Джон Уэйн

Зима в горах

Джон Уэйн и его роман «Зима в горах»

Того, кто знаком с Уэйном только по его первому роману «Спеши вниз» — а у нас переведена пока только эта, правда блестящая, его книга, — седьмой роман писателя «Зима в горах» может удивить. Удивил он, кстати, и тех, кто знаком со всем написанным Уэйном с 1953 года. «Зима в горах» (1970) — нечто для Уэйна совершенно новое. И в высшей степени интересное.

Впрочем, новизна тематики, формы, замысла у Уэйна не должна удивлять. Все, что выпускалось им, каждый раз бывало неожиданным: таков уж автор — ищущий, динамичный, весь при этом сотканный на противоречий. Он то вырывается вперед, то — правда очень ненадолго — опускается в болото непредвиденного у него трафарета, то снова взлетает, перегоняя самого себя…

В аннотации к английскому изданию романа читаем:

«Это очень современное произведение. То вызывая смех, то несказанно трогая, оно заставляет читающего занять ту или другую позицию и будоражит предрассудки», С первой частью сказанного нет оснований спорить: «Зима в горах» действительно по своему содержанию книга в высшей степени современная и глубоко актуальная; что касается смеха и лиризма — их много во всем, что писал и пишет ее автор. Иное дело «предрассудки»: если можно национальное чувство одних и сознательное, организованное его попрание другими назвать предрассудками, то роман Уэйна действительно их «будоражит»!

Вот уже несколько лет Северная Ирландия охвачена гражданской войной, как бы английская пресса и консерваторы, пришедшие к власти, ни называли происходящее в Ольстере. И сегодня, когда Северная Ирландия стала ареной острейшей борьбы, резко обозначились национальные противоречия и в других районах Британии. Особенно остры они издавна в Уэльсе. Но никогда национальная гордость валлийцев не была столь ранимой, никогда английское владычество не тяготило их столь ощутимо, как в последние годы. Писатели Британии не отразили еще пока трагедию, которая ежедневно разыгрывается на улицах Белфаста, Дерри и других городов и местечек Ольстера. Вместе с тем национальный протест валлийцев начал уже проникать на страницы художественных произведений, написанных в 60-е годы. Мотивы эти очевидны, например, в романе Нормана Льюиса «От руки брата его», хотя и написанного на другую тему.

«Зима в горах» — книга, в которой Уэйн показал англичанам и всему читающему миру, что́ на самом деле думают и что́ чувствуют сегодня валлийцы, которые, если судить по статьям в официозной печати, в 1970 году так тепло принимали наследника престола Великобритании принца Уэльского.

Почему Уэйн — сам англичанин, притом писатель, до сих пор работавший преимущественно в жанре психологического романа, — сел в 1968 году писать большое полотно, задавшись целью создать эпический и социальный роман? И почему посвятил его изображению национальных конфликтов в Северном Уэльсе?

На последний вопрос Уэйн отвечает полушутя, полусерьезно: «… потому что моя жена родом из Уэльса!» Поездки в летнее время всей семьей в родные места жены, понятно, могли способствовать лучшему знакомству писателя не только с природой, но и с настроениями людей Северного Уэльса. Мог он, благодаря родственным связям, проникнуть глубже в психологию валлийца, понять его национальный характер. И все же едва ли так просто объяснение того, почему Уэйн в наши дни выпустил книгу об острых национальных конфликтах в Уэльсе.

Джон Уэйн — писатель, биография которого не отличается богатством эпизодов. В ней было бы напрасно искать сколько-нибудь сенсационные или драматические страницы, резкие повороты, какой-либо «скелет в шкафу». Почти стандартная биография очень многих английских интеллигентов и профессиональных литераторов. Сын интеллигентных тружеников среднего достатка, Джон Уэйн смог учиться в Оксфордском университете и окончить его, а окончив, устроиться преподавателем английской литературы в Редингский университет.

Война его не коснулась или коснулась мало — она не породила в нем травм, даже отдаленно похожих на ту, которая показана в этой его книге, не принесла ему непоправимых утрат. Он был подростком, когда она началась (писатель родился в 1925 году), и не достиг зрелости, когда она кончилась. В 50-х годах Уэйн стал известен как один из начинателей движения «рассерженной молодежи». Его первые романы «Спеши вниз» (1953) и «Живя в настоящем» (1955) — наиболее яркое (наряду с пьесой Осборна «Оглянись во гневе») выражение тех настроений, которые охватили английскую молодежь в первые послевоенные годы. Это были настроения недовольства и неудовлетворенности, вызванные разочарованием в политике лейбористов, не выполнивших те громкие обещания, которые привели их к власти после войны.

Об Уэйне заговорили сразу после появления его первой книги. Объявленный лидером «рассерженных», он уже тогда вынашивал новые литературные планы. Преподавание скоро начало его тяготить. Уэйн понял, что не может «служить двум господам», и сожалел о часах, отнятых у него как писателя обязанностями преподавателя высшей школы. Недавно — в 1970 году, — получив заманчивое предложение одного высшего учебного заведения занять в нем кафедру английской литературы, Уэйн ответил отказом, хотя остро нуждался в деньгах. Он не может позволить себе тратить время на что-либо, кроме творческого труда, объяснял мне Уэйн, хотя профессия литератора — даже такого известного, как он, — далеко не прибыльна.

В 1956 году, распрощавшись с Редингским университетом, Уэйн отнюдь не отказался от деятельности литературного критика. Он превосходно знает и любит отечественную литературу. Уже в «Спеши вниз» блестящие пародии на разных писателей и разные стили выдают глубокого знатока литературной классики, уже тогда Уэйна волновали вопросы традиции — волнуют они его и сегодня.

Лучший источник, из которого следует черпать современным художникам, — это классическое наследие реализма, писал Уэйн в статьях 1955–1956 годов. «Традиция, — сказал он в одной из них, — проявляется различным образом, но не заметить ее невозможно».

Один за другим выходили романы Уэйна: «Соперники» (1958), «Путешествующая женщина» (1959), «Убей отца» (1962), «Молодые гости» (1965), «Меньшее небо» (1967); сборники новелл: «Нанкл» (1960), «Смерть задних ног» (1966), стихов и поэмы «Майор Итерли» (1960), «Уайльдтрэк» (1965). И все же у их автора находилось время для раздумий о литературе, для статей и книг о писателях настоящего и прошлого[1].

Английские интеллектуалы тешили и тешат себя убеждением, что они свободны как в выборе своего жизненного пути, так и в выражении своих мыслей. Уэйн не исключение, и его индивидуализм проявляется как в поступках, так и в суждениях. Вместе с тем воздействие на него общественно-политической обстановки, в которой он живет, пишет и печатается, очевидно всякому, кто внимательно всмотрится в его книги, прочтет его стихи, столкнется с его противоречивыми оценками в статьях об Эзре Паунде, Оруэле, даже Реймонде Уильямсе.

Уэйн никогда не был конформистом и обвинение в конформизме принял бы, вероятно, как личное оскорбление. Более того, он считал и считает себя «левым» и с негодованием отворачивается от былых единомышленников (таких, как Эмис), вставших сегодня на платформу правящих классов. У него есть взгляды и убеждения, которые не менялись и не меняются: он с ненавистью говорит о фашизме и его сторонниках, питает отвращение к мещанину и его низменным идеалам, знает цену обществу, в котором всем управляют деньги. Это ярко выражено и в его первых «рассерженных» романах, и в таких книгах, как «Соперники» или «Меньшее небо». Он ненавидит и обличает расизм («Убей отца»), все виды человеконенавистничества и дискриминации, империалистическую агрессию, несправедливые войны. Достаточно вспомнить его «Балладу о майоре Итерли», сбросившем атомную бомбу на Хиросиму, послушать его высказывания о войне во Вьетнаме. Но представления английских интеллигентов, питающих иллюзию самостоятельности индивидуума в западном мире, всегда отличались путанностью. Эта путаница отразилась на суждениях Уэйна о советской культуре, о положении личности и писателя в нашей стране и особенно очевидна в его романе о советских студентах в Англии — «Молодых гостях».

Уэйн никогда не занимал позиции, враждебной по отношению к СССР, но его роман «Молодые гости» продемонстрировал влияние на писателя представлений, распространяемых по различным каналам пропаганды на Западе.

Оттенки воззрений Уэйна менялись и могут еще измениться. Но какие бы взгляды порой ни высказывал Уэйн, книги его — за исключением «Молодых гостей» — бесспорно позволяют говорить о нем как о писателе передовом и о писателе-реалисте.

Уже первая книга Уэйна «Спеши вниз» была реалистическим отражением ряда важных явлений и тенденций современной писателю жизни. Более того, наряду с блестящими реалистическими портретами она содержала пародийный портрет писателя-модерниста Фроулиша, над творением которого Уэйн остроумно издевается, подвергая сатирической насмешке его бессодержательность и формализм.

Король гнал голь. В нем стыл без крыл его

пыл. Враг, кинь стяг! Кровь ран клюнь,

враж сквозь мрак их зрак. Колдун, в

дым дунь!.. Вей вверх! Вей вниз! Свей

в ком всех визг. Слов ком — ни о ком.

А дым — черт с ним! Злой пес врос в лёсс[2]…

Реализм как свою эстетическую программу Уэйн декларировал в статье «Балансируя на канате», опубликованной в сборнике 1958 года «Декларация».

Над существом искусства и задачами писателя-реалиста Уэйн задумывался, таким образом, уже в 50-х годах. Высказывания его в статьях этого периода помогают лучше понять его прозу и подводят вплотную к ответу на вопрос, почему он в 1970 году выпустил такую книгу, как «Зима в горах».

В статье «Перспектива писателя» (она была опубликована журналом «Ландн мэгезин» еще в 1956 году) Уэйн писал: «В наше время серьезная книга становится средством общения и служит уже не пустому развлечению читателя. Более чем когда-либо, она насущно необходима для человека рассуждающего, способного самостоятельно мыслить». В другой статье того же времени он говорит о большой ответственности задач художника-реалиста: «Надо признать, что каждый серьезный художник так или иначе встает перед проблемами, которые занимают умы всего человечества в эпоху, когда он живет и пишет». Двумя годами позже в статье «Балансируя на канате». Уэйн развернул ту же мысль, написав: «Все художники, если они, само собой разумеется, не смотрят на себя как на шутов, призванных лишь развлекать читателя, озабочены разрешением проблем, стоящих перед тем обществом, в котором они существуют».

Чем дальше шел Уэйн, чем больше мужало его творчество, тем более закономерно было появление книг, в которых ставились бы острые проблемы дня. В большинстве своих книг, по крайней мере в лучших книгах, писатель касался вопросов, существенных для современной Англии или, во всяком случае, для различных поколений ее буржуазно-демократических кругов, для демократической молодежи и интеллигенции. Позиция писателя, сидящего в башне из слоновой кости, ему была совершенно чужда. Он даже сказал однажды, что «попытка спрятаться от жизни влечет за собой для художника творческое бессилие».

В «Меньшем небе» Уэйн попытался в камерной форме психологического романа показать конфликт, переживаемый сегодня сотнями интеллигентов западного мира. Создав этот небольшой шедевр, он, как его герой Джири, потянувшийся к большему небу, потянулся к новым и более совершенным формам, новым, более сложным задачам. Родилась «Зима в горах». Маленький социально-психологический этюд послужил (при всем различии сюжетов) вступлением к большой симфонии.

Если пользоваться термином «герой», подразумевая главное действующее лицо повествования, то герой «Зимы в горах» — ученый-лингвист Роджер Фэрнивалл. Но по мере чтения романа начинаешь понимать, что в нем далеко не просто сразу определить, кто и что в центре внимания автора.

Фэрнивалл решает провести академический отпуск в Северном Уэльсе, причем первоначально его единственная цель — изучить один из древнейших языков Европы — валлийский. Личная жизнь ученого не устроена: в сорок лет он еще не женат, у него нет ни родных, ни близких, ни даже постоянного дома. Работу в Лондонском университете и жизнь в столице он готов променять на должность в университете Упсалы, тем более что и девушки там хороши… Впрочем, легкомыслие Роджера лишь напускное.

Книга начинается с похорон. Лучшие годы Роджера были отданы уходу за неизлечимо больным братом, пострадавшим во время одной из бомбежек Лондона в начале второй мировой воины. Теперь, когда брата не стало, пора подумать и о себе.

В приморский городок Карвенай, окруженный хмурыми горами, Роджера забрасывает случай. Случай же сводит его и с Гэретом, владельцем небольшого автобуса, ведущим упрямую, но в конечном счете обреченную на поражение борьбу с богачом Шарпом, который скупает весь местный транспорт, принадлежащий мелким владельцам. Все уже сдались, один Гэрет не сдается.

Уэйн не объясняет поначалу, почему лондонский «интеллектуал» решает остаться в Карвенае на неопределенный срок и безвозмездно работать у Гэрета кондуктором, а валлийский язык научает уже не по книгам и даже не по газетам. Объяснение приходит, но не сразу.

Медленно раскрывает Уэйн людей, вынужденных терпеть присутствие англичан, их нравы и законы, их ненавистный язык. Он показывает, с каким трудом простой люд Уэльса сдерживает свои раздражение против завоевателей, по-хозяйски расположившихся на их земле, извлекающих из нее максимум выгоды. Уэйн дает ощутить, как глубока неприязнь завсегдатаев кабачка Марио (итальянца, имеющего давние счеты с англичанами, а потому ставшего «почетным валлийцем») к самоуверенным пришельцам. Ненависть живет в каждом из свободолюбивых потомков древних кельтов, для которых независимость превыше всего. Они по праву ощущают себя если не хозяевами всей страны, то, уж во всяком случае, того небольшого ее участка, на который их загнала история. Кажется, достаточно крохотной искры, чтобы она разгорелась пламенем большого пожара, пустяковой ссоры, чтобы она выросла в принципиальный конфликт.

Когда Фэрнивалл, начав лучше понимать язык, на котором говорят между собой друзья Гэрета, обращается к ним по-валлийски, они отвечают ему… по-английски. При нем оживленно обсуждают какое-то волнующее всех событие, но его попытка вступить в беседу или задать вопрос всеми игнорируется. До поры до времени он англичанин, и только, а этого в Карвенае и окрестных поселках вполне достаточно для стихийного бойкота.

«У нас не английская колония, — возбужденно кричит Марио в день праздника святого Давида. — Недалек тот день, когда мы вовсе прогоним англичан».

Местный поэт Мэдог объясняет Фэрнпваллу смысл своей иносказательной поэмы об индейцах чероки. На вопрос Роджера: «Какие акции англичан по отношению к валлийцам равносильны изгнанию чероки с их земель?» — Мэдог отвечает: «Англизация. Растление душ. А также то, что они изрыли долины Южного Уэльса угольными шахтами и превратили население в троглодитов, которые не говорят даже на собственном языке…»

По мере чтения книги начинаешь понимать, что подлинные герои романа — Карвенай и его люди. Роджер становится одним из них лишь в той мере, в какой «ввязывается» в происходящую в городе и его окрестностях очень сложную борьбу.

В поле зрения автора — разные валлийцы и разные англичане: люди труда и те, что присваивают плоды этого труда, пользуясь правом сильного. Вместе с Гэретом и его друзьями Айво, Гито, Мэдогом дерутся Роджер и любимая им женщина, Дженни Туайфорд; вместе с Диком Шарпом — валлийцем, предавшим своих, — такие англичане, как Дональд Фишер, продающий перо журналиста тому, кто больше платит.

Валлийцы вначале упрямо чуждаются Роджера: они ему не доверяют, потому что не могут его понять. Он для них человек привилегированной профессии да к тому же, к несчастью, англичанин. Англичанину не легко сломить вежливую враждебность почти всех обитателей Карвеная — упрямую и неподатливую, как порода валлийских гор.

Тонкий психолог во всех своих лучших книгах, Уэйн блестяще показывает, как и почему меняются эти люди, как меняется их отношение к Роджеру. Проходит время, и борьба между Гэретом и Шарпом идет уже не на жизнь, а на смерть: упрямый владелец автобуса мешает Шарпу осуществить крупную аферу и получить большой куш. Циничный делец все меньше стесняется в средствах, пытаясь убрать с дороги уже не только Гэрета, но и помогающего ему Роджера. И тогда стена недоверия рушится, и Роджер становится для валлийцев своим.

В 50-х годах в романах Уэйна превалировала комедийная стихия (достаточно вспомнить «Спеши вниз» и «Живя в настоящем»). Смех звучит иногда и в «Зиме в горах» (чаще всего тогда, когда на сцене появляется миссис Аркрайт — английская вдова, воюющая с мусорщиками), но Уэйн юморист и комедиограф отступил в этом романе на задний план перед Уэйном, пишущим в серьезном, порой эпическом, порой лирическом ключе. Во всяком случае, интонация книги смехом не определяется.

Со времени «рассерженной» молодости автор прошел большой творческий путь. Его писательская манера в ходе лет заметно изменилась. Сегодня искусство Уэйна созрело и возмужало, и гамма оттенков его почерка очень богата.

Характеры всех персонажей романа раскрываются постепенно, Уэйн не спешит. Не осталось и следа от тех хлестких сатирических портретов, набросанных несколькими мазками, которыми он дебютировал в своих первых книгах. Они ушли из его прозы вместе с «рассерженной» порой. Портреты рисуются так же постепенно, как постепенно раскрывается внутренний мир одних действующих лиц перед другими. Уэйн знакомит читающего с жителями Карвеная и его окрестностей так же не спеша, как не спеша они присматриваются к Роджеру, взвешивая и определяя для себя цену его души…

При этом большую роль играет описание места, где развертываются события, ландшафта, прежде мало интересовавшего художника-карикатуриста.

Писатель внимательно всматривается в валлийский пейзаж И находит очень тонкие приемы для передачи его эмоционального воздействия. Темно-синие недобрые горы, крутые дороги и дорожки, старые сланцевые отвалы, словно охраняющие убогие лачуги от злых духов темной ночи, кроваво-красные закаты, переливы цветов на восходе. Видишь и почти ощущаешь краски времен года — осени, зимы, наступающей весны; часов дня — в особенности сумерек и рассвета. Природа в «Зиме в горах» не просто фон, она активно участвует в происходящем, многое объясняет и прежде всего, конечно, характеры людей, которые больше других занимают пишущего: Гэрета, его слепой матери, поэта Мэдога, шоферов Айво и Гито. Такими, какие они есть, их сделали условия их жизни, их история, но и природа края, в котором они родились и выросли, по праву называя его своим.

Как и все большие мастера слова XX века, Уэйн лаконичен. Писатель работает в традиции Теккерея, требовавшего от подлинного художника тем большей сдержанности, чем глубже драматизм того, что он изображает.

Портрет Гэрета, точно сколоченного из дуба и железа, замкнутого и молчаливого, — одна из больших удач Уэйна. Как и портрет его слепой матери, стойкой и мужественной, как и ее сын. Такая же удача — описание их жилища в горах, скорее лачуги, чем дома, безупречно опрятного и столь же гордого в своей чистоте, как горды живущие в нем свободолюбивые бедняки. Ключ к психологии Гэрета — человека, у которого учатся выдержке и стойкости, — спрятан в эпизоде из раннего детства, рассказанном самим Гэретом. Его учил мужеству отец — независимый труженик, коренной валлиец, учила потом целая жизнь лишений и борьбы с неблагоприятными обстоятельствами. В автобусе для Гэрета вся жизнь. Он любит его, как живое существо. К тому же утрата автобуса означает для него и матери нищету.

Когда Гэрет, после многих месяцев совместной работы с Роджером в молчании и скрытности, наконец рассказывает новому другу о себе и своей нелегкой жизни, Уэйн комментирует его рассказ описанием ландшафта. «Этот клочок земли обрабатывал еще мой отец», — говорит Гэрет Роджеру. И Роджер мысленно представляет себе: «…тощий пласт земли на скалистом грунте, репейник, чертополох, неумолчное завывание ветра в расщелинах скал. Нищета, голод, нескончаемый труд и взамен ничего, кроме величия гор, благородных очертаний залива да веселого изящества горных цветов, каким-то чудом расцветающих на этой бесплодной земле каждое лето».

Среди изобразительных средств Уэйна особенно большое место занимает игра света и красок. Порой она приобретает аллегорическое значение пли помогает прочесть подтекст. Так, когда Роджер покидает хижину Гэрета поздно ночью, он, оглядываясь на дом, видит: «В окнах все еще горел свет и тут же погас. Безмолвная черная громада отвала все так же нависала над домом, как нависала сотню лет назад».

Когда дружба между Роджером и Гэретом еще больше теплеет и англичанин приходит к валлийцу в освященный для обоих вековой традицией день рождества, смена красок и света досказывает многое из того, что писатель оставляет намеренно недосказанным.

Близится вечер. Закончился скромный праздничный ужин, и приятели сидят молча, погруженные в свои мысли. «Закат разгорался. Нежно-розовые оттенки сгустились, и на беленой стене за спиной Гэрета… расцвел ярко-багряный квадрат окна. Поднимая свою кружку, Роджер увидел, что на его руке играют те же багряные блики». Предстоят нелегкие дни. И может пролиться кровь. Тихий рождественский вечер таит в себе предвестье близкого будущего.

Иное настроение окрашивает финал романа. Фэрнивалл, обновленный и полный радостной бодрости, уже не прежний одинокий бродяга на смутных путях неясного существования, а человек, нашедший свое место в жизни и верных друзей, по-новому видит окружающую местность и людей, и даже сумрачные горы. Он окидывает последним взглядом свое жилище: «Все здесь выглядело совершенно так же, как в тот день, когда он впервые увидел эту часовню. И только горы, сверкавшие обновленным убранством, напоминали о новой жизни, которая была ему здесь дарована».

Семь лет назад Уэйн отметил свое сорокалетие. Уже тогда и следа не осталось от той анархической «рассерженности», которая владела им в середине 50-х годов. Но пришла «рассерженность» другая — более зрелая и целенаправленная, как у Роджера Фэрнивалла, «ввязавшегося» в борьбу Гэрета, Айво, Гито и Мэдога — валлийских патриотов. И если Роджер, конечно, и не автопортрет, связь этого образа с Уэйном невозможно не заметить. Как нельзя недооценивать значение «воспитания» Роджера в горах Северного Уэльса.

Это «воспитание» происходит не сразу, как и все в валлийской эпопее Уэйна. Оно начинается тогда, когда столичный интеллигент внезапно ощущает отвращение к комфортабельной гостинице, в которой он остановился. «…Этот отель с его мещанским комфортом… был до ужаса тривиален. А вот Гэрет и его автобус — здесь была настоящая жизнь, здесь таилась трагедия».

Роджер томится одиночеством или, точнее, отсутствием связи О окружающими людьми, их борьбой, их заботами. Впервые он мучительно ощущает это одиночество, проходя однажды мимо часовни, где собираются прихожане: «Роджеру захотелось присоединиться (подчеркнуто мною. — В. И.) к ним — просто для того, чтобы постоять на людях и вместе с ними принять участие в чем-то таком, что хотя бы на время поднимет их и его вместе с ними над острыми зазубринами личных забот». Но подобное «соучастие» его, понятно, но устраивает. Он продолжает искать и наконец находит то, к чему всю жизнь тянулся — «большее небо» (которое искал, но не мог найти Джири, герой «Меньшего неба»), настоящую жизнь.

Щемящая тоска, неудовлетворенность и одиночество отступают. Постепенно рождаются новые чувства и настроения — счастье признания людьми труда и осознанной цели в жизни.

Товарищество, не испытанное никогда прежде, ощущается Роджером острее, чем любовь Дженни. Недаром оно и рисуется в значительно более теплых красках, и художественно сильней и убедительней.

Высшая стадия «воспитания» Роджера — ощущение им боевого духа, радости борьбы за правое дело — «лучшего, что есть в жизни».

Впервые в творческой биографии Уэйна в романе «Зима в горах» появляется попытка нащупать какую-то — пусть еще смутную — положительную программу. Споря с Марио о самоуправлении, Роджер говорит: «Мне угодно, чтобы все люди были равны, свободны и доброжелательны». Самоуправление для него «искусственная проблема». Реальны же — «жестокость, алчность, тирания, власть богатых, которые могут припереть бедняка к стене…»

Писатель разделяет гнев и убеждения нарисованного им английского интеллигента. Этот роман лишен грусти, столь острой в его предыдущей книге «Меньшее небо». Может быть, потому, что сам Уэйн нашел выход к большему небу, оставшемуся для героя того романа заказанным. И прежде всего на путях преодоления одиночества.

Как бы дальше ни пошло развитие Уэйна (сложна обстановка, в которой он живет и пишет), «Зима в горах» заслуживает внимания и вызывает живой интерес и как значительное произведение современной английской прозы, и как человеческий документ, помогающий лучше понять ее автора.

В. Ивашева

Он проявлял настойчивость в желаньях

И к цели с бурным мужеством стремился,

Но одиночество с ума его сводило.

У. В. Йейтс

Твердыни гор, как облака, сияли.

Вордсворт[3]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Человек с лопатой нагнулся и сбросил землю на гроб Джеффри. Он явно спешил поскорее засыпать могилу и перейти к следующей. Люди все время умирают — прохлаждаться некогда.

Роджер смотрел вниз на блестящий гроб. Еще одна лопата земли с громким стуком упала на крышку. Если бы Джеффри лежал живой в этом ящике с медными ручками, от такого грохота у него заныли бы барабанные перепонки.

Пора было уходить. Но прежде надо бы вернуть себя к реальности, избавиться от ощущения, что все это во сне. Он только сейчас понял, что ни слова не слышал из заупокойной службы. Ее служил кладбищенский капеллан, или как там его зовут, не поддающаяся описанию личность с крючковатым носом. Роджер вдруг обнаружил, что капеллан все еще стоит рядом.

— Никто больше не придет прощаться с покойным, мистер Фэрнивалл? Вы один?

— Да, я один.

— Покойный был вашим единственным братом?

— Он был моим единственным родственником, если не считать двух троюродных тетушек, которые живут где-то на западе. Родители наши погибли во время войны.

— Как печально, — произнес священник профессионально сочувственным, приглушенным голосом. Длинный нос его уныло смотрел вниз, так что казалось, в холодную погоду с него должно капать.

Тем временем человек с лопатой успел почти засыпать гроб. Виднелся только один угол да часть блестящей медной ручки. Прощай, Джеффри. Лежи спокойно в лондонской земле.

— Это твоя вторая смерть, бедный мой брат, — сказал Роджер, глядя в могилу. Он произнес это вслух, хотя священник и могильщик стояли рядом. — Но сейчас по крайней мере она была легче первой. Желаю удачи, Джефф. Захочешь вернуться и побродить призраком по свету, приходи, навести меня. Я возражать не стану. Мне всегда приятно будет поболтать с тобой.

Человек с лопатой шмякнул вниз еще ком земли с камнями, и на этот раз гроб окончательно исчез.

— Могу я вас куда-нибудь подвезти? — спросил Роджер молчаливо стоявшего возле него священника.

— Нет, спасибо. У меня здесь еще дела.

— Опять хоронить?

— Все мы уйдем отсюда через одни и те же ворота, — торжественно изрек священник. — Важно то, что мы найдем по ту сторону.

— Хотелось бы мне в это верить.

— Вы же слышали заупокойные молитвы. В них есть твердая и непоколебимая надежда на воскресение из мертвых и жизнь вечную.

— Надежда-то твердая и непоколебимая, — заметил Роджер, — а вот как будет с воскресением — еще неизвестно. — Он протянул священнику руку. — Поверьте, я вовсе не хочу подрывать вашу веру. И спасибо за отпевание.

— Надеюсь, вы сможете сейчас отдохнуть, — сказал священник. — Нелегко вам пришлось. Я вижу, вы очень любили брата.

— Отдыха у меня не получится, — сказал Роджер. — Но встряхнуться немного встряхнусь. Я еду на зиму в Северный Уэльс. По делу.

У ворот кладбища они церемонно распрощались.

— А я ведь так и не знаю, как вас зовут, — сказала она. — Треплюсь с вами уже сколько часов подряд, а до сих пор не знаю, как вас зовут.

— Роджер Фэрнивалл.

— Мое имя вас, видимо, не интересует, — сказала она и снова улыбнулась, немного лениво, немного лукаво. Он не вполне понимал, что означала эта улыбка. Перед ним была беспечная, праздная, длинноногая кукла. Чувственная девчонка, готовая на все, уже заранее сдавшаяся? Или же лишь пустая кокетка?

— Почему же, интересует, — сказал он, удваивая к ней внимание.

Ее прелестный рот перестал улыбаться, губы произнесли: «Беверли Нокхоулт» — или что-то в этом роде — во всяком случае, «Беверли» они точно произнесли, а это главное, что ему следовало запомнить. Впрочем, если все разовьется так, как он предполагал, с нее хватит и порядкового номера.

— Счастлив познакомиться с вами, Беверли. — Но еще не так счастлив, как, наверное, буду, когда немножко повожусь с тобой.

— А я счастлива вдвойне, сэр, — в тон ему, но с насмешкой проронила она.

— У вас пусто в стакане, — заметил он, вставая.

— Вот и прекрасно: право же, мне больше не надо, — сказала она, но не очень уверенно. — Я совсем не привыкла пить.

Конечно, еще не привыкла. Зачем такой соплячке алкоголь! Тебя подогревает другое.

— Ну, самую капельку, — сказал он. — Для компании.

Взяв ее стакан и свой, Роджер направился к стойке. Вот это повезло! Карвенай, отель «Палас». Конец сезона. Последние туристы бродят как дохлые мухи. Нарочито суетятся официанты, изображая чрезмерную занятость. Он поглядел на все это и уже приготовился подыхать со скуки. И вдруг в первый же вечер явилось это видение. Вернее, не явилось, а влетело во двор на своем забавном, сверкающем хромом мотороллере с флажком. Богатая девчонка из Калифорнии, девятнадцати, самое большее двадцати лет. Ездит в поисках развлечений и авантюр, готовая на все, что подвернется.

«Что ж, — сказал себе Роджер, — может, счастье наконец и улыбнется мне».

За стойкой висело слегка подцвеченное длинное зеркало, и, произнеся эти слова, он вдруг увидел, как шевельнулись его губы, и понял, что произнес их вслух.

Бармен, юркий ливерпульский мальчик в короткой белой куртке, мгновенно скользнул к Роджеру. Он был очень внимателен к клиентам, рассчитывая, что таким путем сумеет удержаться тут на зиму.

Роджер взял наполненные стаканы и вернулся с ними к Беверли.

— Ну, теперь я буду молоть языком, не остановите, — заметила она, откинувшись на подушки диванчика и забросив руки за голову.

Под спортивной клетчатой рубашкой отчетливо обрисовалась ее грудь, и Роджер, поспешно расстегнув воротничок, подумал, что тяжко ему придется, если он не сумеет быстро раскачать ее.

— Я с удовольствием вас слушаю, — сказал он, отводя взгляд от ее груди.

— Ну, если дело и дальше так пойдет, вы все обо мне узнаете, а я о вас ничего, — заметила Беверли, впрочем довольно безразличным тоном.

Возможно, подумал он, ей вообще все безразлично. Под их калифорнийским солнцем, где ничто не вечно, наверное, вырабатывается такое отношение к жизни — ломай и строй заново. Да к тому же, когда сидишь на папочкиных денежках, вернее, когда они прокладывают тебе дорогу. Глаза-то у нее пустые. Наверное, она понятия не имеет о том, что такое настоящее чувство. Ну что ж, пусть так. Настоящее чувство — это скорее по его части, а она лишь бы поставила хороший товар.

— В моей биографии нет ничего интересного, — сказал он, отхлебывая из стакана.

— Что-то все-таки должно же быть. К примеру, чем вы занимаетесь?

Страдаю. Это моя профессия — страдать. Шагаю по земле и весь исхожу болью.

— Ничем не занимаюсь, — ответил он.

— Значит, мы с вами — два сапога пара, — улыбнулась она: к ней снова вернулась беспечность.

— Но завтра, — продолжал он, напуская на себя серьезность, — я намерен кое-чем заняться. У меня будет очень нагруженный день.

— В самом деле? Чем же?

— Я намерен показать вам горы.

И ней загорелась искорка интереса.

— Горы? Уэльские? Они разве близко?

— Хребет Сноудон. Он тут начинается.

— Я видела вдали несколько островерхих горушек. Но ехала сюда почти все время по равнине.

— Вы ехали через Денбигские болота. Это мы уже установили. А гор не видели, потому что они были скрыты туманом.

Она села поудобнее, передвинув подушки. Он заметил, что джинсы так плотно облегали ее, точно это была не материя, а краска, нанесенная на тело с помощью распылителя.

— Вы хорошо знаете эти края, Роджер?

— Совсем не знаю. Я здесь впервые.

— В самом деле? Но вы же знаете, где горы.

— По дороге из Лондона, — сказал он, — я развернул в поезде карту Северного Уэльса и больше часа изучал ее. Так что теперь я все знаю. — Взгляд его скользнул по ее груди. — И с удовольствием покажу вам. — Я покажу тебе такое, что ты не скоро забудешь.

— Но ведь у вас же нет машины, — лениво протянула она. — Вы сказали, что приехали сюда из Лондона на поезде.

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Роджер. — Мы поедем на вашем мотороллере.

Она залилась смехом.

— Вот это лихо! И вы готовы довериться мне?

Он кивнул.

— С закрытыми глазами.

Вскоре после этого они разошлись по своим комнатам. Роджер сделал один-два пасса, но серьезных надежд на то, что ему сразу удастся сдвинуть дело с места, у него не было. Она ведь немало проехала за этот день на своей прыгалке и останавливалась, только чтобы перекусить. («Я купила немного рыбы с жареной картошкой и съела прямо на улице».) Ей нужно было выспаться. К финишу он рванет завтра.

На следующее утро Роджер встал рано. Он тщательно побрился и вообще уделил особое внимание своему костюму и внешности. Подойдя к зеркалу, чтобы в последний раз оглядеть себя, он увидел на ночном столике раскрытую книгу: «Первые шаги в грамматике валлийского языка» доктора Конроя (Понтипул, 1904 год). По первоначально намеченному плану Роджер должен был сегодня утром приступить к изучению этого труда. Он не слишком огорчился, что отошел от первоначального плана.

И не потому, что решил бить баклуши. Он ведь приехал сюда, чтобы изучать валлийский язык. Филология — все-таки его профессия, а всякий профессионал должен непрестанно расширять свои познания. Но одновременно Роджер намеревался расширить свои познания и по части секса. Он узнал, что в университете Упсалы есть большой факультет кельтских языков, и у него были основания полагать, что, если он добавит к своему багажу знание валлийского, а может быть, и ирландского языков и внесет хотя бы небольшой вклад в кельтскую филологию, он сможет получить работу в Упсале. Дело в том, что ему нравились высокие блондинки с красивыми, крепкими зубами, а он знал, что в Упсале недостатка в них нет.

С помощью доктора Конроя и месячного или двухмесячного пребывания в краю, где говорят по-валлийски, он рассчитывал повысить свою квалификацию и взять прицел на Упсалу. Но на выполнение этого плана уйдет время, а потребности Роджера взывали о немедленном удовлетворении. Роджеру нередко приходило на ум, что милостивому создателю не мешало бы иначе решить проблему воспроизводства. Скажем, установить срок сексуальной активности в три года, а потом пусть бы человек жил себе спокойно. Уж слишком, по его мнению, довлел секс над этим животным, именуемым homo sapiens. Но таково было положение вещей, и тут он ничем не отличался от прочих смертных. При первом знакомстве с отелем вчера он не обнаружил подходящей дичи. Девушка-портье была классическая валлийская красавица, но это-то как раз и худо: такая красавица, да еще из местных, конечно, уже напрочь заарканена каким-нибудь субъектом. Роджер в этих вопросах был реалистом. Ему стукнуло сорок, значит, он уже не юноша; он не богат, и внешность у него самая заурядная. Если он и добивался побед, то лишь благодаря упорству и умению не упустить подвернувшийся случай.

В весьма приподнятом настроении он пораньше спустился к завтраку, после чего занялся подготовкой. Беверли нигде не было видно: она, конечно, из тех, кто поздно встает и, наверно, даже представить себе не может, что кто-то поступает иначе. Роджер выудил из гостиничной кухни пакет с холодным обедом, зашел в винный магазин, помещавшийся на той же улице, купил две бутылки вина и тщательно сложил все в рюкзак. Потом взял из номера свой плащ, аккуратно положил его на кресло рядом с собой и уселся в холле отеля напротив лифта. Он подкараулит Беверли, когда она будет спускаться к завтраку, и решительно напомнит об их уговоре. Никаких отказов, никаких ссылок на забывчивость или перемену настроения: он не допустит, чтоб она дала ему отставку. Красавица-брюнетка за стойкой портье бросила на него холодный и, как ему показалось, слегка иронический взгляд, когда он расположился у расставленной им мышеловки, но Роджер был человек закаленный, его такими взглядами не проймешь. С тех пор как он себя помнил, он всегда так поступал с женщинами. Не упускай случая, хватай… и шагай дальше.

Около десяти часов Беверли спустилась вниз. Ему пришлось напомнить ей все сначала, снова изложить свой план поездки в горы, и, поняв, что он не отступится, она сдалась — легко и бездумно, как бы говоря: к чему спорить, к чему утруждать себя, какая разница, что делать — то или другое. Под его неослабным надзором она позавтракала, потом поднялась к себе в номер, снова спустилась, и тут вдруг сразу все завертелось — «на старт!» Она потащила его во двор, сняла мотороллер со стояка, завела шумный маленький моторчик, вскочила в седло и жестом указала Роджеру на сиденье сзади.

— Куда нам? — крикнула она, перекрывая выхлопы.

— Налево, — ответил он.

И они помчались, петляя среди машин. Домов постепенно стало меньше, дорога пошла вверх — значит, Роджер все-таки не ошибся, хоть и знал местность чисто теоретически, и день предстоял чудесный.

Даже погода и та была с ними заодно. Вышло солнце и разогнало густой туман; небо из белесого стало жемчужно-серым, потом бледно-голубым и наконец ярко-синим. Над вереском закружили пчелы. В такой день природа захлопывает дверь за летом и распахивает ее навстречу щедрой золотой осени. Роджер с наслаждением вдыхал соленый морской воздух, насыщенный ароматом диких горных цветов. Мотороллер забирался все выше и выше, маленькие толстые шины подминали под себя крутую извилистую дорогу. Роджер благонамеренно держал руки на коленях, но всякий раз на повороте его прижимало к Беверли, и от этого соприкосновения с ее телом по жилам его пробегал ток, и ему хотелось вопить во все горло.

Все это не мешало ему, однако, любоваться горами, и то, что он видел, поражало его. Он никак не ожидал попасть в такой безлюдный, дикий край. Ведь там, за линией горизонта, лежали города, и, судя по карте, высота над уровнем моря здесь была незначительная, однако все пять чувств подсказывали ему, что это настоящие горы — древние, суровые и неприступные. Овцы, стуча копытцами, возмущенно разбегались, когда они с треском выскакивали из-за поворота, обогнув еще одну осыпающуюся отвесную скалу; ручьи прочерчивали долины; жирные воро́ны разгуливали по тощей траве. Или, может быть, это были во́роны? И неужели там, в вышине, до сих пор еще есть орлы?

Солнце стояло прямо над головой и шпарило вовсю. Наступило время для отдыха, еды и наслаждения. Глаза Роджера принялись отыскивать подходящее место — этакую спальню под открытым небом, которая была бы, однако, защищена от любопытных глаз. Ага, вон там, повыше. Чаша, выстланная вереском, окруженная большими камнями.

— Остановимся здесь.

— Хорошо.

Беверли была сама покорность; казалось, она отрешилась от своей воли в тот момент, когда они двинулись в путь. Они слезли с машины, Беверли поставила ее на тормоз и пошла следом за Роджером вверх по каменистой тропе.

— Стоп! — сказал он, опуская на землю рюкзак. — Жаль, что нет тут ручья, чтоб охладить вино. Но нельзя иметь все.

— А у нас как раз есть все, — проворковала она. — И солнце, и дивный вид, и полная свобода!

Это пока еще не все, детка. Кое-что придет позже.

Крепкие зубы Беверли с аппетитом вгрызались во все, что он ни предлагал, и вино струей вливалось в ее молочно-белое горло. Наконец, липкая от апельсинового сока, отяжелевшая от вина, она откинулась на плащ Роджера, который он расстелил на упругом вереске, устроив подобие матраса. Рубашка ее вылезла из джинсов, обнажив полоску слегка загорелого живота с наивным пупком. Каждый изгиб ее тела говорил о готовности к наслаждению — и ни о чем другом.

Роджер допил вино и отшвырнул подальше бумажный стаканчик. Минуту спустя он уже лежал на плаще рядом с Беверли, прижавшись губами к ее губам, положив теплую руку на полоску ее обнаженного тела. Вся вселенная свелась вдруг к простейшей формуле — мужчина и женщина, он и она, а оба вместе — основа мироздания.

Но Беверли вдруг отвернула от него лицо и перекатилась на бок, оторвав женскую половину мироздания от мужской. Не возмущенно и не из страха, нет — она отвергала его лениво и небрежно, и это было самое оскорбительное.

— Не надо.

Он ждал. Два слова? И все?

Она села, но не заправила рубашку в джинсы. Движения ее были по-прежнему медлительны, словно он был мухой, которую она жестом отогнала прочь.

— Почему не надо? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Неужели на все должна быть причина?

Он продолжал лежать, чувствуя, как под лопатками пружинится вереск.

— Слишком хороший случай, жаль упускать.

Она посмотрела на него сверху вниз с холодной иронией.

— Нельзя же хватать всякий случай.

— А что тут плохого? — не отступался он.

— Ничего. Просто я не хочу — и все.

— Разве я виноват, что…

— А кто сказал, что ты виноват? Просто тебе приспичило. Ну, а я не хочу. Не в настроении я, вот и все.

Она села рядом, грудь ее оказалась совсем близко. Ноги у нее были длинные, стройные, соблазнительные. Да какое она имеет право разложить свои прелести перед самым его носом, распалить его, а потом в последнюю минуту таким небрежным, пошлым отказом охладить его пыл? И он сказал едко:

— Можешь мне не вкручивать, будто для тебя это имеет такое уж значение. Одним мужчиной больше или меньше, какая разница.

— Я вовсе не говорила, что для меня это имеет значение. Просто сказала, что не хочу.

Он понял, что совершил ошибку. Не надо было говорить, что все это тривиально и не имеет значения. Он же принизил себя, низвел до уровня этакой назойливой комнатной мухи. Но разве это не ее обычный уровень? В нем вспыхнул гнев, и он резко вскочил на ноги. А Беверли, как ни в чем не бывало, продолжала сидеть на плаще и даже не взглянула на него. Солнце зашло за небольшое, но плотное облачко.

Желание Роджера перешло в ненависть; внутри у него разрастался мрак, жестокое, мстительное чувство поднималось со дна души. Инстинктивно спасая себя от возможных неприятностей, он круто повернулся и зашагал прочь. Пусть она посидит и подумает немножко. Ему тоже надо побыть одному, подвигаться, подышать этим тихим, напоенным ароматами воздухом, дать успокоиться току крови. Ох, уж этот зов пола — какой дар богов и какие мучения! Мысль эта резанула его мозг, словно ему всыпали туда мешок острых камней. Он зашагал быстрее, следуя изгибам гребня горы.

Целых полчаса, а то и сорок минут шагал он, постепенно обретая над собой власть. Шагал и пытался себя образумить. Что ж, значит, предаваться радостям любви на горном склоне с девушкой вроде Беверли — это для других, не для него. Вот в Упсале все будет иначе, там он сможет тщательно разработать план осады и шаг за шагом будет осуществлять его. Теперь он совсем остыл. А когда порыв свежего ветра пронесся по гребню горы, понял, что не только остыл, но и закоченел. Час назад день был такой голубой, золотой, жаркий — трудно было даже представить себе, что может быть иначе. Теперь же, пока Роджер предавался размышлениям, на солнце нашли облака, поднялся ветерок, в воздухе ощущалось приближение дождя. Надо бы надеть плащ… да, но на нем лежала Беверли и, наверное, до сих пор лежит. По телу Роджера пробежал озноб. Не очень-то приятно очутиться в дождь на голом склоне.

Он чуть не расхохотался. Да что это с ним, в самом деле? Ну хорошо, пришлось поставить крест на девчонке, но это вовсе не значит, что он должен и на плаще ставить крест. Юмор и реалистический подход к делу всегда выручают человека в трудную минуту, причем всегда являются к нему на помощь вместе. Роджер двинулся назад, туда, где оставил Беверли. В конце концов, если он вернется к ней с улыбкой, в дружелюбном, веселом настроении, как человек зрелый, философски смотрящий ни вещи, — это уже будет своего рода победой. Он даже проводит ее до Карвеная (так или иначе без нее ему туда не добраться) и даже где-нибудь угостит ужином. Пусть видит, что, хоть ему и «приспичило», как она изволила выразиться, пользуясь нарочито обедненным языком своего поколения, — он способен проявить великодушие и с юмором отнестись к тому, что произошло.

Немного прочистив себе мозги и напружинив мышцы, чтобы противостоять холодному ветру, Роджер прошел по гребню горы до впадины, где он оставил Беверли. Она исчезла вместе с его плащом. Его кожаный рюкзак был тут, бумажные стаканчики и тарелки валялись на траве, как и две пустые бутылки из-под вина. Но такая уж у нее, видно, была манера: взять что нужно и бросить остальное на растерзание воронью.

Роджер залез на валун и осмотрелся. Мир изменил свою окраску с тех пор, как он стоял здесь. Напротив него, по другую сторону долины, возвышалась куполообразная гора, поросшая до самой вершины травой, и глаз его отметил тогда, какая она была изумрудно-зеленая под безоблачно голубым небом. Сейчас же трава на ней потемнела, стала почти серой, она словно вобрала в себя весь свет и все краски неба, какие еще виднелись в разрывах облаков, и погасила их. Далеко, там, за долиной, где начинались более высокие горы, в их серых каменных склонах и крутых нагромождениях щебня вдруг появилось что-то угрожающее. Внизу по долине стремительно бежала река, словно спешила найти прибежище в море и побыстрее слиться с ним, а когда Роджер медленно повернулся по кругу, ища взглядом Беверли, то он увидел, что и море, лежавшее на западе, у края горизонта, стало точно лист свинца. Все вокруг как бы съеживалось, становилось более суровым, лишенным света и тепла. Здесь, в вышине, было одиноко, холодно и не место человеку. Роджер быстро засунул остатки столь много обещавшего обеда в свой рюкзак, перекинул его через плечо и двинулся в путь. Беверли нигде не было видно, но если он пойдет туда, где они оставили мотороллер, то наверняка нагонит ее по дороге.

Он быстро спускался вниз, пока не наткнулся на первое из мелких владений, каменные стены которого обещали столь желанный приют. Он оглядел домик — ни дымка, ни света, хотя с виду не заброшенный. Кто-то, должно быть, построил его тут себе для отдыха, и он оживает только по уик-эндам — вокруг бегают дети, у дверей останавливаются большие семейные машины с номерными знаками Ливерпуля или Манчестера, — а остальное время домик мертв. Ну что ж, по крайней мере можно укрыться от ветра под его стеной. Роджер прижался к ней вплотную, спасаясь от дождя, налетевшего вместе с порывом ветра с моря. Это уже не шутки. Надо во что бы то ни стало найти мотороллер и, пока не разыгралась буря, спуститься вниз — к теплу и свету, где можно принять ванну, переодеться. Все остальное отступило на задний план. Волнение, снедавшее его, словно рукой сняло. Ветер вдруг упал, и Роджер быстро двинулся вперед; перевалив через возникший на его пути гребень горы, он увидел дорогу, которая вилась вниз по обращенному к морю склону в направлении черепичных кровель поселка и дальше к прибрежному шоссе. А там уже будут и машины, и будки с телефонами-автоматами, и пивные, и заправочные станции, и рестораны — во все возрастающем количестве по мере приближения к Карвенаю. Они оставили мотороллер в самой высокой точке дороги, перед крутым поворотом вниз, в долину, где текла река, и сейчас Роджер увидел его. Машина стояла на упоре, терпеливо дожидаясь седоков, — переднее колесо застыло в воздухе, мокрый вымпел повис, хромированная табличка тускло поблескивала — так тускло поблескивает вода под свинцовым небом.

Найти мотороллер было первой задачей Роджера, и он еще быстрее пошел вниз по узкой дорожке, вытоптанной ногами овец и фермеров. Второй его задачей было найти владелицу мотороллера, но ее нигде не было видно. Тут он не без досады вспомнил, что мотороллер снабжен хитрым-предохранителем от воров, намертво замыкавшим переднее колесо, и снять колесо с предохранителя можно лишь с помощью ключа. Словом, Беверли обладала не только моральным правом на мотороллер, но и практически одна она могла запустить его. Куда же, черт бы ее побрал, подевалась эта глупая девчонка?

Новый порыв ветра с дождем обрушился на Роджера, и он кожей почувствовал ледяное прикосновение воды. Куртка, брюки — все промокло насквозь. Волосы намокли и слиплись; право же, пора отказаться от этой дурацкой привычки в любую погоду ходить с непокрытой соловой. Он заспешил еще больше, хлюпая по раскисшей под неумолимым дождем земле.

Вот и мотороллер. Эх, сейчас открыть бы краник бензопровода, подкачать бензин в карбюратор, нажать ногой на стартер и завести мотор, но чертов предохранитель сводил на нет все эти намерения. Переднее колесо было поставлено почти под прямым углом и замкнуто. Роджеру показалось, будто его накрыло волной, когда он нагнулся, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать; в приступе раздражения он принялся дергать и трясти машину. Да где же эта Беверли? Он выпрямился и оглядел затянутый дождем горизонт. Может, с ней что-нибудь случилось? Может, она лежит с переломанным позвоночником в каком-нибудь глубоком овраге и стонет, а нелюбопытные овцы тупо смотрят на нее? Но почему-то он этому не верил. Не из тех она, с кем может произойти беда; стоит ей поманить пальчиком — и жизнь сама все принесет к ее ногам.

Теперь Роджер уже совсем промок и замерз, ему стало не до раздумий. Собственно, оставалось решить лишь один вопрос: дожидаться ли здесь Беверли или же идти пешком вниз. До прибрежного шоссе отсюда не больше двух-трех миль под гору, а по дороге есть еще поселок, где, возможно, сыщется пивная, а возможно, и нет. Хотя местные власти не отличались религиозностью, однако Роджер знал, что они заботились о том, чтобы целые районы Северного Уэльса лишены были пивных. Но даже если здесь и затесалась пивная, до ее открытия придется ждать не один час. Роджер уже начал было спускаться вниз, но не успел сделать и нескольких шагов, как ледяной порыв ветра ударил в него, и он ринулся назад, к придорожной стене, ища укрытия. Нет, это просто уму непостижимо! Конечно же, она скоро придет!

Роджер понятия не имел, сколько он прождал возле мотороллера. Он избегал смотреть на часы — так наверняка можно рехнуться, — и все свое внимание сосредоточил на том, чтобы не застыть. Он не мог встать во весь рост и помахать руками: тогда он лишился бы и того укрытия, которое процентов на двадцать предоставляла ему низкая стена. Поэтому он решил хотя бы дать работу мускулам: сначала напрячь пресс живота, потом бицепсы и плечи, потом мускулы бедер, потом икры, лодыжки и пальцы ног, потом снова мускулы живота… Нельзя сказать, чтобы это очень помогало, но по крайней мере внимание его было сосредоточено на игре мышц, и это не давало ему впасть в отчаяние. Скрючившись у стены, под дождем, который в зависимости от ветра хлестал его то с одной стороны, то с другой, а то вдруг обрушивал ему на голову столб воды, он напряг мускулы так, что даже сморщился от натуги.

— Какой ты смешной!

Над ним стояла Беверли в его плаще. Из-за шума дождя и рева ветра Роджер не слышал, как она подошла, да и не мог ее увидеть, потому что крепко зажмурился, сжавшись в комок.

— Ой! — Он вскочил на ноги. — Где ты пропадала?

— Гуляла по горам под дождем. Очень занятно.

— Мой плащ не велик тебе?

— Нет, спасибо.

— Очень рад. Ну так как — поехали?

Она быстро шагнула к мотороллеру, отомкнула замок, включила зажигание, резко нажала на стартер, потом вдруг вскочила в седло и, подпрыгивая, покатила вниз по мокрой придорожной траве. Роджер помчался было за ней с криком: «Эй, подожди…» Но тут она обернулась, и он увидел ее холодное, искаженное злобой лицо. Эта идиотка, оказывается, разозлилась, она, видите ли, оскорблена, что он принял ее за «такую», точно какая-нибудь мисс времен королевы Виктории. И сквозь шум дождя он услышал ее голос:

— Тебе полезно прогуляться.

— Прогуляться?

— И немножко поостыть, — добавила она.

Мотор взревел, и она исчезла.

Притулившийся на мокром склоне, пронизываемый ветром, налетавшим со свинцового моря, поселок Лланкрвис готовился к еще одной непогожей ночи. Над кромкой Ирландского моря и островом Энглси, похожим на большого всплывшего кита, все еще полыхал закат. Но здесь на мокрые склоны уже спускался мрак. Поселок Лланкрвис возник в викторианскую эпоху, в пору расцвета производства шифера, когда надо было срочно обеспечить кровом рабочих, которые трудились в сланцевых карьерах и, занимаясь одним общим делом, деля вместе тяготы и опасности, создали здесь подобие коммуны. Теперь большие карьеры, находившиеся повыше поселка, были уже почти выработаны. Правда, горстка людей все еще ковырялась там, и каждую неделю вниз откатывали по нескольку вагонеток сланца, но Лланкрвис потерял свой raison d’être[4] и, как многие подобные селения, выглядел унылым и заброшенным. Его церквушка, похожая на сарай, наверное, не производила впечатления сарая в те дни, когда туда стекались рабочие из карьеров и семьи с разбросанных по склону ферм; сейчас же, когда народу в ней всегда было мало и под сводами ее не раздавалось громкого ликующего пения, она походила на старого актера, без конца выступающего в главной роли перед пустым театральным залом. В поселке не было гостиницы, зато было две бакалейные лавки, принадлежавшие объединению бакалейных магазинов, управляемому людьми, которые никогда не жили в Лланкрвисе и не собирались даже наведаться туда; не было там ни залов для собраний, ни библиотеки, ни рыночной площади; жители постарше проводили каждый вечер, уставившись на экран телевизора, а молодежь ездила на автобусе в Карвенай или за отсутствием средств стояла группками в прямоугольнике света, отбрасываемого окном лавчонки, где торговали рыбой с жареным картофелем. Такая тут была жизнь. Если подойти к Лланкрвису с точки зрения эстетической, то можно сказать, что прямолинейная уродливость его террас как бы сочеталась с голыми склонами гор и безграничными просторами бухты. В двадцатом веке в поселке появилось инородное тело в виде красных кирпичных домов местного самоуправления, отчего, однако, он вовсе не стал выглядеть более современным.

Впрочем, пришельца, который под ветром и дождем шлепал сейчас по улице, вовсе не занимали ни эстетические, ни социальные проблемы. Роджеру понадобилось около часа, чтобы добраться сюда с того места, где Беверли покинула его, и каждый шаг, который он делал, хлюпая по грязи, лишь увеличивал его злость и дурное настроение. Сначала, перевалив через хребет и увидев внизу в надвигающихся сумерках точки света, он было приободрился при одной мысли о том, что скоро попадет в селение. Но теперь, добравшись до поселка, понял, сколь иллюзорны были его надежды. Здесь не было ничего. С таким же успехом он мог бы, кипя от злости, по-прежнему шагать по голому склону.

Уже почти совсем стемнело, а улицы Лланкрвиса освещались плохо: несколько стандартных бетонных светильников у полукружия муниципальных домов да с полдюжины старинных чугунных фонарей на главной улице, где находились церковь, почта и лавка, торгующая рыбой с жареным картофелем. Улица эта пролегала горизонтально по горе, так что Роджер, стремительно спускаясь по склону под порывами ветра с дождем, вступил на нее у перекрестка, который, видимо, являлся центром поселка, если здесь вообще можно было говорить о каком-то центре. Он быстро посмотрел направо и налево. Вокруг каждого фонаря стояла лужа света. Окно лавки, где торговали рыбой с жареным картофелем, испускало желтый свет, и фигуры трех или четырех парней и девушек внутри свидетельствовали о том, что какие-то люди здесь все-таки есть. Иначе могло бы показаться, что поселок вымер в результате бактериологической войны. Все обитатели уже вернулись домой после работы и ужинали или смотрели телевизор. Роджер не сомневался, что во многих домах делали и то и другое одновременно: ели замороженный телевизором ужин, сидя в специально предназначенных для телевизионного сеанса креслах. Они не сплетничали друг у друга в гостях. Не стояли на улице. Не горланили гимны и не спорили о политике в каком-нибудь местном клубе, потому что никакого клуба в этом поселке не было. Вот к чему привело пуританство девятнадцатого века, отказ от всяких развлечений, кроме церковной проповеди. Не к укреплению веры, не к углублению в теологию, даже не к выжиганию по дереву и не к увлечению татуировкой, а к замороженным ужинам и коммерческому телевидению.

Зубы у Роджера начали стучать. Он сделал было шаг-другой в направлении лавчонки, где торговали рыбой с жареным картофелем, — единственного благословенного заведения среди пустыни закрытых дверей и дождя. Однако ноги его вдруг словно приросли к месту. Его замутило при одной мысли о рыбе и жареном картофеле. И в ту же секунду он понял, почему. В ушах его раздался юный, беззаботный голос Беверли: «Я купила немного рыбы с жареной картошкой и съела прямо на улице». Роджер озяб, он был голоден, и вообще он любил рыбу с картошкой, но сейчас из-за горечи, которая до сих пор снедала его, — горечи, порожденной воздержанием и неудачей в своих домогательствах, он просто не мог купить рыбы с картошкой и, шагая по дороге, съесть. Не мог он, во всяком случае сейчас, делать хоть что-то из того, что делала Беверли. Он ненавидел ее, вернее, не ее, а все, что она собой олицетворяла, эту раскованность и уверенность в себе, которые были пока недостижимы для него, да, видимо, и долго еще будут недостижимы.

Он пошел дальше, оставив позади главную улицу Лланкрвиса. Поселок ничего не мог ему предложить. Возможно, это был своего рода символ, возможно, и весь мир ничего не может ему предложить. Пария в холодной мокрой одежде, с волосами, прилипшими к вискам, Роджер чувствовал, что у него даже кости ноют от горя. «Я хочу счастья, — захотелось ему вдруг крикнуть в лицо дождю. — Не могу я больше так! Дайте мне место под солнцем, дайте мне жить!» Слова эти с такою силой звучали в его мозгу, что он не был уверен, не выкрикнул ли он их. Ну, а что, если и выкрикнул? Никто не мог услышать его здесь, в этой пустыне отчаяния. Вокруг ничего — лишь сланец, да камни, да дождь, да жалкая чахлая трава, упрямо цепляющаяся за почву, которая лежит тоненьким, в несколько дюймов толщиной, слоем на голых скалах; даже все минералы и те вымыло непрекращающимся дождем. Нигде ничего, ничего. Кроме, конечно, мусора. Старые ведра, велосипедные рамы, битые бутылки валялись в каждом овраге. И даже в самом поселке. Да вот извольте: прямо перед ним, ядрах в десяти от перекрестка кто-то бросил старый автобус. Отвел с дороги и оставил на обочине, когда он отслужил свое…

А впрочем, нет, автобус-то вовсе не старый. Роджер вдруг обнаружил, что он целехонек и лишь недавно заново покрашен — блик цвета чайной розы блеснул в темноте. Он обошел его вокруг. Спереди было указано место назначения: «КАРВЕНАЙ». Значит, кто-то ездит на этом автобусе, Шины были в порядке, стекла целы. Возможно, он даже скоро отправится в Карвенай. (Горячая ванна, еда, виски.) Нет, нет, не может ему так повезти. Но пока надо хотя бы залезть внутрь и там укрыться. Если кто-нибудь окликнет его, он просто скажет, что ждет отправления в Карвенай.

Озноб снова пробежал по телу Роджера, когда он взялся за дверную ручку. Дверь откатилась. Он поднялся по ступенькам и плотно закрыл ее за собой. И сразу шум дождя и ветра стал глуше. Теперь можно спокойно и конструктивно поразмыслить, не ударяясь в истерическую жалость к себе. Этот холодный дождь начал влиять на его рассудок. «Бездомные, нагие горемыки, где вы сейчас? Чем отразите вы удары этой лютой непогоды…»[5] Вот когда он понял значение этих слов! В автобусе было тихо и сухо. Сидения обиты настоящей кожей — должно быть, это был старый автобус. В нем пахло кожей, табаком и бензином — непритязательными запахами трудовой жизни. Все это понравилось Роджеру. Ему положительно нравился этот автобус, в котором он нашел убежище, этот друг, неожиданно возникший перед ним в сырой ночи разочарования. Быть может, теперь дело пойдет на лад.

Роджер опустился на одно из передних сидений. Через некоторое время он встал, оставив после себя мокрый след, и пересел на соседнее место. Если он будет вот так пересаживаться, ему удастся в конце концов удалить из одежды воду. Это, конечно, не очень благородно по отношению к будущим пассажирам. Каким пассажирам? Вероятно, автобус уже совершил свой последний рейс. Вероятно, он тут оставлен на ночь. Но разве автобусы так бросают? Разве их не ставят на ночь в гараж? Обычно — да. Но не в таком месте. Здесь все примитивно, голо, не оборудовано. На Роджера снова нахлынуло уныние. Да, конечно, в автобусе было сухо, но не очень тепло. И если он просидит здесь несколько часов, дожидаясь, пока кто-нибудь явится и поведет автобус в Карвенай, то может получить ревматизм или еще что-нибудь похуже. Нет, лучше выйти и шагать дальше. В окна хлестнуло дождем, и Роджер вздрогнул. Неужели ничего нельзя предпринять? Может, в автобусе есть печка? Он прошел вперед и сел за баранку. Автобус был маленький, на тридцать шесть мест, и у шофера не было отдельной кабины. Он сидел по одну сторону капота, покрывавшего двигатель, а по другую сторону находилось сиденье для пассажира; дальше, как всюду, шли ряды сидений с проходом посредине. Роджер принялся нажимать разные кнопки. Первая же кнопка включила свет. И весь автобус вдруг засветился, точно корабль среди темного моря. Настроение у Роджера сразу поднялось. Когда светло, всегда кажется теплее. К тому же электрическая лампочка действительно дает тепло. Он нажал еще какие-то кнопки. На этот раз вспыхнули фары — два пальца света проткнули дождь, озарив крутящиеся капли воды. Человек сражается со стихией! Роджер почувствовал себя веселее. Но печки по-прежнему не обнаруживалось. Впрочем, если бы даже он ее и обнаружил, она все равно не станет греть, пока не включен мотор. А включить мотор невозможно. Роджер видел прорезь для ключа зажигания, но самого ключа, конечно, не было.

Он сидел на шоферском месте, бесцельно положив руки на большую баранку руля. Сидеть было удобно — конструктор в свое время хорошо все рассчитал. Автобус был настоящей музейной редкостью. Роджер не удивился бы, узнав, что он выпущен еще до войны или по крайней мере где-то около 1940 года. Да, конечно. Даже заклепки выглядели такими допотопными — совсем как заклепки на буксире. Да и сиденья были обтянуты, хоть и страшно потертой, но настоящей кожей, которую наверняка ни разу не меняли, а это значит, что автобус строили еще до эры эрзацев. Как интересно! Пожалуй, какому-нибудь музею следовало бы его купить. Да и рычаг переключения передач выглядел таким массивным и прочным, точно был из настоящей бронзы или чего-то там еще. Роджер осторожно двинул вперед ручной тормоз. Автобус дрогнул. И тронулся с места. Нет… Да… Он явно двигался. Должно быть, машину оставили на нейтральной передаче. Надо ее затормозить.

Но Роджер не стал тормозить. Передние колеса автобуса выкатились на асфальт. Роджер слегка повернул баранку, и теперь уже и задние колеса выкатились на асфальт, каждое с легким подскоком съехав с обочины. По ветровому стеклу ручьями бежал дождь; если бы Роджер мог включить мотор, заработали бы «дворники», но, поскольку он не мог этого сделать, приходилось смотреть на дорогу сквозь длинные полосы дождя. Правда, это было не так уж трудно, да и, кроме того, на горной дороге в столь поздний час не было движения.

Желтый веер света быстрее заскользил по темноте. Роджер почувствовал, как пьянеет от этой поистине невероятной авантюры. Он несколько раз нажал на ножной тормоз и с облегчением обнаружил, что тормоза работают хорошо. Значит, удержать автобус даже на такой крутой и мокрой дороге будет несложно. Он уверенно сжал руль. Он ехал! Ну, что ты на это скажешь, Беверли? Очень бы ему хотелось, чтобы она сейчас увидела его. «Тебе полезно прогуляться и немного поостыть». Так вот, старина Роджер слишком rusè[6], чтобы не найти выхода из положения. Он взял и добыл себе автобус, чтоб доехать до шоссе. Теперь-то он знал, что безусловно доберется туда. Пусть он поступил незаконно, антиобщественно, но он поедет на автобусе — и дело с концом.

Роджер устроился поудобнее на шоферском сиденье и спокойно вел автобус. Спешить было некуда. Дорога шла под уклон, так что машина будет катиться, а только это и требовалось. Он весь сосредоточился на своем занятии. Неплохо он ведет машину, даже просто хорошо. Он ехал, строго держась своей стороны дороги, и длинное тело автобуса легко повиновалось ему. Впереди возник новый поселок — на этот раз одна-единственная улица, сбегавшая вниз под откос, с неизбежной темной громадой церкви по одну сторону и не менее неизбежной группой муниципальных строений — по другую. Здравствуй и прощай! Узнает ли он когда-нибудь название этой деревушки? А вот и автобусная остановка — он проехал мимо, но никто и не подумал его остановить. Конечно же, нет: люди ведь знают расписание.

Шины шуршали по мокрой дороге; мимо плыли каменные ограды и деревья. Очень скоро Роджер почувствовал, что автобус сбавляет скорость. И впереди увидел огни машин на прибрежном шоссе. Эскапада была почти окончена. Здесь он сможет раствориться в ночи, и никто никогда не докажет, что он вообще хотя бы приближался к этому автобусу. Отлично выполненное преступление. И абсолютно безобидное. Конечно, известные неудобства кому-то это причинит, вызовет некоторую досаду, но разве это соизмеримо с неудобствами и досадой, которые испытал бы он, если бы ему пришлось проделать весь этот путь пешком, да еще без плаща? Никаких угрызений совести Роджер не чувствовал. Да он их и не почувствует, если автобус будет цел. А вот теперь осторожно. Надо выводить его на обочину.

У слияния дороги с шоссе сбоку шла широкая полоса травы. Времени на раздумья не было. Сквозь исхлестанное дождем ветровое стекло Роджер вглядывался в приближавшуюся к нему траву. А что, если там канава? Нет, непохоже. Придется рискнуть. Он крутанул баранку. Автобус послушно свернул с дороги; сначала ближайшие к обочине колеса перебрались на траву, а через секунду-другую туда мягко перекатилась и вторая пара колес. Роджер нажал на тормоз. И, весь напрягшись, застыл: а вдруг колеса скатятся сейчас в невидимую канаву, и автобус упадет на бок?.. Но этого не произошло. Земля под колесами была твердая. Автобус остановился. Ограда рядом с Роджером перестала двигаться, и камни ее бесстрастно смотрели теперь к нему в окно. Приключение окончилось.

Роджер быстро выключил свет, открыл дверь, вышел из автобуса и закрыл за собой дверь. Автобус выглядел так же, как в тот момент, когда он наткнулся на него. Так же поблескивала желтая краска, так же барабанил по крыше дождь. Роджеру вдруг стало жаль, что их краткое и счастливое для него знакомство окончилось так внезапно и безвозвратно. «Прощай, — сказал он автобусу, стоя под проливным дождем, — и спасибо за помощь. Я очень нуждался в ней». С этими словами Роджер быстро пошел прочь.

Вот и шоссе. А дальше что? Разыскать ближайшую автобусную остановку? Нет, слишком уж холодно, чтобы стоять и ждать. Пусть лучше автобус нагонит его. К тому же — он вгляделся в дорогу в том направлении, куда ему следовало идти, — вот, наконец, и то, что требуется. Светящаяся вывеска. Какой-то там герб. Значит, трактир. Первым делом надо выпить, а там уже легче будет. Промокший, замерзший, усталый, но с ощущением одержанной победы, Роджер быстро зашагал к трактиру.

В зале ярко горел огонь. Он мгновенно и безраздельно приковал к себе внимание Роджера, так что он не успел даже окинуть взглядом находившихся там посетителей. Ненадолго задержавшись у стойки — лишь затем, чтобы заказать себе двойную порцию виски, — он сразу же направился к пылавшим углям и склонился над ними; тепло волной ударило в него и поползло вверх по телу. От одежды пошел пар. Впервые за долгие часы он почувствовал, что согревается, согревается.

— Извольте, сэр. Ну и непогода на дворе! — сказал хозяин, ставя перед ним небольшой стакан с золотистой жидкостью. — С вас пять шиллингов, — добавил он, продолжая удерживать в руке стакан.

Роджер только тут осознал, что, наверное, производит впечатление бродяги, а быть может, даже и психа, сбежавшего из сумасшедшего дома, и, поняв, чем объяснялась последняя фраза хозяина, тотчас заплатил, а уже потом взял стакан и опрокинул его. Словно молния ударила по застывшим нервам его желудка, и мгновенно кровь быстрее побежала по жилам.

— А-а-а, — тихо вздохнул он и улыбнулся хозяину. — Ну, а теперь дайте-ка мне еще пинту горького пива.

Хозяин аккуратно улыбнулся. Это был маленький, очень сдержанный человечек в очках без оправы, придававших ему вид банковского служащего. Он ловко налил Роджеру кружку, поставил ее перед ним и сказал:

— Пожалуйста, два шиллинга.

«Пожалуйста» объяснялось тем, что Роджер получил право на вежливое обращение, заплатив как джентльмен, прежде чем выпить.

Взяв пиво, Роджер снова вернулся к огню. Он решил посидеть в тепле, пока совсем не обсохнет. Сейчас, и только сейчас, он заметил, что, помимо хозяина, в зале было еще три человека — и все мужчины. По другую сторону очага сидел маленький тощий человечек с морщинистым обветренным лицом, в чрезмерно большой шапке и чрезмерно больших сапогах. Где-то посредине между ним и дверью сидел совсем юный темноволосый мальчик, с застенчивым, еще наивным лицом. Только глаза выдавали его — они были какие-то озабоченные, настороженные. Напротив Роджера, сразу за дверью, у самого бара сидел другой юноша могучего телосложения, с физиономией боксера. У него были глубоко запавшие глазки, вьющиеся волосы, с виду жесткие, как горный вереск, и огромные кулачищи, которые он внимательно разглядывал при свете ламп.

Когда Роджер вошел, этот квартет вел общую беседу на валлийском языке. Только сейчас Роджер вспомнил, что он еще застал фразы две-три из этой беседы, а потом она умерла, захлестнутая молчанием, которое обычно наступает при появлении нового человека. Молчание это, однако, затягивалось: присутствующие явно хотели посмотреть, не начнет ли Роджер разговор или хотя бы не объяснит ли, почему он бродит с непокрытой головой и без пальто непогожим осенним вечером, да еще в Северном Уэльсе.

Решив в какой-то мере пойти навстречу их ожиданиям, он повернулся к человечку в чрезмерно больших сапогах и сказал:

— Ну и переменчивая же у вас тут погода.

— Оно конечно, — сказал человечек после некоторой паузы, в течение которой он глубокомысленно обдумывал слова Роджера, — если не знать примет.

— Меня, во всяком случае, это застало врасплох, — сказал Роджер. — Когда я сидел и обедал там, наверху, — и он неопределенно махнул рукой в направлении гор, — я бы в жизни не сказал, что может пойти дождь. Великолепный был день. А через какой-нибудь час прямо разверзлись хляби небесные.

— Оно конечно, — повторил человечек в сапогах. — Это потому, что примет не знаете. А я вот не удивляюсь, потому как я их знаю. Каждый, наверное, понимает в своем-то деле лучше.

— Правильно, — согласился Роджер.

— В горах все быстро меняется, — тихо произнес застенчивый юноша, как бы говоря сам с собой.

— Когда у тебя триста овец на руках, — заметил тощий человечек, и при свете очага видно было, как он переставил ноги в больших сапогах, — пойди ищи их по горе, иной раз миль за десять уйдут, тут поневоле научишься понимать в погоде.

— Верно, — снова согласился Роджер. Ему хотелось, чтобы они поскорее утратили к нему интерес. Через минуту-другую он станет просто частью обстановки. Обыкновенным идиотом, которому следовало бы сидеть в своем большом городе и не вылезать оттуда. Ведь у него ума не хватило даже на то, чтобы одеться, как положено в горах. Впрочем, пусть думают так, пусть думают этак, лишь бы оставили его в покое.

И в самом деле, после того как он пояснил им свое появление в этом трактире, они вернулись к прерванной беседе. Роджер сидел, наслаждаясь чудесным теплом, исходившим от огня, отдыхал и с удовольствием вслушивался в звуки их голосов. Говорил главным образом старик пастух. Голос у него был резкий и звонкий — такой голос должен был бы принадлежать более крупному человеку, так же как его сапоги и шапка. Застенчивый юноша говорил очень мало, а боксер только что-то бормотал, тщательно изучая свои кулаки, словно проверял, не потрескалась ли где-нибудь кожа. Хозяин выступал в роли актера, отвечающего хору, — голос у него был спокойный и звучал иронически. Он и пастух говорили на североуэльском наречии валлийского языка, насыщенном гортанными звуками. Роджер понял, на каком языке они говорят, но до смысла слов не добрался. Язык этот был ни на что не похож, и казалось, его нипочем не выучишь. Внимательно вслушиваясь, Роджер пытался уловить хотя бы слово или комбинацию слогов, которые он слышал в каком-либо другом языке. Но ничего не получалось: он понял только, что «да» означает «да». А, ладно, доктор Конрой (Понтипул, 1904 год) наставит его завтра на верный путь, а пока — огонь жаркий, пиво хорошее и ноги его… ноги…

От ощущения уюта Роджер постепенно впал в дремоту. Как долго продолжалось это счастливое забытье, сказать он не мог. К действительности его вернула распахнувшаяся настежь дверь и три плотные, облаченные в непромокаемые плащи фигуры, появившиеся в зале вместе с порывом ветра и дождя.

Первой вошла женщина; едва переступив порог, она звонко, с ланкаширским акцентом изрекла:

— В такую погоду самое разумное — выпить: надо выгнать сырость из костей, не то мигом схватишь воспаление легких.

— Вы совершенно правы, миссис Аркрайт, — сказал мужчина, вошедший следом за ней. — Кстати, против усталости это тоже помогает. Добрый вечер, мистер Пэрри.

— Добрый вечер, мистер Джонс, — сдержанно откликнулся хозяин.

— Миссис Аркрайт выпьет виски, — сказал мужчина. — И я думаю, нам ничего не остается, как последовать ее примеру, верно, дорогая?

Третья фигура, явно его жена, кивнула и сказала!

— Да, Кледвин, один раз можно.

— Тогда три виски, мистер Пэрри.

Мистер Пэрри налил виски. Ланкаширка, миссис Аркрайт, проглотила свою порцию, как человек, привыкший к крепким напиткам, и тут же принялась оглушительно повествовать о том, каких мук она натерпелась.

— Хьюберт всю жизнь предупреждал меня, — трагическим тоном начала она, пододвигая свой стакан мистеру Пэрри. Тот молча снова налил ей. — Это еще когда мой Хьюберт был жив. Если я уйду в мир иной раньше тебя, Нелл, говорил он, возвращайся-ка лучше в Болтон. Живи среди людей, к которым ты привыкла. Вдова — существо беспомощное, где ей постоять за себя. Ну что ты, Хьюберт, говорила я ему. Я буду жить в том доме, который мы с тобой тут построили. Вот и живу в память о нем. Потому что он ведь очень любил этот дом. Хотя порой бывает — ох, бывает — думаю: вот возьму сяду в поезд и вернусь к себе в Болтон.

— И сегодня, наверно, как раз такой день, когда вы об этом подумали, — угодливо заметил мистер Кледвин Джонс. Надо лбом у него торчал черный с проседью вихор, придававший его лицу вопросительное выражение, но очки так уверенно поблескивали, словно он раз и навсегда разрешил все проблемы, какие только могли возникнуть.

— Вот послушайте и рассудите сами, — продолжала миссис Аркрайт, обращаясь уже к тощему человеку и к Роджеру. — Я решаю поехать вниз, в Карвенай, выпить чаю с моей давней приятельницей. А машины у меня нет. Нашу машину всегда водил Хьюберт, и, конечно, он оставил мне достаточно, чтобы я могла купить себе машину, когда только захочу, но я решила, что слишком стара, чтобы учиться водить ее. Так что я езжу на автобусе. Ну и вот, иду я на остановку и стою под проливным дождем. Там я встречаю мистера Кледвина Джонса и миссис Джонс. Они едут на собрание. Очень важное событие.

— Кледвин у них секретарь, — сказала миссис Кледвин Джонс. — Ведет протокол. Без него они просто не разберутся.

Мистер Кледвин Джонс скромно продемонстрировал большую потрепанную черную папку, которую держал в руке. Все присутствующие посмотрели на папку — а заодно и на него — с глубоким уважением. Роджер так и не узнал — ни тогда, ни впоследствии — о собрании какой ассоциации, клуба или общества шла речь, но это было явно что-то весьма значительное по местным масштабам.

— А дождь льет и льет, — продолжала миссис Аркрайт. (Роджеру нравилось, что она говорит в настоящем времени, оживляя тем самым и драматизируя повествование; нравилось ему и то, сколько неожиданной страсти вкладывала она в слово «дождь».) — Льет и льет. А мы ждем Гэрета. Автобус его должен ехать вниз. А автобуса нет как нет. Дождь уже льет нам за шиворот, а я, к примеру, не одета для такого дождя. Я одевалась, чтобы провести вечер в городе. — И она указала на свое легкое, городского типа пальто.

— Да, такое промокнет в один миг, — сказал пастух, покачивая головой.

— Прошло этак с четверть часа, — продолжала миссис Аркрайт, — вдруг видим, кто-то спускается вниз в темноте прямо к нам, ну, мы, естественно, решили, что это еще один пассажир. Я бы сказала, еще один будущий пассажир. Ничего подобного! Гэрет.

— Пешком? — спросил хозяин.

— Пешком, — сказала миссис Аркрайт. И прикончила вторую порцию виски.

— Что же, значит, автобус сломался? — спросил еле слышно застенчивый молодой человек.

Миссис Аркрайт решительно замотала головой.

— Ничего не сломался, — сказала она. — Пропал.

Присутствующие заволновались. Мистер Кледвин Джонс открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но миссис Аркрайт перебила его. Роджер был чуть ли не благодарен ей: ведь не будь ее, они стали бы обсуждать происшедшее на валлийском, а он сидел бы, как беспомощный младенец, и тщетно пытался бы понять, что их так волнует. А ведь это он повинен в том, что мистер и миссис Кледвин Джонс и миссис Аркрайт не попали в Карвенай, да к тому же еще и промокли. Он же поставил и этого Гэрета — кто бы он там ни был — в неловкое положение и причинил ему столько беспокойства.

— Вот такие-то дела, — продолжала ораторствовать миссис Аркрайт, — и наводят меня на мысль, что я все-таки не выдержу и перевезу свои старые кости в Болтон.

— Но и Гэрету тоже нелегко, — рассудил пастух.

— Я знаю, что Гэрету нелегко, — сказала миссис Аркрайт. — Но если Гэрет не может справиться со своими трудностями и это мешает ему обслуживать пассажиров, пусть уступит место другим. Люди все-таки должны добираться туда, куда им надо.

Молодой человек с боксерской внешностью выпрямился на скамье и хрипло произнес:

— Гэрету хуже, чем всем нам.

— Я этого не отрицаю, — сказала миссис Аркрайт. — Но когда люди живут в четырех милях от города, им необходим автобус. Здравый смысл подскажет вам, что я права.

Наступило непродолжительное молчание, затем мистер Кледвин Джонс сказал:

— Собрание теперь, наверное, уже подходит к концу.

— А что же с автобусом? — спросил хозяин. — Кто мог его украсть?

— Никто его не крал, — поспешил вставить мистер Кледвин Джонс, чтобы опередить миссис Аркрайт. — Мы все вместе спустились с горы, и там он и стоял — внизу.

— Внизу?

— На траве, у самой дороги.

— И что, он был поврежден? — с живейшим интересом спросил хозяин.

— Гэрет проверяет его, — сказал мистер Кледвин Джонс. — Мы ушли, когда он запускал мотор и все прочее. Он сказал: если автобус в порядке, он отвезет нас в Карвенай. Там были и другие — семейство Идриса Джонса, эта девушка Гвенлин и двоюродный брат Джорджа Робертса. Но им уже все это надоело. Они не захотели ждать. Прямиком пошли на остановку, к которой подходит автобус «Дженерал».

Снова на какое-то время наступило молчание. Роджер живо представил себе, как люди шли вниз с горы под проливным дождем: этот самый Гэрет, совершенно потерявший голову из-за своего автобуса, в окружении группы мокрых, злых, несостоявшихся пассажиров. Интересно, ругали они его? Или просто мрачно молчали? И неужели никто ничего не сказал в его защиту? Да и вообще, кто такой этот Гэрет? Просто шофер или одновременно владелец автобуса? И если владелец, то нескольких автобусов или же лишь одного — того, которым воспользовался он, Роджер, тем самым поставив его в неприятное положение?

— Скоро все автобусы будут принадлежать «Дженерал», — сказал пастух. Он не спеша поднялся и, протопав по линолеуму, подошел к стойке за новой порцией виски.

— Да уже больше года, как все они принадлежали бы «Дженерал», — заметил хозяин, — если бы не Гэрет.

— Вот и правильно было бы, — сказала миссис Аркрайт. — Большая компания всегда сумеет поставить дело лучше.

— Зато и плата за проезд сразу подскочит, — произнес застенчивый молодой человек.

— Ну и пусть; все лучше, чем шлепать под дождем, — сказала миссис Аркрайт. — Жаль, вы не слыхали, что говорил мой Хьюберт по поводу таких мелких предприятий, где все в руках одного человека. Только возникнут, сразу и лопаются, говорил он.

Дверь отворилась, и на этот раз в зал вошел горбун. На нем была старая кожаная куртка, почти черная от дождя, под нею рваный твидовый пиджак и синие брюки. Он был без шапки, и его редкие рыжеватые волосы намокли и казались приклеенными к крупной голове. Глубокие прямые морщины бороздили лицо. В минуту покоя такое лицо кажется высеченным из камня. Торс у него был широкий, как у быка, а ноги в промокших брюках — тощие и короткие. Роджер почувствовал угрызения совести при мысли о том, что этим слабым ногам пришлось нести такое тяжелое тело из Лланкрвиса, с самой вершины горы, вниз, ибо — он это сразу понял — перед ним был Гэрет.

— А мы как раз говорили о вас, — завела свою музыку миссис Аркрайт.

Роджер сам не знал, восхищаться ли ее тупой, бездумной прямотой или устыдиться того, что англичанка выказывает среди этих инородцев-валлийцев такое отсутствие понимания и такта. Как будто Гэрет мог сомневаться, что они говорили именно о нем!

— Как автобус, Гэрет, в порядке? — спросил мистер Кледвин Джонс. Он произнес это спокойно и мягко, быть может для того, чтобы восполнить то, чего не хватало миссис Аркрайт.

Горбун, не отвечая, подошел к стойке. Он вынул из кармана полкроны и положил на полированное дерево. Хозяин достал пинтовую кружку и бутылку крепкого портера, откупорил ее, вылил содержимое в кружку и, долив ее пивом из бочки, протянул горбуну.

Зажав кружку в могучей мозолистой руке, горбун медленно повернул голову, словно хотел вобрать в себя все до мельчайших подробностей. Но глубоко запавшие глаза его, казалось, смотрели, не видя, они были, как у слепого.

— Клянусь богом, — наконец произнес он, — на этот раз я убью его.

— Ну, что ты, Гэрет, что ты, Гэрет, — сказал хозяин.

— Я хочу, чтобы все слышали, как я это говорю, друг! — рявкнул Гэрет. Голос у него был глубокий, раскатистый, словно гром или эхо под сводами пещеры. — Я убью его прежде, чем он отберет у меня хлеб.

Он поднес кружку ко рту и, медленными глотками осушив ее, опустил лишь после того, как последняя капля исчезла в его бочкообразном торсе. Затем он поставил кружку и повернулся лицом в зал.

— У дверей стоит мой автобус, — сказал он. — Могу всех желающих отвезти в Карвенай. Вы едете, мистер Джонс?

— Они там, конечно, уже покончили со всеми вопросами повестки дня, — сказал мистер Кледвин Джонс, — но все-таки стоит, пожалуй, показаться и ввести их в курс дела.

— Едва ли есть теперь смысл ехать туда, — заметила миссис Аркрайт, бросая на Гэрета расстроенный взгляд.

— Ну, как вам будет угодно, — сказал Гэрет. — В десять часов я поеду как всегда, и плата будет обычная, а сейчас везу всех задаром.

Он кивнул хозяину и вышел. Ветер с дождем ворвался в зал, когда он открыл дверь.

— Поехали все же, — сказал мистер Кледвин Джонс. И они с миссис Кледвин Джонс поспешили вон из трактира, сопровождаемые непрерывно что-то бурчавшей миссис Аркрайт.

В наступившем молчании пастух произнес:

— Мы еще не видели конца этой истории. А беда будет.

— Не будет, а уже есть, — сказал хозяин.

— Нет, не такая. Настоящая, — сказал пастух.

Внезапно Роджер вскочил. Он и сам не мог сказать почему, но он вдруг решил вернуться в автобус Гэрета и вместе с ним проделать путь в город. Человек осторожный сидел бы себе потихонечку и был бы благодарен судьбе за то, что эпицентр циклона, пронесшегося так близко, не задел его и передвинулся в сторону. Но что-то произошло с Роджером, пока он был на горе. Он уже не думал об осторожности.

— Поеду, пожалуй, в город, — сказал он.

— Отчего же не поехать, когда бесплатно, — понимающе произнес хозяин.

Роджер бросил на ходу: «До свидания» — и выскочил на улицу. Еще минута, и он опоздал бы. Автобус стоял там, где он оставил его, но Гэрет уже сидел за рулем, свет был включен, а мистер и миссис Кледвин Джонс располагались на сиденье. Мотор кашлянул и загудел, и Роджер бегом кинулся к машине, махая руками.

Гэрет перегнулся и открыл дверь, при этом он на мгновение повернул голову к Роджеру и скользнул по нему безразличным взглядом. Потом привычным сильным рывком захлопнул дверь; автобус выбрался на шоссе и стал набирать скорость. Пустые сиденья потрескивали, коробка передач гудела и повизгивала под дощатым полом, и Роджеру начало казаться, будто они с автобусом делят позорную тайну, будто они, сговорившись, обманули Гэрета и довели его до отчаяния. В чем все-таки было дело? Кого Гэрет собирался «на этот раз» убить за то, что тот отбирает у него хлеб?

Автобус с грохотом въехал в Карвенай и остановился на большой площади рядом с другими автобусами. Мистер и миссис Джонс вылезли из машины и заспешили прочь. Мистер Джонс старательно прятал под пальто папку с протоколами, оберегая ее от непрекращавшегося дождя. В автобусе остались только Роджер и Гэрет. Машинально, просто из вежливости Роджер отступил, пропуская Гэрета, но Гэрет продолжал стоять у своего места и ждал, пока Роджер сойдет. Он, как капитан, естественно, должен был сойти последним. Роджер быстро спустился по ступенькам, он чувствовал себя приниженным, даже посрамленным этим человеком, в безмолвно застывшей, коренастой фигуре которого угадывалась такая сила и такое долготерпение. Гэрет был явно погружен в свои невеселые думы, и Роджер для него был лишь безликим пассажиром, человеком, который случайно оказался в трактире у подножия горы, и, услышав, как он предложил отвезти всех желающих задаром в Карвенай, жадно воспользовался этим предложением. Не мог Гэрет знать того, что Роджер ненадолго, но ощутимо ворвался в его жизнь и усилил его таинственные страдания.

Итак, они приехали. Роджер стоял на булыжной мостовой. Позади него высилась статуя какого-то местного деятеля в сюртуке, с застывшей улыбкой безграничной самонадеянности на добром лице. В другом конце площади, на фоне неба в подтеках лунного света вздымалась темная громада замка. А справа и слева от Роджера стояли автобусы — в одних сидели люди, в других было темно и пусто. На большинстве, как заметил сейчас Роджер, сбоку крупными буквами значилось: «Дженерал». Он вспомнил разговор, услышанный в трактире: «Скоро все автобусы будут принадлежать „Дженерал“». — «Да уже больше года, как все они принадлежали бы „Дженерал“, если бы не Гэрет».

Дождь прекратился, но было по-прежнему сыро и холодно. До отеля пять минут ходу. Принять ванну, переодеться, выпить чего-нибудь в баре, прежде чем они закроются? Вежливо кивнуть Беверли поверх края рюмки, если она окажется там? В известном смысле это было соблазнительно, но довольно скучно. Настоящая жизнь не в этом. Пойди Беверли навстречу его желаниям, это была бы настоящая жизнь, но отказав ему, она перестала для него существовать — все равно как кукла, вырезанная из бумаги. Да и вообще этот отель, с его мещанским комфортом, с его претенциозной скверной кухней, с его суматохой и всеми прочими атрибутами был до ужаса тривиален. А вот Гэрет и его автобус — здесь была настоящая жизнь, здесь таилась трагедия.

Гэрет выключил в автобусе свет и теперь не спеша шел через площадь; он приостановился было, чтобы пропустить жалкую ленточку машин, и снова двинулся дальше в направлении узкой улочки, которая исчезала в тени, отбрасываемой средневековой городской стеной. Роджер последовал за ним — так же автоматически, как он вскочил со стула в трактире. Противиться он не мог — жизнь звала. Лавируя между машинами, он пересек площадь и быстро зашагал по расплывающимся пятнам света, которые ложились от освещенных окон магазинов на мокрый тротуар. Свернув в боковую улочку, он заметил, что Гэрет, шагавший ярдах в восьмидесяти впереди, нырнул в пивную. Роджер в свою очередь подошел к двери и остановился в нерешительности. Ему не хотелось, чтобы Гэрет заметил его. Вместе с тем что-то неудержимо влекло его туда, и он уже не мог отступить: надо хотя бы войти. И все же он медлил, не в силах заставить себя открыть дверь и последовать за Гэретом внутрь. А ведь проблема решалась очень просто. Во всех пивных есть по крайней мере два отделения. Гэрет наверняка пошел в бар, а Роджер мог зайти в салун и оттуда незаметно время от времени наблюдать за Гэретом. Зачем? Ясного представления об этом у него не было. Посмотреть, станет ли Гэрет жаловаться в кругу дружков, повторяя угрозы в адрес неведомого противника, или же будет сидеть в одиночестве и думать свою горькую думу? Словом, по каким-то неведомым причинам Роджер решил пошпионить за Гэретом.

Роджер вошел в салун. В нем царила зеленая тоска. Возможно, Гэрет и выбрал это заведение потому, что оно такое унылое — это соответствовало его мрачному настроению. В спертом воздухе, голубоватом от табачного дыма, слабо, но упорно пахло карболкой. Стены украшали — если тут допустимо такое слово — прошлогодние рекламы напитков и сигарет. Стойка была обита пластиком, покрытые дешевым лаком стулья прилипали к рукам. Но заведение обладало одним преимуществом. Стойка перегораживала помещение пополам, и хозяин обслуживал посетителей салуна через широкое окно. Окно это, естественно, способствовало наблюдению. Роджер устроился так, чтобы видеть Гэрета, — тот только что взял себе кружку пива и уселся с ней. Гэрет был один. Он смотрел прямо перед собой, как в трактире мистера Пэрри. Его редкие рыжеватые волосы поблескивали в электрическом свете, и голова, зажатая между могучими плечами, казалась похожей на голову безрогого быка. Минотавр, лишенный лабиринта и представший перед Тезеем в тупике.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Роджер заплатил за пиво и сел так, чтобы Гэрет не мог его увидеть, если ему вздумается кинуть взгляд в окно за стойкой. Он опасался Гэрета, но в то же время Гэрет вызывал в нем и другие чувства. Какие именно? Он потягивал пиво и размышлял. Удивление. Жалость. Не ту жалость, какую чувствуешь к маленькому загнанному существу, которое хочется оберечь, а трагическую жалость, какая возникает в душе, когда видишь могучего противника, не выдержавшего титанической борьбы. Роджер вынужден был признать, что эти чувства наслаивались на чистое любопытство. Ему хотелось знать, какая цепь событий завела Гэрета в этот тупик. Угроза, которая вырвалась у горбуна в трактире у подножия горы, не была пустым словоблудием. Что-то (или кто-то) довело его до отчаяния; это читалось на его лице — в затравленном взгляде глаз, смотревших из глубоких глазниц, в тонкой прямой линии рта под нависшим носом.

Подойдя к стойке, чтобы взять новую порцию пива, Роджер осторожно заглянул в окно. Гэрет продолжал сидеть, неподвижный, как скала. Вокруг него какие-то люди в шапках тихо беседовали за кружками пива. Посетители почти все были уже в годах. Если карвенайская молодежь и посещала бары, то, во всяком случае, не этот.

Здесь царила прочно утвердившаяся меланхолия, которую, казалось, никогда не нарушит ни веселье, ни подлинное горе. Гэрет сидел среди этих тихих людей, не как чужой, а как человек, которому все здесь слишком хорошо знакомо — и само заведение и его посетители, — настолько знакомо, что внимание его не задерживается ни на чем. Ему явно нечего было сказать окружающим, да и они, видимо, не собирались общаться с ним. Он всецело ушел в себя, погрузившись в какие-то свои проблемы, и вдруг Роджера захлестнуло чувство вины. Ему стало ясно: отчаяние Гэрета как-то связано с пропажей автобуса.

Вот она, голая истина. Он, Роджер Фэрнивалл, причинил моральный ущерб Гэрету. Мрачное бесшабашное настроение — результат провала его домогательств, — которое толкнуло его под влиянием минуты на этот по-истине анархический поступок, послужило причиной того, что он нанес Гэрету последний удар, грозивший положить беднягу на обе лопатки. Что же теперь делать? Оставалось только одно. Еще немного выпить, набраться духу, а потом подойти к Гэрету и признаться, что это он набедокурил с автобусом.

Роджер внутренне противился такому решению и в то же время сознавал, что, сколько ни противься, иного выхода нет. Он не был трусом и понимал: если ему хочется жить в мире со своей совестью все то время, какое отведено ему на земле, он не может сейчас струсить. Придется, конечно, взбодрить себя — что ж, это в его возможностях. Он подошел к стойке, уже не заботясь о том, заметит его Гэрет или нет, заказал большую порцию коньяку, выпил, а потом взял еще бутылку пива. Вот это было зря. Он и так порядком хватил. Но пиво уже бежало в его желудок, когда он осознал свою ошибку. А черт, теперь он пьян. Опустившись на стул, он уставился в пол и принялся тщательно изучать его; да, этот чертов пол скользил под уклон, как вода из трюма по палубе корабля. Что ж, теперь уже ничего не поделаешь. Если Гэрет не поверит его рассказу, приняв это за пьяную болтовню, он перескажет все с такими подробностями, что тот вынужден будет поверить. Главное, чтобы Гэрет не обманывался на этот счет.

Решительно шагая по вздымавшемуся волнами полу, Роджер направился к двери и вышел во двор в уборную. Облегчившись, он глубоко перевел дух и постарался сосредоточить свое внимание на каком-то одном предмете — без особого успеха. И все же ему стало немного легче. Тогда со всей стремительностью, на какую он только был способен, он двинулся ко входу в бар. Все очень просто: вот он сейчас войдет, сядет рядом с Гэретом и в нескольких словах во всем признается. Он скажет: «Это я угнал твой автобус, а совсем не тот человек, которого ты хочешь убить. На этот раз ничего зловещего не произошло, просто…» Обдумывая свои слова, Роджер взялся за ручку двери. Но не успел он ее повернуть, как дверь распахнулась: перед ним стоял Гэрет, заполняя дверной проем своим уродливым телом могучего быка на тощих ногах.

Роджер застыл, вдруг очутившись лицом к лицу с Гэретом. А тот, по-прежнему, как и в автобусе, не обращая на него внимания, автоматически отступил в сторону и только скользнул по лицу Роджера невидящим взглядом. Это ужасно, надо что-то предпринять… О господи, но ведь он пьян, совсем пьян! Роджер положил руку на рукав Гэрета. Крупная голова резко повернулась к нему.

— Минуточку… не могу ли я…

Гэрет снял со своего рукава руку Роджера — мягко, но решительно и недвусмысленно. Роджер почувствовал, как его захлестывает безысходное, поистине метафизическое отчаяние. Да что же, он не существует, что ли? Неужели он никому и ни при каких обстоятельствах не нужен? Вот так же Беверли проскочила мимо него на мотороллере. Нет, нельзя допустить, чтобы тебя выбросили из жизни, нельзя до времени превращаться в призрак, надо, черт побери, заставить считаться с собой, он же человек, он еще не умер, как Джеффри, хоть он и пьян, да и что, собственно, такого в том, что он пьян?.. Он пошатнулся и ухватился рукой за стену. Тем временем Гэрет, даже не обернувшись, уже сделал несколько шагов по тротуару. Роджер нагнал его и загородил ему дорогу.

— Я хочу… мне надо поговорить с вами.

— Ну так говори, — сказал Гэрет.

— Насчет вашего автобуса. Вы не обнаружили его на месте. Там, на горе. Верно?

Гэрет откинул голову и посмотрел Роджеру прямо в глаза. В глаза ли? Нет, сквозь них. В глубину мозга.

— Ну и что же?

— Это я угнал его.

Гэрет поднял могучую руку и, схватив Роджера за ворот пиджака, притянул к себе.

— Сколько он тебе дал?

— Вы не поняли, никто ничего мне не…

— Меня вокруг пальца, мистер, не обведешь. Это Дик Шарп поставил тебя на дело.

— Ничего подобного. Не знаю я никакого Дика Шарпа, да если бы и знал…

Еще не докончив фразы, Роджер вдруг увидел, что Гэрет сейчас ударит его. Он увидел это так же ясно, как если бы сидел в кино и смотрел фильм, снятый замедленной съемкой. Только он сам был участником фильма и тоже не мог двигаться быстрее. Продолжая держать Роджера левой рукой за ворот пиджака, Гэрет правой рукой нанес ему сокрушительный удар в солнечное сплетение. Роджер уткнулся головой себе в колени. Глаза ему застлал красный туман; живот от боли свело в комок, ему казалось, что он сейчас задохнется. Откуда-то издалека до него донесся голос Гэрета, говоривший что-то еще насчет Дика Шарпа, но не все ли теперь равно, о чем он говорил? Для Роджера весь мир сводился сейчас к невозможности вздохнуть и к боли. Может, у него уже остановилось сердце? Может, он умирает? К голосу Гэрета присоединился чей-то другой. Роджер слышал, как над его головой два человека обменивались какими-то бессмысленными звуками. Не все ли равно, о чем они говорят? Потом он почувствовал руку на своем плече. Ему хотелось стать маленьким-маленьким, уползти в себя, зарыться глубоко в землю, пока Гэрет не ударил его еще раз. Но удара не последовало. Рука медленно помогала ему подняться.

— Вы тоже пойдете с нами, — произнес чей-то новый голос. Красный туман постепенно рассеялся: перед ним стоял полицейский. — Вы тоже пойдете с нами в участок, — говорил полицейский, обращаясь к нему.

Гэрет тихо стоял рядом, глубоко запавшие глаза его скрывала тень.

— Я видел, как он на вас напал. Мы запишем ваши показания.

Роджер медленно поднес руку к животу. Было невероятно больно, но теперь он уже чувствовал, что это пройдет и он скоро сможет выпрямиться. Мышцы живота, решил он, во всяком случае, не разорваны.

— Я не собираюсь делать никаких заявлений, — сказал он.

— Я вас не спрашиваю, собираетесь вы или не собираетесь, — сказал констебль. — А ну пошли. Ты, Гэрет Джонс, тоже двигай, если не хочешь, чтоб я надел на тебя наручники.

— Мне же в десять часов надо ехать наверх, в горы, — сказал Гэрет.

— Никуда ты в десять часов не поедешь, — заявил констебль. — В камеру — вот куда ты поедешь и просидишь до утра.

— Тут какая-то ошибка, констебль, — сказал вдруг Роджер. — Нам нет нужды идти в участок. — Он вдруг совершенно протрезвел. — Он не нападал на меня.

— Не нападал? Да я сам видел, как он саданул тебя в живот. Я тебя тоже запру за сопротивление закону, если ты…

— Послушайте, констебль, я отказываюсь выдвигать против него обвинение. Если вы приведете меня в суд и заявите, что Гэр… что мистер Джонс напал на меня, я буду это отрицать и суд не примет дело к рассмотрению.

— Нет, примет. Мои показания тоже кое-что значат. Ты пьян, и проверка подтвердит это.

— Проверку дыхания устраивают только автомобилистам. А я пешеход.

— Видать, книжки по закону читал? Пошли, нет у меня времени с тобой канителиться.

Теряя терпение, констебль уже готов был схватить его и силой потащить за собой.

— Мы с мистером Джонсом шутили, — поспешно произнес Роджер, — и он меня по-дружески двинул под ребро. Это вы и видели.

— Если это значит по-дружески двинуть под ребро, — сказал полисмен, — интересно, что же тогда вы называете ударом под ложечку? — Он повернулся и некоторое время в упор смотрел на Гэрета, который отнюдь не производил впечатления человека, способного шутки ради занять с кем-либо потасовку. — Так, значит, вы шутили, а? Вы что дурачка-то из меня делаете?

— Послушайте, констебль, — мягко сказал Роджер. — Ну, почему бы нам не забыть этот незначительный эпизод? Очень хорошо, что вы такой бдительный и так живо откликаетесь на непорядок, но света здесь маловато и глаза кого угодно могут подвести.

— От тебя так разит, — холодно, с явным отвращением произнес полисмен, — что скорее тебя глаза могут подвести, чем меня при самом слабом свете. Ступай-ка да проспись как следует.

Он отошел, еще с минуту посмотрел на обоих и величественно зашагал прочь. Даже спина его выражала неодобрение. Должно быть, он служил в полиции не больше двух лет.

Все это время Гэрет тихо стоял рядом, застыв в неподвижности, более выразительной — Роджер уже успел подметить эту его особенность, — чем любое движение. За ним высилась городская стена XII века — еще одно каменное изваяние. Наконец Гэрет повернул голову и посмотрел прямо в глаза Роджеру, и в слабом свете, падавшем из окон, Роджеру показалось, что лицо его слегка смягчилось, стало меньше похоже на гранитную маску.

— Ну? — спросил Гэрет.

— Что, ну?

— Похоже, вы должны сказать мне, мистер, что это значит. — И при этих словах где-то в недрах груди Гэрета заклокотал смех. Звука не было. Но рот его широко раскрылся, все тело сотряслось и снова застыло в торжественной неподвижности. Он мотнул головой, показывая Роджеру, чтобы тот следовал за ним, и они вместе направились к площади.

Гэрет молчал, пока они не дошли до автобуса. Тут он распахнул дверь и сказал:

— Теперь мы можем поговорить.

Они вошли, он захлопнул дверь и опустился на одно из передних сидений лицом к Роджеру. Освещения он не включил: им достаточно хорошо было видно друг друга в проносившемся мимо свете фар и серебристом сиянии луны.

Гэрет тотчас начал допрос:

— Так вы по-прежнему утверждаете, что не знаете Дика Шарпа?

— В жизни о нем не слыхал.

— Обычно, — тихо произнес горбун, глядя из окна на площадь, — когда что-то происходит с моим автобусом, это всегда дело рук Дика Шарпа.

— Я сейчас расскажу, что у меня получилось с вашим автобусом. Я спускался с гор под проливным дождем. Я там был с одной особой, которая… повела себя довольно подло и в довершение всего укатила, забрав мой плащ, а меня бросила там наверху. Мне пришлось идти пешком, и когда я добрался до этого поселка — не знаю даже, как он называется…

— Лланкрвис.

— … значит, до Лланкрвиса, я был уже изрядно зол на всех и вся. Не преувеличивая, скажу: я был просто в ярости и плевать хотел на права и чувства других людей. Я увидел автобус и залез в него, чтобы укрыться от дождя и немножко отдохнуть. И тут мне пришло в голову, что я могу спуститься на нем с горы и проехать хотя бы эту часть пути. Недолго думая, я отпустил ручной тормоз — передача не была включена — и покатил вниз.

Гэрет взвесил услышанное.

— Вы когда-нибудь водили автобус?

— Нет.

— Счастье, что не сшибли никого.

— Я включил фары. И потом я, конечно, сумел бы затормозить.

Снова плечи Гэрета задрожали от внезапного взрыва утробного смеха, и снова он так же быстро овладел собой и застыл в неподвижности.

— Значит, вы вообразили, что можете водить автобус?

Роджер широко осклабился:

— Если бы работал мотор, тогда, право, не знаю.

— Ну тогда было бы совсем просто, — вдруг оживился Гэрет. — Машина у меня слушается руля, как самая смирная лошадка повода. Вести ее так, как вы, куда тяжелее.

— А кто такой этот Дик Шарп? — неожиданно спросил Роджер.

Гэрет молчал и неотрывно смотрел на двухэтажный автобус, который медленно отъехал от стоянки и покатил через площадь.

— Мне очень жаль, что я угнал ваш автобус, — сказал Роджер. — Ведь само по себе это ничего бы не значило, правда? И стало значить только потому, что вы подумали, будто это Дик Шарп, так?

Гэрет внимательно посмотрел на него.

— Вы приехали сюда в отпуск?

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Держитесь подальше от наших дел, и мы не будем вмешиваться в ваши. Раз вы не знаете Дика Шарпа, то и не знайте его, и тогда ваш отпуск не будет испорчен. Вы ведь так думаете, верно?

— Я думаю, что странный вы человек, мистер.

— Странный или нет, но вы, черт побери, твердо решили не говорить мне, кто такой Дик Шарп.

Гэрет внезапно встал и направился к шоферскому месту. Он включил внутренний свет. Теперь автобус снова превратился в освещенный прямоугольник, каким он был, когда Роджер ехал в нем с горы.

— Без десяти десять, — сказал Гэрет. — В десять я еду назад в Лланкрвис. Скоро начнут подходить пассажиры.

Роджер молчал.

— Дик Шарп, — сказал Гэрет, — возглавляет тут у нас две фирмы. Одна занимается перевозками, другая — строительными материалами. Года два назад он решил прибрать к рукам и автобусы. Шоссе здесь обслуживаются компанией «Дженерал», а вот местные дороги, сообщение между поселками, расположенными на склоне горы и внизу, в основном находятся в руках мелких хозяев, у которых два-три автобуса или даже один, как у меня.

К двери автобуса, задыхаясь, подошла дородная старуха; с ней была молодая женщина, возможно, дочь или племянница. Они открыли дверь, остановились, и между ними начался последний за этот вечер обмен новостями. Протяжная звонкая валлийская речь ворвалась в ярко освещенную тишину автобуса, где сидели Роджер и Гэрет.

— С автобусами у Дика Шарпа дело пошло не очень хорошо, — спокойно продолжал Гэрет. — Он от своей затеи не отказался, но считает, что слишком это хлопотно. Он с радостью продал бы их компании «Дженерал», да только те не желают покупать, пока он не приберет к рукам все местные линии. Они заинтересованы купить лишь все скопом — всю автобусную службу по эту сторону Пулхелы.

Двое худощавых мужчин обошли старуху и влезли в автобус. Тихо переговариваясь, они заняли самые задние места.

— Дик Шарп — человек богатый, — продолжал Гэрет. — Начинал он с ничего. Я ходил вместе с ним в сельскую школу в Лланкрвисе. Есть у него голова на плечах, и неплохая, вот что! Он никому не говорит, сколько у него в мошне, особенно сборщику налогов, но денег там немало. Все владельцы автобусов — один за другим — продали ему свое дело. Кто рад был продать, кому было все равно, но двое или трое продавать не хотели. Да только оказалось, что игра не стоит свеч. Уж больно трудно, когда против тебя Дик Шарп.

— Вот оно что, — сказал Роджер.

Гэрет вставил ключ в зажигание и включил мотор. Свет на секунду потускнел и затем вспыхнул еще ярче; автобус начало потряхивать. Женщины затрещали быстрее, чтобы успеть выговориться.

— А я не продам, — сказал горбун, глядя сквозь ветровое стекло прямо перед собой. — Я один остался, но я не продам.

Еще несколько пассажиров вошло в автобус. Толстуха раз-другой поцеловала свою племянницу или дочь, которую она называла «ласочка», и наконец медленно взобралась по ступенькам. Теперь Роджеру стало ясно, что происходит с Гэретом. Он получил ответ на свой вопрос, пора было вылезать из автобуса и выходить из этой истории и из жизни Гэрета.

— Пойду соберу плату, — сказал Гэрет.

Он взял кожаную сумку, лежавшую рядом с ним на сиденье, и перекинул ее через плечо. Затем медленно пошел по автобусу, спрашивая у пассажиров, куда они едут, и собирал плату. Роджер смотрел на Гэрета, и вдруг у него возникло нелепое желание подойти и предложить собрать деньги, пока тот поведет автобус. Впрочем, такое ли уж это было нелепое желание? Ну, во всяком случае, нелогичное. Где-то в глубине души Роджер чувствовал потребность помочь Гэрету, поддержать его в борьбе против Дика Шарпа. Разве Гэрет сумеет выстоять без помощи? Роджеру вспомнились слова миссис Аркрайт; «Если Гэрет не может обслуживать пассажиров, пусть уступит место другим». У Дика Шарпа наверняка найдется способ сделать так, чтобы Гэрет не мог больше обслуживать пассажиров.

Гэрет уже шел обратно по проходу, позвякивая мелочью в сумке. Он остановился возле того места, где сидел Роджер, и почти дружелюбно взглянул на него. Он был похож на большую хищную птицу, закаленную в вечной борьбе, и улыбка не получалась на его не привыкшем улыбаться лице.

— С вас брать за проезд не стану, — сказал он. — Автобус идет в Лланкрвис, но обратного рейса не будет. А вам едва ли захочется снова торчать на горе.

— Да, второй раз за один вечер это будет, пожалуй, уж слишком, — согласился Роджер.

Гэрет кивнул и направился к своему месту. Пора было уходить, пора было распрощаться с этим удивительным приключением. Роджер нехотя встал. Ярко освещенный, полный оживленной болтовни автобус казался маленьким островком жизни. За его стенами была темная площадь, где гулял ветер; за ней мавзолей отеля «Палас» и номер, где его никто не ждет.

Гэрет оглянулся и вопросительно посмотрел на Роджера, как бы спрашивая, не надумал ли он все-таки поехать. Роджер улыбнулся, покачал головой и сошел на мостовую. Автобус вздрогнул, двинулся с места и, с грохотом прокатив по булыжнику площади, не спеша поехал по одной из улиц. Роджер стоял и смотрел ему вслед. Автобус уже давно исчез за углом, а он все еще стоял и смотрел, пока холодный порыв ветра не вернул его к собственным заботам. Ему было холодно, он еще не обсох, живот у него болел, а во рту чувствовался неприятный привкус. Он поглядел вверх: статуя местного деятеля самоуверенно смотрела куда-то поверх его головы, как бы показывая всему миру, что надо игнорировать существование Роджера.

Рюкзак Роджер оставил в той паршивенькой пивной. Что ж, пусть там и валяется. Он купит себе новый, с которым не будет связано неприятных воспоминаний. И Роджер медленно двинулся в сторону отеля «Палас». По пути он вдруг вспомнил, что ни разу за время их беседы Гэрет не выразил сожаления, что двинул его в живот.

На следующее утро, чувствуя непонятный прилив энергии, Роджер рано встал и, быстро позавтракав, пристроился в одной из гостиных отеля с учебником доктора Конроя «Первые шаги в грамматике валлийского языка». Он работал быстро и с толком в течение трех часов, потом мозг его сам собой вдруг отключился, требуя отдыха и отказываясь что-либо воспринимать. Ну что ж, все-таки он успел проштудировать спряжения четырех глаголов во всех временах, узнал, что в валлийском языке есть семь способов образования множественного числа, а также уразумел, как происходят перегласовки (мягкая, гортанная и с придыханием).

А теперь нужна небольшая прогулка — это обогатит кислородом его кровь и подготовит мозг к дальнейшему постижению наук. Роджер подошел к лифту и нажал кнопку своего этажа с тем, чтобы оставить в номере доктора Конроя и взять плащ, но уже поднимаясь в лифте, вдруг вспомнил, что в последний раз видел свой плащ на плечах Беверли. О господи! Он же совсем забыл об этой девчонке. Как это могло случиться? Всего восемнадцать часов тому назад она была средоточием бурных страстей. И вот вдруг прошло целое утро, а он даже и не вспомнил о ее существовании. Роджер отпер дверь и положил доктора Конроя на туалетный столик; все это время он подсознательно пытался найти объяснение своей забывчивости, но так и не нашел. Разве что — эта мысль, еще не вполне осознанная, сама собой выплыла из тумана — весь эпизод с Беверли был надуманным, основанным на фантазии, а с тех пор он соприкоснулся с настоящей жизнью; настоящее же всегда вытесняет ненастоящее, и Гэрет и его судьба заставили его забыть об этой мелочной возне с расставлением сетей, на которую толкнула его жажда обладания. Эта жажда обладания все еще была реальной (со вздохом подумал он), но длинноногая кукла, вместе с которой он собирался утолить эту жажду, ускользнула из его жизни.

С другой стороны, ему бы очень хотелось получить назад свой плащ.

Правда, погода сейчас была хорошая и можно было погулять и без плаща. Выйдя из вращающейся двери отеля на улицу, Роджер от первого же глотка соленого воздуха почувствовал прилив бодрости и легкость во всем теле. Он шел, он дышал, он любовался игрой солнечного света на доблестных старых башнях замка, он одобрительно смотрел на маленькие пароходики, оседлавшие волны, и на чаек, оседлавших ветер. Когда до слуха его долетало несколько слов по-валлийски, произнесенных на пороге какой-нибудь лавчонки или в каком-нибудь закоулке, он замедлял шаг и прислушивался, и ему казалось, что он начинает улавливать структуру и природу языка. Пройдет еще несколько часов, в мозгу его что-то таинственно щелкнет, и он вдруг обнаружит, что барьера, стоявшего на пути к восприятию чужого языка, уже нет. Вперед! Радость познания нового языка, чувство профессиональной сноровки преисполнили его сознания собственной силы и полезности, чего-то близкого к тому состоянию восторженности, которое порождали в нем солнце и чистый воздух. Прогулка освежила Роджера. Теперь он снова готов был сесть за работу, только не стоило, пожалуй, так напрягаться. Взгляд его скользнул по витрине книжного магазина. Правильно! Надо купить газету на валлийском языке и за кружкой пива попытаться расширить свое представление о перегласовках и, где удастся, разгадать смысл слов. Великолепная мысль! Опытный, деловой Роджер, мудрый интеллектуал Роджер умеет ворочать мозгами.

В магазине он неожиданно обнаружил настоящее сокровище: оказывается, местная газета выходила и на валлийском языке. Роджер, радуясь как ребенок, уволок ее с собой. Он толкнул дверь первой попавшейся пивной, даже не взглянув, чего стоит это заведение: глаза его уже впились в первую страницу газеты, выискивая знакомые слова.

С рассеянным (внешне) видом, предпринимая титанические (внутренне) усилия, Роджер взял кружку пива и пошел с ней в уголок. Некоторое время он сидел и потягивал пиво, погруженный в свое занятие. Но по мере того как помещение заполнялось клиентами, пришедшими выпить в обеденный перерыв, ему было все труднее сосредоточиться. В ушах его звучали взрывы смеха; волны валлийского языка захлестывали его; едва он начинал что-то понимать, как смысл тут же ускользал от него, дразня, совсем как Беверли; он уже почти понимал, но информации было столько, что он не в состоянии был ее переварить. Наконец, привлеченный шумом, он оторвался от газеты и посмотрел вокруг. Шум исходил от группы, стоявшей возле стойки. Особенно шумели двое: один — в шерстяной вязаной шапочке, худой, подвижный, с живыми чертами лица — говорил, не закрывая рта, и все время вертел головой; другой — приземистый, лысый, с редкими зубами — почти непрерывно хохотал, лишь время от времени вставляя словечко хриплым и в то же время довольно высоким голосом. Роджер смотрел на них как зачарованный: это было, пожалуй, не хуже газеты. Человек в шерстяной шапочке рассказывал какую-то историю, со множеством ужимок и жестов изображая по очереди каждое действующее лицо. Его коренастый лысый приятель подыгрывал ему, усиленно кивая и смеясь в соответствующих местах и как бы давая этим понять, что сам присутствовал при событии. Вокруг этой пары образовалось кольцо внимательных лиц — с одних не сбегала улыбка, другие хмурились, а затем тоже расплывались в улыбке, и взрывы смеха следовали за каждой новой небылицей. Хозяин, стоявший опершись локтями о бар, представлял собой фигуру, не менее достойную изучения. На лице его отражались все эмоции, которые рождал в нем рассказ — возмущение, сочувствие, восторг, безудержная веселость, — и всякий раз он так гримасничал, точно ему за это платили. Одно выражение сменялось другим, возникала очередная маска и сразу же уступала место новой. Валлиец? Лицо у него было длинное, кожа землистая, густые черные волосы росли от самых бровей; они буйной порослью покрывали голову, нехотя уступая пространство большим торчащим ушам, и останавливались в своем росте лишь внизу шеи, где на их пути непреодолимым барьером вставал воротник пиджака. В словоизвержении рассказчика наступила крошечная пауза, и хозяин вставил несколько слов. Роджер сразу заметил, что у него иное произношение, чем у остальных. В их речи преобладали гортанные звуки, в его же — плавные, носовые. Они лаяли, он пел. Может быть, он с юга Уэльса? Ну, если дело так пойдет, скоро Роджер будет в состоянии наглядно представить себе карту распространения наречий в этом увлекательнейшем для лингвиста уголке земли.

История, которую рассказывал человек в шерстяной шапочке, достигла своего апогея среди взрывов хриплого пронзительного смеха. Он с удовлетворением посмотрел вокруг, как смотрит актер, видя произведенное им впечатление. Опуская на стол пустую кружку, Роджер вдруг почувствовал, что смех заразил и его и рвется наружу из его утробы. И он захохотал, — да, громко захохотал над историей, которой даже не понял; тут он вдруг заметил, что толстый молодой человек с курчавыми каштановыми волосами, сидевший рядом с ним на скамье, говорит ему что-то.

— Da iawn’ wir[7], — давясь от смеха, произнес толстяк.

Роджер повернулся к нему и заморгал глазами. В чем дело, почему он ничего не понимает: ведь ухо его уже привыкло к валлийскому, и сейчас ему казалось непостижимым, что он ни слова не может разобрать. Наконец он смущенно улыбнулся и сказал:

— Видите ли, я не здешний. Не говорю по-валлийски.

Молодой человек недоуменно показал на газету:

— Вы же читаете.

— Просто пытаюсь разобрать кое-какие слова. Мне хочется научиться валлийскому.

— Ах вот как. — Молодой толстяк посмотрел на Роджера. Во взгляде его был невысказанный вопрос. «С чего это вдруг, ну-ка объясни, — казалось, говорил его взгляд, — если хочешь, конечно».

Роджеру ничего не хотелось объяснять, но он рад был возможности завязать беседу. Он не очень понимал, что за человек перед ним, из какой среды; на нем был потертый синий костюм, явно из магазина готового платья, причем сшитый вовсе не на такую комплекцию, отчего молодой человек выглядел в нем весьма комично, но глаза у него были большие и умные, а лоб под копной темно-каштановых кудрей — высокий. Роджеру, охваченному пылом исследователя, хотелось все знать о каждом, кого он встречал в этом странном, удивительном месте. Для начала разговора он кивнул в сторону рассказчика в шерстяной шапочке и сказал:

— Глядя на этого малого, я жалею, что не понимаю по-валлийски. Он тут всех довел до колик.

— Да, у Айво талант по этой части, — согласился молодой толстяк. — Прирожденный jongleur[8]. У него и его приятеля Гито — того, что покряжистей, — у материала для таких историй хоть отбавляй. Они разъезжают на грузовике по всему краю. Занимаются сбором металлолома. И заодно подбирают все сплетни.

Jongleur! Хм! Речь этого парня изобилует гортанными звуками, характерными для обитателей здешних мест, но в поисках le mot juste[9] он, видно, способен выйти за пределы своих рамок. Или они все тут такие?

— А мог бы — как его зовут? — Айво рассказать свою историю по-английски? — спросил Роджер.

— Английским он владеет неплохо, — отвечал его собеседник, тщательно взвешивая слова, — но для этой цели ему не хватило бы словарного запаса. Его рассказ звучал бы как пародия. К тому же из него ушел бы весь аромат уэльской земли.

— Давайте выпьем, — неожиданно предложил Роджер. Ему хотелось продлить беседу с этим человеком, который, видимо, умел ценить слово. — То есть, я хотел сказать, — поправился он, стремясь сгладить внезапность своего предложения, — я иду за новой кружкой, может, заодно наполнить и вашу?

Снова молодой толстяк бросил на него настороженный, вопрошающий, но отнюдь не враждебный взгляд.

— Что ж, спасибо. По-моему, у меня еще есть время выпить кружечку. Здешнего горького, пожалуйста.

Когда Роджер принес ему полную кружку, он улыбнулся и сказал:

— Меня зовут Мэдог.

Роджер поклонился.

— Роджер Фэрнивалл, — представился он. Произнесенное громко, его имя прозвучало здесь удивительно чужеродно. Комично и нелепо называться Роджером, да еще Фэрниваллом, там, где людей зовут Айво, или Гито, или Мэдог.

— Мэдог — это, конечно, мой поэтический псевдоним, — сказал молодой толстяк. — На карточке социального страхования значится «Хайвел Джонс». Но в Гвинеде поэты еще обладают одной привилегией: их знают по поэтическим псевдонимам.

— Какие же стихи вы пишете? — спросил Роджер, которому в самом деле захотелось это узнать.

— Эпические, — сказал Мэдог.

Эпические? Молодой толстяк в дешевеньком костюме клерка, сидящий рядом с ним в баре и потягивающий горькое пиво, пишет эпические стихи?!

— Я сейчас как раз на середине одной поэмы, — сказал Мэдог. — Она будет такая же длинная, как «Потерянный рай». Но я пишу, конечно, не белым стихом. Валлийский язык любит рифму. И даже смену размеров. Свободный переход от одного стиля к другому — словом, своеобразный коллаж.

— А у вашей поэмы уже есть название?

— «Гвилим чероки», — сказал Мэдог.

— Гвилим?..

— Чероки. Вы, конечно, знаете, что произошло с чероки?

— Ну, как сказать… не доподлинно.

— Доподлинно, — сказал Мэдог, сурово глядя в глаза Роджеру, — с ними произошло вот что. Когда европейские переселенцы прибыли в Северную Америку, они обнаружили, что индейцы живут по совершенно непонятным им законам. И тогда пришельцы стали безжалостно истреблять местное население, но некоторых обуяло стремление творить добро, и они решили перевоспитать индейцев на свой лад, превратить их в белых. Когда же выяснилось, что индейцы противятся благому намерению и предпочитают держаться собственных представлений о жизни, их принялись обзывать безмозглыми дикарями и истреблять еще безжалостнее. К примеру… вам не скучно?

— Нисколько. Мне всегда казалось очень…

— Возьмите владение землей, — продолжал Мэдог. — У индейцев никогда не было индивидуальных земельных наделов. Они владели землей коллективно, а белые завоеватели представляли себе владение землей лишь в виде разрозненных маленьких ферм, передаваемых по наследству от отца к сыну. Образцовым хозяином для них был европейский крестьянин. Индейцы же держались другой точки зрения, и белые завоеватели пришли к выводу, что они не способны достигнуть преуспеяния. Все так?

— Так.

— Ну вот, — сказал Мэдог и сделал большой глоток пива, — теперь мы подходим к чероки. Это был восприимчивый и умный народ. Белый человек говорил им о прогрессе, и они слушали. Это племя дальше всех других индейских племен продвинулось по пути белого человека. Они следовали всем его советам: обрабатывайте землю, продавайте то, что получаете с нее, приобщайтесь к нашим ценностям, и мы будем относиться к вам, как относимся друг к другу. И чероки все это выполнили. Они стали фермерами, и кузнецами, и ткачами, и прядильщиками. В начале девятнадцатого века они изобрели свой алфавит и даже стали выпускать газету. Она называлась «Феникс чероки». Но этот феникс так и не восстал из пепла. Он погиб в своем пылающем гнезде.

— Что же случилось? Боюсь, я…

— Акт Эндрю Джексона о выселении индейцев, — сказал Мэдог. — Одна тысяча восемьсот тридцатый год. — Он резко, отчетливо произносил слова, голос его был полон презрения. — Их выселили с хороших земель и оттеснили в дебри. И хороших индейцев и плохих. И тех, кто пытался адаптироваться, и тех, кто не пытался, и мудрых девственниц и глупых девственниц. Чероки переселились вместе со всеми остальными под дулами ружей, побросав свои фермы, и дороги, и лавки, и кузницы, и печатные станки, и библиотеки. Никому до этого не было дела, потому что, видите ли, белому человеку понадобилась их земля.

Роджер посмотрел в дальний конец зала, где находилась стойка. Айво в своей нелепой шерстяной шапочке что-то опять рассказывал, и темное гуттаперчевое лицо хозяина расплывалось в довольной улыбке. Роджер снова повернулся к Мэдогу.

— Ну хорошо. Это вы рассказали про чероки. Кстати, неплохая тема для эпической поэмы. Но почему именно Гвилим?

— Можно назвать чероки Гвилимом, — сказал Мэдог тихим напряженным голосом. — Можно назвать его Даем. Можно — Янто, или Хью, или Хайвел, или Гэрет, или Гито, можно поставить любое имя.

Роджер подумал с минуту.

— Понимаю. Вы создаете, так сказать, непрерывную параллель.

— Если хотите, можете это так назвать, — сказал Мэдог.

— Да, но каков точный исторический эквивалент? — не отступался Роджер. — Какие акции англичан по отношению к валлийцам равносильны изгнанию чероки с их земель?

— Англизация, — сказал Мэдог. — Растление душ. А также то, что они изрыли долины Южного Уэльса угольными шахтами и превратили население в троглодитов, которые не говорят даже на собственном языке. То, что они выкачали несметные богатства из уэльских недр и не заплатили нам ни пенни.

Казалось, он мог продолжить эту параллель до бесконечности, но Роджер замотал головой.

— Достаточно. Я понял.

Некоторое время они сидели молча. Потом Роджер сказал:

— Ну так вот, перед вами англичанин, который хотел бы сделать что-то доброе для вашей страны. Я намерен посвятить себя изучению кельтских языков.

— Ну, это все равно что купить одеяло для резервации, — заметил Мэдог.

— То, что вы сказали, несправедливо, и вы это знаете.

— Возможно, — согласился Мэдог. — Во всяком случае, я не должен был бы так говорить, раз я пью ваше пиво.

— К черту пиво. Я считаю себя цивилизованным человеком, с присущим цивилизованному человеку интересом к искусству. Я спрашиваю поэта, о чем он пишет, и через минуту узнаю, что я скотина, зараженная геноцидом, что я выгнал чероки с их земель и разорил Южный Уэльс. И все по собственной прихоти.

— Не вы. Ваш народ.

— Но я же не народ. Я это я.

— Старая проблема, — сказал Мэдог и вдруг улыбнулся. — Давайте снова поговорим о поэзии.

— Хорошо, давайте. Меня интересует музыка валлийского стиха. Не согласитесь ли вы помочь мне разобраться в ней, когда я до этого доберусь?

— Охотно, если у вас возникнут вопросы. Но сначала вам, конечно, надо немного расширить свои познания по части валлийского языка, и прежде всего перегласовок, они очень важны для глагольных форм.

— Я осваиваю их потихоньку. Доктор Конрой…

Беседа их перепрыгивала с одного на другое. Наконец Мэдог взял газеты и, водя пальцем по строкам, нашел примеры изменения слов.

— Ну-ка попробуйте приучить ухо к изменениям во множественном и единственном числе, — сказал он. — Я сейчас прочту вам четверостишие. Постарайтесь по возможности проследить за cynghanedd[10]. В основе всего лежит система…

Вдруг что-то большое, квадратное заслонило им свет. Гито, сверкая вспотевшей от волнения лысиной, явно хотел перекинуться словом с Мэдогом. Он смущенно взглянул на Роджера, даже как будто хотел что-то ему сказать — извиниться за то, что встрял в разговор, но потом передумал и быстро, нервно затараторил по-валлийски. Мэдог выслушал его и покачал головой. Гито стрельнул в него двумя-тремя вопросами, во всяком случае, по интонации Роджеру показалось, что это были вопросы. Он уже решил заняться газетой в ожидании, пока Гито закончит свои переговоры и уйдет, но не успел наклониться над лежавшим на столе листом, как среди каскада валлийских слов услышал: «Дик Шарп».

Застыв в неподвижности и внимательно вслушиваясь в разговор, — его самого удивило, как напряженно он вслушивался, — Роджер различил в ответе Мэдога имя «Дик». Он отчаянно старался уловить хотя бы обрывок смысла, но разговор был слишком быстрым и сложным для его понимания, и, не выдержав, он снова занялся лежавшей перед ним газетой, время от времени потягивая пиво и всем своим видом изображая ленивое спокойствие, которого отнюдь не испытывал.

Гито, казалось, был очень расстроен. Он снова начал что-то говорить, потом оборвал себя на полуслове, возмущенно передернул широкими плечами и вернулся к Айво, стоявшему у бара. Мэдог с минуту смотрел ему вслед, затем повернулся к Роджеру.

— Что-нибудь важное? — спросил Роджер.

— Да нет, просто местные дела. Вечно кто-то занимается барышничеством.

— В буквальном смысле слова? Торгует лошадьми?

— Нет, я употребил это выражение иносказательно, — сказал Мэдог. Лицо у него, как показалось Роджеру, было несколько смущенное, точно ему неприятен был весь этот разговор. Ну-с, возьмем несколько примеров cynghanedd. Это немножко…

— Одну минуту, — прервал его Роджер. — Я не могу заниматься высокими материями, пока не удовлетворю снедающее меня вульгарное любопытство.

Мэдог вздохнул, но все же сказал:

— Слушаю вас.

Роджер пригнулся к нему.

— Вы знаете человека по имени Дик Шарп?

— Конечно, знаю, — ответил Мэдог после минутной запинки.

— Что это за малый?

— Не понимаю.

— Ну, как бы вам сказать… — Роджер почувствовал, что ничего так не добьется. — Если бы я познакомился с ним, как, по-вашему, он бы мне понравился?

— Я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы сказать, кто вам может понравиться, а кто нет, — сказал Мэдог.

— Ну, кое-что обо мне вы уже знаете, — сказал Роджер. — Вы, например, знаете, что я интересуюсь классическим валлийским стихосложением. А теперь предположим, что Дик Шарп был бы здесь. Могли бы вы говорить с ним о поэзии и приводить примеры cynghanedd?

— Мог бы, — сказал Мэдог. — Безусловно, мог бы. Но это не помогло бы понять, что он за человек. Наше искусство живое. Люди, которые у нас ценят устное творчество, не составляют маленькую колонию прокаженных, как в вашей стране.

— О господи, опять про мою страну, — вздохнул Роджер. — Вы, я вижу, всерьез настроены против англичан, да?

— Я ведь чероки, — сказал Мэдог.

Ясно было, что он разозлился на Роджера за то, что тот начал расспрашивать его про Дика Шарпа. А злость вызвала к жизни подозрение и неприязнь к чужеземцам.

— Что ж, видно, лучше нам оставить эту тему, — сказал Роджер. — Вы дали мне понять, что не хотите обсуждать этого Дика Шарпа и что вообще вам не нравится, даже когда упоминают его имя. И все-таки я сделаю еще одну попытку.

Он посмотрел через стол на Мэдога. Как большинство толстяков, Мэдог мог выглядеть разгневанным не больше нескольких секунд: двойной подбородок упорно придавал ему благодушный вид. Тем не менее он очень старался сохранить сердитое выражение лица, усиленно сдвигая брови и поджимая губы.

— А если я скажу вам, что неспроста интересуюсь местными делами?

— Вы же сами сказали, что вами движет вульгарное любопытство, — заметил Мэдог.

— Это в порядке самоуничижения.

— Мы здесь этого не понимаем.

— Ну хорошо. Тогда я скажу вам кое-что, что вы поймете. Я друг Гэрета.

— Какого Гэрета?

— Горбуна.

Мэдог медленно повернулся на стуле и посмотрел на Роджера.

— И вы считаете, что это дает вам право вмешиваться в любую местную распрю?

— Значит, вы признаете, что распря все-таки есть?

— Ничего я не признаю, — сказал Мэдог.

— А чем так взволнован Гито? Его что — преследует Дик Шарп?

— Да кто вы в самом-то деле? Журналист, что ли?

— Я филолог. Я из профессионального интереса изучаю валлийский язык и именно этим тут и занимаюсь. У меня нет ни малейшего намерения вмешиваться в вендетты или выступать против местной мафии.

— Я бы не советовал вам говорить в таком ключе. Мы не считаем это забавным.

— А мне все равно, что вы считаете. Только если вы ведете себя как люди, запуганные мафией, не думайте, что этого никто не заметит.

— Значит, все-таки вы журналист. Ведь именно так разговаривают журналисты. Пронырливые, самоуверенные лондонские журналисты.

— Да, я из Лондона, — произнес Роджер медленно и отчетливо, — но я не журналист и вовсе не проныра. По профессии, я филолог. До сих пор я занимался древнеисландским, древнеанглийским и древневерхненемецким и интересовался — в сравнительном плане — развитием современных скандинавских языков. Я автор хорошо известной работы: «Превращение „умляутных вариантов“ в „умляутные аллофоны“ в скандинавских языках и, в частности, в сравнении с конечными „i“ и „е“ в древневерхненемецком». Я решил изучить валлийский, чтобы лучше разобраться в кельтской лингвистике.

Мэдог несколько смягчился. Он уже явно готов был пойти на мировую.

— Хорошо, я вам верю. Я признаю, что у вас есть достойное основание для того, чтобы здесь находиться и интересоваться нашей жизнью. Я снимаю обвинение в том, что вы журналист. Что дальше?

— Почти ничего. Я встретился с Гэретом при обстоятельствах, которые можно было бы изложить в виде занятной истории, если бы у вас было время. Но пока я оставляю это в стороне. Я знаю, что Гэрет — последний владелец автобуса в этом крае, и только он противостоит слиянию, намеченному Диком Шарпом. Меня интересует вот что: может ли кто-нибудь чем-то ему помочь или хотя бы приободрить?

Мэдог с минуту сидел, глядя прямо перед собой. Забытая газета лежала между ними на столе.

— Предположим вы видите китобойное судно, выходящее в море, — сказал он наконец, — оборудованное по последнему слову техники радарными установками для обнаружения китов и всеми видами гарпунных орудий, которые будут этих китов расстреливать, полностью укомплектованное инженерами и радистами, с лазаретом и кают-компанией для команды, судно, в которое владельцы вложили миллионы, думая лишь о том, чтобы оно совершило удачный рейс и принесло им побольше денег. Когда вы видите такое судно, у вас возникает жалость к киту?

— Дело в том, что я ни разу не видел такого судна. Но если бы увидел, то, наверное, именно такой была бы моя реакция.

— Что ж, — сказал Мэдог, беря в руку стакан, — видно, такую реакцию вызвал у вас и Гэрет.

— Выходит, его положение безнадежно?

— Я этого не говорил. Иногда путем длительных переговоров можно добиться того, чтобы те или иные страны подписали соглашение, по которому кит получает возможность передышки в определенных районах определенных морей. Но вы никогда не заставите всех подписать такое соглашение; найдутся такие, которые отправятся именно туда и с наслаждением поживятся жирным куском, оставленным теми, у кого есть совесть, а также известное представление о необходимости уберечь китов от полного истребления и так далее. Что в таких условиях можно сделать для кита? Очень немногое. И то лишь на время.

Роджер кивнул.

— А для Гэрета это было сделано?

— По всей вероятности, нет. Те из нас, кто живет здесь, кто наблюдает это изо дня в день, перестают так остро все воспринимать. Наверняка что-то можно было бы сделать и помочь Гэрету, но мы этого не делаем.

— А Дик Шарп… какими методами он действует?

Мэдог мотнул головой в направлении Айво и Гито, которые, тихо переговариваясь, подносили новые кружки с пивом к губам.

— Спросите у них. Они еще год назад были в автобусном деле. У них был один автобус на двоих, но им вполне этого хватало, чтобы прокормить себя и семью. Они хорошо обслуживали клиентов, и автобус у них был всегда в отличном состоянии. Но Дик Шарп месяца два потрудился над ними, и они сдались. А они не из тех, кто легко сдается.

Роджер ожидал продолжения, но Мэдог молча допил пиво и тяжело поднялся на ноги.

— Ну, мне пора. Надо перекусить и возвращаться в контору. Хозяину нужна моя помощь, чтобы приводить клиентов в благодушное настроение.

— Надеюсь, мы еще увидимся.

— Если вы тут побудете, — сказал Мэдог, — то непременно увидимся. А теперь занимайтесь своими перегласовками.

Он улыбнулся довольно добродушно и пошел прочь. Но Роджер никак не мог отделаться от чувства тревоги. Почему все-таки Мэдог так резко оборвал их беседу? Потому что не хотел или боялся распространяться о Дике Шарпе и его деятельности? Это что — опасно? Или просто мерзко? Мэдог явно гордился языком, образом жизни, традициями Гвинеда, как он назвал свою страну. А Дик Шарп — это олицетворение всего того, что Мэдог и ему подобные не желали видеть в своей жизни и боялись признать? Или просто Дик Шарп — опасный человек, с которым не стоит связываться и о котором даже не стоит говорить, если тебя могут услышать?

Роджер передернул плечами. Ну, какое ему-то до всего этого дело? Но, должно быть, какое-то все-таки было, потому что, хоть он и развернул газету и попытался вернуться к своему занятию, сосредоточиться он не мог. Великий дар, отличающий человека, — язык, одновременно и необычайно конкретный и абстрактный, вдруг утратил для него свою привлекательность. Вот рядом, всего в нескольких ярдах от него, находились два сильных, решительных человека, прошедших через те же страдания, что и Гэрет, и сдавшихся. Ну и что? Роджер снова постарался отбросить от себя эту мысль. Экономические силы — они как силы природы: безразличны к судьбам людей, но воздействуют на них. Мелкие предприятия, местные службы, находящиеся в руках местных жителей, всюду в мире обречены на гибель. И Гэрет тоже обречен. Все гэреты мира исчезнут с лица земли раньше, чем водяной пастушок или белый носорог.

От этих мыслей Роджеру стало не по себе, он поднялся, вышел на улицу и бесцельно побрел к площади. Да вот он, автобус Гэрета, стоит в длинном однообразном ряду автобусов компании «Дженерал». Горбун уже сидел за рулем, готовясь двинуться в горы, и дожидался лишь, когда последние пассажиры с картонками и коробками залезут в машину. Автобус у Гэрета был ярко-желтый. Он показался Роджеру особенно ярким под сверкающим небом. Последний пассажир взобрался по ступенькам; Гэрет с кожаной сумкой через плечо пополз, словно краб, по проходу; Роджер, наблюдая все это с противоположной стороны площади, казалось, слышал, как в автобусе живым фонтаном бьет беседа — люди обмениваются приветствиями, новостями, шутками, соболезнованиями, благодарностями, приглашениями, намеками, колкостями, и все это покатится вверх по горному склону, словно автобус — передвижная гостиница, только в ней не подают напитков. Роджер видел, как Гэрет вернулся на свое место, сел и уставился в ветровое стекло, услышал, как закашлял и заурчал мотор; желтая глыба автобуса тронулась с места и исчезла. Сколько еще поездок он совершит? Сколько пройдет еще дней или недель, прежде чем Гэрет вынужден будет продать свое дело, а у старинных зданий останется лишь унылый строй однотонных автобусов «Дженерал», похожих в своей неизменной шоколадно-кремовой ливрее на уложенные в ряд линейки?

Ну что ж, пусть об этом думает Гэрет. А он должен подумать о том, чтобы позавтракать где-нибудь. Ноги машинально понесли Роджера назад. В ту же пивную? Нет, бутерброды там выглядели изрядно засохшими, а горячие булочки, одиноко томившиеся в обогреваемом стеклянном отделении стойки, были явно фабричного происхождения. Роджер уже прошел было мимо дверей, намереваясь поискать какое-нибудь другое место, как вдруг вспомнил, что оставил на столе газету. Не мешает все-таки забрать ее: пять пенсов это пять пенсов. Он вернулся. Айво и Гито, решившие пренебречь тем, что булочки явно фабричные, сидели на той самой скамье, где совсем недавно сидел он с Мэдогом, ели и оживленно о чем-то беседовали. Газета, оставленная Роджером, лежала перед ними на столе.

Роджер подошел и протянул руку за газетой. Таким образом он неизбежно попал в поле их зрения, и они подняли на него глаза. Он улыбнулся.

— Хочу забрать свою газету.

— Если найдете в ней что-нибудь стоящее, сообщите мне, — сказал Айво.

И он тотчас снова повернулся к Гито, но Роджер, которому вдруг неудержимо захотелось постоять и поболтать, не уходил. Он словно прирос к месту и, старательно свертывая и развертывая газету, неотрывно смотрел на двух приятелей. Оба были загорелые, обветренные и казались крепкими, сильными — таких ни усталость не проймет, ни беда. И тем не менее Дик Шарп сломил обоих. Эти двое не выстояли против того, с чем столкнулся горбун и чему он твердо решил не покориться: в какую-то минуту они повернули и бросились наутек. Если бы Роджеру удалось поговорить с ними по душам, если бы подвезло и удалось заставить их открыться, возможно, он понял бы подлинную природу бед, которые грозили Гэрету. Мэдога, конечно, не заставишь разговориться, как и Гэрета.

Айво, со свойственной ему интуицией, должно быть, почувствовал, что Роджер пытается придумать, как бы завязать разговор, и потому, кивнув на газету, заметил:

— Что — ищете работу?

— В известном смысле, да.

— Но вы же не говорите по-валлийски, еще только вроде учитесь.

— Совершенно верно.

— Я уже видал таких, — сказал Айво. — Только немножко научатся по-валлийски, и давай им работу в просвещении. Работа в просвещении, конечно, есть, и очень хорошая, да только не нужны там люди, которые не говорят по-валлийски.

— У нас тут, во всяком случае, не нужны, — поддакнул Гито.

— Я вижу, ничего от вас не скроешь, — сказал Роджер. Он придвинул стул и сел по другую сторону стола. — Вы угадали: я действительно ищу место преподавателя. (В Упсале, где полно блондинок. Но к чему вдаваться в подробности?) Я изучаю валлийский. Но я только начал, и пройдет немало времени, прежде чем я буду на что-нибудь годен.

— Да что ты, малый, — сказал Айво, махнув рукой. — Неделя-другая, и ты будешь знать больше, чем многие у нас тут. Ей-же-ей. Когда поступаешь на работу, достаточно сказать комиссии несколько слов по-валлийски — и дело в шляпе. Сумеешь сказать: Sut yr ydych chwi heddiw[11] — и все в порядке.

— А детишки научат тебя остальному, — добавил Гито. — Особенно крепким словцам.

— И все-таки, — сказал Роджер, — я знаю, что быстрее освою язык, если устроюсь в такое место, где я все время буду слышать валлийскую речь и сам смогу говорить.

— Может, Марио возьмет его на подмогу к себе в бар, — заметил Гито.

— Ничего не выйдет, — сказал Айво. — Для этого надо быть в профсоюзе. Любая работа в ресторане или в баре — это для членов профсоюза, только так.

— А кто это Марио? — спросил Роджер.

— Да здешний хозяин, — сказал Айво. — Он итальянец. Прибыл в Уэльс в сорок третьем как военнопленный. А теперь говорит, что это его дом. Даже и не думает возвращаться на родину. По-валлийски болтает, как туземец. Туземец из Италии.

— А вот по-английски никак не может выучиться, — сказал Гито.

— Просто не хочет. Не может им простить, что они взяли его в плен.

Роджер посмотрел в другой конец зала на хозяина, который, засучив рукава рубашки и обнажив смуглые руки, старательно вытирал салфеткой стакан и о чем-то горячо спорил с клиентом. Во всяком случае, глядя на то, как он играет бровями и вытягивает губы, Роджер решил, что он спорит, хотя, возможно, он просто выражал сочувствие человеку, попавшему в беду.

— Так или иначе, но он возьмет только члена профсоюза. И уж наверняка не станет связываться с англичанином, — сказал Гито.

— Ничего подобного, — сказал Айво. — Ему бы очень понравилось командовать англичанином.

— Вот я о чем подумал… — начал Роджер.

— Да?

— Видите ли, жалованья мне не нужно. Я получаю пособие, мне его дали на работе, чтобы я изучил валлийский. Так что для меня вопрос о деньгах не стоит. Мне важно просто находиться среди людей, которые говорят по-валлийски.

— Тогда займись продажей, поработай коммивояжером.

— Или приобрети место на рынке.

— Или пои чаем строителей. Нет, не годится: для этого нужно быть членом профсоюза.

— Продавай программы на футбольных матчах.

— Но я же серьезно говорю, — со смехом попытался урезонить их Роджер.

— А мы тоже говорим серьезно, друг, — сказал Айво. — Труднее задачи ты нам не мог задать. Ну, какой хозяин возьмет к себе служащего, который говорит, что будет работать бесплатно? Он решит, что тут явный подвох и лучше ему держаться от этого подальше. Ведь так?

— Ну, в общем-то я вовсе не настаиваю, чтобы мне ничего не платили. Я просто сказал, что для меня это не имеет значения. А сейчас я хочу поделиться с вами одной идеей, которая пришла мне в голову. — Сердце Роджера учащенно забилось: он приближался к цели. — Вы знаете Гэрета из Лланкрвиса?

Оба застыли и насторожились.

— Я заметил, — продолжал Роджер, чувствуя, как у него деревенеет язык, — что он один все делает в своем автобусе.

— Это довольно мягко сказано, — буркнул Гито.

— Зело преуменьшено, — сказал Айво.

— Ну, а мог бы он взять помощника? Хотя бы на несколько недель, чтобы…

— Чтобы что? — спросил Айво.

— Ну, чтобы кто-то выполнял подсобную работу, — сказал Роджер. Он сам чувствовал, что голос его звучит неуверенно и фальшиво. Но в конце-то концов он ведь никого не обманывает. Почему же он чувствует себя точно жулик? — Я имею в виду: собирал за проезд, вел бухгалтерию, иной раз помог исправить поломку — словом, был бы на подмогу.

Айво поставил на стол кружку и в упор поглядел на Роджера. Его темно-карие глаза, не мигая, смотрели в глаза Роджеру.

— Отлично, мистер, — произнес он наконец. — Значит, вот зачем вы тут крутитесь! А ну, выкладывайте свои картишки!

— Какие картишки?

Гито пригнулся к нему.

— На кого ты работаешь?

Роджер вдруг почувствовал безмерную усталость. Да разве кому-нибудь — будь то он или кто другой — пробиться сквозь эту толщу подозрительности?

— Я работаю сам на себя, — сказал он. — Но, видно, это не имеет значения. То, что я рассказал, кажется вам столь неправдоподобным, что вы ничему, ничему все равно не поверите. Поэтому давайте прекратим этот разговор. Мне надо выучить валлийский, и я для этого приехал сюда, но человеку все-таки лучше работать, чем ничего не делать, и я подумал, что скорее выучил бы язык, если бы поездил на автобусе, где находился бы среди местных жителей, которые все время говорят по-валлийски. Я познакомился с Гэретом и слышал, что говорили про него и про Дика Шарпа.

Айво пристально глядел на Роджера, явно взвешивая, можно ли ему поверить.

— Так вы и об этом знаете? — задумчиво спросил он. — Ну, что же вам известно?

— Детально ничего. Только то, что Дик Шарп всячески преследует Гэрета, чтобы вынудить его сдаться и продать свой автобус. А когда у Дика Шарпа вся колода будет на руках, он сыграет ва-банк с фирмой «Дженерал».

— И Гэрет последний, кто еще не сдался, — произнес Гито, как бы думая вслух.

— Да. Теперь вам ясно, почему я подумал, что, может быть, стоит предложить свои услуги Гэрету хотя бы на несколько недель и помочь ему всем, что в моих силах. Я рассказал об этом вам двоим, так как подумал…

— Ладно, мистер, вы подумали одно, вы подумали другое, — довольно грубо прервал его Айво. — Откуда все-таки вы взялись?

— Из Лондона.

— Знаете, что бы вам надо было сделать, если бы у вас была хоть капля разума?

— Что? — Но Роджер уже знал, что скажет Айво.

— Возвращайтесь-ка вы, мистер, в Лондон и учитесь валлийскому по вашему чертову телевизору.

Он поднялся, Гито — за ним, и оба направились к выходу. Роджер медленно подошел к стойке, попросил Марио налить ему еще кружку, тот молча его обслужил (от усталости? Из нелюбви к англичанам? Из-за того, что плохо говорил по-английски?). Роджер сел в сторонку и, задумавшись, не спеша потягивая пиво, просидел так до закрытия пивной. Все булочки давно уже исчезли. Но у него пропало всякое желание есть.

— Да, нас будет восемь человек, — произнес чей-то голос с английским акцентом, когда Роджер проходил мимо портье. — То есть, я хочу сказать, что ужинать будут восемь человек. Понятия не имею, сколько народу будет на коктейле, и вполне возможно, что кое-кому захочется потом остаться поужинать, но эти будут платить за себя сами. Я же заказываю ужин только на восьмерых.

Голос принадлежал человеку лет тридцати с небольшим, в очках с роговой оправой, в застегнутом на все пуговицы костюме в узкую полоску. Он с уверенным видом говорил с красавицей брюнеткой, сидевшей за стойкой портье, — по всему видно было, что это человек энергичный и предприимчивый. Его ноги в аккуратно зашнурованных ботинках стояли на толстом ковре так, точно всю жизнь привыкли ступать лишь по таким коврам. Ловчила, делец. Значит, и такие здесь тоже есть.

Роджер направился к лифту, решив подняться к себе в номер, только чтобы не слышать этого голоса, а также потому, что ресторан, где он пил чай, произвел на него еще более гнетущее впечатление, чем его номер, как вдруг, к собственному удивлению, услышал свое имя. Он обернулся. Да, его окликнула девушка-портье. Мужчина в костюме в тонкую полоску как раз отходил от ее стойки, когда она повторила своим мягким голосом с легким ливерпульским акцентом:

— Мистер Фэрнивалл?!

— Да? — сказал Роджер, подходя к ней.

— У меня тут ваш плащ.

— Мой?..

— Молодая леди велела передать его вам.

Она сунула руку под стойку и вытащила аккуратно сложенный макинтош. Интересно, как это произошло? Беверли оставила ему макинтош, следуя внезапному порыву честности? Или же просто швырнула его на стойку портье, высокомерно и презрительно, обозвав его при этом нахалом, который только и знает, что лапать, жалким сатиром, все хитроумные планы которого кончились тем, что он просто вымок как следует. Короче говоря, интересно, что она сказала этой девушке насчет него?

— Большое спасибо, давайте его сюда.

Он взял из рук девушки плащ, и глаза их встретились. Показалось ли ему, или она в самом деле на секунду дольше, чем следовало, задержала на нем взгляд? Был ли в ее глазах намек или хотя бы капля намека на то, что ее забавляет… забавляет что? Сочувствует она ему или же над ним насмехается? Или же во взгляде ее промелькнуло что-то, как бы говорившее: «А я кое-что знаю о вас»?

Ну и пусть знает. Ему нечего терять и не к чему что-то из себя строить. При необходимости он готов ей письменно подтвердить, что жаждет вступить в связь с женщиной и готов последовать за любой особью женского пола, которая попадется на его пути. Ужаснее всего, подумал он, что такое заявление даже не заинтересовало бы ее. Самые низменные его намерения не способны ее шокировать, потому что это пройдет мимо нее, даже не затронув ее внимания. Такая девушка… да мужчины вьются вокруг нее, как влюбленные мясные мухи. Роджер схватил макинтош и направился было к лифту, но на полпути остановился. Засесть у себя в номере? С доктором Конроем? Нет, сейчас, когда ему вернули плащ, лучше совершить большую прогулку. Уже начинало смеркаться и стал накрапывать дождь, но столько мыслей осаждали Роджера, что ему просто необходим был свежий воздух и физическая усталость. Быстро застегнув плащ, он зашагал по дороге, которая вела из города.

Теперь уже дождь лил вовсю, образуя пузыри в лужах. Роджер обнаружил проселок, зажатый между каменными стенами и уходивший вверх в направлении темно-пурпуровых фестонов гор. Безжалостно заставляя себя идти не прогулочным, а быстрым шагом, он молотил дорогу ступнями, совсем как человек, вращающий водяное колесо. Однако скоро шаг его отяжелел, он пошел медленнее. Последние дома остались теперь далеко позади, и по обеим сторонам дороги высились уже не стены, ограждающие пастбища, где бродят черные коровы, а голые холмы, где пасутся на воле овцы, такие же серые, как камни, по которым они ступают, переходя с места на место в поисках травы. Наконец дорога перестала карабкаться вверх; отсюда, с плато, открывался вид на скалы, каменной стеной вздымавшиеся на горизонте. Идти дальше не было смысла. Роджер повернул назад и на какой-то миг забыл обо всех своих сложностях, потрясенный закатом, пламеневшим над Энглси. За пеленой дождя над морем словно полыхал пожар; внизу под откосом стоял замок — средоточие древней силы. Творения рук человеческих, облагороженные временем, отнюдь не казались неуместными среди этих творений природы — скал, пламени и воды. Здесь, где природа была столь сурова и трагична, человек вполне мог стоять с гордо поднятой головой, если бы он был так же непреклонен. Роджеру стало грустно, он пожал плечами и начал спускаться вниз. Куда девалась эта порода людей, которые могли создавать шедевры из нетесаного камня? Вымерла, исчезла, а у их потомков бездушный современный мир торгашей высосал мозг из костей. Все не настоящее, всюду подделка фальшь, компромиссы.

Он возвращался в гостиницу изрядно промокший, проветрившийся и усталый, но по-прежнему мрачный. Когда он подходил к гостинице, было уже совсем темно, но свет, падавший из подъезда, высветил несколько человек, вылезавших из такси, которое как раз в этот момент остановилось у тротуара. Окинув прибывших безразличным взглядом, Роджер заметил среди них того самого щеголя, который договаривался с портье насчет ужина на восемь персон; остальные четверо были две женщины и двое мужчин. Да, всюду женщины — даже у этого самодовольного типа в роговых очках и костюме городского покроя, несомненно, есть женщина, и ему не приходится мучиться, нося в себе семя, как узнику в тюрьме.

С чувством омерзения к миру и к самому себе Роджер благоразумно поднялся в номер и принял ванну. Горячая вода благотворно подействовала на его мускулы, сняла усталость, настроила его на более оптимистический лад. Если бы только ему удалось заполучить к себе в постель женщину, все остальные проблемы легко можно было бы разрешить. Одеваясь, он критически осматривал себя. Ведь куда более пожилые и уродливые мужчины умеют привлечь женщин, он сам это наблюдал. Что ж, вернемся к игре — может, на этот раз ему улыбнется удача.

Он решил выпить в баре при ресторане (и посмотреть, не удастся ли подцепить рыбешку), затем поужинать (чтобы заправиться на вечер), затем предпринять систематическое обследование города (если бар при ресторане ничего не даст). Уже в несколько более приподнятом настроении от того, что у него есть план действий, Роджер вошел в бар, прикидывая, что лучше выпить — виски или джину.

Однако настроение его снова упало, как только он услышал гул голосов. Ну конечно же, ведь этот лощеный тип устроил тут коктейль! Неужели все это его гости? Роджер окинул взглядом собравшихся, которые, избавившись от шляп и пальто, готовились выпить и поболтать. Их было человек двенадцать, если не пятнадцать. Почти все — англичане, только один или двое были смуглые, с удлиненным черепом; в разговоре преобладал английский язык — не гортанная североуэльская речь и не певучая южноуэльская, а мягкий, с ужатыми гласными английский язык, на каком говорят в Лондоне и вокруг него.

Нахмурясь, Роджер подошел к стойке. Да кто они такие, черт побери, какое они имеют право оккупировать публичное место? Он посмотрел направо, налево. На всех лицах лежал налет интеллектуальности; нет, пожалуй, это слишком сильно сказано — налет образованности. Одна из женщин — собственно, не женщина, а девушка лет двадцати с небольшим — выглядела вполне… Правда, у нее был эдакий дурацкий богемистый вид и все же… да, она вполне привлекательна. Но опять-таки это слишком сильно сказано. Окажись рядом с ней действительно привлекательная женщина, этой девушки никто бы и не заметил. И все же… челка густых черных волос и под нею большие, широко раскрытые глаза; насупившаяся, недовольная, явно одинокая и, однако, не ищет разрядки в банальной болтовне… (Да прекрати же, прекрати, Фэрнивалл! Перед тобою женщина — чего тебе еще нужно? Но она приглашена на коктейль, а ты — нет. Так закажи себе чего-нибудь выпить. Виски.) Роджер повернулся к стойке. И тут он увидел Брайанта.

Брайант наблюдал за ним: он уже давно узнал Роджера.

— Привет, — сказал он, стараясь не выказывать излишнего удивления. Брайант не любил, когда что-то нарушало его спокойствие, он создал себе маску человека, которого ничто не способно взволновать. — Какая неожиданность! Понятия не имел, что вы здесь.

— А я понятия не имел, что вы здесь, — сказал Роджер.

Брайант был филологом и недолгое время коллегой Роджера, когда оба они только начинали свою деятельность в университете; потом пути их разошлись. Мягкие манеры и внешность дельца делали Брайанта похожим скорее на хорошо воспитанного торговца, чем на интеллигента. В самом деле, судя по слухам, начинал он свою карьеру в Сити, в одной почтенной фирме оптовых импортеров джута и лишь потом его сманила филология, прельстив своими более широкими возможностями. Следуя естественному ходу мыслей, Роджер вспомнил, что поблизости есть университетский колледж, и один-два вопроса открыли ему, что Брайант связан с ним, как и большинство присутствовавших на коктейле.

— Меня сделали лектором, — промяукал он, наблюдая за реакцией Роджера из-под обманчиво полуопущенных век.

«Лектором, вот как! Ну что ж, хоть ты и посредственность, Брайант, но какой-то толк от тебя, конечно, может быть. К тому же ты наверняка обладаешь секретом производить впечатление на комиссии, состоящие из подобных тебе посредственностей. Что ж, желаю удачи, фарисей, оптовый скупщик джута».

— Вы здесь в отпуске? — осторожно запустил зонд Брайант.

— Да вроде того. Хочу изучить валлийский.

В глазах Брайанта вспыхнула настороженность. Роджер почувствовал, как повысились градусы его внимания.

— Вот как? Вас заинтересовал этот язык, да?

— Мне вообще нравится вся кельтская группа языков.

— М-м. В наше время не очень-то их применишь.

— Ими занимаются в Упсале, — брякнул Роджер. И чуть не откусил себе язык. Он раскрыл свои планы этому хлыщу только для того, чтобы не выглядеть в его глазах непрактичным идиотом. Ну, а Брайант, конечно, сразу увяжет одно с другим. Он ведь знает все, что касается спроса на людей его профессии. И сейчас же пустит слух: «Фэрнивалл нацелился на Упсалу».

— Думаете податься туда? — как бы мимоходом спросил Брайант.

— Не обязательно. — Роджер неуклюже попытался замести следы. — Но если у них откроется большое кельтское отделение, такие отделения могут появиться и в других местах.

— А потом ведь есть и Америка, — добавил Брайант.

— Да, слава богу. Все, кто может что-то преподавать, обычно оседают там. Какую я цифру последний раз слышал? По-моему, у них двадцать пять тысяч высших учебных заведений. — При этом перед его мысленным взором вдруг возникли очертания бюста Беверли.

Тут щеголеватый хозяин спикировал на Брайанта.

— Встретили знакомого? — спросил он. Улыбчивый и внимательный, этот холеный боров непременно хотел знать все, что происходит вокруг, вплоть до мелочей.

— Да, это Роджер Фэрнивалл. Мы когда-то вместе работали. Он филолог. Роджер, это Джеральд Туайфорд.

Оба пробормотали что-то в знак приветствия, с явным неодобрением оглядев друг друга.

— Устроились здесь на работу? — спросил этот самый Туайфорд.

— Нет. Занимаюсь кое-какими исследованиями, — отрезал Роджер, желая закрыть тему.

— Он изучает валлийский, — вставил Брайант с еле уловимым ехидством в тоне.

— Валлийский? О господи! Но это, видимо, нужно филологу.

— Это язык, на котором говорит целый народ, — сказал Роджер.

— Только те, кто не знает другого, — с насмешкой произнес Туайфорд.

«Ага, — подумал Роджер. — Один из этих».

— Естественно, люди вольны выбирать, и иные выбирают бедность, — небрежным тоном продолжал Туайфорд. — Таким людям можно помочь только одним — дав им возможность выбрать процветание, если они захотят.

— По-вашему, они становятся беднее, если говорят по-валлийски? — спросил Роджер.

— Конечно. Тем самым они как бы удостоверяют, что они ограниченны, старомодны и никчемны.

— Более многочисленная языковая группа в известном отношении, конечно, более дееспособна, — осторожно заметил Роджер и попытался продвинуться ближе к стойке.

— Дело даже не в этом. Просто более многочисленная группа независимо от того, дееспособна она или нет, — единственная сегодня реальность. Существование же мелких групп в пределах одной местности просто нереально.

— Значит, люди, говорящие по-валлийски, по-бретонски, по-романски, по-латышски или на языке марати, вообще обречены?

— Почему же, у них есть своя функция, — сказал Туайфорд. Очки его презрительно сверкнули. — Они существуют для того, чтобы издавать забавные своеобразные звуки, а такие люди, как вы или Джек Брайант, изучают их и делают на этом карьеру…

— Извините, мне хочется чего-нибудь выпить, — сказал Роджер. Он повернулся к ним спиной и протиснулся к стойке. (Виски, и побольше, дружище).

— Да, все они сейчас за это взялись. Кен рассказывал мне как раз на прошлой неделе. — Говоривший, лысеющий мужчина в очках без оправы, стоял возле Роджера. Он обращался к кому-то, стоявшему по другую сторону Роджера, так что звуковые волны его голоса разбивались о голову Роджера, как прилив о стены маяка. — Самые большие надежды подает Дуг Бам (или что-то в этом роде). — Он пишет сейчас книгу о современной сатире. Он советовался со мной насчет названия, и я предложил: «Папочка бросает вызов». По-моему, подойдет, как вы считаете?

Чтобы не врезать лысеющему мужчине по физиономии, Роджер, стараясь не думать о смысле слов, подверг клиническому анализу его акцент. Это был акцент юго-восточной части Лондона, намеренно перегруженный подражанием протяжным интонациям, которые бытовали в языке высших слоев общества пятьдесят лет тому назад.

Роджер отчаянно замахал барменше. Нет, этому жуткому фарсу пора положить конец. Выпить неразбавленного виски, раз уж его занесло в бар, и прочь отсюда. Лучше проглотить бутерброд с засохшим сыром где-нибудь в пивной, чем есть деликатесы под этим словесным брандспойтом.

Ему удалось получить стакан с виски, и он отошел от стойки, чтобы спокойно выпить в стороне. Выбрав местечко у двери, откуда в любую минуту можно было нырнуть за порог, Роджер сделал глоток и подождал, чтобы виски добралось до желудка, оставляя после себя пылающий след; тут он вдруг обнаружил, что стоит возле молодой особы с густой челкой и большими разочарованными глазами. «Ах ты, неудавшаяся красавица! Дай мне обнять тебя — без тебя мне и жизнь не мила…»

— Ну и толкучка, — заметил он. Пусть смерит его презрительным взглядом, пусть даст пощечину. К чему соблюдать достоинство в мире, населенном такими людьми, как Туайфорд или этот лысеющий тип из юго-восточной части Лондона.

— Всем хочется повеселиться, — сказала она, с легкой насмешкой окидывая взглядом зал. — А хорошо провести время не так уж часто удается. Сегодня день рождения моего мужа, и он любит его отмечать.

— Кто же здесь ваш муж?

— Джеральд Туайфорд.

Это по-настоящему удивило Роджера. Он никогда бы не подумал, что Туайфорд мог выбрать себе такую жену. Она говорила с легким северным акцентом; на ней было шерстяное платье сливового цвета с широкой золотой цепью на талии, она была одета с подчеркнутой, казалось, намеренной простотой, тогда как большинство дам по традиции разоделись в пух и прах. Интересно, из какого она круга — литературного или артистического? И если так, то, черт побери, что она могла найти в Туайфорде?

— Раз вы живете здесь, — произнес Роджер, как бы размышляя вслух, — значит, все это ваши друзья.

— Не мои. Моего мужа.

Где-то глубоко в мозгу Роджера прозвучал сигнал: вся прислуга к орудиям и по местам!

— У вас пусто в рюмке. Разрешите что-нибудь вам принести.

— Спасибо. — Она протянула ему рюмку. — Я пью херес не потому, что это мне нравится, а потому, что я с него начала и теперь лучше не менять, не то я буду ужасно себя чувствовать.

— Но почему же вы начали с хереса, если вы его не любите?

— А меня не спрашивали.

Роджер помедлил.

— Сухого или сладкого?

— По-моему, это называется, «полусухой».

Роджер проложил себе путь назад к стойке. У него уже не было желания уходить. Тут кое-что могло наклюнуться, а если и нет, все равно ему было искренне жаль эту молодую женщину, которую Джеральду Туайфорду удалось заманить к себе в стойло. Кстати, где он встречал это имя? В экономике, как подпись под статьями в еженедельных журналах? Или оно связано с биржей?

Получив полусухого хереса и еще стакан виски, он вернулся к своей собеседнице.

— Мне почему-то знакомо имя вашего мужа.

— Оно многим знакомо. Он человек преуспевающий.

— Извините за нескромность, но в чем он все-таки преуспевает?

— В экономике. Он тут преподает, но большую часть времени проводит в Лондоне, где консультирует или занимается чем-то в этом роде. А кроме того, он выступает по телевидению и рассказывает, что происходит с фунтом. Он все об этом знает.

— А вы? Вы тоже часто ездите в Лондон?

— О, я, — сказала она, беспомощно взмахнув рукой, — у меня двое детей, за которыми надо присматривать. А кроме того, я ничего не понимаю в экономике.

Это была одна из тех фраз, которые говорят куда больше, чем кажется на первый взгляд; в то же время эта фраза исключала дальнейшее обсуждение вопроса, во всяком случае сейчас. Развивая тему, можно было бы спросить; «А зачем вы, собственно, вышли за него замуж?» Роджер с удовольствием задал бы ей этот вопрос — как и многие другие, — но в подходящем месте и в подходящий момент, сейчас же, когда прошло всего пять минут со времени их знакомства, это было едва ли возможно. Поэтому он спросил, нравится ли ей жить в Уэльсе. Она ответила, и завеса грусти как бы приподнялась с ее лица:

— Да я почти и не была нигде больше, разве что в детстве. Я здесь училась в университете, когда Джеральд был там начинающим преподавателем, так мы и встретились. С той поры я живу в Северном Уэльсе. Эти места очень напоминают ту часть Англии, откуда я родом, — Ланкашир, только здесь лучше.

— Почему лучше?

— Ну, мне здесь больше нравится. Правда, многое для меня тут еще чужое. Я почти никуда не ездила, и все меня интересует. И не потому, что здешние жители не похожи на тех, что живут в северной Англии; наоборот, в известном смысле они так же замкнуты и скупы на слова, хотя способны на бурные страсти. Я, наверное, сама такая, только у валлийцев, понимаете… у них это еще резче выражено. Они более перекрученные!

— Перекрученные?

— Ну, характеры у них более сложные. Да и есть отчего: тут и чувства побежденной нации, и национализм, и влияние методистской церкви, и клановость. Да, да, они до сих пор высоко ставят семью — почти как евреи — и очень серьезно относятся даже к дальнему родству. Они острее ненавидят и, пожалуй, сильнее любят.

— Понятно. — Роджер допил свое виски. — Что касается любви, я допускаю слово «пожалуй», а что касается ненависти — нет.

— В общем-то, — протянула она, глядя прямо перед собой, — так оно и бывает, верно? Люди всегда находят объект для ненависти легче, чем для любви.

Роджер только хотел что-то сказать, как рядом раздался взрыв фальшивого смеха. Лысеющий мужчина в очках без оправы, говоривший почти не разжимая губ, как это принято в юго-восточной части Лондона, покачнулся, и вино выплеснулось у него из бокала.

— Нет, этому цены нет, — произнес он между взрывами хохота. — Непременно скажу Карлу, как только увижу его.

Джеральд Туайфорд, судя по всему, автор шутки, от которой старательно сотрясался в конвульсиях его собеседник, любезно улыбнулся.

— Я надеюсь, он будет на вечере у Роберта, — сказал он. — Непременно постараюсь туда попасть, надо кое-что обсудить с Джоном и Мэрион. Вы там будете?

— Если сумею вырваться, — сказал его собеседник. По тому, как он произнес слово «вырваться», было ясно, что он туда не приглашен.

Роджеру очень хотелось отойти куда-нибудь, чтобы не слышать их голосов, но это положило бы конец его беседе с миссис Туайфорд. Нельзя ли как-нибудь увлечь и ее с собой? Он только приступил к решению этой проблемы, как к ним подошел Туайфорд и, не обращая внимания на Роджера, отрывисто сказал жене:

— Пора ужинать. Ты готова?

— Я приду, как только допью.

— Стол уже накрыт. Они не будут ждать нас до бесконечности.

— Им и не придется.

— Если тебя не будет через пять минут, — сказал Туайфорд, стараясь не сорваться на крик, — можешь не являться вообще.

Он резко повернулся и отошел. Уроженец юго-восточной части Лондона, с нескрываемым интересом наблюдавший за этой сценой из-за плеча Туайфорда, направился следом за ним в ресторан.

— У-у-у! — Ее всю передернуло точно от озноба. — Какой он мерзкий!

Роджеру показалось, что они оба мерзкие, но, поскольку она сказала «он», а не «они», он невольно спросил:

— Кто?

— Дональд Фишер. Меня начинает тошнить при одном взгляде на его противное, лживое лицо. И вообще в нем есть что-то нездоровое. Мне всегда кажется, что его надо полечить.

— А мне особенно невыносимым показался его голос, — сказал Роджер. — Даже стой он за ширмой, все равно по голосу было бы ясно, что это сноб и враль.

Он уже понял, что Дональд Фишер — это и есть человек из юго-восточной части Лондона.

— О да, голос у него — такой не часто встретишь, — сказала она и от отвращения даже прикрыла глаза.

— А кто он, черт бы его побрал?

— Да местный литератор, преподает тут у нас на английском факультете. Всю жизнь, как Джеральд, проводит в поезде. То и дело катается в город продвигать свою карьеру на вечеринках и коктейлях. Но Джеральд — тот по крайней мере действительно знает тех, кого называет по имени. То есть, я хочу сказать, он не создает видимости успеха, он действительно преуспевает — этого нельзя не признать. В своем мире, — добавила она и умолкла. Ей, видимо, пришло вдруг в голову, что при незнакомом человеке не стоит вести атаку на те ценности, которые защищает ее муж.

Возле них появился Брайант; он двигался целеустремленно, точный гигантский угорь, направляющийся к местам нереста.

— Идете ужинать, Дженни? — бросил он, проходя мимо. Голос его звучал по обыкновению спокойно и благодушно.

Роджер подумал: «Дженни». Это имя многое сказало ему. Он мог — или полагал, что при небольшом усилии воображения мог бы, — точно представить себе, какие родители на севере Англии двадцать пять (двадцать семь? двадцать восемь?) лет тому назад могли назвать дочку Дженни. Или это опять-таки одна из его нелепых иллюзий, которых у него стало что-то слишком много?

— Пора мне идти, — сказала Дженни. Ее муж — влиятельный человек со связями в Лондоне, ее двое детей сидят дома под чьим-то присмотром, а ее место за столом пусто.

— Выпейте еще глоток, — предложил Роджер, — чтобы взбодриться.

Она покачала головой.

— Если мне чего и не хватает, то не вина. Его будет более чем достаточно за ужином.

— Там можете отказаться от него. А вот сейчас вам нужно выпить — до того, как пойдете туда.

Она повернулась к нему, ее большие глаза смотрели на него так, точно до сих пор она толком его не видела.

— Вы женаты?

— Нет.

— Тогда почему же вы так хорошо все понимаете?

Роджер уже готов был ответить: «Вы так считаете?» Но тут ему пришло в голову, что лучше, пожалуй, говорить с ней прямо, как это делает она.

— Я вижу, что вы поссорились с мужем и вам хотелось бы наказать его и не ужинать с ним, но я вижу также, что вы не можете заставить себя нанести ему столь тяжкий удар.

— Нет, не могу, — со вздохом призналась она. — Зато теперь я с вами выпью.

Роджер быстро подошел к стойке и взял большую рюмку хереса. (Какая жалость, что она пьет такую ерунду.) Народу стало меньше, и его быстро обслужили, но все же недостаточно быстро: когда он обернулся с рюмкой в руке, этот нахал Дональд Фишер стоял, с заговорщическим видом склонившись над Дженни и одаряя ее улыбкой, в которой сочувствие отвратительно мешалось с иронией. Ясно было, что его послал за нею муж.

— Вот ваш херес, — не обращая на него внимания, сказал Роджер и протянул Дженни рюмку.

— Дженни идет ужинать, — сказал Дональд Фишер.

— Я сначала выпью, — возразила она. — Спасибо. — И взяла рюмку. — Скажите Джеральду, что я сейчас приду. Кушайте суп без меня. Я не хочу.

— А мы суп не едим. Мы решили начать с грейпфрута.

— Ненавижу грейпфруты. Я лучше выпью рюмку хереса и закончу беседу с мистером…

— Фэрниваллом, — подсказал Роджер.

— …с мистером Фэрниваллом. Будьте добры, пойдите, пожалуйста, и успокойте Джеральда, чтобы он не кипятился, хорошо?

Непокорный Фишер не желал уходить.

— Мне кажется, вы это сделали бы лучше меня. — Все-таки вы его жена. Вы знаете, как с ним обращаться.

— О господи, — устало произнесла она. — Да разве жены знают, как обращаться с мужьями?

Дональд Фишер издал один из своих фальшивых смешков.

— Я уклонился от матримониальных уз, так как считал, что это может осложнить мне жизнь. А вы просите меня взять на себя деликатную миссию и быть посредником между вами и Джеральдом.

— Ничего подобного. Я просто прошу оказать мне услугу и передать ему, что я буду через несколько минут и что я не хочу грейпфрута.

— К тому же, — с неприкрытой издевкой добавил Роджер, — я уверен, что вы отлично умеете справляться с деликатными миссиями.

Ему очень хотелось довести до сознания Дональда Фишера, что, по его, Роджера, мнению, он отъявленный проныра, лизоблюд и прирожденный сводник. По тому, как Фишер взглянул на него, Роджеру стало ясно, что слова его достигли цели.

— Я передам то, что вы просили, — холодно сказал Фишер, повернувшись к Дженни. — А вам предоставляю возможность закончить вашу беседу с мистером Фэрниваллом наиприятнейшим образом.

И он пошел прочь. Роджер почему-то представил себе, как он садится за стол и нацеливается на половинку грейпфрута с воткнутой в середину вишенкой. Есть он будет быстро, потому что отстал от других, а пропустить какое-либо блюдо было бы для него слишком большой потерей.

Дженни мрачно смотрела в свою рюмку.

— Ну почему меня окружают такие люди?

— М-м, — произнес Роджер, — Джеральду он, наверное, нравится.

— Не думаю. Он просто его терпит. Весь этот прелестный разговор насчет деликатной миссии! Только ему и говорить о деликатности. А в общем, Джеральд сам виноват, что все получилось так ужасно.

Роджер молча вопросительно взглянул на нее.

— В какой-то мере, наверное, виновата и я. Джеральду хотелось устроить праздник. Он всегда отмечает свой день рождения: собирает всех этих бездельников и прихлебателей к нам в дом, они напиваются, торчат до трех часов утра — просто невыносимо. С каждым годом это становилось все хуже и хуже, и наконец в этом году я сказала, что хватит — пусть устраивает, если хочет, праздник в отеле. Джеральд был в ярости, но я настояла на своем, и тогда он попытался снять здесь помещение — банкетный зал или что-нибудь еще, — но ему это не удалось, потому что банкетный зал не то ремонтируют, не то перестраивают. И дело кончилось тем, что весь его праздник свелся к нескольким коктейлям в обычном баре, а потом к ужину на восемь персон в обычном ресторанном зале. Это его никак не устраивает, и, в общем-то, я его понимаю и чувствую себя теперь просто ужасно.

Дженни стремительно выпалила эту тираду с чисто ланкаширской интонацией, но совсем не ланкаширским, а уже благоприобретенным произношением. Роджер отметил это про себя, как и то, что голос у нее был мягкий и удивительно бархатистый. Она казалась ему сейчас еще более привлекательной: досада придавала ее лицу выразительность, преображая его не меньше, чем преобразила бы радость.

— Ну, если все друзья вашего мужа вроде Фишера, — сказал он, лишь бы что-то сказать, — полный дом таких гостей, наверное, не в состоянии вынести даже жена, — Да что это с ним такое, черт возьми? Он сам стал говорить, точно Фишер. — А собственных друзей разве у вас нет, чтобы перемешать с ними — для закваски? — спросил он.

— Мои друзья, — медленно сказала она, — не желают иметь ничего общего с этим сбродом. Я уже пыталась, но получается сущий ад. В прошлом году на дне рождения Джеральда чуть не убили Дональда Фишера. Он два с половиной часа усиленно пытался покровительствовать чудесному валлийскому поэту по имени Мэдог. Этот Мэдог на пятьдесят голов выше него, но Дональд Фишер слишком глуп, чтобы это понять, он смотрит на Мэдога, как на чудака, потому что тот пишет по-валлийски и не читает «Нью стейтсмен».

— Я знаю Мэдога, — сказал Роджер. — Я рад, что он ваш друг.

Она ничего не сказала, но вся обратилась в слух.

— Ну, а если продолжить мысль, то я тоже хотел бы быть вашим другом.

— Так и будьте им на здоровье, — сказала она. — Это ничего не стоит. — Она произнесла это неожиданно небрежным тоном, но, быть может, маскируя волнение? Быть может, глубоко в душе она понимала, что этот мужчина предлагает ей себя?

Мозг Роджера усиленно заработал, обдумывая, какой шаг делать дальше. Но ничего путного придумать не мог. Молчание затягивалось, и, пока оно длилось, Дженни допила херес и поставила рюмку на соседний столик.

— Теперь я должна идти. Я не могу больше сражаться с Джеральдом в день его рождения — тем более, что я и так уже испортила ему настроение.

— Он обрадуется, когда увидит вас.

— Да, — сказала она, — сначала обрадуется тому, что собачонка послушалась. И тут же забудет, что я существую.

Она повернулась и направилась к двери. Роджер смотрел ей вслед. Он не обиделся на то, что она даже не простилась с ним и ушла, оборвав на полуслове их беседу. Он понимал, что она оставляла за собой возможность со временем вот так же неожиданно возобновить прерванный разговор.

Он повернулся было к стойке, но нетвердость в ногах и брожение внутри предупредили его, что на выпивке надо поставить точку. Что же в таком случае делать? Приняться за еду? Нутро его отклонило и эту идею. Он ощущал лишь одну жажду — жажду деятельности. Так почему бы не удовлетворить ее? Он взглянул на часы. Гэрет наверняка уже прикатил на своем автобусе вниз. Было около девяти — гости Джеральда Туайфорда ужинали по-светски поздно. Роджер вспомнил о Дженни; он представил себе, как она покорно садится среди всех этих людей с непроницаемыми лицами, где лишь изредка попадается фальшиво открытое или подчеркнуто озабоченное, как у Дональда Фишера, лицо. Роджер очень надеялся, что у нее все сойдет благополучно. Впрочем, хватит думать о ней, не мешало бы заняться и собственными проблемами. Он должен найти себе цель в жизни, которая придала бы смысл его пребыванию в этом краю, нельзя же просто корпеть над валлийскими глаголами и предаваться пустым мечтам об Упсале. Гэрет! Настало время двинуться на него в атаку, сломать его заслоны. Если он займет любое, самое скромное, место рядом с Гэретом, это будет значить, что он активно включился в войну против Дика Шарпа, против автобусной компании «Дженерал», против гигантского спрута с липкими щупальцами. Помогая Гэрету, он наглядно покажет, сколь противны ему туайфорды и фишеры. А кроме того, — эта хитрая мыслишка тоже присутствовала — он за каких-нибудь два месяца сумеет овладеть разговорным валлийским языком.

Макинтош его висел на крючке возле мужского гардероба. Надевая его, он вспомнил о таинственной особе с персиковой кожей за стойкой портье и об ее многозначительном взгляде из-под темной бахромы волос. Он посмотрел в ту сторону, когда развязной походкой шел через холл, ощущая удивительную легкость от алкоголя. «Я тут, детка. В том самом плаще, который она для меня оставила. И мне плевать, что она там наговорила, на самом деле все было куда пикантнее. Поднимись и загляни как-нибудь ко мне в номер. Но не сейчас, сейчас я спешу по делу».

Ночь была тихая и темная, хотя мир по-прежнему окутывала влажная пелена и блестящие пятна света, ложившиеся на тротуар от фонарей, то и дело меняли очертания. Где сейчас может быть Гэрет? В этой грязной пивнушке на другой стороне площади, куда он отправился накануне вечером, как только поставил автобус? Во всяком случае, сначала надо попытать счастья там. И Роджер решительно зашагал по улице, наслаждаясь запахом моря и звуками голосов, доносившихся до него из ярко освещенных дверей магазинов. Здесь бурлила жизнь; она не была замкнута в стенах домов, а выплескивалась на улицу даже в такую погоду. Каменные громады еще не смотрели здесь, как в маленьких английских городках, на поселения мертвецов, где дома похожи на могильные холмы, увенчанные телевизионными антеннами. Роджер завернул за угол, и валлийская речь захлестнула его. Неужели эти люди не знают, что их язык официально считается анахронизмом? Кто вообще дал им право продолжать жить на земле?

Когда Роджер в приливе пьяной отваги перешагнул порог пивной, Гэрет сидел на том же месте, что и накануне, — по-видимому, он всегда тут сидел. «Опять перебрал», — с укором подумал о себе Роджер. Неужели он спивается? Что же, без помощи алкоголя он уже и вызова никому не сможет бросить, не сможет ринуться в новую авантюру? «Ладно, ладно, — попытался он успокоить свою совесть. — Если сейчас все сойдет хорошо, я это брошу».

Он храбро сел рядом с Гэретом, тот повернул к нему свой крючковатый нос и посмотрел на него из глубины запавших глаз.

— Можно с вами поговорить?

— Валяйте.

— Выпьем для начала?

Гэрет покачал головой.

— Мне в десять надо ехать наверх, а я свое уже принял. А то ведь могут проверить: взять пробу на опьянение, об этом нельзя забывать.

— Так вот я хочу вас кое о чем спросить, — сказал Роджер. — Вопрос у меня такой: не нужен ли вам помощник?

— Помощник? — словно эхо, повторил Гэрет, как если бы никогда прежде не слышал этого слова.

— Бесплатно, — поспешил добавить Роджер.

Гэрет долгое время молчал, потом наконец спросил:

— А кому это надо знать?

— Мне. Видите ли, сейчас я вам все объясню. Я пробуду здесь несколько недель, а может быть, и месяцев — я изучаю валлийский. Для самообразования. Понимаете, это моя профессия — языки. И мне необходимо знать валлийский. Поэтому я получил на работе отпуск и приехал сюда. У меня есть немного денег, на которые я собираюсь жить. И работать ради жалованья мне не нужно. Но мне нужно все время быть среди людей, которые говорят по-валлийски. Понимаете? — Он сам чувствовал, что фальшивит, лицемерит, если не просто врет, давая такое упрощенное объяснение подлинных причин, которые руководили им. Но, собственно, почему Гэрета должны интересовать детали? Не надо тянуть, иначе он просто перестанет слушать. — Вот я и подумал, не могли ли бы вы… ну, словом, воспользоваться моими услугами? Взять меня во временном качестве, — добавил он, смутно чувствуя, что немного жаргона трудовой биржи не помешает.

Гэрет долго в упор смотрел на него, давая понять, что эта наспех сколоченная история не произвела на него впечатления. Наконец он произнес:

— И как же вы хотите мне помогать?

— Да как угодно. Чтоб вам легче было управляться с автобусом.

Гэрет взял со стола пустую кружку, внимательно обследовал ее и поставил на место.

— Я привык все делать сам.

— Бывают же времена, — осторожно заметил Роджер, — когда человеку нужна помощь.

— Для начала, — сказал Гэрет, — мне надо узнать побольше о вас. Я ведь не знаю, ни кто вы, ни что вы.

— По профессии, — поспешно начал Роджер, — я филолог. Я изучаю языки. Написал работу о превращении «умляутных вариантов» в «умляутные аллофоны» в скандинавских языках. Я не женат — не потому, что не хотел жениться, а потому, что всю жизнь жил с братом. Он был больной и не мог сам заботиться о себе, а родители наши умерли. Я не мог покинуть его и не мог найти девушку, которая согласилась бы выйти за меня замуж и жить вместе с ним. Потом брат мой умер, это произошло всего три недели назад, я запер нашу квартиру в Лондоне и приехал сюда. Я работаю в университете — там мне дали отпуск на семестр, но, если я захочу продлить его на полгода, мне разрешат. Особой нужды во мне там нет. Может статься, что меня вообще назад не возьмут, но, если я хорошо овладею валлийским, я смогу получить работу в другом месте. Вот вам мое curriculum vitae[12].

Гэрет внимательно выслушал его.

— А в этом вашем курюкуле вы имели когда-нибудь дело с автобусами?

— Нет.

— А с работой в гараже?

— Нет.

— А есть у вас удостоверение, разрешающее работать шофером на машине?

— Вы же понимаете, что нет, иначе я бы сказал.

Гэрет передернул широкими плечами под кожаной курткой.

— Что-то непохоже, чтобы от вас было много толку в обслуживании автобуса, а?

Роджер вспыхнул от злости.

— Я же готов учиться и готов работать бесплатно. А вам нужна помощь — хотя бы моральная.

— Нет, не нужна, — упрямо сказал Гэрет. — Я пока еще не собираюсь просить о помощи.

— Вам бы, конечно, хотелось, чтоб было так, верно? Из гордости. Потому что, если вы попросите о помощи, значит, вы проиграли. А вы знаете, куда такая позиция заводит людей? Когда человек наконец решается попросить о помощи, бывает уже поздно, и он летит в пропасть.

— А вы, оказывается, немало на этот счет знаете.

— Я знаю то, что видно любому, у кого есть глаза. Я еще прошлым вечером заметил, что выдержка ваша очень и очень на исходе. Если Дик Шарп… — Роджер запнулся. Он не собирался называть этого имени.

— Ну, конечно, Дик Шарп, — сказал Гэрет. — Я все ждал, когда вы произнесете это имя.

— А почему бы мне, собственно, его не произнести? Каждый знает, что от него все ваши беды.

— Я этого никогда не говорил.

— Вы сказали гораздо больше. Я сам слышал, как вы говорили, что убьете его.

— У меня есть на то свои причины.

— Послушайте, мы говорим как взрослые люди или играем в какую-то дурацкую игру? Если мне хочется помочь вам и я готов выполнять любую, самую скромную, работу без всякого вознаграждения, почему вы возражаете? Что, от меня дурно пахнет или еще что-нибудь?

— Очень возможно, мистер, — сказал Гэрет. На его лице нельзя было прочесть ничего. — Очень возможно, что от вас попахивает Диком Шарпом.

Только тут Роджер понял.

— О господи, — тихо произнес он.

— Этот джентльмен во многих местах оставляет свой запах, — сказал Гэрет. — Как лисица, забравшаяся на ферму.

— Значит, вы считаете, что я saboteur[13], — все так же тихо сказал Роджер.

— Я не могу этого считать, потому как не знаю этого слова.

— Это значит чей-то тайный агент. Он делает вид, будто работает на вас, а сам изнутри подрывает ваше дело.

— И вы думаете, — спросил вдруг горбун, и голос его стал звонким от гнева, — что в запасе у Дика Шарпа нет такого грязного трюка?

— Я не знаю, какие трюки у него в запасе.

— Конечно, вы этого не знаете, да и многого другого тоже. У Дика Шарпа всюду свои люди — до самого Честера. Если понадобится, он может нанять людей даже из Ливерпуля, ирландцев, кого угодно. Местных-то мы всех знаем, знаем, кто чего стоит. Но ведь Дик Шарп может в любую минуту пригнать сюда чужака.

— А я как раз чужак, — медленно произнес Роджер, — и, значит, меня пригнал сюда Дик Шарп?

— Соображайте уж сами, — сказал Гэрет. — А мне пора на десятичасовой рейс. — Он продвинулся по скамейке до края стола и встал. Но не уходил, глядя ироническими, пронзительными глазами сверху вниз на Роджера.

— Гэрет, — сказал Роджер. Момент был решающий, и он намеренно назвал горбуна по имени, чего до сих пор не делал. — Я не состою на жалованье у Дика Шарпа. Если же вы все-таки считаете, что он платит мне, то у вас на редкость плохая разведка, и к тому же вы чертовски непроницательны.

— Ну и дальше что? — спросил Гэрет. Его потертая кожаная куртка блестела под электрическим светом, словно потный лоб.

— А дальше — до свидания. Люди непроницательные не могут сражаться с такими умными бестиями, как Дик Шарп.

Горбун пригнулся к самому лицу Роджера.

— Вот теперь я знаю, что вы работаете на Дика Шарпа. Он подослал вас, чтобы запугать меня. Чтобы я начал тревожиться и потерял веру в себя.

— Валяйте, валяйте, — сказал Роджер. — Верьте любой глупости, какая вам по душе. Я сдаюсь.

Гэрет направился к двери, по пути кивнув на прощанье хозяину. Он открыл было ее, но тут же отпустил — дверь закачалась на петлях, а он стоял и смотрел на нее, точно хотел пронзить взглядом. Потом повернулся и снова подошел к Роджеру.

— Если завтра утром в полдевятого придете на площадь, — сказал он, — я познакомлю вас с расписанием.

— Приду, — сказал Роджер.

— Я буду вас ждать, — сказал Гэрет. Затем он несколько раз кивнул и ушел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Кожаная лямка была очень тонкая. Она врезалась Роджеру в плечо: накануне вечером, раздеваясь, он обнаружил на коже красную полосу. Сегодня он надел сумку на другое плечо, но это было неудобно: ему приходилось отсчитывать монеты и давать сдачу левой рукой. День подходил к концу — они ехали десятичасовым рейсом в Лланкрвис, — и Роджер изрядно устал. Единственное спасение, решил он, приобрести одну из этих дурацких кожаных курток, чтобы не натирало плечи.

Раздумывая об этом, Роджер следил за руками Гэрета, легко лежавшими на большом колесе руля, — последнюю четверть мили он особенно осторожно вел автобус. Большинство пассажиров уже сошло. Оставалось человек пять-шесть, которые ехали до конца — до верхнего края Лланкрвиса, откуда начиналась дорога, открытая всем ветрам. По-видимому, эти люди жили либо на окраине поселка, либо в коттеджах, разбросанных по склону горы. Среди них была и красавица брюнетка, работавшая портье в отеле «Палас»; она сидела выпрямившись, одна на заднем сиденье. Роджер удивился, когда на площади она вошла в автобус, и уж совсем был поражен, когда она взяла билет до конца. Возможно, она ехала навестить кого-то в этом отсыревшем медвежьем углу, на краю света, где по дороге видишь лишь мокрую черепицу да застывшие, тупые взгляды овец? Но кого такая девушка могла навещать? Неужели она живет в Лланкрвисе? Нет, не может этого быть! Беря деньги за билет, Роджер с таким нескрываемым интересом уставился на нее, что она вспыхнула и отвернулась к окну. На ней было зеленое замшевое пальто, которое, должно быть, стоило уйму денег. Конечно, у девушки с такой внешностью есть богатые покровители или друзья. Продвигаясь по автобусу, Роджер то и дело посматривал на нее, потом мысли его перескочили на то, что у него стерто плечо и, следовательно, придется покупать эту дурацкую куртку.

Глупо, конечно, тратиться на куртку, если Гэрет не собирается держать его. Но что, собственно, Гэрет теряет, ведь он только выигрывает от того, что Роджер ездит с ним и собирает деньги! (Билетов у них не было. За незначительным исключением, все пассажиры ехали до одной и той же остановки, платили, сколько требуется, за проезд и без напоминаний сходили в нужном месте.) Однако Гэрет до сих пор хранил молчание. Начиная со вчерашнего утра Роджер ездил со всеми рейсами, кроме рейса в 8.15 из Лланкрвиса в Карвенай. Ему пришлось пропустить этот рейс, потому что он все еще жил в отеле «Палас»; этим же объяснялось и то, что вчера вечером в половине одиннадцатого он вынужден был протопать пешком четыре мили до города. Похоже, что сегодня ему предстояло повторить этот путь.

Гэрет плавно затормозил, машина вздрогнула и стала; пассажиры, всю дорогу громко переговаривавшиеся, сразу умолкли и гуськом потянулись к выходу — все, за исключением одной женщины лет пятидесяти, в которой Роджер признал миссис Аркрайт, ту самую, что разглагольствовала в трактире по поводу своего Хьюберта и своего намерения вернуться в Болтон.

— Я их спросила: и не стыдно им, — говорила миссис Аркрайт кому-то, стоявшему позади нее, — не стыдно им, что беззащитная женщина таскает такие тяжести, от которых лошадь сдохнет.

Она обращалась к какому-то мужчине, а тот лишь покорно кивал в знак согласия. «О чем это она толкует», — подумал Роджер и тут же забыл про нее: глядя прямо перед собой, по проходу шла красавица брюнетка в замшевом пальто; казалось, она намеренно не смотрела в сторону Роджера, точно знала, какие низменные мыслишки бродят у него в голове.

Девушка вышла из автобуса и исчезла в сгущавшихся сумерках. Одна? Такая девушка пойдет по безлюдной горе без всякой защиты? У Роджера мелькнула было мысль, что мужчина средних лет вполне мог бы развлечения ради пристать к ней с определенными намерениями, но тут голос Гэрета вернул его к действительности.

— Миссис Аркрайт снова села на своего конька.

— Вы имеете в виду эту женщину, которая была тогда в трактире?

— Ну да, англичанку, — снисходительно пояснил Гэрет.

— А что у нее за конек?

— Мусорные баки, — сказал Гэрет.

Роджер ждал развития темы, но, похоже, ждать было нечего. Они стояли возле автобуса; мотор, остывая, несколько раз тихонько вздохнул с присвистом, точно животное, погружающееся в сон после долгого трудового дня. Было темно и довольно холодно, и постель Роджера находилась в четырех милях отсюда.

— Ну что ж, — произнес он и умолк.

Гэрет стоял в густых сумерках, точно дольмен. Казалось, в мире везде было темно, но здесь, у западного края земли, еще лежал отсвет от длинных золотых и серебряных полос, бороздивших мрачное пурпурное море. Роджер видел лишь темный силуэт Гэрета и не мог сказать, какое у горбуна лицо.

— Деньги я возьму с собой, — сказал Гэрет.

Роджер снял с плеча кожаную сумку и протянул ему.

— Придете завтра? — спросил Гэрет.

— Если я вам нужен.

— Вы быстро учитесь. Скоро будете настоящим помощником, если останетесь, не правда ли?

— Значит, я вам все-таки нужен?

— Да, нужны, — без особого энтузиазма сказал Гэрет, — если, конечно, не найдете себе ничего поинтереснее.

— Мне это помогает изучать валлийский, — сказал Роджер. И, не простившись, двинулся вниз по темному склону.

— Пошли уже?

— Мне ведь предстоит неблизкий путь.

— Я уже думал об этом. Кажется, я смогу устроить вас здесь, наверху.

Роджер остановился.

— А когда вы узнаете точно?

— Это у миссис Пайлон-Джонс. Она живет в первом доме направо, сразу после дорожного знака, ограничивающего скорость до тридцати миль в час. Мы можем зайти к ней завтра утром.

— Как вы сказали, ее зовут?

— Миссис Пайлон-Джонс. Муж ее затеял настоящую войну с электрической компанией, чтобы они не смели ставить высоковольтную мачту на его поле. Три года день и ночь с ними сражался, проиграл дело, и в тот день, когда явился грузовик с первыми секциями мачты, слег в больницу. Домой он уже больше не вернулся. После этого жена его стала сдавать комнаты. Вообще-то она сдает отдыхающим. На лето.

Такой длинной речи Гэрет еще не произносил. Роджер почувствовал, что на это надо как-то откликнуться, показать свое отношение, но не мог решить, в какую форму облечь свой ответ.

— Значит, миссис Пайлон-Джонс?.. — задумчиво повторил он.

— Она вас возьмет. Помещение у нее пустует уже три недели.

— Но, конечно, за более низкую плату, сейчас ведь не сезон, — заметил Роджер.

— Тут уж условия диктует клиент, — сказал Гэрет и мрачно хмыкнул. Порыв ветра унес в горы и его слова и этот смешок.

— Что это за девушка в замшевом пальто ехала с нами? — спросил Роджер.

— Райаннон Джонс.

— Она ведь работает в «Паласе», правда?

— Принимает гостей, — коротко ответил Гэрет.

— Должно быть, сегодня у нее свободный вечер, — заметил Роджер.

— Она ночует дома, когда ей это удобно.

От Роджера не ускользнул намек.

— Ну, у такой девушки, — сразу становясь на ее защиту, сказал он, — всегда найдется, чем занять свободное время.

— Хм, — молвил Гэрет.

В наступившей тишине оба слышали, как остывающий радиатор легонько потрескивает, словно напоминая о себе.

— Ну, до свидания, — сказал Роджер.

— До свидания, — сказал Гэрет. Он постоял, глядя вслед Роджеру, двинувшемуся в свой дальний путь, и крикнул: — Может, кто-нибудь попадется по дороге и подвезет вас!

— Конечно, — бросил через плечо Роджер. — И, может, наконец перестанет лить как из ведра.

Гэрет снова хмыкнул. Потом повернулся и направился к себе домой. А Роджер начал быстро спускаться вниз. На горизонте догорали последние слитки золота. Откуда-то с невидимого поля донеслось блеяние овцы. Он вдруг вспомнил, что не знает, где живет Гэрет.

Чтобы согреться, Роджер стал думать о Райаннон.

На следующее утро было очень ветрено. Стоя на площади, Роджер припомнил, как в свое время на таком ветру у девушек задирались юбки, обнажая аппетитные колени и ляжки. А теперь неумолимая мода повелевала выставлять колени и ляжки для всеобщего обозрения, точно окорока в витрине, ветру же оставалось лишь проделывать бессмысленные выкрутасы с клочками рваной бумаги. Роджер стоял возле статуи сэра Неизвестно-Как-Его со снисходительно-величавым бронзовым лицом и осматривался. Несколько автобусов компании «Дженерал» стояли поблизости, выжидая, когда наступит время, чтобы развезти по разным важным учреждениям и магазинам груз машинисток и продавцов. Там, где обычно останавливался ярко-желтый автобус Гэрета, было пусто, но Гэрет наверняка уже катил по дороге в город.

На исхлестанном ветром тротуаре показался Мэдог, быстрым шагом направлявшийся к себе на работу. Его грузная фигура двигалась удивительно легко.

— Приветствую вас, — сказал он, останавливаясь. Контора агента по продаже недвижимости, где он работал, может и подождать, пока он минуты две будет бить баклуши.

— Привет. Ну, как поживают могикане?

— Чероки, — поправил Мэдог. — Я вчера вечером написал целую главу. — И он прочел десять-двенадцать строк высоким звонким голосом.

Роджер внимательно слушал, изо всех сил стараясь уловить смысл, но ему нелегко было развязать сложный узел валлийских конструкций.

— Ничего не понял, — с сожалением сказал он, когда Мэдог умолк.

— Не волнуйтесь, дружище. Вы скоро сумеете прочесть это в переводе.

— Вот как? Интересно, как это будет звучать по-английски.

— Не по-английски, — сказал Мэдог. — По-французски.

Ветер снова тяжко вздохнул; клочки бумаги закружились вокруг бронзовых конечностей сэра Неизвестно-Как-Его. Мэдог, облаченный в синий деловой костюм, выглядел загадочно, как человек в маске.

— По-французски? — переспросил Роджер. Он положительно не знал, что сказать дальше. — Новая культурная сила? Ось Париж — Карвенай?

— Не Париж, — сказал Мэдог, — Квебек. Теперь вам ясно?

— Ну… не вполне…

— Когда-нибудь я вам расскажу, — пообещал Мэдог. — А сейчас опаздываю на службу.

И он пошел дальше, но без спешки. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что он опаздывает на службу. Скорее всего, он просто решил ничего не рассказывать Роджеру о своей сделке с Квебеком, пока как следует не продумает все.

Роджер окинул взглядом площадь. Айво и Гито как раз направлялись в кафе. Айво увидел, что он смотрит на них, и помахал рукой. Иронически или дружески? В лучшем случае лишь наполовину дружески. Ну, еще бы: с точки зрения Айво, Роджер вел себя странно. Странно и подозрительно.

А ведь на самом-то деле все так ясно. Неужели он, Роджер, действительно похож на человека, которого мог нанять Дик Шарп, чтобы подорвать дело Гэрета изнутри? Стал бы Дик Шарп нанимать для этого столь явного чужака, англичанина, да к тому же из буржуазной среды? Или может быть, он вовсе не похож на англичанина и буржуа? На кого же он в таком случае похож?

Ярко-желтая глыба выползла на площадь — прямоугольник из стекла и металла, вместилище лланкрвисских дум и чувств. Вот сейчас ежедневная порция лланкрвисской крови вольется в кровеносную систему Карвеная. Гэрет мимолетно улыбнулся Роджеру, круто развернул автобус и остановился у статуи сэра Неизвестно-Как-Его. Пассажиры начали выходить. Роджеру приятно было, что он уже знал кое-кого из них. Тут был, к примеру, мистер Кледвин Джонс, дородный, сосредоточенный, в темном костюме, как и подобает человеку, который ведет протоколы общества Чего-То-Там и без которого гражданам просто не обойтись. Тут был широкоплечий молодой человек с огромными кулачищами, который сидел, насупившись, в углу трактира в тот ураганный мокрый вечер, когда он потерпел крах с Беверли. (Неужели она в самом деле существует? И ходит по той же планете?) Тут была — о великий боже! — Райаннон в своем замшевом пальто. Роджер заметил еще в отеле, что ее нет на дежурстве. Следом за ней из автобуса вышел человек, которого он тоже видел в тот вечер в трактире, чернявый, застенчивый, настороженный парень, который сидел тогда у стойки и молчал. Когда Райаннон сошла с автобуса, глядя, точно королева, прямо перед собой, этот парень двинулся за ней, держась так близко, словно боялся хоть на шаг отстать от ее тени; темные глаза его неотрывно смотрели ей в спину.

Но вот они скрылись из виду. Теперь, выключив мотор, из автобуса появился Гэрет, его крупное уродливое тело заполнило собой дверной проем.

— Уже явились на работу, да? Ну, делать пока нечего, теперь в десять тридцать поедем назад. А сейчас выпьем-ка по чашечке чайку.

Они вместе перешли через площадь. В кафе Айво и Гито сидели за столиком, крытым формикой, в окружении картонных шкафов. На стене устарелый календарь прославлял запыленные женские формы. Сигаретный дым уплывал вверх, и чайник поблескивал под голой лампочкой тусклым серебром.

— Под-креп-ляемся, — произнес Айво, постукивая по толстой белой глине своей чашки. — Полбутылочки бы бренди сюда влить, да только вот доктора предупреждали меня насчет высокого давления. Хотим обстряпать одно дельце с самым большим скрягой в Уэльсе, дружище.

— Уж больно много претендентов на это звание, — сказал Гэрет, опускаясь на шаткий стул.

— Да, но это Пятипроцентный Джонс, — заметил Гито.

— Тогда, значит, твердый орешек, — согласился Гэрет.

Роджер слушал, потягивая темный переслащенный чай.

— Знаешь, что он сейчас скупает? — спросил Айво. — Фонари. — Он сдвинул на затылок свою вязаную шапочку и отчаянно заскреб в голове. — Старые газовые фонари. Он считает, что на них будет страсть какой спрос. Для садов. Совсем как на фонари от экипажей. И вот у него уже десятки таких фонарей лежат на специальном складе. — Он перегнулся через стол, приблизив лицо к собеседникам. — Знаешь, что он проделал на той неделе? Померла у него старуха бабка. Похороны он заказал Кооперативному бюро. Сам явился в черном сюртуке и в полосатых брюках. И, знаешь, что потом выкинул? Сел в свою машину — и прямиком в Кооперативное бюро. Они как раз закрывали свою лавочку и надевали пальто. Ну, он не выпустил их, пока не получил бумаги на свою долю в дивидендах и тут же отвез ее домой, чтоб пришить к делу. Даже за похороны собственной бабки решил получить дивиденд. Бизнес все-таки бизнес, живой ты или мертвый.

Эта история была целиком придумана? Или только приукрашена? У Роджера не было ответа на этот вопрос: мрачная усмешка Гэрета, как и расплывшееся в улыбке лицо Гито, ничего ему не прояснили. Но так или иначе, ему приятно было, что Айво и Гито дружелюбно встретили его и готовы поддерживать с ним беседу. Хотя Айво и не обращался прямо к нему, но за время своего рассказа про Пятипроцентного Джонса и Кооперативное похоронное бюро он не раз поглядывал в его сторону. Роджер решил прощупать почву дальше. А ну, посмотрим, отказался ли Айво от своих идиотских подозрений насчет того, что он платный агент Дика Шарпа. Сейчас увидим.

— А кто этот Пятипроцентный Джонс? — небрежно спросил он с таким видом, словно имел неоспоримое право вмешаться в их беседу.

Ни малейшей досады. Айво даже ухом не повел, будто и не слышал Роджера. Он продолжал говорить, обращаясь к Гэрету, — тем же тоном, так же весело вел он свой рассказ, только теперь уже на валлийском языке.

Роджер невольно восхитился ловкостью этого задиры. Деликатно, без малейшего намека на скандал, Айво дал ему понять, что не желает иметь с ним дело. Гито тоже перешел на валлийский, а вслед за ними — и Гэрет, хотя он-то едва ли понял подоплеку этой перемены. Спокойно, серьезно беседовали они на своем непроницаемо-непонятном языке.

Это уже было прямое оскорбление. Роджер сознавал, что надо реагировать, и не мог: он не чувствовал себя оскорбленным. Их гордость импонировала ему. Это соответствовало его представлению о том, как они должны себя вести. Все обреченные на вымирание этнические группы должны быть гордыми — слишком было бы ужасно, если бы они занялись приспособленчеством и как бы извинялись за то, что еще существуют. Поэтому его гордость не страдала. В конце-то концов, не такие уж крепкие узы связывали его с ними. Скажем, если бы приезжего антрополога оскорбил туземец, находящийся на уровне развития каменного века, это оскорбление антрополог занес бы в блокнот — и только.

Вскоре Айво достал большие стальные часы, посмотрел на них и произнес что-то, видимо означавшее: «Вот-те на!» Они с Гито встали, распрощались с Гэретом и даже дружески кивнули Роджеру.

— Pob hwyl, — бросил Роджер через плечо. — Желаю удачи. — Он сказал это нарочно, чтобы показать, будто достаточно знает по-валлийски и понял, о чем они тут говорили, но просто предпочел молчать.

— Лихо вы преуспели, — с самым серьезным видом произнес Айво. — Теперь вас в любой день могут взять в учителя.

Парочка дружно протиснулась в дверь и вышла на площадь. Заметил ли Гэрет, как Айво поставил Роджера на место? Может быть, и нет. Выражение лица у него было просто деловое и озабоченное.

— Я уже повидал миссис Пайлон-Джонс, — сказал он. — Она будет дома, когда мы приедем с рейсом в десять тридцать. Я сведу вас к ней.

Гэрет сказал, что познакомит Роджера с расписанием. Но, видимо, это был эвфемизм, означавший, что он берет его на работу. Концерн Гэрета не принадлежал к числу тех, что печатают свои расписания в типографии. Насколько Роджер понимал, у Гэрета не было даже листка с расписанием, отпечатанным на машинке. Просто надо запомнить то, что Гэрет скажет ему.

— Мы должны считаться с тем, чего хотят люди, не так ли? — (Филолог Роджер отметил про себя это «не так ли», которое было точным эквивалентом французского «n’est-се pas»; раз местные жители употребляют это выражение, говоря по-английски, значит, оно существует и в валлийском языке, надо только его выследить.) — Так вот, утром вы везем вниз тех, кто едет на работу, а также детишек в школу. Потом в десять тридцать едем наверх; обычно пассажиров тут бывает мало, разве что несколько женщин, которые спозаранку отправились за покупками, но мы все равно должны ехать наверх, потому что в одиннадцать надо везти народ вниз: в это время все женщины едут в магазины. Потом в двенадцать мы доставляем их назад, чтоб они успели приготовить обед. Потом снова едем вниз в двенадцать тридцать, после чего мы свободны до четырех пятнадцати, когда снова надо ехать наверх (отвозить детишек из школы), потом снова вниз в пять часов и наверх — в пять сорок пять (этот рейс очень полный, все едут с работы). В семь часов едем вниз (Роджеру тут стало стыдно: именно этот рейс он тогда сорвал) и стоим там до десяти вечера, а потом снова едем наверх.

Все это Гэрет изложил Роджеру в кафе на площади, пока они сидели над пустыми чашками и ждали десяти тридцати, чтобы двинуться в путь. Слушая эти прозаические подробности, Роджер чувствовал, как внутри у него все поет, точно он вдохнул кислорода. Значит, Гэрет принял его. Вчера за весь долгий день Гэрет так и не удосужился познакомить его с расписанием в целом — только в конце каждого рейса говорил, когда будет следующий. А теперь они стали напарниками по работе.

В полупустом автобусе они с грохотом прикатили в Лланкрвис, и Гэрет предложил Роджеру отвести его к миссис Пайлон-Джонс.

Предоставив автобусу отдавать тепло своего мотора чистому утреннему воздуху, они спустились немного по откосу. Парадная дверь домика миссис Пайлон-Джонс была выкрашена в коричневый цвет — эта дверь вела в ее половину, а боковая, зеленая, — в ту часть домика, которую она сдавала отдыхающим. Домик был переделан после смерти мистера Пайлон-Джонса с таким расчетом, чтобы приезжающие могли пользоваться двумя комнатами с кухонькой и ванной, с отдельным входом, с видом на Ирландское море и с газовым счетчиком, приводимым в действие при помощи монет. Все было в полном порядке; это стоило миссис Пайлон-Джонс немалой суммы из старательно накопленных сбережений покойного супруга, но лето прошло, и теперь помещение пустовало. Все это Гэрет рассказал Роджеру, пока они приближались к коричневой двери. Когда Гэрет постучал, миссис Пайлон-Джонс тотчас открыла дверь, как будто стояла за ней и смотрела на них сквозь щелку почтового ящика. Она была похожа на дикую куропатку, какие водятся на вересковых пустошах, — такая же маленькая, невзрачная, быстрая и зоркая.

Они обменялись церемонными поклонами, затем миссис Пайлон-Джонс шагнула за порог, извлекла откуда-то ключ и ввела их в дом, но только уже через зеленую дверь. Квартирка, сдававшаяся на лето, была чистенькая и безликая, обставленная мебелью, на которой не лежало отпечатка индивидуального вкуса, — такую обычно приобретают на распродаже, чтобы обставить подобного рода жилье. Сразу чувствовалось, что это не чей-то дом, а просто жилище или обиталище определенного биологического вида, которое никогда не превратится даже в подобие домашнего очага. Тем не менее, не успев переступить порог, Роджер понял, что снимет эту квартиру.

— В сезон я беру пять гиней в неделю, — сказала миссис Пайлон-Джонс, остановившись сразу за дверью.

— Но ведь сейчас не сезон, — заметил Гэрет.

— Я, конечно, немножко спущу, — сказала миссис Пайлон-Джонс.

— Думаю, что я мог бы платить фунта три, — сказал Роджер.

— И двух хватит, — сказал Гэрет.

— Нет, на два я не согласна, — мягко, но поспешно возразила миссис Пайлон-Джонс. — Два фунта не покроют ни износа, ни амортизации.

— Он ведь дома-то почти не будет сидеть, — заметил Гэрет.

— Хорошо, пусть три фунта, — сказал Роджер.

— Но вам же придется платить еще и за отопление, — предупредил его Гэрет.

— И за свет, — пробормотала миссис Пайлон-Джонс.

— Я редко буду сидеть дома, — улыбнулся Роджер. На том и порешили.

В ту ночь, одинокий и несчастный, он лежал на кровати, которую миссис Пайлон-Джонс сдавала отдыхающим, и прислушивался к ветру, гулявшему по голой горе. Ветер насмехался над ним, шурша тощей травой и взъерошивая шерсть на спящих овцах. «Уже больше полжизни прошло», — вздыхал он в замочной скважине и в печной трубе.

Во сне Роджер увидел Марго. Она по-прежнему казалась ему прекрасной, с этими ее гладко зачесанными рыжими волосами и задорными зелеными глазами. У людей не бывает зеленых глаз. Он это знал. И тем не менее глаза Марго всегда казались ему цвета недоступных изумрудов.

Недоступных? Но она же стала доступна ему, он долго и честно ее добивался, она полюбила его, отдалась ему во всей своей женственности, они лежали рядом нагие и смеялись, и дурили, и вздыхали, и снова смеялись. Она пылала, и трепетала, и принадлежала ему. А потом возникла эта непреодолимая преграда. И сейчас, тяжело ворочаясь на кровати миссис Пайлон-Джонс, он снова пережил все это во сне.

«Но ведь есть же больницы, куда кладут таких, как Джеффри».

«Джеффри — это не кто-нибудь, это Джеффри, моя плоть и кровь. И я не отдам его никуда».

«В таком случае либо он, либо я. Мне этого не вынести».

«Ты привыкнешь. Я ведь привык».

«Ты же сам говоришь, что он твоя плоть и кровь».

«Но и ты тоже. Он моя плоть и кровь, потому что он мой брат, а ты потому, что мы любим друг друга».

«Да, я это уже не раз слышала. — Глаза у нее стали жесткими и яркими, как изумруды. — Два начала образуют единую плоть».

«Ты считаешь, что это не так?»

«Ну, а что толку, если я считаю, что так? — Она резко повернулась к нему лицом. — А пойдут дети? Я рожу тебе детей, и им придется расти в одном доме с этим?»

«Как ты можешь называть Джеффри этим? Джеффри — он просто Джеффри, не надо преувеличивать. Он же не противен, не мерзок».

«Ну, а у меня он вызывает омерзение. Он мне противен, потому что он такой жалкий. Зачем ему жизнь, почему он не умирает?»

Тут мирное течение сна нарушилось. Ими овладела страсть — они бросились друг на друга, стали кусаться. Марго еле выдохнула: «Подожди, дай раздеться», но, пока они срывали с себя одежду, между ними вдруг возникла стена из плексигласа, толстого и холодного. Голые, они кинулись к ней, прижались к плексигласу, пытаясь почувствовать друг друга сквозь его неумолимую гладкость. Соски Марго расплющились. Роджер чувствовал, как в нем нарастает желание, но все было ни к чему — между ними был плексиглас. И откуда-то сзади донесся голос Джеффри: «Я умираю, Роджер. Я умираю».

Роджер проснулся и сбросил с себя одеяло; на улице только начинало светать. Стоя посреди комнаты, еще не придя в себя от тягостного сна, все еще чувствуя горечь заново пережитого, он увидел в окне темное плечо горы и серое, перечерченное зарею небо. Быстро одевшись, он вышел через зеленую дверь на улицу; холодный утренний воздух ударил ему в лицо, и он быстро застегнул плащ. Но это соприкосновение с ледяным воздухом взбодрило Роджера, как взбадривает сильного пловца холодная вода. Затем с непокрытой головой, усиленно моргая, чтобы прогнать тягостный сон, он двинулся в путь — вверх, за металлическую калитку и дальше по дорожке, которая вилась по исхлестанному ветром склону; справа от него далеко внизу поблескивало раскинувшееся на многие мили море, слева горы вздымали свои жесткие зеленые головы к нарождавшемуся свету. Он шел быстро, бездумно; при его приближении овцы поспешно вставали и отскакивали, с досадой поглядывая на него; было так рано, что даже пастухи еще не появились, лишь большекрылые вороны кружили над ним, обозревая его с высоты.

Роджер шагал и шагал до тех пор, пока не почувствовал, что ноги у него согрелись от прилива крови, легкие освежились, а глаза омыло ярким светом. Тогда он остановился — так же внезапно, как двинулся в путь. Идти дальше не было смысла; он находился в центре вселенной, в средоточии содержания и формы. Над ним новый день вставал из-за горы, заливая девственным светом вылинявшее небо. На западе лежало море, более темное, чем небо, и настолько плотное, что казалось прочнее гор — плоская твердая равнина, на которой мозг мог воздвигать любые пирамиды. Здесь, на склоне, все было подрезанное, экономное: чахлые деревца, ставшие хилыми под воздействием ветра, льнули к горе, казалось, точно рассчитав малейшее свое движение; неподалеку длинный одноэтажный дом по тем же причинам жался к земле, но все-таки бросал вызов ветру рваной струйкой дыма, которую он стремительно выбрасывал из трубы. Просыпались люди, они пили чай, ели кашу, глядели в окно, прикидывали, какая будет погода. Где-то там, по другую сторону горы, в поселке, Гэрет переворачивается, вздыхая во сне, и одеяло горой вздымается над его горбом. А где-то внизу, ближе к морю, в каком-то непонятном месте Дик Шарп, открыв глаза, с улыбкой взирает на свое богатство.

Солнце выскочило из-за гор и направило длинный палец яркого света прямо в Роджера. Все вокруг стало как новенькая монета — золотое, в ореоле искристых огней. Значит, всем несчастным и слабым, и похотливым, и сломленным жизнью, и разочарованным, всем мужчинам и женщинам, птицам и зверям будет сегодня светить солнце, а ветер — что-то шептать.

После столь лирического начала Роджер решил, что этот день не может пройти для него просто так, что он должен принести ему счастье, значит, если что-то предпринимать и пытаться преодолеть какие-то трудности, то это надо делать сегодня. С той поры как он потерпел фиаско с Беверли, Роджер все время чувствовал какую-то вялость; он шагал по этому непонятному, незнакомому миру, и каждый шаг казался ему последним, точно на следующий у него уже не хватит сил. А сейчас он вдруг почувствовал, что может взяться за решение своих проблем — с разбега и по широкому фронту.

Первой проблемой были деньги. Он прихватил с собой несколько дорожных чеков, но почти все уже получил по ним. Теперь, поскольку он решил здесь задержаться, ему предстояло договориться с местным банком. И заодно (не без внутренней дрожи напомнил он себе) выяснить, каков у него баланс. Кроме того, надо сдать номер в отеле «Палас» и расплатиться по счету: он даже этого не сделал, хотя уже снял квартиру у миссис Пайлон-Джонс.

Правда, медлил он не без причины. Роджеру хотелось так подгадать, чтобы Райаннон непременно дежурила, когда он будет расплачиваться и выезжать из гостиницы. Это даст ему прекрасную возможность вступить с ней в разговор. Беда была в том, что Райаннон дежурила вне всякого графика и он не мог уловить закономерность ее дежурств. Иногда она ехала первым рейсом вниз, иногда вдруг днем ехала наверх, в горы, иногда последним рейсом вниз, словно на ночное дежурство. Возможно, если бы он работал на автобусе уже несколько недель, он обнаружил бы какую-то систему в ее передвижениях. Но пока он мог лишь гадать. Он уже заходил в «Палас» во время одного из перерывов и заглядывал в холл в поисках Райаннон. Ее не оказалось на месте, и он снова вышел, предпочитая заплатить за лишний день или два, если это позволит ему завязать с ней знакомство. Она была так хороша, так молода, так элегантна и так недоступна для всех, у кого нет быстроходной машины, и пачки банкнот в кармане, и солидной, доставшейся по наследству фирмы, и загорелого лица, легко расплывающегося в широкой улыбке, и широких плеч под отлично сшитым пиджаком, — сознавая все это, Роджер понимал, что только зря теряет время. Тем не менее сейчас ноги снова понесли его к отелю «Палас». Было одиннадцать двадцать, и он был свободен до двенадцати, когда они с Гэретом снова поедут наверх.

Она была на месте. Молодая, свежая, темноволосая, как египтянка, но с нежным розовым румянцем и безукоризненной кожей, она сидела на высоком стуле за перегородкой, словно то был бар, а она клиентка у стойки бара, — сидела и спокойно наблюдала за происходящим.

— Привет, — сказал он.

Она молча улыбнулась, придав, однако, улыбке слегка вопросительный оттенок. (Почему вы, собственно, обращаетесь ко мне? И почему так фамильярно?)

— Будьте любезны мне счет. Я сегодня съезжаю.

— Сию минуту. — Она повернулась и сказала девушке, которая сидела за стеклянной перегородкой: — Пожалуйста, карточку четыреста двадцать восьмого.

«Она помнит номер моей комнаты. Она, что же, специально его запоминала? И возможно, готова в любую минуту…»

— Извольте, сэр, — сказала она деловым, официальным тоном, пододвигая ему лист бумаги.

(Сэр?)

— Я, знаете ли, работаю теперь на автобусе, — сказал он, подписывая свой последний дорожный чек. — Помогаю Гэрету.

— Да, я вас видела.

— Я живу в вашем… в Лланкрвисе. Снял там квартиру.

Она повернулась, передавая чек кассиру.

— Спасибо, сэр. Вот сдача.

— Странно как-то, что вы называете меня «сэр». Мы ведь оба живем в Лланкрвисе, нам следовало бы быть демократичнее.

— Я всегда так обращаюсь к гостям.

— Ну, я уже больше не ваш гость.

— Я это усвоила, — сказала она, ставя на разговоре точку.

Он поклонился, чувствуя, что потерпел поражение. Но по крайней мере она отказалась от этого «сэр», которое вставало между ними, как изгородь из колючей проволоки. Впрочем, у нее наверняка есть в запасе другие способы протянуть колючую проволоку.

Отходя от ее стойки, он заметил, что она соскользнула со стула; на ней была короткая, очень элегантная черная кожаная юбка и кораллово-красная блузка. Сочетание цветов было ошеломляюще красиво. Роджер даже покачнулся — точно его огрели мешком по голове — и не совсем уверенно направился к двери.

«Да возьми же себя в руки, Фэрнивалл!»

Рядом вдруг возник старший рассыльный: угодно ли джентльмену, чтобы его вещи снесли вниз? О господи! Неужели там еще что-то осталось? Сможет ли он заставить себя снова подойти к Райаннон и попросить ключ? Но нет, рассыльный уже держал ключ в руке.

— По-моему, я все забрал, но… может быть, вы пошлете кого-нибудь наверх проверить…

Конечно, там остался доктор Конрой. И немного белья в ящике комода.

— Попросите проверить ящики… Стойте, может быть, мне самому подняться…

Старший рассыльный был вежлив и категоричен. Нет, джентльмену не надо подниматься. Он вызвал носильщика, дал ему ключ. Через несколько минут Роджеру вручили его собственность в бумажном мешке. Чемодан его уже находился у миссис Пайлон-Джонс. Ну и отъезд! Беспорядочный и несолидный. Почему он такой несобранный? Интересно, смотрит ли на него сейчас Райаннон? И подавляет смешок или лишь слегка презрительно улыбается? Роджер схватил бумажный пакет и, пошарив в кармане, протянул старшему рассыльному сумму, достаточную для того, чтобы установить в его игрушечной пригородной резиденции бассейн с подогретой водой.

— О, благодарю вас, сэр.

— Не за что.

Обливаясь потом, Роджер ринулся на улицу. Ничего, он еще подстережет Райаннон как-нибудь темной ночью там, на горе. Впрочем, не слишком темной: ему хотелось видеть то, что он будет делать.

До двенадцати часов, когда им с Гэретом предстояло ехать наверх, оставалось совсем немного времени — ровно столько, чтобы успеть забежать в банк, который находился чуть дальше, на той же улице. Изложив свою просьбу, Роджер сообщил клерку все необходимые данные, которые тот и записал.

— Как только мы договоримся с вашим лондонским банком, сэр, вы сможете временно получать деньги по чекам здесь. Какую примерно сумму в неделю?

— Двадцать фунтов, — сказал Роджер.

На его лондонском счету денег оставалось совсем немного — сколько именно, они выяснят и сообщат ему. По всей вероятности, что-то около ста или ста пятидесяти фунтов. И никаких поступлений до первого января, когда после всех вычетов ему переведут жалованье из университета. Что за собачья жизнь! Почему он никогда ничего не откладывал, почему он дожил до сорока лет и у него нет даже двух тысяч на черный день? Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой: женщины. До сих пор Роджер вынужден был довольствоваться случайными встречами, и это обязывало его изображать из себя кутилу. И сейчас, в этом прохладном безликом банке с полированными стойками и стеклянными перегородками, на которых выгравированы имена тех, кто за ними сидит, ему стало просто плохо при одной мысли о том, сколько его денег перекочевало в карманы рестораторов и владельцев отелей, какое количество деликатесов он без всякого аппетита проглотил, сколько выпил тонких вин, даже не почувствовав их вкуса. А за всем этим по пятам неизменно следовала расплата в виде бумажек, оставленных на столе. Что же тут удивительного, если он теперь беден! Он немало потратил на удовлетворение своих биологических потребностей и, однако, разбросав по ветру поистине чудовищную сумму, был все так же неудовлетворен. И обиднее всего, что уж слишком кратки были мгновения, когда он чувствовал себя счастливым… Кивнув прилизанному клерку, Роджер вышел из банка и быстро зашагал к площади.

— Пойду выпью свою дневную кружку в «Виноградной лозе», — сказал Гэрет после того, как они съездили в горы и вернулись назад.

Роджер уже знал, что так называется пивная, пропахшая дымом и карболкой. Судя по тону, каким это было сказано, Гэрет не просто ставил его в известность, а предлагал присоединиться. Роджер чувствовал, что, если он спросит: «Не возражаете, если я пойду с вами?», Гэрет ответит, что не возражает. Дюйм за дюймом они продвигались по пути camaraderie[14]. Тем не менее он сказал:

— Ну, а я, пожалуй, схожу к итальянцу. — Лучше было все-таки сохранить достоинство и не слишком навязываться Гэрету.

— Ладно, — сказал Гэрет. — Увидимся в половине пятого. — И он понес свое грузное тело на ножках-булавочках через площадь.

А Роджер, сняв сумку, от которой так болело плечо, с чувством искреннего облегчения зашагал вниз по улице к пивной, которую держал итальянец, — впереди был час полного безделья, и Роджер пообещал себе насладиться им сполна, а возможно, и прогуляться к морю.

На неделе в час ленча пивная итальянца не могла похвастаться обилием клиентов, хотя достаточно было появиться Айво и Гито, чтобы создалось впечатление, будто народу полным-полно. Несколько человек в кепках и плащах сидели по углам и тянули пиво. У стойки, мирно, вполголоса беседуя с итальянцем, стоял Мэдог.

Еще не решив, как лучше быть, Роджер остановился неподалеку от них, дожидаясь, чтобы его заметили. На Мэдоге был синий костюм, мятый и изрядно потертый; щеки у него заросли щетиной, и он настолько обрюзг, что живот мешал ему удобно облокотиться о стойку. Интересно, он в самом деле хороший поэт? Роджер решил поспешить с изучением валлийского, чтобы побыстрее прочесть что-нибудь из произведений Мэдога. Конечно, и при такой заурядной внешности Мэдог вполне мог быть настоящим поэтом. То, что он выглядел как типичный молодой клерк, работающий у провинциального агента по торговле недвижимостью, говорило скорее в его пользу, поскольку поэты, которые выглядят поэтами, часто оказываются нахальными самозванцами. А вот итальянцу, казалось, в пору было выступать на сцене в какой-нибудь опере Верди, где он вволю мог бы кричать «ура» и делать вид, будто пьет вино из картонных кубков. Волосы у него были как мех россомахи. Они вздымались темной волной вокруг бесстрашно торчавших, точно одинокие утесы, ушей. Итальянец и Мэдог рассматривали какую-то вырезку из газеты.

Так прошло несколько минут; затем один из мужчин в плаще крикнул что-то хозяину по-валлийски, назвав его просто Марио, — речь явно шла о том, что его дожидается клиент. Хозяин на секунду поднял глаза и, заметив Роджера, сказал ему что-то на своем певучем валлийском языке.

— Извините, — сказал Роджер и смущенно улыбнулся, — но я не говорю по-валлийски. Только делаю первые шаги.

При звуке его голоса Мэдог оторвался от газетной вырезки и приветственно взмахнул рукой.

— Ах, вы англичанин, — сказал хозяин. — Что вам угодно? Я сейчас вас обслужу. Мы тут читаем кое-что интересное. Насчет Бре-та-ни.

— Вот как? Мне пинту горького, пожалуйста.

— Да, сэр, Бре-та-ни, — повторил хозяин. — У них там бьют витрины. Так называемые зеркальные стекла.

— Вот как? — сдержанно заметил Роджер. Кто бьет? О чем этот человек говорит?

— Десятипенсовик и девять монет, — сказал хозяин, осторожно пододвигая Роджеру пиво. Держался он не враждебно, но и не дружелюбно, а как-то победоносно.

Роджер протянул ему десятипенсовик и еще девять пенсов и сказал:

— Так, значит, витрины бьют?

— Да, сэр, — просиял хозяин. Он смахнул монеты в кассовый ящик. — По всей главной улице в Комбуре. Это работа коммандос.

Роджер молча поверх кружки воззвал взглядом к Мэдогу.

— Речь идет о бретонских коммандос, — пояснил Мэдог. — Вот взгляните сами. — Он протянул Роджеру вырезку из газеты. — Они закладывают пластиковые бомбы, и зеркальные окна разлетаются в куски. Делают это ночью, чтобы никто не пострадал. Но если это не произведет эффекта… — Он многозначительно умолк.

Роджер взял в руки газетную вырезку.

— Боюсь, я понятия не имею о том, кто такие бретонские коммандос, — сказал он, все еще ощущая потребность извиняться. — Они что же…

— Вот, вот! — Хозяин расплылся от удовольствия. — Именно так говорят и в Париже. Кто эти люди? Откуда они вдруг взялись, эти людишки, которые именуют себя коммандос? — Он весь затрясся от беззвучного смеха, привалившись к стойке. — А потом, в один прекрасный день БУ-УМ! — И он замахал руками в узком пространстве между бутылками.

— Они считают французов оккупантами, — мягко пояснил Мэдог. Он улыбнулся печальной улыбкой человека, которому, как ни грустно, приходится терпеть такое невежество; улыбка эта вызвала у Роджера еще большее раздражение, чем театральность хозяина. — Они не хотят зависеть от Парижа. Все их апелляции по обычным каналам оставлены без внимания, и теперь они прибегли к силе. Они прошли военную подготовку, и у них есть оружие.

— Да, сэр, оружие, — подтвердил хозяин. — И деньги. Всего хватает. И в следующий раз они займутся не только витринами. — Он снова радостно заулыбался.

— Что ж, — сказал Роджер, отхлебнув пива, — это, наверно, уже им решать.

— А вот Марио намерен к ним присоединиться, — усмехнулся Мэдог. — Он едет в сентябре на две недели в Бретань — у него отпуск — и надеется вступить там в контакт с коммандос и принять участие в их акциях.

— Не может быть!

— Да-с, сэр, очень даже может, — сказал хозяин и перегнулся через стойку. — Сюда это тоже докатится. Разве от Вестминстера дождешься независимости! Так что придется кому-то подсобить. А для этого нам нужен практический опыт. Пойду к коммандос. Сначала взрывать витрины по ночам. Потом поджигать машины. Ударил здесь, ударил там — исчез. Словом, надо кое-кому показать, что мы не шутим. Тогда Вестминстер сдастся, чтобы дело до убийства не дошло. Дадут независимость, создадим валлийский парламент. Англичане будут предъявлять паспорта на границе.

Роджер молча пил пиво. У него не было ни малейшего желания втягиваться в этот бредовый разговор, в то же время он опасался, что хозяин может впасть в бешенство, если попытаться его урезонить. К тому же Мэдог внимательно следил за его реакцией. Что было написано на лице Мэдога? Просто вежливый интерес? Или легкое ехидство?

— А вы как к этому относитесь? — вдруг спросил Мэдога Роджер.

— А как бы вы отнеслись, — с улыбкой сказал Мэдог, — если бы вы были чероки?

— Нет, с вами просто невозможно разговаривать. — Роджер передернул плечами: он в самом деле так считал.

Мэдог был по-прежнему непрошибаемо вежлив.

— У англичан вечно возникает одна трудность. Они не могут поверить, что у них действительно есть враги.

— Ну, это уже давно отошло в прошлое. В этом веке нас заставили поверить.

— Ничего подобного. Англичане по-прежнему вырастают в убеждении, что история их страны сплошь светлая, без всяких теней. Они в буквальном смысле слова знать ничего не знают о творимых ими несправедливостях. Они избегают чувства вины с помощью невежества. Среди тысяч английских туристов, которые каждое лето наводняют Ирландию, многие ли имеют хотя бы слабое представление о том, сколько выстрадали ирландцы по милости англичан? Задайте этот вопрос каждому десятому, когда они сходят с парома. Найдите хотя бы одного, кто слышал о том, что политика английского правительства прямо привела к так называемому картофельному голоду сороковых годов, когда миллион ирландцев умерли от голода в этой стране изобилия — изобилия, которое было не для них.

— Но послушайте… ведь все это…

— Английские солдаты охраняли склады с продовольствием, чтобы голодные ирландцы не могли до него добраться, — продолжал Мэдог. Теперь он уже больше не улыбался. — Ирландский крестьянин вырастил всего вдоволь, но не мог этим воспользоваться. Его пищу составлял картофель, а когда картофель сгнил, он стал погибать от голода среди изобилия.

— Да, я это знаю, и я вовсе не собираюсь защищать…

— Пусть англичане показывают паспорта, — сказал хозяин. — Надо их проверять. Уэльс — богатая страна: сталь, уголь. Послушайте, — продолжал он, — ирландцы восстали еще в девятьсот шестнадцатом. А мы тут слишком долго ждем, черт побери, слишком долго.

— Ну, может быть, вы получите свободу конституционным…

— В сорок третьем, — не унимался пылкий хозяин, — два англичанина взяли меня в плен. Вдвоем. Грозились отрезать мне все на свете. Пока ехали на базу, они всю дорогу твердили: «Вот приедем на базу, так-тебя-растак, все тебе отрежем». А потом — ну хохотать.

— Но вы же им не верили!

— Нет-с, сэр, верил. Муссолини говорил…

— Послушайте, ради всего святого, если вы еще притянете сюда Муссолини…

— Валлийцам одного не хватало, — вдруг заявил Мэдог, — им всегда не хватало Хайле Селасие.

Роджер, онемев, уставился на него. Хозяин, все еще под впечатлением угрозы ликвидации самой драгоценной части его тела, направился к другому концу стойки обслужить клиента.

Изрядно обозлившись, тщетно пытаясь хоть что-то понять, Роджер повернулся к Мэдогу:

— Ну, а теперь давайте выпьем и расскажите мне об этом, политическом осином гнезде, в которое я, видимо, ненароком попал.

— Марио — он человек активный, — Мэдог с улыбкой передернул плечами. — Может, и я был бы таким, если бы меня взяли в плен и грозились кастрировать. Ну, а потом на правах военнопленного он поселился в этих краях, пустил здесь корни, женился на местной девушке. У него целый выводок ребят, и ни один из них не говорит толком по-английски — уж он за этим проследил. А здешние жители во время войны хорошо относились к нему. Впрочем, наверно, так же относились бы к нему и англичане, если бы он поселился где-нибудь в Англии. Но у Марио засело в уме, что англичане втянули валлийцев в конфликт, который не имел к ним никакого отношения, поэтому они и не питали вражды к солдату вражеской армии.

— Что ж, по-видимому, не слишком-то он любил свою родину, если…

— Так ведь родину-то свою он знал только при Муссолини. С тех пор он ни разу не был там. Он считает себя теперь валлийцем итальянского происхождения, и его чертовски раздражает то, что ему приходится ходить с британским паспортом.

— А, так, значит, он британский подданный?

— А кто же он, по-вашему? — усмехнулся Мэдог. — Иностранец, что ли?

Они оба взглянули в сторону Марио, который за стойкой вытирал стаканы полосатой тряпкой, очень похожей на кусок от бывшей рубахи, и что-то бормотал насчет этого ужасного дня в 1943 году.

— Он перестал возиться с землей, как только получил право свободного передвижения, — сказал Мэдог, — и нанялся работать в эту пивную. Она принадлежала в ту пору одной старушке, которая жила в Карвенае еще со времен королевы Виктории. Марио был очень к ней внимателен, и, когда она совсем состарилась и уже не могла вести дело, она порекомендовала его пивоваренному заводу, и он получил лицензию на право продавать пиво.

— А он не оскорбляет англичан, которые приезжают сюда летом? Не подсыпает им в пиво толченого стекла?..

— Никогда в жизни. Такие вспышки, как сегодня, у него редко бывают. Обычно он ведет себя как все нормальные люди: держит бизнес и политику в несообщающихся сосудах — капле не даст просочиться ни в ту, ни в другую сторону. Я хочу сказать: ни единой капле пива.

Они подозвали Марио и попросили еще по кружке пива и несколько сандвичей. Он обслужил их спокойно, без всякой враждебности. Только сказал:

— В отпуск поеду в Комбур.

— Непременно поезжайте, — сказал Роджер. Он расплатился за пиво и сандвичи и отнес их на столик.

— Я лично считаю, — сказал Мэдог, — самым верным наступление на культурном фронте.

— Но разве не обидно писать на языке, который знает так мало народу?

— Так ведь дело движется совсем в другом направлении, — сказал Мэдог. Он отхлебнул пива и с весьма таинственным видом продолжал: — Все развивается иначе.

Роджер ждал, что за этим последует, но Мэдог лишь добавил:

— Если вы тут еще побудете, сами увидите кое-что.

Оба помолчали, словно подводя черту под этой частью своей беседы. Затем Мэдог сказал:

— Вот если бы я поехал в Бретань, я бы первым делом попытался установить контакт кое с кем из поэтов.

— Вот как, — заметил Роджер, прожевывая кусок сандвича.

— В Бретани есть отличные поэты, — продолжал Мэдог. — Вы сможете познакомиться с ними, когда немного овладеете валлийским. Я показал бы вам…

Беседа их приняла ученый и сугубо специальный характер, и Роджер снова почувствовал, что Мэдог не просто нравится ему, а приводит его в восхищение. Совсем недавно он еще не был в этом уверен.

Они беседовали до тех пор, пока пивная не закрылась, после чего Мэдог направился к себе на службу, до такой степени накачавшись пива, что можно было не сомневаться: он наверняка заснет, изучая данные о сверхсовременных жилищах со всеми удобствами. А Роджер постоял на тротуаре, задрав голову и глядя в небо. На ярко-синем фоне, сталкиваясь друг с другом, крутились облака. Воздух был победоносно свеж. Он же обещал себе прогулку! И Роджер быстро зашагал по набережной, мимо пришвартованных рыболовных судов, по запорошенным солью доскам причала. Город остался за его спиной. Узкая каменистая дорога, следуя изгибам берега, вилась дальше, но за причалом почти не использовалась транспортом. Летом отдыхающие на машинах сворачивали сюда с шоссе и, устроив стоянку на травяном откосе, оставляли пастись своих металлических зверей, пока сами плескались, перекликаясь, в море, или дремали, накрывшись газетой, или слизывали мороженое из фунтиков. Теперь от этих трех месяцев, которые люди проводят в погоне за удовольствиями, не осталось ничего, кроме обрывков бумаги, застрявших в кустах ежевики, перевешивавшихся через низкую стену, шедшую вдоль берега, да пластмассового ведерка, торчавшего из песка вне досягаемости прилива и забытого на пляже каким-то городским ребенком, который уже мечтает сейчас о рождестве.

Роджер шел, глубоко вдыхая в себя воздух, наслаждаясь этим пустынным, уединенным местом, где вздымались лишь косматые скалы с налипшими на них ракушками; за полосой тускло поблескивавшей воды виднелся, словно корпус старого корабля, плоский остов Энглси; среди ила вышагивали болотные птицы. В сезон отпусков здесь, наверное, негде ступить, а сейчас, когда уже воцарилась зима, вокруг не было ни души, но… обогнув выступ, он вдруг увидел, что кто-то тут все-таки есть. Ярдах в пятидесяти от него на тощей траве стояла маленькая голубая машина. Взгляд Роджера поискал людей, которых эта машина привезла, и через несколько секунд обнаружил их у самого края шуршавшего галькой моря: двое маленьких детишек что-то искали среди камней под присмотром молодой матери. С минуту взгляд Роджера безразлично покоился на этой группе — он получал удовольствие просто от того, что видел людей, чье присутствие делало более осмысленной композицию этой чудесной картины. Но вот молодая мать выпрямилась и, обернувшись, посмотрела в сторону скал, и Роджер увидел густую челку темных волос и что-то знакомое в очертаниях фигуры. Да, конечно. Это была Дженни.

Она его не видела. Дети наперебой расспрашивали ее о чем-то. Он слышал тоненькие детские голоса, звучавшие так звонко в ясном воздухе тихого дня, хотя, о чем они спрашивали, он не мог разобрать. Затем он услышал ее голос, спокойно и уверенно отвечавший им; этот более низкий по тембру голос показался ему таким же свежим и молодым, как и взволнованные крики выводка. Он медлил, желая насладиться этой сценой, пока его не узнали; ему казалось, что перед ним трое детей, равно непоседливых, хрупких, не тронутых жизнью и алчущих ее, — они то перепрыгивали с камня на камень, то вдруг нагибались в поисках чего-то; мать была, конечно, крупнее детей, но казалась лишь увеличенной копией с них.

Застыв на месте, он жадно глядел на нее. Она была в джинсах — повседневной одежде ее поколения — и в толстом темно-красном свитере, скрывавшем очертания ее фигуры, отчего она казалась лишь еще соблазнительнее. Какая же она тоненькая, какие у нее стремительные движения! Роджер вдруг почувствовал отчетливо и бесповоротно, что его тянет к ней — не просто как к женщине, встретившейся на его пути, когда он страдал от сексуального голода, а потому, что она — Дженни, единственная и неповторимая.

Но ведь она замужем. Она вовсе не дитя, не третий, более рослый ребенок в этой группе невинных детей, — все это его фантазия. Она замужняя женщина. Несчастная, незаслуженно одинокая в своем замужестве, так же как он несчастен и незаслуженно одинок. И обоим трудно найти из этого состояния выход.

Он медлил, раздумывая, пройти ли мимо, или повернуть и тихонько возвратиться в Карвенай, избежав встречи, или же, мобилизовав мужество, подойти к ней и поговорить. Она была нужна ему, и эта потребность в ней пугала Роджера. Если она оттолкнет его… воспротивится вторжению краткой идиллии в свою нелегкую жизнь… Но, как это часто бывает, именно своей неподвижностью он привлек к себе внимание. Сначала его увидел один ребенок, потом другой, а теперь уже и Дженни посмотрела в его сторону. Посмотрела и отвернулась, снова посмотрела, словно гадая, знает она этого человека или нет. Отчаявшись принять какое-либо решение, он неуверенно помахал ей и двинулся в ее сторону.

— Никак это Роджер Фэрнивалл, я не ошиблась? — сказала она, когда он остановился подле нее, пройдя ярдов десять по камням и водорослям от дороги до края воды.

— Он самый, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, опустился на камни и попытался включиться в их компанию. — Ищете живность? — спросил он, придвигаясь поближе. (Прояви благожелательный интерес. Стань любимым дядей. Завяжи какой-то разговор.)

— Здесь нет никакой живности, — сказала она, выпрямляясь и глядя прямо ему в глаза своими до боли чистыми глазами. — Единственное, что меня тут не устраивает. Побережье такое голое — одна галька.

— Мы ищем красивенькие камушки, — произнес ребенок постарше.

Расположившись поудобнее, Роджер принялся разглядывать детей; обращалась к нему девочка лет пяти, а второй ребенок, который сейчас смотрел на него и застенчиво молчал, был мальчик, примерно на год младше.

— Вот как — красивенькие камушки? И много вы нашли?

— Да, — сказала малышка уверенным голосом собственницы. — Они тут — в мешочке. — И она показала ему мешочек, сшитый из ярких шерстяных лоскутов. — Это все мои. А Робин держит свои в карманах.

— Я собираю только беленькие, — сказал мальчик еле слышным от застенчивости голоском. И поспешно сунул ручонки в карманы, словно оберегая свои сокровища от посягательств этого уставившегося на него чужого дяди.

— Мэри, Робин, это мистер Фэрнивалл, — торжественно представила его детям Дженни.

— Он папин приятель? — спросила Мэри, глядя на Роджера и явно прикидывая, можно ли тут рассчитывать на какое-нибудь развлечение.

— Нет, он мой приятель.

Это уже кое-что!

— Вам здесь нравится? — спросил Роджер. Вопрос был глупый, ясно было, что он хотел спросить: «Вы часто сюда приходите?»

Но она ответила на него со всей серьезностью:

— Очень. Я часто приходила сюда, когда была студенткой. Долго бродила одна и раздумывала о том, что готовит мне жизнь. — Она рассмеялась, иронизируя над собой, но не жалея себя. — И теперь, хотя я знаю, что она мне уготовила, я по-прежнему прихожу сюда. Только почти всегда с детьми. Они будут расти где-нибудь в пригороде, я же хочу, чтобы у них сохранилась память о дикой природе, а не о пригородах.

— Догадываюсь, — сказал он, — что у вас самой сохранились такого рода воспоминания. И они помогают вам переносить пригороды.

— Вы правы. Слава богу, у меня есть такие воспоминания. Мой отец очень любил ловить рыбу. Он забирал нас с собой в Довдейл, моего брата и меня, и мы целыми днями носились по берегу, когда были не больше вот этих двоих.

— Смотри, смотри, мамочка! — воскликнула Мэри, прерывая их разговор. — Какой хорошенький, красненький!

Мать, сколько следовало, полюбовалась камушком, прежде тем он исчез в мешочке.

— Они такой нежной расцветки, — заметила она, обращаясь к Роджеру. — Встречаются дивные темно-зеленые, такие я больше всего люблю — очевидно, зеленый сланец, обкатанный морем.

— А я люблю яркенькие, — заявила Мэри. — И куклы мои любят такие. У них большой дом, они там живут, и им нужны украшения и драгоценности. Папочка говорит: «Все леди любят украшения и драгоценности», а мои куклы — леди.

Теперь, приглядевшись к детям, Роджер обнаружил, что у Мэри лицо такой же формы, как у отца — более круглое, чем у Дженни, и со временем, когда девочка вырастет, оно станет менее тонким. И все же это не было лицо Туайфорда: в глазах не проглядывал расчет, они были невинные, нетронутые. А мальчик, подошедший сейчас к ним, был и вовсе почти копией матери.

— А у меня в кармашках есть беленькие камушки, — сказал он и посмотрел на Роджера с таким видом, точно решил доверить ему некую тайну. — Беленькие, как молочко, беленькие, как наволочки, беленькие, как облачка. Так мы говорим, когда играем (он не пояснил, что это была за игра). — Хотите посмотреть?

— Очень!

Пухлая ручонка исчезла в кармане, другая полезла в другой карман. И на раскрытую в ожидании ладонь Роджера торжественно легли пять белых камушков. Они были совсем гладкие и светились чистым молочным светом. В одном или двух проглядывали тонкие пурпурные жилки.

— А я свои камушки куклам в домик не кладу. Я не играю в куклы. Я из своих камушков строю садик.

— Вот как?

— Да, лунный садик.

— Лунный?

— Ну да, как на луне. Весь беленький. — Робин сгреб камни своими маленькими цепкими пальчиками. — Вы насмотрелись уже на них?

— Да, спасибо.

— Тогда я положу их назад в кармашки.

Спрятав камушки, Робин вернулся к прерванному занятию. И оба ребенка, забыв о Роджере, вновь занялись своим серьезным делом, словно, пропустив его через свое сознание, они могли больше не думать о нем и предоставить его заботам мамы.

Роджер пристально смотрел на Дженни. Желал ли он ее больше, чем, скажем, Райаннон? Конечно, Райаннон была куда красивее. Но она была уж слишком хороша — она возбуждала его до потери сознания. И даже если бы ему вдруг фантастически повезло и он сумел бы завоевать ее расположение, ему всегда бы казалось, что он недостоин ее. А вот с Дженни он мог представить себе счастье вполне возможное, реальное — счастье домашнего очага, где найдется место и для двух детишек, которые иначе обречены расти в душной атмосфере, созданной этим денежным мешком Джеральдом Туайфордом, жить в milieu[15], где их будут всегда окружать люди вроде этого омерзительного слизняка Дональда Фишера. Дженни была нужна ему, и он мог дать ей то, что ей было нужно, — почему же не попытаться? Ветер налетел и покрыл рябью воду, холодную и соленую, растворяющую фальшь.

— Вы бываете когда-нибудь вечерами свободны? — внезапно спросил он ее.

— Иногда. — Ее голос звучал намеренно ровно.

Он продолжал наступать:

— А вы не согласились бы провести как-нибудь вечер со мной?

Она посмотрела вдаль, поверх воды.

— И что же мы будем делать?

— Что хотите. Есть, пить, болтать.

Она насупилась.

— Рестораны исключены. Здесь нет ни одного хорошего, да и вообще… — Она умолкла, но он понял, что́ она хотела сказать. Она замужем, а рестораны — место общественное.

— Я не думал о ресторане, — поспешал он пояснить. — Я приготовлю что-нибудь в своей берлоге.

— Вот как! — сказала она и с иронической усмешкой повернулась к нему. — У вас есть берлога?

Он рассмеялся. От этого слова так сильно отдавало печальными и смешными ассоциациями, связанными с холостяцкой жизнью.

— Все где-то живут.

— Но вы, видимо, живете в таком месте, где вы можете принять меня, накормить обедом и даже приготовить его. Как удобно.

— Не надо иронизировать, — сказал он. — Я честный труженик и снял летнюю квартирку, за которую между июнем и сентябрем люди платят большие деньги. А я получил ее почти задаром.

— Очень хорошо, — сказала она уже без всякой иронии.

— По средам я кончаю рано. Живу я в Лланкрвисе. Первый дом направо после знака, ограничивающего скорость до тридцати миль в час. У меня свой вход сбоку.

— Бог мой, какой поток информации! Я ведь еще не сказала, что приеду.

— Но вы же можете как-нибудь вечером, в одну из сред, когда дети лягут спать, а муж ваш будет в Лондоне и не сможет пожаловаться на то, что вы пренебрегаете им, и дома нечего будет делать, и не с кем перекинуться словцом, — вы же можете сесть в свою голубую машину и приехать в Лланкрвис.

— Да, конечно, я могу приехать. Но я не вижу, зачем мне это.

— Ну, сделайте это без всяких причин. Приезжайте просто потому, что получили приглашение.

— А вы умеете стряпать? — переменила она тему разговора.

— Простые блюда. Но голодной вы не останетесь.

— Может, мне приехать и приготовить вам что-нибудь? Какая у вас плита?

Сердце у Роджера заколотилось. Он одерживал победу: она готова приехать.

— Не думайте об этом. Вы и так достаточно занимаетесь хозяйством. Приезжайте просто посидеть, и дайте мне вас побаловать. Только это будет в ближайшую среду или в следующую?

— Ни в ту, ни в другую, — последовал категорический, холодный, как сама северянка, ответ. — Если я вообще приеду, то после следующей.

— Значит, в третью среду?

— Да, Джеральд будет вечером выступать в Лондоне по телевидению, и я не буду нужна дома.

Дети заспорили о чем-то.

— Мамочка, — с криком бросились они к ней, — рыбки едят водоросли?

— Некоторые едят, — сказала она.

— Вот видишь, — сказал Робин, повернувшись к Мэри.

— Но ведь у них же нет зубов. — Личико Мэри вытянулось от огорчения, что она проиграла в споре. — Им нечем жевать!

— А они язычком — лижут, лижут, — сказал Робин. — Вот так: лик-лик. — И он показал, как это делается.

— Оба вы неправы, — сказала Дженни. — У них есть зубы. Положите пальчик рыбе в рот и увидите, есть у нее зубы или нет.

Это их успокоило: если ни один из них не прав до конца, значит, никто и не победил в споре. Они побежали прочь, и слышно было, как Мэри сказала Робину:

— И откуда ты взял, что рыбы лижут?

— А вот лижут. Лунные рыбки лижут!

Роджер почувствовал, что пора красиво ретироваться. Он добился того, зачем пришел, а между Дженни и ее детьми не надо вставать, не надо портить им прогулку.

— Ну, я пошел, — сказал он. — Значит, в третью среду. Я буду поджидать вас около восьми.

— Только я, наверно, не смогу долго у вас быть, — сказала она и обернулась, остановившись на скользкой гальке, по которой в отдалении бегали дети.

— Неважно, — сказал он и улыбнулся.

Она озарила его ответной улыбкой и тотчас повернулась к нему спиной. Перепрыгивая с камня на камень, он добрался до низкой стены, тянувшейся вдоль берега. За ней бежала в город дорога между полосками тощей, припудренной солью травы, — дорога, которая уведет его от Дженни назад, в пустоту. Он обернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее: все трое стояли к нему спиной и, пригнувшись, всматривались в кружево пены у самого края моря.

— А вот еще один! — донеслось до него восклицание Робина.

— Счастливых поисков! — крикнул он.

Но ветер, который потихоньку набирал силу в то время, как они беседовали, уже окреп и унес звук его голоса назад, к гавани и неподвижным башням замка. Слегка пожав плечами, Роджер двинулся обратно в город тем же путем, каким пришел.

Гэрет держал автобус в гараже из рифленого железа. Стоял гараж на пустыре между двумя садовыми оградами в верхнем конце поселка и был не слишком просторен — во всяком случае, Гэрету трудновато было запихивать в него все, что требовалось: автобус, канистры с горючим, инструменты, верстак, покрышки и т. д. Вкатить желтого дьявола и выкатить его оттуда было делом не простым, так как свободного пространства с каждой стороны оставалось не больше трех-четырех дюймов, и Гэрет никому этого не доверял. Вечером после последнего рейса он загонял автобус в гараж и по утрам выводил его, а днем, между рейсами, какая бы ни была погода, автобус стоял на зеленой травяной обочине возле центра поселка. Там-то Роджер впервые и увидел его, когда спускался с гор в ливень.

Он работал с Гэретом уже две недели, и сейчас снова шел дождь. Он волнами налетал на улочки поселка, и несколько пассажиров, намеревавшихся ехать одиннадцатичасовым рейсом вниз в Карвенай, уже сидели в автобусе, распространяя запах мокрых макинтошей. Гэрет заводил часы — скоро в путь. Роджер сидел на одном из свободных мест впереди, смотрел на дождь и прислушивался к беседе, которая шла по-валлийски позади него. Он уже разбирал отдельные слова, а подчас мог понять и целые фразы.

Фургон компании по вывозу мусора появился на улице, проехал несколько ярдов и остановился; из него выскочили мусорщики, забрали с полдюжины мусорных баков, опустошили их в таинственно жужжавшую утробу машины и поставили на место; машина двинулась дальше и снова остановилась. Роджер лениво наблюдал за ними сквозь затуманенное дождем стекло. Три человека забирали мусорные баки, один сидел за рулем. Те, что забирали мусор, были в клеенчатых плащах, а один из них даже набросил на плечи толстую мешковину, предохраняя себя от дождя. Они работали молча, в хорошем ритме, а скрытый от глаз механизм непрерывно пережевывал отбросы, прессовал их и утрамбовывал. Прогресс пришел в Лланкрвис.

Внезапно откуда-то из глубины улицы раздался протяжный пронзительный крик, и появилась миссис Аркрайт, без шляпы, с уже намокшими, обвисшими, подцвеченными синькой седыми волосами. Она размахивала руками и кричала:

— Вернитесь! Вернитесь!

Трое мужчин поспешно опустошили мусорные баки и вскочили на приступок сзади фургона.

— Поехали! — крикнул шоферу один из них.

— Мы же не закончили еще на этой улице! — возразил тот, высовываясь из окна машины.

— Неважно! Поехали! — закричали они ему.

К этому времени миссис Аркрайт, припустившись бегом, уже почти настигла их.

В автобусе пассажиры, вытянув шеи, наблюдали за разыгрывавшейся драмой. Фургон рванул с места, три мусорщика повисли на нем сзади, как толстые мясные мухи, — и миссис Аркрайт, сделав еще по инерции рывок вперед, в растерянности остановилась.

— Я об этом сообщу куда надо! — донесся ее голос сквозь стену дождя.

— Мы не нанимались слушать ваши оскорбления! — крикнул ей в ответ один из мусорщиков. И фургон исчез за углом.

А миссис Аркрайт круто повернулась и зашагала к автобусу, словно нарочно подготовленному для проведения митинга.

— Я ведь показывала им планы! — воскликнула она, еще не успев встать на ступеньку автобуса. — Я ездила в муниципалитет и показывала им планы, и они признали, что мой дом входит в район, где собирают мусор, признали!

По автобусу прошел сочувственный шепоток. А какой-то длинный, худой человек сказал:

— Везде один обман, один обман.

— Мусорщики говорят, что я должна выносить мусор к перекрестку, — сказала миссис Аркрайт. — Это я-то — вдова! Неужели они к своим матерям тоже так относятся?!

— Есть такие, которые так и относятся, именно так, — сказал длинный, худой человек.

— Вы едете с нами, миссис Аркрайт? — спросил Гэрет. — Нам пора двигаться. — Он произнес это с гордостью человека, ведущего экспресс.

— Да, я еду с вами, — мрачно заявила она, отбрасывая назад прядь намокших, подцвеченных синькой волос. — Высадите меня на площади. Я пойду в эту канцелярию и не уйду оттуда, пока они не заберут мой мусор. Если они и дальше так будут действовать, разведутся крысы, начнется тиф, помяните мои слова: будут крысы и тиф. Получите с меня, молодой человек, — сказала она Роджеру.

Роджеру приятно было, что она назвала его «молодой человек», но в то же время он не обрадовался тому, что миссис Аркрайт поедет с ними в автобусе. Патетика ее жизни и узость ее интересов угнетающе действовали на него. Она жила в отличном новеньком домике со всеми удобствами и с чудесным видом на залив, но вся ее жизнь сводилась к еженедельным схваткам и упорной борьбе за то, чтобы у нее забирали мусор.

Продвигаясь по автобусу, держась за спинки сидений, чтобы не упасть, Роджер надеялся, что миссис Аркрайт получит удовольствие от fracas[16] с чиновниками из Корпорации мусорщиков, но не добьется победы, ибо тогда она лишится горечи, которая питает ее жизнь.

Наконец настала та среда — среда, когда должна была приехать Дженни. С той минуты, как они условились о встрече, Роджер и жаждал наступления этой среды и страшился. Конечно, ему хотелось, чтобы Дженни приехала к нему, хотелось ее увидеть; конечно, он не мог не радоваться возможности прощупать почву, понять, насколько труден будет путь, который предстоит преодолеть; а если говорить, не затуманивая смысла изящной метафорой, — выяснить, есть ли у него шансы оторвать ее от мужа на достаточно долгий срок, чтобы получить необходимое утешение. И тем не менее как раз это обследование почвы, то, что придется потратить немало усилий, чтобы отторгнуть Дженни от мужа, и страшило его. Сколько будет хлопот, сколько, черт побери, уйдет сил, как это будет выбивать из колеи и лихорадить — и с каждым годом все больше.

В шесть часов Роджер вернулся с первым вечерним рейсом в Лланкрвис — с работой на этот день было покончено. Еще предстоял десятичасовой рейс, но по средам народу обычно бывало мало: многие в этот день не работали вечером и склонны были уезжать подальше, а не сидеть в карвенайских пивных. Гэрет вполне мог сам справиться и возражать не стал. Итак, Роджер направился к себе, отпер зеленую дверь, которая вела в помещение, сдаваемое миссис Пайлон-Джонс на лето, и вошел, бормоча себе под нос: «Мясо, овощи, масло. Вино, штопор. Уголь, растопка. Мы еще не решили, когда мне положено замерзнуть в снятой квартире. Картофель. Поправить запор на окне». Он был весь как натянутая струна, неуверенный в себе, несчастный. Готовиться к свиданию, наводить уют, чтобы лечь в постель в замужней женщиной в протестантском поселке, — зачем ему нужен весь этот фарс, в его-то годы? Это было несправедливо, ужасно. Он искренне жалел себя и даже немного жалел Дженни.

Тем не менее он разжег хороший огонь в камине, накалил электрический вертел, так что тот зашипел, — по крайней мере, он вкусно ее накормит, и они приятно проведут время, прежде чем он нарушит ее покой.

Миссис Пайлон-Джонс сидела тихо, как паук, на своей половине дома. Узнает ли она о том, что произойдет? А что, если Дженни, исстрадавшись в своем несчастном браке, упадет ему в объятия и затем очутится в его постели? Станет ли миссис Пайлон-Джонс наблюдать в замочную скважину? Способна она вызвать лланкрвисскую разновидность куклукс-клана или Общества по охране порядка и поддержанию закона? Но в конце-то концов (подумал он, стоя перед электрическим вертелом и почувствовав вдруг неодолимую усталость), какое это будет иметь значение, если даже она так и поступит?

Условный час пробил. Он ждал ее, она опаздывала — прошло уже десять минут, нет, пятнадцать; он уже начал браниться про себя, когда на улице раздался скрип шин и звук затормозившей машины. Он не собирался бежать к двери — пусть постучит, ну а потом он не спеша откроет, но вместо этого широко распахнул дверь. На улице стояла голубая машина. Это была Дженни.

Она вошла. На ней было короткое модное пальто, под ним то же платье, что и в тот раз, когда он впервые увидел ее: простое, хорошо сшитое темно-красное шерстяное платье, короткое (укороченное?), хорошее платье (ее лучшее?). Интересно, она специально выбрала его или машинально сняла с вешалки, как единственное, которое можно надеть? Все это промелькнуло у Роджера в голове, пока она произносила первые, старательно подготовленные фразы, объясняя, почему она опоздала.

— Давайте есть, — сказал он. — Я голоден. Я ведь работал. — От волнения он говорил чуть грубовато.

— Я тоже работала. Возилась с детьми, укладывала их спать. А что у вас за работа?

— Потом расскажу.

— Это что — тайна?

— Нисколько. Я работаю на автобусе.

— На автобусе? Кем же — шофером? Вы не похожи…

— Нет, я работаю кондуктором.

— Кондуктором в автобусе? Вы, что же, занимаетесь этим на пари или как?

— Нет, я так отдыхаю. Для разнообразия. — Произнося это, он подогревал тарелки, стучал блюдцами и вообще делал все очень быстро, словно профессиональный повар.

— Что-то вы захлопотались, — сказала она, подходя к нему. — Могу я вам помочь?

— Да, можете налить себе рюмку хереса из вон той бутылки, а потом можете открыть вино и поставить его на стол. В общем, заняться мелочами. Основное я буду делать сам, потому что тут затронута моя честь. Я хочу приготовить вам хорошую еду.

— Прекрасно. Я буду заниматься одними мелочами и тогда, надеюсь, не задену вашей чести. — Он услышал, как она налила себе хереса. — Вам тоже налить?

— Нет, спасибо. — Он уже выпил джину до того, как она пришла.

Интересно, что делает ее муж в то время, как она сидит в Лланкрвисе и пьет херес в квартирке, которую миссис Пайлон-Джонс сдает на лето? Дженни говорила, что он выступает по телевизору. Именно сейчас, в этот момент? Если бы у него был телевизор, хватило бы у них нахальства включить его, сесть перед ним и смотреть на эту отвратительную гладкую физиономию?

Вот было бы здорово — сорвать с нее платье и обладать ею перед телевизором, на глазах у смотрящего с экрана мужа.

— А чем вы обычно занимаетесь? — спросила она.

— Я филолог.

— Как этот нудный старик Брайант?

— Как он.

— И что вы изучаете?

— Североевропейские языки. Больше всего я люблю скандинавские и английский.

— Я понимаю, но что именно вы изучаете в английском и в скандинавских языках? Просто грамматику и структуру?

— Видите ли, я написал довольно серьезную работу под названием: «Превращение „умляутных вариантов“ в „умляутные аллофоны“ в скандинавских языках и, в частности, в сравнении с конечными „i“ и „е“ в древневерхненемецком».

Она перестала вывинчивать пробку и, прищурясь, поглядела на него.

— Вы, конечно, шутите?

— Нет, не шучу. Такие названия часто встречаются в филологических работах. Наготове у меня, например, такой труд: «„Iа“ как особая дифтонгическая фонема в скандинавских языках переходного периода».

— Но кому все это нужно?

— Ну, видите ли, мы исследуем, как развивался язык. Изучаешь старые руны и надписи на мечах седьмого века и прочих предметах, а потом пытаешься систематизировать то, что удалось выявить, и сделать выводы относительно эволюции языка. Если удается кое-что прояснить, это помогает археологам установить, к какой эпохе относятся обнаруженные ими предметы.

— Лишь в том случае, если на предметах есть надписи?

— Да, но на большинстве предметов надписи есть.

— И вам действительно нравится этим заниматься?

— Так же, как иным нравится изучать хромосомы. Рис готов, и мясо тоже почти готово. Вы голодны?

— А что вы приготовили из мяса?

— Шашлык.

— Тогда я очень голодна.

Он поджарил толстые куски мяса, переложив их кусочками ананаса и луком. Это был его коронный номер.

— Вы к тому же еще и повар, — заметила она, садясь за стол.

— Я умею готовить только это блюдо. Остальное время ем вареные яйца.

Они принялись за еду. Он налил вина. Она с удовольствием ела, пила и болтала; отблески огня из камина падали на ее лицо. До сих пор он ни разу не был с ней наедине. В первый раз, когда они встретились, на нее давило присутствие мужа и друзей мужа; во второй раз он видел ее, когда она была матерью, строгой и любящей. Любящей! Она должна быть восприимчивой к любви и любвеобильной. Но любовь — вещь серьезная, она меняет жизнь людей, а сейчас поведение Дженни говорило лишь о том, что она дружески расположена к нему и получает удовольствие от его общества. Ничто не давило на нее, она отдыхала, не думая о своих проблемах, наслаждаясь вкусной едой.

Он налил ей еще вина, принес сыру и фруктов, и они снова ели, пили и болтали. Но размышления о любви настроили его на грустный лад: это напомнило ему о собственной неутоленной потребности в любви, напомнило об одиночестве. Он пригласил ее потому, что надеялся втянуть в свою жизнь, получить от нее хотя бы частично то, в чем так нуждался; приятно, конечно, отдыхать и ни о чем не думать, однако было бы лицемерием и безумием удерживать эти отношения на таком уровне, затягивать их, не приступая к делу. Роджер опрокинул стакан вина, чтобы взбодрить себя, набраться решимости, но это не помогло. Он вдруг почувствовал, что страшно устал и все тело его словно налито свинцом. Он позволил себе подумать о том, какие серьезные вещи зависят от их встречи, и теперь уже не мог вернуть прежнее беспечное настроение: минуты отдыха прошли, предстояло трудиться, трудиться и трудиться.

Покончив с грушей и вытирая пальцы о бумажную салфетку, Дженни заметила, что настроение его изменилось.

— Что случилось?

Ему нравилась ее безыскусная прямота. Да встряхнись же, приступай к делу.

— Давайте посидим, если вы покончили с едой, — сказал он.

— А я и так сижу.

— Я хотел сказать: давайте пересядем на диван, — предложил он. Диван он нарочно пододвинул ближе к пылавшему камину.

— Как хотите, — сказала она безразличным тоном.

Однако, когда они очутились рядом на диване, он не мог заставить себя ни сказать ей что-нибудь, ни придвинуться к ней.

— Чудесный был ужин, спасибо, — сказала она.

— Спасибо, что вы выбрались навестить меня. Ведь ехать сюда на машине куда сложнее, чем…

— Не о том мы с вами говорим, — сказала она, — не правда ли?

— О чем не о том?

— Насчет того, что сложнее.

Он помолчал, потом сказал:

— В общем-то, речь идет ведь об этом. Именно об этом и ни о чем другом.

— А я считала, что еду к вам, — сказала она, глядя в огонь, — чтобы приятно провести время.

— Люди моего возраста не нуждаются в приятном времяпрепровождении, — сказал он. — Если же они в этом нуждаются, если этого ищут и пытаются создать соответствующие условия, значит, что-то в их жизни неблагополучно.

— А как обстоит дело с людьми моего возраста? — спросила она.

— Ну, тут все иначе. У людей вашего возраста больше времени впереди, и потому они спокойнее смотрят на все. У них еще есть время построить жизнь, разрушить ее и построить заново — так, как им больше по душе.

— Если они чувствуют в этом потребность.

Он осторожно сказал:

— А наверное, лучше чувствовать такую потребность. Наверное, неправильно, когда все с самого начала складывается, как надо.

— Почему? Или вы считаете, что сломанная кость становится крепче, когда срастается?

— Отчасти да, но есть и другое. Люди, которые, провальсировав несколько раз, не наделав положенных ошибок и не пройдя через период несчастья, попадают прямо в счастье, не понимают, чего они избегли, и потому не бывают благодарны за выпавшую им удачу, недостаточно ценят ее.

Дженни отпила из бокала. В отблесках пламени, падавших из камина, красный цвет вина казался гуще и сочней, чем на самом деле, — вино словно светилось сквозь стекло.

— Скажите, Роджер, вы философствуете ради удовольствия слушать собственный голос, изрекающий мудрость? Или у вас есть какая-то причина говорить мне все это?

В наступившем молчании он глотнул вина. Но оно не оказывало на него никакого действия. Порог его напряжения был слишком высок, чтобы алкоголь помог ему преодолеть его.

— Да, у меня есть на то причина.

— Что же, послушаем.

— Я хочу обладать вами.

— Не говорите глупостей, — сказала она с вдруг прорвавшимся северным акцентом.

Он снова отхлебнул из бокала.

— Почему же это глупости?

— Потому что я замужняя женщина с двумя детьми.

— Но вы замужем не за тем человеком. Ваше замужество не приносит вам счастья.

Вместо ответа она нагнулась и подняла с пола свою сумочку. Он думал, что она ищет сигарету, чтобы выгадать время, и, пока будет вынимать ее из сумочки и раскуривать, решит, как ответить на его наскок. Но, к его удивлению, она извлекла из сумочки очки в толстой темной оправе, надела их и внимательно посмотрела на него.

— Зачем это вы?

— Хочу рассмотреть ваше лицо, — сказала она. В этих очках с толстой темной оправой, с этой челкой черных волос она походила на беззащитного ребенка с тонким личиком. Глаза ее сквозь стекла очков были совсем как у обиженной совы. — Я слишком тщеславна и потому редко ношу очки. Но они нужны мне, если я хочу что-то рассмотреть. А свет здесь не очень яркий.

— Он и не может быть ярким в арендованной квартире, — сказал он.

— Не уходите от темы разговора. Я хочу отчетливо видеть ваше лицо, так как это может дать ключ к пониманию того, что происходит у вас в уме и почему вы вдруг вздумали говорить о моем муже и моем браке.

— О, — сказал он, — в таком случае можете снять очки. Никаких тайн тут нет. Я могу вам совершенно точно сказать, что у меня на уме. — Но, еще произнося эти слова, он подумал о том, что едва ли сумеет объяснить все достаточно ясно не только для нее, но даже для себя самого.

— Ну, так скажите. — Но очков она не сняла.

— Я одинок и далеко не счастлив. Не думаю, чтобы во мне говорила излишняя жалость к себе — я стараюсь объективно смотреть на вещи. Жизнь моя подошла к голому открытому ветрам перекрестку, и я не знаю, каким путем дальше следовать. Я могу создать себе уютную жизнь, но от одного уюта не станешь счастливым. Я потерял цель в жизни.

— А что же случилось, почему вы ее потеряли?

— У меня умер брат. Он был человек больной, и я ухаживал за ним.

— Очень жаль, конечно, что он умер, потому что вы, видимо, любили его. Но для вас это, конечно, явилось избавлением?

— Вот это-то как раз и трудно объяснить.

— А вы попытайтесь, — сказала она, откидываясь назад.

— Я жил с Джеффри вовсе не потому, что был единственным человеком, который мог бы ухаживать за ним. Многие могли бы это делать, причем более квалифицированно и лучше, чем я. Он часто раздражал меня, и порой я совсем не годился для ухода за ним. — Он помедлил, затем продолжал: — Когда я сказал, что Джеффри был больным человеком, я постеснялся употребить более точное слово. На самом деле он был невропат, душевнобольной. У него была поражена психика и нервы.

— Он что — таким родился?

— Нет, это все война. — Он снова помолчал. — Об этом мне бы не хотелось говорить.

— Если вы не расскажете, как же я пойму?

Он повернулся к ней.

— А вы хотите понять?

— Вы же хотите, чтобы я поняла, правда?

Он кивнул.

— Пожалуй, все, что вам надо знать, в основном это то, что мои родители умерли в войну и мы с Джеффри остались одни, причем он уже тогда был тяжело болен. В свои хорошие дни он мог сам одеться — разве что какую-нибудь пуговицу оставит незастегнутой, — мог более или менее донести пищу до рта, но совершенно не в состоянии был на чем-либо сосредоточиться или удержать хоть что-то в памяти. И я знал, что, если отдать его в какую-нибудь лечебницу, его будут лишь обмывать и обтирать, как кусок неопрятной человеческой плоти. Правда, я никогда всерьез не думал отправить его в такое заведение. Он был нужен мне не меньше, чем я ему.

— Почему?

Роджер передернул плечами.

— Так уж сложилось. Дело в том, что мне было всего семнадцать лет, когда кончилась война, и прошли годы, прежде чем я смог хоть что-то зарабатывать и взять Джеффри к себе. Около десяти лет он провел в больницах — то в одной, то в другой. Но я все это время навещал его и говорил ему, что он переедет ко мне и будет жить со мной, как только я устроюсь, и он это понимал — во всяком случае понимал в свои хорошие дни.

— А что он делал в плохие дни?

— Плакал.

— Просто плакал?

— Просто плакал, и больше ничего. Сидел на кровати и целыми днями оплакивал свою судьбу.

Дженни встала, разгладила юбку на бедрах и посмотрела на него сверху вниз.

— Ну, а теперь скажите мне, какое все это имеет отношение к моему браку с Джеральдом?

Роджер не сразу смог ответить. Перед его мысленным взором стояло красное сморщенное лицо Джеффри, и он слышал голос Джеффри, произносящий сквозь рыдания: «Слишком это тяжело, Роджер. Не могу я, Роджер. Мне слишком тяжело».

Затем это видение исчезло, все вдруг словно залило резким белым светом, и он сказал:

— Это нетрудно объяснить. Когда человек несчастлив, он всегда ищет себе подобных. Вот я остался без Джеффри, лишившись, как Отелло, главной цели в жизни, а кроме того, поняв, что той любви, какую я проявлял к брату, оказалось недостаточно, чтобы удержать его в жизни дольше сорока пяти лет. Поэтому у меня почва ушла из-под ног, и я чувствую себя виноватым. К тому же — едва ли вас это удивит — моя личная жизнь совсем разладилась.

— Это меня не удивляет. На свете куда больше…

— Долгое время я встречался с девушкой по имени Марго и был очень привязан к ней. Я даже хотел на ней жениться. Она была очень хорошенькая и усиленно старалась избавиться от своего пуританского воспитания. Поэтому она все время искала удовольствий — без передышки. Она встречалась со мной пять лет и, насколько мне известно, одновременно еще с тремя или четырьмя мужчинами. Не говоря уже о случайных знакомствах. Она была большая мастерица по части любви и обожала заниматься этим в ванной во время вечеринок у разных тузов в Челси.

— Вы так говорите о ней, точно ее ненавидите.

— Честно говоря, нет. Просто она и меня заразила своим отношением к жизни. Мне хотелось создать семью, но я любил Марго, а она не желала строить со мной жизнь — сначала потому, что еще вдоволь не наразвлекалась с другими, а затем потому, что я не хотел отдавать Джеффри в лечебницу. В конце концов это разлучило нас. Мне потребовалось около года, чтобы поверить, что это действительно так. Я очень нуждался в Джеффри и просто не мог поверить, что есть люди, которые даже знать о нем не желают, как не желала Марго. Она видеть его не могла.

— Я бы не стала ее винить, если для нее главное удовольствия.

— Да я и не виню. Уже сам вид такого человека, как Джеффри, напоминает о сторонах жизни, никак не совместимых с приятным времяпрепровождением. Если бы он не был импотентом, она, возможно, даже попыталась бы сблизиться с ним. Говорят, идиоты возбуждают женщин.

— Слишком много у вас появилось горечи.

— Появилось? Во мне всегда было черт знает сколько горечи.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть у вас будет горечь. Только не надо этим гордиться. Не думайте, что это делает вас великомучеником.

— Дженни, это несправедливо.

— А я вовсе не собираюсь быть справедливой, почему, собственно, я должна быть к кому-то справедливой? Просто люди, которые с горечью относятся к жизни, всегда считают, что это их возвышает. Они думают, что, если у тебя нет горечи, ты неглубокий человек.

Роджер подлил вина себе и ей.

— Возможно, вы и правы. Но вообще это не имеет значения. Моя горечь неглубока. Она у меня где-то на поверхности, как перхоть. Она может уйти, и при этом моя натура коренным образом не изменится. А вот то, другое — потребность оберегать Джеффри — гнездилось гораздо глубже. Корни этого уходят к дням моего отрочества.

— Знаете, что я думаю, — сказала она. — Я думаю, все это растает и исчезнет, как только вы найдете женщину, которую сможете полюбить, я имею в виду — полюбить по-настоящему.

— Я уверен, что именно так пишут в книгах.

— Опять у вас эта горечь. Об этом не только пишут в книгах, это всем известно.

— Хорошо, — сказал он, глядя на ее тонкое, серьезное лицо, озаренное светом камина. — Это может пройти, согласен. А до тех пор я обречен жить с тем, что в книгах наверняка назвали бы «синдромом Джеффри».

— Значит, вы ищете себе другого Джеффри?

Он кивнул.

— Но это вовсе не обязательно должен быть кто-то вроде Джеффри. Это может быть любой человек, которому трудно, у которого не складывается жизнь. Скажем, горбун, попавший в беду.

— Горбун, попавший в беду? Вы имеете в виду какого-то определенного человека?

— О, неважно. — Ему вдруг надоело говорить о себе. — Давайте лучше поговорим о вас. Мне хотелось бы представить себе вашу жизнь. Расскажите, например, о ваших детях.

Она снова села.

— О Мэри и Робине? О, это самые обыкновенные дети. У меня к ним глубокая безоговорочная нежность, которая возникает у человека чисто биологически. Я знаю, что я в любой момент отдала бы жизнь, чтобы спасти их, и при этом вовсе не чувствовала бы себя удивительно смелой или лишенной эгоизма. Таков уж закон жизни, что ты всецело отдаешь себя в распоряжение живого существа, которое ты произвела на свет. Но бывают времена, когда я могу как бы стать в сторонку и посмотреть на них глазами постороннего человека, и тогда они кажутся мне милыми детьми, но и только. У Мэри очень практичная натура. У нее умелые руки, и она любит мне помогать. Я думаю, она вырастет добрым человечком. Пожалуй, будет из тех, кто спокойно шагает по жизни, стараясь делать ее для окружающих чуточку легче и счастливее. Во всяком случае, мне бы очень хотелось, чтобы это было так. О Робине же еще слишком рано говорить. У него славный голосок, и мне кажется, с годами у него разовьется слух.

— Значит, одна будет директрисой деревенской больницы, а другой — оперным тенором.

— Вы же сами просили меня рассказать о них.

— Извините, я вовсе не смеюсь над ними.

— А прозвучало это именно так. Но, возможно, вы из тех перекрученных людей, которые ничего не могут сказать без издевки.

Она разозлилась. Отвернувшись от него, она сорвала с носа очки, словно не желала больше видеть его лицо.

— Я не уверен, кто из нас прав, — осторожно заметил Роджер. — Но если вы усмотрели издевку в моих словах, наверно, так оно и было, потому что у вас восприятие, несомненно, менее извращенное и более здоровое, чем у меня. Мне остается лишь извиниться. Возможно, это была подсознательная реакция. Я попросил вас рассказать мне о вашей жизни и начать с детей, но, может быть, я не в состоянии это слушать. Возможно, я завидую. В общем-то, это естественно. Перед вами одинокий, недовольный своей судьбой человек, с несложившейся жизнью, и тут ваш муж Джеральд Туайфорд, которому так повезло: он женат на вас, вы всегда при нем, он может в любое время поговорить с вами или просто на вас посмотреть.

— Хотите вскружить мне голову? — сказала она, глядя на него равнодушным взглядом. — Учтите: женщина сразу чувствует, когда ей пытаются вскружить голову. Мы ведь столько выслушиваем всякой ерунды между шестнадцатью и двадцатью пятью.

— Опять-таки то, что вы говорите, возможно, и правда, но таких намерений у меня не было. Мне казалось, что я вполне искренен. А какие тайные мотивы мною движут, я и сам не знаю.

— Вы в этом уверены? А мне казалось, вы совсем недавно говорили, что хотите обладать мною.

— Какой же это скрытый мотив! Я в этом признался.

Она передернула плечами, но холодное выражение исчезло с ее лица. Роджер решил форсировать атаку.

— Что Джеральд сейчас дома, смотрит за детьми?

— О господи, нет, конечно. Джеральд в Лондоне, я ведь вам говорила. Не думаете же вы, что я сидела бы здесь с вами, если бы он…

— А почему бы и нет? Это было бы только полезно для него.

— Я вовсе не уверена, что хотела бы делать что-то полезное для него.

— В таком случае что же вы…

— О, — она передернула плечами, — просто ради самосохранения. Джеральд возник на моем горизонте, когда я была еще совсем молоденькой и даже не пробовала сама построить свою жизнь. А сейчас я уже не уверена, смогла ли бы я ее построить.

Роджер распрямил плечи, уперся в спинку дивана и почувствовал, что готов говорить на опасные темы.

— Но если у вас не получилось счастливого брака, рано или поздно перед вами неизбежно встанет перспектива разрыва.

— Почему?

— Что значит — почему?

— Не понимаю!

— А я вас не понимаю. Ну, в самом деле, — принялся он развивать свою мысль, — не можете же вы относиться спокойно к тому, что вам предстоит полвека страдать.

— Я люблю детей, — сказала она, как бы думая вслух. — Я бы даже могла полюбить Джеральда, если бы он сбросил с себя эту оболочку и стал человеком.

— А был он когда-нибудь человеком?

— М-м, пожалуй, нет. Я, конечно, этого не понимала, когда выходила за него замуж. Я ничего не понимала. — Она рассмеялась коротким беспомощным смешком. — Видите ли, если он и казался мне странным, то я думала, что все мужчины такие. А сейчас я понимаю, что он тогда уже шел к тому, чем стал сейчас. Только в те дни он еще не знал влиятельных людей и не бегал за ними по пятам. Он обычно запирался в своем кабинете и писал статьи или письма в газету. Должно быть, он отчаянно пытался привлечь к себе внимание, чтобы начать карьеру. Я думала, все мужчины такие. Правда, полностью раскрылся он только теперь…

Голос ее погас.

— Нет, нет, продолжайте. Мне кажется, вам полезно выговориться, а я так хочу вас понять. — «А ведь я говорю сейчас, — подумал Роджер, — как старый соблазнитель». Однако он сказал то, что думал. Он в самом деле считал, что это принесет ей пользу, и хотел понять, как сложилась ее семейная жизнь.

— Ну, я думаю, Джеральду не лучше, чем мне, а может быть, и хуже. Он не любит меня, довольно равнодушен к детям, так что вообще не ясно, что этот брак ему дает. Я, конечно, веду его дом, но ведь это могла бы делать и экономка.

— Да, но вы ведь еще и спите с ним, правда?

— Да.

— Ну а экономка этого делать не будет. Во всяком случае, такая экономка, каких держат в респектабельных университетских кругах. Значит, вы еще заботитесь и о том, чтобы он жил нормальной половой жизнью. Ему не приходится тратить время и энергию в погоне за женщинами, чтобы удовлетворить свое желание.

Она поставила на пол бокал и выпрямилась.

— Все ясно.

— Что вам ясно?

— Почему вы меня пригласили сюда.

— О господи!

— Ведь именно этим вы и занимаетесь, правда? Тратите время и энергию в погоне за женщинами, чтобы удовлетворить свои желания. Но я не только женщина, я — это я.

Обозлившись до предела, Роджер нанес ответный удар:

— Вам, значит, неизвестно, что ситуации могут меняться? Вы говорили с таким великолепным презрением о моих нуждах. Но сейчас речь идет уже не о нуждах, а о чувстве, которое возникло у меня к вам.

— Ловко же вы умеете облекать все в красивые слова. Филология тут, видимо, недурно помогает.

— То, что вы сейчас сказали, недостойно вас.

— Что ж, я считаю, что имею право быть бесстыжей, — сказала она. — Не успела я к вам войти, как вы заявили, что ваша сексуальная жизнь не устроена, точно я няня или сестра милосердия.

— Прекрасно, значит, мне следовало не снимать маски и беседовать с вами о погоде и о том, куда кто поедет в отпуск. Но мне казалось, что мы уже прошли эту стадию.

— Да как же мы могли ее пройти, если мы едва…

— О, не будьте столь примитивны. Наверняка вам известно, что можно неплохо узнать человека даже после недолгого знакомства, если пристально понаблюдать за ним. Я, к примеру, знаю вас сейчас лучше, чем во время нашей последней встречи, потому что с тех пор много думал о вас. Я припоминал, как менялось выражение вашего лица, припоминал все ваши жесты, и не только что вы говорили, но и в каком темпе вы это говорили, все паузы, все, что проглядывало за словами.

— По-моему, — сказала она ровным голосом, в котором вновь зазвучал вдруг северный акцент, — это чертовски скверный способ узнавать человека.

— Я могу доказать, что нет. Я могу рассказать о вас такое, что вы признаете мою правоту.

Она надела очки и посмотрела на него испытующе и настороженно.

— Ну, предположим. Но почему это вас так занимает?

Он рассмеялся.

— Выпейте еще вина. Не беспокойтесь: я не собираюсь вас спаивать. Я предпочитаю, чтобы вы были трезвой. Мне хочется разговаривать с вами, разговаривать всерьез, обмениваться какими-то мыслями.

— Вы продвигаетесь так стремительно, — заметила она, протягивая ему бокал.

— Приходится, в моем возрасте…

— Да перестаньте вы говорить о своем возрасте — точно вам миллион лет. Я уверена, что вы всегда были таким. Я уверена, что вы всегда старались ускорить события, когда имели дело с женщиной, и действовали напролом.

— Разве с вами я себя так веду? Разве я действую напролом?

Она немного помолчала.

— Право, не знаю, что и сказать. Видите ли… вы действуете так стремительно, что я, право, не знаю, следует ли мне чего-то бояться, и если да, то чего.

— Что ж, по-моему, дело обстоит так, — сказал он, ставя свой бокал и глядя прямо ей в лицо. — Мы оба принадлежим к числу людей, которые еще не нашли счастья в жизни, и мы можем вместе его найти.

— Кто вам это сказал?

— Я сказал. И пожалуйста, не говорите мне, что бы вы сказали, потому что вы еще сами этого не знаете. А я могу так говорить, потому что знаю себя и знаю вас.

— Ну, в излишней скромности вас заподозрить нельзя, — вздохнула она. — Это я вижу.

— Сейчас уже слишком поздно говорить что-либо, кроме правды.

— Слишком поздно, слишком поздно, — повторила она с неподдельным раздражением. — Зачем вы это твердите, точно скоро конец света?

— Для человека, которому исполнилось сорок, миру действительно наступил конец. Один мир уже остался позади, а другой — у твоих ног. Этот мир может быть хорошим, если ты сумеешь воспользоваться теми возможностями, которые выпадут на твою долю, а надо постараться ими воспользоваться, потому что при нормальной протяженности жизни тебе придется пробыть в этом мире еще тридцать лет. Если же ты упустишь свои возможности, тебе придется тридцать лет сидеть у очага, где уже догорел огонь.

Дженни снова надела очки.

— Теперь мне ясно, куда вы клоните. Намекаете, что я должна расстаться с мужем. Ну, а что я потом буду делать? Перееду к вам и буду жить с вами? Вы так себе это мыслите?

— Минуту тому назад вы говорили мне, что я ускоряю события.

— Но я-то их не ускоряю, — сказала она. — Для меня это лишь интересная теоретическая дискуссия. Так что же, по-вашему, господин Оракул, я должна делать?

— Поцеловать меня, — сказал филолог Роджер, забыв про Упсалу.

— Вот уж нет. — Она одернула юбку и села к нему боком. Однако современная одежда у женщин исключает целомудрие, и Дженни, переменив позу, лишь привлекла внимание Роджера к своим ногам и еще больше разожгла в нем желание. — Я порядочная замужняя женщина.

— Вы замужняя женщина, и дети ваши спят под чьим-то присмотром, и муж ваш бог знает где, бог знает с кем, а вы сидите на диване перед ярким огнем с мужчиной, достаточно беспринципным и потому жаждущим вас поцеловать.

Она перегнулась и поцеловала его. Огонь пробежал по его жилам, а выпитое вино вдруг взбаламутило кровь.

— Еще, — сказал он, когда она отодвинулась от него.

— Нет. Одно влечет за собой другое.

— А вы не хотите, чтобы это произошло? — с волнением спросил он.

— Кажется, нет.

— А когда вы будете знать точно? — спросил он.

Она забилась в угол дивана, подобрав под себя ноги. Тело совсем как у ребенка, и в то же время перед ним была женщина; с этими широкими скулами и с черными густыми волосами она вполне могла сойти за женщину из племени чероки, о котором говорил Мэдог, и у нее мог быть такой же дикий и неуемный нрав — приди же ко мне, приди!

Она заговорила, устремив взгляд на пылающие угли:

— Если бы я решилась на этот шаг, я бы, очевидно, должна была пройти сейчас с вами в соседнюю комнату или туда, где находится ваша спальня, насладиться любовью, потом встать, одеться, поехать к себе, отвезти домой женщину, которая присматривала за детьми, и, вернувшись, лечь как ни в чем не бывало в супружескую постель. Нет, это слишком мерзко, слишком ужасно! — Она отчаянно замотала головой. — Я не стану этого делать! Подумайте о моем одиночестве… о том, какие мысли станут осаждать меня, когда я лягу в постель — в постель, где мы спим с Джеральдом.

— А Джеральд в Лондоне, возможно, лежит сейчас в постели с какой-нибудь девицей. О чем, по-вашему, он думает?

— Я этому не верю, — сказала она. — По-моему, его не интересуют женщины. Его любовницей стала карьера, и у него нет времени на любовницу во плоти и крови.

— Неужели вам от этого легче?

— Я этого не говорила. Но я не могу лечь с вами в постель. Если вам необходимо удовлетворить свои нужды, пойдите к проститутке.

От такой встряски он даже растерялся.

— Не надо так говорить, — мягко сказал он.

— Почему? Вы же так говорили.

— Нет, Дженни, не говорил. Совокупление ради совокупления меня не интересует.

Она рассмеялась, искренне, по-детски забавляясь создавшейся ситуацией.

— О, да вы профессор!

— Вы только что советовали мне пойти к проститутке. Так вот: даже если бы я знал, где найти проститутку, я бы не пошел к ней, так как не это у меня сейчас на уме. — Произнося эти слова, он с немалым изумлением почувствовал, что говорит правду. — Конечно, я был бы счастлив лечь с вами в постель. Но главным обратом затем, чтобы приблизить вас к себе, чтобы перекинуть прочный мост между нами.

— А ведь моста может и не получиться.

— Да, может, но все же стоит попробовать.

Она встала и покачала головой.

— Я не могу. Извините, не могу. Я часто об этом думала. Я хочу сказать: думала о том, что не уверена в правильности своего выбора, я не чувствую, что приношу счастье Джеральду. Много раз я лежала без сна и представляла себе эту минуту, именно эту. Я хочу сказать: представляла себе, что какой-то мужчина станет домогаться меня. И всякий раз у меня возникало желание бежать.

— Почему? Из любви к Джеральду? Из боязни последствий?

— Ясного представления на этот счет у меня нет. — Она слегка вздрогнула. — Просто так, инстинктивно. Какой-то страх.

— Страх? Чего же вы боялись?

Она медленно произнесла;

— В общем-то, боялась перейти мост. Я знаю, это может показаться глупым. Многие считают секс своего рода физической спазмой, ровным счетом ничего не меняющей, чем-то вроде чиха, с той лишь разницей, что тут два участника. Но я не могу заставить себя так думать. Я боюсь. Для меня это… ну, все равно, как если бы я вздумала поиграть с чем-то очень могучим, с силой, которая может уничтожить меня. Неужели вам это непонятно? — закончила она тоном мольбы.

— Почему же? Я прекрасно вас понимаю.

— Разум подсказывает мне, что ничего не случится. Вовсе не обязательно, чтобы Джеральд узнал, и даже если он узнает, вовсе не обязательно, что ему будет так уж больно. Но тут действует нечто более глубокое, чем разум, нечто более примитивное, и оно говорит мне: если я отдамся другому, с моим браком будет покончено. Я не смогу обманывать Джеральда после объятий другого мужчины. Я не считаю, что это все равно как совместный чих.

— Да перестаньте вы говорить о чихе. Любая женщина относится к сексу так же, как вы, если только она не совершает над собой психологического насилия. В этом корни старой морали, над которой сейчас смеются, но в которой на самом-то деле было много здравого смысла. Если вы зайдете так далеко с другим мужчиной, вы несомненно почувствуете, что вашему браку пришел конец. Но, может быть, вы и должны это почувствовать.

Она покачала головой — не в знак отрицания, а как-то беспомощно.

— Это все равно, как если бы сказать человеку, что он нуждается в хирургической операции.

— Но ведь люди иной раз и нуждаются в ней.

Она смотрела в огонь, но теперь подняла глаза и взглянула на него.

— А какая ваша роль во всем этом? Врача, который рекомендует мне сделать операцию?

— Дженни, вы очень умная, но не загоняйте меня в угол своими определениями. Я нахожу вас необычайно привлекательной, и меня тянет к вам, и мне думается, мы могли бы быть счастливы и, возможно, счастливо прожили бы вместе до конца наших дней.

— Что это — предложение руки и сердца?

— Нет, я не делаю предложений женщинам, с которыми еще не спал.

Она встала.

— В таком случае вы никогда не сделаете предложения мне.

Он помолчал с минуту, потом сказал:

— Хорошо, но никаких обид.

— Конечно, Роджер. — Она улыбнулась, показывая, что действительно не обижается на него. — А теперь мне пора домой.

Он тоже встал. Внезапно комнату наполнило холодное дыхание разочарованности. Тарелки на столе, пустые бокалы из-под вина, огонь, который все еще обнадеживающе мерцал, хотя уже нечего было освещать, — все словно объединилось против него, чтобы ввергнуть его в отчаяние.

— Дженни, не надо так кончать нашу встречу.

Она пожала плечами.

— Вы мне нравитесь, Роджер. Я думаю даже, что мы действительно могли бы сделать друг друга счастливыми, во всяком случае, мне было бы с вами лучше, чем с Джеральдом. Но факт остается фактом: мне уготован Джеральд.

— Ну, так избавьтесь от него.

— Не могу. Не будем перебирать все заново. Каковы бы ни были мои чувства к Джеральду, я не могу оставить Мэри и Робина.

Плечи его поникли.

— Я никогда не думал, что брак может быть таким прочным.

— Но это так, Роджер. Это вещь примитивная. А примитивное всегда очень сильно.

— А если бы вы вышли замуж за меня, наш брак был бы таким же прочным?

— Невероятно прочным, — сказала она.

Он рассмеялся.

— Что ж, это по крайней мере ставит меня на одну доску с Джеральдом.

Дженни отыскала свое пальто.

— Ну, я поехала. Как мило, что вы меня так вкусно накормили.

— Ничего в этом нет милого. Я это делал из своих грязных побуждений.

Она посмотрела ему в глаза, ее рука задержалась на его локте.

— Не надо так говорить, Роджер. Я знаю, что побуждения у вас отнюдь не грязные. Вы просто несчастны, а хотите быть счастливым и готовы потрудиться ради этого, а не просто урвать счастье за счет другого. Я не считаю это грязным побуждением.

— И тем не менее вы не хотите мне помочь.

Она покачала головой.

— Ну что ж, я провожу вас.

На горе гулял холодный ветер. Они не стали задерживаться. Маленькая машина ждала ее, чтобы отвезти назад, в тепло и безопасность, к Мэри и Робину, и женщине, сидевшей с ними.

— Увижу ли я вас еще?

— Надеюсь, — непринужденно бросила она, — если вы еще пробудете какое-то время в наших краях.

— Могу я позвонить вам?

— Номер в телефонной книжке, — сказала она и включила мотор.

Он закрыл за ней дверцу и увидел сквозь стекло, как она на мгновение сняла руку с руля и помахала ею в знак прощания. А через минуту ее уже не было — лишь два красных огонька убегали вниз по склону.

Роджер вернулся назад в квартиру, сдаваемую на лето миссис Пайлон-Джонс, и закрыл за собой зеленую дверь. Она захлопнулась со стуком, который словно ставил точку над всей его жизнью, любовью, надеждой. Ему уже ничего не хотелось — хотелось только лечь в постель и уснуть.

Не подумав о том, что надо вымыть посуду или хотя бы убрать тарелки со стола, он прошел прямо в спальню и начал раздеваться. Холодная, опрятная, безликая постель с издевкой смотрела на него. Не стоит расстраиваться, можно забыться и не думать ни о чем: он так устал от стояния по многу часов подряд в раскачивающемся, тряском автобусе, который словно в бесконечной кадрили то взбирался в гору, то устремлялся вниз, к морю; сон придет скоро — хотя бы в этом Гэрет помог ему.

Очутившись в постели, он только раз повернулся с боку на бок и нырнул в забвение. Забыться, заснуть. Не испытывать голода, не блуждать. Дженни, Марго — снова пройти через детские сны, приносящие удовлетворение… сладострастные губы, тепло… теп…

Где-то рядом кто-то упорно колотил в дверь.

«Это не ко мне, я им не нужен. Я в постели, сплю…»

Стук, стук, стук-стук-стук-стук.

Между той частью дома, где жила миссис Пайлон-Джонс, и той, которую миссис Пайлон-Джонс сдавала на лето, имелась дверь. Обычно ею никто не пользовался: миссис Пайлон-Джонс крепко заперла ее когда-то и спрятала ключ. Со стороны Роджера эта дверь была завешена длинной портьерой, и он вообще забыл о ее существовании. Однако сейчас кто-то, вероятно миссис Пайлон-Джонс, стоял по ту сторону двери и стучал в нее, и стучал.

Роджер приподнялся на локте.

— Да? Кто там?..

— Мистер Фэрнивалл! — Это, конечно, хозяйка; голос у нее был приглушенный и испуганный.

— Да, миссис Джонс? Вам что-нибудь нужно?

Заскрежетал ключ, и она вошла, отбросив портьеру. Из-за ее спины в комнату хлынул свет.

— Одну минуточку, миссис Пай… миссис Джонс, я сейчас зажгу свет. Пройдите ко мне в гостиную, хорошо?

Ее худенькая, напряженно прямая фигурка скользнула по коридору в гостиную. Она сейчас увидит весь беспорядок, остатки уютного ужина на двоих. Что ей вдруг понадобилось? Решила посмотреть, нет ли у него женщины? Он слышал о пуританстве этих шиферных поселков с их хмурыми часовнями. Роджер схватил рубашку, натянул брюки. Ей, что же, захотелось устроить скандал? Жаль, что он не в состоянии ей помочь. «Миссис Пайлон-Джонс, если вы хотите провести проверку моей сексуальной жизни, то я вынужден с прискорбием сообщить вам, что никакой такой жизни у меня нет. Понаблюдайте за мною как следует в течение зимы, и я постараюсь, чтоб вы увидели, как человек издевается над собой. Это все, что мне осталось, — в иных радостях мне отказано жестокой судьбой. Уходи, уходи, смерть. Меня уже убила прекрасная жестокая дева». Но ведь голос-то у хозяйки был испуганный, а не укоризненный. Чего же она испугалась?

Кое-как одевшись, Роджер вышел в гостиную к миссис Пайлон-Джонс. Она включила все источники света и стояла посреди комнаты. Почему-то взгляд его упал на ее руки — она нервно сплетала и расплетала пальцы, и при ярком свете он впервые увидел, какие у нее вспухшие, изуродованные артритом суставы.

— Мистер Фэрнивалл, — сказала она, — ваша гостья уехала?

— Да, — сказал он. — Должно быть, с полчаса назад. А что?

— Потому что я слышу: кто-то там есть снаружи, — сказала она.

Ее страх, который она уже и не пыталась скрыть, придал этой простой фразе особую весомость и какой-то жуткий смысл.

— Кто-то есть снаружи? — резко переспросил Роджер. — Ну а почему, собственно, кто-то не может быть снаружи?

— Да ведь это не то, что кто-то идет по дороге, — сказала она почти шепотом. — Кто-то там стоит.

Страх ее сверкнул, — точно неяркая молния пробежала между ними — и на какое-то мгновение передался Роджеру: это не был страх перед чем-то конкретным, это была боязнь ночи, темной горы, воя ветра.

— Я выйду посмотрю, — сказал он и быстро, не давая себе времени опомниться, направился к зеленой двери и распахнул ее, решительно, громко стукнув задвижкой.

Снаружи было очень темно, и с гор по склону сползал дождь. Глаза Роджера не в состоянии были пронзить гладкую стену темноты, но ухо его уловило шарканье подошвы. Это не был звук шагов — скорее такой звук, как если бы кто-то осторожно спускался по каменной стене.

— Есть кто там? — крикнул Роджер. Голос его был тотчас поглощен накрывшим окрестность дождем. — Кто тут бродит?

Он подождал ответа, хотя его явно не было смысла ждать, затем вернулся в дом. Миссис Пайлон-Джонс, слишком взвинченная, чтобы оставаться в одиночестве, вышла следом за ним в коридор и стояла позади, пока он кричал в темноту. И теперь, повернувшись, он очутился лицом к лицу с ней.

— Ну вот, — начал он, — вроде бы никого…

— А ноги-то ноги! — пронзительно взвизгнула вдруг она.

Он посмотрел вниз. Сначала он ничего не обнаружил: на ногах у него были, как обычно, шлепанцы; потом он вдруг увидел свой след — ярко-малиновый. Он поднял одну ногу, потом другую. Подошвы его шлепанцев были выпачканы густой ярко-малиновой жидкостью.

Миссис Пайлон-Джонс прислонилась к стене.

— Что это? — прошептала она; глаза ее стали круглыми от страха.

— Ну, во всяком случае, не кровь, — резко произнес Роджер. — Кровь не бывает такого цвета. Эта штука пахнет, как… — Он снял шлепанец и понюхал подошву. — Так я и думал. Краска.

— Краска? — повторила она, и вместо страха в голосе ее прозвучало возмущение. — Но у меня нигде нет жидкой краски…

— Не было, — сказал Роджер. — А сейчас, по-моему, есть.

Он вернулся к двери и снова распахнул ее. На этот раз, поскольку он не вглядывался в темноту, а смотрел только на дверь, он увидел всю мерзость. Кто-то выплеснул на дверь большую банку малиновой краски, и она стекла вниз, образовав на белой ступеньке липкую лужу.

Он отступил, чтобы миссис Пайлон-Джонс могла полюбоваться сама.

— Вот это вы и слышали, — сказал он. — Кто-то явился сюда и выплеснул банку краски на дверь — возможно, даже не один человек, а несколько.

Тут он вспомнил, что слышал шарканье, и в голове его промелькнула догадка. Он быстро вышел во двор и замер, напрягая слух. Откуда-то далеко снизу, с прибрежного шоссе, до него донеслось приглушенное урчанье мотоцикла. Он это отчетливо слышал — даже дождь не мог заглушить стрекота.

— Эти типы, кто бы там они ни были, приезжали на мотоцикле, — сказал он, вернувшись в дом. — Они, видно, оставляли его под горой, пока орудовали тут. Мне показалось, что я слышал, как кто-то шаркнул ногой по земле — такой звук бывает обычно, когда заводят мотоцикл.

Миссис Джонс быстро-быстро сплетала и расплетала пальцы. Волнение глядело из ее глаз и читалось в каждой линии ее тела, в морщинах лица.

— Представить себе не могу, кто бы мог это сделать. Я всегда держалась в стороне и со всеми ладила, не правда ли? Никаких врагов у меня нет. Ни одна живая душа не желает мне зла — я, во всяком случае, таких не знаю. Значит, все дело в вас.

— Что значит — все дело во мне? У меня тоже нет врагов.

— Вот этого-то вы и не знаете. Вы у нас пришлый. А люди ведь всякие бывают. Мне никто ничего плохого не сделает. Я живу здесь уже тридцать лет со всеми в мире, не так ли?

— Но послушайте, миссис Джонс. Давайте выпьем чаю и…

— Никому бы в голову не пришло швырять краской в мою дверь и портить ее. Да и кто теперь платить за это будет?

Роджер взял старушку под руку и повел, а вернее, потащил ее дрожащее сухонькое тельце в гостиную.

— Я сейчас разожгу огонь, — сказал он, нагибаясь над ведерком с углем, — а потом выпьем чаю, я мигом приготовлю его в моей славной маленькой кухоньке, и все снова станет на свои места. Это, конечно, пренеприятная история, но она ровным счетом ничего не означает. — Он подбросил два куска угля в очаг и осторожно разбил их, чтобы быстрее разгорелось пламя.

Миссис Пайлон-Джонс села там, где сидела Дженни, и уставилась на огонь — совсем как Дженни — и снова принялась говорить о своих страхах.

— Просто понять не могу, кто бы мог это сделать, ведь я никому даже слова худого не сказала.

Роджер предоставил ей ворчать. Он больше не пытался взывать к ее здравому смыслу, пока не налил две чашки и одну из них, полную крепкого ароматного чая, не вручил ее худеньким узловатым ручкам.

— Ну вот, миссис Джонс, выпейте и выслушайте меня. Нас с вами затронул лишь крошечный всплеск той бури, которая бушует во всем мире. Преступления, хулиганство — все это явления, в которых находит себе выход нерастраченная энергия молодежи. Я нисколько не сомневаюсь, что, если бы нам удалось захватить этих ребят, — а я уверен, что это молодые ребята, — мы бы обнаружили, что это типичные смутьяны, из тех, что ходят в высоких сапогах и в кожаных куртках, скорее всего прыщеватые, с низкими лбами. Из тех, что орудуют в глухих переулках и уже помечены клеймом неудавшейся жизни. Нетрудно понять, какое в них накапливается ожесточение, и выход они видят один — выместить свою досаду на ком-то еще. Ну, на своих дружках выместить ее они не могут, а конкурирующая банда — дай только повод — мигом нанесет ответный удар, поэтому они ищут беззащитных людей на стороне. Людей, которые не имеют к ним никакого отношения. Таких, к примеру, как я.

— Все равно я не понимаю, зачем им понадобилось швырять краской в мою…

— Естественно, что не понимаете. Вам это кажется бессмысленным и чудовищным. Я отношусь к этому так же. И в то же время я рад, что они не надумали учинить более жестокую расправу. То, что они измазали дверь, будет стоить мне известной суммы, однако в больницу я все же не попал. Я так и вижу, как им приходит в голову счастливая мысль и как они ликуют в предвкушении забавы. «Пошли, ребята, заберемся на склад, стянем банку краски побольше и как-нибудь ночью выплеснем ее ему на дверь; пусть поломает голову, кто это сделал».

Она смотрела на него, прищурясь, поверх края чашки.

— Значит, вы знаете, кто это был?

— Нет, конечно, не знаю.

— Но вы же знаете про них все.

— Я просто догадываюсь. Додумываю с помощью воображения, как все произошло.

— Значит, вы это навоображали, — горестно заметила миссис Пайлон-Джонс. — А я-то думала, что вы знаете. И про то, кто они, и что на них было надето, и чем они занимаются, и как они на склад за краской пошли, я-то думала, что вы по меньшей мере знаете, где они работают.

— Видите ли, миссис Джонс, я настолько ничего не знаю, что эту краску могли швырнуть даже эльфы.

— Нет у нас тут таких. Никаких цветных нет ближе Бангора.

— Понимаете, я, так же как и вы, не имею представления, кто швырнул краску, но обычно такие глупые вредные штуки выкидывают люди того сорта, что я описал.

В самом деле! — произнес тоненький голосок внутри него. — Как утешительно!

— За сегодняшний вечер, — продолжал Роджер, — между Стокгольмом и Сан-Франциско было, наверно, несколько тысяч происшествий подобного рода. Наш случай — один из множества. Как я уже сказал, крошечный всплеск бури.

Ну, значит, все в порядке, — произнес голосок. — Это беда системы.

— Послушайте, я ведь работал в университете, — не отступался Роджер, стремясь убедить не желавшую ему верить миссис Пайлон-Джонс. — Я привык к молодежи. И я видел немало таких инцидентов.

Разве тебе когда-нибудь обливали краской дверь? «Заткнись ты», — сказал Роджер голосу.

— Выпейте еще чаю, — сказал он, обращаясь к миссис Пайлон-Джонс.

— Я еще подумала, что это ваша гостья, — не правда ли? — когда услышала, что кто-то там ходит, — продолжала размышлять вслух миссис Пайлон-Джонс. Она метнула на Роджера укоризненный взгляд, словно он безнадежно все запутал, принимая кого-то у себя.

— Выпейте еще чаю, — повторил Роджер, вставая.

— Надо бы вызвать полицию, — сказала миссис Пайлон-Джонс.

— Полицию? А где тут…

— В Карвенае. Там кто-нибудь дежурит, надо только позвонить.

Роджер знал, что ближайший телефон в полумиле от них, у почтового отделения; там есть автомат на улице.

— Не хотите же вы…

— Про такое надо непременно сообщить.

— Послушайте, мне завтра утром рано вставать: у меня рейс в восемь пятнадцать. Я сообщу в полицию, как только приедем в Карвенай. Они все равно сейчас никого сюда не пошлют.

— Отчего же? Могут и послать, — сказала миссис Пайлон-Джонс робко, но упрямо.

Роджер начал понимать, почему ее муж слег и вскоре умер, как только стало ясно, что он проиграл битву с Советом по электричеству. Если он был так же мягко настойчив, как она, от одного сознания понесенного поражения у него мог образоваться рак или тромбоз.

— Отчего умер ваш супруг, миссис Джонс? — спросил он.

— Вот уж это тут совсем ни при чем, — отрезала она.

— Я просто попытался переменить тему разговора.

— Если бы мой муж был жив, — сказала миссис Пайлон-Джонс, с ненавистью глядя на Роджера, — здесь уже была бы полиция.

— Ничего подобного. Правда, он надел бы пальто и потащился бы на гору, и опустил бы монету в автомат, и позвонил бы в полицейский участок в Карвенай, но они там, записав все, сказали бы ему, что приедут утром. Это же сделаю и я.

— Благодарю вас, — сказала миссис Пайлон-Джонс. — У вас ведь не займет много времени дойти…

— Нет, я хочу сказать, что сделаю это утром. А сейчас пора ложиться и отдыхать. Не волнуйтесь. Эти глупые мальчишки не вернуться — ни сегодня, ни когда-либо еще. Я заплачу вам за то, чтобы счистить краску с двери и выкрасить ее заново. А если вы все-таки нервничаете, то прислушивайтесь и, если что услышите, постучите мне. Я выскочу и схвачу их, кто бы там ни был. Только некого будет хватать.

Миссис Пайлон-Джонс что-то пробормотала, выпила чай, встала и отправилась к себе через смежную дверь. Провожая ее и желая ей доброй ночи, Роджер еще раз повторил, что все будет в порядке, и вдруг подумал: а ведь он восторжествовал над ней — совсем как Дженни восторжествовала над ним. Ни один из них не переубедил другого, но, поняв, что ничего не в состоянии изменить, они смирились с неизбежным.

Роджер лег в кровать. За окнами ветер гулял по горе. После крепкого чая он не мог заснуть, и по жилам его побежал огонь желания. Он жаждал Дженни, Марго, Райаннон. Он попытался придумать такую ситуацию, где участвовали бы все три, но под конец в мыслях его возобладала Райаннон. Возможно, завтра он увидит ее в автобусе. Он узнает, где она живет, и как-нибудь темной ночью швырнет банку с краской ей в дверь в знак долгих терзаний и мук, которыми он ей обязан.

Познания Роджера в валлийском начали приобретать реальные очертания: он уже мог немного болтать с пассажирами автобуса. Они были удивительно добродушны и всячески старались ему помочь, словно считали, что, говоря на их языке, он оказывает им любезность. Роджер, естественно, не опровергал этого и не объяснял им, что увлекся их языком из слабости к светловолосым шведкам, которые изучают кельтскую филологию в Упсале. Вообще-то все, что было с этим связано, отодвинулось сейчас на задний план. Правда, его намерение работать в Упсале было куда более реалистичным, чем то, что он делал сейчас, хотя бы потому, что преподавание в университете являлось естественным продолжением линии его жизни, его профессиональной карьеры. Но на сегодня автобус Гэрета казался вполне реальным местом работы.

Почти всех пассажиров — а почти все постоянно с ними ездили — он уже знал в лицо и по имени. К примеру, тот пастух в чересчур больших сапогах и со звонким голосом, которого он видел тогда в свой первый вечер в трактире, часто ездил их автобусом. Так же, как и двое молодых ребят, которые тоже были там тогда — застенчивый брюнет и второй парень боксерского типа. Застенчивого брюнета звали Дилвин, и он был другом детства Райаннон. Они вместе играли на горных склонах пятнадцать лет тому назад, а сейчас она превратилась в красавицу, щеголявшую дорогими туалетами, объект внимания мужчин, он же остался далеко позади, без всякой надежды когда-либо сократить расстояние между ними. А может быть, это и не так? Когда она ехала в автобусе, он всегда садился рядом и не спускал с нее глаз, а иногда они даже обменивались несколькими словами. Она болтала с ним бездумно, легко, как с родственником. Дилвином владела еще и другая страсть — модели самолетов. Он был членом клуба, собиравшегося на большом ровном поле за Карвенаем; они отправляли свои удивительные игрушки в долгие акробатические полеты высоко над землей, а сами стояли внизу, уставясь в небо, держа в руках прибор управления по радио с длинным усом. Случалось, Дилвин садился в автобус с моделью самолета величиной с него самого, а из карманов у него торчали разные инструменты и банки с горючим. Он жил на одной из террас Лланкрвиса, и порой в погожий день вдруг раздавалось пронзительное жужжание мотора его модели, чертившей тонкую роспись на залитом солнцем небе, — это означало, что он испытывает модель и пытается внести изменения в ее конструкцию. Но сейчас сезон полетов подходил к концу.

Другого парня — того, что был похож на боксера, — звали Йорверт. Роджер опасался его. Он сидел всегда насупившись, а когда взгляд его останавливался на Роджере, он насупливался еще больше. Готовясь заплатить за проезд, он вытаскивал из кармана монеты и держал их в своих больших заскорузлых пальцах, как бы раздумывая, швырнуть их в лицо Роджеру или нет. После того как Роджер видел Йорверта в трактире, он уже знал, что тот отнюдь не трезвенник, но надеялся, что пьет он немного и не напивается. Роджер просто не представлял себе, что он станет делать, если когда-нибудь Йорверт сядет в автобус пьяный и начнет буянить.

Йорверт держался подчеркнуто недружелюбно, тогда как большинство пассажиров уже привыкли к Роджеру и непринужденно вели себя в его присутствии; порой ему трудно было даже подумать, что он когда-либо жил не здесь. Собирая пенни, нагретые руками этих людей, прислушиваясь к звонкоголосой болтовне женщин, говоривших нарочито громко, чтобы перекрыть громыханье автобуса, глядя на горы или на море, поочередно появлявшиеся в продолговатой рамке ветрового стекла, он чувствовал себя так, точно только эта жизнь и была реальной, а всего остального вообще не существовало.

Почти так. Потому что кое-где все же были трещины. К примеру, в его взаимоотношениях с Гэретом почему-то не наметилось никакого сдвига. По мере того как шли дни и количество часов, которые он провел в обществе Гэрета, стало исчисляться десятками, а потом сотнями, Гэрет все больше узнавал его, тогда как он по-прежнему ничего не знал о Гэрете. Было что-то в этом лице с крючковатым носом и глазами хищной птицы, глядевшими из глубоких впадин, исключавшее легкость отношений. С таким человеком нелегко сблизиться. Роджер, к примеру, обнаружил, что не может говорить с Гэретом по-валлийски. Даже если он и пытался произнести какую-нибудь фразу по-валлийски, Гэрет усмехался и отвечал по-английски.

Случалось, правда, что Гэрет сам заводил с ним разговор. В то утро, когда облили краской дверь, они, приехав наверх с рейсом в десять тридцать, стояли у остывавшего автобуса и смотрели на раскинувшиеся далеко внизу широкие просторы моря, зеленые поля, узкой полоской сбегавшие к берегу, и темный клин Энглси. И Гэрет вдруг спросил:

— Ну, как вам живется у миссис Пайлон-Джонс? Уютно устроились, не так ли?

У Роджера на минуту возникло желание рассказать Гэрету про малиновую краску, но он решил промолчать. Дорога делала развилку неподалеку от дома миссис Пайлон-Джонс, и автобус не проезжал мимо, так что Гэрет не мог сам увидеть разукрашенную дверь. Слух об этом рано или поздно, несомненно, дойдет до него, но от других. Достаточно Гэрету и своих забот, не к чему перегружать его еще и собственными мелкими неприятностями.

— О, прекрасно, — сказал Роджер. — Я уже чувствую себя в Лланкрвисе как дома.

Это было, конечно, весьма громко сказано, и Роджер понял это, лишь только произнес фразу. Если бы он чувствовал себя в Лланкрвисе как дома, значит, он был бы одним из односельчан Гэрета, а ведь он лишь смутно представлял себе, в какой части поселка живет Гэрет, и, конечно, не мог бы указать его дом. По окончании трудового дня Гэрет просто исчезал в направлении верхней части поселка, где на террасах стояли самые маленькие домики. Роджер предполагал, что Гэрет живет один, но опять-таки это была лишь догадка. У Гэрета вполне могла быть жена и шестеро детей.

— Что ж, в Лланкрвисе можно жить, когда привыкнешь, — заметил Гэрет. — Я знаю людей, которые считают, что они нигде больше жить не могут. Я-то сам никогда не пробовал. Но людей точно притягивают эти места. Возьмите миссис Аркрайт.

Роджер кивнул. Миссис Аркрайт почти ежедневно ездила на автобусе и при этом всегда громко ворчала, то и дело вплетая в свою воркотню такие слова, как: «корпорация», «сбор отбросов», «скандал» и «когда был жив Хьюберт».

— Ее муж был оптовым торговцем в Англии, — сказал Гэрет так, точно Англия — крошечная область, не имеющая административного деления. — Он приезжал сюда со студенческих лет — сначала на каникулы, потом в отпуск. Приезжал в один из наших поселков и жил тут, а когда женился на ней, то стал привозить и ее с собой. Долгие годы они приезжали сюда каждое лето. А когда ему стукнуло шестьдесят, он решил, что сколотил достаточно денег, продал свое бакалейное дело и построил для них двоих этот славный домик. А потом он умер. — Гэрет издал короткий скрипучий смешок. — Она-то проживет еще лет тридцать. Она не намного была моложе его, но гораздо крепче. А места эти любил он — не она.

— Почему же она не выдернет колышки и не вернется восвояси?

— Не может, — безразличным тоном сказал Гэрет. Его интерес к миссис Аркрайт вдруг иссяк. Словно ища о чем бы еще поговорить, он глянул поверх придорожной стены. — Худо с этой овцой, — сказал он. — Нельзя допускать, чтоб овца так хромала. Хью, видно, просто не понимает, что делает.

— А вы понимаете в овцах? — спросил Роджер.

Гэрет снова сухо хмыкнул.

— Провел с ними немало времени, — сказал он. Но по своему обыкновению не уточнил, чем же он при этом занимался.

Приподняв капот, Гэрет посмотрел на двигатель.

— Этот генератор долго не протянет, — сказал он. — Я слышал, что возле Портмадока разбирают парочку автобусов. Надо будет поехать туда в воскресенье. Может, удастся добыть генератор, в котором еще есть немного жизни.

— М-м, — произнес Роджер, не очень вслушивавшийся в его слова. Он не видел оснований поддерживать вежливый разговор с человеком, в такой мере застегнутым на все пуговицы, как Гэрет. Поэтому, прислонившись к автобусу, он принялся думать о Дженни. Славная она женщина. Если бы она встретилась ему, когда была одна, он бы не прогадал, женившись на ней. Женитьба. Дом. Женщина, постоянно находящаяся рядом. Как-то он не мог себе этого представить. Может быть, все-таки стоит хорошенько постараться и оторвать Дженни от мужа. А потом жениться на ней? Ну, а как быть с детьми? Достаточно ли он любит детей, чтобы взять двух чужих ребятишек? Возможно. Во всяком случае, Дженни тогда была бы счастлива. Вот вам еще одна загадка. В жизни, казалось, было так мало простого и свободного от сложностей. И чтобы дать мозгу хоть немного отдохнуть, он принялся, пока Гэрет возился с генератором, думать о приятном.

— А где живет Райаннон? — вдруг спросил он, обращаясь к согбенной спине Гэрета.

— Да тут, неподалеку, — сказал Гэрет. Он поковырял в генераторе отверткой. — Похоже, от него уже толку не будет.

Через несколько дней Роджер обнаружил, где живет Райаннон. Как-то вечером он пошел за ней следом, держась вдоль стены и не выпуская из виду ярко-зеленого пятна ее дорогого замшевого пальто, которое словно светилось в густых сумерках и одновременно манило и отпугивало его. Они прошли центр поселка, миновали гроздь муниципальных домов и прошагали еще ярдов пятьсот по горному склону, как вдруг, к его великому изумлению, она открыла калитку и вошла в домик, на который он обращал уже внимание во время своих одиноких прогулок по утрам. Домик был старый. Как и большинство домов за чертой поселка, он еще больше — пожалуй, на несколько столетий — отстал от моды, чем викторианские дома, стоявшие на террасах, — самые старые здания в Лланкрвисе. Одноэтажный, с толстыми стенами, он прилепился к склону горы, прячась за двойной баррикадой побеленной стены и колючей изгороди, готовый выдержать самую неистовую бурю, какая может налететь с Ирландского моря. Как и прочие одноэтажные дома, он принадлежал в свое время какому-то мелкому землевладельцу, и небольшие сарайчики и хлева были пристроены к нему, образуя одну сплошную линию, так что люди и животные открыто жили под одной крышей, как в старых швейцарских шале, с той лишь разницей, что здесь они располагались горизонтально, а не вертикально.

Прежде это была маленькая ферма. Теперь же хозяйствованию на таких крошечных участках пришел конец — даже здесь. Правда, куры еще были: Роджер видел, как они бродили вокруг, а потом вдруг замирали среди непрекращающегося квохтанья и, словно загипнотизированные, неподвижно глядели сквозь калитку на случайных прохожих. Но хлев уже превратили в гараж с аккуратно вставленными современными дверьми из нержавеющего металла. И вообще, все строения сверкали свежей побелкой и краской, в окнах висели искусно приподнятые кружевные занавески, а над всем этим возвышались две большие телевизионные антенны.

Да, перемены пришли и сюда. Но домик по-прежнему оставался деревенским домиком и по-прежнему стоял на горном склоне за своей баррикадой из живой изгороди и стены, куры по-прежнему клевали и квохтали, прогуливаясь вокруг; вполне возможно, что и ванны здесь не было, — во всяком случае, аккуратно побеленная ty bach[17] чинно стояла по другую сторону узкого двора. Ничего не понимая, Роджер вернулся в поселок. Райаннон никак не вписывалась у него в эту картину. Там, в отеле, среди мягких ковров и прикрытых абажурами ламп она бесспорно казалась существом из la dolci vita[18]. Неужели она выросла в этом длинном доме, за этими толстыми крепкими стенами, так близко к голой земле?! Неужели ребенком она сидела на дворе среди кур, прыгала по этим склонам, бродила босая по сверкающим ручьям? И неужели ее породила какая-нибудь безвкусная, исправно ходящая к мессе пара?

Удивляло Роджера не то, что Райаннон, с ее ослепительной красотой в столь безукоризненной упаковке, происходила из таких мест, но то, что она по-прежнему приезжала сюда, по-прежнему считала это своим домом. Какого черта, почему? Из-за дешевизны? Он презрительно фыркнул. Такой девушке нет нужды экономить. Если бы она захотела иметь квартиру в любом городе, да и не только в городе, а в любой столице мира, — желающих платить за нее она бы мигом нашла.

Но быть может, она слишком щепетильна и не желает принимать деньги, не желает вступать в аморальные отношения. Нет, едва ли. В ней было что-то такое — как бы это лучше выразиться? — она казалась такой опытной. Наверняка бывалой. Но может быть, он и ошибается. Может быть, одежда и косметика делают ее такой. Нетронутая деревенская девушка? И она вполне удовлетворится, выйдя через годик-другой замуж за какого-нибудь Дилвина, который будет спокойно и неизменно обожать ее и заниматься своим авиамоделированием? Нет, в это он тоже не мог поверить.

Короче говоря, Роджер не в состоянии был понять Райаннон. Но точно так же не мог он понять и Гэрета, и Айво с Гито, и Мэдога. Однако это вовсе не означало, что он не попытается их понять. Есть тайны, которые стоит разгадать, а есть такие, которые не стоит. В общем-то, все, кто окружал его здесь, представляли собой таинственные загадки.

А больше всех — Райаннон.

Он дожидался своего часа, и этот час настал, когда однажды вечером она, покачивая бедрами, возникла из тумана и подошла к автобусу, шедшему вниз в семь часов. Глядя прямо перед собой, она поднялась по ступенькам. Господи, до чего же она была хороша! Интересно, есть у нее любовник? Неужели существует такой счастливец которому доступно все это в любую минуту, стоит ему лишь захотеть! Роджеру не верилось, что человеку может так повезти. Но в любом случае этот человек не заслуживает такого счастья — тут уж Роджер не сомневался.

— С вас шиллинг, — сказал он, подходя к ней, хотя напоминать ей об этом не было необходимости: она уже протягивала нужную сумму в обтянутой перчаткой руке.

Поскольку у Гэрета не было заведено такой роскоши — выдавать билеты, Роджер лишен был возможности лишний раз дотронуться до руки Райаннон. Но он призывно улыбнулся ей, поймав ее взгляд, и она ответила ему взглядом, в котором мелькнула полуулыбка — нет, вернее, тень улыбки; во всяком случае, сказал он себе, это был вполне дружеский взгляд, каким мог бы обменяться один обитатель Лланкрвиса о другим.

Это все и решило. Вот теперь он рискнет. Он быстро собрал за проезд с остальных пассажиров и встал в голове автобуса рядом с Гэретом, внимательно вглядываясь в ветровое стекло, словно его очень занимала дорога. На самом же деле он собирался с духом. Он видел отражение Райаннон в темном стекле. На этот раз она была не в замшевом пальто. На ней был макинтош с широким поясом и сапоги до колен. На первый взгляд скромный и благоразумный наряд, но если вглядеться, в этом было что-то прельстительное и даже экстравагантное, словно такие макинтоши и сапоги носят не на улице в сырую погоду, а только дома, в четырех стенах, где стоит дым от дорогих сигар и хлопают пробки от шампанского.

Как только автобус выехал на площадь и остановился, Роджер бросил что-то на ходу Гэрету и двинулся следом за Райаннон. Она, казалось, не замечала, что кто-то идет за ней, а может быть, просто не обращала на это внимания; как бы то ни было, она, не спеша и не оглядываясь, поднялась по ступенькам «Паласа». Роджер задержался на плохо освещенной стоянке для машин. Он уже несколько дней носил в кармане галстук на случай, если возникнет как раз такая ситуация, и сейчас вынул его и тщательно повязал вокруг шеи. Это был символ его респектабельности. Работать в автобусе при галстуке не стоило, но без галстука никто не впустил бы его в «Палас». Таковы уж магические свойства этой восемнадцатидюймовой полоски материи. Роджер глубоко перевел дух и поднялся по ступенькам.

Старший рассыльный поздоровался с ним — он, конечно, знал, поскольку все здесь знали, что Роджер собирает сейчас за проезд в автобусе Гэрета. Однако он поклонился ему так, точно понятия об этом не имел. Так же повел себя и бармен. В отеле тщательно следили за соблюдением кодекса приличий и светскости. К тому же, наверное, они не исключали возможности, что Роджер ведет себя так, потому что он эксцентричный миллионер. А почему бы, собственно, и нет? Он вполне мог бы быть миллионером, а не просто эксцентричным филологом. Роджер быстро проглотил две порции виски, расправил плечи и вышел из бара в холл, где царила Райаннон.

Она сидела за своей стойкой, устремив рассеянный взгляд на просторы раскинувшегося перед ней ковра, этого не занесенного на карту моря, по которому в надлежащее время приплывало к ней все, что ей требовалось. Роджер, разгоряченный виски, смело направился к ней.

— Привет, — сказал он.

Она безмятежно посмотрела на него.

— Привет. Чем могу быть вам полезна?

— У меня к вам дело, не имеющее отношения к гостинице, — сказал он. — Личное дело.

Она продолжала смотреть на него все с тем же безмятежным выражением лица — без удивления и без вызова.

— Не могли бы вы мне подсказать, — продолжал Роджер, — куда здесь люди ходят, когда хотят хорошо провести вечер? Вкусно поесть, выпить хорошего вина, быть может, послушать оркестр. — Следовало ли ему добавить: «Посмотреть ревю»? Или же это было бы слишком явным намеком?

Она отнеслась к его словам, как к весьма обычному вопросу постояльца.

— Ну, все зависит от того, далеко ли вы готовы поехать.

— Куда угодно, лишь бы успеть сгонять на машине туда и обратно за вечер. — Или, может быть, она думает, что он разъезжает всюду на велосипеде? Или ездит только в такие места, куда ходит автобус Гэрета?

— Ну, ближайшее приличное место находится на Энглси. Там можно хорошо поужинать, у них хороший выбор вин и небольшая площадка для танцев.

— Вы там бывали?

— Да, — сказала она откровенно.

— Вы считаете, что это лучшее место, скажем, в пределах тридцати пяти миль?

— Да.

— А вы бы не поехали туда со мной как-нибудь вечером?

Ну вот, он и сказал это.

Райаннон посмотрела на него, как бы решая, что ответить. Ее большие темные глаза пробежали по лицу Роджера, словно она впервые по-настоящему увидела его. Да, собственно, так оно и было, поскольку он впервые предстал перед ней для обозрения, как нечто заслуживающее внимания.

Она открыла рот, намереваясь что-то сказать, но прежде чем слова слетели у нее с языка, внимание ее было отвлечено внезапно появившимся полноватым блондином, который стремительно подошел к стойке, перегнулся через нее и сказал:

— Добрый вечер, красотка!

Райаннон взглянула на него с почти неприкрытой антипатией. Роджеру, стоявшему так, что он видел оба лица в профиль, показалось, что молодой человек держится с какой-то поистине невиданной наглостью, сразу вызвавшей отчаянное противодействие в Райаннон. Что до него самого, то Роджер мгновенно невзлюбил молодого человека. И дело было не в том, что его возмутило это вмешательство в их разговор в самый решающий момент. В конце концов ведь молодой человек едва ли мог знать, что они как раз подошли к самому важному. Скорее неприязнь Роджера объяснялась тем, что все в пришельце дышало какой-то жирной наглостью. Его желтоватые волосы, зачесанные назад, волной вздымались надо лбом, а над ушами были зализаны, как перья утки. Голос у него был высокий и какой-то маслянистый, в полном соответствии с его изнеженной и рыхлой внешностью. Но самым мерзким была походка. Он словно плыл, рассекая плечами воздух, готовый отбросить в сторону всякого, кто окажется недостаточно хорошо защищенным и с кем, следовательно, можно так обойтись. Легко было представить себе, что он шутки ради может, не задумываясь, столкнуть в канаву слепца.

Глядя прямо в глаза Райаннон, молодой человек пригнулся к ней ближе и, совершенно не обращая внимания на Роджера, сказал:

— Все в порядке насчет двадцать первого?

— Нет, не в порядке.

— Скверно. А я надеялся, что к этому времени все уже будет улажено.

Райаннон слезла с высокого стула и, расставив ноги, как бы для большей устойчивости, посмотрела на него в в упор.

— У вас нет ни малейших оснований на что-либо надеяться. Я ведь уже сказала вам, когда вы меня спрашивали, что все номера у нас заняты.

— Мой отец разговаривал с мистером Ивенсом, и тот сказал, что постарается отделаться от кого-нибудь из гостей.

— Возможно, он и пытался, — решительно заявила Райаннон, — но у него ничего не вышло. Все заказы на номера записаны в книге. А книга находится у меня. Если вы хотите именно сегодня собрать гостей, вам придется сделать это где-то в другом месте.

— Скверно, — повторил молодой человек. — Может быть, нам все-таки лучше снова потолковать с мистером Ивенсом.

— Мистер Ивенс ничего не сможет для вас сделать, — сказала она и отвернулась.

— Ну, что вы, он многое может сделать, — сказал молодой человек, — если хочет, чтоб и ему оказывали услуги. А все этого хотят, не так ли?

Она не ответила. Он потоптался на месте, словно собираясь еще что-то добавить, но она нагнулась и принялась что-то искать на полке под стойкой, тем самым как бы подводя черту под их разговором. Поняв, что наглостью тут ничего не добьешься, молодой человек ринулся прочь.

Райаннон медленно выпрямилась и застыла, глядя жестким взглядом в пустоту. От гнева ее обычно смуглая кожа стала пунцовой, но краска тут же начала сбегать — сначала с шеи, потом с лица. Дольше всего два ярких пятна горели на ее щеках. Она, казалось, совершенно забыла о существовании Роджера, и он, чувствуя, что в этой деликатной ситуации не надо нарушать ход ее мыслей, стоял и молчал. Наконец она повернулась к нему и сказала:

— Не может же отель создать комнату из воздуха.

— Нет, — сказал Роджер.

— Он считает, что стоит ему захотеть и все к его услугам, — сказала она с неожиданной злобой. — Вот в чем его беда.

— А чего он хочет? Я имею в виду — в данный момент, — осторожно добавил Роджер.

— Ему сегодня исполнился двадцать один год. И они хотят устроить шумный праздник и потратить кучу денег. Чтобы все в Карвенае знали, сколько они истратили. Вот почему они хотят устроить это здесь, в самом центре города, а не где-нибудь в другом месте, в нескольких милях отсюда, где все, однако, будет так же хорошо. Он не удосужился зайти к нам заранее и зарезервировать номер — явился слишком поздно. У нас все уже было занято. Но он считает, что это мелочь. — Внезапно ей стало досадно и неприятно оттого, что она столько всего наговорила, и она излила свою досаду на Роджера: — Вы еще о чем-то хотели спросить?

— Вы мне так и не ответили, — мягко напомнил Роджер, — согласны ли вы провести со мной вечер в этом ресторане на Энглси?

— Да, да, — торопливо сказала она, словно ей не хотелось прибавлять к разным заботам еще и эту. — Я поеду. — И уткнувшись в свои книги, принялась переворачивать страницы, делая вид, будто страшно занята.

— В следующий четверг?

— Откуда вы знаете, что это мой свободный день на будущей неделе?

— Я заметил, когда вы ездите на автобусе.

Она улыбнулась, потом вдруг расхохоталась от души. Зубы ее сверкнули в мягком свете настольной лампы, и Роджер вдруг заметил, какая красивая у нее шея. У нее вообще все было красивое.

— А вы, видно, человек наблюдательный, — сказала она.

— Так ведь мне в автобусе больше и делать нечего.

Они условились о дне встречи, и она записала ему номер телефона ресторана на Энглси.

Теперь, когда цель, именуемая «Райаннон», была у него на мушке, Роджер решил не жалеть усилий. Он не станет скупердяйничать, пустит пыль в глаза, мобилизует все свое обаяние. Сколь ни малы были его шансы на успех, награда, если ему удастся достичь этого почти немыслимого успеха, ждала его столь сказочная, что — совсем как в тотализаторе на футболе — глупо было бы такой возможностью пренебречь.

Он решил взять напрокат машину. Переговоры по этому поводу заняли больше времени, чем он предполагал, и он опоздал на рейс в четыре пятнадцать. Это означало, что Гэрету, которого он не сумел даже предупредить, пришлось одному со всем справляться, а ведь в автобусе полно бывает школьников. Явившись к рейсу в пять сорок пять, отправлявшемуся в горы, Роджер извинился:

— Мне пришлось задержаться по делам.

— Я управился один, — сказал Гэрет.

Пассажиры уже сидели в автобусе, и он вот-вот должен был двинуться в путь. Поэтому Роджер не стал ничего говорить, пока они не приехали в Лланкрвис и пассажиры не вышли. Тогда в опустевшей машине он продолжил разговор:

— Мне очень жаль, что я пропустил тот рейс. Уж очень много времени ушло на то, чтобы взять напрокат машину.

— Вот как? — заметил Гэрет. — Для свадьбы или для похорон?

— Собираюсь кутнуть вечером. Хочу нарушить свой спартанский образ жизни. Поэтому боюсь, что не смогу поехать завтра с вами десятичасовым рейсом.

— Хорошо, — сказал Гэрет. Он достал тряпку и принялся вытирать щиток приборов.

Роджер усиленно размышлял, как бы это сказать Гэрету, что он берет напрокат машину, чтобы поехать с Райаннон. Почему-то ему хотелось увидеть реакцию Гэрета. Но он так ничего и не придумал.

— Мне кажется, я заслужил право немножко повеселиться, — несколько неуверенно сказал он.

Гэрет вытер щиток приборов и сунул тряпку в карман. Роджер беспомощно наблюдал за ним. Бывает ли Гэрет когда-нибудь веселым? Есть ли у него личная жизнь, свои потребности, желания? Любят ли его и любит ли он? Или он просто растворяется в тумане по окончании трудового дня?

Быть может, он превращается в орла и сидит где-нибудь на высоком утесе, глядя немигающими глазами в ночь.

— Вот я и взял напрокат машину, — продолжал Роджер, — и решил… решил поехать куда-нибудь с девушкой.

— Желаю удачи, — сказал Гэрет. Он выключил в автобусе свет и сошел по ступенькам.

Оставшись один в темном автобусе, Роджер почувствовал, как в нем вдруг вспыхнула обида, даже почти ненависть. Ну почему Гэрет закрывает перед его носом эту железную дверь? У него возникло желание сбежать по ступенькам следом за Гэретом, схватить его за широкие плечи и как следует тряхнуть. Но, кончено, ничего подобного он не сделал.

— До встречи в семь, — долетел до него из темноты голос Гэрета.

— До встречи, — откликнулся Роджер без всякого энтузиазма.

Если бы даже он заговорил и заставил Гэрета слушать его, если бы он нашел нужные слова, чтобы выразить свою боль, и свое одиночество, и свои желания, Гэрет все равно только смотрел бы на него своими глазами хищной птицы. Общаться с Гэретом можно было лишь на самом обычном, практическом уровне — дальше этого дело не шло. И тут у Роджера вдруг мелькнула мысль: «Ну, конечно же. Ведь именно этим он так и похож на Джеффри».

Глубоко задумавшись, застегивая на ходу плащ, Роджер направился вниз, к домику миссис Пайлон-Джонс.

На следующий вечер настроение у него было уже совсем другое. Костюм на нем был не новый, но тщательно вычищенный; лицо у него тоже было хотя и потрепанное, но тщательно выбритое, а взятый напрокат «форд», в котором он подкатил к «Паласу», где они с Райаннон условились встретиться, блестел как новый.

Роджер подвел машину к самой гостинице, и она с мягким урчанием остановилась. Прямо Бриллиантовый Джим[19], последний из великих кутил! Он совершил сегодня утром еще один набег на свой банковский счет, и добыча лежала у него сейчас в бумажнике. Райаннон сможет убедиться, что она кутит в своем кругу. Сегодня никакого подсчета грошей по-лланкрвисски, никакого запаха автобусного бензина. Он постарается наверстать то, что упустил с Беверли.

Роджер быстро взбежал по ступенькам отеля. Райаннон за стойкой не было, но это не явилось для него неожиданностью. Они условились встретиться в баре. Он вошел туда. Ее там тоже не было. Неважно, она может и опоздать. Наверное, после дежурства поднялась наверх — переодеться и попудриться. Роджер заказал себе выпить и принялся ждать. Покончив с первой порцией виски, он заказал вторую и продолжал ждать. Когда и с этой порцией было покончено, он заказал еще одну и еще подождал. Наконец, проглотив четыре порции виски и прождав час, он вышел в холл и спросил у девушки, сидевшей за стойкой, не знает ли она, где Райаннон.

— Ее сегодня здесь нет.

— Да, понимаю, но она наверняка… Когда она окончила работу?

— Вы, случайно, не мистер Фэрнивалл? — спросила девушка и окинула его совсем другим, пристальным, оценивающим взглядом.

Роджер уже догадался, что за этим последует. Он сразу все понял. И почувствовал слабость в коленях.

— Да, — сказал он.

— Райаннон просила передать вам кое-что, — сказала девушка. — Она извиняется, но сегодня никак не может встретиться с вами.

На секунду у Роджера возникло нелепое желание сказать девушке: «В таком случае я забираю вас». Она ведь тоже женщина, правда? И хотя явно неинтересная, но из того же биологического класса, что и Райаннон, — только Райаннон стоит в первых его рядах, тогда как эта — в последних.

Однако вслух он произнес лишь:

— Вот как!

Девушка равнодушно посмотрела на него и принялась что-то писать в своем блокноте. Роджер повернулся к ней спиной.

Машина стояла у подъезда. В ресторане на Энглси был заказан столик. Быть может, чтобы избавиться от разочарования, самое лучшее — посмотреть фактам в лицо и смириться с происшедшим, Роджер сел в машину и не спеша, по лабиринту проселочных дорог, добрался до того места в центре Энглси, где находился ресторан. Столик еще не был занят. Извинившись за то, что он приехал один, а не вдвоем, Роджер сел и, хорошенько поработав челюстями, съел все самые дорогие и изысканные блюда, какие мог предложить ресторан. Он сосредоточенно ел и пил, не просто поглощая то, что было у него на тарелке, а занимаясь тем, что французы называют degustation[20]. Авокадо и креветки, жареная рыба, говядина по-фламандски, сыр и сельдерей — и ко всему соответствующие вина. Под конец хороший коньяк с кофе и небольшая, но отличная сигара.

Поглощая все это, Роджер время от времени поглядывал на пустой стул напротив. Кто-то должен был на нем сидеть, но не Райаннон. Он теперь понял, что пошел по неверному следу. Он не чувствовал горечи. Просто все это было до предела абсурдно — мечта, рожденная игрою воображения, растревоженного одиночеством и воздержанием, жизнью, оторванной от реальности. Когда он шагал по голым горным склонам или сидел один в квартире, которую миссис Пайлон-Джонс сдавала приезжим на лето, любые сексуальные отношения представлялись ему маловероятными и нереальными. Но здесь, на ровной земле, где вокруг него ужинали люди, похожие на застройщиков и оптовых торговцев рыбой, дважды два складывалось в четыре. Райаннон! С таким же успехом он мог пожелать, чтобы Клеопатра восстала из мертвых.

Неся в себе тяжелый балласт еды и питья, он, пошатываясь, направился к машине и осторожно поехал назад в Лланкрвис. Гэрет, должно быть, только что вернулся в поселок с десятичасовым рейсом. Подъехав к домику миссис Пайлон-Джонс и выключив мотор, Роджер вдруг услышал ровный голос Гэрета, который произнес тогда, как бы ставя точку: «Желаю вам счастья».

Ну и тебе счастья, Гэрет. Подвинься немного. Я намерен присоединиться к тебе на этом твоем продуваемом всеми ветрами рифе. Я тоже стану орлом, как и ты, и буду жить в гнезде из сухих сучьев, и забуду, что я когда-то был человеком.

Забуду, забуду, забуду.

На следующее утро в восемь часов, шагая вверх по склону на работу, Роджер побился сам с собой об заклад, что Гэрет даже и не спросит его, как он провел накануне вечер. Он поставил десять тысяч фунтов на то, что Гэрет вообще ничего не скажет на этот счет. Ну и, конечно, выиграл. Это как-то преисполнило его уверенности в себе. В мрачной молчаливости горбуна, в поразительной последовательности, с какою он отказывался воспринимать что-либо за пределами своего автобуса и связанных с ним забот, было что-то здоровое и успокаивающее.

Они прогромыхали в восемь пятнадцать вниз, потом в десять тридцать наверх, а затем Роджер попросил Гэрета отпустить его и сказал, что встретится с ним уже в городе. Ему надо вернуть взятую напрокат машину. Гэрет кивнул. Даже и сейчас он не проявил никакого любопытства и не поинтересовался, как провел время Роджер.

Всю ночь шел дождь. Воздух был прохладный и чистый, словно прополосканный этим мягким дождем. Солнце холодно светило, отражаясь в ровной поверхности моря. Зима уже почти наступила. Заморозков еще не было, но Роджер чувствовал холодок в воздухе.

Дорогая машина поблескивала и казалась такой же чистой, как весь остальной мир в это утро, и в то же время — жалкой и ненужной, как невеста, от которой жених отказался у алтаря. Не давая себе времени на раздумья, Роджер сел в машину и включил мотор. Он снял ее с тормоза, и машина медленно покатила вниз. Сначала он ехал на третьей скорости, но когда дорога стала круче, перешел на вторую. Как хорошо он знал эту дорогу — она навсегда врезалась ему в память. Каждый ее поворот, каждый изгиб. Он изучил ее подметками ботинок, шагая взад и вперед по автобусу.

Свежий утренний воздух так и подбивал Роджера опустить стекло. Он снял правую руку с руля и принялся вертеть ручку, одновременно заворачивая машину вправо между высокими каменными стенами. И тут оно случилось. Передок машины вдруг резко перекосило, руль повело в обратную сторону и чуть не вырвало из левой руки Роджера. Машина закачалась, словно катер на высокой волне, отбрасывая Роджера влево на место пассажира. Выпустив ручку, с помощью которой он опускал стекло, Роджер обеими руками ухватился за руль, но в эти полсекунды машина еще больше вышла из повиновения. Точно сквозь туман, Роджер увидел, как под гору подскакивая покатилось колесо, и машина ударилась носом в придорожную ограду. Раздался скрежет металла, крыло расплющилось, Роджера с силой отшвырнуло в сторону. Угол ограды въехал в левое окно, и пассажирское сиденье засыпало осколками толстого стекла. Машина стала.

Роджер вылез из нее — его колотила дрожь. В голове была только одна мысль: жаль, что у него нет с собой бутылочки с коньяком. Обойдя машину спереди, он сразу увидел, что она повреждена не очень сильно, но ремонт будет стоить немалых денег. Левую сторону передка смяло в лепешку. Придется заменить фару, выправить крыло и повозиться с несколькими глубокими царапинами и зазубринами на дверце. Разбитое стекло легко заменить, но сейчас зрелище было страшноватое — эта зияющая дыра посредине и сверкающие осколки, которые валялись вокруг, словно драгоценные камни для расшивки платья. Он окинул взглядом сбегавшую вниз дорогу — колесо, подскакивая, все еще катилось по ней. Роджер увидел, как оно взлетело на узкий тротуар перед домами. Произошло все это у въезда в следующий за Лланкрвисом поселок. Роджеру не хотелось даже думать о том, что было бы, если бы колесо сорвалось, когда он уже ехал по улице.

Словно загипнотизированный, он продолжал смотреть на отскочившее колесо, а оно все катилось по тротуару, вдоль низкой ограды, отделявшей от улицы крошечные палисадники. Потом оно, видимо, налетело на какое-то препятствие — возможно на камень или на детскую игрушку, брошенную у калитки, — еще раз подпрыгнуло, изменило курс и со скоростью не менее сорока миль в час прямиком покатило к двери магазина и почты.

Роджер хотел крикнуть, замахать руками, но все случилось так быстро, что он ничего не успел предпринять. К двери в магазин вели две ступеньки. Колесо взлетело на них. Нижняя половина двери была из дерева, а верхняя из стекла. Ступеньки несколько сдержали стремительное продвижение колеса, и оно ударилось в деревянную часть двери. Это была первая счастливая случайность. Второй счастливой случайностью было то, что возле двери никого не оказалось: никто в этот момент не входил и не выходил. Роджер представил себе, что было бы, если бы тут оказался ребенок или еле держащийся на ногах старик-пенсионер, увидел, как колесо опрокидывает его и убивает. Но ничего такого не произошло. Колесо ударилось о деревянную часть двери и отскочило, но от удара из верхней ее части высыпалось все стекло. А колесо скатилось в канаву и улеглось там, невинно отражая небо в своем блестящем металлическом колпаке.

Роджер ринулся вниз с холма; ноги нетвердо держали его. Когда он бежал по деревенской улице, на его пути открывались двери, и женщины, в повязанных вокруг головы платочках, провожали его взглядом. Он не успел увидеть выражение их лиц, но не сомневался, что они с неодобрением смотрели на него. Из магазина и с почты до него донеслись женские голоса, громко кричавшие что-то по-валлийски. Он решил, что там полно женщин, пришедших спозаранок за покупками, но когда взбежал по ступенькам и, еле переводя дух, вошел в магазин, то обнаружил, что их всего две. Однако голоса у них были высокие, звонкие, и обе бегали по магазину, как испуганные курицы. Почтмейстер, пожилой человек, похожий на гнома, со сверкающей лысиной, прикрытой несколькими длинными прядями тщательно зализанных волос, стоял в той части помещения, которая была отведена под почту, и молча в ужасе смотрел сквозь проволочную сетку на случившееся. Он был слишком стар, чтобы заниматься еще и торговлей в магазине, и обычно ему помогала дочь, но этим утром она уехала на час или два в Карвенай.

Когда женщины увидели Роджера, они сразу перешли на английский язык и принялись втолковывать ему, что это опасно катать автомобильные колеса под откос в таком месте, где они могут попасть в человека. Та, что была пополнее и побледнее, добавила, что у нее даже сердце зашлось, и, уж конечно, она найдет управу через закон.

Роджер принялся объяснять, что колесо сорвалось у него с машины, когда он ехал под гору, и что случилось это без всякого умысла с его стороны и даже без его ведома. Он был вынужден трижды все повторить, прежде чем объяснение его было принято как официальная версия случившегося.

За этим последовало многозначительное пощелкиванье языком. Та из женщин, что была похудее, взяла с прилавка мешочек с луком и заявила, что ей пора домой, но продолжала стоять на том же месте. Еще две женщины, а также старик и ребенок вошли в помещение.

На этот раз почтмейстер откинул доску прилавка и вышел в магазин. Подойдя к двери, — он осмотрел ее и заявил, что не только стекло разбито, но и деревянная панель треснула.

— Кому-то придется за это платить, не так ли?

— Я заплачу.

— Придется ставить новую дверь — новую снизу доверху.

— Я заплачу.

— Я был в задней половине, доставал марки. Миссис Джонс нужны были марки на два шиллинга шесть пенсов. А я держу их в задней половине, поэтому я не видел, что произошло. Это что же, колесо слетело с вашей машины, не так ли?

— Да, колесо слетело. А за дверь я заплачу.

— Придется новую дверь ставить. Дерево тоже попорчено.

— Ставьте любую дверь. Я заплачу. Я напишу вам мое имя и адрес.

— Если бы миссис Джонс не нужны были марки, я бы видел, как это произошло, и тогда мог бы…

— Неважно. Надеюсь, эти две дамы не будут возражать, если я запишу их имена — ведь могут понадобиться свидетели. Страховая компания обязана…

— Да, — сказал почтмейстер. — Дверь теперь уже никуда не годится. Разве что на растопку. — Он наклонился, чтобы получше рассмотреть дверь. Его лысина слабо блеснула в тусклом свете осеннего дня. — Замок, думаю, еще послужит. По-моему, он не поврежден. Я велю вынуть замок и…

— Неважно. Поставьте новую дверь, я заплачу.

Спокойствие было наконец восстановлено. Обе женщины выразили готовность рассказать во всех подробностях о случившемся, тем более что за это время они успели несколько раз пересказать происшествие. (Аудитория уже пополнилась женщиной с младенцем и молодым человеком в забрызганном кровью фартуке — по всей вероятности, помощником мясника.) Роджер попросил женщин назвать свои имена. Одну звали миссис Арвел Джонс, другую миссис Йоло Джонс. Обе жили на этой же улице.

Роджер вернулся к тому месту, где, скособочившись, одиноко стояла машина, — голая ось ее лежала на асфальте, точно кость переломанной ноги. Он прихватил с собой колесо. Хотя крыло и смято, это не помешает колесу вращаться, если поставить его на место. Он принялся искать домкрат и наконец обнаружил его под задним сиденьем. Там же лежала сумка с инструментами. Медленно, дрожащими руками Роджер поставил домкрат под раму — в том месте, где, по его мнению, требовалось, — и принялся работать рычагом, пока машина почти не выровнялась. Затем он попытался поставить колесо. По счастью, нарезка на болтах оказалась в порядке. И тем не менее, сколько Роджер ни старался, сколько ни мучился, колесо не вставало на место. Что-то было не так. Наверное, он недостаточно высоко поднял машину. Он лег на спину и принялся изучать механизм. До чего же он оказался никчемным. Но интересно, какой филолог справился бы лучше него? Скажем, Брайант оказался бы больше на высоте?

Долгий, протяжный рев оповестил его о том, что на гору взбирается машина. Резко качнувшись, она остановилась, но продолжала трястись. Роджер выглянул из-под своего автомобиля. Что еще угрожало ему? Оказывается, ничто не угрожало. Айво и Гито с сочувственными, озабоченными физиономиями вылезли из кабины грузовика, на котором они возили металлолом.

— Попали в беду? — спросил Айво, и шерстяной шарик на его шапочке, подпрыгнув, склонился к Роджеру. — Прокол?

— Нет. Колесо отскочило.

— Колесо… — Айво и Гито обменялись взглядом. — Это ваша машина?

— Взял напрокат, — сказал Роджер. Он вылез из-под машины и сел, вдруг почувствовав страшную усталость.

— Машина, которую дают напрокат, должна быть в лучшем состоянии, — сказал Айво.

— Домкрат неверно поставлен, — заметил Гито, заглянув поверх его плеча.

— В самом деле. Домкрат не так поставлен, малый. Вот как надо. — Умные руки Айво, с ногтями, обведенными трауром, нырнули куда-то в гущу этих непонятных деталей, упорно хранивших свои тайны, чуть приспустили домкрат, передвинули его на несколько дюймов вбок и снова поставили. На этот раз ось поднялась намного выше. — Ну вот, а теперь давайте ваше колесо. — Айво несколько раз ловко покачал рычаг и в мгновение ока сделал то, на что Роджеру потребовалось бы, наверное, больше часа.

— Спасибо, — сказал он от души.

Тем временем Гито окинул взглядом машину.

— Да, повреждений тут хватает, — хрипло прогудел он. — Компания, которая дала вам его напрокат, поинтересуется, как было дело.

— Я расскажу им со всеми подробностями, — коротко сказал Роджер.

— Все эти современные машины одинаковы. Не надо было им отказываться от рыбьего клея, который применяли в старину, — заметил Айво.

— Так вот взяло и отлетело, да? — продолжал допрашивать Гито.

— Если бы я почувствовал, что тут что-то не так, я бы остановился, — сказал Роджер. Он вдруг понял, что должен выпить, прежде чем ехать объясняться с компанией, выдавшей ему машину.

— А где вы ее оставляли на ночь? — внезапно спросил его Айво.

— Там, где я живу. У дома миссис Пайлон-Джонс.

— М-м, — изрек Айво и посмотрел на Гито.

— Вполне возможно, — сказал Гито.

— Что возможно? — сердито спросил Роджер. Он продрог и был очень зол.

Айво снял свою шерстяную шапочку. Волосы у него — Роджер не помнил, чтобы видел их прежде, — были желтоватые и коротко подстриженные. Он задумчиво приглаживал их.

— Есть какие-нибудь предположения насчет того, кто облил вам краской дверь? — спросил он Роджера.

— Нет. Наверно, какой-нибудь хулиган, которому…

— Ну, тот, кто мог облить краской дверь, — медленно произнес Гито, — мог открутить и несколько гаек на колесе.

Роджер обомлел.

— Уму не постижимо. Не хотите же вы сказать, что кто-то пытался убить меня?

— Конечно, нет, — сказал Айво. — Вас же не убили, не так ли? Но вам это будет стоить немалых хлопот. Вам же надо возвращать машину и, значит, придется объяснять, почему…

— Да, да, я знаю. Но меня вот что интересует: так вы считаете, что кто-то пытался… — Роджер умолк. Он никак не мог сформулировать, что же кто-то пытался ему сделать.

— Сделать так, чтобы вам захотелось бежать из Лланкрвиса? — подсказал Айво. Голос его был спокоен, но в глазах читалась тревога.

— Но это же нелепо, — сказал Роджер. Он сел в машину и включил зажигание. Мотор заработал легко и ровно. По этой части все было в порядке.

Видя, что Айво в упор смотрит на него сквозь стекло, Роджер опустил его и спросил:

— Вы считаете, что я тут кому-то не нравлюсь? — Он постарался произнести это небрежно, но в голосе его прозвучало смятение.

— Вполне возможно, — сказал Айво. Он натянул на голову свою шерстяную шапочку и полез в кабину грузовика.

Гито уже сидел за рулем. И тяжелая машина, выпустив облачко дыма, затряслась вверх по горе.

Роджер тоже двинулся в путь. Уже набирая скорость, он подумал, что не проверил остальные колеса. Нет, чем скорее он избавится от этой машины, тем лучше. Только сначала надо выпить.

Остаток дня оказался сплошным кошмаром. Разговор в компании по прокату автомобилей, как и предвидел Роджер, был сущей пыткой: управляющий, подобие злого маленького терьера, снова и снова задавал ему одни и те же вопросы, а потом заточил у себя в конторе и заставил заполнять бесконечные бланки. Пока Роджер сидел там, старательно выписывая ответы на вопросы, перечисленные на неряшливо отпечатанном листе, нервы его вдруг стали сдавать, и у него задрожали колени. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, он несколько раз останавливался, а когда снова брался за перо, рука у него так тряслась, что получались лишь непонятные каракули. Он с радостью сбегал бы сейчас к Марио и проглотил чего-нибудь покрепче, чтобы взбодриться, но маленький терьер-управляющий сидел в соседней комнате на карауле и то и дело заглядывал к нему, словно проверяя, не удрал ли он, спустившись по водосточной трубе. Наконец весь мокрый, на ватных ногах, Роджер добрался до Марио; времени до закрытия пивной оставалось в обрез, и он успел лишь выпить и наскоро проглотить ленч.

Дрожь у него скоро прошла, но до конца дня он чувствовал усталость и тяжесть во всем теле. Лямка от кожаной сумки особенно больно врезалась в плечо, ноги ныли от каждого шага по тряскому полу автобуса. Роджер думал лишь о том, чтобы поскорее кончился рабочий день, — все остальное для него не существовало. Он почти не вспоминал об унизительном положении, в котором оказался накануне, или о том, что кто-то пытается выжить его из Лланкрвиса. Главное сейчас было — добраться до постели и заснуть.

Перед тем как им двинуться семичасовым рейсом в путь, в автобус вошла Райаннон. Роджеру даже в голову не пришло спросить ее, почему она его обманула. Мозг его, затуманенный усталостью, воспринимал ее сейчас просто как пассажирку. Он прошел по автобусу, взимая за проезд, и когда поровнялся с Райаннон, то просто остановился и, точно робот, протянул руку. Опуская шиллинг на его ладонь, она вопросительно посмотрела на него. Несмотря на усталость, он слабо улыбнулся ей в ответ, показывая, что вовсе не в претензии, и вернулся на свое место возле Гэрета.

Когда они прибыли в Карвенай, там стояла кромешная тьма и шуршал дождь. Пассажиры потянулись к выходу. Роджер понуро сидел на своем месте впереди, уставившись в ветровое стекло. Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на Райаннон, но, конечно, увидел ее отражение в стекле. Она дождалась, пока все вышли, и остановилась подле него. Гэрет, инстинктивно почувствовав, что надо оставить их наедине, вышел следом за пассажирами из автобуса. Роджер видел, как он направился через площадь в свою пивную.

Райаннон не стала искать окольных путей.

— Мне очень жаль, что я не смогла прийти вчера, — сказала она.

Роджер медленно поднялся и встал перед ней.

— Это неважно.

Она пожала плечами.

— Я просто не знала, как быть, — сказала она. — Понимаете, я все время думала об этом с тех пор, как вы пригласили меня в отеле. И решила, что лучше просто не прийти.

— Лучше для кого — для вас или для меня?

— Для нас обоих. Ведь для вас — это так, пустяк, к тому же мне не хочется, чтоб вы строили воздушные замки.

Роджер открыл было рот и снова закрыл. К чему возражать? Он прекрасно понимал, что она имела в виду. Такую честность можно только приветствовать.

— Ужасно неприятно разочаровывать людей, — сказала она. — Постарайтесь меня понять.

— О, я прекрасно вас понимаю, — сказал он. — Единственное, что мне не ясно: как вы могли так точно все знать. Я хочу сказать: ведь у меня могло и не быть честолюбивых планов — может, я хотел поужинать с вами — и только.

— Но ведь они у вас были, не так ли? — мягко спросила она.

— Что — были?

— Более честолюбивые планы.

— Да нет, Райаннон, не планы, — сказал он. — Только мечты.

Она кивнула.

— Вот потому-то так оно и лучше. Чтобы мечты не превратились в планы.

Она слабо улыбнулась ему с искренней доброжелательностью, затем стремительно вышла из автобуса и исчезла в темноте.

Роджеру вспомнился сверкающий «форд», стоявший скособочившись на шоссе, колесо, летящее, подпрыгивая, вниз с горы, лысая голова почтмейстера с длинными прядями уложенных на ней волос, — и он вдруг расхохотался. Он смеялся до тех пор, пока у него не заболело под ложечкой — почти так же сильно, как в тот раз, когда Гэрет дал ему под дых. Это воспоминание заставило его снова расхохотаться, и тут он вдруг осознал, что усталость, нервное напряжение и смятение чувств довели его почти до истерики. Он взял себя в руки и перестал смеяться. Медленно, с достоинством, держась очень прямо, спустился он по ступенькам автобуса и направился к пивной Марио.

На следующее утро Лланкрвис проснулся среди потопа. Облака спустились так низко, что буквально лежали на темных шиферных крышах домов, и тяжелые капли дождя, казалось, с трудом пробивали эту толщу.

Ненастье не слишком огорчило Роджера. Ему даже нравилось в сырую погоду ездить на автобусе — там было уютно, горел свет, все болтали, жалуясь друг другу на то, что пришлось стоять под дождем. Плохая погода как бы делала автобус своеобразным раем, чем-то сказочным — именно таким он и показался Роджеру в ту осеннюю промозглую ночь, когда он впервые увидел его. Напевая себе под нос, Роджер умылся, побрился, оделся и поел. Вместе со сном прошла усталость; после неприятных переживаний, которые выпали на его долю накануне, он надеялся, что грядущий день не будет для него ничем омрачен.

Гараж Гэрета находился в верхней части поселка. Роджер двинулся наверх, глотая туман. Он был в новой кепке. Поняв, что в этом климате нельзя ходить с непокрытой головой, он купил себе большую твидовую кепку, старательно выбрав ее с таким расчетом, чтобы она не была похожа на дешевые кепки, какие носят овцеводы-фермеры (это было бы просто подражанием), и в то же время не казалась бы одной из тех, какие носят спортсмены-джентльмены (это было бы фиглярством). Кепка ему нравилась. Он уже несколько раз надевал ее и смотрелся в зеркало в уединении квартирки, которую миссис Пайлон-Джонс сдавала на лето отдыхающим. Но из какой-то еще сохранившейся застенчивости, из смутного ощущения, что окружающие все время взвешивают и оценивают его, он никак не мог набраться духу, чтобы выйти в этой кепке на улицу. Однако сейчас шел столь сильный дождь, что можно было надеть на голову что угодно. Роджер мог бы обвязать голову скатертью, в таком виде выйти на улицу и никому не показаться эксцентричным.

Дождь барабанил вовсю по металлическим стенкам гаража Гэрета, когда Роджер подошел к нему. Дверь уже была распахнута, и Гэрет сидел за баранкой автобуса, пытаясь убедить мотор разогреться. А мотор лишь громко и жалобно кашлял. День всегда так начинался: мотор был упрямее, чем верблюд. Роджер подождал снаружи, стоя подальше от выхлопных газов, пока Гэрет уговаривал мотор; наконец он мерно затарахтел, и большое желтое тело автобуса задним ходом медленно выкатилось в дождь. Роджер закрыл двери гаража и присоединился к Гэрету. Тот кивнул в знак приветствия и в несколько приемов — вперед-назад, вперед-назад — развернул автобус. Затем они принялись ждать — мотор весело жужжал, и «дворники» расчищали большие полукружия на ветровом стекле. Обычно первые пассажиры, чьи дома стояли ближе к гаражу, садились здесь. Но сейчас не появилось никого. Роджер снял кепку и макинтош, встряхнул их и перекинул через спинку сиденья. Потом достал из сетки кожаную сумку. Теперь он был готов к делу, но никакого дела пока не было.

— Пора ехать вниз, — сказал Гэрет.

Он включил передачу, и они двинулись к перекрестку. Здесь у них была вторая остановка, и обычно человек десять-двенадцать уже дожидалось их. Но на этот раз на мокрой дороге не видно было ни души. Роджер даже подумал, не ошиблись ли они с Гэретом и не воскресенье ли сегодня. Но нет, была суббота, и люди как раз должны были ехать на работу в Карвенай. Может, сегодня какой-нибудь праздник или что-нибудь еще?

Он не видел выражения лица Гэрета. Крупный торс горбуна неподвижно возвышался над сиденьем. Плечи его кожаной куртки пестрели пятнами дождя; большие руки лежали на баранке — ни намека на раздражение, ни единого жеста, ничего. Автобус двинулся дальше. На следующей остановке тоже никого. Еще на следующей в автобус села одна старуха.

— Надо же, опоздала на автобус, — пояснила она Роджеру, протягивая мокрые монеты.

— Как так? — спросил он, пригибаясь к ней, чтобы лучше расслышать. — Разве это не автобус?

— Да я опоздала на тот, другой, — раздраженно пояснила она, точно ей надоело его ломанье: «Ну, чего он притворяется, будто не знает, что происходит». — На который все сели. Я уже шла по дорожке, а подбежать не смогла. Доктор не велел мне спешить. И потом, я считала, что успею.

— Вы и успели, — сказал Роджер. — Вы же пришли как раз, когда мы подъехали.

Ему хотелось подробнее расспросить старуху, чьи жалкие гроши только и позвякивали в кожаной сумке, на редкость тощей и бессмысленно болтавшейся у него на боку, но Гэрет вдруг повел машину быстрее. Они помчались вниз с горы по середине исхлестанной дождем дороги, с такой скоростью заворачивая на поворотах, что просто дух захватывало. Лицо у старухи сморщилось от страха; Роджер вынужден был сесть и крепко ухватиться за поручень.

— Что он делает? — взвыла старуха, сидевшая через проход от него. — Мы разобьемся.

— Никогда в жизни, — весело ответил ей Роджер. Но сам он вовсе не был в этом уверен. Мокрые каменные ограды, покачиваясь, наползали на них; овцы, пасшиеся на придорожных участках, отскакивали и кидались прочь. Он вдруг почувствовал приступ тошноты. Видимо, он все еще не оправился от шока, когда потерял колесо. Он весь съежился, а ноги стали как ватные — он боялся разбиться.

Дорога пошла ровнее, и скоро — благодарение богу — они уже катили среди полей, приближаясь к шоссе. Гэрет дал полный газ, потом вдруг переключил скорость и резко нажал на тормоз. Отпустил, еще нажал, отпустил. Он пристально смотрел вперед, как будто там было что-то, привлекавшее его внимание. Роджер вытянул шею, стараясь увидеть, что это такое. Сквозь пелену дождя он разглядел впереди другой автобус. Он был всего в каких-нибудь ста ярдах от них и как раз выехал на шоссе, когда они приближались к развилке. Автобус этот был такой же, как у Гэрета, только темно-красный, вернее, даже бурый, цвета печенки на прилавке мясника.

Гэрет прибавил скорость, быстро посмотрел направо и налево и, не останавливаясь, пересек белую линию. Он явно хотел нагнать бурый автобус. Отчаянно нажимая на акселератор, он ликвидировал разрыв, и теперь обе машины мчались вперед голова в голову. Шофер бурого автобуса и виду не подавал, что заметил погоню. Остановок больше не предвиделось, так как они выехали на дорогу, которую регулярно обслуживала компания «Дженерал». Поэтому оба автобуса мчались на большой скорости и с грохотом влетели в Карвенай — казалось, бурый автобус тащил за собой на буксире желтый.

Они выскочили на площадь, развернулись и стали. И тут впервые Гэрета прорвало.

— Чертов негодяй! — воскликнул он. — Он же занял мое место!

Бурый автобус в самом деле остановился как раз возле статуи сэра Неизвестно-Как-Его, заняв то место, где обычно ставил свой автобус Гэрет. Роджера это возмутило не меньше, чем Гэрета. Точно кто-то хладнокровно объявил, что Гэрета не просто выжили отсюда, а вычеркнули из списка живых.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Роджер.

Он открыл дверь и стал в сторонку, давая сойти старухе. Схватившись дрожащей рукой за поручень, она с трудом спустилась со ступенек.

— Доктор не велел мне спешить, — сказала она на прощание. Она явно считала, что, ведя автобус с недозволенной скоростью, Гэрет как бы заставил ее бросить вызов доктору, а это могло привести к самым серьезным последствиям.

Глядя в окно, Роджер видел, как пассажиры начали выходить из бурого автобуса. Кроме того, заметил он и то, что все они — жители Лланкрвиса. У него на глазах мистер Кледвин Джонс перебежал через площадь, застегивая на ходу плащ; почти по пятам за ним следовал Дилвин, обожатель Райаннон. Тем временем Гэрет слез со своего сиденья и двинулся вниз по ступенькам. Роджер быстро сошел за ним.

Дождь здесь был совсем мелкий — почти как туман на море. Бурый автобус стоял на месте, которое обычно занимал автобус Гэрета, последние пассажиры выходили из него. Никаких табличек, указывавших на то, какой компании или какому городу он принадлежит, на нем не было. Однако на табличке с обозначением конечной станции стояло: «Карвенай», а к ветровому стеклу на видном месте был прикреплен кусок картона, где яркими буквами значилось: «Внерейсовый».

— Внерейс… — произнес было Гэрет и тут же умолк.

Роджер взглянул на его лицо — на глубокие, резкие морщины и темные впадины щек и глаз.

Одна из их постоянных пассажирок, веселая толстуха-имени ее Роджер не знал, но она наверняка была тоже Джонс, — как раз вылезла из бурого автобуса и, увидев Гэрета, удивленно повернулась к нему.

— Ты здесь, Гэрет?

— А почему бы мне не быть здесь? — спросил Гэрет, вернее, не спросил, а глухо пролаял.

— Так ведь этот парень сказал… А может, я неверно поняла его, — смутившись, она не докончила фразы. — Он сказал, что это внерейсовый и потому возят они бесплатно.

— Бесплатно? — переспросил Роджер. Он почувствовал, как у него заколотилось сердце.

— Ну да, ничего не надо платить, — пояснила она. И, вспыхнув, поспешно отошла от них.

Но слова ее словно пригвоздили их на несколько секунд к тротуару. А тем временем из бурого автобуса вышли последние пассажиры — женщина с двумя детьми, — и шофер с грохотом захлопнул дверь.

— Эй, ну-ка подожди минутку! — крикнул Гэрет, да так, что слова его эхом отдались во всех углах площади.

Но шофер, не обращая на него внимания, включил сцепление, и пустой автобус двинулся прочь.

Гэрет рванулся было к ручке, когда автобус проезжал мимо, но она находилась в выемке, а покрытый эмалевой краской автобус был мокрый. Рука его беспомощно скользнула мимо ручки, и автобус уехал. Но Роджер успел рассмотреть лицо шофера. Оно было одутловатое, с коротким, как кнопка, носом и тусклыми темными глазами. Такое лицо мог сделать ребенок из теста у мамы на кухне — неловкими быстрыми пальчиками вылепить маску и вставить изюминки вместо глаз.

Бурый автобус уехал, дождь пошел сильнее, а этот рейс вниз принес им лишь несколько монет, заплаченных старухой. Возле них большой коричневый автобус компании «Дженерал» иронически выдохнул облачко выхлопного газа и двинулся в путь, набитый служащими, направлявшимися в Бангор или Лландадно. Гэрет сказал:

— Пошли, выпьем чаю.

Компания по прокату автомобилей запросила Роджера, может ли он представить свидетелей, которые подтвердили бы, что произошло, когда он ехал на их машине. Речь шла не о передаче дела в суд, поскольку никто не собирался его преследовать, а о том, чтобы дать необходимые сведения страховой компании, которая наверняка постарается увильнуть от уплаты, если можно будет доказать, что Роджер неосторожно ехал. Очень жаль, конечно, что никто не видел, как все произошло, но если две женщины, находившиеся в магазине, подтвердят, что они видели, как колесо влетело в дверь, находившуюся ярдах в шестидесяти или семидесяти от того места, где остановилась машина, этого будет вполне достаточно: всякому станет ясно, что колесо отлетело само собой. То обстоятельство, что колесо удалось поставить на место, а машину пригнать назад в гараж, доказывало, что ось не была повреждена, а колесо отскочило, видимо, потому, что ослабли болты. Тогда уладить дело со страховой компанией будет нетрудно. Роджер сообщил имена свидетельниц: миссис Арвел Джонс и миссис Йоло Джонс. Компания по прокату взялась написать им, приложив отпечатанное на машинке изложение событий и прося каждую, если изложенное соответствует ее представлению о том, как все произошло, подписать бумагу — тогда больше уже никто беспокоить их не будет.

Прошло около двух недель. Каждый день приносил свои заботы, и через какое-то время Роджер почти забыл об эпизоде с колесом — лишь время от времени он всплывал в его памяти. Бурый автобус неуклонно их преследовал. Он появлялся не на каждом рейсе, но они никогда не знали, появится он или нет. Он возникал ниоткуда — порой, когда они ехали в город, порой, когда возвращались в поселок, но всегда на две или три минуты опережая их, и за его стеклом неизменно торчала табличка: «Внерейсовый». Случалось, на нем ехал кондуктор, парень с лицом хорька в островерхой фуражке с блестящим козырьком. В других случаях шофер с лицом, как из теста, был один. Но денег за проезд они никогда не брали. Кондуктор — в тех случаях, когда он ездил, — просто сидел среди пассажиров и отвечал на их вопросы. Если его спрашивали, кто ввел такую внерейсовую службу, он неизменно отвечал: «Совет по транспорту». Иной раз пассажиры, не довольствуясь таким ответом, спрашивали, что это за Совет по транспорту, и тогда лицо его под островерхой фуражкой расплывалось в хитрой ухмылке, и он говорил: «Тот, кто раньше вас обслуживал, больше не может этим заниматься, ясно? А Совет по транспорту заботится о том, чтобы люди не оставались без обслуги и по-прежнему могли ездить, куда им надо. Вот и пустили внерейсовый».

Все это Роджер узнал из разговоров в поселке и из слегка сконфуженных признаний людей, которые хоть и симпатизировали Гэрету, но ездили бесплатно на «внерейсовом», когда представлялась возможность. Несколько раз он пытался обсудить сложившееся положение с Гэретом, но разговор получался всегда односторонний: Гэрет, точно изголодавшийся ястреб, угрюмо смотрел в пространство и помалкивал. Доходы все уменьшались, а счета за горючее и запасные части требовали оплаты.

Наконец настал день, когда Роджер получил письмо от компании по прокату автомобилей. Ни миссис Арвел Джонс, ни миссис Йоло Джонс ничего не подписали. Они просто оставили письма без ответа. Компания просила Роджера съездить к этим дамам и выяснить, почему они не ответили. Поскольку в противном случае ему самому придется возмещать убытки, — угрожающе было добавлено в письме, — компания надеется, что он посетит их при первой же возможности.

Роджер заехал к обеим женщинам в тот же день. Когда они ехали наверх, с рейсом в десять тридцать, он попросил Гэрета остановить на минуту автобус, добежал до дома миссис Арвел Джонс и постучал. Никто не откликнулся, и он бросился к домику миссис Йоло Джонс, а Гэрет ждал его в автобусе, не выключая тихо урчавшего мотора. На двери миссис Йоло Джонс был не только электрический звонок, но и молоточек. Роджер нажал на звонок и одновременно ударил в дверь молоточком, показывая тем самым, что спешит. Но никто не появился. Он предпринял новую попытку в четыре часа, когда они ехали в Лланкрвис, и в пять часов, когда они спускались в город. И оба раза ни тут, ни там никто не откликнулся. После этого он решил не просить Гэрета останавливать автобус. Он дождался, когда они приехали рейсом в пять сорок пять наверх, и затем из Лланкрвиса спустился в поселок, где жили обе женщины. Обычно в перерыве между рейсом в шесть десять, когда они приезжали наверх, и семичасовым, когда они снова ехали вниз, он отправлялся домой, немного перекусить. Но на сей раз он употребил этот час на то, чтобы посетить миссис Арвел Джонс и миссис Йоло Джонс. У него в кармане лежала копия отпечатанного на машинке текста их заявления — он рассчитывал получить обе их подписи и покончить с этим делом. Но ему снова не повезло. Когда он подходил к дому миссис Арвел Джонс, у него создалось впечатление, что там сидит большая семья: звенела посуда, что-то грохотало — то ли радио, то ли телевизор. Но к двери долгое время никто не подходил; наконец ее приоткрыл мальчик с блестящими недобрыми глазами и сказал: «Дома никого нет». Роджер только хотел спросить его, что это значит — никого нет, но мальчик резко захлопнул дверь. Роджер снова постучал, однако никто к нему не вышел. Интересно, имеет ли он право открыть дверь и войти, а потом спросить миссис Арвел Джонс. Он подергал за ручку. Дверь была заперта. Он продолжал стоять на крыльце. Возможно, мальчик хотел сказать, что дома только дети, а родителей еще нет. Мальчишка произвел на Роджера впечатление ехидного лгунишки, которому нельзя верить. Но может быть, его научили так отвечать, если в отсутствие отца и матери заглянет кто-нибудь посторонний, будь то сосед или торговец. Едва ли, конечно, и все-таки Роджер не мог быть абсолютно уверен, что это не так. Вздохнув, он решил попытать счастья позже, а сейчас направился к миссис Йоло Джонс. Он прошел по улице до домика миссис Йоло Джонс, постучал, подождал несколько минут, позвонил, снова постучал и снова позвонил, пока не уверился, что обитателей либо нет дома, либо они решили не подходить к двери. Тогда, голодный и усталый, он отправился к себе наверх, едва поспел к семичасовому рейсу и с чувством досады и ощущением пустоты в желудке покатил вниз.

В тот вечер, безмерно устав, он решил не гоняться больше за этими бабами, но назавтра предпринять более решительные шаги. Когда автобус десятичасовым рейсом возвращался в горы, Роджер сошел с него в поселке, где жили обе женщины. Плата за проезд к тому времени была уже собрана; он положил кожаную сумку возле Гэрета и сказал:

— До завтра.

Гэрет кивнул.

Роджер сошел со ступенек и постоял на тротуаре, пока автобус не исчез в темноте. Затем он направился к домику миссис Арвел Джонс. Там явно было достаточно людей, чтобы ответить на стук. Наверху светилось окно, а внизу, хотя и было темно, но, судя по долетавшим на улицу звукам, там смотрели телевизор. Роджер постучал в дверь. Последовала долгая пауза — он мог поклясться, что все это время кто-то из дома наблюдал за ним. Затем дверь открылась, на этот раз перед ним стояла небрежно одетая и нечесаная девица. Лицо у нее было явно немытое, хотя она и попыталась скрыть это под слоем косметики.

— Мамка уже спит, — выпалила она, уставившись на Роджера.

— А откуда ты знаешь, что я хотел видеть именно твою маму? — спросил он.

Она постояла с минуту молча, крепко вцепившись в ручку двери, потом повторила: «Мамка уже спит». — И захлопнула перед его носом дверь.

Роджер сдержался. Если эта женщина по каким-либо соображениям не желает впускать его в дом, тут уж ничего не поделаешь. Он станет теперь подстерегать ее из автобуса, когда они будут проезжать через поселок, и, если увидит на улице, выскочит на ходу. А пока оставалась миссис Йоло Джонс. Он двинулся дальше. Да, у нее светилось окно. Миссис Йоло Джонс была более стройной и менее бледной из двоих. Она производила впечатление чуточку более интеллигентной, а кроме того, не казалась обремененной многочисленным и дурно воспитанным потомством. Вспомнив все это, он преисполнился большей надежды и постучал вежливо и скромно.

На этот раз дверь сразу же открылась — перед Роджером стоял сухонький человечек в темном костюме, похожий на деревенского дьякона.

— Что вам угодно? — спросил или, вернее, пролаял, этот человечек. Голос у него был высокий и звонкий, и он говорил, словно выплевывая слова.

— Не могу ли я видеть миссис Йоло Джонс, — сказал Роджер. — Речь идет…

— Если у вас дело к моей жене, — сказал дьякон, — я предложил бы вам обсудить его со мной. — Он отступил на несколько шагов, и оба они оказались в маленькой, ярко освещенной гостиной, где в камине яростно пылал огонь.

— Она была свидетельницей одного происшествия, — сказал Роджер. — Я ехал…

— Извините. Она не была этому свидетельницей.

— Ну, строго говоря, я знаю, что не была: она в это время находилась в магазине, но, понимаете, колесо…

— Никакого колеса она не видела, — сказал дьякон. — Она поручила мне сказать вам, что не желает делать никаких заявлений.

— А сам я не мог бы поговорить с ней? Видите ли, я…

— Уверяю вас, в этом нет необходимости.

— Но в то утро в магазине она сказала мне…

— В магазине, — заявил дьякон весьма громко и отчетливо, — миссис Джонс была без меня. С тех пор она обсудила случившееся со мной, своим мужем, — торжественно добавил он.

— И вы сказали ей, что она ничего не видела?

— Она предпочитает не вмешиваться в это, — сказал дьякон. — А теперь прошу извинить, у меня…

— Послушайте, — сказал Роджер. Он прерывисто дышал. — Я ведь не прошу вашу жену что-то для меня делать.

— К счастью.

— Когда она находилась в магазине, колесо влетело на ступеньки и ударилось в дверь. Нет, пожалуйста, не прерывайте меня. Дверь была повреждена. И ваша жена не могла этого не видеть. Она стояла всего в нескольких футах от двери, когда… когда колесо ударило в нее. Я только хочу, чтобы она подтвердила это.

— Исключено, — сказал мистер Йоло Джонс.

— Но почему же, черт возьми, это исключено?

Мистер Йоло Джонс уставился на Роджера своими довольно выпуклыми карими глазами.

— Исключено, и все тут, — просто заявил он.

Роджер был совершенно ошарашен.

— Вы хотите сказать… — начал он и умолк, ища подходящие слова, пытаясь сформулировать свою мысль, но смешался и спросил лишь: — Вы хотите сказать, что она не станет подписывать никаких заявлений?

— Да, именно так, — подтвердил мистер Йоло Джонс.

— Но ведь это же… черт возьми, почему? Кто-нибудь пригрозил ей или что-то сказал? — Но еще произнося эти слова, Роджер уже почувствовал их нелепость. — Черт побери, ведь здесь же не Чикаго! Никаких гангстеров тут нет. Это просто смешно.

— Вы сами говорите, что это смешно, — подхватил мистер Йоло Джонс. Он произнес: «сми-ши-но». — А теперь извините меня, пожалуйста.

Роджер вышел из гостиной в холл. Мистер Йоло Джонс следовал за ним по пятам. Когда они подошли к двери на улицу, Роджер открыл ее, но, вместо того чтобы выйти, вдруг круто повернулся и встал перед мистером Йоло Джонсом в тускло освещенном проходе.

— Ну чего вы боитесь? — внезапно спросил он.

— Моя жена…

— Ваша жена тут ни при чем. Когда она была там, в магазине, ей и в голову не пришло чего-то бояться. Это вы велели ей молчать и это вы мешаете мне встретиться с ней из страха, как бы она не сказала чего-нибудь лишнего. Но почему не сказать прямо? Кто-то пытается сделать мою жизнь здесь невыносимой. И эти люди пустили слух, что не рекомендуется иметь дело со мной. Неужели это так? И что будет, если вы мне поможете? Физическая расправа? Конечно же, нет. В деревне люди запоминают лица. Нельзя ухлопать человека и исчезнуть, нырнув в проулок, здесь — нельзя. Тогда в чем же дело?

— Я ничего не намерен с вами обсуждать, — заявил мистер Йоло Джонс.

С этими словами он, словно змея, вдруг сделал бросок вперед и своими маленькими сухими ручками толкнул Роджера. Тот вылетел на крыльцо и в ту же секунду услышал, как за его спиной захлопнулась дверь.

Роджер повернулся в сторону Лланкрвиса и, не оборачиваясь, двинулся в обратный путь вверх по горе.

Порой среди всех этих событий Роджер вспоминал о Дженни. Ему больно было вспоминать о ней, и он всячески старался этого избегать. Но, видимо, она прочно вошла в его жизнь. Точно он сидел в комнате, которая своей формой напоминала букву «Г», и знал, что Дженни тоже тут сидит, в той части комнаты, что скрыта от его взора, — сидит, не двигаясь, и потому не попадает в поле его зрения. Очень часто, когда он вместе с Гэретом дожидался в автобусе на площади Карвеная, пока они двинутся в путь, у него возникало ощущение, что вот сейчас появится Дженни — серьезная, быть может, в очках, — поднимется по ступенькам и сядет к ним в автобус. Это была конечно, чистая фантазия, но он не мог от нее избавиться. Однажды он шел через площадь, и ему вдруг показалось, что Дженни зашла в магазин возле замка; он ринулся за ней, сам удивляясь своей стремительности и проворству, ноги словно несли его сами собой. Но, войдя в магазин, он обнаружил, что это была вовсе не Дженни, а какая-то девушка в плаще, похожем на тот, в котором он видел Дженни. Когда она машинально повернулась к нему, притянутая его пристальным взглядом, он увидел совсем незнакомое лицо. Роджер двинулся назад, ноги его сразу обмякли, и он с трудом передвигал их. Разочарование его было столь сильно, что это поразило его. Дженни явно нужна ему — возможно, он даже любит ее, а если нет, то наверняка полюбил бы, если бы обстоятельства позволили им соединиться. Он пытался обмануть свои чувства, думая о Райаннон, занимаясь этой своеобразной мастурбацией. Но нужна-то ему была Дженни.

В течение всего этого дня ее лицо неотступно стояло перед ним; большие темные глаза внимательно глядели на него из-под густой челки волос. К вечеру он не выдержал. Приехав в город с семичасовым рейсом, он сказал Гэрету, что не вернется к десятичасовому. Гэрет со своим обычным безразличием к делам Роджера только кивнул в ответ. Роджер быстро зашагал прочь. Избавиться от разочарования можно было только с помощью вина — во всяком случае, это была единственная, оставшаяся у него возможность. Если бы в Карвенае был публичный дом, он отправился бы туда. Но, если таковой и существовал, ему ничего не было об этом известно. Алкоголь — и притом побольше — оставался единственным утешением. Он прогонит образ Дженни волной перебродившего хмеля.

У Марио было пусто и скучно. Никого из знакомых там не оказалось, и сам Марио был в довольно мрачном настроении, открывал рот, лишь когда его о чем-то спрашивали, и яростно начищал стаканы. Роджер быстро выпил свою порцию пива и двинулся в следующую пивную, потом в следующую, потом еще в следующую. Пошел тихий, но упорный дождь, а на Роджере было лишь тонкое пальто. Таким образом, пивные, до которых было больше пяти минут хода, отпадали. Роджер обошел все заведения в центре города, опрокидывая кружку за кружкой, — и все безуспешно. Походка у него стала чуть менее твердой, но голова оставалась ясной, и мрачное настроение, равно как и неотступно преследовавшее его сознание своей ущемленности, не исчезало. Не исчез, впрочем, и образ Дженни — он стал лишь ярче и как бы объемнее. А, черт! Должно быть, он влюбился в эту женщину. Глупости, глупости, он давно прошел через это — влюбленность принадлежит поре юности, как шоколадный крем и Шопен. Тут дело обстояло куда серьезнее: перед ним было нечто подлинное, настоящее и животворное, и эта женщина могла бы принадлежать ему, но не принадлежала. А, пропади она пропадом, и пропади пропадом ее муж, этот надутый болтун, с которым она из робости и ограниченности своих взглядов не решается расстаться!

Он вышел из последней, расположенной в этом районе пивной — тесной коробки, пропитанной табачным перегаром, — и остановился под дождем. А теперь куда? Домой? О господи, нет, конечно. Он повесится там, на этом голом склоне, где гуляет ветер и где перед его глазами будут лишь псевдообставленные комнаты его псевдодома — квартиры, которую миссис Пайлон-Джонс сдает на лето отдыхающим. Он дошел до точки. И впервые понял, как люди могут умереть от того, что они несчастны и разочарованы в жизни.

Но тогда лучше уж умереть от пьянства. Оставалось одно место, куда он еще не заходил, — отель «Палас». Роджер порылся в кармане, вытащил банальный галстук и, повязывая его на ходу, под глумившимся над ним дождем направился к отелю. Это было рискованное предприятие: он ведь мог встретить там Дональда Фишера или какое-нибудь другое, не менее ядовитое насекомое, даже Туайфорда — чтоб ему сдохнуть. А впрочем, может, это не так уж и плохо. Почему бы не устроить драку с Туайфордом: нанести ему серьезное увечье, отсидеть три месяца в тюрьме — это было бы даже интересно. Во всяком случае, куда лучше этой мертвечины, этого мучительного застоя.

Нетвердо ступая, он поднялся по ступенькам «Паласа». По счастью, у него было с собой достаточно денег: в этот день он снял со счета еще пачку банкнот, и теперь его банковский счет был при последнем издыхании. Ввалившись в холл, Роджер взглянул в сторону портье. Райаннон там не было. На ее месте сидела гораздо менее привлекательная девушка. Уже повезло! Да и Дональда Фишера в баре не оказалось, как и Туайфорда или кого-либо из знакомых, — значит, еще раз повезло. Лишь несколько ничем не примечательных личностей сидели по углам. Значит, можно не разговаривать — просто пить, пить, пить, а если он переберет настолько, что не в состоянии будет добраться до дома, он подойдет к портье и попросит эту непривлекательную девушку дать ему номер.

А все-таки следовало бы открыть в Карвенае публичный дом! Странно, что такая простая и благая мысль не пришла в голову городскому совету.

В баре официантов что-то не было видно, поэтому Роджер направился к стойке и попросил двойную порцию виски. И бармен в короткой куртке, и мягкое освещение, и даже то, как стояли бутылки на полках, — все живо напомнило Роджеру тот вечер, когда он впервые встретил Дженни. Она стояла вон там, на ковре, и мужественно и безрадостно потягивала херес, с трудом вынося общество подвыпивших друзей своего мужа. Вся сцена воскресла перед ним: бледное, хмурое лицо Дженни, уверенно поблескивающие очки Туайфорда, Дональд Фишер, точно автомат, заученно склоняющий потную лысину к собеседнику. Роджеру казалось, что он слышит густой раскатистый бас Брайанта. О господи, что за компания!

Роджер выбрал свободный стул и со стаканом в руке направился к нему; в этот момент в бар вошли четверо и сели за столик неподалеку. Мягкое кресло и выпитое виски несколько ослабили напряжение, владевшее Роджером, и он принялся наблюдать за этой четверкой — тремя мужчинами и дамой. Двое мужчин были молодые и ничем не примечательные, если не считать того, с каким почтением они относились к третьему, мужчине лет сорока с небольшим. Он был худой и длинный, и все в нем было худое и длинное, включая лицо, над которым вздымался вьющийся каштановый хохолок, отчего в фас он очень походил на петуха — только нос у него был не клювообразный, а длинный и острый. Черные, близко посаженные друг к другу глаза смотрели настороженно. Однако внимание Роджера привлекла не столько внешность этого мужчины, сколько его отношение к даме. Она несомненно была его женой — ведь сразу видно, когда люди давно привыкли друг к другу, — и в то же время он был явно влюблен в нее и гордился ею. Он посадил ее на самое удобное место, подальше от сквозняка, терпеливо и внимательно выяснил, что бы ей хотелось выпить, и вообще всячески показывая, что ему приятно ухаживать за ней. Правда, Роджеру показалось, что она вовсе не нуждается в такой заботе. Это была крупная, дородная женщина, примерно тех же лет, что и муж, веселая, непритязательно красивая, со светлыми волосами, которым требовалась лишь самая скромная помощь химии, чтобы они приобрели нужный блеск, каким они и отливали сейчас под электрическим светом.

— Пусть Седрик отвезет тебя домой, радость моя, — произнес человек, похожий на петуха, — посмотришь телевизор, выпьешь чашечку чего-нибудь, а я через час вернусь. — Голос у него был приятный, но он жестко произносил согласные, как все жители Северного Уэльса. — Седрик в пять минут доставит тебя домой.

— С удовольствием, — сказал тот, кого звали Седриком. Он поднялся со стула и ждал, когда встанет дама.

— Что ж, пожалуй, я поеду, — сказала она, — если ты уверен, что недолго пробудешь здесь.

— Совсем недолго, — заверил ее супруг.

Женщина взяла свою сумочку и вместе с Седриком направилась к выходу. Пока она шла к двери, Роджер следил за ней, недоумевая, где, как ему почему-то показалось, он мог видеть это лицо.

Внезапно второй молодой человек, обменявшись несколькими словами с худым и длинным мужчиной, усиленно закивал головой, поднялся и исчез. Оставшись один, худой и длинный мужчина заказал еще порцию виски. Роджер заметил, что он не подходил к стойке, а лишь поднял палец, и официант, несколько минут назад появившийся неизвестно откуда, тотчас подскочил к нему. А когда Роджер вошел в бар, никаких официантов не было и в помине. Но даже и сейчас официант, казалось, находился здесь случайно; все попытки Роджера подозвать его или привлечь его внимание не привели ни к чему, так что под конец Роджеру пришлось самому подойти к стойке и взять себе виски. Видно, в этом отеле одних посетителей официанты обслуживают, а других — нет. А может быть, они просто игнорируют его, Роджера Фэрнивалла? Зная, что он работает с Гэретом, они, видно, считают его социальным парией, который, даже если у него есть деньги, не имеет права находиться в лучшем отеле города?

Подогреваемый виски, чувствуя, как алкоголь начинает жарким пламенем гореть у него в желудке, Роджер, точно бык, уставился на человека, похожего на петуха. Почему вдруг этого долговязого мерзавца обслуживают, точно пассажира первого класса, а с ним, ученым и джентльменом, обращаются так, точно он подстилка под ногами у официанта? Глядя на себя как бы со стороны и наблюдая за своими реакциями, что часто с ним случалось на ранней стадии опьянения, Роджер понимал, что рассуждает грубо, прямолинейно, вопреки свойственному ему такту, но что-то (виски? несложившаяся сексуальная жизнь?) побуждало его радоваться такому настроению, потому что тогда все сразу становилось очень просто. Он поерзал на стуле и позвякал льдом в стакане — у него вдруг возникло желание придвинуться к худому и длинному мужчине и потолковать с ним; скажем, спросить, чем он может объяснить то обстоятельство, что официант обслуживает только его.

Худой и длинный мужчина, казалось, не обращал на Роджера ни малейшего внимания, хотя они были единственными посетителями в баре, но, видимо, почувствовал, что вызывает раздражение. Он ничем не выдал сделанного им открытия, но вдруг повернулся лицом к Роджеру и, продолжая оставаться по ту сторону десятифутового ковра, произнес:

— Иной раз возникает целая проблема, не так ли?

— Какая проблема? — искренно удивился Роджер.

— Да чтоб тебя обслужили, — сказал длинный человек. — Никто больше не бегает ради чаевых, как это было раньше. Все распустились, все. — Он поманил официанта в белой куртке. — Надо обслужить джентльмена, Фил.

— Я ни в чем не нуждаюсь, — поспешно сказал Роджер. — Я только что сам себя обслужил.

— Ну, а я хочу выпить еще, и, по-моему, мы с вами пьем одно и то же, — сказал длинный мужчина. Он кивнул на стакан Роджера. — Это ведь у вас виски, не так ли? Так я и думал. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне? Два двойных, Фил.

У Роджера было такое чувство, точно на ноги ему, чуть повыше лодыжки, умело накинули лассо. Ему вовсе не хотелось присоединяться к этому незнакомцу и беседовать с ним. Но, вообще-то, он сам был во всем виноват. Он позволил себе увлечься мелкой и неинтересной тайной власти, которой обладал этот человек над официантом, тогда как он, Роджер, такой властью не обладал.

— Благодарю вас, — нехотя согласился Роджер.

Длинный мужчина змееподобным движением поднялся с кресла и пересел за столик Роджера.

— Вы, надеюсь, извините мою навязчивость? Когда кончается летний, сезон, здесь становится удивительно уныло. Приезжие отправляются восвояси, а местные сидят у телевизоров. Никакой жизни. — Он на секунду опустил глаза и почти тотчас же снова поднял их на Роджера. — Во всяком случае, слишком она незначительна для такого человека, как вы.

Роджер только открыл рот, чтобы ответить, но в эту минуту к ним подошел официант с двумя двойными виски.

— Запиши на мой счет, Фил, — сказал длинный мужчина.

— Да, сэр, — сказал официант.

— И налей себе и Шану по одной.

— Мы на работе, сэр.

— Ну, так запиши на мой счет и выпейте, когда будете не на работе.

— Хорошо, благодарю вас, сэр.

Фил отошел, поставив перед ними поднос с двумя стаканами, и они остались наедине.

— Простой воды или содовой? — спросил длинный мужчина.

— Благодарю вас, ни того, ни другого.

Они снова помолчали. Положив себе в стакан льда, Роджер отхлебнул глоток и заметил:

— Вы сказали, что здесь нечего делать такому человеку, как я.

— Так мне кажется, — сказал длинный мужчина.

— А что я, по-вашему, за человек?

— Ну, это вам лучше знать, — улыбнулся длинный мужчина.

И Роджер тотчас понял, с кем он говорит.

Как ни глупо, прежде всего он подумал о том, следует ли ему пить виски, которое он держал в руке, или не следует. Если он сейчас, не притронувшись к виски, поставит стакан, затем встанет и, холодно кивнув, уйдет, не покажет ли это яснее всяких слов, что он намерен и дальше сражаться на стороне Гэрета? Что он отказывается идти на компромисс, что его не запугаешь?

Нет, тут же решил он, не покажет. Дело принимало такой оборот, что подобного рода простая — не желаю-с-вами-знаться-сэр — позиция была исключена.

Поэтому он спокойно сказал:

— Меня такая жизнь вполне устраивает. Я нахожу, что здесь даже интересно.

Длинный мужчина снова посмотрел на него — метнул быстрый взгляд прямо в зрачки и тотчас отвел глаза.

— Как продвигается валлийский? — спросил он.

— О, gweddol[21].

Последовала короткая пауза, во время которой Роджер даже слышал свое дыхание.

Затем Дик Шарп сделал глоток из стакана, аккуратно поставил его и сказал:

— Все равно.

— Что — все равно?

— Вы выбрали для этого самый трудный путь.

— А я считаю этот путь легким. Во всяком случае, — как бы между прочим добавил Роджер, — он был бы легким, если бы нас оставили в покое.

— Послушайте, — сказал Дик Шарп. И вдруг пригнулся к Роджеру. — Вы ведь могли бы изучать валлийский и без всего этого… без этих треволнений и неприятностей. Если вы хотите поработать в этом районе… месяца три, полгода, я готов вам помочь. Я найду вам куда более интересную и лучше оплачиваемую работу.

— Именно это вы им всем и говорите, да? (А про себя Роджер подумал: «Значит, он не знает, что я работаю у Гэрета задаром. Это интересно».)

— Да, именно так я всем и говорю, — нимало не смущаясь, подтвердил Дик Шарп. — И все меня слушают.

— Возможно, до сих пор все слушали. Но сейчас вы наткнулись на такого, который не станет слушать.

— Но почему? — спросил Дик Шарп. В глазах его, скользнувших по Роджеру, внезапно вспыхнул огонек. — В чем дело? Скажите мне.

Роджер откинулся на спинку кресла и, прежде чем ответить, сделал большой глоток виски.

— Я ведь здесь ненадолго. И прямо могу признать, что не такая уж существенная часть моей жизни связана с этими местами.

— Значит, вы просто развлекаетесь? Убиваете время и осложняете жизнь тем, кто вынужден здесь сидеть.

— Вы прервали меня. Я вовсе не это хотел сказать. Моя жизненная позиция прямо противоположна тому, что вы говорите. Даже если это всего лишь интерлюдия в моей жизни, я хочу приносить какую-то пользу, а не просто набираться валлийского для собственных нужд.

Дик Шарп пристально смотрел на него.

— Что ж, такой человек, как вы, мог бы принести здесь немало пользы. Ведь вы образованный. Но почему именно Гэрет Джонс?

— А почему бы и нет? Я помогаю человеку продержаться в жизни.

— Прошу меня извинить, — сказал Дик Шарп, — но нам тут было бы куда легче, если бы люди вроде вас не являлись сюда и не вмешивались в наши дела.

— Вы говорите совсем как полисмен из Алабамы, — заметил Роджер, уже сам нанося удар.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать, да и не стремлюсь. Вы являетесь сюда и начинаете болтать о том, чтобы помочь кому-то выжить. И не даете себе труда заметить самую большую беду Северного Уэльса: мы поддерживаем жизнь в трупах и гальванизируем слишком многое, что уже мертво.

— Что же, например? — резко спросил Роджер.

— Мелкие фермы. Мелкие предприятия. Мелкие идеи. Взять хотя бы этого чертова идиота Марио с его пластическими бомбами.

— У Марио есть пластические бомбы?

— Пока еще нет, но скоро будут, если не остановить его, мой друг. Всякий раз, как я его вижу, взгляд у него становится все безумнее. В один прекрасный день он положит пластическую бомбу в чемодан и снесет кому-нибудь полголовы.

— Я не ожидал, что вы столь красноречивы, — заметил Роджер, переходя врукопашную.

— А какие у вас, собственно, основания считать меня таким или сяким?

— Не знаю. Можете назвать это наглостью интеллектуала, если хотите. Я считал, что вы просто прожженный местный делец, который спешит прибрать к рукам все, что может принести какой-то барыш, и ради этого не гнушается прибегнуть к любым средствам. Этакий мелкий жулик, работающий на задворках и использующий еще более мелких жуликов, чтобы отвинчивать гайки на колесах чужих машин. Естественно, я никак не ожидал, что у вас могут быть какие-то взгляды.

— Понятно, — сказал Дик Шарп. — Значит, так: я здесь родился, вырос и знаю тут каждый закоулок, но у меня нет ума, и я недостаточно начитан, чтобы обосновать свои действия. А вы являетесь, кидаете взгляд вокруг и с ходу можете все объяснить. Даже меня.

— Стойте, стойте, — сказал Роджер. Это начинало его занимать. — Возможно, я зря претендую на то, что кое-что понял. Но вы зря претендуете на то, что вы тут все можете, а это гораздо хуже.

— Разве я на это претендую? Только на то, что у меня современное мышление и что я хороший делец — вот и все.

— Не лицемерьте. До сих пор мы были честны друг о другом. Давайте от этого не отступать. Вы прекрасно знаете, что претендуете на большую власть — все хотите прибрать к рукам. Вы тут словно маленький Цезарь, перед вами все должно отступать. Если бы эта машина, которую я брал напрокат, перекувырнулась, спускаясь с горы, вы бы и на десять минут сна не потеряли.

— Никак вам не дает покоя эта машина, — заметил Дик Шрап, отпивая из стакана.

— Но послушайте, ведь именно вы стояли за всем этим, как и в тот раз, когда мне облили краской дверь. И все по одной лишь причине: вы считаете, что Гэрет Джонс не имеет права существовать.

— Да, — сказал Дик Шарп. И откинулся на спинку кресла. — Считаю, что не имеет.

— Ну, а я считаю иначе. Видите, как все просто.

— О нет, вовсе не просто, мой друг. Существуют ведь определенные законы.

Роджер коротко рассмеялся.

— Вот уж не думал, что услышу от вас о законах.

— Осторожно, это уже клевета.

— Не валяйте дурака.

Они скрестили взгляды, на этот раз не скрывая вражды друг к другу.

— Когда я говорю, что существуют определенные законы, — сказал Дик Шарп, и его курчавый каштановый хохолок, вздрогнув, повис, как петушиный гребень, — я имею в виду настоящие законы, а не те, что записаны в сводах.

— Можете мне об этом не говорить. Законы экономики — единственные, которые приемлют люди вроде вас…

— Видели вы когда-нибудь, как еж попадает под машину? — спросил Дик Шарп.

— О, я так и знал, что вы вылезете с каким-нибудь этаким доводом. Вы думаете, это оправдывает ваши…

— Так вот еж, — продолжал Дик Шарп, перебивая Роджера, — нарушил закон, сев посреди дороги, где ходят машины. Не тот закон, какой вы признаете, а тот, какой признаю я. Он свернулся клубком, когда увидел приближавшуюся машину, верно? И если бы вместо машины была лошадь, она копытом отбросила бы его с дороги. Но то была не лошадь. За это время были изобретены машины, не так ли?

— Прекрасно. Можете не говорить мне азбучных истин. Вы — машина, а Гэрет — еж, и он должен осознать то, что вы изобретены и существуете.

— Что ж, можно и так повернуть. Только он вовсе не обязан это осознавать. В то же время, если он этого не осознает, ничто не убережет его, и он будет раздавлен.

— Так, — сказал Роджер. — А вы при этом выходите чистеньким из воды, верно? Вы можете сломать Гэрета или любого другого мелкого собственника, вы можете применить любые самые безжалостные методы, вплоть до насилия, и при этом не будете считать себя виноватым, потому что не вы повинны в этом, а Закон.

— Вы тут столько всего наговорили, мистер, что я должен был бы чувствовать себя очень не в своей тарелке. Но почему-то это меня не трогает. Если бы вы больше разбирались в том, о чем идет у нас речь, вы могли бы действительно вступить со мной в схватку и задеть меня за живое. А так контакта не получается. Одно мне ясно: сами вы никогда не занимались бизнесом.

— И это все, конечно, объясняет, не так ли?

— Не все, но многое. Вы обозвали меня душегубом и прожженным дельцом. Так вы себе меня представляете. Что ж, скажу вам, кто я на самом деле. Начинал я очень скромно. Никакого капитала. Был обычным трудягой. Но потом выделился, поработал тут, поработал там, и через некоторое время уже несколько ребят работали на меня. Знаете ли вы, каково это — начинать дело без капитала? Это все равно, что устроить зоосад без клеток. Ничто не стоит на месте, ничто не ждет. И на все нужны деньги — и притом быстро, не так ли? А конкуренты твои — ребята, чьи отцы уже процветали, да и деды тоже, — вот так-то! И у них есть акции, и ценные бумаги, и деньги в банке, и времени сколько угодно. А у тебя ничего этого нет. Ты засыпаешь одну яму с помощью земли, взятой из другой, а потом вырываешь третью, чтобы заполнить вторую, иначе ты упадешь в нее. Я быстро делаю деньги. Приходится. Меня считают богатым — местные жители, те, с кем я вырос. Ну, а я не богат. Я могу завтра стать банкротом. Я зарабатываю уйму денег, но все эти деньги уходят. Я пускаю их в оборот, как только они поступают ко мне, потому что вынужден расширять дело. Возьмем, к примеру, эту историю с автобусами. Я потратил больше того, что мог, скупая автобусы у мелких владельцев. Все они получили хорошую плату. Человека два или три немного потянули, не решаясь продать свои машины, — мне пришлось их подтолкнуть. Располагай я капиталом, я мог бы позволить себе такую роскошь — вести себя как джентльмен и не нажимать. Но у меня нет капитала. Вложения не окупались, а деньги мне были нужны. Поэтому я вынужден был накинуть на всех этих мелких собственников мешок. И все они оказались в нем. Все, кроме Гэрета Джонса, моего бывшего одноклассника. Понимаете, мы вместе носили бутерброды в школу, когда учились в Лланкрвисе, потому что слишком далеко было ходить домой в гору и спускаться обратно, а в школе обедов тогда не было. И я каждый день отдавал ему часть своих бутербродов, потому что слишком уж мало ему давали из дома.

— И вы считаете, что теперь он должен отдать вам свой автобус за пару тех самых бутербродов?

— Да вы прекрасно, черт возьми, знаете, что я считаю. У Гэрета Джонса нет никаких оснований иметь зуб против меня.

— Никаких оснований? Вот как! Просто вы пытаетесь лишить его средств к существованию — только и всего.

— О, я не просто пытаюсь, мой английский друг, — снисходительно заметил Дик Шарп. — Я это делаю. Деньги мне нужны ровно через три месяца, и я готов потратить сейчас еще немного, чтобы к определенному моменту капитал уже обернулся и я имел нужную сумму.

— Не задумываясь над тем, справедливо вы поступаете или нет.

— Справедливости не существует, — сказал Дик Шарп. — Едва ли можно считать справедливым, когда машина переезжает ежа.

Он смотрел на Роджера с доброжелательным интересом, словно ожидал, что тот на это скажет. Но Роджер в этот момент поверх его плеча увидел приближавшегося к ним человека. Это был тот самый блондин, который докучал Райаннон во время ее дежурства. Пока молодой человек, покачивая на ходу плечами, шел к ним, Роджер понял, что это любимое дитя Дика Шарпа и его дебелой блондинки жены. Светлая шевелюра у баловня судьбы была явно от матери, агрессивность — от отца, а эгоизм выработался за годы родительской опеки.

Не обращая ни малейшего внимания на Роджера, он стал в небрежную позу перед отцом и спросил:

— Готов в путь, пап?

— Более или менее, — ответил Дик Шарп, отодвигая кресло и вставая.

— Тот человек только что звонил, — сказал Шарп-fils[22].

— Звонил, да? Все в порядке?

— В норме.

И они направились к выходу. Роджер с ненавистью посмотрел им вслед. Во время разговора с Диком Шарпом были моменты, когда он начинал чувствовать даже какую-то приязнь к нему или по крайней мере начинал понимать его точку зрения и, хотя был в корне с ним несогласен, все-таки делал какие-то скидки. Но когда он увидел Дика Шарпа с этим мерзким малым, его сынком, все сразу переменилось. Дик Шарп и те из его сверстников, которые исповедуют такие же взгляды, способны превратить мир в хромированную пустыню, а потом передать эту пустыню в наследство своим отвратительным потомкам. В общем-го ведь Дик Шарп добивался создания такого мира, где молодчикам вроде его сына никогда не придется стать людьми.

Роджер поднялся и направился к выходу из отеля. Снаружи с легким шуршаньем падал дождь. Было уже поздно. Вечер кончился. Может быть, стоит взять такси до Лланкрвиса?

Нет, он пойдет пешком. Ему надо устать, иначе это длинное настороженное лицо, увенчанное петушиным гребнем, непременно встанет между ним и его сном. А ему надо как следует отдохнуть. Что-то непохоже было, чтобы жизнь его пошла легче.

Путь ему предстоял не близкий, и к тому времени, когда Роджер достиг самой крутой части подъема, перед Лланкрвисом, он почувствовал, что его ждет крепкий сон. Ни Дик Шарп, ни Дженни, сколько бы их образы ни маячили перед ним, не способны были удержать его от погружения в забытье.

Ночь стояла холодная и бурная, но дождь по крайней мере прекратился. Решение прошагать пешком эти четыре мили до дома было мудрым — тревога его на время улеглась. Что это там впереди? Его тревога. Почему горит столько огней? Его тревога… Улеглась… Что там, какая новая опасность, что грозит нарушить его покой, который так ему необходим?

Домик миссис Пайлон-Джонс был ярко освещен, точно для буйной вечеринки. От каждого окна по земле тянулась желтая полоса. Последние пятьдесят ярдов, несмотря на крутой подъем, Роджер проделал почти бегом. Коричневая дверь была закрыта; он уже знал, что зеленая дверь тоже закрыта, но знал он и то, что это скорее всего объясняется нежеланием впускать холодный воздух с улицы. Дом не спал и, объятый тревогой, ждал его.

А когда он подошел ближе, то сам все увидел. В фасадном окне квартиры, которую миссис Пайлон-Джонс сдавала на лето отдыхающим, зияла огромная звездообразная дыра. В его фасадном окне.

Роджер подошел к зеленой двери и открыл ее. В коридоре, равно как и во всех комнатах его квартиры, горел свет. И у него были гости. Миссис Пайлон-Джонс стояла посреди его гостиной, нервно сплетая и расплетая пальцы и то и дело поглядывая на разбитое стекло. Возле нее стоял сосед — мистер Кледвин Джонс. Вихор мистера Джонса осуждающе торчал надо лбом, а в его глазах, устремленных сквозь стекла очков на Роджера, читалось удовлетворение, какое может доставить законопослушному гражданину возможность исправить вопиющее зло, и решимость извлечь из этого максимум удовольствия.

— Наконец-то явились, — сказал он.

Роджер собирался обратиться к этой паре по-валлийски, но мистер Кледвин Джонс явно счел, что английский язык больше подойдет для выражения холодной враждебности.

— Когда это случилось, я тут же побежала за мистером Кледвином Джонсом, — сказала миссис Пайлон-Джонс. — Я была так перепугана. Я просто не могла оставаться здесь одна. У меня шок — вот что. Шок. — Она явно очень старалась для большей убедительности выжать из глаз несколько слезинок, но они упорно оставались сухими. Однако отчаяние ее было подлинным.

— Когда случилось — что? — спросил Роджер. — Может, мы все-таки присядем? — добавил он.

— Как что случилось? — с возмущением произнес мистер Кледвин Джонс. — Да вот это. — И он судорожным движением показал на разбитое стекло. — Все ваши милые дружки наделали. Пока вы где-то развлекались.

Роджер устало опустился на стул.

— Послушайте, не будем начинать в таком тоне, — взмолился он. — Кто-то действительно разбил окно, но это вовсе не мои милые дружки. Произошло это действительно в мое отсутствие, но я вовсе не развлекался. Не надо так уж стараться в чем-то меня обвинить.

— Вам придется съехать отсюда, мистер Фэрнивалл, — поспешно заявила миссис Пайлон-Джонс. Она стояла чуть позади коренастой фигуры мистера Кледвина Джонса и, обращаясь к Роджеру, словно выглядывала из-за ствола дерева. — Мне надо было предложить вам съехать еще тогда, когда облили дверь краской. Мне следовало знать, что меня ждет.

— Ну, так выкладывайте. Что же вас ждет?

— А то, что ваши милые дружки, — вставил мистер Кледвин Джонс, не желая отказываться от этого термина, — нанесли нам еще один визит.

— Очевидно, высчитаете, — сказал Роджер, — что окно разбил какой-то тип, который недолюбливает меня. — О господи, если бы только он мог сейчас лечь в постель. Если бы он не был так измотан — измотан отказом Райаннон, измотан вечным присутствием угрозы со стороны Дика Шарпа, измотан этими подъемами и спусками, измотан валлийским, измотан своими усилиями овладеть этим языком.

— Эти вандалы, — заявил мистер Кледвин Джонс, и отчетливо, по слогам выговаривая каждую букву, повторил: — эти ван-да-лы, взявшие себе за правило совершать набеги на наш поселок, возможно, и не ваши дружки. Но это, если угодно, ваши друзья в более глубоком смысле слова.

— Нет, сэр, мне это вовсе не угодно.

— Они здесь потому, что вы здесь. Они совершают эти… — он широко повел рукой, — эти бесчинства из-за какой-то вражды с вами. Никто не помнит, чтобы такое бывало в Лланкрвисе.

— Вам придется завтра же съехать, — прочирикала миссис Пайлон-Джонс, выглядывая из-за его спины.

— Да не глупите вы, — прикрикнул на нее Роджер. — Ну, как я могу завтра съехать? До следующего уик-энда у меня не будет времени ни подыскать что-то другое, ни вывезти вещи.

— Это справедливо, — тоном судьи изрек мистер Кледвин Джонс, поворачиваясь к миссис Пайлон-Джонс и кивая, отчего величественно качнулся вихор у него надо лбом.

— Ну, тогда в воскресенье, — сказала миссис Пайлон-Джонс, быстро-быстро сплетая и расплетая пальчики. — Я не могу держать его ни на один день дольше воскресенья. Я слишком нервная. У меня был шок, правда, шок.

— Мы дали показания полисмену, — сказал мистер Кледвин Джонс. — Он и с вас хочет снять показания. Он совсем недавно ушел. И велел вам зайти в полицейский участок в Карвенае завтра утром, и не позже.

— С удовольствием. Хотя сказать мне ему нечего.

— Вы в этом уверены? — спросил мистер Кледвин Джоне, бросив на Роджера взгляд, исполненный величайшей подозрительности.

— Безусловно. Ну, откуда мне знать, какому хулигану могло прийти в голову…

— Вот орудие, с помощью которого это было совершено, — внезапно объявил мистер Кледвин Джонс. Он вынул из-за спины руку и протянул бильярдный шар.

— Ну и что? Что такого особенного в бильярдном шаре? На нем, что, выгравировано чье-то имя и номер страховки?

— Он влетел в это окно меньше часа назад, — сказал мистер Кледвин Джонс.

— Да не держите вы его у меня перед носом, — сказал Роджер. — Уж очень у вас дурацкий получается вид. Так и кажется, что сейчас изо рта у вас вылетит мыльный пузырь с надписью: «Может, это освежит вашу память».

— Нечего меня оскорблять.

— А не кажется ли вам, что это вы меня оскорбляете?

— Да нет уж, не кажется, — сказала миссис Пайлон-Джонс. — Никто ведь не звал вас сюда.

— Но… — Роджер на секунду лишился дара речи. — Разве я должен был дожидаться приглашения? Разве в Северном Уэльсе мало приезжих?

— Сейчас не сезон, — поспешно и уже примирительным тоном заявила миссис Пайлон-Джонс. Казалось, она хотела разрядить ситуацию, логически и необидно для Роджера объяснив, почему ему не следовало приезжать в Лланкрвис.

— Если вы уедете, — сказал мистер Кледвин Джонс, — эти вспышки ван-дал-изма прекратятся, и мы сможем вернуться к нормальной жизни.

Роджер хотел было открыть рот и спросить, к какой нормальной жизни вернется Гэрет Джонс, если его последняя моральная и физическая опора и поддержка убежит со страху. Но, взглянув на эту пару, стоявшую с замкнутыми, осуждающими лицами, он ничего не сказал. К чему пускать слова на ветер? Миссис Пайлон-Джонс хотела побыстрее увидеть его спину, и ничто больше ее не интересовало. Что же до мистера Кледвина Джонса, то ему расправа Дика Шарпа с Гэретом покажется делом несущественным и уж никак не касающимся этого деловитого, пронырливого англосакса, этого тупицы и болвана.

Посмотрев на дело вот так, их глазами, Роджер решил выйти из положения с максимальным достоинством и юмором.

— Миссис Джонс, — сказал он. — Я крайне сожалею, что мое присутствие в вашем доме причинило вам столько неприятностей. Я избавлю вас от себя при первой же возможности. Сейчас у нас четверг… Уславливаемся, что я освобожу квартиру в воскресенье?

Она кивнула как-то по-птичьи, сжав свои вспухшие лапки.

— Плату за квартиру я вам уже внес. И, конечно, я заплачу за новое стекло. И еще, — Роджер с любезной улыбкой повернулся к мистеру Кледвину Джонсу, — мне очень жаль, мистер Джонс, что вам пришлось подниматься среди ночи, но я надеюсь, что вы по крайней мере сохраните на память о перенесенных волнениях этот бильярдный шар.

Это была маленькая, мелкая, недостойная победа, но все-таки победа. Он проводил их до зеленой двери и тут же лег в постель. Пусть возвращаются хулиганы Дика Шарпа, пусть они разобьют все стекла этого чертова дома, лишь бы ему дали спать, спать, спать.

Наступило воскресенье. Сидя за завтраком, Роджер ожидал, что миссис Пайлон-Джонс вот-вот с визгом ворвется к нему и потребует, чтобы он немедленно съехал. Но вместо этого она не покидала своей половины и давила на него молчанием сквозь занавешенную дверь. Он посидел перед электрическим камином еще около часу, буквально кожей чувствуя, как ей хочется поскорее от него избавиться, и сила ее желания была такова, что он наконец поднялся и направился к двери. Застегнув плащ, он вышел на улицу без всяких определенных намерений — просто чтобы уйти от этого гипноза.

Снаружи мир тонул в белом тумане. Он стлался длинными полосами вдоль стен, образовывал застывшие озерца в каждой выемке, а на голых склонах медленно клубился, вспугнутый овцами. Воздух был сырой и холодный. И Роджер чувствовал себя нагим и беспомощным.

Он направился к перекрестку в центре поселка. Неподалеку от него возвышался высокий стройный силуэт часовни — сейчас жесткие очертания его были слегка сглажены туманом. Вокруг не было ни души. Примерно через полчаса паства соберется у этой часовни, постоит несколько минут, дрожа от холода и обсуждая местные новости, а потом войдет внутрь, чтобы приобщиться к той силе, которая создала их из праха. Впервые Роджеру захотелось присоединиться к ним — просто для того, чтобы постоять на людях и вместе с ними принять участие в чем-то таком, что хотя бы на время поднимет их и его вместе с ними над острыми зазубринами личных забот. А потом он представил себе, как они уставятся на него поверх своих молитвенников: слишком долго он прожил среди них чужаком, так какое он имеет теперь право вдруг открыто продемонстрировать, что хочет быть с ними. А у священника была собственная маленькая машина, и он никогда не ездил на автобусе.

Роджер, не останавливаясь, прошел мимо часовни. И тут он увидел Райаннон, приближавшуюся к нему из тумана. На ней было зеленое замшевое пальто. Куда это она направляется?

Он остановился, поджидая, пока она поравняется о ним. Она его не видела и спокойно продолжала свой путь. Когда она подошла ближе, он заметил, что шея у нее закутана пухлым шерстяным шарфом теплого красного тона, а щеки порозовели от холодного воздуха. И он вдруг понял, что перед ним, в конце концов, всего лишь деревенская девушка.

— Куда это вы направляетесь? — спросил он ее.

— Никуда. Отец попросил меня пойти с ним в часовню. А я сказала, что у меня болит голова, мне хочется прогуляться и я встречусь с ним перед началом службы.

— И вы собираетесь выполнить свое обещание?

— Не думаю, — безразличным тоном сказала она.

Кто-то — возможно, служка или церковный староста — открыл боковую дверь в часовне, поглядел на них с минуту и снова тихо прикрыл дверь.

— А вы? — спросила она. — Я думала, что вы отдыхаете по воскресеньям: ведь вам приходится каждое утро так рано вставать, чтобы успеть к первому рейсу.

— Меня выкинули из моей конуры, — бесцветным голосом сказал он.

— Что? Миссис Пайлон-Джонс отказала вам в квартире?

— Да. — И он рассказал ей об эпизоде с бильярдным шаром. Пока он рассказывал, они продолжали идти по дороге и вдруг обнаружили, что ушли далеко. Это получилось не намеренно, без всякого плана с их стороны — просто они шли рядом. Все объяснялось, конечно, тем, что слишком холодно было стоять на месте — да, только этим.

Когда Роджер закончил свой рассказ, красивые глаза Райаннон широко раскрылись от удивления.

— А в чем все-таки, по-вашему, дело?

Он передернул плечами.

— Кто-то хочет, чтобы я отсюда убрался.

— Это что же — Дик Шарп?

Вопрос вырвался у нее сам собой — естественно и просто. Однако Роджеру все казалось непростым, и потому он незаметно исподтишка взглянул на нее.

— Вы тоже об этом слышали?

— Все об этом слышали, — небрежно бросила она.

Он позавидовал ее спокойствию. Должно быть, оно объяснялось тем, что ее это действительно не касалось. Одной ногой она действительно стояла в более широком мире, хотя бы благодаря этим счастливцам бизнесменам, с которыми она летала на Мальорку. Потаскушка! В самом деле? Этого он никогда не узнает. Она ему не расскажет, да и какое право он имеет знать?

— Что же теперь вы будете делать? — спросила она.

— Понятия не имею. Никто в Лланкрвисе не возьмет меня к себе на квартиру. А если кто и отважится, то его станут так же изводить, а может быть, и хуже. И меня снова выкинут на улицу. Так что лучше ни на кого не навлекать неприятностей.

Они достигли того места, где на дорогу, по которой они шли, круто сбегала вниз тропинка, вившаяся меж отвесных склонов. Райаннон свернула на нее и стала подниматься в гору.

— Куда вы меня ведете?

— Хочу кое-что вам показать, — сказала она. Лицо у нее было сосредоточенно серьезное, словно она подавляла в себе волнение или внезапно на что-то решилась.

Покажи, Райаннон, покажи! Ты такая красивая, такая женственная и такая уверенная в себе, и ты одержала столь абсолютную победу в своем мире. От тебя я все приму и ни о чем тебя не спрошу.

Они лезли вверх по откосу, а затем тропинка повернула и стала полого огибать плечо горы. Здесь была последняя терраса, где стояли домики, казавшиеся сейчас из-за тумана глухими квадратами без окон и дверей. Тут поселок кончался и начинались отдельные, редко разбросанные коттеджи. Куда она его ведет? На уединенную тропинку в горы? Ах, Райаннон! Если бы можно было оказаться вдвоем с тобой в какой-нибудь впадине, наполненной светящимся туманом! Лежать обнаженными на влажном вереске!

Тропинка, словно червь, ползла по крутому склону. Она осторожно заворачивала, пока не вывела их к обрыву; внизу под ними лежала долина, где росли маленькие сучковатые дубы. Деревья стояли почти голые, лишь отдельные ветви были еще одеты бурой листвой. Из буро-серых зарослей то тут, то там вздымались к небу островерхие скалы. И над всем этим мягкой пеленою стлался туман. От такой красоты у Роджера захватило дух, хотелось громко выразить свой восторг, но таинственность пейзажа принуждала к молчанию. Здесь было царство друидов.

Роджер никак не мог понять, зачем Райаннон привела его сюда; но тут он заметил, что она стоит и выжидающе смотрит на него. Он не обнаружил пока ничего, что требовало бы какой-то реакции с его стороны, если не считать волшебства долины, раскинувшейся у их ног, а Райаннон, конечно, привела его сюда не затем, чтобы любоваться красивым видом. Неподалеку от них стояла маленькая заброшенная часовня, которую он заметил еще раньше, во время своих одиноких прогулок по горам. Ее окружала кирпичная ограда с железными крестами и чугунной кованой калиткой. Ограда, кресты и калитка были в хорошем состоянии. Что ж до часовни, то он ни разу по-настоящему не рассматривал ее.

— Ну и что же дальше? — спросил он.

Вместо ответа она щелкнула засовом калитки. Роджер поднялся следом за ней на две ступеньки и вошел в крошечный мощеный дворик, существовавший лишь для того, чтобы часовня, будучи храмом, не стояла на голой земле. Дворик был выложен каменными плитами, хоть и сильно потрескавшимися, но плотно пригнанными друг к другу. Райаннон, шедшая впереди, завернула за угол часовни. Роджер не сразу последовал за ней, а остановился и заглянул в затянутое паутиной окно. Внутри был большой голый зал, где раньше, очевидно, стояли скамьи и кафедра, а в противоположном конце виднелась дверь, которая, должно быть, вела в заваленную церковной утварью ризницу. Сейчас там, где раньше молились, все было расчищено, прибрано и выглядело, как жилое помещение. У стены стояла большая широкая кушетка; пузатая чугунная печка с длинной трубой, возможно, находилась здесь еще в те времена, когда часовня была часовней, тем не менее она придавала залу вид студии на Монмартре. У дальней стены, там, где было меньше сырости, стояло несколько холстов в подрамниках.

— Ей-богу, да ведь тут студия! — пробормотал он, чувствуя, как в нем нарастает волнение.

В эту минуту Райаннон появилась из-за угла, огорченно покачивая головой.

— Не могу найти.

— Что?

— Ключ. Я думала, они его где-нибудь тут оставили.

— Кто?

— Да люди, глупенький! — Она приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. — Впрочем, что толку смотреть, если мы не можем туда проникнуть.

Ему понравилось это «мы».

— Но кому это принадлежит? И чьи тут полотна?

— Одной фрейлейн. — Райаннон издала короткий смешок. — Она сейчас в Марокко.

Роджер выждал, потом спросил:

— И это все, что вы мне скажете?

— Сейчас — да. — Она намеренно злила его. — Раз мы не можем проникнуть туда, нет смысла вдаваться в подробности.

— Проникнуть туда? — переспросил Роджер. — И в этом вся проблема?

— В этом первая часть проблемы.

Роджер мгновенно принял решение. Он быстро обошел здание, проверяя, не стеклянная ли сзади дверь. Но нет, задняя дверь оказалась из прочного дерева. Значит, придется воспользоваться одним из окон. Он обошел часовню с той стороны, которая не видна была с дороги, и, подтянувшись, залез на выступ окна. Вот тут можно кое-что сделать. Верхняя половина окна была достаточно широкой, чтобы в нее мог пролезть не слишком полный человек; Роджер увидел шпингалет, от которого его отделяло обычное стекло в свинцовой раме. Действуя быстро и решительно, не давая себе времени на раздумья, которые потом оправдали бы его бездействие, он спрыгнул на землю, поискал подходящий камень, нашел и снова залез на выступ.

Два-три удара острым концом камня — и в раме образовалось пустое пространство, так что он мог просунуть внутрь руку. Роджер опустил шпингалет, и окно распахнулось наружу. Он услышал шаги Райаннон, огибавшей здание, и, не желая предстать перед ней в отнюдь не выгодном виде, когда ноги его будут болтаться в воздухе, просунул голову и плечи в образовавшееся отверстие, раза два-три оттолкнулся изо всей силы ногами и упал на руки на подоконник, по дороге больно ударившись коленями о металлическую раму. Секунду помедлив, чтобы прийти в себя, он еще раз напряг мышцы ног и приземлился на деревянном полу среди пыли и разбитого стекла. Он сразу вскочил, похлопал друг о дружку ладонями — никаких порезов, даже никаких серьезных ссадин — и решительно направился к главному входу в часовню. Дверь он открыл без труда: как оказалось, в нее был вделан современный французский замок, который явно смазывали и держали в порядке. Затем Роджер выглянул в сгустившийся туман и тихо позвал:

— Райаннон! Входите в мои владения!

Она появилась из-за угла часовни.

— Быстро сработано. А я-то рассчитывала увидеть, как вы будете пролезать в окно.

— Я постарался побыстрее с этим справиться, чтобы вы меня не застали врасплох. В моем возрасте надо думать о достоинстве.

Произнося эти слова, он отступил от двери, чтобы пропустить ее. Она вошла, по дороге задев его своим замшевым пальто по руке, и при слове «достоинство» бросила на него быстрый, насмешливый и в то же время товарищески добродушный взгляд.

— Да, — сказал он, последовав за нею и останавливаясь возле нее посредине помещения на голом полу, — вот это сюрприз.

— А разве вы не знали о существовании этого места?

— Я видел часовню только снаружи. Мне казалось, что это обычная пустая часовня. Я понятия не имел, что она так обставлена. А кто эта фрейлейн? У нее есть какое-нибудь имя?

— Часовня многие годы пустовала, — сказала Райаннон. Думая о чем-то своем, она оглядывала голый прямоугольник комнаты, словно это была пещера, населенная духами. — Здесь отправляли службу вплоть до… ну, словом, приблизительно до того времени, когда я родилась.

«Значит, года до сорок восьмого», — подумал Роджер.

— Потом тот старикан, который главным образом заботился о том, чтобы часовня была действующей, — по-моему, его отец построил ее, — умер, а остальные — их к тому времени осталось человек пять-шесть — решили закрыть часовню и лучше ходить в поселок. Они заперли ее, и многие годы она стояла без дела. Мальчишки выбили окна, шифер слетал с крыши, но все это вполне естественно. Мы с Дилвином когда-то играли тут. Он иногда говорил мне: «Давай залезем внутрь». А мне не хотелось. Я боялась лезть в часовню. Мне казалось, что господь тотчас покарает меня и я умру или со мной что-то случится. — Она рассмеялась коротким отрывистым смешком. — А потом мистер Робертсон начал приходить сюда с фрейлейн.

Роджер не прерывал ее.

— Сначала они встречались в гостинице. Она жила в их семье en pair[23], и он сошелся с ней. У него уйма денег. Он судовладелец. Ему принадлежит пассажирская линия «Голубая лента» или что-то в этом роде — этакое претенциозное название. Контора у него в Ливерпуле. Ну, а эту девушку зовут фрейлейн Инге. Она распоряжалась мистером Робертсоном и его чековой книжкой как хотела. К тому времени она, должно быть, уже перестала жить в их семье, но отнюдь не исчезла со сцены. Ей не нравился Ливерпуль, а мистер Робертсон не хотел селить ее в Лондоне, потому что это слишком далеко. Видимо, ему хотелось, чтобы она была у него на глазах. Ну и вот, он стал приезжать с ней сюда на уик-энды. Случалось, он возвращался в понедельник в Ливерпуль, а она оставалась в Карвенае или где-нибудь поблизости. Бродила по горам с этюдником и рисовала. Говорила, что она художница и умеет видеть горы. По-моему, это не так уж трудно. Под конец его осенила счастливая мысль. Он купил ей эту часовню и переоборудовал ее под студию. Вот только беда в том, что она не желала проводить тут зиму. Да и в Ливерпуле тоже. По последним слухам, она уговорила его отпускать ее на зиму в Марокко. Кстати, у него там тоже есть контора.

Роджер попытался представить себе Инге. Перед ним возникли длинные светлые волосы и своевольный, довольно тонкий рот. А мистер Робертсон, наверное, лысый и курит сигары. Роджер подошел к стене и перевернул несколько холстов. Сплошь абстрактные картины — бессмысленные, пестрые и плоские.

— А горы она так и не написала?

— Нет, она только смотрела на них.

Роджер снова повернул холсты к стене.

— Что же, мне повезло: хорошо, что она сумела заставить мистера Робертсона оборудовать ей это гнездышко. Но скажите, он никого не присылает сюда для инспекции?

— Ключ находится на почте. Но они никогда сюда не приходят.

Роджер нагнулся и открыл дверцу печки. В ней было полно золы, среди которой торчало несколько кусочков шлака. Фрейлейн Инге не потрудилась даже вычистить печку, истопив ее перед отъездом.

— Похоже, что она в порядке.

— Должна быть в порядке, — сказала Райаннон. — Фрейлейн терпеть не может, когда что-нибудь не работает.

Роджер почувствовал, что это замечание имеет свою историю, но он никогда о ней не узнает, а впрочем, у него и не было желания узнавать. Пусть мистер Робертсон и Инге наслаждаются марокканским солнцем, а он тем временем обретет пристанище в этой пустой часовне — их любовном гнездышке, среди эрзац-абстракций. И привела его сюда Райаннон — его добрый ангел.

— Как, по-вашему, что произойдет, если я сюда перееду?

Она пожала плечами.

— А что может произойти?

— Ну… с точки зрения буквы закона я совершу преступление. А найдутся люди, которым будет очень на руку, если меня отправят в тюрьму.

— Вы имеете в виду Дика Шарпа, — сказала она. — Видите ли, ему придется для этого вступить в контакт с мистером Робертсоном и фрейлейн. Но посреди зимы их из Марокко сюда не вытащишь. Она просто не приедет. А мистеру Робертсону не очень понравится, если кто-нибудь станет совать нос в его дела. Часовня, по всей вероятности, записана за ним, но это вовсе не значит, что он хочет, чтобы все знали об этом. У него есть жена и дети, он не позволит себе неосторожных поступков.

«Это уже говорит портье из отеля, — подумал Роджер. — Ничто не ускользает от ее глаз. Такая молодая и такая рассудочная».

Он направился к двери в ризницу, отворил ее и заглянул внутрь. Ризница была переоборудована в крошечную кухоньку с мойкой, кухонными шкафами и аккуратной четырехконфорочной плитой.

— Боже мой! Да я, видно, брежу!

— Они провели сюда электричество, — послышался сзади него голос Райаннон. — Оно включается с помощью рубильника. Я думаю, вы без труда его найдете.

С неожиданной, почти маниакальной энергией Роджер, точно терьер, ринулся на поиски рубильника: он заглянул в шкафчик под мойкой, стал на четвереньки, обследуя самые темные уголки. Не прошло и минуты, как он обнаружил то, что искал: две аккуратные пробки и рубильник. Рывок вниз — и счетчик заработал с неизбежностью рока. Теперь точка поставлена. Они стали преступниками.

Он повернулся к Райаннон.

— Вам ясно, что мы наделали? Мы же с вами сообщники в преступлении. Я выбил окно, а теперь мы к тому же заняли чужое помещение и крадем электроэнергию.

Она спокойно и бесстрастно смотрела на него — с поистине каменным лицом. Он слишком далеко зашел? Ему ведь только хотелось оказаться запятнанным вместе с нею, втянуть ее в эту историю независимо от того, какие это принесет результаты. Ее безмятежное и в то же время настороженное лицо показало ему, что она все понимает.

— Вам ведь надо же где-то жить, — спокойно произнесла она, — и не ваша вина, что вы вынуждены съехать от миссис Пайлон-Джонс. Эти люди — кто бы они там ни были — уж постараются, чтобы ни одна хозяйка не взяла вас к себе на квартиру, но вам же все-таки надо где-то жить.

— Спасибо, что вы так логично все обосновали. Теперь мне остается только переехать сюда и ждать, пока они явятся темной ночью и перережут мне горло. Никто не услышит моих криков внизу, в поселке.

Она отрицательно покачала головой.

— Они этого не сделают. Запугивать женщин они могут, но не больше. Дик Шарп — если он стоит за всем этим — может найти молодых парней, готовых бить стекла и обливать краской двери. Но это одно дело, а пойти в тюрьму на двадцать лет — другое.

— Весьма утешительно.

Они вернулись в основное помещение часовни. Здесь под потолком горела люстра в три лампочки. По-видимому, фрейлейн Инге, уезжая, не погасила света, а просто выключила рубильник в кухне. Роджер, остановившись на пороге, в первый раз внимательно огляделся. Это было очень просторное помещение, если воспринимать его как жилое, и совсем небольшое, если считать, что это часовня. И отсюда возникало ощущение чего-то половинчатого — не то жилая комната, не то храм. Вероятно, даже в те времена, когда здесь совершались службы, налет домашности оставался. И когда какой-нибудь бровастый проповедник взбирался на кафедру (кафедры сейчас не было, ее, без сомнения, изрубили на дрова, но, вероятно, она стояла в самом дальнем от двери углу), даже тогда кафедра, надо полагать, не больше доминировала здесь, чем кресло какого-нибудь патриарха в любом просторном фермерском доме. Большинство рабочих с каменоломен и их семьи посещали, конечно, часовню в поселке. Погруженный в свои думы Роджер отчетливо видел перед собой темные воскресные одежды, котлетообразные бакенбарды, видел суроволиких женщин в чепцах, слышал пение гимнов, разносящееся по горам, долетающее до по-субботнему притихших каменоломен… Но два-три семейства посещали только эту маленькую часовенку. Из месяца в месяц, из года в год — все те же два-три семейства на протяжении всей жизни. Быть может, они привыкли рассматривать ее, как наиболее священную часть своего домашнего очага, вынесенную куда-то за пределы дома для спокойной молитвы? Почему, по какой причине стекались они сюда? Только ли потому, что не так-то легко спускаться вниз, в поселок, в плохую погоду? Роджеру это казалось маловероятным. Кое для кого из фермеров с самых высоких плато, может быть, оно и так. Но, конечно, были и другие, более важные причины — тот холодный яростный огонь протестантизма, который вел таких же вот людей за Гусом и за Виклифом. И они построили эту часовню, старательно своими руками сложили ее из голых камней и скудной глины, чтобы молиться богу на свой собственный лад; в них горело то гордое упрямство европейцев, которое посылало одних людей на костер, других — в темные пучины Атлантики.

А теперь он, современный наследник европейской культуры, стоит здесь рядом с темноглазой, нежноголосой девой этих гор, которую лишь одно поколение отделяет от тех, кто своими мозолистыми руками воздвигал эти стены. И привела она его сюда, в эту часовню, руководимая простой, самой обыкновенной добротой, — пожалела его, потому что ему негде приклонить голову в непогоду; а он пошел за ней прежде всего потому, что ему хотелось сорвать с нее одежду и жестоко, по-звериному ею овладеть. Вот к чему, к какому концу мы пришли. Великая книга европейской истории захлопнулась со стуком. Его и Райаннон, столь несхожих во многом, роднило одно: они были варварами и, глядя на эти стены, не могли проникнуться духом идеи, их воздвигшей.

Роджер ухмыльнулся высокопарности своих мыслей. А в восемнадцатом веке Райаннон обрюхатил бы, соскочив с седла, какой-нибудь лихой сквайр, повстречайся она ему на пустынной дороге. Религиозный фанатизм викторианцев был всего лишь местным отклонением от общей схемы. Если бы он и Райаннон были древними бриттами и разгуливали по этим горным склонам в одеждах из шкур и стеблей трав, его намерения по отношению к ней были бы совершенно такими же и она так же ясно понимала бы, что им движет.

И тем не менее что-то все же сохранилось: сохранилась часовня, которая была частицей повседневной жизни посещавших ее, а теперь перешла к тем, кто не умел мыслить иначе, как материальными категориями (ибо Роджер был совершенно уверен, что понятие бога так же мало доступно фрейлейн Инге и мистеру Робертсону, как любому животному), — и вот она, часовня эта, чьи стены впитали в себя моленья тысяч людей, стала обыкновенным жилым помещением. Ее балки, взиравшие сверху на детские малевания фрейлейн Инге, видели когда-то ряды склоненных голов и отвечали гулким эхом на жаркие мольбы кающихся грешников. Значит, что-то все же сохранилось… но что?

— А теперь я пойду.

Голос Райаннон вернул Роджера к действительности и ко всему грузу его тяжких нужд. Внезапно он понял, что не в силах перенести одиночества, — нет, только не сейчас; ему нужно ощутить хоть немного человеческого тепла, нужно хоть немного прийти в себя. А здесь, в этой часовне, примостившейся на скалистом уступе горы, куда доносятся лишь вздохи ветра из населенной друидами рощи внизу в лощине, здесь ему будет невыразимо одиноко.

— О, прошу вас, не уходите! — взмолился он. — Понимаете… я так благодарен вам за то, что вы помогли мне, показали эту часовню, и это, мне кажется, разрешит все мои проблемы, поскольку мне ведь нужно ненадолго… но если вы сейчас уйдете, все будет испорчено. Я хочу сказать…

— Что вы хотите сказать?

— Нет, ничего, просто… Мне сейчас очень нужно, чтобы кто-то был возле, чтобы я мог с кем-то поговорить, обсудить что-то. Клянусь богом, я не стану покушаться на вас: я далек от таких мыслей. — Он говорил вполне искренно. — Если я обоснуюсь здесь, мне надо протопить печку, просушить помещение, прибрать, подмести и приготовить себе еду, и все это необходимо сделать сегодня же. Завтра у меня уже не будет на это времени, да и не только завтра, но всю неделю. А я, правду сказать, так устал, так пал духом и, ну, в общем, как-то так выбит из колеи, что одному мне тут нипочем не управиться. Если вы уйдете и мне не с кем будет перемолвиться словом, я просто лягу — и пропади все пропадом!

Он, не таясь, взывал к ее состраданию. И ему стало легче, когда он это высказал. Теперь всякому притворству пришел конец: достоинство, самоуверенность — все личины были сброшены: он был бродяга и питался милостыней.

— Мне надо в церковь, — сказала Райаннон.

— Вы знаете, что это совсем не обязательно. Вы всегда можете сказать, что вас все еще мучила мигрень и вместо церкви вы пошли прогуляться в горы.

— Меня ждут дома к часу. Мама готовит праздничный обед.

— Ну, до часу еще времени много.

Райаннон глубже засунула руки в карманы своего элегантного пальто, пожала плечами, резко повернулась, взглянула Роджеру в глаза и рассмеялась.

— Ваша взяла. Я помогу вам тут обосноваться. Сделаю одно доброе дело на сегодняшний день.

— Не доброе дело, а серьезное нарушение закона, хотите вы сказать.

— О, это меня не пугает. Если нас арестуют, я просто скажу: вы пригласили меня сюда, а я была в полной уверенности, что вы арендуете эту часовню. И надеюсь, вы меня поддержите.

— Поддержу, — сказал он. Горячий прилив благодарности заставил его добавить: — Я поддержу вас всегда и во всем, что бы вы ни сделали. Вы мой самый лучший ДРУГ.

Уверившись, что она его не покинет, Роджер сразу ощутил прилив сил. Энергично и бесшумно он принялся за работу. Печурку надо было очистить от золы. Где тут ведро? Да вот оно и — какое чудесное открытие! — в бункере остатки антрацита: вполне достаточный запас, чтобы огонь в печурке продержался дня два-три. Ни лучины, ни старых газет для растопки не нашлось, но все это он притащит от миссис Пайлон-Джонс. Пора, сказал он, пойти туда и забрать свои пожитки.

— А как вы там управитесь? — спросила Райаннон. Она от нечего делать разглядывала холсты фрейлейн Инге, с коротким недоумевающим возгласом ставя их обратно один за другим к стене.

— Просто соберу все в охапку и потащу на своих, на двоих, — сказал он. — Придется пропутешествовать раз пять-шесть, но ведь не обязательно перетаскивать все сегодня. Половину вещей я могу запаковать и оставить там, а потом как-нибудь на неделе прихвачу по дороге. Сейчас мне понадобится только кое-что из продуктов, которыми я запасся на ближайшие дни. И кое-какие теплые вещи. Ну и, конечно, умывальные принадлежности, бритва. — Он загибал пальцы, перечисляя. — Еще хорошо бы грелку, а то здесь все здорово отсырело, но ее у меня нет.

— Я принесу вам грелку после обеда — мне ведь придется пойти домой поесть.

— Отлично, — сказал он, чувствуя себя необыкновенно спокойно и уверенно оттого, что она проявляет такое расположение и заботу. — Да, еще пару башмаков. И книжку — почитать на ночь. И молоко, если разносчик не забыл оставить. Вот, кажется, и все. А теперь я пошел. Вы меня дождетесь?

— Да, пожалуй, — сказала она. — Я пока немножко подмету здесь.

Она будет подметать? Райаннон? Что это с ней, что поднимается со дна ее души?

Подавив желание немного подразнить ее, Роджер поспешно вышел и прикрыл за собой тяжелую дверь.

На дворе разведрило, туман рассеялся; лишь кое-где еще висели последние клочья, да внизу долина была затянута холодной полупрозрачной дымкой. Быстро, на глазах очищаясь от туч, голубело небо, и уже сияло солнце. Волшебный день, неслыханно прекрасный! Быть может, он станет поворотным днем в его жизни? Бездомный изгой, раскинувший свой бивуак в заброшенной часовне, нарушитель закона, не вступает ли он в новую полосу жизни, где его ждет твердое благополучие, мирное существование, счастье, о котором он даже не смел мечтать? Роджер быстро зашагал по тропинке в сторону Лланкрвиса, потом приостановился на минуту и поглядел на горы, уходившие к горизонту, в глубь страны. Там на пиках лежал снег. Это белоснежное сверкание в вышине и зеленовато-коричневые тени внизу создавали впечатление призрачности, невесомости: сияющие массивы скал и снега плавали в промытом воздухе, словно эмблема рая.

Внезапно слух Роджера уловил тонкое жужжание крошечного керосинового двигателя. Он скользнул глазами вверх по склону горы. Ну, конечно, это Дилвин. Его худое напряженное лицо было закинуто к небу, в руках он держал прибор дистанционного управления с длинными усиками антенны, а над головой у него — его радость, его бесценная игрушка, его кумир, предмет такого же обожания, как Райаннон, его семидесятипятисантиметровая модель «Пайпер команче» четко выписывала круги в безоблачном полуденном небе.

Роджер с интересом следил за полетом модели. Ему импонировала возвышенная творческая одержимость Дилвина. Маленький аэроплан, деловито целеустремленный на фоне безбрежной синевы, казался ему восхитительно абсурдным. Роджер весело помахал юноше рукой. Но Дилвин не подал виду, что заметил его. Он, прищурившись, глядел вверх и, казалось, не видел ничего вокруг. Или — эта мысль внезапно поразила Роджера — быть может, это просто проявление враждебности открытое нежелание отвечать на его приветствие? Знал ли Дилвин, что Райаннон была с ним в часовне? Что она ждет его там, в той самой часовне, порога которой она не хотела переступить в дни, когда они с Дилвином детьми играли возле?

Что ж, тут уж ничего не поделаешь. Такой девушке, как Райаннон, суждено оставить след в жизни многих мужчин за эти несколько быстротечных лет, пока ее красота не увяла. И каждый урвет от этой красоты, что сможет.

Под морозным бодрящим солнцем Роджер зашагал в сторону дома миссис Пайлон-Джонс. В тот же миг тонкое жужжание мотора стихло, и, оглянувшись, он увидел, что игрушечная машина начала кругами спускаться к земле, повинуясь колдовской силе маленькой коробочки, которая притягивала ее к себе.

В доме миссис Пайлон-Джонс Роджер упаковал свои пожитки в полной тишине, которая казалась ему густой и вязкой, как каша. Может быть, миссис Пайлон-Джонс ушла на целый день из дома, чтобы избежать встречи с ним? Или, одетая, в пальто и в шляпе, лежит на постели? В любом случае их отношения было так же невозможно восстановить, как это разбитое стекло в окне, из которого сейчас тянуло свежим ветерком. И это напомнило Роджеру: надо захватить с собой газет, чтобы заткнуть другое разбитое стекло, там, в часовне. Или какую-нибудь тряпку — так, пожалуй, будет даже лучше. Пыльную тряпку. Он разыскал ее под раковиной, тщательно завернул и уложил в рюкзак. Потом не менее тщательно и осторожно упаковал почти полную бутылку джина, положив ее, чтобы не разбилась, между рубашками.

Наконец все было готово: самые необходимые предметы — в чемоданчике, еще кое-что — в рюкзаке, который он повесил через плечо. Все остальное, тоже аккуратно упакованное, — в большом чемодане; он заберет его потом, когда будет проезжать в автобусе мимо. Ну, с этим покончено. Миссис Пайлон-Джонс может спокойно ждать лета и появления новых курортников.

Бесшумно затворив за собой зеленую входную дверь (однако оставив пока что ключ от нее у себя в кармане), Роджер обошел дом и постучал в коричневую входную дверь. На стук никто не отозвался, и он постучал снова, подождал немного, взял свой чемодан и уже собрался было удалиться, когда услышал, как кто-то торопливо и тихо, словно мышь, крадется к двери.

Так, значит, она все-таки была дома и прислушивалась за стеной, пока он собирал свои пожитки. То-то, верно, была рада!

Миссис Пайлон-Джонс чуть-чуть приотворила дверь. Ее разыгравшаяся фантазия уже превратила Роджера в потенциального убийцу.

— Итак, миссис Джонс, я отбываю. И вас никто больше не потревожит.

— Надеюсь, — сказала она, но глаза ее пугливо бегали по сторонам, и Роджеру подумалось вдруг, что в годы войны какая-нибудь французская фермерша, позволив потерпевшему аварию английскому летчику переночевать у нее в амбаре, наверное, так же вот нетерпеливо ждала, чтобы он поскорее убрался из ее дома, пока кто-нибудь не донес гестапо.

— Да чего вы так боитесь! — невольно вырвалось у него.

— Вставить новое стекло будет стоить десять шиллингов, — сказала она. — Можете оставить деньги сейчас.

Роджер уже хотел было вручить ей деньги, но тут вспомнил про свой второй чемодан. Нет, ему нужно иметь здесь какую-то зацепку. Иначе она еще вздумает запереться от него в доме, как в крепости.

— Мне приходится тащить вещи на себе, — сказал он, — и унести все сразу я не в состоянии. Так что, с вашего разрешения, я оставлю пока у вас один чемодан и заберу его на следующей неделе. И тогда отдам вам эти десять шиллингов.

— Я бы предпочла получить их сейчас, чтобы покончить с этим, — сказала миссис Пайлон-Джонс.

— Очень может быть, — твердо сказал Роджер, — но, к несчастью, сегодня воскресенье, и банки закрыты. А то, что у меня есть в наличии, понадобится мне самому. И если на то пошло, это ведь не моя вина, что меня выставили за дверь в воскресенье.

Он поднял чемодан и повернулся к миссис Пайлон-Джонс спиной.

— В понедельник, — бросил он через плечо, — я приду за чемоданом. До полудня. Надеюсь, за это время он вас не слишком обременит.

В ответ он услышал лишь, как захлопнулась коричневая дверь. Неспешно и, уж конечно, без грохота, но окончательно и бесповоротно.

По дороге Роджер ломал себе голову, пытаясь понять, почему миссис Пайлон-Джонс так восстановлена против него. Неприятные ассоциации — в этом его вина? Ему вспомнилось, как осуждающе звучал ее голос: «Эти ваши дружки!» Да, должно быть, в этом все дело. В ее глазах он запакостил деревню. Следом за ним в Лланкрвис пожаловала вся эта шайка. Ничего подобного у них не было, пока тут не обосновался англичанин. Он принес с собой обычаи больших городов. А еще эта особа с голубым автомобильчиком и черными волосами — он стряпал для нее еду и хотел положить ее к себе в постель в доме порядочной женщины, спавшей тут же, за стеной! Счастье ее, что она не позволила, бесстыжая потаскушка! Роджеру казалось, что он слышит, как в поселке упоенно чешут языками.

Погруженный в эти думы, он прошел мимо часовни — не своей часовни, не той, которую мистер Робертсон и фрейлейн оккупировали для своих любовных утех, а мимо большой, главной, все еще действующей часовни. В нее вливался жидкий поток молящихся — обычная смесь юных прихожан (которых привели сюда настояния стариков) и стариков (которых привел сюда шелест крыльев ангела смерти). И все же молиться они будут от души, он это понимал. Они искоса поглядывали на него, когда он со своими пожитками проходил мимо, и он уже приготовился отвечать на вопросы, тем более что многие лица были ему знакомы — он видел их в автобусе, — однако никто не заговорил с ним. В будние дни в автобусе они частенько и словоохотливо разговаривали с ним, но сегодня держались обособленной кучкой: они шли по своему воскресному делу, и он был для них случайный прохожий, незнакомец с чемоданом в руке, приезжий, застрявший здесь после окончания сезона.

Ладно, а вот и его часовня — его новое таинственное убежище. Солнце поблескивало на старой масляной краске стен, играло на гладком шифере кровли, и над ней стояло марево, словно на жарком юге. Жизнь была полна непредвиденного — он освободился наконец от кокона повседневности. Войдя в часовню, Роджер обнаружил, что там все чисто прибрано, но пусто. На видном месте лежал листок из блокнота, на котором Райаннон написала: ВЕРНУСЬ К ВЕЧЕРУ, ДОЛЖНА ПООБЕДАТЬ ДОМА. Доброго ей аппетита! А он пока все приготовит, чтобы достойно ее принять. Свалив в угол свои пожитки, Роджер с бешеной энергией принялся за дело. Операция номер один: растопить печурку. Он принес с собой в газете кое-что на растопку и немножко мелкого угля. Когда огонь занялся, он подсыпал в печурку антрацита из бункера. Печурка раскалилась волшебно быстро — и не только печурка, но и ее длинная черная труба. Тепло! Жизнь! Роджер почувствовал, что он имеет право промочить глотку. Джина у него было предостаточно, но разбавить нечем. Не беда! Роясь по полкам буфета в квартире миссис Пайлон-Джонс, перед тем как ее покинуть, он нашел среди своего скудного запаса провизии немного сахару. Ну что ж, две ложки сахару, холодная вода, джин — это уже годится, а глоток алкоголя — единственное, чего ему сейчас не доставало.

Алкоголя и Райаннон. Он едва успел разместить свои пожитки (провизию — в шкаф, чайник и чашки — на столик возле раковины, кофейник — на электрическую плитку, одежду — за дверь ризницы), когда раздался стук, и снова появилась Райаннон.

— Милости просим. Приятно, что у вас не засиживаются за обедом.

— Я отсутствовала ровно час. — Она с одобрением поглядела по сторонам. — А вы тут уже навели уют.

— Это все благодаря печурке. Слава тебе господи, она топится отлично.

— Вижу. Между прочим, — сказала Райаннон, вынимая из сумочки ключ и протягивая ему, — вот, что я нашла. Он висел на гвозде в шкафу.

— Что это? Запасной ключ?

— Должно быть. Во всяком случае, он подходит к наружной двери.

— Какая трогательная заботливость со стороны фрейлейн — ключ и запас топлива! Да к тому же еще ее творения — на случай, если нам захочется на них полюбоваться.

Райаннон опустилась на стул, продолжая приглядываться к нему и к окружающей обстановке.

— Я принесла грелку. Вам надо проветрить эти одеяла, прежде чем укрываться ими. Но у вас же нет постельного белья!

Роджер был тронут. Грелка казалась ему ярким символом ее расположения к нему.

— Завтра я раздобуду пару нейлоновых простыней. А сегодня переночую и без белья — не помру.

— Ну вот что, — сказала она, — я-то поела, а вы нет.

— Но зато я выпил, а вы нет, — сказал Роджер, ставя на стол бутылку с джином.

— Не надо выпивать без закуски. Еще напьетесь, а я не хочу оставаться одна в пустой часовне с пьяным мужчиной.

Он отрезал толстый кусок черного хлеба, намазал его маслом, водрузил сверху несколько основательных кусков сыра и уничтожил все это у нее на глазах.

— Так-то лучше. — Она улыбнулась.

— А теперь, — сказал он, — я заслужил еще глоток спиртного.

Он плеснул джина в стакан, добавил воды, сахара.

— Ну, а вы? Выпьете со мной?

Она фыркнула:

— Джин после обеда?

— Это же лучше, чем ничего. А я держу пари, что у вас был обед трезвенников.

— Вот и ошиблись, всезнайка. Все выпили по рюмочке бузинной настойки. По случаю воскресенья.

— Ну что ж, — сказал он, протягивая ей стакан с джином, разведенным сахарной водой, — а это по случаю воскресного вечера. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье! — сказала она и покорно глотнула чудовищной смеси. Она сидела на краю низенькой кушетки фрейлейн, протянув одну руку к теплу, струившемуся из открытой дверцы печки.

Уют! Кто бы мог подумать? Он присел на кушетку рядом с нею.

— Райаннон, — сказал он. И не узнал своего голоса: он звучал так глухо от волнения. — Мне хочется понять вас.

— Зачем?

— Да ни зачем. Просто хочется. — Безотчетным жестом он взъерошил себе волосы. — Я давно перестал понимать людей. А попав сюда, и вообще не встретил ни одного человека, которого бы мог понять хотя бы отчасти. Единственный человек, давший себе труд объяснить, что им движет, был Дик Шарп. Но и его объяснения были крайне поверхностны — он главным образом пытался оправдать свои подлые поступки.

— Значит, вам хочется понять меня просто потому, что надо с кого-то начать?

— Нет, не потому. А потому, что вы это вы. Я никогда не забуду вас, даже если никогда больше не увижу. До конца моей жизни я буду вас вспоминать. Не удивительно, что я хочу понять то, о чем постоянно думаю.

— Иной раз лучше не понимать.

— Но не в том случае, когда речь идет о вас. В вас есть что-то… — Роджер беспомощно развел руками. Внезапно он почувствовал, что пьян: хлеба и сыра оказалось недостаточно. Или он опьянел от близости этой строптивой красотки? — Мне не хочется говорить, — сказал он. — Я хочу слушать. Расскажите мне о себе. Я хочу знать ваши взгляды на жизнь. Как она протекает, ваша жизнь? Она не может быть ограничена стенами этого славного одноэтажного домика, на склоне горы, с мамой, папой и с собакой под телевизором.

— О господи, конечно, нет, — сказала она беспечно. — Настоящая моя жизнь, разумеется, не в этом.

— Хорошо, а в чем? Чем наполнена ваша жизнь? О чем ваши мысли? Расскажите мне, Райаннон. У меня нет никаких притязаний на вас, ни малейшего права расспрашивать вас о чем бы то ни было, но все-таки расскажите.

— Налейте мне еще джину, — неожиданно сказала она.

Роджер даже не заметил, что ее стакан уже пуст. Он приготовил ей еще одну основательную порцию.

— А теперь рассказывайте. Здесь тепло и уютно, угли жарко пылают и у вас благодарная аудитория в лице одного слушателя. Разве все это не пробуждает в вас желания поговорить о вашей жизни?

— Я не иду на поводу у своих желаний, — сказала она. — Иначе я бы уже давно попала в беду.

Что это нашло на нее? Роджер никак не ожидал услышать из ее уст такое полупризнание внутреннего конфликта.

Удобных кресел тут не было. Им приходилось довольствоваться кушеткой фрейлейн. Но сидеть, выпрямившись, когда не к чему прислониться, довольно трудно. Повинуясь внезапному порыву, Роджер вдруг закинул ноги на кушетку и растянулся на спине. Возле него оставалось еще достаточно места.

— Идите сюда, — сказал он.

— Нет, благодарю вас.

— Когда рассказывают о себе, это всегда делают лежа. Психоаналитики…

— Не задуривайте мне голову. Вы же не…

— Да, я не психоаналитик, но вы никогда не получите удовольствия от хорошей исповеди, если будете сидеть в напряженной позе. Поверьте мне. Расслабление позвоночника творит чудеса.

— В таком случае я лучше не буду его расслаблять.

— Не расслабляйте, ладно, — успокаивающе произнес Роджер, — но приведите его в горизонтальное положение.

Он даже не успел удивиться собственной дерзости, когда его рука обхватила ее за плечи и мягко притянула на кушетку рядом с ним. На секунду тело ее напряглось, противясь, и тут же стало податливым, и пружины кушетки упруго приняли на себя его тяжесть. Подчинившись, она покорно лежала рядом с Роджером. Кости у нее были тонкие, хрупкие, прямо как у кошки, — у Роджера кровь застучала в висках.

— Если я позволила себе лечь, это еще ровно ничего не означает, — пробормотала она.

— Конечно, нет. Просто так удобнее разговаривать.

— И даже разговора не будет, если я не захочу, — притворно чопорно проговорила она.

С минуту они лежали молча. Рука Роджера легко, непринужденно покоилась на талии Райаннон. Окна часовни запотели, печурка раскалилась до волшебного малинового цвета. Горы за стенами принимали вести от всей вселенной.

Она тихо лежала рядом с ним. Казалось, она решила целиком довериться ему, чтобы чувствовать себя в его присутствии так же свободно, как если бы была одна. А ведь она ни секунды не сомневалась в похотливости его намерений, в том, что в основе его отношения к ней лежит потребность коснуться ее, прижаться к ней, приникнуть, впиться в нее зубами, слиться с ней. Она приняла его — не как любовника на началах взаимных требований и обязательств, а просто как живое существо, перед которым ей не нужно носить маску. И, понимая это, он лежал молча и слушал: Райаннон заговорила так тихо, что голос ее, казалось, даже не нарушил глубокого торжественного молчания часовни.

— Моя мать беспрестанно толкует мне о замужестве. Ей кажется, что только после замужества, и никак не раньше, начинается для женщины настоящая жизнь. И очень многие знакомые мне девушки думают так же. Все, что было до замужества, кажется им чем-то не настоящим — даром потраченным временем. Моя работа в отеле пришлась матери по сердцу: она считает, что я нахожусь там в окружении преуспевающих мужчин, которые могут предложить мне надежный домашний очаг. Послушала бы она, что они мне предлагают!

— Вы, значит, не рассказываете ей?

— Я не могу. Она не понимает, и никакая сила не заставит ее понять. Она живет в другом мире. А что касается отца… — Она пожала плечами, вернее, чуть-чуть шевельнула ими. — Ни с отцом, ни с матерью я не могу говорить ни о чем, что действительно имеет для меня значение. Мать может научить меня печь яблочный пирог, и я предоставляю ей возможность говорить, сколько хватит охоты, на такого рода темы. Но во всем остальном я действую на свой страх и риск.

— Вам, верно, очень одиноко?

— Я привыкла доверять своему чутью. Я продумываю все с разных сторон и решаю, как надо поступить. Ведь мужчины вечно охотятся за тобой, стараются улестить, добиться своего.

Роджер молчал. Ему очень хотелось знать, удалось ли кому-нибудь из них чего-то добиться, но он слишком хорошо понимал, что спрашивать нельзя. Признание должно вырваться само.

— Порою мне кажется, что, может быть, мама права и настоящая жизнь начнется после того, как у меня будет дом, который нужно вести, и муж, о котором надо заботиться. И дети. Но я еще как-то не могу отчетливо представить себе все это. А порой мне кажется совсем другое — кажется, что лучшее время моей жизни сейчас. Ведь все зависит от того, за кого я выйду замуж. Сейчас же у меня есть то, чего добиваются мужчины и за что они готовы платить. И какие деньги они тратят! Вначале меня это просто пугало. Но я быстро освоилась.

Роджеру показалось, что она хочет поставить на этом точку, и он негромко пробормотал:

— Вы давно работаете в отеле?

— Сначала я работала в банке. После школы я училась на специальных курсах банковских служащих. Но в банке я проработала всего несколько месяцев — подвернулась работа в отеле, и мне показалось, что это куда занятнее.

Она снова примолкла, и он спросил:

— Ну и как?

— Да, занятнее, — сказала она. Он не видел ее лица, но отчетливо представил себе, как она скривила губы в усмешке. — Конечно, занятнее. Что и говорить: по сравнению с банком тут жизнь кипит вовсю. Все деловые люди останавливаются у нас. И молодые и старые. Трудно сказать, кто из них хуже, но одно я знаю твердо: ни один не оставит тебя в покое.

— А вы только этого и хотите — чтобы вас оставили в покое?

— Нет, и этого я тоже не хочу. И меня, в сущности, не так уж трогает, что все они добиваются одного и того же. А почему бы им не добиваться? Они так созданы. Но это надоедает. Ни один из них не желает мириться с отказом, и в конце концов приходишь к выводу, что надо выбрать кого-нибудь одного, кто будет играть первую скрипку и ограждать тебя от притязаний остальных.

За окнами солнце уже завершило свой полукруг и, спустившись к горизонту, светило теперь с западной стороны. Близился вечер, непохожий ни на один вечер с сотворения мира. Роджер лежал тихо, слушал голос Райаннон и чувствовал, как ее хрупкое бедро мягко упирается ему в живот.

— Вот почему я сошлась с мистером Филдингом. Это не значит, что я просто вытащила из шляпы билетик с его именем. Он мне понравился. Он не был груб, умел ухаживать, мог быть мил. Даже очень мил. Он просто и честно сказал мне, что я скрасила его жизнь, принесла ему счастье и ему хотелось бы доказать на деле, как высоко он это счастье ценит. А поскольку единственное, чем он свободно располагает, — это деньги, то он хотел бы иметь возможность тратить их на меня и тем выразить свою признательность. Он был добр и постепенно так ко мне привязался, что не мог примириться с мыслью о том, чтобы меня потерять. В конце концов он даже решил развестись с женой и предложил мне выйти за него замуж, но я сказала «нет». Мы пререкались с субботы до понедельника.

— А может быть, вы были бы счастливы с ним?

— Может быть, но брак сделал бы все реальным. А так это было нечто иллюзорное, нечто вроде игры. Брак все изменил бы. Я стала бы миссис Филдинг, а он завел бы роман с какой-нибудь другой девушкой из отеля. А быть может, и не завел бы — это не так важно, в конце концов.

— А что же важно?

— Как вам сказать… если бы он стал моим мужем, вся моя жизнь должна была бы сосредоточиться на нем. Все, чем я живу, чем дышу, — все должно было бы вращаться вокруг него. А я не смогла бы к этому приноровиться.

— Но у вас же все было хорошо, — заметил Роджер, осторожно выбирая слова, — пока вы были просто… Пока вы просто встречались.

— Да. Тогда все было как-то иначе. Он ведь не лишил меня невинности. Это случилось раньше, когда я еще работала в банке.

«Где-нибудь в подвале, верно, после полудня, когда вы начинали томиться от безделья, — подумал Роджер. — Или после работы, на груде кредитных бланков».

— Мистер Филдинг откровенно признался мне, что он откладывал по две тысячи фунтов в год лично для себя. Чтобы повеселиться, хорошо провести время. Он много работал, сказал он, тридцать лет трудился, вырастил детей — они уже взрослые, — и теперь у него достаточно денег, чтобы удовлетворять не только свои прихоти, но и чьи-то еще. Тем более что не известно, сколько еще суждено ему прожить. Он страдал язвой желудка — не мог есть помногу. Иногда у него делались ужасные мешки под глазами: мне кажется, сердце у него тоже пошаливало. Я иной раз думала, что будет, если он умрет, когда мы с ним в постели?

— Не сомневаюсь, что он предпочел бы умереть именно так.

— Еще бы. Ну, а как насчет меня?

— Нет такого закона, который запрещал бы вам с ним спать. До этого никому нет дела.

— Расскажите это моему отцу. Он дьякон. Когда я была девчонкой, он каждое воскресенье заставлял меня ходить в церковь, а потом еще в воскресную школу.

— Он и сейчас имеет на вас влияние?

— И сейчас, — сказала она. Ее глаза бродили по потолку, словно прослеживая какой-то узор. — От этого так быстро не освободишься.

«И тем не менее, вот она лежит здесь, в часовне, — думал Роджер, — выпила изрядную порцию джина, и рука мужчины покоится на ее талии». И тут внезапно его осенило: «А может быть, как раз поэтому?»

— Мистер Филдинг брал меня с собой всюду, — сказала Райаннон. Голос ее звучал тихо, монотонно, как у сомнамбулы. — Он постоянно бывал то в Нью-Йорке, то в Чикаго. Я летала с ним туда на лайнерах, и все время была при нем, пока он занимался делами. Он обычно представлял меня как свою секретаршу, и, случалось, я даже помогала ему, приводила в порядок его бумаги. А покончив с делами, мы обычно отдыхали два-три дня во Флориде. Я загорала на солнце в бикини — это в феврале-то! а мои родители считали, что я гощу у своей подружки в Липерпуле.

Внезапно боль, словно взрыв шрапнели, пронзила Роджера. Красный туман застлал ему глаза, и в этом тумане перед ним промелькнуло видение: Райаннон и мистер Филдинг, бредущие с залитого солнцем пляжа к себе в номер, — беспечные, не помышляющие ни о чем, кроме удовольствий. Он перевернулся на спину и закрыл лицо руками.

— Что случилось? — спросила Райаннон.

— Мне невыносимо мучительно об этом думать, — сказал он.

— Не нужно так, — сказала она мягко. И к его удивлению, вдруг наклонилась над ним, отвела его руки от лица и поцеловала в губы.

На какой-то безумный миг земля опрокинулась и пошла крутиться в обратную сторону, закон притяжения был нарушен, все предметы утратили свою реальность, словно перенесенные из другой солнечной системы. Руки Роджера против воли скользнули вдоль бедер Райаннон. Она всей тяжестью лежала на нем, и он чувствовал тепло ее тела сквозь одежду.

— Зачем я это делаю? — пробормотала она и поцеловала его еще раз.

Он лежал безмолвный, онемевший.

Она улыбнулась и сказала:

— И все равно, это ничего не значит.

«Да. Но ведь здесь была часовня прежде, и этого ты еще никогда не совершала, не так ли, — даже ради того, чтобы пойти наперекор своему отцу? Ни разу еще не решилась раздвинуть ноги там, где когда-то возносились молитвы?»

Его руки, лежавшие на ее бедрах, становились требовательнее. Сейчас мы сожжем дотла воспоминания о мистере Филдинге и обо всех мистерах филдингах — тех, что были, есть и будут. Здесь не Майами, но перед огромностью того, что сейчас произойдет, Майами ничтожно. Я возьму тебя здесь, где стоял когда-то орган. Куда падала тень от кафедры проповедника.

Злое монотонное жужжание внезапно нарушило тишину вечера. Вот оно все ближе, ближе, вот застыло на месте, заколебалось, стало затихать, описало круг. Что это — какое-то огромное фантастическое насекомое из фантасмагорий Кафки, какой-то шмель-великан, издающий воинственный клич, прежде чем напасть? Или это его пьяный бред? Или сон? Или он уже мертв?

Тонкое злое жужжание проникло в одно окно, потом в другое, в третье. Оно — что бы это могло быть? — описывало круги над самой крышей. И вдруг Райаннон рассмеялась. Смех сотрясал ее, тонкая талия ее вибрировала под рукой Роджера. Еще мгновение, и она перекатилась на кушетку, выскользнув из его объятий.

— Это же Дилвин! — воскликнула она и снова рассмеялась. — Это его аэроплан!

Ну да, так оно и есть. И все сразу стало на свое место. С ужасающей отчетливостью Роджеру представилась банальность происходящего: он в Лланкрвисе, сейчас воскресный вечер, завтра в 8.15 он должен отправиться в утренний рейс с автобусом, разбитое стекло еще не заделано, в печку надо подбросить угля, его колоссальное возбуждение сгорело дотла, и такие девушки, как Райаннон, не для него, а для разных там мистеров филдингов.

А быть может, намекало жужжание, — для дилвинов? Первая детская влюбленность — у нее в конце концов все козыри на руках.

Лежа на спине и прислушиваясь к резкому сухому жужжанию, все кружившему и кружившему над головой, Роджер вдруг подумал, что это, в сущности, самый прозаический звук на свете. На взгляд, в аэроплане Дилвина было что-то романтическое, когда он, словно чайка, нырял, взмывал вверх, реял… звуки же, которые он издавал, швыряли вас с облаков прямо на землю. И без всякого сомнения, именно этого и добивался Дилвин. Он наблюдал, подкарауливал; он знал, что Райаннон здесь с Роджером, и решил: они уже достаточно долго пробыли вдвоем, настало время вмешаться. Что говорить, это была блестящая мысль — послать сюда свою игрушку, чтобы она разрушила чары, и Роджер не мог себе в этом не признаться. Он недооценил Дилвина.

Райаннон сидела на кушетке и приводила в порядок прическу. То, что здесь произошло, больше уже не повторится никогда. Мгновение было упущено безвозвратно.

— Хотите выпить чаю? — спросил Роджер. — Я приволок сюда все необходимое.

— Это было бы неплохо, — внезапно ответила она тоном своего отца-дьякона.

Аэроплан Дилвина выпустил заряд царапающих звуков в перламутрово-голубое небо и начал спускаться вниз к своему хозяину.

А чуть позже Райаннон покинула часовню.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

На следующий день, словно для того, чтобы покрепче внедрить в сознание Роджера, в каком мире он обитает, бурый автобус не давал им покоя целый день: табличка с надписью «Внерейсовый» маячила у них перед глазами на всех перегонах в город и обратно. Кондуктор-хорек неотлучно сопровождал тестомордого шофера, и было похоже, что готовятся еще более агрессивные действия.

— Попадись только они мне в руки… хоть разок, — алчно и свирепо вздохнул Гэрет.

Это была единственная обмолвка за весь день, из которой явствовало, что присутствие конкурентов не прошло для него незамеченным. Роджер и сам не знал, должен ли он пожелать Гэрету успеха или жарко помолиться о том, чтобы его намерение не осуществилось. Впрочем, так или иначе, Гэрету едва ли представится возможность свести счеты. Эта парочка была необычайно хитра. Бурый автобус ни разу — ни на площади Карвеная, ни наверху, в Лланкрвисе — не останавливался рядом с желтым автобусом. Он возникал на дороге в самых неожиданных местах — выскакивал из-за какого-нибудь проулка, на одну-две минуты опередив автобус Гэрета, и забирал всех стоявших на остановке. В этот понедельник единственными пассажирами Гэрета и Роджера оказались те, кто пришел на конечные остановки загодя; с промежуточных же остановок всех забрал бурый пират и повез бесплатно. Последнее обстоятельство к концу дня начало тревожить совесть Роджера. Проезд из конца в конец — от Карвеная до Лланкрвиса — стоил шиллинг, и Роджеру было не по себе, когда он брал деньги из узловатой руки какого-нибудь старика пенсионера, который, выйди он чуть пораньше и пройди лишнюю сотню шагов, мог бы потратить свой драгоценный шиллинг на что-нибудь более приятное.

И в то же время здравый смысл подсказывал Роджеру, что, как только Гэрет сдастся, дорогой завладеет бездушная клика монополистов, и тогда уже никому не поездить здесь на автобусе за шиллинг. И, только продолжая борьбу, они могут защитить интересы тех, кто в этих случаях является извечной жертвой, — стариков и неимущих.

К тому времени, когда они совершали свой семичасовой рейс в город, застывшее в неподвижности лицо Гэрета уже походило на гранитную глыбу, а Роджер что-то гудел себе под нос, словно шершень. Бурый автобус не маячил впереди, но, поскольку они приехали в город всего с тремя пассажирами, можно было не сомневаться, что где-то там, во тьме, ненавистная машина скользит, точно акула, от остановки к остановке и заглатывает доверчивых простаков в свою чудовищную багровую пасть.

Гэрет остановил автобус возле памятника сэру Неизвестно-Как-Его, выключил мотор и сидел, положив руки на баранку. Его поза, понурость его плеч — все говорило Роджеру, что надежда покидает душу Гэрета, ускользает из нее, как воздух из автомобильной камеры с незаметным проколом.

— Ну, а что теперь, Гэрет? — негромко спросил Роджер, стоя у Гэрета за спиной и глядя на его отражение в ветровом стекле.

— Я знаю, где живет Дик Шарп. — Голос Гэрета звучал резко, угрожающе. — Я могу прямо сейчас пойти туда. Позвоню у дверей, а как он отворит, возьму его за глотку и… — Огромные пальцы Гэрета конвульсивно сжались в кулак, — …погляжу, как он почернеет.

Роджер принужденно рассмеялся, стараясь разрядить напряжение, и хлопнул Гэрета по плечу:

— Пойдем лучше выпьем. Есть другие способы.

В полном молчании — каждый чувствовал, что любое слово может выдать отчаяние, подступавшее к горлу, — они выключили свет и вышли из автобуса, оставив его на площади. Гэрет направился, как всегда, в свою пропахшую карболкой пивнушку, но Роджер не последовал за ним. Если они пробудут вместе до десяти часов, это приведет к тому, что оба еще больше впадут в уныние. Лучше посидеть с кем-нибудь, непричастным к их делам. И Роджер пошел к Марио.

В бар только что начал прибывать народ. Здесь было светло, весело, ярко горели лампы, пестрели ряды бутылок. Континентальная душа Марио как-никак нашла в этом свое выражение: бар должен был приносить людям отдых и утешение, и, открыв свое заведение, превратить его потом в дымный унылый закуток, было бы не в правилах Марио. К тому же сила традиции была в нем велика. Сам Марио был Роджеру безразличен, но его бар пришелся ему по душе, а сейчас он был рад даже обществу самого Марио.

Хозяин пивной выглядел сегодня еще более кудлатым, чем обычно; копна волос так буйствовала на его голове, что казалось, еще немного — и она завладеет всем телом и превратит Марио в снежного человека. Он бросил на Роджера дружелюбный взгляд из-под хмуро нависших бровей.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Мне угодно, — сказал Роджер, — чтобы все люди были равны, свободны и доброжелательны.

По лицу Марио промелькнула усмешка. Он поставил на стойку кружку пенистого пива и пододвинул ее Роджеру.

— За счет фирмы.

— Спасибо, а по какому случаю?

Марио с довольным видом пожал плечами.

— Мы сделали из вас nazionalisto[24]. Вы живете здесь всего три месяца, а уже начали соображать, что значит для нас самоуправление.

— Я совсем не имел в виду самоуправление, — с досадой сказал Роджер. Он поглядел на свои руки: они слегка дрожали. Гнев, подавляемый на протяжении всего дня, сказывался на нервах. — Самоуправление — чисто искусственная проблема. А я говорю о реальных проблемах, таких, как жестокость, алчность, тирания, власть богатых, которые могут припереть бедняка к стене. — Он говорил громко, не заботясь о том, что его могут услышать. — За деньги здесь, в вашем городе, можно слишком многое купить, как в любом другом. И вы этого не измените, даже если вами будут править из Кардиффа.

— Нет, изменим, — спокойно сказал Марио. — С любой проблемой легче справиться, если действовать по-людски. Вот, взять хотя бы вас. Я не знаю, что вас так разозлило…

— А, по-моему, вы знаете, — в тон Марио, беспечно и звонко, прервал его Роджер. — Если же не знаете, — значит, вы последний, до кого здесь доходят слухи. Поверить не могу, что вам не известно, почему я зол.

— Что-нибудь по части автобусов? — снизошел до признания Марио.

— Не что-нибудь, а решительно все. Вы не можете не знать, что Гэрета Джонса, вместе с которым я работаю, кое-кто взял за горло и душит, чтобы нажиться за его счет. Кто — я говорить не буду, потому что это вам тоже известно.

— Оно конечно, — сказал Марио. На мгновение его лицо приняло трагическое выражение, но тут же расцвело благодушной улыбкой. — Со всем этим будет покончено. Со всеми проблемами конкуренции. Это все от accentra-mento[25].

— Не прикидывайтесь дурачком. Дик Шарп…

— Ну вот, вы и назвали, — воскликнул Марио. — И я вам скажу: правильно. А почему он… этот наш друг… хочет прибрать к рукам автобус Гэрета? Да потому, что ему не терпится все перепродать. Кому? «Дженерал», главным боссам. А где они? В Карвенае? Нет. — Он так энергично затряс головой, что казалось, у него сейчас хрустнут шейные позвонки. — В Кардиффе, как вы сами знаете, — тоже нет. — Последовал новый спазматический приступ сотрясения головы. — Они в Англии.

Роджер выпил пиво и вернул пустую кружку.

— А теперь угощаю я. Ни ваш национальный вопрос, ни самоуправление меня не интересуют, но кое в чем вы правы. Дик Шарп, — Роджер очень постарался, чтобы это имя было услышано во всех уголках зала, — не стал бы прибегать к гангстерским методам, чтобы завладеть безобидным предприятием Гэрета с его единственным автобусом, если бы такая крупная компания, как «Дженерал», не обладала неукротимым стремлением к монополизации, не старалась захватить все большую и большую территорию и стереть с лица земли отдельных предпринимателей. Для оправдания этих действий у них заранее заготовлены ханжеские социально-экономические клише вроде: «поднятие эффективности обслуживания», «в ногу с современностью» и тому подобное, и все эти словеса тотчас начнут слетать с языка Дика Шарпа, стоит сунуть куда нужно монету и нажать какую нужно кнопку. Но только все они идиоты. «Дженерал» — идиоты покрупнее масштабом, а Дик Шарп — помельче, и к тому же еще и жулик, о чем они якобы не догадываются. Но так или иначе, все они идиоты. Потому что частные лица уже недолго будут извлекать доход из транспортных средств — их дни сочтены. Старший брат стоит у них за спиной и скоро проглотит их всех. Он проглотит «Дженерал» с такой же легкостью, с какой «Дженерал» проглотит Дика Шарпа, а Дик Шарп — Гэрета.

Двое мужчин подошли к стойке за свежими кружками пива, и Марио переключил свое внимание на них. А Роджер перевел дух после своей тирады. Он заметил, что мужчины, подошедшие к стойке, старательно избегают смотреть в его сторону. Вокруг него воздвигалась стена молчания, какая воздвигается обычно вокруг пьяного, который ни с того ни с сего начинает горланить патриотические песни в поезде.

Может быть, именно так они его и воспринимают: не повезло бедняге, какие-то у него огорчения, ну вот он и напился для поднятия духа, а теперь публично изливает свои жалобы в пивной. А может быть, это просто осторожность? Может быть, этот индейский петух, эта длинная тощая марионетка, помешанная на своей супруге и сыночке, в самом деле сумел нагнать страху на людей?

Марио уже возвратился к Роджеру и, опираясь могучими локтями о стойку, говорил ему что-то, тщательно, как на сцене, выговаривая английские слова. Роджер чувствовал, что ему следовало бы говорить с Марио по-валлийски, но он был для этого слишком зол, слишком не в своей тарелке. Сразу вылезут на свет все его погрешности в языке, а именно сейчас ему хотелось говорить быстро, решительно, веско. Нет уж, хватит ему подлаживаться к ним, он будет говорить с ними на равных.

— Я согласен с вами, — сказал Марио. — Транспорт слишком громоздкая штука в наши дни. Он не может больше принадлежать отдельным богачам. Так же как и отдельным беднякам. Через пять, через десять лет он станет государственным. Но, — он стукнул кулаком по стойке и, став в позу, сделался похож на статую Кавура в Милане, — тем более нам нужно самоуправление. Национализирует Кардифф — у Гэрета Джонса есть шанс выжить. Национализирует Лондон — Гэрет Джонс disfatto[26]. — И он сделал вид, что давит каблуком какое-то насекомое.

— Не вижу разницы, — сказал Роджер. — Не все ли равно Гэрету, перекупит у него дело государственное предприятие, находящееся в Кардиффе, или государственное предприятие, находящееся в Лондоне?

— Разница вот в чем, — произнес чей-то голос у Роджера за спиной. — Если это придет из Кардиффа, Гэрета возьмут на должность и он будет водить свой автобус по тому же маршруту. А если это придет из Лондона, на место Гэрета наймут какого-нибудь англичанина, Гэрету же предложат подметать пол в гараже.

Роджер, не оглядываясь, узнал говорившего по голосу. Это был Мэдог. А рядом с Мэдогом Роджер увидел какого-то незнакомца — молодого человека, примерно такого же возраста, как Мэдог. У него были светлые, очень коротко подстриженные волосы, очки в роговой оправе и длинная куртка из пушистого материала в крупную яркую клетку. Что-то в его внешности, бесспорно городской, наводило на мысль о тундре.

— А, привет! — сказал Роджер. В его теперешнем состоянии встреча с Мэдогом не сулила особой радости. — Ваша боевая черокезская раскраска еще не слиняла?

— Я укрепляю традиционные связи, — уклончиво отвечал Мэдог, — Je présente[27], — он указал на блондина в роговых очках, — Андре… — Роджер не дал себе труда запомнить незнакомую французскую фамилию, но поздоровался с молодым человеком достаточно учтиво.

— Надолго ли вы в Уэльс?

— Comprends pas[28], — сказал молодой человек, сурово глядя на Роджера сквозь стекла очков.

— О… A… Vous faites une longue visite au pays de Galles?[29]

— Ça depend[30].

— Et vous ne parlez pas l’anglais?[31]

— Jamais,[32] — решительно отрезал молодой человек.

— Il ne parle que le français et le gallois[33], — вмешался Мэдог.

Он, казалось, был страшно доволен собой и получал от всего происходящего какое-то загадочное удовлетворение. Его синий костюм все так же отчаянно лоснился, и вместе с тем он производил впечатление человека, к которому неожиданно пришел успех и преуспеяние. Что случилось? Мэдог держался уверенно, и лицо у него утратило землистый оттенок, словно подъем духа принес ему и физическое оздоровление.

— Vraiment?[34] — равнодушно спросил Роджер, — Vous êtes de Bretagne, peut-être?[35]

— Canadien[36], — отвечал молодой человек. Произнеся это единственное слово, он сжал губы и так поглядел на Роджера, словно хотел испепелить его взглядом.

— Ну что ж, давайте выпьем, — сказал Роджер. Он чувствовал себя смертельно усталым. — Beth ydych chi’n yfed?

Очкастый молодой человек растерянно перевел взгляд с Роджера на Мэдога и обратно.

— Похоже, он не слишком силен в валлийском языке, — не удержался Роджер.

— Он учится, — мгновенно ощетинился Мэдог.

— Ладно, спросите его, на каком языке ему угодно будет понять мой вопрос: что он предпочитает пить.

— Qu’est-ce que vous allez boire, André?[37] — спросил Мэдог.

Преодолев этот барьер, сделали заказ, разлили вино, сдержанно кивнули друг другу и выпили.

— Так что же он делает здесь, в Уэльсе? — спросил Роджер, просто чтобы поддержать разговор, хотя занятия этого субъекта не возбуждали в нем ни малейшего интереса. — Приехал, вроде меня, изучать язык?

«Да, ведь я для этого сюда приехал, разве не так? Но как давно это было. Я теперь неплохо знаю валлийский, но только это уже потеряло для меня прежнее значение».

— Отчасти, — сказал Мэдог. — Он здесь по поручению своего правительства.

— Правительства? Это что же — в связи с ящуром? Он ветеринарный инспектор?

— Как я уже говорил вам, он олицетворяет собою ось Карвенай — Квебек, — спокойно объявил Мэдог. — Ему сделано официальное предложение перевести «Гвилима чероки» на французский язык.

— Позвольте… — Роджер пытался что-то понять. — Вы же сказали, что канадское правительство оплачивает его пребывание здесь.

— Именно так. Он получает государственную субсидию.

— Но ведь он же… — Роджер не договорил, помолчал и начал снова. — Я хочу понять. Он приехал сюда к нам, чтобы перевести вашу поэму на французский язык. И опубликовать ее… где? В Квебеке?

— Первоначально там, да. Но это задумано как двуязычное издание — оригинал вместе с переводом, — так что оно будет распространяться и здесь, в Уэльсе. И кроме того, Париж, разумеется, всегда покупает часть тиража любого квебекского издания. Это для них один из способов поддерживать заокеанские связи. А к тому времени, когда мы закончим работу, книгу можно будет выпустить и во всех странах мира.

Роджер начинал понемногу понимать.

— Так он, значит, совершил этот приятный вояж для совместной работы с вами, а по сути говоря, для того, чтобы вы проделали за него всю работу, поскольку он, совершенно явно, и трех слов не может связать по-валлийски. А вы, конечно, в свою очередь — ведь этот бутерброд жирно смазан с обеих сторон — будете иметь возможность отправиться в Квебек, как только вам заблагорассудится.

— Ну, разумеется, — сказал Мэдог. — Как только без меня смогут обойтись здесь.

— Здорово, — сказал Роджер, и одним махом осушил кружку пива. Все чувства его были взбаламучены. С одной стороны, какое ему дело, если кто-то хочет расходовать средства на повышение популярности Мэдога как поэта, тем более что он несомненно этого заслуживает. С другой стороны, все это выглядело обычным современным жульничеством. Если слово «культура» еще не совсем утратило смысл, то что же все-таки важнее в свете подлинных культурных ценностей: чтобы Гэрет продолжал водить свой автобус или чтобы этот кривляка, который притворяется, будто говорит по-валлийски, а по-английски не говорит, и брешет и в том и в другом случае, выкачал из бюрократической машины своего государства кругленькую сумму, которая, получи ее Гэрет, помогла бы ему продержаться еще с год?

— Вы чего-то не одобряете? — с легкой иронией спросил Мэдог.

— Да нет, не в том дело. Нет, в самом деле, нет. Только… видите ли…

— Ну что? Вас это здорово коробит, если поэт получит некоторое вспомоществование из общественного фонда?

— Ни в малейшей мере, поверьте. Нет, конечно, дело не в этом. Но вспомоществования бывают такие и этакие. Я имею в виду публикацию вашей поэмы в Квебеке. Не будет ли это немножко из пушек по воробьям? Много ли сыщется в Квебеке людей, которые всерьез интересуются валлийской поэзией?

— Я уверен, что совсем немало, — сказал Мэдог. — В конце концов, мы ведь не ждем, что они бросятся изучать валлийский язык. Достаточно, если они прочтут перевод с валлийского на родной язык, сделанный одним из их поэтов, — (Итак, значит, очкастый блондин — поэт, вот оно что! Да, Граб-стрит выглядит в наши дни несколько по-иному.) — К тому же теперь в центр внимания попадают малые национальности. Большие державы в упадке. Англия, Америка, Франция — я имею в виду метрополии — в культурном отношении бесплодные пустыни. Все цветы расцветают на окраинах этих земель — на окраинах, где испокон веков считалось бессмысленным насаждать культуру.

— Другими словами, — с усилием проговорил Роджер, — если вы в наши дни хотите получить государственную субсидию и протолкнуть в печать ваши сочинения, вам надлежит быть драматургом из Марокко, или романистом с Барбадоса, или поэтом с Сейшельских островов.

— А лучше всего, — усмехнулся Мэдог, — эпическим поэтом из Карвеная.

Андре, который жадно прислушивался к их разговору, усмехнулся тоже. Роджер, решив его немножко позлить, обратился к нему по-французски, давая понять, что другого языка тот не понимает.

— Et vous, monsieur, — сказал он, — vous vous intéressez á la littérature galloise depuis longtemps?[38]

Андре пожал плечами.

— C’est de la santé[39], — презрительно буркнул он.

— La santé?[40], — не унимался Роджер.

— La fertilisation mutuelle des cultures[41], — сказал Андре. Он изрек это с крайне снисходительным видом, словно пытался втолковать что-то своей глухой бабушке.

Тут Роджер отступился. Может быть, они и правы. Но так или иначе, он не мог отстаивать противоположную точку зрения, ибо было совершенно очевидно, что в ответ его немедленно запишут в разряд диков шарпов или хищников из автобусной компании «Дженерал».

— Ну что ж, желаю удачи, — сказал он, собираясь встать.

— Увидите, что будет! — с тихим ликованием произнес Мэдог. — Я только что договорился арендовать зал ратуши для большого литературного вечера с чтением стихов валлийских, бретонских и корнуэльских поэтов. Будущей весной. Надеюсь, вы еще не покинете нас?

— Бог его знает, — сказал Роджер.

Он сделал знак Марио, чтобы тот налил ему еще, и ретировался со своей кружкой в самый дальний угол, оставив Мэдога и Андре за оживленной беседой. Все жили, все стремились к достижению какой-то своей заветной цели. Фрейлейн Инге пребывала в Марокко (где у мистера Робертсона была контора). Мэдог скоро отбудет в Квебек (по приглашению канадского правительства), Джеральд Туайфорд сейчас, вероятно, выкладывается по телевидению. Даже Дональд Фишер, несомненно, лижет задницу какому-нибудь влиятельному издателю.

И только трое людей стояли особняком среди этой веселой вакханалии: Гэрет, которого уже загнали в угол; Дженни, беспомощно увязшая в своем безлюбом браке; и он сам, неудачник от рождения, обреченный в силу какой-то роковой особенности характера ввязываться в истории, неизбежно приводящие к разочарованию.

Он торопливо и безрадостно допил свое пиво, с каждым глотком терявшее вкус. Вся эта его затея — собачья чушь, идиотизм. Пора убираться отсюда подобру-поздорову, пока он еще не совсем обанкротился со своими идеями. Ежедневно прислушиваясь к разговорам в автобусе, он уже достаточно освоился с валлийским языком, чтобы не заблудиться в дебрях кельтской филологии, и теперь ему нужно поскорее выдернуть здесь колышки, возвратиться в Лондон (у него в самом деле есть там квартира? И она безропотно дожидается его, изнемогая под толстым слоем пыли? При мысли о возвращении туда чувство безнадежности и тоски усилилось.) и как следует засесть за работу в Британском музее. Словом, заняться устройством своих собственных дел для разнообразия. Хороший уютный дом, хорошо оплачиваемая работа, деньги, пенсия — вот, что ему нужно. Ну, и блондинки, если подвернется что-нибудь подходящее. Впрочем, сейчас он слишком устал, слишком омертвел, чтобы разжечь в себе особенный пыл к блондинкам. И быть может, — эта мысль легла на сердце, словно груз свинца, опущенный в трюм корабля, — быть может, его débâcle[42] с Райаннон был его прощальной постыдной данью сексуальной стороне жизни?

Погруженный в эти думы, он сидел в своем углу, с каждой минутой чувствуя все большую горечь и апатию, пока наконец часы у Марио над головой не напомнили ему, что скоро Гэрет будет ждать его на площади. Десятичасовой рейс! Это по крайней мере было нечто реальное, ощутимое.

Роджер медленно поднялся со стула, выбрался из своего угла и направился в мужскую уборную. Освещения во дворе не было, но верхняя часть двери, выходившей на заднее крыльцо, была стеклянная, и сквозь нее поступало достаточно света, чтобы можно было найти дорогу к уборной, где скупые лучи тусклой электрической лампочки давали клиентам возможность не мочиться на собственные башмаки. Покончив с делом, Роджер вышел из уборной и задержался на мгновение, стоя спиной к двери пивной и глядя на молодой месяц над крепостными башнями древней городской стены. Рисунок месяца был так изыскан, так тонко вычерчен в небе, а контуры старых башен так тяжеловесны и темны, что этот контраст мог бы показаться слишком грубым, если бы его не смягчало легкое кружево облаков, пронизанных серебристым светом месяца, да глухой рокот скрытого от глаз моря.

Роджер стоял, глядя вверх, замерев в эстетическом трансе. Он слышал, как за его спиной отворилась дверь и кто-то вышел во двор. Еще один клиент спешил освободиться от пива, которым он накачался в пивной. Ни стук двери, ни полоса света, упавшая во двор, не отвлекли внимания Роджера. Внезапно он почувствовал страшный удар между лопаток и, не успев ничего предпринять для самозащиты, повалился ничком, как сбитая кегля. Лицом вниз — со всей силы прямо лицом вниз, но не на каменные плиты двора, а на угол ящика с пустыми бутылками. Ящик был деревянный, скрепленный по углам проволокой, и Роджер глубоко рассек себе об нее верхнюю губу. Боль ослепила его. Он перекатился на спину, закрыв лицо руками. Он чувствовал боль в колене, но еще сильнее болела губа. Он услышал те же легкие шаги за спиной, и дверь мягко захлопнулась.

Прошло довольно много времени, и Роджер встал на колени, потом поднялся на ноги. Он стоял и глядел на молодой месяц. Все было совершенно так же, как несколько минут назад… и все изменилось.

Дверь пивной снова скрипнула, и во двор вышли двое мужчин. Они беззлобно спорили по-валийски. Один утверждал, что карвенайской городской футбольной команде нужен новый вратарь, другой считал, что вся беда в слабости нападающих. Роджер достал носовой платок и прижал к губе. Потом отнял платок от губы и поглядел на него. Платок потемнел от крови. Он снова прижал его к ране.

На площади Гэрет сидел за баранкой. В автобусе было уже несколько пассажиров, забравшихся сюда пораньше, чтобы поболтать на досуге. Роджер тяжело поднялся по ступенькам и занял свое обычное место по другую сторону от Гэрета, сбоку от капота двигателя.

Носовой платок привлек внимание Гэрета, и он спросил:

— Зубы болят?

— Нет, — не отнимая платка, проворчал Роджер. — Какой-то пьяный налетел на меня сзади, и я упал прямо на ящик с порожняком.

— А кто это был, вы его видели?

— Нет, когда я поднялся на ноги, его уже и след простыл.

— Понятно, — сказал Гэрет. Он отвернулся от Роджера и уставился в ветровое стекло.

Пассажиров стало прибавляться. Обсуждать случившееся было не время. Когда на часах пробило десять и Гэрет отъехал от стоянки, все места в автобусе были заняты. Бурый автобус скрывался, вероятно, в темноте где-нибудь впереди, заглатывая пассажиров с промежуточных остановок, но в десять часов вечера больше всего пассажиров садилось на конечной остановке. Роджер двинулся по проходу, прикрыв рассеченную губу платком; он собирал плату за проезд и бросал деньги в сумку, орудуя одной рукой. При каждом толчке он с трудом удерживался на ногах, так как не мог ни за что ухватиться. Но сумка тяжелела от собранных монет, и Роджер чувствовал, что это победа; хотя и маленькая, а все же победа.

Однако на следующее утро первый рейс в город не принес им ни одного пассажира. Бурый автобус снова возник откуда-то и, словно метлой, прошелся по всем остановкам. Роджер залепил рассеченную губу пластырем. Губа сильно отекла и мешала говорить. Впрочем, говорить-то особенно было не о чем. Дела возвратились в свое прежнее состояние, то есть обстояли как нельзя хуже. Бурый автобус одерживал победу, они оставались за бортом. Вот так.

Они подъехали к памятнику как раз в ту минуту, когда их враг неспеша отъезжал от тротуара на противоположной стороне площади.

— Нет, так дальше не пойдет, — сказал Гэрет, выключая мотор.

— Да, конечно, — согласился Роджер.

С минуту Гэрет сидел совершенно неподвижно. Потом повернулся к Роджеру и спросил:

— Вчера в пивной вы никого не заметили, кто бы мог напасть на вас?

— Нет, — сказал Роджер. — Я разговаривал с Мэдогом и с его приятелем, а потом сидел, думал о своем и ни на кого не обращал внимания. Но мне интересно, что вы об этом думаете. Вы считаете, что это произошло не случайно?

— Могло быть и случайно, — с расстановкой произнес Гэрет. — Только мне вот что не нравится: даже если это был пьяный, все же значит, он был не так уж пьян, раз успел смотаться, чтобы вы его не увидели.

— Но, может, он сам испугался того, что натворил.

— Все может быть, — сказал Гэрет. — А, может, еще больше испугался того, что сделают с ним те, кто его послал, если его личность будет установлена.

— Вы думаете, что все обстоит так погано?

— Дела оборачиваются против нас, — сказал Гэрет, — и поэтому я склонен видеть все в черном цвете.

Они молча вылезли из автобуса и пошли через площадь выпить свою утреннюю чашку чая.

Весь этот день походил на кошмар. Роджер измучился, пал духом, чувствуя свою никчемность. Губу у него саднило, колено ныло. Он страдал за идею, но за какую? Кому все это нужно? Кто просил его принимать во всем этом участие, кому вообще он нужен? Даже Гэрет скорее всего не обратит внимания, если в одно прекрасное утро в восемь пятнадцать его кондуктора не окажется на месте. Если он сляжет с пневмонией или сердечным приступом в своей одинокой берлоге, придет ли кто-нибудь его проведать? Околеет он, как зверь на пустом берегу.

Однако в тот же вечер кое-что все-таки произошло. Проделав последний десятичасовой рейс из города, они поставили автобус в гараж и постояли с минуту, глядя друг на друга при свете месяца. Воздух был тих и свеж. Начинало крепко подмораживать; молодой месяц заметно увеличился со вчерашней ночи. Когда Гэрет, выйдя из гаража, остановился и поглядел на Роджера, тот сразу почувствовал, что сейчас должно произойти что-то очень важное для них обоих. Может быть, Гэрет решил сложить оружие? Может быть, он собирается сказать ему, что это был последний день их совместной работы, что пришел конец затянувшейся войне с Диком Шарпом?

Некоторое время Гэрет стоял молча, потом сказал:

— Вот, значит, какие дела.

— Да, — сказал Роджер. Он чувствовал, как пластырь стягивает его раздувшуюся губу, когда он говорит.

— Вы небось домой сейчас?

— Домой? — Роджер решил было, что Гэрет имеет в виду Лондон, хочет сказать — обратно к цивилизованному образу жизни, прочь от этих голых холмов и трудной безнадежной борьбы.

— Ну, к себе, в часовню.

— А! Да, вероятно, да.

— А может, — сказал Гэрет, — если у вас нет никаких особых дел, зайдете перекусить немножко?

— Перекусить?.. Куда?

— Наверх. Ко мне домой, — сказал Гэрет. Он повернулся и зашагал по дороге, но тут же приостановился, чтобы Роджер мог поравняться с ним.

Они бок о бок взбирались на гору, и Роджер уже не чувствовал прежней усталости и упадка духа: только теперь он понял, до какой степени угнетала его стена, стоявшая, казалось, между ним и Гэретом. Но вот наконец в этой стене распахнулась дверь, или, во всяком случае, хотя бы приоткрылась. До этой минуты Роджер даже не знал толком, где Гэрет живет. А теперь он войдет в его жилище, познакомится с матерью, будет принят в доме как гость, и ну, конечно же… как друг… Значит, он для них уже не просто придурковатый паразит, которого терпят, потому что и от него может быть какая-то польза.

Так думал Роджер, пока они молча шагали по дороге. И каждую минуту он ждал, что Гэрет свернет к каким-нибудь воротам или отворит какую-нибудь дверь, но они все шли и шли, не останавливаясь, а дорога становилась все круче, и вот последний подъем, и поселку конец. Где же все-таки живет Гэрет? Они уже миновали самые отдаленные, расположенные высоко на горных уступах выселки. Конечно, дома в Лланкрвисе разбросаны весьма прихотливо. Во время своих одиноких прогулок Роджер уже успел заметить, что всякий раз, когда ему казалось, что все обитаемые места остались позади и он вступил в царство пустынных гор, тут же где-нибудь возникал домишко, прилепившийся между двух скал, а за ним еще один, а потом еще. Некоторые из этих домишек уже совсем развалились, в других хуторяне, которых было немало в окрестностях поселка, держали скот или хранили инвентарь, но в большинстве своем наиболее отдаленные домики, как заметил Роджер, были обитаемы.

И все же, по мере того как они взбирались все выше, Роджер все больше недоумевал. Редкие огоньки поселка были уже далеко внизу, а впереди в бесстрастном лунном свете высилась темная немая громада горы. Где-то влево и еще выше было то памятное место… Там он когда-то, в совсем иной жизни, совершил нелепую и жалкую попытку удовлетворить свой мужской голод кусочком пикантного калифорнийского сыра… Как, кстати, ее звали? Не важно. Все это отошло в область предания — поток жизни унес ее. Прямо впереди была голая вершина горы, а за ней с каждым шагом все отчетливее становились видны черные пики, в тайну которых никогда не проникнет человек, ибо, сколько бы ни штурмовал он их каждое лето, каждую зиму они вновь утверждали свое торжествующее одиночество. Вправо, там, куда, по-видимому, направлялся Гэрет, не видно было ничего, кроме сланцевых отвалов, нагроможденных здесь сотню лет назад старой каменоломней, вызвавшей к жизни Лланкрвис.

— Каменоломня заброшена? — спросил Роджер, чтобы нарушить молчание.

— Нет, — сказал Гэрет. — Они и сейчас каждую неделю понемножку выдают на-гора.

— И много там рабочих?

— Человек сорок, — сказал Гэрет. — А когда-то, помнится, там было по меньшей мере сто.

Роджер снова примолк. Сорок человек каждое утро поднимаются сюда, к этой каменоломне, а он-то воображал, что уже знает здесь все, как свои пять пальцев, он-то похвалялся перед самим собой, что так ограничил себя и принес такие жертвы ради этого знания, а сам, оказывается, даже и не подозревал о существовании этих людей! В то время как они с Гэретом вели автобус в город, эти люди молча покидали свои жилища и под дождем, под ветром, в туман взбирались наверх, на гору, мимо овечьих пастбищ и разрушающихся домишек. Быть может, они брели по заросшим травой путям, где когда-то бегали вагончики узкоколейки и где по сей день сохранилась насыпь, покоившаяся на прочном каменном, ничуть не тронутом временем фундаменте, хотя рельсы сняли с нее лет тридцать назад, и там, где пыхтел паровозик и постукивали колеса вагонеток, теперь царила тишина.

Но где же все-таки дом Гэрета? По сторонам кое-где еще нет-нет, да и мерцал огонек, но впереди, куда они направлялись, была непроглядная тьма. Все, что мог разглядеть там Роджер, — это жесткие очертания отвалов, четыре колоссальные груды битого камня и сланца, который неустанно, час за часом, еще с сороковых годов девятнадцатого столетия извлекали из недр горы, нагромождая руками человека эти огромные утесы. Отвалы стояли черные на фоне залитого лунным светом неба и глядели на залитое лунным светом море; они были уныло-однообразные, словно мраморные надгробия.

Каждый отвал походил на длинный темный, указующий в небо перст, воздетый над холмом; они росли по мере приближения к ним, и вершины их были плоскими, как бильярдный стол. У подножья каждого из них были разбросаны маленькие участки, обнесенные каменной оградой, с неизменным маленьким домишком где-нибудь в углу и двумя-тремя коровами или овцами. Да, все это он уже видел раньше. Но куда ведет его Гэрет? Уж не придется ли им взбираться по темному склону одного из этих воздвигнутых человеком утесов?

Дорога, сужаясь, превратилась в каменистую тропу. Гэрет упорно шел вперед. Куда? Может, он живет где-нибудь в расселине скалы? Поглядывая сбоку на мощное уродливое тело Гэрета, на эту большую голову на плечах гнома, Роджер почувствовал вдруг холодок мистического страха, словно перед лицом какого-то злобно-торжествующего духа гор. Он потряс головой, отгоняя от себя дурацкие бредни. И тут Гэрет заговорил.

— Этот клочок земли обрабатывал еще мой отец. У него было девять акров.

Разглядеть что-нибудь в такой тьме было невозможно, но Роджер, и не видя, отчетливо представлял себе, как все это должно выглядеть: тощий пласт земли на скалистом грунте, репейник, чертополох, неумолчное завывание ветра в расщелинах скал. Нищета, голод, нескончаемый труд, и взамен ничего, кроме величия гор, благородных очертаний залива да веселого изящества горных цветов, каким-то чудом расцветающих на этой бесплодной земле каждое лето. Что ж, и колокольчики могли как-то вознаградить человека за год каторжного труда, если взор его был пытлив и умел видеть красоту.

— Девять акров, — повторил Роджер; он знал, что все, о чем он думает, вылилось в этих двух словах, и знал, что Гэрет его поймет.

— Это была жизнь, — сказал Гэрет. — Он не ездил на работу в город, как другие, которые обрабатывали землю только урывками. Он все свое время отдавал этому клочку земли и трудился не покладая рук. Я стал помогать ему, как только подрос, как только смог держать в руках охапку сена.

Они шли все дальше и дальше.

— Когда он умер, я мог бы и один вести хозяйство. Но меня больше тянуло к моторам. И мы продали овец, двух наших коров, кое-какой инвентарь, и я обзавелся автобусом.

— А-а.

— Это было пятнадцать лет назад, — сказал Гэрет.

Он говорил, повернувшись к Роджеру, но голос его звучал задумчиво, словно, углубившись в свои мысли, он разговаривал сам с собой. Он умолк, и конец фразы растаял, затерялся во мраке, как эта заброшенная узкоколейка среди зарослей кустарника и ржавого лома. И казалось, одна и та же мысль, не высказанная словами, родилась одновременно у обоих: «Пятнадцать лет назад… а теперь по милости Дика Шарпа, с которым они вместе бегали в лланкрвисскую школу, прикрыть дело? Справедливо ли это?»

Внезапно Гэрет остановился и отворил железную калитку.

— Вот сюда, — сказал он.

Роджер последовал за ним, поглядывая по сторонам, ища какого-нибудь признака человеческого жилья. Однако на небольшой поляне, на которой они очутились, царила такая же непроглядная тьма, как в горах, как на гигантских, застывших в неподвижности отвалах впереди. И снова Роджер сделал над собой усилие, подавляя страх перед чем-то неведомым. Ему хотелось спросить Гэрета, куда он его ведет. Но он удержался, храня исполненное достоинства молчание. Роджер знал: нарушь он его, и Гэрет навсегда проникнется к нему презрением, и тогда это будет уже непоправимо.

Они пересекли поляну. Месяц, снова выглянув из-за облаков, осветил темные отвесные склоны отвала впереди, и Роджер увидел, что они направляются к маленькому одноэтажному домику, притулившемуся, словно аккуратно высеченная в скале ступенька, у подножья отвала. Свет месяца играл на стеклах неосвещенных окон. Ни признака дыма ни над одной из двух труб. Дом, казалось, был пуст.

— Вашей матушки, должно быть, нет дома, — сказал Роджер.

— Она дома, будьте спокойны, — немногословно ответил Гэрет.

— Дома? Так что же — уже спит? Или в ty bach, читает газету при свече?

Перед дверью домика была небольшая, вымощенная камнем площадка с остатками заброшенной цветочной клумбы. Ничто не отгораживало дом от темной голой стены отвала. Гэрет шагнул к двери и, распахнув ее, крикнул:

— Это я, мать. Принимай гостя.

Роджер вошел за ним следом. Дверь вела прямо в жилое помещение, и здесь было так же темно, как и во всем доме, — темнее, чем снаружи, на поляне, где светил месяц. Почему же Гэрет звал мать так, словно был уверен, что она его слышит?

Потому что его мать сидела там, в темноте. И ей не нужен был свет. Вернее, он был бы ей нужен, если бы она могла им воспользоваться.

Она сидела в качалке напротив двери. Комната по всем признакам служила гостиной. За спиной у матери была еще одна дверь, по-видимому в кухню. Все это Роджер увидел, когда Гэрет включил свет. Он стоял на пороге, не двигаясь с места, не находя слов для приветствия. Он до того растерялся, что не мог решить — говорить ли ему по-английски или по-валлийски. Казалось, его мозг не в состоянии был родить ни одной мысли, кроме: «Как это похоже на Гэрета — не сказать мне, что у него мать слепая».

Но почему же он все-таки не сказал? Какой бы от этого был вред? Да просто Гэрет — это Гэрет. Он не выносит лишних слов.

Гэрет что-то говорил матери по-валлийски, и голос его звучал менее резко, он стал мягче, глубже, и тон был успокаивающий. Мать отвечала ему по-английски, видимо для Роджера.

— Рада познакомиться. Я говорю Гэрету: пусть приходит, ужинает с нами.

Роджер постарался овладеть собой. Она смотрела прямо на него, словно знала, что он остановился в дверях. Но в каменно-неподвижных глазах не было жизни.

— A oes arnoch eisieu siarad Cymraeg, миссис Джонс, — сказал Роджер, — rwyf yn ei deall tipyn bach[43].

Но мать не захотела говорить с ним по-валлийски. Качнувшись раза два в своем кресле-качалке, она повторила снова:

— Рада познакомиться.

— Я ей все про вас рассказывал, — бросил через плечо Гэрет.

— Я говорю Гэрету: пусть приходит, ужинает с нами, — твердо повторила мать.

Роджер шагнул вперед и захлопнул за собой дверь, отгораживаясь от ночного мрака. В комнате было чисто и тепло. Понятно, слепому человеку необходимо быть чистоплотным. В очаге лежала приготовленная заранее кучка угля, но комната уже была обогрета электрической печкой. Гэрет прошел на кухню. Роджер слышал, как он снял крышку с кастрюли и произнес:

— Похоже, почти доспело.

Мать ответила ему по-валлийски, и, пока они переговаривались через отворенную дверь, Роджер отыскал стул, сел и принялся наблюдать за старухой. Первое, что бросилось ему в глаза, после того как он оправился от неожиданности, был рост этой худой, высохшей от старости женщины; она обладала мощным костяком, очень длинными руками и ногами и была никак не меньше шести футов ростом. Интересно, подумал Роджер, был ли отец Гэрета таким же гигантом? Почему-то это казалось ему маловероятным: такой отпрыск, обладающий чудовищной силой, но изуродованный горбом, скорее мог родиться от союза великанши и карлика. Отец Гэрета, решил Роджер, был, верно, кривобокий гном — порождение этих окутанных туманом скал; на сильных, коротких ногах он шагал по своим девяти акрам, бросая колючие взгляды поверх неровной каменистой ограды.

Мать с сыном продолжали разговаривать. Роджер заметил, что он довольно свободно понимает их быструю валлийскую речь.

«Шан приходила сегодня?»

«Нет, она прислала брата»

«Какого брата? Артура?»

«Нет, Малдвина».

Гэрет досадливо фыркнул.

«Он же дурачок. Они и за него думают получить шиллинг?»

«Он хорошо справился. Ни разу не дал мне споткнуться и забрести в высокую траву. Я почти не промочила ног. И свинину он поставил в печь».

Гэрет сказал, обращаясь к Роджеру:

— Мать много хлопочет по хозяйству. Просто удивительно, сколько она успевает. Три раза в неделю ходит в лавку в Лланкрвис — пешком туда и обратно. А поводырем у нее один мальчишка. Он забегает после школы. Провожает ее вниз до самой лавки, помогает положить все в корзинку, потом провожает обратно, она усаживается в качалку и говорит ему, что нужно сделать, и он готовит еду. Вот, как это, к примеру. — Гэрет постучал по эмалированной кастрюле. — Хороший кусок свинины и потушен в самый раз.

Мать внимательно прислушивалась к его словам и, повернувшись в сторону Роджера, вдруг сказала:

— Я не чищу картофель, не могу. Если Гэрет не почистит, мы едим хлеб.

Роджеру хотелось, чтобы она говорила по-валлийски, но, видимо, и мать, и сын твердо вбили себе в голову, что валлийский — это только для них, а с гостем надо говорить по-английски. Старуха говорила так, как и следовало ожидать от человека, за всю жизнь не сказавшего, вероятно, по-английски и двух слов. Должно быть, она научилась английскому в школе, примерно где-то в девяностых годах прошлого столетия, и с тех пор крайне редко прибегала к нему. Когда к ней обращались, она, несомненно, понимала, что ей говорят, но сама разговаривала неуверенно, точно пугалась трудностей языка. В употреблении же глаголов твердо придерживалась настоящего времени.

Роджеру очень хотелось знать, так же ли невысоко расценит она его валлийскую речь. Но выяснить это ему явно не представлялось возможным.

— Да, когда у нее в помощниках только Артур или Малдвин, приходится обходиться без овощей, — сказал Гэрет. — Они ставят кастрюлю на плиту и уходят. Электричество не включают. Это мать делает сама. Время она узнает по радио и с плитой хорошо управляется: один поворот направо — небольшой жар, два поворота — умеренный, три поворота — на полную катушку.

— Я полный не даю, — вмешалась мать, внимательно, прислушивавшаяся к каждому слову сына.

— Она сидит с отворенной дверью, — продолжал Гэрет, — и если что перельется через край и запахнет горелым, идет и сразу выключает.

— Понимаю, — сказал Роджер. — Ну, а если что-нибудь испортится? Если в плите какая-нибудь неполадка и начнется пожар?

Гэрет улыбнулся.

— Гляньте что там, возле ее стула, — сказал он.

Роджер увидел небольшой огнетушитель, поставленный так, чтобы мать, протянув свою длинную руку, легко могла его достать.

— Если от электрической плиты возникнет пожар, — сказал Гэрет, — а это такая штука, от которой, учтите, пожар возникает не чаще, чем раз в миллион лет, — ну что ж, мать сразу его и унюхает и услышит, возьмет свой огнетушитель и все погасит.

— Я этого еще никогда не делала, — сказала старая женщина, — но я всегда начеку.

— На нее можно положиться, как на самого себя, — с гордостью произнес Гэрет. — Чего только она не умеет делать, вы просто удивитесь.

И, словно решив, что хватит уж восхищаться и разводить сантименты, он резко наклонился, чиркнул спичкой и разжег огонь в камине.

— Ну вот, когда разгорится, — сказал он, выпрямляясь, — нам тут будет славно.

Роджер готов был с ним согласиться. Пока Гэрет, отклонив его услуги, ходил из кухни в гостиную и обратно, накрывал на стол, заваривал чай, нарезал ломтями большой каравай свежего хлеба — словом готовил добротный ужин на троих, Роджер, откинувшись на спинку стула, смаковал контраст между теплом и светом этого жилища и ночной горной стужей за его стенами. Перед глазами у него все еще стояла темная отвесная стена отвала, и ему хотелось задать матери несколько вопросов. Был ли отвал всегда, все те годы, что они живут в своем доме, таким высоким? Или незаметно, месяц на месяцем, вагонетка за вагонеткой, вознесся он на эту чудовищную высоту? Когда мать была еще невестой и какой-то далекой, теперь уже непредставимой весной, будущий отец Гэрета привез ее сюда, отшатнулась ли она в изумлении и страхе при виде этой громады, нависшей над домом, в котором ей предстояло прожить жизнь?

Он отогнал от себя эти пустые фантазии. Без сомнения, мать из местных девушек, этот отвал знаком ей с младенческих лет, и если даже он немного вырос за ее жизнь, она едва ли обратила на это внимание. Отвал производит такое странное впечатление только на него, потому что он чужой в этом крае.

О чем же ему с ней поговорить? Он мысленно перебрал различные темы, но подходящей не находилось, и пришлось удовольствоваться молчанием. Усталость потянула его снова откинутся на спинку стула, к тому же заныла рассеченная губа. Он потрогал ее языком. Да, отек как будто уменьшился, а боль все не проходила.

— Ужин готов, — сказал Гэрет. — Придвигайтесь к столу.

Он быстро и ловко начал разрезать дымящийся кусок свинины; хлеб он еще раньше нарезал большими ломтями, намазал маслом и положил горкой возле каждой тарелки. Но прежде чем приняться за еду, он пододвинул качалку матери к столу и проверил, чтобы все было у нее под рукой. Наконец он налил всем троим по кружке чая, крепкого и черного, как колдовской отвар, и это как бы послужило сигналом приступать к ужину.

Роджер отправлял в рот горячие куски тушеной свинины и свежий, намазанный маслом хлеб, большими глотками отхлебывал живительный чай и чувствовал себя наверху блаженства. Гэрет признал его наконец своим. Преграды рухнули. Ему было так тепло и отрадно, что он от души простил Гэрету свой долгий искус. Привести чужого сюда домой, к матери — было непростым и нелегким делом. Будь его мать заурядной домашней хозяйкой, живи она в заурядном коттедже на две семьи с телевизором в гостиной и фотографией покойного супруга (канализационного инспектора с ученой степенью) на холодных изразцах каминной полки, в этом не было бы ничего необычного — привел домой, познакомил. Но привести чужака сюда, в эту уединенную берлогу среди черных скал, в эту барсучью нору у подножия огромного молчаливого отвала, и представить ему старую слепую великаншу — это было нечто совсем, совсем иное. За едой Роджер продолжал приглядываться к матери Гэрета. Она ела, как едят все слепцы, — медленно, осторожно, низко наклоняясь над тарелкой. Временами кусочек мяса или хлеба падал обратно на тарелку, но ни разу ни единой крошки не упало на ее одежду. Нет, она не из тех, кто распускается и, погрязнув в нечистоплотности, получает еду из чужих рук. На ней было черное платье, а поверх него, для тепла, — толстая коричневая вязаная кофта. Темные, с сильной проседью волосы стянуты узлом на затылке; на пальце широкое, старомодное золотое кольцо, которое вместе с ней будет опущено в могилу, так как распухший сустав уже не позволит его снять. Что-то в ее лице напоминало индианку — быть может, широкие скулы и кожа, загрубевшая от горного солнца и ветра. («Черокезка», — внезапно подумал Роджер, и ему вспомнился Мэдог в синем костюме.) Выражение лица у нее было спокойное — слепота часто дарует такое спокойствие тем, кто навсегда лишен возможности быстро двигаться, поспешно действовать.

Ярко пылал огонь. Роджер ощущал его жар на своих щеках. Гэрет положил всем еще по куску мяса на тарелки. Как видно, это была их основная трапеза — раз в день они позволяли себе хорошо, плотно поесть. Роджера клонило ко сну, он испытывал чувство глубокого довольства. Как хорошо здесь! Чуть затуманенным от переполнявшей его благодарности взором он одобрительно поглядывал по сторонам. Дом мог быть построен пятьдесят, или сто, или триста лет тому назад. Постройки такого типа — низкие, плоские, — утвердившиеся когда-то на этих продуваемых ветрами горных склонах, остались неизменными по сей день. Небольшое окно выходило на заросший сорняками двор, на каменную ограду и дальше за ней — на бесконечные гряды холмов, убегавших все дальше и дальше вниз, к самому берегу, к неустанному рокоту морских волн и неумолчному шороху гальки. Все было, как столетия назад… и тем не менее не совсем, ибо тот образ жизни, какой вела эта старая женщина, был бы невозможен без современной техники, без электрических проводов, протянувшихся сюда, на склон горы, чтобы слепая, узнав время по радио и поставив возле своего кресла-качалки изрыгающий пену огнетушитель, могла готовить сыну пищу не на пламени очага. Старое и новое находилось здесь в сложном хитросплетении, но и в некоем единстве, ибо все было логически взаимосвязано. И борьба Гэрета за независимость, его решимость удержать в руках свое дело приобретали особый смысл в свете того, что открылось здесь глазам Роджера. Автобус для Гэрета был тем же, чем были девять акров для его отца, — содержанием его жизни.

Подбирая последние кусочки с тарелки и откидываясь на спинку стула, Роджер уразумел наконец внутреннюю логику того, чем он занимался последние три месяца. Не без чувства гордости он потрогал свою вздувшуюся губу. Она помогла его прозрению. Он уже не сомневался, что именно эта боевая отметина, эта почетная рана, полученная им в борьбе за общее дело, а, конечно же, именно так следовало ее расценить, даже если нападение останется недоказанным, — именно она побудила Гэрета привести его сюда.

Трапеза была закончена, и Гэрет, вторично отклонив предложенную Роджером помощь, отнес посуду на кухню и перемыл ее, после чего все трое — мать снова в своей качалке — уселись у ярко пылавшего камина. Настало время для задушевной беседы? Пришла минута, когда открываются сердца? Нет, по-видимому, нет. Гэрет немного поговорил о динамо и роторе-распределителе. Нарастающая угроза со стороны Дика Шарпа, бурый автобус, разевающий свою акулью пасть, чтобы их проглотить, были обойдены молчанием. И Роджер понял: этого требует этикет первого визита. Роджеру и так была оказана высокая честь: он сидел у домашнего очага.

Немного погодя Гэрет удалился в уборную во дворе за домом. Оставшись наедине с матерью, Роджер хотел поддержать вежливую беседу, не выходя за рамки безопасных обыденных тем, и, быть может, сделать еще одну-две попытки заставить старую женщину перейти на валлийский язык. Но его собеседница была настроена на совсем иной лад, и он очень быстро в этом убедился. Как только дверь за Гэретом захлопнулась, она слегка наклонилась в ту сторону, где, по ее расчетам, находился Роджер, тело ее напряглось, широкоскулое лицо приняло сосредоточенное выражение. Он видел, что она хочет сказать ему что-то очень для нее важное.

— Гэрет? — произнесла она.

Роджер сообразил: она проверяет, кто ушел, хочет удостовериться, действительно ли это Гэрет, а не Роджер.

— Он вышел.

Она еще ближе наклонилась к нему, тело ее еще больше напряглось.

— Мистер Фэрнивалл! — Его фамилия прозвучала в ее произношении, как имя какого-нибудь косматого предводителя клана из глухого горного селения: Фэр Ни Валл.

— Да, миссис Джонс?

Она протянула сильную морщинистую руку на звук его голоса и неожиданно стиснула его колено.

— Скажите мне!

— Сказать? Что?

Она с такой силой продолжала стискивать его колено, что он чуть не вскрикнул. А она пыталась найти нужные слова.

— Бога ради, говорите по-валлийски, — взмолился он.

Медленно, с усилием она заговорила, при каждом слове покачивая головой:

— В лавке говорят. С автобусами плохо, говорят. Другой автобус возит. Говорят: это все Дик Шарп. Говорят: что-то будет теперь с Гэретом? Одни говорят, ему крышка. Он скоро продает автобус и закрывает дело. Скажите мне, мистер Фэрнивалл. Скажите мне: так плохо? Гэрет — она яростно затрясла головой, — Гэрет ничего не говорит. Совсем ни слова не говорит, что у него с автобусом.

— Он не хочет вас тревожить.

— А я тревожусь. Все время. Иду вниз в лавку, и они всегда говорят мне плохое.

Роджер торопливо собирался с мыслями. Гэрет мог вернуться каждую минуту. А если он услышит, что Роджер просвещает его мать по поводу испытываемых им трудностей, Роджер навсегда станет врагом в его глазах.

— Миссис Джонс, — сказал он, понизив голос. — Не тревожьтесь. Дик Шарп хотел бы купить автобус. Он хочет заставить нас прикрыть дело. Он вытворяет разные штуки, думает, что может таким путем заставить нас отступиться. Пока что ему удалось немного понизить вашу выручку, но мы победим. Мы победим, — с силой повторил он. — Fe newn ni ennill[44].

Щелкнула задвижка — Гэрет возвращался. Мать снова откинулась в качалке. Роджеру вдруг показалось, что он на миг задремал и этот короткий, напряженный разговор пригрезился ему во сне. Но колено еще ныло: оно помнило стиснувшие его с мольбою пальцы.

Положенный по этикету разговор возобновился, но не надолго. Утром надо было подниматься рано, и Роджер, пробормотав слова благодарности, стал через несколько минут прощаться.

— Мы надеемся, вы навестите нас еще разок, — сказала мать, снова полностью войдя в роль радушного матриарха.

— В любое время, как только вы пожелаете, — сказал Роджер. Дело за Гэретом — пригласить его снова. Кажется, он вел себя вполне благопристойно?

Гэрет проводил его до калитки. Он был настроен благодушно.

— Найдете дорогу? Сделайте что-нибудь с губой. Придете домой, промойте ее.

— Да она уже подживает.

— Ну, до завтра.

— До завтра. Спокойной ночи. Спасибо.

Роджер повернулся и начал спускаться по твердой, каменистой тропинке. Ни тот, ни другой ни словом не обмолвились о том, что угнетало обоих. Ну что ж, будем пока продолжать игру, думал Роджер. А через неделю, через месяц, если Гэрета вынудят сдаться, я уложу чемодан, запру пустую часовню, вернусь в Лондон и, не теряя времени, обращусь с предложением своих услуг в Упсалу. Он старался представить себе, как это будет сформулировано. «Мне посчастливилось расширить свои познания в области кельтской культуры, овладев разговорной и письменной валлийской речью, и я готов приступить к исследовательской и педагогической работе в этой области». Слова отчетливо звучали в его голове, но казалось, что они доносятся откуда-то из страшной дали, из глуби этого темного неба с двурогим настороженным месяцем.

Дойдя до вымощенной щебенкой дороги, Роджер приостановился на минуту и, обернувшись, поглядел на дом Гэрета. В окнах еще горел свет и тут же погас. Безмолвная черная громада отвала все так же нависала над домом, как нависала сотню лет назад.

Чугунная печурка была лучшим другом Роджера. От нее исходило не только тепло, но и чувство локтя. Возвращаясь домой по вечерам или днем — отдохнуть между рейсами, он приближался к этому потрескивающему божеству с молитвенным благоговением и с чувством благодарности. Несложный ритуал жертвоприношения был всегда одинаков: всунуть гладкий металлический совок в утробу божка и поворочать им там, чтобы порастрясти немного внутренности; затем вынести во двор маленький аккуратный ночной горшок и тут же подкормить тлеющий жар кишок хорошенькими овальными брикетиками спрессованной антрацитовой пыли. Эти брикетики носили название «печные орешки», но для Роджера, когда он задумчиво глядел на брикетики, держа их на черной от угольной пыли ладони, они были не орешками, а яйцами. В каждом был заключен эмбрион чудесного благодатного тепла. А маленькая победоносная печурка была инкубатором, в котором из яйца рождалась эта птица-феникс — живительное тепло.

Поначалу Роджер принял печурку из-за ее европейской внешности за импортный продукт, собственность фрейлейн. Но мало-помалу, ближе узнавая фрейлейн по эманации ее души, заключенной в оставшихся предметах, он понял, что печурка относится к более древней эпохе — к последней стадии религиозной жизни часовни. Фрейлейн Инге — девушка современная, для нее тепло это нечто, получаемое путем безличного щелчка выключателем. Она должна была бы потребовать электрический камин. Почему же мистер Робертсон не снизошел до ее просьбы?

Что заставило фрейлейн пачкать свои нетерпеливые пальчики угольной пылью?

Вероятно, все дело в проводке, решил Роджер. Проверяя ее, он заметил, что только к небольшой электрической плитке не слишком высокого вольтажа была сделана соответствующая проводка. Вся же остальная проводка годилась только для освещения. Вероятно, мистер Робертсон, выяснив это обстоятельство, сообщил фрейлейн Инге, что проводка не выдержит электрических аппаратов высокого напряжения. Она, конечно, нахмурилась, поджала губы и пригрозила без проволочки отбыть в Марокко. Роджер отчетливо увидел, как эта парочка долго злилась и язвила друг друга, а потом повалилась на кушетку, и раздражение разрядилось сексуальным потом и ядом озлобленного соития.

Но печурка, свидетельница этих сцен, выстояла и продолжала жить дальше, превращая этот сырой заброшенный угол в домашний очаг. Сидя перед печуркой, иной раз широко распахнув ее маленькие радушные дверцы, иной раз бережливо их притворив, Роджер понимал, почему любая цивилизация чтила очаг как святыню, как престол ларов — хранителей домашнего благополучия, и почему современный человек, обогревающий себя тяжелым, затхлым воздухом от печей, пламени которых он никогда не видит, обуян тревогой и утратил дух созидания.

Все было прекрасно, но запас животворных печных орешков иссякал. Придется пойти на угольный склад и попросить хозяина прислать ему грузовик брикетов. Роджер понимал, что это необходимо, но решиться на такой шаг никак не мог. Сделать заказ у торговца углем — указать часовню, как место доставки, получить счет и уплатить по нему, — нет, нельзя действовать так открыто в его положении. Ведь он продолжал жить в часовне по одной-единственной причине: ни у кого пока что не доходили руки вытурить его отсюда. Он оккупировал часовню и жил в ней совершенно незаконно, как лисица в опустевшей норе барсука, все время ощущая неустойчивость своего положения — каждый день мог оказаться последним днем его проживания здесь; а с наступлением весны ему так или иначе придется выметаться отсюда, оставив по возможности как можно меньше следов своего пребывания, чтобы не слишком раздражать фрейлейн Инге. А тем временем Дик Шарп ждет, нацелившись на него своим блестящим острым клювом, приготовившись клевать, клевать, клевать. Известие о том, что Роджер незаконно разместился в часовне, весьма быстро должно долететь до его ушей, и тогда уж он позаботится о том, чтобы наделать Роджеру как можно больше неприятностей, не задев, однако, интересов мистера Робертсона, который тоже в своем роде Дик Шарп, только еще крупнее и опаснее.

Все эти соображения, словно испорченная пластинка, снова и снова вертелись в мозгу Роджера, а запас антрацитовых яиц тем временем иссякал, и однажды морозным утром он с трудом наскреб в бункере последний горшок. Он экономно растопил печурку. Этого топлива хватит на четыре, может быть, на пять часов, учитывая, что день был не ветреный. После чего сюда проникает стужа, и часовня перестанет быть домашним очагом, превратится в обиталище дрожащего от холода неандертальца. Поскольку ни один торговец углем не сможет доставить сюда топливо за четыре часа, значит, придется одну, а то и две-три ночи провести в промерзшем помещении. Негромко кляня себя за малодушие, Роджер нахлобучил кепку, надел пальто и двинулся вниз, чтобы присоединиться к Гэрету и в восемь пятнадцать выехать в рейс.

В это утро бурый автобус опережал их дважды, но Роджеру было не до него. Его внутренний мир сейчас сузился до интересов чугунного чрева, медленно переваривающего свою последнюю пищу. В обеденный перерыв он зашел к Марио в крайне подавленном состоянии. Марио только что поставил пинту пива перед молчаливым коренастым Гито, который по каким-то причинам был на этот раз один, без своего alter ego[45]. Взглянув на Роджера, хозяин пивной сделал выразительный жест.

— У вас что-то случилось? Вы недовольны жизнью…

— Да, — сказал Роджер, взбираясь на высокий табурет. — Настроение гнусное, черт побери. Налейте мне пинту самого дешевого и самого крепкого.

— Налью, — живо ответил Марио. — Но возьму с вас, как за лучшее. Тогда оно покажется вам вкуснее. — Он нацедил Роджеру пинту пива — того же, что всегда. — Пейте и поделитесь с нами своими заботами.

— Говорят, вы перебрались куда-то, — сказал Гито. Он придвинул свой квадратный торс поближе к Роджеру, чтобы можно было спокойнее потолковать. Его лицо, увенчанное бледным лысым куполом, было добродушно и приветливо.

— По-моему, это уже всем известно, — равнодушно промолвил Роджер. — Мне пришлось покинуть миссис Пайлон-Джонс, потому что некто, именуемый Дик Шарп и пожелавший остаться неизвестным, подкупил шайку хулиганов, чтобы они сделали мою жизнь там невозможной.

Марио быстрым настороженным взглядом окинул бар. Народу было еще немного, но при имени Дика Шарпа две-три головы повернулись в их сторону.

— Вам непременно хочется втравить меня в историю, — с укором сказал Марио.

— Дик Шарп здесь не хозяин, — с вызовом ответил Роджер.

— А похозяйничать здесь он все-таки может, — вставил Гито. Его негромкий хрипловатый голос странно приковывал к себе внимание, и это казалось тем более неожиданным, что все привыкли видеть его в совсем другой роли — в роли внимательного слушателя при словоохотливом Айво. — Вам самому пришлось убедиться в этом однажды вечером, — добавил он, пристально, хотя и мягко, глядя на Роджера.

Роджер потрогал пальцем губу. Отек уже почти прошел. Он молча кивнул.

— Ну так вот.

— Что — вот? — огрызнулся Роджер. — Мы все поджали хвосты. Позволяем ему распоряжаться здесь и даже пикнуть что-нибудь про него в общественном месте боимся, так или нет?

— Да, если это может навлечь неприятности на наших друзей.

Безнадежно пожав плечами, Роджер взял кружку и отхлебнул пива. Он чувствовал свою полную беспомощность. Ему вспомнилась его тихо, но неотвратимо догоравшая печурка.

— Ну, в таком случае нам тоже надо складывать оружие, — сказал он.

— Я этого не говорил, — сказал Гито. Марио ушел обслужить посетителя в другом зале, и они остались вдвоем; они сидели близко, голова к голове. — По-моему, вы можете многого добиться, если не сдрейфите.

— Чего, например? — угрюмо спросил Роджер.

— Принести много пользы. И наделать много вреда Дику Шарпу. Айво толковал на днях с одним парнем из транспортной компании. Тот говорит, что, если только Дик Шарп быстро — в месяц-полтора — не приберет к рукам гэретовский автобус, у него не хватит денег продолжать борьбу, и ему придется продать все свои автобусы.

Роджер задумался.

— А сколько их у него?

— Да штук пятнадцать-двадцать, или около того. Некоторые он откупил у владельцев, но оставил в их владении, так что они сами их водят и сами обслуживают. Какая разница, казалось бы? Верно? Да только эти автобусы теперь собственность Дика Шарпа, и он может в любую минуту их продать, а бывшему владельцу придется работать на другого хозяина или вообще остаться без работы.

— А вам он тоже предлагал такие условия?

— Да, старина, предлагал. Но мы на это не пошли. Мы его заставили крепко с нами повозиться, а когда наконец вышли из игры, так вышли вчистую. Мы с Айво все обсудили, и он сказал: «Нет, пускай-ка он помучится, поищет себе шофера и механика, который будет обслуживать нашу старушку», — Гито опустил глаза и уставился на свое пиво. Лицо его внезапно затуманилось. — В жизни не найти ему никого, кто умел бы с ней так управляться, как я. Ну, да что там. — Он глотнул пива. — Денег, что мы за нее выручили, нам хватило на покупку грузовика. Теперь работаем на нем, перевозим товары.

— Ну, а если бы представилась возможность, вы бы снова стали водить автобус?

— Ясное дело, старина. Лишь бы он нам продал.

Роджер начинал понимать: не за одного Гэрета он борется. Если им действительно удастся продержаться до тех пор, пока Дик Шарп не будет вынужден сложить оружие, тогда вся сеть мелких предприятий перейдет обратно в руки бывших владельцев, и натиск безымянных хищников будет остановлен, быть может на годы. Роджер расправил плечи. Его существование не было таким уж бесцельным; в конце-то концов, защита жизненных интересов этих людей придавала ему смысл. И — мелькнула у него мысль — давала право ждать и от них помощи.

— Гито, — приступил он к делу. — Ваш грузовик далеко?

— Внизу, на пристани, — сказал Гито, вгрызаясь зубами в бутерброд с сыром.

— Поможете мне перевезти кое-что?

— Помогу, — без малейшего раздумья ответил Гито и кивнул, продолжая жевать.

— Видите ли, у меня вышло все топливо. Нужно поехать на склад и взять несколько мешков угля.

— Чего проще. Только в три часа мне надо быть за перевалом — Айво будет ждать. Он там по делам.

Роджер улыбнулся.

— Поспеете, — сказал он. — Будьте добры, Марио, нам еще по пинте пива и кусок мясного пирога.

Через полчаса Гито повел Роджера вниз, где у пристани стоял его грузовик. Гавань казалась вымершей, как и автомобильная стоянка, — ни яхт, ни катамаранов: летний сезон был позади. Две-три мачты вздымались кое-где над водой, да рыбачья лодка готовилась отчалить с послеполуденным отливом. Под плоским серо-стальным небом Карвенай был погружен в заслуженную зимнюю спячку.

Машина Айво и Гито оказалась канадским «доджем». Она знавала лучшие времена лет двенадцать назад, но короткие, терпеливые пальцы Гито неустанно копались в ее внутренностях, что-то регулируя, что-то налаживая, и когда он сел за баранку и запустил мотор, тот заработал вполне исправно. И, что ни говори, тускло-зеленый грузовик, хотя и немало послуживший на своем веку, все же производил внушительное впечатление. Он двинулся из гавани по тихим улицам городка, словно большая грузовая баржа, снявшаяся с якоря.

— Лучший торговец углем — Уильямс, его склад там, на холме, — сказал Гито. — Нас быстро обслужат, и товар отпустят первосортный. Вам какой уголь нужен?

— Печной орех. Такие, похожие на яйца, брикетики.

— Понятно, — сказал Гито. — Я позабыл. Знаю я эту печурку. Не раз старался сесть к ней поближе и во время проповеди засыпал.

Роджер был удивлен и обрадован.

— Так вы знаете эту часовню? Посещали ее?

— Вся семья наша ее посещала, пока отец не перешел на другую работу и мы не переехали за шесть миль отсюда. Мне тогда десять лет было. Часовню я плохо помню — только печку. С ней-то я близко знаком. Можно сказать, друзьями были. Зимой утрами холодно, так сколько раз, бывало, проклинаешь проповедь и благославляешь печку. — Он негромко рассмеялся, но шум мотора сделал смех беззвучным.

На угольном складе Гито, перекинувшись несколькими словами с богом огня Уильямсом, бросил в кузов грузовика пять стокилограммовых мешков отборного брикета. Он только махнул рукой, отстраняя предложенную Роджером помощь, а когда тот подошел к торговцу, чтобы узнать, сколько он ему должен, поспешно сказал:

— Это за наш счет, Бен. Завтра мы притащим тебе заднюю ось.

— Мне нужна проволока для курятника, — сказал Бен Уильямс. — Ярдов пятнадцать-двадцать. Двадцать будет в самый раз.

— Достанем тебе двадцать, — пообещал Гито. — Ну, пошли, — сказал он, обращаясь к Роджеру.

— Но я хочу заплатить за…

— Это в кредит, — сказал Уильямс и показал на Гито.

— Ладно, не спорьте, — сказал Гито и мотнул головой в сторону грузовика. — Садитесь, поехали.

Они медленно ползли в гору на первой передаче, мотор рычал и фыркал. Наконец Роджер заговорил:

— Не понимаю, почему вы должны поставлять мне топливо бесплатно.

— Часовню надо отапливать.

— Тем не менее мне неясно…

— Мне тоже неясно, — сказал Гито. — Мне неясно, зачем кому-то понадобилось наскакивать на вас из-за спины и сшибать с ног, да так, что вы рассекли себе губу. Или отвинчивать гайки на ваших скатах. Очень многое мне неясно.

— Ну, этому есть объяснение, — угрюмо сказал Роджер, — Дик Шарп.

— Что ж, и этому есть объяснение: Гито и Айво.

Роджер улыбнулся, пожал плечами и умолк.

Они сгрузили брикеты, и Гито зашел вместе с Роджером в часовню; он стоял, глядя, как Роджер любовно растапливает печурку — выгребает золу и засыпает внутрь черные орешки, — а когда Роджер выпрямился, спросил:

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Спущусь вниз, — сказал Роджер, — и доеду на автобусе «Дженерал» до Карвеная, чтобы в четыре пятнадцать встретиться с Гэретом.

Гито задумался.

— Значит, у вас сейчас еще есть свободное время?

— Да, часа полтора, а что?

— Вот я подумал… — сказал Гито. — Если вы свободны, может, поедете со мной, я могу показать вам кое-что интересное.

После этого ничего, по-видимому, не оставалось, как снова залезть в высокую, продуваемую ветром кабину грузовика. Гито вел грузовик вверх по крутой дороге, уводившей из Лланкрвиса и зигзагообразно взбегавшей на седловину горы, откуда они с выключенным мотором покатили вниз в долину. Мили через две снова начался подъем в гору. В этих местах Роджер еще никогда не бывал. Он терпеливо ждал, что будет дальше.

Наконец вдали показалась деревенька в одну длинную улицу, с беспорядочно разбросанными домиками и каменным мостом через бешеную, полную острых камней и белую от пены речку. Гито провел грузовик по мосту и затормозил у обочины. Здесь велись дорожные работы: ослепительно желтые экскаваторы стояли, увязнув в глине, ярко горел костер, и зимний воздух над ним дрожал, как от летнего зноя.

Гито выключил мотор, и в наступившей тишине Роджер спросил:

— Ну, так что же вы хотели мне показать?

Гито кивнул и указал глазами куда-то в сторону. Роджер увидел в глубине поля большой дом викторианской постройки. Шиферная крыша была разобрана, и стекла вынуты из закругленных сверху рам. Дом был угрюм и жалок, как брошенное судно.

— Этот дом сносят, — сказал Гито. — Дорогу расширяют. Внутри почти все разобрали. Мы с Айво тоже раздобыли там для себя кое-что. Чугунные плиты, трубы, каминные решетки, много кой-чего нужного. Слушайте, — он поглядел на ботинки Роджера, — вы не боитесь пройтись по грязи?

— Нет.

— Ладно, тогда идем.

Они прошли по развороченной земле и обогнули дом. На заднем дворе стояла когда-то оранжерея, но ее тоже разобрали, а на ее гладких каменных плитах была навалена груда каких-то обломков, и Гито горделиво указал на них пальцем.

— Паркет, — сказал он.

Сначала Роджеру показалось, что он смотрит на кучу кирпича. Но, приглядевшись, он понял, что это куски дерева. Твердые, отполированные паркетные планки.

— Его выкинули, — небрежно сказал Гито. — Брать за него деньги не положено. Это считается вроде как мусор, который надо куда-то вывезти. А дерево хорошее. Дуб. Теперь такого не достанешь.

Дуб! Роджер мгновенно увидел, как эти паркетины превратятся в тонкую золу, ощутил приятное, ровное тепло, которое они будут излучать. Он жадно смотрел на груду деревянных прямоугольников, отполированных ногами многих поколений; планки тускло поблескивали в бледном послеполуденном свете. Да, они нужны ему, он хочет ими завладеть, он должен их получить.

— Мы в самом деле можем?.. — он не договорил.

— Грузовик под рукой, — сказал Гито.

Они разом нагнулись и быстро набрали по полной охапке каждый. Жаль, нет мешков. Но ничего не поделаешь. Будь у них мешки, они перетащили бы на свой «додж» всю кучу за два-три раза. Таская охапками, им придется пропутешествовать туда и обратно раз десять, двенадцать. Ничего, главное, что паркет здесь и его можно взять. Роджер чувствовал себя богачом, наваливая в грузовик добротные красивые деревянные планки. А глядя, как Гито тащит охапку в своих мощных объятиях, он почувствовал себя вдвойне богачом: он приобрел друга.

Они скользили и спотыкались на мокрой глине; шли пустые, возвращались нагруженные. Рабочие и десятник, по-видимому, хорошо знали Гито и считали его вправе забирать все, что приглянется. Гито и Айво выложили, вероятно, кругленькую сумму за возможность порыться здесь, в мусоре. И вот теперь огонь в печке будет пылать, в часовне до конца зимы будет тепло и весело, и все это даром, подарок, чья-то доброта. Сердце Роджера было переполнено благодарностью. Он долго находился в крайне угнетенном состоянии из-за этого подлого нападения исподтишка в темном дворе за пивной, но сейчас, оглядываясь назад, видел, что был вознагражден за него сторицей. Его признали. Его рассеченная губа послужила ему рекомендацией. Те, кто ненавидит Дика Шарпа, полюбили Роджера Фэрнивалла. А ради того, чтобы заслужить любовь, стоит заслужить и ненависть.

Работа подходила к концу. Еще по одной, самое большее по две охапки, и можно будет отправляться в обратный путь. Роджер с огромной охапкой паркетных планок приближался к грузовику, задний борт которого был гостеприимно откинут, а пол завален драгоценной зимней отрадой. Он уже изловчился, чтобы подбросить в кузов очередное пополнение своего топливного запаса, но тут его внимание привлекла машина — быстро приближавшаяся по деревенской улице машина. Малолитражка. Ярко-голубая малолитражка. И сидящий за рулем смотрит прямо на него сквозь очки в толстой оправе и ветровое стекло. Ярко-голубая малолитражка, и за баранкой — Дженни.

Машина Дженни. Двое ее ребятишек. Взгляд Дженни устремлен прямо на него из-под темной густой челки. А мозг посылает сигнал. Она узнала его, он это понял. Она видит его лицо, возвышающееся над охапкой паркетных планок. Маленький голубой автомобиль замедляет свой бег, он вот-вот остановится. Она хочет остановить машину, хочет поговорить с ним, возобновить их разговор. Может быть, хочет сказать ему, о чем она думала после их встречи, лежа в темноте рядом с Джеральдом или в полутеплой постели рядом с холодной пустотой, там, где должен был бы лежать Джеральд, или бесцельно бродя по дому, купая в ванне детей, или стоя в очереди в лавке зеленщика или в аптеке. Рассказать, что она вызывала в памяти его образ, видела перед собой его лицо, слышала его голос и понимала, как она ему нужна и что он может ей дать.

Их глаза встретились. Роджер крепко прижал к груди охапку и приготовился к тому, что должно было сейчас произойти. Но ничего не произошло. Ее лицо, глаза за стеклами очков проплыли мимо, ее рука легла на рычаг переключения скоростей. Мэри и Робин на заднем сиденье равнодушно скользнули по нему взглядом. И машина проехала.

— Осталось ровно на один раз, — проговорил Гито за его спиной.

— Да, — сказал Роджер. И бросил свою охапку в грузовик.

Потом он обернулся и поглядел на длинную деревенскую улицу, но машина уже завернула за угол, и жизнь его снова была так же пуста, как прежде. Он тупо зашагал к разрушенному дому, чтобы взять последнюю охапку паркетных планок. Зима сразу надвинулась на него. Он чувствовал ее в своих костях.

На той же неделе, когда они совершали свой одиннадцатичасовой рейс в город, в автобусе оказалась миссис Пайлон-Джонс. Роджер подошел к ней, чтобы получить плату за проезд, и она глянула на него исподлобья, как злая гномиха.

— Вот, пришло для вас, — сказала она и протянула ему письмо.

— О, — произнес он, — спасибо. С вас десять пенсов.

— Я получила его два дня назад, — сказала она, — да не знала, куда его отослать, и решила — передам, как вас повстречаю.

— Вы можете переправлять все, что придет, на мой банк в Карвенае, — сказал они назвал банк. — Хотя я писем не жду.

Она сказала, становясь с каждой минутой все более похожей на гномиху:

— Вы могли бы дать мне свой новый адрес в Лланкрвисе.

Громыханье автобуса почти заглушило слова, но выражение ее лица точно передало их смысл: «Я знаю, что вы пробрались, куда не след, но вас еще притянут к ответу».

— Спасибо, лучше на банк, — сказал он жёстко и возвратился на свое привилегированное место сбоку от Гэрета. После этого короткого диалога он сразу почувствовал себя как зверь, за которым идут по следу. Дикий, бесправный зверь, окруженный исконными врагами — теми, кто представляет закон.

У письма был неприятно казенный вид, оно лежало в кармане и источало угрозу. Как только они прибыли в Карвенай, Роджер вскрыл конверт. Конечно, подтвердились худшие его опасения. Письмо было от фирмы по прокату автомобилей. Поскольку не было представлено ни одного свидетельства в пользу того, что авария произошла не по вине Роджера, страховая компания отказывалась платить по страховке и Роджеру предлагалось возместить убытки в размере семидесяти двух фунтов стерлингов.

Роджер, кипя злобой, несколько раз перечел это безумное послание. Почему семьдесят два фунта? Сумма явно была взята с потолка — почему они не назвали круглую цифру, скажем семьдесят, вместо того чтобы наносить ему добавочное оскорбление, принимая его за дурака, которого можно поймать на такую грубую уловку и заставить поверить, будто они добросовестно и досконально высчитали стоимость ремонта? Так вот, когда придет время платить, решил Роджер, он выпишет чек на семьдесят один фунт девятнадцать шиллингов одиннадцать пенсов и приложит письмо, в котором уведомит компанию, что стоимость работы и материалов, по его подсчетам, на одно пенни меньше указанной ими суммы, и им предоставляется возможность взыскать это пенни по суду.

Он искал козла отпущения, чтобы выместить на нем свои обиды, но такая детская месть не могла вызволить его из затруднения. Семьдесят два фунта пробьют жестокую брешь в его скромном капитале, на который он рассчитывал просуществовать. В ближайшее время университет должен перевести ему жалованье, но, поскольку там весьма неодобрительно отнеслись к его сумасбродному отъезду, ему пришлось согласиться на довольно нищенские условия оплаты отпуска. Все же на эти деньги он мог бы более или менее сносно дотянуть до пасхи, однако теперь — после вычета семидесяти двух фунтов — это становилось уже невозможным. Горькая усмешка кривила его губы. Итак, Дик Шарп явно одерживал победу. Он еще не выиграл всей кампании, но одно важное сражение закончилось, несомненно, в его пользу.

— Дурные вести? — спросил Гэрет. Повернувшись на сиденье, он наблюдал за Роджером и, казалось, прочел его мысли.

— Да, деньги, — сказал Роджер. — А точнее, отсутствие таковых. С меня взыскивают семьдесят два фунта за этот автомобиль, который помяло, когда я скатился под гору.

Сам он никогда не рассказывал об этом случае Гэрету. Но при тех более простых и более полноценных отношениях, которые теперь сложились между ними, было бы противоестественно делать вид, будто слух об этом происшествии мог не дойти до Гэрета и он ни о чем не подозревает.

Гэрет впился глазами в Роджера. От напряжения взгляд его на мгновение стал незрячим, как у матери.

— Но ведь это произошло не по вашей вине, — сказал он.

— Страховая компания считает, что по моей. Есть две женщины, которые могли бы подтвердить, что колесо отскочило без моего участия, но они отказались засвидетельствовать это.

Гэрет молчал.

— Так что, похоже, придется мне выложить семьдесят два фунта. И поделом: буду теперь знать, как брать автомобили напрокат.

Пальцы Гэрета забарабанили по баранке; взгляд беспокойно убежал в сторону, потом снова уперся в Роджера.

— Нелегко сводить концы с концами?

— Я проживаю около шести фунтов в неделю, — сказал Роджер, — и могу, пожалуй, уложиться и в меньшую сумму, поскольку жилье у меня теперь бесплатное, но, с другой стороны, меня всегда могут притянуть к ответу и обложить штрафом за то, что я вселился туда в отсутствие владельца. И это еще, если повезет, а то могут и за решетку посадить.

— Не думаю, чтобы до этого дошло. Вы же не нанесли никакого ущерба владельцу, и притом это будет ваша первая судимость.

— Вы так полагаете? Что ж, спасибо. Между прочим, вы не ошиблись. Но тем не менее… Выглядеть это будет довольно неприглядно, и меня могут попросить из университета. Но я такую мысль стараюсь насколько возможно отогнать от себя; не хочу об этом думать — и все. Пока что у меня хватит денег: на пять-шесть фунтов в неделю я протяну до февраля, а может, и до марта.

Гэрет перестал барабанить пальцами, снял руки с баранки и опустил на колени.

— Тогда все в порядке, — сказал он. — Потому что к тому времени мы уже, верно, прикроем дело.

— Что, так плохо?

— Я могу продержаться еще три месяца, — сказал Гэрет. — Даже несмотря на… — Он мотнул головой куда-то в сторону, где за ветровым стеклом притаился бурый автобус и весь враждебный ему мир. — Но тут небольшая загвоздка — лицензия. Страховка у меня уплачена за несколько месяцев вперед, но лицензия истекает первого января. Второго января я уже не буду иметь права вывести автобус в рейс. Вот тут-то и начнется. Денежки на кон — и все.

— А сколько надо денег?

— Восемнадцать фунтов десять шиллингов, — сказал Гэрет. — Это за такую — тридцатидвухместную. А будь она сорокаместной, как почти все остальные, еще на четыре фунта дороже бы стоило.

Голос его звучал мягко, ласково, словно он был благодарен машине за то, что она сделала все от нее зависящее, чтобы помочь ему и не разрастись до размеров сорокаместной.

— А у вас нет восемнадцати фунтов?

— Да есть, — сказал Гэрет. — Но они отложены для другого, понимаете? Если я выложу их за лицензию, мне не на что будет покупать бензин и запчасти, так что все равно дело придется сворачивать, деньги за лицензию только ухнут зря. Вы видите, — он разгорячился, — тормозные колодки на передних колесах почти совсем износились. Недели через две уже никакая инспекция при проверке не выпустит машину в рейс. Значит, надо наклепывать новые, а тут меньше, чем в восемь фунтов, не уложишься. Теперь червячная передача тоже. Я…

— Гэрет, — перебил его Роджер, — нам при всех обстоятельствах надо продержаться до февраля, а за лицензию я заплачу.

— Нет, вам и так уже это недешево обошлось.

— А я сказал «да» и больше не желаю ничего слушать. Деньги мои, и, если я хочу остаться здесь и поработать на автобусе еще несколько недель, это мое право.

В первую минуту Роджеру показалось, что Гэрет заупрямится. Он повел плечами под вытертой кожаной курткой, словно изготовляясь к бою. Но прежде чем он успел вступить в схватку, Роджер нанес решающий удар:

— Слушайте, вы обязаны это сделать хотя бы ради вашей машины, которая всегда верой и правдой служила вам. Постыдились бы ставить ее гнить на прикол или отдавать в чужие руки из-за какой-то чертовой лицензии, в то время как деньги сами плывут вам в руки.

Гэрет помолчал, раздумывая. Потом кивнул. Не промолвив ни слова, он вылез из-за баранки, подошел к двери, открыл ее и только тут обернулся к Роджеру.

— Я возьму деньги, — сказал он. — Но только взаймы. Если мы выдержим, я смогу возвратить их вам в мае или в июне. Ну, а если нет, — он опять помолчал, — тогда наймусь куда-нибудь на работу и выплачу из своего жалованья. Если вас здесь уже не будет, пришлете мне ваш адрес.

— Договорились.

— Ладно, — сказал Гэрет. Он постоял в нерешительности: быть может, ему хотелось поблагодарить Роджера, но в конце концов у него получилось только: — Значит, в двенадцать. До скорого.

Маленькая пузатая печурка никогда не тухла. Порой казалось, что в ее черном чреве совсем нет больше жизни, но стоило Роджеру пошуровать в поддувале, а потом распахнуть дверцу, и дивное сочетание неяркого света и палящего жара озаряло его жизнь. Он проделал это и на следующие сутки в три часа пополуночи. Он лежал, даже не пытаясь уснуть, на кушетке фрейлейн Инге и глядел в потолок, которого не мог видеть в темноте. Непроглядный мрак царил вокруг и в нем самом. Он ощущал свое тело как некую физическую субстанцию, занимающую определенное место в пространстве; когда он шевелился, пружины кушетки упруго подавались, приспосабливаясь к форме его плеч и бедер; под кушеткой был дощатый пол, под полом фундамент часовни, под фундаментом крепкие, древние скалы, уходившие вглубь, вглубь, — за гранитным слоем слой базальтовый, потом мантия железисто-магниевых силикатов, затем сернистый пласт и, наконец, ядро планеты в вечном движении. Как ощущал он весь жар и тяжесть его своим безлюбым сердцем! Нет, не безлюбым. Никем не любимым — эти жестокие слова правдивей. Он любил, но его не любили. И любовь, которой было полно его сердце, оставалась неосуществленной. Он был готов к любви, готов отдать ее по первому знаку, если бы Дженни позволила себе ее принять… «Дженни!» Он бессознательно произнес это имя, лежа один, в темноте, на вращающейся планете, в объятиях тропосферы, всеми костями ощущая округлость земли и зная, что только Дженни, одна Дженни может вырвать его из мрака и одиночества.

Внезапно мысль о Джении с такой силой пронзила все его существо, что он уже не мог больше оставаться в покое. Он вскочил, сбросив одеяло, и прежде всего подошел к печке, чтобы не дать ей затухнуть, а потом — к окну. Слабый свет тлеющих углей помог ему добраться до окна, ни обо что не споткнувшись, но окружавший его мрак был все так же почти непроницаем, и он различал лишь смутные очертания окна и совершенно черное небо за окном. И снова ему показалось, что глаза его незрячи, и только нервы, кости, кровеносные сосуды дают представление в том, где он и что его окружает. Он чувствовал, как горы теснятся вокруг него, вздымая к небу свои гигантские черные черепа. Кровью, мышцами, суставами ощущал он, как там, куда был направлен его незрячий взор, стремительно падают вниз отвесные склоны навстречу вершинам могучих узловатых дубов, среди которых когда-то с пеньем разгуливали друиды, чей дух царит там и поныне и будет царить из столетия в столетие, не исчезая, не слабея, пока не свалят последнего дерева.

Игра чувств. Игра воображения. Игра фантазии. Роджер подошел и включил свет, резко ощутив потребность изгнать мрак, одиночество, неподвижность дубов и хоровод друидов — не потому, что это было обманом, а потому, что эти образы стали слишком реальны.

Сон был невозможен. Надо говорить, надо нарушить тишину. Но речь, чтобы не стать бессмысленной, должна быть обращена к женщине, любовь к которой стремилась им завладеть. Он быстро схватил блокнот, карандаш, пододвинул стул поближе к свету и к печке. Пиши, пиши, скажи ей все. Пусть наденет очки и прочтет. Наденет свои очки, в толстой черной оправе, которые делают ее еще моложе, похожей на хрупкого котенка в больших очках.

«Дженни, — написал Роджер.—

Мне нужно с Вами поговорить. Не пугайтесь, просто склоните ко мне Ваш слух и слушайте. Вы прочтете эти строки глазами, но Ваши уши будут слышать мой голос. Дрожь моего тела передастся Вам через Ваши пальцы, когда они возьмут этот листок бумаги, потому что его держали мои руки, жаждущие обнять Вас. Но не пугайтесь. Это ничем Вам не грозит. Если Вы думаете иначе, подержите это письмо при себе несколько дней, не читая. Положите его в карман Вашего халата или под подушку, если Ваш гладкий, упитанный боров-муж находится в отлучке. Держите его при себе, когда Вы отдыхаете и к Вам близок сон. Тогда Ваша умиротворенность проникнет в эти листки и сделает их безвредными — убьет их сексуальную эманацию. Какие неуклюжие и некрасивые слова — сексуальная эманация! А ведь я хочу сказать: любовь. Я люблю Вас, Дженни, но это Вас ни к чему не обязывает. Это единственный путь установить добрые отношения с людьми — ничего у них не просить. Тогда, случается, они сами к тебе приходят.

Ну, хватит об этом. Я хочу поговорить с Вами совсем о другом. О Джеффри. Я был так нем, так боялся говорить о Джеффри, когда случай дал мне возможность беседовать с Вами с глазу на глаз. Когда, помните, мы сидели на кушетке в квартире миссис Пайлон-Джонс. Когда Вы сказали, что смерть Джеффри была в какой-то мере избавлением для меня, а я сказал что все это не так просто, а потом струсил и свел разговор на другое.

Я больше не живу у миссис Пайлон-Джонс. Мне пришлось съехать оттуда, потому что кое-кто подкупил хулиганов и они выбили стекло у меня в окне и вымазали краской дверь. Но это опять особый разговор. Это связано с Гэретом и его желтым автобусом. Впрочем, это тоже неотделимо от Джеффри. Если бы в моей жизни не было Джеффри, то теперь в ней не было бы и Гэрета. Я это знаю. Но не следует приниматься за объяснения не с того конца. Может быть, вообще не следует ничего объяснять. Однако мне нужно многое рассказать Вам, и я хочу и должен начать с самого главного. Это имеет для Вас значение, потому что я люблю Вас, и Вам не мешает знать, что, собственно, представляет собой человек, который Вас любит. А для меня это — способ как-то приблизиться к Вам и преодолеть свое одиночество. Я теперь живу в старой часовне. Вы набредете на нее, если за околицей Лланкрвиса пойдете вверх по маленькой тропинке на север вдоль горного кряжа, обращенного к морю. Я живу здесь в окружении чужой мебели и чужих холстов. Но печные орешки, которыми я топлю печку, — мои собственные, и у меня хороший запас дивных дубовых паркетин, и я непременно изобрету какой-нибудь способ уплатить за электричество. Здесь внизу под горой есть заколдованный лес, населенный призраками. Может быть, Джеффри тоже там, среди друидов. Но я знаю, что он не причинит мне зла, я не думаю, чтобы кто-нибудь желал мне зла — даже Дик Шарп. Я хочу сказать — мне лично. Я для него просто песчинка, попавшая в колесо машины. И он хочет, чтобы меня не было. Но я не думаю, чтобы он испытывал ко мне ненависть. Я не могу ни в ком вызывать таких сильных чувств, потому что ни с кем не связан настолько близко: я совершенно одинок. Широкая кушетка, на которой я лежу, настраивает меня на сексуальный лад, но, по-видимому, все это для меня позади. По чести говоря, я не думаю, что еще когда-нибудь сближусь с женщиной. Я вполне для этого гожусь, но те, кто мне нужен, как видно, не хотят меня.

Эти мысли приводят мне на память Марго. Это была самая большая любовь в моей жизни, пока я не встретил Вас. А быть может, это была вовсе не любовь. Во всяком случае, это было очень мало похоже на то чувство, которое я испытываю к Вам. Позвольте мне говорить об этом совсем откровенно, потому что я стараюсь разобраться в очень сложных вещах и могу запутаться, если не буду совершенно честен и прям. Марго была восхитительна. Я рассказывал Вам кое-что о ней, о том, как она, воспитанная в пуританском духе, освобождалась от этих уз. Освобождалась самыми различными путями. Ее отец был очень нервный, неуравновешенный человек. Он часто впадал в бешенство и страшно кричал на Марго и на ее сестру, вне себя приплясывая на месте. Быть может, ему подсознательно хотелось обесчестить их или еще что-то. Временами нервное напряжение, в котором он жил, достигало чудовищных размеров, а так как мать девочек была маленькая, тихая, как мышка, женщина, прятавшаяся чуть-что по углам, покоя в доме не было никогда. У сестры Марго часто случались нервные срывы, но у самой Марго нервы были покрепче, и она ушла из дому и начала вести самостоятельную жизнь, диаметрально противоположную жизни в семье. Первое, что она в себе воспитала, — это поразительную, коровью невозмутимость. Узнав ее ближе, я всегда мог безошибочно сказать, когда она начинала нервничать, тревожиться о чем-то, потому что все ее движения сразу становились замедленными, и она даже мигала медленнее, словно под воздействием гипноза или наркотика. Это была реакция на неистовое мелодраматическое поведение отца. Я помню, как все это началось, как мы с ней впервые легли в постель. Мы провели вместе два-три вечера, и она пригласила меня к себе. Само собой разумеется, у меня появились кое-какие надежды, но я еще мало ее знал и мне было не совсем ясно, как следует себя держать. Мы немного поели, после чего она прилегла на шезлонг в позе этакой обольстительницы из какого-нибудь романа начала девятнадцатого века и впилась в меня глазами. Речь ее замедлилась, временами она казалась даже затрудненной. Затем Марго сунула в рот сигарету и медленно, очень, очень медленно достала и зажгла спичку. Но она так медленно подносила руку со спичкой к сигарете, что спичка успела наполовину сгореть. Тут она сказала мне что-то, какую-то совсем коротенькую фразу вроде „Хотите сигарету“ — что-то в таком духе, всего несколько слов, но она произносила ее так долго, что огонь спички достиг ее пальцев прежде чем она договорила до конца. В этот миг она поднесла спичку к сигарете и, естественно, тут же замахала рукой, чтобы потушить огонь. Так она потратила три спички, чтобы закурить одну сигарету. Это буквально загипнотизировало меня. Потом, узнав ее ближе, я понял, что она в эту минуту была взбаламучена. Она смотрела на меня и решала, пойти со мной до конца или нет. Я ждал, постель ждала, нужно было только, чтобы она дала знак. И она его дала. А потом снова и снова. В сексуальном отношении она была грандиозна. Никто не может сравниться с ней. По крайней мере я не в состоянии этого себе представить.

Нет, я не забыл, кому это адресовано. Я знаю, что Вы, Дженни, вместе со мной читаете эти листки, переворачиваете их и, быть может, сердитесь на меня за то, что я развоспоминался о другой женщине, Впрочем, нет. Это на Вас непохоже, верно ведь? Мне кажется, Вы не из ревнивого десятка, и даже если бы я настолько заинтересовал Вас, что вызвал бы Вашу ревность, Вы бы не стали ревновать к прошлому, к тому, что ушло. Вы все понимаете. Вы понимаете, что если я перебираю это у Вас на глазах, то лишь для того, чтобы сделать последнее усилие и разобраться во всем. Почему Марго так много значила для меня? И почему все это рухнуло? Мне кажется, из одного вытекало другое: накал наших отношений, потом разрыв. Официальной же, так сказать, причиной, как я уже говорил Вам, был Джеффри. Я хотел жениться на Марго, а она этого не хотела, потому что знала: я никогда не отдам Джеффри в лечебницу. И тем не менее только ли в этом причина? Не потому ли я избрал Марго и готов был погружаться до дна в загадочную ее сущность не потому ли — да, не потому ли, — что я никак не мог приручить ее, не мог повернуть ее жизнь по-своему? Джеффри был, если хотите, самым большим, явным, конкретным доказательством моего бессилия, но, чем больше я об этом думаю, тем яснее мне становится, что я не хотел, чтобы в этом смысле она покорилась мне. Вот почему ее глаза так притягивали меня к себе. Да, у нее были такие странные зеленые глаза, по крайней мере мне они казались зелеными. Льдисто-зелеными. Бессчетное число раз я смотрел в ее глаза, в самую их глубь; мне хотелось погрузиться в них и потеряться там навсегда, но я никогда не мог разгадать до конца, что я в них видел. И это сводило меня с ума. Я всегда смотрел в ее глаза, когда лежал с ней. Сначала ее глаза бывали закрыты, но я ласкал ее, осторожно, неторопливо, и зеленые глаза открывались, и я видел устремленный на меня непроницаемый взор. И тогда я чувствовал, что готов отдать все, все на свете за то, чтобы проникнуть в ее сущность, в самую глубь, в то тайное тайных, где обитает она одна, найти сердцевину того, что есть Марго, Марго, как неповторимое, найти, познать и оплодотворить своим семенем. Не удивительно, что она была довольна мной. Я всегда так бешено желал ее, что она могла вытворять что угодно, я был ненасытен.

Когда мы разошлись из-за Джеффри, я очень горевал. Не думаю, чтобы я в чем-то обманывался. Ведь из меня без всякой анестезии вырвали с кровью кусок мяса. Быть может, подсознательно я шел к этому по доброй воле, но мы же по доброй воле идем иной раз и на крестную муку. Марго была мне нужна, даже если Джеффри был нужнее, даже если я, избрав Марго, все же по-настоящему в глубине души не хотел делить Джеффри ни с одной женщиной на свете. Он был мой брат, и моя кара, и моя жертва, и моя опора — все вместе.

Вижу, что несу какой-то бред. Что означает весь этот набор слов? Я сам не знаю, Дженни, не знаю толком. Но я постараюсь понять что к чему, насколько это возможно. И спасибо Вам, любовь моя, что Вы меня слушаете и помогаете мне излиться. Бог его знает, может быть, я даже не отправлю этого письма. Может быть, Ваши прелестные глаза никогда не увидят этих строк, Ваши глаза, такие же прелестные, как глаза Марго, только совсем другие — голодные и недоступные. Я умею прочесть то, что вижу в Ваших глазах: тоску, и боль, и смех, и смятение. Да, и гордость еще — гордость, которая покорится только высокой цели.

Обождите минуту, любовь моя, я сейчас подброшу в печурку еще немного орешков. Не хочу, чтобы здесь стало холодно. К тому времени, когда Ваша северная поздняя заря расползется по небу, я должен уже все сказать.

Печка набита до отказа, и я снова за своим столом. Позвольте мне рассказать все про Джеффри. Ему бы это было приятно. Если он там, в дубовом лесу, то может при желании подняться сюда, стать за моей спиной и прочесть, что я пишу. Если он хочет принять в этом участие, милости просим.

Почему Джеффри был мне так необходим? Не потому ли, что я был ему многим обязан? Это звучит странно: я годами ухаживал за ним, всю мою жизнь построил, исходя из его интересов, бросал ради него работу, отказался от всякой надежды на счастливый домашний очаг и близость женщины. Казалось бы, что он был всем обязан мне. Да, по виду это было так. Но ведь никто со стороны не мог бы понять, что произошло в течение тех девятнадцати часов.

Каких девятнадцати часов? Моя дорогая девочка, моя Дженни, которую я буду любить вечно, даже если мы никогда больше не увидимся. Я говорю о девятнадцати часах, начиная с пятницы, с самого рассвета, и кончая глубокой ночью с субботы на воскресенье, в год одна тысяча девятьсот сорок четвертый от рождества христова. Вы уже родились тогда, Дженни? Вы были, должно быть, маленькой девочкой, пили полезный для здоровья апельсиновый сок и играли в куклы в тихой детской хорошо налаженного буржуазного дома на севере Англии. Надеюсь, Вы были вполне счастливы в ту пятницу утром, съели свой завтрак и чинно углубились в игру, и Ваш папочка был дома и в столовой за обедом посадил Вас к себе на колени. А теперь слушайте, что делал я. Я лежал скрюченный в три погибели под грудой кирпича, стропил и прочих строительных обломков весом в несколько тонн. Я мог дышать, но не мог шевельнуться, и на протяжении десяти часов так страдал от судорог, что мне казалось, я этого не выдержу, умру от судорог, даже если приток воздуха не иссякнет. Он не иссяк. И судороги часов через десять прекратились, перешли в онемение, а я все лежал, придавленный, и дышал, но не надеялся взглянуть еще когда-нибудь на белый свет. Мне было шестнадцать лет, и я думал: „Шестнадцать лет — это не так уж плохо, множество людей не доживают до этого возраста. Многие виды животных живут меньше“. Вероятно, сознание мое было несколько затуманено и искажено. Я был не только придавлен, но и контужен. Но мне почему-то не было жаль себя. Мне было жаль Джеффри. Он находился в одной комнате со мной — у нас была большая общая спальня, — и я знал, что его тоже завалило где-то тут рядом, потому что я его слышал. Он производил множество самых разнообразных звуков. Он пострадал гораздо сильнее, чем я. Он то громко рыдал, то еле слышно всхлипывал, то затихал совсем, а потом вдруг начинал выть — да, выть, совсем по-волчьи. Он терял рассудок и одновременно прощался с жизнью.

Это был самолет-снаряд, Дженни, он сотворил этот ужас. Вы, вероятно, не помните, что немцы прекратили воздушные налеты в конце сорок первого и мы на два с чем-то года получили передышку, а потом в последний период войны, они стали посылать на нас эти самолеты-снаряды дальнего действия — игрушечные, так сказать, модели тех более солидных подарков, которые мы будем получать в следующий раз, когда все начнется сызнова. Отчасти эти налеты были не так уж и страшны, как прежние, потому что это были одиночные, беспорядочно падавшие бомбы — одна здесь, другая там, и никто даже не находил нужным объявлять воздушную тревогу: какой, казалось, смысл из-за одной бомбы будоражить весь город, тем более что и времени на это не было. Эта штука просто появлялась в небе и, погудев немного, умолкала и падала в чудовищной тишине, за которой следовал ужасающий грохот. Народ к ним привык. Мой отец видел раз, как одна такая бомба упала прямо на очередь за рыбой. Минуту назад они все стояли там со своими плетеными корзинками и бумажными пакетами, а еще минуту спустя от них остались какие-то клочки, а отец пришел домой и сел пить чай. В те дни дорожили каждым куском.

Так вот, в ту пятницу пришел наш черед. Мой отец и мать спали на своем супружеском ложе. Мы с Джеффри спали в детской, рядом с их спальней. Было четыре часа утра, и Джеффри находился в отпуске. Ему исполнился двадцать один год, он проходил какую-то очередную военную переподготовку, и его должны были со дня на день произвести в офицеры. Мы оба поздно легли накануне: было небольшое семейное празднество. Ни отец, ни мать отнюдь не страдали честолюбием, и им было совершенно наплевать, пройдет Джеффри через войну как офицер или как рядовой, лишь бы он через нее прошел и вышел невредимым, но так как его отобрали для офицерской подготовки по физическим данным, они были рады, что он удовлетворил требованиям и его не отчислили обратно в рядовые за негодностью. Они испытывали нормальную родительскую гордость за своих сыновей. Но они не пережили этой бомбежки. Когда в субботу, примерно около часа ночи, спасательная бригада извлекла нас наконец из-под обломков, и отец и мать были уже мертвы. Я же был более или менее в порядке, хотя мне и пришлось довольно долго пролежать в больнице, а Джеффри… ну, что Вам сказать: Джеффри был Джеффри. Новый Джеффри, тот, что, вступая в свою vita nuova[46], кричал прости-прощай молодому, холеному, энергичному, аттестованному по высшей категории будущему офицеру и всей своей прежней жизни.

Это был несчастный случай, понимаете? Не существовало никаких осмысленных причин к тому, чтобы балки и кирпичи упали именно так, а не иначе, в результате чего меня почти не изувечило, а Джеффри попал в такую страшную ловушку, из которой он вышел уже неизлечимо больным. Ни в характерах наших, ни в поведении не было ничего столь резко различного, что заслуживало бы злой или счастливой участи. Так бывает — в военное время еще чаще, чем в мирное, — один человек остается жив, стоявший рядом с ним погибает. И будь это обычная и быстрая смерть, я бы больше не размышлял над ней. Я бы пристойно похоронил Джеффри, так же как (с помощью каких-то причитающих родственников из Полперро) я похоронил своих родителей, и все бы на этом кончилось. Осталось бы только имя на военном монументе — имя человека, который когда-то был моим братом. Но те девятнадцать часов все изменили. Все это время, за исключением коротких промежутков, когда под конец я начал терять сознание, до меня долетали все звуки — оттуда, от Джеффри; я все слышал и понимал, каково ему. И уже тогда, пока этот кошмар длился, я не мог освободиться от мысли: все это выпало на его долю вместо меня. О, я знаю, что тут нет ни крупицы логики. Это был случай, несчастный случай, и ничего больше. Спи я там, где Джеффри, со мной было бы то же, что с ним. И если на то пошло, я действительно иной раз спал в его постели, когда он не ночевал дома. Его кровать стояла возле окна, и мне там нравилось больше. Он был старше и потому пользовался правом выбора, и выбрал эту кровать. Вот что решило его судьбу. Час за часом я слушал доносившиеся до меня звуки и думал: встретимся ли мы в какой-то новой жизни, обретя новую форму существования. „В мире ином“, — думал я. И мир действительно стал для нас иным, когда глухой субботней ночью Джеффри и меня вытащили из-под обломков. И главным моим желанием в этом новом мире было одно: переложить на себя какую-то долю страданий Джеффри, потому что страдания, которые он принял в ту ночь, могли бы выпасть на мою долю.

Прошли, разумеется, годы, прежде чем я закончил образование, получил профессию, стал зарабатывать. Я оборудовал нечто похожее на домашний очаг и обратился в лечебницу с просьбой выписать Джеффри, чтобы он мог поселиться со мной. Они, возможно, и не отпустили бы его — ведь я был еще так молод и неопытен, — но у них положение было отчаянное, и они отпускали каждого, у кого был дом даже если этот дом походил на трущобы.

Так я получил Джеффри, и вся моя жизнь сосредоточилась на нем. Он был моей вечной заботой и тревогой, но в нем же я черпал и силу: по правде говоря, я даже не знаю, бывает ли другая сила и откуда она берется у людей. Вознаградить Джеффри за все, чем я ему обязан, — вот что засело у меня в мозгу. Если бы я не смог этого сделать, мне осталось бы только одно: пойти и, скрючившись, лечь под обломки и остаться погребенным там. Моя благодарность за то, что я живу, сублимировалась в любовь в нему.

Удивительно, как люди вгоняют свою жизнь в ту или иную колею. Вам, Дженни, я мог бы этого и не говорить, потому что Вы сами в такой колее и достаточно трезво оцениваете это. Колея, по которой текла моя жизнь, была очень глубока. Я уцепился за свое сострадание к Джеффри, потому что, если бы я не опекал его и не расплачивался за это чистоганом самоотречения, я бы считал, что не имею права жить. Ведь то же самое происходит и с Вами: Вы считаете, что не имеете права жить, если оставите мужа и заберете детей, лишив их надежной пристани, где о них пекутся двое родителей. Поэтому Вы поймете меня — я не рисуюсь и не пускаю слова на ветер. С людьми бывает так: возникает убежденность в том, что ты не имеешь права жить, и тогда кончают самоубийством. Это болезнь со смертельным исходом. Человек чувствует, что ему нет места на жизненном пиру, что он стоит в стороне, как незваный гость, и ни у кого нет охоты перекинуться с ним словом или предложить ему кусок хлеба и стакан вина, и он обречен стоять у двери, на сквозняке, и чувствовать себя лишним. И тогда он, тихонько перешагнув через порог, уходит.

Если теперь Вам может показаться, что я собираюсь покончить с собой, то надо исправить это впечатление. Так далеко я еще никогда не заходил. Прежде всего Джеффри был отнят у меня самой деликатной из всех разлучающих сил, ибо смерть легче перенести, чем предательство или отторжение. Я ухаживал за ним все дни и ночи, которые были ему отсчитаны. Когда конец был уже близок и он больше не вставал с постели, я нанял профессиональную сиделку, но по-прежнему почти все время проводил с ним. До самого конца я черпал у него силу — силу, и самооправдание, и прощение. Не в прямом смысле у него — ведь он даже не подозревал, что я нуждаюсь в каком-то оправдании. Но мне оно было нужно. Я должен был получить прощение за то, что мне повезло, за то, что балки и кирпичи придавили меня так, а не этак.

Я расскажу Вам, отчего умер Джеффри. Врачи обрушили на меня кучу медицинских терминов, но я ни единой секунды не сомневаюсь в том, что Джеффри умер просто потому, что он был Джеффри, двадцать лет он был Джеффри, который девятнадцать часов провел в аду, пока его не извлекли из-под обломков. И двадцать лет он страдал церебральной ишемией — так обычно называют это врачи. А потом развились различные осложнения этой болезни — все с очень длинными названиями, — и все эти длинные названия означали только одно: он устал. Он больше не мог бороться за жизнь.

Словом, понимаете, Дженни, его смерть не была таким уж тяжелым потрясением для меня, я перенес ее спокойно. Надел чехлы на мебель, тихонько запер дверь и приехал сюда, чтобы претворить в жизнь одну свою научную идею, а сверх того, и немного позаботиться о себе самом в личном плане. Если не брать в расчет Джеффри, то во всем остальном я всегда был весьма эгоистичным субъектом. (И в конце концов даже в моих заботах о нем я, как уже сказал, исходил из собственных интересов — пытался таким путем избавиться от своих кошмаров.) Все мои прочие взаимоотношения с миром были так или иначе ограничены существованием Джеффри, и у меня никогда не возникало желания тратить хоть крупицу себя на кого-нибудь еще. За исключением Марго — я искренне любил ее, и, конечно, она занимала большое место в моей жизни… но об этом я уже говорил. Я приехал в Карвенай с обдуманным решением дать полную волю своему эгоизму; прежде всего позаботиться о себе самом и сделать это, черт побери, осмысленно и с толком.

И вот сейчас я сижу здесь в предрассветных сумерках, словно бродяга, случайно забредший в покинутую часовню, которая уже даже и не часовня, а чье-то любовное гнездышко, и ясно понимаю только одно: все мои хорошо продуманные маленькие планы рухнули. Мне казалось, что я слишком стар, чтобы меняться, мне казалось, что нужно сделать последнее усилие над собой — освоиться со смертью Джеффри — и уже не нужно будет ни к чему себя больше принуждать, и я радовался этому. Всякие перемены мучительны — так я говорил себе, а апрель самый жестокий месяц в году. Но сейчас, прежде чем я закончу это письмо и разорву его, или, быть может, брошу в печку, или, любовь моя, даже отправлю его Вам, чтобы Вы надели свои большие черные очки и прочли его, когда никого не будет рядом, — прежде я хочу смиренно и радостно сделать Вам признание: я изменился; я не слишком стар, не слишком высох, не слишком очерствел, горы изменили меня, и море, и круча дороги в Лланкрвис и обратно, и Гэрет, и его мать, и Мэдог, и „Гвилим чероки“, и Марио с его копной волос, и Райаннон, к которой я вожделел, и Вы, которую я люблю и к которой вожделею, и Айво, и Гито — вы все сделали меня другим. Я не стал умнее, после того как сошел в октябре здесь с поезда, но я стал мудрее, и чуточку храбрее, и много, много свободнее.

И за это за все примите мое благословение. Примите его, и да пребудет оно с Вами навечно и освещает Вашу жизнь, потому что невозможно так уж точно разграничить, где кончается то, что именуется Вами, и где начинается то, что я отдаю Вам. А теперь — от этого писания у меня уже немеют пальцы и слипаются глаза — я ложусь в постель и буду спать, пока не придет время встать и приступить к работе, к моей нелепой, печальной, отважной, безнадежной, роботоподобной псевдоработе, которая тем не менее важнее всего сейчас для меня, кроме моей любви к Вам».

Не перечитывая, он крупными буквами подмахнул в конце письма «Роджер», бросил кучу смятых листков на стул и, повалившись на кушетку фрейлейн, уснул. Когда звон будильника поднял его с постели, он медленно, с трудом встал, медленно двигаясь, помешал в печке, приготовил себе чай, оделся и только минут через пятнадцать вспомнил про письмо; тогда, кое-как расправив листки и даже не проверив, в каком они лежат порядке, он сунул их в конверт. Он сделал это не потому, что решил отправить письмо, а, скорее, чтобы отделаться от него, чтобы оно больше не лезло ему в глаза. Однако днем, в перерыве между рейсами, он зашел на почту, отыскал в телефонной книжке адрес Дженни — адрес Туайфорда, Дж. Р., — нацарапал его на конверте и торопливо бросил письмо в ящик. Когда оно уже непоправимо скользнуло в щель, ему тотчас захотелось извлечь его обратно. Но потом он подумал: «Я мог бы его сжечь, но она прочтет и сожжет сама. Почему бы ей не узнать, кто он такой, этот человек, который ее любит?»

В этот вечер Роджер был весел. Он дольше, чем обычно, засиделся в пивной и больше, чем обычно, оставил там денег; Марио учил его итальянской песенке, а Мэдог, сплавив куда-то своего союзника-канадца, — пространно и торопливо рассказывал ему о Майлире и Гвальхмае, сыне Майлира[47]. Роджер слегка захмелел и, обслуживая автобус во время десятичасового рейса в Лланкрвис, неправильно отсчитал сдачу двум-трем пассажирам.

Дни стали короче, быстрее смеркалось, и желтые прямоугольные соты витрин увереннее утверждали свое ослепительное господство над промозглой сыростью улицы, когда неподвижные облака стояли над ней, едва не цепляясь за коньки крыш. Приближалось рождество, и на узких тротуарах день ото дня становилось все больше пешеходов, а в автобусах все больше пассажиров и у каждого все больше кульков в руках, пока, наконец, автобусы не оказались забитыми до отказа, и хотя бурый пират старался вовсю, неуклонно и неутомимо на две минуты опережая автобус Гэрета, люди, ждавшие в длинных очередях на остановках, были рады втиснуться в любую машину, которая повезет их — бесплатно или за деньги, — куда им надо, и на протяжении двух-трех недель желтый автобус не раз был так же переполнен, как и бурый мародер, а кожаная сумка приятно оттягивала плечо Роджера. Но лицо Гэрета было по-прежнему замкнуто и угрюмо, и резкие черты его не смягчала улыбка: Роджер понимал, что увеличившаяся выручка — это ненадолго. И когда наступило рождество, оно не принесло им радости: в щедрые праздники их выручка становилась все скуднее. С колоколен лился благовест, а им темные, скользкие мостовые сулили гибель.

Однажды под вечер на главной улице Карвеная в какой-то леденящий сердце миг им показалось, что они сбили ребенка. На мостовой было полно нагруженных покупками пешеходов, и маленького мальчика лет пяти оттеснили от родителей, а он, увидев, что они удаляются, испугался, бросился в сторону, чтобы обойти заслон из двух неспешных толстых матрон с детской коляской, поскользнулся на мокром асфальте и полетел прямо (так всем показалось) под правое переднее колесо автобуса. Гэрет резко затормозил, приостановив движение целой вереницы автомобилей, а Роджер выпрыгнул из автобуса, ища глазами маленькое, окровавленное тельце и чувствуя, как колотит его по бедру тяжелая сумка. Однако увидел он только, как мальчишка, целый и невредимый, вскочил и припустился, словно заяц, наутек под звонкое валлийское кудахтанье женских голосов. От сердца у него отлегло, он забрался обратно в автобус и успокоил Гэрета. Однако чувство успокоения длилось недолго, вскоре его сменил неосознанный страх и смутное предчувствие беды снова холодом легло на сердце и осталось там, словно прошлогодний снег у корней дерева.

Ни один из них не вспоминал больше об этом случае, но с этого вечера — так казалось Рожеру, хотя он и сам не знал, не было ли это просто плодом его фантазии, — но с того вечера в их работе пошла худая полоса, и они оба пали духом. Гэрет стал, насколько это было возможно, еще более молчалив; уйдя в себя, он делал свое дело, не открывая рта, словно заботы, заполнив мозг, превратили его в автомат. Всего несколько недель назад Роджер боялся, что Гэрет взорвется; совсем нетрудно было представить себе, как он, доведенный до белого каления, прижимает где-нибудь к стенке тестомордого шофера или его сподвижника, похожего на хорька, и, сдавив ему ropjjo своими стальными пальцами, отправляет его душу в ад. Теперь все было иначе. Гэрет словно бы перестал замечать ненавистный призрак, постоянно маячивший впереди них. Шофер бурого автобуса по-прежнему старательно прятался в своем неведомом укрытии, но Роджеру казалось, что, подойди он теперь на площади прямо к Гэрету и нахально стань перед ним, Гэрет только недоуменно поглядит на него своими незрячими глазами, как ястреб, приученный к колпачку на голове.

Но вот однажды Гэрет все-таки заговорил. Было раннее утро, такое сумрачное, что, казалось, камни замка впитали в себя весь свет, какой был в небе, и, еще больше от этого отяжелев, еще глубже осели в землю, словно хотели уйти в нее совсем и покончить с постылой задачей нести на виду у всех бремя своих лет. Собирался дождь, но еще не накрапывало. Роджер и Гэрет стояли возле автобуса, и Роджеру почему-то бросилось в глаза, что лысоватый череп Гэрета покачивается как раз на одном уровне с пробкой радиатора.

— Рождество, — проронил Гэрет, словно разговаривая с самим собой и глядя на пешеходов, которые медленно приближались к ним с охапкой мелких свертков в руках. Он повернулся и в упор поглядел на Роджера. — Что вы собираетесь делать?

— Возьму бутылку, заберусь к себе в часовню, напьюсь и залягу спать, — не задумываясь, ответил Роджер.

— A-а, — Гэрет сосредоточенно обдумывал его ответ. — Я думал, вы уедете на денек-другой. К вашей семье.

— Нет.

— Не годится сидеть одному на рождество, — сказал Гэрет. — Приходите, проведете праздник у нас с матерью.

Роджер почувствовал стеснение в груди. Он вдруг понял, что, сам себе в том не признаваясь, боялся, панически боялся приближавшегося рождества.

— Буду очень рад, — сказал он.

— Отпразднуем чем бог пошлет, учтите, — сказал Гэрет. — Но что-нибудь соорудим.

С этой минуты все помыслы Роджера сосредоточились на предстоящем рождестве у Гэрета. Совершал ли он свой рейс в автобусе, подметал ли пол в часовне, приготавливал ли свою незамысловатую еду, открыв банку консервов, сидел ли перед весело мерцавшей маленькой печуркой, мысли его неизменно возвращались к рождественскому дню. Что они будут есть? Что пить? Чем заниматься? О чем беседовать? Наденет ли мать Гэрета свою коричневую вязаную кофту или для праздника извлечет из комода свое «лучшее», выцветшее платье? Будут ли они чинно сидеть и слушать, как тикают часы, или магия домашнего уюта, свет и тепло, день, свободный от труда и забот, сделают свое дело, и потечет задушевная беседа?

Роджер снова и снова тщательно обдумывал, какую должен он внести лепту и какие сделать подарки. Не обидит ли это Гэрета, если он приковыляет к двери их домика, таща огромный, не в обхват, пакет с роскошными яствами? Ему захотелось, отчаянно захотелось снять со счета остаток своих жалких сбережений и потратить его целиком на такое пиршество для Гэрета и его матери, какое им и не снилось: чтоб было все — оранжерейные фрукты, настоящее, хорошее вино, и притом в изобилии, индюшка, финики, орехи, добрый старый портвейн и французский коньяк, сигары… Какой толк от этих несчастных денег, которые лежат на его счету в банке? Их хватит ему, чтобы продержаться на нищенском бюджете до тех пор, пока Дик Шарп не заклюет насмерть Гэрета, но так ли уж приятно это наблюдать? Не лучше ли разом истратить все до последнего пенни за один ослепительный день беспечного кутежа, а на следующее утро, в холодном сумраке занимающейся зари закрыть часовню и уползти отсюда прочь, оставив Гэрета потихоньку идти ко дну, не тревожимого ничьими посторонними взорами, кроме сострадающих незрячих глаз той, что вскормила его своим молоком?

Роджера очень подмывало сделать этот широкий бесшабашный жест; временами он даже всерьез начинал его обдумывать. Сидя у своей печурки, он решал, что наутро, как только откроют банк, нужно отправиться туда. Но наступало утро, и у него не хватало духу привести в исполнение свой план. И не из опасения быть неправильно понятым — он уже не боялся, что проявленный им размах пропадет впустую. Он все-таки достаточно хорошо знал Гэрета и был уверен, что горбун примет как надо любое, идущее от сердца доброе намерение. Нет, его удерживало другое. Гэрет был слишком прозорлив, слишком умен — он мыслил ясно и четко, не растратив своего мозга на несущественное. Он сразу поймет: если Роджер забрал все деньги из банка и бросил их на ветер, на совместную пирушку, значит, он сложил оружие. Деньги эти — боевой фонд Роджера, и потратить их впустую равносильно объявлению капитуляции. Этого Роджер допустить не мог. Ему не хотелось быть свидетелем того, как Гэрета положат на обе лопатки, но пока в его заряднике еще оставалось два-три патрона, он не мог бросить Гэрета одного, окруженного врагами.

В конце концов он решил купить бутылку хорошего сухого вина и бутылку виски. Он положит их в глубокие боковые карманы своего пальто. Придет туда, повесит пальто, поглядит что и как и не будет поминать про бутылки, пока не настанет подходящий момент. А тогда вытащит из кармана бутылку вина, чтобы выпить за столом, виски же оставит напоследок. И наконец, где-то по ходу дела, когда они все освоятся друг с другом, он предложит и эту свою последнюю лепту.

Лежа в темноте и прислушиваясь, как гуляет ветер в горах, как тяжко вздыхает он в верхушках деревьев в лесу, где живут друиды, Роджер думал о том, что такт, который он старался проявить, вся эта осторожная стратегия, боязнь обидеть совсем не свойственны его натуре. Долгие годы жизни с Джеффри привили ему это.

За неделю до рождества Роджеру приснился сон. Сон был так страшен, что даже после пробуждения его продолжали мучить кошмары. Ему снилось, что он взбирается по отвалу за домом Гэрета. Сначала почва под ногами у него была твердая и подъем в гору приятно бодрил; он прыжками взлетал вверх по вьющейся между грудами сланца тропе, словно подошвы его башмаков были на пружинах. Но, достигнув вершины, он поглядел на море и увидел, что высокие белые вспененные волны с чудовищной силой обрушиваются на берег, стремясь завладеть сушей и поглотить все живое. Он стоял недвижим, глядя на мчащиеся волны, набегавшие все дальше и дальше на берег и уже всползавшие на отвал и приближавшиеся к нему, и слишком поздно понял, что опасность не в волнах, что они всего лишь дьявольская хитрость, — понял, уже почувствовав, как вершина отвала колеблется и оседает под его ступнями. Он старался удержаться на ногах, и это ему удалось, но он увидел, что спрессованные куски сланца и породы начинают скользить, осыпаться, падать, крутясь и подскакивая, и рушиться гремящим каскадом на дом Гэрета. Он хотел крикнуть, крикнуть что было сил, предостеречь Гэрета и мать, чтобы они бежали из-под обреченной кровли дома, бежали вниз с горы, пусть даже навстречу белогривым волнам, алчно лизавшим ее подножие, но ни звука не родилось из его сведенного судорогой горла, и в безмолвном ужасе он смотрел, как первая погребальная лавина с грохотом обрушивается на крышу дома, за ней вторая, третья… Он не мог пошевелиться, ибо каждое его движение влекло за собой новый обвал, и вскоре дома уже не стало видно, и он знал, что Гэрет и его мать погребены там навечно, глубже, чем когда-то погребла его и Джеффри та роковая бомба, глубже даже, чем она погребла его родителей, чьи расплющенные тела были поспешно преданы земле, куда за ними могла последовать лишь его неотвязная память и робкая любовь.

Он проснулся, помешал в печке, чтобы она пожарче разгорелась, оделся и вышел из часовни. Только что пробило шесть часов, а в это время года заря занималась здесь не раньше восьми, однако ночь была достаточно светлой, чтобы тот, кого страх или отчаяние выгнали из дома, мог совершить прогулку, и ноги вынесли Роджера на горную дорогу и оттуда понесли вверх и вбок по каменистой тропинке между черными стенами отвалов и дальше, пока в серой пустоте между ночью и днем он не остановился, глядя на море, спокойное, гладкое, простиравшееся перед ним то ли в последнем затухающем свете звезд, то ли в первых проблесках рассвета. Все застыло в неподвижности. Так же как сотни лет назад, лежали один на другом пласты сланца; лежало море, широкое и плоское, дарующее свой простор всем странникам, которые когда-либо жили и будут жить, и высилась черная, полная загадок гора — отвал. Роджер стоял, не двигаясь, глядя вниз, пока глаз не начал различать неясно обозначившиеся очертания крыши. Гэрет и мать целы и невредимы; они спят там, и ничто им не грозит. Страх улегся. Но Роджер еще не мог заставить себя уйти отсюда. Он прирос к месту и все стоял, а на небе медленно разгорался рассвет, и за его спиной над горами от проникшего откуда-то света заголубела полоска неба, и на склонах зазеленела трава, и беленые стены гэретовского дома смело выступили из мрака, и наконец желтый квадрат света вспыхнул в кухонном окне. Гэрет проснулся; он поставил на огонь чайник, затем приготовит себе и матери чай, наденет свою рабочую одежду для предстоящего нового дня… Дик Шарп еще не одержал решительной победы, и этот сон не имеет, в сущности, никакого отношения ни к Гэрету, ни к его матери — это просто крик из прошлого, еще один отпавший струп его старой, незаживающей раны.

Первый день рождества занялся в белом льдистом тумане. Роджер шагал по дороге в дому Гэрета; бутылки оттягивали ему карманы. Туман заволакивал все вплоть до самого неба, и низко над землей висел красный диск солнца. Даже вершины гор едва проступали в тумане.

Роджер отворил калитку, прошел поляну и постучал в дверь. Было одиннадцать часов. От тщательно обдумал время своего прихода — ему хотелось успеть помочь по хозяйству и вместе с тем явиться не слишком рано в праздничный день, когда приятно подольше поваляться в постели. По-видимому, он рассчитал правильно: Гэрет в рубашке, но уже чисто выбритый и причесанный, тотчас отворил дверь.

— С веселым рождеством, — торжественно произнес он.

— И вас также, — сказал Роджер.

Он вошел в дом. Мать сидела на своем обычном месте. На ней была все та же толстая коричневая кофта, но поверх нее она накинула на свои широкие костлявые плечи красивую шаль с бахромой и тонкой ручной вышивкой. Быть может, эти сотни стежков были положены когда-то, полсотни лет назад, ее собственной терпеливой рукой; быть может ее глаза, когда они еще не утратили остроты зрения, часами любовно разглядывали этот узор.

— Nadolig Llawen[48], — сказала она.

Роджер почувствовал себя на седьмом небе. Ее валлийское приветствие и эта вышитая шаль еще больше подняли его настроение. Да, конечно, это будет памятный день.

С этой минуты все трое разговаривали только по-валлийски.

«Садитесь», — скомандовал Гэрет, пододвигая Роджеру стул.

Жарко, весело пылал очаг. Огонь разожгли здесь по меньшей мере часа два назад.

«Но я хочу помочь», — запротестовал Роджер.

«Составьте матери компанию — это и будет ваша помощь. Доступ в кухню закрыт для всех. Я готовлю сюрприз и, пока не подам на стол, вы не узнаете моего секрета».

Роджер повесил пальто, охотно предоставив Гэрету быть командиром на своем корабле, и хотел было сесть. Но сначала (почему бы нет?) достал бутылку вина — превосходного сухого вина, на котором он остановил свой выбор, тщательно обследовав запасы лучшего винного торговца в округе.

«Вот для начала — чтоб промочить горло. Его надо остудить, так я вынесу наружу».

Гэрет взял бутылку, подержал в своей лапище.

«Вино? Хм», — произнес он.

«Мне хотелось принести чего-нибудь», — сказал Роджер просто.

«Я-то больше насчет пива. Но отступить от своих привычек иной раз тоже неплохо. Я припас две-три бутылки пива и, сказать по правде, уже откупорил парочку, пока возился на кухне, готовил овощи. Если начну мешать, как бы вам не пришлось укладывать меня в постель».

Гулкие раскаты смеха выплеснулись из его широкой грудной клетки.

«Все повара пьют, — сказал Роджер. — Жар плиты выгоняет из них градусы потом».

Он отворил дверь и выставил бутылку наружу, в туманную прохладу. Одинокая ворона спорхнула с ветки, оглядела бутылку и улетела, разочарованная.

Роджер захлопнул дверь, подошел и сел возле матери. Гэрет уже скрылся на кухню, плотно притворив за собой дверь.

«Мистер Фэрнивалл?» — сказала старая женщина.

«Я здесь».

«Хочу попросить вас об одолжении».

Мгновенно, как бы в предчувствии чего-то Роджер ощутил легкий укол там, где в прошлое посещение крепкие старые пальцы матери впились в его колено, настойчиво требуя, чтобы он поведал ей о тревогах сына. Однако на этот раз в ее поведении не было ни беспокойства, ни настойчивости, а скорее какая-то торжественная величавость.

«В столе есть маленький ящик».

Роджер поискал, нашел ящик.

«Да», — сказал он.

«Пожалуйста, откройте его и скажите мне, что там лежит».

Он выдвинул ящик и достал два объемистых круглых шуршащих свертка. Что это — марлевые бинты? Нет, бумажные ленты, черт побери!

«Гэрет ничего не принес, чтобы украсить комнату, — сказала старая женщина, с улыбкой глядя в огонь. — Верно, решил, что это ни к чему, поскольку я все равно не увижу, а его такие вещи не интересуют. Но когда я в последний раз была в лавке с Малдвином аккурат в канун сочельника, там сказали, что у них остались две большие связки бумажных лент, которые теперь уже никто не купит, и не хочу ли я взять их в подарок. Я, понятно, сказала — хорошо, возьму. Я подумала, что это большая любезность с их стороны, они же могли убрать их на склад до следующего рождества».

Роджер повертел неуклюжие связки в руках.

«Повесить их?» — спросил он.

«Да, да, — оживленно сказала она. — Повесьте, пока Гэрет на кухне. В буфете у меня за спиной вы найдете молоток и гвозди».

Роджер достал молоток и гвозди, распаковал первую связку, стал на стул и принялся быстро и аккуратно развешивать ленты. Через несколько минут он уже прикрепил первую связку, протянув ленты вдоль всех четырех стен под потолком. Затем взял вторую связку и протянул ленты от центра к углам.

«Ну как получилось?» — спросила мать.

«По-моему, очень красиво, — сказал он, ставя стул обратно к стене. — Конечно, может быть, у женщины вышло бы еще лучше».

«Какого они цвета?»

«Одна красная с серебром, а другая зеленая с желтым».

Мать удовлетворенно вздохнула и сложила руки на коленях.

«Я все слышал! — крикнул Гэрет из кухни. — Чего это вы там стучите молотком? Что вы затеяли?»

«Ничего, просто колем орехи, — отозвался Роджер. — Занимайтесь своим делом».

Они сидели у камина точно два заговорщика, и слышали, как Гэрет негромко посмеивается на кухне.

Несколько минут царило молчание, и Роджер подумал, не собирается ли мать возобновить свои расспросы о положении дел сына. Однако, поглядев на ее спокойное лицо, он понял, что его предположение ошибочно. Ничто не заставит ее испортить этот торжественный день суетными повседневными заботами.

Подыскивая тему для беседы, которая была бы ей приятна, он заговорил об ее покойном муже, стал расспрашивать о том, как они жили в этом доме при его жизни. Она отвечала охотно.

Гэрет уже рассказывал Роджеру, когда они в первый раз шли к нему домой, что его отец скончался пятнадцать лет назад. Теперь мать присовокупила к этому один существенный штрих: Роджер узнал, что она потеряла зрение после смерти мужа. Он понял, что их совместная жизнь была счастливой, случались, правда, маленькие трудности, приходилось экономить, мясо ели только по воскресеньям и в праздники, но судьба была к ним милостива: ни больших разочарований, ни тяжелых трагедий не выпало на их долю, если, конечно, не считать того, думал Роджер, что их единственный сын родился калекой. Впрочем, было ли это таким уж ударом для них? Быть может, он был для них — для матери во всяком случае — просто ее дитя, просто Гэрет. Да и отец, если поначалу ему и больно было глядеть на искривленное тельце младенца в люльке, утешился с годами, когда увидел, что сын вырастает на диво сильным, словно корявый, но крепкий дубок, которого ничто не сломит.

«Есть у вас фотография вашего мужа?» — спросил он мать.

«У меня в комнате», — отвечала она.

Ему приятно было думать, что она держит фотографию своего Геранта возле кровати, чтобы, проснувшись, можно было коснуться ее рукой. Конечно, так, для чего бы иначе она ее там держала? И он воздержался от дальнейших расспросов. Был ли Герант крупным мужчиной, ей под стать, или чудовищно могучим гномом, каким первоначально всегда рисовался ему отец Гэрета, останется пока неразгаданной тайной. И это правильно: не все надо непременно вытаскивать на свет.

Торжествующий возглас Гэрета, донесшийся из кухни, оповестил Роджера, что пора накрывать на стол. Под руководством матери он достал грубую белую скатерть, столовые ножи и вилки и большую вилку и нож для разрезания мяса. Винных бокалов не было, но Роджер обнаружил на полке нечто вроде стеклянной пробирки и поставил ее у прибора матери, а для себя и Гэрета достал обычные полупинтовые кружки.

«Проголодались? — крикнул Гэрет из кухни. — Через две минуты приступим».

Роджер поспешил во двор. На морозном воздухе вино остыло как раз до нужной температуры. Торопливо расспросив мать и получив указание, он нашел штопор. Быстро откупорил бутылку и только-только успел разлить вино, как Гэрет широко распахнул дверь кухни.

«Дорогу! — крикнул он. — Дорогу шеф-повару замка его королевского величества».

Он торжественно шагал вперед, гордо подняв над головой большое блюдо, на котором лежало нечто коричневое и дымящееся. Восхитительный аромат жареного мяса сопровождал его приближение к столу.

«Заяц! — воскликнула слепая. — Я чую по запаху, Гэрет. Конечно, заяц!»

Герот любовно и горделиво поставил блюдо на стол.

«Нет, не просто заяц, — сказал он. — Горный заяц. Я сам поймал его в силок. Дней пять возился с этим. Правду сказать, я поймал трех зайцев, но первые два не годились для такого праздничного стола. Один был совсем маленький зайчонок, а другой — старая зайчиха, жутко костлявая. Но этот — ух!»

Роджер с благоговейным восторгом взирал на зайца.

«Сейчас принесу овощи, — сказал Гэрет, — а вы пока помогите матери сесть к столу и поглядите, чтобы у нее все было под рукой».

Он снова скрылся на кухню и возвратился с огромной сковородой жареного картофеля, блюдом отварной брюссельской капусты и тремя тарелками, нагретыми до такой температуры, что даже он не мог держать их в своих мозолистых ладонях без салфетки.

Роджер, усадив мать на стул поближе к очагу, уже хотел было сесть сам, но тут заметил, что мать сидит, выпрямившись на стуле, подняв вверх руку и как бы призывая к молчанию.

«Гэрет?»

«Да, мама?»

«Ты все приготовил, я могу прочесть молитву?»

Гэрет положил нож для разрезания мяса и замер возле своего стула.

«Читай, мама».

«Господи наш, — произнесла мать, — вот мы собрались здесь за рождественским столом по милости твоей и благости. Семьдесят второе рождество встречаю я сегодня, и всегда, с тех пор как прорезались у меня первые зубы, ты, господи, по милости твоей и благости, посылал мне добрую еду в этот день».

Аппетитный запах жареного мяса щекотал Роджеру ноздри. Он проглотил слюну — голод уже давал себя знать, — но тишина была так глубока и торжественна, что ему не хотелось, чтобы ее что-нибудь нарушило.

«Сегодня не обычное рождество, и ты это ведаешь, господи, — продолжала мать. — Жизнь наша стала труднее в этом году и, может быть, станет еще труднее, но ты, господи, послал нам нового друга, который пришел к нам, мы не знаем откуда, и протянул нам руку помощи, мы не знаем почему, но для нас большая радость, господи, что он сегодня здесь, чтобы разделить с нами нашу трапезу».

«Аминь», — произнес Гэрет.

«И вспомнить вместе с нами рожденного в Вифлееме», — заключила свою молитву мать.

Они стояли тихо, боясь нарушить чары молитвы, а потом мать сказала громко, деловито:

«Теперь, Гэрет, разрезай жаркое!»

И Гэрет принялся разрезать.

«Вот уж никогда бы не подумал, — сказал Роджер с набитым ртом, — что вы можете зажарить зайца».

«Научился помаленьку, — сказал Гэрет. — Сначала я пробовал тушить их и шпиговать свиным салом, но, по-моему, они лучше всего жареные, тоньше на вкус».

Он отхлебнул вина.

«Хорошо идет, неплохая штука».

«Выпейте еще», — сказал Роджер, подливая.

«Я правильно убил этого зайца, — сказал Гэрет. — Свернул ему шею — раз и готово, ни капли крови не пропало даром».

«Сколько он весил?» — спросила мать.

«Пока я не отрезал ему голову и не освежевал его, — сказал Гэрет, склонив голову набок и прикидывая, — думаю, верных шесть фунтов, не меньше».

Несколько минут они ели в полном молчании.

«Большое счастье, что Гэрет научился так славно стряпать, — сказала мать, по-видимому для Роджера. — Он в жизни не приготовил ни одного блюда, пока я не начала слепнуть».

«Ну, так ведь это не сразу случилось, — сказал Гэрет. — У тебя было время натаскать меня, пока ты не ослепла совсем».

Допивая вино, Роджер быстро окинул взглядом лица матери и сына. Какие они сильные, какие рассудительно-трезвые и безжалостные к себе. Слепота матери была фактом, и они его приняли, и как ни велика была их мука, они примирились со случившимся и тем победили. То, что мать слепа, стало просто одним из условий их существования, как то, что горы круты, камни тверды и ветер с моря всегда дует в лицо.

Когда они подобрали последние кусочки, что были на блюдах, и отодвинули от себя тарелки, Гэрет встал.

«Надеюсь, у вас еще отыщется местечко для рождественского пудинга».

«Великий боже, — сказал Роджер. — Вы гений!»

«Нет, это из лавки, — поспешно сказал Гэрет. — Тут я пасую. Но мне казалось, что рождество без пудинга — это негоже. Да и пудинг-то маленький».

Теперь самое время, решил Роджер, пойти достать бутылку виски из кармана пальто.

Он и Гэрет возвратились к столу одновременно.

«А это вот, чтобы полить на пудинг», — сказал он, откупоривая бутылку.

— Так это вы гений, — сказал Гэрет просто.

Роджер полил виски на крошечный пудинг, а Гэрет чиркнул спичкой. С минуту они торжественно смотрели на дрожащий голубой венчик пламени.

«По-настоящему, надо бы мне притащить коньяку», — сокрушенно сказал Роджер.

«Думается, это ничуть не хуже, старина!»

Разделавшись с пудингом и слегка захмелев, они собрали посуду и уселись у огня с приятным ощущением сытости, тепла и покоя.

«Тебе не сквозит, мать?»

«Нисколечко».

За окнами короткий зимний день шел на убыль. Скоро овцы, ища тепла, будут сбиваться в кучки в загонах, и туман, сгустившись, осядет льдистыми каплями на вереск. Год неотвратимо поворачивался вокруг своей невидимой оси, сотканной из мрака и холода.

Роджер и Гэрет потихоньку потягивали виски из кружек.

«Еще глоток?»

«Да, эта штука не даст простыть», — признался Гэрет.

«Не мели чепуху, Гэрет, — сказала мать. — Как это можно простыть у огня».

«Так ведь это все равно что хорошая смазка, — спокойно пояснил Гэрет, подливая себе еще в кружку. — Как в машине. Хорошая смазка не застывает, и двигатель работает исправно».

И, отдавая напитку должное, он выпил еще.

Минуты две-три они сидели молча. Роджер заметил, что свет в окне, выходившем на море, стал уже не желтоватый, как сырная корка, а мягкий, теплый, розовый. Он чуть было не сообщил всем о своем наблюдении, но мысль о слепоте матери заставила его прикусить язык. Хорошо ли это — любоваться вслух прекрасным закатом в присутствии слепца, для которого краски природы потухли навеки?

Закат разгорался. Нежно-розовые оттенки сгустились, и на беленой стене за спиной Гэрета, над его дремотно склонившейся к плечу массивной головой расцвел ярко-багряный квадрат окна. Поднимая свою кружку, Роджер увидел что на его руке играют те же багряные блики. И тут он заметил, что взгляд широко открытых глаз Гэрета неподвижно устремлен куда-то в окно.

«Мистер Идрис, мать», — неожиданно произнес Гэрет.

«Где? К нам идет?» — спросила мать.

«Нет, — сказал Гэрет. — Прошел мимо калитки. С собакой».

«Пошел прогуляться после рождественского обеда», — сказала мать.

«И не давать покоя родственникам своей жены», — присовокупил Гэрет.

«Будет тебе, Гэрет. Нечего смеяться над мистером Идрисом. Он твой друг. И может еще очень тебе пригодиться».

Роджер, отвернувшись, смотрел на немыслимый закат. На фоне пылающего небосвода неспешно двигался темный силуэт съежившегося от холода человека и по пятам за ним — силуэт собаки.

«Кто такой этот мистер Идрис?» — спросил Роджер.

«Подрывник, работает в каменоломне», — коротко сообщил Гэрет. Он налил себе еще виски и поставил бутылку на пол поближе к Роджеру.

«Это добрый друг Гэрета», — сказала мать. Она говорила спокойно, но с оттенком настойчивости.

Роджер почувствовал: речь идет о каких-то отношениях, подоплека которых ему неясна. Наступило молчание, и он подумал, что, вероятно, следует перевести разговор на другое. И тут Гэрет заговорил:

«Мать вот что хочет сказать. Я умею работать со взрывчаткой. Как-то раз я почти год с ней возился, работал там, наверху, — он мотнул головой в сторону каменоломни, — и здорово насобачился взрывать. Могу взорвать ровно такую площадь, какая требуется, ни на камушек больше или меньше. У меня на это природное чутье, понимаете. Ну, а мистер Идрис — он тогда только начинал — работал со мной. Так вот он на будущий год уходит на пенсию. И заглядывал к нам уже два-три раза узнать, не пойду ли я на его место».

«Понимаю», — сказал Роджер.

«Конечно, Гэрет не пойдет в каменоломню, если будет по-прежнему водить автобус, — сказала мать. Багряные отблески падали на ее незрячее лицо, натруженные работой руки тихо покоились на коленях. — Но когда такое положение, хорошо знать, что есть еще кое-что на примете».

Роджер не находил ответа, а сказать что-то было нужно. Он поглядел на огонь и сказал:

«Кое-что всегда найдется».

«Только не для меня; для меня — нет, — сказал Гэрет. — Мне трудно угодить».

Роджер увидел, что он улыбается — редкая неожиданность.

«Если я не смогу больше работать на автобусе, — продолжал Гэрет, — значит, надо будет устраиваться на работу. А это все в городе. Я же хочу остаться здесь».

«Разве это так важно?» — спросил Роджер.

Гэрет решительно кивнул.

«Здесь мой дом», — сказал он.

«А когда я умру, Гэрет, как же тогда? — озабоченно сказала слепая. — Ты же не можешь оставаться здесь совсем один. Тебе нужно иметь свой угол в городе».

«Я останусь здесь, — сказал Гэрет. — Мне хорошо только здесь».

Багряный квадрат окна медленно продвигался по стене за спиной Гэрета и ложился на его плечо, на край лица. Роджер наблюдал за Гэретом и уже не находил в нем сходства ни с ястребом, ни с орлом; сейчас Гэрет казался ему похожим на барсука. На мощного, серого барсука. Даже редкие рыжеватые волосы не мешали этому сходству. Да, на барсука. Гордого, скромного, укрывшегося здесь, в своей норе у подножия отвала — в своей норе, как в крепости.

И затравленного без пощады.

«Если я пойду на взрывные работы, — сказал Гэрет, — тогда можно остаться в горах. Буду ходить в каменоломню на работу, а жить здесь. В Карвенае меня больше не увидят».

«Тебе придется спускаться вниз, в лавку», — сказала мать.

«Это зачем? — сказал Гэрет. — Все, что нужно, я раздобуду в Лланкрвисе, а туда, вниз, на кой мне ляд — разве что поохотиться на кроликов на берегу в зарослях или поискать яиц в гнездах чаек. Я знаю местечки, откуда не уйдешь с пустыми руками, пока ты еще можешь карабкаться на скалы. А все остальное у меня здесь есть».

Яйца чаек и кролики, думал Роджер. Нет, конечно, охотничий инстинкт Гэрета, его внутренний мир — это все воистину барсучье. И совсем нетрудно было вообразить, как он, если у него все-таки отнимут автобус, затворится от мира в горах и найдет там не только пропитание, но и глухое, невысказанное словами удовлетворение, все больше и больше уходя в себя, взрывая скалы, образуя в них пещеры — глубокие норы, где можно жить укрыто и тайно. И мысленному взору Роджера вдруг предстало жуткое видение: Гэрет лет через двадцать с ввалившимися щеками — редкие седые пряди развеваются вокруг куполообразного лысого черепа — упорно бродит один-одинешенек, с динамитными шашками в кармане, меж влажных скал, а в мыслях у него — яйца чаек.

«Вы не должны думать об этом, — сказал он поспешно.

— Будет и на нашей улице праздник! Дик Шарп делает последнюю ставку. Если мы продержимся еще несколько недель, он сложит оружие».

Мать и сын молча, изумленно поглядели на него, и он понял, как поразило их, что он упомянул запретное имя у их очага, да еще в день рождества! Но Роджер не почувствовал раскаяния. Если Дик Шарп владеет их мыслями, а это несомненно так, иначе Гэрет не стал бы рисовать свое будущее в каменоломне, тогда пусть это имя будет и на их устах.

«Гэрет! Мамаша! — воскликнул Роджер. — Выпейте со мной за нашу победу!»

От волнения он даже вскочил на ноги.

«А у матери пустой стакан, — сказал Гэрет. — Давайте-ка его сюда».

Он взял стакан-пробирку и налил виски на донышко. Бутылка была уже почти пуста.

«Я крепкого не пью», — запротестовала мать.

«Не пьешь, знаю, — сказал Гэрет. — Но на этот раз выпей, мать. Роджер прав. Он предлагает тост за самое лучшее, что мы имеем: за нашу волю к борьбе».

«Рождество, — вздохнула мать, — а вы о борьбе».

«Мы пьем за то, чтобы уметь выжить, миссис Джонс», — сказал Роджер.

Они подняли свои кружки. Глотнув виски, мать закашлялась, но вид у нее был довольный — то ли от виски, то ли от каких-то тайных мыслей; мягкая задумчивая улыбка осветила ее лицо.

«Ах, Гэрет, — тихо произнесла она. — Как ты похож на своего отца».

«Надо думать».

«Он бы сказал в точности, как ты. Он бы тоже сказал, что самое лучшее, что у нас есть, — это воля к борьбе».

Гэрет улыбнулся матери, и Роджеру, наблюдавшему за ними, показалось, что он вдруг уловил сходство сына с матерью.

«Помнишь, как Принц лягнул меня?» — спросил Гэрет.

«Помню. Я здорово испугалась».

«Я никогда не говорил тебе, что было потом, — сказал Гэрет. — Все эти годы я молчал. А теперь расскажу».

«Потом?»

«Когда я встал с постели, — сказал Гэрет. Он повернулся к Роджеру. — У нас был жеребец по кличке Принц. Мы на нем работали, пока не обзавелись трактором. Это был добрый, старый трудяга, он знал каждый камень во дворе, каждую травинку в поле лучше, чем мой отец. Но как-то раз, когда я был совсем мальчонкой, лет шести-семи, случилась странная вещь: Принц лягнул меня. Верно, я дурачился возле его задних ног. Лягнул он меня основательно: костей не поломал, но руку в плече мне вывихнул. Ну, и, понятно, я был весь в синяках, и меня уложили в постель и продержали в ней дня три-четыре. Когда меня спустили с постели и разрешили бегать по двору, я старался держаться подальше от Принца, и, верно, отец заприметил это, потому что как-то раз утром подозвал меня к себе; он стоял у дверей конюшни, а возле него стоял Принц. „Гэрет“, — говорит он. „Да, папа?“ — говорю я. „Хочешь заработать шиллинг?“ — говорит он. Для меня шиллинг — это было целое состояние, а он вынул монету из кармана и повертел в пальцах, так что она заблестела на солнышке. „Держи, получишь, — говорит, — только подыми“. И бросает монету прямо между копытами лошади. Я гляжу на нее, вижу, как она там поблескивает, и вижу копыта Принца, и они кажутся мне жуть какими тяжелыми и острыми, и плечо у меня все еще ноет от его удара, но мне до смерти хочется забрать себе этот шиллинг, и еще чего-то хочется даже больше, чем шиллинга, понятно?»

Роджер кивнул.

«Ну, я пролез между ногами Принца и поднял этот шиллинг, — сказал Гэрет. Он повернулся и говорил, уже обращаясь к матери. — Земля была сырая, и сначала я немного поскользнулся и выронил шиллинг, но тут же схватил его снова, а Принц стоял тихо, как мышь, и я выбрался из-под него и закричал: „Я сделал это, папа! Сделал!“»

Гэрет удовлетворенно рассмеялся.

«А я ведь и не знала, — сказала мать. — Он что, не велел говорить?»

«Нет, он ничего не сказал. Но когда мы сели обедать, я заметил, что он тебе про это ни гу-гу, ну и я, хоть и был мал, а все-таки смекнул: раз он не говорит, значит, и мне лучше помалкивать».

Наступила пауза. Роджер отчетливо увидел перед собой маленького горбуна, еще в синяках, дрожащего от страха и все же ползущего на четвереньках по раскисшей земле за блестящей монеткой, которая станет символом его мужества и будет вечно светить ему в тайниках его души. Пронзительный, испуганный, но торжествующий крик звенел в его ушах:

Я сделал это, папа! Сделал!

«Да, ничего не скажешь, вы это сделали», — промолвил Роджер и поглядел на Гэрета.

«Принц был настоящее золото, — сказал Гэрет. — Я чуть не заболел с горя, когда он околел, хотя мне было тогда порядочно годков».

Багряный закат тускнел, и небо за окнами теряло свои колдовские чары.

«Давайте-ка зажжем свет, — предложил Гэрет, вскакивая со стула, — и выпьем по чашке крепкого, горячего чая».

Магия сумерек была нарушена. Прежняя веселая, хлопотливая обыденность вступила в свои права. Трезвый электрический свет поставил все на место, назвал вещи своими именами, и Гэрет был уже не барсук и не ястреб, а просто горбун, и Роджер — просто жалкий обносившийся чудак с интеллектуальным лицом, а мать — частица мирно угасающей жизни в кресле-качалке.

Они сели пить чай, и Гэрет преподнес им еще один сюрприз, притащив из таинственной кухни, куда никто, кроме него, не имел доступа, сдобный, украшенный марципанами рождественский пирог.

«Гэрет, это домашний пирог», — сказала мать, смакуя пирог со знанием дела.

«Творение миссис Аркрайт, — сказал Гэрет, кивком подтверждая ее догадку. Она от нечего делать печет пироги. Снабдила ими почитай что полдеревни».

И глазам Роджера мгновенно представилась миссис Аркрайт — одна как перст, в своем новеньком, чистеньком домике месит сладкое тесто в большой фарфоровой чашке, прикидывая, кто нуждается в рождественском пироге. При других обстоятельствах эта картина показалась бы ему исполненной глубокой меланхолии: одинокая женщина, единственным смыслом жизни которой является нескончаемая война с мусорщиками, пытается как-то убить время; но теперь он увидел это в совсем ином свете. Теперь это заставило его подумать о мужестве и стойкости людей, об их неиссякаемой изобретательности, об их готовности выдерживать беспощадный натиск лет.

«За миссис Аркрайт! — воскликнул он. — За ланкаширский дар Лланкрвису!»

«Да благословит ее бог, у нее доброе сердце», — сказала мать.

«Надеюсь, она угостила мусорщиков пирогом», — заметил Гэрет.

Роджеру вдруг стало весело и беспечно. Должно быть, он захмелел. Но если даже и так, то захмелел не столько от виски, сколько от необычности этого дня, от нежности заячьего мяса, от мрачного великолепия заката, от неповторимости этих лиц — Гэрета и матери, от мыслей о миссис Аркрайт, и о мусорщиках, и о поразительном богатстве жизни с ее многообразными хитросплетениями, которых никому не дано распутать до конца.

«Последний раз я ел такой пирог на свадьбе», — сказал он. Это была неправда, но он с интересом прислушался к своим словам и думал: ну, что я им еще преподнесу теперь? И что такое истина? Правда ума или правда сердца?

«Я был на этой свадьбе, как раз перед тем, как приехать сюда, — продолжал он. — Это было неописуемо счастливое событие. Мой брат Джеффри женился на изумительной девушке. Ее звали Марго. Мне кажется, они будут идеально счастливы».

Они внимали его словам, а он говорил:

«Марго — самая красивая девушка на свете. У нее золотисто-рыжие волосы и удивительно зеленые глаза. К ней сваталась целая уйма женихов, но она избрала лучшего. Это был Джеффри, и вы можете мне поверить, раз даже я, его брат, говорю это вам. Конечно, он всегда затмевал меня. Он и старше на несколько лет, и умнее, и обаятельнее. Но он необыкновенно добр ко мне. И я никогда не завидовал ему: все, что он делал, настолько выше моих возможностей, что мне даже и в голову не приходило состязаться с ним.

Мы с Джеффри жили вместе, — продолжал Роджер. — Конечно, я понимал, что рано или поздно лишусь его. Иначе не могло быть. Я хочу сказать, было бы слишком обидно, если бы Джеффри не женился, не имел потомства. Он будет замечательным отцом».

«А вы, — сказала мать, нарушая благостную тишину, — вы теперь тоже будете подыскивать себе невесту?»

«Да уж самое время, — с жаром сказал Роджер. — Я даже присмотрел тут одну, другую, да, похоже, они все заняты».

«Райаннон занята, это точно, — сказал Гэрет сухо. — Этот малый с авиамоделями нипочем не оставит ее в покое».

«Дилвин? Вы думаете, он в конце концов добьется своего?»

Гэрет кивнул.

«Когда Райаннон решит выйти замуж, — сказал он, — она вернется к Дилвину».

«Да, мне надо жениться, — сказал Роджер. Иначе я буду чувствовать себя очень неприкаянным теперь, когда Джеффри с Марго устраиваются своим домом. Они нашли изумительное местечко в пригороде. Дом стоит совсем особняком, среди полей. Построен в шестнадцатом веке; при доме фруктовый сад и выгон. А Джеффри и Марго так долго жили в Лондоне, что им теперь хочется пожить среди деревенской тиши и простора. И дом обширный, легко может разместиться большая семья».

Он встал, беспокойно прошелся по комнате и остановился, глядя в окно на темное Ирландское море и серебристую кромку пены.

«Да, — произнес он так тихо, что они едва расслышали его. — Мне теперь надо привыкнуть обходиться без Джеффри. Но ему будет хорошо с Марго. И приятно видеть, когда двое людей так счастливы вместе».

Он с улыбкой обернулся к Гэрету и матери.

«Ну, хватит обо мне», — сказал он.

Они допили виски, поели немного холодной ветчины и в блаженном отупении снова расположились у очага. Гэрет достал потрепанную колоду карт, и они с Роджером, без особого мастерства, но с неиссякаемым запасом дружелюбных шуток сыграли несколько партий в рамс. Была уже полночь, когда Роджер заметил, что мать задремала в своей качалке, и решил: пора и честь знать. Гэрет проводил его до калитки.

— Никакой работы завтра, — сказал он. — Поваляйтесь подольше в постели.

— Непременно, — сказал Роджер. — И еще раз большое спасибо.

Он повернулся и зашагал прочь с неясным, но тягостным ощущением чего-то странно неуместного. И только пройдя ярдов сто в свежей ночной прохладе, понял, что́ не дает ему покоя. Как только праздничный день пришел к концу и мысли возвратились к работе, и он и Гэрет — оба снова заговорили по-английски.

Двадцать седьмого декабря они приступили к работе, как обычно. Бурый автобус — тоже как обычно — взялся за дело, но, к их великой радости, им удалось испортить ему всю музыку во время самого важного восьмичасового утреннего рейса в город. На окраине Карвеная образовалась большая пробка, и бурый автобус с перехваченными у них пассажирами оказался зажатым между частными машинами и тяжелым грузовиком, который упрямо выперся на середину проезжей части. Гэрет, пригромыхав туда на своем полупустом автобусе, изловчился просунуться в образовавшийся на мгновение просвет во встречном потоке машин, с громким презрительным ревом промчался мимо бурого автобуса и значительно раньше него прикатил на площадь. Тестомордый шофер бурого пирата припарковал машину в свободном местечке на противоположной стороне площади, с неприличной торопливостью произвел посадку и поспешно отбыл в обратный рейс, а Гэрет и Роджер покатывались со смеху, улюлюкали, приплясывали и всячески издевались над ним под надежным кровом своего автобуса.

Радость одержанной победы бурлила в них целый день, хотя мало-помалу стало ясно, что бурому автобусу дан приказ вытеснять их с линии любыми способами. Он маячил впереди них на всех перегонах, и выручка их за этот день была ниже, чем всегда. Но и Роджер и Гэрет избегали касаться этой темы. Неколебимое терпеливое упорство заглушило все другие чувства: пока в сумке позвякивают хотя бы две-три монеты, они не сдадутся, и, как знать, — эта невысказанная словами мысль витала в воздухе — быть может, Дик Шарп выдохнется раньше.

Было без пяти минут десять, когда Роджер вышел из пивной Марио, застегивая на ходу кожаную куртку, спасаясь от пронизывающей стужи. Ночь была ясная, безветренная, подмораживало. В огнях Карвеная тускнело мерцание звезд, но, поглядев на черное небо, Роджер понял, что там, в горах, где ничто не мешает их блеску, он увидит, как они, неправдоподобно огромные, сияют и мерцают на темном небосклоне. Он быстро зашагал по направлению к площади. Желтый автобус стоял на своем обычном месте, уже наполовину заполненный пассажирами, но без огня: пассажиры довольствовались светом, проникавшим с площади. Значит, Гэрет еще не пришел. Это было необычно: — Гэрет всегда приходил к автобусу первым.

Роджер поднялся в автобус и включил освещение. Пассажиры явно были довольны, разговор оживился и кое-кто из стоявших на площади в ожидании, по-видимому, бурого автобуса, поднялся в желтый и уселся на свободные места. Роджер взял свою кожаную сумку: можно продавать билеты, сейчас появится Гэрет, и они поедут. В разных концах города начали бить часы — десять ударов. Звон часов так отчетливо разносился в морозном воздухе, что проник даже в автобус, вплетясь в шум голосов. Десять часов, а где же Гэрет? Роджер беспокойно прошелся по автобусу, поглядывая в окна. Площадь была почти безлюдна. Несколько автобусов компании «Дженерал» стояли с включенным светом готовые двинуться в путь, да кое-где мелькала закутанная в пальто фигура, спешащая к вожделенному теплу очага. Какая-то одинокая витрина отбрасывала на мостовую квадрат света. В одиннадцать часов и она погаснет.

Затем Роджер увидел приземистую фигуру, направлявшуюся через площадь к их автобусу. Конечно, это был не Гэрет, но кто-то такой же коренастый и столь же хорошо знакомый, и на какую-то секунду Роджеру померещилось, что это Гэрет, только шагает он как-то по-другому — крепче ступает, несет свое тело на более сильных ногах. И тут же Роджер понял, что это Гито.

Гито подошел прямо к автобусу и поднялся по ступенькам. Лицо его было угрюмо. Сделав уступку стуже, он надел старую фетровую шляпу с узкими полями, которая скрывала лысину и молодила его. Роджеру доводилось видеть Гито без Айво, но без его сверкающей лысины — ни разу. Гито поглядел на Роджера, наклонил свою большую голову, обвел глазами автобус, словно проверяя, к кому он будет обращаться, и проговорил негромко, сурово:

— Я пришел, чтобы повести автобус.

— А где же Гэрет? — спросил Роджер.

— В больнице, — сказал Гито. Он сел за баранку и пошарил в кармане. — Гэрет дал мне ключи, — сказал он. — У меня есть права, так в чем дело?

— Но… — проговорил Роджер и глотнул слюну. — Но что же с Гэретом? Откуда вы знаете, что он в больнице? Вы были там, видели его?

— Мы доставили его туда. Я и Айво.

— Да что с ним? — воскликнул Роджер. Почти все пассажиры, за исключением двух-трех на заднем сиденье, перестали разговаривать и глядели на него и на Гито. В автобусе воцарилась настороженная атмосфера; все понимали: что-то произошло.

— У него перелом запястья, — сказал Гито. — И ушибы. Там его обследуют. Мы его подобрали — я и Айво. И доставили прямо в больницу. Он дал мне ключи и сказал, что в десять часов надо отправить автобус.

— Запястье сломано? Ушибы? И он в боль…

— Драка была, — сказал Гито. — Похоже так, — добавил он, давая понять, что при ней не присутствовал. Он включил зажигание, стартер заработал, и свет в автобусе на мгновение потускнел. Но вот уже равномерно загудел двигатель, и свет снова стал ярче.

Гито был явно не расположен продолжать разговор, пока они не прибудут в Лланкрвис. А может быть, и вообще. Он развернул машину на площади и выехал на шоссе. Роджер, оглушенный известием, со щемящим чувством в груди начал обходить пассажиров, собирая плату за проезд. Почти каждый спрашивал его, где Гэрет. И у каждого он молча принимал деньги, давал, если требовалось, сдачу и после этого отвечал:

— Отдыхает.

Миссис Пайлон-Джонс тоже была в автобусе. Она оказалась в числе немногих, кто не спросил, где Гэрет. Она молча протянула Роджеру деньги, и он прочел в ее взгляде сострадание и непоколебимую уверенность в собственной правоте. Выражение ее лица говорило: сами вы по собственной глупости ввязались в очень скверную историю и чему же тут удивляться, если с Гэретом случилось несчастье.

Когда они проехали полпути, Роджер уже обошел всех, и ему не оставалось ничего другого, как плюхнуться на свободное место впереди и уставиться поверх шляпы Гито в ночное небо над горами. Он был так подавлен и такая его сжигала тревога, что он подумал: надо бы собирать плату за проезд еще медленнее. И в то же время, как ни удивительно, он остро завидовал Гито. Для Гэрета Гито был подлинным другом, на которого он мог положиться в беде. Если бы это Роджер подобрал Гэрета и отвез его в больницу, дал бы Гэрет ему ключи, доверил бы вести автобус? Правда, ведь у Гито есть права. Он может управлять автобусом на законных основаниях, и, конечно всякому дураку ясно, что, когда они со всех сторон окружены врагами, было бы крайне опасным и неверным шагом позволить Роджеру вести автобус, не имея профессиональных прав. Все это Роджер понимал. И тем не менее он завидовал Гито, который спокойно и умело вел автобус все вверх и вверх, по бесчисленным зигзагам дороги, то и дело останавливаясь, чтобы высадить пассажиров, потом плавно трогаясь с места даже на самых крутых подъемах и тем невольно заставляя вспомнить, что он и Айво сами когда-то водили здесь автобус. Да, пока их не выжил Дик Шарп. Они сдались, оставив Гэрета сражаться в одиночку с хищником. А вот он, Роджер, ввязался в их свару, словно это было его кровное дело, был верен Гэрету, бескорыстно помогал ему, полностью отдал себя в его распоряжение. И все равно он никогда не станет так близок Гэрету, как Гито, никогда между ними не установится такой непринужденной, естественной близости. Рождественский день был исключением, разнузданным всплеском чувств.

Мысли эти надоедливо звенели в его мозгу, словно кандалы каторжника. Наконец они добрались до Лланкрвиса, сделали две-три остановки на улице поселка и, поднявшись еще выше, стали возле гаража из рифленого железа. Машине пора было на отдых. Роджер молча вылез из автобуса, отворил двери гаража и остановился в ожидании. Гито, не торопясь, поставил машину в гараж, заглушил мотор, запер одну створку дверей изнутри, вышел, запер вторую створку и тоже остановился, глядя на Роджера в темноте, пронизанной светом звезд.

— Ну, так что? — сказал Роджер. — Кто напал на Гэрета?

— Я не видел, — сказал Гито. — Мы нашли его в проулке за пивной. Какой-то человек услышал шум, вышел, а он там лежит. Тогда этот человек позвал нас с Айво: все ведь знают, что Гэрет наш друг, правильно? Мы пошли прямо туда. Они его оглушили, но он уже поднимался на ноги, только очень медленно. Правое запястье у него было сломано. Он не мог двинуть рукой.

— Кто же это сделал?

— Не знаю, — сказал Гито. — А кто натравил — знаю, да и вы тоже.

— Да, — сказал Роджер.

Наступило молчание. Где-то далеко, в горном ущелье, залаяла собака или, быть может, лисица.

— Ну ладно, автобус в целости и сохранности, — деловито сказал Гито. — А вот, верно, и Айво, — добавил он. Слышно было, как, тяжело пыхтя, взбирается на гору грузовик. Он пообещал заехать за мной.

— Вы, значит, сейчас уедете? — сказал Роджер.

— Надо бы оповестить миссис Джонс, — раздумчиво проговорил Гито.

— Я оповещу.

— Пусть она не беспокоится, — сказал Гито. — Завтра или послезавтра он придет домой. А автобус в целости и сохранности. — Он говорил так, словно был уверен, что мать Гэрета прежде всего будет обеспокоена судьбой автобуса.

— Скажу, — пообещал Роджер.

Айво на грузовике подъехал к гаражу и остановился, не выключая двигателя. Он приветственно помахал Роджеру из кабины, но не опустил стекла, не высунулся, чтобы перемолвиться с ним словом. Гито подошел, забрался в кабину рядом с Айво, и грузовик стал разворачиваться.

Когда он скрылся из глаз, на горы легла такая тишина, что Роджер подумал: «Словно на вымершей планете». Никогда еще одиночество не тяготило его так. Но предаваться размышлениям на эту тему было бессмысленно. Там, в горах, у подножия черного отвала мать Гэрета сидит, ждет в оковах двойного мрака — своих мертвых глаз и темной комнаты. Вот, кому он все-таки нужен. Роджер решительно зашагал вверх по неширокой дороге и заметил, что на ней уже поблескивает иней.

Ночь была безлунная, но искрившаяся от инея дорога хорошо просматривалась в прозрачном тихом воздухе и в холодном слабом свете звезд. А чуть дальше, по обе стороны дороги был мрак — тяжелый, гнетущий, настороженный. И горы — черные массивы безмолвия.

Проходя окраиной поселка, Роджер почувствовал, что в голове у него проясняется: он начал более трезво оценивать положение. Однако эта трезвость утешения ему не принесла. Гэрет подвергся нападению, и притом настолько грубому, что потерял сознание и был доставлен в больницу. А нападавшие скрылись, неопознанные и, надо полагать, ликующие. Если у них хватило решимости напасть на Гэрета, им ничего не стоит взяться теперь и за него. Он слабее Гэрета физически, меньше может рассчитывать на доброжелательство и защиту со стороны местных жителей и, следовательно, во всех отношениях более уязвим. Роджер шел быстро. Поселок кончался, последний фонарь отбрасывал бледное пятно света на землю. Дальше — темная тропа, молчащие горы, черная громада отвала, нависшая над одиноким домом, стоящим на отшибе.

Роджер все шагал, уже и сам толком не зная, то ли он спешит к берлоге Гэрета, чтобы оказать поддержку старой женщине, то ли чтобы найти у этой женщины защиту и почерпнуть мужество. Но одно он знал твердо: сегодня ночью он не вернется в часовню. Быть может, он не вернется туда больше никогда.

Звякнула щеколда калитки. Роджер пересек поляну и подошел к дому. Низкие беленые стены слабо забрезжили во мраке у подножия темного, руками людей воздвигнутого утеса. Если бы хоть проблеск света в окне — гостеприимный желтый квадрат света, сулящий тепло, безопасность, домашний уют! Но старая женщина в вечной темноте своей слепоты сидит там одна в темной комнате, среди темных гор и смотрит на темное море. И он из одного мрака сейчас погрузится в другой.

Роджер призвал на помощь все мужество, какое еще оставалось в его груди. Но овладевший им страх был непреодолим — это был космический, почти благоговейный ужас. На середине поляны его ноги приросли к земле. Черный отвал встал перед ним, закрыв звезды; горные кручи отталкивали его от себя; холод, мрак, одиночество ширились; поглощая все, они опоясывали землю плотными концентрическими кольцами. Все напрасно, все его усилия тщетны, горы не хотят его, скалы отвергают, ни одна крыша не даст ему приюта, и повсюду на темных склонах его подстерегают убийцы.

Сделав над собой последнее судорожное усилие, он пересек тридцать ярдов, оставшиеся до двери, и постучал в нее несколько раз подряд. У него все-таки хватило выдержки не замолотить в дверь кулаком со всей мочи. Тем не менее стук его был громок и нетерпелив, и старая женщина, сидевшая там в своем добровольном затворничестве, не могла не понять, что случилось что-то дурное. Но голос ее был, как всегда, тверд, когда она откликнулась из своей качалки у очага:

— Dowch i mewn![49]

Роджер нажал на ручку, и дверь сразу отворилась. Как эта женщина одинока, как беззащитна, как легко ее обидеть, когда она сидит тут, словно куропатка в своем гнезде!

«Миссис Джонс», — произнес он, тихонько притворяя за собой дверь.

«Гэрет с вами?» — спросила она.

«Нет, — сказал он. — Гэрет остался сегодня на ночь в Карвенае».

«Зажгите свет, — сказала она, — подойдите сюда и расскажите мне, что случилось».

Роджер повиновался. Она сидела, как всегда, возле электрического камина, а в очаге был приготовлен уголь, чтобы Гэрет, как только придет, мог его растопить. Роджер сел и протянул руки к камину. Тепло немного успокоило его; он уже не чувствовал себя как дикий зверь, затравленный в ночи.

«Прежде всего — Гэрет в порядке», — сказал он.

«Но его обидели. Его кто-то обидел», — тихо сказала мать.

«У него сломано запястье», — сказал Роджер.

«Он попал в аварию?»

«Нет, это не авария».

Она молча ждала, но видеть, как нервно стиснуты ее пальцы, было невыносимо.

«Я не хочу вас обманывать, — сказал Роджер. — На него напали».

«Где он?» — спросила она громче и как-то более звонко.

«Отдыхает, — сказал Роджер. — В больнице».

Она поднесла руку к горлу, но тут же тихо опустила ее на колени.

«Он в больнице?»

«Ему просто надо немножко отдохнуть, — сказал Роджер. — И руку ему там вправят».

«Кто это сделал?» — спросила она.

«Они удрали. Но, понятно, каждому известно, кто их натравил».

«Это Дик Шарп, — сказала она. — Он пришел сюда к нам как-то в субботу выпить чашку чаю. Они оба были тогда еще мальчишками и ходили в школу в Лланкрвисе. Он мне сразу не понравился. У нас неслась одна из куриц, и они с Гэретом, когда играли после чая, нашли яйца. Но Дик Шарп тут ничего не сказал, а уходя, украл яйца, спрятал их в шапку и потом продал в поселке».

Роджер хмыкнул что-то подходящее к случаю, но он видел, что мать его не слышит. Она напряженно вспоминала и всецело ушла в себя. Она сидела напротив него в ровном отблеске электрического камина, но мыслями была далеко. Перенесясь на сорок лет назад, она стояла в растворенных дверях и глядела, как ее Гэрет, ее горбатый сын, которого она так неистово любит, спускается с холма, направляясь в школу, где его целый день будут пихать и толкать бездумные, жестокие и нормальные дети.

Она тихонько покачивалась в своей качалке, Лицо ее было сведено болью.

«Гэрет bach, Гэрет bach,[50]» — прошептала она.

Роджер подождал, пока ее мысли вернутся к нему, и, когда ему показалось, что она очнулась от своих дум, сказал осторожно:

«Я переночую сегодня здесь».

«Переночуете здесь? — переспросила она. — Почему?»

«Чтобы не оставлять вас одну, — сказал он твердо. Так Гэрету хотелось бы.

„Он так сказал?“

„Я его не видел. Это Айво и Гито… нашли его. Потом Гито привел сюда автобус. Но я знаю, что Гэрет не хочет, чтобы вы были одна“.

„Я сама справлюсь, — сказала она. — У меня все под рукой“.

„Вам, может быть, неприятно, что я тут останусь?“

„Нет, — сказала она и немного помолчала. — Нет, я не потому“.

„Мне бы хотелось остаться у вас, спокойнее было бы на душе, — сказал он. — И я уверен, что Гэрет тоже этого хотел бы“.

„Ну что ж, — сказала она. — Вы можете расположиться на диване“.

У Роджера отлегло от сердца. Только тут он осознал, как велик был страх, который он старался подавить в себе. Кажется, ему легче было бы умереть, чем окунуться снова в эту черную ночь, навстречу тому неведомому, что подстерегало его там.

„Можно, я задерну занавески и разожгу огонь?“ — спросил он мать.

„Да, — сказала она. — И можете вскипятить чайник, выпьем с вами по чашечке чаю“.

Он разжег огонь и, когда убедился, что пламя хорошо занялось, прошел в кухню — кухню Гэрета, аккуратно прибранную и чистую, как корабельная палуба.

Чайник, чай, молоко и сахар — все оказалось наготове. Через несколько минут Роджер и мать уже держали в руках по дымящейся чашке чаю.

„А как насчет ужина?“ — спросил Роджер.

„Поужинайте, — сказала она. — Если не хотите возиться со стряпней, есть хлеб, свежий сыр“.

При упоминании о сыре Роджер внезапно почувствовал голод и вскочил, чтобы пойти на кухню.

„А вы бы что поели?“ — спросил он.

„Я есть не хочу“, — сказала мать.

„Может быть, кусочек хлеба с сыром?“

„Нет, не хочу“.

Она сказала это так решительно, что он почувствовал: даже мысль о еде ей противна. Кусок застрянет у нее в горле от волнения. Его восхитила ее выдержка — вот как надо держать себя в руках!

Он отрезал ломоть хлеба, намазал маслом, положил сверху кусок сыра и вернулся к очагу.

„Извините, что я буду есть один, без вас“, — сказал он.

„Вам же надо работать“, — сказала она просто.

Годы суровой, трудовой жизни породили эти слова — тот жизненный обиход, когда мужчина должен быть накормлен, что бы ни случилось, должен подкрепить силы для нескончаемой работы — источника их существования. Работы? О какой работе могла теперь идти для них речь?

„Гэрет пока еще не сможет водить автобус“, — сказал Роджер.

„Какое запястье у него сломано?“ — спросила мать.

„Я не знаю. Но автобусом нужно управлять двумя руками, одной нечего и думать“.

„Значит, конец? — тихо спросила она. — Дик Шарп победил?“

Роджер молча жевал свой хлеб с сыром.

„По правде говоря, не знаю, — сказал он. — Автобус пока что в полной целости и сохранности стоит в гараже. Но он не выйдет на линию, пока Гэрет не сможет снова сесть за баранку, а когда это будет, я понятия не имею“.

„А вы не умеете с ним управляться?“ — опросила она.

„Я бы мог, — сказал он, вспомнив один далекий вечер, потоки дождя, шорох шин на мокром асфальте. — Я бы мог, но у меня нет прав, а чтобы их получить, потребуется время“.

„Понимаю“, — сказала она, снова уйдя в свои мысли о прошлом.

Роджер молчал. Он не пытался обманывать себя: сейчас его главной целью было находиться там, где безопаснее. Нет, пожалуй, это слишком сильно сказано. Если бы безопасность была единственным, к чему он стремится, тогда ему следовало завтра же при первом проблеске зари отправиться в Карвенай на вокзал и сесть в поезд, который увезет его из этих мест, сделав недосягаемым для наемников Дика Шарпа. Но такая мысль ни на минуту не приходила ему в голову; не думал он об этом и сейчас. Пока он может хоть чем-то быть полезен делу „Гэрет versus[51] Дик Шарп“, он не уйдет со сцены. Но, конечно, это еще не значит, что надо преподносить им себя на блюде, как цыпленка. Очень может быть, что те, кто напал на Гэрета (Роджер не сомневался, что там был не один человек), уже сейчас подкарауливают его возле часовни, заглядывают в окна, пробуют дверные запоры… При одной мысли об этом у него похолодело внутри. А когда поймут, что его там нет, как они поступят тогда? Явятся сюда?

Все может быть, а может быть, и нет. Оставалось только надеяться, что они не станут трогать его, пока он здесь, с матерью. Конечно, слепая женщина не свидетель! Но вместе с тем она, хоть и старуха, а все же может оказать сопротивление, и они вынуждены будут ее утихомирить, а тогда, если их поймают, закон за такие дела по головке не погладит. Роджеру очень хотелось бы внушить им (кто бы они не были) эти холодные, трезвые доводы рассудка.

Что греха таить, он был испуган, он был весь в поту от страха. Боялся даже выйти во двор, в bach, хотя мочевой пузырь у него был переполнен. Там, за дверью, был мрак, который его воображение населило чудовищными, костедробящими садистами.

Что же делать? Лежать здесь на кушетке, и мучиться, пока не рассветет?

Пожалуй, да. Лучше так, чем…

Но тут мать неторопливо, но решительно поднялась со своего кресла-качалки.

„Спать пора, — сказала она. — Вы оставайтесь здесь, мистер Фэрнивалл. Мне кажется, вам на кушетке будет удобно. И вы знаете, где у нас что“.

„Да, миссис Джонс. Спасибо“.

Она взяла легкую трость, прислоненную к ее креслу, и направилась в кухню, а он смотрел, как она нащупывает привычную дорогу, уверенно постукивая тростью. Замерев в неподвижности, он слышал, что она отворила заднюю дверь и вышла наружу. Может быть, пойти за нею? Постоять на страже? Нет, ни к чему: ведь если они подкарауливают там, в темноте, так его, а не мать.

Внезапно приняв решение, Роджер вскочил, быстро подошел к выходной двери и распахнул ее. Затем, стоя на пороге, под защитой жилого тепла и света, он расстегнул „молнию“ на брюках и начал мочиться туда, во мрак, и мрак ночи поглощал длинную параболическую струю, золотившуюся в луче электрического освещения. Он слышал, как она проливалась на траву. Ах, облегчение, облегчение!

Он застегнул „молнию“ и вернулся к своему месту у очага. Если когда-нибудь, в совсем иной, невообразимой сейчас обстановке, где-нибудь в Упсале, в квартире с центральным отоплением, с креслами, обитыми черной кожей, с абстрактной картиной на стене, с ящиком шотландского виски в кухне и блондинкой на диване, он вспомнит эту минуту, возможно ли будет поверить, что у него не хватило духу выйти из дома, чтобы помочиться? Неужели его, оседлого, уравновешенного горожанина могли запугать так, что он стал бояться молчаливого ночного мрака гор?

Да, это будет звучать вполне правдоподобно, решил он. Жизнь на земле устроена так, что насилие всякого рода становится обыденностью. Уже и сейчас в половине городов мира люди боятся выходить из дома по ночам. Ах, Фэрнивалл! Ах, человечество!

Мать, постукивая палкой, возвратилась в дом, просунула незрячую голову в дверь и сказала:

„Спокойной ночи“.

„Спокойной ночи, — ответил Роджер. — И спасибо, что вы позволили мне остаться“.

„Это вам спасибо, — сказала она. — Выспитесь хорошенько“.

Когда мать скрылась у себя в спальне, Роджер подошел к входной двери и запер ее. Потом, пройдя через весь дом, запер и заднюю дверь. В кухне горел свет, и он не стал его выключать. Так же, как и в гостиной. Мать с ее обостренным слухом слепой будет, возможно, удивлена, не услышав щелчка выключателя, когда он уляжется спать. Ну что ж, пусть удивляется. В таком состоянии он не может лежать в темноте.

Роджер подбросил угля в камин: теперь, даже если он уснет, огонь не потухнет еще часа три-четыре. Ему вспомнилась при этом его маленькая печурка в часовне, и он почувствовал легкий укор совести. Она, должно быть, затухает сейчас, умирает последнее тепло, гаснут последние тлеющие угольки, воцаряются холод, ночь, тьма… У него было такое чувство, словно он оставил верного ослика непоенным, некормленным в стойле. Ладно, он вернется туда днем и растопит печурку. А пока здесь, в доме Гэрета, он сделал все, что мог. Если они с матерью не проспят ночь спокойно, это уж будет не его вина. Роджер расшнуровал ботинки, чтобы ногам было посвободней, но разуваться не стал. Ему казалось, что он будет чувствовать себя слишком уязвимым в одних носках. После этого он прилег на кушетку, покрылся одеялом и сверху набросил свое пальто.

А теперь спать. Или, может, поискать какого-нибудь оружия? Возле камина стояла короткая, увесистая кочерга. Он положил ее на пол у изголовья. Ну вот, пускай теперь приходят, если посмеют.

В дом Гэрета. Пусть приходят, пусть нападают на спящего, если посмеют. Если им так приспичило. Если захотят. На спящего. Пока мать лежит там, слепая, без сна и плачет по своему Гэрету. Пусть приходят в логово Гэрета. Пусть посмеют. В его логово. Плачь, усни. Пусть приходят с гор, из мрака. Влажные скалы хмуры. Пусть Дик Шарп подсчитывает свои доходы: рождество позади. Спи, Дженни, спи. Зачем ты прячешь от меня свой язык. Дай мне его почувствовать. Ты все, все прячешь от меня. Нежная, нежная, спи, пока рождество не возвратится снова в горы, моя любимая, одинокая, спи.

Когда на следующее утро яркий солнечный свет залил землю, Роджер и мать держались друг с другом, как два дружелюбных незнакомца. Мать уговорила зажарить его яичницу, и, уступив его настояниям, съела за чаем кусочек хлеба с маслом. И все-таки между ними лежала пропасть. Мать все еще была погружена в события прошлой ночи, а он уже готов был воспринять новый день. Солнечный свет будоражил его кровь: надо было приниматься за дело, что-то начинать заново. Ночью он спал — сначала тревожно, потом сон стал глубок, а убийцы не пришли. Горы уже не таили в себе угроз, море сверкало.

Он пообещал матери, что будет время от времени ее навещать.

„Скоро я принесу вам весточку от Гэрета, — сказал он. — Когда, точно не скажу, потому что автобус пока не ходит, и кто знает, как быстро я смогу добраться туда и обратно“.

(Автобус не ходит? Но торжествующий бурый автобус свое дело знает, разве нет?)

„Я буду вам очень признательна, если вы сообщите мне, что там и как“, — сказала мать.

„Почту своим долгом, — пообещал он. — А пока что, вы тут управитесь?“

„Да, — сказала она. — Днем придет Малдвин, Он проводит меня вниз в лавку и приготовит чай“.

„Значит, все в порядке, — сказал Роджер, надевая пальто. — А теперь мне надо бежать. Надо быть на месте, хотя бы для того, чтобы объяснить людям, почему автобус временно не будет ходить“.

„Да, конечно“, — сказала мать.

Роджер вышел и притворил за собой дверь. Он оставлял старую сивиллу одну, в ее таинственном углу, в непроглядном мраке ее страданий. Ему было жаль ее. Но она возбуждала в нем не только жалость. Он и завидовал ей слегка. Мрак, в котором она жила, был трагичен, но с какой силой проявлялась при этом недюжинность ее личности. Казалось, природа и время трудились рука об руку, создавая этот исключительный экземпляр человека, Мать, как сын, сын, как мать.

А сейчас Роджеру важно было поскорее попасть в гараж. Он быстро шагал вниз по дороге. Солнце уже заметно поднялось над горизонтом, и горы стояли залитые ясным, ровным светом. На чистом голубом небе — два-три плотных, ослепительно белых облака. Все вокруг блистало холодной красотой. Роджер быстро шагал по дороге, погруженный в свои думы, и все же ему бросилось в глава, что никогда еще не видел он таких красок. Даже каменные ограды, которые всегда казались однообразно серыми, были вовсе не серыми, а переливались множеством оттенков серого и зеленого — темными заплатами густо-зеленого и коричневого мха и большими круглыми пятнами лишайника, более светлого, нежно-зеленого тона.

Рифленая крыша гэретовского гаража ярко блестела под солнцем. Но, торопливо приближаясь к нему, Роджер заметил не только это. Дверь гаража была открыта. Это была двустворчатая дверь, и когда Гэрет ставил автобус на ночь, он всегда запирал одну половину изнутри на щеколды наверху и внизу, а потом замыкал дверь снаружи на замок и приваливал большим камнем. Накануне вечером Гито сделал то же самое. Но теперь камень был отвален, и отпертый замок висел на одном кольце задвижки. Одна половина двери была по-прежнему заперта на щеколду, но другая половина стояла неплотно притворенная. Кто-то проник в гараж, а затем, чтобы это не слишком бросалось в глаза, притворил дверь, но не потрудился даже закрыть ее плотно. Кто бы это ни был, он, по-видимому, не собирался там долго оставаться. И уж со стороны едва ли можно было заметить, что тут не все в порядке.

Сердце у Роджера бешено заколотилось. Он с силой потянул на себя правую, не закрепленную на щеколды половину двери. Раздался торопливый шорох, словно разбежались вспугнутые крысы, и в полумраке гаража Роджер увидел две мужские фигуры, согнувшиеся над правым задним колесом автобуса. При его появлении они быстро выпрямились. После хрустальной прозрачности пронизанных светом гор его глаза не сразу привыкли к темноте, тогда как глаза тех двоих, что возились с автобусом, уже освоились с полумраком гаража, и у Роджера было ощущение, что устремленный на него недобрый взгляд этих двух пар маленьких злых глаз фиксирует все до малейших деталей, в то время как он сам лишь смутно различает очертания мужских фигур. Но два бледных, зловещих лица он видел отчетливо: один из них был тестомордый шофер бурого автобуса. Другой мужчина держал в руке гаечный ключ. Этот ключ больше походил на оружие, чем на инструмент, и человек сжимал его в руке, как оружие.

Роджер попятился к двери: он хотел выскочить из гаража и прихлопнуть их там. Рассчитывать на то, что он сможет удержать дверь, если они вдвоем на нее навалятся, было, конечно, трудно, но в этот утренний час даже здесь, в верхнем конце поселка, кто-нибудь мог оказаться поблизости и прийти к нему на помощь. Роджер чувствовал, что в гараже творится что-то темное, злое и нужно, закрыв дверь, прихлопнуть их там без церемоний, как тараканов в ловушке. Отступив назад, он схватился за ручку двери, но сделал это недостаточно проворно. Те двое были худые юркие и двигались с быстротой молнии. Когда они проскочили мимо Роджера, он схватил одного сзади за куртку, но грубая ткань выскользнула у него из рук. Обернувшись, он увидел, как оба бегом несутся вниз по дороге.

За гаражом стояло пять-шесть домиков, а дальше дорога круто сворачивала и пропадала между высоких холмов, и обе бегущие фигуры почти мгновенно скрылись из глаз. Не раздумывая ни секунды, Роджер припустился за ними. Его испуг прошел: яркий солнечный свет разогнал все страхи. Больше всего на свете ему хотелось сейчас поймать одного из этих бегущих и притянуть к ответу. Тогда эта мерзкая история выплывет наружу, Дик Шарп будет разоблачен, и все наконец вздохнут спокойно. Роджер опрометью промчался мимо домов и там, где дорога делала изгиб, остановился как вкопанный.

Те двое поджидали его. Теперь он вдруг сразу понял, что это были те самые, что избили Гэрета, и, конечно, они избили бы и его этой ночью, попадись он им в лапы. И убежали они сейчас не потому, что испугались, а потому что хотели заманить его в такое место, где никто не помешает им разделаться с ним без свидетелей. Они стояли всего ярдах в ста от гаража, но место тут было совершенно пустынное. Дорога спускалась вниз в ложбину между холмами, и все трое стояли теперь в этом углублении, у подножия высоких холмов и каменных оград, словно в чаше, полной солнечного света.

Роджер смотрел на этих двоих, а в мозгу у него сами собой складывались слова: „И все было кончено в одну минуту“. Эти слова стояли перед его глазами, словно набранные крупным шрифтом в газете. Роджер был в том состоянии смертельного страха, когда мозг словно отъединяется от тела и фиксирует происходящее как бы со стороны, видит его, точно картину в раме. Так велик был страх, что Роджер почти бесстрастно воспринимал все окружающее. Он отметил про себя, например, что те двое были значительно моложе его — каждому лет по двадцать с небольшим, — и он внезапно почувствовал на плечах весь груз своих сорока лет. Впрочем, ничего юношеского не сохранилось в их внешности. Это не были желторотые юнцы, забияки, которых отводят в участок, где дюжая матрона в полицейской форме делает им материнское внушение, это были закоренелые преступники, настоящие бандиты, от которых пощады не жди. Все с тем же холодным удивлением Роджер подумал; интересно, где это Дик Шарп навербовал таких?

Не произнося ни слова (и тем самым не давая возможности хотя бы уловить акцент), тот, что держал гаечный ключ, двинулся к Роджеру и замахнулся, нацелившись ему в ребра. Роджер успел отскочить, и ключ просвистел в полудюйме от него. Но человек продолжал наступать, яростно размахивая гаечным ключом, а второй в это время, забежав сбоку, старался прижать Роджера спиной к стене. Спасения не было; в пронизанном солнцем воздухе гаечный ключ вился вокруг Роджера, словно злое насекомое.

Роджер не помнил себя от страха, и в то же время какая-то частица его „я“ бесстрастно регистрировала происходящее и делала выводы. „Что это — смерть? — вопрошала она. — Сейчас они меня убьют? Если убьют, я рад, что мне довелось увидеть зарождение этого дивного дня в горах“.

Второй из нападающих, шофер автобуса, наклонился и поднял камень, отвалившийся от каменной кладки. Он замахнулся, целясь Роджеру в ребра. Страх, животный страх бросил Роджера вперед навстречу опасности; обеими руками он схватил нападающего за горло и сдавил его что было мочи. Используя свое превосходство в весе и продолжая держать человека за горло, Роджер сумел загородиться им от его дружка с гаечным ключом. Он держал шофера автобуса за горло, и оба они бешено раскачивались из стороны в сторону. Шофер молотил его кулаками, куда попало, но большинство ударов не достигало цели. У Роджера появилась надежда, что ему удастся придушить его совсем, и тогда другой, увидав бездыханное тело, испугается и убежит. Он был слишком испуган, чтобы почувствовать хоть малейшее угрызение совести при мысли, что он может убить человека. Сейчас для него это понятие смерти сводилось только к одному: смерть — то, чего он может избежать, если успеет раньше причинить это другому.

Человек с гаечным ключом подобрался к Роджеру с другого боку и ударил его в правое плечо. По-видимому, он норовил сломать ему ключицу и таким образом вывести из строя руку. Но удар был нанесен не очень ловко и пришелся на подкладное плечо куртки, а Роджер, хотя и испугался, горла шофера все же не выпустил, и по всему было видно, что тому приходится плохо. Роджер и сам не знал, так ли сильно сжимает он горло, чтобы доступ воздуха в легкие прекратился. Похоже было, что так, но, быть может, ценой ужасных усилий его жертве все же удавалось как-то дышать. Иначе почему он не теряет сознания?

Тот, другой снова замахнулся гаечным ключом, явно норовя раскроить Роджеру череп. Роджер вобрал голову в плечи и, еще крепче сдавив пальцами горло шофера, что было сил отпихнул его от себя прямо на того, с гаечным ключом, и все трое закачались из стороны в сторону, сплетясь в каком-то кошмарном объятии. Шофер, которого Роджер все еще держал за горло, ловчился ударить его коленом в пах. Роджер отклонился и с силой лягнул его ногой в голень, продолжая держать за горло. „Господи, какое яркое солнце!“ — мелькнуло у него в голове.

Тот, которого он держал за горло, выронил камень, и Роджер увидел, что камень валяется у его ног. Потеряв всякую надежду придушить этого человека, Роджер внезапно отпустил его, нагнулся и подобран камень. Шофер отшатнулся, хватаясь руками за горло, а Роджер со всей мочи запустил в него камнем. Разбить к черту это бледное злобное лицо!

Должно быть, руки уже совсем не слушались его от усталости, потому что он ухитрился промахнуться на расстоянии трех-четырех футов, и камень, никого не задев, пролетел над плечом шофера. В тишине было отчетливо слышно, как он ударился о противоположную ограду, покатился вниз по откосу холма и снова мирно лег на дорогу. Стук упавшего камня подействовал на Роджера как сигнал проигранного сражения. Он вложил в это свое последнее усилие все, а его враги по-прежнему живы — он даже не нанес им серьезных увечий. Теперь они его одолеют. „Овцы слышат, как мы тут возимся? — Прозвучал голос, размышлявший вслух в его мозгу. — Есть им дело до людской драки?“

Овцы, решил Роджер, будут, конечно, просто наблюдать. Они не прекратят жевать свою жвачку, когда его станут избивать, превращать в калеку, до конца жизни прикованного к инвалидной коляске, или в идиота с отбитыми мозгами, лепечущего всякий вздор в какой-нибудь безвестной больнице для умалишенных. Ну вот, я скоро сравняюсь с тобой, Джеффри. А может быть, это будет смерть? Уж лучше смерть. Смерть, приди, возьми меня, опереди гаечный ключ!

Те двое не спеша надвигались на него. Они, казалось, отлично понимали, что сопротивление Роджера сломлено. Роджер опустил глаза и посмотрел на свои руки. Как он мог вообразить, что в этих руках достаточно силы, чтобы задушить человека? Это нервные руки, с тонкими длинными пальцами. Если бы он занимался физическим трудом, руки у него были бы сильнее. Но ведь даже огромные, узловатые руки Гэрета были накануне вечером беспомощно распластаны на мостовой. Все так же ярко светило солнце, и было очень тихо. В этой тишине Роджер отчетливо слышал легкий шорох приближавшихся к нему шагов. Они надвигались, чтобы разделаться с ним. Но он услышал еще и другой, металлический звук. Где-то неподалеку, за поворотом дороги, звякнула железная калитка. Кто-то шел.

Те двое тоже услышали стук калитки. Черные бусинки глаз обменялись быстрым, пустым взглядом, и оба ринулись на Роджера. Несколько сокрушительных ударов, несколько пинков, когда он уже валялся бы на земле, и им оставалось бы только скрыться. Калиткой могла стукнуть женщина или даже ребенок. Какая-нибудь фермерша, собравшаяся на деревенский базар за овощами. Им достаточно было повернуться в ту сторону спиной, и она не увидела бы их лиц, и дело было бы сделано, раньше чем она подошла бы ближе.

Но стук калитки вывел Роджера из летаргии, порожденной отчаянием. Стук означал — люди. В мире не только он, двое кровожадных убийц, солнце, тишина и овцы. Эти горы обитаемы, здесь живут люди, у них есть имена, лица, они улыбаются, помогают друг другу, испытывают человеческие эмоции. Ему бы только остаться в живых, уцелеть еще несколько секунд, пока тот, кто хлопнул калиткой, не покажется из-за поворота дороги… Собравшись с силами, Роджер внезапно прыгнул на парня с гаечным ключом и попытался выхватить у него это оружие. Тщетно. Тот был сильнее Роджера, особенно руки, кисти рук у него были крепче. Но внезапность нападения ошеломила его, а Роджер отчаянно вцепился в ключ и, вырывая его, едва не повалил парня. Другой парень, шофер, старался схватить Роджера, но тот, что боролся с Роджером, мешал ему. Шофер попытался ударить Роджера кулаком и промахнулся. Человек, стукнувший калиткой, появился из-за поворота дороги. Это был Йорверт.

На какое-то черное, страшное мгновение беспросветное отчаяние, еще более глубокое, чем прежде, овладело Роджером. Это был Йорверт, который при встречах с Роджером глядел на него волком, которому было наплевать на Гэрета и на его автобус и для которого Роджер был всего лишь презренный чужак. Йорверт! Быть может, он даже получит садистическое удовольствие, наблюдая, как эти двое будут приканчивать чужака!

Но Йорверт удивил Роджера. Удивил и заставил почувствовать угрызение совести (зря он так дурно судил о нем) и радость: на земле, в конце концов, не все так уж враждебно человеку, иногда, глядишь, ему неслыханно повезет в какой-нибудь ослепительно-солнечный зимний день… Удивление и радость остались после этого надолго в его душе.

Парень, боровшийся с Роджером, внезапно выпустил гаечный ключ из рук. От неожиданности пальцы Роджера слегка разжались, а парень с быстротою молнии снова вцепился в ключ и вырвал его у Роджера. Старая, как мир, и простая, как гвоздь, уловка, знакомая каждому со школьных лет! Но она сработала. И в тот же миг парень огрел Роджера ключом по ребрам. Роджер согнулся пополам, ему показалось, что у него переломаны все кости, а те двое уже навалились на него, молотя кулаками, пиная. Роджер не удержался на ногах. В ушах у него стоял какой-то адский гул. И вдруг избиение прекратилось — так же внезапно, как началось. Роджер открыл глаза. Он все еще был жив. И то, что он увидел, лежа на земле и поглядев по сторонам, заставило его забыть про боль в боку, и сесть.

Йорверт, зажав голову шофера под мышкой, ритмично бил его кулаком по лицу. При каждом ударе тяжелого кулака человек издавал пронзительные, сдавленные вопли. После пятого, шестого удара другой парень поднял гаечный ключ и обошел Йорверта сзади, норовя ударить по затылку, но Йорверт безостановочно крутил массивной головой то вправо, то влево, и откуда бы ни пришла опасность, он, как видно, был начеку. Когда гаечный ключ взлетел в воздух, Йорверт попятился назад и с силой ударил стоявшего сзади ногой в голень. Затем, не выпуская шофера, он схватил второго за ворот куртки, отступил немного, чтобы покрепче утвердиться на ногах, и сшиб обе головы лбами.

Роджер подумал, что от такого удара не могут не треснуть кости. В мертвой тишине звук удара прозвучал неправдоподобно громко. Йорверт сгреб парня, который пытался ударить его гаечным ключом, и начал бить по лицу и туловищу своими огромными каменными кулаками. Через несколько секунд Роджер отвел глаза. Плевать он хотел, если Йорверт убьет подонка, но смотреть, как это произойдет, у него не было охоты. Можно любить ветчину, но кто станет смотреть, как колют свинью? Когда Роджер отвернулся, Йорверт уже прижал парня к ограде и методически бил его по зубам. При каждом ударе голова парня стукалась затылком о камень.

Роджер закрыл глаза. Яркое солнце пробивалось сквозь сомкнутые веки, и в глазах плавал багровый туман. Сильно болели ребра; при каждом вздохе боль становилась нестерпимой, распространялась по всему телу. Все еще сидя на дороге и не открывая глаз, Роджер пощупал бок. Похоже, ребра были целы. Может быть, просто трещина. Он почувствовал позыв к рвоте и наклонился вперед.

А теперь Йорверт был уже возле него и помогал ему подняться на ноги, Роджер услышал его низкий, густой голос, услышал валлийскую речь:

„Вам плохо? Позвать доктора?“

Роджер открыл глаза.

„Нет, могло быть хуже, — сказал он. — Вы подоспели как раз вовремя“.

„Попробуйте встать“, — сказал Йорверт.

Роджер поднялся на ноги. Дышать стало как будто легче. Возможно, даже ребра не треснули — синяки будут и все. Толстая кожаная куртка, в которую он облачился накануне, идя на работу, и которая и сейчас была на нем, порядком смягчила удары.

„Кажется, у меня все в порядке“, — сказал Роджер.

За спиной у Йорверта один из тех двоих — тот, кому особенно крепко досталось, — медленно поднимался на ноги. На дороге видны были пятна крови. А шофер уже ковылял прочь, не дожидаясь своего приятеля. Он сошел с дороги и шагал напрямик по холму в сторону Карвеная и моря. Другой, пошатываясь, прижимая руки к лицу, побрел следом за ним.

„Может надо задержать их? — слабым голосом произнес Роджер. — Полиция…“

„Бросьте, на что вам полиция, — сказал Йорверт. — Я их хорошо проучил. Пускай-ка появятся перед Диком Шарпом в этаком виде“.

„Да, — согласился Роджер. — Пожалуй, этак лучше“.

Йорверт пристально поглядел на Роджера.

„Вам бы надо отдохнуть, — сказал он. — Вы что-то побледнели“.

„Очень может быть“, — сказал Роджер. Он провел рукой по лбу: лоб был холодный и клейкий от пота.

„Сегодня утром автобус не будет курсировать, — сказал Йорверт. — Я слышал про Гэрета. А вам бы лучше отдохнуть. Вы пока все равно ничем помочь не можете“.

Роджер вдруг почувствовал, что его клонит ко сну. Произведенное на него нападение так его потрясло, что мозг работал непривычно медленно, но над всем преобладало чувство вины перед жителями Лланкрвиса, которым придется идти на работу пешком.

„Обидно, что не будет рейса, — сказал он. — Автобус-то как будто в порядке. Мне кажется, они не успели там ничего испортить, я им помешал. А вот повести его некому“.

„Я подвезу, кого встречу“, — сказал Йорверт.

„Если вы увидите, что кто-то ждет автобуса, — пробормотал Роджер, — объясните, что произошло… Или хотя бы скажите им…“

„Пойдите полежите, — сказал Йорверт. — Если вам нужен врач, я вызову“.

„Спасибо, не нужно“, — сказал Роджер. Он даже подумать не мог о том, что кто-то начнет его выстукивать, щупать, допрашивать.

„Ну, я пошел, — сказал Йорверт. — Эти двое больше не будут попадаться у вас на дороге“.

Он не без гордости поглядел на костяшки своих пальцев.

„Кожу содрал“, — сказал он.

„Мне очень жаль“… — пробормотал Роджер.

Йорверт ухмыльнулся, засунул руки в карманы пальто и начал спускаться вниз по дороге. Роджер присел на траву на обочине и поглядел ему вслед. Он только сейчас сообразил, что не сказал спасибо Йорверту. Он набрал в легкие побольше воздуха, чтобы крикнуть: „Спасибо!“ вслед удалявшейся фигуре, но почувствовал острую боль и медленно, осторожно выпустил воздух, не издав ни звука.

Ладно, Йорверт был прав. Дел у него сегодня нет никаких. Сейчас самое время отдохнуть. Он поднялся и зашагал в золотистой утренней тишине в сторону часовни.

Когда Роджер добрался до часовни и отворил дверь, на него сразу пахнуло холодом, хотя благодаря ярким солнечным лучам, падавшим из окон, на первый взгляд казалось, что в помещении тепло. Печка, разумеется, потухла. Он подошел прямо к ней, присел на корточки, отворил дверцу и начал выгребать золу, чтобы растопить заново. Он был даже доволен, что нашел себе какое-то механическое занятие. Конечно, растапливать печурку — это не возвышенный удел Марии, а скромное мирское занятие Марфы, но это было веселое занятие и не лишенное какого-то крошечного созидательного начала. Гоня от себя мысли о том, что произошло в это утро, чувствуя приятную пустоту и легкость в голове, Роджер деловито возился с углем, со спичками, с поддувалом. Прикрыв дверцы, он открыл поддувало, чтобы пламя загудело и разгорелось поярче. Вот так. Теперь хорошо занялось. Можно подбросить основательную порцию „орешков“. Он осторожно засыпал уголь, прикрыл дверцу, сел и стал ждать. Тепло, доброе приветливое тепло будет постепенно распространяться все дальше и дальше, пока вся часовня не обогреется. Вот тогда, после того как станет совсем тепло, в мозгу у него прояснится, и он сможет уразуметь до конца, что с ним произошло.

Он сидел в деревянном кресле и ждал. Было очень тихо. Он прислушивался, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, — и не мог. Весь мир, казалось, был отдан во власть тишины и солнечного света.

Роджер сидел совершенно неподвижно, только глаза его поглядывали по сторонам, оценивая обстановку. Здесь он будет в безопасности. Йорверт такого страху нагнал на тех двоих, что они никогда этого не забудут, и, уж конечно, Дику Шарпу нелегко будет после такого отпора нанять себе других головорезов для нового нападения. Здесь, в этом своем убежище, в логове этом, Роджер был в безопасности. Нехорошо только, что у него все так запущено. Солнечные лучи укоризненно золотили слой серой пыли на полу и мебели. Он посвятит сегодняшний день метле и тряпке. Ни о чем другом ему нет нужды беспокоиться. В его жизни не было сейчас ничего, чему он должен был бы отдавать свое внимание — ничего и никого. Роджер сидел, не шевелясь, прислушиваясь к безветренной зимней тишине. Затем — подсознательно — его мозг отметил, что тишина чем-то нарушена. Каким-то звуком, похожим на гудение пчелы, но изменчивым, ибо он становился то выше тоном, то ниже и с каждой секундой все громче и громче. Затем затих, замер совсем. Автомобиль. Легковой автомобиль подъехал к часовне. Вот выключили двигатель, отворилась дверца автомобиля, за ней другая; в морозном воздухе голоса.

Он уже знал, что это Дженни, знал, даже еще не различив ее голоса. Быть может, всем своим нутром он все время ждал, что голубая малолитражка подъедет и остановится возле часовни. Нет, вернее, даже так; он ждал, что ему это пригрезится. Быть может, именно это с ним и происходило сейчас: он сидел в кресле, среди солнечных лучей и пыли и грезил наяву.

Она постучала, и в тот же миг он распахнул дверь. Она стояла спиной к всемогущему солнцу, и он не мог видеть выражения ее лица. А по бокам стояли Мэри и Робин; девочка держала в руках куклу, мальчик — небольшую книжку в мягкой обложке.

— Мы даже не знали, застанем ли вас дома, — сказала Дженни.

— Входите, — сказал он. — Меня на сегодня освободили от работы.

Он пошире распахнул дверь, и они вошли.

— Я собирался произвести весеннюю уборку, — сказал он. — Но здесь хоть и пыльно, а присесть, мне кажется, все-таки можно.

Он пододвинул Дженни кресло, и она села. Мэри протянула ему куклу.

— Это моя самая любимая кукла. Если бы у меня было королевство, я бы сделала ее королевой. Она герцогиня. Видите, она одета, как герцогиня, правда? Я взяла ее с собой, чтобы показать дедушке и бабушке.

— Отличная кукла, — сказал Роджер. — Может быть, ты посадишь ее куда-нибудь?

— Она сядет поближе к огоньку. Она замерзла.

Робин молча протянул ему книгу.

— Что это за книжка, Робин?

— Головоломки, — сказал мальчик.

Роджер наклонился, чтобы получше разглядеть.

— Иди сюда, садись, — Роджер присел на кушетку и усадил Робина себе на колени, стараясь по возможности оберегать ушибленные ребра.

— Тут нужно дорисовать до конца, — объяснил Робин.

Роджер перелистал несколько страниц. На каждой был рисунок — либо незаконченный, либо намеренно запутанный. Некоторые рисунки казались просто сплетением каких-то линий, а картинка выявлялась, если заштриховать отдельные ее части; на других рисунках нужно было соединить сплошной линией перенумерованные точки; на одном из рисунков были изображены четыре лица, разрезанные пополам, и все половинки были перепутаны между собой.

— Я некоторые картинки уже сделал, — сказал Робин. — Одну картинку я испортил, но она у меня карандашом, можно взять резинку и стереть.

— Правильно.

— Теперь мне хочется сделать вот эту, — сказал Робин.

Он показал Роджеру картинку, на которой маленький мальчик, лукаво улыбаясь, держал в руках какой-то непонятный предмет, состоявший из точек, обозначенных цифрами.

— Прекрасно, сделай эту, — сказал Роджер. — Обведи карандашом все точки. Я сейчас разыщу тебе карандаш, если у тебя нет.

— У меня есть. Вот.

— Отлично, давай сделай эту картинку. Соедини все точки линией. Начинай вот отсюда — от цифры один, потом сюда, видишь, два, отсюда к трем…

— Я не понимаю, как это делать, — сказал Робин.

— Он еще не умеет считать, — заметила Дженни со своего кресла возле печки.

— Герцогиня его научит, — сказала Мэри. — Она знает цифры. Она все знает.

— Он сумеет это сделать, если ему написать порядок цифр на бумажке, — сказала Дженни. — Он будет смотреть на бумажку и сделает все правильно.

— Великолепно, — сказал Роджер. — Вот здесь проставлены цифры от одного до двадцати трех. Сейчас я напишу их все по порядку. — Он поднял валявшуюся на полу газету и на полях написал колонку цифр. — А здесь тоже от единицы до двадцати трех. Ты смотри сюда, потом ищи такую же цифру на картинке и соединяй эти цифры карандашом, и тогда мы увидим, что этот мальчик несет в руках.

— Хорошо, — сказал Робин. — Мне подарили эту книжку на рождество. Я получил много больших подарков и много маленьких. Это маленький подарок, но я ее очень люблю.

— Все большие подарки запакованы, — сказала Мэри. — А эти мы взяли с собой в дорогу.

Робин устроился в углу кушетки, приткнул книжку к изголовью и не спеша, пользуясь списком Роджера, начал соединять цифры, проводя карандашом линии. Мэри причесывала свою герцогиню. Роджер получил возможность переключить внимание на Дженни.

— Итак? — сказал он и пересел на край кушетки, поближе к ее креслу.

— Что, итак?

— Вы куда-то собрались. Я слышу про упакованные игрушки в дорогу. Едете отдохнуть?

— Так тоже можно это назвать. — Голос ее звучал бесцветно, почти угрюмо.

Роджер заметил, что она бледна и под глазами у нее темные круги.

— А вы как бы это назвали? — спросил он.

— О, я, конечно, могу назвать это отдыхом. Поражение тоже ведь своего рода отдых, не так ли? Окончательное, полное поражение. За которым следует нескончаемый отдых. Если только человек его выдерживает.

— В чем же вы потерпели поражение? — спросил он. — Скажите мне.

Она отвела глаза.

— Вы что — в самом деле не догадываетесь?

— Конечно, догадываюсь. В браке.

Она кивнула.

— Я убежала от него. Я никогда не возвращусь обратно.

— Рад за вас.

Она обернулась и поглядела на него почти гневно.

— Вам легко говорить. Перед вами не стоит таких проблем.

— Вы неправы. Вы должны были бы сказать, что мне не дозволено заниматься этими проблемами. Вы же знаете, что я с радостью разделил бы с вами все.

Она помолчала, потом спросила:

— Вы это серьезно говорите?

— Вы получили мое письмо, разве нет?

Она снова кивнула.

— Должно быть, поэтому я и пришла сюда.

— Ну вот видите.

— Но я подумала, — сказала она, осторожно выбирая слова, — что ваше письмо написано под влиянием минуты. В три часа пополуночи могут иногда появляться такие настроения.

— Смена дня и ночи никак не влияет на мое чувство к вам.

— Отлично, Роджер Фэрнивалл, — сказала она. — Вот я на этот раз и поймаю вас на слове.

— „На этот раз“ — несправедливо. Я всегда готов отвечать за свои слова.

— Но не всегда это происходит так быстро, — сказала она. — Или так безоговорочно.

— Вы в этом уверены? — На мгновение перед глазами Роджера возник пустынный изгиб дороги, два злобных лица, крутящийся в воздухе, алчущий его смерти гаечный ключ.

— Нет, конечно, как я могу быть уверена. Я ведь ничего не знаю о вашей жизни, кроме того, что вы сами рассказали мне. Но я в отчаянии, я в тунике и собираюсь навязать себя вам.

— Навязать себя кому попало, — сказал он.

— Я не могу больше оставаться с Джеральдом, не могу — ни единой минуты. Сейчас не время входить в подробности, и, возможно, я никогда и не стану в них входить. Я знаю одно: пути обратно мне нет. Вчера вечером он привел домой к ужину этого слизняка Дональда Фишера, и после отвратительного вечера, когда я не знала куда деваться от тоски, мы, как только Фишер ушел, начали ссориться, потом кое-как помирились, потом снова начали ссориться, и в конце концов я вынуждена была признать, что не вижу никакой возможности наладить наши отношения, потому что ненавижу его и ненавижу жизнь, в которую он меня втянул. Ах, господи, наверное, я не сумею это объяснить. Ведь я не столько самого Джеральда ненавижу, сколько то, во что он меня превратил.

— Обычно так оно и бывает, — сказал Роджер, — насколько я мог наблюдать.

— Ну вот, а теперь мне страшно. Я это сделала, а теперь мне страшно. После завтрака Джеральд ушел, не обмолвившись со мной ни словом, а я тут же, чтобы не дать себе времени передумать, сказала детям, что мы поедем проведать бабушку с дедушкой и они останутся там погостить. Я позвонила маме, она сказала: ну конечно, привози их. Вероятно, по моему голосу она догадалась, что я в ужасном состоянии, хоть я ничего не стала объяснять. Сказала только, что нам нужно подбросить ей ребятишек на несколько дней — у нас возникла такая необходимость. Я старалась, чтобы это звучало так, как если бы Джеральда внезапно пригласили на конференцию куда-нибудь на Багамские острова, и он решил взять меня с собой. Но плести всю эту чепуху я была просто не в силах. Язык не поворачивался. В общем, так или иначе, я тут же собрала все детские вещи, и вот отвожу ребят.

— А сами вы?

— А я пришла к вам, — сказала она.

Сердце Роджера бешено заколотилось в его помятой грудной клетке. На мгновение ему показалось, что он сейчас задохнется. Но через секунду он все-таки втянул воздух в легкие и сказал:

— Милости просим.

— Я переберусь к вам сюда на неделю, — произнесла она ровным сухим тоном, в котором, однако, он без труда улавливал ее тревогу, ее растерянность. — Джеральд не будет знать, где я. Недели, верно, будет нам достаточно, чтобы решить, можем ли мы остаться вместе. Во всяком случае, неделя — это все, чем я располагаю.

— Пусть будет для начала неделя, — сказал Роджер. Он вскочил с кушетки. — Где живут ваши родители?

— Возле Нантвича.

— Туда и обратно на машине — конец не малый. А если начнется непогода, вам туго придется. К тому же вы слишком утомлены, чтобы пускаться сейчас в путь. Лучше я поеду с вами, и мы будем вести машину попеременно.

— Да, но…

— Может быть, мы не будем начинать все с пререканий?

Она улыбнулась. И сразу лицо ее утратило свою омертвелость — она улыбнулась ему благодарно и чуточку беспомощно. Он любил в ней все, каждый штрих, каждую ее неповторимую черточку и особенно эту ее ранимость.

— Так вот: до Нантвича путь неблизкий, — сказал он. — И лучше нам сняться с якоря немедля. Но сначала глоток чего-нибудь горячего.

Он засуетился, приготовил кофе. У Дженни в машине отыскалась бутылка молока, и Роджер подогрел его и заставил каждого из детей выпить понемножку. Роджер в роли главы семейства! Еще несколько слов с ребятишками (старания Робина воссоздать самолет — предмет, который держал в руках мальчик на картинке, — получили должное признание), и вот уже все было готово к отъезду.

— Идите сюда, дети, надевайте пальто.

— Пожалуй, надо показать им, где у нас тут укромный уголочек. Пусть зайдут на дорожку.

— Да, конечно. О, как забавно. Это бывшая ризница?

— Тебе нужно заглянуть сюда, Мэри?

И так далее, и тому подобное.

Прежде чем уйти, Роджер особенно тщательно набил печурку углем до отказа. Она должна стоять на страже его крова хранительницей жизни и тепла в те долгие часы, когда его здесь не будет. Потому что… Потому что… потому что сегодня вечером он привезет сюда Дженни. Пока он сознавал это только умом, и мысль не будоражила кровь. Ничего — всему свое время, это еще придет. Во всяком случае, его функции на первых порах ограничены. Первая помощь, перевязка ран. Но сначала нужно доставить два маленьких, потрясенных необычностью происходящего существа в знакомое им, надежное убежище.

— Вы довольны, что едете к маминым… к вашему дедушке и бабушке?

— Конечно, — уверенно отвечала Мэри. — Там нас будут очень вкусно кормить. И мы увидим поезда.

— Можно подумать, что я совсем заморила вас голодом, — с шутливой обидой воскликнула Дженни.

— Бабуля дает нам жареную картошку, когда ни попросишь.

— Конечно, у бабули достаточно свободного времени, чтобы жарить вам картошку.

— А дедушка сделал игрушечный поезд, — сказал Робин. — Вот такой длинный. — Он широко раскинул руки. — И прямо за домом у него большой пруд, и там плавают утки. И у них разноцветные шеи.

— Он хочет сказать, что они у них переливаются, — пояснила Мэри.

— Когда они вертят головой, шеи у них делаются разноцветными. А потом они встают в воде и поднимают вверх хвостики.

— Ну пошли, — сказала Дженни, застегивая на Робине пальто.

Голубая малолитражка ждала возле часовни. Чемоданы были уложены в багажник на крыше кузова.

— Ужас, сколько вещей приходится брать с собой из-за ребятишек. Словно мы уезжаем в Китай на целый год.

— А ты бы хотела поехать в Китай, мама? — спросила Мэри.

— Хотела бы, — сказала Дженни.

— Может быть, сначала поведу машину я, а вы потом? — спросил Роджер. — Там дальше дорога вам лучше известна.

— Отлично. — Она протянула ему ключи.

Все забрались в машину — ребятишки, прижимая к груди свои сокровища.

— Можно я посижу у тебя на коленях, мамочка?

— Сейчас нет. А там видно будет. Нельзя же сразу взгромождаться на колени.

Роджер включил послушный маленький двигатель и вывел похожую на спичечную коробку машину на дорогу.

— Нантвич, принимай гостей, — сказал он.

Дженни молчала, съежившись в углу. Часа полтора он вел машину, не тревожа Дженни вопросами. Потом стал подумывать, что, может быть, следует осторожно нарушить ее молчание, изменить ход мыслей.

— Чем занимается ваш отец? — спросил он.

— Теперь он на пенсии.

— А чем занимался раньше?

— Он землемер.

Эта тема была, по-видимому, исчерпана. Роджер искоса метнул взгляд на Дженни. Лицо ее было сумрачно, замкнуто, встревожено.

— Что-нибудь неладно? Я хочу сказать, помимо того, что вообще все неладно?

Она подарила его улыбкой, которая тут же погасла.

— Я бы не сказала, что все неладно, Роджер. Это далеко не так. Когда я выползу из этой клейкой трясины, в которой увязла, вы увидите, как я преисполнюсь благодарности.

— Не об этом речь, — сказал он. — Вы, конечно, не можете сразу всплыть на поверхность после такой передряги, даже если это по существу не катастрофа, а благо.

— А я все жду, когда будет благо, которое бы не выглядело как катастрофа, — возразила она.

— О, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно небрежней, — такое тоже случается иногда.

Некоторое время они молчали, потом Дженни неуверенно заговорила:

— Есть одно обстоятельство, которое очень смущает меня, Роджер. Вот сейчас.

— Давайте выкладывайте, что это такое, — сказал он, искусно входя в длинный, крутой вираж, не снижая скорости.

— Я не хочу брать вас с собой к моим родителям.

— Не хотите, и не надо, — сказал он.

— Вы понимаете, я должна держаться весело. Значит, придется притворяться, фальшивить. И нагромоздить кучу лжи, чтобы объяснить, почему я оставляю у них детей.

— А почему бы, между прочим, не рассказать им все, как оно есть, напрямик?

— Да потому, что я не могу. Мне нужно сначала немного прийти в себя и собраться с духом, чтобы хватило решимости спокойно сообщить им, что я ухожу от Джеральда. Они учинят мне настоящий допрос с пристрастием, а сейчас я его просто не выдержу.

— Понимаю. Глупо было даже предлагать. Невозможно брать все барьеры сразу, без передышки.

— Ну вот, вы же понимаете, правда?

— Да, дорогая.

— И мне придется ужасно лицемерить, — сказала она. — Я просто умру, если вы будете все это слышать. Помимо того, что не так-то просто объяснить ваше присутствие.

— Ну, это совсем несложно.

— Да, конечно, но это будет еще новое нагромождение лжи. А мне хочется все же по возможности меньше лгать.

— Ну, понятно, излишняя расточительность тут ни к чему. — Он переключил скорость: дорога пошла в гору.

— А я боялась заговорить с вами об этом, — сказала она. — Я знаю, что должна была предупредить вас, прежде чем мы отправимся, но боялась, что вы откажетесь поехать со мной, если я скажу, что мне бы не хотелось приглашать вас в дом, а вы были мне необходимы, и я не могла вынести…

— О, Дженни, — сказал он и обхватил рукой ее вздрагивающие плечи. — Я здесь и всегда буду здесь, если только я вам нужен.

— Маме холодно? — прозвучал голос Мэри у них за спиной.

— Да, — сказал Роджер, — маме холодно, и я стараюсь ее согреть.

— Герцогине тоже холодно.

— А ты на что? Согрей герцогиню.

— И мне холодно, — захныкала Мэри.

— Возьми меня на колени, мамочка, — сказал Робин и весьма решительно начал протискиваться между передними сиденьями.

Роджер свернул к обочине, чтобы распутать этот клубок противоречий и рассортировать своих пассажиров. В конце концов было решено, что они проедут еще немного, посадив обоих ребят на колени к матери, а потом Роджер и Дженни поменяются местами, а Мэри и Робин снова отправятся на заднее сиденье.

Весь остальной путь был проделан спокойно, без всяких приключений, и вскоре после полудня они въехали в Нантвич.

— Высадите меня где-нибудь, — сказал Роджер.

— Но… Что же вы будете делать?

— Вы мне только скажите, в какое время и на каком углу я должен вас ждать, и перенесите свои заботы на другое. Для меня тут найдется куча всяких дел. Прогуляюсь по городу, ознакомлюсь с ним. Я люблю эти маленькие чеширские городки, они всегда мне нравились.

Подыскав удобное место для встречи, они условились, что Роджер вернется сюда к шести часам и Дженни заедет за ним, чтобы отправиться обратно. Она остановила машину, и Роджер вышел.

— Желаю удачи, — сказал он.

— О господи, — сказала она. — Как все это ужасно.

— Может быть, есть все же какие-то проблески света в этом мраке? — спросил он, наклоняясь к ней, прежде чем захлопнуть дверцу машины.

— Единственный проблеск света — это вы, — сказала она. — Я, кажется, уже начинаю доверять вам. Но боюсь, как бы не переусердствовать.

Роджер молча кивнул, показывая, что все понимает. Потом выпрямился и похлопал на прощанье по крышке малолитражки, когда она тронулась с места. Мгновение спустя он остался один. Густо падал мокрый снег. Надо было куда-нибудь укрыться. Поглядев по сторонам, он увидел большую, ярко освещенную, переполненную народом пивную через дорогу на углу и внезапно понял, что больше всего на свете ему сейчас необходимо выпить.

— Прогулка по городу была интересной? — сказала Дженни.

— Я сидел в пивной, пока меня оттуда не выставили. После этого в моем распоряжении оставалось еще три часа. К этому времени снег перестал валить, и я побродил по улицам, стараясь дышать поглубже, чтобы алкоголь немного выветрился.

— Судя по всему вы весело провели денек.

— Очень весело. А вы?

— О, у меня все в порядке.

Стемнело, они выехали на главное шоссе. Удобно устроившись на переднем сиденье, вытянув ноги, пристегнувшись ремнем, Роджер смотрел, как ложится под колеса дорога, и чувствовал, что внешние обстоятельства направляют в новое русло поток его мыслей. Утром, когда они ехали в Нантвич, держа путь к родительскому дому Дженни, и на заднем сиденье болтали дети, а к крыше автомобиля были прикручены их пожитки, как-то само собой получалось, что все его мысли были заняты Дженни и ее судьбой, а теперь, когда они возвращались в Карвенай, позывные в его мозгу зазвучали уже на другой, ставшей для него привычной за последние три месяца волне. Ему казалось вполне естественным, что теперь он думал и говорил о Гэрете и Дике Шарпе, о миссис Пайлон-Джонс, об Айво и Гито. Все это пока что было пустым звуком для Дженни. Но другая сторона его жизни была ей уже отчасти знакома. Она, например, знала Мэдога и, прожив в этих краях не один год, подсознательно научилась понимать этих людей и их обычаи, в то время как он еще недавно бродил среди них, словно пришелец с другой планеты. Она, к слову сказать, раскусила бы Райаннон с первого взгляда. Да, если на то пошло, и Марио. И миссис Кледвин Джонс. И тех двух женщин, которые отказались выступить свидетельницами.

— Теперь я намерен говорить, — сказал он, — долго говорить, не закрывая рта.

— О себе самом, я надеюсь, — сказала она, глядя прямо перед собой сквозь очки в темной оправе на бегущую навстречу дорогу.

— Да, о себе и о том, что происходило со мной с тех пор, как я приехал сюда прошлой осенью. Жизнь моя сплелась с судьбой людей, которые в обычных обстоятельствах остались бы мне очень далеки. Все это было крайне поучительно для меня, а порой и не так просто. С главными персонажами вам придется встретиться в ближайшие дни, а с некоторыми — даже в ближайшие часы, поэтому я хочу рассказать вам про каждого.

Он говорил, она слушала. Роджер испытывал огромное облегчение и чувство довольства. Такая целебная сила часто заключена в словах, они так помогают все упорядочить, поставить на место! Всецело отдаваясь своему повествованию, Роджер говорил интересно, увлекательно; одного за другим он выводил на сцену своих персонажей и заставлял их жить и действовать сообразно характеру каждого. Рассказывая, он сам как бы стоял в стороне и со стороны оценивал происходящее. Слова облекали опыт в форму, удобную для размышлений над ним, и отодвигали на необходимую для обозрения дистанцию. Как грубо должна вторгаться действительность в восприятие животных — безъязыкие, они обречены постигать опыт мгновенно, по мере его получения!

Он говорил, пока не объяснил, как ему казалось, всего. Когда он умолк, Дженни уже вела машину по мосту перед въездом в Лланголлен, и, подводя черту под своим повествованием, он сказал:

— Мне пора сменить вас за баранкой. Я знаю здесь один неплохой бар. Выпьем виски, и дальше машину поведу я.

После небольшой остановки и порции виски, приятным теплом разлившегося по жилам, Роджер почувствовал себя спокойнее, увереннее. Машина хорошо слушалась руля; мало нагруженная, она шла легко, дорога была знакома и в этот поздний непогожий час почти пустынна. Жизненная ситуация, которой они теперь были связаны, незримо замыкала их внутри себя, как тесная металлическая коробка автомобиля. Окружающий их со всех сторон густой мрак снаружи, два луча фар, скользящие впереди, словно два гигантских щупальца, теплый воздух из обогревателя, приятно овевающий ноги, сознание, что какие-то проблемы пока отодвинулись в сторону, а нужно решать то, что сейчас непосредственно важно, — все это способствовало приподнятому настроению Роджера, приятному сознанию собственной значимости, уверенности, что они поступают правильно и делают самое главное и неотложное.

Как ни странно, вопрос его дальнейших взаимоотношений с Дженни в более серьезном и глубоком смысле их будущей совместной — или не совместной — судьбы не слишком занимал сейчас Роджера. Пока для него было достаточно того, что они вместе.

— Нам надо заглянуть к Гэрету, — сказал он. — Это необходимо сделать, прежде чем мы поедем ко мне.

— Хорошо, — покорно согласилась Дженни.

Роджер вел машину, наслаждаясь своим уменьем, плавно закладывая виражи, переключать скорости с четкостью хорошо отрегулированного автомата и притормаживать с безошибочным чувством дистанции. Он мог все, он был Король Роджер. Лишь на одно мгновение, когда красный глаз светофора задержал их на перекрестке улиц какого-то маленького городка, его немыслимый подъем духа ослабел: вглядываясь в полумрак слабо освещенной улицы, Роджер почувствовал вдруг, что он достиг того предела усталости, когда она уже перестает ощущаться, и что его состояние эйфории держится на страшном напряжении, в котором он пребывает с самого утра, а где-то внутри еще гнездятся и страх, и отчаяние, и те двое — молчаливые, похожие на крыс, и рассекающий воздух гаечный ключ… Квадратные каменные кулаки Йорверта принесли ему избавление, но напряжение не прошло, и натянутые нервы были на пределе. Однако, как только свет переключился с красного на желтый и с желтого на зеленый, руки Роджера сами собой легли на баранку, и он тронул машину с места. Дженни сидела рядом, он еще был в состоянии вести машину, а раз так, значит, он ее поведет.

В пяти милях от Карвеная он свернул с шоссе на узкую дорогу, зигзагообразно петлявшую по темному склону горы. Ему хотелось сократить расстояние и немножко поднять свой авторитет в собственных глазах: он уже знал окрестности города лучше, чем Дженни.

Этой дорогой они спустились с гор прямо в Лланкрвис.

— Теперь мы поедем к Гэрету? — спросила Дженни.

— Сначала мне нужно заглянуть в часовню, — сказал Роджер, — посмотреть, что там с печкой. — Он хотел сказать „домой“, но слово „часовня“ как-то само собой подвернулось на язык. Это, что ни говори, еще не совсем дом; еще вчера, до всех этих внезапных перемен в его жизни часовня была для него домом, но теперь все изменилось, слово „дом“ приобрело другое, более глубокое значение: часовня должна была стать домом для них обоих.

Дженни ждала в машине, не выключая мотора и обогревателя, а он быстро прошел в часовню, разжег огонь в печке. Еще немного, и она бы затухла совсем. Он подбросил в нее брикетных „орешков“ и три паркетные планки. Теперь она будет жарко пылать еще час.

— А сейчас, — сказал он, садясь за баранку, — к Гэрету. Было уже почти десять часов — время позднее.

Они проехали через поселок, за последним домом поднялись круто в гору, и Роджер остановил машину там, где мощенная щебнем дорога кончалась. Он заглушил двигатель, и гулкая ночная тишина гор звоном отдалась у них в ушах.

— Где же его дом? — спросила Дженни, открывая дверцу машины.

— Нужно немного пройти, — сказал Роджер.

Они заперли машину и зашагали по неровной дороге. Возле ограды Гэрета Роджер заметил какой-то темный предмет — неподвижное черное пятно на черном фоне ночи. Контуры предмета напоминали машину, и на секунду Роджеру показалось, что она даже как будто ему знакома. Но раздумывать было некогда, ему предстоял сейчас чрезвычайно важный шаг: две стороны его жизни, те, что были в ней самыми главными, но существовали раздельно друг от друга, надо было ввести в соприкосновение.

Пропуская Дженни в калитку, он сказал:

— Вон его домик. У подножия этого огромного отвала.

— Видите, Гэрет уже дома, — сказала она деловито. — В окнах огонь.

Роджер понял, что она старается замаскировать свое волнение, и на секунду ободряюще обнял ее за плечи.

— Они примут меня? — шепнула Дженни.

Роджер решил, что с ней нужно сейчас говорить в ее собственной манере — сухо и напрямик, — этим ее лучше подбодришь, вдохнешь в нее уверенность в себе.

— Они примут вас в той же мере, в какой приняли меня. Как далеко будет простираться их дружелюбие, мне с точностью неизвестно. Но съесть вас они, во всяком случае, не съедят.

— Пусть попробуют, у них будет такая горечь во рту, что не обрадуются, — сказала она. — Горечь, кислятина и вся эта невообразимая мерзость последних дней.

Он оставил это без ответа. Они подошли к двери и постучали. Стук прозвучал в тишине, словно выстрел.

Гэрет отворил дверь. Он был без пиджака, одна рука в лубке, в лицо им из-за его спины пахнуло гостеприимным теплом и светом. От лубка и бинта его правая рука казалась огромной, как у пугала.

— Я рад, что вы пришли, Роджер, — сказал он. — Избавили кое-кого от необходимости ехать разыскивать вас.

— Я привел к вам своего друга, — сказал Роджер.

Гэрет отступил в сторону.

— Прошу. Входите.

Роджер и Дженни вошли. Мать сидела на своем обычном месте. Рядом с ней на деревянном стуле, принесенном из кухни, сидел Айво; его вязаная шерстяная шапка торчала из кармана. Массивный торс Гито выпрямился в старом потертом кресле Гэрета при появлении новых лиц.

— Это Роджер Фэрнивалл, мать, — сказал Гэрет. — И с ним молодая дама.

Все взгляды были устремлены на Дженни, даже слепая повернулась в ее сторону. Дженни степенно прошла через всю комнату, наклонилась и взяла руку матери.

— Меня зовут Дженни Грейфилд, — сказала она. — Очень рада познакомиться с вами, миссис Джонс.

Все чувства Роджера пришли в волнение, когда он услышал, что Дженни, представляясь матери, назвала не фамилию мужа, а другую — по-видимому свою девичью, фамилию. Он внезапно как бы воочию увидел всю полноту ее отречения от Джеральда Туайфорда, ее отказ принадлежать ему и его среде.

— Милости просим, — сказала мать. — Час поздний и холодно, и путь к нам сюда, в горы, долгий вам держать приходится.

— Ничего, — беспечно сказала Дженни, — я ведь с Роджером, он не даст меня в обиду.

Все трое мужчин, как по команде, покосились на Роджера. Он почувствовал себя псом, который с костью в зубах проходит мимо других псов. Но почти тут же опустился условный занавес приличия, и лица снова стали непроницаемыми.

Роджер заметил, что ярче всех загорелись глаза у Айво. И у Роджера впервые зародилась мысль, что в сексуальном отношении нервный, напористый Айво из породы хищников.

Мысль мелькнула и пропала, отложившись где-то в глубине сознания. Действительность не оставляла времени для размышлений.

— Очень рад видеть вас снова дома, Гэрет, — сказал Роджер. — Я боялся, как бы вас не задержали в больнице.

— Я и так долго там проторчал, — сказал Гэрет. — Как только я туда попал, мне наложили эту штуку, — он поглядел на гипс, — а потом пришлось просто ждать. Отобрали штаны и нипочем не желали выпустить, пока не придет доктор, а он пришел только сегодня в одиннадцать часов утра. Так что я там больше двенадцати часов проторчал.

— Очень хорошо, что они проявили такую заботу о вас.

Гэрет криво усмехнулся.

— Окажись там кто-нибудь, крикни мне: „Оглянись!“ — мы бы еще посмотрели, о ком пришлось бы проявлять заботу.

— А тем временем, — задумчиво сказал Роджер, — они получили по заслугам, но пока что их чаша весов перевесила. — Он осторожно пощупал свои помятые ребра.

— Перевесила? — резко переспросил Айво.

— Так ведь пока Гэрет не сможет снова сесть за баранку, автобус будет стоять в гараже. А сколько это продлится?

— Недели четыре, самое малое, — сказал Гэрет. В глубине черных глазниц его ввалившиеся глаза были почти не видны; лицо от усталости и напряжения стало похоже на маску.

— Ну так вот.

— Почему вы и ваша дама не присядете? — спросил Айво. Он держался решительно, деловито, явно взяв на себя роль председателя на этом маленьком собрании. — Мы тоже не теряли времени даром, и у нас есть кое-какие идеи, с которыми вам, может быть, небезынтересно будет познакомиться.

— Разумеется, мне интересно, — сухо сказал Роджер.

— Мы видели Йорверта, — сказал Гито. — Вам здорово повезло. А возможно, теперь повезет и нам. Жизнь повернется по-другому.

— Было бы неплохо, — сказал Роджер, думая о Дженни.

— Мы тут держали военный совет, — продолжал Гито. Он говорил мягко, почти заискивающе, быть может, ему хотелось загладить впечатление от резкого тона Айво. Он беспокойно ерзал на стуле, как видно, ему было неловко сидеть в присутствии Дженни, но быть галантным до конца и встать мешала застенчивость, и поэтому он просто сполз на самый краешек стула. Поблескивая огромным лысым черепом, он поворачивал свое широкое лицо то к Роджеру, то к Дженни, словно ища у них поддержки.

— И пива больше нет, — сказал Гэрет, пошарив за стулом. — Мы уже собирались расходиться, ну и, понятно, допили все.

— Неважно, не беспокойтесь, — сказал Роджер. Они с Дженни кое-как примостились, где пришлось, и теперь ему хотелось только одного — чтобы его наконец ввели в курс дел.

— Я уезжал на целый день. Что тут у вас произошло?

— Мы разобрались в положении вещей, — сказал Айво, — и выработали план действий. Самое главное, что все сейчас оборачивается в нашу пользу, так ведь? Когда Дик Шарп направил своих молодчиков, чтобы они вывели из строя автобус, и они напали на вас, а накануне вечером на Гэрета напали, понятное дело, тоже они, — так вот, когда Дик Шарп это сделал, он малость хватил через край, и если мы сейчас накроем его с поличным, пока он не ушел в кусты, ему крышка.

— Крышка ему тогда — произнес Гито своим тонким фальцетом. И снова Роджер невольно отметил про себя, как бывало уже не раз, что у этого здоровенного детины с мощной грудной клеткой удивительно тонкий писклявый голос, в то время как у маленького, подвижного, нервного человечка голос такой громкий, зычный, что ему не нужно даже его повышать, он и так звучит во всех углах комнаты.

— Не подлежит сомнению, что он нарушил закон, — произнес Айво, с наслаждением смакуя эти торжественно звучащие слова. — Он стал на путь преступления. Пока он только старался вытеснить Гэрета, не совершая ничего противозаконного, юридически он был вправе так поступать. Автобусные линии еще никем не монополизированы, не так ли? Имеешь лицензию и страховку — езди себе, где хочешь, лишь бы были пассажиры. Но так просто у него ничего не получалось. Вытеснить Гэрета он не смог.

Мать неожиданно зашевелилась в своем кресле и произнесла громко и твердо:

— И мы знаем, кому за это надо сказать спасибо.

— Да, мы знаем, кому за это надо сказать спасибо, — подхватил Айво. — И если мы сейчас упустим случай, когда Дик Шарп, можно сказать, пойман с поличным, и не возьмемся за дело все сообща, значит, мы предадим не только Гэрета, но и Роджера.

— И самих себя, — сказал Гито, отхлебнув из кружки.

— Этим лихим молодчикам сегодня утром удалось улизнуть, — продолжал Айво. — Никому, видно, не пришло в голову, что их следовало бы задержать и препроводить в полицию.

— У меня мелькнула эта мысль, — сказал Роджер, — но я был слишком…

— Ну, а Йорверту это, конечно, совсем ни к чему, — сказал Айво. — Он считает, что хороший удар в челюсть лучше разрешает любую проблему, чем всякие там полицейские участки, магистраты и суды. Если бы этих молодчиков притянули к суду, ему бы пришлось давать свидетельские показания, а я не думаю, чтобы нашему Йорверту это пришлось по вкусу.

Он обвел глазами своих слушателей. До чего же ему нравится такая роль, подумал Роджер. Анализировать, суммировать, проявлять остроту и ясность своего ума. Ему бы адвокатом быть. Но тут же родилась совсем иная мысль: адвокатов много, а таких, как Айво, мало.

— Мы встретили Йорверта в городе, — сказал Айво, и он все нам рассказал. И между прочим, одну очень важную деталь, верно? Один из этих молодчиков — шофер автобуса. Значит, теперь он выходит из игры. Он сюда больше носа не сунет. Во-первых, потому, что ему слишком крепко досталось, и он сейчас не сможет приступить к работе, а главное, потому что он побоится показать здесь свою мерзкую харю. Его накрыли с поличным, и самое лучшее для него — смотаться из наших мест куда-нибудь подальше.

— Да он все равно не здешний, — задумчиво промолвил Гэрет. — Дик Шарп умеет раздобывать их отовсюду.

— Так что поначалу, — продолжал Айво, — мы уже подумали было, что автобус больше тут не появится. Дику Шарпу, видать, придется подыскивать себе нового шофера, а не каждому-то охота…

Он снова обвел всех глазами, наслаждаясь сознательно сделанной паузой.

— Да только нам довелось услышать, что болтает его сыночек, — неуместно поторопился Гито.

— Верно, — сказал Айво. — Мы в обед зашли на этот раз выпить пива не к Марио, а к Рыбаку и слышали, как этот малый, этот прыщавый сыночек Дика Шарпа, вонючая задница, разглагольствовал там у стойки. На весь бар слышно было.

— Ты, кажется забыл, Айво, что я здесь, — сказала мать.

— Опечатка, миссис Джонс. Сорвалось с языка, прошу прощения. Ну, словом, этот красавчик был в салуне пьяный вдрызг. До того, прошу прощения, похабно упился, что совсем потерял рассудок. В общем-то, вся эта чушь, которую он там нес, нас никак не касалась, но кое-что узнать было невредно. Он, между прочим, все время твердил, что скоро они нас прикончат.

— Ты хочешь сказать, прикончат меня, — вставил Гэрет.

— Нет, Гэрет, нас. Тут мы все связаны одной веревочкой, друг. — Айво взял свою пустую кружку, поглядел на нее и поставил обратно. — Так вот он заявил, что этот их пиратский автобус завтра утром выедет на линию и будет выезжать каждое утро. Гэрет, дескать, не сможет водить машину еще месяц, а за это время они разделаются с ним раз и навсегда. Так что и духу его здесь не будет, сказал он и повторял снова и снова.

Роджеру казалось, что он слышит этот противный, липкий голос, повторяющий с издевкой; „И духу его здесь не будет, и духу его здесь не будет“.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал он.

— Правильно, это мы еще посмотрим, — сказал Айво. — А теперь слушайте, что мы надумали. Мы подготовили маленький сюрприз в двух актах для того, кто поведет ихний автобус. Верно я говорю?

— Маленький разрыв сердца в двух частях, — восторженно присовокупил Гито и стукнул кулаком по ручке ободранного кресла.

— Акт первый, — сказал Айво, ухмыляясь и переводя взгляд с одного лица на другое. Мы собираемся прокатиться на его автобусе вместе с ним.

— Прокатиться вместе с ним? — как эхо отозвался Роджер.

— Да, в качестве пассажиров, — ухмыльнулся Айво.

— Но он же никогда не остановит для вас автобус. Как только увидит, что вы стоите тут же…

— А вот мы и хотим, чтобы нам немножко помогли, — сказал Айво. Он внезапно, подчеркнуто театрально, повернулся к Дженни. Теперь все его внимание было сосредоточено на ней. — Мисс… Простите, я не совсем расслышал ваше имя… мисс…

— Дженни, — сказала она. Было ясно, что ей готовится испытание, и Роджер, наблюдая за происходящим, надеялся, что врожденная воинственность ее северных предков заставит Дженни без колебания принять вызов.

— Дженни, — повторил Айво. Теперь голос его звучал мягко, почти ласково, но в бархатистых его звуках притаилась легкая усмешка. — Нам всем дьявольски повезло, что Роджер привел вас сегодня сюда. Я позволю себе сказать даже больше. Не просто повезло. Это прямо как… прямо как что-то свыше.

Он не спускал с Дженни глаз. Роджер придвинулся ближе. Когда Айво разговаривал с женщиной, тут было чему поучиться.

— Что-то свыше? — холодно переспросила Дженни.

— Ведь это разрешает нашу проблему, — сказал Айво. — Теперь вопрос только в том, сумеем ли мы уговорить вас подняться в восемь часов утра.

— А это так уж нужно? — спросила Дженни.

— Это очень нужно. Но мы не хотим требовать невозможного. Далеко ли отсюда будете вы завтра в восемь часов утра?

— Я буду у Роджера, — сказала Дженни.

Говоря это, она спокойно встретила взгляд Айво, голос ее звучал буднично, бесстрастно. Роджер чуть не захлопал в ладоши. Она выбила шпагу из рук Айво, лишила его возможности делать прозрачные намеки, она просто выложила карты на стол и заставила противника играть в открытую.

Айво был слишком умен, чтобы не понять этого, и сразу перешел в прямую атаку.

— Отлично. Тогда примерно без десяти восемь я заеду за вами на грузовике, И за вами тоже, Роджер.

Роджер молча кивнул.

— Надеюсь, вы к тому времени уже проснетесь, — не удержался Айво.

— Я проснусь, Айво. Вот уже три месяца, как я проделываю это изо дня в день каждое утро. Не думаете же вы, что теперь я могу подложить вам свинью?

Айво покорно принял заслуженный укор. Поначалу он долго не доверял Роджеру, даже предостерегал против него, и теперь Роджер в свою очередь имел право слегка его уколоть.

— Нет, конечно. Значит, план таков. Около восьми часов утра мы сажаем вас в грузовик, заблаговременно спускаемся вниз — так, чтобы не напороться на этого говнюка, прошу прощения, миссис Джонс, на этого бандита, — и занимаем удобную позицию где-нибудь на полпути, у остановки автобуса.

Он умолк, и в наступившей тишине Дженни спросила:

— Я жду, когда вы мне объясните, почему вам кажется, что меня послало сюда само провидение.

— Именно это я и собирался сделать, — сказал Айво. — Я сказал „у остановки автобуса“, но, конечно, имел в виду просто такое место, где, как повелось, обычно собираются пассажиры. На сельских дорогах не существует постоянных автобусных остановок. Там просто неширокий перекресток, от шоссе ответвляется проселок, и на проселке пять-шесть домов. Место холмистое, шоссе в ложбине, будет где укрыться. Я хочу сказать — тем из нас, чей вид может насторожить шофера, если он окажется из местных.

— Понимаю. Значит, я стою и делаю знак шоферу, чтобы он меня посадил, а когда автобус остановится…

— А когда он остановится, — удовлетворенно улыбаясь в предвосхищении этой минуты, сказал Айво, — тогда мы все выскакиваем и забираемся в него вместе с вами. Я, Гэрет, Роджер. Мы не делаем ничего — объясняем, куда нам надо, оплачиваем проезд, если шофер этого потребует. Ему уже, конечно, будет не по себе, но поделать он ничего не сможет.

— Вы, я и Гэрет, — повторил Роджер. — А Гито? Что же он?

— Что будет делать Гито, — сказал Айво, это уже акт второй нашего маленького сюрприза. Пожалуй, пока я лучше об этом умолчу.

— А почему, собственно, это лучше? — без обиняков спросила Дженни.

— Потому что, — невозмутимо ответил Айво, — сюрпризы только тогда хороши и забавны, когда они действительно сюрпризы. А вы и Роджер, если к восьми часам утра вы успеете уже встать, одеться, умыться, попить и поесть, заслуживаете того, чтобы этот маленький спектакль вас позабавил.

Роджер готов был оставить последнее слово за Айво, дать ему положить заключительный штрих на эту нарисованную им картину. Ведь Айво так отдался этой своей затее, в то время как все помыслы Роджера были сейчас направлены на другое.

— Ну что ж, — сказал он, — если мы должны пораньше приниматься за дело, пора нам всем немножко отдохнуть.

Квадратная, массивная фигура Гито поднялась с кресла; одновременно с ним вскочил на ноги и Айво.

Гэрет, не промолвивший почти ни слова за весь вечер, казалось, вдруг почувствовал необходимость проявить себя в роли хозяина, пока гости еще не покинули его дом.

— Обождите, выпейте по чашке горячего чая на дорогу, — сказал он и проворно шагнул на своих ногах-коротышках к кухонной двери. — Чайник горячий. Закипит в одну минуту.

Роджер и Дженни начали было отказываться, приводить какие-то отговорки, но Гэрет почти прикрикнул на них сердито:

— В такую непогоду не годится уходить на пустой желудок!

И мать присоединила свой голос, сказав мягко:

— Подойдите, посидите со мной, голубка. Сюда, поближе к огню, поговорим немного.

— Охотно, — с готовностью отозвалась Дженни. Она подошла, присела на низенькую скамеечку возле кресла матери, и между ними завязался разговор о том о сем. До Роджера стали долетать случайные обрывки фраз, частицы доверительной беседы; два приглушенных женских голоса деловито плели словесную вязь, ограждающую маленький женский мирок от неуклюжего вторжения мужчин.

Гэрет, в точности сдержав слово, почти тут же принес из кухни кружки с крепким чаем. Когда он начал обносить чаем гостей, мать внезапно поглядела куда-то вверх своими незрячими глазами и воскликнула по-валлийски:

„Гэрет, чуешь, — пахнет фиалками!“

„Ты уверена?“ — помедлив, спросил Гэрет.

„Не сойти мне с этого места“, — сказала мать.

„Что она имеет в виду? — спросил Роджер. — Какие фиалки?“

Ответ он получил от Гито.

„Наши старики, живущие по стародавним обычаям, — сказал он, — чувствуют приближение снегопада. Они утверждают, что в воздухе при этом появляется запах фиалок“.

„А я, между прочим, как раз оставил заднюю дверь открытой“, — сказал Гэрет.

Все от волнения перешли на валлийский язык, только Айво не изменила выдержка, и он продолжал разговаривать на чистейшем английском (можно подумать, что ни капли валлийской крови не течет в его жилах, говорил про него Мэдог) и не спускал глаз с Дженни.

— Если начнется сильный снегопад, мисс Грейфилд, автобус не сможет курсировать. В этом случае наше мероприятие будет откладываться со дня на день, пока не наступит такой день, когда автобус выйдет на линию.

— Понимаю, — сказала Дженни.

Гэрет тем временем быстро подошел к входной двери и выглянул наружу.

„Уже падают первые хлопья“, — сказал он.

Роджер из-за его плеча поглядел во мрак, На темной траве кое-где появились тусклые блестки.

„Сильный будет снегопад?“ — спросил он.

„Если мать учуяла запах фиалок, значит, сильный“, — сказал Гэрет. И затворил дверь.

— Выпейте-ка лучше чайку, мисс, — сказал он, повернувшись к Дженни.  — И надо поторапливаться. Иначе вы застрянете, здесь, в горах, как в ловушке. Да, да, — настойчиво проговорил он, заметив ее недоверчивую улыбку, — даже до часовни Роджера не доберетесь.

— Часовня Роджера! Как вам это понравится? — сказала Дженни.

Все рассмеялись, непринужденно и дружелюбно, радуясь, что деловой разговор окончен.

— Ладно, — сказал Айво, — это правильно в общем-то, что Роджер живет в часовне. Ему она нужнее, чем другим.

— Подождите, вы еще услышите мои проповеди, — сказал Роджер. — Дайте нам только разделаться с Диком Шарпом, и я приглашу вас всех послушать, как я буду говорить с амвона.

Перебрасываясь шутками, все надели пальто, пожелали Гэрету и матери спокойной ночи и вышли в черный, густой от снежных хлопьев мрак.

— А дело-то пошло всерьез, — сказал Айво. — Снежная буря в горах. Езжайте скорее, Роджер, пока еще не поздно.

Роджер, Роджер!.. Никогда еще не приходилось ему так часто слышать свое имя из их уст. Словно до этой минуты они стыдились произносить его, чурались могущей возникнуть фамильярности, панибратства.

— Значит, договорились, Айво, — сказал он. — Буду ждать вас без десяти восемь, если машина пройдет.

— Теперь уж что будет, то будет, — сказал Айво, исчезая за пеленой белых хлопьев. — Но как только станет возможным, в первое же утро я у вас.

Айво и Гито помахали Роджеру рукой и пропали. Последнее, что запомнилось Роджеру, — это их белые от снега плечи и как разъезжались у них ноги на скользком снегу.

— Идемте, — сказал он Дженни. Они захлопнули калитку, наугад спустились по невидимой тропинке и разыскали свою малолитражку, терпеливо их поджидавшую под тяжелой шапкой наметенного на крышу снега.

— О господи, — неожиданно вздохнула Дженни. — После такого дня, да еще застрять в горах — я бы просто умерла, умерла бы с тоски по теплу, крову, постели.

— Вы не застрянете в горах, — сказал Роджер. — И не умрете. Вы будете жить.

Она отперла дверцу машины и протянула ему ключи. Все было понятно без объяснений: повести машину должен был он. Дженни отдавала себя в его власть.

Роджер завел мотор, включил передачу и стал осторожно отпускать сцепление. Маленькие толстые колесики мгновенно начали вращаться и буксовать.

— Нам, пожалуй, никуда на ней не добраться, — сказала Дженни.

— Ничего. Проедем, сколько она вытянет.

Весь мир вокруг был бел и влажен. Снежные хлопья сыпались так густо, перегоняя друг друга, что уже, казалось, невозможно было отличить, где под этим пушистым, неулежавшимся покровом земля и где небо за пеленой огромных крутящихся хлопьев.

— Вон поехали ваши приятели, — сказала Дженни. Какая-то темная грохочущая масса с включенными фарами спускалась с горы слева от них по другой дороге.

— Будем надеяться, что они доберутся куда надо, — рассеянно ответил Роджер, пробиваясь на идущей юзом, буксующей машине сквозь рыхлый снег. Они продвигались вперед, но медленно, тяжело, словно в жидкой среде, и машина, казалось, была не машина, а лодка и плохо слушалась руля.

— Здесь нет глубоких кюветов? — спросила Дженни, вглядываясь в крутящийся, взвихренный мрак.

— Думаю, что нет. Иначе мы бы уже давно свалились в один из них.

Временами им казалось, что дальше их машина не поплывет; но вот где-то сбоку проступили наконец очертания часовни, и Роджер, свернув с дороги, поставил малолитражку у обочины.

— Здесь ей ничего не сделается, — сказал он. — Во всяком случае, пока дорогу не расчистят, никакого движения здесь не будет.

Они вышли из машины. Хоровод вальсирующих снежинок заглушал все звуки, и обе дверцы захлопнулись одна за другой почти неслышно. А минуту спустя Роджер вместе с Дженни уже стоял перед дверью часовни и шарил по карманам, ища ключ.

— Нашел. Входите.

Она послушно шагнула через порог. Ну вот, наконец-то он благополучно доставил ее сюда, в свое логово. Но он еще не мог по-настоящему прочувствовать это: слишком много событий произошло, слишком многое должно было произойти. Пока это была лишь интерлюдия, всего лишь интерлюдия.

— Обождите, — он включил свет. — Ну, теперь располагайтесь. А я разожгу печурку.

Он был рад необходимости заняться этим прозаическим делом. Он выгреб золу, насыпал свежих „орешков“ и выпрямился, торжествующий, удовлетворенный.

— Сейчас разгорится, — сказал он, притворяя дверцы и открывая поддувало, — минут через пять будет совсем славно.

— Я знаю. У моей матери такая же печурка.

— А теперь, — сказал он, расстегивая пальто, — выпьем чаю?

Она покачала головой.

— Два раза за вечер и в такой поздний час — это чересчур. Я не сомкну глаз…

Она умолкла на полуслове. На мгновение лицо у нее стало растерянным, смущенным, но почти тут же оба расхохотались. Роджер расхохотался от души, как, впрочем, и Дженни. Невольно сорвавшиеся с языка слова так исчерпывающе, так точно охарактеризовали ее внутреннее состояние. Собираясь в первый раз лечь в постель с человеком, который мог (допустим, как никак, что мог) коренным образом изменить все в ее судьбе, она прежде всего хотела выспаться. Они совершили вдвоем такую большую поездку, так много было сказано и передумано, так много увидено и услышано и так много пережито, что все это оттеснило любовь на задний план. Вернее, сейчас любовь для нее означала совсем иное — быть вместе, помогать, утешать. Страсть была из мира других измерений.

— Я рад, что вы так настроены, — сказал Роджер.

— Как — так?

— Не эмоционально. Обыденно. Эта ночь для вас такая же, как всякая другая, — завершающая долгий утомительный день и сулящая сон. Я рад, потому что и сам настроен так же.

Она не поняла: ей почудилась в его голосе ирония.

— Мне очень совестно… — пробормотала она.

— Напрасно.

Она присела на кушетку фрейлейн и поглядела на него сквозь стекла своих очков.

— Я очень устала, Роджер. Я едва стою на ногах.

— Так не стойте, — сказал он. — Если вам хочется отдыхать, отдыхайте.

— Вы разочарованы?

На мгновение Роджер весь похолодел: ему показалось, что она собирается предложить ему провести ночь в кресле или на полу, предоставив постель в ее единоличное распоряжение. Должно быть, испуг отразился у него на лице, потому что Дженни вдруг снова расхохоталась, закинув голову.

„Какие у нее прелестные зубы“, — мелькнула у него мысль.

Продолжая смеяться, Дженни встала и подошла к нему.

— Ну и физиономия! — воскликнула она между двумя короткими приступами смеха. — Если бы я предложила вам переночевать во дворе, в сугробе, и тогда, кажется… Вы бы посмотрели на себя, какая кислая мина!

Он рассмеялся, вторя ей. Она доверчиво обвила его руками, сплетя пальцы у него на пояснице.

— Это же ваш дом, Роджер, — сказала она просто. — Теплая, маленькая норка, приютившая вас среди этих холодных гор, И в ней — да и в вашей жизни тоже — нашлось место для женщины, которая может стать черт знает какой обузой…

— Неправда.

— Правда, — мягко возразила она. — Женщина, с грузом прожитой жизни за плечами, с грузом, который она должна тащить за собой повсюду. Дети, развод, сотни тревог и неразрешенных проблем — вам было бы куда лучше, если бы вы нашли себе молодую девушку, не обремененную прошлым, ведь оно пригибает к земле.

— Изучать прошлое моя специальность, — сказал он. — Я же ученый, историк.

За окнами, неустанный, безликий, падал и падал снег, заметая следы, воздвигая заслон, отгораживая их от мира.

— Знаете, я все говорю, — сказала она, прильнув к нему, — говорю, а сама ничего этого не чувствую. Мое прошлое не вошло сюда вместе со мной, да и ваше тоже. Ничего этого нет здесь снами… Сейчас — это только сейчас, и этот снег, и ваша чудесная жаркая печурка, и постель.

— Да, — сказал он. — Моя печурка и моя постель. — Наклонившись, он распахнул дверцу печурки, и на них пахнуло малиновым теплом.

— Как дивно! — Она, как ребенок, захлопала в ладоши и просто, как ребенок, начала расстегивать платье. — Я ужасно устала, Роджер. — Она зевнула, потом улыбнулась. — У вас теплая постель?

— Как печка. Не одну сбившуюся с дороги странницу спасал я в ней от страшной участи замерзнуть насмерть.

Дженни достала ночную сорочку из чемоданчика.

— Надо бы почистить зубы, но я даже этого не могу, так устала. Просто надену вот это — и все. — Она встряхнула рубашку. — Роджер, ложитесь в постель.

— Сейчас лягу, — сказал он.

— Где ваша пижама?

— Там, — сказал он, мотнув головой в сторону постели. — Но она мне не нужна. — Он подошел и выключил свет.

Они стояли, освещенные только жарким отблеском тлеющих углей, который смягчал контуры, сглаживал углы, отбрасывал бархатистые тени.

— Ложитесь в постель, — повторила она мягко.

Он разделся и скользнул между прохладными фланелевыми простынями.

— Видите, какой я послушный, — сказал он.

Она неторопливо разделась, подержала секунду в руках ночную рубашку, потом отбросила ее и легла рядом с ним нагая. Они долго молчали.

— Это ты? — прошептала она наконец.

— Это я.

— Это ты со мной, ты.

— А это ты, ты?

Они снова примолкли.

— Это так, словно впервые, — сказала она.

— А это и есть впервые.

Груди у нее были тяжелее, чем казалось на взгляд, когда она была в одежде. Они находились в странном контрасте с ее мальчишеской стройной фигурой. Его помятые ребра заныли, когда она к нему прижалась, но ему было все равно.

— Роджер!

— Да, дорогая?

— Вот, теперь, когда ты познал меня, скажи, я тебе нравлюсь?

Его ответ был безмолвным.

Ее дыхание участилось.

— Что мне сделать, чтобы тебе было хорошо?

— Ты это уже сделала.

За окном снежинки продолжали свой таинственный танец, и умиротворенный дух Джеффри неслышно прошел мимо и скрылся, не оставив следа своих подошв на белом саване гор.

Наутро за окнами лежали сугробы — молочно-белые, пышные, выше оград; снег заполнял все впадины, сглаживал резкие очертания скал. Роджер подошел к окну, поглядел, и приятная дрожь пробежала по его телу.

— На сегодня отдых от трудов, — сказал он, обернувшись и глядя через плечо на мягкие складки одеяла, под которым угадывалась Дженни.

— Что ты сказал? — спросила Дженни, поворачиваясь лицом к утреннему свету. Ее не защищенные очками глаза внимательно оглядели помещение, словно постепенно возвращая ей представление о том, где она находится.

Он подошел, нырнул в постель рядом с ней и накинул одеяло ей на голову.

— Я сказал, сегодня нерабочий день. Снегу столько навалило, что никакой транспорт не проедет. Мы остаемся здесь.

И они остались.

Снег отъединил их от всего мира; он не только нарушил контакт с окружающим, он еще и преобразил этот, мир за окнами, сделав его новым, незнакомым и таинственным. И целые сутки, а потом еще сутки они жили отрешенные от реальности — во всяком случае, от той реальности, что лежала за пределами их отчужденного мирка. Часовня была островом среди не нанесенного на карту моря белизны, поглотившего мир повседневности, разлившегося через все границы и дороги, сломавшего все барьеры, сокрушившего все обязательства. Роджер ждал, что Дженни будет говорить до изнеможения о своих проблемах и приготовился внимательно слушать, входить во все подробности, преодолевать трудности так, чтобы она по-настоящему почувствовала себя на другом берегу. Но Дженни даже не упомянула ни о чем. Двое суток они были поглощены исключительно друг другом, взаимными открытиями души и тела и совместным разрешением маленьких задач домашнего характера в условиях стихийного бедствия. У них был хороший запас топлива, и хотя кое-какие продукты иссякли почти мгновенно (хлеба у них не было ни крошки с самого начала, а сахар вышел примерно через полдня), всего остального пока хватало, так что к вечеру второго дня они еще сумели устроить себе довольно обильную, хотя и несколько причудливую трапезу; сардины, картофельное пюре, консервированный горошек с корнфлексом, бананы на десерт и напоследок еще по чашке крепкого черного кофе. Снег чистым, туго накрахмаленным покрывалом лежал на склонах гор, и безмятежно-счастливые они легли в постель. Однако между ними уже было решено, что их отшельничеству наступает конец: наутро отсутствие почти всего самого необходимого вынуждало их предпринять экспедицию в деревенские лавки.

Когда они проснулись (довольно поздно) и поднялись (еще того позже) и когда наконец кое-как позавтракали тем, что удалось наскрести, Роджер принялся разыскивать свои самые основательные башмаки и наиболее надежный непромокаемый плащ.

— Хочешь пойти со мной? — спросил он.

— Нет уж, спасибо. У меня нет обуви, чтобы ходить по такому глубокому снегу. Я вся промокну и потом целый день буду сушиться. И к тому же я хочу, пока тебя не будет, хорошенько здесь подмести и прибрать.

— Подожди меня, — сказал он, зашнуровывая башмаки, — мы сделаем это вдвоем.

— Ни в коем случае. Мне нравится чувствовать себя твоей женушкой. Я хочу работать на тебя, как каторжная. Но я не хочу, чтобы ты на меня глядел, пока я буду заниматься уборкой. Я не хочу, чтобы ты помогал, и не хочу, чтобы ты сидел, точно паша, и смотрел, как я лезу из кожи вон. Так что отправляйся. Располагай своим временем и не слишком спеши обратно.

— Это я могу тебе гарантировать, женушка, — сказал Роджер. — До самого поселка придется, верно, брести по колено в снегу, и еще неизвестно, сколько раз я провалюсь в какую-нибудь яму по самое горло.

— Если ты не вернешься через три часа, — сказала она, — я пошлю за тобой сенбернаров. А теперь поцелуй меня и отправляйся.

Роджер поцеловал ее и ушел. Снег был глубокий, рыхлый. Роджер без особого труда продвигался вперед, хотя временами и увязал в снегу. Труднее всего было не шагнуть за обочину. Роджер несколько раз соскальзывал с дороги в кювет, но пушистый снег легко сметался с одежды, и Роджера в его радостном, приподнятом состоянии духа эти маленькие комические неудачи лишь забавляли; ему было весело и легко, и казалось, что все мироздание делит его радость и веселье.

В Лланкрвисе люди, пустив в ход лопаты, а может быть, кое-где и снегоочистительные машины, расчистили заносы, и вдоль домов среди ослепительно-белого сверкания садов и крыш протянулись грязноватые, протоптанные в снегу дорожки, а посредине каждой улицы отпечатался аккуратный узор автомобильных шин. Роджер зашагал быстрее, помахивая корзинкой. И тут он увидел Райаннон. Она переходила улицу, направляясь к родительскому дому. Красотка, куколка! Он больше не нуждался в ней, и от этого она показалась ему еще восхитительнее, чем прежде.

Райаннон шла по узкой тропке между сугробами не быстро, но уверенно, как истая туземка, дитя этих гор. На ней было все то же зеленое замшевое пальто и высокие сапоги со шнуровкой, похожие на конькобежные. Она разгуливала без шляпы, и только уши у нее были прикрыты двумя очаровательными и трогательными вязаными нашлепками, державшимися на обруче, стягивавшем ее продуманно-небрежно уложенные волосы. Она шла прямо навстречу Роджеру, и, глядя на нее, он испытал подлинное наслаждение. Она была прелестна, и он мог любоваться ею без мучительного чувства томления, без страха, что его искусственно взращенное, с таким трудом обретенное спокойствие будет поколеблено и рухнет. Дженни сделала его счастливым, утолила его желание, и теперь он был в мире со своей плотью, она больше не терзала его. Пусть Райаннон подходит ближе, пусть снова даст ему испытать восхитительный трепет от своего присутствия — восхитительный трепет, который не выльется в горечь и боль.

Он стал прямо на ее пути и ждал. Она еще издали улыбнулась ему: она явно числила его в друзьях, он был у нее на хорошем счету.

— Привет, Роджер!

— Привет, Райаннон. Как вы очаровательны сегодня.

— Лесть вам не поможет, — сказала она, — но слышать это приятно. Скажите еще что-нибудь в таком же духе.

— Это получилось непроизвольно: сегодня такое утро, все, что я вижу вокруг, прекрасно. Море, небо, белизна этих холмов. Внизу на склонах лежит туман, и вершины гор парят в воздухе, словно призраки. А какие облака! И в довершение всего появляетесь ею! Чего же еще желать.

— Разве только дилвиновского аэроплана, — сказала она, и глазом не моргнув.

— Не надо! — Он поморщился. — Дайте мне забыть мои поражения.

— Кстати, о поражениях, — сказала она. — С вашим автобусом дело плохо.

— Да вот, снежные заносы, — сказал он уклончиво.

— Дело не только в заносах, — сказала Райаннон. — Я ведь кое-что слышала. О том, как они напали на Гэрета.

— И на меня.

— Как, и на вас тоже?

— Пытались было, но мне пришли на помощь и прогнали их.

— Ну, знаете, — сказала она, — я рада, что набрела на вас. Я даже думала послать вам весточку, но у меня не было времени добираться до вашей часовни.

Роджер мгновенно представил себе, как Райаннон стучится в часовню и Дженни отворяет дверь. Ему стало даже чуточку жалко, что теперь этого не произойдет. Это сильно повысило бы его шансы в сексуальном плане.

— Что же хотели вы мне сообщить? — спросил он.

— Завтра, — сказала она, — все войдет в свою колею. Вызвали снегоочистители, и они прибудут сюда сегодня днем. Я слышала, как дорожный инспектор говорил об этом в баре. Ну, вы сами понимаете, что это значит.

— Это значит, — с расстановкой произнес Роджер, — что автобус Гэрета получит возможность снова совершать свои рейсы, но использовать эту возможность ему не удастся, потому что Гэрету сломали руку.

— Гэретовский автобус не выйдет завтра в рейс, а вот автобус Дика Шарпа выйдет. Дик Шарп знает, что дороги будут расчищены, и в восемь часов утра его автобус начнет курсировать.

— А шофер? — спросил Роджер. — Этот малый, который водил его автобус? Его же не будет, я знаю.

— Да, его не будет. Вместо него автобус поведет другой, тот что раньше был кондуктором.

— Откуда вы все это знаете?

— Не все ли равно. Я знаю все. Пора бы уж вам это понять.

— Милая Райаннон, — сказал Роджер, — я думаю, что вы действительно знаете все.

— Вот чего я не знаю, — сказала она, — так это, как вы управляетесь там, в своей часовне, совсем один.

Что это — попытка вызвать его на откровенность? Быть может, до нее уже дошли слухи о Дженни? Или она в самом деле искренне сочувствует ему в его одиноком снежном заточении?

— Вы очень добры, что вспоминаете иногда обо мне, — сказал он. — В моей судьбе я не могу винить никого, кроме самого себя.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала она небрежно.

— Если вы беспокоитесь обо мне, — сказал он, — придите меня проведать. Одарите меня солнечным сиянием вашей улыбки.

— Солнечного сияния вам и без меня хватает, — колко сказала Райаннон. — Я просто хотела предупредить вас. Автобус Дика Шарпа завтра появится здесь на дорогах и начнет курсировать, так что к тому времени, когда Гэрет снова сможет водить машину, в его услугах уже никто не будет нуждаться.

— Понимаю.

— Не знаю, можете ли вы тут что-нибудь предпринять, но…

— Да, можем. Скажите мне, Райаннон: вы собираетесь завтра в город с восьмичасовым автобусом?

— Я? Нет, не собираюсь. Я уеду в Карвенай сегодня вечером. Я просто приехала забрать кое-что из дома. Подвернулась попутная машина, вот я и приехала. Честно говоря, мне сейчас следует быть в отеле, но…

— Отлично, — сказал он. — А то если бы вы вздумали поехать завтра с утренним автобусом, я бы посоветовал вам воздержаться.

— Почему? Разве что-нибудь?..

— Больше я ничего сказать не могу. Никому, кроме вас, я бы даже и этого не сказал. Но я знаю, что вы умеете быть немы как могила.

— Конечно, но мне любопытно.

— Честное слово, больше я вам ничего не могу сказать. Просто у нас есть кое-какой план, и мы собираемся привести его в исполнение завтра утром.

— Кто это вы? Вы и Гэрет?

— Гэрет, я и еще двое. Наша команда, скажем так. Видите, у нас тоже есть друзья, — не без гордости добавил он.

— Конечно. И я один из них. Разве я не сообщила вам сейчас весьма ценные сведения?

— Сообщили, моя радость, — сказал он. — И от этого я люблю вас еще сильнее, если только это возможно. Я был бы счастлив, если бы мог что-нибудь для вас сделать.

Райаннон, по-видимому, восприняла эти слова в точности так, как хотелось Роджеру, и, лукаво погрозив ему пальцем, пошла дальше. Игриво-легкомысленное настроение Роджера как рукой сняло: он решил отложить покупки и первым долгом сообщить полученные сведения Гэрету. Скользя, спотыкаясь, он со всех ног помчался к домику у подножия сланцевого отвала, где нашел Гэрета бесцельно сидящим у тлеющего камина, а мать — в ее неизменной качалке, терпеливо внимающую передаче по радио. У Гэрета был унылый вид — бездействие и скука начинали угнетать его, но, услышав о снегоочистителях, он сразу оживился.

„Надо сообщить Айво и Гито, — сказал он. — Пойду позвоню“.

„Я сейчас возвращаюсь в поселок. Могу позвонить“.

„Нет, мне надо самому поговорить с ними. Обождите, я сейчас обуюсь и пойду с вами“.

Они быстро спускались по заснеженному, бугристому склону. Кое-где Гэрет увязал в снегу выше колен.

„Работка им будет, — сказал он, — расчищать тут, хоть снегоочистителями, хоть как. Но расчистят, это уж точно“.

Гэрет стоял в телефонной будке, и лицо его раскраснелось от волнения. Он не мог держать трубку в правой руке: мешал гипс. Роджер наблюдал сквозь стекло, как он осторожно снял и положил трубку, не торопясь, аккуратно опустил монеты и поднес трубку к уху. Он молча поманил Роджера, предлагая зайти в будку и послушать разговор, но Роджер улыбнулся и отрицательно покачал головой. Для двоих в будке было слишком тесно, и он боялся задеть больную руку Гэрета. Стоя снаружи, он уловил несколько фраз:

„Я скажу ему…“

„Пусть приведет ее с собой, да, да…“

„Должно получиться…“

Гэрет вышел из кабины, стеклянная дверь бешено закачалась у него за спиной. Роджер впервые видел его в таком возбуждении.

„Ребята готовы, — сказал он. — Завтра без четверти восемь“.

„А я и Дженни?“ — осторожно спросил Роджер.

„Айво приедет за вами. На грузовике. Все так, как мы решили“.

„А если грузовик не пробьется к часовне?“

„Пробьется. Гито знает парня, который работает на снегоочистителе. Он велит ему проехать до часовни“.

И Гэрет ухмыльнулся, очень довольный.

„Ну что ж, — сказал Роджер. — Пожелаем удачи нам всем в нашем деле“.

„Аминь“, — сказал Гэрет. Он повернулся и зашагал обратно домой.

„Завтра утром будьте готовы, — крикнул он напоследок. Остальное предоставьте ребятам“.

Роджер что-то промычал в знак согласия и направился в лавку. Теперь надо сделать покупки — и домой. Он вдруг почувствовал, что уже стосковался по Дженни.

На другое утро будильник Роджера, отдыхавший уже несколько суток вместе с хозяином, вернулся к исполнению своих обязанностей и сварливо задребезжал на самой высокой ноте, и в семь часов утра в предрассветном сумраке Роджер уже расхаживал взад и вперед, шебуршил кочергой в печурке, заваривал крепкий чай. Дженни, разнежившись в постели, мигала глазами как сова, но, выпив кружку крепкого чая, бодро встала и оделась в малиновых отблесках печурки.

— Не мешало бы тебе подкрепиться, — резонно заметил Роджер.

Она согласилась пожевать корочку хлеба с маслом.

— Что я должна все-таки делать?

— Служить приманкой.

— Ну что ж. Мне уже приходилось иногда делать довольно странные вещи.

Они оделись и стали ждать. Прошло еще несколько минут.

— Какая темень на дворе, — ворчливо сказала Дженни. — Ты уверен, что сейчас утро, а не вечер?

— И мои часы и будильник утверждают, что сейчас без четверти восемь.

— Должно быть, грузовик не может проехать.

И в ту же секунду они услышали тарахтение старого „доджа“, постепенно затихавшее, переходившее в ровный глухой рокот. Голос Айво долетел к ним из темноты.

— Роджер! Мы здесь!

— Пошли, — сказал он Дженни. — Все в порядке. Приступаем к делу.

— Ты давно ждал этой минуты, верно? — спросила Дженни, когда они торопливо выходили за дверь.

— Да, — сказал он, — давно. — И щелкнул выключателем.

Первые холодные лучи рассвета расползались по белым склонам холмов. Гито сидел в кабине грузовика, из-за высокого борта кузова выглядывали Айво и Гэрет. Айво был в старом овечьем полушубке, на голове нахлобучена вязаная шапка. Гэрет был в своей кожаной куртке, а на голову, чтобы не обморозить уши, повязал теплый шарф.

— Полезайте в кабину, — сказал Айво, мотнув головой.

Роджер и Дженни повиновались. Гито приветствовал их кивком, не пытаясь перекричать шум двигателя, и сразу стал отводить грузовик задним ходом. Снегоочиститель расчистил дорогу от снега ровно настолько, чтобы провести по ней машину, но развернуться было негде. Глядя в зеркальце заднего хода и руководствуясь время от времени предостерегающими возгласами Айво и Гэрета, Гито осторожно продвигал громоздкую машину задним ходом. Проехав ярдов триста, он притормозил у расчищенного въезда на чей-то участок и ловко развернул грузовик.

Дальше они уже ехали быстро по мерзлому, укатанному снегу, направляясь к центру Лланкрвиса. Роджер и Дженни, плечо к плечу в тесной кабине, держались за руки и с непривычной высоты при непривычном резком свете зари смотрели в ветровое стекло на знакомый пейзаж. Гито спокойно, сосредоточенно вел машину среди высоких сугробов; металлический кожух коробки сцепления отделял его от Дженни и Роджера. Они миновали гараж Гэрета, где желтый автобус вынужденно отдыхал под рифленой крышей, в центре поселка свернули на перекрестке и покатили вниз. Рассвет выхватил из мрака зеленую и коричневую двери домика миссис Пайлон-Джонс, остались позади последние, редко разбросанные домики окраины, и Гито начал сбавлять газ и осторожно притормаживать перед узким боковым проездом.

— Здесь вам надо сойти, — сказал он Дженни и Роджеру.

— Хорошо.

Отворив дверцу кабины, нависшую над огромным колесом грузовика, они спрыгнули на землю. Айво и Гэрет уже вылезли из кузова, откинув задний борт, и Гэрет прилаживал его на место.

— Все в порядке, Гито! — крикнул он.

Гито дал газу, и „додж“ покатил дальше вниз по дороге в сторону моря.

— Вот здесь мы будем ждать, — командирским тоном сказал Айво.

Они пошли следом за ним за угол дома и стали у стены, откуда их не было видно. Снегоочистители не проходили по этому проезду, но люди и животные протоптали посредине тропку в снегу, а возле стены дома кто-то расчистил лопатой площадку примерно в шесть квадратных футов — то ли для удобства ожидающих транспорта, то ли для бидонов с молоком.

— А я что должна делать? — заговорщическим шепотом спросила Дженни, захваченная таинственностью этих приготовлений. — Мне нужно стоять на виду?

— Пока нет, — сказал Гэрет. — Он сначала проедет в ту сторону. Не надо, чтобы он заранее кого-то увидел.

Они стояли, сбившись в кучку, спиной к занесенной снегом стене. Прошло несколько минут. Роджер замер, уловив какой-то звук, и сказал:

— Мне кажется, я что-то слышу.

Все прислушались. Автобус поднимался в гору. Доносился шум мотора.

— Едет, — с трудом сдерживая возбуждение, сказал Гэрет. — Заберет наверху пассажиров и поедет обратно.

Все еще плотнее прижались к стене. Высокий сугроб наметенного снега скрывал их от дороги. Когда автобус прогромыхал мимо, Айво на секунду высунулся поглядеть.

— Он самый, — сказал Айво.

— А кто за баранкой? — спросил Гэрет.

— Не рассмотрел.

— Сейчас узнаем, — сказал Роджер. — Он чувствовал, как его охватывает воинственный задор. Ах, вот это жизнь! Наконец-то!

Скоро — даже не верилось, что машина могла так быстро взобраться наверх к центру поселка и повернуть обратно, — они услышали, что автобус возвращается. И словно электрический ток пробежал — все насторожились исполненные решимости.

— Ну, Дженни, давай, — сказал Роджер.

Дженни отделилась от их группы, прошла вперед и стала на виду, повернувшись лицом в сторону Лланкрвиса. „Как уверенно она держится, — подумал Роджер. — Как просто и естественно включилась она в эту авантюру“. Он до смешного гордился Дженни — и не столько тем, что она делала, сколько просто тем, что она была здесь с ними, принимала во всем участие.

Шум автобуса был уже отчетливо слышен.

— Не высовывайтесь, — тихим, напряженным голосом предостерег их Айво. — Стоит ему что-нибудь заподозрить, и он укатит.

Судя по шуму, автобус был уже близко и притормаживал в ответ на поднятую Дженни руку. Им виден был только качающийся прямоугольник света, за которым угадывалось присутствие машины, словно какого-то крупного животного, — это было пиратское судно Дика Шарпа, его разбойничий притон на колесах, это был враг.

— Пошли, — скомандовал Гэрет.

Его час настал; теперь Роджер и Айво отступили, давая ему дорогу. Проворные коротышки-ноги неожиданно быстро пронесли его мощный бизоний торс через пять ярдов снега, отделявших их всех от автобуса, и вот он уже поднимался по ступенькам, а за ним — Айво, а за Айво — Роджер.

Сведения, полученные от Райаннон, подтверждались. За баранкой сидел кондуктор-хорек. Плату за проезд он, разумеется, не брал. Он ведь не брал ее и прежде, когда изображал из себя кондуктора в форменной фуражке с блестящим козырьком. Тогда его обязанности ограничивались, по-видимому, оказанием моральной поддержки шоферу. Теперь шофер находился далеко от своего источника моральной поддержки — кулаки Йорверта вывели его из игры. Роджер невольно окинул глазами автобус: ну ясно, Йорверт был здесь, на заднем сиденье. Лицо, как всегда, — бесстрастная маска. Уж не приснилось ли Роджеру то солнечное утро? Э, нет, Йорверт ухмыляется. Он смотрит на Гэрета и ухмыляется.

Дженни прошла вперед и села где-то в середине. В автобусе было человек десять-двенадцать; все молча, напряженно наблюдали за происходящим. Роджер, перебегая взглядом по лицам, заметил мистера Кледвина Джонса и еще двух-трех столпов общества. Миссис Аркрайт, с облегчением отметил он, отсутствовала.

Роджер снова поглядел на шофера. Гэрет стоял у него за спиной; левой здоровой рукой держась за поручень, сделанный для удобства стоящих пассажиров, он всем корпусом наклонился вперед и почти вплотную приблизил свое лицо к лицу шофера. Повязанный вокруг головы шарф придавал ему странно зловещий вид.

— Чего… — пискнул было хорек, но голос его сорвался.

— Что — чего? — глухо переспросил Гэрет тоном, не предвещавшим добра.

Пассажиры насторожились.

— Чего… вам надо? — выдохнул хорек сквозь сведенные страхом челюсти.

— Хорошенько на тебя наглядеться, — сказал Гэрет. Он улыбался вкрадчиво, почти слащаво. — Я давно хотел познакомиться с тобой.

— Езжай, парень, — сказал Айво из-за глыбы гэретовских плеч. — Если ты водишь рейсовый автобус, так води его.

Пассажиры глухо забормотали, выражая одобрение, а мистер Кледвин Джонс крикнул:

— Некоторые из нас, между прочим, едут на работу!

Айво и Роджер заняли места в передней части автобуса. Роджер оглянулся, поискал глазами Дженни. Она мгновенно расцвела улыбкой, яркой, торжествующей. Гэрет, крепко ухватившись за поручень, продолжал нависать над шофером. Шофер тронул автобус с места; лицо его было белым как бумага.

— Гэрет, — сказал Айво, наклоняясь вперед, — ты лучше сядь, безопасней будет.

Гэрет поглядел на Айво, так словно видел его впервые в жизни. Он ухмыльнулся и покачал головой:

— Ничего, я постою, — сказал он.

— Лучше сядь, — сказал Айво.

И тут это произошло.

Автобус, двигаясь со скоростью примерно двадцати пяти миль в час спускался под сравнительно пологий уклон; дорога вилась между высоких заметенных снегом холмов. В нескольких ярдах впереди от нее ответвлялась другая, более узкая дорога, во в такую погоду, она, конечно, была непроезжей, и никакой транспорт появиться оттуда, несомненно, не мог. Несомненно? Как несомненно все, что есть несомненного в нашем мире. Внезапно дикий ужас исказил лицо шофера-хорька, лапы его судорожно вцепились в баранку. Из бокового проезда прямо на дорогу, словно боевой корабль, выплывающий на встречу с противником, выдвинулся серовато-зеленый нос канадского „доджа“ — слишком близко, свернуть некуда. Напряженное лицо Гито. Крепкие, видавшие виды борта кузова.

Шофер-хорек мгновенно потерял самообладание. Он отчаянно крутанул баранку вправо, и автобус на скользкой дороге сразу стало заносить, колеса пошли юзом. Кто-то из пассажиров испуганно вскрикнул. Шофер крутанул баранку в обратную сторону, и автобус закачался, словно пытаясь сохранить равновесие. Раздался звонкий удар металла о дерево — банг! Затем скрежет и треск. В наступившей тишине автобус накренился под углом в сорок градусов. Его правое переднее колесо съехало в кювет и увязло в рыхлом снегу.

Двигатель кашлянул и заглох.

Гэрет выпрямился и крикнул:

— Отворите дверь запасного выхода!

Какая-то женщина громко всхлипывала. Но остальные пассажиры, видя, что автобус стоит и никто не пострадал, держались сравнительно спокойно. Драматизм приключения, по-видимому, даже доставлял им некоторое удовольствие. Совсем иначе чувствовал себя Роджер. Пока эти люди дремотно тряслись в автобусе, направляясь на работу, он был весь взвинчен, готов к действию, а теперь произошел нервный спад. Роджер был растерян, испуган, ему казалось, что автобус того и гляди опрокинется — так страшно он накренился; переднюю дверь намертво прижало к откосу, и выбраться из автобуса можно было только через заднюю, запасную дверь, где Йорверт уже воевал с неподдававшейся его усилиям ручкой. Дверь заело — видимо, ее давно не смазывали. А что, если потечет горючее и автобус загорится? Ведь от удара могли произойти какие угодно повреждения. Тогда отсюда не выберешься. Лоб у Роджера покрылся мелкими росинками пота. Дикий крен автобуса, круча холма — все лезло ему в глаза. Пассажиры вскочили с мест и столпились в проходе. Дженни была отделена от него четырьмя рядами сидений — слишком далеко, он не мог ее коснуться. Но она как будто не очень испугалась, слава тебе господи. Она даже улыбнулась, обернувшись к нему; в эту минуту Йорверт посильнее навалился на дверь, и она распахнулась.

Все были спасены. Пассажиры начали вылезать на свет божий, и по мере того, как они один за другим покидали автобус, у Роджера стал проходить его приступ клаустрофобии, нервное возбуждение улеглось. Ему даже не хотелось вылезать из автобуса. Теперь ему уже было интересно поглядеть, что происходит у него за спиной между Гэретом и хорьком.

Обернувшись, он увидел, что Гэрет держит хорька за шиворот, приподняв над сиденьем. Айво же, стоя спиной к Роджеру, громко говорил:

— Неквалифицированный шофер. Ему нельзя доверять управление автобусом. Он не может отвечать за безопасность пассажиров.

— Так он же выскочил мне наперерез, — верещал хорек. — Куда мне было деваться? Он прямо на меня выехал. Вы же все видели.

— Мы ничего не видели, — сказал Гэрет. Он основательно тряхнул хорька. — Заткни глотку. Объясняться будешь в суде.

— Он нарочно наскочил на нас, — твердил хорек.

Гэрет отпустил ворот и, размахнувшись, легонько смазал хорька по физиономии.

— Не имеете права! — всхлипнул хорек и повалился на сиденье.

Роджер поглядел поверх его головы в ветровое стекло на дорогу. „Додж“ стоял впереди футах в двенадцати от автобуса. У него было помято крыло и разбита фара, но он твердо стоял всеми четырьмя колесами на дороге и, по-видимому, в любую минуту мог продолжать путь. Гито вылез из кабины и спокойно остановился возле автобуса, наблюдая в окна за происходящим.

— Ты за это ответишь, парень, — сказал Айво хорьку. Он обернулся к Роджеру: — Кто-нибудь позвонил в полицию?

— У меня есть свидетели, — сказал хорек, шныряя глазами по лицам. — Все видели.

— Правильно, — весело сказал Роджер. — Я ехал в этом автобусе и могу засвидетельствовать, что вы нарушили правила безопасности движения, ехали под уклон слишком быстро, не учитывая условий дороги. А когда из бокового проезда появился грузовик, вы растерялись и не сумели вовремя затормозить. Счастье еще, что никто не пострадал.

— А вот надо выяснить, что с этой дамой, которая так страшно перепугалась, — сказал Айво. — Вон, она все еще плачет. У нее нервный шок — это нескоро пройдет. Вашему хозяину придется еще выложить кругленькую сумму на лечение.

— Моему хозяину… — начал было хорек и осекся.

— Да, теперь все выплывет наружу, — сказал Гэрет. — Ступайте позвоните в полицию, Роджер. А я погляжу, чтобы он не смылся.

— Послушайте, — быстро заговорил хорек. — Мой хозяин не захочет иметь неприятности. Не к чему звонить в полицию. Хозяин заплатит владельцу грузовика за повреждение. И сам, за свой счет, уберет отсюда автобус. И все будет тихо, мирно, понимаете?

— А мы не хотим, чтобы тихо и мирно, — сказал Гэрет.

— Мой хозяин позаботится, чтобы вы не остались в накладе, если мы все это уладим по-хорошему, — сказал хорек. — Он даст каждому по пять монет, если вы не будете свидетельствовать против.

Гэрет упер в него каменный взгляд.

— Десять, — сказал хорек.

Гэрет снова отпустил ему оплеуху.

— Ступайте, Роджер, звоните, — сказал он.

Роджер ушел.

Сержант полиции был желт и сух, как песок, и волосы у него были желтые, как песок, и голос скрипел, как песок под ногой. У него были плоские, лопатообразные пальцы и твердый, сверлящий взгляд. Он привел с собой констебля — здоровенного детину, которому с виду было никак не больше восемнадцати лет и на которого были возложены все менее ответственные обязанности, как то: управлять машиной, вести записи в блокноте, измерять шагами тормозной путь. Установить длину последнего на обледенелой горной дороге было невозможно, но констебль с ученым видом прикинул что-то в уме и занес в свой блокнот.

Сержант же первым долгом заявил пассажирам, что они все будут свободны и смогут отправиться по своим делам, как только он снимет с них показания. После этого ему потребуются лишь главные действующие лица: оба шофера и любой, кто пожелает заявить о причиненном ему увечье или материальном ущербе.

— Попрошу всех, кто был свидетелем аварии, — сказал сержант, — сообщить констеблю свое имя и адрес, а мне расскажите своими словами, что вы видели.

Он стоял перед ними, как ефрейтор перед взводом неуклюжих новобранцев.

Роджер ждал, что шофер-хорек начнет истерически взывать к пассажирам, ища у них поддержки. Но этот малый, казалось, совсем очумел, словно гусеница, ужаленная осой. Вид двух синих мундиров нагнал на него такого страху, что, по-видимому, совершенно лишил его способности думать, действовать и даже осознавать окружающее.

В наступившей затем тишине стало ясно, что никто из пассажиров, находившихся в автобусе до появления в нем Гэрета с его приятелями, не намерен давать никаких показаний. Они или и в самом деле ничего не видели, так как авария произошла внезапно и через пять секунд все было кончено, или у них просто не было ни малейшего желания терять время на показания и причинять себе беспокойство.

Не давая им передумать, Роджер решительно выступил вперед:

— Я был свидетелем аварии.

— Ваша фамилия и адрес, сэр? — спросил констебль.

Роджер назвал себя и продолжал:

— На мой взгляд, шофер автобуса ехал под уклон с недозволенной скоростью. Принимая во внимание дорожные условия. — Этот последний штрих очень понравился ему самому: „принимая во внимание дорожные условия“ звучало вполне в духе английских полицейских протоколов. — А когда впереди из бокового проезда выехал грузовик…

— Как далеко впереди? — прервал его сержант.

— Точно сказать не могу.

— Но вы же говорите, что видели, как произошла авария.

— Да, видел, но утверждать с точностью, на каком расстоянии находился грузовик, когда шофер его заметил, не могу.

— А предположить вы можете?

Роджер задумался.

— Точных цифр назвать не могу.

— Грузовик появился внезапно?

— Не более внезапно, чем всякий другой местный транспорт в обычных условиях. Видимость здесь ограничена холмами, на дороге много пересечений, и у каждого вырабатывается шестое чувство. Но, разумеется, это не относится к тем, кто не привычен к здешним местам.

Песочный сержант окинул Роджера скептическим взглядом:

— Я бы сказал, что это довольно уклончивый ответ, сэр.

— Я видел, как это произошло, — внезапно сказал Гэрет. Он решительно протолкался вперед и с вызывающим видом встал перед полицейским.

— Ах, вы видели? — сказал сержант, вложив в эту реплику максимум вежливого сарказма. Ведь в обязанности полиции входит знать обо всем, что творится во вверенном ей районе.

— Вы мою фамилию и адрес знаете, — сказал Гэрет констеблю. — Так я все видел. Автобус был еще далеко, когда грузовик выехал из проезда. Вполне можно было бы избежать аварии, если бы за баранкой сидел квалифицированный шофер, который умеет водить автобус.

— На каком расстоянии появился грузовик? — спросил сержант, впившись в Гэрета взглядом.

— За семьдесят пять ярдов, — тотчас без запинки ответил Гэрет.

— За семьдесят пять? — холодно переспросил сержант. — Может быть, за восемьдесят?

— За семьдесят пять, — повторил Гэрет.

Констебль записал показания.

Сержант, не спеша, повернулся ко всем спиной и зашагал к перекрестку, откуда появился грузовик. Он постоял немного, глядя на занесенный снегом проезд. Солнце взошло, и на твердом белом насте протянулись длинные голубоватые тени.

— Странно, — произнес сержант, разговаривая сам с собой. Он зашагал обратно и обратился к Гито. — Эта дорога непроезжая. Там расчищено совсем небольшое пространство. Вы не могли проезжать там. Вы должны были с какой-то целью намеренно заехать туда.

— Да, — сказал Гито. — Я заехал туда, чтобы развернуться.

— Вам нужно было развернуться? Вы приехали сюда в такой ранний час и вам уже понадобилось ехать обратно?

— Да. Я кое-что позабыл.

— Что же вы позабыли?

— Свой завтрак, — сказал Гито.

Сержант резко повернулся к стоявшим в ожидании пассажирам.

— Ну, люди добрые, вы свободны, можете идти по своим делам, — сказал он. — Свидетели нашлись, и мы вас больше не задерживаем.

— А как нам теперь добираться? — крикнул мистер Идрис Джонс.

— Спуститесь с холма, там внизу курсируют автобусы компании „Дженерал“, — сказал сержант. — Идти под горку нетрудно.

— Нам это крайне неудобно, — сказал мистер Идрис Джонс. — Здесь, между прочим, есть лица, занимающие ответственные должности. А нас тут задержали.

— Если бы полиция при всех дорожных происшествиях принимала на себя ответственность за доставку того или иного лица к тому или иному месту назначения, всем нам вместо исполнения наших прямых обязанностей пришлось бы идти работать на такси.

— И куда больше было бы пользы для населения, — негромко, но достаточно внятно произнес мистер Кледвин Джонс, удаляясь.

— Когда вы позволяете себе такого рода высказывания, мистер Джонс, — сказал сержант, — потрудитесь говорить по-валлийски. Тогда я могу сделать вид, что это не предназначалось для моих ушей. Высказывания, сделанные на английском языке, считаются официальными и берутся на заметку.

— Пока вы тут стоите, — ядовито сказал мистер Кледвин Джонс, — может быть, с полдюжины водопроводных труб уже вышли из строя и несколько человек будут найдены мертвыми в своих постелях.

И он повел свою мятежную кучку пассажиров вниз с холма.

— Итак, сказал сержант, — мне нужны вы и вы. — Он указал на Гито и на хорька. — Явитесь в участок. Дадите объяснения. Остальные мне не нужны.

— Я тоже видела, как это произошло, — заявила Дженни.

— И я видел все от начала до конца, — заявил Айво.

— Я сказал: остальные не нужны, значит, не нужны, — отрезал сержант. — Если мы найдем нужным вынести решение о нарушении правил безопасности движения, тогда вы можете нам понадобиться. Но, учитывая состояние погоды, судья едва ли сочтет возможным притянуть шофера к ответу. В такую погоду, как сегодня, небольшие аварии подобного рода будут зарегистрированы по всему Северному Уэльсу. Впрочем, — многозначительно добавил он, — сдается мне, что тут может быть выдвинуто и более серьезное обвинение. — Внезапно он резко повернулся к хорьку: — У вас есть шоферские права?

Несколько секунд хорек стоял, не шевелясь, затем с мучительной медлительностью руки его пришли в движение; он достал маленькую красную книжечку и протянул ее полицейскому. Едва взглянув на документ, полицейский вернул его хорьку.

— Не морочь мне голову, парень, — сказал он. — Это же не то. Дает право управлять мотоциклом, и только.

Хорек сделал жалкую попытку изобразить удивление.

— Я, верно, по ошибке захватил с собой не то удостоверение, — пробормотал он еле слышно.

— Ты еще будешь иметь возможность предъявить настоящее удостоверение на право управления общественным транспортом, если, конечно, оно у тебя есть, — сказал сержант. — В этом случае обвинение будет менее тяжелым, ответишь только за то, что сел за баранку, не имея удостоверения при себе. Где страховка?

— Страхо..?

— Есть у тебя квитанция об уплате страховки?

Лапы хорька беспомощно болтались, как плети.

— Нет, — сказал он.

— Он предъявит ее вместе со своим шоферским удостоверением, — сказал Айво. — А заодно еще и бриллианты из королевской короны.

Сержант указал на стоявший в ожидании полицейский автомобиль.

— К сожалению, интересы налогоплательщиков требуют, чтобы мы отправились в участок, хотя, может быть, было бы и приятнее, — он отвесил легкий поклон в сторону Айво, — стоять тут на снегу и изощряться в остроумии.

Айво галантно улыбнулся.

— Если вы отправляетесь в полицейский участок, — сказал он, — пожалуй, я проследую туда тоже. Я совладелец грузовика, и это дорожное происшествие непосредственно затрагивает мои интересы.

Сержант впился в него долгим оценивающим взглядом, Затем сказал:

— Вы совладелец грузовика?

— Надо полагать, — сказал сержант, — что вы тоже позабыли свой завтрак?

Айво промолчал.

Сержант знаком предложил им сесть в полицейский автомобиль. Айво, Гито и шофер-хорек разместились на заднем сиденье. Оба полицейских сели впереди, констебль — за баранку. В морозном воздухе звонко разнесся стук захлопнувшихся одна за другой дверец автомобиля, машина отъехала и скрылась из глаз за поворотом дороги.

И снова, почти мгновенно, первозданная тишина опустилась на горы. Покрытые снегом откосы, лишь кое-где тронутые следами легких птичьих лап, стояли безмолвные в бледном утреннем свете. Бурый автобус, похожий на мертвого динозавра, тяжело привалился к краю кювета. Старый „додж“ твердо, всеми четырьмя колесами, стоял на дороге, и только помятое крыло и разбитая фара, словно почетные боевые шрамы, служили напоминанием о недавней схватке.

Гэрет подошел к грузовику.

— Двигатель, надо думать, в исправности, — сказал он. Забравшись в кабину, он повозился немного с зажиганием и переключением скоростей, и через минуту Роджер и Дженни услышали ровное, чуть-чуть натужное пофыркивание двигателя. Гэрет ухмыльнулся, глядя на них сверху вниз. — Полезайте сюда, — крикнул он, перекрывая шум, — прикатим в город с ветерком.

Роджер подсадил Дженни в кабину, потом помог ей выпрыгнуть обратно, когда Гэрет потребовал, чтобы рядом с ним сел Роджер. Впрочем, Роджер ничего не имел против: ему доставляло удовольствие подсаживать Дженни в кабину и снова высаживать — то держать ее за хрупкие запястья, то приподнимать, обхватив за тонкую талию. Когда они наконец уселись, Гэрет левой рукой твердо взялся за баранку, а гипсовую култышку правой руки прижал к животу.

— Давайте-ка, Роджер, поведем вместе, — сказал он.

— Переключать скорости? — спросил Роджер, глядя вниз на короткий неуклюжий рычаг.

— Ну да. Все остальное я сам могу.

— А ручной тормоз?

— Правильно, отпускайте.

Роджер отпустил ручной тормоз, и тяжелый грузовик медленно пополз вниз по сверкающему снегу. Снова — в который уже раз с тех пор, как он очутился здесь, среди этих гор, — Роджер почувствовал, как по жилам у него пробежал огонек азарта. А рядом сидела Дженни, увлеченная приключением, как дитя.

— Первую передачу, — скомандовал Гэрет. Он выжал сцепление, и Роджер аккуратно включил передачу. — Так. Теперь вторую.

Гэрет отдавал приказания, точно хирург во время операции: „Пинцет… тампон… зажимы“. Роджер едва не фыркнул.

Уверенно, неторопливо поворачивая огромной ручищей баранку, Гэрет вывел грузовик на шоссе. Тут Роджер снова вступил в круг своих обязанностей, переключаясь с третьей передачи на вторую, на первую, на нейтральную и снова на прямую передачу, чтобы лихо влететь по расчищенному шоссе в Карвенай. Они поставили „додж“ под увенчанной снежными шапками замковой стеной и зашли в кафе на площади — подождать там Айво и Гито.

— Долго будут их держать в полицейском участке? — спросила Дженни.

— Минут десять, думаю, не больше, — сказал Роджер. — Запишут показания и отпустят.

— А что будет с этим парнем, у него же не было ни прав, ни страховки?

— Ему дадут двадцать четыре часа сроку, чтобы предъявить эти документы, а не предъявит, оштрафуют.

Гэрет дул на горячий чай и молчал. Роджер почувствовал отчужденность: Гэрет снова шаг за шагом уходил в себя, в свою скорлупу. Когда они спускались на грузовике с гор, вдвоем ведя машину, согласованно управляя огромным механическим зверем, он ощущал свою близость к Гэрету. А теперь Гэрет был сам по себе, сидел погруженный в свои думы. Может быть, это потому, что они здесь втроем? Если бы они сидели сейчас за этим исцарапанным пластмассовым столиком вдвоем, как сиживали прежде не раз, может быть, он тогда не замкнулся бы в себе? А может быть, это просто напряженность момента вынуждает его как командира к одиночеству?

Получить на это ответ было невозможно. Но вероятно, все же присутствие Дженни заставляло Гэрета замыкаться в себе. Эта сторона жизни Роджера — личная, семейная — всегда будет недоступной для Гэрета, даже если он захочет, чтобы пути его и Роджера не разошлись. Неожиданно Роджер впервые задумался над сексуальной стороной жизни самого Гэрета. Может быть, ему каким-то образом удалось исключить секс из своей жизни? Безболезненно сублимировать все сексуальные эмоции в чем-то ином? Или, может быть, где-то, в каком-то горном ущелье, в каком-то диком углу среди скал существует безвестная она, и когда полная луна плывет в вышине, Гэрет спешит через горы на свидание? Или в нем, запрятанная глубоко, подобно подземному озеру, бушует лава страстей, грозя извергнуться когда-нибудь наружу огромным гейзером?

Он услышал, что Дженни спрашивает его о чем-то.

— А большой полагается штраф за управление автобусом без прав?

— Порядочный. Тут главное даже не в отсутствии прав, а в отсутствии страховки. Если нет прав, нельзя получить и страховку, а это уже серьезное нарушение закона.

— Значит, сегодняшнее утро принесло Дику Шарпу довольно крупные неприятности?

— Это зависит от того, какую он займет позицию. Автобус принадлежит ему, и он нанял шофера, не имеющего необходимых документов. Но с другой стороны, непосредственным нарушителем закона является тот, кто сел за баранку и вывел автобус на линию.

Гэрет, который, казалось, не прислушивался к их разговору, вдруг заерзал на стуле и сказал:

— Дик Шарп, если захочет, может сухим выйти из воды. Но если он допустит, чтоб этого парня засадили за решетку, ему больше не найти желающих делать за него всю грязную работу.

— Вы считаете, что шоферу это грозит? — спросила Дженни, глядя на Гэрета широко раскрытыми темными глазами. — Его могут посадить за решетку?

Гэрет молча пожал плечами, выражая полное безразличие к судьбе хорька.

В эту минуту Роджер, случайно бросив взгляд в окно, увидел на площади несколько машин, которые двигались медленно, так как пути их следования пересекались. Одна из машин — длинный, серый, сверкающий отполированным кузовом лимузин — начала плавно подруливать к тротуару, и Роджер мгновенно и безошибочно узнал острый петушиный профиль Дика Шарпа, сидевшего за рулем.

— Взгляните! — воскликнул он.

Все тоже поглядели в окно и увидели машину и человека за рулем.

— Едет, значит, в полицейский участок, так? — негромко пробормотал Гэрет.

Роджер подошел к двери и осторожно выглянул наружу. Полицейский участок находился неподалеку — ярдах в ста. Серая машина приостановилась, выискивая местечко для стоянки, затем стала, и Дик Шарп вышел. Не взглянув по сторонам, он направился прямо к полицейскому участку и поднялся по ступенькам.

— Да, — сказал Роджер, — возвращаясь к Дженни и Гэрету. — Он пошел туда.

— Что-то там, значит, затевается, — сказал Гэрет.

Он говорил с напускным спокойствием, но Роджер, казалось, видел, как напряглись от жадного нетерпения мускулы Гэрета под старой кожаной курткой. До чего же ему хотелось узнать, что там происходит!

Однако им оставалось только ждать, и теперь это ожидание стало уже мучительным. Роджер чувствовал, что ему нечего сказать Гэрету, нечем облегчить его одинокое титаническое бдение. Но и болтать о том о сем с Дженни тоже было невозможно. Сейчас они могли бы говорить только о том, как им предстоит дальше действовать, а что тут сказать, они и сами не знали, да и не могли знать.

Дженни, по-видимому, инстинктивно почувствовала то же, что и Роджер. Она сидела потупившись, притихшая и только время от времени открывала сумочку и что-то искала в ней. Томительно текли минуты. Стремясь разрядить напряжение, Роджер встал и принес еще три большие толстые белые чашки с чаем. Время близилось к обеду. Один за другим начали появляться посетители; кто заказывал сосиски с пюре, кто яичницу с ветчиной и жареный картофель.

В ту минуту, когда Роджер почувствовал, что больше он этого выдержать не в силах, все они наконец появились на тротуаре. Первым дверь кафе отворил Айво. Он был хмур и мрачен. За его спиной беспокойно мельтешил лысый череп Гито. Ни радости, ни торжества не было написано на их лицах, да и походка была унылой.

Они направились к Гэрету, а он каменно сидел на стуле. Взгляд его был прикован к Айво, и пока тот подходил, зрачки его сузились, но он не шевельнулся, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Айво остановился и молча сверху вниз поглядел на Гэрета.

— Ну? — почти шепотом произнес Гэрет. — Что там стряслось?

— Ничего не стряслось, — сказал Айво.

— А что было не так?

— Ничего.

На некоторое время воцарилось молчание. Роджер быстро переводил взгляд с одного лица на другое. Лицо Айво было замкнуто, лунообразное лицо Гито — печально, лицо Гэрета — каменно бесстрастно, словно изображение, высеченное в скале.

Наконец Гэрет заговорил снова:

— У нас все в порядке или нет?

— У нас все в порядке, — сказал Айво.

— Тогда в чем же дело? — требовательно спросил Гэрет. — Глядя на ваши рожи, можно подумать, что Дик Шарп как-то исхитрился вызволить этого молодчика, снять его с крючка.

— Нет, — сказал Айво. — Дик Шарп не вызволил его. Он оставил его на крючке.

— Посмотрите, — сказала вдруг Дженни, показывая в окно. Длинная серая машина отъезжала.

— А, вильнула хвостом акула, — пробормотал Гито.

— Я хочу выпить, — резко сказал Айво. — Пошли отсюда. Идемте к Марио, он уже, верно, открыл.

— Ладно, пошли, — сказал Гэрет. Он встал, отодвинув стул. — Только сначала скажите мне одно: кому поверила полиция? Вам или Дику Шарпу, тому, что он там наврал?

— А Дик Шарп ничего не врал, — сказал Айво. — У него не было никакой своей версии. Малый этот сказал, что столкновение произошло по нашей вине, а мы сказали, что по его. Полиция приняла наши объяснения, потому что мы старые, опытные шоферы, двадцать лет водим тяжелые машины по здешним дорогам и ни разу не сделали аварии, а он просто мальчишка, неизвестно откуда взялся и вел автобус, не имея шоферских прав. А теперь пошли, выпьем, и я расскажу вам еще кое-что, если у меня повернется язык об этом говорить.

Он направился к двери. Но прежде чем последовать за ним, Гэрет с немым вопросом повернулся к Гито. Тот медленно покачал головой. У него, как и у Айво, не было охоты рассказывать о том, что произошло в полицейском участке.

Они вышли из кафе и молча зашагали по тротуару. Дженни и Роджер замыкали шествие. Она просунула руку ему под локоть и проговорила негромко:

— По-моему, им все это осточертело, верно?

— А, по-моему, они очень расстроены или обескуражены, но трудно понять, что произошло.

— Они теперь будут против Гэрета?

— Не вижу причины, почему бы это, — ответил Роджер.

Когда они подходили к пивной, Марио снимал с двери замок и в зале царила та первозданная атмосфера свежести и чистоты, какая бывает в ресторанах, пока все бутылки и стаканы еще стоят нетронутыми, пока никто еще не загрязнил воздуха своим дыханием, не нарушил ни единым словом прозрачной настороженной тишины. Предводительствуемые Айво, они тесной кучкой сбились у стойки.

— Buon giorno[52], — приветствовал их Марио, сверкая глазами и зубами. — Большие события происходили сегодня утром?

— Ты, значит, уже все слышал? — угрюмо спросил Айво.

— Ну, не все, — сказал Марио. — Как оно на самом деле было, я надеюсь узнать от вас. Я слышал только, что автобус Дика Шарпа попал в аварию.

Роджер ощутил легкий frisson[53], отметив про себя, что Марио впервые по собственному почину упомянул в разговоре Дика Шарпа. Хотя и в пустом баре. Словно то, что случилось сегодня на снежной, скользкой горной дороге, развеяло какие-то чары…

— Пинту горького, — сказал Айво.

Марио молча нацедил первую пинту этого знаменательного дня и поставил ее перед Айво. Айво как-то нарочито неторопливо взял кружку, столь же подчеркнуто медленно поднес ее к губам и вдруг, резко опрокинув в глотку янтарную пенистую струю, одним махом опорожнил кружку почти на две трети.

Все смотрели, как он осторожно ставит кружку обратно на сверкающую чистотой стойку.

— Помимо автобуса Дика Шарпа, — сказал он, — аварию потерпел еще кое-кто. Шофер Дика Шарпа.

— Вот как? — сказал Марио.

— Да, — сказал Айво. — Его засунули головой вниз в сортир и спустили воду. Теперь он бултыхается где-нибудь в канализационной трубе, и всем на это наплевать.

Он резко обернулся и встретил устремленные на него со всех сторон взгляды. Выражение его лица изменилось; громко, с преувеличенной бравадой он воскликнул:

— Выпивку всем! Будем праздновать! Пусть по нашим улицам потекут реки пива и вина! Пусть ребятишки барахтаются в вине, пусть бабушки раскроют свои зонтики и поплывут в них, как в лодках.

Марио с задумчивым видом принялся нацеживать в кружки пиво. Гэрет придвинулся ближе к Айво. Он сверлил Айво взглядом, словно пытаясь проникнуть в его тайные мысли.

— Потому вы оба и пришли с такими постными рожами? — грубо спросил он. — Потому что этот прохвост будет теперь отвечать по закону?

— Да, — сказал Айво. Он взял кружку, осушил ее до дна. — Повтори, Марио.

— Ну что ж, — сказал Гэрет, — ваше великодушие делает вам честь. А я бы так собственными руками свернул ему шею.

— Если бы ты это сделал, — неожиданно сказал Гито, выглядывая из-за плеча Айво, — это было бы куда чище, чем та мерзость, которую с ним там сотворили.

— А мне наплевать на то, что с ним сотворили, — сказал Гэрет. Лицо его снова стало маской, резко обозначились все прямые линии. — Если вы такие жалостливые, объявите для него сбор пожертвований.

— Ты ведь даже не знаешь, что произошло. — В голосе Гито звучало предостережение.

— А, черт побери! — взорвался Гэрет. — В кои-то веки мне удалось одержать над ними победу, и если победа, так победа, и я желаю об этом услышать.

— Ладно, ты это заслужил, Гэрет, — сказал Айво. Он произнес эти слова легко, небрежно, чуть иронично. — Не думай, что мы не на твоей стороне, дружище. Мы ведь все солдаты, не забывай. Сражение выиграно, и мы отпразднуем победу пивом и будем праздновать весь день до поздней ночи. Но мы с Гито… — Он на мгновение умолк и прикрыл глаза рукой, словно преодолевая огромную усталость. — …мы с Гито только что собственными глазами видели, как удав проглотил кролика, и вблизи это не такое приятное зрелище.

Теперь уже у всех были в руках кружки с пивом, и Айво снова входил в свою привычную роль средневекового фигляра, сейчас он даст им спектакль: возмущение, гнев, омерзение — все будет опосредствовано, доведено до апогея, преображено силой искусства. Роджер смотрел, слушал, и ему открывалось то, чего он раньше не понимал: он увидел истоки темного, упорного предубеждения против искусства, проявляющегося почти в каждом поколении, — этот холодный страх перед его могуществом, которое, что ни говори, а все-таки, может быть, и от дьявола. Разве не дано ему возводить сотканные из сочувствия дворцы восторгов на зыбучем песке страдания — страдания кого-то неведомого или позабытого, кому сочувствие уже бессильно помочь и кого следовало бы помянуть благоговейным молчанием или молитвой?

Роджер пил пиво и поглядывал на Дженни, понуро сидевшую у стойки; глаза ее под темной челкой были полны участия. Любовь, избавление, столкновение, страдание, преображение искусством, наслаждение, забвение… Слишком многое произошло и слишком стремительно.

— Вначале, — говорил Айво, — несчастный этот бедолага был так испуган, что твердил только одно: „Вы упрячете меня за решетку?“ — Айво безошибочно имитировал бирмингемский акцент хорька и его испуганные возгласы. — Страх перед тюремной камерой заслонил для него все. Он едва не лишился чувств, пока они вели его по ступенькам в участок. Ему не верилось, что он когда-нибудь выйдет оттуда обратно: — „Вы упрячете меня за решетку?“ Полицейский пытался втолковать ему, что его привели туда только для того, чтобы он дал объяснения, после чего его отпустят на все четыре стороны, а дело будет разбираться потом. Но он был вне себя от страха и не понимал, что ему говорят. Пот лил с него ручьями. — Рассказывая, Айво весь съежился, худое лицо его, казалось, еще больше заострилось. Он сгибался в три погибели, сжимался в комочек, словно стараясь стать невидимым. — „Мой хозяин…“ — сказал он голосом хорька, — надо сообщить об этом моему хозяину. У меня есть номер его телефона». — Айво судорожно повертел в руках воображаемый клочок бумажки. — «У меня есть… его номер…» — «Если ты ищешь телефон мистера Джонса…» — Айво распрямил плечи, он говорил теперь бесстрастно, голосом песочного сержанта. — «Мы можем связаться с ним по телефону, если хочешь». — Айво менялся на глазах, попеременно изображая всех в лицах: он был хорьком, потел и хныкал; он был сержантом-олимпийцем; он был молодым констеблем и записывал показания, отработанным жестом, то и дело окуная перо в чернильницу и всякий раз, прежде чем окунуть, щеголевато оправляя манжету и быстрым рывком вытягивая из нее руку на всю длину; он был самим собой; он был Гито; он был весь полицейский участок, все, кто в нем присутствовал; он был снегом за его стенами; он был грузовиком с помятым крылом и бурым автобусом, брошенным на горной дороге. Его жилистая, подтянутая фигура и подвижное лицо воссоздавали картину всего происшествия. Он бессознательно входил в роль, он становился одержимым. И тем не менее Роджер, сидя в кругу слушателей чуть с краю, увидел все с неприглядной, щемящей душу оголенностью.

В общем-то, история была как история; ничего из ряда вон выходящего, непредвиденного не произошло. Из полицейского участка позвонили Дику Шарпу как владельцу автобуса и спросили, не желает ли он самолично присутствовать при показаниях той и другой стороны. Он любезно дал согласие и прибыл — учтивый, настороженный (можно было, конечно, не сомневаться, что ему тем или иным путем сразу же все стало известно, а если даже нет, то он всегда заранее был готов к тому, что в любую минуту нечто подобное может произойти). Для него исход дела был уже предрешен; выражение его лица было в меру решительным и вежливо непреклонным. Картина, нарисованная Айво, не оставляла сомнений в том, что с той секунды, как Дик Шарп переступил порог полицейского участка, хорек был обречен стать козлом отпущения. Айво мгновенно преобразился в Дика Шарпа, входящего в участок. Он прошелся походкой Дика Шарпа, он держался, как Дик Шарп, говорил с его интонацией: «Он действовал вопреки моим инструкциям. Я был крайне изумлен, узнав о случившемся. Шофер автобуса заболел, и я строго-настрого приказал не выпускать автобус на линию». И Айво тут же снова стал хорьком. Он не верил своим ушам; недоумение, негодование и, наконец, ярость и злоба, словно острия ножей, начали прорывать затуманившую его сознание пелену страха: «Да все же знают, что это вы приказали мне вывести машину из гаража!» — «Кто это знает?» — «Как кто? Все. Все знают!»

«Вы отрицаете, что вами было дано распоряжение вывести автобус на линию?» — спросил Айво-сержант хрустящим, песочным голосом.

«Разумеется, я это отрицаю», — отвечал Айво-Дик Шарп, изумленным выражением лица и тоном давая понять, насколько подобный вопрос неуместен.

«Он велел мне!.. Он сказал, что я буду водить машину, пока не вернется Берт, и его жалованье будет идти мне. Жалованье Берта», — бессвязно восклицал Айво-хорек.

«Какую линию обслуживал этот автобус?» — спросил Айво-сержант.

«Его выпускали на линию в экстренных случаях, — отвечал Айво-Дик Шарп. — Он обслуживал те участки, где регулярный транспорт выходил из строя».

«Скажите лучше — где вывели из строя Гэрета Джонса, когда кто-то напал на него и перешиб ему руку свинчаткой!» — тонким голосом Гито внезапно выкрикнул Айво.

«Потрудитесь молчать, пока вас не спрашивают», — оборвал Айво-Гито Айво-сержант, в то время как подлинный Гито, страшно довольный лицезрением самого себя в этой роли, не удержался и шепнул Роджеру на ухо:

— Так-то складно у меня, конечно, не получилось. Это я бы тогда так сказал, будь у меня такая голова на плечах, как у Айво.

— Попрошу соблюдать тишину в зале, — сказал Айво. — Еще всем по кружке. — Его кружка, вновь наполненная, уже появилась перед ним.

Айво-хорек теперь снова начал сжиматься, уходить в себя. Его землистое, потное от страха лицо блестело. С юности приучившийся ненавидеть и бояться «фараонов», он теперь почувствовал себя в цепких лапах полиции, а единственный человек, который мог бы вызволить его отсюда, вместо помощи подставил ему подножку, отчего он окончательно слетел с катушек. Он судорожно дергался, глазки-бусинки перебегали с лица на лицо, потом его взгляд метнулся к двери (словно в отчаянной надежде одним рывком вырваться на свободу).

Дверь за спиной Айво почти ежесекундно отворялась и затворялась, бар постепенно заполнялся посетителями. Но представление шло своим чередом: Дик Шарп уверенно-спокойно устранялся; хорек с каждой минутой становился все более косноязычным и жалким; Айво и Гито совсем утратили всякие очертания; сержант и взбрыкивающий рукой констебль продолжали играть свои безучастные роли. Наконец сержант сказал: «Ну, пока все, приятель. Мы тебя известим». Поначалу Айво-хорек не поверил своим ушам: ему казалось невероятным, что его могут отпустить отсюда подобру-поздорову, но когда Айво-сержант сказал: «Значит, мы дадим тебе знать, как только ты нам понадобишься, в конце квартала, надо думать» — и кивнул, давая понять, что разговор окончен, Айво-хорек, бросив на Айво-Дика Шарпа горящий ненавистью взгляд, суетливо ринулся к двери.

Смех, аплодисменты. И у всех отлегло от сердца. Низость и жестокость сцены в полицейском участке, отвратительное, бесстыдное предательство жалкого беззащитного человечка, предательство, совершенное весьма могущественным по сравнению с ним лицом, — все то, что так потрясло Айво и Гито, заложив угрюмые складки на их лицах, превратив их на какое-то время в плакальщиков над своей судьбой и судьбой всех обездоленных, засверкало иными красками в лучах веселого яркого таланта Айво. Марио хохотал и возбужденно говорил что-то, Дженни улыбалась во весь рот, и даже лицо Гэрета утратило свою напряженность. Снова пошли в ход кружки, снова посыпались шутки, как на веселой вечеринке.

Незаметно пролетел час, другой. Роджеру казалось, что он никогда еще не был в такой веселой компании. Трудности оставались, но перестали представляться неразрешимыми: всесильному Дику Шарпу был нанесен сокрушительный удар. И об этом говорили не таясь. Имя Дика Шарпа было у всех на устах, многократно повторялось во всех уголках бара.

Наконец, устав от шумных проявлений радости, Роджер взял два куста мясного пирога и отыскал для себя и Дженни укромный уголок. У них еще ни крошки не было во рту с той немыслимо далекой незапамятной зари, когда за ними приехал грузовики из мрака донесся голос Айво. Роджер удобно усадил Дженни с кружкой свежего пива и пирожком, и они принялись за еду. И почти тут же он почувствовал — что-то неладно; на лицо Дженни набежало облачко. Она откусила кусочек пирога, нахмурилась, отодвинула тарелку и погрузилась в угрюмое молчание. Он тоже молча наблюдал за ней: она достала из сумочки очки, надела их и снова сняла. Потом отхлебнула из кружки, но как-то машинально.

— Ты плохо себя чувствуешь? — прошептал он, наклонившись к ее уху.

— Мм?

— Я спрашиваю: как ты себя чувствуешь?

Ничего не ответив, она встала, легонько отпихнув от себя стол.

— Мне нужно… Я скоро вернусь.

Решив, что она хочет пройти в туалет, Роджер отодвинулся, пропуская ее. Она чем-то расстроена? Проводить ее? Нет, пусть сама во всем разберется. Если он начнет суетиться вокруг нее и привлекать к ней внимание, это будет ее только смущать. Ну, упало настроение. А может быть, у нее резинка в трико лопнула.

Он ждал, болтая с Гито, но минуты ползли медленно. Вопреки напряженности ожидания и уже снедавшей его тревоге он все-таки заставил себя проглотить несколько кусочков пирога. Если и в самом деле произошло что-то неладное, неразумно пытаться с этим совладать на пустой желудок. Он медленно доел пирог, а Дженни все не возвращалась. Наконец он встал, чтобы отправиться на розыски, и в это мгновение она появилась в дверях.

Он сразу увидел: если ее и раньше что-то тревожило, то теперь эта тревога усилилась. Может быть, она нездорова? У нее что-то болит? Лицо ее было замкнуто; тонкая полоска крепко сжатых губ совсем побелела.

Пробормотав извинение, Роджер протолкался мимо Гэрета и Гито и подошел к ней.

— Что случилось, дорогая? — спросил он.

— Я хочу домой, — сказала она.

Домой? В часовню в горах, на кушетку, к пузатой печурке? Или она имела в виду что-то темное, холодное — ее дом-тюрьму, где только нет решеток на окнах, ее безлюбовное супружеское стойло?

Чувствуя, как все холодеет у него внутри, Роджер вдруг с испугом осознал непрочность их отношений. Он горячо любил Дженни. Но их любовь еще не материализовалась в житейских обиходных вещах — она была как соломинка, внезапно вспыхнувшая ярким пламенем на жарких углях очага.

— Поехали, — сказал он. — Я отвезу тебя. — Он решил, пока она не запротестует, делать вид, что слово «домой» означает часовню.

Айво, увидев, что они выходят за дверь, в изумлении оборвал разговор на полуслове и крикнул:

— Уходите?

— Да, — сказал Роджер. Он старался улыбаться как можно непринужденнее. — Не хотелось бы портить вам удовольствие, но у нас кое-какие неотложные дела.

— Не пропадайте, Роджер, — сказал Гэрет. — Я вам сообщу, что и как у нас. Может, мы выведем автобус в рейс раньше, чем думали.

— Идет, — сказал Роджер. Он снова попытался приятельски улыбнуться, но почувствовал, что вместо улыбки получилась какая-то невеселая гримаса. Что ему автобус, когда такая туча надвинулась внезапно невесть откуда! Он поглядел на Дженни: она стояла потупившись, лицо — маска боли. Что могло так потрясти ее?

Когда они вышли на улицу, он не удержался и спросил напрямик:

— Ну, что у тебя стряслось?

Но она продолжала идти, как будто не слышала вопроса. А может быть, и вправду не слышала.

Они забрались в малолитражку, и Роджер молча повел машину к часовне. И с каждым оборотом колес его дурные предчувствия росли, и он все больше падал духом. Дженни сидела рядом, словно незнакомая пассажирка в поезде. Всякий раз, взглянув на нее, он встречал все тот же мертвый, остановившийся взгляд.

Когда они уже подъезжали к часовне, она тихо опустила голову на руки и заплакала — негромко, надсадно, словно через силу выдавливая из горла рыдания. Остановив малолитражку, Роджер обхватил ее за плечи и попытался притянуть к себе, но, все так же безмолвно плача, все так же закрывая лицо руками, она толкнула дверцу и медленно выбралась из машины. Роджер пошел за ней; подойдя к двери часовни, она остановилась и терпеливо, немо ждала, когда он отопрет замок.

Войдя в часовню, она опустилась в кресло. Она больше не плакала и смотрела прямо перед собой тяжелым, напряженным взглядом, не вытирая блестевших на щеках слез.

Неожиданно Роджер почувствовал голод. Это показалось ему чудовищным, каким-то извращением: в минуту такого горя — ее горя и его — пустой желудок решил напомнить о себе. И тем не менее это было так. Таинственная парадоксальность человеческой натуры распорядилась по-своему, и вот это произошло. Он видел перед собой картину глубокого горя Дженни, понимал, что она сейчас ушла от него далеко, погрузившись в пучину своих страданий, куда не долетает его голос, и в то же время перед глазами его возникло видение аппетитного, жирно намазанного маслом, хрустящего ломтя хлеба с изрядным куском пахучего острого сыра. Рот его начал источать слюну.

— Может, ты поешь чего-нибудь? — робко предложил он.

Она едва заметно, нетерпеливо качнула головой, — вряд ли даже его слова дошли до ее сознания.

— Дженни, скажи мне, что случилось? Ты в самый разгар нашего веселья ушла, как я понял, в туалет и возвратилась… — Он беспомощно развел руками. — …вот в таком состоянии. Могу я узнать, что произошло за эти несколько минут?

Она повернула голову и остановила на нем безжизненный, затуманенный болью взгляд.

— Да, конечно. Ты имеешь на это право. — Она говорила медленно, с мучительным трудом. Наступило довольно продолжительное молчание, потом Роджер снова услышал ее голос — мертвый, резкий, монотонный: — Я ходила не только в туалет. Я звонила по телефону.

— О!

— И говорила с мамой.

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — сказала она вдруг почти свирепо. — У тебя нет детей, Роджер.

— Да, детей у меня нет. И это обстоятельство делает меня чем-то вроде Макбета, так что ли?

— Ты просто не можешь знать, какая это мука. — Лицо ее сморщилось, затем снова окаменело. — Джеральд не терял времени даром.

— Что же он сделал?

— Он отправился туда вечером и сказал моей матери в присутствии Мэри и Робина, что я ушла из дому и он понятия не имеет куда. Он в пух и прах разнес мое старательное вранье, что мы якобы были вместе на конференции. И это сработало. Он достиг, чего хотел, Мэри и Роби расплакались и никак не могли успокоиться, дошли просто до истерики. И при этом они все время упоминали тебя: мистер Фэрнивалл то и мистер Фэрнивалл се, и они были с мамой у мистера Фэрнивалла, и он отвозил их в Нантвич, и он очень добрый, все заботился о маме, и почему папа не приехал к мистеру Фэрниваллу тоже… А Джеральд, по-видимому, не особенно старался их успокоить — ни их, на моих родителей, кстати. Он просто добился того, что ему было нужно, после чего совершенно хладнокровно сделал официальное заявление детям. Поставил их перед собой на коврике у камина и сказал, что их мать убежала из дому и если она не вернется, он наймет экономку и няньку, которые будут за ними присматривать до тех пор, пока он не подыщет им другой матери. Дети подняли дикий рев и затряслись, как два шамана, а он уехал, так и оставив их в этом состоянии!

— О господи! — Роджер скрипнул зубами. — Неужели он не мог хотя бы побыть там, чтобы успокоить их?

— Мама говорит, что он был «подавлен», — сказала Дженни. Она очень старательно взяла это слово в невидимые кавычки. — Насколько я понимаю, он был в состоянии холодной ярости. А больше я ничего не знаю. Я годами уходила от него все дальше и дальше, так что теперь совсем не понимаю его. Возможно, он вне себя просто потому, что нанесен ужасный удар его самолюбию. Я ранила его чувство собственного достоинства и смешала ему все карты. Вероятно, у него сейчас такое ощущение, как если бы вдруг какой-нибудь стол или стул вышел из повиновения и бросил ему вызов. А может быть, я не права. Может быть, у него и вправду еще сохранилась любовь ко мне, запрятанная куда-то глубоко-глубоко, может быть, он все еще любит меня на свой лад.

— Такая любовь, если она даже есть, не больше как довесок себялюбия, — холодно сказал Роджер.

— Ах, откуда нам знать? Я вижу одно: дети еще не могут без него, они к нему привязаны. Я знаю: им сейчас плохо, и меня одолевает дикая, звериная тоска. Вынести это я не в состоянии. Я положила телефонную трубку и сразу почувствовала: больше мне ни секунды не будет покоя, я не смогу думать ни о чем, пока не утешу их, пока не налажу снова их жизнь.

— Твоя мать их утешит.

— Нет, она не сможет. Она совершенно выбита из колеи. Все это произошло слишком внезапно, а она уже старенькая и теряется перед неожиданным. А отец и подавно — полгода будет раздумывать, положить ему в стакан чая два куста сахару или один. Они будут только расстраиваться, и от этого детям станет еще хуже! О господи! — Она снова расплакалась, горестно, безнадежно. — Крошки мои! Несчастные мои бедняжки! — Рыдания заглушили ее слова.

— Ну что ж, если ты чувствуешь, что тебе надо быть с ними, поезжай и забери их, — сказал Роджер, отчаянно стараясь предотвратить полную катастрофу.

— Забрать их? — Сколько презрения прозвучало в этих брошенных ему в лицо словах! — Куда, сюда?

— По-моему, — сказал он неуверенно, упавшим голосом, — временно они могли бы, пока мы…

— Нет, — сказала Дженни, — они не могут. — Слезы ее внезапно высохли, словно выжженные жаром презрения. Она заговорила быстро, яростно: — Я была идиоткой, безответственной идиоткой, как я могла свалить их на родителей, а сама явиться сюда!

— Нет, ты не была идиоткой. Ты уходила от…

— Я уходила от исполнения своего долга… Да нет, не то — от потребности своей души: создать для детей дом. Добротный, надежный дом. Выбирая мужчину, выбираешь и его окружение. Для бездетной девчонки это в общем-то все равно. Она может спать с мужчиной, который ей нужен, на соломе в амбаре. Или в такой дыре, как эта, на кушетке, принадлежащей какой-то другой неизвестной женщине. Создавать домашний очаг она будет потом. Но привести сюда Мэри и Робина — да как это возможно? Где они будут спать? Что я буду делать с ними здесь? Ты просто об этом не подумал.

— Нет, я подумал. Я…

— Я тебя не виню, — сказала она и поглядела на него с глубоким укором, — но ты не понимаешь, каково мне. Кто не имел детей, тот никогда этого не поймет.

— Джеральд имеет детей, однако, он не очень-то понимает…

— А может быть, Джеральд сошел с ума от муки, вот как я сейчас схожу с ума? — сказала она. — Не приплетай сюда Джеральда, ты же совершенно не можешь понять, что он, должно быть, чувствует.

— Ты только одно и твердишь все время, что я чего-то не могу понять. Откуда у тебя такая уверенность? Откуда ты знаешь, что я не схожу с ума от желания иметь свой семейный очаг, иметь детей, что я не страдал оттого, что у меня нет детей, не менее сильно, чем ты страдаешь от разлуки с детьми, которые у тебя есть… Откуда ты знаешь, что я понимаю и чего не понимаю? — Роджер уже кричал, он был вне себя от бешенства и тревоги. — Какое ты имеешь право отводить мне роль какой-то марионетки, которая ничего не понимает!

— Не надо так злиться. Я не хотела тебя обидеть. Я просто констатировала факт. Ты не понимаешь.

Роджер беспомощно молчал, стоя возле ее стула. Потом сказал:

— Хорошо, Дженни. Что я могу для тебя сделать?

— Не знаю, — сказала она. — Вероятно, никто из нас — ни ты, ни я — ничего не можем сделать. Сегодня вечером, во всяком случае. А как только рассветет, я поеду в Нантвич, заберу детей и отвезу их обратно домой.

— Домой к Джеральду?

Она подняла на него мертвый, пустой, потухший взгляд.

— А куда же еще?

— Но ты же не можешь… — Он не договорил. Она явно, явно могла.

— Дети растеряны, Роджер. Им плохо, а ни отца, ни матери с ними нет. Их прежде всего нужно отвезти туда, где я могла бы быть возле них и успокоить их своим присутствием. Мне грустно покидать тебя, нам так хорошо было вместе, но это слишком мучительно — быть в такую минуту далеко от детей. Я просто не могу этого вынести, вот и все. А отвезти их куда-нибудь еще — на это у меня нет денег. Значит, надо возвращаться к себе домой, хотя этот дом мне и ненавистен.

— Ты, значит, не отрицаешь того, что жизнь там тебе ненавистна?

— Конечно. А теперь станет еще хуже: ведь я вернусь к Джеральду побитая, униженная — беглая жена, которая не убежала дальше первого перекрестка и вернулась обратно, потому что не сумела устроить свою судьбу.

Роджер из последних сил старался что-нибудь придумать.

— У меня есть маленькая квартирка в Лондоне. Уезжая сюда, я ее запер, но оставил немного денег уборщице, чтобы она приходила раз в месяц вытирать пыль. Мне кажется, квартирка вполне пригодна для жилья. Отвези детей туда.

Дженни покачала головой.

— Беглая жена с двумя несчастными перепуганными детьми в лондонской квартире своего холостого приятеля? А на что мы будем жить?

— Ну, несколько фунтов я могу наскрести…

— Нет, Роджер, из этого ничего не получится.

С минуту он молчал.

— Значит, все рухнуло? — сказал он. — Когда счастье нам улыбнулось, когда начала осуществляться мечта…

— О, твоя мечта еще осуществится, — сказала она упавшим голосом. — Ты встретишь другую. Ты хочешь счастья, значит, ты его найдешь. Только в следующий раз выбирай бездетную.

— Но ведь я могу очень привязаться к твоим детям, Дженни. Я уже привязался к ним.

Она прилегла на кушетку фрейлейн и закрыла лицо руками.

— Роджер, уходи. Возьми машину, поезжай в Карвенай, выпей, тебе станет легче.

— Если я уеду, — сказал он, — обещай, что я найду тебя здесь, когда вернусь.

— Ты же берешь машину, — бесцветным голосом произнесла она.

Роджер вышел и окунулся в холодный вечерний полумрак. Уже сильно таяло, и по обочинам дороги среди жидкого месива текли ручейки грязной воды. Угрюмый, тусклый голос Дженни звучал в его ушах: «Тебе станет легче».

— Никогда, ни от чего не станет мне теперь легче, — громко произнес он в темноту, в холод, в талый снег на горах. — Никогда. — Потом залез в голубую малолитражку и включил мотор.

Дорогу развезло, и, стоило порезче дать газу, маленький автомобильчик тотчас начинало заносить, но все же Роджеру удалось вырваться на береговое шоссе, а там пошло легче, потому что колеса машин почти расчистили дорогу от снега и осталась только неприглядность и грязь. Через несколько минут Роджер уже въезжал в город. На площади горели фонари и двигались закутанные в пальто фигуры. Пока Роджер раздумывал, куда пойти выпить, чтобы обрести мужество для борьбы с новыми трудностями и бедами, настроение его еще больше упало. В пивную Марио — его привычное пристанище? Нет, невозможно. Всего несколько часов назад он веселился там напропалую, праздновал вместе со всеми победу, и это так ужасно оборвалось… Нет, он не сможет отвести там душу… сегодня — нет, а быть может, и никогда.

Куда же в таком случае? Он бесцельно ехал по улице. Обстановка пивной и вообще-то легко нагоняет тоску, а уж если ты несчастен и одинок, то и подавно. Взять хотя бы этот чудовищный прокуренный закуток — излюбленное место Гэрета… Роджер поежился. Такие пристрастия имеют своей подоплекой мазохизм. Да, вот что это такое. Он потратил все эти месяцы на кучку мазохистов.

Он продолжал двигаться по улице, все еще не имея ни малейшего представления о том, куда он держит путь, как вдруг впереди выросло здание отеля «Палас» — арена его первого поражения в этом сезоне поражений, дворец унылой похоти, где царствует Райаннон и воздух заражен дыханием Дика Шарпа. А почему бы и нет? Там он сможет хотя бы поиронизировать над самим собой, держа стакан в безвольной руке и окидывая взглядом зал, где он впервые увидел Дженни; где он подцепил Беверли или, как сказала бы она на своем убогом жаргоне, где он ее «закадрил»; где он рыскал по вестибюлю, словно акула, в пустой надежде отхватить себе хоть кусочек Райаннон.

Ах, Райаннон, престол плоти! Быть может, все кончится тем, что она снова завладеет его чувствами и он проведет остаток своей жизни, выглядывая украдкой из-за угла, чтобы увидеть, как она проходит мимо, или взбираясь по водосточной трубе, чтобы поглядеть, как она принимает ванну. Ах, Райаннон, видение райского блаженства, Райаннон, современная Цирцея, недосягаемая в колдовском круге, прочерченном в воздухе моделью аэроплана!

Роджер развернул свою малолитражку на автомобильной стоянке перед отелем «Палас» и, слегка забуксовав на талом снегу, затормозил. Чему-то улыбаясь омертвевшими губами, он хотел было вылезти из машины, но при виде того, что предстало его глазам, втянул ногу обратно и застыл на своем сиденье, неподвижно глядя в проем автомобильной дверцы.

Всего в нескольких ярдах от него стоял длинный черный дорогой автомобиль. Его вызывающе-обтекаемые линии громко вопили о том, что это «ролс-ройс» или, быть может, «бэнтли». В ту самую минуту, когда Роджер подъехал на своей малолитражке, шофер в форме сбежал по ступенькам отеля, распахнул заднюю дверцу машины и над задним сиденьем вспыхнул свет. Следом за шофером, закутанный в толстую шубу, тяжело переваливаясь, шел человек в очках и черной фетровой шляпе. Мэдог в дождевом плаще и без шляпы следовал за человеком в шубе, склонив голову в учтивом поклоне.

Они подошли к автомобилю с другой стороны, и за огромным туловищем «ролс-ройса» затихли их голоса. Но несколько слов все же долетело до Роджера. «Желаю вам всяческого успеха в этом начинании», — произнес человек в шляпе, а Мэдог сказал: «Двадцать лет я буду пожинать его плоды, вот увидите».

Они обменялись еще двумя-тремя фразами, пожали друг другу руки, шофер захлопнул дверцу и, обойдя автомобиль, сел за баранку. Роджер, не таясь, наблюдал за этой сценой, и ему понравилось, как мягко тронул шофер с места длинный автомобиль и бесшумно — только шины глухо зашуршали в жидком месиве — влился в уличный поток. Мэдог, не замечая Роджера, стоял и глядел вслед длинной черной машине так, словно ему было видение; затем, сцепив пухлые пальцы, он потряс руками над головой и начал раскланиваться налево и направо, как бы отвечая на громовые аплодисменты невидимых зрителей. По-прежнему не замечая устремленного на него взгляда Роджера, он поклонился на все стороны невидимой толпе, затем, опустив руки, отколол несколько колен народного танца и замер, запыхавшись и глядя прямо на Роджера. Осознав наконец чей на него устремлен взгляд, он подошел к малолитражке и оперся локтем о крышу.

— Привет, Гайавата, — сказал он.

— У вас что, день рождения? — небрежно спросил Роджер.

— В некотором смысле да, — сказал Мэдог. Все еще тяжело дыша, он обошел малолитражку, отворил дверцу и сел рядом с Роджером. — Спасибо, что хотите меня подвезти, — сказал он.

— Не стоит благодарности.

— Поехали к Марио. Я ставлю выпивку. Грандиозную. Такую, что вам и не снилось.

— Идет — сказал Роджер. — Загадочное, ликующее поведение Мэдога внезапно высекло в его душе ответную искру. — Это стоит спрыснуть, — сказал он.

— Что именно? — лукаво спросил Мэдог.

— Ваш орден почета, — сказал Роджер.

Мэдог что-то уклончиво промычал. Роджер отвел машину от стоянки, и по заснеженным улицам они поехали к Марио.

В пивной Мэдог без задержки направился прямо к столику и сказал Марио по-валлийски:

«Ну-ка, наливай, приятель».

«Он приезжал?» — спросил Марио, весь загоревшись от любопытства.

«Он приезжал», — ответил Мэдог.

«И обо всем договорились?»

«И обо всем договорились, — неожиданно громко, звонко сказал Мэдог, четко выговаривая каждую букву. — А теперь тащи сюда бутылку».

«У меня все готово, — восторженно сказал Марио, — и остужено в самый раз. Проверял каждые четыре часа».

Он торопливо сбежал по ступенькам в погреб и почти тут же вернулся обратно с бутылкой шампанского.

«Сколько бокалов?» — спросил он.

«Один для тебя, — очень серьезно произнес Мэдог, — потому что ты — живое воплощение наших чаяний. Средиземноморский genius loci[54], явившийся, чтобы возглавить нашу борьбу за валлийское становление».

«Полпинты крепкого с полпинтой слабого», — возмущенно закричал мужчина в бумажной кепке и застучал кружкой по стойке.

«Обождите, — величественно произнес Мэдог. — Бокал для меня, потому что я — бард и продолжаю искусство бардов».

Марио поставил два широких, плоских бокала на стойку.

«И бокал для Роджера Фэрнивалла, — сказал Мэдог, полуобернувшись к Роджеру с любезной улыбкой, — потому что он — ученый и желает добра любой цивилизации».

«Благодарствуйте», — сказал Роджер.

«Черт побери, налей мне полпинты крепкого с полпинтой слабого или я пойду в соседний бар, — закричал мужчина в бумажной кепке. — Я скажу, чтобы у тебя отобрали патент».

«Это за счет фирмы», — сказал Марио. Он нацедил пива и царственным жестом поставил кружку перед человеком в кепке.

— Кого еще надо обслужить? — громко спросил он по-английски.

«Скажи по-валлийски!» — заорал человек в кепке.

Его утихомирили и отвели куда-то в угол. Никаких требований больше не возникало, все с интересом наблюдали церемонию распития шампанского.

Марио обернул бутылку салфеткой, снял с пробки проволочную сеточку, ловко пустил пробку в потолок, и она выстрелила по всем правилам. Из глубины бара донеслись приветственные возгласы. Марио быстро разлил шампанское по бокалам и поднес свой бокал к губам.

«За Мэдога! — закричал он, вызывающе поглядывая по сторонам. — За короля Мэдога!»

«Ну, это уж чересчур, — улыбнулся Мэдог. Он взял бокал, а другой протянул Роджеру. — Однако спасибо на добром слове».

Роджер отхлебнул шампанского. Оно было сухое, чуть остуженное, превосходного качества.

«По-видимому, только я один не имею ни малейшего представления о том, что здесь происходит», — сказал он.

«Совсем напротив, — сказал Мэдог. — Никому, кроме нас с Марио, это неизвестно».

Марио достал стеклянную палочку, поболтал пузырящуюся жидкость в бокале.

«Такое вино пьют только в самых торжественных случаях», — сказал он.

Но радужное настроение было хрупким, как мыльный пузырь, живущий десять-пятнадцать секунд. Отворилась дверь, и вошли трое мужчин в мокрых дождевых плащах; один из них вел на поводке маленькую собачку. «Идем, идем, Мэйк», — ворчливо приговаривал он. Трудно было понять, обращается ли он к одному из своих приятелей или к собаке.

Появление этого трио и струя сырого воздуха, ворвавшаяся вместе с ними в дверь, подействовали, как вторжение отрезвляющей повседневности, под напором которой лопнул тонкий пузырек праздничного оживления, и настроение упало до своего обычного уровня. Роджер и Мэдог, снова наполнив бокалы и поболтав в них палочкой, отошли в укромный уголок, чтобы, не торопясь, допить там шампанское без помех.

Мэдог, опустившись на стул, выжидающе поглядел на Роджера, явно готовый отвечать на вопросы. Роджеру совсем не хотелось его разочаровывать, но слова как-то не шли с языка. Приподнятое настроение передалось ему от Мэдога ненадолго. Шампанское, вместо того чтобы развеселить его, подействовало угнетающе. Не Мэдог должен был бы сидеть с ним за столиком, а Дженни — улыбающаяся, с бокалом шампанского в руке. Он не должен был оставлять ее одну изнывать от горя там, высоко, на темном склоне холма. Он трус. И если овладевшее ею отчаяние безысходно, если она не сможет его побороть, если их совместная жизнь лишь пригрезилась им в ослепительном сне трех блаженных дней и трех ночей, — что ж, тогда и подавно в эти последние несколько часов перед разлукой он должен был бы оставаться возле нее, поддерживать и утешать.

Вот какие мысли проносились у Роджера в голове, когда он, поставив бокал, потерянно поглядел на Мэдога.

— Не обижайтесь, — пробормотал он. Такой мрак царил в его душе, что он даже не мог говорить по-валлийски. Он пытался сказать что-то в свое оправдание, объяснить, почему он не в состоянии разделить радость Мэдога, но снова, не найдя других слов, повторил: «Не обижайтесь…»

— Боже милостивый, — сказал Мэдог. Он тоже поставил бокал. — Простите, Роджер, я только сейчас заметил… Простите, я был слишком поглощен собой… Вы же совсем больны, что с вами?

— Нет, — сказал Роджер, — нет, я не болен. — Он отхлебнул шампанского, словно стараясь доказать, что желудок-то, уж во всяком случае, у него в порядке. — Это не телесный недуг, Мэдог. Занедужила моя удача.

— Может быть, вы расскажете мне, что у вас стряслось? — спросил Мэдог. — Если понадобится, я весь к вашим услугам.

— Жаль портить ваше торжество, хоть я и не знаю, по какому оно поводу.

— Ну, это не имеет значения, — сказал Мэдог. — Дела мои действительно в настоящее время идут очень успешно, но об этом мы можем поговорить потом. А можем и вообще не говорить… Но мне больно видеть вас таким убитым.

— Я люблю Дженни Грейфилд, — сказал Роджер. Он хотел было сказать «Дженни Туайфорд», но в последнюю секунду язык не послушался его. Мэдог, знавший Дженни лишь по фамилии мужа, с недоумением поглядел на Роджера. — Жену этого ничтожества, Джеральда Туайфорда, — пояснил Роджер.

— А он ничтожество?

— Мне так всегда казалось.

— Окружение у него действительно премерзкое, — сказал Мэдог. — Но жена его всегда казалась мне очень умной и славной.

— Так оно и есть.

— И вы любите ее… — осторожно проговорил Мэдог.

— Я люблю ее и до сегодняшнего вечера думал, что она любит меня. Может быть, и любит. Она решила уйти от мужа, который ей абсолютно чужд. Больше того, она даже ушла из дома и отвезла ребятишек к своей матери, чтобы на свободе все обдумать, и перебралась ко мне. А потом вдруг испугалась. И не просто испугалась, а панически испугалась, и этот страх парализовал ее. Теперь она думает только об одном — о детях, о том, что их надо возвратить к отцу, в нормальную семейную обстановку, и как можно скорее, а самой навсегда похоронить все эти бредовые фантазии о счастье и с ошейником на шее уползти обратно к себе на кухню, где ей и место.

— Почему у нее такие мысли? — спросил Мэдог, внимательно разглядывая ножку своего бокала.

— Я не знаю. Может быть, я оказался несостоятельным. Я не сумел вдохнуть в нее веру в себя и решимость пройти через весь этот ужас, связанный с разводом и необходимостью терпеливо изо дня в день объяснять детям, что у них теперь другой папа. У этого откормленного борова все козыри на руках, и он сумеет пустить их в ход. Не потому, что ему так уж нужно вернуть ее, а потому, что он не любит проигрывать.

— Значит, она вернется к нему?

— Она вернется к нему, если я не сумею вывести ее из этого состояния. А у меня нет никакой надежды на это. Вы понимаете, ведь все преимущества на его стороне. У этого Туайфорда удобный обжитой дом, готовый принять в свои объятия заблудшую жену и несчастных заброшенных ребятишек. У меня же нет ничего, кроме продуваемой сквозняком часовенки в горах, кое-как приспособленной под жилье. Куда как увлекательно! Будь Дженни семнадцатилетней девчонкой, взбунтовавшейся против респектабельного дома, жаждущей свободы и la vie de Bohéme[55], вероятно, все преимущества были бы на моей стороне. Но она женщина с двумя детьми, Мэдог. Она свила себе гнездо и начала растить в нем своих цыплят. И я не могу увести ее из этого гнезда, не предложив ей другого взамен. Моя часовенка недостаточно для этого хороша, и пройдут недели и месяцы, прежде чем я смогу предложить Дженни что-то другое, даже если завтра же брошу все, чем я тут занимаюсь, предам Гэрета и каждую секунду своего времени посвящу этой задаче. Вот как ей все представляется, и это угнетает ее и подрывает ее веру в меня и в то, что я могу для нее сделать. Тут действует темная, глубинная сила, инстинкт самки млекопитающего, дрожащей за свой приплод, и я против этого бессилен… Да что с вами такое, черт побери?

Мэдог начал раскачиваться на стуле, лицо его сияло, казалось, он вот-вот снова пустится в пляс, как там, перед отелем.

— Да объясните же, в чем дело? — резко сказал Роддер.

Мэдог встал, подошел к стойке, схватил бутылку шампанского. Он плеснул немного в бокал Марио, вернулся к столику и наполнил бокал Роджера и свой. Бутылка опустела, и он благоговейно поставил ее на стол.

— Пейте, пейте, — сказал он. — Всем вашим бедам теперь конец.

— Что это вам вздумалось…

— Пейте! — прикрикнул на него Мэдог.

Какие-то нотки в голосе Мэдога заставили Роджера повиноваться. Слабая искорка надежды затеплилась в его сердце, и он осушил бокал. Они поставили пустые бокалы на столик и поглядели друг на друга.

— Ну, так что? — спросил Роджер.

— А очень просто, — сказал Мэдог, — у меня есть возможность разрешить все ваши затруднения.

И он щелчком сбил воображаемую пылинку с рукава своего синего помятого костюма.

— Вы помните, я говорил вам, — сказал он, — что этой весной у нас здесь состоится съезд кельтских поэтов, которые выступят с чтением своих стихов перед завороженной аудиторией. Я возглавляю это дело, я должен их принимать. Это будет нечто грандиозное, небывалое по размаху. Съедутся валлийские, бретонские, корнуэльские и ирландские поэты. Да, да, и даже несколько шотландцев, говорящих на гэльском языке, если мы сумеем раздобыть таких.

— Очень интересно, — сказал Роджер. — Но мои мысли почему-то все обращаются к Дженни.

— И мои тоже. Этот съезд будет крупным событием. Начнется он в пятницу днем и закончится только в субботу вечером. Съедутся поэты, критики, ученые и, конечно, целая свита посредников и журналистов, падких на всякую сенсацию. Так вот. Теперь я перехожу к Дженни. Я знаю ее достаточно хорошо, знаю, что она образованная, способная и энергичная молодая женщина и отлично разбирается в такого рода вещах. Я не думаю, чтобы она знала хоть один из кельтских языков, но смысл мероприятия будет ей понятен. Мне не придется каждые пять минут растолковывать ей по слогам, что мы делаем и для чего. Если она возьмется мне помогать.

— Помогать вам?

— Если она примет на себя обязанности секретаря съезда, — сказал Мэдог. — И называться эта должность будет… — На секунду он задумался: — Координатор.

— А может быть, все-таки вы объясните мне, каким образом, если она будет называться «координатор», это поможет ей выбраться из тупика, в который она попала?

— Охотно, — сказал Мэдог. — Прежде всего она получит солидное жалованье.

— Вот как? Теперь вы уже дело говорите.

— Разумеется, я дело говорю. Для начала мы получаем грандиозную субсидию от ЮНЕСКО и, кроме того, весьма основательную сумму от валлийского Совета искусства и от такой же организации в Дублине. Французы пока еще ничего не внесли, но делегация бретонских поэтов направляется сюда за государственный счет.

— Ого!

— Помнится, я уже как-то раз говорил вам, — величественно произнес Мэдог, — что прошло то время, когда такого рода мероприятия приходилось делать на гроши.

— Говорили. Вы тогда еще были с этим малым, как его…

— С Андре, — сказал Мэдог. — Вот тоже еще одно очко в нашу пользу. Он приедет сюда как корреспондент канадского радио, и это даст нам возможность содрать с них хороший куш. Вы видите, во всем мире начинает пробуждаться интерес к культурам малых народов, все начинают понимать их значение. Отчасти тут играет роль и чувство вины…

— Да, да, понимаю. Но что же Дженни?

— Как только Дженни согласится принять на себя обязанности координатора Съезда кельтских поэтов, — сказал Мэдог, — она тотчас же может переехать в отель «Палас» — в приготовленные для нее апартаменты. Там хватит места и для нее и для ее детей, а если они уже ходят в школу, она может отвозить их туда каждое утро, чтобы жизнь их текла в привычном русле. Только жить они будут не дома, а вместе со своей матерью в отеле. Конечно, не спорю, это перемена в их жизни, но не такая уж катастрофическая.

— А как долго будет все это продолжаться?

— Съезд откроется в день святого Давида, первого марта. Второго марта обязанности Дженни будут исчерпаны, и она получит свое последнее жалованье.

— Второго марта, вы говорите? — сказал Роджер. Все как будто вполне совпадало с его личными планами. — А ведь это может получиться. Да, это может получиться, — сказал он, стараясь подавить захлестывавшую его радость, желание обнять Мэдога, хлопнуть его по спине, пуститься в пляс по всему залу, перепрыгивая через столики. Что это? Действие шампанского или он опьянел от предложения Мэдога?

— Конечно, получится, — сказал Мэдог. — Почему бы вам не поехать к ней прямо сейчас с этим предложением?

— А я так и сделаю, — сказал Роджер, вскакивая со стула. — И считайте, что с этой минуты она у вас в штате. Теперь я уже вижу, что все образуется. Вы нашли выход. И знаете, Мэдог… спасибо вам.

— Поэзия спасает людям жизнь, — сказал Мэдог. — Она сильна своим высоким гуманизмом. Она спасла больше людей, чем было убито болезнями.

— Меня она действительно спасает.

— Да будет так, — сказал Мэдог. — Перетащите малютку завтра в отель «Палас», и пусть готовится послезавтра же приступить к работе.

Роджер пошел на стоянку, где он оставил малолитражку Дженни. Поднимаясь на машине в гору, он все время жал на газ, то и дело переходя со второй передачи на третью и обратно. Его слегка заносило на поворотах; он напевал валлийскую песенку, вглядываясь во мрак.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Дженни по-прежнему лежала на диване одетая — казалось, она за все это время даже не шевельнулась. Роджер разбудил ее и, с трудом сдерживая радостное волнение, рассказал о предложении Мэдога. Но вывести ее из состояния тупого отчаяния было невозможно (пока, во всяком случае) — она слушала Роджера так, словно все, что он говорил, не имело к ней никакого отношения. По счастью, Роджер достаточно хорошо знал женщин, чтобы не пытаться сразу идти напролом: пусть его слова постепенно дойдут до ее сознания, а он тем временем всеми силами постарается утешить ее и успокоить. Он усадил ее возле печки, заставил немножко поесть, потом раздел и уложил в постель. Он ждал, что ее тут же сморит сон, но она сразу, молча, жадно приникла к нему, и эта безудержная вспышка чувственности озадачила его. То ли она прощалась с ним и хотела в последний раз испытать свою власть, то ли в ней наконец тоже пробудилась надежда, и она требовала подтверждения их неотъемлемости друг от друга.

Потом они долго не спали и разговаривали.

— Но это же глупая затея! Какое я имею ко всему этому отношение?

— Это дает возможность все понемногу наладить. Ты переберешься отсюда и возьмешь с собой ребятишек.

— В отель?

— Детям нравится жить в отелях, когда они знают, что это не навсегда.

— Но что я буду делать с ними целый день?

— Они будут ходить в школу.

— Нам всем там не разместиться. Невозможно сидеть друг у друга на голове.

— У тебя там будет не одна комната.

— Я не справлюсь с целой оравой кельтских поэтов.

— Мэдог с ними справится. У тебя будет чисто секретарская, работа, и ты будешь получать достаточно большое жалованье, чтобы не зависеть от Джеральда.

— И от тебя, — задумчиво присовокупила она.

— И от меня, если ты этого захочешь.

— Ах, Роджер, одному богу известно, чего я хочу.

— Ну вот, а бог начал с того, что послал тебе эту возможность. Я скажу Мэдогу, что ты готова немедленно приступить к работе.

— Не знаю, право. Вероятно, надо попробовать. Но сначала я должна забрать Мэри и Робина. Несчастные, бездомные крошки!

— Они не бездомные. Они могут жить в отеле «Палас».

Как только Дженни с Мэри и Робином водворилась в отеле «Палас», весь ритм жизни Роджера круто изменился. Владевшее им напряжение ослабело. Теперь уже все его душевные силы не были направлены на холодную упорную борьбу с Диком Шарпом, и часовенка в горах перестала быть его единственным, одиноким приютом. Он по-прежнему ездил с Гэретом на его автобусе — не пропустил почти ни одного рейса, но между ними уже возникла безмолвная договоренность о том, что их сотрудничество подходит к концу. С Диком Шарпом по части автобусов все было, по-видимому, кончено, но противники хотели добиться от него, чтобы он объявил об этом во всеуслышание, дал какое-то неоспоримое подтверждение того, что сложил оружие. Когда это произойдет, Роджер будет знать, что он может считать себя свободным. А так как Дженни предстояло проработать с Мэдогом до первого марта, проще всего было до того времени оставить все, как есть.

Но многое, конечно, изменилось. Роджер теперь уже куда меньше бывал в своей часовне. Он наведывался туда между рейсами, чтобы поддерживать огонь в печурке, а потом приходил ночевать. Один раз, очень осторожно он попробовал уговорить Дженни разрешить ему переехать в отель и открыто поселиться вместе с ней, но она решительно наложила на это запрет. Это взволнует детей и будет противоречить истории, которую она для них выдумала. Уложив детей спать, она нередко просила доброжелательную горничную приглядеть за ними в ее отсутствие, а сама уезжала на два-три часа в горы к Роджеру в его одинокую обитель. Кроме того, они урывками встречались несколько раз на дню, и этим он должен был довольствоваться. Они всегда обедали вместе в отеле, и после семичасового рейса он снова забегал в отель, чтобы поужинать с ней. К этому времени дети обычно были уже в постели, и в эти часы — от четверти восьмого до десяти — они дольше всего могли без помех побыть вдвоем. А потом, если Мэри и Робин крепко спали и Дженни не чувствовала себя слишком усталой после целого дня работы с Мэдогом, она садилась в свою малолитражку, ехала следом за желтым автобусом до Лланкрвиса и оставалась у Роджера до полуночи. Это была суматошная жизнь, но она давала им радость. Они знали, что это всего лишь прелюдия к другой, более прочной совместной жизни, и был в ней налет неожиданного, драгоценный для них обоих после долгих лет уныло однообразного существования.

И дни бежали, радостные, похожие на сон. Порой Роджер пробуждался среди ночи с чувством тревоги: отпечаток нереальности лежал на всем… Но по большей части он жил, не задумываясь, не заглядывая вперед, довольный тем, что приносил ему сегодняшний день. Да в конце-то концов ничего другого и не оставалось, как ждать. Ждать, когда Дик Шарп сделает какой-то ход, ждать, когда Джеральд Туайфорд начнет действовать сообразно с законом, ждать, когда настанет первое марта и увенчает старания Мэдога.

Мэдог заставлял Дженни работать не покладая рук, но и сам работал как бешеный. Писалось несметное множество писем, снимались номера в гостинице, принимались представители всевозможных организаций, устраивались обеды и ужины, журналистам давались интервью. День съезда кельтских поэтов приближался, и это мероприятие приобретало все более внушительный размах и все более четкие контуры. Был уже снят зал муниципалитета, в местных газетах появились статьи — одни приветствовали начинание, другие выступали против, и Мэдог теперь так мало уделял времени своей работе в конторе, словно нарочно добивался, чтобы его уволили. Он то и дело появлялся в отеле «Палас» и тут же исчезал, из всех карманов у него торчали телеграммы и письма. Все это мало-помалу начало производить впечатление на служащих отеля, весьма скептически настроенных поначалу. Тон задал управляющий отелем, воочию увидевший цвет денег ЮНЕСКО у Мэдога в руках и изо дня в день не без удовлетворения наблюдавший, какое количество первоклассных и дорогостоящих обедов и ужинов исчезает в глотках всевозможных letterati[56] чиновников и посредников.

Даже Райаннон, хотя глаза ее и поблескивали насмешливо, всякий раз, когда их взгляд останавливался на Роджере, — даже она не осталась безучастной к охватившему всех волнению. Роджер был благодарен ей за это и за то, что она в отличие от английских девушек не рассматривала собрание поэтов, как нечто среднее между клубком змей и детским садом.

Так шли недели. Дружба Роджера с Гэретом была нерушима. Он даже провел несколько воскресных дней у Гэрета вместе с Дженни и детьми. Все было чудесно! Вот в том-то и беда. Слишком все было хорошо, не бывает так в жизни. Что-то должно было случиться.

Настал день, когда это предчувствие беды сделалось настолько неотвязным, что Роджер предупредил Гэрета: ему придется уехать на три дня.

— Дела? — спросил Гэрет, вытирая ветровое стекло замшей.

— Да. Я решил взять быка за рога, поехать в Лондон и поглядеть, стоит ли еще на месте моя квартира. Вы понимаете, мне ведь нужно будет где-то…

«Разместить Дженни и ребятишек», хотел он сказать, но умолк на полуслове. Обсуждать эту сторону своей жизни с Гэретом он почему-то не мог. Его дружба с Гэретом была крепкой и подлинной, но она существовала как бы внутри некоего магического круга, за пределами которого теряла свою реальность. Поэтому Роджер не договорил, а Гэрет ограничился молчаливым кивком.

Вечером Роджер все обсудил с Дженни. Его лондонская квартира не могла стать их постоянным домом, но, что ни говори, там имелись две просторные спальни, и она вполне могла послужить им пристанищем, пока Роджер найдет что-нибудь попросторнее. Работу он тоже подыщет себе получше. Они могут уехать: он устроится на два-три года где-нибудь за границей. Лондон совсем не казался им подходящим местом для подрастающих детей. И ведь в конце концов перед ними был весь мир: Европа, Америка, Африка.

— Но кончится тем, что мы все-таки вернемся сюда.

— Нет, Дженни, ничего этим не кончится. Обещаю тебе.

— Даже если Джеральд все еще будет здесь? — спросила она.

— Его здесь не будет. Его влекут к себе деньги и власть. Северный Уэльс его не удержит.

— Это верно. А мы, когда захотим осесть, вернемся сюда, верно?

— И это будет восхитительно. — Он поцеловал ее.

На следующий день поезд доставил Роджера в Лондон, а такси — до его квартиры. Комнаты предстали перед ним холодными, необжитыми, бездушными, но он понял, что устроиться тут можно. Впервые, осматривая все глазами семейного человека, он увидел недостатки этого жилья, но также и заложенные в нем возможности. Разместиться в этой квартире можно будет без особого труда.

После гор Лондон поразил его какой-то своей невсамделишностью. Некрасивые улицы, бесцветные толпы людей, спешащих куда-то, словно спугнутые призраки, безвкусная еда, всепоглощающий, торжествующий эрзац и подделка… Город был похож на собственное отражение в мутном стекле. И не раз, вдруг замерев среди торопливого потока улицы, Роджер вспоминал горы, величавое, сверкающее в лучах солнца море, дым, вьющийся над трубой дома Гэрета под отвесной стеной отвала. Там звучал язык людей, здесь — бормотание сумасшедших.

И тем не менее ему предстояло войти в сделку с этим городом-призраком и отслужить ему свой положенный срок, прежде чем освободиться от его пут. Он поехал в университет и подтвердил, что возвратится к началу весеннего семестра и приступит к исполнению своих обязанностей; про себя же решил, что начнет тотчас подыскивать себе другую работу. В Упсале? А почему бы и нет? Хотя блондинки теперь для него излишняя роскошь, подумал он, и его обдало теплом спокойной уверенности в себе.

На третий день Роджер решил, что все его дела завершены, и поехал на вокзал, чтобы вернуться в Уэльс. Уютно умостившись на сиденье, он открыл книгу. Диванчик был достаточно мягким, ногам достаточно просторно, и Роджер предвкушал несколько блаженных часов, когда он сможет предаться законному безделью и дать отдых своим костям. Но не успел он раскрыть книгу, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Он оторвался от книги. Поезд только что отошел от платформы, и по коридору, как всегда, двигалась вереница запоздавших пассажиров, которые заглядывали в каждое купе в поисках свободного места. Но один из пассажиров застрял в дверях не только потому, что искал место: на пороге купе стоял и в упор смотрел на Роджера Дональд Фишер.

Беззвучно застонав, Роджер снова опустил глаза и упрямо продолжал читать. В сущности, это Фишер должен был бы избегать встречи с ним. Он принадлежал к враждебному лагерю — он был из клики Туайфорда, а следовательно, и Дика Шарпа. У него не могло быть никаких точек соприкосновения с Роджером. И в то же время Роджер был не настолько наивен, чтобы не понимать: Дональд Фишер нипочем не упустит возможности перекинуться с ним словечком, завязать разговор в надежде выудить хоть какую-нибудь, хоть самую пустяковую информацию, которая может ему пригодиться. Этот человек жил и питался контактами. Не обладая никакими талантами, он компенсировал отсутствие их тем, что «знал всех». Он обладал даром появляться в нужное время в нужном месте, даже если его там не ждали и не желали видеть.

Роджер сосредоточенно-яростно продолжал читать, и, постояв немного, Дональд Фишер ушел. По счастью, в купе не оказалось ни одного свободного места. Роджер был спасен и находился в безопасности, однако жажда заставила его часа через два покинуть свое убежище и направиться в вагон-ресторан. Посетителей в ресторане было немного; Роджер взял кружку пива и уселся за свободный столик. Украдкой поглядев по сторонам, он нигде не обнаружил Фишера, но, по-видимому, тот прятался в одном из вагонов за раскрытой газетой, когда Роджер проходил мимо, потому что минуты через две уже оказался возле стойки, откуда, с кружкой в руке, направился прямо к Роджеру, улыбаясь с фальшивым bonhomie[57]. Роджер огляделся по сторонам — нельзя ли сбежать, — но за другими столиками уже кто-то сидел, да и невозможно было незаметно, молчком переменить место. А, не все ли равно в конце-то концов, ехать осталось недолго. Они уже оставили позади тинистое устье Ди, и на горизонте показались горы.

Фишер мгновенно начал источать наигранную слащавую приветливость. Он явно хотел с места в карьер отмести всякую скрытую враждебность по отношению к нему, как к сикофанту человека, чья жена сбежала от него к Роджеру.

— Значит, обратно — в край первобытных сырых лесов, — сказал он, с отвращением поглядывая на бегущий за окнами сельский пейзаж. — Мне, слава тебе господи, удалось на три дня вырваться в город, так что на некоторое время мой рассудок спасен. Вчера вечером особенно хорошо повеселились. Американский атташе давал прием в честь Дитгофа Бэквокса (или что-то в этом роде). Вы, конечно, слышали про «Пейлфейс ревью»? Так вот, Бэквокс не только возглавляет этот журнал, но, кроме того, занимает крупный пост в издательстве Брэндингайронского университета. Вы, вероятно, знаете, что «Пейлфейс» — одно из субсидируемых Брэндингайронским университетом изданий?

— Нет, представьте, не знаю.

— Да ну! Словом, это так. Поразительно, какими они располагают средствами! Говорят, что Бэквокс получает баснословное жалованье! А ведь он у них там лет пять-шесть не больше, можете себе представить! До этого он работал в Мюнхене, ведал литературным отделом в журнале «Кунст».

Алчные искорки вспыхивали в глазах Дональда Фишера. Его блестящий голый череп — низменное подобие величественного куполообразного черепа Гито — нервически вертелся из стороны в сторону.

— Там были все, — сказал он. — В общем-то ни для кого не секрет, что Бэквоксу нужен был парад-алле. Мне кажется, он подыскивает себе людей.

Роджер начинал понимать. Фишер снова лизал кому-то зад. Ему хотелось добиться того, чего добился этот Бэквокс, — пробраться туда, где деньги и синекуры, и укрепить свое положение среди «лучших людей», подразумевая под этим не обедневшую аристократию, а богатых предпринимателей.

— Такая работа устраивает меня во всех отношениях, — продолжал Фишер. — Помогать изданию «Пейл-фейс» с расчетом пристроиться в Брэндингайронском издательстве. Выпускать книги куда интереснее, чем преподавать, а если к тому же издательство академическое, где вы гарантированы от потерь, так это же просто самое беспечальное житье.

— Значит, вы отправились на этот прием и попросились к нему на работу? — сказал Роджер.

Дональд Фишер усмехнулся.

— Ну, не так уж прямо в лоб. Я не спешу. Там было два-три человека, не буду называть имен, которые, как мне кажется, слишком наседали на Бэквокса, и это вызвало противоположную реакцию. Но я все же дал ему почувствовать мою заинтересованность.

«Зачем это мерзкое насекомое рассказывает мне про свои дела?» — с удивлением думал Роджер.

Наступила пауза. А затем Фишер сказал:

— Мне кажется, вы довольно хорошо знаете этого малого — Мэдога.

— Да, я его знаю.

Фишер с заговорщическим видом наклонился вперед и зашептал так тихо, что его слова были едва различимы в шуме поезда:

— Эта его затея — действительно стоящее дело?

— Вы имеете в виду съезд кельтских поэтов?

— Да, — сказал Фишер. Он язвительно улыбнулся. — Сдается мне, что просто кучка ловких националистов пытается нагреть себе руки.

— Мне это представляется в несколько ином свете.

— В каком же свете представляется это вам? — не унимался Фишер.

— Ну… — Роджер зевнул. — У меня сегодня было много хлопот, и я устал. Если вас это интересует, почему не спросить Мэдога? Он вам все растолкует.

— Спросить Мэдога? Хм, хм, — произнес Дональд Фишер. — В том-то и заковыка. Понимаете, мы с Мэдогом немного не сошлись характерами.

— Вы, верно, держались слишком покровительственно по отношению к нему?

— Просто я не очень верю в то, что он проповедует. Вы, вероятно, это имели в виду?

— Нет, я не это имел в виду. Я имел в виду, что для вас он смешной ничтожный валлиец в синем костюмчике, царапающий стишки на языке, которого не знает ни один человек в редакции «Нью стейтсмена», и поэтому Джеральд Туайфорд и иже с ним не считают его за человека. И вам этого вполне достаточно.

— Смотрите-ка, а вы, я вижу, очень яростный его сторонник, — сказал Дональд Фишер. Задетый за живое, он еще невыносимее растягивал слова, но при этом акцент юго-восточной части Лондона давал себя знать даже сильнее, чем обычно.

— А, бросьте, — сказал Роджер. — Начать с того, что вам совсем не улыбалось приезжать в Уэльс. Вы приехали только потому, что это единственное место, где вы могли раздобыть работу, и с первого же дня вас нисколько не интересовало, как и чем там люди дышат. Мне-то на это наплевать, но будьте, бога ради, последовательны. Если до сих пор вы совершенно не интересовались местными проблемами, так и продолжайте не интересоваться ими.

— Да, но дело-то в том, — сказал Дональд Фишер, и его глазки забегали по сторонам, временами на мгновение останавливаясь на Роджере. — …дело в том, что я сказал Бэквоксу…

— Ну, конечно! — перебил его Роджер. Он едва не расхохотался. — Вы представились Бэквоксу как знаток современной кельтской культуры, и теперь он хочет получить от вас статью или еще что-нибудь в этом роде, и вы пропали, если мозги Мэдога не придут вам на выручку.

— Нет, это не совсем так, — сказал Дональд Фишер. — Но действительно беседа с Мэдогом могла бы меня устроить. Мне ведь нужно установить только одно: насколько реальна его затея.

— А зачем вам это знать? Вы бы лучше не темнили.

— А мне нечего темнить, — с большим, как ему казалось, достоинством произнес Дональд Фишер. — Бэквокс публикует в «Пейлфейс ревью» серию статей своих корреспондентов с мест. Сообщения о том, что происходит в области литературы и искусства во всех частях страны. Кое-что в этом плане он обсуждал и на вышеупомянутом приеме. Вполне естественно, что я хотел бы написать о городе, который знаю как свои пять пальцев…

«Как пять задниц, которые ты тут лижешь», — подумал Роджер. И сказал:

— И когда этот ваш Бизвакс услышал, что вы живете в Северном Уэльсе, он предложил вам дать о нем заметку и вы тотчас сообразили, что это щель, через которую можно пролезть дальше, и дали согласие, а теперь вам вынь да положь нужно поговорить с Мэдогом.

— Я уже сказал вам, что беседа с ним могла бы быть мне полезна. В конце концов, если я напишу про него в «Пейлфейс», небольшая реклама, вероятно, ему не повредит.

— Не знаю. Если Мэдогу понадобится реклама, ему могут помочь в этом люди, куда более сведущие, чем вы. И еще одно: сейчас он действительно может протежировать людям, но зачем он будет делать это для тех, кто годами издевался над ним?

— Ну, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Согласен. В том смысле, что он, конечно, воздержится и при встрече не заедет вам в ухо. Но я не вижу причин, почему бы он вдруг начал осыпать вас благодеяниями.

Фишер нахмурился.

— Ну что ж, если он хочет воевать, будем воевать. Я могу здорово ему навредить.

— Нет, не можете. Вы способны, конечно, написать несколько лживых вонючих заметок в одну из лондонских газет и попытаться высмеять его и кельтских поэтов. Но сейчас никто уже не попадется на эту удочку. Скорее, наоборот. Все сейчас исполнены слишком большой веры в это начинание. Годами поэты, подобные Мэдогу, пребывали в безвестности, и теперь все, кто дорожит культурными ценностями, стремятся вознаградить их за это. И Мэдог будет теперь получать крупные субсидии и вспомоществования от различных правительств и фондов. Стоит ему захотеть, и он будет вести дела с самыми видными персонами. Издательство Брэндингайронского университета, вероятно, уже ассигновало не один миллион долларов на издание полного собрания сочинений всех кельтских поэтов с факсимиле их черновиков и записных книжек, начиная с того момента, когда эти поэты впервые взялись за перо. Приготовьтесь к тому, что мэдогская корзинка для бумаг будет стоить дороже, чем все хитроумные статейки, которые вам еще удастся нацарапать до конца вашей жизни.

— Очень занятно, — сказал Дональд Фишер. — Это, конечно, весьма субъективная оценка ситуации. Но мне было интересно познакомиться с вашей точкой зрения. Она, безусловно, проливает свет на ваши действия.

— Как это понять?

— Да очень просто, — с расстановкой произнес Дональд Фишер. — Это дает объяснение вашим поступкам за последнее время. Если вы решили, что вся эта кельтская шумиха имеет большое будущее, понятно, почему вы приехали сюда изучать валлийский язык. И понятно также, каким образом вам удалось уговорить жену Джеральда Туайфорда перебежать к вам.

Роджер встал. Ему совсем не хотелось ввязываться в драку, но в то же время он отлично понимал, что, если продолжать сидеть здесь и слушать, как Фишер рисует картину мира и жизни в своем понимании, да еще втискивает в нее не кого-нибудь, а Дженни, удержаться и не съездить ему по роже будет выше его сил.

— Признайтесь, что я прав, — сказал Фишер осклабясь. — Вы не думайте, я вас не осуждаю. Каждый имеет право плыть в собственной лодке.

— Но в вашу лодку я бы теперь не сел, — сказал Роджер, выходя из-за стола. — Она дала течь.

Когда он проходил мимо Фишера, тот поймал его за рукав.

— Вы что-то очень уж довольны собой. Знай вы то, что знаю я, ваша спесь поубавилась бы.

— Не думаю. Отпустите мой рукав или я…

— Когда Джеральд Туайфорд разделается с вами, ваша лодка пойдет прямехонько ко дну.

Роджер перестал выдергивать свой рукав. Он придвинулся к Фишеру, близко наклонился к его лицу.

— Если вы угрожаете мне от его имени, то не трудитесь понапрасну, — сказал он. — Я от него жду любой гадости.

— Это вы так думаете. — Фишер ухмыльнулся. — Подождите, вы еще не знаете, что он для вас приготовил. Он ведь может нанять очень хороших адвокатов, да будет вам известно. Он связан с такими крупными корпорациями…

— Послушайте, Фишер, — сказал Роджер. — Было время, когда меня можно было до смерти напугать, натравив свору ловких адвокатов. Но теперь я уже не так пуглив. Я стал много сильнее за последние месяцы.

— Вот как? — насмешливо протянул Фишер. — Принимали участие в соревновании штангистов?

— Да, что-то в этом роде, — сказал Роджер. Он рывком высвободил рукав и вернулся к себе в купе.

Дженни купала ребятишек в ванне, а он рассказывал ей об этой встрече.

— Я уже давно это предчувствовала, — сказала она. — Значит, он хочет натравить на меня адвокатов. Недаром у меня все дрожало внутри.

— Мамочка, мне мыло попало в глаза, — сказал Робин.

— Не трогай, я сейчас промою.

— Я вылезу, я уже чистая, мамочка, — сказала Мэри.

— Обожди минутку, детка. Посиди пока, намылься еще разок. Я помогу тебе выйти.

Дженни прошла из ванной комнаты к себе в спальню и поманила Роджера за собой.

— Я не хочу разговаривать в их присутствии. Робин считает, что отец уехал путешествовать и мы живем здесь потому, что я помогаю Мэдогу. Но этот чертенок Мэри абсолютно уверена, что между нами что-то есть. Она все время пристает ко мне, спрашивает, люблю ли я тебя. А сегодня задала вопрос, которого я уже давно ждала и страшилась.

— Попробую угадать — сказал Роджер. — Она спросила, любишь ли ты меня больше, чем папочку.

— Слово в слово, — сказала Дженни. Она достала из шкафа бутылку джина, налила в стакан. — Хочешь выпить? На подоконнике есть содовая вода.

Они откупорили бутылочки с содовой водой и выпили.

— Да, скандал приближается, — вздохнула Дженни. — А вчера у меня чуть не остановилось сердце. Я везла их домой на машине из школы, и на этот раз мы выехали чуточку раньше обычного. Я приехала в школу как всегда, но, должно быть, у них там часы спешат, потому что вдруг зазвенел звонок, и они выбежали из школы, а было всего двадцать пять минут четвертого, в то время как урок кончается в половине четвертого. Ну, словом, я усадила их в машину, мы тронулись, но не проехали и пятидесяти ярдов, как я гляжу — Джеральд шагает по тротуару.

— По направлению к школе?

— По направлению к школе. Не думаю, чтобы это было случайным совпадением. Мне кажется, он хотел появиться как бы невзначай и встретить меня с детьми у ворот школы, когда я буду связана их присутствием по рукам и ногам. Если бы ему удалось довести их до истерики в присутствии всех, кто там был — их школьных товарищей, других мам и пап, да еще, пожалуй, кое-кого из учителей, — он получил бы отличное оружие против меня. Я бросила семью. Если дети страдают, то исключительно по моей вине. — Она сделала несколько быстрых нервных глотков. — Мне, конечно, тысячу раз наплевать, по чьей это вине. Я просто хочу, чтобы они не страдали или хотя бы страдали как можно меньше, если уж это неизбежно.

Роджер не успел ничего ответить — появилась Мэри. Она завернулась в полотенце, из которого торчала только ее головенка с мокрыми волосами, прилипшими к черепу, и босые ноги.

— Я знаю, о чем вы тут говорите, мама, — спокойно сказала она.

— Вот как! — сказала Дженни.

— Да, — сказала Мэри. — Ты хочешь, чтобы Роджер был нашим новым папочкой. Но папа очень умный и всегда зарабатывал много денег, и мы жили в очень красивом доме. — Она повернулась к Роджеру. — А вы ведь не можете заработать очень много денег, не можете?

— Могу, — сказал Роджер.

— Но вы же работаете на автобусе. Умный человек не станет там работать. Мой папочка не стал бы работать на автобусе.

— О да, он не стал бы.

— А вы работаете, и у вас нет красивого дома. Я же видела, где вы живете. Мне там очень понравилось, но для семейной жизни это не годится.

— Да, я действительно работал последнее время на автобусе, — сказал Роджер. — Но я не только это умею делать. — Он посадил Мэри к себе на колени; она не сопротивлялась. — Я могу заработать много денег, и у меня будет красивый дом. Ты захочешь тогда жить со мной?

— Да, — сказала Мэри. — Если у вас все это будет.

— Будет. Подожди, увидишь.

— А как же папа? — спросила Дженни, подливая себе еще джина.

— Я об этом тоже думала, — сказала Мэри. — Он может навещать нас по воскресеньям. Я все равно больше люблю его по воскресеньям. Он тогда надевает свою красивую меховую шапку, и мы ходим гулять.

Она спокойно, не спеша, соскользнула с колен Роджера.

— Надо пойти поглядеть, как там Робин, — сказала она. — Он пускает свой пластмассовый кораблик. — И она вернулась в ванную.

Роджер поглядел на Дженни. Дженни отхлебнула джина, потом, шмыгнув носом, поставила стакан, и Роджер увидел, что она плачет.

— Не плачь, любимая, — сказал он, подходя к ней. — Похоже, что все будет хорошо.

— Да, — сказала она, пряча лицо у него на груди, — я потому и плачу. Кажется, мы сумеем все наладить, Роджер, кажется, сумеем.

— А тогда…

— Тогда я умру от счастья, — сказала она, — и снова рожусь на свет и буду жить вечно…

Январь ушел, пришел февраль с талым снегом. Море было похоже на свинцовую фольгу, стены замка исходили паром, впитав в себя всю влагу шумных плескучих ливней, возвещавших приход весны. И вопреки враждебной непогоде народившийся год расправлял крылья. А сердце Роджера было как ваза с крокусами на залитом солнцем подоконнике.

И все же воздух был полон угроз. Джеральд Туайфорд не появлялся больше ни у школьных ворот, ни где-либо еще, но его злой, растревоженный дух витал над menage[58] в отеле. Однажды утром Дженни, поборов свой страх, отправилась на машине в Нантвич, чтобы обсудить положение вещей с родителями. Она вернулась далеко за полночь, и Роджер, дожидавшийся ее в номере, видел, помогая ей лечь в постель, что она совершенно обессилена и близка к нервному расстройству. По счастью, была пятница, и она могла не вскакивать спозаранок и отоспаться. За субботу и понедельник она мало-помалу оправилась и снова повеселела. Роджер старался не задавать ей вопросов, и она не стала ничего ему рассказывать — заметила только, что испытание оказалось ничуть не менее тяжелым, чем она предполагала.

— Но теперь это уже позади, — добавила она. — Я все-таки заставила их понять.

— Они не хотят познакомиться со мной? — спросил Роджер, внутренне ощетиниваясь.

— Успеется, — сказала Дженни. — У нас будет для этого достаточно времени, когда мы станем официально мужем и женой.

На том все пока и кончилось. День святого Давида приближался, его отблеск уже лежал на всем. Мэдог не один десяток раз за сутки взбегал по ступенькам отеля с каким-нибудь не терпящим отлагательства поручением, и Дженни ушла с головой в спасительную предсъездовскую суматоху.

— В конце концов, — сказала она Роджеру, — кельтская поэзия — это на самом деле важно. Если бы не съезд, мы бы не были сейчас вместе.

В ответ Роджер придумал себе шуточную визитную карточку:

М-р Роджер Фэрнивалл,

Сам себе господин,

ул. Зеленого горошка, девять,

харчевня Лланкрвис.

Однако общее возбуждение передалось и ему, он чувствовал его в своих жилах. День святого Давида, несомненно, станет памятной вехой в их жизни. Примерно так он и сказал однажды вечером Райаннон, которая, сидя за своей стойкой в пустом вестибюле, покрывала от нечего делать лаком ногти и была явно не прочь почесать языком.

— О да, этот день останется в памяти, — сказала она. — Вы не знаете и половины того, что будет.

— Чего же это я не знаю? — спросил он.

— Не один только Мэдог готовится к этому дню, — сказала она. — У Дика Шарпа тоже свои планы.

— Вот как? Ну, рассказывайте, — нетерпеливо сказал Роджер.

— Скоро сами узнаете, — поддразнила она его. — Но вам я скажу, ладно. Он готовит большую распродажу на это утро.

— Большую… Что?

— Будет распродавать свои автобусы. Все до единого. Он выходит из игры.

— Вы уверены?

Она подняла на него глаза.

— Разве я когда-нибудь ошибалась?

— Нет, Райаннон, — сказал он, — вы никогда не ошибаетесь, вы всегда правы, мудры, добры и прекрасны.

— Ну, я бы этого не сказала, — заметила она и снова занялась своими ногтями. — Но, хочешь не хочешь, до меня доходит все.

И это действительно было так. Райаннон всегда получала безупречную информацию. Дня через два по всему Карвенаю и во всех близлежащих поселках были расклеены объявления, оповещавшие о распродаже. Роджер тщетно пытался понять, случаен ли выбор даты или в этом есть какой-то особый смысл. Неужели Дик Шарп задумал вступить в некое тайное единоборство с Мэдогом? Но Айво, как-то столкнувшийся с аукционистом, который должен был производить распродажу, давал совершенно прозаическое объяснение этому факту: день святого Давида приходился на субботу; все аукционы обычно проводятся по субботам в утренние часы, когда народ бывает посвободнее и можно собрать больше покупателей; день святого Давида пришелся на ту субботу, когда аукционный зал был не занят.

— Это значит, что в город хлынет толпа народу, а он и без того будет переполнен, — заметил Роджер.

— Место для всех найдется, приятель. Это резиновый город. Он раскроет свои возможности. Дома здесь на колесах — откатим и только. К тому же было сделано открытие, что и замок у нас картонный. Это бутафорский замок, он сохранился от пантомимы, поставленной в честь короля Хируордом Бодрствующим. Стоит поднести к нему спичку, и места будет много, сколько угодно места.

Весь Карвенай жил теперь в ожидании первого марта. Или почти весь. Одним ветреным вечером Роджер шагал по узенькой улочке, на которую выходила боковая стена отеля «Палас». Отсюда же был вход в один из трех баров отеля, и Роджер уже хотел было завернуть туда, чтобы промочить горло, когда его внимание привлекло расклеенное теперь повсеместно объявление: «Распродажа средств общественного транспорта. Включая омнибусы и запасные части». Он, как всегда в этих случаях, приостановился, чтобы прочесть объявление и снова ощутить приятный трепет торжества при виде того, как Дик Шарп черным по белому расписывается в своем поражении. Объявление было набрано красивым старомодным шрифтом и выглядело солидно, как театральная афиша Викторианской эпохи; быть может, тот же самый печатный станок когда-то с грохотом отхлопывал объявления о распродаже карет. «В 11.00 в Аукционном зале, Замковая площадь, Карвенай». Он прочел объявление до конца и почувствовал приятную теплоту во всем теле.

Тут дверь бара отворилась, и на лестнице послышались быстрые нетвердые шаги. Роджер поглядел туда и застыл на месте. Сын Дика Шарпа, пошатываясь, спускался с лестницы; он поводил плечами, словно пробивался сквозь толпу, и вызывающим движением головы откидывал со лба светлый клок волос. Увидев Роджера, он на секунду приостановился в нерешительности, затем двинулся вперед, глядя на него в упор побелевшими от ненависти глазами.

— Вы, кажется, очень довольны собой, — сказал он.

— Более или менее, — сказал Роджер. Он слегка приподнялся на носки и стоял, осторожно перенося тяжесть с ноги на ногу. Если дело дойдет до кулаков, надо быть готовым и действовать быстро.

Сын Дика Шарпа поглядел в один конец улицы, потом в другой, словно желая удостовериться, что, напади он на Роджера, свидетелей не будет. Но вместо того, чтобы нанести удар, он наклонился к Роджеру и проговорил, доверительно понизив голос:

— Ответьте мне на один вопрос. Только на один.

— А именно?

— Когда вы уберетесь туда, откуда явились? Когда перестанете сидеть у нас на шее?

— А это вовсе не я сижу здесь у людей на шее, — не повышая голоса, сказал Роджер.

Сын Дика Шарпа помотал головой, словно пытаясь прояснить свои мысли. Роджер видел, что он пьян. В нем пробуждалось покровительственное отношение к мальчишке.

— Я здорово на этом погорел, — сказал сын Дика Шарпа. — На этих автобусах. Мы бы сейчас уже должны были перепродать их компании «Дженерал», и вся эта штука была задумана как подарок мне ко дню моего совершеннолетия. — Углы его рта плаксиво опустились. — Вы подложили мне свинью ко дню моего совершеннолетия.

— Переживете, — ласково сказал Роджер. — Не каждый в день своего совершеннолетия получает в подарок эскадру автобусов. Знаете что, скажите вашему папочке, чтобы он подарил вам вместо этого часы с цепочкой. Обещаю, что тут я не буду ставить ему палки в колеса.

В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь пелену дождя, сын Дика Шарпа, часто мигая, смотрел на Роджера и, казалось, тщетно пытался уразуметь смысл его слов. Потом внезапно повернулся и пошел прочь, время от времени припадая плечом к стене. «Хоть бы он не попал под автобус, прежде чем доберется домой, — подумал Роджер. — А уж если этого не миновать, так пусть попадет под колеса компании „Дженерал“!»

Роджер зашел в бар, угостил себя порцией виски в ознаменование победы, потом заглянул в вестибюль отеля. Дженни в это время обычно укладывала детей спать, и у Роджера выработалась привычка заходить к ним, чтобы пожелать доброй ночи. Но в этот вечер все сразу пошло не так и продолжало идти не так. Войдя в вестибюль, Роджер увидел Райаннон за стойкой. Какой-то человек в хорошо сшитом сером деловом костюме, стоя к нему спиной, разговаривал с Райаннон и, по-видимому, что-то у нее спрашивал. Роджеру показалось, что он уже где-то видел эту спину. Он осторожно приблизился сзади и услышал, как человек спросил: «В каком она номере? Я поднимусь».

— Я сейчас позвоню, сэр, — с ледяной вежливостью ответила Райаннон. — Если мадам захочет вас принять, она мне скажет. У нас такие правила.

— Не создавайте липших хлопот ни себе, ни другим. В каком она номере? Так или иначе я все равно поднимусь наверх.

Итак, значит, Туайфорд все-таки решил проникнуть к Дженни в ее обитель! Роджер уже хотел было вмешаться, но тут Райаннон встала с табурета, повернулась и скрылась за дверью. Роджер понял, почему она ушла. В обычных условиях она бы сняла телефонную трубку и попросила телефонистку соединить ее с Дженни. Но Туайфорд маячил возле, он услышал бы, как она назовет номер, а это значило бы выдать ему Дженни. Поэтому Райаннон ушла, чтобы позвонить с коммутатора. Ей было известно, конечно (как было ей известно вообще все), что Дженни убежала от мужа, и, по-видимому, она отнюдь не собиралась позволить Джеральду Туайфорду вламываться к своей жене и грубо попирать строго соблюдаемые правила отеля.

Нетерпеливо прищелкнув языком, Туайфорд выпрямился, обернулся и встретил устремленный на него взгляд Роджера. Неожиданная встреча не могла быть для него приятной, но его всегдашняя обтекаемость помогла ему скрыть свои чувства.

— А, Фэрнивалл, — сказал он, — я так и думал, что наскочу на вас где-нибудь в окрестностях этого отеля.

— Если вам нужна Дженни, — сказал Роджер, — оставьте записку, ей передадут. Если вам нужен я, — к вашим услугам.

— Нет уж, конечно, не вы, — с вежливым презрением ответил Туайфорд. — Я хочу нанести визит моей жене и детям.

— Это исключено, — резко сказал Роджер. — После того как она решила оставить вас и забрала детей, вы не должны больше вторгаться в ее жизнь, она этого не хочет. Это выбивает детей из колеи.

— К вашему сведению, это мои дети.

— Что вовсе не дает вам права их мучить. Пока они приноравливаются к новому образу жизни, пока он еще не стал для них повседневным и привычным, вам следует оставить их в покое.

— Вы очень меня обяжете, если не будете совать нос не в свое дело, — отрезал Туайфорд.

— Это мое дело. Дженни выйдет за меня замуж, как только освободится от вас.

— Да, я знаю, что вы усиленно распространяете повсюду эти слухи, — сказал Туайфорд, поблескивая очками. Зловещий румянец начал расползаться по его холеному лицу. — Однако я должен услышать это из уст самой Дженни.

— Так позвоните ей. Свяжитесь с ней через вашего адвоката. Делайте что хотите. Но не вторгайтесь сюда силой и не доводите детей до истерики.

— А с какой это стати должен я устраняться и уступать вам дорогу? Вы украли у меня жену, так и несите последствия, черт побери.

— Ваш брак был ошибкой, Туайфорд, почему не взглянуть правде в глаза? А я, может быть, сумею сделать Дженни счастливой.

— Очень великодушно с вашей стороны.

— Великодушие здесь ни при чем, я делаю это ради самого себя и не вижу причин это скрывать. Тем не менее факт остается фактом: я могу сделать Дженни счастливой, а вы нет.

— Я в этом не уверен.

— Возможно, но она уверена, а только это и важно.

— Скажите мне, Фэрнивалл, — произнес Джеральд Туайфорд таким тоном, каким говорят, выступая по телевидению, и, наклонившись к Роджеру, впился в него взглядом: — Вы считаете себя вправе гордиться делом ваших рук?

— При чем тут гордость? Просто одни люди подходят друг другу, а другие нет.

— И вы присваиваете себе право решать, подхожу ли я Дженни?

— Насколько я могу судить, ни вы, ни она не были счастливы в вашем союзе.

Туайфорд сказал, тяжело дыша:

— Ваше лицемерие омерзительно, Фэрнивалл. Почему просто не признаться, что вы встретили Дженни, решили, что было бы неплохо жениться на ней, а на все остальное вам было глубоко наплевать.

— Пусть так, — сказал Роджер. — Я встретил Дженни, решил, что было бы неплохо жениться на ней, а на все остальное мне глубоко наплевать. Ну, и что дальше?

Но тут появилась Райаннон, и Туайфорд вопрошающе повернулся к ней.

— Прежде всего я поднимусь и поговорю с женой, — бросил он Роджеру.

— Она сказала, что спустится вниз через несколько минут, если вы можете обождать, — бесстрастно сообщила Райаннон.

— Вам придется удовольствоваться этим, Туайфорд, — сказал Роджер.

Маска олимпийского спокойствия на лице Туайфорда явно начинала сползать на сторону.

— Перестаньте поучать меня. Я поднимусь наверх и разыщу мою жену и моих детей. Я буду стучаться в каждую дверь в этом чертовом отеле, пока не найду их. — Голос его уже звучал громко и пронзительно.

— Если вы это сделаете, вас вышвырнут вон.

— Вот как? Кто же это меня вышвырнет?

— Если других охотников не найдется, тогда я, — небрежно сказал Роджер.

— Если вы притронетесь ко мне хоть пальцем, я позвоню в полицию.

— Ну, тогда полицейский и выбросит вас из отеля. Вам известны ваши юридические права. Поскольку ваша жена покинула супружеский кров, вы имеете право требовать развода, и суд в положенное время расторгнет ваш брак. Вас при этом не лишат права участвовать в воспитании детей. Но свобода ваших действий этим и ограничивается. Покинув вас, Дженни поставила себя в невыгодное положение, но тем не менее она как личность сохраняет по закону все свои права, и одно из них — быть защищенной от ваших посягательств, если они ей докучают.

— Она не имеет права похищать у меня детей, — непреклонно заявил Туайфорд.

— В каком это законе написано, — сказал Роджер, — что мать, которая заботится о своих детях, кормит их и одевает, всячески о них печется и даже каждый день возит их все в ту же, привычную для них школу, может быть приравнена к похитителям детей? И вот еще что: если вы вздумаете являться туда, нарушать покой детей и делать их пребывание в школе невозможным, Дженни сумеет добиться судебного предписания, чтобы вас обуздать.

Взгляд Туайфорда перебегал с Роджера на Райаннон и обратно. Его решимость, казалось, была на этот раз поколеблена.

— Но по крайней мере, — сказал он наконец, — когда моя жена спустится вниз, проявите хотя бы минимальный такт и оставьте нас вдвоем. Я не хочу разговаривать с нею в вашем присутствии.

— Я был бы рад оказать вам эту любезность, но не могу. Все, что вы будете говорить Дженни, касается меня. Если вы хотите разговаривать с нею с глазу на глаз, значит, вы намерены играть на ее чувствах и волновать ее. Я должен быть рядом, чтобы этого не допустить.

— А, сбросьте вы свои рыцарские доспехи, Фэрнивалл! С тех пор как вы появились здесь, вы только и делаете, что разыгрываете из себя мессию. У вас комплекс.

— Неплохо сказано, — заметил Роджер.

— Вы не только соблазнили чужую жену, нарушив вполне благополучный брак, — и не воображайте, что это вам сойдет с рук, — вы еще развили эту нелепую псевдодеятельность среди местных шоферов. Все это сплошное втирание очков и надувательство. Фальшивка. Всю зиму вы валяли тут дурака и так ничего и не добились.

— Кое-чего мы добились. Человек, который терроризировал всех местных владельцев автобусов, сложил оружие и никого больше терроризировать не может.

Туайфорд улыбнулся, к нему уже вернулась его обычная самоуверенность.

— Ах, какая наивность! Как может человек дожить до таких зрелых лет и быть столь умопомрачительно недальновидным?

— Очень даже просто. Надо только ходить по земле и не забивать голову коммерческими махинациями.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, — вкрадчиво проговорил Туайфорд, — что в результате всех этих ваших грандиозных усилий мелкие владельцы автобусов получили всего лишь передышку на… ну, скажем, на полтора, от силы на два года? После чего их проглотит более крупный зверь, чем тот, который сейчас за ними охотился.

— Иначе говоря, государственная монополия, если я вас правильно понял, — сказал Роджер. — Да, как ни удивительно, я не такой идиот, чтобы этого не понимать. Я знаю, что транспорт здесь будет национализирован.

— И тем не менее вы считаете, что не зря откалывали все эти антраша, тратили время и целую зиму делали себя посмешищем в глазах всех? И чего вы добились? Только того, что эти автобусы отойдут непосредственно к государству, а не к крупной частной фирме сначала и к государству потом?

— Знаете, плотва, — сказал Роджер, — может предпочесть, чтоб ее поймали в сеть и отправили в аквариум, вместо того чтобы быть проглоченной щукой, которую через пять минут тоже поймают в сеть и отправят в тот же аквариум.

— Какое образное мышление! — фыркнул Туайфорд.

— Я люблю мыслить образами. Они открывают мне истину.

Отворился лифт, и из него вышла Дженни. Она надела очки и вид у нее был собранный, решительный. Роджер и Туайфорд стояли молча, неподвижно, пока она шла к ним. Райаннон, поставив локти на стойку, откровенно наблюдала за происходящим.

— Джеральд, — сказала Дженни, — мне с тобой говорить абсолютно не о чем, и я вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не хочу разговаривать с тобой с глазу на глаз.

Туайфорд был бледен, подавлен, но не сдавался.

— Мне надо поговорить с тобой о Мэри и Робине, — сказал он.

— Хорошо, говори, — сказала Дженни.

— В присутствии этих людей?

— А нам теперь уже нечего скрывать. Годами я должна была скрывать все. Все мои истинные мысли и чувства. Теперь я не буду скрывать ничего. Ты этого не понимал, Джеральд, но всю жизнь я вынуждена была притворяться. Так вот, теперь я покончила с этим притворством навсегда — покончила с ложью, с недомолвками. Теперь открыто, перед всем светом я буду то, что я есть.

— В чем же ты мне лгала? — спросил Туайфорд.

— Я лгала каждым словом, каждым вздохом, — сказала Дженни. — На это меня толкала самая основная, главная ложь: я была трупом, а притворялась нормальной живой женщиной. А теперь, что бы ни случилось, буду я с Роджером или одна, я уже не лягу заживо в могилу, теперь я, пока жива, буду жить.

Туайфорд открыл было рот, хотел что-то сказать, но не произнес ни слова и только покачал головой. Все ждали, но он ничего не говорил, а только продолжал качать головой. Потом повернулся и, тяжело шагая, направился к двери, подхватив по дороге брошенное на спинку стула пальто.

Когда он благополучно скрылся из виду, Дженни в изнеможении опустилась на стул. Она сняла очки, лицо ее стало безвольным и усталым.

— Роджер, — сказал она, — мне надо чего-нибудь выпить. И Райаннон тоже. После того, что ей пришлось тут наблюдать, она, верно, нуждается в этом не меньше, чем я.

Райаннон улыбнулась.

— Я на работе, — сказала она.

— Ну, бросьте, — сказала Дженни. — Это не входит в круг ваших обязанностей — присутствовать при уродливых семейных разрывах. Вы заслуживаете вознаграждения.

— Я, честное слово, не имею права отлучаться со своего поста. Мне это может стоить места.

— Так я принесу вам выпить сюда, — сказал Роджер. Он проводил Дженни в бар, усадил ее, налил ей виски и принес стакан с виски Райаннон. — Вот, — сказал он, ставя стакан перед нею, — выпейте.

— Да, пожалуй, уж лучше выпить, пока никто не увидел и не донес хозяину, что я прикладываюсь на дежурстве.

Райаннон взяла стакан и выпила виски. А Роджер глядел на нее и думал о том, как она желанна. Она была так неправдоподобно красива, так будоражила его кровь, что он ни секунды не хотел лукавить перед самим собой: Райаннон всегда владела его воображением. И вместе с тем он знал, что никогда не любил ее так, как любит Дженни, и будь ему дано право свободного выбора, он выбрал бы Дженни. Она была далеко не так красива, как Райаннон, но и не так иллюзорна. Райаннон была слишком красива и потому подобна миражу. Более того: красота Райаннон создавала вокруг нее ореол роскоши, атмосферу царственной пышности. Рожденная на крутых скалистых склонах Лланкрвиса, она тем не менее казалась цветком долины изобилия, а Дженни, качавшаяся в люльке на чеширской равнине, впитала в себя дух гор. Внезапно Роджеру вспомнилось присловье:

В долинах овцы жиром обрастают,

В горах у них мясо слаще бывает.

— Меня влечет к вам, Райаннон, — сказал Роджер. — Но я счастлив, что женюсь на Дженни.

— Тише, — прикрикнула она. — Никому не разрешается испытывать ко мне влечение, пока я на дежурстве. — Она протянула ему пустой стакан. — И я убеждена, что вы с Дженни прямо созданы друг для друга, — добавила она.

Роджер молча кивнул. От волнения у него вдруг сдавило горло. Он верил Райаннон, чувствовал, что глубокая, мудрая интуиция, присущая ей в житейских делах, не обманывает ее и сейчас.

Сжимая в руке пустой стакан, он пошел обратно к своей любимой, к своей надежде, к своей судьбе. Дженни снова надела очки, высморкалась и согласилась хлебнуть еще глоточек.

Встреча с Джеральдом взбудоражила их, и они еще долго говорили, деловито, сухо обсуждали положение вещей. В конце концов было решено, что после знаменательного дня святого Давида они тотчас покинут Карвенай. Со всеми делами здесь будет к тому времени покончено. Потом, когда все наладится и жизнь войдет в колею, они восстановят связи с теми, к кому повлечет их чувство или привычка. А уехав отсюда, они будут лучше защищены от враждебных действий Туайфорда, и как только Роджер начнет снова получать жалованье, смогут решить, что им следует предпринять дальше.

С этого вечера жизнь каждого из них, словно натянувшая тетиву стрела, была нацелена на уже обозначившийся впереди день святого Давида.

Великий день начался с миссис Аркрайт. Иными словами, в цепи событий, разворачивавшихся на протяжении двенадцати часов и надолго оставшихся в памяти, первое памятное событие было связано с появлением миссис Аркрайт.

Сначала все шло по заведенному шаблону: восьмичасовой рейс в город, когда глаза еще слипаются спросонок, но резкое весеннее солнышко уже заливает горы, и они вспыхивают всеми цветами радуги, ошеломляя, восхищая и разгоняя сон; затем, как всегда, на минутку к Дженни в отель — она озабочена, немного взвинчена, но весела: скоро все заботы и напряженное ожидание останутся позади; затем обратный рейс в десять тридцать с первыми покупателями, возвращающимися с покупками к себе в поселок. И тут Роджер, забежав на минутку в часовню — подбросить топлива в печурку — и спеша обратно к автобусу, чтобы поспеть на одиннадцатичасовой рейс в город, увидел, что Гэрет стоит у машины и, как зачарованный, смотрит вдаль.

«Просто не верится», — произнес Гэрет.

Роджер проследил за направлением его взгляда. Вдали, медленно приближаясь к ним, двигалась фигура миссис Аркрайт. Она была видна им в профиль и двигалась боком, согнувшись под углом в сорок пять градусов. Объяснялось это тем, что миссис Аркрайт усердно катила по земле какой-то предмет, который явно был ей не вподъем.

«Мусорный бак, клянусь богом!» — пробормотал сквозь зубы Гэрет.

Уже слышен был стук металла о твердую землю.

«Неужто она хочет оставить его на главной улице? — сказал Роджер. — Чтобы забрали мусорщики?»

«Сегодня не их день», — сказал Гэрет.

Он вдруг стремительно забрался в автобус и сел за баранку.

«Поехали!» — крикнул он Роджеру.

«Еще нет одиннадцати, — сказал Роджер, просовываясь в открытую дверь автобуса и глядя на Гэрета. — И народ прибывает. Вон, поглядите».

Он указал на движущиеся фигуры, которые появились на улице и не спеша направлялись к автобусу с явным намерением сесть в него.

Гэрет запустил мотор.

«Ну и ладно! — крикнул он, перекрывая шум. — Отправимся без них. Я не повезу эту штуку!»

«Какую штуку?» — крикнул Роджер.

«Мусорный бак миссис Аркрайт!»

Услыхав шум мотора, люди, направлявшиеся к автобусу, прибавили шаг, а некоторые даже замахали руками. Одна пожилая дама воздела над головой зонтик и действовала им наподобие семафора, а миссис Аркрайт, поставив бак стоймя, потрясала в воздухе кулаками.

Роджер поднялся в автобус и шепнул Гэрету на ухо: «Придется ее обождать. Иначе не оберешься греха».

Гэрет застонал и закрыл лицо руками. Пассажиры, беззлобно протестуя, начали подниматься в автобус и занимать места. А потом все обернулись поглядеть, как миссис Аркрайт, которой оставалось еще ярдов пятьдесят до автобуса, будет подкатывать к нему свой бак.

«Пусть кто-нибудь из мужчин поможет ей», — сказала старая дама, махавшая зонтиком.

Ее тотчас поддержало несколько женских голосов. Как выяснилось, единственным пассажиром мужского пола оказался маленький сухонький пастух в огромных сапогах. Он воинственно поглядел по сторонам и сказал неожиданно гулким басом:

«На это дело нужно кого-нибудь помоложе.»

«У нас тут молодых парней нет», — поспешно сказал Роджер.

«Вот вы и есть самый молодой, — твердо произнес пастух. — И вы работаете на этом автобусе, не так ли? Добровольно, правда, — добавил он, смягчаясь, — но все равно».

Миссис Аркрайт добралась уже почти до самого автобуса, лицо ее блестело от пота. Роджер почувствовал, как коллективная воля пассажиров поднимает его с места. Он вылез из автобуса, словно из укрытия, и подошел к миссис Аркрайт.

— Доброе утро, миссис Аркрайт, — сказал он.

— Не очень-то оно доброе! — огрызнулась миссис Аркрайт. — Ну-ка, помогите мне. Надо втащить это туда.

— Втащить туда? — растерянно повторил Роджер.

— Ну да, туда, в автобус. Ну давайте же, скорее, помогите, не то он не станет ждать и уедет без меня, ему ведь только этого и надо, я знаю. По глазам вижу. — Она сквозь стекло впилась взглядом в Гэрета, который по-прежнему сидел, закрыв лицо руками.

— Да ведь не положено возить мусорные баки в автобусе.

— Нечего тут стоять и пререкаться со мной. Сколько лет я от них терпела, хватит. Я сказала, что сделаю это, если они будут так со мной поступать.

— Что вы сделаете? Если как они будут поступать?

— Они, видите ли, не желают забирать у меня мусор! — выкрикнула миссис Аркрайт. — Я посинела, объясняя им их обязанности, а они не желают слушать. Говорят, чтобы я таскала мусорный бак на сборный пункт. Я одинокая женщина, вдова. Мой Хьюберт предупреждал меня. Но я им еще покажу.

— Но что же вы…

— Я отвезу это в город, — сказала она, торжествующе глядя на Роджера. — Я втащу этот бак прямо в отдел здравоохранения и оставлю его у них там посреди приемной.

— Но сегодня же суббота. Там никого не будет.

— Тем лучше. Придут в понедельник и увидят. К понедельнику-то еще лучше провоняет.

— Миссис Аркрайт, вы же понимаете…

— Это привлечет их внимание к моим проблемам, — сказала миссис Аркрайт. Она вдруг понизила голос и говорила вполне рассудительно, но при этом так странно покосилась на Роджера, что он понял: у нее еще что-то на уме. Он стоял в нерешительности, уже взявшись одной рукой за бак.

— Вы бы лучше отложили это до понедельника. Когда они там все соберутся.

— Лучшего момента, чем сейчас, не подберешь, — сказала она. — Не потащу же я его теперь обратно. Ну, давайте, будьте другом, помогите мне поднять его в автобус.

Видя, что уговоры бесполезны, Роджер наклонился и приподнял бак.

— Тяжелый, — воскликнул он.

— Там одни кухонные отбросы, даже золы нет, — сказала миссис Аркрайт и впереди Роджера поднялась по ступенькам в автобус.

Последовала короткая перепалка с Гэретом, но миссис Аркрайт получила поддержку со стороны всех пассажиров, немедленно проявивших женскую солидарность, и в конце концов было решено освободить для бака место в передней части автобуса. Пастух должен был придерживать бак, чтобы он не заваливался на поворотах, все же остальные переместились на задние сиденья, и Роджер начал собирать деньги за проезд. Еще потолковав, решили, что пастуха следует освободить от платы.

Так они совершили свой одиннадцатичасовой рейс в Карвенай.

Когда они прибыли туда и остановились на площади, миссис Аркрайт еще раз проявила характер и отказывалась покинуть автобус, пока Роджер не согласится отнести бак туда, куда она укажет. Как выяснилось, миссис Аркрайт желала примостить бак на тротуаре перед входом в муниципалитет, в укромном уголке сбоку от лестницы, ведущей к портику.

— Там он никому не будет мешать, — сказала миссис Аркрайт и снова хитро покосилась на Роджера.

— Но отдел здравоохранения находится не в этой части здания. Он за углом.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — удовлетворенно сказала миссис Аркрайт.

Роджер пожал плечами и поставил бак, куда было указано. Он еще раздумывал, не попробовать ли ему все же отговорить миссис Аркрайт от этой затеи, но тут его внимание отвлек Мэдог, который вышел из муниципалитета и начал быстро спускаться по лестнице.

При виде Роджера он прирос к месту и уставился на него с таким видом, словно не мог поверить своим глазам; потом сказал:

— Слава тебе господи, по крайней мере хоть вы здесь.

— А почему бы мне не быть здесь?

— А потому, — сказал Мэдог, — что никого больше нет.

Роджер внимательно поглядел на Мэдога. Бард сменил свой синий костюм на другой, такого же покроя, только новый с иголочки и светло-шоколадного цвета в тоненькую, едва приметную полоску. Однако новый костюм его был уже изрядно помят, а волосы всклокочены и взгляд безумен. Великий День едва-едва начинался, а Мэдог, как видно, перенес уже немало испытаний.

— У меня возникли две проблемы, — сказал Мэдог, не сводя неистового взгляда с Роджера. — Проблема первая: ирландцев все еще нет. Проблема вторая, и куда более серьезная: шотландцы уже здесь.

— Шотландцы? Мне казалось, что из Шотландии должен прибыть всего один поэт.

— Так оно и есть. Если он вообще существует. Я даже не уверен, что они привезли с собой поэта. Зато я знаю, что прибыл полный автобус шотландских патриотов, и все они в юбочках и почти все уже пьяны.

— Пьяны?

— Ну да! То ли от пива, то ли от наплыва националистических чувств, — сказал Мэдог. — Определить не берусь.

— А где Дженни?

— Успокаивает бретонцев, — угрюмо сказал Мэдог. — Они боятся объективов телекамер.

— А при чем тут телекамеры?

— О боже! — сказал Мэдог. — Только не говорите мне, что вы якобы тоже ничего не слышали о том, как должна проходить церемония встречи гостей!

— Боюсь, что я действительно не слышал.

— Мы решили это в последнюю минуту. Ребята из телевидения придумали. Они хотят снять на пленку мэра Карвеная, когда он будет приветствовать поэтов, стоя на ступеньках ратуши. Вот на этом самом месте, где я сейчас стою.

— О!

— Само собой разумеется, он будет приветствовать их по-валлийски и объявит съезд открытым.

— Это было в газете, — сказала миссис Аркрайт, выглядывая из-за плеча Роджера. — Во вчерашней вечерней газете.

Роджер, который совсем позабыл про миссис Аркрайт, обернулся и поглядел на нее; крайне нелепое предположение промелькнуло вдруг у него в уме.

— Миссис Аркрайт, вы, надеюсь, не…

— Дженни! — завопил вдруг Мэдог.

Дженни торопливо сбежала к ним по ступенькам.

— Бретонцы не хотят появляться вместе с шотландцами, — сказала она. — Они говорят, что присутствие шотландцев для них оскорбительно.

Мэдог схватился за голову.

— О боже! Это еще почему?

— Их поэт не говорит по-гэльски. Да и ни один из них, между прочим, тоже не говорит. И когда бретонцы приветствовали их на своем языке, они стали отпускать непристойные шуточки, а один даже запел: «Я из Глазго».

Мэдог облизнул пересохшие губы.

— Что же вы предприняли? — упавшим голосом спросил он.

— Развела их по разным комнатам, подальше друг от друга, — сказала Дженни.

— Ты у меня молодчина, — ободряюще сказал Роджер.

— А, ты здесь, Роджер! Как хорошо. Знаешь, автобусный аукцион уже начался.

— В самом деле?

— Да, они все уже там. — Дженни кивнула головой в сторону здания на противоположной стороне площади.

— Ну, и как идут дела? — спросил Роджер.

— По-моему, очень быстро. Аукционисту дано указание продавать за сколько дадут. И никто особенно не набивает цен.

— Вы отдаете себе отчет в том, — сказал Мэдог, — что через полчаса мы должны торжественно приветствовать поэтов на ступеньках этой лестницы, а они все еще никак не могут поладить друг с другом?

— Ну, говоря по правде, это вовсе не поэты не могут поладить, — рассудительно сказала Дженни. — Большинство этих шотландцев просто какие-то прихлебатели. Они явились сюда с целью пображничать и пояриться против англичан.

— Боже милостивый, — сказал Мэдог. — Только этого не хватало! Ну вот что: они не должны появляться во время торжественной церемонии, когда мэр будет произносить приветственную речь.

— Но оператор телевидения хочет, чтобы они были. Говорит, что без юбочек будет уже не то.

— Ну так он не получит юбочек, — свирепо сказал Мэдог. — Я не потерплю, чтобы в угоду клетчатым юбкам и голым коленкам было испорчено все наше начинание. Скажите этим скалолазам, что у нас здесь не айс-ревю.

И продолжая что-то ворчать себе под нос, он спустился с лестницы.

— Привет, любимая, — шепнул Роджер Дженни. — Я сегодня еще не успел сказать тебе, что я тебя люблю.

— Побереги это до тех пор, когда у меня будет время слушать, — сказала она и легонько чмокнула его в щеку. — Я обещала Мэри и Робину вернуться через несколько минут.

— А где они? В отеле?

— В отеле. Помогают исполнителям народных танцев.

Роджер вспомнил, что празднество должно было начаться с внезапного появления на лужайке перед замком исполнителей народных танцев.

— Как это — помогают?

— Им же надо переодеться.

— Переодеться?

— Ну, конечно, — в национальные костюмы, — нетерпеливо сказала Дженни. — Я ведь тебе сто раз объясняла. Мэри страшно всем этим увлечена. Она даже, наверное, захочет появиться вместе с ними…

Большой зеленый фургон остановился у подъезда ратуши. Узколицый человек с седеющими бакенбардами выскочил из фургона и взбежал по ступенькам.

— Отлично, давайте начинать, — сказал он, обращаясь к Роджеру. — Вы координатор слета поэтов?

— Нет, — сказала Дженни, решительно выступая вперед. — Координатор я.

— Превосходно. — Узколицый вытащил из кармана кусок мела и принялся быстро рисовать большие кресты на верхней площадке лестницы. — Предположим, что мэр выйдет оттуда и остановится здесь; тогда мы можем поставить французов здесь, ирландцев там, а двух-трех этих сумасшедших в юбочках впереди. Тэрри! — внезапно заорал он. — Питер!

Два молодых человека, увешанные кольцами кабеля, быстро подбежали к нему. Роджер отвернулся, с облегчением предоставив Дженни заниматься этими деятелями и налаживать связь между Мэдогом и субботними телезрителями, которые все равно после полудня будут смотреть футбольный матч по другой программе. Впрочем, попасть в телевизионную программу, даже если ее не будут смотреть, — великая вещь. Это он понимал. Мэдог сможет сообщить ЮНЕСКО, что церемония передавалась по телевидению, и это значительно облегчит ему получение очередной субсидии.

Роджер переходил площадь, когда тяжелая дверь аукционного зала отворилась и оттуда вышел Гэрет. Он раскраснелся, вид у него был озабоченный.

— Ну как идут дела? — спросил Роджер.

— Быстро, — сказал Гэрет. — На аукцион поступило пятнадцать автобусов, все с запасными частями и дополнительным оборудованием и почти каждый — с гаражом. — Он говорил по-английски, и по-видимому, слово в слово повторял скороговорку аукциониста. — Начали примерно час назад, и уже продано пять машин. Все куплены прежними владельцами. А сейчас Айво и Гито торгуются. Там у них нашелся какой-то конкурент, но он не очень набавляет. Думается мне, что они получат свою машину обратно. А все-таки волнуешься. Вот я и не выдержал, ушел.

Роджер, снедаемый любопытством, толкнул массивную дверь и на цыпочках, словно в храм, вступил внутрь. В зале было полно народу, преимущественно мужчин, все примерно одного склада — трудовой люд, с обветренными непогодой лицами. Два-три бледных конторских лица и тривиальные деловые костюмы выделялись на этом фоне своей необычностью. Аукционист, коренастый, обильно потеющий мужчина в очках, производил распродажу с лихорадочной быстротой.

— Запасные — части — в том — числе — покрышки — двести — фунтов, — монотонно выкликал он. — Сама — машина — в превосходном состоянии — отлично — содержалась.

— Семьсот пятьдесят за все, — сказал Айво, — вскакивая на ноги, с искаженным от напряжения лицом.

— Восемьсот! — крикнул какой-то мужчина из противоположного угла зала.

— Это подрядчик из Портмадока, — шепнул Гито Роджеру. — Хочет приобрести автобус, чтобы развозить рабочих по строительным участкам. Он уже приценивался к двум-трем автобусам, но отступился. Восемьсот — это его потолок.

Айво произнес громко, отчеканивая каждый слог:

— Восемьсот двадцать пять. — Напряженно сосредоточенное лицо его казалось бесстрастным, как маска.

— Восемьсот тридцать! — крикнул человек из угла.

— Продается — за — восемьсот — тридцать — кто — больше — джентльмены, — загнусавил аукционист.

— Набавляйте, можете? — шепнул Роджер Айво.

Айво отрицательно покачал головой.

— Продается, раз, — бесстрастно прогудел аукционист.

— Накиньте немного, — шептал Роджер Айво. — Надбавьте до пятидесяти, я вам одолжу, сколько не хватает.

— Продается, два, — произнес аукционист. Он поднял вверх свой молоток.

— Восемьсот пятьдесят, — в могильной тишине произнес Айво.

Аукционист поглядел на подрядчика из Портмадока, но тот отрицательно покачал головой.

— Продано, — сказал аукционист. — Продано за восемьсот пятьдесят фунтов. — Он привычным жестом со стуком опустил молоток. — Превосходная машина на ходу, тридцатидвухместная, со всеми запасными частями, плюс комплект колес, две новые покрышки и четыре наваренных. Пошли дальше: машина — номер… — Кратковременное оживление, пробудившее его к жизни в момент завершения сделки, погасло, он снова нудно забубнил, привычное.

Гито повернулся к Роджеру. Он улыбался во весь рот; казалось, улыбка едва умещается на его широкоскулом лице.

— Пошли, выпьем, — сказал Роджер, хлопнув его по плечу.

— Сейчас, как только подпишем бумаги, — сказал Гито. — Встретимся у Марио.

Роджер вышел на площадь и сообщил Гэрету, что Айво и Гито откупили обратно свой автобус. Он заметил, как глубоко эта новость взволновала Гэрета. По-видрмому, распродажа была для него наглядным доказательством того, что в схватке с Диком Шарпом он одержал верх. Не удивительно, если он покинул аукционный зал: напряжение было слишком велико.

«Все становится на свои места, — успокаивающе сказал Роджер. — Все ребята покупают обратно свои машины».

Гэрет прислонился к радиатору автобуса и обвел глазами площадь, словно видел ее впервые в жизни.

«Я даже сам не знал, только сейчас понял, — сказал он, — как одинок я был весь этот год».

«Да, да», — мягко сказал Роджер.

«Ужасно одинок, — сказал Гэрет. — Только моя старуха мать да вы».

На мгновение Роджеру показалось, что Гэрет сейчас заключит его в объятия и сокрушит ему ребра, сдавив его в своих медвежьих лапах. Но такое побуждение, если оно и возникло, осталось неосуществленным — Гэрет отвернулся и полез в автобус. Через минуту он высунул голову из окошка.

«Двенадцатичасового сегодня не будет».

«Вы отменили его?» — спросил Роджер.

«Желающих нет, — сказал Гэрет. — Слишком много всяких событий происходит сейчас тут, в городе. А если кто-нибудь подымет шум, я оплачу такси из собственного кармана».

И, немного подумав, он спросил:

«Видели вы Дика Шарпа?»

«Нет, а он где-нибудь здесь?»

«С утра был здесь, — сказал Гэрет. — Заходил на несколько минут в аукционный зал поглядеть, как оно пойдет, а потом убрался восвояси».

Роджер хотел было что-то сказать, но в этот момент на площадь въехал небольшой автобус и, неуверенно покрутившись на ней, остановился. Из автобуса один за другим начали вылезать усталые люди в зеленых куртках.

— Это что там — муниципалитет? — обратился к Роджеру один из них, по-видимому руководитель группы.

Особенности его произношения подсказали Роджеру, что это, должно быть, та самая ирландская делегация, которую ждали.

— Да, милости просим! — взволнованно воскликнул он. — Минуточку, позвольте мне познакомить вас… Дженни! Дженни!

Толпа все прибывала, и они медленно стали прокладывать себе путь через площадь к муниципалитету, где по ступенькам лестницы уже змеились толстые кабели. Огни юпитеров спорили с яркими лучами солнца. Дженни, привлеченная призывами Роджера, тотчас взяла ирландских поэтов под свою опеку и увела их в отель, чтобы дать им возможность умыться и отдохнуть перед началом церемонии. По дороге они принялись объяснять ей, что провели ночь на пароходе, была сильная качка, и бар работал круглосуточно.

Время приближалось к двенадцати. Появился Мэдог в окружении шотландцев в юбочках.

— Только поэт, — продолжал он твердить. — Для остальных у нас не хватит места.

— Но мы же его почетный караул, — возражал огромный чернобородый мужчина, наклоняясь к уху Мэдога, чтобы перекрыть шум, — Джек нигде не появляется без своего почетного караула. Положение не позволяет.

— Да, да, нам обязательно нужно несколько юбочек, — раздраженно сказал человек с седеющими бакенбардами, обращаясь к Мэдогу. — Это зрительно впечатляет, зрительно впечатляет, понимаете?

Кто же из них поэт? — думал Роджер, разглядывая шотландцев. Все они в одинаковой мере были и не похожи и похожи на поэтов. Несколько бретонцев вышли из здания муниципалитета, где они, по-видимому, до этой минуты скрывались. Давка на верхней площадке лестницы все усиливалась, и работники телевидения пытались вежливо оттеснить публику за пределы небольшого, нарисованного мелом круга — места, отведенного для мэра.

— Где же ирландцы? — растерянно спрашивал Мэдог.

Роджер старался протиснуться к нему с доброй вестью о том, что Дженни скоро доставит их сюда, но, прежде чем он успел добраться до него, давка внезапно усилилась еще больше, появилась большая группа исполнителей народных танцев в валлийских костюмах и начала прокладывать себе путь сквозь толпу.

— Пропустите их вперед! — кричал человек с бакенбардами. — Поставьте их вперемежку с юбками! А остроконечные шапки отодвиньте в сторону! Из-за них не будет видно лица мэра.

Роджер издали заметил, как Гэрет, Айво и Гито направляются к пивной Марио, и решил, что пора бы и ему присоединиться к ним. Но, обернувшись, он увидел, что ирландские поэты во главе с Дженни, решительно расталкивая толпу, начинают подниматься по ступенькам. Разные голоса на разных языках звучали одновременно; все старались перекричать друг друга.

— Э, дружище, смотри лучше кого толкаешь! — Посторонись ты, невежа. Камера! Отодвиньтесь, не закрывайте лица мэра! — Кто здесь Макалистер? — Я же не Макалистер, приятель… — Кому кружку солодового? — Дайте мэру дорогу!

Пока Роджер колебался — его и подмывало убежать от этого кавардака в более нормальную обстановку, и трудно было оторваться от происходящего, — в дверях муниципалитета появился мэр и подошел к микрофону. С достоинством улыбнувшись поочередно — сначала в объектив телевизионной камеры, затем поэтам и, наконец, всем собравшимся гражданам, — он звучным голосом начал произносить пышную приветственную речь на академически правильном валлийском языке. И в этот момент на лестнице внезапно показалась миссис Аркрайт и стала взбираться наверх, таща за собой бак с мусором. С нечеловеческим усилием она взволокла его на площадку, поставила и яростным пинком опрокинула: жестянки, бутылки, капустные кочерыжки, пластмассовые коробки, спитой чай, яичная скорлупа и фруктовые очистки дождем посыпались под ноги стоявших на лестнице. Фонтан разноязычной брани взмыл к небу.

— Я протестую! — завопила миссис Аркрайт, перекрывая этот адский гвалт. — Я одинокая вдова! Это зараза! Приехать из Болтона, чтоб губить здоровье здесь в Лланкрвисе! «Прими с честью чужеземца, который постучится в твои ворота!»

Она все еще продолжала выкрикивать что-то бессвязное, но сочувственно улыбавшийся полицейский уже поволок ее прочь. Мэр, шаркая ногой, чтобы отлепить приставшую к подошве колбасную кожуру, продолжал произносить свою речь, но начал ее сначала, словно все ранее сказанное было как бы репетицией.

Роджер решил, что теперь он видел достаточно, потихоньку выбрался из толпы и направился к Марио. Здесь ликовали и веселились с размахом, достойным Гаргантюа. Через несколько минут Роджер уже дважды перекрыл свою обычную дневную порцию пива и узнал, что не только Айво и Гито выкупили свой автобус, но и Юан, и Сэредиг, и Трим — все вернули свои автобусы, и что Туим вошел в компанию со своим двоюродным братом Седриком и купил не только свой автобус, но еще и автобус Элфеда, поскольку Элфед успел за это время перебраться в другие края. Куда ни глянь — всюду были поднятые вверх кружки, широко улыбающиеся лица, квадратные плечи. Совсем особая атмосфера царила в пивной: эти люди принесли с собой запахи бензина и тарахтенье моторов, но вместе с ними ворвался сюда и ветер горных дорог и дух товарищества, выпестованный долголетней привычкой, прижавшись спиной к стене под секущим шквальным дождем, плечом к плечу со случайным соседом, терпеливо ждать автобуса, как спасательную шлюпку в шторм.

Роджер был так увлечен этим зрелищем, что Мэдог, войдя в пивную, долго дергал его за рукав, прежде чем он обратил на него внимание. Обернувшись, Роджер увидел, что костюм у Мэдога еще больше измят, волосы еще больше взлохмачены, глаза совсем безумные, а за спиной у него стоят шотландцы.

— Роджер, — проговорил Мэдог, почти не разжимая губ. — Помогите мне управиться с этой сворой.

Шотландцы тем временем разместились вдоль стойки и принялись ублажать себя пивом.

— А что нужно? — спросил Роджер.

— Избавиться от них, — сказал Мэдог. — Если не навсегда, то хоть на время. По счастью, у нас есть для этого хороший предлог. Они не забронировали себе номеров в гостинице. Для Макалистера мы, конечно, приготовили номер, но для остальных свободных мест нет, а если их предоставить самим себе, то они, скорее всего, будут спать в канаве. Поэтому Дженни обзвонила отели и выяснила, что ближайший отель, где есть свободные номера, находится в Бэддгелерте.

— Очень хорошо. Это достаточно далеко, чтобы они не могли притащиться оттуда пешком, если мы их туда доставим.

— Вот именно. Ну, я и подумал, не можете ли вы с Гэретом отвезти их туда на автобусе.

— Гэрет! — крикнул Роджер. — ЮНЕСКО хочет зафрахтовать у нас автобус. До Бэддгелерта и обратно.

— Вот с этой компанией? — проявляя догадливость, спросил Гэрет и ткнул большим пальцем в сторону широких, облаченных в юбочки задов, выстроившихся в ряд вдоль стойки.

— Возим же мы мусорные баки, почему не повезти этих, — настаивал Роджер.

«Христом богом молю, — быстро проговорил Мэдог по-валлийски, — отвезите их в Бэддгелерт и оставьте там. Этой компании нечего делать здесь в день святого Давида».

— Дружище, — произнес огромный бородатый шотландец, отворачиваясь от стойки и заключая Мэдога в братские объятия, — о чем это вы тут толкуете на вашем малюсеньком, никому не понятном языке?

— Да вот… Стараюсь разместить вас получше — сказал Мэдог, одним глазом продолжая умолять Гэрета.

— Мы хотим отвезти всю вашу группу в такой отель, где можно достать хорошие номера, — сказал Гэрет.

— Но только не сейчас, сейчас вы нас никуда не повезете, — сказал шотландец. — Нам пока что очень хорошо и здесь.

«Этого я и боялся», — пробормотал Мэдог в сторону.

— Лучше говорите по-английски, предупреждаю, — сказал бородатый.

Марио, уловив эти слова среди шума и гама, наклонился над стойкой и вкрадчиво, с угрозой произнес:

— Сегодня день святого Давида, мистер. В моей пивной всякий, кто хочет говорить по-валлийски, может говорить по-валлийски, когда ему вздумается, но в день святого Давида здесь никто не говорит по-английски! — Он постучал по стойке. — У нас здесь не английская колония. Недалек тот день, когда мы вовсе прогоним англичан.

Роджер стоял в стороне, опасаясь, что дело дойдет до кулаков, но, к его удивлению, бородач расцвел в улыбке и сгреб руку Марио в свою огромную лапищу.

— Да будет так, мой маленький дружочек, — сказал он добродушно. — Да здравствует день святого Давида и долой англичан!

Тут Макалистер, шотландский поэт, официальный глава всего их клана, начал держать речь. Разобрать, что он говорил, было нелегко, так как никто из местных посетителей бара не пожелал прервать своего разговора, но когда Макалистер начал читать вслух по обрывку засаленной бумажки резюме своего выступления, голос его зазвучал звонко и был слышен во всех углах зала.

— Переплавим нашу ненависть к английским угнетателям, — вещал Макалистер, — в ненависть к вульгарному материализму (Одобрительные возгласы.), — ибо он — источник всей скверны, которой питается Англия (Возгласы: «Только этим она вся и пропитана!») и которую она стремится навязать нам… — Буря аплодисментов заглушила его заключительные слова, и он, очень довольный, спрыгнул со стула.

Его речь привела Марио в восторг.

— Risorgimento[59] — восклицал он. — Да здравствует день liberazione[60]!

Среди этого горластого сборища Роджер приметил короткую стрижку и роговые очки Андре, канадского приятеля Мэдога. Поставив на стойку маленький портативный магнитофон, он с довольным видом наблюдал, как вращаются катушки, записывая всю эту высокую риторику для потомства. Протолкавшись поближе, Роджер крикнул в микрофон:

— Ливерпулю статут доминиона! Англофилы, убирайтесь вон!

Андре нахмурился и выключил магнитрфон.

Тем временем и Мэдогу и Гэрету удалось значительно преуспеть, сгоняя в кучу шотландских приспешников барда и понемногу продвигая их подальше от стойки, поближе к автобусу.

— Даровое виски в конце поездки! — громким скрипучим голосом не уставал возвещать Гэрет. — Как же! Держи карман шире! — проворчал он вполголоса, проходя мимо Роджера.

Так, мало-помалу они оттеснили воинственных, пестро разряженных весельчаков от стойки и загнали в автобус. Когда шотландцы увидели, что Макалистера с ними нет, разразилась буря протеста, но Мэдог утихомирил всех: каждый поэт, выступающий вечером с чтением стихов, разъяснил он, должен явиться на репетицию, и Макалистер сам велел сказать своим верным оруженосцам, чтобы они оставили его в покое часа на два.

После того как шотландцев водворили в автобус Гэрета, путешествие в Бэддгелерт протекало спокойно, без всяких приключений. Выгрузив всю ораву у подъезда отеля, согласившегося принять ее под свой кров, Роджер и Гэрет, проследив, как шотландцы один за другим скрываются в баре, поспешно забрались обратно в автобус и покатили назад в Карвенай.

Было около двух часов, когда Роджер вошел в отель «Палас» в надежде хоть и с опозданием, но съесть ленч и несколько минут провести с Дженни.

Она весело приветствовала его, но уделить ему времени не могла.

— Все налаживается, слава тебе господи. Народные танцы прошли очень успешно. Рискованно было затевать их на открытом воздухе, но солнышко пошло нам навстречу. И сейчас у всех поднялось настроение.

— Прекрасно. А ты можешь хоть немного отдохнуть? И где Мэри и Робин?

— Я подкупила тут одну девушку, чтобы она повела их погулять и напоила чаем. Это тебе ответ на второй вопрос. А теперь на первый: нет, не могу. После заключительного выступления поэтов здесь будет большой ужин а-ля-фуршет. Пригласили абсолютно всех. Решено израсходовать все, что осталось на нашем счету в банке. Будет выпивка и сандвичи. Надеюсь, ты придешь?

— Приду.

— Советую сначала хорошенько подзаправиться, — сказала Дженни. — Вино потечет рекой… Но мы ведь еще увидимся раньше?

— Разумеется. Надо послушать Мэдога.

Дженни поцеловала Роджера и убежала. Роджер, зная, что он пока не нужен Гэрету и, по-видимому, ничем не может помочь Дженни, решил воспользоваться свободной минутой, сел в голубую малолитражку и поехал к часовне. Он ехал туда в последний раз, чтобы забрать вещи и распрощаться со своей обителью навсегда. Медленно взбираясь на машине в гору, он размышлял над тем, насколько тщательно надо замести за собой все следы, чтобы фрейлейн Инге, возвратясь, не заметила, что в часовне кто-то без нее побывал. Однако, сворачивая на перекрестке в Лланкрвисе, он решил, что едва ли это удастся. Он слишком долго жил в часовне, какие-то следы его пребывания неизбежно должны остаться, и потребовались бы недели систематического труда, чтобы полностью их уничтожить. Взять хотя бы окно, которое он разбил, чтобы проникнуть внутрь в тот первый день, когда Райаннон привела его туда, — ведь он так и не вставил стекла. Сам он этого сделать не умел, а позвать стекольщика боялся — не хотел никого пускать в свой тайник.

Все, конечно, и так знали, что он, никого не спросясь, поселился в часовне. Но одно дело знать по слухам, а другое — знать, так сказать, доподлинно, со слов человека, который имел туда доступ.

По той же самой причине Роджер никогда не вызывал к себе фургон для вывозки мусора. В этом смысле он все эти месяцы уподоблялся стоической миссис Аркрайт. Спасался он тем, что одинокими зимними вечерами складывал огромный костер на склоне горы, и весь скопившийся у него мусор уносился к небу в виде стремительных черных завитков дыма. А все, что не поддавалось уничтожению огнем, он закапывал на своем болотистом участке, оставляя в наследство археологам далекого будущего. В разбитое же окно он старательно вставил кусок толстого белого картона, хорошо укрепив его клейкой лентой.

Добравшись до часовни, он в последний раз выгреб весь мусор, аккуратно вывалил его на самодельный очаг, сложенный им из трех камней, полил бензином и, отступив на несколько шагов, стал глядеть, как занимается огонь. В бледно-голубом, манящем, весеннем небе ярко сияло солнце. Даже в разгар зимы, когда альпийский снег ослепительно искрился, отражая солнечные лучи, воздух не был так пронизан светом, как сейчас. Такой свет бывает только весной, им полнится небо, его пьет земля, он проникает глубже пахотного слоя почвы; волны света плыли над землей, и далеко внизу смеялось море, а над костром Роджера дрожало бледное жаркое марево.

Вернувшись в часовню, Роджер попытался взглянуть на свою обитель глазами фрейлейн Инге. Ну, конечно, она заметит, что кто-то здесь побывал. Но он ничему не нанес ущерба. Что она кинется проверять прежде всего? Свои холсты? Возможно, а возможно, и нет. Роджеру как-то не верилось, что фрейлейн Инге относится серьезно к своей живописи. Ему казалось, что для нее скорее важен самый процесс, что это лишь способ утверждения своей личности и возможность завоевать право на «артистический образ жизни» — как бы это ни понимать. Ну что ж, ей не приходилось опасаться за свои холсты. Один раз и весьма поверхностно осмотрев их, Роджер больше к ним не прикасался. Они стояли там, где их оставила сама фрейлейн, прислонив к наиболее сухой стене часовни. Едва ли можно было отрицать, что, отапливая часовню, Роджер проявил больше заботы о шедеврах фрейлейн Инге, чем она сама.

Роджер снял постельные принадлежности с кушетки, на которой он впервые спал с Дженни, и призрак фрейлейн Инге мгновенно растаял, как дым от костра. Здесь был его дом, и он останется его домом, даже если ему не суждено больше заглянуть сюда; кто бы ни поселился здесь, что бы здесь ни произошло, все равно это уже ничего не может изменить. Такой перелом произошел в его жизни среди этих стен, что и балки эти, и камни, и даже скалы, на которых покоится фундамент часовни, навечно впитали в себя его мысли и чувства. Они были свидетелями его окончательного запоздалого возмужания; они были свидетелями его освобождения; здесь началась страница его жизни, в которую вписана Дженни, и здесь от него отлетел умиротворенный дух Джеффри — они распрощались в обоюдной любви и доброте.

Собрав свои пожитки, Роджер погрузил их в малолитражку. Места как раз хватило для всего. Потом он зашел напоследок в часовню и повесил запасной ключ на гвоздь, с которого когда-то одним воскресным утром сняла его Райаннон; оставалось только уйти. И, как бы отдавая печурке последнюю дань, он опустился на колени и подбросил в нее топлива, чтобы огонь не угасал еще восемь часов после его ухода. Подбросил несколько печных «орешков» и последние три планки дубового паркета. Дар Гито. Планок хватило на всю зиму.

Убедившись, что пламя хорошо занялось, Роджер прикрыл дверцу, поднялся, быстро вышел за дверь и захлопнул ее за собой. Потом обошел часовню, отворил чугунную калитку, вышел и плотно ее притворил. Прежде чем забраться в малолитражку, он окинул все последним прощальным взглядом, проверяя, не позабыл ли чего. Если не считать аккуратного белого квадрата картона, вставленного вместо разбитого стекла, и дыма, усердно поднимавшегося над трубой, все здесь выглядело совершенно так же, как в тот день, когда он впервые увидел эту часовню. И только горы за часовней, сверкавшие обновленным убранством, напоминали о новой жизни, которая была ему здесь дарована.

Роджер запустил мотор и поехал в Карвенай, в отель «Палас».

Слет поэтов тем временем мало-помалу принимал уже более упорядоченную форму. Можно было подумать, что Мэдог, превратив всех шотландцев в одного многоликого козла отпущения, тем самым оградил себя от всех возможных в дальнейшем неудач. Казалось, с момента их отъезда наступило торжество света и радости: поэты читали с подъемом, публика слушала внимательно, все торжественно и единодушно отдавали дань поклонения музам. Маленький магнитофон Андре работал безостановочно, представители ЮНЕСКО улыбались, прижимая к боку портфели, и если еще недавно в глазах Мэдога появлялось временами затравленное выражение, то теперь глаза его пылали пророческим жаром и огнем административного ража. И даже Дженни словно бы немного успокоилась, хотя ей и приходилось то мчаться со всех ног в муниципалитет (чтобы утихомирить поэтов), то бежать обратно в отель (чтобы воодушевить отряды добровольцев, готовивших гигантский ужин а-ля-фуршет).

Роджер сопровождал Гэрета в его четырехчасовом рейсе в поселок, в пятичасовом рейсе в город и в шестичасовом — снова в поселок. И во время каждой из поездок пассажиры жадно расспрашивали его о результатах утреннего аукциона. Верно ли, что все автобусы вернулись к прежним владельцам? Почти все, не кривя душой, сообщал Роджер. Всё снова становится на свои места. Машины не будут больше переходить из рук в руки.

— Значит, если раньше один Гэрет стоял на своем, не сдавался, так теперь и другие тоже?

— Правильно, — улыбаясь, отвечал Роджер. — Пасть кита разверзлась, и каждый проглоченный им Иона вышел обратно целый и невредимый.

Миссис Аркрайт, пунцовая и торжествующая, возвращалась домой с шестичасовым рейсом. По личной просьбе мэра полиция не наложила на нее никаких взысканий, и, сделав внушение, ее отпустили на все четыре стороны. Бак, правда, конфисковали, но миссис Аркрайт осталась к этому равнодушна.

— Вы увидите, что мусорщик теперь образумится, — прорицала она с заднего сиденья автобуса, обращаясь к своим спутникам. — Надо действовать, это всегда дает результат. Ничем другим людей не проймешь. Бросайте гранаты!

Когда они подъезжали к поселку, уже смеркалось. В фиолетовой тишине, окутавшей горы, последние пассажиры разбредались по домам. Роджер и Гэрет стояли возле автобуса.

«У вас сейчас, до следующего рейса, есть тут какие-нибудь дела?» — спросил Гэрет.

«Нет».

«В часовню не пойдете?»

«Нет. Я перебрался оттуда. Сегодня ночую в отеле».

«А утром что?»

«Утром думаю уехать».

Гэрет не шелохнулся. Темное, горбатое облако медленно таяло на фоне тускнеющего золота заката.

«Так, — промолвил наконец Гэрет. — Тогда зайдемте к нам, выпьем по чашке чаю».

Молча они шагали по каменистой тропинке к дому, но их молчание не было отягощено печалью. В окнах горел свет: две женщины из поселка пришли проведать мать, и все три под веселый звон чайной посуды и громыханье кочерги в камине усаживались за стол провести вечерок. Гэрет сразу же заявил, что после десятичасового рейса вернется домой и проводит их. А Роджер был рад присутствию этих женщин: они создавали вокруг матери атмосферу уюта и сплетен, и хотя она знала, что Роджер здесь и два-три раза даже обращалась к нему, но то, что это его последний визит, не дошло, по-видимому, до ее сознания, благодаря чему обошлось без торжественного прощания.

Когда они перед семичасовым рейсом в город шли к автобусу, Гэрет первым нарушил молчание.

«Никогда я не забуду, как в тот вечер пришел сюда под проливным дождем и увидел, что моя машина исчезла».

Роджер хмыкнул.

«Это прошлой осенью, что ли?»

«А то когда же?»

«Ну что ж, — сказал Роджер, — я пытался возместить убытки, чем мог».

«И неплохо возместили, — сказал Гэрет. — Если бы в тот вечер я мог заглянуть в будущее и увидеть, как все повернется, на седьмом бы небе был от радости».

«Да, все повернуло не так уж плохо для нас обоих, — сказал Роджер. — Нам обоим тогда очень нужно было, чтобы счастье переменилось, и так оно и вышло».

Они подошли к автобусу. Первые пассажиры уже занимали места. Гэрет включил свет, и автобус опять стал тем, чем он был для Роджера в тот первый дождливый вечер — приютом радости и света на темном склоне горы.

Поглощенные каждый своим делом, Роджер и Гэрет больше не разговаривали.

Часа три спустя Дженни и Роджер сидели бок о бок в зале карвенайского муниципалитета. Главные события этого дня близились к концу. Для Дженни это было радостным окончанием долгой изнурительной страды. Она подсела к Роджеру всего минут двадцать назад, а до этого он сторожил ее пустое кресло, отгоняя всех покушавшихся на него, в то время как Дженни хлопотала за кулисами, давая поручения, расстанавливая в нужном порядке выступающих. Чтение проходило гладко: бретонские, ирландские, валлийские поэты в установленном порядке появлялись перед публикой и читали свои творения; даже шотландец, лишенный привычной клаки, не вышел из рамок и прочел на своем, похожем на английский языке то, что было обусловлено. А теперь на авансцене стоял Мэдог и читал отрывки из поэмы «Гвилим чероки», а остальные поэты, уже выступавшие, слушали его из зала, и Мэдог был все тот же Мэдог и вместе с тем кто-то другой — это был ученый, влюбленный в свой язык, тот Мэдог, который запомнился Роджеру с их первой встречи, но это был и Мэдог-бард, одержимый менестрель, и язык его был жгуч, когда он пел о невзгодах своего народа, это был Мэдог-чероки, Мэдог — певец Гвинеда, Мэдог-клерк из заурядной конторы, сплетавший свои словесные узоры, руководствуясь инстинктом, как птица, и памятью, как слон, и любовью, радостью и тревогой, как человек; и Роджер, сидя рядом с Дженни и слушая Мэдога, чьи темные, вдохновенные видения стали ему теперь доступны благодаря знанию валлийского языка, — Роджер понял вдруг, что и поэма Мэдога, и желтый автобус Гэрета — это одно, единое, и что эти стихи, и этот автобус носили его, Роджера Фэрнивалла, здесь по горам и вынесли туда, где он обрел самого себя.

Мэдог читал минут двадцать и рос на глазах, каждым мгновением вознаграждая себя за все бесцветные годы, замкнутые в унылый треугольник: контора, пивная Марио и домашний насест в маленьком полуособнячке на безликой окраине Карвеная, города из городов, который он любил больше всего на свете и который был для него и отчим домом и центром вселенной. Голос поэта креп и рос — двадцать строк взмыли ввысь на хребте волны высокого эпического повествования, как на одном дыхании, и когда волна, упав, разбилась среди грома и брызг пены и на мгновение воцарилась тишина, Роджер продолжал сидеть оглушенный, а потом, очнувшись от шума рукоплесканий, с удивлением поглядел по сторонам: на стены зала — они были незыблемы, и на ряды деревянных кресел — они стояли такие же чопорно неподвижные, и над головой он увидел все те же балки потолка, а не унизанный звездами купол неба.

А затем все кончилось. Председательствующий, кариатидоподобный человек с квадратной челюстью, приглашенный из местного университетского колледжа, произнес несколько заключительных банальностей, и все потянулись к выходу. Роджер и Дженни, как было заранее условлено, направились к Марио, чтобы встретиться там с Мэдогом.

Выбор места был не случаен. Владельцы автобусов, возглавляемые Айво и Гито, сразу же после закрытия аукциона успели наскоро сварганить здесь небольшую пирушку, после чего Марио закрыл свое заведение на дневной перерыв и, надо сказать, весьма кстати, так как это дало новоявленным владельцам возможность в достаточно трезвом состоянии явиться в контору аукциониста, где им предстояло завершить сделки и после выполнения необходимых формальностей узаконить свои права. Вечером же, когда пивная открылась, они снова возвратились туда; это были все те же люди, но в них произошла перемена: распрямились плечи, быстрее бежала по жилам кровь. Великое несбыточное свершилось: они снова были сами себе хозяева.

Роджер и Дженни, войдя, задержались на минуту в дверях, окидывая взглядом зал — шумный, теплый, прокуренный, многоголосый, гудящий валлийской речью. Все больше поднятых в воздух пинтовых кружек, все шире улыбки на лицах. Марио едва поспевает разливать пиво, отпускать пироги; лицо его блестит от пота, руки мелькают все быстрее и быстрее, он кричит то по-валлийски, то по-итальянски.

— А, вы уже здесь! — воскликнул Мэдог, входя следом за ними в пивную. — Тут у меня одно маленькое дельце, после чего мы откроем наше празднество.

— Мне кажется, оно уже открыто, — сказал Роджер. — Мэдог, вы были поистине великолепны. Ваша поэма завоюет мировое признание.

— Моя поэма? — повторил Мэдог. — Это просто след дыхания на стекле окна. Сгусток моей жизни и жизни этих людей, что тут перед вами. Я за этим и пришел.

— Зачем именно?

— Созвать всех чероки на пир, — сказал Мэдог. — Обождите минутку. — Резко повернувшись, он протолкался к стойке и что-то шепнул Марио на ухо. Марио выслушал, кивнул. Мэдог вскочил на стул, со стула — на стойку.

«Джентльмены! — крикнул он. — Я хочу сказать вам несколько слов!»

Все лица обратились к нему, и стало ясно, что каждый из присутствующих понимает валлийскую речь.

«Сегодня вечер торжества и победы, — сказал Мэдог. — Для вас, для меня, для всех нас. Я присвоил себе высокую честь пригласить вас без лишних церемоний присоединиться ко мне и моим друзьям в отеле „Палас“, где нас ждет бесплатное угощение, и притом в неисчерпаемом количестве».

«Когда?» — крикнуло несколько голосов.

«Немедленно!» — Мэдог улыбнулся и соскочил со стойки под взрыв аплодисментов.

«Теперь слушайте меня! — крикнул Марио. — Заведение закрывается. По закону за пять минут все должны очистить помещение. Ну, а я хочу, чтобы вы сделали это быстрее. Я вам и пяти минут не даю. Я хочу попасть на пир. Допивайте, и пошли со мной».

«Каждый имеет право спокойно допить свое пиво!» — крикнул какой-то бесцветный старикашка из угла.

«Я лишаю вас этого права! — крикнул Марио. — Допивайте на тротуаре. И пошли туда, где пьют бесплатно!»

Он исчез за дверью своей цитадели позади стойки и через минуту появился снова в клетчатом пальто очень яркой расцветки и тирольской шляпе, за ленту которой была засунута кисточка для бритья. Без долгих разговоров он выключил все лампы, оставив лишь одну немощную лампочку над стойкой, чтобы в этом тусклом свете каждый мог добраться до наружной двери.

— Пошли, ребятки, мы ведь умеем с полуслова понять деликатный намек, — словно сигнал военной трубы прозвучал голос Айво, перешедшего на свой пародийно-английский язык. — Время нам всем податься в отель. Мы с вами неплохо проведем там вечерок. Черная икра и коньяк бесплатно. И выбросьте из головы все ваши заботы.

Разве может истинный кельт допустить, чтобы какой-то итальянец сумел отозваться живее, чем он, на широкий жест гостеприимства? Все сразу высыпали на тротуар и, взявшись за руки, зашагали под предводительством Марио и Мэдога к отелю. Говорливая, смеющаяся, колыхающаяся, распевающая песни ватага понесла уцепившихся друг за друга Дженни и Роджера. До отеля «Палас» добрались без происшествий; когда поток людей, взмыв по ступеням, хлынул через вращающуюся дверь в вестибюль, перед Роджером мелькнуло испуганное лицо главного администратора, но под уничтожающим взглядом Мэдога он мигом стушевался.

— В каком зале собираются, приятель? — спросил Мэдог, выдержав внушительную паузу.

— Собираются? — заикаясь переспросил администратор.

— Где будет прием? — вежливо пояснил Марио, который наряду со всем прочим целых полтора месяца помогал его организовать.

Администратор в отчаянье только мотал головой. Язык отказался ему повиноваться.

— Это наверху! — крикнула Дженни из толпы. — В главном банкетном зале.

— Отлично, — сказал Мэдог и, повернувшись к гостям (Роджер не сомневался, что в эту минуту все они представлялись Мэдогу в образе краснокожих в великолепных праздничных уборах из перьев), крикнул звонко, — джентльмены, милости просим подняться наверх в главный банкетный зал! — И простер руку в сторону лестницы.

Главный администратор, схватившись за голову, прислонился к колонне. Роджер слышал, как он простонал!

— В главный банкетный зал! И ни на одном из них нет галстука!

Не проявив ни малейшего сочувствия к страданиям бедняги, шумная ватага со смехом и шутками начала подниматься по широкой лестнице. Когда они ввалились в банкетный зал, Роджер сразу понял, какие муки выпали на долю главного администратора. Двадцать лет он блюл достоинство отеля, ограждая его от посягательств тех, кто мог своими джинсами или отсутствием галстука запятнать его безупречную буржуазную репутацию; бдительно следил он за тем, чтобы в тщательно пропылесосенные коридоры и мягко освещенные номера допускались лишь мужчины в хорошо сшитых пиджачных парах (это уж на худой конец), а дамы в добротных комплектах из джерси (юбка, джемпер, жакет) и с жемчугом на шее (по моде этого года) или в чем-то соответствующем джерси и жемчугу (если мода изменилась), и вот сегодня эти правила уже рухнули однажды под натиском слета кельтских поэтов, участники которого — валлийцы, бретонцы, ирландцы и один очень шумный шотландец — каких-нибудь десять минут назад явились сюда прямо из муниципалитета под предводительством своего зловеще улыбающегося паяца-председателя. Администратор не был уполномочен преградить доступ этой орде, чьи представления о приличном мужском гардеробе втаптывали в грязь все те священные принципы, которые он отстаивал грудью всю жизнь, и теперь это новое вторжение лишь опрокинуло на обе лопатки человека, уже поставленного на колени. Он еще мог бы оправиться от удара, получи он сейчас поддержку со стороны управляющего, но управляющий, зная о надвигающейся беде, предпочел на полсуток впасть в нервное расстройство и, запершись в своем кабинете, сидел перед экраном телевизора, ожидая, когда снотворные пилюли погрузят его в спасительное забытье.

А в главном банкетном зале шум, смех, дружелюбное многонациональное веселье шли своим чередом. На длинных столах, накрытых белоснежными скатертями, напитки и закуски гостеприимно манили к себе. И никто не мог пожаловаться на отсутствие аппетита или желания пропустить стаканчик: не будь смех и говор столь оглушительными, они бы, несомненно, утонули в шуме жующих челюстей, чавкающих ртов, жадно глотающих глоток.

Не успели Роджер и Дженни войти в зал, как один из корнуэльских поэтов принялся объяснять им свой план создания торгового объединения кельтских племен, экономически независимого от всего остального мира. Пока не будут построены транспортные суда, объяснял поэт, можно использовать рыбачьи шхуны Бретани; топливом они могут заправляться в Тинтагеле и доставлять товары в Уэльс, а оттуда в Ирландию. Когда Роджер имел неосторожность указать на некоторые практические трудности осуществления этого плана, поэт просто сделал вывод, что не сумел изложить его достаточно ясно.

— Все дело в этой проклятой неопределенности английского языка, — сказал он, раздраженно пожав плечами. — Слушайте, я растолкую вам сейчас все по-корнуэльски. — И он, не переводя дыхания, переключился на этот древний язык.

Роджер подумал, что вслушиваться — и притом довольно продолжительное время — в корнуэльский, пытаясь понять его с помощью валлийского, — неплохая тренировка филологических навыков, однако позади остался долгий и трудный день, в помещении было жарко и шумно, и он с трудом преодолевал накатывающуюся на него волнами дремоту, пока корнуэлец разъяснял ему экономические преимущества оптового снабжения жителей города Корка устрицами из Локмариакера. Дженни под каким-то предлогом тихонько ускользнула. Рядом Мэдог раскрывал двум ирландцам основную идею своей поэмы, в то время как те в свою очередь пытались раскрыть идею своих творений Мэдогу и одновременно друг другу. Гэрет за спиной у Мэдога ел сандвичи и усмехался. Оглушительный рев, внезапно донесшийся с лестницы, возвестил возвращение шотландцев, которые больше половины пути от Бэддгелерта проделали пешком и по дороге возбудили в себе отличную жажду.

— Роджер, — сказала Дженни, неожиданно вырастая за его плечом, — ты знаешь, что Дик Шарп здесь?

— Дик Шарп? — Сонливость Роджера как рукой сняло, и он оглянулся по сторонам. Следом за шотландцами в зал входила еще группа людей; один из вновь прибывших нес в руках большую картонную коробку. А в центре этой группы и вправду находился Дик Шарп.

— Я думал, что никогда уже больше его не увижу, — заметил Роджер.

— Прошу прощения, как вы сказали? — спросил корнуэльский поэт по-английски. — Мне кажется, преимущества нашего проекта стали вам теперь более ясны?

— Это превосходнейший проект, — сказал Роджер, с жаром пожимая поэту руку, — и я надеюсь, что он получит солидную поддержку в политических кругах. А теперь прошу меня извинить… одно срочное дело…

Он подошел к Мэдогу, ловко оттеснив от него ирландцев, и спросил:

— Это ничего, что Дик Шарп здесь?

— А какое это может иметь значение? — сказал Мэдог. — Что вообще может иметь значение в такой вечер, как сегодня!

Роджер развел руками.

— Но у него… так много здесь врагов…

— Люди Гвинеда не помнят зла, — сказал Мэдог. — Если нужно, они будут драться, как барсы. Но выпивку всегда предпочтут драке. — И в наглядное подтверждение своих слов он одним махом осушил бокал вина. — Наши двери открыты сегодня даже для Дика Шарпа. Все старые обиды похоронены. Аукционный зал стал местом мирных переговоров. Там наши вожди сказали свое последнее слово. — Его уже снова обступали черокезские видения. — Украшенная кисточкой трубка мира переходила из рук в руки. Бледнолицый был изумлен…

Роджер понял: не следует мешать высоким грезам рапсода, Мэдога надо предоставить самому себе. Он повернулся и увидел, что Дик Шарп заметил его и, не спеша, но очень решительно прокладывая себе путь в толпе, направляется к нему. Мускулы его невольно напряглись. Уж не собирается ли этот тип пустить в ход кулаки? Но когда Дик Шарп подошел ближе, Роджер увидел, что в одной руке у него бутылка шампанского, а в другой бокал. Шампанское, каково? Не собирается ли он по освященной веками традиции швырнуть Роджеру в лицо бокал с шампанским?

Но Дик Шарп улыбался — чуть настороженно.

— Выпьем шампанского? — предложил он Роджеру. Прошу! Там на столе есть чистые бокалы.

Роджер взял бокал и протянул, чтобы ему налили.

— Я и не знал, что здесь угощали шампанским, — сказал он.

— Здесь не угощали, — сказал Дик Шарп. — Пока я не притащил дюжину бутылок. Это моя лепта.

Роджер пил, не спеша, большими глотками.

— Хорошее шампанское, — сказал он.

— «Боллингер», экстра-сухое, — сказал Дик Шарп. — Это не лучшее в мире, но лучшее из того, что можно раздобыть в этом городе.

Роджер допил свой бокал и поглядел на Дика Шарпа; взгляды их скрестились.

— Ну прекрасно, — сказал он. — А теперь скажите мне, что побудило вас прийти на это торжество и сделать свой вклад в виде дюжины бутылок «Боллингера»? Вы не можете не знать, по случаю чего здесь веселятся.

Дик Шарп повертел головой влево и вправо, повел глазами по залу. Кругом смеялись, шутили, пили вино. Эти быстрые, толчкообразные повороты головы делали его еще более похожим на петуха, но взгляд, обращенный теперь на Роджера, не был нагло-петушиным, вызывающим и пустым. Взгляд был серьезен, ироничен и даже выражал сочувствие.

— Сейчас объясню почему, — сказал Дик Шарп. — Мне глубоко жаль этих бедняг.

— Вам жаль их?

— Да, дружище! — вскричал Дик Шарп. — Это же такие жалкие идиоты, черт бы их побрал! Им нянька нужна носы вытирать. А ведь в конце-то концов они мои соотечественники. Я всю жизнь прожил здесь вместе с ними. И когда я вижу, какие они беспомощные и глупые, мне, черт побери, хочется плакать.

Бесстыдство этого заявления ошеломило Роджера, хотя он и мог ждать от Дика Шарпа любого бесстыдства. Он поспешил налить себе еще бокал «Боллингера» экстра-сухого.

— И вами овладело непреодолимое желание проявить заботу о них? — спросил он.

— Ну, это, может быть, слишком сильно сказано, — промолвил Дик Шарп. — Но меня печалит, когда я вижу, насколько они не способны позаботиться о себе сами.

— Вот, значит, какую позицию решили вы занять: вы, дескать, хотели быть мудрым пастырем, сделали для этого все возможное, но непослушное стадо упрямо брело не туда.

— Козел затесался среди овец, — сказал Дик Шарп, скорбно глядя на Роджера.

— Ну что ж, — угрюмо сказал Роджер, — надо отдать вам должное, вы сделали все, что только можно, чтобы освободиться от этого козла.

— Но, увы, безуспешно, — грустно сказал Дик Шарп. — Если бы эти мальчики тогда в горах дали вам настоящий урок, какого вы заслуживаете…

— Или если бы я свернул себе шею, когда со взятого напрокат автомобиля слетело колесо… — вставил Роджер. Он старался говорить небрежно, но в голосе его прозвучала горечь.

— Если бы одна из этих предупредительных мер достигла цели, положение всех присутствующих здесь было бы куда лучше, чем теперь. И всего этого, — Дик Шарп повел рукой в сторону веселящейся, жующей толпы, — было бы не нужно.

— А почему, черт побери, им не повеселиться немного?

— Да потому, что их радость иллюзорна, вот почему. И для них было бы полезнее взглянуть в лицо фактам. Послушайте, господин англичанин, вы знаете, почему я продал сегодня эти автобусы? Я выручил за них одиннадцать тысяч фунтов чистой прибыли, если посчитать все; машины, запасные части, аренду гаражей. Эти одиннадцать тысяч возвращаются в дело и будут приносить мне доход, в то время как до сих пор они были заморожены благодаря тупости маленьких близоруких людишек, которые упрямо стояли на своем. И вот еще что. Я мог бы в два счета заставить их отступиться. Борьба только начинается. Вас и Гэрета Джонса я мог бы вышвырнуть отсюда, как двух сорок из гнезда. Но я получил кое-какую информацию, — Дик Шарп наклонился, почти вплотную приблизив свое лицо к лицу Роджера, но глаза его продолжали бегать по сторонам. — Кое-какую информацию, которая сразу убедила меня, что заниматься сейчас автобусами — это пустая трата времени и денег.

— Стойте, не говорите мне больше ничего, я попробую догадаться: все это скоро перейдет в руки правительства. Управляющий автобусной компанией «Дженерал» выбросился из окна своей конторы на пятнадцатом этаже. Проездные билеты на автобусы будут продаваться только в почтовых отделениях, и всякая попытка использовать автобус в целях личной наживы будет караться каторжными работами на Гибридских островах.

— Очень остроумно, — сказал Дик Шарп, презрительно покачивая головой. — Очень остроумно, и, черт побери, почти правильно. Поглядите на этих молодцов: как они распетушились оттого, что получили обратно эти свои дурацкие автобусы! Ну так вот: меньше чем через год им снова придется их продать, хотят они того или нет. Все автобусы национализируют. Всё попадет в одни руки, и всякой конкуренции будет положен конец.

— А я полагал, что это каждому давно известно.

— Да, это носилось в воздухе уже давно, — сказал Дик Шарп. — Но сейчас правительство так часто вмешивается решительно во все — что-то поощряет, что-то запрещает, и тут же делает наоборот, — что никто уже ни во что не верит, пока сам не убедится. Так вот я убедился. Я осведомлен. У меня есть связи, и через них я слежу.

— Ну понятно, — сказал Роджер. — У вас есть связи. Как это я забыл…

— И когда вы узнаете, кого я имею в виду, вас это может очень удивить, — сказал Дик Шарп. — Я плачу им хорошие деньги за то, чтобы они держали меня в курсе дел. Я плачу неплохое жалованье этим моим консультантам, и у меня их не так мало. На карманные расходы, понимаете? Сто-двести фунтов в квартал. Но если проходит квартал, и я не получаю нужной информации, выплата прекращается.

Только тут Роджер заметил, что Дик Шарп слегка пьян. Он находился на той стадии опьянения, когда реальность и мечты начинают сплавляться воедино в парах алкоголя. Может быть, все эти россказни о платных консультантах — просто выдумка? Это лишь то, чего он мечтает достичь, когда станет по-настоящему крупным воротилой?

— Вы, кажется, не верите мне? — сказал Дик Шарп. Лицо его приняло обиженное выражение, как часто бывает у захмелевших людей. — Я понимаю, что вам очень хочется думать, будто вы одержали великую победу, будто вы сбили меня с ног. Так вот, имейте в виду: я не даю сбивать себя с ног. Я это вам докажу, не сходя с места. — Он внезапно вцепился двумя пальцами — большим и указательным — в рукав Роджера. — Пойдемте вон туда. Там есть один знакомый вам человек. Можете спросить его.

— Знакомый мне? — переспросил Роджер.

Он поглядел в сторону входной двери, где расположилась пришедшая вместе с Диком Шарпом кучка людей. Там появился небольшой столик, и на нем выстроилась дюжина бутылок шампанского. Молодой Седрик, которого Роджер уже видел однажды в обществе Дика Шарпа, стоял, склонившись над бутылками, изучая наклейки. Тяжеловесная красавица блондинка, жена Дика Шарпа, стояла к Роджеру в профиль и, запрокинув голову, пила шампанское. Позади них Роджер увидел потное лицо Дональда Фишера. Затиснув в угол канадца Андре, он, по-видимому, яростно его обрабатывал. Vive l’opportunisme[61]! Неподалеку от Дональда Фишера, лицом к нему и спиной к Роджеру, стоял еще один мужчина; посадка его головы, линия плеч, затылка показались Роджеру знакомыми. Ну конечно же, это был Джеральд Туайфорд!

Что ему тут надо? Пришел, чтобы снова мучить Дженни? Хочет испоганить им час их торжества? Роджер окинул взглядом зал. Дженни пока что была в безопасности — в самом дальнем углу, — и Марио что-то говорил ей, обрушивая на нее каскад убеждающих жестов. Она, казалось, не заметила Туайфорда; ее внимание было целиком поглощено Марио. Может быть, еще все обойдется. В общем-то, Роджеру было решительно наплевать на то, что Туайфорд притащился сюда. Он чувствовал себя большим, добрым — великодушным великаном, празднующим победу.

Дик Шарп настойчиво увлекал Роджера туда, где стоял Туайфорд. Они прошли мимо миссис Дик Шарп, которая не удостоила Роджера даже взглядом, и мимо Седрика, который поглядел на Роджера и торопливо отвел глаза.

— Мне кажется, вы знакомы с этим господином, мистер Туайфорд, — сказал Дик Шарп, подталкивая вперед Роджера.

Голос его звучал небрежно, лицо было бесстрастно, но Роджер сразу увидел, что сводил он их друг с другом не без злого умысла. Конечно, он не мог не слышать сплетен. Вполне возможно, что ему хотелось стравить их, разжечь скандал, чтобы испортить вечер.

Но Туайфорд поглядел на Роджера равнодушно, почти сонно. И произнес только:

— Да, я его знаю.

— Я хочу, чтобы вы подтвердили то, что я все время пытаюсь ему втолковать, — с пьяным упрямством продолжал Дик Шарн. — Мне он не верит. Он все еще думает, что у них и вправду есть причина для веселья.

— Для веселья? — повторил Туайфорд и пожал плечами. — Так ведь они же лягушки под плугом. Плуг на минуту приостановился перед тем, как изменить направление. Уж не потому ли они веселятся?

— Еще никогда в жизни не пичкали меня так зоологическими метафорами, — сказал Роджер. — Когда в этом самом отеле я впервые познакомился с Диком… с вашим приятелем… — Роджер только тут понял, что он даже не знает настоящего имени Дика Шарпа. Действительно ли его фамилия Шарп? Да нет, скорее всего это прозвище, псевдоним, а фамилия у него, как у всех здесь, конечно, Джонс. — Так вот, при нашей первой встрече он сказал мне, что Гэрет — это еж, раздавленный автомобилем. Теперь вы говорите мне, что все эти люди — лягушки под плугом. Вероятно, сравнения можно продолжить: они — птицы на живой изгороди под струей ядовитых химикалий, они — форель, умирающая в отравленной реке, они — чайки со слипшимися крыльями, попавшие в кильватер прохудившегося нефтеналивного судна.

— А вы бравый заготовитель консервов, который старается облегчить им последние минуты, — сказал Туайфорд, блестя очками и излучая сарказм.

— Скажите ему, — надоедливо бубнил Дик Шарп, — скажите ему то, что вы сказали мне насчет нового государственного проекта.

— Так все же очень просто: этому хаосу будет положен конец, — сказал Туайфорд. — Во всю эту путаницу и неразбериху необходимо внести крупицу здравого экономического смысла. Конечно, если руководящий центр будет находиться в Англии, националисты, как всегда, могут поднять шум, и, возможно, тут пойдут на уступки, и тогда управление поместят в Рэксхеме или еще где-либо. Но, так или иначе, через год всем им придется расстаться со своими автобусами, а сейчас следовало бы поджать хвост.

— Я с вами не согласен, — сказал Роджер, — но не думаю, чтобы вас это могло интересовать.

— Откровенно говоря, — сказал Туайфорд, — вы для меня просто не существуете. Вы не больше, как дыра, в которую случайно провалилась моя жена и мои дети. А я сейчас готовлю снасть, чтобы вытащить их оттуда.

— Валяйте, потешьте свое самолюбие. Воспользуйтесь своим, освященным законом правом добраться до детей, а тот вред, который вы им нанесете, я с помощью матери постараюсь, насколько возможно, свести на нет. А теперь давайте оставим этот разговор.

— Охотно.

К ним приближался Дональд Фишер. Глаза его горели любопытством и предвкушением скандала, и он явно был разочарован, увидев, что Роджер и Туайфорд не собираются вцепиться друг другу в глотку.

— Ну, признайтесь, Джеральд, — сказал он, — я нисколько не преувеличил, когда говорил, что сегодня здесь будут решительно все.

— Тут действительно приходится отдать вам должное, — сказал Туайфорд, — но все равно вам нипочем не удалось бы затащить меня сюда, не будь у меня сегодня пустой вечер. Да, действительно, все здесь. — Он с усталой гадливостью обвел глазами зал. — Слава тебе господи, на следующей неделе я уже буду в Нью-Йорке.

— Не позабудьте мою просьбу, — быстро сказал Фишер.

— Вот Фэрнивалл только что говорил мне, — сказал Туайфорд, — что он не согласен с моей оценкой здешней экономической ситуации.

— Ничего подобного я не говорил.

— Я сказал, что у этих людей нет никаких оснований веселиться, а вы заявили, что не согласны со мной.

— Экономический фактор — не единственный побудитель веселья, — сказал Роджер.

— Опять все сначала! — вздохнул Туайфорд.

— Нет, — сказал Роджер и, кажется, впервые и уж наверняка в последний раз внимательно вгляделся в его лицо. — Мы вовсе не начинаем сначала. Мне нечего больше сказать, и я не собираюсь докучать вам.

— Иными словами, я все равно ничего не пойму?

— Почему же, я отдаю вам должное. Умного человека не трудно отличить от дурака. Но, Туайфорд, мы все смертны. А смерть все меняет.

— Как апокалиптично! — хихикнул Дональд Фишер и покосился на Туайфорда, проверяя, заслужил ли он одобрение. — Я вижу, вы недаром начали водить дружбу с поэтами.

Роджер отошел. И в этот миг мимо него, направляясь к столику, где стояли быстро опустошаемые бутылки шампанского, стремительно прошла молодая женщина, едва не столкнувшись в своем напористом продвижении с Роджером. Глаза Роджера скользнули по этой особе, не запечатлев ее образа в памяти. Он никогда не видел этой женщины раньше, но в таком большом сборище встречалось немало незнакомых ему лиц. Женщина была невысокая, рыжеволосая, с капризной гримаской на очень пухлых губах. Вероятно, приятельница кого-нибудь из приезжих поэтов, а быть может, и местная жительница, узнавшая, что тут можно выпить дарового шампанского. Она промелькнула в поле зрения Роджера, не оставив после себя следа.

Роджер направился к Дженни. Вон она, в том углу, и Марио подливает ей вина. Роджер видел, что Марио не остался к ней равнодушен; возможно, пользуясь случаем, уже приглашает ее на прогулку вокруг крепостной стены или предлагает прокатиться на его машине в горы. Жена Марио, стройная брюнетка, холила и лелеяла своего муженька, но какой мужчина откажется от нового блюда вместо привычного мяса с картошкой! «Ни один, кроме меня, — подумал Роджер. — Меня никогда не потянет к переменам». Он сочувствовал Марио, но тем не менее поспешил к Дженни, чтобы помешать Марио ущипнуть ее за ягодицу. И тут на его пути вырос массивный неподвижный торс Гэрета.

На Гэрете была его неизменная, лоснившаяся от времени кожаная куртка. Лицо его раскраснелось, а в глубоко посаженных глазах, словно на дне двух тихих глубоких колодцев, мерцали искорки света. Гэрет был счастлив.

«Гэрет! — сказал Роджер. Он положил руку на его большое плечо. Плечо было твердое, как камни его гор. — Уже пробило десять».

«Сегодня рейс откладывается, — сказал Гэрет. — Мы отправимся не раньше половины одиннадцатого. Я объявил это всем в автобусе, когда ехали сюда. И дал одному мальчишке пять шиллингов, чтобы он остался в машине и оповещал всех на случай, если кто забредет раньше. В такую ночку, как сегодня, можно и обождать. Пивные еще не закрылись, а если придут женщины и не захотят идти в пивную, так пусть посидят в автобусе — там тепло, славно, пусть посидят со своим вязаньем».

Это была необычайно длинная для Гэрета речь. Предел экзальтированности.

«Хорошо, — сказал Роджер и поглядел на часы. — Так ведь скоро половина одиннадцатого, дружище».

«Для тебя теперь это все уже позади, Роджер», — мягко сказал Гэрет и протянул Роджеру свою большую, жесткую лапу.

Роджер вложил свою руку в его костедробилку.

«Никогда это не будет позади, Гэрет, — сказал он. — Мы всегда будем напарниками».

Когда пальцы Гэрета стиснули руку Роджера, боль выжгла из его мозга все другие мысли. Ему казалось, что прошло не меньше пяти минут, пока пальцы начали наконец разжиматься, после чего последовал медленный кивок, и Гэрет отвернулся. Роджер стоял, глядя, как мощная кривобокая спина в знакомой кожаной куртке продвигается к двери. А там, на продуваемой ветрами площади, стоит автобус, ждет.

Но вот Гэрет скрылся за дверью, и вместе с ним ушел, чтобы никогда не повториться, большой кусок жизни Роджера.

Роджер подошел к Дженни, перед которой Марио все продолжал плести узоры своей нескончаемой болтовни. Дженни улыбалась, но явно метила улизнуть и, увидев Роджера, с трудом подавила вздох облегчения.

— Иди сюда, Роджер, — сказала она. — Марио рассказывает мне о том, как у нас в Уэльсе скоро вся жизнь пойдет по-новому.

— Сегодня мы положили начало, — сияя, сказал Марио. Не любить этого человека было просто невозможно. — Назад, к Уэльсу бардов, к придворным турнирам. Колесо истории повернулось. Мэдог — это новый…

— Что ж, меня это вполне устраивает, — сказал Роджер. Он взял Дженни под руку и проворно увлек в сторону. — Извините меня, Марио bach. Мне нужно кое-что сказать Дженни.

Они стали пробираться сквозь веселую шумную толкотню.

— Мне необходимо сказать тебе две вещи, — шепнул Роджер. — Во-первых, что я тебя люблю. Во-вторых, что здесь твой муж.

Дженни быстро оглянулась по сторонам.

— Где? Мне придется говорить с ним?

— Разумеется, нет. Насколько я понимаю, он пришел сюда не за этим. Мне кажется, что Дональд Фишер — он, кстати, тоже здесь — хотел во что бы то ни стало попасть на это празднество, чтобы завязать два-три полезных знакомства, но у него не хватало духу вломиться сюда без приглашения в одиночку, вот он и заарканил Джеральда для моральной, так сказать, поддержки.

— Фишер, конечно, не моргнув глазом, переметнется в любую сторону, — сказала Дженни. — Он годами насмехался над такими людьми, как Мэдог, но вот они получают признание, в кармане у них заводятся деньги, и он уже тут как тут — летит на запах успеха, как ворон на падаль.

— Еще одна зоологическая метафора, — сказал Роджер.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но все равно. Послушай, ты говорил с Джеральдом?

— Говорил.

— И что он сказал?

— Он беседовал со мной об экономических проблемах. В стиле Дика Шарпа.

Она нетерпеливо мотнула головой:

— То есть как это? Как это могло быть?

— А вот так. Дик Шарп потащил меня для разговора с Джеральдом, сделав несколько туманных намеков в том смысле, что он платит Джеральду или, во всяком случае, не менее важным особам, чем Джеральд, за то, что они снабжают его информацией из Вестминстера — как официальной, так и закулисной. Правду он говорит или врет, не знаю, да и не особенно стремлюсь узнать. Но, так или иначе, мы с ним маршируем прямо к Джеральду. «Прошу вас, мистер Туайфорд, — говорит Дик Шарп, — растолкуйте-ка ему, что все эти люди уцепились за сук, который наполовину уже подпилен. Они радуются, что их автобусы вернулись к ним, а через несколько месяцев их в принудительном порядке заставят продать все эти машины снова. Так что надо быть дураком, чтобы вкладывать свой капитал в автобусы». — «Все правильно, — говорит Джеральд, — их песенка спета, и ничего другого они и не заслуживают».

— А ты что сказал?

— Я? — переспросил Роджер. — Я сказал ему только одно: смерть все меняет.

— Так, сказала Дженни. — Принеси мне выпить и объясни поточнее, что именно ты имел в виду.

Он принес ей бокал белого вина.

— Я не мог растолковывать это ему, но тебе объяснить мне будет нетрудно. Понимаешь, все дело в том, что между людьми вроде Джеральда и Дика Шарпа, с одной стороны, и всем этим народом — он обвел глазами зал — с другой, лежит глубокая пропасть.

— Кого ты имеешь в виду, владельцев автобусов или поэтов?

— И тех и других. Между ними нет существенной разницы, потому что все это люди, которые делают свое дело. Они не управляют, не сидят где-то наверху и не заставляют людей нижестоящих работать на них. Они работают сами, потеют и натирают себе мозоли.

— Так, ну и что?

— А то, что они не могут смотреть на вещи со стороны. Для них жизненная борьба — это ряд схваток, в которых каждый сам, лично принимает участие и выходит из них либо победителем, либо побежденным. Для диков шарпов и джеральдов это тоже борьба, но отношение к этой борьбе у них другое. Они подобны государственном деятелям, чья страна находится в состоянии войны. Или фельдмаршалам, которые командуют в союзе с государственными деятелями. С их точки зрения, отдельные схватки не так важны, их интересует только окончательный исход войны и решения, которые будут приняты за круглым столом мирных переговоров.

— А смерть? — спросила Дженни. — При чем тут смерть?

— При том, что, если бы не существовало смерти, если бы это последнее, глубоко личное поражение не ожидало каждого из нас, можно было бы принять и точку зрения фельдмаршалов. Но поскольку смерть существует, правильно и мудро судят те, кто думает иначе, — те, кто разделяет точку зрения не фельдмаршала, а солдата, стоящего в строю. Каждая битва, каждая отдельная схватка в каждом сражении, каждая рукопашная в траншее или окопе — это все отрезки жизни. Личная победа для кого-то одного есть поражение для кого-то другого. И конечный исход всей войны не стоит в минуты схватки у них перед глазами. Они живут от одного дня до другого, от одной схватки с неприятелем до другой. Вот почему они и радуются сейчас. Они не идиоты, они не думают, что все их беды остались позади. Они знают, что на протяжении всей их жизни одна схватка будет сменяться другой, а потом, в самом конце, каждого из них ждет поражение, потому что каждого сразит смерть. У каждого будет это последнее сражение, выиграть которое не дано никому. Поэтому, когда тяжелый дневной бой закончен и одержана какая-то зримая победа, они радуются и веселятся и пьют, если есть, что выпить. Погляди-ка на них, дружок, и скажи: разве они не правы?

— Да, — сказала Дженни. — Они правы.

Гито прошел мимо них с пустым бокалом в руке; его лысый череп отливал мраморным блеском.

«Веселее, Роджер! — крикнул он. — Никаких печальных мыслей в день святого Давида!»

— Разве у меня были печальные мысли? — спросил Роджер Дженни.

— Нет, дурачок ты мой любимый. Не печальные, просто очень глубокомысленные.

Дженни сняла очки и спрятала их в сумочку. Роджер вдруг понял, что этот ее жест всегда был знаком того, что владевшее ею внутреннее напряжение ослабело, что она уже больше не на страже, не на работе и готова обратиться мыслями к отдыху, к счастью. Она подняла глаза на Роджера и заметила, что он наблюдает за ней.

— О чем ты думаешь? — спросила она, мягко кладя ему руку на плечо.

— Ты закатишь мне пощечину, если я тебе признаюсь.

Она улыбнулась.

— А какие у вас планы на вечер, после окончания празднества, мистер Фэрнивалл?

Он ответил без обиняков:

— Я останусь здесь. Часовню я запер. Моя villeg-giatura[62] в Лланкрвисе окончена. Я пытался снять номер в отеле, но Райаннон сказала мне, что здесь нет даже свободной ванны, где бы можно было переспать. Отель трещит по всем швам. Так что я плюхнусь в кресло в вестибюле или еще где-нибудь. Если, конечно…

— Если?

— Если одна добрая госпожа не разрешит мне прикорнуть на коврике в ее апартаментах.

— Попробуйте повторить эту просьбу снова, когда придет время, — сказала Дженни. — Быть может, я придумаю что-нибудь получше коврика.

И когда время пришло, Роджер повторил свою просьбу. А еще позже, когда они засыпали в объятиях друг друга, он прошептал ей на ухо:

— А как же ребятишки?

— Что, «как ребятишки?» — пробурчала она в подушку.

— Утром они ворвутся сюда и увидят нас.

— Ну и что? — сказала она, сладко зевнула и теснее прижалась к нему. — Им придется к этому привыкать. С этого дня они будут видеть нас вместе каждое утро.

На другое утро после завтрака Роджер с двумя чемоданами в руках вышел из лифта в отеле «Палас». Они покидали отель. Дженни еще подбирала кое-какие детские вещички, а Роджер спустился с чемоданами вниз, чтобы установить их на крыше голубой малолитражки.

Он вышел через боковую дверь отеля во двор, где под рифленой крышей навеса стояла малолитражка. В эту минуту ему припомнился первый вечер, проведенный им здесь. Он стоял тогда одинокий, безутешный, глядел на исхлестанный дождем двор и думал: хватит ли у него сил выдержать это одиночество и скуку. И сейчас ему казалось, что он снова слышит тарахтение мотороллера Беверли, подъехавшего к отелю под завесой косого дождя. Будь благословенна эта девчонка! В конце концов, если бы не она, он мог бы никогда не встретиться с Гэретом.

Надежно прикрутив чемоданы к сетке, он вернулся в отель — к Дженни и ребятишкам. В эту самую минуту невысокая рыжеволосая молодая женщина, которую он заметил накануне вечером во время пирушки, торопливо вышла из отеля и открыла дверцу «порша», стоявшего рядом с малолитражкой. Она бросила на сиденье чемодан, обошла машину с другой стороны, отперла переднюю дверцу и села за баранку. Элегантный автомобиль приковал к себе внимание Роджера; он смотрел, как эта молодая особа вывела машину на середину двора, ловко развернула ее на маленьком пространстве и выехала за ворота. Автомобиль был новый, сверкающий. В выхлопной трубе раза два чихнуло, когда рыжеволосая переключала передачу, а затем «порш» затерялся среди других машин.

Рыжеволосую звали фрейлейн Инге. Если Роджер не узнал ее, в этом не было ничего удивительного, так как он всегда представлял себе фрейлейн Инге высокой, гибкой блондинкой с тонкими губами и капризным выражением лица. Подлинная фрейлейн Инге из всех этих отличительных признаков обладала только последним. И даже он стал меньше бросаться в глаза, когда «порш», покинув пределы города, начал взбираться вверх по горной дороге, ведущей к Лланкрвису.

Фрейлейн Инге была в хорошем расположении духа. Дела ее за последнее время стали налаживаться. В Марокко она поссорилась с мистером Робертсоном и, решив про себя, что придется его покинуть, постаралась загладить ссору, дабы не вызвать раньше времени ненужных подозрений. Этой зимой в прокаленной солнцем Северной Африке она встретила человека, куда лучше отвечавшего ее запросам. Ее новый избранник обладал небольшим, но вполне пристойным доходом и пописывал небольшие, но вполне пристойные критические заметки об искусстве в небольших, но вполне пристойных газетках. Он по той или иной причине дал высокую оценку живописному дару фрейлейн Инге, и знакомство их стало развиваться быстро и весьма успешно. Человек этот жил в Лондоне, точнее, на Баронс-Корт, где у него была небольшая, но вполне пристойная квартирка. В этой квартирке фрейлейн Инге собиралась соединиться с ним по его настоятельному приглашению. Приглашение это не обусловливало срока будущего союза, и фрейлейн Инге чувствовала, что она ничего не будет иметь против, если окажется, что союз этот — до гробовой доски. Во всяком случае, как здравомыслящая европеянка, она была готова, если потребуется, сжечь за собой мосты.

Фрейлейн Инге была лихим автомобилистом, и ее «порш» резво срезал углы, когда она на изрядной скорости закладывала крутые виражи там, где автобус Гэрета полз обычно на первой передаче. Алчная акулья морда автомобиля глотала километры; фрейлейн Инге, положив локоть на опущенное стекло окна, мурлыкала песенку. «Порш» был подарком мистера Робертсона. Когда она возвратилась в Англию, этот подарок уже поджидал ее, и если фрейлейн Инге постаралась держать мистера Робертсона в неведении относительно своих намерений, это объяснялось вполне естественным желанием не расстраивать его ничем, пока «порш» не будет ей вручен. А как прощальный подарок это выглядело очень мило. В общем, весеннее солнце ярко озаряло своими лучами фрейлейн Инге. Зима прошла весьма успешно, наступал новый сезон. Два-три дня, ну, от силы — неделю фрейлейн Инге намеревалась пожить в часовне; нужно было привести в порядок вещи, запаковать холсты, в коротенькой записке дать отставку мистеру Робертсону, а затем — привет ослепительному миру европейских космополитов на улице Баронс-Корт!

Когда автомобиль фрейлейн Инге подъезжал к перекрестку в центре Лланкрвиса, Роджер выходил из номера отеля, который Мэдог снял для Дженни. Мэри и Робин суетились возле, каждый с пестрым бумажным пакетом с игрушками в руках. Дженни с огромной охапкой каких-то коробок замыкала шествие.

— Мы поедем на длинном-предлинном поезде? — спрашивал Робин.

— Конечно, глупенький, — сказала Мэри. — Коротенькие поезда не ходят в Лондон.

— А когда же мы будем обедать? — сказал Робин. Его нижняя губа начала плаксиво выпячиваться вперед. — Я умру с голода. Мы же будем ехать в поезде целый день. Сами вы говорили.

— A y меня на этот счет хорошие новости, — сказал Роджер. — В этих длинных поездах есть специальный вагон, где можно пообедать. Там стоят столы, накрытые скатертями, и повсюду разложены ножи, вилки, поставлены стаканы и приходят добрые официантки и спрашивают, чего бы ты хотел поесть.

Робин задумался.

— А это холодное или горячее? То что у них там едят?

— И то и другое, но больше горячее.

— А где же они все это греют? На паровозе?

— Нет, — сказал Роджер. Он нажал кнопку, вызывая лифт. — У них есть плита. У них там, в этом вагоне, есть даже настоящая кухня. Я покажу тебе. Пока поезд идет, они готовят кушанья, а когда все готово, звонят в колокольчик, и ты можешь прийти и поесть. Ты сам все увидишь. Это очень интересно.

— А пирог у них есть? — спросил Робин.

— Есть.

— А сыр? А пирожки с рыбой? А картошка? А…

Робин и Мэри принялись наперебой перечислять всякую вкусную снедь, какая им только приходила на ум; их тоненькие голоса выводили это, словно песенку. А Роджер кивал в ответ и приговаривал:

— Да, да…

Дженни со своей охапкой подошла и остановилась возле.

— Ты считаешь, что у тебя это может получиться?

— У меня это очень даже может получиться. И я хочу увеличить нашу упряжку. По меньшей мере на шестерых.

— После сегодняшней ночи, — сказала она, прижимаясь к нему, — боюсь, как бы ты не получил всех шестерых сразу.

— А вишни будут? А шкварки будут? А рыбные палочки? А пончики? (Да, да.) А рождественский пудинг? (Да, на рождество). А будет… — И так без конца.

Подошел лифт. Роджер внезапно почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он знал: лишь только дверь лифта откроется, и они все войдут туда, для каждого из них начнется совсем другая жизнь.

— Вы получите все, чего захотите, — сказал он детям.

— И мороженое?

— И мороженое, если только сначала хорошенько заправитесь чем-нибудь более полезным. — Внезапно он наклонился и поцеловал их. — Когда вы будете жить со мной, — сказал он, — я уж послежу за тем, чтобы у вас было много разных хороших, полезных вещей.

— И у меня тоже? — спросила Дженни.

— И у тебя тоже, — пообещал Роджер.

Дверь лифта отворилась. Все трое вошли в кабину, и Роджер нажал кнопку.

Высоко в горах фрейлейн Инге отомкнула дверь пустой часовни.

Примечания

1

В 1957 г. Уэйн выпустил «Предварительные очерки», в 1963 г. «Очерки по литературе и идеям», в 1964 г. «Живой мир Шекспира». Перечислять статьи Уэйна немыслимо: он пишет их множество и на различные темы. — Прим. автора.

2

Д. Уэйн. Спеши вниз, М, ИЛ, 1960, стр. 64. Перевод И. Кашкина.

3

Переводы В. Левина.

4

Повод для существования (франц.).

5

Шекспир, Король Лир, акт III, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.

6

Хитер (франц.).

7

Да, вот это здорово! (валл.).

8

Фигляр (франц.).

9

Точного слова (франц.).

10

Распространенная строфическая форма в валлийском классическом стихосложении.

11

Как вы поживаете? (валл.)

12

Краткая биография (лат.).

13

Саботажник (франц.).

14

Товарищества (франц.).

15

Среде (франц.).

16

Стычки (франц.).

17

Уборная (валл.).

18

Сладкой жизни (итал.).

19

Известный гангстер.

20

Дегустацией (франц.).

21

Недурно (валл.).

22

Сын (франц.).

23

Как своя (франц.).

24

Националиста (итал.).

25

Централизации (итал.).

26

Потерпел поражение (итал.).

27

Позвольте представить (франц.).

28

Не понимаю (франц.).

29

Вы намерены долго пробыть в Уэльсе? (франц.)

30

Как сложится (франц.).

31

И вы не говорите по-английски? (франц.)

32

Никогда (франц.).

33

Он говорит только по-французски и по-валлийски (франц.).

34

Вот как? (франц.)

35

Вы, должно быть, из Бретани? (франц.)

36

Канадец (франц.).

37

Что вы будете пить, Андре? (франц.)

38

А вы, мосье, вы давно интересуетесь валлийской литературой? (франц.)

39

Это здоровый интерес (франц.).

40

Здоровый? (франц.)

41

Взаимооплодотворение культур (франц.).

42

Крах (франц.).

43

Можно говорить по-валлийски… я немножко понимаю (валл.).

44

Ему нас не одолеть (валл.).

45

Второго «я» (лат.).

46

Новую жизнь (итал.).

47

Валлийские придворные барды XII века.

48

Веселого рождества (валл.).

49

Войдите! (валл.)

50

Сынок (валл.).

51

Против (лат).

52

Добрый день (итал.).

53

Озноб (франц.).

54

Дух местности (лат.).

55

Богемной жизни (франц.).

56

Литераторов (итал.).

57

Добродушием (франц.).

58

Супружеской четой (франц.).

59

Возрождение (итал.).

60

Освобождения (итал.).

61

Да здравствует приспособленчество (франц.).

62

Загородная жизнь (итал.).

Content

Джон Уэйн
Зима в горах

Джон Уэйн и его роман «Зима в горах»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания