Александр Егоров, Диана Вежина, Михаил Юдовский, Александр Чернов, Борис Ливанов, PC Writer 1.0, Татьяна Бутовская

Самая нужная книга для чтения в метро. Третья линия (сборник)

Михаил Юдовский Богиня и юродивый

В небольшом городке к северо-западу от Киева, выросшему, как это обычно бывает, из села, жизнь была до того скучна, провинциальна и даже патриархальна, что иногда казалось, будто он находится не под самым боком у столицы, а в тысяче километрах от нее. Из сельских шаровар городок, впрочем, вырос не до конца, большей частью состоя из крестьянских дворов с хатами, пристройками и сараями, откуда доносилось кудахтанье кур, блеяние коз, хрюканье свиней и мычание коров. Несколько хрущевских пятиэтажек, выстроенных на бывшем пустыре, гляделись скорее приблудными чужаками, нежели коренными обитателями, а здание горкома партии на главной и единственной площади своим желтым окрасом и треугольным фронтоном на четырех колоннах наводило более на мысли о помещичьей усадьбе, чем о советском учреждении. Бронзовый памятник Ленину перед горкомом изумлял своей кривизной, и, когда на голову вождю садился голубь, казалось, что скульптура сию минуту завалится на бок и рухнет под этой непомерной тяжестью.

Существование городка оживилось в начале семидесятых, когда на его окраине, на берегу узенькой, но извилистой до игривости речки, построили кардиологический санаторий. Бог его знает, так ли уж целебен был здешний воздух для сердечных больных или, может быть, у тогдашнего руководителя хватило настойчивости и связей в столице, но место для санатория определили именно здесь и построили быстро и на удивление красиво. Врачей, конечно же, выписали из Киева, зато обслуживающий персонал из нянечек, прачек, уборщиц и поваров был местный, и это как-то заняло часть женской половины городка и даже превратило ее в своего рода элиту. Работать при санатории отчего-то считалось престижным; видимо, потому, что отдыхали в нем люди столичные, а также из соседних областей – Житомирской, Черниговской, Винницкой, Черкасской, – которые приросшим к своим наделам и тяжелым на подъем жителям городка казались чуть ли не иностранцами.

Главным поваром, вернее поварихой, работала в санатории Алена Тарасовна Горемыко – знаменитость и, можно сказать, достопримечательность городка. Это была женщина невероятных размеров, скандального характера и неукротимого любопытства, благодаря которому знала про каждого городского обитателя всё до последней мелочи, а если чего и не знала, то с удовольствием додумывала. Муж ее, Петро Васильевич, которого она коротко звала Пэтей, работал в местной кочегарке и был человеком длинным, худым и настолько безропотным, что казался какою-то нелепой заготовкой в железных тисках супруги. Общей их гордостью и любовью была дочка Дуня, которая унаследовала до поры до времени наполовину дородность матери и, видимо навсегда, вялую безвольность отца. Уже к седьмому классу все ее формы, что называется, находились при ней, обещая развиться с возрастом в нечто невероятное. Это злило ее одноклассниц и побуждало к глупостям одноклассников, то норовивших коснуться ее округлостей, то ляпнуть про них какую-нибудь гадость. Дуня рдела, обзывала одноклассников дурнями, а дома жаловалась на эти знаки внимания матери.

– Дунэчко, донэчко, так то ж воны от восторга, – утешала дочку Алена Тарасовна. – Воны же млеют от тебя. Та ты сама на себя у зэркало подывысь. – Она совала Дуне под нос круглое зеркальце, восхищенно глядела на дочку и с умилением произносила: – Богыня!

К девятнадцати годам «богыня» превратилась в такую полновесную роскошь, достигла такой незаурядности форм, что платья и юбки трещали на ней по швам. Мать продолжала восторгаться ею, обильно подкармливая принесенными из санаторной кухни производственными излишками.

– Кушай, Дунэчко, кушай, донэчко, – приговаривала Алена Тарасовна. – Ось котлэточки, ось кортопля смажена… Сердешным хиба можна такэ… А ты в мэнэ – тьфу-тьфу-тьфу – нивроку здорова, красыва, сыльна, тоби йисты трэба… Творожочок йишь, це для костей полезно.

– Леночка, – робко вмешивался ее муж, – ты ж так йийи до смэрти загодуешь… [1]

– Мовчы, Пэтя, мовчы, куркуль, – наливалась краской Алена Тарасовна. – Дывыться, люды добри, йому вже для риднойи дони шматочка жалко! Сам така сопля, начэ з носа высякалы [2] , так щэ й з дочки хочэ бледную поганку зробыть!

Кавалера у Дуни не было. Местных парней отпугивала то ли избыточность ее природных форм, то ли скандальный характер ее матери, которая во всеуслышание заявляла, что у нее «на каждого губошлёпа знайдэться по оглобли».

– Дунэчка, ну шо тоби оте местные шибэникы [3] ,– говорила Алена Тарасовна. – Це ж хулиганы и жлобьё. В ных тонкости нэмае. А ты ж у мэнэ богыня! От в санатории люды так люды. С Житомиру е, с Полтавы е, с самого Киева е! Ой, трэба будэ устроить тебя до сердешных!

Она и в самом деле подсуетилась и пристроила Дуню нянечкой в санатории.

– Ну шо, – как бы невзначай спрашивала она у какого-нибудь солидного на вид пациента, – чысто у вас в комнате?

– Чисто, – удивленно отвечал тот.

– Доня моя постаралась, – хвасталась Алена Тарасовна. – Бачылы йийи? Богыня! От я вам ее покажу…

Она чуть ли не силком тащила несчастного сердечника любоваться дочкой, но жертва ее всякий раз проявляла чудеса стойкости: смиренно признавала Дунину божественнось и тотчас же подлейшим образом норовила улизнуть. Ухажеров у Дуни не прибавилось, зато кривая выздоравливаемости, к неудовольствию врачей, стремительно поползла вниз. Разочарованная, Дуня грустила, кушала и полнела.

Впрочем, ближе к середине восьмидесятых в городке появился человек, который влюбился в Дуню с первого взгляда и бесповоротно. У человека этого было не вполне благозвучное для здешних мест имя-отчество Илья Наумович и совсем уж возмутительная фамилия Альтшулер. До этого он несколько лет проработал в Киеве администратором при Укрконцерте, но, имея вспыльчивый характер и крайне невоздержанный язык, слегка повздорил с одним значительным лицом в этой солидной организации. Суть раздора заключалась в том, что Илья Наумович назвал значительное лицо мудаком, а тот, не согласившись с этой формулировкой, добился того, что Илью Наумовича уволили и отправили поднимать культуру на периферии.

Оказавшись в городке, Илья Наумович первым делом тщательно обследовал местный клуб, по какому-то недоразумению именовавшийся Домом культуры. Это было неприглядное на вид одноэтажное здание с облупившейся штукатуркой снаружи и полнейшим запустением внутри: покосившейся сценой, сломанными стульями и пятнами сырости на стенах.

– Дом есть, культуры нет, – резюмировал Илья Наумович. – Будем поднимать культуру, начиная с дома. Эй! – обратился он к здоровенному молодому увальню, лузгавшему неподалеку от клуба семечки.

– Шо? – лениво отозвался тот.

– Где тут у вас вредоносит местное руководство?

– Шо?

– Продолжаем разговор титанов, – невозмутимо произнес Илья Наумович. – Вас как зовут?

– Паша.

– Восхитительно. Скажите мне, Паша, у вас в городе есть руководство?

– Начальство, шо ли?

– Ну если вам так больше нравится…

– Мало шо мэни нравится… – пробурчал Паша. – Мэни, може, вообще ничого нэ нравится.

– Браво, – сказал Илья Наумович. – Один единомышленник у меня уже в городе есть. Так где тут у вас начальство, Паша?

– А в желтом доме на площе, – ответил Паша. – Там оно, – он смахнул с губ прилипшую шелуху и с удовольствием заключил: – Врэдоносыть.

– Начальство в желтом доме – это великолепно, – с улыбкой кивнул Илья Наумович. – Спасибо, Паша, сердечно рад нашему знакомству.

Он слегка поклонился Паше, развернулся и зашагал к плошади.

– Так-так, туды-туды, – крикнул ему вдогонку Паша. Лицо его сделалось задумчивым, даже глубокомысленным, и он по новой, смакуя слово, произнес: – Врэдоносыть…

Первое лицо местного руководства было чрезвычайно удивлено, когда в его кабинет вошел невысокий, тщедушный, но решительного вида человечек лет сорока с довеском, в легком сером пиджаке, одна из пуговиц которого болталась на нитке, и, не поздоровавшись и не представившись, поинтересовался:

– Будем поднимать культуру?

– Шо? – переспросило первое лицо.

– Приятно видеть такую близость власти и народа, – констатировал человечек. – Позвольте представиться: Илья Наумович Альтшулер, прислан к вам из Киева директором и администратором Дома культуры. С позволения сказать дом я уже видел. Культуры как таковой пока не встретил.

– Э-э-э… – начальство протянуло Илье Наумовичу руку, с досадой почувствовав, как та предательски повлажнела при слове «Киев», – очэнь прыятно. Та вы сидайтэ.

– Если мы не поднимем культуру, – заявил, оставаясь непреклонно стоять, Илья Наумович, – то боюсь, что сесть нам придется вместе. Ваш клуб находится в состоянии первобытной жути. Мне сделалось дурно, когда я туда вошел. У вас там стегозавры не водятся?

– Стегозавры… не, нэ водятся, – покрываясь испариной, пробормотало начальство. – Фондов нэ хватае…

– Придется изыскать.

– На стегозавров?

– Да к черту ваших стегозавров! У нас тут всё же город, а не село. В свете последних решений, а также диалектической борьбы животноводства с посевными площадями, будем поднимать культуру.

Услышав знакомые интонации, местный руководитель немного пришел в себя и кивнул.

– Дуже своеврэменно, – произнес он.

– Причем поднимать будем как снаружи, так и изнутри, – продолжал Илья Наумович. – За снаружи я беру на себя. А за изнутри подсуетитесь сами.

– А це как?

– Стены в клубе покрасьте! Стулья нормальные поставьте! Сцену отремонтируйте!

– А на яки гроши?

– Изыщите внутренние резервы.

Руководитель вздохнул. «Внутренние резервы» ассоциировались у него исключительно с головной болью и геморроем.
– Хочу сообщить, – безжалостно сказал Илья Наумович, – что в самом ближайшем будущем вы можете смело ожидать комиссию от министерства культуры из Киева. Так что, или вы изыщете внутренние резервы, или вам будет что им показать.
Внутренние резервы изыскались. Через месяц клуб был заново отштукатурен, стены внутри покрашены, сцена разобрана и сложена по новой, а поломанные стулья заменены на целые.

– Вот видите, – говорил Илья Наумович первому лицу, – ведь можно, если постараться. Если до испуга захотеть. Ведь самому же, согласитесь, приятно лицезреть такую прелесть.

– Лыцезрэть… воно да, воно прыятно… – кивало первое лицо. – Илья Наумович, а когда ждаты комиссию из Киева?

– В любую минуту, – отвечал Илья Наумович.

За тот месяц, что Илья Наумович обретался в городке, отношение к нему сложилось странное. Чужак, да еще еврей, да еще затеявший никому не нужную мороку с клубом, вызывал подозрение и даже раздражение.

– Мало нам було санатория, так ще культура понаехала, – ворчали обитатели городка.

Понаехавшая культура меж тем ютилась в клубной гримерке, ходила в одном и том же пиджаке с вечно отрывающейся и не могущей до конца оторваться пуговицей и вскоре стала чем-то вроде местного юродивого. Но когда клуб был отремонтирован, Илья Наумович, используя все свои киевские связи в артистических кругах, принялся творить чудеса. На сцене Дома культуры забытого Богом городка стали появляться эстрадные и цирковые: фокусники, чтецы, акробаты, клоуны, жонглеры и лилипуты. Пустеющий даже в лучшие времена клуб был теперь битком набит по выходным, а от лилипутов местная публика попросту млела. Илья Наумович в одночасье превратился из изгоя в кумира.

– Це ж совершенно нэвэроятно, Илья Нумович, – восторгалось первое лицо. – Вы, мабуть, якэсь волшебнэ слово знаетэ.

– Изыскиваю внутренние резервы, – скромно отвечал Илья Наумович. – А волшебных слов на свете столько, что если из каждого веревку свить, так полруководства перевешать можно.

– Господь з вамы, – испуганно махало руками первое лицо. – Такэ скажэтэ, що слухаты страшно… А шо, Илья Наумович, скоро к нам комиссия из Киева?

– В любую минуту, – привычно отвечал Илья Наумович. – А нам таки есть теперь, что ей показать.

Порядок на концертах, организованных Ильей Наумовичем, царил идеальный. Поначалу за этим строго следили здоровяк Паша, с которым случай свел будущего клубного директора в первый день приезда, и его столь же внушительного вида приятели. Но скоро эта мера предосторожности сделалась излишней, поскольку все без исключения ожидали с замиранием сердца очередного представления и особенно приезда вожделенных лилипутов. Однажды, впрочем, случился конфуз, когда по настоянию свыше Илья Наумович вынужден был пригласить высокопоставленного чтеца, к слову сказать народного артиста республики. Тот, крупный, вальяжный и очарованный собою, с некоторым пренебрежением вышел на клубную сцену провинциального городка и, явно одаривая собою присутствующих, принялся декламировать из Маяковского:

– Разворачивайтесь на марше! Словесной не место кляузе…

Не успел столичный чтец дойти до «товарища маузера», как из публики в него полетел ботинок. Народный до того опешил от такого признания его таланта, что не сразу отреагировал, и лишь раздавшийся во все пальцы свист донес до него суть фиаско. Он бросил в зал испепеляющий взор и свирепо ретировался со сцены. На его место выскочил Илья Наумович.

– Уроды, – с какой-то не подходящей к сказанному нежностью объявил он залу. – Ну подождите у меня…

Он бросился за кулисы, где народный клокотал от праведного гнева.

– Слушайте, – сказал Илья Наумович, – не надо так обижаться. Это же провинция, дикий народ. Ради бога, простите их. Вы, скажу я вам, и сами хороши: вышли, надулись, как индюк, стали читать им про какие-то блядские марши. Рассказали бы чего-нибудь попроще. Например, анекдот. Например, анекдот про жопу. Выйдите и расскажите им анекдот про жопу. Вас тут же полюбят.

– Что?! – громыхнул чтец. – Чтоб я… народный артист республики… рассказывал со сцены анекдоты про жопу?!!

– А что вас так смутила жопа? Вы бывали в местах поинтересней? Ладно, не хотите про жопу, расскажите анекдот про что-нибудь другое. Тихо-тихо, не надо этих эмоций, я уже по вашему радостному лицу всё понял. Не рассказывайте никаких анекдотов. Только сидите здесь и никуда не уходите, я сейчас всё устрою.

Илья Наумович снова вышел на сцену. Зал притих.

– Вы мудаки, – свирепо молвил маленький администратор. – Я пригласил народного артиста республики! Народного арти… Короче, – он угрожающе глянул на публику, – если еще хоть одна сволочь кинет ботинок, – он свернул пальцы рук в два кукиша, – вот вы у меня увидите цирк, вот вам будут лилипуты!

Столь неудачное начало концерта сгладилось пышным его окончанием в виде банкета, который устроили в обеденном зале санатория, поскольку лучшего ресторана в городке не было. За щедро накрытыми столами присутствовала вся местная элита: руководство во главе с первым лицом, главврач с заместителями, представители городской интеллигенции (Илья Наумович и начальник железнодорожной станции), а также передовики производства, в число которых непонятным образом попала Дуня Горемыко, видимо пристроенная сюда заботливой мамой Аленой Тарасовной. Народный с удовольствием закусывал, с еще большим удовольствием пил коньяк и, наслаждаясь собою, разглагольствовал об управлении периферией. Руководство в лице первого рассуждало о железных дорогах. Начальник железнодорожной станции высказывал тонкие суждения о культуре. А культура в лице Ильи Наумовича отмалчивалась и не сводила глаз с Дуни.

– Кто это юное совершенство? – тихо поинтересовался он у начальника станции, который только что решительно отдал предпочтение художественной декламации перед шпагоглотанием.

– Та где? – удивился начальник станции.

– Да вон же, напротив нас, с белым личиком, пунцовыми щечками и глазками как у ангела…

– Це вы про Дуньку Горемыко? Про дочку поварихину?

– Боже мой, какая роскошь, – восторженно пробормотал Илья Наумович. – Это же не женщина, а шесть пудов человеческого счастья!

– Та вы сдурили, – покачал головой интеллигентный начальник станции. – Це ж такэ щастя, шо от него тикаты трэба, сломя голову. Вы ее маму бачылы? Вы йийи чулы? Це ж полный… – он задумался в поисках подходящего слова и закончил: – Апокалипсис.

– Начхать мне, извините за тонкость, на ее маму, – ответил Илья Наумович, – и на апокалипсис тоже. Я с нею познакомлюсь.

– Ну, якщо вы розумных людэй слухаты нэ хочэтэ, так и ищите соби приключэний на голову, – обиженно заявил начальник станции.
– Спасибо, – кивнул Илья Наумович, – я всю жизнь нахожу себе приключения. И не только на голову.
Несколько дней кряду Илья Наумович пытался подкараулить Дуню, но та неизменно возвращалась домой с грозной мамашей, на которую Илья Наумович грозился начихать, но подойти и проделать это отчего-то не решился. В один из субботних вечеров, когда он, с любовной думой пополам, бродил по городку, ему всё же посчастливилось: он увидел Дуню, одиноко вышагивающую в резиновых сапогах по уличному месиву.

– Глазам не верю! – воскликнул он, подскакивая к предмету обожания, который на полголовы возвышался над его собственной макушкой. – Дуня, неужели это вы?

Дуня с удивлением посмотрела на незваного кавалера.

– Я, – сказала она. – А шо?

– Просто никак не ждал увидеть вас одну, без мамы.

– Мама борщ готовыть, – ответила Дуня. – А мэнэ послала аппэтыт нагуливать.

– Ах, Дунечка, если б вы знали, какой аппетит вы мне нагуляли за эти дни! – Илья Наумович прижал руку к сердцу. – Почему я вас ни разу не видел на концертах в клубе? Для кого я их, по-вашему, устраиваю?

– Для артыстов?

– Ах, Дуня, если б вы знали, как мне наплевать на всех артистов оптом и в розницу! Всё было организовано ради встречи с вами, которую вы так упорно игнорировали.

– Мама каже, шо концерты – це вертеп, – покраснев, сказала Дуня. – Шо культурни люды на концерты нэ ходят.

– Дунечка, у вас такая предусмотрительная мама, что я прямо удивляюсь, как она вам позволила родиться на свет. Мир – это такой вертеп, что культурным людям просто опасно в нем рождаться. Вы разрешите прогуляться с вами?

– Так я вже домой шла.

– Тогда я вас провожу. В этом вертепе столько хулиганов… – Илья Наумович изогнул руку полукольцом, как бы приглашая Дуню на него опереться.

– А шо вы им сделаете? – спросила Дуня, механически продевая свою лапищу в предложенное ей полуколечко. – Вы ж такый малэнькый…

– Малэнькый, алэ злый, як собака, – заверил ее Илья Наумович, элегантно ведя по дорожной грязюке. – Можу покусаты.

– Ой! – испугалась Дунечка, выдергивая руку. – Так вы скажэный? [4]

– Что вы, – Илья Наумович вернул ее руку назад, – я просто отважный. Ваше присутствие и моя любовь придают мне смелости. Вот гляжу я на вас, Дунечка, и мне хочется быть маленьким отважным странником, затерявшимся среди ваших холмов.

– Та ну вас, – покраснела Дуня, чувствуя, как сердечко ее тает, – прыдумалы ж холмы какие-то…

– Горы, Дунечка, горы… С опасными перевалами и ложбинами, где одинокого странника подстерегают злые разбойники… Ого, одного уже вижу! – Илья Наумович остановился и гневно указал пальцем на огромную, темнеющую в сумерках фигуру, которая, прислонившись к забору, лузгала семечки. – Ваш ухажер вас дожидается? Подстерегает вас? Сейчас вы увидите, какой я маленький…

– Та якый ухажер… – начала было Дуня, но Илья Наумович уже подскочил к фигуре и с размазу залепил ей оплеуху.

– Это тебе, чтоб не караулил чужих женщин! – объявил он.

– Та шо ж це такое, – обиженно удивилась фигура. – Стою, лузгаю семочкы, никого нэ трогаю… Вы сдурели, Илья Наумович, чы шо?

– Ой… – изумился Илья Наумович. – Это ты, Павлуша?

– А шо Павлуша… Як Павлуша, так можно сразу в морду заместо «здрасте»? Це шо ж у нас за город такый, шо це вже деятель культуры нэ може мимо пройти, шоб тоби по морди нэ хлопнуть?

– Ты зачем Дуню у забора караулил?

– Шо значыть караулил? Це мой забор, я за ным живу.

– Павлуша, ну прости бога ради, – Илья Наумович прижал руки к груди. – Ну хочешь, дай мне тоже в морду.

– Ага, – кивнул Павлуша, – я вам в морду, а мэнэ в тюрьму за убийство. Воно мэни трэба, такэ щастя за вашу морду? Идить вже, Илья Наумович, з вашею Дунею, я тут зараз шось вдребезги разнесу…

Илья Наумович смущенно приобнял Дуню и повел ее дальше. Та не отстранялась.

– А вы правда, – сказала она, – такый…

– Скажэный?

– Отважный. Павло ж вин… такый… Вин кабана вбыты може.

– Так я ж не кабан, Дунечка.

– Не, вы нэ кабан… Ну всэ, мы прыйшлы.

Они остановились у деревянного забора с калиткой, за которым виднелось несколько яблонь и шиферная крыша дома.

– Неужели вы так скоро хотите меня покинуть? – полужалобно-полулукаво спросил Илья Наумович.

– Так мама ж борщ сварила.

– О, я понимаю, борщ – это святое, тут я не соперник. А не хотите ли пригласить меня на борщ?

Дуня зарделась.

– Ну я нэ знаю… шоб прям так скоро, – промямлила она. – Шо мама скажэ…

– Шо-то все меня хотят напугать вашей мамой, – улыбнулся Илья Наумович. – Да вы не смущайтесь так, я ж не на сегодня напрашиваюсь.

– А на когда?

– На завтра. Вчерашний борщ всегда вкуснее.

В это время из-за забора послышалось хрюканье.

– Это из комнаты вашей мамы? – поинтересовался Илья Наумович.

– Та не, це ж Инженер, – сказала Дуня.

– Кто?

– Инженер. Такый жирный, морда хытрая… Мы його к Новому году зарежем.

– Что? – Илья Наумович почувствовал, как голова у него пошла кругом. – Это у вас такой семейный обычай, резать под Новый год инженеров?

– Та ну вас… Инженер – це ж боров. То ж вин у хлеву хрюкав. Така хытра, така розумна свынья…

– Знаете, Дуня, – сказал Илья Наумович, – в ваш дом нельзя входить неподготовленным. И хоть судьба несчастного Инженера вынуждает меня опасаться за собственную, но решений своих я не меняю. Ждите завтра в гости. Вот вам залог, что я не передумаю.

Он привстал на цыпочки и поцеловал Дуню в пухлую щеку. Дуня в очередной раз покраснела, даже зарделась, и со словами «та ну вас, скажэный», несильно и как-то нерешительно хлопнула Илью Наумовича по физиономии и скрылась за калиткой.
– Восхитительно! – сказал Илья Наумович, благоговейно потирая ушибленную щеку. – Какая изумительная девушка. Надеюсь, когда мы поженимся, она будет так же щедро раздавать пощечины тем, кто вздумает прицепить мне на голову рога.
На следующий день Илья Наумович всё в том же сером пиджаке с отдельно доживающей пуговицей, но с огромным букетом пунцовых роз в руках объявился во дворе семейства Горемыко, каждый из членов которого встретил его по-своему: Дунечка попунцовела не хуже букета, невнятный отец Петро Васильевич пробормотал что-то вроде «дуже радый, дуже радый», а необъятная и скандальная Алена Тарасовна с присущей ей откровенностью нрава гаркнула:

– Дуню, це шо за прыщ?

– Драгоценная Алена Тарасовна, – спокойно ответил за Дуню Илья Наумович, – я так понимаю, что вы хотели сказать «прынц», а «прыщ» у вас вырвалось от волнения. Совладайте с собою, пригласите меня за стол и угостите вашим знаменитым борщом, о котором говорит весь город.

– Ця божевильна [5] падлюка знае, як подступиться до людей, – буркнула Алена Тарасовна.—

Ну милости прошу у хату. Я б вам, конечно, цей борщ з прывэлыкым удовольствием вылыла б на голову, так жалко ж борща. Дуню, сунь его веник у вазу и скажи своему нэдоразумению, шоб воно сидало за стол.

Илью Наумовича, судя по всему, ждали, поскольку стол уже был накрыт, на белой льняной скатерти стояли тарелки и рюмки, в мисках алели помидоры, нежно зеленели огурчики, меж кольцами домашней колбасы бледно розовело сало, а в хрустальном графине таинственно и зовуще поблескивала водка. Петро Васильевич, Илья Нумович и Дуня сели за стол, а Алена Тарасовна отправилась на кухню и вернулась оттуда с огромной кастрюлей, в пузатом чреве которой багрово и тяжело дышал борщ. Петро Васильевич робко глянул на жену и, получив от нее снисходительный кивок, предвкушающе потянулся к графину и разлил водку по рюмкам.

– Ну шо, будэм здорови, – провозгласил он и выпил, чуть ли не крякнув от запретного удовольствия.

– Будэм, будэм, – кивнула Алена Тарасовна. – Вы сальцем зайидайтэ, домашне, свиже… Чы, можэ, вам сала нельзя?

– Почему ж нельзя? – весело осведомился Илья Наумович, кладя тонко нарезанный ломтик сала на кусок ржаного хлеба.

– Ну, жидочкы… еврэи, то есть, воны ж сала не йидять?

– И давно вы в последний раз видели еврея, который не ест сала?

– Та я йих вообщэ никогда не видела.

– Ну так у вас устаревшие сведения. С тех пор как Карл Маркс и житомирский райотдел народного образования отменили налог на добавленную стоимость, сало признано кошерным продуктом, если его употреблять с водкой. Наливайте еще, папа.

Петро Васильевич, с искренней симпатией глядя на гостя, налил по второй.

– Дорогая мама и уважаемый папа, – торжественно проговорил Илья Наумович, поднимая рюмку с переливающейся водкой, – предлагаю выпить за то, что я имею неслыханную наглость оказать вам немыслимую честь просить руки вашей дочери.

Алена Тарасовна, уже поднесшая рюмку к губам, едва не поперхнулась. Петро Васильевич принялся робко хлопать ее по спине.

– Убэры рукы, шо ты мэни там настукиваешь своей курячей лапкой, – рявкнула на него Алена Тарасовна. Затем она грозно повернулась к Илье Наумовичу.

– Слухай, ты, нахалюга, – сказала она. – Ты зовсим совесть потерял чы с глузду зъехал? Ты подывысь на мою богыню и на сэбэ в зэркало. Ты ж юродивый. Твоя ж бидна мама, якбы знала, шо з нэйи вылизэ, так всэ ж соби позашивала б.

– Так уж устроено на свете, – притворно вздохнул Илья Наумович, – что из одних вылупляются красавцы, а от других шарахается их собственная тень. Но моя мама, а также мой папа были такие смешные люди, что невроку гордились мною.

– Хотела б я подывытысь на тех родителей, шо гордилися б такым шибэныком.

– Увы, – ответил Илья Наумович. – Поглядеть на них вам не удастся. Мои родители, земля им пухом, уже несколько лет как умерли.

Петро Васильевич сочувственно покачал головой и по новой потянулся к графинчику, но супруга хлопнула его по руке своею мощной дланью.

– На их месте я б тэж долго нэ зажилася бы, – бессердечно заметила она Илье Наумовичу.

– Мама, зачем вам их место, – пожал плечами Илья Наумович. – У вас теперь будет хороший шанс умереть на своем. Папа, не тушуйтесь, налейте нам еще водки.

– От токо попробуй налыты цьому выродку водки, – грозно предупредила мужа Алена Тарасовна. – Дуню, а ты чого молчышь? Твой отец – шо с него взяты? Вин вже давно нэ рэагирует, як всяки проходимцы обращаются с его женой. Пры ньому можно вылыты на его жену вэдро помоев, а вин будэ стояты и лыбытысь, як той сапог, шо просыть каши.

– Леночка, – вмешался в беседу Петро Васильевич, которому, видно, выпитая водка придала смелости, – шо то на всих кидаешься, як больная на голову курыця? Такый хороший чоловек прыйшов… Водку пье, сало йисть, доню нашу любыть…

– А тоби шоб выпить було с кем, так уже и хороший чоловек… Ты бы хоч спытав, яка у цього хорошего чоловека фамилия.

– Альтшулер, – с удовольствием представился Илья Наумович. – Илья Наумович Альтшулер.

– Чув? – Алена Тарасовна повернула к мужу сделавшееся бурякового цвета лицо. – Хочэшь, шоб твоя доня була Евдокия Пэтровна Альтшулер?

– Мама, – заверил ее Илья Наумович, – поверьте мне, нет ничего плохого в том, чтобы стать из Горемыки Альтшулером.

– Ты мэни щэ помамкай тут, – окрысилась на него Алена Тарасовна. – Я тоби таку мамку дам… Дунэчко, богыня моя, – она чуть ли не слёзно обратилась за последней поддержкой к дочери, – скажи хоч ты що-нэбудь.

Дуня вышла из комнаты.

– От! – обрадованно заявила Алена Тарасовна. – Зрозумив, байстрюк? Нэ хочэ вона с тобою розмовляты…

В комнату снова вошла Дуня. В руках она держала иголку и нитку.

– Давайтэ я вам пуговицу прышью, – сказала она, подходя к Илье Наумовичу. – А то вона у вас болтается.

Она оторвала от пиджака Ильи Наумовича болтавшуюся на нитке пуговицу и, чуть прижавшись к гостю, принялась неторопливо пришивать ее обратно.

– Рятуйтэ [6] ,– только и проговорила Алена Тарасовна. – Ой, люды рятуйтэ, мэни плохо… Дайтэ мэни вальерьянки, чы я зараз всех повбываю…

– Мама, зачем вам валерьянка, когда есть водка, – улыбнулся Илья Наумович. – Папа, налейте ей. Мама, выпейте и успокойтесь.

Алена Тарасовна не то чтобы успокоилась, но залпом опрокинула свою рюмку.

– Выпейте еще, не мелочитесь, – улыбнулся Илья Наумович. – Давайте пить и радоваться. Я же вижу, какая у вас огромная душа.

– С чого ты взяв, опудало [7] , шо у меня огромная душа?

– Ну не может же такое роскошное тело совсем пустовать. Чем-то ж вы его заполняете помимо борща. Ваше ж сердце должно прыгать от восторга при виде нас с Дунечкой. – Он нежно прильнул к своей избраннице, которая привычно зарделась, но даже не подумала от него отстраниться. – Вы мне лучше скажите, где вы еще видели такое счастье?

– В гробу, – ответила Алена Тарасовна. – В гробу я бачыла такое щастя.

– Мама, не спешите в свой гроб, пожалейте землекопов. В этом маленьком городке на вас не хватит скорбной земли. Лучше послушайте свое сердце. Что оно вам говорит?

– Воно мэни говорыть взяты дрын и отдубасить тебя поперек твоейи наглойи спыны! Дунэчко, богыня моя, – Алена Тарасовна с последней надеждой глянула на дочь, – он жэ старый, нэкрасывый еврэй. Якбы щэ еврэй як еврэй був, а то ж юродивый! Дарма шо Альтшулер, а жывэ в грымерной пры клубе.

– И я там жыты буду, – тихо сказала Дуня.

Алена Тарасовна охнула и схватилась за сердце.
– А знаете, мама, вы таки правы, – проговорил Илья Наумович, с изумлением разглядывая Дуню. – Ваша дочь действительно богиня.
Свадьбу сыграли через полтора месяца всё в том же обеденном зале санатория. На Илье Наумовиче был новый черный костюм, где все пуговицы были соблюдены в строгости, Дуня в белом свадебном платье и фате казалась если не богинею, то очень весомым воплощением небесного на земле, отец Петро Васильевич был торжествен и решителен до непривычности, зато Алена Тарасовна выглядела бледной тенью самой себя. За короткий этот срок она почти совершенно лишилась власти над дочерью, и даже муж ее, безвольный и безропотный, вдруг точно ожил и встрепенулся, стал временами позволять себе несогласие и уж бог весь откуда завел моду стучать на нее по столу своей курячьей лапкой. Оживленней всех выглядел Павлуша, которого Илья Наумович взял в свидетели. Страшно гордый доверенной ему ролью, Павлуша важничал, раздувал щеки и смертельно надоедал гостям, на все лады расхваливая жениха.

– Бэспрэдельно культурна людына, – говорил он. – Даже як по морди тоби хлопнэ, так нэ абы як, з усиейи дури, а интеллегэнтно, з пониманием.
Илья Наумович меж тем отыскал в толпе гостей солидную фигуру главы городского руководства, извинившись перед остальными, отвел того в сторонку и не без лукавства заметил:
– Вот ведь, Иван Данилович, как оно бывает – приезжаешь нести культурное, а взамен находишь божественное.

– Це вы про шо, Илья Наумович? – удивился глава.

– Да про жену мою, про Дунечку.

– А, це так, – согласился глава.

– Значит, одобряете?

– Кого?

– Да женитьбу нашу.

– Дуже своеврэменное решение, – кивнул Иван Данилович.

– А раз так, то надо бы поддержать божественное и культурное материальным.

– Илья Наумович, – взмолилось первое лицо, – вы щось такэ кажетэ, шо у мэнэ голова скрыпыть от ваших слов. Вы чого хочэтэ?

– Да пустяка. Маленького ключика от дверцы в счастливую жизнь. Согласитесь, не может же молодая советская семья ютиться в гримерке при Доме культуры.

– Ага! – Иван Данилович прищурился. – А от у мэнэ до вас встрэчный вопрос: комиссия когда прыйидэ?

– Какая комиссия? – удивился Илья Наумович.

– С Киева. От министерства культуры.

– А на шо она вам?

– Та мэни она нэ на шо. Це ж вы мэнэ всё врэмя ею лякалы, колы деньги на клуб выколачувалы.

– А при чем тут квартира?

– З одного боку як бы и нэ пры чем. А з другого так пры чем, шо я и нэ знаю…

– Иван Данилович, – Илья Наумович прижал руки к груди, – даю вам слово, что, когда у нас с Дунечкой родится сын, мы назовем его Иваном, в вашу честь.

– А хоч Мао Цзэдуном назовите, – ответил глава. – Нэмае квартыр.

– А в хрущевке?

– Нэмае. А на шо вам квартыра? У тещи с тестем живить. Он у ных цила хата.

– А вы бы, Иван Данилович, захотели с такой тещей жить?

– А на шо мэни хотеть з нэю жить? У мэнэ своя теща е – дай йий Бог здоровья у Чорнигивський области.

– А вы представьте, что вас перевели в Черниговскую область и к теще подселили.

– Знаетэ шо, – обиделся Иван Данилович, – якщо у вас така больна фантазия, так вы соби нафантазируйте квартыру и живить в ней. А мэни писля отакых выших слов водкы трэба выпыты.

Иван Данилович в тот вечер и в самом деле крепко приударил за водкой, но многолетний партийный и руководящий стаж до того закалили его организм, что Илья Наумович, подкативший к нему по новой насчет квартиры, напоролся на категорический отказ, сделанный на сей раз в форме фамильярной до грубости, и напоследок, к полному своему изумлению, услышал, что с ним, Иваном Даниловичем, «оци кацапськи штучкы нэ пройдуть».

– Это вы мне? – на всякий случай переспросил Илья Наумович.

– А будь кому, – щедро ответил глава, закусывая маринованным грибочком. – У нас, слава Богу, уси нацийи равни.

Илья Наумович, погрустневший и совершенно ошеломленный, покинул Ивана Даниловича и вышел на длинный, идущий вдоль всего этажа балкон. На балконе, опершись о колонну, стоял его свидетель Павлуша и с философским спокойствием лузгал семечки.

– Павлуша, – сказал Илья Наумович, – у тебя закурить есть?

– А вы хиба курытэ? – удивился Павлуша.

– Якбы курыв, свои булы б. Так есть у тебя сигареты?

– Нэма, Илья Наумовыч. Я оцю пакость николы до рота нэ совав. Семочек хочэтэ?

– Нет, Павлуша, семочек не хочу.

– А чого цэ вы такый сумный, начэ у вас хата сгорила?

– А хоть бы и сгорела, Павлуша. Только вот гореть нечему. Не дают нам с Дуней хаты. Живите, говорят, в своем клубе. Или к теще переезжайте.

– Нэ дай Боже, – перекрестился полной жменей семечек Павлуша.

– Вот ты меня понимаешь. Это теперь она притихла, а как мы к ней переедем, и меня съест, и Дуню съест, и мужем Петром Васильевичем закусит.

– Вона така, – подтвердил Павлуша. – Аппэтыт добрый мае.

– А в гримерке клубной с молодой женой – как? – продолжал размышлять вслух Илья Наумович. – Невеста – одно дело, а жена… А дети пойдут…

– Дети – це хорошо, – сказал Павлуша.

– Кто ж спорит… Будут по клубу бегать и в гримерке на горшок ходить… Ладно, Павлуша, пойдем к гостям.

– Вы идить, – ответил Павлуша, – а я щэ трохы полузгаю.

Илья Наумович вернулся в зал. Гости продолжали угощаться и отплясывать, Дуня сидела печальная, а рядом с нею примостилась Алена Тарасовна и что-то яростно, делая страшные глаза, втолковывала дочери. Илья Наумович бросил на тещу такой свирепый взгляд, что та мгновенно осеклась, недовыплюнув отравленное слово, и на всякий случай ретировалась подальше.

– Скучаешь, богиня моя? – нежно спросил Илья Наумович у Дуни. – Бросил тебя пакостный муж, удрал куда-то и адреса не оставил?

– Та ну вас, Илья Наумовыч, – полуиспуганно-полужеманно ответила Дуня. – Скажэтэ такэ… Абы налякаты…

– Дунечка, – улыбнулся Илья Наумович, – ты так и будешь всю жизнь называть меня на «вы» и по имени-отчеству? Представь, родятся у нас детки, и ты при них станешь мне кричать: «Илья Наумович, идите кушать яичницу!» Они ж подумают, что я им посторонний.

– Та я щэ нэ звыкла, – покраснела Дуня.

– Ты меня, главное, сегодня ночью Ильей Наумовичем не назови. А то я так на брачном ложе подпрыгну, что весь наш Дом культуры развалится.

При упоминании о брачном ложе Дуняша сделалась вовсе свекольной.

– А мама-то твоя неправа, – продолжал Илья Наумович. – Зря она меня юродивым называла. Юродивые чудеса творили, кровопролития останавливали. А твой муж обычной квартиры вымолить для нас не сумел. Баран он вислоухий, а не юродивый.

– Може, нэ про то молился? – сказала Дуня.

– А про что надо было?

– Ну я нэ знаю… Та ничого, Ильшенька, як-нэбудь проживэмо.

Илья Наумович на мгновение застыл, глядя на Дуню.

– Беру свои слова назад, – проговорил он. – Твоя мать была права. Нет, не про меня – про тебя. Ты не просто богиня, ты всем богиням богиня. А пойдем-ка потанцуем. Свадьба у нас или как…

– Та шо з мэнэ за танцюрыстка… Люды ж смиятыся будуть.

– И пусть смеются. Пусть смотрят на нас и смеются. На свадьбе должно быть весело.

Он взял Дуню за руку и повел ее в центр зала, где подвыпившее гости уже отплясывали какую-то фантастическую смесь гопака и черт знает чего под импровизации местного баяниста.

– Расступитесь-ка! – скомандовал Илья Наумович. – Молодые вальс танцевать будут. К слабонервным просьба удалиться. Маэстро, сделайте нам музыку.

Баянист, глянув на молодых, выпил рюмку водки, перекрестился и заиграл «Амурские волны». Еще ни на одной свадьбе не было такого удивительного вальса. Маленький жених, обхватив невероятную в благородном дородстве невесту, кружил ее по залу, как отважный муравей, несущий на себе нечто непомерное и невообразимое. Ноша выглядела неподатливой, казалось, что она вот-вот раздавит муравья. Полы белого свадебного платья развевались, смахивая в кружении тарелки и рюмки со столов, опрокидывая стулья и тех из гостей, кто и так уже не слишком твердо держался но ногах. А потом случилось чудо: муравей и ноша слились вдруг в одно целое и превратились в маленькую барку под огромным белым парусом, которая смело рассекала поднявшиеся волны, то ныряя в них, то взлетая на самый гребень.

– Илюшенька, посады мэнэ куды-нэбудь, – прошептала Дуня, – бо мы тут зараз усэ розтрощым…

Илья Наумович бережно подвел Дуню к стоявшему у балконного окна стулу, усадил на него, галантно поцеловал ей руку, а затем нежно в губы. В балконное стекло постучали. Илья Наумович поднял голову и увидел в окне перепачканную физионимию Павлуши.

– Тебе чего? – одними губами произнес Илья Наумович.

Павлуша энергично зажестикулировал, приглашая Илью Наумовича выйти к нему на балкон.

Илья Наумович покачал головою. Павлуша повторил приглашение. Илья Наумович покрутил пальцем у виска.

– Дунечка, прости меня, – сказал он. – Я на секунду. Меня тут один сумасшедший в гости зовет.

– Хто? – испугалась Дуня. – Куды?

– Да Павлуша. На балкон. Неймется ему чего-то. Я ненадолго.

Он еще раз поцеловал Дуню и вышел на балкон к Павлуше.

– Ну чего тебе? – сердито спросил он.

– Я это… За сыгарэткамы для вас збигав.

– Какими еще сигаретками?

– Так вы ж это… курыты хотилы.

– Да какие ж теперь сигареты? Закрыто всё.

– Ага… всэ позакрывалы, куркули. Нэма сыгарэт, Илья Наумовыч. Може, семочек будете?

– Павлуша, дай тебе Бог здоровья, – покачал головой Илья Наумович. – Ладно, сыпь свои семечки. Ты где так перемазался?

– Так упав… колы за сыгарэтамы вам бигав, – ответил Павлуша, отсыпая Илье Наумовичу пригоршню семечек. – Така грязюка, така грязюка…

Они встали у балконных перил, лузгая семечки и сплевывая вниз шелуху. Небо над городком почернело и порябело от высыпавших на нем звезд. Тихо журчала извилистая речка, сонно шелестели деревья, а над их верхушками плыло красивое зарево.

– Это что там за огонь? – словно очнувшись, удивился Илья Наумович.

– Мабуть, горыть щось, – лениво ответил Павлуша.

– Так там же вроде наш Дом культуры стоит!

– Ну, значыть, вин и горыть.

– Павлуша! – Илья Наумович строго глянул на молодого увальня. – Ну-ка, посмотри мне в глаза. Ты куда бегал?

– Так за сыгарэтамы ж вам.

– Какие еще, к черту, сигареты! Это ты клуб поджег?

– Скажетэ тоже… Чого це я клубы должен жечь? Шо я, зовсим дурный? Зато тэпэр вам квартыру дадуть. Нэ можна ж так, шоб вы на вулыци жилы.

– Ты хоть понимаешь, что тебя посадят?

– Не, нэ посадять, – лицо Павлуши расплылось в улыбке. – У мэнэ це… алиби есть.

– Что еще за алиби?

– Так я ж у вас тут свидетель на свадьбе. Я ж нэ можу одною рукою буты свидетелем, а другою клуб жечь. Ой! – Павлуша внезапно сделал большие глаза и хлопнул себя огромной ладонью по губам. – А у вас там ничого ценного нэ було?

– Да ничего особенного, – усмехнулся Илья Наумович. – Зубная щетка, немного денег и моя сегодняшняя брачная ночь.

Павлуша убито покачал головой.

– Щетку я вам куплю, – сказал он.

– Обязательно, – кивнул Илья Наумович. – Павлуша, Павлуша… Даже не знаю, что мне делать – плакать, смеяться, назвать тебя идиотом, расцеловать тебя… Пойдем, Павлуша, позвоним в пожарную часть.

– Думаетэ, вже можна?

– Думаю, уже можно. – Он с нежностью глянул на Павлушу. – Счастлива земля, имеющая таких людей. Конечно, по-своему, но счастлива.

Историю с клубным пожаром удалось замять. Никому особо не хотелось расследовать это темное дело, и пожар приписали самовозгоранию от молнии и летней засухи, хотя на дворе стоял октябрь и никаких гроз не наблюдалось. Глава руководства, в очередной раз изыскав внутренние резервы, выделил Илье Наумовичу и Дуне однокомнатную квартиру в хрущевской пятиэтажке. Через девять месяцев у них родился мальчик, которого, вопреки слову, данному когда-то Ивану Даниловичу, супруги Альтшулеры назвали вовсе не Ваней, а Павлушей. А когда глава обиженно попенял на это Илье Наумовичу, тот ответил, что, когда у них с Дуней родится дочка и потребуется дополнительная жилплощадь, они обязательно назовут девочку не иначе как в его, Ивана Даниловича, честь.

PC Writer 1.0 Настоящая любовь (фрагмент романа)

– Вокруг только чертово море и чертовы камни… И в таком унылом месте мне придется тебя убить, – произнесла женщина.

Они сидели на берегу, поставив шезлонги так близко к воде, что волны, тяжело и неуклюже, словно беременные тюлени, выползавшие на берег, почти касались их ног. Заходящее солнце окрасило бледно-розовым цветом подбрюшья облаков, низко нависших над серой водой. Кое-где еще виднелись белые барашки, но было ясно, что шторма, которого они ожидали весь день, не будет.

– Хотя в каком-то смысле этот пейзаж подходит почти идеально. Серое море и пустынный берег. Что-то есть в этом. Особенно на рассвете. Не когда солнце уже показалось, а когда оно только собирается это сделать, еле-еле засветлив краешек горизонта. Чтобы цвета были, как на картинах Чюрлёниса. Ты будешь живописно смотреться с раскинутыми руками у кромки воды. И первые лучи холодного осеннего солнца предъявят миру твое бездыханное тело. Милый, такой прекрасной смертью ты можешь исправить свою никчемную жизнь! Ты не умрешь от какого-нибудь пошлого и скучного рака простаты в вонючей палате, хотя такого конца заслуживаешь больше. Я тебя любила, поэтому подарю тебе замечательную смерть. К тому же, что немаловажно, свидетелей здесь днем с огнем не сыщешь. Идеальное место. Зря я грешила на унылость камней.

– Это не самый лучший твой монолог. И не самая лучшая твоя шутка, – сказал он.

– Я убийственно серьезна, милый.

Она поежилась и плотнее укуталась в плед. Ветер, не унимавшийся весь день, под вечер начал стихать, но теперь он дул с моря, неся с собой холод и сырость.

– Зябко. – Он поежился. – Пойдем в дом?

– Иди. Я еще посижу.

Она подняла с мокрого песка термос. Стряхнула налипшие песчинки, отвинтила крышку и налила в нее немного чая с ромом.

– Это место просто создано для убийства. Но не для какого-нибудь банального убийства с ограблением или ради наследства. Этот берег требует убийства из благородных побуждений. Тут должна разыграться настоящая драма. Как же я была неправа, когда ругала эти камни.

– Может, хватит? Ты же знаешь, я терпеть не могу патетику. Не надо вести себя как дурочки из женских романов.

– Облонский, ты невыносим. Никогда не воспринимал меня всерьез. Ни разу ты не подумал: «А ведь она говорит дело». Все мои слова для тебя – чепуха. Мои дела для тебя – чепуха. Моя жизнь для тебя – чепуха. И я сама для тебя тоже чепуха. У тебя, дорогой, была чепуховая семейная жизнь.

Несколько секунд она держала крышку и термос в руках, рассеянно глядя на набегавшие волны, а потом выплеснула чай на песок и зашвырнула крышку в море. Следом за ней, кувыркаясь и разбрызгивая в разные стороны остатки чая, полетел термос. Облонский проводил его взглядом.

– Анна приедет завтра… – сказал он.

По интонации было непонятно, вопрос это или утверждение. Фраза повисла в воздухе, но ее тут же подхватил и унес на запад промозглый ветер.

– Гм… – нахмурился Облонский и повторил фразу, внимательно вслушиваясь в звучание слов, как делает человек, изучающий иностранный язык: – Анна приедет завтра. Анна приедет завтра? Анна приедет завтра…

Но каждый раз знак препинания в конце сбегал со своего места, как часовой с поста, и Облонскому не удавалось поймать его. Фраза все так же была лишена окраски, будто кто-то заботливо стирал все интонации, едва слова срывались с губ. Облонский еще несколько раз произнес: «Анна приедет завтра», но это привело лишь к тому, что фраза полностью лишилась смысла, как это часто бывает, когда много раз подряд повторишь какое-нибудь слово.

– Что-то я неважно себя чувствую, – сдался он наконец.

– Удивительно, правда? – не слушая его, спросила Долли.

– Что именно?

– То, что раньше такое простое решение не приходило мне в голову… Скажи, а ты когда-нибудь хотел убить меня?

– Нет.

– Ни разу?

– Нет.

– Даже мысль такая не мелькала?

– Я же сказал: нет! – Облонский хотел встать и уйти, даже положил руки на подлокотники, чтобы вытащить свое грузное тело из шезлонга, но в последний момент передумал и снова откинулся на парусиновую спинку. Шезлонг тонко скрипнул.

– А мне всегда казалось, что, если любишь, обязательно рано или поздно захочешь убить. Мы всегда убиваем то, что любим. Только нужно понимать разницу – не все то, что мы убиваем, мы любим. Но все, что мы любим, – убиваем. Конечно, мы убиваем и то, что ненавидим. Но это не так очевидно. С ненавистью жить проще, чем с любовью.

Несколько минут они молчали, слушая шепот волн. Солнце почти скрылось за горизонтом, высветив багровую дорожку на темно-серой глади воды. Облонский заметил, что с моря на сушу медленно, подобно громадному студенистому моллюску, наползает туман. Между кромкой воды и берегом словно бы выросла прозрачная стена, которая не пускала плотные белесые лоскуты дальше. Но вот прорвался сначала один, потом второй, и вскоре Облонский увидел, что его ноги окутаны клубящимся сырым облаком, которое поднимается все выше. Он посмотрел на жену. Долли сидела, строго глядя прямо перед собой, и, казалось, не замечала ни тумана, ни того, что ветер окончательно затих и море замерло, превратившись в подобие застывшей лавы. Облонскому почудилось, что время замедлило ход и вот-вот остановится совсем, заставив замереть весь мир. Ему пришло в голову, что он не помнит, как вообще оказался на этом берегу. Море, скалы, темнеющие вдалеке, нагромождения камней – все это было ему незнакомо, неведомо. Но в то же время не воспринималось как пейзаж, увиденный впервые. Будто он много раз видел этот берег на фотографии и вот теперь оказался здесь.

– Ты помнишь, как мы приехали сюда? – спросил он. – Я почему-то нет… – Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку.

Долли безразлично пожала плечами.

– Мне все равно, – сказала она. – Я хочу тебя убить. И странно, что я не сделала этого раньше.

– А туман? Никогда не видел на море такого тумана. – Он провел рукой по мокрому лицу.

– Да, туман… – откуда-то издалека отозвалась Долли. Ее было почти не видно за серой пеленой. – Но это неважно, милый. Вопрос в том, что может скрываться в тумане, а не откуда он вдруг появился.

* * *

Наутро туман не рассеялся. Он был не таким густым, как накануне вечером, но уже в сотне шагов предметы теряли свои очертания, превращаясь в бесформенные тени. Громада дома на небольшом холме наводила на мысли о китах, выбрасывающихся на берег.

Облонский стоял на берегу и швырял в неправдоподобно спокойное море камешки. Негромкие всплески были единственным звуком, нарушавшим рассветную тишину. Даже волны накатывались на берег с едва различимым шелестом, словно не желая тревожить безмолвие, окутавшее все вокруг мягким толстым одеялом.

Скальпелем вспорол тишину крик чайки. Облонский вздрогнул, и сердце его сжалось от тягостного предчувствия. Ощущение было настолько сильным, что камешек выпал из ослабевшей руки, и тихий стук, когда он соприкоснулся с землей, показался Облонскому грохотом лавины. Он попытался успокоиться, убеждая себя, что все эти предчувствия – вздор, что всему виной этот унылый пейзаж, и тишина, и тоскливо-тревожный крик птицы… Но доводы рассудка оказались бессильны. Ему снова пришло в голову, что он не помнит, как оказался на этом берегу, и от этого тревога только усилилась, постепенно превратившись в противный липкий страх.

Облонский замер, слушая неровное биение сердца. Ладони взмокли, и он вытер их о брюки… Еще немного, и он помчится, не разбирая дороги, прочь от этого странного берега. И только скользнувшая по краю сознания мысль, что он потом умрет со стыда, вспоминая, как бежал, испугавшись обыкновенной чайки, заставила его остаться.

В этот момент со стороны моря донесся новый звук, приглушенный расстоянием и туманом. Прислушавшись, Облонский понял, что это скрип уключин и тихие всплески воды, потревоженной лопастями весел.

«Анна», – подумал он и с облегчением вздохнул.

* * *

– Ну, что тут у вас произошло? – спросила Анна, закуривая длинную тонкую сигарету.

– Выпьешь чего-нибудь? – Облонский подошел к стойке бара.

– В такую рань? Нет, сделай мне кофе, пожалуйста, mon ami. Жуткая дорога. Думала, заблудимся в этом проклятом тумане. И лодка такая неудобная. Угораздило же вас забраться в такую даль…

– Да уж… А я, пожалуй, выпью. – Облонский взял со стеклянной полки бутылку коньяку и подбросил ее на ладони. – Иногда хорошо начинать день с рюмочки-другой коньяку. Поднимает настроение. Добавить тебе немного в кофе?

– Чуть-чуть.

Анна прошлась по гостиной, разглядывая большую, со вкусом обставленную комнату, которая темной массивной мебелью, до блеска натертым наборным паркетом и внушительных размеров камином напоминала залу средневекового замка. Стены из мореного дуба от пола до потолка были украшены затейливой резьбой. Тут и там, без всякого намека на упорядоченность и симметрию, были развешены звериные шкуры – трофеи неизвестного охотника, а над камином красовались его орудия труда: изящное, очень дорогое на вид охотничье ружье, патронташ, под завязку набитый патронами, и потертый ягдташ.

С мрачноватой обстановкой резко контрастировала блестевшая хромированными деталями и подсвеченной батареей бутылок стойка бара в дальнем углу комнаты. Удивительным образом стойка делала гостиную уютной и радостной, несмотря на серый свет хмурого утра, льющийся из высоких, от пола до потолка, окон.

Анна села в одно из низких кожаных кресел.

– Необычная комната. Есть в ней что-то… – она пощелкала пальцами, подбирая нужное слово, – ненастоящее. Не комната, а театральные декорации, не находишь? Только из разных спектаклей. Чей это вообще дом?

– Не знаю. Не сочти меня чокнутым, но я не представляю, кому принадлежит этот дом, что я здесь делаю и как сюда попал. Чудовищные провалы в памяти.

– Но меня-то ты узнал?

– Тебя узнал, – неуверенно сказал Облонский, подавая ей кофе.

Анна взяла чашку, сделала маленький глоток и сморщила нос.

– Много коньяка.

– А ты? Ты знаешь, почему здесь?

Анна на секунду задумалась.

– Ты меня звал…

– Звал…

Две фразы, лишенные интонаций, прозвучали в гулкой тишине комнаты, как реплики незаконченной пьесы.

– Чертовщина какая-то. – Облонский потер лоб.

– Интересно. Пока ты не спросил меня, я была полностью уверена, что все прекрасно знаю и отдаю себе отчет в своих действиях. А сейчас… Знаешь, иногда бывает, что вдруг ты забываешь, как пишется какая-нибудь буква. Такое секундное умопомрачение, крошечное замыкание в синапсах. Со мной нечто похожее происходит. И все же… Ты ждал меня?

Теперь это был вопрос.

– Пожалуй.

– Что случилось? Вид, как у нашкодившего кота.

Облонский налил себе коньяка и сел напротив сестры.

– Да я и есть нашкодивший кот, – сказал он. – По мнению моей супруги.

– Как же ты нашкодил?

– Долли утверждает, что я изменил ей с какой-то женщиной.

– Что значит, утверждает?

– То и значит.

– А на самом деле ты…

– Я не помню.

– Mon ami, мне можешь сказать правду.

– Я и говорю тебе правду, черт возьми! – Облонский со стуком поставил стакан на стол. – Не помню я ничего подобного. Не помню! Но Долли вбила себе в голову, что у меня есть другая женщина. Якобы она нашла какие-то письма или что-то в этом роде. Полнейший бред…

– И что? Неужели наша милая овечка Долли злится?

– Обещает меня убить.

– В общем-то, она права, – сказала Анна, дуя на горячий кофе. – На ее месте я бы тебя убила.

– И ты туда же! – всплеснул пухлыми ладонями Облонский. – Говорю же тебе – я понятия не имею, с чего вдруг Долли пришла в голову эта чушь.

– Да, да, конечно. Хотела бы я посмотреть на мужчину, который скажет в подобной ситуации что-нибудь другое. – Анна затушила сигарету и посмотрела на брата. – Ладно, бог с ним. Помнишь ты или нет, теперь уже неважно. Что думаешь делать? Разводиться?

– Ну-у… Разве это причина для развода? Почему я должен разрушать свою жизнь из-за чьих-то бредней? Господи, ты бы слышала, что она мне тут наговорила… Впрочем, идея одна: измена – худшее из преступлений. Но вариаций была масса. Порой очень оригинальных. И как вывод – я должен умереть. Понести, так сказать, заслуженное наказание. Ну не чушь?!

– Как мелодраматично, – усмехнулась Анна. – В горе и в радости, пока смерть не разлучит… Что ж, в каком-то смысле она последовательна. Достойно уважения.

– Ты, что же, веришь в любовь до гроба?

– Нет, Стива, я вообще не верю в любовь. Эту штуку придумали нищие трубадуры, чтобы не платить матронам денег. Но и тебя понять не всегда могу. Что ты от меня хочешь?

– Уговори ее. Скажи, что ничего подобного не было. Точнее, я не помню, а значит, даже если и была какая-то женщина, она для меня – никто и ничто. И люблю я только Долли. Короче, придумай что-нибудь.

– Ох, Стива, Стива, – вздохнула Анна, поигрывая зажигалкой. – Жаль мне овечку Долли. Она хорошая, хоть и истеричка.

Анна помолчала, глядя в окно, за которым глухо рокотало проснувшееся море, потом встала и вопросительно посмотрела на Облонского:

– Где она? Не буду тянуть, пойду сразу. Чего не сделаешь ради родного брата.

– Где-то наверху. Там до черта комнат, не знаю, в какой именно. Найдешь. А я прогуляюсь. Успокою нервы.

И он, прихватив початую бутылку коньяка, вышел из гостиной. Через несколько секунд Анна услышала, как хлопнула входная дверь. Она посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж, и невесело усмехнулась.

– На ее месте, mon ami, я бы тебя убила, – вздохнув, пробормотала Анна и стала подниматься по лестнице.

* * *

– Долли, прекрасно выглядишь. Морской воздух тебе на пользу. Ты очень похорошела, правда.—

Анне пришлось постараться, чтобы это прозвучало искренне.

– Мы здесь провели всего одну ночь. Не знала, что морской воздух обладает такой чудодейственной силой.

– Ну, значит, это не из-за воздуха, – непринужденно рассмеялась Анна.

Анна подошла к окну. Долли проводила ее взглядом.

– Отсюда красивый вид. Мне всегда нравилось смотреть на море. Ни о чем не думаешь, просто смотришь и слушаешь, как оно шумит. Своего рода медитация, – не оборачиваясь, сказала Анна. – Знаешь, что мне в нем нравится больше всего? Не простор, нет. То, что оно в постоянном движении. Море – полное отрицание покоя. Заметь, колыбель жизни не приемлет стабильности, к которой мы так стремимся. Может быть, мы и правда с другой планеты? Из мира, где начало жизни дал камень… Что у вас со Стивой?

Долли подошла ко второму окну и встала перед ним, скрестив руки на груди:

– Ты и так все знаешь.

– Я знаю его версию. А что скажешь ты?

– Ничего. Не волнуйся, я сама с этим разберусь.

– Думаешь разводиться?

– Нет.

– Это правильно. Догадываюсь, что терпеть такое непросто, но… Для Стивы это несерьезно. Не увлечение, а так… случайный эпизод, о котором он даже не помнит. Ты простишь его?

– Обязательно. Можно сказать, я его уже простила.

– Ну, вот и хорошо. В конце концов, это жизнь, никуда от нее не денешься. – Анна, наконец, посмотрела на Долли и удивилась ее бледности. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, а что?

– Да нет, так… Спустимся вниз, выпьем кофе? Я до сих пор не могу согреться после этой лодчонки. Да и в доме холодно. Как в склепе.

– Точно, – отозвалась Долли, глядя на море. – Как в склепе.

* * *

В гостиной кто-то разжег камин, и Анна порадовалась запаху дыма и потрескиванию поленьев. В большой комнате сразу стало уютнее. Анна приготовила кофе, подала чашку Долли, сидевшей неподвижно, как статуя, в своем кресле, и, подвинув второе кресло ближе к огню, расположилась так, чтобы видеть невестку.

Вскоре явился Облонский. Свежий, бодрый, с порозовевшими то ли от морского воздуха, то ли от коньяка щеками. Он ввалился в гостиную, шагнул к жене, собираясь по привычке чмокнуть ее в щеку, но, вспомнив обо всем, остановился и вопросительно посмотрел на сестру. Анна нахмурилась и покачала головой. Взгляд Облонского потух.

– Как прогулка, братец? – спросила Анна. – Туман рассеялся?

– Почти. Отличная погода, просто отличная. Наконец-то солнышко показалось, я уж думал, так и будет эта хмарь держаться. Очень уж мрачным было утро. – Он хлебнул из бутылки, и глаза его снова заблестели. – Вам обязательно нужно прогуляться. Свежий воздух – прекрасное средство от меланхолии. Ну, а вы как? Смотрю, камин разожгли.

– Это не мы, – сказала Анна, щурясь на яркий огонь. – Мы спустились, он уже горел. Я думала, это твоя работа.

Облонский взял кочергу и перевернул пылающее полено.

– Бук, – сказал он. – Бук замечательно горит. Долго. Буковые поленья, скажу я вам, это вещь. Будь моя воля, только буком и топил бы. Жаль, дороговато выходит. Но греет отменно. Однако я…

За окнами послышались шаги.

– А это еще кто? – вскинул голову Стива.

Дверь хлопнула, кто-то прогрохотал тяжелыми сапогами по террасе, ненадолго замер перед дверью в гостиную, пыхтя и отдуваясь, и наконец на пороге появилась массивная фигура в штормовке, болотных сапогах и с большим рюкзаком за плечами. В руках гостя были несколько удочек разного размера и сачок. Густая борода почти скрывала его лицо.

Несколько секунд все недоуменно смотрели на мужчину, выглядевшего нелепо в этом снаряжении посреди гостиной. А потом лицо Облонского расплылось в улыбке, он вскочил с кресла и, воскликнув: «Ба! Левин, дружище!», бросился навстречу переминающемуся с ноги на ногу гостю.

Мужчины обнялись.

– Не узнал, представляешь? – вскричал Облонский. – Не узнал! Совсем ты, браток, заматерел! Аня, это же Левин! Помнишь нашего Робинзона?

– Ну-ну, – смущенно пробасил Левин, отстраняясь от друга. – Да будет тебе. Не хватало еще целоваться тут.

Он посмотрел на женщин:

– Здравствуйте, Анна. Здравствуйте, Даша. Очень рад вас видеть.

– Здравствуйте, здравствуйте, Костя, я тоже очень вам рада, – улыбнулась Анна. – Прямо с необитаемого острова к нам?

– Да не, я не с острова, я с деревни, – белозубо улыбнулся Левин.

– Удивительно, – пробормотала Долли.

– Да что же удивительного? – Левин прислонил к стене удочки и сачок, снял рюкзак и доброжелательно посмотрел на Долли. – В деревне сейчас дел-то никаких и нету. Покос разве что, ну так с этим и подождать пару деньков можно. Степа, как тут с рыбалкой?

– Да обожди ты, неугомонный, с рыбалкой! – рассмеялся Облонский. – Не успел войти, а уже… Раздевайся-ка и садись.

Он помог Левину снять штормовку, бросил ее на рюкзак и чуть ли не силой усадил друга в кресло рядом с Анной.

– Выпьешь?

– Да что ты? Помилуй бог, в такую рань. Да и вообще, алкоголь… это вредно.

– Ну! За встречу-то?

– Даже не знаю… Разве что по капельке.

– Коньяк, виски, джин, ром, текила?

– Мне бы водочки…

Пока Облонский звенел бутылками у барной стойки, Левин рассматривал гостиную и, смущенно посмеиваясь, поглядывал на женщин. Начать разговор сам он не решался.

– Как я вам рада, Костя, – пришла ему на помощь Анна. – У нас тут нечто непонятное происходит. Может быть, вы ясность внесете. Только умоляю, снимите сапоги. А то я чувствую себя как на сейнере.

– Да-да, простите, ради бога, – покраснел Левин и, отойдя в угол, стянул сапоги, оставшись в толстых мохнатых носках из собачьей шерсти.

– Ну вот, – весело сказала Анна, когда Левин вернулся в кресло, – совсем другое дело. Эти носки вам очень идут… Стива, mon ami, налей мне немножко мартини, если есть. Хочу выпить с вами. Долли, может, присоединишься? Нет? Зря, тебе не помешало бы… Ну, Левин, рассказывайте нам деревенские новости. Покосы, надои, страда и прочие сельские вкусности. Почем нынче овес?

– Овес? – Левин озадаченно посмотрел на Анну, но спустя мгновение его взгляд прояснился: – Ах, это шутка?

– Да, Костик, шутка. Всего лишь шутка.

– Смешная, – неуверенно сказал Левин.

– Да не очень. – Анна махнула рукой. – Шутки мне не удаются. Так что простите.

– Ну что вы, что вы… Совершенно не за что. Это я неважно понимаю юмор.

Облонский вернулся к камину, неся на подносе графин с водкой, налитую до краев рюмку, аккуратно нарезанный соленый огурец и бокал мартини для сестры. Поставив поднос на причудливо инкрустированную столешницу, он уселся в свое кресло и отсалютовал другу полупустой бутылкой коньяка:

– За встречу.

– За встречу.

– С приездом, Костя.

Они выпили. Левин, кряхтя, взял кусочек огурца, шумно занюхал и осторожно положил обратно.

– Скажи на милость, какими судьбами ты тут? – Облонский откинулся на спинку кресла. Голос его звучал беззаботно, но взгляд был цепким и тревожным.

Левин пожал плечами и растерянно посмотрел на присутствующих.

– Признаться… Не помню. Мне казалось, ты пригласил. Но когда и по какому поводу… Забылось как-то. Будто крепко заспал это дело. А я что, не вовремя?

Облонский не ответил. В комнате вдруг стало очень тихо. Так тихо, что все услышали, как шипит смола на горящих поленьях.

– Значит, ты тоже… – медленно сказал Облонский.

– Что значит тоже?

– У нас с Долли такая же история.

Он взглянул на жену, словно ища поддержки, но та была погружена в свои мысли, и Облонский понял, что волнуют ее вовсе не те вопросы, что его.

– Чудно, – хехекнул Левин. – А вы, Анна?

– Я помню только лодку, – ответила она. – Всплески воды, постукивание весел в уключинах, туман и скрытая за ним фигура лодочника. Даже не фигура, а просто смутная тень, сгусток тумана… Вот и все. Тем не менее у меня стойкое ощущение, что я там, где должна быть. Вот как раз это меня по-настоящему и удивляет. А вы, Костя, как добрались?

– Да все то же. Только без лодочника. Я сам люблю грести. Хорошая разминка. И для тела полезно, и для души. Успокаиваешься, когда долго гребешь. Или вот, к примеру, косить… – Левин оживился. – Косить я тоже очень люблю. Целый день на покосе повпахиваешь, так к вечеру другим человеком себя чувствуешь. Будто заново на свет народился. Руки гудят, ноги гудят, поясницу ломит, а ты все равно счастлив. На душе легко, свободно… Еще копать очень люблю. Правда, меньше, чем косить, – пачкаешься сильно. Но зато запах земли. Я ведь, знаете, сколько за свою жизнь накопал? Ого-го! Бывало до кровавых мозолей все копаешь-копаешь, копаешь-копаешь… И радостно так, светло. А еще можно пилить…

– Левин, что-то понесло тебя, братец, – буркнул Облонский. – Сейчас не об этом речь.

– Да-да, простите, ради бога. – Левин покраснел и замолчал, уставившись на мохнатые носки.

– А я вообще дороги не помню, – сказал Стива. Он налил себе коньяк в хрустальный бокал и теперь задумчиво рассматривал через напиток огонь. – Мы с Долли просто сидели на берегу и разговаривали. Да, дорогая? Потом я вдруг понял, что не помню, как оказался здесь. Черт знает что! Он одним глотком осушил бокал и аккуратно поставил его на стол.

* * *

После полудня распогодилось. Высоко в бледно-голубом небе зависли легкие перистые облака, яркое солнце разбавило густую синеву моря, и теперь оно было таким, каким его любят изображать не слишком талантливые художники – слишком бирюзовым, чересчур чистым и очень спокойным. Туман же превратился в легкую голубоватую дымку, которая добавляла пейзажу акварельной легкости и прозрачности.

По берегу брели Анна с Облонским. Стива, засунув руки в карманы брюк, пинал мелкие камешки, угрюмо глядя под ноги. Анна крепко держала брата под руку, запрокинув голову и подставив лицо солнцу.

– Знаешь, дорогой мой братец, несмотря на все эти загадки, я рада, что оказалась здесь, – сказала она. – Тут так тихо.

– Вчера я думал, будет хороший шторм.

– Шторм, mon ami, не самое страшное, что может приключиться в жизни. А море – оно на то и море, чтобы штормить. Знаешь, только в пасмурную погоду море воспринимается как стихия. В солнечные дни – это лишь место для купания и прогулок на яхте. Нечто вроде большого бассейна. Оно выглядит жалким, как тигр в клетке. Тигр, в которого дети с веселым смехом тычут палками. А вот когда собирается шторм… Тогда море становится самим собой. С ним уже не поиграешь… Хмурое море – это отличное средство от мании величия. Только глядя на звездное небо и предштормовое море, ощущаешь себя тем, кто ты есть на самом деле, – букашкой с раздутым самомнением. Крошечной одинокой букашкой.

– Не споткнись, букашка.

– Следи, чтобы я не споткнулась. Хочу загореть, – все так же, подставляя лицо солнцу, ответила Анна. – Хочу быть похожей на испанскую крестьянку. Загорелой, полной жизни и огня.

– Много ты видела испанских крестьянок?

– Кажется, ни одной. Но ни к чему лапать мои фантазии. Скажи лучше, у тебя есть хоть какие-нибудь соображения насчет того, почему и как мы здесь оказались?

– Понятия не имею. И даже не могу представить, в каком направлении искать ответ.

– Интересно, есть здесь еще кто-нибудь, кроме нас четверых?

Облонский пожал плечами.

– Что тебе сказала Долли? – спросил он после паузы.

– Сказала, что простит тебя.

– Серьезно?

– Я серьезно. А она врет.

– Почему ты так думаешь?

– Видела ее глаза. С таким взглядом инквизиторы давали отпущение грехов еретикам, стоящим на бо-ольшой вязанке дров. При этом в одной руке у них была библия, в другой – факел. У инквизиторов, не у еретиков.

– Черт.

– На твоем месте я бы теперь пила только те коктейли, которые смешала сама. И не заплывала бы далеко в море.

– Слава богу, я не пью коктейли… Но… Ты серьезно думаешь, что она может предпринять что-нибудь эдакое? Анна взглянула, наконец, на Облонского: – Наша милая безропотная овечка Долли? Ох, овечка, доведенная до отчаяния, может сделать все что угодно. Глупости хватит. Но не бойся, мой распутный брат, я не дам тебя в обиду. Я знаю, как пасти овечек. – Она снова подставила лицо солнцу.

– Да нет, не может быть. Ты просто меня пугаешь, признайся. Ты…

– Тихо! – Анна дернула Облонского за рукав и остановилась, прислушиваясь.

– Что?

– Слышишь? – Она встревоженно огляделась.

– Ничего я не слышу. Ветер.

– Да нет, нет… Плачет кто-то.

Облонский наклонил голову, пытаясь расслышать плач, но ничего, кроме шума моря, не услышал.

– Показалось, – сказал он.

– Да нет же! Точно кто-то плачет. Только не могу понять, где… Эй! – крикнула она. – Кто здесь?

Плач раздался с новой силой, и теперь Облонский его услышал.

– Вроде бы там, – неуверенно сказал он, указывая на длинную гряду больших валунов, далеко вдававшуюся в море, вроде естественного волнореза. – За теми камнями.

– Пошли, посмотрим. – Анна потянула его за руку.

Чем ближе они подходили к камням, тем явственнее слышался плач. Плакала девушка.

– Вот она. – Анна показала на маленькую фигурку, сидевшую на одном из камней.

Они подошли ближе. Девушка, услышав их шаги, подняла голову.

– Вот это да! – воскликнул Облонский. – Это же Кити… Кити! Голубушка! И ты здесь?

– Стива! – Девушка вскочила с камня и бросилась к ним.

Не обращая внимания на Анну, она кинулась на шею Облонскому:

– Господи боже мой! Это ты! Слава богу, это ты! А я сижу здесь и ничего не понимаю… Море, камни, вокруг ни души… Зову, зову, никто не отвечает. Господи, я так испугалась, так испугалась!

– Ну-ну. – Облонский осторожно похлопал ее по спине. – Все хорошо, милая. Анна, познакомься, это Кити. Младшая сестра Долли. Кити, это Анна, моя сестра.

Девушка повернула к Анне заплаканное лицо и извиняюще улыбнулась:

– Здравствуйте, очень приятно. Простите, что я так глупо себя веду. Очень уж было страшно.

– Пустяки! – улыбнулась в ответ Анна. – На этих камнях кто хочешь разрыдается. Когда мы шли сюда, Стива сам чуть не плакал.

– Правда? – Кити посмотрела на Облонского.

– Анна шутит. Ты давно здесь сидишь?

– Не помню. – Кити, всхлипывая, достала платочек и принялась утирать слезы. – Кажется, всю жизнь… Вдруг открываю глаза – и передо мной море. Как в кошмарном сне. Стива, объясни, что происходит?

– Пойдем в дом, – сказал Облонский.

– В дом? – переспросила Кити. – У тебя тут дом?

– Не совсем у меня, но дом. Пойдем, там твоя сестра скучает.

– Долли? Она тоже тут? Вот хорошо… А еще кто-нибудь есть? Я, наверное, выгляжу ужасно. Ужасно, Анна?

– Не трите так глаза. Пусть слезы сами высохнут, тогда глаза не опухнут.

– Ой, а я уже… Так больше никого нет?

– Только Левин.

– Кто?

– Ты не знаешь его? Левин Костя. Мой друг.

– Знакомое, вроде бы, имя, – сказала Кити. – Но припомнить не могу…

– Я начинаю думать, что здесь это в порядке вещей, – нахмурилась Анна.

– Вы о чем?

– Неважно, Кити. Вернее, важно, но поговорить об этом лучше дома. – Облонский приобнял Кити за плечи. – Пойдем. А то еще обгоришь на солнце и станешь некрасивой.

Девушка, всхлипнув последний раз, кивнула и доверчиво посмотрела на Анну со Стивой:

– Вы ведь не исчезните? Правда? Вы на самом деле тут? Это не мираж?

Анна с Облонским переглянулись и промолчали. На их лицах было написано сомнение.

* * *

Когда Кити спустилась, все вновь собрались в гостиной. Долли по-прежнему хранила молчание. Левин с Облонским обсуждали преимущества ловли на мормышку. Анна стояла у окна и курила, глядя на море, которое понемногу начинало темнеть.

– Ага, вот и наша красавица. – Облонский повернулся к Кити. – Левин, дружище, помнишь эту красотку? Хорошеет с каждым днем, верно?

– Я… м-м-м… не… – Левин беспокойно заерзал в кресле, потом встал так, чтобы столик закрывал его носки, и довольно неуклюже поклонился. – Добрый день, барышня.

Кити хихикнула и кивнула.

– Ну, вспомнила Левина?

Кити нахмурила лобик, потом качнула головой:

– Н-нет… Может быть, и встречались где-то, лицо почему-то знакомо. Но я не припоминаю.

– Вот она – девичья память. – Облонский улыбнулся другу. – Кити, голубушка, садись с нами.

Левин вскочил, суетливо подвинул девушке свое кресло и замер, как солдат, ожидающий очередной команды.

Кити села, вежливо улыбнулась ему и посмотрела на Долли:

– Ты почему такая грустная, сестренка?

– Не обращай внимания, – сказал Облонский. – Долли сегодня весь день не в настроении. Расскажи лучше, почему ты здесь? И как сюда… попала? Левин, дружище, присядь, не маячь.

– Не знаю. – Кити виновато пожала плечами. – Я просто ревела на камне. Правда, Стива, Долли, мне было очень страшно. Думала, придется до темноты так сидеть. А я темноты очень боюсь. Как маленькая, да? Понимаю, что глупо, но поделать с собой ничего не могу. Да и мало ли кто тут может повстречаться. Вдруг какой-нибудь маньяк или еще что-нибудь в этом духе.

Ее передернуло.

– Один маньяк тут и правда есть, – сказала Долли, поглядывая на мужа. – Но я надеюсь, что хоть для тебя он безопасен.

– Маньяк? – Кити округлила глаза и оглянулась, будто ожидала увидеть у себя за спиной монстра с окровавленным топором.

– Долли шутит, – сказал Облонский. – Она у нас тоже большая шутница.

– Мда? – Долли хмыкнула. – Ну-ну…

И снова замолчала, глядя в одну точку.

– Выходит, милая, ты тоже не помнишь, как здесь оказалась? – отвернувшись от окна, спросила Анна.

– Не-а. А что, еще кто-то не помнит?

Ей никто не ответил.

– Мрачновато здесь, – сказала Кити, окинув беспокойным взглядом комнату.

Анна подошла к камину, протянула руки к огню и, задумчиво глядя на весело пляшущие языки пламени, произнесла:

– Похоже, «я не знаю» – слова, которые чаще других звучат в этом доме. Я тут поразмышляла и выяснила одну интересную вещь. Вот скажи, Стива, ты много можешь вспомнить о своем прошлом? Давайте проведем маленький эксперимент. Пусть каждый напряжет память и поведает остальным о том, как он жил раньше. До того, как очутился в этом доме. Буквально в двух словах.

Анна села в кресло и обвела испытующим взглядом притихшую компанию.

– Кто первый?

– Да ну, странный вопрос, ей-богу… – Облонский откинулся на спинку кресла. – Вот тебе, пожалуйста: я женат без малого пятнадцать лет, сейчас у нас с Долли… гм… размолвка, но я уверен, что все уладится. Как видишь, ничего сложного.

– У вас есть дети?

– Конечно.

– Сколько? Один? Два? Мальчик? Девочка?

– Э-э… – Облонский задумался. Он долго тер лоб, потом принялся что-то подсчитывать на пальцах, шевеля губами. Наконец, сдавшись, он беспомощно посмотрел на жену. – Долли, у нас ведь есть дети?

Долли неуверенно кивнула.

– М-мапьчики?

Долли пожала плечами и испуганно уставилась на мужа.

– Ничего не понимаю, – прошептала она.

– Что называется, «а был ли мальчик?» Видишь, милый мой Стива, – Анна ткнула пальцем в Облонского, – все не так просто. Хочешь еще вопрос? Где вы жили до вчерашнего дня?

– Мы… э-эм… – Облонский с минуту о чем-то напряженно размышлял, потом судорожно вздохнул и вытер вспотевший лоб. – Ничего не понимаю. Бред какой-то. Сплошные черные дыры. А ведь я никогда не жаловался на память… Вроде бы.

– С тобой все понятно. Есть еще желающие окунуться в прошлое? Левин, вы нам можете что-нибудь рассказать?

Левин, сидевший в дальнем, самом темном углу комнаты, заворочался в кресле, как медведь, по недогляду уснувший в барсучьей норе, густо откашлялся и тоном заправского рассказчика начал:

– А вот у нас в деревне случай был…

– Как называлась деревня? – быстро спросила Анна. – Когда туда приехали? Долго там прожили?

Левин немного попыхтел, поскрипел креслом и наконец притих. Из угла донеслось его озадаченное сопение.

– Долли, Кити, а вы что скажете? Две сестры… Вы дружно жили? Есть у вас еще братья или сестры? Во что вы любили играть в детстве?

Сестры переглянулись, но не проронили ни слова. Анна удовлетворенно кивнула.

– Понимаете теперь, что я имела в виду? У меня та же история. Я знаю, что у меня есть муж, но понятия не имею даже, как он выглядит. Пытаюсь представить, но не могу, просто черный силуэт перед глазами. В то же время я уверена, что, если он сейчас войдет в эту комнату, я тотчас его узнаю. Где мы с ним жили, какой жизнью? Этого я вспомнить не могу. Или взять тебя, Стива. Я знаю, что ты мой родной брат. Все остальное, что связано с тобой, стерто. Есть знание некоторых фактов, но это не воспоминания. Как, допустим, убийство Юлия Цезаря. Я знаю, что его убили, примерно знаю, почему и как, но я этого не помню, потому что не могу помнить. Забавно, да?

Все хмуро промолчали.

– Давайте рассуждать логически, – сказал после долгой паузы Облонский. – Мы неизвестно как оказались в этом доме. Мы представления не имеем, где он находится. Наша память полностью или почти полностью, – он бросил короткий взгляд на жену, – стерта, хотя все мы находимся в добром здравии. Нам известны наши имена. Друг друга мы тоже сразу же узнали. Долли помнит еще кое-что. Но в целом о своем прошлом мы не знаем почти ничего.

Облонский остановился и оглядел слушателей, ожидая возражений.

– При старческом маразме такое бывает, – сказал Левин.

– Для старческого маразма рановато, не находишь? Кити едва восемнадцать стукнуло. Да и сомнительно, чтобы у всех он начался одновременно. Это ведь не свинка.

Остальные не проронили ни слова.

– Мы словно возникли из ниоткуда, – воодушевившись этим молчаливым согласием, продолжил Облонский. – Выскочили в этот мир, как чертики из табакерки. И нет ни малейшей зацепки. А ведь всегда, всегда должна быть некая точка отсчета, которая позволяет человеку в любой момент определить, в каком направлении он движется, откуда и куда идет. А у нас этого нет. Вообще ничего нет, кроме имен.

– И вопросов, – снова встрял Левин.

– И вопросов, – кивнул Облонский. – Вывод: поневоле задумаешься о сверхъестественных силах.

– Теоретически, нам могли дать какое-нибудь сильное снотворное. Мы уснули, и нас перевезли сюда, в этот дом. А потеря памяти – просто побочный эффект, – сказала Анна.

– А что, если все это сон? – подала голос Кити. – Я сплю, а вы мне снитесь. Очень похоже, кстати.

– Угу. И мне снится тот же самый сон, так? Дом, море, комната… – Облонский похлопал по кожаному подлокотнику. – Кресло, ты, Анна и так далее.

– Нет-нет-нет. – Кити тряхнула головой. – Ты ведь часть моего сновидения и говоришь это не потому, что действительно видишь во сне то же самое, а потому, что тебе положено так говорить по сюжету сна. Если бы я видела носорогов, ты тоже видел бы носорогов, но не потому, что нам снится одно и то же, а потому, что в моем сне ты персонаж, который обязан видеть то, что вижу во сне я. Так понятнее?

– Да, намного, – хмыкнул Облонский.

– Вот! – Кити обвела всех победным взглядом.

– Еще будут предложения? Долли? – спросила Анна.

Долли обхватила себя руками, словно ей было холодно:

– Мне страшно. Я должна, понимаете, должна помнить своих детей. Я не могла их забыть…

– Понятно. Костя?

– Э-э… Мне понравилась идея Кити. Очень умно. И все объясняет. – Он смущенно посмотрел на девушку.

Кити кокетливо улыбнулась.

– Ясно. – Облонский хлопнул по столу ладонью. – Так мы ни к чему не придем. Слишком мало знаем.

– Согласна, – кивнула Анна. – Мы как слепые котята. Я предлагаю для начала выяснить, где мы находимся.

– Как?

– Провести рекогносцировку, или как там это называется. Может быть, удастся найти ответ. В конце концов, сомневаюсь, что мы на необитаемом острове. Это было бы слишком. Должны быть и другие люди поблизости.

– О! – оживился Левин. – Вот это по мне. Чем сидеть и головы ломать, давно уже надо было сходить на разведку. Я готов хоть сейчас. Как говорится, поп не устал, что рано к заутрене встал.

Он поднялся с кресла и принялся натягивать сапоги.

– Подожди, – остановил его Облонский. – Уже вечереет. В темноте мы много не разведаем. Да и план надо бы составить…

– Какой еще план? Взять да обойти всю округу. Вот и весь план.

– Если позволите, дама выскажет свое мнение, – подняла руку Анна. – Начать нужно с осмотра дома.

– Думаешь, здесь есть что-то интересное?

– Вряд ли. Но тем не менее. Нужно быть последовательными. Иначе рискуем упустить что-нибудь важное.

– Дом, так дом. – Левин стянул сапоги. – Пошли, Стива.

И, не дожидаясь друга, он начал подниматься по лестнице.

* * *

Спустя полчаса они снова собрались в гостиной. Лица у всех были обескураженными.

– Это не жилой дом, – сказал Облонский, наливая себе коньяк. – Это кукольный домик. Только большой.

– Причем открытый аккурат к нашему приезду, – поддержала брата Анна. – Заметили? На мебели ни царапинки, ни пятнышка. Будто только сегодня привезли из магазина.

– И пыли нигде нет. То есть не просто чисто, а вообще нигде ни пылинки, – угрюмо сказала Долли. – Даже на полу.

– А мне не нравятся шкуры, – пробасил из дальнего конца комнаты Левин. Он провел рукой по распятой на стене медвежьей шкуре. – На ощупь какие-то неправильные. Слишком мягкие. И не пахнут. Абсолютно ничем не пахнут… Зато ружье прекрасное, – восхищенно сказал он, остановившись перед камином. – Просто великолепное! «Зауэр», если не ошибаюсь. – Левин приподнялся на цыпочки, чтобы лучше разглядеть двустволку. – Ну да, «Зауэр 8». Левый ствол – чок, правый – получок. Запирание тройное с болтом Гринера…

– Потом, потом, дружище, – поморщился Облонский. – Давай отложим монолог оружейника, хорошо? Предлагаю подвести итоги. Итак, здесь слишком чисто, верно?

Облонский загнул палец.

– Я бы сказала – стерильно чисто. – Анна закурила.

– Наверху семь одинаковых, как под копирку снятых, комнат, а внизу – гостиная и кухня. Ни кладовых, ни чуланов – ничего. Это странно. – Облонский загнул второй палец.

– Не кухня, а одно название, – поправила Долли. – Женщина там точно руки не приложила. Не представляю, что на такой кухне можно приготовить, кроме чая. Кастрюль, и тех нет.

– Зеркал тоже нет, – расстроено произнесла Кити. – Ни одного зеркальца.

– Ага. – Облонский загнул еще один палец.

– Мило, местами даже красиво, чисто, аккуратно, но жить обыкновенному человеку совершенно невозможно, – сказала Анна. – Ты прав, Стива, это действительно очень похоже на кукольный домик.

– Да уж. – Облонский посмотрел на сжатый кулак. – Не сильно нам осмотр помог, а? Лично я еще больше запутался.

– Я тоже, – призналась Анна.

– А мне жутковато, – прошептала Кити. – Вдруг нас похитил какой-то чокнутый?

– Если это сон, то волноваться тебе нечего, милая, – ехидно сказал Облонский.

– Не бойтесь, Кити, я вас в обиду не дам. – Левин осторожно положил руку девушке на плечико и неодобрительно посмотрел на друга. – Можете на меня рассчитывать. Завтра мы со Стивой обойдем тут все. Авось, найдем что-нибудь.

– В самом деле, – пробурчал Облонский. – Я вообще думаю, что бояться нечего. Если допустить, что тут не обошлось без сверхъестественных сил…

Анна презрительно хмыкнула.

– Да, именно сверхъестественных! – загорячился Облонский. – Ты, сестрица, можешь быть неверующим Фомой, сколько тебе угодно. Но моя точка зрения тоже имеет право на существование. Хотя бы потому, что точек зрения у нас совсем немного. Так вот, если это проделки сил, которые мы не можем постигнуть, то глупо вообще ломать над этим голову. Все равно ничего поделать и понять мы не сможем. Лучше всего – успокоиться и подождать, что будет дальше.

– Просто ждать? – переспросил Левин.

– Ну, не просто. Завтра, как и решили, побродим тут, посмотрим. Но впадать в панику не надо. А вдруг нас ожидает что-то очень хорошее?

– Это вряд ли, – сухо сказала Долли, в упор глядя на мужа.

– Хорошо, отложим головоломку до завтра, – вздохнула Анна. – Утро вечера мудренее.

– Шить ли, белить ли, а завтра велик день, – брякнул Левин и, поймав на себе удивленные взгляды, пояснил: – В деревне у нас так говорят.

– Давайте сегодня повеселимся, – предложил Облонский. – Насколько это возможно в нашем положении, конечно. Есть отличный повод – мы все не виделись сто лет. Почему бы не отметить встречу?

– А ты уверен, что мы не виделись сто лет? Может, мы встречались позавчера, просто не помним, – сказала Анна.

– Какая разница? Не помним, значит, не было. Меня всегда веселили рассуждения о реинкарнации. Какой в ней смысл, если не помнишь предыдущей жизни? Все равно каждый раз приходится начинать с нуля.

– Лично я не против того, чтобы немного отвлечься, – сказала Кити. – Долли, а ты что скажешь?

– Коктейль-другой мне, пожалуй, сейчас не повредит, – вздохнула Долли.

При слове «коктейль» Облонский вздрогнул, но быстро взял себя в руки:

– Вот и хорошо, вот и славно. Устроим маленький праздник. Мы его заслужили.

* * *

Когда стемнело, Облонский предложил перебраться на террасу.

– Великолепная терраса, – шумел он. – Просто великолепная. К тому же свежий воздух хорошо трезвит, а нашей малышке Кити это не помешает. Берем бокалы, бутылки и дружно идем любоваться красотами природы.

Терраса была обращена к морю, и в первые секунды у всех захватило дух от открывшегося вида. В усыпанном звездами небе высоко стояла полная, неправдоподобно большая луна в обрамлении легких жемчужно-серых облаков. Ее мягкий серебристый свет заливал каменистый берег, с потрясающей резкостью вычерчивая каждый камешек. На черном бархате безмолвного моря лежала широкая дорожка лунного света, настолько яркая и четкая, что, казалось, по ней можно пройти, как по бриллиантовому мосту. Лишь едва уловимый шорох теплого ветра и отдаленный стрекот цикад нарушали тишину, которая казалась неотъемлемой частью этого пейзажа. Даже Кити, последние полчаса донимавшая всех требованиями найти музыку и устроить танцы, притихла, глядя на эту картину.

Все расселись за стоявшим посреди террасы плетеным столом. Над ним нависала лампа под тряпичным абажуром, безуспешно пытавшаяся конкурировать с луной.

– Странно, – сказала Анна, – тумана совсем нет. Я успела к нему привыкнуть. Теперь кажется, чего-то не хватает.

– Как красиво, – тихо проговорила Долли. – Настолько красиво, что мне не по себе.

– Отчего же, дорогая? – спросил Облонский, деловито наполняя рюмки и бокалы.

Долли перевела на него взгляд, полный тихой тоски. Она хотела что-то ответить, открыла было рот, но в последний миг передумала и промолчала.

– Да-а, у нас в деревне тоже бывает красиво, – едва ли не впервые за весь вечер подал голос Левин и неожиданно запел мягким красивым баритоном:

В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дорожке троечка мчится…

Кити прыснула. Левин смущенно хехекнул и замолчал.

На террасу мягко опустилась тишина, настолько плотная, что, казалось, до нее можно было дотронуться. Анна курила, задумчиво глядя на море. Долли сидела с закрытыми глазами, подставив холодному свету луны бледное лицо. Левин замер на своем стуле, слишком маленьком для него, и не сводил блестящих глаз с Кити, которая в свою очередь с обожанием смотрела на Анну, ловя каждый ее жест. Облонский, тихонько вздыхая, поигрывал рюмкой и отчаянно пытался хранить молчание.

Время шло. Луна скользила по испещренному яркими точками небу, а тишина, окутавшая террасу, оставалась все такой же непроницаемой. Все понемногу впали в какое-то странное оцепенение, которое затягивало, как трясина, и с которым не хотелось бороться; наоборот, хотелось отдаться ему полностью, застыть и отрешиться от всего и, прежде всего, от самого себя, чтобы постепенно раствориться в этой тишине и темноте и остановить бег времени.

– А может, мы уже умерли, и это Чистилище? – произнесла Анна.

Слова ее разорвали безмолвие. Тут же с моря налетел резкий порыв ветра, пахнуло гниющими водорослями. Оцепенение разом спало. Все зашевелились, будто пробуждаясь от долгого сна.

– Ой! – воскликнула Кити, вглядываясь в ночь. – Смотрите, кажется, кто-то идет!

Взоры обратились в ту сторону, куда указывала ее ручка с крепко зажатым куском лимона.

– Я ничего не вижу, – сказала Анна.

– Да вон же, вон!

В этот миг на луну набежало облако, и мир погрузился в непроглядную тьму. Единственным светлым пятном осталась терраса большого дома и крошечный кусочек берега перед ней.

– Черт!

– Слышите? Шаги. Ой, мамочка, он идет сюда.

Кто-то действительно приближался к дому. Неизвестный шел напрямик, твердым размеренным шагом, не скрываясь, словно был уверен, что там, куда он направляется, его ждут. Мелкие камешки летели в разные стороны из-под тяжелых ботинок.

– Эй! – окликнул незнакомца Облонский. – Кто там?

Человек ничего не ответил. Он сделал еще несколько шагов и остановился на границе освещенного круга. Послышался шорох, потом на секунду вспыхнула спичка, осветив низко склоненную голову прикуривающего мужчины. Спичка погасла, остался лишь огонек сигареты, который висел в темноте как диковинный светлячок.

– Кто вы? – спросила Анна.

Голос ее звенел от напряжения. Она судорожно вцепилась в перила террасы и, почти не дыша, смотрела в темноту, на этот тлеющий огонек. Ей казалось, что незнакомец тоже смотрит именно на нее, она всей кожей ощущала внимательный изучающий взгляд. Это пугало, но одновременно и возбуждало ее.

Вместо ответа из темноты вылетела обгоревшая спичка и, описав дугу, упала между камней.

Анна боязливо поежилась.

Наконец огонек сигареты дрогнул, мужчина шагнул в пятно света и остановился, спокойно глядя на сидевших за столиком людей. На нем были поношенная, залатанная в некоторых местах шинель и сапоги, покрытые толстым слоем дорожной пыли.

За плечом висел солдатский вещмешок. Вид у мужчины был усталый, будто он прошагал многие сотни километров.

– Здравствуйте, – сказал он с простудной хрипотцой в голосе.

Услышав этот голос, Кити вскочила, едва не опрокинув стул, и бросилась к перилам. Перегнувшись через них, она уставилась широко открытыми глазами на мужчину в форме.

– Мамочки! – вдруг взвизгнула она. – Вронский! Леша! Неужели это ты?

– Да. Я, – спокойно ответил Вронский. – Здравствуй, Кити. Давно мы не виделись, верно?

Кити снова взвизгнула, слетела по ступенькам вниз и бросилась на шею гостю. Он обнял девушку одной рукой, глядя поверх ее плеча куда-то вдаль. Во второй руке по-прежнему дымилась сигарета.

– Вронский, – беззвучно прошептала Анна. – Вронский…

Татьяна Бутовская Вернусь, когда ручьи побегут (фрагменты романа)

Александра ехала по заснеженной Москве на свидание с любовником. Встреча должна была стать последней. Решение о разрыве Александра приняла самостоятельно – в муках и жестокой внутренней борьбе, – и теперь предстояло сообщить о нем ни о чем не подозревающему мужчине. Она ехала в троллейбусе, дышала на замороженное, в сказочных папоротниках оконное стекло и молила Бога, чтоб дал ей силы и твердости довести задуманное до конца: «Разорви эти путы и возвращайся свободной!» Проталинка от ее дыхания быстро затягивалась льдом, и Саша снова дышала и царапала ногтем изморозь – было очень важно, чтобы этот глазок в мир не исчез.

Ощущение надвигающейся катастрофы возникло внезапно, однажды утром, за чашкой кофе. Сашу вдруг поразила жутковатая мысль, что обширное пространство жизни сфокусировалось в одной точке, на одном человеке, а вовсе не на процессе творческого труда, как было задумано. Все, что не соприкасалось с этой магнетической пылающей точкой, – не трогало ни ума, ни души, ни тем более сердца. Александра не могла взять в толк, когда, по какому недосмотру это случилось, и зачем она так пошло гибнет из-за этого в общем-то ничем не выдающегося человека, скромного сына пустынь с природной восточной заторможенностью и хорошо развитыми инстинктами, главным и неоспоримым достоинством которого было умение молчать и слушать.

Потомок кочевников влюбился в Сашу Камилову на вступительном экзамене, можно сказать с первого взгляда. Этот взгляд в каком-то смысле оживил его судьбу, уже поникшую, надтреснутую, как сухая ветка джингиля, изнуренного зноем и неутоленной жаждой. Основной экзамен – творческий, где надо было за несколько часов сделать набросок сценария на заданную тему, – Мурат завалил. Из сострадания к бывшему выпускнику ВГИКа, целевику, направленному развивающейся республикой (где до сих пор платят за женщину калым) на обучение в Москву для повышения квалификации нацкадров – из сострадания, необъяснимо как бедным пустынником высеченного, дали ему шанс повторно сдать экзамен с очередной группой претендентов, честно боровшихся за свое право стать слушателями Высших курсов сценаристов и режиссеров.

Искусство вызывать сострадание… «Не барское это дело – вызывать к себе сострадание», – говорила, бывало, Александра, раздувая длинные ноздри и поводя плечом. Однако во время экзамена, подняв голову от своих исписанных листков и увидев, как идет по аудитории высокий худощавый азиат с овечьей обреченностью в сливовых глазах – словно бы на заклание идет, – как озирается растерянно – куда бы сесть, пристроить свое помертвевшее тело, – Александра испытала острое, почти физическое сострадание к конкуренту и подбодрила его улыбкой. Он робко, признательно улыбнулся в ответ и почувствовал мощный прилив вдохновляющей силы. После последнего экзамена Мурат ждал Сашу с букетом тюльпанов и, покашляв, дабы придать голосу необходимую крепость, пригласил пообедать в ресторанчике на Тверской. Отметив бегло, краешком глаза, крахмальную безукоризненность его сорочки, деликатность, возможно врожденную, особо ценимую, и хороший русский язык, она опустила лицо в тюльпаны, сделала долгий тягучий вдох и, перекинув цветы через руку, как пальто, легко, улыбчиво сказала: «С удовольствием!»

Во время обеда он рассказал, что когда-то закончил ВГИК, работает оператором у себя на студии, но захотелось делать свое кино, авторское, и вот представилась возможность поступить на Высшие курсы. Потом он честно признался, как завалил экзамен, как не мог выдавить из себя ни одной строчки, будто его парализовало… «Со мной тоже такое бывает», – успокаивающе сказала Саша, взмахнув длинной крупной кистью. «Когда я увидел вас в аудитории, – продолжал Мурат, – девчушка такая с хвостиками, подумал, как она сюда попала? Сразу после школьной скамьи, что ли? А вы мне улыбнулись, и мне сразу спокойно стало». Он исподволь наблюдал, с каким нескрываемым аппетитом она ест солянку, как смешно морщит нос, когда смеется, как оглаживает пальцами шелковистую чашечку тюльпана, и, уже чувствуя легкое, ноющее томление в груди, подумал: неужели она? Саша с веселым юморком объяснила, что до курсов закончила технический вуз и журфак университета, – это у нее такое жизненное кредо: вечный студент, – и что ей нравится во всяком деле сам процесс, процесс интереснее результата. «Движение – всё, конечная цель – ничто, – завершила она и, продолжая улыбаться, спросила, слегка подавшись к нему: – Вы согласны?» Он покашлял, давая себе время подумать. Наконец сказал с некоторой торжественностью: «Да. Дорога. Путь. Странствие… Я понимаю, о чем вы». Она посмотрела на него с интересом, склонив голову к плечу, и вдруг, будто спохватившись, предложила: «Давайте перейдем на „ты“?» «Брудершафт?» – спросил он робко. «Конечно!» Губы у нее оказались теплыми, мягкими, доверчивыми.

Вечером Мурат провожал на Ленинградском вокзале слегка хмельную, развеселившуюся Сашу. Пока шли мимо вокзальных киосков с дорожными товарами, она хватала его за рукав, заглядывала в лицо и дурашливо гундосила, изображая малолетнюю попрошайку-беспризорницу: «Дя-а-денька, а дяденька, угости девочку „фанточкой“, очень пить хочется, ну дяденька, ты же добренький…» И он, смущенный, смотрел в ее смеющиеся глаза и признавался себе: да, она, именно она, и за этим он сюда и приехал, чтобы встретить женщину, которая впрыснет свежую жизнь в его иссушенные вены… а вовсе не для того, чтобы развивать национальный кинематограф. Обручальное кольцо на ее пальце не несло ни малейшего скорбного смысла: Прекрасная Дама и должна быть замужем. Ах, знать бы заранее, чем обернется его куртуазная фантазия, растянувшись на долгие годы! Подхватить бы Мурату свои пожитки после первого проваленного экзамена, да и укатить в душный жаркий город, где ждали его детки со сливовыми глазами и их безупречная мать с пиалой зеленого чая, – тем бы дело и кончилось: благополучным для обоих исходом. Но – судьба! Судьба обычно спит. Да вполглаза. Как хищник, который поджидает добычу, резво бегущую по зеленому лугу, так, словно и этот луг, и эта трава, и это небо – навсегда.

На курсы поступили оба. Встретились по осени в Москве, незадолго до начала занятий… Александра приехала ночным поездом, добралась на метро до общежития ВГИКа. На шестнадцатом, последнем этаже, принадлежащем Высшим курсам сценаристов и режиссеров, полным ходом шло расквартирование. Бегали, суетились, нервничали, кричали будущие однокурсники: каждому слушателю полагалась отдельная комната, но комнат почему-то не хватало. Администрация объясняла: дескать, мультипликаторы с прошлого набора задержались с дипломами, через месяц-два съедут, и комнаты освободятся. А пока некоторым придется по двое жить. Намечалась драчка. Александра сидела в коридоре на старом чемодане, покачивала сапогом, курила, стряхивая пепел в бумажный кулечек, и думала, что надо бы встрепенуться и вступить в бой за место под солнцем – не дай бог, поселят с какой-нибудь теткой и вынудят ежедневно делить индивидуальное жизненное пространство с чужеродной человеческой особью – страшно подумать!

Словно в ответ на ее опасения где-то в глубине коридора возникло крупное женское тело и с необыкновенной проворностью стало надвигаться прямехонько на Александру. «Здравствуйте, я – Антонина, вы случайно не из Питера?» – спросил бойкий голос, окрашенный легким украинским акцентом. «Случайно из Питера, – вежливо улыбнулась Александра. – Как догадались?» Антонина поправила лямку лифчика, отчего вся обильная ее плоть всколыхнулась под тонким джемпером, и скосила глаза на чемодан, на котором восседала Саша. Обшарпанный, много чего повидавший на своем долгом веку чемодан с металлическими уголками, проржавевшими замками, по-сиротски обвязанный бечевкой, наводил на мысль о сибирской ссылке по этапу, бесприютстве и тоскливой песне заблудившегося в снегах ямщика. С этим чемоданом Александрин батюшка ездил после войны возводить железнодорожные мосты по бескрайним просторам нашей родины. «Блокадный Питер!» – дружелюбно заметила Антонина и засмеялась. «Что вы имеете против моего раритетного чемоданчика?» – хмыкнула Александра, похлопывая лайковыми перчатками по колену. С легкой руки Тони за Камиловой так и закрепилось это – «блокадный Питер».

«Вот с ней и поселят, – подумала Александра, провожая недобрым взглядом хохочущую Антонину, легко, без затей знакомящуюся по пути с однокурсниками. – Скажите, пожалуйста, чемодан ей мой не понравился!» На душе стало совсем муторно. Саша затушила сигарету о подошву сапога, огляделась в поисках урны и, не найдя, сунула окурок в бумажный кулек и спрятала в карман сумки. «На кой черт я вообще сюда приехала? Уеду, честное слово, уеду! Где ж Мурат-то, неужели не приехал?»

Когда, наконец, появился Мурат – «только что с аэродрома, рейс задержали», – Саша встретила его как родного, обняла рукой за шею, расцеловала в обе щеки. «Как я рад тебя видеть, Сашенька!» – сказал Мурат, и смуглое лицо его посветлело. «Я тоже рада тебя видеть», – кивнула Александра. И почувствовала себя защищенней.

Однокурсники, с которыми предстояло два года делить крышу над головой, оказались людьми взрослыми, зрелыми, разнонациональными, имеющими и образование, и крепкую профессию (чаще всего с кино не связанную), у многих дома остались семьи, дети… Курсы для каждого означали крутой поворот в неизвестное, перемену участи – на свой страх и риск, безвозвратное расставание со старым, обжитым, натоптанным, насиженным, достигнутым. Потерю устойчивости. Но и праздник, блестящий шанс, торжество, подарок, отбитый у судьбы напряжением собственных сил. «Что бы ни случилось с вами в дальнейшем, – сказал на первой лекции режиссер, которого обожала вся страна, – курсы будут лучшим временем в вашей жизни! – И добавил: – А потом две трети из вас превратятся в мразь!» С садистским удовольствием глядя на притихшую аудиторию, он подхватил со стола пачку листов, сцепленных скрепкой, поднял над головой, потряс в воздухе: «Сценарий! Сценарий должен стоять как хуй! Если он не стоит, а падает, – мэтр разжал тонкие пальцы, и листы упали на пол, – то кина нету, господа!»

– Домой хочу! – жаловалась Саша Мурату, когда они сидели вдвоем в общежитской комнате, оттяпанной-таки Камиловой в личное пользование. – Здесь все чужое, недоброе.

– Потерпи, Саша, надо потерпеть, привыкнем, – успокаивал ее Мурат, беря за руку. – Я и сам не в своей тарелке… Ты подумай, попасть на Высшие курсы в Москве – такая удача, многие мечтают…

– Плевать мне на эти курсы! – запальчиво воскликнула Александра. – Не уверена, что они вообще мне нужны.

Мурат вздохнул и замолчал: он не знал, что сказать Саше.

– Ну если тебе так тяжело, тогда уезжай!

– Что?! – Александра вытаращила глаза, ошарашенная его словами. Вспыхнула, вырвала руку из его ладони. – Это уж я, миленький, как-нибудь сама решу! – Отвернула лицо к окну: какой скучный, тупой, плоский человек! – Оставь меня, пожалуйста, одну!

Мурат покорно встал со стула, направился к двери. Александра смотрела в его скорбную спину, покусывая губу.

– Постой! Вернись!

И он вернулся, и снова сел напротив Александры, и молча смотрел на нее сливовыми, полными несчастья глазами. Александра смутилась: откуда такая обезоруживающая смиренность, непротивление, отсутствие гордыни? В ней зашевелилось сожаление.

– Ну извини меня, я не хотела тебя обидеть, – тихо сказала она. Медленно провела рукой по его выступающей гладкой скуле и задержала ладонь на щеке. Он замер и прикрыл глаза: он уже догадывался, что обречен.

К концу первого семестра, успешно завершив курсовую – сценарий об одиноком кухонном философе эпохи застоя (привет, друг Юра!), Александра уже не помышляла об отъезде, оценив уникальную прелесть новой жизни. Свобода, отвязность – вот что было самым главным. Отдельное от действительности, искусственное, самодостаточное, колдовское пространство, заряженное творческим духом высокой пробы. Лекции, занятия в мастерских, обсуждения просмотренных киношедевров, премьеры в Доме кино, стихийные загулы, ночные бдения за письменным столом… Общее монастырское бытие, временно освобожденное от мирских долгов и обязательств. Оно держало цепко, как магнит.

Был конец восьмидесятых. Перестройка. Гласность. Эйфория.

Мурат почти все время находился рядом с Сашей – вместе ехали утром на курсы, вместе возвращались домой. Даже комнаты их в общежитии соседствовали друг с другом. Мурат стучал кончиком карандаша в стенку, напоминая о своем близком присутствии, и с замиранием ждал ответного сигнала – разрешения зайти на чашку кофе. Пока он варил на электроплитке кофе в джезве, Саша сидела с ногами на диване, подперев рукой голову, и наблюдала за его перемещениями: легкая поступь, бесшумные шаги, гибкое сильное тело, точные мягкие движения. Сухое тонкое запястье.

– Ты похож на животное.

Он белозубо улыбнулся:

– На какое?

– Еще не знаю, надо подумать.

Мурат разлил по чашкам кофе с пенкой, присел рядом.

– Ты очень много молчишь, – сказала Александра, вздохнув. – Я устаю от твоего молчания. Тебе нечего сказать?

– Я не молчу. Я все время разговариваю с тобой. Только без слов.

Александра снова вздохнула, сделала глоток хорошо заваренного кофе.

– Ну давай, что ли, учиться разговаривать. Как говорит наш профессор: артикулировать мысли. Не зря ж тебя здесь философии учат. – Она устроилась поудобнее на диване, подтянулась, сложила ладошки вместе. – Начнем с простого: я задаю вопрос, ты отвечаешь. Скажи, друг мой степной кролик, чего ты ищешь в жизни?

«Кролик» вжал голову в плечи: ему показалось, что она издевается над ним.

– Не знаю. Просто живу.

Александра нетерпеливо побарабанила пальцами по поручню дивана и сказала, что никто не живет «просто», человек на то и человек, чтобы осмысливать себя и окружающий мир; это и есть труд души – вытаскивать из себя то, что ты действительно чувствуешь, и воплощать в слово… извлекать из хаоса форму.

Мурат молчал, подпирал кулаком подбородок, вдруг сказал:

– Суть вещей раскроется сама, если не насиловать их умом, надо просто чувствовать.

Александра обалдела. Была в этом восхитительная, недоступная ей восточная правда. Она сделала мягкое кошачье движение спиной и вкрадчиво спросила:

– Как же мне узнать, что ты чувствуешь? Без слов?

– Ты знаешь, что я чувствую! Дай руку! – Он посмотрел в глубину ее зрачков. – Разве ты не слышишь меня?

И она услышала. Услышала, как шумит древняя кровь в его жилах, кровь кочевников, истомленных солнцем скитальцев, услышала тишину дремлющих степей, мягкий перестук лошадиных копыт и полную первобытной печали песнь одинокого всадника, зов его томящегося любовью сердца…
У Александры перехватило дыхание.
– Что ты в нем нашла? – поинтересовалась подруга Надя, когда приехала в Москву навестить Александру. – Вы же абсолютно разные.

– На дичинку тянет, – отсмеивалась Саша. – Память моих азиатских предков.

Надя неодобрительно качала головой:

– Столько нормальных, умных, талантливых людей вокруг тебя, а ты…

– А мне нормальные как раз и неинтересны… Он как-то по-другому устроен, чем все знакомые мне люди… Другой инструмент познания – не рациональный, а чувственный.

– Я не знаю, какой там у него инструмент познания, но в тех редких случаях, когда он открывает рот, то говорит довольно банальные вещи, – заметила Надя.

– Но иногда попадает в самое яблочко! – горячо отозвалась Саша.

– Не заметила, извини, – снова остудила Надя. – Ну, деликатный, вежливый, наверное добрый, плов хорошо готовит…

– Понимаешь, в нем нет европейской агрессивности, амбициозности, – подхватила Саша, – насаждения самого себя, и при этом – чувство собственного достоинства.

Наде не нравилось, с какой горячностью Саша говорит о новом знакомом, – так говорят только об очень дорогом и важном.

– Смотри, Сашка, не увязни в потемках чужой души, Восток – дело тонкое.

– Не увязну, – пообещала Александра.

Мурат уехал внезапно, не попрощавшись.

Под дверью своей комнаты Саша нашла записку, наскоро написанную. Он писал, что пришлось срочно вылететь по семейным обстоятельствам, бюрократические дела, нужна его подпись под какой-то бумагой, вернется сразу, как закончится волокита… И постскриптум: «Грустно мне».

Приходя на занятия, Саша по привычке искала в аудитории мерцающий сливовый взгляд – и не находила; по вечерам ждала карандашной морзянки в стенку. Заваривала крепкий кофе в джезве: он казался безвкусным. За окном сиял огнями огромный, пустой, бессмысленный, ненужный город.

«Камилова, открой, – кричала из коридора Антонина, колотя в дверь, – я же знаю, что ты дома». Саша неохотно поворачивала ключ в замке. «Ты чего, Камилова, школу прогуливаешь, дверь не открываешь, с народом не общаешься, заболела, что ли?» «Я работаю, – лгала Александра, тесня Антонину обратно к двери, – извини, Тоня, потом, потом!» Не могла же она признаться, что ожидание Мурата поглотило ее целиком, безостаточно, и все, что отвлекало от этого нетерпеливого, изнурительного ожидания, вытеснялось как инородное мешающее тело. Так нельзя, говорила она себе, я должна взять себя в руки, сесть работать, иначе – зачем я сюда приехала?

На пятые сутки, поздно ночью Саша услышала торопливые шаги по коридору, скрип соседней двери и через несколько секунд – карандашный стук в стенку. Прижала руку к груди: под пальцами глухо ухало сердце… Они перестукивались кончиками карандашей с нарастающим бешенством. От ударов стали сыпаться искры, в воздухе защелкали электрические разряды, от горячего дыхания оплавилась голубая масляная краска на стене, зрачки прожигали штукатурку насквозь, оставляя обугленные дыры. Перегородка не выдержала, перестав быть препятствием. Одурманенные, с помутившимся взором, Азия и Европа наконец жадно стиснули друг друга в объятиях. Эрос плевать хотел на этнические различия и культурную несовместимость. Тем более он плевал на мораль, нравственность и этические нормы. Божьи заповеди и человеческие установления. Эрос ликовал: все живое осуществляется через нарушение закона!

По идее, все должно было закончиться вместе с защитой диплома и банкетом, после которого однокурсники разъезжались по родным городам, обещая звонить и писать друг другу. Но не тут-то было. Оказалось, что отлепиться друг от друга уже не во власти обоих любовников. Судьба услужливо подсовывала встречи, сводя в одном месте в одно время: семинары, фестивали, творческие командировки, сотрудничество с киностудией. Александре казалось, что жизнь проходит в поездах и самолетах, движущихся не в пространстве – из пункта А в пункт Б, – а исключительно во времени, от одной точки встречи до другой. Как зачарованные, бродили они, обнявшись, по улочкам городов, встречавшихся на их пути, и не всегда могли с точностью сказать, в каких географических координатах пребывают. Несколько раз заносило их в жаркую сухую Азию, где так вольно дышалось Мурату. Молчаливое величие азиатских степей и гор потрясло Александру.

…Они сидели на вершине холма среди вольно цветущих тюльпанов, внизу шумела речка, сбежавшая с весенних гор, около ее берегов, в зеленой долине, в дымке пасся табун диких белых лошадей. Садилось солнце. «Я узнаю это место, я здесь была когда-то, давно-давно, – сказала Александра. – Это мое, родное! Ты видишь, мурашки по коже! Здесь душа парит, а сердце ликует! Хочу посадить чинару вон там, у реки, чтобы жить под ней и спать под звездами!» Мурат вторил ей: «Мы посадим здесь нашу чинару, ты будешь возлежать под ней на коврах и шелковых подушках в красных шальварах, а я буду готовить тебе плов на костре. Это сбудется!»

Так говорили они, влюбленные, а черный ангел обреченности витал над их головами, бросая тень от своих крыльев на две прижавшиеся друг к другу человеческие фигурки. «Что же нам делать?» – в отчаянии спрашивала Саша. «Не знаю, любовь моя, – хрипло отвечал Мурат. – Не знаю!!!» «Ну придумай же что-нибудь, – кричала она, хватая его за рукав рубашки, – ты же мужчина!» «Я верю! Бог поможет нам, все случится, выстроится само, я верю!» Тогда она подняла лицо к небу и протяжно завыла как волчица. Он сидел, опустив голову, плакал.

Он уставал, ему хотелось передышки.

Потом был самолет, дорога домой. Возвращение в реальность. Длинные медленные лестничные пролеты. Непослушный ключ в дверях. И приветственный возглас: «О, наша мамочка вернулась!»
Жизнь катилась под откос, хрустя переломанными позвонками.
…Стряхивая снег с песцового воротника в гардеробе Дома кино, Александра с досадой посмотрела в длинное зеркало. Волосы развились, щеки пылали, тушь на ресницах подтекла. «Спинку распрями, – мысленно сказала она, вытягивая в струнку свое отражение, – и быстро в дамскую комнату приводить себя в порядок. Сегодня ты должна быть безукоризненна».

Пока она стояла у раковины в туалете и пыталась безуспешно отцепить от жемчужной сережки-капельки ворс от шарфа, вошла мелкая молодая женщина с лисьей мордочкой, пробежалась по Александре быстрым взглядом, достала из сумочки объемистый косметический набор и начала затушевывать изъяны узкого, в ниточку, рта. От нее довольно сильно пахло французскими духами. «А по вечерам, надо полагать, она прогуливает по бульвару добермана-пинчера на поводке от Диора, и все знакомые осведомлены о собачьей королевской родословной. Скучный женский типаж». Эти околосветские дамочки из папье-маше вызывали в Саше непреодолимое хулиганское желание ткнуть их пальцем посильнее и с удовольствием убедиться, что рука прошла насквозь. Вот, например, сказать ей сейчас, поскребывая ногтями ключицу: «Слышь, подруга, у тебя закурить не найдется?» – и зайтись тяжелым кашлем, наслаждаясь реакцией. Девица опасливо стрельнула на Сашу глазами и, помявшись, спросила: «Простите, у вас случайно не будет сигареты?» Саша великодушно улыбнулась и протянула раскрытую пачку.

Покинув дамскую комнату и собираясь направиться в ресторан, где Александру уже давно ждал Мурат, сидя за накрытым столом и нетерпеливо пощелкивая костяшками сухих пальцев, она лицом к лицу столкнулась с Валдисом. Как некстати! Они расцеловались. Прибалтийский бог слегка округлился, что, впрочем, не портило его, даже, напротив, – придавало особую бархатистость и ласковость его облику.

– Рад тебя видеть. На премьеру? – поинтересовался он.

– Нет, у меня здесь встреча.

Из туалета вышла припудренная лисичка, уверенно подошла к Валдису и по-хозяйски взяла его под руку.

– Позволь представить, это Вика… – сказал Валдис. Вика смотрела на него выжидающе. – Э-э, моя невеста.

Женщина подтверждающе кивнула и протянула свободную левую руку для пожатия. Александра на мгновение растерялась. Невеста. Виктория Вторая. А что супруга, Виктория Первая? Уже свергнута с трона? Неожиданный поворот темы. На прошлой неделе Валдис приезжал в Питер, встречался с Симочкой, и на ее наводящие вопросы о разводе отвечал иронично-уклончиво: ничто не вечно под луной.

– Поздравляю! – сказала Александра и получила в ответ признательный взгляд Валдиса.

– Нам пора, – заторопилась Виктория Вторая, – уже второй звонок.

Неудачное имя для востроглазой лисички, промелькнуло в Сашиной голове: ее предшественнице оно шло больше. Впрочем, ни Валдис, ни его новая Виктория Александру сейчас не волновали.

Прямая, высокая, в обтягивающем плоский живот черном платье, она медленно поднималась по лестнице к ресторану, придерживаясь за перила рукой. На перилах оставались влажные следы от ее вспотевших ладоней. В который раз повторяла, долбила, как заклинание: последняя встреча, и пусть каждый пойдет своей дорогой, она скажет ему, что у них нет и не может быть общей судьбы… и никаких дискуссий!

Войдя в заполненный зал, она мгновенно выхватила среди многих лиц два стремительно приближающихся, устремленных на нее горящих сливовых глаза. Мурат молча притянул Сашу к себе, с силой обнял и поцеловал в губы. Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться. Ноздрей достиг жаркий, полынный запах его кожи, и каждая клетка тела вдруг заныла, застонала сладко, предательски возликовала, вытянула маленькие голодные щупальца, чтобы прилепиться к другому живому телу: хочу, дай, замри, не двигайся! И отзываясь на призыв, Александра замерла в поцелуе. «Ого!» – восхитился мужчина за соседним столиком.

Сразу накладка вышла. Продуманный до мелочей, выпестованный специально для этой встречи образ сильной, недоступной, независимой женщины-львицы потерял четкость рисунка и поплыл по краям. Бронежилет, надетый под черное платьице для схватки с астральным противником, не обеспечивал защиту от излучения такой мощи. Саша оторвалась от любовника и снова напомнила себе, для чего она приехала на эту встречу.

Сели. Мурат посмотрел в ее лицо и сразу понял: что-то неладно. Отчужденное выражение сузившихся глаз и отвердевшего рта не сулило ничего хорошего. Скорее всего это означало, что в Сашиной голове поселилась некая назойливая идея, и Мурату предстоит долго и терпеливо продираться сквозь эту идею, как через колючий кустарник. Но сначала девочку надо хорошо покормить. Голодная Саша была раздражительной и склонной к скандалам. Как говорила она сама: вкусная еда на некоторое время примиряет меня с действительностью. Кормить ее, кормить много и вкусно, и не допускать никаких серьезных разговоров, пока не подадут горячего. Он положил на ее тарелку большой кусок семги и тарталетку с красной икрой. Разлил коньяк по рюмкам. Выпили молча, глаза в глаза. Подперев подбородок кулаками, Мурат смотрел, как Саша ест.

– Как девочке рыбка? – спросил.

– Правильная рыбка. Правильно питалась, в хорошей семье родилась, с кем надо дружила…

Мурат засмеялся. Сашины глаза чуть потеплели, и его немого отпустило. Но расслабляться нельзя.

– Почему сам не ешь? – Саша отложила прибор. – Нервничаешь?

– Тобой любуюсь.

Она взглянула на букет ее любимых тюльпанов, стоящих в вазе на столе. Они были слабые, видимо подмерзшие, и от этого еще более трогательные и печальные.

– За пазухой вез? – спросила, держа на ладони головку цветка.

– У сердца, – без улыбки сказал он и взял Сашу за руку.

Она помедлила несколько секунд, осторожно высвободила пальцы, потянулась за сигаретой. Оба закурили.

Подошел официант.

– Что Саня-джан хочет на горячее? Соляночку?

Заказали солянку, бифштекс с кровью, свежие овощи и зелень.

– Гуляем? – спросила Саша. Свежие овощи в середине зимы были роскошью, которую могли позволить немногие.

– Гуляем, Сашка, по полной программе. Фильм запустили. Гонорар получил. Так что развесим трусы на пальмах!

Саша не смогла сдержать улыбки. Пару лет назад они сидели в этом ресторане вместе с рубенсовской Антониной и, собрав вскладчину последние стипендиальные рубли, пытались поужинать. Рублей набралось двенадцать, долго и обстоятельно изучали меню, чтобы выкроить еще и на бутылку сухого, заказали самое дешевое, были безмерно счастливы и весь вечер хохотали так, что публика за соседним столом недовольно оборачивалась. Там маститый режиссер чинно праздновал премьеру своего очередного фильма. Стол ломился от изысканных закусок и выпивки. Тогда Антонина, горделиво подхватив обеими ладонями неправдоподобных размеров бюст, сказала, кивнув в сторону соседей: «Ничего, погодите, мэтры, будет и на нашей улице праздник. Я еще развешу свои трусы на пальме в Доме творчества кинематографистов в Пицунде». Антонинины панталоны шестидесятого размера, развешенные на пальме, стали, можно сказать, знаменем курса.

Саша опустила голову: как давно это было! – в той, другой, жизни, когда реальный мир еще не казался Александре масштабной галлюцинацией, когда он был твердым или жидким на ощупь, когда его можно было попробовать и радостно засмеяться, обнаружив новый вкус…

Мурат рассказывал про предстоящие съемки в горах, степях и пустынях. Фильм был про национальные корни, мудрость аксакалов, древние утерянные традиции и должен был ответить на вопрос, почему, собственно, дети самого автора говорят исключительно по-русски, пренебрегая родным языком, и как автор это допустил. Пафос фильма заключался в финальной фразе: «Так кто ж я сам?» Саша рассеянно слушала, тема была ей неинтересна, как и любая другая, напоминающая людям о разделенности и обособленности, вместо того чтобы говорить о единстве.

– Как семья, дети? – вдруг вежливо-отстраненно поинтересовалась она, не глядя на собеседника.

Мурат слегка опешил. И услышал нарастающий сигнал опасности. Темы семей по понятным причинам избегали. Как-то в самом начале Саша спросила:

«Ты любишь свою жену?» «Да, – ответил он. – Она мать моих детей». Александра согласно кивнула. И хотя Мурат не задал ей встречного вопроса, сказала: «Я тоже люблю свою семью».

– Спасибо, все здоровы. Надеюсь, твои тоже?

– Слава Аллаху! – усмехнулась Александра.

Мурат снова разлил коньяк по рюмкам, приблизил свое лицо к Сашиному, сделал длинный вдох:

– Саня-джан, давай выпьем за нас!

– А что это такое: «мы»? – тотчас вздернулась Саша, тряхнув головой.

Он кашлянул.

– Мы – это ты и я. И тот путь, который мы вместе проходим.

Александра вытерла рот льняной салфеткой и небрежно бросила ее на стол. Пришло время расставлять точки над «i».

– «Путь, который мы вместе проходим»! Красиво звучит. Почти гордо. Сколько раз я слышала про этот Путь! Великий. Шелковый. – Она сделала глоток из рюмки и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки. – Только у этого пути нет будущего, вот какая история.

Мурат затих, спина его мгновенно взмокла. Александра качала ногой под столом и смотрела выжидательно. Он сделал длинную затяжку.

– Не возражаешь, я пиджак сниму?

В глубине зала заиграли на скрипке и запели прокуренным голосом надрывный цыганский романс. Мурат снял пиджак, повесил его на спинку стула, снова сел.

– У этого пути есть настоящее. Здесь и сейчас, – сказал он, легонько, будто предостерегающе, постучав указательным пальцем по крахмальной скатерти. – А будущее… Никогда нельзя сказать, какую замечательную чашку кофе я выпью завтра.

Александра нехорошо засмеялась.

– В этом вся твоя философия!

– Нет у меня никакой философии, Саша.
– Есть! Мир неизменен, и не надо пытаться ничего менять. На все воля Всевышнего! – Она молитвенно развела ладони в стороны и закатила глаза к потолку. – Не надо заботиться об узоре собственной судьбы: он сложится сам, не надо внедряться в ткань жизни: ее можно порвать… И вообще: под лежачий камень вода течет. Вот твоя философия. Лежи, кури, созерцай и мечтай, какое, к примеру, мы с тобой кино снимем, какую чинару посадим… Кстати, – усмехнулась она, – у той чинары должна быть уже большая крона…
Мурат выдержал паузу.

– Чинара растет медленно.

– Для начала она должна быть посажена! – Саша провела рукой по лбу и покачала головой. – От этого твоего недеяния с ума можно сойти! В этом жизни нет, движения нет, созидания нет… мираж в пустыне, вязкий повторяющийся сон, от которого не пробудиться! Ты живешь иллюзией, тебе так хорошо, но я не хочу быть объектом твоих иллюзий, я живая, понимаешь ты или нет?

Мурат молчал. За эти годы он многому научился. Саше надо дать выговориться, израсходовать заряд, а потом она выдохнется, станет тихой, неуверенной в себе девочкой, крупным ребенком, и тогда он прижмет ее к груди, поцелует ее доверчивый рот – и придет время его силы. Потому что ей, так же как ему, хочется счастья. А сейчас главное – молчать, не возражать ей. Терпеть. Ждать.

К их столику подошли музыканты, загримированные под мадьярских цыган: один со скрипкой, другой с микрофоном. Тот, что с микрофоном, запел «Очи черные», бросая интимно-понимающие взгляды то на смуглого азиата, то на его светловолосую спутницу. Саша вымученно-вежливо улыбнулась певцу и уставилась в тарелку с бифштексом. Понятливый дуэт направился к другому столику. Саша проводила их нетерпеливым взглядом.

– Ну что ты опять молчишь! – воскликнула она, начиная выходить из себя. – Я с тобой разговариваю! – Она смотрела исподлобья, волосы свешивались на лицо, и сквозь пряди высунулся кончик уха, что придавало ей сходство с диковатым зверьком, яростным и испуганным, – не столько атакующим, сколько храбро защищающимся.

Мурату захотелось наклониться и прикусить ушко зубами – так, чтоб не больно, но все же чувствительно.

– Скажи, Саша, чего ты хочешь? – смиренно спросил он.

– Я?.. Чего я хочу? – переспросила она.

«А чего я, в самом деле, от него хочу?.. Чего я так упорно добиваюсь? Да очень просто – чтоб он был другим! Бесстрашным, сильным воином, умеющим бросить вызов судьбе. Таким, с которым возможно все, что начинается с прекрасной приставки „со“: со-зидание, со-юзничество, со-трудничество, со-ратничество, со-творчество, со-единение! Чтоб взял крепко за руку, сказал: пойдем, любовь моя, уже пора, кони наши бьют копытами, нас ждут великие дела, не бойся ничего! Но он не может быть таким! Другая суть, другое сознание, другие предки. И хватит, хватит надеяться на волшебное превращение. Надо перегрызать капкан!» Вслух же Александра спросила:

– А чего хочешь ты сам, Мурат?

Он знобко поежился.

– Ты знаешь, что я несилен в формулировках.

– И все же? – настаивала она.

Он широко развел руками, словно пытаясь поймать то, чего он хочет.

– Полноты! С тобой.

– А я хочу свободы! От тебя.

– Свобода, опять свобода! А мне не нужна свобода. Потому что я люблю тебя!

Саша крепко сжала зубы. Но не смогла уберечься от его прожигающего взгляда.

– Не просто люблю, я тебя вижу , – он протянул руку и прижал ладонь к ее щеке. – Помнишь, ты мне говорила: «Любовь – это когда снимаешь кору с лица другого человека…

– … и перед тобой предстает его живая неповторимая суть», – закончила Александра.

Она отвернулась, освобождаясь от его горячей ладони. Попросила тихо, глядя в сторону:

– Отпусти меня.

– Не могу. Не в моей власти. Мы переплелись с тобой намертво. Ты помнишь ту ночь, когда это случилось? Как мы обнялись крепко и почувствовали: еще немножко, еще крепче обняться – и мы с тобой сорвемся с орбиты, улетим и соединимся там навсегда. Сердце тогда остановилось…

Александра вспомнила, как на посмертной выставке скульптора Вадима Сидура они увидели «Памятник погибшим от любви» – свернувшихся в неразрывное кольцо мужчину и женщину – и подумали, что кто-то еще пережил похожее чувство. Мурат сказал тогда, что у этого памятника должны всегда лежать свежие цветы и гореть вечный огонь.

Саша опустила голову: не слушать его, этот гипнотический голос сирены, закрыть уши, связать руки и тело… Сказать ему что-нибудь злое, обидное… Вместо этого она вдруг выкрикнула с женской горечью:

– Ты можешь жить без меня!

Он усмехнулся невесело.

– Человек не может жить без трех вещей: без воздуха, воды и хлеба.

– Можно позавидовать твоему инстинкту выживания. Ты непотопляем!

– Любовь должна помогать жить.

– Любовь никому ничего не должна. Она сама и есть жизнь! – уже не скрывая своего злого раздражения, вскричала Александра. – Ты даже любовь ухитряешься поставить на службу собственным интересам. Я не могу жить в этом аду с разорванной душой, я себя теряю…

– Потому что ты мне не веришь! Скажи, что ты хочешь быть со мной, скажи, что ты меня любишь, мне это так важно услышать!

Александра уперлась взглядом в тарелку.

– Я никогда не говорила, что я тебя люблю. Для меня это… священное слово.

– Так скажи!

Она отрицательно покачала головой.

Он вдруг отпустил, почти отбросил ее руку и стал быстро, сосредоточенно есть, словно Александры не было рядом. Сильные, крепкие челюсти и долгий подбородок двигались быстро и хищно, и Саше представилось, будто он пережевывает, перемалывает зубами ее саму, тщательно, с любовью к процессу – сто жевательных движений на один кусок. И она исчезает на глазах.

– Это наша последняя встреча, – бесцветно сказала Саша, чувствуя, как стремительно утекает из нее остаток силы, и сейчас она осядет на стуле пустой съежившейся оболочкой.

Он облизнул губы, подчистил языком остатки Александры между зубами. В глазах его полыхнул нехороший пламень. Больно стиснул Сашины пальцы в своей ладони, словно напоминая ей, кто из них сильнее, сказал:

– Ты же сама себе не веришь! Эти слова от головы, а не от сердца.

Александра вскрикнула, выдернула руку. А Мурат продолжил, четко расставляя слова:

– Хорошо вырывать руку, когда ее кто-то держит в своей, не так ли, Саша?

Кровь бросилась Александре в лицо как от хлесткого удара. Молниеносным жестом она подхватила со стола наполненную рюмку и выплеснула коньяк в физиономию любовника.

– Пошел вон!

Медленно встала и прямая как струна вышла из ресторана.

Он нагнал ее на лестнице, схватил за плечо, развернул к себе. Лицо его было страшно: лютость и страдание проступили в его чертах.

– Ненавижу! – Голос хриплый, глухой.

Она засмеялась, откинув голову.

– А ты убей меня! Зарежь! Как там это у вас называется… секир-башка? Кердык?

Пожилая пара, поднимавшаяся по лестнице, шарахнулась в сторону.

– Что, слабо? – Александра скинула с плеча его руку. – Иди морду помой, – пренебрежительно бросила она и устремилась вниз по лестнице.

– Стой! Саша, подожди!

Не жди, не слушай, беги, Александра, беги, женщина, и не оглядывайся!..

Александр Чернов Грех

– Остановите лифт! – Темнов склонился над телом девушки и, приложив к неподвижной груди фонендоскоп, прослушал сердечные шумы. – Глухо!

Накинув гибкий шланг бесполезного сейчас инструмента на шею, врач рывком сорвал прикрывавшее обнаженное тело одеяло. Наложив ладони на среднюю треть грудины пациентки, он произвел несколько энергичных надавливаний. И лишь после этого, убедившись в отсутствии пульса на обеих сторонах тонкой белой шеи, хмуро сообщил:

– Остановка.

Понятливая медсестра быстрыми движениями уже извлекала из реанимационного чемодана все необходимое. Темнов продолжил непрямой массаж сердца.

– Шприц с адреналином мне! А сама – гормоны по вене!

Схватив протянутый шприц, Александр вонзил иглу в подбородочный изгиб девушки.

– Что стоите?! Берите мешок! – подстегнул он вжавшуюся в угол лифтершу.

Медсестра протянула перепуганной женщине компактный дыхательный мешок.

– Наложите маску на область рта и носа. Плотнее! Теперь в ритме собственного дыхания сжимайте этот упругий резервуар. Ну! Пробуйте! – Врач не переставал ритмично надавливать на грудину бездыханного тела. – Смелее! Времени нет! Вот… Сжали – отпустили. Не частите! Что там с веной? – поинтересовался он у медсестры.

– Давления нет, попрятались все! – Людмила суетилась над безвольно повисшим запястьем. – Эх, подпорку бы! А то рука висит…

– Приготовьте еще адреналин! Я скажу, когда подать.

В остановившемся между этажами лифте становилось жарко.

– Почему люк в потолке не открыт? – Вопрос был призван в некоторой степени разрядить обстановку, но прозвучал как порицание.

– Так холодно же еще?! – Сбитая с толку лифтерша на мгновение прекратила дыхательную стимуляцию.

– Дышать! – напомнил Александр. – Парься теперь из-за вашей криофобии! – Пот мерзкими теплыми струйками стекал по его разгоряченному лицу.

– Есть гормоны! – сообщила справившаяся с неуловимой веной медсестра. – Что дальше?

«Молиться!» – внутренне ответил Темнов, но, соблюдая алгоритм, приказал:

– Атропин! Катетер стойкий?

– Пока действует. – В доказательство Людмила отвинтила крохотную заглушку, продемонстрировав одинокую капельку темной крови.

– Хорошо. Промойте и ждите. – Реаниматолог вновь тщетно попытался нащупать пульс на шейных сосудах пациентки. – Прекратите дышать!

Выпрямившись, Александр с размаху опустил правый кулак на область сердца девушки.

– Есть шумы! – сообщил врач, прильнув фонендоскопом к покрасневшей от его манипуляций груди. – Дышите, дышите! – подстегнул он замершую по его предыдущей команде лифтершу. – Люда, еще гормоны! Массаж пока отставим.

Через минуту Темнов с удовлетворением убедился в нарастании сердечной деятельности.

– Хорошо! На этот раз вернули. Давайте я вас сменю. – Отобрав у лифтерши мешок, доктор осторожно продолжил подачу воздуха, согласуя поток с едва наметившимся самостоятельным дыхательным ритмом пациентки. – Поехали!

Остановленный между этажами лифт возобновил свое шумное вознесение. Как и предполагал Александр, в холле пятого этажа их уже ожидали родители сопровождаемого им груза. Две пары испуганных глаз с настороженной подозрительностью уставились сначала на тело дочери, а затем обратили взгляды на реаниматолога.

– Что случилось?! Ей хуже?!

– Немного, – соврал он в максимально допустимых для данной ситуации пределах.

– Это опасно? Она жива?! – Мать судорожно ухватилась за ее бледную ладонь.

«Пока – да». Но вслух озвучил менее обтекаемую формулировку:

– Состояние тяжелое. Выводы делать рано… Помогите нам! – велел он лифтерше, уступая место в изголовье каталки. Сам же, став слева, продолжил ненавязчивую дыхательную поддержку.

Усилиями двух женщин каталка двинулась по длинному коридору.

– Не так быстро! – осадил ретивых сотрудниц Александр. – Марафон сейчас ни к чему.

Взволнованные родители буквально наступали им на пятки, едва не забегая по бокам и психологически подстегивая и без того взвинченных медсестер. В большинстве других случаев Темнов бы в весьма бесцеремонной манере осадил настырно-торопливых пращуров, но сейчас даже минимальный прессинг на шокированную родню казался ему неуместным.

«Еще фактически ребенок. Девчонка сопливая! И такой хреновый прогноз… Что же это за аллергия такая?!»

Двери в реанимационное отделение были предупредительно распахнуты. Стоявшие на пороге медсестра и санитарка с беспокойством поглядывали на приближающиеся носилки.

Все! Дальше начиналась закрытая зона. Никаких родственников!

– Ожидайте здесь, у входа, – не терпящим возражений тоном сообщил врач не сбавлявшим темп родителям. – Я скоро к вам выйду.

Створки массивных дверей захлопнулись за его спиной, изолировав реанимационный отсек от внешнего мира.

– Аппарат, девочки, живее! Переводим на искусственную вентиляцию.

– Была остановка, – объяснила сотрудницам сопровождавшая тело медсестра. – Прямо в лифте. Брр…

– Бодрее! – как можно спокойнее произнес Темнов. – Даст Бог, обойдется!.. Так, атропин мы вводили… Интубируем… Нет, без релаксантов… Здесь фактически атония… Люда, стань рядом… Вижу щель! Трубку! Проводник! – Гибкий чужеродный элемент в дыхательных путях фактически не вызвал сопротивления со стороны пациентки. Подсоединив конец трубки к шлангу дыхательного аппарата, реаниматолог прослушал дыхательные шумы над легкими и, разогнувшись, еще раз осмотрел безвольно раскинувшееся на широкой кровати тело.

Губы и крылья носа слегка порозовели, но пальцы оставались синюшными, конечности мертвенно холодили теплую ладонь врача. «Хреново! Периферический кровоток не возобновляется… Глубокий шок, однако!»

– Света! – окликнул он замершую у стола санитарку. – Толстый желудочный зонд. Конец намочи… И воды побольше. Мыть на совесть будем.

Приняв поданный медсестрой упругий шланг, он, придерживая длинноволосую голову, осторожно ввел зонд в рот коматозницы и, медленно проталкивая его вглубь пищевода, погрузил в полость желудка. Произвольных выделений не было. «Так, пищи нет. А на голодный желудок витаминчикам легче всосаться. Невезучая девка…»

– Света! Заливай… Осторожно. Стоп! – Он опустил подсоединенную к выходному концу зонда воронку ниже уровня кровати и внимательно следил за содержимым поступавшей из желудка жидкости. Чисто. Слив слегка замутненную воду в таз, Александр повторил процедуру. Кроме одиноких волокон застарелого содержимого, никаких «полезных» для диагностики примесей в промывных водах не наблюдалось. – Ну, Бог троицу… Еще раз! – И людская настойчивость, похоже, сейчас импонировала Божьей воле, потому что в этот раз на стенках воронки осела пара белых кругляшек, не оставлявших сомнения в том, что прием медикаментозных средств все-таки был. – Странные витамины… – Темнов осторожно подобрал находку затянутыми в резиновую перчатку пальцами. – Вам не кажется? – продемонстрировал он таблетки медсестрам. – Я таких не припомню… Разве что аскорбинка… Но она гораздо крупнее… Рассосались, что ли…

Отложив таинственные пилюли, врач залил в желудок болтушку с адсорбентом и лишь после этого плавно вынул зонд из девичьего рта.

– Люда – соду медленной каплей. Таня – мочевой катетер.

Пульсоксиметр стабильно выдавал 90/60 и частоту сердечных сокращений в районе 110.

Стянув мокрые перчатки, Александр вновь прослушал сердечные шумы и оценил пульсацию на шейных сосудах пациентки. Деятельность слабая, но ритмичная. Однако зрачки ему не нравились. Расширившиеся во время клинической смерти темно-голубые кружки так и не сузились до нормального диаметра, а глазные рефлексы были настолько вялы, что впору было думать о глубокой коме. За почти семилетнюю врачебную практику он впервые столкнулся со столь бурной аллергической реакцией. Да еще на простые витамины. Вырисовывалась явная нестыковка между сообщенными фактами и действительными находками…

– Таня, сохрани эти пилюльки. Утром лаборатория разберется… Если раньше правды не узнаем…

Набросав план интенсивной терапии, рассчитанной на мощную мозговую и сердечную поддержку, Темнов дал указания медсестрам:

– Ставьте вторую вену. Пока – по схеме, – ткнул он в свежеисписанный лист назначений. – Я выйду, пообщаюсь с родней.

Испуг во взглядах дожидающейся пары за прошедшие несколько минут успел смениться паническим ужасом. Опершись о стену, женщина непрерывно обмахивала бледное лицо платком и, судя по всему, едва сдерживала рыдания. Смуглое лицо мужчины блестело от пота, хотя в коридоре было весьма прохладно. Отец первым дифференцировал представшего перед ними врача:

– Доктор! Как она?! – Он испуганно осекся, боясь честного ответа.

– Стабильно… Но состояние тяжелое. – Сейчас Александру было не до сюсюканий.

– Но она выживет?! Ведь выживет?! Не молчите, доктор! – Он, казалось, требовал ответа раньше, чем сам формулировал вопрос. Впрочем, у Темнова все больше укреплялось впечатление, что реальный прогноз не был для них загадкой.

– Чем она отравилась? – Реаниматолог даже несколько пожалел о столь жесткой прямолинейности вопроса. Но времени для самоосуждения не было.

– Что?!.. Ой, доктор, мы… – Отец смолк, отрешенно уставившись в пространство.

Женщина на заднем плане качнулась вбок и, скользнув тонкой рукой по стене, бессильно присела на пол.

Открыв дверь в отделение, Темнов громко распорядился:

– Стул и нашатырь!

Обмороки у дверей реанимации были делом если не регулярным, то, во всяком случае, не редким. Поэтому не прошло и минуты, как подкошенная стрессом мать была усажена на жесткий отделенческий стул и умело стимулирована к осознанной жизнедеятельности парами нашатырного спирта.

– Люда – давление. Если ниже девяноста на шестьдесят – гормоны, можно в мышцу. Пойдемте со мной! – вывел он из ступора нервно кивнувшего отца.

Путь не был дальним. Кабинет заведующего реанимационным отделением располагался за третьей по правой стороне дверью на территории кардиологии. Ввиду того что диван в ординаторской был один, а дежурная бригада включала двоих анестезиологов, возникали закономерные неудобства, связанные с обустройством ночного бдения последних. Поэтому, во избежание склок на почве дележа единственного койко-места, отнюдь не улучшавших трудовую дисциплину, Исаак Данилович милостиво позволял использовать свой кабинет в качестве дополнительной спальни. Для чего была специально изготовлена копия ключа, постоянно лежавшая в общеизвестном тайнике на одной из книжных полок в ординаторской. В начале почти каждого своего дежурства, дождавшись ухода заведующего, Александр предусмотрительно клал заветный ключ в карман и, убедившись, что старший напарник не претендует на уединение в кабинете, перебирался в уютную каморку, оставляя укомплектованную компьютером и большеэкранным телевизором ординаторскую в распоряжении коллеги. Зачастую, когда ремзал был пуст, он в ней и оставался, рискуя утром засесть за оформление историй поступивших ночью пациентов. Сейчас был как раз такой редкий, но весьма неприятный случай. На часах – половина четвертого утра. Девчонка в терминальном состоянии. Будь в его распоряжении компьютер, он параллельно с врачебным бдением оформил бы ее историю. Но будить мирно спящего в ординаторской Николая было верхом непорядочности. Тем более что Рассветов был едва ли не самым лояльным по отношению к темновским «уединениям» старожилом, вверяя молодому коллеге ключ от кабинета фактически на каждом их совместном дежурстве.

– Проходите. – Александр повернул выключатель и придержал дверь, пропуская шатко бредущего за ним мужчину. – Присаживайтесь.

Сам он расположился напротив отца пациентки, на разостланном диване.

– Ну?! – нарушил повисшую тишину врач. – Рассказывайте.

– Понимаете, доктор, здесь такая ситуация, – сбивчиво начал мужчина. – Мы не сказали вам всей правды… Мы не могли, доктор! – Он наградил Темнова умоляющим взглядом.

– Спокойно, спокойно! Я все понимаю. У вас были на то веские причины. – Об истинном диагнозе Александр уже начал догадываться. Неясной оставалась лишь мотивация лжи.

– Да-да, доктор! Причины очень важны… Скажите, она умрет?! – Его верхняя губа дрожала, а непроизвольно двигавшиеся руки казались лишними отростками.

– Сложно сказать… – (Чертова привычка к обтекаемым фразам!) – Вероятность очень велика, – выдохнул врач.

– Я так и знал! – Отец обреченно откинулся на спинку стула и, сцепив побелевшие пальцы в тугой замок, сделал несколько глубоких вдохов, словно ассимилируя полученную информацию. – И ничего нельзя сделать?! – Дежурный в подобных случаях вопрос сейчас окончательно выбил утомленного реаниматолога из колеи.

– Я не Бог! И не пророк! Вы спросили о прогнозе, я ответил… Варианты всегда возможны, – смягчился он. – Но шансов мало. – Темнов опустил ладонь на колено, ставя точку в утомительном бесплодном обмене фразами. – Я вас не за этим пригласил.

Вновь погрузившийся в защитный ступор отец, казалось, не слышал последней фразы.

Наклонившись, Темнов легонько толкнул обтянутое демисезонными брюками колено собеседника.

– Вы меня слушаете? – Поймав отчаявшийся взгляд карих глаз, врач повторил изначальный вопрос: – Чем она отравилась?

– Да, конечно… Вы ведь все уже поняли… Правда, доктор?

– Для меня пока ясен лишь факт отравления. Предположительно, таблетками. – Александр решил не блюсти утомительную процедуру и выкладывал все начистоту. – Но характер яда мне неизвестен. Я могу лишь предполагать. Если же вы сообщите мне наименование препарата и приблизительную дозу, то я, возможно, – он сделал паузу, выделив последнее слово: – Возможно, смогу откорректировать лечение, подобрав более оптимальную схему.

– О, господи! За что нам это?! – Он театрально заломил руки, воздев влажные глаза к потолку. Пересохшие губы беззвучно задвигались.

– Успеете еще помолиться! – прервал неуместный, по его мнению, ритуал Темнов. – Вы меня задерживаете.

– Простите! Я просто… – Дрожащая рука отца извлекла из кармана куртки светло-желтый флакончик и протянула врачу: – Вот…

– Но ведь это рецептурное средство! Как оно оказалось у вас дома? – удивленно нахмурился реаниматолог, прочитав название сильнодействующего транквилизатора.

– Это жены. Она иногда принимает. Нервы, знаете ли…

– Она на учете у психиатра?

– Н-да.. Только, пожалуйста, не разговаривайте с ней на эту тему… – поспешно предупредил он. – Я сам отвечу на все ваши вопросы.

«Ну, по крайней мере один любимый человек в его жизни останется», – горько отметил про себя врач.

– Сколько таблеток приняла девочка?

– Жена только на днях принесла новый флакон…

– То есть ваша дочь выпила все эти таблетки?

– Д-да. Э-эт-то м-мно-г-го?

– Спасибо. Пока все. – Темнов поднялся и отпер дверь. – Идите к жене. Вдвоем вам будет легче.

Поняв, что разговор окончен, мужчина, пошатываясь, вышел в коридор. Отошедшая от обморока мать вновь подпирала стену у входа в реанимационный отсек.

– Света, проводи родителей в холл перед кардиологией… Вы дойдете? – обратился врач к женщине.

– Я останусь здесь… – тихим, но непреклонным тоном произнесла она.

– Из больницы вас никто не гонит, – коряво успокоил ее Темнов. – Но под дверями реанимации находиться запрещено… Таков порядок, – развел руками он.

– Пожалуйста, доктор! – вступил отец. – Мы тихонько… Только постоим. И все. Мешать мы вам не будем…

– Будете! – Невыспавшийся Александр гневно сверкнул глазами на несчастных родителей. Его утомила беседа в кабинете, и он не собирался продолжать обмен мнениями. – Одним своим присутствием вы уже оказываете на нас определенное психологическое давление. Разве не понятно?! А это отнюдь не способствует более внимательному выполнению профессиональных обязанностей… – Жестко, но честно. – Света, возьми сидячую каталку.

Помедлив, отец согласно кивнул лысеющей макушкой. Мать, шатко отделившись от стены, устроилась в поданном санитаркой кресле. Проводив взглядом удаляющуюся по коридору троицу, Александр вошел в реанимационный блок.

– Давление скачет, – сообщила Татьяна. – Причем без видимых причин. На соде восемьдесят на сорок держалось, а как р*н поставили – до шестьдесят на тридцать упало. Странно как-то…

Уже зная, что он увидит, Темнов оценил неврологический статус пациентки и заглянул ей в глаза. «Твою мать!.. Плывут». Темно-голубые кружки значительно увеличились в размерах, занимая сейчас практически половину диаметра сетчатки.

Просмотрев лист назначений, реаниматолог на несколько секунд задумался:

– Усильте мозговую подпитку, – велел он медсестре. – Это и это, – он поставил дополнительные плюсы в графах напротив соответствующих медикаментов, – в двойной дозе. При снижении АД – сразу зовите.

Коридор был пуст. Не выключив свет, Темнов одетым улегся поверх одеяла и, созерцая пожелтевший от никотиновых смол потолок, попытался трезво проанализировать ситуацию. «Прогноз для жизни у девки хреновый. Отек мозгов не спадает… Невролога позвать, что ли…» Взгляд врача остановился на черных стрелках настенных часов. 3:20 утра. «А смысл? Он ее что, с аппарата ИВЛ снимет? Лечение я и без него назначил в полном объеме… Токсиколог?.. Те же яйца… Лаборатория раньше 8:30 – при самом идеальном раскладе – анализ не выдаст. К тому же препарат и так известен. Приблизительная доза – тоже… – При мысли о гигантской дозе принятых самоубийцей транквилизаторов Александра передернуло. – Эх, сейчас бы протокол первичного осмотра напечатать!.. Все равно уже не заснуть…»

– Александр Евгеньевич! – Приглушенный дверью шепот не предвещал ничего хорошего.

Татьяна молча кивнула в сторону реанимации. Темнов кивнул в ответ, и они поспешили к пациентке.

– Давление минуту назад почти до нуля упало, – усугубила его подозрения Людмила. – Пульсоксиметр, как раненый, визжал… Сейчас вроде повысилось… – неуверенно заключила она, указав на мерцающую шкалу.

Ослабленный, но все еще ритмичный пульс отчетливо определялся на бледных запястьях. Дыхательные шумы добросовестно работающего аппарата прослушивались над всей поверхностью легких. Но ширина зрачков достигла максимально возможного предела, заняв всю сетчатку. Глазные рефлексы не определялись.

Александр осторожно повертел голову пациентки с боку на бок, хмуро следя за послушными маршруту движения кружками зрачков.

– Охлажденный физраствор есть?

– Откуда? Только комнатной температуры, – пожала широкими плечами Татьяна. – Зачем он нам…

– Хорошо. – Впрочем, сейчас подобные нюансы не имели значения. – Света, спусти воду и набери похолоднее. Стакан, не больше.

Взяв десятикубовый шприц, он набрал из поднесенной санитаркой кружки прохладную жидкость и, нацепив на кончик шприца короткий пластиковый катетер, медленно ввел воду в левое ухо девушки. Трижды повторив процедуру, он неспешно проделал ту же манипуляцию с правым.

– Ясно, – выдохнув, распрямился Темнов. – Приготовьте адреналин. На всякий пожарный. Вентиляция в прежнем режиме.

Безутешный отец смертницы вновь ждал его на выходе из отделения.

– Доктор!

– Я же вас попросил не торчать у дверей… – Александр осекся.

– Это очень важно, доктор! Выслушайте меня! Умоляю! – Они уже дошли до дверей кабинета. На этот раз врач вошел первым.

– Я не решался вам это сказать, доктор… Понимаете… – Он так и остался стоять посреди небольшой комнатушки, возвышаясь над сидящим на диване Темновым. – Мы, то есть наша семья – люди верующие. Христиане… – Он запнулся, не то от волнения, не то в ожидании реакции слушателя.

Но реаниматолог молча созерцал участок стены за его спиной. Усталое хмурое лицо не выдавало никаких эмоций.

– И для нас – христиан – самоубийство является тяжким, смертным грехом. – Он снова запнулся, но, желая побыстрее облечь в слова рвущуюся наружу истерию, выдохнул: – Самоубийца не попадает в рай.

Их взгляды встретились, и Темнов заметил, что отчаяние застывшей маской прилипло к лицу собеседника.

– Для нас это очень важно, доктор! – Дребезжащий голос отца повышенными интонациями апеллировал к вниманию врача. – Очень!

– Чего вы от меня хотите? – Неприятное предчувствие липкой волной поднималось из глубин уставшего сознания.

– Я… Вы должны понять нас, доктор! – Отступив, он споткнулся о стул и фактически повалился на обтянутую синтетикой поверхность. – О, господи!..

– У меня нет времени! – Александр начинал сердиться. Ночная суицидница и ее родня съедали слишком много энергии.

– Да-да, конечно! Вы ведь должны лечить… – Внезапно, словно устав имитировать сломленного горем бедолагу, он наклонился вперед и, уперев побледневшие кулаки в колени, четко спросил: —

А смысл? Только правду, доктор… В проводимом вами лечении есть смысл?

Выбитый из образа столь резкой сменой настроения собеседника, реаниматолог пару секунд с растерянным недоумением смотрел в приблизившееся меловое лицо.

– Я просто выполняю свой долг… – Чеканя каждое слово, он пытался удержать дискуссию в рамках стандартной для отношений «врач – пациент» фабулы.

– Мы уважаем ваш выбор. Четкое следование принципам избранной профессии – похвальное действие. – Мужчина, казалось, немного успокоился и уже мог связно излагать свою позицию. – Но, думаю, вы не станете возражать, что наш – мой и моей жены – родительский долг – все же неизмеримо выше навязанных обществом обязательств.

– Я вас понимаю. – Темнов зафиксировал взгляд на вспотевшей переносице родителя. – Но, думаю, и вы понимаете, что исполнить вашу просьбу я не могу.

Мужчина кивнул с усталой обреченностью.

– Да, конечно, доктор. Мы не вправе требовать… – Словно окрыленный новой идеей, он внезапно поднял вспыхнувший внутренним светом взгляд на врача. – Но проинформировать вас мы обязаны… Мы не можем просто сидеть и смотреть, как наша девочка умирает. Уходит в преисподнюю.

Александра передернуло. Последнее слово прозвучало настолько зловеще, что его темная образность, казалось, выплеснулась в тесное пространство кабинета.

– Всегда есть надежда… – Его едва не стошнило. Спасло лишь отсутствие содержимого в желудке – на дежурствах он часто устраивал себе «разгрузочные» дни, сутки воздерживаясь от любой пищи и потребляя жидкость лишь в минимальных количествах. – Я не могу с уверенностью сказать, что…

– Но ведь она уже умирала?! – Самообладание вновь изменило ему, и он почти сорвался на крик. – Там, в лифте! Я ведь все понял!.. Еще тогда!.. Вы ведь уже один раз вернули ее!.. Не дали ей уйти!..

И, прежде чем Темнов сообразил, было ли последнее восклицание порицанием, отец смертницы упал перед ним на колени и, схватив за руку, припал сухими горячими губами к тыльной стороне ладони.

– Спасибо! Спасибо, доктор!.. За то, что не дали моей девочке попасть во власть дьявола… Спасибо вам…

Александр почти испуганно отдернул руку. Он чувствовал, что ситуация начинает «засасывать» его, и – боялся. Испытывал страх перед возможностью неизвестных доселе поведенческих реакций, которых он, разменяв четвертый десяток, раньше не знал и знать не желал, предпочитая оставаться если и не совсем конформистом, то, во всяком случае, не разрушителем устоявшихся поведенческих схем. «Так проще…» – внутренне озвучил он оправдательную мотивацию. Но тошнота лишь усилилась.

– А если она еще раз умрет?! – Пронзительный взгляд слезящихся глаз отца буравил нахмурившееся лицо реаниматолога. – И вы не успеете ее вернуть?! Что тогда?!

Спохватившись, что его реплика может быть расценена как обвинение, он поднял руки к лицу и обессиленно пробормотал: – Нет, нет! Только не это!..

– Я ничем не могу вам помочь! – четко выговаривая каждое слово, заявил Темнов. – Я – врач. И я буду спасать пациентку до тех пор, пока есть хоть малейшая надежда на благополучный исход… А надежда есть всегда, – преодолев комок в горле, повторил он банальную сентенцию.

– Не поймите меня неправильно, доктор! Я ни в коем случае не собираюсь перекладывать на вас грехи своей семьи. И тем более принуждать вас к нарушению закона… – Он горько усмехнулся, еще раз давая понять, что Закон Божий в его шкале ценностей стоит неизмеримо выше законов мирских. – Единственное, о чем я прошу… Я все сделаю сам, доктор! – выдохнул он в покрасневшие глаза врача.

– Ну и как вы себе это представляете? – Сжавшиеся скулы Александра выдавали готовность рассердиться. – Вы самовольно проникнете в отделение, вот так запросто подойдете к телу дочери и отключите дыхательный аппарат, или воткнете нож ей в сердце, или е…

– Нет! Нет! – Его крик наверняка был слышен по всему кардиологическому отделению. – Вы не можете говорить так! Не имеете права! – Но последний возглас прозвучал скорее криком о помощи, чем порицанием.

– А вы имеете?! Вы, отец, прикрываясь дикими, на мой взгляд, аргументами, предлагаете мне, лечащему врачу вашей дочери, стать соучастником ее убийства. Да кто вы такой, чтобы принимать подобные решения, да еще и вовлекать в них других?!

– Я – отец… – Похоже, для себя он уже нашел ответ на этот вопрос. – И мною движет лишь стремление избавить дочь от кары за невольный грех…

– Все! – Теперь по коридору разнесся гневный возглас врача. – Уходите! – Он встал и, почти оттолкнув подавшегося вперед собеседника, отпер дверь. – Надеюсь, ваша супруга настроена не столь радикально…

Отец медлил, пересохшие губы едва шевелились, пытаясь озвучить рвущуюся наружу боль. Изначально обреченный на тупиковый исход диалог с доктором лишь укрепил его в необходимости самостоятельных действий.

Темнов прикрыл дверь и навис над сжавшимся на стуле родителем.

– Я вам четко объясню, как намерен действовать. Сейчас я возвращаюсь в отделение. Реанимационный блок запирается до половины восьмого утра – до начала пересменки. Лечебные мероприятия, назначенные мною вашей дочери, будут осуществляться в полном объеме. Слышите, в полном объеме! До самой ее смерти. Точка!

На сей раз отец все же поднялся и на негнущихся ногах вышел из кабинета.

– И не делайте глупостей! Подумайте о своей жене. Каково ей терять двоих близких людей. – Показавшийся сначала Темнову сверхразумным, хотя и радикальным, аргумент прозвучал явно не к месту и донельзя коряво.

Войдя в отделение, он повернулся, чтобы лично запереть за собой дверь.

– Не так быстро! – раздался за спиной знакомый баритон. – Сам работаешь, дай и другим в докторов поиграть.

Помятое лицо Николая вплыло в поле бокового обзора Александра.

– Что, и вас куда-то дернули?

– Хирургия, будь она неладна! Аппендицит у них, видите ли, в четыре утра созрел.

– Долго созревал?

– Да уж с семи вечера, бедолага, колебался. Все разрешения на операцию не давал, я, говорит, только городскому хирургу в руки отдамся. А тут, видать, припекло, решил и Масяненко не дожидаться.

– Ну ни пуха… – Хотя оба доктора понимали, что, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, поспать сегодня уже не удастся.

– А у тебя, я смотрю, девчушка – растеньице? – Рассветов хмуро покачал большой головой. – Мозговые рефлексы проверял?

– Да. – Темнов поспешил в ремзал, не желая развивать тягостную тему.

– Давление восемьдесят на сорок, – озвучила Татьяна показания электронного тонометра. – За последние двадцать минут снизилось в среднем на десять.

– Гормоны давно были?

– Еще и пяти минут не прошло.

Зрачки пациентки замершими озерами безучастно уставились на реаниматолога. Пульс на шейных сосудах заметно ослаб.

– Д*н, медленной каплей, – распорядился Александр, дав добро на использование одного из самых радикальных средств. – Я – в ординаторской.

Вместо запланированного печатания истории болезни Темнов предался навязчивым воспоминаниям событий двухлетней давности. Тогда он точно так же, как и сегодня, дежурил по реанимации, вечер прошел аналогично спокойно, а к полуночи «скорая» доставила старушку-коматозницу. Возраст – далеко за 70, повторный инсульт с обширным кровоизлиянием в головной мозг – шансы на благополучный исход близки к нулю.

Была назначена стандартная схема противоотечной и гипотензивной терапии. Лечение проводилось наличествующими в запасниках отделения лекарственными средствами. Состояние пациентки медикаментозно замедленно, но стабильно ухудшалось. В общем, выражаясь бездушно – статистическим сленгом, – «стандартная ситуация с неблагоприятным прогнозом». Темнов, ночевавший тогда в ординаторской, как раз предусмотрительно заканчивал набор эпикриза, не ставя, впрочем, в заглавии слова «посмертный» – передавшаяся от старших коллег традиция.

Надо отметить, что практика заблаговременного оформления выписок «бесперспективным» больным существует в реаниматологии (да и не только) со дня основания этой важной, но мало почитаемой и среди коллег, и среди пациентов (в большей степени, их родственников) специальности. Причина, в подавляющем большинстве случаев, довольно прозаическая – нежелание задерживаться сверх рабочего времени ради занятий «бумагомаранием».

По негласной договоренности среди врачей стационаров – кто больного «хоронит», тот историю и оформляет. Включая такой щекотливый в некоторых случаях нюанс, как постановка своей подписи на титульном листе под диагнозом. Исключения составляли лишь пациенты, лично курируемые заведующим, или же особо «скандальные» случаи, потенциально влекущие за собой тщательные разбирательства. Тогда к составлению выписного документа подходили либо коллегиально, либо судьба «верных формулировок» целиком ложилась на плечи городского специалиста.

Изредка возникали околоабсурдные ситуации, когда принявший в 8:00 утра суточную смену дежурант в 8:30 констатировал смерть находившегося несколько дней в отделении пациента. И бедняге, лишь косвенно задействованному в отправке врученного ему практически мертвого тела в «мир иной», приходилось битый час строчить объемный эпикриз, формулировать зачастую громоздкий диагноз и ставить свою подпись в графе «лечащий врач». Бывали и противоположные случаи, когда предвкушающий скорое избавление от «гиппократовых лямок» эскулап вдруг оказывался после 7:00 утра у постели агонизирующего больного, констатация биологической смерти которого фактически совпадала с окончанием суточной вахты. И жертва роковой каверзы оставался до 9:00 и даже дольше, чтобы накропать складно сформулированный опус о пребывании безвременно почившего в стенах отделения страдальца.

Поэтому многие дежуранты, приняв по смене «бесперспективного» пациента или же госпитализировав такового, стремились как можно быстрее, желательно одновременно с первичным осмотром и базовыми обследованиями, набросать остов документа, сопровождающего несчастное тело в морг…

Итак, Темнов как раз занялся тогда зловещим заключением, когда вошедшая дежурная медсестра сообщила, что у старушки объявилась родственница, которая страстно желает побеседовать с доктором. Ну что ж, желает, так тому и быть Да и доктору зачастую проще объясниться сразу. Расставить все точки над прогнозом, подготовив и себя, и родню к реально возможным вариантам исхода. А по поводу нерадужных перспектив инсультницы юлить Александр сейчас не собирался, решив по возможности четко объяснить всю степень тяжести ее состояния.

– Добрый вечер.

Импозантная мадам импульсивно дернулась к выросшему в дверях врачу. Полы модного плаща распахнулись, явив соответствующие последнему писку стиля сапожки. Те, в свою очередь, плавно переходили в слегка располневшие ноги, скрывавшиеся под обтягивающим рельефные формы платьем.

– Ну! Как она?!

Немного покоробленный отсутствием встречного приветствия реаниматолог снисходительно приписал спонтанную хамоватость леди ее стрессовому состоянию.

– Понимаете, ваша… – Он выжидающе взглянул на собеседницу, но вынужден был уточнить: – Простите, вы ей кем приходитесь?

– Внучка. – Сжатый ярко-красный валик пухлых губ на мгновение разжался, блеснув белизной ухоженных зубов.

– Хорошо. Понимаете, ваша бабушка поступила к нам в очень тяжелом состоянии…

– У меня мало времени! Нельзя ли покороче?!

«Ну это уже ни в какие ворота!..» Впрочем, так, быть может, даже проще…

– Ну если совсем коротко, то – дела плохи, – стараясь блюсти умеренно трагичный тон, проинформировал ее Александр.

– Ясно. – Она выдохнула микс из ароматов клубничной жвачки и ментоловых сигарет ему в лицо. – Ну а вы могли хотя бы сожаление изобразить…

«Достала!..» – Впрочем, подобная скользкая ситуация была для Темнова отнюдь не новой.

В практике любого врача, а реаниматолога в особенности, нередки случаи, когда приходится нести дурные вести. Ставшая почти алгоритмом тактика: каменное лицо, неподвижный взгляд в область переносицы собеседника – тот при этом часто отводит глаза и говорить становится проще. И начинается рассказ о том, что болезнь прогрессирует, что, несмотря на проводимую терапию, состояние ухудшается и однозначного прогноза для жизни дать не представляется возможным. И иногда в этот момент кто-нибудь из родственников (обычно женщины «постбальзаковского» возраста) резко прерывает заезженный монолог фразой типа: «Вы, доктор, хотя бы слезинку проронили!»

Сталкиваясь с подобной ситуацией на первом году работы, Александр терялся, начинал мямлить что-то невразумительное, пытался неумело отшутиться или же попросту замолкал на полуслове. Потом был двух-трехлетний период, когда он скорее злился и едва ли не хамил, перекрывая доводы слезливых гуманисток вычитанным где-то аргументом, что он, дескать, не священник, и тем паче не плакальщик у чужого гроба.

Но вскоре научился у старших коллег бесстрастно парировать: «Ну давайте вместе поплачем. А лечить больного кто будет? Шанс, хоть и мизерный, всегда есть…» Это в случаях, когда речь шла об ухудшении в состоянии обсуждаемого пациента.

Но иногда приходилось брать на себя роль вестника смерти. Подобная «привилегия» предоставлялась или врачу, во время дежурства которого больной скончался, или же ложилась на принявшего эстафету суточного сменщика. В таких случаях допускалась лишь негромкая фраза: «Мы сделали все, что могли. Сожалею». Дальнейший диалог вел лишь к истощению и без того исчерпанных психических ресурсов среднестатистического эскулапа.

Поэтому, во избежание пустой траты времени и нервов, Александр благоразумно проигнорировал осуждающее замечание нарциссичной собеседницы и ровным тоном продолжил озвучивать запланированное:

– Базовый набор медикаментов у нас имеется. Но есть некоторые, особо дефицитные и современные, препараты, которые могли бы оказать более эффективное воздействие. – Ему показалось, что красная роза сомкнутого рта еще больше сморщилась в гримасе молчаливого недовольства. – Если вы готовы приобрести данные лекарства, я могу дать список…

– Знаем-знаем… И от друзей наслышаны, и телевизор смотрим… – Роза ощерилась белым частоколом сверкающей эмали. – Извлекаем пользу из любой ситуации. Так ведь, доктор?!

– Простите?..

– Да все вы понимаете! – Женщина удовлетворенно выпрямилась, отчего рельеф пышных грудей с горделивым бесстыдством высвободился из-под распахнувшегося плаща. – Откаты там всякие, бонусы, премии от аптек… Да не пугайтесь вы! – покровительственно успокоила она нахмурившегося реаниматолога. – Я ведь тоже не первый день живу. Знаю, что кушать всем хочется… Но напрягать меня не нужно! Случай не тот! Ясно?!

– Не совсем, – сверля ей взглядом переносицу, отчеканил Темнов. – Но тему считаю исчерпанной. До свидания! – Он повернулся к отделенческим дверям.

– Минуточку! – Ее окрик стеганул реаниматолога по спине. – Мы еще не закончили.

– Я – закончил. – Теперь он на нее даже не смотрел. Гуманитарно-профессиональный интерес посетительница в его глазах утратила окончательно. – Нам больше не о чем говорить. К тому же я – занят.

– Да подождите вы! Что я вам, девочка какая… Из Москвы среди ночи прилетела. Потом на такси тряслась… Имею я право на нормальное обращение?!

«Ага, так ты меня еще и в хамы записала!.. А сама – сплошная невинность».

– Прогноз я вам сообщил. Лекарства вы покупать отказываетесь. Не вижу поводов для дальнейшей дискуссии…

– Выслушайте меня, доктор! И прошу вас отнестись к моим словам с полной серьезностью. – Выдержав короткую паузу, она уточнила: – Вы уверены в неблагоприятном прогнозе для жизни моей бабк… бабушки?

– А вы как думаете? – Манеру отвечать вопросом на вопрос он ненавидел. Но сейчас не смог сдержаться.

Эффект был достигнут. Самовлюбленную стерву всю передернуло. Но, не желая раньше времени ставить крест на, как ей казалось, могущих быть полезными отношениях, дамочка лишь сдержанно выдавила:

– Врач – вы. И я вас спрашиваю как специалиста. Доверяя вашим знаниям и опыту.

«Ого! Да ты еще и льстить умеешь!»

– Вы должны понимать, что любой прогноз относителен. И ни одна ситуация не имеет однозначно определенного исхода.

– Да-да. «Вы не боги», «и Нострадамус ошибался», «надежда есть всегда»… – Стандартные фразы в ее напомаженных устах звучали ехидной пародией. – Простите, доктор. Я сейчас в таком состоянии, что… – Она скорее устало, чем извиняясь, махнула наманикюренной рукой.

– Я вас слушаю, – напомнил о себе Темнов.

– Да. Так вот… Не поймите меня неправильно, но не кажется ли вам, что в случае с моей бабушкой наиболее, – она запнулась, ища обтекаемую формулировку, – э-э-э… рацион… нет, гуманным решением было бы не мешать ее уходу?

– Что вы имеете в виду? – опешил врач.

– Ну не тащите вы ее! Что здесь непонятного?! Дайте ей спокойно уйти!

– То есть вы предлагаете мне не оказывать медицинской помощи вашей родственнице? – Тщательно подбирая слова, он гасил бурлившую на поверхности сознания злость.

– Да, – выдохнула она. – Именно это я вам и предлагаю.

Так просто. Кратко и без околичностей. Темнов, впервые столкнувшийся со столь неоднозначной просьбой, был буквально выбит из врачебного образа.

– Не беспокойтесь, доктор, – подбодрила дамочка растерянного эскулапа. – Я подпишу все необходимые документы.

– Буду рад, если вы мне их сначала предоставите. – Александр тряхнул коротко остриженной головой. – У меня, признаться, еще не было юридического опыта по оформлению подобных казусов.

– Понимаю, – почти добродушно согласилась она. – У нас, в столице, эвтаназия тоже пока редкость. Что же о периферии говорить…

– Эвтаназия в любой форме… – он сделал многозначительную паузу, – в нашем государстве запрещена. Даже так называемая пассивная эвтаназия…

– Не нужно лекций, доктор! Теоретически я подкована не хуже вас, уж поверьте мне…

– Может быть… Но ответственность вы возлагаете на меня. Даже при наличии упомянутых вами мифических бумаг…

– Я говорю о вполне конкретных, имеющих юридический вес, документах. – Казалось, она слегка обиделась на законодательно безграмотного доктора.

– Вы – юрист?

– Ну-у, я имею некоторое отношение к правовой сфере.

Он готов был поспорить, что последние несколько лет она не имела отношения ни к одной сфере, кроме потребительской. Содержанка…

– Так что насчет моего предложения? В течение двух часов все будет организовано.

«Каким образом?» – Александр почувствовал всю никчемность и убогость дальнейшей дискуссии.

– Не стоит напрягаться. Я все равно не буду участвовать в этой… э-э… процедуре.

– Доктор, вы, похоже, не осознаете всей серьезности ситуации. – Наштукатуренная маска выражала строгую сосредоточенность. – Должна вас разочаровать. Я не приму отказа.

– Интересно. И каким же образом вы принудите меня к исполнению задуманного? – Она все же вынудила его задать не озвученный ранее вопрос.

– Во-первых, на моей стороне закон…

Темнов впервые с момента их встречи расплылся самодовольной ухмылкой.

– А вот с этого момента поподробнее.

– Извольте. – Порывшись в изящной сумочке, она выудила умеренной помятости альбомный лист, наполовину исписанный убористым почерком и отмеченный свежим прямоугольным штампом в верхнем правом углу. – Это заявление моей матери, являющейся ближайшей дееспособной родственницей бабки, о том, что она полностью поддерживает любые радикальные меры по прекращению страданий последней…

– Так ваша матушка – заинтересованное лицо. Наследницей бабкиного имущества, похоже, она станет…

– Вся наличная собственность моей бабушки сводится к нескольким личным вещам, – отчеканила мадам. – Никаких движимых и недвижимых, не говоря уже о денежных, богатств у нее нет. Поэтому вопрос о материальной заинтересованности в данном случае неуместен… Кроме того, у меня при себе заверенный документ, согласно которому я являюсь доверенным лицом своей матери и имею право подписи…

– Она, похоже, очень занятая женщина, если не смогла лично приехать к постели своей умирающей родительницы… – театрально покачал головой Александр.

– В этом нет необходимости. Здесь у нас имеется знакомый юрист. Он в курсе. – Она предпочла не заметить его сарказма.

– Но, к сожалению, у меня знакомого юриста поблизости нет, чтобы подтвердить всю правомерность предлагаемых вами действий. – Он, не стесняясь, ухмыльнулся прямо в ее наглое лицо. – В чем именно вы неправы, я четко выразить не могу, но пара проколов даже мне в глаза бросается. – Темнов оперся плечом о стену и неторопливо продолжил: – Во-первых, откуда мне знать, что, будь бабулька в сознании, она уполномочила бы вас на подобные действия? А вдруг она отнюдь не питала к вашей матушке особо теплых чувств? Дочка дочкой, а поссориться все могут… Минуточку! – осадил он вскинувшуюся собеседницу. – Во-вторых, я вовсе не уверен, что даже в ситуации, когда человек находится в глубокой коме, кто-либо из ближайших родственников имеет право распоряжаться его жизнью. Разве что имея на руках соответствующее решение суда… А его у вас нет. Я прав?

– Не создавайте проблем, доктор! – Похоже, официальные аргументы были исчерпаны, и она делала ставку на эмоциональные. – Ни себе, ни окружающим.

– Это что, угроза?!

– Понимайте как хотите. Я пыталась уладить вопрос по-хорошему…

– И что же хорошего я бы получил от этого, как вы изволили выразиться, «улаживания»?

Недобрый блеск в ее рассерженных глазах, казалось, приобрел хитроватый оттенок:

– Ах, вон оно что!..– Красивый рот изогнулся в презрительной ухмылке. – А ларчик-то, оказывается, просто открывался…

Он запоздало начал понимать, что его необдуманная фраза была неверно истолкована. Но леди уже разошлась вовсю:

– А то начали мне тут… Аргумент первый, аргумент второй… Я уж действительно подумала, что на законника нарвалась. Ну и во сколько же вы оцениваете свою «заинтересованность»?

– Я… Нет, вы меня неправильно…

«Еще я перед ней же и оправдываюсь! Мерзость какая…»

– Думаю, сейчас наш разговор действительно окончен.

– Как же так?! На самом интересном месте! Нет, доктор, теперь уж вы тему развейте!

– Убирайтесь отсюда. – Посыл прозвучал скорее устало, чем злобно. – Вон!

Закрывая на засов отделенческую дверь, Темнов отчетливо слышал ее шумное прерывистое дыхание. Впрочем, понимания он и не ожидал. Ночь набирала права, и Александр хотел лишь спокойно провести остаток дежурства.

Утром, сдав смену, он с чувством исполненного врачебного долга удалился на заслуженный суточный перерыв. Но, явившись на следующую вахту, он с некоторым удивлением обнаружил, что та самая старушка, вопреки всем объективным данным, все еще упорно пребывает в запредельной коме, не желая покидать дряхлую оболочку.

– Ну, Сашка-бедоносец, снова отличился? – встретил молодого подчиненного Исаак Данилович.

– Да вроде не привлекался за последнее время… Ни к административной, ни к уголовной, – отшутился Александр, предчувствуя серьезный диалог с начальником.

– Будешь так себя вести – привлечешься, – пообещал заведующий. – Вернее, сам на себя навлечешь.

– Да я же ангел! Разве их садят?

– Крылья обламывают, это уж точно, – обнадежил Эндяшев. – Ты чего наплел столичной девице?

– А, так вот из-за чего вся катавасия. Послал я ее, делов-то…

– Смельчак, итить твою… И за что же она такой чести удостоилась. Или ты всем дорогу указываешь?

– Я – не дорожный указатель, – скривившись, парировал Темнов. – Но иногда с направлением помогаю определиться… Что, жалоба имеется?

– Какой догадливый! Прямо из столицы на мобилу главному звонили.

– О, горе мне! И что теперь? Приказ на меня уже подписан?

– Доиграешься, хамло малолетнее. – Заведующий добродушно глянул на ожидающего продолжения Александра. – Дамочка твоя дочерью солидного человека оказалась. А ты с ней не по-людски…

– Судя по вашему тону, не только я. Угадал?

– Ну уж нет, меня в хамы не записывай, – отмахнулся Эндяшев. – На меня, слава богу, за тридцать с гаком лет ни одной жалобы на плохое обращение…

– Неужели босс не сдержался?! – наигранно удивился Темнов. – Эксклюзивный случай!

– Смеешься? – еще шире улыбнулся городской реаниматолог. – Таких эксклюзивов столько… Впрочем, здесь я Валентина очень даже понимаю. Девица – сущая стерва. Сам едва не сорвался.

– Так что, я спасен?

– Объяснительную напишешь. На имя главного. Кстати, она что-то о вымогательстве говорила…

Темнов на миг посмурнел, но решил крыть ее же козырем:

– А о причине размолвки она не говорила?

– Да не горячись. Своей тупой просьбой она и меня, и Масленникова достала. Но, сам понимаешь, работа у нас такая…

– Если встанет вопрос о деньгах, я подробно опишу весь ход нашей беседы, – с мальчишеским упорством заявил Александр. – А заодно и суть ее предложения… Со всеми нюансами…

– Не мели ерунды! Не фиг бестселлер кропать. Только общие фразы. Типа «хамила», «кричала»… Никаких «угрожала»!.. А о себе – «не сдержался», «сорвался»… И точка! Ее столичный папенька, скорее, для проформы звонил. На дочуркин визг отреагировал. Валя говорит, он не ругался, сказал, что ситуацию понимает, поведения девчонки не одобряет. Но и ты мог бы посдержаннее быть. Извиниться и – смыться. Не уполномочен, дескать. А то сразу посылы раздаешь…

Александр хмуро кивнул.

Через полчаса объяснительная лежала на столе главного врача.
А старушка тихо отошла на третьи сутки, сразу по окончании дежурства Темнова. Впрочем, посмертный эпикриз он набрал еще при ее поступлении в стационар.
Отодвинув раздолбанную клавиатуру, анестезиолог поднялся из-за стола. За прошедшие сорок минут он напечатал едва с десяток напичканных грамматическими ошибками строк. Очевидно, что время для репортерской деятельности было выбрано неудачно. Требовалась передышка. А еще лучше – сон. Глубокий и непрерывный. В тихом сумраке запертого кабинета. На удобном широком диване. Без сновидений. Причем последнее условие представлялось наиболее желанным. Александр знал, что нынешней ночью ему были бы гарантированы плохие сны. И причина тому – ситуация с девочкой-суицидницей, в которую он оказался втянут. Слова отца обреченной пациентки не только пробудили старые воспоминания, но и настойчиво побуждали к поиску. Если не решения, то, по крайней мере, компромисса. «Но чем я, черт возьми, могу помочь?!. И ему, и его дочурке?!» Беспомощность изматывала сонный мозг, он пытался найти морально оправданную лазейку, дающую некое подобие индульгенции. Но туннеля не было…

– Остановка, Александр Евгеньевич!

Эхо Татьяниного голоса еще не стихло, а он уже влетал в ремзал. Ощутивший отсутствие сердечной активности пульсоксиметр тоскливо завыл на одной ноте. Распластанное на широкой кровати тело было окружено той хорошо знакомой реаниматологам аурой смерти, которая появляется над только что «ушедшими», но еще не достигшими точки невозвращения представителями рода людского.

– Таня – адреналин! Люда – а*н и гормоны! – Он скользнул взглядом по шкале дыхательного аппарата, отметил ровную линию на экране пульсоксиметра и припал мембраной фонендоскопа к мертвенно-бледной девичьей коже.

Глухо! Александр вновь уперся ладонями в центр ее груди и, ритмично надавливая, повторил увенчавшуюся в прошлый раз частичным успехом реанимационную процедуру.

– Дефибриллятор! Люда – стой на вене! Таня – устанавливай ток… Так… Включай!..– Прервав непрямой массаж сердца, он взял поданные медсестрой электроды. – Кровати не касаться! – Врач отсоединил пациентку от дыхательного аппарата и, приложив пластины к замершей грудной клетке, дал разряд.

Вновь накинув дыхательный шланг на торчащую изо рта девушки трубку, он возобновил массаж. Первый мимо! Изолиния на контрольном экране не оставляла сомнений в холостом выстреле.

– Адреналин, повторно! Гормоны! – Темнов приподнял веки пациентки и заглянул в зияющие безжизненной пустотой расплывшиеся на всю радужку зрачки. – Таня – ток!

Второй залп также не достиг цели. Визг пульсоксиметра, прервавшись в момент электрической встряски, возобновился с прежней силой.

Сделав несколько энергичных надавливаний, Темнов обреченно распрямился:

– Мертва!

Реанимационная бригада на несколько секунд замерла в молчании.

– Не отключайте ее пока от аппарата, – отдал неожиданное распоряжение врач. – Время смерти в истории я поставлю сам. Схожу… скажу, чтобы кардиограмму сняли…

Направившийся к выходу Александр не видел, как медсестры удивленно переглянулись за его широкой спиной.

Тщетно вымучиваемый полчаса назад план родился со спонтанной легкостью вдохновения, словно послание из другого мира. Впрочем, сейчас ему было не до мистики. Он решился. И он знал, что избрал едва ли не наилучший вариант из реально осуществимых.

Предчувствуя недоброе, родители встали при его приближении. Мужчина заботливо поддерживал супругу под локоть.

– Можете пройти со мной? – обратился Темнов к пошатнувшемуся отцу.

– Что с ней?!

– Пока ничего, – не запнувшись, солгал врач. – Мне нужно уточнить еще кое-какие детали.

Дойдя до поворота кардиологического коридора, Александр неожиданно для спутника свернул не к реанимационному блоку, а в противоположную сторону. Они оказались в коротком аппендиксе, полностью занимаемом отделенческой столовой. Миновав трапезную, Темнов подвел мужчину к неприметным дверям.

– За этой дверью – что-то вроде больничной подстанции, – объяснил он отцу уже мертвой девушки. – При ее отключении эта часть здания остается без света. Вы меня понимаете?!

Застывшее в страдальческой гримасе лицо мужчины казалось неодушевленной маской. Александр коснулся его смуглой ладони.

Отец, словно в замедленной съемке, передернул худыми плечами и отступил к стене.

– Спокойно! Вы должны четко осознавать, что делаете.

– Да-а… Я п-понимаю… – Похоже, он вновь, как во время их кабинетной беседы, хотел закрыть лицо ладонями, но сдержался и лишь поднял их на уровень горла. – Значит, все… Она умирает…

– Послушайте! – повысил голос Темнов. – Вы сами умоляли меня об этом. Я решил дать вам возможность осуществить задуманное. Я лишь сообщил определенную информацию. Как ею распорядиться, решать вам.

– Да-да. Конечно… А эта дверь… Она крепкая?

Вместо ответа Темнов, взявшись за ручку, потянул задрожавшую от небольшого усилия дверь на себя.

– Самый большой рубильник обесточивает все крыло. Он на панели слева от входа. Увидите. При его выключении дыхательный аппарат, к которому подключена ваша дочь, остановится. На то, чтобы подбежать и перевести ее на ручную вентиляцию, потребуется около минуты. Учитывая тяжесть состояния, этого хватит, чтобы…

Он многозначительно взглянул на отца. В горле пересохло. Нестерпимо хотелось откашляться… И чертыхнуться…

– Чтобы она умерла… – Свистящий шепот мужчины подобно рапире пронзил ночную тишь коридора. – О, боже!..

– У вас максимум полчаса. Иначе велика вероятность естественной… гм… ого конца. Решайте!

Лишь на полпути к реанимационным дверям Александр понял, что последнее слово прозвучало как напутствие. Щемящее чувство вины приподняло голову. Он не собирался потакать религиозным стереотипам отца пациентки. А лишь хотел избавить ее родителей от душевных терзаний насчет загробной неустроенности души их дочери.

– Вы медсестру с ЭКГ позвали? – Голос сотрудницы вернул его к обыденным заботам.

– Я… Она в приемнике… Будет в течение получаса, – почти отмахнулся Темнов. Нюансы оформления умершей сейчас казались бюрократической шелухой.

Но дежурство приближалось к закату, а история самоубийцы оставалась девственно-чистой. Плюнуть и уйти, не оформив соответствующих бумаг, – значило нарваться на дисциплинарное взыскание. А выговоров Александр, естественно, не любил. Особенно если они сопровождались написанием объяснительных. И провоцировали наплыв неприятных воспоминаний. А в том, что ретроспекция событий сегодняшней ночи отнюдь не станет его излюбленным занятием, Темнов не сомневался. Во всяком случае, не в ближайшие годы… Может быть, когда-нибудь… Эх, кабы дожить бы… Он почувствовал, что стоит на рубеже психической измотанности, поэтому поспешил уединиться в ординаторской.

Николай еще не вернулся. Экран монитора исправно мерцал, высвечивая короткий недопечатанный абзац. Скривившись, Темнов сел за стол. С минуту он неподвижным взглядом созерцал свой едва начатый опус, стараясь не думать об оставленном в коридоре мужчине. Чувства вины не было. Он честно выполнил свой врачебный долг по отношению к заведомо обреченной пациентке. Ведь фактически ее мозг умер еще в лифте. Последующие часы были лишь затяжной агонией «растительной» жизни, медленно покидающей бесчувственный организм. А он находился рядом с ней до конца. И лишь после констатации биологической смерти решился на использование ее мертвого тела – ведь лежащей под вхолостую работающим аппаратом биомассе перепады напряжения в сети уже безразличны. Но если кому-то из живых станет легче, то почему бы и не использовать для этого мертвого?..

Немного успокоившись, Темнов склонился над клавиатурой. Он уже занес пальцы над усеянными буквами квадратиками, когда в комнате погас свет.

Александр застыл перед черным экраном. Мгновения затишья показались вечностью. Затем послышался стук дверей, недовольный сестринский голос и… крик.

Короткий возглас донесся со стороны коридора. Александр вскочил со стула и поспешил в ремзал.

– Что случилось?

– А кто их знает? – Луч направленного Татьяной фонарика скользнул по фигуре доктора. – Очередная авария. Хорошо хоть на аппарате никого нет… – Она запнулась. – Девчонке уже все равно…

Благо что в сумраке медсестра не увидела гримасы, исказившей лицо реаниматолога.

– Ну что, сейчас-то мы можем ее отсоединить? Вы родне уже сообщили? – спросила она тихо.

– Да. Только труп пока не вывозите. Прикройте и пусть на каталке до утра постоит.

– Понимаю. Ведь там родители… Господи!.. Каково им… А если еще и единственный ребенок…

– Не думаю, что они уйдут. Но время свыкнуться с фактом потери у них будет, – объяснил он скорее самому себе. Для Татьяны, повидавшей за восемнадцать лет работы в реанимации сотни покойников, данная аргументация не нуждалась в озвучивании.

– Да уж, пусть, бедолаги, выплачутся. Слышали, как отец заходится?

– С чего вы взяли, что это он? – вздрогнул Александр.

– А кто же еще?! Ох он и метался под отделением, пока вы в кабинете были… Интересно, к утру свет дадут? Без лифта нам ее не вывезти…

– Похоже, только нашу половину вырубили. Видать, закоротило что-то… – произнесла выплывшая из сумрака Людмила. – Из окон сестринской видно, что в противоположном крыле свет есть…

– Схожу, проверю щитовую. Может, рубильником побаловались… А заодно ЭКГистку потороплю.
Взяв у Татьяны фонарик, Александр поспешно вышел в коридор.
– Я и не припомню случая, чтоб тот рубильник кому-нибудь сдался, – пожала плечами Татьяна. – Да еще среди ночи…

Выйдя из отделения, Темнов вздохнул с некоторым облегчением. Услышав последовавший за отключением света крик, он всерьез испугался, что безутешный отец начнет ломиться в реанимационный отсек. Но, кажется, обошлось. Теперь же, спустя десять минут, он мог сообщить ему о смерти дочери, не опасаясь быть уличенным во лжи.

Кардиологический коридор был пуст. Лишь пересекая его центральную галерею, Александр различил на посту у входа в отделение склонившуюся над освещаемой фонариком книгой медсестру.

Он свернул в аппендикс, где располагалась щитовая.

– О, черт! Вы с ума сошли! Зачем вы здесь стоите?!

– Я… Доктор… Ну как она?!

Сыграл Темнов плохо. Он сам это почувствовал. От полного провала его спас направленный в глаза зажмурившемуся мужчине свет, за ярким снопом которого фигура врача должна была казаться смутно очерченной глыбой.

– Умерла… Мои соболезнования! – Ему захотелось откусить себе язык.

– О, господиии!..– Восклицание перешло в протяжный стон.

Обойдя мужчину, Александр подошел к зияющему проему щитовой и, высветив нужный рычаг, врубил электропитание.

– Пойдемте! – Закрыв дверь, он взял замершего отца под локоть и повел его к выходу из отделения.

Миновав постовую медсестру, читающую уже без помощи фонаря, они вышли в холл.

Женщина неловко подскочила с кресла. Темнов вопросительно взглянул на спутника.

Поймав взгляд доктора, тот слегка покачал головой.

– Мы уезжаем, – сообщил он супруге. – На пару часов… Переодеться, позавтракать… К утру вернемся…

Видевший его реакции на происходящее, Александр понимал, каких психологических резервов стоила отцу эта ложь.

– Я вызову лифт. – Темнов подошел к широким железным створкам и нажал кнопку. – А вы пока заказывайте такси. Мобильник есть?

– Спасибо, мы на машине.

– Не советую. Сейчас из вас плохой водитель.

– Опыт есть. Справлюсь. – Он устало отмахнулся от столь малозначимой детали.

Да и сам Александр понял, что назойливая опека осиротевшей родне сейчас ни к чему. Его функция заключалась в другом… И как врач он с ней не справился…

Опираясь на руку мужа, женщина вошла в лифт.

– Присядьте. – Недовольное ранним вызовом лицо лифтерши сочувственно разгладилось, когда она увидела состояние пассажирки.

– Поезжайте! Я спущусь по лестнице! – услышал повернувшийся к дверям кардиологии Темнов. – Доктор! Подождите!

Выскочивший из лифта мужчина подбежал к нему. Створки грузоподъемника с лязгом закрылись, и кабина двинулась вниз.

– Спасибо вам, доктор!

Александр хмуро кивнул. Перспектива продолжения тягостного диалога его не прельщала.

– Не поймите меня н-неправильно, д-доктор… – Заикание вновь вернулось к собеседнику. – Но я н-не могу п-просто так уйти. – Он начал лихорадочно рыться в карманах.

На лестнице послышались приближающиеся шаги, сопровождаемые шумным дыханием.

– Оставьте! – нервно осадил мужчину Александр.

– Нет-нет! Доктор! Я должен! – Поглощенный поиском родитель, казалось, не слышал постороннего шума.

Пластиковая дверь распахнулась, и в холл вошел умеренно запыхавшийся Николай.

– Сдыхался!..– начал было он, но, рассмотрев выражения лиц коллеги и стоящего напротив него с протянутой рукой мужчины, замолчал и свернул в кардиологию.

– Вот! Возьмите! Очень прошу!

Он разжал пальцы, и взору Темнова предстал маленький желтый крестик.

– Это ее… Теперь, когда она… Она ведь не сама умерла?! Правда?

– Нет! Смерть наступила после выключения света. – Темнову казалось, что губы сами, помимо его воли, произносят лживые слова.

– Слава Богу! Теперь моя девочка попадет в рай! Она воскреснет! Возьмите! Прошу вас!.. На память…

Врач молча протянул руку и принял дар.

– Спасибо, доктор!.. Храни вас Бог!.. Прощайте!

Александр выждал, пока щуплая фигурка не скрылась в лестничном пролете. Положив крестик в боковой карман костюма, он двинулся в обратный путь. «Рай»… Слово вертелось в пространстве усталого мозга. Где это вожделенное место? И каков пропуск в его стены? А вдруг его ложь не во благо? И самоубийца, умерев, действительно обречена на вечные муки? А он всего лишь жалкий обманщик, взявший на себя роль вершителя судеб… Нет! Даже если религиозная догма верна, он никоим образом не ухудшил предначертанного всем участникам сегодняшних событий жребия. В любом случае, каждый получит то, что заслужил. Или по воле Божьей, или по законам природы… И девочка, и ее отец, и… он сам.

Крестик он решил завтра же отнести в ближайшую церковь.

– Можете вывозить тело! – с порога сообщил врач Татьяне. – Родители уехали.

– А ЭКГ? Время смерти какое ставить?

– Обойдемся! – Темнов вспомнил, что медсестру из кардиологии он так и не позвал. – Время… – Он прикинул, во сколько погас свет. – Ставьте 5:10… Диагноз я сейчас напишу.

Дверь в ординаторскую была приоткрыта. Николай сидел за компьютером, лениво раскладывая пасьянс. Стоявшая рядом с его локтем чашка дымящегося кофе источала густой тонизирующий аромат.

– Когда она умерла? – хмуро спросил Рассветов.

– Около часа назад, – честно ответил Темнов.

– Ясно. – Николай сердито взглянул на молодого коллегу. – А там, на лестнице… Ну ты и мудак!..– заключил он скорее разочарованно, чем злобно.

«Да что вы знаете?! Какое вы имеете право меня судить?!» – хотелось крикнуть ему. Но, подавив нарастающую истерию, он лишь дрожащим голосом произнес:

– А в-вы – дурак!

Крупное тело Рассветова дернулось, словно от удара. Покрасневшее лицо повернулось в сторону наглого малолетки. Несколько секунд он молча разглядывал Александра. Затем, расслабив сжатые челюсти, негромко выдохнул:

– Извини.

Темнов кивнул и подошел к окну.

– Мне нужен компьютер. Вы ведь все равно уже не уснете…

Он прижался разгоряченным лбом к прохладному стеклу.

Влажный уличный сумрак теперь не казался непроглядным. Пока еще робкие зигзаги апрельского рассвета робко прорезали отступающую тьму.

Диана Вежина Новые байки со «скорой»

Корифей жанра

Репутация сродни студенческой зачетке: сначала ты на нее работаешь, потом она на тебя. Вот только если в институте на зачетку мне действительно пришлось немного потрудиться, то на «скорой» репутация человека-происшествия, этакого на двенадцатисантиметровых шпильках ходячего ЧП, сама ко мне приклеилась. На меня даже пари бывало заключали: что я на этот раз сподоблюсь учудить…

И всё-таки до корифеев жанра мне было далеко.

Во времена моей студенческо-скоропомощной юности работала со мной на «скорой» фельдшерица. Маленькая, худенькая, прямо не телосложение на вид, а сплошное теловычитание. Да еще глаза отчетливо косят – последствия аварии, в которую когда-то их бригада угодила.

Запоминающийся персонаж. Не только из-за внешности. Фамилия у человека говорящая была – Магила, даром что не через «о», а через «а».

Не знаю, то ли так фамилия приклеилась к судьбе, то ли всё-таки судьба к Магиле прицепилась, но Лийка (так Магилу звали) вляпывалась абсолютно во все неудобосваримые ситуации, которые только можно себе представить. Те, которые представить нельзя, тоже, впрочем, без нее не обходились.

То ночной порой какой-нибудь амбал-коллега ее теловычитание на топчане в тряпках не заметит и с ходу на нее всем весом плюхнется, то очередную жалобу на вызове она ни за что да ни про что огребет…

По части жалоб Лийка на подстанции была вне конкуренции. Одна мне до сих пор дословно помнится: «Дефективная какая-то приехала и с порога на нас косо посмотрела. Мы спросили, как ее фамилия. Она сказала, что ее фамилия Могила через „а“. Нас это возмутило. Теперь мы эту якобы Магилу требуем примерно наказать». Подписано (клянусь): «Семья Сивуха».

Сивуха до Магилы доведет. Национальная беда, никуда не денешься.

На деле Лийка фельдшерицей была знающей, толковой и ответственной. На самом деле ей по жизни не везло. А если даже и везло, то как-то так навыворот, что ни в сказке матерно сказать, ни в объяснительной начальству описать.

Вот вам день из жизни фельдшера Магилы. Почти типичный день, я бы не сказала, что тогда она была особенно в ударе. День как день.

Дело было сразу после новогодних праздников. Вряд ли нужно объяснять, в каком состоянии с утра народ выходит на работу. Кто знает – понимает, кто не знает – честь им и хвала, хотя в таких мне почему-то слабо верится.

Вот и Лийка честно вышла на работу с бодуна. В состоянии «большому бодуну – большую засуху». А предыдущая смена оставила на столе банку с маринадом из-под огурцов. Из человеколюбия, вестимо. А Магила им и полечилась от души.

А была та банка не простая – трехлитровая…

В ту смену Лийка без врача по транспорту работала. Это когда надо пациента без затей забрать, в больницу довезти и без затей же сдать. Врач на такие пустяки не полагается.

А тут как раз и первый вызов подоспел. Лийка залпом полечилась и поехала. Вызов был простой, на роженицу. Как раз из серии забрать и отвезти: в машину и в роддом, нюансов никаких.

И всё бы ничего, вот только в тот момент, когда она уже в квартиру позвонила, маринад на Лийкин организм солевым слабительным подействовал. Императивно, как у нас культурно говорят. Со всеми, извините, вытекающими.

Кто б растерялся, но не фельдшер «скорой помощи». Она как шла в квартиру, так невозмутимо и вошла. Только вместо «здравствуйте» спросила, где здесь душ. Закрылась она там, помылась-постиралась, а потом, как и положено, к роженице вышла. Как будто так и надо, дело, мол, житейское…

Нет, опять же, всё бы ничего, дело-то и впрямь житейское, случается. Однако родственники всё превратно поняли. А именно: ох, ах, какая гигиена, какой ответственный и добросовестный подход! Иные даже руки не помоют, прежде чем больного осмотреть, а эта продезинфицировалась вся! Как далеко шагнула наша медицина!

Лийка их разубеждать не стала, лишь роженицу скорее увезла. А родственники от восторга на нее благодарность по всем правилам оформили. Живописали, как эта особо добросовестная фельдшерица в их душе полчаса на себя стерильность наводила, и другим ее в пример поставили. Так всерьез и написали, от души: за такую преданность работе поощрить, мол, требуем!

Не шучу, вот так и написали.

На самом деле натуральный пасквиль получился, разумеется. Для увеселения начальства и коллег. С занесением в анналы «скорой помощи».

Это только присказка, сказка впереди.

Следующим номером программы значилась у Лийки плановая госпитализация. Нужно было отвезти старика-рамолика в загородный интернат для маразматиков. Выжил старче из ума, домочадцы с ним сперва помучились-помаялись, а потом подсуетились и устроили его от них куда подальше доживать.

В такие заведения что в тогдашнем тридевятом царстве-государстве, что по нашим светлым и гуманным временам, извините, очередь. Старичку как раз в тот день она и подошла.

Загрузили с неприкрытым облегчением домочадцы старика в машину, даже помогли родного маразматика к носилкам пристегнуть. Это чтобы по дороге он чего не учудил, а пуще – не сбежал и дома бы опять не объявился. С глаз долой, из сердца вон; чего стесняться, дело же опять-таки житейское…

Так вот дедушку упаковали и поехали. Путь неблизкий, к черту на куличики. Старичок в карете на носилках прохлаждается, Лийка с похмела в кабине мирно прикемарила. Водила тоже после праздников весь из себя на полуавтомате, но на газ исправно жмет, не привыкать.

И всё бы снова было ничего, вот только в «рафике», который был едва ли не древнее старика-рамолика, носилки на станине не защелками крепились, как им по конструкции положено, а дверьми сзади тупо подпирались.

А двери по причине неисправности замка, дабы сами по себе не открывались, заткнутой за задний бампер деревяшкой по-простецки клинились.

А эта деревяшка, едва за городом машина как могла разогналась, на первой же колдобине утратилась.

И начался для старичка сплошной аттракцион. То носилки с дедушкой на горке из кареты до упора выезжают, то на вираже на место с лязгом возвращаются, то над ним космические бездны разверзаются, то снова преисподняя кромешная его поглощает с грохотом…

И так вот – битый час. Битый час из старика космонавта не спросивши делали. Покуда музыка небесных сфер в красно-синих всполохах вокруг не зазвучала и глас Господень зло не захрипел.

Цветомузыка на деле просто объяснялась.

На нее даже водитель обратил внимание:

– Слушай, – говорит он, Лийку в бок пихнув, – вроде как менты какого-то рожна к нам прицепились. Километров десять уже сзади едут под сиреной и миглом и чего-то в матюгальник хрюкают…

Магила, глаз не разлепив (всё равно не разбери-пойми, чего они там хрюкают):

– А пошли б они куда подальше, – говорит, – других машин им на дороге мало, «скорую» еще тормозить удумали! Нам посрато, мы при исполнении.

Ну, насчет «посрато» можно было бы, положим, и не вспоминать, но из сказки, как из песни, – слов не выкинешь…

Как бы то ни было, водила рад стараться. Назло ментам, на радость старичку сирену и мигалку он на «рафике» врубил, газ до упора вжал; и такой вираж он на подъезде к интернату лихо заложил, что носилки с дедушкой чуть было сами по себе, как камень из пращи, в дверь приемного покоя не влетели.

Хорошо, что дедушка заранее из ума был выживши.

На самом деле даже здесь всё б было ничего. Старичок, гармонию небесных сфер узрев, в интернате лишь смеялся вдумчиво; ласково смеялся, шепоточком так; всю оставшуюся жизнь потом смеялся дедушка. Да и блюстителям порядка по ходу всю дорогу было интересно посмотреть, удержатся носилки с пациентом в «скорой помощи», или же к ним под колеса грохнутся.

Гаишников на самом деле больше оскорбило, что «скорая» на трассе их, как стоячих, сделала. А потому, уже у интерната «рафик» прихватив, на месте грозный протокол составили. Аж на нескольких листах что было расписали, да еще и чего не было добавили.

Тут уже не пасквиль даже, а сценарий голливудского кино в итоге получился, даром что без занесения гонорара на расчетный счет.

Пригорюнилась Магила, закручинилась…

Нет, без шуток, огребла б она за эту госпитализацию неприятностей по первое число вплоть до увольнения, но тут очередная несуразность приключилась.

Они уже на базу возвращались. Дело было к вечеру, пока туда-сюда мотались в интернат, пока с ментами объяснялись, день, почитай, прошел.

Вот только до подстанции они так и не доехали. Они едва до города добрались, как с трамвайной остановки какая-то взволнованная дамочка к ним буквально под колеса кинулась. Спасите-помогите, говорит, мужу моему на остановке с сердцем плохо стало!!!

А муж ее в сугробчике сидит, изрядно синий весь.

Делать нечего, Магила мужика в карету загрузила, кардиограмму быстренько сняла. А там – инфаркт, причем обширный, угрожающий.

Кто бы сомневался, называется…

Связалась Лийка с Центром: так и так, нужна врачебная бригада в помощь. А Центр ей в ответ: справляйтесь как-то сами, бригад свободных нет, все сегодня сутки напролет без заезда трудятся.

День был такой, напомню. Посленовогодний. У народа отходняк и мор.

Опять же, делать нечего. Поехали они в ближайшую больницу. Лийка на ходу налаживает капельницу, дамочка в ногах у мужика заранее слезы льет, а мужик и впрямь хужеет и хужеет.

Буквально у больницы пациент совсем грузиться стал у Лийки на руках.

Лийка дамочку за помощью в приемник отрядила, а сама пока больного начала откачивать. Она же не специализированная кардиобригада, чтобы пациента в критическом состоянии на себе в реанимацию переть.

А больница не из фешенебельных, там и в норме-то дежурного врача не сразу дозовешься, а после праздников, да вечером еще…

Реанимирует Магила пациента как умеет. Фельдшер всё-таки не врач, выше головы не прыгнешь. Три минуты, пять минут реанимирует. Чехлится пациент, а помощи всё нет.

А рядом, за углом приемного покоя, еще одна машина «скорой помощи» стоит.

Но она не просто там стоит. Она еще и выразительно качается. Очень даже выразительно качается, в ритме страсти нежной, так сказать. Да еще и звуки из нее отчетливо интимные доносятся. Охи-вздохи специфические, стон…

Ну кто же из скоростников без греха, дело тоже на свой лад житейское. Так про себя Магила рассудила. Приперло, может, людям, другого времени и места не нашли, любовь – она же зла…

Но у Лийки ж пациент в карете загибается!

Плюнула она на правила приличия и на рысях к соседям подалась.

Сначала Лийка аккуратно так к коллегам постучала:

– Извините… – осторожно говорит.

А коллеги пуще прежнего стараются, машина на рессорах аж скрипит.

Лийка постучала громче:

– Извините, – говорит, – пожалуйста…

Коллеги – ни фига: машина ходуном, в карете хрип да сип.

Лийка вовсе неприлично в дверь забарабанила:

– Извините еще раз, – настойчиво Магила говорит. – Я, конечно, понимаю, вы там важным делом занимаетесь, но у меня тут пациент с инфарктом на руках!

А вот тут коллег как будто проняло. Машина пару раз качнулась как бы нехотя, из кареты вместо оргастического стона матерное слово донеслось. Большой облом там, ясен пень, произошел.

Магиле даже стало как-то совестно…

А в карете снова мать по-русски помянули. Коллег всерьез, похоже, проняло. Только Лийка еще раз к машине сунулась, как ей дверь кареты, распахнувшись, по лбу хрясь! Не столько больно получилось, правда, сколько неожиданно. Ну да Лийке и того хватило: с переляку на ногах не устояв, она всем теловычитанием своим в сугробе закопалась чуть не по уши.

А из кареты на нее мужик неласково глядит.

А Лийка из сугроба глазом мыргает.

А мужик на вид зверообразен. Могуч, небрит и торсом волосат. Обнажен товарищ выше пояса. И на морозе пар с него валит.

Достучалась Лийка, называется…

А мужик ей:

– Ладно, – говорит, – своего я (пациента, в смысле) зачехлил, теперь пойдем твоего чехлить. Сейчас, халат только накину.

Тут уже и Лийка поняла, что всё она превратно поняла. Все эти охи, вздохи, хрипы специфические, стон – это всё была реанимация. Я всерьез, ни словом не шучу. Примерно так со стороны она и слышится.

Вот только на фиг надо было делать это всё по форме голый торс…

Зверообразный тип на самом деле оказался реаниматологом, при ближайшем рассмотрении – милейшим человеком и толковым доктором. Самое смешное, что Лийкиного пациента они в итоге всё же откачали.

А еще смешнее, что дамочка (она в приемнике дежурного врача за это время так и не нашла) на Лийку благодарность написала. Проявила она, дескать, чудеса находчивости и профессионализма, мужа моего от смерти неминуемой спасла!

День был тогда такой. Эпистолярный.

Грозная бумага от ментов и обе благодарности легли на стол начальству в один день. Утренняя пятиминутка, где такие вещи разбираются, оказалась сорвана. Весь наличный коллектив подстанции от хохота валялся на полу, начальство тихо угорало в кабинете. О том, чтобы Магилу поощрить, понятно, речи не было, но и наказания за чудом не угробленного старичка она благополучно избежала. Кто ж станет увольнять ходячий анекдот!

А ведь Лийка, повторюсь, даже не была тогда особенно в ударе. Вполне себе обычное дежурство приключилось, день как день…

Так что – да, до корифеев жанра мне пока что было далеко.

Но двигалась я в верном направлении.

Сезонное обострение

О сезонном обострении в мозгах у пациентов ленивый только не писал. Как выясняется, свойственно оно не только пациентам, но и лекарям. Причем у некоторых это обострение давно переросло в хроническую форму.

Есть такая форма медицинской жизни – участковые. Участковые терапевты, пожалуйста, не обижайтесь: наверное, среди вас есть и толковые врачи. Просто мне такие не встречались.

В общем, я сейчас не о таких – я о других.

Как пример. За пять минут до закрытия нашей поликлиники влетает к нам на «неотложку» вусмерть перепуганная участковая докторица. Как бы терапевт. Глаза – с пятирублевые монеты:

– Ой, – верещит, – я у больной была, а у нее там, в руке, это… через которое капают!!

Я заинтересовалась, что же так могло доктора напугать. Путем наводящих вопросов и уточнений (как у тяжелобольной) выяснила, что накануне наши лечили старушку от инфаркта. Инфаркт тяжелый подвернулся, пришлось им спецов-кардиологов в помощь вызывать.

Короче, в ожидании кардиологов поставили они катетер для капельницы в локтевую вену, а кардиологи его, уезжая, не сняли. В сердцах забыли, поскольку инфаркт инфарктом, а бабушка в больницу ехать отказалась наотрез.

А бедная участковая докторица на следующий день на актив пришла и оное чудо медицины впервые в жизни, надо полагать, узрела.

– И в чем же проблема? – спрашиваю.

– Так это, – говорит, – я хирургам нашим позвонила, попросила, чтобы они это как-нибудь убрали, а они сказали, что не знают как.

Ну, это-то как раз понятно. Молодцы хирурги: кому охота после окончания работы через весь квартал пешком пилить, чтобы катетер выдернуть. Тем более – косяк по-всякому не их.

– А сами-то чего не удалили? – любопытствую.

Ответ, достойный занесения на скрижаль:

– Ой, – это человек, отягощенный докторским дипломом, отвечает, – а я засомневалась, в какую сторону его тянуть!

Интересно, и в какую ж сторону иглу (даром что большую) из вены удаляют?!! Вряд ли внутрь ее пихают всё-таки…

Ладно, съездила я, извлекла катетер (работа, кстати говоря, для медсестры), а по возвращении на базу коллег этой историей повеселила.

А коллеги в пару ей еще одну историю поведали.

В некой больнице прооперировали бабушку-старушку. Как раз в той, где я сама когда-то интернатуру по хирургии проходила. Удачно прооперировали. Недельку бабку подержали, швы старушке сняли и домой выписали.

А на следующий день пришла к ней такая же, с позволения сказать, участковая докторица, а бабулька ей и сообщает:

– Дохтур, а мне в больнице штуку удалить забыли, – и в грудь себе старушка пальцем тычет.

Та глянула – и ахнула: совсем хирурги одурели, бабку с подключичным катетером выписали! Для немедиков поясню: это, конечно, не зажим в брюшной полости после операции забыть, но тоже, мягко говоря, негоже.

В праведном гневе участковая звонит заведующей, та – главврачу поликлиники, тот – главврачу больницы, тот – заведующему хирургическим отделением. Большой служебный хипеш в полный рост.

Завхирургией вызывает лечащего врача и давай с него стружку снимать. А тот понять ничего не может. Не ставил он бабке подключичку, да и в истории болезни ничего такого не записано. Но делать нечего, велено удалить – поехал удалять.

Приезжает:

– Где, бабуля, твой катетер забытый?

– Так ить, вот же, вот он, милай, вот!

Бабка задирает рубаху – и с гордостью демонстрирует ему… пришлепку от кардиографа! В больнице бабушке кардиограмму перед выпиской снимали, как положено, и забыли электрод от кожи отлепить…

Вообще-то, электрод с катетером перепутать – это, знаете ли, да. Это участковым терапевтом надо быть как минимум.

А с другой-то стороны – чего я на участковых вдруг наехала? Они ж великим таинством выписывания больничных ведают. Там ни-ни, там ошибиться не моги.

А мы-то, грешные, только лечить умеем…

Закройте дверь, кайф уходит!

Очередные кудеса от участковых.

Этак часика в два ночи озаботили нас проблемой: парализовало старушку. Правда, парализовало поутру, участковый честно бабку посетил, предложил ей госпитализацию, старушка отказалась. А к ночи съехались родственники и решили, что вот сейчас – самое время куда-нибудь прокатиться.

Что бы я по этому поводу матерно ни думала, а посмотреть на больную надо. Приезжаю, бабуля сияет как медный таз, пребывая в полной эйфории. Ручки-ножки шевелятся, признаков инсульта не видать, говорит внятно и отчетливо. Только фигню какую-то. Как наркоман под хорошим кайфом.

Как обычно, начинаю допрос с пристрастием. И выясняю: недельки две назад заболели у бабушки ноги. Ну, 83 года, артроз, понятное дело. От болей замучила ее бессонница. Участковый терапевт, опять же, приходил, лекарства прописал, обезболивающее и снотворное.

Родственники бабушку-старушку навещают регулярно, смотрят – а бабушка с каждым днем все страньше и страньше. Сначала с головой раздружилась, а потом и вовсе с кровати вставать не захотела. Лежит себе старушка, улыбается.

– А лекарства она пьет? – спрашиваю.

– Так вот, доктор, тут-то самое странное и есть, – внук мне отвечает. – Я к ней сегодня утром приехал, смотрю – а она вместо завтрака тремя таблетками седуксена закинулась. А потом еще четыре капсулы трамала приняла.

У меня волосы дыбом встали. От такой дозы и у молодого крышу намертво снесет! А старушке ничего – ее только пробило на хи-хи.

– А что она еще принимает? – интересуюсь.

Вчинили розыск. Раскопали три целых и две полупустых упаковки седуксена, семь начатых упаковок трамала и под подушкой пять коробок феназепама, тоже изрядно початых.

А старушка с коечки: хи-хи!..

Родственники впали в легкий изумлянс, поскольку они ничего такого бабушке не покупали, а сама она последний раз из дома как раз две недели назад и выходила. Как раз после визита участкового.

От души колес ей доктор навыписывал…

Я только руками развела:

– Простите, – говорю, – господа хорошие, но под такой дозой я бабушку в неврологическое отделение не повезу. Тут ни один невропатолог не определит, где у нее инсульт, а где кайф еще не вышел. Вот в токсикологию – это да, пожалуйста, прямо хоть сейчас.

– Так это что же получается, – внук сильно озаботился, – бабушка у нас, выходит, наркоманкой стала после этого?

А бабулька опять с коечки: хи-хи!..

От токсикологии семейство дружно под расписку отказалось: позор-то какой! Вызвала я бабушке на утро невропатолога и нарколога и отбыла, оставив всю компанию в тяжких раздумьях.

А на следующем дежурстве поинтересовалась, куда же бабулю определили. Нормально бабушку определили. Отдыхает бабушка в частной наркологической клинике, и лечат ее от пристрастия к трамалу и транквилизаторам. Вот так.

А я-то в простоте душевной считала, что наркомания и токсикомания – это чисто молодежный бич. Как бы не так! Наша доблестная медицина и в 83 года может человека наркоманом сделать.

Вот только для онкологических больных наркотиков в России не допросишься. Ну да, ведь эти-то уж точно пристрастятся. Если успеют, конечно.

Почти рождественская сказочка

Вообще-то говоря, не только с медициной, но даже и с людьми у нас порой не так всё плохо обстоит, как иной раз кажется. Бывают еще люди, даже в наши пореформенные времена. Встречаются порой, там причем, где их встретить даже не надеешься.

Очередное дежурство выпало у меня как раз на Рождество. На работу поехала на общественном транспорте – метеорологи ледяным дождем, гололедом и прочим светопреставлением застращали.

Насчет светопреставления они, по своему обыкновению, поднаврали, но я в конце концов оказалась права. После такого дежурства я бы за руль сесть точно не смогла. Укатали нас ночью вусмерть, как после ужина разъехались, так только поутру и съехались. Без заезда у нас это называется.

А на последнем вызове презентовали мне палку полукопченой колбасы. Типа, подкормитесь, доктор, уж больно вид у вас того, голодный и замученный.

Голодный – это точно. Особенно если учесть, что в голодный обморок после суток я могу свалиться запросто. Особенность организма, сахар в крови ураганно снижается, гипогликемия.

Ладно, сдала я смену, только нацелилась кофе с колбасой употребить, как тут коллегам вызов поступил, как раз в сторону метро. Выдернули меня коллеги из-за стола, какой уж тут завтрак. Я только и успела хвостик от палки колбасной отрезать (вместе с веревочкой), в салфетку завернула, в карман на всякий случай сунула и в попутную лошадь погрузилась.

Высадили меня наши ребята около метро и поехали на вызов. А я до входа чуть-чуть не дошла, накрыла меня гипогликемия. Чувствую, голова закружилась, липкий пот по спине потек, слюна изо рта закапала. Из последних сил сунула в рот колбасный хвостик и стою, жую, к стенке прислонясь.

Видок – тот еще! Пуховичок старенький, прическа после дежурства – а-ля взрыв на макаронной фабрике, рожа серо-зеленая, вчерашняя красота под глазами кругами размазана, а изо рта веревочка от колбасы торчит.

На такое зрелище и менты не замедлили явиться.

– Сударыня, а что это вы тут делаете?

Ну ясное дело, за бомжиху приняли.

– Колбасу ем, – честно отвечаю.

– А документы у вас есть? – спрашивают.

Сую им под нос свои скоропомощные корочки.

Они совсем озадачились:

– Доктор, а что, вам колбасу больше есть негде?

И на веревочку свисающую подозрительно косятся…

Мне к этому моменту уже чуть полегчало, мир посветлел, и чувство юмора прорезалось. Вытащила я этот хвостик из зубов, объяснила стражам порядка суть проблемы. И про гипогликемию, и про дежурство сумасшедшее.

Они вникли и даже забеспокоились:

– Доктор, – говорят, – пойдемте к нам в дежурку, мы вас хоть чаем сладким угостим!

Как говорится, спасибо, но нет. Я домой хочу. Настаивать менты, впрочем, не стали, но в метро бесплатно провели, вниз сопроводили и в поезд посадили.

А напоследок еще и утешили:

– Если вам, доктор, поутру опять плохо станет, вы лучше не колбасу на улице жуйте, а сразу к нам, мы вас напоим и накормим по-человечески. А то видок у вас того, предосудительный. А у нас культурная столица как-никак!

В общем, на довольствие меня в местном отделении поставили.

И за что их только в полицейских переименовали…

Кафка отдыхает

Поймите, служебное решение – это вам не что-то вроде склянки с микстурой, что на столике рядом стоит. Только руку протяни – и вот она, тут как тут и вся твоя. Подлинному служебному решению предшествует неисчислимое множество мелких соображений и вердиктов, тут потребна работа лучших чиновников, которую никакими силами не сократить, если даже окончательное решение, допустим, с самого начала известно чиновникам заранее. Да и возможно ли оно вообще – окончательное решение? На то ведь и существуют у нас контрольные службы, чтобы никаких окончательных решений не допускать.

Франц Кафка. Замок

Не знаю даже, с чего бы мне сподручнее начать: с крысюка, евроремонта или же с самоотстреливающихся лампочек.

Начну, пожалуй, с крысюка.

Крысюк был мелкий, но шибко наглый. Еще бы, если он посреди ночи шарился по ординаторской в поисках жратвы, а в итоге наглым образом запутался в моих буйно завитых крашеных кудрях.

А я только-только задремала между вызовами в нарушение всех инструкций и предписаний, только первый сон начала смотреть, как чувствую – кто-то меня за волосы дергает. Рукой в прическу сунулась – крысюк.

Мне-то что, я с институтских времен, когда еще студенткой в институтском виварии подрабатывала, крыс не боюсь. Выпутала я животину, на пол смахнула и стала сон досматривать.

Утром честно всё коллегам рассказала. Кто-то похихикал, кто пальцем у виска покрутил; короче, сослуживцы единодушно решили, что на сей раз всё-таки я вру. Слишком уж много со мной за последнее время всяческих историй приключалось, вот коллеги и сочли, что – перебор.

А ровно через неделю дежурили мы в том же составе. Ночь тихая была, я опять прилегла. Просыпаюсь от дикого визга. Выглядываю в диспетчерскую, а там наша диспетчерша, дама, очень деликатно говоря, зело объемная, одетая в футболку и колготки (зрелище, доложу я вам!) залезла с ногами на подоконник, обняла фикус, трясется и вопит от страха.

А докторица в таком же неглиже на столе на одной ноге скачет и дико визжит.

А по диспетчерской носится перепуганный крысюк, в которого они кидают подручными предметами, и всячески уворачивается.

На визг весь наличный водительский состав прибежал. От явления мужской части коллектива дамы еще пуще завизжали и свое неглиже всячески прикрывать начали. Диспетчерша вовсе за фикус спряталась, а докторица попыталась было под стол залезть, но крысюк раньше нее туда сиганул.

Пока мужчины дам успокаивали, пока диспетчершу от фикуса отцепляли и докторицу со стола снимали, крыс не будь дурак тихо рассосался в неизвестном направлении. Будто бы и не было его.

Зато теперь уже мою правдивость сомнениям никто не подвергал. Более того, на следующий день все наши бабы под мальчиков подстриглись и по ночам строго по инструкции спать не ложились, свет даже не гасили. Производственную дисциплину всячески блюли. От страха.

Через месяц, правда, успокоились.

А еще через год затеяли у нас на отделении как бы евроремонт. В том смысле, что обшили кафельные стены бывшей водолечебницы, где ныне обитает наша «неотложная», гипсокартонными панельками и потолок подвесной прицепили. Дешево и сердито. В рамках нацпроекта «Здоровье».

Вот только крыс не протравили. То ли статьи расхода на крыс не нашли, то ли забыли соответствующий лот на тендер выставить.

Крысы от ремонта в вентиляцию удрали, да там и остались. Живут себе и радуются. Те, которые побойчее, по ночам по всей поликлинике шастают, у докторов участковых из столов печенье воруют.

А самый наглый крыс, тот, который ночью ко мне цеплялся, побираться приспособился. Я его запомнила, у него на морде характерный шрам. Он как вечер, так из-за решетки вентиляционной лапки тянет и пищит жалобно. Подайте, дескать, жертве евроремонта: сами мы замурованные, еда кончилась, вода кончилась, помогите, чем можете!

Доктора на «неотложке» отзывчивые, в положение вошли и крысюку колбаску с салом через решетку просовывали. И даже не ворчали, когда четвероногий по ночам изнутри по потолку топал. Не всё ли равно, спать-то нам обычно по-любому не приходится. В общем, сбалансированный биогеоценоз получился.

А в начале этого года сменилась у нас компания-поставщик электрических лампочек. Поликлиника ж не просто так в хозяйственном магазине лампочки покупает. Президент у нас затейник, с его подачи мы теперь обязаны на каждую лампочку открытый тендер объявить. Такая вот у нас борьба с коррупцией…

Хотите – верьте, не хотите – будем при своем, но в тридевятом царстве-государстве у нас в профессии маразма меньше было.

Короче, по дешевке лампочки нам оптом закупили и в люстру в диспетчерской ввернули. А люстра там у нас китайская, тоже по тендеру купленная, но зело красивая. Рожки витые, плафончики узенькие, мечта эстета.

Но если старые лампочки в этой красоте просто от перегрева каждые три дня перегорали, то новые от цоколя стали отстреливаться и из плафонов, как из жерла, вылетать. С приличной скоростью и по замысловатой траектории. На кого, как говорится, Бог пошлет.

Он и послал. Дежурной диспетчерше точнехонько в лоб. Синяк на загляденье, хоть производственную травму оформляй.

Заведующая наша на больничном была. Вместо нее на правах старшего врача я к завхозу пошла:

– Дайте, – говорю, – другие лампочки, пока кого-нибудь вовсе до смерти этими вредительскими электроприборами не убило.

– Никак не можем, – завхоз мне отвечает, – на год закуплено, согласно посчитанным потребностям.

– Тогда другую люстру дайте, – говорю, – пока диспетчерский коллектив с повышенным производственным травматизмом на больничный не ушел.

– А нету другой и не будет, пока у этой срок службы согласно спецификации не выйдет. Разве только у главврача люстру из кабинета снять и к вам повесить!

Это она шутку как бы пошутила.

Она-то пошутила, а я за мысль-то сразу ухватилась. Главврач тоже. У нас-то люстра красивая, вот он и соблазнился. А в стреляющие лампочки не поверил. Новенький он у нас тогда был. Не знал еще, что я всегда лишь правду говорю.

Оформили надлежащий акт за тремя подписями и двумя печатями – куда же без бумажки в наш просвещенный век. Вызвали из управляющей компании электрика.

Пришел серьезный такой дяденька, обстоятельный, опрятный, вежливый. Сперва стремянку попросил. Потом люстру у главврача снял и к нам принес. В уголок на газетку пристроил. За беспокойство извинился и полез нашу красоту китайскую демонтировать.

Целый час возился, кусок подвесного потолка выломал, крюк из перекрытия вывернул, провода все пооборвал, отцепил, наконец, люстру. На диспетчерский стол поставил, еще раз извинился и полез крюк обратно ввинчивать.

Сунул руку в дыру – и вдруг как дернется! И ну как заорет! Стремянка в одну сторону, мужик в другую – а на пальце у него крысюк болтается. Тот самый, мой, с приметным шрамом на нахальной морде.

И всё бы ничего, но пока мужик орал, руками тряс и на пол рушился, крыс с перепугу палец отпустил – и прямиком в узехонький плафон на нашей люстре угодил. На лету вписался в узкость. Прямо снайперски.

А электрик с пола кое-как себя собрал, стремянку подхватил и вместе с ней сбежал. В таком темпе, что мы ему даже покус обработать не успели.

А крысюк в плафоне застрял и затих. Контузило, должно быть. Лежит себе, болезный, там без всякого движения.

Нет, мы, конечно, доктора. И присягу врача принимали. Но крысюка лечить как-то никто не кинулся, даром что все мы неотложные. К тому же его сначала из плафона вытащить надо, а плафон для этого отвинтить требуется, а крепежка там такая, что без электрика ничего путного не выйдет.

Опять-таки, инструктаж по технике безопасности сперва провести надо, в надлежащий журнал записать и печать поставить…

А что же вы хотите, господа? В стране у нас, пардон, модернизация.

Правда, из чувства профессионального долга нашатырного спирта в плафон мы всё-таки накапали. Крысюк маленько ожил и даже пищать начал.

А электрик пришел к нашему завхозу и тут же написал заявление об уходе. По собственному непреодолимому желанию. Непонятно, правда, почему он нашему завхозу это заявление написал, если он, электрик, вовсе не за поликлиникой, а за управляющей компанией официально числится.

Написал он заявление и ушел. Почему-то вместе со стремянкой. А стремянка, к слову говоря, принадлежала нашей поликлинике.

А дело, между прочим, с утра пораньше было.

А по приказу президента светает теперь поздно.

Главврач вопит, что он без света в кабинете ни одного приказа написать не может, а значит – вправду конец света настает. Диспетчерша наша вызовы принимать не может: во-первых, темно, а во-вторых, весь стол люстра занимает, а в ней крыс контуженый пищит. Полный паралич производственного процесса.

Да еще и управляющая компания, которая нам обязана электриков поставлять, по телефону скандалит, что акт будет оформлять по факту производственного травматизма и неоказания медицинской помощи. И в суд грозит подать на наше несчастное госучреждение.

А наше госучреждение назад стремянку требует.

Микромодель родимого отечества. Кафка, извините, отдыхает.

На наше счастье один рукастый фельдшер с вызова вернулся. Люстру вынес, плафон отвинтил и крысюка из него вытряхнул. Поближе к помойке – может, вдали от нашей сумасшедшей организации тот поумнеет и перестанет кого ни попадя кусать, а потом в осветительные приборы падать.

Потом приятеля позвал. Тот за двадцать минут всё по местам развесил. Нашу люстру – к главврачу, к нам – начальственную. Свет включил, все счастливы, начальство приказы пишет, диспетчерская вызовы принимает, полная благодать. Конец света отменяется.

А ровно через пять минут после включения света у главврача лампочка отстрелилась и по замысловатой траектории куда положено прилетела. Синяк получился – просто загляденье. Хоть производственную травму оформляй.

А я ведь главного врача предупреждала.

Начальство, ясное дело, домой сразу же ушло. И правильно, не может быть лицо учреждения с фингалом. А мы остались. С моей точки зрения – в сплошном выигрыше: с новой люстрой, без крысюка-попрошайки и без главврача. И без очередных приказов.
А мне вот интересно, а у самого-пресамого высокого начальства нашей страны какие лампочки в люстрах вкручены? А то у нас в поликлинике годовой запас самоотстреливающихся лампочек в подвале всё еще лежит. Можем поделиться. Глядишь, на пользу всячески пойдет. Всему российскому народу.

Морда лица

Вредно мне всё-таки на работу в общественном транспорте ездить. Серьезно. Непременно со мной какая-нибудь несуразность приключается.

Тут сравнительно недавно юноша в метро мне место уступил.

Вежливый такой, воспитанный, таких почти не делают:

– Садитесь, – говорит, – пожалуйста.

Я так и села. В основном от потрясения.

На работе первым делом – к зеркалу. Ну, помята несколько с недосыпу; ну, переутомление налицо и на лице; ну, страшна, как Джулия Робертс без косметики. Но это же еще не повод, чтобы мне место уступать!

Дамская часть коллектива заинтересовалась:

– Чего ты с утра в зеркало таращишься?

Рассказала им про вежливого юношу.

А наши докторицы хором с фельдшерицами:

– Нет, ну каков хам!!!

Народ поржал и успокоился, а мне, однако, в голову запало…

И так запало, что решила я подтяжку морды лица сделать. Upgrade, по-умному сказать. Съездила, куда мне посоветовали знающие люди, договорилась. Особо оговорила, что – никаких общих наркозов, исключительно местная анестезия. Слишком много в жизни у меня по разным поводам этих наркозов было…

С духом собралась, заранее парик приготовила, чтобы послеоперационные прелести прикрыть, и в назначенный день на операцию явилась.

Долго ли, коротко – пригласили меня в операционную. На спину уложили, чистой простынкой укрыли, морду ультракаином обкололи и давай её резать-кромсать и заново сшивать. Не так чтоб больно, но хрустит под скальпелем противно. И скучно: кройка-шитье на живом лице дело небыстрое. К исходу первого часа я совсем затосковала, и спина затекла.

Не люблю я на спине… интересно, а сама-то поняла, что ненароком ляпнула?

Не суть. Короче говоря, затребовала я зеркало в операционную, какая-никакая, а всё же развлеку-ха. Не дали. Мы, говорят, за психику больных дюже опасаемся. У нас, говорят, раньше зеркало висело, а потом одна пациентка, с операционного стола вставая, себя узрела и в обморок упала. Да так неудачно, что челюсть в двух местах сломала, не считая переносицы, и пришлось всю красоту заново наводить. Словом, лежите, доктор, и не выпендривайтесь.

Ну, нет так нет, на нет и судна нет…

Доскучала я до конца операции, ночь в больнице провела, а поутру, парик нахлобучив, домой подалась. По дороге, правда, в родную поликлинику заехала, больничным листом озаботиться. Дали, но только на пять дней. Морда, говорят мне, дело личное, а не общественное. Больше не положено.

О том, как я эти пять дней прожила, рассказывать не стану, а то не сказка получится, а чистый ужастик. А на шестой день все послеоперационные синяки крем-пудрой замазала, парик нацепила и на работу отправилась.

Весь день мы по разным вызовам катались, а к ночи затишек образовался, и решила я придремнуть. Но при этом все рекомендации пластических хирургов соблюла: легла на спину и челюсть бинтиком подвязала, чтобы кожа не отвисала.

И уснула. Глубоко. А во сне крест-накрест руки на груди сложила, совершенно непроизвольно.

А времени так через несколько вызов поступил. Пошла диспетчерша меня будить. Заходит – лежу я на топчанчике, голова закинута, челюсть подвязана, ручки на груди сложены, а сквозь грим синяки, как трупные пятна, проступают.

Но диспетчера у нас закаленные. Положено врача поднять – так хоть ты и в самом деле умерла, а всё равно поднимут. Вот и меня подняли. Только разбудить забыли, иначе же с чего бы это я парик-то сверху на башку напялила, а бинтик с челюсти, заметьте, не сняла.

Так я и поехала. Так и на вызов приехала.

И ведь не абы же куда, а на констатацию.

Нет, конечно, я всё понимаю. Вот представьте себе, что умерла у вас бабушка старенькая. Вы, предположим, в горе, доктора ждете, надежды всякие питаете – а вдруг не всё еще потеряно. А к вам в квартиру вваливается этакое нечто трупного цвета с трупными же пятнами и с подвязанной челюстью. И с порога вместо «здрасте» да еще спросонок замогильным голосом:

– Челюсть-то покойнице подвязать бы надобно…

Родственники руками с перепугу замахали, закрестились, едва «изыди, сатана» кричать не начали. Одна особенно продвинутая дамочка меня даже водичкой попыталась окропить. Святой, так надо полагать.

И ведь попала на меня водица, крем-пудра на лице потеками пошла – так, как будто кожа отслоилась. Тут уж такой визг поднялся, хоть святых выноси.

Но вынесли меня. Яко беса изгнали.

Я, честно говоря, особо не расстроилась, потому как толком и не просыпалась, и в итоге так, не просыпаясь, назад на «неотложную» приехала…

А бабушку законстатировать-то надо, без нашей бумажки ее же ни один морг не примет. Вот родственники по второму разу нам и позвонили. Диспетчерша спросонок разбираться не стала, пнула моего коллегу, который следующим на очереди был, вызов ему в руки сунула и обратно на свой диванчик завалилась.

А дальше хотите – верьте, не хотите – всё равно не стану врать. Ситуация сама сложилась – нарочно не придумаешь.

Просто у коллеги в ту смену разболелся зуб, а к ночи и щека еще распухла. Продуло человека в нацпроектовской машине (что немудрено, поскольку в этих машинах ни одна дверь по-человечески не закрывается). Он, болезный, на ночь щеку шерстяным шарфиком и подвязал. И развязывать, само собой, не стал – декабрь чай на улице. И с подвязанной щекой так на этот вызов и ввалился…

А дальше что там было – ни в сказке сказать, ни пером моим убогим описать. Тут даже Гоголь с Достоевским спасовали бы.

А потом нам психиатры перезвонили. Типа, так и так, уж не от вас ли злобные зомби-упыри в полуразложившемся виде с подвязанными челюстями к покойнице на вызов шастают? Ах, от вас! Ах, это у вас стечение обстоятельств такое! А вы знаете, что родственники с адреса психиатрическую бригаду сами себе вызвали на коллективную галлюцинацию?!! А вы знаете, что спецбригада весь аминазин истратила, потому как три человека в голос кричали, что конец света настал и мертвые из гроба поднялись и к ним за бабушкой явились?!!

А диспетчершу у нас так просто не проймешь. Ну истратили так истратили – мы-то здесь при чем? Мы же не виноваты, что родственники у покойницы такие впечатлительные оказались! У нас всё по закону: вызов приняли и поехали, без отказов, без задержек, всё как нам Минздравом заповедано. И вообще, телевизор надо меньше смотреть, а то конец света, конец света…

Но в итоге психиатры гнев на милость кое-как сменили. Сами покойницу законстатировали и труповозку вызвали. А одного из этих впечатлительных вообще в больницу увезли. И правильно, давно уже пора полное отсутствие мозгов приравнять к психическим заболеваниям.

А потом к нам долго линейно-контрольная служба прикапывалась. Нельзя ли в означенной ситуации каких-нибудь нарушений найти. Не вышло. За нарушение формы одежды наказать – так ведь ношение повязки на лице нарушением формы одежды не является. Впаять мне за выход на линию в нездоровом состоянии – тоже не получилось, больничный по всей форме был закрыт…

На сем история как будто бы заглохла.

А некоторое время спустя попала я опять на этот адрес. Серьезно. Там теперь та самая продвинутая дамочка, которая меня святой водой кропила, проживала. И покамест я ее лечила, живописала она мне эту страшную историю про упырей во всех подробностях. И про челюсть, и про пятна на лице, и про святую воду чудотворную. Вот, дескать, какой кошмар тогда вместо врачей к нам приезжал!

А потом вообще ко мне душевно так прониклась:

– А зато вы, доктор, – говорит, – такая вся внимательная, милая, красивая, такая молодая!

Так мне прямо и сказала, господа.

Хотите – верьте, не хотите – я бы и сама, наверное, не поверила…

Скоропомощный холодец

Не удержусь, еще два слова после многоточия. Этакая квинтэссенция всей нашей «скорой помощи».

Ночью коллеге на вызове некий благодарный пациент презентовал бутылку домашнего сока и литр этилового спирта. Сок концентрированный, почти желе.

Недолго думая, коллега оба продукта смешал, взболтал и сунул в заморозку. В результате получилось нечто ярко-красное, консистенции плохо застывшего холодца, почему-то с розоватыми комочками.

В стаканы получившееся нечто не лилось, кое-как выкладывалось в миску.

Картинка такова. Глубокая ночь, уже ближе к утру. Все наши три бригады «скорой помощи» съехались на станцию. Затишек получился, вызовов пока что больше нет, спать уже бессмысленно.

И вот представьте себе: три бригады в полном составе, считая меня грешную, сидят в столовой за столом и из общей миски едят этот скоропомощный холодец.

Ложками. Как комковатую манную кашу в детском саду. С тем же выражением покорности судьбе на мрачных лицах.

Врачи-вредители, блин, тайная вечеря…

А вызовов всё нет. Затишье. Тишина. Народ молчит и ждет. И скоропомощный холодец уперто подъедает. Кое-кто уже нацелился из миски хлебной корочкой последки подобрать…

И – как раз тут первый вызов поутру.

Диспетчерша угрюмо-лаконично в трубку:

– «Скорая».

В трубке дребезжащий старческий голосок:

– Доченька, мне очень стыдно признаваться, но у меня проблема. Утром я проснулся, понимаешь, а у меня он, понимаешь, не стоит!

Диспетчерша, изрядно обалдев:

– Дедушка, а сколько же вам лет?!

Дедок, скрипуче:

– Восемьдесят пять!

Ну как же «скорой» не помочь от горя человеку.

Для чего же мы еще придуманы.

Для чего же мы вообще живем…

Александр Егоров Пояс неверности. Роман втроем (фрагменты)

Она меня называет «Любимый», я знаю. Вот именно так, с заглавной буквы. Несколько официально, как будто это моя фамилия. Алло, позовите товарища Любимого. Любимый, вы уволены.

Шикарно звучит.

Предполагается, что это важно для меня – быть Любимым. Пусть и не Первым (ну, котик, ты же понимаешь, это была вроде-как-влюбленность, вроде-как-выпускной, я была такой гадкой в летнем лагере, и вообще).

Пусть и не Последним, – добавляю я равнодушно. И беззвучно.

Моя настоящая фамилия живет у нее в телефонной книжке. Высвечивается на дисплее рядом с аватаркой, когда я звоню. Так что для ее телефончика никакой я не «Любимый». Просто один из списка.

– Желаете еще чего-нибудь?

На меня сверху вниз смотрит официантка «Nadia». Золотой бейджик на ее груди. Желаю ли я? Тонкий вопрос.

– Будьте добры, еще эспрессо, – говорю я вежливо. Она чуть заметно улыбается. Чуть заметно теряет ко мне интерес.

Увы, добрая Надежда. Мне не по сердцу ваши маленькие радости. Даже вон тот тирамису за восемьсот рублей, с аппетитом доедаемый брюнеткой. Я сижу здесь битый час, и по всему видно, что чувак, которого я жду, тупо меня кинул.

Его телефон не отвечает. Какой уж там рингтон играет в его телефоне, я не знаю. И как я выгляжу в его телефонной книжке, не знаю тоже.

Знаю только, что мои шансы получить бабло стремительно обнуляются, как счетчик дневного пробега на спидометре.

Через день этот чел проявится. Виновато разведет руками. Сообщит что-нибудь о бюджете, который зарубили на самом верху. Я делал все, что мог, скажет он. Я уже почти согласовал твой процент, скажет он, – но начальство ни в какую. Так что ничего личного, просто бизнес. Ты думаешь, мне легко?

Прощаясь, он подаст мне влажную руку. И я пожму. А еще через день услышу, что он улетает в отпуск на Сен-Барт.

– Эспрессо, – объявляет Надежда.

– Воистину, – отзываюсь я машинально. Nadia чуть заметно поднимает ресницы. Я даже не хотел с ней шутить, разве что по привычке. У нее красивая грудь и длинные тонкие пальцы, почти аристократические. Не слишком разбавленная барская кровь, думаю я. Должно быть, прабабка пошалила с кавалерийским офицером.

Бедная Nadia . Она могла бы подавать кофе в постель любого нефтебарона. Ее вина только в том, что она появилась на свет далеко от Москвы, в тех местах, где, если по-честному, давно уже не ждут никаких Надежд.

В какой-нибудь Сызрани.

Почему-то мне становится весело. Чтобы это скрыть, я листаю входящие сообщения на своем телефоне.

«Спасибо котик целую».

Это был писк благодарности. Поцелуйчик за молескинчик. Дохрена ценный подарок, что ни говори.

Пришлось потратить два подарочных купона. Презент от редакции СМОГа.

Мо-ле-скин. Кто его знает, что это значит. Кожа мула? А может, моллюска? Можно было бы посмотреть в Википедии, только лень.

Она говорит: «погуглить». «Погуглю». Смешно звучит. «Я тебя гуглю, милый».

И кто только всю эту шнягу внедряет в неокрепшее сознание – MTV, что ли? С них станется. А может, им проплатил рекламу сам этот крутой парень, основатель Google , который якобы русский? Тот, который Россию называет северной Нигерией?

Впрочем, какая нахрен разница.

Сколько раз сам себе говорил: не бери в голову лишнего. Не задавай пустых вопросов, пусть даже и в формате внутреннего монолога. Не загружай мозги своему ангелу-хранителю. Он и так уже малость прих*ел от твоих проблем.

У нас есть вопросы более серьезные, котик, ты же помнишь. Например: с какого перепугу Мамочка вдруг стала такой догадливой?

Давай-ка разберемся хотя бы с этим, мой дорогой ангел-хранитель. Ты же профессионал, я знаю. Ты сохраняешь стенограммы разговоров.

«Почему ты никогда не можешь сказать, о чем ты думаешь?»

(Или еще что-то такое она спросила, какую-то очередную глупую заумность. Инстинкт бабы-собственницы. Ей мало получить твой член. Она не без оснований полагает, что мозг тоже для чего-то нужен).

«Ни о чем».

(Это я сказал. И ведь даже врать не пришлось).

«Я трижды просила тебя сделать телевизор потише».

(Это она снова хотела напомнить, кто в доме хозяин. Увы, увы).

«Извини».

«То есть, ты настолько ушел в свои мысли, что не слышал».

«Я извинился».

«У тебя кто-то есть еще!»

(Выпалила она довольно метко. И вот тут-то…)

То есть – уже без скобок: и вот тут-то мне следовало прислушаться к ее словам получше.

Проблема в том, что я ненавижу ее голос.

А тогда я всего лишь подумал: может, она что-то узнала о Гвендолен?

* * *

C самого начала я догадывался, что она догадается. Нашей Мамочке не откажешь в проницательности. Это один из ее талантов.

Будто я сам не знаю, что рано или поздно все придет к финалу. Еще ни в одной истории не было так, чтобы не было финала, разве что в «Санта-Барбаре», если кто помнит. Которую взяли, да и оборвали из-за падения рейтингов.

Вот так-то, мой милый ангел-хранитель.

Мой-то рейтинг высок как никогда. Особенно если почитать Сказки Матушки Гвендолен, ха-ха.

Вот сейчас я смотрю в зеркало (в широкое, ясное, как дорога у Некрасова, громадное зеркало в ванной, в этой охренительной квартире-студии, которая никогда не станет моей, ну и черт с ней). Я стою там абсолютно голым. Я виден в этом зеркале с головы до ног. Ну, почти до самых ног – особенно если приблизить нос к стеклу.

Да, все у меня в порядке. И с головой, и с ногами, и между. Что ни говори, у меня тоже есть положительные стороны. Особенно лицевая.

В женских журналах очень убедительно пишут, что мужикам свойственно оценивать чужой размер. Причем свой они видят всегда сверху, а чужой – сбоку. От этого свой неизбежно кажется меньше. И мужики от этого неизбежно комплексуют.

Будто бы это разновидность дисморфофобии.

Смешно звучит: дисморфофоб. This more [8] . To fap . [9]

Глупости все это. Какой смысл сравнивать их в нерабочем положении? Если, конечно, не предположить, что у вас у обоих уже на взводе.

Хотя и такое бывает, конечно. Скажем, если вы нарочно сговорились – сравнить. Как в седьмом классе: кто спустит быстрее.

Быстрее, выше, сильнее. Как гласит олимпийский девиз этого гомика, Де Кубертена. Не обижайся, мой ангел, ладно?

Что поделать, если он просто-таки заточен под правую руку? Как в анекдоте: « How do you do? – Аll right » [10] . (И, зажимая нос, как переводчик на старом видео): «Как ты это делаешь? – Всегда правой».

Я тебе больше скажу, мой ангел: левой ничего и не получается. Совсем не те ощущения. Тут что-то с полушариями мозга. Человек вообще – биполярное существо.

Так.

Хватит.

Пора заканчивать с этим.

Протянуть руку (правую) и выключить душ (бррр). Вытереться и выйти.

Сегодня вечером приедет Мелкая. Мамочка пусть отдохнет. Такой уж у нас график.

«Может быть, нам съездить отдохнуть куда-нибудь?»

(Это она спросила недавно).

«Куда?»

«Туда, где тепло».

(Тут я ее вяло обругал. По правде сказать, мне было все равно, куда ехать – или куда не ехать, хоть в Аспен, хоть в Сочи. Но я слишком хорошо знал, что она имеет в виду под «теплом». Тепло общения двадцать четыре часа в сутки, с нею одной. Право собственности – неизменный приоритет для нее. Здесь она тверда, как Гаагский трибунал. Я как-то для смеху закидывал ей удочку про свинг – так у нее даже губы побелели.)

«У нас с тобой любой разговор заканчивается ссорой. Мне это не нравится».

(Так она сказала – довольно жестко. Только голос дрогнул на излете фразы: «мне это не нра…»)

«Мне тоже».

(Это я ответил по инерции.)

Не прошло и минуты, как мне стало жаль ее. И я поступил как обычно.

Пусть это мне и не нра.

* * *

Я шел, сам не зная куда, особенно после того, как в телефоне села батарейка, и я не мог позвонить Смирновым, даже если бы и хотел.

Я был зван на раут. Странное это было приглашение: то ли для массовки, то ли как пугало в огород – так приглашают Никиту Джигурду на «Камеди-Клаб». Мы пересекались со Смирновым не так чтобы и часто, по редакционным делам, причем он считал меня маргиналом, а я его – бездарью. И то и другое было справедливо.

Конечно, я не читал его «Марсианский Залет», эм зэ, и не собирался. Ровно так же он не брал в руки богоспасаемый журнал «СМОГ», где я фрилансил и подбирал крошки со стола рекламного отдела. Несмотря на это, наше молчаливое мнение друг о друге оставалось в силе. А вот его жене я, кажется, нравился. Так бывало часто. Это перестало меня удивлять еще лет в девятнадцать.

Так или иначе, я шагал от электрички хрен знает куда, потея в своей парадной футболке под палящим солнцем, сторонясь пылящих машин, и рассчитывал только на удачу. Удача – и, конечно, ты, мой ангел-хранитель, – пусть и не сразу, а после второго или третьего круга по одинаковым поселковым улочкам, – но привели меня прямо к чугунной калитке со свастиками (я тут же вспомнил, как Смирнов грузил кому-то в телефон про древний арийский символ солнца).

Прислушавшись, я понял, что вечеринка уже в разгаре. Еще прислушавшись, убедился, что звонка никто не слышит. Прошелся вдоль забора, разбежался и прыгнул «ножницами», на лету успев подумать, что мог бы и не выеживаться и просто перелезть через арийскую калитку.

Но мы ведь не ищем простых путей, да, мой ангел?

В штанах что-то треснуло – и я приземлился. А приземлившись, тут же сделался объектом всеобщего внимания. В сторонке я постарался не заметить Смирнова. Рядом стояли какие-то тетки, дорого одетые, с бокалами. Одна из них воззрилась на меня, как на марсианина, и отчего-то беспомощно оглянулась. В отличие от остальных гламурных дур, была она одета в обыкновенные джинсы (что мне сразу понравилось) и в винтажный топик с бантиком (что меня немного напрягло). В общем, она выглядела элегантно. Просто и роскошно. Присмотревшись, я заценил и еще кое-что. Ее возраст.

Чтобы не выдать разочарования, я счел нужным улыбнуться ей как можно шире. «Привет», – сказал я бодро. «А вот и я», – хотел я продолжить, но вышло почему-то «А вот и Вы». Так даже лучше, подумал я. Пусть мы будем знакомы.

Я протянул руку первым. Она откликнулась легким боязливым пожатием. И слегка переступила ногами в тесных джинсах. Я снова улыбнулся.

Что-то было не так с ее ладошкой. Я опустил глаза: поперек и вдоль кисти белели давно зажившие шрамики от порезов, а может, хирургические швы. На мгновение самая настоящая жалость кольнула меня в сердце. Почему-то вспомнилось детство (привычным усилием воли я поставил блок и больше об этом не думал). Я поцеловал ее руку и почувствовал, как дрожь пробежала по всему ее телу. А может, по моему, иначе как бы я это почувствовал?

Мамочка, едва не прошептал я.

Это было как электричество.

Нужно было срочно что-то сказать. Еле расцепив зубы, я спросил:

«Мадам, с вами все в порядке?»

Да. Привычные пошлые фразы – это тоже блок. Под пошлостью я понимаю здесь не то, что ты подумал, мой ревнивый ангел, а именно то, что когда-то и разумелось под этим – пустую банальность. «Мадам, уже песни пр-ропеты», – прокартавил в моем сознании р-романтичный Вертинский. И умолк.

А мадам даже не ответила. Просто кивнула и еще раз оглянулась беспомощно. А остальные заулыбались вполне дружелюбно. Даже Смирнов.

Пошлость – лучший друг Вечеринок На Дачах У Смирновых. Пошлость – универсальный язык, который сближает. Средний уровень любой вечеринки у любых Смирновых, проходи она хоть в Подмосковье, хоть на Кап-де-Фран, – это уровень наиболее тупого участника. Не бойся быть банальнее другого. Стань самым банальным – и никогда не ошибешься.

Мне кажется, мы безмолвно обменялись с нею этими мыслями. После чего убогая фраза про все-в-порядке была поставлена мне в зачет.

А потом все и вправду стало в порядке. Я смиренно выслушал первые тосты – за Смирнова и за творчество, потом опять за Смирнова и за всех присутствующих здесь творческих смирновских друзей. «Смирновской», кстати, на столе не водилось, а было скверное домашнее вино, из гибридного винограда наподобие Изабеллы, которое страшно понравилось всем теткам. Даже той, в джинсах и топике. В ее глазах, впрочем, плескалась неотчетливая грусть – я уже знал, что она приехала сюда в формате «за рулем», а стало быть – ненадолго. И я догадывался, что муж не ждет ее дома. И знал даже, что…

Что грусть в ее глазах – всего лишь мечта о несбывшемся, как у героев Грина (или что они там изучали в советской школе). Об алых парусах на горизонте. Вряд ли в те времена девочки рисовали в альбомчиках яхту Абрамовича.

Ну, и опять же это вино. Ассоль плюс Изабелла. Адская смесь.

Почему бы и нет, подумал я.

«Может, исчезнем вместе?» – спросил я ее беззвучно. В моей руке темнел стакан этой испанской изабеллы, больше похожей на бычью кровь. Словно причастие антихриста.

«С тобой – куда угодно», – отвечала она мне тоже беззвучно. Или даже не так, мой грустный ангел. Она подумала иначе. «С тобой, милый мальчик в футболке от Пола Смита», – подумала она.

Тем временем мой язык независимо и автономно выдавал очередную порцию пошлой банальщины. Да, я помню: это был стишок про некропедозоофила.

Мертвых маленьких зверушек

Он с собою приносил.

Самое занятное: она потом несколько раз напоминала мне этот стишок (скисая от смеха), но и разу не вспомнила правильно. Как я понимаю, и эта плоская шутка юмора пошла мне в зачет.

Я получил допуск. Помнишь, мой ангел, нашего препода по литературоведению на втором курсе? Да, Агнессу Львовну. Не красней так, хранитель. Тогда я тоже получил допуск. Неограниченный. До четвертого курса включительно. А потом ее муж застукал нас в электричке, когда мы ехали к ней на дачу. За очередным зачетом.

Но я отвлекся.

Потом у нас был крольчатник. Ее фигура на пеньке. Руки, обвившие мою шею. Запах неизвестного мне парфюма, с мускусом и ванилью. Недопитое вино.

Сбрасывая свой нелепый топик с бантом, – нет, не сбросив, а лишь сбрасывая, – она на миг превратилась в девчонку, какой была когда-то, когда я и мечтать еще не мог ни о чем подобном.

Это и был момент истины. Всего лишь мимолетный жест, небрежно откинутый локон. Чуть припухшие губы.

Я знал, что это – всего лишь иллюзия, но до чего же она мне нравилась!

Солнечные лучи пронизывали этот гребаный сарай, и пахло в нем разогретой травой и псиной, и ее руки знали, что делать. А я – слышишь, мой ангел? – я не делал почти ничего. Я снова чувствовал себя подростком, скучающим по ласке, и не она (на своем пеньке), а я был на седьмом небе от счастья.

Давай в качестве оправдания распечатаем стенограмму событий.

«Мой мальчик», – шептала она все так же беззвучно.

«Погоди. Я сам».

«Не хочу ждать. Слишком долго».

«Что слишком?»

«Слишком долго ждала».

«Это кельвин кляйн».

«Ничего себе кляйн!.. Это самый классный кельвин кляйн, которого я…»

«Подожди же. Неудобно на этом пеньке. Держись за меня».

«Ты такой длинный… и он такой дл…»

«Теперь я не хочу ждать. Снимай это к черту… слышишь, к черту…»

«Если войдет кто-нибудь?»

«Смирнов? Пусть пойдет на хуй и там погибнет…»

«Вот на этот… да… какой же он… кельвин кляйн… надо же».

«Нет. Не так. Развернись. Какой чудесный пень… джинсы к черту…»

«Ах-х».

«Ты такая кл… классная».

«Говори что-нибудь».

«Нет. Тихо. Молча. Сильно».

«Ах-х».

То, что я сейчас скажу, будет пошло и банально, мой примолкший ангел. Но, возможно, ты этого не знаешь. За две секунды перед тем, как я в нее кончил, я думал вовсе не о ней.

* * *

Дверь захлопнулась с грохотом, как крышка люка бронетранспортера, и больше я не слышал ее голоса. Ну, или почти не слышал. Из-за железной двери доносилось лишь какое-то кваканье. Я скрипнул зубами. Р-р-развернулся. Сплюнул. И пошел вниз пешком, ускоряя шаг, как шлюха из советской песни – по улице Пиккадилли.

Вот блять, думал я безадресно. Опять все не так. Вот сука. И еще эта мелкая со своими гребаными чипсами.

Так подставить. Так подставить.

Через три или четыре лестничных пролета я уже мог рассуждать холоднее. Я уже видел себя со стороны. Зрелище было довольно неприглядным.

Красавец в белых штанах. Альфа-самец со смятой упаковкой гандонов, забытых в кармане. В котором, если честно, больше ни хрена и нету, кроме этих гандонов. А конкретнее – ни копейки.

Вот с-сука, – повторил я сквозь зубы. Из тебя такой же альфа-самец, как из нашей Мамочки – балерина Майя Плисецкая.

Тут я нецензурно переделал фамилию балерины. Невесело усмехнулся.

Пнул ногой дверь и вышел на улицу.

На улице было душно и влажно. Ветер раскручивал вихри из опавших листьев. С проспекта долетал непрерывный гул и шуршание шин. Это был знакомый московский ад, легкомысленный ад- light , который достается еще при жизни тем, кто грешит по-мелкому и по-глупому. Вроде меня.

Я мог предположить, что сейчас она смотрит в окно. И думает: не набрать ли его – то есть мой – номер? А еще думает: быть может, он – то есть я – вот сейчас достанет из кармана широких штанин свой телефон и позвонит сам?

Ни в коем случае не оглядываться.

Ни в коем случае не доставать телефон.

Чувствовал ли я себя правым или виноватым? Да ни черта подобного. Чувствовал только лишь неисправимую глупость всего происходящего.

Даже скулы сводило от омерзения.

Надо же – сбежал, хлопнув дверью! Как мальчишка, которому не дали денег на кино. Или на девчонок. Или на чипсы «Эстрелла» в кино с девчонками.

Что поделать? Я именно такой и есть. С альфа-самцом меня роднят только первые четыре буквы. А-л-ь-ф-онс, вот так. Котик на содержании.

В данный момент без гроша в кармане. В меркантильном московском аду.

Что же было мне делать, мой печальный ангел-хранитель? Пойти и удавиться? Убить себя об стену?

Или… все же позвонить ей?

«Не знаешь, что делать – не делай ничего», – гласит известное правило летчиков. Кажется, его сформулировал Сент-Экзюпери. Ему самому оно помогло лишь частично. Его неизвестность оказалась слишком глубокой, чтобы из нее вынырнуть.

Так или иначе, шагов через сто (в белых штанах, по сырому Кутузовскому) правило сработало.
У меня зазвонил телефон.
– Алло, – сказал я. – Да, привет, Василий. Я уж и не ждал.

Бодрый перец в трубке только рассмеялся:

– Все ОК, дружище! Ты не поверишь, но для тебя есть новости. Конвертируемые, в конверте, вот именно… немного тоньше, чем ожидалось… в общем, не по телефону. Бери такси – и к нам, на Никитскую. Я тебя там встречу. Ты это… извини за прошлый раз. Ничего личного. Ты же понимаешь.

«Придется объясняться с таксистом, – подумал я. – Ну да ничего. Подождет у кафе».

Подумав так, я беззаботно улыбнулся.

Все это – херня. Альфа-самцу в белых брюках легко дают в кредит.
Спасибо Сент-Экзюпери. Маленький принц уже вырос и теперь имеет полное право поиметь целую планету.
* * *

Куда, куда.

Не так-то и много у меня адресов.

Ладно, разберемся на месте. Сейчас надо взять себя в руки.

Раз-з-зжать стиснутые з-зубы. Повторить улицу и дом. Пока водитель уточняет маршрут, глядя в свой навигатор, – мужественно закурить, как герой скверного фильма.

И еще раз постараться обдумать наше общее интересное положение.

Итак, мелкая залетела. Легкомысленная дурочка. А ведь как нравилось. Давай без. Да, давай без. Сегодня можно. Я так люблю, когда.

Черта с два, отвечал я. Или пару раз все-таки не ответил?

Идиот.

Ты-то думал, ты секс-символ эпохи. Что секс с тобой – это несказанное чудо. Прикосновение к прекрасному. Что славные невинные ангелочки и эти… хер, блять, рувимчики… спускаются к тебе непосредственно с облаков, чтобы понежиться с тобой на атласных подушках, а потом взлететь, трепеща крылышками, и уступить место другим.

А всего-то и надо было сделать поправку на Похвистнево. То бишь на Сызрань.

Мой дорогой ангел-хранитель, а ты-то куда смотрел? Тоже понадеялся на календарный метод?

Ах, прости. Не обижайся. Ты здесь ни при чем. Это все ненадежный латекс. Да еще когда по давней привычке надеваешь не сразу.

Или эффект «второго захода», будь он неладен.

Или…

«Не верь жене и тормозам», как написано на забавном стикере у водителя. Шутник, т-твою мать.

Почем я знаю, что это от меня?

Пусть это и не первый случай. Когда-то давным-давно – Агнесса Львовна, преподша по литературоведению. Она-то разрулила вопрос как нельзя лучше. Даже муж не узнал. По крайней мере, тогда не узнал.

Потом та Олечка с улицы Варшавской. Не тогда ли я решил рвать когти в столицу, а, мой ангел? Не ты ли мне подсказал этот выход?

Только нате вам – и здесь то же самое. История движется по спирали. Какой многозначительный символ, т-твою мать.

И что теперь? Велика Россия, а ехать некуда. За МКАДом все равно жизни нет.

Но нам туда и не надо.

Такси ползет по Третьему кольцу, как сперматозоид. Бессмысленно и неуклонно. В широком потоке других таких же.

– Не, ну это надо, – мотает головой водитель. – Ну что за бабы. Губы красит за рулем, а?

Поглядывает на мои брюки, умолкает.

«Не верь жене и тормозам», – написано у него на торпеде.

Кстати: жениться? Ха-ха. Тоже любопытный вариант. Давай рассмотрим его, мой ангел, повнимательнее.

Долбить свою самку душными ночами, в бетонной коробке. Выгугливать по выходным по главной улице Бирюлева, обняв сокровище пониже пояса, если достанет рука.

Раз в полгода – выводить в свет. В Каро-фильм, на российскую комедию.

Платить по ипотеке. Взять мебель в «Икее». В кредит, ясен пень.

Года через два накопить на Турцию. Полететь пьяным чартером в компании других ублюдков. У ребенка мигом заложит уши, он станет орать (он же не виноват, что его папа – неудачник).

В первый же вечер в отеле нажраться и высказать все. Побить гостиничную посуду. Без никаких последствий: система не замечает локальных конфликтов.

Почему ты улыбаешься, ангел?

У меня разыгралось воображение? Минуточку. Я ведь не нарисовал ничего необычного. Так живет подавляющее большинство добрых людей, из тех, кто никогда в жизни не брал в руки журнал «СМОГ» и уж тем более не написал туда ни строчки. Хотя бы в силу здоровой брезгливости.

Хотя я согласен с тобой, мой ангел. Этот расклад не для меня. Я, если помнишь, родом из Петербурга Достоевского. Так что же, тварь я дрочащая или справку имею?

Так что же (номер два) – в супермаркет, за топориком?

Был такой душный писатель Теодор Драйзер – тоже Федор, и тоже на «Д». Отгрузил он – по следам Ф. М. – весьма объемную «Американскую трагедию». Там некий хлыщ, опасаясь за личную карьеру, идет кататься на лодочке с беременной от него, хлыща, девушкой.

И за борт ее бросает в надлежащую волну.

А волны и стонут и плачут.

И бьются сами знаете обо что.

Заплатить бедняжке за аборт? Ну и сколько это теперь стоит? Не так-то и дорого, все как обычно. Микроубийство, цены доступные. Скидки студентам и молодым семьям.

Что ты вздрагиваешь, мой ангел? Тебе жалко эту маленькую никчемную жизнь?

А нас с тобой кто-нибудь жалел?

Нас кто-нибудь жалел, когда…

Сжать зубы. Думать о другом.

Получилось.

Получилось даже незаметно стереть слезы тыльной стороной ладони. И тупо следить за пейзажем.

– Нравится в Москве? – спрашивает водитель неожиданно.

Какого черта? Как он меня вычислил? Неужели по белым брюкам?

Я сглатываю слюну.

Вокруг нас давно уже – ад, – понимаю я вдруг. А я даже не заметил, когда мы свернули.

* * *

Да. Мне нравится это слово. Древний индоевропейский корень. В большинстве остальных языков – так и оставшийся глаголом. Да. Дай. Конечно, дам.

Я не просил. И не собирался брать. Но как-то очень скоро выбрался из своих белых альфа-самцо-вых джинсов и оказался у нее. С ней. В ней.

Да, мой скромный ангел.

Даже и не знаю, был ли это акт милосердия – и если был, то с чьей стороны?

На прелюдию ушло двадцать минут.

«Я хотел бы несколько дней пожить здесь», – сказал я.

«Что-то случилось?»

«Конечно, случилось, – сказал я как мог равнодушнее. – Только не допрашивай меня, хорошо?»

«Я не допрашиваю тебя!»

«Да? Как тогда это называется?»

«Что именно?»

«То, что сейчас происходит».

«То, что сейчас происходит. Гораздо менее важно. Чем. То. Как это происходит».

Ей казалось, что она произнесла это раздельно и увесисто, будто заколачивала гвозди в обшивку дубовой двери. На самом деле ее голос дрожал и дребезжал, как в рваном динамике дворовой магнитолы. Под конец там даже что-то хлюпнуло, в этом динамике, и что-то во мне дрогнуло в ответ.

А затем она удалилась в спальню. С явным намерением там разреветься.

Я не могу терпеть, когда взрослые женщины плачут. Это странный рефлекс, темный силуэт из заповедных закоулков детства, и ты будешь особенно милосердным, мой ангел-хранитель, если не станешь мне напоминать, отчего так случилось.

Говоря проще, я отправился следом. И помешал ей плакать.

Сделать это совсем нетрудно, если подойти сзади и обнять за – еще вполне обнимаемую – талию, прижаться белыми джинсами к ее халатику – и просто постоять вот так.

А потом все будет легко.

Главное – не смотреть ей в глаза.

Я давно замечал у стареющих женщин этот взгляд. Сперва виноватый, потом бесстыдный. И всегда чересчур многозначительный.

Будто все предыдущие ее мужики во время секса стоят за ее спиной. Незримо присутствуют. Укоряют, а может, подают советы.

Любовь стареющей женщины всегда имеет привкус измены. Она изменяет с тобой одним – всем этим фантомам, всем сразу. Или изменяет тебе – с ними со всеми?

Надо полагать, это чертовски приятно. Но я люблю не это.

А что мне нравится? Сказать?

Да, мой скромный ангел-хранитель. Перемотай еще раз стенограмму всего происходящего.

«Ох. Опять… Кельвин».

«Да. Фаренгейт. 450 по Фаренгейту».

«Тысяча. Кельвинов. В глубину».

«И вот еще один».

«Нет. Скажи. Скажи мне».

«Что. Ты. Хочешь. Услышать?»

«Что. У тебя. Никого. Нет».

«Нет. Нет. И еще один раз. Нет».

«О-о. Мой мальчик… в белом Кельвине…»

«Твой мальчик?»

«Мой».

«Господи. Повтори».

«М-мой мальчик».

«М-мамочка», – вскрикнул я. Или простонал. Или проскрипел зубами.

Мне хотелось умереть. Я точно знал, что умру когда-нибудь вот так же – в тот миг, когда защита ослабнет, и мне будет больно, больно, больно, и ты, мой ангел, уже не сможешь обнять меня своими крыльями, – сделай это, сделай это поскорее, сделай это прямо сейчас, – вот так.

Какой ты милый.

Между прочим, я кончил.

* * *

Я тщательно завязал шнурки. Хлопнул дверью. Этой идиотской железной дверью с тяжелыми задвижками, с броней из крупповской стали.

Баммм.

Теперь они знают все про своего альфа-самца. А-л-ь-фонса в итальянских ботинках ручной сборки и в горчичном пиджаке. Своего Любимого. Своего Его.

Странная штука любовь. Ты можешь любить кого-то, а он может не любить тебя, и у вас может быть секс, а может и не быть. Или – иначе: тебя может любить кто-то, а ты его – нет, и этот кто-то не может заниматься сексом с кем-то другим, а ты можешь. Или: тебя могут любить сразу двое, причем кто-то будет покупать тебе итальянские ботинки, а кто-то другой – поедать на кухне чипсы «Эстрелла», и ты не будешь любить никого, и все равно секс у вас будет. Спрашивается, нахрена тогда вообще любовь?

Это я так размышляю, мой ангел, спускаясь пешком по лестнице и стуча зубами от злости. Поэтому и мысли выходят такими многоступенчатыми. Да и не мысли это вовсе. А просто стучание зубами.

Хлоп! Это дверь на улицу.

Да, любовь – странная штука. Я много читал об этом. Любовь – это не спать ночью, прислушиваясь к ее дыханию, и пытаться отгадать, что ей снится. Любовь – это самому проснуться от прикосновения, и сделать вид, что спишь, и постараться не хрюкать от смеха, пока тебе щекочут подмышки, живот или то место, где у щенков бывает хвостик, и самому чувствовать себя счастливым щенком. Любовь – это щенячье счастье. Я был в этой жизни одиноким волчонком, голодным псом, сорвавшимся с цепи кобелем, да и порядочной сукой бывал, чего уж там, – но ни единой минуты не успел побыть счастливым щенком.

Я не люблю их. Я никого не люблю. Я никого не люблю с тех самых пор, как в мою память врезалась самая первая картинка, первая и последняя из тех, что остаются в нашей памяти навсегда. Ты был еще совсем маленьким, мой ангел-хранитель, и мог не запомнить. Но я-то видел.

Мне было два с половиной. Или три. Я вижу и сейчас: большой и шумный человек, которого я боялся, вошел в ванную комнату, где был большой и теплый человек, которого я любил. Большой и шумный был отчего-то тихим и злым. Он нес в руке большую тихую злую лампу, на длинном проводе, ярко горящую, которая однажды обожгла меня, когда я хотел узнать, обжигает она или нет. Большой и шумный, который был теперь тихим и злым, ударил этой лампой большого и теплого человека, который сидел в теплой воде, с большим круглым животиком, в котором, как мне сказали, готовится для меня братик или сестричка (я всегда мечтал о братике или сестричке). Большой и теплый человек закричал. Он кричал и бился в теплой воде, и почему-то летели искры, а потом везде выключился свет. А потом, когда большой и шумный человек ушел, не заметив меня в темноте, я подошел к ванне, встал на цыпочки и сунул руку в теплую воду. Мне хотелось помочь маме выйти. Но она не выходила. Я поискал ее руку и нашел. И потянул на себя. Мне показалось, что она легонько сжала мои пальцы – вот так. Я не удержал ее руку, и она скользнула под воду. И тогда я тихонько заплакал. А потом громче. Люди выходили из своих комнат и спрашивали: что случилось, почему погас свет? Я хотел им рассказать про большую злую лампу, но не смог, потому что все время плакал.

Может, все было и не так. Но в моей памяти живет именно это.

Я никому никогда ничего не рассказывал. Только тебе, мой ангел-хранитель. С тех пор ты почему-то не разрешаешь мне самому мыться в ванне, допуская только в душ. Ты заставляешь меня дрожать от необъяснимого страха, когда кто-нибудь тянет меня к себе в ванную сквозь приоткрытую дверь. Или даже просит принести полотенце – белое, махровое. Наконец, ты делаешь так, что меня охватывает тихий ужас при виде беременной женщины рядом. И вот это уже вовсе необъяснимо.

Необъяснимые вещи наполняют меня. То есть, я сам себе не могу их объяснить, не говоря уж о других.

Однажды, угостив мелкую текилой со льдом, я неожиданно нажрался и сам. Кажется, накануне кто-то занес мне полкоробки халявной «саузы» после презентации «Фольксвагена». Это был, конечно, Вася из СМОГа, длинноволосый чувак в кожаных штанах, похожий на ковбоя из «Горбатой Горы», открытый гей и скрытый алкоголик. Он ушел, а полкоробки осталось. Вот его-то халявная «сауза» почти без закуски и сыграла с нами невеселую шутку.

На второй бутылке я ставил ей лучшие песни из моего детства. Из самого позднего детства, когда на Ромиковы доллары я купил видеомагнитофон. Итак, я ставил ей клипы из iTunes , на большом экране: Smells like teen spirit с тобой, мой белокурый ангел, в главной роли. Или еще: как взрослый лысеющий парень вспоминает первую любовь, девушку с шотландским именем Kayleigh . И еще одну странную песню Bjork . Вот, – говорил я ей. Это все – я. И здесь, и здесь, и даже здесь. Понимаешь?

Она не понимала. «Любимый, – говорила она. – Ты такой смешной, ага. Как можно было это слушать, вообще какая-то древность, восьмидесятые». Я не спорил. «А что тебе поставить?» – спросил я. Она беззаботно улыбнулась, пожала плечами. «Ну-у, давай что-нибудь… где тупо весело… где, помнишь, девчонка своему парню, диджею, подсыпала слабительное? – тут она наморщила лоб, поглядела на меня. – Или нет. Ладно. Давай лучше что-нибудь из твоего времени. Что-нибудь грустное-грустное. Помнишь этот старый клип, с розочкой?»

Спьяну я даже не врубился, о чем она. А она пошарила в списке и нашла – Ника Кейва и эту тетку, Кайли, – и их убийственную балладу про Дикую Розу.

Где он топит девушку в ручье. Предварительно огревши по голове камнем. А она описывает впечатления.

Я попробовал встать на ноги и снова сел.

Заскрежетал зубами.

А потом выложил мелкой все, сбиваясь и глотая слезы.

Я говорил долго. Будто исповедовался. Поднимался на ноги, пошатываясь, прохаживался по комнате. Едва не обрушил плазменную панель. То и дело наливал (только себе) и глотал эту дрянь, зажмурясь, как водку. Я рассказал даже про Лидию, смеясь сквозь слезы и качая головой. Про то, как принудительно лишился девственности. Не дошел только до Ромика.

Да, она слушала внимательно. На глазах у нее блестели слезинки. Я почти любил ее в эту минуту. Да что там: действительно любил. Как никогда и никого. Маленькую нежную девочку из Сызрани.

Она облизнула губы.

«Я так люблю тебя, – сказала она тихонько. – Мне так хорошо с тобой. Ты… мой Любимый».

Я был почти счастлив.

Уселся рядом. Взял ее за руку.

«Я тоже тебя очень, очень…» – начал я.

Она уронила голову мне на плечо. Закашлялась. И ее вырвало.

Едва не взвыв, я вскочил с дивана. Стягивая на ходу Пола Смита, вписался в дверной косяк.

Никогда, повторял я. Никогда больше.

* * *

Ладно, думаю я. Пора заканчивать с рефлексией. Пора заканчивать с амплуа печального клоуна.

Просто войти и поговорить.

Мне уже предоставлена новая жилплощадь. А мелкая взята на иждивение вместо. Какое циничное благородство.

А ты как полагаешь, мой ангел?

Зря ты молчишь.

Мамочка умна и проницательна, этого у нее не отнимешь. Но лично я думаю, что это настоящее паскудство: знать все обо всем и не подавать виду. Плести интригу. Собирать пасьянс из живых людей. Рассматривать каждую карту, размышлять, ставить на место.

Удивительная низость.

А Мелкая? Тут я вообще молчу. Как легко она вписалась на содержание. Пустила слезу? Или – чего там, – кажется, ее вырвало старухе на передник?

Это она умеет.

Суки. Бессовестные суки. Представляю себе их разговоры.

Они перемыли каждую мою косточку, это стопудово. Я теперь, как скелет в лаборантской. Белый и блестящий. Меня можно показывать школоте, дергать меня за руки и заставлять щелкать зубами, ибо челюсть у меня на пружинке. Слышишь, мой ангел? У меня и вправду зубы стучат.

И рука тоже дрожит. Ничего, сейчас я вам устрою. Сейчас войду и скажу что-нибудь убийственно-саркастичное. Типа того: приветствую вас, уважаемые!

Погоди, надо вставить ключ.

* * *

Я просто охренел. Я взбесился. Они все издеваются надо мной. Просто издеваются. Меня выставили на посмешище, и кто? Похотливая старуха и маленькая сучка, которая только и знала, что плющиться по чужим постелям! Она еще шутит надо мной. Недолет! Я знаю, что она имеет в виду. Я – недолетчик. Недо-Сент-Экзюпери, мать его. Недописатель, недожурналист. Недомужик.

Да, я метнул в нее стакан. Все слышали? Все видели? Я – шизофреник. Я урод. У меня «не все дома».

Зато у вас все тут, в наличии. Всем хорошо, все счастливы. Все абсолютно зд… здоровы.

З-зубы стучат о край бокала. Это Алексей дает мне попить воды. Обыкновенной холодной воды из-под крана.

Странно. Это помогает.

– Послушайте, Алексей, – говорю я, не глядя на него. – В общем, не обращайте внимания. У меня… определенные сложности. Нервы на пределе.

–  Shit happens , – говорит он дипломатично. А сам тоже не глядит на меня. Находится где-то позади, вне пределов видимости. Стоит, прислоняясь к дверному косяку – вроде он здесь, а вроде и нет. Деликатный парень, думаю я.

– Даже не знаю, – говорю я. – Может, мне лучше уйти, пока они…

Пока они меня не выгнали, – это я произношу про себя.

Я так и слышу, как этот деликатный Алексей деликатно улыбается:

– Может быть, перейдем на «ты»?

– Не вопрос, – откликаюсь я грубовато. Но не оборачиваюсь.

Я по памяти представляю себе его внешность: длинные волосы и длинные ресницы. И деликатные карие глаза. Нет, не в мамочку он пошел, не в Мамочку.

К этому времени я – уже в прихожей. Осталось всего-то – неслышно отворить дверь и свалить отсюда. И не оглядываться.

– Оставайся, – вдруг просит этот Лешка. – Ну что я тут один… с этими бабами.

Мне почему-то смешно от таких его слов. Он снова оказывается позади, на расстоянии шага, будто закрывает мне путь к двери. Я поднимаю глаза и вижу его в зеркале.

Он смотрит на меня.

А потом говорит – почему-то сбивчиво и как-то не вполне по-русски, будто повторно забыл родной язык после своей Германии:

– Тебе не надо думать, что я… честносердечно, я не сразу хотел ехать в Россию. Я хотел жить в Праге, до Нового года, и после… ты помнишь наш разговор? По телефону?

Я не свожу с него глаз. Точнее, с его отражения в зеркале.

Помню ли я наш разговор. Да. Помню. Я сперва прикинулся шлангом, думал, что это не он звонит, а мелкая. «Это Алексей», – представился он. А потом спросил: не я ли это? – и назвал мое имя. Он не просил ничего объяснять – кто я и что я делаю в квартире его матери. Как будто знал. А может, и не знал.

– Я тогда думал… – говорит он. – Я тогда подумал, что у тебя красивый голос. Что ты не зря нравился… маме… Я хотел посмотреть, какой ты есть.

Мгновенное понимание прошивает мой мозг наподобие электрического разряда.

А он опускает ресницы. И опять говорит – очень тихо.

– И еще… только не смейся… Я почему-то думал, что очень давно тебя уже видел. Так не могло быть, я знаю. Мне просто казалось. Я с детства мечтал, что у меня есть… как это… аватар, да? Нет, не аватар, здесь другое. Двойник. Такой же, но очень далеко. А иногда я думал: вот, может быть, ты нуждаешься в поддержке… может, ты тоже один, как я… может, тебе плохо… и вот я смогу тебе помочь. Я хотел быть как бы твой… как это по-русски… ангел-хранитель…

Мне показалось, что он бредит. Или что бредим мы оба. Я вытянул руку и накрыл ладонью его лицо в зеркале. Почти целиком.

– Тебя нет, – сказал я. – Я же тебя придумал.

Все-таки вискарь бродил в моих жилах, и стакана холодной воды явно было мало, чтобы…

– Вот же я, – отозвался ты еле слышно.

Я обернулся, но ты не исчез.

Нет, правильнее так: я все еще оборачиваюсь. А ты не исчезаешь. Ты все еще делаешь шаг мне навстречу. И это мгновение я хотел бы сделать бесконечным.

* * *

Но есть вещи, неповторимые, как смерть. Теперь-то я знаю точно, мой ангел. Ты открыл мне.

Нет. Если быть точным – я сам открыл, своим ключом. Отворил дверь и сказал какую-то пошлость – здравствуйте, уважаемая, и все такое.

Теперь эта дверь захлопнулась, и я спускаюсь по ступенькам, неторопливо и невозмутимо. Несколько лестничных пролетов – и я выберусь в застывший московский ад, заледеневший в своем убожестве. Еще бы: в нем ведь не было тебя.

Баммм! Это кончилась прежняя жизнь.

Мерзкая слякоть хлюпает под ногами. Нет, прямо сейчас весна не начнется, на это надежды нет. Но всегда можно устроить генеральную репетицию. Repeat : все повторяется.

Для этого всего-то – зайти в знакомый магазин. Купить что-нибудь символичное. Пиво с сисястыми телками на этикетке, и чоризо, и теперь уже точно – «Эстреллу». Улыбнуться кассирше с бейджиком «Любовь».

Любовь – это странная вещь. Взятое ниоткуда счастье, когда ты уже и не надеялся, родившееся из холодного пустого пространства между нами, как шаровая молния. Мы дотронулись до нее руками, и она взорвалась безумным фейерверком. Чудным китайским огненным драконом. Боже, как глупо. Но я, кажется, счастлив.

Теперь всего-то и осталось – набрать твой номер, мой ангел.

Борис Ливанов Записки из «органов»

Метель

Метели в Мурманске довольно обычное явление. Иногда закрутит так, что руку протянешь – и ее уже не видно. В одну такую метель попал однажды сотрудник уголовного розыска. В тот зимний день у одного из коллег нашего героя был день рождения. Отмечать праздник начали еще в отделе. Потом переместились в чью-то квартиру.

Пока продолжался праздник, на улице разыгралась нешуточная метель. За каких-то три-четыре часа на улице стало не видно ни зги. Наш герой жил не так уж и далеко от квартиры, где праздновался день рождения. В обычный день около 15 минут неторопливого хода. Правда, в непогоду этот же путь мог затянуться на долгие часы. Но оперативник твердо решил идти домой.

Выйдя на улицу, смельчак сразу пожалел о своем поступке, но обратно не вернулся. Кое-как сориентировавшись в пространстве, двинулся к дому. Ему нужно было найти тропинку, которая проходила через территорию автобазы.

Наконец он ее вроде бы нашел и свернул. Идти сразу стало гораздо тяжелее, но опер упорно продолжал двигаться вперед. В какой то момент он понял, что заблудился. Попытался выйти на дорогу по своим же следам, но у него и это не получилось.

Часа через полтора безуспешных блужданий несчастный понял, что, несмотря на большое количество выпитого, он начинает замерзать. Очень захотелось присесть в снег и отдохнуть. Но тут у милиционера прорезались профессиональные навыки. Даже в затуманенном спиртным мозгу прорезалась ясная мысль, что отдыхать в снегу не стоит ни в коем случае. Слишком уж часто он сам выезжал на трупы замерзших точно таким же образом бомжей и просто пьяных людей. Вроде присел передохнуть, уснул и больше уже не проснулся.

Опер взял себя в руки и продолжил путь. Но теперь он пытался найти хоть какое-то укрытие, где не будет мести метель и где можно будет передохнуть и перекурить. Вскоре он наткнулся на стену и пошел вдоль нее. Завернув за угол, милиционер наткнулся на дверь. Ощупав ее, обнаружил, что замка нет. Хотя имеются петли для него. Оперативник подергал дверь. Та поддалась, но мешал снег. Еще 15—20 минут работы ногами и руками – и дверь наконец поддалась.

Милиционер зашел внутрь. Во время разгребания снега он даже согрелся, но очень хотелось присесть и покурить. В помещении царил мрак, поиски выключателя результатов не принесли. Страдалец зажег зажигалку, но та давала слишком уж мало света. Опер добрел до стены, присел и закурил. В отсвете от огонька сигареты ему удалось рассмотреть какие-то столы. «Я же на территории автобазы, – вспомнил милиционер, – наверное, какая-то мастерская».

Немного посидев у стены и согревшись, опер закемарил и стал клониться на бок. Но ему уже было по фигу. Сознание того, что в помещении далеко не так холодно, как снаружи, сыграло свою роль, и милиционер не стал противиться сну. Пошарив вокруг рукой, он наткнулся на какую-то одежду.

Ощупав довольно приличную кучку тряпок, он решил, что это спецовки. Накрутив на себя как можно больше одежды, прижался к теплой стене и наконец уснул.

Проснулся он от шума за дверью. Прислушавшись, понял, что там расчищают снег. Опер освободился от импровизированного одеяла и встал. Дверь начала приоткрываться, в щель проник дневной свет. Милиционер двинулся навстречу.

Когда дверь открылась, он был возле самого выхода и постарался изобразить самую дружелюбную мину на лице. Дабы его не приняли за воришку. В дверь протиснулась фигура в белом халате. Фигура протянула руку куда-то вбок и зажгла свет. Милиционер зажмурился и… услышал истошный крик, а потом звук упавшего тела.

Когда наконец глаза оперативника привыкли к свету, он увидел перед самой дверью женщину, одетую в белый халат поверх пальто. Милиционер присел рядом, нащупал пульс. Женщина была в обмороке. Он похлопал ее по щекам. Бесполезно. Решил пойти позвать на помощь.

Выйдя из «спальни», милиционер огляделся и понял, что он вовсе не на территории автобазы. Жуткое похмелье мешало работе мысли, а женщина нуждалась в помощи. Но тут он обнаружил метрах в десяти мужика, расчищавшего снег.

– Слышь, мужик, – закричал опер, – не подскажешь…

Договорить он не успел. Мужик оглянулся на голос, глаза его округлились, а потом, выронив лопату, он с криком бросился в неизвестном направлении.

– Да что с ними со всеми такое? – удивился милиционер и оглянулся, пытаясь определить, куда же ему идти.

Вскоре он догадался, что забрел на территорию областной больницы, которая находилась невдалеке от автобазы. А потом сообразил и что это было за помещение, в котором он спал. Это был морг…

– Неудивительно, что все от меня так шарахаются, – пробормотал милиционер.

– Мужчина, с вами все в порядке? – осторожно спросил женский голос.

Опер оглянулся и обнаружил женщину в форменной одежде сотрудников «скорой».

– Да, спасибо.

– Но у вас кровь на лице.

– Какая кровь? – удивился милиционер.

Женщина вытащила из кармана зеркало и передала собеседнику. Тот глянул на себя и ужаснулся – все лицо было в запекшейся крови. Оперативник зачерпнул снега и стал «умываться». Вскоре ему удалось оттереть кровь. Врач внимательно посмотрела на лицо и проговорила:

– Действительно, ран нет. А вы кто?

Милиционер представился и тут вспомнил, что на пороге морга лежит еще одна сотрудница больницы. О чем не замедлил сообщить. Женщина поспешила к новой пациентке, опер последовал за ней. Пока врач хлопотала над потерявшей сознание, милиционер осмотрелся при свете. В морге действительно стояли несколько каталок, которые он и принял за столы. А в углу, где он провел ночь, была свалена одежда от трупов, которые доставили накануне.

– Скорее всего, я, когда спал, укрылся какой-то окровавленной тряпкой и дыханием растопил замерзшую кровь. Вот меня и приняли за ожившего покойника, – милиционер заканчивал рассказ о своих похождениях под характерные хрюкающие звуки. Эти звуки издавали его коллеги, которые обычным образом смеяться уже не могли.

С башмаком наперевес

В конце 80-х годов в некоторых регионах вышло «примечательное» распоряжение руководства местных УВД. Согласно этому приказу, патрульные милиционеры и сотрудники вневедомственной охраны, отправляясь в квартиру на семейный скандал, обязаны были… оставлять автоматы и пистолеты в машине, «чтобы не пугать мирных жителей видом боевого оружия». Впрочем, после нижеописанного случая приказ быстренько отменили.

В те благословенные времена семейные скандалы были наиболее частыми происшествиями. Это сегодня семейных буянов чаще всего посылают к… участковому (в лучшем случае). А 15—20 лет назад на такие вызовы милиционеры обязаны были реагировать со всем вниманием и усердием.

Получив очередной вызов на семейный скандал, наряд ОВО уже привычно разоружился и, оставив шофера охранять арсенал из двух автоматов и пистолетов, поднялся в квартиру. Дверь открыла женщина, сразу же юркнувшая на кухню и оставившая представителей власти разбираться с мужем. А тот не заставил себя долго ждать и вышел сам. Мужик, судя по выражению глаз, был в состоянии «море по колено», а в руках держал охотничье ружье.

На раздумья у милиционеров времени не было. Шедший впереди сделал первое, что ему пришло в голову: сдернув с ноги туфлю (благо дело было летом), он запустил ею в вооруженного ружьем мужика. И попал весьма метко – каблук врезался прямо в переносицу, и мужик, выронив ружье, свалился замертво.

«Убил!» – с ужасом подумал овощник и бросился к мужику. К счастью, буян был просто без сознания, хотя каблук и рассек ему переносицу, а по полу уже разливалась лужица крови из носа. Милиционер облегченно перевел дух, подобрал туфлю и стал разгибаться. И в этот момент в бой вступила женщина. С криком: «Ироды, почто кормильца загубили?!» – она опустила на затылок поднимавшегося милиционера чугунную сковородку. Тот без звука опустился рядышком с поверженным хозяином квартиры.

Неизвестно, к какому финалу привела бы месть обезумевшей супруги, которая, не желая останавливаться, уже повторно замахивалась сковородкой на голову обидчика, но в этот момент очнулся слегка обалдевший от быстроты развития событий второй милиционер. Он без церемоний разоружил женщину, приковал ее к батарее и вызвал «скорую».

Врачи констатировали у обоих мужиков сотрясение мозга, женщину милиционер простил (все-таки мать двоих детей), а идиотский приказ был отменен.

Тайна закрытой комнаты

Произошла эта история в недалеком, но таком теплом и спокойном прошлом. Когда о «заказухах», украденных миллиардах, преступных сообществах, да и о наркотиках никто и слыхом не слыхивал. В те времена (хоть и прошло всего каких-то 15—20 лет, а как будто лет сто – двести!) убийство человека еще было из ряда вон выходящим случаем, и на подобные происшествия выезжало все руководство Управления внутренних дел. Чтобы проникнуться этой историей, необходимо отправиться в Мурманск года этак 85-го.

В Мурманске до сих пор еще остались в некоторых районах деревянные двухэтажки, которые строили сразу после войны. Эти домики на 6 квартир, по 3 на каждом этаже, строили как временное жилье для восстанавливавших город после войны. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. В общем, подобные двухэтажки и до сих пор еще попадаются в Мурманске. А так как ванные комнаты в тех квартирах предусмотрены не были, но зато имели место огромные кухни, то именно на кухнях в таких квартирах и ставили ванны.

В одном таком доме, в одной из квартир на втором этаже, загуляли двое моряков дальнего плавания и хозяйка квартиры. Загуляли весьма плотно, на несколько дней, с большим количеством водки, пива, коньяка и т. д. Подобный загул не мог не кончиться чем-нибудь этаким. А в милицию обращаться вроде бы и не с чем: ведь пока ничего не произошло. Но соседи со страхом ждали, что же последует впоследствии, и молились – лишь бы не пожар. Деревянный дом мог сгореть в течение нескольких минут. И когда соседи снизу от «загулявшей» квартиры вдруг обнаружили, что на кухне у них сверху течет вода, они даже обрадовались.

Первым делом вызвали аварийку. Те приехали, позвонили в двери. Никто не открыл. А к этому времени соседи уже дозвонились до милиции, и на место происшествия послали дежурного участкового. Именно он должен был придать вес и законность слесарям, собирающимся выламывать дверь в квартиру – воду-то перекрыть надо, а хозяева не отвечают. Приезжает участковый, слесаря в считаные секунды выносят дверь, все вместе (включая соседей) заходят на кухню и тут…

В ванне, которая, как и у всех жителей этого дома, стоит на кухне, лежит труп. Из многочисленных, как определил участковый, ножевых ранений у него течет кровь, смешивается с включенной водой и стекает к соседям вниз. Участковый на всякий случай потряс лежащего в ванне, попытался нащупать пульс, но ничего не получилось. Милиционер выгнал из кухни соседей (слесаря к тому времени закрыли кран под ванной, специально не трогая вентиль на кране, чтобы не стереть отпечатки пальцев), постучал в двери обеих комнат, оказавшихся закрытыми, не дождался ответа и с тяжелым сердцем вызвал начальство и дежурную бригаду.

Руководство не заставило себя долго ждать. Через каких-то полчаса в коридоре квартиры было тесно от обилия носителей погон с двумя просветами. А вот следственная группа где-то затерялась. «Двухпросветники» толпились в коридоре и на площадке. Каждый из них хотя бы раз попытался достучаться в дверь, которая вела в комнату и была закрыта.

Прошло еще какое-то время, и вдруг в комнате послышалось движение и голоса. В дверь сразу же стали барабанить, и вскоре она открылась. В проеме стояла моложавая женщина с всклокоченными волосами и мутным взглядом.

– А вам, собственно, чего? – поинтересовалась она.

В популярных и доходчивых выражениях ей объяснили, что надо присутствующим, а также что им совсем не надо. В комнату тут же протиснулись несколько человек, и картина происшедшего стала ясна. На кровати спал мужик, на журнальном столике и под ним стояли бутылки из-под водки. В общем, выпили, не поделили бабу…

И в этот момент приехала следственная группа. Однако попасть в квартиру с трупом им не удавалось. В коридоре плотным строем стояли «двухпросветники». Разгонять которых исконным русским средством – матом – было нельзя. Все-таки начальство. И следователь сообразил, спросив громко, чтобы услышали в квартире:

– А где труп?

И тут, неожиданно для всех участников действа, из кухни, где стояла ванна, прозвучало:

– Я здесь.

Присутствующих охватил столбняк, продолжавшийся не меньше минуты. После чего последовало… ну вы сами догадываетесь, к каким перлам нетрадиционной лексики довелось прикоснуться бедным морякам, их подруге и всем соседям.

Гораздо позже, когда оба моряка смогли связно изложить свои мысли, выяснились подробности происшествия. Оказалось, что из-за женщины никто не спорил. Наоборот, дама сама предложила морякам апробировать «шведскую семейку». Чем все трое и занимались несколько суток, отвлекаясь на то, чтобы выпить водки, каковой затарено было просто невероятное количество.

В какой-то момент – никто так и не вспомнил в какой именно – один из мужиков упал с кровати. Да неудачно – прямо на стоявшие у столика пустые бутылки – и поранился. Порезов оказалось много, а кровь никак не останавливалась. И тогда моряк отправился на кухню, набрал ванну, чтобы помыться, и в ней, соответственно, уснул. Впрочем, его собутыльники тоже уснули.

Загадкой осталось, кто и когда закрыл дверь в комнату…

Доктор Слава

Оперативники уголовного розыска районного отделения внутренних дел Ленинграда задержали одного хитроумного преступника. Причем на территории Питера он вроде пока не успел совершить ничего противозаконного. А был объявлен в розыск из другого региона. Где умудрился убежать от милиционеров, уже будучи арестованным.

А случилось это так. Преступника повезли на следственный эксперимент. И по пути обратно арестованный симулировал острый приступ аппендицита. Милиционеры, испугавшись, что могут и не довезти конвоируемого до тюремной больницы живым, остановились у ближайшей больницы. Откуда преступник и убежал, воспользовавшись тем, что врачи выставили за дверь операционной комнаты сопровождающих.

Этот же финт бандит решил проделать и в Ленинграде. Он спокойно дал себя задержать. Флегматично ждал, пока закончится обыск в квартире, которую он снимал. И лишь в машине начал стонать. Он хорошо знал данный район. И когда милицейский «уазик» проезжал мимо больницы, вдруг заорал благим матом.

Как он и ожидал, милиционеры забеспокоились и остановились возле больницы. А стоит сказать, что была глубокая ночь и в больнице находилась лишь дежурная смена. Когда арестованного завели в приемный покой, там были лишь терапевт и медсестра. А по демонстрируемым преступником симптомам здесь требовался диагноз хирурга.

Для полного понимания ситуации нам необходимо описать хирурга, который дежурил в тот день. Звали его Слава, лет ему было чуток за тридцать. Росту он имел около двух метров и весил более 120 кг. И жира в нем не было ни капли. Но даже у таких мощных мужчин бывают моменты, когда усталость буквально валит с ног. К моменту приезда преступника и милиционеров Слава провел две сложные операции и прикорнул в ординаторской.

Только он уснул, как раздался вызов из приемного покоя. Хирурга срочно требовали для оказания помощи больному. Слава, толком не проснувшись, нашарил рукой халат, кое-как надел его, повесил на шею стетоскоп и, протирая глаза, отправился в приемный покой.

– Ну и кому тут нужна помощь? – отчаянно зевая и довольно сердитым голосом (поспать не дали!) спросил доктор Слава.

Арестованный стал белее бумаги и попытался вжаться в угол диванчика. Милиционеры тоже выглядели ошарашенными. И только коллеги доктора вдруг захихикали. Слава удивленно посмотрел на них, и в этот момент раздался отчаянный крик преступника:

– У меня ничего не болит! Я не буду бежать! Везите меня в тюрьму!!!

С этими словами арестованный подорвался с диванчика и бросился к двери, увлекая за собой милиционера, к которому был прикован наручниками. Второй милиционер последовал за ними, нервно оглядываясь на хирурга и шепча про себя что-то типа: «Свят! Свят! Свят!»

– Чего это они? – не понял Слава.

– А ты в зеркало на себя посмотри, – ехидно посоветовала терапевт.

Слава повернулся к зеркалу, несколько секунд разглядывал себя, а потом захохотал. Оказалось, что он спросонья надел уже использованный халат. Который был весь заляпан кровью. А вместо стетоскопа на шее болтался кипятильник. Неудивительно, что, увидев перед собой подобного врача, преступник посчитал за лучшее сесть за решетку. Лишь бы не попасть в его руки.

Стена

Эта история случилась в семидесятых годах в одном из северных городов. Куда наш герой приехал сразу после окончания университета. Стоит сказать, что к тому времени мужчина уже имел опыт работы в милиции, а высшее образование получал без отрыва от производства. После защиты диплома ему предложили уехать на Север, где он должен был стать заместителем начальника уголовного розыска, с перспективой через год возглавить этот самый розыск. Выпускник подумал, да и согласился. Во-первых, просто впечатляющий карьерный рост, а во-вторых, зарплата на Севере СССР была ОЧЕНЬ серьезная. Все-таки «полярки» и коэффициент много прибавляли к общегосударственному окладу. А ко всему прочему, ему пообещали выделить квартиру почти сразу по приезде.

В общем, молодой милиционер согласился. Вербовщики не обманули. К тому времени, когда молодой замначальника розыска более-менее разобрался с текущими делами да познакомился с подчиненными, в городке заканчивалось строительство многоквартирного дома для молодых специалистов. Которых в городок приехало довольно много. В общем, уже через три месяца после приезда милиционер стал счастливым обладателем однокомнатной квартиры. Было всего одно «но», которое выяснилось далеко не сразу. Дело в том, что дом строили срочники стройбата. Со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

В советские времена обустройство личной квартиры было делом довольно хлопотным. Сперва хозяева делали ремонт, с трудом доставая материалы. Потом приобретали мебель и уже из того, что удавалось достать, обставляли квартиру. Само собой, у вновь назначенного на ответственную должность милиционера сразу сделать ремонт времени не было. Да и мебель искать тоже было некогда. Притащил он в квартиру раскладушку, стол, пару стульев, да этим и удовольствовался. Но еще через несколько месяцев у него появилась возможность купить кое-что из мебели. Да и время свободное появилось. Вот и решил наш герой вплотную заняться квартирой.

Собственно, ремонт сделали за один день. Помогли коллеги. Да и что там делать-то было? Побелили потолки, положили плитку в туалете и ванной, поклеили обои. Ну а уже уходя, покрасили полы. Конечно, не евроремонт, но и так квартира стала выглядеть гораздо симпатичнее. Ну а уже после того, как пол высох, завезли мебель.

Через несколько дней милиционер приступил наконец к установке шкафчиков на кухне. Дело это довольно хлопотное: просверлить дырки в стене, вставить чопики, вкрутить шурупы, а уже потом вешать сами ящики. В общем, работа не на один час. Тем более что сверлить бетон допотопными советскими дрелями (без перфоратора и победитовых сверл) было то еще удовольствие. А ведь бетон под воздействием сверла и нагрева еще и спекался. Но технология была отработана. Сверлишь небольшое отверстие, потом специальным долотом, при помощи молотка, пробиваешь спекшийся бетон, затем опять сверлишь. Долго, но другого выхода нет.

Милиционер вздохнул и принялся за дело. Ему надо было сделать как минимум шесть отверстий в стене. Он уже заканчивал, когда обратил внимание на то, что стена как-то странно подрагивает. Милиционер забеспокоился, но не сильно. Взял в руки молоток, долото, которым пробивал дырки, размахнулся и от души врезал по долоту.

Дальнейшее показалось милиционеру страшным сном. Стена, которая казалась незыблемой, медленно накренилась и… рухнула.

Перед ошарашенным милиционером предстала соседняя квартира и не менее ошарашенное лицо молодой женщины. Некоторое время соседи стояли друг напротив друга, ошалело уставившись на рухнувшую стену.

К счастью, в соседней квартире тоже еще не было мебели. Так что масштаб разрушений был не критичным. После того как ступор прошел, милиционер разразился речью, сплошь состоящей из народных выражений. Речь была посвящена строителям. Девушка с той стороны с пониманием посмотрела на милиционера. Ей тоже хотелось сказать нечто подобное, но воспитание не позволяло. А вот обвинять соседа в разрушениях у девушки даже мысли не возникло. Любому было бы ясно, что виноваты как раз строители, а отнюдь не сосед.

Но нужно было как-то решать возникшую проблему. Милиционер вызвал коллег, которые помогли убрать остатки стены. Но что делать дальше? Дом строили в спешке, чтобы обеспечить молодых специалистов жильем. А потому госприемка закрыла глаза на многочисленные огрехи. Милиционер, конечно же, собирался пожаловаться в соответствующие инстанции. Но какой спрос со стройбата? Так что по всему выходило, что устранять порушенное придется самостоятельно.

Милиционер уже выяснил, что его соседка – тоже молодой специалист, приехавшая в новую школу завучем. Не замужем. Так что основная нагрузка ложилась на плечи мужчины. Впрочем, молодой человек был не против.

Собственно, думать особо было не о чем. Необходимо было восстановить стену, а сделать это можно было лишь с помощью кирпичей. Но оказалось, что в северном городке, где почти все строится из бетонных панелей, практически невозможно было достать кирпич. А когда все-таки достали, пришлось искать специалиста по укладке кирпича. В общем, когда все было готово к восстановлению стены, стену восстанавливать уже никто не хотел. Молодым людям, которые уже решили связать себя узами брака, было вполне комфортно в одной (зато очень большой) квартире.

– Вот так с тех пор и живем, вот уже 25 лет, – улыбаясь, заканчивает эту историю главный герой. – И очень благодарны этим, так сказать, строителям за некачественное строительство. Хотя, когда сдавали квартиру, были проблемы, но кому-то из чиновников, видимо, тоже понравились ее габариты, и нас не наказали за несанкционированную перепланировку.

Не рой другому яму сам

Однажды в одном небольшом городе в Северо-Западном округе страны весьма состоятельный бизнесмен обиделся на простого опера из областного управления внутренних дел. Дело-то выеденного яйца не стоило, но бизнесмен решил, что его авторитет пострадал. И решил показать милиционеру, что тот – дерьмо под ногами хозяев жизни.

Возле загородного дома, где проживал бизнесмен, было совершено двойное убийство. Прямо на дороге. Как водится, территорию оцепили для осмотра и поиска улик. Вот коммерсант и не мог проехать к своему дому. Объезжать поселок с другой стороны, как это сделали другие жители элитных домов, бизнесмен почему-то не хотел. Попытался наехать на опера, а тот просто послал наглеца куда подальше и пригрозил прострелить колеса, если коммерсант попытается прорваться силой. Тому пришлось отступить, но на опера он разозлился.

Кому и сколько заплатил бизнесмен, не так уж и важно. Но через неделю оперативника угро арестовала служба собственной безопасности УВД. Навесили статью и посадили в местный СИЗО. Коллеги парня были возмущены подобным отношением, тем более что опер просто выполнял свои обязанности. Попытались апеллировать к начальству, но бесполезно. У руководящих сотрудников МВД в 90-е зачастую корпоративные интересы отходили на задний план, а их место занимали политические и карьерные расклады. И ссориться с одним из самых влиятельных людей области им было не с руки. Коллеги арестованного парня поняли, что их другу никто не поможет. Кроме них самих. Но действовать надо было очень аккуратно. Что в общем-то никого не пугало. Опера очень часто вынуждены работать нестандартно, на грани фола, что называется. Посидели, выпили, покумекали и кое-что придумали.

У каждого нормального опера имеется агентура, то есть люди, так или иначе связанные с миром криминала. Вот эту агентуру и было решено задействовать.

Прошло несколько дней после ареста опера, а у бизнесмена начались мелкие проблемы. Сперва у него вечером прямо от офиса угнали «мерседес». Коммерсант задействовал все связи, и машину вскоре нашли. В каком-то глухом дворе неподалеку от офиса бизнесмена. Однако вид авто имело весьма непрезентабельный. Кузов покарябан, пара стекол выбита, на капоте нацарапаны похабные слова. В общем-то ничего серьезного, привести в порядок можно за несколько дней, но неприятно. Бизнесмен, конечно же, написал заявление, накрутил своих знакомых из УВД. Но заявление рассматривать спустили операм из районного отдела. Те прекрасно знали, как коммерсант обошелся с их коллегой, а потому заявление благополучно легло под сукно.

На следующий день какие-то хулиганы разрисовали краской из баллончиков машину жены бизнесмена. А когда тот примчался на истеричный звонок и проталкивался сквозь толпу любопытных, кто-то виртуозно вытащил у него из внутреннего кармана портмоне со всеми документами. Коммерсант опять в милицию с заявлением. Которое отправилось туда же, что и первое.

На следующий день бизнесмену подсыпали сильнодействующее слабительное в минералку во время делового обеда. В результате он не смог поехать на очень важную встречу и прозевал выгодный контракт. Вечером того же дня неизвестные вырубили электроподстанцию, снабжающую электричеством поселок, в котором жил коммерсант, и уволокли около сотни метров кабеля. Поселок на сутки погрузился в темноту. Коммерсант разъярился и попытался наехать на своих друзей из руководства УВД. Те, в свою очередь, на подчиненных. Оные, честно глядя в глаза начальству, отвечали, что ищут. Но ничего пока найти не могут.

– Ну сами посмотрите, у меня на участке кабели постоянно воруют, вон двадцать заявлений, – округлив глаза, отвечал опер «с земли». – Как найдем, так сразу доложим.

– А что с машинами?

– Подростки похулиганили, отрабатываем контингент.

Начальство прекрасно понимало, что подчиненные врут. Но прямых доказательств не было. Понимали начальники, что подчиненные не рвутся в бой по вполне понятной причине. Посулы и обещания ни к чему не привели. Штатные стукачи сообщали, что действительно ко всем событиям приложили руку друзья арестованного опера, но у каждого на момент совершенного злодеяния имелось железобетонное алиби. И что тут делать? Самим искать? Так разучились давно. Увольнять? А за что? За то, что подростки похулиганили, а бомжи кабель сперли?

А на следующий день на сотовый телефон бизнесмена, номер которого известен был довольно ограниченному кругу лиц, позвонила неизвестная дама. Коммерсант в это время как раз ехал на работу в одной машине с женой. А тут звонок, и из трубки воркующий голосок и слова типа «котик», «милый», «соскучилась» и пр. И ведь жена кое-что услышала. Бизнесмен не понимал, кто это ему звонит, но от скандала это его не уберегло.

А в офисе его ожидал новый сюрприз. На сервер фирмы пришло несколько сотен писем весьма фривольного содержания. Причем адресованы письма были не просто в никуда, а конкретно хозяину фирмы. Придя в ярость от скрываемых подчиненными усмешек, бизнесмен отправился в уголовный розыск (к тому времени он уже тоже начинал догадываться, откуда ноги растут) и попытался устроить скандал.

– Вы понимаете, что я с вами сделаю?!!! – орал он на начальника розыска.

– Понимаю, – кивал начальник. – Только я не понимаю, за что вы со мной что-то делать собираетесь. Вы думаете, я или мои сотрудники имеют отношение к вашим неприятностям? Наверное, и доказательства у вас есть?

– Но вы же ничего не делаете, – насупившись, ответил бизнесмен. Доказательств как раз у него и не было.

– Так пожалуйтесь в службу собственной безопасности, у вас это хорошо получается. Может, они лучше расследуют все случаи и найдут хулиганов.

Бизнесмен еще долго орал, но на начальника розыска эти вопли впечатления не произвели. Как не произвели впечатления и весьма выразительные обещания бизнесмена. Тогда тот попытался наехать на начальников УВД.

– А что ты прикажешь мне делать? – в свою очередь заорал генерал, выслушав истерику бизнесмена. – Уволить всех? А кто работать будет? Да и за что увольнять? К твоим неприятностям ни один из них отношения не имеет!!! Меня за такие действия в Москве по головке не погладят!

– Да пусть они просто работу свою делают!

– Не будут они делать! Я могу попытаться их заставить, но результата не будет! Сделают вид, что поработали, но ничего делать реально не станут! Я-то их знаю!

– Так заставь!

– Как?!!! Ты их друга засадил!!! Нельзя тебе было его трогать!!!

– И что мне прикажешь делать?

– Попытайся договориться, и опера того прикажи отпустить.

– Да чтоб я!!!… Да из-за какого-то чмошника!!!… Да ни в жизнь!!!… Я им еще всем покажу!!!

Домой он приехал в весьма плохом настроении. Впрочем, выпив пару бокалов коньяка, плотно поев и пообщавшись с начальником своей охраны, коммерсант пришел в благодушное настроение. Но ночью его разбудили истошные вопли нескольких десятков котов, неизвестно каким образом собравшихся на его участке.

– Валерьянка, – пояснил начальник охраны.

– А вы куда смотрели?!!! Я же говорил никого не подпускать к дому!

– Никого и не подпускали, просто мальчишки какие-то мимо на великах проезжали, видимо, они и забросили пару флаконов.

Бизнесмен ярился, орал, грозился всех уволить, но сделать ничего не мог. Спать при таком «оркестре-сопровождении» тоже было невозможно. А потому бизнесмен с женой, детьми и охраной вынужден был ехать в гостиницу.

Но и тут поспать не получилось. Какой-то хулиган сообщил по телефону, что гостиница заминирована, и всех постояльцев выгнали на улицу. Звонившего установили почти сразу, но бизнесмен так и не выспался. Наутро он пошел с повинной к начальнику уголовного розыска и сказал, что опера он прикажет освободить, снимет с него все обвинения и извинится.

– Не все в этой жизни решается деньгами, – с законной гордостью и удовлетворением говорил начальник розыска на банкете, посвященном освобождению подчиненного.

Не стоит и говорить, что банкет был весьма богатым на напитки и закуску, а оплачен был тем самым «обиженным» бизнесменом.

Бабушка и трупы

Эта история произошла в середине 90-х годов, когда всевозможные бандитские разборки были непреложным элементом повседневной жизни. В больших городах месяца не проходило, чтобы в морги не поступали трупы бандитов. А так как «новые русские» не стеснялись применять различные виды боевого оружия, вплоть до гранатометов, то тела тех, кому не повезло на разборках, часто напоминали окровавленные куски мяса.

И вот именно в то время в один из отделов внутренних дел Петербурга повадилась шастать одна склочная бабулька. Она относилась к числу тех людей, которые, если хотя бы раз в день не устроят скандала, считают день прожитым зря. Как-то соседи взмолились участковому, чтобы тот приструнил скандалистку и серьезно с ней поговорил. Скандалистка после этого разговора взяла да и написала заявление в прокуратуру. А там как раз очередной месячник чуткого отношения правоохранительных органов к населению. В общем, участковому влепили выговор, а бабулька почувствовала себя настоящей неприкасаемой и стала постоянно захаживать в отдел милиции, требуя несуразных вещей, типа закрыть у ее окон стоянку для автомобилей.

То, что стоянка вполне официальная, а машины там ставят ее собственные соседи, бабульку ничуть не интересовало. У нее-то ведь автомобиля нет, вот пусть и остальные девают машины куда угодно. И ведь не пошлешь ее куда подальше – тут же в прокуратуру жаловаться побежит. Вот и приходилось сотрудникам отдела всячески изворачиваться, теряя драгоценное рабочее время на имитацию бурной деятельности и (что еще хуже) написание всяческих бумажек, свидетельствующих об этой самой «работе». На случай проверки.

А бабулька, видя такое рвение, стала приходить в милицию чуть ли не по три раза на дню. Жалуясь то на ремонт у соседей (в дневное время), то на мамашу с коляской, которая ее чуть не сбила на улице, то на соседа с собакой (породы такса), которая гуляет по улице без намордника. В общем, у сотрудников отдела началась довольно насыщенная жизнь. То, что скандалистка и не собирается останавливаться, было ясно всем. Но как ее остановить?

Выход, как это часто бывает, нашелся совершенно случайно. Однажды бабулька приперлась в отдел довольно поздним вечером. Дежурная смена привычно направила ее к дежурному оперу. А тот только-только приехал из морга, где имел «счастье» наблюдать последствия очередной бандитской разборки. Прошедшей с применением автоматов и подствольных гранатометов. В общем, зрелище такое, что создатели фильмов ужасов удавились бы от зависти. Сидит опер, творит отчет по поводу аж семи криминальных трупов, а тут заявляется скандалистка. С заявлением о том, что все силы милиции необходимо срочно бросить на поимку злодея, который помочился у ее окон. И тут опера осенило.

– Вы абсолютно правы, – серьезно заявил он бабульке, – с этим явлением необходимо бороться всеми силами. Я немедленно возбуждаю дело по статье о хулиганстве, и мы обязательно найдем этого нехорошего человека. Только опишите его поподробнее.

Бабулька с важным видом стала описывать хулигана: темная одежда, роста примерно от 170 до 190 см, волосы темные, а плечи во какие (раздвинутые на метр руки).

– Да мы же его знаем! – с энтузиазмом воскликнул опер. – Немедленно едем на опознание!

– Вы его уже арестовали? – недоуменно проблеяла бабулька.

– Ну так он не только перед вашими окнами писал, вот и поплатился.

И повез бабульку… в морг. Где, как уже упоминалось, лежали жертвы бандитской «стрелки». Как только скандалистка увидела первый труп, лежавший на столе без половины черепа, ей сильно поплохело. Однако опер заранее запасся нашатырем и быстро привел бабульку в чувство.

– Нет, так нельзя, – ласково заявил милиционер. – Дело возбуждено, а значит, надо осмотреть всех, кто подпадает под ваше описание. Здесь таких аж семь человек. Так что соберитесь и пошли дальше.

У четвертого трупа бабульке стало реально плохо с сердцем, ей пришлось оказывать медицинскую помощь. Зато после того случая некоторое время отдел милиции жил счастливой жизнью, не омрачаемой ежедневными посещениями скандалистки. Однако милиционеры ее все-таки недооценили. Через пару месяцев она оклемалась и опять стала заходить в отдел. Хоть и не настолько часто, как раньше, но регулярно. Однако теперь милиционеры знали, что нужно делать.

В очередной приход бабульки в отдел на территории как раз образовалась «бытовуха». Мужик по пьяни ножом убил своего собутыльника. Убийцу задержали прямо возле трупа, но сам труп из квартиры увезти еще не успели. Этим обстоятельством опера и воспользовались. Заявив бабульке, что она, как сознательная гражданка, обязана побыть понятой. Та, не подозревая подвоха, преисполнилась важности и согласилась.

Однако, когда ее привели в квартиру, буквально залитую кровью, ей опять поплохело. Впрочем, на этот раз отошла она довольно быстро. Уже через минут десять бабулька поинтересовалась:

– А за что это его так?

– Мы пока не знаем, но вот соседи говорят, что он постоянно жаловался участковому. На соседей, на корешей – да на всех подряд. Ну а вы, наверное, знаете, что стукачей в криминальном мире не любят… Что это с вами?!

Бабульке опять оказали медицинскую помощь и довезли до дома. После того случая в отделе милиции ее больше не видели. А участковый, первым пострадавший от скандалистки, рассказывал, что, завидя его, она тут же включала форсаж и исчезала в неизвестном направлении.

Старушка и киллер

В середине 90-х годов, когда на улицах российских городов можно было частенько услышать выстрелы и взрывы, когда «новые русские» азартно делили между собой страну, как-то незамеченным прошло довольно нетривиальное событие. В одном из городов Центральной России состоялось награждение медалью «За отличие в охране общественного порядка». Вроде бы чего тут такого нетривиального? А дело в том, что награждали 80-летнюю старушку. И не за прошлые заслуги, а за недавно совершенный подвиг.

Нина Васильевна всегда была боевой женщиной. В юности серьезно занималась спортом, была мастером спорта по легкой атлетике. А специализировалась она на метании копья, что немаловажно для нашего рассказа. И хотя каких-то серьезных успехов в спорте не достигла, но навыков, приобретенных в юности, не забывала. Ну и, конечно, занятия спортом определенным образом сформировала ее характер. Она не боялась никого и ничего, посему в советские времена частенько страдала. Но когда советская власть рухнула, оказалась одной из самых яростных активисток коммунистической партии.

И вот как-то она присутствовала на несанкционированном митинге коммунистов. Довольно приличную толпу бабушек и дедушек оцепили сотрудники милиции, но разгонять не спешили. Дело в том, что в прошлый раз, когда разгоняли примерно такой же митинг, милиционеры увлеклись, и кто-то из них вломил дубинкой пожилой женщине. А та возьми да помри в больнице. Поднялся большой шум, и это событие стоило кресла бывшему начальнику областного управления МВД.

Новый начальник управления прибыл на место службы несколько дней назад и сразу распорядился жестких действий в отношении митингующих не предпринимать. А бросить все силы на борьбу с «крышеванием». Что многим очень не понравилось. Вскоре он и сам появился на митинге. Сообщил собравшимся бабушкам и дедушкам, что несанкционированный митинг необходимо прекратить. Но пенсионеры были настроены по-боевому и расходиться не собирались. Более того, они намеревались дать настоящий бой церберам олигархического режима. Но новый начальник к подобному поведению был готов.

Он заранее договорился с пожарной охраной, и те подъехали к митингующим. Митингующие напряглись, потому что получить большим напором водяной струи по телу то еще удовольствие. Но новый начальник не собирался повторять ошибок прежнего. Брандспойты пожарников были направлены вверх, затем по сигналу начальника милицейское оцепление резко пырскнуло в стороны.

А потом на митингующих обрушился ливень, который создали пожарники, направив струю воды таким образом, чтобы напор воды ушел вверх, а потом обрушился на митингующих. Само собой, никто не пострадал, но вымокли пенсионеры моментально.

А так как дело происходило осенью, то большинство митингующих не стали дожидаться, когда они окончательно окоченеют, и бросились по домам переодеваться.

Митинг, таким образом, был разогнан без всяких эксцессов. Но вот Нина Васильевна затаила глубокую обиду. Тем более что она узнала генерала. Он поселился в соседнем с ней доме. Боевая старушка знала, во сколько обычно тот выходит по утрам из подъезда, и именно на этом строился план мести.

Ранним утром Нина Васильевна, опираясь на палочку, вышла из своего подъезда и с удовлетворением осмотрела безлюдный двор. После чего соорудила у подъезда нехитрую ловушку. Взяв толстую леску, она привязала один конец к столбику у крыльца, ну а второй взяла в руку, присев на лавочке, ожидая выхода главного милицейского начальника.

Тот вышел точно по времени. Бабушка резко натянула подготовленную ловушку, дабы ментовский генерал споткнулся и рухнул носом в асфальт. Все так и произошло. Однако одновременно с тем, как генерал стал падать на землю, раздались автоматные очереди. Бабушка резко обернулась, увидела автоматчика и… метнула в него свою палку. Как уже упоминалось, в юности она была специалистом по метанию копья. И те навыки не подвели: обычная палка попала киллеру точно в лоб. И от этого удара он выпал в осадок.

Дальнейшее расследование показало, что если бы не ловушка бабушки и как ее следствие – падение генерала, то его бы просто изрешетили пулями. Более того, в результате броска старушки киллера удалось повязать и выявить заказчиков неудавшегося покушения на милицейского генерала. Спасенный, кстати, оказался человеком весьма благодарным и добился, чтобы бабушка получила государственную награду. С которой она теперь и выходит во двор своего дома, отслеживая потенциальных киллеров. Так что милицейское начальство, проживающее в доме напротив, может быть спокойно: ни террорист, ни киллер через подобный кордон не пройдет!

Случай в лифте

Эта история произошла в середине 90-х годов. В те времена бандиты предпочитали коротко стричься, носить кожаные куртки и спортивные штаны. Некоторые опера тоже выбирали себе такой стиль одежды. И вот в одном из районов Питера случилась серия нападений на девушек в подъездах.

Девушка Катя происходила из интеллигентной семьи, и у нее была, как это называется, тонкая душевная организация. Наслушавшись сплетен про «подъездного маньяка», она стала очень опасаться незнакомых людей при входе в собственный подъезд. Но в то же время у нее была собачка, то ли тойтерьер, то ли китайская хохлатка, – в общем довольно маленькая, но с которой необходимо было иногда гулять. И вот как-то, возвращаясь с прогулки, Катя зашла в подъезд и вызвала лифт. Но когда двери открылись, откуда-то сбоку нарисовался парень бандитского вида и вслед за ней проскользнул в лифт. Катя вжалась в стенку.

А парень, явно заметив, что девушка сильно испугалась, решил разрядить обстановку. Он мило (как ему казалось) улыбнулся, показав несколько вставных железных зубов, и спросил:

– Девочка?

И получил неадекватную реакцию: девушка, закатив глаза, сползла по стенке лифта и сложилась на полу. Через минуту группа оперов и криминалистов, работавших в квартире на седьмом этаже, стала свидетелями примечательной картины. Распахнув дверь ногой, в квартиру ввалился опер, который пошел опрашивать соседей. На руках у него лежало бездыханное женское тело, а следом, повизгивая, семенила гламурная собачка с бантиком.

Вся подноготная выяснилось после того, как девушку удалось привести в чувство. Она рассказала про «подъездного маньяка», действующего в их районе, и заявила, что приняла сотрудника милиции за насильника.

– Ну то, что Игорек у нас на бандюгана похож, так с этим никто не спорит, – заявил старший из оперов. – А чего вы в обморок-то грохнулись? Неужели он настолько страшный?

– Да нет, – кинув взгляд на Игорька, ответила Катя. – Сейчас гляжу и вроде вполне симпатичный. Но он в лифте спросил – девственница ли я – и потому я подумала, что он маньяк-насильник.

– Да когда это я вашей девственностью интересовался? – искренне удивился Игорь.

– Ну вы же спросили, девочка ли я.

– Да я про собаку спрашивал!!!

В общем, бригада оперов и криминалистов совместно с Катей и ее собачкой еще долго хохотали над случившимся. А через несколько месяцев этот случай опять вспоминали. На свадьбе Кати и Игоря.

«Божий одуванчик» и однорукий бандит

Несколько лет назад в Кировском суде Петербурга слушалось тривиальное, по нынешним жестоким временам, уголовное дело. Двое молодых отморозков ограбили 80-летнюю бабушку. Подобные дела в районных судах рассматриваются в день по нескольку штук, и при судебных слушаниях уже складывается определенный порядок: вначале зачитывают обвинительное заключение, потом опрашивают свидетелей, потом подсудимых, затем потерпевшую. Короткий перерыв, прения, последнее слово и приговор.

На этот раз судья вдруг поломала заведенный порядок. Случилось это после того, как во время оглашения обвинительного заключения была озвучена сумма отобранных у бабушки денег – 24 тысячи рублей. Судья, которая до этого лишь просмотрела дело и не обратила внимания на сумму ущерба, решила в первую очередь допросить потерпевшую. Бабушку вызвали к свидетельской трибуне и даже, в качестве исключения и ввиду пожилого возраста, предложили давать показания сидя, а не стоя.

Бабушка основательно угнездилась и начала:

– За день до случившегося я, как всегда, слушала утром радио, и там передавали гороскоп, – участники процесса поскучнели, подумав, что бабушка в твердом маразме, да еще страдает от недостатка общения и теперь решила отыграться на полную катушку – подробно рассказать всю свою жизнь. Однако продолжение оказалось намного интересней. – И в том гороскопе сказали, что сегодня Козерогам повезет в азартных играх. А я ведь как раз Козерог! У меня до пенсии оставались деньги, я взяла 200 рублей и пошла к игровым автоматам у станции метро. Там я стала играть в «однорукого бандита».

К этому времени прокурор, судья, заседатели и адвокаты, слушавшие очень внимательно, не выдержали и засмеялись. Оно и понятно, услышать из уст «божьего одуванчика», подвергшегося нападению, подобное словосочетание (однорукий бандит) – это дорогого стоит. Впрочем, перед бабушкой тут же извинились и попросили продолжать.

– Так вот, я стала играть в «однорукого бандита», – продолжала потерпевшая, – сперва мне не везло. Но потом я кинула жетон, нажала на ручку, и вокруг все замигало, закричало. Я даже испугалась.

В общем, бабушка сняла джекпот, который составил 54 тысячи рублей. Всей суммы у кассира не оказалось, и бабушке выдали 30 тысяч наличным, а на остальные дали расписку, которую можно было поменять на деньги на следующий день. Счастливая бабушка ушла, а среди завсегдатаев игровых автоматов прокатился слух о бабушке, впервые пришедшей поиграть и сорвавшей джекпот. Сумма выигрыша достигла заоблачных высот. Большинство слышавших эту историю радовались за бабулю или просто не верили в рассказы. Но нашлись двое отморозков, которые не только поверили в рассказ, но и были свидетелями выдачи бабушке расписки. На следующий день они заняли позицию у зала автоматов и дождались бабушку. Проводили до подъезда, и… бабушка лишилась денег.

Стоит заметить, что прогулять все отобранные у бабушки деньги разбойники (а им вменили разбойное нападение) не успели. Их задержали буквально на следующий день, прямо на квартире, где молодцы отмечали «удачное» дело. А судья, дождавшись конца рассказа потерпевшей, еле удержалась, чтобы не спросить: ЧТО Ж ВЫ, БАБУШКА, НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ГОРОСКОП НЕ СЛУШАЛИ?!!

8 Марта в СИЗО

Перед каждым праздником, будь то Новый год, 23 февраля, 1 Мая или 8 Марта, в милиции, как и в конторах любой иной сферы деятельности, наблюдается предпраздничная суета. Сотрудники подразделений перед праздником все больше думают: как и с кем праздновать, чем накрывать стол и где купить спиртное подешевле. От подобной суеты и дум иногда случаются весьма пикантные казусы.

В одном из следственных изоляторов Питера, как и во всей стране, 7 марта царила предпраздничная суета. Однако работа продолжалась в обычном режиме: в СИЗО принимались новые жильцы, проверялись передачи, шли допросы подозреваемых. Но ближе к вечеру все подуспокоилось. И тут опера одного из отделов привозят подозреваемого в серии квартирных краж.

Подозреваемого, 18 лет от роду, звали Юлий. И фамилия была украинская, то есть заканчивалась на «о». Опера быстренько сдали задержанного дежурной смене СИЗО и смылись. А дежурные тоже торопились за праздничный стол и постарались побыстрее закончить процедуру приемки клиента. Его быстренько обыскали, прощупали одежду, ну и т. д. И отправили на дезинфекцию. А когда парнишку (с весьма, надо сказать, миловидным личиком) осмотрел врач, и тот вернулся в дежурную часть, там как раз была в разгаре пересменка.

Между старой и новой сменой произошла небольшая перебранка по поводу того, кто будет оформлять клиента в камеру. Победили отдежурившие свою смену. Пожелав коллегам успехов, «старые» смылись домой. Новый дежурный наискось просмотрел документы вновь прибывшего, прочитал имя и фамилию и… отправил того в женскую камеру.

Ошибка выяснилась лишь после праздников. Когда в первый рабочий день в СИЗО пришел следователь – допрашивать воришку по имени Юлий.

– А у нас такого нет, – посмотрев документы, заявил служащий СИЗО.

– Как нет? – удивился следак, самолично выписывавший ордер на арест. – Его к вам 7 марта должны были доставить.

– Ну да, – еще раз просмотрев документы, кивнул служащий, – 7 марта была доставлена Юлия Б…о, подозревается по 158-й (кража), постановление о задержании выписано следователем… – И тут до дежурного начинает кое-что доходить: фамилия следака на ордере полностью соответствовала той, что была написана на удостоверении стоявшего перед ним.

– Погоди секунду, – попросил дежурный по СИЗО, – мы, по-моему, тут ТАКОЕ вытворили…

Оставив обалдевшего следователя в дежурке, служащий СИЗО бросился куда-то внутрь изолятора.

Доставать парнишку из женской камеры пришлось чуть ли не со спецназом. Очень уж не хотели дамы отдавать столь нежданную удачу.

– Вы же сами сказали, что это нам подарок на 8 Марта! – орали арестованные женщины. – А у нас еще не все успели «наесться» подарочком!

– Это кто это вам сказал про подарок? – заинтересовался дежурный по СИЗО.

– Так 7-го, как привели, втолкнули и сказали: «С 8 Марта».

И только когда начальник оперчасти пригрозил вызвать группу быстрого реагирования при СИЗО, а самих женщин отжать от двери брандспойтом, парня отпустили. Впрочем, сам воришка тоже не очень-то спешил покидать «цветник», но пришлось подчиниться.

Кстати, о таком грубейшем нарушении содержания арестованных высокому начальству не было известно еще очень долго после столь замечательного для отдельно взятой камеры Женского дня.

Из прокуратуры с голой задницей

Эта история произошла до 1996 года, то есть до принятия нового Уголовного кодекса. В прошлом кодексе еще не было таких статей, как «побои» или «угроза убийством». А потому к семейным скандалистам вообще никаких мер законного порядка применимо не было. Вот и измывались различные семейные тираны над своими женами и детьми фактически безнаказанно. Впрочем, иногда наказание они все-таки получали.

Несмотря на то что в стране вовсю начиналась разруха, кое-где еще умудрялись ремонтировать государственные учреждения. Вот и в одной из районных прокуратур Петербурга решили сделать косметический ремонт. Происходило это так: следаки освобождали пару комнат, бригада из четырех человек выносила из них мебель или просто сдвигала в центр, после чего белили да красили. А старшим над ремонтниками был подполковник в отставке, которого все называли Степаныч. Ну о-о-очень представительный мужчина.

И вот как-то дело двигалось уже к вечеру, работа на сегодняшний день была выполнена, ремонтники переоделись в цивильное. Но уйти не успели, в этот момент в кабинет влетела зареванная женщина с криками:

– Да найдется ли управа на этого изверга?!

Степаныч не растерялся, усадил женщину на стул, вытащил из стола бутылку водки, налил ей на пару пальцев в стакан, заставил выпить. После того как та немного успокоилась, заявил:

– Вы не обращайте внимания, у нас тут ремонт. А что у вас случилось?

А случилась тривиальная вещь. Муж в очередной раз откинулся и стал зажигать. Быстрый опрос женщины расставил все по своим местам. Мужик у нее хоть и уголовник, но типичный «баклан». Пьяные драки, мелкие кражи, хулиганство. На зоне таких даже «мужиками» не считают. Это последняя стадия, когда до «петуха» один шаг. Но на воле герой! Особенно с теми, кто отпора дать не может: с женой и детьми.

По мере того как женщина рассказывала, Степаныч мрачнел все больше. И тут в кабинет вламывается типичный алкаш. С криками:

– Где эта стерва?! Я ей покажу, как на меня прокурору жаловаться!

Женщина сжалась, но Степаныч среагировал четко:

– А ну пасть заткни! А то я тебе быстро сейчас хулиганку впаяю! За дебош в прокуратуре!

Мужичонка притих. Степаныч успокоил женщину, проводил до выхода, а алкашу приказал сесть и не отсвечивать. Когда Степаныч вернулся, тот уже немного оклемался. Развалился на стуле, нога на ногу. Ну отставник сперва попытался с ним поговорить по душам, но тот только усмехался. А потом прямо заявил:

– Ты меня не лечи, начальник. Статьи у тебя на меня нет. Так что давай отпускай, да пойду я со своей благоверной разбираться.

И этак мерзко ухмыляется. Тут уж Степаныч не выдержал:

– А ну-ка, ребята, держите его!

Коллеги Степаныча с готовностью заломили алкашу руки. А бывший военный ловко расстегнул у мужичка штаны и оголил задницу. Алкаш пытался вырываться и кричать о правах человека. Но не тут-то было. Степаныч достал из шкафа тонкий кожаный собачий поводок (видимо, вещдок) и стал охаживать семейного тирана этим поводком. Когда задница превратилась в сплошной красный кровоподтек, Степаныч остановился. Мужичок к этому времени давно перестал возмущаться, а лишь всхлипывал. Он никак не мог поверить в реальность происходящего. Ну ладно в ментовке бьют, но в прокуратуре!!!

Степаныч, заявив, что если алкаш не успокоится, то «внушения» будут продолжены, отпустил мужичка. Тот подтянул штаны и слинял. Но на этом история не кончилась. На следующий день к ремонтникам зашел районный прокурор. И рассказал, как вчера прямо в кабинет прокурора города непонятным образом прорвался некий алкаш. А у начальства как раз шло совещание.

– Вы представляете, – утирая слезы, выступившие от смеха, рассказывал прокурор, – сидят все районные прокуроры, городской, его замы. И тут вламывается какой-то маргинал и начинает орать, что его в нашей прокуратуре злобно пытали. А в доказательство скидывает штаны и демонстрирует свою красную задницу.

– И что? – заинтересовался Степаныч.

– Да ничего, прокурор ему с ходу пятнадцать суток впаял и отправил восвояси. На меня, правда, смотрел как-то странно. Так что вы больше не проявляйте инициативы, пожалуйста.

Эта история еще долго была очень популярна в правоохранительных органах Питера. А вот алкаш перестал тиранить свою жену и детей. Участковый говорил, что он чуть ли не полгода вообще на улицу боялся выйти и вел себя тише воды ниже травы.

Бабушки-колдуньи

Любой милиционер, работающий в уголовном розыске, просто обязан быть хорошим физиономистом и иметь хотя бы небольшие навыки психиатра. Чтобы распознавать сумасшедших, обивающих пороги отделений милиции с заявлениями о происках инопланетян или испытаний психотронного оружия. Если вовремя не распознать не вполне нормального заявителя, то у сотрудников уголовного розыска могут возникнуть весьма серьезные проблемы. Так получилось с героем нашего повествования.

Заявительница, на вид вполне приличная женщина «бальзаковского» возраста, пришла в милицию ранним утром. Дежурному она сказала, что ее пытались убить, и тот отправил женщину к оперу. А милиционер к тому времени находился на ногах уже больше полутора суток и соображал слабо. Видимо, поэтому он слушал заявительницу не очень внимательно. А думал лишь о том, как бы побыстрее закончить дежурство и поехать домой отсыпаться. В результате он принял заявление, зарегистрировал в журнале и отправился домой.

Когда после законного выходного он вышел на службу, его ждал не очень приятный сюрприз. Начальник отдела орал на него как Ленин на буржуазию, а коллеги ехидничали и смеялись. В конце концов провинившемуся оперу отдали заявление, которое он же и принял, и настоятельно посоветовали очень быстро разобраться с данным делом.

Прочитав заявление женщины, оперативник пришел в ужас. Заявительница подробно описывала, как соседка пыталась убить ее с помощью… черной магии. Ко всему прочему, причиной попытки убийства она называла то, что сама является белым магом, а вот соседка у нее черный маг. С головой у заявительницы было явно не все в порядке, но теперь уже поздно было охать и ахать. Заявление зарегистрировано честь по чести, и требовалось принимать по нему меры.

Милиционер почесал в затылке, ничего не придумал и пошел к подозреваемой. То бишь к черной магине. Та приняла опера приветливо, выслушала сбивчивый рассказ о соседке и… подтвердила почти все. То есть она действительно практикует черную магию и со своей оппоненткой из соседней квартиры, практикующей белую магию, находится в натянутых отношениях. Однако убивать ее не пыталась. Мол, убить соседку она может одним мизинцем. Но это может привлечь ненужное внимание.

Поговорив с соседкой, опер понял, что влип он крепко. Просто выбросить в унитаз заяву он не может. Надо выносить обоснованный отказ в возбуждении уголовного дела. Но именно ОБОСНОВАННЫЙ. Иначе обе «волшебницы» пожалуются в прокуратуру. А тех хлебом не корми, но дай на милиционера уголовное дело завести. Ну или проверками замордовать. Но обоснования в голову опера не приходили. Он взял бутылку водки и пошел обратно в отдел.

Здесь он повинился перед коллегами, выставил на стол водку и попросил помочь составить нормальный отказняк. Опера приняли по соточке и стали думать. В результате родился настоящий шедевр. В частности, в постановлении об отказе в возбуждении уголовного дела было написано:

«В результате проведенного следственного эксперимента установлено, что использование гражданкой Б. черной магии абсолютно установленный факт. Однако используемая Б. энергия не могла нанести гражданке С. существенного вреда, так как практикуемая гражданкой С. белая магия полностью нейтрализовала энергию гражданки Б. В то же время не установлено, что в опытах гражданки Б. присутствовал умысел на совершение убийства, а потому в возбуждении уголовного дела следует отказать».

Обе гражданки были полностью удовлетворены подобным признанием их заслуг в практикуемой магии, а потому жаловаться ни одна из них не стала. Но в прокуратуре и милиции еще долго смеялись, вспоминая данный «шедевр».

Кот-сыщик

Несколько лет назад в одном из районов Ленинградской области задерживали участников преступной группировки. Во время операции был убит сотрудник милиции. Более того, убийце удалось сбежать. И хоть был он известен как облупленный (что неудивительно для человека, четыре раза судимого), поймать его не могли довольно долго. Залег, зараза, где-то на дно. Но к убийцам милиционеров в правоохранительных органах особое отношение. А потому приметы этого бандита внимательно изучали сотрудники милиции не только в Питере и области, но и в других регионах. Ведь вполне возможно, что убийца вдруг засветится где-нибудь в Архангельске или Москве. Так оно и получилось.

Сотрудник уголовного розыска УВД Вологодской области пришел в областную больницу проведать дедушку. И заметил, что в палате появился новенький. Которому недавно сделали операцию на лице.

– Гопники, что ли, избили? – спросил опер у деда.

– Не-а, – весело хмыкнул дед. – Ему соседский кот на лицо прыгнул. Так лицо исполосовал, что часа два зашивали. Мне врач рассказал.

Опер покачал головой и сочувственно посмотрел на больного. И в этот момент тот пошевелился. Одеяло сползло с плеча, и взгляд милиционера уперся в зоновскую татуировку. Опер наморщил лоб: «Где-то я недавно про эту татуировку слышал». Он был опытным сыщиком и знал, что подобные узнавания нельзя оставлять «на потом». Типа само вспомнится.

Милиционер вышел в коридор, прошел к телефону у дежурной сестры и позвонил в отдел. Его «чуйка» подсказывала ему, что о подобной примете он слышал из ориентировок. Через несколько минут он уже знал, что такая же татуировка была у убийцы его коллеги из Ленинградской области. Опер тут же вызвал криминалиста, чтобы тот снял отпечатки пальцев у больного. Пораненный котом уже успел проснуться, но ничего предпринять не мог: его руки уже были прикованы наручниками к ручкам кровати. Так что протестовать против снятия отпечатков он не мог при всем желании. Через пару часов в милиции уже были уверены, что это тот самый бандит.

Опер, который «поймал» убийцу, сидел в коридоре вместе с коллегами, ожидая машину, которая должна была перевезти задержанного в тюремную больницу. И тут к палате подошла какая-то бабушка с пакетом.

– Вы к кому? – спросил бдительный опер.

– Да я к ентому, которого мой кот поцарапал, – испуганно ответила бабушка. – И что такое на него нашло, ума не приложу? Он всегда такой ласковый, а тут ну прям взбесился.

Из дальнейшего разговора милиционеры узнали следующее. Бандит снял квартиру около месяца назад. У него и бабушки балконы отделялись бетонной перегородкой, что вообще-то не мешает общаться тем, кто находится на соседних балконах. Мужчина оказался тихий, не скандалил, а даже если выпивал, то вел себя прилично. На балкон выходил частенько, чтобы покурить. А у бабушки кот тоже любил прохлаждаться на балконе. И как-то он сразу отнесся к новому соседу с подозрением. Очень внимательно его всякий раз разглядывал, но не приближался. Хотя раньше, наоборот, любил знакомиться с соседями.

– А вчерась я как раз сериал смотрела, – заканчивала свой рассказ бабушка. – Ну про вас, милиционеров, только вот название запамятовала. Так Барсик сперва у меня на коленях лежал и тоже смотрел. А потом ушел на балкон. А через минуту я услышала, как он замяукал, а потом сосед заорал. И что на него нашло?..

– Да все нормально, бабуля, – утирая слезы от смеха, успокоил ее опер. – Просто ваш кот оказался сыщиком и поймал опасного преступника. Так что от всего нашего отдела ему благодарность. И скажите, что он любит. Мы обязательно вашего Барсика наградим чем-нибудь вкусным.

Стоматолог с обрезом

Семейный скандал, да еще приправленный изрядной долей алкоголя, – это стихийное бедствие, справиться с которым иногда может только наряд милиции. Правда, патрульно-постовая служба очень не любит разводить по углам бушующих супругов и старается спихнуть это действо на участкового. Ну если уж мужик совсем лыка не вяжет, да еще и мутузит родственников, его могут забрать в медвытрезвитель.

Однажды постовые одного из отделов милиции Питера получили команду проверить адрес:

– Съездите, посмотрите, – приказали из дежурной части, – там женщина говорит, что ее муж убивает.

Пэпээсники пришли по адресу и обнаружили привычную картину. Молодая семья, детей нет, оба подшофе. Мужик вполне отдает отчет в своих действиях. Но вот жена считает иначе. Видимо, до приезда милиции парочка сильно поскандалила и женщина решила отомстить мужу с помощью милиции. Однако милиционеры почему-то забирать благоверного в кутузку не хотели и советовали решать конфликт либо самим, либо с помощью психоаналитика. И не отвлекать правоохранительные органы от службы на страже порядка.

– Так вы не будете его забирать? – уточнила женщина.

– Нет, не будем, – уже поворачиваясь к двери, сообщил старший наряда.

– А у него за батареей обрез спрятан, – заложила жена.

– Обрез? – удивился сержант. – А за какой батареей?

– А вон за той.

Милиционер подошел к батарее и действительно вытащил из-за нее обрез охотничьего ружья. Дело сразу приняло иной оборот. Патрульные вызвали сотрудников уголовного розыска, которые и оформили изъятие по всем правилам. Мужика забрали в отдел, обрез отнесли к экспертам.

Уже в отделе выяснилось, что подозреваемый работает стоматологом. Обрез купил года три назад, сам не зная для чего. Что, кстати, подтвердила и экспертиза: хоть оружие и было годно к стрельбе, но из обреза не стреляли с момента изготовления. Проще говоря, обрезания.

В общем, подумали опера и решили не ломать парню жизнь. Опять же, стоматолог, может, не забудет доброту и поможет, если придется, с зубами. Договорились с экспертом, тот что-то в обрезе сломал и написал заключение о негодности оружия к стрельбе. Уже утром стоматолог сидел в одной из комнат уголовного розыска и похмелялся вместе со спасителями, которые заканчивали дежурство и решили расслабиться.

И в этот момент из дежурки сообщили, что пришла жена стоматолога.

– Чего она хочет? – поинтересовался один из оперов.

– По-моему, она протрезвела и до нее дошло, что она сделала что-то не то.

– Хорошо, проводите ее в кабинет №…, я сейчас подойду.

– Что ты собрался делать? – полюбопытствовал напарник.

– Ты не против, если мы немного поучим твою жену? – обратился опер к стоматологу. – Не волнуйся, ничего мы ей не сделаем, просто побеседуем. Ты, кстати, можешь подождать в соседней комнате, там все прекрасно слышно.

Стоматолог согласился, и опера пошли развлекаться.

Женщина уже ждала в кабинете. Дежурный оказался прав: проснувшись утром, она с ужасом поняла, что ведь мужа-то посадят. И сделала она это своими руками! Быстренько собравшись, женщина ринулась в милицию.

– А что ему теперь будет? – робко поинтересовалась она у оперов.

– Ну давайте вместе посмотрим, – предложил опер, доставая Уголовный кодекс. – Так, статья 222 «незаконное хранение, сбыт и т. д. оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ наказывается лишением свободы до четырех лет».

Женщина ахнула.

– Но это еще не все, – «обрадовал» жену стоматолога милиционер, – вашего мужа будут судить по двум статьям.

– Как это?

– Ну ведь изъят у него обрез, а это плюс к хранению еще и незаконное изготовление. Посмотрим, это статья 223. И тоже до четырех лет. Так что вашему мужу грозит восемь лет лишения свободы.

Женщина была весьма слаба в уголовном праве и не знала, что в России нет полного сложения наказаний, а лишь частичное. Не стали опера объяснять женщине и то, что даже если бы ее муж пошел под суд, то максимум, что бы ему грозило, – это пара лет условно: он ведь ранее не судим, положительные характеристики в таких случаях с работы и с места проживания обеспечат, да и из обреза не то что никого не убивали, но и даже не стреляли. А скорее всего, попал бы стоматолог под очередную амнистию.

Но женщина всего этого не знала и не сомневалась, что милиционеры говорят правду, к тому же подкрепленную статьями из УК.

– А тут ведь написано, что от двух до четырех, – вчитавшись в закон, сообщила женщина.

– Ну получит по минимуму, – кивнул опер, – два и два, всего четыре. Тоже немало.

– Но что же делать?! – воскликнула жена стоматолога.

– А что же тут уже поделаешь? – вздохнул один из оперов. – Документы уже оформлены, экспертиза проведена, сегодня вашего мужа отправят в «Кресты». Можете попробовать добиться свидания.

– Только он вряд ли захочет с вами видеться, – усмехнулся второй милиционер и, покачав головой, чуть тише добавил: – Это же надо, собственного мужа на пятерку без малого на зону определила…

– Да понимаю я все! – уже со слезами на глазах воскликнула женщина. – Ну дура я! Да еще и выпила! Но неужели совсем ничего нельзя сделать?!

– Ну… вообще-то…

Женщина заметно оживилась: в голосе опера она почувствовала надежду.

– Можно попытаться взять на поруки, – продолжил милиционер. – Но есть одно «но». Если в дальнейшем тот, за кого вы поручились, совершит уголовное преступление, то поручитель будет отвечать вместе с ним. Вы готовы пойти на такое?

Женщина замялась. И опер решил поднажать:

– Ну вот… Декабристки за мужьями в Сибирь, а ведь невиноваты были… А тут сама же определила мужа на нары, а когда появилась возможность его оттуда вытащить…

– Я согласна, согласна, – поспешила исправиться женщина. – А что надо делать?

– Вот вам бумага, ручка, пишите. «Президенту России, копия министру внутренних дел Российской Федерации, в Верховный суд, в Государственную думу. Я, такая-то такая, проживающая…, состою в браке с таким-то таким с такого-то числа». Не забудьте указать, в каком загсе регистрировали брак. Напишите номер и серию паспорта, когда выдан. Написали? Теперь далее: «Прошу отпустить из-под стражи под мое поручительство моего мужа такого-то такого. Также прошу освободить мужа от уголовной ответственности за преступления, предусмотренные статьями…» Написали? С новой строки. «Обязуюсь не доводить мужа до состояния, в котором он может совершить правонарушение. То есть не ругать его в том случае, если вернулся домой выпившим. Не запрещать смотреть телепередачи, которые ему нравятся. Не заставлять его делать то, что он не хочет, и всячески потворствовать его желаниям».

– По-моему, это уже как-то слишком, – задумчиво произнесла женщина.

– Вы хотите, чтобы муж не сел на зону? – рявкнул опер, та кивнула. – Ну так пиши и не спрашивай. Это обычная форма поручительства за супруга.

– А что будет, если я, а не он совершу правонарушение? Он тоже будет со мной сидеть?

– Нет, он не обязан отвечать вместе с вами, он же за вас не поручался. Но вот если в правоохранительных органах станет известно, что вы не выполняете пункты поручительства и тем самым провоцируете его на совершение правонарушения, то вас могут подвергнуть штрафу. Так что вы уж постарайтесь, чтобы у нас не было причин усомниться в том, что вы полностью выполняете обещания, изложенные в этом документе. Вы написали? Подпишитесь, поставьте подпись.

– А что теперь? – подписав «поручительство», спросила женщина.

– Сейчас мы с вами спустимся в дежурную часть, зарегистрируем поручительство, и его сразу отправят в Москву. А через часа два ждите вашего мужа дома.

– Так быстро? – удивилась жена стоматолога.

– А чего тянуть, если документ имеется и уже отправлен. У нас в изоляторах и так мест не хватает.

– Ты знаешь, – задумчиво сообщил один из оперов второму, когда жена стоматолога ушла домой, а находящийся в состоянии эйфории стоматолог побежал в магазин за коньяком для благодетелей, – что-то мне захотелось, чтобы моя жена тоже меня в чем-нибудь подставила…

Боевая старушка

Некоторое время назад в одно из районных управлений МВД в Ленинградской области пришел служить молодой милиционер. Это было его первое назначение после школы милиции. Молодой оперуполномоченный был настроен быстро проявить себя и задержать какого-нибудь маньяка или, на худой конец, бандита. Но более опытные коллеги не торопились предоставлять новичку такой шанс.

В тот день так получилось, что все сотрудники уголовного розыска разбежались по каким-то делам. В отделе оставили лишь молодого сотрудника, дабы тот отвечал на телефонные звонки. И надо же было такому случиться, что именно в это время в розыск прибежал избитый парень. Молодой опер его знал – это был брат одного из его коллег.

– Ты представляешь, пошел в магазин, а на меня прямо возле него напали, – возмущенно рассказывал потерпевший. – Средь бела дня! Но самое главное, я знаю одного из них! И даже знаю, где он живет! Нужно срочно ехать к нему, я спросил у соседа, он сказал, что этот нарик с другом недавно вернулись и сидят дома.

Молодой опер решил, что это его шанс. Сперва он хотел зайти в дежурную часть и попросить себе в помощь пару патрульных, но подумал, что ему вряд ли их дадут по первому требованию. Да и был уверен, что один справится. По словам потерпевшего, наркоманы не отличались мощным телосложением, да и с ним самим справились только потому, что напали сзади и чем-то огрели по голове.

Подошли они с потерпевшим к квартире, которая располагалась на первом этаже. Молодой опер задумчиво посмотрел на окна.

– Пока мы будем звонить, они через окно вылезут, – сказал он.

– Может, тогда подмогу вызовем? – спросил потерпевший. – А сами подежурим, чтобы никто не выскочил.

Но молодому оперу не терпелось совершить подвиг. И он решил иначе:

– Ты стой возле двери, а я через окно залезу.

Стоит сказать, что окна были расположены столь низко, что можно было без труда заглянуть через них в комнаты. Опер обошел дом, осторожно заглянул в одно из окон. И увидел двух молодых людей, которые сидели на диване и смотрели телевизор. Опер даже смог разглядеть шприцы, лежавшие на столике.

«Отлично! Злодеи на месте!» – подумал он. Перешел к соседнему окну, подтащил лежавший неподалеку ящик и полез в открытую форточку.

Опер умудрился залезть в квартиру почти бесшумно, но когда он, уже оказавшись в комнате, стал выпрямляться, то получил сильный удар по голове чугунной сковородкой и выпал в осадок. Через пару минут в дежурной части отдела милиции раздался звонок. Бодрый старческий голос произнес:

– Ко мне в комнату забрался вор. Я его уже обезвредила и связала, так что приезжайте.

В милиции отнеслись к заявлению весьма серьезно. В дежурке прекрасно знали адрес, который назвала старушка. Это была коммуналка, одну из комнат в которой занимал наркоман, уже судимый за кражи. Так что он вполне мог забраться к соседке-старушке, дабы что-то спереть. На адрес тут же направили наряд милиции.

Стоявший под дверью потерпевший воспринял появление патрульных без особого удивления. Подумал, что опер все-таки вызвал подмогу. Все вместе прошли в комнату старушки и сильно удивились, когда старушка гордо сдала им связанного «воришку». Молодого опера развязали и привели в чувство.

– Ты зачем к старушке в квартиру залез? – спросил старший патрульный.

– Да ни к какой старушке я не лазил! – возмутился опер. – Я хотел грабителей задержать, которые вон его грабанули.

– Ага, – кивнул старший, – только ведь эти грабители в соседней комнате живут, а здесь вон она, – кинул он на старушку.

– Что же ты не сказал, что здесь коммуналка? – спросил опер у потерпевшего.

– Так я думал, что ты знаешь, – пожал плечами потерпевший. – Кто из нас опер?

Эта история сбила спесь с молодого опера. Не стоит и говорить, что наркоманов задержали, а старушку поблагодарили за бдительность. Нападение на сотрудника милиции ей не предъявляли. В конце концов, молодой опер не представлялся, когда лез на чужую жилплощадь.

Ошибка омоновца

Арест наркодилера, торгующего крупными партиями наркотиков, довольно кропотливый процесс, требующий тщательной подготовки. В большинстве своем наркодилеры очень осторожны и прекрасно знакомы с методами работы правоохранительных органов. А потому стараются иметь дело только с проверенными клиентами. Но частенько жажда наживы толкает их на новые контакты, чем и пользуются полицейские.

Сотрудники госнаркоконтроля Петербурга пару лет назад получили информацию о некоем наркодилере, способном достать крупные партии героина. Необычным в этой информации было то, что торговцем наркотиками была женщина. Причем агенты наркополицейских утверждали, что эта женщина уже довольно давно торгует наркотиками. Начинала как мелкий дилер, но постепенно стала оперировать довольно крупными партиями.

Женщину-дилера правоохранительные органы разрабатывали несколько недель. Многое узнали о ней, но, чтобы она не ушла от правосудия, ее требовалось задержать с поличным. То бишь в момент обмена денег на наркотики. Операция была разработана очень тщательно, а главным лицом в ней был сотрудник госнаркоконтроля из Вологды, которого в Питере никто не знал. Тот приехал в Петербург якобы к некоему дилеру, с которым типа давно работал. Наркоторговец, к которому типа приехал вологжанин, уже пару недель томился в «Крестах». Но он якобы оставил контактный телефон, по которому можно позвонить в том случае, если самого в городе не будет.

Женщина-дилер в легенду поверила. Тем более что гость Северной Пальмиры готов был купить аж два килограмма героина. Причем не по оптовым, а почти по розничным ценам. Такая сделка оказалась очень выгодной для наркоторговки: она-то приобретала наркотик по гораздо более низким ценам. В общем, наркодилер клюнула и назначила встречу. Которая состоялась неподалеку от пешеходного мостика через небольшую речушку.

Сперва все шло как обычно: вологжанина «зарядили» аудио– и видеоаппаратурой, предоставили ему крутой «мерседес» с вологодскими номерами. И даже золотую цепь с палец толщиной на шею повесили. В общем, типичный наркодилер.

Дилерша приехала на встречу на крутом джипе, в который сел полицейский. Короткий разговор, обмен двух пакетов с порошком на четыре пачки меченых денег. Пока шел этот обмен, группа прикрытия аккуратно заблокировала выезд джипу. Группа захвата, подъехавшая чуть сбоку, стояла на низком старте. Они должны были задержать дилершу сразу после того, как вологжанин выйдет из джипа.

Полицейский вышел из машины, и тут дилерша совершила нечто невероятное. Она резко бросила джип прямо через довольно большой поребрик. Полицейские не учли высокую посадку внедорожника, а тот с легкостью перескочил преграду, выехал через газон на дорогу и попытался скрыться.

Само собой, у дилерши скрыться не получилось: на обеспечение операции было выделено довольно много машин, и джип прижали прямо у моста. Но женщина-дилер, уже догадавшаяся, что покупка наркотиков была контрольной, все-таки попыталась исправить ситуацию. Ей необходимо было просто избавиться от денег, и тогда дело можно будет развалить в суде. Она бросилась на мост, достала из сумочки одну из пачек, врученных ей вологжанином, и попыталась выкинуть в речку. Однако ее уже нагнал один из оперативников, который не позволил ей это сделать.

И в этот момент в операцию вмешалась третья сила. Проходивший мимо крепкий мужик с криком «отстань от женщины» оторвал полицейского от дилерши и откинул в сторону. Наркоторговка воспользовалась этим и швырнула деньги в реку. Тугие пачки денег медленно погрузились на дно. В этот момент подскочили другие оперативники, моментом скрутившие и мужика, и дилершу. Которая и не думала сопротивляться, а лишь стояла, улыбаясь. Она была уверена, что от основной улики (денег) надежно избавилась.

Полицейские были в отчаянии и накинулись на неожиданно вмешавшегося мужика. Который уже тоже понял, что «накосячил». Лежа на асфальте, прижатый двумя оперативниками, он произнес:

– Я свой, удостоверение в нагрудном кармане. Я же не знал, что операция идет: вы все по гражданке. Увидел, что какой-то хмырь руки женщине выкручивает, вот и вмешался.

Полицейские достали его удостоверение и убедились, что мужик действительно сотрудник ОМОН. Однако это не спасло его от подробной лекции по поводу его умственных способностей и тщательной родословной. Многочисленные прохожие, раскрыв рот, внимали фольклорным перлам, несущимся из уст наркополицейских.

– Да ладно, вам, – произнес омоновец. – Достану я вам эти деньги.

– С ума сошел? Октябрь месяц, вода ледяная.

– В гидрокостюме нормально, – уверенно сказал омоновец. – Дайте мне позвонить, и через десять минут здесь будет вся снаряга для погружения. Течения здесь практически нет, так что быстро найду.

– А откуда у тебя снаряжение для погружения? – удивленно спросил один из полицейских.

– Да я же как раз с тренировки возвращался. Мы с ребятами дайвингом увлекаемся, часто на озера в Ленобласть ездим.

К счастью наркополицейских (и к несчастью наркодилерши), деньги действительно удалось найти довольно быстро. Правда, их пришлось сушить в нескольких кабинетах управления наркоконтроля. Но это были уже мелочи.

Шторы из рентгенснимков

Как-то летом в прокуратуре Санкт-Петербурга решили постирать шторы. Сняли с окон и отправили в прачечную. И несколько дней на окнах не было никакой защиты от солнца. Впрочем, следователи заменяли шторы подручными средствами.

Вот как раз в этот период к одному из следователей зашел по какому-то делу сотрудник милиции. Смотрит на окно и ничего понять не может. На окне вместо штор висят рентгеновские снимки.

– Что у тебя за украшения? – спросил милиционер у следователя.

– Да пару лет назад дело расследовал по превышению служебных полномочий омоновцами, вот и остались.

Милиционер подошел поближе и стал с интересом рассматривать снимки. Даже неспециалисту было понятно, что ребятам, которые стали «моделями» для снимков, досталось изрядно. Наиболее частыми были снимки поломанных носов и ребер. Причем на некоторых снимках надо было еще постараться рассмотреть нос, настолько он «сливался» с другими костями черепа.

– А в чем там дело-то было? – поинтересовался милиционер.

– Да я уже точно и не помню. Кого-то там ОМОН задерживал. А те сопротивление оказали. Вот омоновцы и перестарались слегка.

– Ничего себе слегка! – хмыкнул милиционер. – И чем закончилось?

– Отказал я в возбуждении уголовного дела. У задержанных целый арсенал изъяли, а из одного ствола какой-то идиот еще и выстрелить успел. Так что пусть спасибо скажут, что их вообще прямо там не перешлепали. В связи с сопротивлением.

– А почему, кстати, не перешлепали?

– Так омоновцы в том ресторане, в котором бандюков задерживали, все праздники отмечают. Вот и не стали рушить любимый кабак, обошлись кулаками и прикладами.

Полезный рингтон

В нынешнее время массового развития мобильной связи у некоторых предприимчивых людей появился вполне законопослушный способ зарабатывания денег. Они придумывают различные необычные сигналы для сотовых телефонов, называемые рингтонами. То бишь не просто музыка, а что-то типа такого вопля, произнесенного мерзким голосом: «А ну-ка возьми трубку, сволочь! Это твоя жена звонит!» Фантазия в данном случае может быть безграничной. А бывает, что необычный рингтон спасает жизнь.

Это произошло летом, в довольно теплый вечер. Летом многие девушки надевают на себя минимум одежды, да еще и без карманов. И куда в таком случае деть сотовый телефон? Кто-то кладет в сумочку, а многие носят на стильном шнурке на шее. Наша героиня как раз из последних. А еще у нее брат работает в полиции, и девушка, довольно остроумная особа, поставила на его номер весьма необычный рингтон. Но обо всем по порядку.

Около девяти часов вечера в районном управлении внутренних дел раздался звонок. Молодой женский голос взволнованно произнес:

– Приезжайте скорее, я убийцу задержала!

Так как девушка назвала свою фамилию, а в том же отделе работал ее брат, то словам девушки поверили. Наряд был выслан незамедлительно и застал в указанном по телефону месте довольно примечательную картину. В глухом переулке топталась сестра их коллеги, а неподалеку лежал некий маргинал. В руке он сжимал нож, а вокруг головы растекалась лужица крови.

– Я ничего не трогала и даже не подходила, – затараторила девушка.

– А кто это его по голове ударил? – поинтересовался полицейский.

– Да никто. Он сам упал.

Патрульные не поверили, но спорить не стали. Пощупали пульс, убедились, что мужик мертв, и вызвали экспертов, медиков (чтоб зафиксировали смерть) и оперов. Эксперты подтвердили слова девушки. Погибший действительно отскочил спиной назад, запнулся о поребрик, упал и приземлился затылком прямо на торчавший из земли обломок металлической трубы.

– Но почему он назад отпрыгнул? – заинтересовался полицейский.

– Да он телефона испугался, – простодушно сообщила девушка.

– Телефона?! Так он же наверняка за ним и шел!

– Наверное, – пожала плечами девушка, – но, когда он уже подходил ко мне, как раз брат позвонил. А у меня на его телефон особый рингтон поставлен.

Девушка взяла в руки телефон и защелкала по кнопкам. Телефон, кстати, у нее был довольно дорогим, с очень качественным звуком. Вокруг девушки с интересом столпились опера и эксперты, даже медики подошли, заинтересовавшись рассказом девушки. И вдруг в почти наступившей тишине раздался мужской громкий и яростный голос:

– А ну всем стоять!!! Работает ОМОН, стреляю без предупреждения!

Стоит сказать, что от подобного заявления практически все, кто стоял возле девушки, отшатнулись в стороны. Кто-то даже упал. К счастью, не так, как разбойник. А то, что это был именно разбойник, выяснилось уже на следующий день. Хотя наличие ножа в его руке в момент падения и так говорило о многом. Но когда эксперты сняли у него отпечатки пальцев, выяснилось, что неудачно упавший мужчина причастен как минимум к семи нападениям на женщин, два из которых закончились серьезными ножевыми ранениями. Не стоит и говорить, что после того случая большинство сотрудников полиции скачали полезный рингтон и поставили такой звонок своим женам, сестрам и подругам.

Ментоснегурочка

На какие только ухищрения не приходится идти сотрудникам милиции, чтобы избавить общество от криминальных личностей! Хотя бы на время. Чтобы попасть в квартиру, где, по оперативной информации, обосновались некие преступные элементы, частенько одного ОМОН маловато. Иногда ведь нужно лишь проникнуть да посмотреть. А на такие вещи ордер не выдадут. Вот и приходится милиционерам прикидываться слесарями, соседями, работниками газовой службы и еще черт знает кем. Потому что, чем экзотичнее будет представление, тем быстрее откроют дверь. А иногда милиционерам даже приходится переодеваться… женщинами.

В конце прошлого года в ГУВД Питера и области пришла ориентировка от коллег из города в Центральной России. По их информации, в Питер отправилась весьма опасная банда из трех человек. Все преступники, как предупреждали коллеги, были вооружены и не останавливались перед убийствами. Собственно, и спешно уезжать из родного города им пришлось после того, как на последнем ограблении они застрелили охранника, продавщицу, да еще и расстреляли прибывший по вызову наряд милиции. В общем, те еще отморозки.

Питерские милиционеры показали себя настоящими профессионалами. Через некоторое время они вычислили, где скрываются бандиты. А отсиживались те в довольно приличном загородном доме. Который принадлежал дальнему родственнику одного из преступников. Так получилось, что окончательно установить наличие бандитов в доме удалось лишь днем 31 декабря.

Но милиция у нас работает без выходных и праздников. А потому к захвату опасных преступников были привлечены довольно серьезные силы. В том числе и ОМОН. А пока ждали спецназ, опера внимательно следили за домом. И чем дольше ждали, тем больше беспокоились.

Когда наконец подтянулся ОМОН, выяснилось, что штурмовать с наскоку просто нельзя. Дело в том, что в последние полчаса в дом, который намеревались штурмовать, зашли несколько взрослых с детьми. А милиционеры помнили, что бандиты вооружены. И не дай бог начнут стрелять да попадут в детей. И что в такой ситуации делать?

И тут милиционерам улыбнулась удача. Они заметили, что к дому подъезжает машина, в которой сидят Дед Мороз и Снегурочка. Машину остановили в стороне от дома и быстренько допросили «дедушку» и его «внучку». Тут кое-что и прояснилось. Оказалось, что хозяин дома, отец троих детей, скооперировался с соседями и решил провести у себя детский утренник. Ну а как без главных атрибутов Нового года?

Идея переодеть Дедом Морозом и Снегурочкой двух милиционеров родилась моментально. Но если с «дедушкой» все понятно, то как быть с «внучкой»? Среди милиционеров женщин не наблюдалось. Так что пришлось одному из омоновцев, с весьма миловидным лицом, переодеваться в Снегурочку. К счастью, те, у кого неожиданно отобрали новогодние наряды, прониклись важностью момента и как могли поучаствовали в перевоплощении милиционеров. В частности, Милиционероснегурочку так размалевали косметикой, что даже коллеги не узнали во «внучке» Деда Мороза своего боевого товарища.

Грузные фигуры Деда Мороза и Снегурочки (начальство запретило ребятам снимать бронежилеты) подошли к дому и позвонили. Там их уже ждали. Милиционеры быстренько обвели взглядом взрослых и не узрели среди них бандитов. Но Дед Мороз не растерялся.

– Ох, чую, что не все здесь у елочки собрались! – провозгласил он. – А ну-ка, ребята, найдите тех, кто спрятался, иначе елка не загорится!

Дети моментально приняли игру и побежали по другим комнатам. Бандиты, чтобы не привлекать внимания многочисленных гостей и не вступать в конфликт (позже оказалось, что хозяин дома ни сном ни духом не подозревал, кого приютил накануне праздника в своем доме), вышли в общий зал. Ну а, так как они старались держаться кучкой, это облегчило работу омоновцев. Как только Дед Мороз и Снегурочка поравнялись с преступниками, их халаты распахнулись и ошарашенным бандитам вместо «дедушки» и «внучки» предстали два спецназовца в полной боевой экипировке. Бандиты оторопели, а когда пришли в себя, осознали себя уже на полу и со скованными руками.

Стоит сказать, что дети, принявшие задержание как новую игру, в восторге хлопали в ладоши. Взрослые же молчали, раскрыв рты. И лишь хозяин смог проговорить:

– Ну ни фига себе добрый Дедушка Мороз…

– А вы не беспокойтесь, – произнесла в ответ Снегурочка басом. – Сейчас еще и эльфы подгребут. Скучно не будет!

Не будите ярость в сумоисте

Любой рынок в любом российском городе – это зона повышенной криминальности. На рынках из-под полы продают наркотики, оружие, сбывают краденое, торгуют контрафактным товаром. А еще на рынках частенько устраиваются разборки. Зачастую с применением холодного и огнестрельного оружия. А потому на любой вызов с рынка милиционеры выезжают со всей возможной скоростью и весьма внушительными силами.

И вот в отдел милиции одного из областных центров России поступает срочный вызов. Мол, массовая драка на рынке. На место происшествия тут же выдвинулись несколько патрульных нарядов патрульно-постовой службы и ОМОН. Приехав к месту событий, милиционеры обнаружили перевернутые контейнеры, огромную толпу зрителей, которые почему-то смеялись, и огромную кучу-малу из представителей монголоидной расы. Недолго думая, похватали всех, до кого руки дотянулись, и повезли в отделение. Разбираться.

Оказалось, что виной переполоха был студент-бурят. Он учился в одном из вузов города. И был он любимцем всех студентов, да и большинства преподавателей. И не только потому, что учился хорошо, был начитан, эрудирован и знал четыре языка. Но еще и потому, что был очень добродушным. Хотя и вспыльчивым, но быстро отходчивым. А еще он всерьез увлекался японской борьбой сумо. И имел соответственную фигуру. То есть примерно два центнера костей, мышц и жировых отложений. Куда ж в сумо без этого? И бурят прекрасно осознавал свою силушку, а потому старался не драться, даже если сердился.

Сумоист-студент пришел на рынок, сопровождая двух своих однокурсниц. Он никогда не отказывал в помощи, особенно если его просили помочь представительницы прекрасного пола. В общем, пришли они на рынок и пошли в сторону «маленького Китая». То есть в тот район рынка, где торговали китайцы. Ходят они по рядам, рассматривают товары, прицениваются. И тут бурят, который, как уже упоминалось, знал несколько языков, в том числе и китайский, услышал нечто непотребное. Как выяснилось гораздо позже, два продавца китайской национальности громко и похабно обсуждали спутниц нашего героя.

Бурят покраснел от гнева, подошел к ним и потребовал (по-китайски) извиниться и заткнуться. Продавцы сперва оторопели от того, что кто-то здесь, в середине России, понимает их язык. Да и бурят выглядел весьма внушительно. Но потом решили, что их, китайцев, тут много, а защитник русских девушек всего один. Ну и послали студента куда подальше. Бурят, не выдержав такого хамства, взялся за нижний край автомобильного контейнера, в котором китайцы оборудовали торговое место, и… поставил его на попа. Китайцы, оказавшиеся в куче своего товара на дне трехметровой «бочки», разверещались как стая обезьян. Призывая на помощь соплеменников.

Те не заставили себя ждать. Доморощенные конфуисты полезли изо всех щелей и попытались напасть на бурята. Но тот оказался весьма серьезным противником. Соплеменники Брюса Ли и Джеки Чана разлетались от него в разные стороны и довольно далеко. Неизвестно чем бы закончилась эта потасовка, если бы не приехала милиция. Оказывать сопротивление ОМОН китайцы не решились, но даже в милиции продолжали настаивать на том, что пострадавшие именно они. При взгляде на их помятые лица в это верилось.

В отделении, допросив бурята, милиционеры переменили свое мнение и готовы были поверить сумоисту. Но подтвердить слова студента никто не мог, его спутницы во время задержания драчунов куда-то исчезли. А вот у китайцев свидетелей было много. Да и пострадавших немерено. Нет, сумоист никого серьезно ни разу не ударил. Он их просто раскидывал по сторонам. Ну а китайцы, разлетаясь, ударялись во что попало. Однако многочисленные свидетели, в основном китайской национальности или работники рынка, утверждали, что бурят злостно нарушал закон и бил ни в чем не повинных торговцев.

И тут в отделение заявилась целая делегация из института, в котором учился бурят. Оказалось, девушки, увидев, что омоновцы грузят в автобус их любимца (представителям власти бурят не оказал ни малейшего сопротивления, хотя попытаться мог бы), побежали в институт за помощью. И помощь, в лице почти всего руководства вуза, в сопровождении чуть ли не сотни студентов, устремилась в милицию. Милиционеры повеселели – количество свидетелей почти сравнялось. А учебный совет института изъявлял полную готовность взять бурята на поруки, внести за него залог, принести кипу поручительств. Начиная от личных писем губернатора, спикера областной думы, лидеров всех политических партий области и заканчивая сотней благодарственных писем от бабушек, которых бурят перевел через дорогу, помогая донести тяжелые сумки.

Среди свидетелей разных фронтов едва не вспыхнула потасовка. Но тут в милицию, с трудом протолкавшись через студентов и китайцев, зашел весьма представительный пожилой китаец. Увидев его, свидетели-китайцы (которые, несмотря на неоднократные требования сотрудников милиции, что-то постоянно орали на своем языке) разом замолчали. Как будто у телевизора выключили звук. А китаец прошел к начальнику дежурной части, с достоинством поклонился и сказал на чистейшем русском:

– Прошу прощения за поведение моих земляков, – он обвел толпу соплеменников взглядом, от которого и так небольшого роста китайцы съежились еще больше. – Этот уважаемый человек, – кивок в сторону бурята, – поступил совершенно правильно. Он ни в коей мере не виноват, и это могут подтвердить настоящие виновники беспорядка.

Представительный китаец отошел в сторону, и на всеобщее обозрение вышли те самые продавцы, из-за которых все и началось. Оказалось, что представительный китаец был самым уважаемым в местной китайской диаспоре бизнесменом. А еще он был поклонником борьбы сумо и прекрасно знал бурята. Узнав, что того забрали в милицию из-за скандала с выходцами из Китая, он предпринял срочные меры.

Охрана бизнесмена провела молниеносное дознание на рынке, выяснив истинную причину драки. Оба хама-продавца были извлечены из контейнера (в котором они и провели все то время, пока бурят разбирался с их защитниками). Им очень вежливо объяснили, что оскорблять девушек в России нельзя.

«Вежливость» охранников китайца-бизнесмена была настолько убедительна, что продавцы с радостью отправились в милицию. Готовые признаться не только в организации беспорядков на рынке, но и в убийстве Джона Кеннеди, Улофа Пальме, Влада Листьева, Сергея Лазо и всех бакинских комиссаров.

Бурята тут же отпустили, отдав ректору института протокол, который уже успели заполнить. Профессор, после того как студент-бурят, преподаватели и остальные студенты вышли из отделения милиции, бросил взгляд на протокол, который держал в руках, и уже собрался скомкать и выбросить в урну. Но тут его взор натолкнулся на одну фразу в протоколе, прочитав которую, ректор сложился пополам от смеха. Протокол пустили по рукам, и вскоре смеялись уже все, кто его прочитал.

В протоколе была написана истинная правда. Но и правда иногда бывает смешной. Например, как эта строчка из официального документа: «Кидался лицами китайской национальности, чем нарушал общественный порядок на рынке и нанес ущерб торговым рядам…»

Курочка

В последнее время командировки на Кавказ для сотрудников правоохранительных органов случаются не столь часто, как четыре-пять лет назад. Но своих кадров там все равно не хватает, так что милиционерам ездить иногда приходится. И вот туда направился отряд из питерского ОМОН. Им предстояло дежурство на блокпосту, расположенном на пересечении нескольких дорог, одной стороной обращаясь к лесополосе. Командировка рассчитывалась на три месяца, а потому питерцы обосновались капитально. И даже завели собственный курятник. Дабы яйца свежие были.

Курятничек был не очень большой: четыре курочки и один петушок в небольшом закутке прямо на территории блокпоста. А надо сказать, что снабжение блокпостов осуществлялось централизованно. И как-то так получилось, что целых две недели милиционерам доставлялась только тушенка из говядины. В общем, ребята соскучились по птичьему мясу. Которое бродило и кудахтало буквально под носом. Но завхоз (назначенный командиром из бойцов отряда), который и заведовал курятником, категорически не хотел ни одну курочку пускать в котел.

И вот как-то поздним вечером три милиционера дежурили по своим точкам. Все вроде как было тихо, и дежурившие грубо нарушили устав. То бишь покинули свои посты и собрались все в одном месте. Но все трое были опытными бойцами, не раз побывавшими в горячих точках и выработавшими в себе чувство опасности. В данном случае это чувство просто кричало, что все спокойно. А потому ребята собрались в кучку и заговорили о том о сем. И во время разговора как-то так получилось, что речь зашла о еде. Кормили ребят вполне хорошо, но ведь хочется чего-то этакого. И один из милиционеров стал рассказывать, как здорово готовит курицу его мама. Да так аппетитно, что всем троим тут же захотелось курочки.

Немного поборовшись с соблазном, дежурившие решили украсть одну из завхозовских курочек. Тихонько проникли в курятник, поймали курицу. Уже когда она, ощипанная, жарилась на вертеле немного вдалеке от жилого помещения (а то кто-нибудь учует запах да сядет на хвост!), перед дежурившими встал серьезный вопрос: как замаскировать исчезновение курицы? Но ребята были ушлыми и изобретательными.

Они сделали небольшой подкоп в курятник и даже сумели изобразить следы то ли лисы, то ли волка. Так что наутро, когда завхоз пошел забирать яйца, ему предстала вполне нормальная картина: некий хищник сделал подкоп в курятник и похитил несушку. Завхоз пропажу курицы переживал довольно сильно. До такой степени, что не успокоился лишь тем, что зарыл подкоп. Нет, он взял снайперскую винтовку и улегся ночью охотиться на хищника. Почти неделю дежурил. И в конце концов кого-то дождался. Раза три выстрелил на звук, но утром не нашел никаких следов этого самого хищника.

Завхоз разозлился не на шутку. Вместо винтовки он взял пулемет и опять отправился дежурить. Более того, он еще и подкоп обратно отрыл. Ну чтобы хищника приманить. Стоит сказать, что к тому времени уже весь отряд прекрасно знал судьбу пропавшей курицы. Ребята, которые ее и съели, по секрету рассказали всем остальным. Так что в хищника верил лишь один завхоз. Которому ничего не говорили.

И вот в ту же ночь, когда завхоз пошел дежурить с пулеметом, бойцов отряда разбудила пулеметная очередь. Не осознав спросонья что происходит, чисто на рефлексах бойцы похватали оружие и почти неодетыми высыпали наружу и заняли круговую оборону. И в этот момент со стороны леса раздались автоматные очереди, а потом блокпост обстреляли и из гранатомета. Жилое помещение было разнесено вдребезги. Если бы бойцы вовремя не выскочили из него, им бы пришлось туго. А так дело обошлось несколькими несерьезными ранениями.

Уже позже, во время разбора полетов, кое-что прояснилось. Оказалось, что завхоз, охотившийся на хищника, выгнал со своего поста дежурного, который должен был наблюдать за лесом. Мол, этот дежурный хищника и отпугивает. Омоновец, посмеиваясь про себя, ушел к парням на другом посту. И вот лежит злой завхоз, сжимает пулемет и ждет когда же этот хитрый хищник появится. И вдруг слышит подозрительный шум! Недолго думая, завхоз послал длинную очередь в сторону шума. В ответ услышал явно человеческие крики. А так как завхоз, как и все прочие, был спецназовцем, то понял все правильно: на блокпост напали. Потому что со стороны леса могли подойти лишь злодеи: в той стороне не было не только населенных пунктов, но и каких-то проторенных местными тропинок. Завхоз продолжил стрельбу. Чем подал сигнал тревоги и фактически спас коллег от крупных неприятностей.

Утром на промежутке между лесом и блокпостом бойцы нашли три трупа боевиков. Все они были буквально нашпигованы взрывчаткой, которой собирались взорвать блокпост. И если бы не завхоз со своей охотой на похитителя курицы, всякое могло бы случиться. Завхоза наградили медалью, но он еще долго дулся на тех троих, которые похитили несушку, а потом обманули и его.

Перевоспитание хулигана

Мало кто из нас не слышал расхожего выражения: «горбатого могила исправит». Это выражение полностью применимо ко многим закоренелым преступникам. В том числе и к тем, кто любит в подпитии устроить какой-нибудь скандал или дебош. Ну что поделаешь, если у человека натура такая? Выпьет, и необходимо ему либо подраться, либо еще какое непотребство учинить. Но даже такие хулиганы поддаются перевоспитанию. Надо только знать, как их воспитывать.

Как-то зимним вечером в один из районных отделов милиции Ленинградской области поступило сообщение об обнаружении трупа. Лесорубы, заготавливая лес, нашли в снегу замерзшую старушку. Ехать было далековато, но не ехать нельзя. Дежурный опер, который буквально через пару часов должен был смениться, повздыхал, поматерился, сел в «уазик» и поехал.

Как он и подозревал, признаков насильственной смерти обнаружено не было. Это же подтвердил и эксперт. Но тело надо было вывозить в морг на вскрытие. И вот тут возникали проблемы. По той дороге, которую проложили лесовозы, «УАЗ» еще как-то мог проехать. А вот труповозка сюда вряд ли доберется. Да еще у опера не было никакого желания задерживаться, так как у него были другие планы. Покумекали они с экспертом, да и решили разместить труп старушки прямо в «стакане» (отделение для задержанных в задней части милицейского «УАЗа»).

Кое-как расположив там закоченевшее тело и закрепив обрывком веревки, поехали в районный центр. Но не успели отъехать от проселочной дороги, как раздался вызов дежурного. Суть вызова была такова: в ближайшем поселке на магазин совершено нападение, а ближайший патруль как раз они. Делать нечего, поехали в поселок.

По приезде оказалось, что никакого нападения пока еще не было. Просто пьяный мужик, недавно откинувшийся с зоны, решил покачать права. Опер этого мужика, уже дважды судимого за хулиганство, знал. Того действительно «клинило» в пьяном виде. Он мог устроить дебош, разбить витрину, с кем-то подраться. А потому продавец и вызвала милицию. Милиционеры тоже понимали, что если сейчас не забрать буяна, то тот может натворить плохих дел. Вот и решили доставить того в райцентр да помариновать в «обезьяннике», пока не протрезвеет (медвытрезвителя в райцентре не было). Ну а потом составить протокол об административном правонарушении. Хулигана быстренько скрутили и засунули в «стакан». Соседом к бабушке.

Какое-то время ехали под аккомпанемент ругательств, несшихся из «стакана». Хулиган вовсю поносил милицию, орал, что он крутой зэк и всех тут достанет. А потом обратил внимание на соседку.

– Бабуль, а тебя-то за что? – В голосе хулигана слышалось искреннее удивление. Бабуля не ответила. – Эй, менты позорные, зачем бабулю забрали? Ей же сто лет в обед, а вы ее в «стакан»!

Милиционеры в разговоры с хулиганом вступать не стремились. Но тот не унимался. Поорав на сотрудников, опять переключился на бабулю. Но та почему-то упорно молчала. Это стало злить буяна, и он решил встряхнуть попутчицу. И как раз в тот момент, когда он протянул руки к попутчице, машину сильно тряхнуло. Веревки, которыми бабуля была привязана к скамейке, не выдержали. В «стакане» послушался стук упавшего тела, приглушенный мат, а потом все стихло. И весь дальнейший путь милиционеры проехали в благословенном молчании.

Когда при приезде на место милиционеры открыли «стакан», то обнаружили там старушку на полу. Хулиган, абсолютно трезвый и абсолютно белый, сидел вжавшись в дальний угол. Он еще долго молчал. Молча прошел в «обезьянник», молча подписал протокол, молча же выслушал ругань участкового. Милиционеры уже забеспокоились и чуть не вызвали врача, но хулиган вдруг заговорил.

– И долго бабушка у вас в «стакане» парилась? – тихо спросил он у опера, зашедшего в допросную.

– Да дня четыре, – решил пошутить опер. – Тоже пьяная буянила в магазине, вот и решили повозить ее с собой, пока не протрезвеет. Да чего-то замотались и забыли.

После того случая хулиган пить не прекратил. Но вот буянить перестал напрочь. А если совсем уж напивался в зюзю и терял над собой контроль, то стоило ему напомнить про милицию, как он тут же затихал и шел спать.

Пенис не работает

Случилось это в одном из небольших городков Ленинградской области. В городке, кроме кирпичного завода, дававшего работу трети населения, располагалось еще и медицинское училище. По вполне понятным причинам, в училище учились в основном девушки. А надо сказать, что эмансипация проникла в головы некоторых будущих фельдшериц довольно основательно. Вели они себя иногда ничуть не тише студентов «мужских» учебных заведений. Проще говоря, в общежитии училища довольно часто случались пьянки и разборки. Со всеми положенными у мужиков деталями: мордобоем, битьем окон, мусором на прилегающей к общежитию территории.

Вот однажды, после очередного «культурного мероприятия», комендант общежития, доведенная до белого каления выходками подопечных, написала заявление в милицию о порче государственного имущества. Заявление передали участковому. Который и пошел разбираться.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что уголовное дело действительно можно возбудить. Посадить, конечно, не посадят. Но ведь какое пятно ляжет сразу на несколько девиц! Участковый брать на себя такую ответственность не хотел. Да и комендант уже остыла. Однако проучить провинившихся было необходимо. Посовещавшись с комендантом, милиционер решил применить трудотерапию.

– Значит, так, тунеядки, алкоголички и прочие несознательные элементы, – собрав провинившихся девчонок, важно начал свою речь участковый. – У вас есть два пути. Первый: я возбуждаю по заявлению коменданта уголовное дело по «хулиганке». Со всеми вытекающими не очень приятными для вас последствиями. И второй: вы приводите территорию вокруг общежития в идеальный порядок.

Не стоит и говорить, какой выход выбрали девушки. Вооружившись лопатами, метлами и прочими орудиями труда, студентки споро взялись за работу. Участковый приглядывал за работой, давая ценные указания.

И тут на горизонте нарисовалась бабушка – божий одуванчик. Картина, когда несколько девчушек активно работают, а молодой парень в милицейской форме покрикивает на них, ее сильно возмутила. Она попыталась усовестить «тунеядца», но тот почему-то не послушался и в работу не впрягся.

– А ну как твоя фамилия? – потрясая клюкой, вопросила бабулька. – Я сейчас к твоему начальству пойду.

Милиционер решил пошутить и ответил:

– Моя фамилия Пенис.

А вот бабка шутки не поняла и отправилась в отдел внутренних дел. Прорвавшись к начальнику, у которого как раз проходило совещание, бабка с ходу вопросила:

– Это почему у вас Пенис не работает?

Начальник отдела, которому исполнилось всего 45 лет, обалдел от такого вопроса. После минутного молчания он не нашел ничего лучше, как в свою очередь спросить:

– Как не работает?

– А так и не работает! Девки там стараются вовсю, а Пенис ваш стоит и не работает.

После этой фразы подчиненные, которые и так едва сдерживались, заржали в голос. А вот начальник покраснел как рак и попытался прояснить ситуацию. Когда выяснилось, что под словом «пенис» бабушка имеет в виду милиционера, заставившего девчонок убирать территорию возле общежития, начальник смеялся вместе с коллегами. А вот участковый потом еще долго не мог отмыться от данной самому себе клички.

Лингвистическая ошибка

В садово-парковом товариществе был обнаружен труп пожилого мужчины. По всем видимым признакам, убитый был бомжом. Но труп криминальный, то бишь с ножевыми ранениями, а потому требуется провести расследование. Пара оперов уголовного розыска и участковый, дождавшись заключения эксперта о примерном времени смерти, отправились по частным домам в поисках свидетелей.

Убийство, по заключению экспертов, было совершено рано утром. А потому свидетелей почти не оказалось. Ну кто в шесть утра на утренний мороз из теплого дома выходит? Однако участковому все-таки повезло. Он нашел бабушку, которая рано утром ходила кормить кошек у своей соседки, уехавшей на пару недель навестить внуков.

– Иду это я, а ентот мужик там стоит, – показала бабушка рукой в ту сторону, где и был обнаружен труп бомжа. – Я сперва не поняла, чего он там делает, а потом поняла, что он облевался.

Опера воспрянули духом, вызвали криминалистов, а когда те приехали, пошли искать следы опорожнения желудка. Ведь по не совсем переваренным остаткам пищи можно очень многое узнать о подозреваемом. А так как днем прошел снежок, то пришлось милиционерам аккуратно расчищать место, где предположительно блевал мужик.

Копались там часа три. Убрали от снега около десяти квадратных метров, но следов блевотины так и не нашли. А еще, как на грех, бабушка-свидетельница куда-то ушла. Опера и криминалисты, на все лады проклиная бабушку, все-таки продолжали искать. И тут наконец свидетельница вернулась. На нее насели всей толпой, требуя показать место, где блевал мужчина.

– Да никто не блевал, – испуганно ответила старушка.

– Ну как же так? Вы же сами сказали, что видели, как утром где-то здесь облевался мужчина!

– Да не блевал он! Я же вам сказала, что он ВОДОЙ обливался!

Среди милиционеров наступает минута молчания, прерванная хохотом женщины-эксперта.

– Ну, милиционеры, ой не могу! При спорном звучании вы всегда выбираете то значение, которое вам самим ближе. Признавайтесь, никто из вас даже мысли не допустил, что здесь мог обливаться водой морж, которых в нашей стране пруд пруди.

Милиционеры вынуждены были признать, что действительно, услышав слово «обливаться», они переиначили слово на свой, более им близкий, лад.

Инициативный понятой

Большинство обычных граждан довольно смутно представляют себе обязанности понятых во время различных мероприятий, проводимых правоохранительными органами. Собственно, если не вдаваться в юридические подробности, то понятые обязаны беспристрастно наблюдать за действиями милиции, чтобы все проходило по закону. Но иногда понятые не просто наблюдают, а проявляют инициативу. Которая чаще мешает, но бывают и другие случаи.

Однажды сотрудники милиции совместно с наркополицейскими отслеживали крупных наркодилеров. Вычислили почти всю цепочку от курьера до мелких дилеров. Накрыли почти всех сразу. Но во время досмотров и обысков выяснилось, что довольно крупная партия наркотиков не изъята. По всему выходило, что наркотики остались на одном из адресов, куда заходил дилер. Так как за ним следили, то эти адреса были известны. По ним тут же отправили оперов.

Так получилось, что на один из адресов отправились молодые опера, имеющие не так уж много опыта. Но юридические тонкости работы они знали. Подошли к адресу и стали искать понятых. Удачно поймали бабушку, жившую неподалеку и согласившуюся пойти на обыск. А второго понятого нашли на скамеечке возле дома. Там сидел пожилой мужчина, у которого и спросили, не сможет ли тот побыть понятым на обыске.

– Я? Понятым?! – удивленно спросил мужчина. – А кого обыскивать будете?

– Наркоторговцев, – ляпнул один из оперов и тут же прикусил язык. Такие вещи говорить запрещено, тем более посторонним.

– Тогда пошли, – кивнул мужчина.

Вся компания поднялась в адрес. Дверь им открыли сразу, даже не спросив «кто там». Видимо, хозяйка ждала кого-то другого. Увидев предъявленные удостоверения и постановление об обыске, заметно занервничала. Опера принялись за обыск квартиры.

Но, как уже упоминалось, опыта у них было маловато. А потому обыск они проводили хоть и со старанием, но непрофессионально. Мужик-понятой некоторое время молча наблюдал за действиями милиционеров. Потом тяжело вздохнул и пошел осматриваться по квартире. Через некоторое время он подошел к одному из оперов и прошептал:

– Тайник в ванной, за кафельной плиткой возле зеркала.

Милиционер удивленно посмотрел на понятого, но тот уже отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги. А потом решил последовать совету и пошел в ванную. Краем глаза он заметил, как побледнела хозяйка квартиры. Осторожно простучав стену возле зеркала, он сразу услышал звук, который отличался от остальных плиток. Милиционер задумчиво посмотрел на хозяйку, которая была уже белее снега.

– Понятые, подойдите, пожалуйста, сюда, – громко сказал он.

Понятые, да и другие милиционеры сгрудились в дверях ванной. Опер достал перочинный нож и поддел плитку. Она поддалась довольно легко. Внутри обнаружилась небольшая ниша. В которой лежал пакет, перемотанный скотчем.

– Килограмм, не меньше, – прошептал один из оперов.

В этот момент послышался сдавленный крик из коридора, а потом голос мужика-понятого произнес:

– Куда это вы, милочка, собрались? По-моему, вам необходимо остаться и подписать протокол.

Милиционеры почувствовали, что густо краснеют. Пока они уперлись глазами в тайник, хозяйка квартиры едва не сбежала. Когда все формальности были закончены, опера «набросились» на понятого:

– Откуда вы узнали, что тайник именно там?

– Эх, парень, если бы ты знал, сколько тайников я в свое время сделал, – усмехнулся мужчина. – А тот кто сам делал, тот найдет быстрее. Пока вы в книжных шкафах копались, я осмотрелся и заметил, что вокруг одной из плиток в ванной зазорчик. Везде швы замазаны, а тут нет.

– А где это вы тайники делали? – спросил один из оперов.

– На зоне, – улыбаясь, посмотрел на вытянутые лица милиционеров понятой. – Четыре ходки, двадцать семь лет у «хозяина». Вот уж никогда не думал, что буду милиционерам помогать! Но наркоторговцев всегда ненавидел.

– Черт! – пробормотал один из оперов. – Как же вы в суде-то показания будете давать? С судимостями…

– Не боись, парень. Мои судимости уже погашены, так что проблем не будет. А вам надо внимательнее быть. Это ж надо, чуть подозреваемую не упустили.

Милиционерам ничего не оставалось, как повиниться и поблагодарить понятого. Стоит сказать, что они получили премии, с которых скинулись и купили своему помощнику дорогие нарды.

Двойная засада

В нашем мире, пронизанном высокими технологиями, преступники становятся все более изобретательными и не чураются пользоваться современными достижениями цивилизации. В частности, Интернетом. Который дает просто невероятные возможности втираться в доверие и не оставлять следов.

В одном из районов Санкт-Петербурга некоторое время назад произошло три изнасилования. Все жертвы со своим насильником познакомились через Интернет. Какое-то время переписывались, а потом парень напрашивался к девушкам в гости. Можно сказать, что девушки сами виноваты, что приглашали в дом человека, которого знали лишь по переписке. Ну да мало ли доверчивых людей в нашей стране!

Как бы то ни было, но реагировать на заявления девушек было необходимо. В милиции решили ловить насильника на «живца». Сотрудница уголовного розыска разместила на том самом сайте, где жертвы находили своего насильника, свое фото. Описание преступника у милиции имелось, а потому сотрудница примерно знала кто ей нужен. И этот подозреваемый вроде как клюнул. Во всяком случае новый знакомый стал весьма прозрачно намекать на то, чтобы зайти в гости. Сотрудница для виду немного посопротивлялась, но в конце концов согласилась.

Операция была обставлена весьма тщательно. Для приема потенциального насильника была подобрана съемная квартира. А вернее, две квартиры рядышком. В одной сотрудница ждала гостя, а во второй группа захвата ждала кодового слова от сотрудницы. Не стоит и говорить, что квартира, где должен был появиться гость, была буквально напичкана электроникой.

Гость не подвел, пришел вовремя, подарил цветы. Его уже ожидал накрытый легкий ужин: бутылка вина, конфеты, сыр, мясная нарезка. Девушка, которая внимательно следила за реакцией гостя, отметила, как тот странно ухмыльнулся, покосившись на вино. Но девушка сперва не поняла, с чем это связано, и решила, что тот просто хочет выпить. А потому, как только поставила цветы в вазу, сразу налила вина и протянула гостю бокал.

Однако гость отреагировал не совсем адекватно. Отшвырнув бокал с вином, он попытался облапить девушку. Та отпрянула и что есть мочи заорала:

– Захват!

Гость оторопел, а буквально через пару секунд входная дверь распахнулась и в квартиру влетели несколько человек с криками:

– Лежать! Стоять! Не двигаться! Работает милиция!

Гость не сопротивлялся, позволил уложить себя на пол и лишь после того, как защелкнулись наручники, ошарашенно спросил:

– Так вы тоже милиционеры, что ли?

Ответить никто не успел, так как в этот момент входная дверь опять распахнулась, и в уже полную квартиру ввалились еще несколько человек с тем же текстом, что и предыдущие. Те, кто пришел раньше, вскинули оружие, вновь прибывшие тоже направили на «соперников» стволы. К счастью, до перестрелки дело не дошло.

Оказалось, что сотрудники двух разных отделов милиции готовили засады, но с разными приоритетами. У соседнего отдела прошла серия клофелиновых краж. Подозреваемая, молодая женщина, знакомилась с жертвами через Интернет, приглашала их к себе домой, поила клофелином и грабила.

– Ну все же сходилось! – рассказывал своему коллеге старший группы, которая охотилась на клофелинщицу. – Мы же проверили адрес, выяснилось, что квартира принадлежит бабушке, которая живет у дочери, а свою жилплощадь сдает внаем на короткий срок. Наша подозреваемая приглашала мужчин в квартиры, которые снимала на сутки. Ну а когда ваша сотрудница чуть ли не с порога предложила нашему вино, тот и подумал, что там клофелин, и попытался ее задержать.

В общем, как нетрудно догадаться, две группы милиционеров устроили охоту друг на друга. А все из-за несогласованности действий разных отделов. И, только объединившись, милиционеры нашли и насильника, и клофелинщицу.

Допрос с крысой

У многих оперов имеются собственные приемы в ведении допросов подозреваемых. Наш герой был настоящим специалистом по допросу женщин. Не секрет, что многие преступники украденное или наворованное сбывают через своих любовниц. А зачастую хранят у них вещи. Да и вообще женский пол, который связывается с преступниками, может рассказать очень многое о «подвигах» своих знакомых или родных. Но вот добровольно делиться информацией они не стремятся. И как их расколоть?

Честно говоря, этот метод опер не сам придумал, а получилось случайно. Ему на день рождения подарили декоративную крысу. Но не белую, а двухцветную. Зверек оказался довольно спокойным, но ужасно любопытным. Как-то опер взял крысу на службу. Зверек уютно устроился в нагрудном кармане рубашки и поехал в отдел. А там как раз коллега нашего героя уже часа два допрашивал жену вора-рецидивиста. Баба была опытной, ее муженек уже раз пять на зону ходил, так что прошла не через один допрос. Она явно знала, где скрывается ее муж, но «колоться» никак не хотела.

Наш герой вошел в кабинет и направился к своему столу. Женщина настороженно посмотрела на него. И вдруг разом побелела, подпрыгнула со стула вверх и назад, прижалась к стене и заверещала:

– Уберите!!! Не надо! Муж на даче у моей подруги! Там и ворованные вещи. Я сейчас адрес скажу. Только уберите, пожалуйста!!!

Опера сперва опешили, но потом тот, кто допрашивал женщину, посмотрел на коллегу и усмехнулся.

– Крысу убери, – едва сдерживая смех, сказал он.

Второй опер глянул на свое левое плечо и обнаружил, что его зверек выбрался из кармана, забрался на плечо и с интересом смотрел на происходящее. Хозяин аккуратно взял его, поместил в карман и на всякий случай застегнул. Однако, заметив взгляд коллеги, на всякий случай остался в кабинете, только отошел подальше, а то женщина никак отлипнуть от стены не могла.

С тех пор опер частенько привлекал к допросам своего «помощника». Случались, конечно, и сбои, когда девушки не боялись крыс, но в большинстве случаев срабатывало просто прекрасно. Однако однажды произошло неожиданное. В тот день на допрос должна была прийти весьма наглая девушка. Несколько дней назад она с парнями пила пиво на улице. И эти парни напали на прохожего, сильно избили его и ограбили. Свидетелей происшествия найти удалось. И хотя парней они не знали, но кто-то из них узнал девушку и сообщил в милиции, что та была с нападавшими. Но сдавать своих друзей она не собиралась. Опер, готовясь к допросу, взял с собой крысу и стал ждать допрашиваемую. Та зашла в кабинет с большой сумкой, которую аккуратно поставила на соседний стул. Когда допрос начался, опер незаметно расстегнул карман, и зверек моментально выскочил, да прямо на стол. Девица взвизгнула, отшатнулась, и… тут из сумки выпрыгнул здоровенный кот.

Опер оторопел, кот бросился за крысой, а зверек подпрыгнул, вцепился в кофточку девушки и мигом забрался ей на плечо. Увидев прямо перед носом хвост крысы, она откинулась назад и упала на пол вместе со стулом. Опер все-таки очнулся и успел ухватить отчаянно мяукавшего кота за хвост. Кот попытался вырваться, расцарапал руку оперу, но тот моментально перехватил кота за холку, затолкал в сумку и тщательно закрыл ее.

А девушка вместе с крысой барахтались на полу. Она все никак не могла скинуть с себя зверька, боялась дотронуться. А тот спокойно сидел на груди и смотрел на девушку. Опер снял крысу с девушки, и она поднялась.

– Я буду жаловаться в прокуратуру!

– На что? – спокойно поинтересовался опер.

– Вы меня пытали с помощью крысы!!!

– И где же доказательства? А вот у меня доказательства того, что вы напали на меня, имеются, – милиционер покачал у нее перед лицом окровавленной рукой.

– Но это не я!

– И кот не ваш? – вкрадчиво спросил опер. – И это не вы его сюда принесли? Так что придется возбудить дело по статье 318 УК РФ «применение насилия в отношении представителя власти». До пяти лет лишения свободы. Но так как угрозы жизни не было, вполне возможно, отделаетесь штрафом. 200 тысяч рублей.

Девушка вытаращила глаза, а опер достал УК и показал ей соответствующую статью.

– Но я могу забыть об этом эпизоде, если вы расскажете, с кем в тот вечер пиво пили. Или опять моего друга из кармана достать?

Еще раз общаться с крысой девушка не хотела. Да и действительно ее кот сильно поцарапал мента. Допрашиваемая подумала и решила «расколоться». А опер после того случая стал внимательнее относится к тому, с какими сумками в отдел приходят женщины.

Магазинный путеводитель

Сотрудники полиции, особенно патрульно-постовой службы и ГИБДД, давно уже привыкли, что на улицах их постоянно используют в качестве справочного бюро. К ним постоянно обращаются заблудившиеся граждане, в надежде выяснить, как добраться до нужного адреса. Ситуация не изменилась и с появлением навигаторов.

Как-то два сотрудника ГИБДД стояли на оживленной питерской трассе. То ли на Московском, то ли на Суворовском – впрочем, неважно. И тут прямо возле них останавливается так называемая «женская» машина (типа «мерседес А» или «ниссан микро»), из которой выходит симпатичная блондинка и направляется к сотруднику ГИБДД. Второй наблюдает за действом из машины.

Сперва дамочка что-то спрашивала, полицейский ей отвечал, указывал своей палочкой куда-то в сторону, демонстрировал поворот – в общем, так ясно жестикулировал, что напарник моментально понял, что женщина спрашивает дорогу. Однако разговор почему-то затягивался, оба начали злиться, повысили голос, и тому, кто сидел в машине, стало интересно. Он вышел из машины, подошел и прислушался к спорящим.

Гибэдэдэшник:

– Я же вам русским языком объясняю, что надо повернуть на улицу Строителей (условно), затем доехать до перекрестка с улицей Краснознаменной и ехать уже по ней, никуда не сворачивая. В конце улицы поверните направо – и окажетесь на улице Нефтяников.

Дама:

– Да что вы мне тут туфту всякую гоните?! Я в этом районе уже шесть лет живу и никогда о таких улицах не слышала. Вы меня куда-то не туда посылаете. Нет здесь таких улиц!

Гибэдэдэшник:

– Да вы карту купите и посмотрите!

Дама:

– Да зачем мне ваша карта, если я все равно в ней ничего не понимаю?

Гибэдэдэшник:

– Ну тогда навигатор, не так уж дорого он стоит…

Но тут вмешался его напарник, который был лет на десять старше и гораздо опытнее:

– Толку от навигатора, если она названий улиц не знает, смотри и учись, – еле слышно пояснил он напарнику, после чего обернулся к дамочке: —

Вы, пожалуйста не волнуйтесь, сейчас я вам все объясню. Значит, сейчас вы едете прямо и сворачиваете направо, к магазину «Рив Гош». Знаете тут такой?

– Ну конечно знаю! – возмущенная таким кощунственным вопросом, фыркнула дамочка.

– Ну само собой, знаете, – хмыкнул полицейский, не став объяснять, что магазин как раз и находится на улице Строителей, которой, по словам дамочки, в этом районе «не существует». – Проезжаете мимо него, едете прямо, в сторону магазина «Адамас».

– Ой! – воскликнула дамочка. – Тоже знаю, я там такое классное колечко с бриллиантом в прошлом году купила!

– Но до «Адамаса» вы не доезжаете, а сворачиваете к магазину «Летуаль» (улица Краснознаменная). Едете прямо по этой улице, никуда не сворачивая, до самого конца. В конце улицы повернете в сторону магазина «Натали» (улица Нефтяников), проедете метров двести и окажетесь на месте.

– Спасибо вам огромное! – с искренней благодарностью в голосе произнесла дамочка. – Скажите, пожалуйста, вашу фамилию, я вашему руководству письмо напишу, чтобы вам благодарность объявили, очень хорошо вы район знаете! А вы, молодой человек, – обернулась она ко второму полицейскому, – совершено город не знаете, а еще в ГАИ работаете. Нельзя так, молодой человек, карту учить надо, – бросила она, усаживаясь в машину.

Молодой гибэдэдэшник, ошарашенный «магазинным путеводителем», а также знаниями своего напарника в области женских магазинов, от последней фразы офигел еще больше. Он уже набрал в легкие воздух, чтобы заявить, что знает назубок все улицы Питера, а также как лучше к какой подъехать, но дамочка уже уехала. Тогда он повернулся и вопросительно посмотрел на напарника.

– Ну так я тоже в этом районе живу, – пожал тот плечами. – Тут действительно таблички с названиями улиц иногда можно увидеть на одном-двух домах из всей улицы. Да и не обращают такие дамочки внимания на названия. Но уж «свой» магазин никогда не пропустят. А если она письмо напишет, можем рассчитывать на премию. Так что запоминай, где какие магазины. Обязательно пригодится.

P. S. Если кто не знает, «Рив Гош» и «Летуаль» – магазины женской косметики; «Адамас» – сеть ювелирных магазинов; «Натали» – сеть бутиков элитного женского белья, купальников, корсетов, ночного белья и пр., поставляемых из Германии, Италии, Франции.

Вежливый браток

Любое сообщение о заминировании, будь то дом или школа (что гораздо чаще), проверяется очень тщательно. По уже давно разработанным планам на место предполагаемого минирования выезжают ОМОН, «скорая», пожарные и кинолог с собакой. Ну и еще масса народу из патрульно-постовой и других милицейских служб.

На этот раз кинологу с Мухтаром пришлось ехать аж из другого района. Пес еще в машине стал поскуливать, намекая, что неплохо бы справить малую нужду. Но пришлось потерпеть. Зато, когда они подъехали к «заминированному» объекту, Мухтар выскочил из машины, огляделся и бросился к стоявшему неподалеку джипу. Поднял ногу и блаженно вздохнул.

В этот момент из джипа выбирается яркий представитель братвы: бычья шея, шкафообразное телосложение, золотая цепь с палец толщиной. Вылезает с руганью и матами, с явным желанием отогнать от своей машины нахальную собаку. Но к Мухтару уже успел подойти кинолог. Наткнувшись взглядом на милицейскую форму, браток права качать не стал. Еще раз выматерился, залез обратно и попытался уехать.

А Мухтар, у которого, видно, много накопилось, свои дела завершить не успел. И когда машина стала отъезжать, он попрыгал за ней на трех лапах. Сценка вышла довольно комичной, но пес уже не мог остановиться, и пришлось ему справлять нужду на ходу. Что не очень-то удобно. И тут джип неожиданно встает, из окна высовывается водитель и елейным голосом заявляет:

– Хорошо, братан, ты заканчивай, я подожду.

Кинолог было удивился столь резкому переходу от ругани к елейности. Но тут увидел, что прямо на выезде из двора встал автобус, из которого высыпали омоновцы. Вежливость братка сразу стала понятна, а все в округе просто грохнули от смеха.

Цена вопроса

Пути врачебны… дальше, впрочем, сказано.

И всё-таки еще два слова – о себе.

На деле мне в студенческие годы на «скорой помощи» работать очень даже нравилось. А вот на самом деле хотелось мне по окончании института стать не кем-нибудь, а обязательно хирургом. Блажь такая у меня была. Неодолимая.

Уж больно всё красиво в мечтах выглядело: сияющая никелем операционная, стерильный халат, умные руки, спасающие жизнь…

Через все тернии продравшись, хирургический диплом я получила. И даже интернатуру соответствующую прошла. На практике сравнила, так сказать, мечту с реальностью. Не в пользу мечты, естественно. Но к хирургии всё равно до конца не охладела.

А вот после интернатуры дело застопорилось. Все хирургические ставки в приличных городских стационарах давным-давно блатные позанимали, а куда-нибудь в глубинку из родного Питера меня совсем не тянуло. И приземлилась я в районной поликлинике. И как-то очень быстро заскучала.

Ни тебе операций больших (как в интернатуре), ни тебе реанимаций заковыристых (как на «скорой»). Только бабушки с артрозами и дебелые тетки с геморроями и варикозными венами. Причем каждый божий день одни и те же.

А в тридевятом царстве, в тридесятом государстве (каковое к описываемому моменту уже на ладан дышало) после окончания института полагалось три года отработать по распределению. То есть, куда тебя пошлют, там и сиди. И лучше не высовывайся.

От такой невеселой жизни одна дамочка с панарицием на пальце мне даром Божьим показалась – хоть кого-то разрезать можно! Обколола я ей палец новокаином, только за скальпель взялась, а дамочка возьми и помирать затей. Анафилактический шок болезная на новокаин выдала.

Медсестра моя с перепугу меня бросила и за помощью на поликлиническую «неотложку» помчалась. И очень зря, потому как все лекарства в шкафу на такой случай имелись, а вот вторых рук мне не хватало. Но управилась, не зря же столько лет на «скорой» отработала.

Так что когда тогдашний заведующий той самой «неотложкой» в полном боевом развороте спасать пациентку примчался, ему только и оставалось, что капельницу вместо штатива подержать. Да я его еще и обругала, что в уличной обуви по чистой перевязочной шастает. Познакомились, короче говоря.

Собственно, история эта и продолжения бы не имела, если бы не два обстоятельства. По какому-то там договору наша поликлиника обеспечивала хирурга в призывную комиссию военкомата. Сидел там доктор старенький и досидел до пенсии. И ушел. А больше никто там сидеть не хотел.

Оно и понятно – невелика радость день за днем призывникам яйца крутить. В буквальном смысле – осматривать гениталии на предмет крипторхизма и прочих неаппетитных подробностей.

Наша главврач из положения вышла просто. Есть молодой специалист, которому по закону три года никуда рыпнуться нельзя? Есть в моем лице! Так вот пусть туда и отправляется. Для начала сроком на месяц, а там поглядим.

Месяц превратился в три и грозил растянуться на весь отпущенный мне период молодого специалиста. И не знаю, что бы я в этом военкомате учинила, но тут появилось второе обстоятельство.

Доктора с нашей поликлинической «неотложки» забрили в армию. Офицером. Но на два года. Через мою призывную комиссию он не проходил, и отмазать я его никак не могла. И осталась «неотложка» без ценного кадра.

Вот тут-то заведующий этой «неотложкой» про мои подвиги на хирургии и вспомнил. И решил, что я его вполне устрою. А даже если не устрою, выбора всё равно нет. И пошел к главврачу – отдайте мне, дескать, доктора.

Главврач, понятно, в отказ. Только дырку в военкомате заткнули, только военком доволен и счастлив стал, а тут – здрасте вам! Лыко да мочало, начинай сначала. И послала заведующего по известному адресу. Да еще прибавила, чтобы он к ней в ближайшее время вообще не подходил, потому как у нее дома ремонт, а она от этого нервная просто до чрезвычайности.

Ремонт и в наше-то время не сахар, а в тридевятом царстве сплошной кошмар был. Мастеров найди, всячески ублажи, чтобы они согласились за немалую денежку у тебя пошабашить. А самое главное – материалы достань. И если с обоями еще хоть как-то можно было вопрос решить, то с сантехникой или с кафелем просто беда. Не хватало унитазов в родном отечестве.

Зато дерьма… ну, это дело прошлое.

Короче говоря, заведующий проявил инициативу. Творчески к вопросу подошел. Раздобыл по своим каналам унитаз, да не простой, а чешский. Голубой. Мечта советского человека. И презентовал главврачу: типа я вам унитаз, а вы мне доктора из военкомата!

Главврач дрогнула, но не сдалась. Что же вы, говорит, специалиста с красным дипломом в один унитаз оценили. Добавьте что-нибудь!

Заведующий подумал. И прибавил два ящика кафельной плитки. Тоже чешской и голубой. Только главврач собралась носом покрутить, как он ей припечатал: торг, говорит, здесь больше неуместен!

Таким вот сантехническим путем возвратилась я в систему «скорой помощи». Хоть и говорят, мол, дальше «скорой» не сошлют, но лично мне опять пришлось через тернии продираться, чтобы вернуться на круги своя…

Планида у меня такая. С прибамбасами.

И так вот я с тех пор на этой «неотложке» и работаю. И верите ли, нет, сама себе дивлюсь: ни разу ведь о том не пожалела. А ведь уже, считайте, жизнь почти в профессии прошла.

Такая вот лирическая сказочка.

Примечания

1

До смерти закормишь ( укр. ).

2

Высморкали ( укр .).

3

Висельники ( укр. ).

4

Бешеный ( укр .).

5

Сумасшедшая ( укр. ).

6

Спасите ( укр. ).

7

Чучело ( укр .).

8

Этот больше (англ.) .

9

To fap – дрочить (англ.) .

10

Как твои дела? – Все в порядке (англ.) .

Content

Александр Егоров, Диана Вежина, Михаил Юдовский, Александр Чернов, Борис Ливанов, PC Writer 1.0, Татьяна Бутовская
Самая нужная книга для чтения в метро. Третья линия (сборник)

Михаил Юдовский Богиня и юродивый

PC Writer 1.0 Настоящая любовь (фрагмент романа)

Татьяна Бутовская Вернусь, когда ручьи побегут (фрагменты романа)

Александр Чернов Грех

Диана Вежина Новые байки со «скорой»

Корифей жанра

Сезонное обострение

Закройте дверь, кайф уходит!

Почти рождественская сказочка

Кафка отдыхает

Морда лица

Скоропомощный холодец

Александр Егоров Пояс неверности. Роман втроем (фрагменты)

Борис Ливанов Записки из «органов»

Метель

С башмаком наперевес

Тайна закрытой комнаты

Доктор Слава

Стена

Не рой другому яму сам

Бабушка и трупы

Старушка и киллер

Случай в лифте

«Божий одуванчик» и однорукий бандит

8 Марта в СИЗО

Из прокуратуры с голой задницей

Бабушки-колдуньи

Кот-сыщик

Стоматолог с обрезом

Боевая старушка

Ошибка омоновца

Шторы из рентгенснимков

Полезный рингтон

Ментоснегурочка

Не будите ярость в сумоисте

Курочка

Перевоспитание хулигана

Пенис не работает

Лингвистическая ошибка

Инициативный понятой

Двойная засада

Допрос с крысой

Магазинный путеводитель

Вежливый браток

Цена вопроса