Мэгги Стивотер

Похитители грёз

Пролог

Что, если спал ты?

Ты спал и видел сны.

Что, если невзначай

Во сне попал ты в рай?

Что, если там росли цветы?

Прекрасно-странной красоты.

Что, если ты один сорвал?

Проснувшись, ты его в руке держал.

То, что тогда?

— Самюэль Тэйлор Кольридж.

Те, кто по ночам грезит на пыльных чердаках своего ума, просыпаются днем и обнаруживают, что все это было тщетно; но те, кто мечтает днем, опасные люди, ибо они могут проживать свою мечту с открытыми глазами, воплощая ее.

— Т. Э. Лоуренс

Я презираю людей, держащих собак. Они трусы, у которых не хватает духа кусать лично.

— Юхан Август Стриндберг

Секрет — странная штука.

Существует три вида секретов. Первый вид — про него все знают, и для него требуются как минимум двое. Один его хранит. Другой о нем никогда не узнает. Второй вид посложнее: когда хранишь тайну от самого себя. Каждый день тысячи признаний утаиваются от их потенциальных исповедников, от каждого из этих людей, чьи никогда не-признанные-самому-себе-секреты сводятся к двум простым словам: мне страшно.

А потом идет последний вид секретов, самый сокровенный. Секрет, о котором никто не знает. Возможно, об этом секрете было известно, но потом он канул в Лету. Или, может быть, эта непутевая загадка, заумная и неприкаянная, не была обнаружена, потому что её просто никто не искал.

Иногда, в крайне редких случаях, тайна остается нераскрытой, потому что она слишком большая, чтобы её мог вместить один разум. Она слишком странная, слишком объемная, слишком ужасающая, чтобы размышлять над ней.

У всех нас есть свои секреты. Мы либо сами их храним, либо от нас их хранят. Игроки или игрушки. Секреты и тараканы — вот что останется нам в конце.

Ронан Линч жил со всеми видами секретов.

Его первый секрет касался его отца. Найл Линч был хвастливым поэтом, музыкантом-неудачником, слегка очаровательным патологически невезучим воспитанником Белфаста, но рожденным в Камбрии, и Ронан любил его, как не любил никого на свете.

Хотя Найл был груб и зол.

Линчи были богаты. Чем занимался Найл, оставалось загадкой. Он пропадал месяцами, хотя, трудно сказать, было ли это вызвано построением карьеры или тем, что он был подлецом. Он всегда возвращался с подарками, драгоценностями и немыслимыми суммами денег, но для Ронана наибольшим чудом был сам Найл. Каждое расставание ощущалось как последнее, и оттого каждое возвращение было сродни чуду.

— Когда я родился, — говорил Найл Линч своему среднему сыну, — Бог разбил гончарный круг так, что земля задрожала.

Это уже было ложью, потому что, если Бог действительно разбил вдребезги гончарный круг ради Найла, то Он сделал себе копию, чтобы спустя двадцать лет смастерить Ронана и двух его братьев, Деклана и Мэттью. Три брата были бы ничем, если бы не оказались красивой копией своего отца, однако каждому досталась своя, непохожая на другую, часть Найла. Деклану досталась та же манера заполнения собой пространства помещения и пожимания руки. Мэттью получил кудри, обаяние и чувство юмора Найла. А Ронану досталось все остальное: огненные глаза и улыбка, созданная для войны.

Ни одному из них практически ничего не досталось от матери.

— Это было правильное землетрясение, — уточнял Найл, как будто кто-то спрашивал его об этом, а, зная Найла, спросили бы. — Четыре балла по шкале Рихтера. Ничего меньше четырех баллов не способно расколоть гончарный круг вдребезги.

Тогда у Ронана на повестке не стояла вера, но это было ничего, потому что отец хотел обожания, а не доверия.

— А ты, Ронан, — сказал Найл. Он всегда произносил «Ронан» отлично от других слов. Как будто хотел произнести совсем другое слово — что-то вроде «ножа», «яда» или «мести» — а затем, в последний момент, заменял его именем Ронана. — Когда ты родился, реки пересохли, а скот в Рокингем Каунти заплакал кровью.

Он не раз рассказывал эту историю, но мать Ронана, Аврора, настаивала, что это была ложь. Она говорила, что, когда Ронан появился на свет, на всех деревьях расцвели цветы, а вороны Генриетты рассмеялись. Когда его родители спорили о его рождении, Ронан никогда не обращал их внимание на то, что оба варианта могли быть правдой.

Деклан, старший из братьев Линч, как-то спросил:

— А что случилось, когда я родился?

Найл Линч посмотрел на него и сказал:

— Почем мне знать. Меня здесь не было.

Когда Найл говорил «Деклан», это всегда звучало так, что он именно и подразумевал Деклана.

А потом Найл исчез еще на один месяц. Ронан воспользовался представившейся возможностью, чтобы прочесать земли Барнс, которые были известны как расползшаяся во все стороны ферма Линчей, и найти свидетельства появления денег Найла. Но он не нашел никаких подсказок тому, как их зарабатывал отец, но зато обнаружил пожелтевшую газетную вырезку в ржавой металлической коробке. Вырезка была датирована отцовым годом рождения. В ней кратко сообщалось о землетрясении в Киркби Стефен, которое прочувствовала вся северная Англия и южная Шотландия. Четыре балла. Все, что меньше четырех, не ломает вдребезги, только дает трещины.

Той ночью домой в унынии прибыл Найл Линч и, когда он проснулся, то обнаружил Ронана, склонившегося над ним в маленькой белой главной спальне. Утреннее солнце сделало их обоих снежными ангелами, что уже было лучшей частью лжи. Лицо Найла было перепачкано кровью и голубыми лепестками.

— Мне только что приснился день твоего рождения, — сказал Найл, — Ронан.

Он вытер кровь со лба, чтобы показать Ронану, что под ней нет никаких ран. Лепестки, заманенные в кровавую ловушку, приняли форму крошечных звездочек. Ронан был поражен уверенностью, что они появились из мыслей отца. Он никогда ни в чем не был так уверен.

Мир открылся и потянулся неожиданной бесконечностью.

Ронан выдал ему:

— Я знаю, откуда берутся деньги.

— Не рассказывай никому, — попросил отец.

Это был первый секрет.

Второй секрет был совершенным в его сокрытии. Ронан не говорил о нем. Ронан не думал о нем. Он никогда не обращал в текст второй секрет, который держал в тайне от себя.

Но тот по-прежнему играл в фоновом режиме.

А потом случилось вот это: три года спустя Ронан дремал в машине своего друга Ричарда К. Гэнси III. Гэнси доверял ему все вещи, за исключением оружия. Никакого оружия и никакого Камаро адского оттенка с блестящими черными полосами. В часы бодрствования Ронану никогда не доставалось больше, чем пассажирское сидение. Когда Гэнси покинул город, то забрал ключи с собой.

Но во сне Ронана Гэнси здесь не было, а Камаро была. Автомобиль балансировал на откосе заброшенной автостоянки, а вдали виднелись призрачные синие горы. Рука Ронана сомкнулась на ручке дверцы со стороны водительского сидения. Он попробовал сжать её ладонью. Это была сила сна, достаточно существенная, чтобы ухватиться за саму идею открывания двери. И получилось. Ронан скользнул на водительское сидение. Горы и парковка были сном, но запах салона остался в памяти: бензин, пластик, ковер и годы, с шумом проносящиеся один за другим.

«Ключи здесь», — подумал Ронан.

Там они и были.

Ключи болтались в замке зажигания, как металлический фрукт, и Ронан долгое мгновение держал их в уме. Он перетащил ключи из сна в память и обратно, а затем обернул вокруг них свою ладонь. Он чувствовал мягкую кожу и потертый край брелка, холодный металл кольца и сам ключ; тонкое, острое обещание зажигания между пальцами.

А потом он проснулся.

Когда он раскрыл руку, то на его ладони лежали ключи. Сон стал реальностью.

Это был третий секрет.

Глава 1

Теоретически Блу Сарджент, возможно, собиралась убить одного из трех парней.

— Джейн! — раздался окрик с холма. Он был обращен к Блу, хотя «Джейн» не её настоящее имя. — Поторопись!

Как единственной неясновидящей в очень экстрасенсорной семье, ей снова и снова предсказывали её будущее и каждый раз втолковывали, что она убьет свою истинную любовь, если попытается его поцеловать. Кроме того, в предсказании говорилось, что это будет год, когда она влюбится. И обе — Блу и её ясновидящая тетка Нив — видели в этом апреле одного из мальчиков, идущего вдоль невидимой дороги мертвых, а это означало, что он должен умереть в течение ближайших двенадцати месяцев. Все складывалось в ужасное уравнение.

На данный момент, этот конкретный мальчик, Ричард Кэмпбэлл Гэнси III, выглядел довольно неубиваемым. Влажный ветер на вершине широкого зеленого холма похлопывал ярко-желтой футболкой поло по его груди, а загорелые ноги хлестали шорты цвета хаки. Такие мальчики не умирали; она загорали до бронзового цвета, и их выгоняли из публичных библиотек. Когда она вышла из машины и забралась на холм, он протянул руку в ее сторону жестом, который меньше был похож на поощрение, а больше на управление воздушным движением.

— Джейн. Ты должна это увидеть! — Его голос был наполнен медовым акцентом старых денег Вирджинии.

Пока Блу, пошатываясь, поднималась на холм с телескопом на плече, она мысленно протестировала уровень опасности: «влюблена ли я уже в него»?

Гэнси бегом спустился вниз с холма, чтобы вырвать у неё из рук телескоп.

— Он не такой уж и тяжелый, — сказал он ей и зашагал к тому месту, с которого спустился.

Она не считала себя влюбленной в него. До этого она никогда не влюблялась, но была уверена, что поняла бы, если что. Ранее в этом году у неё было видение о поцелуе с ним, и она по-прежнему довольно легко могла представить это. Но разумная часть Блу, которая обычно была её единственной частью, считала, что это связано с приятным ртом Ричарда Кэмпбэлла Гэнси III, чем с какой бы там ни было расцветающей романтикой.

Короче, если судьба решила, что может ей указывать, в кого влюбляться, то судьбе придется подумать еще раз.

Гэнси добавил:

— Я думал, ты более накачена. Разве у феминисток не отличные мышцы?

Решительно не влюблена в него.

— От того, что ты улыбаешься, произнося такое, не становится смешно, — сказала Блу.

В качестве последнего шага в своем квесте в поисках Уэльского короля Оуэна Глендовера Гэнси запросил разрешения на пешие прогулки у местных землевладельцев. Каждый участок пересекался энергетической линией Генриетты — невидимой, совершенно прямой энергетической линией, соединяющей значимые сверхъестественные места — и окружал Энергетический пузырь, мистический лес, который находился между ними. Гэнси был уверен, что Глендовер спрятан где-то внутри Энергетического пузыря, проводя века во сне. Кто бы ни разбудил короля, тому, как предполагалось, гарантировано поощрение — что-то, что последнее время было у Блу на уме. Ей казалось, что Гэнси единственный, кто действительно в нем нуждался. Не то чтобы Гэнси знал, что, как предполагается, он умрет в течение нескольких месяцев. И не то чтобы она собиралась ему говорить об этом.

«Если мы уже скоро найдем Глендовера, — подумала Блу, — то, несомненно, сможем спасти Гэнси».

Крутой подъем привел их к громадному гребню, покрытому травой, который изгибался дугой над лесными предгорьями. Далеко внизу располагалась Генриетта, штат Вирджиния. Город находился в окружении пастбищ, усеянных фермерскими домами и скотом, такими же маленькими и аккуратными, как на макете железной дороги. Все, кроме высокой синей горной цепи, было зелено и мерцало от летней жары.

Но парни не любовались пейзажем. Они встали в тесный круг: Адам Перриш, мрачный и справедливый; Ноа Жерни, размытый и сутулый; и Ронан Линч, свирепый и темный. На татуированном плече Ронана сидел его домашний ворон Чейнсо. Хотя она была осторожна с когтями, по обе стороны его черной обтягивающей футболки были видны мелкие царапины. Они все следили за чем-то, что Ронан держал в руках. Гэнси бесцеремонно бросил телескоп в высокую полевую траву и присоединился к ним.

Адам впустил Блу в их круг тоже, на мгновение его глаза встретились с ее. Как всегда, его черты интриговали Блу. Они были не обычно красивыми, но интересными. Типичные Генриеттовские выступающие скулы и глубоко посаженные глаза, но его версия была более изящной. Это заставляло его выглядеть слегка чужим. Слегка непостижимым.

«Я выбираю этого, Судьба, — свирепо подумала она. — Не Ричарда Гэнси III. Ты не можешь указывать мне, что делать».

Рука Адама скользнула по ее голому локтю. Прикосновение было шепотом на языке, на котором она не очень хорошо говорила.

— Открывай, — приказал он Ронану. Колеблющимся голосом.

— Фома неверующий, — усмехнулся Ронан, но без особой язвительности. Крошечная модель самолета в его руке была размером с ладонь. Выполнена из белоснежного ровного пластика, почти нелепо лишенного деталей: штука в форме самолета. Он открыл снизу люк для батарейки. Там было пусто.

— Ну, тогда это невозможно, — сказал Адам. И снял прыгнувшего ему на воротник кузнечика. Каждый член группы наблюдал, как он это делал. С тех пор, как он выполнил странный ритуал месяц назад, они тщательно следили за каждым его движением. Если Адам и замечал это повышенное внимание, то не показывал вида. — Он не полетит, если не будет батарейки и двигателя.

Теперь Блу знала, что это было. Ронан Линч — хранитель секретов, боец из всех мужчин, дьявол из всех парней — сказал им всем, что мог вынимать объекты из своих снов. Пример первый: Чейнсо. Гэнси был восхищен, он был из тех парней, который не обязательно верил всему, только чему хотел. Но Адаму, который зашел в своей жизни так далеко только благодаря тому, что подвергал сомнению каждую истину, представленную ему, требовались доказательства.

— Он не полетит, если не будет батарейки и двигателя, — передразнил Ронан в более писклявой версии легкого генриеттовского говора Адама. — Ноа: пульт управления.

Ноа кинулся в высокую траву за радио пультом. Как и самолет, он был белым и блестящим, все края закругленные. Руки Ноа смотрелись цельно вокруг него. Хоть тот и был уже мертв долгое время и по всем правилам должен выглядеть более призрачным, он всегда был более живым, когда стоял на энергетической линии.

— Что можно вставить в самолет, если не батарею? — спросил Гэнси.

Ронан ответил:

— Я не знаю. Во сне это были маленькие летательные аппараты, но, думаю, их в компекте не шло.

Блу оторвала несколько шапок семян от высокой травы.

— На.

— Хорошая мысль, болтушка. — Ронан сунул их в люк. Он потянулся к пульту управления, но Адам его перехватил и потряс у своего уха.

— Он даже ничего не весит, — сказал он, бросая пульт в ладонь Блу.

Блу подумала, что пульт был очень легким. На нем расположились пять маленьких белых кнопок: четыре формировали крест, а пятая — сама по себе. Для Блу, пятая кнопка была словно Адам. Все еще работал над той же целью, что и другие. Но уже не столь близко, как остальные.

— Сработает, — произнес Ронан, хватая пульт и вручая самолет Ноа. — Сработало во сне, так что сработает и сейчас. Подними его вверх.

Все еще сутулясь, Ноа взял крошечный самолет между большим и указательным пальцами, будто собирался запустить карандаш. Что-то в груди Блу загудело от волнения. Невозможно, что Ронан видел во сне этот маленький самолет. Но так много невероятных вещей уже произошло.

— Ккрра, — выдала Чейнсо. Это было ее имя для Ронана.

— Да, — согласился Ронан. И тогда он властно обратился к остальным: — Обратный отсчет.

Адам состроил рожу, но Гэнси, Ноа и Блу стали хором выкрикивать:

— Пять, четыре, три…

На старте Ронан нажал одну из кнопок.

Беззвучно крошечный самолет взмыл из руки Ноа в воздух.

Сработало. На самом деле сработало.

Гэнси громко засмеялся, когда все они опрокинули головы, чтобы наблюдать его взлет. Блу сощурила глаза, чтобы видеть крошечную белую фигурку в дымке. Фигурка была такой маленькой и такой шустрой, что выглядела как реальный самолет в тысяче футов над склоном. С бешеным криком Чейнсо бросилась с плеча Ронана вслед за ним. Ронан отправлял самолет влево и вправо, вокруг гребня, Чейнсо следовала по пятам. Когда самолет оказался снова у них над головами, он нажал на пятую кнопку. Шапки семян каскадом посыпались на их плечи из открытого люка. Блу захлопала в ладоши и протянула одну, чтобы поймать семечко.

— Ты потрясающее создание, — произнес Гэнси. Его восторг был безусловным и заразительным, как и его широкая улыбка. Адам отклонил голову назад, наблюдая, что-то тихое и далекое расположилось вокруг его глаз. Ноа выдохнул «Вау», продолжая держать ладонь поднятой, будто бы ожидая, что самолет возвратится на нее. А Ронан стоял там, руки на пульте управления, глаза — в небе, не улыбаясь, но и не хмурясь. Его глаза были пугающе живыми, кривая губ дикой и довольной. Внезапно вовсе не казалось удивительным, что он был способен доставать предметы из своих снов.

В этот самый момент Блу была немного влюблена во всех них. В их магию. В их поиск. В их величественность и странность. В ее воронят.

Гэнси толкнул Ронана в плечо.

— Ты знал, что Глендовер путешествовал с магами? Чародеями, я имею в виду. Колдунами. Они помогали ему контролировать погоду… Может, мы смог бы нам пригрезить похолодание?

— Ха.

— А еще они предсказывали будущее, — добавил Гэнси, повернувшись к Блу.

— Не смотри на меня, — коротко отрезала она. О ее нехватке экстрасенсорных талантов ходили легенды.

— Или помогали ему предсказывать будущее, — продолжил Гэнси, что особо не имело смысла, но показало, что он не пытался раздражать ее. Вспыльчивость Блу и ее способность усиливать чужие экстрасенсорные таланты тоже были легендарны. — Пойдем?

Блу кинулась поднимать телескоп, пока он не смог добраться до него, он только бросил на нее взгляд, а другие парни подняли карты, камеры и электро-радио-магнитные датчики. Они отправились по совершенно прямой энергетической линии. Взгляд Ронана все еще был направлен вверх на его самолет и на Чейнсо, белую птицу и черную птицу на лазурном потолке мира. Внезапный порыв ветра метнулся по траве, принося с собой запах движущейся воды и камней, скрытых в тени, и Блу снова и снова ощутила сильный трепет от осознания того, что магия была реальна, магия была реальна, магия была реальна.

Глава 2

Деклан Линч, старший из братьев Линч, никогда не был одинок. Он никогда не был со своими братьями, но никогда не был одинок. Он был машиной с вечно работающим двигателем, которая питалась за счет энергии других: здесь, перегнувшись через стол друга в месте разреза пиццы; там, в уединении с девичьей рукой у его губ; тут, смеющийся над капотом мерседеса пожилого мужчины. Собрание вокруг него было настолько естественным, что невозможно было сказать, Деклан ли был притягивающим магнитом, или опилки притягивались.

Что создавало Серому Человеку не так уж мало трудностей, найти возможность поговорить с ним. Ему пришлось слоняться вокруг кампуса академии Аглионбай добрую часть дня.

Ожидание не было совсем неприятным. Серый Человек оказался весьма очарован школой, заслоненной дубами. Университетский городок обладал потертой многозначительностью, появление которой было возможно только с возрастом и достатком. Общежития были более нелюдимыми, чем во время школьного семестра, но они не были пусты. В них все еще оставались сыновья генеральных директоров, едущих в страны третьего мира для фотосессий, сыновья гастролирующих панк-музыкантов, взявших более тяжелые вещи, нежели семнадцатилетних нежданных-негаданных отпрысков, и сыновья тех, кто уже умер и никогда не вернется и не заберет их.

Сыновей лета было мало, но они не были полностью бесшумны.

Студенческое общежитие Деклана Линча было не таким хорошим, как другие постройки, но с деньгами оно выглядело по-прежнему солидно. Такой след семидесятых, десятилетия ярких цветов, которое так любил Серый Человек. Входная дверь должна была быть доступна только при введении кода, но кто-то подложил ластик, чтобы та не закрывалась. Серый Человек неодобрительно цокнул. Разумеется, закрытая дверь не стала бы для него препятствием, но подобная мысль учитывалась.

Вообще-то, Серый Человек не был уверен, что верил этому. В таком деле все учитывалось.

Внутри общежитие предлагало нейтральные тона, встречая подобно неплохому отелю. За одной из закрытых дверей бушевал колумбийский хип-хоп трэк, нечто соблазнительное и насильственное. Это не было музыкой Серого Человека, но он мог слышать призыв. Он взглянул на дверь. Комнаты общежития Аглионбая не пронумерованы, вместо них каждая дверь была украшена названиями, которые, как надеялась администрация, выпустившиеся студенты заберут с собой. На этой двери значилось «Милосердие». Эта была не та комната, которую искал Серый Человек.

Серый Человек пошел в противоположном направлении, читая надписи (Трудолюбие, Щедрость, Благочестие), пока не дошел до двери Деклана Линча. Шипение.

Серого Человека назвали однажды шипящим, в статье. Он был абсолютно уверен, что это из-за его очень ровных зубов. Даже зубы, по-видимому, являются предпосылкой для шипения.

Он гадал, хорошие ли зубы у Деклана Линча.

Никаких звуков не доносилось из-за двери. Он мягко попробовал ручку. Закрыто. Хороший мальчик.

Вниз по коридору музыка стучала, как апокалипсис. Серый Человек сверил часы. Прокат автомобилей закроется через час, а если он и презирал что-либо, то это общественный транспорт. Все должно быть кратко.

Он толкнул дверь.

Деклан Линч сидел на одной из двух кроватей внутри. Он был очень красив с копной темных волос и довольно выдающимся римским носом.

У него были превосходные зубы.

— И что это? — сказал он.

В качестве ответа Серый Человек поднял Деклана с кровати и швырнул в соседнее окно. Раздался странно приглушенный звук; самой громкой частью было надрывное дыхание парня, когда его позвоночник уткнулся в подоконник. Но затем он опомнился и бросился в бой. Он не был дрянным боксером, и Серый Человек ожидал, что эффект неожиданности даст ему преимущество.

Но Серый Человек знал еще до прибытия, что Найл Линч научил своих сыновей драться. Единственное, чему отец Серого Человека научил его, было как произнести «требушет»[1].

Мгновение они боролись. Деклан умел драться, но Серый Человек мог больше. Он бросил парня через всю комнату и использовал плечо Деклана, чтобы смахнуть стипендию, кредитные карты и ключи от машины с тумбочки. Звук удара его головы об шкаф был неотличим от басов дальше по коридору. Деклан потерянно покачнулся. Серый Человек сбил Деклана с ног, швырнул его к стене, ударив о мебель, и приготовился к очередному раунду, остановившись, только чтобы поднять мотоциклетный шлем, скатившийся на середину комнаты.

С неожиданной скоростью Деклан поднялся при помощи тумбочки, а затем вытащил из ящика пистолет.

И направил его на Серого Человека.

— Стоять, — просто сказал он. И снял предохранитель.

Серый Человек не ожидал такого.

Он остановился.

Несколько различных эмоций боролись на лице Деклана, но среди них не было шока. Было понятно, что пистолет не предназначался для нападения, он хранился для особого случая.

Серый Человек задумался, на что походило жить вот так, всегда ожидая, что твою дверь вышибут. «Неприятно, — решил он. — Возможно, совсем неприятно».

Он не думал, что Деклан Линч откажется в него стрелять. В его позе не было и намека на колебания. Рука дрожала слегка, но Серый Человек считал, что это из-за травмы, а не страха.

Серый Человек размышлял мгновение, а затем пнул шлем. Парень выстрелил, но не получилось ничего, кроме шума. Шлем ударил его по пальцам, и пока он был ошарашен, Серый Человек шагнул вперед и вырвал пистолет из его онемевшей руки. Ему хватило момента, чтобы вернуть себе безопасность.

Потом Серый Человек ударил оружием Деклана по щеке. Он проделал это несколько раз, только чтобы убедительно изложить свою точку зрения.

Наконец, он позволил Деклану опуститься на колени. Парень довольно мужественно старался оставаться в сознании. Ботинком Серый Человек прижал его к земле, а затем перевернул на спину. Глаза Деклана сфокусировались на вентиляторе на потолке. Из носа бежала кровь,

Серый Человек присел на колени и приставил дуло пистолета Деклану к животу, который тяжело поднимался и опускался при дыхании. Продвинув оружие до правой почки парня, он заговорил:

— Если я выстрелю сюда, у тебя останется двадцать минут до смерти, и ты умрешь независимо от того, что сделают врачи. Где Грейворен?

Деклан ничего не сказал. Серый Человек дал ему некоторое время подумать над ответом. Из-за ранения головы мысли двигались медленнее.

Когда Деклан так и остался молчаливым, мужчина опустил пистолет к бедру парня. Он нажал посильнее так, что парень застонал.

— Если сюда, ты умрешь через пять минут. Конечно, мне не обязательно для этого стрелять. Укол твоим зонтом сюда сделал бы то же самое. Ты умрешь через пять минут, а захочешь смерти через три.

Деклан закрыл глаза. Или скорее один из них. Левый глаз уже заплыл и по большей части был закрыт.

— Я не знаю, — наконец, произнес он. Его голос звучал оцепенело. — Я не знаю, что это такое.

— Ложь для ваших политиков, — сказал Серый Человек без ярости. Он просто хотел, чтобы Деклан знал, что ему известно о его жизни, его подготовке. Чтобы тот знал, какую работу он проделал. — Я знаю, где прямо сейчас твои братья. Знаю, где живет твоя мать. Знаю имя твоей подружки. Ясно?

— Я не знаю, где он, — мешкал Деклан. — Правда. Я не знаю, где он. Я только знаю его.

— В этом и есть план. — Серый Человек встал. — Ты разыщешь эту штуку для меня и, когда разыщешь, отдашь мне. И потом я уйду.

— Как я найду тебя, чтобы отдать его?

— Кажется, ты не понял. Я — твоя тень. Я — слюна, которую ты глотаешь. Я — кашель, душащий тебя ночами.

Деклан спросил:

— Ты убил моего отца?

— Найл Линч. — Серый Человек попробовал слова на вкус. По его мнению, Найл Линч был довольно паршивым отцом: дал себя убить, а затем позволил своим сыновьям жить в месте, где они удерживали свои двери безопасности открытыми. Он чувствовал, что мир полон плохих отцов. — Он тоже задавал мне этот вопрос.

Деклан Линч делал рваные выдохи: сначала половину и потом еще половину. Теперь Серый Человек заметил его страх.

— Ладно, — сказал Деклан. — Я найду его. Потом ты оставишь нас в покое. Все вы.

Серый Человек положил пистолет в ящик и закрыл его. Сверил свои часы. У него оставалось двадцать минут, чтобы взять напрокат автомобиль. Он мог бы пересесть на автомобиль среднего размера. Он ненавидел компактные машины так же, как и общественный транспорт.

— Да.

— Ладно, — повторил Деклан.

Серый Человек вышел из комнаты, частично закрыв за собой дверь. Совсем не близко к правильному; он снес одну из дверных петель, когда входил. Он был уверен, что кое-где был фонд, который покрыл бы убытки.

Он остановился, глядя в щель.

Сегодня предстояло еще многое изучить у Деклана Линча.

Несколько минут ничего не происходило. Деклан лежал, скрючившись в крови. Затем пальцами правой руки он стал рыскать по полу в поисках упавшего телефона. Но все же он не набрал сразу 9-1-1. С мучительной медлительностью (плечо наверняка было вывихнуто) он нажимал другие кнопки. И тут же зазвонил телефон на соседней кровати. Серый Человек уже знал, что эта кровать принадлежала самому младшему брату Деклана, Мэттью. На рингтоне стояла песня «Iglu & Hartly», которая Серому Человеку была известна, но он не мог с ней смириться. Серый Человек уже знал, где был Мэттью Линч: плавал на лодке по реке с какими-то местными парнями. Как и его старший брат, он никогда не ограничивался одиночеством.

Телефон младшего брата Деклана звонил дольше, чем нужно было, сам он закрыл глаза. Наконец, он нажал «отбой» и набрал другой номер. И это все еще был не 9-1-1. Кто бы это ни был, он не отвечал. И кто бы это ни был, он заставил и без того искаженное лицо Деклана стать еще более напряженным. Серый Человек слышал слабый звук гудков, а затем короткий сигнал голосовой почты, который он не смог уловить.

Деклан Линч закрыл глаза и выдохнул:

— Ронан, где тебя черти носят?

Глава 3

— Проблема в обнаружении, — сказал Гэнси в телефон, громко, чтобы перекричать двигатель. — Если Глендовера можно было бы действительно обнаружить, шагая вдоль энергетической линии, то не вижу причин, почему его не нашли за прошедшие несколько сотен лет?

Они возвращались в Генриетту на Свинье, Камаро Гэнси неистового красно-оранжевого цвета. Гэнси был за рулем, потому что, когда дело касалось Камаро, Гэнси всегда был за рулем. И разговор был о Глендовера, потому что, когда ты был с Гэнси, разговор почти всегда был о Глендовере.

На заднем сидении Адам запрокинул голову назад таким образом, будто уделял равное внимание телефонной беседе и собственной усталости. В центре Блу наклонилась вперед, чтобы лучше слышать, типа отряхивала семена травы со своих вязаных леггинсов. Ноа был у нее с другой стороны, хотя нельзя было быть точно уверенным, что он оставался материальным, когда они все дальше уезжали от энергетической линии. Было тесно, даже еще теснее в такой жаре, с напрягающимся кондиционером, дующим через каждую щель в заполненном щелями механизме. Кондиционер Камаро имел только два режима работы: включен и сломан.

В телефон Гэнси произнес:

— В том то и дело.

Ронан облокотился на потрескавшийся черный винил двери со стороны пассажирского сидения и жевал кожаные браслеты на запястье. На вкус они были, как бензин, аромат, который Ронан находил и легким, и сексуальным одновременно.

Для него дело было лишь иногда в Глендовере. Гэнси нужно было найти Глендовера, потому что он хотел доказать невозможное. Ронан уже знал, что невозможное существует. Его отец был невозможным. Он был невозможным. Только иногда он размышлял о том, что бы произошло, если бы они действительно отыскали его. Он думал, что это могло бы сильно походить на смерть. Когда Ронан был младше и больше верил в чудеса, он размышлял о моменте смерти с восторженным очарованием. Его мать говорила, что, когда ты смотришь в глаза Бога у жемчужных ворот, все вопросы, которые у тебя когда-либо были, находят ответы.

У Ронана была куча вопросов.

Пробуждение Глендовера может быть таким же. Меньше ангелов и, возможно, больше Уэльского акцента. Чуть меньше осуждения.

— Нет, я все понимаю, — Гэнси использовал профессорский голос, тот, который источал уверенность, мог командовать полчищем крыс и поднимать маленьких детей, «Вставайте и следуйте за мной!» Короче, на Ронана он действовал. — Но если мы предположим, что Глендовер был помещен между 1412 и 1420, и если предположим, его могила осталась нетронутой под почвой, скопившейся естественным образом, чтобы спрятать его. Старкман предполагает, что средневековые слои благодаря осадкам могут достигать от пяти до семнадцати футов… Да, знаю, что я не на пойме реки. Но Старкман исходил из предположения, что… ага, конечно. Что думаете о ППР?

Блу взглянула на Адама. Он не поднимал головы, когда перевел тихим голосом:

— Подповерхностный радиолокатор.

Человеком на другом конце провода был Роджер Мэлори, потрясающе старый британский профессор, с которым Гэнси работал в Уэльсе. Как и Гэнси, он на протяжении многих лет изучал энергетические линии. В отличие от Гэнси, он не использовал их в качестве средства поиска древнего короля. Напротив, он, казалось, изучал их, чтобы развлечь себя на выходных, когда не было никаких выступлений, требующих его участия. Ронан не встречался с ним лично, и его это не заботило. Старики заставляли Ронана чувствовать тревогу.

— Градиометрия постоянного потока? — предположил Гэнси. — Мы уже несколько раз запускали самолетик. Я просто не думаю, что нам удастся больше увидеть до зимы, пока листья не опадут.

Ронан обеспокоенно поерзал. Успешная демонстрация полета самолетика заставила его ощутить себя гиперживым. Он чувствовал, будто земля под ногами горит. Он прижал свою руку прямо к отверстию кондиционера, чтобы не перегреться.

— Ты водишь, как старушка.

Гэнси отмахнулся, универсальный символ требования — заткнись. Близ границы штата четыре черные коровьи головы задрались вверх, чтобы посмотреть на проезжающую Камаро.

«Во, если бы я был за рулем…» Ронан подумал о тех ключах от Камаро, которые он пригрезил себе в реальность, убранных в ящик стола в его комнате. Он позволил этой возможности медленно мысленно раствориться. Взглянул на телефон. Четырнадцать пропущенных звонков. И забросил его обратно в дверной кармашек.

— А как насчет протонного магнитометра? — спросил Гэнси у Мэлори. А затем добавил раздраженно: — Знаю я, что это для подводного обнаружения. Я и хочу его использовать для подводного обнаружения.

Именно вода положила конец их поисковым работам сегодня. Гэнси решил, что следующим шагом в их поисках будет обнаружение границ Энергетического пузыря. Они всегда входили в лес только с его восточной стороны и никогда не входили с любой другой. На этот раз они подошли к лесу, сильно взяв на север от предыдущих точек входа, устройства были наведены на землю, чтобы предупредить их, когда они обнаружат северную электромагнитную границу леса. Вместо этого, после нескольких часов ходьбы, их группка пришла к озеру.

Гэнси застыл, как вкопанный. И дело не в том, что озеро непересекаемо: оно охватывало всего несколько акров земли, и путь обхода не имел преград. И не то чтобы озеро поразило его своей красотой. На самом деле, оно было довольно неприятное из всех пройденных озер: неестественно квадратный водоем, разлитый посреди поля. Коровы с овцами месили грязь вдоль одного из краев.

А дело в том, что Гэнси заставил остановиться очевидный факт — озеро было рукотворным. Его должна была раньше посетить мысль о возможности затопления энергетической линии. Но такого не произошло. И по какой-то причине, хотя не было невозможным поверить, что Глендовер был все еще каким-то образом жив по прошествии сотни лет, было невозможно поверить, что он был способен осуществить этот подвиг под толщей воды.

Гэнси объявил:

— Мы должны найти способ заглянуть под воду.

Адам ответил:

— О, да ладно тебе, Гэнси. Шансы…

— Мы поищем под водой.

Самолетик Ронана врезался в воду и оказался там, где его было не достать. Они проделали долгий путь обратно к машине. Гэнси позвонил Мэлори.

«Как будто бы, — подумал Ронан, — у сварливого старикашки за три тысячи миль отсюда появятся гениальные идеи».

Гэнси повесил трубку.

— Ну? — спросил Адам.

Гэнси встретился глазами с Адамом в зеркале заднего вида. Адам вздохнул.

Ронан подумал, что они, возможно, могли просто обойти озеро. Но это бы означало погрузиться с головой в Энергетический пузырь. И несмотря на то, что древние леса казались наиболее вероятными для местоположения Глендовера, испепеляющая изменчивость недавно разбуженной энергетической линии делала это предположение немного непредсказуемым. Даже Ронан, которому было все равно, полетит к чертям или нет этот бренный мир, вынужден был признать, что перспектива быть истоптанным копытами животных или случайного застрять во временной петле на сорок лет казалась чрезвычайно пугающей.

И все это было на совести Адама — он единственный разбудил энергетическую линию, хотя Гэнси предпочитал притворяться, что это было коллективное решение. Какую бы сделку ни заключил Адам, чтобы достичь этого, казалось, это также сделало его слегка непредсказуемым.

Ронан же, грешивший на себя, был не столько поражен проступком, как настоятельно настаивал на этом Гэнси, сколько тем, что они продолжали притворяться, будто Адам святой.

Гэнси не был лжецом. С этой неправдой он выглядел не в лучшем свете.

Прожужжал телефон Гэнси. Он прочитал сообщение, прежде чем дать ему упасть рядом с коробкой передач со сдавленным писком. Ударившись в меланхолию, он мрачно запрокинул свою голову на спинку сидения. Адам жестом указал Ронану, чтобы тот поднял трубку, но Ронан больше всего на свете презирал телефоны.

Так вот он и лежал, позвякивая, ожидая.

Наконец, Блу продвинулась достаточно вперед, чтобы схватить трубку. Она громко прочла сообщение:

— Могла бы я на этих выходных использовать тебя, если это не доставит слишком много хлопот? Хелен может забрать тебя. Не принимай во внимание, если занят.

— Это на счет Конгресса? — спросил Адам.

Слово «Конгресс» заставило Гэнси тяжело вздохнуть, а Блу, посмеиваясь, прошептать:

— Конгресс!

Не так давно мать Гэнси объявила, что она собирается баллотироваться на должность. В те первые дни кампания еще не влияла напрямую на Гэнси, но было неизбежно, что и его призовут. Они все это понимали: красивый Гэнси, бесстрашный исследователь и круглый отличник был козырной картой, которую полный надежд политик обязательно разыграл бы.

— Она не может меня заставить, — сказал Гэнси.

— Ей и не надо, — фыркнул Ронан. — Маменькин сынок.

— Увидь во сне мне решение.

— Не надо. Природа уже наградила тебя позвоночником. Знаешь, что я говорю? Гребанный Вашингтон.

— Вот почему ты никогда не должен доходить до подобного, — парировал Гэнси.

В другом ряду около Камаро притормозил автомобиль. Ронан, как знаток уличных битв, заметил его первым. Вспышка белой краски. Затем вытянутая рука и оттопыренный средний палец. Другой автомобиль дернулся вперед, потом отъехал назад и снова дернулся вперед.

— О Боже, — вздохнул Гэнси. — Это Кавински?

Конечно, это был Джозеф Кавински, тоже студент Аглионбайской Академии и Генриеттовский отъявленный тусовщик. Пресловутая Митсубиши Эво Кавински была мальчишеской красоткой лунно-белого цвета с прожорливой черной пастью решетки радиатора и громадным забрызганным изображением ножа по обеим сторонам тела. Митсубиши только что забрали после месячной конфискации полицией. Судья сказал ему, что если его снова поймают за гонкой, то разобьют Митсубиши и заставят его смотреть, что делают с богатенькими молокососами-стритрейсерами в Калифорнии. Судя по слухам, Кавински засмеялся и ответил судье, что он больше никогда не остановится.

Надо полагать, он так не говорил. Был слух, что отец Кавински подкупил шерифа Генриетты.

Чтобы отпраздновать освобождение Митсубиши, Кавински только что наложил три слоя антилазерной краски на фары и прикупил новый радар-детектор.

Был и такой слух.

— Терпеть не могу этого придурка, — сказал Адам.

Ронан знал, что тоже должен его ненавидеть.

Водительское окно опустилось и показало Джозефа Кавински в темных очках в белой оправе, которые отражали только небо. Звенья золотой цепочки на шее насмешливо блестели. У него было невинное лицо беженца с ввалившимися глазами.

Он лениво улыбнулся и одними губами сказал что-то Гэнси, оканчивающееся на «…ик».

В Кавински не было ничего не подлого.

Сердце Ронана забилось быстрее. Мышечная память.

— Давай, — настаивал он. Четырехполосная магистраль, серая и горячая, простиралась перед ними. Солнце зажигало красно-оранжевый капот Камаро, а под ним вяло грохотал полностью форсированный и трагически малоиспользуемый двигатель. Вся ситуация требовала, чтобы кто-то нажал на педаль газа.

— Я знаю, что вы не имеете отношения к уличным гонкам, — кратко сказал Гэнси.

Ноа заржал.

Гэнси не смотрел в глаза ни Кавински, ни пассажиру Кавински, вездесущему Прокопенко. Последний всегда был дружелюбен с Кавински, по типу того, как электрон дружелюбен с ядром, но в последнее время, казалось, получил официальный статус друга.

— Давай, чувак, — просил Ронан.

Адам выдал пренебрежительным сонным голосом:

— Не знаю, с чего ты взял, что выгорит. Свинья загружена пятью людьми…

— …Ноа не в счет, — ответил Ронан.

Ноа воскликнул:

— Эй.

— Ты мертв. И ничего не весишь.

Адам продолжил:

— …у нас включенный кондиционер, и у него, возможно, в его Эво, тоже, так? От нуля до шестидесяти за четыре секунды. Что дает нам: от нуля до шестидесяти за пять? Шесть? Посчитайте.

— Я побил его, — сказал Ронан. Было что-то ужасное в наблюдении распадающейся перед ним гонки. Прямо тут адреналин ждал выплеска. И никто иной, а Кавински. Каждый сантиметр кожи Ронана покалывало от бесполезного ожидания.

— Не на той машине, которая у тебя есть. Не на БМВ.

— На той, — парировал Ронан. — На моей БМВ. Он хреновый водитель.

Гэнси настаивал:

— Бесполезно. Этого не будет. Кавински — гусь.

В другом ряду Кавински потерял терпение и медленно тронулся вперед. Блу увидела автомобиль. И воскликнула:

— Он! Он не гусь. Он засранец.

На мгновение все парни в Камаро замолчали, обдумывая, где Блу могла узнать, что Джозеф Кавински — засранец. Не то чтобы она ошибалась, конечно.

— Видите, — выдал Гэнси, — Джейн согласна.

Ронан уловил отблеск лица Кавински, оборачивающегося на них в солнечных очках. Оценивающего их как трусов. Руки Ронана чесались. Потом белый Митсубиши Кавински умчался вперед, тускнея в слабой белой дымке. К тому времени, как Камаро достиг выезда из Генриетты, от них не осталось и следа. Жар струился по магистрали между штатами, создавая мираж воспоминания о Кавински. Как будто его и не было.

Ронан откинулся на своем месте, борьбу из него словно высосали.

— Ты никогда не желаешь повеселиться, старик.

— Это не веселье, — сказал Гэнси, включая поворотник. — Это проблемы.

Глава 4

Серый Человек не всегда намеревался быть отрицательным героем. По сути, у Серого Человека был диплом о высшем образовании в области, абсолютно не связанной с избиением людей. В какой-то момент он даже написал небезуспешную книгу под названием «Братства в англосаксонских стихах», которая вошла в обязательную программу изучения, по крайней мере, семнадцати курсов в колледжах по всей стране. Серый Человек бережно собрал столько этих курсов для чтения, сколько смог найти, и положил их в папку, наряду с обложками журналов, первыми страницами и двумя благодарственными письмами, адресованными его псевдониму. Всякий раз, когда ему хотелось маленького фейерверка своему сердцу, он доставал папку из подкроватного ящика и рассматривал содержимое, наслаждаясь пивом. Он был уверен в успехе.

Однако что-то столь прекрасное, как Англосаксонская поэзия, было для Серого Человека скорее хобби, чем карьерой. Он предпочел работу, к которой можно было бы подойти с прагматизмом, и которая давала ему свободу читать и изучать, когда ему было удобно. Вот так он и оказался в Генриетте.

Как думал Серый Человек, в конце концов, это была приятная жизнь. После беседы с Декланом Линчем он заехал в «Pleasant Valley. Ночлег и Завтрак» за пределами города. Было довольно поздно, но Коротышка и Патти Ветцель, казалось, не возражали.

— Как долго вы у нас пробудете? — спросила Патти, вручая Серому Человеку чашку с анатомически неправильным петухом на ней. Она посмотрела на его багаж у входа: серый вещевой мешок и серый твердый чемодан.

— Наверное, пару недель для начала, — ответил Серый Человек. — Четырнадцать дней в вашей компании.

Кофе был удивительно ужасен. Мужчина снял с плеч светло-серый пиджак и показал темно-серый свитер. Оба Ветцель глазели на его внезапно показавшиеся плечи и грудь. Он спросил:

— У вас есть что-нибудь более колючее?

Хихикнув, Патти услужливо достала три «Короны» из холодильника.

— Нам не нравится выглядеть, словно пьяницы, но… лайм?

— Лайм, — согласился Серый Человек. На мгновение не раздавалось ни звука, только три понявших друг друга человека взаимно наслаждались алкогольным напитком после долгого дня. Эти трое обнаружили другую сторону молчания верных друзей.

— Две недели? — спросил Коротышка. Серый Человек был бесконечно очарован способом, которым Коротышка произнес эти слова. Самой основной предпосылкой Генриеттовского акцента, казалось, было объединение пяти основных гласных английского языка в четыре.

— Плюс-минус. Я не уверен, как долго продлится контракт.

Коротышка почесал живот.

— А чем вы занимаетесь?

— Я наемник.

— Сложно найти работу в наше время, да?

Серый Человек ответил:

— Мне было бы проще в бухгалтерии.

Ветцель это очень понравилось. После нескольких минут теплого смеха, Патти отважилась:

— У вас такие глубокие глаза!

— Они мне достались от матери, — солгал он. Единственное, что он получил от матери, это неспособность загорать.

— Счастливая женщина! — сказала Патти.

У Ветцель не было жильцов уже несколько недель, и Серый Человек позволил себе быть в центре их гостеприимства около часа, а затем извинился с еще одной «Короной». К моменту, когда дверь за ним закрылся, Ветцель были решительными сторонниками Серого Человека.

Он задумался: так много мировых проблем были решены при помощи чисто человеческой добропорядочности.

Новым жильем Серого Человека стал весь подвал особняка. Он проследовал за лучами света, заглядывая в каждую раскрытую дверь. Везде одеяла, антикварные колыбели и тусклые портреты уже умерших детей викторианской эпохи. И пахло, как и двести лет назад, соленой ветчиной. Серому Человеку нравилось ощущение старины. Однако, здесь было много петухов.

Вернувшись к первой спальне, он расстегнул молнию на вещмешке, который там оставил. Он порылся в штанах, косметике и в украденных артефактах, завернутых в боксеры, пока не добрался до маленького устройства, которое использовал для определения Грейворена. На небольшом слуховом окошке над кроватью он разместил электромагнитный детектор, старое радио и сейсмометр, а потом распаковал сейсмограф, измерительный приёмник и ноутбук из чемодана. Все это было предоставлено профессором. Оставшиеся собственные устройства Серый Человек разместил в более примитивных местах.

В данный момент стрелки на циферблатах и счетчиках, обезумев, дергались. Ему говорили, что Грейворен вызывал энергетическую аномалию, но это был просто… шум. Он нажал на кнопки сброса всего оборудования, у которого эти кнопки были, и встряхнул остальные. Показания остались бессмысленными. Возможно, дело в самом городе, казалось, все это место заряжено. «Скорее всего, — подумал он без особой тревоги, — оборудование окажется бесполезным».

«Все же у меня есть время». Впервые профессор поставил его на работу, которая казалась невозможной: реликвия, позволяющая вынимать предметы из снов? Разумеется, ему хотелось верить в подобное. Магия и интриги — составляющие сказаний. И за время, прошедшее после первой встречи, профессор приобрел множество других артефактов, существование которых было невозможно.

Серый Человек вытянул папку из своего вещмешка и раскрыл её на покрывале. Программа курса лежала наверху: Средневековая История, Часть I. Обязательно для чтения: «Братства в англосаксонских стихах». Надевая наушники, он включил The Flaming Lips[2]. Он чувствовал себя практически счастливым.

Рядом зазвонил телефон. От прилива радости Серого Человека не осталось и следа. Номер, отразившийся на экране, был не бостонским, а, следовательно, не его старшего брата. Поэтому он ответил.

— Добрый вечер, — произнес он.

— Да? Предполагаю. — Это был доктор Колин Гринмантл, профессор, который платил за его жилье. Единственный мужчина, глаза которого были более глубокие, чем у Серого Человека. — Знаешь, что могло бы облегчить звонок тебе? Если бы я знал твое имя, я мог бы назвать его.

Серый Человек не ответил. Гринмантл провел последние пять лет без имени и мог провести без него еще пять. Со временем, думал Серый Человек, если бы он долго сопротивлялся его использованию, он сам бы смог забыть собственное имя и целиком стать кем-нибудь другим.

— Ты нашел его? — спросил Гринмантл.

— Я только прибыл, — напомнил ему Серый Человек.

— Ты мог бы просто ответить на вопрос. Ты мог бы просто сказать «нет».

— «Нет» не одно и то же с «еще нет».

Теперь Гринмантл молчал. Сверчок стрекотал на земле за маленьким окошком. Наконец, он сказал:

— Я хочу, чтобы ты продвигался быстро.

В течение уже долгого времени Серый Человек охотился за вещами, которые не могли быть найдены, не могли быть куплены, не могли быть приобретены, и его инстинкты твердили, что Грейворен не объявился бы быстро. Он напомнил Гринмантлу, что прошло уже пять лет с тех пор, как они впервые начали поиски.

— Неважно.

— С чего внезапная спешка?

— Другие люди разыскивают его.

Серый Человек бросил взгляд на приборы. Он не стремился позволять Гринмантлу разрушать свое неторопливое изучение Генриетты.

Он сказал, что уже было известно Деклану Линчу.

— Всегда были другие люди, разыскивающие его.

— Они не всегда были в Генриетте.

Глава 5

Позже той ночью на Фабрике Монмаут Ронан проснулся. Проснулся, как матрос, ведущий судно на скалы, рисковый, невнимательный, летящий с той скоростью, на которую только способен, приготовившийся к удару. Ронану снилось, что он едет домой. Дорога в Барнс была извилистой, как спираль лампочки, резкие повороты и подъем по пересеченной местности. Это не прирученные горы Гэнси и предгорья. Эти восточные холмы Сингер Фолз были резкими зелеными впадинами, внезапными возвышенностями и крутыми, усыпанными камнями, словно метками топоров, лесами.

Ронан грезил об этом пути снова и снова, чаще, чем он проезжал его в реальной жизни. Дороги в кромешной тьме, внезапно вырисовывающийся старый сельский дом и одинокий вечный свет в комнате с его тихой матерью. Но в его снах он никогда не возвращался домой.

Он не вернулся и в этот раз. Но он грезил о чем-то, что хотел забрать.

В своей кровати он изо всех сил старался двигаться. Сразу после пробуждения, после сна, его тело никому не принадлежало. Он глядел на него сверху, как скорбящий на похоронах. Внешность этого раннеутреннего Ронана совсем не отображала то, как он себя чувствовал внутри. Все, что не пронзило себя на жесткой линии губ спящего парня, запуталось бы в безжалостных крюках его тату, протянутой под его кожей.

Иногда Ронан думал, что попадет в ловушку, вот так плавая вне своего тела.

Когда Ронан не спал, ему не разрешалось направляться в Барнс. Когда Найл Линч умер — был убит, не умер, забит до смерти монтировкой, все еще лежащей рядом с ним, когда Ронан его нашел; оружие было все еще покрыто его кровью, мозгом и лучшей частью его лица, лица, которое было живо всего час назад, два часа назад, пока Ронан спал в ярдах отсюда полноценным ночным сном, трюк, который он больше никогда не исполнял — адвокат объяснил детали последней воли их отца. Братья Линч были богаты, принцы Вирджинии, но они были в изгнании. Все деньги принадлежали им, но при одном условии: парни никогда не ступят на свою собственность снова. Они не потревожат ни дом, ни его содержимое.

Включая их мать.

— Это никогда не пройдет в суде, — говорил Ронан. — Нам надо бороться.

— Это не имеет значения, — твердил Деклан. — Мама — ничто без него. Почему бы нам не уйти.

— Мы должны бороться, — настаивал Ронан.

Деклан уже отвернулся.

— Она не борется.

Ронан мог пошевелить пальцами. Его тело снова было его. Он чувствовал холодную деревянную поверхность коробки в своих руках, его вездесущие кожаные браслеты сползли на пальцы. Он ощущал рубцы и углубления букв, вырезанных на коробке. Трещины ящичков и подвижных частей. Его пульс подскочил от трепета созидания. Неровный страх сотворения чего-то из ничего. Вытащить что-то из сна — не самое простое.

Не самое простое — вытащить только одну вещь из сна.

Забрать даже карандаш — это маленькое чудо. Забрать любой предмет из своих кошмаров… Никто, кроме Ронана, не знал ужаса, который жил в его голове. Бедствия и черти, завоеватели и чудовища.

У Ронана не было секрета опаснее этого.

Ночь кипела в нем. Он опутал себя вокруг коробки, снова удерживая мысли. Теперь он начал немного дрожать. Он вспомнил, что сказал Гэнси:

— Ты удивительное создание!

Ронан думал, что «создание» — хорошее слово для него. «Что я за чертовщина?»

Может, Гэнси не спал.

Ронан и Гэнси оба страдали от бессонницы, хотя у них были очень разные решения этого вопроса. Когда Ронан не мог — или не хотел — спать, он слушал музыку, пил или шел на улицу в поисках автомобильных проблем. Или все вместе. Когда Гэнси не мог заснуть, он изучал толстый журнал, в который собирал все про Глендовера, или, когда он был слишком уставшим, чтобы читать, то использовал коробку от хлопьев и ведерко краски, чтобы добавить еще одно здание к модели Генриетты, высотой по пояс, которую он конструировал. Один не мог помочь другому заснуть. Но иногда было лучше просто знать, что ты бодрствовал не один.

Ронан вышел из своей комнаты с Чейнсо на руке. Как и ожидалось, Гэнси сидел, скрестив ноги, на главной улице, медленно махая недавно окрашенным куском картона в направлении единственного оконного кондиционера. Ночью он выглядел особенно маленьким, а склад — особенно большим. Освещенный только маленькой лампой, он сидел на полу рядом со своим журналом, комната зияла сверху, пещера гения, полная книг, карт и треногих геодезических приборов. Ночь за сотней окон была черной плоскостью, делая их просто очередной стеной.

Ронан положил деревянную коробку, которую он только что нагрезил, рядом с Гэнси, а затем отошел в другой конец крохотной улицы.

Гэнси был забавным и старательным со своими ночными очками, сползшими к носу. Он перевел взгляд с Ронана на коробку и обратно, не сказав ни слова. Но вынул один из наушников, продолжив протирать линию клея вдоль миниатюрного шва.

Потерев шею сзади, Ронан опустил Чейнсо на пол, чтобы она развлекалась сама. Она отправилась перевернуть корзину и пройтись по ее содержимому. Это был довольно шумный процесс, с шелестом, как у секретаря на работе.

Сценарий казался старым и знакомым. Они вдвоем жили вместе на Монмауте практически столько же, сколько Гэнси был в Генриетте — почти два года. Конечно, здание не выглядело как сейчас в начале. Это была лишь одна из множества заброшенных фабрик и складов в Долине. Их никогда не сносили. Про них просто забывали. Фабрика Монмаут ничем от них не отличалась.

А потом в город пришел Гэнси со своей сумасшедшей мечтой и смешным Камаро и купил здание за наличку. Никто другой его не замечал, хотя каждый день ездили мимо. Оно стояло на коленях в траве и лианах, а он спас его.

Осенью, после того, как Ронан и Гэнси стали друзьями, и летом до Адама они тратили половину свободного времени на охоту за Глендовером, а вторую половину — на вытаскивание барахла со второго этажа. Пол был покрыт хлопьями краски. Провода свисали с потолка, как лианы в джунглях. Сколотая фанера создавала навес напротив отвратительных столов из ядерной эры. Парни сжигали хлам на заросшей парковке, пока копы не попросили их прекратить, и тогда Гэнси объяснил ситуацию, и копы вышли из автомобилей, чтобы помочь закончить работу. Это удивило Ронана, он еще не понимал, что Гэнси мог убедить даже солнце остановиться и дать ему время.

Они работали над Глендовером и Фабрикой Монмаут месяцами. В первую неделю июня Гэнси обнаружил обезглавленную статую птицы с королем, вырезанным на брюхе в Уэльсе. Во вторую неделю они подключили холодильник к ванной наверху, прямо рядом с туалетом. На третью неделю кто-то убил Найла Линча. На четвертой неделе Ронан переехал.

Прикрепив коробку от хлопьев на место, Гэнси поинтересовался:

— Что первое ты вытащил? Ты всегда знал?

Ронан обнаружил, что рад расспросам.

— Нет. Это был букет цветов. В первый раз.

Он помнил тот сон — обитаемый старый лес, пышные, пестрящие цветы. Он шел сквозь шепот деревьев с часто имеющимся во сне компаньоном, и затем огромное присутствие подуло сквозь купол крон, внезапно, словно грозовое облако. Ронан, опустошенный ужасом и уверенный, что это потусторонняя сила хотела его, только его, ухватился за что-то, за что смог, перед тем, как оторваться в воздух.

Когда он проснулся, то сжимал горсть мягких, голубых цветов, каких он не видел раньше. Ронан пытался теперь описать их Гэнси, неправильность тычинок, пушистость лепестков. Их невероятность.

Даже перед Гэнси он не мог признать радость и ужас того момента. И заставляющую сердце колотиться мысль: я такой же, как отец.

Пока Ронан говорил, глаза Гэнси были наполовину закрыты, повернуты к ночи. Его бездумное выражение лица свидетельствовало об удивлении или о боли; с Гэнси часто это было одно и то же.

— Тогда была случайность, — заключил Гэнси. Он капнул клея. — Сейчас ты можешь делать это специально.

Ронан не мог решить, стоит ли преувеличить свои силы или подчеркнуть сложность задачи.

— Иногда я могу контролировать то, что приношу, но я не могу выбирать, о чем видеть сон.

— Расскажи, на что это похоже. — Гэнси потянулся за мытным листом в карман. Он положил его на язык и продолжил: — Проведи меня через это. Что происходит?

Из мусорной корзины поблизости раздался удовлетворенный звук, так как маленький ворон разорвал вдоль огромный конверт.

— Сначала, — ответил Ронан, — я получу пиво.

Гэнси испепелял его взглядом.

Правда была в том, что Ронан сам не очень хорошо понимал процесс. Он знал, что это как-то связано с тем, как он засыпал. Сны были более податливыми, когда он был пьян. Меньше как напряженная тревога, больше как ириска, восприимчивые к манипуляциям до тех пор, пока не разрушатся.

Он почти так и сказал, но вместо этого с губ сорвалось:

— Они в основном на латыни.

— Извини?

— Они всегда такими были. Я просто не знал, что это была латынь, пока не стал старше.

— Ронан, для этого нет причины, — строго сказал Гэнси, как будто Ронан бросил игрушку на пол.

— Ясен хрен, Шерлок. Но все так.

— Твои… Твои мысли на латыни? Или диалог? Другие люди говорят в них на латыни? Например, я есть в твоих снах?

— О, да, детка. — Ронана развлекало так говорить, очень развлекало. Он засмеялся достаточно, чтобы Чейнсо забросила бумагу, которую кромсала, и проверила, не умер ли он. Ронану иногда снился и Адам, последний угрюмо, изящно и плавно пренебрегал неуклюжими попытками Ронана-во-сне к общению.

Гэнси нажимал:

— И я говорю на латыни?

— Чувак, ты говоришь на латыни в реальной жизни. Это нехорошее сравнение. Хорошо, да, если ты там. Но обычно это незнакомцы. Или знаки… знаки на латыни. И деревья говорят на ней.

— Как в Энергетическом пузыре.

Да, как в Энергетическом пузыре. В знакомом-знакомом Энергетическом пузыре, хотя Ронан, конечно, не был там до этой весны. Все же, нахождение в нем в первый раз было подобно сну, который он забыл.

— Совпадение, — сказал Гэнси, потому что это не было совпадением, и потому что так нужно было сказать. — А когда ты хочешь что-то?

— Если я что-то хочу, я должен как бы достаточно осознанно знать, что я хочу. Почти будто не сплю. И мне нужно действительно хотеть это. А потом надо его взять. — Ронан почти использовал пример ключей от Камаро, но передумал. — Надо держать предмет не как будто это сон, а как будто это реальность.

— Я не понимаю.

— Я не могу притвориться, что держу предмет. Я должен действительно его держать.

— Все еще не понимаю.

Как и Ронан, но он не знал, как сказать лучше. На какой-то момент он затих, размышляя, никаких звуков вокруг, кроме Чейнсо, вернувшейся на пол, чтобы подобрать остатки конверта.

— Смотри, это как рукопожатие, — наконец, сказал он. — Знаешь, когда какой-нибудь парень направляется к тебе, чтобы пожать руку, а ты никогда не встречал его до этого, и он вытягивает руку, и ты просто знаешь, в момент прямо перед рукопожатием, потная у него ладонь или нет? Вот как-то так.

— То есть, ты говоришь, что не можешь объяснить.

— Я объяснил.

— Нет, ты использовал существительные и глаголы вместе в приятном, но нелогичном порядке.

— Я объяснил, — настаивал Ронан, так яростно, что Чейнсо взмахнула крыльями, уверенная в том, что у неё неприятности. — Это ночной кошмар, чувак… Когда ты грезишь получить немножко, а когда просыпаешься, твои руки болят. Вот так.

— О, — сказал Гэнси. — Это больно?

Иногда, когда он забирал что-нибудь из сна, это был такой бесчувственный удар, что оставлял мир бледным и ненасыщенным на часы. Иногда он не мог пошевелить руками. Иногда Гэнси находил его и думал, что он был пьян. Иногда он действительно был пьян.

— Это означает «да»? В любом случае, что это за штука? — Гэнси поднял деревянную коробку. Когда он повернул одно колесико, одна из кнопок на другой стороне отжалась.

— Коробка паззл.

— Что это значит?

— Да если б я знал. Так это называлось во сне.

Гэнси смотрел на Ронана поверх своих очков.

— Не используй этот голос со мной. У тебя вообще нет идей?

— Думаю, предполагается, что эта штука переводит. Это то, что она делала во сне.

Вблизи вырезанные фигурки оказались буквами и словами. Кнопки были такими маленькими, и буквы — такими аккуратными, что было невозможно рассмотреть, как все было сделано. Также невозможным было и то, как колесики с символами могли зафиксироваться на коробке без каких-либо рубцов в радужно-полосатой структуре дерева.

— Латынь на этой стороне, — заметил Гэнси. И перевернул предмет. — Греческий здесь. А это что… думаю, санскрит. А тут коптский?

Ронан произнес:

— Кто, на хрен, знает, как выглядит коптский язык?

— Очевидно, ты. Я вполне уверен, что это так. А эта сторона с колесиками — мы. Ну, в любом случае, наш алфавит, и она установлена на английские слова. Но что на этой стороне? Остальные — мертвые языки, но я не распознаю вот этот.

— Смотри, — сказал Ронан, поднимаясь на ноги. — Ты слишком все усложняешь.

Подойдя к Гэнси, он взял коробку. Повернул несколько колесиков на английской стороне, и в тот же момент кнопки на других сторонах начали двигаться и перемещаться. Что-то в этом движении было нелогично.

— Это взрывает голову, — вздохнул Гэнси.

Ронан показал ему английскую сторону. Буквы складывали «дерево». На латинской стороне буквы переместились в «bratus». Затем он перевернул на греческую сторону: «дЭндспн».

— Итак, эта штука переводит английский на эти другие языки. Вот «дерево» на них на всех. Я все еще не знаю, что это за язык. T’ire? Не звучит как… — Гэнси прервался, его знания мертвых лингвистических странностей исчерпались. — Боже, я устал.

— Так спи.

Гэнси посмотрел на него. Это был взгляд, спрашивающий, как Ронан, как никто другой, мог быть так глуп, чтобы думать, будто бы сон — такая простая штука, которую так легко получить.

Ронан предложил:

— Так поехали в Барнс.

Гэнси посмотрел на него еще раз. Это был взгляд, спрашивающий, как Ронан, как никто другой, мог быть так глуп, чтобы думать, будто бы Гэнси легко бы согласился на что-нибудь такое нелегальное, поспав так недолго.

Ронан продолжил:

— Так пошли выпьем по стакану апельсинового сока.

Гэнси рассуждал. Он глянул туда, где лежали его ключи около мятных листов. Часы рядом, отталкивающий, ужасный экземпляр, который Гэнси нашел лежащим в коробке на свалке, показывали 3:32.

Гэнси ответил:

— Ладно.

И они пошли и выпили по стакану апельсинового сока.

Глава 6

— Ты невероятная телефонная шлюшка, — сказала Блу.

Орла, ничуть не обидевшись, ответила:

— Ты просто завидуешь, что у тебя не такая работа.

— Вовсе нет. — Блу сидела на полу кухни матери, уставившись на свою старшую кузину, когда та завязывала шнурки на обуви. Орла возвышалась над ней в своей умопомрачительной, плотно облегающей тело, рубашке с пейслийским рисунком[3]. А штанины брюк-клеш были достаточно вместительны, чтобы спрятать в них мелких животных. Она махнула телефоном над головой Блу гипнотической восьмеркой.

Данный телефон являлся средством для спиритического сеанса, который шел на втором этаже Фокс Вэй 300. За доллар в минуту клиенты получили нежное исследование своих архетипов — и еще чуть более нежное, если отвечала Орла — и множество тактических предложений, как же можно улучшить свою судьбу. В доме все по очереди отвечали на звонки. Все, на кого указывала Орла, кроме Блу.

Летняя работа Блу не требовала абсолютно никаких экстрасенсорных способностей. На самом деле работа в Нино была бы, скорее всего, невыносимой, если бы она обладала больше чем пятью чувствами. Блу вообще придерживалась политики не делать ничего, что презирала, но она презирала работу в Нино и до сих пор не уволилась. Или не была уволена, если на то пошло. Обслуживание клиентов требовало терпения, приклеенной и убедительной улыбки и способности тут же подставить другую щеку, продолжая при этом то и дело подливать диетическую содовую. Блу всегда обладала только одним-единственным качеством из выше перечисленных и совершенно не тем, в котором она нуждалась. Не помогало и то, что клиентуру Нино главным образом составляли мальчики Аглионбая, которые считали грубость в каком-то смысле флиртом.

Проблема была в том, что там хорошо платили.

— Ой, да ладно, — сказала Орла. — Всем известно, почему ты такая раздражительная.

Блу встала лицом к лицу к кузине. Если не считать большого носа, то Орла была красива. У неё были длинные каштановые волосы, увенчанные вышитой головной повязкой, вытянутое лицо, пробуравленный гвоздиком нос и длинное тело, которое делали еще длинней туфли на платформе. Даже стоя, Блу (ростом едва ли пяти футов[4]) только-только доставала Орле до темно-коричневого воротника.

— Мне плевать, ясновидящая я или нет. — Что было отчасти правдой. Блу не завидовала экстасенсорным способностям Орлы. Она не завидовала её способности быть разной, даже не прикладывая усилий. В то время как Блу приходилось стараться. Очень.

Еще один взмах телефоном.

— Не лги мне, Блу. Я могу читать твои мысли.

— Не можешь, — лаконично ответила Блу, соскребая свой бумажник на кнопке со стойки. Только то, что она не была экстрасенсом, не означало, что она была невежественна в самом процессе. Она глянула на часы духовки. Почти поздно. Практически поздно. Прямо вовремя. — В отличие от других людей, мое чувство собственного достоинства не привязано к моей профессии.

— Оооооо, — прокричала Орла, помчавшись по коридору, подобно аисту. Она променяла свой генриеттовский акцент на славную противную версию старого юга. — Кто-то слишком много зависает с Ричардом Кэмпбэллом Гэнси Третьим. «Мое чувство собственного достоинства не привязано к моей профессии». — Последняя фраза была сказана с наиболее преувеличенным представлением акцента Гэнси. Её голос прозвучал подобно пьяному Роберту Э. Ли[5].

Блу потянулась к двери позади Орлы.

— Это из-за того, что я назвала тебя телефонной шлюшкой? Я не заберу слов назад. Никому не нужно слышать их будущее таким голосом. Мам, заставь Орлу отойти. Мне нужно идти.

Мора, сидевшая как на насесте в читальне, подняла взгляд. Она была более высокой версией своей дочери, черты её лица казались удивленными, в то время как у Блу те были полны энтузиазма.

— Ты идешь в Нино? Подойди и возьми карту.

Несмотря на то, что она опаздывала, Блу была не в состоянии сопротивляться. На это потребуется всего лишь мгновение. С самого детства она любила ритуал «одной карты». В отличие от сложных кельтских перекрестных карт таро, которые её мать обычно раскладывала для своих клиентов, чтение единственной карты для Блу было игривым, приятным и кратким. Это было скорее не предсказанием, а тридцать второй сказкой на ночь, в которой Блу всегда была героем.

Блу присоединилась к матери, заостренное отражение размыто виднелось в тусклой поверхности столешницы. Не отрывая взгляда от своих карт, Мора ласково встряхнула руку Блу и перевернула случайную карту.

— Ах, вот ты где.

Это был «паж с кубками», карта, которая, по словам Моры, напоминала ей Блу. На этой карте был изображен румяный юнец, держащий кубок, утыканный драгоценными камнями. Чаши олицетворяли собой отношения (любовь и дружбу), и карта означала новизну и зарождающиеся возможности. Эта сказка на ночь была той самой, которую Блу слышала уже слишком много раз. И она уже заранее знала, что её мама скажет дальше: «Только взгляните на весь тот потенциал, что здесь есть!»

Блу перебила ее.

— Когда потенциал станет чем-то реальным?

— Ах, Блу.

— Не надо мне тут «ах, Блу». — Блу выпустила руку матери. — Я только хочу знать, когда все перестанет быть потенциальным и станет чем-то большим.

Мора живо вернула карту в колоду.

— Ты хочешь ответ, который тебе понравится, или настоящий?

Блу фыркнула. Был только один ответ, который она хотела.

— Может, ты уже нечто большее. Ты делаешь других экстрасенсов такими сильными, просто находясь рядом. Возможно, потенциал, который ты пробуждаешь в других людях, и есть твое нечто большее.

Блу всю жизнь знала, что была редкостью. И хорошо быть полезной. Но недостаточно. Ее душа думала, что это не есть нечто большее.

Очень прохладно она сказала:

— Я не собираюсь быть второй скрипкой.

В коридоре Орла повторила с южной сладостью Гэнси:

— «Я не собираюсь быть второй скрипкой». Тогда тебе стоит перестать тусоваться с миллионерами.

Мора выдала сварливое «тссс» между зубами.

— Орла, тебе разве не надо сделать звонок?

— Не имеет значения. Я на работу, — произнесла Блу, стараясь удержать слова Орлы в стороне. Но правдой было то, что она выглядела более холодной в школе, чем в окружении экстрасенсов или богатеньких мальчиков.

«Нет, — думала она. — Нет, это не о том. Это про то, что я делаю, не про что, что я собой представляю».

Все же это ощущалось слабостью. Было намного легче, когда Адам, наибеднейший из компании, казался таким же, как и она. Теперь она чувствовала, что ей надо кое-что доказать. Остальные были Силой команды, а она была Изобретательностью команды или чем-то в этом роде.

Ее мама махнула на прощание картой.

— Пока. Ты будешь дома к ужину? Я готовлю кризис среднего возраста.

— О, — произнесла Блу. — Думаю, у меня будет кусочек. Если ты уже его готовишь.

Когда Блу пришла в Нино, она обнаружила, что Гэнси, Адам, Ноа и Ронан уже присвоили один из больших столиков в глубине. Так как она не смогла прийти к ним, они принесли обсуждения Глендовера к ней.

«Ха! — подумала она. — Вот тебе, Орла!»

Адам и Гэнси расположились на поломанном оранжевом диване вдоль стены. Ноа и Ронан сидели на стульях напротив. В качестве гвоздя программы деревянная коробка покоилась в центре стола, сопровождаемая нависшим зеленым светом. Ее окружал батальон словарей иностранных языков.

С усилием Блу сравнила ее нынешнее видение парней с первым разом, когда она их примеила. Тогда они были не только незнакомцами, они были врагами. Было трудно помнить, как смотреть на них таким образом. Чем бы ни был ее личностный кризис, он, казалось, жил дома, а не с парнями.

Она бы это не предсказала.

Блу принесла на стол кувшин с холодным чаем.

— Что это?

— Джейн! — радостно воскликнул Гэнси.

Адам сказал:

— Это гений в коробке.

— Он сделает твою домашнюю работу, — добавил Ноа.

— И будет встречаться с твоей девушкой, — закончил Ронан.

Блу нахмурилась.

— Вы все пьяные?

Они проигнорировали ее вопрос и, вместо этого, взволнованно продемонстрировали причину — деревянную коробку. Она была удивлена меньше других людей, которые бы обнаружили, что это магическая коробка-переводчик. Она больше была удивлена, увидев, что парни преднамеренно захватили с собой словари.

— Мы хотели узнать, всегда ли она права, — объяснил Гэнси. — И кажется, всегда.

— Держитесь, — ответила Блу.

Она оставила парней, чтобы взять заказ на напитки от пары за четырнадцатым столиком. Оба хотели холодный чай. Нино был несправедливо знаменит своим холодным чаем, была даже вывеска на окне, которая гласила, что здесь он самый вкусный в Генриетте. Несмотря на этот факт, Блу могла засвидетельствовать, процесс приготовления чая был абсолютно обыкновенным. Она решила, что воронята, должно быть, легкая добыча для пропаганды.

Когда она вернулась, то облокотилась на стол рядом с Адамом, который дотронулся до ее талии. Она не знала, что сделать в ответ. Тронуть его? Момент был упущен. Она обиделась на тело, которое не дало ей верного ответа. Она спросила:

— Кстати, что это за другой язык?

— Мы не знаем, — произнес Гэнси с соломинкой во рту. — Почему здесь так хорош чай?

— Я в него плюнула. Дайте мне взглянуть на эту штуку.

Она приняла коробку. Та что-то да весила, как будто у всех колесиков имелся внутренний механизм. Вообще-то, на ощупь коробка очень напоминала журнал Гэнси о Глендовере. Он был щедро сдобрен грезами — не то, чего она ожидала от Ронана.

Осторожные пальцы Блу на гладких, прохладных циферблатах, сдвинули колесики на английской стороне так, что на них прочиталось "синий"[6]. Кнопки засосало внутрь, а колесики повернулись на другую сторону коробки, текуче и бесшумно.

Блу медленно поворачивала коробку, читая каждую сторону: «hyacinthus», «celea». Одна сторона была пуста.

Гэнси указал ей на каждую сторону.

— Латынь, коптский, санскрит, что-то, чего мы не знаем, и… Это, как предполагается, греческий. Разве не забавно, что тут пусто?

Ронан иронично заметил:

— Нет. Древние греки не знали слова "синий".

Все за столиком глядели на него.

— Что за черт, Ронан? — выдал Адам.

— Трудно вообразить, — размышлял Гэнси, — как это очевидно удачное классическое образование никак не отражается на твоих школьных документах.

— Они никогда не задают правильных вопросов, — ответил Ронан.

Впереди открылась парадная дверь ресторана. Блу следовало бы усадить новых гостей, но она медлила за столиком, хмурясь на коробку.

Она сказала:

— У меня есть правильный вопрос. Что за язык на этой стороне?

Выражение лица Ронана говорило об обиде.

Гэнси склонил голову.

— Мы не знаем.

Блу указала на Ронана, который сжал губы.

— Он знает. Где-то там. Я уверена.

— Тебе-то откуда знать это дерьмо, — выдал Ронан.

Возникла очень короткая из всех пауз. Правда была в том, что этот тип яда не был чем-то необычным от Ронана. Но прошло довольно много времени с тех пор, как он использовался столь страстно на Блу. Она поднялась, все покалывало.

Затем Гэнси очень медленно произнес:

— Ронан, ты никогда больше не станешь говорить так с Джейн.

Оба, Адам и Блу, уставились на Гэнси, который сконцентрировал свой взгляд на салфетке. Дело было не в словах, а в том, как он ни на кого не смотрел, когда говорил, это добавило странности моменту.

Блу, чувствуя странное тепло на щеках, сказала Гэнси:

— Я не нуждаюсь, чтобы ты за меня заступался. А ты, — это было направлено на Ронана, — не думай, что я позволю тебе так со мной разговаривать. Особенно, когда ты злишься из-за того, что я права.

Когда она резко повернулась ко входу, то услышала, как Адам произнес:

— Ты такой хрен. — И Ноа рассмеялся.

Она пала духом, когда увидела, кто стоял у стойки официанток: Джозеф Кавински. Ошибиться было невозможно: он из тех воронят, которые явно были нездешними. Все в его чертах (длинный нос, впалые глаза с тяжелыми веками, темные надбровные дуги) совершенно отличалось от тех лиц, с которыми она выросла. Как и большинство других воронят, он носил массивные солнечные очки, волосы торчком, маленькую серьгу, цепь вокруг шеи и белую майку. Но, в отличие от других воронят, он наводил на Блу ужас.

— Эй, куколка, — поприветствовал он Блу. Он уже стоял слишком близко, беспокойно двигаясь. Он всегда двигался. Было что-то неуправляемое и вульгарное в полной линии его губ, будто он проглотил бы ее, если бы подобрался достаточно близко. Она ненавидела его запах.

О нем ходила дурная слава, даже в её школе. Хотите заполучить заранее вопросы по экзаменам — у него они были. Нужно поддельное удостоверение личности — он мог достать. Хотите отомстить своему обидчику — пожалуйста.

— Я не куколка, — с презрением сказала Блу, подхватывая ламинированное меню. Ее лицо снова вспыхнуло. — Столик на одного?

Но он даже не слушал ее. Он покачнулся на пятках, вздергивая подбородок вверх, чтобы увидеть, кто еще был в ресторане. Так и не взглянув на нее снова, он произнес:

— Моя вечеринка уже здесь.

Он прошел мимо. Будто бы ее там и не было.

Блу не была уверена, могла бы она простить Кавински за то, что тот всегда заставлял ее чувствовать себя такой незначительной, или себя саму за понимание момента, но неспособность защититься.

Она сунула меню обратно в стойку официанток и стояла там секунду, ненавидя их всех, ненавидя эту работу, чувствуя себя странно оскорбленной.

Потом она глубоко вздохнула и налила чай для четырнадцатого столика.

Кавински прямиком направился к большому столу в глубине, и позы всех мальчиков тут же совершенно изменились. Адам смотрел в стол с заученной незаинтересованностью. Размытый Ноа втянул голову в плечи, но не мог отвести глаз от прибывшего. Гэнси встал, облокотясь на стол, и в этом было больше угрозы, чем уважения. Однако Ронан был единственным, чье положение тела претерпело наибольшую трансформацию. Хотя его привычное положение рук (скрещенные на груди) осталось неизменным, его плечи заметно напряглись. В глазах появилось нечто свирепое и живое, как тогда, когда он запускал в поле самолетик.

— Я увидел твой терминал оплаты спереди, — сказал Кавински Гэнси. — И вспомнил, что у меня есть кое-что для Линча.

Смеясь, он бросил перед Ронаном сухую, спутанную кучу.

Ронан смотрел на подарок, одна бровь поднялась в большом презрении. Откинувшись назад, он потянул за одну из нитей, показывая, что это был набор браслетов, идентичных тем, который он всегда носит.

— Как мило, чувак. — Ронан поднял один выше, словно спагетти. — Этот подойдет ко всему.

— Как твоя мать, — согласился Кавински с хорошим юмором.

— Что мне полагается с ними делать?

— Да черт его знает. Я просто думал о тебе. Передари их. Дерьмо белого кролика.

— Слона[7], — пробормотал Гэнси.

— Не вноси в это политику, тупица, — ответил Кавински. Он хлопнул ладонью по бритой голове Ронана и потер ее. Ронан выглядел так, будто готов покусать его. — Ну, я пошел. Дела. Наслаждайтесь вашим литературным кружком, дамочки.

Он даже не взглянул на Блу, когда уходил. «Он, не натолкнувшийся на тебя, это хорошо», — сказала она сама себе. Она почувствовала себя незримой. Невидимой. Это ощущает Ноа?

Гэнси произнес:

— Единственное, что меня хоть как-то радует, это воображаемая фирма по продаже подержанных автомобилей, в которой он будет работать годам к тридцати.

Ронан, опустив голову, изучал кожаные браслеты. Одна из его ладоней сжалась в кулак. Блу задалась вопросом, каково реальное значение подарка Кавински. Ей стало интересно, знал ли Ронан его реальное значение.

— Как я и говорил, — пробормотал Гэнси. — Проблема.

Глава 7

Серый человек ненавидел нынешнюю арендованную машину. Когда он был молод, то получил прекрасное представление, как люди обращаются с автомобилями, и теперь ему всегда было неприятно в них находиться. С тех пор, как он завел её, машина уже попыталась несколько раз дать ему прикурить и приложила довольно усилий в течение достаточного количества времени, сопротивляясь его стараниям достигнуть максимальной скорости.

К тому же, она была цвета шампанского. Нелепый цвет для машины. Он бы обменял её на другую, но Серый Человек считал, что, если мог, то не должен запоминаться. Его предыдущая «аренда» приобрела неудачное и, возможно, уличающее его пятно на заднем сидении. Лучше установить некую дистанцию между собой и машиной.

После загрузки автомобиля механизмами и циферблатами Гринмантла Серый Человек отправился в погоню за гусем. Он не возражал против ужасных моргающих огоньков, жужжащих сигналов и раскиданных игл, которые рисовали карту к Грейворену. У Генриетты было свое немалое очарование. Центр города заполняли изящные, озорные сэндвич-магазины и агрессивные непритязательные лавки старьевщиков, парадные входы, похожие на седло, и квадратные колонны — все здания потрепанные, но аккуратные, словно книги в библиотеке. Он разглядывал округу из окна автомобиля, проезжая мимо. Местные жители со стульев на крыльце разглядывали его в ответ.

Показания продолжали быть бессмысленными, поэтому он припарковал Чудовище Цвета Шампанского на углу Дрогери[8], который своей рекламой обещал лучшего тунца в городе! Серый Человек заказал сэндвич и молочный коктейль у красногубой леди, и, когда он облокотился на кассу из нержавеющей стали, вырубилось электричество.

Красногубая леди применила мясистый кулак, чтобы стукнуть бездействующую машину, делающую коктейли, и выругалась с мягким акцентом, от чего это прозвучало ласково. Она заверила его:

— Через минуту все будет.

Все на полках, поздравительные открытки и медикаменты, выглядело жутким и апокалиптическим, будучи освещенным непрямым светом из фасадных окон.

— И часто такое случается?

— Да, сэр, с этой весны. Гаснет. Затем скачок, вырубаются трансформаторы, и все охватывает огнем. На стадионе Аглионбая, когда там нет никаких игр, включается свет. Уверена, это ужасные мальчишки летом постарались. Ну, большинство из них. Но вы здесь не останетесь, да?

— На пару недель.

— Тогда Вы пробудете здесь до Дня Независимости?

Серому Человеку пришлось полистать мысленный календарь. Он отмечал немного праздников.

— Приезжайте сюда и поглядите местное представление, — сказала она, подавая его вяло подергивающийся, наполовину взбитый молочный коктейль. — Позабавите себя хорошим фейерверком из здания суда. Не дайте одурачить себя другими.

— А люди делают фейерверки у себя дома?

— Аглионбайцы, — подтвердила она. — Некоторые из них пытаются взрывать все подряд, даже то, чего у них не должно быть. Терроризируя пожилых дам. Не знаю, почему шериф его не остановит.

— Его? — Серому Человеку стало интересно, как множественное число «аглионбайцы» вдруг превратилось в единственное число.

Она, казалось, находилась в задумчивости, наблюдая, как машины медленно проплывали мимо большой витрины. Наконец, она продолжила:

— Возможно, это вина ГЭЭКО; они знали, что провода старые, но меняют ли они их? Нет.

Он моргнул в связи с внезапной переменой темы разговора.

— ГЭЭКО?

— Прошу прощения?! О, Электроэнергетической компании Генриетты. — Только с её акцентом это прозвучало как «лектроэнергическая компанья». И будто вызванное её голосом электричество, вернулось. — О, оно вернулось. Я же говорила, не стоит волноваться.

— О, — Серый Человек бросил взгляд на потрескивающие флуоресцентные лампы над головой, — а я и не волновался.

Она хихикнула. Это был своего рода глубоко удовлетворенный и понимающий смешок.

— Полагаю, нет.

Тунец был хорош. Однако с тех пор, как он прибыл в город, он пробовал только этот, так что не мог сказать какой был лучшим.

Он продолжил движение. Когда пересек магистраль, Викторианские постройки сменили поля, мимо проносились амбары и белые фермы, деятельные козы и усопшие пикапы. Все было окрашено одним цветом палитры: багряно-зеленым и насыщенно-зеленым красным; даже мусор будто вырос на пологих холмах. И только горы казались неуместными голубыми призраками на горизонте.

К большому удивлению Серого Человека, измерительные приборы Гринмантла, похоже, пришли к согласию.

Они привели его на другую проселочную дорогу. Здесь сквозь почву пробивались почтовые ящики и обвивающие их растения.

Зазвонил телефон.

Это был его брат.

Желудок Серого Человека скрутило.

Дважды звякнул телефон, сообщая о пропущенном звонке. Брат никогда не предполагал, что ему ответят; он хотел только этого: Серый Человек остановил машину, гадая, должен ли он перезвонить. Гадая, перезвонит ли брат. Распутывая узел из кишок у себя в животе.

Наконец, лай лабрадора-ретривера у двери вернул его на землю. Он спрятал телефон в коробочке для перчаток. С глаз долой.

Обратно к приборам Гринмантла.

Они привели его к желтому домику с пустым гаражом. С электромагнитным детектором в одной руке и пароцезиевым магнитометром в другой он забрался в теплое, подвижное энергетическое поле.

Он нырнул под ни чем не завешанную бельевую веревку. Там оказалась будка, но не было никакой собаки. Воздух был сухим, приправленным ароматом кукурузного поля, только без кукурузного поля. Это до жути ему напомнило о зловещей аптеке с отключенным светом.

Во дворе раскинулся амбициозный огород, где на семи безупречных грядках процветали сошедшие со страниц учебника помидоры, горох, фасоль, морковь. Следующие четыре грядки были не столь плодородны. Когда он последовал за все более неистовым свечением электромагнитного счетчика, грядки были засажены все реже. Последние три представляли собой три полосы голой земли, указывающие в направлении поля в отдалении. Несколько высохших виноградных лоз свернулись вокруг бамбуковых колышков. Не осталось ничего, кроме остовов.

Приборы привели Серого Человека к розовому кусту, росшему на другой стороне мертвых грядок, непосредственно перед бетонным колодцем с крышкой. В отличие от высохшей лозы, роза была более чем жива. Зеленый ствол выше обычного с десятком витых когтистых побегов, тянущихся от старых стеблей, сильно искажающих друг друга. Каждый видоизмененный стебель был окрашен в кричащий красный нового побега; выглядело это жутко, будто по ним бежала кровь. Новые побеги щетинились недоброжелательными красными шипами.

Конечный итог этого бешеного роста наблюдался в почерневших узлах на самом верху веток. Мертвых. Роза изросла себя до смерти.

Серый Человек был очень впечатлен подобной глубокой неправильностью.

Несколько волнометров подтвердили, что энергия была сосредоточена непосредственно на кусте или земле под ним. Энергетическая аномалия может объяснить такое отвратительное разрастание. Однако он не понимал, как это могло быть связано с Грейвореном. Пока…

Взглянув в сторону дома, он положил свои устройства и поднял крышку колодца.

Электромагнитный счетчик закричал, каждая вспышка неистовствовала красным. Показатели магнитометра резко и неровно подскочили.

Из непроницаемого темного отверстия вырывался прохладный воздух. У него был фонарик в машине, но он не думал, что тот поможет проникнуть в глубину. Он размышлял, что нужно предпринять, чтобы достать объект, спрятанный в колодце, если до этого дойдет.

Так же внезапно, как все приборы включились, они и замолчали.

Пораженный, он ради эксперимента взмахнул рукой — ничего. Провел ими вокруг куста. Ничего. Сунул их в колодец. Ничего. Какой бы прилив неистовой энергии его не привел сюда, он исчез.

«Такое возможно, — подумал он, — если Грейворен был чем-то, работающим от импульса, и просто выключился в своем тайнике в колодце».

«А это было еще более возможно, — размышлял он далее, — если связано с небольшой проблемой ГЭЭКО. Тот же энергетический всплеск, который повлиял на электроэнергию стадиона, мог сработать и здесь. Вырваться из этого водного источника. Каким-то образом, отравив почерневший розовый куст».

Серый Человек вернул крышку колодца на место, вытер мокрый блестящий затылок от пота и выпрямился.

Он сфотографировал розу на телефон, а затем отправился обратно к машине.

Глава 8

У Адама Перриша были проблемы похлеще, чем сны Ронана. Для начала, его новый дом. Эти дни он жил в крошечной комнатке над приходом Святой Агнесс. Здание было построено где-то в конце семнадцатого века и выглядело так же. Адам постоянно героически ударялся головой о наклонные потолки и беспощадно вкалывал занозы в ноги. Вся комната пахла очень старым домом: гипсовой плесенью, древесной пылью и забытыми цветами. Он оснастил место мебелью: плоские матрацы из ИКЕИ на голом полу, пластиковые стеллажи и картонные коробки в качестве тумбочек и стола, коврик, найденный на распродаже за три доллара.

Это было ничто, но это было ничто Адама Пэрриша. Как же он ненавидел и любил это. Настолько же он был горд, насколько и несчастен.

Ничто Адама Перриша нуждалось в кондиционере. Не было никакого выхода теплу лета Вирджинии. Ему было слишком знакомо чувство пота, стекающего вниз по внутренней стороне штанов.

А еще было три работы с частичной занятостью, чтобы оплачивать обучение в Аглионбае. Он втискивал рабочие часы, чтобы позволить себе более ленивую осень, когда начнется учеба. Он проводил только два часа на самой легкой из работ, в Boyd’s Body & Paint, LLC, заменяя тормозные колодки и масло, находя то, что создавало посторонний звук то там, то здесь. А теперь, даже при том, что не работал, он был испорчен для чего-либо другого. Липкий, болезненный и, прежде всего, усталый, постоянно усталый.

Огоньки танцевали по краям его поля зрения, когда он привязывал велосипед к лестнице снаружи. Ударив тыльной стороной потной руки по потному лбу, он поднялся по лестнице и понял, что наверху его ждет Блу.

Блу Сарджент была симпатичной в том смысле, который причинял ему физическую боль. Она пленила его, как сердечный приступ. В настоящий момент она сидела напротив его двери в обтягивающих леггинсах и тунике, сделанной из распоротой футболки Битлз большего размера. Она от нечего делать листала еженедельный каталог из супермаркета, но отложила его, когда увидела парня.

Только неприятность была в том, что Блу являлась еще одной проблемой. Она, как Гэнси, хотела, чтобы он объяснил ей себя. «Что ты хочешь, Адам? Что тебе нужно, Адам?»

«Хотеть» и «нуждаться» были теми словами, которые беспокоили его все меньше и меньше. Было и другое: свобода, независимость, постоянный остаток средств в банке, дом из нержавеющей стали в городе без пыли, блестящий черный автомобиль, пойти на свидание с Блу, восемь часов сна, мобильный телефон, кровать, поцеловать Блу хоть раз, пятки без пластыря, бекон на завтрак, подержать Блу за руку, один час сна, туалетная бумага, дезодорант, газировка, на минуту закрыть глаза.

«Что ты хочешь, Адам?»

«Бодрствовать, когда мои глаза открыты».

— Привет, — сказала она. — Ты получил письмо.

Он знал. Он уже видел проигнорированный, невскрытый конверт, украшенный гребнем ворона Академии Аглионбай. Два дня он переступал через него, будто бы тот мог исчезнуть, если он его не признает. Он уже получил свои оценки, и конверт был недостаточно толстым для ежеквартальной информации по сбору средств. Должно быть, это просто банкет выпускников или рекламная книжная рассылка. Школа всегда рассылала заметки о возможностях расширения Аглионбайского опыта. Летние лагеря и лётные уроки, ежегодный альманах класса люкс и закупка одежды, украшенной пятидесятью девятью воронами. Эти Адам выбрасывал. Они предназначались для глаз богатеньких родителей в дома, задекорированные рамками с фотографиями их детей.

Но на этот раз он не думал, что это была информация по сбору средств.

Он наклонился поднять письмо, а затем колебался, положив пальцы на дверную ручку.

— Ты идешь? Мне нужно в душ.

Возникла пауза. «Было легче, — внезапно подумал Адам, — когда мы не знали друг друга».

Блу ответила:

— Можешь идти в душ. Я не возражаю. Просто представь себе, что я зашла сказать привет перед сменой.

Он поиграл ключом в замке и впустил их внутрь. Они остановились в центре комнаты, единственном месте, в котором они могли стоять, не наклоняясь.

— Итак, — сказала она.

— Итак, — повторил он.

— Что за новая работа?

Адам изо всех сил старался думать об этой истории. Его разум был коробкой, которую он вытряхивал в конце смены.

— Вчера Бойд спросил меня, хотел бы я быть его техником на следующий сезон. Гоночный сезон.

— Что это значит?

— Что у меня была бы работа после выпуска. Я бы уезжал на шесть или семь недель в году.

Фактически, это было лестное предложение. Большинство механиков, которые путешествовали с Бойдом, были с ним гораздо дольше, чем Адам.

Блу предположила:

— Ты сказал «нет».

Он смотрел на нее. Он не мог ее прочесть так же легко, как мог читать Гэнси. Он не мог сказать, рада она или разочарована.

— Я собираюсь в колледж. — Он не добавил, что он убивал себя в Аглионбае не для того, чтобы закончить искусным механиком. Может, это бы и было достаточно хорошо, если бы он не знал, что есть еще. Если бы он не вырос по соседству с Аглионбаем. Если вы никогда не видели звезд, свечи вам будет достаточно.

Она ткнула пальцем в наполовину восстановленный топливный насос, стоящий на газетах.

— Ага.

Было что-то скрытое за ее ответом, что-то личное, тревожное. Он коснулся ее лица.

— Что-то не так?

Это было не совсем справедливо. Он знал, что его прикосновение отвлечет их обоих от вопроса. И действительно, Блу закрыла глаза. Он провел ладонью по ее холодной щеке, а затем, после паузы, вниз к шее. Его рука была сверхъосведомленной об этих ощущениях: выбившиеся волоски у основания ее шеи, слабая тягучесть ее кожи, которая появлялась от воспоминаний о солнце, выступы ее горла, двигающиеся, когда она глотала.

Он другой рукой притянул ее ближе. Осторожно. Теперь она была прижата к нему, достаточно близко, чтобы он застыдился своей потной футболки. Его подбородок уткнулся в макушку ее головы. Ее руки свободно обвились вокруг него; он ощущал, как ее дыхание нагревало ткань его футболки. Он не мог забыть, что его тазовая кость прижата к ее.

Этого было недостаточно. У него все ныло внутри. Но была черта, которую ему не дозволялось пересечь, и он никогда точно не знал, где она начиналась. Конечно, сейчас было близко. Он чувствовал опасность и динамику.

Тогда ее пальцы осторожно надавили на него сзади, пройдясь по спине. Значит, он не зашел слишком далеко.

Он потянулся, чтобы ее поцеловать.

Блу вырвалась из его объятий. Она фактически споткнулась в спешке. И ударилась головой о наклонный потолок.

— Я сказала «нет», — выдохнула она, потерев рукой затылок.

Что-то уязвило его.

— Как и шесть недель назад.

— И это все еще «нет»!

Они оба с болью уставились друг на друга.

— Просто, — начала она, — …просто без поцелуев.

В нем все еще все ныло. Его кожа казалась созвездием нервных окончаний.

— Я не понимаю.

Блу дотронулась до губ, будто они были поцелованные.

— Я говорила тебе.

Он просто хотел ответа. Хотел знать, в нем было дело или в ней. Он не знал, как это спросить, но в любом случае спросил.

— Что-то… произошло с тобой?

На секунду ее лицо отразило озадаченность.

— Что? О. Нет. Разве должна быть причина? Ответ просто «нет»! Этого не достаточно?

Правильный ответ был «да». Он знал это. Но реальным ответом было его желание узнать, было ли у него плохое дыхание, или она так поступала, потому что он первый, кто спросил, или было еще какое-то другое препятствие, которое он не учитывал.

— Я собираюсь принять душ, — сказал он. Он пытался не допустить, чтобы это звучало с болью, у него не получилось, и все еще было больно. — Ты будешь здесь, когда я выйду? Когда начинается твоя смена?

— Я подожду. — Она пыталась не допустить, чтобы это звучало с болью, у нее не получилось, и все еще было больно.

В то время, как Блу листала несколько карт на пластиковой тумбочке у кровати, Адам стоял под холодным душем, пока его сердце не выпустило весь пар. «Что ты хочешь, Адам?» Он даже не знал. Из наклоненного старого душа он уловил половину своего изображения в зеркале и испугался. На мгновение что-то в его собственном отражении показалось неправильным. Дикие глаза и худое лицо глядели на него, обеспокоенно, но весьма обычно.

И просто так он подумал об Энергетическом пузыре снова. В некоторые дни он ловил себя на том, что не мог думать ни о чем другом. Он не владел многими вещами в жизни, не имел их должным образом, чтобы он и никто другой, но теперь была эта сделка. Прошло чуть более месяца с тех пор, как он предложил свою жертву Энергетическому пузырю, чтобы пробудить Энергетическую линию Гэнси. Весь ритуал казался неясным и невероятным в его мозгу, будто бы он наблюдал себя, делающего это, на экране телевизора. Адам был полностью готов принести жертву. Но он не был точно уверен, как одно конкретное предложение, что он фактически сделал, к нему придет. «Я буду твоими руками». «Я буду твоими глазами».

До сих пор ничего не произошло, ну, не на самом деле. Что было почти хуже. Он был пациентом с диагнозом, которого не мог понять.

В душе Адам царапал свою по-летнему смуглую кожу ногтем большого пальца. След становился от белого яростно-красным в момент, и пока он изучал это, его ударило, что что-то странное было в потоке воды на его коже. Как будто в замедленной съемке. Он проследил за потоком воды вверх к лейке душа и целую минуту наблюдал, как металл разбрызгивает воду. Его мысли были путаницей полупрозрачных капель, цепляющихся за металл, и дождя, дрожащего на зеленых листьях.

Он моргнул.

Не было ничего странного в воде. И не было листьев. Ему надо немного поспать перед тем, как он сотворит что-нибудь глупое на работе.

Вылезая из душа с ноющей спиной, ноющими плечами, ноющей душой, Адам вытерся и медленно оделся. Он боялся — надеялся? — что Блу, в конце концов, могла уйти, но когда он открыл дверь ванной, теребя свои сухие волосы, он обнаружил ее, стоящую у двери и оживленно с кем-то беседующую.

Посетителем оказалась офисная леди Святой Агнесс, ее черные волосы закручивались от влажности. Вероятно, у нее был какой-нибудь официальный титул, который знал Ронан, типа подмонахиня или что-то такое, но Ронан знал ее только как миссис Рамирез. Казалось, она делала в церкви все необходимое, чтобы та работала, за исключением проведения служб.

Включая сбор ежемесячных чеков от Адама с оплатой.

Когда он ее увидел, его живот резко скрутило. Он был наполнен уверенностью, что его последний чек вернули из-за недостаточного количества средств на счету. Она скажет ему, что на счету денег мало, и Адам будет карабкаться, чтобы кинуть деньги в зияющую дыру банковского счета, а потом нужно будет оплатить возвращенный счет банку и еще один миссис Рамирез, а дальше арендная плата за следующий месяц — бесконечная жалкая петля недостатка.

Тонким голосом он поинтересовался:

— Чем я могу быть Вам полезен, мадам?

Выражение ее лица изменилось. Она не была уверена, как сказать то, что требовалось.

Пальцы Адама напряглись на дверной раме.

— Ох, сладкий, — сказала она, — я только хочу, чтоб ты знал об арендной плате за твою маленькую комнатку здесь.

«С меня хватит, — думал он. — Не надо больше. Пожалуйста, я не выдержу больше».

— Ну, мы получили новую… налоговую ставку, — начала она. — На это здание. И ты знаешь, что мы взимаем плату с тебя, не приносящую прибыль. Так что мы… твоя арендная плата изменится. Надо оставить такой же процент от, хмм, затрат на строительство. Это на двести долларов меньше.

Адам услышал «двести долларов» и сник, а потом услышал остальное и подумал, что, должно быть, что-то не понял.

— Меньше? Каждый год?

— Каждый месяц.

Блу выглядела восхищенной, но Адам не мог признать, что его арендная плата просто упала на две трети. Две тысячи четыреста долларов в год вдруг освободились. Его сомнительный генриеттовский акцент выскользнул раньше, он смог его остановить.

— Почему, вы сказали, она изменилась?

— Налоговая ставка. — Она засмеялась над его подозрениями. — Налоги обычно не срабатывают в счастливую сторону, не так ли?

Она ждала ответа Адама, но он не знал, что сказать. Наконец, он выдал:

— Спасибо, мадам.

Когда Блу закрыла дверь, он отошел в центр комнаты. Он все еще не мог поверить. Нет, он не верил. Просто не сходилось. Он достал письмо из Аглионбая. Опустившись на матрац, он, наконец, его открыл.

Содержимое действительно было очень тонким, просто напечатанное с одинарным интервалом письмо на фирменном бланке Аглионбая. Сообщение не заняло много времени. Плата за обучение на следующий год была увеличена, чтобы покрыть дополнительные расходы, а его стипендия — нет. Они понимали, что повышение платы представляло для него трудность, и он был исключительным студентом, но им нужно было ему напомнить с такой добротой, с какой только возможно, что лист ожидания Аглионбая был довольно длинным и состоял из исключительных мальчиков, способных платить в полной мере. В заключении они напомнили мистеру Перришу, что пятьдесят процентов от платы за следующий год нужно вносить в конце месяца, чтобы удержать его место за ним.

Разница в оплате между этим годом и следующим была две тысячи четыреста долларов.

Опять эта цифра. Это не могло быть совпадением.

— Хочешь поговорить об этом? — спросила Блу, усаживаясь рядом с ним.

Он не хотел говорить об этом.

За этим должен стоять Гэнси. Он знал, что Адам никогда не примет от него денег, поэтому спроектировал все это. Убедил миссис Рамирез принять чек и произвести налоговую переоценку, чтобы замести следы. Должно быть, Гэнси получил два дня назад уведомление об оплате за обучение. Рост цены для него ничего не значил.

На краткий миг он представил жизнь, которой, должно быть, живет Гэнси. Ключи от машины в его кармане. Новые брендовые туфли на его ногах. Беспечный взгляд на ежемесячные счета. Они не могут ранить Гэнси. Ничего не может его ранить; люди, которые говорят, что не все можно купить за деньги, должно быть, никогда не видели таких богачей, как Аглионбайские мальчишки. Они были неуязвимы, с иммунитетом к жизненным неурядицам. Только смерть могла бы разлучить их с кредитными картами.

«Когда-нибудь, — несчастно подумал он, — в один прекрасный день таким стану и я».

Но эта уловка была неправильной. Он бы никогда не попросил помощи Гэнси. Адам не был уверен, как бы он покрыл повышение платы за обучение, но не так, не деньгами Гэнси. Он нарисовал эту картину: свернутый чек, наспех убранный в карман, взгляды не встречаются. Гэнси успокоился, что Адам, наконец, пришел в себя. Адам не в состоянии поблагодарить.

Он осознал, что Блу наблюдала за ним, поджав губы и сведя брови.

— Не смотри на меня так, — сказал он.

— Как так? Мне не позволено беспокоиться о тебе?

Жар шипел в его голосе.

— Я не хочу твоей жалости.

Если Гэнси не разрешено жалеть его, то Блу адски точно это не разрешается. В конце концов, она и Адам были в одной лодке. Разве она не шла на работу, точно также, как и он вернулся со своей?

Блу ответила:

— Тогда не будь жалок!

Гнев внутри огрызнулся и мгновенно им завладел. Это была двойственная эмоция Перришей. Нет такого понимания, как легкая сердитость. Только ничего, а потом это — всеобъемлющая ярость.

— Что во мне жалкого, Блу? Скажи мне, что жалкого? — Он вскочил. — Это потому что я зарабатываю на все, что получаю? Это делает меня жалким, а Гэнси — нет? — Он тряхнул письмо. — Это потому что я не получаю все просто так?

Она не дрогнула, но что-то закипало в ее глазах.

— Нет.

Его голос был страшен, он слышал.

— Я не хочу твоей чертовой жалости. — Ее лицо отразило шок. — Что ты сказала?

Она смотрела на коробку, служившую ему тумбочкой. Каким-то образом она отъехала на несколько метров от кровати. Ее стороны были сильно помяты, а содержимое жестоко разбросано по комнате. Только теперь он вспомнил, как пнул коробку, но не помнил решения ее пнуть.

Это не отключило гнев.

Долгое время Блу вглядывалась в него, а затем встала.

— Будь осторожен, Адам Перриш. Потому что в один прекрасный день ты можешь получить то, что просишь. Должно быть, в Генриетте есть девушки, которые позволят тебе так разговаривать с ними, но я не одна из них. А теперь я собираюсь сесть на ту лестницу снаружи и сидеть там, пока не наступит моя смена. Если ты сможешь стать… стать человеком до этого, приходи ко мне. Если нет, увидимся позже.

Она чуть пригнулась, чтобы не удариться головой, а затем закрыла за собой дверь. Было бы проще, если бы она кричала или плакала. Вместо этого, ее слова продолжали стучать кремнем по мыслям, снова и снова, еще искра и еще. Она была такая же испорченная, как и Гэнси. Куда она лезет? Когда он получит образование и сорвется отсюда, а она все еще будет заперта здесь, она же будет чувствовать себя из-за этого глупо.

Он хотел открыть дверь и прокричать этот факт ей.

Он заставил себя остаться там, где стоял.

Спустя мгновение он достаточно успокоился, чтобы взглянуть на гнев как на отдельную вещь в себе, темный, неожиданный дар, доставшийся от отца. Он достаточно успокоился, чтобы вспомнить, если он достаточно долго подождет, чтобы тщательно проанализировать, каковым гнев ощущается, то эмоция потеряет свою инерцию. В то же время, это было сродни физической боли. Чем больше он пытался мысленно решить, что заставляло боль вредить, тем меньше, казалось, его мозг способен помнить вообще о боли.

Поэтому он детально проанализировал гнев в себе.

«Вот как он чувствовал себя, — задался вопросом он, — когда хватал меня, выходящего из комнаты, за рукав? Вот что заставляло его пихать меня лицом в холодильник? Он чувствовал именно это, когда проходил мимо двери в мою спальню? Именно с этим он боролся каждый раз, когда вспоминал о моем существовании?»

Он успокоился достаточно, чтобы понять, что гнев был направлен даже не на Блу. Она просто неудачно попала в зону поражения, когда он взорвался.

Он бы никогда действительно не убежал. Слишком много в нем крови монстра. Он покинул логово, но то, как его вывели, предавало его. И он знал, почему жалок. Не потому что ему приходилось платить за школу или надо было зарабатывать на жизнь. А потому что он пытался быть чем-то, чем быть никогда не мог. Притворство было жалким. Ему не нужно образование. Ему нужен Глендовер.

В некоторые ночи он искушал себя, засыпая и представляя, как бы он изложил благосклонность Глендоверу. Ему нужно подобрать слова очень точно. Сейчас он вращал фразы во рту, отчаянно дотягиваясь до той, которая бы его успокоила. Обычно этими словами были «переворот» и «спокойствие», но на этот раз все, о чем он мог думать, было «исцели меня».

Внезапно он уловил другое изображение.

Сразу после этого он подумал: «Что это значит?» Нельзя один раз уловить картинку. И у него точно не получилось это больше, чем раз. Ощущение превратилось в идею, что он мельком взглянул или почувствовал, или вспомнил какое-то движение боковым зрением. Кадр, полученный просто под веками.

У него возникло странное, дезориентирующее чувство, что он не мог доверять собственным ощущениям. Будто бы он пробовал на вкус картинку или на запах чувство, или на ощупь звук. Это было так же, как и несколько минут назад, мысль, что он заметил слегка неправильное отражение себя.

Все предыдущие заботы Адама исчезли, заменившись более срочным беспокойством о его потрепанном теле, которое он носил. Оно было избито так много раз. Он уже потерял слух в левом ухе. Может, еще что-то испортилось в одну из тех напряженных, несчастных ночей.

Затем он уловил еще одно изображение.

И повернулся.

Глава 9

Когда Адам позвонил, Ронан, Ноа и Гэнси шатались по Доллар-Сити в Генриетте. Теоретически, они там были из-за батареек. Практически, он были там, потому что и Блу, и Адам работали, беспорядочный гнев Ронана всегда становился хуже к ночи, а Доллар-Сити был одним из нескольких магазинов в Генриетте, вход в которые разрешался с домашними животными.

Гэнси ответил на телефон, пока Ронан изучал упаковку стирательных резинок в форме крокодила. Шесть животных яркой, люминесцентной окраски были представлены с различными выражениями ужаса на лицах. Ноа пытался скривить рот, чтобы соответствовать им, а Чейнсо, зажатая, между телом и рукой Ронана, широко распахнутыми глазами подозрительно следила за ними. В конце прохода продавщица посмотрела на Чейнсо с таким же недоверием. Когда Доллар-Сити говорил о приветствии домашних животных, Доллар-Сити не был уверен, что имелись в виду мерзкие птицы.

Ронан очень наслаждался раздраженным взглядом продавщицы.

— Алло? О, привет, — сказал Гэнси в трубку, трогая ноутбук с напечатанным на крышке пистолетом. «О, привет» сопровождались определенными изменениями в тембре его голоса. Что означало, на связи Адам, и это каким-то образом подбросило дров в гнев Ронана. Все было хуже ночью. — Я думал, ты все еще на работе. Что? Ох, мы на Площадке Буржуазии.

Ронан показал Гэнси пластиковые настенные часы в форме индейки. Бородка, свисающая под циферблатом, играла роль секундной стрелки.

— Боже мой! — сказал Гэнси по-французски. А в телефон произнес: — Если ты не уверен, возможно, этого не было. Женщину трудно принять за что-нибудь другое.

Ронан не был точно уверен, почему зол. Несмотря на то, что Гэнси не сделал ничего, что могло бы вызвать его ярость, он все же был частью проблемы. В настоящий момент он удерживал мобильник у уха своим плечом, а глазами изучал пару пластмассовых тарелок с изображенными на них улыбающимися помидорами. Его расстегнутый ворот открывал добрую часть ключицы. Никто не мог отрицать, что Гэнси был великолепным портретом молодости, ухоженным продуктом соединения удачи и денег. Как правило, он был настолько начищен, хотя терпимо, потому что он совершенно точно не был из той же сделанной на скорую руку семьи, как Ронан. Но сегодня вечером под флюоресцентными лампами Доллар-Сити волосы Гэнси были задраны, а его шорты были убиты маслом от чистки Свиньи. Он был с голыми ногами, без носков в Top-Siders[9], и выглядел каким-то очень реальным человеком, досягаемым человеком, и это каким-то образом заставляло Ронана желать засадить кулаком в стену.

Убрав телефон от лица, Гэнси сказал им:

— Адам думает, что у него дома было видение.

Ронан взглянул на Ноа:

— У меня видение прямо сейчас.

Ноа проделал грубый жест, веселое, неопасное действие, как рычание котенка. Продавщица слышно хмыкнула.

Чейнсо приняла хмыканье за личное оскорбление. Она в раздражении ущипнула кожаные браслеты на запястье Ронана, напоминая ему тем самым о странном подарке Кавински. Было не совсем комфортно думать о том, что другой парень так близко изучает его. Кавински достал пять браслетов определенно точно на тон ниже по цвету кожи. Ронан задавался вопросом, чего тот хотел достичь.

— Как долго? — спросил Гэнси в телефон.

Ронан уперся лбом в самую верхнюю полку. Металлический край уткнулся ему в череп, но он не двинулся. Ночью тоска по дому была непрерывной и всеведущей, загрязняющей воздух. Он видел ее в дешевых прихватках — их использовала его мать во время обеда. Он слышал ее в хлопках кассового аппарата — так отец приходил домой в полночь. Он чуял его во внезапном дуновении свежего ветерка — так его семья путешествовала в Нью-Йорк.

Дом был так близок ночью. Он мог бы там оказаться за двадцать минут. Он хотел все смахнуть с этих полок.

Ноа блуждал по проходу, но теперь радостно возвратился со снежным шаром. Он встал рядом с Ронаном, пока тот не отодвинул полку, чтобы восхититься злодеянием. Сезонно украшенная пальма и два безликих любителя позагорать были заперты внутри, наряду с написанным краской ошибочным утверждением: ГДЕ-ТО ВСЕГДА РОЖДЕСТВО.

— Блеск, — благоговейно прошептал Ноа, встряхивая шар. Естественно, это был даже не поддельный снег, а блестки, которые ложились, как вечный праздничный песок. Ронан и Чейнсо вдвоем наблюдали с замиранием сердца, как красочные частички оседали на пальму.

Вниз по проходу Гэнси предложил по телефону:

— Ты мог бы остаться на Монмауте. На ночь.

Ронан резко засмеялся, достаточно громко, чтобы его услышал Гэнси. Адам был воинственно настроен оставаться у себя, даже если там было ужасно. Даже если комната была бы в пятизвездочном отеле, это было бы для него ненавистно. Потому что это был не дом с синяками, который Адам так отчаянно и постыдно покинул, и Фабрику Монмаут гордость Адама бы не приняла за новый дом. Иногда Ронан думал, что Адам настолько привык правильно страдать, что он сомневался относительно любого пути, не приносящего агонии.

Гэнси повернулся к ним спиной.

— Слушай, я не знаю, о чем ты говоришь. Рамирез? Я ни с кем не говорил в церкви. Да, две тысячи четыреста долларов. Я знаю эту часть. Я…

Значит, они говорили о письме из Аглионбая, и Ронан, и Гэнси получили такие же.

Теперь голос Гэнси был низким и злым.

— В каком-то смысле это не мошенниче… нет, ты прав. Ты прав, я абсолютно не понимаю. Я не знаю и даже не буду.

Возможно, Адам соединил между собой изменения в его арендной плате и оплате обучения. Это было несложное умозаключение, и он был умен. Было также легко повесить это на Гэнси. Если бы Адам подумал поточнее, он бы обнаружил, что бесконечные связи со Святой Агнесс были у Ронана. И как, кто бы ни стоял за изменением арендной платы, он должен был войти в церковный офис одновременно с пачкой наличных и горячим желанием убедить церковную леди лгать о поддельной налоговой ставке. Последуй он таким путем, оказалось бы, что имя Ронана написано надо всем этим. Но одна из изумительных вещей в Ронане Линче была такова, что никто даже не ожидал бы от него хороших поступков.

— Это был не я, — сказал Гэнси, — но я рад, что так получилось. Отлично. Извлеки из этого, что тебе нужно.

Дело было в том, что Ронан знал, как выглядит лицо перед тем, как будет повреждено. Он видел его в зеркале слишком часто. У Адама были линии переломов по всему телу.

Рядом с Ронаном очень удивленным образом вздохнул Ноа:

— Ох!

А потом он исчез.

Снежный шар упал на пол туда, где только что были ноги Ноа. Он оставил влажный, вихляющий след, когда откатился. Чейнсо в шоке укусила Ронана. Он сжал ее, отпрыгнув от звука.

Продавщица произнесла:

— Так-так.

Она не видела представления. Но она ясно знала, что произошло.

— Не волнуйтесь, — громко сказал Ронан. — Я заплачу.

Он никогда бы не сознался, как сердце колотилось у него в груди.

Гэнси резко и озадаченно повернулся. Сцена — Ноа пропал, уродливый снежный шар катился наполовину под стеллажом — предлагала неспешное объяснение. Он обратился к Адаму:

— Держись.

Внезапно по всему телу Ронана пробежал холод. Не легкий холодок, а совершенный холод. Холод, который сушит рот и замедляет кровь. Сначала оцепенели его пальцы ног, а затем и рук. Чейнсо испустила ужасный скрипучий звук.

Она закричала:

— Кра!

Он положил замерзшую руку ей на голову, успокаивая ее, хотя самому было неспокойно.

Затем вновь появился Ноа в сильном шуме, будто сила, примыкая, потрескивала. Его пальцы держали руку Ронана. Холод сочился из точки контакта, так как Ноа вытягивал тепло, чтобы быть видимым. Вокруг них рассеялось абсолютно идеальное дыхание летнего генриеттовского воздуха, запах леса, когда умер Ноа.

Все они знали, что Ноа мог опускать температуру в комнате, когда только появлялся, но этот уровень был чем-то новым.

— Стоять! Сначала можно и спросить, придурок! — сказал Ронан. Но не оттолкнул его. — Что это было?

Глаза Ноа были широко раскрыты.

Гэнси сказал Адаму:

— Я тебе перезвоню.

Продавщица окликнула:

— Мальчики, вы уже все?

— Почти! — отозвался Гэнси своим ободряющим медовым голосом, засовывая телефон в задний карман. — Я приду за бумажными полотенцами через минутку! Что тут происходит? — это последнее он прошипел Ронану и Ноа.

— Ноа взял отгул.

— Я потерял… — Ноа боролся со словами. — Не было воздуха. Она ушла. Ли… линия!

— Энергетическая линия? — уточнил Гэнси.

Ноа один раз кивнул, неаккуратно, одновременно с пожатием плеч.

— Мне ничего… не оставалось. — Выпустив Ронана, он отбросил руки.

— Не за что, чувак, — проворчал Ронан. Он все еще не чувствовал пальцев ног.

— Спасибо. Я не имел в виду… ты был там. О, блеск.

— Да, — раздраженно ответил Ронан. — Блеск.

Гэнси поспешно достал протекающий снежный шар и исчез у прилавка. Он вернулся с квитанцией и рулоном бумажных полотенец.

Ронан спросил:

— Что с Перришем?

— Он видел женщину в своей комнате. Говорит, она пыталась общаться с ним. Он, кажется, немного в панике. Я думаю, должно быть, энергетическая линия увеличилась.

Он не сказал, что, может быть, что-то страшное произошло с Адамом в тот день, когда он пожертвовал собой в Энергетическом пузыре. Может, он навредил всей Генриетте, пробудив энергетическую линию. Потому что они не могли поговорить об этом. Так же, как они не могли поговорить об Адаме, укравшем Камаро той ночью. Или о том, что он в основном делал все, что Гэнси просил не делать. Если Адам глупил в отношении своей гордости, то Гэнси глупил в отношении Адама.

Ронан повторил:

— Энергетическая линия увеличилась. Верно. Да, держу пари, это так.

Все фантазии Доллар-Сити были разрушены. Пока Гэнси шел впереди, Ноа обратился к Ронану:

— Я знаю, почему ты бесишься.

Ронан ехидничал, но его пульс ускорился.

— Тогда скажи мне, провидец.

Ноа ответил:

— Не моя работа — рассказывать чужие секреты.

Глава 10

— Я думал, ты пойдешь со мной, — осторожно сказал Гэнси, спустя два часа. Он прижимал телефонную трубку плечом к уху, пока раскатывал массивный рулон на полу Фабрики Монмаут. Многочисленные низкорасположенные лампы по всей комнате светили прожекторами на бумагу. — На вечеринку моей мамы. Ты сможешь потом пройти там интернатуру, если подойдешь.

Адам по другую сторону телефона не сразу ответил. Было трудно сказать, обдумывал ли он или был рассержен таким предложением.

Гэнси продолжал раскручивать рулон. Это были распечатанные в высоком разрешении энергетические линии, которые были замечены случайно заинтересовавшимися спутниками. Чтобы соединить изображения и затем напечатать в цвете, понадобилось целое состояние, но это все стоит того, если он найдет хоть какую-нибудь странность. Если же нет, они смогут использовать эту карту для своих поисков. Кроме того, она была красивой.

Он услышал, как из комнаты Ронана раздался смех Ноа. Тот с Ронаном метали различные объекты из окна второго этажа на парковку внизу. Стоял ужасный грохот.

Голос Ронана повысился. Он рассердился.

— Ноа, не эта.

— Я бы подумал, если бы мог свалить с работы, — ответил Адам. — Наверное, смогу. Считаешь, должен?

Гэнси с облегчением сказал:

— О, да. — Он подтащил свой стул у стола на угол карты с тем, чтобы та не скатывалась обратно в рулон. На другой угол он положил копию «Триады острова Британия»[10].

— Слышно что-нибудь от Блу? — поинтересовался Адам.

— Сегодня вечером? Она же работает, разве нет? — Поворот, поворот, поворот. Он перемещал его ногой пошагово, чтобы удержать ровно. Было на удивление удовлетворительно видеть акры и акры леса, гор и рек, расстилающиеся у него под ногами. Он подумал, что, если бы он был богом, точно так он бы создавал свой новый мир. Разворачивая его, словно ковер.

— Ну да. Просто… она когда-нибудь говорила тебе что-либо обо мне?

— Например?

Долгое молчание.

— О поцелуях, наверное.

Гэнси остановил свою работу. На самом деле, Блу во многом призналась относительно поцелуев. А именно то, что ей твердили всю ее жизнь: она бы убила свою настоящую любовь, если бы поцеловала его. Было странно помнить тот момент. Он помнил, что сомневался в ней. Сейчас бы не стал. Блу была причудливой, но благоразумной, как утконос, или один из тех сандвичей, которые нарезались кружочками для затейливого чаепития.

Она также просила Гэнси не рассказывать Адаму о своей исповеди.

— Поцелуях? — повторил он уклончиво. — Что происходит?

Еще один грохот из комнаты Ронана и последующий за ним дьявольский смех. Гэнси задался вопросом, должен ли он остановить их до того, как это сделают механизмы со стробоскопами.

— Не знаю. Она не хочет, — сказал Адам. — Я не виню её. Наверное. Я сам не знаю, что делаю.

— А ты спрашивал ее, почему она не хочет? — поинтересовался Гэнси, хотя он не желал слышать ответ. Он резко устал от разговора.

— Она сказала, что была слишком молода.

— Возможно, так и есть.

Гэнси понятия не имел, сколько Блу лет. Он знал, что она только что закончила одиннадцатый класс. Может, ей было шестнадцать. Может, восемнадцать. Может, она двадцатиоднолетняя, просто невысокая и хорошо сохранилась.

— Не знаю, Гэнси. Это звучит правдоподобно? Ты встречался больше, чем я.

— Сейчас я ни с кем не встречаюсь.

— За исключением Глендовера.

Гэнси тут спорить не собирался.

— Слушай, Адам, я не думаю, что дело в тебе. Думаю, ты ей очень нравишься.

Ясно, что Адаму не понравился этот ответ, потому что он ничего не сказал. Это дало Гэнси достаточно времени, чтобы вспомнить момент, когда он впервые подошел к ней в Нино от имени Адама. Насколько жутко это было. С тех пор он насчитал с десяток различных способов, которыми мог бы все сделать лучше.

Что было глупо. Ведь все сработало, правда? Сейчас она с Адамом. Будь или не будь Гэнси первоклассной задницей в момент, когда они встретились, это бы ничего не изменило.

— Ни за что, чувак! — закричал Ноа, но как будто он не это имел в виду. Его слова большей частью были смехом. — Ни за что…

Гэнси пнул рулон с изображением достаточно сильно, чтобы тот криво покачнулся у края и сдвинулся за круг света. Встав, парень прошел к окнам на восточной стене фабрики. Облокотившись локтем на раму, он прижался лбом к стеклу, глядя на раскинувшуюся большую и черную Генриетту внизу.

Однажды ему снилось, что он нашел Глендовера. Это был не сам момент обнаружения, а день после. Он не забыл ощущение мечты. Это была не радость, а, вместо нее, отсутствие боли. Он не мог забыть эту легкость. Свободу.

— Я не хочу сделать все скверным, — наконец, сказал Адам.

— А все скверно?

— Нет. Наверное, нет. Но каким-то образом всегда становится так.

Гэнси наблюдал тонкий свет фар автомобилей, когда они покидали Генриетту, напоминая ему о его миниатюрной версии города. Ранний, незаконный фейерверк запускали на видном месте.

— Ну, она на самом деле не похожа на девчонок. То есть, конечно, она девушка. Но не такая, с которыми я встречался. Это Блу. Ты можешь просто ее спросить. Мы видим ее каждый день. Хочешь, я поговорю с ней?

Это было то, что он, безусловно, чувствуя сто процентную уверенность в желудке, был не заинтересован выполнять.

— Я реально плох в разговорах, Гэнси, — убедительно сказал Адам. — А ты действительно в этом хорош. Может… может быть, если бы это просто произошло естественно?

Плечи Гэнси опустились, его дыхание затуманило стекло и исчезло.

— Конечно.

— Спасибо. — Адам замолчал. — Я просто хочу, чтобы хоть что-то было просто.

«Как и я, Адам, как и я».

Дверь в спальню Ронана распахнулась. Повиснув на дверной раме Ронан высунулся, чтобы посмотреть за Гэнси. Когда он так делал, то был похож одновременно на опасного Ронана, которым он являлся, и на веселого Ронана, которым он был, когда его впервые встретил Гэнси.

— Ноа здесь?

— Подожди, — сказал Гэнси Адаму. А затем Ронану: — Почему бы он здесь был?

— Нет причин. Просто нет причин. — Ронан со стуком захлопнул дверь.

Гэнси обратился к Адаму:

— Извини. У тебя все еще есть костюм для вечеринки?

Ответ Адама потонул в звуке открывающейся двери второго этажа. В ней появился Ноа. Уязвленным тоном он сказал:

— Он выбросил меня в окно!

Голос Ронана пропел из-за закрытой двери:

— Ты уже мертв!

— Что там происходит? — поинтересовался Адам.

Гэнси смотрел на Ноа. Тот не выглядел потрепанным.

— Понятия не имею. Ты должен приехать.

— Не сегодня, — ответил Адам.

«Я теряю его, — подумал Гэнси. — Я теряю его в Энергетическом пузыре». Он считал, что, оставаясь дальше от леса, он удерживал старого Адама — откладывал последствия того, что случилось ночью, когда все пошло неправильно. Но, может быть, это просто не имеет значения. Энергетический пузырь забрал бы его в любом случае.

Гэнси произнес:

— Ну, просто убедись, что у тебя есть красный галстук.

Глава 11

В эту ночь Ронану снились деревья. Это был массивный старый лес, дубы и белые клены, пробивающиеся через холодную горную почву. Листья неслись по ветру. Ронан чувствовал размер горы под ногами. Ее возраст. Далеко внизу билось сердце, обернутое всем миром, оно билось медленнее, сильнее и более непоколебимо, чем собственное сердце Ронана.

Он бывал здесь раньше, множество раз. Он вырос с этим повторяющимся лесным сном. Корни леса переплелись с его венами.

Воздух двигался вокруг него в лесу, и он слышал свое имя.

«Ронан Линч Ронан Линч Ронан Линч»

Здесь не было никого, кроме Ронана, деревьев и вещей, о которых грезили деревья.

Он танцевал на лезвии ножа между бодрствованием и сном. Когда он грезил так, как сейчас, он был королем. Мир был его, чтобы согнуться. Его, чтобы гореть.

«Ронан Личн, Грейворен, tu es Грейворен».

Голос лился отовсюду и неоткуда. От слова «Грейворен» его кожу покалывало.

— Девочка? — произнес он.

И там была она, осторожно выглядывала из-за дерева. Когда Ронан впервые грезил о ней, у нее были длинные медовые волосы, но спустя несколько лет они изменились до короткой эльфоподобной стрижки, в основном спрятанной под белой шапочкой. Он взрослел, она — нет. По каким-то причинам она напоминала Ронану старую черно-белую фотографию рабочих в Нью-Йорк Сити. У нее был такой же несчастный и обреченный вид. Ее присутствие делало для него легче процесс извлечения предметов из сна.

Он потянулся рукой к ней, но она вышла немедленно. Она в страхе оглядывалась вокруг. Ронан не мог ее обвинить. В его голове были ужасные вещи.

— Давай.

Он еще не знал, что хотел взять из этого сна, но знал, что был настолько живой тут, что это будет легко. Но Девочка-Сиротка осталась вне досягаемости, его пальцы вцепились в кору.

— Ronan, manus vestras! — сказала она. «Ронан, твои руки!»

Его кожа дрожала и покрывалась мурашками, и он понял, что мурашки были от ос, тех самых, которые много лет назад убили Гэнси. На этот раз их было не много, всего несколько сотен. Иногда ему снились машины, полные ос, дома, кишащие ими, миры, заполненные осами. Иногда эти осы во сне убивали и Ронана тоже.

Но не сегодня. Не тогда, когда он был самой ядовитой штукой посреди этих деревьев. Не тогда, когда его сон являлся глиной в его руках.

Он думал: «Это не осы».

И они осами не были. Когда он поднял руки, его пальцы были покрыты божьими коровками, такими же яркими, как капли крови. Они кружили в воздухе с резким летним ароматом. Каждое крылышко было гудящим голосом, говорящим на простом языке.

Трусливая Девочка-Сиротка показалась только после того, как они улетели. Она и Ронан двигались из одной части леса в другую. Она напевала припев популярной песни снова и снова, а деревья над головой бормотали:

— Ронан Линч, loquere pro nobis.

«Говори за нас».

Внезапно он уткнулся в полосатую скалу, столь же высокую, как и он. Колючий кустарник и ягоды росли у ее основания. Это было знакомо, будто скала была слишком твердой, чтобы быть сном, и Ронан почувствовал пульсацию неуверенности. Были ли он сейчас во сне или в воспоминании? Такое реально происходило?

— Ты спишь, — напомнила ему девочка по-английски. Он уцепился за ее слова, снова король. Встав лицом к лицу со скалой, он знал, что должен сделать, что уже делал. Он знал, что будет больно.

Девочка отвернулась, когда Ронан схватил колючий кустарник и ягоды. Каждый шип кустарника кололся, как жало осы, угрожая разбудить его. Он рвал куст, пока его пальцы не стали темными от сока и крови, темными, как чернила на его спине. Он медленно прочел слова на скале:

«Arbores loqui latine». Деревья говорят на латыни.

— Ты делал это раньше, — сказала девочка.

Время было кругом, колеей, поношенной лентой, с которой Ронан не уставал играть.

Голоса ему шептали:

— Gratias tibi ago. — «Спасибо».

Девочка добавила:

— Не забудь про очки!

Ронан проследил за ее взглядом. Между цветами, поломанными лозами и опавшими листьями блестел белый предмет. Когда он его очистил, на него смотрели солнечные очки Кавински. Он пробежался большим пальцем по гладкой поверхности пластика, затуманив тонированные линзы дыханием. Он проделывал это, пока не смог почувствовать даже выгравированный круг на тонком шурупе ушной душки. От сна к воспоминаниям и к реальности.

Он поднял глаза на девочку. Та выглядела напуганной. Она всегда в эти дни выглядела напуганной. Мир — пугающее место.

Она сказала:

— Забери меня с собой.

Он проснулся.

Этой ночь Серому Человеку снилось, что его закололи.

Сначала он чувствовал каждую отдельную рану. Особенно ту первую. Он был неполоман и целен, а затем эта целостность была украдена тем вором, ножом. Так что проникновение было худшим. На полдюйма выше его левой ключицы, его придавило к земле и наполовину лишило дыхания.

Затем снова, но ближе к закруглению плеча, блеснув у ключицы. А потом на два дюйма ниже пупка. Слово «желудок» было и глаголом, и существительным. Еще один удар ножом и еще один. Скользко.

И тут Серый Человека стал нападающим. Рукоять ножа была ребристой и постоянной в его руке. Он бы закалывал этот кусок мяса всю жизнь. Он был рожден, когда это началось, и он умрет, когда закончит. Эта рана удерживала в нем жизнь: момент, когда лезвие отделяет новый дюйм кожи. Сопротивление, а затем ничего. Поймать и отпустить.

А потом Серый Человек стал ножом. Он был лезвием в воздухе, вдохнув, а затем он был оружием внутри, задержав дыхание. Он был ненасытен, жаден и никогда не удовлетворен. Голод был особью, и он был лучшим в своем роде.

Серый Человек открыл глаза.

И посмотрел на часы.

Затем перевернулся и продолжил спать.

В эту ночь Адам не видел снов. Ворочаясь на матраце, он закрывал лицо по-летнему горячей рукой. Иногда, если он закрывал рот и нос, с этой стороны удушья сон бы его победил.

Но одновременно и сожаление, и воспоминания о кратком видении держали дремоту в страхе. Неправильность и безжизненность женщины все еще висели в воздухе в комнате. Или, может быть, внутри него. «Что я сделал?»

Он достаточно бодрствовал, чтобы думать о доме — это не дом, он никогда не был домом, те люди не существовали, а если и существовали, они были для тебя ничем — и думать о лице Блу, когда он потерял самообладание. Он достаточно бодрствовал, чтобы точно вспомнить запах леса, когда он приносил себя в жертву. Он достаточно бодрствовал, чтобы задаться вопросом: может, он принимал неверные решения всю свою жизнь. Или он сам был неверным решением, даже до того, как родился.

Он желал, чтобы лето кончилось. По крайней мере, когда он был в Аглионбае, он мог перевернуть свои бумаги и увидеть оценки, конкретное доказательство его успеха в чем-то.

Он достаточно бодрствовал, чтобы размышлять о приглашении Гэнси. Там могла быть интернатура. Адам знал, это была любезность. Это было неправильно? Он говорил «нет» так долго, что не знал, когда сказать «да».

И, возможно, крошечная, осторожная часть его ума сказала, что, наверное, это будет зря. Когда они почуют запах генриеттовской грязи у него под ногтями.

Он ненавидел тот осторожный способ, которым Гэнси спросил его об этом. На цыпочках, прям как Адам научился ходить вокруг своего отца. Ему требовалась кнопка перезагрузки. Просто нажать на нее на Адаме Перрише и начать все заново.

Он не спал, а когда уснул, он не видел снов.

Глава 12

Следующим утром Блу внимательно просматривала задание по летнему чтению, когда её тетя Джими пронесла через её спальню тарелку, полную тлеющей растительности. Джими, мать Орлы, была такой же высокой, как Орла, но в несколько раз шире. К тому же, она обладала той же грацией, что и Орла, а это означало, что её бедра стукнулись о каждый предмет мебели в комнате Блу. Каждый раз, когда это происходило, она вскрикивала что-то вроде: «Мама дорогая!» и «Стоять-не падать». И это звучало хуже, чем настоящие ругательства.

Блу оторвала свой затуманенный взор от страницы, её ноздри страдали от дыма.

— Что ты делаешь?

— Окуриваю, — ответила Джими. Она держала тарелку перед холстом с деревьями, который Блу повесила на стену, и дула на пучок трав, направляя дым на художество.

— Та ужасная женщина оставила столько негативной энергии.

Той ужасной женщиной была Нив, приходившаяся Блу теткой наполовину, которая пропала в начале этого года после использования ритуала черной магии на их мансарде. И окуривание было обычной практикой, при которой использовался дым симпатических трав, чтобы очиститься от отрицательной энергии. Сама же Блу всегда считала, что наверняка есть лучшие способы с толком распорядиться травами, чем придавать их огню.

Теперь Джими махнула лавандой и шалфеем Блу в лицо.

— Священный дым, очисти душу этой юной женщины передо мной и дай ей немного здравого смысла.

— Эй! — возмутилась Блу, поднимаясь. — Думаю, я очень разумна, восемьдесят семь благодарностей! Там же нет полыни, да? Потому что у меня дела! — Джими утверждала, что полынь совершенствовала её ясновидение. Она, казалось, не возражала против временного, изменяющего сознание эффекта. Мрачно, подобно Орле, она произнесла:

— Нет, твоя мать не позволила бы.

Блу мысленно поблагодарила свою мать. Предполагалось, что должны были подойти Гэнси с Адамом, и последние, чего ей хотелось, это нести ответственность за то, что она окажется под легким кайфом. «Хотя, — подумала она, почувствовав себя чуть более, чем неуютно, — возможно, Адаму пойдет на пользу, если его чуть-чуть отпустит». Она гадала, собирается ли он перед ней извиняться.

— В таком случае, — сказала она, — не окуришь ли ты мой шкаф тоже?

Джими нахмурилась:

— Нив и там побывала?

— С Нив, — сказала Блу, — никогда не знаешь наверняка.

— Я произнесу там дополнительную коротенькую молитву.

Коротенькая молитва растянулась чуть дольше, чем ожидала Блу, и спустя несколько минут она спасалась от дыма бегством. В коридоре она обнаружила, что Джими уже распахнула двери мансарды, приготовив для окуривания прежние покои Нив. Было похоже на приглашение.

Бросив взгляд на коридор, она ступила на лестницу и поднялась. Воздух немедленно потеплел и начал вонять. Пространство все еще пронизывал отвратительный запах асафетида, одного из ингредиентов духов Нив, а летняя духота мансарды ничуть его не улучшала.

Оказавшись на самом верху лестницы, она засомневалась. Большинство вещей Нив были все еще наверху, но они были сложены и убраны в коробки, ожидая последующего выноса на застеленном матраце. Все маски и символы были сняты с наклонных незавершенных стен, а свечи аккуратно упакованы конусом вниз в пластиковый контейнер. Но зеркала Нив остались не потревоженными — два зеркала в человеческий рост, направленные друг на друга. А между ними, на полу, был помещен черный шар. Магический шар Нив для предсказаний.

Основание было отполировано воспоминанием о недавно бывшей там жидкости, даже несмотря на то, что Нив уже как почти месяц не жила в этой комнате. Блу не знала, кто мог еще пользоваться шаром. Она знала, что Мора, Персефона и Кайла в основном не одобряли ритуалы. Воплощение было технически простым: гадающий смотрел в зеркало или темный шар, заполненный жидкостью, вытянув свое сознание в пространство вне себя, и видел будущее или другое место в отражении.

На практике, как рассказывала Мора Блу, он был непредсказуем и опасен.

«Душа, — говорила она, — уязвима вне сознания».

В последний раз, когда Блу видела этот шар, Нив разглядывала в нем некое место, спрятанное на энергетической линии. Возможно, где-нибудь в Энергетическом пузыре.

И вот, в удушающей жаре мансарды Блу вздрогнула. Было легко забыть тот ужас, который сопровождал их поиск Энергетического пузыря. Но сияющий круг у основания магического шара все вернул в одну секунду.

«Кто же тебя использует?» — гадала Блу. И, разумеется, это была только первая половина вопроса.

Второй половиной было: «И что ты сейчас ищешь?»

Ронан Линч верил в небеса и в ад. Однажды он видел дьявола. Это было тихое позднее утро в Барнс, когда солнце сожгло туман, потом холод, а затем подпалило до тех пор, пока все не замерцало от жары. На этих защищенных полях никогда не бывало жарко, но в это утро воздух заставлял потеть. Ронан раньше никогда не видел, чтобы крупный рогатый скот задыхался. Все коровы напрягались и высовывали свои языки, вспененные из-за жары. Его мать послала Ронана отвести их в тень сарая.

Ронан направлялся к раскаленным металлическим воротам и, когда подошел, то мельком заметил своего отца, уже в сарае. В четырех ярдах от него стоял красный человек. Он был не по-настоящему красным, а обгоревше-оранжевым, словно огненный муравей. И он был не совсем человеком из-за рогов и копыт. Ронан помнил чуждое создание, насколько реальным оно было. Никакой костюм в мире не смог бы этого передать, ни один рисунок в комиксе. Они все забыли, что дьявол был животным. Глядя на красного человека, Ронан был поражен изяществом тела, количеством удивительных составных частей, двигающихся плавно, гармонично, в отличие от его собственных.

Найл Линч держал оружие в руке (у Линчей было множество оружия всех размеров), и как раз в тот момент, когда Ронан открыл ворота, его отец выстрелил этому нечто тринадцать раз в голову. Тряхнув рогами, невредимый дьявол блеснул своими гениталиями перед Найлом Линчем, прежде чем исчезнуть. Этот образ так и не покинул Ронана.

Поэтому Ронан превратился в противоположность евангелиста. Правда клокотала и росла внутри, и в нем было заложено, что не с кем этим поделиться. Никому не хотелось видеть ад, пока они бы пред ним не предстали. Никто не должен жить с дьяволом. Сколько проповедей, держащихся на вере, было разрушено после того, как вам больше они не требовались, чтобы верить.

Так вот, было воскресенье, а каждое воскресенье он отправлялся в церковь Святой Агнесс. Гэнси с ним не было — он принадлежал некой религии, которая требовала посещение церкви только на Рождество — но Ноа пошел с ним. Ноа не был католиком при жизни, но в последнее время решил обрести свою веру. Никто в церкви его не заметил, и, скорее всего, Бог его тоже не замечал, но Ронан, как человек, которого Господь игнорировал, не возражал против компании.

Сегодня Ронан мрачно ступил через огромные старые двери и зачерпнул немного святой воды из фонтана, пока члены хора, сощурив глаза, следили за ним. Он осмотрел скамьи в поисках Деклана. Дьявол приводил того в церковь каждое воскресенье, но именно Мэттью привел его на скамью рядом с Декланом.

Его старший брат сидел на последней скамье с закрытыми глазами, облокотившись затылком в дерево. Как всегда он оделся для церкви: рубашка с воротником, белая, словно невинность, узел на галстуке крепкий и освященный, брюки покорно отутюжены. Однако на этой неделе у Деклана были зомби-синяки под обоими глазами, ужасно красные, зашитые порезы на скуле и бесспорно сломанный нос.

Настроение Ронана улучшилось. Он брызнул святой водой Деклану в лицо со своих все еще влажных пальцев.

— Что за чертовщина с тобой случилась?

Две женщины через три скамьи впереди шептались между собой. Орган журчал на заднем плане.

Деклан не открывал глаза.

— Кража со взломом. — Он пробормотал это с настолько минимальным усилием, насколько только может человек, открыв рот так широко, чтобы было достаточно для вылетевших слов.

Ронан и Ноа обменялись взглядами.

— Ох, да ладно, — сказал Ронан. Для начала, это была Генриетта. И под конец, это была Генриетта. Никого не обворовывают ночью, а если и обворовывают, то их не избивают. А если кого и избивают, то только не братьев Линч. Был кое-то похуже Ронана в Генриетте, и этот похуже был слишком занят, гоняясь по округе на маленькой белой Митсубиши, чтобы грабить Линчей. — Что они украли?

— Мой компьютер. И немного денег.

— И твое лицо.

Деклан просто вздохнул, медленно и осторожно. Ноа присел на самый край церковной скамьи, Ронан проскользнул рядом с ним. Когда он опустился на подставку для коленопреклонения, он почувствовал резкий запах больничного антисептика от своего брата. На мгновение дезориентированный, он задержал дыхание. Он встал на колени и положил голову на руки. Перед глазами стояло изображение кровавой монтировки рядом с головой отца. «Я пришел недостаточно быстро, прости, прости. Почему из всего, что я могу, я не могу изменить…» Пока шепот вокруг них ослабевал, он сосредоточился на лице старшего брата и безуспешно попытался представить человека, который мог бы избить Деклана. Единственным, кто когда-либо преуспевал в избиении одного из братьев Линч, был другой из братьев Линч.

После того, как он исчерпал эту мысль, Ронан поддался короткой привилегии ненавидеть себя, как он обычно и делал в церкви. Было что-то удовлетворительное в признании этой ненависти, что-то успокаивающее в этом маленьком подарке, который он позволял себе каждое воскресенье.

Через минуту подставка для коленопреклонения прогнулась, и к нему присоединился Мэттью. Даже без этого движения Ронан бы узнал о его присутствии при помощи большой дозы одеколона, которая, как всегда казалось Мэттью, требовалась в церкви.

— Привет, дружок, — прошептал младший. Он был единственным человеком, которому могло сойти с рук назвать Ронана «дружком». Мэттью Линч был парнем-медведем, квадратным, массивным и серьезным. Его голова была покрыта мягкими, золотистыми кудрями, в отличие от других членов их семьи. В его случае, идеальные зубы Линчей были обрамлены простой улыбкой с ямочками. Он пользовался двумя видами улыбки: та, которой предшествовал застенчивый наклон подбородка, ямочки, а потом — БАМ — улыбка. И другая, которая дразнила перед БАМ заразительным смехом. Женщины всех возрастов называли его восхитительным. Мужчины всех возрастов называли его приятелем. Мэттью не удавалось гораздо больше вещей, чем его братьям, но, в отличие от Деклана или Ронана, он всегда старался изо всех сил.

У Ронана была тысяча ночных кошмаром о том, как с Мэттью что-то случается.

Мэттью подсознательно оставил достаточно места для Ноа, но не удостоил того приветствием. Ронан когда-то спросил Ноа, выбрал ли тот быть невидимым, и Ноа загадочно ответил с болью в голосе:

— Почему тебе надо постоянно твердить об этом?

— Ты видел лицо Деклана? — прошептал Мэттью Ронану. Грустно играл орган.

Деклан сдерживал голос достаточно тихим для церкви.

— Вообще-то я здесь.

— Кража со взломом, — сказал Ронан. Серьезно? Такая же правда, как та болезнь, которая, как думал Деклан, могла его убить.

— Иногда, когда я звоню, — пробормотал Деклан все еще тем странным низким голосом из-за попытки не двигать ртом в процессе, — мне действительно нужно, чтобы вы приехали.

— Мы беседуем? — спросил Ронан. — Это именно то, что сейчас происходит?

Ноа усмехнулся. Он не выглядел слишком набожным.

— Кстати, Джозеф Кавински — не тот, с кем я бы хотел, чтобы вы тусовались, — добавил Деклан. — Не фыркай. Я серьезно.

Ронан же вложил в свой взгляд все презрение, на которое был способен. Через Ноа потянулась дама, чтобы нежно погладить голову Мэттью, прежде чем продолжить идти по проходу. Её, похоже, не волновало, что ему пятнадцать, что было в порядке вещей, потому что его это тоже не волновало. Ронан же с Декланом наблюдали за этим взаимодействием с благостным выражением лиц родителей, которые наблюдают за своим одаренным чадом за работой.

Деклан повторил:

— Ну, он действительно опасен.

Иногда казалось, что Деклан думал, будто то, что он на год старше, давало ему особые знания о темной стороне Генриетты. А в виду он имел вопрос: знал ли Ронан, что Кавински был наркоманом.

Ноа прошептал ему на ухо:

— А крэк[11] — то же самое, что и скорость[12]?

Ронан не ответил. Он не думал, что это была очень соответствующая для церкви беседа.

— Я знаю, ты думаешь, ты никчемный, — сказал Деклан. — Но ты и приблизительно не такая задница, каким себе представляешь.

— Ох, иди к черту, — выплюнул Ронан, прямо когда мальчики, прислуживающие у алтаря, открыли задние двери.

— Парни, — умолял Мэттью. — Будьте благочестивы.

И Деклан, и Ронан замолчали. Они молчали на протяжении всего церковного гимна в начале, который Мэттью весело пел, все чтения, во время которых Мэттью любезно улыбался, и проповедь, которую Мэттью спокойно проспал. Они молчали на протяжении всей литургии, пока Ноа сидел на скамье, Деклан ковылял по проходу и ослабил узел на галстуке, а Ронан закрыл глаза и обращался к Богу: «Пожалуйста, Господи, что я? Скажи мне, что я?» Мэттью покачал головой в сторону вина. И, наконец, молчали на протяжении заключительного гимна, когда священник и служители алтаря выходили из церкви.

Они обнаружили подругу Деклана, Эшли, ожидающую на тротуаре прямо снаружи главного входа. Она была одета в то, что только что было на обложке журналов «People» или «Cosmopolitan», а ее волосы окрашены во все оттенки светлого. У нее в каждой мочке ушей висели по три маленьких золотых сережки. Казалось, она не обращала внимания на измены Деклана, и Ронан ее ненавидел. Если по справедливости, то она тоже ненавидела Ронана.

Ронан выдал ей улыбку.

— Боишься, что загоришься, если войдешь?

— Я отказываюсь участвовать в церемонии, которая не допускает равных духовных привилегий женщинам, — сказала она. Она не встречалась глазами с Ронаном, пока это говорила, хотя она вовсе не смотрела и на Ноа, а тот странно хихикал.

— Вы оба покупаете свои убеждения по одному каталогу? — спросил Ронан.

— Ронан… — начал Деклан.

Ронан подбросил в воздух ключи от машины.

— Я просто уже уходил. — Он позволил Мэттью исполнить братское рукопожатие, которое они придумали четыре года назад, а затем посоветовал Деклану: — Держись подальше от краж со взломами.

В уличных гонках для Ронана Линча все было не так просто, как можно было бы ожидать. Большинство людей повиновались ограничению скорости. Для яростного, агрессивного поведения на дороге большинство водителей были слишком здравомыслящими в плане безопасности, слишком стеснительными, слишком принципиальными или слишком не поддающимися на провокации. Даже те, кто, возможно, раздумывал о гонках в течение нескольких минут на светофоре, как правило, понимали, что их автомобили не предназначены для этого. Гонки на дороге не валялись. Они должны быть выращены.

Вот как Ронан Линч нашел неприятности.

Для начала яркий, цветной автомобиль. Ронан проводил часы своей жизни, будучи единственным черным автомобилем в короткой прямолинейной игре до блеска наполированных автомобилей. Он искал хэтчбеки, купе. И почти никогда кабриолеты. Никто не хочет раскиданные в беспорядке волосы. Это было в списке желаний любого стритрейсера: запчасти на любой вид автомобиля, большая выхлопная труба, сдирающий асфальт обвес, объемный воздухозаборник на капоте, подкопченные фары, пламя, нарисованное на крыльях. На любом автомобиле, у которого имелись крылья. Чем больше они походил на ручки для поднятия машины, тем лучше. Силуэт бритой головы или на бок сдвинутой кепки был обещающим знаком, как локоть, нависший над дверцей. Сильно загорелая рука, подпирающая зеркало, была лучше. Стучащие басы были призывом к битве. Номера считались блатными, если они не говорили ничего типа HOTGURL или LVBUNY. Наклейки на бамперы были фигней, не считая радио колледжа. О, а лошадиные силы не значили ничего. Половину времени лучшие спортивные автомобили управлялись банкирами средних лет, боящимися всего, что находилось под капотом. Ронан обычно тоже сторонился автомобилей с несколькими пассажирскими местами, полагая, что соло-водитель наиболее вероятно разгонит машину до скорости света. Но теперь он знал, что правильные пассажиры могли бы подзадорить обыкновенного, «беззубого» водителя. Ронан ничего не любил больше, чем худого загорелого ребенка, наполовину высунувшегося из шумной большей частью мертвой красной Хонды, полной его друзей.

И так все началось. Нос вздернуть к свету. Встретиться глазами с другими водителями. Отключить кондиционер, чтобы дать машине несколько дополнительных лошадиных сил. Погазовать. Улыбнуться опасности.

Вот так Ронан находил неприятности, за исключением случаев, когда неприятностью был Кавински. Потому что тогда неприятность находила его.

После церкви Ронан и Ноа направлялись в сторону адски богатых домов, где жил Кавински с матерью. У Ронана мелькнула мысль засунуть солнцезащитные очки Кавински из сна в почтовый ящик или прицепить их к дворникам на Митсубиши. Кондиционер в БМВ работал на полную мощь против яростного полуденного пекла. Цикады перекрикивали друг друга. Нигде не было никакой тени.

— Компания, — произнес Ноа.

Кавински вырулил около БМВ на перекрестке. Над ними светофор загорелся зеленым, но улица позади была пуста, и ни один не тронулся с места. Ладони Ронана внезапно вспотели. Кавински опустил окно. Ронан сделал то же самое.

— Гомик, — сказал Кавински, нажимая на педаль газа. Митсубиши взревела и немного задрожала. Это была славная и жуткая часть процесса.

— Русский, — ответил Ронан. Он тоже вдавил педаль. БМВ зарычала немного тише.

— Здорово, давай не доводить это до крайности.

Открыв центральную консоль, Ронан вынул очки, которые нагрезил накануне ночью. Он бросил их через открытое окно на пассажирское сидение Кавински.

Светофор стал желтым, а затем красным. Кавински поднял очки и изучал их. Он сдвинул свои очки на нос и стал изучать внимательнее. Ронан с удовлетворением отметил, как близка была новая пара к оригиналу. Единственное, что получилось неверно, это оттенок, ставший немного темнее. Несомненно, Кавински, мастер подделок, должен их оценить.

Наконец, Кавински перевел пристальный взгляд на Ронана. Улыбка была лукавой. Довольной, что Ронан распознал игру.

— Неплохо, Линч. Где ты их нашел?

Ронан тонко улыбнулся. И выключил кондиционер.

— Вот так это будет? Сложно достать?

Напротив свет стал желтым.

— Да, — сказал Ронан.

Светофор над ними загорелся зеленым. Без какой-либо подготовки обе машины сорвались с места. За две секунды Митсубиши вырвалась вперед, но затем Кавински переключил передачи с третьей на четвертую.

А Ронан нет.

Он газовал.

Как только Ронан завернул за угол, Кавински дважды посигналил и показал грубый жест. Тогда Ронан скрылся с поля зрения и ускорился по направлению к Фабрике Монмаут.

В зеркале заднего вида он позволил себе малейшую улыбку.

Так вот как это, чувствовать себя счастливым.

Глава 13

Блу очень нравилось, когда парни находились у неё дома. Их присутствие в её доме было приемлемым по разным причинам. Самая простейшая заключалась в том, что Блу порой надоедало быть стопроцентной неясновидящей персоной на Фокс Вей 300 — за эти дни все чаще и чаще — и это процентное содержание значительно повышалось, когда мальчики уходили. Вторая причина была в том, что Блу видела парней, особенно Ричарда Кэмпбэлла Гэнси III, в совершенно другом свете, когда они были у неё. Не самоуверенным, с глянцевой обложки журнала, как она его впервые встретила, на Фокс Вей 300 Гэнси был самоуничижительным зрителем, одновременно нетерпеливым и неподходящим для всех экстрасенсорных искусств. Он был привилегированным туристом в стране с первобытным строем: чрезмерно любопытный, неосознанно оскорбительный, абсолютно неспособный выжить, если предоставить его самому себе.

А третья причина была в том, что это предлагало постоянство. У Блу были знакомые в школе, люди ей нравились. Но они были не навсегда. В то время, как она была дружелюбна по отношению к большему количеству из них, не было никого, с кем бы ей хотелось связать себя на всю жизнь. И она знала, что это её вина. Она никогда не была особенно хороша в заведении случайных друзей. Для Блу существовала семья, которая на Фокс Вей никогда не была в кровном родстве, а потом уже все остальные.

Когда парни приходили к ней домой, они переставали быть всеми остальными.

В данный момент Адам с Гэнси находились в узких недрах дома. Дом стоял нараспашку, обещая солнечный день, который вторгался через каждое окно. Без какого-либо обсуждения Гэнси с Блу решили, что сегодняшний день — день исследований, как только появится Ронан.

Гэнси сидел за кухонным столом в агрессивно-зеленой рубашке-поло. В его левой руке была стеклянная бутылка со странным кофейным напитком, которую он принес с собой. Правой рукой он держал один из целебных чаев Моры. Вот уже несколько месяцев мать Блу работала над линией целебных чаев, чтобы увеличить свои доходы. Блу рано заучила, что целебный не означает вкусный, и очень громогласно удалила себя из тестовой группы.

Гэнси был осведомлен хуже, поэтому принял то, что было предложено.

— Не думаю, что могу дольше ждать. Но я хотел бы свести риск к минимуму, — сказал он, когда Блу рылась в холодильнике. Кто-то заполнил целую полку отвратительными магазинными пудингами. — Не думаю, что у нас когда-нибудь выйдет сделать это безопасно, но наверняка существует более осторожный способ.

На мгновение Блу подумала, что он говорит о процессе распития одного из чаев Моры. А потом она поняла, что он говорит об Энергетическом пузыре. Блу нравилось это настолько, что трудно было держать в себе. Она всегда любила большое буковое дерево в своем дворе и дубы, которые выстроились вдоль Фокс Вей, и лес в целом, но ничто не подготовило её к деревьям в Энергетическом пузыре. Древним, переплетенным и чувствующим. И… они знали её имя.

Внушительное чувство, как намек на нечто большее.

Мора внимательно наблюдала за Гэнси. Блу подозревала, что это было не из-за того, что Гэнси ничего не говорил, а потому что она ждала, когда он выпьет какое-то отвратительное зелье, которое она заварила в стоявшей перед ним чашке.

— Я знаю, что ты собираешься сказать, — вмешалась Блу, остановившись на йогурте. На дне лежали фрукты, но она их не тронет. Она упала на стул возле стола. — Ты собираешься сказать: «Что ж, тогда вы не берете Блу».

Её мать слегка тряхнула рукой так, дескать, если знала, зачем спрашиваешь?

Гэнси сказал:

— Что? О, потому что Блу делает вещи громче?

Раздраженная Блу поняла, что Гэнси так часто звал её Джейн, что было странно слышать, когда он назвал её настоящее имя.

— Да, — ответила Мора. — Но, вообще-то, я не собиралась этого говорить, хотя это и правда. Я собиралась сказать, что у того места, должно быть, есть правила. Все, что имеет дело с энергией и духом, имеет правила… Просто мы не всегда их знаем. Поэтому для нас это кажется непредсказуемым. Но на самом деле все от того, что мы идиоты. Ты уверен, что хочешь вернуться туда?

Гэнси отпил своего целебного чаю. Подбородок Моры выпятился, когда она наблюдала за его глотком. Его лицо не изменилось, и он абсолютно ничего не сказал, но спустя мгновение, он сжал руку в некрепкий кулак и постучал им себя по груди.

— От чего, говорите, это помогает? — спросил он вежливо. Его голос был слегка странным, пока он не прокашлялся.

— Общеоздоровительный, — ответила Мора. — Кроме того, предполагается, что этот чай помогает управлять снами.

— Моими снами? — поинтересовался он.

Мора приподняла всеведущую бровь.

— Чьими еще снами тебе бы хотелось управлять?

— Ммм.

— Кроме того, чай помогает с юридическими вопросами.

Гэнси выпил столько своего странного кофе, сколько возможно не дыша, но остановился и поставил со звоном бутылку на стол.

— А мне нужна помощь в юридических вопросах?

Мора пожала плечами.

— Спроси экстрасенса.

— Мам, — сказала Блу. — Серьезно. — А Гэнси она напомнила. — Энергетический пузырь.

— О, ну ладно. Что ж, никто больше со мной не пойдет, — сказал он. — Но остается неоспоримым тот факт, что я ищу загадочного короля на энергетической линии и в загадочном лесу на энергетической линии. Я не могу сбрасывать со счетов это совпадение. Мы можем поискать где угодно, но, мне кажется, Глендовер там. И я не хочу понапрасну тратить время, когда энергетическая линия пробуждена. Я чувствую, как время уходит.

— Ты уверен, что все еще хочешь отыскать его? — спросила Мора.

Блу уже знала, что этот вопрос был неактуален. Не бросая взгляд на него, она уже понимала, что увидела бы. Она увидела бы богатенького мальчика, одетого как манекен и как телекомментатор — но глаза его были подобны спящему озеру в Энергетическом пузыре. Он очень хорошо спрятал своё ненасытное желание, но теперь, когда она увидела это желание однажды, не могла перестать видеть его. В конце концов, это было все, что она могла увидеть. Но он бы не смог объяснить это Море.

И ему никогда, на самом деле, не надо было объяснять это Блу.

Это было чем-то большим.

Он ответил очень формально:

— Да, уверен.

— Это может убить тебя, — сказала Мора.

И вот тогда наступил неловкий момент, который случается, когда двое из трех человек в комнате знают, что третий, вероятнее всего, умрет меньше, чем через девять месяцев, а тот самый, кто должен умереть, не в курсе.

— Да, — сказал Гэнси. — Я знаю. Со мной уже такое было. Смерть, я имею в виду. Тебе не нравятся кусочки фруктов? Это же самое вкусное. — Он адресовал последние два высказывания Блу, которая отдала ему свой практически пустой стаканчик йогурта. Он очень четко дал понять, что разговор о смерти закончен.

Мора, сдаваясь, вздохнула, и как раз в этот момент на кухню ворвалась Кайла. Кайла не была зла. Она просто то и дело врывалась. Она резко распахнула холодильник и выхватила из него стаканчик пудинга.

Кайла повернулась с ненавистным пудингом в руке и тряхнула им в сторону Гэнси, пригрозив:

— Просто помни, что Энергетический пузырь — это видео игра, в которую многие играют гораздо дольше тебя. И все они знают, как перейти на следующий уровень.

Она зашагала в комнату. Мора следом.

— Ну… — начал Гэнси.

— Да, — согласилась Блу. Спустя секунду она задвинула свой стул, чтобы отправиться за Морой, но Гэнси протянул руку.

— Подожди, — сказал он, понизив голос.

— Подождать чего?

Взглянув в сторону холла и гадальной, он произнес:

— Хмм, Адам.

Тут же Блу подумала об Адаме, потерявшем самообладание. Щеки потеплели.

— Что с ним?

Гэнси провел по нижней губе большим пальцем. Это был привычный жест задумчивости, проделываемый так часто, что было удивительно, как у него нет никакого налета на нижних зубах.

— Ты рассказала ему про беспоцелуйное проклятие?

Если до этого Блу думала, что ее щеки теплые, то это было ничто по сравнению с пламенем, бушующим в них теперь.

— Ты же не сказал ему, правда?

Он выглядел изящно обиженным.

— Ты же просила не говорить!

— Ну, нет. Не рассказала.

— А ты не думаешь, что надо?

Кухня не казалась очень личной, и они оба неосознанно склонились друг к другу так близко, как было возможно, чтобы удержать голоса от подслушивания. Блу прошипела:

— Все очень даже под контролем. На самом деле, из всех людей именно с тобой мне бы меньше всего хотелось это обсуждать.

— «Из всех людей!» — повторил он. — Что же я тогда за человек?

Сейчас она не имела понятия. Смущаясь, она ответила:

— Ты не… моя… бабушка или типа того.

— Ты бы говорила об этом со своей бабушкой? Я даже не могу себе представить обсуждение моей личной жизни с моей. Я полагаю, она чудесная женщина. Если тебе нравятся лысые расисты. — Он осмотрел кухню, будто искал кого-то. — Где твои, кстати? Разве в этом доме не каждая женщина — твоя родственница?

Блу неистово зашептала:

— Не будь таким не…

— Воспитанным? Неотесанным?

— Неуважительным! Обе мои бабушки умерли.

— Ладно, Боже. От чего они умерли?

— Мама всегда говорила «от вмешательства не в свои дела».

Гэнси полностью забыл, что они сохраняли секретность, и оглушительно рассмеялся. Это было мощно. Его смех. Он сделал это всего один раз, но его глаза продолжали хохотать.

Что-то внутри нее непонятно дернулось.

«О, нет! — подумала она. Но затем успокоила сама себя. — У Ричарда К. Гэнси III милый рот. Теперь я знаю, что у него еще и красивые глаза, когда он смеется. Но это все еще не любовь».

Она также думала: «Адам. Помни об Адаме».

— Имеет смысл, что у твоего состояния есть семейная история, — сказал он. — Вы съедаете всех мужчин в семье? Куда они деваются? В этом доме есть подвал?

Блу отодвинула стул и встала.

— Это как исправительный лагерь. Они не могут его взломать. Бедняжки.

— Бедный я, — вздохнул он.

— Да! Жди здесь. — Было небольшим облегчением оставить его за столом; пульс стучал, будто она бежала. Она нашла Мору и Кайлу в холле, тихо о чем-то совещающихся. И сказала матери: — Слушай. Мы определенно идем в Энергетический пузырь. После обеда, когда Ронан освободится. Такой план. Мы придерживаемся плана.

Мора проявила гораздо меньше огорчения этим заявлением, чем опасалась Блу. Фактически, она вообще не выглядела сильно подавленной.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила Мора. — Почему твое лицо такое красное?

— Потому что ты моя мать. Потому что ты авторитетное лицо. Потому что, как предполагается, ты информируешь людей о своих походных планах, когда отправляешься по опасному маршруту. И так мое лицо выглядит всегда.

— Хмм, — сказала Мора.

— Хмм, — сказала Кайла.

Блу с подозрением спросила:

— Вы не собираетесь говорить мне не ходить?

— Не в этот раз.

— Нет смысла, — согласилась Кайла.

— Кроме того, на мансарде лежит предсказывающий будущее шар, — добавила Блу.

Ее мать всмотрелась в гадальную.

— Нет, не лежит.

Блу настаивала:

— Кто-то им пользуется.

— Нет, никто.

На краю своего голоса Блу продолжала:

— Ты не можешь просто сказать, что его там нет, и никто его не использует. Потому что я не младенец, и я пользуюсь собственными глазами и мозгом все время.

— Тогда что, ты хочешь, чтобы я тебе сказала? — спросила Мора.

— Правду. Я только что сказала тебе правду.

— Она сказала! — вмешался Гэнси из кухни.

— Заткнись! — одновременно сказали Блу и Кайла.

Мора подняла руку.

— Прекрасно. Я его использую.

— Для чего?

Кайла помогла:

— Для поиска Тыковки[13].

«Мой отец!» Блу, вероятно, не должна была быть удивлена: Нив просили разыскать ее отца, и, несмотря на то, что Нив исчезла, тайна местонахождения ее отца осталась.

— Я думала, ты говорила, что гадание на магическом шаре — плохая идея.

— Это как водка, — объясняла Кайла. — Оно действительно зависит от того, кто этим занимается.

И с торчащей из пудинга ложкой она посмотрела в сторону другой комнаты, как и Мора.

Блу вытянула шею, чтобы поглядеть в ту же сторону, куда пялились они. Там был просто Адам. Он один сидел в гадальной, рассеянный утренний свет делал его мягким и пыльным. Он вынул один из столиков для карт таро из их сумки и выложил в три ряда все карты лицом вверх. Теперь он облокотился на стол и изучал изображение на каждой, одну за раз, перемещая локти к следующей, когда заканчивал с предыдущей. Он совсем не походил на Адама, который потерял самоконтроль, но очень был похож на Адама, которого она впервые встретила. Хотя именно это пугало — не было никакого предупреждения.

Мора нахмурилась. Тихим голосом она сказала:

— Думаю, мне нужно побеседовать с этим мальчиком.

— Кому-то надо, — ответила Кайла, поднимаясь по лестнице. Каждая ступенька стонала в протесте, за который наказывалась следующим шагом. — Не мне. Я переросла ходячие катастрофы.

Блу встревоженно уточнила:

— Он ходячая катастрофа?

Ее мать прикусила язык.

— Кайла любит драматизировать. Ходячая катастрофа! Поезду нужно много времени, чтобы сойти с пути, и мне не нравится называть это катастрофой. Мне нравится называть это сходом с рельсов.

Сверху до Блу донеслось радостное хихиканье Кайлы.

— Я ненавижу вас обеих, — сказала Блу, а ее мать поскакала наверх присоединиться к Кайле. — Предполагается использовать свои силы для добра, знаешь ли!

Спустя мгновение Адам обратился к ней, не поднимая глаз:

— Я могу всех вас слышать, если что.

Блу горячо надеялась, что он говорит только про Мору и Кайлу, а не о кухонной беседе с Гэнси.

— Думаешь, ты ходячая катастрофа?

— Для начала это означало бы, что я иду, — ответил он. — Мы направляемся в Энергетический пузырь, когда освободится Ронан?

Гэнси появился рядом с Блу в дверях. Он покачал пустой бутылкой в ее сторону.

— Натур продукт, — сказал он ей таким образом, который показывал, что он безоговорочно выбрал кофейный напиток, чтобы сказать Блу, что он выбрал натур продуктом кофейный напиток, а она могла ему ответить: «Заканчивай с порчей окружающей среды и всей этой ерундой».

Блу заметила:

— Лучше выброси бутылку.

Он ослепил ее улыбкой, прежде чем стукнуть дверной косяк кулаком.

— Да, Перриш. Мы идем в Энергетический пузырь.

Глава 14

Спросите кого угодно. Вирджиния, Генриетта, Фокс Вей 300 было тем самым местом, куда непременно следует сходить за спиритическим, духовным, загадочным и тем-что-будет. За вполне умеренную плату любая из женщин под крышей этого дома (кроме Блу) прочитает по ладони, погадает по картам, очистит вашу энергию, свяжет вас с умершими родственниками или выслушает ваш рассказ об ужасной неделе, которую вам пришлось пережить. Ясновидение часто было работой в течение буднего дня.

Но в выходные, когда появлялись коктейли, это часто превращалось в игру. Мора, Кайла и Персефона очищали дом от журналов, книг, коробок с хлопьями, старых колод карт Таро — всего, что имело слова и изображения. Одна женщина выбирала картинку и прятала её от остальных, и другие две экспериментировали, насколько точны были их предположения. Они делали предсказания спинами друг к другу, с картами веером, с различным числом свечей на столе, стоя в ведрах с водой, выкрикивая вверх и вниз с третьей или седьмой ступенек в прихожей. Мора называла это продолжением образования. Кайла называла это фокусами. Персефона называла это тем, чем приходится заниматься, если нет ничего по телеку.

В тот день, когда Блу с Гэнси и Адамом уже ушли, у них не было никакой работы, которую нужно было сделать. Воскресенье выдалось тихим, даже для регулярных неприхожан. Не то чтобы у женщин с Фокс Вей 300 не было спиритизма по воскресеньям. Они занимались спиритизмом каждый день, и поэтому воскресенье особенно ничем не выделялось. После того, как подростки ушли из дома, женщины отказались работать и настроились на игру в потертой, но уютной гостиной.

— Я уже довольно пьяна, чтобы воспарить, — сказала Кайла, спустя время. Она была не просто выпивающим экстрасенсом, а еще и самой близкой к сверхпознанию.

Персефона с сомнением глянула на дно своего стакана. И очень тоненьким голоском (её голосок всегда был тоненьким) грустно выдала:

— А я совсем трезвая.

Мора предположила:

— Сказываются русские корни?

— Эстонские, — поправила Персефона.

И в этот момент раздался звонок в дверь. Мора деликатно выругалась очень хорошо подобранным и крайне конкретным словом. Кайла выругалась менее деликатно: большим количеством слов с наименьшим количеством слогов. А потом Мора вышла ко входной двери и снова появилась в гостиной с высоким мужчиной.

Он был очень… сер. Одет в темно-серую футболку с V-образным вырезом, который подчеркивал мускулистый покат его плеч. Его брюки были насыщенно-серые. Волосы — пепельно-белокурые, лишенные цвета, и, ко всему прочему, вокруг рта была модная щетина недельной давности. Даже его радужка была серой. Но ни от одной из женщин в этой комнате не ускользнуло, что он красив.

— Это мистер…?

Он понимающе улыбнулся.

— Грей.

Губы всех женщин искривились в собственных понимающих улыбках.

Мора вздохнула:

— Он хочет предсказания.

— Мы закрыты, — сказал Кайла совершенно безразлично.

— Кайла, это грубо, — добавила Персефона своим кукольным голоском. — Мы не закрыты, но мы заняты?

Это было сказано вопросительно, и на Мору был брошен обеспокоенный взгляд.

— Я ему так и сказала, — подтвердила Мора. — Однако, как выяснилось, мистеру… Грею… не очень-то нужно предсказание. Он писатель, исследующий экстрасенсов. Он просто хочет понаблюдать.

Кайла загремела кубиками льда в своем стакане. Одна из её бровей выглядела исключительно скептически.

— Что пишете, мистер Грей?

Он легко ей улыбнулся. Они обратили внимание, что у него были необыкновенно ровные зубы.

— Триллеры. Много читаете?

Она едва шикнула и опрокинула бокал перед ним, оставив сливовый отпечаток помады.

— Тебя волнует, если он останется? — поинтересовалась Мора. — Он знает поэзию.

Кайла усмехнулась:

— Дайте мне строфу, и я принесу вам выпить.

Без малейшего колебания или неловкости Серый Человек засунул руки в карманы темно-серых штанов и выдал:

— Куда пропал конь?

Куда пропала юность?

Куда пропал дарующий богатство?

Где билеты на пир, проводящийся в зале?

Увы, яркий кубок; увы, воин в кольчуге; увы, слава принца!

Как только то время пройдет, в тени под короной ночи,

Как будто его не бывало.

Кайла вытянула губы вперед.

— Если расскажете на настоящем староанглийском, я плесну в напитки алкоголь.

Он рассказал.

И Кайла отправилась за напитками.

После того, как она вернулась, и Серый Человек был поощрительно усажен на изношенной кушетке, Мора сказала:

— Я предупрежу вас, что если вы что-нибудь попробуете, у Кайлы есть мейс[14].

Ради демонстрации Кайла вручила ему напиток, а затем извлекла маленький черный контейнер с перцовым балончиком из маленького красного кошелька.

Мора жестом указала на третьего члена их группы.

— И Персефона русская.

— Эстонка, — мягко поправила Персефона.

— И… — Мора показала чрезвычайно убедительный кулак, — …я знаю, как впечатать нос мужчины ему в мозг.

— Какое совпадение, — добродушно сказал Серый Человек. — Я тоже.

Он наблюдал одновременно и вежливо, и лестно, как Мора собирает карты с подушек дивана. Он наклонился, чтобы подобрать ту, которую она пропустила.

— Этот парень выглядит несчастным, — отметил он. На изображении был мужчина, заколотый десятью мечами. Страдание легло на его лицо, как и у большинства людей, заколотых десятью мечами.

— С этим парнем поработала Кайла, — произнесла Мора. — Хорошие новости для него: десятки представляют собой конец цикла. Эта карта абсолютно наихудшая.

— Кажется, нет ничего хуже десяти проколов на вашей спине и пыли в вашем рту, — согласился Серый Человек.

— Смотрите, — заметила Мора, — его лицо немного похоже на ваше.

Серый Человек изучал карту. Он провел пальцем по крови, показавшейся из спины жертвы.

— И этот меч немного похож на вас.

Он смотрел на Мору. Это был взгляд. Она смотрела в ответ. Это был тоже взгляд.

— Ну, — вмешалась Кайла.

— Не окажете ли честь, мистер Грей? — Мора протянула ему колоду карт. — Вы должны будете спросить верхние или нижние карты.

Мистер Грей серьезно подошел к вопросу. Он обратился к Кайле:

— Верх или низ?

— Трое из кубка. И, конечно, верх, — сказала Кайла с отборной и порочной улыбкой. — Единственное возможное место.

Мистер Грей снял карту сверху и перевернул ее. Конечно, это были трое из кубка.

Мора усмехнулась. Она произнесла:

— Владычица, снизу.

Мистер Грей вытянул карту снизу и продемонстрировал ее комнате. Платье Владычицы было обильно измазано углем, а ее корона усеяна чернильными фруктами или драгоценностями.

Серый Человек не спеша зааплодировал.

— Четверка жезлов снизу, — продолжила Кайла.

— Десять монет сверху, — ответила Мора.

— Туз кубков снизу, — воодушевилась Кайла.

Мора хлопнула рукой по дивану.

— Солнце снизу.

— Четыре меча сверху! — возвратила Кайла, ее рот смертельно изогнулся фиолетовым. Серый Человек листал карты снова и снова, подтверждая верные прогнозы.

Тихий голос Персефоны прорвался через возрастающее по громкости соревнование Моры и Кайлы.

— Король мечей[15].

Все повернулись взглянуть на Персефону, которая сидела, сведя вместе ноги и положив руки аккуратно на колени. Иногда казалось, что Персефоне и восемь, и восемьдесят лет одновременно; сейчас был как раз такой момент.

Рука Серого Человека покорно зависла над колодой.

— Сверху или снизу?

Персефона моргнула.

— Полагаю, шестнадцатая карта сверху.

Мора и Кайла обе подняли брови. У Кайлы поднялись выше.

Серый Человек тщательно отсчитал карты, дважды перепроверил их количество, а затем повернул шестнадцатую карту, чтобы увидели все. Король мечей — властитель его собственных эмоций, властитель его интеллекта, король причин — смотрел на них с непостижимым выражением лица.

— Это карта мистера Грея, — сказала Персефона.

Мора поинтересовалась:

— Ты уверена? — Получив бессловесное подтверждение от Персефоны, Мора повернулась к Серому Человеку. — Вы думаете, что это ваша карта?

Серый Человек переворачивал карту то в одну, то в другую сторону, как будто она открыла бы ему свои секреты.

— Я немного знаю о таро. Это ужасная карта?

— Ни одна карта не является ужасной, — сообщила Мора. Она наблюдала за Серым Человеком, примеряя короля мечей к мужчине перед собой. — И интерпретация может быть самой различной на каждом гадании. Но… король мечей — могущественная карта. Он сильный, но беспристрастный… холодный. Он очень, очень хорош в том, что касается принятия решений, основанных на фактах, а не на эмоциях. Нет, это не ужасная карта. Но я улавливаю от нее что-то еще. Что-то вроде…

— Жестокости, — закончила Кайла.

Это слово произвело на всех в комнате немедленный эффект. Море, Персефоне и Кайле, в первую очередь, на ум пришли воспоминания о сводной сестре Моры, они были самыми свежими, следом шел мальчик Гэнси и его сломанный палец. Серый Человек припомнил заплывший взгляд Деклана Линча, вытекающую из его носа кровь. Жестокость.

— Да, жестокости, — повторила Мора. — Это то, что ты имела в виду, Персефона? Да.

Трое из них неосознанно склонились друг к другу. Иногда Мора, Персефона и Кайла казались тремя частями одного целого, вместо трех отдельных женщин. Они втроем повернулись к мистеру Грею.

Он признался:

— Моя работа иногда жестокая.

— Я думала, вы сказали, что проводите исследование для романа. — Тон Моры был более чем колючим.

— Это была ложь, — признался Серый Человек. — Извините. Мне нужно было что-то быстро придумать, когда вы сказали, что сегодня не получится мне погадать.

— Так что за правда?

— Я наемник.

Это признание сопровождалось несколькими мгновениями тишины. Ответ Серого Человека казался очень легкомысленным, но его голос свидетельствовал об обратном. Это был тип ответа, который требовал немедленного разъяснения или уточнения, но мужчина ничего не предложил.

Мора произнесла:

— Это не очень смешно.

— Нет, не смешно, — согласился Серый Человек.

Все в комнате ждали реакции Моры. Она спросила:

— И вас привела сюда сегодня работа?

— Просто изучение.

— Для работы?

Мистер Грей невозмутимо сказал:

— Все изучается для работы. По-своему.

Он не сделал абсолютно ничего, чтобы его слова стали легче для принятия. Невозможно сказать, то ли он просил их поверить, то ли потворствовать ему, то ли бояться его. Он просто выложил свое признание и ждал.

Наконец, Мора заговорила:

— Должно быть, для разнообразия неплохо иметь в комнате кого-нибудь более смертоносного, чем Кайла.

Она глядела на него. Он глядел в ответ. В этом виделось бессловесное, негласное соглашение.

У них у всех было еще по одному напитку. Серый человек задавал компетентные вопросы, наполненные ироничным юмором. Некоторое время спустя он встал, отнес все пустые стаканы на кухню и извинился, взглянув на часы.

— Не то чтобы я не хотел бы остаться…

Затем он спросил, мог ли он вернуться позже на неделе.

И Мора сказала «да».

После того, как он удалился, Кайла осмотрела его бумажник, который украла, когда он уходил.

— ID фальшивое, — отметила она, закрывая бумажник и засовывая его в диванные подушки, на которых он сидел. — Но он будет скучать по своей кредитке. Почему ты вообще сказала «да»?

— Потому что подобное, — ответила Мора, — заставит меня чувствовать себя лучше, если я смогу за этим следить.

— Ох, — вырвалось у Персефоны, — я думаю, мы все знаем, за чем ты следишь.

Глава 15

Адам вспомнил, насколько жестоким, как он думал, мог быть Гэнси. Не было и дня в течение первого месяца в Академии Аглионбай, когда бы он не сомневался в своем решение о переезде сюда. Другие парни казались такими чуждыми и пугающими; он никогда не мог бы выглядеть соответствующе. Каким невероятно наивным он был, когда думал, что будет одним из обладателей комнаты, как другие аглионбайцы. А Гэнси был худшим из них. Другие парни посещали Аглионбай и вписывались в окрестную жизнь. Но Гэнси… невозможно было забыть, что он прибыл, сохранив свою жизнь неизменной, и, вместо того, чтобы вписываться, подстраивал Аглионбай под себя. Он был тем парнем, на которого все оборачивались, когда он входил в тренажерный зал. Он был студентом с самой простой улыбкой, когда его вызывали к доске на уроке латыни. Он вечно задерживался после уроков, чтобы пообщаться с преподавателями на равных:

— Мистер Гэнси, задержитесь на секунду? Я нашел статью, которая, как мне кажется, Вас заинтересует.

И он был парнем с самым красивым, интересным автомобилем и самым варварски симпатичным другом, Ронаном Линчем. Он был полной противоположностью Адама по всем возможным статьям.

Они не разговаривали. С чего бы им заговорить? Адам проскальзывал в класс и держал голову, низко наклонив, и слушал, стараясь понять, как избавиться от своего акцента. Гэнси, яростное солнце, сверкал из другой стороны вселенной, его гравитационное притяжение было слишком далеко, чтобы оказать влияние на Адама. Хотя, казалось, что в друзьях у Гэнси ходила вся школа, рядом с ним всегда был Ронан. И это была настоящая дружба, все эти безмолвные взгляды и обеспокоенные искривления губ, заставляли Адама думать, что Гэнси, должно быть, жесток. Ронан и Гэнси смеялись, думал он, над шуткой, которую весь остальной мир считал кульминационной.

Нет, Адам и Гэнси не разговаривали.

Они не перекинулись и словом, пока по прошествии шести недель учебного года Адам не проезжал мимо Комаро на велосипеде в школу. Темные следы от шин указывали на съезд на обочину; капот машины был открыт. Подобный пейзаж не был чем-то необычным: Адам видел, как Комаро увозили на эвакуаторе, по крайней мере, дважды. Не было никаких оснований думать, что Гэнси зависает над двигателем, возможно, ему захочется помощи Адама. Скорее всего, он уже вызвал механика, который у него наготове.

Но Адам остановился. Он помнил, как тогда боялся. Из всех мучительных дней в Аглионбае, этот момент был до сих пор наихудшим: опрокинув старый велик, стоять рядом с великолепным ярко-оранжевым Камаро Ричарда К. Гэнси III и ждать, когда тот повернется. Его желудок сводило от страха.

Гэнси повернулся и сказал со своим неторопливым прекрасным акцентом:

— Адам Перриш, верно?

— Да. Ди… Ричард Гэнси?

— Просто Гэнси.

Адам уже увидел, что остановило Комаро по пути своего следования. Он спросил отважно:

— Хочешь, чтобы я починил? Я немного разбираюсь в машинах.

— Нет, — кратко ответил Гэнси.

Адам вспомнил, как горели его уши, как бы ему хотелось никогда не останавливаться, как он ненавидел Аглионбай. Он был ничем, он знал это, и, разумеется, Гэнси и все они выдели его насквозь. Его никчемность. Его школьную форму с чужого плеча, потертый велик, дурацкий акцент. Он не знал, что заставило его остановиться.

Тогда Гэнси с глазами, наполненными настоящим Гэнси, сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты показал мне, как это исправить самому. Нет смысла иметь такую машину и не уметь разговаривать на ее языке. Кстати о языках, ты со мной в школе на латыни каждый день. Ты так же хорош, как и Ронан.

Это никоим образом не должно было случиться, но их дружба еще более укрепилась за время, которое потребовалось, чтобы добраться до школы этим утром — Адам продемонстрировал, как более надежно закрепить провод заземления в Камаро, а Гэнси засунул в багажник велосипед Адама, торчащий из него наполовину, чтобы они могли ехать в школу вместе. Адам исповедовался о своей работе в слесарной мастерской ради учебы в Аглионбае, а Гэнси развернулся к пассажирскому сидению и спросил:

— Что ты знаешь о Валлийских Королях?

Иногда Адам задумывался, что бы случилось, не остановись он в тот день. Что стало бы с ним прямо сейчас?

Возможно, он бы не учился все еще в Аглионбае. И, конечно, он бы в Камаро не направлялся в магический лес.

У Гэнси кружилась голова теперь, когда они решили вернуться в Энергетический пузырь. Больше всего он ненавидел стоять на месте. Он приказал Ронану поставить какую-нибудь ужасную музыку — Ронан всегда был чересчур рад быть ответственным за это дело — а затем ругал Комаро на каждом светофоре по пути из города.

— Давай резче! — кричал, задыхаясь, Гэнси. Он разговаривал сам с собой, разумеется, или с коробкой передач. — Не позволяй чувствовать запах твоего страха!

Блу вопила каждый раз, когда раздавался рев двигателя, но не без удовольствия. Ноа играл, как на барабане, на подголовнике Ронана с обратной стороны. Адам, в свою очередь, не был диким, но он старался не казаться и недиким, чтобы ради остальных не разрушать атмосферу.

Они не возвращались в Энергетический пузырь с тех пор, как Адам принес свою жертву.

Ронан опустил окно, впуская порыв горячего воздуха и запах асфальта и свежескошенной травы. Гэнси последовал его примеру. Откинутая спина Адама на виниловом сидении уже вспотела, но руки его знобило. Будет ли Энергетический пузырь претендовать на него, когда он в него вернется?

«Что я наделал?»

Гэнси свесил руку наружу, похлопав по дверце машины, будто та была лошадью.

— Довольно, Свинья. Довольно.

У Адама возникло такое чувство, будто он наблюдал за всем снаружи. Он чувствовал, как вот-вот увидит другое изображение, будто мелькнет карта Таро, которую он видел раньше. Кто-то стоял на обочине дороги?

«Я не могу доверять своим глазам».

Гэнси откинулся назад, голова повернута в сторону, пьяный и легкомысленный от счастья.

— Я люблю эту машину, — громко сказал он, чтобы его услышали сквозь рев двигателя. — Надо было купить еще четыре таких. Я просто открываю дверь одной и попадаю в другую. Одна могла бы быть гостиной, другая — кухней. В третьей я буду спать…

— А четвертая? Буфетная? — прокричала Блу.

— Не будь такой эгоисткой. Гостиная.

Камаро мчался по гравию, который привел бы их к лесу, за ними повисло облако пыли. Когда они поднимались выше, вокруг тянулись поля, зеленые и бесконечные. А когда они достигли креста, то смогли увидеть линию деревьев, где начинался Энергетический пузырь.

Желудок Адама свело внезапным куражом, таким свирепым, как в тот день, когда он решил остановить свой велосипед перед машиной Гэнси. Он чуть было не сказал что-то. Он не знал, что сказать. Еще одна картинка? Чистый экран.

Они пересекли холм.

Поле все не кончалось и не кончалось. Низкорослая трава сменилась песком, где раньше, должно быть, тек ручей, а потом снова раскинулись акры травы. Сотни акров полей.

Деревьев не было.

Машина затихла.

Гэнси проехал несколько футов, прежде чем потянуть ручной тормоз. Каждая голова в машине повернулась в направлении бесконечного поля и старого ручья. Не то чтобы там были деревья, а потом пропали. Не видно было никаких пней, ни следов шин. Похоже, что здесь никогда не было никаких деревьев.

Гэнси протянул руку, и Ронан немедленно открыл коробочку для перчаток и вынул журнал. Гэнси медленно пролистал до страницы, где аккуратно записал координаты Энергетического пузыря. Слышно было, как у Блу перехватило дыхание.

Это было смешно. То же самое, что сверять координаты Фабрики Монмаут. Они все знали, где находился пузырь.

— Джейн, — сказал Гэнси, передавая ей назад свой телефон, — пожалуйста, сверься с GPS.

Он прочитал цифры со страницы. Потом прочел их еще раз.

Блу, просматривая карту с телефона, читала с экрана. Цифры были одинаковыми. Это были координаты, которые могли привести их сюда в любое время. Координаты, которые привели сюда их профессора латыни и Нив.

Они не сделали неправильный поворот. Они не отклонялись от дороги и не парковались в неправильном месте. Здесь они обнаружили Энергетический пузырь. Здесь все началось.

Наконец, Ноа это произнес:

— Он пропал.

Глава 16

И Камаро сломался. Его чувство времени было безупречным. При обычных обстоятельствах автомобиль бы полон звуков: рев радио, пламенные беседы. Не было бы никаких слушателей для первых, едва уловимых звуков жидкости, заполняющей легкие Камаро. Но теперь, успокоенные невозможным, они все слышали, что двигатель на мгновение заклинило. Услышали, как стало заикаться убавленное радио, словно потеряв ход мыслей. Услышали, как вентилятор кондиционера вежливо кашлянул себе в кулак.

У них было достаточно времени, чтобы поднять головы и посмотреть друг на друга.

Затем двигатель заглох.

Внезапно руль потерял управление, Гэнси боролся с движущимся по инерции к обочине автомобилем. Он издал шипящий звук сквозь зубы, идентичный визгу шин по грязному гравию.

Наступила абсолютная тишина.

Мгновенно начала давить и жара. Двигатель тикал, как дергающий ногой умирающий. Адам уперся лбом в колени и скрестил руки над головой.

Одновременно зарычал и Ронан:

— Эта машина. Эта хренова машина, чувак. Если бы это был Плимут Вояж, то его бы давным-давно раздавили за военные преступления.

Адам ощутил, что состояние Свиньи прекрасно воплощает то, как он себя чувствует. Машина не умерла по-настоящему, просто сломалась. Он задавался вопросом: что значит для него исчезновение Энергетического пузыря. Почему все так непросто?

— Адам? — обратился Гэнси.

Адам поднял голову.

— Генератор. Может быть.

— Я не знаю, что это означает. — Гэнси, казалось, почувствовал почти облегчение, что Свинья умерла. Теперь у него, наконец, было что-то конкретное, что нужно делать. Если он не мог изучать Энергетический пузырь, то, по крайней мере, он мог бы увезти их с обочины дороги. — Скажи это на языке, который я понимаю.

— In indiget homo battery, — пробубнил Ронан.

— Он прав, — сказал Адам. — Если бы у нас был новый аккумулятор, мы бы могли вернуться домой, чтобы там осмотреть автомобиль.

Новый аккумулятор стоил бы сотню баксов, но Гэнси бы этого даже не почувствовал.

— Эвакуатор?

— Сегодня инспекция штата, — ответил Адам. Единственной компанией с эвакуаторами в городе была «У Бойда», и он чинил поломки, если только не работал в гараже. — На это уйдет вечность.

Ронан выскочил из автомобиля и хлопнул дверцей. Адам открыл для себя кое-что в Ронане Линче: тот не хотел — или не мог — выразить себя словами. Поэтому все эмоции должны были выражаться как-то по-другому. Кулак, огонь, бутылка. Теперь Энергетический пузырь пропал, Свинья захромала, и ему необходимо издать безмолвный крик, соответствующий его телу. В заднем окне Адам увидел, как Ронан подобрал камень с обочины дороги и швырнул его во вьюн.

— Ладно, это бесполезно, — лаконично заключила Блу. Она сползла с заднего сидения теперь уже на свободное пассажирское сидение спереди и выкрикнула: — Это бесполезно!

Адам не совсем уловил ответ, который прорычал Ронан, но услышал, по крайней мере, два бранных слова.

Блу без восторга потянулась за телефоном Гэнси.

— А есть место, до которого мы можем дойти пешком?

Она и Гэнси вместе склонили головы к экрану, изучая и обсуждая карты. Вид соприкасающихся ее темных волос и его пыльной шевелюры выжигал что-то внутри Адама, но это было просто еще одно жало в море медуз.

Ронан возвратился, всунувшись в пассажирское окно. Блу повернула телефон к нему:

— Может, мы могли бы дойти до этого места?

— Универмаг Диринг? — едко прочитал Ронан. — Взгляните-ка. Это не то место, где можно найти аккумулятор. В этом месте только бумажники терять. Или девственность.

— У тебя есть идея получше? — требовательно поинтересовалась она. — Может быть, что-то мы сможем бросить в зарослях! Или что-нибудь ударить! Это все решит! Может быть, мы можем вести себя по-настоящему мужественно и все крушить и ломать!

Несмотря на то, что развернута она была к Ронану, Адам знал, что слова эти предназначались ему. Он опустил лицо на спинку водительского сидения и, закипая, думал о том, как машина, прежде чем умереть, споткнулась. Израсходовав последний заряд аккумулятора, прежде чем встать, как вкопанная. Потом он подумал о том, как Ноа исчез в Доллар Сити, пока он разговаривал с Гэнси по телефону. А теперь и Энергетический пузырь исчез. Израсходовав себя до последнего.

Но в этом не было никакого смысла. Он активировал энергетическую линию. Она продолжала вырубать в городе трансформаторы, потому что была сильной. В ней не должно быть недостатка энергии.

— Я звоню Деклану, — объявил Гэнси. — И прошу его привезти аккумулятор.

Ронан рассказал Гэнси, что он думает об этом плане в красках, со множеством сложных слов, которых даже Адам раньше не слышал. Гэнси кивнул, но продолжал набирать номер Деклана.

После он повернулся к Ронану, который довольно сильно прислонился щекой к верхней части окна, чтобы оставить вмятину на своей коже.

— Извини. Все остальные, кого я знаю, не из этого города. Тебе не придется с ним разговаривать. Я сам поговорю.

Ронан ударил по крыше Камаро и повернулся спиной к машине.

Гэнси повернулся к Адаму, сжимая подголовник и выглядывая из-за него.

— Почему он пропал?

Адам моргнул от его внезапной близости.

— Не знаю.

Опустив голову на подголовник, Гэнси повернулся к Блу.

— Почему? Это наука или магия?

Адам издал пренебрежительный звук.

— Нет, — сказала Блу, — я знаю, о чем ты. Он сам ушел или его забрали?

— Может, он невидим? — предположил Гэнси.

Адам не был уверен, что верил в действительную невидимость. Он пытался, а она никогда, казалось, не защищала его. Он спросил Ноа:

— Ты все еще на месте, когда мы тебя не можем видеть?

Ноа просто моргнул на заднем сидении, глаза его были влажными и далекими. Адам заметил, что он уже почти исчез. Он был больше ощущением Ноа, чем фактическим Ноа.

Ронан слушал, потому что повернулся и наклонился в окно.

— В магазине, когда он исчез, он не просто стал невидимым. Он пропал. Если ты говоришь, что Энергетический пузырь, как Ноа, то он не невидим. Он куда-то делся.

Наступила тишина, нарушаемая лишь дыханием. Если бы Гэнси был Ронаном, он бы сыпал ругательствами. Если бы он был Адамом, он бы закрыл глаза. Если бы он был Блу, он бы огрызнулся в раздражении.

Но Гэнси лишь потер пальцем губу, а затем взял себя в руки. Он немедленно стал холоден и элегантен, все истинные эмоции были скрыты в недоступном месте. Он вытащил свой дневник, сделал заметки на полях, заперев их в клетку скобок. Когда он закрыл дневник, то что бы его не беспокоило по поводу Энергетического пузыря, оно было закрыто вместе с его мыслями о Глендовере.

Немного погодя, после благоразумного исчезновения Ноа, Вольво Деклана подъехала настолько плавно и тихо, насколько громкой была Свинья. Ронан велел Блу:

— Двигай, двигай! — пока она не убралась с пассажирского сидения достаточно далеко, чтобы он мог забраться назад. Он спешно растянулся на заднем сидении, перекинув одну ногу, покрытую джинсовой тканью, поверх Адама, и устроил голову в позе беспечного забвения. К тому времени, как Деклан подъехал со стороны водительского окна, Ронан выглядел так, будто спал уже несколько дней.

— Вам повезло, что я был в состояние приехать, — сказал Деклан. Его взгляд скользнул в машину поверх Блу и запнулся о Ронана на заднем сидении. Затем прошелся по ноге брата, закинутой на Адама, и его напряженному выражению лица.

— Спасибо, Ди, — просто ответил Гэнси. Не прикладывая усилий, он толкнул дверь, заставив Деклана сдать назад. Он передвинул разговор в район переднего крыла, который превратился в битву добрых улыбок и преднамеренных жестов рук.

Блу презрительно смотрела с пассажирского места, а Адам внимательно наблюдал с заднего сидения. И пока он сидел там, следя за положением плечей Деклана и движением его глаз, он осознал нечто поразительное.

Деклан боялся.

Наверное, это не было очевидным для Гэнси, который был довольно рассеянным, и для Блу, которая не знала, как обычно выглядел Деклан. И чувства Ронана по отношению к его старшему брату были красной тряпкой для быка, он не был способен разглядеть его страх сквозь желчные облака.

Но для Адама, который провел изрядное количество своей жизни в страхе — не только в страхе, но и попытках скрыть его — это было очевидно.

Вопрос в том, чего боялся Деклан Линч.

— Кто поставил твоему брату этот фингал, Ронан? — поинтересовался он.

Не открывая глаз, Ронан ответил:

— Тот же, кто свернул ему нос.

— И кто это был?

Ронан засмеялся только раз, типа «ха!».

— Вор-взломщик.

Проблема с получением от Ронана фактов о Деклане была в том, что Ронан всегда предполагал, будто его брат лжет.

Конечно, обычно он лгал.

Внезапно, резко открылась водительская дверь. Звук и шок были настолько сильны, что Ронан забыл выглядеть спящим, и Блу с Адамом, оба уставились в ту сторону. Деклан заглянул внутрь.

— Я знаю, что ты всегда хочешь действовать наперекор тому, что я говорю, — огрызнулся он, — но ты не должен лезть на рожон. Помнишь, когда я сказал тебе не высовываться, несколько месяцев назад? Забыл?

Голос Ронана был медленным, раздражительным. Однако глаза его, полузакрытые в рассеянном теплом свете салона Камаро, были ужасны.

— Не забыл.

— Да, а выглядит так, будто забыл, — сказал Деклан. — За тобой наблюдают. И если ты облажаешься, то испортишь все для всех нас. Так что не облажайся. И мне известно, что ты опять был на улицах. Когда ты потеряешь водительские права, я…

— Деклан, — прорезался голос Гэнси, глубокий и ответственный. Он опустил руку Деклану на плечо, аккуратно потянув того назад. — Мы все здесь спокойны. — Когда это не возымело должного эффекта, Гэнси добавил: — Я знаю, что ты не хочешь устраивать сцен перед…

Оба парня посмотрели на Блу.

Губы Блу разделились от негодования, но слова Гэнси действовали магически. Деклан тут же отступил.

Спустя мгновение Гэнси вернулся к Свинье.

— Извини, Джейн, — сказал он. Теперь его голос звучал утомленно, ничего похожего на открытое убеждение, которое он только что применял с Декланом. Он поднял аккумулятор в поле зрения. — Адам, ты хочешь это сделать?

Он сказал это так, будто был обычный день, как будто они вернулись из обычной поездки, как будто ничего такого не произошло. Братья Линч воевали, но это было всего лишь свидетельством того, что они оба все еще дышали. Свинья умерла, но она всегда либо умирала, либо вновь воскресала.

Но во всем, что Гэнси не говорил, в каждом чувстве, что он не показывал на своем лице, он кричал:

Энергетический пузырь пропал!

Глава 17

Маска принадлежала его отцу.

Даже во снах Ронан не мог вернуться в Барнс, но было что-то такое, что переходило из Барнс к нему. В действительности маска висела на стене столовой его родителей, вне досягаемости любопытных рук. Но в его снах она висела на уровне глаз на стене обшарпанной квартиры. Она была вырезана из гладкого темного дерева и смотрелась, как дешевый туристический сувенир. Глазницы были круглыми и удивленными, рот раздвинут в легкой улыбке, достаточно широкой, чтобы обнажить зубы.

— Это обман, — сказала Девочка-Сиротка на латыни.

Раньше она здесь не бывала, но не теперь. Её присутствие напомнило Ронану одновременно все, что ему снилось. Этот самый момент, когда он понимал, что создал все здесь мысленно сам, был тем, когда он мог забрать что-то с собой. Это было его. Он мог делать здесь что хочется.

— Обман, — наставительно проговорила она опять. — Сон о приснившейся вещи. — Конечно же, она имела в виду маску. Маска, безусловно, была нагрезена его отцом.

— Это мой сон, — сказал ей Ронан. — Вот. Я принес тебе немного цыпленка.

Так и было. Он протянул ей коробку с жареным цыпленком, на которого она жадно набросилась.

— Мне кажется, я психопомп[16], — сказала она с набитым ртом. — Даже не знаю, что это значит.

Одетая в лохмотья, девочка с набитым куриными крылышками и костями ртом.

— Мне кажется, это значит, что я ворон. Это делает тебя вороненком.

По некоторым причинам это раздражало Ронана, поэтому он забрал у неё остатки цыпленка и положил их на какую-то мебель, которая исчезла, как только он отвернулся.

— Энергетический пузырь пропал, — сообщил он ей.

— Далеко не то же самое, что исчез. — Это был Адам. Он стоял возле плеча Ронана. Он был одет в аглионбайскую школьную форму, но его пальцы были черны от машинного масла. Он прижал свои грязные руки к маске. Он не спрашивал разрешения, но Ронан не остановил его.

После короткой паузы Адам снял маску со стены и поднес её к глазам.

Испуганный визг, предупреждающий об опасности. Девочка-Сиротка нырнула за Ронана.

Но Адам уже становился чем-то другим. Маска исчезла или превратилась в лицо Адама, или Адам был вырезан из дерева. Каждый зуб, выглядывающий из улыбки, был голоден; изящная челюсть Адама умирала с голоду. Его глаза были полны отчаяния и ярости. На его шее отчетливо выделялась длинная толстая вена.

— Occidet eum[17]! — умоляла Девочка-Сиротка, вцепившись Ронану в ногу. Это превращалось в ночной кошмар. Ронан слышал, что грядет ночной ужас, влюбленный в его кровь и его печаль. Его крылья хлопали в такт сердцебиению. Он не достаточно управлял сновидением, чтобы отогнать его.

Потому что теперь ужасом был Адам. Его зубы были чем-то другим, сам Адам был чем-то другим, он был существом, находившимся в пределах прикосновения. Думать об этом означало оцепенеть от ужаса, наблюдая за Адамом, снедаемым изнутри. Ронан не мог сказать, где маска теперь, здесь был только Адам, чудовище, зубастый король.

Девочка рыдала:

— Ронан, imploro te[18]!

Ронан взял Адама за руку и произнес его имя.

Но Адам сделал выпад. Зуб за зуб за зуб. Даже, когда он пошел на Ронана, одна его рука все еще старалась стянуть невидимую теперь маску, пытаясь высвободиться. От его лица ничего не осталось. Адам схватил шею Ронана, пальцы Адама впились в его кожу. Ронан не мог убить его, неважно как сильно умоляла его об этом Девочка-Сиротка. Это же был Адам.

Рот раздвинулся — дверь в кровавую погибель.

Найл Линч обучал Ронана боксу и как-то сказал своему сыну:

— Очисти разум от причуд.

Ронан очистил разум от причуд.

Он схватил маску. Единственным способом, которым он мог найти край, это удержать руку Адама, которая все еще упорно цеплялась за тонкую маску. Приготовившись к усилию, Ронан рванул её.

Но маска оторвалась так же легко и просто, как лепесток от цветка. Только для Адама она была тюрьмой.

Адам отшатнулся.

В руке Ронана маска была тонкой, как лист бумаги, все еще теплой от прерывистого дыхания Адама. Девочка-Сиротка спрятала свое лицо у него в боку, её тело сотрясалось рыданиями. Её тоненький голосок был приглушен:

— Tollerere me a hic, tollerere me a hic. .

«Забери меня отсюда, забери меня отсюда».

Ночной ужас Ронана на заднем плане приближался. Он уже был достаточно близко, чтобы почуять его запах.

Адам издавал своеобразные страшные звуки. Когда Ронан поднял глаза, то увидел, что маска — это все, что осталось от лица Адама. Когда он стал оттягивать её от Адама, то увидел мышцы и кость, зубы и глазное яблоко. Пульс Адама качал кровь от каждой мышцы к следующей повстречавшейся. Адам прислонился к стене, жизнь вытекала из него. Ронан схватил маску, в его конечностях стучал адреналин.

— Я верну её обратно.

Пожалуйста, пусть сработает.

— Ронан!

Ронан скорчился на своей кровати, полуприслонившись к стене, его наушники все еще висели у него на шее. Его тело было застывшим, как всегда после сновидения, но на этот раз он чувствовал огонь в каждом нерве. Ночной кошмар все еще качал через него адреналин, однако он не мог пошевелиться, чтобы использовать его. Его дыхание превратилось в большие, сбивчивые вздохи. Он не мог распрямиться или ответить, или перестать видеть изувеченное лицо Адама.

Было утро. Ранее серое утро, дождь бил в окно рядом с его головой. Он проплывал над собой. Парень внизу был заперт в незримом сражении, каждой жилкой бугрившемся на его руках и шее.

— Ронан, — прошептал Ноа. Он присел в дюймах от него, бесцветный в утреннем свете. Он был достаточно плотным, чтобы оставить на пледе следы от колен, но недостаточно, чтобы отбросить тень. — Ты проснулся, ты проснулся.

Целую долгую минуту Ноа, моргая, смотрел на него, в то время как Ронан оглядывался, выловленный из сна. Постепенно сердце замедлялось. Ледяными прикосновениями к пальцам Ронана Ноа освободил его от остатков грез. Маска. Ронан не хотел приносить её с собой. Он должен был её уничтожить. Возможно, он мог бы сжечь её.

Ноа поднял её в оконном рассеянном свете и вздрогнул. Поверхность маски была забрызгана темно-красными каплями. «Чью ДНК, — гадал Ронан, — обнаружат в этой крови в лаборатории?»

— Твоя? — спросил еле слышно Ноа.

Ронан покачал головой и снова зажмурил глаза. Под закрытыми веками он опять видел ужасное лицо Адама, не Ноа. Из угла комнаты раздался звук. Не из того угла, где стояла клетка Чейнсо. И звук, непохожий на вороненка. Это было продолжительное, медленное царапание по деревянному полу. Затем стремительно, словно соломинкой по велосипедным спицам. Ткк-ткк-ткк-ткк-ткк.

Это был звук, который Ронан слышал прежде.

Он сглотнул.

Он открыл веки. Глаза Ноа уже были широко распахнуты. Ноа спросил:

— Что тебе снилось?

Глава 18

Гэнси проснулся до рассвета. Вот уже некоторое время ему приходилось вставать рано для командной практики, но он все еще иногда сидел, вытянувшись в струнку в 4:45 утра, готовый пуститься в дорогу. Обычно он бы потратил эти бессонные ранние часы на тихое перелистывание своих книг или поиски в интернете новых ссылок на Гледовера, но после исчезновения Энергетического пузыря он не мог заставить себя продуктивно работать. Вместо поисков, он отправился на улицу по мелкому дождю к раннеутренней Свинье. И он немедленно нашел утешение. Сколько же времени он провел, сидя вот так в машине, делая домашку перед тем, как идти на занятия, или стоя на обочине, или гадая, что будет делать, если так и не найдет Глендовера, чувствуя себя как дома. Даже когда машина не была на ходу, в ней равномерно пахло старым винилом и бензином. Когда он сел, дорогу в машину нашел одинокий комар и принялся звенеть у его уха, высокий тремоло против басов континуо дождя и грома.

Энергетический пузырь пропал. Глендовер был в нем — должен был быть — и он пропал. Капли стучали и растекались по лобовому стеклу. Он думал о дне, когда был ужален осами до смерти и все равно выжил. Гэнси копался в памяти до тех пор, пока не перестал ощущать трепет от шепота имени Глендовера на ухо, вместо этого, начав жалеть себя, у него столько друзей, а он, тем не менее, чувствовал себя очень одиноким. Он понимал, что ему удавалось утешать их, но никогда наоборот.

«А ведь именно так и должно быть, — подумал он, внезапно разозлившись на себя. — Все у тебя было просто. Чем хороша вся эта привилегированность, ты, испорченная неженка, если не можешь твердо стоять на ногах?»

Дверь Монмаута распахнулась. Ноа сразу же заметил Гэнси и неопределенно махнул. Похоже, это означало, что ему был нужен Гэнси, и, более того, в этом жесте чувствовалась срочность.

Пригнув голову под дождем, Гэнси присоединился к Ноа.

— Чего?

Еще взмах рукой. И они вошли внутрь.

Внутри несильные запахи здания — ржавых креплений, древесных червоточин, его мяты — перекрывал незнакомый аромат. Что-то влажное, странно насыщенное и неприятное. Возможно, это было привнесено дождем и влажностью. А может, в углу издохло какое-нибудь животное. Подгоняемый Ноа, Гэнси осторожно шагнул в главную комнату, вместо того, чтобы идти дальше на второй этаж. В отличие от второго этажа, на первом тусклый свет падал из маленьких окошек, находящихся высоко в стенах. Ржавые металлические колонны поддерживали потолок, расположившись широко, чтобы оставить место для всего, для чего комната была предназначена. Нечто существенное в высоту и ширину. Все было в пыли на этой забытой фабрике — пол, стены, движущийся воздух. Она была непривычной, просторной, неподвластной времени. Жуткой.

Ронан стоял посреди помещения спиной к ним. Этот Ронан Линч был не тем, кого Гэнси впервые встретил. «Этот Ронан, — подумал он, — был бы опасливо заинтригован молодым человеком, стоящим в пыли». Голова Ронана была склонена, но во всем остальном его осанка была настороженной, недоверчивой. Его злая татуировка зацепилась за черную футболку. Этот Ронан Линч был опасным и опустошенным созданием. Он заманивал тебя, чтобы занять твое место.

«Не думай об этом Ронане. Вспоминай другого».

— Что ты делаешь здесь, внизу? — спросил Гэнси, смутно нервничая.

Осанка Ронана не изменилась от звука голоса Гэнси, и Гэнси заметил, она была таковой из-за того, что он был крайне изранен. Мышцы выступали на его шее. Он был животным, готовым взлететь.

Чейнсо каталась в пыли у него между ног. Казалось, она билась в чем-то среднем между экстазом и конвульсиями. Когда она увидела Гэнси, то замерла и изучала его сначала одним глазом, а потом другим.

Снаружи пророкотал гром. Дождь барабанил по сломанным окнам над лестницей. Снова пахнуло влажностью.

Голос Ронана был плоским:

— Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est[19].

У Гэнси была жесткая политика избегания всяческих склонений имен существительных до завтрака.

— Если пытаешься изобразить умника, ты победил. Это quemadmodum — «поскольку»?

Когда Ронан повернулся, его глаза были зажмурены. А руки были в крови.

У Гэнси случилось ясное алогичное мгновение, когда у него упало сердце, и он подумал: «Я не понимаю, кто из моих друзей реален». Потом разум возобладал.

— Господи. Это твоя?

— Адама.

— Приснившегося Адама, — быстро поправил Ронана Ноа. — В основном.

В дожде в темноте тени двигались по углам. Это напомнило Гэнси о первых ночах, которые он здесь проводил, когда единственный способ, которым он мог уснуть, был притвориться, что этой огромной комнаты под его кроватью не существовало. Он мог слышать дыхание Ронана.

— Помнишь прошлый год? — спросил Ронан. — Когда я сказал тебе… это снова может случиться?

Глупый вопрос. Гэнси никогда не забывал. Ноа обнаружил Ронана в луже крови, вены разорваны в клочья. Часы в больнице. Наставления и обещания.

Не было никакого смысла скрывать. Гэнси уточнил:

— Когда ты пытался себя убить.

Ронан один раз кивнул.

— Это был кошмар. Они растерзали меня во сне, и когда я проснулся… — Он указал на свои окровавленные руки. — Я принес это с собой. Я не мог тебе рассказать. Отец велел никогда не рассказывать.

— Значит, ты позволил мне думать, что пытался себя убить?

Ронан бросил на Гэнси весь вес взгляда своих голубых глаз, заставляя его понять, что он не получит другого ответа. Его отец велел никогда не рассказывать. И он никогда не рассказывал.

Гэнси почувствовал, как целый год изменился в его голове. Каждая ночь, когда он опасался за благополучие Ронана. Все время Ронан утверждал: «Это не так». Первым делом он ощутил злость на Ронана за то, что тот допустил такой непрерывный страх, и облегчение из-за того, что Ронан, в конце концов, не был таким странным созданием. Для Гэнси было легче разобраться с Ронаном, который может сделать сны явью, чем с Ронаном, который хотел умереть.

— Тогда почему… почему ты здесь? — наконец, спросил Гэнси.

Над головами что-то хлопнуло. И Ронан, и Чейнсо вздернули подбородки кверху.

— Ноа? — позвал Гэнси.

— Я все еще здесь, — ответил Ноа позади него. — Но ненадолго.

Сквозь непрерывное шипение дождя Гэнси услышал скрежет по полу наверху и удар, будто что-то упало.

— Дело не только в крови, — сказал Ронан. Его грудь вздымалась и опускалась вместе с дыханием. — Что-то еще вылезло оттуда.

Дверь в комнату Ронана была закрыта. Книжная полка опустошена, приклеена сбоку и сдвинута вперед. Книги наспех свалены в кучу рядом с опрокинутым телескопом. Все было тихо и серо, как дождь, пузырящийся на окнах. Запах, который Гэнси приметил еще внизу, был здесь, выделялся больше: заплесневелый, сладкий.

— Кра? — каркнула Чейнсо с руки Ронана. Он издал мягкий звук в ее сторону, прежде чем опустить ее на стол Гэнси, она скрылась в черной от дождя тени под ним. Переложив лом в правую руку, Ронан указывал им Гэнси на канцелярский нож до тех пор, пока тот не догадался его поднять. Он с сомнением выдвинул и задвинул лезвие несколько раз перед тем, как взглянуть на Ноа. Последний, казалось, выглядел так, будто был готов исчезнуть от недостатка то ли энергии, то ли мужества.

— Готов? — поинтересовался Ронан.

— Для чего я себя готовлю?

За дверью что-то царапало пол.

Тккк-тккк-тккк. Будто молоток протащили по стиральной доске. Что-то в сердце Гэнси задрожало от страха.

Ронан произнес:

— Для чего-то из моей головы.

Гэнси не думал, что был способ собраться с духом для подобного. Но он помог Ронану убрать книжную полку с дороги.

— Гэнси, — позвал Ронан. Ручка двери поворачивалась по собственной инициативе. Он потянулся и удержал ее. — Следи… следи за своими глазами.

— Каков наш план? — внимание Гэнси было приковано к захвату Ронаном дверной ручки. Его пальцы побелели и с усилием удерживали ручку от поворота.

Ронан ответил:

— Убить это.

Он распахнул дверь.

Первым, что увидел Гэнси, был бардак: клетка Чейнсо расплющена, насест расколот. Ячеистое покрытие динамика было согнуто, будто моллюск вблизи речного порога. Клавиатура компьютера была воткнута в опрокинутый стул. Разорванные в лохмотья рубашка и джинсы валялись на полу, на первый взгляд, в форме трупа.

А потом он увидел ночной кошмар.

Оно двигалось от ближайшего угла. Будто тень, а потом оно стало сущностью. Быстрой. Черной. Больше, чем он ожидал. Реальнее, чем он ожидал.

Такое же высокое, как он. На двух ногах. Одетое во что-то рваное, черное, грязное.

Гэнси не мог перестать пялиться на клюв.

— Гэнси! — зарычал Ронан и после замахнулся ломом.

Существо бросилось на пол. Оно выскользнуло из досягаемости Ронана, когда он снова замахнулся. Гэнси заметил коготь. Нет, когти, десятки когтей. Массивные, блестящие, завитые в кружево иглы. Они пытались схватить Ронана.

Гэнси кинулся на него, полосуя ножом конечности. Одежда существа расходилась на части под лезвием. Оно вскочило прямо на Ронана, который блокировал его ломом. С сильным хлопком существо метнулось по воздуху и взгромоздилось на дверной косяк, руки между ногами, цепляясь, словно паук. В нем не было ничего человеческого. Оно шипело на парней. Глаза с красными зрачками закрывались и открывались. Птица. Динозавр. Демон.

Неудивительно, что Ронан никогда не спал.

— Закрой дверь! — резко выкрикнул Ронан. — Мы же не хотим здесь в прятки играть!

Спальня казалась слишком маленькой, чтобы вместить их вместе с монстром, но Гэнси знал, что Ронан прав. Он захлопнул дверь, когда существо полетело на него. Когти и клювы, черные и закрученные. В то же мгновение Ронан бросился вперед, толкая Гэнси на пол.

В один краткий и ясный момент, когда сцепились Ронан и существо с клювом, Гэнси заметил, как когти поймали руку Ронана, и с чрезвычайным осознанием видел соответствующие болячки под свежими ранами. Клюв устремился к лицу Ронана.

Гэнси вонзил лезвие канцелярского ножа в мягкую черную плоть между когтями.

Сущность не издала ни звука, когда встала на дыбы. Ронан замахнулся ломом снова, и, когда лом отскочил от существа, он прицелился кулаком. Они вдвоем задели угол кровати. Ночной кошмар оказался поверх Ронана. Оба боролись беззвучно, Ронан мог умереть, а Гэнси мог бы и не узнать этого сразу.

Пошарив рукой по столу Ронана, Гэнси схватил бутылку пива и разбил ее о череп существа. Тут же комнату наполнил запах алкоголя. Ронан выругался из-под монстра. Гэнси схватил одну из конечностей твари (это была рука? или это было крыло? спазм прошел вверх по его горлу) и ударил по ней канцелярским ножом. Он ощутил, как лезвие вступило в контакт, впилось в грязную плоть. Внезапно, вокруг его шеи появился коготь, коготь проткнул тонкую кожу его подбородка. Насадил, как рыбу.

Он осознал, насколько крошечным было лезвие канцелярского ножа. Насколько хрупким, по сравнению с острым когтем этого существа. Он чувствовал тонкую струйку за воротником рубашки. Легкие заполнились плодородным запахом гнили.

Ронан ударил ломом голову сущности. И затем ударил снова. И еще раз. Оба, Гэнси и тварь, рухнули на пол; вес существа был якорем на коже парня. Он был пойман, пронзен, опутан этим захватом.

Канцелярского ножа больше не было у Гэнси. Он, видя, что собирается делать Ронан, протянул руки к этому все еще цепкому клюву. Теперь это было существо, схватившее Гэнси, схватившего существо. И тут Ронан перерезал сущности горло. Это не было ни быстро, ни бескровно. Скорее, рвано и медленно, будто резать мокрый картон.

Все было кончено, и Ронан аккуратно отцепил коготь от кожи Гэнси.

Освободившись, Гэнси выкарабкался из-под существа. Он нажал тыльной стороной ладони на рану на подбородке. Нельзя было сказать, где была его кровь, где кровь сущности, где кровь Ронана. Они оба задыхались.

— Ты убит? — Ронан спросил Гэнси. Царапина спускалась с его затылка через бровь к щеке. Следи за своими глазами.

Мягкое ощупывание кончиками пальцев Гэнси показало, что, фактически, рана на его подбородке была довольно маленькой. Но воспоминание о том, как он был пойман на коготь, его покинет не скоро. Он чувствовал себя опасливо незавершенным, будто ему нужно за что-то ухватиться, иначе его смоет. Он даже удержал свой голос:

— Думаю, да. Оно мертво?

— Если нет, — сказал Ронан, — то этот кошмар хуже, чем я думал.

Теперь Гэнси нужно было сесть, очень медленно, на край растерзанной простыни. Потому что это было невозможно. Самолет и коробка-паззл (неодушевленные объекты) было куда легче принять. Даже Чейнсо, во всех отношениях обычную ворону, кроме ее происхождения, было проще признать.

Ронан наблюдал за Гэнси поверх тела существа — оно казалось даже больше после смерти — и его выражение лица было настолько беззащитным, насколько Гэнси никогда не видел. Он понимал, что вот оно, осознание. Взгляд Гэнси на то, кем на самом деле был Ронан все то время, что он его знал.

Что за мир, полный чудес и ужасов, и Глендовер — только один из них.

Наконец, Гэнси выдал:

— Сенека. Вот кто это сказал, верно?

Пока его тело дралось с кошмаром, его подсознание вело битву с латынью, которой Ронан его встретил.

«Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est».

Улыбка Ронана была острой и изогнутой, как один из когтей существа.

— «Поскольку меч никого не убивает, он лишь инструмент в руке убийцы».

— Не могу поверить, что Ноа не остался, чтобы помочь.

— Конечно, можешь. Никогда не доверяй мертвым.

Тряхнув головой, Гэнси указал на болячки, которые заметил на руке Ронана во время борьбы.

— Твоя рука. Это от драки с ним, пока я был в Свинье?

Ронан медленно покачал головой. В другой комнате Чейнсо издала встревоженный звук, беспокоясь о его судьбе.

— Кра?

— Было еще одно, — произнес он. — Оно ушло.

Глава 19

— Джейн, как ты относишься к тому, чтобы совершить нечто незаконное и определенно неприятное? — поинтересовался Гэнси.

Спина Ронана была уже липкая от жары. Труп человека-птицы лежал в багажнике БМВ, несомненно, подверженный смертельному научному процессу. Ронан не сомневался, что процесс состоял в том, чтобы труп стал только более пахучим в связи с разгорающейся жарой.

— Зависит от того, участвует ли в этом вертолет, — ответила Блу, стоя в дверях Фокс Вей 300. Она почесала икру босой ногой. Она была одета в платье, и Ронан подумал, что она похожа на абажур. Неважно, какой тип ламп ему был бы нужен, Гэнси определенно хотелось такую иметь.

Ронан не был поклонником ламп. И у него на уме было совсем другое. Его пальцы нервно дрожали.

Гэнси пожал плечами.

— Никаких вертолетов. На этот раз.

— Это насчет Энергетического пузыря?

— Нет, — печально сказал Гэнси.

Она перевела взгляд с них на БМВ.

— Почему вокруг багажника обернут резиновый шнур?

Несмотря на то, что Ронан считал, будто Свинья этого заслуживает, Гэнси отказался запихивать труп в Камаро.

— Долгая история. Почему ты на меня так смотришь?

— Наверное, потому что никогда прежде не видела тебя в футболке. И джинсах.

Блу уставилась на Гэнси так, как было более заметно, учитывая, но она старалась сделать это незаметно. Гэнси, и правда, редко надевал джинсы и футболку, предпочитая рубашки с воротником и свободные штаны, если он был без галстука. И, надо признать, они ему шли. Футболка висела на плечах так, что открывала все виды приятных закоулков и углов, которые обычно скрывались под пуговицами. Но Ронан предположил, что Блу больше была шокирована тем, как это заставляло Гэнси выглядеть по-мальчишески, одним из них.

— Это для неприятной части, — сказал Гэнси. Он протестующе одернул пальцами футболку. — Знаю, я сейчас выгляжу довольно неряшливо.

Блу насмехалась:

— Да, неряшливо, именно то, что я думала. Ронан, смотрю, ты тоже одет неряшливо.

Предполагалось, это была насмешка, так как Ронан типично по-ронановски нацепил джинсы и черную майку.

— Мне одеть тоже что-нибудь более неряшливое?

— По крайней мере, обуйся, — мрачно ответил Гэнси. — И шляпу захвати, если надо. Похоже, дождь собирается.

— Вот еще! — сказала Блу, глянув наверх, чтобы проверить. Но небо было скрыто листвой соседских деревьев. — Где Адам?

— Подхватим следующим.

— Где Ноа?

Ответил Ронан:

— Там же, где Энергетический пузырь.

Гэнси поморщился.

— Мило, Ронан, — раздраженно сказала Блу. Она оставила дверь приоткрытой, когда отступила в дом и крикнула: — Мам! Я с мальчиками пойду… делать… что-то!

Пока они ждали, Гэнси обратился к Ронану:

— Позволь быть предельно ясным: если бы было любое другое место, где бы мы могли похоронить это без страха, что его обнаружат, мы бы отправились туда. Я не думаю, что ехать в Барнс — хорошая идея, и желаю, чтобы ты с нами, в любом случае, не ездил. Я хочу, чтобы это было зафиксировано.

— Какого рода что-то? — Это была Мора изнутри дома.

— Отлично, чувак, — ответил Ронан. Даже предостережение электризовало. Доказательство того, что все действительно происходит. — Я рад, что ты это сказал.

Не было ни единого шанса, что Ронан бы не поехал.

— Что-то неприятное! — прокричала Блу назад. Она появилась из двери, ее гардероб практически не изменился, но добавились крючком связанные колготки и зеленые резиновые сапоги. — Кстати, что мы делаем?

«Домой, — подумал Ронан. — Я еду домой».

— Ну, — медленно начал Гэнси, и раскат грома послышался еще раз, — незаконная часть состоит в том, что мы едем в частную собственность семьи Ронана, которую ему посещать не разрешается.

Ронан сверкнул зубами.

— А неприятная часть в том, что мы хороним тело.

За последний год Ронан ни разу не был в Барнс, даже во снах. Барнс был таким, как в его воспоминаниях из бесконечных летних дней: два каменных столба наполовину скрытые в плюще, поросшие травой насыпи, словно стена вокруг собственности, дубы, прижимающиеся к обочине по обе стороны изъеденной рытвинами дороги из гравия. Благодаря серому небу все казалось зеленым и черным, лес и тени, растущие и таинственные. Эффект состоял в том, что вход в Барнс был своего рода уединенным. Затворническим.

Когда они отправились в дорогу, лобовое стекло БМВ забрызгивал дождь. Грохотал гром. Ронан направил машину через гребень, поросший дубами, вокруг трудного поворота, а там — большое скошенное пространство чистой зелени, защищенное деревьями со всех сторон. Когда-то давным-давно на этих пастбищах пасся скот всех мастей. То стадо, прекрасное, как волшебные звери, все еще населяло сны Ронана, хотя и на чужих полях. Он гадал, что стало с настоящими животными.

Блу с Адамом на заднем сидении вытягивали шеи, разглядывая приближающийся дом. Это был уютный, непритязательный фермерский дом, который достраивался каждые несколько десятилетий. Местность была тезкой сараям[20], разбросанным по вымокшим холмам, которые невозможно забыть, большинство из которых мертвенно-белые с оловянными крышами. Одни стояли, другие разрушились. Некоторые были длинными и тощими сараями для скота, а некоторые — широкими амбарами, увенчанными остроконечными куполами. Виднелись древние каменные постройки и новые, сараи для оборудования с плоской крышей, безмолвный ряд козлятников и длинные пустующие псарни. Они усеивали поля, будто выросли на них: маленькие ютились вместе, как грибы, большие стояли порознь.

Над всеми ними нависало растревоженное небо, огромный и фиолетовый дождь. Все цвета были глубже, честнее, лучше. Это была реальность, а прошедший год — сном.

В доме виднелся один огонек, свет в гостиной. Он всегда был включен.

Ронан задавался вопросом: «Я, правда, здесь?»

Конечно, в ближайшее время он проснется и обнаружит себя снова сосланным на Фабрике Монмаут или на заднем сидении своего автомобиля, или лежащим на полу возле кровати Адама в Святой Агнесс. В угнетающем свете Барнс казался таким зеленым и красивым, что его аж тошнило.

В зеркале заднего вида он уловил отражение Адама, его выражение лица сонное и нездоровое, а затем Блу, она прижалась кончиками пальцев к стеклу, будто хотела дотронуться до сырой травы.

Гравийная парковка была пуста, службы ухода на дому нигде не видать. Ронан остановил машину у сливового дерева, согнутого под тяжестью перезревших ягод. Однажды он видел сон, как он кусает одну из этих ягод, и сок и косточки взрываются внутри. Другой сон был о том, что ягода истекала соком, и существа забрались по его коленям перед тем, как зарыться у него под кожей, сладко пахнущие паразиты.

Когда Ронан открыл дверь, автомобиль тут же наполнил аромат влажной земли, зеленых стен и заплесневелых камней.

— Как будто другая страна, — заметила Блу.

Это и была другая страна. Это была страна молодости, страна, где ты умирал раньше, чем становился старым. За пределами автомобиля их ноги погрузились в по-летнему мягкий дерн рядом с гравием. В волосах осела изморось. Капли, стуча по листьям окружающих деревьев, создавали восходящий гул.

Прелесть этого места не могла исказиться даже осознанием, что это именно то место, где Ронан нашел тело своего отца, что это был автомобиль, рядом с которым оно лежало. Как и Фабрика Монмаут, Барнс совершенно преобразовывался с изменяющимся светом. Тело было обнаружено прохладным темным утром, а сейчас был косматый, серый полдень. Так что память стала только кратко отмеченной мыслью, больше аналитической, чем эмоциональной.

Существовала только одна реальность: Он был дома.

Как сильно он хотел остаться.

Несколькими минутами позже, стоя у открытого багажника, они осознали, что ни Гэнси, ни Ронан не продумали план достаточно глубоко, чтобы прихватить лопату.

— Эйнштейн? — Ронан обратился к Адаму.

— Сарай? — предположил Адам, просыпаясь. — Инструменты?

— Ах, да. Сюда.

Добравшись до черного забора из четырех досок, они направились через поля к одному из главных амбаров. Атмосфера поощрялась тишиной. Адам сделал несколько поспешных шагов, чтобы пойти рядом с Блу, но оба не разговаривали. На плече Ронана махала крыльями Чейнсо, чтобы удержать равновесие. Она становилась все тяжелее. Около Ронана голова Гэнси была опущена от дождя, лицо задумчивое. Раньше Ронан достаточно раз проделывал этот путь сам.

Сколько раз он прогуливался здесь? Это могло быть год назад, пять лет назад.

Ронана внезапно заполнил порыв ярости на Деклана, на исполнителя отцовой воли. Он не смог бы вернуть отца, возможно, никогда не сможет вернуть и мать. Но, если бы им было позволено приезжать сюда, это не было бы тем же самым, но было бы приемлемым.

Чейнсо увидела странное первой. Она отметила:

— Крек.

Ронан остановился.

— Что это? — спросил он. В десятке ярдов от них, посреди зелени сидел гладко-коричневый объект. Он был высотой по пояс, а по структуре холмист.

Сомневаясь, Блу уточнила:

— Это… корова?

Как только она произнесла последнее слово, все стало очевидным. Это была определенно корова, лежащая на земле, как делает скот во время дождя. И это было определенно животное из того стада, что занимало это пастбище до того, как умер Найл Линч. Ронан не мог понять, как так вышло, что она все еще здесь.

Адам скорчил рожу.

— Она мертва?

Ронан показал на медленно вздымающийся коровий бок, когда обошел её вокруг. Теперь он мог видеть мелкие черты её застывшего лица и влагу вокруг ноздрей. Её большие черные глаза были полузакрыты. Они оба с Чейнсо нагнулись, одинаково склонив головы. Когда Ронан помахал рукой перед глазами коровы, та не пошевелилась.

— Non mortem, — пробормотал он, прищурившись, — somni fratrem.

Блу прошептала:

— Что?

Адам перевел:

— Не смерть, а брат ее, сон.

Гэнси с небольшой злостью в голосе посоветовал:

— Ткни ей в глаз.

— Гэнси! — одернула Блу.

Ронан не ткнул корове в глаз, но провел пальцем по ее мягким, неморгающим ресницам. Гэнси держал ладонь напротив коровьего носа.

— Она дышит.

Протолкнувшись ближе, Блу погладила коровий нос, оставляя темные следы на влажных волосах.

— Бедняжка. Что думаете с ней не так?

Ронан не был уверен, что с ней вообще что-то не так. Она не казалась больной, помимо отсутствия движения. Не источала никакого ужасного запаха. И Чейнсо, похоже, не сильно встревожена, разве что она прижималась телом к виску Ронана, беспокоясь, как бы её не опустили на землю где-нибудь поблизости.

— Есть подходящая метафора для американской общественности, собравшейся здесь, — мрачно пробормотал Гэнси, — но в данный момент она ускользает от меня.

Блу сказала:

— Давайте просто пойдем, прежде чем у Гэнси будет время сказать что-нибудь, что заставит меня его ненавидеть.

Они оставили корову и продолжили шагать к самым большим сараям. Большая раздвижная дверь была изъедена червями и вблизи нижней части сгнила, а металлическая обшивка проржавела.

Ронан положил руку на неровную поверхность дверной ручки. Его ладонь, по привычке, помнила ощущения. Не понимание объекта, а реальное чувство текстуры, формы и температуры металла — все, что нужно, чтобы вынуть её из сна.

— Стойте, — опасливо сказал Адам. — Чем пахнет?

Воздух был окрашен теплым, вызывающим страх запахом — не неприятным, но, несомненно, сельскохозяйственным. Это не был запах сарая, оставшийся с былых времен; это был запах сарая, который использовался в настоящее время.

Нахмурившись, Ронан открыл скрипучую, массивную дверь. Потребовалось несколько мгновений, чтобы их глаза привыкли.

— О, — произнес Гэнси.

Здесь находилось остальное стадо. Через дверной проем в водянистом свете темнели десятки силуэтов рогатого скота. Ничего больше, кроме дергающегося звука открывающейся двери. Только слышно глубокое дыхание нескольких десятков животных, и над всем этим умиротворенный небольшой дождик по крыше.

— В спящем режиме, — сказал Гэнси, и одновременно с ним Блу произнесла:

— Под гипнозом.

Сердце Ронана билось неравномерно. В этом спящем стаде был заложена грубая сила. Произнеси правильное слово, и оно обратит вас в паническое бегство.

— Это тоже наша вина? — прошептала Блу. — Как и отключения электроэнергии?

Адам отвернулся.

— Нет, — ответил Ронан, уверенный, что стадо спит не по вине энергетической линии. — Причина в чем-то другом.

Гэнси попросил:

— Не говори, как Ноа, а то мне от этого не по себе. Давай найдем лопату и уберемся отсюда.

Задирая ноги, чтобы перешагнуть через опилки, они петляли между неподвижными животными к маленькой каморке с инструментами, ставшей серой от дождя. Ронан нашел инструмент. Адам поднял совковую лопату. Гэнси попробовал ручной бур на вес, как будто проверял баланс меча.

Спустя минуту Блу поинтересовалась:

— Ты, правда, тут вырос, Ронан?

— В этом амбаре?

— Ты знаешь точно, о чем я.

Он начал было отвечать, но внезапно вскипела шокирующая боль. Единственный способ убрать из слов сантименты состоял в затоплении слов кислотой. Это прозвучало бы, как будто он ненавидел это место. Будто он не может дождаться, чтобы убраться отсюда. Свирепо и с издевкой он сказал:

— Да. Это был мой замок.

— Ух ты, — ответила она, будто бы не услышала сарказм. А потом прошептала: — Гляди!

Ронан проследил за её взглядом. Где рифленая крыша кое-как встречалась с краем законченной стены, в гнезде сидела запыленная коричневая птица. Её грудь казалась черной, окровавленной, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что это всего лишь игра тусклого света. Оперение её было павлиньим, металлически изумрудным. Как и у коров, глаза птицы были приоткрыты, голова не шевелилась. Пульс Ронана снова участился.

На его плече Чейнсо низко присела, прижавшись к его шее, реагируя на его реакцию, а не другую птицу.

— Дотронься до нее, — прошептала Блу. — Посмотри, жива ли она.

— К ней должен прикоснуться один из вас двоих, двойняшки-бедняжки, — сказал Ронан. — Я трогал прошлую.

Её глаза сверкали молниями:

— Как ты меня только что назвал?

— Ты слышала.

— Гэнси, — обратилась она.

Он опустил свой ручной бур.

— Ты сказала, что хочешь сама разбираться с Ронаном.

Адам закатил глаза, а потом встал на стул и провел расследование.

— Она тоже дышит. С ней то же самое, что и с теми коровами.

— Проверь яйца? — сказал Ронан.

— Да пошел ты.

Все они были не в своей тарелке. Невозможно было понять, естественный ли это был сон или сверхъестественный, а без понимания этого, казалось, не исключено, что и их могла постигнуть та же участь.

Гэнси предположил:

— Мы здесь единственные, кто не спит?

Это вдохновило Ронана. Опустив Чейнсо на стол из шлакоблоков, он открыл старую кормушку рядом с ним. Даже при том, что сарай пустовал, он подозревал, кормушка будет занята. И, конечно же, как только он сунул голову внутрь, то обнаружил резкий, живой запах под теплым ароматом зерна.

Ронан велел:

— Свет.

Щелкнув функцию фонаря на телефоне, Гэнси осветил кормушку внутри.

— Быстрее, — сказал он. — Это разряжает телефон.

Посмотрев по всей длине старого мятого мешка с кормом на дне, Ронан обнаружил мышиное гнездо. Он аккуратно вытащил одну молодую мышь. Она была такая маленькая, невесомая, что тепло ее тела едва ощущалось. Хоть мышь и была достаточно взрослой, чтобы нормально двигаться, она оставалась спокойной на его ладони. Он нежно пробежался пальцем по ее спинке.

— Почему она такая покорная? — спросила Блу. — Она тоже спит?

Он достаточно поднял руку, чтобы она увидела тревогу мыши, доверчивые глаза, но этого было недостаточно для Чейнсо — она подумала, что это еда. Ронан и Мэттью обычно искали мышиные гнезда на пищевых складах и в полях рядом с канавами. Они сидели, скрестив ноги, часами в траве, позволяя мышке бегать вверх и вниз по рукам. Молодые мышки никогда не боялись.

— Она не спит, — сказал он. Подняв руку, он прижал тоненькое тельце к своей щеке, так что мог ощутить порхание ее быстрого сердечка на своей коже. Блу уставилась на него, и он предложил: — Так ты можешь почувствовать ее сердце.

Она смотрела с подозрением.

— Ты настоящий? Прикалываешься надо мной?

— С чего ты взяла?

— Ты подонок, а это не похоже на обычное поведение подонка.

Он слегка улыбнулся.

— Не привыкай.

Неохотно она приняла от него крошечную мышь и приложила ее к щеке. Удивленная улыбка расползлась по ее губам. Кратко и счастливо вздохнув, она предложила мышку Адаму. Тот не казался жаждущим, но по ее настоянию приложил маленькое тельце к своей щеке. Его губы изогнулись. Спустя секунду он передал мышь Гэнси. Гэнси был единственным, кто улыбался мышке прежде, чем поднял ее к своему лицу. И именно его улыбка потопила Ронана; она напомнила ему о легкости на лице Мэттью, если тот первым находил мышь, раньше, когда они были семьей Линч.

— Удивительно очаровательно, — доложил Гэнси. Он вложил мышку в ладони Ронана.

Ронан положил ее на верхушку кормушки.

— Кто-нибудь хочет еще секунды до того, как я верну ее назад? Потому что она умрет за год. Дерьмовый срок жизни полевых мышей.

— Мило, Ронан, — сказал Адам, отвернувшись.

Лицо Блу сморщилось.

— Недолго она длилась.

Гэнси ничего не добавил. Его глаза просто задержались на Ронане с печалью. Он знал того достаточно хорошо, чтобы оскорбиться. Ронан чувствовал, что его анализируют, и, может быть, он хотел, чтобы его анализировали.

— Пойдемте, похороним ту хрень, — сказал он.

Вернувшись к БМВ, Гэнси оказался достаточно тактичен, чтобы не выглядеть самодовольным, когда Блу зажала рукой рот, а Адам втянул воздух при первом взгляде на человека-птицу. Ронан и Гэнси запихнули его в коробку из-под динамика настолько, насколько смогли, но достаточно, чтобы воображение материлось при виде трупа, торчащего с обеих сторон коробки. В любом случае, несколько часов после смерти никак не улучшили его внешнего вида.

— Что это? — спросил Адам.

Ронан коснулся одного из неровных когтей, свесившегося с края коробки. Существо было ужасным, леденящим душу. Он боялся их неярко, первобытно, непрерывно, из-за того, что бывал убит ими снова и снова в своей голове.

— Они приходят в кошмарах. Как будто кошмар их притягивает. Они ненавидят меня. Во снах их называют ночными ужасами. Или… niri viclis.

Адам нахмурился.

— Это латынь?

Ронан озадачился и решил:

— Я… не думаю.

Блу посмотрела на него пристально, и тут же Ронан вспомнил, как она обвинила его в знании другого языка на коробке-паззл. Вероятно, она была права.

Вчетвером они донесли гроб-коробку до линии деревьев. Пока моросил дождь, они, по очереди сменяя друг друга, копали мокрую почву. Ронан поглядывал наверх каждые несколько секунд, чтобы проверить Чейнсо. Ничто большое и черное ее не беспокоило, включая ее саму, и она держала дистанцию от гроба, даже когда тот оказался в яме. Но она обожала Ронана больше всего остального, так что притащилась ближе и клевала на земле невидимых насекомых.

К моменту, когда они скинули последнюю горсть земли на могилу, они промокли от дождя и пота. Ронан подумал, что было что-то согревающее в том, как они все закапывали тело в его интересах. Он бы предпочел, чтобы это существо осталось в его снах, но если оно должно было выскользнуть, то так было лучше, чем последний неконтролируемый кошмар.

С мягким ругательством Гэнси воткнул кончик лопаты в землю и вытер лоб тыльной стороной ладони. Он положил лист мяты в рот.

— У меня мозоли. В «Нино»?

Блу безмолвно протестовала.

Гэнси посмотрел на Адама.

— Я согласен на все, — ответил Адам, в словах проскользнул его генриеттовский акцент, выдавая усталость. Это не было его обычное утомление. Что-то глубже. Для Ронана не так уж и невозможно было представить такую сделку, свитую на костях Адама.

Гэнси посмотрел на Ронана.

Ронан заботливо потер большим пальцем под одним из кожаных браслетов, убирая пыль и пот. Его интересовало, вернется ли он когда-либо назад. Мягко, только для Гэнси, он задал вопрос:

— Могу я пойти повидать маму?

Глава 20

Внутри фермерского дома все было черно-белым. Воздух был традиционно окрашен приятным ароматом детства Ронана: дыма гикори и самшита, семян травы и лимонного чистящего средства.

— Я помню, — глубокомысленно сказал Гэнси Ронану, — раньше ты обычно пах именно так.

Гэнси фыркнул на свое потрепанное отражение в зеркале в темной оправе, висящем в прихожей. Чейнсо кратко осмотрела себя, прежде чем спрятаться на другой стороне шеи Ронана. Адам сделал то же самое, но без части спрятаться в шее Ронана.

Даже Блу выглядела менее причудливо, чем обычно, освещение превращало ее абажуроподобное платье и колючие волосы в меланхоличного Пьеро.

— Такое ощущение, что тут все так же, как и когда вы здесь жили, — наконец, выдал Гэнси. — А, казалось бы, должно было измениться.

— Ты сюда часто приходил? — поинтересовалась Блу.

Он обменялся взглядами с Ронаном.

— Достаточно часто.

Он не сказал того, что думал Ронан: Гэнси был намного больше, чем брат для Ронана, больше, чем когда-либо им был Деклан.

Затихшим голосом Адам попросил:

— Можно нам немного воды?

Ронан повел их на кухню. Это была кухня деревенского дома, без излишеств, сильно потрепанная от использования. Ничего никогда не ремонтировалось и не обновлялось до тех пор, пока не прекращало работать, так что комната была смешением десятилетий и стилей: простые белые шкафы украшены сочетанием старых стеклянных затворов и медных ручек, столешня, на половину новая разделочная доска, на половину потертый ламинат, бытовые приборы — смесь снежно-белого и отполированного стального.

С Блу и Адамом, присутствующими там, Ронан смотрел на Барнс свежими глазами. Это были не пафосные, красивые, старые деньги семьи Гэнси. Этот дом был убого богат, предав его богатство не культурой или гонором, а тем, что никакого комфорта не хотелось: несогласованный антиквариат и медные кастрюли, настоящая ручная роспись на стенах и настоящие вручную связанные ковры на полу. Где родовое имение Гэнси было неприкасаемым музеем элегантных и непохожих вещей, Барнс был заповедником бильярдных столов и лоскутных одеял, шнуров для видеоигр и некачественно дорогих кожаных диванов. Ронан так это все любил. Почти невыносимо. Ему хотелось что-нибудь разрушить.

Вместо этого он сказал:

— Помните, я рассказывал, что папа… что мой отец был как я?

Он указал на тостер. Это был обычный тостер из нержавеющей стали для изготовления двух тостов сразу. Гэнси поднял бровь.

— Это? Это же тостер.

— Приснившийся тостер.

Адам беззвучно засмеялся.

— Как ты можешь так утверждать? — не унимался Гэнси.

Ронан отодвинул тостер от стены. В стене никакой розетки, в приборе никакого аккумулятора. Все же, когда он нажал на рычаг, нити накаливания внутри начали светиться. Как много лет он использовал этот тостер до того, как понял, что такое невозможно?

— На чем он тогда работает? — спросил Адам.

— Энергия грез, — сказал Ронан. Чейнсо неаккуратно спрыгнула с плеча Ронана на столешницу, и ей пришлось отпрянуть от прибора. — Там слишком чисто.

Пыльные брови Адама поднялись к линии его волос. Он произнес:

— Политики будут не рады. Не в обиду твоей маме, Гэнси.

— Все в порядке, — радушно ответил Гэнси.

— О, и это, — Ронан указал на календарь на дверце холодильника.

Блу его пролистала. Никого тут не было, чтобы сменить месяц, но это не важно. Каждая страница была одинаковой — двенадцать страниц апреля, на каждом фото изображены три черные птицы, сидящие на заборе. Было время, когда Ронан думал, что это просто подарок-розыгрыш. Теперь он мог с легкостью признать, что это артефакт разочарованного сна. Блу смотрела на птиц, носом почти касаясь изображения.

— Это стервятники или вороны?

А ту же самую секунду, как Ронан сказал:

— Вороны.

Адам ответил:

— Стервятники.

— Что здесь еще? — спросил Гэнси. Он использовал свой очень любопытный голос и очень любопытное лицо, те самые, которые обычно оставлял для всего, связанного с Глендовером. — Я имею в виду вещи из снов?

— Черт его знает, — ответил Ронан. — Никогда не изучал.

Генси предложил:

— Так давай изучим.

Все четверо кинулись от холодильника открывать шкафы и передвигать предметы на столешне.

— Телефон не подсоединен к стене, — заметил Адам, переворачивая старинный дисковый аппарат. — Но у него все еще есть длинный гудок.

В век сотовых телефонов Ронан нашел это открытие вообще не интересным. Сам он обнаружил карандаш, который на самом деле был ручкой. Даже царапанье ногтем грифеля в исследовательских целях показало, что это грифель карандаша, но кончик чертил идеальную линию синими чернилами, когда его вели по блокноту рядом с банкой карандашей.

— Микроволновка тоже не подключена, — сообщил Адам.

— Здесь ложка с двумя концами, — добавил Гэнси.

Пронзительный визг наполнил кухню. Блу обнаружила, что, когда сидение одного из высоких стульев вращалось, оно издавало звук, немного похожий на «Ветер, который колышет ячмень», играющую в несколько раз быстрее, чем она должна была бы играть. Она несколько раз провернула стул, чтобы увидеть, проиграет ли мелодия целиком. Не проиграла. Продукт еще одного разочарованного сна.

— Черт побери, — воскликнул Гэнси, роняя нож на столешницу. Он потряс рукой. — Он раскаленный докрасна.

Только это было не так. Лезвие из обычной нержавеющей стали, а его высокая температура стала очевидна только из-за слабого запаха расплавленной столешницы под ним. Гэнси дотронулся до ручки несколько раз, чтобы убедиться, что нож горячий целиком, а не только лезвие, и затем использовал кухонное полотенце, чтобы переложить его в подставку для ножей.

Ронан прекратил всерьез искать, а просто открывал и захлопывал ящики ради удовольствия слышать этот грохот. Он не был уверен, что хуже: отъезд или ожидание отъезда.

— Ну, это совсем не разочарование, — заметил Адам, демонстрируя рулетку, которую он нашел. Лента в ней растягивалась до двух футов шести дюймов и не больше. — Я бы выбросил ее на следующее утро.

— Идеально для измерения ящиков с хлебом, — сделал наблюдение Гэнси.

— Может, у нее ностальгическая ценность.

— Что насчет этого? — Блу в холле коснулась лепестка идеально синей лилии. Одной из дюжины, собранной в букет на столе. Ронан никогда особо не думал об этих цветах, а когда думал, то всегда полагал, что они искусственные, так как в вазе с ними никогда не было воды. Белые и синие лилии были увеличенного размера, похожие на паука с пористыми тычинками, таких бутонов он нигде больше не видел. Оглядываясь назад, он понимал, что должен был знать лучше. Адам отщипнул почку и повернул сырой стебель к другим парням.

— Они живые.

Таким вещам Гэнси не мог сопротивляться, так что Адам и Ронан направились дальше по холлу в столовую, пока Гэнси задержался у цветов. Когда Ронан обернулся через плечо, Гэнси стоял, держа в ладони один из бутонов. Было что-то смиренное и внушающее благоговение в том, как он стоял, что-то признательное и тоскливое в его чертах, когда он смотрел на цветок. Это было странное почтительное выражение лица.

Каким-то образом это заставило Ронана злиться сильнее. Он быстро отвернулся, пока Гэнси не поймал его за тем, что он наблюдает. В бледно-серой столовой Адам снимал деревянную маску с крюка на стене. Она была вырезана из мягкого темного дерева и выглядела как дешевый туристический сувенир. Дырки для глаз круглые и удивленные, губы сложены в легкую улыбку, достаточно большую для большого количества зубов. Ронан бросился через комнату.

— Нет.

Маска с грохотом упала на пол. Адам пораженно уставился туда, где Ронан схватил его за запястье. Ронан чувствовал свое собственное сердцебиение и стук сердца Адама через его запястье.

Тут же он освободил его и отпустил. Он поднял маску. И вернул ее на стену. Но пульс при этом не успокоился. Он не взглянул на Адама.

— Не надо, — сказал он. Но он не знал, что просил Адама не делать. Возможно, версия маски у его отца была полностью безопасна. Вполне вероятно, что она становилась смертельной только на голове Ронана.

Внезапно он не мог выдержать ничего этого: ни грез своего отца, ни дома своего детства, ни собственной кожи.

Он ударил кулаком по стене. Суставы вонзились в штукатурку, и штукатурка впилась в кожу. В момент он ощутил, как разорвалась кожа. Он оставил слабый оттиск своего гнева на стене, но она не треснула.

— Ох, да ладно, Линч, — сказал Адам. — Ты пытаешься сломать руку?

— Что это было? — позвал Гэнси из другой комнаты. Ронан понятия не имел, что это было, но он сделал это снова. А затем он пнул один из обеденных стульев. Швырнул высокую корзину с магнитофонами и свистульками напротив стены.

Сорвал несколько маленьких рамок с креплений. Раньше он бывал зол, но теперь он был ничем. Просто суставами и искрами боли.

Его рука резко остановилась на замахе.

Захват Гэнси был крепким, а его лицо в двух дюймах от лица Ронана не выражало веселья. Его взгляд одновременно светился молодостью и опытом. Больше опытом, чем молодостью.

— Ронан Линч, — сказал он. Это был голос, который Ронан не мог не слушать. В нем была вся та уверенность, которой у Ронана не было. — Прекрати это сейчас же. Иди, взгляни на мать. И затем мы уезжаем.

Гэнси держал руку Ронана на секунду дольше, чтобы удостовериться, что тот понял смысл верно, а затем бросил его руку и повернулся к Адаму.

— Ты просто собирался там стоять?

— Ага, — ответил Адам.

— Скромно для тебя, — заметил Гэнси.

В ответе Адама не было горячности.

— Я не могу справиться с его демонами.

Блу вообще ничего не сказала, но она ждала в дверях, пока Ронан к ней не присоединился. А потом, пока остальные двое начали приводить в порядок столовую, она сопроводила Ронана в гостиную. Это была не настоящая гостиная, никому больше не нужны были гостиные. Вместо этого, комната стала хранилищем для всего, что, казалось, не попадало куда-либо еще. Три несочетающихся кожаных стула стояли, обращенные друг к другу, на неровном деревянном полу — это была часть для заседаний. Высокая, тонкая глиняная вешалка держала зонты и затупленные мечи. Резиновые сапоги и детские ходули выстроились в ряд у стены. Коврики, сделанные из тугих обивочных завитков, в углу. Один из них был помечен заковыристой надписью, гласящей «не этот», сделанной почерком Найла. Странная железная люстра, напоминающая орбиты планет, висела в центре комнаты. Вероятно, Найлу она приснилась. Естественно, две другие люстры, висящие в углах, наполовину светильники, наполовину горшечные растения, были вещами из грез. Наверное, все здесь было оттуда. Только теперь, когда Ронан побывал вдали от дома, он мог увидеть, насколько дом был наполнен снами.

И там, в центре, находилась его красивая мать. У нее была аудитория из катетеров, капельниц, зондов для кормления — всего, в чем, как считала служба ухода на дому, она бы нуждалась. Но ей ничего не требовалось. Она была сидячей королевой старой легенды: золотые волосы отброшены с ее бледного лица, щеки пылали, губы красные, как дьявол, глаза спокойно прикрыты. Она выглядела совсем не так, как ее харизматичный муж и ее беспокойные сыновья.

Ронан подошел прямо к ней достаточно близко, чтобы заметить, что она совсем не изменилась с того момента, когда он ее в последний раз видел месяцы, месяцы назад. Хотя его дыхание колыхало волосы на ее висках, она не реагировала на присутствие сына.

Ее грудь поднималась и опускалась. Ее глаза оставались закрытыми.

Non mortem, somni fratrem. Не смерть, а брат ее, сон. Блу прошептала:

— Прямо как другие животные.

Правда — а он знал ее с самого начала, если бы он только подумал об этом — зарылась глубоко в нем. Блу была права.

Его дом был населен вещами и существами из грез Найла Линча, и его мать была просто одним из них.

Глава 21

Блу подумала, что было бы неплохо, если бы они взяли Ронана для консультации к ее семье. Нагреженные монстры это одно. Нагреженная мать — совсем другое. Следующим утром она на велосипеде прикатила на Фабрику Монмаут и предложила свою идею. Возникла тишина, а потом:

— Нет, — сказал Ронан.

— Извини? — переспросила она.

— Нет, — повторил он. — Я не пойду.

Гэнси, лежащий на полу рядом с длинной распечатанной аэрофотосъемкой энергетической линии, не поднял глаз.

— Ронан, не усложняй.

— Я не усложняю. Я просто говорю, что не пойду.

Блу продолжала:

— Это не поход к дантисту.

Ронан, прислонившись к двери в свою комнату, ответил:

— Точно.

Гэнси что-то пометил в распечатке.

— Это не имеет смысла.

Но смысл был. Блу думала, она точно знала, что происходило. Презрительно она спросила:

— Это связано с религией, не так ли?

Ронан усмехнулся:

— Ты не должна так говорить.

— Вообще-то, должна. Это та часть, в которой ты пошлешь меня и мою маму к черту?

— Я бы такую возможность не исключал, — сказал он. — Но у меня действительно нет внутренних ограничений.

В этот момент Гэнси повернулся на спину и сложил руки на груди. Он был одет в оранжево-желтую рубашку-поло, которая, по мнению Блу, была куда более адской, чем все, что они здесь обсуждали.

— О чем все это теперь?

Блу не могла поверить, что он все еще не знал, в чем был конфликт. Он был либо невероятно забывчив, либо удивительно осведомлен. Зная Гэнси, это было, без сомнений, первое.

— А тут Ронан начинает использовать слово «оккультный», — огрызнулась Блу. Она слышала различные версии этой беседы бесчисленное количество раз в ее жизни, это стало слишком банально, чтобы и дальше ее дразнить. Но она не ожидала такого от близкого окружения.

— Я никаких слов не использую, — сказал Ронан. Раздражающей чертой в Ронане всегда было то, что он злился, когда другие спокойны, и был спокоен, когда другие злились. Поскольку у Блу были готовы лопнуться жилы, его голос был совершенно тихим: — Я просто говорю, что не пойду. Может, это неправильно, а может, и нет. Моя душа и так в достаточной опасности.

При этом лицо Гэнси стало подлинно хмурым, и он выглядел, как будто собирался что-то сказать. Но потом просто немного покачал головой.

— Думаешь, мы в союзе с дьяволом, Ронан? — спросила Блу. Вопрос произвел бы лучший эффект, если бы она задала его с тошнотворной сладостью в голосе (она могла бы представить, как с этим справляется Кайла), но она была слишком раздражена. — Они злые прорицательницы?

Он роскошно закатил глаза. Было похоже, что он просто поглощал ее гнев, сохраняя его для момента, когда тот понадобится ему самому.

— Моя мама впервые узнала, что она экстрасенс, когда увидела будущее во сне, — не унималась Блу. — Во сне, Ронан. Было непохоже, чтобы она пожертвовала козу на заднем дворе, чтобы так было. Она не старалась видеть будущее. Это не что-то, чем она стала, это то, кто она есть. Я могла бы столь же легко заявить, что ты зло, потому что ты можешь забирать вещи из снов.

Ронан произнес:

— Да, могла бы.

Гэнси еще больше нахмурился. Он снова открыл рот и закрыл его.

Блу не могла оставить это так. Она сказала:

— И даже если это может помочь тебе понять себя и твоего отца, ты не пойдешь с ними поговорить.

Он пожал плечами так же пренебрежительно, как Кавински.

— Неа.

— Почему ты такой консервативный…

— Джейн, — громко сказал Гэнси. Забывчив! Он направил взгляд на нее, выглядя при этом настолько величественно, насколько мог, лежа на спине в оранжево-желтой рубашке поло. — Ронан.

Ронан возразил:

— Я совершенно, на хрен, цивилизованный.

— Ты средневековый, — ответил Гэнси. — Многократные исследования показали, что ясновидение приходится на область науки, а не магии.

Ох. Осведомлен.

— Да ладно, чувак, — отмахнулся Ронан.

Гэнси сел.

— Сам ты «да ладно, чувак». Мы все здесь знаем, что Энергетический пузырь может изгибать время. Ты сам каким-то образом умудрился написать на той скале в Энергетическом пузыре раньше, чем кто-либо из нас туда попал. Время — не прямая линия. Это круг, восьмерка или даже чертова пружина. Если ты в это можешь поверить, то я не понимаю, почему ты не можешь поверить, что кто-то способен подсмотреть что-нибудь дальше по этой пружине.

Ронан уставился на него.

Этот взгляд. Блу показалось, что Ронан Личн сделал бы что угодно для Гэнси.

«Возможно, я тоже», — подумала она. Ей было невозможно понять, как ему удавалось произвести такой эффект в этой рубашке-поло.

— Плевать! — сказал Ронан. Что означало, он пойдет. Гэнси взглянул на Блу.

— Счастлива, Джейн?

Блу произнесла:

— Плевать.

Что означало, она счастлива.

Мора и Персефона работали, но Блу удалось загнать в угол Кайлу в телефонной/швейной/кошачей комнате. Если у нее не могло быть всех троих, то Кайла была той, которая нужна в любом случае. Кайла была традиционной ясновидящей, как и две другие, но вдобавок она обладала странным даром — психометрией. Когда она касалась объекта, она могла часто почувствовать, откуда он, что думал его хозяин, когда его использовал, и что с ним будет в конце. Так как они, казалось, имели дело с чем-то, что было и людьми, и объектами одновременно, талант Кайлы был очень кстати.

Стоя в дверном проеме с Ронаном и Гэнси, Блу сказала:

— Нам нужен твой совет.

— Уверена, что нужен, — ответила Кайла не самым теплым тоном. Она использовала один из тех томный, выразительных голосов, который всегда казался больше подходящим для черно-белого кино. — Задавайте свой вопрос.

Гэнси вежливо поинтересовался:

— А вы уверены, что можете думать таким образом?

— Если сомневаетесь во мне, — рявкнула Кайла, — не вижу причины, почему вы здесь.

В защиту Гэнси нужно уточнить, что Кайла расположилась вверх ногами. Она была великолепно подвешена к потолку телефонной/швейной/кошачей комнаты. Единственной вещью, препятствующей ее падению на пол, была ярко-фиолетовая полоса шелка, обернутся вокруг одного из ее бедер.

Гэнси отвел взгляд. Он прошептал Блу на ухо:

— Это такой ритуал?

Блу допускала, что в этом было что-то немного магическое. Несмотря на то, что зеленая, обклеенная обоями в полоску, комната была заполнена множеством случайных предметов, было сложно отвести взгляд от медленно вращающейся фигуры Кайлы. Казалось невозможным, что длинный шелк выдержит ее вес. В данный момент она была повернута лицом в угол, а спиной к ним. Ее туника отклонилась, показывая много темно-коричневой кожи, розовую полоску бюстгальтера и четыре маленьких вытатуированных койота, бегущих по ее спине.

Блу, держа коробку-паззл в руке, прошептала ему назад:

— Это висячая йога. — А громче она произнесла: — Кайла, это о Ронане.

Кайла приняла другую позу, обернув шелк вокруг другого бедра.

— Напомни, который из них он? Симпатичненький?

Блу и Гэнси обменялись взглядами. Взгляд Блу говорил: «Извини, извини меня». А взгляд Гэнси спрашивал: «Это я симпатичненький?»

Кайла продолжала вращаться почти неощутимо. Становилось все более очевидно, когда она повернулась, что она не была самой худой женщиной на планете, но на животе у нее были ого-го какие мышцы.

— Футболка кока-кола?

Она имела в виду Адама. Он был одет в красную футболку кока-кола на первом гадании и теперь (уже навсегда) определялся по ней.

Ронан тихо прорычал:

— Змея.

Как только он произнес это слово, вращения Кайлы прекратились. Они долгое мгновение пялились друг на друга, он — снизу вверх, она — сверху вниз. Чейнсо на плече Ронана повернула голову, чтобы получше рассмотреть. Ронан сейчас не вызывал к себе никакого особенного сочувствия: красивый рот изогнулся в кривую линию, жуткая тату выползла из-под ворота его черной футболки, а ворон прижалась к его бритой голове. Сложно было вспоминать того Ронана, который приложил к своей щеке крошечную мышь в Барнс.

Кайла, висящая вверх тормашками, пыталась делать совершенно не заинтересованный вид, но по изогнутым бровям было очевидно, что ей ужасно интересно.

— Вижу, — наконец, сказала она. — Какого рода совет тебе нужен, змея?

— Мои сны, — ответил Ронан.

Теперь пренебрежительность бровей Кайлы соответствовала и её губам. Она позволила себе снова откружиться подальше от них.

— Для интерпретации снов вам нужна Персефона. Всего хорошего.

— Они тебя заинтересуют, — сказал Ронан.

Кайла хихикнула и вытянула ногу.

Блу издала звук раздражения. Сделав два больших шага через всю комнату, она прижала коробку-паззл к голой щеке Кайлы.

Кайла перестала вращаться.

Она медленно перевернула себя. Это телодвижение было таким же элегантным, как балетное па, неисполненный танец лебедя. Она произнесла:

— Почему ты не сказал?

Ронан ответил:

— Сказал.

Она сморщила сливовые губы.

— Кое-что ты должен обо мне знать, змея. Я никому не верю.

Чейнсо зашипела. Ронан сказал:

— Кое-что ты должна знать обо мне. Я никогда не лгу.

В течение всей беседы, Кайла продолжала заниматься воздушной йогой. Порой она находилась головой вверх, изогнув под собою ноги.

— Все эти вещи по-прежнему являются частью тебя. На мой взгляд, они ощущают себя так же, как ты ощущаешь себя. Ну, в основном. Они как обрезки твоих ногтей. Таким образом, они делят с тобой одну и ту же жизнь. Одну и ту же душу. Ты — та же самая данность.

Ронан хотел возразить этому — если Чейнсо свалится со стола, то он не почувствует её боли — но он также не почувствует боли ни одного из обрезков от своих ногтей.

— Поэтому, когда ты умрешь, они замрут.

— Замрут? Не умрут сами по себе? — спросил Гэнси.

Кайла перевернулась вниз головой, её колени и ступни были прижаты друг к другу. В этой позе она казалась коварным пауком.

— Когда ты умираешь, твой компьютер не умирает вместе с тобой. Они на самом деле не жили в том смысле, в котором ты воспринимаешь жизнь. Нет души, которая бы их оживила. Отними грезившего и… они, как компьютер, ждущий, когда нажмется «ввод».

Ронан подумал о тех словах, которые произнес Деклан несколько месяцев назад: «Мама без отца — ничто». Он был прав. Значит, мама никогда не проснется.

Кайла медленно перетекла в вертикальное положение, высвобождая руки.

— Змея, дай мне эту птицу.

— Сильно не сжимай, — предупредил Ронан, складывая и прижимая крылья ворона к её телу, отдавая её.

Чейнсо немедленно клюнула палец Кайлы. В ответ невпечатленная Кайла клацнула зубами.

— Поосторожнее, птичка-синичка, — сказала она Чейнсо с убийственной улыбкой. — Я тоже умею кусаться. Блу?

Это означало, что она хотела воспользоваться неочевидной способностью Блу, чтобы довести до совершенства свое видение. Блу положила одну руку Кайле на колено, а другой удерживала ее от вращения. Кайла так и зависла на долгое время, закрыв глаза. Чейнсо в её руках была неподвижна, распушив перья из-за испытанного от всего этого унижения. А потом Кайла устремила свой взгляд на Ронана, и её накрашенные сливовым губы растянулись в резко очерченную улыбку.

— Что ты натворил, Змея?

Ронан не ответил. Молчание никогда не принималось за неправильный ответ.

Кайла вложила птицу в руки Блу, которая, прежде чем вернуть её Ронану, попыталась её успокоить.

Кайла продолжила:

— Вот в чем дело. Твоя мать была сном. Твой дуралей-отец вынул её из него — что, разве недостаточно в мире женщин, обязательно делать еще одну? — и вот, у неё не стало сновидца. Ты хочешь её вернуть, она должна вернуться обратно в сон.

Она сотворила несколько положений, все элегантные и легкие на первый взгляд. Они чуть-чуть напомнили Ронану движение коробки-паззл тем, что казались немного нелогичными, немного невозможными. Было сложно понять, как она извлекала руку из шелка, не запутывая талию. Трудно видеть, как она крутила ногой, не падая на пол.

Ронан прервал молчание.

— Энергетический пузырь. Энергетический пузырь — сон?

Кайла перестала вращаться.

— Тебе не надо говорить, что я прав, — сказал Ронан. Он думал обо всех тех случаях, когда ему снились старые деревья Энергетического пузыря, какими знакомыми они казались, когда он гулял среди них, о том, что деревья знали его имя. Каким-то образом он был переплетен с их корнями, а они — с его венами. — Если мама окажется в Энергетическом пузыре, то она оживет.

Кайла уставилась на него. Молчание никогда не принималось за неправильный ответ.

Вмешался Гэнси:

— Значит, полагаю, мы должны вернуть Энергетический пузырь.

Блу наклонила голову, чтобы Кайла была чуть менее в перевернутом виде по отношению к ней.

— Есть предложения?

— Я не волшебник, — сказала Кайла. Блу её крутанула. Кайла все вращение беспечно и довольно смеялась. Она указала на Ронана, когда тот направился к двери.

— Но есть он. Еще избавьтесь от той маски. Будет немного противно.

Глава 22

Последняя воля и завещание Найла Т.Линча.

Статья 1

Предварительные заявления:

Я женат на Авроре Линч, и все ссылки в этом завещании к моей супруге относятся к Авроре Линч. У меня три живущих ребенка, названных Декланом Т. Линчем, Ронаном Н. Линчем и Мэттью А. Линчем. Все ссылки в этом завещании к моим «ребенку», «детям» или «потомку» включают вышеупомянутых ребенка или детей, а также любого ребенка или детей, рожденных или усыновленных мною позже. Все ссылки к «среднему сыну» относятся к Ронану Н. Линчу.

— Я думал, что мы все могли бы собраться Четвертого июля, — предложил Мэттью, уставившись на Ронана; благодаря вечернему свету его кудри казались херувимовыми. По просьбе Ронана они встретились за ужином в парке в центре города, на площади. Это был эгоистичный поступок. Оба, что Ронан, что Деклан, рассматривали Мэттью как буфер между ними. — Нас трое. Как раз для фейерверка.

Ронан склонился над ним на краю потрепанного стола для пикника.

— Нет. — Прежде чем у его младшего брата появилась возможность что-нибудь ответить, что бы неумышленно заставило его почувствовать вину, Ронан указал на завернутый в бумагу сэндвич с тунцом вместе с его собственным. — Как твой сэндвич?

— О, хорошо, — с энтузиазмом сказал Мэттью. Прозвучало не слишком сдержанно. Мэттью Линч был золотой неразборчивой ямой, в которую весь мир мог сбрасывать какую угодно пищу. — Он по-настоящему хорош. Я не поверил, когда ты позвонил. Когда я увидел номер твоего сотового, я чуть не обосрался! Ты мог бы продать свой сотовый, типа как совсем новый.

— Не хрен выражаться, — заметил Ронан.

Статья 2

Все движимое и недвижимое имущество я оцениваю в сумму двадцать три миллиона долларов ($23,000,000) и завещаю выбранному доверителю, который обеспечит постоянный уход и техническое обслуживание имущества, именуемого «Барнс» (см. пункт B), и заботу, образование и жилье моим остальным детям. Этим доверителем будет выступать Деклан Т. Линч до достижения всеми детьми восемнадцатилетия.

Я завещаю три миллиона долларов ($3,000,000) моему сыну Деклану Т. Линчу по достижению им восемнадцати лет.

Я завещаю три миллиона долларов ($3,000,000) моему сыну Ронану Н. Линчу по достижению им восемнадцати лет.

Я завещаю три миллиона долларов ($3,000,000) моему сыну Мэттью А. Линчу по достижению им восемнадцати лет.

Ронан взял одну картофельную чипсину Мэттью и дал её Чейнсо, которая принялась её уродовать на поверхности стола, больше извлекая звуков, чем пробуя на вкус. На тротуаре леди, толкающая перед собой коляску, одарила его неодобрительным взглядом, словно он сидел верхом на столе или выглядел неприлично, торгуя птицами-падальщиками. Ронан переадресовал её взгляд обратно, приправив его большим градусом гадостности.

— Слушай, у Деклана все еще сворачиваются трусы в узел при мысли, что мы соберемся назад в Барнс?

Мэттью, тщательно пережевывая, помахал ребенку в коляске. Тот махнул в ответ. Парень ответил с набитым ртом:

— Они всегда такие. Его трусы, я имею в виду. Скрученные в узел. По поводу этого. И тебя. Правда, что мы потеряем наши деньги, если вернемся? Отец на самом деле был таким плохим, как говорит Деклан?

Статья 7

Дополнительное условие. После моей смерти никто из моих детей не должен переступать физических границ «Барнс», не тревожить ничего содержимого, живого или неживого, либо активы, описанные в этом Завещании должны отойти вместо этого Фонду Нью-Йорка-Роскоммона, за исключением траста, созданного для постоянного ухода за Авророй Линч.

— Что? — Ронан отложил свой сэндвич. Чейнсо повернулась. — Что он говорит про отца?

Его младший брат пожал плечами.

— Не знай, только, что его никогда там не было или типа того. Ты знаешь. Эй, Деклан не такой плохой. Я не знаю, почему вы, парни, не можете ужиться.

«Мамочка и папочка просто больше не любят друг друга», — думал Ронан, но он не мог такого сказать Мэттью, который смотрел на него тем же самым доверчивым взглядом, которым на него смотрел мышонок. Обеда, чтобы восстановить его баланс, явно не хватало. Незаконный визит в Барнс, понимание ситуации вокруг матери и оценка происходящего Кайлой ужасно его потрясли. Внезапно его озарило решение, воскрешать ли их мать. Если бы он вернул ее назад, это бы, конечно, помогло, даже если бы она жила в Энергетическом пузыре. Один родитель лучше, чем ни одного. Жизнь лучше, чем смерть. Бодрствовать лучше, чем спать.

Но те слова Деклана проникли в Ронана: «Она ничто без отца».

Как будто он знал. Ронан ужасно хотел понять, насколько много известно Деклану, но он точно не мог у того спросить.

— Деклан начал ненавидеть меня первым, — сказал Ронан. — На случай, если тебе интересно. Так что это был не я.

Мэттью выдохнул запах тунца и сангины[21], приятный аромат то ли монахини, то ли курильщика марихуаны.

— Он просто был расстроен, что отец любил тебя больше. Меня это не беспокоило. У всех есть любимчики. В любом случае, мама меня любила больше всех.

Статья 2А

Дальнейшее завещание: Я передаю все свои имущественные права на мое местожительство в момент смерти (Барнс) вместе со всеми страховками на эту собственность моему среднему сыну.

Они тихо ели свои сэндвичи. Ронан думал, что они, вероятно, оба определили, как вышло так, что Деклан не был ничьим любимчиком.

«Если я был твоим любимчиком, — спрашивал он у своего мертвого отца, — то почему ты оставил мне дом, в который я никогда не смогу вернуться?»

Аккуратно — а это было сложно, потому что Ронан никогда не делал ничего аккуратно — он поинтересовался:

— А Деклан когда-нибудь говорил о снах?

Он был вынужден повторить вопрос. И Мэттью, и Чейнсо отвлеклись на кружащую пару бабочек-монархов.

— Типа про свои? — переспросил Мэттью. Он искусно пожал плечами. — Не думаю, что он их видит. Он принимает снотворное, разве ты не знал?

Ронан не знал.

— Какое?

— Понятия не имею. Хотя я смотрел на бутылочку. Док Мак их ему дал

— Док на хрен кто?

— Аглионбайский доктор.

Ронан прошипел:

— Чувак, он не доктор. Он младшая медицинская сестра или типа того. Не думаю, что он законно выдает лекарства. Почему Деклан принимает снотворное?

Мэттью засунул оставшуюся четверть сэндвича в рот.

— Говорит, от тебя у него язва.

— Язвы не дают проблем со сном. Язвы бывают, когда кислота проедает хренову дыру у тебя в животе.

— Говорит, ты и отец оба сновидцы, — продолжал Мэттью, — и ты собираешься заставить нас все потерять.

Ронан сидел очень тихо. Он был так тих, так быстр, что Чейнсо тоже замерла, ее голова наклонилась к младшему брату Линч, воруя тунец из забытого сэндвича.

Деклан знал об их отце. Деклан знал об их матери. Деклан знал о нем.

Что это изменило? Наверное, ничего.

— Он положил пистолет под сиденье в автомобиле, — сказал Мэттью. — Я видел, когда уронил телефон между сидениями.

Ронан осознал, что Мэттью перестал жевать и двигаться, вместо этого он просто изогнулся на скамье стола для пикника, удерживая неуверенный, подернутый влагой взгляд на старшем брате.

— Не говори, что взломщики, — наконец, сказал Мэттью.

— И не собирался, — ответил Ронан. — Ты же знаешь, я не вру.

Мэттью быстро кивнул. Он кусал губу. Его глаза неосознанно были влажными.

— Слушай, — начал Ронан, а потом снова: — Слушай, думаю, я знаю, как все поправить с мамой. Она не будет в состоянии оставаться в Барнс, и… Я имею в виду, нам все равно туда нельзя… Я думаю, что знаю, как все с ней поправить. По крайней мере, она у нас будет.

Во время составления завещания Найл Личн находился в здравом уме, трезвой памяти, в сознании и не под каким-либо принуждением и не был по любому аспекту недееспособным, чтобы составить завещание. Данная воля остается действующей, пока не будет создан новый документ.

Подписано этим днем: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

Вот почему, вероятно, он позвонил Мэттью. Наверное, он должен был пообещать эту надежду, невозможную с самого начала. Может быть, ему нужно было сказать это вслух, тогда бы оно перестало прогрызать чертову дыру в его животе.

Его младший брат выглядел настороженным.

— Правда?

Решение взбудоражило Ронана.

— Обещаю.

Глава 23

У Серого Человека ушло несколько дней на то, чтобы понять, где он посеял свой бумажник. Он заметил бы это раньше, если бы не наступление пасмурных дней, дней, когда утро казалось выцветшим, а подниматься с кровати — неважным. Во время них Серый Человек частенько не ел, его определенно время не поджимало. Он одновременно и спал, и бодрствовал, без сновидений, апатично. А потом однажды он открыл утром глаза и обнаружил, что небо вновь голубого цвета.

Он провел несколько серых дней в подвале «Pleasant Valley. Ночлег и Завтрак», а после поднял себя на рассвете и кое-как съел что-то, а потом потянулся в задний карман брюк и обнаружил его пустым. Его поддельное ID и неиспользованные кредитные карты (Серый Человек за все платил наличкой) — все исчезло. Должно быть, это случилось на Фокс Вей 300.

Придется вернуться туда попозже. Он проверил, есть ли на сотовом сообщения от Гринмантла, позволив своим глазам пропустить пропущенный звонок от брата, оставленный днями раньше, наконец, обратился за информацией к своим кратким зашифрованным записям, сделанным для себя.

Он выглянул в окно. Небо было нереального оттенка синего. Он всегда чувствовал себя таким живым в первый день. Напевая какой-то мотивчик, Серый Человек положил в карман ключи. Следующая остановка: Фабрика Монмаут.

У Гэнси не очень ладилось с исчезновением Энергетического пузыря. Он пытался с этим справиться. Всего лишь еще одна неудача, и он знал, что нужно отнестись к ней как к любой другой неудаче: составь новый план, найди другой ориентир, брось все силы в новом направлении. Но это не казалось просто очередной неудачей.

Он провел сорок восемь часов более или менее бодро и беспокойно, а потом, на третий день, он купил гидролокатор бокового обзора, два оконных кондиционера, кожаный диван и бильярдный стол.

— Теперь ты себя чувствуешь лучше? — сухо спросил Адам.

Гэнси ответил:

— Понятия не имею, о чем ты.

— Эй, чувак, — сказал Ронан. — Я люблю бильярд.

Вся ситуация вызвала у Блу сильное раздражение.

— На улицах Чикаго голодают дети, — сказала она. Её волосы топорщились от негодования. — Каждый час с лица земли исчезают три вида животных, потому что нет денег, чтобы защитить их. А ты продолжаешь носить эти невероятно дурацкие туфли-лодочки и, купив все эти вещи, до сих пор их не заменил!

Гэнси недоуменно уставился на свои ноги. Движение его пальцев было едва заметным сквозь носок топ-сайдеров. И в самом деле, в свете последних событий, эти туфли были единственным, что правильно в мире.

— Мне нравятся эти туфли.

— Иногда я ненавижу тебя, — сказала Блу. — И Орлу, и всех людей.

Она ненавидела его за то, что Гэнси, к тому же, арендовал лодку, трейлер, и грузовик, чтобы тащить трейлер на прицепе, а затем попросил старшую кузину Блу, Орлу, чтобы та сопровождала их в последней поездке. Аренда грузовика требовала двадцатиоднолетнего водителя, а их миссия, согласно Гэнси, — экстрасенса. Орла подходила по обоим пунктам и была более чем готова. Она прибыла в Монмаут, одетая для работы: брюки-клеш, босоножки на платформе и оранжевый топ-бикини. Между топом и штанами-клеш виднелись акры голой кожи. Ее оголенный живот так открыто приглашал к восхищению, что Гэнси почти слышал приглушенный голос своего отца, вздыхавшего ему на ухо: «Нынешние девицы». Но Гэнси видел фотографии девиц в годы молодости его отца, и, по его мнению, они не слишком отличались от нынешних.

Он обменялся взглядом с Адамом, потому что так было надо, и, разумеется, Блу перехватила это. Её глаза сощурились. На ней были надеты два изорванных топа и выбеленные свободные штаны. В какой-нибудь другой вселенной Гэнси мог бы признаться Блу, что находил десять дюймов её обнаженного тела более соблазнительными, нежели тридцать кубических футов подтянутой голой кожи Орлы. Но в этой вселенной это была прерогатива Адама.

Он был в ужасном настроении.

Где-то что-то неистово трещало, разносясь эхом по всей Генриетте. Либо это трансформатор, павший жертвой электрической прихоти энергетической линии, либо Джозеф Кавински развлекался со взрывчаткой в преддверии Четвертого июля. В любом случае, это был хороший день, чтобы убраться из города.

— Мы должны двигаться, — велел Гэнси. — Дальше будет только жарче.

Серый Человек сидел в Монстре Цвета Шампанского на Монмаут Авеню, припарковавшись всего в нескольких дюжинах ярдов неподалеку, полистывая историческую книжку и слушая Muswell Hillbillies[22], в то время как воздух из кондиционера играл прохладой на его коже. По-хорошему, ему надо было бы читать о Валлийской истории — при его поверхностном исследование братьев Линч выяснилось, что один парень, с которым они общались, был одержим ею — но, вместо этого, он, потворствуя себе, пробовал свои силы в переводе «Песни смерти Беды[23]». Это было похоже на архаичный кроссворд. Когда текст гласил: «Fore ржm nedfere nжnig wiorрe», было бы вернее перевести в соответствии с первоначальным замыслом автора «Пред тем как обречен отправиться туда» или «Встречая к Смерти путь»? Приятные мучения!

Серый Человек видел, как из фабрики Монмаут вышел парень. Разросшаяся парковка была уже заполнена подростками и прокатными автомобилями с катерами; они определенно собирались куда-то ехать.

Парень, который только что вышел, был представителем старой школы, эффектным и похожим на того, кто попадет в Сенат — Ричард Гэнси. Третий. А это означало, что где-то обитали, по крайней мере, еще два Ричарда Гэнси. Он не заметил арендованную машину Серого Человека, припаркованную параллельно в тени. Не заметил он и белый Митсубиши, стоящий прямо внизу дороги. Серый Человек был не единственным, кто ждал, когда же здание фабрики Монмаут опустеет.

Один академик спросил как-то Серого Человека:

— Почему англосаксонская история?

В то время этот вопрос поразил Серого Человека как глупый и не имеющий ответа. Вещи, которые привлекали его в тот период времени, были, разумеется, бессознательными и многоплановыми, распространявшимися через его кровь от жизненных воздействий. С тем же успехом можно было бы спросить его, почему он предпочитал носить серое, почему ему не нравились всяческие соусы, почему он любил семидесятые, почему был так очарован братьями, когда сам, похоже, не мог преуспеть быть таковым. Он сказал тому академику, будто оружие сделало историю скучной, что, как он уже знал, произнося это, было ложью, а затем самоустранился от беседы. Конечно же, потом он придумал верный ответ, но было уже слишком поздно.

И заключался он в следующем: Альфред Великий[24]. Альфред стал королем в самое черное время английской истории. Не было никакой Англии. Одни маленькие беззубые королевства с покладистыми характерами. Жизнь была, как говорилось в старой поговорке, беспросветна, тупа и кратковременна. Когда викинги ворвались на остров, у королевств просто не было ни единого шанса. Но вмешался Альфред, чтобы объединить их. Он создал из них братство, изгнал викингов. Он поспособствовал распространению грамотности и переводу важных книг. Воодушевил поэтов, художников и писателей. Он ознаменовал начало возрождения, еще до того, как итальянцы начали обдумывать это понятие.

Он был тем самым человеком, изменившим навсегда Англосаксонскую Англию. Он ввел порядок и уважение и под их гнетом взрастил травинку принципа, цветок поэзии и цивилизованности.

«Что за герой, — подумал Серый Человек, — еще один Артур».

Его внимание резко обострилось, как только Ронан Линч вышел из старой фабрики. Он явно состоял в родстве с Декланом: тот же нос, те же темные брови, те же феноменальные зубы. Но в этом брате Линч было с особой тщательностью развито чувство опасности. Это не гремучая змея, спрятавшаяся в траве, а смертельно опасная полосатая коралловая змея, предупреждающая об этом своим окрасом. Все в нем говорило об опасности: если эта змея вас укусит, значит, вы сами виноваты.

Ронан открыл дверцу со стороны водительского сидения БМВ цвета древесного угля, да так сильно, что машина качнулась, потом он рухнул в кресло так, что машину продолжило качать, а затем захлопнул дверцу, и машину стало качать еще сильнее. А потом он тронулся с места со скоростью, при которой раздался визг шин.

— Гмм, — сказал Серый Человек, уже предпочитая этого брата Линч последнему.

Арендованный грузовик тронулся с места с большей бережливостью, чем БМВ, и поехал в том же направлении. После, несмотря на то, что стоянка была пуста, Серый Человек продолжил выжидать. И действительно, подъехала белая Митсубиши, которую он заприметил ранее, басы её стерео медленно плавились на тротуаре рядом. Из машины выбрался паренек, держа в руках пластиковый мешочек, заполненный чем-то вроде визиток. Он был из тех, кого Серый Человек предпочитал избегать: он гудел неугомонной, непредсказуемой энергией. Серый Человек ничего не имел против опасных людей, но он предпочитал трезвых опасных людей. Паренек вошел на фабрику и вернулся с пустым мешочком. Митсубиши рванула с места, шины завизжали.

И вот теперь Серый Человек выключил The Kinks, перешел улицу и поднялся по лестнице на второй этаж фабрики. На лестничной площадке он обнаружил содержимое пластикового мешочка паренька из Митсубиши: куча одинаковых водительских прав штата Вирджиния. С каждой пластиковой карточки угрюмо смотрела фотография Ронана Линча рядом с датой рождения, гласившей, что ему оставалось всего несколько месяцев до празднования своего семидесятилетия. Помимо явно шуточной даты рождения, это были очень хорошие подделки. Серый Человек поднял одну и поднес её к свету, падающему через разбитое окно. Автор проделал неплохую работу по воссозданию самой сложной части — голограммы. Серый Человек был впечатлен.

Он оставил права валяться у дверей и вломился на фабрику Монмаут. Он был осторожен. Можно легко сломать замок. Нельзя с легкостью его не сломать. Когда он вскрыл замок, то набрал номер на сотовом и прижал его плечом к уху. Потребовалось всего мгновение, чтобы кто-то поднял трубку на другом конце.

— О, это Вы, — сказала Мора Сарджент. — Король мечей.

— А это Вы. Меч у меня в позвоночнике. Кажется, я где-то потерял свой бумажник. — Серый Человек позволил вскрытой двери распахнуться. Его окутал запах затхлой бумаги и мяты. Пылинки играли с тысячами книг. Это было определенно не тем, что он ожидал.

— Когда Вы пылесосили под Кайлой, ничего не заметили?

— Пылесосила! — воскликнула Мора. — Я погляжу. О. Ну надо же. Бумажник лежит на диване. Думаю, Вам хочется его забрать. Как поступим?

— Я бы с удовольствием с Вами поболтал. — Серый Человек запер за собой дверь. Если парни за чем-либо вернутся, у него будет несколько секунд, чтобы выработать план действия. — С глазу на глаз.

— Вы, определенно, жутковаты.

— Мне показалось, что Вам нравятся жутковатые люди.

— Наверное, так и есть, — согласилась Мора. — Вернее сказать, загадочные. Жутковатые — слишком сильное слово.

Серый Человек принялся продвигаться среди нагроможденных деталей квеста Гэнси. Он потянулся и развернул карту на стене. Он пока и сам не знал что искать.

— Вы могли бы мне погадать. — Он слабо улыбнулся, когда произнес это, просматривая книгу по средневековому оружию. У него имелась такая же.

Мора услышала улыбку в его голосе.

— Определенно, не могу. И гарантирую, что ни одна из нас не хочет этого делать.

— Уверены? Я мог бы почитать вам еще стихов, когда бы вы закончили. Я их много знаю.

Мора усмехнулась.

— Это по части Кайлы.

— А что по Вашей части? — Серый Человек толкнул стопку книг на валлийском языке. Он был так очарован всеми этими вещами Ричарда Гэнси. Хотя не был уверен, понимает ли этот Гэнси, как хорошо спрятан Глендовер. История всегда глубоко хоронила, даже тогда, когда знаешь, где искать. И трудно было раскопать, не навредив. Кистями и ватными палочками, а не стамесками и кирками. Медленная работа. Вы должны ее полюбить.

— По моей части, — сказала Мора, — то, что я никогда не сообщаю, что является по моей части.

Но ей было приятно, он слышал это по её голосу. Ему нравился её голос. Тоже. Её генриеттовского акцента как раз хватало на то, чтобы вы только понимали, откуда она родом.

— А есть ли у меня три попытки, чтобы угадать?

Она не смогла сразу ответить, а он не давил на неё. Он знал: сердечные раны заставляли обдумывать все медленнее.

Пока Серый Человек ждал, он остановился, чтобы изучить миниатюрную модель Гинриетты Гэнси. Эти крошечные, воссозданные улицы были пропитаны такой любовью! Он выпрямился, очень осторожно, чтобы не повредить ни один фасад здания, и направился в одну из двух маленьких спален.

Комната Ронана Линча выглядела как бар после драки. Каждая поверхность была покрыта дорогими частями дорогих динамиков, острыми частями заостренных клеток и стильно изодранными частями стильно изодранных джинсов.

— Скажите-ка мне вот что тогда, мистер Грей: вы опасны?

— Для некоторых.

— У меня есть дочь.

— О, ей я не опасен. — Серый Человек поднял со стола канцелярский нож и стал изучать его. Прежде чем его наспех почистили, им кого-то ранили.

Мора сказала:

— Не уверена, что это хорошая идея.

— Разве?

Он перевернул ковбойский сапог, который казался здесь совершенно неуместным. Потряс его, но из сапога ничего не вывалилось. Он не знал, есть ли в этом здании Грейворен. Поиск чего-то без описания… Он должен был представить, как выглядит буханка хлеба по оставшимся от неё крошкам.

— Просто… мне нужно знать какую-нибудь правду о Вас.

— У меня есть брюки-клеш, — признался он. — И оранжевая рубашка-диско.

— Я вам не верю. Вы должны будете надеть их, когда мы в следующий раз увидимся.

— Не могу, — сказал, посмеиваясь, Серый Человек. — Я не могу сменить имя на мистер Оранж[25].

— Лично я, — ответила Мора, — не считаю, что ваше ощущение собственного «я» должно быть гибким. Особенно, если вы не собираетесь общаться как король мечей.

Из главной комнаты раздался звук клацанья ручки. Кто-то проверял замок. Здесь кто-то был. Кто-то без ключа. Море было сказано:

— Запомните эту мысль. Мне нужно идти.

— Чтобы убить кого-то?

— Не хотелось бы, — произнес Серый Человек очень тихим голосом. Он нырнул в полуоткрытую дверь Ронана. — Есть всегда более простые варианты.

— Мистер Грей…

Кто-то пинком распахнул дверь. Очень аккуратно исполненное заметание следов Серым Человеком пошло насмарку.

— Я, — мягко прервал её Серый Человек, — перезвоню.

Стоя в тени комнаты Ронана Линча, он увидел двух мужчин, которые, крадучись, вошли в комнату. Один из мужчин был одет в большую ему рубашку-поло, а второй — в футболку с рисунком ракеты. Эти двое находились в данном пространстве с явным раздражением, а затем они разделились. Большая рубашка держался возле окна, следя за парковкой, а другой крушил вещи парней. Они опрокинули стопки книг и вытряхнули на матрац содержимое ящиков стола.

В какой-то момент Ракета повернулся к Рубашке. Ракета держал, рассматривая, солнцезащитные очки.

— Гуччи. Богатенькие ублюдки.

Он бросил солнечные очки на пол и наступил на них. Одна из раздавленных душек проползла по широким половицам. Она добралась до ноги Серого Человека, но только Серый Человек это видел. Он наклонился и подобрал осколок, задумчиво рассматривая острый, сломанный кончик.

Итак, это были люди, о которых его предупреждал Гринмантл. Искатели Грейворена, чем бы он ни оказался. Серый Человек взял в зубы сломанную душку солнечных очков, а потом сфотографировал этих людей на свой сотовый для Гринмантла.

Было в них нечто такое, что заставляло его терять терпение. Возможно, то, что они до сих пор не заметили, как он наблюдает за ними. Или, возможно, неэффективность их деятельности. Что бы там ни было, оно только укрепилось, когда они начали расхаживать по модели Генриетты в миниатюре. Он не знал, как выглядел Грейворен, но был уверен, что найдет его, при этом, не затаптывая картонное здание суда.

Он стремительно вышел из комнаты Ронана.

— Стоять! — выкрикнул Ракета из середины разрушенной Гинриетты. — Не двигайся.

Ответом Серого Человека послужил острый конец душки у горла Рубашки. Они сражались совсем недолго. Серый Человек воспользовался сочетанием физики и края оконного кондиционера, чтобы аккуратно уложить оппонента на пол.

Все произошло настолько быстро, что Ракета успел только-только добраться до них, когда Серый Человек вытер свои руки о штаны и переступил через тело.

— Иисус, мать его, Христос, — сказал Ракета. Он наставил нож на Серого Человека.

Эта схватка длилась чуть больше предыдущей. Не то чтобы Ракета был плох, просто Серый Человек был лучше. И как только Серый Человек избавил противника от ножа, все было тут же кончено. Ракета, задыхаясь, сгорбился на обломках Генриетты, уперев пальцы в пол.

— Зачем вы здесь? — задал ему вопрос Серый Человек. Он держал кончик ножа от уха мужчины достаточно далеко, чтобы не натворить лишнего.

Мужчина уже дрожал и, в отличие от Деклана Линча, сдался сразу.

— Ищем антиквариат для заказчика.

— Кто такой? — поинтересовался Серый Человек.

— Мы не знаем его имени. Он француз.

Серый Человек облизнул губы. Он задумался, может, то, что было по части Моры Сарджент, касалось проблемы защиты окружающей среды? Она не носила обувь, и, на его взгляд, это, возможно, походило на тех, кто интересуется экологией.

— Француз, живущий во Франции, или француз, живущий здесь?

— Не знаю, чувак, какая разница? У него акцент!

Для Серого Человека была бы разница. Ему пришло в голову, что он собирался переодеться, прежде чем пойти на Фокс Вей 300 за своим бумажником. На его брюках остались частицы кишок.

— У тебя есть контактный номер? Ну, разумеется, нет. Что за антиквариат?

— Эээ, ааа, ящик. Он сказал, что, скорее всего, это будет ящик. Под названием Грейворен. Что мы поймем, когда увидим.

В чем Серый Человек сильно сомневался. Он взглянул на часы. Почти одиннадцать; день в самом разгаре, а у него еще столько планов. Он поинтересовался:

— Убить тебя или отпустить?

— Пожалуйста…

Серый Человек покачал головой.

— Это был риторический вопрос.

Глава 24

— А теперь не объяснишь, почему мы находимся посреди этой лужи? — спросил Адам.

— Забытой Богом лужи, — поправил его Ронан рядом с Гэнси.

Бледнокожего, по-кельтски темноволосого, его не волновала жара.

Все пятеро — включая Чейнсо, исключая Ноа (когда они выехали, он присутствовал, но слабо) — приплыли в лодке на середину враждебно-уродливого рукотворного озера, которое обнаружили недавно. Было безжалостно солнечно. Запах поля (теплой грязи) напомнил Гэнси об утре, когда он забрал Адама из вагончика его родителей.

С берега на них апокалиптически каркали вороны. Чейнсо каркала в ответ.

Это, и впрямь, было самым худшим местом из всех, предложенных Генриеттой.

— Мы будем вести поиски под этой лужей. — Гэнси взглянул в свой ноутбук. Он все никак не мог подключить к нему эхолокатор, несмотря на беглый просмотр инструкции. Раздражение начало проступать бисеринками на висках и задней стороне шеи.

Блу примостилась на другом конце лодки.

— Ты собираешься прочесывать эхолокатором все озера на энергетической линии? Или только те, которые тебя бесят? — поинтересовалась она.

Она все еще злилась из-за дивана и бильярда и раздельного купальника Орлы. Да и сама праздно загорающая Орла не помогала. Она заняла большую часть лодки, её ноги растянулись по одну сторону, а длинный коричневый торс украшал другую сторону судна. Каждый очень частый раз, когда она открывала глаза, чтобы широко улыбнуться одному из парней, она поворачивалась в нужном направлении, будто просто хотела размять позвоночник.

— Это экспериментальная миссия, — сказал Гэнси. Ему было намного больше неуютно с Блу, когда та злилась на него, чем он был готов в этом кому-нибудь признаться, тем более самому себе. — Шансы, что Глендовер под этим озером, невелики. Но я хочу убедиться, нужно ли нам искать водоем, под которым, как мы полагаем, он может находиться.

— Убедиться, — эхом повторил Ронан, но без нажима. Солнечные блики на воде отражались на его лице, являя его полупрозрачным и капризным божеством. — Черт подери, как жарко.

Объяснение Гэнси было не совсем правдивым. Время от времени с ним случались предчувствия, всегда о разыскиваемых вещах, всегда о Глендовере. Они стали результатом углубления в карты, сортировки по историческим данным и ссылок на исторические находки, которые он сделал прежде. Когда вы уже и прежде находили невозможное, определение местоположения еще одного невозможного становится более предсказуемым.

Догадка об этом озере имела некоторое отношение к широкому полю, похожему на единственный легкий проход через эту часть манящих гор. К названию крошечной улочки у подножья холма — Ханмер Роуд. Ханмер[26] была фамилия жены Глендовера. К тому, что улочка была расположена на линии, к виду поля, к подстреканию остановиться и посмотреть поближе.

— А возможно ли, что ты купил за шесть с половиной штук баксов кусок хлама? — Ронан выдернул шнур из задней части ноутбука и воткнул его с другой стороны. Ноутбук притворился, что не понял разницы. Гэнси ввел какие-то данные. Ноутбук притворился, что он этого не делал. Весь процесс выглядел гораздо проще в онлайн видео инструкции.

Орла отозвалась с палубы:

— У меня случилось экстрасенсорное явление. Оно включает нас с тобой.

Гэнси отвлекся и оторвался от экрана компьютера.

— Ты говоришь мне или Ронану?

— Обоим. Я легко приспосабливаюсь.

Блу издала небольшой ужасный звук.

— Я бы оценил, если бы ты повернула внутренний глаз к воде, — сказал Гэнси. — Потому что… Черт! Ронан, экран почернел.

Он уже задумался, что купил шестидесятипятидолларовый кусок хлама. И надеялся, что бильярдный стол работал лучше.

— Как надолго нам в округ Колумбия? — внезапно спросил Адам.

Гэнси ответил:

— Три дня.

Слава Богу, Адам согласился поехать. Было множество возможностей провести сбор средств. Стажировки, будущие позиции, спонсоры. Впечатляюще звучащее имя для нижней строчки рекомендательного письма в колледж. Так много жемчуга можно найти, если ты в настроении открывать устрицы.

Как же сильно Гэнси ненавидел устриц.

Ронан агрессивно дернул кабель сзади ноутбука. Устройство гидролокатора появилось на экране, напоминающее крошечную подводную лодку.

— Ты гениальный говнюк! — сказал Гэнси. — У тебя получилось. Что ты сделал?

— Устал потеть, вот что я сделал. Давай уже посмотрим под это чертово озеро и вернемся обратно под кондиционер. О, даже не начинай, Перриш.

Адам на другом конце лодки выглядел крайне невпечатленным отсутствием у Ронана жаростойкости.

— Я ничего не говорил.

— Плевать, чувак, — ответил Ронан. — Я знаю это лицо. Ты был рожден в аду, ты привык.

— Ронан, — вмешался Гэнси, — Линч.

В течение нескольких минут все они молчали, медленно двигаясь по воде и наблюдая за неопределенными элементами на экране. Гэнси ощутил, как неприятно и отчетливо прокатилась одинокая капля пота между лопатками.

Орла объявила:

— У меня случилось экстрасенсорное явление.

— Фу! — ответила Блу.

— Нет, на самом деле. — Орла открыла глаза. — Есть сейчас что-нибудь на экране?

Было. На экране ноутбука их дразнили изображения. Одно — какой-то диск, а второе — нечеткий ворон. В действительности, это могла быть любая птица. Но для группы в этой конкретной лодке предположение было всем, что им нужно. Им нужно, чтобы это был ворон. Значит, будет ворон.

Гэнси обдумывал, мог ли он нырнуть за объектом. Первое, что пришло на ум, это его бирюзовая рубашка-поло — ее нужно удалить. Следующее, что пришло на ум, это его брюки — мог ли он снять их в присутствии всех этих дам? Сомнительно. И, наконец, он решил, что есть еще контактные линзы. Они устраивали мятеж даже из-за воды в бассейне, а здесь точно не бассейн.

Блу посмотрела через край лодки в коричневую воду.

— Насколько здесь глубоко?

— Должно быть показано. — Гэнси покосился на ноутбук. — Десять футов[27].

— Ну, что ж. — Блу бросила свои босоножки в голый живот Орлы, игнорируя ее неясные протесты.

Гэнси возразил:

— Что! Ты не можешь нырять.

— Вообще-то, могу, — ответила она, скручивая свой маленький хвостик на затылке. — Я действительно, действительно могу.

— Но! — попытался снова он. — Ты не сможешь открыть там глаза. Без того, чтобы не было раздражения.

— Твоих высоко интеллигентных глаз, может быть, — парировала Блу. Сняв верхний топ, она бросила его в Орлу. Голая кожа мелькнула слезами через оставшуюся майку. — С моими болотными глазами все будет отлично.

Гэнси был уязвлен, но прежде чем он смог возмутиться, он был вынужден схватить ноутбук, потому как тот упал. Орла внезапно быстро встала, посылая лодку в безумный хаос. Все в судне за что-либо ухватились и смотрели на великаншу в клешах.

— Стой, Блу. Я это сделаю, — распорядилась Орла. Ее проколотый пупок расположился точно на уровне глаз Гэнси. Серебряный шарик ему подмигивал. Он говорил: «Смотрите сюда, мальчики!» — Ты в одежде. Я в бикини.

Блу свирепо ответила:

— Все об этом помнят.

Если бы не солнце, ее голос мог бы заморозить озеро.

Орла вскинула голову, ее великолепно большой нос описал в воздухе круг. Затем она сбросила брюки-клеш так быстро, что все парни в лодке просто уставились на нее, ослепленные и ошеломленные. Гэнси не мог осознать ее скорость. Вот на ней есть одежда, а вот она в бикини. Пятьдесят процентов мира составляла загорелая кожа, а пятьдесят процентов — оранжевый нейлон. По улыбке Мона Лизы на губах Орлы было понятно, что она рада разрешению, наконец, показать свои истинные таланты.

Крошечная часть мозга Гэнси говорила: «Ты пялился слишком долго».

Большая часть мозга твердила: «ОРАНЖЕВЫЙ».

— Ох, ради всего святого, — вздохнула Блу и прыгнула с лодки.

Ронан начал смеяться, и это было настолько неожиданно, что чары были разрушены. Он смеялся, когда Чейнсо взмыла в воздух и сделала круг над местом, где исчезла Блу; и он смеялся, когда Орла издала громкий звук и бомбочкой упала в воду. Он смеялся, когда изображение на экране ноутбука исказилось от резвящейся воды. Он смеялся, когда протянул руку, чтобы Чейнсо вернулась к нему, а потом плотно сомкнул губы с таким выражением лица, что было понятно, он все еще смеется над ними всеми внутри.

Лодка, ранее забитая до отказа, теперь вмещала только трех парней и маленькую кучу сброшенной женской обуви и одежды. Адам ошеломленно смотрел на Гэнси.

— Это на самом деле происходит?

Это действительно происходило, потому что гидролокатор показывал две фигуры под водой. Одна из них была никак не рядом с объектами и, казалось, бесцельно нарезала круги. Другая целеустремленно приближалась к ворону, двигаясь короткими рывками, которые, предположительно, были брассом. Гэнси, бывший капитан команды Аглионбая и не бездарный пловец, это подтвердил.

— Я чувствую себя довольно пристыженным, — признал Гэнси.

Ронан пробежался рукой по своей бритой голове.

— Я не хотел спутать свои волосы.

Адам просто наблюдал за рябью, расходящейся по воде.

Только спустя секунду появилась Орла. Как и погружение, ее появление было драматичным: большой пенистый прорыв, заканчивающийся ею, лениво плывущей на спине, закинув руки за голову.

— Там очень темно, — сказала она, закрыв глаза против солнца. Казалось, она не торопится попытаться снова или вернуться в лодку. — Но тут мило и прохладно. Вы все должны зайти в воду.

У Гэнси не было никакого желания присоединяться к ней. Он с тревогой смотрел за борт лодки. Еще секунда, и он собирался…

Блу всплыла рядом с ними. Темные волосы покрывали ее щеки. Побелевшей рукой она ухватилась за край лодки, вытягивая тело наполовину из воды.

— Боже правый, — сказал Гэнси.

Блу бодро выплюнула ему на ноги полный рот коричневой воды. Это намочило ткань над пальцами его ног.

— Боже правый, — сказал Гэнси.

— Теперь это точно лодочные туфли, — ответила она. Махнув свободной рукой, она забросила свой приз, который приземлился на дно лодки с тупым, глухим звуком. Чейнсо тут же спрыгнула с плеча Ронана, чтобы провести расследование. — Там внизу еще что-то. Я возвращаюсь за ним.

Прежде чем Гэнси успел сказать ей хоть что-нибудь, темная вода сомкнулась над ее головой. Он был поражен тем, каким великолепным и бесстрашным животным была Блу Сарджент, и он напомнил себе сказать ей, чтобы она не утонула, пытаясь заполучить вторую вещь, чем бы там она ни была.

На этот раз ее не было всего мгновение. Лодка закачалась, когда она появилась снова, задыхаясь и торжествуя. Она перекинула локоть на борт.

— Помогите мне залезть!

Адам затащил Блу внутрь, будто бы она была уловом дня, растянувшись на дне лодки. Хоть на ней было больше одежды, чем на Орле, Гэнси все же почувствовал, что должен отвести взгляд. Все было мокрым и облегало так, что казалось более захватывающим, чем можно было бы ожидать от гардероба Блу.

Запыхавшись, Блу спросила:

— А что за штука первая? Вы знаете?

Он взял первый объект у Ронана. Да, он знал. Гэнси протер пальцами по скользкой поверхности. Это был поцарапанный металлический диск диаметром около семи дюймов. На нем рельефно выступали три ворона. Должно быть, другие слишком глубоко были похоронены в иле, чтобы их уловил экран эхолокатора. Невероятно, что они увидели даже один из них. Было так легко диску совсем зарыться в ил. Еще проще опознать птицу, покрытую коркой и спрятанную водорослями.

Некоторые предметы хотят, чтобы их нашли.

— Это центральная выпуклость в щите, — с удивлением сказал Гэнси. Он пробежался большим пальцем по неровному краю. Все в нем говорило о возрасте. — Или умбон[28]. От щита. Он закреплялся в центре щита. Остальное, должно быть, сгнило. Наверное, это было дерево или кожа.

Это было не то, что он ожидал найти здесь или где бы то ни было. Из того, что он помнил из истории, щиты типа такого не были популярны во времена Глендовера. Хорошая броня делала их ненужными. Хотя это мог быть церемониальный щит. Конечно, тонкая работа казалась лишней для рабочих частей вооружения. И это действительно походило на одну из вещей, которую бы похоронили с королем. Он провел пальцами по воронам. Три ворона, размечающие треугольник. Герб Уриена — мифологического отца Глендовера.

Кто еще прикасался к этому диску? Ремесленник, чей разум занят замыслом Глендовера. Солдат, погружавший его на корабль, чтобы пересечь Атлантику.

Может, даже сам Глендовер.

Его сердце было охвачено пламенем с этим предметом.

— Итак, он древний, — сказала Блу с другого края лодки.

— Верно.

— А что с этим?

От тона ее голоса он поднял глаза на большой объект, лежащий прямо у нее на бедрах.

Он знал, что это было. Он только не знал почему.

Он сказал:

— Ну, это диск от колеса Камаро.

И это был он.

Выглядел в точности так же, как те диски, что сейчас установлены на Свинье, за исключением того, что этому было несколько сотен лет. Обесцвеченная поверхность была шероховатая и бугорчатая. Со всеми повреждениями элегантный симметричный диск не казался чем-то лишним рядом с макушкой щита. Если только не обращать внимания на разбитый логотип Шевроле в центре.

— Ты помнишь, как потерял его где-то не так давно? — поинтересовался Ронан. — Например, пятьсот лет назад?

— Мы знаем, что энергетическая линия путает время, — тут же сказал Гэнси, но он ощутил себя незавершенным. Не совсем незавершенным, скорее непришвартованным. Слетевшим с колеи логики. Когда правила времени стали эластичными, будущее, казалось, содержало в себе слишком много возможностей перемещений. Этот диск от колеса обещал прошлое, содержащее в себе Камаро, прошлое, которого и не происходило, и которое произошло. Не происходило, потому что ключи все еще в кармане Гэнси, а машина все еще припаркована у Фабрики Монмаут. Произошло, потому что Блу держала диск от колеса в своих влажных руках.

— Думаю, стоит оставить все это со мной, пока ты ездишь к маме на выходные, — предложила Блу. — А я увижу, смогу ли убедить Кайлу поработать с ними.

Лодка направлялась назад к берегу, Орле вручили ее брюки-клеш, ноутбук упаковали в сумку, а эхолокатор вынули из воды. Адам устало помог закрепить лодку к трейлеру перед тем, как залезть в грузовик — Гэнси собирался с ним поговорить, хотя и не знал, что бы сказать; было бы неплохо поехать из города вместе — а Ронан отправился к БМВ, чтобы назад возвращаться за рулем самому. Вообще-то, Гэнси нужно было поговорить и с ним, хотя он тоже не знал, что бы ему сказать.

Блу присоединилась к нему в тени лодки, держа в руках середину щита. Это открытие было не Энергетическим пузырем, и не Глендовером, но это было чем-то. Гэнси понял, что становился жаждущим, голодным до Глендовера и только Глендовера. Таких дразнящих подсказок обычно было достаточно, чтобы поддерживать его. Теперь он хотел только сам грааль. Он чувствовал, как старел под своей молодой кожей. «Я устал от чудес», — думал он.

Он наблюдал, как оранжевое бикини Орлы исчезает с надеждой в БМВ. Хотя его мысли были далеко: все еще поглощены тайной древнего диска от Камаро.

Тихим голосом Блу выразительно спросила:

— Достаточно видел?

— Че… ох, Орлы?

— Ага.

Вопрос его раздражал. Он осуждал парня, а в этом случае, тот не чувствовал, что сделал что-то, чем бы его заслужил. Гэнси не касался интересов Блу, не таким образом.

— Почему тебя заботит, — начал он, — что я думаю об Орле?

По некоторым причинам чувствовалась опасность. Он, возможно, не должен был этого спрашивать. Оглядываясь назад, ошибкой был не сам вопрос. Ошибкой было то, как он его задал. Его мысли были далеко, и он не подозревал, как выглядит со стороны, а теперь слишком поздно, он слышал, как упали его собственные слова. Как интонация, казалось, содержала в себе вызов.

«Давай же, Гэнси, — думал он. — Ничего не разрушай».

Блу непоколебимо выдержала его взгляд. Она решительно ответила:

— Нипочему.

И это была ложь.

Не должна была быть, но была, и Гэнси, который ценил честность выше почти всего другого, знал это в тот же момент, как услышал. Блу Сарджент заботило, был ли он заинтересован Орлой или нет. Ее это очень заботило. Когда она повернулась к грузовику, пренебрежительно покачав головой, он ощутил неприличного рода удовольствие.

Лето прорывалось в его вены. Он забрался в грузовик.

— Вперед, — сказал он остальным и надел солнечные очки.

Глава 25

Разумеется, Серому Человеку необходимо было избавиться от двух тел. Это была всего лишь мелкая неприятность, не более. Те, кто вламываются в дома в поисках сверхъестественных артефактов, обычно относятся к людям, которые не числятся пропавшими без вести. Например, вот Серый Человек не числился бы без вести пропавшим. Однако ему нужно было стереть с тел отпечатки пальцев, а потом увезти куда-нибудь в более подходящее место, где бы они придавались смерти. В багажнике Мерзости Цвета Шампанского у него имелись полные канистры с топливом и два перуанских горшка, слишком крутые, чтобы быть проданными, завернутыми в одеяла «Доры-путешественницы», поэтому он положил тела на заднее сидение, пристегнув их, чтобы они не слишком сильно катались по салону. Досадно, что он был на пути к созданию дискредитирующего его пятна в другой арендованной машине. Его отец был прав: прошлая работа действительно, казалось, была лучшим индикатором будущей работы.

Пока он ездил, позвонил в «Веранда. Гостиница и ресторан» и отменил зарезервированный столик для ужина.

— Хотите перенести на попозже? — спросила хозяйка. Серому Человеку понравилось, как она произнесла «попозже». Это слово было похоже на нечто вроде «попозже», но с большим количеством гласных.

— Сегодня, похоже, просто не получится. Могу ли я перенести заказ на… четверг? — Он съехал на Блу Ридж Парквей. Центробежная сила ударила голову одного из отморозков об окно. Отморозок не расстроился.

— Столик на одного, да?

Он подумал о Море Сарджент и её стройных обнаженных лодыжках.

— На двоих.

Он повесил трубку, поставил The Kinks и поехал вдоль аллеи. Он делал поворот за поворотом, пока GPS арендованного автомобиля безнадежно не растерялся. Он проложил свою собственную дорогу с арендованной машиной к лесам мимо рощи без знаков о нарушении границ (Серый Человек никогда не сожалел об уплате по дополнительной страховке за нанесенный урон арендованной машине). Он припарковался на небольшой идиллической просеке, опустил окно и врубил стерео. Вытащив Ракету и Рубашку, он развязал шнурки на их обуви.

Только-только он успел обуть туфли Рубашки, как зазвонил его сотовый.

Серый Человек поднял трубку.

— Вы знаете, кем были те люди? — вместо приветствия спросил он.

Голос Гринмантла был в бешенстве.

— Я же говорил тебе. Говорил, что есть и другие.

— Говорили, — согласился Серый Человек. Он затопал подошвами обуви Рубашки по добротной глине Вирджинии. — Есть еще?

— Разумеется, — трагическим голосом отозвался Гринмантл.

Серый Человек переобулся в обувь Ракеты. Просека покрылась их следами.

— Откуда они?

— Данные! Приборы! Любой дурак может следовать показаниям, — сказал Гринмантл. — Не у нас единственных завалялись сейсмографы.

На заднем фоне The Kinks пели о демоническом алкоголе.

— И снова, откуда вам стало известно о существовании такого артефакта?

— Оттуда же, откуда мы узнаем и про все остальное. Слухи. Старинные книги. Алчное старичье. Что это за звук?

— The Kinks.

— Я не знал, что ты их поклонник. На самом деле странно думать, что ты вообще слушаешь музыку. Постой. Не знаю, почему я так сказал. Извини, это прозвучало ужасно.

Серый Человек не обиделся. Это означало, что Гринмантл думал о нем как о предмете, а не как о человеке, и его это устраивало. Мгновение они оба слушали, как The Kinks пели о портвейне, перно[29], и текиле. Каждый раз, когда бы Серый Человек не ставил играть Тhe Kinks, у него возникало такое чувство, будто он возвращался в академию. Двое из Тhe Kinks были братьями. «Братство в рок-музыке 60-ых и 70-ых было бы прекрасным названием», — подумал он. The Kinks привлекали его тем, что, несмотря на их непрерывные ссоры (один участник группы, как известно, плевал в другого, прежде чем пнуть по его барабанам и умчаться со сцены), они все равно оставались вместе на протяжении десятилетий. «Вот это, — думал он, — и было настоящим братством».

— Ты сможешь обойти этих двоих? — спросил Гринмантл. — Они станут проблемой?

У Серого Человека ушло несколько минут, чтобы понять, что профессор имеет в виду Ракету и Рубашку.

— Нет, — сказал Серый Человек. — Не станут.

— А ты хорош, — заметил Гренмантл. — Вот почему ты один.

— Да, — согласился Серый Человек. — Я определенно хорош. Вы сказали, что этот артефакт — коробка?

— Нет, я такого не говорил, потому что не знаю. Ты так считаешь?

— Нет. Неверное, нет.

— Тогда, зачем спрашивать?

— Если это коробка, то я перестал бы искать среди не коробок.

— Если бы я думал, что это коробка, я бы сказал тебе искать коробку. А разве я такое говорил? Почему ты все время так чертовски загадочен, а? Ты получаешь от этого удовольствие? Хочешь, чтобы я теперь думал о коробке? Потому что теперь я о ней думаю. Я наведу справки. Погляжу, что могу сделать.

Повесив трубку, Серый Человек оценил зрелище. В счастливейшем из миров два тела перед ним будут лежать, никем не найденные, годами, обглоданные животными и потрепанные погодой. Но в мире, где влюбленные подумают, что уловили какой-то странный запах, или браконьеры споткнутся о кости ног, или стервятники станут кружить несколько дней, все, что будет найдено — это двое мужчин в грязных ботинках и с оборонительной ДНК под ногтями. В некотором смысле, два тела облегчили задачу. Сделают историю проще. Двое мужчин не поладили на частной собственности. Завязался спор. Потом борьба вышла из-под контроля.

Один — неприкаянность. Двое — драка.

Серый Человек нахмурился и взглянул на часы. Он понадеялся, что эти два тела будут единственными похороненными им в Генриетте, но нельзя знать наверняка.

Глава 26

Когда Блу прибыла домой в насквозь мокрой одежде, Ноа стоял на коленях в крошечном затененном дворике Фокс Вей 300. Орла, не поздоровавшись, пронеслась мимо него внутрь. Будучи экстрасенсом, она, вероятнее всего, видела его, но, будучи Орлой, ей было все равно. Однако Блу остановилась. Она была рада видеть его. Она поудобнее устроила диск от колеса Комаро под рукой и вытерла влажные волосы со лба.

— Привет, Ноа.

Как бы то ни было, даже будучи призрачным, он был слишком занят, чтобы посещать её. В настоящее время он был увлечен одной из своих самых жутких деятельностей: инсценированием собственной смерти. Он оглядел крошечный дворик, будто оценивая узкую лесную долину, где были только он и его друг Баррингтон Велк. Затем испустил ужасный, искаженный крик, как будто его ударили сзади невидимым скейтбордом. Он не издал ни звука, когда получил очередной удар, но тело убедительно дернулось. Блу старалась не смотреть, как он вздрогнул несколько раз, прежде чем упасть на землю. Его голова дергалась, ноги «крутили велосипед».

Блу сделала глубокий прерывистый вдох. Хотя она и видела уже его «смерть» четыре или пять раз, но это каждый раз тревожило. Одиннадцать минут. Именно столько длилось воссоздание смерти: жизнь одного парня разрушается за время, меньшее, чем требуется на приготовление одного гамбургера. Последние шесть минут, после того, как Ноа впервые упал, но прежде чем умер по-настоящему, были мучительными. Блу считала себя довольно твердой, разумной девушкой, но, независимо от того, сколько раз она слышала его рваное дыхание, застрявшее у него в горле, у неё наворачивались слезы на глазах.

Тело Ноа дернулось и замерло между спутанными корнями дворика, умерев, наконец. Опять.

Очень мягко она позвала:

— Ноа?

Он лежал на земле, а потом, вот так запросто, стоял уже рядом с ней. Это было похоже на сон, из которого была вырезана середина, дорога из пункта А в пункт Б.

Это была еще одна жуткая штука в нем.

— Блу! — сказал он и пригладил её влажные волосы.

Она крепко обняла его; он прижимался холодом к её мокрой одежде. Она всегда так волновалась, что он не отцепится в итоге.

— Зачем ты это делаешь? — требовательно спросила она.

Ноа вернулся к своей привычной, безопасной версии. Единственным свидетельством его истинной природы осталось постоянное пятно у него на щеке, где была разбита кость. В остальном он опять стал сутулым, кротким, одетым в извечную аглионбайскую школьную форму.

Он казался слегка сбитым с толку и радостным оттого, что девушка прильнула к нему.

— Это?

— То, что ты делал. Прямо сейчас.

Он пожал плечами, неопределенно и добродушно.

— Меня здесь не было.

«Но ты был здесь, Ноа», — подумала она. Но какая бы это ни была часть Ноа, которая все еще существовала, чтобы влить мысли и воспоминания в это содержание, она милостиво исчезала на одиннадцать минут его смерти. Она не была уверена, делала ли его амнезия обо всем случившемся все более или менее жутким.

— Ах, Ноа.

Он обернул руки вокруг её плеч, слишком холодные и странные, чтобы заметить, что она была еще и вымокшей и замерзшей. Так они и направились к двери, чудаковатый мертвый мальчик и неэкстрасенсорная девочка.

Конечно, он бы не вошел. Блу подозревала, что он не мог. Призраки и экстрасенсы соперничают за один и тот же источник энергии, и в энергетических разборках между Ноа и Кайлой (здесь у Блу не было никаких мысленных сомнений) понятно, кто вышел бы победителем. Она бы сама спросила Ноа, чтобы подтвердить это, но, как было известно, он не очень интересовался деталями своей загробной жизни. (Как-то Гэнси, не вдаваясь в подробности, спросил: «Разве тебе неинтересно, по какой причине ты все еще здесь?» А Ноа ответил с поразительной проницательностью: «А разве тебе интересно, как работают твои почки?»)

— Ты не собираешься в округ Колумбия, да? — спросил Ноа с некоторым беспокойством.

— Неа. — Она собиралась сказать это ровной интонацией, но, по правде говоря, Блу чувствовала себя чересчур любопытной от мысли, что Гэнси с Адамом, оба, покидают город. Вообще-то, чувствовала она себя в точности, как звучал голос Ноа.

Ноа отважно предложил:

— Я впущу тебя на Монмаут.

Блу тут же покраснела. Одна из её потаенных и навязчивых фантазий была неосуществимой: жизнь в Монмауте. Она считала, что никогда не станет по-настоящему одной из них, пока будет жить на Фокс Вей 300. Она никогда не будет по-настоящему одной из них, пока не станет ученицей Аглионбая. Что означало, что она никогда по-настоящему не станет одной из них, пока будет девушкой. Такая несправедливость требовала не упускать эти несколько ночей. Ей не верилось, что Ноа так точно догадался о её желании. Чтобы скрыть свое смущение, она сердито спросила:

— И я весь день буду зависать с тобой и Ронаном?

На что Ноа радостно ответил:

— Там же теперь есть бильярд! Я худший бильярдист на свете! Это же чудесно. — Его рука крепче обняла её плечи. — Вот, черт! Кто-то идет.

К ним по тротуару шел мужчина. Он был очень подобран и в большинстве своем… серым. В то же самое время, когда Блу оценивала этого Серого Человека, ей пришла мысль, что ее также оценивали.

С мгновение они оба смотрели друг на друга с некоторым обоюдным решением не недооценивать друг друга.

— Здравствуйте, — сердечно сказал он. — Я не хотел мешать.

Прежде всего, то, как он выразился, означало, что он мог видеть Ноа, а не каждому это давалось. Во-вторых, он был вежлив, а Блу не сталкивалась прежде с подобной вежливостью. Вежливость Гэнси подавляла. Вежливость Адама стремилась всех успокоить. И этот человек был вежлив в остром, подвергающем сомнению варианте. Он был вежлив, как могут быть вежливы щупальца, осторожно прощупывающие поверхность, проверяя, желая посмотреть на реакцию на свое присутствие.

Он был, неожиданно решила Блу, очень умным. Шутки с ним плохи.

Она жестом указала на свою промокшую одежду.

— Это искусство перформанса. Мы воспроизводим «Русалочку». Не в деснеевской версии.

А это уже её щупальца проводили небольшой тест.

Серый Человек приятно улыбнулся.

— А он принц? Ты его заколишь или превратишься в конце в морскую пену?

— Разумеется, превращусь в пену, — сказала чрезвычайно довольная Блу.

— Я всегда считал, что она должна была заколоть его, — задумчиво пробормотал он. — Я ищу Мору.

— А. — Теперь все встало на свои места. Это был мистер Грей. Она слышала его имя, когда Мора, Кайла и Персефона шептались между собой несколько дней назад. Особенно шептались Кайла с Персефоной. — Вы наемник.

В мистере Грее было довольно такта, чтобы выглядеть сраженным.

— О. А ты дочь. Блу.

— Единственная и неповторимая. — Блу зафиксировала на нем проницательный взгляд. — Итак, у вас есть любимое оружие?

Не пропуская удара, он ответил:

— Случай.

Теперь уже она приподняла бровь.

— Ладно. Пойдемте. Ноа, я вернусь через секунду.

Она проводила Серого Человека внутрь. Обычно новые посетители пытались сообщить о её неординарном доме, что ей было и без них известно. Её дом состоял из двух, связанных вместе, домов, ни одно из строений само по себе не напоминало дворец. Узкие коридоры с жадностью склонялись друг к другу. В каком-нибудь случайном шкафу непременно что-то булькало. Деревянные полы были так же вздыблены, как асфальт перед домом, будто корни грозились прорваться меж досок. Некоторые стены были выкрашены в ярко-лиловые и синие цвета, а иные были оклеены обоями десятилетия назад. Выцветшие черно-белые фотографии, висели рядом с репродукциями Климта[30] и старыми металлическими ножницами. Весь внутренний декор пал жертвой слишком частого посещения секонд-хендов и слишком большого количества сильных личностей.

Как ни странно, Серый Человек — пятно нейтральности посреди буйства цвета — не выглядел неуместно. Блу наблюдала за тем, как он осматривается по сторонам, пока они прокладывали себе дорогу в недра дома. Он не казался человеком, который мог подкрасться.

«И снова, — подумала она. — Не стоит его недооценивать».

— О! — прокаркала Джими. Она вжала в себя свои обширные массы, проходя мимо Серого Человека. — Я найду Мору!

Когда Блу удалось оттеснить его в сторону кухни, она спросила:

— Каковы именно ваши намерения в отношении моей матери?

— Кажется, очень ясные, — сказал мистер Грей.

Она перешагнула через двух маленьких девочек (Блу не знала наверняка, чьими они были), играющих с котлами посреди зала, и прошмыгнула мимо, возможно, троюродной сестры с двумя зажженными свечами. Серый Человек поднял руки над головой, чтобы не провоцировать троюродную сестру, которая фыркнула на него.

— Жизнь коротка.

— И становится короче с каждым днем.

— Значит, улавливаете мою мысль.

— Не стану это обсуждать

Потом они оказались на кухне, где всякие кружки, полуупакованные чаи и коробки эфирных масел ждали, когда их отправят по почте, и обезглавленные цветы, ждущие, чтобы их вскипятили.

Блу указала ему на место под поддельной лампой от Тиффани.

— Садитесь.

— Предпочитаю постоять.

Она блеснула зубами.

— Садитесь.

Серый Человек сел. Он посмотрел себе через плечо в коридор, а потом опять перевел взгляд на неё. У него были такие яркие, деятельные глаза, как у доберманов и голубых соек.

— Никто здесь вас не собирается убивать. — Она протянула ему стакан с водой. — Не отравлено.

— Спасибо. — Он взял стакан, но пить не стал. — Мое единственное намерение прямо сейчас — попросить её поужинать со мной.

Прислонившись бедром к столешнице, Блу скрестила руки и принялась изучать его. Она думала о своем биологическом отце, Артемусе. Правда была в том, что Блу никогда с ним не встречалась и, на самом деле, мало что о нем знала — чуть больше его имени, Артемус. Однако она чувствовала странную защищенность им. Ей не нравилось думать, что если он опять объявится, то обнаружит свое место занятым. Но, опять же, прошло шестнадцать лет. Вероятность того, что он вернется, была мизерной.

И это был всего лишь ужин.

— Вы не останетесь здесь, ведь так? — спросила Блу. Она имела в виду Генриетту, а не этот дом.

Ей следовало бы пояснить свою мысль, но он, похоже, уловил то, что она имела в виду, потому что ответил:

— Я нигде не остаюсь. Подолгу.

— Наверное, это не очень-то приятно.

На заднем фоне зазвонил телефон. Её это не касалось. Никто не звонил в этот дом неэкстрасенсу.

Напряженность в его выражении лица не ослабла.

— Нужно двигаться дальше.

Прежде чем отвечать, Блу обдумала эту мудрость:

— Планета постоянно вращается со скоростью тысяча миль в час. Вообще-то, она проходит по орбите вокруг солнца шестьдесят семь миль в час, даже если не вращается. Значит, вы можете достаточно быстро передвигаться, при этом никуда не двигаясь.

Рот мистера Грея язвительно изогнулся.

— Это очень философская лазейка. — Помолчав, он добавил. — Юing sceal gehegan / frod wiю frodne. Biю hyra ferр gelic.

Слова напоминали немецкий, но из подслушанных перешептываний Кайлы о Сером Человеке Блу знала, что это был старый английский.

— Мертвый язык? — спросила она с интересом. Похоже, в последнее время она слышит их довольно часто. — Что это значит?

— Встречи проводятся мудрых с мудрыми. Потому что дух их схож. Или разумы. Слово ferр имеет значение: разум, дух или душа. Это один из англосаксонских афоризмов. Мудрость поэзии.

Блу не была уверена, что она и этот Серый Человек думали схоже, но также и не считала, что они мыслили настолько различно. Она могла расслышать прагматические удары его сердца, и она это ценила.

— Слушайте, она не любит свинину, — сказала она. — Отведите её туда, где используется много сливочного масла. И не усмехайтесь в её присутствии. Она это ненавидит.

Серый Человек выпил свою воду. Он бросил взгляд в дверной проем зала, и, мгновение спустя, в нем появилась Мора с телефоном в руке.

— Привет, дочь, — сказала она взволнованно. За миллисекунды выражение её лица изменилось, став проницательным, пока она анализировала, подвергалась ли Блу какой-нибудь опасности от этого незнакомца, что сидел за её кухонным столом. Она взяла стакан с водой, стоявший перед Серым Человеком, а руки Блу небрежно сложились на груди. И только после этого Мора расслабилась. Блу, в свою очередь, насладилась миллисекундным испугом своей матери:

— Что я могу для вас сделать, мистер Грей?

Самым странным было то, что они все знали, мистер Грей совершенно точно не был мистером Греем, и всё же согласились с этим именем. Это притворство должно было бы терзать разумную часть Блу, но, вместо этого, решение показалось ей разумным. Он не хотел говорить, кем был, а им надо было как-то его называть.

Серый Человек произнес:

— Ужин.

— Если имеется в виду, что я готовлю для вас, то нет, — отрезала Мора. — Если мы куда-нибудь идем — возможно. Блу, это тебя. Гэнси.

Блу заметила, что Серый Человек резко сделал вид, что ему неинтересно, кто звонит. Что было интересно, потому что прежде его интересовало абсолютно все.

А для Блу это означало, что, на самом деле, ему было очень интересно, кто мог звонить, только он не хотел, чтобы они знали, что ему интересно.

Что было интересно.

— Что ему надо? — спросила Блу.

Мора протянул ей телефон.

— Очевидно, кто-то вломился к нему.

Глава 27

Несмотря на то, что Кавински и Гэнси безнадежно переплелись с инфраструктурой Генриетты, Ронан всегда очень старался, чтобы они даже мысленно у него не пересекались. Гэнси добился расположения более опрятных, ярких элементов города; его мир был миром солнечных аглионбайских парт, молодых преподавателей, помахивающих его автомобилю с тротуара, водителей эвакуаторов, знающих его имя. Даже жилье на фабрике Монмаут было типичным для Гэнси: порядок, наложенный на разруху эстетизм и заброшенность. Кавински же, с другой стороны, заправлял ночью. Он жил в таких местах, которые Гэнси даже на ум не приходили: на задворках парковок государственных школ, в подвалах Макмэнсайонов[31], сгорбленный в три погибели за дверьми общественных туалетов. Королевство Кавински не очень часто находилось в свете красно-желто-зелетых светофоров, все больше в темных местах, вне огней.

Ронан предпочитал их разделять. Он не любил прикасаться к своей еде.

И все же он оказался здесь, за ночь до отъезда Гэнси из города, взяв его на один их низкопробных ритуалов Кавински.

— Я и без тебя справлюсь, — сказал Ронан, наклоняясь, чтобы подобрать одно из десятка поддельных водительских удостоверений.

Гэнси, вышагивающий рядом со своей разрушенной миниатюрой Гинриетты, остановил взгляд на Ронане. В его глазах было нечто глубокое и безрассудное. Существовало столько разных версий Гэнси, но эта была редкой, начиная с внедрения присутствия одомашненного Адама. Также эта версия была любимой Ронана. Это противоположность наиболее публичного лица Гэнси, которое было чистым контролем, заключенным в тонкую, как бумага, обертку академии.

Но эта версия Гэнси была мальчишеским Гэнси. Это был Гэнси, который купил Камаро, Гэнси, который просил Ронана научить его драться, Гэнси, в котором была заключена каждая дикая искра, да так, как не было заметно ни в одной другой версии.

Освободил ли его щит под озером? Или оранжевое бикини Орлы? Раздавленные останки его разрушенной Генриетты и фальшивые документы, к которым они вернулись?

Ронана это особо не волновало. Все, что имело значение, это что нечто зажгло спичку, и Гэнси горел.

Они взяли БМВ. На ней было бы проще справиться с фейерверком, вставленным в выхлопную трубу, чем на Свинье. Ронан оставил Чейнсо сзади, к ее раздражению. Он не хотел, чтобы она выучила какие-нибудь плохие слова.

Ронан вел машину, так как знал, куда они направлялись. Он не сказал Гэнси, откуда он знает, куда ехать, а Гэнси и не спрашивал.

Солнце село к тому моменту, как они прибыли на старую деревенскую площадку для ярмарки, припрятанную на проселочной дороге к востоку от Генриетты. Место не использовалось для размещения ярмарки с тех пор, как окружная ярмарка лишилась финансирования года два назад. Теперь это было большое поросшее поле, усеянное прожекторами и нанизанными на них изодранными флагами, обесцвеченными от времени.

Как правило, заброшенная территория ярмарки была кромешной тьмой ночью, вне досягаемости огней Генриетты и далекой от любых домов. Но сегодня прожектора расплескали стерильно-белый свет по траве, освещая беспокойные силуэты более десятка автомобилей. Ронан думал, что было что-то невыносимо сексуальное в автомобилях ночью. То, как крылья преломляли свет и отражали дорогу, то, как каждый водитель становился анонимом. Их вид сбил ровный ритм его сердца.

Когда Ронан повернул на старую дорогу, свет фар осветил знакомый ситуэт белой Митсубиши Кавински, ее черную решетку радиатора. Его пульс превратился в ударные.

— Не говори ему ничего глупого, — обратился он к Гэнси. Теперь уже удары его стерео заглушались музыкой Кавински, басы пульсировали по земле.

Гэнси закатал рукава и изучал свою руку, сжимая и разжимая кулак.

— Чего глупого?

Сложно было сказать это с Кавински.

Слева от них появились из темноты два автомобиля, красный и белый, направляясь прямо друг на друга. Ни один из них не уклонялся от надвигающегося столкновения. Авто-сосунки. В последний момент красная машина вильнула, ее занесло в сторону, а белая посигналила. Парень наполовину свесился с пассажирского сидения белого автомобиля, уцепившись за крышу одной рукой и подняв средний палец на другой. Пыль окружила обе машины. Восхищенные крики заполнили пространство сквозь шум двигателей.

По другую сторону этой игры, усталая Вольво была припаркована под изодранным в нитки флагом. Она светилась изнутри, словно вход в ад. Спустя мгновение они поняли, что автомобиль был в огне, или, по крайней мере, собирался вспыхнуть. Вокруг Вольво стояли парни, пили и купили, их силуэты искажались и темнели на фоне тлеющей обивки. Гоблины вокруг костра.

Что-то сердитое и своенравное внутри Ронана беспокоилось и приходило в движение. Огонь съедал его изнутри.

Он подкатил БМВ нос к носу к Митсубиши. Теперь он увидел, что Кавински уже поиграл: правая сторона машины была отвратительно искалечена и помята. Это походило на сон: никаким образом Митсубиши не могла быть так искорежена, она была бессмертна. Сам Кавински стоял рядом с бутылкой в руке, с голым торсом, прожекторы стирали ребра с его вогнутого тела. Когда он заметил БМВ, то бросил бутылку на капот. Она раскололась о металл, посылая всюду осколки и жидкость.

— Боже, — произнес Гэнси, одновременно удивляясь и восхищаясь. По крайней мере, они не притащились на Камаро.

Подняв ручник, Ронан открыл дверь. В воздухе пахло расплавленным пластиком, умершим сцеплением и, подо всем этим, теплым ароматом марихуаны. Было шумно, симфония состояла из такого количества инструментов, что было трудно определить какой-либо отдельный тембр.

— Ронан, — сказал Гэнси точно таким же способом, как он только что обращался к Богу.

— Мы в этом участвуем? — поинтересовался Ронан.

Гэнси открыл дверь. Ухватившись за крышу автомобиля, он вылез наружу. Ронан заметил, что даже этот жест был от дикого Гэнси, Гэнси-в-огне. То, как он вытянул себя из автомобиля, потому что обычных выход был слишком медленным.

Вот это будет ночь.

Огонь внутри Ронана был тем, что поддерживало его жизнь.

Мельком увидев Ронана, направляющегося прямо к нему, Кавински поднял руку до уровня его груди.

— Эй, леди. Это кайфовая вечеринка. Никто не проходит, пока не приносит кайф.

Вместо ответа Ронан положил одну руку на горло Кавински, а вторую вокруг его плеч и аккуратно перекинул его через капот Митсубиши. Для расстановки он присоединился к парню на противоположной стороне и заехал своим кулаком в нос Кавински.

Когда Кавински поднялся, Ронан продемонстрировал ему кровавые кулаки.

— Вот твой кайф.

Кавински вытер своей голой рукой нос, оставляя на ней красную полосу.

— Эй, чувак, не стоит быть таким гребанно недружелюбным.

Гэнси рядом с локтем Ронана поднял свою руку в универсальном жесте: «Спокойно, парень».

— Я не хочу удерживать тебя от пирушки, — Гэнси произнес холодно и величественно. — Так что я просто скажу следующее: держись подальше от моего дома.

Кавински ответил:

— Я не знаю, о чем ты. Детка, дай мне покурить.

Последнее, кажется, было адресовано девушке, развалившейся на пассажирском сидении разбитой Митсубиши, ее глаза были глубоко накуренные. Она не удостоила его просьбу ответом.

Ронан вытащил один из фальшивых документов.

Кавински широко улыбнулся собственной работе. Со своими впалыми щеками он казался упырем в этом свете.

— Ты психуешь, потому что я не оставил и тебе мяты?

— Нет. Я зол, потому что ты разрушил мой дом, — сказал Гэнси. — Тебе бы следовало радоваться, что я здесь, а не в полицейском участке.

— Эй, чувак, — ответил Кавински. — Хей, хей. Я не могу сказать, кто из нас под кайфом. Притормози! Я не крушил твой дом.

— Пожалуйста, не оскорбляй мою интелегентность, — парировал Гэнси, и прозвучал лишь намек на леденящий смех в его голосе. Ронан решил, что это был ужасающий и замечательный смех, потому что Гэнси излучал только презрение и ни капли юмора.

Их беседа была прервана знакомым разрушительным звуком столкновения машин. Не было ничего драматичного в грохоте новой автомобильной аварии: все защитные амортизаторы означали, что, в основном, это был глухой стук разбитого пластика. И не громкость послала дрожь по спине Ронана — это была специфика звука. Не было никакого другого звука в мире подобного автомобильной катастрофе.

Кавински уловил направление их внимания.

— Ах, — сказал он. — Вы хотите поучаствовать, не так ли?

— Откуда все эти парни? — Гэнси прищурился. — Это Моррис? Я думал, он был в Нью-Хевене.

Кавински пожал плечами.

— Это кайфовая вечеринка.

Ронан огрызнулся:

— У них нет кайфа в Нью-Хевене?

— Не такого. Это Страна Чудес! Кое-что делает тебя большим, кое-что делает тебя маленьким…

Это была неправильная цитата. Или, скорее, правильная цитата, сказанная неверно. В доме Линчей Ронан рос с двумя вечно повторяющимися историями, вечными любимицами его родителей. Любимой историей Авроры Линч был старая черно-белая киноверсия мифа о Пигмалионе, о скульпторе, который влюбился в одну из своих статуй. А Найл Линч пылал необычайной любовью к старой уродливой редакции «Алисы в стране чудес», которую часто читал вслух двоим или троим упрямым, полуспящим братьям Линч. Ронан видел «Пигмалион» и слышал «Алису в стране чудес» так часто в своей юности, что он больше не мог судить, действительно ли они были так хороши, действительно ли они ему нравились. Фильм и роман теперь были историей. Они были его родителями.

Так что он знал, что, на самом деле, цитата была: «Одна сторона заставит тебя вырасти вверх, а другая заставит тебя вырасти вниз».

— Зависит от того, какой стороной гриба ты воспользуешься, — сказал Ронан больше своему мертвому отцу, чем Кавински.

— Правда, — согласился Кавински. — Итак, что вы собираетесь делать со своей крысиной проблемой?

Гэнси моргнул.

— Прошу прощения?

Это заставило Кавински шумно рассмеяться, а когда он закончил, он сказал:

— Если не я разгромил твой дом, то что-то еще на него напало.

Глаза Гэнси метнулись к Ронану. Возможно?

Конечно, такое было возможно. Кто-то другой, кроме Ронана, разбил лицо Деклана Линча, так что теоретически, что-то другое, кроме Кавински, могло ворваться на Фабрику Монмаут. Возможно? Все было возможно.

— Линч! — Один из других тусовщиков приблизился, узнавая его. Ронан, в свою очередь, узнал его — Прокопенко. Его голос был мутным от наркотиков, но Ронан бы опознал его силуэт где угодно: одно плечо кривое и выше второго, уши, как гайки-барашки. — И Гэнси?

— Ага, — сказал Кавински, засунув большие пальцы в задние карманы, тазовые кости выступали над его низко посаженным поясом. — Мамочка и папочка приехали. Эй, Гэнси, ты нашел сиделку для Перриша? Знаешь что, чувак, не отвечай, давай выкурим трубку мира.

Гэнси тут же ответил с аккуратным презрением:

— Меня не интересуют твои таблетки.

— О, мистер Гэнси, — ухмыльнулся Кавински. — Таблетки! Первое правило кайфовой вечеринки: не говори о кайфовой вечеринке. Второе правило: ты приносишь кайф с собой, если хочешь, чтобы тебя угостили.

Прокопенко фыркнул.

— К счастью для вас, мистер Гэнси, — продолжал Кавински, как предполагалось, с шикарным акцентом, — я знаю, чего хочет твоя собачка.

Прокопенко снова фыркнул. Это был тот вид фыркания, который означал, что его скоро вырвет. Гэнси, казалось, это понял, так как отодвинул от него ногу.

Обычно Гэнси сделал бы больше, чем просто отодвинул ногу. Добившись всего, что им необходимо, он бы сказал Ронану, что пришло время уходить. Он был бы сдержанно вежлив с Кавински. А затем он бы удалился.

Но это был не тот Гэнси, что обычно.

Это был Гэнси с высокомерным наклоном подбородка, снисходительным изгибом губ. Гэнси, который знал, неважно, что произойдет сегодня здесь, он все равно вернется на Фабрику Монмаут и будет управлять своим личным уголком мира. Ронан осознал, что это был Гэнси, которого бы Адам ненавидел.

Гэнси поинтересовался:

— И чего же хочет моя собачка?

Губы Ронана изогнулись в улыбке.

К хренам прошлое. Сейчас настоящее.

Кавински сказал:

— Пиротехнику. Бум! — Он постучал по крыше своего покореженного автомобиля. И дружелюбно обратился к девчонке на пассажирском сидении: — Вылазь, сука. Если не хочешь умереть. Мне без разницы.

Ронана вдруг осенило, что Кавински подразумевал взорвать Митсубиши.

В штате Вирджиния фейерверк, который взрывался или испускал пламя высотой более двенадцати футов, был вне закона, если у тебя не имелось специального разрешения. Это не тот факт, который должно было помнить большинство жителей Генриетты, потому что, так или иначе, было невозможно найти фейерверк, создающий что-нибудь хотя бы слегка из ряда вон выходящее, не говоря уже о незаконном, внутри границ штата. Если ты хотел что-то более впечатляющее на выходных, ты бы отправился на городской фейерверк. Если ты один из хулиганов Аглионбая или богатенького быдла Генриетты, ты бы переехал через границу штата и заполнил бы свой фургон незаконными Пенсильванскими фейерверками. Если ты был Кавински, ты бы сделал свой собственный.

— Та вмятина поправима, — сказал Ронан, в равной степени развеселённый и напуганный мыслями о гибели Митсубиши. Так много раз просто первого проблеска ее задних огней на дороге впереди было достаточно для нагнетания в нем резкого взрыва адреналина.

— Я буду всегда знать, что она там была, — небрежно ответил Кавински. — Порвем целку. Прокопенко, сделай мне коктейль, чувак.

Прокопенко был счастлив услужить.

— Разрядим обстановку, — добавил Кавински. Он повернулся к Гэнси с бутылкой в руке. Она была заляпана жидкостью, обмотана футболкой, засунутой в горлышко. Она была в огне. Фактически, это коктейль Молотова.

К удивлению и восторгу Ронана, Гэнси принял бутылку.

Он был поразительной версией себя, опасной версией себя, стоя там, перед разоренной Митсубиши Кавински с самодельной бомбой в руке. Ронан помнил сон про Адама и маску — более зубастую версию Адама.

Однако, вместо того, чтобы бросить бутылку в Митсубиши, Гэнси прицелился прямо в отдаленную Вольво. Он запустил снаряд высоко, изящно и точно. Головы задрались вверх, наблюдая за полетом. Голос из толпы крикнул:

— Вперед, Гэнси! — означающее, что тут присутствовал, по крайней мере, один член Аглионбайской команды.

Спустя мгновение бутылка приземлилась чуть дальше задних шин Вольво. Из-за одновременных разбивания стекла и взрыва казалось, что коктейль Молотова утонул в земле. Гэнси вытер руку об штаны и отвернулся.

— Хороший бросок, — оценил Кавински, — но неправильная машина. Проко!

Прокопенко вручил ему еще один коктейль Молотова. Этот Кавински вложил в руку Ронана. Он наклонился ближе — слишком близко — и сказал:

— Это бомба. Прямо как ты.

Что-то трепетало в Ронане. Отчетливость всего этого походила на сон. Вес бутылки в его руке, жар от пылающего фитиля, запах развращенного удовольствия.

Кавински указал на Митсубиши.

— Целься выше, — посоветовал он. Его глаза мерцали, как черные ямы, отражающие маленькую преисподнюю в ладони Ронана. — И сделай это быстро, чувак, или тебе сдует руку. Никто не хочет половину тату.

Любопытная штука произошла, когда бутылка покинула руку Ронана. Пока она рисовала огненно-оранжевую дугу своего следа в воздухе, Ронан чувствовал, будто швырнул свое сердце. Произошел разрыв, когда он отпустил ее. И жар, заполняющий его тело, выливался через дыру, которую он проделал. Но теперь он мог дышать, теперь было место в его внезапно легкой груди. Прошлое было чем-то, что случилось с его другой версией, версией, которая могла быть освещена и выброшена.

А потом бутылка приземлилась в водительское окно Митсубиши. Как будто не было никакой жидкости, только огонь. Пламя хлынуло на сидение, словно живое существо. Одобрительные возгласы раздались со всей территории ярмарки. Тусовщики потянулись к машине, как мотыльки на лампу.

Ронан задержал дыхание.

Кавински, звонко и маниакально смеясь, бросил другую бомбу в окно. Прокопенко кинул еще одну. Теперь огонь распространился на весь интерьер, и запах стал токсичным.

Часть Ронана не могла в действительности поверить, что Митсубиши больше нет. Но тут другие стали добавлять их сигареты и напитки в костер, внезапно прекратилась музыка, потому что магнитола расплавилась. Казалось, автомобиль окончательно и бесповоротно умер, когда расплавилось стерео.

— Сков! — заорал Кавински. — Музыку!

Магнитола другого автомобиля зашумела, подхватывая на том же месте, но котором закончила Митсубиши.

Кавински повернулся к Ронану с хитрой усмешкой.

— Ты в этом году придешь на Четвертое Июля[32]?

Ронан обменялся взглядами с Гэнси, но второй смотрел на многочисленные силуэты. Его глаза сузились.

— Может быть, — ответил он.

— Это почти как кайфовая вечеринка, — заметил Кавински. — Ты хочешь увидеть, как что-нибудь взорвется, принеси что-нибудь, что взорвется.

Это был вызов. Вызов, который можно было удовлетворить, может быть, смотавшись через границу или поискав в интернете план умной смеси для взрыва.

«Но, — думал Ронан с тем же трепетом, который ощутил прежде, — также можно ввязаться в это при помощи сна».

Он был хорош в опасностях. И во сне, и наяву.

— Может быть, — ответил он. Гэнси направлялся к БМВ. — Я поставлу свечку за твою машину.

— Ты не уходишь? Грубо.

Если Гэнси уходил, Ронан тоже уходил. Он остановился достаточно надолго, чтобы щелкнуть еще одним фальшивым удостоверением личности по обнаженной груди Кавински.

— Держись подальше от нашего дома.

Улыбка Кавински была широкой и искривленной.

— Я всего лишь прихожу туда, куда меня приглашают, чувак.

— Линч, — позвал Гэнси. — Мы уходим.

— Правильно, — произнес Кавински вслед Ронану. — Позови свою собачку!

Он сказал это так, будто и Ронан, и Гэнси должны были обидеться.

Но Ронан не чувствовал ничего, кроме горящей пустой пещеры в груди. Он уселся на водительское сидение, когда Гэнси захлопнул пассажирскую дверь.

Телефон Ронана завибрировал в кармашке двери. Он взглянул на экран: сообщение от Кавински.

«Увидимся на улицах».

Отправив мобильник назад в дверь, Ронан позволил двигателю сильно увеличить обороты. Он дал задний ход и драматически развернулся в грязи. Гэнси одобрительно хмыкнул.

— Кавински, — сказал Гэнси с легким смехом в голосе, но все еще презрительно. — Он думает, ему принадлежит это место. Он думает, жизнь — музыкальный клип.

Он схватился за дверь, поскольку Ронан позволил БМВ вести. Машина скакала радостно и безрассудно несколько миль по направлению к дому, спидометр задавал темп стуку их сердец.

Ронан произнес:

— Ты не видишь призыв?

Закрыв глаза, Гэнси откинул голову на сидение, задрав подбородок, шея светилась зеленым от приборной панели. Все еще присутствовала небезопасная улыбка на его губах — в ней была пытка возможностью — и он сказал:

— Никогда не было момента, когда могли быть только ты и я. Знаешь разницу между нами и Кавински? Мы имеем значение.

Именно тогда, в тот момент, мысль о Гэнси, уезжающем в округ Колумбия без него, была невыносимой. Они так долго были двухголовым созданием. Ронаногэнси. Хотя он не мог этого сказать. Была тысяча причин, почему он не мог этого сказать.

— Пока меня не будет, — после молчания добавил Гэнси, — пригрезь мне мир. Что-нибудь новое на каждую ночь.

Глава 28

— Вечер добрый, король мечей.

— И вам добрый вечер, благородный клинок. Гадали, пока я не появился? Расскажите, как все будет? — попросил Серый Человек, ведя Мору к Безобразию Цвета Шампанского. Перед тем, как прийти, он принял душ, однако не сбрил свою седину (служившую ему товарным знаком) с подбородка, и выглядел он хорошо, хотя Мора и не указала на это.

— Убили кого-нибудь перед тем, как заехать за мной?

Мора надела рваные джинсы (свой товарный знак), наименее рваную пару, и хлопковую рубаху с открытыми плечами, которые демонстрировали, насколько хорошо ладили между собой её ключицы и шея. Она выглядела хорошо, хотя Серый Человек и не указал на это.

Но они оба знали, что другой все заметил.

— Разумеется, нет. Не думаю, что я и приблизительно убил столько людей, сколько вам кажется, — сказал он, открывая для неё пассажирскую дверь. — Знаете, а это впервые, когда я вижу вас обутой. О, так… что происходит?

Мора глянула себе через плечо в том направлении, в котором он указывал. Позади арендованного Серым Человеком автомобиля только что остановился маленький потрепанный форд.

— О, это Кайла. Она проводит нас до ресторана, чтобы убедиться, что вы, в самом деле, меня туда везете, а не закапаете в лесу.

На что Серый Человек сказал:

— Какая нелепость. Я никогда никого не закапывал.

Кайла скупо махнула в его направлении. Её пальцы вцепились в руль.

— Вы ей нравитесь, — отметила Мора. — Вы должны быть рады. Хорошо иметь такого друга.

Усталый форд последовал за ними до ресторана и ждал на тротуаре, пока Серый Человек и Мора сидели за столиком под жимолостью и трельяжной сеткой, покрытой рождественскими гирляндами. Вентиляторы, установленные по углам, держали влажный вечер в страхе.

Мора сообщила:

— Я собираюсь сделать заказ за вас.

Она ожидала, что он примется возражать, но он всего лишь сказал:

— У меня аллергия на клубнику.

— Как у шести процентов населения, — подметила она.

— Вижу, в кого пошла ваша дочь, — указал он.

Она просияла. Это была одна из тех милых, открытых, совершенных улыбок, по-настоящему счастливых и очень красивых. А Серый Человек подумал: «Это было худшее решение, которое я когда-либо принимал».

Она сделала для них заказ. Они не пили никакого вина. Закуски были очень вкусные, но не из-за кухни, а потому что любая еда в ожидании поцелуя очень вкусная.

Серый Человек поинтересовался:

— Каково это, быть провидцем?

— Забавно подобранное слово.

— Я только имел в виду, как много вы видите и насколько ясно? Вы знали, что я задам этот вопрос? Знаете, о чем я думаю?

Мора умно улыбнулась.

— Это как сон или воспоминание, но о будущем. В большинстве своем оно расплывчато, но порой мы видим один конкретный элемент очень четко. И это не всегда будущее. Довольно часто, когда люди приходят за предсказанием, мы, и в самом деле, говорим им то, что они уже знают. Так что нет, я не знала, что вы зададите мне этот вопрос. И да, я знаю, о чем вы думаете, но это, потому что я догадлива, а не хорошая ясновидящая.

«Это было забавно, — подумал Серый Человек, — как все время проявляется её чувство юмора, как та улыбка всегда появляется всего лишь на миг на её губах». Вы действительно не видите грусть и тоску, если уже знали о ее существовании. Но ведь это был трюк, не так ли? У всех есть свои разочарования и свой багаж; только некоторые несут их в карманах, а не на спинах. А вот и еще один фокус: Мора не наигрывала свое счастье. Она была одновременно счастлива и очень печальна.

Позже подали их основные блюда. Мора заказала для Серого Человека лосося.

— Потому что, — объяснила она, — в вас есть нечто скользкое.

Серый Человек удивился.

— А каково это, быть наемником?

— Забавно подобранное слово. — Но, по правде сказать, Серый Человек обнаружил, что не хотел говорить о своей работе. Не потому что стыдился её (он был лучшим в своем деле и знал это), а потому что не работа определяла его. Не этим он занимался в свое свободное время. — Она оплачивает счета. Но я предпочитаю поэзию.

Себе Мора заказала одну из тех маленьких птичек, которую подают вам на тарелке, и она доходит под собственным паром. Теперь она как будто сомневалась в выборе блюда.

— Ваша староанглийская поэзия. Хорошо, я куплюсь на это. Расскажите, почему она вам нравится.

Он рассказал. Он рассказал, как смог, не упоминая, куда ходил в школу или чем занимался до публикации своей книги. Он упомянул о своем брате, но быстро сменил тему и обошел эту часть истории.

Он рассказал ей настолько много о себе, насколько смог, не называя своего имени. Его телефон задребезжал у ноги, но он пропустил звонок.

— Значит, вы работаете наемником только для того, чтобы оплачивать счета, — подвела итог Мора. — Вас не заботят страдания людей?

Серый Человек задумался. Ему не хотелось быть нечестным.

— Заботят, — ответил он. — Я просто… отключаю эту часть мозга. — Мора оторвала одну из ножек своей птички.

— Не думаю, что должна вам объяснять, насколько это психически нездорово.

— Встречаются и более разрушительные порывы в этом мире, — парировал он. — Я чувствую себя довольно уравновешенным. А как на счет вас и вашего честолюбия?

Ее глаза расширились от удивления.

— Что заставляет вас спрашивать об этом?

— Игра, в которую вы начали играть с того первого вечера. Когда гадали на картах. Упражняясь. Экспериментируя.

— Я просто хочу понять, — сказала Мора. — Это изменило всю мою жизнь. И все впустую, если я не знаю как можно больше. Все же, не знаю, назвала ли я бы это честолюбием. Ой, не знаю. Оно наносит свой ущерб… Итак, вы упомянули брата.

Ей каким-то образом удалось связать слово «брат» со соловом «ущерб». Он чувствовал, будто она уже догадалась обо всех нюансах их взаимоотношений.

— Мой брат, — повторил он, а затем он сделал паузу и собрался с силами.

Он ответил очень педантично:

— Мой брат очень умен. Он может нарисовать карту местности, всего один раз по ней проехав. Он может складывать мысленно немыслимые числа. Я всегда брал с него пример, будучи ребенком. Он изобретал сложные игры и целый день в них играл. Иногда он и меня включал в свои игры, если я соглашался следовать его правилам. Иногда он брал такие игры, как шахматы или Риск[33], применял эти правила на всю окрестность. Иногда мы строили форты и прятались в них. Иногда он находил вещи в чужих домах и ранил ими меня. Иногда он отлавливал животных и что-то делал с ними. Иногда мы переодевались в костюмы и ставили пьесы.

Мора оттолкнула от себя тарелку.

— Значит, он был социопатом.

— Скорее всего, да.

Она вздохнула. Это был грустный вздох.

— А теперь вы наемник. Чем он сейчас занимается? Он в тюрьме?

Серый Человек ответил:

— Он инвестирует деньги других людей в SEP[34]. Он никогда не сидел в тюрьме. Он для этого слишком умен.

— А вы?

— Не думаю, что мне бы там понравилось, — сказал он. — Я бы предпочел в тюрьму не соваться.

Мора молчала в течение длительного времени. Затем она сложила свою салфетку, отложила её в сторону и наклонилась к нему.

— Вас не беспокоит, что это он толкнул вас на этот путь? Вы ведь знаете, почему этим занимаетесь, не так ли?

Что бы ни беспокоило Серого Человеко, оно давным-давно умерло, сожжено спичками, изрезанно ножницами и исколото прямыми булавками, и, когда он посмотрел на неё, то не стал скрывать то полное безразличие внутри.

— О, — произнесла она.

Потянувшись через стол, она положила свою ладонь на его щеку. Ладонь оказалась прохладной и мягкой и совершенно не такой, какой её почему-то представлял себе Серый Человек. Более реальной. Гораздо более реальной.

— Мне так жаль, что никто не уберег вас.

Разве? Могло ли для него все закончиться по-другому? Мора призывала это проверить. Серый Человек уже расплатился за такое. Он оставил на тарелке два кусочка лосося, и Мора своей вилкой стащила их.

— Так у нас обоих будет рыбное дыхание, — сказала она.

А потом в Пародии Цвета Шампанского он поцеловал её. Ни один из них долгое время ни с кем не целовался, но это не имело особого значения. Поцелуй больше похож на смех. Если шутка забавная, то неважно, когда в последний раз вы её слышали. Наконец, она прошептала, её рука в его рубашке, пальцы водили по ребрам:

— Это ужасная идея.

— Не бывает ужасных идей, — сказал Серый Человек. — Просто идеи воплощаются ужасно.

— Что также является психически нездоровой концепцией.

Позже, после того, как он подбросил её до дома и вернулся в «Pleasant Valley: Ночлег и Завтрак», он узнал, что Коротышка и Патти Ветцель пытались дозвониться до него на протяжении всего ужина, чтобы сообщить, что его комнаты в ночлеге и завтраке разграблены.

— Разве вы не слышали, как мы звонили? — немедля кинулась спрашивать Патти. Серый Человек вспомнил, как дребезжал его телефон, и похлопал себя по карманам. Однако мобильник исчез. Мора Сарджент украла его, пока они целовались.

В этом месте была десятка мечей[35]: Серый Человек лежал убитый на земле, и Меч-Мора пронзила его сердце.

Глава 29

— Ты не спишь, — произнесла Персефона, когда разбудила Блу. — Ты не пойдешь нам помочь?

Блу открыла глаза. Ее губы склеились. Вентилятор в углу комнаты поворачивался в стороны, осушая пот на ее спине и коленях. Персефона опустилась на край ее кровати, драпируя бледным облаком волос лицо Блу. Она пахла розами и скотчем. Небо снаружи было черным и синим.

— Я там была.

Своим тонким голоском Персефона указала:

— Но сейчас тебя там нет.

Не было абсолютно никакого смысла с ней спорить, это все равно, что драться с кошкой. Кроме того, это не было строго правдой. Раздраженно потянувшись, она спихнула Персефону с кровати и откинула простынь. Вместе они крались по полуночной лестнице на плесневелое свечение кухни. Мора и Кайла уже были там, склонившись над столом, будто парочка заговорщиков, прижав головы друг к другу. Фальшивая лампа Тиффани над ними раскрашивала их затылки в фиолетовый и оранжевый. Ночь втискивалась в стеклянную дверь позади них, Блу могла видеть знакомый утешающий силуэт бука во дворе.

На звук шагов Блу, Мора подняла голову.

— О, хорошо.

Блу одарила мать тяжелым взглядом.

— У меня есть время приготовить себе чаю?

Мора махнула рукой. К тому времени, как Блу присоединилась к ним за столом с чашкой, все три женщины были увлечены одним объектом: одна блондинистая голова, одна брюнетка, одна черная. Три человека, но одна сущность.

Блу немного дрожала, когда садилась.

— О, мятный чай, — многозначительно сказала Кайла, разрушая настроение.

Закатив глаза, Блу спросила:

— С чем я помогаю?

Они открыли свои ряды настолько, что она смогла увидеть то, вокруг чего они теснились — мобильный телефон. Он лежал в ладони Кайлы, ясно, что они пытались получить от нее информацию о нем.

— Это принадлежит мистеру Грею, — сказала Мора. — Ты нам поможешь?

Блу устало расположила руки на плечах Кайлы.

— Нет, — вмешалась Мора. — Не так. Мы пытаемся понять, как зайти в его электронную почту.

— Ох. — Она взяла телефон. — Современные дети.

— Я знаю, верно?

Блу пролистала экран. Хотя у нее не было своего мобильного, она довольно много с ними обращалась, и эта модель была точно такой же, как у Гэнси. Не потребовалось особых умений, чтобы открыть почту мистера Грея. Она протянула телефон назад.

Три женщины склонились над ним.

— Вы его украли? — поинтересовалась Блу.

Ответа не последовало. Их шеи вытянулись от любопытства.

— Мне стоит зажечь фиалку? Или сельдерей?

Персефона моргнула, ее черные глаза были немного далеки.

— Ох, да, пожалуйста.

Зевая, Блу поднялась от стола и приготовила маленькую тарелку семян сельдерея и корня фиалки из шкафа. Она использовала одну из свечей со стойки, чтобы их поджечь. Или типа поджечь. Смесь дымилась и трещала, семена сельдерея подергивались, как попкорн, а корень фиалки пах горелой фиалкой. Этот дым предназначался, чтобы прояснить экстрасенсорные видения.

Она поставила тарелку на стол между ними. Запах стал похож на фейерверки.

— Итак, почему вы роетесь в его телефоне?

— Все мы знаем, что он что-то ищет, — ответила Мора. — Мы только не знали, что именно. Теперь знаем.

— И что это?

— Твоего парня-змея, — сообщила Кайла. — Только он не знает, что это парень.

Мора сказала:

— Он называет это Грейворен и говорит, что эта штука нужна, чтобы забирать предметы из снов. Тебе надо быть аккуратной, Блу. Думаю, эта семья впутана во что-то нехорошее.

Что-то нехорошее, что привело отца Ронана к избиению до смерти арматурой. Эту часть Блу уже знала.

— Думаете, он опасен для Ронана? — Блу вспомнила разбитое лицо Деклана Линча. — Я имею в виду, если он обнаружит, что Грейворен это он, а не оно?

Кайла сказала:

— Абсолютно.

В тот же момент Мора произнесла:

— Скорее всего, нет.

Персефона и Кайла бросили взгляд на Мору.

— Приму это за «может быть», — подытожила Блу.

В этот момент телефон подскочил на поверхности стола. Все четверо подпрыгнули. Блу успокоилась первой, он просто звонил. Или, скорее, он гудел и вибрировал на столе.

— Перепишите номер! — заявила Кайла, но она, должно быть, говорила сама себе, потому что уже писала.

Тонким голоском Персефона произнесла:

— Это номер Генриетты. Ты хочешь ответить?

Мора затрясла головой. Спустя какое-то время прожужжала голосовая почта.

— Мы все же послушаем. Хмм. Блу? Заставь ее работать.

Покачав головой, Блу стащила телефон и пролистала голосовую почту. Она вручила мобильник Море.

— О, — прослушав, сказала Мора. — Это он. Мне нажать эту кнопку, чтобы перезвонить ему?… Да. — Она ждала, пока шли гудки, а потом… — Ах, алло, мистер Грей.

Блу любила такой голос матери, кроме случаев, когда он был направлен на нее. Это был ее авторитетный, бодрый голос, тот, который давал понять, что у нее все карты. Только сейчас она использовала его с наемником, чей мобильник просто украла. Блу не могла решить, было ли это восхитительно бесцеремонно или невероятно глупо.

— Ну, вы не подумали, что я собиралась отвечать на ваш телефон, не так ли? Это было бы ужасно грубо. Вы нормально добрались до дома? О, да, теперь вы можете его вернуть. Простите, если он вам нужен. Вы… ох.

Что бы Серый Человек ни сказал, это заставило Мору замолчать. Она опустила глаза от остальных и прикусила верхнюю губу зубами. Кончики ушей у нее были розовыми. Она слушала с минуту, шлепнув Кайлу и Персефону.

— Ну, — наконец, сказала она. — В любое время. Я бы сказала, что вы должны позвонить первым, но… ну. Вы знаете. У меня ваш телефон. Ха. Хорошо. Хорошо. Не спите на спине. Все мечи перейдут на другую сторону. Да, это мой профессиональный совет.

Мора нажала отбой.

— Что он сказал? — требовала объяснений Блу.

— Что нам следует просто сообщить ему, какие ценности нам понадобятся от него в следующий раз, чтобы он мог запланировать их отсутствие, — ответила Мора.

Кайла поджала губы.

— Это все?

Мора заняла себя перемещением телефона из левой руки в правую и обратно.

— Ох, просто, что он хорошо провел время за ужином.

Блу вспыхнула:

— Но ты не забыла Тыковку.

На этот раз ее мать не возражала против этого имени. Она заметила:

— Никогда не забываю.

Глава 30

В ту ночь Ронан видел сон про свою татуировку.

Ему нанесли этот сложный рисунок всего несколько месяцев до этого, немного чтобы позлить Деклана, немного, чтобы увидеть, действительно ли тату такая плохая, как все говорили, и определенно, чтобы все, кто мельком увидит ее края, получили справедливое предупреждение. Тату была наполнена предметами из его головы: клювами, когтями, цветами и виноградными лозами, втиснутыми в кричащие рты.

Ему понадобилось много времени, чтобы уснуть в ту ночь. Его мысли переполняли горящая Митсубиши, Гэнси, держащий коктейль Молотова, загадочный язык с коробки-паззл, темные круги под глазами Адама.

И когда он уснул, он видел сон про тату. Обычно Ронан видел только ее фрагменты; он не видел целого рисунка с того момента, как ее сделал. Но сегодня ночью он увидел татуировку целиком, сзади, как будто был вне своего тела, или как будто тату была отдельно от его тела. Она была намного сложнее, чем он помнил. По ней проходила дорога в Барнс, и Чейнсо выглядывала из колючих зарослей. Адам тоже был в его сне, он прослеживал пальцем запутанный след от чернил. Он сказал: "Scio quid hoc est"[36]. Пока он вел пальцем все дальше и дальше по голой коже спины Ронана, сам Ронан полностью исчезал, и татуировка становилась меньше и меньше. Она была кельтским узором размером с таблетку, а затем Адам, который превратился в Кавински, произнес: "Scio quid estis vos"[37]. Он положил тату в свой рот и проглотил.

Ронан проснулся одновременно со стыдом и эйфорией. Эйфория прошла раньше, чем стыд. Больше он не уснул.

Глава 31

Следующим утром Хелен прилетела на вертолете за Адамом и Гэнси. Когда они взлетели, Адам положил голову на руки, глаза остекленели от ужаса, а Гэнси, обычно фанат полетов, старался быть сочувствующим. Его голова была забита горящими машинами, старинными дисками Камаро и разрушением всего, о чем говорила ему Блу.

Внизу он мог все еще видеть Ронана, который лежал на крыше БМВ и наблюдал за их взлетом.

Было как-то нелепо покидать Генриетту, эпицентр вселенной, ради дома родителей.

Когда они поднялись над крышей Монмаут, Гэнси уловил последний раз силуэт Ронана, саркастически пославшего ему воздушный поцелуй, и отвернулся.

Остальная часть полета не оставила времени для самоанализа. Хелен вручила Гэнси свой телефон и провела все время, диктуя ему сообщения через наушники. Для Гэнси было невозможно размышлять о том, что они будут делать с Энергетическим пузырем, когда прямо в голове звучал голос Хелен:

— Скажи ей, что основные детали в гараже. В том, который дальше всего от дома. Конечно, не там, где припарковался Аденоер! Я похожа на идиотку? Не пиши это. Что она говорит теперь? Запасные фужеры для шампанского доставит Челси. Скажи ей, если сыр не в холодильнике, то я не знаю, где он. У тебя нет мобильного Бича? Конечно, я знаю, кто такие вегетарианцы! Скажи ей, что они должны использовать оливковое масло вместо сливочного. Потому что коровы делают сливочное масло, а итальянцы — оливковое! Хорошо! Скажи ей, что я привезу какие-нибудь вегетарианские закуски. Вегетарианцы тоже голосуют! Не пиши это.

Если бы Гэнси не догадывался о масштабе вечеринки, то он бы получил все подсказки во время полета. Естественно, это не была просто тусовка на вечер. Еще это была чайная вечеринка на следующее утро, речь книжного клуба на следующий день. Адам выглядел так, будто его должно было стошнить. Гэнси ужасно хотел сказать ему, что у него все получится, но не было способа сделать это конфиденциально с одетыми наушниками. Для Адама было бы унизительно, если бы Хелен узнала, насколько он нервничал.

Спустя сорок пять минут Хелен посадила вертолет на взлетной площадке и пересадила себя, свою сумку, парней и их багаж в свою серебряную Ауди.

Гэнси ощущал легкую контузию в связи с возвращением в Северную Вирджинию. Как будто никогда и не уезжал. Солнце казалось более неумолимым на спинах чистых, новых автомобилей, и воздух в вентиляторах пах, как выхлоп и приготовленная кем-то пища. Многочисленные архипелаги складов втиснуты в море асфальта. Выглядело так, будто стоп-сигналы были повсюду, но, на самом деле, ничего не стояло без движения.

В поисках закусок Хелен удалось найти место в самом конце парковки Whole Foods[38].

Она повернулась лицом к лицу к Гэнси и Адаму.

— Хотите пойти и помочь мне?

Они уставились на нее.

— Какой королевский шок. Спишу это на полет, — сказала она. Как только она захлопнула дверь, Гэнси повернулся на пассажирском сидении назад к Адаму, опираясь щекой на холодную кожу сидения.

— Как дела?

Адам развалился на всю длину заднего сидения. Он ответил:

— Молюсь, чтобы не оказалось, что я вырос с прошлого года.

Гэнси ходил с Адамом подгонять костюм прошлой зимой. Он заметил:

— Я мерил свой до отъезда. Не думаю, что ты выше меня. Прошло всего несколько месяцев.

Адам закрыл глаза.

— Ты будешь в порядке.

— Не говори мне об этом. Я не могу… — Адам сполз еще ниже, так что теперь он лежал на сидении, позволив ногам упереться в противоположную дверь. — Говори о чем-нибудь еще.

— О чем еще можно здесь говорить?

Блу.

Он ничего не сказал. Завязывай, Гэнси.

Адам предложил:

— Мэлори? Он тебе перезванивал?

Не перезванивал. Гэнси набрал номер Мэлори. Он слышал тонкий двойной гудок номера Великобритании, а затем ответил Мэлори:

— Что? — Звучало это, как будто он был смущен тем, что телефон принял звонок. На заднем плане что-то сильно и неопределенно шумело.

— Это Гэнси. Неудачное время?

— Нет, нет, нет. Нет, нет.

Включив громкую связь, Гэнси положил телефон на приборную панель.

— У вас случайно не было никаких больше мыслей? Нет? Ну, у нас новая проблема.

— В чем проблема?

Он рассказал.

— Дай мне момент подумать, — произнес Мэлори. Какая-то возня создавала шум на линии. Раздался ужасный крик.

— Что, черт возьми, это за шум?

— Птицы, Гэнси, король птиц.

Гэнси обменялся взглядами с Адамом.

— Орел?

— Не богохульствуй. Голуби! Сегодня такое местное. Я раньше показывал им себя, ты знаешь, а нынче нет времени, но я все еще люблю смотреть на качественного Вурбургского Щитокрылого Дутыша.

Гэнси понял:

— Голубиное шоу.

— Если бы ты только мог их видеть, Гэнси! — На том конце прогремел громкоговоритель.

Губы Адама изогнулись. Гэнси подтолкнул:

— Вурбургские Щитокрылые Дутыши?

— Здесь в продаже гораздо больше, — ответил Мэлори. — Намного больше, чем дутыши.

— Расскажите, на что вы смотрите прямо сейчас.

Мэлори причмокнул губами — он был действительно худшим человеком для разговоров по телефону — и задумался.

— Я смотрю на… кто же это может быть? Западноанглийский Турман, надо думать. Да. Прекрасный пример. Ты должен увидеть его муфты. Прямо рядом с ним ужасный маленький Тюрингский Полевой голубь. У меня таких никогда не было, но я вполне уверен, им не стоит иметь такую лошадиную шею. Я без понятия, как зовется этот. Давай-ка прочту карточку. Анатолийский Кольцебойный. Конечно. О, и здесь Немецкий Превосходный Гомер.

— О, это мои любимые, — сказал Гэнси. — Я фанат хорошего Немецкого Превосходного Гомера.

— Гэнси, будь серьезнее, — сурово произнес Мэлори. — Они выглядят, как кровавые буревестники.

Тело Адама задрожало от приступа тихого смеха.

Гэнси понадобилась минутка, чтобы восстановить дыхание перед вопросом:

— А что это за звук на заднем плане?

— Позволь, я возьму гусака, — ответил Мэлори. Раздалось потрескивание, а затем его голос зазвучал громче прежнего:

— Они продают на аукционе некоторых птиц.

— Типа кого? Пожалуйста, скажите, что Немецкого Превосходного Гомера.

Адам в истерике кусал свою ладонь. Ему все же удавалось мелко и тяжело дышать.

— Карликовых Дутышей, — сообщил Мэлори. — Тех, которые боевые!

Гэнси беззвучно показал Адаму Блу. У Адама вырвался стон беспомощного смеха.

— Вы никогда не брали меня ни на одно из голубиных шоу, пока я был там, — укоризненно сказал Гэнси.

— У нас были поставлены другие задачи, Гэнси! — ответил Мэлори. — Как сейчас. Вот что я думаю о твоей энергетический линии. Думаю, твой лес — что-то вроде фантома, если мне нужно догадаться о таких вещах. Без постоянного источника энергии фантом может только мерцать.

— Но мы разбудили энергетическую линию, — возразил Гэнси. — Она временами такая сильная, что вырубает здесь транзисторы.

— Ах, но ты сказал, что электричество еще и пропадает, не так ли?

Гэнси неохотно согласился. И теперь он думал о Ноа, исчезнувшем в Доллар-Сити.

— Так что, как видишь, твой лес может быть как голоден, так и перекормлен. О Боже, молодой человек, вы бы смотрели, куда кладете эту штуку! Извините! Я должен был подумать, что это вы. Я бы тоже извинялся, если бы должен был заявить, что это чудовище мое! Эта сосискообразная шея… извините! — Возникла потасовка, а затем Мэлори произнес: — Приношу свои извинения, Гэнси. Некоторые люди! Должен предположить, что тебе нужно найти способ стабилизировать твою линию. Я бы ожидал пульсации напряжения, но, конечно, не перебои с электричеством.

— Какие-нибудь идеи?

— У меня было довольно много идей в последнее время, — сказал Мэлори. — Мне бы увидеть эту твою линию. Вы не против, если я как-нибудь…

— Добро пожаловать в любое время, — сказал Гэнси и имел в виду именно это. При всех своих недостатках Мэлори все еще был самым старым союзником Гэнси. Он это заслужил.

— Превосходно, превосходно. Теперь, если ты не возражаешь, — начал Мэлори, — я тут только что опознал пару Щитокрылых Дутышей.

Они обменялись прощаниями. Гэнси повернулся к Адаму, который сейчас выглядел самим собой больше, чем в последние годы. Он молча поклялся сделать все, что потребуется, чтобы удержать его таким.

— Ну, я не знаю, насколько это нам помогло.

Адам ответил:

— Мы выяснили, что Немецкие Превосходные Гомеры выглядят как кровавые буревестники.

Самая первая вещь, кторую сделал Ронан после отъезда Гэнси, это достал ключи от Камаро. У него не было определенного плана, кроме как увидеть, подходят ли они к замку.

На летнем солнце Свинья блестела, как драгоценность в захудалой траве и гравии. Ронан положил руку на заднюю панель и проскользил ладонью вверх по крыше. Даже это ощущалось незаконным; этот автомобиль настолько принадлежал Гэнси, что, казалось, как будто где-нибудь Гэнси мог почувствовать это несущественное нарушение. Когда Ронан поднял руку, она была измазана зеленым. Он был поражен деталями этого момента. Ему нужно было это запоминать ткакое, когда он грезил.

Это чувство прямо здесь: глухо бьется сердце, липкая пыльца на кончиках пальцев, июльский мучительный пот на груди, запах бензина и чьего-то мангала. Каждая травинка была выделена в четкую деталь. Если бы Ронану приснилось то, как ощущался этот момент, он мог бы взять с собой что угодно. Он мог бы вытащить эту чертову машину целиком.

Он вставил ключ в дверь.

Подходят.

Повернул ключ.

Дверной замок подскочил.

Улыбка прокралась на его губы, хотя никого не было, чтобы ее увидеть. Особенно потому, что никого не было, чтобы ее увидеть.

Ронан уселся на водительское сидение. Винил чертовски нагрелся на солнце, но он просто мельком зарегистрировал эту информацию. Это просто было еще одно ощущение, которое делало момент явью, а не сном. Медленно он пробежался пальцами вокруг тонкого руля, положив ладонь на гладкий рычаг переключения передач.

Сердце Гэнси бы остановилось, если бы он увидел здесь Ронана. Даже если ключ не сработает в зажигании.

Ронан поставил ноги на сцепление и тормоз, вставил ключ и повернул его.

Двигатель заревел.

Ронан усмехнулся.

Как раз вовремя завибрировал его телефон, пришло сообщение. Он достал его из кармана. Кавински.

«Мои новые колеса не оставят от тебя камня на камне. Увидимся вечером в одиннадцать».

Час спустя Ноа впустил Блу на Фабрику Монмаут. Солнце делало пространство обширным, устарелым и прекрасным. Теплый затхлый воздух пах старым деревом, мятой и десятью тысячами страниц о Глендовере. Хоть Гэнси отсутствовал всего несколько часов, вдруг показалось, что гораздо дольше, будто это все, что от него осталось.

— Где Ронан? — прошептала она, пока Ноа закрывал за ней дверь.

— Влезает в неприятности, — раздался шепот в ответ. Было странно присутствовать здесь без кого-либо еще: разговор чувствовался немного запрещенным. — Ничего, с чем бы мы могли что-нибудь поделать.

— Ты уверен? — пробормотала Блу. — Я могу многое сделать.

— Не с этим.

Она колебалась у двери. Было похоже на нарушение границ без Гэнси и Ронана. Все, что она хотела, это как-нибудь запихать всю Монмаут в свою голову и держать ее там. Ее поразила тревожная тоска.

Ноа предложил руку. Она приняла ее — костяной холод, как всегда — и вместе они повернулись лицом к огромной комнате. Ноа глубоко вдохнул, как будто они готовились исследовать джунгли вместо того, чтобы ступить глубже в Фабрику Монмаут.

Всего лишь с ними двумя все здесь казалось больше. Покрытый паутиной потолок парил, мелкие пылинки передвигались в воздухе. Они повернули головы, чтобы вслух прочесть заголовки книг. Блу посмотрела на Генриетту через телескоп. Ноа отважно снова прикрепил оторванные миниатюрные крыши на уменьшенном городе Гэнси. Они дошли до холодильника, скрытого в ванной. Блу выбрала содовую.

Ноа взял пластиковую ложку. Он жевал ее, пока Блу кормила Чейнсо остатками гамбургера. Они закрыли дверь Ронана — если Гэнси все-таки удавалось обитать в остальной части апартаментов, то присутствие Ронана решительно доминировало в его комнате. Ноа показал Блу свою спальню. Они попрыгали на его идеально заправленной кровати, а затем поиграли в плохую версию пула. Ноа развалился на новом диване, пока Блу уговаривала старый плеер проиграть пластинку, слишком мудреную, чтобы заинтересовать их обоих. Они открыли все ящики стола в главной комнате. Однин из адреналиновых шприцов Гэнси отскочил от внутренностей верхнего ящика, пока Блу вынимала причудливую ручку.

Она скопировала массивный почерк Гэнси на счете Нино, а Ноа надел элегантный свитер, который он нашел свернутым под столом. Она сжевала лист мяты и дышала на лицо Ноа.

Присев на корточки, они пятились по авиационной распечатке, которую Гэнси растянул вдоль комнаты. По краю он набросал себе загадочные примечания. Некоторые из них были координатами. Некоторые — объяснениями топографии. Некоторые — словами из песен Битлз.

Наконец, они добрались до кровати Гэнси, которая была просто пружинным матрацем на металлическом каркасе. Он располагался в квадрате солнечного света в центре комнаты, повернутый под углом, как будто его затащили в здание. Без особых обсуждений Блу и Ноа свернулись на покрывале, каждый взял по одной из подушек Гэнси. Это ощущалось преступным и усыпляющим. Всего в дюймах, глядя на нее, моргал сонный Ноа. Блу смяла у носа край простыни. Она пахла мятой и ростками пшеницы, можно сказать, как Гэнси.

Пока они припекались в солнечном свете, она позволила себе подумать это: «Я безумно влюбляюсь в Ричарда Гэнси».

В некотором смысле это оказалось легче, чем притворяться. Она ничего не могла с этим поделать, конечно, но позволить себе такое подумать, будто надавить на мозоль.

Конечно, обратная истина казалась чем-то само собой разумеющимся.

«Я не влюбляюсь в Адама Перриша».

Она вздохнула.

Приглушенным голосом Ноа произнес:

— Иногда я притворяюсь, что я, как он.

— В чем?

Он задумался.

— Он живой.

Блу обняла его рукой за шею. Не было ничего такого, что сказало бы, будто быть мертвым лучше.

В течение нескольких сонных минут они молчали, устроившись на подушках, а затем Ноа сказал:

— Я слышал о том, что ты не будешь целовать Адама.

Она спрятала лицо в подушках, щеки загорелись.

— Ну, мне все равно, — продолжил он. С тихим восторгом он предположил: — Он пахнет, верно?

Она снова повернулась к нему.

— Он не пахнет. С тех пор, как я была маленькой, каждый экстрасенс, которого я знала, твердил мне, что, если я поцелую мою истинную любовь, он умрет.

Ноа нахмурил брови или, по крайней мере, ту их половину, которая не была зарыта в подушку. Его нос казался более кривым, чем она когда-либо замечала.

— Адам — твоя истинная любовь?

— Нет, — сказала Блу. Она испугалась того, насколько быстро ответила. Она не могла перестать видеть перед собой смятую сторону коробки, которую он пнул. — Я имею в виду, я не знаю. Я просто не целую никого, только чтобы быть на безопасной стороне.

То, что Ноа был мертв, сделало его более открытым, чем большинство, так что его не беспокоили сомнения.

— Это «когда» или «если»?

— Ты о чем?

— Типа, если ты поцелуешь твою истинную любовь, он умрет, — объяснял Ноа, — или когда ты поцелуешь твою истинную любовь, он умрет?

— Не пойму, в чем разница.

Он потерся щекой об подушку.

— Мммяягкая, — заметил и добавил: — Первое — твоя ошибка. Второе — ты просто оказываешься там, где это происходит. Например, когда ты его целуешь, БАХ! — на него нападает медведь. Полностью не твоя вина. И ты не должна плохо себя чувствовать из-за этого. Это не твой медведь.

— Думаю, «если». Они все говорят «если».

— Облом. Так ты собираешься никогда не целоваться?

— Похоже на то.

Ноа почесал пятно на щеке. Оно не пропало. Оно никогда не пропадало. Он сказал:

— Я знаю кое-кого, кого ты могла бы поцеловать.

— Кого? — Она поняла, что его глаза улыбались. — Ох, подожди.

Он пожал плечами. Наверное, он был единственным человеком, которого знала Блу, кто мог сохранить целостность жеста пожатия плеч даже лежа.

— Не то чтобы ты собиралась меня убить. Я имею в виду, если тебе любопытно.

Она не думала, что ей было любопытно. В конце концов, это не выбор. Быть неспособной кого-либо поцеловать — это все равно, что быть бедной. Она старалась не зацикливаться на вещах, которые не могла иметь.

Но теперь…

— Ладно, — согласилась она.

— Что?

— Я сказала: ладно.

Он покраснел. Или, скорее, потому что был мертв, стал нормального цвета.

— Мм.

Он приподнялся на локте.

— Ну. — Она оторвала свое лицо от подушки. — Просто как…

Он потянулся к ней. Блу чувствовала трепет полсекунды. Нет, скорее, четверть секунды. Потому что после она почувствовала слишком твердые складки его напряженных губ. Его рот мял её губы, пока не встретил зубы.

Все было скользко, деликатно и весело.

Они оба залились смущенным смехом. Ноа произнес:

— Бах!

Блу раздумывала над тем, чтобы вытереть рот, но решила, что это было бы грубо. Все было довольно заурядно.

Она сказала:

— Ну.

— Подожди, — перебил он, — подождиподождиподожди. — Он вытащил один из волосков Блу изо рта. — Я не был готов.

Он затряс руками, как будто губы Блу были спортивным соревнованием, а судороги были очень реальной перспективой.

— Вперед, — подтолкнула Блу.

На этот раз они добрались только максимум до расстояния дыхания от губ друг друга, когда оба начали смеяться. Она сократила дистанцию и была вознаграждена другим поцелуем, который ощущался, будто целуешь посудомоечную машину.

— Я делаю что-то неправильно? — предположила она.

— Иногда лучше с языком, — с сомнением ответил он.

Они рассматривали друг друга.

Блу сощурилась.

— Ты уверен, что делал это раньше?

— Эй! — запротестовал он. — Это странно для меня, потому что это ты.

— Ну, а для меня это странно, потом что это ты.

— Мы можем остановиться.

— Может, нам стоит.

Ноа приподнялся на локте еще выше и неопределенно уставился в потолок. Наконец, он опустил глаза обратно на нее.

— Ты видела фильмы. О поцелуях, правда? Твои губы должны, типа, хотеть быть поцелованными.

Блу притронулась к губам.

— Что они делают сейчас?

— Будто сдерживают себя.

Она сжала и разжала губы. И поняла смысл.

— Так, представь одного из них, — предложил Ноа.

Она вздохнула и стала просеивать воспоминания, пока не нашла то, которое подошло. Как бы то ни было, это не был киношный поцелуй. Это был поцелуй, который показало ей спящее дерево в Энергетическом пузыре. Ее первый и единственный поцелуй с Гэнси, прямо перед тем, как он умер. Она думала о его милых губах, когда он улыбался. О его радостных глазах, когда он смеялся. Она закрыла веки.

Поместив локоть с другой стороны ее головы, Ноа наклонился ближе и поцеловал ее снова. На этот раз это была больше мысль, чем чувство, мягкое тепло, которое начиналось во рту и развернулось по всем телу. Одна из его холодных рук проскользнула ей за шею, и он поцеловал ее опять, разделив губы. Это было не просто прикосновение, не просто действие. Это было упрощение их обоих: они больше не были Ноа Жерни и Блу Сарджент. Они сейчас были просто он и она. Даже не так. Они были просто временем, застывшим между ними.

«Ох, — подумала Блу. — Так вот чего у меня не может быть».

Быть неспособной поцеловать того, в кого влюблена, не казалось чем-то сильно отличающимся от невозможности иметь мобильный, когда у всех остальных в школе они есть. Не сильно отличалось от осознания факта, что она не собирается изучать экологию для колледжа за границей, или вообще не собирается за границу. Не сильно отличалось от понимания, что Энергетический пузырь — единственная экстраординарная штука в ее жизни.

Короче, это было невыносимо, но ей нужно было это выдержать в любом случае.

Потому что не было ничего ужасного в поцелуе с Ноа Жерни, кроме того, что он холодный. Она позволяла ему целовать себя и целовала его в ответ, пока он не отстранился на локте и не вытер неуклюже ее слезу тыльной стороной ладони. Его пятно сильно потемнело, и он был достаточно холодным, чтобы она задрожала.

Блу одарила его бесцветной улыбкой.

— Это было супер мило.

Он с печальным взглядом пожал плечами, которые двигались сами по себе. Он исчезал. Не то чтобы она могла видеть сквозь него. Просто было трудно вспомнить, как он выглядел, даже когда она смотрела на него. Когда он повернул голову, она заметила, как он сглотнул. Он пробормотал:

— Я бы попросил тебя о свидании, если бы был жив.

Нет ничего справедливого.

— Я бы сказала «ладно», — ответила она.

Она только успела заметить, как он слабо улыбнулся. А затем он исчез.

Она перевернулась на спину в центре вдруг опустевшей кровати. Над ней балки светились от летнего солнца. Блу дотронулась до губ. Они чувствовались такими, как всегда и были. Совсем не как будто она только что получила свой первый и последний поцелуй.

Глава 32

— Залезай, — скомандовал Ронан.

— Куда мы едем? — спросил Мэттью. Но он уже забирался внутрь, забросив сумку назад. Он захлопнул дверь. В салоне тут же запахло образцовым одеколоном.

Ронан переключил передачу у БМВ. Аглионбай сжался в зеркале заднего вида.

— Домой.

— Домой! — завопил Мэттью. Схватившись за ручку двери, он смотрел через плечо, будто безучастные свидетели могли догадаться об их маршруте. — Ронан, мы не можем. Деклан сказал…

Ронан ударил по тормозам. Шины услужливо завизжали, и машина резко остановилась на тротуаре. Автомобиль позади них загудел и пошел на обгон.

— Можешь вылезать и тащиться обратно, если хочешь. Но я поеду. Ты хочешь или нет?

Глаза его младшего брата, уже округлившиеся, стали еще круглее.

— Деклан…

— Не произноси его имя.

На подбородке у Мэттью появилась ямочка, вроде тех, которые означали, когда ему было три-четыре года, что он готов разрыдаться. Ронану на долю секунды захотелось, ради спокойствия Мэттью, перестать ненавидеть Деклана.

— Хорошо, — сказал Мэттью. — Ты уверен, что все будет путём?

— Нет, — ответил Ронан, потому что всегда говорил ему правду.

Мэттью пристегнулся.

Ронан перерыл свой MP3-плеер, пока не нашел плейлист с музыкой базуки[39]. Мэттью не прикасался к инструменту со смерти Найла Линча, но прежде играл довольно неплохо. Он почувствовал искушение. Ронан дозировал музыку из их старой жизни, будто каждый раз, когда она играла, он расходовал немного своих воспоминаний об отце. Хотя, конечно, такой случай допускался.

Когда мелодия вырвалась из динамиков, от чего у его младшего брата перехватило дыхание, Ронан поехал домой. Во второй раз.

На этот раз ощущения были другими. Присутствие Мэттью должно было сделать возвращение в Барнс более привычным, чем тогда, но вместо этого, Мэттью, скорее, послужил напоминанием, что это было под запретом. Солнце только усилило тревожность поездки, будто яркий свет сделал их уязвимее, когда они двигались по дороге.

Ронан ехал медленно, пока не убедился, что машина медсестры, приходящей на дом, отсутствует, а потом объехал дом сзади, где стоял заросшей зеленой плесенью сарай для инструментов.

— Открой ту дверь, — приказал он Мэттью. — Живо.

Мэттью выбрался из машины, убрал немного побегов и изо всех сил попытался приподнять металлическую дверь. Он отодвинул с дороги небольшую ржавую газонокосилку, и Ронан закатил БМВ. Он выключил двигатель, вернул дверь на место и проверил, не оставили ли шины очевидных следов.

— Джеймс Бонд, — ни с того ни с сего ляпнул Мэттью. Он был невероятно весел. — Что это?

Ронан держал подмышкой коробку-паззл.

— Обувная коробка.

Мэттью склонил голову набок, чтобы удостовериться в этом. Он выяснил несколько фактов: идеально квадратная коробка была полностью деревянной, покрытой странными отметинами, и на несколько дюймов короче ступней его старшего брата. Мэттью моргнул, а потом сказал:

— Ладушки!

Рысью помчавшись вперед к задней двери, он нашел ключ, спрятанный под барабаном элеватора.

— Постой, — предостерег его Ронан. — Будь начеку. Если кто-то появится на дороге, ныряй в подвал. И, Бога ради, выключи сотовый.

— Верно! Точняк! Умно!

Он радостно проскочил перед Ронаном, который посмотрел себе через плечо, чтобы убедиться, запер ли он черный ход. Он услышал шаги Мэттью по направлению к гостиной, нерешительные, а затем бросившиеся скачками вверх по лестнице, в свою спальню. Привязанность Мэттью была сентиментальной, показательной, и, похоже, он не знал, как быть теперь с их неподвижной матерью.

Ронан последовал по коридору в гостиную гораздо медленнее, прислушиваясь с каждым шагом к автомобильным звукам. Гостиная была тусклее и тише, чем коридор без окон, которые могли впустить кипящий полдень или трели птиц. Дверь в подвал была на дальней стене, а значит, он сможет перехватить Мэттью, если кто-нибудь появится.

Ронан прошел прямиком к столу у стены, не глядя на свою мать. Отец называл этот стол своим «офисом», как будто в его работе требовались законно оформленные документы. Ронан гадал, знала ли его мать, чем жил Найл Линч. Разумеется, она должна была знать. Она должна была знать, что и сама из сна.

Вдруг на краткий миг его охватила паника.

«Может, я и сам порождения сна? Хотел бы я об этом знать?»

А потом он позволил разуму отбросить эту идею. У всех мальчиков имелись детские книжки, фотографии и записи в больнице. У него была группа крови. Он был рожден, а не наколдован. Он был реальным.

А что такое реальное?

А было ли реальным то, что когда-то вынули из сна? Если так, был ли этот момент реальным, когда он о нем думал?

Он покосился через плечо на свою мать. Сейчас все казалось не особо логичным, когда она сидела вот так неподвижно и была безразлична ко всему и вся на протяжении многих месяцев. Но он никогда не сомневался в ней до смерти отца, даже когда она была единственным родителем в течение некоторого времени.

Без папы она ничто.

Деклан был неправ. Она существовала отдельно от Найла Линча, даже если он был ее единственным создателем.

Ронан повернулся обратно к столу. Положив коробку-паззл на стол, он открыл основной ящик. Копия завещания отца была на самом верху, как он и запомнил.

Не потрудившись перечитать пункты документа (они бы только разозлили его), он перелистнул страницы сразу на последнюю. Вот, как раз до подписи отца.

Во время составления завещания Найл Личн находился в здравом уме, трезвой памяти, в сознании и не под каким-либо принуждением и не был по любому аспекту недееспособным, чтобы составить завещание. Данная воля остается действующей, пока не будет создан новый документ.

Подписано этим днем: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

Ронан прищурился на заключительном предложении. Подобрав коробку-паззл, он стал вращать её, пока не нашел сторону с неизвестным языком. Потребовалась кропотливая работа, чтобы вырезать каждое слово. Однако, он не мог понять, как коробке это удавалось, но она содержала ранее внесенные слова в своих внутренних механизмах, чтобы переводить еще и грамматику. В конце концов, именно так это и работало во сне.

Если во сне срабатывало, то и в реальной жизни все получится. Нахмурившись, он глядел на перевод, который она выдала.

Данная воля остается действующей, пока не будет создан новый документ. Прижав палец к бумаге, чтобы та оставалась на месте, он сравнил записи. Разумеется, перевод был идентичен последнему предложению на английском. Но для чего его отец написал одно и то же предложения на двух разных языках?

Надежда (он не понимал, что это чувство теплилось в нем, пока оно не покинуло его) медленно сочилась из него. Он был прав на счет языка, но ошибался по поводу тайного сообщения. Или, если это и было тайным посланием, тогда он был недостаточно умен, чтобы расшифровать его.

Ронан задвинул ящик и, свернув завещание, спрятал его себе в карман. Как раз когда он повернулся с коробкой-паззлом, в дверном проеме появился Мэттью. Он примчался с такой скоростью, что врезался в косяк плечом.

— Класс, — сказал Ронан негромко.

Мэттью махнул ему рукой и тяжело дыша, выдал, понизив голос:

— Мне кажется, здесь кто-то есть.

Оба оглянулись на дверь в подвал.

Ронан спросил:

— Что за машина?

Мэттью яростно мотнул головой.

— В доме.

Это было невозможно, но волоски на шее Ронона встали дыбом.

А потом он услышал, как откуда-то из дома, издалека раздавалось: тккк-тккк-тккк.

Ночной кошмар. Ронан не раздумывал. Он бросился через комнату и потащил Мэттью за собой.

Откуда-то со стороны кухни раздавался медленный скрежет.

— Подвал? — в ужасе сглотнул Мэттью.

Ронан не ответил. Он захлопнул дверь в гостиной и неистово огляделся.

— Стул! — прошипел он младшему брату. — Быстрее!

Мэттью задумался, прежде чем подать хлипкий стул без ручек. Ронан попытался подпереть дверь, но старомодный дверной крюк сопротивлялся его усилиям. Даже если бы там была обычная ручка, стул был недостаточно высок, чтобы работать рычагом.

Тккк-тккк-тккк.

— Ронан? — прошептал Мэттью.

Ронан перепрыгнул через три старых кувшина с мукой, туда, где к стене был прижат комод из кедра. Он примерился к его весу, а потом начал толкать.

— Ну же, помоги мне, — прорычал он. Мэттью резко подался вперед и подпер комод плечом.

Когти стучали по половицам коридора. Послышалась возня.

Комод из кедра дополз до двери и остановился перед ней. Ронан не знал, насколько был силен этот ночной кошмар. Он никогда не испытывал на себе ничего подобного.

Мэттью посмотрел на Ронана, соображая, когда его старший брат взобрался на кедровый комод. Ронан протянул руку и обнял кудрявую голову брата. Один раз. Крепко. Потом оттолкнул Мэттью прочь.

— Сядь рядом с мамой, — прошипел он. — Оно не хочет тебя. Ему нужен я.

— Ро…

— …Но если оно пройдет через меня, не жди — дерись.

Мэттью отступил туда, где сидела Аврора Линч в своем кресле посреди комнаты, безмятежная и неподвижная. Ронан видел, как он присел возле неё в тусклом свете, держа маму за руку.

Не следовало брать его сюда.

Дверь рванули.

Мэттью дернулся от неожиданности. Аврора нет.

Ронан держался за дверную ручку, когда та сдвинулась. Раздался медленный звук, будто воду в кране продували.

Дверь вновь подпрыгнула.

Мэттью снова вздрогнул. Но кедровый комод не сдвинулся с места. Он был тяжелым, а ночной кошмар нет. Его сила заключалась в когтях и клюве.

Дверные петли три раза дернулись. А потом наступила длинная-предлинная пауза.

Возможно, оно сдалось.

Но Ронан не стал обдумывать их следующий шаг. Они не могли рисковать и открывать дверь, если ночной кошмар находился по ту сторону. Возможно, он сам должен был выйти — человек-птица никого больше никогда не хотел. Это Ронана они презирали. Ничего в нем не испытывало желания бросать своих брата с матерью, но им обоим будет безопаснее без него.

Тянулась долгая минута тишины. А потом где-то в доме хлопнула дверь.

Мэттью с Ронаном уставились друг на друга. Что-то в этом звуке было очень неспешным и человеческим — совсем не такого ожидал Ронан от ночного кошмара.

Без сомнений, по коридору заскрипели обычные шаги. В голове Ронана стали проигрываться возможность за возможностью, и ни одна из них не была хороша. Не было времени передвигать комод, чтобы не привлечь к нему внимания. Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы понять, что это предупреждение о приближении нового ночного кошмара — присутствие Ронана только бы усугубило ситуацию.

— Прячься, — велел Ронан Мэттью. Его младший брат застыл на месте, поэтому он схватил его за рукав и оттащил подальше от матери. Там как раз была комната для них, в которую они затолкали себя, спрятавшись за свернутые в рулоны ковры в углу. Это бы не помешало тщательному изучению, но в полумраке не нашлось бы причин для их обнаружения.

Спустя много минут после поскрипывания половиц где-то в другой части дома, кто-то для пробы толкнул дверь. На этот раз это был совершенно определенно кто-то, а не что-то. По другую сторону были слышны человеческие вздохи и шарканье ног об половицы, которое явно издавали туфли.

Ронан приложил палец к губам.

Только еще один толчок, а потом между дверью и косяком появилась расщелина в дюйм. Ворчание, еще толчок, и дверь открылась достаточно, чтобы впустить человека.

Ронан толком не знал, кого ожидал увидеть. Скорее всего, приходящую медсестру. Может, даже Деклана, который незаконно приехал.

Но это был красивый, одетый во все серое, мужчина. Прежде Ронан его никогда не видел. По тому, как его взгляд скользил по комнате, Ронан боялся, что мужчина в итоге заметит их за коврами. Но мужчину заинтересовала Аврора Линч в кресле посреди комнаты. Ронан напрягся.

Ему ничего не будет стоить броситься из своего укромного уголка. Прикоснись он только к ней…

Но Серый Человек и не думал прикасаться к Авроре. Вместо этого, он наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. Это было любопытство, внимательное изучение в течение нескольких секунд. Он коснулся носком обуви трубок и проводов от устройств, которые вели в никуда. Потер челюсть и задумался.

Наконец, Серый Человек поинтересовался:

— Почему вас здесь замуровали?

Аврора Линч не ответила.

Серый Человек развернулся, чтобы уйти, но остановился. Его взгляд зацепился за коробку-паззл, все еще лежавшую на столе. Взяв коробку, он начал её вертеть в руках снова и снова. Экспериментируя, покрутив то одно, то другое колесико, и наблюдая за результатом на другой стороне головоломки.

А потом он прихватил её с собой.

Ронан приложил кулак ко лбу. Он хотел броситься за мужчиной и вернуть свою коробку, но не мог рисковать обнаружением. Где он возьмет себе другую коробку? Он не знал, приснится ли ему такая когда-нибудь опять? Ронан напрягся, он думал показаться ли ему, думал, остаться ли в укрытии или все-таки обнаружить себя. Мэттью положил свою ладонь ему на руку.

Они выжидали долго. Наконец, машина поползла по дороге, удаляясь.

Они перестали прятаться. Мэттью прижался к боку Ронана, напоминая тому Чейнсо, когда та пугалась. Обычно Ронан стал бы возражать, но на этот раз смирился.

— Что это было? — прошептал Мэттью.

— Это, — ответил Ронан, — были самые худшие вещи на свете. Давай выбираться отсюда.

Мэттью поцеловал маму в щеку. Ронан убедился, что завещание все еще у него в заднем кармане. Утрата коробки-паззл причиняла боль, но, по крайней мере, при нем осталась головоломка его отца. Два предложения, два языка. «Что же ты пытался сказать этим, папа?»

— Пока, мам, — сказал он Авроре. Карман оттягивали ключи: настоящие от БМВ и фальшивые от Камаро. — До скорого.

Глава 33

В этот самый момент Ричард Кемпбел Гэнси III находился в девяноста двух милях от своей любимой машины. Он стоял на залитой солнцем дороге в Вашингтоне, округ Колумбия, у особняка, одетый в неистово красный галстук и костюм в тонкую полоску, сшитый со вкусом, и с царственными манерами.

Рядом с ним стоял Адам, его странное и красивое лицо бледнело над грациозной темнотой собственного костюма. Сшитый тем же умным итальянцем, который делал рубашки Гэнси, костюм был для Адама шелковой броней на предстоящую ночь. Это была самая дорогая вещь, которая у него когда-либо была, месячная зарплата ушла на камвольную шерсть. Воздух был влажным с ароматами терияки, Каберне Савиньон и топлива высшего качества. Где-то скрипка пела гимн Vicious Victory[40]. Было невыносимо жарко.

Они были в девяноста семи милях и нескольких миллионах долларов от дома детства Адама.

Почищенная кольцевая дорога была игрой в паззл из машин: черные, как смокинг, седаны, коричневые, как виолончель, внедорожники, серебристые двухместные автомобили, которые были способны поместиться на ладони, и запотевшие белые купе с дипломатическими номерами. Два лакея, исчерпав все возможности парковки, курили сигареты и пускали кольца дыма над крыльями Мерседеса, оставленного на обочине рядом с ними. Цветы розы гнили на кустах поблизости, сладкие и черные.

Гэнси протиснулся между машинами.

— Удачно, что нам не надо заботиться о парковке.

Поездка на вертолете все еще отдавалась тревогой в животе Адама. Его не заботил сам полет или то, что его увидят, садящимся на вертолет. Он провел тридцать минут до отъезда, соскребая автомобильную смазку с кончиков пальцев. Было ли сном все это или его жизнь там, в Генриетте?

Он повторил, словно эхо:

— Удачно.

Двое мужчин и одна женщина вышли из парадной двери дома. Руки двигались по воздуху, фрагменты беседы взрывались потоком над их головами. «Уже проходил… законопроект… чертов идиот… а еще его жена — корова». Шум голосов гостей послышался через открытую дверь за ними, будто эти трое вытащили звук за собой. Открывающийся в дверной проем вид был коллажем из брюк, костюмов и жемчужных ожерелий, Луи Вуиттон и дамаск[41]. Настолько много. Настолько много-много.

— Господи, — трагически вздохнул Гэнси, не отрывая взгляда от сборища. — Ох, хорошо. — Он стряхнул невидимые ниточки с плеча Адама и положил лист мяты на собственный язык. — Им же лучше увидеть твое лицо.

Им. Где-то там была мать Гэнси, протягивающая руки голодной, не предусмотренной к надеванию костюмов толпе округа Колумбия, предлагающая им сокровище на небесах в ответ на голоса. И Гэнси был частью пакетного предложения; не было ничего более подходящего Конгрессу, чем вся семья Гэнси под одной крышей. Потому что те капельные ожерелья и красные галстуки зачарованной свитой тех, кто будет финансировать путь миссис Ричард Гэнси II в офис. И все те солнечные полуботинки и бархатные туфли-лодочки были знатью, к которой Адам обращался за дворянским достоинством.

Им же лучше увидеть твое лицо.

Высокий и смелый смех пронзил воздух. Разговоры нарастали, принимая его.

«Кто все эти люди, — думал Адам, — что считают, будто знают все об остальном мире?»

Он не должен позволять такому показываться в своих глазах. Если он напомнит себе, что ему нужны они, эти люди, если он напомнит себе, что это только средство для достижения цели, все будет немного проще.

Кроме того, Адам был хорош в сокрытии некоторых вещей.

Гэнси приветствовал гостей, стоя снаружи. Несмотря на его предыдущую жалобу, он был полностью расслаблен, лев в Серенгети[42].

— Мы заходим, — величественно сказал он. И тут же Гэнси, с которым дружил Адам — Гэнси, для которого он бы сделал все, что угодно — исчез, и на его месте возник наследник, родившийся с шелковой пуповиной, обернутой вокруг шеи с голубой кровью.

Перед ними открылся особняк Гэнси. Там была Хелен, теперь сознательно слабая и решительно недосягаемая в черном облегающем платье, ее ноги были длиннее, чем дорога. «За что выпьем? За меня, конечно. О, а, моя мама тоже». Это был экс-конгрессмен Буллок, глава Комитета по изменению глубин мирового океана и мистер и миссис Джон Бендерхам, самые крупные одиночные доноры последней Республиканской Кампании в Восьмом округе. Всюду были лица, которые Адам видел в газетах и по телевидению. Везде пахло слоеным тестом и амбициями.

Семнадцать лет назад Адам родился в трейлере. Они могли по нему это увидеть. Он знал.

— Что делают эти два красивых дьявола?

Гэнси рассмеялся: ха, ха, ха. Адам повернулся, но говорившего уже не было. Кто-то схватил руку Гэнси:

— Дик! Рад тебя видеть.

Завывали невидимые скрипки. Акустика создавала впечатление, будто инструмент заключен в тюрьму в пальто у двери. Человек в белой рубашке всунул по фужеру шампанского в их руки. Это был имбирный эль, сладкий и обманчивый.

Рука хлопнула Адама сзади по спине, он жутко вздрогнул. В его голове он падал с лестницы своего отца, впиваясь пальцами в грязь. Казалось, он никогда не сможет оставить Генриетту позади. Ему почудилось изображение, образ, нарисовывающийся где-то в пределах бокового зрения, но он его оттолкнул. Не сейчас, не здесь.

— Нам всегда нужна молодая кровь! — прогремел мужчина. Адам потел, переключаясь с воспоминаний о колючих звездах над головой на факт нападок настоящего. Гэнси убрал руку мужчины с шеи Адама и потряс ее вместо этого. Адам знал, что был спасен, но комната казалась слишком громкой и слишком близкой к признательности.

Гэнси произнес:

— Мы молоды, пока они приходят.

— Вы чертовски молоды, — согласился мужчина.

— Это Адам Перриш, — сказал Гэнси. — Пожмите его руку. Он куда умнее меня. Однажды мы устроим одну из таких пирушек для него.

Так или иначе, у Адама в руке оказалась зажата визитная карточка, кто-то вручил ему еще имбирного эля. Нет, вообще-то это было шампанское. Адам не пил алкоголь. Гэнси плавно забрал фужер из его руки и поставил на антикварный стол с инкрустацией слоновой кости. Пальцем он убрал каплю красного вина, запачкавшую поверхность. Голоса боролись друг с другом, победил самый глубокий. «Восемь месяцев назад мы были в этом же месте по этой же кампании», — сказал человек с огромной булавкой для галстука мужчине с чрезвычайно блестящим лбом. «Иногда вы просто разбрасываетесь фондами и надеетесь, что они останутся». Гэнси обменивался рукопожатиями и похлопываниями плеч. Он выведывал у женщин их имена таким образом, что заставлял их верить, будто бы он знал их все время. Он всегда называл Адама Адамом Перришем. Все всегда называли его Диком. Адам собрал букет визиток. Его бедро ударилось в мебель в следах от лап льва, ирландский кристалл зазвенел на лампе, стоящей на нем. Его локтя коснулся дух. Не здесь, не сейчас.

— Веселишься? — спросил Гэнси. Это не прозвучало, будто бы веселился он, но его улыбка была пуленепробиваемой. Его глаза блуждали по комнате, будто бы он выпил свой имбирный эль или шампанское. Он взял еще один фужер с безликого обслуживающего подноса.

Он повернулись к следующему человеку, потом к следующему. Десять, пятнадцать, двадцать человек, и Гэнси был вышитым на гобелене молодым человеком, желанным для молодежи всей Америки, образованным королевским сыном мистера Ричарда Гэнси II. Комната его обожала.

Адам задавался вопросом, была ли среди этого стада богатых животных хотя бы одна настоящая улыбка.

— Дик, наконец-то, у тебя есть ключи от Фиата? — к ним ближе подошла Хелен, глаза в глаза с Гэнси, одетая в пару черных туфель-лодочек, которые были заметны на каждой женщине в этой комнате, но были необоснованно сексуальны на ней. Адам подумал, что она была из того типа женщин, которых всегда старался заполучить Деклан, не понимая, что Хелен не была доступной. Вы могли бы любить глянцевую рациональную красоту нового сверхскоростного пассажирского поезда, но только дурак мог бы вообразить, что он полюбил бы вас в ответ.

— С чего бы они у меня были? — спросил Гэнси.

— О, я не знаю. Все машины припаркованы, за исключением этой. Эти идиотские лакеи. — Она откинула назад голову и посмотрела на расписанное дерево потолка; Адаму казалось, что запутанные ветви перемещались. — Мама хочет, чтобы я сгоняла за выпивкой. Если ты поедешь со мной, я смогу использовать полосу для машины с большим количеством посадочных мест и не провести остаток своей жизни, доставая вино. — Она заметила Адама. — О, Перриш. Ты неплохо отмылся.

Она не имела в виду ничего, вообще ничего, но Адам ощутил, как ледяные иголки прокалывают его сердце.

— Хелен, — произнес Гэнси, — заткнись.

— Это комплимент, — ответила Хелен. Официант заменил их пустые стаканы на полные.

«Помни, зачем ты здесь. Войди, забери, что нужно, выйди. Ты не один из них».

Адам сказал ровно, сглаживая свой акцент:

— Все в порядке.

— Я имела в виду, что вы двое всегда в своей школьной форме, — продолжала Хелен, — Не то чтобы…

— Заткнись, Хелен, — повторил Гэнси.

— Не вымещай на мне свой ПМС, — ответила Хелен, — только потому, что желаешь быть со своей любимой Генриеттой.

И тут мимолетно выражение лица Гэнси изменилось; она попала в яблочко. Его убивало быть здесь.

— Опять же, почему ты не привез второго? — поинтересовалась Хелен. Но прежде чем Гэнси смог бы ответить, кто-то еще попался ей на глаза, и она позволила себе смыться так же стремительно, как и возникла.

— Какая ужасная мысль, — внезапно произнес Гэнси. — Ронан посреди этой толпы.

На какое-то мгновение Адам смог это представить: парчовые шторы в затухающем пламени, декорированный камерный ансамбль, кричащий из-под клавесина, и Ронан, стоящий посреди этого всего со словами: «Сраный Вашингтон».

Гэнси сказал:

— Готов к следующему раунду?

Этот вечер никогда не кончится.

Но Адам продолжал наблюдать.

Он сглотнул имбирный эль. Он не был уверен, что это, на самом деле, было уже не шампанское. Вечеринка превращалась в дьявольский пир: блуждающие огоньки отражались в медных качающихся лампах, невозможно яркое мясо преподносилось на увитых плющом тарелках, мужчины в черном, женщины с ювелирными украшениями в зеленом и красном. Нарисованные на потолке деревья низко склонялись над головами. Адам был напряжен и опустошен здесь и где-либо еще. Все было ненастоящим, кроме него и Гэнси.

Перед ним была женщина, разговаривающая с матерью Гэнси. Каждый, кто ловил Гэнси, также разговаривал с его матерью или просто пожимал ее руку, или улавливал ее движение между одетыми в темное посетителями. Это была тщательно продуманная политическая игра, где его мать исполняла роль любимого, но исключительного призрака; несмотря на то, что все припоминали, что видели ее, никто не мог фактически назвать ее местонахождение в определенный момент.

— Ты так… — женщина обратилась к Гэнси, — …вырос с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Тебе, должно быть, почти… — и в этот момент припоминания возраста Гэнси, она заколебалась. Адам знал, что она ощутила то самое различие его друга: чувство, будто бы Гэнси одновременно и молод, и стар, будто бы он только что прибыл и всегда был.

Она была спасена быстрым взглядом на Адама. Мельком оценив его возраст, она закончила:

— Семнадцать? Восемнадцать?

— Семнадцать, мадам, — тепло сказал Гэнси. И ему было семнадцать, как только он это произнес. Конечно, семнадцать, и никак иначе. Что-то вроде облегчения расползлось по лицу женщины.

Адам почувствовал давление засахаренных ветвей деревьев над головой; справа он уловил половину своего отражения в зеркале в золотой оправе и поразился. На какой-то момент его отражение казалось неправильным.

Это происходило. Нет, нет, не происходило. Не здесь, не сейчас.

Второй взгляд помог разглядеть более четкое изображение. Ничего странного. Пока еще.

— Я читала в газете, что ты все еще ищешь те королевские украшения? — поинтересовалась женщина у Гэнси.

— О, я ищу настоящего короля, — громко сообщил Гэнси, чтобы его услышали сквозь звуки скрипки (вообще-то, их было три; последний мужчина проинформировал его, что это были студенты Пибоди[43]). Струны дрогнули, как будто звук шел из-под воды. — Уэльского короля пятнадцатого века.

Женщина радостно засмеялась. Она неправильно расслышала Гэнси и подумала, что он пошутил. Гэнси тоже засмеялся, будто бы он, и правда, пошутил, и любая неловкость, которая могла возникнуть, была стремительно предотвращена.

Адам это заметил.

И вот, наконец, миссис Гэнси появилась в его поле зрения, словно материализовавшаяся мечта. Как и Гэнси, она была от природы красива, как мог быть красив только тот, у кого всегда были деньги. Казалось правильным, что вся эта вечеринка устраивалась в ее честь. Она была достойной королевой вечера.

— Глория, — обратилась миссис Гэнси к женщине. — Мне нравится это ожерелье. Ты, конечно, помнишь моего сына, Дика?

— Конечно, — сказала Глория. — Он такой высокий. Ты, должно быть, скоро закончишь колледж?

Обе женщины повернулись к нему в ожидании ответа. Скрипки завыли звонче.

— Ну, это… — И тут внезапно Гэнси запнулся. Это не была полная остановка. Просто неспособность мягко скользить от момента к моменту. Времени было достаточно, только чтобы Адам увидел пробел, а затем Гэнси сказал: — Извините, я подумал, что увидел кое-кого.

Адам поймал его взгляд. Там был невысказанный вопрос. Взгляд Гэнси был сложным: нет, он не был в порядке, но нет, не было ничего, что Адам мог бы с этим сделать. Адамом овладела краткая дикая радость, что они сумели добраться до Гэнси. Как же он ненавидел их.

— О, я действительно кое-кого вижу. Я должен вас оставить, — безупречно вежливо произнес Гэнси. — Извините. Но я оставляю вас с… Миссис Элгин, это мой друг, Адам Перриш. У него есть интересные мысли о правах путешественников. Вы в последнее время думали о правах путешественников?

Адам попытался вспомнить последний раз, когда он и Гэнси разговаривали о правах путешественников. Он был вполне уверен, что вся дискуссия происходила за чуть теплой пиццей и имела отношение к досмотровым сканерам, которые микроволновкой воздействуют на клетки мозга часто летающих пассажиров. Но теперь, когда он увидел Гэнси за работой, он знал, что Гэнси перевернул бы это в политическую эпидемию, разрешимую его матерью.

— Я нет, — ответила Глория Элгин, ослепленная гэнсийностью Гэнси. — Мы обычно в наше время используем Сессну[44] Бена. Но я бы хотела об этом послушать.

Когда она повернулась к Адаму, Гэнси растворился в толпе.

Какой-то момент Адам молчал. Он не был Гэнси, он не ослеплял, он был обманщик с фужером фальшивого шампанского в тонкой руке, сделанной из грязи. Он смотрел на миссис Элгин. Она смотрела в ответ сквозь ресницы.

Резко дернувшись, он осознал, что напугал ее. Стоя тут в своем непроницаемом костюме с красным галстуком, молодой, с прямыми плечами, чистый, он снял чары, которые создала странная алхимия Гэнси. Возможно, кто-то в первый раз в его жизни смотрел на него и видел силу.

Он попытался воссоздать то волшебство, которое Гэнси творил этим вечером. Его ум поплыл с шумом по этой сверкающей компании, с мерцанием дна стакана шампанского, со знанием, что это было будущее, если он его подцепит.

Он был в лесу, шепот преследовал его.

Не здесь.

Он предложил:

— Могу я сперва обновить вам напиток?

Лицо миссис Элгин растаяло от удовольствия, когда она протянула бокал.

«Вы не знаете?» — задавался вопросом Адам. Он, по крайней мере, все еще мог чувствовать запах дизельного топлива от своих рук. — «Вы не знаете, что я?»

Но эта стая павлинов была слишком занята обманом, чтобы заметить, что их самих обманывали.

Адам не мог вспомнить, почему он здесь. Он растворился в галлюцинации призрачных гостей наряду с настоящими.

«Потому что это Аглионбай», — думал он, отчаянно пытаясь вернуть себя на землю. — «Вот что происходит с Аглионбаем в реальном мире. Вот как использовать образование, над которым ты так усиленно трудишься. Вот как ты выберешься».

Внезапно электрический гул наполнил комнату. Лампы моргали и трещали. Звон бокалов остановился, когда лампы затухли еще раз.

И затем свет погас. Совсем.

Это было реально?

Не сейчас.

Солнце садилось, и интерьер дома сгущался и темнел вокруг гостей. Окна были несфокусированными квадратами серых уличных огней. Ароматы казались странно четко выраженными: лилии и средство для чистки ковров, корица и плесень. Комната наполнилась бессловесным шарканьем скотного двора.

И в этой короткой паузе в разговорах, в этой потрясенной тишине, которую не заполнял ни гул голосов, ни электроники, высокая песня лилась сквозь темноту. Аккуратная, старинная мелодия, исполняемая женским хором. Чистая и тонкая, распространяющаяся от потока звука к реке одного голоса. Всего мгновение потребовалось Адаму, чтобы понять, что слова были не на английском:

Rex Corvus, parate Regis Corvi.

Адам чувствовал себя насыщаемым от ног до кончиков пальцев.

Где-то в темноте Гэнси тоже слышал это. Адам чувствовал, что он слышал это. Эти голоса были реальными так, как ничто другое не было в тот день. Адам вспомнил все сразу, как это, чувствовать себя настоящим, чувствовать себя Адамом Перришем, вместо «моего друга, Адама Перриша, дайте ему свою визитку». Он не мог поверить, какая огромная разница была между ними двумя.

Снова вспыхнул свет. Разговоры возобновились.

Какая-то часть Адама засела все еще там, в темноте.

— Это был испанский? — спросила Глория Элгин, зажав горло рукой. Адам мог рассмотреть линию ее макияжа на подбородке.

— Латынь, — ответил Адам, стараясь разыскать лицо Гэнси в толпе. Его пульс все еще мчался галопом. — Это была латынь.

Король-Ворон, освободить дорогу Королю-Ворону.

— Как забавно, — произнесла Глория Элгин.

Оуэн Глендовер был Королем-Вороном. Было так много историй о Глендовере, знающем язык птиц. Так много историй о воронах, нашептывающих ему секреты.

— Вероятно, перебои напряжения, — ответил Адам. Визитные карточки в кармане ощущались неуместно. Он все еще искал в комнате одну пару глаз, которая имела значение. Где был Гэнси? — Все до одного кондиционера работали одновременно.

— Вероятно, правда, — успокаиваясь, сказала Глория.

Разговоры вокруг них забормотали: «У детей Пибоди забавное чувство юмора!» «Я возьму еще одну креветку». «Что вы говорили?» «Что вы делали, когда разбился мрамор?»

Там, в другом конце комнаты, был Гэнси. Его взгляд встретился с Адамом и не отпускал его. Даже если освещение вернулось, голоса еще долго рассеивались. Адам все еще мог чувствовать силу заново разбуженной энергетической линии, нарастающей под ним, ведущей назад, в Генриетту. Блестящая толпа уже снова двигалась, но не Адам. Не Гэнси. Они были единственные двое живых в комнате. Они были поразительными созданиями.

«Видишь? — Адам чувствовал себя, как будто кричал. — Вот почему я принес жертву».

Вот как он бы нашел Глендовера.

Глава 34

Внутри старого Камаро пахло асфальтом и желанием, бензином и снами. Ронан сидел за рулем, уставившись на полуночную улицу. Уличный фонари отгораживали асфальт, исполосовав своими отражениями насыщенно-оранжевый капот. По обе стороны дороги растянулась жуткая и безмолвная шеренга пустотелых автомобилей.

Он был голоден, как ночь.

Под светофором цвет приборной панели стал зелено-желто-красным. В потрескавшемся боковом зеркале появился взволнованный Ноа. Он оглянулся на копов. Ронан посмотрел в зеркало на свои зубы.

— Рад тебя видеть, Ноа, — сказал он. Он мог чувствовать каждый клапан своего сердца, каждый толчок крови по венам. — Давненько не виделись.

«Я сумел, — подумал Ронан. Ключи дрожали в замке зажигания. — Я воплотил это в реальность».

Кавински опаздывал, как всегда. «Время — деньги», — любил он повторять, и, хотя у него было вдоволь и того, и другого, тем не менее, он наслаждался воровством.

— Я старался, — сказал Ноа, а потом добавил: — Не хочу видеть, как ты умрешь.

Ронан, не отвечая, потер большим пальцем по истертым цифрам рычага коробки передач. Двигатель через педали долбил по его обуви. Если в Камаро и было что-нибудь создано для комфорта, то по прошествии сорока лет износилось. Небольшой участок его спины был липким возле трещины в виниловом сидении. Часы не работали, но тахометр не сбоил. Воздушный поток слабо, с неохотой пропускался через вентиляционные отверстия, но волноваться о поломке поршней было нечего. Двигатель был самым громким концертом в мире, медленно делая обороты под капотом. Спидометр был пронумерован вплоть до ста сорока. Просто безумие. Машина казалась опасной и ощущалась быстрой.

— Я расскажу Гэнси, — пригрозил Ноа.

— Не думаю, что сможешь.

— Когда появится Кавински?

— Ноа, — с нежностью сказал Ронан, положив свою ладонь на холодную, мертвую как уже семь лет руку Ноа, — ты начинаешь меня бесить.

Зеркало заднего вида разрезал свет фар. Спустя семнадцать минут после назначения встречи прибыл Кавински.

Ронан наблюдал в зеркало заднего вида, как медленно подъехала Митсубиши. Её черный рот зевнул; нарисованный острый нож сбоку был точно таким же, как на предыдущей машине Кавински.

Митсубиши встала рядом с Камаро. Пассажирское окно начало открываться. На Кавински были его солнцезащитные очки в белой оправе.

— Линч, ублюдок ты эдакий, — сказал он вместо приветствия. Ноа он не признал, а скорее всего, просто не видел. Ронан свернул запястье в кулак, чтобы показать Кавински средний палец. Мышечная память.

Кавински оценил Свинью.

— Я впечатлен.

«Я её нагрезил», — хотелось выкрикнуть Ронану.

Но вместо этого он вздернул подбородок в направлении Митсубиши. Было трудно поверить, что машина была настоящей. Он видел, как предыдущая горела изнутри. Кавински, должно быть, покончил с той, а на следующее утро заменил её другой. А граффити? Может, он сам его намалевал, хотя сложно представить Кавински, уделяющего время чему-нибудь не порошковообразному.

Ронан ответил:

— Это про одного из нас.

— О, с этим одним происходит несколько больше. Тебе не нравится?

Рука Ронана, лежащая на рычаге коробки передач, слегка дрожала. Количество светящих фар в зеркале увеличилось — прибыла свора Кавински. Их лица оставались анонимными за затемненными стеклами, но Ронан знал их машины: Супра Джанга, RX-7 Скова, Гольфы Свона и Прокопенко. Он побеждал их раньше.

— Всю родню притащил, — заметил Ронан.

Через несколько минут все они разъедутся высматривать копов. Первый проблеск радара, и предупрежденный Кавински исчезнет, прежде чем успеет остыть асфальт.

— Ну, ты меня знаешь, — радушно сказал Кавински. — Я просто ненавижу быть в одиночестве. Так что, трахнешь старушенцию, в которой сидишь, или так и будешь держаться с ней за ручку?

Ронан приподнял бровь.

Ноа произнес:

— Ронан, не смей. Гэнси прибьет тебя. Ронан…

Через открытое окно Ронан спросил ровным голосом:

— Ты собираешься гоняться с теми тенями, болгарский кусок дерьма из Джерси?

Кавински медленно кивнул на вопрос, будто соглашаясь, почесывая запястье, лежащее на руле. Он выглядел очень усталым или очень скучающим.

— Вот чего я никак не пойму. — Светофор моргнул красным, заставляя линзы его очков покраснеть. — Кто из вас сверху: ты или Гэнси?

Внутри Ронана разгорелось что-то черное, неторопливое и отвратительное. Его голос был цианидом и керосином, когда он сказал:

— Вот что произойдет: я выиграю у этой тачки, потом я вылезу из своей, а затем я выбью из тебя все дерьмо.

— Чувак, триста двадцать лошадиных сил говорят, что ты ошибаешься. — Кавински почесал шею. На нем была белая майка, и его выставленные на показ плечи были резко очерченными и прекрасными, как у трупа. — Но помечтай.

Его окно закрылось. Через тонировку цвета темного асфальта едва было видно, как он снял очки и бросил их на пассажирское сидение.

Весь мир сейчас превратился в светофоры над двумя автомобилями.

— Ронан, — предупредил Ноа, — у меня очень плохое предчувствие.

— Это называется быть мертвым, — ответил Ронан.

— Такие шутки смешны только живым.

— Хорошо, что я такой.

— Это пока.

Ожидание зеленого. Глаза Ронана не смотрели на светофор над головой, а следили за сменой сигнала на другой стороне. Когда красный сменился желтым, у него было две секунды, чтобы тронуться с места.

Ронан приотпустил ногу с педали сцепления, надавив на газ, держа машину на месте. Стрелка тахометра задрожала чуть ниже красной линии. Двигатель был живым, рычащим, гремящим. Этот звук заменил Ронану пульс. Из-под задних покрышек валил дым, который затем влетал во все еще открытые окна. Сквозь вой Свиньи Митсубиши Кавински была едва слышна.

На одну-единственную секунду Ронан позволил себе подумать о своем отце, о Барнс и о снах, из которых он вытянул столько всего невозможного. Он позволил подумать о той части себя, которая была бомбой. Фитиль её сгорал быстро, а сама она была разрушительной, практически ничего после себя не оставляющей.

Светофор на другой стороне улицы все еще горел зеленым. Светофор над головой загорелся красным как предупреждение.

Что хочет съесть его заживо.

Светофор на противоположной стороне загорелся желтым. Секунда. Его нога скользнула подальше от сцепления. Другая секунда. Рычаг переключения передач вспотел под его рукой.

Зеленый.

Машины сорвались с места, пересекая черту. Это было рычанием, рычанием, рычанием, и это было, как ни странно, смехом Кавински, прорывавшимся сквозь шум.

Переключение передач.

Митсубиши практически сразу вырвалась вперед. Уличные фонари по обе стороны мерцали и вспыхивали, измеряя жизнь электрическими вспышками света:

вспышка света

разлом асфальта

вспышка света

наклейка с эмблемой Аглионбая на приборной доске

вспышка света

глаза Ноа расширились

Они были телами под напряжением.

Как Ронан и рассчитывал, Камаро поравнялся с Митсубиши на второй половине пути. Двигатель бушевал на второй передаче. Чистое наслаждение затаилось где-то между второй и третьей передачей, где-то между четырьмя тысячами и пятью тысячами оборотов, кричащее вместе с тысячами крошечных взрывов под капотом. Вот это было место, где Ронан не испытывал ничего, кроме незамысловатого счастья, мертвое и полое место в его сердце, где больше ничего не требовалось.

Рядом с ним просела Митсубиши. Кавински выжимал все до последнего, переключаясь с третьей передачи на четвертую. Как всегда.

Ронан этим не страдал.

Переключение.

Двигатели взревели по новой. Машина была религией Гэнси, и Ронан счел её достойным божеством. Её грациозный капот выступил перед Митсубиши. Создав расстояние между ними. Еще одна половина. Не осталось ничего, кроме этого места.

Ничто осталось и внутри Ронана. Прекрасное ничто, а за этим еще большее ничто.

Но…

Что-то было не так.

Окно Кавински поехало вниз. Его шея вытянулась, чтобы встретиться глазами с Ронаном в зеркале заднего вида, и он что-то завопил. Слова затерялись в шуме, но их смысл был ясен. Оскаленные зубы для П, а затем поджатые губы для Н[45]. Радостное сплевывание проклятья.

Митсубиши рванулась вперед от Камаро. Уличные фонари змеей сползали по затемненным окнам, мерцая, попадая в расширившуюся щель.

Это было невозможно.

Ронан переключил передачу — единственную оставшуюся. Педаль газа в пол. Автомобиль, готовый развалиться на части, затрясло.

Митсубиши, не сбавляя скорости, удалялся. Вытянутая рука Кавински помахивала средним пальцем.

Ноа заорал:

— Невозможно!

Ронан знал цифры. Он ездил в Камаро. Он знал машину Кавински. Он побеждал машину Кавински. Чувства вернулись к нему, словно кровь в онемевшие конечности, то и дело, ударяя его.

Белая, словно клык, Митсубиши подалась вперед во тьму. Она была так стремительна, как ни одна другая машина. Она была так стремительна, что это было не скоростью, это было расстоянием. Как будто самолет был здесь, а потом вдруг там, в одно мгновение. Комета летела на одной стороне неба, а потом на другой. Митсубиши неслась рядом с Камаро, а потом её и след простыл.

Все так далеко зашло ради победы, что только двигатель был важен в Камаро. Из фонарей посыпались искры, жгучие слезы разлетелись по тротуару.

Всего какой-то месяц назад Ронан уделал в дым Мистубиши на худшем автомобиле, чем Камаро. Не существовало действительности, в которой машина Кавински была бы способна на такие представления.

Уличные фонари померцали над ними и погасли. В Камаро воняло, как в печи. Ключи болтались в замке зажигания, клацая металлом о металл. До Ронана медленно начало доходить, что его жестоко сделали.

Не так все должно было бы закончиться. Он пригрезил ключи, он получил Камаро, он переключал все передачи, а Кавинсвки — нет.

«Я нагрезил это».

— Теперь ты закончил, да? — поинтересовался Ноа. — Теперь ты остановишься?

Но сон исчезал. «Как всегда», — подумал он. Его радость растворялась, как пластик в кислоте.

— Остановись, — повторил Ноа.

Ничего не оставалось, только остановиться.

Но именно тогда ночной кошмар приземлился на крышу Камаро.

Первое о чем подумал Ронан — краска. Свинья превратилась в кусок дерьма, но краска осталась цела. И затем один из когтей ударил в ветровое стекло.

Неважно, во сне ли это происходило или на самом деле, ночной кошмар хотел одного: убить Ронана.

Глава 35

— Ронан! — закричал Ноа.

Перед ними расстилалась дорога, черная и пустая. Ронан наступил на педаль газа. Камаро ответила грубым и восторженным рычанием. Ноа вытянул шею:

— Не выходит!

На лобовом стекле формировалась длинная трещина от точки, где находился коготь ночного кошмара, как от его эпицентра. Ронан дернул руль туда-сюда. Камаро яростно занесло на обочину, тело перекатилось назад и вперед.

— Черт подери, — пробормотал Ронан, борясь за управление. Это тебе не ВМВ. Рулевое управление было вымышленным созданием.

— Все еще там! — отрапортовал Ноа.

Камаро встрепенулся, приподняв зад.

Глаза Ронана уставились в зеркало заднего вида. Второе птичье существо вцепилось в багажник.

Паршиво.

Ронан огрызнулся.

— Мог бы помочь!

Руки Ноа трепетали и прижимались к ручке стеклоподъемника, а затем к спинке сидения, и, наконец, толчок. Ноа явно не хотел делать то, что бы он там ни придумал.

Воздух разрезал визг. Сложно было сказать, гвоздь ли это водит по металлу или кричит Человек-птица. Звук поднял волосы дыбом на руках Ронана.

— Ноа, чувак, ну же!

Ноа исчез.

Ронан вытянул шею, разглядывая.

Из правого нижнего угла по лобовому стеклу с оглушительным треском разошлась трещина, а потом стекло обрушилось на приборную панель. Коготь проник внутрь.

Ноа заголосил:

— Тормози!

Ронан ударил по тормозам. Слишком большая скорость, слишком сильный удар по тормозам, слишком мало возможностей управлять рулем. Камаро бросало из стороны в сторону, пока она с шумом тормозила. Руль никак не участвовал в процессе.

Ноа и пятно черноты завалились на левую сторону капота, неожиданно оставляя приборную панель пустой. Машина встала на дыбы, будто одну из шин завернуло в узел.

Времени смотреть, куда делись эти двое, не было, потому что толчок вывел машину из равновесия. «Ноа и так мертв, так что с ним все нормально», — лихорадочно соображал Ронан. А Камаро быстро уводило с дороги.

Салон заполнили запахи резины и тормозов. Это был несчастный случай без столкновения. Дорогу уводило налево, но машина продолжала нестись прямо.

Нет.

Ронан увидел в мучительных подробностях телефонный столб, который как раз входил в контакт с дверью со стороны пассажирского сидения.

В раздавшемся звуке не было ничего нежного. Это было совсем не похоже на столкновение машин на кайфовой вечеринке Кавински. Это был скрежет металла. Дребезжание стекла. Это был удар металлической пятерней Ронану по ребрам.

На этом все и закончилось.

Автомобиль не издавал ни звука. Ронан не понимал, то ли он просто заглох, то ли он убил машину. Дверь со стороны пассажирского сидения была вогнута внутрь, остановившись на полпути до коробки передач. Дверца бардачка разлетелась на осколки и на сидение вывалилось его содержимое, в том числе и адреналиновый шприц Гэнси.

До него начало медленно доходить, что все случившиеся — дерьмо.

Тккк-тккк-тккк.

Второй ночной кошмар смотрел на Ронана вверх ногами. Он находился на крыше, глядя внутрь через лобовое стекло. Будучи достаточно близко, чтобы Ронан мог разглядеть каждую красную прожилку в его угрюмом красном зрачке. Что есть силы создание барабанило ногтями по осколкам. То, что осталось от стекла, стонало в тех местах, где встречалось с машиной. Еще немного усилия, и оно рухнет.

— Сделай что-нибудь.

Ноа был голосом, не более, его энергия была израсходована.

Но удар парализовал Ронана. В ушах стоял звон.

Человек-птица зашипел.

Ронан знал. Он знал, он всегда знал: оно хотело его смерти.

В его снах это было неважно.

Но он не спал.

Голова ночного кошмара дернулась, когда к Камаро плавно подплыл автомобиль. Это было сексуальное, небрежное, элегантное скольжение, и этот автомобиль представлял собой белую Митсубиши. Машина развернулась так, что была освещена с водительской стороны фарами Свиньи.

Ночной кошмар спустился на остатки лобового стекла. Скорчившись на капоте, он зашипел на прибывшего.

Водительское окно Митсубиши сползло вниз. За ним оказался Кавински, выражение его лица было невозможно определить из-за солнечных очков в белой оправе. Он наклонился, чтобы что-то достать из-под сидения, а затем навел это на ночной кошмар. У Ронана ушла секунда, чтобы сообразить, что это было: маленький, на вид выдуманный пистолет, блестящий, как хром.

Ронан нырнул вперед, свернувшись настолько, насколько смог.

Снаружи Кавински выстрелил. От первого выстрела шипение человека-птицы резко прекратилось. От второго тот всем весом рухнул на капот. После существо не двигалось, но Кавински выстрелил еще четырежды, пока на верхних нескольких дюймах лобового стекла Камаро не появились брызги.

Не было никаких звуков, кроме тихого рычания двигателя Митсубиши. Ронан медленно сел.

Кавински все еще высовывал в свое окно хромированное оружие, небрежно висевшее на его руке. Казалось, он наслаждался собой или, по крайней мере, был необеспокоен.

Ронан должен был продолжать напоминать себе, что он не спал. Не потому, что он не чувствовал себя бодрствующим, а потому что все, что только что произошло, ощущалось столь остро, будто он спал. Он открыл дверь — казалось бессмысленным оставаться там, где он был, так как Камаро точно никуда не направлялась — и вышел.

Стоя на асфальте, он уставился на мертвый ночной кошмар перед разбитым Камаро, а потом взглянул на Кавински.

— Постарайся держаться, Линч, — сказал Кавински. Он ретировался назад в машину, и на мгновение Ронан забеспокоился, что он уедет. Кавински не был союзником, но он был человеком, он был живой и только что спас Ронану жизнь, а это уже что-то. Но Кавински просто возвратил оружие туда, откуда его достал и прогнал Митсубиши дальше на обочину.

Он присоединился к Ронану рядом с Камаро, ботинки хрустели по осколкам стекла.

— Ну, хреново дело, — одобрительно сказал Кавински.

И так оно и было. Мягкая линия, по которой Ронан пробегался рукой всего часы назад, теперь была изогнута, металл обнимал телефонный столб. Одно из колес оторвалось и валялось в канаве через несколько метров. Даже запах в воздухе свидетельствовал о беде: химикаты разлились и что-то плавилось.

Ронан провел рукой по затылку. Он чувствовал, как его сердце разваливается внутри. Каждая стена падала отдельно, разрушая ту, что перед ней.

— Он меня убьет. Черт побери. Он меня убьет.

Кавински указал на ночной кошмар.

— Нет, оно бы тебя убило, чувак. А Гэнси тебя простит, чувак. Он не хочет спать в одиночестве.

Ронан внезапно решил, что его все достало. Он схватился за лямки на майке Кавински и дернул его.

— Хватит уже! Это не твоя долбанная Митсу. Я не могу прогуляться до магазина и купить к завтрашнему дню такую же.

Проницательно глядя на Ронана, Кавински высвободился из его пальцев. Он наблюдал за тем, как Ронан дернулся назад, забегал туда-сюда, закинув руки за голову, бросая взгляд на дорогу, чтобы посмотреть, не проедет ли какая-нибудь машина. Но ничего не исправлялось, как бы Ронан на все не смотрел.

— Слушай, Линч, — сказал Кавински. — Все просто. Сконцентрируй свой кельтский мозг на этой идее. Что делает твоя мамочка, когда её золотая рыбка подыхает?

Ронан перестал метаться.

— Я же говорил тебе. Это не твоя рисомолка[46]. Я могу ему достать другую, но это будет другая. А он не хочет другую машину. Он хочет именно эту.

— Я буду не хило терпеливым с тобой, — продолжал Кавински, — потому что ты отхватил травму башки. Ты ни слова не слышишь из того, что я говорю.

Ронан выбросил руку в направление Свиньи.

— Это не золотая рыбка.

— Народ, как же вы любите все драматизировать. Я собираюсь открыть багажник, а ты собираешься соскрести в него эту дрянь. А потом мы отправимся в путешествие, чтобы подобрать концептуально подходящее поле.

Ронан недоверчиво уставился на него.

— Слушай, прямо здесь и сейчас у тебя был изменяющий жизнь опыт. Залезай в машину, прежде чем мне снова понадобится обдалбаться.

Ронану больше некуда было податься. Он забрался в машину.

Глава 36

Спустя несколько часов вечеринки, Гэнси и Адам оказались в коридоре северного крыла между задней кухонной лестницей и старой комнатой Гэнси. Энергичный разговор все еще долетал из-под пола. Адам не был уверен насчет Гэнси, но он понимал, что пьян. По крайней мере, во рту чувствовался вкус шампанского, а мир казался притупленным и темным. Прежде он не бывал пьяным. Его отец делал это за него.

Они стояли бок о бок на пышном фиолетовом персидском ковре рядом со смирным приставным столиком Королевы Анны, уставленным безделушками на тему охоты. Тусклые золотые версии Адама и Гэнси стояли в сумасшедшем черном зеркале, висящем на стене. В отражении обычно уверенная линия губ Гэнси была искривлена каким-то беспокойством. Он растерзал узел своего галстука в распутный треугольник.

— Можешь поверить, — спросил он трагично, — что я вырос в таком месте?

Адам не говорил Гэнси, что обычно он не мог этого забыть.

— Я хочу, чтобы завтра мы смогли бы вернуться, — сказал Гэнси. — Я хочу, чтобы мы могли поехать назад и посмотреть, появился ли Энергетический пузырь.

Когда он сказал «Энергетический пузырь», шея Адама дернулась, словно коварный палец ущипнул тугое, беспокойное сухожилие. Другое изображение попыталось прорваться — на один миг он увидел краем глаза человека, стоящего за своим плечом, глядящего на него в зеркало. Печальные глаза и шляпа-котелок. «Почему нет? — сердито подумал Адам. — Почему, черт побери, нет?»

— Rex Corvus. Я никогда не напиваюсь снова.

— Ты и не напился, — ответил Гэнси. — Это был имбирный эль. В большинстве своем. Посмотри туда на наши лица. Мы старше, чем должны быть.

— Когда?

— Да вот, минуту назад. Мы становимся старше все время. Адам… Адам, это то, чего ты хочешь? Это? — Он сделал элегантный, презрительный жест в сторону нижнего этажа, отталкивая все это от себя.

Адам признался:

— Я хочу выбраться из Генриетты.

Он знал, что это говорить было грубо, даже если это была правда. Потому что, конечно, Гэнси бы сказал…

— А я нет.

— Я знаю, что ты не хочешь. Слушай, не то чтобы я стараюсь… — Он собирался сказать «оставить тебя позади», но это было слишком, даже с шампанским, сгладившим берега.

Гэнси жутковато рассмеялся.

— Я рыба, которая забыла, как дышать в воде.

Но Адам думал о скрытой правде: двое из них шли перпендикулярными путями, а не параллельными, и, в конце концов, они пойдут разными дорогами. Вероятно, в колледже. Если не в колледже, то после. В нем строилось напряжение, типа того, которое иногда посещало его глубокой ночью, когда он хотел спасти Гэнси или быть Гэнси.

Гэнси повернулся к нему, его дыхание было мятой и шампанским, его и их. Он спросил:

— Почему ты пошел в Энергетический пузырь без меня, Адам?

Вот так, наконец-то.

Правда была сложной штукой. Адам пожал плечами.

— Нет, — возразил Гэнси. — Не это.

— Не знаю, что тебе сказать.

— Как насчет правды?

— Я не знаю, что правда.

— Я в это просто не верю, — произнес Гэнси. Он начал использовать этот голос. Голос Ричарда Гэнси III. — Ты ничего не делаешь, не осознавая почему.

— Эта фигня может сработать с Ронаном, — ответил Адам. — Но такое не работает со мной.

Гэнси в зеркале невесело рассмеялся.

— Ронан никогда не брал мою машину. Он не лгал мне.

— Ох, да ладно. Я не лгал. Кое-что должно было быть сделано, или Велк сейчас получил бы контроль над линией. — Адам выбросил руку в направлении лестницы, туда, где вечеринка, туда, где пели на латыни. — Он был бы единственным, кто это слышал. Я поступил правильно.

— Вопрос не в этом. Вопрос вот в чем: та ночь. Ты должен был прийти за мной. Ты как будто стремишься быть Адамом Перришем — войном-одиночкой.

А он и есть Адам Перриш — воин-одиночка. Гэнси, которого вырастили эти поклоняющиеся придворные, никогда не был бы способен этого понять.

Адама горячился:

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Гэнси?

— Просто скажи мне, почему. Теперь я неделями защищаю тебя перед Блу и Ронаном.

Идея о том, что его поведение являлось темой для беседы, привела Адама в бешенство.

— Если у остальных со мной проблемы, они могут обсудить это со мной.

— К черту, Адам. Не в этом смысл. А смысл в том… просто скажи, что такого больше не повторится.

— Какого «такого»? Кто-то не сделает что-то, чего ты не просил? Если ты хочешь кого-то контролировать, ты выбрал не того человека.

Возникла пауза, наполненная отдаленным звоном серебра и стаканов. Кто-то смеялся, звонко и радостно.

Гэнси только вздохнул.

И этот вздох был последней каплей. Потому что он не шептал о жалости. Он тонул в ней.

— Ох, не надо, — отрезал Адам. — Даже не смей.

На этот раз не было никакого выключателя. Никакого щелчка от обычного состояния к сердитому. Потому что он уже был сердит. Это было уже темное, а теперь совсем черное.

— Посмотри на себя, Адам. — Гэнси поднял руку, как бы демонстрируя. Экспонат № 1 — Адам Перриш, самозванец. — Просто посмотри.

Адам чувствовал себя до предела переполненным этими гостями вечеринки, их ложной любезностью, блестящими огнями и всяческими подделками. Он боролся за слова.

— Верно. «Там Адам, какая неприятность! Как считаешь, что он пытался сказать тем, что сам разбудил энергетическую линию? Я не знаю, Ронан. Давай его не спрашивать». Как насчет такого, Гэнси? Дело не в тебе. Я делал то, что должно было быть сделано.

— О, не лги мне. Было много других способов.

— Ты бы на это не пошел. Или ты хочешь найти эту штуку, или нет. — Было какое-то зверское освобождение в том, что он способен сказать такое вслух, все, что он думал. Он закричал: — И тебе он не нужен. Мне нужен. Я не собираюсь сидеть, сложа руки, и позволить кому-то еще попытать счастье.

Взгляд Гэнси метнулся вниз по коридору и снова к Адаму. Правильно, Гэнси, не буди ребенка. Его голос был очень тихим:

— Глендовер не был твоим, Адам. Сначала он был моим.

— Ты попросил нас. Или ты имел это в виду, или нет. И ты имел это в виду.

Гэнси слегка нажал пальцем на грудь Адама.

— Это? Я так не думаю.

Адам схватил Гэнси за запястье. Ему это не нравилось. Костюм был скользким, как кровь под его пальцами.

— Я не собираюсь быть твоим приспешником, Гэнси. Это было то, что ты хотел? Ты хочешь, чтобы я помог тебе найти его, тогда позволь мне найти свой путь.

Гэнси вырвал руку из захвата Адама. И снова его взгляд метнулся вниз по коридору и назад.

— Ты должен взглянуть на себя в зеркало.

Адам не смотрел.

— Если мы делаем это, мы делаем это на равных, — сказал Адам.

Гэнси украдкой посмотрел через его плечо. Его губы сложились во что-то, напоминающее «тссс», только без звука.

— О, что такое? — потребовал Адам. — Ты боишься, что кто-нибудь услышит? Они узнают, что не все идеально на земле Дика Гэнси? Доза реальности могла бы помочь тем людям! — Внезапно повернувшись, он схватил все статуэтки со столика Королевы Анны. Лисы в бриджах и терьеры отправились в полет. Все они попадали на пол с удовлетворяющим и болезненным грохотом. Он повысил голос. — Мир кончается, люди!

— Адам…

— Я не нуждаюсь в твоей мудрости, Гэнси, — продолжал он. — Мне не нужно, чтобы ты был моей сиделкой. Я попал в Аглионбай без тебя. Я получил Блу без тебя. Я пробудил энергетическую линию без тебя. Я не приму твою жалость. — Теперь, наконец, Гэнси молчал. Было что-то очень далекое в его глазах или в линии губ, или в подъеме подбородка. Он больше ничего не говорил. Он только слегка тряхнул рукавом, который удерживал Адам, позволяя складкам разгладиться. Его брови были сведены, как будто действие требовало большей части его внимания.

А затем он оставил Адама стоять в коридоре.

Зеркало рядом с Адамом отразило его и мерцающий силуэт призрака, которого никто, кроме Адама, не видел. Она кричала, но звука не было.

Глава 37

Это был сон: сидеть на пассажирском сидении Митсубиши Джозефа Кавински, аромат аварии цеплялся за одежду Ронана, приборная панель в белом орнаменте.

Кавински с исхудалым и диким лицом, отвратительно соблазняющая лирика, которую выплевывали динамики, покрытые венами верхушки суставов на коробке передач. Запах в машине был сладким и незнакомым, ядовитым и приятным, таким, как, Ронан всегда думал, пахла марихуана до того, как он приехал в Аглионбай. Даже ощущение гоночных сидений было незнакомым; они удерживали плечи Ронана и всасывали его ноги куда-то глубоко, словно ловушка. Каждый удар на дороге тут же резко отдавался прямо в кости Ронану. Прикосновение к рулю — и их бросало то в одну сторону, то в другую. Это было похоже на автомобиль, созданный для добычи пищи и произведения беспокойства.

Ронан не знал, любит он это или ненавидит.

Они не разговаривали. Ронан, в любом случае, не знал, что он мог бы сказать. Такое ощущение, будто что угодно могло бы случиться. Все его секреты вроде бы оказались в опасной близости от поверхности.

Кавински гнал из Генриетты, мимо Диринга, в никуда. Дорога из четырехполосной превратилась в двухполосную, и чисто черные деревья давили на матовое черное небо над головой. Ладони Ронана вспотели. Он наблюдал, как Кавински переключает передачи, пока они ползли по извилистой проселочной дороге. Каждый раз, когда он включал четвертую скорость, он пропускал сладкое место. Не мог же он не чувствовать, как в этот момент провисал автомобиль?

— Мои глаза прямо тут, дорогуша, — сказал Кавински.

С презрительным шумом Ронан откинул голову на сидение и всмотрелся в ночь. Теперь он мог сказать, где они были; они находились рядом с площадкой для ярмарки, где проводилась кайфовая вечеринка. Этим вечером огромные прожекторы были темными, единственным свидетельством ярмарки были флаги, по которым пробежались фары. Они оказались на свету всего на мгновение, словно выцветшие призраки флагов, а затем ничего, кроме поросли, так как Кавински двигался по заросшей гравийной дорожке перед ярмаркой.

Через несколько ярдов Кавински остановился. Он взглянул на Ронана.

— Я знаю, что ты.

Это было подобно аварии. Подобно пробуждению после сна. Ронан застрял во льдах, уставившись на него в ответ.

Митсубиши смотрела прямо, где дорога превращалась в безграничную поляну. В свете фар Ронан заметил другую белую машину, припаркованную впереди. Когда они подобрались ближе, огни осветили огромный спойлер на багажнике, а потом появилась часть ножа, нарисованного сбоку. Это была другая Митсубиши. На какой-то момент Ронан подумал, что это, может быть, та, старая, каким-то чудесным образом плохое освещение скрыло ее повреждения. Но затем фары выхватили другую машину, припаркованную рядом с этой. Этот второй автомобиль тоже был белым и с огромным спойлером. Другая Митсубиши. Нарисованный нож показался на затененной стороне.

Кавински продвинулся вперед еще на несколько футов. Теперь в поле зрения попадал третий автомобиль. Белая Митсубиши. Они продолжали ползти вперед, полевая трава шелестела по низкому бамперу. Другая Митсубиши. Еще одна. Еще одна.

— Золотая рыбка, — сказал Кавински.

Было бы не то же самое.

Но эти были тем же самым. Десятки и десятки — теперь Ронан видел, что Митсубиши были припаркованы, по крайней мере, в два длинных ряда — одинаковых машин. Только они не были совсем уж одинаковыми. Чем дольше Ронан смотрел, тем больше различий он видел. Крыло больше здесь. Забрызганный изображенный дракон там. У какой-то были странные фары, которые обхватывали весь перед машины. У какой-то фар не было вовсе, только чистый кусок металла там, где они должны бы быть. Некоторые были немного выше, другие — чуть длиннее. Один автомобиль имел только две двери. А еще один — вообще ни одной.

Кавински добрался до конца первого неровного ряда и повернул к следующему. Там стояло, должно быть, больше сотни машин.

Это не было возможно.

Ронан сжал кулаки. Он произнес:

— Думаю, я не единственный, у кого сны повторяются.

Потому что, конечно, все это было из головы Кавински. Как поддельные водительские права, как кожаные браслеты, которые он дал Ронану, как невероятные вещества, за которыми его друзья проделывали многочасовой путь, как и каждый невозможный фейерверк, что он запускал каждый год на Четвертое Июля, как любая подделка, благодаря которой он был известен в Генриетте.

Он был Грейвореном.

Кавински потянул ручной тормоз. Они были белой Митсубиши в мире белых Митсубиши. Каждая мысль в голове Ронана казалась частицей света, исчезающей до того, как он мог бы ее удержать.

— Я же говорил, чувак, — сказал Кавински. — Простое объяснение.

Голос Ронана был очень тихим.

— Машины. Целая машина.

Он никогда даже не представлял, что такое возможно. Он никогда даже не думал о попытке достать что-то большее, чем ключи от Камаро. Он никогда даже не мыслил о ком-то, кроме себя и своего отца.

— Нет… мир, — ответил Кавински. — Целый мир.

Глава 38

После того, как вечеринка сошла на нет, Гэнси выбрался на заднюю лестницу, избегая своей семьи. Он не знал, где был Адам — предполагалось, что тот будет спать в старой комнате Гэнси, а гости его матери займут все другие свободные комнаты — и он не искал его.

Гэнси должен был спать на диване, но сегодня у него не будет сна. Так что он тихо вышел во внутренний сад.

Вздохнув, он присел на край бетонного фонтана. Здесь было много тонкостей и чудес английского сада, но большинство из них терялось после наступления темноты. Воздух был насыщен ароматом самшита, гардении и китайской еды. Единственные цветы, которые он мог видеть, были белыми и сонливыми.

Его душа внутри была ободранная и избитая.

То, что ему было нужно, это сон, чтобы этот день можно было бы закончить и начать новый. То, что ему было нужно, это способность выключить воспоминания, чтобы он смог прекратить проигрывать ссору с Адамом в голове.

«Он ненавидит меня».

То, что он хотел, это оказаться дома, а дом был не здесь.

Он был на пределе, чтобы решать, что мудро, а что нет. Он позвонил Блу.

— Алло?

Он зажмурил глаза. Только звук ее голоса, колыбельная песня Генриетты, заставлял его чувствовать себя истерзанным и разрушенным.

— Алло? — повторила она.

— Я тебя разбудил?

— О, Гэнси! Нет, не разбудил. У меня была смена в Нино сегодня. Твои дела закончились?

Гэнси лег, прислонившись щекой к всё еще нагретому солнцем бетону ограды фонтана, и вгляделся в полночный сад за натриевым туманом, который был Вашингтоном, округ Колумбия. Он держал трубку телефона у другого уха. Тоска по дому его съедала.

— На сегодня.

— Извини за шум, — сказала Блу. — Здесь зоопарк, как обычно. Я только возьму… хмм… йогурт и тогда… поговорим. Так что тебе нужно?

Он глубоко вздохнул.

«Что мне нужно?»

Он снова увидел лицо Адама. Проиграл в голове свои вопросы. Он не понимал, какой из них был неправильным.

— Ты думаешь… — начал он. — Ты могла бы рассказать мне, что прямо сейчас происходит в твоем доме?

— Что? Типа что делает мама?

Огромное насекомое прожужжало над его ухом, будто на посадке пассажирский самолет. Он продолжал лежать, хотя облет был совершен достаточно низко, чтобы пощекотать его кожу.

— Или Персефона. Или Кайла. Или кто угодно. Просто опиши это мне.

— О, — произнесла она. Ее голос немного изменился. Он услышал, как она придвинула стул к телефону. — Ну, ладно.

И она рассказала. Иногда она говорила с полным ртом, а иногда она делала паузы и отвечала кому-то еще, но она не торопилась и уделила время в полной мере каждой женщине в доме. Гэнси моргал все медленнее. Запах ресторанного ужина пропал, и все, что осталось, это тяжелый, приятный аромат растений. Это и голос Блу на другом конце трубки.

— Вот так? — наконец, поинтересовалась она

— Да, — ответил Гэнси. — Спасибо.

Глава 39

С Серым Человеком происходило что-то странное и химическое. Однажды его зарезали отверткой (головка Филлипс, ярко-синяя ручка), и влюбленность в Мору Сарджент была именно такой. Он ничего не чувствовал, когда отвертка пронзила его бок. Это не было невыносимо, когда он сшивал рану у кровати, смотря одновременно «Последнего рыцаря» по телевизору (Арбор Пэлас: ночлег и питание, местный колорит!). Нет, стало хуже, когда рана начала затягиваться. Когда он уже начал привыкать к новой коже, на месте пореза.

Теперь рваная рана в его сердце рубцевалась, и он не мог перестать это ощущать.

Он чувствовал это, когда установил новые счетчики в Погроме Цвета Шампанского. Цифры ухмылялись ему, подмигивали и щебетали.

Он чувствовал это, когда вскрывал подошву своей второй пары обуви и вынимал припрятанную заначку. Банкноты нежно трепали его по руке.

Он чувствовал это, когда взялся за дверную ручку винилового особняка Кавински. Входная дверь распахнулась настежь, не сопротивляясь. Он обнаружил дом, полный чудес, и ни одно из них не было Грейвореном. Миссис Кавински медленно подняла щеку с туалетного столика, ресницы едва трепетали, ноздри сопливы.

— Я плод вашего воображения, — сказал он ей.

Она кивнула.

Он чувствовал это, когда склонялся над БМВ Ронана Линча, припаркованной на стоянке Фабрики Монмаут, и смотрел идентификационный номер машины. Обычный номер состоял из семнадцати цифр, которые указывали, что это за машина, и где она была произведена. Номер данного БМВ состоял всего из восьми цифр и указывал на дату рождения Найла Линча. Серый Человек неосознанно порадовался этому.

Он чувствовал это, когда позвонил Гринмантл и кричал сердито и взволнованно о количестве времени, которого не вернуть.

— Вы меня слышите? — требовательным тоном спросил Гнирмантл. — Есть необходимость в моем приезде?

Серый Человек ответил:

— Генриетта — приятный городок.

Он чувствовал это, когда позволил себе войти в дом приходского священника Святой Агнесс и поинтересоваться у пастора внутри, исповедовались ли братья Линч в том, на что следовало бы обратить внимание. Шокированный священник издавал разнообразные шумы, когда Серый Человек схватил того и протащил через небольшую ламинированную столешницу в кухне, круглый стол для завтрака и через автоматическую кормушку для двух приходских кошек, Джоан и Димфны.

— Вы очень больны, — сказал священник Серому Человеку. — Я найду способ вам помочь.

— Мне кажется, — ответил Серый Человек, опуская священнослужителя на ларец с новыми молитвенниками. — Я уже его нашел.

Он чувствовал это, когда каждое устройство в Унынии Цвета Шампанского загорелось, как рождественская елка, вспыхивая, рыдая и пульсируя изо всех сих. Когда это впервые началось, его первой мыслью было: «Да. Да, именно это я чувствую».

А потом он вспомнил, зачем он здесь.

Вспыхнули огни, датчик резко подскочил, заголосил сигнал тревоги.

Это был не тест.

Медленно, неумолимо показания вытянули его из города, вознаграждая еще более мощным результатом. Серый Человек чувствовал это даже сейчас, в неизбежности охоты за сокровищем. Время от времени устройства зависали, данные мерцали. А потом, как раз тогда, когда он начинал подозревать, что аномальность исчезла навсегда, оставив его на произвол судьбы, измерители вновь взрывались светом и звуком, еще более сильными, чем до того.

Это был не тест.

Сегодня он найдет Грейворена.

Он это чувствовал.

Глава 40

В одиннадцать следующим утром Гэнси получил серию сообщений от Ронана. Первое было просто фотографией. Крупный план части анатомии Ронана, которую он раньше не видел.

С привязанным туда закрученным ирландским флагом. Это не было самое гротескное проявление национализма, но близко к тому.

Гэнси получил сообщение в середине чайных посиделок его матери. Одурманенный плохим сном на диване, ошеломленный сдержанной социализацией, творящейся вокруг, и преследуемый ссорой с Адамом, он не сразу осознал возможный смысл такой фотографии. Понимание только начинало пробиваться, когда пришло второе сообщение.

«Прежде чем ты услышишь это от кого-либо другого: я разбил Свинью».

Гэнси внезапно совсем проснулся.

«Но не волнуйся, чувак, я все взял под контроль. Передавай привет твоей маме от меня».

Во всяком случае, выбор времени был удачным. Потому что Гэнси унаследовал от своей матери крайнюю неприязнь демонстрации скверных эмоций на публике («Лицо каждого — это зеркало, Дик, стремись заставить его отражать улыбку»), получение новостей в окружении аудитории, тонкого фарфора и смеха дам в их пятьдесят подарило ему время, чтобы выяснить, как реагировать.

— Все в порядке? — спросила женщина напротив него. Гэнси моргнул.

— О, да, спасибо.

Не было таких обстоятельств, при которых он ответил бы на этот вопрос по-другому. Возможно, только если бы он обнаружил, что кто-то из его семьи умер. Возможно, если бы одна из его конечностей была бы отделена от тела.

Возможно.

Когда он передавал поднос огуречных сэндвичей от женщины справа к женщине слева, он задался вопросом, проснулся ли уже Адам. Он подозревал, что Адам не спустился бы, даже если и проснулся.

Его мозг проиграл изображение Адама, швыряющего фигурки на пол.

— Эти сэндвичи восхитительны, — сказала женщина справа женщине слева. Или, может быть, ему.

— Они из ресторана Клариссы, — автоматически ответил Гэнси. — Огурцы местные.

«Ронан взял мою машину».

В этот момент воспоминание о Ронане и его отвратительной улыбочке не казалось сильно отличающимся от Джозефа Кавински и его соответствующей грязной ухмылки. Гэнси пришлось себе напомнить, что у них есть очень существенные различия. Ронан был сломлен, Ронан излечился, у Ронана есть душа.

— Я так довольна стремлением поддержать местную пищу, — сказала женщина справа, наверное, женщине слева. Или, может быть, ему.

Ронан обладал очарованием. Просто оно было глубоко зарыто.

Очень глубоко.

— На вкус свежие, — добавила женщина слева.

Дело в том, что Гэнси знал, что происходило по пятничным вечерам, когда БМВ Ронана возвращалась с запахом горелых под давлением тормозов и сцепления. И он поэтому забрал ключи от Камаро с собой, когда уезжал. Так что это не было сюрпризом.

— И правда, преимущества здесь в снижении затрат на топливо и транспортировку, — произнес Гэнси, — это передается потребителю. И на окружающую среду.

Но что он имел в виду под «разбил»?

Мозг Гэнси был перегружен. Он чувствовал, как его синапсы[47] убивают друг друга.

— Можно только гадать о потерянных рабочих местах в грузоперевозках, — сказала женщина справа. — Передай сахар, будь любезен.

Передавай привет твоей маме?

— Я, конечно, чувствую, что есть необходимость местной инфраструктуры в обработке, и продажа продукции приведет к нулевым потерям рабочих мест, — рассуждал Гэнси. — Самой большой проблемой будет регулирование ожиданий людей в связи с сезонностью производства, которое они ожидают круглый год.

Отключка.

— Возможно, ты прав, — согласилась женщина слева. — Хотя мне нравятся персики зимой. Я тоже возьму сахар, если не возражаешь?

Он передал чашу комковатого рафинированного коричневого сахара от женщины справа женщине слева. Через стол Хелен активно показывала на сливочник, выполненный в виде лампы джина. Она выглядела свежо, как диктор новостей.

Подняв глаза, она поймала взгляд Гэнси, затем промокнула уголки губ салфеткой, сказала что-то своему собеседнику и встала. Она указала на Гэнси и махнула в сторону двери на кухню.

Гэнси извинился и присоединился к ней на кухне. Это была единственная часть дома, которая не была отремонтирована за последние два десятка лет, здесь всегда было темно и неопределенно пахло луком. Гэнси остановился у кофе-машины. У него тут же возникло отдаленное воспоминание о его гламурной матери, помещающей термометр кувшина для молочной пены ему под язык, чтобы измерить температуру. Время ощущалось неуместным.

За Хелен захлопнулась дверь.

— Что? — тихо спросил он.

— Ты выглядишь так, будто бы потратил свой последний чек радости.

Он прошипел:

— Что же это значит?

— Не знаю. Я просто проверяю.

— Ну, это не сработает. Не имеет смысла. И в любом случае, у меня множество чеков радости. Целый вагон.

Хелен спросила:

— Что там случилось, в твоем телефоне?

— Очень маленькое списание со счета радости.

Улыбка его старшей сестры ярко засияла.

— Видишь, работает. А теперь, тебе было нужно или не нужно убраться из той комнаты?

Гэнси слегка наклонил голову, подтверждая. Братья и сестры Гэнси хорошо знали друг друга.

— Всегда пожалуйста, — сказала Хелен. — Дай мне знать, если тебе понадобится подписать чек радости.

— Я, правда, не думаю, что сработает.

— О, я считаю, тут обещание, — ответила она. — Теперь, если ты меня извинишь, я должна вернуться к мисс Капелли. Мы говорим о пространстве адаптационного синдрома и эффекте Кориолис. Я просто хотела, чтобы ты знал, что упускаешь.

— Упускаю — сильное слово.

— Да, сильное.

Она толкнула раскачивающиеся двери. Гэнси стоял в тусклой, пахнущей овощами кухне, пока они не прекратили качаться. Затем он набрал номер Ронана.

— Дик, — произнес Кавински. — Гэнси.

Убрав телефон от уха, Гэнси проверил, действительно ли он звонит на правильный номер. На экране читалось: РОНАН ЛИНЧ. Он не мог понять, как телефон Ронана оказался в руках Кавински, но случались вещи и более странные. По крайней мере, сообщения теперь имели смысл.

— Дик-Три, — сказал Кавински. — Ты там?

— Джозеф, — любезно обратился Гэнси.

— Забавно, что я от тебя услышу. Видел, твой автомобиль катался по округе прошлой ночью. Теперь у него пол лица. Бедный ублюдок.

Гэнси закрыл глаза и позволил себе тихий вздох.

— Извини, я тебя не слышал, — продолжи Кавински. — Повтори? Знаю, знаю… То же самое мне сказал Линч.

Гэнси свел зубы в очень ровную линию. Отец Гэнси, Ричард Кэмпбел Гэнси II, тоже прошел через школу-интернат, теперь уже не существующий Рочестер Холл. Его отец, коллекционер вещей, коллекционер слов, коллекционер денег, рассказывал заманчивые истории. В них Гэнси мельком улавливал утопическое общество лордов, предназначенных для знаний, заинтересованных в погоне за мудростью. Это была школа, в которой не просто преподавали историю, нет, она носила историю, как удобный пиджак, любимый со всех его потертых сторон. Гэнси II описывал студентов — по правде, товарищей — сформировавших узы братства, которые будут длиться до конца их жизней. Как Клайв Стейплз Льюис[48] и Инклинги[49], Уильям Батлер Йейтс[50]. и Национальный Театр Ирландии, Толкиен и его Колбитар[51], Глендовер и его придворный поэт Иоло Гох, Артур и его рыцари. Это было сообщество знатоков, только за пределами юности, своего рода Marvel Comic[52], где каждый герой представляет другую руку гуманитарных наук.

Это были не деревья из туалетной бумаги и шепчущие взятки, не лужайка для игры в сокс и способность к делам, не подаренная водка и украденные автомобили.

Это была не Академия Аглионбай.

Иногда разница между той утопией и реальностью опустошала Гэнси.

— Хорошо, — сказал Гэнси. — Это было здорово. Ты возвращаешь телефон обратно Ронану во всех смыслах.

Повисла тишина. Это была ловкая тишина, такая, которая заставляет случайных свидетелей поворачивать головы и замечать ее, точно так же, как громкий смех.

Гэнси это не совсем заботило.

— Он собирается попытаться сильнее, — произнес Кавински.

— Прошу прощения?

— И это тоже мне сказал Линч.

Гэнси мог слышать кривую улыбку в голосе Кавински. Он спросил:

— Ты когда-нибудь думал, что твой юмор делает слишком много виражей в сторону похотливости?

— Чувак, не тестируй меня. Вот что происходит. Ронана, которого ты знаешь, больше нет. У него момент совершеннолетия. Ро… Рон… ронановзросления. Черт меня побери! Тестируй это, Дик-дик-дик.

— Кавински, — ровно произнес Гэнси. — Где Ронан?

— Прямо здесь. ПРОСНИСЬ, ГРЕБАННЫЙ ПОДЛИЗА, ЭТО ТВОЯ ПОДРУЖКА! — проорал Кавински. — Извини. Он полностью в отключке. Могу я принять сообщение?

У Гэнси ушла очень долгая минута, чтобы успокоиться. Он обнаружил по другую сторону минуты, что все еще зол, чтобы говорить.

— Дикки, ты все еще там?

— Я здесь. Что ты хочешь?

Кавински ответил:

— То же, что хочу всегда. Развлечений.

Телефон замолчал.

Пока Гэнси стоял там, он внезапно вспомнил историю о Глендовере, ту, которая его всегда беспокоила. Глендовер был легендой во многих отношениях. Он поднял мятеж против англичан, когда любой другой средневековый человек его возраста награждал старость и смерть уничтожительным взглядом. Он объединил людей, преодолел невозможные разногласия и объехал весь Уэльс на слухах о его магических силах. Защитник, воин, отец. Мистический гигант, который оставил за собой постоянный след.

Но эта история… Некоторые валийцы не были убеждены, что бросание камней в их английских соседей улучшило бы тяжелое положение Уэльса. В частности, один из двоюродных братьев Глендовера, человек по имени Хивел, думал, что Глендовер был не в своем уме. Как и в большинстве семей, он выразил свои разногласия во взглядах, подняв небольшую армию. Это должно было оттолкнуть большинство принцев, но не Глендовера. Он был защитником — как Гэнси — и верил в силу слов. Он договорился встретиться с Хивелом один на один в оленьем парке, чтобы все обсудить.

У Гэнси не было проблем с историей до этого момента. Это был Глендовер, за которым он следовал всюду.

Затем двое мужчин заметили оленя. Хивел поднял лук. Но вместо того, чтобы выстрелить в животное, он выпустил стрелу в Глендовера… который умно надел кольчугу под тунику.

Гэнси бы предпочел, чтобы история заканчивалась здесь.

Но нет. Вместо этого, неповрежденный стрелой и разъяренный предательством Глендовер погнался за Хивелом, ударил его ножом и, наконец, засунул тело Хивела внутрь дуба.

Вся эта поножовщина, засовывание и полная потеря характера казались довольно позорными. Гэнси желал бы никогда не находить эту историю. Но теперь, слушая неторопливый смех Кавински на другом конце связи, воображая пьяного Ронана во время его отсутствия в Генриетте, представляя Камаро в любом состоянии, кроме того, в котором он ее оставил, Гэнси подумал, что он, наконец, понял.

Он был одновременно и ближе, и дальше от Глендовера, чем когда-либо до этого.

Глава 41

Ронан очнулся в кресле кинотеатра. Конечно, это был не совсем кинотеатр, а домашний подвальный кинотеатр в большом, зыбком пригородном особняке. При свете дня он увидел, что все было устроено как надо. Настоящие киношные кресла, машина для попкорна, потолочный проектор, полки, полные дисков с боевиками и порно с незатейливыми названиями. Он смутно вспоминал, менее остро, чем сон, как смотрел бесконечное видео про гонки, проходящие на улицах Саудовской Аравии, на большом опускающемся экране прошлой ночью. Что он делал? Он понятия не имел, что делал. Он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме сотни белых Митсубиши в поле.

— Тебя не вырвало, — заметил Кавински со своего насеста через два кресла. Он держал в руке сотовый Ронана. — Большинство людей после такого количества возлияний рвёт.

Ронан не сказал правды, что было связанно с тем, что он знал, как это, напиваться до бесчувствия. Он вообще ничего не сказал. Он просто уставился на Кавински, делая в уме подсчеты: сотня белых Митсубиши, два десятка поддельных удостоверений личности, пять кожаных браслетов. Их двое.

— Скажи чего-нибудь, Человек Дождя, — обратился Кавински.

— Остальные здесь?

Кавински пожал плечами.

— Черт их знает.

— Твой отец такой же?

— ТВОЙ отец такой же?

Ронан поднялся. Кавински наблюдал за ним, как он испытывал три хлипкие белые двери, пока не нашел ванную. Он захлопнул за собой дверь, пописал, плеснул себе в лицо водой и уставился на себя.

Сотня Митсубиши. По другую сторону двери раздался голос Кавински:

— Чувак, я начинаю скучать. Хочешь дорожку?

Ронан не ответил. Он вытер трясущиеся руки, заставил себя собраться и вышел. Он сел у стены и наблюдал за Кавински, который делал дорожку на машине для попкорна. Вновь мотнул головой, когда Кавински приподнял бровь, предлагая.

— Ты всегда такой разговорчивый, когда выпьешь? — поинтересовался Кавински.

— Что ты делаешь с моим телефоном?

— Звоню твоей маме.

— Еще одно слово про мою мать, — просто сказал Ронан, — и я разобью тебе рожу. Как ты это делаешь?

Он ожидал, что Кавински отпустит еще одну скабрезную шуточку про его мать, но вместо этого, тот только сосредоточил взгляд на Ронане, свои прококаиненные огромные зрачки.

— Такой ожесточенный. Прямо парнишка с плаката о посттравматическом стрессе. Тебе известно, как я это делаю, — ответил Кавински. — Я видел, как ты это делал.

Сердце Ронана судорожно дернулось. Казалось, невозможно привыкнуть к этому секрету, будучи на противоположной стороне.

— Что ты несешь?

Кавински вскочил на ноги.

— Твоя «попытка самоубийства», чувак. Я видел, как это произошло. Ворота выходят прямо на окна Проко. Я видел, как ты проснулся, и появилась кровь. Я знал, что ты такое.

Это было месяцы, месяцы и месяцы тому назад. До начала уличных гонок. Все время. Кавински знал все это время.

— Ни черта ты не знаешь обо мне, — сказал Ронан.

Кавински подпрыгнул и встал на одно из кресел. Мебель качнулась под ним, тихо пропев — скрипнув популярной попсой двухгодичной давности — и Ронан осознал, что это, должно быть, тоже сон.

— Да ладно, чувак.

— Расскажи, как ты это сделал, — потребовал Ронан. — Я имею в виду не только сны. Машины. Удостоверения личности. И… — Он поднял запястья, указывающие на браслеты. Список можно было продолжать бесконечно. Фейерверки. Наркотики.

— Ты должен пойти за тем, что хочешь, — сказал Кавински. — Ты должен знать, чего хочешь.

Ронан ничего на это не сказал. Невозможные условия для него. Ему бы и самому хотелось знать, чего он хочет.

Кавински расплылся в широкой улыбке.

— Я тебя научу.

Глава 42

Адам исчез. В два часа дня Гэнси решил, что подождал достаточно. Настроившись, он постучал в дверь спальни. Затем толкнул ее и обнаружил комнату пустой и стерильной. Послеобеденное солнце захлестнуло незавершенные силуэты старых конструкций. Он подошел к ванной и позвал Адама по имени, но стало ясно, что в комнате никого.

Первой мыслью Гэнси было раздражение; он не винил Адама за то, что тот избегал всего, связанного с чайными посиделками, и он не был удивлен, что тот залег на дно после спора прошлой ночью. Но теперь он нуждался в нем. Если он не расскажет хоть кому-нибудь о Ронане, разбившем его машину, он сам принесет себя в жертву.

Но Адама не было. Оказалось, Адама нигде не было.

Его не было ни в пахнущей луком кухне, ни в библиотеке с кирпичным полом, ни в маленькой, заплесневелой кладовке. Он не растянулся на жестком диване в формальной гостиной, ни на объемных угловых кушетках в повседневной семейной комнате. Он не отсиживался в подвале и не бродил по мокрому саду снаружи.

Гэнси проиграл в голове спор прошлой ночи. На сей раз он казался еще хуже.

— Я не могу найти Адама, — Гэнси обратился к Хелен. Она дремала в кресле в кабинете наверху, но когда увидела его лицо, села прямо, не жалуясь.

— У него есть мобильный? — спросила Хелен.

Гэнси покачал головой и тихо произнес:

— Мы поругались.

Он не хотел дальнейших объяснений.

Она кивнула. Он больше не говорил ничего.

Она помогла ему поискать в более сложных местах: машины в гараже, технических чердак, патио на крыше в восточном крыле.

Не было никакого места, куда он мог уйти. Здесь не было соседских окрестностей; ближайшее кафе, торговая площадка или собрание женщин в штанах для йоги располагались за три мили отсюда по загруженным четырех и шестиполосным улицам Северной Вирджинии. Они находились в двух часах езды на машине от Генриетты.

Он должен был быть здесь, но его не было.

Весь день казался нереальным: новости про Камаро утром, пропажа Адама в обед. Этого всего не происходило.

— Дик, — обратилась к нему Хелен, — у тебя есть идеи?

— Он не исчезает, — ответил Гэнси.

— Не паникуй.

— Я не паникую.

Хелен посмотрела на брата.

— Нет, ты паникуешь.

Он позвонил Ронану (гудки, гудки и еще раз гудки) и позвонил на Фокс Вей 300 («Блу там? Нет? А Адам… футболка Кока-колы… не звонил?»).

После этого они не были просто Гэнси и Хелен. Теперь были Гэнси и Хелен, мистер Гэнси и миссис Гэнси, экономка Марго и соседский дворецкий Делано. Осмотрительный звонок другу Ричарда Гэнси II в полицейский участок. Вечерние планы, молча отодвинутые в сторону. Маленький отряд личных автомобилей, осматривающий ближайшие затененные улицы и переполненные торговые площади.

Его отец вел чешскую Татру-59, по слухам когда-то принадлежавшую Фиделю Кастро, пока Гэнси держал свой телефон на заднем сидении. Несмотря на кондиционер, его ладони были мокрыми. Настоящий Гэнси был засунут куда-то глубоко внутрь его тела, чтобы он мог сохранять лицо спокойным.

Он уехал. Он уехал. Он уехал.

В семь вечера, когда грозовые тучи начали собираться над пригородом, а Ричард Гэнси II нарезал еще один круг по красивым, зеленым улицам Джорджтауна, телефон Гэнси зазвонил — незнакомый номер из Северной Вирджинии.

Он схватил трубку.

— Алло?

— Гэнси?

Облегчение нахлынуло на него, превращая суставы в жидкость.

— Боже, Адам.

Отец Гэнси посмотрел на него, получив в ответ один кивок. Тут же его отец начал искать место для остановки.

— Я не мог вспомнить твой номер, — несчастно сказал Адам. Он так сильно старался заставить голос звучать обычно, но выходило ужасно. Он не сдерживал или не мог сдержать свой генриеттовской акцент.

Все будет хорошо.

— Где ты?

— Не знаю. — А затем немного тише кому-то другому: — Где я?

Телефон оказался у другого человека, на заднем фоне Гэнси слышал звуки проезжающих автомобилей. Женский голос спросил:

— Алло? Вы друг этого мальчика?

— Да.

Женщина по ту сторону телефонной линии объяснила, как она и ее муж остановились на обочине автомагистрали.

— Показалось, что там тело. Никто больше не останавливался. А вы близко? Можете приехать за ним? Мы возле седьмого съезда на южную трассу триста девяносто пять.

Мозг Гэнси резко переключился, чтобы сверить изображение того, что окружало Адама. Они были совсем не близко. Ему даже не приходило в голову искать так далеко.

Ричард Гэнси II это нечаянно услышал.

— Это юг Пентагона! Около пятнадцати миль отсюда.

Гэнси указал на дорогу, но его отец уже проверял движение, чтобы развернуться. Когда он повернул, вечернее солнце вдруг со всей силы посветило в лобовое стекло, мгновенно их ослепляя. Оба одновременно вскинули руку перед собой, чтобы огородиться от него.

— Мы едем, — сказал Гэнси в трубку.

Все будет хорошо.

— Ему, должно быть, нужен доктор.

— Он ранен?

Женщина помолчала.

— Я не знаю.

Но все не было хорошо. Адам абсолютно ничего не сказал Гэнси. Ни когда свернулся на заднем сидении автомобиля. Ни когда сидел за кухонным столом, пока Марго готовила ему кофе. Ни после того, как, стоя у дивана и зажав телефон у уха, разговаривал с доктором, одним из старых друзей семьи Гэнси.

Ничего. Он всегда был способен обижаться намного дольше, чем кто-либо другой.

Наконец, он встал напротив родителей Гэнси, поняв подбородок, но глаза оставались где-то далеко, и сказал:

— Я прошу прощения за причиненные проблемы.

Позже он заснул, сидя на краю того же дивана. Без каких-либо обсуждений семья Гэнси полностью перешла для беседы в кабинет наверху, чтобы быть вне пределов слышимости. Несмотря на то, что несколько дел были отменены, а Хелен пропустила вечерний рейс до Колорадо, никто не упоминал этих неудобств. И никогда бы не стали. Такова была семья Гэнси.

— Как доктор это назвал? — спросила миссис Гэнси, сидя в кресле, в котором ранее спала Хелен. В зеленом свете от зеленого абажура рядом с ней, она была похожа на Хелен, она еще, стоило сказать, была похожа на Гэнси, и также можно сказать, она была похожа на своего мужа. Все Гэнси в чем-то походили друг на друга, как собака, которая начинает напоминать хозяина, или наоборот.

— Кратковременная полная амнезия, — ответила Хелен. Она слушала телефонный разговор и последующие обсуждения с большим интересом. Хелен очень любила копаться в жизнях других людей, возясь там с ведром, лопатой и, возможно, одним из тех старомодных полосатых купальных костюмов с ногами и руками. — Эпизоды, длительностью от двух до шести часов. Не могут вспомнить ничего вплоть до последней минуты. Но жертвы — это словечко Фоза, не мое — очевидно, сознают, что они теряют время, пока это происходит.

— Звучит ужасно, — сказала миссис Гэнси. — Это становится хуже?

Хелен машинально чертила на настольной бумаге двухдюймовым карандашом.

— Очевидно, нет. У некоторых людей бывает только один эпизод. У некоторых они случаются все время, типа мигрени.

— И это связано со стрессом? — вмешался Ричард Гэнси II. Хотя он и не знал Адама хорошо, его беспокойство было глубоким и подлинным. Адам был другом его сына, так что он обладал ценностью. — Дик, ты знаешь, что могло вызвать стресс?

Было ясно, что эту проблему все Гэнси желали решить до того, как Гэнси вернется с Адамом в Генриетту.

— Он только что съехал из дома родителей, — сказал Гэнси. Он уже начал говорить «трейлер», но ему не нравилось думать, что его собственные родители себе вообразят. Он задумался на мгновение и добавил: — Его отец избивал его.

— Господи Боже мой, — заметил его отец. И потом: — Почему таким людям позволяют размножаться?

Гэнси только смотрел на отца. Долгую минуту никто ничего не говорил.

— Ричард, — сделала выговор его мать.

— Где он живет сейчас? — спросил его отец. — С тобой?

Он не мог знать, насколько и почему этот вопрос причинял такую резкую боль. Гэнси покачал головой.

— Я пытался. Он остановился в комнате, принадлежащей Святой Агнесс… местной церкви.

— Это законно? У него есть машина?

— Ему будет восемнадцать через несколько месяцев. И нет.

— Было бы лучше, если бы он пожил с тобой, — высказал мнение Ричард Гэнси II.

— Он не станет. Просто не станет. Адам все должен делать сам. Он не возьмет ничего, что выглядит как подачка. Он сам оплачивает школу. Работает на трех работах.

На лицах остальных Гэнси было написано одобрение. Семье, которая в целом наслаждалась шармом и смелостью, мысль об Адаме Перрише, человеке, добивающемся успеха самостоятельно, чрезвычайно понравилась.

— Но у него должна быть машина, — сказала миссис Гэнси. — Это бы точно помогло. Разве мы не можем дать ему что-то, чтобы помочь получить автомобиль?

— Он не возьмет.

— О, конечно, если мы скажем…

— Он не возьмет. Я вас уверяю, он ничего не возьмет.

Они размышляли долгие минуты, в течение которых Хелен выводила свое имя большими буквами, его отец листал Краткую Энциклопедию Мировой Керамики, его мать тайно искала краткосрочную полную амнезию на свое телефоне, а Гэнси рассматривал идею просто бросить все, что у него было в пригороде, и умчаться отсюда так быстро, как только можно. Очень тихий, очень эгоистичный голосок внутри нашептывал: «Что если ты оставишь его здесь? Что если ты заставишь его искать самому дорогу назад? Что если ему придется позвонить тебе и извиниться, хотя бы раз?»

Наконец, Хелен произнесла:

— Что если я дам ему мою старую машину из колледжа? Ту дрянную, которую я собираюсь подарить благотворительному обществу поломанных автомобилей, если он ее не захочет. Он бы спас меня от проблемы организовывать буксир!

Гэнси нахмурился.

— Какую дрянную машину?

— Очевидно, ту, которую купила бы, — ответила Хелен, рисуя пятидесяти восьми футовую яхту на настольной бумаге. — И сказала бы, что она была моя.

Старшим Гэнси очень пришлась по душе эта идея. Миссис Гэнси уже была на телефоне. Коллективное настроение поднималось с организацией этого плана. Гэнси чувствовал, что нужно гораздо больше, чем автомобиль, чтобы облегчить стресс Адама, но правда была в том, что ему нужна была машина. И если Адам действительно купится на историю Хелен, это ни черта бы его не ранило.

Гэнси не мог избавиться от образа Адама на краю автомагистрали, шагающего, шагающего, шагающего. Осознающего, что он забыл, что делал, но не способного остановиться. Неспособного вспомнить номер Гэнси, даже когда люди притормозили, чтобы помочь.

«Я не нуждаюсь в твоей мудрости, Гэнси».

Так что не было ничего, что он мог бы с этим поделать.

Глава 43

— Ладно, принцесса, — сказал Кавински, демонстрируя упаковку банок пива Ронану. — Покажи мне, что ты можешь.

Они вернулись на поляну рядом с ярмаркой. Здесь было все подернуто дымкой, мерцающе и заторможенно от жары. Место для усиленной математики грез. Одна сотня белых Митсубиши. Два десятка фальшивых водительских прав. Их двое.

Один день.

Два? Три?

Время не имело значения. Дни были не важны. Они отмечали сны. Первый был просто ручкой. Ронан проснулся в морозном кондиционированном воздухе пассажирского сидения, его пальцы неподвижно накрывали тонкую пластиковую ручку, балансирующую на его грудной клетке. Как и всегда, он парил над собой, парализованный, не участвуя в собственной жизни. Динамик выстукивал что-то, звучавшее добродушно, энергично и по-болгарски. Кусающиеся мухи с надеждой цеплялись снаружи за лобовое стекло. На Кавински были его белые солнцезащитные очки, потому что он бодрствовал.

— Ух ты, чувак, это… ручка. — Забрав ручку из-под невозражающих пальцев Ронана, Кавински испытал ее на приборной панели. Было что-то ошеломляющее в его полном пренебрежении своей собственностью. — Что за дерьмо, чувак? Выглядит как Декларация Независимости.

Как и во сне, ручка писала все изящным курсивом, не зависимо от того, как ее держать. Кавински быстро заскучал такой однозначной магией. Он постучал ручкой по зубам Ронана в такт болгарской песне, пока чувства не возвратились рукам Ронана, и он не стал способен выбить ее подальше.

Ронан думал, что для объекта из сна, созданного по команде, это было неплохо. Но Кавински отнесся к ней насмешливо.

— Смотри сюда. — Достав зеленую таблетку, он закинул ее в рот и запил небольшим глотком пива. Сняв очки, он надавил суставами пальцев на глаза, кривляясь. А потом он уже спал.

Ронан наблюдал, как он спал, откинув голов в сторону и открывая пульс, видимый сквозь кожу шеи.

Пульс Кавински остановился.

И затем ожесточенно возник, Кавински дернулся и проснулся, сжимая в кулак одну руку. Его губы расплылись в улыбке из-за удивления Ронана. Театральным жестом своей руки он продемонстрировал свой нагреженный объект. Колпачок от ручки. Он теребил его пальцами, пока Ронан не вручил ему нагреженную ручку.

Колпачок, естественно, подошел идеально. Правильный размер, правильный цвет, правильный блеск пластика. И почему он не должен был быть идеальным? Кавински был известен своими подделками.

— Любитель, — сказал Кавински. — Вот это путь нагрезить яйца Гэнси ему назад.

— Вот так? — потребовал Ронан. Он был зол, но не настолько зол, чем был до того момента, как начал пить. Он положил пальцы на ручку двери, готовый выйти. — Типа, это будет для тебя весельем? Потому что я не хочу ничего плохого. Я могу разобраться с этим сам.

— Конечно, можешь, — ответил Кавински. Он поднял палец к нему. — Дай ему эту ручку. И напиши маленькую записку. На гребанной долларовой банкноте: «Дорогой Дик, езди теперь на этой бывше… ох, бывшей… ох. Ронан Линч».

Ронан не был уверен, то ли из-за использования Кавински его настоящего имени, то ли из-за свежих воспоминаний о разбитой Свинье, но он убрал руку от двери.

— Не вмешивай сюда Гэнси.

Кавински сложил губы, будто произнес «Ууу».

— С радостью, Линч. Договорились. Ты достаешь всю фигню каждый раз из одного и того же места, да?

Из леса.

— В основном.

— Вернись туда. Не ходи куда-нибудь еще. Хотя почему бы тебе захотелось пойти куда-нибудь еще? Ты хочешь туда, где твое дерьмо. Туда ты и идешь. Ты думаешь о том, что хочешь перед тем, как заснуть, так? Ты знаешь, что оно будет там, в этом месте. Не позволяй ему узнать, что ты там. Оно изменится, если ты позволишь. Тебе надо зайти и выйти, Линч.

— Зайти и выйти, — повторил Ронан. Звучало не так, как сны, которые он когда-либо видел.

— Как гребанный вор.

Кавински показал еще две зеленые таблетки в своей руке. Одну он взял для себя. Другую предложил Ронану.

— Увидимся на той стороне?

Заснуть. Да, ты засыпаешь. Ты бодрствуешь, а потом закрываешь глаза, выталкиваешь мысли, и вторгается ясность, но затем, в итоге, ты балансируешь на краю дремоты и засыпаешь.

Ронан не засыпал. Он проглотил зеленую таблетку, и его закинуло в сон. Зашвырнуло. Забросило, утопило, занесло в сон. Он скатился на тот берег разбитой версией самого себя, его ноги под ним пропали. Деревья склонились сверху. Воздух усмехался. Вор? Его ограбили.

Зайти.

Выйти.

Он планировал забрать объект. Не так ли? Он не мог сказать, что это было. Деревья обернули ветви вокруг этого. Девочка-Сиротка что-то тянула и тянула.

Зайти.

Выйти.

Раздался очень ясный голос Кавински:

— Смерть — скучный побочный эффект.

Ронан вцепился в металлическую штуку. Внутри него беспокойно дернулся желудочек сердца. Кровь хлынула в пустую полость его сердца.

— УБИРАЙСЯ! — закричала Девочка-Сиротка.

Его веки распахнулись.

— Добро пожаловать назад на землю живых, матрос. — Над ним склонился Кавински. — Помни: ты берешь таблетку, или она берет тебя.

Ронан не мог двигаться. Кавински одарил его поддерживающим хлопком кулака по груди.

— Ты в порядке, — дружелюбно сказал он. Он налил немного пива в несопротивляющиеся губы Ронана и допил остальное сам. Солнце было странным за лобовым стеклом, как будто время прошло, или машина подвинулась. — Что, черт возьми, у тебя там?

К рукам Ронана возвратилась чувствительность. Он держал металлическую клетку с маленькой стеклянной Камаро внутри. Это не имело никакого сходства с бум-боксом, который он планировал достать. Это было чуть больше похоже на настоящую Камаро. Внутри стеклянной машины сидел безымянный водитель, выражение его лица было неопределенно потрясенное.

— Дорогой Дик, — выдал Кавински. — Езди теперь на этом!

На этот раз Ронан рассмеялся. Кавински показал ему собственный приз: серебряный пистолет с гравировкой «УБИЙЦА СНОВ» на дуле.

— Ты не прокрался, не так ли? — сказал он осуждающе. — Украдкой войти, украдкой выйти. Взять твою фигню и убраться. До того, как место заметит.

— Гребанная таблетка, — проворчал Ронан.

— Это чудесное лекарство. Черт, моя мама его любит, чувак. Когда она начинает крушить все в доме, я крошу одну для нее. И подсыпаю в коктейль. Тут ты можешь шутить, чувак. Это легко. Давай. Я широко открылся для тебя.

— Какое у тебя место?

Кавински положил еще две таблетки на приборную панель; они танцевали и дрожали под ударами динамиков. Песня лукаво твердила Ронану: «Аре махай се, аре махай се, аре махай се[53]». Кавински вручил ему пиво.

— Мое секретное место? Ты хочешь в мое секретное место? — Кавински завыл от смеха. — Я знал.

— Отлично. Не говори. Ты подсыпаешь таблетки в напиток матери?

— Только когда она ворует мои вещи. Раньше в Джерси она не была такой сукой.

Ронан не много знал о домашней жизни Кавински, ничего другого, кроме легенды, которую знали все: его отец, богатый, властный болгарин, жил в Джерси, где он, возможно, был ганстером. Его мать, загорелая и привлекательная, сложенная из нестандартных по заводским меркам частей, жила в пригородном особняке с Кавински. Это была история, рассказанная Кавински. Это была легенда. Ходили слухи, что носовая перегородка его матери была съедена кокаином, а патриархальный инстинкт его отца умер, когда Кавински попытался его убить.

С Кавински всегда было сложно сказать, что реально. Сейчас, глядя на него, держащего идеальное хромированное огнестрельное оружие, полученное обманным путем, стало даже сложнее.

— Правда, что ты пытался убить своего отца? — спросил Ронан. Он, задавая вопрос, смотрел прямо на Кавински. Его непоколебимый взгляд был его вторым лучшим оружием после его молчания.

Кавински глаз не отвел.

— Я никогда не пытаюсь что-либо сделать, чувак. Я делаю то, что собираюсь.

— Слухи утверждали, что ты именно поэтому здесь, а не в Джерси.

— Он пытался меня убить, — ответил Кавински. Его глаза блеснули. У него не было радужной оболочки. Просто черное и белое. Линия его улыбки была уродливой и распутной. — А он не всегда делает то, что собирается. В любом случае, меня сложнее убить. Ты убил своего старика?

— Нет, — сказал Ронан. — Вот это убило его.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — заметил Кавински. — Ты готов отправиться снова?

Ронан был готов.

Таблетки на языке. Пиво их догоняет.

На этот раз он увидел приближение земли. Как будто его выплюнуло и воздуха. У него было время, чтобы сдержать мысль, задержать дыхание, сгруппироваться. Он вкатился в сон. Быстро. Выбросился из движущейся машины.

Беззвучно он вкатился в деревья.

Они смотрели друг на друга. Закричала странная птица. Девочки-Сиротки нигде не было видно.

Ронан низко пригнулся. Он был так тих, как дождь у корня. Он подумал:

«Бомба».

И она была там, коктейль Молотова, не сильно отличающийся от того, который он швырнул в Митсубиши. Три скалы выступали из влажного травяного покрова, видны только кончики, подверженные эрозией зубы, поросшие мхом десны. Бутылка была засунута между ними.

Ронан пополз вперед. Приближая пальцы к покрытому росой горлышку бутылки.

«Te vidimus, Greywaren», — прошептало одно из деревьев.

Мы видим тебя, Грейворен.

Он сжал руку вокруг бомбы. И почувствовал, как сон меняется, меняется…

Он подорвался и проснулся.

Кавински уже вернулся, делая дорожку кокса на приборной панели. Свет снаружи был унылым и мертвым, после сумерек. Его шею и подбородок освещали огни приборной панели снизу, словно особенности сада. Он вытер нос. Его и без того напряженные черты лица заострились, когда он увидел нагреженный Ронаном объект.

Ронан был парализован, как обычно, но мог отлично видеть, что он произвел: коктейль Молотова, идентичный тем, с кайфовой вечеринки… Этикетка смялась и была заснута в горлышко пивной бутылки, заполненной бензином. Она выглядела так же, как и во сне.

Только теперь она горела.

Пламя, красивое и прожорливое, которое съедало все вниз по стеклу. Бензин плескался на противоположной стороне, приближаясь к взрыву.

С диким смехом Кавински локтем нажал на кнопку открывания окна и выхватил бутылку. Он зашвырнул ее в сумрак. Бутылка пролетела всего пару ярдов и взорвалась, заставив задрожать стекла противоположной стороны Митсубиши через открытое окно. Запах был ужасным, воздушное сражение, и звук высосал весь слух из ушей Ронана.

Свесив руку из окна и глядя на нее глубоко равнодушно, Кавниски стряхнул осколки стекла со своей кожи на траву. На две секунды позже у него бы не осталось рук, о которых можно было бы беспокоиться. У Ронана не было бы лица.

— Эй, — произнес Ронан. — Не трогай мои вещи.

Кавински повернул глаза с тяжелыми веками к Ронану, подняв брови.

— Проверь это.

Он поднял свой нагреженный предмет: диплом в рамке. Джозеф Кавински, закончивший Академию Аглионбай с отличием. Ронан не видел ни одного, чтобы определить, была ли эта кремовая бумага настоящей, а формулировка точной. Но он опознал забрызганную подпись с писем из Аглионбая. Художественные каракули ректора Белла были легко узнаваемы.

Быть впечатленным противоречило принципам Ронана, еще больше — показать это, но точность и детализация были поразительны.

— Ты слишком эмоционален, Линч, — сказал Кавински. — Это нормально. Я понимаю. Если бы у тебя были яйца, было бы по-другому. — Он постучал себе по затылку. — Это Волмарт[54]. Просто приди за электроникой, стащи какой-нибудь телевизор и свали оттуда. Не погрязни там. Это бы помогло.

Он сделал жест в сторону порошка, все еще рассыпанного по приборной панели. Едва заметного. Милое воспоминание о порошке. Ронан покачал головой. Он мог чувствовать взгляд Гэнси на себе.

— Как хочешь. — Кавински достал еще упаковку пива с заднего сидения. — Готов?

И они уснули. Они грезили и грезили, и звезды сделали круг над головой и пропали, а луна спряталась в деревьях, и солнце двигалось вокруг автомобиля. Машина заполнилась невозможными предметами и жалящими растениями, поющими камнями и кружевными бюстгальтерами. Когда сгустился полдень, они выбрались из машины, сняли потные рубашки и грезили на жаре. Предметы, слишком большие, чтобы поместиться в машине. Снова и снова Ронан проваливался в лес в своих потрепанных снах, пробирался между деревьями и что-нибудь крал. Он начал понимать, что имел в виду Кавински. Грезы были побочным продуктом всего, а сон был неважен. Деревья — лишь препятствие, своего рода сломанная охранная система. Как только это замкнулось в его мозгу, он смог забирать предметы из головы, не беспокоясь о том, что сам сон их повредит.

Свет растягивался длиньше и тоньше, почти исчезая, а потом была ночь с ее дразнящим отражением сотни автомобилей. Ронан не знал, прошли ли уже дни, или это была такая же ночь, как и раньше. Сколько времени назад он разбил Свинью? Когда был его последний ночной кошмар?

А затем настало утро. Он не понимал, это уже прошедшее утро или совершенно новое. Трава оказалась мокрой, капот Митсубиши покрыт бисеринками пота, но сложно сказать, прошел ли дождь, или это всего лишь роса.

Ронан сидел у заднего крыла Митсубиши, гладкая поверхность охлаждала голую кожу спины, и с жадностью поедал Twizzlers[55]. Такое чувство, будто бы они плавали в алкоголе внутри него. Кавински проверял последнюю работу Ронана — цепную пилу[56]. После того, как он убедился, что она работает, он искалечил несколько шин у других Митсубиши, а потом присоединился к Ронану и взял одну Twizzler. Он был слишком под кайфом, чтобы есть, чтобы его заинтересовали другие предметы, кроме основного.

— Ну? — спросил Ронан.

Кавински разорвал пилой маленькие кусочки резины напротив своего лица и голой груди. Он ответил:

— Теперь ты грезишь Камаро.

Глава 44

Теперь все казалось просто.

Таблетка. Пиво. Сон.

Камаро стояла среди деревьев пригрезенного леса: не труднее для воображения, чем любые другие объекты во сне, преследуемые Ронаном. Камаро была просто больше.

Зайти.

Выйти.

Не говоря ни слова, он положил руку на ручку дверцы. Над головой дрожали листья деревьев; где-то вдали всхлипывали птицы. Девочка-Сиротка наблюдала с другой стороны машины. Она покачала головой. Он приложил палец к губам.

Очнулся.

Он открыл глаза утреннему небу, а там стояла она. Сияющая красная Камаро. Не идеальная, идеальна в своей неидеальности, с потертостями и в пятнах, как Свинья. Вплоть до царапины на двери, где оставил её Гэнси, загнав машину в куст азалии.

Первым ощущением была не радость, а облегчение. Он не напортачил — он вернул Свинью, он мог вернуться на Монмаут без мольбы. И тогда его накрыло счастье. Это было похлеще зеленых таблеток Кавински. Его утащило в эмоции. Они пьянили и щекотали нервы. Он так гордился коробкой-паззлом, солнечными очками, ключами. Каким тупицей он был тогда, похожий на ребенка, влюбленного в нарисованный им же рисунок карандашом.

Это была машина. Целая машина. Её не было здесь, а теперь она здесь была.

Целый мир.

Теперь все будет в порядке. Все будет в порядке. У капота автомобиля Кавински издал звук отнюдь не восторга.

Он поднял крышку капота.

— Я думал, ты сказал, что охрененно знаешь эту тачку, чувак.

После того, как Ронан снова начал чувствовать свои конечности, он присоединился к Кавински у раскрытого капота. Косяк был виден сразу. Отсутствовал двигатель. Повсюду торчала только трава. Скорее всего, машина, конечно, завелась бы. Если она работала во сне, то работала и в реальности. Но это не утешало.

— Я об этом не подумал, — признался он. — Про двигатель.

Радость исчезла так же быстро, как и появилась. Каким образом Ронан надеялся удержать все недостатки Свиньи в голове? Гэнси не хотел идеальной Свиньи, Свиньи, которая ездила без двигателя. Он бы хотел свою Свинью. Он любил Свинью, потому что она ломалась, не вопреки этому, а из-за этого. В мыслях Ронана звенело отчаяние. Все было слишком сложно.

Кавински резко ударил его по голове.

— Думаешь? Не хрен думать, дебил! Мы тут с тобой не профессора. Убей свой мозг. — Он снова оглядел пустой двигательный отсек. — Думаю, Дик сможет использовать ее в качестве грядки. Посади сюда его питуньи и сдобри дерьмом.

Раздраженный Ронан захлопнул капот. Он взобрался на него — не было смысла щадить краску от царапин — и щелкнул пальцами возле колена, пока пытался собраться с мыслями. Не думать. Ронан не знал лучшего способа добывания машины из снов. Он не понимал, как удержать внутри себя общее представление, когда был поглощен сном. Он устал от своих снов. Они казались изодранными, как крылья ночного кошмара.

— Слышь, чувак, уверен, эта ему понравится, — сказал Кавински. — А если нет, то на хер его.

Ронан просто уставился на него своим самым тяжелым взглядом. Но Кавински не был Гэнси, поэтому, возможно, он и не понимал его значения. Не будет никаких «на хер Гэнси». Ронан не собирался разбивать Камаро, когда брал её, но разбил. И он не собирался сыпать соль в рану возвращением этой подделки. Эта машина не была настоящей. Эта машина была очень красивой обманкой.

— Это, — сказал Ронан, прижимая руки к теплому металлу машины, — очень дерьмовая золотая рыбка.

— И чья в этом вина?

— Твоя.

Кавински сказал, что научит его. Он не учил.

— Твоя. Чувак, я практиковался! — Кавински махнул рукой в сторону поля с Митсубиши. — Видишь всех этих лузеров? У меня ушли месяцы, чтобы получить нормальную. Взгляни на эту сучку!

Он ткнул на одну с единственной осью, прямо в середине. Машина сонно отдыхала на переднем бампере.

— Достал фигню — пытаюсь снова: дожидаюсь своего места грез, чтобы возместить сущность, делаю все по новой; достал фигню — делаю заново.

Ронан повторил:

— Что ты имеешь в виду под «возместить сущность»?

— Место грез истощается, — сказал Кавински. — Волмарт не может на всю ночь держать включенными телики! Энергия иссякает. Разве не чувствуешь?

Это ли он чувствовал? Изнашивание по краям? Прямо сейчас единственное, что он чувствовал, это тревогу и отупение от пива.

— У меня нет времени на практику. Мне нужна машина сейчас, или я не смогу вернуться.

Кавински ответил:

— Тебе не обязательно возвращаться.

Это была самая бессмысленная вещь, которую он сказал с самого начала этого обмена опытом. Ронан даже не осознавал этого. Он сообщил:

— Я сделаю это снова. На этот раз правильно.

— Черт, да, сделаешь. — Кавински достал еще больше алкоголя — может, он нагрезил и его — и присоединился к Ронану на капоте неправильного Камаро. Они пили в тишине несколько минут. Кавински высыпал горсть зеленых таблеток в ладонь Ронана; Ронан убрал их в карман. Он страстно хотел что-нибудь еще, кроме Twizzlers. Он тратил себя на сны.

Если бы Гэнси видел его сейчас… Мысль скрутилась и почернела в нем, как сгоревшая бумага.

— Бонусный раунд, — сказал Кавински. А потом: — Открыт.

Он поместил невозможно красную таблетку на язык Ронана. Ронан тут же ощутил вкус пота, резины и бензина на его пальцах. А затем таблетка ударила его в живот.

— А эта что делает? — спросил Ронан.

Кавински ответил:

— Смерть — скучный побочный эффект.

На это ушло всего мгновение.

Ронан подумал: «Стоять, я изменил свое сознание».

Но не было никакого пути назад.

Ронан был чужим в собственном теле. Наклонный и настойчивый закат врезался в его пристальный взгляд. Когда его мышцы дернулись, он опустился на грудь, а затем прижался щекой к капоту, жар металла не был достаточно болезненным, чтобы стать невыносимым. Он закрыл глаза. Это была не мчащаяся-в-сон таблетка, как раньше. Это был жидкий несчастный случай. Он ощутил, как мозг выключается.

Спустя мгновение он услышал стон капота, на который лег Кавински. Затем он почувствовал острый сустав пальца, медленно ползущий по коже его спины. Медленная дуга между лопаток, повторяющая рисунок его татуировки. А потом, скатившись вниз, напрягая каждый мускул, ощущение пропало.

Предохранитель внутри него сгорал в ничто, совершенно в ничто.

Ронан не двигался. Если бы он двинулся, прикосновение к его спине укололо бы его… Рана, словно таблетка. Нет пути назад.

Но когда его глаза усиленно боролись со сном, Кавински всего лишь делал другую дорожку кокса на крыше, растянув тело по ветровому стеклу.

Должно быть, он вообразил это. Что реально?

И снова Камаро была припаркована в лесу грез. И снова Девочка-Сиротка сжалась с другой стороны леса с печальными глазами. Листья дрожали и исчезали.

Он чувствовал, что сила этого места рассеивается.

Он пополз к машине.

Зайти

Выйти

— Ронан, — прошептала Девочка-Сиротка. — Quid furantur a nos?

«Почему ты воруешь у нас?»

Она стала прозрачной, как размытый Ноа, как мертвая.

Ронан прошептал:

— Еще раз. Пожалуйста. — Она уставилась на него. — Unum. Amabo te. Это не для меня.

Зайти.

Выйти.

Но он не прятался на этот раз. Он не был вором. Вместо этого, он встал, поднявшись из укромного места. Сон, внезапно осознав что-то, вздрогнул вокруг. Затрепетал. Деревья отклонялись.

Он не крал Чейнсо, самое настоящее, что он когда-либо брал из сна.

Он не собирался красть машину. Не в этот раз.

— Пожалуйста, — снова сказал Ронан. — Позволь мне забрать ее.

Он пробежался рукой по изящной линии крыши. Когда он поднял ладонь, она была испачкана чем-то зеленым. Его сердце заколотилось, когда он вытер пальцы, покрытые пыльцой, друг об друга. Внезапно воздух стал горячим, липкий пот появился на сгибах локтей, бензин терзал ноздри. Это было воспоминание, а не сон.

Ронан открыл дверь. Когда сел внутрь, то сидение обожгло его голую кожу. Он осознавал все вокруг вплоть до потертого винила ниже неправильно установленных рукояток окна.

Он потерялся во времени. Он спал?

— Назови, — сказала Девочка-Сиротка.

— Камаро, — сказал Ронан. — Свинья. Машина Гэнси. Энергетический пузырь, пожалуйста.

Он повернул ключ. Двигатель привередливо вращался, вращался, вращался, как было всегда. Так реально, как ничто никогда не было.

Когда механизм завелся, он проснулся.

Кавински ухмылялся ему в ветровое стекло. Ронан сидел на водительском сидении в Свинье.

Воздух шипел в отверстиях кондиционера с запахом бензина и выхлопных газов. Ронану не нужно было смотреть под капот, чтобы знать, что грохот, который он ощущал в ногах, исходил от надлежащего двигателя.

Да-да-да.

А еще он думал, что знал, почему Энергетический пузырь исчез. Что означает, он, должно быть, знает, как его вернуть. Что означает, он, наверное, вернет свою мать. Что означает, он заставит Мэттью улыбаться чуть дольше. Что означает, у него есть кое-что, кроме восстановленного автомобиля, чтобы вернуть это Гэнси.

Он опустил стекло.

— Я поехал.

На мгновение лицо Кавински стало абсолютно чистым, а потом он снова вспыхнул. Он сказал:

— Ты издеваешься.

— Пришлю тебе цветы.

Ронан поднял число оборотов двигателя. Позади Камаро, дико кружась, клубились пыль и выхлопные газы, которые она выплевывала со скоростью двадцать восемь сотен оборотов в минуту. Совсем как Свинья. Все вернулось на круги своя.

— Бежишь назад к своему хозяину?

— Было весело, — произнес Ронан. — Теперь время игр для больших мальчиков.

— Ты игрок в его жизни, Линч.

«Разница между нами и Кавински в том, — прошептал Гэнси в голове Ронана, — что мы имеем значение».

— Он тебе на хрен не сдался, — настаивал Кавински.

Ронан опустил ручной тормоз.

Кавински вскинул руку, будто бы собирался ударить что-то, но не было ничего, кроме воздуха.

— Ты издеваешься.

— Никогда не вру, — сказал Ронан. Он недоверчиво нахмурился. Это больше походило на причудливый сценарий, чем все, что произошло раньше. — Погоди. Ты думал… мы с тобой никогда не будем по одну сторону. Ты же не думал обратного, а?

Выражение лица Кавински обжигало.

— Только со мной или против меня.

Что было смешно. Так было всегда: Ронан против Кавински. Без вариантов.

— Ты же не думал, что мы будем заодно.

— Я тебя уничтожу, — объявил Кавински.

Улыбка Ронана была острой, словно нож. Он уже был уничтожен полностью.

— Как пожелаешь.

Кавински сложил большой и указательный пальцы пистолетом и приложил его к виску Ронана.

— Бах, — мягко сказал он, убирая поддельное оружие. — Увидимся на улицах.

Глава 45

Таким образом, теперь у Адама появилась машина. Но автомобиль был не единственным подарком, полученным им в то утро. Когда каждый из остальных Гэнси выходил провожать Адама, то дарил подарок, будто чудаковатые феи-крестные. Ричард Гэнси II поправил свой галстук, смотрясь в зеркало в коридоре, и протянул Адаму жилет в клетку.

— Я уже не так строен, как был, — обратился он Адаму. — Я собирался отдать его Дику, но тебе больше подойдет, мне кажется. Вот, надень.

Это было даже не вручение подарка, а приказ.

Следующей была миссис Гэнси, выглянувшая в окно, чтобы убедиться, что её водитель ждал у входа, прежде чем сказать:

— Дик, не забудь забрать мяту, которую я тебе дала. Адам, тебе я подобрала каучуконос[57]. А вы, мальчики, никогда не задумывались о фэн-шуе?

Он знал, что все это из-за того, что они подобрали его, жалкого, на обочине автомагистрали, но он не чувствовал, что мог отказаться. Это же было растение. А он испортил им субботу.

«Уехать», — подумал он. Он испортил им субботу, но он полностью утратил свою субботу. Что бы ни делало его Адамом, оно просто исчезло, пока его тело волочило ноги куда-то по магистрали.

Он позволил себе думать об этом просто как о трагическом событии, которое больше не повторится. Не должно.

И вот, когда мальчики направились к двери, Гэнси, держа свою крошечную мяту, и Адам, надрываясь под своим пятигаллонным горшком с фикусом, вниз спустилась Хелен, таща за собой крошечный чемодан на колесиках.

— Дик, — сказала она, — те парни из буксира сказали, что не могут подъехать утром. Может, ты будешь так добр и позаботишься об этом? А то я не успею на самолет.

Гэнси, который уже казался не в духе, прибавил к беспокойству на своем лице нарастающее раздражение.

— Машина на ходу? Может, мы её просто бросим там?

— Она на ходу. Наверное. Но брошена в Херндоне.

— В Хердоне!

— Знаю. Потому и вызвала буксир. Это обойдется мне дороже, чем просто пожертвовать ее куда-нибудь. Слушай, а может, у тебя есть, кому её сбагрить? Адам, тебе не нужен кусок автомобильного дерьма? Спаси меня от буксира.

Предложение казалось нереальным. Сознание играло в кино.

Три Гэнси, три подарка и три часа дороги до Генриетты.

«Не дай мне потерять контроль по дороге домой, — подумал Адам. — Просто доставь меня домой. Это все, о чем я прошу».

Его новая машина была неопределенной модели и года выпуска. У неё имелось что-то вроде двух дверей, и внутри пахло автомобильными жидкостями. Было очевидно, что капот, пассажирская дверь и правое заднее крыло принадлежали совершенно разным автомобилям. Еще был рычаг переключения передач. Адам обладал особыми знаниями, как восстановить сцепление так, чтобы оно работало лучше, чем сейчас. Но у него получится еще лучше с практикой.

Это было ничто, но это было ничто Адама Перриша.

Этот день, это место, эта жизнь ощущались, будто он всегда был здесь, в округе Колумбия, родился в кипящем асфальте чаши Петри города. Он мечтал о Генгриетте и Аглионбае. Они забрали все в нем, чтобы помнить, что за этим моментом стоит будущее.

«Просто вернись, — думал он. — Вернись и сможешь выяснить…»

— Слушай, просто моргни фарами, если что-то пойдет не так, — сказал Гэнси, стоя перед открытой дверью своего черного внедорожника. Он обычно держал его здесь, но никто, на самом деле, не доверял новой машине Адама, чтобы просто так разрешить пересечь штат. Гэнси немного подергал водительскую дверь. Адам видел, что он хочет всего лишь о чем-то спросить: «Ты в порядке?» или «Что тебе нужно, Адам?» Мята, помещенная на приборную панель, с тревогой уставилась Гэнси через плечо.

— Не надо, — предупредил Адам.

Рассердившись сильнее, чем прошлым вечером, Гэнси вымолвил:

— Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

— Очень возможно, что знаю.

Гэнси распахнул дверь еще раз. Позади него высился внедорожник. В нем бы поместились новая машина Адама и Свинья с комнатой для велосипеда или двух. Адам вспомнил, насколько захватывающе было, когда он только узнал об этом. Достаточно богат, чтобы иметь две машины?

— И что же я тогда собирался сказать?

Над Адамом вздрогнули линии электропередач. Внутри него что-то пело и дребезжало. Ему необходимо было вернуться. Это все, что он понимал.

Адам ответил:

— Не думаю, что нам следует заниматься этим прямо сейчас.

— А мы прямо сейчас чем-то заняты? Мне казалось, все, что сейчас происходит, это твое… — С видимым усилием, Гэнси осекся. — Мы возвращаемся на Монмаут или…

Нет времени. Не в этот раз. Ему нужно перестать ждать и начать действовать. Он был не лучше Гэнси, надеющегося на что-то, пробудив энергетическую линию. Он должен двигаться.

— Я собираюсь отправиться на Фокс Вей за советом, — ответил Адам.

Гэнси открыл рот. Он мог высказать сотню вещей, и девяносто-девять из них разозлили бы Адама. Похоже, Гэнси понял, потому что он помолчал, прежде чем добавить:

— Тогда я проверю, как там Ронан.

Адам опустился на изношенное сидение своего нового старого автомобиля. Из вентиляционных отверстий послышались шепотки. «Отлично, я еду, еду».

Гэнси все еще смотрел на Адама, но что он хотел ему сказать? Ему потребовались все силы, чтобы помнить, кем он был.

— Просто поморгай фарами, — наконец, сказал Гэнси, — если что-то пойдет не так.

Глава 46

Когда Мора открыла дверь на Фокс Вей 300, то обнаружила за ней задумчиво стоявшего Серого Человека. Он принес ей две вещи: венок из маргариток, который торжественно водрузил ей на голову, и розовый нож с выкидным лезвием, который протянул ей. Чтобы найти обе вещицы, потребовалось приложить кое-какие усилия. В первую очередь, потому что Серый Человек забыл, как лучше переплетать маргаритки, а во вторую, потому что подобный нож был незаконен в Вирджинии, даже розовый.

— Я кое-что искал, — сказал Серый Человек.

— Знаю.

— Я думал, это коробка.

— Знаю.

— Но это не коробка, правда?

Мора покачала головой. Она отступила внутрь, позволяя ему войти.

— Попить?

Серый Человек не сразу вошел.

— Это человек?

Она выдержала его взгляд.

— Попить? — повторила она.

Вздохнув, он последовал за ней. Она провела его по главному коридору в кухню, где (с грехом пополам) сделала ему напиток и затем повела его во двор. Кайла с Персефоной уже расположились в своих стульях, устроившись там, где заросшая лужайка уступала место свежим лужам и старым кирпичам. В тягучем золотом, полуденном солнечном свете, который появлялся обычно после бури, смотрелись они эфирными и довольными. Волосы Персефоны казались белым облаком. Кайла была в трех различных оттенках пурпурного.

— Мистер Грей, — сказала Кайла, напористо и язвительно. Она убила комара на лодыжке, а затем уставилась на бокал в руке Мойры. — Могу сказать, что этот напиток — отстой.

Мора грустно взглянула на свой бокал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты его делала.

Поправляя венок на своей голове, Мора похлопала рукой по оставшемуся стулу и села на кирпичи рядом с ним. Серый Человек опустился в него.

— О Боже, — вздохнула Персефона, заметив бесхребетность Серого Человека. — Значит, вы все поняли, не так ли?

Вместо ответа, он залпом осушил бокал. Показания датчиков привели его к поляне с сотней белых Митсубиши Эволюшнс и двум пьяным парнями, предваряющим в жизнь свои сны. Он несколько часов наблюдал за ними. Каждую минуту, каждую невозможную грёзу, каждый подслушанный отрывок разговора чеканили правду.

— Что теперь? — поинтересовалась Мора.

Серый Человек ответил:

— Я наемник, а не похититель.

Мора нахмурилась.

— Но думаешь, что твой наниматель может быть таковым.

Серый Человек не знал наверняка, такой Гринмантл или нет. Он знал, что Гринмантл не любил проигрывать, и знал, что последние лет пять он был одержим Грейвореном. Также он понимал, что, возможно, сам забил до смерти последнего Грейворена монтировкой. Несмотря на то, что Серый Человек убил немало людей, он никогда не уничтожал артефакты, за которыми был отправлен.

Все это было куда сложнее, чем он представлял.

— Это определенно те два пацана, ведь так. — Однако это не было вопросом. Серый Человек попытался представить, как он доставляет Гринмантлу одного из них. Он не привык перевозить живых существ, каким бы ни было расстояние. Это показалось ему странно неприятным, отличие животного от прямого убийства.

— Два? — эхом отозвалась Кайла. Они с Персефоной переглянулись.

— Что ж, — сказала Персефона своим тоненьким голоском. Она использовала коктейльный зонтик, чтобы выудить комара из своего напитка. — В этом больше смысла.

— Это не предмет, — вмешалась Мора. — Вот, что важно. Это не больше предмет, чем… конъюнктивит.

Персефона, потирая глаз, пробормотала:

— Мора, это неприятная метафора.

— Ты ничего не сможешь забрать с собой, — уточнила она и многозначительно добавила: — И мы знаем, по крайней мере, одного парня. Мы очень разозлимся, если ты заберешь его. Я очень разозлюсь на тебя.

— Он не очень добрый человек, — сообщил Серый Человек. Прежде это не мешало их взаимоотношениям; доброта до сих пор была практически утрачена Серым Человеком.

— Итак, не могли бы Вы рассказать, кто эти милые ребятки? — спросила Персефона.

Кайла прорычала:

— Они не милые ребятки. Ну, по крайней мере, один из них.

Серый Человек ответил:

— Во всяком случае, не жду, что это будет иметь для него значение.

Глубоко вздохнув, он откинул голову назад и закрыл глаза, став беззащитным, каким никогда не был. Его лицо, шею и мускулистые плечи освещало полуденное солнце, а еще оно освещало Мору, которая глядела на него.

Они все выпили, кроме Серого Человека, который уже осушил бокал. Он не хотел красть парня, он не хотел злить Мору, он хотел… у него просто появилось желание. Цикады остервенело пели с деревьев. Это было такое невероятное лето.

Он хотел остаться.

— Так, — сказала Кайла, поглядев на часы и встав. — Не завидую я тебе. У меня бокс. Должна бежать. Спасибки-спасибки. Мора, не стань убитой.

Мора помахала складным ножиком.

Персефона, также поднимаясь, произнесла:

— На твоем месте я отдала бы это Блу. Пойду-ка я займусь кое-чем. Делами. Ну, знаете, своей докторской.

Серый Человек открыл глаза, и теперь Персефона стояла перед ним, обхватив руками пустой бокал. Она казалась очень маленькой и нежной и будто ненастоящей, в сравнении с его замысловатым присутствием. Она убрала руку от бокала, чтобы нежно погладить его по колену.

— Я знаю, вы поступите правильно, мистер Грей.

Она и Кайла проплыли к двери и захлопнули её за собой. Мора придвинулась чуть ближе и прислонилась к его ноге. Это поразило Серого Человека: очень доверительный жест, её спина возле наемника. Его до этого безжизненное сердце затрепетало, полное надежды. Он осторожно поправил венок из маргариток в её волосах, а затем достал телефон.

Гринмантл ответил сразу же.

— Пусть новости будут хорошими.

Серый Человек сказал:

— Оно не здесь.

Возникла долгая пауза.

— Прости, связь плохая. Повтори?

Серый Человек не любил повторять без необходимости. Он сказал:

— Все данные из старого разлома в здешних горах. Они указывают на это место, а не на предмет.

Еще одна пауза, еще более неприятная, чем первая.

— Итак, кто же обскакал тебя? Один из людей Ломонира? Он сказал, что заплатит тебе? Знаешь что… черт побери, и именно сегодня ты хочешь все испортить. Именно сегодня.

Серый Человек ответил:

— Я не охочусь за большим количеством денег.

— Значит, ты придержал его для себя? Кажется, это должно заставить меня чувствовать себя лучше, но это не так.

Обычно у Гринматла уходило несколько минут, чтобы довести себя до исступления, но было ясно, что Серый Человек прервал начавшийся процесс.

— Все эти годы я доверял тебе, ты, пугающий больной ублюдок, а теперь…

— У меня его нет, — прервал его Серый Человек. — Я вас не обманываю.

Рядом с ним Мора наклонила голову и слегка ей тряхнула. Даже не зная Гринмантла, она предполагала то, что знал Серый Человек: ничего не выйдет.

— Я тебе когда-нибудь лгал? — потребовал ответа Гринмантл. — Нет! Я никому не лгал, и, тем не менее, сегодня все на этом настаивают… Знаешь, а почему бы тебе просто не подождать истечения четырех месяцев, а потом сказать мне, что ты не смог ничего найти? Почему бы тебе не сделать свою ложь более правдоподобной?

— Я предпочитаю правду. Энергетические аномалии следуют вдоль разлома и выходят через почвенные породы в определенных областях. Я сфотографировал некоторые растения, аномалии в которых вызвали эти энергетические утечки. Некоторое время энергетическая компания боролась с перебоями электричества, которые были связаны с этими утечками. И активность только усилилась из-за землетрясения, которое произошло в начале года. Полная информация доступна через интеренет-газеты. Могу помочь Вам разобраться в этом, когда буду возвращать электронику.

Он замер. Он ждал.

На один краткий миг он подумал: «Не поверит».

Гринмантл повесил трубку.

Серый Человек и Мора сидели молча и смотрели на большой, раскидистый бук, который занимал большую часть двора. С него настойчиво и печально взывала плачущая горлица. Рука Серого Человека свесилась, и Мора погладила её.

— Это десятка мечей, — догадался он.

Мора поцеловала тыльную сторону его ладони.

— Тебе придется быть храбрым.

Серый Человек сказал:

— Я всегда храбр.

На что она ответила:

— Храбрее, чем когда-либо.

Глава 47

У Гэнси было всего несколько предупреждающих секунд, прежде чем его поразила Камаро. Он остановился на красный сигнал светофора рядом с Фабрикой Монмаут, когда услышал знакомый вялый гудок Свиньи. Возможно, он все вообразил. Он прищурился в окна и зеркало заднего вида, внедорожник слегка дрожал.

Что-то толкнуло его сзади.

Свинья посигналила снова. Опустив окно, Гэнси высунул голову, чтобы посмотреть за внедорожник. Он услышал истеричный смех Ронана, прежде чем сумел заметить Свинью. А потом двигатель зарычал, и Ронан снова слегка подтолкнул внедорожник в задний бампер.

Такого рода возвращение домой он должен был бы ожидать после провальных выходных.

— Привет, старик!

— Ронан! — заорал Гэнси. У него не было других слов. Авария. Та четвертая часть, что он видел, выглядела отлично; и он не хотел смотреть на остальное. Он хотел сохранить в мыслях Камаро целой и невредимой хотя бы на минуту подольше.

— Съезжай на обочину! — завопил Ронан в ответ. Но все еще в его голосе слышалось много смеха. — Меннониты[58]! Сейчас!

— Я не хочу это видеть! — кричал Гэнси. Светофор стал зеленым. Он не сдвинулся с места.

— О, на самом деле, хочешь!

Он действительно не хотел, но он все еще поступал так, как просил Ронан, приходя в себя и поворачивая на следующем повороте направо к «Сад и Огород (и Дом) Генриетты», комплекс магазинов, где в основном работали меннониты. Это было прекрасное место на расстоянии одной остановки от овощей, антиквариата, собачьих будок, ковбойской одежды, военных излишков, пуль времен Гражданской Войны, сосисок с соусом чили и индивидуальных люстр. Он знал о наблюдении за наружными овощными стендами, когда парковал внедорожник как можно дальше от зданий. Как только он выбрался из машины, Свинья прогремела на место рядом с ним.

И с ней не было ничего неправильного.

Гэнси нажал пальцем на висок, изо всех сил пытаясь согласовать ранее полученные сообщения с тем, что он видел. Возможно, Кавински просто дергал за цепочку.

Но в то же время, здесь был Ронан, поднимающийся с места водителя, что было невозможно. Ключи оставались у Гэнси в сумке.

Ронан выпрыгнул из машины.

И это тоже сбивало с толку. Потому что он улыбался. В эйфории. Не то чтобы Гэнси не видел Ронана счастливым с тех пор, как умер Найл Линч. Просто всегда в этом было что-то жестокое и обусловленное.

Не такой Ронан.

Он схватил руку Гэнси.

— Смотри, чувак! Посмотри на нее!

Гэнси смотрел. Он пялился. Сначала на Камаро, а потом на Ронана. И наоборот. Он продолжал повторять и повторять это действие, но ничего больше не имело смысла. Он медленно обошел вокруг машины в поисках вмятин или царапин.

— Что происходит? Я думал, она была разбита…

— Она и была, — сказал Ронан. — И я был полностью разбит. — Он отпустил руку Гэнси, только чтобы ткнуть в нее кулаком. — Извини меня, чувак. Это была самая говенная штука, которую я сделал.

Глаза Гэнси широко раскрылись. Он не думал, что доживет до момента, когда Ронан за что-либо извинится. Он запоздало понял, что Ронан все еще говорит.

— Что? Что ты сказал?

— Я сказал, — повторил Ронан, и теперь он схватил Гэнси за плечи, за оба плеча, и театрально их встряхнул. — Я сказал, что я нагрезил эту машину. У меня получилось! Она из моей головы. Точно такая же, чувак. У меня получилось. Я знаю, как мой отец получал все, что желал, и я знаю, как контролировать свои сны, и я знаю, что не так с Энергетическим пузырем.

Гэнси закрыл глаза ладонями. Он думал, что его мозг расплавится.

Ронан, однако, не находился в состоянии для анализа ни себя самого, ни кого-либо еще. Он оторвал ладони Гэнси от его лица.

— Сядь внутрь! Скажи, если найдешь различия!

Он затолкал Гэнси на водительское сидение и накинул его безжизненные руки на руль. Тот рассматривал изображение перед собой, словно музейный экспонат. Потом он потянулся за руль и взял солнцезащитные очки, валяющиеся на приборной панели.

Белые, пластиковые, линзы темные, как ад. Джозефа Кавински… или, может, копия. Кто мог сказать, что еще было реально?

Ронан поместил белые солнцезащитные очки на лицо Гэнси и посмотрел на него еще раз. Его лицо стало мрачным на полсекунды, а потом разразился абсолютно чудесным и бесстрашным смехом. Старым смехом Ронана Линча. Нет, даже лучше, потом что новый имел лишь намек на темноту позади него. Этот Ронан знал, что в мире полно дерьма, но он все равно смеялся.

Гэнси не мог удержаться и рассмеялся вместе с ним, но больше затаив дыхание. Каким-то образом он переместился из такого ужасного места в радостное. Он не был уверен, что чувство было бы таким запутанным, если бы он не приготовился каждой косточкой упираться в спор с Ронаном.

— Ладно, — произнес он. — Ладно, рассказывай.

Ронан рассказал.

— Кавински?

Ронан объяснил.

Гэнси прижался щекой к горячей поверхности руля. Это тоже было комфортно. Он никогда не должен уезжать без этого автомобиля. Он никогда не выйдет из него снова.

Джозеф Кавински. Невероятно.

— А что не так с Энергетическим пузырем?

Ронан прикрыл глаза.

— Я. Ну, вообще-то, Кавински. Мы берем всю энергию из линии, когда видим сны.

— Решение?

— Остановить Кавински.

Они смотрели друг на друга.

— Я не предполагаю, — медленно сказал Гэнси, — что мы можем просто мило его попросить.

— Эй, Черчилль пытался договориться с Гитлером.

Гэнси нахмурился.

— Разве?

— Вероятно.

Глубоко вздохнув, Гэнси закрыл глаза и положил голову на руль. Это был дом. Генриетта, Свинья, Ронан. Почти. Его мысли добрались до Адама, до Блу и убежали прочь.

— Как прошла твоя вечеринка, чувак? — спросил Ронан, ударив ногой по колену Гэнси через открытую дверь. — Как Перриш себя вел?

Гэнси открыл глаза.

— О, он перевернул весь дом.

Глава 48

Приблизительно в тоже время, как Гэнси надел пару белых солнцезащитных очков, Блу ехала на велосипеде на расстояние двух соседских домов от своего дома. Она везла с собой диск от Камаро, умбон и маленький розовый складной нож.

Ей определенно было некомфортно с ножом.

Хоть ей и нравилась сама идея — Блу Сарджент-сорвиголова, Блу Сарджент-супергерой, Блу Сарджент крутая — она все же ожидала, что единственным, кого бы она ранила, в первый раз открыв нож, была бы она сама. Но Мора настояла.

— Складные ножи вне закона, — протестовала Блу.

— Ну, так это криминал, — ответила Мора.

Криминалом было то, о чем все газеты — да, газеты, множественное число, потому что вопреки здравому смыслу в Генриетте их было две — могли бы рассказать. По всему городу напуганные граждане сообщали о взломах. Однако показания были противоречивыми: кто-то говорил, что они видели одного мужчину, другие — двух, а все остальные говорили, что банда состояла из пяти или шести человек.

— Это означает, что ни одно из них неверно, — язвительно говорила Блу.

Она скептически относилась к массовой журналистике.

— Или все верны, — отвечала Мора.

— Тебе это сказал твой бойфренд-наемник?

Мора отрезала:

— Он не мой бойфренд.

К тому моменту, как Блу припарковала велосипед снаружи длинного одноэтажного здания, где у Кайлы проходили уроки бокса, она чувствовала себя липкой и непривлекательной.

Тенистая лужайка не давала никакого эффекта, и она поплелась через нее к двери и нажала на звонок локтем.

— Здравствуйте, леди, — обратился к ней Майк, огромный мужчина, который обучал Кайлу. Он был такой же широкий, какой высокой была Блу, то есть, по всей видимости, не слишком. — Это от Корвета?

Блу поправила диск с пятнами ржавчины а руке.

— Камаро.

— Какого года?

— Умм, 1973.

— Ох. Большая колодка? Трехсот пятидесятая?

— Конечно?

— Мило, леди! А где же остальное?

— Уехало в великие старинные времена без меня. Кайла все еще здесь?

Майк открыл дверь пошире, чтобы пропустить Блу.

— Она просто прохлаждается в подвале.

Блу нашла Кайлу, лежащей на истертом сером ковре в подвале в виде приличных размеров запыхавшейся кучи экстрасенса. Удивительное количество боксерских груш висело и лежало кругом.

Блу разместила диск от Камаро на поднимающемся животе Кайлы.

— Сделай свой магический трюк, — попросила она.

— Как грубо! — Но Кайла подняла руки и положила их на макушку щербатого металла. Ее глаза были закрыты, так что она не могла знать, чем это было, но она произнесла: — Он не один, когда оставляет машину позади.

Было что-то приводящее в уныние в этой фразе. Оставляет позади.

Это могло бы просто значить «паркует машину». Но оно не звучало так, когда это произнесла Кайла. Звучало, словно синоним слову «покидать».

И казалось, должно случиться что-то довольно важное, что заставило бы Гэнси покинуть Свинью.

— Что произойдет?

— Оно уже происходит, — ответила Кайла. Ее глаза открылись и сфокусировались на Блу. — И еще нет. Время циклично, цыпочка. Мы используем те же самые его части снова и снова. Некоторые из нас чаще, чем другие.

— Разве мы бы не помнили этого?

— Я сказала, время циклично, — повторила Кайла. — Я не говорила такого про воспоминания.

— Ты противная, — сказала Блу. — Может, ты такой и хочешь быть, но вдруг, если ты случайно противная, я подумала дать тебе знать.

— Это ты имеешь дело с противными вещами. Шатаешься с людьми, которые используют время больше чем единожды.

Блу подумала о том, как Гэнси обманул смерть на энергетической линии, и как он казался одновременно и старым, и молодым.

— Гэнси?

— Глендовер! Дай мне другие предметы, которые там держишь.

Блу поменяла диск на умбон. Кайла держала его долгое время. Потом она села и дотянулась до руки Блу. Она что-то начала напевать, пока пробегалась пальцами по воронам на умбоне. Это была устаревшая мелодия из тех, что привязываются к языку, она заставила Блу обернуть одну руку вокруг себя.

— Они тащили его в этот момент, — начала Кайла. — Лошади сдохли. Мужчины очень ослабели. Дождь не прекращался. Они хотели похоронить это с ним, но умбон был слишком тяжелым. Они оставили его позади.

Оставили его позади.

Повтор фразы казался обдуманным. Гэнси бы не покинул Камаро, если не был бы под давлением; люди Глендовера бы не оставили его щит без подобных обстоятельств.

— Но эта штука Глендовера? Он близко? — Блу ощутила легкий удар в сердце.

— Близко и далеко, как уже свершившееся и еще не произошедшее, — ответила Кайла.

Блу устала от загадочных экстрасенсорных разговоров. Вместо этого она выдала:

— Но у них не было лошадей. Так что они так далеко, как только могли уйти ногами.

— Люди, — парировала Кайла, — могут пройти пешком длинный путь, если должны.

Она встала и вернула умбон Блу. Она улыбалась, будто боксировала. И очень громко вздохнула.

— Кайла? — внезапно поинтересовалась Блу. — Вы из тех людей, кто повторно использует время? Ты, мама и Персефона?

В качестве ответа Кайла сказала:

— Ты когда-нибудь чувствовала, будто в тебе есть что-то другое? Будто есть что-то большее?

Сердце Блу подпрыгнуло снова.

— Да!

Кайла достала ключи от машины Фокс Вей из кармана.

— Хорошо. Все должны такое чувствовать. На. Возьми. И езжай домой. Тебе нужна практика.

Большего от нее Блу добиться не смогла. Они простились с Майком («Не гони этот диск слишком быстро!»), убрали велосипед Блу в багажник и медленно поехали к дому. Когда Блу пыталась припарковаться перед домом, не задев маленький трехцветный автомобиль, уже стоящий на обочине, Кайла фыркнула.

— Ну, — заметила она. — Проблема сегодня выглядит хорошо.

Потому что Адам Перриш ждал их у порога.

Глава 49

Адам неуклюже сидел на краю постели Блу. Было так странно легко получить доступ в спальню девушки. Если совсем не знать, кто такая Блу, то эта комната удивляла бы: канва силуэтов деревьев, прикрепленных к стенам, листья, на цепях свисающие с потолочного вентилятора, над полкой, заваленной пуговицами и девятью парами различных ножниц, нарисованная птица с местом для речи, как в комиксах, в котором слова: «ВСЕМ ЧЕРВЕЙ». У стены Блу застенчиво обматывала тесьмой поникшие ветви одного из деревьев.

Нет времени. Нет времени.

Он зажмурил глаза всего лишь на секунду. Он ждал, когда она перестанет возиться с деревьями, и они смогут поговорить. Он чувствовал, как кровь кипит внутри.

Он встал. Он больше не мог усидеть на месте.

Блу резко остановилась. Она положила руки на стену, на лице появилось выражение настороженности.

Адам намеревался начать разговор с убедительного заявления, почему подход Гэнси к решению головоломки был неверен, но сказал совсем не это:

— Я хочу знать, почему ты не целуешь меня, и на этот раз я не хочу слышать ложь.

Последовало молчание. Вращающийся вентилятор в углу повернулся к ним обоим. Кончики веток затрепетали. Листья взметнулись в воздух.

Блу требовательно спросила:

— Вот зачем ты пришел?

Она была в бешенстве. Адам этому обрадовался. Хуже, когда он единственный злился.

Когда он не ответил, она продолжила, но небывало сердитым голосом:

— Это первое, о чем ты захотел поговорить после возвращения из округа Колумбия?

— Какая разница, откуда я приехал?

— Потому что, если бы я была Ронаном или Ноа, мы бы говорили о том… как прошла вечеринка. Мы бы обсудили, куда ты исчез, и что ты думаешь с этим делать, и, ну, я не знаю, о чем-нибудь настоящем. А не о том, что ты добрался сюда, чтобы поцеловать меня!

Адам подумал, что это была неприемлемая реакция, и она все еще не ответила на его вопрос.

— Ронан и Ноа — не моя девушка.

— Девушка-друг! — отозвалась Блу, и он почувствовал сбивчивый трепет, слыша, как она произносит это слово. — Как насчет друг-друг?

— Я думал мы и есть друзья-друзья.

— Разве? Друзья разговаривают. Ты шел пешком до Пентагона, и я об этом узнала от Гэнси! Твой отец скотина, и это я узнала от Гэнси! Ноа все знает. Ронан все знает.

— Они знают не все. Они знают, потому что были там. Гэнси знает, потому что был там.

— Да, а почему же меня не было?

— А с чего бы тебе там быть?

— С того, что ты бы пригласил меня, — сказала Блу.

Мир наклонился. Он моргнул, и мир выпрямился.

— Но не было никаких причин для твоего там присутствия.

— Верно. Конечно. Потому что в политике не место девушкам! Мне неинтересно. Голосование? Что? Я забыла мой фартук. Вообще-то, думаю, я должна прямо сейчас быть на кухне. Моя скалка…

— Я не знал, что ты…

— О чем я и говорю! Разве тебе такое приходило в голову?

Не приходило.

— Хотя, ты бы не пошел никуда без Гэнси, — рявкнула Блу. — Вы вдвоем чудесная парочка! Целуй его!

Адам, потеряв напор, поднял голову.

— Ну, я не хочу быть просто кем-то, с кем целуются. Я хочу быть настоящим другом тоже. Не только кем-то, с кем весело проводить время, потому что… потому что у меня есть сиськи!

В основном она не ругалась, но «сиськи» были настолько близки к ругательству, насколько Адам только мог себе представить в этот момент. Сочетание сисек и преобразования беседы раздражало его.

— Прекрасно, Блу. Гэнси был прав. Ты, и правда, можешь быть бешеной феминисткой.

Блу закрыла рот. Ее плечи немного тряслись: не как дрожь от страха, а как вибрация перед землетрясением.

Он выдал:

— Ты все еще не ответила на мой вопрос. Ничего из того, что ты сказала, фактически, не имеет отношения к нам.

Уголки ее губ угрюмо опустились.

— Ты хочешь правду?

— Это то, чего я хочу с самого начала, — сказал Адам, даже несмотря на то, что он в действительности не знал, чего теперь от нее хотел. Он хотел, чтобы эта ссора закончилась. Он жалел, что пришел. Он хотел вместо этого спросить ее о Глендовере. Он жалел, что не попросил ее пойти с ним на вечеринку. Как он мог? Его голова была слишком забита, слишком пуста, слишком искажена. Он зашел слишком далеко, прямо мимо твердой почвы, но, казалось, не мог повернуть назад.

— Верно. Правда. — Она собрала ладони в кулаки и скрестила руки. — Так вот она. Всю мою жизнь мне твердили экстрасенсы, что, если я поцелую свою истинную любовь, я его убью. Вот так. Ты счастлив? Я не говорила тебе этого сразу, потому что не хотела произнести «истинная любовь» и отпугнуть тебя.

Позади нее шатались деревья. Другое видение попыталось проявиться. Он старался выпутаться из этого и просеять воспоминания, стремясь согласовать их почти поцелуй с ее откровением об этом смертельном пророчестве. Все это не ощущалось настоящим, но ничего таковым не ощущалось.

— А теперь?

— Я не знаю тебя, Адам.

«Это не твоя ошибка, — шептал воздух. — Ты непостижимый».

— А теперь?

— Теперь? Теперь… — Наконец, голос Блу немного задрожал. — Я не говорила тебе до сих пор, потому что я поняла, что это неважно. Потому что это будешь не ты.

Он будто бы ощутил один из ударов отца. Момент безжизненности, а потом кровь стремительно приливает к месту контакта. И тогда это была не печаль, а теперь знакомое тепло. Оно пронзило его, словно взрыв, разбивая окна и поглощая все в мгновенном порыве.

Он мог себе представить размах своей руки в замедленном темпе.

Нет.

Нет, он уже делал так прежде с ней и не станет делать впредь.

Он отвернулся, один кулак прижав ко лбу. А другим он ударил по стене, но не сильно. Как будто наказывал себя, выпуская эмоции. Он разорвал гнев на части, кусок за куском. Сфокусировался на жжении, ужасном огне в его груди, пока тот не вышел.

Это не будешь ты.

И в конце, все, что осталось, было: "Я хочу уйти".

Должно быть где-то другое место, где он еще не был, какая-то почва, где эти эмоции бы не разрастались.

Когда он обернулся, она неподвижно наблюдала за ним. Как только она моргнула, две слезы скатились, как по волшебству, по ее щекам. Быстрые слезы. Те, которые бывают в ваших глазах и скатываются к подбородку раньше, чем ты осознаешь, что плачешь. Адам о таких знал.

— Это правда? — спросил он. Он задал вопрос так тихо, что слова вышли сиплыми, будто скрипка играла слишком мягко.

Еще две слезы стояли в очереди, но, когда она моргнула, они остались в глазах. Сияя, как маленькие озера.

Не ты.

Не он с его убогим гневом, с его долгим молчанием, с его сломленностью.

Не ты.

«Взгляни на себя, Адам, — раздался голос Гэнси. — Просто взгляни».

Не ты.

— Докажи, — прошептал он.

— Что?

Громче:

— Докажи.

Она начала мотать головой.

— Если это не я, то ничего не будет, не так ли?

Она замотала головой сильнее.

— Нет, Адам.

Громче.

— Если это не я, Блу, то это не имеет значения, ведь так? Так ты сказала. Это никогда не буду я.

Она печально сказала:

— Я не хочу ранить тебя, Адам.

— Или это правда, или нет.

Блу положила руку на его грудь и нажала.

— Я не хочу целовать тебя. Мы не будем вместе.

Не ты.

С тех пор, как отец в последний раз ударил его, левое ухо Адама было мертво и безответно. Никакого шипения, никаких помех. Просто отсутствие чувствительности.

Сейчас так ощущало себя все его тело.

— Ладно, — согласился он бесцветным голосом.

Блу вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я сожалею. Правда, сожалею.

— Ладно.

Чувства возвращались, но они были несфокусированными и тусклыми. Мерцающими и нечеткими. Они не будут с ней вместе. Они не будут с Гэнси на одной стороне. Не было больше «не здесь» и «не сейчас». Здесь. Сейчас. Просто вместе будут он и Энергетический пузырь.

Я непостижимый.

Он спускался по лестнице, хотя не помнил, как покинул комнату Блу. Он что-нибудь сказал? Он просто ушел. Не знал куда. Голоса и образы мелькали вокруг него, давя на него со всех сторон.

Один голос прорезал диссонанс. Он был самым тихим в доме.

— Адам, — сказала Персефона, поймав его за рукав, когда он открыл парадную дверь, — время нам поболтать.

Глава 50

Персефона дала ему пирог. Тот был с орехами пекан, она сама его испекла, и ему предоставлялся вариант не брать. Мора хмуро смотрела на него.

— Ты уверена, что так надо, Пи? Наверное, тебе лучше знать…

— Иногда, — признала Персефона. — Ну же, Адам. Мы идем в комнату для предсказаний. Блу может пойти с тобой. Но это будет очень личным.

Он не осознавал, что Блу была там. Он держал голову опущенной. На его руке после прогулки по магистрали остались царапины, из-за которых он безмолвно переживал и которые прятал под краями одежды.

Раздался голос Блу:

— Что происходит?

Персефона махнула рукой, будто объяснение было слишком сложным.

Мора ответила:

— Она выравнивает его внутреннее с его внешним. Примиряя с Энергетическим пузырем, да?

Персефона кивнула.

— Достаточно близко.

— Я пойду с вами, если хотите, — предложила Блу.

Все лица повернулись к ней.

Если он войдет сам по себе, то не будет больше ничего, кроме Адама Перриша.

В некотором смысле, всегда было так. Иногда обстоятельства менялись. Порой погода улучшалась.

Но, в конце концов, все, что у него было, это Адам Перриш.

Ему было проще заставить себя все принять, сказав еще раз: это всего лишь комната для предсказаний.

Он знал, что это неправда. Но это приняло форму правды.

— Мне бы хотелось пойти одному, — сказал он тихим голосом. Он не взглянул на неё.

Персефона поднялась.

— Угощайся пирогом.

Адам угостился.

В комнате для предсказаний было темнее, чем в остальном доме, свет исходил только от массивных свечей, сгрудившихся в центре гадального стола. Адам поставил тарелку на стол.

Персефона закрыла за собой двери.

— Откуси кусочек пирога.

Адам откусил.

Мир приобрел фокус, слегка.

С закрытыми дверями в комнате запахло розами после наступления темноты и спичкой, которую только что задули. А с выключенным светом было до странности трудно определить, насколько большой была эта комната. Хотя Адам прекрасно знал крошечность этого помещения, теперь оно казалось огромным, как подземная пещера. Стены ощущались далекими и неровными, пространство поглощало звуки их дыхания и движения карт.

Адам подумал: «Я сейчас же могу все остановить».

Но это была всего лишь гадальная. Это была всего лишь комната, которая должна была стать обеденной. Ничего здесь не изменится.

Адам знал, ничего из этого не было правдой, но легче было притвориться, что это не так.

Персефона выбрала фотографию со стены. Адам только и успел заметить, что это был снимок стоящего камня в распаханном поле, а потом она поместила его стеклом вверх перед ним. В темноте при свечах изображение исчезло. Все, что было видно, отражалось в стекле; снимок внезапно превратился в водную гладь или зеркало. Свет от свечей закрутился в стекле, не совсем как это происходит в реальности. У него засосало под ложечкой.

— Ты должен это чувствовать, — раздался голос Персефоны с другой стороны стола. Она не села. — Насколько ты далек от равновесия.

Это было слишком очевидно, чтобы согласиться. Он ткнул в стекло с неправильными отражениями.

— Для чего это?

— Магический кристалл, — ответила она. — Способ заглянуть в другие места. Места, которые находятся слишком далеко, чтобы увидеть, места, которые лишь условно существуют, или места, которые не хотят быть увиденными.

Адаму показалось, что он заметил, как в стекле спиралью закручивается дым. Он моргнул. Спираль исчезла. Рука отозвалась резкой болью.

— Куда мы смотрим?

— Куда-то очень далеко, — сказала Персефона. Она улыбнулась ему. Это крошечная, потаенная улыбка, словно птица, выглядывающая из ветвей. — В тебя.

— Такое безопасно?

— Это противоположность безопасности, — ответила Персефона. — На самом деле, лучше бы тебе откусить еще пирога.

Адам откусил.

— А что будет, если я не стану этого делать?

— То, что ты чувствуешь, только ухудшится. Ты, на самом деле, не можешь для начала собрать даже крайние кусочки этой головоломки.

— Но если я это сделаю, — начал Адам, а потом осекся, потому что правда уже жалила, внедрялась и распространялась внутри него, — я изменюсь навсегда?

Она сочувственно склонила голову.

— Ты уже изменил себя. Когда принес жертву. Это просто ее завершение.

Тогда не было никакого смысла ничего не делать.

— Раз так, скажите, как это совершить.

Персефона подалась вперед, но так и не села.

— Ты должен прекратить заниматься раздариванием всего. Ты принес в жертву не свой разум. Начни принимать решения, в которых твои мысли будут только твоими. И помни свою жертву. Ты должен подразумевать именно ее.

— Я подразумеваю, — сказал Адам. Гнев в нем стремился вырваться, внезапный, звенящий и чистый. Это был бессмертный враг.

Она только моргнула, глядя на него своими ясными черными глазами, и ярость отступила.

— Ты обещал быть руками и глазами Энергетического пузыря, но слушал ли ты, о чем он просил?

— Он ни о чем не просил.

Выражение лица Персефоны было понимающим. Ну, конечно же, пузырь просил. Вдруг до него дошло, что было причиной видений и полувидений. Энергетический пузырь пытался привлечь его внимание и мог это сделать только таким способом. Весь этот шум, этот звук, этот хаос внутри него.

— Я не смог понять.

— Это тоже нарушает равновесие, — продолжила она. — Но другой ритуал для другой проблемы. Вот, загляни в себя, но знай: есть вещи, которые вредны. Магический кристалл никогда не бывает безопасным. Никогда не знаешь, кого встретишь в нем.

Он спросил:

— Вы поможете мне, если что-то пойдет не так?

Её черные глаза смотрели в его. Он все понял. Он оставил свою единственную помощь снаружи, в кухне.

— Остерегайся любого, обещающего немедленную помощь, — наставляла Персефона. — Внутри тебя только ты в силах себе помочь.

Они приступили.

Поначалу он видел только свечи. Тоненькое, интенсивное мерцание настоящих свечей и искривленное, непрямое горение в зеркальном стекле. А потом капля воды, казалось, вынырнула из тьмы над ним. Она должна была упасть на стекло, но, вместо этого, легко проникла внутрь через поверхность.

Капля приземлилась в бокал с водой. В один из небольших, пузатых и дешевых, которые обычно заполняли мамины буфеты. Этот Адам держал в руке. Он как раз собирался отпить из него, когда заметил движение. У него не было времени подготовиться к свету… звуку…

Отец его ударил.

— Подожди!.. — воскликнул Адам, объясняя, всегда готовый объяснить, когда тот ударил по выцветшей столешнице на кухне.

Все должно было уже закончиться ударом, но он, казалось, попал в ловушку. Он был мальчиком, ударом, столешницей, разгорающимся гневом, который всем этим управлял.

Оно жило в нем. Этот удар — первый раз, когда отец ударил его — он всегда держал где-то у себя в голове.

«Энергетический пузырь», — подумал Адам.

Он был освобожден от удара. Когда бокал, слишком крепкий, чтобы разбиться, упал на пол, капля воды выскользнула из него и снова полетела. На этот раз она упала в тихую, зеркальную заводь, окруженную деревьями. Между деревьями прокрадывалась темнота, насыщенная, черная и живая.

Адам здесь уже бывал.

Энергетический пузырь.

Он, правда, был здесь, или это сон? А не все ли равно в Энергетическом пузыре?

Это место… Здесь пахло влажной землей под упавшими ветками, слышны насекомые, шебуршащие под гниющей корой, чувствовалось прикосновение все того же ветерка к его волосам, колышущего листья над головой.

В ночной воде у ног Адама кружили красные рыбы. Они создавали своими ртами рябь на поверхности, где капля нарушила целостность. Движение привлекло его внимание к спящему дереву на противоположном берегу. Дерево выглядело так же, как и прежде: массивный старый дуб, сгнивший изнутри достаточно сильно, чтобы в нем мог поместиться человек. Месяцы назад Адам стоял внутри дерева и увидел ужасное будущее. Гэнси умирал из-за него.

Адам услышал стон. Женщина, которую он видел в своей квартире. Самое первое приведение. Она была одета в выцветшее старомодное платье.

— Ты знаешь, чего хочет Энергетический пузырь? — спросил он.

Прислонившись к шероховатой коре спящего дерева, женщина с несчастным видом прижала тыльную сторону ладони ко лбу.

— Auli! Greywaren furis al. Lovi ne…

Это была не латынь. Адам сказал:

— Я не понимаю.

Рядом с ней вдруг появился мужчина в котелке, которого Адам видел в особняке Гэнси. Мужчина умолял:

— E me! Greywaren furis al.

— Мне жаль, — сказал Адам.

Появился еще один дух и потянулся к нему. И еще один. И еще. Предстали все, кто ему являлся, десятки силуэтов. Непостижимо.

Тихий голосок у его локтя произнес:

— Я переведу тебе.

Обернувшись, он увидел маленькую девочку в черном платье. Она так напоминала миниатюрную Персефону: высокие белые волосы, как сахарная вата, узкое лицо, черные глаза. Она взяла его за руку. Её ладони были очень холодными и слегка влажными.

Она встревоженно вздрогнула.

— Перевести правдиво?

Её маленькие пальчики крепко вцепились в его руку. Прежде он её не видел, он был уверен. Она не была одной из всех тех видений, являвшихся к нему после принесения им жертвы. Она была так похожа на Персефону, только искаженная.

— Нет, — сказал он. — Только я могу себе помочь.

Рассердившись, она запрокинула голову назад.

— Ты уже мертв здесь.

Прежде чем он успел отстраниться, она вцепилась в его запястье второй рукой. Из трех царапин закапала кровь. Он мог почувствовать вкус, будто она расцарапала ему язык.

Это было похоже на дурной сон.

Нет. Если это было похоже на сон, если Энергетический пузырь был сном, это значило, что все ему подвластно, если он захочет. Адам, почувствовав себя свободным, встрепенулся. Он не собирался терять разум.

— Энергетический пузырь, — обратился он громко. — Скажи мне, что тебе нужно.

Он потянулся к воде. Та была холодной и иллюзорной, как скольжение его руки по поверхности. Осторожно он зачерпнул одну каплю воды, за которой следовал в видение. Она каталась туда-сюда на его ладони вдоль линии жизни.

Он колебался. По другую сторону этого движения, он знал это наверняка, было нечто, что разделит его с остальными навсегда. Он не знал, насколько сильно. Но он будет где-то, где нет их. Он станет чем-то, чем не будут они.

А он уже таким был.

А потом он оказался внутри капли. Энергетическому пузырю не нужно больше тянуться к нему через призраков. Он больше не нуждался в неуклюжих вспышках своего видения. Никаких отчаянных просьб его внимания.

Он был Энергетическим пузырем, он был спящим деревом, и он был каждым из дубов с корнями, пробивающимися сквозь камни в поисках энергии и надежды. Он чувствовал поток и пульс энергетической линии, проходящей через него — каким грубым, приземленным термином теперь казалось ее имя, когда он чувствовал ее. Теперь он мог вспомнить другие названия, и все они казались ему более подходящими. Дороги фей. Пути духов. Поющие линии. Старые борозды. Хвосты драконов. Дороги грез.

Дороги покойников.

Энергия в нем вспыхивала и гасла, потрескивая, меньше как электричество, больше как запомнившиеся тайны. Она была сильной, всеобъемлющей, а затем исчезала, наступало ожидание. Порой он был только ею, а порой ощущения практически забывались.

И под всем этим он чувствовал древность Энергетического пузыря. Неизвестность. Там было что-то истинное и бесчеловечное по своей сути. Энергетический пузырь просуществовал столько веков до него и просуществует еще множество столетий после. В относительной природе вещей Адам Пэрриш был неважен. Он был такой малостью, всего лишь завитушкой в отпечатке пальца массивной сущности…

Я не соглашался отдавать свои мысли.

Он был бы руками и глазами Энергетического пузыря, но не был бы Энергетическим пузырем.

Он был бы Адамом Перришем.

Он сел обратно.

Он снова был в гадальной. Капля воды покоилась на стекле рамки с фотографией. Напротив него стояла Персефона с тремя кровавыми царапинами на запястье; рукава её были порваны.

Все в комнате виделось Адаму другим. Он только не мог понять в чем. Это было похоже, будто он поменял разрешение своего телевизора от широкоформатного до нормального.

Он не знал, как ему удавалось увидеть черноту глаз Персефоны. Все цвета объединились, чтобы создать черный.

— Они не поймут, — сказала Персефона. Она положила свою колоду карт Таро на стол перед ним. — Они не поняли, когда я вернулась.

— Я другой? — спросил он.

— Ты был и прежде другим, — ответила Персефона. — Но теперь они не могут не заметить этого.

Адам дотронулся до карт. Казалось, прошло очень много времени с тех пор, как он видел колоду на этом столе.

— Что мне нужно с ними сделать?

— Стукнуть по ним, — прошептала она. — Три раза. Они это любят. А затем перетасовать их. А после подержать у своего сердца.

Он легонько постучал костяшками пальцев по колоде, перетасовал карты, а после сгреб их опять. Когда он прижал колоду к груди, карты показались теплыми, как живое существо. Прежде они не были такими на ощупь.

— Теперь спрашивай.

Адам закрыл глаза.

Что теперь?

— Вынь четыре, — сказала Персефона. — Нет, три. Три. Прошлое, настоящее, будущее. Рубашкой вниз.

Адам осторожно выложил три карты на стол. Оформление колоды Персефоны было темным, размытым, едва видимым в полумраке. Изображения, казалось, двигались. Он прочел слова в нижней части каждой карты:

Башня. Висельник. Девятка мечей.

Персефона скривила губы.

Глаза Адама скользили с первой карты, на которой мужчина падал с горящей башни, ко второй, где мужчина свисал с дерева вниз головой. А потом к последней, на которой мужчина плакал, закрыв лицо руками. Третья карта была само отчаяние. Он не мог отвести от неё взгляда.

Адам заметил:

— Такое чувство, будто он очнулся от ночного кошмара.

«Так выглядел бы я, — подумал он, — если бы видение из дерева осуществилось».

Когда Адам поднял глаза на Персефону, он был уверен, что она увидела то же, что и он. Он мог определить по её разгладившимся губам, что в ее глазах жалость. Комната вокруг них растянулась в черноту и безграничность. То ли пещера, то ли старый лес, то ли помещение, зеркальное черное озеро. Будущее продолжало быть чем-то, куда Адам был заброшен: квест, жертва, мертвое лицо лучшего друга.

— Нет, — тихо вымолвил Адам.

— Нет? — эхом отозвалась Персефона.

— Нет. — Он замотал головой. — Может, это и будущее. Но это не конец.

Персефона спросила:

— Ты уверен?

В её голосе присутствовал сигнал, которого не было прежде. Адам поразмыслил над этим. Он подумал о тепле, исходившим от карт, и как он задал вопрос, а они дали ему такой ужасный ответ. Он думал о том, что все еще слышал голос Персефоны, эхом окружающий его, хотя должен был бы поглотиться ближайшими стенами гадальной. Он думал о том, как был Энергетическим пузырем и чувствовал дорогу покойников, проползающую через него.

Он ответил:

— Уверен. Я… я вытяну еще карту.

Он помедлил, ожидая, что она не позволит. Но она просто выжидала. Адам развернул колоду веером и касался рукой каждой карты. Он взял ту, которая на ощупь показалась теплее остальных.

Перевернув карту, он положил её рядом с девяткой мечей.

Облаченная в мантию фигура стояла перед монетой, кубком, мечом и жезлом — все символы всех мастей карт Таро. Над головой плавал символ бесконечности; одна рука была поднята, демонстрируя власть. "Да", — подумал Адам. Понимание кольнуло его, а потом ускользнуло.

Он прочел слово в нижней части карты.

Маг.

Персефона очень протяжно выдохнула и начала смеяться. Это был смех облегчения, который звучал так, будто она совершила пробежку.

— Адам, — сказала она, — доедай свой пирог.

Глава 51

Блу действительно порезалась. После того, как Адам ушел в гадальную, она в качестве эксперимента открыла складной нож, и тот любезно ее атаковал. На самом деле, это была всего лишь царапина. Которая едва ли оправдывала наклеенный лейкопластырь.

Она не чувствовала себя как Блу Сарджент-супергерой или Блу Сарджент-сорвиголова, или крутая Блу Сарджент.

Может, ей не стоило говорить правду.

Даже, несмотря на то, что прошли часы с их ссоры, ее сердце все еще было не на месте. Будто оно не прикреплялось ни к чему, и каждый раз, когда оно билось, оно ходило ходуном по грудной клетке. Она все время проигрывала в памяти их слова. Ей не стоило выходить из себя, ей следовало все сказать ему в самом начале, ей надо было…

Что угодно, только теперь уже все произошло.

«Почему я не могу влюбиться в него?»

Сейчас он спал, раскинувшись поперек дивана, губы естественным образом приоткрылись. Персефона проинформировала Блу, что ожидала от него шестнадцати или семнадцати часового сна после ритуала, и что он может испытывать легкую тошноту или рвоту после пробуждения. Мора, Персефона и Кайла сидели за кухонным столом, склонив головы друг к другу и споря. Время от времени до Блу долетали обрывки разговора: «Нужно сделать это скорее» и «Но ему нужно принять это!»

Она снова посмотрела на него. Он был симпатичным, она ему нравилась, и, если бы она не рассказала ему правду, она могла бы с ним встречаться, как нормальная девчонка, и даже целовать его, не заботясь, что убьет.

Блу стояла у парадной двери, прислонив голову к стене.

Но она так не хотела. Она хотела большего.

Может, и нет ничего иного!

Возможно, она вышла бы на прогулку, только она и розовый складной нож. Они были хорошей парой. Оба неспособны быть открытыми, не ранив при этом кого-нибудь. Она не знала, куда ей пойти.

Она прокралась в гадальную так тихо, чтобы не разбудить Адама или не оповестить Орлу. Подняв трубку, она прислушалась, чтобы убедиться, что никто не делится экстрасенсорным опытом на другом конце. Длинный гудок.

Она позвонила Гэнси.

— Блу? — спросил он.

Просто его голос. Ее сердце само себя сковало. Не полностью, но достаточно, чтобы перестать так сильно дрожать. Она закрыла глаза.

— Забери меня где-нибудь?

Они взяли новоиспеченную Свинью, которая действительно казалась идентичной предыдущей, вплоть до запаха бензина и кашля двигателя при старте. Пассажирское сидение было тем же сломанным виниловым ковшом, как и раньше. А фары на дороге были такими же параллельными лучами слабого золотистого света.

Но Гэнси был другим. Он был одет в обычные широкие штаны, глупые ботинки, белую футболку без воротника и в свои очки на проволочной оправе. Это был ее любимый Гэнси, Гэнси-ученый, без намека Аглионбая в нем. Было что-то ужасное в том, как такой Гэнси заставлял её себя чувствовать.

Когда она залезла внутрь, он спросил:

— Что случилось, Джейн?

— Мы с Адамом поругались, — сказала она. — Я рассказала ему. Не хочу говорить об этом.

Он включил передачу.

— Ты вообще хочешь разговаривать?

— Только если не про него.

— Знаешь, куда хочешь поехать?

— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Так что он вывез их из города и рассказал ей про Ронана и Кавински. Когда он закончил, он продолжал ехать в горы по все более узким дорогам и поведал ей о вечеринке, книжном клубе и сэндвичах с натуральными огурцами.

Двигатель Камаро рычал, отдаваясь эхом от крутого обрыва около дороги. Фары освещали дорогу только до следующего поворота. Блу подтянула к себе ноги и обняла их. Положив щеку на колени, она наблюдала за Гэнси, переключающим передачи и смотрящим то в зеркало заднего вида, то на нее.

Он рассказал ей о голубях, и он рассказал ей о Хелен. Он рассказывал ей обо всем, за исключением Адама. Это было похоже на описание окружности без произнесения самого слова.

— Ладно, — наконец, объявила она. — Теперь ты можешь говорить про него.

В машине возникла тишина… ну, стало меньше звуков. Двигатель ревел, и вялый кондиционер прерывисто дышал на них обоих.

— Ох, Джейн, — внезапно сказал он. — Если бы ты была там, когда мы получили звонок с сообщением, что он идет по магистрали, ты бы… — Он замолчал прежде, чем она узнала, что же она бы сделала. А затем так же внезапно он взял себя в руки. — Ха! Адам разговаривает с деревьями, Ноа проявляется, несмотря на то, что убит, а Ронан разбивает, а затем снова делает мне автомобиль. Что нового у тебя? Верю, что нечто ужасное.

— Ты меня знаешь, — сказала Блу. — Всегда благоразумная.

— Как и я, — торжественно согласился Гэнси, и она радостно засмеялась. — Создание из простых радостей.

Блу коснулась кнопки радио, но не нажала ее. Она уронила пальцы.

— Я ужасно себя чувствую из-за того, что ему сказала.

Гэнси вел Свинью по еще более узкой дороге. Возможно, это была чья-то дорога. В этих горах трудно было такое сказать, особенно после наступления темноты. Насекомые в близко прижатых деревьях выводили трели даже громче, чем двигатель.

— Адам убил себя для Аглионбая, — вдруг сказал он. — И ради чего? Ради образования?

Никто не шел в Аглионбай за образованием.

— Не только, — произнесла Блу. — Престиж? Возможности?

— Но, может, у него никогда не было ни шанса. Может, секрет успеха в генах.

В чем-то большем.

— Это действительно не тот разговор, который я бы хотела вести прямо сейчас.

— Что? О… я не это имел в виду. Я о том, что я богат…

— Не помогает…

— Я богат поддержкой. Как и ты. Ты выросла в любви, не так ли?

Ей даже не пришлось думать, прежде чем кивнуть.

— Я тоже, — продолжил Гэнси. — Я никогда в этом не сомневался. Я даже никогда не думал сомневаться. И даже Ронан вырос с этим, ну, тогда, когда это имело значение, когда он становился той личностью, которой был. Сознательный возраст или как его там. Я бы хотел, чтобы ты встретила его раньше. А воспитание говорит тебе, что ты можешь делать что угодно… До встречи с тобой я привык думать, что все дело в деньгах. Типа, я считал, что семья Адама слишком бедна для любви.

— Ох, но так как мы бедные, но счастливые… — горячо начала Блу. — Такие веселые крестьяне…

— Не надо, Джейн, пожалуйста, — перебил он. — Ты знаешь, о чем я. Я говорю, что с моей стороны это было глупо. Я думал, дело в тяжелых попытках выжить, которые мешают находить время, чтобы быть хорошими родителями. Очевидно, все не так. Потому что ты и я, мы оба… богаты любовью.

— Предполагаю, что так, — согласилась Блу. — Но это не позволит мне пойти в муниципальный колледж.

— Муниципальный колледж! — эхом повторил Гэнси. Его шокированное ударение на «муниципальный» ранило Блу больше, чем она могла признать вслух. Она тихо и печально сидела на пассажирском сидении, пока он не поднял взгляд. — Конечно, ты можешь получить стипендию.

— Она не покроет даже затрат на книги.

— Это же всего несколько сотен долларов за семестр. Правильно?

— А сколько, по твоему мнению, я получаю за смену в «Нино», Гэнси?

— А у них нет каких-нибудь дотаций, которые бы все покрыли?

На нее нахлынуло разочарование. Все, что случилось за день, готово было вырваться из нее.

— Либо я идиотка, либо нет, Гэнси… решай! Либо я достаточно умна, чтобы все разузнать самостоятельно и быть подходящей для стипендии, либо я слишком глупа, чтобы рассмотреть возможности и в любом случае не получать стипендию!

— Пожалуйста, не злись.

Она облокотила голову на дверь.

— Извини.

— Боже, — сказал Гэнси. — Как я хочу, чтобы эта неделя закончилась.

Несколько минут они ехали в тишине: выше, выше, выше.

Блу поинтересовалась:

— Ты когда-нибудь встречал его родителей?

Низким, незнакомым голосом он ответил:

— Я ненавижу их. — И чуть позже: — Те синяки, с которыми он приходил в школу. Был ли когда-нибудь кто-то, кто любил его? Когда-нибудь?

В ее голове Адам ударил кулаком стену ее спальни. Так мягко. Хотя каждый мускул его тела был связан в узел, желая уничтожить препятствие.

Она сказала:

— Посмотри туда.

Гэнси проследил за ее взглядом. Деревья на одной стороне дороги расступались, и внезапно они увидели небольшой гравийный путь, прилипший одной стороной к горе, завивающийся, словно мишура. Вся долина неожиданно оказалась внизу. Хотя сотни звезд были уже видны, небо все еще было раскрашено в глубокий синий, будто причудливым касанием идеалистического художника. Горы с другой стороны долины, однако, были черными, как ночь, а все в небе — нет. Темными, холодными и тихими. А между ними у подножия гор раскинулась вся Генриетта, усыпанная желтыми и белыми огнями.

Гэнси позволил Свинье гладко остановиться. И поставил машину на ручной тормоз. Они оба смотрели в боковое водительское окно.

Это была своего рода дикая, тихая красота, типа той, что не позволяет собой восхищаться. Такая красота, которая всегда причиняет боль.

Гэнси вздохнул слабо, тихо и резко, будто он не хотел позволить красоте уйти. Она переместила взгляд с окна на его голову, наблюдая за ним. Он коснулся большим пальцем своей нижней губы — это был Гэнси, его жест — и сглотнул. Она решила, что так чувствовала себя, когда смотрела на звезды, когда гуляла по Энергетическому пузырю.

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Блу.

Он не ответил сразу. А потом, когда ответил, удерживал глаза на виде за окном.

— Я был по всему миру. Жил больше чем в одной стране каждый год. Европа, Южная Америка и… Самые высокие горы, самые дикие реки и самые красивые деревни. Я не говорю это для показухи. Я просто говорю, потому что пытаюсь понять, как я мог посетить так много мест и все же только здесь чувствовать себя как дома. Это единственное место, которому я принадлежу. А потому что я пытаюсь понять как, создан ли я для этого места, это…

— …настолько больно, — закончила Блу.

Гэнси повернулся к ней, его глаза были такими яркими. Он просто кивнул.

«Почему, — мучительно подумала она, — это не мог быть Адам?»

Она произнесла:

— Если ты разберешься, скажешь мне?

Он же умрет, Блу, не надо…

— Я не знаю, призваны ли мы разобраться, — ответил он.

— О, мы разберемся, — очень неистово сказала Блу, стараясь загнать поглубже то чувство, что в ней поднималось. — Если ты не собираешься, я сделаю это сама.

Он парировал:

— Если ты разберешься первой, расскажешь мне?

— Естественно.

— Джейн, в этом свете… — начал он, — …ты… Боже. Боже. Мне нужно прояснить голову.

Он внезапно распахнул дверь и вышел, ухватившись за крышу, чтобы сделать это быстрее. Он хлопнул дверью и обошел машину сзади, пройдясь рукой по волосам.

Машина стала абсолютно тихой. Она слышала стрекотание насекомых, пение лягушек и медленное щебетание птиц, которым все должно быть известно лучше. Время от времени остывающий двигатель испускал небольшой вздох, словно дыхание. Гэнси не возвращался.

В темноте на ощупь она открыла дверь. Она нашла его облокотившимся на багажник машины, скрестившим руки на груди.

— Прости, — сказал Гэнси, не глядя на нее, когда она облокотилась на машину рядом с ним. — Это было очень грубо.

Блу думала о нескольких вариантах ответа, но не смогла ни одного сказать вслух. Она чувствовала себя одной из ночных птичек, поселившихся внутри нее. Та упала и неловко возилась при каждом ее дыхании.

Он умрет, и это будет больно…

Но она коснулась его шеи, прямо на линии волос над воротником рубашки. Он все еще был совсем неподвижен. Его кожа оказалась горячей, и она очень-очень слабо почувствовала его пульс под своим большим пальцем. Все было не так, как с Адамом. Ей не нужно было догадываться, что делать с руками. Они сами знали. Вот так все должно было ощущаться с Адамом. Меньше как притворство, а больше как нечто предрешенное.

Он закрыл глаза и наклонился, всего чуть-чуть, так, что ее ладонь легла на его шею, пальцы раскинулись от уха до плеча.

Все внутри Блу настаивало: «Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь».

Гэнси нежно поднял ее руку со своей кожи, держа ее так официально, словно в танце. Он поднес ее к своим губам.

Блу замерла. Абсолютно. Ее сердце не билось. Она не моргала. Она не могла сказать: «Не целуй меня». Она даже не могла сформулировать: «Не надо».

Он просто склонил щеку и край губ к ее костяшкам пальцев, а потом положил ее руку обратно ей на колени.

— Я знаю, — сказал он. — Я не буду.

Ее кожа пылала при воспоминании о его губах. Побитая птичка ее сердца вздрогнула и снова вздрогнула.

— Спасибо, что помнишь.

Он вернул взгляд на долину.

— Ох, Джейн.

— Что «ох, Джейн»?

— Он не хотел, чтобы я это делал, знаешь? Он говорил мне не пытаться затащить тебя за наш столик тем вечером в Нино. Мне пришлось его уговаривать. А потом я выставил себя таким идиотом… — Он повернулся к ней. — Что ты думаешь?

Она просто смотрела на него. «Что я гуляла не с тем парнем. Что я сломала Адама сегодня вечером вообще без причины. Что я вообще не благоразумная…»

— Я думала, ты был придурком.

Он благородно добавил:

— Спасибо, Господи, за прошедшее время. — А потом: — Я не могу… мы не можем так с ним поступить.

Внутри нее что-то кольнуло.

— Я не вещь. Которую можно иметь.

— Нет, Боже, конечно, ты не вещь. Но ты знаешь, что я имею в виду.

Она знала. И он был прав. Они не могли так с ним поступить. В любом случае, она не могла так поступить с собой. Но как быть с катастрофой в ее груди, на ее губах, в ее голове.

— Я бы хотел, чтобы тебя можно было поцеловать, Джейн, — сказал он. — Потому что я вымаливал бы у тебя всего один поцелуй. Подо всем этим. — Он взмахнул рукой на звезды. — А потом мы бы никогда не заговорили об этом снова.

Это может быть концом.

«Я хочу чего-то большего».

Она произнесла:

— Мы можем притвориться. Всего разок. А потом мы никогда не заговорим об этом снова.

Каким странным, меняющимся человеком он был. Гэнси, который повернулся к ней сейчас, был на мир далек от высокомерного парня, которого она впервые встретила. Без каких-либо колебаний она протянула руки вокруг его шеи. Кем была эта Блу? Она ощущала себя чем-то большим, чем ее тело. Высокой, словно звезды. Он склонился к ней — ее сердце снова скрутилось — и прижал свою щеку к ее. Его губы не касались ее кожи, но она чувствовала его дыхание, горячее и неровное, на своем лице. Его пальцы широко расположились по обе стороны ее спины. Ее губы были так близки к его подбородку, что она ощутила намек на щетину их кончиками. Это были мята и воспоминания, прошлое и будущее, и ей казалось, она делала так прежде и стремилась повторять снова.

«Ох, на помощь, — думала она. — Помогите, помогите, помогите».

Он отстранился. И сказал:

— А теперь мы никогда не заговорим об этом снова.

Глава 52

Той ночью, после отъезда Гэнси на встречу с Блу, Ронан извлек одну из зеленых таблеток Кавински из своих еще не стираных джинсов и вернулся в кровать. Подпирая угол, он протянул руку Чейнсо, но она его проигнорировала. Она стащила сырный крекер и сейчас была очень занята складыванием всякой всячины сверху него, чтобы быть уверенной, что Ронан никогда не заберет его назад. Хоть она и постоянно оглядывалась на его протянутую руку, она притворялась, что не видит ее, и добавила крышку от бутылки, конверт и носок к груде вещей, скрывающих крекер.

— Чейнсо, — позвал он. Не резко, но преднамеренно. Признав его тон, она перелетела к кровати.

Вообще она не наслаждалась лаской, но она поворачивала голову налево и направо, пока Ронан мягко прочертил маленькие перья по обе стороны от ее клюва. Он задался вопросом, как много энергии нужно было взять из энергетической линии, чтобы создать ее? Что требовало больше: вынуть человека или машину?

Телефон Ронана завибрировал. Он наклонился, чтобы прочесть входящее сообщение: «Твоя мама звонит мне после того, как мы проводим день вместе».

Ронан уронил телефон на простынь. Обычно имя Кавински, высвечивающееся на экране, вызывало у него странное чувство безотлагательности, но не сегодня вечером. Не после многих часов, проведенных с ним. Не после снов о Камаро. Ему сначала нужно было проанализировать все это.

«Спроси меня, о чем был мой первый сон».

Чейнсо раздраженно клюнула жужжащий телефон. Она многому научилась у Ронана. Он перекатывал зеленую таблетку в руке. Он не станет доставать что-либо сегодня из сна. Без знаний о том, что они делают этим энергетической линии. Но это не значит, что он не мог все еще выбрать, о чем видеть сон.

«Моя любимая подделка — Прокопенко».

Ронан положил таблетку обратно в карман. Он чувствовал тепло, сонливость и… просто прекрасно. На этот раз он чувствовал себя прекрасно.

Сон не ощущался оружием, скрытым внутри его мозга. Он знал, что мог сейчас выбрать сон о Барнс, если бы постарался, но он не хотел сна о чем-то, чего не существовало в мире.

«Я собираюсь сожрать тебя заживо, чувак».

Ронан закрыл глаза. Он думал: «Отец. Отец. Отец». И когда открыл глаза снова, старые деревья двигались сверху вокруг него. Небо над головой было черным и полным звезд. Все пахло дымом гикори и самшита, семенами трав и лимонным чистящим средством.

И там был его отец, сидящий в темно-сером БМВ, которую нагрезил много лет назад. Он был изображением Ронана, как и Деклана, как и Мэттью. Симпатичный дьявол, у которого один глаз цвета обещаний, а второй — цвета тайн. Когда он увидел Ронана, он опустил окно.

— Ронан, — позвал он.

Прозвучало так, будто бы он имел в виду: «Наконец-то».

— Отец, — откликнулся Ронан.

Он собирался сказать: «Я скучал по тебе».

Но он продолжал скучать по Найлу Линчу столько, сколько его знал.

Усмешка расколола лицо его отца. Он обладал самой большой улыбкой в мире, и он передал ее своему младшему сыну.

— Ты разобрался, — сказал он. Он приложил палец к губам. — Помнишь?

Музыка доносилась из открытого окна БМВ, которая принадлежала Найлу Линчу, но теперь Ронану. Парящая мелодия, исполняемая на ирландской волынке, рассеивалась в деревьях.

— Я знаю, — ответил Ронан. — Расскажи мне, что ты имел в виду в завещании.

Его отец произнес:

— T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

Завещание фактически действует, пока не будет создан новый документ.

— Это лазейка, — добавил его отец. — Лазейка для воров.

— Это ложь? — поинтересовался Ронан.

Потому что Найл Линч был самым большим лжецом из всех них, и он вложил все это в своего старшего сына.

Небольшая разница между ложью и секретом.

— Я никогда не лгу тебе.

Его отец завел БМВ и сверкнул неторопливой улыбкой. Что за усмешка у него была, что за дикие глаза, каким созданием он был. Он нагрезил себе всю жизнь и смерть.

Ронан сказал:

— Я хочу вернуться назад.

— Так возьми, — предложил его отец. — Теперь ты знаешь как.

И Ронан знал. Потому что Найл Линч был лесным пожаром, морским приливом, автомобильной аварией, опускающимся занавесом, стремительной симфонией, катализатором с планетами внутри него.

И он передал все это среднему сыну.

Найл Линч вытянул руку. Он сжал ладонь Ронана в своей. Двигатель ревел; даже держа руку Ронана, нога его отца лежала на педали газа, на пути в другое место.

— Ронан, — произнес он.

И это прозвучало, будто он имел в виду:

«Проснись».

Глава 53

После того, как дом затих, Блу отправилась в постель и натянула одеяло на лицо. Сна не было ни в одном глазу. Мысли были заняты унылым выражением лица Адама, выдуманной Ронаном Камаро и дыханием Гэнси на ее щеке.

Ее разум уцепился за запах мяты и связал его с воспоминанием о нем, с тем, которого у Гэнси еще нет: первый раз, когда она его увидела. Не в «Нино», когда он просил ее о свидании от лица Адама.

А в ту ночь на церковном дворе, когда мимо проходили все мертвые в будущем духи. Один год — самый долгий срок, что оставался у тех духов. Они были бы мертвы к следующему кануну дня Святого Марка.

Она увидела своего первого призрака: парня в аглионбайском свитере, его плечи были забрызганы темными каплями дождя.

— Как тебя зовут?

— Гэнси.

Она не могла сделать это неправдой.

Внизу неожиданно Кайла сердито подняла голос.

— Ну, я сама сломаю эту чертову штуковину, если обнаружу, что ты снова ее используешь.

— Тиран! — в ответ выкрикнула Мора.

Голос Персефоны вмешался дружелюбно, слишком тихо, чтобы расслышать.

Блу покрепче закрыла глаза. Она видела дух Гэнси. Одна рука испачкана в грязи. Она чувствовала его дыхание.

Его руки прижимались к ее спине.

Сон не приходил.

Несколько аморфных минут спустя Мора постучала подушечками пальцев по открытой двери Блу.

— Спишь?

— Как всегда, — ответила Блу.

Ее мать забралась на узкую кровать Блу. Она отдернула подушку на несколько сантиметров, насколько позволила Блу. Тогда она улеглась позади Блу, мать и дочь, словно ложки в сушилке. Блу снова закрыла глаза, вдыхая мягкий гвоздичный аромат ее матери и исчезающий мятный запах Гэнси.

Спустя мгновение Мора спросила:

— Ты плачешь?

— Только чуть-чуть.

— Почему?

— Типичная грусть.

— Ты грустишь? Что-нибудь произошло?

— Еще нет.

— Ах, Блу. — Ее мама обернула руки вокруг нее и дышала в ее волосы у основания шеи. Блу думала о том, что сказал Гэнси о богатстве любовью. И она думала об Адаме, все еще лажащем на их диване внизу. Если у него нет никого, кто бы обернул свои руки вокруг него, когда ему грустно, можно ли его простить за то, что он позволяет злости вести его?

Блу поинтересовалась:

— Ты плачешь?

— Только чуть-чуть, — сказала ее мама и неподобающе сопливо вздохнула.

— Почему?

— Типичная грусть.

— Ты грустишь? Что-нибудь произошло?

— Еще нет. Давным-давно.

— Это противоположные понятия, — сообщила Блу.

Мора снова хмыкнула.

— Не совсем.

Блу вытерла глаза наволочкой.

— Слезы нам не подходят.

Ее мать вытерла глаза об футболку на плече Блу.

— Ты права. Что нам подходит?

— Действия.

Мора мягко улыбнулась.

«Как же это, должно быть, ужасно, — думала Блу, вновь вернувшись мыслями к Адаму, — не иметь матери, которая бы тебя любила?»

— Да, — согласилась она. — Как же ты мудра, Блу.

На другой стороне Генриетты Серый Человек ответил на звонок. Это был Гринмантл.

Без какой-либо преамбулы он сказал:

— Дин Аллен.

Серый Человек, держа телефон в одной руке, а книгу в другой, не ответил ничего сразу. Он отложил свой изодранный экземпляр «Англосаксонских загадок» обложкой вниз на журнальный столик.

Телевизор лепетал на заднем плане; один шпион встретил другого на мосту. Они обменивались заложниками. Им было сказано придти в одиночку. Они не пришли в одиночку.

Ему понадобилось неожиданно много времени, чтобы понять значение слов Гринмантла. А затем, когда до него дошло, понадобилось даже больше времени, чтобы понять, почему Гринмантл их сказал.

— Все верно, — продолжил Гринмантл. — Тайна пропала. Было не так уж и трудно выяснить, кто ты. Оказывается, англосаксонская поэзия — очень маленькое поле деятельности. Даже на уровне старшекурсника. А ты знаешь, как хорошо я справляюсь со старшекурсниками.

Серый Человек не был Дином Алленом долгое время. Отказаться от идентификации выходило труднее, чем можно было бы ожидать, но Серый Человек был более терпелив и предан, чем большинство. Обычно кто-либо менял одну личность на другую, но Серый Человек хотел быть никем. Нигде.

Он коснулся видавшего виды сгиба книги. «ic eom wrжtlic wiht on gewin sceapen».

Гринмантл добавил:

— Итак, я хочу его.

(Я прекрасная вещь, созданная для борьбы.)

— У меня его нет.

— Конечно, Дин, конечно.

— Не называйте меня так.

«nelle ic unbunden жnigum hy ran nymюe searosжled».

— Почему нет? Это же твое имя, не так ли?

(Я нервный и никому не подчиняюсь; только когда искусно связан…)

Серый Человек ничего не сказал.

— Итак, ты не собираешься менять свою историю, Дин? — спросил Гринмантл. — И ты все еще продолжаешь отвечать на мои звонки. Это значит, ты знаешь, где оно, но у тебя его еще нет.

Столько лет он закапывал это имя. Дин Аллен, как предполагалось, не существовал. Была причина, почему он его бросил.

— Скажу тебе вот что, — произнес Гринмантл. — Я скажу тебе вот что. Ты получаешь Грейворен и навещаешь меня Четвертого Июля, подтвердив мне номер своего рейса. Или я рассказываю твоему брату, где ты.

Не дергайся, Дин.

Логика уплыла от Серого Человека. Он очень тихо сказал:

— Я рассказал вам о нем конфиденциально.

— Я конфиденциально тебе платил. Оказывается, ему не терпится узнать, где ты, — сообщил Гринмантл. — Мы побеседовали, Дин. Говорит, он потерял связь с тобой посреди разговора, который он хотел бы завершить.

Серый Человек выключил телевизор, но голоса все еще гудели на заднем плане.

— Дин, — позвал Гринмантл. — Ты там?

Нет. Не совсем. Цвет утекал со стен.

— Мы договорились?

Нет. Не совсем. Оружие не договаривалось с рукой, которая его держала.

— Два дня — достаточный срок, Дин, — сказал Гринмантл. — Увидимся на другой стороне.

Глава 54

Адам Перриш и Серый Человек проспали двадцать один час. Пока они спали без сновидений, Генриетта готовилась к празднованию Дня Независимости США. Флаги подняли на флагштоки перед автосалонами. Вывески о параде предупреждали потенциальных автолюбителей о пересмотре их выбора мест парковки. На окраине фейерверки были куплены и пригрежены. Двери были закрыты и позже вышибались. На Фокс Вей 300 Адаму тихо исполнилось восемнадцать. Кайлу позвали в ее офис, чтобы убедиться, что ничего важного не было украдено во время взлома. На Фабрике Монмаут белая Митсубиши с набором ключей в зажигании и нарисованным ножом на одной стороне появилась среди ночи на стоянке. На ней держалась записка, гласившая:

«Это тебе. Такая, как тебе нравится: быстрая и безликая».

Гэнси нахмурился, глядя на запутанный почерк.

— Думаю, ему надо прийти к соглашению со своей половой жизнью.

Ронан, жевавший кожаные браслеты, отбросил их от зубов и сказал:

— Невозможно прийти к соглашению, имея три яйца.

Такого рода шутки были нормальны в отношении Ноа. Но Ноа здесь не было.

А в доме экстрасенсов просыпался Адам. Согласно Море, он перекинул ноги через диван, прошелся до кухни, где выпил четыре стакана гранатового сока и три чашки одного из наиболее ядовитых лечебных чаев, поблагодарил Мору за пользование их диваном, сел в свой трехцветный автомобиль и уехал, проделав все это за десять минут.

Спустя пятнадцать минут, как сообщила Мора, Персефона спустилась вниз с сумочкой в форме бабочки и в паре заметных ботинок на трехдюймовом каблуке и со шнуровкой до бедра. Подъехало такси, и она забралась в него. Такси увезло ее в том же направлении, где скрылась трехцветная машина.

Через двадцать минут Кавински написал Ронану: «Мошонка».

Ронан ответил: «Говнюк».

Кавински: «Придешь на День Независимости?»

Ронан: «Ты бы остановился, если бы узнал, что это уничтожит мир?»

Кавински: «Боже, это было бы шикарно».

— Ну? — поинтересовался Гэнси.

Ронан сказал:

— Я бы не стал ставить на переговоры.

Семь минут спустя Мора, Кайла и Блу уселись в измученный Форд и поехали забрать Ронана и Гэнси, чтобы направиться в кипящий день.

Гэнси выглядел, как король, даже сидя на потертом заднем сидении общего автомобиля Фокс Вей. Возможно, особенно, когда сидел на заднем сидении общего автомобиля. Он поинтересовался:

— Что мы делаем?

Мора ответила:

— Действуем.

Глава 55

— Почему мы здесь, чувак? — спросил Ронан. Его глаза следовали за Чейнсо, которая с тревогой скакала по столешнице. Он приносил ее в достаточное количество новых мест, чтобы ее это долго не беспокоило, но она не была бы по-настоящему счастлива, пока не исследовала бы весь периметр. Она остановилась, чтобы клюнуть абсолютно милую, раскрашенную на птичью тему банку для печенья. — Здесь больше проклятых петухов, чем в фильме Хичкока.

— Ты про «Птицы»? — поинтересовался Гэнси. — Потому что я не припомню в нем цыплят. Хотя, это было давно.

Они стояли в домашней, подземной кухне в подвале «Pleasant Valley. Ночлег и завтрак». Кайла рыскала по шкафам и ящикам, возможно, это была ее версия исследования комнаты, типа Чейнсо.

Она уже обнаружила вафельницу и пистолет и положила оба предмета на круглый обеденный стол.

Блу стояла в дверях, осматриваясь вокруг, наблюдая, куда ушла ее мать. Ронан предположил, что она, должно быть, поругалась с Гэнси; она держалась от него так далеко, как только могла. Рядом с Ронаном Гэнси дотянулся и провел пальцами по одному из темных, выставленных на виду бревен. Ему явно было некомфортно после рассказа Моры про Адама во время поездки. Гэнси был человеком привычки, и он хотел здесь Адама, он хотел здесь Ноа, он хотел всем нравиться, и он хотел быть главным.

Ронан понятия не имел, чего он хотел. Он проверил телефон. Его интересовало, правда ли то, что сотворил Кавински. Он задавался вопросом, гей ли Кавински. Он обдумывал, стоит ли ему идти на вечеринку Дня Независимости. Его интересовало, куда подевался Адам.

— Линч, — обратился к нему Гэнси. — Ты вообще слушаешь?

Он поднял голову.

— Нет.

На столешне Чейнсо отрывала кусочки от рулона бумажных полотенец. Он щелкнул пальцами, и она с наглым бульканием перелетела со столешни на стол, когтями издав царапающий звук при приземлении. Ронан неожиданно почувствовал удовлетворение в ней, как в создании из сна. Он даже не просил о ней. Его подсознание на этот раз послало ему что-то хорошее вместо чего-то смертоносного.

Гэнси спросил у Кайлы:

— Почему мы здесь?

Кайла эхом повторила:

— Да, Мора, почему мы здесь?

Мора вышла из другой комнаты, позади нее Ронан мельком увидел угол кровати и серый чемодан. Раздался звук лязгания пузырьков, протекшего крана.

Она отряхнула ладони и присоединилась к ним на кухне.

— Потому что когда мистер Грей придет сюда, я хочу посмотреть ему в глаза и убедить его не похищать тебя.

Гэнси толкнул Ронана локтем.

Ронан резко поднял взгляд.

— Что? Меня?

— Да, тебя, — продолжила Мора. — Мистер Грей был послан сюда, чтобы получить объект, который позволяет владельцу доставать предметы из снов. Грейворен. Как тебе известно, это ты.

Он ощутил легкий трепет при слове «Грейворен».

«Да, это я».

Кайла добавила:

— И, невероятно, но на твое обаяние выпадает убедить его пощадить тебя.

Он злобно улыбнулся ей. Она злобно улыбнулась в ответ. Обе улыбки говорили: «У меня есть твой номер».

Не было ни одной части Ронана, которая бы удивилась этой новости. Какая-то часть, как он понял, была удивлена, что на это ушло так много времени. Он чувствовал, что кое-что должно было это ему подсказать: ему говорили не возвращаться в Барнс, а он вернулся. Его отец говорил ему никому не рассказывать о своих снах, а он рассказал. Одно за другим он нарушал каждое правило в своей жизни.

Конечно, кто-то искал. Конечно, они его нашли.

— Он не единственный, кто ищет, — внезапно вмешалась Блу. — Не так ли? Вот к чему все эти взломы.

Вполне невероятно она предъявила розовый складной нож, сделав акцент на этом предложении. До сих пор маленький нож был самой шокирующей штукой в беседе.

— Боюсь, что так, — ответила Мора.

«Грабители», — неожиданно вспомнил Ронан.

Гэнси сказал:

— Они…

Но Ронан перебил:

— Он тот, кто избил моего брата? Я должен купить ему открытку, если это он.

— А это важно? — спросила Мора в тот же момент, когда Кайла задала свой вопрос:

— Думаешь, твой брат кому-нибудь что-нибудь рассказал?

— Уверен, что да, — мрачно сообщил Ронан. — Но не волнуйся… ничего из этого не является правдой.

Гэнси взял контроль в свои руки. Ронан слышал в его голосе облегчение, что он знал о ситуации достаточно, чтобы так поступить. Он интересовался, правда ли, что мистер Грей хотел похитить Ронана, знал ли его наниматель, что Грейворен определенно в Генриетте, что было известно другим.

Наконец, он спросил:

— Что будет с мистером Греем, если он вернется ни с чем?

Мора поджала губы.

— Позвольте использовать слово «смерть» как краткую версию последствий.

Кайла добавила:

— Но для целей принятия решения предположим что-нибудь похуже.

Блу пробормотала:

— Он может взять Джозефа Кавински.

— Если они заберут другого парня, — сказала Кайла, — они вернутся за змеем.

Это было сказано с резким движением ее подбородка в сторону Ронана. Затем ее глаза переместились к Море.

Серый Человек стоял в дверном проеме позади Моры с серым чемоданом в одной руке и серым пиджаком, перекинутым через другую. Он положил их вниз и выпрямился.

Повисла тяжелая тишина, которая иногда бывает, когда наемник входит в комнату.

Казаться чрезмерно заинтересованным чем-либо было против природы Ронана, но он ничего не мог с этим поделать и уставился на Серого Человека. Это был мужчина из Барнс, мужчина, который забрал коробку-паззл. Он бы никогда не употребил слово «наемник» в отношении него. Для Ронана «наемником» было что-то другое. Вышибала. Бодибилдер.

Герой действий. Этот осторожный хищник не был ничем таким. Его строение было скромным, все движения хитрыми, но его глаза…

Ронан вдруг был им напуган. Он был напуган им так же, как он был напуган ночными кошмарами. Потому что они убивали его раньше, они бы убили его снова, и он точно помнил боль каждой смерти. Он ощущал страх в груди, в лице и в затылке. Острый и колючий, как монтировка.

Чейнсо взобралась на плечо Ронана и низки пригнулась, глядя на Серого Человека. Она пронзительно каркнула всего один раз.

В свою очередь, Серый Человек смотрел на них со сдержанным выражение лица. Чем дольше он смотрел на Ронана и Чейнсо, тем больше хмурились его брови. И чем дольше он смотрел, тем ближе подвигался Гэнси к Ронану, почти незаметно. В каком-то смысле, это заставило Серого Человека глядеть на пространство между ними, а не на Ронана.

Наконец, Серый Человек заговорил:

— Если я не вернусь с Грейвореном в День Независимости, они расскажут моему брату, где я, и он убьет меня. Он будет делать это очень медленно.

Ронан верил ему, как не верил большинству вещей в жизни. Это было реально, как воспоминание: этого странного человека замучили бы в ванной одного из мотелей Генриетты, и потом его бы выбросили, и никто никогда бы его не искал.

Серому Человеку не нужно было рассказывать ни одному из них, насколько легко ему было бы просто доставить Ронана его нанимателю. Ему также не нужно было говорить ни одному из них, насколько легко было бы сделать это против воли Ронана. Хоть Кайла и стояла рядом с пистолетом, который она достала из шкафа — теперь Ронан видел, зачем — Ронан не верил в это. Если бы пришлось им противостоять мистеру Грею, он подумал, что мистер Грей бы победил.

Это как слышать приближение ночных кошмаров во снах. Их неизбежность.

Очень мягко Гэнси произнес:

— Пожалуйста.

Мора вздохнула.

— Братья, — сказал Серый Человек. Он не имел в виду Деклана или Мэттью. Тут же сила покинула его. — Меня не заботят птицы.

А затем, спустя мгновение:

— Я не похититель.

Мора бросила довольно многозначительный взгляд на Кайлу, которая притворилась, что не заметила.

— Вы уверены, что ваш брат способен найти вас? — спросил Гэнси.

— Я уверен, что не могу вернуться домой, — сообщил Серый Человек. — У меня там ничего нет, кроме моих книг… Мне нужно оставаться в движении долгое время. У меня ушло два года на то, чтобы он потерял меня. И даже если я уеду, это не остановит других. Они выслеживают энергетические аномалии, проходящие через Генриетту, и прямо сейчас все они указывают на него.

Он посмотрел на Ронана.

Гэнси, пришедший в ужас от идеи Серого Человека, вынужденного отказаться от своих книг, нахмурился еще сильнее.

— Ты мог бы нагрезить Грейворена? — Блу спросила Ронана.

— Я не передаю это никому другому, — проворчал Ронан. Он понимал, что должен быть добрее, они, в конце концов, пытаются ему помочь. — Это уничтожает энергетическую линию. Ты хочешь снова увидеть Ноа? Я останавливаюсь.

А Кавински нет. Это было бы, словно стоять рядом с гигантской мишенью.

— Вы могли бы солгать, — предложила Кайла. — Дайте им что-нибудь, скажите, что это Грейворен, и позвольте думать, будто они недостаточно умны, чтобы разобраться, как он работает.

— Мой наниматель, — сказал Серый Человек, — не очень понимающая личность. Если он когда-нибудь обнаружит или заподозрит обман, будет очень ужасно всем нам.

— Что они мне сделают? — спросил Ронан. Сделают Кавински? — Если вы меня сдадите?

— Нет, — сказал Гэнси, будто отвечал на совершенно другой вопрос.

— Нет, — согласился Серый Человек.

— Не говори «нет», — настаивал Ронан. — Нахрен, расскажи мне. Я не сказал, что поступлю так. Я просто хочу знать.

Серый Человек поставил свой чемодан на стол, открыл его и убрал туда пистолет, положив его поверх аккуратно сложенных брюк. Он закрыл чемодан.

— Его не интересуют люди. Его интересуют вещи. Он найдет то, что заставит тебя работать, и изымет это. Положит в стеклянную коробку с ярлыком, и когда его гостям будет достаточно вина, он приведет их туда, где ты, и будет демонстрировать им то, что внутри тебя. А потом они будут восхищаться другими вещами в других случаях рядом с тобой.

Когда Ронан не дрогнул (Серый Человек не мог знать, что Ронан сделал бы что угодно, только бы не дрогнуть), он продолжил:

— Возможно, он бы сделал для тебя исключение. Но это бы заключалось в том, что он поместил бы всех вас в стеклянную коробку. Он хранитель. Он будет делать то, что ему нужно, для своей коллекции.

Ронан все еще не дрогнул.

Серый Человек сказал:

— Он приказал мне убить твоего отца так жутко, как я только мог, и оставить тело там, где бы его обнаружил старший сын. Так он бы признался, где Грейворен.

Какой-то момент Ронан не двигался. У него ушло много времени, чтобы осознать, что Серый Человек сказал, как убил Найла Линча. Мозг Ронана был идеально чистым. А затем он сделал то, что было нужно: он бросился на Серого Человека. Чейнсо подорвалась в воздух.

— Ронан! — завопили сразу порядка трех голосов.

Серый Человек издал небольшой «уфф» от свирепости столкновения. Три или четыре удара приземлились на его тело. Сложно сказать, было ли это благодаря умениям Ронана или снисходительности Серого Человека. Затем Серый Человек мягко перебросил Ронана через обеденный стол. Подростки и сумки рассыпались по линолеуму на другой стороне.

— Мистер… Грей! — кричала Мора, забыв его фальшивое имя в пылу момента.

Чейнсо кубарем налетела на лицо Серого Человека. Как только он перевел на нее взгляд, Ронан кинулся Серому Человеку в живот. Он как-то умудрился вставить несколько матерных слов во время удара. Серый Человек в поисках опоры ударился затылком о дверной косяк.

— Вы, должно быть, шутите! — Это была Кайла. — Ты! Красавчик! — Она забыла настоящее имя Гэнси в пылу момента. — Останови его!

— Я думаю, это оправданно, — ответил Гэнси.

Серый Человек провел Ронану захват головы и шеи.

— Я понимаю, — обратился он к Ронану. — Но это не было чем-то личным.

— Это. Было. Личным. Для. Меня.

Ронан ударил одним кулаком Серому Человеку по колену, а другим — прямо ему в промежность. Серый Человек отбросил его. Пол резко поднялся и коснулся виска Ронана.

Возникла пауза, заполняемая только дыханием двух запыхавшихся человек.

Голосом, заглушенным плиткой, прижатой к щеке, Ронан произнес:

— Не важно, как много вы для меня сделаете, я никогда вас не прощу.

Серый Человек, согнувшись, оперся на дверной косяк. Он пропыхтел:

— Они никогда не прощают.

Ронан поднялся. Блу вручила ему Чейнсо. Серый Человек выпрямился. Мора вручила ему его пиджак.

Серый Человек вытер ладонь о брюки. Он посмотрел на Чейнсо, а потом сказал:

— На День Независимости, если я не придумаю идеи получше, я позвоню своему нанимателю и скажу ему, что Грейворен у меня.

Остальные уставились на него.

— А затем, — продолжил Серый Человек. — Я скажу ему, что придержу его для себя, и он не сможет им владеть.

Последовала долгая-долгая пауза.

— И что потом? — спросила Мора.

Серый Человек посмотрел на нее.

— Я сбегу.

Глава 56

Адам вел трехцветную машину так скрытно, как только мог, чтобы добраться до поля, где раньше был Энергетический пузырь. Когда он не смог заставить машину ехать дальше, то припарковал её в траве и пошел пешком. Раньше он был здесь с другими, а они использовали GPS и электро-магнитный датчик, чтобы найти Энергетический пузырь. Он же теперь в них не нуждался. Он сам был детектором. Если он сосредоточится, то сможет почувствовать энергетическую линию глубоко под ним. Она потрескивала и мерцала, исчезала и появлялась. Держа свои руки ладонями вниз, он медленно шел через высокую траву, следуя трепещущей энергии. То и дело у него на пути из травы катапультировались кузнечики. Он смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на змей. Над головой тлеющее небо уступило дорогу на западном горизонте штормовым облакам. Его не беспокоил дождь, но вот молнии… молнии.

Вообще-то, молнии могли быть полезными. Он сделал мысленную заметку на будущее.

Он поднял взгляд на гряду деревьев по правую сторону от него. Они еще не начали сбрасывать свои листья. Как бы там ни было, у него имелось несколько часов до начала бури. Он пропустил стебли сквозь пальцы.

Давно он уже себя так не чувствовал — будто мог посвятить свои мысли чему-то иному, чем тогда, когда заставлял себя заснуть. Словно его разум был огромным, стрекочущим и голодным. Будто все было возможно, если он только заставит себя очень сильно постараться. Вот так он себя чувствовал до того, как поступил в Аглионбай.

«Мир, я иду».

Он пожалел, что не подумал захватить колоду карт Таро с Фокс Вей 300. То, что Энергетический пузырь мог использовать, чтобы проще общаться с ним. Может, потом он вернется вместе с ними. Сейчас, казалось, куда важнее вернуться на то место, где энергетические линии были самыми сильными.

«Я буду твоими руками. Я буду твоими глазами».

Такую сделку он заключил. А взамен он мог почувствовать в себе Энергетический пузырь. Энергетический пузырь не мог предложить ему глаза и руки. Но он был чем-то другим. Чем-то, что он хотел назвать жизнью, душой или познанием.

Это была древняя сила.

Адам шел дальше и дальше под нарастающую багряность грозовых туч. Что-то в нем говорило: «ааа» и «ааа», и «ааа». Опять и опять, принося облегчение, что он стал снова самим собой, собой и чем-то большим, что он был одинок, и ему не надо было беспокоиться, будто он причинит кому-то вред или захочет кого-то еще.

Он шел к крошечному ручью, который до этого вел его в Энергетический пузырь, а теперь привел только к большему полю.

Встав на колени, он поднял руки над струйкой воды. Этого никто не видел, но он все равно улыбался все шире и шире. Потому что впервые, когда они были возле этого ручья, Гэнси держал электромагнитный датчик над водой и наблюдал, как замигали красные огоньки. Он был так взволнован этими огоньками — они что-то обнаружили, прибор говорил им, что они что-то нашли!

А теперь Адам чувствовал это в своих руках. Он ощущал это в своем позвоночнике. Он мог мысленно видеть карту. Энергетическая линия протекала под ним волнами энергии, но здесь она отклонялась, сталкивалась с препятствием и, проходя сквозь воду, пропутешествовала на поверхность. Это был всего лишь ручеек, только маленькая трещина, так что он был небольшой утечкой.

Прогремел гром, напоминая Адаму о времени. Он выпрямился и последовал за ручьем вверх через нарастающее поле. Энергетическая линия крепла внутри него, сбивая работу его сердца, но он продолжал идти. Энергетического пузыря сейчас здесь не было, но его воспоминание, как он прошел через него впервые, было таким же ясным, как его преодоление. Вот, где они вскарабкались между двумя скалами, следуя за ручьем. Вот, где деревья начали увеличиваться в диаметре, а их большие суставы корней выбивались из-под лесного земляного настила. Вот мох окутал стволы.

А вот озеро и спящее дерево. Первое место, где Энергетический пузырь изменил себя ради Гэнси, и первое место, где магия по-настоящему открыла себя остальным.

Он помедлил. Его видение в спящем дереве давило на разум. Гэнси на земле, умирающий.

Разъяренный от горя Ронан, выплевывающий в Адама:

— Теперь ты счастлив, Адам? Этого ты хотел, да?

Теперь такого не произойдет. Он изменит свое будущее. Он выберет другой путь.

В отдалении угасал и разрывался гром. Глубоко вздохнув, чтобы пересилить себя, Адам пробрался через траву туда, где спящее дерево стояло прежде… должно было стоять… все еще стоит? Никакое видение не овладело им, но он чувствовал прилив энергетической линии под ногами.

Да, вот где ему нужно быть. Присев на корточки, он убрал траву и приложил ладони к почве.

Земля была горячей, как живой организм. Он закрыл глаза.

Он чувствовал направление движения энергетической линии, тянувшейся по обе стороны от него. На сотни миль в одну сторону и еще на сотни в другую. А дальше, там, где линии пересекались друг с другом, образовались вспышки, и он на какое-то мгновение был ими ослеплен. Вероятной бесконечностью чудес. Глендовер был уже чудом, но если на каждой линии, что он чувствовал, было по чуду, этого хватило бы на всю жизнь, если только у него будет терпение на них смотреть.

«Ох, Гэнси», — внезапно подумал он. Потому что у Гэнси хватало терпения рассматривать. И потому что предметы хотели быть найденными Гэнси. Он сейчас должен быть здесь.

Нет. Ничего бы не вышло, если он был бы здесь. Для этого нужно быть в одиночестве.

Адам отбросил мысли о Гэнси и обо всех этих пересечениях, а сосредоточился только на энергетической линии под ним. Он мчался вдоль нее, следуя за пиками и спадами энергии. Вот она хлынула через подземную реку. Побежала через разломы пород, оставшихся после землетрясения. Взорвалась, пробегая через родник. Заискрила, пробегая под трансформатором.

Неудивительно, что пузырь был так истощен грезами. Он был изношенным проводом, энергия которого вытекала из сотен различных точек.

— Я чувствую, — прошептал он.

В траве вокруг него шептался ветер. Он открыл глаза.

Если он мог залатать эти точки, как электрик обматывает провод изолентой, то, возможно, он мог оказаться еще и достаточно сильным, чтобы вернуть Энергетический пузырь на место.

Адам поднялся. Он был рад определить суть проблемы. Это всегда было самой трудной частью.

В двигателе, в школе, в жизни. Решения принимались легко, когда ты знал, что на твоем пути.

Энергетический пузырь нетерпеливо что-то бормотал. Голоса щекотали его изнутри и потрескивали в уголках его глаз.

«Постой», — подумал он. Как бы ему хотелось, чтобы у него с собой были карты. Что-то сосредоточило его мысли на том, что ему пытался сказать Энергетический пузырь. «Я не способен понять тебя. Подожди, пока я не смогу понять тебя».

Когда он посмотрел вниз вдоль склона, то увидел приближающуюся женщину. Он прикрыл глаза рукой. Сначала он думал, что она была одним из проявлений Энергетического пузыря. Конечно, с такого расстояния она казалась причудливой и ненастоящей: величественное облако волос, серое платье, высокие сапоги, закрывающие ноги целиком.

Но потом он увидел, что у неё имелась тень, очертания и масса, и она слегка запыхалась.

Ему навстречу вскарабкалась Персефона, а затем встала перед ним, уперев руки в бока. Она медленно повернулась по кругу, оглядывая открывающийся вид, восстанавливая дыхание.

— Зачем вы здесь? — спросил он её. Затем ли она здесь, чтобы вернуть его обратно? Чтобы сказать ему, что он ошибался, будучи таким уверенным?

Она улыбнулась ему, странно, озорно и искренне. Он подумал, что это жестокая насмешка той ее зеркальной версии, ужасного ребенка из ритуала. Ничего похожего на эту воздушность и шепот человека перед ним. Расстегнув молнию на своей сумочке-бабочке, она извлекла оттуда черный шелковый мешок. Эта ткань была из тех, которые хотелось потрогать, гладкая, мерцающая и легкая. Казалось, этот мешок — единственное содержимое её сумки.

— Адам, ты ушел до того, как я успела отдать тебе вот это, — сказала она, вручая маленький шелковый мешочек.

Адам принял ткань, чувствуя ее вес. Что бы ни находилось внутри, оно было неопределенно теплым и живым, как этот холм.

— Что это?

После того, как задал вопрос, он внезапно подумал: как она как раз перед этим позаботилась назвать его по имени. Это могло быть неважно. Но, казалось, будто она напоминала ему, кем он был.

Адамом. Адамом Перришем.

Он вытряхнул содержимое мешочка себе на другую ладонь. На него выскочило слово.

Маг.

Персефона объяснила:

— Мои карты Таро.

«Эй, Линч, я не для того оставлял машину, чтобы просто сидеть, пока ты пыхтишь III»

Глава 57

Серый Человек расплатился с «Pleasant Valley: ночлег и завтрак» и выехал из гостиницы. Прямо сейчас он поставил чемодан возле двери в спальню Моры. Он не распаковывал его. Оставалось совсем немного времени до Четвертого Июля. Не было смысла.

Кайла сказала:

— Немного поэзии, взамен я сделаю тебе выпить.

Серый Человек ответил:

— «Сердца пусть наши будут решимостью полны,

А храбрость и отвага силы духа пусть будут ей верны.

Хотя силы наши на исходе».

Потом он прочел эти же строки на древнеанглийском.

Кайла приготовила ему напиток.

Потом Мора делала что-то с маслом, а Кайла что-то с беконом, а Блу в целях самообороны варила на пару брокколи. В другой части дома Джими готовилась к ночной смене, а Орла отвечала на неумолкающие звонки по горячей экстрасенсорной линии. Серый Человек путался под ногами, пытаясь быть полезным. Он понимал, что это обычный вечер на Фокс Вей 300: шум, волнение и беспорядок. Это было что-то вроде абсурдного танца, ловкого и сбивающего с толку. Блу с Морой кружили по своим орбитам; Мора с Кайлой — по своим. Он наблюдал, как босые ноги Моры танцуют по кухонному полу.

Эта обстановка была полной противоположностью всему тому, чего он придерживался последние пять лет.

Как же ему хотелось остаться.

«Такая жизнь не для таких, как ты», — твердил он себе.

Но на этот вечер он притворится.

За ужином Кайла поинтересовалась:

— Итак, что дальше?

Она единственная ела еду с беконом.

Блу, ужинавшая только брокколи, ответила:

— Наверное, мы должны найти способ заставить Джозефа Кавински перестать грезить.

— Хорошо, а чего он хочет? — спросила Мора

Блу пожала плечами из-за горы брокколи.

— Чего хочет наркоман? Ничего.

Мора нахмурилась, глядя в свою тарелку со сливочным маслом.

— Иногда всего.

— В любом случае, — ответила Блу. — Не вижу, как бы мы могли это разрешить.

Серый Человек вежливо предложил:

— Я мог бы с ним поговорить этим вечером ради тебя.

Блу отрезала ножом кусочек брокколи.

— Звучит здорово.

Мора одарила её взглядом.

— Что означает, «нет, спасибо».

— Нет, — сказала Блу, двигая бровями. — Это означает, что если есть возможность заставить его чувствовать себя никчемным, почему нет?

— Блу Сарджент! — Мора была в шоке. — Я не растила тебя такой жестокой!

Кайла, которая выдохнула частички бекона, смеясь, схватилась за стол, пока не откашлялась.

— Нет, — сказала угрожающе Блу. — Но порой и с хорошими детьми случаются плохие вещи.

Серый Человек забавлялся.

— Предложение в силе до моего отъезда.

Раздался телефонный звонок. Они услышали, как Орла отчаянно пытается до него добраться. Мора, довольно улыбаясь, схватила трубку телефона, стоявшего внизу, и некоторое время слушала.

— Какая замечательная идея. Её будет труднее отследить, — сказала Мора в трубку. Обращаясь к сидящим за столом, она произнесла: — Гэнси предлагает мистеру Грею взять вместо арендованной машины Митсубиши. О, он говорит, что, вообще-то, это была идея Ронана.

Этот жест очень согрел Серого Человека. Действительность его спасения была намного сложнее, чем он признался кому-либо из них. Нужно было побеспокоиться о машине, деньгах на еду, деньгах на бензин. Он оставил у себя в раковине, там дома, в штате Массачусетс, грязную кастрюлю, теперь он будет всегда об этом думать.

Помогло бы уже то, что ему не придется угонять Разочарование Цвета Шампанского. У него был дар угонщика, но ему жаждалось простоты.

Мора произнесла в телефон:

— Нет-нет, Адама здесь нет. Полагаю, он с Персефоной. Уверена, что с ним все в порядке. Может, хочешь поговорить с Блу? Нет?…

Блу углубилась в свою тарелку и нанесла брокколи очередной удар.

Мора повесила трубку. Она, сощурившись, поглядела на Блу.

— Вы двое опять поссорились?

Блу пробормотала:

— Ага. Определенно.

— Я и с ним могу поговорить, — предложил Серый Человек.

— Я в порядке, — ответила она. — Но спасибо. Моя мать не растила меня такой жестокой.

— Как и моя меня, — заметил Серый Человек.

Он ел своё брокколи и масло с беконом, а Мора ела свое масло, а Кайла ела свой бекон.

А следом был еще один безумный танец уборки после ужина и борьбы за душ, телевизор, и чьё будет кресло. Мора нежно взяла его за руку и повела на задний двор. Под черные раскидистые ветви бука. Они целовались, пока комары не стали беспощадными, и не начался дождь.

Позже, когда они уже лежали в её постели, его телефон загудел вызовом, но на этот раз звонок был переведен на голосовую почту. Каким-то образом он знал, что все кончится именно так.

— Привет, Дин, — сказал его брат. Его голос был тягучим, легким, терпеливым. В этом смысле браться Аллен были похожи. — Генриетта — симпатичное местечко, не так ли?

Глава 58

— Скорей.

Персефона с Адамом особо не разговаривали друг с другом той ночью, и когда накаутирующее солнце взошло следующим утром, а когда они все же заговаривали друг с другом, обычно все умещалось в одно слово: скорей. Они уже объездили дюжину других точек, чтобы восстановить энергетическую линию, некоторые находились на расстоянии двух часов, и сейчас гнали обратно в Генриетту.

Теперь Адам стоял на коленях рядом с больной розой на очередном заднем дворе. Его перепачканные руки уже были прижаты к земле. Они копали, чтобы отыскать камень, который, он знал, был спрятан где-то под землей. Персефона караулила, поглядывая на вьюн на другой стороне двора.

— Скорей, — еще раз сказала она. День Независимости был жарок и беспощаден. За горами медленно проплывала гряда облаков, и Адам уже знал, каким будет день: жара будет расти и расти, пока не оборвется в еще одной какофонии летней грозы.

Молнии.

Пальцы Адама нашли камень. Все время одно и то же в местах утечек линии: камень или вода, которая путала и меняла направление энергетической линии. Иногда Адаму приходилось всего лишь развернуть камень, чтобы почувствовать, как энергетическая линия сразу же встает на место, просто, как щелкнуть выключателем. В другие разы, ему, правда, пришлось экспериментировать и передвигать камни туда-сюда или вообще убирать их, или копать траншеи, чтобы перенаправить поток. А случалось, что ни он, ни Персефона не могли понять, что же требовалось сделать, и тогда они прибегали к советам одной или двух карт Таро. Персефона помогала ему разобраться, что карты пытались сказать. Тройка посохов: построить мост через ручей этими тремя камнями. Семерка мечей: просто выкопать самый большой из камней и положить его в трехцветную машину.

Использование карт таро было похоже на начало изучение им латыни. Он танцевал на грани того мгновения, когда бы понимал все предложение без необходимости переводить каждое слово.

Он был истощен и бодр, чувствовал эйфорию и тревогу.

Скорей.

Что делало эти камни особенными? Он не знал. Пока не знал. Почему-то они напоминали камни Стоунхендж[59] и Каслрига[60]. Что-то в них проводило силу энергетической линии и вытягивало из нее энергию.

— Адам, — снова сказала Персефона. Не было никаких признаков машины, но она хмуро уставилась на дорогу. Её пальцы были такими же грязными, как и его; её изящное серое платье было в пятнах. Она походила на куклу, отрытую на свалке. — Поторопись.

Этот камень был больше, чем он ожидал. Где-то двенадцать дюймов в поперечном сечении, и, кто ж знал, насколько глубоко он лежал под землей. Не было никакой возможности добраться до него, не выкопав при этом розу. Он поспешно схватил лопату, лежавшую рядом. Пронзил почву, выкорчевал деформированную розу, отбросил её в сторону. Ладони его вспотели.

— Мне жаль, — предложила Персефона.

— Что, простите?

Она пробормотала:

— Ты должен извиниться, когда убиваешь что-то.

У него ушло где-то несколько секунд, чтобы понять, что она говорит о розе.

— Она все равно умирала.

— Умирала и умерла — разные вещи.

И пристыженный, Адам пробормотал извинения, прежде чем воткнуть кончик лопаты под камень. Камень легко высвободился. Персефона перевела на него вопросительный взгляд.

— Этот забираем, — тут же ответил он. Она кивнула. Камень отправился к остальным на заднее сидение.

Они только-только вернулись обратно на улицу, когда другой автомобиль рванул на подъездную дорожку, которую они только что покинули.

Чуть не попались.

Трехцветный автомобиль был укомплектован камнями, но этот последний врезался в сознание Адама больше остальных. «Этот может быть полезным с молнией, — подумал он. — Для… чего-нибудь. Для концентрации энергетической линии в Энергетическом пузыре. Для создания… врат».

Скорей.

— Почему сейчас? — спросил он её. — Почему все те части линии износились?

Она не отрывала взгляда от карточного расклада на приборной панели. Размытое, обведенное чернилами искусство было похоже на мысли, а не на изображения.

— Они не просто износились. Сейчас это более очевидно из-за большего потока, протекающего через них. Как по проводам. В прошлом жрицы позаботились бы о линии. Сохранили бы ее. Именно этим мы и занимаемся сейчас.

— Как Стоунхендж, — сказал он.

— Тот очень большой и как пример — клише, но да, — мягко ответила она.

Она подняла взгляд к небу. Облака на горизонте стали чуточку ближе, с того момента, когда он смотрел на них в последний раз; они были все еще белыми, но начинали собираться в кучевые.

— Интересно, — произнес он, скорее обращаясь к себе, чем к ней, — что было бы, если все энергетические линии были бы восстановлены.

Она предположила:

— Подозреваю, что это был бы совершенно иной мир с совершенно другими приоритетами.

— Плохой? — спросил он. — Мир был бы плохой?

Она посмотрела на него.

— Иной ведь не значит плохой, да? — уточнил он.

Персефона вновь вернулась к своим картам. Вжик. Она перевернула еще одну карту.

«Мне бы следовало позвонить на работу», — подумал Адам. Он должен был работать сегодня вечером. Прежде он никогда не отпрашивался по болезни. «Мне бы следовало позвонить Гэнси».

Но времени не было. Им предстояло обойти еще столько мест до того, как… пока…

Скорей.

Когда они выбрались на магистраль, внимание Адама зацепилось за белый Митсубиши, просвистевший в противоположном направлении по другую сторону разделительной полосы. Кавински.

Но Кавински ли был за рулем? Адам вытянул шею, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида, но та другая машина уже казалась всего лишь размытым пятнышком на горизонте.

Персефона перевернула карту. Дьявол.

Совсем внезапно Адам совершенно точно знал, почему они спешили. Он знал с прошлой ночи, что ему нужно привести в порядок энергию линии, чтобы восстановить Энергетический пузырь. Задача, разумеется, важная, но не вопрос жизни и смерти.

Но сейчас он точно знал, ради чего такая спешка. Они восстанавливали линию для Энергетического пузыря. Они восстанавливали линии именно теперь, потому что она понадобится Ронану. Сегодня вечером.

Скорей.

Глава 59

Первое, что заметил Ронан в церкви четвертого июля, был синяк под глазом священника. Второе — Мэттью там не было. Третье, что он заметил, было место для двоих на скамье рядом с Декланом. Каждый в церкви Святой Агнесс знал, что братья Линч не приходят в церковь поодиночке.

Это было странно расстраивающее зрелище. Первые несколько недель после смерти Найла Линча мальчики всегда оставляли место для их матери, как будто она магическим образом придет где-то посреди службы.

«Я работаю над этим», — подумал Ронан, а затем вытолкнул эту мысль из головы.

Он немного опоздал к специальной мессе; это было похоже на дерзость. К тому времени, как он сел на скамью рядом с Декланом, маленькая помятая женщина уже начала нараспев доносить первые чтения. Это был отрывок, который Ронан любил в детстве: «Этим я горжусь». На самом деле Ронан опоздал из-за того, что они с Гэнси забирали Серого Человека из офиса фирмы по прокату автомобилей. Парни отдали ему Митсубиши, а взамен Ронан получил назад коробку-паззл. Выглядело справедливой сделкой. Вещь из сна на вещь из сна.

Деклан внимательно посмотрел на Ронана. Он прошипел:

— Где Мэттью?

— Это ты мне скажи.

Прихожане на скамье за ними многозначительно зашелестели.

— Тебя не было здесь в воскресенье. — Голос Деклана нес в себе весь вес обвинения. — И Мэттью говорит, ты даже не объяснил.

Ронан был вынужден виновато сознаться самому себе, что это было правдой. Он лежал на капоте выдуманного Камаро и даже на секунду не задумался, какой это был день. Тогда он понял, на что намекает Деклан… Что возможно, Мэттью мстил Ронану за исчезновение без объяснений. Правда была в том, что обманом заставить Ронана посетить церковь вдвоем с Декланом было бы превосходным наказанием, но это вообще не походило на дело рук Мэттью.

— Ой, да ладно, — прошептал Ронан. — Он не настолько умен.

Деклан выглядел потрясенным и ядовитым. Его всегда так волновала правда.

— Ты ему звонил? — спросил Ронан.

— Не отвечает. — Деклан сощурился, как будто эта неспособность поднять трубку телефона инфекцией передалась его самому младшему брату от Ронана.

— Ты видел его этим утром?

— Ага.

Ронан пожал плечами.

— Он не пропускает. — Ответным высказыванием подразумевалось: в отличие от тебя.

— Пока не пропускал.

— Это все твоя ошибка, — затихнув, сказал Деклан. Его глаза метнулись к пустому месту на скамье рядом с Ронаном, а затем к священнику. — Я говорил тебе держать рот на замке. Я говорил тебе держать голову опущенной. Почему на этот раз ты не можешь просто делать то, что тебе говорят?

Кто-то пнул спинку их скамьи. Это сподвигло Ронана на чрезвычайно некатолическое действие. Он обернулся через плечо, элегантно и опасно, и приподнял бровь, глядя на мужчину средних лет, сидящего позади него. Он ждал. Мужчина опустил глаза.

Деклан шлепнул его по руке.

— Ронан.

— Прекрати вести себя так, будто ты все знаешь.

— О, я знаю достаточно. Я точно знаю, что ты такое.

Были времена, когда это утверждение просочилось бы в Ронана, как яд. Сейчас на это не было времени. В относительном порядке вещей мнение его старшего брата котировалось очень низко. Фактически, Ронан был здесь только из-за Мэттью, и без Мэттью у него не было причин оставаться. Он поднялся со скамьи.

— Ронан, — свирепо прошептал Деклан. — Куда ты собрался?

Ронан приложил палец к губам. Улыбка расползлась по обе стороны от пальца.

Деклан только покачал головой, подняв руку, как будто он закончил с Ронаном. И это, естественно, была еще одна ложь, потому что он никогда не закончит с Ронаном. Но в данный момент восемнадцатилетие и свобода казались намного ближе, чем раньше, и ложь не имела значение.

Как только Ронан толкнул большие, тяжелые церковные двери — те же самые двери, в которые он заходил с недавно нагреженной Чейнсо — он достал телефон и набрал номер Мэттью.

Сработала голосовая почта.

Ронан не поверил. Он сел в БМВ, чтобы возвратиться в Монмаут, и позвонил опять.

Голосовая почта.

Он не мог это так оставить. Он не знал почему. Не то чтобы Мэттью никогда не игнорировал свой телефон. И не совсем то чтобы Мэттью никогда не игнорировал церковь, особенно дополнительную праздничную мессу.

Это было лицо Серого Человека, избитый священник и мир, включивший свое ухо.

Он завел автомобиль и отправился в тлеющий центр города. Удерживая руль коленом, позвонил опять. Голосовая почта.

Это ощущалось неправильным.

Когда он въехал на парковку снаружи Монмаута, сообщение пришло с номера Мэттью.

Наконец-то.

Ронан установил ручник, заглушил машину и посмотрел на экран.

«Что такое, ублюдок?»

Такого он вообще не ожидал от младшего брата. До того, как он успел придумать ответ, сообщение также пришло и с номера Кавински.

«Что такое, ублюдок?»

Что-то плохое перевернулось внутри Ронана.

Спустя мгновение Кавински прислал сообщение снова.

«Принеси что-нибудь веселое на вечеринку, или мы посмотрим, какая из таблеток работает лучше всего на твоем брате».

Без паузы Ронан раскрыл телефон и позвонил Кавински.

Кавински ответил сразу.

— Линч, я предполагал, что услышу тебя.

Ронан потребовал:

— Где он?

— Знаешь, я же спрашивал первые несколько раз мило. Ты придешь на День Независимости? Ты придешь? Ты собираешься? На, возьми этот ублюдочный автомобиль. Ты придешь? Ты поступил некрасиво. Принеси что-нибудь впечатляющее сегодня вечером.

— Не собираюсь, — сказал Ронан.

Тысяча ночных кошмаров о смерти Мэттью. Кровь в его кудрях, кровь на его зубах, мухи в его глазах, мухи в его животе.

— Ох, — произнес Кавински с таким неторопливым гадким смехом в голосе. — Я думаю, собираешься. Или я продолжу испытывать разные штуки на нем. Он может быть моим финалом сегодня ночью. Бум! Хочешь увидеть, как что-нибудь ворвется…

Ронан повернул ключ и опустил ручник. Дверь в Монмаут открылась, и там стоял Гэнси, подняв одну руку, задавая вопрос.

— Тебе не сойдет это с рук.

— Сошло с дорогим старым папочкой, — заметил Кавински. — И с Прокопенко. И, без обид, с твоим братом, но они создали больше проблем.

— Это была неправильная игра. Я уничтожу тебя.

— Не подведи меня, Линч.

Глава 60

Гэнси примчался на Фокс Вей 300 до грозы. Он не стучал. Просто внезапно ворвался, когда Блу расшнуровывала ботинки после возвращения с временной работы по выгуливанию собак.

— Джейн? — позвал он. У нее в животе что-то перевернулось. — Блу!

Вот тут Блу поняла, что что-то было действительно неправильно. Ронан ворвался следом, и, если бы она не узнала этого по Гэнси, она бы поняла все по Ронану. Он был похож на загнанное животное с дикими глазами. Когда он остановился, то оперся на дверной косяк рукой, ухватившись пальцами.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

Они рассказали.

В ту же секунду она сопровождала их на парад Дня Независимости, где они безуспешно искали Мору и Кайлу. Они подъехали к дому Кавински, но нашли его пустым. Затем, уже во второй половине дня, Блу направила их на место проведения гонок в Генриетте — ежегодное место проведения вечеринки по случаю Дня Независимости Кавински. Казалось невозможным, что ни Гэнси, ни Ронан там никогда не были. Невероятно, что Блу, ученица обычной старой Школы Маунтин-Вью, обладала специальными знаниями о Кавински, в отличие от них. Но, возможно, эта часть Джозефа Кавински была не очень-то аглионбайской.

Вечеринка Дня Независимости Кавински имела дурную славу. Два года назад у него фактически был танк для запуска финального фейерверка. Полноразмерный серо-зеленый танк с русскими символами, нарисованными сбоку. Конечно, это был только слух, который и остался слухом, потому что в конце истории он взорвал и танк тоже. Блу знала старшеклассника, у которого хранилась металлическая пластина от него.

Три года назад мальчик из школы в трех округах отсюда был доставлен в больницу с передозировкой чего-то, что в больнице никогда не видели. Хотя такая передозировка и не впечатлила людей. Это просто пятнадцатилетний Кавински уже был способен вытягивать детей и на расстояние в сорок пять минут езды. По статистике, вы, вероятно, не собирались умирать на вечеринке Кавински.

Каждый год десятки машин в ожидании побед стояли на месте проведения гонок. Никто не знал, кто их пригнал, и куда они девались позже. Не имело значения, есть ли у тебя права. Все, что тебе было нужно, это знать, как нажать на педаль газа.

В прошлом году Кавински якобы отправил фейерверк так высоко в воздух, что ФБР пришли к нему домой, чтобы допросить. Блу нашла эту историю довольно подозрительной. Конечно, если вместо этого речь не шла о Департаменте Национальной Безопасности.

В этом году две машины скорой помощи и четыре автомобиля полиции были припаркованы в полумиле от места гонок. Достаточно близко, чтобы прибыть во время. Не достаточно близко, чтобы наблюдать.

Кавински был неприкосновенен.

Место проведения гонок — длинное, пыльное поле, окруженное холмами — было уже заполнено, когда они туда добрались. Откуда-то гремела доброжелательная и жизнерадостная музыка. Аромат барбекю заполнял воздух наряду с запахом древесного угля и задрипанных хот-догов. Никакого признака алкоголя. Ни печально известных автомобилей, которые предположительно заполоняли место гонок позже. Были только старый Мустанг и Понтиак лицом друг к другу внизу площадки, подбрасывая в воздух резину и пыль, пока зрители подбадривали их криками, но парочка казалась ужасно игривой и спокойной. Здесь были как взрослые, так и дети. Ронан уставился на девочку, держащую воздушный шарик, будто бы она была озадачивающим созданием.

Это было явно не то, что каждый из них ожидал.

Гэнси стоял в грязи и с сомнением осматривался вокруг.

— Ты уверена, что это вечеринка Кавински?

— Еще рано, — сказала Блу. Она глядела вокруг себя. Ее разрывали желание быть узнанной кем-нибудь из школы и желание не быть замеченной вместе с парнями из Аглионбая.

— Его тут не может быть, — сообщил Ронан. — Ты, должно быть, ошиблась.

— Я не знаю, тут ли он уже, — проворчала Блу, — но это то место. Всегда было это место.

Ронан уставился на один из динамиков. Он играл что-то, что, как думала Блу, называлось «яхт-рок». Он был еще больше заведен к этому моменту. Люди оттаскивали своих детей с его дороги.

— Джейн говорит, что это то место, — настаивал Гэнси. — Значит, это то место. Давайте изучим тут все.

И они изучили. Когда послеполуденные тени стали длиннее, они проталкивались сквозь людей, спрашивая о Кавински, и смотрели за зданиями на краю площадки. Они его не нашли, но когда вечер перерос в ночь, характер вечеринки неуловимо изменился. Первыми исчезли маленькие дети. Затем начали пропадать взрослые, их место занимали старшеклассники или студенты колледжа. Появились красные пластиковые стаканы. Яхт-рок стал темнее, глубже и развращеннее.

Мустанг и Понтиак исчезли. Девушка предложила Блу таблетку.

— У меня есть запасные, — объяснила она Блу.

Нервные окончания внезапно и больно разгорелись под кожей у Блу. Она покачала головой.

— Нет, спасибо.

Когда девушка спросила Гэнси, он просто уставился на нее слишком долго, не понимая, что это грубо, пока не стало слишком поздно. Это было так далеко от мира Ричарда Гэнси, что у него совсем не хватало слов.

А потом Ронан швырнул таблетки с руки девушки на землю. Она плюнула ему в лицо и пошла прочь.

Ронан медленно обернулся вокруг себя.

— Где ты, придурок?

Включились прожектора.

Толпа приветствовала радостными возгласами.

Динамики бормотали на испанском. Басы стучали у Блу под ногами. Настоящий гром гремел над головами.

Автомобили газовали, и толпа расступилась, чтобы их пропустить. Каждый вскинул руки в воздух, прыгая, танцуя, празднуя. Кто-то крикнул:

«Боже, храни Америку!»

Десять белых Митсубиши заехали на площадку для гонок. Они были идентичны: черные раскрытые рты, расползающиеся по бокам изображения ножей, гигантские спойлеры. Но одна помчалась по полосе перед другими, а затем дернулась в бок, проскользив перед массивным ударом в пыль. Она спряталась в облаке, ничего не было видно, кроме фар, прорезающихся сквозь грязь.

Толпа сходила с ума.

— Это он, — сказал Ронан, уже проталкивая себе путь сквозь подростков.

— Линч, — обратился Гэнси. — Ронан! Не поддавайся!

Но Ронан был уже в нескольких шагах от него, направляясь строго к одинокому автомобилю. Пыль осела, и стал виден Кавински, стоящий на крыше.

— Давайте жечь что-нибудь! — голосил Кавински. Он щелкнул пальцами, давая указание. Последовало шипение и хныкание, и внезапно первый фейерверк этой ночи взвился в хаотичную, синюю высь над прожекторами. Он засмеялся, громко и дико. — Нахер вас всех! — Он сказал что-то еще, но это было потеряно в возрастающей музыке. Басы били по ним.

— Мне это не нравится, — крикнул Гэнси на ухо Блу.

Но другого пути не было.

Они догнали Ронана, когда тот достиг Кавински, который теперь стоял рядом с открытой дверью машины. Независимо от того, каким был вводный залп, это оказалось достаточно неприятно.

— О, привет, — усмехнулся Кавински. Его глаза наткнулись на Блу и Гэнси. — Папочка. Дик, какой у тебя странный гетеросексуальный партнер на сегодняшнюю ночь. У Линча проблемы с результативностью?

Ронан вцепился в горло Кавински, и на этот раз Блу не стала сердиться. Еще один фейерверк засвистел в черноту над головами. Молния прочертила дугу рядом с ним.

— Где он? — прорычал Ронан. Это едва ли были слова.

Кавински казался вполне беззаботным. Он указал на автомобиль позади него, а потом на еще один и на другой. Немного сдавленным тоном он сказал:

— В той машине. Или в той. Или в той. Или в той. Ты знаешь такие штуки. Они все одинаковые.

Он ударил коленкой Ронана в живот. Задохнувшись, Ронан выпустил его.

— Вот в чем дело, Линч, — произнес Кавински. — Когда я говорил «со мной или против меня», я на самом деле не думал, что ты выберешь «против меня».

Блу подскочила, когда одна Митсубиши дернулась позади нее, взвыл двигатель, водоворотом закружилась пыль. Она уже думала о том, что им следовало бы сделать, чтобы обыскать их все. Чтобы отслеживать те, которые они бы уже остановили и проверили. Все автомобили были идентичными с одинаковыми номерами штата Вирджиния: ВОР[61].

— Но в некотором роде, — добавил Кавински, — так лучше. Ты знаешь, как мне нравится все взрывать.

Ронан сказал:

— Я хочу своего брата.

— Сначала, — Кавински открыл ладонь, демонстрируя зеленую таблетку, — спаси свою жизнь. Я вернусь, дорогуша.

Он бросил таблетку на язык.

За секунду он упал на колени, а затем облокотился на машину. Блу и Гэнси непонимающе смотрели на распростертое перед ними тело Кавински. Вены поднимались вверх по его рукам, пульс на горле стучал в такт с басами.

— Черт, — ругался Ронан, ныряя в машину, распахивая центральный бардачок и копаясь в его содержимом. Он нашел то, что искал — еще одну зеленую таблетку. — Черт, черт.

— Что происходит? — потребовала ответа Блу.

— Он грезит, — сказал Ронан. — Кто знает, за чем он туда отправился. Ни за чем хорошим. Чертов Кавински!

— Мы можем его остановить? — спросил Гэнси.

— Только если вы его убьете, — ответил Ронан. Он сунул таблетку в рот. — Заберите Мэттью. И валите на хрен отсюда.

Глава 61

Ронан на всех парах мчался в сон. Когда он приземлился, локти о почву были изодраны в кровь. Кавински был уже здесь, изодранный шипами, впившимися ему в лицо. Деревья, с которыми Ронан был так хорошо знаком, напали на него когтями веток. Что-то в Кавински было неправильного цвета или что-то в сравнении с деревьями вокруг него. Складывалось такое чувство, будто сон изобразил его самозванцем.

— Походу, у нас одно и то же секретное место, — сказал Кавински. Он ухмыльнулся. Лицо его было испещрено мелкими царапинками от колючек.

Ронан ответил:

— Не такой уж ты вор сегодня.

— Некоторыми ночами, — сказал Кавински, лыбясь во все зубы, — ты просто берешь. Значение соглашения преувеличивают.

Ветви затряслись над ними обоими. Гроза собиралась и прогрохотала, близко и реально, реально, реально.

— Ты не должен этого делать, — произнес Ронан.

— Больше ничего нет, старик.

— Есть реальность.

Кавински рассмеялся, услышав это слово.

— Реальность! Реальность — это то, что нагрезели тебе другие.

— Реальность — место, где есть другие люди, — заметил Ронан. Он распростер руки. — Что здесь, Кей? Ничего! Никого!

— Только мы.

Это заявление, усиленное грёзой, с трудом поддавалось пониманию. «Я знаю, что ты», — сказал как-то Кавински.

— Этого недостаточно, — ответил Ронан.

— Чувак, только не говори «Дик Гэнси». Не произноси этого. Он никогда не будет с тобой. И не говори мне, что тебя не заносило на эту дорогу, старик. Я в твоей голове.

— Гэнси для меня значит не это, — сказал Ронан.

— Ты не сказал, что тебя не заносило в этом направлении.

Ронан хранил молчание. Гром ворчал у него под ногами.

— Нет, не сказал.

— Мужик, это еще хуже. Ты, правда, типа его карманной собачонки.

Никакая, даже крошечная часть этого заявления не ужалила Ронана. Когда Ронан думал о Гэнси, он вспоминал переезд на Фабрику Монмаут, ночи за компанию, проведенные с бессонницей, лето в поисках короля, Гэнси, расспрашивающий Серого Человека о его жизни. Братья. Ронан ответил:

— Жизнь — это не только секс, наркота и тачки.

Кавински поднялся. Колючки, впившиеся в его ноги, углубились в штанины. Его глаза под тяжелыми веками уставились в глаза Ронана, и тот подумал обо всех случаях, когда он смотрел через стекло своего БМВ и видел Кавински, глядящего в ответ. Незаконные острые ощущения. Уверенность, что Кавински никому не позволял рассказывать себе, кем он был.

— Моя такая, — сказал Кавински.

Он посмотрел на лес. Подняв руку, он щелкнул пальцами точно так же, как на своем первом фейерверке. Деревья закричали.

Или закричало что-то, что там материализовал Кавински. Звук разрывал Ронану позвоночник. Звучало так, словно у его уха кто-то хлопал в ладоши. Биение воздуха. Что бы ни приближалось, оно было огромным.

Деревья мерцали и плакали, прогибались, вспыхивали и гасли. Уже исчерпанная энергетическая линия была в рытвинах и почернела. Ничего не осталось. Кавински вбирал все, чтобы создать своего нагрезенного зверя.

— Ты не должен этого делать, — повторил Ронан.

Это был огненный шар. Взрыв в полете. Это был дракон и костер, преисподняя и зубы. Разрушенная Митсубиши превратилась в живое существо.

Когда существо снизилось, оно широко распахнуло пасть и закричало на Ронана. Не тот звук, который Ронан слышал раньше. Это было ревущее шипение огня, смоченного водой. На плечо Ронана посыпались дождем искры.

Он чувствовал, как дракон ненавидел его. Как дракон ненавидел и Кавински.

Как это существо ненавидело мир.

И оно было таким голодным.

Кавински взглянул на Ронана своими мертвыми глазами:

— Попробуй догнать, Линч.

А после оба они, он и дракон, исчезли.

Кавински проснулся и забрал дракона с собой.

Скорей. Если Адам с Персефоной не были бы уже в точке последней энергетической схватки, то они бы не нашли её. Потому что, пока они стояли здесь во тьме, пялясь на большое, плоское рукотворное озеро, энергетическая линия умерла внутри Адама.

«Кавински», — сразу же подумал Адам. Он знал это, как тело, которое бросили, знало, что неминуемо последует падение. И умственное, и физическое. Точно так же он был уверен ранее, что Ронан был причиной их спешки.

И вот оно.

Ронану необходима энергетическая линия. Она была ему необходима прямо сейчас. Времени не было. Но энергетическая линия была мертва, и Энергетический пузырь не отзывался внутри Адама. Все, что у него осталось, это плоское черное зеркало, машина, полная камней, и мешочек с картами, которые больше ничего ему не говорили.

— Что нам делать? — спросила его Персефона. Где-то вдали подвывал фейерверк, словно угроза, словно бомбы.

— Ну, я без понятия. — Он выбросил руку в сторону карт. — Вы же экстрасенс! Вы разве не можете заглянуть в карты? Для меня они ничего не значат без энергетической линии!

Над головой грянул гром; молния пронзала облако за облаком. Энергетическая линия даже не трепыхнулась под ногами Адама. Кавински нагрезил нечто огромное, а Ронану не с чем было работать

Персефона парировала:

— Ты Маг или нет?

— Нет! — не раздумывая, ответил Адам. В нем ничего не осталось. Линия была мертва, как и все остальное. — Энергетический пузырь делал меня им.

Глаза Персефоны отражали неподвижность воды рядом с ними.

— Твое могущество, Адам, не в других людях. Оно не в других вещах.

Никогда в своей жизни Адам не был могущественным.

— Быть Магом не значит быть всесильным, когда у тебя что-то есть, и бесполезным, когда у тебя ничего нет, — продолжала Персефона. — Маг видит вне и находит связи. Маг может создать что-нибудь волшебное. Все, что угодно.

Он страстно пожелал, чтобы линия под его ногами вернулись к жизни. Если он сможет уловить хотя бы намек на это, возможно, сможет уцепиться за подсказки и понять, как восстановить этот последний участок. Но энергетическая линия не отзывалась. Совсем.

— А сейчас, — поинтересовалась Персефона, и голосок её был очень тоненьким и тихим. — Ты Маг? Или нет?

Адам закрыл глаза.

Связи.

Его мысли метнулись к камням, озеру, грозе. Молния.

Он думал, как ни странно, о Камаро. Необходимости в аккумуляторе, чтобы просто довезти их домой.

Indiget homo battery[62].

Да.

Он открыл глаза.

— Мне нужен камень, — сказал он. — Тот, из сада.

Скорей.

— Адам? — требовательно спросил Ронан. — Это, правда, ты?

Потому что пейзаж вдруг резко переменился. Деревья передвинулись и сместились в сторону, и теперь здесь было отвратительное рукотворное озеро, которое они обнаружили с Гэнси. Адам сидел на корточках на берегу, выкладывая камни в сложный орнамент. Неужели это настоящий Адам? Или это был нагреженный Адам?

Этот Адам резко поднял голову. Он был собой и был кем-то еще.

— Линч. Что только что нагрезил Кавински?

— Хренов огонь, — сказал Ронан. Он должен проснуться. У него не было ни единого шанса проваляться на земле во время вечеринки.

Адам посмотрел за него и кому-то нетерпеливо прожестикулировал.

— Что такое ты создаешь, чтобы ему противостоять?

Ронан осторожно прощупал сон. Он казался предельно тонким, как ниточка карамели. Он не сможет забрать ни одной вещи из сна.

— Ничего. Здесь нет ничего.

Персефона подбежала к Адаму с большим плоским камнем в руках.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Ронан.

— Исправляю, — сказал Адам. — Начни что-нибудь создавать. Я постараюсь поправить все к тому времени, как ты закончишь.

Ронан услышал крик вдалеке. Он раздался снаружи сна. Сон рушился вокруг него.

— Скорей, — порекомендовала Персефона.

Адам взглянул на Ронана.

— Я знаю, что это был ты, — произнес он. — Я выяснил. Арендная плата.

Он удерживал взгляд Ронана одно долгое мгновение, пока что-то внутри Ронана не вздрогнуло, и он почти что-то сказал. И тогда Адам вскочил, схватил камень из рук Персефоны и бросился на противоположную сторону озера.

— Ну же, — поддерживала Персефона.

Ронан повернулся к поваленным деревьям.

— Энергетический пузырь, — обратился Ронан, — мне нужна твоя помощь. Тебе нужна моя.

«Хищник», — прошептали деревья.

«Грабитель».

Некогда было с этим разбираться.

— Я здесь не для того, чтобы красть! Хочешь спасти себя?

Ничего.

Чертов Кавински.

Ронан завопил:

— Я не такой как он, понятно? Черт, ты же меня знаешь. Ведь всегда знал? Ты же знал моего отца? Мы оба Грейворены.

Появилась Девочка-Сиротка. Наконец-то. Она выглянула из-за одного из стволов. Если бы она помогла, он смог бы что-нибудь взять, что угодно. Он протянул ей руку, но она помотала головой.

— Vos estis unum tantum.

Ты единственный.

На английском она добавила:

— Воров много. Грейворен один.

Будто сон, его затопило понимание. Как много людей могли превращать свои сны в реальность, но как мало могли разговаривать со сном. Как ему предназначалось быть правой рукой Энергетического пузыря. «Разве он не знал?» — спрашивал Энергетический пузырь… Но не вслух. — «Разве он не знал об этом с самого начала?»

— Слушай, мне жаль, — сказал Ронан. — Я не знал. Я ничего не знал. Я должен был все сам выяснить, и это заняло хренову тучу времени, да? Пожалуйста, без тебя ничего не выйдет.

И неожиданно в его руках оказалась коробка-паззл. Это не было похоже на сон. У неё был вес, и на ощупь она была прохладной и настоящей. Он вращал диски и колесики до тех пор, пока не оказался на «английской стороне». Он перевернул коробку на сторону загадочного языка. Теперь он знал, что это не был язык людей. Это был язык деревьев. Он прочел:

— T’implora?

Эффект был мгновенным. Он слышал, как зашелестели листья и заколыхались на ветру. Он мог это чувствовать. И только теперь Ронан понял, как много деревьев прежде молчали. Бормоча, шепча и шипя на трех разных языках, они все были согласны: они помогут ему.

Он с облегчением закрыл глаза.

Все будет хорошо. Они дадут ему оружие, и он проснется и уничтожит этого дракона Кавински, прежде чем что-нибудь случится.

В черноте под закрытыми веками он услышал: ткк-ткк-ткк-ткк.

«Нет, — подумал Ронан. — Никаких ночных кошмаров».

Но был слышен скрежет их когтей. Клекот их клювов.

Пригрезить ночной кошмар, вот так просто.

Это не настоящий страх, всего лишь опасение. Предчувствие. У кошмара ушло столько времени, чтобы убить его во сне.

— Это не поможет, — сказал он деревьям. Он упал на колени, упершись пальцами в мягкую почву. Даже если он и знал, что ему не удастся спасти себя, он, похоже, никогда не смог бы убедить себя прекратить сопротивляться. — Это никого не спасет.

Деревья нашептывали: «Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est».

(Поскольку меч никого не убивает, он лишь инструмент в руке убийцы)

Но ночные кошмары были не тем оружием, которым мог размахивать Ронан.

— Я не могу их контролировать! — прокричал он. — Они только и хотят, что навредить мне!

Явился ночной кошмар. Он взлетел над деревьями, закрывая собой небо. Он был непохож ни на что, нагреженное Ронаном раньше. В три раза больше предыдущих. Воняющий аммиаком. Снежно-белый. Когти пожелтевшие и полупрозрачные, темнеющие к красным кончикам пальцев. Сквозь рваные крылья проступали розовые вены. Его красные глаза альбиноса были крошечными и горели яростью на сморщенной голове. А вместо одного свирепого клюва, у него было два бок о бок, кричащие в унисон.

На другой стороне озера Адам поднял руки, указывая на небо. Он был чужой версией себя самого. Пригреженная версия. Молния ударила в камень рядом с ним.

Будто сердце, энергетическая линия вздрогнула и ожила.

Энергетический пузырь ожил.

— Сейчас! — заорал Адам. — Ронан, сейчас!

Шипение ночного кошмара сорвалось на крик.

— Это только ты, — прошептала Девочка-Сиротка. Она держалась за его руку, скрючившись рядом с ним. — Почему ты себя ненавидишь?

Ронан задумался.

Ночной кошмар-альбинос ринулся вниз, разжимая когти.

Ронан поднялся, протягивая руку, как делал это для Чейнсо.

— Я не ненавижу, — сказал он.

И проснулся.

Глава 62

Кроме разрушения собственной жизни Серого Человека, план Серого Человека увести других из Генриетты обещал пройти хорошо. Гринмантл, должно быть, реально не доверял ему, потому что сразу же принял исповедь Серого Человека о краже. Он ругался и угрожал, но, на самом деле, Гринмантл уже сделал самое худшее, что только мог, так что его словам не хватало силы.

И новости, по-видимому, распространялись быстро. Те фары означали двух мужчин, которые, как он обнаружил, разгромили «Pleasant Valley. Ночлег и завтрак». А вон те фары, за первыми, расчетливые и непреклонные, принадлежали его брату.

Следуй за мной, следуй за мной.

Милю, две мили, три мили, пятнадцать миль Серый Человек играл с другими двумя автомобилями, словно кнутом. Машина с двумя другими искателями сокровищ внутри старалась быть сдержанной, а машина позади нее — нет. Вот так он узнал, что там его брат. Его брат всегда хотел, чтобы Дин знал. Это была часть игры.

Мой брат. Мой брат. Мой брат.

Знание, что его брат так близко, поначалу было парализующим. Единственным способом, которым Серый Человек мог сфокусироваться на управлении машиной, были мысли обо всем, к чему он пришел, будучи Серым Человеком, вместо всего, что с ним было, когда он был Дином Алленом. Потому что Дин Аллен продолжал твердил ему просто остановиться и покончить с этим. «Будет только хуже, — шептал Дин Аллен тоненьким голоском, — если ты заставишь его искать тебя».

С другой стороны, Серый Человек говорил: «Он тридцатидевятилетний менеджер по инвестициям, и за работу, вероятно, он должен быть застрелен двумя пулями в голову и возвращен в свой офис с неоднозначной запиской».

И была в нем теперь третья часть, которая не была ни Серым Человеком, ни Дином Алленом, которая вообще не думала о своем брате. Эта часть — наверное, она была мистером Греем — не могла перестать думать обо всем, что он оставлял позади. Выцветшие и красивые расщелины маленького городка, бесцеремонное распространение улыбки Моры, новый гром его внезапно заработавшего сердца. Эта его часть даже скучала по Зануде Цвета Шампанского.

Взгляд Серого Человека опустился на записку, все еще прикрепленную к рулю:

«Это тебе. Такая, как тебе нравится: быстрая и безликая».

Это был такой отличный маленький план, гладкий и простой. Все, что он должен был сделать, это бросить все. И план неплохо работал.

Но затем что-то произошло.

Вокруг не было ничего, кроме деревьев, шоссе и черноты, но внезапно взорвались огни на пассажирском сидении спящих машин.

Не мерцание. Не намек.

Звук взрыва в ночи. Фары позади него наклонились, когда в автомобиле ударили по тормозам, их измерительные приборы, несомненно, завывали так же, как и его.

«Нет, — подумал Серый Человек. — Один из тех мальчишек в Генриетте грезил и все разрушил».

Но дело было не в этом.

Потому что показания приборов были непрерывными и вопящими. Обычно энергия зашкаливала в момент создания объекта из сна, а затем резко падала. Но приборы все еще держали значения на одном уровне. И оставались такими несмотря на факт, что Серый Человек уносился из Генриетты со скоростью семьдесят миль в час.

Позади Серого Человека дрогнул первый автомобиль. Возможно, они сомневались в истории Серого Человека. Предположив, как и Серый Человек, что кто-то еще использовал Грейворена.

Но чем дольше сигнальные огни и завывающие предупреждения продолжались, тем более очевидным становилось, что это не дело рук Грейворена. Мало того, что показания были постоянными, они еще и прибывали отовсюду. Должно быть, это линия, о которой говорила Мора. Что-то с ней случилось, и теперь она была живая, поднимая выше крыши эти энергетические показатели.

Машина позади все еще его преследовала, но медленнее. Они имели доступ к тем же приборам, что и Серый Человек… И они были озадачены.

Осознание пришло к Серому Человеку постепенно. Пока энергетическая линия создавала столь драматичные показания, Грейворен был невидим. Энергетический всплеск не был бы заметен в уже существующем беспорядке.

Что означает, что Генриетта не должна волноваться о каких-нибудь новых охотниках за Грейвореном. Никто не сможет использовать эти показания для точного определения чего-либо, кроме места положения линии. Это значит, что если Серый Человек смог бы как-то разделаться с этой кучкой кладоискателей, то оставалась всего одна причина, по которой Серому Человеку надо было бы бежать из Генриетты.

Его брат.

Ронан создал ночной кошмар, чтобы сражаться с драконом Кавински, и они дрались. Сквозь черноту создания поднимались, смешиваясь друг с другом. Фейерверки разрывались позади них, освещая их размеры. Толпа, пьяная, одурманенная, наивная и желающая чудес, криками выражала поддержку.

Внизу на земле Ронан и Кавински откинули головы, наблюдая за тем, что они натворили.

Создания были прекрасны и ужасны. Искры сыпались от них каскадом, когда встречались когти и огонь. Ночной кошмар издал крик, похожий на залп фейерверка.

Выше, выше, выше в темноту. Глаза Ронана метнулись в толпу. Гэнси и Блу разделились, и он видел, как они распахивали двери Митсубиши в поисках Мэттью. Все машины остановились, потому что каждый наблюдал за драконами. Было не так много автомобилей. Гэнси и Блу найдут его. Все будет в порядке.

А затем огненный дракон Кавински оторвался от ночного кошмара. Он вжал в себя газообразные плечи и опустился. С шипящим и взрывающимся шумом он задел один из прожекторов. Столкновение не возымело эффекта на дракона, но лампа опрокинулась. Потрясенные крики заполнили воздух; лампа свалилась, словно дерево.

Лицо Кавински светилось. Он вскочил на ноги, когда огненный дракон бросился на другой прожектор. Пламя вырвалось и рассеялось. Лампа взорвалась.

Ночной кошмар Ронана свалился с неба, толкнув огненного дракона. На какой-то момент оба они ударились об землю, катаясь в пыли, а потом снова оба были освещены.

Никто в действительности не испугался. Почему они не боялись?

Это была магия, но никто в нее не верил.

Музыка все еще ревела. Автомобили все еще были заведены. Над ними дрались драконы, а это была просто другая часть вечеринки.

Огненный дракон закричал тем же ужасным криком, что и раньше. Он помчался туда, где стояли у машины Кавински и Ронан.

— Останови его, — сказал Ронан.

Глаза Кавински были прикованы к дракону.

— Сейчас никакой остановки, Линч.

Его разъяренный дракон развернулся, вытянув крылья. Проносясь вдоль гоночной площадки, он тащил за собой полосы пламени по грязи. Он прыгнул на крышу одной из Митсубиши в конце. Когда когти заскрежетали по металлу, машину обуял огонь. Дракон взметнулся в воздух. Движение перевернуло автомобиль под ним с такой легкостью, будто игрушку.

Мэттью?

С другой стороны площадки Гэнси взмахнул руками над головой, покачав ею, когда поймал взгляд Ронана. Не в этой.

— Говори, в какой машине мой брат, — потребовал Ронан.

— В белой.

Дракон съежился. Очевидно, он готовился броситься вниз еще раз. На самом деле, было любопытно, насколько четко Ронан мог видеть его глаза с такой высоты. Это были страшные глаза. Не то чтобы они были пустыми, а скорее, когда ты смотрел за огонь, дым и множество языков пламени, ты мог видеть, что глубоко внутри глаза реально были только дымом и пламенем.

В толпе повисла тишина.

В этой тишине смех Кавински звучал громче чего-либо.

Одиночный крик раздался из толпы. Это был своего рода экспериментальный звук, пытающийся решить, был ли страх теперь, наконец-то, правильной реакцией.

Когда ночной кошмар Ронана ударился в огненного дракона, монстр Кавински прижал свои прозрачные ноги к его телу. Сера облаком вырывалась из его рта. Он был смертельным, словно рак. Как радиация. У него были зубы, но они не имели значения.

Кавински щелкнул пальцами. Раздался еще один залп фейерверка, прочертив мерцающий след между двумя существами. Он взорвался над ними, подобно ядовитому цветку.

Ночной кошмар врезался в огненного дракона. Оба они рухнули на землю, катясь в толпу. Теперь развались крики, когда люди отскакивали в стороны. Два существа процарапали когтями себе путь над другой Митсубиши. В воздухе. И снова вниз.

— Ронан! — донесся голос Блу, высокий и тонкий. Она посмотрела в другой Митсубиши — Мэттью все еще не было. Толпа продолжала рассеиваться, где-то выли сирены. Было столько огня. Как будто дракон Кавински переделывал мир по своему образу и подобию. Большинство прожекторов не работали, но гоночная площадка казалась ярче, чем прежде. Каждый автомобиль — словно фонарь.

Огненный дракон бросился к Гэнси и Блу.

Ронану не нужно было кричать своему ночному кошмару. Тот знал, чего хотел Ронан. Он хотел точно того же, чего желал Ронан.

Спасти их.

Ночной кошмар запутался в крыльях огненного дракона. Оба существа пролетели едва-едва мимо Гэнси и Блу.

Гэнси крикнул:

— Делай что-нибудь!

Ронан мог бы убить Кавински. Если бы он остановил Кавински, дракон бы остановился. Но одно дело — знать о таком решении. И совсем другое — смотреть на Кавински, его руки, вытянутые над головой, огонь в его глазах и думать: «Я мог бы убить его».

И самое главное, это неправда.

Ронан не смог бы убить его.

— Ладно, — прорычал он, хватая руку Кавински. — Мы закончили. Где мой брат? Хватит. Где он?

Кавински махнул своей свободной рукой в направлении Митсубиши рядом.

— Он весь твой! Ты упустил смысл, чувак. Все, чего я хотел, это…

Теперь он указал на падающих дракона и ночного кошмара.

Отпустив его, Ронан пробрался к автомобилю. Он распахнул заднюю дверь. Там было пусто.

— Его здесь нет!

— Бум! — крикнул Кавински. Вспыхнул еще один автомобиль. Языки пламени были восхитительными и переливающимися, пузырящимися из машины, словно грозовые тучи. Когда Ронан захлопнул дверь, Кавински забрался на капот Митсубиши. Его била исступленная дрожь.

Прижав одну руку к своей впалой груди, он достал белые солнцезащитные очки из заднего кармана. И надел их, пряча глаза. Линзы отражали окружающую топку.

На противоположном конце площадки огненный дракон снова издал свой жуткий крик. Он вырвался от ночного кошмара.

Существо повернулось прямо на них.

И неожиданно Ронан кое-что заметил. Он видел, как горел каждый автомобиль, кроме одного. Как дракон уничтожал здесь каждый предмет, нагреженный Кавински. Как теперь он шел на них, исступленный разрушением. Менее изящный ночной кошмар летел следом, подбрасывая немного пепла в радиоактивный ветер.

Он услышал стук, едва различимый в хаосе.

Мэттью был в багажнике.

Ронан рванул к задней части автомобиля… Нет, нет, неправильно, ему нужно было открыть багажник изнутри. Он бросил взгляд на дракона. Тот летел прямо на них, целенаправленно и злобно.

Пошарив вдоль водительской двери, он открыл багажник. Когда он рванул вокруг автомобиля, то увидел, как Мэттью пинком распахнул багажник окончательно. Перекатившись, его младший брат пьяно запнулся, карабкаясь, рукой опираясь о машину для поддержки.

Ронан мог чувствовать запах огненного дракона, уголь и серу.

Он бросился на брата, вытаскивая того из автомобиля. Он закричал Кавински:

— Пригнись!

Но Кавински не отводил взгляда от двух существ. Он произнес:

— Мир — страшный сон.

Ужас прорывался внутри Ронана. Точно такое же чувство, как он испытал, когда понял, что Кавински собирался взорвать Митсубиши на кайфовой вечеринке.

Пыль закружилась от крыльев дракона.

Ронан неистово заорал:

— Вниз, придурок!

Кавински не ответил.

Раздалось какое-то «ух», которое он слышал во сне, как хлопок крыльев в воздухе. Будто взрыв забирал весь кислород из комнаты.

Ронан обернул руки вокруг Мэттью и наклонил голову.

Спустя секунду огненный дракон врезался в Кавински. Он прошел сквозь него, вокруг него, как пламя вокруг объекта. Кавински упал. Хоть и не так, как будто его ударили. Просто как будто он принял зеленую таблетку. Он рухнул на колени, а потом неуклюже навалился на машину.

В нескольких метрах огненный дракон медленно уткнулся головой в грязь.

Non mortem, somni fratrem.

Через пыльную дорогу одна из Митсубиши, все еще тлеющая, ощутимо врезалась в одно из строений. Ронану не надо было видеть водителя, чтобы понять, что это Прокопенко. Спящий.

Что означало, Кавински был мертв.

Но он умирал с тех пор, как Ронан его встретил. Они оба умирали.

Смерть — скучный побочный эффект.

Пара белых солнцезащитных очков лежала в пыли у ног Ронана. Он их не поднял. Он только крепче держал Мэттью, не желая пока того отпускать. Его мозг продолжал проигрывать картину: Мэттью карабкается из багажника, огонь охватывает машину, Кавински падает…

У него было так много страшных снов о том, как что-то с ним происходило. Над головами развивался ночной кошмар-альбинос. И Мэттью, и Ронан подняли глаза на него.

Ткк-ткк-ткк-ткк.

Оба клюва свободно болтались. Жуткая штука, этот ночной кошмар, невозможный для понимания, но Ронан закончил бояться. Не осталось никакого страха.

Содрогнувшись, Мэттью уткнулся лицом в плечо старшего брата, доверчивый, как ребенок. Он невнятно прошептал:

— Что это?

Ночной кошмар едва сдерживал себя, пока рассматривал создателя. Затем взмахнул крыльями, перевернувшись в это время дважды или трижды. Он отправился куда-то в ночь… Куда — нельзя было определить.

— Все в порядке, — сказал Ронан.

Мэттью ему поверил; а почему нет? Ронан никогда не лгал. Он смотрел поверх головы Мэттью, как Гэнси и Блу направлялись к ним. Сирены завыли ближе; синие и красные огни пробивались сквозь пыль, как лампы в клубе. Ронан вдруг был невыносимо рад видеть, что Гэнси и Блу присоединяются к нему. По некоторым причинам, хоть он и приехал с ними, он чувствовал, будто был одинок долгое время, а теперь больше не был.

— Та штука. Это один из секретов отца? — прошептал Мэттью.

— Увидишь, — ответил Ронан. — Потому что я собираюсь рассказать тебе их все.

Глава 63

Серый Человек не мог придумать способ, как избавиться от других охотников за сокровищами, не вступая в противостояние со своим братом.

Но это было немыслимо.

Серый Человек думал о карте, которую для него вытянула Мора. Десятка мечей. Самая худшая из всех, которая может выпасть. Он думал, что это означало оставить навсегда Генриетту, но теперь он знал: хоть это и было ужасно, но не являлось самым худшим, что могло случиться с ним.

Самым худшим всегда был его брат.

— Тебе придется быть храбрым, — сказала тогда Мора.

— Я всегда храбр.

— Храбрее, чем когда-либо.

Его брат так долго за ним охотился. Посмеиваясь над ним и дразня его за сотни миль, даже когда Серый Человек учился и тренировался и стал еще более опасными в своем собственном деле. Он позволил ему отнять у себя все.

А что, на самом деле, удерживало его теперь от встречи лицом к лицу с братом? Страх? Мог ли он быть более смертоносным, чем Серый Человек? Мог ли он отнять еще больше?

Серый Человек вновь подумал об улыбке Моры. И о суете и шуме Фокс Вей 300, об остроумных шутках Блу, о сэндвиче с тунцом на прилавке кулинарии, о заколдованных синих горах, зовущих его домой.

Он хотел остаться.

Персефона похлопала его по колену. «Я знаю, вы все сделает правильно, мистер Грей».

Пока Серый Человек вел машину, он протянул руку на заднее сидение и схватил серый чемодан с приборами Гринмантла. Держа руль одной рукой, он поглядывал то на скользкую от дождя дорогу, то на чемодан, пока не нашел любимый диск с The Kinks.

Он поставил диск в CD-проигрыватель.

Затем достал пистолет, который прятал в кухонных шкафчиках «Pleasant Valley: Ночлег и Завтрак». Убедился, не вынула ли Кайла ловко из него пули. Нет, не вынула.

Он не пересек еще границу.

Он собирался остаться. Или собирался при этом умереть.

В зеркале заднего вида он заметил, как две машины выехали на магистраль вслед за ним. Впереди располагались две сонные стоянки грузовиков — ничего не говорило об усталости так, как бодрствующие огни стоянки грузовиков. Он выбрал ту, что побольше.

Он уже мог распознать силуэт своего брата за рулем дальнего автомобиля. Возраст не изменил ни его подбородок, ни форму его ушей. Серый Человек предположил, что возраст вообще не сильно изменил его брата. Страх щекоткой отозвался у него в желудке.

The Kinks признались через динамики, что больше не хотят странствовать.

Серый Человек подъехал к заправке.

Вот что знал Серый Человек о заправочных станциях после наступления темноты: они были самым лучшим и худшим местом в мире, чтобы убить кого-нибудь. Потому что здесь, между колонками, в этом бессонном световом шоу, Серый Человек был совсем непобедим. Даже если бы здесь не было других заправляющихся машин, на него указали бы две камеры. А кассира, просматривающего видео с камер на мониторах, от нажатия на кнопку экстренного вызова полиции отделял всего лишь приступ паники. Только самые небрежные убийцы решились бы напасть между этими заправочными колонками. Убить для того, чтобы быть пойманным.

Брата Серого Человека не поймают. Он был опасен не из-за безрассудности, а из-за противоположного качества.

А ведь еще охотники за сокровищами — те, скорее всего, и вовсе не убийцы. Всего-навсего обученные головорезы с навыками взлома, проникновения и достаточным тактом, чтобы не разбить что-нибудь ценное, доставшееся им.

Разумеется, брат Серого Человека даже и не думал приближаться к колонкам, вместо этого он рванул в темноту и остался ждать возле мусорного бака.

Другой автомобиль замешкался в нерешительности, но Серый Человек опустил окно и махнул им рукой. После паузы они подъехали с другой стороны, окно водителя к окну водителя.

В машине оказалась парочка молодых здоровяков. Оба выглядели уставшими и разочарованными. Тот, что сидел на пассажирском сидении, держал на коленях груду приборов. Серый Человек увидел море фантиков, бутылок содовой и скомканное одело на заднем сидении. Значит, они жили в машине, по крайней мере, несколько дней. Серый Человек, по правде говоря, не винил их за разгром его комнаты в «Ночлеге и Завтраке». Не знай он лучше, что да как, скорее всего, поступил бы так же. Хотя, может, и нет. Но, тем не менее, они не были такими плохими, как те, которых он оставил в лесу.

«Вот почему ты лучший», — говорил Гринмантл.

Это правда. Серый Человек, на самом деле, был лучшим.

Было совершенно ясно, они ждали, что Серый Человек остановится, но даже если и так, они не ожидали, что его окно так легко откроется, и из машины заорут The Kinks: «Глупыш, ты саморазрушитель!»

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался Серый Человек. На станции пахло очень старой прожаренной едой.

— Привет, старик, — ответил водитель с беспокойством в голосе.

— Я вижу, что вы следите за мной, — сказал Серый Человек.

— Эй, старик… — запротестовал водитель.

Серый Человек осторожно поднял руку.

— Давайте не будем попусту тратить время. У меня нет того, что вы ищете. Я солгал своему нанимателю. Я приврал, что показания были необычными из-за объекта, так что он продолжал платить за мою комнату и еду, пока я разыскивал его. А потом я сказал ему, что забрал его себе, чтобы стрясти с него больше денег. Что, как вы видите, не сработало.

Они уставились на него, слишком растерянные, чтобы ответить сразу.

— Эй, старик, — произнес водитель уже в третий раз. Пассажир потер ладонью по лицу, а затем задумчиво просмотрел на продолжавшие нарастать показания приборов на его коленях. — Откуда нам знать, что ты нам не врешь?

— А для чего мне это делать? — спросил Серый Человек. Он жестом указал на Митсубиши. — Если честно, на этом я легко бы мог оторваться от вас, ребята.

Ну, или он так думал. Скорее всего. На вид машина была быстрой.

Хотя двое из них, похоже, так и считали, потому что они нахмурились.

— Слушайте, я остановился только из профессиональной вежливости, — продолжил Серый Человек. — Вижу, что вы, парни, в отличие от меня, недолго в этом бизнесе, но надеюсь, что вы сделали бы то же самое для кого угодно, окажись он на моем месте. — Он хотел сказать им, что они могут обыскать его машину, но это будет звучать слишком нарочито. Будто он в чем-то провинился. Они подумают, что он нужную вещь скинул.

Парни нахмурились еще сильнее. Тот, что на пассажирском сидении, спросил:

— А что на счет показаний датчиков?

— Я же объясняю вам, что солгал про показания, потому что знал, что у меня не получится выйти сухим из воды. Эти данные только из-за геологической линии пород. Вы можете поехать вверх-вниз по горам и убедиться, если хотите. Следовать за ними довольно просто.

Они так сильно хотели ему поверить. Он видел это по их налитым кровью глазам, сжатым губам. Их послали гоняться за призраком, а не у многих, помимо Серого Человека, хватало на это терпения. Они хотели, чтобы все закончилось, хотели отправиться на поиски более конкретной добычи.

— Но что мы скажем нашему человеку?

— Слушайте, мне-то откуда знать? — сказал Серый Человек. — Я сам в бегах, потому что мой мне не верит.

— Верно подмечено, — прокомментировал парень с пассажирского сидения. Последовала пауза, а потом он добавил: — Мне надо отлить.

Серый Человек победил.

— Вот, запишите мой телефон, — сказала Серый Человек. — Сможем быть на связи.

Они обменялись телефонными номерами. Пассажирское Сидение вышел на станцию, чтобы пописать. Водила вздохнул:

— Блин, черт. У тебя найдется сигарета?

Серый Человек мрачно покачал головой.

— Бросил год назад.

Он никогда не курил.

Водила дернул подбородком в сторону брата Серого Человека, поджидавшего в тени. В бледном свете его фар мелькали дождинки.

— А с ним чего?

— Ты имеешь в виду Скрытного Парня? Не знаю. Думаю, поговорю с ним, где нет камер.

Водила резко оглянулся туда, куда указал Серый Человек.

— О, старик. А я даже не подумал о них.

Серый Человек постучал пальцем по кончику своего носа и произнес:

— Это совет. Ладно, будем на связи.

— Ага, — отозвался водила. — О, эй…

Серый Человек перестал закрывать окно. Он старался не задерживать дыхание.

— Чего?

Водитель выдавил улыбку.

— Мне понравился номерной знак.

Серому Человеку понадобилось мгновение-другое, чтобы вспомнить, о чем это он.

— Спасибо, — сказал он. — С удовольствием сообщу тебе правду, как смогу.

Он закрыл окно и рванул вперед. Как только Серый Человек сдвинулся с места, его брат осторожно вывел и свою машину. Это был гладкий небольшой автомобиль-купе, нечто, что выглядело бы элегантным в Бостоне. Крышу исполосовали огни, как только он последовал вперед за Серым Человеком.

Стоянка грузовиков была лучшим и худшим местом, чтобы убить кого-нибудь. Потому что снаружи перегруженных камерами бензиновых заправок частенько имелась парковка для усталых водителей грузовиков, где они могли часок-другой урвать для сна. Иногда это была всего лишь площадка для десяти-пятнадцати фур. Иной раз для двадцати или сорока. Они редко освещались, и там никогда не велось видеонаблюдение. Всего лишь фуры и одурманенные усталостью водители.

Эта стоянка грузовиков занимала большую территорию, и Серый Человек повел машину брата к дальнему ее краю. Он остановился позади самой неряшливой из фур.

Вот и все.

Это действительно все.

Серый Человек каждой клеточкой кожи чувствовал, как его пронзают десять мечей.

Каждый серый день хотел его. Проще всего было бы просто сдаться.

The Kinks пели, что ночь темна, когда чувствуешь, что она должна быть таковой.

Купе подтянулся к белой Митсубиши, водительская сторона к водительской стороне. И он сидел внутри, невзыскательно и кротко глядя из машины. Он отрастил аккуратную бородку, которая каким-то образом подчеркивала приятный изгиб его густых бровей. Люди всегда считали, что у него дружелюбное лицо. Столько болтают, что у социопатов пугающие глаза, но только не у брата Серого Человека. Когда ему нужно было не выделяться, он умел их сделать теплыми и, как вы надеялись, хорошо знакомыми. Даже теперь, сидя в купе с этой улыбочкой, он выглядел как герой.

«Дин, мы просто попробуем одну штуку».

— Так-так, младший братец, — произнес брат Серого Человека. Он знал из многолетнего опыта, что только один этот голос парализовал бы Серого Человека. Как змея, он дал бы ему достаточно времени, чтобы переварить свою жертву. — Похоже, снова ты и я.

И голос оказал тот же эффект, что и всегда: губительный яд воспоминаний. В голове у Серого Человека промелькнуло десятилетие:

лезвие

порез

срез

жжение

удар острием

пятно

крик

Серый Человек взял пистолет с пассажирского сидения и выстрелил в своего брата. Дважды.

— На самом деле, — сказал он, — только один я.

Он надел перчатку из своего чемодана и переместил стикер с запиской со своего руля внутрь машины брата.

Затем врубил музыку, поднял окно и вернулся на магистраль.

Он ехал домой.

ЭПИЛОГ

Секрет — странная штука.

Существует три вида секретов. Один вид — про него все знают, и для него требуются как минимум двое.

Первый его хранит. Другой о нем никогда не узнает. Второй вид посложнее: когда хранишь тайну от самого себя. Каждый день тысячи признаний утаиваются от их потенциальных исповедников, от каждого из этих людей, чьи никогда не признанные самому себе секреты сводятся к двум простым словам: мне страшно.

А потом идет последний вид секретов, самый сокровенный. Секрет, о котором никто не знает. Возможно, об этом секрете было известно, но потом он канул в Лету. Или, может быть, эта непутевая загадка, заумная и неприкаянная, не была обнаружена, потому что её просто никто не искал.

Иногда, в крайне редких случаях, тайна остается нераскрытой, потому что она слишком большая, чтобы её мог вместить один разум. Она слишком странная, слишком объемная, слишком ужасающая, чтобы размышлять над ней.

У всех нас есть свои секреты. Мы либо сами их храним, либо от нас их хранят. Игроки либо игрушки. Секреты и тараканы — вот что останется нам в конце.

Ронан Линч жил со всеми видами секретов.

Его первым секретом был он сам. Он был братом лжецу и братом ангелу, сыном грёз и сыном их создателя. Он был воюющей звездой, полной бесконечных возможностей, но, в конце концов, пока он грезил в кресле автомобиля по пути в Барнс этой ночью, он создал только это:

Статья 7

Дополнительные условия:

После моей смерти моим детям разрешается доступ в "Барнс", однако они не могут поселиться там, не достигнув восемнадцати лет.

Потом, когда он проснулся, они все помогли усадить в машину Аврору Линч. И в тишине повезли её к месту с координатами GPS, отмеченными в журнале Гэнси.

Энергетический пузырь был полностью восстановлен. Он был раскидистым и загадочным, знакомым и жутким, грезившим и пригреженным. «Каждое дерево, — думал Ронан, — было голосом, который он, наверное, слышал прежде». И был Ноа, плечи опущены, рука поднята в примирительном взмахе. По одну сторону от него стоял Адам, держа руки в карманах, а по другую — Персефона, переплетя пальцы.

Когда они перенесли Аврору через границу, она расцвела, словно бутон розы. И когда она улыбнулась Ронану, он подумал, что Мэттью слегка похож на неё.

Она обняла его и произнесла:

— Цветы и вороны, — потому что она хотела, чтобы он знал, что она помнит.

Потом она обняла Мэттью со словами:

— Любимый мой, — потому что он был её любимчиком.

Она не сказала этого всего Деклану, потому что его здесь не было.

Вторым секретом Ронана был Адам Перриш. Адам переменился после заключения сделки с Энергетическим пузырем, став сильнее, таинственнее, отстраненнее. Сложно было не разглядывать необычные и изящные черты его лица. Он стоял в стороне, пока братья Линч возрождали свою мать, а затем он обратился ко всем:

— Я должен вам кое-что показать.

Когда заря окрасила кору деревьев в розовый, они последовали за ним глубже в Энергетический пузырь.

— Озеро исчезло, — сказал он. — Где рыба меняла свой цвет для Гэнси. Но теперь…

Рядом со спящим деревом озеро заменила наклонная и слоистая скалистая поверхность. Скала была покрыта бороздами и глубокими расщелинами, а самая глубокая из них рассекала камень и уходила в землю. Прохладная чернота манила к себе.

— Пещера? — спросил Гэнси. — Насколько глубокая?

Адам ответил:

— Я в неё не спускался. Не думаю, что в ней безопасно.

— Тогда, каков наш следующий шаг? — настороженно поинтересовался Гэнси. Сложно было сказать, что его больше беспокоило: Адам или пещера.

Адам ответил:

— Сделать её безопаснее.

Он посмотрел на Ронана, его брови были нахмурены, как будто ощущая на себе глаза Ронана.

Ронан отвел взгляд.

Третьим секретом была сама пещера. Когда они, наконец, вернулись на Фокс Вей 300, солнце было в зените. К удивлению Ронана, белый Митсубиши стоял на тротуаре. На мгновение он задумался, но потом увидел ожидающего на ступеньках Серого Человека с Кайлой. Его присутствие здесь, а не за сотни километров казалось маловероятным, но не невозможным.

Когда Персефона поднялась по ступенькам, Кайла осуждающе сказала:

— Это твоя вина. Ты ведь знала, что все так будет?

Персефона моргнула своими черными глазами.

— Мистер Грей? — окликнула Блу. — Как…

— Нет, — перебила её Кайла. — Потом. Пойдемте со мной.

Она повела их спальню Моры. Распахнув дверь, она позволила им увидеть то, что творилось внутри.

Расплавленная свеча растеклась по ковру. Рядом с ней, в квадрате яркого дневного света, лежал разбитый шар для предсказаний.

— Кто это сделал? Где мама? — требовательно спросила Блу.

Кайла, ни слова не говоря, протянула ей записку. Все читали её через плечо Блу.

Торопливые, расплывшиеся каракули гласили: «Глендовер под землей. Как и я»

Примечания

1

Требушемт, также требюше (от фр. trйbuchet — «весы с коромыслом») — средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов.

2

The Flaming Lips — альтернативный музыкальный коллектив из Оклахома-Сити, США, важнейшие представители неопсиходелической сцены.

3

Рисунок "Пейсли" — набивные и тканые рисунки, имитирующие узоры кашмировых шалей

4

5 футов = 1.524 метра

5

Ромберт Эмдвард Ли — американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации. Один из самых известных американских военачальников XIX века.

6

В оригинале имя Блу переводится как "синий, голубой".

7

"Белый слон" — английское идиоматическое выражение, означает обузу, бесполезную собственность, которую обременительно держать и от которой трудно избавиться

8

Дрогери — сеть аптек-закусочных, торгующих лекарствами, косметикой, журналами, мороженым

9

Top-Siders — интернет-магазин стильной мужской обуви.

10

Триамды острова Британия (валл. Trioedd Ynys Prydain (иногда с использованием средневаллийской формы Trioedd Ynys Prydein)) — название цикла трёхстиший, где содержатся сведения о валлийской (и шире — британской) истории и традициях, знание которых было необходимо валлийским поэтам (бардам). Каждая триада имеет своё название и является перечислением трёх персонажей или событий из легендарной или реальной истории. Всего сохранилось 96 триад.

11

крэк — дешёвая, общедоступная смесь кокаина с примесями, пригодная для курения;

12

скорость — амфетаминная смесь.

13

В первой книге Кайла называла отца Блу именно так.

14

Мейс — газ нервного и слезоточивого действия.

15

Он же Фараон или Владыка.

Это — человек, завоевавший себе авторитет. Меч в его руке — оружие, а не просто символ. Король Мечей символизирует всякую власть: власть отца, начальника, судьи, полицейского. На нем лежит бремя ответственности, и он вполне сознает его.

Небо на этой карте покрыто редкими кучевыми облаками, бывающими в холодную и ветреную погоду. Погода недружелюбна, как и сам Король Мечей: редко кто ищет общения с ним по доброй воле. Но и избежать этого общения нельзя.

В прямом положении означает острый, критический взгляд на вещи, привычку не верить никому на слово, но в результате чаще всего — успех.

В перевернутом виде — «гиперкритицизм», беспринципность, отсюда — победы на промежуточных этапах, но высокая вероятность поражения в конечном итоге. В самых острых случаях — гибель или «харакири», жестокая расправа с самим собой, пусть даже в фигуральном смысле.

ОПИСАНИЕ: Король восседает на своем троне, глядя па нас осуждающе. В правой руке у него поднятый меч. В небе скапливаются грозовые тучи — и какие-то две птицы улетают прочь. Вдалеке видны кипарисы. Элементы: Воздух — Воздух.

ОБЪЯСНЕНИЕ: Король Мечей обладает явной властью. Он способен повелевать, но при этом осторожен и несколько подозрителен к тем, кто предстает перед ним. Прежде чем принять определенную точку зрения, король тщательно раздумывает. Эта карта касается оценочных суждений и юридических советов. Когда вы вытаскиваете ее, вам напоминают о том, что, если в настоящий момент ваши интеллектуальные и интуитивные способности и находятся на пике возможного, вам нужно продолжать полагаться на их союз, чтобы и впредь принимать здравые решения.

ЗНАЧЕНИЕ ПЕРЕВЕРНУТОЙ КАРТЫ: Обозначены злые намерения. Вы можете столкнуться с кем-то, кто злонамеренен, или запутаться в разорительном судебном процессе. Против вас вынесено решение, которое не кажется справедливым.

16

психопомп — проводник душ в загробный мир;

17

Occidet eum (лат.) — убей его;

18

imploro te (лат.) — умоляю

19

«Поскольку меч никого не убивает, он лишь инструмент в руке убийцы».

20

Barns — дословно «сарай, амбар».

21

Сангина (фр. sanguine от лат. sanguis) — материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и оксидов железа.

22

Muswell Hillbillies — девятый студийный альбом английской рок-группы The Kinks, выпущенный в ноябре 1971. Альбом посвящен темам бедности и жизни рабочего класса, а так же разрушению и разделению старых викторианских районов — подобная практика стала обыденной для Северного Лондона 1970-ых.

23

Беда — (ударение на первом слоге) имя английского святого

24

Альфремд Велимкий (англо-саксон. Їlfrзd se Grзata; англ. Alfred the Great; ок. 849 — 26 октября 899 / 28 октября 901) — король (правил в 871–899 / 901 годах) Уэссекса, первый из королей Уэссекса, использовавший в официальных документах титул король Англии.

25

Orange — оранжевый.

26

Глендовер был женат на Маргарет Ханмер, дочери сэра Дэвида Ханмера.

27

10 футов = 304,8 см

28

Умбон — металлическая полусфера в центре круглых щитов.

29

Перно — французская торговаяя марка ликера на основе анисовой водки.

30

Густав Климт — широко известный австрийский художник, основоположник модерна в австрийской живописи. Главным предметом его живописи было женское тело, и большинство его работ отличает откровенный эротизм.

31

Макмэнсайон — большой новый особняк, чаще всего — претенциозный и безвкусный "замок".

32

Дата празднования дня независимости США

33

«Риск» — тактическая, стратегическая настольная игра, производства Parker Brothers (теперь подразделение Hasbro). Игра была изобретена французским кинорежиссёром Альбертом Ламоросси и выпущена во Франции в 1957 году с названием La Conquкte du Monde (в переводе с фр. «Завоевание мира»). «Риск» — пошаговая стратегическая игра, в которой участвует от двух до шести игроков. Стандартная версия играется на доске со стилизованной политической картой Земли наполеоновских времён, разделённой на 42 территории, которые сгруппированы в шесть континентов. Игроки контролируют армии, с которыми они пытаются захватить территории других игроков, бросая шестигранные кубики (от 1 до 5 штук). Игра считается выигранной, когда один игрок сумел занять всю территорию.

34

SEP — Swedish Export CR Corporation Preferred — Шведская экспортная компания

35

Подобно карте Смерти, Десятка Мечей олицетворяет завершение, конец чего-то, размежевание. Отличие заключается в том, что Смерть означает естественный, а Десятка Мечей — искусственный, иногда насильственный конец, то есть наступающий "не в своё время". И, хотя такой конец часто сопровождается тяжёлыми, болезненными переживаниями, это не обязательно так: такое множество мечей символизирует могучую силу разума, решившего «подвести черту» под чем-то. Это могли быть важные, обогащающие переживания, но могли быть и неприятные ситуации, дурные привычки или трудный, неблагоприятный период в жизни. Так или иначе, это горький момент расставания с кем-то или с чем-то.

36

в переводе с латинского «Я знаю, что это такое»

37

в переводе с латинского «Я знаю, что ты такое»

38

Whole Foods — сеть магазинов натуральных и органических продуктов.

39

Базука — греческая гитара

40

Vicious Victory — организация гладиаторских боев в США

41

Дамаск (ткань) — дамасковая ткань, чаще дамасковый шелк. Изначально предназначалась для церковного облачения и обивки мебели. Затем лишь некоторые более легкие виды для одежды. Сегодня дамасковой тканью называют шелковую, шерстяную или хлопчатобумажную ткань полотняного или копрового переплетения, иногда в комбинации с атласным с характерным рисунком.

42

Серенгемти — национальный парк площадью 14 763 кмІ в регионе Серенгети, расположенный в Танзании, Восточная Африка.

43

город Пибоди в штате Массачусетс

44

Сессна — американскам модель бизнес-самолетов.

45

П… Н… — первые буквы выражения «пошел на…»

46

rice rocket — «рисомолка», мотоцикл или автомобиль японского производства (чаще всего спортивный или с претензией на спортивность

47

синапс — область контакта нервных клеток между собой или с иннервируемыми ими тканями

48

Клайв Стейплз Льюис — англ. писатель, филолог-медиевист и литературовед

49

Инклинги — клуб оксфордских преподавателей и литераторов, существовавший в 1930-40-х

50

Уильям Батлер Йейтс — ирландский поэт и драматург, Лауреат Нобелевской премии по литературе graph-definition>

1923 года

51

Колбират — клуб любителей викингов, образованный Джоном Рональдом Руэлом Толкиеном.

52

Marvel Comics — американская компания, издающая комиксы, получившая среди поклонников комиксов прозвище «Дом идей»

53

перевод с болгарского: «Убирайся прочь, убирайся прочь, убирайся прочь»

54

Волмарт — сеть супермаркетов в США, в которых можно найти все: от хлеба и одежды до электроники и колес от автомобиля.

55

Twizzlers — жевательные конфеты, очень популярные в США.

56

chain saw — цепная пила, производная имени ворона Ронана Чейнсо

57

икус каучуконосный, или Фикус эластичный (лат. Ficus elastica) — вид растений из рода Фикус

58

Меннонимтство — одна из протестантских деноминаций, называемая по имени основателя, Менно Симонса (1496–1561), голландца по происхождению. В основе вероучения меннонитов лежат идеи неприменения силы и непротивленчества — меннониты по своим религиозным убеждениям отказываются брать в руки оружие.

59

Стоунхендж (англ. Stonehenge, букв. «каменный хендж») — внесённое в список Всемирного наследия каменное мегалитическое сооружение (кромлех) в графстве Уилтшир (Англия). Находится примерно в 130 км к юго-западу от Лондона, примерно в 3,2 км к западу от Эймсбери и в 13 км к северу от Солсбери. Один из самых знаменитых археологических памятников в мире, Стоунхендж состоит из кольцевых и подковообразных сооружений, построенных из больших менгиров. Он находится в центре самого плотного комплекса памятников неолита и бронзового века в Англии. Сам памятник и его окрестности были включены в список Всемирного наследия ЮНЕСКО в 1986 г. вместе с Эйвбери. Стоунхендж передан британской короной в управление «Английскому наследию», тогда как ближайшие окрестности принадлежат Национальному тресту.

60

Каслриг (англ. Castlerigg Stone Circle) — мегалитическое сооружение-кромлех (круговая композиция из вертикальных камней). Находится в Великобритании на территории графства Камбрия недалеко от города Кесвик. Название Каслриг происходит от названия соседнего холма. Камни вытесаны из местного сланца. Самый высокий — более двух метров, самый тяжелый — около 16 тонн. Камни стоят в виде слегка сплюснутого круга диаметром от 29 до 32 метров. Внутри кромлеха с восточной стороны есть еще десять камней, образующих почти прямоугольную фигуру. Существует легенда, что невозможно сосчитать сколько же камней в Каслриге, каждый новый подсчет будет давать новый результат. Официальное количество камней — 40.

61

в США на автомобильных номерах присутствуют как буквы, так и цифры, но допускаются номера с одними только буквами.

62

В переводе с латинского: Человек нуждается в аккумуляторе.

Content

Мэгги Стивотер
Похитители грёз

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

ЭПИЛОГ

Примечания