Александр Сергеевич Горохов

Приговоренный к власти

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИГРЫ НА ВЫБЫВАНИЕ

Он тихо прикрыл за собой двери, отчетливо понимая, что вместе с женщиной, оставшейся в квартире на широкой и теплой постели, отсекает от себя навсегда очередную часть прожитой жизни.

Вызвал лифт.

Периоды своей жизни он отмерял и запоминал по женщинам, с которыми был связан. Время отмерялось не днями рождения, не окончанием учебных заведений, не мировыми событиями, а подругами, олицетворяющими прожитое.

В школьные годы он был восторженно влюблен в итальянскую киноактрису и на фильмы с ее участием ходил по пять раз. В десятом классе влюбился в директора своей школы, молодую царственную даму, видел ее в своих блудливых юношеских снах абсолютно голой и страстно в него влюбленной.

Когда учился в техникуме, страдал и изнывал от плотской тяги к валютной проститутке Вальке-Полтора рубля, и неприличные сны превратились в реальность.

До призыва в армию он недолго играл в ресторанном оркестре на ударных, и у него было несколько смешных девчонок, одинаковых, как ласточки, и не оставивших в памяти даже имен.

Период службы в армии и недолгая гражданская жизнь после нее тоже впечатались в сознание удивительными женскими лицами, но вспоминать об этом времени он не любил.

На зоне, в исправительно-трудовых лагерях, никаких женщин не было.

Теперь он закрыл дверь за Ларисой. Прощай — ничего друг другу не должны — и никаких обид.

Он спустился на лифте вниз и вышел на улицу.

Ясно и ласково светило утреннее майское солнце. Москва напрягалась в последних усилиях, готовясь к великому празднику. Даже здесь, в тихих переулках Замоскворечья, во всех витринах, на плакатах и полотнищах, натянутых поперек улиц, светились цифры «1945–1995». До священного Дня Победы оставалось меньше недели, а Россия готовилась к нему больше года.

Он сделал несколько шагов и оглянулся.

На углу трое горластых грузчиков разгружали фургон с пивом, а бойкая молодуха уже начала выдавать бутылки нетерпеливым мужичкам, которые топтались вокруг нее, словно жеребчики.

Он взял бутылку и подумал, что по-настоящему праздника у него не получится. Не будет праздничного настроения. Минувшая мировая война для него мало что значила — он знал о ней только по литературе. А вообще о войне имел собственное мнение, потому что к своим неполным двадцати шести годам он, Лешка Ковригин, успел хлебнуть и войны, и любви, и тюрьмы. По русскому поверью, не хватало только «сумы». Но от «сумы» он тоже не зарекался — быть может, она ждет его за углом.

Он сделал из бутылки добрый глоток и рассеянно оглянулся. Взгляд его задержался на темно-синем «БМВ», стоявшем неподалеку. Лешка любил автомобили, считал их символом цивилизации. Синяя красавица казалась принцессой на фоне грузовиков и прочей плебейской шушеры, снующей мимо.

Затем появился и владелец этого чуда — вышел из парадных дверей высотного дома и, на ходу копаясь в карманах, шагал прямо к машине. Он искал ключи, но при этом выронил на тротуар зажигалку и был настолько чем-то раздражен (что-то бурчал себе под нос, губы шевелились), что потери не заметил.

— Эй! — окликнул его Лешка.

Но мужчина не расслышал, дошел до машины, вставил в замок ключ и распахнул дверцу.

— Начальник! — во все горло закричал Лешка. — Зажигалку потерял!

Мужчина обернулся, глянул на Лешку, потом — на свою зажигалку, кивнул, сделал несколько шагов от машины и уже наклонился, когда за его спиной «БМВ» рвануло.

Рвануло с грохотом и пламенем из-под руля. Машина подпрыгнула, встала пружинисто на все четыре колеса и тут же загорелась.

Взрывной волной владельца машины вмазало в стенку.

Лешка попятился со своей бутылкой в руках, а пирамида ящиков развалилась. Где-то звенели вылетевшие из окон стекла, кто-то истошно закричал — но не по делу, как через пять секунд убедился Лешка, ибо никого всерьез не задело — эдакая общая везуха.

Только владелец машины плашмя лежал у стены, но не производил впечатления мертвеца — это бы Лешка определил сразу.

Лешка крикнул на бегу: «Звоните в милицию!» — и в несколько прыжков подскочил к поверженному. Он знал, что этого не следует делать, но все-таки перевернул его на спину.

Мужчина открыл глаза и выругался. Потом сел на тротуар, глянул на полыхающий лимузин и выразился помягче:

— Во, зараза! Горит, как костер для шашлыков.

Лицо пострадавшего на какой-то миг показалось Лешке знакомым, но вспоминать не стал, а сказал быстро:

— Ты, мужик, сиди пока спокойно. Ты можешь от шока боли не чувствовать, но можешь быть контужен.

— Заткнись, — поблагодарил его за совет пострадавший.

Толпа собиралась в отдалении и не очень густая — опытные москвичи уже знали, что может дернуть и второй взрыв.

— Не повезло, сволочам, — сказал пострадавший. — Ну, я их еще достану.

Он взглянул на Лешку.

— Это ты мне насчет зажигалки крикнул?

— Да не до этого теперь. Сиди спокойно.

— Послушай-ка, а ведь мне твоя рожа знакома. Ты меня не вспоминаешь? Я Феоктистов Сергей Павлович.

Лешка засмеялся.

— Нет, Араб, я тебя не вспоминаю.

— Все! Я тебя тоже вспомнил. Видеотеку ты в Измайлове держал. Алексей, да? Мы с тобой еще ехали Белый дом защищать, — и тут же он завыл со злостью: — Ты посмотри, какие гады! Перед таким праздником машину подорвали! Ничего святого у сволочей за душой нет!

На перекрестке мелькнули желтые милицейские «жигули», коротко вякнула сирена, и Араб сказал быстро и тихо:

— Слушай, выручай. У меня пистолет с собой незарегистрированный. Обыщут чего доброго, почти наверняка. Возьми пистолет, держи мою визитку и смывайся. Позвони вечером.

Наклонившись к нему, Лешка незаметно принял пистолет и засунул за пояс брюк.

— А если не позвоню?

— Так и черт с тобой. Отваливай, но не бегом. Вечером увидимся.

Лешка выпрямился, легко запахнул ветровку и двинулся навстречу милиционерам, разглядывая визитку, зажатую в руке. Написано было, как сказано:

Феоктистов Сергей Павлович

Президент банка ЛФД

Член попечительского Совета

«Дети XXI века»

Что же получалось — бывший Араб прошел славный путь от мелкого вымогателя до попечителя детей будущего века?

Вот так, пока группы занимались ерундой, рэкетир Араб стал Сергеем Павловичем Феоктистовым, президентом банка.

Лешка попытался припомнить, когда и где встретил Араба впервые. Кажется, лет пять назад… Зимой девяносто первого года… или летом? Пожалуй, в середине лета, и был, конечно, понедельник, потому что вся дрянь русской жизни начинается в понедельник… Но, может быть, и в конце лета, но тоже в понедельник… Утром…

…Он проснулся от нахрапистого и бесцеремонного стука. Судя по грохоту, в двери его квартиры лупили ногами. А уж потом принялись колотить кулаками — требовательно и нетерпеливо.

Лешка поднялся с дивана, не испытывая никакого испуга. В одних плавках он шагнул в прихожую, мельком взглянул на висевшую у косяка тяжелую милицейскую дубинку, отомкнул замок и резко распахнул двери.

На лестничной площадке стояли двое. Соседи по дому — грузчик Авдюшко и пенсионер Ильин. Закадычные друзья, страстные любители горячительных напитков, и оба держали Лешку за кредитный банк, в который можно было не возвращать занятых сумм. Авдюшко пьяно покачивался, по лицу его бродила светлая и наглая улыбка. Ильин был строг и крепко держался руками за перила лестницы.

— Крышка тебе, Лешка, буржуй недорезанный! — выкрикнул Авдюшко, брызгая слюной сквозь выщербленные зубы. — Кончилась твоя пятиминутка фраера! Давай на бутылку, а то щ-щась кликнем красноармейца, чтоб тебя за амбар отвели и — в расход пустили!

— Пошел вон, — сонно и беззлобно сказал Лешка.

— Ты так не разговаривай! — заерепенился Авдюшко. — Нынче власть опять переменилась!

— Да! — глухо и сурово подтвердил Ильин. — Да здравствует диктатура пролетариата!

— Опять пролетарии всех стран соединяйтесь? — миролюбиво спросил Лешка.

— Да! — в остекленевших глазах тощего Ильина замерцал мрачный огонь. — Железный кулак пролетариата гордо взметнется под высь и как стальной молот обрушится на гнилые головы буржуев-поработителей!

— Где это вы с утра надрались, друганы? — Лешка уже вспомнил, что на кухне у него стоит бутылка дешевого портвейна, припасенная для подобного рода утренних ситуаций.

— В Израиле у тебя друганы! — оскорбился Авдюшко. — А мы, как прежде, — гегемон! А всем частникам и фермерам будет революционный трибунал! Понял?

— Ни хрена не понял, — сокрушенно сознался Лешка. В душе он любил этих пьяных дураков — и трезвых, и набравшихся.

Ильин оттолкнулся от перил и высокомерно выпрямился.

— Непреходящие ценности коммунизма опять превыше ваших общечеловеческих! А ты в своей видеотеке развращаешь похабными фильмами светлые души рабочих! Смерть тебе! Карающий меч ЧК вздыбится под высь…

— Что пили, засранцы? — улыбнулся Лешка. — Мочу бешеного чекиста?

— Очистительная волна красного террора сметет лабазников Ковригиных и всех холуев капитала! — пообещал Ильин.

— Не дай Бог, — поежился Лешка. — Короче, мужики, в чем потребность?

— Желаешь откупиться, классовый враг? — спесиво спросил Ильин.

Лешка вздохнул. Он хорошо знал прошлое Ильина. Из хорошего слесаря-инструментальщика он выбился в освобожденные парторги механического цеха завода «Салют». И длительные упражнения в партийных дискуссиях приучили его, даже попрошайничая, использовать теорию непрерывной классовой борьбы.

Авдюшко сегодня оказался проще и круче.

— Не жидись, Лешка! Давай башлей на коньяк, а во двор покамест выходить опасайся, чтоб чего с тобой не случилось! Гони пару червонцев!

Лешка наконец сообразил, что оба ухаря пришли не просить, а нагло требовать отступные — неизвестно за что.

— Хорошо, — согласился он, не гладя снял с гвоздя милицейскую дубинку и с небрежной легкостью хлопнул Авдюшко кончиком этой палицы по макушке. Грузчик плюхнулся на задницу, и в глазах его отразилось младенческое изумление.

Ильин зажмурился, чтобы стоически принять страдания за свои убеждения.

— С вами по-доброму, пьяная рвань, — улыбнулся Лешка. — А вы готовы в рюмку человеку наблевать. Вечером вернуть все, что у меня занимали. Искалечу.

Лешка захлопнул дверь. Эпизод был обычный. К вечеру друганы прочухаются, придут каяться — портвейн из «подарочного фонда» обречен на уничтожение. Хорошо же начинается неделя. Лешка опрокинулся на диван, но зазвонил телефон.

— Ну? — пробурчал Лешка в трубку.

— Ты еще спишь? — в голосе Алика Латынина звучал испуг.

— Сплю.

— Очнись! Мятеж в стране! Военный путч! Конец демократии, конец свободе! Я из окна вижу, как по Минскому шоссе танки идут!

— Какие? — заинтересовался Лешка. — Т-80?

— Да не все равно, какие? — взвыл Алик. — Любой на тебя наедет и кишки выдавит! Сегодня апокалиптический день! Девятнадцатое августа девяносто первого года! Понедельник! Кровавые коммунисты возвращаются!

— Они, сволочье, и так никуда не уходили, — буркнул Лешка.

— К социализму своему дристучему нас вернут! — застонал Алик.

— Ладно. Но почему ты видеотеку не открыл? Сегодня же твоя смена с утра?

— Не будет больше нашей видеотеки! Включи телевизор, посмотри на эти свиные рыла! ГКЧП! Президента уже арестовали в Крыму и казнили!

— В моем ящике звук пропал на той неделе. А изображение…

— Так на улицу вылезай! Народ уже баррикады строит! Даже мой прадедушка Саша заволновался. Это же катастрофа, Лешка!

— Может быть, — ответил он, зная, что его надежнейший друг Алик Латынин фантазер и паникер. А его прадедушка Саша (купеческого происхождения) в свои девяносто три года оценить ситуацию правильно вряд ли мог. Лешка разозлился.

— Алик! Раздорский вчера работал! Полезай на баррикады! Видеотеку утром сам открою. Но уж ночью «порнуху» крутить ты будешь!

— Лешка-а! — Алик едва не плакал. — Не будет больше ни дневных сеансов, ни подпольных ночных! Все честные люди выходят на улицу! Чтобы остановить танки!

— Ты живой танк видел, идиот?! — взорвался Лешка. — Ладно. Я и ночные сеансы прокручу. Сражайся. Трубу не забудь, бравой музыкой будешь воодушевлять народ.

— Леша! Ведь ты там больше меня нужен! Ты…

Лешка положил трубку, но через секунду призадумался. Включил телевизор. Звука в «ящике» действительно не было с месяц, зато изображение уже несколько лет было таким, будто внутри аппарата бушевали метели и океанский тайфун.

Как и ожидалось, немой телевизор поначалу продемонстрировал ураган у берегов Курильских или Оркнейских островов, а потом проявилось мутное изображение группы мужчин, сидевших за длинным столом. Лица достаточно знакомые, примелькавшиеся на экране и страницах газет. Все как на подбор — крайне неприятные, кондовые. Когда «картинку» укрупнили, то оказалось, что у одного из них мелко и жалко трясутся пальцы — то ли от неудержимого страха, то ли вчера вечером «принял на грудь лишку». Через минуту на экране появились балерины, с классическим изяществом танцующие на фоне декораций. «Лебединое озеро» — догадался Лешка — этим произведением услаждались все вожди со времен товарища Сталина.

Значит, действительно случилось что-то серьезное и над видеотекой «Веселый экран» нависла нешуточная угроза. А худо или бедно, но небольшой зал в подвале кормил Лешку, Алика Латынина и Вово Раздорского уже почти год.

Правда, дневные сеансы доход давали мизерный, но отыгрывались на нелегальных ночных сеансах, когда на свой страх и риск запускали порнографические, кровавые и дьявольские фильмы. Другими словами — запрещенную к платному показу «порнуху и чернуху». От полуночи до шести утра зал подвала был набит до упора.

Доход предприятия складывался приличный, хотя уже через неделю возникли проблемы, решать которые Лешке пришлось с учетом реалий.

Однажды (конечно, в понедельник!) перед видеотекой остановился белый «мерседес» археологической ценности, и из него неторопливо выкарабкался мужчина лет тридцати в мешковатом, но дорогом костюме. Смуглый, с выразительными чертами узкого лица. Он вежливо поздоровался и предложил переговорить.

Было в нем что-то такое, от чего Лешка посчитал за лучшее от разговора не отказываться.

Они прошли в подвал, и Лешка проводил гостя в кабинет — стол, два кресла и железный ящик, изображающий сейф.

— Как дела, хозяин? Как бизнес, как дивиденд? — Гость устроился в кресле.

— Так себе, — уклончиво ответил Лешка.

— Не скромничайте, — ответил тот и с точностью до рубля открыл весь финансовый баланс видеотеки «Веселый экран», будто сам его и составлял. Закончив эти выкладки, он сказал все с той же спокойной улыбкой на очень тонких губах:

— Меня зовут Араб. Рабочий псевдоним. Разрешите, я закурю? Длина нашего разговора как раз уложится в одну сигарету «Кэмел».

Араб полез во внутренний карман пиджака, и Лешка понял, почему он носил мешковатый костюм — как бы ненароком под мышкой мелькнула рукоятка пистолета Макарова.

Араб закурил и сказал буднично:

— Есть предложение, Алексей Дмитриевич, от которого вы не сможете отказаться. Поясняю. Это — моя территория. Моего протектората и контроля. Но! Поймите меня правильно. Сеансы дневные, для девочек и мальчиков, меня не интересуют. Если бы дело ограничивалось ими, я бы зашел, представился, и на этом вопрос закрыли. Однако вы, Алексей Дмитриевич, по ночам демонстрируете иные фильмы. И они подведут вас под статью Уголовного кодекса. Я готов вас прикрыть от неприятностей как со стороны мелких шантажистов, так и от преследования официальных лиц. Я называю сумму в десять процентов с ваших доходов. Это до смешного мало. Но я люблю кино и хочу, чтобы вы процветали. Как вам мое предложение?

— Нет, — с вызовом ответил Лешка, хотя и понимал, что так просто от гостя не отделаешься.

— Вы погорячились, Алексей Дмитриевич, — огорчился Араб. — Ведь я предъявил вам очень весомые аргументы в нашем разговоре.

И уже с откровенной похвальбой вошедшего в силу дешевого пижона Араб многозначительно похлопал себя по левому карману пиджака.

— Аргумент весомый, — согласился Лешка. — Но мне надо посоветоваться с моими партнерами. Жду вас завтра, ровно в одиннадцать.

— Буду без опозданий. В делах я пунктуален.

Араб притушил сигарету в пепельнице и пошел к своему «мерседесу».

Лешка понимал, что шансов на победу в борьбе у «Веселого экрана» не было. Вово Раздорский, хоть и косая сажень в плечах, но трусоват и к боевым действиям не пригоден. Алик Латынин обладал отважным сердцем гладиатора (точнее, сердцем кулачного бойца купеческой гильдии), но эти достоинства заключены в слишком тщедушное тело. Нанимать охрану? В финансовом плане ей надо платить столько же, сколько рэкету, а то и больше.

Пока Лешка раздумывал над этими вопросами, дверь в его кабинет неожиданно без стука распахнулась, и двое пухлых, розовощеких молодцев лет по восемнадцати ввалились без всяких церемоний. Мордашки упитанные, кожаные куртеночки трещат по швам на крутых спортивных плечах. Но вряд ли они уже брились.

— Ну что, босс, охрана твоей фирме нужна? — напористо спросил тот, который был кривоног, отчего казался еще мощнее.

— Чего хотите? — едва удерживая невеселый смех, спросил Лешка.

— Долю! — радостно закричал кривоногий. — Нам с бубликом двадцать пять процентов, босс!

— За что?

— Так понимаешь, босс, пожар у тебя может случиться или вот канализацию прорвет и весь зал дерьмом зальет, а?!

Фуфло, равнодушно подумал Лешка, могут только напакостить, ни на что другое эти сопляки не способны — ни кривоногий, ни румяный бублик, и впрямь похожий на сдобную, поджаристую булку. Справиться с ними — раз плюнуть, но лучше уж пусть это делают другие. Лешка изобразил колебание.

— А не много ли — двадцать пять?

— В самый раз, босс! — кривоногий почуял слабость собеседника, и глазенки его засветились радостью.

— Я подумаю, — тоскливо ответил Лешка. — Приходите завтра, точно в одиннадцать с четвертью.

— Все путем, босс! — захлебнулся от счастья Бублик. — Мы народ обязательный!

Араб оказался пунктуален. Появился без одной минуты одиннадцать. Разговор с ним продолжался, как и в первый раз, на раскур одной сигареты «Кэмел». Сошлись на 8 % с дохода и трех бесплатных сеансах в месяц для друзей Араба. Жалобу Лешки на конкурентов Араб выслушал спокойно, улыбнулся безгубым ртом и сказал лениво:

— Я подожду их в машине. Присылай.

Бублики, в свою очередь, тоже блеснули аккуратностью и объявились в обговоренное время — еще более нахальные, чем в прошлый визит.

— У нас, босс, к тебе такое предложение, от которого ты не сможешь отказаться! Надо твой доход делить по-честному! Нас тут трое, значит, на три части, поровну! Это будет справедливо!

Оба пухлощеких дурня уже новые кошельки заготовили в надежде набить их за чужой счет, не прикладывая к тому никаких собственных трудов.

— Ладно, — с деланной озабоченностью согласился Лешка. — Только вам эту идею надо обговорить с моим партнером. Он сидит в своем белом «мерсе».

— Лады, босс! Обговорим!

Лешка вышел следом за ними из подвала. Бублики покатились к автомобилю безо всяких предосторожностей. Хоть бы друг друга прикрывали, хоть бы дистанцию между собой разорвали — так нет! Так и сунули разом свои глупые черепушки в открытое окно «мерседеса».

Араб за рулем дымил сигаретой. Но переговоры продолжались на длину трех-четырех затяжек, не более того. Лимузин рявкнул мотором и плавно, неторопливо откатился. Бублики разогнулись, повернулись и двинулись обратно.

Смотреть на них было страшно. К Лешке возвращались не цветущие розовощекие удальцы-разбойники с большой дороги, а два щенка, пропущенные через бетономешалку. У кривоногого правая щека была продольно и глубоко прорезана бритвой. У напарника разрезан лоб — от виска до виска — кровь текла на глаза. Но оба — не кричали, не визжали, потому что было приказано молчать! Ай, да Араб! Мастер своего дела, ничего не скажешь. Оказалось, что он кое-что смыслил и в психической атаке. Оба Бублика шли к Лешке… извиняться!

Кривоногий проговорил жалостливо:

— Вы нас извините, Алексей Дмитриевич… Все в порядке.

Лешка с удовольствием помахал им ручкой и больше этих бубликов никогда не видел. На этом все проблемы закончились. Араб получал свои 8 %, трижды в месяц устраивал в подвале просмотры в компании с девочками, и жизнь казалась более или менее налаженной.

…Но вот сегодня, утром 19 августа, вся эта система затрещала по не зависящим от Лешкиной воли причинам.

Коммуняки возвращались к власти. Возвращались вместе со своей идиотской мечтой о светлом будущем, которое должны были усердно строить все верующие и не верующие в него. Значит, снова сгонят всех в послушные колонны, сунут в руки красную тряпку — и вперед по намеченному кем-то пути. Двигайся, как бессловесная тварь, и слушай команду!

Лешкой так много командовали, что снова подчиняться он не хотел. Алик Латынин — тоже, а потому помчался на баррикады. Оставалось узнать, что в этой ситуации предпримет самый близкий Лешке человек — Санька Журавлев.

Лешка набрал номер домашнего телефона Журавлевых, но не повезло. Трубку подняла его жена Зинаида, которая совершенно беспричинно, исключительно по каверзности женского характера, Лешку люто ненавидела. Считала, что он, Лешка, как самый близкий друг Журавлева — совращает и соблазняет мужа на разные мужские паскудства, сиречь пьянки-гулянки, пренебрежение семьей и встречи со всякого рода непотребными женщинами.

— Сани дома нет! — предельно раздраженно сказала Зинаида и не удержалась от ехидства: — Ему в отличие от некоторых надо работать. Он уже в шесть утра уехал в Останкино.

— «Некоторые» — это, конечно, я, — миролюбиво засмеялся Лешка. — Ладно, Зина, я к себе на работу Саньку приглашал, получал бы деньги, а не копейки. Но ему приятней бить баклуши на Останкинском телевидении и жить нищим.

— Александр презирает твою пошлую деятельность! — взвизгнула Зина.

— Чушь! — засмеялся Лешка. — И презирать, и уважать кого-то Саньке попросту лень. Он выше таких мелочей, потому как профессиональный лентяй. Прощай.

Он поспешно бросил трубку, чтобы не слышать, как выпускница филфака МГУ разразится отборнейшим матом, которым она владела с изумительным мастерством. Использовала, к ее чести, крайне редко.

Телефона на работе у Журавлева не было — не та должностишка, чтоб иметь телефон да кабинет.

Лешка пошел на кухню заварить кофе, но Журавлев, как всегда, услышал его — услышал за двадцать километров, через кварталы московских домов от Останкина до Измайлова. Звякнул телефон, и Лешка взял трубку, сказал уверенно:

— Привет, Журавель. Какая там хренота у нас происходит?

— Гутен таг, кабальеро, — врастяжку ответил Журавлев. — М-м… Что происходит? Главное, вчера меня назначили ассистентом режиссера в редакции документальных фильмов… Но это счастье может сегодня же кончиться самым трагическим образом…

Лешка не подгонял и не перебивал. Журавлев мог замолчать. В серьезных ситуациях течение мысли у Саньки было замедленным — в митинговые трибуны и дискуссионеры он не годился.

— Еще более главное состоит в том, что шайка мерзавцев рвется к власти и почти ее захватила. Президент заточен на даче в Крыму. Пришел твой звездный час, Лешка, твой Аркольский мост Наполеона.

— В каком смысле?

— Лети в Крым, освободи президента, привези его в Москву, и завтра ты на коне. Или можешь сделать наоборот, примкни к ГКЧП, застрели президента и тоже сядешь на белого коня-победителя.

— Алик помчался на баррикады…

— М-м… Без его писклявой трубы там, конечно, не обойдутся.

— Это действительно серьезно, Саня?

— Серьезней некуда. Лови миг удачи. Ты ее давно ждал.

— Да не ждал я ничего! — слегка осерчал Лешка.

— Это тебе так кажется. Или не понимаешь, что подсознательно, неосознанно ты все время ждал поворота колеса фортуны, чтобы все поставить на кон и выиграть. Или проиграть на этот раз вчистую.

— Ты думаешь…

— Я не думаю, я знаю. Без стрельбы и кровавой мясорубки такие дела в России не обходятся… А ты все-таки прошел воинскую службу, кое-какой опыт афганской войны имеешь… М-м… Ты можешь отыскать свое перспективное место. По обе стороны баррикады.

— Так ты, значит, обо мне полагаешь? — слегка обиделся Лешка.

— М-м… Извини. С троглодитами коммунистической идеи тебе не по пути, даже твоей полной идеологической беспринципности. Так что вылетай в Крым, спасай Горбачева… Но все-таки…

Журавлев замолчал, и через полминуты Лешка не удержался:

— Так что?

— Все-таки пойми, что никакой успех, никакая победа и слава не будут для тебя ничего значить, если схлопочешь пулю между глаз.

— В Джалалабаде повезло.

— Да. Однако ты не получил за свои подвиги лаврового венка… М-м… Играй по-крупному. Я принесу красивый венок на твою могилу… Во всяком случае, запиши мой телефон и звони каждые два часа. Я все-таки владею информацией и вижу больше. Может быть, откорректирую огонь твоей батареи.

— Я поеду на Манеж…

— Оставь Манежную площадь идеалисту Латынину. Двигай к Белому дому. Рвущиеся к власти сцепятся в кровавой схватке там. А ты… М-м… Не лезь в первую линию атакующей фаланги. Помни, что истинные победители, которые при жизни получают лавры, стоят в сторонке, но на командных высотах. До вершины тебе, понятно, не добраться, но будь где-то рядом.

— Понял.

— Надеюсь. Запиши мой персональный телефон.

Лешка записал номер телефона, и на этом его оценка создавшегося положения окончилась. Все было ясно.

Собрался Лешка быстро, по-солдатски. Натянул старые, но еще прочные джинсы, обул разношенные крепкие ботинки, облачился в тонкий свитер, а на него накинул ветровку. Милицейскую дубинку он пристроил за шиворот, так что она повисла вдоль хребта на специальной петельке. Выхватывалась из-за головы очень легко и для противника неожиданно, что было уже проверено. Деньги наскреблись по карманам вовсе ничтожные, но он решил забежать в видеотеку и взять оттуда всю наличность и тот конверт, в котором лежала сумма, предназначенная Арабу, — потерпит, учитывая ситуацию.

Из документов он взял паспорт и военный билет, поколебался и нашел второй военный билет, на имя Хавло Михаила Федоровича. Лешка купил документ у незнакомого Хавло против своей воли — парню до смерти хотелось переспать с девчонкой, а без бутылки коньяка это дело не разгонялось. Денег на бутылку у Хавло не было, а сексуальные желания по уровню природной силы преобладали над чувствами воинского долга. При невнимательном сравнении фотографии Хавло в документе с физиономией Лешки — они были похожи. Во всяком случае, тип лица тот же — в меру интересный молодой человек с прямыми бровями и светлыми глазами.

Он выскочил во двор переполненный острым чувством предстоящей борьбы, готовый уже у подъезда своего дома на Никитской увидеть танки. Но танков не было. Вообще ничего такого не было, а шла обычная, размеренная повседневная жизнь старого двора в окружении кленов и кирпичных домов, построенных при товарище Сталине, а потому и сейчас котирующихся достаточно высоко.

Под пыльными липами, возле детской песочницы, компания мужчин «забивала козла». С остервенением лупили костяшками домино по терпеливому столу, матерились от души, густо курили — без всех этих условий домино — не домино. Две пожилые женщины развешивали на веревках белье. Стайка девчонок прыгала по расписанному мелом тротуару.

Король двора, бывший таксист, а ныне частный извозчик Коля приметил Лешку и крикнул:

— Леха, до вечера на бутылку, как?!

Лешка развел руками, и Коля не настаивал, поскольку знал, Лешка Ковригин не даст умереть человеку, если может помочь. А уж тем более, если речь идет о нем, Коле — Короле и властителе двора.

Дворник Викентий уныло мыл машину замдиректора завода «Салют» — он получал за этот труд пять пачек сигарет «Ява», которые менял на десять пачек «Дымка». Просил за работу деньгами, но замдиректора был борец с алкоголизмом и денег не давал.

— Викентий, — окликнул его Лешка. — Ты не знаешь, метро работает?

Тот глянул удивленно:

— А что ему не работать? Все работает, понедельник.

Лешка поразился: да что же там за болваны — устроили мятеж и даже не блокировали транспортную связь в многомиллионном городе?! Не отключили телефонов, электричества, не парализовали город, чтобы в полном спокойствии и без помех сделать свое дело! Мало того! — эти кретины начали такое смертельно опасное дело в понедельник! Больше глупости нормальный русский человек даже с лютого перепоя себе не позволит. Все ясно — мятеж провалится, при таких дураках не может не провалиться.

Пересекая двор, Лешка мельком отметил, что его утренних посетителей — Авдюшко и Ильина — ни у стола игроков, ни у распивочного стола возле гаражей не было. Скорее всего уже сомлели, столь бурно начав с утра, и пошли спать.

Ни на Никитской, ни на Прядильной, на которую свернул Лешка, устремляясь в свою фирму, никаких волнений не наблюдалось. Ровным счетом ничего, обычная жизнь Измайловского района, который считается едва ли не окраиной, хотя на метро до центра около двадцати минут езды. У Лешки даже мелькнула мысль, не сговорились ли друзья разыграть его — это было на них похоже. Но как тогда оценить нахрапистый визит бывшего парторга-теоретика и грузчика?

Он вновь повернул за угол и издали увидел, что у закрытых дверей в подвал видеотеки уже толпилась кучка подростков.

При виде Лешки солнечно-рыжий кудрявый мальчишка весело крикнул:

— Здравствуйте, дядя Леша! Откроете сейчас? Вы достали американский фильм «Челюсти», как обещали?

— Привет. Достал, но сеанса сегодня не будет. Не открываем.

— Почему? — в пять голосов заныли ребята.

Объясняться с ними было бессмысленно — путч их тоже не волновал.

— По техническим причинам, — ответил Лешка. — Шагайте лучше на пруды, искупайтесь, пока погода.

Огорченные ребятишки ушли. Лешка спустился на три ступеньки вниз, достал ключи от патентованного финского замка и попытался отомкнуть дверь. Ключ в замке слегка заело, что удивило Лешку — финский механизм обычно работал легко и беззвучно. Он нажал посильнее, в замке что-то хрустнуло, но ключ провернулся и двери открылись. Непонятно от чего насторожившись, Лешка прошел коротким коридорчиком в зал и замер. В просмотровом зале один японский большой телевизор был разбит. По экрану ударили чем-то железным или кирпичом — это не имело значения, поскольку сквозь разбитый кинескоп просматривались все вырванные внутренности аппарата. Второй, запасной, телевизор и видеомагнитофон аккуратно стояли у дверей, будто приготовленные к выносу. Остатки основного, рабочего, видеомагнитофона «Сони» валялись у стены — впечатление было такое, что нежный японский аппарат грохнули об стенку, чего он, естественно, не пережил.

Ящик с видеокассетами был раскрыт — замок на нем стоял символический, хлипенький. Все кассеты вывалены на пол, и кто-то потоптался по ним слоновыми ножищами. Половина уже ни для какой демонстрации не годилась.

«Сигнал Араба? — мелькнула у Лешки первая мысль. — Но ведь день сбора оброка сегодня или даже завтра, да и не похоже на него такое варварство. Деньги! Деньги в сейфе!»

Лешка быстро пересек зал и влетел в кабинет. Сейфом называли небольшой железный ящик, висевший над столом. Дверца его была искорежена и открыта.

А из-под стола торчали чьи-то ноги в грязных, истоптанных кроссовках отечественного производства.

Лешка медленно обошел стол.

Лицом вниз лежал Авдюшко, неловко раскинув и вывернув в стороны руки, отчего походил на птицу с перебитыми крыльями, рухнувшую с небес. Из левого уха торчала круглая рукоятка какого-то инструмента. Ни на голове, ни на полу крови не было.

Лешка шагнул к нему и присел, вглядываясь в лицо бывшего соседа. Глаза у него были закрыты, а зубы оскалены, выщербленные клыки торчали угрожающе, словно перед смертью, в последний миг Авдюшко пытался вцепиться кому-то в горло.

Лешка осторожно прикоснулся рукой к шее трупа. Погибший уже остывал, но был еще теплый. Убит совсем недавно. Убит длинной стальной стамеской — инструментом плотников, столяров, слесарей. Для такого удара требуется недюжинная сила и хорошо поставленная техника поражения. Если только это не происходит в припадке дикой ярости, когда силы удесятеряются. Тогда даже слесарь-пенсионер, парторг в отставке Ильин, оказался бы способным на такой трюк. Но глупо подозревать Ильина в содеянном. Подписать приказ о расстреле сотни-другой белогвардейцев он мог. На худой случай смог бы командовать расстрельной ротой матросов. Но для такого прямого жестокого удара стамеской в ухо собутыльнику у Ильина не хватало ни теоретической подготовки, ни практических навыков. И все-таки — он первый кандидат в подозреваемые. Кто же еще? Пришедший за данью Араб? Нет, у Араба иной вид бизнеса.

Лешка вскочил и ринулся к сейфу. Ни наличности, которую держали для покупки кассет, ни заклеенного конверта с ежемесячной данью Арабу в сейфе не было. Лешка дернул дверцу ящика-тайника и застонал. Это было уже убийственно скверно — исчезла шкатулка, где хранился основной капитал фирмы — около пяти тысяч долларов. Их старательно копили, чтобы сменить помещение, а потом купить на всех микроавтобус.

Практически фирма была разорена, если учитывать разбитую аппаратуру. Но красть — так красть. Зачем при этом еще устраивать погром? Ответа на этот вопрос Лешка не находил. Да и убийство ничтожного пьяницы не имело никакого смысла.

И все же убийство в этой истории было самым главным. И следовало что-то срочно предпринимать, пока труп не остыл, пока сохранялись «горячие» следы.

И вдруг Лешку осенило. Надо оставить все как есть. Путч, мятеж — спишут смерть пьяницы-грузчика. Трупы в Москве еще будут, и кто бы ни оказался победителем в ожесточенных боях (Лешка уже был уверен, что без кровавых схваток не обойдется), докапываться до причин и деталей гибели каждой отдельной личности ни желания, ни времени ни у кого не будет. Ситуацию объяснят просто (если вообще будут объяснять!): под шумок городских беспорядков несколько неизвестных лиц, среди которых находился всем известный пропойца Авдюшко, проникли с целью обогащения в помещение видеотеки. Из мести и зависти к владельцам видеотеки начали крушить имущество, а потом решили осуществить права победившего пролетариата, другими словами — указанное имущество похитить и реализовать в ближайшем винно-водочном магазине. При столкновении мнений и вариантов подельщики не поделили предполагаемую выгоду, в результате чего и появился труп. Если в мятеже победят коммунисты, то преступниками все равно окажутся владельцы видеотеки. В случае победы демократов Авдюшко будет объявлен богомерзким бандитом, покусившимся на святое право частной собственности и понесшим за это справедливую кару. Кто покарал — значения не имеет, ясно, что покойный был человек хороший, принципиальный.

Лешке казалось, что убийцу он сегодня видел в лицо. Может, это Ильин, стоявший вместе с Авдюшко на лестничной площадке, а может, кто другой, затаившийся, играл в домино и грел на груди похищенные из видеотеки денежки, похихикивая и глядя, как Лешка удивляется вместе с дворником Викентием, отчего это сегодня работает метро?

Бог ты мой, подумал Лешка, быть может, через несколько часов в каждом московском доме будет по покойнику, по раздавленному танком, сбитому БТР, застреленному, заколотому штыком. Ладно, собутыльник, решил Леха, лежи спокойно, обещаю тебе покопаться в причинах твоей смерти, и если найду виновных, то придумаю, как их достойно наказать. Он вспомнил, что точно такую же клятву давал в Афганистане над телами погибших друзей — и никаких виноватых не нашел, никого не наказал. Что теперь об этом и что об Авдюшко! Прощай, собутыльник, смерть тебе была уготована благородная, от белой горячки, а вот на ж тебе, погиб как хулиган.

Лешка прикинул, что разумно было бы выскользнуть через подвалы во двор, но для этого пришлось бы вскрывать тяжелую дверь, отгораживающую помещение видеотеки от остальных коридоров и кладовок. Он понял, что времени на такие маневры нет, и решил рискнуть.

Побег его с места преступления прошел без осложнений.

Лешка вышел из подвала, тщательно запер за собой дверь и поспешил к станции метро «Измайловская» — единственной станции на открытом воздухе по всей длине Арбатско-Покровского радиуса.

Он никогда в вагоне метро не садился. Потому что не желал вскакивать при появлении «бабуси». Не успеешь сесть, как она уже стоит над тобой, пыхтит и укоризненно стонет, так что лучше не садиться вовсе.

Он встал спиной к дверям и сперва не понял, что так неприятно давит ему на хребет. Потом вспомнил, что это его единственное на данный момент боевое оружие — милицейская дубинка.

Когда поезд проскочил сквозь деревья парка и вновь нырнул в тоннель, Лешка вдруг почувствовал нервный озноб — запоздалая реакция на жутковатое происшествие в подвале. Еще теплых, не остывших покойников ему довелось видеть в своей жизнь много больше, чем того хотелось. Но к этому не привыкаешь — всего час назад в общем-то неплохой мужик получил от него дубинкой по черепушке, а теперь он лежит трупом. Твоей вины в этом нет, а все же совестно, что вот так простился с человеком, который лет десять назад поднес тебе первый стакан водки. Если удастся обнаружить, что это дело рук Ильина, с ожесточением подумал Лешка, то старая партийная сволочь подохнет такой смертью, что посаженный на кол ему позавидует. Как умирают посаженные на кол, Лешка видел.

На «Бауманской» в тихий полупустой вагон ворвалась горластая толпа студенческой молодежи. Наконец-то он встретил тех, кто не только знал про путч, но и жил этим событием. Они рвались в центр Москвы и были настроены решительно до агрессивности. Но в тоннеле между «Курской» и «Площадью Революции» поезд резко затормозил и встал в темноте. Кто-то завизжал с нотками панического страха, свет в вагонах погас, гул моторов стих. Приехали. Поезда в метро частенько останавливаются, но во время путча?..

Лешка не испугался, хотя и подумал: «Наконец-то эти олухи догадались блокировать транспорт!»

А не испугался он главным образом потому, что от резкого толчка на него упала и влипла в грудь и живот своим жарким под тонким платьем телом видимая в темноте, возбуждающе пахнущая тонкими и острыми духами явно молодая женщина. Пожалуй, не та тощая и прыщавая студентка, которая до этого стояла перед Лешкой. От сильного удара при торможении публика в вагоне перетасовалась, как карточная колода в руках шулера, и на Лешкино счастье выпала из колоды какая-то другая дама, сексуальным классом явно выше и соблазнительней костлявой студентки. От этого внезапного телесного контакта Лешка разом загорелся, и ему стала совершенно безразлична вспыхнувшая в вагоне паника.

— Эти сволочи диверсию устроили! Сейчас тоннель затопят водой! — писклявым тенором крикнул кто-то.

— Или взорвут нас к чертям собачьим!

Лешка обхватил обеими руками женщину за круглые, упругие плечи, ткнулся лицом в ее душистые, легкие волосы, нашел губами маленькое ушко и прошептал:

— Не бойтесь. Это обычный бордель в метро, не более того.

— А я и не боюсь, — ответила она, и Лешка почувствовал, как в легком коротком смехе вздрогнула ее грудь.

— В центр едете?

— Как все. А что у вас на хребте?

Он почувствовал, как ее руки скользнули по его спине.

— Дубина милицейская.

— Вы из органов?

— Нет. Скорее наоборот. Мелкий бизнесмен, но с перспективой.

— Хорошо сказали — с перспективой, а не с «переспективой». Жалко, что сейчас дадут свет и мы друг другу не понравимся, правда?

— Да, — согласился Лешка.

Поезд дернулся, свет мигнул, погас, поезд остался на месте.

— Если простоим еще две минуты, выбьем окно и будем десантироваться, — сказал Лешка, продолжая обнимать незнакомку.

— Вы решительны. Можно я к вам прилеплюсь сегодня? А то я потеряла друзей и осталась без защиты.

— Вы своих однокурсников потеряли?

— Я не студентка. Медсестрой работаю.

В соседнем вагоне уже нарастал панический вой.

Хриплый голос по внутренней трансляции утробно вещал, словно из преисподней:

— Граждане пассажиры, сохраняйте спокойствие. Остановка не аварийная, никакой реальной опасности нет.

— А может, разойдемся, пока темно? — спросила она, и Лешка почувствовал в ее голосе улыбку. — Тогда навсегда сохраню воспоминание о сказочной встрече с неведомым принцем. А вы с принцессой.

— Хорошо. Но тогда по законам сказки поцелуйте меня, принцесса.

Она откинула голову, и в следующий миг Лешка почувствовал ее мягкий и сильный рот на своих губах. Это был долгий поцелуй зрелой, yверенной и смелой женщины. Когда он закончился, Лешка проговорил срывающимся голосом:

— Если нас сейчас подорвут, сожгут или затопят, я буду знать, что жизнь прошла не зря.

— Да ну вас, право! Я, наверное, старше вас лет на десять.

Что-то в вагонах загудело с тарахтением, и ярко вспыхнул свет.

В поезде облегченно и радостно загалдели, по динамику неожиданно прозвучало «Поехали!», и поезд тронулся.

Женщине было лет двадцать семь. Открытое русское лицо с высоким чистым лбом, широко расставленными светлыми глазами и чуть вздернутым носиком с изящным вырезом ноздрей. Не стандартная броская красавица, но очень своеобразна и даже экзотична. «Женщина на любителя», как выражался в таких случаях Алик Латынин. «Но любителя утонченного и с высоким вкусом». В чем-то она казалась очень взрослой, а когда улыбалась, как сейчас, — юной и незащищенной. Скользнув взглядом по серебру седины на Лешкиной коротко стриженной голове она сказала с легким удивлением:

— Пожалуй, мы ровесники. Вам двадцать пять? У вас совершенно мальчишеское тело. Мышцы на спине и плечах я имею в виду.

— Я Алексей, — сказал он. — Алексей Ковригин.

— Светлана, — она улыбнулась осторожно. — Как, я не очень разочаровала вас на свету?

— Я ваш защитник на сегодня. И верный раб на всю жизнь.

Последняя фраза опять же была из репертуара Алика, но она нравилась Лешке, и произнес он ее с убежденной искренностью. Уже долгое время ни одна женщина не нравилась ему так сильно и сразу.

— Тогда сегодня командую я, — улыбнулась она. — Мы сходим на «Площади Революции».

Поезд набрал грохочущий разбег, в вагоне кто-то запел ломаным фальцетом:

— Наш бронепоезд прет вперед, в свободе остановка, другого нет у нас пути, нам не нужна винтовка!

Искалеченный текст коммунистической песни пришелся по душе, и, поскольку второй куплет неведомый поэт перекалечить еще не успел — хором повторили первый и остановились на «Площади Революции», украшенной, как известно, бронзовыми фигурами беззаветных борцов Октябрьского переворота семнадцатого года.

На эскалаторе Светлана встала ступенькой выше Лешки, положила ему руки на плечи и сказала тихо:

— Мы с тобой резво начали. Сумасшедший день. Ты по крайней мере не женат?

— Нет, нет, — торопливо возразил Лешка.

— А я уже проскочила этот неудачный этап, не обращай внимание на мое обручальное кольцо на пальце. Это просто для самозащиты. А в общем, разве это имеет значение?

— Не знаю. Но я рад, что ты свободна.

С ленты эскалатора, двигающейся вниз, несколько человек кричали встречным:

— Товарищи! Поезжайте назад, на Смоленскую! Там уже прорываются танки к Белому дому, а здесь делать нечего, только глотку драть!

— К Белому дому, ребята, а здесь трепачей и без вас достаточно!

Но с эскалатора в такой толчее назад не повернешь, он выносил всех наверх с беспощадной неумолимостью.

— Светлана — это Лана, — сказал Лешка. — Так короче. Я тебя буду звать Ланой. Хорошо?

— Да. В Светлане эта буква «с» противно свистит. Эти дни я проживу как Лана. Даже забавно.

Он положил ей руки на бедра и слегка прижал к себе. Лана улыбнулась, внимательно глядя ему в глаза, потом мягко погладила его по голове.

— Тебе все-таки лет двадцать с небольшим… Ты действительно готов бросаться под танки?

— И да, и нет, — нехотя ответил Лешка. — Шкуру свою, понятно, жалко, она ведь единственная. Умирать ли за демократию или подождать, тоже надо подумать. Но режим коммуняк для меня нож острый, я своего при них хлебнул. При марксистах-ленинцах мы так и останемся уродами на задворках цивилизованного мира. Все будут жить, а мы строить общество будущего, пока не передохнем.

— Сильно сказано, — заметила она, а Лешка смутился.

— Это не моя мысль. Моего приятеля. Мы его сейчас найдем.

— В этой толкучке?

— Найдем. Алик Латынин так будет дудеть на своей трубе, что его и впотьмах, в штормовую погоду разыщем.

Эскалатор выбросил их в холл станции, а общий поток увлек к выходу.

День был в меру солнечным, светлым и не жарким. Как раз для бойни с кровопусканием. На Манежной площади народу оказалось меньше, чем в пору буйных митингов, когда все было запружено до краев. Народ «кучковался», и каждая кучка жила своими идеями и своими лозунгами.

Гул дизельных моторов доносился откуда-то сверху, от «Националя».

Надрывный и резкий звук боевой трубы Алика прозвучал от Александровского сада, и Лешка засмеялся:

— Алик уже на месте.

Они принялись пробираться сквозь толпу к кремлевской стене. Казалось, что люди накаляются, самозаводятся и разогреваются с каждой минутой на полградуса по шкале Цельсия. Общая температура защитников демократии сейчас достигала 37,5 градуса — легкая лихорадка.

Труба Алика надрывалась в исполнении «Чардаша» Монти, музыка без идеологической подкладки, но оказалась к месту.

Лешка взглянул на часы. Полдень с четвертью.

От центрального входа в гостиницу «Москва» самый мощный динамик переорал всех:

— Товарищи! Только что Президент РСФСР Борис Ельцин сделал заявление, объявил, что сегодняшние события — это путч правых элементов, направленный на восстановление тоталитарного режима и господства кровавых большевиков! Они не пройдут! Ельцин с нами, со своим народом!

Общий могучий гул голосов, как штормовой прибой.

Алик Латынин уже изнемог при своей трубе, когда заметил Лешку, и с облегчением прекратил играть. Он спрыгнул с ящика, на котором стоял, и кинулся к Лешке:

— Все-таки пришел?! Я так рад, Леха! Ты посмотри, какой великий день! С минуты на минуту сестра дедушку Сашу привезет!

— С ума сошли? — поразился Лешка. — Столетнего прадеда в эту заваруху тянуть?

— Да он сам разъярился и потребовал его к Кремлю доставить! А это кто? — Он уставился на Лану.

— Моя будущая жена, — твердо и без улыбки ответил Лешка. — Регистрация после событий. Изволь быть с ней корректен.

— Силы небесные! Какая женщина! Я рад за тебя, и как горюю, что не встретил ее прежде, чем ты! — От возбуждения он махал своей трубой, и, отражаясь от нес, золотые зайчики метались по его лицу. — Все смешалось в доме Облонских! Правильно, Леша, хватит с нас этих вонючих шлюх, я тоже найду себе сегодня подругу и женюсь, потому что этот день войдет в историю и должен быть отмечен чем-то великим и в личной жизни!

— Ты не выпил, часом? — подозрительно спросил Лешка.

— Что ты?! — ужаснулся Алик. — Я и без водки пьян, как суслик! Лана, я вас вижу, но теперь хочу понять, кто вы? Скажите что-нибудь.

— Вы милый мальчик, — она сдержанно улыбнулась. — Но будьте осторожны. Вы не человек толпы. Вы индивидуальность. Толпа может вас раздавить. Вместе с вашей прекрасной трубой.

— Какая женщина! — бурно восхитился Алик. — Как точно все схвачено! Я ненавижу толпу, но сегодня нам надо быть всем вместе! Завтра каждый покажет себя, а сегодня мы сильны, когда вместе.

— Эй, музыкант! — рявкнул седой и высокий мужчина, вся грудь которого сверкала от бессчетных орденов и медалей. — А ну-ка, врежь нам «Этот день победы»! К месту будет!

Алик тут же вздернул трубу.

Мелодию всеми любимой, знаменитой песни тут же подхватили десятки голосов.

Кто-то тронул Лешку сзади за локоть, и, повернувшись, он увидел своего третьего компаньона по бизнесу — Раздорского. Рано начавший полнеть, в очках, сутуловатый, но с признаками большой физической силы в широких покатых плечах, он смотрел на Лешку, лукаво косился на Лану и сказал с доброй улыбкой:

— И ты уже здесь! И, как всегда, с прекрасной дамой.

— Не надо предательских намеков, — ответил Лешка. — Познакомься. Это Лана, это Раздорский Вово, ударение на второе «о».

Лана засмеялась и подала руку с тонкими длинными пальцами.

— Своеобразное имя и оригинальное.

— Владимиров очень много, — сказал Вово. — Надо же как-то выделяться. Наша контора, Леша, надо считать, сегодня не работает?

— А кому трудиться, если все фирмачи здесь?

— Да. Я уже давно здесь. Нашу фирму воспрявший пролетариат уже громит?

— Нет, — нервно ответил Лешка, разом вспомнив утренние жуткие события.

Всеобщий нарастающий гул неожиданно накрыл площадь. Все куда-то бросились в едином порыве. Толпа сгустилась перед «Националем». Лешка и Лана застряли в середине и, что творилось впереди, разглядеть не могли. Могучим ревом взрывалась порой вся людская масса, кричали даже те, кто ничего не понимал.

Гул моторов бронемашин становился более явственным и угрожающим.

— Садись мне на плечи! — крикнул Лешка.

Он присел, и Лана уселась на него верхом, ее плоская кожаная сумка задела его по лицу, прохладные руки охватили лоб. Лешка без труда распрямился из положения подседа. Он думал, что при ее росте и соблазнительной женской комплекции она окажется потяжелей.

— Ну, что там, дозорный? — засмеялся низкорослый мужчина.

— Ничего не пойму! — крикнула Лана. — БТР наверху, около телеграфа… Народ поперек улицы… Ага! Троллейбусы разворачивают. Один и второй! Перегородили улицу, точно!.. Люди на БТР залезли!.. Конец, завязли!

От «Националя» запела труба — может, Алика, а может, другая, но снова прозвучали такты из «Дня Победы», и все поняли ликующий сигнал — все в порядке.

Лешка опустил Лану на землю.

— Пойдем поищем телефон. Мне надо сориентироваться в обстановке.

— А ты здоровый, черт! — засмеялась Лана. — Верхом на тебе скакать удобно, как на верблюде!

Уму непостижимо, как она сразу стала родной и близкой!

Они нашли таксофон около гостиницы «Москва».

— Кто там? — с веселой беззаботностью спросил Журавлев.

— Это я. На Манеже. Здесь БТР пытались прорваться.

— М-м… Ты выбрал неправильную диспозицию. Это не основное направление. Маневрируй к Белому дому. Там будет решаться все. Раздавать награды или строить виселицы. А может, и то и другое. Ты в армейском наряде?

— Да нет, зачем?

— Дурень, я же, по-моему, тебе все ясно объяснил. Надо использовать в игре те козыри, которые у тебя уже есть. В Белом доме готовятся к обороне, ты меня понимаешь? Полагаю, что доверенным лицам будут раздавать оружие. Хотя извини, я еще не знаю, на какой ты стороне?

— Да пошел ты к чертям собачьим! На какой я могу быть стороне?

— Значит, облачайся в воинские доспехи, возьми документы и шпарь в Белый дом. А еще лучше, иди домой — спать.

— Сам иди спать. Как там у вас-то? Тут говорят, что вы все в Останкине под арестом.

— Чушь. Сидим, ждем, пьем чай да кофе, а хочется пива.

— Правда, что Горбачев вылетел в Москву?

— Сведений нет. Вся остальная информация такая же недостоверная, как и у вас на улицах. М-м… Все, как в синагоге: все кричат, никто не слушает. Мне тебе больше нечего сказать.

Лешка взглянул на Лану. Она причесывалась, глядя на свое отражение в стекле витрины.

— У меня есть для тебя неожиданное и трагическое сообщение, но оно потерпит. К делам сегодняшним отношения не имеет.

— Подождем. Я никогда не спешу. Тогда отбой?

— Дробь барабан, — ответил Лешка и повесил трубку.

Лана взглянула на него вопросительно.

— Это мой самый близкий друг, — пояснил он. — Настоящий. Мы совершенно разные. Алик и Вово в общем-то еще дети, а Журавлев — это… Познакомишься, поймешь. Пошли к Белому дому.

— Пешком?

— Да. Или найдем наземный транспорт. Я все же боюсь, что эти бандиты догадаются отключить метро.

— Умно, мой генерал. Только тогда я переобуюсь.

В ее сумке оказались кроссовки, и она надела их вместо туфель на высоком каблуке.

Они вышли на Герцена и не собирались ловить машину, как около них, у края тротуара, тормознул «БМВ», правая дверца его распахнулась, приглашая к посадке.

Араб улыбался Лешке из салона своим безгубым, острым лицом.

— Прошу, Алексей Дмитриевич! Ты рядом, дама позади. К Белому дому?

— Туда! — Лешка подмигнул Лане, усадил ее в машину и насмешливо спросил Араба, упав на сиденье рядом с ним: — А тебя что несет к Белому дому?

— Как что? — неприязненно усмехнулся Араб. — Будем защищать нашу новую жизнь. Торчать там в обороне я, положим, не собираюсь, но всякий защитник всегда желает покушать и выпить. Это моя фирма обеспечит. Если проиграем, нам с тобой, Алексей, обоим кранты. Удушат.

— В каком смысле?

— Большевички перекроют кислород всем деловым людям. Душить — это единственное, что они умеют. Ты слышал, придумали себе определение: «социализм с человеческим лицом»! Сволочь. Чепуха поросячья. На звериную морду человеческое лицо не натянешь.

— Так ты антикоммунист, Араб? — засмеялся Лешка.

— И антифашист тоже. Потому что разницы между этой публикой не ощущаю ровно никакой.

Лана наклонилась к ним сзади и спросила:

— Так это ваше имя — Араб?

Он быстро посмотрел на нее через зеркало обратного обзора.

— Нет. Зовут по-другому. Но я — вымогатель, учтите, не рэкетир, как называет себя шпана, а профессиональный русский вымогатель. Имя осталось в том прошлом, когда я занимался разрешенной деятельностью и занимал кое-какие официальные посты. Они теперь никому не нужны, эти посты, а завтра тем более. Но я хочу, чтобы это «завтра» было для нас, а не для быдла, которое ни работать, ни воровать, ни даже водку пить по-настоящему не умеет. Я заезжал к тебе сегодня утром, Алексей, но твоя контора была закрыта.

— Да, сегодня же день расчетов.

— Пустое, повременим. Я заезжал просто так.

— Во сколько? — стараясь быть безразличным, спросил Лешка.

— В одиннадцатом часу. Поцеловал закрытую дверь и ушел. Около твоей конторы двое-трое бухих алкоголиков отирались. Ты догадаешься наконец представить меня своей подруге, или считаешь, что я не заслуживаю?

— Перестань, Араб, мы с тобой в одной связке. Араб — это Лана. Лана — это Араб. Человек весьма достойный по современным меркам.

— Все-таки сделал поправку на время, — усмехнулся Араб и энергично повернул руль, выполняя поворот. — Ничего, я не в обиде. Я, конечно же, заметил на улице первой вас, Лана, а не Алексея. У вас очень броская фигура. Редкое явление — без вызывающего похабия, без распущенности, а сильная, зовущая фигура настоящей женщины.

— Эй, Араб! — осек его Лешка. — Твои поэтические дифирамбы в наш деловой контракт не включены!

Лана засмеялась:

— Но они мне все равно приятны. Современные хамы разучились угождать женщинам. Хорошее слово — «угождать»?

— Прекрасное, — кивнул Араб. — Я не пою дифирамбы, Алексей, а лью воду на твою мельницу. Мои слова всего лишь комплименты импотента, я безопасен, к сожалению.

— Вы серьезно? — спросила Лана.

— Да, дорогая. И просто не знаю, гордиться ли мне своим участием в чернобыльской эпопее или рыдать по ночам, хватаясь за беспомощный прибор. Извините за грубость.

— Говорят, обычно поначалу выпадают волосы, — без уверенности заметил Лешка.

— Облучение действует на каждого непредсказуемо. У одних падают волосы, у других хвост. Опять же, извините. Вы приехали. Мне немного в сторонку надо.

Машина прижалась к тротуару и остановилась. Лешка взялся за дверную ручку, дождался, пока Лана выберется из салона, и негромко сказал Арабу:

— Все-таки сегодня расчетный день…

— Да. Пэй дэй, как говорят англичане, день расчетов. Но оставим это. За август ты мне ничего не должен.

Лешке мучительно хотелось уточнить, что за компанию алкоголиков видел Араб около видеотеки, запомнил ли кого внешне, но вопрос мог без нужды насторожить Араба, тем более что непонятно было, почему он сам приехал в десять часов с минутами, хотя знал, что раньше одиннадцати «Веселый экран» не открывается.

— У тебя неуверенный взгляд, — едва изобразил улыбку Араб. — Он бывает у мужчины в двух случаях. Когда мужчина влюблен или когда у него нет денег. В последнем варианте я могу помочь.

— Это первый вариант, — засмеялся Лешка и вышел из машины.

До плоской и ребристой белой коробки Дома правительства было около ста шагов.

Лешка присмотрелся.

Вся площадь перед высоким зданием была заполнена гомонящими людьми. Все вперемежку — напористая молодежь, люди в непонятной униформе, солдаты и медленно, с осторожностью маневрирующие в этой толпе БТР.

Танки стояли в стороне, почти не двигались, но явно намеревались охватить подступы к зданию в кольцо.

Четкой организации не просматривалось ни с той, ни с другой стороны.

Но все же кто-то держал ситуацию под контролем. Бронетехника не бросалась в атаку, а отдельные группы людей азартно возводили линию обороны из всякой всячины, что идет на строительство баррикад, — таскали скамейки, арматуру, спиленные деревья, местами уже навалили цементные плиты.

Линия раздела между враждующими сторонами не просматривалась. Где враг, где друг — понять было невозможно. Девочки лезли на броню танков, а солдатики улыбались потерянно, со страхом ожидая команды давить гусеницами этих веселеньких мартышек в платьицах и джинсиках.

Шум, суета и никакой целеустремленности ни у кого — словно пикник не на лесной лужайке, а посреди города.

— Будем строить баррикаду? — неуверенно спросила Лана.

— У меня квалификация повыше, — ответил Лешка горделиво. — Это — моя ситуация. А ты ведь медсестра? Тоже к месту. Пойдем поищем командиров.

— Ты, Леша, особенно не нажимай на то, что я медработник, — засмеялась она неловко. — Я специалист слабенький, не для фронтовой полосы.

— Хорошо. Незачем тебе влезать в эту мясорубку.

У парадных дверей их остановили двое офицеров с автоматами через плечо. Лешка подал свой военный билет и кивнул на Лану.

— Она медсестра. Из косметического салона красоты. Но в деле тоже кое-что понимает.

— Ну и что? — мрачновато спросил лейтенант, внимательно вчитываясь в Лешкин документ.

— Как что? — изобразил возмущение Лешка. — Я старший сержант с афганским опытом, не бревна же мне таскать.

— Это другой разговор, — лейтенант посмотрел на фотографию в военном билете, потом в лицо Лешки.

— Поднимись на третий этаж, спросишь Большого майора.

— Так и называть? Большой майор?

— Да, так и называй. Пока, во всяком случае.

Вот так-то, и здесь, на всякий случай, предпочитали жить не под собственными именами. Осмыслив это, Лешка уже не удивился, когда в коридорах ему начали попадаться парни при оружии и в шерстяных масках на лицах. Ох, ребята, вы этими масками не столько страх на врагов наводите, сколько сами себя пугаете, да и не спасут они вас, если дело дойдет до поражения и большого трибунала победителей.

— Если ты собрался играть в эти игры, — негромко сказала Лана, — то играй по-крупному. Предложи свои услуги президенту.

— В армии есть понятие субординации. Начнем с Большого майора.

— Хорошо, иди. А я поищу местный полевой госпиталь. Где встречаемся?

— Внизу. На центральной лестнице. Или ориентируйся на вой трубы Алика.

— Ты думаешь, он прискачет сюда?

— А куда он денется?

Лана кивнула и пошла боковым коридором в сторону. Лешка подавил усмешку — подруга его явно не хотела принимать участия в боевой мясорубке. К тому же и «медицинского», если так можно выразиться, в ней ничего не было. Не зная почему, но Лешка уже несколько раз отметил, что она постоянно фиксировала правильность речи, словно учительница словесности: говорить надо «перспектива», а не «переспектива», буква «с» в собственном имени для нее была слишком свистящей, изменение имени Владимира на несколько насмешливое Вово, с ударением на втором слоге, признала оригинальным. Она обращала внимания на слова, обращала — профессионально. Но это ее заботы, решил Лешка, в конце концов, у него самого на всякий случай лежат в кармане фальшивые документы — у всех своя шерстяная маска на физиономии или почти у всех.

Большой майор оказался не столь высок и могуч, сколь обширен, лыс и груб. Кроме того, он выглядел настолько усталым, словно всю ночь грузил уголь с платформы. Он внимательно просмотрел военный билет Лешки, видимо, хорошо умел читать такие бумажки, знал зашифрованный смысл в разного рода символах и значках, которыми пестрел Лешкин документ. Вскинув на Лешку испытующий взгляд, резко спросил:

— Зенитно-ракетные войска? Афганистан? Старший сержант? Начинал службу в Калининграде, который Кенигсберг?

Русским языком в военном билете эти сведения не сообщались, но Большой майор знал свое дело.

— На все ваши вопросы — «да», — ответил Лешка.

Его ответ настолько понравился, что Большой майор не обратил внимания на перезвоны двух телефонов, стоявших на отдельном столике.

— Людьми командовал? Стрелял на поражение? В атаку ходил?

— Под прикрытием авиации и бронетехники.

— Хорошо. А где твоя униформа? Где погоны и головной убор?

Лешка потерялся. Большой майор требовал того же, что советовал Журавлев.

— Но зачем?

— Затем, чтобы отличаться от штатских бездельников, которые собрались здесь повеселиться, покрасоваться перед камерой телевидения, чтоб все видели, какие они отважные и свободолюбивые. Всех этих показушников — режиссеров, артистов, циркачей — я бы давно шуганул. Они побегут первые. А человек в униформе — будет стоять. Из чего стрелял?

— Родной Калашников, пистолет Макарова, «узи», кольт-автомат, кольт-револьвер полицейский, американская винтовка М-16, «Муха», упражнялся по наведению на цель «Стингера», но стрелять не дали. Ну, еще, конечно, наше малокалиберное оружие, ТОЗ и пистолет Марголина.

— Неплохо. Пойдешь по первому разряду. Когда достанешь униформу, получишь Калаша и ПМ.

— А что дальше?

— А чего бы ты хотел? — нахмурился Большой майор.

— Часовым около полкового знамени я уже настоялся.

Оказалось, что Большой майор обладал не просто чувством юмора, ироническим ехидством:

— Желаете попасть не более не менее как в охрану президента, Ковригин?

— Так точно, товарищ майор! — по-солдатски ответил Лешка и глазом при этом не моргнул.

— Молодец, — неожиданно одобрил эту наглость Большой майор. — Достанешь униформу, мы тебе бронежилет выдадим и шлем. Пост получишь достойный и перспективный. Автомобильные права есть?

— Дома.

— Тоже захвати.

— А у вас машины нет, меня туда-обратно подбросить?

Это было уже слишком. Усталые глаза Большого майора как-то погасли:

— Ну, ты, братец, нахал! При всех прочих равных, ты пока старший сержант! Конечно, смотря как дело пойдет, к утру можешь стать и генералом, но пока у меня полковники на своих двоих бегают. Туго у нас с машинами, а транспорт в условиях городского боя первейшая вещь.

Не пользуясь лифтом, он сбежал на первый этаж, выскочил из здания и тут же услышал у баррикады с восточной стороны джазовую трубу. Певец Свободы Алик Латынин прибыл защищать российскую демократию в самую горячую точку без опозданий.

А ведь если провалится все дело, подумал Лешка, эту громкозвучную трубу ему запомнят. И золотые кудряшки до плеч запомнят. И вся его хилая, изломанная фигура врежется тому, кого эта труба сейчас доводит до бешенства. И коли не повезет, так воткнут Алику эту трубу в задницу, так что мундштук вылезет через горло. Лешка быстро спустился по лестнице и врезался в толпу, окружавшую оркестрик Алика. Явились уже все, но играл пока только он, потому что остальные… дикое дело! Остальные музыканты тянули электрошнуры из здания, чтобы подсоединить к ним свои динамики и электронные установки. Другого дела нет! Уникальная защита от бронетанковой атаки!

Алик увидел Лешку и едва не зарыдал от радости.

— Тебя не убили? Какой радостный час!

— А кого-нибудь уже убили?

— Уже горы трупов! — Алик тут же осекся. — Только не надо об этом кричать громко, чтобы не порождать паники. Около Моссовета танками подавили человек сто. На Манеже народ разогнали, тоже полсотни людей уложили.

— Ты трупы видел? — спросил Лешка.

— Нет, но все говорят! А какие люди здесь собираются, Леха! Артисты, режиссеры, поэты! Цвет нации! Это наш час, Алешка! Час молодой России!

— Я бегу домой, — оборвал его восторги Лешка.

— Как?! — Алик едва не выронил свою драгоценную трубу.

— Так. Мне приказано надеть униформу, потом дадут оружие.

— Ух, ты меня напугал! А знаешь, прадедушка Саша выступил но телевизору! Сказал коротко и ясно. «Я счастлив, что родился и умру, слава Богу, в свободной и демократической России! Да здравствует российское купечество!» Про купечество людям не совсем было понятно, но выглядел он клево! Седая борода развевается, орлиные глазища горят, соколом глядел прадедушка Саша!

— Ухайдакаете вы старика. Слушай меня внимательно. Время от времени дуй в трубу, чтобы Лана на тебя вышла. Пока я не вернусь, от себя ее не отпускай.

— А ты вернешься, Леша? — тихо спросил Алик. — А то Вово ушел, и нет его.

— Спать твой Вово пошел. Или ночные сеансы в видеотеке крутить! Он ведь лишней копейки не упустит. А я тебе свою женщину в заложницы оставляю. Я Вово все прощаю, он живет без идеалов. Ладно, оборона демократии потеряла не самого лучшего своего бойца. Я уехал. Сбереги мне Лану.

— За мной как за каменной стеной! — решительно заверил заморыш, за всю свою жизнь тяжелее помповой трубы ничего не подымавший.

Метро продолжало работать. Густой поток пассажиров все увеличивался — приближался час пик.

Лешка перестал прислушиваться к возбужденным разговорам соседей после того, как услышал, что у стен Белого дома солдаты дивизии Дзержинского уложили из автоматов около двух сотен мальчишек и девчонок. Пошла писать губерния! Но более всего людей волновала судьба президента Горбачева — по общему мнению, его отравили лечащие врачи, и он находится в невменяемом состоянии, окруженный врагами-заговорщиками, иначе почему же до сих пор не нашел возможности обратиться к народу, столь горячо его любившему? Теперь надежда только на Ельцина Бориса, но, говорят, что он от огорчения крепко запил.

Лешка вытолкнулся из вагона на своей просторной и светлой «Измайловской», и сознание его разом переключилось на утренние события, на труп Авдюшко, который все еще лежит в кабинете видеотеки, потому что деться ему некуда.

Лешка почувствовал, как неумолимая сила тянет его в подвал, понимал, что это не нужно, глупо и рискованно, но справиться с трезвым голосом разума не мог. Нужно было еще раз спокойно взглянуть на труп, на обстановку, быть может, удастся найти какой-то ключ к разгадке преступления, хотя бы потому, что когда дело дойдет до следствия профессионалов (а дойдет обязательно, чем бы ни закончились события), первым подозреваемым будет он — Алексей Д. Ковригин. Любой следователь вычислит его утренний визит, как только найдет мальчишек, рвущихся с утра посмотреть «видик». Пенсионер Ильин — он убийца или нет? — тоже будет строить систему своей защиты и не утаит своего утреннего визита к Лешке и скандала, который, с точки зрения следствия, может служить мотивом к последующим действиям Ковригина Алексея Д. в отношении погибшего затем Авдюшко. Требовалось хотя бы вчерне подготовить собственную систему защиты, а для этого необходимы факты.

Объяснив таким образом причины своих не отличающихся большой прозорливостью поступков, Лешка подошел к подвалу видеотеки и оглянулся. Все спокойно, никаких жаждущих посидеть в видеозале не наблюдается, но след от них остался.

Поперек выкрашенных черной краской стальных дверей видеотеки уверенная рука написала мелом: «КОЗЛЫ! РАБОТАТЬ НАДО, ЕСЛИ ДЕНЬГИ С НАС ДЕРЕТЕ!» Спасибо, дорогие видеозрители, обозлился Лешка, но хотя бы учли, что видеотека в районе самая дешевая, а «мультики» для дошколят крутим вообще бесплатно — другое дело ночные сеансы. Но это зрелище для избранных.

Ключ в замке дверей на этот раз провернулся бесшумно и легко.

Зато включатель освещения не сработал. Как была в зале кромешная тьма, так и осталась, фонарик, которым пользовались во время демонстрации сеансов, лежал в кабинете, в столе. Там же под потолком было и единственное окно, которое обычно плотно зашторивали — свет горел круглые сутки.

Лешка ориентировался в темноте легко — привык. Он помнил, где стояла у дверей подготовленная к выносу уцелевшая аппаратура, наклонился, пошарил в потемках руками, но аппаратуры не обнаружил. Искать не стал, пошел за фонариком.

В подвале было тихо, душновато, слегка пахло табаком.

Двигаясь на ощупь, Лешка вошел в кабинет. Он помнил, что Авдюшко лежал слева от стола, а фонарик должен был находиться в правой тумбе. Он обошел стол справа, открыл ящик. Ему показалось, что он чувствует кисло-сладкий трупный запах. С каждым потерянным часом положение Лешки усложнялось. Лучше всего сейчас же позвонить в милицию, но тогда уже ни о каком возвращении к Белому дому речи идти не может. Нет, пусть все остается пока как есть.

Фонарика в ящике стола не оказалось.

И в этот момент, как Лешка это осознал, он услышал легкий шум, а затем металлический звук захлопнувшейся двери. Лешка услышал, как провернулся ключ в замке. Он бросился к дверям и ударил в них плечом. Дверь не поддалась.

— Эй, подонок! Открой, — заорал Лешка и совершенно автоматически выдернул из-за шиворота милицейскую дубинку.

Неизвестный не оказался настолько глуп, чтобы открывать. За стальной дверью было тихо.

Лешка ударил еще несколько раз в дверь ногой, но никаких результатов это не дало.

Тихо, душно, темно, трупный запах, казалось, все усиливался. Мертвые — безопасны, но сидеть с ними в компании — занятие не из самых приятных.

На ощупь Лешка нашел у стены стул, подставил его под окно, встал и не без труда содрал с оконца плотную штору. Сквозь решетку, которой было забрано оконце подвала еще с тех времен, когда здесь бытовали слесаря домоуправления, просочился свет.

Лешка спрыгнул со стула.

Трупа Авдюшко на месте не было!

Запах разлагающегося тела Лешке померещился, по ассоциации с теми трупами, которые он видел полусгнившими под жарким солнцем Афганистана.

Лешкины глаза привыкли к тусклому освещению.

На месте, где поутру лежал поверженный Авдюшко, валялась длинная стамеска с темными пятнами на стальном лезвии. Выламывать решетку оконца не имело смысла, поскольку если и выломаешь, то вряд ли протиснешься наружу. К тому же в любой момент могли нагрянуть посетители видеосеансов и обнаружить хозяина заведения при крайне подозрительных занятиях.

Лешка засмеялся: что значит потерять хладнокровие в экстремальных условиях! Ведь связка с ключами у него в кармане, а на ней и ключ от кабинета.

Он подошел к дверям и попытался открыть их.

Противник оказался умнее, чем Лешка предполагал, — он оставил свой ключ в замке, так что Лешкин в скважину не влезал.

Чтобы выбить эти двери, требовался таран типа бульдозера.

Прошибить стену тоже было безнадежно, поскольку подвальная стена входила в фундамент здания и была несокрушимой.

Оставалось попытаться вырезать язычок замка со стороны косяка, но перочинным ножом, который лежал в кармане у Лешки, этого не сделаешь.

Зато была стамеска, приспособленная специально для таких дел! Однако стамеска — орудие убийства, серьезнейшая улика для следствия, быть может, важнейший ключ к разгадке тайны смерти Авдюшко.

Эту тайну все равно не разгадает никто, решил Лешка, поднял с пола стамеску, прекрасно понимая, что ликвидировал улику и в системе его будущей защиты появилась еще одна брешь.

Он нашел в столе полотенце, вытер стамеску (окончательная и преступная ликвидация следов преступления — вот как это называется!), и на полотенце остались темно-бурые пятна. Полотенце он засунул в стол.

Стамеска оказалась очень острой и, как и предполагал Лешка, качественной стали. Она легко вгрызалась в дерево дверного косяка, под стальную раму. Только щепки отлетали, но времени эта работа занимала много. Он приспособил вместо молотка отломанную от кресла ножку, и вскоре удалось обнажить запорный язычок замка.

Оказалось, что вся работа проделана впустую и освобождения из плена не принесла — пробитое отверстие запора не освобождало.

Лешка уселся в трехногое кресло, снова закурил и глянул на часы. Восемь! У Белого дома, быть может, начался штурм, быть может, гибнут его приятели и его женщина, о которой он мечтал, а сам он сидит, как крыса, в поганом подвале и не может выбраться из глупейшей и простейшей западни.

Над головой его послышался какой-то шум, потом звякнуло разбитое стекло, и через окошко влетел небольшой предмет, ударившийся об пол с легким, железным стуком.

Граната! Лешка опрокинулся вместе с креслом на пол и вжался в доски. Сердце его отсчитывало секунды. На жизнь этих секунд было отпущено не больше трех — в замкнутом помещении он умрет от удара взрывной волны, даже если его не заденет осколком.

Но взрыва не последовало. Вместо этого лишь слышалось негромкое, напряженное шипение, словно кто-то проколол футбольный мяч.

Лешка уже понял, в чем дело. Он вскочил, выхватил из стола измазанное полотенце, бросился к шипевшему на полу газовому баллончику и, отвернув лицо в сторону, зажал баллончик полотенцем. В том же темпе отыскал в столе полиэтиленовый пакет и засунул в него замотанный в полотенце все еще работающий баллон. Лучше всего было бы вышвырнуть его через оконце обратно, но что могло прилететь взамен, если противник держал действия Лешки под контролем и видел, что он может освободиться?

Но зачем швырять баллончик всего лишь со слезоточивым газом? Чтобы заставить Лешку притихнуть и потерять время, которое у неизвестного врага было такое же считанное, как и у Лешки?

Он встал, взял стамеску, вогнал ее в пробитую дыру, упер кончик инструмента в торчавший язычок замка и сильно ударил по рукоятке. С третьего удара деревянная рукоятка треснула, но язычок провалился внутрь замка почти полностью. Легкого толчка хватило, чтобы дверь распахнулась.

Он выскочил из подвала на улицу и огляделся. Ничего подозрительного и ничего необычного. Легкие сумерки спускаются на город, из приоткрытых окон ревут магнитофоны. Тройка диких рокеров вывернулась из-за угла и помчалась к Щелковскому шоссе.

Через десять минут Лешка вошел во двор своего дома. И здесь жизнь катилась без каких бы то ни было перемен, волнений или неожиданных событий. Все изменения относительно утра заключались в том, что любители игры в домино переключились на карты, а белье на веревках высохло, и женщины снимали его, перекидывая через плечо.

Пенсионер Ильин занимал за игорным столом свое обычное место, был тих и вежлив, а следовательно, и трезв, но главное было в том, что оторвать своего зада от скамейки, чтобы метать через окошко подвала слезоточивые снаряды, он никак не мог, иначе его игровое место тут же захватил бы очередной желающий, и он, Ильин, сейчас бы не играл, а ждал своей очереди. Но он сидел, и партия, насколько понял Лешка, началась давно.

Король двора Коля приметил Лешку и, не отрываясь от карт, крикнул:

— Леха, ты в центре не был? Говорят, там какая-то заварушка?

— Да так себе, — равнодушно ответил Лешка. — Шумит народ. До нашего района не дойдет.

Ну, и хрен с ними! — еще более беззаботно ответил Коля и тут же принялся ожесточенно орать на партнера, сделавшего неправильный ход.

А лет через десять-двадцать, подумал Лешка, эти дни будут описывать как мятеж с отблесками пожарищ по всему городу, автоматными очередями, артиллерийской стрельбой и потоками кровищи. Впрочем, ничего ведь не закончилось и даже не начиналось — все еще могло случиться.

Во дворе, видно, не знали и о смерти Авдюшко, потому никто не удивлялся, не волновался, почему ею нет за столом ни трезвого, ни пьяного.

Лешка тоже решил грузчика не искать. Ни живого, ни мертвого, хотя живым тот не мог уже быть никак и никогда.

Лешка добрался до своей квартиры, приняв по дороге твердое решение — более смертью Авдюшко не отвлекаться. Пока не кончатся дела, непредсказуемые по результату. В конце концов, был и такой шанс, что ему, Лешке, и самому не дожить до какого бы то ни было расследования дела об убийстве Авдюшко.

Он нашел на антресолях свое воинское обмундирование, достал из шкафчика американские солдатские ботинки, а берет Воздушно-десантных войск висел на вешалке. Строго говоря, прав на его ношение Лешка не мел, но посчитал дешевым пижонством напяливать на голову панаму афганского «ограниченного контингента войск». Сойдет и берет.

Он быстро переоделся и сел к телефону. Поначалу позвонил отцу в Загорск, автоматическая связь сработала, но трубки никто не поднял.

Судя по всему, отец отъехал на свой садовый участок и будет страдать там над своими чахлыми яблоньками, пока не выпадет снег.

Кроме отца — прощаться Лешке было не с кем.

Журавлев снял трубку сразу — продолжал сидеть на рабочем месте.

— Мне дают оружие, — сказал Лешка. — А что еще, пока не знаю.

— Уже хорошо… M-м… Но путч окончен. Они проиграли.

— С чего ты решил?! Я же около Белого дома, там тебе и танки, и черт-те что!

— Видимость и агония. Он потеряли темп и ритм. К этому моменту в семнадцатом году их великий учитель, что б там про него сейчас ни говорили, уже успел захватить в Питере и телеграф, и почты, и банки, и заблокировать все мосты через Неву. Эти олухи настолько обленились, что даже основы стратегии своего вождя забыли. Все, Лешка, конец. Теперь начнется оперетта, хотя и она может оказаться не бескровной.

— Ты лентяй, сидишь там и теоретизируешь!

— Правильно, мы здесь выиграем в любом случае. Куда от нас победители денутся? Нас, братец, надо лелеять и холить, иначе кто воспоет дифирамбы новым вождям СССР?

— А президент…

— По-моему, Горбачев тоже потерял темп и ритм. Давай примолкнем, прошел слух, что у нас все разговоры прослушиваются. Отбой.

— Отбой, — дал подтверждение Лешка.

Он нашел крепкую хорошую сумку, переложил в нее все, что можно было, из холодильника, проверил, не течет ли где вода, выкрутил электропробки на щитке и понял, что подсознательно готовится на длительную отлучку. Не скоро он вернется под родную крышу — это он почувствовал определенно и остро, хотя ни в какое предвидение будущего напрочь не верил.

Сумерки сгущались, когда он выскочил на улицу. Он чувствовал себя сильным, свободным, ничем не отягченным, никому ничего не должным, его будущее было в собственных руках. Оставалось ухватить судьбу за хвост и держать крепко, но нежно, чтобы не задушить от радости.

Ночь опустилась темная, августовская, когда Лешка вернулся к Белому дому. Уже издали он увидел, что у парадной широкой лестницы тут и там горят костры, а вал возведенной баррикады уже представлял собой нечто серьезное. Тяжелый танк завяз бы в этой баррикаде секунд на сорок. Надежней, в части обороны, казалась шеренга троллейбусов, перегородившая направление к парадным подъездам. Но и она настоящей атаки сдержать бы не смогла. Для того чтобы остановить хотя бы несколько танков, управляемых опытными экипажами, нужен заслон из противотанковых мин, надолбы и гранатометы. Ничего этого на стороне обороны не наблюдалось. Белый дом собирался защищаться кулаками, пустыми бутылками и боевым духом.

Незримая полоса временного перемирия разделила обороняющихся и штурмующих. На стороне Белого дома тут и там мелькали огни разожженных для бодрости и обогрева костров, а бронемашины стояли в отдалении — грозные, но словно задремавшие.

Никакого слезливого братания не наблюдалось. Кое-где из стволов пушек и пулеметов еще торчали букетики цветов, но и те приувяли: они уже выполнили свою задачу — теле- и кинооператоры сделали нужные снимки, фотожурналисты тоже не отстали, и теперь во всех газетах мира замелькают однотипные фотографии — жерло орудия на фоне Белого дома, а из него торчат цветочки. Ах, как мило, словно из-за этих букетиков пушка и выстрелить не сможет.

Надо понимать так, решил Лешка, что обе стороны занимаются самым нудным делом в вооруженном противостоянии — ждут. Вояки — приказа о штурме, оборонцы — отражения этого штурма. Время работало на последних, потому что армия всегда слабеет и разлагается в томительном бездействии, этого олухи из ГКЧП тоже не понимали.

Но по скудности имеющейся информации Лешка не мог и предположить, какая ожесточенная телефонная война идет сейчас по всему СССР! Отчаянно сражались сейчас все — власти предержащие, и те, кто только рвался к ней. Телеграфы, радиостанции, телефоны, фельдкурьеры работали с перенапряжением. Лешке не дано было знать, как перестраиваются разного рода союзы, партии, фракции, общества ветеранов Куликовской битвы, конфедерации и конфессии. И уж совершенно не позволили себе глаз сомкнуть те, кто годами ждал этого момента, и теперь грянул их час, тот час, когда один точный поступок мог закинуть человека в ряды хозяев жизни или, напротив, низринуть его в самый низ. Завтра можно было проснуться или с портфелем министра, или с метлой дворника в руках. А учитывая национальные традиции, сохранялась возможность поутру оказаться в стылом лагерном бараке. Все могло случиться, так как тайну схватки незаметной, но ожесточенной знали лишь посвященные.

А непосвященные полагали, что сражаются за лучшую долю, и тоже были правы, ибо сказано в Писании: каждому по его вере. Победа пока ковалась телефонными звонками, но закрепить ее могла только кровь.

Алькиной трубы не слышно, но он должен был быть здесь, потому что это был его воздух, его стиль жизни — возвышенный, романтический, приправленный опасностью. А что еще и требовалось для молодой души? Теплая августовская ночь, костры, баррикада, подспудное, но явственное ощущение Величия Событий и, как подтверждение тому — бронемашины в ста шагах, музыка, девчонки. Да разве это не концентрация смысла жизни и даже счастья?! Кто знает, ведь у многих, очень многих из тех, кто сидел сейчас на ступенях, грелся у костров, такой момент подъема духа, единения с Отечеством, единения с людьми не повторится уже никогда в жизни.

Старшие поколения пережили ослепительный и оглушительный День Победы 9 Мая 1945 года. В тот день все были едины и коллективно счастливы. Он и остается святым, что он всеобщий — день выстраданной ПОБЕДЫ.

Новое поколение подсознательно ожидало своего дня Победы — заслуженного, освященного борьбой и кровью.

Лешка распознал Алика не по призывным звукам его трубы, а по голосу. Трубу Алик на время отложил, а сейчас стоял в тесном кружке около костра и то ли спорил с кем, то ли сам себе доказывал, утверждал себя в незыблемых истинах.

— Да поймите же, что так называемая «борьба классов» — это подлая выдумка марксистов и большевиков! Нет в мире никакой классовой борьбы! Она придумана теми, кто рвется к власти, к войне, чтобы на ее кровавой волне эту власть захватить! Нет никаких ни национальных, ни расовых различий! И это придумано разного рода фюрерами, чтобы дорваться до власти! Эти вожди не могут допустить равенства, потому что при нем этим фюрерам, вождям, генсекретарям к власти справедливой, демократической просто не прорваться! Все это подлые и пошлые выдумки — социалистические, капиталистические, рабские, феодальные системы и тому подобные. Попробуй разобраться, при какой системе живут сейчас развитые страны — Швеция, Швейцария и даже Англия, хотя там и сидит на троне королева.

Русский говорун, особенно когда он юн, не очень образован и азартен, погружается в говорильню с головой. Ему, как тетереву на весеннем току, плевать, что сейчас прозвучит роковой выстрел и песня его, да и сама жизнь оборвется навсегда — лишь бы успеть выговориться да перетоковать, переорать соседа. Вещал Алик сумбурно, с горящими глазами, а вся его маленькая, субтильная фигурка была напряжена как струна, которая, казалось, вот-вот лопнет, звякнет на прощанье и утихнет.

Лешка увидел рядом Лану, которая смотрела на Алика со странной улыбкой — немного удивления, немного сожаления, чуть-чуть иронии и даже какой-то любви, но скорее материнской. Алик выглядел великолепно. Им можно было восхищаться, но любить земным чувством было бы кощунственно. Да и то сказать: пламенный оратор вряд ли смог бы в пылу своего азарта, скажем, тут же лихо нырнуть в постель к любимой женщине. Там ему было нечего делать. Но здесь, на площади, он был прекрасен, как молодой апостол библейских времен, несущий язычникам слово Христово.

«И был бы трижды блистательней, — с легкой ревностью подумал Лешка, если бы добрая половина идей и парадоксов не была позаимствована, мягко говоря, из ленивых рассуждений Саньки Журавлева за кружкой пива». Но в юной своей искренности Алик об этом попросту забыл, а может, и не считал зазорным развивать мысли и идеи друга в собственной интерпретации.

Вово Раздорский стоял от Алика в сторонке, не поддерживал друга, поскольку всякого рода тонкие материи его не волновали. Он был человеком ясной и конкретной цели: разбогатеть, уехать за границу, подальше от этой жестокой и нищей страны, а за границей разбогатеть еще больше, по-настоящему, в международном масштабе и заложить основной капитал династии Раздорских. При наличии какого-то дяди в Канаде мечты его могли обрести и конкретную реальность, вот только трудно было «свалить за бугор», невозможно было вырваться из цепких объятий Отечества, которое почему-то в отличие от остального мира изо всех сил цеплялось за своих сыновей, даже самых никудышных и никчемных.

Вово поглядывал на Алика вполне равнодушно, что-то жевал, не скрывал, что происходящее для него суть скука беспросветная, а заметив Лешку, оживился, кивнул радостно и протянул чебурек, разогретый в пламени костра:

— Мы уже начали волноваться, где ты… Лана тебя ждет и нервничает.

— Хорошо, — сказал Лешка. — Не говори ей, что я вернулся. Мне нужно сделать еще кое-какие дела минут за двадцать, и я приду.

— Хорошо… А она очень славная. Старше тебя, правда, но…

— Надеюсь, ты ей об этом не сказал? — подозрительно глянул Лешка.

— Ну, что ты! Я ж понимаю… Ах, черт, представляешь, если б наша видеотека была рядом, какие бы деньги мы за эту ночь набомбили?

— Я пошел, — прервал его Лешка, потому что знал, что сейчас Вово сядет на свою главную тему, а в ней и он бы велеречив, поэтичен и неисчерпаем: деньги — жизнь за границей — деньги.

Лешка поймал себя на мысли, что не подошел к Лане не потому, что необходимо было срочно начать серьезные дела. Все объяснялось куда как проще, по-мальчишески. Чтобы сравниться с Аликом и стать повыше в глазах Ланы, Лешка решил сначала получить обещанное Большим майором оружие, и чтобы явиться пред ее очи в боевой, выгоревшей под афганским солнцем униформе, с автоматом, небрежно перекинутым через плечо и в лихо сдвинутом на ухо берете. Был ли этот план эффектного появления героя на авансцене рожден легкой ревностью или чем-то другим, Лешка отчета себе на отдавал. Он хотел понравиться, и все тут. А для этого, как известно, все средства хороши: дари норковые шубы, если есть возможность, или купи букет лютиков, или поставь бутылку — в конечном счете разница невелика.

Лешка оставил свою тяжелую сумку с провиантом под охрану Вово, что было делом несколько рискованным, учитывая его перманентный и неукротимый аппетит, и твердыми шагами двинулся в Белый дом.

Охрана у дверей увеличилась численно, но потеряла прежнюю настороженную бдительность, а может, сыграл свою роль воинственный вид Лешки, но его пропустили внутрь без проверки.

В кабинете Большого майора у нескольких беспорядочно сдвинутых столов курили почти все — полторы дюжины тесно сидевших напряженных сдержанных мужчин.

Лешка застрял было в дверях, оробел, попятился, но Большой майор коротким, требовательным жестом руки направил его в угол, на диван, где оказалось свободное место.

Общая тема разговора поначалу была Лешке непонятна, но не это главное — среди присутствующих были те, чьи лица систематически мелькали на газетных полосах и не менее часто появлялись на экране телевизоров. Серьезные люди, популярные, недоступные. Лукаво улыбался грек, ставший недавно мэром Москвы. Блестела крутая лысина его заместителя, стремительно набиравшего могучий авторитет. У окна тускло поблескивали золотыми звездами генеральские погоны.

Большой майор не был здесь лидером. Он и слова не говорил, а только либо гасил телефонные звонки (аппаратов стояло уже штук пять), либо что-то тихо шептал в трубку.

Из своего угла Лешка видел не всех. Но разом и глубоко понял, что оказался среди тех, кто завтра, если повезет, покажется у руля Большой Власти, настоящей власти в громадной стране, а он, Лешка Ковригин, вот так, живьем, если кого из них и увидит, то только по телевизору.

— На Дальний Восток и Сибирь сейчас плюнем, — грубо сказал кто-то, заслоненный от Лешки плечами и головами сидевших. — Они пойдут за победителем. Надо решать дела в Москве и области.

— А что там с этой элитой, как ее — «Альфа» и прочие? — лукаво улыбнулся мэр. — Они-то на чьей стороне?

Начальник «Альфы» рвался было в бой, — хмуро ответил человек с генеральскими погонами. — Но команда отказалась ему подчиняться. Сидят, ждут.

— Не о том говорим, — сипло прервал говоривших седой человек. — Оборона Белого дома фиктивна. Эти мальчики и девочки не устоят ни перед какой атакой. Наличие профессиональных военных у нас ничтожно. Надо срочно подтягивать верные нам войска.

— Я бы этого не делал, — задумчиво ответил человек, очень знакомый Лешке по выступлениям по телевизору, но фамилию его не вспомнил. — Подтягивать войска означает усугублять обстановку. Белый дом защищает именно народ. В этом наша сила. Президент России придерживается той же позиции.

— Отрадно хотя бы то, что вся милиция практически на нашей стороне. В худшем случае в нейтралитете.

— КГБ тоже не торопится…

— Есть сведения менее приятные, — мрачновато заметил сутулый, густо дымивший папиросой полковник. — В областном вертолетном полку власть захватил некий штабной генерал Топорков. Командир полка арестован, и положение можно считать опасным.

— Захвачены боевые вертолеты? — спросил кто-то испуганно.

— Вы имеет в виду возможность вертолетной атаки на Белый дом? — быстро спросил полковника заместитель московского мэра.

— И на Белый дом, и на Красный Кремль. Вертолет — это вертолет, а не бронепоезд на рельсах. Прилетит куда угодно. А чтобы подразделение вертолетов сровняло тот же Белый дом с землей, так это при возможности ракетного удара — просто сущий пустяк.

— Кто близко знает Топоркова? Кому он подчинен непосредственно?

— Генеральному штабу.

Лешке захотелось изо всех сил крикнуть: «Я! Я его знаю! Очень хорошо знаю!» Но он понимал, что это дико прозвучит, да и не нужно, в конце концов. Что из того, мальчик, что ты его знаешь? Присел здесь в уголке и сиди, прислушивайся, как решаются дела могучего масштаба.

— Связь с Топорковым есть?

— Пока нет, но мы полагаем, что он рано или поздно выйдет на связь сам.

— Или начнет вертолетный штурм, — ехидно засмеялся мэр.

— Нет, сначала они будут предъявлять ультиматумы.

— Этих вертолетчиков надо держать под контролем, — заметил грузный человек, метивший когда-то на пост руководителя правительства, но и сейчас состоявший в большой силе.

— Простите, а связи с Президентом СССР нет? — спросил кто-то осторожно.

— Связи с Горбачевым нет. Предполагаем, что охрана его предала.

Генерал сказал уверенно и грубо:

— В любом случае Горбачев спекся.

Никто не возразил, замолчали, чтоб через паузу перейти к другой теме.

Люди как люди, неожиданно весело подумал Лешка. Никакой особой Божьей печатью не отмечены. Здесь же мог бы сидеть и его отец… Эта мысль вдруг успокоила Лешку и придала ему непонятную уверенность в себе. Он только не понимал, почему все же Большой майор не выставил его за дверь, а оставил сидеть здесь, в уголке.

Невысокий лысеющий человек сказал едва слышно:

— Будем заканчивать дебаты. Российские нескончаемые дискуссии всегда приводили к поражению. С вашего позволения, я доложу Президенту России, что мы определяем обстановку на этот час как зыбкое, неустойчивое равновесие. Любая мелочь может перетянуть весы в ту или иную сторону. И вместе с тем позвольте мне от вашего имени заверить президента, что общее состояние духа у нас значительно выше, чем у путчистов. Я не ошибаюсь?

— Говорят, они в сауне, в Кремле, водку жрут! — густо бухнул генерал и первым засмеялся.

— Пусть так.

— Но мы не контролируем провинции! — выкрикнули от окна. — Там же основная масса народа!

Лысеющий мужчина помолчал, потом улыбнулся.

— Народ, как подметил в свое время наш классик, безмолвствует. Приходится признать, друзья мои, что борьба идет в районе Садового кольца… Но все же я настоятельно прошу соответствующих лиц держать под контролем этих вертолетчиков с генералом Топорковым.

Было ли это совещание, заседание Штаба обороны или попросту обмен мнениями — Лешка так и не понял. Он заметил, что никакого протокола не велось. Судя по всему, и на магнитофон ничего не записывалось. Конкретного решения приказного порядка тоже не принимали. Так что для истории это событие не зафиксировалось, и в любом случае ничего подтверждено быть не могло.

В кабинете остался только Большой майор, который тотчас ринулся к телефонам, но повторил свой жест рукой, требовательно предлагая Лешке оставаться на месте.

В телефон он сказал коротко:

— Схемы подвалов под Белым домом так и не нашли. Павел Петрович, ищите их сами. Завалите чем угодно все подвальные двери и поставьте к ним охрану. Да снабдите охрану связью, чтобы эти крысы не пролезли к нам снизу, из-под задницы. Добро?

Он положил трубку и окликнул Лешку:

— Сядь рядом, — глянул одобрительно и сдержанно улыбнулся. — Ну вот, в форме другой вид. На человека похож. Сержантские погоны сменишь. Получишь погоны лейтенанта, если согласишься, конечно.

— За что повышение звания? — обомлел Лешка.

— Авансом. Ты ведь зенитчик?

— Так точно, товарищ майор. Ракетно-зенитные войска.

— Ракет у нас нема. Но и людей, которые хоть что-нибудь в охране небесного фронта кумекали, тоже пока нет. Задерживаются с прибытием. Маловероятно, чтоб на нас сверху обрушились авиация и вертолеты… Хотя Топорков этот чертов…

— Я знаю Топоркова по службе.

— Подожди. Значит, тебе, лейтенант… Ковригин, кажется, да?

— Так точно, товарищ майор.

— Так вот, лейтенант Ковригин. Подымешься на крышу и прикинешь там, что к чему. Хотя бы профессиональный контроль за небом организуй. А то там кукует капитан Соколов, но он из танкистов, в деле не понимает. Пока офицеры противовоздушной обороны не подтянутся, за нашу безопасность с этой стороны отвечаешь ты. Звание тебе подтвердят потом. Если все будет нормально, то, глядишь, выскочишь и в капитаны.

— Так точно! — Лешка вскочил и щелкнул каблуками.

— А теперь иди. Нет. Стой. Что ты говорил о своем знакомстве с генералом Топорковым?

— Да так, — заколебался от неловкости Лешка. — Я знаком с Дмитрием Дмитриевичем. Не знаю, почему он вертолетами командует, он ведь в штабе был, стратегом.

— Захватил он вертолеты, а не командует, — нахмурился Большой майор.

— Короче сказать, я у него целые сутки был зятем. То есть кандидатом, намечалось, но потом дело не сложилось.

— Подожди, подожди, — с явной заинтересованностью вскинул голову Большой майор. — Ты же был рядовой, ну, сержант, а получается, что с его дочерью…

— Долгая история, товарищ майор, — сухо сказал Лешка.

— Интересно, — качнул шишкастой головой Большой майор. — Ну, да не о том сейчас речь. Иди.

— А оружие? — требовательно сказал Лешка.

— Голова кругом. В кабинете номер… Забыл какой номер, на шестом этаже получишь оружие, а рядом там скажут тебе, где канцелярия, дадут офицерские погоны. Проведешь на крыше рекогносцировку, доложишь мне непосредственно.

— Бинокли, стереотрубы есть?

— Ты еще радар попроси, черт тебя дери! Ищи! Здесь все должно быть. Иди, я позвоню, чтоб ты все получил. Пока дойдешь, они будут предупреждены.

Через двадцать минут Лешка был облечен новым воинским чином. Погоны выдали без звука, только сделали какую-то запись в потертую тетрадку. При получении автомата молодой лейтенант спросил:

— Тебе какой Калашников лучше, укороченный?

— Хулиганам и бандитам давай укороченный. Нормальный, с нормальным калибром, а не этой перепелиной дробью стрелять.

— Сразу видно профессионала, — одобрил лейтенант. — Но пистолеты остались только ТТ, все Макаровы разобрали.

— Сойдет, — удержал ликующую дрожь в груди Лешка.

Стараясь поменьше расспрашивать дорогу, чтобы на всякий случай не терять авторитета, а разом для всех сойти за опытного и знающего обстановку офицера, Лешка поднялся на последний этаж, там долго блуждал по коридорам, но в конце концов нашел ход на крышу.

На ней никого не было.

Внизу, под ногами, светилась спокойными огнями Москва.

Освещенные пунктирами огней проспекты врезались в глубины города и исчезали на горизонте. Одни стрелы магистралей от огней были оранжево-рыжие. Другие казались голубоватыми, как река. Ровный могучий гул громадного города долетал сюда приглушенно и мощно, создавал впечатление спокойной уверенной жизни, и не было ничего, что говорило бы о напряженности момента, о том, что, соскользни ситуация чуть в сторону, и тотчас заполыхают пожары, загрохочет артиллерийская канонада.

Лешка подумал, что восторженный романтик-идеалист Алик оказался прав — да, мы сейчас переживаем историческую минуту, которая целой главой, а может — всего лишь несколькими строчками, но будет вписана в историю Великой (Алькин, конечно, эпитет!) России. И, может быть, если судьба будет милостива, а сам не оплошаешь, то в этих строчках для будущих поколений, мелькнет и его имя — лейтенанта А. Ковригина. Момент, конечно, решающий. Одни лениво забивают домино, другие страдают от отсутствия дешевой колбасы, третьи мечтают переспать с женой соседа, пока тот мечется по улицам взбунтовавшегося города, ну, а иные полагают, что пришли исторические дни, которые перевернут миры. А вместе с мирами и человеческие судьбы. Так что, кроме всего прочего, следует позаботиться о том, чтобы при перевертыше не оказаться внизу.

Пистолет Лешке выдали в жесткой кобуре. Он приладил его на пояс, сдвинув по-офицерски на задницу. Он уже видел, как некоторые из местных вояк, особенно штатских, таскали оружие на эдакий ковбойский манер — на ослабленном ремне, где-то у коленки, что якобы позволяло быстрей схватиться за рукоятку. Но такие приемчики — только для кино. Офицер так оружия не носит. Он перекинул автомат через плечо, и, как всегда, благородная тяжесть смертоубийственной игрушки придала силы и уверенности. Человек с автоматом — это качественно иной человек, иная личность, иной характер и даже голос.

По лестнице, а потом на лифте он спустился вниз.

Своих друзей он нашел в группе слушателей, окруживших аккордеониста. Тот исполнял песни времен войны. Лана, Алик и Вово стояли, положив руки друг другу на плечи.

Лешка остановился за спиной Алика, неторопливо закурил, выждал паузу и негромко спросил:

— Алик, а ты на трубе для подъема боевого духа нам не поиграешь?

Друзья разом обернулись. Появление бравого лейтенанта при полном блеске обмундирования и с оружием произвело оглушительный эффект. Самая слабая реакция оказалась у Вово.

— Во-о-о, — протянул он и закончил: — Во!

У Алика открывался и закрывался рот, а Лана на миг обмерла, словно не признала, потом завизжала и кинулась ему на шею.

— Ты… Ты… Ты когда стал лейтенантом, самозванец? — наконец пролепетал Алик.

— Ввиду напряженности боевых действий Отечество доверяет свою защиту самым проверенным и достойным! — со смаком выговорил Лешка тщательно подготовленную фразу. А заодно и уклонился от опасного вопроса Алика. После этой вступительной реплики он властно обнял Лану за плечи, привлек к себе и поцеловал в губы, завершив это действие фразой еще более глупой, чем первая:

— Женщина — награда воину!

Вчера над подобным афоризмом Алик хохотал бы до колик в животе, а Вово — кисло улыбался, признавая, что выражение явно не лучшего сорта и в приличном (заграничном!) обществе его не употребляют. Но сегодня Алик лишь потерянно улыбнулся, но тут же — добрая, отзывчивая душа, — не скрывая зависти, принялся восхищаться:

— Ну, орел! Ну, кадровый офицер! И ведь в чем повезло мерзавцу, Ланочка! На нем и смокинг сидит, как на наследном лорде, и в любые джинсы влезет без примерки, и вот — пожалуйста, можно выставлять в качестве манекена в витрине Военторга!

Лешка посчитал комплимент сомнительным и по привычке дал Алику легкую затрещину, а тот, также по привычке, на это оскорбление действием внимания не обратил.

Лана сказала, изображая самые серьезные колебания разборчивой невесты:

— А ведь действительно с тобой можно и под венец идти. Ты теперь будь осторожней, а то я без официального венчания нынче с тобой у койку и не лягу!

— У койку сегодня никто не ляжет, — улыбнулся Лешка. — Потому что все дружно и весело будут куковать на крыше.

— На какой крыше? — подозрительно спросил Алик.

— Вот на этой, — Лешка махнул рукой за спину. — Будем нести сторожевую службу по наблюдению за небом.

Против ожиданий, оркестр согласился на противовоздушные дежурства с активным удовольствием — предлагалось конкретное ответственное дело, и музыканты, против выполнения важного и серьезного задания не возражали. Это все-таки дело, а не малоосмысленное ожидание штурма, бесконечных слухов о начале которого было столько, что самые большие пессимисты пришли к твердому выводу — никакого штурма не будет, мятежники струсили и к утру, поджав хвост, разбегутся по домам. А в честь этой победы будет большой концерт — план подготовки к нему уже прикидывали.

Кроме оркестра, нашлись и еще добровольцы, которым тоже не улыбалось изнурительное ночное бдение у костров. Каждый второй прихватил с собой подружку, обещая показать сверху огни Москвы, и всем гуртом они полезли на крышу.

Дисциплину в своей команде Лешка навел среднюю между дисциплиной режимной воинской части и нерегулярными партизанскими соединениями. Составил список, заверив, что он в дальнейшем будет озаглавлен как «наградной», и это воодушевило его команду того более.

Большой майор одобрил столь упорядоченный подход к делу, когда Лешка доложил ему о заступлении отделения на посты.

— Молодец, — коротко сказал он. — Я сразу почувствовал, что в тебе есть хватка. К примеру сказать, я даже и не знаю, сколько человек у меня переходы в подвалах защищают, не говоря уж о том, кто поименно. Дежурь. К рассвету приедут настоящие зенитчики, а то ведь я понимаю, что ты всего лишь энтузиаст.

Лешка вернулся на свой командный пункт и убедился, что его наблюдатели службу несут сурово — без большой нужды таращились на небеса через бинокли, и Лешка в деликатной форме пояснил, что в условиях сложной видимости следует более полагаться на органы слуха, нежели зрения. Тем более что ждем вертолетов, а их скорее услышишь, нежели увидишь.

До полуночи оставалось около часа, и Москва начала заметно стихать. Быть может, это объяснялось тем, что, по очередному слуху, был объявлен комендантский час.

Алик затеял дискуссию с очкастой девочкой — такой аккуратненькой, такой домашней и воспитанной, что не было никаких сомнений, что семья ждет и волнуется в предынфарктном состоянии.

Лешка не сразу понял, чего ему не хватает на командном пункте для ощущения полного порядка, и, только оглядевшись и сосредоточившись, понял, что не хватает Ланы, что ее на крыше нет.

— Девочки, а где мой заместитель? — деланно небрежно спросил он.

— Какой странный вопрос! — фыркнула очкастенькая собеседница Алика. — Разве не могут быть у человека, особенно женщины, естественные, простите, надобности?

От этого заявления смешался только Лешка, а остальные засмеялись.

Лешка разрешил им включить транзистор на пониженный звук, и они тут же нашли работающую радиостанцию, которая молодыми и нервными голосами сообщала об общей обстановке в Москве. Обстановку охарактеризовали как неустойчивую. Слышимость и четкость передачи всех изумила, кроме Лешки, который знал, что радиостанция работает здесь же, в Белом доме, то есть прямо у них под ногами.

Еще минут через пять, за которые Лана так и не появилась, Лешка занервничал и отправился ее искать, предполагая, что она запуталась в этажах и переходах огромного здания.

Он спустился с крыши и обошел помещение, которое определялось как чердачное, покричал, но никого не обнаружил.

Он спустился еще ниже, тут же наткнувшись на нервных людей типично чиновничьего вида и озабоченности — с папками в руках они торопливо сковали по коридорам, словно в этих бумагах и заключалось сейчас самое важное.

Он наткнулся на дверь дамского туалета, поколебался, приоткрыл ее, громко кашлянул, а потом позвал:

— Лана! Тебя здесь нет?

Никто не ответил, только откуда-то снизу через открытое окно в туалете прозвучал нарастающий грохот запускаемых дизельных моторов. Лешка не обратил на него внимания — мотор, он на то и мотор, чтобы его время от времени прогревали.

Он пошел в конец коридора, сам не зная зачем толкаясь в каждую дверь по левой стороне движения. Почти все были заперты, лишь одна открылась, но в кабинете никого не оказалось. Работали два компьютера, а рядом на двух сдвинутых столах спал толстый мужчина, положив под голову папки и уместив телефон прямо под нос. Вряд ли он мог проснуться от звонка — его могучий храп можно было сравнить лишь с ревом мотоцикла рокера.

Лешка дошел до конца коридора и последнюю дверь не стал проверять — уже развернулся, чтобы теперь так же пройти мимо правых дверей по ходу.

Но вдруг услышал, что в непроверенном кабинете раздался звук упавшего стула, или еще что-то весомое свалилось на пол. Лешка прислушался: из закрытого кабинета больше никаких звуков не доносилось, и он уже хотел уйти, когда заметил, что на косяке болтается разорванная бумажка с печатью — видимо, кабинет опечатывали перед закрытием, а теперь он был вскрыт.

Насторожил ли его этот беспорядок или нет — он и понять не мог, но взялся за ручку, осторожно повернул ее и бесшумно открыл дверь.

Ему показалось, что просторный кабинет с длинным столом для заседаний пуст. Свет не горел. Неожиданно он услышал приглушенный голос и в синеватом сумраке разглядел на фоне окна неясную фигуру. Человек стоял за шторой и, как получалось, говорил сам с собой.

Лешка уже собирался шагнуть назад, в коридор, когда различил несколько слов и остановился.

— Теперь лучше слышно?.. Уши надо по утрам промывать!.. Ну, хорошо, я повторяю. Ни одной укомплектованной профессиональной группы в обороне нет. Сбежались с бору по сосенке. Тяжелого стрелкового вооружения тоже нет, хотя обещают откуда-то доставить крупнокалиберные пулеметы… В подвалах поставили охрану, собирались минировать, но нечем. На крыше установили дежурство, но все такие сопляки, что не отличат «боинг» от вертолета. А если и отличат, то сделать с ними ничего не смогут. Пока не установлено, здесь ли Ельцин.

Лешка нащупал на стенке выключатель и нажал на него.

Люстры под потолком вспыхнули разом.

Лана!

Лана рванулась из-за шторы, тихо вскрикнула, из рук упали на пол ее плоская сумка и светло-серый пенал — то ли портативной рации, то ли радиотелефона.

Они смотрели друг на друга, перепуганные, изумленные, и кто из них двоих был более ошеломлен, сказать трудно.

— Ты из КГБ? — чужим голосом спросил Лешка, не расслышав самого себя.

Она молчала и отступила назад, упершись спиной в стенку.

— Или из ГРУ? Эта контора, говорят, посерьезней?

Она снова не ответила. Осторожно, не спуская с него глаз, присела, подобрала рацию и сумку, но из сумки вывалились туфли на высоком каблуке. Она выпрямилась и вскинула голову.

Сердце у Лешки сжалось. Что еще спрашивать, он не знал, да и к чему теперь какие-то вопросы, и так все было достаточно ясно.

— Отвести тебя в штаб, Штирлиц в юбке? Или ты числишься как Мата Хари?

— Отведи, — севшим голосом сказала она. — Меня там изобьют и изнасилуют. А потом выбросят в Москву-реку.

— Законы войны, — ответил Лешка, остро чувствуя, что говорит не то и не так, что сам себе стал до нестерпимости противен, хотя вроде бы нет для того никаких причин, а есть просто боль — нестерпимая и непереносимая.

— Ты тоже сможешь принять участие. Встанешь в очередь после старших по званию.

— Заткнись! — озлобленно выдавил Лешка и тут же понял, что из-за этой ярости проиграл ситуацию.

— Леша, — она сделала от стены короткий шаг, но, перехватив его взгляд, отшатнулась назад. — Леша… Но ведь ты и сам играешь в такую же игру! Тебе наплевать, кто тут победит и победит ли вообще! Ты уже получил дуриком лейтенанта и надеешься еще что-то получить, надеешься оказаться среди победителей, попасть в струю, завести мощные знакомства, связи и обеспечить себе карьеру! Ведь ты совершенно не намерен получать здесь пулю в лоб, за все эти глупости! Скажи честно!

— Может быть, это так, — с трудом ответил Лешка. — Но и совсем не так. На сегодня, на этот момент, это — мое дело, мое решение, моя сторона баррикады. И я знаю, что могу получить пулю в лоб, и получу ее от твоих друзей. Но я отсюда не побегу никуда до конца, и уж во всяком случае, ни за какие тридцать сребреников не продам тех, кто сейчас со мной рядом.

— Утешай себя этим! Утешай! Занимайся самообманом! Но только учти, что большого куска от пирога победы тебе откусить все равно не дадут! Все куски, все ордена и звания давным-давно распределены.

— Хватит теорий! — закричал Лешка. — Вопрос простой и человеческий! Ты, задрыга, под моим крылом сюда проникла, а я лейтенанта получил! Ты шпионила под моим прикрытием! Ты меня обманула, ты хуже проститутки у «Националя».

— Да подожди же! Одно ты должен понять. Они, коммунисты, все равно победят! Ты не на тех ставишь. Коммуняки всегда побеждали и будут побеждать. Они обманывают своими идеями простых людей, лентяев, бездельников, бездарностей, лодырей, всем говорят, что они «равны»! Равны со всеми, равны с талантами и гениями. А раз «все равны», то кочегар из котельной считает себя равным Эйнштейну и требует такую же зарплату. На эту приманку покупали и будут покупать еще тысячу лет! Если коммуняки проиграют сегодня, то они выиграют через пять лет! Через десять лет, через пятнадцать или сто! Они немножко перекрасятся, загримируются и снова победят, во всяком случае, в СССР! Их отрава не имеет противоядия! И даже если вы добьетесь победы, разгоните эту партию, они залезут в подполье, восстановятся, быстрее всех организуются и снова выползут на поверхность. И снова наведут свой режим. А режим этот удобен и сладок для серятины.

— А мне плевать, — сбычился Лешка. — Я так глобально не мыслю. И лучше подохну, чем они снова будут заправлять.

— Подожди, — она уверенно подошла к нему и взяла за руки, улыбнулась просто и спокойно. — Действительно, к черту теории. В любых случаях мы с тобой в прекрасной ситуации. Победит ГКЧП — я на коне. И не дам тебя никому в обиду. Если верх возьмет другая сторона, то наверху окажешься ты! Ты ведь не бросишь меня? Не бросишь?

Лешка мягко отодвинул ее в сторону, подошел к стене, поднял с полу портативную рацию, размахнулся и вышвырнул аппарат в открытое окно. Потом снова нагнулся, уложил в сумку выпавшие туфли и бросил на стол.

— Ты меня не бросишь, Леша? Пройдет время, и очень, очень скоро ты поймешь, какая это все ерунда! Жизнь ведь будет продолжаться, и тех, кого сегодня здесь подавят танками, очень скоро забудут. Да и к власти придут негодяи ничуть не лучше сегодняшних. Так ты меня не бросишь, Леша?

— Гадина, — ответил Лешка. — Не брошу.

— Лешенька, милый! — Она бросилась к нему и прижалась всем телом. — Да начихать нам на все, что творится вокруг. Мы с тобой нужны друг другу, и в этом главное. Это же счастье! Чего стоит вся эта дребедень по сравнению с нашей жизнью?!

— Пойдем, — сумрачно сказала Лешка. — Ты мне все-таки еще неприятна. Дай мне очухаться. В конце-то концов, сказала бы сразу, чем собираешься здесь заняться, и мы бы решили этот вопрос по-честному.

— Но я же тебя совсем не знала!

Они вышли в коридор, и, когда уже почти добрались до лифта, сверху по узкой лестнице обрушился Вово:

— Лешка, похоже, начинается штурм! А тебя срочно вызывает Большой майор! Немедленно иди к нему.

— Иди на крышу, — приказал Лешка, взял Лану за руку и пошел следом за Вово.

Вся его команда, побросав свои посты, сгрудилась с той стороны, откуда открывался вид на площадь — судя по всему, там намечались какие-то перемены.

Лешка остановился за спинами своих подчиненных и заорал голосом, которым командовал памятный ему прапорщик Козлов:

— Э-т-т-та что такое? Вам что доверено службой?

— Штурм начинается! — пискнул кто-то, но все кинулись по своим местам.

— Ваше место определено боевым расписанием! — грохотал вслед нарушителям Лешка. — В боевой обстановке это называется «покинуть свой пост» и карается по всей строгости закона! Трибунал! Расстрел в двадцать четыре часа! И могилу вашу сровняют с землей, так что ее никто не найдет!

Не отпуская руки Ланы, он дошагал до своего командного пункта. Алик обогнал его и уже стоял у телефона. Сказал серьезно:

— Леш, похоже, действительно начинается заваруха внизу. Может, мы туда, здесь-то нечего делать.

— Молчать, — оборвал Лешка. — Выполняй поручение. И к нему получишь второе. Светлана арестована и передается тебе под охрану.

— Что еще случилось? — удивленно спросил Алик.

— Да так. Не успела отойти, как тут же завела шуры-муры с молодым мильтоном. Не отпускай ее от себя, даже в туалет ходи с ней.

— Слушаюсь, мой генерал! — кривляясь, отдал честь Алик. — Тебя второй раз просят к Большому майору.

— Знаю, иду.

Он повернулся к Лане и сказал тихо, но с угрозой в голосе:

— Жди меня и отсюда ни на шаг. За телефон не смей хвататься.

— Хорошо, милый, — с покорной улыбкой ответила она.

Он отвернулся, пошел к лестнице, возле которой столкнулся с Вово. Друг-компаньон неприязненно морщился, словно у него зуб болел, его крутые сильные плечи были опущены, и он посмотрел на Лешку слегка вызывающе:

— Леш, скажи-ка, ты сильно обидишься, если я отсюда смоюсь?

— Да нет, — Лешка пожал плечами. — Я тебя сюда не звал, прав удерживать не имею, не хочешь, так не надо.

— Ты же понимаешь, что все это не мое, не для меня? Ты же не Алик, который свихнулся на своих идеалах! А я за эти идеалы не хочу бороться. У меня они другие. Я лучше сейчас в видеотеку поеду и, быть может, пару ночных сеансов крутану.

— Не надо, — поспешно сказал Лешка. — Не надо сегодня сеансов. Поезжай домой, утром я тебе позвоню, завтра будешь крутить. Сегодня не надо.

— Ты босс, ты и приказываешь, — согласился Вово. — Так я пойду. Ты на меня, правда, не будешь злиться?

— Правда. Ничуть. Глупо рисковать из-за того, что тебе до фени. Иди, но будь осторожен.

— Лады… Алька, конечно, взбесится, но да с ним-то я разберусь.

— Конечно, — ответил Лешка, твердо уверенный, что с Аликом Вово не разберется и что дружба между ними в этот момент закончилась навсегда. А значит, наступил конец и «Веселому экрану» в его сегодняшнем виде. Впрочем, можно было считать, что уже наступил конец, при любых вариантах — денег на восстановление не было, а милицейское расследование обстоятельств смерти Авдюшко добьет предприятие, чем бы это расследование ни кончилось.

— Покедова, — с явным облегчением попрощался Вово и улыбнулся своим пухлым ртом.

— Будь здоров! — махнул рукой Лешка.

Он метнулся к лестнице, сбежал вниз и поразился тому, как разом опустели и затихли коридоры. Потом понял, что внизу, на фронтах обороны, начались активные действия, а потому туда и устремились те, кому там надлежало быть.

Большой майор сидел в своем кабинете. И он его не покидал. На его командном пункте произошло два изменения — на стену повесили трехцветный российский флаг, а у окна стоял высокий, очень сутулый подполковник, напоминавший нахохлившуюся птицу. Он впился в Лешку упорным взглядом, едва тот ступил в кабинет, и принялся рапортовать.

— Товарищ майор, лейтенант…

— Садись, — оборвал его Большой майор. — Времени на уставные отношения нет. Беспредел начался, мерзавцы таки начали штурм. Познакомься с подполковником, его фамилия Иванов.

Лешка повернулся и обменялся кивками с подполковником. Совершенно очевидно, что тот был таким же «Ивановым», как майор — «Большим».

— Ковригин, — торопливо произнес Большой майор. — Ты действительно общался тесно с генералом Топорковым и даже в зятьях у него числился?

— В кандидатах, — с легким недоумением ответил Лешка.

— Разговаривал с ним, водку пил, на охоту ходил, или только «Зрасте — до свиданья»?

— Он относился ко мне как к будущему зятю. Почти как к сыну.

Подполковник спросил простуженным голосом — резко и требовательно:

— Какие еще у вас с ним были дела?

— Да никаких. В баню ходили, выпивали однажды, — Лешка улыбнулся. — Меня, сами понимаете, больше дочь интересовала.

— Бизнес с ним крутил по мелочевке? — подполковник шагнул к Лешке и впился ему в лицо жестким взглядом.

— Я?! Бизнес с генералом?! Помилуйте, да я же всего сержантом был! Хоть и нормальные с ним были отношения, но очень недолгие и дальше уставных не шли!

— С дочерью его спал? — тем же тоном палача спросил Иванов.

Лешка поджал губы. Ответа на подобные вопросы даже вышестоящим устав не требовал. Пошел ты к черту, подполковник!

— Спал! — сделал решительный вывод из его молчания Иванов, и они быстро переглянулись с Большим майором, после чего последний спросил раздумчиво:

— А если сейчас, Алексей, ты встретишься с Топорковым, как, ты думаешь, он к тебе отнесется?

— Да хорошо отнесется! Мы с ним по-дружески, по-доброму разошлись. Обстоятельства так сложились. Меня за несколько месяцев до окончания срока службы аврально в Афганистан направили. Там и дослужил.

— А что, Топорков не мог тебя от Афганистана отмотать? — подозрительно спросил Иванов.

— Обстоятельства такие были, что отмотать меня никто не мог. Да я и сам не хотел.

— Хорошо, Ковригин, — после короткой паузы сказал Большой майор. — Задание твое и место твоей дислокации меняется. Поедешь вместе с подполковником в гости к генералу Топоркову. Он — как лицо официальное и властью облеченное, ты — как сопровождающий и бывший кандидат в родственники. Не от одного из вас, так от другого, глядишь, и будет толк. Потому что задача у вас одна. Вертолеты не должны подняться в воздух по команде Топоркова. Что хотите делайте, но не должны. И это, дорогой друг, приказ не мой, даже не нового министра обороны Кобеца, а самого первого человека в России на данную минуту. Если даже не все понял, глупых вопросов не задавать.

На столе зазвонил самый неприметный из телефонов, но по степени важности он был таким, что лицо Большого майора сразу стало строгим и настолько серьезным, что всякие разговоры прекратились.

— Большой майор у аппарата… Да, судя по всему, начинают штурм… Нет, стрельбы нет… пытаются на БТР прорваться к зданию, таранят троллейбусы… Да, к Топоркову выезжают… Опытнейший офицер-оперативник и с ним сопровождающий, также достаточно подготовленный… Передайте Борису Николаевичу, что они сделают все. Хорошо… Я понял.

Большой майор положил трубку и несколько секунд уважительно помолчал, словно подчеркнул тем самым важность и значимость персоны, с которой вел только что переговоры. Потом посмотрел на Иванова, перевел взгляд на Лешку и сказал тихо.

— Вот так, друзья мои. Выезжайте. Все ваши официальные, а также… нерегламентированные действия, какие могут потребоваться, санкционированы на высшем уровне.

У Лешки едва не сорвался с языка вопрос: «Так что нам, убить, что ли, Топоркова надо?» Но он удержался, да и не успел сморозить глупость. Иванов сказал быстро:

— Лейтенант, через двадцать минут любыми путями выбирайтесь из здания. Выйдете на набережную, найдете зеленый «УАЗ» с надписью по борту «Водоканал». Ждите меня там.

— Есть, — вскочил Лешка со стула, с легким стуком задев автоматом о стол.

— Оружие сдай, — строго сказал Большой майор. — Вернешься, получишь обратно.

— А как же я там буду выполнять задание без оружия? — возмущенно спросил Лешка и снова увидел, как его собеседники обменялись короткими вопросительно-утвердительными взглядами, отчего-то остались довольны его глуповатым вопросом, и Иванов впервые сдержанно улыбнулся.

— При необходимости я вручу тебе там хоть пушку, лейтенант. Но думаю, что обойдемся без этого. Собери в дорогу чего перекусить-запить, нам ехать часа три с лихом.

Расставаться с оружием Лешка решительно не собирался. Он помнил, что зарегистрировали ему выдачу автомата и пистолета в какой-то задрипанной тетрадке, и она, эта тетрадка, беспременно затеряется, исчезнет в вихрях надвигающихся событий.

Но оказалось, что если бы он даже и очень страстно хотел отделаться от смертоубийственных игрушек, то пришлось бы вышвырнуть их в ближайший мусорный бак, потому что кабинет, где он их получал, был закрыт, никто оружия не принимал и не выдавал.

Лешка прошел по коридору, разыскивая лестницу (он знал хорошо, что, если здание собираются штурмовать, самое опасное место в нем — это лифт), и в маленьком холле наткнулся на столик дежурного при телефоне, чайнике и недопитом стакане кофе. Под столиком лежала вместительная сумка, и Лешка понял, что она ему понадобится. Он оглянулся — в пустых коридорах никого не было — и, не испытывая угрызений совести (боевая обстановка оправдывает все!), расстегнул на сумке «молнию» и вывалил на столик все ее содержимое. Оно состояло из вещей обыденных, в данный момент даже смешных: тапочки, пара шерстяных носков, жареная курица в газете, словно владелец работал сторожем и собрался на вахту, охранять цех изготовления гробов.

Из всего этого богатства Лешка реквизировал только большую упитанную курицу, вернул ее в сумку и туда же положил автомат и пистолет в кобуре.

Он поднялся на крышу и с тщеславным удовольствием отметил про себя, что его командирский наказ архаровцы выполняют — все, кому было положено нести службу, несли ее по своим местам, таращились в пустое небо. Хотя им страсть как хотелось кинуться к той стороне крыши, с которой виден был центральный подъезд, откуда доносился грохот моторов, чьи-то крики и гуляли прожектора.

Лешка прошел к командному пункту и крикнул:

— Алик! Светлана! Ко мне!

Они тотчас предстали пред очами грозного командира. Алика била дрожь, и он тут же взмолился:

— Леша, можно я вниз пойду? Эти гады начинают атаку! Я же не подлец Вово Раздорский, который дезертировал!

— Ты останешься за меня, — твердо сказал Лешка. — Через полчаса вас всех сменят, и делайте что хотите. Иди проверь посты и представься в качестве командира.

— А ты куда, Леша?

— В тыл противника с особо важным заданием, — усмехнулся он. — Иди, выполняй приказ.

— А что делать мне? — улыбнулась Лана.

Лешка подождал, пока Алик отойдет.

— Возьми эту сумку. И сохрани ее для меня. Груз опасный, чтоб ты знала.

— Автомат? — покосилась она на сумку.

— Да. Если тебя застукают, скажешь, что подобрала и не знаешь, что там.

— Я знаю, что сказать. Куда ты исчезаешь?

— Штирлиц! А не слишком ли много вы хотите знать?!

— Перестань, это не смешно. Я уйду сейчас. Без тебя мне здесь делать нечего.

Лешка на мгновение задумался.

— Нет… Сейчас опасно. Ночь, внизу начинается заваруха, можешь нарваться на неприятности. Подожди рассвета. Если увидишь, что с автоматом ходить или здесь находиться опасно, спрячь его где-нибудь, хоть на крыше. Я завтра вернусь и найду.

Алик вдруг заорал так, что перекрыл голосом самый высокий тон своей трубы:

— Лешка! Они поперли! Поперли, БТР в троллейбусы вмазались!

— Мне пора. — Лешка взглянул в ее лицо. — Будь осторожней. И пока ты здесь… Приглядывай за Алькой. Дурень сейчас с крыши спрыгнет.

Во время этих разговоров Лешка уже переложил в свою сумку курицу, термос с кофе у него был еще не почат, со стола взял неразрезанный батон, перекинул сумку через плечо и сказал мягко:

— Если что случится и мы не увидимся, то я хочу, чтоб ты знала, что я в тебя, пожалуй, влюблен.

Она шагнула к нему, поцеловала быстро и крепко, чуть оттолкнула и сказала почти зло:

— Иди. Иди и возвращайся.

И только уже минут через пятнадцать, когда, минуя все посты, через задние двери Лешка выбрался из Белого дома и оказался на набережной, он вдруг понял, что шансов у него увидеться с Ланой мало хотя бы по той простой причине, что он не знает ни ее фамилии, ни телефона, ни адреса, да и вообще сомнительно — Светланой ли ее зовут?!

Надежда оставалась только на догадливость и расторопность Алика, но Лешка понимал, что если Лана решит исчезнуть из его, Лешкиной, жизни, то лопоухий и наивный Алик препятствием не послужит — и телефоны, и адреса вкупе с именем он получит фальшивые, так что всякие поиски будут бессмысленны.

Он оглянулся.

Фронтальная часть Белого дома резко освещалась пульсирующими всполохами света, слышен был натуженный рев мощных двигателей, тяжелые, скрежещущие удары железа о железо, надрывный, многоголосый крик человеческой толпы. Но выстрелов, сколь тщательно Лешка ни прислушивался, — выстрелов не звучало. Ни орудийных, ни из легкого, оружия.

Он прошагал по набережной метров сто и уже решил, что пошел не в ту сторону, когда заметил в густой тени чуть освещенный изнутри «УАЗ», а приблизившись, различил и надпись на борту — «Водоканал».

Водитель в блестящей кожаной куртке спал, положив голову на руки.

Лешка не стал его будить — мало ли, сколько времени человек на ногах, пусть перехватит лишнюю минуту сна.

Он отошел в сторону, нашел в кармане сигареты (курильщик он был не заядлый, иногда забывал и мог обходиться весь день без никотиновой соски) и закурил, прислушиваясь к гулу у Белого дома.

Подполковник Иванов появился через четверть часа — словно тень выскользнул из неосвещенной подворотни. Поверх обмундирования он надел плащ, голова непокрыта, в руках плоский «дипломат».

Лешка бросил сигарету.

— Подожди, я тоже курну на свежем воздухе. — Он встал рядом и закурил. «Американские, „Кент“», — отметил Лешка.

— Как там? — Лешка кивнул в сторону Белого дома.

— Цирк, как и предполагали, — усмехнулся Иванов. — Но жертвы будут, к сожалению.

— Удержится Белый дом?

— Сегодня — да. А вот завтрашний день зависит и от нас с тобой. Потому как, хотя я и везу генералу Топоркову кучу всяких мандатов и ультиматумов, да боюсь, что они его не угомонят. И действовать придется по обстановке.

— С применением крайних мер? — тихо спросил Лешка.

— Это ты сказал! Как вы любите крайние меры, сопляки! — Он замолчал, отвернулся, потом тяжело закончил: — Но крайние меры не исключены. Поехали.

Иванов сел рядом с водителем, Лешка сзади, водитель пассажиров не приветствовал, проснулся и молча завел мотор, да и Лешка с Ивановым ему ничего не сказали, словно все слова были лишними.

Боковыми переулками они выскочили на Кутузовский проспект, и, только когда пересекли Кольцевую дорогу и разогнались по Минскому шоссе, Лешка наконец сообразил, что его раздражало во время езды — звук мотора. Он был незнакомым, не уазовским, под капотом стоял не родной двигатель, а что-то более мощное и свирепое.

Видимо, Иванова беспокоил момент выезда из города, потому что, когда они беспрепятственно миновали опорный пункт ГАИ (армейский патруль их не остановил, он проверял въезжающих), подполковник с явным облегчением вздохнул, повернулся к Лешке и сказал:

— Горбушку хлеба найдешь?

— Курицу жареную у кого-то спер.

— Ну-у? Так мы с тобой горы своротим! Я сейчас к тебе переберусь.

Водитель не предложил остановить машину, не сбавил скорости, и подполковник на ходу неловко полез через спинку кресла назад, к Лешке.

Курицу они разодрали руками, и оба урчали, как голодные коты. Кофе в термосе еще не остыл, а машина оказалась укомплектованной — в бардачке нашлось два граненых стакана.

Насытившийся подполковник, выпив первые полстакана кофе, заколебался, потом решился и сказал:

— Нам еще около трех часов ехать, почти под самый Смоленск, так что давай подсластим кофеек.

В руках его мелькнула фляжка из нержавеющей стали, он свинтил с нее пробку, и кабина машины тотчас наполнилась ароматом коньяка. Иванов плеснул его в стаканы с кофе и пил маленькими глотками, а Лешка дурного примера не подавал и тоже смаковал потихоньку, не без труда удерживая горячий стакан в руках.

— Значит, лейтенант, — сытым и раздобревшим голосом неторопливо начал Иванов, — Топоркова ты знаешь по годам своей службы. И служил ты до Афганистана, надо понимать, в Калининградской области.

— Прямо в Калининграде, который Кенигсберг, у Балтийского моря.

— Ага. Древняя столица Пруссии, но еще более древнее место стойбища диких славян-язычников, так что — наш город. Ну, так расскажи, как служба шла, как ты с генералом Топорковым едва не породнился. Не думай, что я за твоей болтовней собираюсь дорогу сокращать, — неожиданно жестко сказал подполковник. — Мне нужна информация, кто и что есть такое Топорков. Я много знаю, но у тебя взгляд с другой стороны, с солдатской. А чем больше мы с тобой будем знать перед нашим рискованным делом, тем больше шансов выполнить задание, да и, скажем прямо, больше шансов собственные головы не потерять. Рассказывай все, с самого начала. Время есть, дорога не близкая.

Лешка призадумался, глядя на темную дорогу, потом медленно начал:

— Случилось все летом тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, когда я заканчивал службу в зенитно-ракетном полку в городе Калининграде, который по-настоящему Кенигсберг, у Балтийского моря. Служить мне оставалось всего ничего, до осени, то есть дембель должен был грянуть месяца через три-четыре… Так вот, однажды в июле ночью в спортзале повесился на шведской стенке сержант Остап Мосол… Веселый хохол, добрый, красивый парень…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТРЕТИЙ ВЫХОД

Способ самоубийства, которым сержант Мосол покончил свои запутанные счеты с жизнью, был прост и жесток. Около полуночи он вышел из казармы, никем не замеченный прошел в спортзал, залез на самый верх шведской стенки и на последней поперечине укрепил конец толстой стальной проволоки. На втором конце сделал петлю, просунул в нее голову и — бросился вниз. Он падал метра полтора, и когда повис, не касаясь ногами земли, то проволока, сжавшись на горле, мгновенно почти отрезала ему голову.

Койку сержанта обнаружили застеленной, в солдатской тумбочке — полный порядок, машина, в которой он возил по служебным делам замполита полка Диянова, тщательно вымыта, и в петле он висел одетый по полной форме, при хорошо начищенных сапогах.

В кармане гимнастерки у него нашли записку, которая подтверждала факт свершения столь страшного и добровольного поступка, но ничего не сообщала о его причинах и мотивах. Но тем не менее никаких кривотолков записка не вызвала и сомнений в его собственном намерении расстаться с жизнью не возникло.

Штабной писарь Твердохлебов видел записку мельком, всего лишь на секунду, а то и меньше мелькнула она перед его глазами в руках начальника штаба, но запомнил ее Твердохлебов слово в слово и мог на память прочесть каждому, кто не скупился угостить писаря хорошей сигаретой с фильтром. В устах ушлого писаря (он не ошибался ни в одной запятой) она звучала так:

«СУКИ! УХОЖУ ОТ ВСЕХ ВАС ПО СОБСТВЕННОЙ ВОЛЕ ТУДА, ГДЕ МЕНЯ НИКТО НЕ НАЙДЕТ И НЕ ДОСТАНЕТ! ФИГ ВАМ, ГАДЫ! ТОВАРИЩЕЙ МОИХ НИ О ЧЕМ НЕ ПЫТАЙТЕ, ОНИ НИЧЕГО ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЮТ И НИКТО НЕ ВИНОВАТ. ПРОСТО НАДОЕЛО МНЕ ЖИТЬ С ВАМИ, СУКАМИ, В ОДНОМ МИРЕ, И Я УХОЖУ В ДРУГОЙ! НА-КАСЬ, ВЫКУСИ! СЕРЖАНТ БЕССРОЧНОЙ ЖИЗНИ МОСОЛ ОСТАП».

Некоторый беспорядок во всю эту достаточно стройную, но, безусловно, трагическую картину внесло сообщение все того же Твердохлебова, что, по результатам вскрытия, на момент своей смерти сержант был крепко пьян. То есть перед добровольной кончиной изрядно хлебнул. Но это известие никого в полку не смутило — интересно, а кто в петлю по трезвой лавочке полезет? Уж если так решил, так хоть врезать напоследок!

Все вроде бы было ясно, однако не следует забывать, что самоубийство — явление в армии грозное. Все прямые командиры погибшего, от самого младшего до самого старшего, боятся самоубийства больше ядерной войны. Лучше на маневрах пять человек погибнет, чем один мерзавец (позоря честь армии!) повесится по доброй воле. Потому что маневры — это учения, максимально приближенные к боевой действительности, и пострадавший либо стал жертвой своей нерасторопности, либо не сработала техника, или — так уж случилось, так написано в Книге судеб. Накажут отцов-командиров, конечно, за плохо организованные маневры. Но это не те беспощадные кары, которые ждут командный и особенно политико-воспитательный состав офицеров при самоубийстве, если не определены его конкретные, точные причины, виновники и лица, способствующие чудовищному деянию. Самоубийство в рядах Вооруженных Сил СССР не может быть не расследованным!

Причина трагедии должна быть выявлена. Виновные сурово наказаны. В противном случае виновными оказываются все ответственные лица, под чьим непосредственным началом служил погибший. И — горе им всем! — если следствие не докажет, что самоубийца был сумасшедшим, или причина его смерти не была его сугубо личным делом, к состоянию службы никакого отношения не имеющим.

Поэтому уже к вечеру печального дня в зенитно-ракетный полк приехал из военпрокуратуры следователь капитан Лабоданов и до глубокой ночи (как сообщал писать Твердохлебов) пытал старших и младших офицеров — прямых начальников сержанта Мосла по службе. Ночью немного поспал в офицерской гостинице, а с утра принялся за рядовой состав, за друзей Остапа, и начал с комсорга батареи управления сержанта Алексея Ковригина.

С первых же слов Ковригин отказался признать свои отношения с погибшим Мослом как дружеские.

— Мы не были с Остапом друзьями, — повторил он, по-солдатски прямо глядя в глаза следователю Лабоданову.

— Как же это понимать? — слегка опешил Лабоданов. — Почти два года у вас и койки рядом были, и в увольнение вы вместе ходили, выпивали небось втихаря из одного стакана. Да что уж там! Говорят, у вас даже девушки общие были. Две сестры.

— Эти две шлюхи сами себя сестрами объявили, — не смущаясь, ответил Лешка. — На пару им так легче было работать.

— Так вы же, как говорят в народе, «молочными братьями» с Мослом были, а теперь талдычишь, что даже не друзья!

— Солдатские отношения, и не более того, — ответил Лешка. — После армии каждый в свою сторону отлетает. У него своя жизнь, у меня своя. Мы разные люди. Разных целей, разных планов.

— Значит, откреститься от друга решил, так?! А еще комсорг батареи! Ты ведь за его смерть тоже отвечаешь, потому как тоже недоглядел!

— Я не открещиваюсь, а хочу сказать, что, чем жил Мосол, о чем мечтал и почему повесился — я не знаю. Настолько близки мы не были. В том смысле, товарищ капитан, что помочь я вам ничем не могу. Собрание я уже назначил, происшествие обсудим.

— Но общие разговоры в курилке вы вели?

— Так точно.

— О чем говорили?

— Да все о том же. О спорте, о дембеле, о водке, о женщинах.

— О бабах?

— О девушках, — без улыбки поправил на этот раз Лешка.

Следователь почувствовал, что такая тактика допроса его никуда не приведет, и решил начать от печки, неторопливо и спокойно, чтоб разговорить сержанта Ковригина, внушить к себе доверие, поскольку быть того не может, чтоб люди два года без малого тянули одну лямку солдатской службы и ничего не знали друг о друге.

— Откуда призывался, Алексей?

— Из Москвы. Закончил архитектурно-строительный техникум. Отец инженер-дорожник, мать преподавала музыку, скончалась три года назад.

— А я тебя об этом спрашивал? — удивился Лабоданов.

— Спросите, товарищ капитан, — безразличным тоном ответил Лешка, и хотя следователь никакой иронии в его голосе не уловил, но вдруг ясно, словно при внезапном блеске молнии, понял, что этот ладно скроенный, уверенный в себе сержант презирает его, следователя Лабоданова, и считает полным олухом, который не может вести следствие даже о пропаже курицы с деревенского подворья. Неуважение к себе Лабоданов учуял и в небрежной позе, с которой Лешка сидел на стуле, и в отсутствии предупредительности в глазах, которая должна быть у подчиненного в беседе со старшими по званию. И Лабоданов обиделся.

Но следователь комплексовал и ошибался, думая, что Лешка не уважает и даже презирает его, Лабоданова. Попросту говоря, Лешка знал, что до демобилизации оставалось несколько месяцев, что вся служба с ее фальшью и кривлянием закончилась, что больше ему незачем изображать идейного комсомольца или примерного комсорга и даже «отличника боевой и политической подготовки». Все! Этому бездарному периоду пришел конец, два года из жизни — вон, долги Отечеству честно отданы — и до свидания.

Но Лабоданов обиделся, не сдержался и спросил язвительно:

— Значит, папаша инженер, мамаша на роялях играет и сыночек — белая кость, дружбы с простым украинским парнем с хутора не водит?!

— Не понял, товарищ капитан!

Еще не легче, с отчаянием подумал Лабоданов, теперь он стал корчить из себя кондового солдата: «Так точно! Слушаюсь! Никак нет!» — будто других слов в русском языке нет.

Опять пришлось начинать сначала.

Лабоданов достал пачку сигарет, двинул ее по столу:

— Куришь?

— Да. По системе йогов, товарищ капитан.

— Это как? — поразился следователь.

— С пользой для здоровья. Делаю затяжку и задерживаю в легких дым сколько могу.

— Зачем? — окончательно запутался Лабоданов.

— Чтобы впечатать никотин в легкие с наибольшим эффектом.

Лабоданов вспыхнул:

— Ты дурачка из себя не строй! И из меня дурака не делай!

Лабоданов понял, что ни беседы, ни допроса уже не получится, как ни крути, и разозлился окончательно.

— Я таких умных, как ты, перевидал! Еще комсоргом его выбрали, а он товарища в первой же беде продал!

— Мосла, товарищ капитан? — осведомился Лешка.

— Его, его!

— Погибшего Остапа Мосла уже нельзя продать, товарищ капитан. За мертвого ничего не дадут.

— Ладно, умник, — произнес Лабоданов устало, лишь бы поскорей свернуть никчемный допрос. — Скажи мне прямо и просто. Как, по-твоему, почему Остап Мосол покончил свою жизнь? Скажи мне свое мнение, если уж от дружбы отказываешься.

Лешка на мгновение задумался. Отвечать «не знаю» — нельзя, потому что не поверят — о причинах смерти Мосла в полку каждый имел свое мнение. «Не знаю», — мог ответить только полный тупица. У Саньки Журавлева номер сойдет, а для Лешки-комсорга такой ответ опасен.

— Мне кажется, товарищ капитан, что он заболел чем-то нехорошим.

— Чем? — быстро спросил следователь.

— Сифилисом, товарищ капитан.

— Это почему же ты решил?! Есть факты?!

А сифилис — это бы хорошо! Вот и причина, личная причина, из-за которой Мосол наложил на себя руки, и армия не виновата! Прекрасно, если сержант Мосол поймал «сифон», испугался позора и покончил с собой!

— Да он все время прыщами мучился и сам как-то сказал, что на сифилис провериться бы надо.

Но тут следователь Лабоданов вспомнил, что в протоколе вскрытия о сифилисе не было сказано ни слова, а значит, никакого сифилиса не было. Ковригин либо ничего не знает, либо ловко прикрывается маской усердного служаки, да к тому же сознательного служаки — комсорг ведь, что ни говори. А это означает, что всю службу усердно тянулся перед начальством, лавировал между товарищами и командирами, за счет своего положения получал кое-какие привилегии, столь ценные в скудном солдатском быту, характеристику хорошую заработал (может, в престижный вуз метит?), следовательно, он хитер, циничен и изворотлив, и голыми руками его не возьмешь.

— Хорошо, Ковригин. Так договоримся. Ты послушай, что солдатики говорят, может, что-нибудь и промелькнет. Ты меня понимаешь?

— Так точно, товарищ капитан! Если буду иметь информацию, доложу или вам, или командиру батареи капитану Лихачеву!

— Ну, наконец-то мы с тобой поняли друг друга! — деланно обрадовался Лабоданов. — Ты как комсомольский вожак должен понимать, что смерть Мосла — нехорошая тень на армию. Приедут родители за телом, скажут, как, мол, так — отдали вам сына здорового, а вы его погубили. А нам и сказать нечего. Пятно это на армию и даже позор. Как комсорг ты должен это понимать. Точную, настоящую надо узнать причину. Что это в мозгах Мосла такое тайное произошло, о чем никто не знает и не догадывается? Может, пил много втихаря, или наркотики употреблял, или влиянию сектантов в увольнении поддался? Прислушивайся, понимаешь?

— Так точно, товарищ капитан.

— И доложишь мне или командиру батареи.

— Слушаюсь, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Иди. Позови мне Журавлева Александра.

Лабоданов успокоился. По его мнению, допрос Ковригина, хоть и плохо начался, но завершился вполне успешно. Первая зацепка есть. Покойный Мосол был бабник, кобель неуемный. Потому и сифилиса боялся. Потому причины его смерти следует искать по личной линии, в неудачной любви или где-то еще на аналогичных плацдармах. Половина самоубийц в армии — от несчастной любви. Невеста не дождалась, местная подруга припортовой проституткой оказалась — вот и лезет солдатик в петлю, будто этого добра не прудом пруди. Вторая половина — неуставные отношения, «дедовщина». Но в этом полку ее нет — установлено точно.

В кабинет вошел рядовой Журавлев. За два года службы даже ефрейторской лычки не заслужил. Да и как такому заслужить — низкоросл, кривоног, волос жидковатый, глаза ленивые и будто бы не здесь эти глаза живут. Армейская форма сидит, как седло на корове, а пилотка на круглой башке, словно шляпа на арбузе. Мерзопакость, а не солдат…

— М-м… Рядовой Журавлев по вашему…

— Садись, Журавлев.

— Спасибо, — и сел, как мешок картошки на стул рухнул.

— Комсорг батареи сказал, что вы с Остапом Мослом друзьями были. Точно?

Задумался, тупица. Просто слышно, как в круглой черепушке две одинокие ржавые шестеренки скрежещут, простую мысль наскрести пытаются.

— Ковригин сказал?

— Ковригин. Твой комсорг.

— Н-н-у, если комсорг сказал, то так и есть.

— Что «так и есть»?

— А это… Про что вы спрашивали, товарищ капитан? Я комсорга батареи сержанта Ковригина уважаю.

— Да не о Ковригине речь! — безнадежно махнул рукой Лабоданов, уже понимая, что толку от этого разговора не будет никакого, у нерадивого солдата явно замедленная реакция, удержать в голове больше одной мысли он решительно не в состоянии, не говоря уж о том, чтоб эти мысли привести в порядок.

— Про Мосла я тебя спрашиваю! Про сержанта Мосла!

— Это… А, который жену нашего замполита Диянова на машине возит?

— Во-первых, не жену замполита, а самого замполита, — поправил Лабоданов. — А во-вторых, уже не возит, потому что покончил самоубийством. Хоть об этом ты слышал?

— Кто же не слышал? Что ж я, глухой, что ли, или дурак?

— Да уж не знаю, — усмехнулся Лабоданов. — Дружил ты с Мослом?

— С Мослом? Да. Я со всеми дружу…

О, боги, боги — с кем служим, на кого надеется Родина, возлагая на армию защиту своих рубежей! И это — элитная часть, первый западный рубеж обороны.

— Ты, Журавлев, как в школе-то учился?

— Да так… Учился. А скажите, товарищ капитан, за что Остапа Мосла убили?

— Как это убили? — вздрогнул Лабоданов. — Это еще что за разговоры? Кто это тебе сказал?

— Да никто… Я сам так решил.

— Ты уж лучше сам ничего не решай! — в сердцах сказал Лабоданов. — Скажи-ка лучше, ты ведь в увольнения с Мослом ходил, так он в церковь не заглядывал, разговоры с тобой о Боге, об Аллахе не заводил?

— Об Аллахе? — поймал только последнюю мысль тупой солдат. — об Аллахе не помню. Он, по-моему, не знал, кто это такой. Это, кажется, на Востоке бог, да? Аллах, Будда? Нет, Остап этим не интересовался.

— А чем он интересовался?! Ну, проснись же, пробудись, черт тебя дери!

Ясный и покатый лоб Журавлева, лоб, который мог принадлежать утонченному и глубокому мыслителю, словно рябью, покрылся мелкими бороздами — думал, надо понимать! Включил свою единственную извилину, да и та оказалась прямой, судя по результату размышлений:

— В увольнении он с девушками знакомился. С самыми красивыми дело имел. Ну а подружки, они со мной… Но тоже без толку. Я девушкам не нравлюсь.

Журавлев, как заметил Лабоданов, несколько воспрял, видать, нежная тема все-таки затрагивала и его.

— Остап говорил, чтоб я, главное, не трусил, потому что служу в элитных отборных специальных войсках.

— Ох, Журавлев, — вздохнул Лабоданов. — Очень бы я хотел встретить того человека, который тебя отбирал. Очень.

— А зачем? — хлоп-хлоп глазками с полным непониманием.

— Иди, Журавлев. Не представляешь ты ценности для следствия, да и для армии тоже.

Журавлев поднялся со стула. Ни облегчения, ни огорчения на лице его не отражалось, и скорее всего он даже и не понимал, зачем его сюда вызывали, а что самое страшное — и понимать не пытался. У дверей повернулся, и какой-то проблеск человеческого сознания в глазах мелькнул:

— Я на вас, товарищ капитан, не произвел хорошего… То есть не помог вам, да? Увольнения мне не дадут в субботу?

— Какого такого увольнения?

— Так сказали, кто у вас заслужит, тому увольнение дадут в субботу в город.

— Иди вон, — махнул рукой Лабоданов, даже не в силах по-настоящему обозлиться на дурака.

После этого почти в течение всего дня Лабоданов пропускал через свой кабинет рядовых и сержантов, но и от них толку было мало в смысле прояснения жизни духа Остапа Мосла, которая привела его к столь роковому решению. Не помог и командир взвода лейтенант Охлопьев, парень молодой, чуть старше своих солдат, нервный и откровенно перепуганный, потому что его голова должна была первой лечь на плаху — не углядел за подчиненным, не проводил воспитательной работы, а следовательно — знакомы ли вы, лейтенант Охлопьев, с таким понятием, как «неполное служебное соответствие»? Оно означает, дорогой Охлопьев, что очередное воинское звание вы получите очень не скоро. Но растерянность лейтенанта быстро переродилась в нахальную напористость, и под конец беседы он заявил:

— С меня, товарищ капитан, спрос маленький! Мосол только спал в казарме, а вся служба его проходила под непосредственным наблюдением и руководством замполита полка подполковника Диянова. И если он у нас главный воспитатель, а к тому же шофер Мосол был все время в его распоряжении, то замполит за него первым и отвечает. И по службе, и по совести.

— Думайте, когда говорите, — посоветовал ему Лабоданов и прогнал прочь, тоже не получив никаких результатов.

И только под вечер, когда очередь дошла до штабного писаря Виталия Твердохлебова, в следствии мелькнул какой-то слабый лучик, если не надежды, то сомнения и нового, неожиданного поворота в деле. Писарь Твердохлебов, рослый, отлично сложенный ленинградец, неторопливо и обстоятельно изложил, что сержант Мосол службой, как таковой, манкировал, поскольку с первых дней находился в услужении у большого начальства. У Мосла водились деньги. Деньги — а не солдатское жалованье на табак и ваксу для сапог. Писарь уверял, что раза три или четыре, когда он в будние дни выходил в город по надобностям службы, видел сержанта Мосла в гражданской одежде. В мае, около памятника Шиллеру, в черном, как у официанта костюме, а в июне, в парке Литовский вал, два раза Мосол был облачен в светло-желтый костюм песочного цвета и даже покрывал голову белой шляпой. Правда, глаза прятал за солнечные очки.

Сообщение было интересное, но, к сожалению, разъяснялось банально. Внутренний смысл событий Лабоданов понял, едва всерьез призадумался. Ведь подполковник Диянов на вчерашней беседе не скрывал, что его жена Аврора Арменовна часто выпрашивала у него машину вместе с шофером для своих нужд — на дачу к берегу моря съездить или перевезти что-то тяжелое. Кроме того, Аврора Арменовна работает внештатной журналисткой в газетах и журналах, часто выезжает для сбора материала, и не всегда удобно, если ее водитель одет в униформу — люди могут это неправильно понять. И потому сержант Мосол изредка облачался в штатский костюмчик. Этот серенький дешевый костюм Аврора Арменовна купила ему сама. Конечно, это не совсем по уставу, но нарушение не Бог весть какое.

Лабоданов позвонил Диянову в кабинет и вежливо уточнил насчет цвета костюма, снова получив подтверждение, что костюм мышиного цвета, серенький, чехословацкого производства. Однако Лабоданов верил и писарю Твердохлебову, верил, что тот видел Мосла в черном и песочном костюмах, потому что глаз у Твердохлебова был внимательный и твердый, а за каждое сказанное слово он отвечал головой. Так и сказал. За что Лабоданов и пообещал ему суточное увольнение в город на ближайшее воскресенье.

Что же касается всего этого маскарада с костюмами Мосла, то они, по разумению Лабоданова, объяснялись предельно просто: водитель Диянова Мосол спал с женой своего начальника Авророй Арменовной. И мало того, что они веселились просто под одеялом, так Аврора Арменовна вывозила красавца хохла похвастаться перед молодыми подружками. Мужем хвастаться было решительно невозможно. А чтоб хахаль выглядел и того великолепней, Аврора Арменовна прикупила ему пару приличных костюмчиков, о чем ревнивый муж не знал, не ведал, но причиной самоубийства Мосла эта версия никак не могла быть. Во всяком случае, она не была достойна разработки.

Ах, если бы повезло следователю Лабоданову да вечером, незадолго до отбоя он пошел бы не в теплый офицерский туалет с отдельными кабинками, а посетил солдатский сортир — длинный сарай-павильон по названию «Мон плезир», воняющий хлоркой на сорок посадочных мест, и тогда Лабоданов, будь он там неприметен, мог бы услышать много полезного и для следствия, и для собственного понимания сущности человеческого характера.

В «Мон плезире» перед отбоем заседали, спустив штаны и повесив ремни на шею, Санька Журавлев и Лешка Ковригин.

Лешка привстал, оглянулся, убедился, что никого больше нет, и сказал неторопливо и крайне изысканно.

— А скажите, Александр Степанович, какого мнения, батенька, вы об общем состоянии армейского интеллекта, ежели брать во внимание наше офицерское сословие и, в частности, следователя Лабоданова, с которым мы с вами имели сегодня беседу приватную и не лишенную приятственности?

И Журавлев, помычав, ответил в том же салонном стиле:

— Должен вам с огорчением сказать, Алексей Дмитриевич, что уровень интеллекта господина следователя вверг меня в уныние и глубокую скорбь. Я, безусловно, не позволял себе предположить, что армейский следователь будет сверкать умом, но не до такой же мизерной степени!

— Чем же он поразил вас, Александр Степанович?

— Этот господин, к большому огорчению души моей, совершенно не в состоянии взглянуть на факты с другой стороны, не с той, которую ему подсказывают устав и его собственные цели. Он прямолинейно… м-м-м… выполняет поставленную задачу — найти виноватого в смерти нашего присной памяти друга Остапа Мосла вне границ полка, вне границ службы, с тем, чтобы роковая тень трагедии не легла грязным пятном на чистый мундир Вооруженных Сил. Он не может отринуть от себя этой намеченной дороги или не хочет. И более того…. Я, друг мой, решил если не намекнуть, то незаметно подсказать господину следователю иное направление следствия, но он его с возмущением отринул.

— Надо понимать, Александр Степанович, что вы высказали свое предположение, будто бы смерть означенного Мосла была не делом его собственных рук, а насильственной?

— Вот именно, Алексей Дмитриевич! Но глас мой вопиющий был гласом в пустыне.

Очень, очень редко, когда Лешка и Журавлев оставались одни (а в армии солдат никогда не остается один, и это одно из самых тяжелых испытаний для человека индивидуального склада характера), они позволяли себе подобные упражнения в преувеличенно изящной салонной словесности. Этот вычурный идиотизм спасал их от той реальности, в которой они существовали на данный период своей жизни, — как баллон аквалангиста со сжатым воздухом позволяет жить ему под водой, в среде, где без этого воздуха просто подохнешь.

— Однако, Александр Степанович, — заметил Лешка, — у нас ведь нет достаточной убежденности, что друг наш Остап Мосол пал жертвой злодейского заговора?

— Да… М-м… А вы не могли бы прочесть на память последнее письмо незабвенного Мосла, быть может, мы еще раз над ним поразмышляем… благо место нашего присутствия к этому располагает.

— С удовольствием, Александр Степанович, слушайте… «Суки! Ухожу от вас по собственной воле туда, где меня никто не найдет и не достанет. Фиг вам, гады! Товарищей моих не пытайте, они ничего об этом не знают, и никто не виноват. Просто мне надоело жить с вами, суками, в одном мире, и я ухожу в другой. На-кась, выкуси! Сержант бессрочной службы Мосол Остап». И я продолжаю утверждать, что чем больше я думаю над текстом, тем больше прихожу к выводу, что покойный не имел в виду загробный мир, собираясь в него уходить. Покойный просто хотел бежать куда-то из армии, быть может, домой, быть может, за границу, хрен его знает куда.

— Да… О самоубийстве здесь речи не ведется… Особенно диковата подпись: «сержант бессрочной службы». Тут что-то не так, Леша. И стиль речи совсем не Остапин. Ощущение такое… м-м… что он написал записку, чтоб дезертировать и не подставить под удар никого из нас. Самоубийца в записке, черт возьми, прежде всего называет причину своей смерти или тайно зашифровывает ее в романтическом стиле! Уж настолько-то я в криминалистике разбираюсь.

— Надеюсь, ты своими познаниями со следователем не делился?

— Ему бы это не помогло, — хохотнул Журавлев. — Он воспринимал меня как дебила, и я его… м-м… не разочаровал. Я даже забыл ему сообщить, что школу закончил с серебряной медалью, а в армию был призван со второго курса факультета киноведения Института кинематографии. А какова была ваша система защиты, уважаемый Алексей Дмитриевич?

— Обычная. Комсорг, комсомолец с оловянными глазами и высоким чувством долга.

Лешка поднялся с корточек, натянул штаны и с наслаждением вздохнул:

— И скоро, Санька, уже очень скоро всему этому конец! Скоро будем дома! Сяду я на электричку, приеду к тебе в Одинцово, и будем мы три дня подряд сидеть на реке и ловить рыбу! А все минувшее останется просто сном!

— Не зарекайся, — флегматично улыбнулся Журавлев. — При автомобильных гонках самые страшные катастрофы происходят именно на старте и финише. Мы на финише, так что будь осторожен.

— Уж, во всяком случае, своих домыслов по делу Мосла я никому докладывать не намерен. А жаль Остапа, черт возьми. Славный был парень. И какой он хреноты не выдержал, вот в чем вопрос?

— Сформулируй точнее — из-за какой хреноты его убили и кто?

— Да, ты прав.

Они вернулись в казарму, через десять минут — поверка, потом отбой, и Лешка опрокинулся на свою койку, одну из тридцати в этой казарме, построенной еще то ли при императоре Вильгельме, то ли при людоеде Гитлере, ибо и в те времена, здесь, в Кенигсберге, был военный городок, теперь занимаемый зенитно-ракетным полком. Вот такая наблюдалась непрерывная связь поколений и преемственность традиций.

Все же сразу Лешке заснуть не удалось. Простецкий, грубоватый, добрый и веселый, Остап Мосол в их дружной троице занимал свое определенное и очень нужное место — с ним было легче служить, он был для обоих столичных парней словно выходец из иных миров. Но за простотой дикаря и внешней наивностью оба — Журавлев, а потом и Лешка — вскоре разглядели что-то еще — тайное и, быть может, даже жестокое. В последние месяцы Остап постоянно чего-то недоговаривал, на что-то намекал, а самое главное, у него начали появляться крупные суммы денег. Про то, что он спал с женой замполита уже с полгода, догадывался весь полк. Но эту тему уже давно отсудачили, и значения ей никто не придавал. Сам Остап не подтверждал, но и не отрицал факта прелюбодеяния. Как-то весной даже бормотнул, что «старик Диян нас застукал, бисов сын». Но если это было и так, то ведь замполит не сменил своего шофера. Значит — либо все вранье, включая замечание Остапа, либо Диянов смирился. В любом случае не эта ситуация привела Остапа в проволочную стальную петлю Кто-то засунул его в нее.

Лешка закрыл глаза и принялся считать верблюдов, чтобы скорее заснуть. Идет один верблюд по пустыне, идет второй верблюд, идет третий верблюд… Верблюды нескончаемым караваном вышагивали по барханам. Лешкины друзья по оружию уже давно спали, кряхтели, храпели, сопели, а в углу у окна литовец Тартушайтис потихонечку онанировал в полусне и сладострастно всхлипывал.

Майор Лихачев, командир батареи управления зенитно-ракетного полка, страстно любил полевые учения. Маленький, писклявый, толстоногий, мужественным лицом очень похожий на портреты Муссолини (за что и имел прозвище «Дуче»), он пришел в ракетчики из артиллерии и сохранил свою любовь к рейдам, выводам орудий на боевые позиции и прочим навыкам пушкарей. Здесь, среди ракетчиков, ему развернуться было негде: солдатики сидели в кабинетах командного пункта у экранов локаторов и планшетов, а потому, когда по графику выпадал «марш-бросок в полной выкладке по пересеченной местности» — этот день являлся для Лихачева великим праздником.

Он окинул счастливым взором полторы сотни человек, выстроившихся перед ним на краю полигона, и прокричал надломанным дискантом:

— Батарея! Сейчас все вы, лентяи и лежебоки, штабные бездельники и лодыри, совершите марш-бросок на десять километров плюс побочные маневры! Мы будем преследовать роту егерей западногерманского бундесвера! Задача — настигнуть противника окружить и уничтожить! — с этими словами он стукнул по плечу прапорщика Козлова, а вся батарея глухо застонала, потому что этих «западногерманских егерей» и будет изображать прапорщик Козлов, кандидат в мастера спорта по десятиборью, мужик жилистый, верткий, а самое печальное — по службе настырный и остервенелый. Конечно же, он, Козлов, подобно копу, помчится по полянам и по лугам, будет прятаться, заметать следы, и на захват его уйдет весь день, так что и обед можно пропустить.

— Я вам жирок порастрясу, а то засиделись около своих умных приборов и кое-кто стал слишком умный! — пообещал майор Лихачев. — Но чтобы вас воодушевить на ратный подвиг, объявляю: те трое, которые первыми захватят в плен и блокируют проклятых фашистов, получат суточный отпуск в увольнение! Если не в это воскресенье, то в следующее, вы знаете, что мое слово железное.

Батарея оживилась. Что правда, то правда: майор Лихачев слов на ветер не бросал и пустыми обещаниями солдат не соблазнял.

Старший лейтенант Походенко, командир радиовзвода, человек брюзгливый, насмешливо заметил стоявшему рядом лейтенанту Охлопьеву:

— Выдрючивается наш командир. Комиссия какая-то приехала, чуть не из Москвы, вот он и собрался отличиться на высоком уровне, вдруг да повезет.

Охлопьев горестно вздохнул. Он любил свои локаторы и терпеть не мог пустой беготни по полю — не нужна она и не пригодится никогда, даже если завтра их всех откомандируют на воину в Афганистан.

В солдатском строю мнение о марш-броске вызвало иную реакцию.

— Мужики, — негромко сказал Тартушайтис. — Продаю свое первое место и захват противника за бутылку хорошей водки. За «Палангу». Идет?

Предложение было серьезно. То, что Тартушайтис, быстроногий, как гепард, первым настигнет Козлова, ни у кого сомнении не вызывало. Но Тартушайтиса, алкоголика с юных лет (в его крестьянской семье без бутыли самогона за стол не садились), увольнения не волновали. Он выменивал на чувственное наслаждение все что мог — от портянок и сапог с бушлатом до своих быстрых ног, оставшихся стремительными, несмотря на червоточину в организме.

Неожиданно Лешка увидел, что к Лихачеву подошел следователь Лабоданов, в спортивном костюме и кроссовках. Этому еще чего здесь надо?

— Отрыв противника от преследования три минуты. — возбужденно сообщил Лихачев и взглянул на часы. — Начали! Приготовиться к преследованию!

По этой команде прапорщик Козлов развернулся и отработанным широким шагом, неторопливо набирая скорость, устремился за пределы полигона к недалекому перелеску. За три минуты этот ретивый служака успеет удрать километра на полтора. Шансов поймать его до полудня не было никаких. Три минуты давалось, чтобы приготовиться к многочасовой беготне, и вся батарея дружно рухнула на теплую землю.

Лабоданов пожал руку Лихачеву и сказал с улыбкой:

— Я с твоего разрешения, майор, разомну свои старые кости в составе твоих подчиненных. Глядишь, увольнение в город заработаю. А то засиделся в кабинетах, а погода хорошая.

— Мне без разницы, — соврал Лихачев, поскольку понял, что это всего лишь какие-то штучки следствия, которые ни к чему хорошему не приведут. За самоубийство Мосла требуется отвечать, а почему этот засранец сунул голову в петлю, еще установлено не было, и первым ответчиком будет он, майор Лихачев, командир. Он отвернулся и пошагал к своему потрепанному вездеходу на котором намеревался осуществлять контроль за преследованием ненавистного врага.

Лабоданов вразвалочку подошел к лейтенанту Охлопьеву и небрежно заметил, что подразомнется в составе его взвода. Лейтенанта тоже такая перспектива не обрадовала. Охлопьев буркнул что ему все равно, кто будет участвовать в этих качках, самое неприятное, что придется бежать и ему, мастеру локатора и уничтожения воздушных целей.

Клаксон майорского вездехода дал протяжный гудок.

Начали!

Не успели отбежать и пятидесяти метров, как мужественный голос Лихачева через усилитель мегафона проорал:

— Газы! Газовая атака противника!

Так! Еще и противогаз на морду натягивай!

Натянули на голову резиновые маски в положенные по нормативу четыре секунды и почти не сбавляя темпа бега.

Вездеход майора метнулся к проселочной дороге.

Батарея управления добежала до перелеска, и Охлопьев подал команду своему взводу:

— Отбой газовой атаке!

Скинули маски и сменили стремительную рысь на умеренный шаг. В кроссовую дистанцию требуется втягиваться постепенно чтобы не надорваться на стартовом броске. Пересекая перелесок, батарея управления расчленилась — каждый взвод искал свою дорогу поиска.

Строго говоря, как бы ни ухищрялся прапорщик Козлов, все маршруты были известны, все знали, что поначалу он побежит к деревне Красноармейская у речки Говнянка и там оставит свои опознавательный знак. Там и будет первый привал-передышка.

Лейтенант Охлопьев это тоже знал, но то ли от расстройства, то ли по невнимательности дорогу преследования выбрал неудачную и через тридцать минут выгнал свой взвод на край гигантского болота.

Перед безбрежной болотной грязью лейтенант замялся, понял свою ошибку и собрался было пуститься вокруг болота, в обход, но нe повезло.

На противоположном краю болота уже стоял вездеход Лихачева, и командир, стоя на капоте, кричал в мегафон с отчаянной радостью:

— Молодцы, взвод разведки! Форсируйте водную преграду с ходу, на плечах противника врывайтесь в его окопы!

Пришлось лезть в болото.

Тоже не в первый раз, и безопасную тропу знали.

Знали, что не утонут. Но противно было погружаться в эту холодную вонючую жижу, задирать над головой автомат и стараться не поскользнуться.

Промокли выше пояса и вылезли на берег, обозленные на майора на службу, на погоду и весь белый свет.

Лешка нашел обрубок дерева, плюхнулся на него и скинул сапоги. Вылил из них воду и подумал, что надо бы и портки снять, встряхнуть да обсушить, а потом решил, что высохнут на разогревшейся заднице и так, по ходу кросса.

Он увидел, что к нему неторопливо курсирует следователь Лабоданов, непривычный и совсем позорно штатский в своем спортивном костюме, также мокрый по пояс.

Лабоданов дружески улыбнулся и присел рядом с Лешкой на обрубок:

— Тяжело в ученье, легко в бою. А?

— Так точно, товарищ капитан.

— Ладно тебе, курить будешь? По системе йогов.

— Нет. Еще бежать да бежать. Трудно будет дышать.

— И то правда, — он убрал сигареты. — Я с тобой по-человечески по-дружески хочу поговорить. Ты, Ковригин, забудь, что я майор, что следователь. Просто я коммунист, твой старший товарищ, а ты — комсорг, вождь комсомольский. И цели у нас с тобой одни.

Вот так, подумал Лешка, и ради каких же это целей ты, майор, пыхтишь на дистанции кросса и даже в болото полез?

— Так точно, я понимаю.

— Это хорошо, что понимаешь, комсорг. Честно тебе скажу, что мы с Мослом, с его делом, зашли в тупик. Письмо это его посмертное — не письмо. То есть, понятно, что именно он писал, и тут сомнений нет. Но должно быть еще одно письмо и объяснение, почему он на такое дело решился. Домой, родным и близким, он ничего не сообщил, это уже проверено. Среди его вещей тоже больше ничего не нашли. А поскольку он в части, в расположении полка только ночевал, то вполне возможно, что были у него где-то знакомые на стороне, у какой-нибудь девчонки квартировался, и тому подобное. Ты об этом ничего не знаешь?

— Не знаю, товарищ майор, — ответил Лешка раздраженно, потому что вести этот скользкий разговор (да еще трусы мокрые!) ему совсем не хотелось.

— Ага. Понимаешь, комсорг, если бы такой тайник обнаружился, а там, скажем, не письмо, письма-то он не сможет больше никогда написать, ну, а какая-нибудь религиозная литература, дневник его или стихи. Письма какие-то, то это бы очень могло помочь следствию. Очень. Мы бы поняли, почему все это произошло.

Вот и приехали. Вот и стало ясно, зачем майор полез в болото. Трюк неимоверно простой: друг «случайно» обнаруживает припрятанные вещи погибшего и передает их командирам. А в вещах — письма, иконки какие-нибудь, записная книжка, из которых следует, что Остап Мосол был, скажем, религиозным фанатиком, баптистом или еще кем-либо, и его сектантские убеждения не позволяли ему служить в армии, держать в руках человекоубийственное оружие. И, не справившись со своей искалеченной совестью, сержант Мосол полез в петлю. Армия в лице командиров, конечно же, прошляпила это тайное увлечение сержанта Мосла, но он был скрытен и хитер, свою вторую, подпольную, жизнь тщательно скрывал, распознать ее не удалось, и потому наказание ответственных лиц должно не превышать, скажем, «неполного соответствия занимаемой должности». С такой формулировкой служить можно.

— Я не знаю, товарищ майор, где у Остапа были какие-то тайники.

— Мы их найдем, — негромко сказал Лабоданов. — Мы их тебе покажем, комсорг. То, что надо, там уж лежать будет. Давай я тебя сейчас с кросса сниму, скажем, по комсомольской линии, и мы обговорим детали.

— А майор Лихачев? Что я ему скажу?

— Это он тебе «спасибо» скажет, — откровенно усмехнулся Лабоданов. — Ты честь мундира уберегаешь. Проявляешь комсомольскую сознательность. Ну, а потом, сам понимаешь, может быть, и демобилизация у тебя случится пораньше. Не под Новый год, а в июле, если желаешь, успеешь в институт документы подать.

В институт Лешка не собирался. Но истомленный службой солдат перед демобилизацией каждый день и час считает, и если есть возможность на день раньше покинуть любимую часть, то ради этого можно и брату по морде дать.

— Взвод, подъем! — подал команду лейтенант Охлопьев. — Продолжаем преследование рейнджеров!

У каждого были свои вкусы. Лихачев воевал с немцами, лейтенант, насмотревшись иностранных фильмов, предпочитал преследовать «зеленые береты».

— Снять тебя с кросса? — быстро спросил Лабоданов.

— Не надо. Как все, так и я.

— Это правильно, молодец, службу понял. Вечером я тебя вызову, обговорим, что и как надо.

Лабоданов остался на обрубке дерева у края болота, а взвод устремился дальше.

Лешка летел, как птица, не чуя под собой ног. Еще летом, летом, через месяц вернуться домой! Отец писал, что он подкопил деньжат, и Лешка сможет месяц-другой отдохнуть и, значит, махнуть к морю под ослепительное солнце Крыма! А тетка намекала, что у них прорезались родственники в Югославии, значит, можно бы и туда, хотя это пока не выгорит, поскольку после службы в режимной части выезд за границу на пять лет заказан. Но наплевать на заграницу! И в Крыму хорошо! А Остапу Мослу ведь ничем уже не поможешь, так что не грех принять от него такой царский подарок, подаваемый аж из могилы! Спасибо, Остап, и прости, если что не совсем так! Да, конечно, не так! — ударило в голову Лешке. — Совсем не так! Но тогда — как? Этого он, Лешка, тоже не знает. И не подсунет этот фальшивый компромат Лешка, так Лабоданов за одну минуту найдет другого лжесвидетеля. А к нему он обратился, как к комсоргу, человеку сознательному, преданному делу коммунизма и прочее… прочее… Да будет так.

До колодца возле пологого берега Говнянки взвод добежал резво, поскольку здесь положен был часовой привал-перекур.

Лейтенант Охлопьев порадовался, в свою очередь, поскольку на срубе колодца (здесь колхозники обычно поили скот) обнаружили белую футболку прапорщика Козлова — знак оставил, значит, они сели ему на хвост, бегут в нужном направлении.

Лейтенант отвернулся, делая вид, что не видит, как его подчиненные в клочки изорвали футболку прапорщика и втоптали ее в грязь.

Воду из колодца черпали ведром и пили из него по очереди.

Тартушайтис уже договорился с письмоносцем Танне, что когда настигнет Козлова и схватит его головной убор, передаст его Танне в качестве трофея. Тот получит за него суточное увольнение, а Тартушайтис, в свою очередь, — бутылку «Паланги» и три пива. Тартушайтис в одиночку не пил — такого его честная душа себе позволить не могла, и следовательно, соберется после отбоя маленькая компашка, подкупят бутылочку, и у Тартушайтиса, Ковригина, Журавлева и Твердохлебова будет маленький праздник.

День обещал закончиться на изумление великолепно, и Лешка растянулся на траве, размечтавшись о будущей жизни на гражданке, очертания которой определял очень смутно — работать по специальности он не хотел, не любил свою архитектурно-строительную профессию. Но одноклассник Вово Раздорский (увернулся от армии по болезни) писал, что теперь можно организовать какой-нибудь кооператив, и дело это веселое и перспективное.

Лешка услышал далекое тарахтение вертолета, поднял голову, но вертолета не разглядел, зато по дороге пылила зеленая «волга», которая неожиданно свернула с накатанной трассы и прямо по полю помчались к колодцу.

Машина резко остановилась в десяти шагах от Лешки, передняя дверца распахнулась, и из нес легко вывернулся плотный мужчина в военной форме, а на плечах его, на гладком погоне, светилась большая генеральская звезда. Генерал был сравнительно молод — смолянисто-черные виски лишь чуть-чуть тронула седина. И шаги его были энергичные, молодые, стремительные.

— Взвод! — надрывно и с непонятным испугом вскричал лейтенант Охлопьев. — Встать! Смирно!

Все вскочили и подтянулись.

Нелепо печатая строевой шаг по рыхлой земле, лейтенант Охлопьев подлетел к генералу и принялся рапортовать:

— Товарищ генерал! Взвод разведки батареи управления зенитного полка проводит полевые учения! Командир взвода лейтенант Охлопьев!

— Вижу я, как вы проводите полевые учения! На травке валяетесь! — с веселым будто бы и одобрением гаркнул генерал. — Не дело, лейтенант, не дело! Ладно уж, вольно!

— Вольно! — подал, в свою очередь, команду лейтенант, солдаты снова пали на землю как подкошенные, а генерал взял под руку Охлопьева и отвел в сторону.

— Не распускайте солдат, лейтенант! Я не на службу вам указываю, а хотя бы на то, что у нас комиссия из Москвы шныряет в весьма представительном составе. Не думаю, что для вашей карьеры будет полезно, если вас увидят в столь непрезентабельном виде. Я говорю вам как старший товарищ младшему, а не делаю замечания. Можете доложить своему командиру, что генерал Топорков остался вами доволен.

— Я вас знаю, Дмитрий Дмитриевич, — смущаясь, сказал Охлопьев.

— Да? — радостно удивился генерал. — Откуда?

— Вы самый молодой генерал в штабе округа. Мы, простите, молодые, на вас равняемся.

— Вот даже как? Тогда… — он осекся, услышав треск вертолета, повернулся на этот звук и вскинул голову.

Зеленый армейский вертолет поднимался из-за леса и ложился на курс к колодцу у речки Говнянки, неторопливо выписывая пологую дугу.

— Взво-о-д! — вдруг закричал генерал страшным голосом. — Слушай мою команду! Перед нами за водной преградой господствующая высота, занятая противником! Наша задача форсировать водную преграду, охватить высоту фланговой атакой и выбить противника из занимаемой обороны! Левой колонной командует лейтенант Охлопьев, правая — за мной!

Он вырвал автомат из рук стоявшего рядом солдата и побежал.

Понять генерала никто толком не понял, ясно одно, что опять придется куда-то скакать, а поскольку приказ есть приказ, то надо его выполнять.

Охлопьев, сорвавшись на визг, прокричал:

— Операторы — за мной, планшетисты — за генералом!

Генерал бежал достаточно резво, и только Тартушайтис быстро догнал его, но неожиданно вскрикнул, повалился на землю и схватился за голеностоп.

— Нога, ногу вывихнул!

Лешка поравнялся с ним и позвал:

— Ладно придуриваться, беги за генералом, все равно придется.

— Ну его к черту! Он же выпивший! Несет от него, как из бочки, моя душа этого не переносит!

Но если генерал даже и слегка пьян — приказа слушаться надо. Так что Лешка побежал следом за ним, и когда они влетели в густые кусты перед водным рубежом, который собой представляла речка Говнянка, то они остались лишь вдвоем — остальные приотстали, поскольку среди планшетистов резвых бегунов не было.

Генерал, как слон в джунглях, ворвался в кусты, ломая их грудью, а Лешка поспешил за ним по пробитой тропе.

На берег речки они выскочили вдвоем — остальные отстали на приличное расстояние.

— Вперед! — крикнул генерал своему единственному подчиненному, но ума у него хватило, чтобы не лезть в воду, а искать броду в двадцати шагах вверх по речке были наведены узкие и шаткие мостки.

Говнянка была хоть и неширокой, но достаточно коварной — с глубокими омутами, ямами и холодными ключами, бьющими на дне.

Через несколько секунд они добежали до мостика — старого, хлипкого и очень ненадежного. По раскрасневшемуся, азартному лицу генерала Лешка тоже сделал веселый вывод — командир не совсем трезв. Но и пьяный генерал — тоже генерал, потому исполнять его приказы есть дело солдатской чести. Следом за генералом Лешка побежал по мосточку.

Под ногами затрещали полугнилые доски настила… И почти точно посредине моста одна из досок проломилась под хромовым сапогом генерала, он завалился на бок, с хрустом ударился головой о перила, сломал их, фуражка слетела с головы, автомат шлепнулся в воду, а следом за оружием свалился в мутный поток и сам генерал.

И как-то разом, будто камень, — исчез под мелкой волной. Ни всплеска, ни брызг, ни расходящихся кругов.

Лешка застыл у сломанных перил, даже не сообразив еще, что же, собственно, произошло. Был генерал, и нет генерала!

Он растерянно оглянулся. Солдат за кустами еще не было видно, лишь слышалось, как они ругались, продираясь сквозь чащу.

Лешка глянул вниз, на воду. Ему показалось, что он увидел в потоке фигуру своего генерала — течение уже волокло его вниз, а он даже не барахтался.

Лешка быстро и аккуратно положил автомат на мостки (потеря автомата — трибунал, что бы там ни случилось!), рывком скинул сапоги и прыгнул в воду. Он был хорошим пловцом и, на счастье генерала, в период обучения в техникуме подрабатывал спасателем на водной станции. Сделал несколько сильных взмахов руками и нырнул. Под водой открыл глаза, ничего не увидел, но опыт помог — по каким-то едва приметным колебаниям воды Лешка почувствовал генерала, нырнул еще поглубже и наткнулся руками на генеральскую задницу.

Он схватил генерала за воротник и попытался всплыть. Ему удалось выдернуть голову генерала над водой — глаза его были закрыты, рот скалился белыми ровными зубами, ссадина на правом виске слегка кровоточила.

Совершенно неожиданно Лешка почувствовал под ногами дно, перехватил генерала под мышки и поволок к берегу. Через секунду он уже положил обмякшее тело на песок, оглянулся и крикнул.

— Эй, мужики! Сюда! Генерал утоп!

Никто ему не ответил. Лешка вдруг успокоился — остался один, на себя и рассчитывай. Он уверенно растянул утопленника на песке лицом кверху, схватил его за руки и энергично сделал три качающих движения. Уже на втором изо рта генерала хлестнула струя воды, и он захрипел, закашлялся…

Чудовищный грохот вертолета обрушился сверху. Лешке показалось, что эта стрекоза сейчас свалится на него всем своим десятком тонн веса и раздавит, как клопа, вомнет в песок по самые уши.

Но он продолжал делать искусственное дыхание, и в конце концов генерал открыл глаза, вырвался из рук Лешки, выругался и перевернулся на живот.

Резко, как отрубленный, стих рев вертолета.

Лешка оглянулся. Из-за мостика, по берегу, к нему бежал лейтенант Охлопьев с выпученными от страха глазами.

А с другой стороны, от затихшего вертолета, через плоскую песчаную косу двигалась небольшая группа военных, во главе которой шагал грузный, квадратный и неторопливый мужчина, который на ходу скинул фуражку и вытер белоснежным платком совершенно лысую голову. Эта группа и Охлопьев подошли к Лешке почти одновременно. Но лейтенант Охлопьев, не приостанавливаясь, пролетел мимо Лешки и метнулся прямо к лысому. Голос Охлопьева зазвенел, как колокольчик:

— Товарищ командующий! Взвод разведки зенитно-ракетного полка проводит…

— Отставить, — властным движением короткой руки лысый отодвинул лейтенанта в сторону, глянул на генерала и прокуренным голосом хрипло произнес: — Что здесь конкретно происходит?

Охлопьев, честь ему и слава, не растерялся:

— Во время форсирования водной преграды утонул генерал Топорков! Докладывает лейтенант Охлопьев!

Но Охлопьев поторопился. Генерал сел и мутными, бессмысленными глазами посмотрел на окружающий мир, явно пока очень плохо в нем ориентируясь.

— По-моему, он жив. Что случилось, генерал Топорков?

Голос командующего заставил генерала сделать попытку встать на ноги. Кровь уже заметно растекалась по его голове. Он покачнулся и сел на песок.

Командующий взглянул на мокрого Лешку:

— Что произошло, рядовой? Объясните.

Лешка взглянул на генерала. Увидел, что тот уже пришел в себя, что в глазах его светится мысль и одновременно — стыд, страх и что-то еще, совершенно непередаваемое.

Лешка вытянулся перед командующим, краем глаза приметил, как болезненно-ревниво смотрит на него лейтенант Охлопьев, и чеканные, ясные формулировки родились в голове Лешки сами собой, почти помимо его воли:

— Товарищ командующий! Во время преодоления водной преграды я упал в воду! Плаваю плохо, и товарищ генерал спас меня из реки. Сам при этом разбил голову. Рядовой Ковригин!

— Тебя он спас? — Командующий смотрел в лицо Лешки тяжелым, подозрительным взглядом.

— Так точно, товарищ командующий! Я шел на дно. Очнулся только на берегу, а генерал потерял сознание!

Командующий помолчал, обернулся к сопровождающим, спросил словно самого себя:

— На кой черт он вообще полез в воду и в чужие дела? Он же в штабе округа.

Топоркову наконец удалось встать.

— Дмитрий Дмитриевич! Как ты себя чувствуешь? Мы тебя сейчас в госпиталь на вертолете отправим.

И неожиданно ясным, твердым голосом, совершенно очухавшийся генерал ответил:

— В госпитализации не нуждаюсь, Василий Аркадьевич. Готов исполнять служебные обязанности.

— Полно уж тебе, службист, — в голосе командующего слышалось скорее одобрение, чем осуждение. — Чуть не утонул, какой дьявол тебя толкнул в солдатские учения лезть?

— Не выдержал, Василий Аркадьевич. Молодость вспомнил. Как под вашей командой на Украине на учениях округа Днепр форсировали в шестьдесят седьмом. Мы с вами были в армии «синих». Ну, сегодня захотелось показать молодому лейтенанту, как проводится фланговый охват господствующей высоты.

— Показал! — насмешливо ответил командующий. — Чуть было солдата не утопил! Хорошо, сам и вытащил! — он повернулся к Охлопьеву и сухо закончил: — Продолжайте учения, лейтенант.

Командующий отвернулся и в сопровождении своей молчаливо-почтительной свиты пошагал по песку к вертолету.

Генерал Топорков вытер носовым платком кровь со щеки, перехватил взгляд Лешки и негромко спросил:

— Как фамилия?

— Сержант Ковригин! Планшетист взвода разведки, товарищ генерал! — браво ответил Лешка.

— Хорошо… Я запомню.

Вертолет командующего уже раскручивал винты, когда на песчаную косу вылетел вездеход командира батареи. Капитан Лихачев выскочил из него почти на ходу и торопливо ринулся к вертолету. С разбегу он даже влетел по колено в воду, прежде чем понял, что опоздал. Безнадежно опоздал. И не скрывал глубокого огорчения: лишний раз не козырнуть самому командующему, ах, какой прокол!

После вечерней поверки в двадцать два ноль-ноль солдат готовится к отбою, к часам своего законного сна. Лешка взял зубную щетку и пошел в умывальник. Зубы на ночь чистили во всей батарее только он да Журавлев. Остальные по утрам — те, кто вообще чистил.

Журавлев стоял у зеркала, озабоченно рассматривая прыщик на носу. Он покосился на подошедшего Лешку, потом посмотрел на него через зеркало и, как всегда в растяжку, без интереса спросил.

— Леха… А ведь ты, насколько я помню, подводным спортом занимался?

— Немного. А что? — без охоты спросил Лешка.

— Да ничего. Как это случилось, что ты пошел на дно?

— Я головой ударился, сознание потерял, — проворчал Лешка и отвел от зеркала глаза.

— Ага. Тогда понятно.

— Что тебе понятно?

— Ситуация, — уклончиво ответил Журавлев. — С точки зрения психологии, спасатель своего спасенного помнит всю жизнь. Генерал, наверное, медаль получит за спасение утопающего. Ну, и за тебя похлопочет. Конечно, куда как лучше было бы, если бы ты его спас, а не он тебя.

— Наверное, — ответил Лешка.

Журавлев собирался сказать еще что-то, и по лицу его уже бродила ехидная, подозрительная улыбка, но в коридоре послышался бодрый крик дневального:

— Сержант Ковригин! Тебя вызывают на контрольно-пропускной пункт полка к дежурному по части!

Лешка слегка подивился — что потребовалось от него дежурному по полку, он и представить себе не мог.

Но все оказалось проще простого — дежурным на эти сутки заступил лейтенант Охлопьев.

Он сидел у стола и неторопливо пил чай из термоса. При появлении Лешки выпроводил на улицу своих помощников и предложил:

— Садись, Ковригин. Чаю не хочешь?

— Нет, спасибо. — Лешка сел на табуретку.

— Кефир небось привык на ночь пить? Мама в постель подавала?

День был такой длинный и Лешка так переволновался и устал, что забыл и про субординацию, и просто про вежливость. Ответил грубо:

— Да, подавала кефир. А утром приносила в койку кофе. Завидно, что ли? Кефир на ночь полезней, чем водка.

— То-то и оно… Все вы интеллигенты такие. А я у себя в деревне на ночь картошку с салом наворачивал. Вечером только и объедаловка у рабочей семьи, днем, как вентилятор, на работе крутишься. Так что и набивали брюхо перед сном, вредно для здоровья, точно?

— Не знаю, — Лешка почувствовал себя неловко. — Театральные актеры тоже в основном на ночь едят. Это профессиональное, спектакль кончается, и они едят. Дома или в ресторане.

— Видишь, с какими ты компаниями общение имел! — не скрывая зависти, сказал Охлопьев. — Актеры, режиссеры! Небось в Москве только среди них и крутился? — Он поставил стакан с чаем на стол и спросил, усмехнувшись. — А может, ты после всех своих сегодняшних подвигов выпить хочешь? Водочки?

Лешка опешил. Что-то в этом предложении было подозрительное и даже опасное. В лучшем случае лейтенант пытался наладить дружеский контакт, да зачем он ему?

— Да нет, как-то не хочется.

— Сегодня тебе можно. Чуть-чуть. — Охлопьев полез в свой большой кожаный портфель и вытащил плоскую ополовиненную фляжку. — Сегодня ты герой, и, я думаю, сегодня ты свою жизнь, свою судьбу решил прочно и навсегда. Большую дорогу себе открыл. И теперь, если дураком не будешь, жизнь твоя гладко вперед покатится.

Он плеснул по глотку водки в два стакана, упрятал фляжку и предложил:

— Давай. Будем здоровы. За наши удачи.

Лешка взял стакан и выпил — бояться было нечего, пусть лейтенант боится, он на дежурстве. Охлопьев уже разломил бутерброд с колбасой и половину подал Лешке, спросил с неожиданной веселостью:

— Ну, а по честному, как на духу доложи: кто из вас кого спас? Генерал тебя или ты генерала?

Лешка помолчал, прожевывая бутерброд:

— Да как вам сказать, товарищ лейтенант…

— Вне службы называй меня Виктором… Давай, сознавайся.

— А не в чем сознаваться! — не пожелал принять предлагаемой дружбы Лешка.

— Хи-итрый ты, змееныш! — с наслаждением протянул Охлопьев. — Весьма, я бы сказал, хитрый. Но ведь я твою игру раскусил. Я тебя до пупа расколол! И чтоб ты мне больше не врал, а за близкого своего друга держал, я тебе скажу. Я все видел! Я по левому флангу из реки вылез, на бугор вскочил и смотрел. Генерал твой, он же поддатый был крепко, на моих глазах первым в воду полетел. А ты поначалу вроде как бы растерялся. А потом оружие на мостки положил и следом за генералом сиганул! Вот как дело-то было! А я… А я, черт побери, не успел! Я же как бешеный по берегу бежал! Никогда так не бегал, сердце из горла чуть не выпрыгнуло, вот как я бежал! Но не успел. Потому что это час твоей большой удачи был, а не моей.

Лешка тупо жевал хлеб и смотрел на свои сапоги, словно вопрос решал: чистить или не чистить?

— Но на спасение генерала наплевать, Леха, — неторопливо продолжал Охлопьев. — Главное — ты другой лихой финт выкинул! Вот до этого я бы не додумался! Сознайся, зачем ты сказал, что генерал тебя спас? По какому тонкому умыслу?

Лешка тяжело вздохнул:

— Мне и самому объяснить трудно. Понимаете, стоит командующий, а генерал в крови, мокрый, хмель-то из него вылетел, но все равно получается, что пьяным тонул, а солдат его спас. Жалко мне стало генерала. И стыдно как-то, неловко. Я как следует объяснить этого не могу. Я с детства не могу смотреть, когда на моих глазах люди попадают в унизительное, отвратительное положение.

— Точно? — глаза у лейтенанта были недоверчивые, подозрительные, ревнивые. — Точно, Ковригин? Не врешь?

— Зачем мне врать?

— Это правильно. Мне врать — для тебя неразумно. Потому как я думаю, мы теперь надолго с тобой будем одной веревочкой повязаны. Ведь только трое знают правду: генерал, ты да я. По тому, как ты командующему это дело представил, получается — очень дальний прицел и расчет! Молодец!

— Да не было у меня никакого расчета! — взмолился Лешка.

— Значит, теперь нам с тобой этот расчет обмозговать надо! Такой шанс терять нельзя!

— Какой шанс? — вовсе ошалел Лешка.

— Да ты же на крючок поймал генерала, неужели не понимаешь? На этот крючок можно ма-аленькую удачку вытянуть, а можно все свое счастье перспективной жизни построить! Ты ж теперь для него как сын родной! Ты судьбоносную удачу обрел!

— Да какая там к черту удача! — разозлился Лешка. — Я ли спас генерала, он ли меня, ну и что?

— Армии ты не знаешь, — тихо и серьезно сказал Охлопьев. — Почти полный срок отслужил, а не знаешь! Или, может, и знаешь, да как солдат. Я тебе поясню. Генерал Топорков в округе самый молодой генерал. Министром обороны кончит, потому что кто-то очень могучий из Москвы его в спину толкает, то есть поддерживает. Рука мохнатая! Кто — лучше тебе пока не знать! Но попомни — Топорков кончит министром обороны. А то еще и каким-нибудь международным штабом командовать будет. Понял наконец свою перспективу?

— Нет, — соврал Лешка, потому что всю позицию своего лейтенанта он прекрасно понимал еще до того, как тот рот открыл.

— Дурак ты! — грубо огорчился Охлопьев. — Ну, что бы ты на том мосту еще с минутку поторчал, пока я добегу?! Я же, как тигр, мчался генерала спасать! Меня никакой чемпион догнать не мог!.. Обездолил ты меня, Ковригин! Мой шанс удачи себе оторвал, мой! И теперь потому именно тебе за мою будущую судьбу ответ нести.

— Отвечать-то я готов, только не понимаю, как я вас обездолить мог?

— Да вот уж так. Помимо всего прочего у генерала Топоркова и дочь двадцати лет на выданье есть. Много об этом у нас в бильярдной Дома офицеров судачат. Правда, с каким-то дефектом девица, то ли косая, то ли горбатая — никто как следует не видал. Мамаша с папашей ее от офицерства прячут.

— Товарищ лейтенант! — взмолился Лешка. — День у меня сегодня суматошный! Да еще и выпили… Разрешите я в батарею спать пойду?

— Тебе бы только спать. Сиди — последнее тебе скажу. Когда у генерала в гостях будешь — про своего командира и друга лейтенанта Охлопьева не забывай! Игру веди тонкую, аккуратную.

— Так он и позовет меня в гости! — засмеялся Лешка.

— Позовет. И водкой поить будет, как у нас в армии за такие дела принято. Ты ему не только жизнь спас, но авторитет и достоинство его сохранил. Еще у тебя неясности есть?

Лешка на миг призадумался:

— Вот какое дело… Следователь Лабоданов обещал мне всякие блага, если я в вещи Мосла, в китель или в кровать подкину всякие там крестики, иконки и прочее, чтоб Мосол религиозным получился.

— Не лезь в это дело! — трезво и быстро проговорил Охлопьев. — Ни под каким видом не лезь! Темное это дело — смерть Мосла. Очень темное, страшное и не солдатское. Я бы сказал, даже и не офицерское дело, а генеральское, вот так.

— Так ведь записку Остап оставил, где все ясно! — вытаращил глаза Лешка.

— Ни хрена не ясно! — отчеканил Охлопьев. — Было бы там все ясно, этот следователь вокруг тебя бы не увивался! Остап Мосол два года никого меньше полковников не возил! А такую глупую записку, как его, по пьянке любой напишет. Везде говори — ничего не таешь о Мосле. А что касается техники его смерти, так тоже не забывай, что в ста шагах от нас — часть спецназа стоит. А эти ангелочки очень хорошо и знают, и умеют так человека убрать, чтоб комар носа не подточил. Кончай об этом. Наша с тобой задача ясная, у нас, как говорит Михаил Горбачев, «процесс пошел», а на смерть Мосла — чихай, если своим здоровьем дорожишь. Хлебни еще чуток и вались в койку.

Этот прекрасный приказ удалось выполнить лишь наполовину. Хлебнуть-то Лешка хлебнул, но до койки не добрался: вызвали его в ленинскую комнату, где капитан. Лабоданов в одиночку смотрел телевизор — уже дали отбой, положено отдыхать.

— Ну, Ковригин, как я помню, положение твое в армии изменилось или на днях изменится, так что мы с тобой не договоримся?

Лешка приложил все усилия к тому, чтоб выглядеть потрезвее, и бодро ответил:

— Так точно, товарищ капитан. Провокатором быть не желаю!

— Понятно, уже метишь в высокие сферы? Молодец, далеко пойдешь. Желаю успеха, ну, о разговоре нашем — забудь. Для собственной же пользы. — Он усмехнулся. — А я, к примеру, забуду доложить, что ты сейчас уже изрядно выпил. Марш в койку!

Через минуту Лешка укрылся одеялом, и едва через пустыню зашагал первый верблюд, как он тут же уснул — второго верблюда не понадобилось.

Лейтенант Охлопьев оказался в своих предсказаниях прав, как старая цыганка, заглядывающая в будущее клиента.

А как уж сумел умница-лейтенант сделать так, что на два дня увольнения в гости к генералу Топоркову повезет Лешку Ковригина именно он, лейтенант Охлопьев, — это осталось тайной его личной инициативы.

Так или иначе, а ранним утром в субботу оба катили в полковом вездеходе, и выбритому и наодеколоненному Охлопьеву до зуда в горле хотелось сержанту дать последние наставления, но мешало присутствие прапорщика, сидевшего за рулем, и он молчал через силу. Но если бы кто глянул на них внимательно со стороны, то наверняка решил бы, что на судьбоносное свидание едет именно Охлопьев, а не спокойный, даже флегматичный Ковригин!

Однако и такое решение было бы ошибочным. Лешка просто твердо был убежден, что это его час и что безо всяких усилий с его стороны этот визит будет для него удачным, иначе просто быть не могло. Он не играл — он шел в кассу за выигрышем.

Они выехали из города и покатили в сторону моря.

— Не подведи чести полка, — наконец не выдержал Охлопьев.

— Комсорга об этом предупреждать незачем.

— Кстати, комсорг, а как у вас с поступлением в ряды партии?!

— Вот за это увольнение и решим. Рекомендацию дадите, товарищ лейтенант?

Охлопьев ответил, не разжимая губ:

— К понедельнику будет готова. Я рад, что у тебя в мозгах посветлело.

У прапорщика за рулем двигались уши, как у лошади — как и весь полк, историю Ковригина он знал.

Вездеход соскочил с трассы и вскоре уже катился по лесной дороге. Среди высоких и стройных сосен тут и там замелькали аккуратные домики-дачки. Потом уперлись в Ворота, перекрытые шлагбаумом, а к ним подошел дежурный офицер, поздоровался, заглянул в салон, спросил весело:

— К Дмитрию Дмитриевичу?

— К Топоркову, — строго поправил Охлопьев.

Офицер засмеялся, и шлагбаум подняли.

Вот за шлагбаумом дома пошли настоящие, каменные, под красивыми крышами, и не столько видно было, сколько угадывались бассейны, теннисные корты и все прочее, что в общем-то должен иметь всяк человек. Так считал Лешка. А лейтенант Охлопьев еще более того закостенел и, словно в церкви, прошептал:

— Здесь имеют жительство командиры Вооруженных Сил и Военно-Морского Флота.

Лешка не выдержал и засмеялся:

— Да будем и мы с вами здесь жить! Будем, Витя!

Молчаливый прапорщик дорогу знал и, вильнув на паре перекрестков, лихо тормознул около высокого крыльца двухэтажного кирпичного дома на высоком каменном фундаменте.

Охлопьев полез из машины и не удержался от последнего совета:

— Постарайся оказаться нужным генералу, Леша.

Топорков, должно быть, увидел вездеход из окна и вышел на крыльцо в форменных брюках и белоснежной сорочке.

Охлопьев отпечатал до крыльца шаг, вскинул голову и, сатанея от напряжения и волнения, прокричал, будто генерал стоял на другом конце футбольного поля:

— Товарищ генерал, сержант Ковригин доставлен в ваше распоряжение! Докладывал лейтенант Охлопьев!

Генерал гулко засмеялся:

— Не «доставлен», а «приглашен». Мог бы и сам на своих двоих притопать. Ладно, лейтенант Охлопьев, рапортовать умеешь. Можешь быть свободен.

— Слушаюсь! — Охлопьев отдал честь, развернулся, но Топорков неожиданно остановил его:

— Стой, Охлопьев. Парень из твоего взвода, насколько я помню?

— Так точно, товарищ генерал!

— Значит… Значит, и ты видел, как мы тонули?

Какая-то едва слышная нотка в словах генерала сделала фразу двусмысленной и настораживающей. И Охлопьев понял, что пришел и его маленький час маленькой удачи. Ответ должен был звучать предельно точно.

— Видел, товарищ генерал. Но издали, без деталей. Бежал к вам на помощь, но опоздал.

— Чарку на дорогу примешь?

И опять Охлопьев нашел единственно правильный ответ, гаркнул по-солдатски:

— Не откажусь, товарищ генерал!

Топорков повернулся и крикнул куда-то в глубь дома:

— Наталья Васильевна! Поднесите лейтенанту чарку водки на ход ноги и закусить.

После этого он взглянул на Лешку и сказал совсем запросто:

— Пойдем, Алексей Ковригин. Лейтенанту — стакан, а у нас с тобой будет более обширная диспозиция.

Следом за генералом Лешка сквозь коридор вышел в обширный зал с громадным камином (барана в нем можно было целиком жарить), и Топорков неожиданно ласково позвал:

— Машенька, зайди к нам на минутку!

Боковые стеклянные двери отворились, и в зал вышла очень высокая и очень тонкая женщина в джинсах и мужской рубашке с засученными рукавами. Лицо у нее было широкоскулое, не очень русское, в гладко зачесанных волосах проблескивала седина. Она улыбалась и смотрела на Лешку доброжелательно, открыто:

— Надо понимать, Дмитрий, это и есть твой спасенный или, наоборот, спаситель?

— Правильно, — улыбнулся Топорков. — Но так громко об этом не говори.

— Мария Федоровна, — она протянула Лешке руку, и он назвал себя, не рискнул эту руку поцеловать.

— Ты, Машуля, покажи минут за десять сержанту, что у нас к чему, мне надо в Москву позвонить, ну, а потом — как договаривались.

— Хорошо, — все та же открытая улыбка не сходила с ее губ, и когда Топорков исчез за дверьми, она посмотрела на Лешку в упор. — Один раз, Алексей, вы моего мужа уже спасли, а сегодня вам придется спасать его еще раз.

— Да?

— После этой истории на реке и еще нескольких очень напряженных ситуаций по службе Дмитрий Дмитриевич находится на грани нервного срыва. И спасается от него, к сожалению, только одним национальным способом. То есть вам придется с ним вечером напиться по-черному. Минутку. — Она остановила возражения жестом тонкой руки. — Пьянство было бы еще полбеды, но при этом Дмитрий Дмитриевич начинает рассказывать чудовищные, страшные вещи. Все, что вы услышите, должно умереть вместе с вами.

— Хорошо, — обреченно ответил Лешка. — Я не большой мастер по этому делу, но сколько смогу, столько потяну.

Мария Федоровна засмеялась, звонко, словно девчонка:

— Очень хороший ответ. Держитесь, сколько сможете. Мы с дочерью к вечеру приедем из театра и сменим декорацию. Где вы родились?

Лешка даже не заметил, как за десяток минут рассказал все о себе и о своих родителях, и ему даже показалось, что почти ничто из его слов для Марии Федоровны новостью не было. Казалось, она уже была знакома с ним по его досье. И резюме ее почти подтвердило его догадку.

— Ну, что же, вы в меру интеллигентны, с достаточным для своего возраста образованием, опять же в меру тщеславны, почти не лжете — во всяком случае, ради того, чтобы понравиться. Родословная у вас тоже по советским меркам хорошая. Если хотите, я вам подберу какой-нибудь штатский костюмчик.

Лешка посомневался и отказался.

— Спасибо, Мария Федоровна, не надо. Хоть я и в увольнении, но все же на службе. А в связи с поставленной задачей мне нельзя расслабляться.

— Пожалуй, вы и правы. Да и то сказать, ни я, ни наша дочь, ни Наталья Васильевна попросту не воспринимаем людей не в форме. Всю жизнь среди армейцев.

Она повернулась на легкий стук и сказала:

— А вот и Наталья Васильевна, добрый ангел нашего дома.

Вошедшая женщина в темном платье показалась Лешке серенькой, личной прислугой при состоятельном доме. Она поставила на стол поднос с пустым стаканом и усмехнулась.

— Ваш лейтенант Охлопьев хлопнул стакан водки, как муху проглотил, только зубы лязгнули. Сколько ему лет, сержант?

— Двадцать три. На три года старше меня.

— Молодой у вас зенитный полк, — заметила Мария Федоровна. — Командиру — полковнику Васильеву — чуть за пятьдесят, замполиту Диянову около сорока, а начальнику штаба Ремеслову и сорока нет.

— Откуда вы все знаете? — слегка удивился Лешка.

Наталья Васильевна заметила насмешливо:

— Так мы ж полковые дамы. Всю жизнь при настоящих рыцарях. А к тому же все только что перечисленные Марией лица построили себе дачки рядом. Не в этом, конечно, поселке, но неподалеку. Так что если бы, к примеру, я наткнулась на американского шпиона, то хорошо бы обогатилась, продавая секреты Прибалтийского военного округа. У вас, Алексей, нет под рукой американского шпиона?

— Ничем не могу помочь, — развел Лешка руками.

— Зато у вас есть чувство юмора, — одобрила Наталья Васильевна и закончила: — Мария, я поеду в город, но к вечеру, к моменту домашней катастрофы, вернусь.

— Постарайся, милая. Мы тоже вернемся из театра не поздно, — она глянула на Лешку и неловко засмеялась: — Видите, готовимся к вечеру, как к нашествию немцев на Москву.

— Я вам помогу, чем смогу, — заверил Лешка и понял, что берет на себя не то чтобы многовато, а точнее сказать — рановато. Хозяйка снова рассмеялась по-девчоночьи, осеклась и мягко сказала:

— И еще одно, Леша… В момент, когда я познакомлю вас со своей дочерью — вечером или завтра утром, в этот момент не выражайте своего огорчения или разочарования. Она славная девочка, но в детстве сломала колено и теперь хромает. Это ее трагедия. Стесняется друзей, нелюдима, замкнута, когда начнет говорить вам гадости — не верьте. В душе это добрый и отзывчивый человек. Она не верит молодым людям, и вы, надеюсь, понимаете почему.

— Понимаю, — подтвердил Лешка. — У нас в классе однорукая девчонка была, Света Ромейко. Умница, отличница, но злющая, как мегера. С золотой медалью школу кончила, но потом все равно повесилась!

— О-ох! — укоризненно простонала Мария Федоровна. — Я надеюсь, что вы не будете рассказывать Алене эту чудовищную историю?!

— Конечно! — опомнился Лешка. — Что вы!

Со второго этажа загрохотал голос генерала:

— Алексей! А ну-ка, пошли в баньку, как положено в субботу православному человеку! Я ее с утра истопил!

Он спускался по винтовой лестнице в пушистом халате, тапочках и с двумя громадными вениками под мышкой:

— Ты, Алеха, на моей спине всю свою злость отхлещешь, которую накопил на начальство за годы службы! А я тебя отдеру, как родного сына! Чтоб не врал самому командующему, кто кого на реке спасал!

В бане они парились, пили пиво, окунались в бассейн, парились, пили пиво, плавали, потом вымылись, все это — часа за три с хвостиком.

Потом, укрывшись махровыми простынями, подремали на широких топчанах, и около семи генерал сыграл побудку:

— Подъем, юнкер! А теперь идем на главный штурм!

В доме никого не было. Тепло, тихо, спокойно, и тот тонкий запах, который бывает только в состоятельных, ухоженных домах.

В знакомом каминном зале стоял накрытый к ужину стол.

Генерал надел форменные брюки и голубую сорочку, а Лешке приказал скинуть китель, объяснив это тем, что «в рукопашном бою руки должны быть ничем не связаны».

Уселись.

Не скрывая нетерпения, твердой рукой Топорков разлил водку по крупным рюмкам.

— Ну, как приказал наш великий полководец Суворов Александр Васильевич, после баньки укради, но выпей! За славу советского оружия!

Выпили и со смаком, даже жадно, закусили селедочкой и красной рыбкой и тут же повторили.

— В какое офицерское училище мечтаешь пойти? — уверенно спросил Топорков.

— Не знаю, — заколебался Лешка.

— В твоем возрасте пора знать. У тебя через три-четыре месяца служба кончается, ну да ничего — подумаем. Домой на недельку в отпуск съездить не желаешь? К невесте?

— У меня нет невесты.

— И опять ты меня не порадовал. Невеста уже должна быть. Теперь ты наливай, как младший.

Лешка налил все в те же рюмки. Топорков взял свою и неожиданно поднялся. Лешка торопливо сделал то же самое.

— Дорогой сержант, Алексей Ковригин! — невнятно и даже строго произнес Топорков. — Как ни рассматривай наши события, а почти наверняка ты спас мне жизнь. Я твой вечный должник. И благодарю тебя не по службе, как генерал, а просто как человек. Вот тебе мой подарок и носи на здоровье!

Он протянул руку, и что-то звякнуло в рюмке Лешки.

— Спасибо, Дмитрий Дмитриевич! — ответил Лешка и когда выпил рюмку, то подарком оказались часы «Роллекс» в позолоченном корпусе.

— Это для меня чересчур… шикарно.

— Со значением дарю! Расти до подарка! И закончим на этом! Попьем водки и потолкуем, как мужики. А то, понимаешь, у меня полон дом бабья. Я их люблю, однако показаковать мне не с кем. А чтобы со своими сослуживцами от души посидеть, это, видишь ли…

— Настучать могут?

Топорков захохотал:

— Ты мне нравишься, юнкер! И жизнь, и службу уже понимаешь! Наливай!

Опасный темп. Так долго не продержаться, даже если очень хорошо закусывать. Но даже дружеское предложение генерала — это приказ.

— Значит, о стратегии своей карьеры ты еще не думал, Алексей?

— Пожалуй, так. Я думаю, время есть.

— Ошибаешься! Ты уже опаздывать начинаешь! Но если поймем друг друга, то я тебе помогу. А чтоб ты лучше меня понял, то я тебе общую диспозицию нашей сегодняшней советской жизни изложу. Только я выпью, а ты пропусти, чтоб мозг твой был свежим, а память не слабела.

Лешка хотел было налить ему, но Топорков налил себе водки сам — в фужер. И махнул его с той же легкостью.

— Так вот, Алексей, в мире на сегодня есть всего две сверхдержавы, и в одной из них, в СССР, мы с тобой имеем счастье жить. Правда, наш руководитель сегодняшний, имею я подозрение, что он, Михаил Сергеевич Горбачев, если и дальше дело так поведет, то страну нашу развалит. Это отдельный разговор, развалить державу мы ему не дадим, не позволим. Но пока — плюнем на Горбачева и плюнем даже на его жену. Пока мы и Америка две сверхдержавы, и мы уже давно ведем третью мировую войну. И победим — МЫ! Ответь — почему?

— У нас более передовой строй?

— Неточный ответ, юнкер. У нас тверже ВЛАСТЬ! Коммунистическая система — это вам не дохленький либерализм или вшивенькая демократия. По твердости власти с нами может сравниться только фашизм, но его мы уже добили… Что основа нашей власти? Коммунистическая партия! Восемнадцать миллионов партийцев, до конца преданных делу коммунизма, железная дисциплина внутри партии и беспрекословное подчинение центру всех и вся, а в центре — партия и ее руководство! И потому, если ты хочешь быть хозяином жизни, встать в ряды руководителей и победителей, то должен вступить в партию. Сделал ты это?!

— Собираюсь, — ответил Лешка, с ужасом отмечая, что генерал все еще трезв, как стекло.

— Опять, получается, отстаешь, — укорил Топорков. — Разумный человек должен быть партийцем. Это необходимо, как шуба в трескучий мороз. Потому что членство в партии — это дорога к власти. Большой Власти. Умные люди мне возражают: деньги, настоящие деньги — тоже путь к власти. И просто: деньги — это власть. Правильно! Но — не у нас. Не при нашем строе. В странах капитала за деньги можно стать президентом. А у нас наоборот. У нас подпольный миллионер — это всего лишь подпольный миллионер. У секретаря занюханного обкома денег почти нет, а возможностей в жизни в пять раз больше, чем у десяти миллионеров! И потому рисую тебе стратегию: партия, училище… честная служба и годам к сорока — генеральская звезда на плече, и — не забудь про политическую карьеру! Не делай моих ошибок.

— А были ошибки?

— Были. Дай выпью и тебе, одному тебе, для пользы дела расскажу.

«Нет, — с некоторым облегчением отметил Лешка. — Все-таки его водочка уже достает. Начинает косеть».

— Ошибка моя такая, что я делал военную, профессиональную карьеру, а про политическую — забыл! Похерил ее! А генерал де Голль об этом не забывал. Не забывали Наполеон, генерал Эйзенхауэр и даже наш прошлый Генеральный секретарь товарищ Брежнев про политическую карьеру не забыл и достиг вершин власти, хотя в армии выше полковника не пошел. Маршала он, штафирка, уже сам себе потом присвоил. Гитлер Адольф — из той же обоймы! И ничем эти люди друг от дружки не отличимы. Хотели денег и власти, а больше ничего. Прямая, точная, ясная цель. А Горбачев наш ничего не добьется. Потому что не знает сам, чего хочет, в демократа играет, а позвоночником к неизбывному коммунизму прилип. Дни его сочтены, если не одумается. Никита Сергеевич Хрущев незабвенный! Дурак дураком, но — знал, чего хотел! Хочу руководить этой безалаберной, нелепой страной и буду! И руководил! А главный пример, не пугайся, новобранец, самый главный пример — Адольф Гитлер! Фюрер! С ефрейтора начал, потом — нацистская партия, и весь мир стал за шкирку трясти!

— Получается, Дмитрий Дмитриевич, у всех фюреров одна дорога и, как бы сказать, общие принципы? — осторожно спросил Лешка.

— Но-но! Полегче на поворотах! Тут, правда, третий человек, который беспременный стукач из КГБ, не сидит, но все равно осторожней! Ты прав: методы и приемы в борьбе за власть одинаковы. Либо через деньги к власти, либо через власть ко всему на свете! И классики марксизма-ленинизма ничуть от других фюреров не отличались и не будут отличаться во веки веков!

Лешка хватанул свою рюмашку и в отчаянии выкрикнул:

— Да за что такое вы мне все это излагаете? Я же вам никто!

Генерал посмотрел на него заметно помутневшим взором — может быть, даже уже и не видел собеседника вовсе, но ощущал его, помнил, потому что мысль свою вынашивал долго и, быть может, давно готовился и репетировал такой разговор:

— Сегодня ты никто, а завтра, кто его знает? Мы с тобой на той реке уже страхом смерти повязаны. Потом ты меня своим враньем повязал. Но человек ты еще чистый, глупый, в самый раз для начала карьеры. Молодого офицерика уже в училище разложили, он уже с гнильцой, на дочке начальника мечтает жениться… А ты мне понравился. И анкета твоя понравилась. И табула раса твоя понравилась. Знаешь, что такое табула раса?

— Чистая доска, — буркнул Лешка. — Пиши на ней что хочешь.

— Правильно. Вот мы с тобой на твой доске и напишем. Потому как мне, как и великому полководцу Жукову, не повезло — у него три дочери, а у меня — одна и сына не будет. И коль меня из реки спас, то и к семье моей, может, прилепишься. Поживем, погуляем, друг на друга поглядим… Но что б там ни случилось, слова мои сегодняшние ты на всю жизнь запомнишь.

Лешка не пьянел. Он еще и половины своей нормы не выпил, а Топорков уже опорожнил две бутылки да переложил их несколькими кружками пива, что его отнюдь не отрезвляло. Он грузнел, глаза наливались кровью, в тоне речи звучала уже агрессивная нота, и Лешка начинал побаиваться конца беседы, потому что и предположить было невозможно, каков может быть этот конец. Но Топорков еще твердо владел ситуацией и даже бытовых мелочей не забывал:

— На диване под подушкой горячее. Подай.

Лешка встал, прошел к дивану и вытащил из-под подушки горячую фаянсовую супницу, наполненную тушеными цыплятами.

Он поставил супницу на стол, и Топорков запустил в нее руки. Потом с хрустом впился зубами в сочную цыплячью ножку и грубо спросил:

— Девок любишь? Не стесняйся. Дело мужицкое, я сам кобель первостатейный.

— Конечно. Кто же не любит! — легко ответил Лешка и засмеялся, но Топорков веселья не поддержал.

— Это правильно, но в бабах, как в водке, меру знать надо. Чтоб не получилось, как с этим хохлом, сержантом из вашего полка.

— Вы про Остапа Мосла говорите? — слегка подивился Лешка.

— Про него, родимого. Пострадал за свои уникальные таланты. Еще повезло, что легкую смерть принял. Могло быть и хуже.

— Куда уж хуже? — попытался улыбнуться Лешка, а сам почувствовал, что ему становится страшно от кровавого взгляда генеральских глаз, от его низкого голоса, ставшего хриплым.

— А то хуже, что его сначала кастрировать хотели. Как неуемного жеребца. Чтоб всю жизнь мучился. — Жесткие губы Топоркова исказила кривая усмешка. — А потом передумали и кончили разом.

— Кто? — мертвея, спросил Лешка, и если и гулял в его голове какой-то хмель, то и того не осталось.

— Кто, кто? — пробрюзжал Топорков. — Известно, кто! Офицеры вашего полка, да и соседнего тоже.

— Офицеры?

— Ну, да. Этот козел, считай, всех жен офицерских в окрестностях поимел. Они, стервы эти, его друг дружке передавали! Гришкой Распутиным между собой называли.

— Но ведь так убить, как его убили, что на самоубийство было похоже, просто невозможно! Остап бы сопротивлялся!

— Щенок ты еще, — бесцветно сказал Топорков. — Ты в гитлеровских казармах на улице Артиллерийской служишь, да? А рядом какие казармы? Которые еще император Вильгельм строил! Перед первой мировой войной. А какой там батальон стоит? Батальон химических войск!

— Так и что?

— То, что у них такие штучки есть, что человека или в лицо каким-нибудь газом дунут, и становится человек послушный, лучше, чем самый дисциплинированный солдат! Полная потеря собственной воли! Что хочешь с ним делай!

Он вдруг вздрогнул и словно насторожился, а Лешка не сразу расслышал в глубине дома чьи-то голоса. Стукнули двери, и кто-то мелодично засмеялся.

Топорков быстро встал, схватил со стола непочатую бутылку коньяка и метнулся к лестнице на второй этаж. На первой ступеньке задержался и прошептал почти трезво:

— Скажешь, что я норму принял и спать пошел! Завтра мы с гобой с утра на рыбалку съездим!

Очень ловко, всего лишь два раза споткнувшись на крутых ступенях, Топорков вскарабкался по лестнице и исчез.

Двери распахнулись, и появились Мария Федоровна, а следом за ней девушка среднего роста, остановившаяся в дверях, словно раздумывая, входить или нет.

— Ну как вы, Алеша, выдержали первый штурм? — Мария Федоровна оглянулась. — А где мой генерал?

— Ушел наверх. Кажется, спать.

— Вряд ли. Но раз ушел, так все к лучшему. Как вы, живы?

— Я совсем немного выпил.

— Тогда, если в глазах не двоится, познакомьтесь с нашей дочерью Аленой.

Девушка оттолкнулась от косяка и подошла к столу. Хромала она не сильно, но очень некрасиво. Тонкое и стройное, как у матери, тело при каждом шаге бросало вбок, она перегибалась в талии, и правая нога выкидывалась вперед, словно резиновая. Она села к столу и сказала резко, с вызовом:

— Алена!

— Алексей, — он привстал со стула. — Алексей Ковригин.

— Ага! Спаситель генералов и Отечества! — язвительно подхватила она и неприязненно улыбнулась. Лицо у нее было по-настоящему красивым, если бы не выражение хищной злобы в складках губ и в чуть нахмуренных бровях. Но в глубине темных, раскосых глаз Лешка сразу увидел страх, неуверенность, полную беспомощность человека, постоянно ожидавшего оскорбления или угнетающего душу слезливого сочувствия.

Лешка не мог подобрать ответа на ее язвительное замечание, но Мария Федоровна пришла на выручку. Глянула на стол и засмеялась:

— Ну, и кавардак! Эти мужчины ничего не могут сделать красиво. Я сейчас сварю кофе, возьмем шампанское и посидим немного на веранде. Этот свинарник завтра уберем.

Алена тут же встала и первой пошла в стеклянные двери. Лешка скользнул взглядом по ее фигуре. Если бы не качалась, как корабль в бурю, — фигура была б великолепной. Очень тонкая талия, длинные стройные бедра и прямые, почти мальчишеские плечи. И все это — гнулось, судорожно дергалось, так что у Лешки сердце сжалось от огорчения. В дверях Алена резко повернулась:

— Не рассматривай меня сзади похотливым взглядом! Ничего интересного нет.

Лешка уже понял, что самое лучшее ответить этой ершистой, ожесточенной на весь мир девчонке в таком же наглом, вызывающем тоне, но промолчал.

На веранде она прошла к глубокому креслу, села в него и вытянула ноги. Внешне с ногами все было в порядке — никаких искривлений и уродств, призовые ноги, если выставлять отдельно от туловища на конкурс. Лешка сел в другое кресло, взглянул на нее и понял, что она уже замучилась от собственного хамства и, быть может, даже извиняться собирается, да слов таких не может произнести от беспощадности характера. Они помолчали, и Алена спросила деловито:

— Как у вас идет прохождение службы?

Лешка опешил от такого казенного вопроса, а она наконец смутилась:

— Господи, какую ахинею я несу! Наверное, спрашиваю вас, как отец? Но я просто не знаю, о чем говорить!

— Я тоже не знаю, — сознался Лешка.

Но минута раскаяния у Алены уже миновала, и она спросила с прежним вызовом:

— Вас ведь интересует, отчего я хромоногая, да?

— Да нет. Вовсе не интересно, — искренне ответил он.

— Ну, да! Всякое уродство всегда вызывает любопытство. Но ничего героического или сверхтрагического нет. Я попросту сломала себе колено, упав с лошади. Мы тогда в Казахстане служили. То есть отец служил, а мы при нем. Грохнулась с лошади на камни, вот и получилась колченогая.

— Зачем вы так, — промямлил Лешка. — Не в этом, в конце концов, дело.

— А в чем? — остро спросила она. — В глубине человеческой души, в духовном мире, надо понимать? Но если вы не дурак, то понимаете, что интерес молодых офицеров ко мне объясняется только интересом к званию и возможностям моего отца! Ненавижу этих лейтенантов и капитанов — с их «очень серьезными намерениями»! Не нужны мне их намерения! Я бы попросту в любовницы пошла, хоть к рядовому, если б мне хотелось и интересно было! Но куда там! Позор для генеральской семьи! А следовательно, позор для всех Вооруженных Сил!

— Не знаю, — ответил Лешка. — Но мне кажется, что вам было бы хорошо от родителей уехать. В институт поступить и жить одной в общежитии. И денег от родителей не брать.

— Ой, какой хитренький! — Она распахнула длинные и острые ресницы. — В общежитии?! На одну стипендию?! Да это же какую силу воли надо иметь для такого подвига?! Откуда мне ее взять?

«Ладно, — решился Лешка. — Покривлялась и хватит. Ты у меня сейчас получишь. Ты уже закисла от того, что тебя все жалеют и все тебе сочувствуют. Избаловалась, красавица! Никакого в тебе уж такого страшного уродства нет! И портрет красивый, и грудь что надо, а в лежачем положении, так и вовсе наплевать, что у тебя там с ногами!»

— А тогда и не жалуйтесь! — грубо сказал он. — Коль совсем невмоготу, так я знаю, у вас тут большой пруд рядом. Камень на шею, да в омут! У меня однорукая одноклассница была, мучила себя мучила, выпендривалась-выпендривалась, а ее и Мишка Сазонов любил, и Санька Меринов обожал, так ей трагедий хотелось, ничего другого замечать не желала, ну так и понятное дело, петлю из рояльной струны сделала и повесилась. Так что вперед!

— Из рояльной струны? — тихо переспросила она.

— Ну да! Подруги это так расшифровали, что она хотела великой пианисткой стать, но руки не было, так решила на рояльной струне повеситься. А вышла бы за Меринова замуж, детей нарожала, и вся дурь из головы вылетела б. И про свою руку забыла бы!

— Простите! — вспыхнула Алена. — Но ведь это так скучно: дети, семья! То есть в тридцать лет, конечно, не скучно, а прекрасно! Но в двадцать! Хочется петь, танцевать, ездить по миру… У вас есть дома девушка?

Лешка засмеялся:

— В армии всегда почему-то после вопроса: «Как идет служба?» — спрашивают: «А девушка у тебя дома осталась?» Так что, если служба идет хорошо, а дома девушка осталась, то все в порядке. — Девушки у меня не осталось, хотя и переписываюсь с однокурсницей из техникума, но мы ничего друг другу не обещали, да и нечего обещать.

— А вы с ней, со своей однокурсницей… — нерешительно начала Алена.

— Нет, — прервал Лешка. — Я с ней, со своей однокурсницей, — нет. У меня других знакомых всяких было много. Я ведь до армии по вечерам в ресторане подрабатывал, на барабане играл.

Она вскинула брови, сросшиеся на высоком лбу в одну широкую пушистую полоску.

— А после армии в ресторан вернетесь?

— Нет. Этот период жизни закончен, а сегодня у меня вообще все в голове перепуталось, честно сказать.

— А! Это мой папа изложил вам свою теорию смысла жизни! Жить надо с напором, ставить перед собой заведомо недостигаемые цели, чтобы достигнутое все равно получалось достойной вершиной! Вы ему не поддавайтесь.

— Почему?

— Потому что при всех своих теориях он самый одинокий человек на свете. У него, кроме меня и мамы, никого и ничего на свете нет. В общем-то, как я подозреваю, глубоко несчастный человек.

— Несчастный человек! — с насмешливой язвительностью повторил Лешка. — Таким несчастненьким каждый хотел бы быть!

— Как это? — неприязненно спросила она.

— Да так! Хорошая служба, высокий чин не по годам, любимая жена, прекрасная дочь, дом, перспективы в жизни, ну, чего еще-то надо, объясните вы мне? Какого рожна?! Да и вы-то сами чего стонете?! Подумаешь — хромота! Ах, какая неизмеримая беда! Глаза видят? Руки для работы есть? Да вы представляете, сколько девчонок по всей стране вам до кровавых слез завидуют? Все эти вагоновожатые, официантки, проститутки, штамповщицы на конвейере! У них месячная зарплата не потянет на один ваш завтрак! Да они бы обе свои ноги дали отрезать по самую задницу, чтоб жить так, как вы!.. Извините, я все-таки пьяный, папа ваш меня накачал.

Он замолк. Молчала и Алена. Лешка прикидывал, когда его теперь вышибут из дому — поутру или сейчас: закричит, завопит, прибежит сверху разъяренный папаша, вызовет караул, и отправят его, Лешку, непочтительного и неблагодарного хама, прямо на гауптвахту.

Она ответила тихо и чуть виновато:

— Вы, наверное, правы… У Антона Павловича Чехова в пьесе «Три сестры» такая же ситуация. Все три сестрички всю пьесу жалуются на жизнь и рыдают: «В Москву! В Москву! Хотим в Москву!» А дело-то, даже по тем временам — сядь на поезд, да поезжай.

— Бросьте вы эту литературу, — уверенно посоветовал Лешка. — Это ж, в общем, фантазии писателя. А жизнь куда веселей.

— Кому как. И смотря как на нее смотреть. Как бы вам поточнее сказать… Не всем дано все. Я вот, к примеру, ни с кем никогда ни разу не танцевала. С мужчиной, я имею в виду.

— Вот проблема — это проблема! — разозлился Лешка, оглянулся, тут же обнаружил мощный заграничный радиоприемник, метнулся к нему, включил, и через несколько секунд услужливый эфир выдал тягучую мелодию с расплывчатым неясным ритмом.

— Сейчас и станцуем! — Он уверенно шагнул к Алене.

— Но я же не умею! Меня никто не учил!

Он схватил ее за руки и вытянул из кресла:

— Сейчас и научу!

— Но я даже не знаю, как ногами двигать! — она отчаянно пыталась сопротивляться.

— И знать нечего! Обними меня за шею, прижмись покрепче, как в трамвае во время толкучки, и ноги сами будут двигаться! Это уж моя забота! Танцуем танго!

— Танго?

— Танго, танго! Его все умеют, там и уметь нечего.

Лешка уверенно обвил ее руками свою шею, а сам обнял за талию и прижал тонкое теплое тело к себе с такой силой, что она тихо простонала. Смысл простейших шагов и поворотов она усвоила тут же, тем более что учитель ее провел на танцевальных площадках, в дискотеках куда больше времени, чем в читальных залах. Ее сразу захватило незнакомое и острое ощущение близости сильного мускулистого тела, и она затаила дыхание, уже ни о чем не думая. Интересно, однако, и то, что глубоко заволновался и учитель. Непривычные, резкие колебания ее тела при каждом шаге, гибкая стройная спина под руками и полная отрешенность от всего придавали танцу что-то ранее неизведанное. Никакого танго в строгом значении слова они, конечно, не исполняли. Просто медленно двигались, а когда музыка на краткий миг смолкла то молча стояли, не отрываясь друг от друга.

Минут через десять даже не заметили, что двери открылись и с подносом в руках на веранду вошла Мария Федоровна. Серебряный поднос украшали тонкий кофейный сервиз и высокие бокалы под шампанское.

Мария Федоровна несколько секунд постояла в дверях. В теплом сумраке веранды хрипел Луи Армстронг, в дальнем углу веранды почти стояли на месте и чуть раскачивались ее дочь и этот утром еще незнакомый солдат, который поначалу спас мужа, а теперь втянул в свою жизнь и ее дочь. Пусть будет так, потому что в последнее время девочка начинала чересчур озлобляться, становилась нетерпимой ко всему, и зреющая ненависть в первую очередь обрушивалась на родителей.

Мария Федоровна тихо поставила поднос на стол и спустилась вниз. Прошла в боковое крыло дома и приоткрыла дверь в небольшую теплую комнату, где у круглого стола сидела Наталья Васильевна и читала английский роман, время от времени заглядывая в словарь.

— Наталья… Наша девочка танцует.

— Слава Богу, — Наталья Васильевна сняла очки и сдержанно улыбнулась. — Когда-то должна была потанцевать и она. Во сколько им надо будет закончить эти танцы?

— Я думаю, через часок.

— Хорошо, иди ложись спать. Я выключу везде свет и запру.

Мария Федоровна кивнула и пошла в свою спальню.

Танцевали на веранде еще около получаса, пока Лешка не понял, что она устала с непривычки, да и сам он чувствовал себя вконец разбитым от этого странного дня, странной девчонки, в которой соединялись злость и беспомощность, нежность и грубость.

Он выключил приемник, и на мгновение молодые люди замялись, глядя друг на друга, словно не зная, как быть дальше.

Помощь пришла извне: негромкий голос позвал из гостиной:

— Алеша, пойдемте, я покажу вам ваши апартаменты.

— Это тетка Наталья! — весело сказала Алена. — Самый главный командир в доме!

Они вернулись в гостиную, и Лешка первый раз разглядел эту тетку Наталью, которая в течение дня мелькала то там, то здесь, и, кажется, он с ней даже знакомился, но толком не разглядел. Теперь он увидел, что ей было около сорока — крупная стройная женщина с внимательными глазами.

— А чайку еще на ночь не попьем? — спросила Алена.

— Не надо, милая, на ночь. Спать будешь неспокойно. Пойдемте, Алексей, я вам покажу, что здесь у нас и как, в смысле туалета, ванны и прочего.

Алена тронула его за руку и сказала мягко:

— Спокойной ночи, Леша. У нас еще завтра целый день, да?

— Да, да, конечно! — торопливо ответил Лешка, вдруг радостно осознавая, что завтра действительно еще целый день увольнения.

Наталья Васильевна заметила:

— И завтра целый день, и потом еще целая жизнь.

Алена пошла на второй этаж, на лестнице приостановилась, оглянулась и негромко позвала:

— Леш, я разработаю на завтра очень большую и очень интересную программу, хорошо?

— Хорошо, согласился Лешка, даже не подозревая, что никакой программе не суждено осуществиться и что увидятся они очень и очень не скоро.

Наталья Васильевна провела Лешку в комнату, которая, как он понял, в основном служила библиотекой — стеллажи до потолка с книгами, стол с уютной зеленой лампой и просторный диван. Диван был уже застелен, и возле него стояли тапочки.

— Все удобства — налево по коридору. В ванне пользуйся любыми полотенцами и прочими приборами. Все стерильно.

В ее голосе Лешка впервые почувствовал легкую насмешку, но обращать на это внимания было ни к чему.

— Я бы хотел немного прогуляться. Свежим воздухом перед сном подышать, а то что-то, понимаете…

— Понимаю, — так же ровно сказала она. — Такими дозами, генеральскими дозами, вам пить еще рановато. Дверь наружу в конце коридора. Вернетесь, не забудьте заложить засов.

— Конечно, — сказал Лешка, почувствовав, что определение «генеральские дозы» было сделано со значением, словно женщина ставила его на свое место.

— Вам понравилось у нас? — спросила она.

— Да, — ответил Лешка и сел на диван, продемонстрировав, что к разговорам он не расположен.

А она еще стояла и откровенно смотрела ему в лицо, и ему вдруг захотелось сказать, что особенно-то ехидничать незачем, потому что он — гость, со всеми правами. А вот она по первому крику генерала тащила лейтенанту Охлопьеву чарку водки с закуской, так что у кого какая роль в этом доме сегодня, а уж тем более завтра, надо подумать.

— Если пойдете погулять, то у косяка двери висит фонарик. Но что не обязательно, у нас все улицы освещены.

Она неожиданно села в кресло у стола и перекинула ногу на ногу.

Лешка вдруг заметил, что она много моложе, чем он определил поначалу, — скорее всего ей нет еще сорока и в ней, пожалуй, больше твердости, чем просто сдержанности. Он почувствовал, что она ему становится в тягость, и сказал, зевая:

— Пожалуй, не пойду я прогуливаться! А лягу спать!

— Правильно, но потерпи еще минутку… Удовлетвори мое чисто женское любопытство… Ведь это в вашем полку повесился какой-то парень?

— У нас, — слегка подивился Лешка. — Остап Мосол. Мои приятель.

— Да, так и говорили — украинская фамилия, на русское ухо не очень благозвучная — Мосол. Кость, надо понимать. Ты не удивляйся, у нас город в общем-то небольшой, а женщинам делать нечего, вот и идут всякие пересуды. Мы ведь, как полковые дамы, живем военной жизнью, жизнью наших мужей и друзей. У командира вашего полка здесь километрах в двух дача. И у замполита Диянова… В армии все всегда на виду, а уж у полковых дамочек, так и того поболее. Ты близко был дружен с Мослом?

— Можно сказать, что так… Но он все-таки замполита возил, при командире, так сказать, служил. Но в общем, мы дружили. Еще и Санька Журавлев.

— Тогда ты должен знать, отчего он так поступил? Ты парень неглупый. Мы тут все женщины просто понять не можем. Письмо какое-то странное…

— Там много чего странного, Наталья Васильевна. Письмо его совсем на посмертное письмо не похоже, мы так с Журавлевым решили. Письмо такое, будто бы он просто убежать хотел, за границу или еще куда… Журавлев Санька у меня страшно умный мужик. И у него своя версия была, верней, мы ее вдвоем разработали.

— Интересно. И какая же?

— Убили его.

— Вот как?! За что?! Ревнивые мужья?! Многие говорят, он Мосол, был очень красив.

— Красив не то слово. Как греческий Бог, хорош! Но это сплетни, Наталья Васильевна! Эти сплетни начали в последние дни после его смерти появляться! У него дома была девушка — дивчина! И он ее очень любил. Причина в другом, а в чем, мы понятия не имеем. А зацепка — нет зацепок, кроме одной…

Он примолк. В голове слегка шумело, разговор был ненужный, но смерть Остапа была еще совсем близкой, и Лешка, незаметно для себя, втягивался в тему.

— Все-таки есть зацепка? Ты прости мое женское любопытство, жизнь моя здесь при родственниках, сам понимаешь, скудная и скучная… У нас-то все полагали, что он все-таки был большой «ходок» по женской части, и даже называли… жену замполита Диянова…

— Да что вы! Ей же под пятьдесят! Зацепка другая — деньги у Остапа появились в последнее время. Серьезные деньги. Мало того, писарь наш Твердохлебов протрепался, что видел однажды Остапа в городе, в хорошем штатском костюме. А тут что выстраивается? Если есть костюм, то надо его где-то хранить. В части не спрячешь, мы там все на виду. И значит, у него была квартира…

— Ну-у, предположим, у любимой женщины?

— Да что вы все про любимую женщину! — даже огорчился Лешка. — Дивчина у него была! А может, и так, но все равно — была квартира. И он за нее платил. Это был человек, мужик настоящий, он не мог жить за счет женщины, даже подарков не мог принимать.

— Ты хочешь сказать, что альфонизмом он не страдал?

— Вот именно. Он на халяву даже выпить не мог. Знаете, идешь по городу, всегда есть доброхоты, которые солдатика выпить приглашают, кружку пива или что покрепче, или пообедать зовут. Так Остап только рожу кривил и никогда на это не шел. А у него и деньги появились, и откровенность между нами, как между товарищами, пропала, вот в чем дело. И мы с Журавлевым подумали, что вывод напрашивается только один — у Остапа появилась вторая жизнь, тайная, своя, страшная, может быть.

— Интересно… А следователь вас об этом спрашивал?

— Конечно! Но это же наши с Журавлевым мысли, наш анализ, а в армии такие вещи лучше держать при себе, это уж вы мне поверьте. Так затаскают, что самого под топор подведут. Если бы у нас хоть какой-то чистый факт был, хоть какая-то настоящая зацепка, то другое дело. А сейчас на Остапа скорее всего повесят какой-нибудь религиозный фанатизм, что, мол, служить не хотел, на этом его и спишут.

— Жалко мальчишку, — задумчиво сказала она. — Я, кажется, его несколько раз видела, когда Диянов со своей женой приезжали в гости к командиру вашего полка… Рослый такой, смуглый. Он за рулем сидел. Вещи их подносил…

— Да. А глаза — ярко-голубые. Как фонари вставленные.

— Вот именно, мой дорогой, — она покровительственно улыбнулась. — И потому я думаю, что вы со своим Журавлевым ошибаетесь. В основе трагедии — женщина… Кто-то из офицеров ему отомстил.

— Че-пу-ха, — раздельно возразил Лешка. — Вы не знали Остапа, а я знал.

— Но что же тогда, Леша? — Она тихо засмеялась.

— Не знаю. Пока не знаю. В основе какое-то преступление, в которое его втянули. Денежки-то, червонцы-карбованцы, Остап по-крестьянски страстно любил, чего уж там. И как только что-то в этом плане просветится, как только мы с Журавлевым наскочим на что-то из этой оперы — так все станет ясно.

Наталья Васильевна удивленно приподняла брови:

— Получается, вы своего расследования не прекратили?

— Мы его и не начинали. Так, мнениями обмениваемся, к слухам прислушиваемся, факты анализируем. И рано или поздно что-то всплывет. Не может не всплыть, Наталья Васильевна, потому что армия — это такая одна семья, такая структура, где все друг про друга все знают. Я не хочу сплетен разводить, но ведь кто у нас из лейтенантов с майорскими женами спит, известно еще до того, как это случится. Генералы не знают, кто из офицеров пьет по-черному, а мы-то знаем! И что-то в деле Остапа выплывет наружу. Это точно.

Она неуверенно улыбнулась и поднялась с кресла.

— И что же вы тогда с вашим другом предпримете? Будете мстить?

— Кому? — вытаращился на нее Лешка.

— Не знаю. Но если вы найдете виноватых…

— А-а, — протянул Лешка. — Кто его знает, что мы придумаем. Можно письмо в прокуратуру послать, хоть анонимное, к примеру. Или еще что-нибудь. Были бы факты, зацепки!

— Лучше бы вам, конечно, в это дело не лезть, — сказала она уже в дверях.

— Да разумеется! Но нельзя же и так, чтоб молодой парень не весть за что погиб?

— Тоже правильно, — согласилась она. — Спокойной ночи. Погуляешь если, то не забудь потом запереть. Мы тут под охраной но все же лишняя осторожность не помешает.

— Не забуду. Спокойной ночи.

Она ушла, и Лешка еще около минуты слышал ее шаги в доме.

Потом все стихло окончательно, он скинул китель и решил все же проветрить голову на свежем воздухе, а главное, хоть чуть-чуть осмыслить события минувшего дня, не то чтоб разобраться в них, а вспомнить нужно и сделать зарубку в памяти, чтоб не забылось.

Он взял сигареты, зажигалку и по коридору добрался до дверей. Засов оказался под рукой — крепкий, кованый. И мощный фонарик висел на месте.

Лешка вышел на крыльцо, но фонарь не понадобился — ночь была светлой, теплой, немножко влажной — чувствовалось недалекое присутствие Балтийского моря.

Лешка тут же подумал об Алене и вдруг понял, что девчонка ему нравится, нравится по-настоящему, как не нравился уже давным-давно никто — после школы, Антонины Васильевны Люббе. И тогда у него сочетались в душе как безгрешная тяга к строгой, рослой, красивой женщине, так и похотливые мальчишеские желания, нелепые сексуальные надежды — все вместе, от чего сладко щемило сердце. Но директорша так, понятно, ничего и не прознала про эту возвышенно-блудливую любовь, а после этого были увлечения, были радости в постели и в туристических палатках, но с какой скоростью они врывались в жизнь, с такой же и исчезали.

Алена входила в комплекс другой жизни…

Лешка спустился с крыльца и присел на перевернутую бочку. Бледная луна высвечивала неподвижные строения на подворье, над головой шумели высокие кроны сосен.

Да, жизнь, наверное, и должна быть совершенно иной — целеустремленной, напористой, так, как объяснял ее сегодня генерал опорков. Жизнь, направленная к чему-то большому и интересному. Станешь при этом фюрером или нет, не в том дело. Жизнь с напором до последнего вздоха, напряженная, яростная. А прав ли там генерал в своих теоретических, политических и моральных выкладках — на это наплевать. Хотя прав в одном — надо стремительно двигаться вперед, двигаться безостановочно и крупными шагами, не оглядываясь ни на что и даже — ни на кого.

Лешка понял, что это был зачаток взрослой мужской зависти. Мощной, беспощадной зависти, которую разбудил в нем сегодня окончательно и уже на всю жизнь такой же завистник в душе — генерал Топорков.

Если не карабкаться наверх, то и жить не стоит, пришел он к спокойному и убежденному выводу. Пусть сорвешься, пусть ничего не получится, но другого пути для настоящей жизни нет. Можно назвать это «дорогой карьеры», или, на воинский лад, «продвижением по службе» — один черт, только не барахтаться в сетях чужой воли, сетях чужих указаний и чужих интересов. Вот ведь что хотел сказать сегодня пьяный генерал, да не договорил.

Придется вступать в ряды партии коммунистов. Ну и что?! В ней и так восемнадцать миллионов! Кто-то подобный шаг не зауважает (Журавлев в первую очередь), кто-то даже будет презирать но у вас, ребята, свое понятие, у меня свое. Надо будет жениться на Алене? Женимся. Мне плевать, что скажете, будто у нее нога хромая — она мне нравится, и точка. Офицерское училище? До этого о военной судьбе Лешка не думал, но теперь, если судить по жизни в этом городке, под соснами, то вполне сойдет и военная карьера. Топорков достаточно молод, чтобы еще добрых лет пятнадцать держать Лешкину судьбу под своим контролем. И они — Лешка с Дмитрием Дмитриевичем — нравятся друг другу.

И вот ведь еще перст судьбы! Отчество у Лешки такое, будто он генеральский сын — Алексей Дмитриевич Ковригин! Мистика не мистика, а что-то в этом есть.

Он вдруг заметил, что стало темнее, хотя, по логике, должно было светать. Он взглянул на подаренные часы — около трех пополуночи, вскоре взойдет солнце. Но оказалось, что по небу скользили невысокие облака, которые и прикрыли лунный свет. Он обнаружил, что в мечтах своих не заметил, как просидел на дворе около двух часов. Надо пойти поспать, ведь завтра опять яркий день, быть может, первый день новой жизни. Он поднялся со своей бочки, бегло глянул на дом и неожиданно для себя увидел, что на втором этаже светилось занавешенное неплотной шторой окно. Ударила острая, радостная и счастливая мысль, что Алена тоже не спит и тоже думает о нем, тоже нетерпеливо ждет наступающего дня. На миг мелькнула мысль кинуть в окно камушек, вызвать ее наружу, но потом он тут же смекнул, что не знает, чутко ли спит ее мать и особенно Наталья Васильевна, и этот его романтический поступок может быть понят совершенно неправильно.

Он вошел в дом, заложил крепкий засов, в потемках нашел двери своей комнаты-библиотеки и присел на диван. Надо было все-таки хоть немного поспать. Он скинул китель и швырнул его на кресло.

В окошко тихо постучали. Даже не постучали, а словно поцарапали ногтями.

Лешка вскочил и метнулся к стеклу.

Невысокая фигура — вся в белом, на плечах темный платок — позвала Лешку взмахом руки и отодвинулась от окна в тень…

Алена! — ударило его в голову и сердце. Девочка, черт меня дери! Ждала его, ждала и не выдержала! А он — стеснялся, колебался! Какой стыд! Вместо того, чтоб как настоящий мужчина залезть в окно любимой, просидел полночи на бочке, мечтая о ничтожных и убогих мелочах будущей жизни!

А она мучилась и тосковала, глядела на него из окна и наконец переборола гордость, потихоньку спустилась вниз, чтобы вызвать его!

В голове у него зашумело, он сорвал с кресла китель и, не стараясь даже не шуметь, вновь метнулся к дверям.

Но в коридорчике одумался, засов отодвинул очень осторожно и выскользнул на крыльцо.

Алена должна была стоять где-то справа. Он сделал несколько быстрых шагов и почти сразу увидел ее — тонкая, неподвижная фигурка, вся в белом, в тени двух яблонь.

— Але… — позвал ее Лешка и… сильнейший удар сзади по голове опрокинул его на землю, какие-то мгновения он ничего не ощущал, ничего не видел, но это были лишь секунды. В следующий миг он почувствовал, что кто-то невероятной силы тащит его за ноги по земле в сторону, к забору. И этого он еще не успел осознать до конца, когда ноги его опустили, и они безвольно шмякнулись на землю, а на спину навалилась страшная тяжесть, от которой казалось, затрещали ребра и хребет. Он понял, что происходит, только тогда, когда почувствовал, что на голову ему быстро и ловко надели пластиковый пакет и края скрутили на горле.

«Душат! — тут же понял Лешка. — Душат гангстерским способом — в пакете задохнешься через минуту».

Он дернул ногами, руками и плечами, но это было совершенно напрасным делом — человек, сидевший на его спине, был невероятной тяжести и просто вдавливал Лешку в землю — ему и душить-то не надо было, он и так мог расплющить Лешку — слон сел на таракана!

«Еще минута — и конец! — мелькнуло в его голове. — Но ведь мы с Журавлевым придумали как-то прием, которым можно освободиться от нападения с пакетом! Был какой-то прием, тренировали его!»

Мозг уже туманился, и отработанный прием он не вспомнил, а просто выполнил его автоматически. Раскрыл как можно шире рот, из последних сил, на последнем дыхании втянул в себя оставшийся в пакете воздух, и пленка полностью закупорила гортань, зато оказалась у него между зубов! Он сжал зубы, закрыл глаза и подумал, что пленка застряла между челюстями, что сейчас ее надо перегрызть, но — надо ждать, надо затихнуть…

Он расслабил все тело. С трудом, уже теряя сознание, отметил, что нападающий увязал на его шее пакет поплотнее. Вопрос решался просто — кто кого перетерпит, как долго будет ждать невидимый противник результата своих усилий. Если больше минуты, то Лешке конец. Еще больше расслабить тело… Лежать трупом, впиться зубами в пленку и умирать…

До этого оставалось совсем немного, когда тяжесть со спины вдруг исчезла — нападающий встал.

Лешка медленно, изо всех сил впился в пленку зубами, перегрызая, перетирая ее клыками и резцами… Пленка оказалась нетолстой — поэтому перегрызть ее было не сложно, удалось почти сразу. Маленькие дырочки, сквозь которые в легкие мог поступать воздух, уже появились.

Лешка услышал удаляющиеся шаги. Он не шевелился. Лишь осторожно дунул в пакет, и тот слегка надулся. Потом так же осторожно вдохнул — удалось!

Ни руки, ни ноги ему не связали! Бандиты были настолько уверены в успехе, что бросили его, как труп, не связанного… Да нет же! Они сейчас вернутся, вот в чем дело! Для этого его и подтащили к забору, чтоб увезти!

Словно в ответ на эти мысли, он услышал негромкий звук автомобильного мотора, который приближался из-за забора.

Не стаскивая пакета с головы, Лешка, пополз в сторону. Потом встал на четвереньки и на коленках быстренько устремился за угол бани. Там разорвал пакет, вдохнул наконец по-настоящему и осторожно выглянул из-за угла.

Высокая мужская фигура появилась в проеме калитки. Мужчина уверенно шел к тому месту, где оставил Лешку. Дожидаться его реакции на свое исчезновение Лешка не стал — вновь нырнул за угол, короткой перебежкой обогнул бассейн и снова залег. Тактику атаки на себя он уже понял — кто-то выманил его из дому, напал, обезвредил и пошел за машиной, чтобы вывезти с места преступления его остывающий труп. И по логике этой технологии, не обнаружив означенного трупа, его начнут искать. Так что — бежать как можно дальше? Глупее маневра не придумаешь — это было совершенно ясно. Весь вопрос — сколько их? Один, маленький, в белом балахоне, играл под Алену. Второй, здоровенный, как мамонт, нападал. Действовали тихо и осторожно, чтобы не разбудить спящих в доме.

Быть может, домчаться до дверей и запереться?

Лешка по-пластунски пополз вокруг бани и снова очень осторожно выглянул.

Болванов было трое. И втроем они нелепо топтались на месте, где, как они предполагали, должен был лежать Лешка. Переговаривались они настолько тихо, что слов за мерным гулом сосен различить было нельзя. Нет, они не хотели шума, шум был для них опасен в пределах генеральской усадьбы.

Лешка лежал тихо, как мышь, самым громким звуком в ночи был набатный грохот его сердца. Но сознание, мозг уже успокоились. Он четко оценивал обстановку и с такой же четкостью понимал, что вопрос состоял в одном — будет ли противник, споткнувшись в начале атаки, предпринимать следующие шаги или же, отчаявшись, махнет рукой на сегодняшнюю неудачу и ретируется.

Он увидел, как у всех троих тускло блеснуло в руках оружие. У двоих бугаев по пистолету, насколько мог определить Лешка, а тот, что пониже (все еще с белой накидкой на плечах — видимо, простыня), держал в руках кое-что подлинней: винтовку или автомат. Хотелось встать и закричать: «Да что я вам такого сделал? За что?» Но это равнялось самоубийству. По той решительности, с которой они пошли на прочесывание, было ясно, что причин своих поступков они объяснять не будут, а будут выполнять поставленную задачу — убивать. Его, Лешку Ковригина, убивать.

«Дураки! — в душе своей засмеялся Лешка. — Бесшумно и результативно прочесать участок генерала с добрый гектар площади, нужно по меньше мере человек пятнадцать или десять, но при тренированной собаке».

И Лешкина тактика диктовалась просто — следует не уходить, не бежать, не оттягиваться от противника, а двигаться ему навстречу, действовать наоборот, супротив логики обезумевшего от страха беглеца.

Лешка отскочил за угол бани, обнаружил у стены несколько ящиков, быстро поставил их друг на друга и вскарабкался на крышу. Крыша была пологой, и он распластался на ней, ликуя, что с этой стороны крыши он оказался в тени.

Как и рассчитывал — облава обошла баню со всех сторон и углубилась в сад.

Лешка посмотрел им вслед, пытаясь как-нибудь определить, с кем он имеет дело, но ничего не определил. Хоть и темно было, но даже и в темноте он увидел, что все трое — в темных спортивных костюмах и кроссовках, а такой камуфляж — безлик.

Он соскользнул с крыши, упал на землю, выдержал паузу, поднялся и обежал баню уже с другой стороны.

Если теперь устремиться на противоположную сторону участка, безопасность была гарантирована. Если забежать в дом и задвинуть за собой засов… Нет, неизвестно почему, но Лешке казалось, что дом, этот теплый, так прекрасно принявший его дом — тоже опасен, смертельно опасен!

Пригибаясь, он добежал до забора, до того места, где его убивали. Калитка была открыта. За калиткой стоял «УАЗ» — темно-зеленого, армейского окраса.

Если бы хватило хладнокровия, если бы было мужество выскочить за калитку и взглянуть на номера машины, на опознавательные знаки на борту — быть может, что-то и прояснилось бы. Но на это у Лешки духа уже не хватило.

Он выбежал за калитку и по грунтовой дороге отбежал, не разгибаясь, метров на пятнадцать, подальше от «УАЗа». Сунулся в кусты и там опять залег.

Его убийцы быстро поняли, что сил на удачливые поиски у них недостаточно. Минут через пять они вышли из калитки, остановились возле машины и принялись переговариваться — но слов разобрать Лешка опять не смог. Самый маленький скинул с плеч простыню и раздраженно швырнул ее внутрь машины. Сказал громко и отчетливо:

— Хватит! Поехали! Я здесь целый день не жрамши, не пимши торчу, этого недоноска стерегу! Никуда он от нас не уйдет, не сегодня, так завтра.

— Он выиграет время, — пробасили ему в ответ.

— Ну, и хрен с ним! Ничего он не выиграет. Он теперь так напуган, что не пикнет, не вякнет по гроб жизни! Будет сидеть, как мышка, потому что задницей понял, каких дел коснулся. Едем. Плевать я хотел на всех этих Мослов, Ковригиных, Журавлевых. Едем!

В голосе его было что-то неестественное, надрывное, фальшивое, и вдруг Лешка понял, что эти слова он не для своих друзей кричал, а для него, Лешки! Вопил в расчете на то, что он его услышит, чтоб запугать Лешку окончательно, потому что для запугивания, глубокого запугивания — а вовсе не убийства ради они и приезжали! Да и то сказать — чтоб бугай-профессионал не сумел до конца удушить его, Лешку, раз уж накинул на голову колпак! Конечно, они лишь подали ему сигнал, страшный, но сигнал — сиди тихо и не рыпайся! И ты не рыпайся, твой дружок Журавлев!

А может быть, это и не так?! Может быть, ты, Ковригин, себя этим только успокаиваешь? Может быть, все-таки только что, впервые в твоей двадцатилетней жизни, столь близко пролетела мимо тебя твоя черная смерть? Поди определи!

Все трое залезли в машину и уехали.

Только через четверть часа Лешка сообразил, что по высокой степени малодушия даже не догадался взглянуть на номера вездехода.

Он еще немного полежал, потом встал и пошел к дому. И вдруг подумал, что, быть может, этот отъезд — тоже хитрая ловушка?! Быть может, эти слова и сказаны для того, чтобы заманить его к дверям дома и там снова схватить?!

Вариантов было бессчетное количество. И предположений — тоже. Ясно было одно — убийцы знали их по фамилиям: Мосол, Ковригин, Журавлев. Мосла уже нет. Ковригин от опасности ушел. Над Журавлевым нависла беда, и, что бы там ни было, его следовало предупредить.

Лешка прикинул, что ночью, пока Санька Журавлев мирно спит в расположении родной части он в безопасности. С ним ничего не случится. А вот днем его могут и выманить, и еще что-нибудь придумать, чтобы покончить с ним или искалечить.

Надо было во что бы то ни стало вернуться в полк до подъема.

Лешка подумал, что не будет для него воскресного дня, со всеми теми прекрасными планами, которые намечались. Да происшедшее уже и не настраивало Лешку на это воскресенье, на эти радости.

Бежать в полк? Но бежать просто так — опять же нельзя. Ни Топорков, ни его семья ему ничего плохого не сделали, и его исчезновение будет просто непонятно…

Бдительно прислушиваясь к каждому шороху, он вернулся на участок и осторожно подошел к дому. Вдруг вспомнил, что в окошке у Алены горел свет! Что, ориентируясь сердцем на этот свет, он и решил — девчонка не спит, а ждет его.

Он посмотрел на второй этаж. Все окна были темны.

Балда ты балда, укорил себя Лешка, а с чего, собственно, ты решил, что светящееся окно было в спальне Алены? Ты что, у нее ночевал или знаешь расположение комнат. Может быть, там генерал Топорков продолжал в одиночку пить водку?

Он поднялся на крыльцо, потихоньку открыл дверь и вошел в коридор.

Все спокойно. Никаких звуков, никакого движения.

Он добрался до своей комнаты-библиотеки, присел в кресло и постарался обдумать случившееся. Из раздумий рождался сплошной сумбур, все было неясным — точнее сказать, основная истина не вырисовывалась.

Он взглянул на часы — 5.08.

Правильно. Утро. Было бы светло, если бы не тяжелые тучи закрывшие небо.

Он снова вышел из комнаты, бесшумно двигаясь, нашел ванну, включил свет, разделся по пояс и вымылся. Там же нашел щетку и почистил свое изрядно замызганное обмундирование.

Неожиданно обнаружил на подзеркальной полочке станок для бритья со свежим лезвием и решил побриться, а когда глянул в зеркало, то сам себя не узнал. Глаза ввалились, взгляд казался затравленным и шальным, на шее явственно виднелись красные полосы. И все-таки смерть была рядом, убежденно решил Лешка. И сейчас она сторожит Саньку Журавлева, единственного человека, которому можно верить до конца.

Начал бриться — оказалось, что руки трясутся так, что хоть обеими лапами бритву удерживай. И вряд ли это последствия похмелья.

Но — побрился. И освежился ароматной кельнской водой.

Теперь зеркало отражало лицо молодого военнослужащего — молодцеватого и решительного, как положено по Уставу. Еще б сто грамм на опохмелку, и можно в бой!

Эта озорная мысль настолько развеселила Лешку, что он решил ее реализовать! А что, в конце концов, уже 6.11 утра! А он по биологическим часам — «жаворонок», встает с рассветом, и раз приглашен в гости и упоен вдрызг, то имеет право на опохмелку, лишь бы не будил хозяев.

С этой дурацкой мыслью он уверенно (но беззвучно) добрался до гостиной, обнаружил, что пиршественный стол никто не разорил, нашел недопитую бутылку коньяка, налил себе добрый стопарик, приподнял его и задумался, под какой бы тост принять зелье, потому что, как говаривал старлей Джапаридзе: «Без тоста только свинья лакает, а не военнослужащий Советской Армии!»

Тост Лешки был прост: «За твое здоровье, Ковригин!»

Лешка уже чувствовал, как огненная жидкость коснулась глотки, когда услышал, что за спиной открылась дверь.

Но допил — терять уже нечего.

Генерал Топорков — не брит, не помыт, но подтянут и достаточно свеж, покосился на Лешку и сказал коротко.

— Молодец. Как положено солдату российскому — вид строевой, для бодрости стопашку принял и готов служить Отечеству. Сейчас я тебя догоню.

Он налил себе такой же стопарик и выпил неторопливо, со смаком, крякнул, спросил тихо и весело:

— Ты тоже ранняя пташка?

— Так точно. Но у меня сегодня еще и служба, Дмитрий Дмитриевич.

— Какая служба? Я тебя к себе в гости заказал.

— Вот я и хотел вас просить, Дмитрий Дмитриевич. Сегодня в десять ноль-ноль наш полк играет матч в футбол с артиллерийским полком. Я в воротах стою. Проиграем — мне товарищи не простят. Я уже целый год — вратарь номер один. Не могу я друзей бросить, Дмитрий Дмитриевич. Разрешите убыть по месту службы?

— Еще раз молодец, — хмуро улыбнулся Топорков. — Такой вещью, как «дружба и товарищество», манкировать нельзя. А как доберешься до части? Машину я тебе, сам понимаешь, не подам. Это для тебя еще рановато.

— Солдат доберется, — улыбнулся Лешка. — Увольнительные документы у меня до вечера в порядке, дорогу я знаю. Попутку найду.

— Хорошо, сержант Ковригин, — строго сказал Топорков. — Если ты меня вчера правильно понял, то так и действуй. Отношения наши с тобой афишировать не будем, а уж какие тайные тропы вы там с Аленой найдете, меня не интересует. Дорогу и цели я тебе нарисовал. Ты мне понравился, скрывать не буду. Издалека за тобой следить буду — если хочешь. Не хочешь — не надо. С бухты-барахты сейчас не отвечай. Давай, юнкер. Желаю успешного прохождения службы. Бабам своим я скажу, что тебя призвала труба служебного долга. Они с кроватей раньше десяти не поднимутся.

— До свидания, товарищ генерал.

— Будь здоров.

Лешка вышел через парадное высокое крыльцо и прикрыл за собой дверь. Около ворот была калитка, и, уже миновав ее, Лешка понял, что радуется он рановато, а потому и глупо. С чего это он решил, что после всех событий ночи с эдакой легкостью и непринужденностью выскочит отсюда и доберется до своей части? Разумнее было бы предположить, что кто-то попытается перехватить его по дороге.

Это предположение его не испугало, а скорее даже развеселило. Но через центральный выход он не пошел. Мало ли что? Правильнее принять правила игры, навязанные ему минувшей ночью, и, едва он удалился от дома Топоркова, как тут же свернул в боковой проулок и принялся искать лаз наружу.

Весь поселок еще не проснулся, да и кому захочется просыпаться спозаранок в такое пасмурное, тяжелое утро?

Лаза Лешка не нашел, но в одном месте высокий забор оказался с изъяном, достаточным, чтобы им воспользоваться. На всякий случай Лешка присмотрелся, нет ли какой скрытой охраны, таковой не обнаружил, залез на дерево, с дерева — на край забора, а оттуда — пустяковый прыжок до земли.

Он оказался в небольшой и чистенькой рощице, набрел на тропинку, и вскоре она вывела его к грунтовой дороге.

По дороге добрался до шоссе. К этому времени с небес слегка покапало, но настоящего дождя так и не началось — погода что ни на есть самая футбольная.

Про футбольный матч Лешка Топоркову не соврал. Матч был принципиальным: к матчу замполит Диянов — лютый футболист и апологет футбола — готовил команду зенитчиков целый месяц. Уже несколько лет артиллеристы были зенитчикам основными соперниками. И Лешка даже рад был, что обстоятельства так сложились, что он не покинет своей команды в решающий час.

Город виднелся не так далеко, но все-таки изрядно.

Он прошагал по дороге километров шесть, пока позади не послышался гул мотора, и, оглянувшись, Лешка увидел старенький грузовик. Машина принялась тормозить, даже не дожидаясь Лешкиного сигнала — чего уж яснее, солдат возвращается из увольнения от своей девчонки, выпить ему там небось дали, еще чего-нибудь дали, устал, сердечный, надо подвезти.

К матчу Лешка успел в последние минуты. Диянов уже выводил команду и давал последние наставления. Судьи уже стояли по центру футбольного поля, построенного (инициатива Диянова.) за полосой препятствий.

Подполковник Диянов, широкоплечий, красивый, при элегантных усах, злобно ожидал позорного проигрыша и, когда увидел Лешку, аж застолбенел на месте.

— Ковригин?! Не забыл про матч?! Не бросил товарищей?! Убежал из гостей от генерала?! От его дочки-красавицы смылся?

— Так точно, товарищ подполковник! — вытянулся запыхавшийся Лешка.

— Ну, подлец! Не ожидал! Не ожидал такой доблести, прямо скажу! Даже если проиграем, ты все равно получишь благодарность! Это можно к подвигу приравнять! Хвалю! Команда, быстро меняем тактику! Раз Ковригин в воротах — только атака! Только вперед!

Судья уже дал свисток, вызывая команды на поле.

Лешка оглянулся и облегченно вздохнул — Санька Журавлев мешком сидел на низкой скамейке и равнодушно улыбался — он презирал все виды спорта, свято убежденный, что любое мощное физическое напряжение ослабляет умственную деятельность, приближает человека к первобытному, зверскому состоянию, а потому позорно и даже унизительно.

Через три минуты Лешка встал в ворота. Так, как он играл этот матч, он не играл ни разу в жизни. Он был просто непробиваем и вытягивал такие «глухие» мячи, что на стадиончике стон стоял. В конце первого тайма отбил пенальти. В середине второго тайма артиллеристы просто отчаялись забить хотя бы одну «штуку», а вошедший в азарт Лешка знал, что сегодня — его день, его игра, и делал невероятнейшие по риску выходы из ворот, прыгал за такими мячами, на которые не обратил бы внимания и Лев Яшин, и все вытягивал, все доставал!

Строго говоря, футбольная команда артиллерийского полка была на голову выше зенитчиков и била их, как детей, года два подряд, из поколения в поколение. Но сегодня — вот так: король матча — Лешка Ковригин, и бить по его воротам не имело никакого смысла, потому, считай, ворота были замурованы сплошной кирпичной стенкой. Почти все артиллеристы знали Лешку в лицо, но минут за пятнадцать до конца игры начали вопить, что в воротах зенитчиков стоит «покупной» вратарь из другой части, а может быть, и из гражданской команды мастеров. Но все эти вопли ничего, кроме торжествующе-издевательского хохота зенитчиков не вызывали.

Диянов полыхал и почти плакал от счастья. Забыв про всякие субординации, он скакал на скамейке, махал руками, выкрикивал какие-то татарские слова — быть может, боевой клич, а может — ужасные ругательства. Его, Диянова, юность тоже прошла на футбольных полях, пока он не пошел по военно-политической линии, и трудно оценить, каким он стал замполитом, но игроком, тренером и болельщиком он оставался беспредельно азартным и яростным.

По окончании матча (6:0) Диянов широко обнял Лешку, потом построил команду и громко сказал:

— Команда играла — дрянь! Как Бог, как десять олимпийских богов, играл сержант Ковригин! Мы думали, что он предатель и дезертир, что будет пить водку на даче у генерала, а он вернулся вовремя и отважно, как лев, как сорок тысяч львов, сражался, да, сражался в воротах. Этот день покроет бессмертной славой всю команду, хотя основная заслуга в этом Ковригина! И никогда не верьте, что один в поле не воин! Сегодня вы видели, что один в поле воин! А одиннадцать шакалов из команды артиллеристов ничего поделать с ним не могли! Ковригин! Сколько суток увольнения хочешь?

— У меня есть увольнительная до вечера, товарищ подполковник. С меня хватит, — ответил Лешка и почувствовал, как безмерная усталость обрушилась на его плечи.

— Хорошо, я с тобой рассчитаюсь. Остальным — получить увольнения до вечера, потому что мы победили!

Кроме того, в честь победителей открыли полковую баню, и Лешка долго стоял под горячим душем, потом сменил его на ледяной, но усталость не оставляла его.

После душа он зашел в спортзал, улегся в углу на гору спортивных матов и проснулся к обеду — вернее, его разбудил Журавлев.

— После генеральского ужина вы, Алексей Дмитриевич, на солдатский обед, очевидно, идти не соизволите?

— Соизволю, Александр Степанович, — ответил Лешка. — А после обеда у нас с вами будет весьма приватная и весьма серьезная беседа. С вами тут ничего экстраординарного не произошло за время моего отсутствия?

— Со мной, сударь, ровно ничего. Однако новость, для вас удивительная, найдется.

— Что такое?

— Писарь Твердохлебов нашел какую-то сумочку покойного сержанта Мосла, в ней разного рода письма и что-то еще, из чего явствует, что означенный Мосол был религиозным сектантом, ненавидел оружие, страдал, когда заставляли брать его в руки, и по этой причине накинул себе на шею проволочную петлю.

— Значит, так?

— Значит, так. Номер в армии не новый, но армия, друг мой, всегда была консервативна и не любила новых маневров, когда есть апробированные старые.

— Мы эту тему разовьем после обеда, — сказал Лешка.

Но после обеда жгучей темы обсудить не удалось. Едва батарея вернулась из столовой в казарму, как дневальный крикнул, что рядового Ковригина требуют на контрольно-пропускной пункт его кто-то спрашивает.

Не очень волнуясь, Лешка пошел на контрольно-пропускной — удивительного ничего не было: по воскресеньям часто приезжали к солдатам знакомые, и те, кто дежурил на КПП, всю дорогу бегали по таким вызовам-призывам. Девчонок по воскресеньям около КПП порой стояла чертова туча.

Знакомый Лешке ефрейтор Попков сказал хитро и многозначительно:

— Какая-то родственница к тебе приехала. У ворот можешь постоять, далеко не ходи.

— Не волнуйся, если и пойду. У меня увольнительная есть.

— Диянов сегодня за футбол дал? Ты, говорят, как зверь, стоял?

— Да, — не стал пускаться в объяснения Лешка, миновал турникет, козырнул дежурному, показал увольнительную, еще раз козырнул и вышел на улицу.

В основном на улице Артиллерийской в городе Калининграде были одни казармы, и потому народу на ней, как правило, гуляло мало. Она и сегодня оказалась пустой, так что, оглянувшись, поначалу Лешка и не понял, что еще за родственница приехала его навещать.

Но стоявшие неподалеку красные «жигули» подсигналили ему, а потом кто-то помахал из окошка рукой. Когда Лешка подошел к машине, правая передняя дверца открылась, и Лешка нырнул в салон.

За рулем сидела Наталья Васильевна и спокойно улыбалась.

Лешка онемел от удивления.

В салоне крепко и приятно пахло незнакомыми духами.

— Вы… от Алены? — глуповато спросил Лешка.

— Нет, мой дорогой. Я совсем от других людей.

Она резко тронула машину с места и с мужской уверенностью на первом же повороте круто заложила руль.

— Отъедем, Леша, в сторонку, чтобы без свидетелей, да потолкуем.

— О чем? — спросил Лешка.

Она остановила машину под старыми каштанами и сказала спокойно:

— Хотя бы о том, как тебе сегодня ночью повезло… Очень повезло. В следующий раз такого счастья может и не получиться.

— В каком смысле?

— В смысле жизни и здоровья, Леша, в каком же еще? В общем, я с тобой буду сейчас говорить, как с умным человеком. Остап Мосол умом не обладал.

— Понятно, — ответил Лешка.

— Нет, дорогой. Тебе еще ничего не понятно. И все ты не поймешь никогда. Но чтоб ты смекнул, что к чему, я тебе и скажу… Не лезь в те дела, до которых не имеешь касательства. И Журавлеву скажи, чтоб не лез. Это первое и последнее предупреждение.

— Остап Мосол на такое предупреждение не среагировал?

— Ты угадал, — сухо ответила она. — Приблизительно так.

Лешка никак не понимал, почему ему страшно. В этой женщине не было ничего угрожающего, никакой агрессии он не чувствовал, но ощущение, что кто-то хладнокровно и спокойно во время этого разговора целится ему в затылок, не оставляло ни на секунду.

Он даже оглянулся — на задних сиденьях никого не было.

Женщина сидела у руля спокойная и красивая, чуть улыбалась и могла сойти за его старшую сестру.

— Вы меня испугать хотите? — спросил Лешка, стараясь изобразить небрежность.

— Нет. Это не мое амплуа. Пугали тебя ночью. Больше пугать не будут. Будут убивать. И тебя, и Журавлева.

— А может, уж сразу весь взвод разведки батареи управления? — попытался шуткануть Лешка, но сам услышал, что голос у него дрожащий и дрянной.

— Взвод ликвидировать ни к чему. Только вы двое были близки Мослу. Только вы двое имеете сомнения в его смерти. Кстати, причину смерти Мосла сегодня нашли, не так ли?

Вопрос не требовал ответа, и Лешка лишь кивнул.

— Вопросы будут?

— Обязательно. Я, Наталья Васильевна, просто не понимаю, чем мы с Журавлевым вам так опасны?

— Не мне лично, конечно. Опасны серьезным людям. Вы обладаете опасными фактами и сомнениями. Вы обладаете опасными мозгами. Вы, в конечном счете, сможете составить довольно точную схему происшедшего с Мослом, и эта схема станет опасной для… Для моих друзей. К тому же ты полез, Леша, не туда, куда надо. Не по себе дерево рубишь, дорогой.

— Это уже насчет Алены?

— Это уже на ее счет, ты прав. Тебе Топорков напел свирелью о твоем будущем, а его собственное будущее — тоже не в его руках, он про это забыл сказать. Он тебя небось в фюреры обещал вывести? Да? Так он забыл сказать, что места фюреров давно расписаны, и там твоей кандидатуры нет. Нет там твоей кандидатуры и в качестве жениха Алены, ты уж прости. Ты ей в мужья не годишься. Потанцевал с генеральской дочкой, и хватит. Ты и Журавлев на долгое время под колпаком. Каждый ваш шаг отслеживается. Задумаете какое-нибудь дурацкое анонимное письмо написать, как ты ночью грозился, — тут же об этом будет известно.

— Знаете, Наталья Васильевна, — выдавил смешок Лешка. — А ведь вам было бы проще и меня, и Журавлева убить. Как Мосла.

— Проще, — кивнула она. — Такой вариант обсуждался, насколько я знаю. Но были люди, которые тебя пожалели за твои известные служебные, личные и спортивные успехи, скажем так. Так что не устраивай торговли, ты, по-моему, все уже понял.

— Да ничего я не понял! — в сердцах сказал Лешка. — Ведь если мы что-нибудь узнаем о смерти Остапа Мосла, мы все равно можем найти пути, чтоб сообщить об этом.

— Вы ничего не узнаете никогда. Не успеете.

— Как это… Не успеем?

— А вот так. У вас с Журавлевым всего несколько дней осталось.

— Значит, все-таки убьете? Повесите или как?

— Нет, нет, не волнуйся. Через несколько дней поймешь, с людьми какого ранга и каких возможностей задумал в жмурки играть. Алену не ищи. Иди. Прощай.

Лешка полез из машины, все так же полагая, что ему сейчас прострелят затылок.

— Нет! Подожди! — Это и прозвучало, как выстрел.

Он развернулся и посмотрел ей в лицо.

Красивая, лощеная женщина смотрела на него звериными глазами.

— Мне велено предложить тебе и третий выход из положения.

— Какой еще третий выход? — проворчал Лешка.

— Первый, будем считать, твоя смерть. Второй — молчание. А третий — хочешь быть вместе с нами?

— Это как? — Лешка глянул подозрительно.

— Займешь в известной степени положение Остапа Мосла и даже повыше, поскольку ты поумней. Поначалу, задания твои, понятно, будут из системы «на подхвате». Но с перспективой. А планы твои останутся неизменными, они нас устраивают. Вступишь в КПСС, в училище пойдешь учиться, в конце концов соблазнишь Алену и женишься на ней, и будешь потихоньку подниматься к звездам… Это не пустой треп Топоркова, а практика, в которой он слабак. Тебя не Топорков будет поддерживать, а реальные могучие силы.

— А какая плата за этот третий выход? — Лешка спросил не скрывая насмешки.

— Правильный вопрос. И ответ ты на него знаешь. Кроме тебя нам никто пока не нужен, так что дружочек твой Журавлев тоже не должен будет ничего знать об этом. Вообще ничего о тебе никто не должен знать. А он в первую очередь.

— Так вы его убьете, что ли? — усмехнулся Лешка.

— Зачем мы? Это сделаешь ты сам. В серьезные дела вступают за крупный взнос, сам должен понимать. Чтоб тебе верили и доверяли.

Лешка помолчал, подбирая слова. Потом — подобрал.

— Пошла ты в самое темное место самого черного негра. Договорились?

— Оʼкей, — засмеялась она и тронула машину.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПРОХИНДЕЙ У ВЛАСТИ, А Я — В ТЮРЬМЕ

— …Вот такая история знакомства с Топорковым, — закончил Лешка. — Через два дня на полк неожиданно пришла разнарядка командировать в Афганистан нескольких специалистов. И мы с Журавлевым даже не удивились, что попали в эту группу, намек Натальи Васильевны я осознал вполне. Хотя кому мы были в Афганистане нужны? Срок нашей службы истекал, пробыли мы там всего три с небольшим месяца, однако хлебнуть всего пришлось под завязку.

Машина продолжала катиться по пустой ночной дороге, и рассвет еще не занимался.

Иванов помолчал, потом спросил с интересом:

— А в Афгане с вами никаких странностей не случалось?

— Нет… В общем, нет. Правда, пару раз как-то странно в нас с Журавлевым «духи» стреляли. Вроде бы с нашей стороны, с тыла. Но ведь там много чего было странного и совершенно необъяснимого.

— Выводы? — усмехнулся Иванов. — Вы пытались за эти годы разобраться, что с вами случилось?

— А зачем? — поморщился Лешка.

— Всякое начало может иметь продолжение. Или самим не было интересно?

— Как вам сказать… Мы решили, что полной информации, чтобы разобраться в деле, у нас нет. Мы были всего лишь солдаты срочной службы, а судьбу нашу, как оказалось, за несколько часов решили генералы! Раз — и в Афганистан! И генералы не простые, а очень влиятельные. Загнали нас подальше, чтоб мы ничего узнать больше не могли, а там, может, и под пулю попали бы. Вы ж понимаете, какая на нас махина наехала?

— Настолько понимаю, что удивляюсь, почему вы живы оба остались.

— Я вообще-то знаю почему… В футбол я в тот матч хорошо сыграл. Диянов, думаю, меня защитил. Ведь Мосол возил Диянова. Можно допустить, что Диянов был участником какой-то преступной игры. И за тот победный матч он и не позволил меня, а значит, и Журавлева, уничтожить.

— Еще что думаешь? Давай только живей — скоро приедем, а нам нужна ясность.

— Ладно, говорить, так до конца. Я думаю, что какие-то люди торговали оружием. На юг ли, на Кавказ ли его продавали, или еще куда дальше. Какое оружие — не знаю. А Мосол это знал. Или узнал. Отсюда у него и деньги появились. А потом испугался, запаниковал, его подпоили, записку под диктовку заставили написать и чикнули.

— Стройная схема, — кивнул Иванов. — И очень близка к истине.

— Так вы об этом знаете? — удивился Лешка.

— Кое-что знаю. А тебе — и сейчас знать не надо. Все с той же целью — сохранения своего здоровья в благополучном виде.

Лешка заволновался:

— Мы потом еще вот какую цепочку строили. Жена Диянова была больной и старой, так что наш замполит вполне мог амуры крутить с Натальей Васильевной. И, вполне возможно, они входили в какую-то армейскую мафию. И если уж они тогда начали продавать оружие на сторону…

— Сегодня не это главное, — остановил его Иванов. — Сегодня главное в другом. Ты скажи, как, на твой взгляд, Топорков входил в эту, как ты говоришь, мафию армейскую?

— Нет, — твердо ответил Лешка. — Нет. Ни за что. Он и со мной был искренним. Я же видел, как он хотел, чтобы я его зятем стал! Он мне всю дорогу жизни начертал и помощь обещал. Нет. Он к этому делу касательства не имел.

— А что ж он сегодня к путчистам примкнул? Собирается на Белый дом вертолеты послать! Как объяснишь?

— А вот рваться к власти — это да! Это его стихия! Он Горбачева и тогда ненавидел! И сейчас рад, что президента на Форосе арестовали. Это — его жизнь и его цели! А от того дела он был в стороне, в этом я убежден.

— Ага… И неужели ты этой Алене не написал, не позвонил? После службы?

Лешка заколебался:

— Из Афганистана написал, но вы же знаете, как там с почтой было. Ни ответа, ни привета. А потом, когда ночью в меня выстрелили, откуда некому было стрелять, кроме своих, я уж больше таких глупостей не делал. После афганских дел Алену и вовсе забыл. И в офицерское училище решил не идти. Я из армии вернулся к пустому месту. Ни в институт не хотел идти, никуда.

— Подожди, — засмеялся Иванов. — Так лейтенант ты сейчас — липовый?!

— Конечно. Скорее всего такой же, как вы «Иванов». Не идет вам эта фамилия, товарищ подполковник, да и реагируете вы на нее плохо.

— Ты прав. Но об этом не будем. Звание тебе утвердим, если живы будем. А для дела, для ориентировки ты должен знать, что в адъютантах у Топоркова на сегодняшний день числится некто капитан Охлопьев, его зять. Все ясно?

— Та-ак! Ай да, Витя! Интересно будет увидеться!

— Может, и интересно, а может, вовсе и нет. — Иванов перегнулся к водителю. — По-моему, подъезжаем?

— Да, сейчас правый поворот, и там до вертолетного городка около восьми километров.

Оживление соскользнуло с лица Иванова, он нахмурился и сказал тоном приказа:

— Сделаем так, лейтенант. Мы оба с тобой — эмиссары, облеченные доверием законной власти Президента России. Но путчистам, сам понимаешь, на это наплевать. К тому же, пока мы едем, мало ли что около Белого дома случилось…

— Штурм отбит, — сказал водитель. — Я слежу за радио.

Иванов заметно повеселел:

— Это козырь в нашу ползу! Это уже можно играть!

— Не увлекайтесь, — мрачно заметил водитель. — Положение там очень нестабильное. Главное, от президента страны, с Фороса, никаких сведений нет. Но вроде бы он еще жив.

— Нет, дорогой, — спокойно возразил Иванов. — Президент СССР жив уже только номинально. Чем бы это ни кончилось для всех, для него, как для политика — это уже полный конец. Какой ты, к черту, президент, если ближайшее твое окружение, твои ставленники подняли мятеж?

— Может, и так, — уныло согласился водитель. — Подъезжаем.

Впереди, в белесом предрассветном тумане, засветились огни, а потом Лешка увидел привычный забор обычного воинского городка с редкими прожекторами около контрольно-пропускного пункта.

— В ворота не въезжай. Будешь ждать нас рядом. Аресту сопротивляйся, если что, — слегка охрипшим голосом отдавал приказания водителю Иванов. — Жди нас до… Скажем, часа три. Если не выйдем или не будет сообщений — уноси ноги, ты свое дело сделал.

— Буду ждать до упора, — спокойно возразил водитель и остановил машину.

Иванов вытащил из портфеля две нарукавные повязки красно-сине-белой расцветки (еще не очень привычные цвета российского флага) и заколебался.

— Ну что, Алексей, наденем, или получится слишком напористо?

— Я бы надел, — ответил Лешка. — Сразу будет видно, кого представляем.

— Да будет так. Ты, я гляжу, не из трусливых…

Они надели повязки и вышли из машины.

Дежурный солдат у КПП смотрел на них вопросительно, но без настороженности.

— Дежурного по части, — жестко и небрежно бросил Иванов.

Из дверей дежурки вышел капитан средних лет, небритый и откровенно ко всему равнодушный.

— Дежурный по соединению вертолетной группы спецназначения капитан Никифоров.

— Подполковник Иванов. Из Москвы. Нам необходимо к командиру.

— У нас их двое, — подавил откровенную усмешку капитан. — К какому желаете? А впрочем, они в одном кабинете сидят. Сержант вас проводит.

— Каково состояние вашей группы? — тихо спросил Иванов. — В политическом смысле?

— Неустойчивый нейтралитет.

— В какую сторону неустойчивый?

— Да на все четыре стороны! Надоели нам гонцы из Москвы — третий за ночь! Сержант, проводи!

Они миновали вертушку КПП и оказались в городке, на краю плаца. По левой стороне тянулись трехэтажные казармы, и окна в них не светились. Где-то дальше, в ленивых волнах тумана, угадывались вертолеты — все было сонным, ко всему равнодушным, словно на расстоянии часа полета не происходили события, переворачивающие судьбы нации.

— А кто еще из Москвы приезжал, сержант? — нервно спросил Иванов.

— А я почем знаю? Делегация ветеранов каких-то или еще кто.

— Черт знает что, — процедил сквозь зубы Иванов.

В штабе на первом этаже была такая же сонная тишина, как и во всем городке. Даже часового у дверей штаба не было, но вполне возможно, что ему здесь быть не положено.

На втором этаже наблюдалось некоторое оживление. Во всяком случае, навстречу пробежал молоденький лейтенант с чайником в руках.

— Сюда, — указал сержант на дверь, толкнул ее и пошел назад.

В просторной комнате сидело с дюжину офицеров, курили, были вялы и скучны, и если бы на столах стояли бутылки да стаканы, то можно было бы все это принять за третий день пьянки, когда все, даже водка и бабы, надоело. Но ни бутылок, ни стаканов не было.

Однако повязки на руках Иванова и Лешки офицеров заинтересовали.

— Эге! Это что — новая форма одежды? — спросил молодой капитан, но Иванов вопрос проигнорировал и сказал сухо:

— Где командир?

— Дальше по анфиладе, — равнодушно махнул рукой капитан.

Лешка вдруг понял, что приехали они сюда со своей высокой миссией совершенно напрасно. Отдельная спецгруппа вертолетчиков решительно не собиралась участвовать в каких бы то ни было боевых действиях. Не тот был настрой, не та общая атмосфера, когда люди ждут решающего приказа. Эти не ждали ничего и, хуже того, вряд ли подчинились бы любому приказу. Здесь тоже был потерян темп мятежа, его стремительный победный ритм.

Лешка заметил, что это же почувствовал и Иванов. В его шагах появилось больше твердости, а в движениях — уверенности.

Он решительно распахнул следующую дверь, и из-за стола в приемной поднялся тот, кого Лешка и ожидал увидеть, — бывший лейтенант, а ныне капитан Виктор Охлопьев.

Он смотрел на Иванова, не замечая Лешки, а Иванов четко проговорил:

— Мы представители президента. И требуем немедленной встречи с командиром соединения.

Но оказалось, что за эти годы Охлопьев вовсе не поглупел, а быть может, даже поумнел.

Он бросил косой взгляд на повязки и спросил ровно:

— Простите, какого президента вы представители?

— Российской Федерации, — четко проговорил Иванов.

— Я доложу, — ответил Охлопьев и в этот момент мельком глянул на Лешку, задержал взгляд, сосредоточился и — узнал. Узнал сразу, и гамма чувств от удивления, смущения до настороженной подозрительности промелькнула по его все еще округленному по-мальчишески лицу.

Следом за тем он произнес служебным тоном:

— Ваши документы, товарищи офицеры.

И тут Лешка с ужасом вспомнил, что в кармане у него, кроме собственного воинского билета, лежит еще документ на имя Хавло Михаила Федоровича и, что самое паскудное, Лешка забыл, в каком кармане какой документ лежит! Но, собственно говоря, какое это имело значение, если Охлопьев знал его прекрасно и безо всяких документов.

Иванов подал все свои удостоверения и бумаги и попытался выручить Лешку:

— Лейтенант меня сопровождает.

— Документы! — не обратив на его слова внимания, протянул руку Охлопьев.

Лешка подал ему тот военный билет, который оказался в нагрудном кармане. Попытался улыбнуться, перехватить взгляд Охлопьева, но тот улыбки не принял.

С документами в руках Охлопьев исчез за высокими дверьми.

Иванов непринужденно сел на диван — с каждой секундой он чувствовал себя все уверенней.

— Пожалуй, мне крышка с моей ксивой, — сказал негромко Лешка.

— Ты что, американский шпион? — насмешливо спросил Иванов, и Лешка понял, что тут же на месте продан. Его судьба подполковника совершенно не волновала — документы Иванова к этому визиту были подготовлены так, как надо. Но подполковник неожиданно весело подмигнул, и Лешка сообразил, что совершенно не прав — главное сейчас сработать Иванову, и Лешке не след подрывать его атаку. А там, когда выйдет главное, то не пропадет и он, Лешка. Он тоже подмигнул в ответ, и они обменялись понимающими улыбками. Пока все шло по первому классу.

Через минуту дверь из кабинета распахнулась, и Топорков, в камуфляжной полевой форме, все такой же подтянутый (лишь заметно поседел) стремительно вошел в приемную. Он смотрел вовсе не на Иванова, а в упор на Лешку — с яростью и обидой.

Иванов встал и проговорил звенящим от напряжения голосом:

— Товарищ генерал-майор! От имени Президента РСФСР и командования республики я предлагаю вам сдать незаконное командование вертолетным соединением либо вернуть его на место обычной дислокации. Вы действуете в нарушение присяги и устава.

— Как я действую — мы еще поговорим, подполковник. Сейчас меня больше интересует, как действуете вы! Ваши документы и представительские бумаги меня устраивает, но почему вас сопровождает самозванец, который даже под собственной фамилией не имеет права на офицерский чин? Как это понимать?

— Не могу знать, товарищ генерал, — без тени смущения ответил Иванов. — Сопровождающий навязан мне в последний момент перед выездом, и я за него отвечать не могу.

— За такие вещи в военное время ему полагается трибунал и расстрел! А сегодняшнюю обстановку можно оценивать как военную. Арестовать его. — Топорков наконец взглянул на Иванова. — И не вздумайте пугать меня, подполковник. На данную минуту законным правительством в стране является Государственный комитет по чрезвычайной ситуации. Слабоумный президент не может осуществлять руководства государством и тем более армией. А другого руководства нет. Я не намерен подчиняться вашим командам, тем не менее — прошу в кабинет.

Караул был вызван, видимо, заранее, из генеральского кабинета, потому что Лешка и оглянуться не успел, как возле него оказались двое нехилых молодцов, а подтянутый и выбритый лейтенант проговорил жестко:

— Арестованный, следуйте за мной.

— Охлопьев, — потерянно позвал было Лешка, но тот лишь взглянул с деланным недоумением и схватился за трубку зазвонившего телефона.

В сопровождении своих караульных Лешка вышел из штаба, до гауптвахты военгородка, все еще тихого и сонного (а может, уж все разбежались?), было всего около сотни шагов.

— Что там в Москве? — негромко спросил по дороге лейтенант.

— Да крышка вам, мужики, крышка. Никто этих тупых уродов, коммунистов дристучих, не поддерживает. Кончилось коммунистическое время, и все их приемчики не сработают.

— Может, кончилось, а может, только начинается, в самую силу входит! — беззаботно рассмеялся лейтенант. — Ладно, обсудишь сейчас эти проблемы с людьми идейными, знающими.

Они уже дошли до приземистого здания гауптвахты, миновали часового у дверей и спустились по ступеням в полуподвал.

— Голышкин, открой камеру, — приказал лейтенант.

Дверь камеры с лязгом распахнулась, и в неверном свете Лешка увидел человек шесть-восемь мужчин, которые тут же вскочили с нар и нестройным хором грянули:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов!

— Принимайте соратника! — крикнул лейтенант и захлопнул за Лешкой двери.

Хор стих. Лешка уже разглядел, что народ был разношерстный и немолодой.

— Здравствуй, товарищ! — шагнул к нему мужчина сутулый до горбатости, с короткими кустистыми бровями и чуть свернутой набок шеей. — Тоже страдаешь за идею?

Он тянул Лешке длинную, скрюченную руку с пальцами, как когти.

Руку эту Лешка невольно пожал, но спросил нерешительно:

— Какую идею?

— Для всех нас, советских людей, идея одна! Мы за нее и кровь проливали, правильно, товарищи?

Горбатый и кривошеий мужчина повернулся к товарищам, и в ответ ему запели дуэтом, высокими надтреснутыми голосами:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!

— Подхватили! — закричал горбатый одухотворенно, и все грянули до звона в ушах:

Это есть наш последний

И решительный бой!

Лешка вскочил на нары, вскинул руки, словно Богу молился, и завопил что было сил козлиным голосом:

Боже царя храни!

Сильный державный

Царь православны-ы-ый!

Дальше слов гимна он не знал, да и мотив ему не удался. Но в камере наступила глухая, ошарашивающая тишина.

— Кологривов, — жалобно и тихо сказал горбатому сморщенный старикашка. — А он, кажись, не из наших. Небось белогвардеец или даже монархист. Паря, ты кто? К какой партии относишься?

Лешку охватила неудержимая злость. Вспомнились ему мальчики, которых сейчас, быть может, косят пулеметным огнем у Белого дома, услышал он последний писк Алькиной трубы из-под гусеницы танка — и заорал, как в пустыне:

— Я кто угодно, только не коммунистическая мразь! Вас, старую рухлядь, в дерьме топить надо! Чтобы вы своим смрадом не поганили воздух на земле!

Они бросились на него молча и дружно — без команды. Им и не надо было команды, потому что привыкли подчиняться единому инстинктивному желанию, охватывающему коллективные мозги.

Горбатый Кологривов вскочил на нары, но поначалу Лешке пришлось ударить ногой в ухо мухомору-старикашке, и тот, хрюкнув, отвалился на пол.

Кологривов успел вцепиться в горло Лешке своими жесткими, как клещи, пальцами, и сперва Лешка врезал ему локтем в солнечное сплетение, а когда тот стал падать, успел рубануть его ребром ладони по кривой шее.

Спиной он отпрыгнул в угол, сразу сократив число возможных нападавших до двух, и одного сшиб ударом ноги в живот, а второму сунул в вылупленные глаза два пальца, так что тот взвыл от боли и рухнул.

Остальные оказались трусоваты и слабосильны. И атаку свою заменили диким криком, в котором имели митинговый опыт.

— Сволочь! Белогвардеец! Демократ вонючий, вас сегодня по всему Союзу давят!

— Тихо! — прервал вопли густой голос, и Лешка даже не сразу понял, что это заговорил очнувшийся Кологривов. — Тихо, товарищи. Отставить самосуд. Негодяя будет судить народ. Будем судить мы с вами, после нашей победы.

— Какой победы, кретин?! — засмеялся Лешка. — Вся ваша краснопузая скотина по щелям забилась! Вас, дерьмуков, будут завтра судить, как судили фашистов в Нюрнберге! Крышка вам, я четыре часа как из Москвы, а час назад радио слушал! Конец путчу и вашим уголовным бандитам в Кремле!

Коллектив смотрел на него с недоверчивым подозрением. Кологривов произнес тихо:

— Тогда, господин хороший, мы сами тебя сегодня осудить успеем. Ночь длинная, сон тебя сморит, вот мы тебе и вынесем приговор.

Лешка невольно засмеялся.

— Ну, и жизнь у меня, горбатый политрук! Утром твои друганы под трибунал обещали подвести, да один уже подох, а ночью ты мне могилу обещаешь! Смотри не накликай беды себе на шею, даром что она кривая!

— Я свою шею скривил, пока для тебя коммунизм завоевывал!

— Заткни его себе в задницу! — закричал Лешка. — Нажрался я твоего коммунизма, он мне в хромосомы залез так, что и внуки мои еще от коммунизма блевать будут! Обещаешь сонного придушить? Да я вам до этого сейчас всем руки переломаю, так что душить меня нечем будет!

Он спрыгнул с нар, считая дискуссию законченной, но хилый старик понял его по-своему, решил, что лишится своих рук, а потому ринулся к дверям и принялся бить в них ногами.

— Охрана! Караул! Убивают! Убивают! Советскую власть еще не отменили! На помощь!

В коридоре послышался топот, и двери с лязгом распахнулись.

— Что тут у вас еще, пауки в банке? — грянул басом рослый старшина.

Кологривов выпрямил свою горбину, насколько получилось, ткнул пальцем в Лешку и сказал уверенно:

— За жизнь этого провокатора мы не отвечаем. Уберите его отсюда!

— Не ко двору, что ли, пришелся? Пойдем.

Лешка шагнул к дверям, чуть развернулся в сторону и легким ударом ноги снизу вверх поддел Кологривова под подбородок.

— Привет, пламенный трибун коммуны! — Лешка сделан ему ручкой.

Глаза Кологривова полыхнули из-под густых бровей такой зоологической злобой, что Лешка пожалел о своей выходке.

— Идем! — рявкнул старшина. — Завтра друг друга убивать будете, а сегодня не положено!

Они сделали несколько шагов по сумрачному коридору, старшина открыл дверь, и Лешка оказался в узкой, как пенал, камере, где было тепло и чисто. Лампочки не наблюдалось, а сквозь маленькое окошко под потолком едва просачивался наступающий рассвет.

Дверь за Лешкой захлопнулась. Активное и прямое участие его в исторических событиях, судя по всему, на этом и закончилось. И, что б там ни было, закончилось достойно. Такие вещи не забываются и приравниваются к боевому ранению. Конечно, лучше бы сейчас быть вместе с Алькой, Вово и этой странной шпионкой Ланой. Лучше, веселее и даже безопасней. Но дни после победы определят точно, где было лучше — на баррикадах Белого дома или здесь, в заточении. Определится и главное — от кого в конечном счете было больше пользы.

На нарах валялось смятое одеяло, которым Лешка прикрылся.

Арест сам по себе его не поразил — он был готов и к такому повороту событий. Больше всего его удивила те ярость и обида, которые полыхнули в глазах Топоркова. Единственно, чем он мог их объяснить — своей идейной позицией против ГКЧП. Что ж, понять можно, но не до такой же степени идеологически осатанеть, чтобы вероятного зятя, ученика — отправить под трибунал?

Думалось Лешке бесчувственно и вяло. А надо было бы прикинуть, сможет ли он с друзьями восстановить свой «Веселый экран», сойдет ли фирме с рук таинственная и непонятная смерть Авдюшко и куда пропало его тело? Но ведь вполне вероятна, что после конца этой заварушки, от которой его упрятали в камеру, все эти дела вообще не будут иметь никакого значения в Лешкиной жизни, а будет он жить чем-то беспредельно далеким от видеостудии с ее «порнушкой и чернушкой», далеко от всей своей мелочной прошлой жизни, а труп Авдюшко тоже спишут на минувшие события, тем более что к смерти своего соседа он, Лешка, прямого отношения не имел. Да, Лешкина судьба, по его разумению, решалась сейчас у стен Белого дома, решалась без его участия, но он был откровенно заинтересованным лицом.

Революционные песни за стеной, не подкрепленные пищей, ослабли и стихли окончательно, и Лешка задремал, время от времени воспринимая какие-то звуки извне, но совершенно не осмысливая их. Вроде бы кто-то снова запел, потом пошумели, кажется, запахло пищей, но ненадолго, потому он почувствовал толчок в плечо и насмешливый голос произнес:

— Проснись, самозванец.

Лешка лениво сел на нары и глянул на Охлопьева.

Оказалось, что тот предусмотрительно принес в камеру две табуретки: на одну уселся сам, а вторую собрался использовать в качестве походного стола, на который уже вынимал из спортивной сумки батон колбасы, хлеб, капустку в полиэтиленовом пакете и всякую прочую закуску под бутылку водки.

— Привет, Витя.

— Здорово, здорово, мы уже здоровкались. Скажи лучше, как же это ты дошел до жизни такой?

— А ты? Не боишься, что путч провалится и вас с Топорковым к стенке поставят?

— Да брось ты! — отмахнулся Охлопьев. — Не будем об этом. Ни хрена с нами не сделается. Кто бы там ни победил, против армии никто не попрет. Никогда! Задницу армии будет лизать любое правительство, какое бы ни было. Ну, на худой конец разжалуют парочку генералов, из которых и без того песок сыплется, вот и все. Слушай, я об этом и говорить не хочу, не за тем пришел. Не обращай внимания, что мы в камере. Выпьем, вздрогнем, вспомним. Расстрелять я тебя не дам, не бойся. И в тюрьму посадить не дам, что б там ни было. Хотя бы за то, что ты меня с моей любимой женой Аленой Топорковой, а ныне Охлопьевой познакомил.

— Никогда я тебя с ней не знакомил! — подивился Лешка. А вот как ты сам умудрился подкатиться, так это диво.

— Никакого дива. Я от тебя ей письмо передал. И даже два.

— Какое письмо? Не писал я ей писем.

Охлопьев откупорил бутылку, разлил по стаканчиками (не забыл прихватить!) и сказал спокойно:

— Давай так договоримся. Без истерик. Без драки. Без бабьих воплей. Но поговорим по-честному, прямо, как мужик с мужиком. Ты меня о чем спросишь — прямо отвечу. И ты хвостом не крути. Идет?

Он приподнял стаканчик. Лешка взял свой и ответил:

— Идет.

Они выпили, Охлопьев с удовольствием закусил колбасой и тихо засмеялся.

— Значит, после того как тебя отправили воевать в Афган, подумал я, подумал, да написал от твоего имени Алене письмо. Прощайте, мол, дорогая, еду выполнять интернациональный долг, и поскольку меня, отважного, наверняка убьют, то считай себя свободной. Письмо, чтоб миновать цензуру, передаст лейтенант Охлопьев.

— И она поверила? — недоверчиво спросил Лешка.

— Поверить — поверила, но сказала, что будет ждать тебя живого или мертвого. Тогда я второе письмо накатал, где сообщил, что на поле боя тебя вынесла из-под огня боевая медсестра, и такая у вас возникла любовь, что ты на ней женился. Красиво?

— Куда к чертям! Даже не ожидал от тебя, деревенщины, таких талантов. Ты меня восхищаешь, честное слово.

— А то? — самодовольно ухмыльнулся Охлопьев. — Ну, дальше больше, а потом наступила катастрофа.

— С тобой? Катастрофа?

— А вот уж так. Короче сказать, полюбил я Алену, и стало мне плевать, чья она дочь, только понял я, что через вранье свою жизнь с ней строить нельзя, и я во всем сознался. Во всех твоих письмах. Получил по морде и валялся у нее в ногах полгода, пока удостоился прощения.

— Силы небесные! В каком стиле ты говорить выучился!

— Это меня большая любовь выучила, — наставительно сказал Охлопьев. — Ну, и все наши дела постепенно наладились. Но ты в ее сердце еще остался. Может, в самом уголке, может, на донышке — но торчишь. Я тебя, конечно, сегодня не боюсь, но кое-что мне непонятно. Если бы ты с ней спал первым, то еще какое-то было бы объяснение.

— Страшнее и весомей, чем спал. Я с ней, Витя, первый танцевал.

Несколько секунд Охлопьев осмысливал сказанное, потом с раздражением бросил на пол кусок хлеба.

— Ах, черт! А я до сих пор не танцевал ни разу, все ее ногу берегу! Вот почему она тебя, подлеца, помнит!

— Может быть, и еще за что-нибудь, женщин ведь не поймешь. Так вы одной семьей с генералом живете?

— Чего еще не хватало. Своим домом — я, Алена и дочка наша Машенька.

— Молодцы, — похвалил Лешка, не испытывая ни зависти, ни сожаления, ни даже грусти. Это был мир людей, из которого он давным-давно ушел.

— Но честно тебе сказать, Леха, если б вас тогда так неожиданно в Афган не послали, то семьи бы у меня сейчас не было. Это я самокритично понимаю. Алена убежала бы за тобой босиком куда угодно. Как ты полагаешь, генерал Топорков Дмитрий Дмитриевич к твоей отправке руку не приложил?

— Нет. Не думаю. Причин не было. А почему ты спрашиваешь?

— Четно так честно. Выпьем — скажу… Понимаешь, отношения мои с тестем не заладились. И я все время думаю, как бы он мне «козу» не подкинул. Не верю я ему, вот в чем дело.

Лешка захохотал.

— Вон она жизнь-то при генерале, Витя! Как там в деревне называли, когда парень в чужой богатый дом приходил с голой задницей? Примак, да?

— Примак, — буркнул Охлопьев.

— Ладно, не бойся. Не отошлет он тебя ни в какой Афганистан, тем более что вы ему внучку сделали. Нас с Журавлевым вытолкнули по делу самоубийства Остапа Мосла, коль уж мы откровенно говорим. Помнишь, было темное дело?

— Ни хрена там не было темного. Все разъяснилось, — уверенно сказал Охлопьев. — Он пистолетами и автоматами Калашникова торговал. Воровал со склада и торговал.

— Остап Мосол?

— Ага. Прапорщика Козлова помнишь?

— Это который бегал, как «рота егерей бундесвера»?

— Точно. Они на пару крали со склада автоматы и пистолеты, организовали это дело. Мосол вывозил, и продавали. У Мосла же машина была, он замполита Диянова возил. Козлова посадили, лет десять, кажется, дали. Он и раскололся. Назвал сообщника.

— Мосла? — засмеялся Лешка, а Охлопьев нахмурился, помолчал, потом проговорил нехотя:

— А может, они оба в козлах отпущения оказались. Слух был, что торговля-то крупная, с размахом налаживалась. Тогда ведь кооперативы пошли, фермерские хозяйства, ну и кто мог — сбывали всякое воинское снаряжение. Тягачи, моторы, это похлестче, чем пару пистолетов загнать.

— Скажи-ка, а с Топорковым еще живет их дальняя родственница Наталья Васильевна?

— Зачем ей с ними жить? Она с мужем живет. С полковником Дияновым. Они сейчас в Германии дослуживают.

— Воруют они там, а не дослуживают! — заорал Лешка. — Воруют! Широко воруют!

— А ты их за руку схватил? — спокойно спросил Охлопьев.

— Да нет…

— Ну и не говори, не обижай порядочных людей.

— Подожди-ка, а с прежней женой Диянов развелся?

— Бог их развел. Утонула его жена в море. Пошла купаться, и сердце заклинило.

Лешка понял, что лучше замолчать. Потому что те дальние и забытые дела не затухли, не кончились, а продолжались. Где, как — он не знал, но был уверен, что они не прекратились сами собой, что военные воры только еще набирают силы и трупы Козлова и Мосла, через которые они перешагнули, их не остановят. Самое лучшее — быть от этой публики подальше. Жизнь — сложное переплетение дорог, и если сплелись пути его, Лешки, с Охлопьевым и Топорковым, то может встретиться и кто-то другой из того прошлого. Он, Лешка, жив, потому что молчал. И, если хочет жить дальше, то следует продолжать молчать. Даже сейчас, потому что неизвестно, кто сегодня Охлопьев, потому что неизвестно, кем был и кем стал генерал Топорков.

— Виктор, а ты не мог бы мне объяснить, за что меня Дмитрий Дмитриевич сегодня так ненавидит?

— Точно не знаю, — качнул головой Охлопьев. — Как-то буркнул, что ты его предал.

— Я? — подивился Лешка. — Странно… А по-честному, ты ему обо мне ничего не говорил?

— О тебе, Леша, у нас с ним разговор за эти годы не заходил. Ты, прости, для нас фигура маленькая. Но сегодня, едва я ему доложил, он тебя разом вспомнил и освирепел. И сказал, что ты всегда был предатель.

— Неясно. Послушай, а ты меня отпустить не можешь?

Охлопьев задумался, нацедил из бутылки последние капли по стаканам и сказал невыразительно:

— Пожалуй, не могу. Хоть у нас арест и чисто символический для вас для всех, но Топорков тебя помнит и может затребовать. Что я тогда скажу?

— Тогда организуй мне побег.

— Это ближе к делу, но нет смысла. Гебе лучше сидеть. Выиграет ГКЧП — так ты ни в чем не виноват, сидел в камере, пока все происходило. Ну а выиграет твоя сторона, тебе опять же почет и слава, ты опять на коне.

— Мне надо быть в Москве, — твердо сказал Лешка. — От этого будет больше пользы. И для меня, и для тебя.

— Логично… Но ты в Москву уже не успеешь. Все решится в ближайшие часы.

— Вот поэтому я и должен там быть, черт тебя дери.

Охлопьев засмеялся.

— А может быть, ты вместе с нами к Белому дому прилетишь на вертолете, а?

— Нет уж. С вами назад в коммунизм я лететь ни на чем не хочу. Я с коммуняками свои игрушки отыграл. Ненавижу я вашу шайку. Так устроишь мне побег или нет?

— Подождем до вечера.

— Выжидаешь ситуацию? — ехидно спросил Лешка.

— Да. Выжидаю. Но тебя я выручу в любом случае, — он встал. — Вторую бутылку я оставлю тебе, чтоб ты не скучал, так что время пролетит быстро. Потерпи немного. Пойдем, я тебя в туалет выведу, а потом выпей и спи до вечера.

Охлопьев толкнул дверь камеры, и Лешка вышел следом за ним. Едва их шаги зазвучали по бетонному покрытию, как из соседней, общей камеры послышались громкие голоса.

— Когда кормить будете, сволочи?! В сортир сводите! Продались капиталу, вам это зачтется!

Они дошли до конца коридора, и Лешка сказал:

— Отпустили бы вы этих стариков.

Охлопьев пожал плечами.

— Они так же опасны, как и ты. Ты не хочешь, чтобы вертолеты летели в Москву, а они хотят, так что разницы между вами никакой.

Лешка зашел в туалет, сделал свои дела, а Охлопьев его терпеливо ждал в коридоре.

Караульный был только один — стоял в самом конце коридора, у дверей.

— Ну, уж и охрана у вас! — засмеялся Лешка, а Охлопьев разозлился.

— Да ты что, не понимаешь, что все это оперетта? Путч этот вонючий — оперетта! Арест старикашек и твой — оперетта! И даже если кровь польется, то и она будет оперетточной! И как в поганой оперетте, произойдет либо восстановление советской власти, либо придет такая же балаганная другая! — и, внезапно сбавив тон, сказал: — Вот эти боковые двери запомни. Если я устрою тебе побег, то побежишь через них. Выскочишь прямо на ремонтный двор, а там к забору… Но пока сиди и жди.

— Ладно, — согласился Лешка.

Охлопьев прикрыл за ним дверь камеры, и Лешка услышал, как с легким скрежетом закрылся засов.

Судя по свету в оконце, утро уже набрало силу, и слышался ровный шелестящий, негромкий шум — начался дождь, легкий, еще летний, и капли ласково стучали о жестяную крышу гауптвахты.

Соседи Лешки по заключению снова принялись было петь патриотические песни, потом их выпустили на оправку, всех разом, и в коридоре они устроили нечто вроде митинга, призывая к комсомольской совести караульных.

Караульные поначалу миролюбиво пообещали всех к вечеру отпустить, напор заключенных от этого только возрос, и тогда их загнали обратно в камеру уже безо всяких церемоний.

Лешка открыл бутылку водки, оставленную Охлопьевым (закуски еще тоже было достаточно), и, попивая потихонечку, принялся размышлять над последней беседой с Охлопьевым. Но размышления эти ни к какому выводу не привели. Видимо, как и везде сейчас в стране — вся периферия послушно ждала, чем кончатся события в центре. От Тихого океана до Балтики ждали, что скажут и что сделают в Москве.

Лешка заснул. Потом проснулся и снова выпил. И снова заснул.

Очнулся, когда в камере была почти полная темнота. Он глянул на часы: 21.17.

Дождь за это время набрал силу, и слышно было, как он гремит по крыше и асфальту.

Но больше… больше не было никаких звуков! Мертвая тишина!

Лешка подошел к двери и толкнул ее. Дверь приоткрылась — она оказалась не заперта.

Отчего-то это испугало Лешку значительно больше, нежели бы он обнаружил себя все так же запертым.

Он осторожно выглянул в коридор, но разглядеть в кромешной тьме ничего не было возможно, и — ни голосов, ни шагов, ничего.

Снаружи все так же шумел ливень.

Лешка задумался. Сидеть в заточении, когда ты не на запоре, было глупо, но что-то во всей этой ситуации ему предельно не нравилось. Гауптвахта пуста — это совершенно ясно. Его сотоварищи по аресту отпущены, когда он спал, — это тоже ясно. Так что же, получалось, что его вежливо не стали будить?

Но в любых ситуациях сидеть здесь и ждать невесть чего, смысла не было.

Он снова вышел в коридор, но повернул не направо, к входным дверям, а налево, к туалету.

Дверь, на которую ему утром указал Охлопьев, он нашел на ощупь, не сразу, но нашел. Она оказалась заложена засовом, но не заперта.

Лешка осторожно открыл ее. Насколько он мог разобраться в густых сумерки, словно пеленой закрытых завесой дождя, — перед ним был ремонтный двор, заставленный списанной, проржавевшей техникой. Откуда-то очень издалека слышались гул моторов и отдельные голоса.

Лешка резко распахнул двери и побежал. Почему он бежал зигзагом и пригнувшись, он не отдавал себе отчета. Надо было добежать до стоявших кучей старых полуразбитых автомобилей, а уж там оглядеться.

Он почувствовал сильный удар — сзади в бок, споткнулся, упал, услышал звук выстрела, вскочил и, не чувствуя никакой боли, метнулся за кузов тягача, стоявшего на земле без колес.

Вторая пуля звякнула о железо и с визгом отрикошетила.

Лешка прижался к кабине тягача, мозг его работал лихорадочно и точно, быстро сортируя информацию.

Пуля из пистолета (это он определил по звуку) слегка задела его. Скорее всего скользнула по ребрам, иначе он бы уже лежал и подыхал. Боли еще не было — она придет позже. В такой темноте, под дождем, его преследовать не станут, если только он сам не начнет метаться, выдавая себя. Стрелял — мог стрелять — караульный у дверей гауптвахты. Но ведь если всех уже выпустили, если двери его камеры тоже были открыты — зачем же стрелять, что за чертовщина такая?

Он попытался выглянуть из-за кабины и что-нибудь разглядеть.

Ничего. Одноэтажное здание местной полковой гауптвахты стояло молчаливое, светло-серое в сумерках, с блестящей мокрой крышей. Около него не было никакого движения.

Внезапно неподалеку, на взлетной площадке, ярко вспыхнули прожектора, высвечивая серебристую, словно живую, сетку дождя. Почти тотчас громко и надрывно взревели моторы, и Лешке даже удалось разглядеть, как завертелись лопасти винта вертолета.

Рев мотора становился все мощнее.

Слегка пригибаясь, Лешка отбежал еще за несколько проржавевших грузовиков и присел на подножку скособочившегося вездехода.

Он почувствовал в правом боку жар, что-то липкое потекло по телу. Попробовал приложить ладонь к ране, и его словно обожгло всего — от затылка до пяток.

«Но все-таки ранение касательное, — подумал он. — Только по костям ударило и шкуру ободрало. Однако и это достаточно опасно!..»

В следующий миг он не сумел отличить, что было вначале звук выстрела, мелькнувшая метрах в десяти тень человека или вспышка этого выстрела. Пуля тупо ткнулась во что-то деревянное около плеча Лешки. Бежать было некуда, преследователь находился рядом и наверняка видел Лешку.

Лешка тяжело свалился с подножки, на которой сидел, с хрипом простонал, издал горлом булькающий звук, потом глубоко, шумно вздохнул, жалобно заскулил и стих. Он лежал долго и терпеливо, понимал. Что преследователь его тоже нетороплив, педантичен и доделывает задуманное до конца.

Только минут через пять, бесконечно растянувшихся в сознании, из-за грузовика появилась перегнутая тень, сделала шаг и остановилась. Руки человека почти касались земли, в правой поблескивал пистолет.

Он очень медленно поднял пистолет, и Лешка сжался, явственно услышав, как щелкнул боек, — но выстрела не последовало. Осечка? Или кончились патроны? Но и у Лешки кончилось столь необходимое в такой ситуации терпение. Забыв про боль, он вскочил и бросился на врага молниеносным прыжком. Кологривов! Лешка вцепился руками в кривую, морщинистую шею, и сворачивал ее набок, выкручивал так, чтоб морда заняла место затылка — над лопатками спины.

Кологривов просипел что-то и продолжал махать пистолетом, но навести его на цель не мог. Потом отбросил оружие и просипел:

— Все, все, товарищ! Ты победил! Гитлер капут!

Лешка ударил своим лбом в лицо Кологривова, и у того лязгнули зубы.

— Беги, беги, — вдруг захихикал Кологривов. — Мы победили в Москве! Понял?

— Кто тебя нанял, гнида? — заорал Лешка. — Говори, кто? Охлопьев? Топорков? Ну, падаль, говори перед смертью!

— Я сам, сам тебя порешить хотел! Сам! Все ушли, а я тебя ждал! Враг ты мой. Ты же меня поймешь, я с ума чуть не сошел, когда дело жизни почти что рухнуло! Когда враги чуть не сокрушили мою идею. Давай разойдемся. Ты сейчас победил, а мое дело победило в столице родины. Каждый свое получил.

Лешка подобрал с земли пистолет. Слова Кологривова казались ему бредом сумасшедшего. Мужику чуть перевалило за пятьдесят, и заклиниться по-стариковски, будто любому пенсионеру, на идеях коммунизма для него было бы рановато.

— Снимай штаны, — тяжело сказал Лешка. — С голой жопой домой пойдешь.

— Ты что, товарищ?

— Не называй меня вашей мерзкой кличкой! Я вам не товарищ! — крикнул Лешка. — Снимай портки!

Он замахнулся на него пистолетом.

Кологривов торопливо сдернул штаны, а Лешка одним рывком содрал с него пиджак, сунул руку в карман. Он, по старой солдатской привычке, проверял, нет ли там еще оружия, вдруг — кинжал? Кастет? Но в руках его оказался пухлый бумажник.

— Возьми деньги, — с легкой дрожью в голосе, торопливо сказал Кологривов. — Возьми. А фотографии и все остальное оставь, господин хороший, сударь.

Всем остальным оказался партийный билет! Его-то Лешка и сунул в свой карман, а бумажник швырнул на землю под ноги Кологривову.

Тот упал и завыл по-волчьи.

— Отдай, отдай партбилет! Зачем он тебе?

— Кусайся теперь, гадюка, без ядовитых зубов, — насмешливо проговорил Лешка. — Не получишь ты своего амулета. И штанов не получишь. И пистолета.

Он чувствовал, что слабеет, эту дискуссию надо поскорей прекращать.

Рев вертолетов на взлетной площадке усиливался и зазвучал крещендо.

— Тогда лучше убей, убей меня! — закричал Кологривов и упал на землю ничком, белея голым задом в темноте. — Убей, я тебя прошу! Только прямо в сердце стреляй! Там есть патрон! Стреляй!

Лешка впервые в жизни услышал, как человек искренне и страшно просит смерти! Извивается на земле, плачет, вгрызается в грязь когтями и жаждет умереть. Из-за чего? Из-за потери своего кастового знака?!

— Живи, гад, — сказал Лешка. — Живи и трясись. Ты ведь теперь червяк, с твоей точки зрения.

Он отвернулся и пошел в сторону, где различалась стена забора. Он чувствовал, что с каждым шагом теряет силы. Когда стенания Кологривова были уже не слышны, он забросил чужие брюки в лужу, размахнулся и зашвырнул пистолет в темноту. Где-то далеко оружие звякнуло о железо.

Когда Лешка с трудом забрался на крышу ржавого бульдозера, он понял, что от боли, потери крови и судорог в ногах теряет разум. Забираться сюда ему было совершенно ни к чему.

Он оглянулся. На освещенной взлетной площадке вертолеты один за другим уходили в темное небо.

А к ним, к вертолетам, в огне прожекторов мчался, мерцал белой задницей Кологривов! А может, кто-то другой, вяло подумал Лешка, но кому же еще сейчас вздумается бежать без штанов к вертолетам?

Стоять на крыше бульдозера было попросту глупо. Но куда и зачем идти, Лешка не знал. Свихнулся ли коммунист без партбилета Кологривов — было неизвестно, но у него, Лешки, крыша уже поехала совершенно определенно.

Он опустился, как свалился, на землю и снова заставил себя призадуматься — куда держать путь?

Это зависело от того, куда сейчас полетят вертолеты, — на Москву или к месту своей дислокации. Зависело от состояния дел у стен далекого от Лешки Белого дома.

Но в любом случае, на какой бы курс ни ложились боевые вертолеты и что бы ни случилось у Белого дома, отсюда, с ремонтного двора военного городка, надо было уносить ноги.

Боль в боку разрасталась и неторопливо охватывала все тело.

Лешка прикинул, что его может хватить еще на час, быть может, чуть больше, в зависимости от того, с какой силой у него идет кровь. Хорошо бы сделать хоть самую примитивную, самую небрежную перевязку. Но поначалу — сбежать отсюда.

Он пошел между брошенной, проржавевшей техникой наудачу, но вскоре уперся в забор, опять же наудачу повернул влево и вскоре увидел перед собой ворота.

Ворота были чуть приоткрыты — узкая щель, которая могла оказаться ловушкой, но было уже все равно.

За воротами перед Лешкой расстилалось пустое поле, насколько он мог разглядеть в дождливом сумраке. Где-то чуть в стороне мигали огни. Неподвижные и скользящие. Рядом стелилась дорога и вдоль нее строения.

Спотыкаясь и скользя ногами по размытой тропе, Лешка добрел до двух домов у дороги.

В домах горел свет, автомобили проходили мимо безостановочно, а пешеходов не было видно — кого выгонишь наружу в такую непогоду!

Откуда-то неподалеку донесся гудок локомотива, и он казался Лешке единственным признаком жизни в этой грохочущей потоками воды пустыне.

Он забрался под навес, слегка освещенный светом из окна дома напротив.

Под навесом была свалена куча колотых дров, и Лешка сел на колоду. Он быстро скинул с себя куртку и рубашку, перегнулся, изо всех сил пытаясь разглядеть рану на боку, но видел лишь темное мокрое пятно. На ощупь рана казалась длинной, с рваными краями, которые жгло, едва Лешка касался их пальцами.

Он хотел уже порвать рубашку на лоскуты, но неожиданно заметил висевшее рядом на веревке белье — мокрое и белое в ночи. Он сорвал с веревки простыню и в несколько рывков надергал из нее лент.

Хоть в этом повезло, решил он, и с возможной плотностью, туго перетянул себя поперек тела. Потом оделся и почувствовал, что весь промок, что бок и спина горят огнем, а самого его начинает бить озноб.

В небе над его головой грохотали вертолеты, но это Лешку сейчас уже не интересовало.

На миг мелькнула мысль, что можно постучаться в дом и попросить помощи. Но тогда придется объяснять рану, да и мало ли кто там живет, кто и насколько напуган сегодняшней обстановкой.

Он обошел дом и вышел на дорогу.

Всего лишь двадцать минут назад, наполненная движением, она оказалась пуста. Ни слева, ни справа не было видно никаких автомобильных фар.

Но все равно следовало идти — неизвестно куда, но идти.

Он двинулся по дороге, все такой же пустой.

Через полчаса он споткнулся о рельсы и понял, что оказался на железнодорожном переезде. Это ничего не решало. Лешка даже не знал примерно, где находится. Они выехали от Москвы на восток, точнее, на юго-восток. И проехали километров триста, быть может, чуть больше…

Неожиданно он услышал негромкий и четкий перестук железных колес о рельсы.

И почти тотчас из дождя выплыл локомотив, прошел мимо, а за ним потянулись грузовые вагоны и платформы. Вагоны плыли очень медленно, словно приглашая вскочить и катиться в только им известном направлении, катиться куда угодно — везде будет лучше, чем здесь.

Лешка превозмог боль и подошел вплотную к двигающимся вагонам. Мимо пошли цистерны, и вскочить на площадку не удалось бы, хотя скорость была очень невысокой. Цистерны, пахнувшие даже в дождь, шли и шли, только в самом конце Лешка различил открытую платформу.

Он повернулся ей навстречу спиной, сделал для разгона несколько шагов, подпрыгнул, за что-то ухватился, подтянулся, перевалился и — оказался на дне низкой платформы с открытыми бортами.

Он лег на спину, и мысль о том, что каким-то чудом удалось остаться живым после этого трюка, пришла не сразу.

Он встал на колени и пригляделся. В конце платформы громадной бесформенной кучей был навален брезент, кое-как обвязанный тросом.

Он дополз до брезентовой кучи и залез под нее.

Внезапно состав начал набирать скорость.

Лешка сжался в комок, укутался в жесткий, как жесть, брезент и старался ни о чем не думать, а только сосредоточиться на полыхающей в боку боли, чтобы подавить ее, справиться с ней, во всяком случае, настолько, чтоб не терять сознание и не орать.

Порожний состав нес его сквозь дождливую ночь неизвестно куда.

Сознание медленно прояснялось из мути беспамятства. Поначалу стало холодно. Потом он услышал тишину — колеса больше не стучали по рельсам, не скрипела старая платформа. Поезд стоял на месте.

Слышались чьи-то голоса — спокойные и деловые.

Брезент тяжелой мокрой грудой давил на тело.

Надо было вылезти из-под него, встать и начать жить. Снова что-то делать, чего-то желать.

Лешка выполз из-под брезента.

Тусклое солнце светило с белесого неба.

Лешка плохо различал окружающие предметы — они расплывались и качались перед глазами. Наконец понял, что платформа стоит на станционных путях, посреди длинных шеренг пустых составов, а за вагонами и цистернами виднеются станционные строения, кто-то хрипло кричит в динамик, где-то лязгают буфера.

Лешка спрыгнул с платформы и едва не потерял сознание от острой боли, охватившей все тело. Но на ногах устоял и побрел вдоль состава.

Так можно было идти до бесконечности, и он сообразил, что следует двигаться поперек путей — для чего принялся нырять под вагоны, смутно сознавая, что любой из них может рвануть с места, когда ему захочется.

Через четверть часа он обнаружил, что стоит на платформе грузовой станции, что невдалеке по путям катится пассажирский поезд, и у него на борту белая таблица, по которой можно определить пункты отправки и назначения, но разглядеть надписи он не смог.

На платформе было безлюдно, лишь в самом конце ее женщина в желтом жилете махала метлой над грязным асфальтом.

Только когда Лешка дошагал до нее, то сообразил, что вид у него должен быть ужасен, и скорее всего эта железнодорожница сейчас кликнет милицию.

— Мамаша, — позвал он и поразился сиплому своему голосу.

Она повернулась, и удивление в ее глазах было лишь секундным железнодорожники ко всему, видать, привычны.

— Что, дорогуша? — весело спросила она. — Никак набрался вчера лишку?

— Было дело… Куда меня занесло?

— Да как куда?! Сортировочная горка депо города Орла!

— Орла? В городе Орел, значит?

— Именно в Орле, где ж еще, не в Париже? — и она засмеялась.

— Понятно. Спасибо, — ответил Лешка, хотя ему и было совершенно непонятно, почему, зачем и как он оказался в Орле. Проснулся бы в Париже, быть может, какое-то объяснение и нашлось. Но Орел?

Орел ассоциировался с настойчивой фразой: «Будешь у меня в Орле, найти просто. Я тебе и адреса не скажу. Ищи наш театр имени Ивана Сергеевича Тургенева. Его все знают. Найдешь театр, и прямо напротив его парадного входа — мои двери в мой дом. Войдешь, и квартира у меня, конечно же, номер тринадцать. Понял, как просто? Так и запомни, а то улицу и номера забудешь. Театр — дверь в двери».

Правильно, — вспомнил Лешка. Это говорил в Кабуле рядовой Кукуев Олег, с которым они трос суток без воды и жратвы держали наблюдение за какой-то тропой, по которой должен был кто-то пройти.

Неизвестно, через какое время он обнаружил себя стоящим на улице между кирпичными домами, невдалеке от неведомого ему парка. Мимо него изредка проходили люди, но никто, кажется, особого внимания на него не обращал, во всяком случае, не шарахались испуганно в сторону даже молодые женщины.

Старик в соломенной шляпе ковылял мимо, укоризненно взглянул ему в лицо, и тогда Лешка спросил:

— Простите… А где здесь Кукуев?

— Что? — без чрезмерного удивления спросил старик.

— Да… Нет. Где театр имени Тургенева?

— A-а. Прямо и налево, там будет площадь, увидите.

Он побрел в указанном направлении и вскоре наткнулся на здание, которое не могло быть ничем иным, кроме театра, но он два раза обошел его по кругу, прежде чем понял, где парадный подъезд. Напрямую от него пересек улицу, вошел в дом, поднялся на третий этаж и ткнулся в дверь, на который было написано белой краской «13».

Он нажал на звонок и, казалось, стоял бесконечно, пока из глубины квартиры не послышался веселый девичий голос: «Иду! Иду!», следом затем двери распахнулись, и юная девчонка глянула на него снизу вверх, заранее улыбаясь всем своим свежим круглым лицом.

— Ой, — сказала она.

Сиплым, разбойничьим голосом Лешка проговорил:

— Не бойтесь… Мне Кукуева Олега…

— Он… Он на работе… Ой! А вы — Ковригин, да? Алексей Ковригин?

— Да, — ответил Лешка.

— Тогда входите! Я сейчас Олежке на работу позвоню, и он тут же прибежит! Я вас с его слов узнала.

Лешка шагнул в прихожую, которая вертелась перед его глазами.

— Вы с дороги, да? Вы прямо в ванную идите, я сейчас позвоню…

Больше Лешка ничего не слышал и даже не почувствовал, как обмягшей тряпкой опустился на пол прямо в прихожей и ткнулся носом в лакированные туфли на тонком высоком каблуке.

Он очнулся, как ему показалось, ночью. На узком диване в маленькой комнатке. Он разом и четко вспомнил, что это квартира однополчанина Олега Кукуева в городе Орле, что лежит здесь он невесть сколько — может, несколько часов, а может, несколько месяцев — и за это время о чем-то говорил с Олегом, что-то даже обсуждал, а еще был человек в очках, от которого шла страшная боль в боку.

Но теперь бок не болел, а только ныл. Повязка на теле была тугой и теплой.

Через стенку послышались приглушенные голоса, и Лешка позвал:

— Олег!

Дверь в комнату сразу же распахнулась, и Кукуев — невысокий, жилистый, внимательный — тут же глянул ему в лицо озабоченно.

— Что, опять попить хочешь?

— Нет. Я напился.

— Хорошо. Давай температуру смерим. Это сейчас у тебя самое главное — температура. Остальное все в порядке.

— Что в порядке? — спросил Лешка и почувствовал, что улыбается.

— Да все! — засмеялся Кукуев и уверенно сунул ему градусник под мышку. — Ни о чем не волнуйся. Где ты рану в бок получил, никого не касается и никто не узнает. Врач — мой двоюродный брат, а меня тоже не интересует, ты меня знаешь. Вероника будет молчать, как могила. Все нормально, Леха. Лежи, отлеживайся.

— Да нет. Мне в Москву надо.

— А на кой тебе хрен туда торопиться? Ты нам не в тягость. На ноги встанешь, разгуляемся.

— Какое сегодня число?

— Нормальное число. Второе сентября девяносто первого года.

— Подожди, а Белый дом… Там как дела?

— Какой Белый дом, в Вашингтоне?.. А! Ты про московский Белый дом говоришь! Да кончились там все дела. Все то же, что и было.

— Подожди, там же бои были, Олег! Я же там был!

— Да? Случилась действительно небольшая заваруха, с нашим Афганом не сравнить. И на кой черт тебя туда занесло? У тебя же видеосалон, свой бизнес, ты сам писал. Так тебя там ранили?

— Около того.

— Тогда ты герой. В Москве по этому поводу всякие праздники были, концерт клевый, мы по телевизору смотрели.

— А у вас? — спросил Лешка.

— Что у нас?

— Ну, перемены-то есть? Кто победил? ГКЧП?

— Где этим старым дуракам победить, в тюрьме сидят. А перемены — какие у нас, к черту, перемены. В магазинах пустые полки как были, так и есть, жрать толком нечего, да все то же, Лешка, плюнь ты на это, ни хрена ничего не переменилось.

— Мне надо в Москву, — Лешка решительно сел, вынул градусник и подал его Олегу. — Мне надо.

Олег покосился на градусник, помолчал, потом тихо и серьезно сказал:

— Раз тебе надо, Леша, так надо. Я уговаривать не буду. У тебя, видать, свои дела, и не мне в них встревать, ты меня знаешь. Жалко, что не посидим, не поговорим, но коль надо, так надо.

— Не обижайся. Меня в Орел занесло…

— Боевым ураганом, понятно. Поезд твой поутру, к обеду будешь в Москве. Деньги тебе нужны?

— Немного, чтоб доехать. Я сразу вышлю.

— Пустое.

Время упущено — Лешка это понимал. Путч уже стал историей, сдан в архив. Виновники сидят за решеткой, над могилами павших поставлены кресты, герои увенчаны лаврами. Но, кроме путча, оставались связанные с ним дела и незавершенные планы. Изменилось ли что в реальной действительности или, как полагали в Орле, ни хрена не изменилось, но все хоть чуть-чуть должно было стать другим. И в этом изменившемся мире каждый займет свою иную социальную клетку, или нишу, или ступеньку, называйте как вам угодно. Общество, с точки зрения Лешки, все-таки должно было перетасоваться, как колода карт для сдачи на новый круг игры. И какой он картой является на данный момент — Лешка понятия не имел.

Двери видеосалона «Веселый экран» оказались заперты и, судя по всему, в них были врезаны новые замки. Оставалось только гадать, почему ни Алька, ни Вово не открыли заведения — ведь учебный год у школьников уже начался и самое время было снимать урожай с вернувшихся в город ребят. Оставалось только предположить, что и Алик, и Вово занимаются делами более возвышенными, ответственными, а потому, весьма вероятно, и более прибыльными. И где-то такое же новое, заслуженное и перспективное место ждет и его, Лешку.

Он пошел от дверей видеосалона.

Во дворе играли в домино. В прежнем составе и с тем же антуражем: бутылка с портвейном поблескивала под столом.

Две бабульки развешивали белье, а девчонки прыгали через веревочку.

Стремясь остаться незамеченным, Лешка проскочил к своему парадному и на миг остановился около блока почтовых ящиков, плотно набитых газетами.

Он услышал за спиной торопливые шаги на ступенях и обернулся.

Король двора, принц домино и бывший таксист Коля торопливо подскочил к нему, оглянулся и прошептал:

— Леха, советую тебе драть когти. Тебя тут разыскивают разные типы.

— Чего хотят. — улыбнулся Лешка. — Хорошего аль плохого?

Король Коля слегка потерялся от такого вопроса.

— Я так полагаю, что за хорошим не разыскивают.

— Это тебя, Колян, не разыскивают. Ладно, все равно спасибо.

Не скрывая сомнения на небритом лице, Коля вернулся к своему домино, а Лешка радостно побежал на свой этаж.

Так и должно быть! Его уже разыскивали новые и старые друзья, уже волновались, значит, он успел вовремя.

В квартире все было в порядке. В стремительном темпе переодеваясь, не обращая никакого внимания на боль в боку, Лешка лихорадочно думал, с чего начать, кому сделать первый телефонный звонок, и он должен был быть удачным, чтоб, по примете, и все остальные были счастливыми. Алика и Вово, коль скоро их нет на фирме, скорее всего дома нет. Кому позвонить в Белый дом и доложиться о прибытии, как положено, Лешка не знал, поскольку понятия не имел, какой телефон стоял у Большого майора, а уж где обитал подполковник Иванов, так вообще полная неизвестность. Санька Журавлев наверняка сидел на месте и скорее всего был в курсе всех дел, поскольку обычно в его руки стекалась вся информация как по делам фирмы, так и по личным вопросам Лешки.

Может быть, возбужденно подумал он, Алик Латынин догадался передать Журавлеву телефон Ланы (черт с ней, какая она там шпионка!), и тогда весь день будет наполнен делами яркими, славными и нежными.

Он сел к телефону и со второго захода соединился с Загорском.

Отец, едва услышал его голос, тут же застонал, чуть не заплакал, сказал, что он уже обошел почти все московские морги, обзвонил всех друзей и пропадать так, не подавая о себе никаких вестей — недостойно не то что интеллигентного человека, а просто порядочного.

— Извини, папа, — виновато сказал Лешка. — Просто в связи с известными тебе событиями мне пришлось отбыть в командировку.

— С какими такими событиями? — помолчав, удивленно спросил отец.

— Да у Белого дома, какими же еще!

— А-а-а, — протянул родитель. — А я то думал! Неужели эта чепуха тебя тоже коснулась? Определенные люди, определенные круги сцепились в борьбе за властишку, а ты-то, сын мой, тут при чем? Неужели тебе было приятно быть оружием в чьих-то руках — слепым и тупым?

— Я не был слепым и тупым, папа, — Лешку охватило легкое раздражение. — Я знал, что делал и во имя чего делал. И что мне требовалось, то и делал.

— Ладно. У меня яблони в этом году разродились совершенно феерически! Ты когда приедешь?

— Дня через три-четыре. Сейчас у меня будет сумасшедший дом, надо перестроить колонны наступающих войск и перегруппироваться, а потом я у твоих ног.

— Я не в восторге от твоей армейской терминологии, но пусть тебя осенит крыло удачи. По-моему, она по тебе затосковалась.

— В этом ты прав. Но она, то бишь удача, у меня в обеих руках!

На этом они простились, как всегда, не очень поняв друг друга.

Лешка нашел телефон Журавлева и набрал номер. Трубку подняли тотчас — видимо, Журавлев придремывал возле аппарата.

— М-м… Журавлев, с вашего позволения. Ассистент режиссера.

— А это Ковригин!

— Лешка?! Черт тебя дери, ты где?!

— Пока у себя дома.

— Так исчезай из дому! Все разговоры потом! Позвони мне из автомата, а еще лучше встречаемся в шесть где всегда. Ты горишь синим пламенем!

— Да брось ты, паникер! — захохотал Лешка. — Мы победили! Я — на белом коне, осталось только его оседлать! Где мои компаньоны, Алик и Вово?!

— Слушай внимательно, ты не на белом коне. Алик лежит в реанимации в состоянии комы, избит до полусмерти. Вово Раздорский исчез! Кроме прочего, умер прадедушка Алика, дедушка Саша. Положение несколько иное…

Лешка услышал звонок в дверь и прервал разговор.

— Подожди, не клади трубку, я дверь открою, соседка, наверное пришла.

Он положил трубку на диванную подушку и пошел к дверям.

На лестничной площадке стояли двое милиционеров и один — в штатском! Из-за их спин выглядывал Ильин.

— Ковригин? — спросил старший из милиционеров.

— Разрешите войти?

— А в чем дело?

— Вам придется поехать с нами, Алексей Дмитриевич. Но до этого в вашей квартире будет произведен обыск.

Тон был спокойный, деловой, говорили, как о делах обыденных, рутинных, давно решенных.

— Обыск? — ошалело пролепетал Лешка.

— Да. Небольшой обыск. Вот и ордер, если это вас волнует. Понятые тоже с нами.

Значит, Ильин явился в этой компании как понятой. Но всего двадцать минут назад он лупил костяшками домино по столу. Прыток бывший парторг и бывший слесарь!

Лешка отступал в комнату почему-то спиной, словно ожидал от посетителей удара в затылок. Но они были вежливы, неторопливы и даже тщательно вытерли ноги о половик.

Лешка слегка опомнился.

— Простите, но я не понимаю, в чем дело! Что я такого совершил?

Мужчина в штатском улыбнулся и сказал наставительно:

— Можно бы и не отвечать, но я вам сказу. Вам придется делать обратный ход, доказывать свое несовершение деяния. Проще говоря, доказать, что вы не убивали гражданина Авдюшко.

— А вы считаете, что я убил Авдюшко?!

— Да, гражданин Ковригин. И у нас для этого утверждения есть очень убедительные и трудноопровержимые факты.

У Лешки отнялся язык. Судорога дернула ему губы и скользнула куда-то за ухо, которое тоже задергалось. Он потерянно оглянулся, словно надеясь в каком-то углу найти помощь, и взгляд его упал на телефонную трубку, которая все так же лежала на диване.

Он мягко шагнул, подхватил трубку и быстро проговорил:

— Санька, я арестован. Мне инкриминируется убийство соседа — пропойцы Авдюшко. Провокатор, который на меня донес, скорее всего сам и убил, он стоит рядом, явился в качестве понятого. Это тоже пропойца по фамилии Ильин, тоже мой сосед. Сделай что-нибудь, но выдерни меня. У меня свидетели, я был в Белом доме, меня знают Большой майор и подполковник Иванов, и все, кто был там в первую ночь.

— Положите трубку, — без нажима сказал мужчина в штатском.

— Ты понял меня, Саня?!

— Все понял, все запомнил. Держись.

Лешка положил трубку и уселся на диван, разом почувствовав себя если не умиротворенным, то спокойным. Беситься было ни к чему, да и просто опасно. Пришел час новой борьбы, и для начала надо было хотя бы разобраться в правилах ее ведения — если эта борьба, конечно, имела какие-либо правила.

Весточку от сына Дмитрий Николаевич Ковригин получил только в декабре, когда землю уже покрывал мокрый и тяжелый снег. Он отлучился в магазин, отстоял сумасшедшую очередь, удалось купить не только пакет молока, но и дешевой колбасы, а когда вернулся и по привычке открыл почтовый ящик (только по привычке, газет он из экономии уже не выписывал), то обнаружил там самодельный, клееный конверт, на котором ничего не было написано.

Изношенное сердце Дмитрия Николаевича гулко ударило в горло, и он едва не задохнулся. Из последних сил поднялся на свой третий этаж, плотно закрыл за собой дверь и не раздеваясь сел на диван.

Руки у него тряслись, и вскрытие конверта потребовало массу усилий. Но — открыл. Письмо умещалось на одном листочке и было написано карандашом.

Дорогой отец!

Случилась неожиданная оказия, и я поспешно, а потому бессвязно, пишу тебе это письмо, хотя не знаю, получишь ли ты его, шансов на удачу в этом деле немного. Короче говоря, я нахожусь под следствием по делу об убийстве, которого не совершал, да и совершить не мог, хотя бы потому, что убитый мне ничего плохого не делал. Скандалили по-соседски, не больше того. Но все факты, а главное — показания нескольких свидетелей — против меня. Труп убитого нашли в задних комнатах нашей видеотеки. В период этого убийства я защищал демократию у стен Белого дома. Как смешно и больно мне писать сейчас эти слова! Дозащищался! Все прохиндеи сейчас на коне, у власти, а я сижу в тюрьме. Поганые рожи тех, с кем я стоял плечом к плечу, ты, наверное, каждый день теперь видишь по телевизору, но какое им дело до меня, да я до них и добраться не могу. Положение крайне тяжелое, высшую меру наказания мне дадут вряд ли, но получу, судя по всему, много. Тем не менее ведь когда-нибудь да вернусь, правда? Хорошо, что ты не выписался из московской квартиры, сохрани ее любыми путями. По всем делам советуйся с Александром Журавлевым, он знает все, а если б знал все до конца, то, быть может, вытащил бы меня отсюда. Все, дальше и больше писать не о чем, а то будет сплошное нытье, а что от него толку? Я проиграл, отец, проиграл тогда, когда победа была очень близка. А может быть, это мне только казалось, и победа была вообще не для меня, а я видел лишь мираж. Все равно. Самое страшное, что совершенно не знаю, как буду жить и чем буду жить, когда вернусь.

Не приходи на суд, мне будет больно тебя видеть, я тебя прошу. Не говори никому в Загорске о том, что со мной случилось — это не их дело, а на тебя будут смотреть косо.

Обнимаю. Алексей

Старик положил письмо на стол и вдруг почувствовал себя весело и уверенно. Сын жив. Он в беде, и, значит, надо бороться. Тусклая его жизнь, которая в последние годы упиралась в садово-огородный участок, вдруг перевернулась, в ней появилась цель. Он ни на секунду не сомневался, что его мальчик невиновен. Да, он убивал в Афганистане, да, он был далеко не ангел и не золото, но если написал — невиновен, значит, так оно и есть. Значит, надо было ходить и хлопотать… Паршивое, бабское слово — «хлопотать», но в данный момент оно нравилось Дмитрию Николаевичу. Хлопоты — это борьба. А борьба — смысл жизни.

В первых числах января 1992 года Саня Журавлев отпросился с работы пораньше и поехал в Измайлово, в районную прокуратуру. Со следователем, который вел дело А. Ковригина, Журавлев созванивался целую неделю, и всю неделю следователь был занят, так что Журавлеву пришлось внятно намекнуть, что звонят с Останкинского ТВ и делом Ковригина здесь интересуются. Это обстоятельство, как всегда, произвело впечатление, и время у следователя нашлось.

Звали его Петром Петровичем Зиновьевым, и по голосу Журавлев уже определил, что человек это немолодой, усталый, раздражительный и ироничный. Журавлев понимал, что следователь за свою жизнь наслушался таких ходоков, как он, чертов легион и что пронять его жалобами и бессмысленными уверениями в невиновности подследственного было невозможно. Да и не собирался Журавлев жаловаться. Журавлев собирался убеждать — ожесточенно и с фактами в руках. Фактов Журавлев набрал целую папку — 78 листов машинописного текста. Что бы он ни делал, он стремился делать это профессионально. Уже четыре месяца со дня ареста Лешки каждую свободную минуту он занимался расследованием убийства Авдюшко. Собирал данные по крохам, разными хитрыми путями искал и находил свидетелей. Самым противозаконным деянием его была организация телесъемки в районной милиции (якобы о ее буднях), во время которой он познакомился с дознавателями по делу Лешки, с экспертами и ненавязчиво, чтоб не возбуждать подозрений — кое о чем расспросил, кое-что узнал, а с одним из милиционеров (он задерживал Ковригина) даже умудрился выпить и потрепаться «за жизнь». В результате получились эти 78 страниц. Помочь Журавлеву никто не мог — Алик Латынин лежал в больнице. Избили его возле собственного дома, вечером, после того как, счастливый и восторженный, возвращался с праздничного концерта, посвященного победе у Белого дома. Кто избил, осталось невыясненным — конкуренты ли по музыке, или идеологические враги. Сам Алик придерживался последней версии и считал, что этим нападением на его особу «проклятые недобитые коммуняки» только доказали свою слабость. Вово Раздорский поначалу хотел восстановить работу видеотеки, но дело не пошло, и он занялся разработкой других вариантов быстрого обогащения, ка чем и потерял связь как с Аликом, так и с Журавлевым. Журавлеву и не нужна была чья-то помощь. Всю жизнь он привык делать свои дела в одиночку и не просить помощи.

На свидание со следователем он шел спокойно и уверенно. Потому что знал, кто убил несчастного грузчика Авдюшко. Знал имя убийцы и его адрес. Но называть это имя не хотел, поскольку считал это вне своей компетенции и прав. Ему надо было только доказать, что Алексей Ковригин — не убийца, а уж поиски конечной истины — это прерогатива следствия.

Он не завтракал, чтобы быть злее.

В районной прокуратуре он нашел кабинет следователя Зиновьева, вежливо постучался и вошел, поклявшись выйти из кабинета победителем.

Через полчаса Журавлеву удалось втянуть Зиновьева в свою систему рассуждений, и немолодой следователь похохатывал, даже подбадривал Журавлева, а что самое главное с точки зрения Журавлева — атмосфера в маленьком кабинетике (стол, кресло, стул, сейф — все!) создалась профессионально-деловая.

— Петр Петрович, ведь на дверном замке видеотеки есть следы попытки открыть его не ключом, а отмычкой?

— Ага, — благодушно кивнул Зиновьев. — Наша экспертиза установила такие следы. Кстати, и Ковригин утверждает, что первый раз открыл замок с трудом.

— Следовательно, Петр Петрович, мы можем определенно утверждать, что в студию кто-то пытался проникнуть, коли замок поврежден. Ни Ковригину, ни его компаньонам при наличии ключей калечить замок было ни к чему.

— Допустим, Александр Степанович, допустим, — то ли подбодрил, то ли насмешливо укорил Зиновьев.

— Значит, в то утро, девятнадцатого августа, Ковригин входил в студию не первым. О том же говорят двое мальчиков, которые видели, как он открывал видеотеку. Клинков и Поплавский.

— Интересно. Я нашел только одного. Рыжего такого, волосы, как огонь.

— Это Клинков Миша, я его тоже нашел. Но второй — Поплавский, внимательней, и он точно заметил, что Ковригин злился на то, что замок не открывается.

— Поздравляю коллега, вы меня переплюнули. Закажем чаю или кофе?

— М-м… Вы меня сбиваете с мысли, Петр Петрович. Чаю, но попозже. Я считаю, что, когда Ковригин вошел в видеотеку или студию, как они ее чаще называли, — труп Авдюшко уже был.

— Ковригин утверждает то же самое. И дела бы не возникло, если б он тотчас позвонил в милицию.

— Он рвался к Белому дому, Петр Петрович! Он рвался спасать демократию, если хотите.

— О-о-о-ох, — застонал Зиновьев. — Ну, и как он ее спас?

— Как видите. Но вы опять меня отвлекаете.

— Извините, Александр Степанович. Продолжайте, мне очень интересно.

— М-м, — задумался Журавлев. — Я хотел бы быть не интересен, а убедителен. Второй факт психологической непричастности Ковригина к убийству. Зачем ему было громить свою студию? Разбивать телевизоры и…

— Стоп, коллега! Вы передергиваете. Вы заставили меня согласиться, что Ковригин вошел в студию вторым. Я согласен. Но позвольте и мне предположить, что когда Ковригин вошел в студию, то увидел, как Авдюшко в пролетарском гневе на частную собственность громит имущество. И в гневе на этот подлый пролетарский процесс частник схватил стамеску и убил Авдюшко! А? И уж потом поехал защищать демократию, оставив труп на полу в подвале студии. А затем вернулся во второй раз и, заметая следы преступления, вытащил труп Авдюшко через заднюю дверь во двор и засунул его в мусорный бак.

— Вы, Петр Петрович, перескочили сразу через несколько ступеней моих рассуждений. Хорошо, я принимаю ваши правила. Но тогда остается необъяснимым, зачем Ковригин ломал двери своего кабинета? Зачем разбивал окошко и сам себе забрасывал слезоточивый газ? Следы того, как он выбирался из кабинета — есть. Замок разворочен. Окошко разбито и баллончик со слезоточивым газом фигурирует в ваших документах.

— Так, Александр Степанович. Я вас поздравляю. Каким-то явно криминальным способом вы проникли в тайны следствия. Да, все поименованные улики у нас есть, но вам-то это откуда известно, друг мой?

— М-м… Про то, как его закрыли в кабинете, Ковригин успел рассказать мне по телефону. И я просто предположил, что эти следы должны были остаться.

— Хорошо подготовили ответ, — одобрил следователь. — Едем дальше. У меня есть еще сорок минут свободного времени.

— Тогда я буду закругляться. Во всем деле фигурирует теневая фигура, я называю ее «мистер Икс». Мистер Икс пришел к видеотеке и скорее всего видел, как Авдюшко и Ильин пытались залезть внутрь. Ильин помог вскрыть замок, но потом, это версия, одумался, проснулась совесть, и ушел. Авдюшко залез внутрь и с прямотой разъяренного гегемона принялся громить видеотеку, поскольку за десять минут до этого Ковригин нанес ему оскорбление действием, а также отказал в выпивке, что есть факт очень высокого оскорбления, сами понимаете. Этот мистер Икс вошел за ним следом и застал Авдюшко в тот момент, когда тот ломал сейф. Тут может быть прокол в моих рассуждениях, я его потом объясню. Мистер Икс убивает Авдюшко, и тогда получается, что он сам взламывает кассу, сам готовит аппаратуру к вывозу, то есть занимается элементарным грабежом. Но! Ему что-то мешает. Мешает появившийся Ковригин. Мистер Икс прячется в глубине подвала, в чулане, выжидает, пока Ковригин уезжает в центр Москвы, и исчезает из подвала следом за ним. Этому мистеру Иксу надо появиться на глазах Ковригина и быть с ним рядом, чтобы обеспечить алиби.

— Простите, пенсионер Ильин сидел во дворе весь день…

— Ильин не убийца! Убийца узнал, что Ковригин снова едет домой, и это было для него опасно. Он понимал, что Ковригин на этот раз может сообщить о случившемся в милицию, а следы убийства не уничтожены, и они наведут следствие на него, убийцу. Он обогнал Ковригина, спрятал труп в коридоре, но Ковригин снова почти застиг его на месте преступления. И тогда он запер его в кабинете, забросил туда газовый баллончик, и пока Ковригин возился с баллончиком и дверью — были уже сумерки, — мистер Икс, он же убийца, вытащил труп Авдюшко через заднюю дверь подвала во двор и забросил тело в ближайший мусорный бак. Я провел эксперимент — эту операцию можно проделать незаметно. До бака от дверей двенадцать метров, и более того — баки с двух сторон прикрыты гаражами. Расчет был простой — путч, впереди ночь штурма, что случится с Ковригиным, неизвестно, а потом…

— Все ясно, дорогой мой. Мы мыслим примерно в одном направлении. Так кто убийца?

— Мистер Икс.

— Это не ответ.

— Другого я не знаю.

— Знаете… И будьте осторожней, я ведь могу быть серьезным.

— М-м… Петр Петрович, мне кажется, что вы тоже знаете имя настоящего убийцы Авдюшко.

— Допустим, но хочу услышать от вас. Вы влезли в следствие, применяли незаконные методы, так что завершайте вашу работу.

Журавлев тяжело вздохнул и сказал обреченно:

— Убийца Вово Раздорский. Утром он позвонил Алику Латынину, а тот отказался идти в свою смену открывать видеотеку, поскольку лично для него самым главным было устремиться в центр Москвы, чтобы сражаться с ГКЧП. Раздорский решил поработать вместо него сам. Он пришел, когда Авдюшко устраивал погром и вскрыл сейф. Быть может, сперва просто в гневе собственника, не желая того, Раздорский схватил стамеску и ударил ею в ухо Авдюшко. А потом, когда увидел открытый сейф с деньгами и долларами, а рядом труп, понял, что товарищи не заподозрят его в краже денег, их могли похитить, и он, по-моему, от повышенной жадности даже собирался вывезти оставленную аппаратуру. А еще ему надо было помелькать на глазах Ковригина и Алика Латынина, чтобы создать себе алиби. Отсюда все эти метания и путаница.

— Неплохо, Александр Степанович, совсем неплохо. Вы молоды, можете пойти на юридический, и, быть может, из вас получится выдающийся следователь. Во всяком случае, по моим подозрениям, России хорошие следователи в ближайшие годы очень и очень понадобятся. Но! Но! Венец следствия — это задержание и предание его суду. Как насчет этого?

— Никак.

— Вот и у меня никак. Где Владимир Раздорский?

— Не знаю. Честное слово.

— А я знаю. Владимир Раздорский второго октября прошлого года выехал в деловую поездку в Германию, откуда и не вернулся по сей день. И полагаю, что не вернется.

Журавлев помолчал, потом сказал задумчиво:

— Да… М-м… Не вернется. Жить за рубежом было его детской мечтой… А тут еще деньжат поднабрал, рубли обменял, доллары в кассе фирмы подгреб. Да, он, пожалуй, не вернется. У него там и родственники какие-то есть. Не вернется.

Следователь весело, но не скрывая иронии, улыбнулся.

— Так что, дорогой мой коллега, следствие закончили?

— Закончили. Пора выпускать безвинно пострадавшего на свободу.

— Это кого?

— Ковригина Алексея Дмитриевича.

— Выпустим. Годика через два.

— Это как? — опешил Журавлев.

Следователь глубоко и тяжело вздохнул.

— Дорогой коллега. Вместо того, чтобы тратить гигантские усилия на доказательства невиновности вашего друга, тратить время и, судя по всему, деньги, вы бы лучше побольше доверяли своим правоохранительным органам. Невиновность Ковригина была доказана достаточно быстро. Невиновность в этом деле. И если б вы вместо своей суеты попросту подошли и спросили, как идут дела, то вам бы ответили, что Ковригину Алексею Дмитриевичу давным-давно уже инкриминируется… демонстрация на ночных сеансах порнографической продукции, то есть видеофильмов аморального содержания. А это пока — уголовно наказуемое деяние. Вину свою Ковригин признал полностью, чистосердечно раскаялся, все взял на себя, заявил, что Латынин и Раздорский не знали, что ночами он показывал «порно». Отвечает один. Свидетелей этих видеосеансов мы набрали около сорока человек и можем набрать еще больше, но достаточно и того. На днях следствие заканчивается формально, так что дело будет передано в суд.

— Лихо, — еле выговорил Журавлев. — Зачем же вы слушали всю мою ерунду?

— Слушал, потому что это не ерунда. Гимнастика ума никогда не помешает. А потом, вы были столь настойчивы, что не хотелось вас обижать.

— Значит… Два года?

— Да. За эти видеотеки с порнухой решили взяться. Он попал, что называется, под кампанию. И героические действия в период путча его не спасают. Кстати, эти действия никто не может подтвердить. Мы работали в этом направлении, но впустую. Ни документов, ни свидетелей, и даже не доказано, что в дни августа он был у Белого дома. Да и несущественно это.

— Редко я чувствовал себя таким дураком… — вяло улыбнулся Журавлев.

— Ничего, — подбодрил следователь. — У вас еще вся жизнь впереди.

Журавлев простился со следователем и вышел на улицу. В душе он чувствовал полную опустошенность, словно бежал-бежал к поезду, а все равно опоздал, и второй будет очень не скоро. Вот и торчи на перроне балда-балдой, не зная, кого винить в своих неудачах.

Он почувствовал, что очень голоден, и поспешил домой, где после плотного ужина сообщил жене Зинаиде, что Лешка Ковригин сядет за убийство. Ему казалось, что сесть за такое страшное преступление все же лучше, чем за такую грязь, как порнобизнес.

В марте из Хабаровска дозвонился Алик Латынин — он гастролировал там в оркестре под крылом популярнейшей рок-звезды и ненавидел эту пошлую звезду всей своей романтической душой.

Почти через всю страну Журавлев прокричал ему в трубку, что Лешке на суде дали два года, и это еще хорошо. Алик с ним согласился — да, хорошо, что хотя бы так. Два года перетерпеть можно…

Они не учитывали того, что Лешке уже в лагерях сперва добавят срок за скверное поведение, но потом немного скостят за примерный труд.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЕЩЕ ОДИН РЫВОК…

Муж Ларисы никогда не возвращался с ночных дежурств раньше десяти утра, но Лешка покидал свою подругу около восьми, чтобы ненароком не нарваться на никому не нужные неприятности.

Он уже оделся и наклонился к кровати для прощального поцелуя, но Лариса остановила его движением руки и сказала:

— Подожди. Присядь на минутку. По-моему, нам надо на этом закончить наши отношения.

— Что так? — спросил он спокойно и присел на кровать.

— Отношения потеряли смысл и радость. В марте, когда ты вернулся из заключения злой, одинокий и разбитый, ты был в общем-то жалок и растерян. Тебе было некого любить и ты любил меня достаточно искренне. Я тоже была к тебе неравнодушна. Но теперь не март, а уже май. Ты стал другим, да и я уже по-иному смотрю на вещи. Нам стало скучно друг с другом, Леша, а я этого не люблю. Ты прочухался, ожил, да и то сказать, по большому счету, что тебе за дело до замужней бабы, к тому же старше тебя на добрых десять лет. Скажи мне «спасибо» и уходи. Совсем уходи.

Лешка посмотрел в ее спокойное лицо, потом, не вставая с кровати, окинул взглядом уютную чужую спальню, куда через несколько часов вернется ее законный хозяин, снова посмотрел в глубокие глаза женщины и сказал:

— Спасибо.

Он поднялся, подхватил ветровку и вышел из квартиры, мягко прикрыв за собой дверь.

Утро в Москве разгулялось свежее, радостное, с легким счастливым возбуждением, потому что до великого Праздника оставалось всего несколько дней, а готовились к нему чуть не несколько лет. Тут и там, в витринах, киосках и просто на стенках попадались цифровые сочетания «1945–1995» — пятьдесят лет Празднику Победы. И что бы сегодня ни творилось на Руси-матушке, к этому священному дню готовились все, как бы к нему ни относились.

Торопиться Лешке было решительно некуда — никакие дела и заботы его не отягчали, времени было сколько угодно, а настроение — прозрачное и бездумное, чего не замечалось уже долгое время. Из Замоскворечья, где он проснулся, он решил дойти до центра пешком, хотя и в центре ему нечего было делать. В кармане оставались последние десять долларов, подаренные Алькой, и всякая отечественная купюра, в которой Лешка еще плохо ориентировался — пока отсутствовал, жизнь фантастически вздорожала, и он никак не мог привыкнуть ни к новой шкале цен, ни к непонятной стоимости денег.

«Обменяю доллары и уеду к папаше, — решил он. — Девятого числа посидим с ним по-семейному, а десятого будем сажать картошку на его садово-огородном участке, говорят, что это самый удачный срок для посадок».

Он увидел, как на углу из грузовика выставили на тротуар ящики с пивом и бойкая молодуха уже начала выдавать бутылки в руки жаждущих с утра. Денег на бутылку наскреблось впритык, и он отошел с пивом чуть в сторонку, запрокинул голову и сделал первый освежающий и смачный глоток.

С удовольствием передохнул и оглянулся. Взгляд его задержался на темно-синем «БМВ», стоявшем неподалеку, и Лешка с привычной легкой завистью специалиста пригляделся к машине. Затем он увидел и владельца этого синего чуда — тот вышел из парадных дверей дома и, на ходу копаясь в карманах, шагал прямо к машине. В карманах он искал ключи, но при этом выронил на тротуар зажигалку и был настолько чем-то раздражен (даже что-то бурчал себе под нос), что не заметил этого.

— Эй! — окликнул его Лешка, стремясь привлечь внимание к потере.

Но мужчина не услышал или был погружен в свои неприятности, дошел до машины, вставил в замок ключи и распахнул дверцу.

— Начальник! — во все горло крикнул Лешка. — Зажигалку потерял!

Мужчина оглянулся, глянул на Лешку, потом — на свою зажигалку, отошел от машины и уже наклонился, когда за его спиной «БМВ» рвануло.

Рвануло с грохотом и пламенем из-под руля. Машина подпрыгнула, встала пружинисто на все четыре колеса и тут же загорелась.

Взрывной волной владельца машины вмазало в стенку, Лешка попятился со своей бутылкой в руках, а пирамида пивных ящиков развалилась. Где-то зазвенели вылетевшие из окон стекла, кто-то истошно закричал, но не по делу, как через пять секунд убедился Лешка. Никого всерьез не задело — эдакая везуха.

Только владелец машины лежал плашмя у стены, но не производил впечатления мертвого — это бы Лешка определил сразу.

Лешка крикнул на бегу: «Звоните в милицию!» — и в несколько прыжков подскочил к поверженному. Он знал, что этого не следует делать, но все-таки перевернул его на спину.

Мужчина открыл глаза и выругался. Потом сел на тротуаре, глянул на полыхающий костер, в который превратился его лимузин, и выразился помягче:

— Во, зараза! Горит, как костер для шашлыков!

Лицо пострадавшего на какой-то миг показалось Лешке знакомым, но напрягаться, чтобы вспомнить, он не стал, а сказал быстро:

— Ты, мужик, сиди пока спокойно. Ты можешь от шока не чувствовать боли, но можешь оказаться контужен.

— Заткнись, — поблагодарил его за совет пострадавший.

Толпа собралась в отдалении и не очень густая — опытные москвичи уже знали, что может дернуть и второй взрыв.

— Не повезло, сволочам, — сказал пострадавший. — Ну, я их достану.

Он взглянул на Лешку.

— Это ты мне насчет зажигалки крикнул?

— Да не до этого теперь. Сиди спокойно.

— Послушай-ка, а ведь мне твоя рожа знакома. Ты меня не вспоминаешь? Я Феоктистов Сергей Павлович.

Лешка засмеялся.

— Нет, Араб, я тебя не вспоминаю.

— Все! Я тебя тоже вспомнил. Видеотеку ты в Измайлове держал. Алексей, да? Мы с тобой еще ехали Белый дом защищать, — и тут же завыл со злостью: — Ты посмотри, какие гады! Перед праздником машину подорвали! Ничего святого нет у сволочей за душой!

На перекрестке мелькнули желтые милицейские «жигули», коротко вякнула сирена, и Араб сказал быстро и тихо:

— Слушай, выручай. У меня с собой пистолет незарегистрированный. Обыщут чего доброго, почти наверняка. Возьми пистолет, держи визитку и смывайся. Позвони вечером.

Наклонившись к нему, Лешка незаметно принял пистолет и засунул за пояс брюк.

— А если не позвоню?

— Так и черт с тобой. Отваливай, но не бегом. Еще увидимся.

Лешка выпрямился, легко запахнул ветровку и двинулся навстречу милиционерам, разглядывая визитку, зажатую в руках. Написано было, как сказано:

«Феоктистов Сергей Павлович. Президент банка ЛФД».

Что получалось, что бывший Араб прошел славный путь от мелкого вымогателя до президента банка? Можно было лишь завидовать.

Разгуливать по Москве с пистолетом за поясом, едва прикрытым легкой ветровкой, было неразумно, и Лешка отправился домой.

Когда он проходил сквозь турникет метро, то изо всех сил постарался сделать вид, что не обращает никакого внимания на скользящий, но внимательный взгляд милицейского сержанта, стоявшего около контролерши. Увидеть оружие сквозь ветровку сержант не мог, хотя у них взгляд наметанный. А может быть, подумал Лешка, в нем самом еще есть что-то от бывшего заключенного, еще сохранились какие-то признаки, которые различает опытный милицейский взгляд. Этому милицию и учат — присматриваться к подозрительным.

Во дворе родного дома по раннему часу еще никого не было, хотя погода была в самый раз для домино. Двор выглядел до изумления чистеньким — прибрали, обиходили к праздникам, как и всю Москву.

Едва Лешка вошел в свою квартиру, как тут же почувствовал, что в ней кто-то есть. Он покосился на милицейскую дубинку, висевшую, как всегда, на косяке двери, потом посмотрел на вешалку. Ожидал увидеть на ней старенький плащ отца, но плаща не было.

Лешка осторожно приоткрыл дверь в комнату. На диване спал Санька Журавлев. Спал, как биндюжник, не раздеваясь, удивительно, хоть туфли бы снял.

Лешка прошел на кухню, поставил чайник и, когда он закипел, заварил две чашки кофе — маленькую себе и большую, с четырьмя ложками сахара для Журавлева.

С кофе в руках вошел в комнату, а Журавлев уже сидел на диване, свесив ноги, и чесался. На Лешку он взглянул мутными глазами и долго думал над своими первыми утренними словами.

— Э-э… Да. С добрый утром.

— Привет, — сказал Лешка и подал ему кофе.

— Спасибо… Что это у тебя за пистолет торчит из порток?

— «Глок». Девять миллиметров.

— Настоящий?

— Более чем. Гангстерское оружие.

— Ага… Это… Это, надо понимать, ты подался в охранники?

— Нет. Вечером отдам. Я все еще безработный. Как ты у меня оказался?

— Как?.. Подожди, дай вспомню… Ага. У меня съемка была в Измайловском лесопарке. И, понимаешь, домой решил не ехать. Дите мое орет каждую ночь так, что стены трясутся. Восемь месяцев, и такая глотка! И что странно. Я — флегма. Зинка — тоже не вулканического темперамента. А этот уже в восемь месяцев агрессивный, наглый негодяй! Но, с другой стороны, «глок» — это очень серьезный пистолет и просто так он у тебя оказаться не мог. Ты мне мозги не пудришь?

— Не пудрю, не бойся. Мужик боялся обыска и передал мне с отдачей. Отдам за десять баксов.

— Э-э… Это хорошо. Я, видишь ли, о твоей жизни тут немного подумал.

Лешка терпеливо ждал, пока Журавлев отхлебнет кофе. Лешка любил, когда Журавлев думал о его жизни.

— Так вот, друг мой… Как тебе известно, в России сейчас идет активное накопление первоначального капитала. Те богатеи, русские богатеи, которые лет через двадцать-тридцать будут кидать золотые червонцы в Монте-Карло…

— Уже кидают. Отстал от жизни.

— Пока это шпана и бандиты. Умные люди сейчас работают втихую. Незаметно скупают заводы, нефтяные скважины, металлургические производства, энергетическую систему, и они, эти умные люди, — ездят в метро и ходят в джинсах. Шпана швыряется деньгами, но такая житуха фраера будет продолжаться недолго. Я полагаю, тебе над этим вопросом следует задуматься.

— А конкретнее?

Он снова хлебнул кофе и наконец проснулся.

— Я провел кое-какой анализ. Наиболее эффективно на сегодняшний день развиваются банки. Банки. Потом торговля. Отстает, но набирает мощь и всегда будет на коне пищевая промышленность…

Лешка с удовольствием вытащил из кармана визитку Феоктистова и сунул ее Журавлеву под нос.

— Банк ЛФД… Не слышал. Но все равно, ты делаешь успехи. Больше пока не буду думать о твоей жизни, все равно ты кончишь или креслом президента или виселицей, а мне со стороны приятно будет в любом случае. Ну, пора на работу. Поеду снимать еще оставшихся в живых ветеранов обороны Москвы.

— Побрейся! — заорал Лешка. — Ты же все-таки режиссер, командир, с людьми работаешь! Может быть, когда-нибудь премию Оскара получишь. И костюмчик бы сменил, ходишь в нем и спишь, просто бомж.

— М-м… Видишь ли, при твоем тщеславии не понять… Да. Дело в том, что в режиссеры меня вытолкнули какие-то совершенно потусторонние силы. Я не прилагал к этому никаких усилий и вовсе даже не хотел. Да и сейчас не хочу. Если образ русского человека составляют две ипостаси — Обломов и Хлестаков, то промежуток между ними и есть русский человек. Я же — крайнее проявление: Обломов. Как режиссер я ничего путного не сделаю. Трагедия моей творческой жизни заключается в том, что, не научившись еще работать, я уже великолепно обучился мастерству халтуры. Так что ничего славного на ниве телевизионного документального кино, точнее телевизионной журналистики, я не сделаю. Не ожидай, что твое имя высветится в будущем, озаренное лучами моей славы. Ночью тебе звонил Алик. У тебя бритва электрическая, надеюсь?

— Электрическая для лодырей. Иди в ванну.

Журавлев двинулся в ванну с таким видом, словно там его расстреляют. Лешка с чашкой кофе пошел за ним — могло статься, что Журавлев постоит перед зеркалом и вернется, не побрившись.

— Так что сказал Алик?

— Собирается заработать в праздники кучу деньжищ и купить автомобиль.

— А у него есть права? — засомневался Лешка. — Ведь после того, как его избили, у него с головушкой что-то не совсем в порядке.

— У него все в порядке с головушкой. Деформации личности нету. Иногда что-то забывает, иногда неадекватен в реакции на окружающее, но в целом он нормален, во всяком случае, с моей точки зрения.

— А кто его все-таки избил тогда? Так и не известно?

— Ну, вы оба были большими героями защиты демократии. Ты сел в тюрьму, а он лег на больничную койку. Когда ты выбыл из игры, он остался вовсе без контроля и со своими лабухами пел всякие частушки про людоеда Сталина да сифилитика Ленина, а для многих и еще очень многих россиян, Леша, имена эти остаются святыми и непорочными. И более того, я тебе скажу — сколько бы мы ни узнали сегодня грязи про наших вождей революции, какими бы они ни казались нам мерзопакостными, а такие они и есть, — в историю они уйдут в белых одеждах и золотых венках благодетелей и победителей. Через жалких пятьдесят-сто лет их окончательно отмоют от крови. Кого мы имеем в истории? — Великий Александр Македонский, Наполеон и прочая сволочь… Так вот насчет Алика. В живых он остался чудом. Но все равно скоро подохнет.

— Это еще почему?

— Э-э, — Журавлев наконец намылил лицо. — Он, видишь ли, пристрастился, по-моему, к наркотикам.

— На иглу сел? — дернулся Лешка.

— Не-ет. До этого пока не дошло. Покуривает «травку».

— Я ему морду набью. Наркота — всему конец.

— Набей, — согласился Журавлев, взял бритву, вздохнул обреченно и принялся бриться.

Лешка ушел на кухню, поставил чайник для второй порции кофе, уселся к столу и разобрал пистолет.

Оружие оказалось новым, в прекрасном состоянии, Лешке даже показалось, что сохранена заводская смазка. В обойме не хватало трех патронов, но сколько Лешка ни принюхивался, пороховой гарью ствол не отдавал.

Журавлев вышел из ванны, подтянул галстук и, слегка смущаясь, спросил:

— Мне, конечно, на такие вещи наплевать, но я действительно выгляжу грязнулей и неряшливым со стороны?

— Грязнулей ты не выглядишь. Но ты все время «мятый».

— Может… э-э… действительно новый костюм купить?

— В новом костюме ты через день будешь выглядеть, как в старом. Такой уж у тебя тип. Купи хорошие, дорогие немнущиеся брюки и дорогую кожаную куртку. Не бойся, на крутую шпану походить не будешь. У меня есть старенький тонкий свитер, наденешь еще кепочку и в таком виде будешь всегда аккуратен и благороден — а при своем стиле.

— Ты еще скажешь, чтоб я ботинки каждый день чистил?!

— Это я скажу, но не тебе, а Зинаиде. Она меня, один черт, всю жизнь ненавидит.

— Наверное, ты прав, — уныло сказал Журавлев. — Я часто наблюдаю сомнение и недоверие в глазах незнакомых людей, когда начинаю с ними работать. Все лицемеры, по внешнему виду судят. Ты это… M-м… Попробуй пристроиться к банку. Таким, как ты, опасно долго таскаться без дела.

— Не хочу я никуда пристраиваться!

— Ага. Комплекс вождя. Нежелание учитывать реальность, полное стремление подчинить ее себе. Коль скоро, Алексей Дмитриевич, вы на этом мало пообжигались, то действуйте и дальше в том же направлении.

Он выпил свою чашку кофе, пожаловался на работу, на жену, на крикливого ребенка, оплевал всю жизнь в целом и пошел к своей съемочной группе, которая ждала его у входа в Измайловский парк.

Лешка вытащил из шкафа парадный костюм (отец навязал ему этот подарок, едва он вернулся из заключения), почистил его и погладил и, хотя было еще рановато, позвонил по служебному телефону, указанному на визитке Феоктистова.

Трубку взяла секретарша, спросила Лешкину фамилию и через секунду соединила.

— Это ты? — бегло просил Феоктистов. — Без четверти четыре с паспортом приезжай ко мне.

Он назвал адрес и больше ничего объяснять не стал, но голос у него был уверенный, так что возражать смысла не имело. Лешка подумал, что под словом «паспорт» Феоктистов разумеет свое оружие, но, чтобы по-глупому не промахнуться, решил взять и документы.

Под указанным адресом оказался трехэтажный особняк в глубине двора неподалеку от Курского вокзала. Входная дверь была стальная, выкрашенная в черную краску. Около дверей, на тротуаре, стояло несколько машин и среди них специализированный автобус — в Москве считалось, что это броневики для перевозок ценностей.

Двери были открыты, но в небольшом холле топтался коренастый парень в камуфляжном костюме и с помповым ружьем в руках. Днем служба охраны не очень боялась нападения, и небрежный страж глянул на Лешку без настороженности. Лешка назвал себя, и страж сказал с уважением:

— Кабинет номер один.

До кабинета Лешка не дошел. Феоктистов быстро двигался к нему навстречу, был порывист и хмур, кивнул на ходу, приглашая за собой, и они зашли в пустой банкетный зал, где Феоктистов заговорил:

— За пять минут — все сведения о себе. Быстро. Когда родился, где учился, где служил, где сидел. Быстро, времени нет, а мне надо черт знает сколько решений принимать. Давай.

Лешка вытащил из-за брючного ремня пистолет, положил его на полированный стол, а затем в предложенном темпе выложил все, о чем спрашивали, и ответ получил неожиданный:

— Так. Все правильно, все совпадает с проверкой моего бюро информации. Ни в чем не соврал. Моя стерва постельная наблюдала из окошка, когда я шел к машине. Она все видела и считает, что ты мне спас жизнь. Косвенно, так сказать, когда вернул меня за зажигалкой. Я по этому поводу слюней распускать не намерен. Я сам людям жизнь спасал, и мне другие десять раз спасали. Но я фаталист. Нас снова столкнула судьба. Хочешь сейчас за два-три часа работы заработать пятьдесят баксов?

— Хочу, — ответил Лешка. — Пока меня не было в Москве, кажется, совсем про родные рубли забыли. Только на доллары все и мерят.

— Условия жизни создаем не мы и, к сожалению, как видишь, не Московский Кремль. Пистолет засунь обратно. Он тебе понадобится.

— Стоп, — негромко остановил его Лешка. — В каком смысле понадобится? Убивать я не буду ни за пятьдесят баксов, ни за пятьсот.

— В цене за убийство сговоримся, когда о том пойдет речь. Сейчас попросту будешь сопровождать нашего бухгалтера для передачи ценностей. У нас после этого взрыва напряженка с охраной. Честно сказать, сволочье струсило и разбежалось. Я еще с ними разберусь! Такие башли получали целый год, а как дернуло, так в кусты! Короче — бухгалтер с чемоданом, ты при нем, оба в броневик, едете в Свиблово, сдаете чемодан, получаете другой и возвращаетесь. Никакого риска, если б не сегодняшнее утреннее приключение, что слегка настораживает. Свел же черт работать с трусами! Шофер броневика — при руле без оружия. Бухгалтер при чемодане, ты при пистолете.

— Шофер охраны не несет? — в том же повышенном темпе спросил Лешка.

— Нет. Тоже трус.

— Тогда — отбой предлагаемой схеме!

— Тоже в штаны наклал?! Да я же пятьдесят, сто баксов плачу! Три часа трудов! Пошел в зад отсюда!

— Я сказал «отбой схеме»! — в полный голос заорал Лешка. — Если на твою контору пошла охота, то и броневик, и бухгалтер примелькались! Если перевозить что-то на броневике, то к нему нужна настоящая охрана, человека три с автоматами. Броневик есть броневик, и на него нападают организованной группой. Я поеду с твоим бухгалтером просто на такси, на любом извозчике, понял?

Феоктистов слегка опешил.

— Не ори на босса. Ты знаешь, что в чемодане и сколько?

— Знать не хочу! Сто баксов для меня капитал. Простая отечественная машина, водитель, бухгалтер с чемоданом и я. Только набей магазин пистолета до упора, там патронов не хватает.

И жил, и думал бывший Араб, а ныне президент банка Феоктистов, быстро. Он взял пистолет со стола, коротко бросил: «Жди здесь» — и вышел. Лешка сел в кресло, взял со столика рекламную газету. Бешеный разговор с Феоктистовым, внезапность событий немного взвинтили его, и он чувствовал лихорадочную злость, отдающую сильными толчками сердца. Он заставил себя вчитаться в газету. Она была раскрыта на странице всяких банковских услуг и предложений, и лишь через минуту смысл объявлений стал до него доходить. Еще через минуту он был спокоен. Еще через три минуты вернулся Феоктистов и подал ему пистолет, вложенный в наплечную кобуру.

— Надень под пиджак. Твоя схема принята. Рискнем. В твоем предложении есть смысл, а что касается того, чтоб ты меня нагрел…

— Сомнения в моей порядочности будут стоить тебе еще пяти-десяти баксов, — поражаясь собственному нахальству, прервал его Лешка.

— Ты прав, я начал пускать слюни. Возвращайся, сто пятьдесят баксов тебя ждут.

Через десять минут Лешка выехал на Садовое кольцо на старых и немытых «жигулях». Мальчишка-водитель был сосредоточен до мрачности и время от времени косился на Лешку, но ни о чем не спрашивал.

На заднем сиденье сжался в комок пожилой человек с объемистым кейсом в руках. Когда он стал прикуривать, то чиркал зажигалкой раз сорок, пока добился пламени. Судорожно выпустил дым из ноздрей и сказал неуверенно:

— Нервы в последнее время… Все-таки на бронированной машине было бы лучше.

По Садовому кольцу они проехали с трудом — движение было сумасшедшим.

— Выскакивай на проспект Мира, а там до Кольцевой дороги и по ней на Свиблово, — сухо приказал Лешка водителю.

Тот глянул удивленно:

— Мы так не ездим.

— А я так езжу! Крути баранку!

Парень хрюкнул и послушался.

Дорога до Свиблова заняла чуть более часа, и, когда вкатились в район однообразных серо-бетонных домов, водитель спросил вызывающе:

— А теперь как ехать, начальник?

— По адресу. Но самым коротким путем.

Парень хмыкнул, но уверенно повел машину по улице.

Потом остановил ее с задов большого универмага и сказал:

— Все. Прибыли.

Владелец чемодана спросил нерешительно:

— А вы меня к дверям не проводите?

Лешка не стал ругаться. Он просто вышел из машины. Объяснять перепуганному старику, что вот этот-то отрезок от машины до дверей офиса и есть самый уязвимый с точки зрения нападения и его надо пройти, не привлекая внимания, Лешка не стал.

Он захлопнул дверцу машины, выпрямился и быстро огляделся. Обстановка ничем не грозила. Место было открытое, в воротах магазина, метрах в пятидесяти от Лешки, двое грузчиков кидали в фургон пустые ящики.

— Идемте, — Лешка открыл бухгалтеру дверцу.

Бухгалтер (если он был бухгалтером) вышел из машины, прижал кейс к животу обеими руками (чтоб всем было видно и понятно, как там много ценностей) и мелкой трусцой устремился к узким дверям в магазине. Лешка прошел за ним.

Бухгалтер добежал до дверей, протянул руку к звонку, но двери распахнулись без сигнала — прибывших ждали и разглядели через смотровой глазок.

Бухгалтер скользнул в приоткрывшуюся щель, а Лешка остался снаружи.

Водитель закурил и выключил мотор, за что Лешке захотелось тут же дать ему по морде — бензин экономит, а на собственную жизнь наплевать.

Бухгалтер вернулся через двадцать минут, вместо кейса в руках у него была толстая папка с бумагами. На лице светилось такое счастливое облегчение, что Лешка улыбнулся ему в ответ — ясно было, что самый опасный участок дистанции пройден благополучно.

Они сели в машину, и Лешка равнодушно сказал, что обратно ехать можно любым маршрутом.

Без приключений они вернулись к особняку, и, едва вошли в вестибюль, как охранник тут же Лешке сказал:

— Алексей Дмитриевич, пройдите в зал заседаний. Вас туда просили сразу.

Бухгалтер шмыгнул мимо, а Лешка поначалу причесался у высокого зеркала и пошел в зал.

Он открыл дверь и на миг приостановился.

Вдоль длинного стола сидело с дюжину человек, все мужчины, самый молодой из них походил на студента, но двое-трое уже были убелены сединами мудрости. Во главе стола — Феоктистов. Бухгалтер (уже успел добежать до босса!) что-то шептал ему на ухо, пританцовывая от радости.

Сам зал для заседаний являл собой образцовый, рекламный пример процветающего офиса — дерево, кожа, модные жалюзи от солнца, хрустальные пепельницы.

Феоктистов приподнялся.

— Прерываем ход заседания, господа, как я вас и предупреждал. Алексей Дмитриевич, садитесь в это кресло.

Лешка сел и осмотрелся. Несколько человек с любопытством воззрились на него, большинство осталось равнодушно. Двое не оторвались от экрана компьютера, по клавиатуре которого щелкала пальчиками юная девчонка (одна все-таки была, а то уж совсем как-то неприлично!).

— Господа! — Феоктистов встал. — В связи с появлением Алексея Дмитриевича мы возвращаемся к утреннему событию. Вы уже все знаете, что мою машину взорвали, но, к радости ли вашей или сожалению, я снова остался жив. В известной степени благодаря Алексею Дмитриевичу. Кто устроил эту диверсию, мы или знаем или подозреваем достаточно точно, и об этом разговор особый. Более серьезный вопрос заключается в том, что наша служба безопасности проявила себя с самой похабной, бездарной и трусливой стороны. Не буду говорить долго, господа, о комплексе мер, которые будут приняты. Разрешите представить вам нового руководителя нашей службы безопасности — Ковригина Алексея Дмитриевича. Алексей Дмитриевич, встаньте, пожалуйста, чтобы вас разглядели и запомнили. Условия работы мы обговорим с вами в рабочем порядке, вы будете ими довольны. Условия нашего общения свободные, с одной оговоркой: говорите, что хотите и как хотите, только никаких «Вася, Ваня», мы называем друг друга по имени-отчеству. Потом вы будете знать всех. У вас есть что сказать по существу вопроса, то есть, быть может, какие-то предварительные личные условия?

Лешке показалось, что он проснулся в театре посреди спектакля, начало которого пропустил. И о чем, собственно говоря, сам спектакль он тоже не очень-то понимает. Вчерашний рэкетир Араб сегодня заправляет дюжиной солидных людей, в шикарном зале заседаний, в отдельном особняке, а тут тебе еще компьютеры, хрустальные стаканы на столе, ваза со льдом и бутылки с виски. Театр или кино, как вам будет угодно. Как удачно, что он надел новый костюм и не поленился повязать галстук! P-раз, и с ходу влетел в мир мечты и надежды.

Он встал и сказал, стараясь быть уверенным:

— По имени-отчеству я еще никого не знаю, но сейчас это не имеет значения. Предлагаемую работу я освою в кратчайшие сроки, тем более что кое-какой опыт имею. Условие у меня одно. Фирма отправляет меня за свой счет на вечернее обучение банковскому делу. Я видел в газете объявления. Я отработаю в безопасности банка нужный срок, но… в общем…

— Условие принято! — гаркнул Феоктистов. — Ваше условие, Алексей Дмитриевич, нас безумно радует! Вот какие люди, господа, должны приходить на фирму! За пазухой пистолет, только что вернулся из боя, а думает о перспективе, о процветании фирмы и будущих кадрах! Садитесь, Алексей Дмитриевич, прислушивайтесь и начинайте вникать в дела!

Лешка послушно сел и столь же послушно попытался вникнуть в смысл начавшихся разговоров, но это оказалось безнадежным делом. Ни терминов, ни сленга, на котором изъяснялись эти люди, Лешка наглухо не понимал. Тогда он переключился на размышления о своей новой должности и решил, что завтра же найдет какой-нибудь учебный центр по подготовке охранников (он знал, что их видимо-невидимо по всей Москве), заплатит деньги и хотя бы пройдет там общий инструктаж по организации безопасности банка и банкиров. В конце концов, пришел он к утешительному выводу, банк в современной Москве, да и любая фирма — это нечто вроде одинокой сторожевой заставы в горах, где вокруг враждебная территория, в кустах и скалах прячутся душманы, а нападения можно ожидать каждую секунду, с любой стороны.

— Приблизительно так, — одобрил эту мысль Феоктистов, когда через полтора часа они остались в зале одни.

— Приблизительно так, только учти и еще одну сложность, Алексей Дмитриевич. Нападения можно ожидать не только с любой стороны, но и изнутри! На заставе все свои, а что касается банка, то я не очень уверен в том, что это так. Здесь могут прятаться и ставленники конкурентов, и разведчики рэкетиров, и прочая шваль. Так что к внутренним кадрам тебе тоже придется присмотреться, как это ни грустно. Подчиняешься ты только мне. Рабочий день ненормирован, приходи, уходи, когда хочешь. Автомобильные права у тебя есть?

— Вожу что угодно, вплоть до танка, но прав нет.

— Это мы тебе за два дня купим, лишь бы водить умел. Теперь насчет жалованья…

Зарплату Лешке оговорили за минуту — если жить экономно, то через полгодика можно было задуматься о том, чтобы купить автомобильчик. Не «мерседес», понятно, но жестянку на четырех колесах, чтоб двигалась.

— Личного телохранителя вам подыскать, Сергей Павлович? — уже официальным тоном спросил Лешка.

— Зряшное дело, с моей точки зрения, Алексей Дмитриевич. В рискованных и подозрительных ситуациях я буду приглашать вас с собой. А так — погибших моих знакомых банкиров охраняло по десять человек, и никакого толку. Главная охрана — не допускать самой по себе такой системы, которая переходит в сферу уголовщины и этих разборок. Этим уж я займусь сам. С вашей помощью, разумеется. Я хочу, чтоб вы поняли — времена рэкета и подпольного бизнеса для меня миновали. У нас легальный, официальный банк, и никаким криминалом мы не занимаемся. Случившееся поутру — это отрыжки старого, отрыжки, как ни странно, коммунистического режима. Девиз моего банка, Алексей Дмитриевич, я позаимствовал из идей великого американского президента Джона Фицджералда Кеннеди: «Твоя фирма — твое отечество. Не ищи другого. Будет процветать фирма, будешь процветать и ты». Ясно?

— Вполне. Все — для блага фирмы.

— Вот именно. Идите домой. Да! Этот костюм, Алексей Дмитриевич, как я понимаю, ваш парадный, выходной, так?

— Ага. Я его, как говорится, только на Пасху надеваю.

— Очень хорошо. Ходите в нем каждый день. Я борюсь за стиль фирмы. Мы вам прикупим другой парадный костюм, к Празднику Дня Победы будете в обновке. Прошу получить сто пятьдесят баксов за сегодняшнюю работу. Бухгалтер Семен Семенович был в полном восторге от ваших действий, а уж поверьте, он на своем веку всякой охраны перевидел. Прощаемся на сегодня, или будут вопросы?

Лешка помолчал, пошелестел между пальцами бумажками долларов и спросил негромко:

— Послушай, Араб… Почему ты мне так сразу поверил? Почему рискуешь поставить меня на охрану фирмы? Ты ведь меня совсем не знаешь?

Феоктистов ответил сразу, не думая:

— Потому что, во-первых, ты был прям и честен, когда я у тебя вымогал деньги путем рэкета. А во-вторых, хотя это и главное, я хорошо помню, как ты перся получать пулю в лоб к Белому дому в августе девяносто первого. Этого для меня достаточно. До завтра, Алексей Дмитриевич.

С хрустящими долларами в кармане и пением ангелов в душе Лешка вернулся домой. По дороге был большой соблазн купить здоровенную бутыль дорогой, высококачественной импортной алкогольной отравы (в любом киоске у метро выбор, как в Париже!) и отметить свершившееся событие при благородном антураже. Еще купить икры, ананас и какой-нибудь вовсе пижонской ерундовины, лишь бы было побольше идиотизма. Но к такому празднику сердца требовались друзья и обязательно дама этого сердца, иначе получался «надер в одиночку». Поэтому он ограничился бутылкой «Киндзмараули» (говорят, любимое вино Сталина), пачкой пельменей и килограммом яблок. Надираться было нельзя даже с большой радости — завтра следовало принимать дела, суть которых он знал весьма приблизительно, но надеялся постичь быстро.

Пир в одиночку тем не менее удался на славу. Бутылки тонкого и благородного вина, конечно, оказалось мало, но в холодильнике обнаружилась початая бутылка отечественной водки, а в компании со старым телевизором, который давал волнистое, рябое изображение и вовсе не хотел разговаривать, вечер прошел совсем неплохо.

В полночь из Санкт-Петербурга позвонил Алик и радостно прокричал:

— Старик, я начал петь, ты представляешь?

— Как это петь? — спросил Лешка.

— Да так! У микрофона! Пел вечер, и все девочки мне готовы были ноги целовать!

— А труба? А гитара?

— Армстронг тоже играл на трубе и пел! Ладно, как твои-то дела? Говори в телефон сколько хочешь, хоть до утра! Фирма оплачивает нам телефонные разговоры! На праздники будем играть на Дворцовой площади, представляешь?

— Уймись и слушай внимательно, — строго сказал Лешка. — Во-первых, после праздников у нас с тобой будет серьезный разговор с мордобоем, это я тебе обещаю.

— Что, Журавель уже настучал? Это же чепуха, баловство, Лешка! Говори, что тебя еще заботит?

— Хорошо. Ты помнишь, когда мы с тобой были у Белого дома, в августе…

— Ой, Лешка! Жалко, что тебя в октябре девяносто третьего у Белого дома не было! Вот уж было побоище, так побоище! Стрельба из всех видов оружия, вплоть до танков! Вот где бы ты пригодился? А Журавель, конечно, и на этот раз дома спал!

— Ты дашь мне сказать?

— Молчу, молчу.

— Так вот, в те дни, в августе, с нами была одна девушка, ты ее помнишь?

— Светлана? Лана? Конечно, помню. Мне, Лешка, память сейчас иногда отказывает, но такие вещи я помню!

— Хорошо. Она тебе не оставляла своего телефона или адреса? Что-нибудь?

— Что-то, кажется, было, сразу не скажу. Ты посиди у телефона, я сейчас стопарик дерну и вспомню.

— Подожди стопарик! — крикнул Лешка, но Алик уже бросил трубку. Слышно было, как кто-то весело призывал выпить за прекрасных женщин, звучала музыка — в Санкт-Петербурге явно не скучали в преддверии праздника.

— Леха?! — снова закричал Алька. — Я дернул за твое здоровье и чтоб у тебя все было хорошо! А по делу, значит, так. По-моему, мне кажется, она давала мне свою визитную карточку. Что там было написано, я совершенно не помню…

— Ну, ладно, не помнишь, не надо.

— Да подожди ты! Ты сходи ко мне домой и скажи маме или сестре, чтоб они нашли мой джинсовый старый костюмчик, он должен висеть у меня в шкафу. И там в кармане визитка должна лежать.

— Что ты мелешь? Четыре года прошло, больше.

— Леша, меня в этом костюмчике избили, и я его больше не надевал. Избили около дома, костюмчик с меня родные сняли, на нем крови почему-то не было, и они его повесили в шкаф. Но я его с тех времен не носил. Очень может быть, что эта визитка там так и лежит! А что, ты эту Лану так до сих пор и не забыл?

— Да, — ответил он. — Помню.

Он не сказал восторженному Алику, что не забывал ее эти годы почти ни на день. И не только потому, что она ушла с его автоматом Калашникова в сумке — на автомат наплевать. Он помнил ее потому, что помнил — и все тут.

— Леха, может быть, после праздника мы еще завернем в Таллинн, есть возможность поиграть и там, но ты же знаешь, какие у нас отношения с эстонцами-чухонцами! В любом случае в конце месяца я вернусь в столицу при больших башлях, и ох, как мы втроем гульнем! Все, Лешка, прощаюсь, моя петербургская королева пришла. Гуд бай!

Связь оборвалась.

Алик продолжал жить своей возвышенной, неестественной жизнью музыканта, с гастролями (в каждом городе своя королева), с деньгами, быстро приходящими и еще быстрее улетающими, бессонными ночами, репетициями, а теперь еще и с наркотиками. Алик страдал от того, что их друг-компаньон Вово Раздорский не подавал о себе никаких вестей из-за границы. От него скрыли, что именно Вово и разрушил в свое время фирму, именно из-за него и сел в лагеря Лешка. Да что теперь вспоминать — будем скакать дальше.

Лешка глянул на часы и засомневался. Он знал, что Маришка — сестра Алика, полуночница, читает взапой, до утра, но звонить было все-таки неудобно. Потом он вспомнил, что она и спит с телефоном около уха, а родители в другой комнате обходятся вообще без телефона.

Маришка сняла трубку с первого сигнала и ясным голосом спросила:

— И кто же это еще не спит?

— Да Ковригин это, Мариша. Алик звонил только что, передавал тебе большой привет.

— Ты, Лешенька, рассказываешь сказки. Но спасибо. Что тебе надо, если по-честному?

— Ты умница. Дело вот какое, поищи, пожалуйста, в шкафу старый джинсовый костюмчик Алика. В одном из карманов должна быть визитка, вот что на ней написано, мне и надо.

— Это синенький, в котором его побили?

— Во-во!

Он терпеливо ждал и вслушивался, как в телефонной трубке шумело, словно где-то пуржилась вьюга, звучали отдаленные голоса и были слышны шаги Маришки.

Наконец она взяла трубку.

— Алеша? Никакой визитки в карманах нет.

— Жаль, — огорчился Лешка. — Ну, извини.

— Подожди, визитки нет, но есть записка с телефоном, адресом и женским именем.

— Каким? — напряженно спросил Лешка.

— Светлана Доманова.

— Диктуй все, что там написано! — крикнул он.

Через минуту счастливая картина жизни, в которой пребывал Лешка весь этот день, приобрела последний, завершающий штрих. Ему не терпелось тут же позвонить по указанному телефону, но он сдержался — мало ли кто мог поднять трубку, мало ли какие изменения могли произойти в жизни красивой молодой женщины за такой чудовищный для нее срок — почти четыре года. Что бы там ни случилось, но Лешка совершенно не собирался доставлять ей неприятностей.

Он вернул недопитую бутылку в холодильник (похвалив себя за беспримерную силу воли), постелил постель на родном продавленном диване, разделся и улегся под одеяло, хотя понимал, что от возбуждения сразу не заснет. По старой привычке можно было считать верблюдов, шагающих по пустыне, но он взял газету рекламных объявлений и принялся ее просматривать. За время своего возвращения в Москву он уже понял, что эти рекламные газеты, если читать их с умом и понимать скрытый смысл объявлений, являют собой настоящее лицо города и даже смысл его внутренней жизни. Газета кричала от нищеты, пыжилась от пошлой роскоши, просила, требовала, намекала на гадости, почти в каждом частном объявлении можно было угадать судьбу горькую или завидно роскошную. Он наткнулся на разворот, озаглавленный «ОХРАНА И ЗАЩИТА», и почти сразу обнаружил объявление о том, что некий Центр подготовки телохранителей, кроме обучения оных, представляет целый ряд услуг по охране офисов, фирм и частных жилищ.

Центр по подготовке охраны работал в громадном гулком подвале в стенах спортивного комплекса в Кунцеве.

На торцевой стене подвала висели ярко освещенные поясные мишени и с дюжину парней в комбинезонах выполняли упражнения в комплексной стрельбе — первая позиция из положения лежа, вторая — с колена, третья уже метров с десяти — стоя. Работали с пистолетами Марголина, и почти у каждого из курсантов оружие заедало — то ли было старым и изношенным, то ли патроны ни к черту.

Лешка сидел у маленького столика напротив молодого плотного, очень коротко стриженного мужика, и тот толковал ему под хлопки пистолетных выстрелов:

— Если к вам придут со своими услугами бывшие работники охраны КГБ, МВД или других бывших советских структур, то от восторга не визжите и особенно им не доверяйте. Они скажут, что высокое кремлевское начальство охраняли, членов Политбюро и тому подобное. Все это так, но охранники они очень плохие и настоящего дела не знают.

— Что-то я не понимаю.

— И понимать нечего. Они работали в системе, когда на них трудилась вся армия, милиция и еще черт-те кто, в очень узком секторе возможной опасности. Охрана каждого объекта, будь это ВИП, то есть Особо Важная Персона, как это у нас называется, либо охрана жилища, и в каждом случае объект перекрывался несколькими службами. Тут тебе и Лубянка, и Петровка, и прочие бессчетные количества служб. Я вам передаю ксерокопию, перевод с французского. Вот это — основы настоящей охраны, особенно если дело касается частных фирм, предприятия, ну, и охрана их владельцев, то бишь тот же ВИП — особо важная персона для данной фирмы.

Он поучал Лешку еще около часа, потом по вполне божеским ценам продал ему ксерокопии всей литературы. В стрельбе объявили перерыв, и Лешка простился с инструктором. Но уходить не торопился.

Он прошел по коридорчику к выходу и заглянул в двери соседнего с тиром зала.

Двое парней лет по двадцать пять отрабатывали приемы рукопашного боя прямо на цементном полу. Один из них работал в привычной для Лешки агрессивной и грубой манере каратиста, а второй был пластичен, расслаблен, почти ленив, пошатывался, колебался в каждом движении, словно пьяный. Каратист нападал, но у него ничего не получалось. Он все время словно «проваливался», не мог достать своего противника, а тот мягкими движениями опрокидывал его на пол. Обоих Лешка приметил еще в тире во время отстрела упражнений. Судя по всему, они были лидерами группы.

Когда они приостановили схватку, Лешка спросил:

— Мужики, вы в каком стиле работает?

— Каждый в своем, — ответил каратист. — У него корейский, так называемый стиль «пьяного». А что?

Лешка оглянулся. В зальчике никого не было.

— Вы когда кончаете курсы?

— Через неделю экзамен и получаем сертификат.

— Хорошо, мне на сертификат наплевать. Я могу дать вам работу хоть завтра. О цене сговоримся. Запишите телефон, звоните, приходите. Как ваши фамилии?

— Строев…

— Шептунов…

Лешка вышел из Центра подготовки охраны очень довольный собой. Руководители Центра собирались через неделю торговать своими учениками, и цену за голову заломили бы немалую. Эти деньги куда как эффективней можно было дать непосредственно в руки будущих работников, о чем он потихоньку и сговорился с ребятами.

Что касается купленных инструкций, то он уже понял, что самого главного там нет — просто изъято и припрятано, чтобы желающие пришли еще раз и за дополнительную плату получили то, то им надо. Правильно, бизнес, есть бизнес, но на инструкции было написано, из какого источника переведено и где, следовательно, взято, так что найти этот первоисточник не составляло никакого труда. Лешка пришел к выводу, что его теоретическая подготовка к занимаемой должности за неделю успешно завершится, хотя инструктор и заверял его, что охранником настоящим становятся по всем западным меркам через семь-восемь лет работы.

В приподнятом состоянии духа Лешка вышел из метро в центре города и пошагал к банку, приглядываясь к похорошевшим чистеньким улицам, уже почти полностью завершившим подготовку к празднику.

Издали он полюбовался особняком своей фирмы — недавно покрашенный в салатовый цвет, с белыми переплетениями окон, он выглядел очень импозантно и солидно, настоящая фирма, а не жалкая лавчонка для обирания доверчивых граждан.

Из черных дверей банка вышел Феоктистов и двинулся к светлой «волге». Он был мрачно сосредоточен, по сторонам не глядел и только со второго оклика поднял голову.

— A-а, это вы. Вовремя. Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, едемте со мной.

Он решительно уселся рядом с водителем, и тот запустил мотор.

Лешка уместился сзади и в разговоры не вступал, чувствуя угрюмое настроение начальства.

Через минуту он повернулся к Лешке и сказал жестко:

— Стерва моя постельная погибла.

— Кто? — переспросил Лешка.

— Да Антонина, подруга моя, у дома которой мой «БМВ» взорвали, что, ты ее вчера, не видел, что ли?

— Нет…

— Чертова баба! — обозленно выругался Феоктистов. — Сто раз говорил, не садись за руль сама, да еще выпивши! Искупалась теперь в Яузе-реке навсегда. Я с утра уже в милиции торчал, сейчас едем ее вынимать. Не знаю, зачем тебя везу, но тебе это наверное, надо. Ты все-таки наша безопасность.

— Как это случилось? — сдержанно спросил Лешка.

— Просто случилось! До четырех утра в казино играла, а потом домой поехала по Яузской набережной. Сорвалась на повороте, сбила парапет и нырнула в Яузу.

Он замолчал. Пожилой водитель, выждав паузу, сказал невесело:

— Сколько себя помню, на этой набережной вечно в воду машины летят. И скорость там до сорока ограничивали, и предупреждали, и черт знает что. И место-то, кажется, безобидное, движение одностороннее, а каждый год машины три-четыре в Яузу ныряю.

— Сергей Павлович, — неловко начал Лешка. — Я вам выражаю от всей души…

Феоктистов сипло засмеялся.

— Перестань со своими соболезнованиями! Стерва она и была стерва, хоть про покойных так не говорят. Но я ее при жизни иначе не называл, не назову по-другому и после смерти. Она должна была в Каменске, это в Московской области, праздник для ветеранов от имени банка организовать. Ну, там обед для стариков, по сто грамм боевых, подарки от банка и прочес. Так я сейчас документы поднял, эта стерва уже и в такие святые деньги руку запустила. Вот в этом казино их и спустила, за что ее Боженька наказал! Черт ее дери, и машину банковскую потопила! Две машины за пару дней потеряли!

Печаль по навсегда погибшей любви у Феоктистова выражалась своеобразно, этого Лешка не мог не отметить.

— Теперь еще ехать к матери, трагическую новость сообщать тоже удовольствие ниже среднего, поскольку, конечно же, я виноват буду! Я, понимаешь?

— Она одна поехала в казино?

— Да не со мной же! В этом гадюшнике ее все знали. Знали что она при мне существует, и никто к ней не приставал. Обычно, зараза, просила кого-нибудь, чтоб привезли, а в четыре утра увезли, а тут сама решила доехать. Ну да, в четыре утра какая там ГАИ на улицах, можно и пьяной ездить. Доездилась. И не сам по себе для меня этот факт страшен, а то, что черная полоса жизни для банка начинается, это я чувствую.

— А может, на этом и закончится? — попытался улыбнуться Лешка. — Черная полоса?

— Если бы!

Машина соскользнула с Садового кольца на набережную, и уж издали было видно, как на излучине забранной в гранит реки столпился народ, высоко торчала вверх стрела мощного подъемного крана, для порядка торчали две желтые машины милиции. Водители с обеих сторон набережной притормаживали, из любопытства пытаясь разглядеть детали происходящего, и потому движение было замедленным, задние автомобили отчаянно сигналили.

Они приехали вовремя. Водолазы-стропальщики уже зацепили под водой тросами упавший с набережной автомобиль, и крановщик отрабатывал лебедкой осторожно, внатяжку, чтобы выровнять плечи тросов.

Следом за Феоктистовым Лешка вышел из машины. Банкир уверенно пошагал в центр событий, к милиции и чинам в штатском поближе, а Лешка приостановился в сторонке, приглядываясь к панораме. Один из чугунных пролетов ограды был сбит и, видимо, тоже упал в воду.

Чуть в стороне, около синего автобуса, двое водолазов в легком снаряжении вылезали из своих прорезиненных костюмов. Лешка подошел к ним и спросил безразлично.

— Она одна там, в машине?

— Разве ж толком в этой мути разглядишь? — словоохотливо ответил тот, кто казался возрастом постарше. — Это тебе не Черное море, тут собственную руку не всегда увидишь.

— Одна, — резко и неприязненно сказал молодой.

— У руля сидит? — Лешка изобразил крайнюю степень праздного любопытства.

— Тебе какое дело, родственник, что ли? — срезал молодой.

— Работали на одной фирме, — терпеливо ответил Лешка.

— Подымут сейчас, и увидишь, одна или не одна, — молодой водолаз полез в автобус.

Лешка увидел, что старший ищет по карманам сигареты, и спешно протянул свои.

— Закуривайте. Вы не обратили внимания, левая дверца водителя закрыта или открыта?

— А черт его знает, — ответил водолаз, прикурил, облегченно передохнул и заметил с сожалением: — У машины вся морда разворочена, а сказали, что новая «волга».

Лешка повернулся на шум заволновавшейся толпы.

Крановщик знал свое дело. На медленных оборотах он накручивал на барабан трос, и через секунду из воды показался капот черной «волги». Потом автомобиль начал выныривать из воды, словно дельфин из глубин моря для лихого прыжка в воздух — радиатором почти вертикально вверх. Потоки воды с шумом стекали с автомобиля. Лешка отметил, что водолазы застропили машину не совсем правильно — она вылезала из воды, словно подцепленная за передний бампер крючком, а на его взгляд, должна была бы подниматься в горизонтальном положении. Но технологии подъема он не знал, потому мог и ошибаться.

Он различил, как в тот момент, когда над уровнем воды стала появляться задняя половина автомобиля — тело в светлом платье смыло с переднего сиденья назад, а когда машина полностью зависла в воздухе, то тело улеглось на заднее обзорное стекло.

Толпа ахнула и застонала. Вид автомобиля и лежавшая на заднем стекле женщина производили страшное впечатление.

Крановщик поднял машину еще выше, плавно дал стреле движение по дуге и начал опускать ее на тротуар. Лешка видел, как что-то закричал Феоктистов, но крановщик был действительно мастером своего дела — машина опустилась на задний бампер, а потом наклонилась и мягко встала на все четыре колеса. Тело утопленницы свалилось на задние сиденья салона. А левая дверка водителя чуть приоткрылась, когда машина накренилась назад, затем захлопнулась.

Толпа сгрудилась вокруг извлеченного автомобиля настолько алчно, что руководящий милицейский бас загремел над Яузой:

— А ну, пошли вон отсюда, шакалы! Вам что, вампирам, приятно на трупы смотреть?! Тогда в морг идите работать! Не мешайте движению, сволочи, а то всех сейчас оштрафую!

Лешка прошел к своему автомобилю и обнаружил, что водитель их даже и с места не пошевелился — этот любопытством никак не страдал. Сидел у руля и читал газету.

Лешка сел сзади и сказал:

— Вытащили. Лежит одна в салоне.

— Грешно, но слава Богу. Она из нашего командира крови попила вволю. И работать не работала, а всей фирмой пыталась командовать. Сергею Павловичу теперь облегчение выйдет, да и вся фирма вздохнет свободней.

— Красивая была?

— Завлекательная сучка, тут уж ничего не скажешь. Ребенку три года, так она его к матери сбагрила, а сама на квартире жила, за которую фирма платила. Ну, там они с Сергеем Павловичем любовь крутили. В Замоскворечье.

Феоктистов подошел к машине, легко сел на свое место, сказал коротко:

— Она. Кто же еще.

— Куда ехать? — спросил водитель.

Феоктистов думал несколько секунд.

— Отвези нас на нашу… на ее квартиру. Мы с Алексеем Дмитриевичем помянем страдалицу, а ты можешь халтурить до вечера. В пять будь у банка.

Водитель радостно тронул с места.

Квартира погибшей оказалась на двенадцатом этаже дома недавней постройки. Двери Феоктистов отпер своими ключами.

Никакого роскошества, как ожидал Лешка, во внутреннем убранстве не было. Казалось, что сюда только недавно въехали люди среднего достатка и еще не успели прикопить деньжат, чтобы обустроиться достойно.

Но кровать в спальне — это да! Белая с золотыми разводами, с высокими спинками и шелковым покрывалом. Кровать была центром этого жилища — материальным, идейным и духовным.

Лешка не сдержал улыбки при виде этого роскошества, Феоктистов улыбку перехватил и сказал неприязненно:

— Полжизни человек проводит в кровати, и одну десятую жизни — в сортире. Оба эти места должны быть достойными. Сейчас с тобой выпьем по маленькой…..

Он ушел во вторую комнату, а Лешка глянул из окна спальни.

Вид из Замоскворечья открывался поразительный — с кончиками кремлевских башен и сверкающим куполом колокольни Ивана Великого.

— Иди сюда, что ты там, спать улегся? — позвал Феоктистов.

Лешка прошел во вторую, маленькую комнату.

— Открой балкон, душно что-то, — приказал Феоктистов.

Лешка открыл балкон и вышел наружу. И отсюда панорама была редкостной: поистине Москва — великий город, у Лешки даже сердце захолонуло.

Он глянул вниз, и, поскольку плохо переносил высоту, голова слегка закружилась, и он вернулся в комнату.

Феоктистов уже поставил на стол пару изящных рюмок чешского стекла и распечатал бутылку коньяка.

— Только по одной. Рабочий день едва начинается. Мир ее праху.

Они выпили, и Феоктистов опустился в кресло. Был он не столько опечален, расстроен или огорчен, сколько откровенно зол.

— Вы ее любили? — спросил Лешка.

— А черт его знает! Ей-то на меня было, конечно, наплевать. Начальник! Босс! Пристроил на хорошую работу, квартиру снял, воспитание ребенка у мамы оплачивал, чем не кайфовая жизнь! Но, отдадим стерве должное, хоть красивую развеселую жизнь и любила всей страстью души, но по отношению ко мне вела себя прилично. На стороне не гуляла, это проверено. И за это спасибо. Бездарно погибла, задрыга! Скольких мужиков еще могла потешить!

Лешка помолчал и сказал тихо:

— Может, так, а может, и нет.

Феоктистов вздрогнул и посмотрел на него в упор.

— Что ты хочешь сказать, мой юный начальник службы безопасности?

— Вот именно безопасности… В этом деле есть шероховатости, Сергей Павлович, я не знаю, говорить или нет.

— А что ты можешь сказать? Дело же очевидно! Пьяная баба слетела на машине в реку. От ее мокрого трупа даже сейчас сивухой несло!

— Это вам могло показаться.

— Допустим. Ну а дальше?

— Я не знаю, с чего начать…

— С начала начинай!

— Хорошо, — решился Лешка. — Тогда начнем с того, как подорвали ваш «БМВ».

— Это еще тут при чем?

Лешка поглядел ему в глаза и сказал твердо:

— Вы мне платите за работу, и платите хорошие деньги. Я обязан их отработать. Погиб наш сотрудник, и я обязан доложить вам свои соображения. Поэтому дайте мне высказаться до конца.

— Хорошо, хорошо, не пузырься. Давай. Я выпью, а тебе больше не надо.

— Значит, так, — неторопливо, сосредоточиваясь по движению своей мысли, начал Лешка. — Вчера вы обронили фразу, смысл которой заключался в том, что Антонина видела взрыв «БМВ». То есть она сказала, что вы вернулись за потерянной зажигалкой и это спасло вам жизнь. До этого она якобы смотрела из окна, как вы собирались отъехать. Так?

— Так.

— Вопрос вот в чем. Допустим, она действительно могла посмотреть вслед. Посмотреть из окна, из окна спальни… Вы ее в спальне оставили?

— Да! Лежала под одеялом в чем мать родила. Она всегда голой спала.

— Ага. Из окна спальни никак не увидишь место припарковки вашей машины. Она могла увидеть ее и взрыв, только если бы вышла на балкон, перегнулась и посмотрела вниз. Для этого надо было встать с кровати, что-то накинуть на себя, открыть балкон и — смотреть. Мне как-то кажется, что она не настолько вас любила, чтобы поутру, спросонья отважиться на такие усилия.

— Куда ты гнешь? — Феоктистов заметно побледнел. — Что хочешь сказать?

— Только то, что если она видела взрыв, то она знала, что он будет. Когда-нибудь раньше вы замечали или она говорила, что провожает взглядом ваш отъезд? Если б говорила, то это был бы и ваш ритуал, вы бы задирали голову и махали ручкой на прощанье. Был такой ритуал? Я же видел, помню, что вы этого не делали.

— Не было у нас ни хрена! Она спала, а я побежал трудиться!

— Вот так. А в данном случае она поднялась с кровати, прошла на балкон, видела, как вы дошли до машины, отперли дверцу, вернулись за зажигалкой по моему оклику — и взрыв.

— Что еще? — сипло спросил Феоктистов.

— Теперь о сегодняшней катастрофе. В милиции вам сказали, что трагедия произошла по пьяному делу, и это, наверное, так. Спорить с милицией не будем, она всегда права, и это ей выгодно — по пьянке финиш, и никаких следствий. Но мог быть и другой вариант.

— Какой? Начал, так говори!

— Вы говорили, что она обычно кого-то звала или нанимала, чтоб ее привозили в казино и отвозили. Допустим, ее кто-то повез домой. И этот кто-то на Яузской набережной швырнул машину на парапет, а потом и утопил ее, вместе с пассажиркой.

— А сам? В машине же никого не было.

— Он мог выпрыгнуть.

Феоктистов издевательски засмеялся.

— Мой дорогой шеф безопасности! Теоретически — да, вывалиться из машины на ходу можно, в кино мы такие трюки видели. Но — остались бы следы, а мильтоны все вокруг сфотографировали и обнюхали. Это раз. Во-вторых, в жизни, на практике, такой трюк невероятно сложен. Ведь это не кино, где к трюкам долго и старательно готовятся, математически высчитывают каждое движение, тренируются, где к тому же есть замедленная и ускоренная съемка. На практике, в сиюминутной жизни на такой смертельный номер никто не пойдет, да и не выполнит его. Машина должна сохранять динамический удар, чтобы пробить парапет и вылететь в воду, должна быть скорость! И она опасна.

— Правильно, Сергей Павлович, но этот трюк имеет упрощенный вариант.

— Какой?

— Маленькое отступление. Я в лагерях сидел с неким Локтевым, профессиональным каскадером, трюкачом. Он сначала в цирке акробатом был, а потом подался в кино и делал конские трюки, подсечки, спады, тройки переворачивал, а потом и автомобильный набор освоил до совершенства. Случилось так, что мы в бараке единственными, как бы сказать, людьми были, которым было о чем между собой поговорить. Он мне очень много рассказывал, как подготавливают и исполняют трюк. Так вот, наш случай имеет очень простой вариант. Ни в косм случае не надо выпрыгивать из машины перед парапетом. Надо пробить парапет и лететь с машиной в воду. Падать в воду и тонуть. Тонуть и терпеливо, хладнокровно ждать, пока салон заполнится водой, что уравняет внутреннее и внешнее давление. После этого спокойно открываете дверцу и всплываете. Но чтобы дверцу не заклинило при ударе о парапет, ее нужно слегка приоткрыть, хотя бы отомкнуть замок. И нужно иметь выдержку, пока салон машины заполнится водой, не такую большую выдержку, всего около минуты. При этом не имеет значения, в каком положении упадет машина и как она встанет на дно: на колеса или на крышу. Когда машину вынимали сегодня из Яузы, я заметил, левая дверца, дверца водителя — была открыта. Водолазам ее открывать незачем, их дело тросы укрепить, и все. Да они и права не имеют в салон залезать. Далее — где сидела Антонина, у руля или рядом, уже не установить. Водолазы на это не обратили внимания, а когда машину поднимали, вы сами видели, что ее смыло водой с передних сидений на задние. Сиди она у руля, руль мог задержать движение тела, и она застряла бы спереди. Скорее всего она сидела рядом. И, если кто-то сидел за рулем, то картина совсем иная. Я вам рассказываю, конечно, только вариант. Но это возможный вариант.

— Помолчи теперь, — глухо оборвал его Феоктистов. — Помолчи. Дай мне врубиться в ситуацию.

Он сунул в зубы сигарету и вышел на балкон.

Лешка обнаружил на столе коробку шоколадных конфет, взял самую большую и принялся жевать ее, проклиная себя за то, что рассказал начальству обо всех своих сомнениях. Кому это надо, в конце концов, только испортил с боссом отношения, вот и все.

Феоктистов вернулся с балкона, сел в кресло и сказал с мрачной задумчивостью:

— Сами по себе в отдельности оба случая ничего на значат. Факты можно считать притянутыми за уши. Но вместе… Если соединить вместе оба события, то вырисовывается определенная картина. И не очень приятная. Ты видишь эту картину?

— Нет, Сергей Павлович. То есть могу опять же строить предположения, не более того.

— Вот именно. А предположения такие. Недруги мои купили Антонину и с ее помощью пытались меня взорвать. Только она знала, что я буду у нее ночевать и что машина без шофера будет стоять внизу. Стерву мою, конечно, купили за деньги, за что же еще?! Казино и прочее требует капиталов, недаром она и в нашу кассу руку запустила, как только случай представился. Ну, а потом Антонинушка оказалась ненужным свидетелем, а может, и шантажировала моих «друзей», и от нее избавились. Вывод?

— Какой вывод? — не понял Лешка.

— Вывод такой, что про все это ты обязан молчать. Враги проявятся. И я даже знаю, с какого направления.

Лешка вздохнул и сказал тоскливо:

— Сергей Павлович, вы доверили мне серьезный пост в фирме, и случаются такие происшествия, а я не знаю их причин. Вы их скрываете. Было бы проще, если б я знал. Ну что — рэкет на банк наехал? Или с конкурентами вы сцепились не на жизнь, а на смерть? Я же должен что-то знать, чтобы достойно выполнять свои обязанности.

Феоктистов выдержал длинную паузу, потом нехотя сказал.

— Да. Ты прав. Что-то тебе надо знать для ориентировки. Рэкет — дело плевое. Почти все банки Москвы под контролем тех или иных пошлых лиц. Это ни для кого не секрет. Только крупные и мощные банки, связанные с государством, плевать на рэкет хотели, и то, смотря как посмотреть на опеку государства, это ведь тоже рэкет. Дело скорее вот в чем. Я и еще несколько банкиров выдвинули идею объединения около десятка небольших банков, вроде нашего, под одно крыло. Тогда легче бороться с теми же рэкетирами, весомее выглядеть будем на валютной бирже, надежней будет игра и на фондовой бирже. Короче сказать, ты всего пока не поймешь, но это для многих опасная идея. Многим значительно лучше, когда мы разобщены и живем каждый за себя. Кое-кто не хочет нашего объединения, оно для них опасно, жизненных средств лишит. Ветер, видимо, дует с этой стороны. Но ты никакими следствиями не занимайся. Наладь стопроцентно охрану офиса от прямых ограблений, и все. И то — налаживать будешь после праздников, потому что на праздник тебе будет другое задание.

— Какое еще? — удивился Лешка.

— Такое. В Каменский район поедешь. Праздник для ветеранов-победителей проведешь. От имени банка. Дело Антонина уже начала, связи там есть, что делать, тоже понятно, короче сказать, представь лицо банка в лучшем виде. Деньги еще остались. Антонина не успела до конца расстараться, так что приступишь завтра, до праздника пара дней. Машину тебе дам. Кстати, если эту «волгу» которую из Яузы вытащили, можно будет починить, то ее ты и получишь в персональное владение.

— Подождите! Зачем нам нужен этот Каменск и Каменский район? Что с него банк имеет?

— Во-первых, там наш небольшой филиальчик, во-вторых, московские ветераны и так мэрией будут облагодетельствованы, а что делать старикам — победителям фашизма в двухстах километрах от Москвы? Слюнки глотать? Вот и устроишь им праздник. А про уголовщину забудь. Пока забудь, во всяком случае. Пошли на работу, передам тебе дела Антонины, и сразу поезжай в Каменск. Может быть, там придется и ночевать. Деньги у тебя есть?

— Есть, но я же планировал со своими людьми познакомиться, планировал систему защиты банка отревизовать.

— А я планировал сегодня с Антониной в театр сходить, выпить шампанского и под одеяло к ней до утра прыгнуть! И что из этого вышло?

— Босс! — взмолился Лешка. — Ну дайте мне в одно, в свое дело, втянуться! Меня же люди уважать не будут, сразу поймут, что я у вас «шестерка» на подхвате, по мелочам работаю! Уважения иметь не буду, как безопасность налажу? Ведь вас же в следующий раз взорвут, а вы меня отсылаете какой-то праздник организовывать.

Феоктистов положил ему руку на плечо и улыбнулся.

— Малыш, ну неужели ты подумал, что там и вправду всякие благотворительные пустяки? Там далеко не пустяки. Дело в том, что в феврале этого года был застрелен депутат Госдумы России некто Молодченков. И место в Думе — свободно. На это место изберут нового депутата. Изберут в Каменске. И я надеюсь, что изберут нашу кандидатуру. Нашего достойного человека, с которым ты познакомишься, понял? И наш человек будет заседать в Госдуме России, и потому к этому святому делу надо приложить усилия и материальные средства. И то, и другое должно выразиться в празднике, если уж он подвернулся под руку.

— Час от часу не легче! Теперь вы меня и в политику тянете!

— Я не тебя тяну. Я сам в нее лезу. А ты — за мной. Мы расширяем зону нашего влияния, а следовательно — зону нашей безопасности. Русскому бизнесмену, если он хочет выжить, приходится помимо его воли лезть и в экономику, и в финансы, и в политику, и в криминал. Вот так. И другого пути пока, к сожалению, не видно и не слышно. Пошли, у нас есть полуразбитый «УАЗ», на нем и поедешь в Каменск. Как-нибудь доедешь. Это твоя машина на праздничные дни, можешь ею пользоваться вместе с водителем как для служебных, так и для личных нужд. Хотя, как я понимаю, на личные нужды у тебя времени не останется. А после праздников я у тебя эту машину отниму, не обессудь. Да! При случае говори там, в Каменске, что все делается с подачи Рокотова. Рокотова Михаила Михайловича, кандидата в Госдуму, которого мы поддерживаем.

— Рокотов? Это артист театра и кино, он?

— Он самый. Он родом из тех мест, его там знают.

Через час на разбитом «УАЗе» Лешка катился в Каменск.

Разогнавшаяся пестрая жизнь и общем-то была ему по нраву, хотя он долго страдал, вспоминая, какое же дело не успел сегодня сделать. Потом вспомнил, что дело было тоже не из последних — позвонить по телефону Лане. Но просто дозвониться и представиться было смешно. А на ближайшие дни времени у него не было ни секунды, и лучше всего было отложить звонок и встречу на после праздников. Надо было заявить себя на новом рабочем месте настойчивым и удачливым работником, и ради этого Лешка был готов из кожи вон вылезти.

Впрочем, ночевать в маленьком районном Каменске не пришлось. Покойная Антонина, хоть и запустила блудливую лапку в деньги, отпущенные на празднование, но все-таки навела в Каменске нужные связи, договорилась о праздничном обеде для ветеранов во Дворце культуры города, кое-что оплатила, кому надо — выложила наличными аванс, о скромных подарках тоже договорились, так что на Лешкину долю выпали незначительные доработки, окончательные расплаты и проведение самого праздника на месте, — а это должно было быть только послезавтра.

Так что чуть за полночь Лешка вернулся к себе домой и, как подрубленный, рухнул на свой диван.

Проснулся он под утро и еще не пришел в себя, как мозг тут же начал работать, словно и не было передышки.

Лешка вдруг понял, что праздник для ветеранов Каменска (всего-то по спискам их было около сотни человек!) организован формально, халтурно, без души и выдумки. Советское мероприятие, одним словом.

Лешка дотянулся до своего кейса, покопался в документах по подготовке к празднику и нашел телефон артиста Рокотова М. М., с обликом которого в многочисленных ролях было связано все его, Лешкино, детство, а может быть, и молодость родителей.

Он снова рухнул на диван и подтянул к себе телефон. На часы он не глянул и потому смутился, когда по его звонку абонент поднял трубку, и неподражаемый густой голос произнес:

— Вообще-то, для звонков рановато, если только что-то не сверхважное. Рокотов у телефона.

Лешка хотел было бросить трубку, но потом решился и сказал виновато:

— Извините, Михаил Михайлович, обстоятельства такие, что времени осталось мало. С вами говорит представитель банка ЛФД Ковригин Алексей Дмитриевич. Простите, пожалуйста, где вы проводите праздник?

На секунду на другом конце провода замешкались, а потом ответили уверенно и спокойно:

— Конечно, среди своих избирателей, в Каменске. Если люди мне оказывают такое высокое доверие, то грешно не быть с ними в этот священный день.

— Очень хорошо, Михаил Михайлович! Я так и думал. Понимаете, организация праздника…

— Извините, — перебил его Рокотов. — Этим делом от банка занималась Антонина Тимякова.

— Обстоятельства изменились. Михаил Михайлович, теперь занимаюсь я. — Он не стал объяснять детали и причины изменения обстоятельств, к чему перед праздником волновать крепко немолодого человека?

Рокотов оказался сговорчив и быстр в решениях. Да, он приедет и выступит. Да, вместе с ветеранами выпьет сто «наркомовских» грамм, а если позволит здоровье, то и больше. Да, группа его учеников даст небольшой концерт, только сложно с транспортом. Да, лично ему никаких денег не надо, но студентикам надо бы подкинуть на бедность. Да, он понимает, что, кроме всего прочего, его выступления будут входить в систему предвыборной агитации, но его позиции настолько тверды в родном районе, что у остальных кандидатов-соперников просто нет никаких шансов. Да, он независимый кандидат, потому что плевать хотел на все остальные партии, поскольку они все выжиги и сволочье, никто не думает о народе, а думают только о личном благосостоянии, о власти, деньгах и бабах. Да, он готов выехать в Каменск в любой момент, но лучше завтра с утра, чтобы к вечеру вернуться, поскольку нужно поднять рюмку и в кругу близких, еще живых однополчан.

Отличный мужик, подумал Лешка, опуская трубку, и именно таких широких и сильных мужиков Рокотов играл всю жизнь на экране.

Была не была, коль день начался хорошо, то можно рискнуть поймать удачу и еще раз. Он набрал телефон Светланы Домановой, как значилось в записке, извлеченной из старого джинсового костюмчика Алика.

Трубку никто долго не поднимал.

Потом старушечий голос проскрежетал:

— Але?

— Доманову, пожалуйста, Светлану! — прокричал Лешка, убежденный, что бабка глуха на оба уха.

Так оно и оказалось. Только после пятого повтора бабуся ответила:

— А здеся такие не живуть.

— Бабушка, а вы давно занимаете квартиру?

— А уж второй год пошел.

— А кто до этого жил?

— А почем я знаю, милай. Какие-то кавказские люди жили. Тебе еще чего надо-то?

Ничего. Номер сорвался. В глубине души Лешка знал, что так оно и будет. Но знал также, что своих поисков он не оставит, и следует поехать на эту квартиру и потрясти соседей, старух во дворе, любителей домино, и кто-то что-то вспомнит, потому что такая яркая фигура, как Светлана, не могла не запасть в память, даже если она и жила там несколько лет назад.

Он наскоро позавтракал, позвонил в Загорск отцу, сказал, что, к великому сожалению, на праздники не приедет. Отец охнул, заскрипел, выразил уверенность, что и великий праздник сын будет проводить с непотребными девками, вместо того, чтобы посидеть с родителем, и бросил трубку.

Лешка уже выходил из квартиры, когда телефон зазвонил, и, едва он взял трубку, как бодренький и веселый голос Алика сообщил:

— Лешенька, а я уже в столице!

— Как в столице?! А концерт на Дворцовой площади в Питере? А заработок на автомобиль?!

— Все сгорело! Такова жизнь музыканта! — Алик просто колокольчиком звенел от счастья. — Нас с треском выперли из северной Пальмиры, да еще и со скандалом! Ночью прилетели на самолете, каким-то чудом не арестовали и не конфисковали наши инструменты! Протоколов на меня составили штук пять, какая чудесная жизнь, Лешка!

— Подожди, а где ты на праздники?

— С тобой, конечно! Журавля кликнем, не хрена ему дома сидеть со своей злюкой Зинкой, отметим как положено.

— Подожди, договоримся так. Быть может, я дам твоим лабухам и тебе заработать. А может, будете делать музыку бесплатно. Сиди дома до обеда и никуда не выходи.

— Договорились, сэр! Наш оркестр и его солист в моем лице всегда к твоим услугам!

Лешка положил трубку и вышел из дому.

Дряхлый «УАЗ» уже ждал его у подъезда. Внешний вид машины был ужасен, мотор при движении сотрясал весь корпус и готов был вывалиться из-под капота на асфальт в любой момент, но скорость беременной козы он иногда развивал, когда был в боевом настроении — и то благо. Они бодро покатились навстречу Великому Празднику, который грянет завтра…

Народный артист бывшего СССР, лауреат бесчисленных премий, подлинный национальный любимец и легенда отечественного кино, Михаил Михайлович Рокотов оказался при всем при том поразительно пунктуален — ровно в девять утра его автомобиль остановился около Дворца культуры города Каменска, Лешка подскочил к машине, открыл дверцу, и Рокотов — большой, могучий, седой — вышел из салона машины, выпрямился, улыбнулся и прогудел своим неподражаемым голосом:

— Здорово, брат, здорово. Ты и есть Ковригин?

— Да вроде бы, — засмеялся Лешка, сразу чувствуя себя легко с этим человеком, который остался простым и доступным, несмотря на все свои регалии вселенского масштаба.

— Та-ак! — гулко ахнул Рокотов. — И какова же у нас программа, добрый молодец?

Лешка порадовался, что ночью на разбитой пишущей машинке, которую обнаружил в кабинете директора Дворца культуры, отстучал программу — и весело сунул ее в руки Рокотова.

Тот взял листочки и, понизив свой голос на четыре порядка, сказал:

— Я, конечно, грамотный и прочесть могу, да, понимаешь, для этого надо очки надеть, поскольку мартышка к старости слабеть глазами стала. Но в очках этой мартышке, то есть мне, представать перед народом не хочется. Ибо все еще кривляюсь, будто бы я еще Илья Муромец, хотя и остался от меня один пар. И потому скажи мне на словах, чем мы стариков наших ублажим.

— Хорошо, — улыбнулся Лешка. — В десять часов завтрак, в двенадцать — митинг. После этого концерт, после концерта гулянье в парке и открытая трибуна. Вечером, для тех ветеранов, у которых останутся силы — чай у самовара, кефир и тому подобное. И кино.

— Силы у них останутся, будь уверен. А какое кино?

Этого вопроса Лешка ждал и с удовольствием назвал послевоенную картину, в которой молодой Рокотов исполнял главную роль.

— Подлизываешься к старику, да? Подлизываешься! — с удовольствием сказал Рокотов, но Лешка видел, что тот остался выбором картины очень доволен.

— Да, в этом фильме я, конечно, блеснул.

— Вы везде блистали, Михаил Михайлович, — просто и искренне сказал Лешка.

— Так-то оно, может, и так, только мечта моей жизни, друг Ковригин, так и не свершилась и не свершится уже никогда.

— Как это? — поразился Лешка.

— Да так. Мечтал я всю жизнь сыграть Тараса Бульбу и молодого солдата. Ну, с молодым солдатом пришлось давно расстаться. А Тараса Бульбу наша трусливая сволочь все десятилетия советской власти боялась поставить. Перед ляхами-поляками стеснялись, чувств их оскорблять не желали! А они, ляхи, у себя национальные праздники устраивали и на маскараде польские рыцари запорожских казаков вели на аркане, как собак! Они не стеснялись нас грязью поливать и сейчас поливают! А самое патриотическое русское произведение так и не было экранизировано! Понял мерзопакостность, добрый молодец? Так-то!

Через улицу к Рокотову уже поспешало все руководство городишка. В руках немолодой, зашедшейся от счастья лицезреть великого артиста женщины пламенел букет роз.

Рокотов наклонился к Лешке и прошептал:

— Началось! Ты меня не покидай, юноша, а то мне нынче с таким навалом уже не справиться, не те стали силенки.

Он повернулся и широко шагнул навстречу поспешавшей делегации.

— Здра-авствйте, мои дорогие, здра-авствуйте!

Все городское и районное начальство сразу оказалось карликами перед этим гигантом, мелкими карликами, которые искательно заглядывали великану в глаза и ловили каждое его слово, каждую улыбку. Все знали, что Рокотов запросто входил в кабинет премьер-министра, перезванивался с мэром Москвы, без осложнении мог добраться и до Президента России, и только его презрительное отношение к власти как таковой объясняло то, что он еще не в Государственной Думе, не член Совета президента, но и этот вопрос будет решен, потому что старый артист сменил жизненные установки и, как выразился в интервью по телевизору: «На старости лет хочу порадеть и за Отечество».

Лешка уселся в свой «УАЗ» и велел шоферу ехать к Дадашеву. Этот энергичный человек (прописанный в городе Баку, но уже несколько лет и носа туда не показывавший) полуофициально и полулегально снабжал город и почти весь район алкогольным довольствием. Легитимно он содержал центральный ресторан в Каменске, и, кажется, у него еще было кафе в Москве. В городе к нему относились по-разному — одни считали, что по нему тюрьма скучает (и были правы), другие полагали, он благодетель города, что колбаса и куриные окорочка на прилавках только его заслуга (и тоже были абсолютно правы). Но Лешке он понравился. Еще вчера вечером при переговорах Дадашев сказал уверенно:

— Вот, дорогой, как мы с тобой сделаем. Ветераны наши люди уважаемые. Но поить их водкой завода «Кристалл» или импортной — это слишком. У тебя на это денег не хватит. Но подавать им всякую отраву-сивуху вовсе по дешевке — стыдно и мне, и тебе. Поэтому я отпущу тебе средненько. И цена невысокая, и пить приятно. Водка из Белоруссии, хорошая, простая водка. Выпьют от души, сколько захотят. Бочку селедки дарю бесплатно. Давай деньги, через час все привезут.

Слово он свое сдержал.

И — грянул праздник! К десяти утра городишко словно помолодел, засверкал, музыка слышалась на всех перекрестках, народ повалил на улицы.

Завтрак ветеранов начали в 10.30, и он прошел приподнято, торжественно, с очень незначительным возлиянием. Во всем этом была заслуга только Рокотова. С рюмкой в руках он гулял вдоль столов в большом холле Дворца культуры, для каждого находил нужное слово, иногда переключал общее внимание на три телевизора, которые транслировали праздник, уже бушующий в Москве.

Пока все катилось без эксцессов, но Лешка был твердо уверен, что «русская свадьба» без драки, визга и крови не бывает, на то она и свадьба по-русски, мы не какие-нибудь там чопорные и спесивые англичане.

По Лешкиному списку ветеранов числились 46 человек. На завтрак явилось 62. Лешка велел впускать всех, кто был сед, лыс, имел хоть одну медаль или просто хотел покушать. Он был к этому готов, хотя не знал, как придется выворачиваться во время обеда — там все могло случиться.

Лешкин шофер ходил за ним следом, не выпуская из рук сейфа с наличностью. В этот кейс приходилось нырять каждые пять минут, и деньги таяли, как шоколад во рту. Официанты клянчили мзду за каждое телодвижение, шоферня, обеспечивающая подвозку-отвозку людей и продуктов, ныла относительно будущего непременного подорожания бензина, сторожа тоже придумывали себе какие-то оплачиваемые обязанности, но от этих отделались стаканом водки.

Незадолго до окончания завтрака Лешке сообщили, что приехал оркестр.

Лешка спустился вниз и увидел, что Алик и его команда с горой звукового оборудования уже стояли в холле и были готовы к любым подвигам.

— Привет, Леха! — крикнул Алька. — Мы играем бесплатно, черт с тобой! Но кормежка-то будет?

— От пуза, — сказал Лешка и почувствовал себя легче, потому что хоть один человек, которому можно полностью доверять, был при нем.

— Я позвонил Журавлю, — без передышки сообщил Алик. — Он сказал, что, может, подъедет сюда со своей съемочной группой и зафиксирует твои подвиги на пленку, чтобы их увидала вся Россия! У тебя что сейчас по плану?

— Кончается завтрак.

— Отлично! Вот мы и начнем!

Лешка с ужасом подумал, что сейчас вся это громкоголосая, буйная шпана втащит в зал свои чудовищные установки и обрушит на головы пенсионеров свои синкопы, но Алик оказался мудрее.

Он подхватил аккордеониста, вместе с ним прошел в зал, усадил его в уголке, выждал паузу, и аккордеонист заиграл «Темную ночь», а сам Алик запел. Запел в старой манере, в стиле Марка Бернеса, то есть так, как и пели эту песню десятилетиями, пока не принялись калечить чудовищными аранжировками.

Номер произвел оглушительный эффект. Кое-кто из размягченных старичков откровенно заплакал…

Рокотов нашел Лешку и пожал ему руку.

— Молодец. У тебя есть задатки режиссера, ты чувствуешь атмосферу, темп и ритм мероприятия.

— Впереди еще обед и концерт, это будет потяжелее, — засомневался Лешка, но старый артист уверенно похлопал его по плечу.

— Выдюжим, юноша! Такое ли мы сворачивали в наши годы?

Завтрак закончился более чем пристойно, а за митинг Лешка не отвечал — это было делом городских властей, милиции и прочих ответственных органов.

Большинство ветеранов на митинг не пошли — разбрелись по домам, передохнуть перед праздничным обедом и распределением подарков.

Лешка тоже посчитал было, что на митинге ему делать нечего, но Рокотов обиделся и сказал, что товарищи должны вместе выдерживать бой до конца, и они пешком отправились на центральную площадь.

Город ликовал по мере своих сил и возможностей, и было в этом общем празднике что-то уютное и домашнее, чего вряд ли сумели добиться в Москве.

С высоты своего роста Рокотов окинул взглядом улицу, переполненную двигавшимся к площади народом, и сказал:

— Красные тряпки доминируют, черт их дери! Надолго застряла зараза в народе, но скоро вытравится.

Лешка не сразу его понял, а потом сообразил, что замечание относилось к знаменам, реющим над группами людей. Что правда, то правда, преобладали красные серпасто-молоткастыс стяги навеки канувшего в бездну СССР.

— Новому поколению на это будет плевать, — миролюбиво сказал Лешка.

— Твои бы слова, юноша, да Богу в уши! — раздраженно ответил Рокотов. — Новое поколение! А как это жить будет?! А это еще что за свиньи?

Лешка проследил за его взглядом и увидел сравнительно стройную колонну людей, первые шеренги были облачены в черную униформу (перекрашенные офицерские гимнастерки), почти каждый был перетянут кожаной портупеей, на головах — армейские фуражки. Знамена над ними реяли различные — от черно-желтых до Андреевского стяга с синим косым крестом.

— Разве этих подонков не запретили? — Рокотов широко открыл глаза.

— Да так, середина на половину, — неопределенно ответил Лешка, а Рокотов сплюнул и вконец расстроился.

Трибуна на площади блестела свежей краской, над ней красовался герб Каменска и государственный флаг. Перед трибуной, под окоем площади и даже в пролете улицы стоял народ. Лешка не умел считать людей «по головам», но все же прикинул, что тысяч пятнадцать наберется наверняка. А может, и больше.

Около трибуны военный оркестр очень лихо играл победные марши. Особенное восхищение вызывал дирижер — неизвестно, много ли он смыслил в музыке, но внешне он был артистом высшей пробы. Стройный, гибкий, легкий, в ладно сидевшей форме, он так работал руками, что, казалось, мелодия идет не из пасти сверкающих труб, а срывается с пальцев его рук в белых перчатках.

Появление на трибуне Рокотова вызвало мощную волну нарастающего гула. Дирижер не прозевал момента, оборвал марш — и грянул туш!

Рокотов вскинул над головой обе руки, поклонился во все стороны, потом вытащил из кармана белый платок и вытер глаза. Лешка заметил, что спина его вздрогнула — старик искренне прослезился, даже взрыднул — коротко и глубоко.

Кто-то сказал негромко за Лешкиной спиной:

— Выборы кандидата в Госдуму можно не проводить. Никакая мелкая шушера против Михаила Михайловича не устоит. Сто процентов голосов наберет.

Городской голова открыл митинг, и прозвучала парочка речей руководства города — крикливых, но бесцветных, какие произносились в этот час по всей России: от Тихого океана до Белоруссии…

Но едва городской голова торжественно начал: «А сейчас слово берет наш земляк…», как толпа заревела, заорала в одну глотку с такой силой, будто всем им сейчас пообещали бессмертие или, на худой случай, даровую выпивку до окончания лет.

Городской голова оборвал сам себя и красивым жестом руки пригласил Рокотова к микрофону.

Рокотов выступал не более четырех-пяти минут. И эти минуты потрясли площадь. Ошеломленный Лешка не сразу понял, что в смысловом отношении старый артист не сказал ничего оригинального, и вопрос был не в том, что он говорил, а как говорил. Начавши спокойно и задушевно, он плавно наращивал темп, над площадью зазвучали раскаты военной грозы и ужас смерти, микрофоны, казалось, раскалились, а потом звук резко оборвался, и снова едва слышный шепот зашелестел над головами людей. Раз десять он сменил эмоциональный накал своего выступления, и публика то готова была зарыдать, то визжала от смеха, а чаще всего слезы мешались с радостью, что и было сущностью этого праздника.

И все бы было хорошо, если бы не последняя фраза, прозвучавшая уже после бури аплодисментов, после того, как гора цветов была брошена на трибуну.

— А теперь, мои дорогие земляки и друзья, перед вами от имени молодого поколения выступит мое доверенное лицо, участник боев в Афганистане, следовательно, тоже ветеран, Ковригин Алексей Дмитриевич!

Лешка ошалел. Молнией мелькнула мысль — откуда и как старик узнал детали его биографии? И зачем вообще устроил такую подлянку?! И тут же понял, что артист остается артистом, он всю жизнь прожил в среде розыгрышей, подначек и пикировок и потому и всадил ему эту легкую шпильку в задницу — крутись как знаешь!

Отодвинувшись от микрофона и застыв в элегантной статичной позе, Рокотов уступал ему свое место, а левым, невидимым публике глазом — лукаво подмигивал, и смех искрился из этого еще ясного, незамутненного годами глаза.

Лешка взбесился. Звериным прыжком выскочив к микрофону, он рявкнул:

— Ветераны! Вы воевали за святое дело, а я в Афганистане занимался хрен знает чем! И хрен знает, во имя каких идеалов-одеялов. Ну что мы вообще можем сказать старикам ветеранам, защитившим Отечество? Да ничего! Мы ни черта не знаем, ни черта не понимаем и никогда не сможем понять сущности тех лет войны, поэтому нам попросту лучше всего заткнуться! Только они и могут оценить по-настоящему свою войну, а все наши слова благодарности — это просто фальшивое вранье! Как минувшая вторая мировая война, как афганская война, как вся наша история двадцатого столетия — все они темны, непонятны, запутаны, и там сам черт ногу сломит, отыскивая истину! Все оценки и переоценки минувшего — чушь собачья! У каждого ветерана, посади его за бутылку водки — будет своя правда о войне, своя правда о прославленных и оплеванных военачальниках, и потому нам требуется просто жить, жить до последнего вздоха в своей родной стране! Слово имеет следующий оратор!

Лешкина речь вызвала больше смеха на площади, чем аплодисментов. А в общем гуле и неясно было, одобрительно отнеслись к его выкрикам, или они никому не понравились.

Рокотов снова подмигнул ему лукавым глазом и проговорил:

— Искренность — сильнейшее оружие в таких случаях. Сказано глупо, но сильно.

Лешка перевел дух. Вышедшая на трибуну следом за ним женщина на высоких нотах оплакивала судьбу солдатских жен и матерей, которых современная общественность вовсе забыла.

Лешка скользнул взглядом по площади. Народу все прибывало, знамена качались над головами. Неподалеку от трибуны прямо среди людей завяз белый высокий автобус, а на его крыше разгуливало несколько человек. На двух треногах стояло по аппарату — кино- и видеосъемки. На складном стульчике между аппаратами расплылся человек, совершенно равнодушно наблюдавший за происходящим. То, что этот — на стульчике, не кто иной, как Санька Журавлев, — Лешка разглядел, и не прищуриваясь.

Ораторша закончила свои рыдания, в выступлениях наступилa заминка, а затем на трибуну поднялась целая делегация — мужчины в строгих костюмах и девушки в национальных платьях.

— Дорогие друзья! — провещал в микрофон городской голова. — Пользуясь случаем Великого Праздника, мы решили совместить его с еще одним событием. Событие, которое будет радостным для всех нас!

От делегации отделился седой человек, неторопливо укрепился около микрофона и завопил разом в крик:

— Сегодня! В этот день! Мы отмечаем! Человека! Прославившегося своим! Талантом! Нашу родную землю! Решением городского правления! И широкой общественности! Каменска! Рокотову Михаилу Михайловичу! Присуждается! Звание почетного гражданина города!

Рокотов качнулся вперед, а навстречу ему уже шли улыбающиеся красотки, в четыре руки несшие широкую алую ленту с золотыми буквами по ней.

Кричащий мужчина подхватил ленту и, словно хомут на лошадь, набросил ее на шею Рокотову под одобрительный гул собравшихся.

Военный оркестр снова ударил туш.

На трибуне начались поцелуи.

Операторы на крыше автобуса вращали камерами на треногах, как пулеметчики свое оружие на турели.

Девушки и их седовласый предводитель еще не успели покинуть трибуну, как на ней появилось трое мужчин среднего возраста — двое в ладных мундирах, затянутые в портупеи, а третий в черном костюме и при лоснящемся цилиндре на голове. Без всяких представлений они пробрались к микрофону и оттеснили как городского голову, так и замешкавшихся розовощеких девушек.

— Господа-а! — протяжно пропел человек в цилиндре, едва не вцепившись зубами в микрофон. — Безмерны заслуги нашего горячо любимого Михаила Михайловича перед Родиной! Безмерен его талант и любовь к родному краю! Не перечесть заслуг нашего земляка, и потому мы тоже вносим свою лепту в награды лучшего представителя земли нашей. Решением совета нашего общества Михаил Михайлович Рокотов заслуженно удостаивается дворянского звания и титула графа земли Каменской! С вручением ему графской шпаги!

Как ни был Рокотов опытен, как ни был он готов к любым поворотам сюжета, но Лешка ясно увидел, что актер растерялся, когда человек в цилиндре преподнес ему двумя руками нечто, напоминающее шпагу, а скорее — спортивный эспадрон с переделанным эфесом. Ножны сверкали фальшивой позолотой, лицо под цилиндром лоснилось от пота и излучало неземной восторг.

Рокотов, при алой перевязи почетного гражданина через плечо, принял шпагу, мягким движением отодвинул в сторону мужчину в цилиндре, освободив себя тем самым от троекратного православного лобызания, и подошел к микрофону.

— Дорогие сограждане… Сегодня все-таки день Великой Победы, и мои чествования как-то и неуместны. Но пусть будет так. Звание почетного гражданина мне с трудом, но более или менее понятно, — он сделал паузу, и над площадью зависла глубокая, сосредоточенная тишина. — А вот вам история! — вдруг лихо сменил тон Рокотов. — Старики должны помнить, если еще не все старики передохли, что вот в той стороне был когда-то Лихов переулок. И в самом его конце стояла маленькая будка сапожника. Сидел там сапожник по фамилии Бздилкин. Да, Бздилкин. Чинил чужие сапоги в двадцатых, начале тридцатых годов и числился он по гражданскому праву «пораженцем», то есть за свою частную лавочку был поражен в гражданских правах. В тридцатых годах его замели в ГПУ или НКВД, точно сейчас не помню, но доподлинно известно, что в дальнейшем он, сапожник Бздилкин, превратился в лагерную пыль. И его жена тоже сгибла безвестной на поселениях. Так вот, сапожник Мойша Бздилкин — мой родной папа! А хохлушка Оксана Лычко — моя родная мама! А сам я уже много лет русский актер Михаил Михайлович Рокотов! И горд и собой, и своими родителями. Приятно ли вам или нет, но это так. И потому не знаю, могу ли я быть почетным гражданином нашего города, но то, что графа из меня никак не получается, это совершенно точно. Так что извините, господа хорошие, и катитесь-ка вы все на…

Вслух он не договорил последнего слова, прекрасно заменил его тем, что звонко и весело шлепнул шпагой по верхушке цилиндра на голове одарившего дворянским званием. Цилиндр тут же забавно сплющился и свалился с головы, а его владелец закричал:

— Это неправда! Это провокация! Вы льете воду на мельницу сионизма!

Портупейный офицер непонятного чина тоже ринулся к микрофону:

— Вот так предатели предают русский народ! Нам доподлинно известно чистопородное происхождение Михаила Михайловича, но он посчитал нужным откреститься от родных корней в угоду своим политическим целям! Мы доподлинно знаем, что он русской породы!

— А ты какой породы, слякоть? — в полную мощь своего редкого голоса заревел Рокотов. — Ты по какому праву надел эту форму, и откуда у тебя эти ордена?! Где ты их заслужил, мразь, на каких фронтах?! Из чьих дедовских сундуков их украл?

Портупейный офицер попятился, что-то ерепенисто прокричал, но мимо микрофона, так что публике не было слышно. Зато было прекрасно видно, как старый актер широко, по-русски, размахнулся и влепил портупейному кулачищем в ухо! Много ли сил в мышцах у него оставалось или нет — но кулак был увесистый, да и сам актер был огромен — удар получился настолько тяжелым, что сначала фуражка с головы портупейного голубем слетела с трибуны в толпу, а потом и сам он, всплеснув над подмостками ногами, свалился на головы стоявших внизу людей.

Лешке показалось, что от нечеловеческого, ни с чем не сравнимого, сатанинского хохота толпы сейчас треснет небосвод. А Рокотов уже ревел в микрофон на пределе своих голосовых возможностей:

— Ша, говорю! Кончай базар, босяки. Все, кто хочет выпить и закусить, — топай к обеду к Дому культуры! Все выпьют и закусят, есть ли в мошне монеты, или там ветер свищет! Я ставлю выпивон, я, русский актер Михайло Мойшевич Рокотов!

Лешке послышался перезвон погребальных колоколов — через час около Дворца культуры будет ломиться толпа горожан, через два часа — сюда нагрянет весь Каменский район, а через три стены Дворца рухнут под напором разгневанной, обманутой и обездоленной толпы.

Рокотов подскочил к нему упругим, звериным скоком и торопливо прошептал:

— Ковригин, я на всякий случай, как чувствовал, взял с собой тысячу долларов! Выручай, больше надеяться мне не на кого! Кругом предатели, кругом завистники могилу роют мне!

— Вы в горячке, Михаил Михайлович! — отпрянул Лешка. — Не надо, никто с вас никакой выпивки требовать не будет, а ветеранов мы поздравим, у меня все есть и все готово!

— Нет, юноша! Я не позволю хамам наступать мне на хвост, хватит, хватит, хватит! Немереное количество выпивки и закуски покупай! Я автомобиль, на котором приехал, продам, здесь продам, ищи покупателя! Я в одних трусах домой вернусь, но всяк желающий выпить за мой счет — сегодня выпьет и падет, сраженный хмелем.

Лешка так и не смог понять — доигрывает ли Рокотов какую-то свою заветную, несыгранную роль или действительно вожжа мужику под хвост попала и его понесло вразнос?! Бог весть. Но тысяча долларов потрескивала в руках — настоящие, зеленые, к тому же Лешка и сам завелся, старый лицедей-актер искренне нравился ему, а коли так, то будем сходить с ума вместе, благо компания бардзо добра.

Он продрался сквозь толпу до своего «УАЗа» (водитель бдительно сторожил машину и кейс с деньгами), плюхнулся на переднее сиденье и приказал решительно:

— В ресторан «Кавказ»!

— В Москве или здесь?

— Здесь, здесь!

Мотор заревел, пугая рядом стоящих, машина прыгнула, словно ей дали под зад пинка, но потом покатилась ровненько.

Владелец ресторана и алкогольной монополии Каменска Дадашев вкушал трапезу в зале собственного ресторана, сидя у окна и поглядывая на улицу. Он посмотрел на Лешку темными глазами, и ноздри его тонкого, орлиного, но заметно кривого носа слегка дрогнули.

— Алкоголем я тебя обеспечу под завязку, в цене сговоримся, обдирать не буду. Но дело ведь серьезное. Спаивать юрод нельзя. С нас за это голову снимут. Люди ведь должны что-нибудь немножко покушать. Как ты будешь решать эту проблему?

— Да черт его знает! — застонал Лешка. — Еще бочку селедки у тебя купить, бутербродов «на ход ноги» наделать, что ли?

— Слабо и несолидно. У меня есть такое предложение. Я недавно две машины по изготовлению пиццы купил. Опробовал и хотел продать. Moгy за полчаса запустить. Производительность довольно высокая, пиццы вылетают, как яйца из инкубатора. Раскаленные. Сделаем самые простые, дешевые. Все-таки горячая закуска. Я это вашей Антонине сразу предлагал, а она не поняла своей пользы.

— Уже не поймет никогда, — сказал Лешка рассеянно.

— Как это? — В глазах вспыхнула настороженность.

— Погибла она, не знаешь?

— Как погибла?! — едва слышно, но напряженно переспросил торговец.

— Да упала с машиной в реку. Судя по всему, по пьянке.

— Да?! — дернулся Дадашев. — По пьянке?! Убили ее, убили!

Лешка с удивлением обнаружил, что собеседник перепугался так, словно на него самого навели пистолет.

— За что ее убивать? — Лешка пожал плечами. — Правда, она в нашу кассу руку запустила.

— Сколько взяла?! — остро спросил Дадашев.

— Около миллиона…

Дадашев захохотал.

— Миллион, ой, спасите меня! Да она миллиардерша! В валю те. Она с такими людьми была связана, которые весь твой банк за завтраком купят, а уж потом будут делать бизнес! — Он осекся и сам себя спросил тихо: — Но за что они могли ее убить?

— Кто — «они»? — спросил Лешка.

Дадашев вздрогнул и ответил нервно:

— Не знаешь, так и не знай! Больше проживешь. Ах, я старый осел! Забудь этот разговор. И никому ничего не говори. Сколько пицц тебе надо?

— Ты что, Антонине деньги платил? И ее компании?

— Я для них маленькая килька! Меня они до завтрака сожрут, не заметят, — он оглянулся, наклонился к Лешке и прошептал: — Я тебе серьезно говорю, ты парень хороший, деловой, но считаешь, что Антонина по пьянке утонула, так и считай. И друзьям скажи, чтоб так считали. Потонула — и хорошо. У нее здесь, в Каменске, много силы было, и ее не только за представителя вашего банка принимали. Все! Конец! Давай торговаться за водку и пиццу!

За двадцать минут торговли, взаимных упреков и обвинений в жадности и жлобстве сговорились.

В три часа дня ветераны уселись к столам за свой праздничный обед (их набралось 102 человека), а в холле Дворца культуры на скорую руку организовали четыре буфета, и в 15.45 Лешка закрыл глаза и приказал старшему буфетчику:

— Открывай двери, запускай желающих, приготовься выносить убитых и раненых.

Через минуту радостно, весело, но без шума — вошло человек пятнадцать мужчин.

— Эй, командир! Действительно на халяву выпить дадут?

— Не на халяву, а в честь праздника. Иди к стойке, — буркнул Лешка.

Через десять минут подвезли первую партию горячих пицц.

Народ приходил и уходил.

Через два часа Лешка обнаружил, что у шумных буфетов образовался постоянный контингент отдыхающих человек в тридцать, которые никуда не торопились, соответственно съели уже по пять-шесть пицц, а случайным посетителям — хватало одного захода: пришел, тяпнул, закусил, повторил и ушел домой в круг семьи. Так что в целом, решил Лешка, российское пьянство проблема излишне раздутая, проблема, выдуманная недругами. Пьем, конечно, чего уж там, в тройку лидеров мира по пьянству входим — Франция, Финляндия да мы, вот так дело обстоит в 1995 году. Но все ж мозгов не пропиваем. Беда в том, что в отличие от других народов, мрачнеющих и смурнеющих за выпивкой, у нас «душа гулять просится» на улицу, на пленэр тянет, кураж свой показать.

Около шести часов Лешку нашел представитель городских властей и сказал, что дальнейшее проведение праздника город берет на себя (боялись потерять лавры радетелей городских интересов) — за все спасибо и до свидания. Но очень ослаб Рокотов, и его следует отправить отдыхать.

Лешка нашел Рокотова среди засидевшихся за столами ветеранов, они тесно окружили его, на что-то жаловались, что-то просили, актер кивал, со всеми соглашался, но взгляд его был совершенно остекленевший, и он не то чтобы ничего не соображал, а явно ничего и не слышал.

— Михаил Михалыч, — позвал Лешка. — Пойдемте отдохнем.

— До дому! — Рокотов поднялся со стула с неожиданной легкостью. — Последнее тебе задание, юноша. Доставить тело народного артиста домой. Все, я спекся, переоценил свои возможности.

— Хорошо, я вас сейчас отправлю.

Заодно Лешка решил отправиться и сам, но его водитель сесть к рулю был не в состоянии. Лешка нашел его в директорском кабинете. Водитель лежал на диване, крепко обняв и прижав к груди кейс с остатками денег, и глухо мычал. Не без труда Лешка отнял у него кейс и отправился искать Алика.

— Играем всю ночь! — бодро сообщил Алик. — В городском парке. Вообще-то, мы играть на свежем воздухе не приспособлены, мы народ камерный, да и аппаратура не та, но музыкант, как боксер, обязан бить из любой позиции. Кстати, мы для удобства везде говорим, что наш менеджер — Ковригин. Это открывает нам все двери. Ты здесь быстро стал популярен.

— Говори, что хочешь, только под мое имя не подписывай финансовых документов.

— Зачем же? Но я просто решил, что лишняя популярность тебе здесь не помешает.

Алик ляпнул последнюю фразу, что называется «от фонаря», ничуть не задумываясь о ее смысле. Ему и в голову не могло прийти, что он на много дней вперед предугадал движение событий, а все, что он со своим оркестром делал, все суетливые действия и поступки Лешки в дальнейшем имели очень и очень далеко идущие последствия.

— А где Журавлев, ты его видел?

— А как же! Он свое дело сделал и помчался в Москву, готовить отснятый материал к выходу в праздничный эфир. По-моему, и ты, и я попали к нему в кадр.

И это сообщение тоже имело в дальнейшем серьезные последствия, о которых ни Алик, ни Лешка и подумать не могли. Еще около часа Лешка завершал свои дела, и каждый раз приходилось во имя этого завершения принимать где рюмку, где стакан, так что к финалу он почти ничего не соображал.

В обнимку с Рокотовым они добрели до его машины, и Рокотов глянул на нее удивленно.

— А разве мы не пропили эту тачку?

— До этого не дошло. У меня еще осталось ваших сто пятьдесят долларов.

— Так добьем! Чего мы время теряем?

— Домой, — сказал Лешка бесцеремонно. — Домой.

Когда через несколько часов они вкатились в Москву, весь город сиял, пел, грохотал музыкой, переливался фейерверками, но сил у Лешки принять участие в этом празднике уже не осталось. Он выгрузил Рокотова в каком-то узком Арбатском переулке, сдал артиста на руки его сыну и попросил водителя отвезти его домой. Тот вздохнул, но за доллары согласился.

Лешка дополз до своего дивана и повалился на него не раздеваясь. День прошел шумно, дико, нелепо и совершенно впустую. Ни для работы, ни для перспективы, ни для души эти праздники ничего ему не дали. Он заснул, не подозревая, что в рассуждениях своих глубоко не прав. Но праздник — кончился!

Феоктистов с разбега влетел в кабинет (появился и кабинет в жизни Лешки!) и, не присаживаясь, выпалил:

— Мне только что звонил мэр Каменска. Результаты праздника блистательные! Двое убитых, шесть человек в больнице, по ходу дела милиция зацепила двоих бандюг, находившихся в розыске.

— Двоих убили? — поморщился Лешка.

— Для события подобного масштаба — цифры мизерные, успокойся. К тому же одна смерть — бытовая, в семейке передрались, а вторая — мужик упал с моста в реку, но, может быть, ему в этом и помогли. Не в том дело, Алексей Дмитриевич…

Он вернулся к дверям, плотно прикрыл их, сел к столу и сказал сосредоточенно:

— Пока вы весело гуляли, я пересмотрел жизнь банка под углом твоих расследований по делу моей постельной стервозы. У нас утекает информация, Алексей Дмитриевич. В стройных и преданных рядах сотрудников банка есть враг.

— По-моему, он — был. Но закончил свою жизнь в Яузе.

— Нет. Я уже узнал результаты вскрытия, то, что она была пьяна в дым, стало фактом. Я придерживаюсь твоей версии, что, возможно, рядом с ней и сидел какой-то каскадер, но Антонина была дура! Красивая, жадная, стервозная дура! Ни один сколь-нибудь разумный человек не рискнул бы поручить ей такую шпионскую работу. Да она же за год не могла освоить и понять разницу между «инвестицией» и «депортацией», куда уж ей заниматься сбором данных и передачей их врагу. Я даже думаю, допускаю мысль точнее, что ее и убрали, чтобы прикрыть этой смертью фигуру настоящего информатора. Мне хочется, чтобы ты покопался в этом деле.

— Дайте хоть какую-то отправную точку, Сергей Павлович.

Феоктистов подумал.

— Хорошо… Самое простое, чтоб ты понял. Год назад я пришел к выводу, что в банковском деле в конце концов победит не тот, кто не играет бумажками-деньгами на валютной бирже, а тот, кто прижмет свои деньги к металлу, к нефти, углю, бетону. Это и называется «инвестировать деньги в промышленность». Короче говоря, появилась группа молодых людей, которые решили недалеко от Москвы построить кирпичный завод. Я просчитал перспективу. Сам знаешь — строительство коттеджей, дач разворачивается с диким напором. Начали переговоры. Дело выгодное, условия хорошие, парни внушали доверие. Все прекрасно, в последний момент срыв. Полный отказ клиента! Через полгода случайно узнаю, что клиент перехвачен другим банком, заводик запустил первую очередь, и сами гребут деньги лопатой, и банк сорвал свой куш. А переговоры велись конфиденциально. Сожрать нас конкурент мог, только имея информацию об этих переговорах.

— А может, клиент и выдал эту информацию вашим конкурентам?

— Им нет смысла это делать. Банк называется «Демпинг-Экстра». А сегодня ночью ты сделай вид, что на пробу хочешь подежурить со своими орлами, я оставлю тебе от кабинета ключи, так ты и перешерсти все личные дела сотрудников. Понюхай, пощупай, может, на что и нарвешься.

— Подождите, Сергей Павлович, ведь в таком деле должна быть какая-то система поиска! Личные дела штука формальная, в них много не разглядишь, это как игральные карты: туз есть туз, король — король, и не более того.

— Вот ты и изобрети систему! — засмеялся Феоктистов. — От мэра Каменска тебе благодарность. Сейчас иди отдыхай, а ночью приступай к поискам вражины. Гадину надо найти, иначе нас до банкротства доведут.

Он шагнул к дверям, но остановился, повернулся и сказал грустно:

— Конечно, Алексей Дмитриевич, существуют всякие конторы, которые специализируются на поисках виновных в утечке информации, но мне неохота платить деньги на сторону, да и не верю я, что они умнее тебя, к примеру. Иди погуляй, подумай, погода хорошая.

Погулять Лешка планировал и без советов Феоктистова. Хотя повод для прогулки у него был несколько иной.

Он вышел из банка и пешком пошел к Разгуляю. Город освобождался от мишуры окончившегося праздника. Снимали иллюминацию, подбирали мусор, ненужными и нелепыми казались все лозунги и плакаты, еще висевшие на стенах. Лешку охватило то ощущение грусти по минувшему празднику, какое бывает в семье, когда торжества окончены, в квартире пустота и разорение, хозяева убирают столы, подметают, моют посуду, самые близкие гости, понурые и похмельные, домой не уехали, еще ждут чего-то, ведут уже будничные, скучные разговоры, а в окно заглядывает мутный, повседневный рассвет. Праздник кончился — надо жить дальше.

От Разгуляя перед Лешкой блеснули золотом купола Богоявленского собора, и он вспомнил, что это был первый храм в его жизни, куда его еще мальчишкой привела мать. Храм испугал Лешку, и этот легкий страх перед Богом и церковью он так и сохранил в своей душе, тем более что верующим матушка его не воспитала, а отец только фыркал, когда речь заходила о вещах подобного рода.

Он обогнул храм, вышел на Спартаковскую, углубился в бывшую Немецкую слободу, сверился по бумажке с адресом и вскоре нашел нужный дом.

Нужная квартира оказалась на втором этаже, на грязной и обшарпанной лестнице пахло пережаренной рыбой и дешевым табаком. На подоконнике лестничной клетки стояли консервные банки-пепельницы, а стены были расписаны мелом и карандашами, и при желании можно было обнаружить в этой наскальной живописи как признания в любви, так и обещания кровавой расправы.

Нужная дверь была отделана старым черным дерматином, местами продырявленным, из дырок торчала вата. Лешка нажал на звонок и долго держал кнопку, памятуя, что при телефонном разговоре старушка продемонстрировала изрядную глухоту.

Двери раскрылись, и переломленная в поясе старуха, опираясь на клюку, взглянула на него снизу вверх — как из подвала.

— Тебе чего, милай?

— Светлана Доманова здесь живет? — задал он безнадежный вопрос и увидел, что из глубины квартиры появился маленький и сухонький старичок, с острыми, яркими глазками сплетника и всезнайки.

— Кто живет-то? Громче говори.

— Светлана! — рявкнул Лешка.

— Да нету таких и не было. Ходют тут, звонят, то им Васю подавай, то Машу, теперь Светлану, а здеся я живу и мой сожитель, любовник, как по телевизору нонче говорят.

Лешка хотел задать еще какие-нибудь вопросы, в надежде хоть что-нибудь выжать из старухи, но заметил, что сожитель заговорщицки корчит свое морщинистое личико, подмигивает, скалится, дергается всем телом, тычет пальцем куда-то вниз, и в конечном счете Лешка понял, что ветхий любовник древней подруги предлагает ему спуститься вниз и подождать для конфиденциальной беседы, которую вести при глухой старухе совершенно не представляется возможным.

— Ладно, мамаша, извините.

— Спаси тебя Бог, — ответила бабуся и с неожиданной силой захлопнула дверь.

Лешка спустился во двор — тенистый, сырой и неуютный. Все здесь отдавало старостью, все доживало свой век, в таких дворах почему-то не живут дети, а быть может, они попросту убегают играть в другие места.

Старик появился минут через десять и был облачен в чистенький, выгоревший мундирчик неизвестного ведомства. Он подал Лешке сухую, птичью ладошку, оглянулся и многозначительно проговорил:

— Бывший работник органов речной милиции Тарабаев. Вы из органов?

— Алексей, — ответил Лешка и осторожно пожал протянутую ладонь, понимая, что, если не поосторожничаешь, тонкие косточки этой ладони тут же хрустнут.

— Вас интересует эта квартира и ее обитатели? Считаю своим долгом сообщить все, что знаю.

— Вы давно здесь?

— При своей мадам я около двадцати лет, однако живем в гражданском браке по сущности расхождения в вопросах вероисповедания. Эту квартиру я регулярно посещаю с момента вселения туда мадам. То есть два с небольшим года.

— А кто здесь жил до нее, не знаете?

Старик боязливо оглянулся и прошептал:

— Это конспиративная квартира была. Конспиративная квартира КГБ.

— В каком смысле?

— Тайная квартира чекистов. Для встречи и связи с агентурой, с осведомителями, носящими в несознательных слоях общества позорную кличку «стукачи». Я полагаю, что квартира временно законсервирована.

— Почему?

— Потому что хотя органы КГБ ликвидированы и бесстыдно разогнаны предателями, но она, то есть квартира, продолжает функционировать. Все время раздаются телефонные звонки шифрованного характера.

— Как шифрованного?

— Элементарно! Конспирация! — поразился тупости Лешки собеседник. — То спрашивают, здесь ли родильный дом, то требуют нотариуса, то подайте им слесаря или домоуправа! Я же понимаю, что это все клички агентуры, но свою мадам не пугаю. Когда квартиру расконсервируют, то мы получим новую, в другом районе.

Лешка улыбнулся.

— Для этого, наверное, надо, чтобы восстановили КГБ.

— А куда они денутся? — изумился старик. — Общество не может существовать без тайной полиции, без агентов, без стукачей. Поверьте моему опыту и глубокому знанию истории! И не надо мне не доверять, я же вижу, что вы из органов и проводите мне проверку. Поверьте, я абсолютно благонадежен. Двадцать шесть лет проработал в речной милиции в качестве делопроизводителя и очень хорошо знаю функционирование системы.

— Ваша квартира расконсервируется, — жестко сказал Лешка.

— Понятно! Слушаюсь! Готов получить и выполнить задание!

Старый прохиндей прищелкнул каблуками, словно когда-то был офицером.

— Вы получаете подпольную кличку: агент Скорпион! Я регулярно выхожу на связь под позывным Ястреб. Контролируйте все телефонные звонки и всю приходящую корреспонденцию. Сделайте так, чтобы ваша подруга вообще не слышала телефона, и подходите к аппарату только лично, фиксируйте письменно всех, кто выйдет на связь.

— Слушаюсь! — шепотом, округлив от благородного страха глаза, ответил Тарабаев. — Я заглушу телефон так, что мадам не услышит ни одного звонка. Она и так слышит только тогда, когда находится в непосредственной близости от аппарата.

— Никаких регулярных посещений мадам! Живите здесь постоянно и зарегистрируйте свой брак! Это приказ.

— Слушаюсь, — без колебаний простился с разногласиями вероисповедания новый агент секретной службы.

Лешка глянул в его преданные, готовые к любой подлости глаза, и ему стало стыдно.

Он вытащил из кармана бумажник, нашел пять тысяч и вручил старику.

— Это аванс на возможные расходы. Отчетность не нужна, мы вам доверяем.

Тарабаев несколько раз открыл рот, чавкнул и наконец подобрал нужный ответ.

— Служу Советскому Союзу!

Лешка пожал ему руку, отвернулся и пошел со двора. Что же старик, во всяком случае, оказался при деле на закате своих дней. Есть любовь, есть рискованное авантюрное занятие, пенсия, крыша над головой, быть может, ему не будет по-стариковски скучно просыпаться каждый день и засыпать.

Он вернулся домой, и то ли сыграла свою роль послепраздничная душевная опустошенность, то ли попросту настроение было самокритичным, но, окинув взором родную хату, он вдруг обнаружил, что живет захламленно и заплеванно и что квартира давно нуждается в ремонте или по крайней мере в генеральной уборке. И вообще — все здесь говорило о неряшливом быте холостяка — без забот даже приходящей женщины.

Впрочем, женщина к вечеру прорезалась, и совершенно неожиданно. Позвонила Лариса и скучающим голосом сказала:

— А я тебя искала, искала, мой дорогой супруг нанялся на все праздничные дни дежурить, платили ему там втройне, и я наблюдала за праздником жизни через окошко.

— Лариса, — укоризненно сказал Лешка. — Ты же сама предложила разойтись, и мы договорились, что разойдемся друзьями.

— Вот поэтому я тебе по-дружески и звонила, — ответила она капризно. — Я ошиблась. Имеет право женщина ошибаться?

— Имеет, — согласился Лешка.

— Мне тебя не хватает, вот как оно оказалось. Приходи ко мне сегодня вечером, и у нас будет два дня. Мой благоверный получил отгулы и уехал в Тверь к родителям. Без звонка не вернется поскольку потерял свои ключи от квартиры.

— А вот сегодня вечером дежурю я, так что, если не против жди меня утром.

— Тяжко, но подожду. Прощаемся до утренней зари.

После этого разговора стало повеселее, пустое занятие с генеральной уборкой Лешка прекратил, решив, что в ближайшее время сделает капитальный ремонт своего логова.

Систему, сквозь призму которой Лешка решил рассмотреть личные дела сотрудников банка, с тем чтобы выявить среди них возможного шпиона конкурентов, он изобрел, когда ехал вечером на работу. Он исходил из простой аксиомы — первыми предают те, у кого низкая зарплата и работа не имеет перспективы. Вторыми могут быть те, кто в прошлом имел связи с указанным банком «Демпинг-Экстра», но эти связи, естественно, скрыты и обнаружить их по документам вряд ли удастся. Лешка понимал, что система его не блещет глубиной и изяществом мысли, однако начинать с чего-то надо было.

Охранник банка долго рассматривал его через глазок, но — кривлялся, изображал бдительность. Даже помповое ружье в руках держал, когда впустил Лешку в банк.

— Вы сегодня с нами дежурите для инспекции. — обидчиво спросил он.

— Нет, я сегодня работаю с бумагами.

Второй охранник пил чай и таращился в телевизор, а при появлении Лешки привстал и козырнул. Такое же короткое помповое ружье лежало у него поперек стола.

Лешка прошел в кабинет Феоктистова, открыл шкаф и вывалил на стол заседаний все тонкие папки с личными делами служащих банка.

По первым же папкам понял, что работа будет малорезультативной. Личных дел, как таковых, не было. Заявление о приеме на работу: очень коротенькие, формальные биографии (и то неизвестно, зачем написанные), трудовые книжки. Непонятно было, от чего танцевать.

Придерживаясь своей системы, Лешка разложил папки по стопкам. Самая маленькая оказалась та, в которой были сотрудники с высокими окладами. С уменьшением таковых увеличивалась высота стопки людей со средней зарплатой, а самые низко оплачиваемые составляли коллектив в четыре человека. Потом он пересортировал папки с точки зрения перспективы работы каждого работника банка, и снова осталось четыре папки — тех же самых владельцев личных дел.

Лешка уже собрался накрыть «колпаком» каждую личность по отдельности, когда в дверь осторожно постучали и охранник позвал.

— Шеф, вас просят к нашему телефону.

Номер телефона своей работы Лешка еще не давал никому и поэтому с легким недоумением пошел на вахту.

В трубку замычал Журавлев.

— M-м… Я вынужден был тебя разыскать. Дома тебя нет, я решил, ты несешь сторожевую службу.

— Правильно решил. Что случилось?

— Э-э, не дергайся. Ничего плохого. Женщины цветут, сухого закона не объявили. У тебя телевизор под рукой есть?

— Есть.

— Ну, так глянь на информацию в одиннадцать часов… M-m… Увидишь несколько знакомых лиц. Позвони мне потом.

— Ладно, что ты в Каменске с такой скоростью исчез, даже не подошел?

— Работа, Лешка. Мы иногда сутками спим, а потом жареный петух клюнет куда надо, и начинается свистопляска.

Лешка вернулся в кабинет и включил телевизор.

В одиннадцать пошла информационная программа, и через несколько минут началась серия репортажей о праздновании Дня Победы в Подмосковье. На город Каменск уделили около минуты, но в нее вместилась вся потасовка на трибуне, крупно мелькнул несколько раз Рокотов и раз пять — Лешкино изображение, хотя ни к чему толком не привязанное, — то он что-то орет в микрофон, то лезет в драку, отодвигая от Рокотова мужика в портупее. Широкий зритель ничего в изображении не понял. Кроме того, что в разных городах России праздник встретили по-разному и никому в голову не пришло, что каменский репортаж — всего лишь подарок друга. Даже Алик мелькнул на экране — раздув щеки он дул в трубу, хотя где он дул, для кого напрягался, было вовсе непонятно — дул себе и дул, творя праздничную музыку.

Лешка позвонил Журавлеву и сказал коротко:

— Саня, гениально! Ничего подобного я не видел.

— Ага. Прости, что я тебя по имени никак не назвал, твой социальный статус еще ничтожен. Но ты телегеничен, значит все впереди.

— Об Альке бы что-нибудь сделал, об оркестре, ему это больше надо.

— До этого я еще не дорос. Ты что там делаешь на своей работе, сейфы с чужими деньгами сторожишь?

— Именно. — Лешка положил трубку и подумал, что Журавлев бы сейчас ему здесь, в кабинете, не помешал. Работенка была для него аналитическая, хитрая, умственная.

Итак, подозреваемых было четверо. Невысокое жалованье, отсутствие перспективы в работе и, в силу занимаемого места, доступ к полной информации по деятельности банка. Была еще и папка погибшей Антонины, но Лешка быстро понял, что о серьезной деятельности фирмы она знать ничего не могла, если только не получала непосредственных сведений в постели от самого президента банка. Но вряд ли — Феоктистов был осторожен.

Четверо.

Максакова Н. И. — секретарша президента.

Малишевский Р. К. — референт, обрабатывающий на компьютере все документы.

Лазарев Н. С. — руководитель сектора по международным связям.

Бестаев В. О. — вице-президент по хозяйственным вопросам.

Все четверо присутствовали почти на всех узких и расширенных заседаниях правления, имели доступ к тем или иным документам, зарплаты были не слишком высокие, а дела, к примеру, по международным связям, — пока не было никакого.

Секретарша и есть секретарша, двадцать один год, стройненькая и игривая, окончила компьютерные курсы, владела английским, и было совершенно очевидно, что она дочь кого-нибудь из друзей Феоктистова.

Вице-президент по хозяйственным вопросам — завхоз, проще сказать, был прожженный зубр в своем деле, с пухлой трудовой книжкой, по которой значилось, что заправлял он хозяйственными делами от тюрьмы до детского сада. Зарплату в банке имел не столь уж высокую, к тому же дополнительный навар такие удалые завхозы всегда находят, так что рисковать шпионским творчеством ему было бы не с руки.

Малишевский — этот из фанатиков компьютера, для которого экран монитора — как окно в жизнь и сама жизнь. Он показался Лешке одним из самых неряшливых служащих банка: сутулый, потасканный, запустивший себя молодой парень; зарплата его обеспечивала лишь самое необходимое для нормальной жизни без всяких излишеств — только к излишествам он был явно равнодушен. Компьютер заменял ему все: и солнце, и вино, и женщин.

Скрипнула дверь, звякнуло ведро, Лешка поднял голову и обнаружил, что сквозь окно просачивается тусклый свет раннем зари, а в дверях стоит рослая и плотная немолодая женщина с ведром, тряпками и щеткой в руках.

— Приспнул, соколик? — надтреснутым мужским баритоном спросила она и грохнула об пол ведро. — Чать утро уж наступило, бабе Мане пора за дело приниматься, а то командир у нас строгий, да и без его строгости я грязи в кабинете не допущу.

— Здравствуйте, баба Маня. Никак уж утро?

— Оно самое, соколик. Ты сиди, если надо. Я могу и с другого кабинета начать, хотя командир рано приходит, и к его началу надо, чтоб все блестело.

— Что уж вы его так боитесь? — улыбнулся Лешка.

— Не боюсь, — строго сказала баба Маня, — а уважаю. Я на фирме первый раз в жизни человеком себя почуяла. Женщиной. Ни в жисть ни одного начальника не уважала, а Сережку Феоктистова — уважаю. Душевный человек и совестливый.

Рискнуть, что ли, подумал Лешка. Ведь очень часто такие уборщицы, по сути дела, начальники отдела кадров, все про всех знают, ведают самую что ни на есть подноготную, втайне наушничают начальству, ничего от них не скроешь, а Лешка уже заметил, что баба Маня здесь не только уборщица, но и шеф-повар в небольшой столовой банка, столовой для высших чинов.

— Душевный-то душевный, только ведь раньше-то был бандит, баба Маня, не знаете, что ли?

— Ну и что? — спокойно спросила она. — Ты, что ли, не бандит? Тоже ведь в лагерях куковал, думаешь, никто не знает? Сейчас у нас не разберешь, кто там кто, все перевернулось. В Госдуме нашей воры да жулики сидят и законы для нас сочиняют. Так что цени по тому, что видишь, а в прошлое не заглядывай. Сергей человек достойный. И фирма у нас достойная. Дай ей Бог счастья и удачи. Главное, что мне нравится, — молодые все. Я как на работу приду, так прям расцветаю, до вечера здесь торчу.

— Да, народ у нас молодой… Секретарша нашего президента Максакова так вроде вчера только школу кончила?

— Наташенька Максакова? — баба Маня уже протирала столы влажной тряпкой. — Наташеньку Максакову не трожь. Девочка юная, но не по годам строгая. По-английски шпарит, как английская королева, а теперь каждый день ходит на курсы французского, и дома, говорят, еще испанский учит. Она дочь самого близкого друга Сергея Павловича. Без фальши девушка. Есть на пальце бриллиантик — так настоящий, есть цепочка золотая на шее — так не медяшка начищенная.

— А с кем у нее роман? — изобразил игривость Лешка.

— А ни с кем! Жизненный карьер она хочет делать. Такие девушки мечтают свой банк открыть, им всякие романы — побоку. Да и то учитывай, соколик, что Сергей Павлович всякие романы на фирме не одобряет, а даже наоборот. Это все знают, хотя сам-то он, родимый, со стервой Антониной этой, ай, что было, то прошло. На стороне у Наташеньки Максаковой, может, кто и есть, а на работе… На работе у нас только двое холостяков. Ты да Ромка Малишевский, который вечно у своего компьютера сидит. Но этот никогда не женится.

— Это почему же? — весело спросил Лешка, радостно отметив, что, получив информацию по личности Наташи Максаковой, он плавно перешел к разработке второго подозреваемого — компьютерщика Малишевского, и характеристика на него обещалась быть столь же глубокой, как и на Наташу.

— А потому, что Ромка Малишевский в душе своей похабник. Если его, к примеру в Париже, в Лувр пустить и окажется он перед Венерой Милосской, то коль в зале никого не будет, он ее, Венеру эту, тут же всю облапает руками своими грязными. Говорю тебе, соколик, залапает статую, словно бабу живую! Вот он какой!

Лешка слегка опешил.

— Венера Милосская? В Лувре?

Она глянула на него искоса насмешливым глазом и горделиво засмеялась.

— Что, офонарел? Думаешь, я Венеру Милосскую не видала? Ты не видал, а я видала. В прошлом году Сережа нас в Париж возил. Половина банка весной в Израиль поехала, а вторая половина осенью в Париж. Мне Израиль без интереса, а вот Париж с детства любила, как фильмы про него глядела. Страсть как мне и живой Париж понравился, теперь копейку коплю, чтоб еще раз съездить. Там я Венеру Милосскую и видала в самом Лувре. Красивая баба, фигура у нее русская. У меня в молодости такая же была, хочешь верь, хочешь не верь.

Лешка присмотрелся к тяжеловесной стати уборщицы (ей было явно чуть-чуть за пятьдесят) и сказал твердо:

— Верю, баба Маня, ты и сейчас хоть куда. Так что — Малишевский — Венеру лапал?

— До этого не дошло. Но смотрел на нее так, что, останься один в зале тут же бы на нее, бедняжку, как на живую кинулся, а она бы и защититься не могла от охальника, потому как без рук. Но вообще-то он парень справный, а мастер, говорят, от Бога. Тихий. Сидит себе у своей машины круглые сутки, и его силком домой гнать надо. Хороший работник, но я так полагаю, что какая-то в нем червоточинка есть. Не верю я, когда молодой мужик за девками не бегает, а при виде статуи у него сердце заходится и глаза закатываются. Водки не пьет, не курит и вообще не безобразничает. Такие к старости большими подлецами становятся. Доигрывать начинают то, что в молодости не свершили. Но Ромку мне, однако, жаль. Одинокий он, как перст.

— И даже без друзей? Они, кажется, с Лазаревым на дружеской ноге?

— У Коли Лазарева друзей нет и быть не может. Коля Лазарев за границу глазом косит, все мечтает международные связи для банка завести, да я так полагаю, что нам это еще рановато. За полтора года никаких связей не навел, хотя каждый месяц за границу ездит. Сережа ему сказал: как первую связь заведешь, так у тебя и зарплата будет приличной, а пока бегай голодный, на голодное брюхо нога легкая и ум быстрый. Вот Коля наш и мечется. Но когда-нибудь эти связи заведет и будет третьим человеком на фирме.

— Третьим? А почему не вторым после президента?

— Совсем, я гляжу, ты без мозгов, хотя Сергей Палыч тебя и ценит. Второй человек на фирме — это всегда заместитель по хозяйственным вопросам. Завхоз то есть, Борька Бестаев. Это уж жулик, так жулик! Не скажу, правда иль нет, но говорят, Сережа его раза три от тюрьмы отматывал. Да у него и на роже написано, что он жулик. На завхозах вообще Каинова печать стоит. Но банк он, конечно, сделал на загляденье. Ремонт, мебель, оборудование все достал с такой рьяностью, что мы все аж ахнули. В пятницу отдыхать поехали все на базу отдыха, а во вторник вернулись — все отделано, все блестит, а Борька Бестаев в банкетном зале лежит пьяный в доску и даже «мама» выговорить не может — с ремонтниками и другими рабочими расплачивался. Но дело сделал. У нас все свое дело знают, тех, кто не знает, Сережа держит ровно месяц, а потом — за ворота без разговоров.

— Значит, через месяц я с вами распрощаюсь.

— Нет, уверенно сказала она. — Ты дело знаешь, и всего за несколько дней, но себя показал. Правильно, что охранники у тебя не с утра, как раньше, на вахту заступают, а с вечера. А то они днем маялись, уставали, а ночью, когда самая бандитская пора наступает дрыхли как убитые. Днем-то на банк нападать все-таки не с руки. Банки ночью грабят, а охрана теперь у нас ночью свежая. И вообще, я слышала, что о тебе хорошо говорят. Ты за что в лагерях-то куковал?

— Неудачный бизнес.

— Это сейчас бывает. Вот мой зять…

Лешка более не прислушивался к словам бабы Мани, а зафиксировал в мозгу четыре позиции.

Наташа Максакова — строгая, учит языки, дочь друга Феоктистова, эмансипирована сверх меры, мечтает о карьере женщины-банкира.

Компьютерщик Малишевский Роман — развратник в душе, человек изломанной психики да плюс умопомешательство на компьютере.

Специалист по международным связям Лазарев — неудовлетворенность достигнутым на работе, постоянные метания и поиски путей к налаживанию связей с зарубежными банками, стремление срочно увеличить свою зарплату — а как иначе ездить за границу и только командировочными деньгами там обходиться? Не разбогатеешь.

Четвертая позиция — завхоз Бестаев, типичнейший из типичных типов родного русского жулика среднего калибра, который пытается урвать в любом месте: по телефону-автомату умеет звонить без жетона, знает, что коньяк надо разводить сухим вином, а не водой, и в кармане у него дубликаты ключей от всех кабинетов да и сейфов банка, но он об этом никому не говорит и до времени ключами не пользуется.

Через полтора часа Феоктистов очень внимательно выслушал Лешку и без раздумий сказал:

— Наташу Максакому отринь сразу. Она не может предать ни банка, ни меня. Ее отец — мой друг от сердца, связано с ним так много, что я не вправе в чем-то подозревать дочь. Я ж ее из соски кормил и в ванне купал до двух лет. Это исключено. Из Наташи мы выковываем русскую женщину-бизнесмена двадцать первого иска. Ромку Малишевского деньги и блага жизни не интересуют, а предателя купили только за деньги.

— Сужаете вопрос, Сергей Павлович, — заметил Лешка. — Предать могут заставить через шантаж или через соблазн. Предположим, скажем, подарить личный компьютер со всеми новыми прибамбасами. Фанатик своего дела может на это клюнуть.

— Может, поэтому я полностью Малишевского со счетов не сбрасываю. Кроме Наташи, полностью вне подозрений и завхоз Борька Бестаев. Он мне как собака предан. Приворовывает, конечно, сучий потрох, но потому ему и зарплата пожалована незначительная, с учетом его рукоблудия. Я это знаю, и он это знает, но делаем вид — что не знаем. За рамки определенных границ он не выскакивает. Знает, что я его попросту убью. У меня в сейфе пуля лежит, на которой его имя написано, показать?

— Не надо, верю.

— Лазарев Коля… Два года работает, связей с заграницей нет, но у кого они есть? Западные банки на нас чихать хотели, и если путаются, то только с очень мощными фирмами, которые под государственной опекой. Поэтому, черт их дураков дери, я и говорю, что надо объединяться! Но хоть у Лазарева зарплата и несправедливо маленькая, но я его специально впроголодь держу, чтоб свирепее в охоте был. Через пару лет ему цены не будет. Нет, этому рисковать на предательстве смысла никакого нет, лучшего места он не найдет, а если у меня замажется, то у него кислород на всю жизнь перекроется. И тем не менее… — Он замолчал, и Лешка не выдержал затянувшейся паузы, подтолкнул.

— Что тем не менее?

— Тем не менее мы не можем быть пассивны, Алексей Дмитриевич. Нужно устроить западню. Ловушку в классическом стиле! Нужно срочно забросить живца, чтобы посмотреть, кто на него клюнет. И не тянуть этого дела! Каждый час, каждую минуту кто-то выбрасывает за стены банка секретную коммерческую информацию, и терпеть это — самоубийству равно.

В кабинет без стука влетел круглый, краснорожий, напористый человек, с розовой плешью, пробивающейся сквозь зачесанные с затылка длинные волосы, горластый и энергичный — завхоз завхозом и больше никто.

— Сергей Павлович, я ремонт чердака начну прям сегодня! Сделаем там архив, как надо, и для главбуха отдельный кабинет получится по классу шик-люкс! Прикажете начинать?

— Начинайте.

Без дальнейших слов завхоз выскочил из кабинета с той же скоростью, что и влетел.

— Надо устроить западню, — медленно сказал Феоктистов. — Устроить прямо сегодня, пока я в бешеном настроении. Ты пойди к себе в кабинет, отдохни после ночных бдений, а через пару часиков, я за это время все продумаю, мы начнем облаву. Тошно, конечно, своих людей мордовать, я ж их по всей Москве по крупицам собирал, сквозь фильтры пропускал, но иного выхода нет. Я не желаю больше, чтоб у меня машины взрывали и чтоб мои сотрудники при подозрительных обстоятельствах в речку падали. Кстати, я заехал по дороге в милицию. Там подвели итог. Как мы и ожидали, стерва Антонина была пьяна, не справилась с управлением автомобилем и свалилась в Яузу. Мир ее праху, через два-три дня будем хоронить.

Лешка кивнул и вышел из кабинета. В приемной уже усаживалась к столу секретарша Наташа Максакова. Миниатюрная, в строгом темном платье, очень изящная и милая, только с некоторым излишеством золотых побрякушек на пальцах и шее. Но это, насколько Лешка знал, вошло в моду у секретарш всех фирм.

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич, — она улыбнулась искренне и радостно. — А вы ночевали, получается, в кабинете Сергея Павловича?

— Здравствуйте. Да, проверял возможность установки подслушивающей аппаратуры.

— Ой, что вы! Не пугайте. Этого не может быть!

Нет, подумал Лешка, не может быть именно того, чтобы у тебя, милая, не было лирических романов и увлечений. Девчонка ты как девчонка, и хоть тебя и прочат в русские бизнесменши грядущего века, но пока ты всей душой тянешься к прогулкам под луной, нежным посиделкам в тихом кафе под музыку и бутылочку шампанского и прочим подобным радостям, без которых жизни быть не может. Есть, конечно, и курсы по изучению иностранного языка, но на засушенную деву твоя кандидатура никак не тянет, какая-то любовь в твоей жизни должна быть, а во имя любви свершаются как высокие и благородные деяния, так и самые грязные.

Он прошел в свой кабинет и едва сел к столу, как тут же звякнул телефон внутренней связи банка и Феоктистов быстро произнес.

— Я придумал модель западни.

— Лихо, — поразился Лешка.

— Ничего лихого. Ловушка будет очень старой системы, апробированной неоднократно, примитивной, но всегда дающей большой эффект. У тебя никого нет в кабинете?

— Нет.

— У меня тоже. Подсоединиться к нам никто не может, прослушай схему вчерне. Где-то в обед мы собираем часть коллектива, то есть тех людей, которые у нас, черт побери, на подозрении. По ходу дела выдаем фальшивую информацию.

— «Деза» это называется, — уточнил Лешка. — Дезинформация.

— Спасибо. Мы выдаем им эту информацию, которую шпиону надо будет обязательно и срочно передать в стан врага. Завтра определяем, получил ли противник эту нашу дезу. И тогда будем иметь факт.

— Какой факт? — спросил Лешка. — Факт, что мы имеем предателя? Мы и так это знаем. Нам нужно знать — КТО? Кто из четырех подозреваемых или другой, выскочивший за круг означенных лиц.

— Нет. Я проверил. Самая высокая вероятность — только кто-то из этой четверки, как это меня ни бесит.

— Подождите, Сергей Павлович, надо создать такие условия, при которых у шпиона было бы спрессовано время. У него должно быть всего несколько часов для передачи, а информация очень ценная и дорогая. Нужно, чтобы он попал в отчаянное положение, чтобы он вынужден был действовать, и действовать смело, решительно и быстро. А мы возьмем под контроль его действия, то есть действия всех подозреваемых. Проследим за ними в той или иной форме и таким образом выявим источник.

— Правильно, правильно, черт тебя дери! Отдыхай, я продумаю модель западни более тщательно, а ты потом отработаешь детали. Или походи по кабинетам, лично присмотрись к людям, к нашим кандидатам.

— Нет, — сказал Лешка. — Это может насторожить шпиона.

— Опять правильно. Сиди и жди, пока меня осенят великие мысли. Хрен знает, чем должен заниматься русский банкир!

Великие мысли осенили русского банкира около полудня, и он вызвал Лешку в кабинет.

— Значит, так, — сосредоточенно начал Феоктистов. — В четыре часа, то есть за час до конца работы, я собираю срочное совещание членов совета банка. Придут не все — потому что конец работы, придут только совершенно проверенные люди, а кроме того, я сделаю так, что будут присутствовать и все наши кандидаты в предатели. Я сделаю сообщение о намеченной крупной, многомиллионной сделке, которую нужно провернуть вечером, потому что уже утром будет поздно.

— Какой сделке? — озабоченно спросил Лешка.

— Услышишь, узнаешь, такие детали не должны тебя интересовать, да я их и сам еще не отработал. Главное, чтобы все присутствующие поверили, что это серьезно, срочно и очень важно. Главное, чтобы наш шпион на это клюнул.

— Сергей Павлович, — вновь остановил его Лешка. — Вы понимаете, что для правдоподобия вам придется сыграть как актеру по высшему классу.

— Я в таком бешенстве, что могу сыграть Гамлета! Слушай дальше. Я делаю это сообщение, а следом за тем делаю так, что подозреваемые лица не смогут покинуть банк на те самые несколько часов, которые нужны будут предателю для передачи информации, пока она будет оставаться еще полезной. Они все будут торчать здесь! Все знают, что телефоны под контролем. Любой звонок мы можем прослушать на нашем банковском коммутаторе. Следовательно, шпиону придется выйти за пределы банка.

— И что дальше? За каждым организовать слежку? Кем и как? Мы не успеем организовать, Сергей Павлович! Надо отложить на завтра.

— Нет и еще раз нет! Все, что у меня получалось в жизни, получалось, когда я делал сразу! Завтра ничего не выйдет. К тому же и то сообрази — подготовка наша может быть замечена, шпион насторожится, я прав?

С таким доводом Лешка вынужден был согласиться. Если уж закидывать сеть, то долго размахивать руками нельзя — рыбка испугается и разбежится.

Они принялись обговаривать детали, и на это ушло два часа, которые пролетели за напряженной работой совершенно незаметно.

Со скрипом, рыданием и стоном Феоктистов ввел в круг подозреваемых еще две фигуры, обругал Лешку распоследними словами за то, что с его, Лешкиным, появлением в банке у них появился шпион, начали взрывать машины и тонуть люди, потом наконец понял, что несет полную чушь, и извинился.

На себя Феоктистов взял отслеживание Бестаева и Лазарева. Лешка должен был контролировать передвижение Романа Малишевского и Наташи Максаковой. И тут же Феоктистов хлопнул себя по лбу, вспомнив, что Наташа каждый день уходит ровно в пять — на курсы французского языка, и что задержать ее он никак не может. Остальных — завалит работой и удержит нужное время, а Наташу — не может.

— Ну, организуй за ней слежку, хоть как-нибудь! Она же на курсы французского поедет, хотя бы дотуда проводи, ты, начальник службы безопасности!

— Хорошо, что-нибудь придумаю. Но мы не сможем удержать и еще кого-нибудь, кто будет отпрашиваться уйти домой, несмотря на загрузку работой. Мамаши за детьми и тому подобное. Значит, и за ними бы проследить не мешало, по крайней мере до первого телефона-автомата.

— Ну что, черт возьми, звонить в какое-нибудь халтурное сыскное бюро, просить специалиста? Да они же первые нас и продадут! Подойдет к шпиону и выложит ему все, чтобы получить взятку большую, чем мы ему заплатим. В этих сыскных бюро сейчас ведь одно сволочье работает, бывшие следователи, оперы, кагэбэшники, выгнанные за взятки мильтоны — у них ни совести, ни чести.

— Хорошо, это моя забота. Во сколько уйдет на курсы Наташа?

— Ровно в пять.

— Малишевский будет сидеть за работой?

— Да он и рад сидеть здесь хоть до утра у своего компьютера! Он как-то просил, чтоб ему тут раскладушку поставили.

— Хорошо, об этих обоих я позабочусь. А вы контролируйте своих заместителей, которых подозреваете, Бестаева и Лазарева. Действуем мы, конечно, по-дилетантски, Сергей Павлович, вряд ли кто попадется в нашу сеть, но чем черт не шутит!

— Не волнуйся, мой друг! В моей модели есть запасной вариант! Непробиваемый!

— Мне о нем знать не положено? — обидчиво спросил Лешка.

— Положено, но в свой срок! Сейчас это знание тебе будет мешать работать. Иди, организуй слежку.

Лешка вернулся в кабинет и вызвал охранника Семенова. По документам он знал, что этот молодой ленивый парень пошел в охранники, потому что был от роду феноменально ленив, отслужил в армии, специальности не имел, увлекался спортом и ни на какой работе напрягаться не желал, чтобы сохранить силы для высоких спортивных достижений. Служба в охране его вполне устраивала, двадцатидвухлетняя жизнь его была кристально прозрачной, и ему можно было полностью доверять.

— Семенов, — сказал ему Лешка. — Быть может, сегодня к вечеру вы получите дополнительное задание, за дополнительное вознаграждение. Быть может, вам придется проследить за передвижениями указанной вам личности от момента, когда она выйдет из банка, до девяти часов.

— В шпики меня записываете? — лениво улыбнулся Семенов. — Я на это не подписывался.

— Вот именно. Дело строго секретное, не очень для вас обременительное. Проследите, будет ли человек кому-нибудь звонить по телефону-автомату, куда пойдет или с кем встретится. Получится, так получится, не получится — ничего страшного. Никаких ваших активных действий не требуется.

— Отказаться можно?

— Нежелательно, Семенов. Это просьба президента банка.

— Ну, если сам Сергей Павлович просит, тогда другое дело. Тут я хоть за чертом до преисподней прослежу. А кому морду бить надо? То есть за кем следить?

— Может быть, ничего не потребуется. Когда надо будет — я скажу.

Семенов кивнул и ушел на свой пост. Присмотр за Малишевским, если он попытается выскочить из банка, был организован, сложнее оказался вопрос с Наташей. Лешка предполагал как-то подключить к этому делу Алика, но сколько ни звонил, того не оказывалось дома. К лучшему — потому что надо было учитывать и то, что Алика пришлось бы обманывать, — следить за девушкой, такое действие великий лирик и романтик мог посчитать до низости постыдным и, естественно, отказаться. Пришлось бы врать ему, что она — убийца, но при этом учитывать, что Алик мог подвалить к объекту своей слежки с увещевательными разговорами типа: «Да как же так, девушка?! Вы такая красивая, милая, молодая, у вас все впереди! Пойдемте в милицию покаемся, вам скидка со срока выйдет!» Это было бы в стиле Алика, так что к лучшему, что его не было дома.

И вдруг Лешка вспомнил, что у него же есть кадровый шпик, шпик, стоявший на ставке и даже получивший аванс, шпик, который возьмется за дело с ретивостью, рьяностью и откровенным удовольствием! Немного староват и дряхл, надо учитывать, но отслежку юной девушки проведет — на это сил хватит.

Лешка покопался в бумажнике, нашел листок с телефоном, набрал номер, и через секунду ему ответили:

— Вас слушают.

— Скорпион на связи? — строго спросил Лешка.

Испуганная заминка продолжалась не более секунды, ответ прозвучал четко и обрадованно.

— Так точно, товарищ Ястреб! На связи агент товарищ Скорпион!

— Скорпион, — мрачным демоническим голосом, копируя рокового резидента разведки, начал Лешка. — Получите серьезное задание, которое мы оплатим отдельно.

— Готов выполнить любое задание. Оплата дело второстепенное, — поспешно заверил Скорпион.

— Слушайте меня внимательно. К пяти часам вы должны быть около банка ЛФД возле Курского вокзала…

— Я знаю этот банк, Ястреб. Напротив живет моя сестра.

— Отлично. Возможно, что в пять часов с минутами или чуть позже из банка выйдет девушка в черном платье, с черным кейсом, маленького роста, вероятно, накинет темно-синий плащ или понесет его в руках. Предполагается, что она поедет на Тверские-Ямские, на курсы французского языка к шести часам. Ваша задача — проследить ее маршрут, проследить, будет ли она говорить по телефону-автомату, будет ли с кем-нибудь встречаться. Отслеживание вести до девяти часов, потом прекратить вне зависимости от результатов.

— Куда сообщать промежуточные данные, Ястреб?

Лешка на миг задумался, но решил, что правильней доигрывать до конца, и дал телефон своего кабинета.

Скорпион заботливо и тщательно уточнил детали задания, с огорчением отметил, что он не владеет фотосъемкой, но есть племянник с фотоаппаратом. Лешка от племянника отказался Феоктистов предупредил его, что если отец Наташи хоть что-нибудь о слежке узнает, то рухнет двадцатилетняя дружба.

Без пятнадцати четыре Феоктистов поставил западню и начал взводить боевую пружину. Он собрал в своем кабинете трех членов правления банка, посадил к компьютеру Малишевского (чтобы при случае тут же просчитать выгоды предполагаемой сделки), в сторонке у окна опустился в кресло Лазарев (якобы сделка могла иметь выход на международный рынок), Наташа сидела для ведения протокола, завхоз Бестаев был вызван для оперативного обеспечения этой сделки. Присутствие Лешки было объяснено тем, что сделка имеет криминальный оттенок, рискованна и опасна.

Феоктистов, изображая крайнюю степень озабоченности, торопливости и дикого азарта, попросил у всех прощения за задержку совещания и начал игру.

Он лихорадочно схватил трубку, накрутил номер и закричал через минуту:

— Василий Петрович? Это Феоктистов. У тебя есть в наличности миллионов пятьсот?.. А, черт, ну хотя бы двести?! Срочно, сегодня, горит колоссальный бизнес!.. Какой, какой, тебе как старому другу скажу, но ты перехватить не сможешь! Дело такое, что у одного деятеля земля под ногами загорелась и он спешно ликвидирует свою фирму, в частности, продает пароход. Ну, судно класса «река — море» в отличном состоянии! Ты ж представляешь, какое это золотое дно? Гостиница тебе, прогулочный санаторий!.. Да, земля под ним горит, ордер на его арест, считай что, выписан, и он устраивает сегодня вечером аукцион! Знает всего пара человек, но они нищие и торгов не потянут! Я хочу купить этот пароход, и срочно нужен наличняк! Срочно, дай сколько можешь!.. Нет, дорогой, ты мне в этих торгах не нужен, я хочу сам приобрести судно… Так! Хорошо, и такие деньги сойдут, у меня, как назло, в кассе пусто. Завтра верну сумму с процентами… Понял, согласен. Через полтора часа за деньгами приедет мой начальник службы безопасности Ковригин. Добро.

Он опустил трубку, извинился и тут же заговорил по другому телефону.

— Андрюша? Это Феоктистов. Срочно нужны наличные, в банке пусто, а мне надо перехватить выгодное дело. Нужно с тебя миллионов пятьсот или поменьше, и в валюте бы немного, у меня в кассе шаром покати… Да тебе это дело не интересно! Пароход я собрался купить, с детства мечтаю, и будет ночью небольшой аукцион для самых близких бизнесменов и банкиров. Мужик хочет получить деньги, утром быстро оформить документы и в полдень свалить за бугор. Да, ты угадал, для него запахло жареным. Я собираю все, что могу… И времени мало, после восьми все банки закроют, мне нужны деньги к вечеру, ночью торги… Ага, я к тебе пришлю своего человека за башлями, спасибо, я тебя тоже выручу в тяжкую минуту!.. Конечно, через день выплачу суточные проценты! Бывай!

Лешка поразился — в смысле актерства Феоктистов работал, как Бог. В кабинете стояла напряженная, острая тишина. Все понимали и чувствовали, что проворачивается крупная, силовая операция, выгода от которой (собственное судно класса «река — море»!) может быть для каждого. Все видели, с каким отчаянием борется за эту выгоду их президент, и молчали, вслушиваясь в каждое слово. Даже Малишевский перестал играть с кнопками компьютера, а приоткрыв рот, смотрел на вспотевшего начальника.

То, что телефоны президента отключены и он говорит в пустоту, знал только Лешка.

— Да, Сергей Сергеевич, в этом деле попахивает криминалом, но пароход у меня никто не конфискует, а на худший случай, если дело дойдет до этого, я успею перегнать судно за границу или перепродать… Даешь деньги? Оʼкей.

При словах «за границу» — Лазарев напрягся и повел носом, словно хотел вынюхать, в какую заграницу поплывет пароход и какой толк от этого будет лично для него, руководителя отдела по международным связям.

— Какое тебе дело, Петр Данилович, что я буду покупать? Торги закрытые, я самый мощный покупатель, большую цену не взвинтят, вечером — деньги, утром оформление уже готовых документов, а в полдень посажу весь банк на пароход и поплыву на Багамские острова!.. Да, по дешевке, за полцены куплю, мужик же горит синим пламенем, дело срочное, а тебе я отдам ссуду с процентами. Да, беру у тебя односуточный кредит… Сколько дашь?.. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

После шестого такого звонка Феоктистов бросил трубку и вздохнул.

— Все! Кажется, выгорит.

Один из членов правления сказал возмущенно:

— По-моему, Сергей Павлович, вы лезете в аферу! Как член правления, я не могу этого санкционировать, тем более что правление не в полном составе.

— Тимур Васильевич, — вразумительно принялся втолковывать Феоктистов. — Это судно я видел утром сам. Я знаю его хозяина. Тщательно проверил документы. Дело внутри — чистое. Сегодня ночью на улице Кренкеля, дом четыре, будет аукцион. Ну, не объявлен он официально, так и что?

— Где это, на Кренкеля, четыре?

— Недалеко есть такая улица. Мы купим судно, вы понимаете? По дешевке, за треть цены! Мы можем сдать его в аренду и получать каждодневный доход. Мы действительно всем составом поплывем в Турцию и привезем оттуда автомобили, компьютеры, чертову кучу всяких шмоток. Судно есть судно, это дополнительные операции банка! Я говорил с капитаном — он перейдет к нам со всей своей командой, эксплуатация стоит копейки, пароход совершенно новый, германской постройки, дизельная машина американская.

Феоктистов был так убедителен, что Лешка даже увидел этот красавец пароход, хотя знал, что его не существовало в природе. Игра шла по крупной — дверца ловушки была раскрыта, и, быть может, враг уже залез в нее.

Недоверчивый член правления (он не знал сущности дела) сказал неуверенно.

— Если вы все это гарантируете личным капиталом…

— Да, конечно, я все бросаю на кон! — рявкнул Феоктистов. — Провалюсь — отдам все свое безвозмездно и выйду из правления банка.

Второй член правления (тоже не был в курсе дела) сказал решительно.

— Я за эту операцию. Современно! Смело! По-русски! Только так и должен действовать сегодня банкир! У великого Ротшильда, создавшего великую династию банкирского дома, было два правила, которым он неукоснительно следовал всю жизнь. Первое — никогда не действуй в несчастливом месте и в компании с несчастливыми, неудачливыми людьми. Второе — не жди, пока барыш дозреет, а хватай его, каков он есть! Правильно, Сергей Павлович, я тоже страхую операцию и бросаю на кон весь свой пай в банке! Пароход — это солидно, это красиво, это лицо банка! На вшивых «мерседесах» ездят все, на «роллс-ройсах» катается шпана! А мы, банк ЛФД, будем плавать на пароходе! Вперед, Сергей Павлович, и удачи вам!

Пришел час вступать в игру Лешке. Он поднялся, обменялся с Феоктистовым многозначительными, всеми перехваченными взглядами и вышел из кабинета.

Он прошел к себе и включил линию внутренней громкой связи. Пощелкал рубильником, чтобы динамики во всех кабинетах дали писклявый протяжный сигнал. Потом заговорил железным голосом:

— Внимание, господа, внимание. Говорит начальник службы безопасности банка Ковригин. Ввиду того, что в банк ожидается поступление крупных сумм и поскольку эта операция возникла неожиданно, в банке объявляется осадное, особое положение до девятнадцати часов. Прошу всех сохранять спокойствие, охрана усилена и приведена в состояние повышенной готовности. До девятнадцати часов все телефоны будут отключены, мы просим прощения — до этого же времени всем предлагается не покидать здания банка. У кого есть крайняя нужда — необходимо испросить личное разрешение президента. Повторяю, через три минуты вводится особое, осадное положение. Кухня будет работать, желающие могут в любой момент поесть горячую пищу, попить кофе и чай. После девятнадцати всех развезут по домам. От имени президента я приношу извинения за случившееся неординарное событие.

Он отключил связь. Западня захлопнулась, и теперь вопрос состоял лишь в том, чтобы проследить, кто из нее попытается вырваться на свободу.

Лешка вышел из кабинета и поднялся на второй этаж. Через окно в малом банкетном зале он выглянул на улицу.

Все в порядке — напротив банка по тротуарам прогуливался старикашка в мундирчике с латунными пуговицами, в серой, обтруханной шляпе, с большущей сумкой в руках, взятой, наверное, для маскировки. Агент Скорпион прибыл на место точно и в срок.

Лешка спустился вниз и увидел завхоза Бестаева, который вел к выходу двух парней в комбинезонах, заляпанных краской. Оба возмущенно гудели.

— У вас осада, а мы-то при чем? Сегодня на футбол надо успеть, международный матч, нам и платят поденно, без всяких там надбавок за переработку!

— Ладно, ладно, орлы, — успокаивал их Бестаев. — Гуляйте, завтра в восемь приходите.

Бестаев увидел Лешку и сказал:

— Это наши работники с чердака, архив нам делают. Феоктистов разрешил их выпустить, на черта им здесь торчать.

Охранник открыл перед рабочими дверь, и они покинули банк.

Бестаев сказал веселым шепотом, чтоб не услышали охранники.

— А знатное это дело, Алексей Дмитриевич, если у нас будет пароход! Только бы не сорвалась операция! Желающих на такое дело со всей Москвы, как тараканов, набежит!

— Наверное, — рассеянно ответил Лешка. — Я в таких деловых операциях еще ничего не смыслю.

— Да уж поверьте мне, дело лакомое!

В 17.15 баба Маня вышла в коридор и гаркнула на весь банк:

— Работники! А я чебуреков наделала! Сочные, настоящие! Для мужиков пиво есть немецкое, разрешено выдавать! Прошу всех желающих в залу!

В 17.19 к охранникам подошла Наташа Максакова вместе с Феоктистовым, и по приказу президента секретаршу выпустили из банка. Ей надо было на курсы французского языка. Она шла на очень высоких каблуках, в руках держала сумочку, а синий плащ был перекинут через руку.

Лешка метнулся на второй этаж и проследил выход Наташи из банка. Его агент Скорпион учуял цель, взял ее и повел. Задача у него была плевая — провести Наташу до курсов на Тверской-Ямской и дождаться, пока она их покинет в девять часов.

Девять часов — были контрольным сроком. Феоктистов рассчитал, что если кто-то и получит информацию о сделке (должен получить!), то полезной она будет именно до девяти, потому что после этого часа уже никто не в силах будет набрать столь громадную сумму наличных денег за пароход. Значит, предатель должен сейчас волноваться и передать сведения как можно быстрей — до семи часов, до восьми максимум. Ведь платят-то ему проценты от суммы сделки, информация о которой передана, — это правило знали все.

Все нынче работают за проценты от сделок.

Как Лешка и предполагал, Скорпион цепко вцепился в цель. Душа старика пела и стонала от счастья. Дело в том, что жизненную дорогу в свое время Тарабаев выбрал не совсем правильную. По папе казах, по маме — русский, но всю жизнь в России, в степях своих предков и не был ни разу, — он всю жизнь, как ребенок, мечтал о приключениях. Он не любил читать детективы, а любил приключенческое, героическое кино. Он пришел работать в речную милицию, но смелости стать настоящим милиционером не хватило, и потому многие годы торчал в управлении делопроизводителем. Но при этом каждодневно слышал разговоры о бандитах и погонях, разговоры живые, наполненные отвагой, кровью, слежкой, погонями. Он ежеминутно завидовал своим коллегам, многократно собирался перейти на оперативную, подлинную работу милиционера, а не бумаговодителя, и так и не собрался. И вот — мечты воплотились в реальность. Он был уверен, что ведет отслеживание крайне опасной преступницы международного масштаба, а потому в сумочке у нее лежит браунинг. И подготовился к своей работе тщательно и основательно. В большой сумке, которую волочил с собой Скорпион (она была взята вовсе не для камуфляжа, как подумал Лешка), лежали запасные куртка, ветровка и две шляпы с кепкой. Прикинув, что преступница может заметить за собой наблюдение, он волок эти маскарадные шмотки с собой, чтобы каждые полчаса переодеваться и не быть узнанным. А собственно, не такая уж плохая идея при слежке в одиночку.

Он увидел, как Наташа подошла к козырьку уличного телефона-автомата, и боком-боком — через минуту притерся рядом, так что услышал, как Наташа сказала:

— Милана, я сегодня на курсы не пойду… Да так, есть другие срочные дела.

Сказанную фразу Скорпион запомнил буква в букву и решил, что при первой возможности передаст ее в Центр — так он поименовал номер Лешкиного телефона, запечатленный в памяти.

В 17.38 заведующий международными связями потребовал, чтобы его подключили к телефону, поскольку он должен предупредить бельгийского бизнесмена об отмене встречи. К телефону его подключили, встречу с бельгийцем Лазарев отменил, но еще позвонил и жене, сказав, что задержится по непредвиденным обстоятельствам. После чего вел с ней еще трехминутные переговоры, касаясь дел семейных и малопонятных. Разговаривал из своего кабинета.

В 17.56 референт Роман Малишевский заявил, что сломался компьютер, без которого завтра он будет как без рук, и ему необходимо сходить к знакомому мастеру по аппаратуре, чтобы вызвать его, иначе завтра увязнет движение повседневной работы. Компьютер действительно устроил на экране монитора пляску цифр и знаков, когда его попробовали проверить.

Роман Малишевский был выпущен из банка. Следом за ним лениво поплелся охранник Семенов, который поначалу предложил Лешке разом стукнуть гада по голове дубинкой, что ему было настрого запрещено. Задачу поставили простую проследить, куда пойдет и будет ли звонить из автомата.

Шансов на то, что Семенов справится с такой задачей, не было никаких, но и так все прояснялось, потому что больше из банка никто не отпрашивался до снятия осадного положения.

Включили телефоны, отпустили всех сотрудников, и в 20.03 на связь вышел агент Скорпион.

— Докладываю, Ястреб. Объект на курсы не пошел. Сразу по выходе звонил по телефону, и удалось зафиксировать фразу: «Милана, я сегодня на курсы не пойду, есть другие срочные дела». Затем объект зашел в кафе «Охотник», где и пребывает до сих пор. Во время работы я немного пострадал, понес побои от неизвестного лица, но это пустяки. Продолжаю наблюдение.

— В девять часов прекратите, — приказал Лешка. — Да, а с кем она в «Охотнике»?

— Сидит за столиком с появившимся мне незнакомым человеком. Среднего роста, блондин, сутулый, одет не по форме для общественного места, заказали ужин и сухое вино.

Лешка опустил трубку и взглянул на Феоктистова.

— Так, Милана — это ее двоюродная сестра. На курсы она не пошла, что уже плохо, — по лицу Феоктистова гуляла кривая усмешка. — А сутулый блондин, одетый для ресторана не по форме, — это, ясное дело, Роман Малишевский. Вот и говори после этого, что знаешь своих сотрудников. А что это за побои, которые перенес твой агент?

— Черт его знает, расскажет вечером подробнее. Наверное, увлекся, изображая из себя сыщика, и швейцар в кафе его поколотил.

Дело с побоями прояснилось через полчаса. Вернулся Семенов и равнодушно рассказал, что проводил Малишевского до кафе «Охотник» на Тверской, по дороге он никому не звонил, купил в магазине дешевый галстук и повязал его прямо на улице кое-как, зашел в «Охотник», а дальше Семенов наблюдать его не стал, с кем он там сидит — не знает. Сидит и до сих пор. И пока он, Семенов, его отслеживал, какой-то вонючий старикашка тоже отирался возле кафе, суетился, мешая слежке, и он, Семенов, слегка приложил старикашку по горбу, чтоб тот не мешал работать. Старик мухомор исчез в неизвестном направлении.

Семенов был отпущен домой, за выполненное задание ему тут же вручили премию и дали сутки отгула. Он сказал обрадованно, что завтра и послезавтра проведет в спортзале, готовясь к чемпионату Москвы по армреслингу.

Шел десятый час вечера. Если информация еще не была получена врагами, то в данную минуту она уже не могла представлять для них ценность: до полуночи — срок якобы назначенного аукциона — денег не собрать.

Члены правления, Лазарев и Бестаев спрашивали, что там со сделкой? Феоктистов опечаленно сообщил им, что сделка сорвалась, дело не выгорело по не зависящим от него обстоятельствам. Недоверчивый член правления шумно обрадовался этому, остальные были откровенно опечалены и с этим ушли домой.

— Похоже, все сорвалось? — спросил Лешка. — Я же говорил, что так по-детски, по-дилетантски работать нельзя.

— Как бы не так! Сорвалось! Все только начинается! — в полном ликовании заорал Феоктистов. — Ты забыл про мой запасной, а в общем-то, основной вариант! Вот он-то сейчас и начнет работать! Сегодня мы все выявим, всех врагов просветим, кто машины подрывал, кто мою любимую стерву утопил и кто тот гад, которого я пригревал в банке на своей груди! Давай, малыш, готовься к бою! Через час мы с тобой едем на подпольный аукцион.

— Какой аукцион, это ж выдумка?

— Правильно, Алексей Дмитриевич, для нас — выдумка. Но враги получили информацию — на улице Кренкеля, особняк четыре подпольный, выгоднейший аукцион! И они туда явятся! Там мы их и засечем!

— А есть такая улица Кренкеля?

— А то как же! Москву плохо знаешь. Давай вооружаться.

Он отпер шкаф и вытащил из него какой-то странный прибор, с телескопическим стержнем, похожим на выдвижную радиоантенну.

— Знаешь, что это за штука? Это самодельный электрошок. Изобрели в Америке, для того чтоб пастухи отбивались от быков, когда они взбесятся, или гоняли коров с места на место. Когда прижмешь кончик антенны к телу, то возникает электроконтакт, и корова, бык или человек получают мощный разряд. Наши родные умельцы сию заграничную игрушку модернизировали, и сейчас она слона с ног сшибает. Держи. Аккумулятор повесь через плечо, включается красной кнопкой.

— А если одежда сработает как изоляция? — Лешка с интересом рассматривал прибор.

— Проверено, не сработает. Но лучше касайся открытых частей тела. Пистолета я тебе не даю, хотя ты и достоин доверия. Пистолет я возьму сам, черт побери, никак не добьюсь на него разрешения. Едем вдвоем, что рискованно, и ты вправе отказаться. Я позову кого-нибудь из своих друзей.

— И какое же я буду после этого иметь право занимать свой пост?

— Молодец. Так и надо жить. Пойдем перекусим. Баба Маня еще не ушла. Едем на «мерседесе», мой водила заправил полный бак.

Он сунул пистолет за ремень брюк, и они пошли в маленькую комнатку при кухне, где баба Маня с повышенной предусмотрительностью и заботой уже накрыла столик. С балыком, икорочкой, буженинкой, бутылкой тоника и кофе. Простенько, но со вкусом.

Бабу Маню пригласили к столу, она быстренько переоделась, и Лешка решил, что действительно — доживи Венера Милоссская до ее, бабы Маниных лет, она бы вот так и выглядела сильная, яркая женщина преклонных лет, но еще сохраняющая во всем облике некоторый соблазн. Она и не скрывала, что любит нравиться мужчинам, и кокетничала напропалую.

За час до полуночи они уселись в «мерседес», и Феоктистов погнал машину на северную окраину города. Оба молчали. Движение по улицам было свободное, без дневных пробок, приостанавливались только на сигналы светофоров.

Выскочили на Алтуфьевское шоссе и домчались почти до Кольцевой дороги, но перед ней взяли влево, оказались на аллеях неведомого Лешке парка и остановились под кроной могучих дубов. В роще никого не было — даже собак уже не выгуливали.

Феоктистов запер машину и кивнул, приглашая Лешку идти за собой в темноту.

Дорогу, как оказалось, он знал хорошо. И вообще, эта часть операции были им, видимо, очень тщательно продумана в отличие от дневного, артистичного, яркого, но малоосмысленного наскока.

Лешка понял, что адрес подпольного аукциона тоже был не с потолка взят — знающим людям этот адрес что-то говорил.

Дубовая роща кончилась, и за заборами поселка при роще засветились огни коттеджей и попросту старых деревянных домов.

Они обошли поселок по внешнему периметру забора, и Феоктистов сбавил шаг.

— Ну, вот тебе и Кренкеля, четыре.

За забором из железной сетки виднелся аккуратненький особнячок, двухэтажный, с островерхой крышей и трубой на ней. Из трубы шел дым — вряд ли там крестьянская семья готовила свой трудовой ужин: скорее бизнесмены из «новых русских» вели у мраморного пылающего камина деловые разговоры, перемежая их праздной беседой для отдохновения приуставшей от бизнеса души.

— А кто тут обитает? — спросил Лешка.

— Черт его знает, кто обитает. Раньше жил один крупный азербайджанский режиссер. А теперь его вдова продала неизвестно кому. Отойдем немного в сторону. Здесь дорога узкая, и гости могут поставить машину только в одном месте, вон там. Без команды не предпринимай ничего. Но команду выполняй, какая бы она ни была. Если это мерзавцы из банка «Демпинг-Экстра», то мы с тобой скорее всего управимся с ними, сколько бы их, сопляков трусливых, ни оказалось. Если приедут другие, малознакомые лица, то понаблюдаем, чихнем в тряпочку и потихонечку смоемся от беды подальше. Минут через десять должны появиться. Закурим?

— В засаде не рекомендуется, — сказал Лешка.

— А мы осторожно. Ладно, не хмурься, потерпим без курева. Пешком они не придут, потому что дураки и ленивые, а машину увидим издалека.

Они действительно увидели машину, когда она из рощи свернула на дорогу и поползла по рытвинам и ямам с ближним светом фар.

Свет, впрочем, вскоре догадались выключить и двигались медленно — судя по всему, приглядывались к нумерации домов.

При ближайшем рассмотрении машина оказалась «фордом-скорпио», и, кажется, в ней сидели только двое.

Они докатились до калитки особняка № 4, остановились, подали назад, метров на пятьдесят, и остановились. Гул мотора стих.

— Из «Демпинга» сволочь, — буднично сказал Феоктистов. — Если пойдут к калитке вдвоем, то нападем вместе. Ты возьмешь на себя шофера, я второго. Если пойдет один — то все равно блокируй шофера.

— Неужели они без прикрытия? Ведь миллионное дело!

— Я ж говорю, сопляки. Так… Водитель остался. Подтягивайся к машине.

Лешка спросил быстрым шепотом:

— Араб, эта моя штука может убить человека?

— Да нет! Шок и не больше, но вырубит надежно.

Прикрываясь кустами, Лешка быстро пробежал параллельно дороге к машине врагов, пока грузный толстяк в шляпе вылезал из нее наружу. Что-то настораживало Лешку во всей этой затее, что-то, с его точки зрения, было не так, чего-то не хватало или что-то было лишним — он еще не мог разобраться.

Он присел метрах в пятнадцати от автомобиля за корявым стволом толстой березы, передохнул, прислушался и почти сразу не то чтобы уловил, а скорее почувствовал какое-то движение в кустах — впереди и чуть вправо от себя. Он упал на землю, вытянув в руке свой электрошок, и задом, крабом, пополз от дороги, нырнул чуть в сторону, а потом так же по-пластунски устремился к месту, где ему почудилось шевеление.

Так и есть! Между двух чахлых осин на одном колене приладился к стволу дерева парень-коротышка. Он внимательно наблюдал за приехавшим «фордом» и в руках держал короткий пистолет-автомат с очень длинным магазином. Коротышка из прикрытия прибыл загодя, еще до подхода Лешки и Феоктистова, но потом то ли не обратил на них внимания, то ли потерял из виду, но не стал отслеживать их передвижения, а продолжал занимать все ту же позицию, которую они, враги, оговорили, видать, заранее — прикрывал автомобиль и подход к калитке особняка.

Толстяк шагнул от дверцы автомобиля, оглянулся и сделал короткий жест рукой, словно для того, чтобы Лешка еще больше убедился, что хозяин машины находится под прикрытием. Коротышка тоненько свистнул в ответ. Толстяк успокоенно двинулся к калитке, в правой руке у него висел большой кожаный портфель.

Лешка принялся лихорадочно моделировать ситуацию, которая сейчас создастся. Феоктистов атакует толстяка у калитки — это самая короткая дистанция для его неожиданного броска. Коротышка, что б там ни было, откроет огонь только после того, как Феоктистов отскочит в сторону и стрельба по нему уже не принесет ущерба для толстяка. Феоктистов получит свой заряд свинца, потому что нельзя сбрасывать со счетов и водителя — тот уже тоже вылезал из машины, но замедленные движения его говорили о том, что он возле машины и собирался оставаться, прикрывая путь толстяка уже со своей позиции. Лешке нападать приходилось первым, и нападать так, чтобы его атака не сорвала атаки Феоктистова, не испугала толстяка раньше времени.

Лешка легко вытянул на полную длину шток своего оружия и вдруг понял, что не верит в эту самодельную игрушку ни на грамм. Он снова вдвинул шток на место, приподнялся и, перегнувшись так, что почти касался подбородком земли, на согнутых ногах подбирался к коротышке-пулеметчику. Тот был так сосредоточен, что не услышал Лешку даже в двух шагах от себя.

Лешка перехватил свой электроприбор в правую руку (он был достаточно тяжел), неторопливо и тщательно примерился и с предельной силой ударил коротышку сзади в ухо.

Тот пал на землю беззвучно, но автомат продолжал удерживать в руках — заклинило в судороге.

Лешка выдернул из его рук оружие и тут же определил, что это знакомый ему израильский «узи», слегка измененный в последней модификации. Автомат был на ремне, и Лешка закинул его за спину.

Он присмотрелся — толстяк уже подходил к калитке. Шофер машины… Балда несусветная! Делал приседания, разминая затекшее за рулем тело!

В тот же миг Лешка увидел, как Феоктистов акробатическим прыжком вылетел из кустов и со сдавленным криком, с разбега, обрушил на шляпу толстяка свой правый кулак, в котором был зажат какой-то предмет. Но то ли удар на поражение не получился, то ли толстяк был крепок, но он лишь сел на задницу и заверещал, как недобитый заяц.

Водитель закончил глубокое приседание, распрямился и, заорав: «Ах, ты гад!» — побежал к месту схватки.

Лешка бросился ему наперерез, на ходу выдернув телескопический шток прибора.

Феоктистов ударил второй раз, и верещание прекратилось.

Шофер пытался что-то вытащить из внутреннего кармана пиджака, но увидел набегавшего Лешку и затормозил свой бег. Вид блестящего, длинного хлыста в руках Лешки ошеломил его и испугал. Он понял, что это какое-то оружие, но какое, не знал, и попятился.

Лешка нажал на кнопку прибора и ткнул шток в лицо шофера. Попал в шею. Раздался короткий писк с треском, шофер взвизгнул и рухнул на землю.

Феоктистов уже мчался мимо Лешки с портфелем в руках.

— Отрываемся! — весело крикнул он, будто они здесь сейчас в лапту играли.

Лешка отбежал следом за ним шагов на сорок и оглянулся.

Шофер уже встал на коленки и пытался выпрямиться.

На душе у Лешки отлегло — жив, недоносок.

Он прибавил ходу, догнал стремительного Феоктистова, когда тот уже плюхнулся к рулю «мерседеса» и заводил мотор.

Пухлый портфель толстяка лежал на сиденье Лешки, и он перебросил его назад, а Феоктистов засмеялся, давая газ.

— Поосторожней с ценностями! Там чертова уйма деньжищ, пароход купить можно!

— Араб! — заорал Лешка. — Это же ограбление, черт бы тебя побрал! Бандитский разбой! На кой хрен мне это надо! Ты же сказал, что ты честный русский банкир, а что теперь?! Я ухожу с твоей фирмы, пошел ты в зад!

— Спокойно, бэби, — ухмыльнулся Феоктистов и дернулся удивленно: — Откуда у тебя этот автомат, черт тебя дери!

— Оттуда, что ты дурак! Они, конечно, поставили прикрытие! Парень днем разведал местность и сидел с автоматом, ждал нас. Мы просто чудом мимо него проскочили. Он принял нас за случайных прохожих, а потом не заметил, куда мы свернули. Если бы мы закурили, он бы увидел, что мы сидим в засаде, и по нас бы сейчас попы отходную молитву пропели!

Феоктистов помолчал и сказал тихо:

— Завтра ты получишь полугодовой оклад и неделю отпуска в одном фешенебельном месте. Отдельный номер, теннисный корт, сауна, бассейн — все будет оплачено. Возьми с собой подругу.

— Пошел ты к дьяволу! Я с ворюгой работать больше не буду! Есть бизнес, и есть бизнес!

— Помолчи теперь и дай мне подумать, ладно? На фирме я тебе все объясню. Не собираюсь я грабить своего брата банкира. Достаточно того, что я ему рукояткой пистолета башку разбил. Вот такой уж русский банковский бизнес. Помолчи.

Они приехали в банк, и охранники, зная об их возвращении (но все же старательно разглядели их в глазок), открыли двери — оба стояли с ружьями на изготовку.

— Леха, — на ходу бросил Феоктистов. — Ты забыл про свои обязанности, а до сих пор не уволен.

— Ни хрена я не забыл, но выполняю свои обязанности в последний раз, — Лешка повернулся к охраннику и сказал резко: — Возьмите всю охрану в полном составе по тревоге. Всех подымайте из постелей. На банк возможно нападение. Всем моментально занять места по боевому расписанию. Пусть берут такси, заводят собственные машины, но чтоб через полчаса были здесь. Я сейчас выдам дополнительное оружие и боеприпасы.

— А в милицию? — открыл было рот один из охранников, но Феоктистов проорал из глубины коридора.

— Никакой милиции! Слушать приказ начальника службы безопасности!

Лешка прошел следом за ним в кабинет и с отвращением бросил автомат на диван.

— Поосторожней с боевым трофеем, — косо усмехнулся Феоктистов.

— Трофей! Счастье еще, что сопляк оказался неопытен. Вор ты Араб, вор и бандит, как был, так и остался.

Феоктистов поставил портфель на стол, из шкафа извлек бутылку виски и сдернул пробку. Плеснул золотую жидкость в стаканы залпом выпил без тоста и повалился в кресло.

— Алексей Дмитриевич, да как вам в голову могла прийти такая позорная мысль, что я собираюсь присваивать себе чужие не заработанные мной честным трудом деньги?! Как вам не стыдно, Алексей Дмитриевич, думать так о своем боссе? Вы просто оскорбляете меня подобного рода гнусными предположениями!

— Не юродствуйте, Сергей Павлович, и не делайте из меня дурака.

— Зачем из тебя делать, когда ты таковой и есть? Неужели не понятно, что эти уроды завтра приедут за своими деньгами? Приедут и получат их! Но за это они сдадут нам своего осведомителя из наших железных рядов. И еще я заставлю их во всем признаться и оплатить уничтожение моей машины! В том, что они прикончили Антонину, они, конечно, не сознаются ни за какие деньги! Но я добьюсь главного — я их на колени поставлю и заставлю пойти на объединение банков, ты понял меня? Мы доказали, что мы сильней, что мы с ними, уродами, справимся одной левой! А лишних денег я не возьму из этого портфеля ни копейки. Я его даже не распечатаю видишь — эти кретины на него пломбу повесили!

Лешка пригляделся — портфель действительно был опечатан. Деятели банка «Демпинг-Экстра» очень хотели купить несуществующий пароход, и даже не столько в пароходе было дело, сколько в том, чтобы банк Феоктистова понес убытки на процентах за суточный кредит. И опять не в том дело, а чтобы тоже продемонстрировать свою силу и возможности. Джунгли, и все тут.

— А шпиону этому завтра устроим казнь! — со смаком сказал Феоктистов. — Лютую казнь устроим, как только его нам сдадут. Ведь передал он нашу дезу, как мы ни наблюдали. Может, это Лазарев, когда с женой по телефону говорил в зашифрованном виде передал сведения, а?

— Да нет, — устало ответил Лешка и свалился в кресло. — Шпион не Лазарев.

— А кто? Наташа? Малишевский?

— Они просто прячутся от тебя, поскольку ты лирические отношения на фирме запретил. Осведомитель — твой любимый завхоз Бестаев.

— Борис?! Ты врешь! Доказательства!

— Доказательства от него завтра сам получишь. А сведения он передал, когда выпускал парней ремонтников, которые на чердаке архив строят. То ли записку сунул, то ли на словах сказал, кому позвонить и что сказать. Думаю, все-таки записку написал, быть может, и условно, но суть дела изложил точно.

— Попляшет у меня Боренька завтра в смертельном танце, ох и попляшет, негодяй! Но надо будет проверить. Диков его сдаст. Диков — это президент «Демпинг-Экстры». А по черепушке я угостил его заместителя, сам-то Диков, трус поганый, на дело не пошел.

Звякнул телефон, и Феоктистов сорвал трубку.

— Да!.. А, месье Диков, рад вас слышать!.. Конечно, нам следует поговорить, жду вас в своем офисе завтра в одиннадцать часов. Адью.

Он бросил трубку и захихикал.

— Все! Они на коленях!

— Отменять общую тревогу? — спросил Лешка.

— Нет, не надо. От этих уродов всего еще ожидать можно. Давай выпьем по маленькой и будем спать. Завтра день тоже нелегкий, на сегодня, по-моему, все кончено.

Лешка прикинул, кончено ли у него на сегодня все, что намечалось, и вспомнил, что у него томится со своей информацией агент наружной слежки Скорпион. Вряд ли старик спал.

Лешка встал, снял трубку и набрал номер.

Было около двух ночи, но беззаветный Скорпион тут же ответил голосом, полным бодрости и напряжения.

— Это Ястреб?

— Так точно, Скорпион. Закончите доклад.

— Наблюдение за объектом прекратил в двадцать два тридцать, когда объект вышел из кафе «Охотник» в сопровождении сутулого блондина. Удалось услышать, что она его называла «Романом», а он ее «Наташей». Они поцеловались у станции метро «Пушкинская», Наташа села в такси, а означенный Роман проследовал в метро. Приказа вести дальнейшее наблюдение не было. Я пошел домой.

— Благодарю за службу, агент Скорпион, — у Лешки даже сил не было смеяться. — Завтра в течение дня никуда не отлучаться, вы получите вознаграждение за службу. Спокойной ночи.

— Подождите, Ястреб! — заторопился старик. — У меня есть для вас еще одно сообщение! За десять минут до моего выхода на операцию на связь вышел еще один агент и оставил свои координаты.

— Кто там еще?

— Представился как Доманова Светлана Михайловна… Вам дать телефон?

Лешка онемел и едва не выронил из рук трубку. Дикие фантазии всего этого дня продолжались, и он не верил тому, что слышал.

— Записываю телефон, — услышал он свой голос.

Старик наговорил телефон, и Лешка записал его на подвернувшейся бумажке. Потом простился со своим преданным агентом и положил трубку.

Феоктистов уже присматривался к телефону и сказал:

— Это Подмосковье. Первые цифры — код автомата для связи. По-моему, шифр Болшева.

Лешка взял бумажку и встал.

— Я здесь отосплюсь. Будьте здоровы, Сергей Павлович, до утра.

— Тебе того же. Я тоже сплю здесь.

Лешка прошел в свой кабинет и, ни секунды не колеблясь, сел к телефону. Трижды автомат связи не срабатывал, но потом пошли прерывистые сигналы выхода на связь и трубку наконец сняли.

— Слушаю, — словно из комнаты рядом прозвучал чуть сонный голос.

— Светлана? Это Алексей Ковригин.

Он замолчал, замирая…

— Ой! Это действительно ты?

— Я. Но как ты догадалась через столько лет позвонить по тому телефону и…

— Господи, так просто! Я тебя случайно по телевизору увидела, как ты в Каменске выступал! Сначала хотела поискать тебя через Останкино, а потом подумала позвонить на старую квартиру — вдруг ты меня тоже ищешь. И какой-то старичок сказал малопонятную ерунду, но, в общем, я оставила свой телефон. Это судьба Леша, или как?

— Наверное, судьба. Я тебя искал все эти годы. Когда мог. Я был в отъезде.

— Я предполагала что-то в этом роде. Твой… багаж в сумке в сохранности.

— Наплевать на багаж, — Лешке хотелось орать от счастья но он заставлял говорить себя тихо, чтобы не спугнуть удачи. — Я хочу тебя видеть, срочно и быстро.

Она ответила не сразу, сказала задумчиво:

— Немного поздно, Леша, немного поздно нам встречаться.

— Как понимать? Ты замужем?

— Почти. Это вопрос решенный. В конце июня будет официальный штамп в паспорте. Но я не буду лукавить, я хотела бы тебя увидеть. Странно, но я тебя действительно вспоминала все время. Пыталась искать, но когда оказалось, что убили Алика…

— Да не убили его! Жив-здоров трубач!

— О, Господи, слава тебе и аллилуйя! Подожди, я сейчас подумаю… Позвони мне завтра.

— Нет, решай сегодня. Встречаемся или нет.

— Хорошо, — медленно сказала она. — У меня на той неделе будет три свободных дня. Эти дни — твои. Ты меня понимаешь? Три дня, и придумывай на них что хочешь, я подчинюсь твоим желаниям. Надо справедливо закончить эту историю у Белого дома. Три дня. Но потом, что бы ты ни делал, мы расстанемся навсегда. Если ты с этим не согласен, то говори сразу.

— Согласен.

— И не строй иллюзий, что будет еще что-то, кроме этих трех дней. Я не нарушаю данного слова.

— Хорошо. Я этих трех дней ждал почти четыре года. Три дня у тебя будет праздник. А у меня — тем более.

— Звони мне поздно вечером. Твои дни — со следующего вторника по вечер четверга, ну, по утро пятницы. И все.

— Я позвоню.

Он положил трубку и долго смотрел на аппарат, будто разговор еще не окончен и какие-то слова должны были еще прозвучать. Но никаких слов больше, разумеется, не прозвучало, он встал с кресла и пошел к Феоктистову.

Тот тоже еще не ложился. Добивал бутылку виски. Жидкости оставалось только на донышке. Но взгляд был ясен и трезв.

— Враги штурмуют наши бастионы? — усмехнувшись, спросил он появившегося Лешку.

— Нет. Что вы мне говорили насчет трех дней отпуска и каких-то теннисных кортов с бассейном?

— Всегда для тебя. Номер для двоих, все будет оплачено, oбслуга, как в Сан-Франциско, хочешь, стой на голове, хочешь, устраивай свальный грех, никто не пикнет, а только будут тебе задницу салфетками подтирать.

— Я согласен. Со вторника следующей недели, по утро пятницы.

— Вот и прекрасно, ты меня успокоил. А то я начал подозревать тебя в импотенции, а мне такие служащие на таком посту не нужны. Правда, у меня самого есть приемчик, я часто объявляю себя импотентом для большей завлекательности…

— Я помню. Ты этим приемчиком завлекал мою девушку, когда мы ехали к Белому дому.

— Правильно. Как она, кстати?

Лешка помолчал. Понял, что все равно этот прохиндей будет все знать.

— Я увижу ее во вторник.

— Серьезно? — Его узкие губы искривила одобрительная улыбка. — В подлинной верности и преданности, что бы ни говорили циники с пошляками, есть что-то высоко благородное, мужское, а не кобелиное. Это и есть настоящее, чего я, к сожалению, лишен. Мы спать сегодня будем или как?

— Попробуем, — Лешка пошел в свой кабинет.

Ему приснилось, что он едет в электричке куда-то за город, а вагон трясет, словно это вовсе не электричка, а гремит он на старой телеге по каменистому бездорожью, по кочкам и рытвинам. Потом он понял, что это сон, затем открыл глаза и сообразил, что настойчивая тряска продолжается, только он не в вагоне и не на телеге, а лежит он на диване в своем служебном кабинете, а Феоктистов трясет его за плечи и переваливает с боку на бок, как куль муки.

— Ну здоров же ты спать! — восхищенно сказал Феоктистов. — Обычно рекордсмены по этому спорту — пожарники. Может, мне тебя пожарным инспектором назначить?

— Уже утро? — прохрипел Лешка и сбросил ноги с дивана.

— Для истинных тружеников уже полдень! — засмеялся Феоктистов. — И истые труженики уже провернули массу героических дел!

— Каких дел? — Лешка никак не врубался в начавшийся день, сознание еще мутилось во сне, что случалось с ним редко, обычно он просыпался разом, включаясь в события и текущие дела.

— Виски тебе пить вредно, даже в малых дозах, это не твой напиток, — серьезно сказал Феоктистов. — Идем на казнь.

— Какую еще казнь? — спросил Лешка и тут же вспомнил весь вчерашний день и кого сегодня положено казнить, не миловать.

— Предателя, доносчика и шпиона казнить будем, — строго сказал Феоктистов. — Лютую казнь ему устрою.

Лешка поднялся с дивана и обнаружил, что брюки на нем позорно измятые и грязные, да и пиджак, висевший на кресле, не лучше.

— Мне в таком виде в офисе появляться как-то негоже, — засомневался он.

— Ничего, свершим обряд наказания, отвезешь труп на помойку, а потом припарадишься.

Лешка накинул пиджак и следом за Феоктистовым прошел в его кабинет.

— Вы уже провели заседание? «Демпинг-Экстра» уже приехали на переговоры?

— Переговоры — это слабо сказано, Алексей Дмитриевич. Пока вы предавались дреме, я вил веревки из «Демпинг-Экстры»! Всю фанаберию с них сшиб и перевел в разряд своих холуев!

— Деньги вы им отдали? — подозрительно спросил Лешка.

— Конечно, отдал. За вычетом стоимости взорванного автомобиля.

— Так они сознались? — напрягся Лешка, внезапно вспомнив, что говорил об Антонине в Каменске торговец Дадашев.

— Да нет, конечно! За автомобиль заплатили в качестве компенсации наших моральных потерь, а что касается Антонины, на крови поклялись, что к смерти ее никакого отношения не имеют. Оставь это! Машину мне мог любой дурак-конкурент подорвать, а Антонина, полагаю, тут милиция права, — выпила и искупалась. У тебя есть предложения по суровому наказанию предателя?

— А он еще не сбежал? — спросил Лешка, мучительно думая, рассказать ли Феоктистову про паническую реакцию Дадашева на смерть Антонины? Да нет, зачем пугать президента. Если дело будет иметь последствия, все само собой всплывет.

— Сидит с утра под арестом. По-моему, он достоин смерти, как ты полагаешь?

— Пинка под зад он достоин, а не смерти, — Лешка взял со стола бутылку минеральной воды и принялся пить из горлышка.

Разом полегчало, и день начался.

— Э-э, мой дорогой! В тебе заговорило христианское всепрощенчество! Банкиром тебе никогда не бывать! Преступление укрощается наказанием, без этого картина неполная, что заметил еще Федор Михайлович Достоевский. Ладно, если модели казни нет, то займемся импровизацией.

С этими словами Феоктистов достал старый, потертый до стального блеска револьвер и накрутил на него очень длинную трубку самодельного глушителя. Потом извлек из сейфа крупнокалиберную револьверную пулю, но не загнал ее в барабан, а поставил посреди полированного стола.

— Ну, что вы торчите, Алексей Дмитриевич? Доставьте арестованного!

— А где он?

— А вон там! — Он кивнул на платяной шкаф в углу кабинета. Лешка подошел к шкафу, повернул торчащий в дверце ключ, и едва приоткрыл эту дверцу, как из шкафа на пол вывалился зампрезидента по хозяйственным вопросам Бестаев. Руки его были связаны за спиной, а рот туго заклеен широкой лентой лейкопластыря. Завхоз ткнулся лицом в пол и лежал неподвижно, будто мертвый.

Феоктистов подошел, небрежно пнул тело своего вице-президента ногой и спросил Лешку:

— Ну, как вам наш Джеймс Бонд, Штирлиц, Мата Хари, он же Борька Бестаев?

— Надо развязать. У него руки уже посинели.

— Я думаю! — горделиво сказал Феоктистов. — С семи часов утра сидит, а главное — сам слышал, как деятели «Демпинг-Экстры» его сдавали. Так что не отоврется и не отвертится.

— По-моему, он без сознания, — засомневался Лешка, глядя на Бестаева, лежавшего мешком на полу.

— Очнется! — решительно сказал Феоктистов и с размаху ударил Бестаева ногой под живот.

Бестаев застонал и попробовал приподняться.

— Ну, мы люди гуманные, — сказал Феоктистов. — Дадим приговоренному последнее слово.

Он наклонился над своим вице-президентом по хозвопросам, схватил его за длинные жидкие волосенки, прикрывающие плешь, оттянул голову и мягким движением отодрал пластырь ото рта. Потом дернул за конец нейлонового шнура, связывающего руки. Бестаев тут же рухнул на коленки, задом кверху, и обнял ноги Феоктистова, завопил на высоких тонах, по-бабьи.

— Прости меня, Сергей Павлович, прости подлеца! Все врали они, врали! Ну, передавал я им всякие пустяки, передавай, но не платили они мне таких башлей, не платили! Сам же знаешь, нет у тебя более преданного раба!

Бестаев поднял вверх лицо, залитое потоком обильных слез, и вид его был настолько жалок, что Лешке больно стало смотреть.

— Молчи, раб лукавый! — грозно ответил Феоктистов. — Эти слова я от тебя уже слышал, и не один раз!

Он взял со стола револьверную пулю и сунул ее Бестаеву под нос.

— Помнишь, что это такое?

— Помню, Сергей Павлович, помню, это пуля, мне предназначенная, если я что-нибудь совершу негодяйское.

— Вот она тебя и дождалась! Мы еще раз будем гуманными, так что теперь выбирай, что тебе слаще, пулю получить или я тебя в «черный компьютер» заряжу?

О «черном компьютере» Лешка слышал. Якобы все ненадежные работники, мелкие и крупные жулики, проворовавшиеся и проштрафившиеся на работе в фирмах, заносились в каком-то бюро в компьютер, и за небольшую плату сведения об этой публике мог получить любой фирмач. Лешка не очень верил в существование такой системы.

— Пулю, Сергей Павлович! — завопил Бестаев. — Лучше пулю, лучше смерть и покаяние!

— Правильный выбор, сучий потрох! — одобрил Феоктистов. — Иначе, недоносок, тебе нигде во всей России и странах СНГ даже мусор убирать не доверят.

Феоктистов демонстративно загнал пулю в барабан револьвера, взвел курок и заорал:

— Ложись плашмя, ноги шире, руки шире! Смерть твоя пришла!

Бестаев беспрекословно распластался на полу.

Лешка дернулся — не убивать же действительно собрался Феоктистов своего зама в собственном кабинете? Потом и труп убирать — воз мороки.

Но Феоктистов властно отодвинул Лешку в сторону, наклонился и приставил дуло револьвера к затылку Бестаева.

— Может, помолиться имеешь желание, сучий потрох?

— Отмолю грехи перед лицом Боженьки, — проплакал в пол Бестаев, и все тело его сотрясалось от рыданий, как желе.

Быстрым и почти неуловимым движением Феоктистов дернул револьвером, прозвучал легкий, едва слышимый хлопок выстрела, и пуля пробила левую кисть руки Бестаева между безымянным пальцем и мизинцем.

Бестаев чуть вскрикнул, но остался лежать неподвижным.

Феоктистов стремительно вышел в соседнюю комнату, вернулся оттуда с полотенцем в руках и кинул его на голову казненного.

— Полы мне своей поганой кровью не пачкай! Вставай. Теперь каяться будешь.

Бестаев тяжело поднялся, схватил полотенце и намотал его на кровоточащую руку. Если и было в нем заметно какое-то облегчение, то весьма незначительное.

Феоктистов уже поставил посреди кабинета видеокамеру, укрепленную на треноге, перед видеокамерой — стул и строго взглянул на Бестаева.

— Садись и кайся, шкура. В кассете пятнадцать минут. Чтобы все рассказал, чтобы все свои подлости навеки зафиксировал на видеопленку! Блудливыми глазами своими прямо в объектив смотри! Чтоб всегда помнил об этом, а я в любой момент твою поганую рожу тебе на экране покажу, и свои подлые слова ты услышишь.

— Знаю, знаю, Сергей Павлович, — снова залился слезами завхоз, прижимая к груди умотанную полотенцем руку.

— А потом пойдешь к врачу, и, что ты там ему врать будешь про пулевое ранение, меня не интересует, но чтоб на наш банк и тени подозрения не пало, ясно?

— Ясно, ясно, есть у меня свой врач, Сергей Павлович. Но что ж говорить, вы уже все знаете?

— Все говори. Ты не знаешь, что я еще про твои подвиги знаю. Утаишь что-нибудь, будет повтор казни. Начинай, включаю камеру.

Бестаев поднял голову, уперся мокрыми глазами в объектив камеры и начал:

— Я, Бестаев Борис Олегович, даю показания в своем предательстве. В ноябре прошлого года…

— Пойдем позавтракаем, — кивнул Феоктистов Лешке. — Ему в одиночестве легче будет в своих мерзостях сознаваться, а я их вечером вместо музыки послушаю.

Они прошли в маленькую комнатку при кухне, Феоктистов крикнул бабе Мане, чтоб организовала немного перекусить, и оба уселись к столику, покрытому кипенно-чистой белой скатертью.

— Так ты Бестаева увольнять не будешь? — спросил Лешка.

— А зачем? — искренне удивился Феоктистов. — Где я еще такого хорошего завхоза найду? А он куда денется? У него, кобеля неукротимого, две семьи, и в каждой по двое ребят. Уволишь, так он по миру пойдет, а еще того хуже, топор возьмет и на большую дорогу разбойничать подастся, приличных людей убивать начнет. А потом, Алексей Дмитриевич, подумайте сами. Найму я другого завхоза, так он еще неизвестно какой фортель мне преподнесет. Банк взорвет, секретаршу изнасилует. А этого я навылет знаю, я его первым виновником заподозрил в утечке информации, но хотелось посмотреть, как ты в ситуации сработаешь. Хорошо сработал.

— Не думайте, что моя работа соскочит вам по дешевке, — буркнул Лешка, скрывая польщенность. — Мне надо заплатить моему агенту, хотя бы тысяч пятьдесят.

— Это твоему Скорпиону? Конечно, заплатим. Сто тысяч, за понесенные побои от Семенова. Мы можем его привлекать при нужде на почасовую оплату за такую деятельность?

— Нет. Он староват и глуповат. Вчера ему наш Семенов по горбу шарахнул, а завтра по нашей милости и от собственного усердия он и вообще наскочит так, что ему голову проломят. Нет.

— Жаль. Такой человек нам нужен. Мне бы хотелось, к примеру, иметь информацию, как моя бывшая жена поживает и как себя ведет.

— В мои обязанности такая слежка не входит, — сердито заметил Лешка. — Кстати, Сергей Павлович, вы не забыли, что со следующего вторника я в заслуженном трехдневном отпуске?

— Не только не забыл, а уже договорился насчет места твоего отдыха с Ланой. Номер люкс, камердинер, бассейн и теннисный корт ждут вас, господа. Желаю радостно и счастливо провести время.

В столовую непринужденно вкатился Бестаев — рука замотана в чистое махровое полотенце, лицо радостное и ясное, причесан и остро пахнет заграничным одеколоном. И голос — бодренький, с нотками веселья.

— Сергей Павлович, я так думаю, что мы на чердаке можем не кабинет для главбуха устроить, а хороший курительный зал для отдыха! Ну что у нас служащие в коридорах дымят, несолидно для приличной фирмы!

— Правильная мысль, — так же, как ни в чем не бывало, словно полчаса назад ничего не случилось, ответил Феоктистов. — Сделай лучше курительную, а главбуху мы другую комнату найдем.

Бестаев вприпрыжку побежал воплощать в жизнь новую идею, а Феоктистов крикнул ему в спину:

— Ты к врачу-то хоть сходил бы, балда? Заражение ведь схватишь!

— Сейчас поставлю людям трудовую задачу и пойду лечиться! — бестрепетно ответил Бестаев.

Лешка посмотрел ему вслед и сказал со вздохом:

— Живем по какому-то закону джунглей… Дикари мы, да и только.

Агент Скорпион принял заслуженный гонорар без колебаний и без ложной застенчивости. Взял конверт с деньгами и аккуратно уместил его во внутренний карман своего мундирчика. Синяк под левым глазом (увлекся вчера все-таки Семенов) придавал ему смешной вид. Он оглянулся — в тенистом дворе никого не было — и сурово произнес:

— Готов продолжать работу, товарищ Ястреб.

— Повременим, — ответил Лешка и, заметив испуг в неподбитом глазу своего агента, тут же поправился: — Продолжайте просто работать с телефоном. Наша связь прежняя.

— Я понял, — успокоился агент 001.

И только когда Лешка подходил к своему дому, он вспомнил, что ему сегодня, по его планам, с утра было положено не всякими дурными делами заниматься, а кувыркаться в постели Ларисы! Под ее верблюжьим одеялом, а лучше без одеяла, поскольку прямо напротив кровати у нее висело на стене громадное зеркало! Работа явно мешала личной жизни, а уж тем более любви, которая, как заметили классики, сродни воинской службе, и нерадивым на ней не место.

Так оно и оказалось. Лешка открывал двери своей квартиры, а в комнате заливался телефон — раздраженно и настойчиво. Лариса продолжала ждать визита и требовательно желала осведомиться, почему он откладывается.

Он не хотел поднимать трубку, уже не собирался ехать к ней ни сегодня, ни завтра, но не знал, как бы повежливей и тактичней отказаться, поскольку никаких оправданий Лариса в таких святых случаях не принимала.

Но телефон помолчал минут пять и снова залился. Лешка поднял трубку, решив сообщить, что сломал ногу и в данный момент, закованный в пудовый гипс, лежит на кровати, а потому к любовным утехам решительно не годен.

— Алексей Ковригин? — спросил незнакомый женский голос.

— Да.

— Здравствуйте. Это говорит жена артиста Рокотова Татьяна Васильевна.

— Здравствуйте, — подивился Лешка.

— Алексей Дмитриевич, дело в том, что Михаил Михайлович захворал, но очень хочет вас видеть. Насколько я понимаю, у него к вам крайне серьезное дело. Вы не могли бы приехать?

— Конечно. Когда можно?

— Сейчас, если вы свободны. Мы живем на Танеева.

— Я помню. Назовите только номер квартиры.

Она сказала номер квартиры и номер кода во входных дверях и еще раз заверила, что Рокотов его очень ждет.

Лешка положил трубку и подумал, что историческое побоище в Каменске не прошло даром для здоровья старого актера, что самое безобразное — если вспыхнула семейная драма из-за растраченных артистом долларов, и теперь Лешке придется поддерживать лживую версию о том, как и почему были расшвырены эти деньги, накопленные на шубу жене к зиме или на свадьбу внучке.

Быстрее бы наступил вторник, подумал Лешка, быстрее бы пришел вторник и пришла Лана, и отмахнуться на три дня от всех этих дерганых, суетливых безобразий каждого дня, забраться на аристократическую базу Феоктистова, и никого вокруг не будет, кроме Ланы. Отключить все телефоны, вырубить телевизор, занавесить окна, а обслуге запретить даже нос в двери совать, запереть эти двери тройным запором и — будто бы в мире больше ничего нет, да и самого внешнего мира не будет.

Рокотов лежал на диване, облаченный в темный узбекский халат, а ноги его покрывало деревенское лоскутное одеяло на вате, своеобразно гармонирующее со строгой обстановкой кабинета, выполненной в классическом тяжеловесном английском стиле.

При появлении Лешки, он снял очки, отложил в сторону журнал на английском языке и подал свою громадную, чистую и мягкую руку.

— Здравствуй, добрый молодец. Как видишь, укатали сивку крутые горки. Садись. Чаю, кофе, а может, огненной воды прикажешь?

— Мне все равно, — улыбнулся Лешка, сразу почувствовав себя легко и свободно, словно пришел навестить родного деда. — Вы серьезно приболели, или…

— Старость у меня, старость, — со злым раздражением ответил Рокотов. — Ее не минуешь, а повезет ли околеть молодым, или лучше тянуть до дряхлых лет, над этим вопросом философы мира бьются всю историю цивилизации. Таня! — Он громко крикнул в открытые двери. — Принеси юноше рюмку чая, пожалуйста!

— Сейчас, — ответила жена из глубины квартиры.

— О здоровье и погоде больше говорить не будем, — сварливо пробрюзжал Рокотов. — Ненужные и пустые это темы. Как, по твоим сведениям, прошел наш бенефис в Каменске?

— Они считают, что хорошо. Двое убитых, с полдюжины раненых, — ответил Лешка, стараясь догадаться, в какую сторону пойдет разговор.

— Печально. По моим данным, праздник прошел более чем хорошо. По-другому и не могло быть, когда за дело берутся профессионалы. В тебе есть хватка и организационное начало. Ты не боишься сцены, то есть трибуны, не боишься зрителя, то бишь толпы. Ты — лидер по складу души и характера. А потому слушай сейчас меня беспредельно внимательно.

В кабинет вошла Татьяна Васильевна — седая, аккуратная, костистая женщина — катила перед собой изящный столик, сервированный кофейником, чашками и парой графинчиков интеллигентного объема.

Остановила столик у дивана, между Лешкой и Рокотовым, улыбнулась и ушла.

— Спасибо! — гаркнул ей в спину Рокотов и подмигнул Лешке. — Наливай. Рюмку себе, рюмку мне. Быстренько.

Лешка не осмелился ослушаться приказа, и они сглотнули по рюмке коньяка и запили его не растворимым, а крепким, настоящим кофе. После этой процедуры голос Рокотова разом окреп, и заговорил он уверенно и наставительно.

— Значит, так, сэр! Вас ждут великие дела! Оглушу тебя разом, чтоб потом ты выпил, пришел в себя и мы поговорили спокойно. И по-деловому. Я снимаю свою кандидатуру на выборах в Государственную думу, имеющих место быть в городе Каменске. Вместо меня будут выбирать тебя! Стоп! Я предупредил, чтобы ты молчал. Мое решение не спонтанное, а результат долгих размышлений в бессонные ночи. Я, как многие большие и великие люди, в известной степени превратился в карикатуру на самого себя. Этой участи не миновал ни старец Лев Толстой, ни Черчилль, ни Вольтер, ни Мао Цзэдун, ни все те, кто долго зажился на белом свете и заболтался. Про героя гражданки Василия Ивановича Чапаева я уж и не говорю, сам слышал анекдоты. Так вот я тоже стал анекдотом. Студенты меня копируют, пока, насколько я знаю, — без злости, по-доброму. Но все впереди. Так вот, мое время ушло, и в креслах высокого российского парламента я буду являть собой чучело, каковых там и без меня достаточно. Во многом я уже не чувствую биения пульса современной жизни, многое мне непонятно, а что еще хуже — вызывает раздражение, злость и полное неприятие. Чисто стариковский синдром. А ты в пошлой и похабной грязи современной жизни купаешься, как лягушка в пруду. Спросишь — почему вместо себя я предлагаю именно тебя? Отвечу. Я живу в фальшивом, искусственном мире искусства. И все мое окружение лицедейское — тоже фальшивое. Страдания, притворство, вместо крови — клюквенный сок. В тебе я увидел нечто иное, что, на мой взгляд, и требуется для депутата Думы.

— Какой я депутат?! — взвыл Лешка. — Я же за решеткой сидел!

— Эка чем удивил! — гулко захохотал Рокотов. — По моим прикидкам, в нашем парламенте у половины депутатов рыльце в пушку, а есть и вполне откровенные воры, которых все знают, а они даже и не смущаются! За что сидел, кстати?

— Показывал публике порнографические фильмы зарубежного производства. Потом эти фильмы крутили по всей Москве и даже показывали по телевидению! А я — сидел!

— Теперь по ящику такое показывают, что я в обморок падаю. Отсидка твоя — ерунда. Скорее всего попал под кампанию, сел, так сказать, за смех во время всеобщей мобилизации. Не комплексуй по этому поводу, молчи и слушай. Я тебя передам с рук на руки. На твою рекламу сил у меня еще хватит. Мой штаб в Каменске уже предупрежден, они тебя запомнили. По счастью, нас и по телевизору показали, отчего-то твоей личности там больше всех. Так что моя команда работает на тебя. Чтобы тебя выдвинуть в кандидаты, нужен всего один процент голосов от общего списка избирателей. Это получится что-то тысяч семь-восемь. Пустяк. Сбор этих подписей уже начали. Деньги на предвыборную кампанию найдешь?

Лешка все еще никак не мог прийти в себя.

— Смотря какие деньги, — после паузы в полном замешательстве ответил он. — Я работаю в банке, и думаю, что президента это заинтересует.

— Еще как заинтересует! Иметь своего человека в Госдуме!

Лешка сказал безнадежно:

— Я плохо вижу себя в этой роли.

— Но хотел бы? Только честно.

— Да… Пожалуй, хотел бы.

— А теперь выпей и искренне скажи — почему хотел бы? Не бойся ни меня, ни самого себя. Нет ничего плохого в тщеславии или в зависти успехам других. Это движущие силы любой творческой личности — тщеславие, славолюбие и зависть.

Лешка медленно выпил рюмку, допил кофе и сказал сосредоточенно:

— Видите ли, Михаил Михайлович, мне иногда кажется, что раз за разом к власти у нас приходят кондовые дураки. Просто дураки.

— Совершенно согласен с этой неоригинальной мыслью! — грохнул Рокотов.

— Просто все время хочется крикнуть — что вы делаете, ублюдки?! Ведь ваши решения и поступки совершенно неправильные! Ваши дурацкие программы и теории в живой жизни провалятся!.. Но кому кричать и зачем? Меня никто и слушать не будет, поскольку я есть полное ничтожество. Вы помните, Гулливер попал в страну великанов? Он сидел на ладони королевы, проводил глубокий анализ политики, распространялся о жизни, а великаны только смеялись, потому что для них он был только забавный говорящий попугай. Игрушка, идиотик, а не личность, внимания достойная.

Рокотов улыбнулся.

— Честно — ты считаешь себя самым умным? Смелей. Я лично считаю, что умней меня никого на белом свете нет.

— Вряд ли я самый умный. Но та дурость, которой сегодня переполнена Русь-матушка, уже ни в какие ворота не лезет. Дурость непроходимая, на всех уровнях. Сломать это вряд ли удастся, но хотя бы самому попищать и, может, быть услышанным мне очень хочется. У меня есть дружок, Санька Журавлев, вот уж мозг, так мозг! Вы знаете, Михаил Михайлович, он еще пять лет назад все для России предсказал наперед с абсолютной точностью! Угадал даже, что будет война в Чечне. Угадал разгул бандитизма, предсказал, что патриотические движения перекосятся к фашистам. Это ему бы сидеть в парламенте, но он созерцатель по природе, активности лишен начисто, тщеславия тоже, но ироничен, злоязык и ни хрена от жизни не хочет!

— Я таких людей знаю, — кивнул Рокотов. — Мощнейший мозг, как правило, скептического уклона, и полное пренебрежение к участию в жизни. Это — воры, Алексей. Грабят и себя, и людей.

— Может, и так, хотя какой Санька вор. Но мне активно хочется, чтоб в стране было по-другому. Получше. Как все изменить, я понятия не имею. Два мятежа у Белого дома за последние годы ничего, по сути, не изменили.

— Ну ж, ну уж, — усмехнулся Рокотов. — Здесь ошибка. Мещанская ошибка. Изменили, и очень многое. Сам уклад жизни изменили.

— Но настрой этой жизни остался таким же. Страна у нас дикая, нелепая, страшная и совершенно непонятная. Придумали для своего оправдания, что у нас в истории особое предназначение, особая миссия, что общей меркой нас не измерить и умом не понять. Конечно, умом не понять, потому что дураки! И нет у нас никакой миссии, нет никакого предназначения, если мы столетие за столетием всему миру ничего, кроме дурости, не демонстрируем! Мы не вправе учить мир жить по нашей схеме, по нашим идеям, по нашей изломанной вере. Людоед Сталин уже многих научил, да не в прок остальным. Кто наш следующий учитель? Война — наше нормальное, повседневное состояние, и Чечня тому пример. Бардак — вековечное, бытовое явление, с которым мы сроднились, и ни одного дня в истории любезного Отечества не было без бардака во всем и везде. Ни одного дня! А исходя из этого, что я смогу сделать в Госдуме, Михаил Михайлович, даже если и окажусь там?

Рокотов помолчал и ответил неторопливо:

— Есть такое понятие — накопление суммы идей. Когда мы накопим их достаточно много, то количество перейдет в иное качество. Другими словами, идеи превратятся в жизненную реальность. В нашу новую и, надеюсь, светлую российскую реальность. Но накапливать идеи должны ты и такие, как ты. И высказывать их. И настаивать на их жизненной реализации. Прости, но все, что ты сейчас сказал, — негатив, треп. Отрицательные стороны нашей жизни мы все знаем, о них орет с любой трибуны любой дурак. И на этом строит свой политический имидж и свою политическую карьеру. Это просто — стоять ногами на развалинах и завоевывать популярность. Но победит тот, кто скажет, как на развалинах что-то построить.

— На такое деяние, — слабо улыбнулся Лешка, — вы сами понимаете, у меня ни знаний, ни мозгов не хватит. Хотя кое-что я бы, может, и предложил.

— Вот этого я от тебя и жду, юноша. Будь здоров.

Они снова выпили по рюмке, и Лешка сосредоточился.

— Понимаете, я подумал так. Сейчас много кричат о «свободном развитии личности». В свободной стране. Но это же пустые слова. Как может государство помочь развитию личности, если сама личность тяги к этому занятию не ощущает и не имеет? Эта идея лишена внутреннего смысла, вернее — она вторична.

— А что первично? — с интересом спросил Рокотов.

— Опять не буду оригинален, но для нас, я полагаю, все должно начинаться с семьи. Просто с маленькой, отдельно взятой семьи. Главная задача государства — крепить семью, крепить ее законами, указами, идеями, деньгами — изо всех сил. Крепкая, дружная, сытая семья позволит этой самой личности свободно развиваться. Конкретно — поженились молодые люди, государство должно из кожи вон вылезти, в лепешку расшибиться, но дать им крышу над головой и клочок земли. Землю — обязательно, ее у нас на всех хватит. Родился ребенок — безвозмездная серьезная ссуда. Второй — еще больше ссуда. Третий ребенок — это уже прямой прирост населения, и потому взять семью на государственное обеспечение. А развелись, бросили детей — все отнять! Платите бешеный подоходный налог тем, у кого семья, земля и дети! Все экономические и духовные силы страны бросить на укрепление семьи, а не на дурацкое освоение космоса и глубин океана. Пусть этим пока занимается богатая Германия, только она в космос, ума хватает, не торопится! Укреплять мораль семьи! А наши дурни поддерживают борьбу гомосексуалистов и лесбиянок, их омерзительные, скотские права! Ах, они страдальцы! Да разложение и падение Римской империи началось с того, что гомосексуалисты и лесбиянки стали нормальным, разрешенным явлением! И греки на том же сгорели, на любви к пухленьким мальчикам! Пусть пидоры и лесбы трахаются потихоньку в подвалах, убивать и сажать их за это не надо, но пусть будут тихонькими и неприметными, как профессиональные, интеллигентные алкоголики. Есть у тебя порок, живи с ним, твое дело, но не заражай других. На Руси пидоры всегда были презираемы и должны таковыми оставаться.

— А проституция? — лукаво засмеялся Рокотов.

— С этим дело сложнее. Палка о двух концах. Есть мнение, и скидывать его со счетов нельзя, что проституция укрепляет семью. Да и то сказать, Михаил Михалыч, вы всю жизнь продавали на сцене трепет своего сердца, извините за высокопарность. Ученый — продает мозги. Музыкант — чувство. Спортсмен — мышцы. И велико ли их отличие от проститутки, если она продаст свое тело? У кого что есть, тот тем и зарабатывает. И если исключено принуждение, я бы на каком-то периоде проституцию легализовал. Надо по-смотреть на практике, что будет с главным, как на это отреагирует семья. Семья во главе угла, и ничто другое! Не борьба за величие России во всех областях, не укрепление оборонной мощи — это все придет само по себе. Сильная семья укрепит армию, будет заслоном перед криминалом, спасет поколение от наркотиков. И прочности, стабильности семьи можно добиться разом, с ходу, если у каждой новой семьи, кроме всего прочего, будет клочок земли. От этого танцевать…

— Земля и семья, — задумчиво сказал Рокотов. — Ну, что же, девиз программы у тебя, будем считать, есть.

— Какой программы? — не понял Лешка.

— Твоей предвыборной программы, платформы, которую ты сейчас декларировал. В ней есть приятная чувствам и разуму завершенность. Я уверен, что в Каменске такая программа придется по душе. Твои противники перепевают общие идеи, а ты — конкретен.

— А кто они, кстати? — спросил Лешка, уже полностью включившись в авантюру, в которую тянул его Рокотов.

— Один экономист-теоретик, долго разрабатывал теории построения социализма, да у него, сам понимаешь, шансов нет, хотя он с успехом разрабатывает нынче теории демократии. Второй — бизнесмен, было у него акционерное общество, собирал с людей деньги, обещал по тысяче процентов месячного дохода, «пирамиду» строил и, понятно, прогорел. Ему бы в тюрьме сидеть как положено, а он в парламент лезет. А третий от армии, генерал Топорков. Он, как и я, родом из Каменска и сейчас служит в Подмосковье.

— Топорков?! — подскочил Лешка. — Дмитрий Дмитриевич?

— Он самый. Ты с ним знаком?

— Да как вам сказать. Можно сказать, знаком… Но он вроде был замазан в путче девяносто первого года?! Собирался вертолетами обстреливать Белый дом.

— Вот как? Сегодня считается наоборот — что он предотвратил такой обстрел. Но бог с ним. Конкурентов-соперников не бойся. Мы их прихлопнем, как тараканов. Они, конечно, воспрянут духом и бросятся в атаку, когда узнают, что я отхожу в сторону, но мы с ними справимся. Бери бумагу, и прикинем план нашей кампании.

До вечера они разрабатывали план предвыборной кампании, позвонили в Каменск, потом поужинали, ведя праздные разговоры, потом вернулись в кабинет для уточнения рабочих деталей, и Лешка сказал:

— Мне надо в этом вопросе проконсультироваться со своим другом, Михаил Михалыч. Интуиция у него — уникальная. И, если он стряхнет свою флегму, то польза от него будет.

— Звони, — кивнул Рокотов на телефон в ретро-стиле.

Лешка набрал номер, и Журавлев сам снял трубку.

— Санька, не тяни, не мычи и не ной, а мысли быстро. Михаил Михайлович Рокотов предложил мне баллотироваться в Государственную Думу вместо него самого, что ты думаешь по этому поводу?

— Э-э… М-м… На той неделе у меня в павильоне будет одна актриса. Немолодая, но очень популярная, красивая, умная и прекрасный, доброжелательный собеседник. Прокатит с тобой интервью, и я вмонтирую его в свою передачу «Портреты современников». Не бойся, что ты сидел. Мы сделаем из тебя страдальца за правду, тут ты сразу начнешь набирать очки. После этого перемонтируем твое выступление в Каменске под предвыборный митинг. У тебя на руках будет рекламный клип, который можно крутить где угодно. Остальной план стратегического штурма я продумаю до утра.

— Подожди, так ты против или не против этой затеи?

— Э-э… Это, по-моему, твое ремесло. Ты рожден для дешевой политики, а другой почти никогда и не бывает. Цинизма и лицемерия в тебе ровно столько, сколько нужно для подобного рода творчества. В хорошем смысле. Какой у тебя предвыборный лозунг?

— Семья и земля. Ты как-то трепался на эту тему. Что государство должно строить семью. А остальное приложится.

— М-м… Не помню. Земля и семья? Ударно. Коротко и четко. Неплохо. Даже хорошо. Когда соберемся для обсуждения?

— В пятницу, на следующей неделе. Сообщи Алику.

— Само собой.

Лешка положил трубку, и Рокотов предложил собраться у него. Так и договорились, после чего Лешка пошел домой.

Чудеса твои, Господи! Но коль пошла счастливая полоса, так она идет перманентно, пока не начнешь злоупотреблять удачей по-наглому. До вторника удалось отремонтировать разбитую покойной Антониной машину, при помощи несчетных связей завхоза Бестаева удалось получить автомобильные права (сколько это стоило, лучше и не говорить!), кроме того — зачислить на работу двух профессиональных охранников из Центра подготовки: Строева и Шептунова (только что сдали экзамены и получили сертификат), последнего приладили к Феоктистову в качестве водителя-телохранителя.

Феоктистов от сообщения Лешки о его намерении штурмовать Госдуму пришел в неописуемый восторг, пообещал оказать финансовую помощь в предвыборной кампании, но много не сулил — банк, как оказалось, переживал далеко не лучшие времена. Для начала Феоктистов закрепил за Лешкой «волгу», как и обещал.

Автомобиль отремонтировали хорошо, но на больших скоростях его все-таки чуть мотало — видимо, при ударе о парапет корпус повело, почти незаметно для глаза он деформировался и потерял свои абсолютные динамические качества.

В субботу Лешка слетал на машине в Каменск, по дороге заплатил первый штраф гаишнику (без всяких квитанций), в городке представился штабу предвыборной кампании, встречен был доброжелательно, но хорошо понимал — что срабатывает авторитет Рокотова. Правда, до выборов время еще оставалось, и в чем-то проявить себя можно было успеть.

Примерно в полночь референт банка ЛФД, мастер компьютерных фокусов Роман Малишевский, избитый до потери сознания, выбрался из канавы, куда его сбросили из автомобиля, катившегося, к счастью, на малой скорости. Тело все болело, однако голова была цела и по лицу его не били.

За час до случившегося ему позвонили домой, и девичий голос взволнованно сообщил, что у Наташи Максаковой большие неприятности и она ждет его, Романа, возле банка.

Выходить из дому Малишевский не любил — дома у него стоял компьютер, на котором он работал или играл в разные игры, играл порой ночами. Но Наташа — это Наташа, единственный человек в многолюдном и малоприятном окружении Малишевского. К Наташе Максаковой он питал если не влечение, если не сексуальную тягу, то хотя бы некоторый интерес. Но понимал, что для избалованной вниманием кавалеров девушки он представляет чисто экзотический интерес — что-то вроде говорящего динозавра.

Поругиваясь в душе не очень срамными словами (крутого мага себе никогда не позволял), он быстренько оделся и устремился в банк. Далеко от дома, однако, уйти не удалось. Он даже и не понял, не успел ничего осознать, когда его затолкнули в стоявший у кромки тротуара небольшой автобус, сдавили собственным галстуком горло и куда-то повезли.

А по дороге принялись бить. В салоне автобуса было тесно, отчего избивать свою жертву бандитам было не очень удобно, но тем не менее Роману было непереносимо больно и страшно. Его били в живот и в пах, а сзади — по почкам.

Когда Малишевский уже ничего не соображал и даже не пытался это делать, небритый мужик с мясистым лицом сжал ему горло, заглянул в глаза и сказал писклявым голосом:

— Не по себе, парень, дерево рубишь! Забудь про Наталью, навсегда забудь! Чтоб на ружейный выстрел к ней не подходил!

После этих хоть что-то проясняющих слов автобус начал тормозить, дверца отошла в сторону, и, получив сильный пинок, Малишевский вылетел из салона наружу, пропахал по земле метра три и кувыркнулся в канаву.

Он благоразумно полежал в ней несколько минут, а потом выполз на дорогу.

Левого ботинка на ноге не было. Правый рукав — оторван. Он даже не заметил сразу, что шагает полубосой — от лютой, мрачной злобы, захлестнувшей его темную изломанную и мстительную душу. Он тут же разом и навсегда отказался от Наташи, свирепо возненавидев ее. На Наташу было наплевать. Но обидчикам своим Малишевский поклялся ничего не спускать. В горячке обиды он решил, что организатор нападения на него — новый начальник службы безопасности, этот Ковригин, вызывающе интересный парень, с импозантной сединой и элегантными манерами. Малишевский вспомнил, как этот Ковригин торчал у стола Наташи, а в заключение на этом столе однажды появились цветы в хрустальном стакане.

В несколько затуманенном от зверского оскорбления разуме Малишевского промелькнули картины ужасной мести, которую он учинит Ковригину, но пока требовалось добраться до дому и обдумать все спокойно. Быть может, зарядить эти данные в компьютер и просчитать варианты. Компьютер Малишевский порой считал за живое существо, во всяком случае, это был его лучший друг, хотя других друзей он не имел. Будь у Малишевского физическая возможность — Лешка Ковригин уже через час помирал бы в ужаснейших мучениях. Но возможности такой пока не было, и Малишевский решил добраться для начала до родного дома.

Он пошел на ревущий звук мчавшихся по дороге автомобилей, поднялся на высокую насыпь и обнаружил, что находится на Кольцевой московской дороге, откуда внутрь Москвы идет шоссе Энтузиастов, а наружу — магистраль на Нижний Новгород, Горьковское шоссе.

От дома его увезли на значительное расстояние.

Он еще плохо оценивал ситуацию и себя в ней. Он спустился с насыпи и пошел к близлежащим домам, прикидывая, что надо не скупердяйничать — деньги у него не взяли, — взять машину и потребовать, чтоб его отвезли в ближайшую милицию. Нет, к черту милицию. Кроме составления идиотского протокола, они ничем не помогут, а протокол ни на что, окромя подтирки, не годится. С врагами своими Малишевский решил расправиться самостоятельно и на свой манер.

Он заковылял между домов микрорайона, где было безлюдно и только окна кое-где светились да доносилась музыка.

В тот момент, когда Малишевский сообразил, что надо не блукать среди домов и дворов, а выйти на нагруженную транспортом улицу, — он увидел, как из тени палисадника навстречу ему вышли то ли четверо, то ли пятеро подростков — один к одному невысокие, пестро одетые, коротко стриженные и расхлябанные. У одного, в полосатой морской тельняшке, в руках была гитара.

— Командир! — весело спросил гитарист. — Не угостишь сигареткой?

— Я не курю, — раздраженно бросил Малишевский и, вместо того, чтоб отпрыгнуть в сторону и оказаться спиной к стенке (или попросту бежать без оглядки, что является приемом самообороны № 1), Малишевский тупо пошел сквозь ребят и через мгновение оказался в их окружении. Кто-то прыгнул ему сзади на плечи, ловко, как обезьяна, обхватил руками за шею, и Малишевский повалился на спину. Он принялся барахтаться на земле, чувствуя, как маленькие и быстрые руки обшаривают все карманы. Несколько раз перед лицом Малишевского мелькнула гитара и круглое, азартное лицо мальчишки-гитариста в морской тельняшке. Малишевский принялся неловко отбиваться руками и ногами — он лежал на спине и беспорядочно дрыгал конечностями, как разыгравшийся щенок. Свалка продолжалась не более десяти секунд, потом послышался топот убегающих, звякнули задетые струны гитары, и разом стало тихо и покойно.

Малишевский вольно раскинул руки и минуты две неподвижно лежал на земле.

Как ни странно, он вдруг почувствовал себя собранным, спокойным, уверенным и готовым к действиям. Все беды его кончились, понял он, наступает час возмездия. Какого возмездия — он не знал. В жизни своей он никогда еще никому по-настоящему не мстил, в школе не дрался, врагам устраивал только мелкие пакости, хотя в мечтах жег их на кострах, топил в дерьме, выдирал кишки и спускал с живых кожу.

Он поднялся, зашел в кусты, обнаружил скамейку и присел на нее. Потом сунул руки в карманы — они были пусты. Ни денег, ни записной книжки, ни удостоверения банка, ни часов. Это Малишевского ничуть не расстроило. Он встал, скинул пиджак без одного рукава и без всякого сожаления забросил его в кусты.

Поначалу он двинулся между домов, не выбирая направления. Затем присмотрелся и сориентировался — такие блочные районы в Москве все, как один, тем или иным боком прижаты к центральной магистрали. На нее и требовалось выйти, взять машину, договориться, чтоб довезли до дому, а уж там он расплатится — деньги лежали в письменном столе.

Он уже увидел эту магистраль, когда услышал, как за заборчиком типового детского сада звучат аккорды гитары и негромкий голос поет блатную игривую песенку.

Малишевский пригнулся, переполз через низенькую ограду, определил, что гитарный перезвон слышится из-под навеса на площадке для игр, и принялся осторожно к нему подбираться. Потом с той же осторожностью присмотрелся. В темноте он различил белое платье — девушка стояла, прижавшись спиной к столбу. А исполнитель серенады сидел на скамейке. Светлые и темные полосы его морской тельняшки тоже были явственны.

Малишевский решил ждать, сам еще не зная чего.

— Дима, — перекрыла девушка голос исполнителя. — А у меня дома есть полбутылки сухого вина.

— Так принеси! — весело прервал свою музыку певец. — Пока наши козлы в ларьке газ купят, подохнешь тут от жажды!

— Хорошо, — девушка исчезла в темноте.

Моряк-гитарист принялся отрабатывать новые аккорды, что-то мурлыкая себе под нос.

Малишевский огляделся и почти сразу обнаружил на земле пару обломанных кирпичей. Наклонился и взял в каждую руку по кирпичу. Он был левшой — еще один комплекс! Наливаясь яростью, шагнул под навес и оказался перед гитаристом, шагах в семи от него.

— Сигареткой не угостишь? — хрипло спросил Малишевский.

Парнишка разом узнал Малишевского, испуганно заморгал, отставил гитару и чуть привстал, когда Малишевский со всего размаху швырнул ему в голову кирпич своей сильнейшей левой рукой. Кирпич врезался в лицо парнишки, и тот упал, выронив зазвеневшую гитару. Малишевский резко выдохнул, переложил второй кирпич из правой руки в левую, наступил парнишке на ногу и вторично обрушил удар кирпичом на уже окровавленное лицо мальчишки. Голова гитариста превратилась в месиво. Уверенными движениями Малишевский обшарил карманы жертвы, вытащил все, что в них нашел, потом трижды подпрыгнул на валявшейся гитаре, отчего она хрустнула, издав прощальный звук, и превратилась в кучу щепок.

«Так будет со всеми, так будет со всеми», — стальными молоточками билась в голове Малишевского единственная мысль, когда он быстро шел к гудевшей за домами магистрали. У него хватило выдержки, перед тем как ловить машину, разглядеть и оценить свою добычу. К нему вернулся его банковский пропуск и записная книжка. Нож с выкидным лезвием он тут же забросил в палисадник. Он пересчитал добытые деньги. У него похитили ровно двадцать две тысячи триста рублей (он всегда точно помнил, сколько у него с собой денег). Теперь в его руках оказалось что-то около ста сорока тысяч — считать мелочь Малишевский не стал.

Водитель первой же остановленной машины глянул на Малишевского подозрительно, заломил непомерную цену, но Малишевский не торговался.

Только дома он обнаружил, что на рубашке у него пятна крови — кровь отмщения. Он выбросил рубашку в мусоропровод, вскипятил себе чай на травах (собирал их сам в Лосиноостровском заповеднике), выпил две кружки, и недолгие размышления привели его к выводу, несколько отличавшемуся от сделанного сгоряча, разом после избиения. Ковригин в этом деле был, конечно, ни при чем или почти ни при чем. Быть может, он из меркантильных соображений и пытался охмурить Наташу Максакову, зная о могучих капиталах и связях ее папы. Но Ковригин из тех, кто сам даст в морду, когда надо, исполнителей не станет нанимать. Это, конечно, было делом рук отца Наташи и Феоктистова, его ближайшего друга, теперь Малишевский в этом не сомневался. Феоктистов сегодня в обед намекнул, что вчера Малишевский был замечен в кафе «Охотник» и что это ему, Феоктистову, не нравится, поскольку романов на службе он не потерпит. Однако Роман был уверен, что на любой разврат в стенах фирмы Феоктистову было решительно наплевать, если дело не касалось Наташи. И ее папа, и Феоктистов готовили Наташу к великому будущему, к международному бизнесу, в мужья ей прочили наверняка иностранца, и куда там было устоять рядом с этим будущим претендентом Роману Малишевскому, который, кроме компьютеров, не знал ровно ничего, выглядел заморышем, да и Наташа как-то в шутку сказала, что папа мечтает об атлетическом женихе, поскольку сама она миниатюрна, а дети должны быть рослыми, ибо рост и стать мужчины — это шанс, даваемый природой сразу в качестве аванса будущего успеха.

Меня избили Феоктистов и Максаков, они поплатятся за это, поплатятся завтра же — твердо решил Малишевский и тут же принялся составлять план мести. Ни о какой физической расправе со своими врагами он мечтать не мог, да и унизительно было бы расправляться с недругами, как шпана из подворотни. В руках Малишевского было куда более серьезное оружие, и именно его он решил пустить в ход.

Он лег на диван, провел два сеанса онанизма подряд (представляя под собой голую Наташу Максакову), окончательно собрался с мыслями и начал составлять план возмездия. Лишь на рассвете Малишевский немного вздремнул.

В банк пришел к семи, и его пропустили беспрепятственно, зная его неукротимую лютость к работе. Он взял ключи от своего кабинета, от бухгалтерии и от кабинета Феоктистова. Незаметно для охраны проник в оба кабинета, задержавшись там возле компьютерной аппаратуры не более десяти минут.

Поначалу, еще ночью продумывая технологию своей диверсии, Малишевский хотел занести в компьютерную систему банка какой-нибудь вирус (таковые у него были давно припасены, он тогда еще и сам не понимал, зачем он их создает), и этот вирус внес бы в банковскую систему изрядную путаницу. Но потом Малишевский изобрел фокус похлеще — можно сказать, что он зарядил компьютеры банка бомбой замедленного действия, которая должна взорваться через сутки и внести не только сумятицу и панику, но практически полностью разрушить боевой порядок врагов, после чего этим врагам (банку ЛФД) оставалось только сдаться на милость победителя.

В половине восьмого он покинул банк и неторопливо пошагал в Замоскворечье. В девятом часу он прошел сквозь дубовые двери банка «Демпинг-Экстра» и уже через десять минут разговаривал с его президентом Диковым, потом с членами правления и службой безопасности. Он рассказал все, что знал из секретов преданного им банка, и попросил надежной защиты. Ему обещали тайную квартиру, новую аппаратуру, высокий оклад и охрану, а если этого мало — то выезд на год с содержанием в ближнее зарубежье. Малишевский всему этому поверил.

Тем же утром (был уже благословенный вторник) около десяти утра Лешка Ковригин въехал в центр на своей «волге» и припарковал ее на Тверской, на площадке у подножия памятника Маяковскому.

Лешку била дрожь, он понимал, что выглядит как школьник, прибывший на первое свидание с одноклассницей.

Около входа в метро он купил громадный букет цветов, при которых внешний вид его стал еще более глупым.

Через три минуты после того, как миновал оговоренный с Ланой срок встречи, он решил, что ничего не состоится, расстроился до полного упадка сил, а через минуту увидел, как Лана идет ему навстречу снизу по Тверской.

Все в этом идиотском мире встало мгновенно на свои места. Лана легко шагала по тротуару, уже издали чуть улыбалась и, как оказалось, за это время ничуть не изменилась, только платье было другое — пылающее, алое, туго влипнувшее в крупное сильное тело.

Свят, свят, свят! Момент истины, момент жизни или смерти, называйте как угодно, но более яркого и радостного ничего в этом мире не происходит — грохочущий город, весна, утро и солнце, и женщина, которая идет к тебе.

Она остановилась в трех шагах от него, внимательно посмотрела в глаза, и Лешка проблеял.

— Здравствуй, Лана… Я… Так вот. В общем, это ты.

— Ну, здравствуй, это я.

Ее алое платье, ослепительный букет в руках Лешки оказались центральным пятном на Тверской, и со всех сторон вокруг себя Лешка увидел доброжелательные и любопытные улыбки.

— Ты свободна сегодня? И завтра?

Она негромко засмеялась.

— Приди в себя. Я же сказала — три дня.

— Да. Конечно. Пойдем в одно место. Там бассейн, теннисный корт, очень хорошая кухня, мне так сказали.

— Аристократический уголок любви? — с легкой насмешкой спросила она.

— Не знаю. Что-то в этом роде. Давай на метро или поймаем машину, это недалеко.

— Хорошо.

Лешка подал ей цветы и наконец вспомнил, что ни метро, ни такси не требуется.

— Я совсем с ума сошел! У меня же машина, вон стоит!

— Вот как? Тогда у меня есть другой вариант, Леша. В твоем аристократическом притоне все равно пахнет похабщиной, какой бы он вылощенный ни был. И я не люблю простыней и одеял общественного пользования, они не отстирываются ни в каких кипящих котлах. Там будет противно.

— Хорошо, согласен, что ты предлагаешь?

— Старый, вросший в землю деревенский дом. С печкой и сверчками за стенкой. Окошечки маленькие и темные. Удобства — на улице. Колодец — метров за сто. Мыши скребутся в погребе. Крыша протекает при сильном дожде. С крыльца видно Волгу. Это мой дом, дом моего деда. Он давно умер. Дом пустой.

— Где это?

— Под Ярославлем. В сторону Костромы.

— Едем.

— Там нет телевизора, учти! И вообще, чтобы подключить электричество, надо шебаршиться полдня!

— Не надо электричества. Купим сейчас ящик свечей. А из колодца я натаскаю тебе воды целую ванну.

— Есть баня. По-черному. Ты знаешь, что это такое?

— Пусть будет по-черному. Затовариваемся и едем. Мне надоела Москва, надоела суета, я сам себе надоел.

В полдень, когда они уже миновали Переславль-Залесский, Лешка вспомнил, что не оставил Феоктистову никаких координат своего уединения. По строгой договоренности, каждый из них всегда должен был знать, где находится другой, — в любое время дня и ночи. Полной изоляции от текущей жизни никак не выстраивалось, и следовало позвонить в банк, чтобы сообщить о смене своей дислокации, но сделать это так, чтобы Лана заметила, Лешка не хотел. Она тоже была настроена на три дня только для них двоих, и разрушать этого настроения Лешка не хотел. К тому же он подозревал, что Феоктистов непременно навестил бы их в том самом уголке, куда его пристраивал — с бассейном и теннисными кортами. А в деревне, между Ярославлем и Костромой, даже Феоктистов найти его не сможет.

Пошел легкий дождь и вскоре прекратился. Спрыснутый асфальт влажной блестящей лентой летел под колеса.

— Я люблю движение, — сказала Лана. — Так бы и ехала и ехала, все равно куда и все равно зачем. Если я тебя обниму, то не буду мешать вести машину?

— Изловчись как-нибудь.

Она поджала ноги, обняла Лешку за плечи и прижалась грудью к плечу.

— Так тебе удобно?

— Да, — ему тоже казалось, что вот так можно ехать до бесконечности — влажная лента дороги, ровный гул мощного двигателя, шипение колес, мягкое солнце и рядом человек, который заменяет все остальное на свете.

Алик пришел к Журавлеву к вечеру, пришел понурый, непривычно подавленный, что случалось с ним крайне редко, поскольку каждодневное существование музыканта отличалось повышенным состоянием духа.

— Ты никакой дряни не накурился? — подозрительно спросил Журавлев.

— Да нет. Я с этим делом завязал совсем. Иногда только, во время работы, чтобы взбодриться.

— А что скучен, как пингвин в жаркий день?

— Испортило настроение одно дело, — Алик поморщился, услышав громкий младенческий крик из соседней комнаты, и сказал. Нам бы где-нибудь поговорить. Дело не то чтоб серьезное, но паскудное какое-то. Я от Вово Раздорского письмо получил.

— От Вово? — удивился Журавлев.

— Да. Принес какой-то парень. Он с ним на Аляске живет.

— Хорошо, пойдем. Здесь есть одно местечко.

Журавлев накинул ветровку, приоткрыл из прихожей дверь в комнату и слегка виновато сказал:

— Зин, я пройдусь с Аликом.

— С Аликом? — резко спросила она. — А не с Лешкой Ковригиным?

— Да нет, Лешка уже два дня неизвестно где.

— Это я, Зин! — через голову Журавлева крикнул Алик. — Лешка исчез без следов.

— Ну, мне не повезет настолько, чтоб он исчез. Долго в своей пивнушке не засиживайтесь. Тебе, Саня, сегодня очередь ночью к ребенку вставать, я уже совсем на излете.

— Встану, встану.

Они вышли из дому и, миновав квартал, спустились в подвал, где ныне размещалась забегаловка, шикарно именуемая пивным баром. По будним дням здесь было тихо, шпана смещалась в центр города, а районные пропойцы сюда не заглядывали по причине чудовищных наценок на все блюда и пиво. Но пиво было отменное — словацкое.

Они уселись за маленький столик (всего таковых было четыре плюс стойка вдоль стенки), заказали по бокалу пива и соленых сухариков, и Алик проговорил совсем убитым тоном.

— Ты и Лешка что-то от меня скрыли из того, что произошло тогда, в августе девяносто первого года. Половины письма Вово я не понял.

— Скрыли, — кивнул Журавлев. — Тебе так разбили башку, что мы боялись, что ты вообще с катушек соскочишь. А тут еще твой прадедушка умер, так что крыша у тебя вполне могла поехать.

— Так что там произошло тогда?

— Дай письмо.

Алик полез в карман и вытащил два листа плотной бумаги с отпечатанным на них жирным шрифтом.

Журавлев отхлебнул пиво, вытер ладонью губы и развернул письмо.

Здравствуйте, дорогие мои ребята!

Вот я и вышел на связь, потому что годы юности не забываются, потому что дружба складывается только в молодости, а все, что приходит потом, — это партнеры, компаньоны, собутыльники, кто угодно, только не друзья. Я знаю, что очень глубоко виноват перед вами. Мне удалось узнать, что нашей фирмы давно не существует, Лешка отсидел в тюрьме, и я думаю, что в этом есть моя вина. Но об этом немного попозже.

Теперь я живу на Аляске, в городе Анкоридже, и все отличие штата от остальной Америки только в том, что здесь практически нет негров. А жизнь такая же, как и в центральных штатах там меня тоже долго носило и трепало. Но здесь мне жить лучше, полгода назад я получил «грин-карт» — это заветный документ для таких, как я. Это еще не натурализация, я еще не гражданин Америки, но могу ездить в Россию туда-обратно и куда захочу, в общем, почти гражданин или гражданин второго сорта, что ли. Но есть право на работу, а работа здесь самое главное. Все к твоим услугам, весь мир у ног, как говорит Алик, только должна быть работа и кредитная карточка. Снимаю апартаменты так здесь называют обычную квартиру, и это вовсе не то, что вы думаете про апартаменты. В апартаментах кухня, сортир и одна комната. Год назад за шестьсот долларов купил старый «форд», а через месяц он потребовал ремонта на тысячу. Сейчас я зарабатываю тем, что отправляю всякую аппаратуру — телевизоры, видуху, магнитофоны и музыкальные центры — в Россию. Никуда, оказалось, не денешься, да и почти все мы здесь, русские, продолжаем сосать сиську родины, потому что работу получить хорошую почти невозможно. Кем я только не был в Европе, в Канаде и здесь! Даже стыдно писать, чем занимался. Серьезного капитала так и не слупил, но кое-что все же накопил и думал, что в России был бы богатым человеком. Но прошлым летом ездил во Францию на Средиземное море, и когда увидел, как там гуляют наши туристы, как швыряются деньгами русские дельцы, какие они, оказывается, покупают дома под Парижем, то понял, что спорол глупость, что можно было бы подумать, похимичить и дома разбогатеть куда как клевей, чем здесь. Здесь у меня, да и у всех наших никаких почти контактов с американцами нет — живем своей компанией, весь день в общем-то говорю по-русски.

Вот что я сейчас подумал. Я набрался опыта в бизнесе. Я знаю, как это делается. Думаю, что ты, Лешка, сейчас тоже занимаешься бизнесом. А так, наверное, играет на трубе — мне сказали, что сейчас в шоу-бизнесе тоже зашибают большую деньгу. Так вот, мы могли бы объединиться и начать делать серьезные дела. Идей у меня на этот счет много. Можно наладить мост между Москвой и Анкориджем. И прокручивать лихой бизнес. Но я пишу потому, что не знаю какими словами вы меня вспоминаете. Все деньги, которые я забрал из кассы видеотеки «Веселый экран», я, конечно, вам верну в руки. Что касается того идиотика, который заснул в мусорном баке на заднем дворе, то ведь, как я знаю, Лешке в вину его сон не ставился, а посадили его за демонстрацию порнухи. Я, конечно, все равно перед вами виноват и буду платить за свою вину в любой форме. Но друзьям надо прощать грехи. Все вышло совершенно случайно. Я хотел запустить в тот день видеотеку с утра, чтоб заработать лишнюю копейку. Очередь работать была Алика, но он устремился, как дурачок, защищать Белый дом. Я пришел на фирму, а там этот пьяный гад устроил погром и ломал сейф. Я и сам не заметил, как рассвирепел и успокоил его. И вообще, кому это ничтожество нужно, мелкая сволочь, которая только коптила небо понапрасну. А потом появился Лешка, и я спрятался сзади, в чуланах. Вечером отволок гада туда, где ему и было положено отдыхать, в мусорный бак. Но пока я этим занимался, снова вернулся Лешка, и мне пришлось запереть его в нашем кабинете. Деньги из кассы утром я схватил в горячке, а потом уж обратного хода не было, потому что Лешка бы догадался, чья это работа с гадом, заснувшим в мусорнике. Что было, то было, но я все верну с процентами. Я хочу приехать, как говорится, на побывку. Эх, ребята, как хочется погусарить по-старому, выписать телок, принять на грудь пару бутыльцов, потрепаться в хорошей своей компании, ничего этого у меня здесь нет и быть не могло все эти годы. А делами тоже займемся. У меня есть связи в Сиэтле, оттуда можно гнать любой товар морем на Владивосток или Находку, гнать прямо контейнерами любую аппаратуру и прочие всякие ходовые шмотки, короче — наладить хорошее дело. Я могу приехать, и это будет безопасно, если вы сами не сдадите меня в ментовскую. Сообщите свое решение через того фельдъегеря, который передаст Алику или Лешке это письмо. Пишите мне обязательно, хотя бы ответьте, назовите меня сволочью, но напишите. У нас было так много радостного и доброго, что на всякие пустяки не надо обращать внимания. Я смогу приезжать к вам раза два-три в год, и насчет всяких тряпок и прибамбасов пусть у вас голова не болит — все будет. Эх, ребята, поверьте мне, что вы живете в самом интересном, самом яростном и динамичном месте в мире. Везде тоска и скука, везде не жизнь, а прозябание, а у нас дома, чтоб там ни случалось, настоящая жизнь.

Раздорский Вово.

Журавлев дочитал письмо, снова отпил из бокала пива и вытер рот ладонью.

Алик спросил с отсутствующим видом:

— О чем он пишет, про деньги из нашей кассы и какого-то уснувшего?

— В первый день путча девяносто первого года он убил человека и ограбил вашу кассу. После чего и смылся за рубеж.

— Зря вы мне об этом не сказали.

— Что бы это изменило?

— Тогда бы я не тратил времени на ответ Вово. — Алик вытащил из кармана несколько исписанных листков и разорвал их, бросив под стол. — Пошел он к черту. Я этих людей называю крысами. Крыса! Поторчат в Америке или Израиле, потом приезжают сюда и начинают нас поучать, как правильно жить. Как трубу держать — на верхней губе или нижней. Как будто я сам лучше их не знаю. Где-нибудь в Нью-Йорке посудомойкой был, мусор убирал, мойщиком окон подвизался, а здесь нас тайнам бизнеса поучает. Крыса!

— М-м… не будь так строг. Каждый делает свою жизнь как может, — безразлично ответил Журавлев. — Тем более что он и сам признал, что из двух сисек сосет. Все равно его Россия кормит.

— Так это ж розовая мечта этих крыс! Там подкормятся, залоснятся, сюда на побывку приедут, деньги сшибут, обменяют на валюту, ряшку свою в телевизор сунут, дадут нам ценные указания, и — назад, в сытую и теплую жизнь. Терпеть этих гадов не могу. И кто б мог подумать, что друг детства окажется крысой!

Алик вытащил кожаный портсигар, извлек из него готовую самокрутку и закурил. Журавлев почувствовал непривычный, кисловатый запах дыма.

— Это и есть ваш «косяк»?

— Травка. Самая безобидная, — рассеянно ответил Алик. — А что Лешке скажем? Будем ему это письмо показывать?

— М-м… — призадумался Журавлев. — Нет, не надо. Лешка выходит на крутую орбиту. Раздорскому он ничего не простит. Скажи фельдъегерю, что ответа не будет. Вово для нас умер.

Он проснулся ночью, лежал неподвижно и прислушивался. Где-то очень далеко на реке прозвучал мягкий и низкий гудок теплохода. Сверчки за печкой молчали, но в саду осторожно и негромко цокал и заливался трелью одинокий соловей.

Лешка осторожно снял с груди руку Ланы и выскользнул из постели. Он накинул на плечи одеяло и вышел из дому.

Ночь была свежей и ясной. В ста шагах перед ним, под темно-синим небом, усыпанным неяркими звездами, блестела Волга. Вода казалась неподвижной и гладкой, как зеркало.

Он пошел до обрыва и по шаткой деревянной лестнице спустился вниз. Потом, не давая себе времени на размышление, сбросил одеяло и с разбегу влетел в воду. Река еще не прогрелась, и его обожгло стальным холодом, но он все же проплыл метров пятьдесят, развернулся и в том же стремительном темпе выскочил на берег, схватил одеяло и бегом кинулся в дом.

Он нырнул в постель схватил теплое тело Ланы обеими руками и сильно прижал к себе.

— О-о-й! Какой ты свежий! — разом просыпаясь, сказала она.

— Ага. Не спи. У нас так мало осталось времени, а мы еще ни о чем не поговорили.

— О чем, солнце мое? — Она обняла его и, чуть вздрагивая, прижалась к его холодному, еще слегка влажному телу.

— Чем хотя бы ты сейчас живешь? Где находишь хлеб насущный?

— Переводами занимаюсь. С языков угро-финской группы. Статьи из журналов, иногда перепадает беллетристика. Зимой перевела финский роман. В общем, жить можно. Главное — определенная независимость, свобода и покой.

— Здесь и работаешь?

— Летом. Зимой я сюда приезжаю редко. Кстати, твои смертоносные игрушки, автомат и пистолет, тоже здесь. В подполе.

— Заржавели, наверное, Бог с ними.

— Нет, я все смазала и завернула в тряпки. К тому же там сухо.

— Пусть лежат. — Лешка осторожно прикусил ей ухо и прошептал: — Я не хочу тебя больше терять. Я не хочу, чтоб ты уходила из моей жизни. Никогда.

— У нас еще сорок восемь часов, — помолчав, ответила она. — Ты человек не для меня. — Ты мой, но не для меня. Я хочу покоя, а с тобой его не будет. В моей молодости так много было всяких бурь и волнений, что хватит на три жизни.

— Ты меня грабишь, — сдавленно сказал Лешка.

— И себя тоже. Но так лучше. Потом ты это поймешь.

— Хорошо. У нас еще больше сорока восьми часов.

В среду, около двух часов пополудни на новую и тайную квартиру Романа Малишевского привезли разом два компьютера с полным набором всевозможных аксессуаров. Последние модели, о которых можно только мечтать. Малишевский выгнал грузчиков и принялся сам распаковывать аппаратуру. От радостного возбуждения у него тряслись руки. Он был один — стальная дверь заперта, телефон не включен, из мебели пока стояла только раскладушка. Но эти мелочи Малишевского не интересовали — жизнь уже была прекрасна, а будущее сверкало огнями полярного сияния.

Он принялся подсоединять аппаратуру к сети, и на какой-то миг ему показалось, что в шнурах соединения и схемах что-то не так, что-то было незнакомо, хотя ничего незнакомого для него быть не могло. Еще через минуту он почувствовал сильный, пронзивший все тело удар тока, его бросило на ящик компьютера, прижало к нему, и Малишевский словно прилип к аппаратуре, не в силах ее от себя отбросить. Второй удар электротока оказался еще мощней, и от него сердце Малишевского остановилось. Он обмяк. Третий удар тока практически был уже не нужен, Малишевский его не почувствовал. В аппарате что-то пискнуло, и в квартире выбило электропробки.

Через десять минут вернулся один из грузчиков, открыл стальную дверь своим ключом, заглянул в комнату, несколько секунд разглядывая Малишевского, не подходя к нему, а уж тем более не касаясь тела. Потом выдернул из аппарата маленькую черную коробочку, сменил электропробки на новые, старые положил в карман и вышел из квартиры, тщательно заперев за собой дверь.

Дня через три смерть Романа Малишевского была диагностирована, как поражение током высокого напряжения, случившееся в результате неосторожного обращения пострадавшего с незнакомой аппаратурой иностранного образца. На его похоронах (сжигал в крематории дядя, приехавший из Кременчуга, и трое однокурсников, которых едва разыскали) кто-то без энтузиазма сказал, что человечество потеряло выдающегося специалиста с мировым будущим. Кремировали, выпили за упокой души, и дядя уехал в Кременчуг, не обнаружив никакого наследства племянника.

В ту же среду около четырех часов пополудни в банке ЛФД началась компьютерная катастрофа. Малишевского искали по всей Москве, но нигде не нашли. Вызванные специалисты только с недоумением смотрели на чехарду цифр и символов, скачущих по экранам всех соединенных в систему банка компьютеров, но понять ничего не могли. Мозг банка сошел с ума, а еще через час оказался полностью парализован.

Утро в пятницу занялось пасмурное, свинцово-седое от густого тумана. Лешка вывел машину с проселочного тракта на магистраль Ярославль — Москва и набрал скорость.

Час был очень ранний, дорога на Москву казалась совершенно безжизненной. Лешка не разгонялся сверх меры, потому что видимость была не больше ста метров. Да и спешить было некуда. Он чувствовал холодную отчужденность, с которой Лана молчала и неподвижно смотрела в ветровое стекло. Все кончено. Как договаривались. Три дня истекли. Всякие слова бессмысленны и ничего, кроме ненужного надрыва, не принесут. Рядом сидела чужая, почти незнакомая женщина, у которой не было ничего общего с той, что всего час назад орала, стонала и рычала, царапала до крови Лешкины плечи. Праздники кончились — опохмелитесь и забудьте.

Он обогнал тарахтевший трактор и сказал безразлично:

— На днях я начинаю свою кампанию в Каменске…

— Не надо, — бросила она, не поворачиваясь. — Не говори больше ничего. Ну, разревусь я, как корова, а что от этого толку? Давай лучше помолчим до конца.

— Хорошо, — сказал он.

По усилившейся нагруженности шоссе через час стало и без километражных столбов очевидно, что они подъезжают к Москве.

У Мытищ их неожиданно остановил инспектор ГАИ, стоявший у стеклянного стакана своего пикета. Лешка ничего не нарушал и бестрепетно вылез из автомобиля, достал документы и подал немолодому майору. Тот взял документы, а из-за будки пикета неожиданно появились двое парней с автоматами и еще один милиционер.

— Откройте багажник, — сказал майор.

Лешка пожал плечами и направился к багажнику. Собственно говоря, подобного рода обыски в Москве стали обычным делом, после начала войны в Чечне на них уже никто не обращал внимания и не оспаривал их законности.

— Пригласите вашу девушку выйти из машины, — все так же ровно и скучно сказал майор.

Лана услышала и вышла из салона без приглашения. Посмотрела удивленно и отошла в сторону.

Парни свое дело знали. Методично осмотрели багажник, потом приподняли сиденья и спинки кресел в салоне, попросили Лешку открыть капот.

Он засмеялся.

— Мужики, да вы скажите, что ищете, я вам сам все сдам!

— Ничего, — майор смотрел в сторону, второй милиционер хмурился. — Просто солдат сбежал из части с автоматом. Вот и все.

— Ну, солдата да еще с автоматом под сиденье не уложишь!

Майор покривился и ничего не ответил.

Один из парней отдал свой автомат другому, лег на землю и полез под днище машины. Солдата он и там не обнаружил, о чем сказал, — но не майору ГАИ, а второму милиционеру в чине капитана. Тот окинул Лешку и Лану неприязненным взглядом, отвернулся и ушел.

— Извините! — майор засмеялся и подал Лешке его документы. — Счастливого пути. Надеюсь, без обиды?

— Я понимаю, служба, — промямлил Лешка, хотя ничего не понимал: за четверть часа обыска мимо них проехало десятка три «волг» такого же цвета и примерно такого же года выпуска.

Лана села рядом и улыбнулась.

— Последнее наше с тобой приключение.

— Последнее, — согласился Лешка и мягко вывел машину на проезжую часть.

Расставались они у метро «Таганская».

— Я позвоню тебе как-нибудь осенью.

— Позвони. Но я не знаю, буду ли в Москве.

— Я позвоню. Хоть поболтаем.

— Да. Конечно. Поболтаем.

Вот и финиш. Она исчезла в дверях метро, вспыхнуло пламенем ее платье и пропало за чужими спинами.

Он приехал домой, залез в горячую ванну, побрился и позвонил в банк.

Ни один из телефонов не отвечал, что само по себе было странным.

После пятого звонка на пост охраны трубку наконец сняли.

— Охрана? — обрадовался Лешка. — Это Ковригин!

— А пошел ты к черту, друг Ковригин! — весело ответили ему.

Лешка осатанел. Охранника он не узнал, но поклялся, что даром этому хаму такой номер не пройдет. Но вдруг вспомнил, что Бестаев грозился поменять все телефоны, видимо, этим и занялся.

Он выпил кофе и в среднем темпе спустился к своей машине.

На Садовом кольце попал в такую глубокую и безнадежную пробку, что прижал машину к тротуару и пошел в банк пешком, благо погода разгулялась.

Уже издали он увидел совершенно непривычный пейзаж у подъезда банковского особняка. Не было машины Феоктистова, не было их микроавтобуса, а стоял лишь приземистый «опель», выкрашенный шаровой краской, и возле него курили трое парней, судя по ленивой грации — шоферня.

Лешка прошел мимо них и уже тянул руку к дверям, когда увидел рукописное объявление.

«ПРОСИМ НАС ИЗВИНИТЬ. БАНК ВРЕМЕННО ЗАКРЫТ»

Силы небесные! Это что же должно было произойти, чтоб Феоктистов хотя бы временно закрыл банк?!

— Привет, голубчик! — насмешливо прозвучало у него за спиной, Лешка обернулся и в пяти шагах от себя увидел толстопузого увальня, который похлопывал по ладони короткой стальной монтировкой. Лешка узнал его сразу — совсем недавно он сбил этого кабана с ног ударом электрошока. Без разговоров кабан размахнулся монтировкой, и по прицельному прищуру его поросячьих глаз Лешка понял, что он собирается ударить его по плечу и переломить ключицу. Удар надежный, после него всякое сопротивление парализовано. Лешка бросился ему в ноги, удар монтировки пришелся по заднице, но кабан повис на Лешкиной спине. Лешка встал на ноги, удерживая его на себе, разбежался и приложил кабана хребтом о кирпичную стенку. Кабан обмяк, но Лешка уже слышал топот ног и крики у себя за спиной — не разобравшись ни в чем, не собираясь анализировать случившееся, друзья пострадавшего бежали на помощь, и ничего хорошего для Лешки это не предвещало: шоферня была тертой, закаленной в схватках, хорошо откормленная своими работодателями и застоявшаяся в безделье при многочасовых ожиданиях хозяев. Лешка видел, что на него набегало четыре человека, и все с решительной очевидностью знали толк в асфальтовой драке — растягивали атакующую цепь в крылья, чтоб охватить Лешку с флангов и сзади. Бежать было некуда за спиной тупик. Лешка моментально выделил самого хилого бойца и бросился вперед, прицелившись в этого заморыша вопящего и злобного сверх меры. Он прыгнул руками вперед, «рыбкой», словно в воду, перекувырнулся через голову, выбросил вперед обе ноги и жестко попал пятками хиляку в пах. Тот свалился, застонав, и Лешка, сделав второй кувырок, через тело упавшего, вскочил на ноги и, ничуть не смущаясь, дал деру.

Убегать по улице было рискованно — Лешка уже слышал, как за спиной взревел мотор машины, но дворов, окружающих особняк, Лешка не знал, петлять в них было еще опасней, и потому пришлось мчаться по прямой, надеясь только на резвость собственных ног. Метров через полтораста он оглянулся. Бежали-таки за ним упрямые и обиженные шоферюги! Пыхтели с непривычки к таким кроссам, но пытались угнаться за обидчиком. Однако беда их заключалась в том, что каждый из них обладал разным уровнем резвости, и в процессе погони они растянулись — самый ретивый оторвался вперед, а ближайший его сопровождающий отстал метров на двадцать, а следовательно, и секунды на четыре. Лешка развернулся и бросился навстречу передовому бегуну, дико заорав при этом на весь переулок.

— Убью, гадина!

Лидер в одиночку оказался трусоват, решительно затормозил, врылся в асфальт каблуками и шарахнулся назад, а Лешка повернулся и побежал дальше. Этот маневр сбил их боевой пыл, но еще через мгновение Лешка обнаружил, что к тротуару рядом с ним жмется черный БМВ, шофер визгливо вопит из-за руля и грозит кулаками, но опасности эти угрозы не представляли. Для атаки надо было остановить машину да вылезти из нее, к тому же рядом с водителем никого не было.

Лешка перебежал перекресток на красный свет, чем окончательно отсек от себя всякое преследование.

Через полчаса он нашел свою машину и плюхнулся к рулю. Он ничего не понимал и даже не мог себе представить сколь-нибудь разумных объяснений происходящему. Что случилось за три дня с банком, ведь дела разворачивались столь победно?!

Лешка не представлял себе, где искать концы и начала всех событий. Он нашел телефон-автомат, позвонил Феоктистову на квартиру (тот снимал ее на Масловке), потом позвонил на квартиру покойницы Антонины — в обоих случаях телефоны молчали.

Он сел в машину и долго смотрел на улицу, словно там мог прочитать ответ. Но улица, как всегда, жила сама по себе, дела решать приходилось самостоятельно. Единственно разумным было возвращаться домой и сидеть у телефона, ожидая, что кто-нибудь выйдет на связь. Конечно, это не в характере Лешки пассивно ждать развития событий, но выбора не было. Лешка завел мотор.

Когда он вкатился в свой двор, то на сердце полегчало. Напротив его крыльца стоял микроавтобус с надписью по борту «Телевидение». Водитель сидел у руля и читал газету.

— Привет! — крикнул ему Лешка. — Журавлева привез?

Тот оторвался от газеты, посмотрел на Лешку и с подчеркнутым уважением ответил.

— Александра Степановича.

Лешка влетел по лестнице, открыл дверь, вошел в коридор и увидел, что в его комнате у письменного стола стоит на коленях Феоктистов и выгребает из ящиков все бумаги. Книжная полка была уже разгромлена — все вывернуто на пол… По увлеченности своей работой Феоктистов даже не услышал, как Лешка вошел.

— Араб, — тихо позвал Лешка. — Ты что делаешь?

Феоктистов вскинул голову.

— Это ты? Черт побери, напугал! Ты разве не арестован?!

— Да с какой стати? Одурел, что ли?

— Да мне же в банк позвонили и сказали, что ты арестован!

— Кто тебе звонил?! — завопил Лешка. — В банке все телефоны отключены!

— Отключили в девять тридцать. — Феоктистов сел в кресло. — А в девять официально и доверительно сообщили о твоем аресте.

— Ну, и что? Зачем в мой стол-то при этом лезть?!

— Да как же, Алексей Дмитриевич! — обиделся Феоктистов. — А может, у тебя в столе какой опасный для тебя и нужный для следствия компромат? Может, ты латвийский или японский шпион и здесь радиостанцию держишь? Должен же я был все это изъять до прихода чекистов! Глядишь, и поменьше получишь! Среди друзей так и делается.

— А с банком что? Почему закрыт и там дебилы из «Демпинг-Экстры» отираются?

— А! — беззаботно отмахнулся Феоктистов. — Нормальная жизнь, нормальное существование! Для тебя ничего не случилось. Ты еще не снят с денежно-вещевого довольствия.

— Обанкротился?

— Слегка похуже. Нас предал Малишевский. Заразил все компьютеры какой-то дрянью, так что не разберешь, где у нас расходы, где доходы, где честные деньги, а где ворованные, но что самое скверное, всю нашу тайную коммерческую информацию передал конкурентам.

— Так что теперь?

Феоктистов пожал плечами.

— Обычная рутинная борьба с применением стандартных апробированных приемов. С утра пораньше на нас нагрянула налоговая полиция, все опечатала и ведет проверку. Конкуренты никогда не дремлют, Лешка. Есть возможность — тут же настучат. Но если соединить вкупе сообщение о твоем аресте и прочие события, то можно рассмотреть дело и под другим углом… Так тебя все-таки не арестовали?

— Видишь, перед тобой стою!

Из кухни крикнул Журавлев.

— Лешка! На тебя кофе варить?

— Да.

— Малишевского-дурака мне жаль, — задумчиво сказал Феоктистов. — Он свои действия, вернее их результаты, оценивает неправильно. Все это для него плохо кончится.

— Не думай ты об этом червяке! — раздраженно сказал Лешка. — Скажи лучше в целом — банку крышка? Ты денег мне на предвыборную кампанию не найдешь?

— Банк, Алексей Дмитриевич, через несколько дней откроем, — спокойно ответил Феоктистов. — И денег на твои листовки, плакаты, всякие агитационные шоу я тоже найду. Хуже всего, что по ряду признаков я чувствую, что на нас накатывается какая-то могучая сила… Кто-то нас прощупывает, прежде чем ударить на поражение по-настоящему. Взорвали мою машину. Непонятная смерть стервы Антонины. Шпион Бестаев тут же… Тебя якобы арестовали.

Журавлев втащил в комнату кофе и чашки, заметил рассеянно.

— Не мешало бы в кофе плеснуть чего-нибудь. Я всю ночь не спал.

— Коньяк в холодильнике, — сказал Лешка.

— Коньяк в холодильнике! Плебей! Кто коньяк охлаждает! — возмутился Феоктистов, но тут же снова заговорил, словно размышляя. — Я позавчера вечером от скуки посмотрел кассету, где наш предатель Бестаев кается в своих грехах. Этого мерзавца я хорошо знаю. Чего-то он там на этот раз не договаривает. Где-то на полуслове спотыкается. Пожалуй, придется ему вторую руку прострелить. Что-то там не так.

— М-м-м, — замычал было Журавлев и смолк.

Лешка повернулся.

— У тебя есть идеи? Говори, раз сигнал подал.

Журавлев неуверенно качнул головой, плеснул в свою чашку коньяку, отпил, почмокал и сказал в обычной ленивой манере.

— Я ваших банковских и всяких финансовых афер, простите, дел, не знаю. Понятно, что у вас идет жестокая борьба. Но мне кажется, что вы ошибаетесь, когда рассматриваете вопрос в столь узком секторе.

— В каком смысле? — быстро спросил Феоктистов.

— В том, что неделю назад Алексей начал официальную политическую жизнь. Об этом… м-м-м… не следует забывать. Ветер ваших неприятностей может дуть совсем с другой стороны. Не от этого «Демпинг»-банка. Быть может, господа, вы разворошили совсем другой муравейник. Вот в чем дело.

Феоктистов нахмурился, пытаясь поймать смысл неожиданной идеи, а Лешка спросил:

— Саня, у тебя только догадка или есть факты?

Журавлев улыбнулся безмятежно.

— Леша, ты же знаешь, что я мыслю только на основе фактов. Вчера, дабы поддержать твою борьбу за кресло в Госдуме, я делал интервью с великим артистом Рокотовым. Старик хорош, как Бог. Так вот, он сказал, что его отказ от борьбы в Каменске, вернее то, что вместо него будешь ты, местную каменскую общественность крайне всполошил. Определенные круги, конечно. Избирателям, натурально, на все плевать, снизили бы цены на водку и закуску. Он считает, что все равно ты победишь, но борьба будет сложной. Супротив его первоначальных предположений. Там, по его словам, складываются мощные группировки соперников. Все-таки место в Думе, дорогой Ковригин, — это не членство в ночном стриптиз-клубе.

Феоктистов проговорил резко, с металлическим смешком:

— Могу к этим разумным словам добавить еще одно соображение. За месяц до того, как покинуть эту землю, стерва Антонина работала в Каменске по подготовке к Празднику Девятого мая. Ну, то, что она свою грязную лапку в мою кассу запустила, это…

— Подожди, Сергей, — остановил Лешка. — Я не хотел тебе говорить, думал, ни к чему, раз она умерла. Но, понимаешь, по мнению некоего каменского бизнесмена Дадашева, твоя Антонина была миллиардершей. И, если я не запамятовал, Дадашев намекал на то, что она состояла в какой-то мощной финансовой группировке.

Феоктистов сказал тихо и укоризненно:

— Зря не сказал сразу, Леша. Среди друзей так не водится. Ты же меня с мысли сбил! Я же чуял, что машину мне подорвали, чтоб я испугался да в штаны наклал — на это «Демпинг-Экстра» способен! Но чтоб Антонину ликвидировать — у них кишка тонка! Тут что-то другое! Я все время это чуял.

— Да подожди ты! — разъярился Лешка. — У тебя семь пятниц на неделе! По последней твоей версии, Антонина пьяная сама свалилась в Яузу! Теперь опять в это не веришь?

— Я никогда в это не верил, — спокойно сказал Феоктистов. — После того, как ты мне уверенно доказал, что рядом с ней сидел каскадер. В общем, кавалеры, вся эта ситуация меня сильно настораживает. Леша, скажи как на духу, не скрывай от друзей! Почему какой-то гад сообщил, что тебя арестовали?

Лешка помолчал, потом сказал с трудом:

— Потому что сегодня утром меня должны были арестовать.

— За что?!

— За то, что я вез в автомобиле автомат Калашникова и пистолет ТТ.

— А ты вез?! — вытаращил глаза Феоктистов.

— Нет. И потому сижу здесь. Но я мог везти.

Журавлев отставил чашку.

— Подожди, Алексей… Нам нужны факты для анализа…

— Это мое личное дело, ребята! Личное! Фактов нет, есть предположение! И я не хочу уводить в сторону движение ваших рассуждений! Когда будет проверенный факт, я вам доложу!

— Может быть, окажется слишком поздно, — заметил Журавлев.

Лешка собрался было ответить, но запел свою песню телефон, и, сделав знак всем помолчать, Лешка поднял трубку.

Незнакомый, интеллигентный, хорошо отмодулированный голос неторопливо произнес:

— Я попрошу Алексея Дмитриевича Ковригина к аппарату.

— Это я.

— Прекрасно. Здравствуйте. Говорит ваш соперник по предвыборной борьбе в Каменском районе Любомудров Николай Станиславович.

— Весьма рад. — Лешка слегка напрягся.

— Я, поверьте, тоже. Видите ли, Алексей Дмитриевич, я полагаю, что мы интеллигентные люди и нам следует встретиться по-дружески, обговорить общие вопросы перед тем, как мы, уже при своих официальных правах, по-волчьи вцепимся зубами друг другу в горло. — Он негромко и вежливо посмеялся в конце своих слов.

— Согласен, — осторожно ответил Лешка. — Хотя не совсем понимаю, о чем пойдет речь?

— Вопрос предельно прост, Алексей Дмитриевич, мы можем собраться все вместе — я имею в виду основных кандидатов в депутаты от района, и спокойно, культурно выработать между собой правила этического поведения в борьбе. Скажем, договориться отказаться от традиционного стремления каждого облить соперника грязью. К примеру, не касаться темных сторон прошлого из жизни соперника…

— Вы намекаете на то, что я сидел? — язвительно спросил Лешка.

— Я не могу на это намекать потому, что впервые об этом слышу. Я вам просто предлагаю устроить общее совещание и выработать некий кодекс чести, или, назовем изысканно, предвыборный этикет, чтобы не позориться перед своими избирателями. Вы не против такой встречи?

— Нет, — без раздумий ответил Лешка. — Кто собирается?

— Основные претенденты. Ваш покорный слуга. Генерал Дмитрий Дмитриевич Топорков и, быть может, еще один скандальный человек, но с авторитетом в городе. Остальных полдюжины желающих баллотироваться мы не принимаем в расчет по причине их незначительности.

— Когда и где?

— Вы не могли бы сегодня, скажем, часам к шести приехать на мою дачу? Это рядом с Каменском, найти очень легко.

— Записываю адрес.

Любомудров с точностью опытного штурмана быстро объяснил, как найти его дачу, попросил не опаздывать, простился, и на этом разговор закончился.

— Ну, вот, — сказал Лешка. — Меня приглашают в Каменск.

— Предлагают открытый бой? — лениво спросил Журавлев, а Феоктистов захохотал.

— Вы мне нравитесь, Александр Степанович, хотя я вас вижу всего второй раз! Но прошу понять, сегодня в бизнесе и политике Отечества понятия «открытый бой» нет! Точнее будет так: схватки делятся на три этапа. Сперва вежливо знакомятся друг с другом и ведут официальные, респектабельные переговоры, даже не пиная друг друга ногами под столом. На втором этапе стараются выкопать друг другу яму.

— А третий? — поинтересовался Журавлев.

— А на третьем — заказывают киллера!

— Ну уж, ну уж! — отмахнулся Журавлев. — Картина, быть может… э-э… и имеющая право на реальное существование, но ее нельзя назвать типичной. Во всяком случае, будем надеяться на это.

Феоктистов обернулся к Лешке.

— Ты едешь?

— Или — ехать… Или плюнуть на все.

Журавлев заметил насмешливо:

— Не кокетничай. Ты поедешь, какой бы разумный совет мы тебе ни дали. Поедешь. Все, что мы можем тебе посоветовать, — будь осторожен. В каждом слове и поступке.

— Я съезжу к матери Антонины, — Феоктистов поднялся. — Не люблю эту скупердяйку и сквалыгу, но, быть может, что-то прояснится с покойницей. Перетряхну ее наследство, так сказать. В конце концов, никто не уходит с белого света, не оставив после себя каких-то следов.

— А банк, Сергей? А налоговая инспекция?!

— Я им открыл все сейфы, все документы. Пусть работают спокойно. Сейчас я дам ценные указания по тайному телефону.

Феоктистов взялся за аппарат, а Лешка принялся восстанавливать порядок на книжных полках и столе.

Журавлев сцедил себе остатки кофе и сдобрил их коньяком.

Говорил Феоктистов односложно и непонятно, но когда положил трубку — лицо у него заметно изменилось, а голос был напряженный.

— Так, господа. Еще одна новость, которая нас мало порадует… Погиб Малишевский. Обнаружен на новой квартире, пораженный электротоком… Собирал новую аппаратуру.

— Случайность? — неуверенно спросил Лешка.

— С кем?! — дернулся Феоктистов. — С Малишевским, который с пеленок возится с электроигрушками? Пусть все вокруг кричат, что это случайность, а я утверждаю, что его прихлопнули! Ах, дурачок! Ну, как же все они, предатели, не понимают, что после того, как сделают свое черное дело, становятся не нужны и даже опасны.

— Опасно это становится для нас, — равнодушно сказал Журавлев. — Если все увязать в единую систему, то мы имеем перед собой… э-э… решительного и жесткого противника.

— Если все увязать в систему, — кивнул Феоктистов. — Я поехал.

Через четверть часа уехал на телевидение и Журавлев.

Оба ушли, договорившись перезвониться вечером. Лешка остался один и времени подумать до отъезда в Каменск совсем не оставалось, а подумать, и как следует подумать, надо было бы.

По дороге в Каменск требовалось еще сделать небольшой крюк — к пикету ГАИ у городка Мытищи, а потому на размышления не оставалось ни минуты.

Он спустился во двор, сел в машину, выехал на улицу и остановился у первого же коммерческого ларька, не приглядываясь, что там продают. Любой из ларьков, на чем бы ни строил свое благополучие, алкоголем торговал всегда. Лешка прикинул, что может пить майор ГАИ? И остановился на двух бутылках дорогой водки, но на всякий случай прихватил и виски — вдруг майор уже избалован? Завернув свои подарки в красивый, пестрый пакет, он положил их на пол машины — чтоб не разбились при торможении, если свалятся с сиденья, — и помчался к Кольцевой московской дороге.

До Ярославского шоссе долетел за четверть часа, а там до Мытищ и вовсе рукой подать.

В Мытищах раза четыре постоял на красном свете, пересидел одну пробку, проехал городок насквозь и остановил машину напротив уже знакомого пикета ГАИ.

Он вылез из машины и прихватил пакет с бутылками. Нес их с таким видом, будто там колбаса и молоко детишкам на ужин.

Около стакана пикета, у края проезжей части, стоял младший лейтенант. Тот же немолодой майор, который утром останавливал Лешку, сидел внутри своего стеклянного кабинета и что-то писал, словно канцелярист-производитель, а не боец автомобильных дорог. Никакого народу в камуфляже и с автоматами вокруг не наблюдалось.

Лешка приоткрыл двери будки и сказал вежливо:

— Добрый день.

Майор оторвался от записей, покосился на Лешку и кивнул. По его глазам Лешка догадался, что майор его вспомнил и узнал. Иначе и быть не могло — у этих людей цепкая, тренированная память, она их и кормит. Но он все же спросил:

— Вы меня узнаете, товарищ майор?

— Много всяких ходют, — ответил тот со спокойной деловитостью и кивнул на стул, приглашая садиться.

На один свободный железный стул Лешка сел сам, а на спинку другого повесил свою сумку так, что бутыльцы едва слышно звякнули. Он знал, что слух у майора должен быть тонкий и опытный.

— У меня вот какое дело… Попросту хочу спросить: меня утром обыскивали по наводке? По доносу? История со сбежавшим солдатом при автомате из разряда сказок?

Майор внимательно посмотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на пестрый пакет, снял его со стула, одну за другой вынул бутылки и рассмотрел этикетки. Но молчал.

— Так как? — спросил Лешка.

— Хорошие напитки потребляешь, — одобрил майор. — Дело знаешь.

— Ага, — поддакнул Лешка. — На день рождения еду.

— Не перебирай там. Будет запах на обратной дороге, останешься без прав. Солдаты с автоматами, понятно, из частей убегают тоже. Но на этой неделе такого не было.

— Значит, сообщили номер машины? — негромко спросил Лешка.

— В столицу нельзя оружие ввозить. Автоматы, к примеру. Или пистолеты… ТТ. Мы за этим делом следим. И всякий сигнал должны проверять.

Он взял бутылку виски, пристукнул ею о стол, словно сказать хотел, что разговор окончен, а пакет с водкой повесил на место.

— Удачного дежурства, — сказал Лешка, подымаясь.

— Хорошо погулять, — майор углубился в свой журнал.

Лешка взял слегка облегченный пакет и вышел из стеклянного дворца.

Он добрел до машины и сел к рулю. Он понимал, что мчаться сейчас надо было не в Каменск, а в Болшево, мчаться до первого телефона-автомата и звонить Лане, чтобы найти ее и поставить все на место. Чтобы понять хотя бы такой пустяк: если уж она подставила его, сообщив по своим каналам, что он везет оружие, то почему не положила оружие в багажник, когда Лешка отказался его забрать? И вообще требовалась ясность во всем, начиная с августа девяносто первого, потому что все началось тогда. Он вдруг ясно понял: все, что происходило с ним сегодня, началось в те августовские дни, когда убили в видеотеке соседа-грузчика Авдюшко, продолжилось, когда Лешка защищал Белый дом, когда устремился останавливать вертолеты Топоркова, сел за решетку, вернулся, начал новую жизнь, а старая, прежняя, тянула и тянула из прошлого к нему свои цепкие руки. Или он сам, по собственной неосторожности потянулся к своему прошлому, которое следовало забыть. К прошлому, которое, быть может, — вдруг осенило Лешку, тянется не только в август 91-го года, а еще дальше, в годы его армейской службы. Иначе неясно, почему в его жизни опять всплывают Топорков, Охлопьев и все, что с ними было связано. А следовательно, сегодня, через час, по логике жизни, он наверняка встретит людей того состава — включая Алену. Нет, жизнь не делится на периоды, ничто в ней не обрубается, все тянется одной сплошной лентой — от рождения и до последнего часа.

Лешка прикинул, как ему, не возвращаясь на Кольцевую, выехать на шоссе к Каменску, быстро сообразил, как будет короче, и сорвался с места.

Через час он миновал Каменск, прокатился по мосту, свернул на грунтовую дорогу, прорезал березовую рощу и уперся в железные ворота, украшенные надписью:

«Дачный поселок „Солнечный“».

Ворота он открыл сам, сам же и закрыл их за собой, нашел пятую линию и семнадцатый участок, около калитки которого и остановился.

Он не стал сигналить, потому что сквозь калитку тотчас вышел навстречу седеющий невысокий человек в летнем элегантном костюме стиля «тропикано», и был он настолько элегантен, вежлив и предупредителен, что Лешка подумал — ему бы очень подошло пенсне. Образ старозаветного интеллигента был бы завершен.

— Любомудров — это я. Дмитрий Дмитриевич Топорков сказал, что вы знакомы. А четвертый наш неожиданный соперник, Хохряков, сейчас подъедет.

— Появился и четвертый? — подивился Лешка.

— Да… Видите ли, в связи с отказом Рокотова ситуация стала зыбкой и многообещающей для многих. Хохряков представляет патриотическое движение, как они себя называют.

— Это которые в черных гимнастерках и портупеях?

— У него хватает ума носить цивильное платье, — уклончиво пояснил Любомудров. — Я подожду остальных, а вы пройдите в беседку. Там Топорков, чай-кофе, и если хотите, то кое-что покрепче.

Лешка увидел за кустами аккуратно рассаженной малины круглую, коническую крышу беседки и по тропинке, вымощенной кирпичом, двинулся к ней.

Он снова подумал, что идет в свое прошлое. Он был уверен, что, кроме Топоркова, встретит сейчас и Охлопьева, которому следовало бы многое сказать. Кто его ждет в беседке — друзья, враги или всего лишь официальные соперники по выборам, он не мог предугадать. Вряд ли друзья, но и не кровные же враги, в конце концов.

Он поднялся по трем ступенькам беседки, отодвинул завесу прошлогоднего плюща и увидел за круглым столом Топоркова и Охлопьева. Оба встали. Около минуты все трое разглядывали друг друга, молча, подозрительно, не зная, с чего начать и как общаться. Потом словно опомнились и разом торопливо поздоровались.

— Садись, Алексей, — дружелюбно сказал Топорков и сам тяжело опустился на скамью. Он заметно погрузнел, прическа проредилась, но оставался таким же властным и тело свое в пространстве располагал уверенно.

Охлопьев восторженно улыбался Лешке, будто бы встретил наконец после долгой разлуки родного брата-однополчанина.

Топорков был при мундире. Охлопьев — в джинсовом костюмчике.

Охлопьев потянул руку к бутылке коньяка и улыбнулся:

— Опять, Лешка, столкнула нас судьба-злодейка!

— Так ведь здесь столкнула, не в Вальпараисо, — так же легко ответил Лешка. — В Москве нас всего-навсего десять миллионов.

— Выпьем за встречу?

— По чуть-чуть. Я за рулем.

— Тачку имеешь?!

— Служебная.

Лешка все время ощущал на себе тяжелый, подозрительный взгляд Топоркова — тот угрюмо молчал и не спускал с Лешки глаз, словно хотел разглядеть в нем слабое место для сокрушительного удара.

— Как это, Алеха, тебя угораздило выдвинуть свою кандидатуру? — не унимался игривый Охлопьев. — Ты ведь вроде был далек от политики?

— Наверное, так, как Дмитрий Дмитриевич. Во время нашей последней встречи мы уже, можно сказать, были политиками.

— Не помни зла, — нахмурился Топорков. — Я тогда погорячился, посадив тебя под арест. А вообще-то я тебя всегда по-хорошему вспоминаю. И как ты меня из воды вытащил, и тот день помню, когда ты трусливо с моей дачи бежал. И Алена тебя помнит. Сколько тебе сейчас лет?

— В депутатский норматив укладываюсь, — с легким вызовом ответил Лешка.

— И серьезно собрался? — в упор спросил Топорков.

— Абсолютно. Есть другие предложения?

Топорков отвернулся, а Охлопьев заговорил быстро:

— Видишь ли, Алексей, если по-честному…

— А ты-то почему толковище начал? Я беседую со своим соперником, а ты есть кто? Зять?

— Я доверенное лицо Дмитрия Дмитриевича и имею право голоса. Так вот, мы подумали, что нас, как там ни крути, вспоминай не вспоминай, но многое связывает. Мы вот что подумали. Что ты, что я — молодые еще для серьезных дел. А Дмитрий Дмитриевич — фигура серьезная, тяжеловесная. Тебе даже выгодней, чтоб он впереди тебя как тяжелый танк шел, дорогу торил. И есть такое предложение — объединиться. Сядет Дмитрий Дмитриевич в Думу, кресло тебе согреет, а потом ты его и заменишь. Что уж там говорить, Алексей, молоды мы с тобой для таких политических игрушек!

Лешка не ответил — держал паузу. Молчал, чтобы увидеть, как заелозил смущенно задом по скамейке Охлопьев, как набычился и еще больше потяжелел плечами Топорков.

— Нет, — ясным голосом сказал Лешка.

— Да не делай же ты глупостей, балда! Хоть сегодня не делай! — отчаянно застонал Охлопьев. — Ты представить не можешь, какая дорога перед тобой открывается! Потерпи, и куда как выше этой Думы поднимешься! Там ведь только свой срок штаны протер, и все! Ты выше взлететь сможешь, понял?!

— Заткнись, Виктор, — тяжело оборвал его Топорков. — Позиция у Алексея Дмитриевича ясная. Будем честно бороться. В старину, по дуэльному кодексу русских офицеров, дуэлянты, после того как посылали сопернику картель, то есть вызов, между собой общаться не имели права. Так что и нам… бывший самозваный лейтенант, говорить больше не о чем. К барьеру, юнкер! Я вас уважаю, Алексей Дмитриевич. Надеюсь, уважаете и вы меня.

Лешка помолчал, внимательно глядя в глаза Топоркова, потом медленно сказал:

— Я бы вас тоже уважал, Дмитрий Дмитриевич… Если бы был твердо и до конца уверен, что к воровству оружия, которое началось еще тогда, в Калининграде, а потом расцвело как буйный цвет в Западной группе войск и других странах бывших республик, вы лично не причастны.

Охлопьев ударил кулаком об стол и выпалил:

— Это уже слишком, Ковригин!

Но Топорков спокойно улыбнулся, остановил зятя движением руки и спросил насмешливо:

— Откуда такие сведения? Обо мне лично?

— Я знаю совершенно точно, — так же четко выговаривая слова, сказал Лешка — что одна ваша недалекая родственница, Наталья Васильевна, совместно с неким Дияновым и компанией этим воровством занимались. Это мне Витя Охлопьев в свое время подсказал ненароком. В августе девяносто первого. Из-за этого и погиб сержант Мосол. Помнишь, Виктор?

— Ни о чем таком я не говорил! — вспыхнул Охлопьев и испуганно заюлил глазами.

— Не говорил, — согласился Лешка. — Но ты изложил ряд фактов, которые вкупе с моими нарисовали достаточно полную картину. Наталья Васильевна и ее компания воровали оружие. Во всяком случае, в масштабах нашего полка. Из-за этого погиб сержант Мосол, из-за этого сел за решетку прапорщик Козлов. Потом, насколько я знаю, опять же с твоих слов, Виктор Диянов служил в бывшей ГДР. Наталья Васильевна была при нем уже в качестве жены. Сегодня все откровенно говорят, что война в Чечне обеспечена краденым оружием. И на Ближнем Востоке тоже появляется наше, невесть как туда попавшее оружие, вплоть до танков. А потому вопрос…

— Можешь остановиться, — улыбнулся Топорков. — Про Мосла вспомнил. Ну да, ошибся я насчет него, не в бабах вовсе оказалось дело. Подворовывал он оружием. Но я-то при чем? А в Западной группе войск я никогда не служил и прямого касательства к оружию не имел. Но скажу по-бытовому и просто. Я сейчас, в сравнении с прошлыми временами, нищий. И умру я тоже нищим, юнкер. Как подобает солдату. Той дачи, на которой ты гулял, у меня уже нет. Машина моя давно продана и проедена. Если хочешь, пройдем отсюда сто метров и увидишь мою избушку, увидишь мой гардероб, где висит два штатских костюма, которые я никогда не ношу, поскольку родился в кителе с погонами. Я не знаю, как выглядят доллары, потому что живу на рубли, и за границей ни разу не был, так что мне и счета там в банке не открыть. Сам соображаешь, что крупномасштабные воры так не живут. А уж если бы я воровал, то, надеюсь, соображаешь, как бы я жил. Так что, юнкер, ищи другое слабое место в моей обороне.

— Сколько угодно! — деланно рассмеялся Лешка. — В августе девяносто первого года, во время путча, вы, Дмитрий Дмитриевич, извините, собирались со своими вертолетами штурмовать Белый дом! Так?

— Так, — кивнул Топорков. — Собирался, да не собрался. И сам Президент России пожал мне за это руку. Наград я, как прочие прохиндеи, не удостоился, но рукопожатие было искренним. Бита твоя карта?

— Бита, — снова засмеялся Лешка.

— Кстати сказать, — насмешливо продолжал Топорков. — И из тебя героя тогда не получилось, хоть ты и устремился вертолеты остановить? Слышал, что ты вместо орденов в тюрьму сел!

— Отличная информация! Все один к одному! И моя карта бита! Не защитник я Белого дома, а лагерная тля!

— Молодец, юнкер, что реально смотришь на вещи. Ты мне всегда нравился. — Он положил свою тяжелую руку на плечо Лешке и сказал мягко: — И коль ты признаешь свой разгром на этом этапе сражения, то будет тебе и награда. Спустись по этой тропке к речке. Моя Алена хочет тебя видеть. Я ей обещал, что пришлю, как бы мы с тобой ни поцапались. А ты, Виктор, сиди на месте. Будь мужчиной.

— Иди, Ковригин, — пробурчал Охлопьев и отвернулся. — Иди, я тебя не боюсь и свиданки этой ненужной тоже.

— Спасибо тебе, Витенька, — Лешка встал и изобразил поклон. — Пойду поговорю с твоей женой. Не обессудь, если уведу ее у тебя по случаю, уж такие у нас с тобой всегда были братские отношения.

Он выскочил из беседки и, чувствуя в душе сладкую радость победителя, пошел по тропинке к речке.

Сообразил по дороге, что никого и ни в чем он не победил, а скорее даже проиграл все, что мог проиграть.

Он спустился к причалу, возле которого на земле лежали вверх дном три лодки, а одна болталась на воде, привязанная веревкой к перилам. На скамейке у перил сидела Алена и издали внимательно смотрела на Лешку. Она не скрывала, что терпеливо ждала его здесь, у реки, ждала, пока его пришлют, и во всей ее напряженной позе светилось это звенящее ожидание.

— Здравствуй, Алена, — сказал он, пытаясь быть легким и свободным.

— Вот наконец и ты, — она поднялась со скамьи, шагнула к нему, обняла и прижалась, застыла.

Они стояли неподвижно посреди причала, и на миг Лешке показалось, что к этому моменту он и шагал так долго, что этой встречи ждал, что так и было начертано в неведомой книге судеб.

Она медленно отстранилась от него, но все так же не сводила с его лица глаз.

— Ты все такой же. Даже не поседел с тех пор. Но уже мужчина.

— А ты окончательно стала похожа на мадонну. Их ведь итальянцы рисовали совсем девчонками.

— Мадонна с младенцем, — кивнула она. — Младенец остался дома. Сознайся честно, из-за чего ты убежал тогда поутру? Ты был прав. Молодой, интересный парень, зачем связываться с хромоногой.

— Это чепуха, — сдавленно сказал Лешка. — Я даже не вспоминал тебя никогда хромоногой. И я не убежал. За мной шла охота, смертельная охота. Моя жизнь и жизнь моего друга висели на волоске. И нас убили бы, но пришли к выводу, что проще и лучше это сделать в Афганистане. Но там что-то не сработало, и мы по случайности остались живы.

— Ты мог бы написать! — нервно сказала она.

— Не мог! От этого тоже зависели наши жизни.

— А я ждала. Долго ждала. И жду до сих пор.

— Чего ты ждешь? — пролепетал Лешка. — Сумасшедшая.

— Тебя жду, — просто сказала она. — Хотела тебе сегодня гадостей наговорить, а увидела, ноги не держат и язык заплетается. Вот так. — С неожиданной силой она схватила его за руки и, пылая всем своим тонким лицом, яростно зашептала: — Не было ни часа, ни минуты в моей жизни, чтобы я не помнила, не жила тобой! Я знаю, что тебя посадили в тюрьму, я знаю каждый день твоей жизни! Я видела тебя здесь, в День Победы, на митинге, и с того мгновения вообще сошла с ума. Если ты скажешь одно слово, я убегу за тобой куда хочешь. Возьму дочь и убегу, хоть сейчас, прямо с этих мостков. Ты мой первый и единственный, а все остальное я прожила как во сне.

— Подожди, Алена, — остановил ее Лешка. — Ты же меня придумала. Я тебя забыл. Я не могу врать, что помнил тебя всегда.

— Ты меня вспомнишь! Ты же любил меня в тот день и любил бы всю жизнь, если б все так по-глупому не оборвалось! Ведь в ту ночь я так ждала тебя в своей спальне!

— Да, но ты не знаешь…

— Знаю или не знаю, какое это имеет значение?! Ты свободен сегодня.

— Опомнись, Алена! — с трудом сказал он. — Мы чужие друг другу. Мы совсем не знаем друг друга! Что бы я ни чувствовал к тебе тогда, что бы я ни чувствовал сейчас, но наш поезд уже ушел. Поздно начинать все сначала.

— Мы еще молоды! И ничего не надо начинать! Ничто не кончалось, а только приостанавливалось на мгновение! Мы еще только начинаем жить. Тебя моя дочь смущает? Она полюбит тебя! И ты тоже полюбишь нас обеих, иначе просто не может быть! Одно твое слово, и решится все.

Лешка отступил назад, освобождаясь из ее рук.

— Алена… Ты обрушилась на меня, как землетрясение! Я приехал сюда…

— Наплевать, зачем ты сюда приехал! Ты приехал потому, что я этого захотела!

С берега послышался громкий, хотя и очень вежливый зов Любомудрова.

— Алексей Дмитриевич! Я сожалею, но должен сообщить вам, что все заинтересованные лица собрались.

— Меня зовут, — сказал Лешка, хватаясь за крик Любомудрова, как за спасательный круг.

— Подождут! Нет, я не права… Тебе сейчас надо идти. Я тебе позвоню, я знаю твой телефон. Но сейчас от тебя нужно только одно слово, одно слово!

— Да, да, да! — крикнул Лешка, теряя рассудок. — Но только дай по-мужски разобраться с твоим мужем, с твоим отцом, со всем этим бардаком, в который я влип!

— Хорошо, — спокойно и твердо сказала она. — Это я уже пережду. Иди.

Чувствуя полное смятение в душе, плохо соображая, Лешка пошагал к калитке на участок. Он понимал, что сейчас надо разом и резко переключиться на разговор со своими соперниками, потому что они, конечно же, постараются обойти его, а он — растерян, беспомощен и полностью небоеспособен.

Он спрыгнул с мостков, подошел к воде, наклонился и ополоснул лицо.

Алена все так же стояла на мостках спиной к нему и смотрела куда-то вдаль.

Лешка почувствовал на себе липкий неотвязный взгляд и обернулся.

Невдалеке от него по колено в воде, с удочкой в руках стоял косматый старик и колюче пялился на Лешку из-под кустистых бровей. Был он худ, согбен и неприятен своим неряшливым видом, самодельной удочкой из длинного орехового прута и ведерком, подвешенным на поясе. Он смотрел так неотрывно, что Лешка скорчил ему рожу, отвернулся и пошел к калитке.

Теперь в беседке, кроме Любомудрова и Топоркова, едва умещался за столом бочкообразный мужчина с непомерно короткими ручками и обвислым, дряблым лицом. Обычно считают, что толстяки добродушны, но у этого были злые, как у змеи, хотя и прозрачные, пронзительно-голубые глаза навыкате. Всем своим видом он показывал, что обижен, а потому постоянно находился в обороне. Защищался, нападая.

— Ага! Это и есть Ковригин? На русского парня вроде похож, — хорошо поставленным голосом сказал он. — И язык у него хорошо подвешен, помню по Дню Победы, помню. Тяжко нам будет с ним бороться, Дмитрий Дмитриевич. Одна надежда, что молод и дурак. Иначе нам кранты.

— Хорошо, друзья мои, — прервал издевательские излияния Хохрякова Любомудров. — Оценки друг другу будем давать после завершения нашего матча. Но в любом случае я хочу, чтобы мы остались при дружеских, человеческих отношениях, что и есть основа демократического общения и борьбы кандидатов.

Проговорив эту ахинею, Любомудров вполне толково принялся излагать принципы их отношений на период предвыборных выступлений, проще сказать — пытался выработать какие-то интеллигентные правила игры, но по брюзгливому и презрительному лицу Хохрякова видно было сразу, что он никаких правил придерживаться не собирается и действовать намерен нахрапом, не останавливаясь ни перед чем.

Охлопьева в беседке не было, он появился минут через сорок с громадным баташевским самоваром. Самовар булькал, из его горловины шел пар. Хохряков разом определил, что самовар именно русский, а не зарубежная фальшивка-подделка, что выпить чаю для православного человека всегда полезно, так же, как и доброй водки, что разговоры пора заканчивать, потому что и так все ясно.

Для Лешки тоже было уже вполне очевидным, что тонкий доморощенный дипломат Любомудров собрал компанию совсем не для того, чтобы пришли к консенсусу, не для общего соглашения по этике дискуссий, а лишь затем, чтобы уговорить Лешку отказаться от борьбы или, того лучше, встать под знамена Топоркова. По тому, как скис Любомудров и угрюмо примолк Топорков, стало ясно, что переговоры потеряли смысл и пора расходиться по домам. Хохряков здесь оказался не то чтобы случайно, а был приглашен вместо ширмы — чтоб эта тайная вечеря не смахивала на заговор.

Быть может, все это так бы и закончилось впустую и, по схеме С. П. Феоктистова, прошло по программе первого этапа: партнеры вежливо беседуют о будущем и даже не дерутся под столом ногами. Быть может. Если б Хохряков не ахнул граненый стакан водки, запив его полулитровым глотком крепкого чая из самовара.

— А сказал бы ты, парнишка, что это у тебя за программа такая, «Земля и семья»? — жарко дыхнул он в лицо Лешке.

— На митинге расшифрую, — уклончиво ответил Лешка.

— Тогда, парнишка, может, будет и поздно! А скажи мне, как ты на всяких воров, бандитов, рэкетиров этих вонючих смотришь, а?

— Косо смотрю, — улыбнулся Лешка.

— А что же ты с ними за одним столом сидишь и из одного стакана водку пьешь, а? Это тебе сердца не свербит?

— Иван! — попытался остановить его Любомудров.

— Ладно, холуй! — небрежным толчком руки едва не сбросил его со стула Хохряков. — Чего там! Все свои! Покамест свои! Но ежели я в Государственной Думе в силу войду, то всем жуликам и ворам передайте — я ваше гнездо в Каменске разворошу! Я на вас народ с топорами подыму! Не позволю Расею грабить всяким прихватизаторам!

— Ну, что ты такое говоришь? — поморщился Любомудров, а Охлопьев предложил с улыбкой:

— Иван Тимофеевич, может, вас домой сопроводить?

— Самого ноги носят! И провожатые у меня есть! — обрубил Хохряков. — Вы меня за горлохвата держите, а понапрасну! Я все ваше нутро знаю, и знаю, какие денежки у вас за дрожжи были, на которых вы, как квашня, из горшка вздыбились! Знаю я ваши черные планы!

— Какие еще планы? — недобрыми глазами глянул Топорков на разопревшего и разомлевшего Хохрякова.

— Лихие планы! Вы вот, двое, тайно в одной упряжке идете, одвуконь! Если до второго тура голосования дойдет, то один из вас отвалит, голоса другому передаст и тот — победитель будет!

— Что еще за чепуха?! — оскорбленным и тонким голоском выкрикнул Любомудров. — У меня с Дмитрием Дмитриевичем совершенно различные программы и платформы!

— Программа у вас единая — Расею грабить! — Он вдруг сильно обхватил Лешку за плечи, стукнул его своим лбом в скулу и прокричал: — Давай, друган, и мы с тобой объединимся! Я тебе свои голоса отдам, ежели до последней дележки дойдет! Сам своих парней одной ратью поведу за тебя голосовать! Семья и земля — это хорошо, это по-нашему! Говори мне как на духу — будешь воров, бандитов, грабителей земли русской давить до последнего издыхания?

Лешка неожиданно увидел, что глаза этою человека, явно лишь игравшего под пьяного, — умные и холодные.

— Буду, — серьезно и твердо ответил Лешка.

— На иконе поклянешься?

— На чем угодно.

— Тогда вот тебе моя рука! — Он протянул свою ладонь-лопату. — Поедем и мы с тобой одвуконь! Я Рокотову Михайлу Михайловичу верю и тебе верю! Кто из нас хоть на один голос больше наберет, второй — под него ляжет! Играем?

— Играем! — Лешка пожал потную ладонь Хохрякова.

— Да вы что?! — закричал Любомудров. — Это противозаконное блокирование во время предвыборной кампании!

Хохряков гулко расхохотался.

— Ты закон под себя не подминай! Ишь затрясся от страха! Понял сразу, что все ваше осиное гнездо я раскаленной кочергой разворошу! За тухлую рыбу место в Госдуме не купишь!

— Чепуху несешь, Иван, — раздраженно сказал Топорков. Встал из-за стола и, ни на кого не глядя, шагнул к выходу из беседки. — Пьяную чепуху. Корячишься под русака, а сам и пить не умеешь.

— Посмотрим на эту чепуху, когда я на стол доказательства выложу! Что? Затряслись поджилки?! Мы с тобой, Лешка, так сделаем: ты в Думе будешь, а я из-под твоего крыла здесь этих татей сокрушать стану! Всех, кто в Каменске окопался! Что, братва шальная, не удалось вам парня в свою гоп-компанию увязать? То-то! Понял, брат Ковригин, почто тебя сюда позвали? Вот и выпьем за сокрушение нехристей!

Нет, решил Лешка, он все-таки изрядно набрался и плохо соображает. Цирковой кураж в национальном духе.

Любомудров встал и сказал капризно:

— Иван Тимофеевич, мне неприятно, что вы устраиваете под крышей моего дома дебош в своем стиле. Извините, но я вынужден вас попросить…

— Ишь, барышня кисейная! — загромыхал Хохряков. — А я и сам более у тебя не останусь! Пойдем, Лешка! Отвалим до хаты! Я тебе много интересного расскажу.

— Мне тоже пора, — Лешка поднялся.

Любомудров метнулся к нему, сказал виновато:

— Извините, что так вышло…

— Ничего не вышло, — не понял его Лешка, а Хохряков кричал в спины уходивших Топоркова и Охлопьева:

— Думали меня сюда к себе зазвать вместо телевизора?! Будто я не пойму, что купить меня хотели! Ха-ха! Не таков Ванька Хохряков! — Он вскочил из-за стола, опрокинув наземь самовар. — Идем из этого осиного гнезда, друг Ковригин! Идем, пока не ужалили! До ворот довези, а там меня добрые молодцы ждут, они не дадут в обиду! У-у, змеи подколодные!

Хохряков метал угрозы на головы врагов, словно бог Зевс свои молнии. Пятнадцать метров до калитки шагал минут десять и рухнул в машину так, что автомобиль жалобно заскрипел и закачался.

— До ворот, парень! Сейчас мы до моей бабы поедем! Чай пить будем с пирогами, погуляем и разговоры поразговариваем.

— Нет, — суховато сказал Лешка. — У меня дела намечены.

Он уже устал от этого раздольного человека и переносить его был более не в состоянии, хотя нельзя сказать, что Хохряков по-своему ему не понравился. Просто к таким людям нужна привычка.

— Тогда, витязь, завтра найди меня! Поговорим! Мы их одолеем! За ними деньги, которые тухлой рыбой воняют, а за нами Вера и Отечество!

Машина сразу наполнилась запахом перегара, Лешка быстро запустил мотор, и, пока ехали до ворот, Хохряков затянул «Вдоль по матушке по Волге», но перед самым выездом с территории дачи осекся.

— Вот, Алешка, как видишь, депутат Думы из меня навряд ли получится. Но пользы от меня — мно-ого будет. Много! Завтра приезжай ко мне на обед, у меня дом в деревне с другой стороны города. Любого спросишь — скажут. Приедешь?

— Приеду, — пообещал Лешка расстроенно, поскольку ясно было, что с этим клоуном серьезной каши не сваришь. Таких в Думу все-таки не пускали.

В довершение всего за воротами участка Хохрякова ждала… телега! Не успел Лешка приостановиться, как пара коней вылетела из рощи, двое молодцов подхватили своего вождя из машины и осторожненько усадили на солому, застилавшую дно телеги. Ямщики свистнули, и кони рванули с места.

Союзник ни к черту, подвел итог Лешка, посмотрел вслед умчавшейся телеге и открыл дверцы машины, чтобы выдуть из салона тяжелый дух, оставшийся после патриота.

Он закурил и попытался прикинуть, какие из всех его запутанных дел надо поставить на исполнение в первую очередь, а что можно отложить.

— Отдай мой партбилет, гад! — прозвучал за его спиной свистящий шепот.

Лешка резко обернулся, инстинктивно толкнул человека рукой в грудь, тот отшатнулся, и Лешка узнал косматого рыбака, который час назад удил рыбу. Теперь на нем был пиджачок, а глаза — все те же липкие — горели из-под кустистых бровей. Старик был сутул до горбатости.

— Какой партбилет? — крикнул Лешка.

— Мой партийный билет, члена КПСС с 1944 года!

— Садись в машину, отъедем, — быстро сказал Лешка.

— Вспомнил меня, да? — Он сел в машину, не сводя с Лешки пристального взгляда. — Кологривов я, стрелял в тебя, гада, а ты меня без штанов погнал и мой партийный билет отнял. На поругание предателей дела коммунизма сдал!

— Вспомнил, Кологривов, — ответил Лешка, въезжая в рощу. — У меня тоже отметина твоя на боку осталась.

— Отдай партбилет, — в голосе Кологривова послышалась животная тоска. — Я же в рабство к изменникам коммунизма попал! Я же настоящий большевик, а всем надо доказывать, что билет свой не уничтожил, как те сволочи, а потерял в борьбе с врагом.

— Подожди, с билетом разберемся! Как ты здесь оказался?

— А так! С того самого дня! Побежал прямо без штанов к Охлопьеву и Топоркову, чтоб узнать, кто ты такой и где тебя искать. Я б тебя тогда все одно застрелил! Но ты в тюрьму упрятался! А я к Топоркову и Охлопьеву, этим ренегатам коммунизма, прилепился по вынужденности! Скрепил свое сердце, в рабстве у них состою, и все тебя искал и ждал этого часа. Нет у меня с той поры жизни, Ковригин! Сказали, что ты всего как пару месяцев из лагерей вышел и сам сюда прибудешь. Никто не знает, что мой партийный билет у тебя, и ты про то не говори. Но отдай, жизнью своей заклинаю. Или уж убей, ведь гибну я!

Лешка остановил машину в роще. Вокруг никого не было.

— Кологривов… Что уж у тебя, жизни без этой карточки нет?

— Тебе не понять. Коммунистическая партия преодолевает трудности и возрождается. Мы снова будем ведущей силой. И я бы сейчас не здесь, на подхвате, был, а настоящим человеком! Лидером! Я же верный коммунист, а как докажу, если партбилет утерян! Искалечил ты мою жизнь!

Лешка уже вспомнил, где можно поискать партбилет этого полусвихнувшегося человека, и сказал уверенно:

— Хорошо, Кологривов. Я обещаю почти наверняка, что на днях тебе твой пропуск в бессмертие привезу… Но уж, извини, задаром тебе его не отдам.

— Сколько хочешь?! Любые деньги! Любые!

— Не знаю еще, что я хочу, — сознался Лешка. — Не знаю, но не деньги. Что-то ты мне расскажешь, Кологривов, за свои партийные корочки, но пока не знаю, что. Так ты у Топоркова числишься?

— Нет. У Витьки Охлопьева. За порученца у него или адъютанта на фирме.

— На какой фирме? А разве он не в армии? — удивился Лешка.

— Давно не в армии. Мы фирму с ним имеем! — гордо сказал Кологривов.

— Какую?

— Разную. Сейчас рыбу возим. Из Прибалтики.

— Рыбу? Натуральную? — подивился Лешка.

— Мороженую. Крупное дело. Что Латвия, что Эстония теперь не русские, а рыбку кушать все хотят. Вот и наладили дело. Вагонами доставляем. В рефрижераторах. — Он вдруг до того заволновался, что вспотел. — А ты часом мой билет не выбросил, не потерял?

— Нет. Найду твой билет. На днях привезу.

— Вези, вези! Что нам теперь с тобой зло помнить? Я же снова человеком стану с билетом, понимаешь? И ты на этих выборах победишь, ведь за тобой сам Михаил Михайлович Рокотов! Гордость наша! И я тоже за тебя проголосую, понимаешь?

— Не понимаю, но пусть так.

— Спасай человека, брат, — сказал Кологривов и полез из машины.

Вся эта чертовщина плохо умещалась в голове у Лешки, и он постарался сосредоточиться на главном деле сегодняшнего дня.

Он глянул на часы. Десять с четвертью. Как он уже прикинул по схеме, до Болшева можно было добраться минут за сорок пять.

Он въехал в Болшево через час и остановился в центре, у первого телефона-автомата. Жетонов у него хватало. Телефон Ланы был записан и продублирован в телефонной книжке и в блокноте.

Трубку сняли сразу, и юный голос прокричал…

— Ветеринарная больница! Дежурная!

— Доманову, Светлану, — произнес Лешка, обмирая.

— Таких у нас нет! — захихикала девчонка.

— Простите, может, нас соединили неправильно, — сказал он и внятно назвал номер.

— Правильно, но у нас тут таких нет. Я работаю уже целый год.

— Но я звонил по этому телефону на прошлой неделе! Дней семь назад!

— А! Ну, а в это время у нас вообще связи не было! Чего-то тут ремонтировали телефонщики, мы целую неделю сидели без телефона.

Он повесил трубку, понимая, что Ланы ему не найти. И в истории с обыском машины, с поисками автомата не разобраться. Опять, как несколько лет назад, Лана блеснула в его жизни — непонятно и странно — и исчезла, не оставив после себя никаких следов. Тогда эта встреча кончилась тюрьмой… Чем кончится сейчас? Он вдруг вспомнил, что оставался еще дом на Волге. Не ледяная избушка, на солнце не растает. И там, в деревне, кто-то должен знать, уж если не Лану, то обитателей дома, что-то там можно было прояснить.

Он уже въехал в Москву, когда понял, что если будет пытаться разобраться во всем, если начнет делать все разом, то не получится вообще ничего. От чего-то следовало отмахнуться, чтобы выделить главное, и двигаться к четко поставленной цели. Нельзя валить в одну кучу задачу оказаться в парламенте, разобраться, кем и чем была сама по себе и в его жизни Лана, понять, — что же делать с Аленой, как вести себя с буйным Хохряковым, а тут еще зыбкое положение питающего его банка ЛФД, Араб, мутная фигура Кологривова, скользкий Любомудров, угрюмый, не договаривающий Топорков, его прислужник, бывший офицер Охлопьев, ныне рыботорговец! Надо отделить зерна от плевел. Главное — борьба за место в Госдуме. В остальном — пусть даже будут потери. На чужую жену зариться вообще грех, хотя едва Лешка вспоминал разговор на мостках, как ему уже и не хотелось ни о чем больше думать. Силы небесные! Многим ли мужчинам так выпадало в жизни, чтоб его любили сквозь годы, любили после единственной встречи, любили и ждали, несмотря ни на что.

Итак — все к черту! Перво-наперво завтра встреча с Рокотовым, подготовка к публичной дискуссии в Каменске с оппонентами — все остальное можно отодвинуть.

Он въехал в свой двор и не успел поставить машину на охранную сигнализацию, как услышал коротенькие гудки из темного угла двора.

За рулем темных «жигулей» сидел Феоктистов и подсигналивал тихо и осторожно.

Лешка подошел и сказал устало:

— Что ты тут торчишь? Пойдем ко мне. Заночевать сможешь, раскладушка у меня есть.

— У меня сегодня еще дела. Сядь и послушай меня внимательно.

Лешка залез в его машину, густо прокуренную трубочным табаком.

— Дело со смертью моей стервы Антонины, Алексей, стало не столько ясней, сколько страшней. Гадина бьет меня из могилы.

— Что опять? — эмоционально Лешка на эти слова даже не среагировал.

— Антонина оставила по завещанию страшную сумму своей дочери. В заграничном банке, на ее совершеннолетие, в валюте, естественно.

— Ну и что? — тупо спросил Лешка.

— А то, что такой суммы в моем банке наворовать она не могла! Не могли ей столько платить за шпионаж и в «Демпинг-Экстре». Она достала деньги в Каменске, больше негде.

— Как достала?

— Вот это уже туманная история. Подскажу способ, но не советую использовать. Берутся большие деньги в долг под проценты. Вкладываются в дело, которое должно за неделю, скажем, удвоить деньги. Дело прогорает. Кредитору ты вернуть деньги не можешь, и если тебе сбежать на Антарктиду не удалось, то убивают либо твоих близких, либо тебя.

— Не понял, — вздохнул Лешка. — Какая выгода в такой операции?

— В этой операции масса нюансов. Долг можно отработать, скажем, подставив под удар своего босса, владельца банка. Или выполнив заказ на убийство. Можно отдать в качестве залога — жену, дочь, сестру с полным их использованием год-другой. Можно покончить жизнь самоубийством, тогда денег стребовать уже не с кого. Ни с матери-пенсионерки, ни с малолетней дочери.

— Насколько я помню, у Антонины мать-пенсионерка и дочь.

— Правильно. Какой-то из перечисленных вариантов у Антонины сорвался. Деньги она все же прижала, положила на имя дочери, но сама не убереглась. Думаю, что не сумела справиться со мной, чтоб долг отработать, за это ее и убили.

— И кто же?

— На меня наезжала зимой одна фирма из Каменска, — невесело сказал Феоктистов. — Я их послал подальше. Они вышли на Антонину. Дочь достигнет совершеннолетия и станет богатой невестой. Все при своих.

— Доказательства, Араб? Это одни домыслы.

— Нет. Это результат собранных фактов и тщательного анализа. На меня пыталась наехать одна каменская фирма по торговле рыбой.

— Рыбой?! Ох, ты черт, я об этой рыбе слышу сегодня уже второй раз. Мой бывший командир, лейтенант Охлопьев торгует в Каменске рыбой.

— Не то, — качнул головой Феоктистов. — Эти только числятся в Каменске, а магазинов не имеют. Те крупнооптовые покупатели, а не ларечники.

— Да подожди ты! Я же не знаю, как там Охлопьев рыбой торгует! Один старик, свихнувшийся на идеологии, заверял, что крупно торгуют, эшелонами. А мой конкурент или уже союзник Хохряков сказал, что за тухлую рыбу в Госдуме место не купишь! Как я понял, имел в виду Охлопьева и Топоркова.

Феоктистов помолчал.

— На рыбе можно много заработать. Придется разбираться. Надо искать эту рыбную фирму.

— Сергей, — подавленно сказал Лешка. — Возьми это на себя. Я…

— Да. Конечно. Тебе нельзя распыляться. Твоя цель — Дума. Иди, отсыпайся, не забивай себе голову мелочами.

Они простились, и Лешка поднялся к себе в квартиру. Смертельно хотелось спать, но мозг все время свербила мысль, что надо еще что-то сделать, однако память не срабатывала, и только когда он накрылся одеялом, то вспомнил, что надо позвонить в город Орел.

Телефонная связь по ночам работает исправно. С третьего набора кода города и номера на другом конце линии подняли трубку, и спокойный голос произнес:

— Квартира Кукуевых.

— Здравствуй, Олег. Это Леха Ковригин.

— О, черт! Ты в Москве или опять простреленный у нас в Орле?

— В Москве, у меня все в порядке, погода хорошая, к тебе только один вопрос.

— Какой?

— Когда в последний раз, несколько лет назад уехал от тебя, помнишь? Я…

— Помню. В августе девяносто первого. Давно не виделись, а?

— Давно. Я никаких документов у тебя не оставил тогда?

— Своих не оставил. Но партийный билет Кологривова Петра Леонидовича оставил.

— Сохранился?

— А как же иначе? Был бы мой, порвал бы. Но он же твой, вернее, чужой.

— Олег, он мне срочно нужен.

— Так. Секунда. Будет у тебя утром, скажем, без четверти семь. Устроит?

— Ты что смеешься?

— Ничуть. Мой тесть сейчас попьет чай. Через полчаса сядет за руль и повезет в Москву на рынок кролей.

— Кого?

— Кролей. Кроликов живых на продажу. Надо кормить любимую столицу. В шесть ноль-ноль он подъедет к Москве, оставит трейлер на нашей базе, возьмет машину и еще приблизительно через сорок пять минут будет у тебя. Я к тебе сам в гости скоро хочу нагрянуть.

— Я приму, Олег, по-царски. Но через месяц, договорились?

— Хорошо. Устраивает. У меня все живы-здоровы, я при работе, погода так себе, не тратим деньги на разговоры, коль скоро увидимся. Отбой связи?

— Отбой.

Звонок в двери посланца Олега Кукуева и разбудил Лешку под утро. Посланец был немногословен — переступил через порог, подал документ, упакованный в пластиковый пакетик, от завтрака отказался, сослался, что много торговых дел, а машина внизу ждет, пожал Лешке руку и исчез еще до того, как Лешка успел проснуться.

Он прикинул, что дела должен начать со встречи с Рокотовым, но актеру (это Лешка уже усвоил) раньше десяти утра звонить было просто опасно, и Лешка решил, что следует экономно расходовать силы, а потому поспать и самому до десяти.

До десяти не получилось. Без четверти позвонили в двери, и пришлось кричать, чтоб подождали, дали портки надеть, а потом пошел открывать.

На лестничной площадке стояли двое. Один при погонах старшего лейтенанта милиции, другой — в штатском, лет сорока, седеющий, худой до того, что и телом, и удлиненным лицом напоминал русскую борзую.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич. Я начальник уголовного розыска Каменска. Святогоров Гордей Акимович. Разрешите войти?

Вот теперь Лешка проснулся. И попытался изобразить независимую улыбку.

— Арест? Обыск?

— Ну что вы, Алексей Дмитриевич! Просто расследование по горячим следам.

— Мне звать своего адвоката? — Лешка все еще хорохорился.

— Ни в косм случае. Во-первых, вы наш кандидат в Думу, и лично я буду голосовать за вас. Во-вторых, у меня всего лишь несколько вопросов в связи с некоторыми событиями.

— Прошу.

Гости усаживались к столу, пока Лешка поспешно заталкивал в тумбу белье с дивана.

— Мы не будем ходить вокруг и около, Алексей Дмитриевич. Мужчина вы молодой и сильный, долго стонать и переживать не будете, скажу сразу. Сегодня ночью трагически погиб Иван Тимофеевич Хохряков… Получается, что вы последний, кто видел его в живых?

— Хохряков?! — Лешка сел на диван. — Да он же вечером был жив-здоров, весел и… Ну, немного пьян.

— Правильно. Он уехал на вашей машине. С вами.

— Да до ворот поселка. А там сел на телегу — его встретили два парня, по-моему, его охрана. Так что я никак не последний, кто видел его живым.

— И все-таки вы последний, — настойчиво улыбнулся Святогоров. — Оба его охранника сгорели вместе с Хохряковым в бане.

— В бане? Но как я его понял, он поехал гулять к какой-то женщине.

— Возможно. Вот об этом и расскажите.

— Да мне нечего рассказывать! — взмолился Лешка. Я его впервые увидел вчера! На даче Любомудрова. Собрались кандидаты и пытались согласовать предвыборную кампанию. Я довез Хохрякова до ворот, он пересел в телегу…

— И больше в живых его никто не видел.

— Так, — тяжело выдохнул Лешка. — С чего начинать?

— Сначала, — улыбнулся Святогоров. — Разрешите, лейтенант включит магнитофон?

— Сколько угодно. Я не знаю сути дела, но, по-моему, он просто напился с друзьями в этой бане и сгорел! Стандартная русская ситуация.

— Логично. Но у одного охранника проломлена голова, — с мягкой улыбкой сказал Святогоров. — Мы допускаем, что между ними могла возникнуть драка. Но проверить обязаны все.

— Конечно, — ответил Лешка, посмотрел на портативный магнитофон и четко за полчаса изложил, почему и как встретился вчера с Хохряковым. Свою беседу с Аленой он опустил, так же, как и встречу с Кологривовым.

— Все ясно, — сказал Святогоров и подал лейтенанту знак отключить аппарат. — Вы разошлись с Хохряковым без скандала?

— С точки зрения Хохрякова, мы разошлись очень мирно, закадычными друганами.

Святогоров засмеялся.

— Иван Тимофеевич был человек своеобразный. Мир его праху, но у вас, во всяком случае, одним конкурентом меньше.

— Ах, вот в чем дело! — наконец понял Лешка. — Работаете, как всегда, по принципу: «Кому это может быть выгодно?»

— И по этому тоже. А к тому же господин Любомудров хоть и сложно это сформулировал, но дал понять, что вы ушли с его дачи вместе с Хохряковым при весьма натянутых политических отношениях.

— Врет он, сволочь! — выпалил Лешка. — Уж если Хохряков убит или сожжен, то в стороне Любомудрова и следует искать этих злодеев!

— Как вас понять? — с легким интересом спросил Святогоров.

— Да никак, — опомнился Лешка. — Это я от неожиданности и злости ляпнул. Где такой сопле в сахаре, как Любомудров, убить Хохрякова. Чушь я спорол.

— Я придерживаюсь того же мнения.

Они ушли так же вежливо, как и появились, и только через полчаса до Лешки дошло, что прими он вчера шумное приглашение Хохрякова продолжить веселье — лежать бы и ему сейчас обугленным трупом в какой-то бане на берегу речки Каменки. А быть может, и наоборот — все остались бы живы.

Лешка решил, что он правильно сделал, когда в своих показаниях не упирал на то, что Хохряков обещал сокрушить всех воров и бандитов в Каменском районе. Сообщил об этом лишь мельком, выдав слова Хохрякова за пьяный кураж и не концентрируя на этом внимания. Впрочем, об этой пылкой гражданской позиции погибшего Святогоров и без Лешки наверняка знал. Редкий кандидат-1995 в Госдуму не обещает жестоко и решительно расправиться как с уличной, так и с коррумпированной и прочей преступностью на всех уровнях, вплоть до ООН.

Двенадцатый час. Рокотов уже проснулся, и было самое время ему звонить.

Но едва Лешка протянул руку, как аппарат заработал сам, подав звонок. Лешка снял трубку.

— Ковригин.

— Ты меня искал? — жестко ударил в мозг и сердце голос Ланы.

— Да…

— Так я пришла.

— Где ты?

— Я стою в трех шагах от того подвала, где была когда-то твоя видеотека. Теперь здесь витражная мастерская. Так?

— Так, — ответил Лешка. — Я буду через минуту.

Он положил трубку. Бессмысленно было раздумывать над тем, что она никогда не знала, где была видеотека «Веселый экран», пустое занятие было и удивляться, откуда она узнала, что он ее вчера искал. Все и так потихоньку становится на свои места, а через короткое время прояснится окончательно.

Он оделся без особой спешки. Прикинул, что после встречи с Ланой заедет к Рокотову, а потом опять полетит в Каменск отдать партийную ксиву Кологривову, чтобы безумный старик дожил свой век спокойно в железных рядах своей родной партии. Билет положил в бумажник.

Он спустился во двор, завел машину, с минуту подумал, пока грелся мотор, а потом медленно поехал к своему подвалу, где когда-то была видеотека «Веселый экран». Он понимал, что возвращается не только к тем беззаботным годам, а вновь въезжает в свое прошлое, которое опять тянуло к нему свои руки.

Он остановился возле входа в подвал, над которым теперь висела яркая вывеска «Витражи». Теперь здесь такие же молодые ухари, как когда-то он сам, делали разноцветные витринные стекла и, если верить дворовым слухам, зашибали приличные деньги.

Он не сразу увидел Лану, она вдруг появилась из-за корпуса светло-бежевого УАЗа с брезентовым верхом и ровным уверенным шагом двинулась к машине Лешки. В строгом летнем костюме, в туфлях на невысоком каблуке, чуть покачивала бедрами, и весь ее облик был ему совершенно незнаком и не вызывал в Лешкиной душе ничего, кроме настороженности.

Она открыла дверцу, села рядом и сказала, не глядя ему в лицо:

— Поезжай прямо.

— Это приказ? — поразмышляв, улыбнулся Лешка.

— У тебя нет выбора.

Поначалу Лешка не понял, в чем дело, а присмотревшись, обнаружил, что бежевый «УАЗ» потихоньку подает задом и почти уперся в его, Лешкин, радиатор, брезентовый полог с кормы вездехода слегка приоткрылся, и оттуда в лицо Лешке глянуло дуло ротного пулемета. Над пулеметом чернело лицо стрелка в шерстяной маске с прорезанными глазами.

Одновременно сзади коротко подсигналили, и, взглянув в зеркало заднего обзора, он увидел, что и с этой стороны зажат синей «тойотой», в которой сидело двое парней в широкополых шляпах. Лешка понял, что попал в «коробочку» и вырываться из нее не то чтоб не было возможностей, но не было никакого смысла. Намерены они всерьез открыть стрельбу или нет — об этом размышлять не приходилось. Собирались бы прикончить его на месте, так и Лана бы рядом уже не сидела.

Он включил сигнал поворота и неторопливо тронулся с места.

Водитель «УАЗа» также тронулся и повел Лешку вперед, как он понял через минуту, — к Кольцевой дороге.

— Теперь это уже наша последняя встреча наверняка? — спросил Лешка.

— Да, — ответила она, глядя перед собой. — Ты снял меня вчера из аэропорта. Я уже улетала в теплые и сытые страны.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — насмешливо спросила она.

— Да так. Улетала в другие страны. Чтобы пасти там такого же теленка, как я. Следить за ним, подводить под топор. Ведь это, как я понимаю, твоя работа.

— Что ты еще понимаешь? — Голос у нее был все такой же насмешливый, с легким оттенком презрения.

— Немного понимаю, если честно сознаться. Скажи, если не секрет, чье ты задание выполняешь?

— Сейчас, — она сделала ударение на слово, — я работаю в приватной, частной организации. Можешь даже считать — политической партии.

— А тогда, в августе девяносто первого?

— Тогда организация была государственной.

— Не говори ерунды, — Лешка засмеялся. — Не верю, что серьезная организация направила тебя соблазнять меня тогда. Кто я был и зачем? Мелкий бизнесмен, промышлял порнушкой. Ну, ехал защищать Белый дом, как дурак, так ведь туда много народу ехало. Почему тебя нацелили именно на меня?

— Ты себя низко ценишь, — сухо ответила она.

— Быть может, — согласился Лешка. — Вернее, я чего-то не знаю.

— Ты все знаешь, — сказала она. — Но не видишь общей картины. А разрываешь ее на куски. Но можешь не нервничать, тебе все объяснят.

— Кто?

— Это выходит за пределы моей компетенции — ответы на такие вопросы.

— А за свою сферу подлости ты отвечать можешь?

— Могу, если ты выберешь приличную, без оскорблений форму вопросов.

Лешка помолчал. Рядом с ним сидел другой человек, совершенно незнакомый. Профессиональный, жесткий, подготовленный к своей работе, какой бы дикой она ни казалась человеку из нормальной обычной жизни.

— Ты знала, что я сел в лагеря?

— Слышала случайно. Но ты меня в тот период не интересовал.

— Было другое задание?

Она улыбнулась едва приметно.

— Временно я была безработной.

— Ага! Когда вашу контору, то есть КГБ и все подобные шайки разогнали? Тогда?

— На дурацкие вопросы я отвечать не намерена.

— А на какие намерена?

— На любые, которые сократят дорогу. И отвлекут тебя от глупых решений. Держись за «УАЗом» и не дергайся.

— Понял. Твои командиры хорошо все рассчитали.

«УАЗ» вывернул на Щелковское шоссе и помчался на выход из города. «Тойота», словно прилипшая, держалась сзади.

— Подожди, Лана… Попробую догадаться… Тебя переключили на меня совсем недавно?

— Неужели ты думаешь, что я нашла тебя, увидев по телевизору?! — Она засмеялась. — Или через этого твоего дурачка агента Скорпиона? Конечно, меня снова вывели на тебя. Как видишь, весьма красиво вывели.

— Так… Значит, меня вернули в твое лоно в момент, когда мне предложили участвовать в выборах?

— Наверное, так. По времени — совпадает. Хотя это не моя сфера.

— И задание было простое, да? Отвезти меня на Волгу, где ты прятала мое оружие, потом подложить его в машину, стукнуть куда надо и посадить меня опять за решетку?

— Почти правильно.

— Почему же не получилось?

— Сорвалось. Ты сам забрать оружие, как помнишь, не захотел. А я не имела права тебе его подсовывать. Иначе ты обо всем догадался бы раньше времени. Да и я могла засветиться.

— Ага! А ты очень ценный агент и тобой дорожат! — язвительно засмеялся Лешка.

— Да, — строго и ясно сказала она. — Я ценный работник и мной дорожат. Но я слегка размякла в том домишке на Волге. Пожалела тебя, что ли? Мне не хотелось давить на тебя, чтоб ты забрал с собой автомат с пистолетом. Небольшой прокол в работе. Второй. Ты для меня невезучий объект.

— Второй прокол? А когда первый?

— Первый — из-за дурацких действий твоего компаньона Вово Раздорского.

— А этот сундук тут при чем? — искренне поразился Лешка.

Она наконец повернулась к нему, посмотрела внимательно и сказала, будто старшая сестра неразумному братцу:

— А ведь ты так еще ничего и не понял! Вово Раздорский должен был подставить тебя. По-настоящему. Чтобы ты не мог отвертеться от трупа этого, как там…

— Авдюшко?

— Ну, да. Ты должен был сесть в тюрьму плотно. За убийство. Но Раздорского плохо проинструктировали. К тому же оказался бездарным. Он работал только за деньги и за возможность вырваться за границу. И то, и другое он получил. Хотя дело мы с ним тогда провалили.

— Значит… Во время защиты Белого дома…

— Так и значит, — самодовольно сказала она. — Раздорский и я работали в связке. Он же метался за тобой от видеотеки к Белому дому, и мне надо было прикрывать его, чтоб ты не догадался, в чем дело. А параллельно я работала с рацией, и тут ты меня по-глупому засек. Неудачный ты для меня объект.

— А ты врешь! — решительно сказал Лешка. — Авдюшко был пропойца, забулдыга. Но он не полез бы воровать! Он полез громить мою видеотеку со злобы и… Я что-то запутался.

— Вот именно. Вово Раздорский заманил в подвал Авдюшко и там его убил. Но потом не успел построить ситуацию так, чтоб тебя застали у теплого трупа. Мы пытались это исправить, но тебе повезло… В тот раз.

— А в какой не повезло?

— Деталей твоего дальнейшего существования я не знаю.

— Я все-таки одного не понимаю, — задумчиво сказал Лешка. — Ведь я тогда был ничтожеством. Ну, просто тараканом! Не хочу сказать, что я сейчас гигант, но зачем столько усилий, чтобы посадить меня в тюрьму, подставить под статью, отрывать специалиста высокого сексуально-постельного класса от важных дел, чтобы заниматься Ковригиным?

— Тебе это объяснят.

Лешка присмотрелся к дороге и, помолчав, спросил:

— В Каменск, как я понимаю?

— Ты правильно понимаешь.

«А ведь мне эти объяснения не нужны, — подумал Лешка. — Ни в Каменске, ни в невидимом граде Китеже». Ведь достаточно ясно, что его, Лешку, везут на казнь, или, проще сказать, на ликвидацию. За что, про что — можно только догадываться. И никто из друзей не знает про этот его отъезд, и даже понятия не будут иметь, в каком направлении и на каких помойках или в каком омуте искать его хладный труп. Хотя не совсем так. Феоктистов и Рокотов могут предположить, что он поехал в Каменск. Черт побери, надо оставить хоть какой-то след, если к вечеру этого солнечного дня он закончит свою жизнь на земле.

Он попытался изобразить веселую улыбку.

— Ладно, Лана. Хотя бы во имя коротких мгновений, когда нам было хорошо… без фальши хорошо, мне во всяком случае, так вот, ответь честно, если ты еще умеешь это делать: ты везешь меня убивать? Сразу?

Она помолчала, отвернулась и спокойно ответила:

— Не знаю. Не уверена. Такой вариант не исключен… Могу посоветовать тебе быть сговорчивым и покладистым. И, насколько я понимаю, твоя жизнь, как ни странно, может даже стать лучше, много лучше, чем сейчас. И в ближайших перспективах.

Лешка кинул взгляд на километровый столб и заметил:

— До Каменска двенадцать километров. Мы едем туда?

— Наверное. За дорогу отвечает водитель первой машины. У каждого свои обязанности.

— Ты меня выманила из дому. А еще в чем твои обязанности?

— Следить, чтобы ты не выпрыгнул из машины.

— Надо понимать, у тебя оружие?

— Газовый баллончик. С боевым отравляющим газом. Но не надо до этого доводить. Хоть ты и везучий человек, но у каждого своя мера везения. Свою ты, пожалуй, уже исчерпал. — И неожиданно закончила с горечью: — На кой черт тебя еще дернуло лезть в эту Госдуму?! Жил бы себе, да жил!

Он подумал с минуту, насмешливо отметил, что ответ прозвучит высокопарно, но удержаться не смог:

— Генетически и исторической волей судьбы я от рождения приговорен к борьбе за власть! Это мой рок. И ничего тут не поделаешь. И ты, наверное, тоже приговорена быть профессиональной, специализированной шлюхой. Ты что-нибудь еще умеешь делать? Шить, скажем, вязать, нянчить детей? Ведь медсестра, переводы с финского — это вранье.

— Я умею делать свое дело. И делаю его, как ты убедился, неплохо.

Хватит разговоров, подумал Лешка, разговоры уже ничего не прояснят. Что она могла сказать и что знала, то сказала. Вот уже и мост через Каменку. И «УАЗ» поворачивает вправо, к поселку «Солнечный»! Это означало, что пора было подумать о безопасности своей шкуры. Через два-три километра они должны войти в рощу, и это единственное место, где был хоть какой-то шанс вырваться из схемы, созданной другими. Вырваться надо. Даже корова мычит и упирается, когда ее волокут на бойню.

— Подъезжаем? — нервно спросил Лешка.

— Насколько я знаю, да.

— У нас с тобой будет минута прощания?

— Простимся здесь.

— Хорошо. Прощай, без поцелуев.

— Как хочешь, прощай.

«УАЗ» не сбавлял скорость, хотя дорога сквозь рощу была неровной, местами ее корежили толстые корни деревьев. «Тойота» слегка приотстала — водитель жалел амортизаторы своей иностранной игрушки, а родной «УАЗ» пер, словно трактор. Лешка принялся медленно отставать от «УАЗа». Он лихорадочно вспоминал, на каком участке пути был достаточно крутой поворот. Поворот должен быть на самом выезде из рощи, не настолько крутой, чтобы называться «слепым», но все же давал какой-то шанс на отрыв. От предельного напряжения он даже забыл про сидевшую рядом Лану, она словно умерла для него.

Вся дорога через рощу вдруг вспыхнула и проявилась перед внутренним зрением Лешки с ослепительной точностью фотографии. Сейчас будет дуб, потом справа кусты, за ними просветится пойма реки и — поворот. Он сбросил газ еще немножко, и теперь до «УАЗа» было метров тридцать, но подсигналила сзади «тойота». Лешка прикинул, что «японка» менее опасна — там сидел народ при пистолетах, ну, быть может, у кого-то есть автомат. Но это все же лучше, чем крупнокалиберный и скорострельны пулемет в «УАЗе», под огонь которого попадать уж никак никому не рекомендовалось.

Приготовься, Леха! Вот он — дуб, вот кусты, а вот и «УАЗ» начинает забирать в поворот.

Он резко нажал на тормоз и тут же врубил заднюю скорость. Его «волга» рванулась с места, помчалась задом и врезалась багажником в радиатор «тойоты». Удар получился не столько сильный, сколько громкий. Еще до удара Лешка распахнул дверцу и вывалился на землю.

Кусты и недалекая река были справа по ходу движения, и Лешке пришлось обегать свою машину, чтобы сразу нырнуть в спасительную чащобу кустов. Но за три шага до них краем глаза он увидел, что Лана тоже успела выскочить из машины и метнулась за ним.

Из «тойоты» выбрались оба парня, и кто-то крикнул истерично, как перепуганный часовой у полкового знамени.

— Стой! Стрелять буду!

И тут же хлопнул выстрел — будто ребенок в ладоши ударил: на оружии был глушитель.

Еще шаг до кустов — но Лешка почувствовал, как руки Ланы обхватили его за плечи, как она рванула его назад — сильно, уверенно, тренированным движением.

— По ногам стреляйте, идиоты! — раздался чей-то крик, голос был знаком, да не было времени вспоминать его владельца.

Лешка упал на землю, увлекая за собой повисшую на спине Лану, перевернулся и с трудом поднялся. Она тоже, вцепившись в него и загребая ногами, начала вставать с колен, и совершенно непроизвольно Лешка принялся помогать ей.

Он увидел перед собой ее широко раскрытые серо-зеленые глаза, и внезапно левый глаз словно выплеснулся фонтанчиком крови в лицо Лешки.

Руки ее тут же ослабли, и она упала навзничь — уже близ лица, потому что пуля вошла ей в затылок и вылетела через глаз, не задев Лешку.

Его оцепенение продолжалось не более полусекунды, потому что он тут же почувствовал коротенькую, словно обжигающий укол иглы, боль под правым коленом, понял, что ему стреляют по ногам и пуля скользнула по коже, осознал, что приказ отдал голос Охлопьева, развернулся и прыжком нырнул в кусты.

Он полз в кустах, извиваясь змеей, слышал позади себя голоса и понимал, что ему не уйти, хотя бы потому, что местности он совершенно не знает, и потому, что невооружен, едва встанет на ноги, как ему их прострелят. Ох, недаром гоняли командиры лейтенанта Охлопьева вместе с рядовыми, приучая его преследовать роту егерей западногерманского бундесвера! Теперь он организует облаву профессионально, точно и быстро, используя наработанный опыт.

Лешка продолжал ползти, думая лишь об одном — надо оставить след, какой-то след, чтоб друзья имели хоть какую-то зацепку при его поисках. Они будут его искать — через день, через неделю, через год. Будет искать Журавлев, Алька, быть может — Араб.

Он сорвал с шеи галстук и сунул его в мох. Потом выбросил из кармана авторучку. Встал на нош, пригнувшись, сделал пробежку, приметил корявую березу, оглянулся, снова упал, сунув в корни березы бумажник.

Затем вскочил, пробежал в полный рост метров пятнадцать, успев сбросить с ног туфли и откинуть их в разные стороны.

И вдруг роща оборвалась — он очутился на опушке, а перед ним был раздольный луг, пересеченный рекой. Бежать было некуда.

Лешка сделал несколько шагов и повернулся.

— Подыми вверх руки, — сказал Охлопьев, появляясь между деревьями. В его руках не было оружия, зато парень в спортивном костюме удерживал в руках короткий автомат.

Охлопьев не смотрел в лицо Лешки. Оглянулся на своих подчиненных, бросил коротко:

— Найдите его туфли и галстук. Автомобиль отгоните срочно в ангар. Уберите труп.

— Куда? — туповато спросил парень с автоматом.

Охлопьев сорвался.

— Куда, куда, осел! Туда, где не видно! Ликвидируем, когда поумнеем! Элементарного захвата без трупа провести не смогли, свою угробили, а еще в спецчастях служили!.. И посмотрите, нет ли у него оружия.

Лешку обхлопали по карманам и убедились, что оружия нет.

— В мою машину, — приказал Охлопьев. — И чтоб через минуту здесь не было никаких следов и все было тихо.

Лешку подвели к «УАЗу» и затолкали под брезентовый полог.

Водитель и двое сопровождающих не проявляли к Лешке ни враждебности, ни, понятно, дружелюбия — были профессионально спокойны и безразличны, делали порученное дело и закончили его вполне успешно, мелкие огрехи в таких случаях в расчет не принимаются. Главное — основной объект жив и сигнала о случившемся с ним никому подать не успел.

Но все равно надо было что-то предпринимать — пусть даже в пассивном варианте. Борьба, понял Лешка, только начиналась, и требовалось собрать воедино все — что могло помочь. Он покосился на часы. Сначала хотя бы зафиксировать, сколько времени его будут везти.

Ехали шесть минут. Потом остановились, и Лешку подтолкнули к дверям.

Он выпрыгнул из машины и не стал оглядываться по сторонам, а только зыркнул, не поворачивая головы, из стороны в сторону и определил, что они — с краю поселка «Солнечный», скорее всего — за его забором, а приехали к странному дому, сразу и не поймешь, что это за дикая такая архитектура.

И только когда сквозь арочные двери вышли в мощенный булыжником коридор, Лешка понял, что это — давным-давно перестроенная церковь. Видно, когда-то предприимчивый хозяин вместо того, чтоб устраивать из капища охмурения народа овощной склад или бензохранилище, разумно решил построить для себя дом. Снес купола, провел отопление, и усадьба получилась на славу. Теплый дом с толстыми стенами и глубоким подвалом, в котором Лешка оказался через минуту.

Но в кладовой без окон, где он сел на табуретку, было освещение, вдоль стен стояли бочонки, приятно пахло консервированными овощами и фруктами, а стол из хорошо оструганных досок был чисто выскоблен.

Двери за Лешкой не запирали, потому что при нем остался охранник — все тот же парень в спортивном костюме с автоматом. Глянув на его звероватое лицо с отвислой губой, Лешка не стал спрашивать, где они. Этот неандерталец вряд ли знал даже собственное имя.

К Лешкиному удивлению, сидел он под этим надзором настолько недолго, что даже и заскучать не успел.

В кладовке появился Охлопьев, выпроводил поначалу охранника, постоял, словно подумал, а потом сказал:

— Пойдем, Леха. С тобой поговорить хотят.

— Кто? — Лешка поднялся с табуретки.

— Да все твои знакомые. Старые знакомые. Все, Лешка, возвращается на круги своя.

— Ишь ты? — изобразил изумление Лешка. — Неужто тебя заставили Библию прочитать? Ах да! Алена поработала над твоим образованием, чтобы ты хоть чуть-чуть на человека походил.

— Оставь, Леха, — поморщился Охлопьев. — Подумай лучше о себе сейчас. Дело серьезное, сам понимаешь. Раз уж мы его кровью оросили. Конец твоей шлюхе, умерла на месте.

— Да что уж ты скромничаешь-то, Витя? — поразился Лешка. — Ты на свой боевой счет и Ивана Хохрякова запиши! Он ведь вашу шайку-лейку вчера напугал, насколько я понимаю?

— Лешка, — Охлопьев приостановился в дверях. — И у тебя на совести трупы, и у меня. Не о том сейчас речь. Я тебе наш союз, помнишь, еще когда предложил?

— Помню. Дважды. В армии, когда я Топоркова спас, и в девяносто первом, когда ты меня арестовал. А насчет трупов — я убивал в Афганистане по приказу и…

— Потом разберемся, — оборвал его Охлопьев. — Учти, что лично я в третий раз тебе предлагаю то же, что и раньше. И уже в последний.

Под этот разговор в спокойном тоне они прошли темным и сводчатым коридором подвала, поднялись по лестнице, сразу оказались в небольшой прихожей, залитой разноцветным веселеньким светом — солнце пробивалось через радужные стекла в окне — не витраж, но какое-то подобие оного.

Потом снова поднялись по лестнице наверх, уже на второй этаж. Охлопьев постучал в высокие дубовые двери, кажется, ему ответили, он приоткрыл эти двери и кивнул.

— Иди.

Лешка ступил в комнату, и оказалось, что это не комната, а настоящий зал для шикарных приемов — с камином, роялем, широченными окнами, сквозь которые были видны луга и река. Посреди зала стоял круглый большой стол (в пинг-понг на нем можно было играть при желании), а в дальнем уютном углу, под острыми листьями двух декоративных пальм стоял маленький столик. С дивана из-под пальмы навстречу Лешке поднялась женщина.

По мгновенной Лешкиной прикидке, ей должно было на сегодняшний день перевалить за сорок. Но она стала еще интересней. Все ее спортивное тело, изгибающееся под тугим белым платьем, было налито жесткой тренированной силой. Холеное лицо поблескивало от косметики. Несколько шагов навстречу Лешке она сделала легко, словно гимнастка.

— Узнал меня, Алексей?

— А как же! — улыбнулся Лешка. — Вы мне как начали еще в Афганистане в страшных снах сниться, так и потом раз в год появлялись в кошмарах, Наталья Васильевна… Диянова теперь, кажется?

— Нет, мой друг. Теперь уже Топоркова.

— А где же мой бывший замполит Диянов, наш футбольный тренер?

— У нас с ним остались деловые отношения. Он представляет нашу фирму за рубежом. Садись. Что тебе Диянов? Про него говорить не будем. Так я тебе снилась?

В ее глазах неожиданно мелькнул чисто женский интерес.

— Снились. И без снов вспоминались. Особенно когда в Афгане в нас с Журавлевым пару раз стреляли. Не выполнили вы нашей договоренности, Наталья Васильевна. Мы с Журавлевым молчали, а вы нас все-таки пристрелить хотели.

— Нет. Это не моя работа. Выпить хочешь?

— Подожду.

Лешка сел в мягкое кресло, но она, несмотря на его отказ, поставила на столик два бокала и бутылку вина.

— Ты повзрослел и, если мужчине можно говорить комплименты, похорошел. К сорока годам такие люди, твоего типа, становятся просто красавцами.

— Ага, — согласился Лешка. — Закончите свою мысль — если доживают до сорока. Кстати, а куда делась жена Топоркова? Мария, по-моему… Федоровна?

— Правильно. Память у тебя хорошая, хотя и давала за эти годы сбои. Мария попросту не перенесла характера мужа и после замужества дочери развелась с ним. Не знаю, где она, не интересовалась. Оставим это. Разлей, пожалуйста.

Лешка не стал ломаться, налил по две трети в оба бокала.

— Вот и хорошо, — холодно улыбнулась она. — Мы возвращаемся с тобой точно в ту же ситуацию, на которой прервались. Сколько лет назад это было?

— В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Лето. Калининград.

— Правильно. Прошло ровно семь лет. И вопрос перед тобой стоит точно такой же! Будто и семи лет не прошло, и мы сидим с тобой в машине на улице Артиллерийской! — Она легко засмеялась. — Все то же! И тот же выбор перед тобой. Будь здоров.

Лешка попробовал вино, вкуса не ощутил, сказал спокойно:

— Тогда у меня было три выхода. Быть в компании с вами вместо Мосла, подохнуть или замолчать. Сегодня?..

— Сегодня только два. С нами или в могилу.

— Пусть так. Но, чтобы решить, нужно бы прояснить дело, Наталья Васильевна, — слишком много неясного для меня. А потом, мы уже на других позициях. И за вами стоят, как я понимаю, могучие структуры, да и я…

— Почти член Госдумы! Правильно. Годы для нас с тобой прошли не зря, отдадим этому должное. Но неужели ты не можешь понять, что произошло? Это же так просто! Ты меня разочаровываешь.

— Извините…

— А ты попытайся-ка воссоздать, как в кино, движение этих семи лет. Я тебя, где надо, поправлю.

За ее плечом вдруг зазвонил телефон, она перегнулась и сняла трубку. Лешка заметил, что аппарата два — один, следовательно, был внутренний, домашней связи.

— Да? — спросила она спокойно. — Все в порядке. Нет, мы разберемся. Поезжай на работу, дорогой мой. Целую.

Она положила трубку и взглянула на Лешку.

— Кстати, Алексей, не ломай голову над тем, как выпрыгнуть в окно. Стекла бронированные. По голове лупить меня тоже не рекомендую — у каждой двери охрана.

— Хорошо, что предупредили, — косо усмехнулся Лешка. — Я над этим как раз и размышлял.

— Направь свою мысль в другую сторону. Итак, как же ты, по-твоему, жил эти годы?

— У вас под колпаком. Мог бы давно догадаться, — ответил Лешка. — Вы и ваша фирма, назовем ее так, отпустили нас с Журавлевым в Афганистан. Надеялись, что нас там убьют. Но каждый день боялись, что мы что-то еще узнаем о ваших делах, о том, как и за что убили сержанта Мосла. Вы боялись и не спускали с нас глаз.

— Пока все правильно.

— Организация, как я понимаю, у вас солидная. Сегодня вы подобрали в нее разные ошметки из остатков КГБ, МВД и тому подобного. Средства у вас были, и кто-то на вашей фирме нас с Журавлевым опекал персонально.

— Опять правильно. Этим занималась я.

— Так. Начали вы в Калининграде по мелочам. Воровали и продавали оружие со склада полка. Ну, за это ответил прапорщик Козлов. Пошел под суд, но вас не выдал. Где он сейчас, кстати? Благодарность за молчание получил?

— Конечно. Он и сейчас при деле!

— Разумеется. Потом вы стали работать масштабней. Вы с Дияновым оказались в Западной группе войск и там уже, при уходе нашей армии — воровство развернули на широкую ногу. Я думаю, и танки, и бронемашины гнали куда-нибудь в восточные страны, и самолеты на корню продавали. И все время следили за нами, потому что не знали, что мы делаем и не копаем ли все ту историю с Мослом. Не понимаю только одного — зачем такие усилия, когда при ваших возможностях нас запросто можно было убить без всяких следов.

— Это я тебе объясню. Толкуй дальше.

— Дальше, при путче девяносто первого года вы почуяли, что обстановка может измениться, и решили зажать нас покрепче. Меня как убийцу запрятать в тюрьму надолго, если не пожизненно, а Журавлева… Не знаю ситуации с Журавлевым. Тут для меня полный мрак!

— Объясняю: он был для нас совершенно безопасен.

— Из-за своей лени? Нежелания ни во что лезть?

— Нет. Дело в другом. Он не лентяй. Отнюдь. Он оказался дьявольски активен, когда пытался вырвать тебя из-под суда. Он точно вычислил этого дурачка Раздорского, но не додумал до конца. Потому мы тебя с трудом упекли только за порнографические фильмы.

— Спасибо… Так, едем дальше… Я отсидел, и это был период затишья. Вышел, и поначалу тоже вроде все мирно…

Лешка замер, оглушенный неожиданной жуткой мыслью, спросил тихо.

— Араб — ваш человек?

Наталья Васильевна долго смотрела на него и не отвечала. Потом причмокнула губами, не скрывая сожаления.

— Мы пытались на него наехать. Случай даже подвернулся. Была такая Антонина. Но — сорвалось. Мы с ней… Не поняли друг друга. За что она и поплатилась. Впрочем, ты это знаешь.

— Да. Фрагментарно, — согласился Лешка. — Так. Как же дальше пошло дело? Ага! Как раз война в Чечне разгорелась, вам снова ручонки нагреть появилась возможность на торговле оружием, да и в Таджикистане боевики, и опять вы испугались нас с Журавлевым!

— Повторяю, только тебя. Но уже и тебя не боялись. Твоя старая информация обветшала и не представляла большой опасности.

— Правильно! — догадался Лешка. — Я вам стал мешать, когда решил пройти в Думу. Ну, конечно же! Ведь теперь я конкурент и соперник Топоркову, вашему мужу! А вдруг вытащу старые козыри для игры?! Потому и всплыло все старое! До чего же все просто!

— Просто? — Она укоризненно вскинула подбритые брови.

— Да не очень, конечно! Вот я, столько лет жил под слежкой, а толком ничего и не примечал! Араб, тот сразу смекнул, что что-то у него не в порядке! Наталья Васильевна! С Топорковым, положим, вы давно в связке. Но когда к вам примкнул Охлопьев?

— Две ошибки в двух фразах. Топорков к делам нашей фирмы имеет весьма относительное касательство…

— Правильно! — облегченно сказал Лешка. — Топоркову плевать на ваш грязный бизнес. На деньги, на автомобили и дачи ему плевать! Он рвется к власти. Любыми путями! И вы его поддерживаете, подталкиваете и обеспечиваете материальную базу.

— Первая ошибка исправлена, — улыбнулась Наталья Васильевна. — Одно дополнение: Дмитрий Дмитриевич мечтает о неограниченной тоталитарной власти, а до этого еще далековато даже с нашими возможностями. Но у каждого мужчины своя игрушка. А Охлопьев был обозлен, когда в девяносто первом его выперли из армии, занялся бизнесом и органично влился в наши ряды. Дельный организатор, человек нужный и с перспективой. К тому же зять Топоркова.

— Все повязаны! — засмеялся Лешка. — Значит, Светлану Доманову мне подсунули вы?

— Ох, ну и выражения! Подсунули! Перестраховка никогда не вредит. Кстати, мы подозревали, что тебя пошлют к Дмитрию Дмитриевичу как его старого знакомого. Так и получилось. К счастью, все происходило под нашим контролем.

— У вас солидная фирма.

— А ты не понял этого еще в восемьдесят восьмом году?

— Нет. Тогда я считал вас просто шайкой мелких, относительно, конечно, воров.

— А сейчас?

— Вы — крупные воры! Международного класса!

— Спасибо. Просим в нашу компанию, дорогой мой. Ты нам надоел, стал слишком суетлив и уже по-настоящему опасен. Угрожающе опасен. Ты можешь оказаться в Думе и попортить нам жизнь уже по большому счету. При наличии старой и новой твоей информации.

— А все-таки почему вы не боитесь Саньки Журавлева?

Она допила вино, поставила бокал на стол и посмотрела Лешке в глаза.

— Журавлев давным-давно… Сам нам докладывает о каждом своем и твоем шаге. Сам!

Лешка размахнулся бокалом и швырнул его в холеное, подкрашенное лицо. Бокал, по счастью, пролетел мимо и разбился со звоном где-то у окна.

— Брось врать, сука! Ври, но знай меру!

Она стряхнула с платья капли вина и сказала:

— Извини. Я действительно частично ввела тебя в заблуждение. Извини. Но ты все же плохо знаешь своего друга. Он мечтает стать писателем. И уже многие годы, каждый день по ночам пишет дневник. Что происходит и вокруг и в нем самом, и какова его оценка событий. Этот дневник, тетрадочка за тетрадочкой, оказывается в наших руках, для проверки. За очень недорогую плату.

— Зинаида? Ее купили? — прорычал Лешка, чувствуя, что звереет.

— Если жену Журавлева зовут Зинаидой, то так оно и есть.

— Понятно! — прохрипел Лешка. — Наконец-то я понял, за что она меня так ненавидит. Значит, крадет дневники мужа и передает вам! Ах, черт, ну и жизнь! Вы хотя бы ей прилично платите?

— Столько, чтобы муж не замечал ее «ценных» приобретений.

— Да Санька не заметит, если она в золотой короне придет! Он живет в своем мире!

— Ты сам ответил на этот вопрос. Что еще неясно?

— Ивана-то Хохрякова зачем сожгли? У него, кроме криков и подозрений, ничего не было.

— Это не по моему ведомству. Видать, что-то у него было.

— Наталья Васильевна, если так, то я вам скажу откровенно… За бокал — извините. Но ведь не вы крутите всеми этими делами, не вы у руля фирмы?

— Разумеется. Я и раньше тебе говорила, что являюсь только влиятельным представителем.

— Топорков у вас на крючке, и вы проталкиваете его к власти. Охлопьев торгует рыбой, а точнее, как это ясно, возит в рефрижераторах оружие из Прибалтики.

— Ого! Вот это уже опасная догадка! — сказала она резко и громко. — Этого я не ожидала! Это делает беседу еще более для тебя безнадежной, Алексей.

— Да что тут догадываться, ребенку ясно! Будет кадровый офицер Охлопьев возиться с «тухлой рыбой», — Лешка вспомнил намек Хохрякова. — Он закупает оружие как эксперт, а потом продает. Но он в большие руководители тоже не подходит. А я вам сейчас скажу так. Если вы хотите меня купить, и если я, положим, не против, если мы сговоримся — кому из нас в Думе быть, кому в рыбных рядах торговать, — то обсуждать этот вопрос я буду только с вашим фюрером. Или боссом, как там вы его именуете. Посредники мне не нужны.

— А ты не мелок для такой беседы? — иронично спросила она.

— Нет. Сегодня не мелок. Я без пяти минут депутат Думы. Любомудров мне не конкурент. Хохрякова нет. Топоркова я одолею, даже не прибегая к компромату, как говорят теперь. Рокотов даст в Каменском районе пару-тройку концертов, программа моя, как я понял, всем нравится, и кто бы ни был ваш лидер, я стою с ним на одной ступени. Или почти.

Она помолчала, потом неторопливо сняла трубку внутреннего телефона и спросила весело:

— Ты слышал нас, фюрер? Хорошо тебя обозвали?!.

Вот так, без особой радости подумал Лешка, значит, здесь присутствует третий персонаж. За стенкой, около усилителя звука. Хорошая компания, а главное — все искренни и честны.

— Да что уж теперь прятаться! — засмеялась Наталья Васильевна в трубку. — Не сегодня-завтра он тебя вычислит. Все равно ты с ним рано или поздно столкнешься, а память у него, сам слышал, сильная, и он тебя узнает… Хорошо…

Она положила трубку на аппарат.

— Что тебе еще неясно? Наша беседа завершается.

— Вы так и не сказали главного. Почему меня и Журавлева не убили сразу?

Женщина насмешливо улыбнулась.

— В первый день тебя спасла отличная игра в футбол. Помнишь?

— Еще бы. После того матча Диянов за меня заступился. Это я понял еще тогда.

— Правильно. А потом у тебя проявился другой ангел-хранитель.

— Вы? — с сомнением глянул Лешка.

— Что ты! Я предлагала тебя ликвидировать в первую же твою ночь на даче Топоркова! Но дело сложилось так… Романтическая история, выпей, чтобы поверить. Давай, мой дорогой, за любовь!

Она дотянулась до чистого бокала на отдельном столике, Лешка налил вина из новой бутылки и они чокнулись.

— Ну за любовь, — Лешка допил свой бокал.

— Так вот, Алексей Дмитриевич. Через пару дней после того, как ты был отправлен в Афганистан, Алена — случайно или, я думаю, прилагая к тому усилия, прознала про наши… м-м… неофициальные дела, наш подпольный бизнес. Девочка она умненькая, где-то подслушала, в какие-то бумаги залезла и очень скоро узнала так много, что смогла поймать нас на крючок! Понял? И она заявила, что если с тобой что случится — мы все сгорим! Все! Включая папашу! И тогда папочка из горячей родительской любви встал на ее сторону. А Топорков нам нужен! Топорков идет к власти, и не сегодня, так завтра будет президентом! Его любят в армии, полюбят и везде. И потому, потакая капризам любимой дочери, он взял тебя под охрану, одновременно возненавидев. А мы возились с тобой, черт побери, все эти годы! Как последняя прислуга, отчитывались перед Аленой, как ты живешь, с кем, здоров ли, не чихаешь ли и какой у тебя стул! Ее замужество с Охлопьевым ни черта не решило! Потому что эта сука при постоянной течке продолжала охранять каждый твой шаг. Передышка была только тогда, когда ты сидел в лагерях! Ты давно бы гнил в земле вместе со своим Журавлевым, но в руках этой маленькой стервозы оказалась такая информация, которая могла размолоть нас всех в порошок! Дюжина сильнейших мужиков не могла справиться с одной девчонкой. Папа Топорков безумно любит доченьку, доченька грезит о тебе. Из-за этого ты до сих пор жив! Понял?

— Да, — с трудом ответил Лешка. — Понял.

— У тебя будет все, Алексей, — твердо и серьезно сказала она. — Охлопьев отлетит в сторону и не пикнет, как только ты этого захочешь. О деньгах, сам понимаешь, думать тебе не придется. О наших возможностях ты представление имеешь. Ну, а напоследок, повернись, — Наталья Васильевна сделала жест рукой назад, — напряги память и сделай выводы.

Лешка послушался и повернулся.

Из глубины зала неторопливо шел невысокий, кряжистый мужчина в черных брюках и белой сорочке, в легкой белой каскетке с длинными козырьком на голове. Козырек шапчонки прикрывал его лицо, и когда он приблизился к Лешке шагов на десять, то скинул каскетку, и над могучим лбом блеснула отполированная лысина.

— Большой майор?! — подскочил в кресле Лешка. — Да я же столько вас искал! Вы так были мне нужны, чтоб вытащить из лагерей! Отец мой вас искал, Санька Журавлев, вы словно сквозь землю провалились!

— Вот и нашел. Пусть я для тебя так и останусь Большим майором.

— Подождите… Но вы же тогда, в те дни, защищали Белый дом! Вы отправили нас остановить вертолеты Топоркова!

— Да. Мы сражались за нашу победу. Вышло не совсем так, как хотелось. Но все еще впереди. Позиции в борьбе могут меняться. Ведь меняется время, не так ли?

— Да… Конечно, — ошеломленно сказал Лешка. — Многих из людей августа девяносто первого жизнь развела по разные стороны баррикады… Многих.

— Конечно, — сказал Большой майор. — Достаточно взглянуть на тех, кто у власти, на обе палаты парламента, на тех, кто борется сейчас за кресло президента на грядущих выборах. Достаточно взглянуть и вспомнить, какие окопы они занимали в августе девяносто первого. Жизнь всех слегка перемешала и расставила по местам. И подумай раз сто, лейтенант… прежде, чем кого-то назвать предателем.

Лешка через силу, бледно улыбнулся.

— Вы возвращаете мне мое звание?

— Ну, что ты. Мы тебе значительно повысим звание. Смотря как решишь. По-моему, тебе все уже ясно. Полагаю, что тебе нужно все хорошенько обдумать. Спокойно, уверенно, неторопливо. Наталья тебе все рассказала, соврала по мелочам, но ее предложение я подтверждаю. Мы будем у власти. У всех видов власти. Вопросы есть?

— Нет…

— Тогда до встречи… Увидимся.

Он вышел в те же двери, из которых появился.

Наталья Васильевна опустила трубку внутреннего телефона, а Лешка даже и не заметил, что она с кем-то негромко говорила.

— Мы с тобой, кажется, уже все выяснили? — спросила она.

— Да… Пожалуй. Жестоко нас всех перевязало.

— Разберешься. А чтобы все было совсем ясным, повернись вон туда, вон в ту сторону.

Лешка безнадежно повернулся.

В парадных дверях стояла Алена. За руку она держала девочку — смешную куклу лет шести, одетую точно, как мать, — в джинсики и зеленый свитерочек.

Лешка поднялся и пошел к ним навстречу.

Алена отпустила руку девочки и громко крикнула:

— Наталья! Уйди отсюда! И выключи свою связь по дому!

— Конечно, конечно.

Он смотрел на Алену и слышал по стуку каблуков, что Наталья Васильевна вышла из зала.

— Это твоя дочь? — глуповато спросил Лешка.

— Да.

— И вы здесь живете?

— Нет, рядом. Мы пришли, чтоб ты нас увидел.

— Увидел.

— Я знаю, что тебе предложили, Леша.

— Понятно, — промямлил он.

— До этого дня я делала все, что могла. Но больше не могу. Мои силы и возможности кончились. Теперь все в твоих руках. Мое будущее, твое и ее. Но мы не навязываемся. Поступай как считаешь нужным.

Девчонка молчала, смотрела на Лешку и улыбалась.

— Она всегда такая молчунья?

— Нет. Она тебя разглядывает. Отец сказал, что у нас с тобой мог бы быть еще один выход.

— Догадываюсь, — усмехнулся Лешка. — В этой компании всегда предлагают три выхода. Можно уехать, исчезнуть, начать другую жизнь, так?

— Да.

— Это чепуха, Алена. Не получится. Мы увязли так, что никакой новой жизни не начнешь нигде. Надо тянуть эту.

— У тебя есть решение?

— Иди домой. Я тебе скажу его попозже.

— Хорошо. Коврижка, скажи дяде Леше «до свидания».

— До свидания, — сказала девочка.

— Я зову ее так с первого дня.

Ответить на это Лешка не сумел. Молча смотрел, как они вышли из зала и дверь за ними закрылась.

Он сел к столику, вылил остатки вина в бокал и выпил его залпом.

Звякнул телефон, и Лешка, поколебавшись, снял трубку.

Наталья Васильевна сказала весело:

— Значит, общий вывод такой. Все понимают, что решение для тебя сложное, думай до утра. А потом, в зависимости от твоей позиции, будем решать мы. Хотя наши предложения ты знаешь. Третьего выхода на этот раз не будет. Ты знаешь чересчур много. Знаешь все. Утром свое решение сообщишь мне — Большой майор уехал.

— Ясно, — ответил Лешка и положил трубку.

Охранник с автоматом уже стоял в дверях и делал Лешке знаки на выход.

Его вернули в ту же кладовку, но в ней произошли перемены, появились диван с подушками и пледом, маленький японский телевизор, на столе — добротная закуска и несколько бутылок.

На этот раз охранник запер дверь, лязгнув замком, и через секунду стало тихо, как в могиле.

Время шло медленно, словно растягивалась мягкая резина.

Лешка глянул на часы. Без четверти семь вечера. До рассвета около полусуток. За это время никто не хватится его разыскивать, да и к чему — если даже и найдут, то это ничего не решит.

Лешка растянулся на диване, прикрылся пледом, не мигая, уставился на свет лампочки без абажура под потолком и медленно стал прокручивать в памяти прожитые годы. Он знал, что завтра его дни кончатся. Свет лампочки слепил глаза и становился то красным, то режуще зеленым, а потом сгустился, и все закрыла темнота. Никакого решения он и не думал принимать. С горечью вспомнил Вово Раздорского, все и вся продавшего за деньги и заграницу, с еще большим отчаянием — Саньку Журавлева, который жил бок о бок с человеком, предающим его каждый день, вспомнил глупого пропойцу Авдюшко, умершего неизвестно за что, всплыло развороченное пулей лицо Ланы, выплыло из темноты кинжальное, безгубое лицо Араба, а потом исчезло и оно, а откуда-то издалека послышался серебряный звук Алькиной трубы.

Сквозь забытье он услышал, как заскрипел замок в дверях, но не повернулся, пока не почувствовал, что человек вошел в кладовку, тронул его за плечо, и сиплый голос произнес:

— Ты мой партийный билет доставил?

Лешка сел.

Кологривов стоял перед ним в сапогах, брюках и офицерском мундире со споротыми погонами.

— Принес.

— Давай.

— Он у меня не здесь.

— Давай! — прохрипел Кологривов. — Взамен получишь жизнь и свободу.

Лешка увидел, что в руке старик держит тяжелый пистолет ТТ.

— Я же сказал, что не здесь. Я его спрятал в роще. Когда на меня напали.

Глаза из-под косматых бровей недоверчиво сверкнули.

— Не врешь?

— Зачем врать? Пойдем, найду. Там и мои документы.

— Пойдем, — сказал Кологривов. — Шагай впереди. И не дури.

— Нет смысла.

Они вышли из кладовки, и Кологривов чуть подтолкнул Лешку, указывая направление.

Лешка посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Значит, на дворе поздние июльские сумерки.

Переходы в церковном подвале были едва освещены несколькими жалкими лампочками. У лестницы наверх, на каменном полу Лешка неожиданно увидел тело вислогубого охранника. Тот лежал спиной на своем автомате, раскинув руки, и голова его была разбита страшным ударом в висок.

Понятно. Кологривов начал свои действия, — тоже, видать, предельно ожесточенные и решительные, неясные для Лешки. Лешка сделал вид, что труп охранника его ничуть не взволновал, и Кологривов прошел мимо, будто мертвяк с проломленной головой был всего лишь деталью в интерьере.

Старик толкнул дверь, и они вышли на улицу.

Было темно. Небо закрывали низкие летящие тучи, сквозь них, как сквозь шторку, иногда мелькали светлые пятна, но дороги видно не было.

За спиной Лешки блеснул свет фонаря. Кологривов, оказывается, захватил длинный, как дубина, хозяйственный фонарь, и тот давал сильный пучок света.

— Прямо, — сказал Кологривов. — Ночь как та, в августе, помнишь?

— Тогда шел дождь.

— Все будет. И дождь кровавый будет, — пообещал Кологривов. — Куда идти?

— В рощу. Последний поворот перед воротами при въезде в поселок.

— Ага. Недалеко, — удовлетворенно сказал старик.

Он пошел рядом с Лешкой — в левой руке держал фонарь, правую с пистолетом прижимал к животу. Еще раз сказал угрожающе:

— Только не шуткуй. Не надо тебе это. И свободу получишь, и жизнь.

— Все в порядке, — ответил Лешка и оглянулся на покинутый дом.

На втором этаже горели широкие окна — наверное, в большом зале с пальмами бронированные стекла не пропускали никаких звуков.

До рощи они добрались минут за десять. Еще через пять — оказались на повороте.

— Дай мне фонарь, — сказал Лешка. — Не бойся, я же не пистолет прошу. Иначе я не найду ни хрена.

Кологривов отдал фонарь и отодвинулся шагов на пять назад.

Лешка нашел поворот и место, где ударил задом своей машины «тойоту» — на земле четко были видны следы шин. Машины его, конечно, не было.

Он прошел сквозь кусты, обшаривая землю лучом фонаря. На березу с вывернутыми корнями наскочил почти сразу, без долгих поисков.

Присел, пошарил и тут же нашел свой бумажник. Все было на месте, включая партбилет Кологривова…

— Держи, — подал он ему его драгоценность и тут же подумал, что вот сейчас-то и получит пулю в лоб.

Но Кологривов схватил документ, трясущимися руками развернул его, не обращая внимания на Лешку, стал всматриваться в листочки, забыв про пистолет. Сбить Кологривова с ног можно было одним ударом, но у них уже пошла другая игра с другими правилами.

Кологривов жарко поцеловал партбилет, как верующий — стопы распятого Христа.

— Не обманул, не обманул! Тогда живи! Живи, заслужил! Дай фонарь!

Лешка отдал ему фонарь и остался стоять на месте.

Он увидел, как световая точка поспешно и неровно возвращается назад, к дому, перестроенному из церкви.

Куда теперь идти? Разумно было поискать свою машину. Не менее разумно было последить за Кологривовым, который поспешно уходил.

Лешка пошагал следом за ним.

Старик так спешил, что несколько раз упал, он даже не прислушивался — идет ли за ним кто или нет. Глядя на него, можно было предположить, что Кологривов имел какие-то определенные планы на эту неприветливую ночь.

Лешка шагал уже почти вплотную за стариком, а тот по-прежнему ничего не слышал, обеими руками вытолкнул калитку и ступил на подворье дома-церкви.

Свет горел все так же только на втором этаже. Чья-то тень мелькнула и исчезла за стеклом.

Кологривов устремился к дверям в подвал.

Лешка окликнул:

— Кологривов… ты куда? Платить партийные взносы?

Шуточка могла встать ему в дорогую цену. Лешка увидел, как взметнулась вверх правая рука Кологривова и дуло пистолета глянуло ему, Лешке, в лицо.

— Ты еще здесь? Здесь? Беги отсюда! Тебе жизнь отдали!

— Спасибо. А сам что собрался делать?

— Наказать. Наказать предателей дела истинного коммунизма! За извращение великой идеи, за поругание и отречение от памяти вождей, за предательство, за ренегатство — смерть! Зато, что свои билеты трусливо сожгли или попрятали в грозный час! Они все там! — Он махнул рукой на освещенные окна. — И генерал там, и Охлопьев, и Наталья эта подлая! Всех, всех одним махом!

— Ты что задумал? — спросил Лешка, не зная, рыдать ему или хохотать и полагая, что старик от счастья обретения символа своей веры слегка помешался.

— Что задумал, то и выполню, как велит мне моя совесть! В подвалах столько всякой взрывчатки, динамита, тротила, что город взорвать можно!

Смысл сказанного не сразу дошел до Лешки, а когда он сообразил, что Кологривов собрался взорвать весь дом со своими врагами, ринулся за ним.

— Стой! — крикнул Лешка. — Стой, сумасшедший!

Кологривов поймал лучом света фигуру Лешки и сказал с грозным пафосом пророка:

— Это ты — стой, подобно соляному столбу! Изыди! Пять минут у тебя времени!

— Да подожди! Ты права не имеешь вершить суд!

— Имею! Истинный коммунист имеет все права карать предателей!

— А если в доме невиновные?!

— Неужто я не проверил? Там одни ренегаты!

Лешка рванулся было к старику, но двери перед ним захлопнулись и слышно было, как грохнул тяжелый засов.

Лешка отскочил от дома, не зная, что предпринять. Он поверил сразу, что подвал начинен и оружием, и взрывчаткой — быть может, там устраивали склады, а может, готовились к обороне. Кричать, спасать своих врагов? Все равно не услышат. Бежать? Он никак не мог поверить, что свободен, выбрался из этого осиного гнезда. А может, все-таки позвонить в дверь? Кнопку звонка он нашел в тот момент, как под землей раздался тяжелый гул, перерастающий в рев, а затем, словно в преисподней, под ногами прозвучал удар грома. На первом этаже сине-белым пламенем осветились все окна, вздрогнули толстые стены древнего здания, но выдержали этот страшный удар! Не выдержала крыша — вздыбилась в воздух, разлетелась на части и рухнула вниз, в море бушующего огня.

Больше Лешка уже ничего не видел, только почувствовал удар спиной о землю.

Очнулся он днем и узнал врача. Этот немолодой круглолицый, улыбчивый врач приходил и вчера. Но разговаривать с ним не хотелось, как и со всеми. Лешка понял, что на этот раз он не очнулся, а проснулся, хотя в голове еще стоял гул — словно в подземельях старой церкви еще рвался боезапас.

— Ну как, проснулись? — спросил врач.

— Да. Я проснулся.

Он молча смотрел, как медсестра измеряет ему давление.

— Ну, что же, — с некоторой нерешительностью сказал врач. — Не так уж и плохо, учитывая события… Пожалуй, даже можно и встать.

— Не хочу, — сказал Лешка. — Ничего не хочу.

— Ваше право. В обе стороны, — непонятно ответил врач и вышел из палаты, прихватив с собой сестру.

А вместо него появился Рокотов, в коротком халате внакидку на широких плечах. Заглянул Лешке в лицо и сказал:

— Вставай, Алексей.

Лешка отвернулся.

— Леша, надо встать. Надо. Тебя ждут. Врач сказал, что на полчаса можно. Ты должен встать.

— Зачем?

— Я объясню. Всего на десять минут. Плюс дорога. Костюм в машине.

— Зачем? — повторил Лешка.

— Затем, что я тебя прошу. И не я один. Затем, что ты живой и твоя дорога под солнцем еще не кончилась.

— Слова, слова, слова…

— Правильно. Вспомни, кто их сказал, и вставай.

Лешка тяжело сел на койке.

В центральный парк Каменска они въехали в полдень. Лешка не очень соображал, что происходит и куда его ведет Рокотов.

Через какие-то двери, по нескольким ступенькам наверх — и неожиданно они оказались в кулисах летней эстрады.

Лешка увидел, что перед эстрадой толпится народ, может, тысяча, а может, и две, ему было все равно. А у микрофона на эстраде подскакивал невысокий человек, кажется, его фамилия была Любомудров.

— Я закончил, друзья мои! — прокричал он в микрофон, и кто-то жидко захлопал, а кто-то засвистел.

— Ты знаешь, что тебе надо сказать? — тревожно прошептал Рокотов на ухо Лешке.

— Нет.

— И очень хорошо! Говори, что Бог на душу положит! О тебе здесь уже все знают! Наберись сил хотя бы на несколько слов. Тебя должны просто увидеть.

Любомудров прокричал в микрофон:

— А теперь, друзья мои, я прошу вас спеть вместе со мной! Аккордеонист! Начинайте.

Аккордеонист, сидевший за его спиной на стуле, потянул мехи инструмента, но вместо этого всю округу вдруг пронзил серебряный высокий звук трубы. Так играл на трубе только один человек.

Совершенно неожиданно из глубины площадки, в проходе между рядов скамеек показалась целая кавалькада девчонок, весьма фривольно одетых — в купальниках, с султанами на головах; и чуть не каждая несла на длинном шесте яркий плакат с изображением знакомого лица. Лешка не сразу сообразил, что это его собственный портрет! Появление лихого кордебалета сопровождалось аккордами музыки, подхватившими мелодию трубы.

Феоктистов, в пестром костюме то ли клоуна, то ли танцора, приплясывал перед кордебалетом и вел его по проходу к сцене.

Зрители завопили, захлопали, словно взбесились — такое они видели только в телевизоре, в передачах из жизни сытой и спесивой Америки.

Любомудров у микрофона потерялся и поспешно увел аккордеониста, сообразив, что его музыка бессильна перед децибелами, рвущимися из динамика.

— Твой выход, кандидат в депутаты! — сказал Рокотов и подтолкнул Лешку в спину.

Он пошатнулся и шагнул к микрофону. Зрители заорали, словно увидели какое-то чудо, а не помятого, небритого парня в костюме с чужого плеча. Телеоператор с камерой сунулся чуть не под ноги Лешки, ткнул ему объективом в лицо, и Журавлев оттащил его в сторону.

Едва Лешка дошел до микрофона, как музыка стихла, а девочки в купальниках застыли.

Лешка уцепился за микрофон, посмотрел на площадку, залитую солнцем, заполненную людьми и медленно проговорил:

— Родина… Это земля и семья…

Говорил ли он минуту или десять и что говорил — вспомнить впоследствии он никогда не мог.

Конец октября выдался на Черноморском побережье Кавказа дождливым и прохладным. Первую неделю Саня и Зинаида Журавлевы еще залезали в море, а потом лишь ходили по мокрым набережным. Последний день октября выдался таким же пасмурным, и Журавлев отправил жену в кино, а сам пошел на почту. На днях он созванивался с Лешкой Ковригиным по телефону, но слышно было плохо, и Лешка обещал написать несколько строк. Вчера письма еще не было.

На этот раз Журавлеву по паспорту выдали конверт. Журавлев взял его, нашел маленькое кафе, заказал стакан вина и уселся к столику.

Дождь загрохотал по листве еще сильнее, и потемнело почти до черноты.

Журавлев выпил полстакана, посмотрел на унылую панораму, на далекую кромку моря, вскрыл письмо и принялся читать.

Журавель!

Пишу тебе сам не зная зачем, мы ведь не дамы — обмениваться письмами и через полторы недели увидимся. Но мне не терпится кое-что тебе рассказать, да и ты, наверное, нервничаешь. Буду краток. Сейчас полночь. Моя неожиданная жена с не менее неожиданным ребенком спят в комнате, занимая твой диван. Я сижу на кухне. Алик мотается где-то на гастролях, по-моему, тоже здоров. Вчера я впервые вступил в Храм парламента, то есть в нашу Госдуму. Появление мое там пока не очень официальное, поскольку мандатная комиссия все-таки взяла нас за горло. Из-за моей судимости и отсидки. Сидевшим в лагерях в Думе делать нечего, таков закон. Но Рокотов заявляет, что мы добьемся исключения, поскольку я был жертвой кампании, а те фильмы, которые я тогда крутил, сейчас официально являются прокатными. Посмотрим. И он, и Феоктистов взялись за дело круто, наняли адвокатов и убеждены, что победа — вопрос нескольких дней. Но суть не в том. В парламенте я появился незаметно и таковым там и буду оставаться все время, пока не осмотрюсь. Но первым, кого я там встретил, оказался Большой майор. Понятно, он не майор, а имеет имя и фамилию. Ни того, ни другого тебе не сообщаю, чтоб ты раньше времени не упал в обморок. Фигура известная, сам понимаешь — страшная, при власти и авторитете. То, что при нем нет его основных сподвижников, еще ни о чем не говорит. Он уже, можно сказать, сейчас у руля власти, а если что и потерял со смертью Топоркова, Охлопьева, Натальи Васильевны и других членов своей команды, то для него это всего лишь потеря источника уголовного финансирования. Все остальное — при нем, и, по словам Араба, за хвост его, как мафиози, никак не ухватишь. Арабу в этих вопросах стоит верить. Вот так-то, дружище. Я думал, что тот взрыв положил конец прежнему, отрубил прошлое. Черта с два! От прошлого спасения нет. Так что кто был с нами тогда, остается и теперь. До последнего часа. Так что учти, мы всегда будем вместе. И ты, и твоя жена Зинаида, и я, Алик, и Араб, и прихворнувший Рокотов, и даже Большой майор, который поздравил меня с появлением в Думе и как-то заговорщицки подмигнул. Так что, дружище, все еще впереди. И я даже не рискну сказать, что самое главное событие в своей жизни мы уже пережили. Пожалуй, все. Алена зачитала Коврижку, она уснула, и Алена зовет меня к себе.

Жму руку. Алексей.

Журавлев дочитал письмо, допил вино и двинулся к морю. Письмо его ничем не удивило. С его точки зрения все шло так, как и должно было идти. Его слегка удивило, почему Лешка вставил в тесную цепочку друзей и его жену Зинаиду, на миг он почуял в этом какой-то скрытый намек, но особого значения ему не придал.

Зато когда Зинаида ночью вытащила Лешкино письмо из кармана мужа и прочла, то сразу догадалась, в чем дело. И все это было тем более неприятно, что перед самым отъездом на курорт ей, как всегда в среду вечером, позвонили и сказали, что дневники мужа будут продолжать просматривать за ту же плату, что и прежде, даже чуть побольше, ничего не переменилось, хотя и произошла кое-какая перестановка фигур на шахматной доске.

Поначалу Зинаида испугалась, потом подумала, что как-нибудь вывернется, отоврется, отречется, но затем пришла к твердому выводу, что единственно возможное спасение из этого положения, грозящего распадом семьи, — полное и искреннее покаяние.

Content

Александр Сергеевич Горохов
Приговоренный к власти

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ИГРЫ НА ВЫБЫВАНИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТРЕТИЙ ВЫХОД

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПРОХИНДЕЙ У ВЛАСТИ, А Я — В ТЮРЬМЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЕЩЕ ОДИН РЫВОК…