Лотинкин П.

ТАЙНЫ ТРЕТЬЕЙ СТОЛИЦЫ.

П. Лотинкин

ТАЙНЫ ТРЕТЬЕЙ СТОЛИЦЫ.

Роман.

Любые совпадения имен и названий являются случайными.

2003 г.

ПРОЛОГ . Наши в Париже!

Плохо в Париже уральцу. Тесно, скучно, стерильно. Первый год еще так сяк, но на восьмой — хоть волком вой.

Именно это Вилен Королев, за узкую специализацию в напитках прозванный коллегами из фирмы «Спэшл электронике» мсье Абсентом, пытался втолковать вечно недовольному менеджеру по трудовой дисциплине.

Рядом, за парапетом набережной, нежилась Сена, широченная и холеная в сравнении со скромной замарашкой Исетью. По светлой воде лениво тащились кукольно яркие и чистенькие баржи. Предупредительный и непрошибаемо вежливый гарсон мгновенно и незаметно подтаскивал полные рюмочки и уносил пустые. На всей набережной, на сколько хватало глаз, нельзя найти и двух окурков, не говоря уж о собачьем дерьме, бутылках или обрывках газет.

Слегка заплетающийся в отходняке язык Абсента живописал, как не хватает ему сосен, просторного неба и серых прямоугольников новых жилищ улучшенной планировки с огромной кухней аж в 8,5 квадратов. И конечно, Исети, которую некоторые горожане ласково именуют Говнотечка. Но это она такая, пока рядом. А из Парижа все выглядит иначе.

Но французам этого не понять. Они в среднем на каждого, включая горожан и деревенщин, грудничков и пенсионеров, за год заколачивают по тыще баксов на туристах. И помешаны на вежливости. Им не понять, какой это кайф: без пятнадцати шесть закрыть лавку или контору и сказать несостоявшемуся покупателю или клиенту: «А пшел ты на фиг со своими деньгами!»

Нет у избалованных Гольфстримом лягушатников июньских пуховых метелей на улицах и декабрьского дубака в квартирах. Поэтому они лениво относятся и к своему прошлому. Не любят вспоминать о славно пролитой кровушке братьев и мучениях сирот, которыми так гордятся старики иных стран — за неимением других поводов для гордости. Нет у них площади имени расстрела у Версаля, аналогичного Кровавому воскресенью 1905-го, — на память об эффективности хождения на поклон к правителям. Французы даже не спорят о том, сносить им мавзолей Наполеона или не сносить? Предать ли прах императора, наконец, земле или не предавать? Они водят к нему туристов и стригут с них бабки.

Гордясь при этом и Наполеоном, и прибылями. На шестьдесят миллионов населения Франция имеет семьдесят миллиардов евро от туризма. Ни на чем. Просто за то, что иностранцам нравится к ним приезжать! Они считают это достойным поводом задирать нос. А всех-то трудов: улыбки, четкая полиция и работящие дворники.

При этом полный завал с патриотическим воспитанием. Ни вздыбившая оранжевые ирокезы молодежь, ни седоусые пролетарии, часами судачащие в кафе , ни бездомные клошары, живущие на сидре — даже понятия не имеют о славной Парижской коммуне. Им и в головы не приходит, что в далеком и, по сути, азиатском городе имеется площадь в честь того, как французы выпускали друг другу кишки ради справедливости.

—  Компрене-ву, твою мать, — ласково растолковывал Королев французу, — на хрена вы Бастилию снесли? Не стало тюряги, некуда было буржуев сажать, вот они у вас и расплодились! И даже до нас добрались... Эх, Гастон ты мой, Гастон! Французская ты, понимаш, физиономия. Разве тебе понять, как чуден Шарташ при тихой погоде, когда мягко колышет он дохлую рыбу на своем зеленом сиропчике... В общем, хрен дочапаешь даже до середины.

—  Же не компран па, — признавался жалостливо отводивший оливковые глазищи менеджер, — почему вас, мсье Абсент, так тянет дезорганизовывать производство? Вы же губите дело, которое сами создали! Почему вы все время вмешиваетесь? Почему Вы все время пьете? Вы же талантливый инженер, таких во всем мире единицы...В общем, мсье Абсент, вынужден предупредить: если вы не прекратите вмешиваться в производство и пить, мы будем вынуждены сократить вашу стипендию!

— Нуууу! — ласково взмолился Вилен. Когда Гастон ушел, оставив еженедельный

конверт, Вилен некоторое время разглядывал банкноты из него. В приторно затуманенном мозгу мелькали навеянные ностальгией картины просторных площадей и проспектов родного города, по которым, вздымая пыль и разбрызгивая лужи, кургузо шмыгают жигули и черной роскошью скользят руководящие волги.

А почему бы не плюнуть на Европу, и не махнуть домой?!

Там нет этого жлобского почтения к аккуратности газонов, гладкости дорог и жизни никчемных пешеходов. Там каждый день город тонет в нежном смоге, и полно улиц в честь писателей, террористов и разбойников.

Он ошибся, забыв, как ни много воды может утечь за восемь лет, но в сути своей, в главном, ни люди, ни города не меняются.

Насколько жестоко он ошибся, Вилен понял, только выйдя на затянутую сизой пеленой привокзальную площадь родного Катеринбурга.

То, что машин стало чуть не в десять раз больше, он еще мог пережить. И то, что его город вначале официально переименовали в Катеринбург, а потом, неофициально, в Екабе, - тоже.

Но как перенести, что ни в одном ларьке и магазине города нет настоящего абсента?

Картина маслом: «штурм Химмаша»

Мсье Королев даже не предполагал, что его возвращение может хоть что-то изменить в Катеринбурге. И опять ошибся.

Через несколько месяцев его приезд аукнулся событием странным для Парижа, но по Екабевским меркам вполне заурядным: к заводоуправлению Химмаша, расположенному в одноименном микрорайоне, стягивались штурмовые бригады.

В отличие от плохо организованной парижской черни, разломавшей по запарке памятник средневековой архитектуры — Бастилию, екабевские штурмовики были отлично выучены и скоординированы.

Первая группа тихо концентрировалась вдалеке от телекамер на улице Зои Космодемьянской. По-спортивному подтянутые, и по тюремному стриженные молодцы, старательно демонстрируя отсутствие какого-либо оружия и щедро заплевывая тротуар, попивали из банок и делали вид, что ждут автобуса.

Вторая группа кучковалась на виду у телекамер: чистенькие здоровяки выходили вместе с рабочими из проходной и вроде бы от полноты возмущения, сворачивали к заводоуправлению. Там они, смешавшись с настоящими подданными Химмаша, щедро угощали их чем-то в алюминиевых банках, и подзуживали маловразумительными, но очень экспрессивными репликами:

— Ну, что за ботва, а?!

— Ну, воще, козлы, оборзели, да?

Рабочий класс, давно не бузивший и не угощавшийся на халяву, охотно откликался и браво демонстрировал желание взломать высокие парадные двери.

Телевизионщики, естественно, тоже толпились возле главного входа. Косноязычные репортеры путано рассказывали о том, что около полудня группа захватчиков под предводительством знаменитого атамана Федулова, которого якобы благословил сам губернатор Россиль, коварно оккупировала заводоуправление. Мол, по решению акционеров теперь они тут главные и отдают власть в руки нового директора.

Телекомментаторши, тиская длинные микрофоны и наугад ставя ударения, рассуждали о переделе собственности, о власти, которая думает не о народе, а о своих карманах, о законах, которые не работают, и о ставших законом кулаках и наглости.

Все предвкушали штурм и с нетерпением ждали, когда старые хозяева начнут выкидывать из конторы новых.

При этом за кадром оставался вроде бы простой и очевидный вопрос: а зачем вообще так хлопотать о захвате кабинета директора?

Разве работникам завода непременно нужно подчиняться именно тому, кто сидит в этом, а не в другом кабинете?

И, если уж на то пошло, на кой надо освобождать дурацкий кабинет непременно с такими долгими и явными приготовлениями к скандалу и мордобитию? Почему бы не сделать это тихо, как сотни раз до этого случая и после него?

И, наконец, зачем людям мэра, которому в городе подчинены и рады услужить любой да каждый, вообще кого-то штурмовать? Почему бы не свистнуть скромных народных защитников в камуфляже, которые споро решают подобные вопросы по указке великого и могучего градоначальника?

Но никого это явное желание властей устроить именно шум и драку, не заинтересовало, а поэтому всем зрителям и свидетелям казалось, что они прекрасно понимают, что происходит.

Одни захватили завод, другие отнимают взад — чего тут неясного?

Очень грамотно подогрев ожидающих до максимума, на площадь перед заводоуправлением вальяжно вырулил мерседес депутата местной Думы Баксова. Он предпочитал именоваться сенатором, любил мэра города и яро ненавидел засевшего в заводоуправлении выходца из гущи народной местного олигарха Федулова. За мерсом Баксова следовал автобус с ОМОНовцами. Сразу и всем стало ясно, кто тут главный и чей порядок в конечном итоге восторжествует.

И опять никому не бросилось в глаза, что попытки войти в здание мирным, так сказать, путем, предпринимались лениво и неубедительно. Будто тем, кто хотел вернуть себе заводоуправление, не хотелось получить его назад по-хорошему.

Едва телекамеры успели зафиксировать неуклюже выкарабкивающегося из просторного салона Баксова, как стон удивления и радости пронесся по площади. Толпа, собравшаяся под сенью уродливого обруча, на котором висели портреты бывших лучших людей завода, задрала головы.

Пока внимание камер было отвлечено народным представителем, к левому крылу заводоуправления одновременно подтянулись штурмовики, ранее ждавшие на улице Космодемьянской, и автомашина с «рукой», на конце которой висела люлька. В мирное время с помощью этой машины обычно чинили провода и лампы уличного освещения, но нынче ей была уготовлена иная роль.

Баксов, телерепортер промэрского канала и дюжий молодец втиснулись в люльку. «Рука» развернулась, вознесла ударный отряд на уровень третьего этажа. Здоровяк сноровисто, как на учениях, высадил окно.

Баксов и сопровождающие его лица скрылись внутри.

«Рука» в тот же миг сложилась, люлька опустилась, и в нее полезло пополнение.

Поскольку силы оккупантов, превратившихся в осажденных, были стянуты к парадному входу, десант на третьем этаже сначала не встретил сопротивления. Но скоро обороняющиеся спохватились, и отправили отряд наверх. Там завязалась потасовка. В дебрях густого мата мелькали кулаки, ножки стульев и огнетушители. Трещали взламываемые, двери, а предводитель штурмовиков с сенаторской грацией прыгал по столам перед телекамерой, расшвыривая ногами бумаги и пепельницы. Он чувствовал, что его звездный час настал, что эти кадры, и он вместе с ними войдут в Историю, как та депутатша, которую оттаскал за волосы сам Жирик.

Если бы сейчас Баксову сказали, что он не знает и никогда не узнает, почему и зачем он здесь на самом деле, он бы ни за что не поверил.

Как не верит до сих пор.

Опьянев от восторга и вседозволенности, сенатор скакал по письменным столам и вопил в мобильник, что крепость почти пала....

Но тут Баксов заметил, что глава осажденных на мгновение остался без прикрытия. Грех было упускать такой случай. Телезрители любят драки с участием депутатов. Ведь так приятно, что угадал и во власть выбрал тех, кто ничуть не умнее тебя. Баксов, ради телезрителей готовый на все, ринулся вперед и врезал олигарху Федулову по очкам.

Драка вспенилась с утроенной силой.

Телевизионщики и зеваки наслаждались скандалом. Акции и облигации, привилегированные и золотые, параграфы и договоры... — это все так стремно! Куда интересней и доступнее, ежели вот так: обнавозить и по мордам.

И буквально всего несколько человек во всей столице Урала знали: в шумовой бодяге вокруг Химмаша не больше смысла, чем в блеклом эфемерном следе от самолета.

Но даже те, кто считал, что знает подноготную, не ведали, во что выльется их затея. Ошалевшим от власти хитрованам лишь кажется, что у них все под контролем. На самом же деле в ходе провокации и после нее никто не сумел догадаться: ничтожная, как считали зачинщики, чужая кровь, пролитая при штурме, немного погодя обернется подлинными кровавыми кошмарами.

Даже тот, кто первый замутил этот откоряк, не сообразил, что за попытку жонглировать жизнями горцев, порой платят своей собственной.

За пять минут до смерти

О чем только не думают люди перед нечаянной смертью.

Наташа Мортынова шла по пустой площади мимо обшарпанного Дома Офицеров и жалела подругу, выскочившую за артиллериста. Отчаялась девка, и зря Наташа объясняла: умный и самостоятельный мужик в офицеры не пойдет. Особенно сейчас, когда и платят гроши, и не ставят ни в грош. И если даже потом перец сумеет пробиться или наворовать, первые лет десять с ним - всяко разно, как на каторге. Но подруга не слушала. Она из тех урожденных иждивенок, которым лишь бы на кого-то свои заботы переложить да злость в случае чего сорвать.

Наталья свернула с Луначарского на Шарташскую и замедлила шаг. Пора собраться с мыслями. Идя на деловую встречу, соискательница прежде всего должна все хорошенько обдумать.

Итак, Артем Затовский.

На вид он всего лишь нагловатый юноша, но видимость обманчива: Затовский сумел в двадцать четыре года стать депутатом областной Думы. Хотя за место там насмерть рубились крупномасштабные дядьки. Конечно, Артему повезло: оказался в нужное время в нужном месте и в нужном качестве. Однако в эпоху крутых перемен судьба подобным образом улыбается многим. Но вот грамотно рискнуть и выдоить удачу досуха умеют лишь некоторые. Затовский подгадал и сумел.

И хотя Артем усердной учебой заработал аж два красных диплома, его не назовешь занудным отличником-зубрилой. Скорее, он был отличником-спортсменом. Жизнь для них - интеллектуальный ринг, а сам процесс постижения нового гораздо интереснее, чем материальные выгоды от него. По крайней мере, поначалу. Поэтому нынче, в двадцать восемь лет, Затовский уже свой среди городской элиты. И хотя старички на него кичливо косятся: «молодой да ранний» - но не считаться с Артемом уже нельзя.

Наташа знала, что, например, квартира на Шарташской — 18, в которую она идет, принадлежит Артему, куплена им ради вложения денег, и стала для него с дружками «блатхатой». Так зовут квартиры, предназначенные не для жизни, а для встреч в узком проверенном кругу.

Следующий - официальный помощник Затовского в Думе, Саша Расчектаев. Он тоже прирожденный отличник, тоже при двух красных дипломах. И тоже недурственно выглядит на политическом Олимпе Екабе, хотя и держится на втором плане. Расчектаев осторожен, предпочитает роль ведомого, и во всем полагается на своего шефа, Артема.

Третий из этой компании - Андрей Каряков. Андрей - бывший одноклассник Наташи, и она его знает, как облупленного. Не шибко разворотлив, и все, чего достиг пока — должность банковского клерка среднего ранга. Даже не смог до сих пор решить квартирный вопрос, и Затовскому пришлось его выручать, дав на время ключи от этой «хрущевки» на Шарташской.

Наталья окинула взглядом серую кирпичную пятиэтажку, стоящую торцом к улице и окруженную неряшливой зеленью. Уж она-то бы посоветовала Артему не брать недвижимость в пролетарском районе. Ни выгодно перепродать, ни хорошо сдать ее практически невозможно. К тому же соседи тут из-за бедной на радости собственной личной жизни особо бдительны к чужим.

Мортынова поднялась на четвертый этаж, позвонила. Открыл, не спрашивая, Расчектаев. Увидев ее, он с явным облегчением перевел дух, но удивился:

—               А-а, Наташенька... Что-то ты рановато?

— Разве? Наверное, перепутала... А что, помешаю? — обижено подняла тщательно вырисованные бровки Мортынова. — Мне уйти?

— Да нет, что ты... - смутился деликатный Расчектаев. — Ты всегда кстати.

Наташа сдержала улыбку и вошла. На самом деле она специально явилась на час раньше.

Вчера, когда Артем пригласил ее вместе Андреем Каряковым поучаствовать сегодня вечером в обсуждении некого финансового проекта, Саша Расчектаев спросил у шефа:

—Тема, а мы успеем до семи? Ну, с этим, за Химмаш переговорить?

Затовский почесал затылок:

—А чего там? Условия же обговорены. Он - нам, мы - ему. Минутное дело.

Мортынова в этот момент внушала Карякову хвалебную чепуху про его якобы способности, но сама держала ушки топориком. И ключевое слово «Химмаш» ее возбудило. В Екабе некоторые считали, что заварушка вокруг Химмаша прошлой осенью случилась именно из-за Артема. Так это или нет, Наташа не знала, но хотела бы узнать. По крайней мере, неплохо хотя бы увидеть: с кем ведет переговоры Затовский. Там, где политика перемешана с бизнесом, знание влиятельных посредников

—           девяносто процентов успеха.

Вот Мортынова и решила заявиться пораньше

—           за час до Андрея.

Не выгонят же они даму на улицу!

Однако когда она вошла в смежную с кухней комнату, Затовский глянул хмуро. Будто хотел прогнать. Он даже открыл рот, чтобы, наверное, сказать о бабах, которым прийти вовремя — не позже, но и не раньше — как нож вострый. Но вдруг подумал о чем-то, пожал плечами и вздохнул:

— Ната, ты это... Ты подожди Андрея на кухне, ладно? К нам тут кое-кто придет. Надо пошушукаться. Мы быстро.

— Хорошо... Нет проблем, - Мортынова изобразила оскорбленную невинность. Ей. женщине, не грех: что у мужиков — наглость, то у дам сходит за легкое лукавство.

— Да ты не обижайся, - кривовато улыбнулся Артем. — Должна понимать: дела депутатские требуют конфиденциальности.

— Нет-нет, я... - Наташа, надеявшаяся поприсутствовать при разговоре, сделала вид, что сдерживает слезы, — не обижаюсь. Женщина должна знать свое место.

— Ну, положим, свое место надо знать каждому, — опять посуровел Затовский. За годы в Думе он многому научился. Но до сих пор, осаживая бесцеремонных, испытывал ту неловкость, которую вроде бы должны были чувствовать они.

О странных вещах беспокоятся люди перед нечаянной гибелью.

Но если бы не смерть, это бы не казалось странным.

— Гхм, - кашлянул деликатный Расчектаев.

—На кухне это... Неудобно. Пусть она лучше там, в той комнате, подождет, а?

Артем поморщился: Саша был прав, а он опять не учел очевидного. Хрущевки с проходной залой спланированы так, что уединиться в них -проблема.

— Да, конечно. Извини, Ната. Что-то я стал часто ошибаться в последнее время. Подожди там.

Пора было переходить к роли своей в доску, Мортынова заулыбалась и махнула рукой:

— Без вопросов! Какие церемонии между друзьями? Только я на секундочку в туалет, ладно?

И она выпорхнула. Однако дверь за собой оставила приоткрытой и, включив воду, скользнула назад, в прихожую.

—...приперлась, - сказал в этот момент Саша.

—Может, нам ее сплавить? В магазин, допустим?

—Ты думаешь? — Затовский отозвался рассеяно. - Нет. Возможно, она и кстати. Вдруг, нам лишний свидетель не помешает.

— Вот, а ты говоришь, что я зря боюсь! Зря мы лезем в их дрязги.

— Чего сейчас-то уже об этом? И как, по-твоему, прорываются в большую политику? — в голосе Артема перемешались раздражение и опасение. Нотки вообще-то ему несвойственные. — Вот так и прорываются: наперекор кому-то. Как говорится: тот, у кого нет врагов, живет и без друзей. Если хочешь, чтобы с тобой считались, надо уметь рисковать и показывать зубы. Да и надоело идти против совести.

— Ну и что? — боязливо сомневался Расчектаев. - Все-таки менять коней на переправе — последнее дело. И не поздно ли уже о совести говорить?

— О совести никогда не поздно, - вздохнул Затовский.

Наташа прикусила губку. Не зря она заявилась пораньше. Похоже, назрела ситуация, когда мужикам особенно нужны женское участие и теплая, мягкая грудь для пьяных откровений. В такие моменты, говорят, их можно привязать к себе намертво.

— При чем здесь совесть, — удивился Расчектаев, - если такое бабло замешано? Да за него нас с говном съедят!

Затовский невесело рассмеялся:

— Знаешь, я все чаще думаю, что зря предпочел политику... В бизнесе все-таки проще. И чище... Россиль, конечно, не ангел, но ...

— Брось. Все равно про тебя говорили, что пиплу изменил. А Россиль, прости, предателей не жалует. То есть, это он тебя считает предателем. Я-то понимаю...

Артем опять вздохнул. И подслушивавшая Наталья отчего-то испугалась. Сердце заныло, как от тягостных предчувствий. Гроза, наверное, скоро.

— Может, и правильно не жалует, - Затовский сегодня сам на себя не похож. Обычно он не из тех, кто сомневается в своей правоте. - Может, и правильно говорят. Ей-богу, будь возможность, я бы многое, наверное, сделал по-другому. Да что сейчас уже... Надо думать, как хоть что-то исправить.

Дребызнул дверной звонок. Наташа мигом усекла, что вот он — ее шанс вклиниться в разговор, а потом и в дела перспективной компании.

—Я открою! — крикнула она в комнату и заспешила, чтобы поскорее открыть дверь своему убийце.

Глава I. ПРОШЛО ДВА ГОДА

Зять, теща и политика

Сергей Гаврилов — слесарь Мытаринского вагоноремонтного завода, что в Подмосковье, — меньше всего думал о Катеринбурге, откуда родом его жена и теща Полина Борисовна Данилова, когда ругался с последней. Но именно он, этот слесарь Гаврилов, мимоходом обрек многих катеринбурж-цев на самые мучительные муки, которые только выпадают на долю пост-советского человека.

На муки выбора.

Сергей, худой долговязый мужик с огромными, как лопаты, ладонями, по сути, расходился с тещей только по одному вопросу. Он, имея помимо работы на заводе большой участок, теплицы, кроликов и коз, полагал, что его супруга Римма — во-первых, его жена, и только в ...дцатых, дочь тещи.

Полина Борисовна же, дама под шестьдесят, но в силу округлости, румяности и малорослости выглядевшая максимум на полсотни, была уверена: Римма, во-первых, и, в главных, ее дочь, а уж потом по совместительству и только по мере возможности, да и то лишь в некоторой степени — жена этому эгоисту. Но поскольку ни она, ни он впрямую свою позицию так не формулировали, то вслух они чаще всего спорили о политике.

Данилова, много чего познав на своем веку, была уверена, что если начальник дурак или подлец, то он сам и виноват во всех своих подлостях и глупостях. АСерега Гаврилов в силу своей кобелиной природы считал, что имеют только тех, кто этого хочет. Азначит, в первую голову виноват не сам начальник, а тот, кто его, такого дурака или мерзавца, себе выбрал.

Вот и в тот день Полина Борисовна встала с головной болью и тоской в душе. Вечером, пришедший с работы Серега эдак ехидно проворчал:

— Ну что, Риммка, я тебе говорил, что твой Никодимов — дундук? Вот оно и сбылося! Видала, какую помойку он развел возле тропки на станцию? И телефон-автомат возле колонки опять не работает.

Римма только горестно вздохнула. Отправляясь на выборы главы Мытаринской администрации, она забыла дома бумажку с фамилией того, за кого, по мнению мужа, надо было голосовать. Рискнула и отметила в бюллетене единственную знакомую ей фамилию — старого главы, Никоди-мова. Видать, не одна она так поступила, потому что Никодимов сохранил пост. На радостях по этому поводу и он сам, и вся его шайка-лейка уже полгода ничего не делали. Мусор не вывозили, дороги не ремонтировали, лампочки в фонарях не меняли. Но примитивный Серега винил в этом не самого гада - чиновника, а ни в чем неповинную дочку Полины Борисовны.

Теще терпеть это было мучительно. Вот она и высказалась, не прерывая своего любимого занятия: чистя от накипи чайник со страшным скрежетом (вода в Мытарино перенасыщена солями, отчего внутренность чайника за неделю покрывалась желтой коркой):

—  А что ей было делать, если никого, кроме этого вашего, она в том списке не знает?

—  А — ничего, — разворачивая газету, нагло заявил зять. — Не знаешь, за кого голосовать, голосуй против всех! Сами виноваты, раз не сумели запомниться с хорошей стороны.

—  Так это ж... А если все так, против всех? — «возмутилась теща, большую часть жизни имевшая дело с бюллетенями в которых стояла только одна фамилия. — Это ж, получается, все выборы будут зазря? Надо будет по новой!

—           Конечно, — с подвохом согласился зять. — В этом и соль: выбирать до тех пор, пока не появится тот, кто нужен.

— Ничего себе! — возмутилась Полина Борисовна. — Это ж сколько денег зазря уйдет!

— Ну и хрен с ними. Все равно это копейки в сравнении с тем, сколько украдут и разбазарят те, кого вот такие, как Риммка, выбирают абы как!

— Так нельзя! — заявила теща.

— Только так и надо! — ответил из-за газеты наглый зять. — Все наши беды из-за таких, как вы... избирательниц.

— Почему это из-за нас? — закипая от мужского шовинизма, поджала губы теща.

— А потому что вас, баб, больше! Факт? Факт! Вот вы и выбираете то пьянчуг, то ворье!

— Да? Мы?! Небось, когда ты за Риммкой ухаживал, ты не говорил, что она будет целыми днями твоих курей и кролей откармливать!

— Мама, не надо! — попросила дочь.

— Нет, надо! Пусть не думает, что завел тут себе... рабынь!

—  Ох-ох! Прямо заработались, аж отощали! Скоро двери придется расширять, а то не протисни-теся. «Рабы-ыни»! — передразнил из-за газеты зять, и Полина Борисовна не выдержала.

Она с грохотом и лязгом отставила недочи-щенный чайник, сорвала с себя фартук и встала, гордо, как Марсельеза на открытке в честь Парижской коммуны.

—  Нет, я больше так не могу! Я что, по-вашему, объедаю вас, что ли?! Мне что, уехать, да? Уехать?

—  Перестань, мама, — вяло и неубедительно попросила дочь, тоже похожая на круглое смуглое яблочко. — Никто тебя не гонит.

Зять, что характерно, промолчал. И это стало последней каплей.

Полина Борисовна достала накопленную из пенсий заначку, благо, что дочь ей не позволяла тратить свои деньги на проживание, и отправилась на Казанский вокзал. Цены на билеты ее неприятно удивили, но ей вдруг так захотелось вернуться в родной Катеринбург, что она решила не экономить на борьбе за справедливость. Все равно ее тамошняя квартира сейчас пустовала — после съезда последних квартирантов новых, надежных и порядочных пока не подвернулось.

Взяла Полина Борисовна место плацкартное, но удобное: на нижней полке, лицом по ходу.

Еду я на родину...

Приехала она в Катеринбург полдесятого вечера, и город встретил ее ласково: проезд в автобусе оказался на два рубля дешевле, чем в Москве.

Приехав к себе, в квартиру на Фрунзе, 60, Полина Борисовна прежде всего убедилась, что ее вещи, запертые в большой комнате, в неприкосновенности. Потом она, проведя ревизию в квартире, обнаружила, что последние квартиранты, жлобье эдакое, не оставили ей даже кусочка мыла. Она позвонила Зинаиде, подруге, сторожившей квартиру и приглядывавшей за квартирантами.

Та ее приезду сильно обрадовалась, даже попеняла, что не предупредила заранее, и она не смогла встретить. Зина рвалась тут же прибежать, но у Полины Борисовны были свои резоны. Во-первых, надо же прибраться. Во-вторых, она не стала перед дорогой посещать парикмахерскую в Москве, где, как всем известно, самые высокие в стране цены. Решила, что в родном Катеринбурге это будет и разумнее, и гораздо дешевле.

Уборку она закончила только под утро, но встала еще до одиннадцати, поэтому на улице оказалась почти в самое пекло. Но что такое жара, если ты в родном городе? Вот только зря она не захватила с собой лекарство, убедилась Борисовна, едва заглянув в ближайшую парикмахерскую. Цены там оказались даже чуть выше московских. Когда она возмутилась этому прискорбному факту, мешающему ей с должным шиком встретиться с подругой, мастера ей посоветовали заглянуть в какой-нибудь салон. Там де и воще - мозги вскипят.

Сердце Борисовны екнуло, и она добрым словом помянула городские власти, обеспечившие наличие аптек почти на каждом углу.

Увидев почему-то зеленый крест, она шустро направилась к нему. Предвкушала облегчение. Однако когда увидела сколько тут стоят таблетки, которые она во время приступов глотает чуть ли не горстями, чуть было не окочурилась прямо у застекленных шкафов-витрин. Выходило, что опрометчиво покинув зятя и Подмосковье, где лекарства из-за мэрских льгот стоят втрое дешевле, Данилова обрекла себя на нищету. Тут у нее полпенсии будет уходить на аптеку.

Но делать нечего, без этих таблеток она, как приговоренная к смерти. Отоварившись и почувствовав себя немного увереннее, Данилова направилась к базарчику рядом с автовокзалом.

Однако за два года и тут кое-что здорово поменялось.

—  Почем картошечка? — спросила Полина Борисовна у приземистой недобро смотревшей селянки. Той явно не нравилось, что пенсионерка щупает ее клубни. И ответила она через губу:

— Шестьдесят.

— Дороговато, — еще даже не уразумев, что именно ей сказали, начала торг Полина Борисовна. Потом до нее дошло, и она от удивления вытаращилась. — Что-что? Сколько?!

— Шестьдесят! Лето ведь, молодой картошки еще нет! — злорадно подтвердила тетка. Покупателей не было, а эта бабка здорово напоминала ей сноху: такая же дура никчемная. За всеми следит и всех учит. Вряд ли она собирается что-то покупать. Такие продукты на оптовом берут. Ищут всякое гнилье, лишь бы подешевле. И чего цепляется? Скучно дуре склочной одной дома сидеть, вот и шляется, ища, к кому бы прицепиться. Ну, а коль так, то почему бы и не отвести душу? И селянка жеманно улыбнулась:

— Но есть и подешевле. Вот эта — по пятьдесят.

— Да это ж... Да как же? Да она в Москве по десятке, не больше! — возмутилась Данилова, чуя недоброжелательность продавщицы, не понимая ее, но горя желанием ответить той же монетой. — Совсем обнаглели!

— Дык и езжай в свою Москву! — с удовольствием поддержала перепалку продавщица.

И соседки по торговле одобрили ее рекомендацию ехидными смешками. Им тоже было скучно. Им тоже надоели спесивые горожане, которые вертят носами, желая все на халяву.

— Совсем обнаглели! — повторила им всем Полина Борисовна. — Куркули!

— Сами вы тут обнаглели! — вступила в перепалку торговка зеленым луком. — Ментам плати, бандюкам плати, инспекторам плати, а самим на что жить? Сами вы тут все сволочи! Ограбили область, жиреете на нас, а теперь еще и ноют!

Борисовна подбоченилась и набрала воздуху, желая достойно ответить, но тут ей резко поплохело. Долгая тряская дорога, усугубленная навязчиво выпивавшими по соседству хохлами и громогласными нахальными детьми. Ударная ночная работа по приведению квартиры в порядок. Жара. Цены на лекарства. Цены на продукты. Наглость торговок. Да еще и перспектива жить, жестко экономя каждую копейку, от чего она успела отвыкнуть в доме политически малограмотного и прижимистого, но все-таки сносно обеспеченного зятя.

Но самое главное — неожиданность.

Недоброжелатели мэра столицы Лужкова старательно вдалбливали ей в головенку, что Москва — самый дорогой город страны. И чуть ли не мира. Там, мол, изнемогают от высоких цен. Попутно и всей остальной стране внушали, что чистота и относительное благополучие Москвы не за счет умелой и кропотливой работы мэрии, а исключительно за счет взвинченных цен и денег. Короче, мол, не в том дело, что Лужков — настоящий Хозяин с большой буквы, радеющий изо всех сил о своих избирательницах, а всего лишь в стечении обстоятельств.

И восприимчивая к пропаганде Данилова незаметно для себя в это уверовала. Оттого и дернула домой столь решительно. Верила, что чем дальше от столицы, тем все дешевле. Рассчитывала, что дома прекрасно обойдется пенсией и накоплениями, сделанными в Подмосковье.

Ценовой климат в столице Урала наглядно опроверг этот впитанный Борисовной миф. А крах иллюзий — штука болезненная.

Да тут еще такой удар: основная еда — хлеб да картошка — оказались в Екабе гораздо дороже, чем в столице.

Потеряв вдруг всякий интерес к перебранке, Полина Борисовна отошла к магазинчику секонд-хэнда и прислонилась к его шершавой стенке. Ее мутило, ноги не держали, пот струился по лицу и шее.

Суетливо нашарив облатку лекарства, она выдавила таблетку и торопливо проглотила. Сейчас ей станет легче.

Вот сейчас разожмется судорога, сдавившая сердце.

Но вместо облегчения сердце сдавило еще сильнее.

Если начальство хреновое, то и менты бедные. А если служакам на закуску хватает, то, значит, и начальство у них строгое, служба требует: обеспечь тыщу рубликов и не меньше! Выборы скоро, пора методом всенародной складчины скрести бабло для поддержки нужного человека. Поэтому сержант Шинкарев и рядовой Павленко с особой бдительностью осматривали вверенную им территорию. Но пока впустую. Деревенские торговки уже сами себя «обилетили». Прилегающие к улице 8-го марта магазинчики тоже кому надо что надо уже отстегнули, так что наездам не подлежали. Пока. А подвыпивших, удобных для обшмона, что-то не наблюдалось. Рано, да и жара.

Вдруг Павленко заметил старуху, болезненно шатавшуюся возле секонд-хэнда, и пихнул приятеля в бок:

— Глянь, бабка прибалдела, что ли? Сержант лениво обернулся:

—  Где? А-а... От жары небось. Давай, пошли отсюда.

—  Может, скорую вызвать? — вяловато спросил Павленко.

—  Ага, ты ей еще искусственное дыхание будешь делать, — заржал опытный Шинкарев. — Из рота в рот, да? Ну, вызовем скорую, так караулить придется до нее. Не люблю старух. Возни до черта, а в отчет не идут. Ни благодарности не дождешься, ни шмонать у них нечего.

Менты, деловито поигрывая дубинками и обсуждая свое, девичье, ушли по 8-го марта. Их ждали объекты, уклоняющиеся от святого дела — сбора средств на выборы.

Но главное: менты недолюбливали капризных, жадных и вечно на что-то жалующихся терпил-налогоплателыциков.

И те отвечали им полной взаимностью.

Полина Борисовна чувствовала, что вот-вот задохнется. Она из последних сил достала вторую таблетку. Проглотив ее с таким трудом, будто наждак глотала, она с отчаянием прислушалась к своему телу. Облегчение не приходило.

Виски сдавило еще сильнее, а в сердце точно шурупы вкручивали. Темная волна затопила мозг. Данилова покачнулась, пытаясь скрюченными пальцами за что-нибудь уцепиться, но не устояла и осела на асфальт. Теряя сознание, она увидела блеклое, сереющее небо, равнодушно отворачивающееся от нее.

Затылок старухи хрустнул, ударившись о камень, и блаженное небытие наконец-то приняло ее в ласковые объятия.

Предсмертная исповедь

Для совестливого врача профессиональный опыт несет боли не меньше, чем сноровки. НиколайМихайлович Брылий, сухощавый, моложаво выглядевший, если бы не седые виски, знал это по себе. Еще вставляя в уши стетоскоп, и наклоняясь над старушкой, он сразу увидел: жить ей осталось всего ничего. Десятки подробностей — вывернутая шея, цвет сосудов на закатившихся глазах, пульс, испарина, оттенок кожи... — детали, не осознаваемых уже по отдельности, выдали и диагноз, и анамнез: болезнь плюс повреждение шеи при падении.

Окончательно все прояснила начатая аптечная облатка, зажатая в руке больной. Брылин уже не раз встречался с подобным: женщине стало плохо — жара, стресс — она приняла таблетку, но та оказалась фальшивой.

Не мало снадобий в аптеках Екабе — фальшивки. Проверять товар, когда все силы нацелены на прибыль, некогда и некому. Возникать и жаловаться по этому поводу — опасно. Все знают, кто крышует фармацевтику. И как он злопамятен. Так что, бабке -повезло, если под видом лекарства она приняла малополезные витамины. А вот если в таблетке смесь, опасная при таких заболеваниях, то дело швах.

Когда воровская медицина свое дело сделала, врач уже бессилен.

Но Брылин сдаваться не собирался. Всегда есть шанс на чудо, а у него рука легкая. Не таких удавалось вытягивать с того света. Правда, как правило, не надолго. Больные в Екабе готовы тратить последнее на лекарства, но ни за что не изменять свое отношение к жизни. А когда жизнь смердит, то никакое здоровье не выдержит, и никакие лекарства не спасут.

Руки Брылина привычно массировали женщине сердце, его голос сухо и быстро отдавал распоряжения молоденькой фельдшерице об уколах. Лишь тогда-то, ли от лекарств, то ли от тряски на знаменитых ухабах Ленинского района, женщина приоткрыла блеклые глаза, Николай перевел дух: вовремя успели.

Может, еще и выкарабкается.

— Где... я? Почему... вы зеленые? — задыхаясь, женщина неожиданно сильно вцепилась в руку Николая. — Черти? Я уже там?

Видимо, она впервые видала врачей в современных блекло-зеленых бахилах и курточках. Впрочем, она не первая, кто принимал медиков скорой за чертей.

— Тише, тише, — склонился над бредившей Брылин. — Мы не черти, мы...

— Значит, ангелы?

— Тише, не надо говорить. Все обойдется.

— Нет...Я не могу... Мне надо... Я не могу так, с грехом... Есть на мне грех, Архангел! Отпусти мне по глупости моей... Нельзя было мне их брать, соблазнилась, дура старая... На старости лет воровкой стала... Прости!

— Все хорошо, — пытался остановить лихорадочный бред Брылин, — вам нельзя говорить, успокойтесь...

— Не могу! Не могу я успокоиться, — приподнявшись, вдруг громко и ясно сказала старушка. — Не хочу помирать во грехе!

— Ага, зато жить в грехе можно, — сварливо отозвалась фельдшерица Риточка, которая недавно стала истовой мусульманкой, а потому судила обо всех размашисто, как старый кавалерист-рубака.

— Перестань! — шикнул на нее Николай, и погладил больную по руке, стараясь разжать хватку, от которой его пальцы уже начали синеть.

—           Тише, вам нельзя говорить.

—Не-ет, батюшка, мне молчать нельзя... Я ж взяла! Взяла, понимаешь? Я была у подруги... мне надо было... Ну, я и пошла домой-то. На остановку автобусную, к оперному-то. Мне ж 50-й надо, автобус-то... Дворами пошла, напрямик, за Домом Офицеров. И мимо того самого дома на Шарташс-кой. Там так... деревья, кусты и тропка удобная. А сумерки уже, вот и споткнулась, дура старая... О -ох, плохо мне, плохо. Помираю, отец родной?

—Да что вы, что вы... Мы вас...

—...запнулась я об нее, - все говорила и говорила, не слыша его, упрямая старуха. - Сумочка такая: маленькая, но толстенькая... Я подняла, и чувствую: там — деньги. Дорогая сумочка-то, почти новая еще. Не обеднеют, думаю... Грешна я, батюшка, грешна: украла я, дура старая, ту сумочку! И убежала домой. Стыдно-то как... Прости, не понимала я, что творю! А там ведь и впрямь деньги были, много денег: триста долларов не наших и валюта... марки, что ли. И эти, как их? Визитные штучки такие... Прости меня, дуру старую! — женщина плакала, говоря все тише.

—Ничего, ничего, — поглаживая ее руку, приговаривал Брылин. Он почувствовал, что больная, высказываясь, успокаивается.

—А на другой день... — уже совсем тихо, из последних сил договаривала Полина Борисовна,

—           по телевизору про смертоубийства сказали. Про этого, ну — чьи штучки в той сумочке были, которую я... Но я же не могла уже! Раз деньги эти проклятые взяла, как я могла признаться? И я быстренько...

—Ничего-ничего, сейчас вам полегчает, — врач с трудом разжал пальцы бабуси, но та тут же вцепилась в рукав блекло-зеленой куртки. Казалось, не за него она цепляется, а за саму жизнь:

—В обчем, уехала я к дочке... Уехала, а деньги те грешные на подарки ей да внуку потратила... Мой они грех, мой! Не дай горю на дочку и внука упасть... Прости, пусть только я... и только мне пусть...

Сдав пациентку в больницу и решив все формальности, Брылин напрочь выбросил из головы бред старушки. Мало ли чего услышишь от людей, которые сами не знают, на каком они нынче свете.

Но на следующем дежурстве фельдшерица Риточка вдруг ют с того ни с сего сказала:

—Помните, Николай Михайлович, мы в прошлый раз старушку на Фрунзе подобрали?

—Это которая головой хлопнулась и бредила?

—Ну да, головой. Так вот, она и не бредила, оказывается!

—Бредила, не бредила... Тебе-то что? Ты бы, Ритуся, лучше...

—Да послушайте вы меня! — перебила та восторженно. — Я потом, меня как в сердце ударило, вспомнила: а помните, на Шарташской было жуткое убийство? Года два назад, помните?

Риточкины глаза сияли предвкушением сенсации, и Брылин не стал портить ей удовольствие. Подыграл:

— Смутно что-то. А что?

— Да как же вы не помните?! Там четверых зарезали, четверых сразу! Депутата одного, двух его друзей и женщину еще! Молодую.

— Какого депутата? - не сразу сообразил Николай. — А-а... Этого, как его? Заровского, молодого самого?

—           Сто процентов! Только не Заровский он, а  -            Затовский. И он еще жив был, когда... ну, когда их обнаружили. Его повезли, но он по дороге скончался. И знаете, кто из наших тогда выезжал туда на вызов? Кто этого депутата не довез?

Нехорошее предчувствие заставило Брылина отвести глаза и промолчать. Вот так человек, еще не увидев, ощущает пропасть у своих ног и отшатывается, одолевая притяжение бездны. А бездна манит, затягивает, и человек осторожный даже заглянуть в нее опасается. Он вжимается в скалу и бочком, по шажочку проходит опасное место.

Но фельдшерица Риточка молода, ей по возрасту положено лезть на рожон, испытывая свой лимит везения. И она, округлив и без того огромные от макияжа глаза, трагическим полушепотом выпалила:

— Лукин его, этого депутата, не довез! Помните, тот Лукин, который еще, когда мы бастовали, голодал и что-то себе надорвал? И — помер, промните?

Доктор Лукин действительно умер вскоре после забастовки отчаявшихся от безденежья медиков. И умер он при мутноватых обстоятельствах, которые было не принято вспоминать в медицинской, сильной своей круговой порукой, среде. То ли Лукин сам наложил на себя руки, то ли кто-то из коллег не сумел сориентироваться в диагнозе и оплошал... Что из всего этого следовало, Брылину объяснять было не нужно. Однако Риточка в азарте объяснила:

— Значит, с тем убийством нечисто!

— С любым убийством, - машинально поправил Николай, - что-то обязательно нечисто.

— Да? — удивилась представительница поколения, выбирающего газировку. — Возможно. Но тут-то, получается, что старушенция та наша

—           свидетель!

— Да какой она свидетель? Она ж и не видела ничего!

— Да ей и не надо было ничего видеть. Она же сумочку оттуда унесла! С визитками, помните, она говорила? А в сумочке той мало ли что могло быть, кроме визиток!

— Погоди, погоди. Убийство то где было?

— Как где? В квартире!

— Вот видишь. А сумочку бабка нашла на улице!

— Не на улице, а во дворе, - поправила Рита.

— Ну, а если и во дворе, ну и что? - Брылин лихорадочно придумывал слова, которые могли бы образумить девчонку немногим старше его дочери.

—           Может, она никакого отношения к преступлению не имеет!

— Как это не имеет? А визитки? — удивилась фельдшерица. — Надо сообщить. Ведь это, может быть, путь к разгадке той страшной тайны! Я уже поговорила с бабкой. Она в той сумке еще, кроме денег... Кстати, я по ее просьбе позвонила соседям, чтоб деньги ей принесли. Да, и еще выяснила у лечащего: старушка-то вот-вот коньки отбросит. Пусть, пока не поздно, снимут с нее показания, или что там положено!

— Девочка, ты бы... - Брылин развел руками. — Ты пойми: это ведь не какие-то там слесари или пенсионеры по пьянке погибли. Это депутат областной Думы и его друзья... Это политика, а в ней такое всегда... И если бы там что-то можно было найти, они сами давно бы нашли. Если б захотели, то нашли бы. А ведь — ничего, тишина? Значит, либо не ищут, либо... В общем, не лезла бы ты в это дело, а? Если больная захочет, она сама милицию вызовет.

— Нет, я так не могу! Не по-божески это: знать что-то про убийство и молчать. А сама она вряд ли уже соображает, что и как.

— Да ты пойми: в наше время...

— Перестаньте! Знаю я, что вы скажете: кругом жулье, одни гады продажные вокруг. Неправда это! Это как раз сволочам выгодно, чтобы все думали, что все такие и никому не верили. Я же вот не ворую! И вы не похоже, чтобы воровали. Так чего нам поддаваться на их пропаганду?

Брылин вздохнул. Он знал этот тип людей. Даже сам был таким когда-то. Раньше они цитировали ленинские «Задачи союзов молодежи», и с радостными песнями ехали на ударные стройки, где кормили таежных комаров и гробили свою жизнь в промерзающих бараках. Их дети умирали от пневмонии, а они до сих пор с ностальгией вспоминают романтику и песни у костра ради светлого будущего... Самое странное, что и потом, убедившись, что будущее не такое уж и светлое, они все равно поминали свою молодую наивность с радостью и ностальгией. Так и сам Николай вспоминал то время, когда он смотрел на пациента без прикидки, как тот может отблагодарить.

— А что до розысков, - продолжала фельдшерица Риточка, - так они ж про сумочку ничего не знают! А в ней, может, имя убийцы, а?

— Девочка, как тебе объяснить... Я теперь вспомнил: менты раскопали, что они там, в той квартире, все сами друг друга поубивали. Вроде бы нашли там и презервативы, и все были вусмерть пьяные... Так что, представляешь, если сейчас вдруг окажется, что есть еще какая-то сумка? Да тебя с дерьмом смешают, лишь бы старого не ворошить! Причем, вовсе не факт, что та сумка вообще имеет отношение к тому делу! И что в ней визитки кого-то из убитых...

— А вот и имеет! Бабуся мне сказала, что визитки там были того самого депутата, Затовского, вот!

— Об одном тогда прошу: будь очень осторожна,— попросил Николай. — Очень! Менты сейчас разные бывают. Прежде, чем откровенничать с кем-то, хорошенько подумай и с кем-нибудь посоветуйся.

— Ладно! — задорно тряхнув челочкой, и не без кокетства поправив узкую бретельку топика, согласилась Риточка. — Посоветуюсь. Мне есть с кем!

Когда Брылин пришел на следующее дежурство, он обнаружил, что у него в бригаде новый фельдшер.

—А где Рита? — он испугался до дрожи, что девочка посоветовалась не с тем, с кем следовало.

—Ей повезло! Она путевку в Турцию по лотерее выиграла. Сегодня в ночь уже улетела! Везет же некоторым. А вам, Николай Михайлович, велено после дежурства к Прыдкову.

—                Зачем?

— Ну-у... — пожала плечами диспетчер. — Не сказали. Но вы ж знаете: начальство для хорошего не вызывает. Вы ничего такого в последнее время не натворили?

Медики вЕкабе длятся на две касты. Самые высшие и могучие — неприкасаемые. Они ездят вдорогих машинах, живут вшикарных квартирах и, что бы ни натворили, закон их не касается. Остальные - голытьба, живут, что им бюджет и добрые сограждане подадут. За работу, правда, у них тоже никакой ответственности. Это очень удобно — и ментам, и врачам, и чиновникам

—           когда все знают про твой маленький оклад. В вывернутой наизнанку морали уральских горцев малый оклад — универсальная индульгенция на все случаи жизни.

Кроме одного. Самое страшное, что может натворить доктор в Екабе: не поделиться мздой с начальством, И в этом отношении Брылин — совсем безнадежный смутьян. Он у больных денег не вымогал, а если они сами ему совали, то делился только со своей бригадой. Из принципа. Уж, коль ему порой приходится покупать лекарства за свои, то пусть те, кто их ворует, обходятся без его доли.

Поэтому на вопрос диспетчера он только поморщился.

Олигарх от медицины

По опросам только два процента горцев, дальновидно учуяв дороговизну медицины, целенаправленно заботятся о своем здоровье. Остальные девяносто восемь перцев из ста опрометчиво рассчитывают на авось и милость начальства.

То есть, самое распространенное и опасное заболевание в Екабе: куриная слепота. Это когда человек черное у себя перед носом принимает за белое, а грязь вокруг — за своеобразие национального менталитета.

Так что Николай Брылин уже перестал удив  ляться своим землякам. Спорят ли они с пеной у рта о политике, или озлобленно отмахиваются от выборов: «Все равно от меня ничего не зависит!»

—           они с изумительным упрямством обожают своих начальников. Поэтому вЕкабе слуги народа традиционно живут гораздо дольше и лучше, чем сам народ. Чтобы понять это, достаточно увидеть здание горздрава за перекрестком Тургенева и Первомайской.

Этот серый пятиэтажный особнячок с квадратной как бы колокольней а-ля костел давно стал дежурным поводом для шуточек. Если верить сметам, на него израсходовано столько, будто он облицован чистым золотом. Остряки изощрялись, считая затраты на реконструкцию то в пенсиях, то зарплатах. По сметам одна крыша обошлась горожанам примерно в сорок тысяч пенсий или в двадцать тысяч врачебных зарплат. На весь же пятиэтажный дворец со всеми его кондиционерами, спец. душевыми, итальянскими окнами, мавританскими черепицами, французской мебелью и шикарными комнатами отдыха, жители Екабе щедро выложили вдвое больше, чем на все городские больницы.

А ведь строительство, отделка и обстановка  —            это далеко не все. Ежегодное содержание уже облупившегося, грязного дома стоит якобы столько, что хватило бы на санаторное лечение пяти сотен больных детишек.

Кому и на что идут эти деньги в самом деле, никого всерьез не волновало. В Екабе уже давно способность нагло украсть ценится куда выше желания честно работать. Избиратели бравируют: мол, голосуют за нынешние власти в расчете на то, что они уже наворовали достаточно. Простачки никак не могут понять, что аппетит вора лишь растет с каждым днем.

Брылин у коллег слывет занудой, потому что он из тех немногих, кому шуточки на сей счет омерзительны. От них веет завистью к умеющим обжуливать страдальцев, корчившихся в больницах без лекарств и ухода. Как наглядное воплощение отношения горздравовского начальства к людям буквально впритык к их кабинетам дряхлеет поликлиника №7. Ее не ремонтировали шестьдесят пять лет. А напротив, через дорогу, ветшает детская поликлиника. Выглядит она так жутко, будто, по мнению горздрава, ничего пакостнее больных детей не бывает.

Брылин покосился на перекинутую через яму деревянную дверь. По ней надо было пройти, балансируя, во двор поликлиники, чтобы попасть с ребенком к врачу.

Николай поднял глаза и вздохнул. Впереди сияли купола.

Тургенева ведь не абы какая улица, а — ведущая вверх, к храму. Тоже обшарпанному, как вопиющий глас о тщетности любой символики, если власть у нехристей.

Разумеется, уныло думал Николай, переходя Первомайскую, психологию не переделаешь: свое седалище всегда ближе, чем чужие муки. Разумеется, сытый голодного...

Разумеется, избиратели, раболепно голосующие за тех, кто жирует на их бедах, ничего, кроме презрения, не вызывают.

«Но должен же быть хоть какой-то предел!

— думал Брылин, поднимаясь на хилое крылечко, стоившее, якобы, как пять оснащенных по последнему слову операционных. — Ну, не уважаешь ты тех, на чьи деньги кайфуешь, так хотя бы пожалей их как братьев своих меньших. Хоть глаза им этим своим презрением не коли...»

Секретарша небрежно кивнула ему сначала на вошедший в моду у Екабевских чиновников плакатик за своей спиной:

«ЗАХОДИ ТИХО,

ГОВОРИ ЧЕТКО,

ПРОСИ МАЛО,

ДАВАЙ МНОГО,

УХОДИ БЫСТРО!»,

а потом — на дверь, ценой в машину скорой помощи (ценные породы дерева, ручная работа) Брылин вздохнул и вошел в нежную прохладу.

—    А-а, Николай Михалыч! — радушно улыбнулся ему из кресла начальник Горздрава Прыдков. Этот стройный лысоватый мужчина с аристократичным лицом некогда был прекрасным врачом. Но как только выбрал административную карьеру, главным результатом операции для него стало не здоровье пациента, а полученная от него мзды.

«Моя любимая заповедь, — суховато шутил с друзьями Александр Иосифович, — «Пишите сумму прописью!»

—Здравствуйте, Николай, здравствуйте. Как жизнь молодая?

—Добрый день, Александр Иосифович, — пряча глаза, ответил Брылин.

Ему было стыдно за хозяина кабинета. Ведь кондиционер, который для чиновника лишь удобство, для больных — вопрос жизни и смерти. В больницах зимой легочники простужались, а летом сердечники задыхались от духоты. Но в этом здании об этом даже заговаривать смешно.

— Садись, я сейчас освобожусь, — копошась в бумагах, добродушно пообещал Прыдков.

Начальник Екабевского горздрава прекрасно знал о сплетнях по поводу доставшегося ему от предшественника шикарного особняка. Но воспринимал их философски: людишки завистливы. Они не желают, например, понимать: денег на кондиционеры для всех все равно не хватит. А коль так, то пусть будет хорошо хотя бы в его кабинете.

Ведь, в конце концов, чем лучше микроклимат, тем выше производительность Александра Иосифовича Прыдкова. А чем выше его производительность, тем, в конечном счете, лучше и больным. Разве не так? Конечно, так. По крайней мере, теоретически.

Пока приглашенный на ковер докторишка дозревал до кондиции, Прыдков заканчивал ревизию прайс-листа на лекарства для больниц. Вчера позвонил Кунгусов и велел изыскать дополнительно еще сто тысяч. Что-то у него там, в столице, не срослось, и потребовались новые вливания. Что ж, раз надо, значит — надо. Александр Иосифович в тонкости не лез. Ему сказали — он сделает. А кому, чего и сколько — не его ума дело. Ему не мешают на бутербродик с икоркой иметь, и он никому мешать не намерен.

«Так, что тут у меня? — скользнул взглядом по колонкам таблицы Прыдков. — Позиция нумер семнадцать — по три доллара за упаковку. Маловато будет. В Москве оно по два с полтиной. Значит, пишем по четыре. Значит, в итоге мы на этом наварим... — он прошелся по кнопкам калькулятора, — еще восемь тысяч. Ну, пусть для ровного счета будет десять. Тогда цена... Ага, четыре шестьдесят восемь. Отлично. Вот и сошлось. Сто кусков Куигусову и еще пятнадцать — в уме. Жить можно».

— Уф-ф! — фыркнул Прыдков, вкладывая выправленные прайс-листы в синюю пластиковую папку с особо секретными документами. — Знаешь, старик, ты даже представить себе не можешь, как нынче математизировалась медицина. Без калькулятора — ну просто не шагу... Так, значит, как поживаешь-то?

— Нормально.

— Нормально хорошо или нормально плохо? - добродушно засмеялся начгорздрав и, не дожидаясь ответа, пригорюнился. — Жалуются на тебя, старичок. Вот, — он вытащил из лотка для бумаг исписанные кривым докторским почерком листок.

— Говорят, что э-э... пациентка Данилова Пэ Бэ по твоей милости чуть не окочурилась.

— Это почему? Как?

— Ну вот, якобы, ты не учел, что у нее травма шейного отдела позвоночника и не предпринял нужных в этом случае мер. Как же ты так, а?

Брылину стало тошно. Только Рита могла подтвердить, что он все сделал вовремя и правильно. Но сейчас она, наверное, уже прогуливается по улицам Анталии. Впрочем, даже если бы Рита и не уехала, ее слова мало бы что значили.

В Екабе врач полностью зависит от воли начальства. Если он нравится, тогда то, как он лечит и какова смертность у его пациентов, значения не имеет. Зато если он не пришелся ко двору, то будь он и абсолютно безгрешным, ему несдобровать. В лучшем случае — выгонят за профнепригодность, а в худшем и статью подберут.

—           Ты понимаешь, старичок, во что вляпался?

— видя, что суть происходящего дошла до Брылина, Прыдков откинулся на высокую спинку кожаного кресла, ценой в искусственную почку.

А что он теперь, коль страна нищая, на табуретке должен сидеть? Нет уж. От его самочувствия жизнь людей зависит.

— И во что же я вляпался? — Николай прекрасно понимал, какие его ждут мытарства со сбором справок и писаниной объяснительных, но заискивать не собирался. «Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает!» Тонуть, так с песней.

Прыдков вдруг хлопнул ладонью по столу:

— В то, что противопоставил себя коллективу!  —     он уже не скрывал раздражения. — Что ты себе позволяешь? Зачем ты начальство штрейкбрехерами обзываешь? Женщину, понимаешь, молодого специалиста! И такими словами? Это же хамство настоящее!

Речь шла о чиновнице горздрава, которая требовала, чтобы каждый медик Екабе не только сам подписался на обожествляющую мэра газету

«Уральский пролетарий», но и убедил это сделать четверых знакомых. А Брылин ненавидел, когда на него давили. Он не скрывал: уговаривать друзей тратиться на газету, прозванную народом «Ура-Пролет», ему — противно. Да еще и припечатал:

— Вот пока мы таких штрейкбрехеров, как эти агитаторши, не бойкотируем, о нас будут вытирать ноги все, кому не лень!

Видать, круг, выбранный Павлом для откровений, оказался не столь узок, как он полагал. А Прыдков считал себя в полном праве диктовать подчиненным, что им выписывать, что читать и что говорить:

—Ты думаешь, дело в подписке? Нет! Речь идет о корпоративной этике. Мы, медики, должны стоять единым фронтом против всякого отребья, которое лезет в наши дела! Если сегодня мы позволим им критиковать то, что мы выписываем, то завтра они начнут критиковать то, как мы лечим!

—Ну и что? - решивший, что терять ему уже нечего, окрысился Брылин. — Вам «Ура-пролет» нравится? Вот вы и подписывайтесь. А ко мне не лезьте!

— Да кто к тебе лезет-то? Не хочешь идти в ногу с коллективом? Требуешь к себе особого отношения? — Прыдков красноречиво постучал холеным ногтем по листочку с доносом. — Дождешься!

—                Вы мне угрожаете?

— Вот еще. Да кто ты такой, чтобы тебе угрожать? Короче, так. Иди, подумай. Хорошенько подумай!

И начгорздрав, подперев высокий лоб волосатым кулаком, погрузился в изучение бумаг:

«Нет, так не пойдет», — решил он и переправил закупочную цену на семь долларов тридцать девять центов. За такие мучения с этим народом ему требовалась соответствующая компенсация.

Иначе на кой здесь париться-то?!

Бесплатный сыр

Брылин, думая, что фельдшер Риточка радовалась жизни в Анталии, когда ему делали втык в горздраве, очень сильно ошибался.

Риточка действительно была в Анталии, но радоваться жизни ей было трудно.

Позавчера, едва она пришла домой с дежурства и, мечтая о душе и постели, с унынием убедилась, что горячей воды опять нет, вдруг зазвонил телефон.

—                Здравствуйте, это Маргарита Ахметзянова?

—           голос в трубке был профессионально мил.

—                Да, я.

— Вас беспокоят из турагентства «Атомсер-вистур». Мы проводим ежегодную лотерею среди медработников Екабе. И сейчас льготную путевку выиграли вы.

— Да? — Риточка прекрасно знала, как день ото дня растет квалификация лохотронщиков, и сразу поняла, что ее начнут разводить на бабки.

—           И что же я выиграла? Миксер?

— Почему миксер? — удивился нежный голос. — Мы же туристическое агентство! И вы выиграли тур в Турцию. Три недели в пятизвездочном отеле на берегу Мраморного моря. Проезд, питание, стоимость экскурсий, деньги на карманные расходы — все включено! От вас требуется только загранпаспорт. Он у вас есть?

—                Есть. А что я должна буду платить?

— Ни-че-го! Я же сказала. Если вы сегодня приедете к девятнадцати часам в аэропорт с загранпаспортом, вы получите на руки билет...

— Как? Сегодня? — уже чувствуя азарт приключения, ужаснулась Рита.

— Да, к сожалению именно так.

— Но мне же надо собраться!

— Понимаете, девушка, вначале эту путевку выиграл другой человек. Он собирался ехать, но вот буквально вчера вдруг отказался! Нам пришлось делать новый розыгрыш, он выпал на вас. А путевка-то расписана заранее! Ее владельца ждут и в Москве, и в Турции! Ничего уже нельзя переделать. Если никто не приедет, путевка просто пропадет. Но если вы не можете, то скажите сразу. Мы быстро будем искать другого претендента.

«Ну, уж фиг!» — решила Рита:

— Но мне же надо хотя бы денег занять. Да и на работе надо отпроситься!

— Не беспокойтесь, мы уже обо всем позаботились. На службе вас отпускают. А в аэропорту я вам помимо путевки и билета вручу пятьсот долларов командировочных. В Москве вас встретят, посадят на рейс до Турции. Там вас тоже встретят и отвезут в отель. Ну что, едете?

—                Еду!

— Тогда я вас буду ждать в аэропорту. Далее Рита все делала в стремительном темпе.

Купальники, топики полетели в сумку, с которой она в прошлом году летала с Костиком в Грецию.

Да, надо же позвонить Костику. Вчера они немного поцапались, и если она уедет, не сказав ему, он совсем разобидится. Вчера они Костиком поспорили из-за того, что она попросила посоветовать ей порядочного мента, к которому можно обратиться за помощью.

Дело в том, что Костик поневоле должен был знать, кто чего стоит из Екабевских ментов. Костик отсидел почти три года. Посадили его, конечно, ни за что: он вступился за девушку, но менты вместо того, чтобы схватить настоящих бандитов, схватили того, кто не убегал. Ему приписали грабеж и нанесение тяжких повреждений.

Костик клялся ей, что ни в чем не виноват. И она ему верила: ее сердце подсказывало, что он не виновен. Правда, мама Риты, напичканная в молодости комсомольскими догмами, ее парня на дух не переносила. Она была уверена, что если кто провел на киче больше двух лет — тот человек конченный, и к нормальной жизни уже не способен. Глупенькая она, эта мама. Совсем отстала от жизни.

Впрочем, глядя «Окна», «Девичьи слезы» и прочие аналогичные передачи, Риточка убедилась: нынешние родители все поголовно впали в маразм, и воспринимать их нытье всерьез просто нелепо.

— А зачем тебе советоваться с легавыми? — насторожился ее квадратно стриженный дружок, с массивной золотой голдой на шее.

— Понимаешь, к нам попала одна старушка.., — начала Рита, и слово за слово рассказала все, что случилось с Даниловой, и обо всем, что старушка поведала в полузабытьи и потом, когда Рита приходила к ней, чтобы узнать кого из родных известить.

Костик ее желание контачить с ментурой не одобрил. В общем, они поругались, и Костик ушел злой.

Номер любимого она набирала, замирая от страха, что любимый от неожиданности попытается запретить ей увлекательную, а, главное, халявную поездку.

Но Костик на известие отреагировал так, точно они и не ссорились. Очень добродушно пожелал хорошо отдохнуть, и страшно жалел, что из-за массы работы не сможет ее проводить.

Так что в путь она отправилась с легким сердцем.

А потом худенький чернявый мальчик-азербайджанец, хорошо говоривший по-русски, встретивший ее в аэропорту Анталии, привез Риту не в пятизвездочный отель, а в какую-то корчму.

Она не успела опомниться, как без денег и документов, в одном разорванном топике, оказалась в грязном и темном подвале.

ГЛАВАII. ЗАХОДИ ТИХО. Как обмануть страховщиков?

В Москве была жара, но в квартире Надин отлично работали кондиционеры. Наслаждаясь прохладой после жарких ласк, хозяйка ощутила приступ желания проболтаться.

Со дня знакомства прошло уже больше двух недель, и она измаялась от желания поделиться своей самой свежей тайной. Сочтя, что созрела для откровенности, Надин с явным облегчением решила похвастаться:

— Васенька, ты помнишь, говорил, что тачка поднадоела?

Голый Васенька — среднего роста, лет сорока, плотный, при уютном, но малозаметном пузике и густой челке черных с проседью волос, задумчиво стоял возле огромного венецианского окна. Рассматривал Гергиевский переулок. Сверху старая московская улочка, обжитая под элитную застройку, производила впечатление тихой окраины. Хотя отсюда до Кремля всего ничего. У богатых в последнее время появилась тяга устраивать оазисы тишины и покоя в самом центре.

— А? — Васенька как бы очнулся от задумчивости и повернулся от окна. — Тачка? Какая тачка?

Будто тема авто его и не интересовала, Васенька сделал вид, что ничего не понял. Женщины не любят и боятся слишком умных мужчин, поэтому, чтобы не насторожить их, часто приходилось слегка придуриваться.

— Я про машину, — она сама вернулась к главному. — Ты как-то говорил, что хочешь купить новую?

— Мало ли что я хочу. Свободного бабла пока нет.

— А если нынешнюю продать?

— За нее не дадут больше десятки. А на новую нужно минимум двадцать. Сейчас я столько не потяну.

— Хе-хе, милый, — хитровасто прищурилась Наденька. — Это смотря как, и смотря кому продать!

Васенька решил, что она уже не свернет, и рискнул проявить заинтересованность:

— Что значит «кому и как»? Ты знаешь вариант?

— Знаю!

— Так скажи.

— А что я с этого буду иметь?

— А кого ты хочешь?

— Тебя! И комиссионные, — Наденька была дамой деловой. Каждую копейку зарабатывала в хлопотах, и даже с любовника не хотела упускать своего.

— Нет проблем. А в чем фишка?

— Фишка в том, что я тебя сведу с нужными людьми. Они подскажут, в какой фирме надо застраховать тачку. Потом, через пару месяцев, ты уедешь на недельку в отпуск, или в командировку. Естественно, оставив тачку на охраняемой стоянке. Но отдав кому надо дубликат ключей. Вернувшись, обнаружишь, что тачку угнали. Страховая выплатит тебе страховку. Ее вместе с тем, что получишь от «угонщиков», вполне хватит на новую. А? Клево?

Васенька присел на кровать вплотную к Наденьке, обнял и, скрывая жалость, поцеловал костлявое плечо.

— А если меня кинут?

— Ништяк. Я сама убедилась. У меня был опель, Я его трахнула. В смысле — о столб. Страховая компенсацию выдала, отремонтировали мне, но не то, понимаешь? Ну, дискомфорт. А если продать, то, как у тебя, на новую будет маловато. И тут мне Инна Комес — ну, она по телеку все время маячит....

— Так и что она тебе?

— А, ну она посоветовала, с кем переговорить. И все получилось: ты видел мой новый форд.

— Надо подумать.

— Да чего там думать! — увлеклась Наденька. — Я дам тебе телефон, ты позвонишь, встретишься и все обговоришь. Мои — десять процентов, идет?

— Без проблем, — Васенька привстал.

Агент 007

Выполнив свой долг вежливости по отношению к даме, Василий Денисович Быков оставил ее утром вроде бы довольной.

Он так радовался завершению общения с тощей Надин, что, ставя служебный «гольф» на стоянку перед офисом страховой компании «Россия-Интер», чуть не въехал в свой собственный «жигуль». Как прирожденный оптимист, порадовавшись тому, что все-таки не въехал, Быков перебросился приветствиями с охранниками и поднялся к шефу отдела выплат. По совместительству она курировала и расследования.

— Васенька! — обрадовалась шефиня. — Ты прямо легок на помине! Вот только-только тебя вспоминали.

Решив расценить это как комплимент и признание своей полезности, Быков тут же отреагировал:

— Ста долларов будет достаточно.

— Каких еще ста?

— Американских. Другой попросил бы прибавку побольше, но я слишком скромен.

— Ой уж! Скажи лучше, что у тебя с «опелем»?

— Ты имеешь в виду Надежду Колоскову?

— Ну да, я же и говорю: «опель». Расколол?

— Ну-у... — замялся Василий, вглядываясь в глаза разбитной начальницы, которая делала карьеру почти одной головой. — Вообще-то...

Он пытался угадать, что выгоднее: открутиться, сославшись на неразговорчивость Надежды, или похвастаться очередным успехом? Последнее означало новые проблемы, но возможно, и некий гонорарец. Помимо не слишком шикарного оклада Быков получал солидные комиссионные, когда фирме удавалось вернуть деньги. Это стимулировало. С другой стороны, всех денег не заработаешь, а под хозяйку «опеля» запросто можно погулять еще пару деньков.

Если Василий не знал, как лучше, он говорил правду:

—У меня есть телефон воров и наводка на какую-то Инну Комес, которая, вроде, тоже пользовалась их услугами.

Шефиня присвистнула:

— Ничего себе «какую-то»! Она ж снималась в «Последнем людоеде». И, знаешь... Впрочем, неважно. Ну что ж, молодец. Отличная работа! С остальным, думаю, мы справимся уже сами, без тебя. А для тебя у меня есть такое дельце — пальчики оближешь!

—               Чьи?

— Свои, дурачок! Две недели в Катеринбурге, а? Мечта: ни начальства, ни этой духоты.

—               А что там?

Тихий провинциальный город....

—               А чего там надо делать?

— Причем учти: цены там гораздо ниже московских!

—               Чего делать-то?

— Это ж Урал: малахитовые шкатулки, Бажов, каменные цветы. И все — почти задарма. Плюс это.... сибирское гостеприимство!

—               А чего там делать надо?!

— Да ерунда, мелочи... Главное, что никто там тебе не указ, делаешь, как сам считаешь лучше — класс!

—               Делать-то что?

— Примут тебя по першему разряду, любые желания — вплоть до облета достопримечательностей  на вертолете.

— ЧТО ТАМ НАДО ДЕЛАТЬ, твою мать!?

— Убийство. Двухлетней давности. Больше ничего не знаю.

— Наш клиент? Москвич?

— Не-ет. Видишь ли, кто-то оттуда договорился с нашим Шефом, и он велел послать лучшего. Так что я сама толком ничего не знаю. Но что трупак не наш — точно.

— Это что, ты меня в аренду, что ли, сдаешь?

— Ну-у, в каком-то смысле. Шеф сказал, что подробности на месте, и мне просто неудобно было расспрашивать.

Шефиня покраснела и отвела глаза. Все ее сослуживцы знали, что у нее с Шефом очень непростые и очень личные отношения. Знали они об этом от нее самой. Шефиня не доверяла сплетникам и предпочитала распространять про себя сплетни сама.

Но бестактный Быков не смутился за компанию, а стал выяснять подробности:

—  Когда ехать? Командировочные? Какой гонорар?

—  Едешь сегодня. Поезда в пятнадцать тридцать пять и пятьдесят пять. Вот деньги на билет и суточные. Гонорар уточнишь на месте.

—  Сегодня не могу. Мне ж еще собраться нужно.

—  Надо, Васенька. Ну, для меня, миленький. Я обещала, понимаешь? Вот и умница! Я всегда знала, что на тебя можно положиться!

Попутчицы

Вид «мужчины, на которого можно положиться» — это и есть главный инструмент Василия Денисовича Быкова. Благодаря ему, он получает удовольствие от жизни и зарабатывает, чем эти удовольствия оплачивать. Порой подобное впечатление было обманчивым. Порой Василию было лень его производить. Порой не хватало сил. Но, тем не менее, как некоторые умом, другие — силой, а третьи — пытками или шантажом, он предпочитал внушать доверие и с его помощью узнавать то, что интересовало его работодателей.

На этом основывался его детективный метод: найти того, кто знает ответы на заданные начальством вопросы, расположить этого человека к себе и вывести на тему так, чтобы он сам все поведал, как на духу. Располагал к себе Василий Денисович обычно либо ухаживаниями, либо совместным распитием алкоголесодержащих напитков, либо общим зарабатыванием денег.

При этом, как ни странно, он очень редко кривил душой, шел против совести или обманывал.

И если кому-то кажется, что это очень просто — выглядеть тем, кому можно доверить любую тайну, — то он глупо ошибается. Природные способности сами по себе — пустяк, если нет опыта и многолетних упражнений. Быкову пришлось долго учиться и не раз больно ошибиться, прежде чем он наловчился сходу угадывать: какому человеку какой подход любезнее.

Вот и войдя в купе поезда «Урал», он, едва бросив взгляд на попутчиков, превратился в не слишком умного, но обаятельного, добычливого и малопьющего мужика. С таким молодым, еще не перебесившимся, бабенкам скучно. Но именно такому на шею хотят навесить свои проблемы уже нагулявшиеся матери-одиночки и их мамы-бабушки.

—   Здравствуйте, — стеснительно улыбнувшись, сказал Василий Денисович пожилой матроне с тихим мальчиком на коленях и грустноглазой округлой женщине лет тридцати.

—   Здра-авствуйте, — с интересом ответила матрона.

—          Добрый день, — безразлично кивнула округлая и отвернулась к окну, будто ждала, что Казанский вокзал проводит ее фейерверком.

Мальчик, которому по сложению было лет шесть, а по впалым, окруженным синевой глазам — все тридцать, смотрел молча. Будто сил не имел открыть рот.

Через пять минут, еще до того, как поезд тронулся, он поведал, что едет в Катеринбург в командировку. Дескать, страховая компания, в которой он работает, желает основать там филиал, и послала его на разведку. Он ведь холостяк и в случае чего, если разведка удастся, его и назначат раскручивать этот филиал.

В ответ Быков узнал, что матрону зовут Галиной Николаевной, а мальчика — Пашей. Они ездили в столицу, чтобы показаться врачам. Дома, в Катеринбурге, детальное обследование им не по карману. Пришлось договариваться с дальними родичами, обжившимися в Москве, чтобы они одолжили документы своего внука. Под его именем тот и обследовался, и лечился. Как ни странно, это оказалось дешевле, чем обошлось бы в родном городе, несмотря на траты на поезд и проживание.

Кстати, предусмотрительные москвичи тоже поимели на этом свою выгоду: якобы выявленное у их внука хроническое заболевание в будущем могло существенно упростить ему отмазку от армии.

Молодую попутчицу звали Ниной. Она была как бы в командировке: возвращалась назад, сопроводив в столицу тещу одного нового русского.

Василий Денисович понял, что Нина была при теще не столько сопровождающей, сколько конвоиром: вредная старушенция явно не горела желанием оставлять зятя без присмотра. Уловил Быков и то, что вызвал у Нины конкретный интерес. Но не как мужчина, а как потенциальный работодатель. Он видел, что она оценила и его часы, и обувь, и якобы простенькую куртку, и профессионально обработанные руки. В то же время, Нина явно не из тех, кто умеет брать быка за рога и настойчиво предлагать свои услуги. Значит, и в работе от нее инициативы и разворотливости не жди.

Но тут важно было не торопить события и не спугнуть. Нина сама должна допетрить, как может без особых хлопот заработать на попутчике.

А пока, вполне естественно, что командированный на периферию москвич желает побольше узнать о жизни в месте назначения. Они ведь, эти москвичи, жизни не знают, избаловавшись в благоустроенной столице. Вот он и распечатал Галину Николаевну несколькими наводящими вопросами. И из той полилось:

Катеринбург мол, только называется миллионником и столицей Урала, а на самом деле...

Вся власть у чиновников, которые прикрываются всякими преступными группировками типа Уралмаша, а на самом деле — сами грабят народ почем зря. Без взятки абсолютно ничего не делается. И поэтому жизнь в городе такая дорогая, что нормальные люди едва концы с концами сводят...

Врачей, мол, до того довели, что те даже и давление не померят, пока не убедятся, что тебе есть, чем заплатить. За что же, спрашивается, люди платят им бешеные налоги? Сама Галина Николаевна всю жизнь проработала на машиностроительном заводе, который делал какие-то детали для танков. Но из-за этой чертовой борьбы за мир, оружие былым спросом уже не пользуется, и ее сократили. Приходится теперь наниматься к богатеньким чиновникам в услужение и убирать за ними, пока они обворовывают казну... А народ тем временем вымирает. В общем, все, как и везде: все начальники — ворье, богатые богатеют, бедные — нищают, и без воровства и взяток нормально жить уже нельзя...

Поскольку ничто так не провоцирует на откровенность, как вежливое несогласие, Быков возразил:

— Почему же везде? Я не так уж часто бываю в командировках, но бываю. И вижу: множество людей живет довольно честно. Ну, может, махинируют немного с налогами, но так ведь и по Конституции — права человека важнее его обязанностей перед государством. А налоги так и вообще — дело 57-е...

— Да бросьте вы! — не слыша его слов, а лишь уловив несогласие, отмахнулась Галина Николаевна. — Все воруют, все! Вон, УТА по телевизору в «Девять с полтиной» чего только про власти не несет, а толку? Всем плевать. А нам, простым, хоть в петлю. Вот, смотрите: наши деньги, которые мы за квартиры платили, пять лет разворовывали. А теперь, когда трубы лопаются, и топить стало нечем, на нас же и отыгрываются. Зимой дубак такой, что дети загибаются, а летом — одна холодная вода, что опять-таки ангины. Ну и что? А ничего! Каждый год кого-то выбираем, а ничего не меняется. Как плевали на нас, как обворовывали, так и обворовывают! Быков приуныл. Похоже, Нина испытывала нечто похожее, потому что достала зажигалку, сигареты — дешевую «Яву», и вышла покурить. Василия Денисовича это вдохновило. Совпадение вредных привычек дорого стоит для спокойного совместного проживания. Он смущенно улыбнулся раздухарившейся бабушке и, тоже демонстративно достав сигареты, направился следом за Ниной в тамбур для курения.

— Вы тоже считаете, что воруют все? — спросил он даже не улыбнувшуюся ему, но волнующе-обильную женщину.

Нина пожала полными загорелыми плечами с трогательной тонкой белой плоской:

— Смотря что — считать воровством. Если мой сосед со счетчиком химичит, чтобы меньше платить, это еще не значит, что он ворует. Цены на электричество и горячую воду такие, что все равно, как бы ни химичил, он же и останется обворованным.

— Резонно.

— А почему налоги — на 57-м месте?

— Что? — Быков сделал вид, что не расслышал за шумом шатающегося железа, и придвинулся поближе.

— Почему вы сказали, что налоги на 57-м месте? Почему не на 50-м или на 60-м?

— Потому что, у статьи Конституции про налоги номер 57, — блеснул Василий Денисович эрудицией, процитировав без ссылки свою шефиню.

— Значит, пусть нам начальство вначале докажет, что оно наши деньги правильно использует, а уж потом чего-то требует от нас.

— А-а, — теряя интерес, протянула Нина.

— Не согласны?

— Да нет, почему же... — вяло ответила она.

— Но в этом был бы практический смысл, если бы мы платили именно налоги. А ведь мы-то платим дань. Чиновники наш город оккупировали и грабят в свое удовольствие. Сколько хотят, столько и заберут. На что хотят, на то и потратят.

«А она еще и не дурочка!» — обрадовался Быков.

На следующий день, когда тихая, вежливая и умело-незаметная проводница принесла им горячий обед, входивший в стоимость билета, Василий Денисович поделился радостью:

— Все ж таки сервис ощутимо лучшает. Кстати, вы не знаете, — он смотрел на обеих попутчиц разом, — кого-то, у кого можно снять квартиру или комнату? С пансионом? Я жилец тихий, большую часть дня — на работе. Только вот курю.

— А чего ж не в гостиницу? — насторожилась Галина Николаевна. — Сейчас с местами никаких проблем. Хоть люкс, хоть что.

— Ну, во-первых, дорого, — признался он, с радостью заметив интерес, мелькнувший во взгляде Нины. — По ресторанам питаться — денег не напасешься, да и чем накормят еще неизвестно. У меня уже были проблемы из-за общепита. А во вторых, у меня с собой ноутбук... Это компьютер такой. Он дорогой, тяжелый, все время с собой носить — замучаешься, а в гостиницах часто подворовывают. Вначале-то меня устроят. А вот через пару дней я бы хотел что-то снять.

— Ну не знаю... — повспоминала Галина Николаевна. — У меня темно: мы с внуком, дочка, ее хахаль теперешний... У соседей разве поспрошать? Вы запишите мой телефон. Может, чего и найдется. А ты как, Ниночка? У тебя сколько комнат?

— Две.

— Ну, так что ж ты! Возьми квартиранта! Вы с сыном в одной, он — в другой. А он мужчина солидный, сразу видно. Что тебе, лишняя копейка помешает?

У меня горячей воды нет. Так ее нигде почти что нету. И лифт у нас в доме то и дело не работает, А этаж — шестой. Ну, это ничего, — осторожно вклинился в их разговор Быков, тщательно дозируя во взгляде и голосе деловой подход, мужской интерес и природную скромность. — Шестой — не десятый.

— Ну, не знаю...

— «Не знаю, милая Не знаю, краса пленительна твоя. Незнаю я предпочитаю из всех, которых знаю я!», — на всякий случай смущенно улыбаясь, продекламировал Василий Денисович. — Со школы из Лермонтова запомнилось.

— Вот видишь, — поддержала его растрогавшаяся Галина Николаевна, — какой положительный: даже Лермонтова помнит.

— «Из тех», — впервые за всю дорогу подал голос болезненный Паша, которому на самом деле было уже почти одиннадцать.

— Что? — удивленно повернулся к нему Быков.

— Не «из всех», — доверчиво сказал ему мальчик, — а «из тех, которых знаю я».

— А, ну извини, — Василий Денисович с трудом проглотил невесть откуда взявшийся в горле ком. Больной, да еще умненький ребенок вызвал в нем мгновенную вспышку слепой, неконтролируемой ярости: подвернись ему сейчас тот, кто вымогает с больных детей деньги, избил до кровавых соплей. И с наслаждением. Хотя вообще-то драться не любил. — Я ж давно учил. Так как, Нина?.. Может, подумаете? Я — смирный и непьющий.

— Хорошо, — с грустной обреченностью посмотрела она на него. — Подумаю. Дайте мне ваш телефон.

Нелюбовь с первого взгляда

Галину Николаевну с Пашей встречали дочь и ее мужчина — на вид бандит бандитом, хотя вроде бы работал преподавателем в универе. Но что поделаешь, если мода нынче на стриженые лица и тупые затылки.

А вот Нину не встречали, и Василий Денисович помог ей донести вещи до автобусной остановки. Потом сказал, что коль его не встретили, придется позвонить, что он будет ждать от нее звонка насчет квартирантства, и скрылся в толпе. Роуминг у его мобильника был автоматический, и, отойдя в сторонку, за ларек, Быков вызвал заложенный в память номер еще неведомого ему заказчика.

— Да! — сходу прикрикнул низкий начальственный голос. - Алло?

— Это Быков из Москвы.

— Кто?! А-аа! Так, так... — голос мгновенно стал дружелюбным. — Как устроились?

— Пока никак. Я с вокзала звоню.

— Ах да! Конечно, я ж... Короче! Ждите. Я сейчас перезвоню.

От нечего делать и чтобы прочувствовать город, Василий Денисович решил пройтись. Однако едва двинулся по корявому и грязному, как кожа прокаженного, асфальту, он ощутил огромное желание вернуться в чистую прохладу вокзала. И дело было не только в том, что, выйдя на площадь, будто пересек границу между владениями людей, уважающих свою работу, и царством, где, как в советском общепите: «Жри, что дают!» Контраст между уютом вокзала и неряшливостью привокзальной площади был разительным, но он лишь усилил тревогу. Главная же причина была иной.

За годы работы сыщиком, Василий Денисович обзавелся профессиональным чутьем, которое помогало и след отыскать, и опасное внимание к себе учуять. И вот сейчас он совершенно точно знал, что за ним следят. Делалось это вполне профессионально. Никто на него не пялился, никто не ходил следом, но чужой недобрый взгляд его не отпускал.

Делая вид, что прогуливается, Быков не спеша побрел вправо, к багажному отделению. Рядышком стояли не менее шести решетчатых стоек с солнцезащитными очками. Будто в этом городе очки были самым ходовым товаром.

Смешавшись с толпой идущих, видимо, с электрички, Василий Денисович добрался до автовокзала. Газон перед ним напоминал поле боя. На траве и на асфальте лежали бесчувственные тела. Быков насчитал семерых. Больше всего удивило, что двое лежали на асфальте — рядом с оградкой, за которой густела мягкая трава. Пахло сеном и мочой.

Прохожие игнорировали тела, словно давно привыкнув к подобному. С истинно московским гонором Василий Денисович мысленно хихикнул: «Вот вам и столица Урала. Мгм, впрочем: каждый имеет право загадить свою квартиру, начиная с прихожей...» Но слежка за ним велась очень аккуратно. Прямо по столичному. Следившие прокололись только разок. Когда он нырнул в гущу пассажиров электрички, один из соглядатаев засуетился, привстав на цыпочки. Встретившись взглядом с Быковым, он смутился и пригнулся.

Обойдя всю площадь, только в самом дальнем киоске Василий Денисович обнаружил карту Катеринбурга. Но киоск работал до 21-00, А было уже 21-05. Но киоск ерша еще не ушла. Он попросил продать ему карту.

— Работа закончилась.

— Я приплачу.

— Мущ-щина! Я же сказала? Быков пожал плечами:

— Извините.

Он через подземный переход вернулся к вокзалу, и тут, в заваленной с верхом урне — обнаружил искомое. Видать, отъезжающий выбросил. Наверное, не планировал сюда возвращаться, Быков мог его понять. Он воровато оглянулся и вытащил карту из урны. Она оказалась очень подробной и с указанием маршрутов общественного транспорта. Кто просит, тому будет дадено.

Ну, и когда же позвонит заказчик? Почти полчаса уже прошло. Тут же запиликал мобильник. Не извинившись за промедление даже для вежливости, тот же голос распорядился:

— Бери машину и езжай по адресу: Сурикова, 40... Ключ под ковриком. Заходи и жди.

Часто, чтобы понять характер человека, много не надо. И без пуда соли стало ясно, что заказчик у Быкова хамоватый и особой заботы от него ждать не приходится. Опять же хвост. Поэтому Василий Денисович, сориентировавшись по карте, назвал частнику, которого для экономии взял в квартале от вокзала, перекресток Фурманова и Сурикова.

Там он походил по дворам, по улицам, примечая всякие мелочи, которые помогают понять среду обитания и выбрать способ мимикрии. При этом он убедился, что слежки за ним не стало. Как отрезало. А это могло означать одно: те, кто следил за ним на вокзале, узнали, куда он отправится.

Дело обещало быть с червоточиной, и многострадальные ребра Быкова предвкушающе заныли.

С городом выходило невнятно. Пока ехал от вокзала, насмотрелся на разбитые улицы, серые, облупленные, и краснокирпичные, новые, но мрачные, как в Бутырке, стены домов, грязь, лужи и мусор всюду. Все выдавало ту неряшливость, которая обычно означает лень и апатию. Но они свойственны городкам небольшим, разорившимся. Депрессивным. Областные центры, да еще миллионники, обычно гораздо чище. Они как бы «столичнее». Быков перед отъездом познакомился с данными маркетологов «Рос-Интера». Они утверждали, что Свердловская область - донор. То есть, и за ее счет содержатся регионы-иждивенцы, которые работать не хотят или не умеют, а только проедают то, что досталось от коммунистов.

Все это не вязалось с неряшливостью улиц и откровенной грязью обочин. Дворы, небрежно заасфальтированные, тоже чумазые, явно не пригодные для отдыха и прогулок с детьми, резко контрастировали с густой зеленью и довольно симпатичными лицами прохожих. Василий Денисович специально несколько раз спросил дорогу, и отвечали ему — и пожилые, и молодежь доброжелательно.

Пустяки, вроде бы, мелочи, но когда тебе, возможно, предстоит сходить за местного, они имеют немалое значение.

Дело в том, что последние три-четыре года относительной стабильности много чего поменяли в укладе российской городов. Особенно — крупных. Конкуренция в политике привела к тому, что народ все чаще выбирал себе мэров молодых, энергичных...

Иные порядки в Катеринбурге могли означать только одно: верховодят тут действительно мафиози. Выходит, и категоричная Галина Николаевна была права. А коль так, то любое расследование здесь чревато пересечением с явными бандитами.

И неважно, что именно ему поручат расследовать. Подставлять свою шею Василий Денисович не собирался. Он планировал жить — пусть бедно, но долго.

Правда, улица Сурикова, на которой ему предстояло жить, приятно удивила. Широкая, гладкая, чистая. Ее вид еще резче подчеркнул неухоженность округи.                            ,

Зато квартира, как он и ожидал, была в духе города. Мебель старая, все в пыли, обои выцвели, телефон обмотан синей изолентой, краны в ванной изрыгали ржавую воду с жутким грохотом, душ  — вообще не работал. Видать, купили и, даже не выбросив оставшуюся от прежних хозяев рухлядь, оставили дозревать в цене до случая.

В общем, все, кроме обильной пылищи и телевизора, ему не понравилось. Телевизор был новый, с дистанционником и автоматической настройкой.

Быков оставил сумку с вещами и сходил в ближайший супермаркет. Он назывался «Звездный», и вполне оправдывал свое название: цены, как в Москве и даже повыше, но прохлада и сервис им соответствовал. Запасясь упаковками с быстрыми супами, хлебом, колбасой и пивом, Василий Денисович вернулся в квартиру, еще раз порадовался пылище и принялся изучать местные телепрограммы.

Но тут наводка Галины Николаевны сбила его с толку. Она говорила, что «41»-й канал в Катеринбурге — городской, а «10» - областной. Но по содержанию получилось наоборот. 41-й говорил только про область, причем старательно подчеркивая, как хреновы в ней дела. А зато «10» вовсю топтался по городу и, особенно по его мэру, некому Чирнецкому: мужику представительному, говорящему мало и по делу. Называла его «десятка» не иначе, как отступником и оборотнем.

Так «10» намекала на то, что мэр когда-то позволил себе критику в адрес нынешнего, а тогда еще будущего ТОГО-КОГО-ВСЕ-ЛЮБЯТ.

Правда, и «41» не отставал, напоминая, что губернатор обругал ГЛАВНУЮ ПАРТИЮ, когда она только создавалась.

Эти взаимные доносы вызывали легкое, но противное чувство. Похоже, и журналисты тут, как дворники, не столько убирают, сколько гадят.

Значит, тут имели место не одна, а минимум  —    две мафии. Что, чуял он, благодаря своему опыту, для него лично означает реальную вероятность вклиниться между ними.

Вот только этого ему не хватало.

Ничто так не способствует укорачиванию жизни, как вклинивание между дерущимися.

И то, что он в этом, похоже, будет не одинок, а заодно с полутора миллионами населения Катеринбурга — утешало слабо.

Впрочем, пока он свободен, как птица. И всегда может сделать ноги, если заказчик ему не понравится. В случае чего, страховых компаний в Москве полно, и редкая из них откажется от опытного расследователя.

Напомнив себе об этом и поужинав, чем Звездный дал, Быков вернулся к телевизору и прикинул: кто из представленных на экране людей ему симпатичнее. И решил, что мэр. Во-первых, он моложе, чем холеный, но седой губернатор. Солидный мэр мужик: и рост под два метра, и шевелюра густая, то есть не бабник. Во-вторых, судя по репортажам, занимается конкретными делами: ездит по районам города, а не торчит все время на трибуне и в президиуме, как лысоватый губер.

Кроме того, топтавшая его телекомпания УТА явно не отличалась хорошим вкусом. Тех, кто ей не нравился, она обзывала, явно подменяя прочность аргументов грубостью и ехидством. Быков знал, как легко критиковать мэров и трудно — губернаторов. Мэр-то всегда крайний, если дорога плохая и помойку не вывезли. А губеру — что? Он сидит где-то высоко, да отдает общие указивки.

В квартире было две двери. На внешней железной имелся засов, который Василий Денисович не преминул задвинуть, вернувшись с покупками. Так что, когда в замке сначала пошурудили ключом, а потом недовольно позвонили, он был готов к встрече гостей. В том числе и нежелательных.

Поглядев в глазок, Быков удивился: такой человек, и без охраны?

Какие люди и с охраной!

Аркадий Михайлович Чирнецкий, мэр Ка-теринбурга, вблизи еще представительнее, чем на телеэкране. Рост, стать, гулкий серьезный голос, усталые мешки под глазами, смотрящими с высока, но с отеческим пониманием.

-   Извини, э-э, Василий, что вот так принимаю... негостеприимно, - начал, осторожно усаживаясь на шаткий стульчик и кладя на телевизор большой желтый конверт. — Вообще-то, я не привык кое-как гостей встречать. Если б ты приехал в другое время, я б тебя принял по первому классу! Есть у меня и коттеджи для этого, и гостиницы - все есть. Но тут такая обстановка, что... В общем, потерпи. Вот сделаешь дело, все тебе компенсирую. А пока — потерпи. Ты, я гляжу, телевизор смотрел, значит, наши расклады понял уже?

-   Ну, я... - начал было Быков, но оказалось, что вопрос мэра был риторический:

-   Суровая обстановка. Скоро у нас выборы губернатора, так что вся его свора, сам, небось, видел, как с цепи сорвалась! Ну, то, что они меня критикуют, оно бы и ладно. Мы не за доброе слово, а за идею привыкли работать. Но обложили нас со всех сторон: деньги из города сосут, чтобы деревенских алкашей задобрить и голоса себе обеспечить. И саботируют, где только можно: Россиль начальнику асфальтобетонного завода прямо сказал: если он хоть лопату асфальта на ремонт наших городских улиц даст, его сожрут со всеми потрохами! Это чтоб народ мной был недоволен, значит. Но и это бы черт с ними, мне не привыкать с этой немчурой. Однако самое паршивое, что они из моих людей саботажников делают. Где покупают, а где и запугивают. Им же, чем хуже в городе, тем лучше. Он, губернатор, сидит в раззолоченной резиденции, и ни за что не отвечает. А мэр, у которого на шее и отопление, и энергетика, и дороги, и медицина, и уборка мусора, и еще тысяча всего — плохой. До того уже дошло, что просто не знаю, на кого можно положиться. Возьми то же здравоохранение. Ставишь человека, вроде бы нормального, порядочного. Но проходит год — два, эти губернаторские его то ли споят, то ли развратят, и он начинает взятки брать, жульничать. Натуральный саботаж. И все не просто так, а именно чтобы меня убрать. Я-то за пост не держусь, если б от этого было городу легче, давно бы сам ушел. Но ведь, если я уйду, они тут окончательно все разграбят и развалят. Область уже развалили, только Катеринбург и держится пока. Сейчас мы хоть как-то им противодействуем... Я ж ведь сам вот такую папку, - Чирнецкий развел ладони на полметра, - на Россиля прежнему еще министру внутренних дел возил. Бесполезно! Уж сколько времени на прием к Генпрокурору прорываюсь, и тоже впустую... У этих московских... все завязано, все схвачено. В общем, меня не будет - они вообще весь город разворуют. Прецеденты уже были. У нас тут есть микрорайон и завод — Химмаш. Так они буквально оккупировать его пытались, и такое натуральное кровопролитие устроили, что... Мэр вздохнул.

Быков сочувственно понурился. Он был не столь наивен, чтобы верить словам и прослезиться от умиления, но то, что он слышал по 10-му каналу, действительно блистало оголтелостью: «Вопиют похождения и гнусные делишки политмерзавцев и чиновничьих прохиндеев». Даже у него, человека стороннего в местных дрязгах, мэр после этого невольно вызывал сочувствие.

— Ну, не буду я тут перед тобой Царевну-несмеяну изображать. Разумеется, просто так власть этой мафии я отдавать не собираюсь, - будто подслушав его мысли, сказал мэр. — И тут, сам должен понимать, все зависит от сплоченности моей группы. А вот с этим-то и обострилось в последнее время. Понимаешь, саботаж с одной стороны, а с другой - ведь и мои выборы скоро. А это вопросы взаимоувязанные. Мне надо город обустраивать: и вообще, и к выборам, конечно. А тут — саботаж и всякие ...

Чирнецкий махнул рукой и вздохнул:

— Вот, например, такое дело... Примерно два года назад трагически погиб один наш депутат. Из областной Думы. Парень прекрасный, незаурядный — несмотря на молодость. Ему всего-то двадцать четыре было, когда избрали... Очень далеко мог бы пойти, если б не зарезали. Естественно, народ возмутился. Да толку-то... Прокуратура и милиция под областью, а той - чем больше мути в городе, тем лучше. Тем более, этот Затовский к банде Россиля очень критично относился. В общем, похоронили, напились и забыли.

Но я-то так не могу! Я же отвечаю за этот город. Понимаешь? За каждую жизнь и смерть в нем отвечаю. Я спать не могу спокойно, мне кусок в горло не лезет, если хоть одно преступление тут безнаказанным осталось! Но что может мэр, если губернатор прокуратуру и милицию либо закупил, либо держит в черном теле?

Пришлось ждать. Правда всегда рано или поздно выплывет.

И вот недавно прошел слух, что в городе появилась — вернулась откуда-то — старушка, которая якобы видала что-то такое тогда на Шарташской, это где Затовского зарезали. И тут эта пенсионерка, едва приехав, то ли упала, то ли что... В общем, померла. Совпадение? Сомневаюсь.

Но, тем не менее, она, будучи при смерти, что-то такое рассказала бригаде скорой помощи. Ну, я, понятное дело, дал команду разобраться. Но, вдруг оказалось, что как только я интерес проявил, так медсестра из той бригады невесть куда исчезла. И с работы даже не отпросилась. Значит, вывод какой? Кто-то из моего окружения кому не надо про мой интерес рассказал. Логично? И я понял, что тут нужен кто-то неместный. Ну, чтобы распутал эту историю. Поэтому я и посоветовался кое с кем в Москве. Ну, вот и прислали тебя.

— А врач? — обрадовался Быков возможности перейти к конкретике. — Медсестра пропала, как я понял. А — врач?.

— Правильно мыслишь. Сразу видно, профессионал. Врач, вроде бы, ничего не слышал и не знает. Врет, конечно, но я решил: если я через своих надавлю, то и фельдшер куда-нибудь исчезнет. И не трогал, тебя ждал. Чтобы ты хоть что-то в том деле прояснил. Сможешь?

— Откуда мне-то знать? — удивился Быков. — Я в вашем Катеринбурге всего несколько часов. Может, меня ваши менты замочат через пять минут!

— Почему?

— А почему вы к ним не обратились?

— Вот ты как ставишь, значит, вопрос? Ну, в этом есть смысл. Понимаешь, я не могу...

В кармане мэра заиграла бравурная мелодия. Чирнецкий достал мобильник и рявкнул:

— Да!.. Что?.. Нет, не смотрел. Делать мне нечего, как телик смотреть... Про что? Так они там только грязь и льют... Послушай, я занят. И если по поводу каждого тявканья этого УТА ты будешь... Ментов? Ну, это... Нет! Не нужно. В конце концов, на то она и свобода слова, чтобы люди могли сказать, что они думают о власти... Нет, я сказал: никаких ментов! В суд? Ну, это можно. Ну и что, что долго? Парень, ты забыл, в какое время мы живем? Люди уже не марионетки! Они должны знать о своей власти все! Даже самое хреновое... Ладно, потом договорим... — он убрал трубку и несколько мгновений молча шевелил губами. — Извини: опять телевизионщики Россиля нас грязью полили. Людям, конечно, обидно. Но... Приходится терпеть. На то она и демократия. Так о чем это мы?

— Почему вы по поводу этого дела не накрутили хвоста своим ментам?

— Думаешь не крутил? Еще как! Да только толку-то. У нас тут все у губернатора в кулаке. А он явно не заинтересован, чтобы правда стала известна людям. Тут еще... Понимаешь, как раз сейчас решается: кого Кремль поддержит на выборах .... Если этого старого оборотня Россиля — Катеринбургу каюк. Все, что мы с такими трудами тут сделали, пойдет насмарку. Но поскольку материалы о воровстве, которые мы пачками отправляем в Москву — не действуют, то...

— Так вы что, — уточнил Василий, — полагаете, что ваш губернатор причастен к смерти этого... Затовского?

—  А как еще объяснить, что за два почти года — и никакого просвета? — снисходительно прищурился мэр и постучал толстым пальцем по большому желтому конверту. — Я тут тебе принес материалы. Ознакомишься, многое поймешь. Ну, явно же кто-то заинтересован, чтобы тайна осталась покрыта мраком.

— Возможно, они просто... Не умеют хорошо искать?

— Опять же: если не умеют, губернатор обязан выгнать тех, кто не умеет, и поставить тех, кто умеет. Разве нет? Так или иначе, но все замыкается на Россиле... Я полагаю, что кто-то саботажничает в его пользу и среди моего окружения. Когда ты прояснишь все со смертью молодого депутата, выяснится, кто этот шпион. Я почти уверен, что обнаружится причастность Россиля к этой смерти. А коль так, то... В общем, сейчас последний шанс узнать правду. Если губернаторская мафия победит, то мы ее не узнаем никогда.

— Кому из своих вы абсолютно доверяете?

— Ты имеешь в виду по данному вопросу? Никому. Все контакты и отчеты — кстати, отчитываться ты должен минимум ежедневно — только со мной. Только со мной, понятно? Наверное, у тебя есть вопросы?

— Знаете... Я с дороги, устал. Да еще и ваши материалы нужно прочитать, обдумать все... Хватит на сегодня.

— Слушай, ты что? — удивился мэр, не привыкший, чтобы аудиенцию прерывал тот, кому ее дают. — Я ж тоже не на курорте! Весь день, как белка кручусь. Пользуйся, пока я в твоем распоряжении!

— Непременно... Но сегодня я уже попользовался и пока мне хватит.

Когда раздосадованный мэр ушел, Быков постоял у окна, глядя на темный прямоугольник деревьев внизу и плоские здания между ними. Наверное, детский сад.

Ему было о чем подумать. Можно по всякому воспринимать тягу мэра к патетике. Но если бы его, Быкова, так бы полоскали, как Чирнецкого, и у него была бы возможность устроить журналюгам наезд ментов... Он вряд ли бы удержался и от беззакония. А Чирнецкий оказался выше этого.

Обладая немалым опытом общения с чиновниками, в том числе и самого высокого ранта, Быков уже вполне точно мог определить, когда они врут, когда притворяются, а когда — совершенно искренни. Чирнецкий с ним говорил довольно искренне. Конечно, что-то он явно умалчивал. Но то, что Чирнецкого действительно до крика волнует тайна гибели депутата — это факт.

С другой стороны, как поверить, что мэр почти полуторамиллионного города не может заставить милицию и прокуратуру всерьез расследовать убийство?

Это возможно только в одном случае: если правоохранители уже все знают, но говорить не хотят. И при таком раскладе понятно, почему мэр вызвал варяга.

Чужого не жалко.

И вступиться в случае чего за него тут некому.

Быков видел, что мэр остался недоволен тем, как он грубовато, ссылаясь на усталость с дороги, оборвал разговор и выпроводил хозяина Катеринбурга. Но тут уж ничего не поделаешь: заказчику всего не объяснишь. А если и попытаешься, то все равно вреда от этого будет куда больше, чем пользы. Потому что если бы он был в состоянии в самом деле понять твои объяснения, он бы обошелся своими силами. Не даром по закону Парето восемьдесят процентов проблем с выполнением заказа порождаются именно самим заказчиком.

Василий Денисович и сам пострадал от своего резкого желания оборвать инструктаж на полуслове. Он даже не успел затронуть самое животрепещущее: вопрос о гонораре, командировочных и о лимите на представительские расходы. Но тут уж ничего не поделаешь: как ни меркантильна выпавшая ему для проживания эпоха, а все-таки, дабы не исхалтуриться, интересы дела надо ставить выше кармана.

Почти вытолкав Чирнецкого к лифту, Быков нажал кнопку вызова и скороговоркой сообщил мэру: у него есть веская причина прервать крайне интересное общение. Он, мол, завтра же позвонит и не исключено, что у него тогда уже будут кое-какие новости. Аркадий Михайлович при всем естественном недовольстве, повел себя здраво и лишь смиренно поддакнул:

— Понимаю, понимаю. Тогда: до завтра. Когда створки лифта открылись, за ними оказался невысокий, худощавый мужчина, больше похожий на референта, чем на телохранителя. Он отошел в дальний угол заплеванной кабинки, умело делая вид, что впервые видит мэра и тот вообще ему до тусклой лампочки. Это тоже прибавило градоначальнику очков в глазах Быкова. Обычно начальство предпочитает окружать себя охранниками рослыми и широкими. Это от исконной привычки чинодралов прятаться за чужие спины. Мол, чем больше спин отгораживает тебя от народа, тем ты значительнее. Поэтому заказчик, способный ставить эффективность выше показухи, вызывал у Быкова приятные ожидания.

Посмотрев в окно подъезда, Василий убедился, что мэр и его случайный попутчик по лифту сели в одну машину — широкий мерс представительского класса. Успокоившись на предмет безопасности мэра, сыщик сосредоточился на своих делах. Как всегда, необходимость работать в одиночку в чужом городе, вызывала массу проблем. Особенно сейчас, когда срочно требовался помощник.

Быков вернулся в квартиру, демонстративно не обращая внимания на тихо работающий телевизор (тот опять — уже по другой программе — взахлеб демонстрировал все тот же репортаж-донос о былой нелояльности мэра Москве), открыл сумку с вещами, достал мыло, мочалку и полотенце, а заодно незаметно прихватил маленький цифровой диктофон.

Налив в ванную воду, и мимоходом удивившись наличию горячей, Василий стал плескаться, неразборчиво напевая и фыркая в процессе наслаждения пивом. Убедившись, что плеска и фырканий записалось достаточно, он переключил диктофон на кольцевое воспроизведение. Затем, тихонько одевшись, выскользнул из квартиры.

Не забыв вложить комочек пыли в щель двери, Быков спустился двумя этажами ниже и только там вызвал лифт.

Вряд ли кто-то из следивших за ним на вокзале, узнал бы сейчас Быкова в сутулом изрядно заросшем старичке, наряженном в слишком широкий пиджак, оставшийся от прежних, советских времен. Старичок, семеня, вышел из подъезда и направился через Сурикова в глубь дворов. Дойдя до обильной по провинциальному рано закрывшимися магазинами улицы Восьмого марта, Василий за кустами снял парик, слишком широкий пиджак и начал голосовать.

Первой остановилась потрепанная «тойота». Ее водитель оказался очень грузным и бородатым. Быков спросил, сколько будет до площади 905-го года. Шофер запросил восемьдесят, Василий предложил двадцать. Шофер обижено выматерился и укатил.

Таким образом, Быков испортил своей наглой скупостью настроение еще пяти частникам, пока у шестого не оказалась подходящая комплекция.

На сей раз, он попросил отвезти его к универмагу «Звездный» на Серова. По дороге он от всей души жаловался на подлость баб. Найдя в этом вопросе горячий отклик, Быков протяжно вздохнул и предложил познакомиться. Назвавшись Костей и обменявшись рукопожатием, он признался:

— Моя, типа, загуляла, но не признается, Слушай, помоги мне ее прищучить?

— Это как? — с опаской удивился водитель

Вова.

—Тут понимаешь, какая штука... Боюсь я, что она с моим деловым партнером крутит. А коли так, они запросто могут меня разорить или подставить.

—Но я-то тут при чем? — еще сильнее забеспокоился Вова.

—Очень просто: плачу сто баксов за два, максимум — три часа работы.

—А что делать-то? — наконец, заинтересовался Вова.

—Ты завтра приходишь ко мне в подъезд. Я отдаю тебе свою одежду, ты выходишь — как бы я. Ее хахаль думает, что это я ушел: ты по комплекции похож на меня. Он идет к ней, а я подожду на площадке, а потом ка-ак ворвусь и ка-ак их застукаю!

— Ну, а я что?

— А ты погуляешь пару часиков, а потом придешь, опять переоденешься в свое, и получишь баксы.

— Задаток будет?

— Естественно! Щас тридцать, еще тридцать — завтра, когда придешь, и сорок — когда вернешься.;

— Договорились.

Вернувшись к телевизору мокрый, обернутый в простыню, Василий достал из необъятной сумки ноутбук. Он еще часик поизображал глубокую работу мысли, излагая отчет о проделанной перед спешным отъездом в Катеринбург работе. Быков свою шефиню знал. Сама же услала его, не дав даже дух перевести, но сама же устроит выволочку за то, что нет отчета. Клацая клавишами компа, он периодически жал и на дистанционник телевизора. Прыгая по программам, посматривал краем глаза, как местные журналюги старательно поливают чужих начальников.

Как оказалось, мэрские сторонники хоть и вели себя гораздо выдержаннее и строже, чем бесноватый УТА, но тоже не дремали. В передаче, называемой на разных каналах одинаково: «Новости с напором», они с ласковым почтением демонстрировали, как недавний гость Быкова то заседал, то инспектировал районы города. Параллельно городские журналисты сочувственно выспрашивали всем недовольных жителей районов области. Недовольны жители глубинки были тем, что о них плохо заботятся: денег платят мало, а работу приходится искать самим. Ну, вот никто, понимаешь, не хочет приносить им выгодные профессии и дела на дом, пока они старательно спиваются, невесть на какие шиши.

В чем все местные каналы сходились, так это в том, что есть некий симпатичный Вихляев: «Веселый, здоровенный, ушлый — наш, уральский, хлопец!» К чему этот Вихляев призывал, и зачем он кому-то нужен, Быков так и не понял. Высчитав, что это некая эстрадная знаменитость, у которой тут скоро гастроли, он решил, что поработал на сегодня достаточно.

Он взял принесенный мэром конверт, лег в постель и погрузился: сначала в чтение, а потом и в сон.

ГЛАВАIII. ГОВОРИ ЧЕТКО Информация к размышлению...

В конверте Чирнецкого лежали вперемежку брошюры, вырезки двухгодичной давности и свежие распечатки старых файлов из Интернета.

Сначала со свойственной его профессии подозрительностью Василий предположил саботаж: помощник мэра, готовивший эти материалы, решил до предела осложнить ему работу. Но потом, увидев, как криво и неряшливо отпечатаны файлы, понял, что это обычная безалаберность. По принципу: «Жри, что дают».

Быков расположил все в хронологическом порядке, убрал повторы и у него получился классический, тысячи раз использованный в романах и в кинофильмах сюжет: убийство в запертой комнате.

Но то, что заставляло ломать головы Холмса, Пуаро и Мегрэ, екабевские детективы расщелкали на раз.

«...Дом с адресом «Шарташская, 18», в котором разыгралась трагедия, находится на задворках окружного Дома Офицеров - с той стороны, где выставлена военная техника разных лет. Танки и пушки - любимые правителями и выгодные оборонке символы «сильного государства» с нищим народом - никого не защитили и на этот раз. Польза от них только любителям наживы, да игр в войнушку.

18-й дом выходит на Шарташскую торцом. Он почти напротив проходной подшипникового завода, расположенного через дорогу, по нечетной стороне. Здесь типичный пролетарский район эпохи «Танки вместо масла»: обшарпанные хрущевки, мусор, заросшие бесприютные дворы, убогие детские площадки и неряшливые жители. Нравы — соответствующие, и пьянки в будний день тут обычное явление. Поэтому открытые окна и рвущаяся оттуда пьяная брань под музыку — норма. Как в этой какофонии соседи могли расслышать крики о помощи — загадка. Впрочем, возможно, все объясняется ничтожной звукоизоляцией стен и неуемным пролетарским, любопытством.

Так оно или нет, но 17-го июля около 21-го часа соседи услышали, что из квартиры №70 раздаются стоны и прочие подозрительные звуки. Сосед слева встал на караул у двери 70-й, а соседка сверху пошла вызывать подмогу. Позвонив, она вернулась и до приезда спасателей тоже стояла на часах, пытаясь сквозь стальную дверь поддержать того, кто звал на помощь.

Так что, сомнений быть не может: из квартиры после девяти никто не выходил.

Прибывшие спецы службы спасения не смогли открыть прочную, запертую изнутри дверь и, чтобы ее не уродовать, решили проникнуть в квартиру, расположенную на четвертом этаже, с крыши. Логика при этом была простая: если кто-то помрет из-за того, что помощь опоздала, то за это отвечать некому; а вот если зря взломать дверь, то перестаравшемуся будет худо. О страховании спасателей на подобный случай пытливые екабевцы еще не додумались.

Когда подготовка к вторжению с крыши была почти завершена, в 70-й раздался взрыв. Решив, что случились утечка газа, спасатели вместе с прибывшими к тому времени милиционерами впопыхах эвакуировали всех жильцов и около 22-х часов взломали-таки дверь квартиры №70.

За ней они обнаружили израненные и обгорелые тела трех мужчин и одной женщины. Вызвали скорую помощь. У одного из мужчин, в отличие от остальных, лицо почти не обгорело, хотя и было сильно порезано, а из груди торчала рукоять кухонного ножа. Вдруг обнаружилось, что этот, с ножом, еще жив. Тут. как раз прибыли врачи, и единственного живого повезли в больницу. Но не довезли...»

«...Итак, следствие установило следующее: Во вторник, 17-го июля 2001 года около семи вечера депутат облдумы Артем Затовский, и его помощник Александр Расчектаев пришли на Шарташскую, 18, кв. 70 в гости к своему другу — сотруднику банка Андрею Карякову. Андрей жилздесь временно, а принадлежала эта двухкомнатная хрущевка самому Затовскому. Он приобрел ее месяц назад ради вложения денег, оформил на жену, а ключи отдал Карякову.

Эти трое дружили давно, они знакомы еще со времени учебы в институте.

Кроме них в гости к своему однокласснику Карякову пришла Наталья Мортынова — вроде бы, ради разговора о своем трудоустройстве в «Уралторгбанк», где работал Андрей.

Около девяти часов вечера соседи услышали из-за железной двери кв. №70 крики о помощи и вызвали милицию. Пока спасатели готовились проникнуть в квартиру с крыши, внутри раздался взрыв. Проникнув в жилье, спасатели и милиционеры обнаружили три трупа и раненого молодого человека с ножом в груди — это был Артем Затовский. Спасти его не удалось...»

«...На восемь вечера у Затовского была назначена встреча с сенатором Боксовым, но Артем не пришел и не позвонил, хотя слыл человеком пунктуальным».

По разным версиям журналистов убитые: крепко и шумно выпивали, выпили одну бутылку шампанского на всех, вообще спиртного в рот не брали.

«...Артем Затовский был заметной фигурой в политическом, бомонде Катеринбурга, хотя, депутатом стал почти нечаянно: будучи гендиректором небольшого АО «Уральская горная компания» он сотрудничал с общественной организацией «Социальная помощь и выручка», СПиВ, которую поддерживал губернатор Россиль.

В список СПиВа Затовского включили третьим, а на выборах СПиВ получил всего одно место в областной Думе. Но случилось так, что первый из списка СПиВа был выбран в Госдуму, а второй депутатом облдумы стать не захотел, и в результате мандат достался 24-хлетнему Затовскому.

А тут вскоре мэр Катеринбурга Чирнецкий начал рваться в губернаторы. Ради того, чтобы максимально осложнить жизнь действующему губернатору и своему сопернику Россилю, начал перетягивать на свою сторону депутатов. Затовского окружили уважением и почтением. И нет ничего удивительного, что у парня поехала крыша. Он рассорился с активистами СПиВа и стал дружить с Чирнецким и обслуживающим его союзом «Нашему городу — нашу заботу!», НГНЗ.

Дело доходило до того, что если Дума, пыталась принять решение, которое не нравилось НГНЗ, Затовский с новыми друзьями бастовали: месяцами не ходили на работу.

А если учесть, что Затовский руководил комитетом по труду, пенсиям и делам ветеранов, то областные власти за такое рвение часто поминали его незатейливым ласковым словом...»

«Убийство ЗАТОВСКОГО, активиста оппозиционного областным властям движения "НГНЗ", депутата и председателя одного из комитетов областной Думы, произошло во вторник вечером, когда он находился в гостях у своих одноклассников.

Приехавшие на вызов соседей пожарные обнаружили в квартире полуобгоревшие со множественными ножевыми ранениями тела четырех молодых человек, среди которых был и депутат ЗАТОВСКИЙ, скончавшийся по дороге в больницу.

Обстоятельства дела практически исключают возможность бытовой драки между собравшимися. Областная прокуратура не исключает версию заказного убийства по политическим мотивам, а руководство Движения "НГНЗ" напрямую связывает этот случай с ситуацией в областной Думе, где именно депутаты от, фракции "НГНЗ" с помощью забастовки блокируют попытки областных властей снять спикера Думы».

«25 сентября депутаты областной думы были ознакомлены с письмом из прокуратуры Катеринбурга, в котором официально были озвучены подробности расследования убийства депутата Законодательного собрания области Артема Затовского.

По данным судебно-медицинской экспертизы, Артему Затовскому было нанесено более 10 колото-резаных ран различных частей тела, от которых он скончался.

В ходе расследования по делу допрошено 45 свидетелей, назначено 20 судебных экспертиз, проводятся дополнительные следственные действия.

По уголовному делу выдвинуты и отрабатываются две версии:

Первая версия — преступление совершено не установленным лицом (лицами) из-за профессиональной и политической деятельности Артема Затовского и его помощника Расчектаева.

Вторая версия — преступление совершено не установленным лицом (лицами) из числа знакомых Артема Затовского, Расчектаева, Корякова или Мортыновой на почве неприязненных отношений.

В ходе следствия отработана версия о совершении преступления из корыстных побуждений, которая признана несостоятельной, так как на месте происшествия и при погибших остались все ценности и деньги.

В настоящее время судебные экспертизы продолжаются, также продолжается допрос свидетелей».

«Убийство 28-летнего депутата областной думы Артема Затовского спровоцировало склоку среди политической и деловой элиты Среднего Урала. Известные политики и предприниматели не только обвиняют друг друга в причастности к этому преступлению, но и развернули отвратительную войну за кресло погибшего депутата.

Так, один из приятелей Артема Затовского, лидер движения «НГНЗ» Антон Баксов, заявил, что убийство было заказным. По версии г-на Баксова, в течение последних двух лет Артему неоднократно угрожал известный на Урале предприниматель, владелец ряда заводов Павел Федулов.

В свое время г-н Затовский работал в его команде, и в областную думу он попал от движения «Социальная помощь и выручка», которое финансировал г-н Федулов. По словам г-на Баксова, в какой-то момент «Затовский, как примерный сын порядочных родителей» не мог более оставаться в «разбойничьей» команде Федулова.

Последний же, как человек «конкретный», не смог простить измены.

Тем временем по местным, СМИ с компьютера из офиса Павла Федулова было разослано анонимное сообщение. Из него следовало, что у Артема Затовского сложились непростые отношения, с командой «НГНЗ» и одним из его финансистов, известным промышленником Ахтимовым, нынешним владельцем завода «Химмаш».

На «Химмаше» сошлись интересы Павла Федулова и группы Баксова. Как следует из анонимного сообщения, Артем Затовский и еще один из убитых, Александр Расчектаев, пообещали Баксову пакет акций «Химмаша», который им фактически не принадлежал.

Молодые люди завели второй, фальшивый реестр акционеров и провернули сделку по продаже акций «Химмаша» Ахтимову.

Если верить анониму, акции были просто переписаны Затовским и Расчектаевым с Федулова на Ахтимова. Стоимость «услуги» якобы составляла 800 тысяч долларов. Однако Ахтимов заплатил молодым людям на двоих только 120 тысяч...

Если последнее правда, то теперь по крайней мере ясно, откуда у скромно живущего депутата вдруг появились деньги на покупку лишней квартиры».

«В облдуме развернулась настоящая борьба за кресло, которое занимал Артем Затовский. Екабевский парламент третий месяц пребывает в кризисе.

Часть депутатов - сторонники губернатора Россиля - инициировала отставку спикера. Другая, часть думского корпуса, (движение мэра Катеринбурга «Наш дом — наша забота») блокирует рассмотрение этого вопроса, срывая явку. Артем Затовский был на стороне «НГНЗ» и тоже саботировал заседания.

Теперь, в случае его замены представителем «Социальной помощи и выручки», у сторонников Россиля появится возможность собрать кворум и вернуть Думу в рабочее русло.

«НГНЗовцы» же требуют оставить место Артема Затовского в Думе пустым: «в знак уважения и скорби». Еще немного, и они «в знак скорби», а также чтобы спасти неэффективного спикера, вообще закроют Думу».

«Новости за 26.12.2001

Последнее в этом году заседание облдумы не обошлось без скандала. Вторым, и последним вопросом в повестке сессии, по предложению фракции «НГНЗ», значился вопрос о материальной помощи семье погибшего депутата Артема Затовского.

Напомним, что в настоящий момент прокуратура Катеринбурга расследует обстоятельства массового убийства на Шарташской, когда в одной из квартир обычной «хрущевки» были обнаружены четыре трупа. В числе погибших был и депутат Затовский.

В настоящий момент вдова Затовского находится в отпуске по уходу за ребенком: сыну убитого депутата исполнился год и месяц. Также на иждивении у народного избранника находилась мать. После гибели Затовского, по сути их единственного кормильца, семья депутата стала испытывать значительные денежные затруднения.

Сегодня соратники погибшего по облдуме внесли предложение принять решение о помощи семье погибшего коллеги. Депутаты большинством голосов поддержали предложение. Вдове Затовского и его матери думцы выделили 70 тыс. рублей за счет экономии фонда заработной платы областной думы».

«...Правоохранительные органы считают приоритетной бытовую версию убийства депутата свердловского Законодательного собрания Артема Затовского. Депутат погиб на встрече с друзьями.

Следователи районной прокуратуры Катеринбурга склоняются к мнению, что убийца, был среди жертв преступления, поскольку посторонние люди не входили и не выходили из квартиры, исключается также проникновение через окно. В квартире, где произошло массовое убийство, не обнаружены следы ограбления.

Пока основной считается такая версия:

трое друзей собрались, чтобы выпить и повеселиться, однако один из них перебрал спиртного, приревновал Мортынову к друзьям, схватился за нож и убил девушку, а так же пытавшихся ее спасти товарищей; испугавшись содеянного, убийца облил тела бензином, оставшимся в квартире после-предыдущего хозяина, поджег и потом зарезал сам себя.

Учитывая, что на взгляд обывателя описанное слишком маловероятно, мы приготовили подборку фактов за весну только одного года:

13 февраля, Первоуральск

Около 20:00 в больницу доставлен Сергей Мортовой, 32 года, с кровавым месивом вместо живота. Харакири по-горноуральски. Ветеран Афганистана выпивал у друга, пришла жена друга, попрекнула - зачем выпиваете...  Ветеран изгнал из квартиры хозяев, хозяева вызвали органы.

Новейшее разрешение сказочного конфликта: была у зайчика избушка лубяная., а у лисички - ледяная». Чтобы не сдаваться, г-н Мортовой, ничтоже сумняшеся, располосовал себе живот кухонным ножом. В больнице ветеранскую брюшную полость зашили. Горноуральский самурай будет жить.

Из уважения к бусидо органы даже не стали заводить уголовное дело.

8 марта, Катеринбург

В ночь на 8-ое марта на улице Буторина 30-летняя, неработающая выпивала с супругом. Довыпивалась до того, что три раза пырнула супруга ножом. Муж скончался на месте.

8 марта, Катеринбург

Аналогичный случай произошел на, улице Славянской, в то же самое время и при схожих обстоятельствах. Женщина постарше, 40 лет, пырнула сожителя в живот же, но - один только раз. Также распивали, Друг жизни скончался немного погодя.

17 марта, Катеринбург

Около 8-ми часов утра в следственном изоляторе Катеринбурга арестованный бывший следователь Железнодорожной прокуратуры Сергей Винеградов картинно и несмертельно пытался наложить на себя руки: бритвой по горлу. Вменяются ему жуткие изуверства: он душил голыми руками, тряпичной лямкой, резал ножом, насильничал. Всего на его совести

- три трупа, в том числе, два детских. Душегубства объясняет "болезненным состоянием Экспертизой признан вменяемым,.

Сергей Винеградов препровожден в больничку, где залечивает следы самоубийства.

17 марта, Красноуральск

В  три часа ночи инвалид II-й группы с диагнозом ПАРАНОИДАЛЬНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ, 38-летний Вова Семиванов молотками размозжил головы 38-летней жене и двум своим дочерям, 19-ти и 20-ти лет. Насовсем. После этого влез в веревочную петлю и удавился, В последний раз Вова лечился от своего недомогания всего три месяца назад.

21 марта, Катеринбург В 4 часа утра на пролетарской окраине, Уралмаше, в окончание пьянки душевнобольной растерзал ножом семью - отца и сына. 19-летний Безукрадников, инвалид второй группы, регулярно невменяем. То, что он сделал с собутыльниками - чудовищно: мясной фарш. Затем юноша, явился, в лечебницу, и в приемном покое сделал признательное заявление. Сейчас перевозбудившийся больной - в лечебнице на 8-ом км Сибирского тракта, в страшном отделении. Определяют его вменяемость.

26 марта, Катеринбург

Около полуночи на улице Белинского 152, корп. 3, девушка 19-ти лет с дурной наследственностью, Наташа Кузецова порезала ножом всю свою семью. Пьющая и анормальная мать-злодейка покинула Наташу ребенком, когда ей исполнился только один годик. Девушка проживала с папой и бабушкой.

Бабушке пьяная Наташа разрезала артерию, та - истекла кровью и скончалась на месте. Папе Наташа разбила голову и разрезала руку, кинув в папу банкой,

30 марта, Каменск-Уральский

В 9 часов вечера пенсионер Деменыиин, 62 года, сильно бил столярным молотком по голове свою подругу жизни. Ударил один раз -насмерть. После этого ни ближайшем переезде бросился, под поезд. Не погиб - отрезало кисти рук, повредило голову...»

«9 августа в Катеринбурге неизвестными украдены 5 жестких дисков из компьютеров в офисе движения «Наш дом — наша забота». Руководители движения поспешили объявить о том, что воры покусились на память о депутате Затовском: дескать, на украденных жестких дисках помимо прочего хранилась информация, которую собирал и анализировал Затовский перед своей гибелью. Пропало якобы и то, что уже удалось собрать об убийстве Затовского. Напомним: «НГНЗ» обещало 1 млн. рублей за сведения об убийцах Затовского.

Как выяснили органы, накануне в офисе «НГНЗ» устроили попойку, а, уходя, угостили охранника 200-ми гр. коньяка.

Ночью в офис (чтобы позвонить) наведался некий Сергей, по виду — пенсионер. За телефонную услугу он принес 43-летнему охраннику 1,5 литра пива и спирт, До утра охранник спал, а проснувшись, обнаружил: дверь открыта, из офиса исчезли жесткие диски, факс, радиотелефон.

Эксперты подозревают обычную кражу без всяких около политических нюансов. Не исключено, что кражи не было вообще».

Дочитав все, Быков протяжно, с наслаждением зевнул. Он был готов поверить, что убийца — сумасшедший, покончивший с собой.

Но эта версия не объясняла двух, в сущности, пустяков: причем тут бабуся, разоткровенничавшаяся с командой скорой помощи?

И зачем за ним, за Быковым, устроили столь плотную слежку, что даже спать ему приходится под объективом телекамеры?

С этой мыслью он и уснул.

Приключения начинаются

Утречком Василий опять включил телик, и под скороспелую лапшу получил новую порцию откровений: губернатор трудолюбиво встречался со школьниками и проверял готовность бывших пионерлагерей к приему молодых тунеядцев, алкашей и наркоманов, от которых горожане хотели отдохнуть хотя бы летом. Мэр в это время якобы строил козни против московских руководителей некой партии, которая аж прямо измучилась вся, недосыпая ради счастья уральцев. Впрочем, последних УТА упорно называла горцами. Хотя горы в окрестностях Катеринбурга даже холмами можно было назвать только с огромной натяжкой.

В то же время, по версии «новостей с напором», это как раз мэр изо всех сил готовит детей к лету, а город — к зиме, в то время как губернатор шляется по презентациям и режет ленточки, хотя его подопечные в глухих деревнях и поселках голодают без закуски. Почему у жителей области есть деньги пить, но нет денег на собственных детей, «с напором» не сообщали.

Насмотревшись в детстве на тихо спивавшегося папашу, Быков никак не мог проникнуться состраданием к пьяницам, бездельникам, их матерям, женам и отпрыскам. Вот почему-то не получалось у него сочувствовать тем, кто довел свои дома до полной негодности, а теперь требовал новых. Аргумент: «Мы давно здесь гадим!» — почему-то не казался ему веским. Не вызывали в нем понимания и стоны об отсутствующей в поселках работе. Это все равно, если жители пустыни будут лить дефицитные там слезы по бурным рекам и озерам.

Недопонимание: сытый — голодного, как трезвый — пьяного.

«Нужна тебе вода, то есть: работа? Хочешь больших заработков? Так уезжай туда, где они есть!» — сварливо думал Василий, объевшийся местных дрязг. Видимо, из-за обычного мандража перед рискованным предприятием, он никак не мог понять тех, кто требовал манны небесной.

Наконец, время пришло. Он напялил яркую оранжевую панамку, желтую футболку, синие широкие штаны и огромные в пол-лица солнцезащитные очки. Выйдя к лифту, с облегчением увидел водителя Вову, уже измаявшегося в ожидании.

— Привет, раздевайся! — сказал Василий, стягивая штаны.

— А почему ты не можешь выйти, а потом вернуться? — видать, посоветовавшись с женой, Вова заразился от нее подозрительностью.

— А потому что, если ее хахаль — мой партнер, — охотно объяснил Быков, — то у него есть водитель. Который ждет в машине, пока он тут. И если я вернусь, он увидит и сообщит ему на мобилу. Где я его, по этажам буду искать?

— А-аа! — обрадовано понял Вова, скидывая ветхие джинсы. — Ясненько.

Лифт с Вовой пошел вниз, а Василий спустился по лестнице на площадку между этажами, достал прихваченную еще в поезде местную газетку, и стал читать о том, что Чубайс намерен поэкспериментировать на Урале с приватизацией ЖКХ. Корреспондент был уверен, что только такой энергичный менеджер, как АБ, способен поднять невесть отчего превратившиеся в руины водопроводы, теплосети и канализацию.

Чубайса Быков не любил еще больше, чем пьяниц, и от души посочувствовал уральцам. Горцы они или нет, но что придется им несладко, было очевидно.

А тут и лифт задребезжал, поднимаясь. Василий аккуратно сложил газетку в сумку и достал оттуда пистолет. Сняв его с предохранителя и передернув затвор, он обратился в слух. Вот лифт встал, разошлись створки, тихо лязгнул замок на железной двери секции. Вспотев от озарившей его догадке о собственной ошибке, Василий на цыпочках поднялся на свой этаж и, сунув ключ в скважину, убедился, что открыть замок не сможет. Пришедший поставил его на фиксатор.

«Очень невежливо с его стороны в отношении моих соседей», — человеколюбиво, и с досадой на себя, подумал Быков. — Ну, что ж. Не вышло по-хорошему — убеждением на месте преступления, придется по-плохому — там, где получится.

Он с поднятым пистолетом встал между железной дверью и лифтом. Опять напряженно вслушался. Лифт пошел вниз, оглушительно брякая и жужжа, и в итоге дверь перед Быковым открылась внезапно. Не успев ничего сообразить, он забыл о своих благих намерениях и от растерянности сначала саданул открывшего дверь по лбу рукояткой, а только потом понял, что этого совершенно не требовалось. Отлетев от удара к двери квартиры, скуля от боли, скрючился щуплый подросток.

Впрочем, когда Быков, грозно матерясь и пиная, втащил его в квартиру, оказалось, что это просто мелковатый мужик. Но — жилистый и верткий. Не успел Василий запереть дверь, мужичок бросился на него и, несмотря на стекающую на глаза кровь из разбитого лба, почти умудрился проскочить на площадку. Пришлось угостить его рукояткой еще раз — по затылку. И хотя после этого незваный визитер присмирел, все равно, пока Быков его обуздал с помощью стальных «напальчников», он и сам перемазался в крови.

Пожалев чужую футболку, которую требовалось срочно замочить в холодной воде, а то кровь не отстирается, Быкову все же пришлось сначала вытрясать из мужичка истину. Это заняло время и потребовало нервов. Но правота была на его стороне: это к нему в жилище вторглись, и это он имел все основания подозревать незваного визитера в воровстве. Так что состояние аффекта, которое он старательно изображал, ему вполне полагалось.

— Ворюга! — умеренно визжал Быков, пиная и тыкая стволом мужичка. — Я тебе покажу, как квартиры, ублюдок, чистить!

— Это не я! — вяло уворачиваясь от ударов и тычков, отбояривался, судя обнаруженному при нем паспорту на имя Дмитрия Долгова, коренного катеринбуржца. По паспорту ему было двадцать четыре года, но на вид — не больше двадцати. — Я к соседям приходил!.. Не надо! Перестаньте!.. Я в милицию пожалуюсь! Я ничего не взял!

Утомившись, запыхавшись и решив, что клиент дозрел, Василий гневно потряс перед носом Долгова связкой ключей и маленьким лазерным диском в прозрачном футляре:

— А это что, ублюдок?! Это ключи от моей двери! Кто тебя послал, сволочь? Лучше колись, а то инвалидом станешь!

—              Ничего не знаю! - упирался лазутчик.

— Ну, тогда извини, — зверея, Василий воткнул ствол пистолета ему в пах,...Сейчас будет случайный выстрел в момент самообороны!

— Не надо! — впервые всерьез испугался визитер. - Все же записывается! И транслируется!

— А вот фиг тебе! — злорадно побольнее надавил стволом Василий. — Трансляцию я еще до тебя заглушил! А запись мне стереть — раз плюнуть! Ну, будешь колоться, или стрельнуть?

— Нет... Ладно, меня Воронин послал... Ну и что, тебе легче стало?

— Конечно! — мгновенно добрея, отодвинул ствол Быков. — А зачем он тебя послал?

— Да ты чего, сам не знаешь, что ли? — удивился Дмитрий Долгов.

Разумеется, Быков знал. Когда вся квартира в непотревоженной пыли, а посреди торчит новенький и чистенький телик, то возможным соглядатаям кроме как в него спрятать прослушку и видеокамеру просто некуда. Телевизор — это вообще самое удобное место для всякого рода шпионкой аппаратуры. И хрен ее там запеленгуешь из-за собственного излучения телика. И места полно, и гарантирована постоянная подпитка аккумуляторов от сети, и все мало-мальски важные и интересные посторонним дела, как правило, происходят там же, где стоит телик.

Конечно, Быков осложнил жизнь следившим за ним. Сразу, как только вошел в квартиру, отведенную ему мэром, он включил привезенную с собой глушилку. То есть прямой репортаж из места его обитания был из-за нее невозможен. Но поскольку телик просто обязан был быть оборудован и записывающей аппаратурой, то за записью, а также, чтобы заменить диск-носитель, кто-то должен был явиться.

Вот Дмитрий и явился.

И теперь нужно было срочно с ним подружиться.

— Тебя как зовут-то? — совсем подобрев, но, еще не давая гостю встать с пола, спросил Василий.

— Дмитрий, Дима, — опасливо ответил тот.

— А погоняло какое?

— Димон.

— Это здорово... Почти «демон», — Василий помолчал, впившись взглядом в глаза парня. — Чего ж ты так, «дух изгнанья»? Завалил операцию. Знаешь, а ведь они тебя не похвалят, да? Ну, чего молчишь? Чего начальству-то скажешь? Тебе много платят?

— Когда как. Три, ну — пять тысяч.

— Долларов? За месяц?

— Хэ, долларов! Рублей, конечно.

— Мда. Маловато. Но ведь тоже деньги. Знаешь, а, может, не стоит тебе говорить, что ты погорел? Иди-ка, умойся, и давай подумаем, как бы тебе выкрутиться...

Димона использовали в основном на посылках: установить подслушку, снять, заменить носитель. О том, что работает на команду губернатора Россиля, он и узнал-то лишь накануне. До этого считал, что его главный шеф — шеф безопасности «Межуральского банка».

Так что пока он мог рассказать совсем немного: телевизор, оснащенный шпионской техникой, ему велели установить в эту квартиру вчера утром. Без каких бы то ни было объяснений.

— А сегодня велели забрать запись. Сказали, что дома никого. Сам-то я откуда знал.

— И куда ты должен отнести кассету?

— Сказали, что это не наши. Они сами ко мне подойдут. На улице.

— У тебя есть телефон? Дай мне номерок. И вот, держи, — Василий протянул ему три пятисотенные купюры.

Наличные часто помогают наладить взаимопонимание. Судя по мелькнувшей в глазах радости, и по тому, как мгновенно протянул парень руку, сработали они и сейчас.

— Вот, значит. Скажи своим, что я двигал телик, и сбил наводку на резкость. Или что-то в этом роде. Пришлось, мол, поправлять, Я тебе позвоню на днях, мы встретимся и поговорим о дальнейшем сотрудничестве. И об окладе содержания. Так что: не стоит тебе докладывать об этом. За те деньги, которые они тебе платят, ты им отрабатываешь. Это они ж тебя, выходит, подставили, и на тебе же отыграются?

Ничто так не помогает усыпить скудно оплаченную верность нанимателю, как уверения в том, что он сам виноват.

Димон ушел, горячо поклявшись в полной решимости оставить знакомство с Быковым в тайне.

Василий в ответ горячо его за это поблагодарил.

Он считал, что чем бегать наугад, проще следить за тем, кто следит за тобой.

Прямая наводка

Черный мерс мэра мягко притормозил, давая проскочить мимо грузовичку с потрепанным тентом, и встал возле бордюра на Московской.

Василий проскочил через кусты и юркнул в приоткрытую переднюю дверь. Просторный уютный салон обнял прохладой и нежным ароматом богатства. Вторая встреча с мэром Чирнецким происходила в его машине по настоянию сыщика. Он ничего не имел против тех, кто установил за ним наблюдение, но все-таки предпочитал кое-что сохранить в тайне. Это он так интересничал. В расчете на то, что соглядатаи обеспокоятся дефицитом информации и подсунут ему фигуранта покрупнее Димона.

Чирнецкий Аркадий Михайлович, которого недоброжелатели звали ЧАМ, известию, что подручные губернатора нафаршировали подслушкой и подглядкой телевизор, около которого они вчера совещались, не удивился. Он беззвучно пожевал влажными губами и буркнул:

— Совсем обнаглели. Скоро у меня в сортире начнут подглядывать.

— Не исключено, что уже, — хмыкнул, трогая машину с места, водитель. Тот самый малозаметный и скромный человек непонятного возраста, который сопровождал мэра в дом на Сурикова.

— Возможно. Этим людишкам только бы в дерьме покопаться, — горько улыбнулся Аркадий Михайлович. — Знаешь.,, Я вот в Испании видал этого, ну... Этого, как его? Ну: белого! Как его?

— Альбиноса, - подсказал, не оборачиваясь, водитель.

— Во! — обрадовался мэр. — Гориллу-альбиноса я там видал! И до чего ж оно милое и умное животное, не то, что наше быдло... Ну никак ему не угодишь! Наверное, тебе наши дрязги дикими кажутся?! Или у вас в Москве так же?

Василий пожал плечами: откуда ему знать, как следят друг за другом мэр и губернатор в столице? Хотя, если судить по ТВ, по заявкам жен и мужей в частные агентства, то подглядывать да подслушивать — самое любимое развлечение у людей. Быков поймал в панорамном зеркале заднего вида мгновенный, но очень внимательный взгляд водителя, и многозначительно кивнул мэру. А как же, мол! И у нас следят, паршивцы, все за всеми. Он предпочитал выглядеть глупее, чем был — или считал, что был — на самом деле:

—  Мы вчера прервались на самом интересном месте. Так, значитца, сюда вернулась некая старушка, и что-то такое поведала, из-за чего вы решили начать новое расследование смерти некого Затовского?

—  Не «некого», а того самого! — хмуро поправил его мэр. — Молодого, многообещающего политика... Который во многом мне помогал, А для меня забота о моих людях — главное, если хочешь, дело. Тем более — о лучших. Тем более, перед выборами. И когда — да еще накануне выборов! — вокруг кого-то из них начинается подозрительная возня...

- Вот об этом, пожалуйста, поподробнее, - перебил Быков. — Какая именно возня?

—  Ну, во-первых, эта бабка,.. Чего это она вздумала приехать не раньше и не позже, а именно сейчас? Потом этот ее странный приступ ни с того, ни с сего. Да еще и ее откровения со скорой... Разве не подозрительно? Но самое, конечно, главное, это странности с расследованием смерти Затовского... Какая-то подозрительная засекреченность. Да, он из-за своей принципиальности здорово насолил Россилю, но нельзя же так... Виктор пытался, — Чирнецкий чуть заметно кивнул в сторону водителя, —навести справки об убийстве. Ничего не вышло. Сплошная тайна. И в прессе заговор молчания. Будто не молодых, перспективных ребят зарезали в центре города, а какие-то бичи передрались в теплосетях... Да и с этой старушенцией не все понятно. Я вам очень советую побеседовать с тем врачом скорой, который ее, так сказать... забирал.

— Кстати, а кто он? Как его найти? — приготовил блокнот Быков.

— Виктор, — распорядился мэр, и водитель, не оборачиваясь, продиктовал:

— Старушка: Полина Борисовна Данилова. Прописана: улица Фрунзе, дом 60, квартира... Врач скорой: Николай Михайлович Брылин. Номер его мобильника: восемь, девять... Он предупрежден и ждет звонка. Учти, говорить он боится, поэтому с ним надо поделикатнее. Не спугни.

— Кроме него кто еще был в бригаде?

— Фельдшер. Но ее нет в городе. Вроде бы уехала отдыхать за границу. Хотя лишних денег у нее никогда не было.

— Как ее зовут?

— Зачем вам? Ее же нет.

— Понял. А что с бабкой?

— Скончалась, не приходя в сознание, — отрапортовал Виктор.

— Обрати внимание вот еще на что... — вмешался Чирнецкий. — Пока эта история с бабкой не просочилась в прессу. И я хочу, чтобы и от тебя не было утечки. Нельзя, чтобы вдову Затовского и родителей остальных погибших дергали всякие писаки.

— Постараюсь, — пряча блокнот, пообещал Быков.

— Нет уж! Не «постараюсь», а обеспечь! — рявкнул мэр. — Если будет нужен совет, или справки какие-то — только к Виктору! У вас есть его телефон?

Василий ответил выразительным взглядом: мое, мол, дело расследование обеспечить, а забота о секретности — это уж совсем иная профессия; и если мне понадобится для пользы моего дела обратиться в журналюгам, я обращусь — и вас не спрошу.

Опять поймав в зеркале внимательные глаза шофера-охранника, Быков понял, что тот его мысль уловил, полностью прочел и очень не одобрил, обещая в случае чего неприятности. А Чирнецкий, точно спохватившись, любезно улыбнулся:

— Население у меня большое, но город маленький. Любая сплетня мгновенно разносится. ... Знаете, грязи на выборах и так хватает. Незачем впутывать еще и семьи. Я вас очень прошу: не посоветовавшись со мной, не тревожьте их родных и знакомых.

Быков кивнул:

— Я понимаю. И постараюсь.

Иногда его замыкало, и тогда он не мог соврать даже ради пользы дела. Обычно это имело место, когда заказчик требовал халтуры: поскорее, подешевле, или чтоб без хлопот. И раз уж такой приступ упрямства опять приключился, Василий решил использовать его в практических целях: разрулить финансовые проблемы.

— Знаете, что интересно? — сказал он, почтительно глядя в глаза первому лицу Катеринбурга. — Моя работа, в сущности, заключается в том, чтобы собирать и обрабатывать информацию. Это как ваши здешние камнерезы: они добывают камни, обрабатывают и уже потом, когда все гладко и понятно, отдают заказчику.

— Да, — утвердительно кивнул Чирнецкий, а водитель Виктор бросил на Быкова еще более выразительный взгляд. Истовые служаки не переносят иронии в отношении своего начальства. Любая шутка в адрес шефа для них, как осквернение алтаря.

— Но информация стоит денег, — со сварливым смирением продолжал сыщик. — Да и причем порой немалых. И чтобы добыть, и чтобы обработать.

—               Да, — вновь кивнул мэр.

— Так вот, как раз этих денег, — Василий лицом, плечами и шевелением рук изобразил высшую степень извинения и раскаяния, — мне именно сейчас уже и не хватает.

— Ну, так и не крутили бы. Сказали б прямо: дайте денег! — добродушно хохотнул Аркадий Михайлович, который сам, очевидно, уже давным-давно ни у кого денег не просил. — Виктор!

Водитель притормозил, остановил машину на обочине и достал из внутреннего кармана несколько стодолларовых купюр. Он протянул их Быкову и небрежно кивнул на дверцу:

—                Тут неподалеку автобусная остановка. Василий демонстративно пересчитал купюры.

Триста долларов. Они что, издеваются?

— Город у меня большой, — правильно понял его мимику Чирнецкий, — но небогатый. Денег не хватает даже на самое необходимое. На лекарства пенсионерам и на пособия детям. Но эта сумма — только на пока. Если расследование потребует больше, то скажете.

Глядя вслед плавно унесшемуся мерсу, Быков прикинул, сколько стоит мерс ЧАМа в лекарствах и пособиях. Потом присвистнул, и поклялся себе до пенсии накопить столько, чтобы не нуждаться в бесплатной медпомощи и в прочих подачках.

Кого-то тут держат за лоха...

Поликлиника возле перекрестка Заводской и Крауля, в которой ему назначил встречу врач скорой Брылин, произвела на Василия Денисовича хорошее впечатление. Две вывески: «Обновленная больница» и «Больница семейного врача».

Охранник у входа, особой роскоши нет, но чистота, простор, удобные кресла, отсутствие обычной лекарственно-болезненной вони, тишина, терпеливые и внимательные глаза персонала — очень тонизировали.

Знакомый врач-гомеопат как-то объяснил Быкову: чтобы лечить не болезнь, а самого пациента, на первичный осмотр-разговор нужно не менее двух часов. Не считая анализов. А обычный участковый редко кому уделит больше пятнадцати минут. Да и то — с багажом давно устаревших знаний. Ведь чтобы угнаться за современной медициной нужны и компьютер, и доступ в Интернет, и регулярные семинары. Другое дело — семейный врач. Он может наблюдать за пациентами годами, детально разбираясь не только в их анализах, но и во всех жизненных обстоятельствах. Да и оснащение у него на уровне.

Поэтому в этой, семейной, поликлинике отчего-то сразу хотелось рассупониться и подробно рассказать, где и что тянет, стреляет, как мутит, и какой стул был на прошлой неделе, и как тебя бесит, когда соседский пес гадит посреди тротуара. Из всей здешней атмосферы явствовало, что тебя внимательно, не перебивая и не торопя, выслушают, и постараются помочь.

Договариваясь о встрече, Брылин предупредил, что он будет в поликлинике инкогнито, и чтобы Быков сказал охраннику на вахте, что идет на прием к доктору Новикову. А потом сам нашел на втором этаже кабинет с этой фамилией.

Василий так и сделал. В кабинете, оснащенном по последнему слову медицинской науки, включая компьютер, люстру Чижевского и еще какие-то приборы, его ждал высокий одутловатый мужчина. Он стоял возле окна лицом к двери и смотрел на Быкова так, точно тот был надоевшим лакеем. И пришел просить прибавки жалования.

— Вы Брылин? — спросил сыщик. -Ну.

— А я — Быков.

— Понял, — кивнул врач. — За вами не следили?

На его мясистом лице со следами увлечения народным антидепрессантом под глазами и на розовом носу явственно читалась скука. Костюм на нем был не из дешевых, но мятый, и явно недавно побывавший в чистке. Причем не очень умелой.

— Нет. А за вами что, следят?

— По-моему, да. С тех пор, как началась катавасия с той бабкой, за мной именно следят. И знаете, что еще? — глаза врача слезились, по раскрасившим их полопавшимся капиллярам можно было изучать судьбу, не хуже, чем по ладони. — Я хочу хотя бы на время уехать из города.

— Далеко?

Брылин уселся за стол и отвернулся к окну:

— Очень далеко! Где меня даже искать не подумают. Так что... Спрашивайте сейчас. Другой такой возможности у вас не будет.

— Хорошо, рассказывайте.

— А вы что, записывать не будете? Или у это... магнитофон?

Чудной этот Брылин. Нормальные люди как раз не одобряют, когда за ними записывают. Их это сковывает. А этот изо всех сил старается, чтобы сыщик чего-нибудь не упустил. Вполне, казалось бы нормальная реакция для озабоченного выявлением истины человека. Но дело в том, что обычно взволнованные или испуганные люди больше думают о том, как бы высказаться, нежели о том, каким образом их слова будут зафиксированы. Но если клиенту надо, отчего же не пойти навстречу? И Быков достал блокнот, приготовил ручку:

— Обязательно запишу все. Итак, что было с той бабусей?

— С той бабусей была травма основания черепа, — как бы предупреждая вопрос, Брылин поднял растопыренную ладонь, с чуть подрагивающими пальцами. — Да, это вряд ли несчастный случай. Старушку явно угостили ударом, кхе-хе. Тупым, как говорится, твердым и, возможно, даже тяжелым предметом. Выжить у нее не было никаких шансов. Вот она, кхе-хе, и не выжила. А говорила она... Знаете, перед нами, врачами, многие исповедуются. Все-таки, как говорится, мы последние, кого многие видят. Я всегда говорю: современный врач просто обязан быть прежде всего психологом, а уж потом... все остальное.

—А это трудно? — Быков и не думал торопить собеседника. — Трудно быть психологом?

—Не думаю. Скорее это интересно. Просто многим нашим коллегам лень этому учиться. Потому и народишко у них дохнет. Возьмите ту бабку... Она прямо-таки сопротивлялась любой помощи, пока ее не выслушают. Хотя сказать ей, в сущности, было особенно и нечего. Она была в гостях, недалеко от Шарташской, вечером семнадцатого июля две тыщи первого. Возвращаясь домой, услышала шум ссоры из окна дома номер восемнадцать. Из бабьего любопытства остановилась послушать. Там какой-то мужчина называл женщину шлюхой, и грозился убить. Еще двое мужчин его успокаивали. А женщине, похоже, это нравилось, и она подзуживала. И даже, чтобы позлить своего ухажера, выкинула в окно его сумочку. Такую черную, туго набитую борсетку. Знаете, такие сумочки мужские кожаные на ремешках? Ее хозяин заорал, что там деньги. Ну и грех попутал бабусю. Она сумку подхватила и удрала. Дома залезла: в сумочке оказались деньги и что-то еще. То ли бумаги, то ли еще чего. Деньги она, конечно, забрала, а остальное вместе с сумочкой спрятала... Кажется, в серванте. Вот, в общем, и все, — Брылин с явным облегчением перевел дух и облизнул пересохшие губы. Ему, очевидно, сильно хотелось смочить горло. И, скорее всего, отнюдь не водой.

Быков деловито записал ключевые слова из его рассказа и спросил:

—   А не могла бабуся элементарно бредить?

— Нет! Сто процентов, что нет! — как бы даже испугался врач. — У нее было это... Шок, такой, как говорится. Они вначале, при таких травмах, могут даже ходить сами, не чувствуя ни боли, ничего. А потом — р-раз, и капут.

— То есть, вы уверены, что она говорила то, что было на самом деле?

— Да! То есть... Откуда я-то могу знать? Может, конечно, она что-то перепутала, или даже наврала. Я вам рассказываю, что она мне рассказала. А что было на самом деле... Понятия не имею.

— А вы пытались узнать, как обстояло на самом деле?

— Н-нет. Зачем мне это? У меня и своих заморочек хватает.

—     А сколько ей было лет?

— Этой бабке? Н-ну-у... Не помню. Лет шестьдесят, семьдесят.

— А куда вы ее отвезли?

— Бабку-то?

— Да. В какую больницу?

— Ну-у... Не помню уже. Знаете, сколько мы уже народа за эти дни перевозили? Раньше-то, при прежнем начальнике горздрава был порядок, скорая всех везла в первую Городскую больницу. Это на Восьмого марта. А сейчас развели бардак. Да еще при наших-то дорогах. Пока больного с травмами или сердечным приступом довезут по нашим ухабам, он десять раз коньки отбросит. Слышали, что губернатор не разрешает давать городу асфальт?

— Это как?

— А специально! Чтобы жители на мэра злились. Губер у нас хоть и старичок совсем уже, а за власть крепенько цепляется. Не гнушаясь ничем. Вы телевизор посмотрите. Как там УТА над администрацией города издевается! Собака, как говорится, лает, хотя караван давно ушел, кхе-хе. Ну, я вроде вам все рассказал?

— А Полина Борисовна имена какие-то называла?

— Кто? Ах, эта... Нет, имен не помню.

— Ну, может, говорила, кому сообщить, что с ней несчастье?

— Нет-нет, не помню, — замотал головой Брылин. — Да и не до этого было. Надо ж было спасать жизнь человека, разве тут до фамилий! Ну, все? Я могу идти? То есть: расходимся?

— Да, пожалуй. Спасибо вам за информацию.

— Ничего, кхе-хе, Это мой долг!

Быков вышел из кабинета главврача и огляделся. В коридоре пусто, только мелькнул белый халатик над загорелыми ножками. Он пошел за ними и обнаружил еще одну лестницу. Спустившись, уперся в запертый выход во двор. Это упрощало задачу, и Василий торопливо вернулся на первый этаж, вышел через парадный вход и встал за ближайшим углом, не спуская глаз с поликлиники.

В его работе говорливый врун — находка. Да и вообще, наткнуться в самом начале расследования на явное вранье — большая удача.

Он мог допустить, что шестидесятилетняя Полина Борисовна Данилова обладала столь острым слухом, что расслышала подробности разговора на четвертом этаже. Быков готов был поверить, что она сочла необходимым уточнить, какого цвета была барсетка, и куда именно она ее спрятала в своем доме. Если бы его мучила совесть за прикарманенное чужое имущество, он бы, конечно, сообщил на последней исповеди, куда его заныкал. Если бы был в состоянии — после крепкого удара по основанию черепа.

Но столько конкретных и сочных подробностей в рассказе врача, который не запомнил, в какую именно больницу отвез столь интересную пациентку, не могли не насторожить. Вот они и насторожили.

Огромный, не по здоровому рыхлый, Брылин вышел из поликлиники через полчаса. У него был вид довольного собой человека, который выполнил неприятную работу и теперь свободен. Походка у Николая Михайловича была нетвердой, будто он только что крепенько добавил. Рассеянно оглядевшись, врач торопливо вышел на Заводскую, пересек ее, и на улице Анри Барбюса (ничего себе вкусы у тех, кто тут придумывает названия) сел в чистенькую новую «Ладу». Сел он по-хозяйски на заднее сидение, и водитель, не поворачивая головы, сразу рванул с места.

Быков, записывая номер, про себя подивился возможностям простых врачей здешней скорой помощи. Впрочем, вполне возможно, что Брылина подвозил какой-нибудь приятель. Хотя, с приятелями на заднее сидение не садятся. В общем, и рассказ Брылина, и он сам, заслуживали в данном контексте самого пристального внимания.

Василий набрал номер незаметного Виктора и попросил его выяснить, кому принадлежит «лада», на которой укатил Брылин. Тот, не задавая лишних вопросов, пообещал перезвонить.

Хорошо иметь дело с профессионалами. Они видят тебя насквозь, заранее просчитывают твои ходы, и думают, что ты у них в кармане.

«А вот я вам и преподнесу сюрпризец!» — мысленно пообещал Василий скупому Виктору.

И вскоре был наказан за свое самомнение.

Маски-шоу

Быков, уже задумывающийся в силу возраста о здоровье, не хотел бы жить в Катеринбурге. Но работать ему здесь нравилось все больше и больше. Город был изумительно запылен. Мало того, что плохие дороги уродовали тачки и умножали ДТП, они еще и обеспечивали горожан обильной качественной пылюкой. Ради нее в Екабе, даже при самой жуткой жарище, с изумительным упрямством не желали поливать улицы. Вряд ли на всей планете отыщется второй такой город-миллионник, в котором бы настолько же последовательно разводили пылищу. А ведь она существенно упрощает нелегкий труд сыщиков и следопытов.

И квартира Даниловой сразу восхитила Быкова. В ней несколько дней назад очень тщательно убрались, и за эти дни пыль покрыла пол и полированную мебель тонким, не бросающимся в глаза, но для спеца явственно различимым нежно-серым налетом. И по следам, потревожившим этот налет, было видно: недавно сюда приходил некто. Он прямиком прошагал в большую комнату к серванту, потоптался возле него, и вернулся к двери комнаты. Предвкушая находку, Василий осторожно отодвинул стеклянные дверцы, за которыми на стеклянных полочках выстроились тарелочки, блюдечки и чашечки, но... Борсетки не было. Он открыл все дверцы серванта и выдвинул все ящики. Борсетки не было.

Василий ошарашено огляделся. Все точно: кто-то — один человек и один раз! — прошел от двери квартиры к серванту, и затем вернулся в прихожую. Но борсетки все равно не было.

Быков вернулся на площадку перед квартирой и внимательно, с лупой, осмотрел замки. Они были не новые, но никаких следов отмычек, кроме только что оставленных им самим, он не обнаружил. Значит, до него квартиру открывали только

ключами. Причем, родными для этих замков. Ерунда какая-то!

Ах, какая шикарная версия выстраивалась: мэр пытается его обмануть, поэтому подсовывает ему нацеленного на вранье Брылина, обретшего с непонятных доходов новенькую «ладу» с шофером;

Брылин в свою очередь наводит его на сервант в квартире Даниловой, куда та якобы спрятала принадлежавшую покойнику борсетку;

Быков эту борсетку находит, а в ней какие-нибудь улики на убийц молодого депутата Затовского... И тогда, пожалте бриться: расследование закончено, улики найдены. Причем, найдены они не катеринбуржцами, заинтересованными опарафинить политических противников. Нет, что вы! Эти улики найдет человек из Москвы, посторонний для здешних дрязг ради кормушки. Тем больше ему и этим уликам веры, и тем опаснее они для тех, кого разоблачают. И вряд ли эти «те» — из друзей мэра.

Вот почему ему так мало заплатили: предполагалось, что он вот-вот найдет борсетку, и расследование быстро закончится.

Однако борсетки ни в серванте, ни вообще в квартире не обнаружилось.

Но если бы мэрская команда его бы конкретно на нее наводила, борсетка просто обязана была тут лежать!

Значит, что ж теперь получается? Получается, что все его предположения — типичное не то. Пустышка и бред неграмотного ума, раздосадованного нелюбезным приемом и скудными командировочными. Значит, он с самого начала что-то напутал и не туда повелся, Сознавать это было неприятно.

В самый разгар самобичевания заиграл мобильник Быкова. Мелодию под названием «Воздушная кукуруза» Василий выбрал сам, но все равно вздрагивал, когда она раздавалась. Есть во внезапной музыкальности телефона нечто мистическое, потустороннее, вызывающее ошеломление. Особенно, если в голове полный сумбур.

Звонил Виктор:

— Названная тобой «лада» из больницы номер 141. Обычно на ней ездит главврач, но иногда и кто-то из персонала. Есть какие-нибудь новости?

— У меня нет. А кто главврач в 141-й?

— Э-э, — зашелестела бумага. — Прошу прощения, еще минутку, — послышались щелчки клавиш компьютера. — Так, вот: главврач там Окулов Сергей Александрович.

— Он сам водит машину?

— Выясню.

— Есть какие-нибудь подробности о Брылине?

— У него, вроде бы, неприятности. Похоже, он на почве злоупотребления алкоголем ту старушку то ли лечил неправильно, то ли даже залечил. Сейчас они в горздраве создали какую-то комиссию, которая с этим делом разбирается.

— А в больнице, где умерла Данилова, вы забирали ее вещи?

— Н-нет. Аркадий Михайлович вообще запретил проявлять какую-нибудь инициативу.

—Но ее уже похоронили?

—Я же говорю: не знаю.

—Тогда будь добр-любезен, позвони им, в ту больницу, чтобы мне дали осмотреть ее вещи и если что — кое-что из них позаимствовать.

—Ты думаешь, это так просто? — возмутился Виктор. — У них же отчетность всякая. Это постановление прокурора надо, наверное.

—Какие проблемы? Объясни им, что город большой, но бедный. Они разжалобятся и все исполнят.

—Ладно, остряк. А зачем, в натуре, вся эта мутотень с больницей? Ты квартиру бабульки обшманал?

—Непременно.

—И чего?

—Ничего.

— Ка-ак?! — поразился Виктор. — Совсем ничего?!

— Ну почему. Есть большой запас наволочек и пододеяльников, тарелочек и чашечек.

В трубке воцарилась тишина, и Василий, вспомнив о цене каждой секунды, нажал отбой. От мысли, что теперь и Виктору с его командой есть над чем поломать голову, Быкову здорово полегчало. Ничто так не утешает в заботах, как аналогичные чужие проблемы.

Он еще раз очень тщательно проверил следы на полу: пыль — самый беспощадный предатель. И если сейчас она говорила, что по ней до него прошел только один человек и только один раз — туда и обратно — то так оно и было.

Выходит, его версия, что борсетку сюда подбросят, не выдержала испытания фактами: если бы ее подбросили, а потом забрали, то было бы как минимум две цепочки следов. А имелось только одна.

Значит, борсетка тут и в самом деле была. И положила ее сюда именно хозяйка квартиры. Но потом, после ее смерти, кто-то сюда проник, и уволок ее. И этот «кто-то» явно был не из друзей мэра. Значит, в ней действительно было что-то опасное кому-то из его врагов.

Быков только начал прикидывать: кто бы это мог его опередить, как двери квартиры с грохотом распахнулись и комнату, в которой он ломал голову, мигом заполнили огромные фигуры в масках, бронежилетах, касках и с автоматами. Фигуры громко топали и вопили:

—Всем лежать!

—Это милиция!

—На пол, сволочь!

И хотя Василий очень шустро растянулся возле кресла, в котором размышлял, его все равно несколько раз увесисто лягнули по ребрам.

—Попался, ворюга? — спросила одна маска.

—Вот за что я не люблю гастролеров, — отозвалась другая, — они даже старушек не жалеют и грабят!

— Ерунда! — угощая Василия еще одним пинком, возразила третья маска. — Ты просто не умеешь их готовить!

ГЛАВАIV.ПРОСИ МАЛО

Отцы и дети

Человек, которому предстояло принять деятельное участие в решении судьбы Василия Быкова, еще не подозревал о его существовании.

Вице-мэр Катеринбурга Владимир Георгиевич Кунгусов завтрак предпочитал готовить сам. Для человека, целиком посвятившего себя работе, утреннее время — самое дорогое. Отдохнувший мозг, не терявший времени даром и ночью, именно утром, на грани между сном и явью, выдает обычно решение тех проблем, которые озаботили его накануне вечером.

Но если кто-то в этот момент будет у тебя спрашивать: «Милый, тебе яичницу или круасаны?» или «Милый, а ты помнишь, что сегодня обещал разобраться с ремонтом моей машины?», то от просветления мыслей быстро не останется и следа. Вместо решения вчерашних проблем навалится раздражение от сегодняшних. Поэтому Кунгусов приучил домашних, что при всей своей любви к ним, по утрам ему лучше на глаза не попадаться, и с разговорами не приставать.

Впрочем, для них это было несложно: вставал Владимир Георгиевич рано, около шести, и обычно еще до семи, когда вставали остальные обитатели четырехэтажного особняка, он уже уезжал в бассейн. А оттуда — прямо на работу, чтобы к восьми полностью подготовиться к новому дню.

Этот груболицый человек, часто кажущийся насупленным и закрытым, на самом деле немало страдал от излишнего внимания к окружающим. Так и бывает: именно то, что обеспечивает успех, в тоже время и перегружает. Жестко контролировать и четко направлять всех и каждого, кто попал в сферу его внимания, Кунгусов научился еще в комсомоле. Он застал те времена, когда старшие партайгеноссе шутковали: «Хочешь завалить хорошее дело, поручи его комсомолу!». Комсомол был не только уздой для юношеской энергии, но и своего рода фильтром. С его помощью процеживали массу, чтобы выявить самых исполнительных. Тогда Владимир и уяснил: чтобы выделиться и подняться, в первую очередь нужны не ум или знания, а способность выполнить все, что тебе поручат. Не рассуждая, быстро и четко.

Но чтобы это суметь, надо каждого, от кого зависит твой результат, ежеминутно держать под контролем. Поэтому и теперь, в свои сорок с небольшим, Кунгусов оставался верен затверженному в молодости правилу: лови мелочи, пока они не выросли в серьезную проблему. Не случайно за точность мысли и быстроту решений его давно прозвали Метеором. Правда, злопыхатели — а у кого их нет? — намекая на последствия решений Кунгусова уточняли, что он не просто Метеорит, а именно Тунгусский: загадочный и разрушительный. Но Владимиру на это было плевать. В этом отношении он был истинным марксистом: плевать, каково от твоих решений людям, главное, чтобы они нравились тебе самому.

И в это утро Кунгусов, хоть и подосадовал, что не удастся додумать вариант с Центральным рынком, мгновенно насторожился, когда на огромной кухне его особняка появилась заспанная Верочка. Младшая дочь любила ложиться поздно, и чтобы она поднялась в такую рань, требовались неординарные обстоятельства.

Верочка кончала школу довольно успешно. И хотя гораздо больше внимания, на его взгляд, уделяла бальному платью для выпускного вечера, нежели выпускным экзаменам, он не склонен был это драматизировать. В конце концов, его дочерям вовсе не обязательно становиться бизнес-вумен. Он уже отложил достаточно денег, чтобы хватило и им, и внукам.

Гораздо важнее, чтобы они не обмишулились с выбором зятьев. А ради последнего, наверное, бальное платье важнее, чем экзамены.

— Доброе утро, — зевая и делая вид, что зашла на кухню чисто случайно — это с третьего-то этажа! — поздоровалась девочка.

- Доброе. Что-то случилось, милая? — подставляя свежевыбритую щеку для поцелуя, сходу приступил к делу Метеор.

— А что-то случилось?

— Верунчик! Мне, между прочим, сейчас на работу! И, уж поверь, там у меня забот хватает. Не грузи.

Верочка села на витой итальянский стульчик, нахохлилась, и захныкала, забавно морща и пряча в ладошках умильное от сонной припухлости личико:

— Да-а, работа... Тебе бы только ра-абота-а... А что я... А что мне... Ну, когда мне с тобой поговорить? А, когда? Утром нельзя, тебе надо на работу. Вечером ты устал так, что спишь на ходу... Когда же мне-то?

— Ну-ну, перестань реветь, — рассиропился Владимир Георгиевич. Он прекрасно видел, что дочка пытается им манипулировать, но это был тот редчайший случай, когда навязывание чужой воли не вызывало в нем ничего, кроме умиления.

— Да-а, «переста-ань»... А Нинка Клеменко тебя вором назвала! — прохныкала Верочка.

Кунгусов мгновенно пришел в себя:

— Это дочь Сергея?

— Да, дяди Сережи. Она сказала, что пока мы на деньги пенсионеров особняки в Испании покупаем, — вытаращив быстро высохшие глаза, зачастила дочка, — тут работяги без зарплаты, света и тепла дохнут! Она так и сказала: они дохнут, а вы там жируете!

— Стоп! Поспокойнее и поконкретнее. Почему она это сказала? В какой связи и по какому поводу?

— Ни по какому! Она мне завидует! Нинка завидует, что ты главнее дяди Сережи. И что Мишка Окулов со мной ходит, а не с ней. Она вся извелась на тренажерах, а он все равно со мной ходит.

— Погоди. Откуда она узнала про дом в Испании?

— Ну-у... Не знаю. Может, ей дядя Сережа сказал!

— Это возможно, — признал Владимир, но он никогда не стал бы вице-мэром, если бы его легко было обмануть. — Но вряд ли. Время, милая.

— Ну, допустим, это я ей сказала! Ну, сказала, ну и что? А что она про ихнюю виллу на Багамах мне всю плешь проела! Ах, у них там лифт! Ох, какой там бассейн! А у самой зад Икс-Эль!

— Ве-ра, — по складам тихо, но веско произнес Кунгусов, и дочка заплакала по-настоящему:

— Ну, пусть, не Икс-Эль, а эМ, но все равно у меня меньше!

— Ве-ра!

— А что я такого сделала? Не могла же я согласиться! Что, мне теперь кивать, да? Пусть моего папу вором зовут, да?! А мне — кивать?!

Что ж, рано или поздно этот разговор должен был состояться. Как ни оберегай детей, а все ж таки полностью изолировать их от зависти быдла всех полов и возрастов невозможно. Ну что ж. Кунгусов глянул на часы: минут пятнадцать у него еще есть.

-А почему бы, собственно, тебе и не кивать? — спросил он, присаживаясь рядом и кладя тяжелую сильную руку на плечо дочери. Обняв ее, он заглянул в глаза и повторил:

— Собственно, с некоторой точки зрения, я и в самом деле — «вор». У нас ведь любой, кто раньше встал и собрал лучшие грибы в лесу, тот — вор. А кто продрых, и вынужден искать, что осталось: червивое, да мелкое — тот, де, страдалец. Его надо кормить и лелеять за счет государства. Ведь так?

— Ну-у... — пожала плечами Верочка. — На-аверное.

— На самом деле, у нас в доме нет ничего, что раньше принадлежало кому-нибудь. Все, что мы имеем, куплено: либо в магазине, либо, скажем, у строителей. Ты можешь спросить: но все это невозможно купить на мою зарплату в мэрии? Да, тех жалких трех или, кажется, двух тысяч долларов, которые я там получаю, нам на три дня не хватит. Не говоря уж о чем-нибудь более существенном. Вроде поездки в ту же Испанию. Но потому я и кручусь: мне надо обеспечить семью, вас, вот я встаю пораньше и кручусь весь день...

Он заметил, что дочка едва сдерживает зевоту.

И в самом деле: с чего он решил, что она поднялась в такую рань ради его лекции об основах их семейного благополучия? Это мужья и отцы полагают, что их жен и дочерей интересует то, как им достаются деньги. На самом деле, этим интересуются только налоговики и ревизоры. А женщинам хватает забот с тем, как эти деньжата поинтереснее истратить.

— Верунчик, а с чего ты вообще завела это разговор?

— Просто я не хочу, чтобы кто-нибудь называл моего папу вором! Тем более, эта недоделанная Нинка!

— Ну и что же вы с Ниной конкретно не поделили? — ласково спросил Кунгусов, накладывая себе обжаренную молодую картошку. Он не любил особых изысков в еде. Жалел на них время, да и был уверен: ничто так не мешает голове, как набитый с утра желудок. — Что ни говори, а ты одна из первых невест в городе. И если уж не самая красивая, — он улыбнулся, давая знать, что шутит, - то наверняка почти самая богатая. А у богатых сложностей куда больше, чем у бедных. В чем же тебя могла обойти дочь Клеменко?

- Она купила себе на бал платье от Гуччи!

— Но и у тебя тоже от него... За сколько, за пять тысяч? Неплохо, чтобы раз надеть!

— А у нее за семь! И у нее то самое, которое на дефиле показывала сама Клаудия Монроз! А мое

— только манекен на витрине!

— Ладно. Не плачь. Смотри на это, как на разновидность экзамена, — он добавил кетчупа и продолжил с полным ртом. - В конце концов, сейчас такое время, что ради хорошего мужика надо уметь побеждать в честной конкурентной борьбе. Ведь так? Понимаешь, далеко не всегда стоит демонстрировать все свои возможности. Нередко гораздо полезнее вовремя и умело прибедниться.

— Вот еще! Ты столько вкалываешь, чтобы я прибеднялась?

— Так ты специально затеяла этот разговор, чтобы настроить меня против дяди Сережи? — Метеор посмотрел на часы и понял, что бассейн на сегодня отменяется.

— Нет, не против него. Против его Нинки! Пусть она не выделывается!

Нет уж, дорогая. Это твои проблемы, - он вытер губы салфеткой. - Учись решать их сама.

— Но я же... — девушка обиженно надула губки, но договорить не успела.

— Все. Разговор окончен, — поцеловав дочь в макушку, Метеор отправился на службу под горькие всхлипы почти самой богатой невесты Катеринбурга.

Приятные хлопоты

Как всегда, свой рабочий день Кунгусов начал с чтения подготовленной референтом сводки о вчерашних и ночных событиях. Внимательно, как все, что он делал, он изучил ее до конца и именно в конце обнаружил самое важное.

ОБМОН — отдельный батальон милиции особого назначения, который знающие люди Катеринбурга называли личной гвардией мэра, — арестовал прошлым вечером какого-то приезжего из Москвы за незаконное проникновение в жилище.

ОБМОН не имел никакого отношения к подобным делам. Он предназначался для «освобождения» предприятий от невыгодных мэрии владельцев. И само то, что эту «пушку» использовали для захвата какого-то заезжего «воробья», не могло не встревожить вице-мэра. Как опытный аппаратчик, Метеор понимал: первый день, когда возле мэра свершится что-то существенное без его, Кунгусова, ведома, станет последним днем его незаменимости.

Надо было срочно разобраться: либо это Чирнецкий затеял что-то в обход своего «вице», либо это принаглел бывший мент Тешков — начальник службы безопасности мэра и давний соперник

Метеора в подковерной борьбе. А, может, это сами обмоновцы просто сшибают левые деньги?

Но в любом случае: только зная, кто за этим стоит, можно вычислить главную цель акции.

— Вызови мне Зотина, — сказал Кунгусов референту в селектор.

— Но, Владимир Георгиевич, вас ждет Клеменко.

— Я знаю. Пусть заходит. А сам соедини меня с Зотиным.

— Доброе утро, — Сергей Клеменко, еще один зам главы города, которого и друзья с лаской, и враги со злостью звали одинаково Клема, строен и элегантен. Смотрел он с тревогой, по тону бывшего ученика, а ныне — хорошо изученного начальника, уловив, что назрели неприятности.

— Так, что у нас первое по плану? — едва поздоровавшись, сухо спросил Метеор, заглядывая в свой органайзер.

— Трубы для теплосетей.

— Трубы? Какие трубы? — Метеор проверил свой план: такого вопроса в нем было.

- Извини, это новая проблема. Значит, ситуация такая: «Гормаш» для ремонта теплосетей собирается покупать трубы у фирмы «Урал-Гарантия» за тридцать пять миллионов. Но их можно купить у наших штемпов из «Тунгус-Рипорт», за шестнадцать.

—А как мы разницу получим?

—Как обычно: откатом. Переводим те же тридцать пять, а они нам — куда скажем — возвращают девятнадцать.

— Тогда в чем проблема?

— Новый управляющий «Гормашем» уперся.

— Почему?

— Говорит, что это нечестно. Мол, тогда диаметр будет чуть меньше положенного по проекту, а качество стали и проката — чуть похуже.

— Но кто там, в земле, это обнаружит?

— В том-то и дело. Но он — уперся. И грозит, что энергетикам нажалуется.

— И какова цена его согласия?

— Не говорит. Он, мол, никогда не воровал, и воровать не собирается.

— Глупости. Все воруют. Вопрос только в цене.

— Да я спрашивал, сколько он хочет. А он — вот, лапшу вешает.

Метеор задумался, постукивая ручкой по органайзеру.

«Гормаш» был специально создан им для того, чтобы собирать с населения плату за тепло и электричество, а потом распылять эти деньги в подставные фирмы. Потом фирмы ликвидировались, их хозяева исчезали, а отмытые бабки шли на более нужные дела. В частности, и тот домишко, в Испании, о котором дочка проболталась подружке, тоже образовался из этой кормушки. Естественно, в результате теплосети обветшали, и образовалась огромная задолженность перед энергетиками. Но и это было предусмотрено. Сейчас, когда жители северных районов города хорошенько намерзлись, никто не станет возникать против повышения тарифов. Ремонтировать-то надо, а то совсем закоченеет народец.

В то же время и энергетики — в обмен на поддержку в повышении их тарифов — вели себя тихо, и не возникали, пока долги «Гормаша» не достигли заоблачных сумм. Но вот сейчас они «проснулись» и решили взять фирму под свой контроль. Поставили конкурсным управляющим какого-то выскочку, который под лабуду о своей честности не хочет делиться с настоящими хозяевами города.

— Давай сделаем вот что... — начал Метеор, но его перебил голос референта из селектора:

— Владимир Георгиевич, вы велели соединить с Зотиным. Он на проводе.

— Ага, давай, соединяй... Владимир? Здравствуй! Я тебя не сильно оторвал? Да просто, дай, думаю, пообщаюсь с хорошим человеком. Мы ведь давно с тобой не общались, так? Может, у тебя какие-то проблемы? Оборудование там, снаряжение, премии лучшим бойцам... Нет, чего тебе в мэрию тащиться. Давай в кафешке пересечемся. Пообедаем заодно. Так в «Державном», знаешь такое?

Клеменко, делая вид, что сосредоточился на пометках в своем блокноте, но сам внимательно слушавший, встревожился. Весь Катеринбург знал, что если надо было поговорить откровенно, Кунгу-сов приглашал человека в ресторанчик «Державный», находившийся на задворках Волгоградской. Название было выбрано с дальним прицелом: оно говорило, что завсегдатаи этого места — настоящие державники и обожают всенародно любимого президента.

У нас все президенты всенародно любимые. По крайней мере, пока они — президенты.

Само же приглашение в оплот верных слуг державы, где можно ощутить себя государем-императором, помимо дармового угощения, якобы тех самых яств, которые подавались на столы российских самодержцев, больше отличавшихся ценой, нежели вкусом, означало знак уважения и желания сойтись поближе. С другой стороны, отсутствие подобных приглашений означало, что Метеор в тебе особо не нуждается. Сам Клеменко, безусловно и окончательно преданный Кунгусову, в таких приглашениях не нуждался. Но его встревожило, что коллега налаживает контакт с чужим человеком. Переговоры с командиром ОБМОНа Зотиным, с потрохами принадлежавшим неофициальному заму мэра по безопасности Тешкову, означали то ли новый виток конфронтации, то ли предложение о союзе. И в том, и в другом случае это было чревато эскалацией напряженности в коридорах мэрии.

Что было вполне естественно накануне выборов, но в то же время сулило лишние сложности холопам. Тем самым, чьи чубы трещат, когда начальство делит сферы влияния.

— Вот и договорились. Жду тебя около часа! — Метеор нажал отбой и тут же другой клавишей вызвал референта. — Закажи столик в «Державе». Так, — он посмотрел на коллегу. — О чем шла речь? Ах да: «Гормаш». Что ты знаешь об этом выскочке?

— Он сам ни то ни се, — с полуслова понял коллега. — А вот племянник, сын его сестры, парень бойкий. Танцы, девочки, пивко по вечерам Перспективный, короче.

— Запиши мне его координаты. Будем решать вопрос. Что дальше?

— Пресс-служба пристает. По поводу поликлиники для пенсионеров.

—               А что им надо?

— Аргументы. Обосновать, почему нельзя отдавать больницу области.

—               Ага, вспомнил. И какие у тебя соображения?

Но ответить Клеменко не успел. Опять раздался голос референта:

—               Владимир Георгиевич, вас Аркадий Михайлович зовет. Срочно.

—               Черт, уже доложили, — усмехнулся Метеор

—               Подожди меня.

Я иду по-ка-вру

Идти Метеору было недалеко. Кабинет Главы Катеринбурга протянулся на половину того же третьего этажа помпезного здания мэрии, построенного еще военнопленными немцами.

Величина и роскошно-изысканная отделка самого грандиозного кабинета в городе не только подчеркивали масштабность обдумываемых тут проблем, но и внушали любому посетителю насколько мизерны его личные, сиюминутные болячки, просьбы и предложения, в сравнении с тем Великим, чем занят хозяин этого зала.

Через весь кабинет к столу тянулся чистый ковер. Все знают, что начальники вызывают именно «на ковер». А вот почему появилась эта традиция Чирнецкий объяснил Кунгусову как

— то лично: «Заходит человек с улицы впопыхах со своей проблемой, топ-топ и грязными ногами чистый ковер замарал... Видит это и стесняется... Еще и слова не сказал, а уже чувствует себя виноватым.. А из виноватого человека какой качальщик прав? Смех да и только!»

Кунгусов торопливо шел от двери к столу начальника Катеринбурга, и по мере приближения Аркадий Михайлович все сильнее походил на чуть уставшего дедушку многочисленного и хлопотливого семейства. Он, спустив очки на самый кончик добродушного, чуть отвислого носа, перелистывал три скрепленных листочка, то ли сверяя цифры, то ли пытаясь понять суть написанного.

Метеор, не дожидаясь приглашения, но с должной почтительностью, присел возле длинного стола. И молчал, дожидаясь, когда на него обратят внимание. Чирнецкий, ставя превыше всего деловую лаконичность общения, не отличался изысканностью манер в обращении с ближними. Поэтому недоброжелатели за глаза звали его Барином, а доброжелатели — в глаза — Шефом.

Недовольно оттопырив тяжелую нижнюю губу, мэр отложил листочки, и поверх очков уставился на своего вице:

— Что тебе надо от Зотина? На кой ты его дергаешь?

— Проблема с «Гормашем», Шеф. Управляющий тянет с приобретением труб. Да еще и вариант выбрал слишком дорогой.

— А просто поговорить пробовали? Должен же человек понимать, что лишних денег у города нет! Новая зима на носу, некогда вошкаться!

— Пробовали. Объясняли. Не всасывает.

— А почему в обход Тешкова?

— Это да, Шеф. Это я, может быть, виноват. Но ведь, с другой стороны, дело все-таки деликатное. Лишние передаточные звенья, сами понимаете. Да и не такой уж крупный вопрос...

— Что я должен понимать? Нет у меня других забот, как ваши дрязги разбирать! Ты знаешь, что наших людей в «Общей России» отодвинули?

Смена темы означала, что объяснения приняты, и Шеф больше не возражает против кулуарных контактов вице-мэра с ментами. Метеор обрадовался, хотя новая проблема, разумеется, ничего хорошего не сулила:

— Так точно.

— И что теперь? Получается, мы им возили — возили, таскали — таскали, принимали их тут, как королей, и все это теперь коту под хвост!

— Не совсем так, Шеф. У нас договоренность: на этот случай предусмотрен параллельный канал. Через МЧС и МВД.

— Ну и сколько этот твой канал теперь потребует?

— Я думаю, в три лимона уложимся.

— Ничего себе! А на выборы с чем идти? С голой задницей? Все Москве отдашь, а откуда на выборы брать собираешься?

— Пока, думаю, возьмем из торгового фонда. Потом, через пару недель разрулим с трубами, и еще подоспеют деньги от лекарств. Так что за месяц все компенсируем. Но и Кантееву, разумеется, тоже придется подсобрать малость.

— Неправильно ты действуешь, — Аркадий Михайлович снял очки, устало потер лицо и задумчиво подпер голову. Его рука уперлась с широкую верхнюю губу так, что нос лег на пальцы, придавая мэру вид измотанного утконоса. — Проходит время этих политиканов. Надо выходить на самый верх, на Администрацию.

— Вы совершенно правы, Шеф. Именно так и надо. И тот генерал из МЧС, на которого я получил выход, устроит встречу с помощником главы Администрации. Это — железно.

— Да? Ну, тогда ладно. Действуй. Только ты вот что учти... Банда Россиля совсем распоясалась. И дальше будет только хуже. Ты в курсе, что они пенсионеров на нас натравливают? Так что ответ должен быть четким. Прессу надо нацелить: дедуля мол, заигрывает со старичьем, а дела молодежи ему побоку. Значит, его конкурента нужно строить как молодого, здорового, энергичного. И еще, обязательно: старикашка Шмоссель снюхался с мафией, и пытается продать весь город «Уралмашу». Я тебя уже нацеливал на это, но ты, видать, не телишься! Учти, тут одно из двух. Либо мы их, либо они — нас! Да, кстати. Что там с этими шавками из УТА? Долго они будут на меня тявкать? В суд подали?

— Так точно, документы уж готовы. Ждем повода.

— Поводы надо не ждать, а создавать! Итак, мне сообщают, народ уже удивляется: как это Шеремех нас поливает и поливает, а мы — ничего? Может, и в самом деле в чем-то замешаны? А это... Кстати, вы разобрались: кто послал тот пасквиль Шеремеху?

— Шеф, но ведь вы поручили это дело Тешкову? Опять он нажалуется, что я в его дела лезу!

— А ты не бойся, что нажалуется. Ты бойся — дело не сделать. Видишь пробуксовку? Займись сам, подстрахуй товарища. Город у нас один — и дело должно быть общее. Люди нас выбрали, они на нас надеются. И мы обязаны просто по-человечески это доверие оправдать. Все? Иди, работай.

— Шеф, а как насчет Кантеева? Вы сами ему скажете?

— Давай сам. Ты когда в Москву летишь?

— Послезавтра, если получится. Пока четкой договоренности нет.

— Вот, а надо бы!

Труды и дни

К себе Метеор вернулся насупленным больше обычного. Он давным-давно понял, что Барин из тех шефов, которые успешную работу воспринимают, как должное. Они не считают нужным хвалить за достижения, зато при малейшей осечке ревут как бешенные. Но привыкнуть к такому невозможно. Уж так устроен человек, что без регулярных похвал — американские менеджеры называют это «строуксы», поглаживания — чахнет и чувствует себя без вины виноватым. Вот и- сейчас Кунгусов с трудом подавил в себе раздражение оттого, что Барин не оценил его хлопот по выходу на Администрацию президента.

Но помимо обиды на то, что заслуга не оценена, Метеор заподозрил, что Чирнецкий не уделяет больше этому варианту того внимания, которого тот заслуживает.

А это могло быть лишь в том случае, если у него появился какой-то иной, параллельный план нейтрализации происков команды губернатора. И то, что его в этот план не посвятили, не могло не насторожить. В последнее время в России вошло в моду перед выборами избавляться от тех сподвижников, которые до этого тянули на себе всю грязную часть работы.

Весь в подобного рода подозрениях, Метеор, усевшись на свое место, глянул на Клеменко почти враждебно:

— Так, на чем мы остановились?

— Как обосновать наш отказ отдать пенсионеров области.

—Угу, ясно. И какие же у этой банды аргументы?

—Да какие там аргументы! — возмутился Сергей. — Голимый пиар ради выборов. Показывают, какие они хорошие!

— Я понимаю, — сдерживая раздражение, кивнул Метеор. Его всегда бесило чужое тугоумие, да и после общения с Барином человеколюбия не прибавлялось. — Но ведь сами-то они как-то это аргументируют? Для толпы?

— Для толпы они хотят, раз, мол, у нас, у города, нет денег на врачей и лекарства для пенсионеров, забрать их обслуживание на себя. Мол, это особая категория больных — у них и болезни специфические, и врачи нужны специальные. Вот они заберут у нас несколько больниц и поликлиник, и устроят там специализацию для старичья.

— А почему мы против?

Коллега недоуменно замер. Уж кому-кому, но Метеору-то такие вещи объяснять не надо.

Одна из трех самых главных тайн мэрии в том, что здравоохранение — это вовсе не дыра в бюджете. Медицина — золотое дно для тех, кто умеет использовать возможности. Во-первых, больницы — это территории, к которым подведены все коммуникации, и, как правило, в хороших районах. Во-вторых, это огромные деньги, якобы идущие на оборудование, лекарства и содержание коек, операционных и многого прочего.

В-третьих, это штатные расписания и зарплаты врачей. В-четвертых, это великолепные возможности для махинаций через медицинское страхование. А есть еще и в-пятых и в-десятых. Среди них немалое значение для орды чиновников Катеринбурга имеет возможность вроде бы «за так», а на самом деле — за счет той самой «толпы», иметь для себя и своих семей такое медицинское обслуживание, которое не снилось и миллионерам на западе.

Однако именно сейчас главное в ином. Стоит областному правительству взять медицинское обслуживание стариков под свое крылышко, мэрия потеряет четверть тех ресурсов, на которые перед выборами оплачивает критику этого самого правительства. И старики, отведав уважительного отношения, настолько избалуются, что их уже больше никогда не заставишь голосовать за Чирнецкого. Не дураки у губернатора в советниках. Знают, куда побольнее ударить.

Но объяснять это Метеору, будто учить дедушку кашлять. Однако ВэГэ молчал, требовательно глядя. И Клеменко смущенно пожал плечами:

— Ну, почему мы против... Так это ж сколько бабла мимо нас пойдет!

— Это-то я знаю. Как мы можем аргументировать свой отказ отдать обслуживание пенсионеров области?

— А-а... Так в том-то и дело, что... Черт его знает.

Метеор вздохнул:

—   Ладно, пиши: передача обслуживания пенсионеров в подчинение области вызовет резкое сокращение числа врачей, которых и так не хватает. Во-вторых, резко сократится количество бесплатных лекарств. В-третьих, почти все услуги для пенсионеров станут платными. В-четвертых... Тут надо что-то забойное, чтобы они замучались оправдываться. Есть идеи?

Метеор прекрасно знал психологию толпы. Она любит, когда ей врут с размаха. Причем, чем круче ложь, тем больше ей веры. Клеменко в этом отношении был гораздо менее искусен. Но у него была домашняя заготовка:

— Есть смысл объявить, что Россиль это затеял для того, чтобы выбить под стариков деньги, а потом на эти бабки сделать себе омоложение, которое стоит полмиллиона долларов.

— Ого, круто. Но лучше не полмиллиона, а... Пусть будет семьсот сорок тысяч. Это и увесисто и конкретно. С этим все?

— Все. Во всяком случае, на первое время хватит. А там пусть сами придумывают, мы им что, мало платим?

— Сережа... Знаешь, я давно хотел тебе сказать, — набычившись, начал Метеор. — Мы очень ценим то, что ты делаешь. Шеф буквально сегодня говорил, что таких ценных кадров, как ты, у нас раз-два и обчелся.

Сергей чуть зарделся от удовольствия.

— Да ладно, чего там...

— Нет-нет, это лишь малая часть того, что ты заслужил. Но ведь мы с тобой совсем не в том положении, как другие. Как те же журналюги. Ведь, не станет Чирнецкого, эти писаки с таким же успехом получат свое бабло и от другого мэра, так? А вот нам с тобой, если мэр будет другой — капец. Так?

- Ну да.

— Поэтому надеяться, что они станут ломать голову над тем, как бы им половчее отстоять наши позиции, не приходится. Они будут халтурить. Из всех здешних писак только один Шеремех вкалывает не только за деньги, но и от души. И наше счастье, что у него мозгов маловато. А остальные просто халтурят, желая и выслужиться, и лишних врагов не нажить. Так что, друг, если мы хотим, чтобы было хорошо, надо все продумывать самим. Ведь проконтролировать, насколько точно отражены подготовленные нами тезисы, гораздо проще, чем заставить их самих придумать то, что нам надо.

— Да я что... Понятно.

— Вот и хорошо. Тут, кстати, вот еще какая история... Народ сейчас обозлен, сам знаешь. Он следит за нами и нашими семьями так, точно других забот у него нет. Вот, уже слушок прошел, что у твоей дочки, мол, какое-то такое растакое платье на бал?

— Да черт его знает. Эти с женой выбирали.

— Во. А момент такой, что нам каждую ерунду могут в вину поставить. Тут, мол, ихние дети без призора под машины лезут и без лекарств дохнут, а наши вон оно как, в богатых платьях гулеванят. Тебе оно надо?

— Я разберусь.

— Молодец. Теперь, что еще?

— Центральный рынок.

— О Господи, что там?

— Воруют. Мои подсчитали: они в месяц имеют не меньше двухсот тысяч зелени. А нам отдают меньше двадцати.

— Что ты предлагаешь?

— Надо менять директора. Если затянем, он нас к выборам вообще разденет.

От проблемы с Центральным рынком перешли к уличной рекламе. Эти щиты стоили копейки, но через лицензионные и архитектурные комитеты с рекламодателей удавалось драть три шкуры. Правда, некоторые считали, что шибко умные — и делиться не желали.

— А что у него на щитах? — спросил Метеор об одном из таких.

— Да фигня какая-то. Женские губки. Что-то шепчут.

— Помнишь историю с «Рубином»?      — Это про бывший дом быта?

—  Ну да. Так вот его новый хозяин открыл там клуб для элиты, а делиться не захотел. Аполитичный тип, не понимает, в какой тупик ведет и область, и Катеринбург банда Россиля. Ну, а потом перед его клубом вдруг появился пикет...

—  А-а, помню! Православные против пидоров! А этот клуб, в самом деле, был для геев?

—  Неважно. Главное, что из-за этих пикетов выручка у него упала раза в три, и он быстро всосал, кто его враг, а кто друг. Это к тому, что порой достаточно поднять общественность, и сразу ясно, кто в доме хозяин.

Потом пришлось раскидывать сетку затрат на прессу. Пока на ТВ удавалось сохранить соотношение 2:7 — два канала поддерживали губернатора и, соответственно, поливали мэра, зато наоборот, каналов, прославлявших Чирнецкого и поливавших губера — было семь. Но это стоило таких бабок, что если отдать всю выручку от рынков и даже прибыль от строительства, все равно не хватит.

Кое-как наскребя денег на прессу, перешли к вопросу о земельных отводах для нужных людей. Потом пришлось выбирать подобающий подарок для новых знакомств в Администрации. Потом распутали еще десяток узелков из жизни города, да так увлеклись, что на встречу с командиром ОБМОН Кунгусов опоздал аж на пятнадцать минут.

Моя милиция меня бережет

Чего Метеор не любил, так это опаздывать на встречу с теми, от кого в данный момент зависел. А от разговора с этим ментом сейчас зависело очень много.

Ресторанчик «Державный» был одной из гениальных придумок Метеора. Эталон элитарного сервиса и по-настоящему царской трапезы, славившийся запредельными ценами, он находился на задворках Волгоградского проспекта, и не имел никаких шансов выжить, если бы не одно-единственное обстоятельство.

В нем нередко кушал и угощал интересных ему штемпов сам вице-мэр Кунгусов.

Только из-за одного этого сюда стремились попасть все, кто так или иначе кормился, кормится или хочет кормиться от городского пирога. Именно здесь, а не в коридорах помпезного дома на площади в честь Кровавого воскресенья решалось: кто попадет на прием к Метеору, или даже к самому Барину, а кто зазря потратит время и деньги, умасливая чиновников-шестерок. Именно здесь, за столиками, обсуждались самые существенные подробности и решались судьбы. Именно здесь составлялись ходатайства и выносились приговоры, не подлежащие обжалованию. Именно здесь, а не в зале заседаний Гордумы распределялись миллионы, собранные с горожан.

Приглашение сюда котировалось на уровне пяти тысяч баксов, но принести могло гораздо больше, если не проворонишь свой шанс

—  Добрый день, — протягивая руку майору Зотину, Метеор одним взглядом оценил его новый, но дешевенький костюмчик и спесиво-опасливый проблеск в цепких вороватых глазках. — Простите, ради Бога, что опоздал.

—  Ничо, я ж понимаю, — майор чуть приподнял в знак уважения мускулистый зад и тоже протянул огромную лапу. — Но меня ж здеся так приняли, что не в претензии!

—  Вот и хорошо, — усаживаясь и взглядом давая знак официантке, улыбнулся вице-мэр.

Информация, доложенная о командире ОБМОНа референтом, полностью совпала с его личным впечатлением. Подкаблучник.

Кунгусов давно вывел теорию, что во всех мало-мальски развитых странах ХХ-й век выпестовал особую разновидность мужчин. Здоровые, способные швеллер узелком завязать, умные, нередко имеющие не один диплом о высшем образовании, они не боялись ни Бога, ни Ада. Они могли создавать империи и покорять космос, но тупели и становились мягче воска от одного косого взгляда вздорных существ в юбке. Своих жен. Или, как сам Кунгусов — дочерей.

И это происходило даже не от какой-то немыслимой любви, а просто в силу привычки подчиняться самому сильному. Впрочем, спецы-психологи называли это психологической зависимостью, сродни наркотической.

С роддома эти мужчины из взрослых видели вокруг в основном женщин — маму, медиков, нянек в яслях, воспитательниц в детских садах, училок в школах и вузах. И необходимость подчинения женщинам настолько прочно вошла в их менталитет, что ничего иного они просто не могли себе представить.

Так огромный тигр послушно прыгает сквозь подпаливающий ему усы горящий обруч всего лишь ради небрежной ухмылки с детства закабалившей его стервы. Еще когда он был беспомощным полуслепым щенком, она волтузила его, кормила или морила голодом, вбивая в подкорку, что она — сильнее, и что без нее он пропадет.

Причем мужчина, как сам Кунгусов, мог прекрасно осознавать эту зависимость, но поделать все равно ничего не мог. Просто те мужики, кто был поумнее, вроде Кунгусова, или повезучее, вроде него же, находили себе в качестве «наркотика» женщин, по крайней мере, с интеллектом выше среднего.

А вот майору Зотину не повезло. И мать у него — вздорная капризная перечница, которой лишь бы набить квартиру барахлом, причем не меньше, чем у соседей. И жена ей подстать ,все жизненные интересы которой сосредоточены на желании иметь машину, дом и тряпки не хуже, чем у школьной подружки, выскочившей замуж за мелкого клерка районной управы.

Поэтому разговор с майором ничего не решал, и был чистой формальностью. Но, тем не менее, его надо было правильно выстроить. В силу этого, Метеор, против своего обыкновения, не перешел сразу к сути, а предпринял обходной маневр:

— Вы не возражаете, если мы за едой поговорим о делах?

Майор с набитым ртом — соскучился, бедолага, на дешевых сосисках из бумаги и запаха мяса по мало-мальски нормальной пище — рьяно замотал головой. О делах он не возражал.

Вот и хорошо. А дело у меня к вам вот какое. Есть у нас в городе такое муниципальное предприятие «Гормаш», знаете? Формально, оно как бы городское, и подчиняется мэрии. А на самом деле, с помощью хитрых ходов, через обнаглевших энергетиков, власть в нем захватила банда губернатора. И вот теперь они, чтобы настроить народ против мэрии, саботируют ремонт теплосетей, понимаете? Зимой, когда будут выбирать мэра, народ от холодрыги обозлится, и вместо делающего все для блага города Аркадия Михайловича, выберет какого-нибудь молодого неопытного....

Майор, усиленно наворачивающий шницель по-венски (такое впечатление, что полуфабрикат был куплен в ближайшем супермаркете и лишь разогрет в микроволновке «Державного»), опять молча, но красноречиво закивал: он был согласен на все сто.

— Так вот, чтобы все-таки поторопить ремонт теплосетей, в частности — приобретение остро необходимых труб, нам надо как-то воздействовать на ставленника губернатора. Прекратить, короче, саботаж. Уговоры на него не действуют. Отсюда и моя просьба: у него есть племянник. Шустрый такой молодой человек. Наверняка, балуется наркотиками. Да и к милиции относится без должного почтения. Не могли бы, майор, ваши ребята с ним где-нибудь пересечься?

Исходящий слюной майор, не в силах обуздать свои жадно перемалывающие мясо челюсти, все также молча протянул огромную пятерню. И понятливый Метеор вложил в нее листок с именем и адресом, продолжая говорить в том же тоне:

— Ну, а мы в свою очередь... Я слышал, у вас есть жилищные проблемы? Конечно, двухкомнатная на троих, вы ведь с мамой живете, да? Это не есть гуд. Я думаю, что мы в течение ближайшего месяца могли бы решить этот вопрос, хотя... Между нами говоря, я не понимаю неприязни к себе вашего шефа. Нет, не из ГУВД, а, так сказать, по нашей линии — Тешкова. Разумеется, я понимаю, что вы должны были поставить его в известность о нашей встрече. И о моей просьбе касательно управляющего «Гормашем», понимаю, вам придется ему долго жить. Но вот, что касается варианта с квартирой.. Я бы не советовал. У Тешкова есть свои любимчики и не факт, что он захочет, чтобы именно вы в первую очередь получили новое жилье... Пусть чтобы не сглазить, это останется нашей маленькой тайной. Согласны?

— Уф-фф! — кивнул, отваливаясь от стола на жалобно заскрипевшую спинку стула, майор — Согласен. Моя квартира — это мои дела, так?

— Совершенно верно! — Метеор тайком покосился на швейцарские, за семьдесят пять тысяч долларов часы, и тут же убедился, что его чувство времени не подвело и на сей раз: зазвонил мобильник за пазухой у его собеседника.

Майор хватко, как пистолет на тренинге, вы хватил устаревший, большой и тяжелый аппарат:

— Алле?! Зотин на проводе!

В трубке раздался до боли родной голос женушки, и его широкое лицо почтительно окаменело.

Метеор, деликатно глядя в тарелку, отрезал кусочки рыбной котлетки. Он прекрасно знал способности своего референта, и представлял, что сейчас втолковывают майору.

Про то, что Тешков. — горазд только командовать, а вот вице-мэр может не только запросто улучшить их жилищные условия. Он и в дальнейшем, когда надо будет получить участок получше для строительства настоящей дачи, может помочь. И вообще: слушай, что тебе скажет Кунгусов, и приложи все силы, чтобы он остался тобой доволен.

Жена говорила, майор покорно внимал, хотя все эти слова уже ничего не решали. Метеор знал, что все было решено гораздо раньше.

Когда-то майор был курсантом Свердловского артиллерийского училища. Он гордо шел по плацу парадным шагом под плакатом: «Жизнь — России, Честь — никому!»

И она у него была, эта его Честь.

Однако вскоре Партия, Родина, Армия и супруга — вся дамская компания — очень быстро, четко и доходчиво объяснили, чего стоит эта честь.

И с младенчества привыкший подчиняться бабьим капризам, уверовавший, что все мужики-козлы, а посему должны слушаться женщин беспрекословно, бывший офицер стал тем, кем стал. Подкаблучником в погонах. Иного тем, которого с пеленок убеждают в их неполноценности, не дано.

Чему Кунгусов был искренне рад. В конце концов, три четверти избирателей Чирнецкого — как раз матери и жены таких, как у этих, покорных до тупости здоровяков. Что и вдохновляет.

Когда Зотин, засунув назад огромный мобильник, вытирал вспотевший лоб, вице-мэр будто бы ради вежливости спросил о главном:

— Ну, как дела? Как служба? Говорят, вы вчера какого-то москвича арестовали?

— Не, мы его только задержали. Шибздик в квартиру бабушки залез.

— Какой бабушки?

— А хрен ее знает... В общем, дело как было?

Тешков вчера дал команду; быть наготове возле дома по Фрунзе. Мы что, мы заняли позицию. Потом, он дал отмашку: взять мерзавца в квартире такой-то, и все там обыскать на предмет диска от компьютера! Мы это мигом. Все обшмонали. Шкета догола раздели, и чуть не наизнанку вывернули. Но диска не нашли. А потом, как и приказано, отвезли к себе, на базу.

— А что это за тип, за диск и вообще чего ради, вся бодяга?

— Не могу знать. Но я так понял, что этот типчик что-то вынюхивал. Кажется, по заданию самого ЧАМа. И, похоже, вынюхал лишнее. Но о подробностях я не в курсах.

— А как бы мне побеседовать с этим типчиком?

— Так это... — смутился майор, — его, наверное, уже того. В расход пустили.

— Кто? Ваши? — удивился Метеор.

— Не, мы с этим уже не связываемся. Не те времена уже. Мы его, как Тешков велел, парням Россиля отдали. А они такие... На мордах написано: забрали, чтоб того. Замочить.

Если до этого момента Метеор еще сомневался: стоит ли случай с захватом какого-то москаля его внимания, то теперь всякие сомнения в существенности происходящего отпали. Он давно подозревал Тешкова в двойной игре. И ничуть не удивился тому, что тот помогает и команде губернатора.

Однако выходило, что Тешков опять его опередил, и ходячее доказательство его двурушничества уже онемело навсегда. Жаль.

Впрочем, даже от мертвяка уже есть немалая польза: благодаря нему — выяснилось, что мэр что-то затеял мимо своего ближайшего помощника. Тревожный знак. Но своевременный. Кто предупрежден, тот вооружен. Банально, но, как и всякая банальность, точно выведено.

—Слушай, майор. А как бы обнаружить: куда они этого... ну, того, кого вы задерживали... дели?

—Так это... Купальный сезон уже открылся, — простодушно поведал мент. — Так что он, скорей всего, утонул. Значит, в сводке будет. Не сегодня, так завтра. Всплывет, так сказать, хе-хе.

ГЛАВАV.ДАВАЙ МНОГО

Уральский пленник

Василий Быков прекрасно знал, что бандиты и менты любят маски не совсем одинаково. Преступникам они нужны всего лишь, чтобы избежать ответственности. А вот правоохранители помимо этого, пряча лица, еще и раскрепощаются. Бандюганам что, им просто: они знают, что поступают нехорошо, но делают это из-за трудного детства, от душевной незрелости или с похмелья. Менты же издеваются и мародерствуют по долгу службы. А нормальному человеку тяжело просто так, ни с того ни с сего, мордовать сограждан и покрывать негодяев. Врываться в офисы, ломать мебель, лямзить, что попадется, пугать до смерти беззащитных теток и мутузить ногами робких обывателей — тяжкая и опасная работа. Чтобы ее осилить, надо озвереть, а для этого самое лучшее — спрятать личико.

Когда в квартиру покойной бабушки Даниловой, топоча и вопя, что они милиция, ворвались типы в масках, опытный Василий первым делом рухнул на пол. А потом стал присматриваться и прислушиваться: менты это, или бандюганы. Для него это было важно, чтобы выбрать правильную манеру поведения. С некоторыми бандитами иногда удается найти разумный компромисс.

И судя про тому, что ворвавшиеся его почти не били, и не шибко стремились унизить, выходило, что это, скорее всего, бандиты. Распоряжался у них самый здоровенный. Он и взял Быкова за горло, когда его раздели догола и перевернули все в квартирке:

—                Где диск, сука?

— Не знаю! Я его тут не нашел, — быстро отрапортовал Быков, стараясь не морщиться от запаха чего-то прогорклого с чем-то луковым, которым разило изо рта главаря.

— Врешь?

— Никак нет.

— Ну, пеняй на себя!

Его основательно, но без злобы и оскорблений, попинали. «Точ-но, он-ни не мен-ты» — дергаясь в такт ударам, думал сыщик. Помимо прочего, менты отличаются от бандитов тем, что сулят сгноить в тюряге. Эти про тюрягу и не заикались. Так что, ежась от боли, Василий радовался тому, что насилие скоро кончится, и тому, что узнал мимоходом.

Оказывается, в этой квартире он должен был найти какой-то диск. Уже кое-что.

Убедившись, что ничего нового они от Быкова не услышат, мордовороты велели ему одеться, натянули на голову мешок и куда-то потащили. Потом его везли, уложив на пол и поставив на спину свои ноги. Потом опять несли. Потом бросили на жесткое. Вдалеке лязгнуло, и минут тридцать было тихо. Он лежал на бетонном полу, который чуть заметно вибрировал, и думал о том, как ему, с одной стороны, повезло. Вот ведь, он бездельничает, полеживает, а его расследование в это время идет полным ходом. Ведь если его захватили, значит, он зачем-то нужен. Наверное, его станут о чем-то спрашивать. А поскольку те, кто его захватил, наверняка знают больше, чем он, то, расспрашивая его, они поневоле кое-что и расскажут.

Вот, уже рассказали, что в квартире должен был быть какой-то диск. Надо полагать, именно этот диск поддавшаяся соблазну старушка прихватила вместе с борсеткой погибшего депутата.

Еще выяснилось, что его контакты с помощником мэра контролировались. А еще, похоже, кроме двух уже известных ему сторон: людей мэра и людей губернатора — в этой истории участвует и кто-то третий. Кто-то же слямзил, судя по следам в пыли, то, что лежало в серванте. Скорее всего, этот самый диск.

Вдалеке лязгнуло, и к нему подошли несколько человек. Его опять пнули. Вероятно, у здешних аборигенов такой язык жестов — ногами. Нарочито гундосый голос произнес сверху:

— Ну чо, чмо? Колись, по-онял? Кто тебя на фатеру к бабке пос-сла-ал, ну?

Предотвращая новый пинок, Быков поторопился:

— Меня послал Константин Михайлович Павлов.

Над ним воцарилась недоуменная тишина. Вопрошавшие ожидали, что он станет молчать или отбояриваться, и горячее желание жертвы пооткровенничать их ошарашило. После паузы тот же голос прогундосил:

— А это хто ище та-акой?

— А это тот, кто меня туда послал.

— На кой?

— Эта бабка — его родня. Он просил кое-какие вещички забрать.

Его тут же пнули:

— Врешь, сука! Это тебя гад-мэр послал! Это ты на него, сука, шакалишь!

— И на него тоже, — охотно согласился Быков. — И чего?

— Тьфу!

— Харэ болтать. Надо кончать, падлу. Разнюхивать он тут у нас будет!

— А чего кончать-то? Может, просто проучим, да и хрен с ним?

— Не. Россиль жестко велел: кончать! — нарочито громко продолжал голос

— Мало ли чего он велел. Мокруха -то на нас, не на нем будет!

— Да ладно тебе. Жмуриком больше — меньше, какая разница? А за губером не пропадет! Плохо, что ли, он нам в прошлый раз забашлял?

— Ага, забашлял: всего пятьсот басов на троих.. Раз в кабак сходить. А пахали — целый день.

Ну, ты дуру-то не включай! Там делов-то было, на вэсэмпо подгрести, да мужичка отмутузить. Тоже мне, пахарь.

— А то нет? Мы сколько до этого вэсэмпо пилили и назад? Цельный день ушел!

— Харэ трепаться, пацаны, чо делать будем?

— Кончать! Пива хочу. Буксы горят.

— Погодим. Пусть расскажет, чо ему воще тут

надо.

Быков с понятным интересом вслушивался в дискуссию, но свое мнение обнародовать не спешил. Что-то ему подсказывало, что это чревато новыми пинками.

— Ну, кончим. А потом его куда?

— Куда — куда: придушим, на Исеть, и в воду. Пусть плавает.

— Не, вначале надо в него грамм триста влить. Будто он сам, по-пьяни.

Лязгнуло, и заорали одновременно:

— Атас, пацаны! Менты!

— Валим!

— А этот?

— Да хрен с ним! Топот. Тишина.

Новый топот, более увесистый.

С Василия сдернули мешок, посветили фонариком в лицо и ласково спросили:

— Ты кто такой?

— А вы кто?

— Мы — милиция! Спасли мы тебя, понимаешь? Можешь теперь радоваться!

Быков довольно неискренне улыбнулся. Искренне радоваться ему мешала смесь чего-то прогорклого с чем-то луковым, которой разило от здоровяка в мундире при майорских погонах.

Ангел-спаситель

Освободители быстро и доходчиво объяснили Василию ситуацию прямо на заднем сидении патрульной «лады». Почему-то она была разукрашена надписью «охрана» и номерами телефонов. Получалось, что он, конечно, может написать заявление о похищении. В свободной стране живем. Писать можно, что заблагорассудится. Но тогда, де, придется подробно изложить, где и при каких обстоятельствах его похитили, пройти экспертизу, а потом...

— Не, я все понял. Заявлений не будет, — заверил Быков, но и после этого его не отпустили.

— Тут с вами хочет кое-кто поговорить, — многообещающе пообещал пахучий майор, сидевший рядом с водителем. Машина вырулила на какой-то бульвар и, мягко приседая на амортизаторах, понеслась между ветвистыми деревьями.

—                А это мы где? — поинтересовался Быков.

— На Химмаше. Это у нас микрорайон такой, Нижнеисетский. А там завод.

—                Так вы меня на этом Химмаше нашли?

— Типа того, — сразу потерял интерес к теме пахучий майор, и заговорил о более интересном для себя. — Ты вот что, мужик. Тебя сейчас очень большой человек будет того, расспрашивать. Так ты это... Не гони, понял? Честно, прямо, по делу. Договорились?

— Ну, конечно! — горячо заверил его Быков. Майор с подозрением покосился:

— Ты серьезно?

— Конечно!

— Ты это... Я тебя по-хорошему прошу, внял? Отчего-то местные явно не любили, когда с

ними сразу соглашались и охотно шли навстречу их просьбам. Вот будто все: и менты, и их то ли друзья, то ли супротивники, привыкли, что им только и хотят, что насолить.

— Майор, я ж понимаю, — со всей доступной ему душевностью объяснил Быков. — Я ж сам люблю с большими людьми общаться. Чего я себе, враг?

«Большой» человек — грубоватое, недовольное чем-то лицо, волосы ежиком и глаза несколько калмыцкие — принял Василия по-свойски. В машине на обочине.

Ежась от утреннего холодка — за всеми его приключениями вечер и ночь пролетели, как кошмарный сон — Быков по привычке мысленно составил словесный портрет визави и пришел к выводу, что это, скорее всего, вице-мэр неряшливого града

Катеринбург. Догадка оказалась верной. Большой человек, не протягивая руки, мельком оглядел изрядно потертого и чумазого сыщика, и сказал:

— Я — вице-мэр. Меня зовут Владимир Георгиевич. У меня к вам доверительный разговор. Вы, наверное, уже в курсе, что ситуация у нас в городе непростая?

— И вам здравствуйте. Меня зовут Василий Денисович.

— Да-да, здравствуйте, я знаю. Насколько я понял, вы уже контактировали с моим Шефом?

—                Мэром? А как же. Сподобился. Кунгусову ирония Быкова не понравилась, и

он не стал этого, скрывать:

— Как всякий порядочный человек на таком посту, Аркадий Михайлович, кончено, очень занят. Он просто физически не может все успеть. Поэтому вынужден полагаться на помощников. А они разные бывают. Вот и в вашем случае, боюсь, он положился не совсем на тех, на кого надо бы. Вас же Тешков привлек, да?

— А как вы вообще обо мне узнали? — спросил в ответ Василий.

— Я, кажется, вас о чем-то спросил?

— Но вы, кажется, обещали разговор? А в разговоре спрашивают оба.

— Согласен. Узнал я о вас... У меня есть осведомители в группировке «Уралмаш». Вы, наверное, слышали о ней?

— Кое-что.

—  Да, из-за мафиозного губернатора наш город знаменит не лучшим образом. «Уралмаш» пользуется покровительством нашего губернатора. И вот мой человек сообщил, что они собираются убить какого-то приезжего москвича. Естественно, я не мог допустить убийства, и связался с милицией. Попутно кое-что выяснил о вашем приезде. Так что своим спасением вы обязаны именно мне.

—  Это для меня большая честь, — хмыкнул Василий.

—  И естественно, я хочу от вас ответной любезности.

— Например?

— Держать меня в курсе событий. Поверьте, я с мэром в одном лагере, но... У нас иногда правая рука не знает, что делает левая.

—  А это плохо?

—  Что же в этом хорошего?

— Но, помнится, в Библии именно это и рекомендуют: чтобы правая не знала, что делает левая.

— Что вы все задираетесь?

— Понимаете, какая штука. До сих пор, стоило мне проявить согласие и желание сотрудничать, меня тут же начинали пинать ногами. Вот я и решил слегка поартачиться. И, похоже, здесь у вас это самый правильный стиль поведения: пока меня никто не пинает.

— Ну, если что, за этим дело не станет. У нас это просто... Шучу. Итак, кто вы, что привело вас к нам, в Катеринбург?

Василий рассказал, что он работает в страховой компании, что его, сломя голову, отправили в Катеринбург, дав для связи телефон мэра, а тот запряг его в расследование убийства депутата Затовского, которое случилось два года назад.

— А почему о нем вдруг вспомнили? — спросил Кунгусов.

— Да тут некая бабуся неудачно упала, и перед смертью исповедовалась врачу, что кое-что прибрала от убитого. Борсетку с деньгами. Деньги она, мол, потратила, а борсетку оставила дома. Вот меня за ней и послали. Борсетки в квартире не оказалось, но зато обнаружилась банда в камуфляже и масках, кричавшая, что они — милиция. Потом меня куда-то отвезли, где молодые отморозки планировали, как бы меня половчее утопить по поручению именно губернатора Россиля. Потом милиция - уже без масок — их спугнула, а меня доставила к вам.

— Это все? — Кунгусов явно был взволнован. И коль это стало заметно по его вечно непроницаемо насупленному лицу, взволнован он был неслабо.

— Нет, конечно. Что я, бибикнутый, сразу все выкладывать? Откровенность — это всегда улица с двусторонним движением. А почему эта история так вас взволновала?

— Ну, во-первых, потому что... — видно, что Кунгусов не уверен, что ему нужно спешить с ответной откровенностью. Но все-таки решился. — Я был знаком с Артемом Затовским. Больше того. Он мне очень существенно помогал... Вы имеете представление о раскладе политических сил в Катеринбурге? Идет борьба между двумя основными силами. Прогрессивную, старающуюся активизировать реформы и обеспечить процветание города, возглавляет наш мэр Аркадий Михайлович. А ретрограды, мафиози, уголовники, коммунисты, красные директора и прочее отжившее, но не дающее жить молодым, старичье — поддерживают губернатора Россиля. Причем, последние не чураются никаких методов. Они в полном смысле способны на все. Одно слово: мафия. И вот Артем Затовский, который в силу своей неподкупности и принципиальности всемерно поддерживал уважаемого Аркадия Михайловича... В общем, он что-то такое узнал о них. И, наверное, они сейчас испугались, что в его борсетке может быть некий компромат.

Кунгусов сделал паузу, и Быков откликнулся:

—              А чего конкретно они могут бояться? Много чего. Понимаете в чем штука... Россиль

и его банда — это паразиты на теле нашего города. Они сосут из него деньги, чтобы держать на плаву всякое отребье и нищету. Казалось бы, какой им смысл дотировать поселки, в которых нет работы? Какой смысл поощрять подачками к пьянству население деревень и бывших работников бывших заводов, которые так устарели, что их нет смысла даже модернизировать? А я вам скажу какой! Именно эта шелупонь, бездельники и неудачники, и поддерживают на выборах Россиля и прочих старперов.

— Значит, это кто-то из компании губернатора забрался в квартиру старушки до меня, и забрал документы Затовского? Очень вероятно. А на кой мэр не послал за уликами своего помощника? Вас или Виктора? На кой ему я?

— Ну-у... Я надеюсь, что вы не из тех, кто обижается на правду? Понимаете... Думаю, вы бы на его месте тоже предпочли рискнуть не своими, а кем-то чужим. Ведь в квартире вполне могла оказаться засада.

— Которая там и оказалась... Так это что?! — разозлился Быков. — Он меня как живца использовал? Чтобы выявить тех, кто прибрал документы Затовского?

— Возможно.

— Ну и что — выявил?

— В общем-то, да. Вы же сами сказали, что вас зацапали, и передали убийцам люди Россиля. Что и требовалось выяснить.

— Ну, выяснили? Теперь я могу уматывать?

— Еще рано, — возразил Кунгусов. — Знать это одно, а доказать — совсем другое. Поиски тех улик, которые раздобыл Затовский, надо продолжить. Я понимаю, шансы, что они еще целы, малы. Но пока они есть, сдаваться рано. Кроме того, вы нам нужны до тех пор, пока мы не найдем тех, кто собирался вас убить. Вы же теперь и жертва, и свидетель. Кстати, вы их запомнили?

— Только по голосам.

— Жаль. Вы что, не могли хоть чуть-чуть подсмотреть?

— Мог. Но тех, кто подсматривает, убивают в первую очередь.

— Резонно. Короче, вы пока отдохните. Подумайте, как бы вам найти то, что украдено из квартиры старушки. А мы пока посоветуемся, чем и как вам помочь.

— Мне бы очень помогло обещание хорошего гонорара.

— Да? А что, разве с вами об этом не говорили?

— Да как-то все некогда было.

— Ладно, я это учту. Все?

— Почти. Что такое вэсэнпо?

— Как? — удивился Кунгусов.

— Вэсэнпо.

— А может быть, ВэСээМПО?

— Может и так.

—   Это Верхнесалданское металлургическое производственное объединение.

— Что это такое?

— Это предприятие в области. Оно поставляет на мировой рынок титан и изделия из него. Кстати, переживает сейчас очень трудные времена: цены на титан здорово упали после теракта в Нью-Йорке. Самолеты стали непопулярны. А почему вы о нем спрашиваете?

— Да так, слышал где-то. А какая связь между ВэСээМПО и Россилем?

— Самая непосредственная. Он давно спит и видит, кому бы этот комбинат загнать. Был слух, что он даже вел об этом переговоры с Бирезовс-ким.

— С тем, который в опале и в Лондоне?

— Да. Но тогда он был еще в силе. Впрочем, наш губер, ради своего кармана и власти, готов сотрудничать с кем угодно. Значит, мы все обсудили и договорились? — начальственно подытожил Кунгусов. — Вы отдохнете и с новыми силами — за поиски того, что пропало из той квартиры. Будьте здоровы.

— Спасибо, до встречи, — ответил Быков, нехотя вылезая из прохладного салона лимузина.

Они обсудили далеко не все. В частности, так и осталось в тумане: а на кой вообще этому Росси-лю или его подручным понадобилось похищать и убивать заезжего, ничего не знающего о местных делах москаля?

Рыжий хозяин

Вернувшись в предоставленную ему квартиру на Сурикова 40, Быков первым делом открыл кран горячей воды, чтобы спустить холодную. Он уже знал, что на это уйдет минут двадцать. Пробурчав самому себе, что при таких порядках потребление воды в Катеринбурге должно быть офигительным, он залез в холодильник и основательно приложился к припасенной бутылке красного сухого. Гадость конечно, но очень полезно для сосудов и расслабухи. А ему, после всех приключений, надо было основательно расслабиться.

Почувствовав легкое головокружение и убедившись, что вода существенно потеплела, он залез в ванную и просто сел под кран, подставив тугой струе затылок.

Так он и сидел, пока не ощутил, что вместе с потом, грязью и усталостью, смывается и сумбур в мыслях.

Его самого убить пытались редко. Грозили часто — те, мошенники, которым из-за него не удалось надуть страховщиков, но вот именно убивали всерьез — всего раза два. Но если судить по чужому опыту, убивают либо по серьезным причинам, либо от не фиг делать. Но последнее характерно для пьяниц и подростков, а те, кто собирался его утопить, ни на тех, ни на других — не походили.

Никаких серьезных причин кому-то из катеринбуржцев желать его смерти, Быков припомнить не смог. И, как ни странно, именно эта непонятность больше всего мешала ему сейчас плюнуть на все, и поскорее убраться из этого гадюшника. Но и задаром разбираться с мотивацией покушавшихся на его жизнь, Василий не хотел.

Согревшись и отмывшись, он за неимением банного полотенца завернулся в простыню, уселся в туалете, притворил дверь, и набрал номер своей московской начальницы.

— Аллоу? — медоточиво спросила шефиня.

— Здорово. Это я, — сказал Быков.

— Васечка?! Радость моя, ты куда пропал? — обрадовался голос в трубке.

— В Катеринбург, — нелюбезно напомнил сыщик. — Ты сама меня сюда послала, помнишь?

— А что это мы такие мрачные?

— Между прочим, ты говоришь с без пяти минут утопленником.

— Как это? Что-то случилось? — догадалась шефиня.

— Долго объяснять. Скажи мне лучше: кто именно меня здесь нанял, на каких условиях, и сколько мне причитается?

— Ну-у, видишь ли... Ты так спешил, что я ничего толком не успела тебе объяснить.

— Так это я спешил?!

— Ну — мы, какая разница теперь? Ты что, выпил что ли? В общем, так. Тебя, по сути, наняли не там, а тут.

— В Москве?

— Ну да. Не перебивай. Послать тебя туда попросил один очень большой человек, которого ты не любишь. Ну, рыжий такой. Очень умный и ЭНЕРГИЧНЫЙ. Но ты его обзываешь бульдозером. Уловил? Вот он-то и просил нашего с тобой общего начальника кого-то отрядить. Вроде как в помощь тем, кто тебя принял в Катеринбурге, а на самом деле — в интересах этого, ЭНЕРГИЧНОГО. Вот перед ним, через меня, ты и должен в первую очередь отчитываться. Так что, можешь приступать. Но не по телефону конечно. По е-мэйлу. Пароль обычный. Жду, целу...

— Погоди, погоди. А за что я работаю-то?

—  Ты о гонораре? Ну, не знаю. Надо было не мчаться сломя голову, а сразу обговорить. Сейчас-то неудобно.

—  Ничего себе! Так это я помчался, сломя голову?

—  А кто? Не я же! В общем, я спрошу, но ты пока там не роскошествуй. Ты отчет по последнему делу приготовил?

- Ну.

— Молодец. Пошли немедленно. И давай, готовь отчет по нынешним делам. Жду! Потом переговорим. Це-лу-ю!

Шефиня отключилась, а Быков грустно приложился к бутылке и решил, что в последний раз, он так, не обговорив все до цента, помогает этой суке делать карьеру. Это надо же так влипнуть: работать на человека, которого он ненавидел и презирал чуть меньше, чем Ельцина. Ибо кто у нас такой рыжий и ЭНЕРГИЧНЫЙ, он, конечно, догадался. Приватизатор хренов.

Непотопляемый великий администратор из тех подонков, которым что концлагеря строить, что народ разорять, что храмы восстанавливать — все едино. Лишь бы им самим в результате бабло, слава и должности светили.

И если те, кто собирался замочить Быкова, знали, на кого он работает, он невольно начинал испытывать к ним сочувствие. Красное сухое на пустой желудок этому очень способствовало.

Но работа есть работа, и Василий с квартирного телефона вышел в Интернет, и послал в Москву зашифрованный отчет об автомобильных мошенниках.

Потом включил телевизор и узрел губернатора. Лысый и, вроде бы, не тупой на вид мужик требовал доложить ему фамилии тех директоров, которые не желали помогать разворованному «Гормашу» готовить город к зиме. Он, де, их вызовет, и пропесочит.

Тьфу! Все, как в те времена, когда в помощь спивавшимся от безделья колхозникам на уборку картошки и заготовку сена отправляли половину горожан.

Решив, что для него на сегодня политики многовато, Василий переключился на «Окна». Откровения типичных соотечественников всегда наводили его на конструктивные мысли. Но вначале надо пожрать и выспаться. Сделав телевизор погромче, он побрел на кухню варить сосиски.

Между тем, его московская шефиня, получив долгожданный отчет, отнюдь не поспешила его читать. Она сноровисто запустила особую программу и выяснила, с какого телефона Быков послал этот файл. Потом, задействовав другую не менее особую программу, выяснила адрес, где этот телефон установлен.

Затем набрала номер на городском телефоне и сказала:

— Алло, это я. Да, прорезался наш удалец. Запиши его адресок в Катеринбурге. Я надеюсь, ты сумеешь все организовать чистенько? Вот и умничка. Только не забывай: козлы-то они все козлы, но Василий — не самый тупой из них. И очень злопамятный. Да, учти это, пожалуйста.

Закончив разговор, шефиня побарабанила ноготками по телефонному аппарату и вздохнула: время такое, что без подлости ну никак не выживешь.

Проклятие последнего императора

Утром Быкова разбудила мелодия мобильника. В комнате было душно от утреннего солнца, но, как всегда после умеренной выпивки и плотной жратвы на сон грядущий, он проснулся отдохнувшим. Сил было полно, а в голове появилась изумительная ясность. Однако голоса звонившей он не узнал:

— Василий Денисович? Я подумала и решила, что наверно, смогу вам помочь.

Быков ненавидел эту плебейскую привычку: позвонить, говорить что-то, но не назваться. Будто ты обязан помнить голоса всех, с кем пересекся в жизни. Но по утрам он был очень благодушен:

— Милочка, так «наверно» или «смогу помочь»?

— Ну, могу. Наверно.

— Я очень рад. Наверно.

— Ну, если вы уже нашли жилье и вам больше не надо, то я не навязываюсь!

— Так это Нина? -Да.

— Из поезда?

— Да, конечно. А вы кто думали?

Быков открыл было рот, чтобы сообщить о том, что в стране восемьдесят пять миллионов женщин. И догадаться, которая из них ему звонит, непросто.. И промолчал. А потом с максимально лиричностью поинтересовался:

— Так вы можете меня  у себя поселить?

— Да, могу. Наверно.

— Что ж, наверно так наверно. А когда мне подойти?

—              Вечером. Днем я на работе. — Диктуйте адрес... Мне чего-нибудь захватить?

— Да нет.

— Понял.

— Тогда я буду вас ждать.

Звонок попутчицы Нины окрылял, но в то же время и настораживал. Прихлебывая растворимый кофе, Быков смотрел на часы и подытоживал ситуацию. Часы показывали полдесятого, а ситуация не радовала. Целый ворох непонятностей и несообразностей грозил смертоубийством неизвестно почему и за что. К тому же оказалось, что в конечном итоге от всего этого выиграет человек, которого сам Василий даже в петле видеть не желал. А в том, что Чубчик обязательно выиграет, сомневаться не приходилось. Такие всегда выигрывают.

Единственное, что ясно совершенно точно: всё, так или иначе, крутится вокруг случившегося два года назад массового убийства представителей здешней золотой молодежи. Хорошо бы обзавестись человеком, который вхож в этот круг и может хоть приблизительно объяснить ему, насколько бредовы или резонны соображения, высказанные Кунгусовым.

В дверь позвонили. Обрадовавшись, что это гонец с новостями от многогранной команды мэра, Василий отпер задвижку. За железной дверью стоял кривовато улыбающийся Димон. Тот самый, пойманный им на подслушивании и подглядывании.

— Можно? — спросил гость, видя, что удивленный хозяин не спешит его приглашать.

Василий жестами показал, что телевизор-то с подлянкой действует, и обязательно зафиксирует его приход.

—  А, плевать, — усмехнулся Димон. — Меня все равно выгнали.

—  Почему? — нехотя посторонился Быков.

—  Как-то засекли, что вы раскололи фокус с теликом. Теперь мне нужна работа.

—  Ты слышал о таком: Затовский Артем?

—  Депутат, которого зарезали? Я с ним в одном дворе жил. А у вас пожевать ничего не найдется?

—  Обязательно найдется. Тебя что, из дома тоже турнули?

—  Откуда... Как вы догадались?

—  «Все мужики — козлы!» Не слышал? Когда они надоедают, их можно просто выгнать. Ипоискать новых.

Быков сказал это и замер с полуоткрытым ртом. Интересно получается. Стоило пожелать, чтобы нашелся кто-то, хорошо знающий Затовского, и вот тебе: появился сосед Затовского по двору - Димон.

Чего б ещё пожелать?

Долгих и безбедных лет жизни.

Он пожелал. И подождал.

Никто не пришел, не позвонил даже.

Значит, пока он ничего вредного для своего долголетия не делает. Уже легче.

— Вы что? — спросил парень, которому надоело ждать, когда он выйдет из столбняка. — В таком восторге от своей мудрости, что стали памятником?

—   Будем надеяться, что заявка принята, — буркнул Василий.

-Что?

— Я говорю: особых разносолов не обещаю. Только ты мне про Артема Затовского лучше расскажи.

— А я...Я ж запись вашего разговора с ЧАМом видал. Знаю, на кой вы тут...

— А Затовский вообще... Чего он хотел в жизни?

— Всего, чего все хотят, наверное. Хотя нет. Он хотел смысла, понимаете? Обычно как? Чтобы деньги были, слава, бабы. А у Тёмки был бзик: что-то из себя представлять. Чтобы не просто набивать пузо и карманы, а чтобы дело оставалось конкретное после тебя. Поэтому и как бы суетился иногда, что ли. То к губернаторским его потянет, то к мэрским. У нас же в Екабе почти нет политиков, которые бы... Короче, у каждого какое-нибудь дермецо да отыщется. Вот Тёмку и шарахало. А потом его зарезали. И все.

—               Что «все»?

— Тишина. Полная. Будто и не было никогда Артема Затовского. Вначале пошумели немного, чтобы депутатскую склоку подогреть. А потом — тишина. Будто не искромсали четверых приличных людей. И толпа помалкивает. Их самих и их детей травят, режут, как курей, а они только тупо бухтят. Хотя: а что они могут? Кого ни выберешь, все равно гад оказывается. А! Все они гады.

. — У тебя что, дети есть?

— Был. Сын.

— Был?

— Про гамазовых клещей слыхали?

— Нет.

— Ну, конечно, откуда вам в вашей Москве... Это такие гады, мелкие. На крысах живут. А крыс у нас в Екабе на душу населения в пять раз больше терпимого. Помойки-то неделями не вывозят. Подвалы все в дерьме. И вот эти клещи с крыс, они всякую заразу разносят. Вот моего пацаненка такой клещ и укусил. Заразил, короче. Жена моя, дура молодая, откуда ей знать? Поверила врачихе. Но врачиха собздела правильный диагноз поставить. Им не разрешают: если гамазовые клещи обнаружились, то надо весь дом выселять и дезинфицировать. А это бабки. Которые уже давно разворовали и поделили. Ну, и лечили его от какой-то другой ерунды. Он и помер. А супружница моя — совсем тронулась. Это я, говорит, виноват. Мол, если б хорошие бабки заколачивал, жили бы в своей вилле. И никаких крыс и клещей бы не знали. И сын был бы жив. Представляете? И ничем ей не докажешь. В общем, честно говоря, если б не она меня, я и сам бы ушел. Не могу больше. И город этот, со всеми его крысами, уже-опротивел. Моя бабка правильно говорила: прО-клятый он. И как ни замаливай, церкви не строй, а пока по-настоящему не покаялись, не будет тут счастливой жизни.

—Почему прОклятый, кем?

—Богом. За убийство царя. Да и только ли его поубивали, да пограбили? Тут не один храм, а весь город на крови. Вот нам и посылают такое начальство, которое хуже эпидемии. Для кары.

— Ты в это веришь?

—А и вы бы поверили, если б на нашу жизнь тут насмотрелись. Народ-то вымирает, факт. Вроде и больницы на каждом шагу, и новые все время открывают, а смертность — ого-го. Правда... Знаете, говорят, что когда эту новую церкву откроют, прощение будет городу. И позволится тогда нам нормального мэра выбрать. Не вора. Ради этого Дедушка и старается со строительством.

-Кто?

—Дедушка. У нас так все Россиля зовут.

—  И свои? То есть его люди — тоже зовут дедушкой? — насторожился Быков, прекрасно помнивший, как желавшие его утопить бандюганы чуть ни через слово козыряли фамилией «Россиль».

—  Ну, за глаза только Дедушкой. Он же старенький уже. А хвастливый. Мол, на истребителе он летает. За дураков нас считает, что ли. Кто его в семьдесят лет в кабину-то пустит? Да все они там воры и суки.

—  Это, знаешь, такая песня... Опасная. Уж очень она как раз ворам выгодная. Какой, мол, смысл их менять, если все равно все воры?

—Во-во, и Тёмка Затовский так говорил. То-то шарахался от одного к другому. Нормальных людей искал. А я вот думаю: может, у нас нормальный - это как раз ворюга и есть?

—Так он в последнее время был за кого? За мэра?

—Не думаю. У него, по-моему, в отношении ЧАМа никогда не было особых надежд. Во всяком случае, мне он не раз говорил: от этой драчки между губером и мэром больше всех выигрывает именно ЧАМ. Вроде бы, Тема мечтал что-то такое раскопать, чтобы на этих дрязгах крест поставить. Но вот... Крест поставили на нем самом.

—Кстати: а тебе не опасно со мной контактировать?

—Мне терять уже нечего. Дадите хоть немного подработать, помогу. Нет — сразу в Москву махну.

—Денег я тебе больших не обещаю, но... Будем посмотреть. Наелся? Тогда пошли работать.

—               Куда?

— В больницу, вестимо. Со смертностью вашей разберемся.

Игры с переодеванием

За неимением лучшей, Быков решил принять на веру версию Кунгусова. Мол, мэрские люди и в самом деле ничего из квартиры Даниловой не забирали, а понадеялись, что это сделает он. Заезжему, мол, доверия больше. А потом вмешалась некая посторонняя сила. Которая пронюхала об откровениях старушки и тоже решила их как-то использовать в своих интересах.

Если это хотя бы отчасти верно, то первым кандидатом на разглашение предсмертных откровений старухи становился врач скорой помощи Брылин. Если он кому-то болтанул, что бабуся хранит у себя дома что-то принадлежавшее Затовскому, то все хорошо сходилось. Особенно, если и Димон не вешал лапшу на уши. Если действительно молодой депутат пытался найти что-то, что положило бы конец надоевшей всем драке между мэром и губернатором.

Что это могло быть? Какой-то компромат, который бы навсегда дискредитировал одну из сторон конфликта.

Если это так, и если Брылин действительно разболтал, что ему доверила старушка Данилина, то был смысл хорошенько, вплоть до смертоубийства, прижать того, кто мог этот компромат перехватить. Быкова, то есть.

Значит, самое время было узнать: с кем, кроме Быкова, Брылин в последнее время откровенничал.

Поскольку на службе, на скорой, врача не было, а домашний телефон не отвечал, Быков с Димоном отправились на работу к его приятелю. Тому, чья машина увозила Брылина с их встречи в семейной поликлинике.

Больница, которой руководил главврач Окулов, была совсем не так хороша, как та, «Обновленная». Судя по воровато-неприязненным взглядам персонала, затхлым запахам и затравленно-острожным повадкам шмыгающих по коридорам больных, тут их муштровали и обдирали по-деловому. Чтоб болезнь раем не казалась, и был стимул выздоравливать поскорее.

— Твоя задача: вставить в кабинет главврача прослушку, — ставил Быков задачу Димону. - Потом я к нему пойду. Сначала по-хорошему попрошу сказать, куда смылся Брылин. Если он упрется, то скажу, что у покойной старушки обнаружились шибко богатые родичи, и они очень хотят Брылина озолотить. Но именно сейчас, а то уедут, и с концами. Если после этого он в лепешку не расшибется, чтобы друга найти, то он ему и не друг.

— Понял. Ждите.

Вернулся Димон через час. Доложил, что оснастил прослушкой не только кабинет, но и пиджак главврача, который тот оставил на стуле, выйдя куда-то. Стоило это не только времени, осторожности, но и двухсот рублей, отданных медсестре.

— Что-то дешево, — удивился Быков.

—Так тут у них, как везде, — объяснил Долгов. — Верхушка вся в шоколаде, набивает карманы, а остальная медбратия — голимая нищета.

Еле на жратву наскребают.

А чего терпят?

— Так они ж токо это и умеют.

Быков похлопал младого философа по плечу, и пошел в кабинет главврача.

Проскользнув мимо зачитавшейся секретарши, Василий открыл дверь кабинета и в первый момент ошарашено замер.

А за столом, с поднесенной ко рту рюмкой, замер от неожиданности отдуловато-рыхлый Брылин.

То есть тот, кто назвался ему Брылиным.

Стараясь не выдать своего удивления, Василий решительно подошел к столу и склонился над хозяином кабинета:

—              А где же настоящий Николай Брылин? Окулов с осторожной плавностью опрокинул

в огромный рот рюмку, скривился, махнул рассвирепевшей секретарше, чтобы вышла, и блаженно перевел дух. Потом спрятал рюмку в стол и спросил:

— Молодой человек, а вас не учили, что надо стучаться? У меня ведь тут могла быть и пациентка. Обнаженная.

—               Где настоящий Брылин?

Мне-то откуда знать? Да я его и не видел никогда в жизни.

ГЛАВАVI УХОДИБЫСТРО Контора пишет...

Бывших ГБэшников не бывает. Поэтому помощник губернатора по вопросам озеленения, а на деле — начальник службы безопасности Владимир Федорович Воронин, предпочитал доверительные беседы проводить на явках. В их роли могли выступать и квартиры проверенных людей, и офисы принадлежащих им фирм. Главу Уральского телевизионного агентства, УТА, Кеши Шеремеха, спешившего на очередную встречу с этим «информированным источником в областной администрации», такая привычка вообще-то устраивала. И не только потому, что на ТВ до сих пор инстинктивно недолюбливают коллег, которые контачат с «органами». Как ни повторяй азы, что журналист без конфиденциальных информаторов дурак дураком, но бывших жертв ГБ тоже не бывает.

Шеремех прошелся по аллее, отведенной под торговлю поп-артом и сувенирами. Его лошадиное лицо с азартными глазами фанатика было по обыкновению насуплено. Хотя думалось ему о приятном. Он отметил удивительную силу даже такого, почти ширпотребовского искусства. Лотки и стенды с картинами, поделками из камня и всякой мелочи «а ля кич» существенно преобразили улицу Ленина. Теперь она и теплее, и человечнее, и с неким даже налетом туристической фривольности. Даст Бог, и сувениры станут и поразнообразнее, и оригинальнее.

Помимо прочего, к вечеру в этой аллее покупателей не так много, и легко заметить слежку за собой. Сворачивая к арке, Кеша подошел к киоску с сигаретами. Якобы высматривая нужный сорт, еще раз вгляделся в прохожих за спиной. Сегодня Владимир Федорович особо подчеркнул, чтобы он проверился потщательнее. А к просьбам чекиста Шеремех привык относиться внимательно.

Воронин относится к тем странным мужчинам, которые вместо честной лысины старательно отращивают длинные пряди, а потом тщательно прикрывают ими плешь. Никого кроме себя они этим не обманывают, выглядят при этом глуповато, но так им комфортнее. По крайней мере, нравятся сами себе в зеркале.

Но телевизионщику нередко думалось, что и с прической Воронин лукавит, стараясь запутать явных и потенциальных врагов. Или, как говорят ГБэшники: оппонентов. А их у него хватало. Нынче же что ни фирмочка, что ни бандочка, что ни администрация, так непременно создает свою СБ. И для этого немало резонов. Государство у нас так озабоченно своей безопасностью, что на защиту простых граждан у него ни сил, ни рвения не хватает.

Впрочем, так везде. Не зря же прагматичные американцы тратят на услуги секьюрити частным образом втрое больше, чем государство.

Пройдя арку, Шеремех не сразу вошел в подъезд, а постоял возле кучи строительного мусора, с омерзением косясь на непроницаемо черную громаду многоэтажного паркинга. Мэр выстроил его вопреки всем писаным и неписаным законам, наплевав на возмущение местных жителей. А теперь еще заставлял ментов придираться к автомобилистам, паркующимся в других местах по соседству. Таек клиентов загоняли в дорогое стойло. И если бы Шеремеху предложили выбрать символ оккупации Катеринбурга мэрской камарильей, он бы выбрал этот до сих пор неряшливый, окруженный строительным мусором и грязью, черный параллелепипед. А на нем бы повесил плакат, чрезвычайно популярный у нынешних отчимов Екабе:

«ЗАХОДИ ТИХО,

ГОВОРИ ЧЕТКО,

ПРОСИ МАЛО,

ДАВАЙ МНОГО,

УХОДИ БЫСТРО».

При всем своем бесцеремонном хамстве, этот якобы шуточный лозунг с предельной откровенностью демонстрировал истинное отношение чиновников к горожанам.

Впрочем, иной краски, кроме черной, для деяний мэра и его подручных, Кеша не признавал. И если бы они даже повесили в своих кабинетах стихи про дядю Степу, он бы увидел в этом особое глумление над земляками.

Убедившись, что вокруг нет знакомых, и следом за ним никто не идет, Шеремех поднялся на второй этаж и позвонил.

Воронин открыл ему, не спрашивая, и не здороваясь — знак, что в квартире есть кто-то из хозяев — провел в дальнюю комнатку за кухней. Там он крепко пожал руку молодому товарищу по борьбе, и приглушенно спросил:

— Слежки не приметил?

— Да нет, вроде.

— Будь осторожен, — приглашая сесть к столу, на котором по давней традиции лежала пачка бумаги и несколько карандашей, Воронин сам подошел к двери и прислушался. Ничего не услышав, кивнул сам себе и продолжил. — Возможны провокации. Есть данные, что наши оппоненты резко активизировались после прокола с руководством «Общей России».

— Ну, не такой уж и прокол, — вроде бы возразил Шеремех. — Подумаешь, сменили верхушку

«ОбРоса»! Новые тем же миром мазаны.

— Может и тем же, — тонко улыбнулся Воронин, — да не теми же! Сколько ЧАМовцы денег вбухали, чтобы умаслить piприручить прежних начальников? А теперь-то тю-тю: ни денег, ни благодарности, ни поддержки.

— Знали бы люди, что за их счет ЧАМ и его оборотни пол-Москвы содержит. На эти бабки можно было бы весь Екабе дважды заасфальтировать! А он вместо этого толпу зомбирует.

— Вот и говори об этом, чтобы знали. Тем более что сейчас они спешно мобилизуют ресурсы. Есть данные, что Кунгусов собирается в столицу с новой порцией наличняка.

— А что так?

— Так момент самый ответственный: сейчас решается, кого Москва поддержит на выборах губернатора. А поддержит она того, кого выдвинет «ОбРос».

— Ну и какие шансы у Россиля? Читали в «Комсомольце», как дедулю полощут?

— Ну, так уплачено, вот и полощут. А шансы, тьфу, тьфу, тьфу — не сглазить, у дедушки очень велики. Они ж понимают: он владеет ситуацией, а ставить на такое место перед думскими и президентскими выборами неизвестно кого — завалить всю кампанию. Но! Тем не менее, бдительности терять нельзя. Эти ребята в случае неудачи потеряют не только посты и кормушку, поэтому они готовы на все. Я тут тебе кое-что припас послушать. Вот, возьми наушники...

Шеремех надел на голову обруч с телефонами, и Воронин включил диктофон на «Р1ау»:

« — Очень мне, Мариночка, ваша работа нравится, — зазвучал до тошноты приторный голос зама мэра по идеологии Кунгусова по кличке Метеор. Этот человек умел обаять тех, кто ему был в данный момент нужен. А «Мариночка», понял Шеремех, это наверняка руководитель телепрограммы «Новости с напором». — Все лучше и лучше работаете. Не сравнить с этим горлопаном Шере-мехом. Ваши ровные, вежливые тексты прекрасно подчеркивают его оголтелость и необъективность. Молодцы! Такой вот, деликатный и взвешенный напор нам сейчас как раз очень и нужен... Есть всего лишь одно пожелание.

— Слушаю вас, Владимир Георгиевич, — не менее приторно, с подобострастным придыханием насторожилась Мариночка. Недавно она за счет города получила для сына-молодожена трехкомнатную квартиру, так что ей было, за что обожать мэра.

— Вот был у вас недавно репортажик... О старике-инвалиде. Якобы он пострадал от рук захвативших Химмаш бандитов. Но ни  компенсации, ни лечения так и не дождался. Пока, мол, его не пригрела администрация Ленинского района. II лично его глава, Орехов. Отчего, кстати, вообще у вас этот хмырь появился? Откуда надуло?

— Там все точно. Мы все проверили! Нас на него вывела одна старушенция, внештатиица. Он у нее во дворе обитал. Его действительно избили на Химмаше. Зверски причем. И не такой уж он старик. Ему чуть больше сорока. Был высококлассный спец по электронике. А сейчас почти ослеп и работать совершенно не может. Мы же подчеркнули: захватчиков Химмаша, избивавших людей, поддержал губернатор! Собственно, ради этого мы...

— Ну, какой он спец был, — построжал голос Кунгусова, — это, допустим, не вам судить. Да и репутация у этого человека... Пьяница, бомж, тунеядец... Разве таких людей нам надо сейчас показывать? Да к тому же еще явно противопоставляя районную администрацию — городской. У вас получилось, что горздрав не позаботился, а вот Орехов — такой заботливый! Нехорошо. Да, Ленинский район у нас на хорошем счету. Да, Орехов очень много сделал для того, чтобы город похорошел. Но при этом он хорош именно тем, что неуклонно проводит в жизнь политику и решения мэрии, а именно: главы города Аркадия Михайловича! Понимаете? Вот в этом духе и надо продолжать. А вы в последнем выпуске такому важному для города событию, как проверка Аркадием Михайловичем уровня благоустройства во дворах, уделили всего три минуты! Это что? Вы что, не понимаете: громадную работу, неподъемный воз проблем решает Глава города, а вы об этом в год выборов — мельком. Кстати, надо настойчивее подчеркивать, какое огромное внимание Аркадий Михайлович уделяет ремонту дорог и зданий. Нам надо побольше такого, наступательного позитива!

— Я все поняла, записала, Владимир Георгиевич. Обязательно учтем, обязательно!

— Пожалуйста. Мы очень на вас надеемся. И обратите особое внимание на то, как много делается. Например, чтобы подростки на лето не остались без дела. И для улучшения здравоохранения. Кстати, скоро откроется новая станция скорой помощи. Там все, чтобы врачам было удобнее работать. Возможно, на этом объекте побывает и Аркадий Михайлович. Не упустите этого факта.

— Ни в коем...»

Воронин щелкнул клавишей диктофона, и звук пропал.

Шеремех снял наушники и пожал плечами:

— Ну и что? Нормальный ход. Они тщательно следят, чтобы ни словечка доброго о районных управах не просочилось. А тем более, о главах районов. Эдак, ведь кто-то из них может засветиться, и у народа появится желание избрать в мэры того, кто действительно хочет и умеет о городе заботиться. Чего вы тут такого увидели?

— О, тут о-очень интересные подробности вылезли... Кстати, как тебе их мнение про твою оголтелость?

— Ну-у, Владимир Федрыч, это наш стиль. Мы говнюков называем говнюками, а воров — ворами. Иначе нельзя.

— Тут понимаешь, какая штука... Люди тебя, конечно, слушают, цитируют. Но, понимаешь, иногда эффект от ругани прямо противоположный. Вот что ты их все с грязью мешаешь? Так ведь не бывает, чтобы все плохо. Даже Гитлер уж на что был, а вот дороги — отличные при нем строили.

— Выходит, наш ЧАМ хуже даже Гитлера Он и дорог не делает!

— Ну, зачем так? Да — он плохой мэр, да — нечестный человек, но ведь люди видят, что и при нем что-то хорошее делается. Просто не может не делаться. А ты — только ругаешься. Это настораживает. Вот, они боятся показывать глав районов, которые хорошо работают? А ты — покажи. Да подчеркни при этом: есть у нас люди, в том числе и в руководстве городом, которые любят наш Катеринбург, заботятся о нем. Вот если бы, мол, вся мэрия так работала! Поверь, это и делу поможет, и критику твою сделает более существенной.

—Знаете, Владимир Федрыч, я же вас не учу шпионов ловить? Журналистика это... Давать надо не то, что надо тебе, а то, про что людям интересно. Вы лучше дедушке подскажите: пусть слова получше выбирает. Это надо же брякнуть: «в расстреле царской семьи виноваты все жители области»! Понятно, что он хотел обосновать, почему Храм-Памятник-на-Крови строят за общие деньги. Но это все равно, что требовать с меня алименты на всяких ублюдков — только потому, что я живу в одном городе с их папашами. Вот увидите: мэрские подпевалы обязательно к этим словам прицепятся.

—Ну, знаешь... Это ведь как посмотреть. Покаяние штука непростая... Если твой папаша или просто сосед с дури набросал в речку битых бутылок, то и ты сам, и твои дети, и внуки будут там резать ноги. И выходит, ты как бы ни при чем, а отдуваться приходится. До тех пор, пока ты — или кто-то другой — это стекло не соберет. Ведь так? То же и с покаянием. Совесть чаще всего мучает не тех, кто на курок нажимал, а тех, в кого стреляли. На то мы и люди...

—Вот и говорили бы так, об ответственности, — Иннокентий здорово обиделся. Как все живущие работой, он болезненно переживал, когда его творчество не нравилось. — А то: «виноваты». И вообще на ТВ сейчас счет «два — семь» в пользу мэра. Семь каналов поливает губернатора грязью, а отстаивает его позицию — только два. Да и на тех, вы ж понимаете, кроме моих программ смотреть-то особенно и нечего! Ну, ведь так?

—Так-то оно так. Но как по-другому? Это мэрия себе может позволить, у нее бюджет - полная тайна. А у нас на одного работающего — два ревизора. В том числе и от мэрии. Вот показал бы ты, сколько народа, от которого городу никакой пользы, за счет городского бюджета содержат! Журналисты, лизоблюды, чиновники — тьма тьмущая.

—Показываю. Толку-то? Аркашка слушает, да ворует. Вы думаете, я не понимаю, что перехлесты случаются? Понимаю. Но и вы людей поймите. Они выбирают всякое чмо, а потом вынуждены годами терпеть. Это только мы, идиоты, можем себе выбирать обузу, неизвестно кого, сразу аж на четыре или даже на пять лет. Без всякого испытательного срока... Ну так вот, когда я почти матерюсь, это и они, избиратели, вместе со мной хотя бы пар спускают, душу отводя!

—  Не скажи. Народ сейчас грамотнее стал. Разбирается, что это на его деньги мэр за власть с губернатором борется. Многие уже поняли, что это за счет их зарплат мэр пиарщиков нанимает... Но я-то, собственно, тебя по другому поводу... Ты обратил внимание, про какой репортаж говорил Метеор?

— О каком-то инвалиде? Я его не видел.

— А конкурентов надо смотреть. Очень интересные вещи связаны с этим инвалидом. Мои ребятки кое-что покопали, и оказалось, что зовут этого человека Вилен Королев, прозвище у него Абсент

—           за любовь к соответствующему напитку. Когда-то он работал в Химинституте, который возле Химмаша. Потом на волне перестройки уехал во Францию. Создал там фирму, которая занималась конструированием особо качественной электронной аппаратуры. Причем, много из ее продукции засекречено, ибо применяется спецслужбами. Женился он там, в Париже, но не прижился. Много пил, и, в конце концов, фирму у него жена оттягала, а он вернулся в Катеринбург, как и уезжал: в чем был. Здесь он некоторое время болтался без дела. А потом его пригрел... Угадай кто?

— Ну, раз Химмаш, то Чирнецкий?

— Не совсем он. Кунгусов! Затеял он с этим Королевым-Абсентом какой-то спецпроект на Химмаше. Ему даже там секретную комнатку оборудовали, о которой остальные конторские и не подозревали. Но при том знаменитом штурме заводоуправления этого Абсента действительно здорово избили. То есть, способность работать он полностью потерял, и тот спецпроект, похоже, полностью загнулся.

— Это очень похоже на Метеора. Пока человек был нужен, он ему создает условия. А как свое сделал, или оплошал — на помойку.

— Так-то оно так, но ты понял? Весь этот разговор Метеор затеял именно ради выяснения: откуда пришла информация о Королеве. Значит, он ему по-прежнему важен. Теперь еще один факт: очень вероятно, что избили этого мужика не при захвате заводоуправления. А потом, как раз тогда, когда контору назад отбирали. И не просто избили, а при этом еще и разгромили его лабораторию. Странно, правда? Люди мэра, а значит, и Кунгусова, громят проект этого же самого Кунгусова.

— Да у них этот бардак — обычное дело,. — поморщился Шеремех. — Это ж рвачуги. Работать, наладить дело, кроме как украсть, они просто не способны.

— Но ты бы все-таки занялся этим мужиком, а? Раз Кунгусов не велит о нем говорить, тут много чего откопать можно.

— Не, Некогда мне бичами заниматься. У меня сейчас суперакция новая. Хотим соревнования организовать: кто быстрее в ластах и с аквалангом на недостроенную телевышку залезет. Экстрима будет

—           во!

— И все-таки, я тебя очень прошу: займись этим Абсентом.

— Так у вас что, к нему свой интерес, что ли?

— Вроде того. Но как мои ребятки не подъезжали — мы его еще раньше, по французским делам хотели поспрошать, — ничего не выходит. Упертый, и нашего брата сильно не любит. А ты — человек известный. Тебе с любым за жизнь поговорить нормально. А тут такая биография: Париж, спецпроекты... Очень меня интересует: что это он там, на Химмаше, для Кунгусова делал? Случайно ли его избили? Кстати, спец по электронике он действительно редкостный. Может, ты бы его к своей работе привлек? У тебя же там есть электронный монтаж.

— У меня эта аппаратура таких бабок стоит, что я к ней бича и близко не подпущу. У меня на ней лучшие профи работают. А поговорить с ним... Ну что ж. Е£ли вы просите. Для вас — сделаю.

~ Вот и спасибо. Я тебе не говорил, что Кунгусов в Москву опять собирается?

—Да. А что?

—Только это пока сугубо между нами. Он там вышел на людей, которые скоро будут в центре о-огромного скандала, связанного с коррупцией. Будь готов эту тему раскрутить.

—Всегда готов, — привычно ответил Шеремех. Но без большого энтузиазма. Перспектива искать бича и лезть к нему в душу не вдохновляла. По опыту работы с Ворониным он знал, что подобного рода просьбы мало что дают его телевизионной работе. Но поскольку много информации у того, кто ею делится, Шеремех не мог отказать в просьбе чекисту.

Новости — наша профессия

Вернувшись к себе на телестудию, на тринадцатый этаж высотки на пересечении Восточной и Ленина, Шеремех первым делом вызвал Влада Никрасова. Этот сутулый остроносый парень числился у него репортером, хотя письменно не мог изложить даже информацию о пожаре. Влад был ценен другим: нехватку слов и мыслей он заменял виртуозными, но цензурными ругательствами, а еще у него были знакомства во всех правоохранительных и криминальных структурах Екабе. Благодаря этому об интересных телезрителям событиях УТА узнавало чуть ли не раньше, чем они происходили.

Вот его-то Кеша и попросил спешно, но аккуратно найти инвалида Вилена Королева, по прозвищу Абсент, и расположить к общению с журналистом.

—  Какая-то наводка есть, как его искать?

—           спросил Влад.

— О нем был репортаж в «Упертых новостях»,

—           ответил Шеремех. — Якобы его избили до инвалидности при захвате Химмаша. А у меня есть данные, что как раз — при штурме. Может выйти скандальчик. Поторопись, ладно?

— Не вопрос. Тут вот какое дело... Ты слышал о таком, о Гремлине?

Кеша пожал плечами:

— Без понятия.

— Это хакер. Кроме «ника» Гремлин — псевдонима в Интернете — я ничего о нем самом не знаю. Зато дела его знамениты. Это он, в частности, запустил вирус в компьютеры «Гормаша», когда прокуратура пыталась разобраться с тамошней бухгалтерией. В результате вся «гормашевекая» бухгалтерия исчезла, будто ее никогда и не было. Прокуратура только ручонками развела: миллионы как растворились.

— Ну и что этот Гремлин?

— Он вышел на меня через Интернет и предложил за три штуки баксов выложить офигенный компромат на мэра.

— А что именно?

— Не говорит. Мол, утром деньги, вечером

—           стулья.

— При чем тут стулья? — не понял Шеремех.

— Это из этого, — смутился Влад. — Из «Двенадцати стульев».

— А-а... Дорого. Поговори: про что хоть компромат-то? И постарайся узнать о самом Гремлине. Еще чего новенького?

— Еще ларечники и магазинщики взвыли: зам ЧАМа по торговле обложил их новой данью: на тротуары. Говорят, у них там, в мэрии, какой-то аврал. Кажется, на выборы губернатора деньги собирают. Пойдет? Мол, за счет горожан мэрия тратит бешеные бабки на то, чтобы скинуть Россиля. Я тут прикинул: зарплата дворника у нас пятьсот рублей в месяц, а мэрия только на критику дедушки по ТВ тратит каждый день не меньше тридцати тысяч баксов. Это около ста тысяч в месяц. Три миллиона рублей. Выходит, каждый месяц на эфир, чтобы показать, как губер не нравится мэру, за счет горожан выпуливается порядка шестидесяти тысяч зарплат дворников! Чего ж удивляться, что у нас всюду такая грязища?

— Пафосно. Но не очень доходчиво. Где связь между дефицитом дворников и поборами с торгашей? Народ подумает: цены высокие, торгаши не обеднеют.

— Но эти ж поборы еще. больше цены взвинтят!

— Влад, мне это объяснять не надо. А нашим наивным горцам это объяснять без пользы дела. Если бы они были способны это понять, они бы этих рвачуг в мэрию не выбирали! Еще?

— Племянника управляющего «Гормаша» взяли с наркотой. Это пока неофициально. Официально: за драку с милицией.

— А вот это интересно, — насторожился Кеша.

—           С чего это они так?

— Да ничего особенного. На дискотеке они к нему привязались, он отмахнулся, вот они и шьют сопротивление властям.

— А с чего это они привязались на дискотеке именно к нему? Там что, народу было мало? Тут какая-то подлянка Кунгусова.

— Да брось, Кеша. Ты скоро и за дождь...

—           Дождь — это гребанное явление природы. А вот грязюка после него — дело рук политико-уголовных мерзавцев из мэрии. Так и тут. Анализируй: за сопротивление ментам можно втихушку взять любого, кто на них-косо посмотрит. А на дискотеке все друг друга толкают, дело нормальное. Почему они взяли именно племянника управляющего «Гормаша»? Ты учти: его ставили не пошлые ворю ги из мэрии, а энергетики, которые зело озабочены возвращением долгов. Дальше считаем. Сколько вьюношей ежедневно менты трамбуют за хулиганку? Почти все они при этом сопротивляются. Тебе что, обо всех их докладывают? Нет. А про этого доложили. Не может быть такое случайно. Кто-то явно тужится, чтобы мы это дело раздули. Слушай! А ты спроси-ка этого, как его, Хоббита?

— Гремлина?

— Ага, его. Он может залезть в компьютеры «Гормаша»? Не удивлюсь, если у них как раз намечается сделка на парочку другую, по крайней мере, деревянных миллиончиков. Давай, проверим его возможности.

— Ну, я попытаюсь, — не скрывая сомнения, согласился Влад.

Шеремех относится к тому меньшинству, которое на работе не просто зарабатывает, а — живет, действительно любя свое дело. Бездельники и те, кому с выбором профессии не повезло, обзывают их трудоголиками. Мол, это не мы тратим жизнь впустую на то, что не любим, а это они ненормальные. При этом никто не обзывает трудоголиком Пушкина, или Бетховена, только на том основании, что они работали всласть и без выходных.

Шеремех обладал дикцией, которую злопыхатели называли «кашей во рту». Кашляющий водопроводный кран в сравнении с ним Левитан. К тому же он весьма приблизительно представлял себе то, что зовется хорошим вкусом. И тем не менее, он вполне заслуженно стал лауреатом престижной телевизионной премии. Он брал энергией и азартом там, где другие мямлили, козыряя тщательностью. Результат был очевиден: Шеремеха знали и любили горожане, а его конкуренты были широко известны в узких кругах.

Но, находя в работе и страсть, и любовь, и ненависть, Шеремех порой, сам того не подозревая, терял чувства юмора и меры. А в том, что касалось мэра Катеринбурга, эти чувства у него отсутствовали напрочь. Оголтелость — оборотная сторона любви. Кеша любил свой город и всей душой ненавидел тех, кто к нему присосался, «выпивая, — как он сам вещал, — все жизненные соки и лишая наших горцев наималейших перспектив на лучшую жизнь!»

Все, что могло повредить мэру и его ближайшим подручным вроде Кунгусова — было хорошо для города, считал Кеша. Поэтому он не забыл о просьбе Воронина.

Вечером следующего дня Влад Никрасов радостно принес ему распечатку: «Гормаш» заключил договор на приобретение труб по явно завышенной цене, и в тот же день с племянника управляющего были сняты все обвинения.

—  Отличная работа! — похвалил Шеремех. — Осталась сущая малость: выяснить, как это все связано с ЧАМом и Кунгусовым. А что это именно их уши отсюда торчат, я стопроцентно уверен. Поищи какую-нибудь фирмочку, которая с ними связана и причастна к этой сделке. Ага?

— Постараюсь, — приуныл Влад.

— И не тяни. А что с моей просьбой об этом биче, Абсенте?

— Глухо, — Влад ответил воодушевленно, что не отвечало сути сказанного, и Кеша насторожился.

—Сразу после того репортажа «Упертых новостей», он как сквозь землю провалился. Во всяком случае, в тех подвалах на Новгородцева и ЖБИ, где он обычно ошивался, его нет. И ты знаешь? Он не один такой. За последние две недели странно пропали еще несколько человек: врач и фельдшер скорой помощи. Ничего о них не знают ни близкие, ни на работе.

— Так они оба мужики? — уточнил Шеремех.

— Нет. Фельдшер — женщина.

— Ну, вот тебе и разгадка. Любофф — мор-кофф.

— Вот и менты так считают. Но не сходится. Работают они вместе уже года два. Если б что-то было между ними, это бы давно знали. И еще, по отзывам тех, кто их знает, они очень ответственные люди. Ни один из них не мог бы бросить работу, никому ничего не сказав. Да и пропали они в разное время. Я чую, что тут есть тема.

— Вот и займись ею. Но вначале — найди мне этого Абсента. Позарез нужен.

— Понимаешь, про него никто ничего толком не знает. Я вчера скорешился с одним его дружком, два часа его поил. Он прочувствовался, и выдал мне, что у Абсента неприятности из-за длинного языка. И что он прячется «в кафе, где бросают в воду» или что-то в этом роде. Ты такое место в городе знаешь?

— Не помню что-то ничего похожего.

— Вот и я тоже. Но уточнить не мог — бичара отрубился полностью. А сегодня я поехал к нему, а его нет. То ли понял, что сболтнул лишнее, то ли что еще.

— Владик, поднажми, родной. Очень нужно. Кто, как не ты?

— «Кафе, где бросают в воду», — повторил Влад. — Что это может быть? Пляж? И что в кафе делать бомжу?

Без понятия. Но ты — постарайся. А потом я тебе — что хочешь.

В турецком зиндане

Но в том, что касается фельдшера скорой помощи Маргариты Ахметзяновой, на руках у которой исповедовалась бабуля Данилова, время не терпело. Все шло к тому, что делать репортаж о ней уже поздновато.

Рита очнулась от визгливого гомона. Голова трещала, а толпа девиц одновременно говорила в полутемной зарешеченной комнате:

—  ...Я говорю: за «это» платят отдельно, а он: «текс инклюдет». Щаз-з, говорю, позову вышибалу, он тебе так наинклюдит, что...

—  ...Тут вот оборочка, а тут та-акая золотая полоска. Чистое золото, представляешь!

—  ...Чешуся уся! Вот, исчо одна прыгае. Може, и впрямь мазь помогёт?

Рита удержала стон и вгляделась. Койки в два яруса, решетка на окне, духота. А девиц всего пятеро. Все примерно одного возраста: двадцать с хвостиком. Но хвостики от  года  до   семи.

«Батюшки, — до нее начинал доходить ужас происходящего. — Ничего себе съездила на халяву в Турцию!»

Рита прикрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. В висках неотвязно стучала мысль: «Опасно! Опасно! Опасно!». По спине бегали холодные мурашки, под мышками противно мокро. «Ни фига себе, поезд очка! Продали в секс-рабыни — к бабке не ходи! Тут такая грязь, что и без всякого секса от заразы сдохнешь... Ой, дура я, дура!»

В сущности, вся Ритина жизнь шла в два такта. На первом ей говорили мама и старшие товарищи, вроде доктора Брылина: «Не делай это, делай то!» — и она отмахивалась. Мол, она уже давно взрослый человек, и должна жить своим умом. Потом вляпывалась и убеждалась: хоть советовали они, разумеется, и неправильно, но делать то, что сделала она, все же не стоило.

Второй такт — выкарабкивание из последствий первого.

Но настолько далеко — на побережье Адриатики, и так глубоко — в подвал торговцев белыми рабынями, она еще не залетала.

Рита машинально проверила, на месте ли пружинная заколка для волос и наткнулась на шишку. Она пыталась упираться, требовала консула и уважения прав своей личности, за что и получила. Она попыталась ее ощупать, но перестаралась и зашипела от боли.

Девицы мигом умолкли и повернулись в ее сторону. Увидев, что новая подруга по несчастью открыла глаза, они почти с радостью накинулись на нее с вопросами и советами. Их несложно было понять: жизнь секс-рабынь удивительно однообразна, и каждый новый человек был им вместо газет, телевизора и сериалов.

Из какофонии охов, ахов и мата, стало ясно: девочки тут от полугода до двух лет, каждая приехала по своей версии, но в основном — нанявшись на работу в баре, или в ресторане в качестве официантки. Но в одном они все сходились: сопротивляться воле хозяев притона не только бесполезно, но и очень опасно.

— Изобьют, само собой, — со странной улыбочкой «утешала» пухленькая зеленоглазая хохлушка. — Но могут слегка, чтоб только образумить. А могут разойтись, и искалечить на хрен! Одна до тебя была тут такая. Шибко гордая. Ну и стали ее пинать. И по пьянке перестарались. Теперь у нее всего четыре зуба, и рука неправильно срослась.

— Да уж, на врачей они тратиться не любят! — сообщила чернявая глазастая молдаванка.

— Если не будешь возникать, то позволят кое-что из денег себе оставлять, — пообещала сильно накрашенная брюнетка в блондинистом парике.

Изрекаемые банальности подтверждали самые худшие опасения. И Рита решила отойти от своих принципов, и в кои веки внять советам более опытных людей.

—                Только не надо принимать все близко к

сердцу, — доверительно наставляла рассудительная светловолосая девушка, слегка окая. — А то пипикнуться можно. Я вначале и орала, и сопротивлялась, так мне что-то вкололи. Два дня ничего не соображала, под себя ходила. А когда очухалась, поняла: если хочешь выжить — смирись.

Рита, слушая нехитрые наставления, вспомнила «Маугли», эту книжку со своими комментариями в детстве ей читала мама. Там удав Каа говорил, что трудно менять кожу.

А тут, похоже, ей предлагали сменить хребет.

Дверь с лязгом приоткрылась, и в щель протиснулось нечто рыхлообразное, похожее на облезлого пингвина. Неестественно высоким голосом, но на чистом русском это «оно» потребовало:

—       Новенькая, к начальству!

Рита с трудом поднялась, и, пошатываясь, двинулась за семенящим пингвином по узкому темному коридору. Они поднялись по лестнице и вошли в просторную комнату без мебели. Посередине лежал огромный пушистый ковер, на нем стоял крохотный столик, а вокруг валялась куча подушек. На них развалился черный, как тень, человек. После полумрака глаза Риты с трудом привыкали к яркому солнечному свету, льющемуся из просторного окна. Но в комнате было прохладно. Развалившийся оказался смуглым, очень худым человеком с глубокими носогубными складками. Он резво поднялся с подушек, быстро обошел Риту и встал перед ней:

«Настоящий Кощей» — подумала Рита.

— Будыш карошо работать — будыш жить карошо, плохо будыш работать... — у облаченного во все черное Кащея глаза помутнели, а рот растянулся в зверской усмешке. — Отшень худа тебе будет, да?

— Да, да, хорошо, — согласно закивала Рита, в порядке исключения следуя совету мамы. — Моя твоя понимай: я буду стараться!

Мама советовала: если ты не хочешь делать то, что хочет от тебя музик, постарайся его не злить, и держи свое мнение при себе.

Взгляд Кощея неожиданно подобрел, хотя речь осталась нарочито ломанной:

— Одываться нада — чиста, пахнуть — вкусна, клиенте дать удовольствие — беспрекословий. Всё, что ни пожелают. Ясна?

— Ясно, — опять согласилась Рита. Кощей задумался:

— Можна тебя для науки побить?

—Зачем же? — удивилась она. — Товарный вид испортится же! Кому я побитая-то нужна буду?

—Ну-у... Есть и такие, спэшл, клиентс. Но ты мне понравился. Ты — умный. Иди работать.

Решив, что на этом аудиенция закончена, Рита предпочла быстренько убраться.

Пингвин сначала отвел ее в душевую, велел раздеться и всю обмерил засаленным сантиметром. Ополоснувшись под жиденькой коричневатой струйкой, она очутилась на вонючей кухне-столовой. Есть пришлось под маслеными взглядами и похотливыми цоканьями двух жирных то ли поваров, то ли сторожей. Один из них, отводя ее назад, в камеру с двухъярусными койками, всю дорогу щипал ее бедра. Она жеманно взвизгивала и била его по рукам,

— Что сказал Фашист? — за неимением иных развлечений товарки сразу же окружили с расспросами. — Чего-то обещал?

— Фашист? Вы так его зовете? А я думала: Кощей.

Проститутки засмеялись, а смуглолицая с азиатскими чертами, доселе не вымолвившая ни слова, мелодично проворковала:

— Наставлял, небось, что надо: раз — лежать, и два - молчать?

— И не рыпаться, — поддакнула хохлушка. Рита на все кивала и робко улыбалась, иногда проверяя рукой, на месте ли металлический зажим в волосах. Это была единственная вещь, которая осталась у нее от далекой Родины, из Катеринбурга. И, самое обидное, ей некого было винить, кроме  себя.

Она прекрасно знала, что ее Костя отсидел четыре года не за детские шалости, а за грабежи. И, судя по тому, что он, подпив, рассказывал о себе, прояви следователь побольше ума и старания, сидеть бы Косте еще не один год. Мама ей говорила, что бандиты умеют пустить пыль в глаза букетами, шикарными вечеринками и швырянием денег. Деньги им достаются легко, а срок на свободе слишком мал, чтобы откладывать что-то. Поэтому на что, на что, а на обещания и клятвы они не скупятся. Но это не значит, что и ей, Рите, надо рисковать жизнью, дабы стать еще невесть какой по счету, убедившейся на своей шкуре: черного кобеля не отмоешь добела.

Но Рите очень хотелось доказать маме, что и та может ошибаться, и что именно ей с Костей повезет, он осознает пагубность преступного пути, и они заживут честно и счастливо.

К тому же, ей никак не верилось, что красивый и остроумный парень может быть подлым. Во всяком случае, по отношению именно к ней.

Но теперь ей хватило ума, чтобы сложить один и один. Если вчера ты просила у парня совета, к кому обратиться по поводу рассказа старушки, а назавтра тебе подсунули липовую турпутевку, и ты очутилась в турецком борделе —то все ясно. Костенька поделился информацией со своим  —как там они называют начальников? — паханом. Тот решил, что убить ее будет стоить дороже, чем билеты до Турции. Тем более что отсюда пойдет и плата за нее. Возможно, часть заработанных ею в борделе денег достанется и Костеньке. Он сможет угостить шикарным ужином и осыпать цветочками еще одну дурочку. А может, и не одну.

Мама опять оказалась права. Противно лязгнула дверь, и Пингвин, пальцем называя на Риту, пропел:

—       Эй, ты-ы! Кли-иент ждет!

— Ни пуха, ни пера! — пожелала сердобольная охлушка.

— К черту! — ответила Рита, поправляя на ходу волосы.

— Ну, раз она прихорашивается... — услышала она за спиной, и дверь захлопнулась.

В жизни всегда есть место подвигу

Пройдя за Пингвином по тому же коридору, но уже в другую сторону, Рита очутилась в апартаментах, похожих на номер в приличном отеле. Огромная гостиная, богато обставленная, плавно перетекала в прохладную спальню с огромной круглой кроватью под прозрачным балдахином с тяжелыми кистями. Все это великолепие ясно давало понять: клиент — богатенький и влиятельный, а потому наверняка противный. Богатые люди вообще не считают нужным тратить силы на обходительность, а уж в борделе — тем более.

Подавив в себе дрожь и страх, она глубоко вздохнула и мобилизовалась, застыв посреди гостиной.

Белая с золотом резная дверь справа от входа открылась, и из ванной, пыхтя, вышел тучный, обливающийся потом, коротконогий турок. Его лицо сияло от самодовольного предвкушения.

«Вот угораздило же таким уродиться, — с жалостливой иронией подумала она, — А ведь у него наверняка и жена есть. Может она его даже любит. Но ладно. ...»

— Зер гут! — почтительно улыбнулась она, зная, что туризм туркам помогают наладить немцы.

Турок горделиво сбросил халат и, покачивая волосатыми плечами, прошествовал к кровати.

— Наташка! — позвал он.

И черный Кощей, запугивавший ее побоями, и писклявый Пингвин, снимавший с нее мерку, и соседки по камере, слишком дружно уговаривавшие ее смириться, не придали значения двум фактам из биографии Риты.

Во-первых, она работала на скорой помощи, и не где-нибудь, а именно в Катеринбурге. Тут она получила такой жизненный опыт, который не снился ни морским пехотинцам в песках Ирака, ни даже спецназовцам в Чечне.

И пьяница с ножом на нее бросался, решив, что она — сама Смерть, явившаяся по его душу. И наркоман прижимал к ее горлу перепачканный в крови спидоносца шприц, требуя наркотика. И жена-истеричка душила, вообразив, что Рита — любовница умиравшего от инфаркта мужа. И дряхлая с виду бабка с манией преследования, окруженная десятком вонючих вопящих кошек, вонзала в нее ножницы, решив, что Рита хочет отобрать ее мяукающих любимцев.

Орденов за все это не дают, и зарплатой тоже не балуют. Но зато, переживший подобное не испугается кучки сутенеров-недоносков, способных жить только за счет слабых женщин.

К тому же та самая бабка-кошатница сослужила хорошую службу. Из-за нее у Риты приключился нервный срыв, и доктор Брылин по дружбе — то есть, задаром — устроил ее на сеансы психологического тренинга. Уже после нескольких занятий, почувствовав себя уверенней, она начала гораздо трезвее оценивать ситуации, и многое переосмыслила в своих приоритетах.

Жаль только, что не все.

Но она успела понять, что в этой жизни мало быть отзывчивым на чужую боль, не мешает всегда иметь под рукой что-нибудь увесистое или, на худой конец, хотя бы острое.

Вторым фактом, недооцененным теми, кто возжелал обогатиться на ее теле, было то, что Рита родом из Катеринбурга. А его уроженцы знамениты своим неизбывным упрямством. Вот платят здесь врачам унизительно мизерные деньги, а они все равно ходят на работу, и даже облегчают жизнь тем самым мудакам, которые и навыбирали вороватое начальство. И так во всех отраслях. Здешние жители изо всех сил, месяцами без зарплаты делают и делают убыточные танки, которые к тому же очень трудно продать. А в это время с прилавков их города и остальной страны расхватывают прибыльные замки, ножи, безделушки и прочие металлоизделия, которые клепают менее принципиальные и воинственные тайваньцы.

Так и Рита. Если б ее поуговаривали, если б ей уважительно предложили послужить на благо страждущих, если б пообещали премиальные и фото на доску почета, она, вероятно, и подумала еще: а не попробовать ли себя на новом поприще? Вряд ли тут противнее и опаснее, чем на скорой.

Но на нее по-хамски давили. И тем самым не оставили гордой горянке иного выхода, кроме как биться до последней капли крови клиента.

А плод горького опыта — оружие в виде острого, оснащенного мощной пружиной стального зажима для волос, — всегда было у нее под рукой. Да и мама не раз советовала: ничто так не облагораживает женщину, как аккуратная прическа и наличие поблизости колюще-режущих предметов.

Вот этим зубастым зажимом тайваньского же производства Рита и прихватила, тщательно примерившись, мошонку и корень волосатого турка.

Тот, естественно, взвыл от нового неожиданного ощущения и попытался оттолкнуть кусачую дамочку. Но тут же понял, что она от него отстанет только вместе с тем, с чем ему расставаться никак не хотелось.

Турок глянул и побледнел так, что стал похож волосатого снеговика: зубья, сжимаемые мощной пружиной, уже на несколько миллиметров погрузились в его кожу, и кровь очень живенько закапала на кровать.

От окончательного сжатия зубьев и, следовательно, от полной ампутации, его спасали только тоненькие пальчики террористки, придерживающие хилые рукоятки зажима. Стоило Рите разжать пальчики и даже просто резко дернуться, и он мгновенно становился евнухом.

Турок заверещал. Верещал он по-своему, по-турецки, но суть была понятна.

На его вопли прибежал Пингвин. Сначала он попытался оттащить Риту от дорогого гостя, но этому сразу же в резкой форме воспротивился сам гость. Пингвин быстро просек обстановку и спросил:

— Чего ты хочешь? Учти, этот здесь очень важная персона. Если с ним что-нибудь случится, тебе не жить.

— А если не случится, это жизнь, по-твоему?

—Согласен. Ты мне нравишься. Проси денег, и побольше. Это они понимают.

—Не надо мне их денег! — Рита спешила, чувствуя, что у нее вот-вот начнется истерика,— Быстро мне сюда все мои документы! А потом — тащите нас в полицию!

—Не советую тебе верить здешней полиции.

—А я и не верю. Но хочу — туда!

—Как скажешь.

Пингвин исчез, но вскоре вернулся с Кощеем. Тот сначала попытался ее запугать, грозя малопонятными карами. И без того приблизительный русский язык, стал у него совсем невразумительным.

— Не подходи, а то все этому козлу отхвачу!

—           недружелюбно ответила Рита.

— Не нада! Какой твой хотений? — почти жалобно спросил Кощей, не смея приблизиться, и тем самым ухудшить и без того бедственное положение богатого клиента.

— В полицию, немедленно — в полицию!

— Карашо, — согласился Кощей, не двигаясь, однако, с места. — Мы позовем полицмэна, и ты  —  на волю.

Рита зловеще хихикнула и нежно потянула зажим:

—    К маме, значит: к маме!

Турок заверещал одновременно и жалобно, и грозно.

Кощей что-то робко сказал. Турок прикрикнул. Кощей пожал плечами и спросил:

—       К какой еще мама ты хочешь?

— Я сказала: в полицию! И учти, сил у меня уже маловато. А если их не хватит...

— Как ты сама это думаешь себе? Как вы в такой вид туда попасть? — ехидно, не теряя самообладания, спросил Кощей.

— Это твой проблема! — в тон ему ухмыльнулась, маскируя нервный тик, Рита. — Но если что, такое обрезание устрою — мало не покажется!

Турок, понимая, что решается его судьба, и что Кощей не до конца ему сопереживает, заскулил что-то очень жалобное. Однако в его словах было нечто такое, что Кощея как ветром сдуло.

Вскоре на центральной улице чистенького курортного города показалась странная процессия. Впереди шли двое полицейских зверского вида, дубинками устранявшие малейшие препятствия движению. За ними четверо кряжистых мужиков в гражданском несли носилки, на которых сидел укутанный по горло, блестевший от слез и пота господин. Рядом с ним, свесив ноги и заботливо придерживая что-то под простыней, сидела симпатичная девушка и с любопытством и сожалением всматривалась в витрины. Чувствовалось, что она умудряется и собой в отражениях полюбоваться, и то, что на витринах мысленно примерить. Затем шли высокий тощий господин во всем черном и другой, рыхлый и лоснящийся, несущий несколько сумок. Замыкал шествие широкий и длинный полицейский автомобиль, из которого доносилась бодренькая музычка. Турки изображали непринужденное карнавальное действо.

Рита, засунув руку под простыню, сжимала, но и подстраховывала от убийственных зубьев седьмую чакру несчастного сластолюбца.

Однако и прибытие в полицейский участок, и возвращение Рите всех документов и вещей, и появление представителя русского консульства, не принесли турку свободы. Ему пришлось в тисках страха, в полном смысле слова, терпеть до самого самолета.

Стюардесса, предупрежденная о несколько экстраординарных обстоятельствах, тем не менее, при виде возносимой на носилках по трапу парочки, поинтересовалась:

—                Ваши билеты?

— Мой — вот, — ответила Рита, — а этому билет не нужен. Он так... Провожает, в общем.

Когда радостно рыдавшего и горячо благодарившего за что-то турка вынесли, и самолет стал выруливать на взлет, Риту накрыла ледяная волна ужаса:

«Батюшки, это все из-за старухи, царство ей небесное! Это из-за её последних бредней, из-за моего любопытства. Черт меня попутал лезть не в свое дело. И если меня аж в Турцию загнали, то, каково же Брылину в самой гуще событий, в Катеринбурге! Неужели его уже и в живых-то нет?»

ГЛАВА VII. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ. Нетелефонный разговор.

Готовясь идти в гости, к Нине, попутчице по поезду Москва - Катеринбург, Быков загрузил себя делами. Первым делом послал Димона, то ли переметнувшегося к нему из группы Россиля, то ли подосланного ею или кем-то другим, на поиски фельдшерицы, которая вместе с доктором Брылиным забирала старушку Денисову. Ведь если ему наврали, подставив лже-Брылина, то вполне могли наврать и о том, что фельдшерица не в курсе исповеди бабуси. Когда Димон отчалил, Быков позвонил по телефону и устроил две истерики. Первую — невозмутимому Виктору, а вторую — его шефу, мэру этого города.

Суть его взволнованных, на 99 процентов нецензурных монологов сводилась к тому, что если они, мать их, не расскажут, собачьи дети, как было на самом деле, иметь их в зад, то он тут же уезжает домой. Он не собирается, блин, играть тут гребанного дурачка, блин, да еще, блин и блин, задаром!

Быков ничем не рисковал, кроме возможного недовольства московского начальства по поводу его возвращения ни с чем. Но, во-первых, еще не родилось начальника, который был доволен всем, что делает подчиненный. А коль так, то и лезть в совершенства не стоит. А во-вторых, принаглев, Василий мог выиграть и гонорар, и шанс все-таки разобраться, какого черта ему морочат голову.

Мэр, который внешне производил впечатление житейски искушенного человека, оказался совершенно не готов к такой стилистике. Отчего-то ему мнилось, что ему на других материться можно, а другим на него — нет. Но свое разочарование от суровой действительности в лице распоясавшегося Быкова, он, тем не менее, сумел проглотить.

Уж очень ему не хотелось, чтобы сыщик уехал из его города обиженным на хозяев.

Для улаживания недоразумений он предложил встретиться завтра. Василий возразил в том же ключе. И тогда мэр пообещал, что сегодня же пришлет к нему своего Виктора с материальной компенсацией нанесенного гостю морального ущерба. Это меняло дело. И Быков почти миролюбиво согласился погодить с отъездом.

Виктор деньги привез. Но сразу не отдал, а вначале стал путано объяснять, что мэр слишком уважаемый человек, чтобы с ним говорили в таком тоне. Василий внимательно выслушал. А потом кратко объяснил, что это Виктору, ЧАМ — мэр. А ему он — жирный лживый вор. И если Аркадий Михайлович чем-то недоволен, то Василий готов выйти с ним во двор мэрии и поговорить, как мужик с мужиком. Один на один. Моно а моно.

А если вместо себя мэр трусливо прислал для выяснения шестерку, то он и не мужик, и иного обращения не заслуживает. Тут Виктор вдруг вздохнул, и почти участливо сказал:

—Мне жаль тебя, парень. Но помочь я тебе ничем не могу.

—Как это не можешь? — удивился Василий.

—           А деньги? Ты же сказал, что принес деньги!

—Ну, деньги-то вот. Тысяча. Пересчитай.

—Вот, а говоришь — ничем не можешь помочь,

— Быков, пересчитав, стал миролюбив и покладист.

— Что ж, это несколько меняет дело. Я даже готов подождать объяснений. До завтра.

Дождешься, — зловеще пообещал Виктор и ушел.

Уральская Мата Хари

Договорившись с москвичом и положив трубку, Нина поразилась сама себе. Пригласить к себе в дом мужика, которого знает всего-то двадцать восемь часов — ровно столько заняла дорога из Москвы в Катеринбург — верх беспечности. Но дело  —                превыше всего.

Накануне Нина рассказывала своей компании о поездке в столицу и вскользь упомянула, что возвращалась в одном купе с неким типом, который собирается организовать в Катеринбурге еще одну страховую компанию.

—Какая чушь! — воскликнул считавший себя могучим маркетологом Харитон. — Их у нас тут и так, как грязи.

—Нет, почему? — возразила Дашенька. Она всегда возражала Харитону. — Сейчас автомобиловка принудительная начинается. Это большой рынок. Может, ему работники потребуются? Слушай, а где он остановился? У меня ж сеструхина квартира пустует! Давай я ему сдам, а? У тебя есть его координаты?

Да где-то, вроде бы...

— А как его фамилия? — вдруг заинтересовался Влад Никрасов, работающий на ТВ у самого Шеремеха.

— Кажется, Брыков, — неуверенно ответила Нина.

— До меня дошел слушок, из проверенных источников, — поведал пронырливый журналист,

— что в наши края пожаловал сыщик из московский страховой компании. Расследует он какой-то давний несчастный случай. Какой — неизвестно, дело засекречено.

— Ты предполагаешь, что это мой попутчик?

—  Вполне возможно, что никакой филиал здесь открывать не собираются. Насвистел он тебе. А вот что я знаю точно: сыщик работает на мэра, и помогает ему свалить Россиля.

Все дружно возмутились, они искренне считали губернатора достаточно порядочным человеком, а мэра — насквозь коррумпированным бездельником. Нина полагала; что все они там, наверху, одинаковы, но мнение свое никому не навязывала. Надо же людям на что-то надеяться.

«С   москвичом   необходимо   разобраться», —          дружно решила честная компания. И поручила Нине зазвать детектива в гости, и выдоить его на предмет информации. Кто он, что он, и зачем тут.

Друзья разошлись с чувством исполненного долга: все, что происходит в родном городе, под контролем. А доморощенная Мата Хари осталась в растрепанных чувствах. Черт её дернул рассказать о случайном попутчике!

Нина была человеком основательным, и раз дано поручение — его необходимо выполнить. Расколоть, так расколоть. Но вот какой ценой?

Нина с теплотой вспомнила часы, проведенные в поезде с Василием, их частые перекуры и доверительные беседы. Ей понравился этот невысокий крепенький мужичок и его густая с проседью шевелюра. От него веяло надежностью... Но пуританское воспитание тут же отрезвило: а что потом?

Не захотелось опять остаться одной. После развода с мужем-алкоголиком Нина не позволяла себе никаких связей, дабы не опуститься. Предпочитала дождаться надежного мужского плеча.

Она и в кругу своих друзей, так называемой творческой интеллигенции, не могла позволить себе близкие отношения. Хотя ей многие явно симпатизировали, и даже делали прямые намеки. Нина игнорировала.

Втайне симпатизируя архитектору Харитону, она давила в себе эту влюбленность, дабы не осложнять ему жизнь с ревнивой женой.

Компьютерщик Юрик был типичным ботаником. Он готов в ногах валяться, вымаливая её расположение. Нина еле отвязалась от него, тактично отклонив ухаживания. Такой всю жизнь будет держаться за ее юбку, а ей и родного сына хватает, чтобы исполнять роль мамочки.

Плохая она мать, укоряла попутно раздумьям о мужиках себя Нина. Сынулю видит урывками, хорошо, хоть бабушка занимается воспитанием. Вот и сейчас сын на все лето отправлен к маме на дачу, в деревеньку, недалеко от Катеринбурга.

Вот с таким сумбуром в голове Нина обнаружила, что в доме ни горячей, ни холодной воды нет. Другого времени не нашлось позвать мужика, когда даже руки вымыть нечем. Прихватив десятилитровую канистру и пятилитровый баллон, Нина смоталась на колонку. На обратном пути нарвалась на скандал, устроенный любившей побушевать домоуправшей:

—Вы что делаете?! — яростно орала она возле мусорных баков на вернувшихся с дачи соседей Нины. — Прекратите сейчас же!

—Мы же просто мусор выбрасываем, — оправдывался симпатичный подполковник, преподававший в соседнем артинституте.

—Вижу я, что вы делаете! Не слепая! Негодяи! Откуда этот мусор, а? Не считайте меня за дуру! Откуда мусор, я последний раз спрашиваю! Вот сейчас милицию вызову, узнаете тогда, как всякую дрянь в мои баки выбрасывать! И нечего придуриваться! Думаете, я не знаю, откуда эта ваша дрянь? Это вы с дачи его привезли!

—Ну, там же природа, — смущенно покраснев, оправдывался сосед.

—А мне плевать на вашу там природу! У меня тут баки не резиновые! А вы еще из-за города тащите всякие отбросы? Выкидывайте их у себя на даче, нечего мои контейнеры переполнять! На вас не напасешься! Машина на вывоз денег стоит! Я кому, матерь вашу, сказала: прекратите выбрасывать мусор!

Жена соседа не выдержала:

—А вы не указывайте, куда мне выбрасывать, контейнеры стоят, значит, я могу выбрасывать.

—Мы налоги платим. И это наше дело, в какой бак мусор выбрасывать! Вы за это наши деньги получаете. — Встряла Нина.

—А ты мои деньги не считай, — парировала домоуправша. — Ты еще молодая, сопли подотри!

—Вы, между прочим, чиновница. Вы за наши деньги живете, и должны нас обслуживать, а не кровь у нас пить, — воспряла духом, почувствовав поддержку, соседка. Лучше бы домом занимались: скоро провалится совсем! Почему опять воды нет?

—А не твое собачье дело! Когда надо, тогда и будет! Много понимать стали. А не заткнешься, я щас милицию вызову. Акт составлю, и твоему дураку на службу и отправлю. Вот тогда покрутитесь у меня!

—Как вам не стыдно, так над людьми издеваться? — возмутилась Нина. — Вы уже двадцать лет над нами издеваетесь, вас уже давно снять пора!

—  Щас! Раскатали губищи! Я двадцать лет проработала, и еще сто лет буду работать — назло всем вам! — брызгая слюной, ликовала домоуправша. — А ты, молодая, погоди! Будешь возникать, так я тебе и сантехнику перекрою! Усрешься тогда!

—           Сто лет только Кащей Бессмертный живет, —          тихонько буркнула Нина себе под нос только ради того, чтобы последнее слово осталось за ней.

Подхватив тяжелую ношу с водой, она ринулась в подъезд и обнаружила, что пока она выясняла отношения, и боролась за право беречь природу и выбрасывать мусор в баки, лифт перестал работать.

«Ну, вот, докукарекалась, — сказала она себе.

— Нашла с кем спорить. Да пока эта выдра на отличном счету у мэрии, которую вполне устраивает, что никто их не дергает насчет воды и всего прочего — ничего с ней не сделаешь. Размечтались: чтобы чиновники нам служили. А га. Разогнались они. Да им, чем скорее мы все передохнем, только веселее... А теперь топай, раз такая умная, пешком на шестой этаж!»

Пока дотащилась, помылась, волнение после ссоры улеглось, стресс прошел, даже предстоящая встреча с малознакомым попутчиком казалась уже не такой пугающей.

Уж если она с таким домоуправом выжила, то уж и с сыщиком как-нибудь управится.

Шоферская правда

Быков инстинктивно чувствовал, что надвигается угроза. Но с какой стороны? Все кругом врут — ни одному доверять нельзя, это он уже понял окончательно и бесповоротно. Надо завести запасную берлогу. Как кстати позвонила Нина! А он уже и думать о ней забыл — случайная попутчица, ни к чему не обязывающее знакомство. От давления бабуси, навязывающей его в постояльцы, Нина была, вроде, не в восторге. Пыталась от него отбояриться: и воды, дескать, горячей нет.

А тут сама позвонила. Что-то тут нечисто. Да и шут с ним. Главное: лишнее знакомство с женщиной при квартире никогда не помешает.

С такой программой Быков, заскочив в «Звездный», и зацепив шампанское и абрикосовый тортик «Семь желаний», отправился в гости.

Он бодрым шагом двинулся к автовокзалу, чтобы оттуда ехать уже без пересадок. Проходя мимо нескончаемого ряда палаток и торговцев цветами — он насчитал двадцать прилавков и сбился со счета — спохватился, что надо бы и цветочков прикупить. Возле благоухающих многоцветьем киосков курили скучающие продавщицы, ни одного покупателя не наблюдалось. Быков зашел наугад и обнаружил продавца — мужчину.

— Мне бы букетик скромненький, но со вкусом, — попросил Василий.

— На первую встречу? — уточнил грузный продавец южных кровей.

Быков кивнул. Южанин участливо оглядел Василия и начал собирать букет, приговаривая:

— Вот белый цветок, он покажет женщине, как чисты ваши помыслы. Вот желтый цветок

— цвет надежды, не разлуки, это неправильно люди придумали, а именно надежды на глубокие отношения, — пронзительно глянув на покупателя, и поняв, что попал в самую точку, продолжил.

— Добавим красных цветов, чтобы дала сразу и не продинамила.

— Покупателей-то у вас маловато, — чтобы поддержать разговор, подал голос Василий.

— Да, сейчас совсем никого нет, — согласился словоохотливый продавец, — это в выходные, или на 8 Марта, а так — пусто.

— А что ж вас тут так много, вы б рассредоточились по городу, авось торговля пошла бы бойчее,

— посоветовал Василий.

— Да нас, наоборот, в одно место согнали, чтобы мзду было легче собирать. А если хочешь в другое место — плати, и очень много плати.

— Так в другом месте, может, прибыль будет больше?

— А мне какое дело, пускай у хозяина голова болит. — Закончил цветочник и вручил Быкову со вкусом составленный и упакованный букет.

Проскочив бурлящий перекресток и следуя указаниям Нины, он стал ждать автобуса№17, следующего в Рудный, на Опытный завод. Терпеливо прождав полчаса, он понял, что с транспортным хозяйством в Катеринбурге тоже не слава богу. Василий сел в услужливо притормозившую машину, и сторговавшись за полтинник до Артиллерийского института, отправился на встречу... Но помечтать ему не дал чересчур болтливый водитель. Лихо свернув со Щорса на Белинского, и прямиком направившись в сторону Химмаша, он без умолку завел песню каюра: что вижу, о том и ною. Его болтовня забавляла и помогала Василию расслабиться.

Ехали по Щербакова, мимо огромного приземистого здания, похожего на присевшего паука. «Туловищем» ему служил круглый павильон неимоверных размеров со стеклянной крышей. Быков прочел: торгово-развлекательный центр «Екатерининский».

Бомбила заметил его взгляд и прокомментировал:

— Живут же люди! Недавно зашел в «Монетку», хотел посмотреть, чего там нового. Мать честная, чего там только нет! Купил — всего ничего

— кусманчик колбаски, мягкий сырок в крыночке, чего-то сладкого к чаю — пятьсот рублей отвалил. А что купил-то? Только понюхать!

— Почему «Монетка»?

— А черт его знает, почему так народ обозвал. Может потому, что круглая стеклянная крыша, напоминающая денежку, а может, с намеком, что денег нужно сюда брать немеряно, и все подчистую можно истратить. А что не потратил — так проиграть в азартные игры.

— Тут что, казино?

— И казино, и бар, и ресторан, и боулинг, и бассейн, чего тут только нет для услады души и тела. Тут, знаешь, недавно такой фейерверк был, как в Москве в честь 850-летия. Оказывается, наш местный большой человек, начальник по торговле, Кантеев, справлял тут свой юбилей. Гостей было

—пруд пруди, целый ресторан снял на всю ночь. Яства невиданные, вина — до тысячи долларов за бутылку, короче, колбасились по полной программе — я только фейерверк видел, зрелище, скажу тебе, грандиозное. Вот бы там потусоваться! Говорят, он за каждого приглашенного по триста баксов отвалил, да гостей было человек триста, не меньше. Но все свои денежки он отбил, в накладе не остался. Ему такие подарки отвалили, мама не горюй, и конверты, и печатка с брюликами. Представляешь, мэр с широкого плеча даже мерс подарил!

Заканчивая пламенную речь об умеющих жить и отдыхать чиновниках родного Катеринбурга, водила поделился самым сокровенным:

— У меня дружбан возит одного большого человека в мэрии, как сыр в масле катается, так он пообещал посодействовать в трудоустройстве. Я теперь сам за мэра голосовать буду, и друзей уговариваю, а то уплывет от меня хлебное местечко, если мэра на новый срок не выберут,

— Ну, это как сказать, — мягко возразил Быков.

— Почему?

— У этих все уже схвачено, хватает и любимчиков, и водителей тех же. А новые придут, им новые любимчики и водители понадобятся. Старых такие не любят. Ну, а если больше мест, то и больше шансов.

— Да? Это ж... Надо подумать. Может, и в самом деле? — водила почесал затылок и переключился:

— А вот Уктусские горы! Уксус — наша гордость.

— Горы? — заозирался Василий. — Где горы?

— Да вот же, вот, — кивнул водитель на небольшой холмик справа. — Тут два трамплина с искусственным покрытием. Раньше спортсмены со всего СССР приезжали на тренировки и соревнования. Здесь прекрасная лыжная база, чудесная гостиница, опытные врачи.

— А сейчас?

— Все похерили! — весело констатировал без умолку трекающий водитель и подрулил к бордюру. — Вот танк, куда просили подвести, вот артиллерийское училище, нынче по-модному называется институт.

Рандеву

Василий расплатился и направился к башне-двенадцатиэтажке, вызывающе торчавшей среди пятиэтажек. На дверях единственного подъезда белело объявление о том, что холодной воды не будет ни сегодня, ни завтра.

Да, Нина предупреждала, что горячей воды часто не бывает, но что и холодной нет — это уже явный перебор. Войдя в полутемный холл, Василий безуспешно попытался вызвать лифт. Тишина — значит, лифт тоже не работает. Пошарив глазами в сумеречных потемках, и не найдя лестницы, Василий нерешительно вышел из подъезда.

Угнездившись на лавочке впятером, шумно гомонили бабушки, выгуливающие внуков на детской площадке на зеленом пригорочке рядом с подъездом. Увидев незнакомое лицо, они прекратили ворковать и воззрились на растерянного Василия.

— Лифт не работает, а как попасть ... — Василий показал пальцем вверх, не находя слов.

— Милок, так вот, рядом вход на черную лестницу. — Резво откликнулась самая бойкая из бабешек. *

«Цветы — улика, подкинул я бабушкам тему для разговора, ну не идти же первый раз к женщине без цветов». — Подумал он, и ломанулся вверх по лестнице.

Та была узкая-узкая и темная-темная. Дыхалки хватило до пятого этажа. Ступеньки становились все круче и круче. Как же по таким карабкаются дети, у них же ножки коротенькие, а как же старушки, с их больными ногами? Сочувственные мысли прервал топот несущегося по естественным надобностям ротвейлера. Пришлось вжаться в угол и пропустить собаку и хозяйку, еле удерживающую поводок. Передохнув таким образом, и поукоряя себя за манкирование физкультурой, Василий одолел еще два пролета и оказался на нужном шестом этаже.

Через открытую железную дверь и узкий светлый коридор он увидел номер вожделенной квартиры.

Нажав на звонок два раза, и услышав мелодичный голос хозяйки, Василий вошел в гостеприимно незапертую дверь.

Попав в небольшой коридорчик и переобувшись в уютные тапочки, Василий прошествовал через светлый холл на кухню, где заканчивала с кулинарными хлопотами Нина. Передав цветы и нехитрые подарки в виде шампанского и тортика, он наткнулся на смущенный взгляд Нины:

— Ну что вы, Василий Денисович, не стоило так тратиться! Торты у нас дорогие, хотя очень вкусные. У нас вся выпечка прекрасная! Я себе иногда позволяю по большим праздникам тортиками «Семь желаний», или «Девять островов» побаловаться.

— Поселите меня к себе, я вас каждый день буду тортиками угощать. — Сразу пытаясь взять быка за рога, прямолинейно пообещал Василий.

— Я тогда в дверь не пролезу, Василий Денисович. — Мило отшутилась Нина.

— Можно просто Василий, и на ты. Договорились?

Нина без жеманства сразу согласилась, чем порадовала Василия.

Испросив разрешение осмотреться, он отправился на балкон. Попутно оглядев небольшую уютную двухкомнатную квартиру, обставленную по советским меркам шикарно, а по нынешним очень скромно, Быков пришел к выводу, что Нина — хорошая хозяйка, чистоплотная женщина, и, судя по ломившимся книжным полкам, еще и читает много.

Панорама, открывшаяся с балкона шестого этажа, была необыкновенно хороша. Артиллерийский институт вольготно раскинулся со всеми своими корпусами, аккуратно скошенным футбольным полем, плацем, побеленными бордюрами и яркими клумбами. Напротив казарм на постаменте торжественно застыла артиллеристская установка с огромной зеленой боеголовкой, на конце выкрашенной в красный цвет. Установка явно целилась прямо в Нинин балкон. За институтом — необъятный сосновый бор.

« Так вот почему так легко дышится, — догадался Василий, — не сравнить с пыльным, удушливым центром, с раскаленным асфальтом и выхлопными газами. Повезло Нине, здесь совсем другая экология».

Нравится? — в проеме балкона нарисовалась аппетитная пухленькая фигурка хозяйки.

— Панорама нравится. Вам повезло, что вы здесь живете... Ты живешь, — поправился он.

— Да уж, с природой повезло, зато других напастей — вагон и маленькая тележка. С водой

— перебои, летом горячей воды никогда нет, да и холодную умудряются периодически выключать, как сегодня.

— Слушай, а как же вы моетесь? Жара несусветная, да пока дошел до шестого этажа взмок, как бобик. Я бы с удовольствием ополоснулся...

— Конечно, — засуетилась Нина, — у меня еще целых три литра есть, быстренько подогрею, ополоснетесь.

— Три литра? — Удивленно протянул Василий. — Маловато будет. А где вы воду берете?

— Моя соседка гордится, что двумя стаканами обходится при полной помывке, — захохотала над изумлением избалованного москвича Нина. — А вода в колонке. Это недалеко, через дорогу.

— Мда, живете вы прямо по Платонову. «Землю — крестьянам. Фабрики — рабочим. Воду — матросам!»...Знаете что? Давайте мы вместе сходим за водой, — предложил джентльмен, не желая грузить даму и тратить на себя столь трудно достающуюся ей влагу.

Нина так же просто согласилась. Вода — не водка, за ней приличной женщине и с незнакомцем можно.

Набрав воды во все имевшиеся у Нины емкости, они довольно весело вскарабкались на шестой этаж. Их искренне обрадовало то, что Нина живет не на двенадцатом этаже. Совместный труд сближает — им уже казалось, что они знакомы сто лет, они были симпатичны друг другу и не скрывали этого.

Быков отправился в ванную, и не спеша стал раздеваться. «А он симпатичный, и надежный»,

— подумала Нина, и, прихватив горячий чайник, чтобы развести воду, и большое махровое полотенце, приоткрыла дверь в ванную комнату,

— Потрите мне спинку, пожалуйста, — пошутил Василий и, поймав похолодевший взгляд объяснил:

— Это цитата. Из «Иронии судьбы».

— Но там он был в пальто... — начала Нина, но мужчина уже, перехватив чайник и полотенце, привлек ее к себе .

Они совпали и телами, и душами, и мыслями. Им обоим казалось, что настал тот счастливый миг, когда на душе легко и радостно. Кстати пришелся и тортик, и шампанское, которым они утоляли жажду в минуты отдыха.

Нина так истосковалась по подходящему мужчине, что напрочь забыла о поручении, данном ей друзьями. Подробности о цели приезда Быкова в Катеринбург остались невыясненными. Разве до них, когда два изголодавшихся по родной душе человека оказываются наедине?

ГЛАВА VIII. НЕ ВЕРЬ! Черный человек

Нина работала в НИИ лекарств на улице Народной Воли, и Быкову утром пришлось ее туда сопроводить..

Но накопилось полно работы, и Димон простаивает в ожидании инструкций. Поэтому, когда Нина, дав поцеловать себя в шейку на прощание, вошла во двор донельзя обшарпанного дома, больше похожего на приют бичей, чем на НИИ, Василий вздохнул с облегчением.

Мысли его скакали, то купаясь в приятных воспоминаниях о недавних ночных радостях, то гадая о том, чего на самом деле нужно от него явно привирающему заказчику-мэру, и чего ждать от так своевременно переметнувшегося на его сторону Димона.

Не успел Быков сообразить, как лучше добраться с шяльной и зачуханной Народной Воли домой, на Сурикова, его толкнул высокий худой мужик неопределенного возраста, шедший навстречу от ресторанчика «Китайская Утка».

Сыщик посторонился и на всякий случай миролюбиво сказал:

—Извините.

Толкнувший, весь затерто-безликий, как облинявший сутулый жираф, мельком обернулся и свысока буркнул:

—Идите за мной! Но как бы сам по себе, - и пошел к сгрудившимся возле НИИ гаражам.

Быков огляделся: кроме них двоих, да стайки теток, торопившихся на службу в расположенное над «Уткой» управление сельского хозяйства, никого. Не могли же здесь заранее устроить засаду? Проследить — реально, он слишком прибалдел от подруги и ослабил бдительность. Но засада здесь? Вряд ли. Он и сам-то не знал до последнего, что согласится тащиться сюда и дойдет до самого НИИ.

Впрочем, от информации, как и от денег, не отказываются. Любопытство губит кошек и баб, но зато кормит сыщиков. И в надежде узнать что-нибудь новенькое и важное, Василий двинулся назад, за незнакомцем.

А тот прошел меж гаражами и встал на тропке между забором и зарослями крапивы, за которой бурела какая-то пованивающая канава. Грамотно выбрал место: место пустынное, но обзор отличный, незаметно не подберешься. Разве что только если за забором? Но если стоять к нему спиной и говорить тихо, то и за ним много не расслышишь.

Дождавшись Быкова и убедившись, что следом за ним никто не идет, бесцветный дылда повернулся спиной к бетонному забору, достал «Беломор» и, закуривая, тихо сказал:

— Сначала я все скажу, не перебивайте. Вопросы, если будут, потом. Значит, зовут меня, скажем, Юрий Юрьевич. Я — бывший мент. И узнав, что вы занимаетесь делом Затовского, хочу вам кое-что сообщить. Я имел отношение к расследованию этого убийства, и когда получилась пробуксовка, стал, копать шире. В частности, сделал выборку случаев, чем-то схожих с бойней на Шариатской. Когда кто-то поубивал кучу народа, а потом убился сам, причем ножом, и, причем несколько раз пырнул самого себя. Потом эта моя подборка каким-то образом попала в прессу. Я так полагаю, чтобы доказать: в принципе, на Шарташской ничего уж такого необыкновенного не случилось; мол, психи чуть ли не каждый день режут даже самих близких и при этом зарезают сами себя. А еще, вероятно, хотели показать и то, что убийцей на Шарташской могла быть и та, убитая тоже, женщина. Бабы ведь мужиков и близких резать горазды. Кстати, я знаю, что вам давали подготовленную мной сводку. Правда, отредактированную и урезанную. Вот, узнаете? Незнакомец протянул мятый листок, испечатанный мелким газетным шрифтом. Быков глянул:

«... 13 февраля, Первоуральск Около 20:00 в больницу доставлен Сергей Мортовой, 32 года, с кровавым месивом вместо живота. Харакири по-горноуральски. Ветеран Афганистана выпивал у друга, пришла жена друга, попрекнула: «Зачем выпиваете?..» Ветеран изгнал из квартиры хозяев, хозяева вызвали органы.

Чтобы враги не схватили его живым, г-н Мостовой, ничтоже сумняшеся, располосовал себе живот кухонным ножом...»

—Да, - подтвердил Василий, - это я уже читал.

— Это да не то! — горделиво сказал «Юрий Юрьевич». — В том варианте справке, который дали вам, не было одного абзаца, одного случая. Вот этого, из Нижнего Тагила, про врача. Прочтите, Василий Денисович!

Сыщик прочел:

«...20 марта, 1997 г.; Нижний Тагил Около часа дня в своем кабинете был обнаружен труп врача-психиатра Семена Горовикова, 60-ти лет. Врач, в попытке самоубийства, нанес себе 15 ножевых ранений. Из них 7

-     серьезные, проникающие. 8 — порезы. После саморезания психиатр Горовиков застегнул пиджак на все пуговицы, аккуратно сложил нож рядом, залез на стол - и умер.

Вывод экспертизы: самоубийство».

«Сложил нож»! — обратил внимание Василий. —      Ох, грамотеи».

— Ну?! — спросил Юрий Юрьевич. — Прочли? Вам ничего не кажется странным?

—Кажется и - многое, - опять подтвердил Быков. — Во-первых, почему именно этого случая нет в том варианте сводки, который дали мне? Во-вторых, у меня нет и года. Я, естественно, подумал, что и эти случаи были тогда же, когда убили Затовского, в 2001-м. В-третьих, при чем тут вообще 97-й год? В-четвертых, странно, что пятнадцать ран. Ни два, ни полтора получается. Если ему нравилось себя резать, то — маловато. Психи, если уж начнут наслаждаться «саморезкой», то раньше, чем через двадцать-тридцать раз не останавливаются. Вроде бы так? А если он хотел себя именно убить, то многовато проникающих: он же врач, значит, анатомию заучивал наизусть. Врачи, если уж убивают, то с одного удара. В крайнем случае, два-три. Я не прав?

—Вообще-то, с психами все не так просто. Их столько разновидностей, что хрен проссышь. А 97-й год просто потому, что я копал за последние пять лет, и наткнулся на смерть Горовикова именно по сводкам за 97-й. Мне показалось подозрительным, что так легко и просто вывели самоубийство. Врач, среди бела дня, трезвый, веских причин нет, выбран такой мучительный способ... У психиатров доступ к лекарствам, мог взять парочку таблеток и спокойно, чистенько отчалить. Короче, я решил немножко покопать. Съездил и тихо, неофициально, навел о нем справки. Никаких оснований заподозрить, что Горовиков был способен сотворить столь изощренное самоубийство, не обнаружилось. Потом я раздобыл список его больных. Начал с тех, которым был назначен прием на двадцатое, на день гибели врача.

Среди прочих там был некто Илларионов Кирилл Семенович, 64-го года рождения, образование незаконченное высшее, юридическое, несудимый, диагноз: параноидальная шизофрения. К врачам попал после того, как отчекрыжил канцелярским ножом нос любовнику своей жены. Я проверил по доступным мне базам данным. И выяснил, что в 1998-м некто Илларионов К.С., 64-го года рождения, был задержан здесь у нас, в Екабе, за хулиганство: угрожал ножом двум подросткам. Они клеили плакаты какого-то кандидата в губернаторы поверх плакатов Чирнецкого. Вы в курсе? ЧАМ тогда в губернаторы пытался пролезть. И оказывается, Илларионов был в его группе поддержки. За символические деньги собирал подписи, агитировал и вел прием жалобщиков на областную власть, попутно запугивая жаловавшихся на власть городскую. Говорят, язык у него был подвешен отлично, и он умел так запудрить мозги жалобщиков, что они и в том, что у них полон дом крыс, начинали винить не городские власти, а губернатора.

Случай с хулиганкой — хотя там явно просматривалась угроза убийства, а это совсем иная статья, - замяли, ребятишкам и родителям рты заткнули. Больше в милицейских сводках Илларионов К.С. не фигурировал. Но зато он встречается во всякого рода ведомостях и списках фирм, которыми через сына или других подставных лиц владел или владеет до сих пор мэр Чирнецкий.

Похоже, он часто вел от его имени переговоры о покупках, продажах и реорганизациях. Помимо прочего, он несколько раз пересекался и с убитым Затовским. Какие-то дела с акциями. Личное «подсобное» хозяйство у нашего мэра огромное, чудо еще, что он находит время вообще в мэрии появляться. И надежные, проверенные помощники вроде Илларионова, наверняка, на вес золота.

Однако, когда мой интерес к этому типу обнаружился, за меня тут же взялись. Для начала отстранили от расследования убийства на Шарташской. Я говорю начальству, смотрите: псих, любит орудовать ножом, не раз лежал в психушке, учился на юриста, следовательно, знает кое-что о криминалистике, об экспертизах и о методах следствия. Такому сымитировать самоубийство — нечего делать. Плюс знакомство с покойным Затовским. Резонно предположить, что этот тип пришел вести с Затовским и его помощником какие-то переговоры. В процессе разговора они выпили шампанского. Но шампанское и нормальным-то людям быстро в голову ударяет, а уж шизофренику, которого любой алкоголь провоцирует на подвиги, шампанское — хуже, чем молотком по кумполу! Вот Илларионов съехал с катушек и схватился за нож. Версия?

—Еще какая! — подтвердил Василий.

—Вот и я о том же. Давайте хотя бы проверим, говорю! Хрен там. Меня из группы но боку, а дело потянули, потянули, да и тихо прикрыли. Я все-таки пытался найти Илларионова, последний раз его имя мелькнуло в списке пациентов нашей городской психушки. Но как только мое начальство поняло, что я не успокоился, меня, придравшись, вообще турнули из органов. Да еще и предупредили: если буду совать нос в чужие дела - посадят. Пришьют взятку и на нары. А у меня двое детей. Мало им нищего отца, думаю, так еще и взяточник? Короче, если нашей толпе такие мэры, как Чирнецкий, нравятся, кто я такой, чтобы перечить народной воле? Но уж, коль вы все равно начали с этим делом разбираться, то — вот вам наводка. Пользуйтесь.

—Спасибо, - задумчиво откликнулся Быков.

—Теперь я могу задать несколько вопросов?

—Давайте.

—Во-первых, с чего вы решили, что я не продамся мэру, и буду доделывать за вас работу? Я все-таки в органах не работаю, и задача у меня конкретная.

—А какая именно?

—Ну-у, во всяком случае, не убийц искать. Мне всего лишь поручено найти кое-что, что, возможно, имеет отношение к Затовскому.

—Хорошо, я объясню. Я вам верю, что не продадитесь мэру, потому что за вас Нина поручилась. Правда, нечаянно. Она немножко в курсе моих дел, и сегодня утром позвонила. Сказала, что вам лучше не верить. Мол, вы человек романтичный. Но я часто пользуюсь старым восточным заветом: выслушай бабу и сделай наоборот. Тем более, если она говорит о мужике, который ей не безразличен, и которого она по-своему, по-бабьи, пытается спасти от лишних проблем. Так что ее попытка отговорить меня от разговора с вами сыграла наоборот. Поэтому я и уговорил ее все-таки привести вас сегодня сюда. Во-вторых, вы же не идиот! Должны понимать: если они узнают, что вам известно про Илларионова, то вы мигом попадете в неблагонадежные. И мало ли что. Вы думаете, я поэтому тайком с вами говорю, что боюсь за себя? За себя я уже отбоялся. И семьи уже нет: жена, убедившись, что деньги я зарабатывать не умею, забрала детей и уехала в Израиль. Так что не обо мне речь. Мне вас подставлять неохота.

— Допустим. А почему вы еще тогда, в самом начале, наводили справки о смерти врача Горовикова, как сказали, неофициально?

— Понимаете, во всем мире органы не любят раскрывать свою работу... Особенно, о промахах или слабости. А уж у нас в Екабе это вообще возведено в ранг закона. Собственно, только благодаря молчанке многие наши чины и сохраняют свои кресла. Главное ведь не эффективность борьбы с преступностью в городе, а верность властям. Все эти разговоры о маленьких зарплатах - это для отвода глаз. Чтобы мозги народу запудрить. На самом деле штаты раздуты, начальства - как грязи, у них роскошные секретутки и кабинеты, а «на земле» работать некому и не за что. В Тагиле примерно то же. И если уж они объявили смерть врача самоубийством, то любого, кто думает иначе, будут воспринимать как врага. Гордыня плюс бесконтрольность. К тому же, говорят, менты у них замешаны и в торговле наркотой.

— Ну, а у себя, в Екабе, вы не пробовали найти порядочных ментов?

— Да как... Боюсь, что тех, кого вы называете порядочными, остальные назовут психами. Вы вообще, понимаете, что у нас все с ног на голову поставлено? Ведь, по сути, какова милиция, таково и общество! И если ментам стыдно перед жуликами, которые украли гроши, за то, что само ментовское начальство и его покровители в мэрии тащит миллионами, то откуда законность возьмется? Пока в Екабе верховодит ЧАМ, любой мент, который попытается отстаивать закон, обречен. В лучшем случае — на увольнение, в худшем — на отсидку. Вы слышали про Попкова?

— Нет.

— Дружок ЧАМа, богач. Давал деньги на его выборы. Убил человека на глазах у кучи людей, так его якобы оформили в психбольницу, а на самом деле - он живет себе, да жирует. Один следак попробовал возникнуть по этому поводу, так ему сразу пришили служебное несоответствие... Екабе - это Екабе. Здесь, если человеку не хватает на дворец в Испании, он имеет полное право воровать у вдов и сирот. А ему за это орден дадут.

— Это вы просто так или?

— Какое просто так! Вой, главный в Ленинском районе. Пьянь, известная на весь город. Так его за то, что ЧАМу голоса на выборах обеспечивает, орденом наградили!

— Каким? «За услуги»?

— Нет. «Орден Мужества». Который только в

Чечне за боевые операции дают. Совеем совесть потеряли...

— Ясно. Что ж, вы дали мне пищу для размышлений. Я могу вас как-то найти?

— Через Нину.

— Ладно. Как мне отсюда побыстрее попасть на Сурикова?

— Вот так, прямо. Потом через мост, по Декабристов до 8-го Марта. Потом по ней налево — до Фрунзе, потом...

— Спасибо, там я уже ориентируюсь.

Юрий Юрьевич и в самом деле сообщил много ценного. Но самое главное, что он вызвал у Быкова горячее желание сменить место базирования. Конечно, Василий, задумчиво идя по мосту над узенькой вонючей речушкой, он не спешил принимать все рассказанное якобы отставным ментом за чистую монету. В конце концов, Чирнецкий предупреждал, что его противники будут на него клепать.

Впрочем, и намек — даже если это не факт, а голая выдумка - что на службе у мэра состоит шизофреник, любящий решать проблемы с помощью ножичка, вынуждает позаботиться об усилении осторожности.

А заодно и о новом месте жительства.

Урки и окурки

Быкова своевременное появление богато информированного Юрия Юрьевича не удивило. Василий был фаталистом и свято верил: когда Судьба решит, что тебе пора понять происходящее, она сама подскажет, что к чему. Главное, не лежать на боку и не упустить суть, когда та окажется перед носом. Но и суетиться попусту не стоит, мутя хрустальный источник истины неразумными поступками. Это как на охоте: будешь метаться и топать, хрустя сучьями и пыхтя, как паровоз, - не услышишь ни подкрадывающегося хищника, ни убегающей дичи.

Философствования сыщиков отличаются тем, что, как правило, имеют чисто практические последствия. В данном случае это выразилось в том, что Василий не поперся сразу в отведенную ему мэром квартиру, на Сурикова 40. Сделав крюк, он зашел через дворы аж от Московской. Попытался примоститься среди зелени возле школы, от которой было видно и его подъезд, и его окна. План был: понаблюдать оттуда за окрестностями. На всякий случай.

Но план не удался. Место было занято. Там, в зелени, возле широко раскинувшейся трехэтажной школы, уже примостились два типа разбойничьего вида. Причем, не просто так, а именно наблюдая за домом 40 по Сурикова. Бросалось в глаза, что в траве вокруг них валялось полно окурков, но всего две бутылки из-под пива. Тут одно из двух: или окурки не их, или они стараются не переборщить с пивом на службе. А поскольку мало кто захочет проводить время среди чужих окурков, первый вариант отпадал.

Если бы Быков поленился зайти аж от Московской, то эти соглядатаи засекли бы его еще издали. Скорее всего, они уже бы приступили к тому, ради чего и ждали. Могучая интуиция подсказала Василию, что ждали они именно его. И отнюдь не ради того, чтобы приласкать. Их глаза светились неизбывной памятью о трудном детстве, а костяшки пальцев синели теми наколками, которые провозглашают принадлежность к уголовной братии. Братии своеобразной, но как-то не располагающей к задушевному общению посторонних ей граждан.

Это были не скромные топтуны, умеющие незаметно следить. Это быки, которые могут только убивать и калечить. В лучшем случае — похищать.

Однако засада вещь очень красноречивая. Если она потребовалась, значит, Василий успел нащупать нечто. Нечто такое важное, что он стал по меньшей мере неудобен. Теперь осталось выяснить: чем именно. «Кому?» - он уже догадывался. Именно мэрские хлопцы, похитив Василия, старательно изображали с ним людей Россиля. И вряд ли им понравилось, что он об этом догадался. Помимо прочего, только мэрская компания знала, где он живет. И только ей был смысл караулить его именно тут.

Василий тихо, без паники, бочком сквозанул через дворы на Фрунзе, и уже оттуда позвонил в квартиру. Звонил он так, как они договорились с Димоном: два гудка, отбой, еще два гудка — отбой, и лишь потом снимать трубку. Что Димон и сделал

—           молча. Быков сказал в это молчание:

— Это я. Как ты?

— Я-то ничего, но что-то мне тут разонравилось.

— А что случилось?

— Да ничего вроде бы. Но как-то, знаешь, неуютно. Будто под дверью кто-то дышит.

— Новости о той медсестре есть?

— Да так... Ее давно никто не видел. И никто не знает, где она есть. Но я говорил с ее сеструхой

—           она инвалид. Но детей нарожала. Теперь сидит с ними на шее у Марга... в общем, у этой телки. А та, мол, отличается исключительной добросовестностью. Скорее помрет, чем обещание не выполнит. И вот она, сказала сеструха, пообещала ей, что послезавтра добьется для ее детей мест в детском садике. Именно послезавтра, потому что будет приемный день в районо. Сама сестра не может — у нее нервное заболевание. После пяти минут разговора с чиновниками, когда они ей говорят, что если нет денег, то не хрен рожать, она начинает их бить тяжелыми предметами по голове. Мол, она рожает не просто так, а по воле Божьей. Ведь если бы Господь не хотел, чтобы она рожала, Он бы ей такой способности не дал.

— Будь добр, покороче. У меня лимит кончается.

— Ах, ну да. Короче: если послезавтра наша телка в районо не придет, то мест ее сеструха не получит. Значит, сеструха уверена, если эта жива, кровь из носу, но придет в районо.

— Какое именно?

— Щас посмотрю.., Ага, Верх-Исетское. Это в районе ЖэДэ вокзала. На стыке Московской и Челюскинцев, по улице Хомякова. Мне пойти?

— Пойди. Постарайся ее расколоть: где она прячется.

— А сейчас что делать?

— Во-первых, переверни телефон. Видишь, что прилеплено?

— Ага! Тут двести баксов.

— Это твой аванс.

— Спасибо.

— Чем богаты. Выясни, пожалуйста, кто такой Влад Никрасов. Как с ним связаться, и можно ли ему верить. И почем эта вера. Далее, ты прав: за квартирой следят. Караулят, скорее всего, меня, но на твоем месте я бы тоже поостерегся на всякий случай. Если сможешь выяснить, чьи это ребята, буду тебе очень благодарен. Но слишком не рискуй. У тебя есть, где отсидеться?

— Найду.

— Вот и найди. Если будет что-то актуальное — звони. Пока все.

Спрятав телефон, Василий целеустремленно направился к перекрестку Фрунзе и Восьмого марта. Он попросил Димона выяснить, чьи посланцы караулят его, не потому, что хотел это узнать. Догадаться, особенно после вчерашних угроз мэрского Виктора, особого труда не составляло. Но ему было интересно, что именно соврет по этому поводу Димон. А в том, что он что-нибудь, но обязательно соврет, сомнений не было.

Димон не только проявлял способности в оперативно-розыскной работе выше средних. Он еще и обладал возможностями, которых нет у нормальных шестерок. Наличие сестры-алкоголички было самой страшной тайной Маргариты Ахметзяновой. Сестра та была сводная, по отцу, имела другую фамилию. О ней мог узнать только тот, кто дружит с ментами. И не простыми постовыми, а с теми, кто имеет доступ к оперативным делам.

Сам Быков узнал о сильно пьющей сестре Риты Ахметзяновой благодаря микрофонам, установленным Димоном в кабинете подставного Брылина, а на самом деле главврача Окулова. Ночью, когда Нина задремала, утолив голодную печаль женского одиночества, он ознакомился с записями. И наткнулся на разговор, в котором Окулов с кем-то обсуждал визит к нему Василия. В процессе обмена мнениями, перебирая места, куда может наведаться сыщик, медик и упомянул обремененную детьми и алкоголизмом сестренку. Но у Димона к этим записям доступа не было. Они были защищены паролем, который знал только Быков.

Следовательно, Димон совсем не тот, за кого себя выдает. А таким людям врать, как говорится, на роду написано.

Для Быкова же сейчас самой актуальной стала проблема: где ему отсидеться, отоспаться, и подумать о жизни? Квартиру на Сурикова 40 предоставил мэр, и мэр же превратил в ловушку. К Нине теперь тоже нельзя. Гостиницы исключались: именно там его легче всего найти. Можно пошарахаться на вокзалах. Наверняка, там маячат аборигены, сдающие жилье. Можно поошиваться вокруг компаний пьянчуг и, крепко подружившись с кем-нибудь, за бутылку-друтую найти у нового кореша пристанище. Но все эти варианты чреваты контактами с криминалом и ментами. Что ему в равной степени нынче противопоказано.

Оставалось место, где его обязательно будут искать, но поскольку это очевидно, то там искать будут не очень бдительно. Квартира покойной старушки Даниловой.

Дорогие мои старики...

Дом номер 60 на Фрунзе проектировали и строили люди, обожающие квартирных воров. С трогательной заботой о жуликах они так тесно прилепили оборудованные всякими выступами балконы, что по ним можно было с минимальным риском залезть в любую квартиру на любом этаже. Жильцы тоже не остались в стороне от заботы о паразитах. Они оснастили и без того удобные для карабканья балконы решетками, цепляясь за которые заниматься стенолазанием стало совсем легко. Окончательно усугубила ситуацию любовь к зелени. С земли дом до пятого-шестого этажа загораживала густая листва деревьев.

Так что, не желая светиться возле подъезда и дверей нужной ему квартиры, Быков запасся продуктами и, навьючившись своим безразмерным рюкзачком, воспользовался выступами и решетками на балконах. То, что это происходило среди бела дня, как ни странно, уменьшало риск. Днем бдительность граждан из-за обилия иных забот падает до нуля, а вечно бдительные старушенции отдыхают от ночной слежки за соседями.

Тихо проникнув в квартиру Даниловой, он первым делом тщательно ее исследовал. Ни микрофонов, ни датчиков не обнаружил, но зато нашел несколько обнадеживших его предметов. В туалетном бачке, который он давеча, естественно, обследовал, и который тогда содержал только то, что и все его собратья —. клапан, буек и воду, — теперь обнаружились излишества.

Заботливо упакованная в целлофан бутылка водки.

Скорее всего, это означало, что Данилова на всякий случай доверила ключи от своей хаты кому-то из соседок. А муж этой соседки, за неимением дома мест, потайных для супруги, хранит порцию сокровенного антидепрессанта в чужом бачке. Помимо прочего, это освобождало мужика от кары в случае обнаружения. А вдруг это сама хозяйка заныкала? Какое ни есть, а — алиби.

Быкову осталось только перепрятать емкость и ждать. Ведь если водку кто-то спрятал, то он обязательно за ней придет. И как бы он тихо ни пришел, но, обнаружив пропажу, возмутится. А возмущаются хозяева пропавшей водяры обычно громко.

Чтобы ожидание не шло впустую, Василий позвонил Нине, заверил ее в своей страсти и тоске — ничто так не радует женщину, как страдания из-за нее мужчины. И предупредил, что на него началась охота. Поэтому он и сам пару дней будет скрываться, и ей очень советует пожить у мамы или у подруги. Подальше от риска и поближе к действующему водопроводу.

Нина пообещала учесть, но, судя по тону, в угрозу не поверила.

Хозяин водки пришел к вечеру, и не один.

Парочка пенсионеров, один из которых был сед, высок, сутул, но довольно гладок лицом и представителен, а второй - низехонек и лыс, предвкушали свидание с бесцветной, но верной подружкой. Они даже не заглядывали в комнату, а прямо прошествовали: один — на кухню, а другой — в туалет.

Стон разочарования раздался в туалете, и тут же отозвался эхом на кухне.

Быков послушал, какими эпитетами награждает маленький и лысенький свою жену, и опять решил не жениться до самого крайнего случая.

— Вы меня извините... — он вышел к старикам в плавках и майке. — Я тут это... Я племянник Полины Борисовны. Василий. А вы, наверное, соседи?

— Какой еще племянник?! — возмутился лысенький. — Это ты мой пузырь слямзил?!

А представительный молча взял наизготовку шикарную металлическую трость с грифоном на рукояти. Такой можно приложить увесисто.

— Нет! Цела ваша водка! Я ее в холодильник поставил, — успокоил стариков Быков.

— Семеныч! — воинственно распорядился маленький.

Высокий вернулся на кухню и вскоре оттуда донесся радостный всхлип: бутылка была в холодильнике не одна. У нее тоже были друзья и подруги. Лысенький сразу подобрел:

— Ну, племянник, так племянник. Это не тебя случаем, тут давеча мутузили мильтоны?

— Меня, — признался Василий. — Но разобрались, и выпустили.

— А я видал, что тебя, — довольно захихикал старичок, — видал, как тащили к машине. Ты хоть и в мешке был, но фигура запомнилась. Косолапишь. Меня, кстати Зиновий кличут. Сильно досталось?

— Терпимо. А я — Василий.

— Слыхал уже. Это тебе повезло, что не моя тебя застукала. А то б ты так легко не отделался.

— Ну что? Может, за знакомство? — напомнил о главном представительный Семеныч.

Быков и Зиновий ответили хором:

— Непременно!

— А как же!

Потом Быков долго набирался мудрости. Ему объяснили, почему в стране бардак (стариков не слушают). Почему голова прогнила (стариков не слушаются). Почему работать не хотят (стариков не уважают).

— А почему, как ты думаешь, рождаемость такая хреноватая? — риторически спрашивал лысенький Зиновий. — Почему рожают мало и плохо, то есть больных? Потому что если человек видит, что к старости никакого почтения, и честно протрудившиеся люди хуже собак живут, то на кой он будет рожать? Глупо, согласись. Вот и не рожают. Вот у тебя дети есть?

—Есть, — признался Василий. — Сын.

—Как же ты так? — укоризненно покачал головой Зиновий. — Представляешь, как он к тебе будет относиться? Пахал-пахал, а пенсия, как у тунеядца. Да и ту еще надо выпросить.

—И квартплата, — слегка заплетающимся языком дополнил представительный Семеныч. — Ты ее плОтишь, плОтишь, а потом тебе свет — брык, и отрубили. И воду. И отопление. Ты жаловаться. А тебе: пошел на хрен, старый хрен! Теперь наша власть, что хотим, то и делаем. Скорей бы ты сдох, и твоя квартира освободилась!

—Что, так и говорят? — удивился Василий.

—Если бы только так...

—Это частности, — горячился Зиновий. — Хорошим людям свет и воду не отключат. Суть в глобальном неуважении к старшим! Шире если брать: не соблюдение Божьей заповеди! «Уважай отца и мать». Номер точно не помню, но она даже прежде, чем «не убий» и «не укради».

- Ты что? Ты думаешь, там заповеди в порядке важности пронумерованы? — удивился Семеныч.

А как же по твоему? Чтоб Бог просто так выдавал, как в голову придет? Конечно, по порядку!

—Ну, знаешь!

—Так иначе, какое ж тогда уважение?

Так в словопрениях о богословии шло время. И когда Зиновий достиг кондиции, при которой обнимают товарища по застолью и клянутся ему в вечной дружбе, Василий спросил:

—Ты борсетку-то куда дел?

—А это чо такое?

—Сумочка такая. Мужская.

—А, знаю. Но их тут две. Ты про какую спрашиваешь?

—В которой диск компьютерный.

—Так в них в обеих — диски. Тебе — которую?

—Тогда — обе.

—Не вопрос, — Зиновий, пошатываясь, встал и вышел из квартиры.

—Это ты зря, — сказал Семеныч. — Теперь он попался, и она его не выпустит.

Она — это жена Зиновия. И она действительно его не выпустила. Она совершенно справедливо считала, что если ты выпил, то лучше сидеть дома, чем шляться по подозрительным компаниям. Аргументов против этой житейской мудрости у изрядно захмелевшего Быкова не нашлось, и переговоры через дверь квартиры Зиновия зашли в тупик.

Спас положение Семеныч. Он предложил обмен: она им — борсетки, они ей — не трогают мужа. Жена Зиновия согласилась. Но зато возмутился сам Зиновий. Сама мысль, что он останется дома с обожаемой супругой, а дружки будут гулять дальше, глубоко задела его чувство справедливости.

И опять положение спас Семеныч. Он сказал другу:

— Выйди на балкон и охладись. Понял?

— Понял, — подтвердил, притихая, Зиновий. В итоге каждый получил то, что хотел: жена

Зиновия - мужа в доме; Василий — борсетки с дисками; Семеныч, сходивший с деньгами Быкова в магазин, — возможность посмаковать очень дорогой коньяк «Хинесси», о котором до этого только читал в детективах из «их» жизни; Зиновий — примостившийся на балконе — живое общение с Семенычем, сидевшим на балконе ниже, и дозы предпочитаемой им водочки, поднимаемой с помощью лески в пластиковом стаканчике.

История обретения Зиновием борсеток с дисками была проста. Когда Данилова уехала, оставив его жене ключи от своей квартиры, он сделал с них копии и решил хранить денежные и прочие заначки у соседки. В поисках подходящего для этого места он залез на антресоли и обнаружил там борсетку — скорее всего ту, которую Данилова подобрала на Шарташской.

А в борсетке обнаружились два компакт-диска.

Мнение Зиновия о соседке настолько не вязалось с дисками и компьютерами, что он счел себя обязанным проверить: что же на них такое? Но с наскока это не получилось: чтобы открыть диски требовался пароль. Зиновий отложил эту проблему, а потом попросту забыл про диски.

Поскольку его супруга была строго нацелена на поиск денег и выпивки, то борсетку и диски она игнорировала.

И вдруг Данилова вернулась. Неожиданно. Но пока она была в своей квартире, старик, естественно, не мог вернуть туда борсетку. А потом она попала в больницу. И через медсестру попросила жену Зиновия принести ей деньги, лежавшие в серванте. Та пошла за ними, но помимо денег обнаружила и новую борсетку, в которой тоже были деньги и еще один компьютерный диск. Естественно, она и ее прихватила.

Деньги Данилова взяла и те, и другие, а про диск и новую борсетку сказала, что понятия о них не имеет.

В результате Быков обрел даже больше, чем домогался: две борсетки - одну новую, другую старую и три компьютерных CD-диска (довольно похожих на вид, а потому какой из них в какой борсетке был, Зиновий и его супруга сказать затруднялись).

Бойся мечты осуществившейся. Найдя искомое, Василий уперся в новую проблему: диски у него, но что теперь с ними сделать — непонятно.

Просто так отдать заказчику, сыграв «в темную»?

А вдруг на дисках содержится нечто такое, из-за чего Быкова спишут без выходного пособия? Обидно сгинуть, не зная за что.

Пьяный мужской базар

Первым делом Василий, естественно, проверил диски в CD-роме своего ноутбука. Но ничего не получилось. Компьютер требовал пароль. Причем

— что должно было насторожить Быкова, но чему он не внял: требование это излагалось на русском языке.

От обиды: столько трудов, а в итоге на руках не пойми что — Быков попытался наобум подобрать пароль. Так сказать, в расчете на дурака. Попробовал само слово «Пароль», а также имя, отчество, фамилию, дату рождения Артема Затовского в разном написании. В результате после седьмой попытки высветилась надпись:

«Ну, вы меня достали! Писец этому диску!

Привет от Гремлина»

От дальнейших попыток Василий решил воздержаться.

Он с мобильника позвонил в Москву, шефине. Та очень обрадовалась его звонку:

— Как ты там, Васенька?

— Ничего. Ты вот что мне скажи: а вот тот, кто меня сюда послал. Ему, что, собственно, от меня надо?

— Как я поняла, ты там что-то должен найти с помощью тех, кто тебя там принимает, и привезти ему. А что? Ты нашел?

— Н-не совсем.

— А где ты, кстати, сейчас обретаешься?

— В общем-то, нигде. Бомжую.

— А чего так? Плохо принимают? Нажаловаться Чубчику?

— Н - нет пока. Ты про мой гонорар уточнила?

— Это ты уж сам разбирайся. Так, где тебя искать в случае чего?

— Звони. Но учти, я так и не понял: ну, найду? А потом? Мне надо доложиться здешним или просто возвращаться и все?

— Какие ты сложные вопросы задаешь. Ладно, я все выясню и дам тебе знать. О'Кей?

— А то як же ж.

От разговора с шефиней у Быкова остался неприятный осадок. Типа: то ли ты чего украл и боишься, что поймают и будет стыдно; то ли тебя поимели, но ты еще не понял — куда и чем. Если бы его конечным заказчиком не был тот самый Чубчик, нагло преуспевающий, несмотря на общенародную ненависть, Василий бы просто захватил эти диски и мотанул в столицу. Пусть начальство заплатит, а потом само разбирается.

Но везти незнамо что человеку, который уже не раз доказал всей стране, что умеет обратить во зло любое благо, Быкову было попросту страшно. Чубчику-то все божья роса, а вот Василию потом жить и помнить, что он, вполне вероятно, жизнь хорошим людям поломал. В этих дисках могла содержаться такая бомба, что...

— Тяжко? — посочувствовал ему Семеныч, вернувшийся с балкона в связи с тем, что Зиновий этажом выше отключился. — Бремя человека?

— Чем дольше живу, — пожаловался Быков, —     тем меньше понимаю. Эсэсовец, доктор Менгеле, ради развития медицины ставил в концлагере опыты на людях. Измучил и погубил он при этом несколько сот человек. Так его по всему миру все полиции и спецслужбы искали. Нашли и ликвидировали. А наши реформаторы? Они экспериментируют на десятках миллионов! Только по официальным данным, за десять последних лет избыточная (то есть не предсказываемая ранее) смертность составила 2,5 миллиона человек. Это как если бы мы, Россия, еще раз Первую мировую войну проиграли. И что?

— И говна пирога, — кивнул представительный Семеныч. — Ты знаешь, чтоб к врачу попасть, Зиновию надо накануне вечером занять очередь за талоном и всю ночь в ней дежурить? И это еще не значит, что он попадет на прием. Талонов часто не хватает и на десять пенсионеров. К тому же сейчас у врачей начинается пора отпусков, так что все лето бесплатных талонов вообще не будет. Это что, благодарность такая, за сорок лет трудового стажа? Это называется: «за все хорошее — в морду!» Ну, Зиновий-то ладно. У него дети не сволочи, помогают. И колбаску он себе может позволить каждый день, и на худой конец к врачу за деньги сходить. Ну а те, чьих детей изуродовали или поубивали, на благо Родины? Они-то нищенствуют. Так, получается, это же совсем дураком надо быть, чтобы, видя все это, смолоду честно, за совесть, работать! Мне говорили, раньше главный наш по медицине был душевный человек. Людям помогал. А сейчас, как в начальство пролез, совсем гадом стал: задаром и градусник не поставит. И это везде.

— Да нет! Нет, конечно, — вынужденно, ради истины, возразил Василий. — Не везде. У меня в Москве мать-пенсионерка, так, когда она в поликлинику приходит, возле нее целый хоровод. Правда, она до этого год жаловалась на их невнимание. Аж до Лужкова дошла. Но важен результат. За свои права надо бороться. Такой закон природы.

— Так то в Москве! Так то Лужков! — влез в разговор с верхнего балкона Зиновий. - А у нас тут, жалуйся, не жалуйся, а эти мерзавцы только рады будут, если мы передохнем. Знаете, вот если б кто-то специально хотел нас тут, в Екабе, сволочами сделать, то он должен мэру памятник ставить. Вот буквально все, как специально, налажено, чтобы доказать: только воруя, ты можешь выжить. Только воруя! У меня старший зять строительством занимается. И он вынужден был перебраться в Челябинск. Я, говорит, просто не могу каждый день кланяться и платить ворью! Да и конкуренции нет. В городе одна фирма главная строительная принадлежит Кунгусову - вице-мэру, а другая самому Чирнецкому, но записана на его сына. Другим строителям хода нет! Вот и строят мало жилья.. А тех, кто пытается жилье недорогое строить - данью обкладывают. Вот зять плюнул и уехал. Мне, говорит, так жить — противно! А у него, между прочим, там на фирме сейчас почти полтыщи человек работает-кормится.. Так, я спрашиваю, сколько таких, как он, честных работодателей отсюда удрало, чтобы перед ворьем не прогибаться? Сотни! Потому-то и бедствуем.

«Нет, — подумал Быков, — пока я не узнаю, что на этих дисках, я их никому не отдам. Хотите жить по сволочному? Имеете право. Но без меня. Вы, как хотите, а я даже дуракам веревку намыливать не собираюсь».

— А что, это у вас везде так? — спохватился он, конкретизируя свои переживания. — Чтобы к врачу, или к чиновнику попасть, надо с ночи очередь занимать?

— Конечно, - заверил Зиновий. - Потому как не они для нас, а мы — для них. Такой у нас порядок ЧАМ установил.

— А если, допустим, в садик надо ребенка устроить?

— Что «в садик»? — не понял Семеныч.

— Ну, тоже очередь с ночи занимают? Семеныч пожал плечами, а Зиновий сверху

просветил:

— А как же еще? Конечно! У моей бабы подруга в детсаде работает, так она этих бедняцких мамок прям ненавидит. И ведь если им помощь без очереди и унижений будет, они ж еще и других детей нарожают. А кому надо, чтоб нищету плодили? Потому-то все так и устроено: одним в морду дадут, другим — в душу плюнут, а третьи сто раз подумают, прежде чем работать. Или тем более — рожать.

Женский тверезый базар

Лишней информации не бывает. Это еще Менделеев вывел. Еще до своей знаменитой, но непонятно для чего и кому нужной, таблицы.

Так и у Быкова выходило. Вроде бы никчемное старческое нытье Семеныча и Зиновия существенно ему помогло. Из него следовало, что если Рита собирается устраивать племянников в детсадик, ей нужно в районо идти не утром, а — ночью. Чтобы очередь занять, и хотя бы на прием попасть. А, следовательно, и ему надо поспешить.

Быков легко нашел указанный женой Зиновия главный ориентир: огромную и великолепно содержащуюся башню налоговиков. Глядя на шикарную кованую решетку вокруг нее, сразу становилось ясно, кому на Руси жить хорошо. И очень хотелось разбудить тех, кто дрых, доверчиво отдав последнее на налоги. Разбудить и сказать, какие они все-таки болваны. Жизненной сути это не изменит, так хоть, похулиганив, душу отвести.

Свернув с широченной Московской на тенистую и узенькую Хомякова, застроенную приземистыми серыми трехэтажками, Василий сверился с коряво нарисованным планчиком, нырнул в арку и остолбенел.

Весь двор был забит женщинами. Тетки всех возрастов и комплекций прогуливались, куксились и гомонили около мрачного, обшарпанного, серого двухэтажного особняка. На сплошь зарешеченном первом этаже табличка: «Отдел образования администрации Верх-Исетского района».

Он-то наивный, радовался, что догадался с вечера устроить засаду, дабы выявить Маргариту Ахметзянову, когда она зарегистрируется в очереди. Быков помнил, как в советские времена стояли за мукой и за коврами, и порядки знал. Размечтался. Тут тебе не СССР.

В Екабе мамаши и бабули встают очередь аж с утра намедни!

Стоят — в полном смысле, ибо сесть просто негде.

Несколько лавочек на зачуханной детской площадке плотно забиты сидевшими «в елочку» бабами.

Остальные стоят, бедолаги. Чтобы у выбранных ими же чинодралов вымолить местечко для своих детишек. Чтобы эти детишки не лазили по квартиркам этих чинодралов, не мочились в их, охраняемых ментами подъездах, не царапали краткими точными словами их глянцевые иномарки, отполированные за счет казны. Чтобы не беспокоили их, чинодральских отпрысков, убаюканных в спецсадиках за счет той же казны...

Короче, стоят налогоплательщицы и матери, чтобы попасть на прием и покланяться, поунижаться, дабы дети их были под присмотром. Пока их родители вкалывают на те башни и дворцы, в которых засели неусыпные мытари.

Ах, какой шикарный детский садик находится возле дома по Сурикова 40, в котором жил Быков. Он смотрел на него с балкона: кусочек тихого зеленого рая посреди города. Со всеми радостями и удобствами. С отношением к каждому ребенку, как к личности, которой предстоит владеть миром.

Особый садик для детей особых родителей. Которые в очередях не стоят.          К которым как раз и стоят эти самые очереди.

Чтобы стать незаметным и не выбиваться из толпы, надо с ней слиться. И Василий получил номер на левую руку — 137-й. Записывала его милая женщина с той терпеливой усталостью в глазах, которой отличаются деятельные натуры. Тех, кто знает: сам себе порядка не организуешь — будешь давиться в свалке.

— Знаете, молодой человек... — сказала общественница. — Вы, наверное, зря. Предупреждали: примут не больше двадцати человек.

- А мест сколько?

— Кажется, восемь.

— Меня жена просила знакомую найти. Она должна быть у вас в списке. Маргарита Ахметзянова. Посмотрите.

Ахметзяновой в списке не нашлось.

— Ой, может, она по мужу фамилию назвала? Посмотрите еще: Пилипенко Эльвира?

Пилипенко — фамилия сводной Ритиной сестры — нашлась. Под номером шестнадцать. Теперь надо было ее отыскать во дворе. Быков стал прогуливаться в толпе, прислушиваясь к разговорам, и вглядываясь в лица. Фото Ахметзяновой он не имел, но как доложил обстоятельный Димон, Рите на вид около двадцати трех, у нее светло-русые волосы, нос уточкой и глаза чуть навыкате. Не Бог весть, какое описание, но лучше, чем ничего.

Светленькая костлявая дамочка с нервным лицом жаловалась подружке на жену- брата, юную особу, у которой руки не из того места растут. И варить-то она не умеет, и стирать то она не стирает. Брат с работы приходит усталый, как собака, и начинает по дому колготиться, а эта барыня, видите ли, целый день с ребенком улюлюкает. Племянника нужно срочно в детсад устроить, но жена брата сама не может стоять. У нее плоскостопие и нервы. Приходится ей за нее. Пусть эта стервоза хоть работать пойдет, и слезет с шеи замотанного брата.

Юркая старушка бесцеремонно вклинилась в разговор:

—  Помогать надо, молодым-то. Вот я каку ночь без сна, а думаю, сад-то внуку нужен. Ну, пусть я ночь постою, а пусть хоть высплются. Я вот вчера ни свет, ни заря поднялась, отправилась за талончиком к врачу. Пришла, думала, первая буду. Ан нет, только одиннадцатая. И как на грех, только семь талонов дали. Так и ушла со своим давлением, несолоно хлебавши.

— Так вы к платному доктору сходите, — сварливо посоветовала девушка с русой косой.

— А на какие шиши, милая, — даже не обиделась бабушка. — Пенсия — тыща шестьсот. За квартиру в две комнаты — заплати, да за свет, да за телефон , да еще за мусор и на лифт. Вот почти тыщи и нет. А живу на шестьсот, и что заработаю, убираясь. У нас кафе рядом с домом. Мету вокруг, и кормлюсь за это.

— Так квартиру на меньшую поменяйте, а на доплату — живите себе, — доставала ее советами русокосая.

— Или в одну комнату квартиранта пустите, — подпела ей круглолицая с утиным носом и в широкой шляпе. — Каждый месяц — прибыток.

— От телефона откажись! — буркнула дряблая гражданка неопределенного возраста.

Но бабуля не озлилась. Ей будто даже нравилось внимание:

— Квартира старая, комнаты проходные — такую не разменяешь, а если пустить кого — по головам ходить? А телефон... Полподъезда по нему скорую вызывает или милицию, если что.

Она огляделась, ожидая новой реплики. Но ее не последовало. Тут каждой было о чем поплакаться.

Толстенькая, с веселыми упругими щечками женщина говорила кивавшей ей русоволосой женщине в очках о своих сорванцах-близнецах. За ними, мол, глаз да глаз нужен: то подерутся, то соком обольются, то игрушку не поделят, то разломают чего-нибудь. Поэтому дом в запустении: ни пожрать сварить, ни постирать, ни пропылесосить. И пока муж не вернется, приходится пасти пацанов, не отвлекаясь.

А муж — тоже не подарок, день на день не приходится. Когда придет слегка навеселе, только пивком после работы побалуется. А то — на бровях. И что с ним ни делала: и просила, и скандалила, и молчала неделями — хоть кол на голове теши. Муж, хоть и рукастый, но производство подыхает. Он машинки детские из железа штампует. Они, конечно, прочные, но дорогущие. Народ китайские предпочитает. Они пластмассовые, дешевые, да и яркие, и легкие. Их за ту же цену три купишь. Вот наших и не берут. А они их все клепают и клепают. Назло рынку и врагам. Но без зарплаты. А простой штопор — только из Китая.

—  Я со своего, — вдруг сиплым басом откликнулась собеседница, — выбила клятву: чтоб с работы приходил трезвый. Теперь сама с ним пью, чтоб ему меньше досталось. Денег — едва на еду хватает. Ни одежку дочке купить, ни игрушку. О себе и речь не идет. Вот, обноски донашиваю. Так что выпивку покупать не на что, — вздохнула сиплоголосая. — Приходится самой гнать.

На нее тут же окрысилась моложавая, лет сорока, бабушка:

—  Вот такие дуры и спаивают наших сыновей!

Страсти накалялись стремительно, и столь же резко гасли. Ночь была долгой, а жалобы — еще длинней.

Быков искоса присматривался к невысокой, коротко остриженной блондинке.

—   А мы вчера в зоопарке были... Там обезьянка родила. Так вокруг нее и врачи, и ученые. И народ с лакомствами. И мэр к ней регулярно приезжает, чтобы проведать...

—   Он не к ней. Он туда листовки печатать подметные приезжает. У него там та-акие подвалы! А в них — типография для грязной рекламы против соперников, на прошлых выборах мой Женька разносил, хорошо получал

— Нет-нет, я сама — правда, издали, ближе не подпустили — видала его возле клеток. Стоит, на обезьянку ту любуется. А она сытая, довольная. Еще не каждый банан жрет, выбирает... Неужели, думаю, моя дочь — человечек все-таки, она ж и на них работать будет, - заслуживает меньше внимания, чем эта... Ну, все-таки, животное же?

— Хэ, — то ли усмехнулась, то ли поперхнулась заботившаяся о молодежи старушка. — Сравнила тоже. То — обезьяна. Их у нас раз, два, и обчелся. А детей... Как грязи.

— Грязь мы и есть, — убийственно спокойно подтвердила молодая бабушка, не любившая самогонщиц.

В ее голосе не было ни капли осуждения или жалобы. Одна хладнокровная констатация факта:

— Те садики, что поновее, они распродали. Старые рушатся. На ремонт и строительство зоопарка знаешь, сколько ушло? Сто пятьдесят миллионов. Сто пятьдесят. Это минимум. А на все детские садики? Ноль. Вот просто ноль и — все!

— А ты ее в зоопарк сдай, — хихикнула сиплая мамаша. — И сыта будет, и под присмотром.

— Сама своего сдавай!

— Моего не возьмут, — с неподвижной ухмылкой ответила сиплая. — Моему в роддоме бедро сломали. Он по веткам скакать не сможет.

Быков уже жалел, что пришел сюда один, без кого-нибудь со скорой. Как тут найти, не испугав и не разозлив толпу, эту Риту — непонятно.

Даже воздух тут, казалось, был соленым и липким, как кровь, и секущим, как лопнувший трос.

Весь этот неряшливый двор с казематоподобной зарешеченной берлогой чиновников предназначен внушать этим людям, что они — ничтожества, потомственные неудачники. Внучки, дочери, матери и бабушки неудачников. И ничего, дескать, кроме как вымаливать милость у тех, кто преуспел, им не остается. Вранье.

Это им, этим бабам, которым право рожать, как дышать, дано самим Богом не в обмен на что-то, а просто так, само по себе — и платятся налоги.

Им, матерям и бабкам, тупым и прозорливым, грешным и святым, предназначены деньги из казны, а не жиреющим ворам и жополизам.

Но пока люди не умеют брать положенное им, человекообразные приматы всегда будут у кассы первыми.

В такие минуты Быков понимал коммунистов-экспроприаторов.

И совсем не по-христиански, мстительно подумалось ему, глядевшему на теток, жалко и злобно судачивших в надежде на милость дармоедов-чиновников:

уж чего-чего, а подвалов и для захребетников, и для их выкормышей в Екабе хватит.

С детсадиками, зарплатами и пенсиями — да, со всем этим тут напряженка. А вот с подвалами

— нет. Больше того, закономерность железная: чем меньше заботы о детях бедняков, о стариках и о рабочих, тем больше спрос на подвалы для богачей и правителей.

И несколько приврал Пушкин. Пусть русский бунт и беспощадный, но совсем не бессмысленный. Нет. Кипит же он, «разум возмущенный». Значит, кто-то его подогрел, подкипятил. Вот и бурлит

— пока огонь не потушат, или крышку не сорвет. Таков закон природы. Природа не терпит пустоты. В том числе: в желудках и мыслях народа.

И самоубийственно считать, что твой талант править или делать деньги — твоя заслуга. Это твоя обязанность служить другим. Поэтому и кара за ее невыполнение кошмарна.

Жить хочешь? Детей своих, которых потащат в подвал на расстрел, тебе жалко? Тогда не плюй на чужих. Не дразни, не озверяй людей.

Не корми, не разводи паразитов в высоких кабинетах.

Не финансируй тех, кто с простым людом, как с быдлом. А уж коли любишь казнокрадов, то не обессудь. И не надейся укрыться за границей. Кладбища Азии, Европы и Америки забиты русскими нищими, мнившими себя умниками.

Ничего себе смысл?

Не хуже прочих.

Вот только не доходит. О Ходынке не каждая учительница истории помнит, а ведь из-за нее современники окрестили будущего святого Николаем Кровавым. И никого это не колышет. Возможно потому, что история в Екабе нарезана и разгорожена: площадь 1905-го года, память о другом Кровавом воскресенья — у порога царского семейства — сама по себе; храм на крови этого семейства — сам по себе.

Причины — отдельно, следствия — отдельно.

Потому опять и опять: одни жируют и дразнят народишко, другие — рядом, закипают, кипят и бунтуют.

Ох, быть и знаменитому рыжему Чубчику сначала мучеником, а затем через сколько-то лет - святым!

Конечно, оправдания убийствам быть не может.

Но вот объяснение...

«Боже! — опомнился Василий от морока в розовом тумане. — Прости меня, грешного!» Но мыслям-то не прикажешь.

— Тут девочке плохо! Расступитесь, дайте воздуха! — загомонили в углу двора районо. — Есть хоть, врач-то? Вызовите скорую!

В суетящуюся толпу умело ввинтилась невысокая, в темном платке по шею, молодая женщина:

— Дайте пройти! Я на скорой работаю. Что тут случилось?

Когда сморенную обмороком тетеху, на седьмом месяце попершуюся устраивать в садик первенца, привели в чувство, помогавшая ей девушка закурила в сторонке.

Быков подошел к ней и спросил:

— Простите, у вас какой номер?

—Шестнадцатый, — машинально отрапортовала Рита, и лишь потом насторожилась. — А вам-то чего?

—Да я слышал, что мест только восемь... Может, и ждать нет смысла?

—А у вас какой номер?

—Сто тридцать семь.

— Ну, вам, может, и не стоит. А мне... Она мне обещала! Я у нее уже три раза была, она должна нам помочь!

— Вероятно, так думают и те одиннадцать человек в очереди впереди вас, которым не хватит мест.

— Ну и что? То есть, почему одиннадцать? Восемь!

— Одиннадцать. У номеров два, три, пять и семь не по одному, а по два ребенка. Даже если какой-то из них и откажут, вам все равно не светит.

— Да что вы тут раскаркались?!

— Каждой третьей должны отказать, чтоб вам место досталось. А вам ведь тоже двоих нужно пристроить? Нереально.

— Да и кто вы такой вообще?

— Я? Человек, который предпочитает готовиться к неприятностям загодя. А еще, я племянник Полины Даниловой.

— Какой еще Дани... Что вам надо? Зачем вы пришли ко мне?! Я ничего не знаю!

— А к кому же мне еще идти? Брылин пропал. Вы тоже куда-то подевались. Но я же имею право знать, что случилось с моей родственницей.

Быков умел внушать доверие, а Рита устала переваривать свои проблемы в одиночку. Маму нельзя расстраивать, сестре — все по барабану, а бывшего ненаглядного Костю она теперь боялась, как огня. И она даже несколько обрадовалась возможности поговорить откровенно.

—                Брылин не пропал, — сказала она. — Николай в Челябинске. Там хороших врачей умеют ценить.

— А здесь?

— Здесь? Здесь, если ты не умеешь вымогать, то вроде и не врач даже. Но я не хочу с вами говорить.

— Не хотите или боитесь?

— Боюсь. А вы как думали? Недавно передача была по телику про старика-инвалида. Как его избили на Химмаше, и он теперь никому не нужен. А когда-то был лучший специалист по электронике! Ипочему избили? Лишнее о ком-то проболтался. Так вот мне такое не нужно!

— Что, так и сказали по ТВ? Что он проболтался?

— Нет, это мне один участник штурма рассказал.

— Так вы от него сейчас прячетесь?

— От него тоже.

— И что, так всю жизнь и будете теперь прятаться да вздрагивать?

— Буду!

— Тоже дело.

— А что мне остается?

— Поделиться информацией. Чем больше знающих, тем меньше риска для каждого. Понимаете? Пока вы молчите, вас есть смысл убить. А как рассказали — уже нет.

— Вот-вот. Я тоже про это вашей бабушке говорила. А потом съездила в Турцию на халяву. Век теперь не забуду!

— Почему?

— Потому что чуть в рабыни не попала.

— Ничего себе!

— Сама виновата. Проболталась этому... Одному гаду, короче, про то, что Данилова рассказала. Он донес своему начальнику... Как они их зовут, пахан или авторитет? — Рита уточнила. — Вернее, я так думаю, что донес. А как на самом деле — кто ж его знает? Вот меня и пригласили. Отдохнуть в Турции за счет фирмы.

—А что ж такое Полина Борисовна рассказала?

—Да в том-то и дело, что ничего толком она рассказать не смогла. Вроде бы споткнулась и нашла во дворе возле дома на Шарташской сумочку. Польстилась на деньги и забрала ее. Вот и все.

—А она не говорила, что слышала скандал? — обнаружил Быков разночтения с тем, что рассказывал Окулов в роли псевдо-Брылова.

— Н-нет, вроде. Она только каялась, что на деньги польстилась.

— А про диски она что-то говорила?

— Какие диски?

— Компьютерные. Которые якобы в той сумочке были?

— Н-нет, про них я ничего не знаю. Мне она только про деньги говорила.

—                А Брылину она про них могла сказать?

— Да вряд ли. Он с ней и не разговаривал почти. Ему не до этого было.

— А почему вы думаете, что именно ваш друг вас предал?

— Я больше никому про Данилину не рассказывала, а с ним хотела посоветоваться. Посоветовалась, — горько хмыкнула Рита, поправляя платок,

—           чуть было на чужбине не сгинула. Еле вырвалась из этой треклятой Турции. Из Москвы домой пришлось по билету с чужой фамилией добираться. Благо, еще проводница сердобольная попалась. Сюда приехала, а тут земля горит под ногами. Всех моих знакомых запугивали, чтобы они про меня сообщали. Ну, если появлюсь.

— Что ж вы сюда-то пришли, если вас ищут? удивился Быков.

— Ясестре обещала помочь детей в сад пристроить. У нас ведь как? Заняться ребенком, пока он еще воспитуем, некогда. И денег на это нет. Зато потом, когда он вором или бандитом станет, тогда, чтобы искать, ловить, сажать и в тюрьме кормить — сразу деньги находятся, да? Значит, чтобы человеку помогли, он вначале должен обворовать или еще как-то навредить, да?

— Не совсем так, — мягко возразил любивший точность Быков.

— Почему?

— Потому что денег на детей не дают одни. А вот убивать и грабить те дети, на которых денег не хватало, будут других. А помогать потом и пострадавшим, и преступникам придется третьим. Но тех, кто всю это бодягу организовал, она не затронет.

— Почему это?

— А потому что они часть наворованного тратят на охрану.

— Да? Да разве от этого можно охраниться? Они ж по тем же улицам ходят, ездят, их дети тоже в школах учатся. За кого они будут замуж выходить? Где столько заборов понастроят? Вон, у Николая второго целая армия была. Его жена, царица, министров тасовала, как не знаю кого. И что, спасло это их?

— Тут вы правы... Вот вас бы в мэрию, да? Вы надежный человек, с вами приятно иметь дело,

—           похвалил сыщик и продолжил расспросы.

Так они и коротали ночь, прогуливаясь по двору районо и потихоньку переговариваясь. Рита с облегчением выложила все, что знала, и чего опасалась. Но понятнее от этого ситуация для Быкова не становилась.

Получалось, что дружок Риты, некий Костя-Лабуда, якобы два года назад принимал участие в штурме Химмаша. Тогда он по чьему-то заданию искалечил какого-то инженера. И после этого, как сам Костя хвастался, он вошел в огромное доверие. Скорее всего, не желая его терять и стараясь выслужиться еще больше, он и доложил кому-то, мол, через Риту идет слушок о неком убийстве.

Вот ей и решили заткнуть рот. Но не просто, кулаком или ножом, а элегантно, с прибылью: и от правдоискательницы избавиться, и толику денежек от нее получить вознамерились.

Пока все логично.

Но почему-то, когда Рита героически вырвалась из турецкого плена, и суетилась, что спасти детей сестры от улицы, ее не трогали? Те, кто сумел ее за сутки охмурить и отправить в туретчину, наверняка, давно бы ее отловили.

Если бы захотели. Значит, уже не хотят? Что же такого случилось за это время, что лишило устранение Риты актуальности?

Как ни скромен Быков, но ничего, кроме своего приезда и того, что он расколол липового Брылина, припомнить не смог.

Выговорившись, Рита взяла с Василия слово, что он никому и ни за что не скажет, что видел ее, и что она ему поведала. А он протянул ей свернутый вдвое листок. Рита развернула: там был адрес и имя-отчество.

— Что это?

— Это на тот случай, если здесь не получится. Детский садик и как зовут заведующую. Она обещала принять ваших племянников. Скажете, что вы от Зинаиды Тимуровны.

Быков загодя готовился не только к неприятностям, но и к переговорам. Зинаида Тимуровна

—           это жена того самого лысенького Зиновия, с которым Василий столь познавательно пьянствовал накануне. В обмен на джентльменскую гарантию больше не угощать ее мужа спиртным и четыреста баксов, она договорилась с давней подругой о местах в детсадике.

— Зачем? смутилась Рита и попыталась вернуть листок. — Я как все, я по очереди...

— Рита, — мягко отвел он ее руку с листком,

—           вы знаете, сколько детей не могут попасть в Катеринбурге в садик?

— Сколько?

— Около пятнадцати тысяч. Это очень большая очередь.

— Ох, ты!

Пятнадцать тысяч неработающих, а, следовательно, и бедствующих матерей. Пятнадцать тысяч росших в нужде, завистливых и озлобленных детей. Но когда-нибудь, Рита права, они вырастут. И тогда уже начнутся совсем другие проблемы.

«Впрочем, — спохватился Быков, — почему: когда вырастут? Они и в детстве умеют отплатить за заботу так, что мало не кажется! Хотя платить, конечно, будут не те, кто задолжал. А те, кто выбрал себе таких слуг народных...»

— Ну, спасибо... — сдалась Рита.

— Это вам спасибо за помощь. Только я все-таки советую вам здесь, в Катеринбурге, не маячить.

— Да-да, я уже договорилась с друзьями, они мне помогут.

«Вот так, — подумал Быков, — еще одним хорошим человеком в этом городе станет меньше».

ГЛАВА IX. НЕ ПРОСИ!

Уральские умельцы

Быкову от Нины было нужно немного: чтобы она простила его за вчерашнее (он обещал ей, что они сходят вечерком куда-нибудь вроде театра или ресторана, а вместо этого сначала забурился со стариками, а потом проторчал всю ночь во дворе районо), и срочно помогла найти хорошего, но надежного компьютерщика.

Однако ей от него было нужно гораздо большее. Ей нужно было, чтобы Василий доказал ей свою надежность.

Он это делал сначала полчаса по телефону. Потом три часа на коленях у нее дома и весь остаток ночи в ее кровати.

Но она так и осталась в сомнении: стоит ли полагаться на человека, который способен из-за какой-то работы забыть о женщине, которая в кои веки собралась выйти в свет, а вместо этого проторчала, как дура, дома, ожидая звонка?

Да еще напрасно!

Все-таки она сжалилась и свела Быкова со знакомым программистом.

Компьютерщик Быкову не понравился. Вернее, вначале он сам тому компьютерщику не понравился.

Нина его специально предупредила, что иначе и быть не может:

Учти: в провинции не любят вас, москвичей. Катеринбург — не исключение. И нас можно понять. Кому приятно, что жители какого-то другого места задирают нос и набивают карманы только потому, что они живут именно там, где живут? Правда, не любя настоящих москвичей, мы сами-то любим выставиться как бы тоже москвичами, только местного разлива. Катеринбург, например, скромно зовем столицей Урала.

Нина не ошиблась: компьютерщик первый начал. Он вел себя так, точно он — здешний, средне-уральский Билл Гейтс. Да и выглядел ему подстать: широкие бедра, дебильная рожа и тупая непререкаемость.

— Ну, что у вас? — спросил он так, точно любой знакомый Нины мужского пола, кроме него самого, и плевка не стоит. Эдакая уральско-столичная штучка. Горец, мол. — Диск? Открыть? Что, не получается? Хо-хо-хо. Ладно, уж, поможем столичным жителям... Странно. А он что-нибудь выкидывал? Я спрашиваю: он какие-нибудь надписи показывал? Что — Гремлин? А-а... Ну, так сразу надо было сказать. Это глухой вариант. Гремлин — это наш здешний... Ну, не Билл Гейтс, конечно. Но, по крайней мере, типа Эдисона. Тусуется он только в Сети, и никто его ни в лицо, ни по фамилии не знает. Кто он и откуда — неизвестно, но как хакер он очень ценится. За деньги сделает, что угодно. В общем, если именно он глумливо защитил этот диск, то лучше его не трогать. То есть, я, конечно, могу его открыть, но... Есть все-таки незначительный процент вероятности, что данные шредернутся. Не хочется подвергать их риску...

— Ну, и как его найти, этого Гремлина?

— В Сети. «Гремлин-собака-яндекс-ру». Так что, пишите письма. Если заинтересуется, ответит. Но, говорят, запрашивает он дорого.

— Минутку. Но ведь хоть кто-то должен его знать?

— Если б его кто-то знал, то, наверное, уже бы пристукнули. Он тут многим нагадил, и — не хилым людям.

— Но ведь не на облаке живем. Деньги-то он как-то должен получать? Значит, через них на него можно выйти?

— Пока никто не вышел. Правда, уже полгодика о нем почти не слышно.

—                Так посоветуйте хоть что-нибудь!

—   Посоветовать могу. Есть такой у нас журналист. Влад Никрасов. Он в УТА у самого Шеремеха работает. И вот он буквально на днях что-то говорил о Гремлине. Мол, они с ним договариваются. Не знаю о чем, но вдруг и вам во вторяк обломится?

— А как с Никрасовым связаться?

— Позвонить.

— Слушай, — сказала компьютерщику до сих пор с удивительным для женщины тактом державшаяся в стороне Нина, — позвони лучше ты сам, а? Объясни. Скажи, что это тот самый мой московский попутчик.

—                Ну-у... Ладно.

Влад Никрасов сразу понравился Василию. Журналюга-профессионал: потом может и нагадить, переврав сказанное тобой, но в первый момент он — сам товарищ Обаяние-и-Надежность. И сразу предупредил, что уполномочен только получать информацию, но никак не выдавать. Это решает только сам Шеф — Его Непогрешимость Экстремальный Горец Шеремех. А вот свести с ним Влад может.

Они условились, что через час встретятся с Владом у Плотники, возле памятника основателям города, в народе именуемом «Бивис и Бат-Хед». Памятник интересен тем, что у обоих основателей практически идентичные лица, а еще тем, что в руки к ним легко вставляются бутылки, что делает их ближе народу. По обеим сторонам Плотники — весьма необычные скульптуры — фрагменты разорванных цепей, куда больше похожих на «фиги».

280 лет назад к планировке города относились очень серьезно — он являлся моделью вселенной. Река делила его на две части — открытое и тайное, день и ночь, разум и душу, Европу и Азию. Плотина же считалась центром мирозданья, нерушимой скрепой. Именно это единство и должны были символизировать отлитые за бешеные деньги «цепи-фиги», хотя вряд ли население осознавало всю их значимость.

На встречу с Никрасовым Быков бездарно опоздал почти на полчаса, хотя к памятнику прибыл, как привык, на двадцать минут раньше. Но приключилось везение, которое он никак не мог упустить.

Обходя исторические окрестности здешнего Бродвея — Плотники, он убедился, что аборигены с нежностью хранят свидетельства тех лет, когда их крепостных предков пороли и гнобили предки их нынешних бар. А также поймал Нину на приблизительности в понимании истории родного города. Так, она как-то обмолвилась, что Катеринбург назван так в честь жены Петра Первого. Хрен там. Город назван, оказывается, в честь Святой Екатерины. Ей даже персональную часовенку поставили рядом с Историческим сквером.

А вот подругу императора тоже назвали с намеком на эту Святую, дабы затушевать ее довольно разгульное прошлое. Решив глянуть на сквер между Ленина и Малышева сверху, с моста-плотины, Василий засек своего странного соратника Димона. Тот стоял рядом с сутулым мужиком возле шлюза. Грамотно они стояли: шум бурлившей воды перекрывал их голоса. Подойди к ним даже вплотную, фиг чего расслышишь невооруженным ухом. Однако Быкову было секундным делом вынуть остронаправленный микрофон, замаскированный под ручку, носимую на шнурке на шее. Он соединил его с усилителем, размещенном в плеере, а в тот — воткнул наушники. Так он смог незвано присоединиться к разговору:

—...только время терять. В общем, велено, чтобы ты сказал своему москвичу: это были быки из команды дедули. Разнюхали, мол, чего он тут чумится, и решили обнавозить. Так что ему лучше оставить пургу в тундре и притихнуть под крышкой у нас. Мужики, типа, навострились его замочить. И только мы спасем, всосал?

— Ага.

— Где, кстати, он сейчас тырится?

— Не знаю пока, — сказал Димон. — Мы с ним с тех пор только по телефону.

— По телефону можно адресок накнокать.

— По мобиле.

— И по мобиле тоже можно.

— Ладно, учту. Что еще?

— Еще — главное: если он все-таки диск надыбает, сразу его связывай с Тешковым. Напрямую. Если грузанет, скажешь, что ему гонорар корячится. Всосал?

— Ясно. Значит, про Тешкова говорю, если только диск найдет, так?

— Ну, типа того. Но ты ему внуши: те мужики очень даже крутые и замочат, как нечего делать. Пусть побережется. Всосал?

Собеседник Димона сплюнул в исторический памятник рядом с табличкой о переименовании города в честь того, кто сделал Катеринбург знаменитым уже несуществующим подвалом. Оглянулся, и пошел характерной походкой человека, который редко бывает трезвым.

Быков хотел, было, двинуться за ним следом, но решил, что встреча с телевизионщиками для него сейчас важнее. В конце концов, он уже понял главное: люди его здешнего заказчика — мэра, очень хотят, чтобы он боялся их конкурентов — людей губернатора. Ради этого они с самого начала устроили ему спектакль с захватом. Причем, так старательно звали губернатора по фамилии, хотя его все здесь, иначе, как дедушкой не величают, что даже ребенок бы заподозрил лажу.

Но самое смешное, что он и в самом деле побаивался губернаторских. Одно то, что он всюду сталкивался с шестерками мэра — теперь ясно, что и Димон из их числа — и ни разу не засек соглядатаев губера, могло иметь лишь одно объяснение из двух. Либо губернаторские понятия не имеют о некой акции мэрских, в которой его используют за дурачка.

Либо они так четко работают, что их никак не заметишь.

Быкову хотелось бы, конечно, первого. Но на всякий случай приходилось исходить из худшего.

Ибо заезжему дурачку самое хреновое — это попасть в местную междоусобицу.

С этой оптимистичной мыслью Быков и поспешил к памятнику сладкой парочке.

Знакомый моего знакомого

Влад Никрасов пожал ему руку с чувством гордого прискорбия на симпатичной узкой физиономии:

—             Здравствуйте. По московскому времени живете?

—Добрый день. Прошу прощения: мы сами не местные, пока спросил, пока нашел... Готов компенсировать моральный вред.

—Принято. Но это позже. Шеф ждет, а он этого не любит.

Разговор с Шеремехом вначале не клеился. Быков и по телевизору-то с трудом понимал его бурлящую, как струя в плотнике, дикцию. Хотя на TV журналист, видимо, старался говорить по понятнее. А в быту его говорок производил полное впечатление невразумительных мыслей вслух себе под нос. Но тем больше уважения вызывали результаты, достигнутые вопреки этому своеобразию.

— Ашоусобченовищетуна и шоуванадот Грем-лина? — вроде бы о чем-то спросил, как показалось Быкову, Шеремех.

Василий озадаченно повернулся к Владу, и тот тактично перевел, как бы дублируя шефа:

— Да, да! Вот именно: а что, собственно, вы ищете у нас, и что вам надо от Гремлина?!

— От него мне нужна помощь в освоении одной программки. А ищу я у вас тут то же, что и все: «щастя».

— Ишоуванужо длаполноващастья?

— Да, да! — подтвердил Влад. — Вот именно: и что же вам нужно для полного счастья?

— На сей момент — только Гремлин.

— Ну-у и? — очень понятно сказал Шеремех, и Быков сам себе мысленно перевел: мы-то тебе Гремлина, а ты нам — чего?

Василий уже открыл рот, чтобы пообещать, что после того, как он тет-а-тет пообщается с Гремлином, у него, возможно, появится очень интересная для телевизионщиков информация.

Но тут раздалась мелодия, широко известная в России, как песня «Взвейтесь кострами, синие ночи», а в остальном мире — как марш солдат из оперы. Большевики щедро делились с народом чужой интеллектуальной собственностью, не считая нужным упоминать ее авторов.

Все трое машинально схватились за карманы, где держали мобильники, но достал аппарат только Шеремех:

— Яшушаю?.. Да, забужаемша. Нет, но... — он зажал микрофон, и спросил у Влада:

— Шо у тя с Абсентом?

— Пока глухо. Ищем то самое кафе, где бросают в воду.

Быков встрепенулся, почуяв выгодный случай.

— Погухо, — продублировал Шеремех в трубку, — едиственаводка: «кафе, хдебосают в реку»

— там этот Абсент то л живет, толбыват иногда... Да, это его дружок-бичара по пьяни проболтался... Понял. До встречи.

Шеремех отключил мобильник, задумчиво потупясь, побарабанил по столу, и поднял глаза на гостя:

— Значит, вам нужен Гремлин?

То ли он стал четче говорить, то ли Быков уже приноровился, но он понял все сам и тут же ответил:

— Да, мне нужен Гремлин. А вам, как я понял

— некий Абсент? Предлагаю баш на баш.

— То есть?

—Я вам помогаю найти Абсента — это тот мужик, который пострадал при штурма Химмаша, так? Про него по телеку был репортаж?

—Да, но только не при штурме, — любивший всех поправлять Шеремех, поправил и Быкова, — а вроде бы при захвате.

— А какая разница? — заинтересовался тот.

— Ну, по версии калово-криминального мэра, сначала заводоуправление захватили нехорошие парни олигарха Федулова, которых якобы послал туда Дедушка. Потом якобы хорошие от депутата Баксова, которых послал он сам, уголовно-маразматический бездельничающий отброс-мэр, взяли заводоуправление штурмом. По его, отброса, версии, Абсент пострадал от людей губера. Следовательно — при захвате.

—           Инте-ересно... — задумчиво протянул Быков.

— Значит, если захват — люди губернатора, а если штурм — люди мэра?

— Да, но однако, у нас выход на Гремлина пока только предположительный, — поправил сам себя Шеремех. — Примерно семьдесят процентов вероятности.

—           Ну, у меня с Абсентом тоже не железно,  —            самокритично признал Быков. — Процентов на восемьдесят.

—Тогда: договорились! — протянул руку Шеремех. — Вы нам — Абсента, мы вам постараемся найти и свести с Гремлином. Когда вы сведете нас с Абсентом?

—Да хоть прямо сейчас, — улыбнулся, старясь скрыть неуверенность Быков. — Машина есть? Ну и пару здоровяков прихватите на всякий случай.

Он блефовал. Весь расчет Василия строился на том, что ему, приезжему, бросается в глаза то, что местным — давным-давно намозолило взоры.

Впрочем, он полагал, что в любом случае мало, чем рискует. Показаться дураком он не страшился, а шансом сойти за умного все равно без риска не воспользуешься.

Но на самом деле он поставил на кон жизни: свою и Абсента, хотя даже не подозревал об этом.

Ведь их судьбы решались не здесь, в Катеринбурге. А, как и многое в это стране — в нелюбимой, но все-таки единственной настоящей столице.

Москва верит деньгам

Впрочем, и Кунгусов, который летел в Москву, чтобы помимо прочего решить судьбы Быкова и Абсента, сам об этом не знал. Он прибыл в Домодедово с тем привычным мандражом, который органически присущ любому чиновнику, целиком зависящему от своей должности.

Это наивным, заросшим грязью без воды и дворников, екабевцам мнится, что черный пиар предназначен для избирателей. Кунгусов-то знал, что это чепуха. С тех пор, как их заразили пупизмом: «Мы — столица Урала! А что хорошо Уралу, то хорошо и России!» — они стали заложниками этих туманных словес. В них, как в извивающимся червяке, спрятался зазубренный крючок. Упование не на свои мозги, а на госамбиции и гонку вооружений, отдало Москве право решать, кто здесь будет править и ради кого. Потому и пиар любой расцветки предназначался столице.

В начале лета Урал прогнулся, виляя антеннами и мигая телеэкранами, в ожидании: кого столица назначит им выбрать губернатором?

Собственно, в этом был резон. На кой ломать голову, если можно послушаться нелюбимых, москвичей? Ведь потом на них, а не на себя можно и попенять, когда выяснится, что выбор — хреновый. А чужой выбор хорош только для уродливых невест.

Но Чирнецкий и Кунгусов принадлежали к тому меньшинству, которое всерьез пыталось влиять на предпочтения Москвы. Это рядовым горожанам нечего терять, кроме неделями не вывозимых помоек. Мэр и его зам по идеологии потерять могут многое.

Такова чиновничья планида: пока ты в кресле, все быдло у твоих ног — суетится, выпрашивая подачки. Но раз в несколько лет эта шелупонь обретает право карать. Именно карать, ибо для чинодрала провал на выборах - не просто отлучение от кормушки. Лишиться поста — все равно, что лишиться панциря на тарелке у жаждущих твоей плоти и накоплений законников.

Поэтому екабевская организация настроилась решительно против действующего губернатора. Эта решительность зиждилась на гектарах дорогой городской земли и на миллионах портретов иностранных президентов. Но всего этого было маловато. В Москве тоже хватало и гектаров, и портретов. Там и решительность была решительнее. Хотя на нее пока еще можно было повлиять.

А чтобы не упустить шанс, никаких городских денег не жаль.

С них и начался разговор в кабинете генерала МЧС, к которому с немалыми затратами и хлопотами сумел пробиться Кунгусов. Разумеется, он давно высчитал, что МЧС прогнило: одно то, что в прессе нет ни слова критики в адрес ведомства, уже говорит о его коррумпированности. Коррупция

— ведь та зараза, которая непременно есть везде, где власть и деньги. Но там, где царствует гостайна, она цветет особенно пышно.

Однако даже знающего все это Кунгусова покоробила бесцеремонность, с которой замминистра взял его за рога:

— Ты знаешь цену вопроса? Два лимона зеленых.

— Да, меня предупредили. Но хотелось бы...

— замялся Кунгусов, и хозяин довольно скромного по екабевского меркам кабинета, понимающе усмехнулся:

— Хочешь знать, что за них будешь иметь? Скажу. Во-первых, тебя примут в Администрации. Как ты там покажешься и что принесешь — твои проблемы. Хотя, сам понимаешь, туда с бутылью коньяка соваться несолидно. Даже если она из малахита и золота.

Кунгусов покраснел от неожиданности. Он-то считал, что припасенный им уральский сувенир, стоивший как содержание трех детских садиков, является тайной. Впрочем, дело не в цене. Чтобы скинуть ненавистного старика, никаких денег не жаль. Просто не хотелось выглядеть лохом:

— Получается, два миллиона за один визит в Администрацию?

— А ты знаешь вариант подешевле? — свысока усмехнулся генерал черезвычайки. — Так мы не навязываемся.

Он помолчал, давая провинциалу осознать свою ничтожность, а потом смилостивился:

— Во-первых, не один визит, а два. К помощнику, и к Самому Главе. А во-вторых, мы для вас предусмотрели запасной путь. Ты сегодня же сможешь потолковать с Рыжим. Он уделит тебе полчаса. Только учти: не тащи ты ему эти ваши папки с бумагами. Их даже читать никто не станет. Некогда. Теперь компромат должен умещаться на одной, максимум — на двух страничках. И желательно, чтобы это затрагивало... — генерал почтительно повел глазами в сторону висевшего на стене портрета. — Сумеете? Дело в шляпе. Нет? Тогда, как повезет.

Но на слепое везение Кунгусову надеяться никак нельзя. Выйдя из МЧС, он сначала позвонил и доложился шефу, обнадежил его, а потом, вздохнув, набрал номер отставного мента, который ведал безопасностью мэрского кресла:

— Виктор Сергеевич? Это Кунгусов, — решительно начал главный идеолог столицы Урала.

— Я в Москве. Ситуация тут непростая. Поэтому не время нам с тобой в прятки играть. Ответь мне прямо: что у ТЕБЯ с тем диском, который два года назад потерялся?

Даже по самой тишине эфира — почему-то мобильники шипят гораздо меньше, чем проводные телефоны — было слышно, как изумился Тешков.

Потом он откашлялся, и с деланным спокойствием произнес:

— А хреново у НАС с ним. Этот хренов москвич что-то затеял, а что именно — никак не пойму. А что у ТЕБЯ там?

—           А у НАС там, то есть тут, тоже хреново. Все на ниточке держится. И я считаю, что надо рискнуть. Если выйдет, потом никто не спросит. А если погорим, то один хрен: за одно отдуваться или за все скопом.

— Я сам это решить не могу.

— Значит, согласен? — перевел дух Кунгусов. — Тогда мне с шефом переговорить, или ты сам?

— Переговори ты. Это все-таки твоя идея.

— Лады. Тогда будь наготове.

Отключившись, Кунгусов несколько мгновений смотрел перед собой так, точно готовился вцепиться кому-то в горло. Потом он встряхнулся, и его плосковатое, неуклюже вырубленное лицо залучилось добродушием и открытостью.

К Рыжему надо было идти с оптимизмом. Рыжий считал, что после того, как он облагодетельствовал Россию, печальным лицам не место в его окружении. Поэтому все члены поддерживаемой им партии сияли и блистали. Счастливая элита счастливой страны.

Рыжий тоже, как и мчсовец, перешел прямо к делу, но деньги его не интересовали:

— Не будем лукавить. Я хочу получить всю коммуналку, водоснабжение и мои тарифы на энергию. Если вы это обеспечите, я дам ход тому, что вы приготовили на вашего губернатора. Его выкорчуют. Вы приготовили?

— Да, — решительно кивнул Кунгусов. — Но возник вопрос с вашим человеком. Вы ему доверяете?

— Я доверяю тому, кто его рекомендовал.

— Но, похоже, он решил попробовать роль ласкового теленка, который двух телок сосет. Вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы именно он все нашел?

— Нет. Просто это бы... Впрочем, все решает результат. Если вы сами, без него обеспечите все, о чем мы договорились, то его судьба меня не волнует. Все? Спасибо, что зашли.

Рыжий вернулся к своим делам: таких губернаторов, сопротивлявшихся внедрению мировых цен на энергию и ЖКХ, в стране хватало. И уральский — хоть и самый упрямый, но не самый крепкий. У него в тылу была пятая колонна в виде Чирнецкого. Гораздо труднее было находить управу на тех губернаторов, которых в борьбе за низкие тарифы поддерживали и мэры. Чирнецкий был чуть ли не единственным в стране мэром, который всегда дружил с Рыжим и его партией СПС.

Кунгусов выйдя на улицу, посмотрел на часы: получаса не понадобилось. Две с половиной минуты — и судьба дедушки решена.

Что же до бича и сыщика... Пешки, как и должно быть, никого не волнуют.

Кто не спрятался, тот и виноват.

Чиновничьи хитрости

Примерно также рассуждал и начальник личной службы безопасности мэра Виктор Сергеевич Тешков. По жизни ведь как? Кто первый доложил, тот и прав, тот и смеяться будет последним.

Тешков созвонился с шефом, договорился о немедленной встрече, и сразу приехал в мэрию.

—                Ну, чем порадуешь? — улыбнулся ему мэр.

Тешков, уже как опытный царедворец, грамотно выбрал момент. Шеф всегда бывал покладистее после ежедневного общеукрепляющего массажа в потайной «комнате отдыха», лишь ненамного уступающей в размерах кабинету на пол крыла.

— Метеор звонил. Говорит, там его прижали, — чутко наблюдая за взглядом благодетеля, доложил Тешков. — Он им чего-то наобещал, и теперь без нашего диска никак не обойтись. Причем срочно требует.

— Не любишь Метеора, да? — добродушно хохотнул ЧАМ.

— А чего мне его любить? Не баба же! — по-солдатски рубанул Тешков. — Но что лезет поперек, всю операцию ломает, мне — да, не нравится. Вот как он самовольно влез, с этим москвичом побалакал, так у нас все и пошло наперекосяк.

Первым доложить мало. Надо суметь еще и стрелку грамотно перевести. Подчеркнуть свой приоритет, на случай успеха, и назначить крайнего на случай провала — большое дело.

— Что ты предлагаешь? — пожевав слова широкогубым ртом, склонил голову к плечу мэр. Все его большое, рыхлое и тяжелое тело еще блаженствовало после ласково-суровых пальцев.

— Придется педалировать, раз Метеор там подставился. Но это вызовет и дополнительные траты и бОльший риск.

—                Ты о чем?

— Москвича пора брать на крюк. Значит, придется зажать его бабу.

—                Ты про которую? Медсестру, что ли?

— Да нет. Эта все правильно поняла и лишнего уже болтать не станет. Я про ту, из НИИ.

— А-аа, гнилая интеллигенция, — благодушно припомнил мэр. — Зря ты с ними возишься. Пусть себе болтают. А что до бабы, так на то они и бабы, чтобы их зажимать. Да? Мы еще кое-что можем, старичок!

—                Так я приступаю?

— Слушай, я в твоих делах ничего не смыслю. У меня и без тебя забот — знаешь сколько? Какой город на шее. Так что, сам соображай.

ЧАМ филигранно владел искусством не давать приказов, за которые придется отвечать. Но Тешков просто обязан был попытаться. У старого мента особое чутье. И оно подсказывало: самое время подстраховаться. Если мэр зарывается и балансирует на краю, его подручным надо искать запасной выход.

Нет, конечно, Тешков надеялся на прочность положения и выверенность перспектив ЧАМа. Голоса на будущих выборах уже были у того в кармане. Хотя бы по той простой причине, что в городе не было никаких достаточно известных политиков, пожелавших и способных конкурировать с ЧА-Мом. Семь телеканалов — это семь телеканалов. При умелом руководстве они не только освещают и подают под нужным соусом своих, но и загоняют в глухую тень возможных конкурентов.

К тому же и от переговоров, которые Кунгусов вел в Москве, многое зависело. Известное дело: кто в столице лучше всех подмажет, того в провинции и выберут.

Но... Плох тот солдат, который не заботится о путях для отступления. Такие генералами не становятся. Не успевают.

ГЛАВА X. НЕ БОЙСЯ! По коням!

Пока Влад Никрасов с позволения Шеремеха собирал команду для поиска загадочного бича Абсента, Василий Быков ждал в скверике возле перекрестка улиц Восточной и Ленина.

Он сидел, уперши локти в колени и закрыв лицо руками. В голове у него, как на экране компьютера, мельтешили лица, имена и факты. Фаталистом он был еще и в силу профессии. Сыщик просто обязан понимать, что все происходящее непременно взаимоувязано. Хотя не всегда по воле и замыслу людей. Не всегда причина опережает следствие. И нечасто удается понять весь механизм... Затем и нужен сыщик, чтобы распутывать эти взаимосвязи. А сделать это качественно, не веря, что они есть — невозможно. Все равно, что молиться за других, не веря в Бога.

Быков верил. Вот и пытался по известным ему событиям высчитать цепочку, которая обусловила, что вместо одного искомого мэром диска

—           обнаружилось три. И к тому, что приходится искать Абсента, загадочно пострадавшего не при захвате, а именно при штурме Химмаша! И к тому, что лихой хакер Гремлин, служивший мэру, вдруг решил довольно дешево продать его политическим конкурентам.

«Нет, по смыслу все это пока не стыкуется,  —       вздохнул Быков. — Надо попробовать по хронологии».

Почему именно сейчас, спустя два года, смерть Артема Затовского вызвала такой жгучий, но тщательно скрываемый интерес?

Потому что бабуся Данилова вернулась в Катеринбург.

Но может быть дело не в самой смерти Затовского, а в том, что было до нее?

Ладно. А что было такого интересного в Екабе до его гибели?

Захват и штурм Химмаша.

А что было до этого штурма, мероприятия настолько существенного, что об этом помнят и говорят до сих пор? Поездка мэра в Монте-Карло и, вроде бы, его там крупный проигрыш.

О Боже, опять эта политика! И Василию некстати вспомнилось, что партия Чубчика очень негодует по поводу маленьких зарплат чиновничества. Ну, абсолютно не на что людям в Монте-Карло поиграть.

— Чего пригорюнились? — раздался над Быковым голос Димона. — Что-то случилось?

— Случилось! — подтвердил Василий. —Замутнение мозгов на почве местной политики случилось. А у тебя какие новости?

— Я тут связался со своими дружками старыми. Ну, по поводу той засады на Сурикова. Так вот. Значит: те, кто вас там караулил — не наши. Это москвичи. Причем «синие». Знаете, так зовут отсидевших в зоне? За их любовь к татуировкам.

— Я знаю.

— Эти синяки приехали сами по себе. Но из вежливости предупредили наших синих, что вмешиваться в их дела не собираются. У них, мол, заказ на другого приезжего, тоже москвича. На вас, то есть. От кого заказ — не говорили.

— А где они обретаются?

— Я выяснил адресок, но туда лучше не соваться: крутая малина. Там даже менты стараются не маячить. Но вот что интересно. О моем интересе к этим приезжим наши синяки узнали, и мне велели передать вам: вас караулили по заказу губернатора.

— Самого?

— Н-нет. Но есть, это не уточнилось. Я должен сказать, что они — из команды Дедушки. Мол, губер через кого-то в Москве заказал вас, чтобы убрать чужими руками. Мол, сделать вид, что это по другим, московским делам. А на самом деле — за то, что вы здесь откопали что-то лишнее.

— И что ты сам по этому поводу думаешь?

— Я думаю, вам ноги надо поскорее делать. А то ведь и замочить могут. Инсценируют ограбление или что вы сами себя зарезали по пьяни. И хрен, кто что будет раскапывать.

— А за себя не боишься? — Быков смотрел на Димона с тайным восхищением. Так виртуозно врать, не говоря формально ни слова явной лжи, мог только настоящий мастер.

Парень его взгляд оценил неверно и смущенно потупился:

— Боюсь, конечно. Но вы — мой шанс хоть как-то пристроиться в Москве. Хоть на первое время.

— Значит, готов рискнуть?

— Вроде того.

— Тогда...

— Василий Денисович! — позвал Влад Никрасов. — У нас все готово. Поехали? Вы не передумали?

— Ни в коем разе! Поедем со мной, Димон. Потом договорим.

— Куда поедим? — насторожился парень.

— Попробую устроить вам, аборигенам, экскурсию по злачным местам вашего родного города!

Вот и встретились два одиночества

Мерседесовский микроавтобус оказался набит под завязку. Кроме Влада, Василия и Димона, в нем ехали и четверо бугаистых парней из частного охранного предприятия.

— Слушай, Влад! — спохватился Быков, когда они все втиснулись. — А снимок-то этого кадра у тебя есть?

— Обижаете! — горделиво отозвался Никрасов, доставая из пластиковой папки несколько больших фотографий. Они были одинаковы: респектабельный пожилой господин потягивал что-то зеленое из крошечной рюмочки. За его спиной вольготно расставила опоры Эйфелева башня. У господина было холеное лицо преуспевающего буржуа и взгляд человека, который выбирает, где ему отдохнуть: на Майорке или на Ривьере?

— Это и есть тот самый бич? — удивился Василий.

Зажатый между охранниками, Димон попытался заглянуть ему через плечо, но не смог.

— Скажите спасибо, что хоть такой достал,

—    обиделся Влад, пряча снимки.

— Спасибо, — кивнул Быков, взял у Никрасова папочку со снимками, и разложил на ней план Катеринбурга. — Значитца, так... Сначала едем на Розу Люксембург. Потом — сворачиваем на Народную волю.

— Это где? — наморщил лоб водитель.

— Ладно, там покажу.

Когда впереди замаячил указатель ресторанчика «Китайская утка», Василий показал на него:

— Там заворачивай.

Водитель послушался и затормозил возле большой картинки с несчастным зеленоватым существом, будто побывавшим под колесами КАМАЗа.

— Нет, давай дальше, ближе к реке, — велел Быков.

Влад загорелся:

— Так эта «Утка» и есть, «кафе, где бросают в реку»?

Быков покачал головой:

— Не совсем.

Микроавтобус встал возле донельзя облупленного НИИ лекарств. Василий вылез, осмотрелся, и поманил двух охранников. Он завел их за гаражи, где разило посконным, рыбно-говнючим запахом от канавы, показанной на карте как нежно-голубая речка «Исеть». Там сыщик вручил им снимок «француза» и показал тропку вдоль канавы на юг:

— Идите прямо, пока не кончится забор. По дороге хватайте всех, кто похож на этого типа. Только учтите: сейчас он лет на десять старше, весь грязный и оборванный. Задача ясна?

- А если мы никого похожего не встретим?

— Тогда плохо. Должны встретить. Но если вы уж такие неспособные окажетесь, то ждите возле конца забора, — он показал кончиком ручки место на карте. — Вот здесь, у полянки, видите?

—    Ну, — утвердительно буркнул главный в

паре.

—   Тогда до встречи.

Быков вернулся в машину и, скрывая казавшийся ему самому неприличным охотничий азарт, показал водителю карту:

—          Теперь по Люксембурга до Декабристов. А вот тут свернем. Там нет поворота, но проехать можно... Что-то у вас одни бунтовщики да бандиты в названиях.

—     Это не ко мне, —ответил водитель, трогаясь.

—   Я их так не называл.

—         А к кому? Ты что, не здешний? — предчувствуя громкий успех или полный провал, задирался Василий.

— Я-то здешний. Но меня не спрашивают.

— Во, оно как? Ну, тогда жди, когда спросят. Вот! Тут — направо, сразу за стендом!

«Мерс» вильнул за плакат «Чем больше выбора, тем хуже голове!» проехал вдоль забора и почти уткнулся в дверь небольшого, почти заброшенного острокрышего домика.

— Здесь все вылезаем. Только учтите: мы никого не хотим ни пугать, ни спугивать. Вряд ли вам понравится гоняться по такой жаре.

Его спутники недоуменно оглядывались.

Справа — забор. Слева — заросший пустырь, за ним — улица Декабристов и какая-то стройка. Впереди — мост через Исеть. Сзади, за домом, перекресток Декабристов и Белинского. Пыль и бензиновый чад осеняли встречу бар-мятежников с писакой-критиканом.

Василий с Владом обошли домик и журналист увидел вывеску:

Летнее кафе «Царский мост».

Запах тут был чуть слабее, чем на Народной воле, но был. Крайности смыкаются: и тирания, и вольница воняют одинаково. Но для кафе атмосфера не самая подходящая. Потому оно, наверное, и не работает.

— Вроде сходится... Кафе, река, — Влад кивнул, и здоровяки споро вскрыли дверь. Из домика пахнуло. Журналист кивнул еще раз, и охранники, недовольно скривившись, нырнули в темень. Вскоре они вытащили на бетонную площадку с трубками для столиков четырех человекоподобных. Они воняли и копошились, то ли безуспешно пытаясь встать, то ли укладываясь поудобнее.

— Ну, и за каким хреном мы сюда заявились? — брезгливо морщась, спросил Димон.

— Ничего не понимаю, — признался Влад, глядя на снимок вальяжного буржуа и на едва шевелящихся пьяниц.

Вдруг один из организмов с трудом приоткрыл слезящиеся, гниющие, и явно ничего не видящие глаза. Он с неимоверным трудом приподнялся и озадаченно завертел головой. Потом открыл черный беззубый рот и простонал:

— Гэ-эмлин? Ма-ачик, ты ме сишься?

— Вот за этим хреном мы и заявились, — изо всех сил стараясь скрыть изумление, ответил Быков Димону. — Я слышал, что абсент — дьявольское зелье, сводящее с ума. Но чтоб до такой степени!

Димон крепко сжал губы и отвернулся. Весь его вид говорил: семидесятиградусная настойка тут ни при чем. Свинья грязь всегда найдет и сопьется даже вульгарной политурой,

А Влад Никрасов, видимо выработавший из-за своего шефа некий рефлекс, озадаченно поморгал и машинально перевел фразу бича:

— «Гремлин, мальчик, ты мне снишься?»... Так это что ж, получается: этот и есть Абсент? А ты, значит, тот самый Гремлин? — уставился он на Димона.

Парень тоскливо огляделся, и чуткие охранники сразу придвинулись к нему поближе.

— Ну, я. И что? Поехали отсюда. Теперь можно и поторговаться. Но в одной машине с этим отбросом я не поеду!

— Как вы догадались? — Влад восхищенно глядел на Быкова.

И тот, радуясь возможности собраться с мыслями, поманил его за собой. Он вывел журналиста на мост, и показал за ограждение. Через давно ставшей вонючей канавой речку перебросили толстую черную трубу. А на ней огромными белыми буками было написано:

«БРОСАЙТЕ В РЕКУ ТОЛЬКО ТО, ЧТО МОЖЕТ СЪЕСТЬ РЫБА!»

— Вот тебе место, где бросают в реку. А вон тебе и кафе, которое бичи сделали своим убежищем. Понял?

Влад перевел взгляд с Василия на трубу, потом опять на него, и, пожав плечами, смазал момент торжества:

— Да хрен с ними, с бичами! Как вы догадались, что Димон и есть Гремлин?

— Ну-у, — недоуменно развел руками Быков. — Дедукция, милый Ватсон. Дедукция! Раз он все время болтался рядом со мной и дисками, то кем еще он мог быть?

—  Какими дисками? — принял охотничью стойку журналист.

— Это другая история, — заторопился Быков, увидевший, что охранники, которых он от «Утки» запустил в обход, вдоль канавы, чтобы перекрыть бичам путь к бегству, тащат кого-то смутно знакомого.

Когда его подтащили ближе, Быков, уже исчерпавший лимит удивления на сегодня, только головой покачал. Представительный Семеныч, с которым они пили в квартире старушки Даниловой, ругался и махал на уже отпустивших его здоровяков черной тростью с белой рукояткой в виде дракона:

— Отпустите меня, мерзавцы! Я вам в дедушки гожусь! Совсем стыд потеряли! Старших не уважаете!

— Семеныч, утихомирьтесь, — попросил Быков. — Не такой уж вы и дедушка. Но мы все равно очень вас уважаем. А вы-то здесь какими судьбами?

Старший из охранников, явно радуясь, что и их улов оказался не лишним доложил:

— Там еще одна дверь, сзади. Он возле нее в крапиве прятался, подслушивал!

— Я? А что я? Ничего я не подслушивал! — кипятился, брызгая слюной, Семеныч. — Гуляю я тут! А что? Река, деревья, тень и отражения в воде. Красиво! Вон и рыбу даже ловят!

Василий оглянулся. Как ни странно, но старик был прав. Если зажать нос и проигнорировать призывающую захламлять речку трубу, местечко и в самом деле прелестное. Спокойная гладь воды меж уютных зеленых берегов. Хоть картину пиши. И даже рыбаки с удочками вдали.

— А запах как же? — удивился, с подозрением щурясь, сыщик.

— Какой запах? — удивился старик. — Нет никакого запаха!

— Семеныч... — печально попросил его Василий. — Не компрометируйте славный возраст враньем. Ну, не бывает таких совпадений.

— Какие еще совпадения?! Говорю же: гулял я тут! Увидел вас, и решил посмотреть, что это вы тут потеряли, А что, нельзя? Что теперь, погулять, где хочу, нельзя?

— Можно. Гуляйте, — вздохнул Быков.

Старики порой, как дети. Ничего он не трогал, а чашка сама разбилась. Но ребенку еще есть смысл объяснять, что чашки сами собой не бьются. А какой смысл тратить нервы на старика?

Никакого. Тем более, если он еще и запахов не чует.

Быкову подумалось, что если бы Семеныч не горбился и поработал с дикцией, то за пенсионера его принять было бы трудно. Но тут Димон, оказавшийся неуловимым хакером Гремлином, начал торговаться, и Василию стало не до Семеныча.

«Все вы гады» — без пробелов!

Димон настаивал, что рассказывать начнет только после того, как ему заплатят. И заплатят солидно. Влад уверял, что он сам такими суммами не распоряжается. Надо ехать к Шеремеху. Димон говорил, что приедет туда сам, ибо не желает видеть, а главное, нюхать, во что превратился его бывший учитель. На это Влад горячо уверял, что никак не может отпустить его одного.

И тут в спор вмешался водитель микроавтобуса.

Он сказал, что при всей его горячей любви к некой матери, он ни за что не повезет в «мерсе» этот полутруп с именем Абсент и запахом клопомора.

Видя, что дискуссия заходит в тупик, Быков подошел к Димону и почти прошептал:

— Ты учти: пока ты один знаешь все, то кое-кому есть смысл с тобой покончить. Очень большое искушение. А вот если ты хотя бы чем-то поделишься с ближними, убивать тебя уже смысла не будет. Чем больше знающих, тем меньше риска для каждого из них.

— Что именно вы хотите знать? — ухватил суть Гремлин.

— Пароль для дисков.

— А... Ну, ладно. Пароль: «все вы гады!». Но без интервала, восклика, русскими буквами на английском регистре.

— Как это? — удивился бесшумно возникший у них за спинами представительный Семеныч.

Димон-Гремлин молча отошел к Никрасову, уламывавшему шофера, а Быков проявил любезность и пригласил моложавого пенсионера с собой. Чтобы прямо на компьютере показать, как вводится такой пароль.

Но Влад, убедив водилу аргументом зеленого цвета, горячо попросил разрешить ему составить им компанию. Василий посомневался и согласился. То, что он сгоряча сказал Гремлину насчет числа посвященных и в самом деле не лишено смысла.

Запасясь едой и вином, Быков, Никрасов и Семеныч расположились в квартире старушки Даниловой.

Тот диск, который Быков пытался вскрыть самостоятельно, не подавал признаков жизни. «Проводник» показывал, что он пуст.

Сыщик осторожно вложил в СД-ром второй диск. Когда программа потребовала пароль, он набрал на клавиатуре, не переключая на русский шрифт, но по красным русским буквам:

«всевыгады».

Комп скрежетнул, застрекотал и выбросил на экран похожее на автомагнитолу, оконце «WINAMP» — программу, которую используют для слушания музыки. Василий поставил звук на максимум и нажал воспроизведение.

В динамике ноутбука послышался треск, потом знакомый любому телезрителю в России торопливый голос произнес:

«— Но вы не думайте, что я прощу вам ваши долги просто так... Вы и на прошлых выборах мне недешево обошлись.

— Но вы уже немало получили потом. И за то, и на будущее...» — вежливо, но с налетом высокомерия произнес другой голос.

Первого, Бирезовского, Быков и сам узнал. А когда заговорил второй, вопросительно посмотрел на Влада. Тот, заметно помрачнев, кивнул:

— Да, это явно Россиль. То есть, — поморщившись, тут же поправился журналист, — этот голос очень похож на голос нашего губернатора Россиля.

— Тише ты! — прикрикнул, стукнув тростью об пол, Семеныч. — Дай послушать!

«— ... Но я же не отказываюсь помочь, если мы сумеем договориться по основным пунктам, — захлебывался скороговоркой голос, похожий на голос БАБа. — Мне нужен титановый комбинат. Понимаете? Он мне нужен весь!

— Вы имеете в виду Верхнесалдинское объединение?» — огорченно уточнил голос, похожий на Россиля. — Об этом так, с кондачка не решить. Надо подумать, как...

— Особо долго думать некогда, — перебил БАБ, — именно теперь, когда страна со скрипом переходит от жизни по понятиям к нормальной, цивилизованной законности, самое время брать под контроль выжившую промышленность. Чтобы повысить ее эффективность и рентабельность, разумеется,

— Но это будет трудно, пока мэр Катеринбур-га — Чирнщкий! — воскликнул голос, похожий на губернатора. — Вы знаете, насколько он принципиален, и как щепетильно относится к госсобственности? Чирнщкий не даст ни копейки государственной украсть или использовать не по назначению! Да Чирнщкий за народное добро любому глотку перегрызет!

— Ничего, если грамотно подойти к этой проблеме, его можно отодвинуть от руля и скомпрометировать. Пока Кремль подбирает кадры не по уму и таланту, а по личной преданности главным чиновникам, у нас обосрать любого человека — раз плюнуть! Любой порядочный человек в этой стране отличается двумя особенностями: отсутствием денег и беззащитностью перед Кремлевской мафией.

— И все-таки, все решают выборы, — раздумчиво говорил голос, похожий на губернаторский.

—А у Чириецкого очень велик авторитет в народе. Его уважает не только весь областной центр, но вся область! Вообще я вам советую, когда вы, значит, делаете какие-то заявления... Просто немножко думайте, вам же жить... Я еще раз говорю серьезно. Я,скажем, завтра не буду губернатором, но вы все равно будете жить, правда? Вам встречаться надо, в глаза смотреть надо, правда? Я много таких видел, как вы, заканчивали они тем, что ничего у них не получалось...

— Пусть это вас не волнует, — со смешком заверил голос, очень похожий на БАБский, — пока есть деньги и толпа глупа, деньги все и решат. Главное, мы договорились: я даю вам на избирательную компанию, а вы в счет прежних и этих долгов, помимо того, что мы обговорили ранее, отдаете мне титановый комбинат? Договорились?

— Договорились, — со вздохом подтвердил второй.

— А вы уверены, что с тамошним директором, как его там? Проблем не будет?

— С Тютькиным сложностей не будет. Ну, я приглашаю его к себе, говорю, ну садись, расскажи, как ты живешь, туда-сюда, значит, и даю поручение... И он выполняет это поручение: тратить деньги на капитальное строительство в области...»

Голоса умолкли, но динамик еще некоторое время пошипел.

— Действительно, все они гады! — стукнул тростью о пол Семеныч. — Люди-то этому говнюку верили. Думали: старый конь борозды не испортит, сохранит народное добро. А он, получается, давно продал всех с потрохами!

— Мда, это — бомба, — вздохнул Влад. — Если экспертиза подтвердит... Хотя... Даже один только факт переговоров с опальным олигархом ставит крест на карьере Россиля. А уж если учесть, о чем они договариваются — кранты дедушке. ВСМПО  —      это стратегический завод не только для России. Это 50 процентов мирового титана! Кранты дедушке... Да? Как вы думаете?

Быков пожал плечами.

Когда-то, при советской власти, журналистов строго учили: как бы ты ни был уверен в своей правоте, никогда не пиши, пока не выслушаешь и другую сторону. Конечно, и тогда хватало лентяев, которые бросались словами, не потрудившись расспросить обвиняемых. Но нынешние журналисты вообще. Они либо вообще не учились профессии, либо отмахивались от ее канонов. Они самоуверенно гвоздят всех, на кого укажет начальство, не считая нужным даже побеседовать с критикуемым. И обыватели им охотно верят. Ведь чем меньше красок, тем картинка доходчивее.

Но грамотный сыщик в отличие от прочих, никогда не выносит суждений, пока не ознакомится со всеми доступными материалами. Поэтому Василий сделал кислую мину: «Я в вашей местной политике не разбираюсь!», поставил на комп третий диск и набрал на клавиатуре девиз обозленного избирателя:

«всевыгады».

Опять шипение и уже совсем знакомый теперь голос повторил:

«— Но вы не думайте, что я прощу вам ваши долги просто так... Вы и на прошлых выборах...»

— Ну-у у, это то же самое, — разочарованно встал Семеныч. — А у меня этот... старческий простатит. Вынужден часто бегать в туалет.

Но, не успел сделать и двух шагов, как замер, услышав:

— Причем тут я? Это ваши люди напортачили с избирательной компанией! — раздался из динамика совсем не тот голос, чем тот, кто отвечал БАБу на втором диске. — Вы сами мне их навязали, сами им платили, сами с них и спрашивайте!»

— Это кто? — смутно узнавая, спросил Быков.

— Похоже, Чирнецкий, — Влад ошарашено оглянулся на Семеныча и тот, с тоской оглянувшись на туалет, опять вернулся на стул:

— Он и есть. Многоуважаемый наш Аркадий Михайлович.

«— ... Но я же не отказываюсь помочь, если мы сумеем договориться, по основным, пунктам,

— захлебываясь, скороговоркой повторил голос, похожий на голос БАБа. — Мне нужен типшновый комбинат. Понимаете? Он мне нужен весь!

— Да, губа у вас не дура! — рассмеялся голос, очень похожий на голос мэра Катеринбурга. - Это вотчина Россиля, он титан просто так не отдаст. Тут надо поразмыслить.

— Особо долго думать некогда, — и его перебил голос БАБ, — именно теперь, когда страна со скрипом переходит, от жизни по понятиям к нормальной, цивилизованной законности, самое время брать под контроль выжившую промышленность! Чтобы повысить ее эффективность и рентабельность, разумеется

— Не вешайте мне лапшу на уши! — почти злобно заявил голос Чирнецкого. — Не считайте нас всех тут за дурачков! Думаете, я не знаю, что вы сделаете? Сначала скупите побольше акций западных титановых компаний. Потом на Верхне-салдинском зажмете получку эдак на полгодика, чтобы ушли самые предприимчивые. Потом разгоните остальных, обанкротите, и закроете комбинат к чертовой матери. Цены на титан сразу подскочат, а на купленные вами акции западных компаний

—               вообще взлетят до небес. Вы на этом получите сотни миллионов. Так что не стоит выставлять себя моим благодетелем! Лучше подумайте о том, что после этого Россиль всю прессу на уши поставит, чтобы смешать с грязью меня!

—Ничего, если грамотно подойти к этой проблеме, его можно отодвинуть от руля и скомпрометировать. Пока Кремль подбирает кадры не по уму и таланту, а по личной преданности, главным чиновникам у нас обосрать любого человека — раз плюнуть! Любой порядочный человек в этой стране отличается двумя особенностями: отсутствием денег и беззащитностью перед Кремлевской мафией,

— Это вся ля-ля! А лисе нужна конкретика: когда вы вернете мои расписки? И сколько дадите на выборы? — настаивал голос Чирнецкого. — Учтите, с тех пор, как вы потеряли свои телеканалы, я, по сути, только на прессу и вкалываю. Россиль так нянчится со всей этой нищей шелупонью, что если я не буду каждый день подкармливать прессу, они все меня с говном сожрут! Я хочу, чтобы вы точно оценивали ситуацию: если Россиль останется у власти, он и мне шею свернет, и все ваши вложения обесценит! И не видать вам тогда ни титана, ни остального.

— Пусть это вас не волнует, — со смешком заверил БАБ, — пока есть деньги и толпа глупа, деньги все и решат. Главное, мы договорились: я даю вам на избирательную компанию, а вы в счет прежних и этих долгов, помимо того, что мы обговорили ранее, отдаете мне титановый комбинат? Договорились?

— Мы договоримся только тогда, — сварливо возразил голос Чирнецкого, — когда четко оговорим суммы и сроки платежей. И возврат моих расписок! Но зато после этого я вам не только ВэСэМПэО, я вам всю область отдам на хрен. Со всей этой сраной оборонкой.

— А вы уверены, что с тамошним директором, как его там? Проблем не будет?

— Тютькин уже тоже старый. А мы скоро начнем компанию против старичья у власти. И потом, я пошлю туда своих людей, Баксова, например, они умеют поднимать бучу. Приплетем мафию, и Тютькин загремит вслед за Россилем. Нашему быдлу нравятся молодые и наглые рожи. Но вначале — мои расписки!..»

Убедившись, что запись кончилась, Семеныч пулей, даже забыв свою трость, умчался в туалет. Быков взял ее и повертел:

—                Железо. Тяжелая. Местное производство?

— Да куда там, — вздохнул Влад. — У нас ширпотреб делать не любят. Все, что меньше танка, западло считается. Это Китай. Я видел такие в антикварном магазине на Щорса. А в Ленинской прокуратуре даже мода на них. Почти все обзавелись. Даже секретарши...

— Ну, так что? — вернулся хоть и злой, но повеселевший Семеныч. — Выходит, они оба с ним снюхивались? Ну, и кого ж в итоге БАБ поддерживает?

— Почему? Как?! — поразился Влад. — Да вы что, не поняли?!

— Чего я не понял? — насторожился Семеныч, у которого, вероятно, не только с обонянием, но и со слухом было не все в порядке. — Чего тут понимать? Все они гады, все с этим жидом снюхиваются. Ну, от немца я этого никак не ожидал!

— Да нет же! Разве вы не слышали? — горячился Влад. — Бирезовский на обоих дисках говорит одно и то же. Слово в слово. Разные на дисках только реплики голосами Россиля и Чирнецкого.

— Да? Не может быть! — опять стукнул тростью об пол старик. — Включай еще.

Прослушали они записи с дисков еще раз, но суть от этого не изменилась.

Влад не ошибся: голос Бирезовского говорил слово в слово одни и те же реплики, с одной и той же интонацией.

— Ну ладно, пусть по-вашему, — сдался Семеныч. — Пусть он болтает одно и то же. Ну и что? Что из этого следует?

—  Из этого следует, — задумчиво ответил Влад, видимо, еще не понимая: радоваться ему сенсации или огорчатся зыбкости и неопределенности ситуации, — следует, что одна из этих записей настоящая, а другая — фальшивая. И на ней голос одного собеседника заменили нарезанными кусочками фраз другого.

—  А разве такое возможно? — удивился Семеныч.

—  Еще как! — подтвердил Влад, — Электронный монтаж позволяет даже буквы в словах менять.

—  Ишь, ты. Ну и какая ж из них фальшивая? Кто у нас тут главная сволочь? — спросил Семеныч.

—  Вот в этом-то, — вздохнул Влад, — и вопрос.

Змей на груди

— Вы понимаете, что это вот, — Никрасов показал пальцем на компьютер, — это не просто компромат. Это — приговор! В зависимости от того, какая запись попадает в Кремль, там решат, кого на выборах будет поддерживать партия власти. А это означает, что того и выберут. Ну а какая запись попадет в Кремль — зависит от того, кто ее туда будет передавать. Если, допустим, люди Россиля

—  конец Чирнецкому, если же сторонники мэра, то хана губернатору.

—  Почему ты так уверен, что нельзя выяснить, какая из них фальшивая? — спросил Быков.

—  Во-первых, в наше время это не так важно. В Кремле верят не фактам, а тому, чему хотят или выгодно поверить. А во-вторых, я же слышу: сделано великолепно. К тому же я навел справки об этом Абсенте. Раньше, еще года два назад, он был самым классным в Екабе спецом по всяким компьютерным и звуковым фокусам. И Гремлин не просто так в корифеи выбился, а потому что у этого Вилена Королева, то есть Абсента когда-то учился.

—  Тогда в чем проблема? — протянул Владу телефон Быков. — Звони своему шефу и спрашивай: чего они рассказывают? Если это делал Абсент, и коль Гремлин тоже в этом замешан, они-то знают, какая запись настоящая!

Никрасов   почесал   затылок   и,   вздохнув —         видимо, его почему-то страшила категоричность правды — набрал номер:

— Алло, Кеша? Слушай! Мы тут такие записи надыбали... — он уже готов был взахлеб все выложить, но Быков красноречиво погрозил ему пальцем и показал на ухо: подслушать же могут, мол!

—           В общем, материал забойный. А что там наши гаврики? Как какие? Ну, этот бич и Гремлин!.. Что? Как пропал, куда?!.. И когда он теперь очухается?..

Да, де-ела-аа... Я? Я в... — Быков погрозил уже кулаком. — Да тут, в одном месте. Не знаю, когда буду, тут такое заворачивается, что... Ну, ладно, пока.

Влад вернул телефон и задумался.

— Не томи, сопляк, ветерана труда! — замахнулся на него Семеныч, и Василий подумал, что старик запросто мог сгонять в туалет отнюдь не из-за простатита. Или, по крайней мере, не только из-за него. Содержимое бачка Василий сегодня еще проверить не успел.

— Дела непонятные, — радостно сообщил Влад. — Во-первых, в мерс, который вез Абсента, врезался грузовик. Да так, что наш микроавтобус раз пять перекувыркнулся! Старик сейчас в реанимации. У него переломы и плюс алкогольное отравление. Когда он заговорит, и заговорит ли вообще — непонятно.

— А Гремлин? — напомнил Быков.

— А этот исчез. В одной машине с Абсентом он ехать не пожелал, в сопровождении охранника отправился к Шеремеху на частнике. Полчаса назад этого частника и охранника обнаружили во дворе мэрии без сознания. Что-то им такое вкололи, что не скоро очухаются. А Гремлин исчез, как его и не было.

— Значит, эти диски теперь наши! — сделал вывод раздухарившийся, но не утративший представительности Семеныч. — Что хотим, то с ними и сделаем! И я знаю, кто за это хорошо заплатит. А поделим все честно, как положено, на троих!

—         Погоди делить, сначала надо... — попытался его урезонить Василий.

— Чего годить, чего? Абсент одной ногой в могиле, ему уже ничего не надо. А мальчишка сам сбежал. Так что, от них никаких претензий не принимается!

— А что надо сначала? — спросил Влад у Василия.

— Прежде всего, надо понять: какая запись настоящая, - предложил Быков.

— Брось! Все они гады, и какая разница, кто больше или меньше? — горячился Семеныч, размахивая тростью.

—  Ну, неужели тебе самому не интересно? - удивился Быков.

— Мне? А мне и гадать не надо, — заверил пенсионер. — Я и так знаю, что это на самом деле Россиль с Бирезовским снюхался!

— Почему?

— Потому что он старая сволочь. А такие никогда честно не играют, вот!

— Нет, — уточнил свой вопрос Быков. — По каким признакам ты решил, что это его запись настоящая?

— По таким! — махнул тростью Семеныч.

— Нет, это вряд ли, - сомневался Влад. - Россиль никак не может отдать титановый комбинат. НИ ЗА ЧТО! Да еще и опальному Бирезовскому, который, ежупонятно, берет предприятие, чтобы его обанкротить. А титан для губера и кошелек, и опора. Его зять в Германии этим самым титаном торгует.

—  Молодой ты, — снисходительно закивал Семеныч журналисту, — по верхам скачешь. Ты знаешь, сколько этой записи лет? Года четыре! А тогда еще БАБ был ого-го в какой силе! А Россиль, между прочим, политик уже так себе, такие прямо ищут, как бы поближе к самым верхним оказаться...

— Нет. И настоящей, и фальшивой записи — не меньше двух лет, — перебил Быков. — Не забывай: два диска были в борсетке Затовского. Логично предположить, что там были обе записи: и настоящая, и фальшивая? Логично!

— А третий диск тогда с чем был?

— Наверное, с дубликатом той или другой версии. Вот его мне подсунули уже недавно, когда старушка все рассказала.

— Ха! — азартно хлопнул в ладоши журналист, — А с чего вы решили, что запороли именно третий диск? Может, мы сейчас слушали как раз второй и третий варианты?

— Это неважно, - задумчиво уставился на экран ноут-бука Василий. — Неважно, потому что третий диск мне пытались подсунуть из-за того, что не могли найти первые два. Значит, на нем был дубликат какой-то из этих двух записей. Если подсовывали люди Россиля — то там был дубликат записи Чирнецкого. Если люди мэра — записи Россиля. А коль у нас сейчас и то, и другое, значит, мы имеем именно то, что принадлежало Затовскому.

— Вранье! Он их украл! — разъярился вдруг Семеныч.

Никрасов и Быков уставились на него изумленно.

А пенсионер, разъяряясь все сильнее и от ярости молодея на глазах, вопил, брызгая слюной и размахивая тростью:

— Сосунок! Выскочка! Предатель!

— Семеныч... - осторожно позвал Быков. — Ты чего это?

— Перестань тыкать мне, щенок! - взревел Семеныч, вскакивая. Он лихо крутанул свою трость и выдернул рукоять. В его руке оказалась плоская шпага в метр длиной.

Он вжал ее хищно блеснувшее острие в грудь Василия и завизжал, сверкая белесыми абсолютно бессмысленными глазами:

— Еще раз вякнешь, проныра — проткну!

— Зачем? Э, постойте! — закричал Влад, пока онемевший Василий замер, сидя с поднятыми руками. Острие шпаги легко пропороло его футболку, и по лезвию скатилась, не оставив на хорошо отполированном металле следа, капля крови.

— Эй, чего вы хотите? — привстал Никрасов.

— Сидеть! Сиди, а то ему — капец! А хочу я... Я хочу справедливости! — заявил с безумной слюнявой усмешкой Семеныч. — Я принесу эти диски Аркадию! Я, а не Тешков или Кунгусов! И тогда Аркадий поймет, кто ему настоящий друг!

— Ага... - уразумев, наконец правду, тихо сказал сам себе Быков. — Ну, у вас дружба, ладно. Но мы-то тоже работали...

—           Молчи, сволочь, - уже шипел Семеныч, завороженный видом капелек крови, скатывавшихся по шпаге. - Вам лишь бы деньги, продажные твари! У вас нет ничего святого, вам не понять, что такое настоящая мужская дружба! Не будет вам денег!

— А расходы? — напомнил Быков, тяня время и поджидая момент, чтобы стукнуть психа поудачнее. — Все-таки я черте откуда приехал! Понимаете, Кирилл Семенович, мне-то ваш мэр не друг...

— Чепуха! Это Затовский виноват! Этот сосунок притащил на нашу встречу целую толпу! Пусть он и платит! — окончательно запутался во времени сумасшедший. — Аркадий не мог ему позволить... Столько трудов, столько трудов! Думаете, легко четверых замочить, и чтобы никто ничего?!.. Не дергайся, кому я сказал! Пропорю, на фиг!

Но Быков, осторожно сместив центр тяжести, сжал руку в кулак, чтобы ударить, и осатаневший от бешенства псих всем телом навалился на шпагу.

Он почти упал на сыщика, когда легко подавшаяся рукоять в виде дракона ударила в окровавленную футболку.

Ужин в компании

Нина поднималась пешком по узкой лестнице домой, на шестой этаж, и, дабы отвести душу, мысленно проговаривала свои претензии к Быкову.

Во-первых, если у него серьезные намерения в отношении ее, — а при всех иных, пусть он катится назад, в свою Москву! — то пусть раз и навсегда поймет: женщине надо уделять внимание в первую очередь, а уже потом всякой там работе! Она не из тех клуш-домработниц, которые рады подавать тапки явившемуся за полночь муженьку! Она тоже не сидит весь день! То есть, она сидит, конечно, возле компьютера, но не просто так! И пусть он не думает, что она будет покорно ждать, пока он соизволит отвлечься от своих пьяниц-приятелей, и обратить внимание на нее!

Во-вторых, пусть увозит ее в Москву. Причем, не когда-нибудь, а вот сейчас, сразу. Она по горло сыта этим пыльным, душным, хамским Катеринбургом!

Хватит, помучалась она без воды. Кстати, домоуправление нагло прилепило объявление, что дали горячую воду, хотя из крана идет такая же холодная, как и из второго. Это они, чтобы деньги за горячую воду брать.

Обнаглели вконец.

Ну и пусть. Но без нее, и ее сына. Она не собирается допускать, чтобы ее мальчик с детства привыкал жить, как бессловесное быдло под пятой наглой домоуправши.

Нет уж. Коль ей повезло захомутать москвича — а что Василий без ума от ее тела, она видела также ясно, как эти заплеванные ступеньки и вонючие грязные стены, — то пусть теперь о ней и сыне позаботится, как следует.

А еще она ему скажет, что...

Додумать Нина не успела. Едва она привстала, чтобы, навалившись на перила, перевести дух, как ее обхватили и зажали рот вонючей потной ладонью.

Она попыталась удержать сумку с продуктами, но в голове зазвенело, и черная, тяжелая, как асфальт, тьма поглотила ее целиком.

Первое, что услышала Нина, приходя в себя, был характерно булькающий говорок Шеремеха:

— ...Конечно, не узнаете! Мало кто из жителей нашего славного града Катеринбурга знает, как выглядит изнутри ресторан «Трегубов». По очень простой причине. Цены здесь такие запредельные, что даже не каждый преуспевающий предприниматель может себе позволить тут столоваться. Но кое-что, я думаю, в этом интерьере узнали все, да? Ну конечно, кто не знает ро-о... родимого нашего мэра Чирнецкого!

Нина поморгала и действительно узрела над собой довольно прищурившуюся, что-то с явным наслаждением жующую физиономию градоначальника. Рядом с ним, на фоне той же серой бетонной стены, с безразличием поглядывая на лежавшую у их ног Нину, сидел зам мэра по идеологии Кунгусов. Он не жевал, а только прихлебывал что-то из высокого черного бокала. А Шеремех где-то за спиной у Нины продолжал заливаться:

— Так вот, именно его одухотворенное лицо давно стало одной из непременных частей интерьера «Трегубова». Вы понимаете, что эти съемки велись скрытой камерой. И, наверное: не все могут разглядеть то, что находится на столе перед главным начальником наших помоек, раздолбанных улиц, и замороченных хилыми зарплатами рядовых медиков? Для вас я кратенько оглашу его меню. Из холодных закусок: салат «Молодость» по сто долларов за порцию — две порции, грибной жульен по це...

— Нет, он все-таки сволочь, — дожевав и проглотив что-то, сказал мэр. — Ну, ничего святого. Что же, мне теперь поесть по-человечески уже нельзя?

— Ничего-ничего, — утешил с тем же безразличием на лице Кунгусов. — Это даже хорошо. Зрители сейчас смотрят и думают: вот же гад, привязался к человеку, поесть спокойно не даст.

Нина попыталась сказать, что у всякого хамства должны же быть хоть какие-то пределы. Тут дама лежит, а мужики сидят, и хоть бы кто догадался уступить место на стуле! Но ни звука издать не удалось. Оказалось, что ее рот чем-то забит, да еще и плотно завязан. Тогда попыталась пошевелиться, чтобы жестами выразить все свое возмущение. Но и это не получилось. Она до пояса была плотно обвязана толстой веревкой. Тогда она — чтобы хоть что-то сделать — с трудом повернула голову на ноющей шее, и увидела телевизор. На экране тоже красовался мэр. И тоже что-то жевал. А за кадром верещал Шеремех:

—  ...в довершение бутылочка вина ценой в тысячу сто семьдесят пять долларов за все ее 750 миллилитров. Итого весь легкий обед мэра стоит чуть меньше двух тысяч долларов. Это примерно пятьдесят средних пенсий или сто средних окладов дворников. Вы скажете: нехорошо в чужой рот заглядывать? Вы скажете, не наше дело: где, что и почем изволит вкушать наш мэр? И я соглашусь: да, это не наше дело! Это дело правоохранительных органов выяснять: откуда у мэра города, которому не хватает денег на самое необходимое, средства на такие обеды? Но наши правоохранительные органы заняты совсем другим. Они, например, шантажируют новое начальство «Гормаша», чтобы то покупало втридорога те трубы, которые придут в негодность уже через несколько лет! Но подробнее об этом через несколько минут, после рекламной паузы.

— Нет, все-таки эту гниду надо как-то придавить, — вздохнул уже заметно прихмелевший Чирнецкий. — Ну, есть же у меня право, хоть на какую-то личную жизнь!

— Это, безусловно, — подтвердил Кунгусов. — Но вы же учтите. После таких репортажей, люди никакой чернухе про вас уже не удивятся. До выборов еще столько времени, что все эти его поклепы давно всем надоедят. И что останется? Один пшик.

— Ты уверен?

— Конечно. В пиаре это называется «прививка». Когда вот так, изо дня в день, про политика несут всякие гадости, люди к ним привыкают. И в дальнейшем просто пожимают плечами: я это уже слышал. А вот то, что будут говорить про ваших конкурентов, они станут смотреть с интересом: ведь тех-то так не полоскали и любая ерунда про них станет для всех новостью!

— То есть победим мы в декабре без забот?

— Аркадий Михайлович, ну не мне Вас учить. Пойдет опять Игорь Колпак небось.. Скажем, что у него тухлые продукты. Пойдет какой- другой предприниматель, то скажем, что он Мавроди и обманывал раньше вкладчиков. Везде растяжки повесим, листовки, ролики запустим..

— Так они уголовное дело за клевету заведут, нет ведь обманутых вкладчиков. Снимать наши щиты будут..

— Поставим уралмашевцев охранять и синих, они их на ленточки порежут...

— Хороши обманутые вкладчики! Денег на листовки, щиты и ролики - миллионы! Хреновый у тебя план. Я с таким планом до финиша не дойду...

—  Аркадий Михайлович, я же Вас не учу руководить. А Вы меня не учите народу мозги трахать. Я — главный идеолог все- таки. Народ беспросветно туп. И дважды два четыре не способен сложить. Возьмите сто человек, дайте им листовку про обманутых вкладчиков... 70 человек поверит, что там все правда, еще 29 человек скажет, что «нет дыма без огня» и только ОДИН из ста, как Вы, Аркадий Михайлович, догадается, что у обманутых вкладчиков нет денег на листовки, а значит все в них - ложь. Вот по этому такие единицы — руководят, а остальные тупые 99 процентов - живут в дерьме и будут в нем жить.

— Ну а если выдвинется кто из промышленников? Тут с вкладчиками не получится..

— У меня есть универсальное средство на всякого Вашего противника.

-Ну..

—Сашка Кабаров.

—Опять с «Уралмашем» вяжешься.. Я же просил тебя... Меня цыгане предупредили: либо с ними, либо с уралмашевцами...

—Вы, Аркадий Михайлович, лучше послушайте. Мы не по наркоте договаривались, а по политике. Приказываем мы Кабарову идти в мэры. Он выдвигается, и мы говорим всем нашим журкам, чтобы громко орали, что «криминал рвется к власти». Каков эффект?

—Все проголосуют за меня, даже те, кто меня не любят, так как по сравнению с Кабаровым я меньшее зло. Ха! Ловко ты придумал! Так... Ну а если найдется кандидат, кто еще меньшее зло, чем я? А? Тогда как?

—А тогда, Аркадий Михайлович, Кабаров просто снимется в его поддержку, и все наши 7 телеканалов и 30 газет будут орать, что «криминал поддержал соперника Чирнецкого». И каюк Вашему сопернику.

— Кабарову что-то отдать надо будет.. за услугу?

— Отдадим базу или рынок. Одним рынком больше, одним меньше. Все равно они нам 50 процентов прибыли несут. Какая разница, кто управляет?

—          Молодец.. Только все равно надо этого Шеремеха убирать.

—Решаем вопрос. С «10 канала» его уберем в октябре. Это точно. Придется отвалить 1,5 миллиона хозяевам канала, но того стоит.

—И все-таки, ты ж и меня пойми! Ну, сколько можно терпеть этого чернушника?

—   До выборов, Аркадий Михайлович. Как минимум. До выборов губера. А потом, шеф, если наша бомба сработает, и Россиля выкинут на помойку, мы и займемся этим болтуном. У меня есть материалы на него, по крайней мере, на два уголовных дела. На ваших выборах о нем уже никто и не вспомнит! Только бы наша бомба сработала.

—   Вот именно... — задумчиво разглядывая что-то на тарелках, покрывавших весь накрытый белоснежной скатертью стол, буркнул Чирнецкий. Наконец он выбрал, подцепил вилкой ломтик чего-то розового, отправил это в рот, блаженно зажмурился, прожевывая, и, глотнув, договорил:

—... если она еще сработает!

—Вот эту проблему нам и надо сейчас решить,

—           тактично напомнил Кунгусов, показывая глазами на лежавшую на бетонном полу Нину.

— Вот и решай... — опять задумчиво обводя взглядом тарелки, разрешил мэр.

Помещение, в котором они все находилось, казалось приходившей в себя Нине все более странным. Серый бетонный потолок, такие же стены и пол. Ни одного окна, весь свет от золоченых бра с нежно-розовыми стеклянными плафонами. И

—           шикарно сервированный ресторанный стол перед огромным серебристым телевизором. А еще запах. Какой-то смутно знакомый, никак не вяжущийся с едой, а почему-то вызывающий у нее ассоциации с клоунами. С цирком.

— ...Итак, от таких неусыпных и тяжких трудов, — забулькал из телевизора Шеремех, и Нина невольно присмотрелась, — самоотверженно возложенных на себя нашим мэром, не мудрено и занемочь. Вот наш самый уважаемый и самый головастый и занемог. Попал он в больницу. Естественно, как все малоимущие в нашем городе, лечился наш мэр совершенно бесплатно. Я не знаю, занимал ли он, как все прочие, очередь в шесть вечера, чтобы утречком получить талончик на прием, но в больницу он, тем не менее, попал. Вот сюда, видите? Какая больничка? Что? Вы не верите, что это бесплатная больница? Тем не менее, этот пятикомнатный номер, не уступающий по своей роскоши люксам в пятизвездочном отеле, и есть

— бесплатная больница. Правда, не для всех. Но для мэра она есть. Так что, со здравоохранением мэра и его приближенных в нашем городе все в порядке, как видите. Признаться, я и сам гадал,

— пригорюнился Шеремех, — на кой ему пять комнат в больнице? А вот побывал тут — как мы сюда попали, это пусть останется тайной — и убедился: даже пяти комнат для мэра маловато будет. Ну, посудите сами: вот спальня, вот — кабинет, где он решает судьбоносные для нас с вами проблемы, вот

— процедурная, где ему делают укольчики и прочие лечебные вещи, вот гостиная, где он принимает гостей, вот столовая, где вкушает блюда, мы уже знаем из какого ресторана. Вы спросите, а где же помещение для занятий спортом? Где комнаты для секретаря и охраны? Где, наконец, музыкальный салон, в котором сэр Чирнецкий мог бы послушать чего нового намузицыровал его дорогой сын, на плечах которого держится почти все строительство в нашем городе? Нет. Нету для всего этого тут помещений. Вот видите, как экономит на себе наш благодетель? Ютится, бедняжка, в несчастных пяти комнатках, на каких-то задрипанных французских стульях, и давно немодного гарнитура а-ля Людовик Шишнадцатый. Да, чуть не забыл! А с каким диагнозом попал в больничку наш благодетель?

—  Выключи! — прорычал мэр, и Кунугсов начал лихорадочно искать среди тарелок дистанционник.

—  Нашему умнице и работяге, — глумился бестактный Шеремех, — тут ушивали желудок. Ведь наш благодетель, как вы смогли убедиться, вкалывает буквально не щадя живота своего!

—  Выключи, блядь! — заорал мэр так, что из его рта полетели непрожеванные кусочки.

Кунгусов бросился к телевизору, перепрыгнув по пути через Нину.

— Народ эту болезнь называет обжорством, а врачи...

Щелчок, экран погас.

— Ну, тварь! Если будут просить два лимона зелени, чтоб его убрать с «10 канала» отдай! Не жадничай! — мэр отшвырнул вилку.

Нина машинально проследила за ней взглядом, и только тогда увидела другой угол комнаты. Там была дверь, а возле нее стояла большая клетка. Из нее на Нину — именно на нее! — смотрела большая обезьяна. Самец. Он ухмылялся и задумчиво почесывал то место, которое у людей принято скрывать.

Вот только тогда Нина поняла, что за странный запах вокруг.

Это был запах зоопарка.

ГЛАВА XL ТИПИЧНОЕ СКОТСТВО Не ждали...

Представительный Семеныч ругался нехорошо. В смысле: мало того, что грязными нецензурными словами, так еще и с пошлой однообразной скудностью оборотов. Весь он был, как диктатура пролетариата: глаза выпучены, изо рта от бешенства слюна летит, спеленутое тело дрыгается от безумной ненависти, как припадочное. Спеленут Семеныч был простыней и пододеяльником очень качественно: даже единожды невменяемый, кто ж тебе поверит — кроме других таких же? Василий и Влад к подобным не принадлежали, по крайней мере пока, а посему решили грубо пресечь всякую инициативу мнимого пенсионера.

Кроме звуковой — заткнуть рот Илларионову они побоялись. Еще возьмет, да и задохнется им назло. И тот теперь сипел, надорвав голос:

— Эх, кухонным надо было, кухонным! Он меня никогда не подводил!

— Ну, спасибо тебе, Влад, - с максимальной искренностью обнял парня Василий. — Если б не ты...

— Да я что? Вы бы с ним и сами...

— Да нет, я про то: если б ты ошибся, и трость оказалась не китайская... Хреново мне бы пришлось! — он повернулся к Илларионову и печально покачал головой:

— А все ж таки, спец ты, Семеныч, хреновый! В политике местной, может, и академик, но как убивец — так себе. Любой нормальный мужик сразу бы увидел: это же не сталь, а — железо. Которое от всякого чиха гнется!

Мать-перемать-вашу-тудыть-растудыть! —              пошло аргументировал Семеныч. — Мало мы вас, гадов, в революцию давили! Мало я вас резал! Но еще увидите... Вы еще нахлебаетесь дерьма и кровушки!

—           Так что ж теперь с дисками будем делать? напомнил Влад. — Ведь в этом псих, похоже, прав. Не верится мне, что Россиль при всех его закидонах, способен такую фальшивку задумать. Если подумать, то и все словесные закидоны губера - от простодушия. Что думает, то и брякает. Прям не фриц будто, а ванька какой-то.

— Ну, начнем с того, что не сам Россиль все решает. Эту поганку могли замутить даже без его ведома, сами подручные. Политика, знаешь, это непрекращающаяся драка. А в ней часто не до реверансов.

— Нет, вы знаете... Вот не верится мне, что это Россиль. А вот, что Чирнецкий, или его Кунгусов такое замутили — верится.

—           Ладно, чего нам с тобой попусту гадать? Сейчас нам с тобой все объяснят, — успокоил журналиста Быков и поднял руки, как бы сдаваясь в плен.

— Кто объяснит? — удивился Влад. — Зачем вы...

И в этот же миг многострадальная дверь квартиры с треском вылетела и грохнулась, подняв облако пыли. Одновременно мигом исчезла половина остекления балкона. В квартиру, грохоча и оря нечто неразборчивое, но грозное, ворвались жуткие образины в масках, камуфляже и с автоматами, изготовленными для стрельбы.

Журналист тут же последовал примеру старшего товарища и вздел руки к потолку. Но ни тому, ни другому это не помогло. Не для того эти существа каждый день тренируются и прячутся под масками, чтобы упустить случай изувечить кого-нибудь безнаказанно.

Закон природы: чем вороватее начальство, тем беспощаднее милиция к законопослушным гражданам, и тем вольготней настоящим бандюкам.

Прогулка в зоопарк

Поскольку Никрасову и Быкову досталось с избытком, то пока их везли, они даже не пытались переговариваться, хотя мешков им на головы не натянули. Быков смиренно потупясь, дабы не дразнить и без того озверелых конвоиров, прикидывал варианты в предстоящих торгах. А Никрасов, закрыв глаза, беззвучно шевелил губами, будто молился.

Но когда их куда-то привезли и пинками загнали в узкую бетонную камеру без мебели и вентиляции, но с массивной стальной дверью, Влад сразу встрепенулся и принюхался:

— Точно! Это зоопарк!

— Немножко пованивает, — согласился Василий. — Но ты уверен? На кой нас в зоопарк? Хищникам на съедете, как первых христиан?

— Вы не смейтесь.- Я всю дорогу повороты мысленно на карту накладывал. А про зоопарк у нас в Катеринбурге страшные слухи ходят. Это ведь самое загадочное место по части строительства и ремонта. Сюда уже столько денег вбухано, прямо как в бункеры Гитлера.- Говорят, тут у ЧАМа и тайная типография, и кладовые с секретной электроникой, и даже.- пыточные камеры. Раньше-то у него главная база на Химмаше была, а теперь вот, перебрался...

— Иди ты?! Прямо пыточные?

— Нет, я, конечно, не верю, но... С другой стороны: удобно — центр города, везде решетки, охрана. Рабочих тут используют только иногородних, которых после каждого этапа строительства выдворяют из Катеринбурга с наказом никогда не возвращаться... Да и сами посмотрите: не похоже, чтобы нас тут хотели чем-то порадовать. Тут ведь что? Прикончат, замуруют и никто ничего даже не узнает. А что с дисками-то?! Они их забрали?

— Может и забрали, — без огорчения откликнулся Быков. — Но я думаю, мы им еще пригодимся.

— Зачем?

— Мало ли... Только ты вот что, ты ни в коем случае не геройствуй! Что спросят — сразу выкладывай, как оно есть. Так, мол, и так, старика связали, потому что он не давал ему — то есть мне - стереть записи с дисков. А потом, когда связали, он — то есть я — эти самые записи, может, и стер. Я — то есть ты — ничего не успел толком разглядеть. В шоке, мол, был, потому как чуть не стал свидетелем убийства...

— Но я и в самом деле ничего не разглядел! А вы что, все-таки их стерли?

— Ну а что еще? На кой они мне-то? Короче, говори правду и не нарывайся на неприятности. Учти, допрашивать они нас будут поодиночке...

Быков как в воду смотрел. Массивная дверь распахнулась, и типы в масках схватили его и куда-то потащили.

— Вот, видите? Буквально в подполье загнали! — пожаловался мэр Чирнецкий, когда Быкова бросили на пол перед его со вкусом сервированным столом в сером бункере. — Чтобы поесть по-человечески, приходится теперь буквально прятаться. А то везде эти сволочи с телекамерами. Так и лезут в рот: не ухватил ли я лишнего кусочка с их народного стола.

— Ты учти: твой рыжий шеф сказал, что твоя судьба его не интересует, — сухо и сразу приступил к делу Кунгусов. — Поэтому тебе лучше не крутить, а сразу признаться: где диски?

— Сразу и признаюсь: их забрали те, кто приволок нас сюда, — охотно пошел на сотрудничество Быков.

Кунгусов кивнул чудовищу в маске, нависавшему над сыщиком и дышавшему на него луком, и то со всего маха пнуло Быкова по копчику.

Василий взвыл и выгнулся. Потом он перевел дух и спросил:

— Вы хо..отите... чтобы я не...мог говорить?

— Я имею в виду, — проигнорировал его вопрос Кунгусов, — диски с записями переговоров с Бирезовским. Где они?

— Я уже сказал. Их забрали...

Новый пинок был еще сильнее. Быков от боли и вредности характера, воя и причитая, откатился от бившего, и как-то нечаянно задел стол. Тарелки и яства со звоном посыпались на пол.

— Не хорошо, — терпеливо сказал мэр. — Это, между прочим, казенная посуда. Из представительского фонда.

Но его укоризна пропала впустую. Чудовище в маске попыталось вытащить Быкова из-под стола, он этому сопротивлялся изо всех сил. Стол опрокинулся, и шикарный темно-синий костюм мэра обезобразили бело-зеленые разводья.

— Ну вот! — глава Катеринбурга огорченно осмотрел ненужный натюрморт на своем животе, и попросил Кунгусова:

— Нельзя ли без этих вульгарностей? Он же умный человек, наверное. Надо ему просто объяснить.

— Слушай, гнида московская, — со всей накопленной в столице ненавистью прошептал зам мэра по идеологии, — мы с тобой шутки шутить не собираемся! Нам нужны диски с записями. И мы их из тебя либо выбьем, либо... Может быть, ты согласишься на обмен? Посмотри вон туда.

Быков, опасливо наблюдая за чудищем над собой, быстро зыркнул, куда кивнул Кунгусов. Чтобы запомнить увиденное на всю жизнь, ему хватило и мгновения.

Возле двери каземата стояла большая клетка с обезьяной, а рядом лежала обвязанная веревкой от шеи до пояса Нина. Отползти от клетки ей не давала веревка, которой была привязана к прутьям ее щиколотка. Но лежала женщина не вплотную к клетке, а на некотором расстоянии. Как раз таком, что обезьяний самец мог дотянуться только до ее колен. Но его явно интересовало то, что находится у нее под юбкой. Он увлеченно пыхтел и тянулся туда когтистой лапой. Мертвенно-бледное лицо Нины было все в поту, а глаза обморочно закатились.

— Ты понял ситуацию? — внимательно всмотрелся в Быкова Кунгусов. — Ты хорошо ее понял?

Василий поднапрягся и зевнул. Потом нервно поднял глаза на палача и сказал:

— Пусть этот тип отойдет. Он меня сбивает с мыслей.

Кунгусов кивнул, чудовище в маске беззвучно отступило к двери и стало с любопытством наблюдать за азартными попытками обезьяны дотянуться и безуспешными стараниями женщины отползти.

— Ну, собрался? Где диски?

—Их действительно забрали ваши быки. Да, они пустые теперь. Но это именно те, которые были в квартире у Даниловой. Просто я их стер.

—Не ври! Ты не мог уничтожить такие ценные вещи!

—А я и не уничтожил. Я стер записи с дисков, но перед этим скопировал их на свой ноутбук. А потом послал эти файлы по электронной почте в Москву. Если я не проявлюсь там в ближайшее время, эти записи обнародуют через газеты.

— Вранье! Когда это ты все успел?

—Хэ! У меня было полно времени. Конечно, после того, как мы спеленали вашего психа... Кстати, неужели у вас такой дефицит кадров, что вам приходится пользоваться услугами психов?

—Каких психов? Ты про Илларионова? Ну, во-первых, сначала мы не знали, что он такой. На нем же не написано. А потом он был довольно полезен. Ну, а когда выяснилось, что он со странностями — не могли же мы обнародовать, что он — наш.

—Но же убил черте сколько людей! Депутата! Как же могли?

—А что мы могли? — пожал плечами зам мэра, пока его начальник, будто ничего не слыша, вкушал уцелевшие яства. — Мы сдали его врачам, они его полечили и выпустили.

—Но он же чуть-чуть и меня не убил, - сообщил, пытаясь понять собеседника, Быков. — Он же совсем больной!

— Но не убил же? Вот и радуйся, — насупился Кунгусов, вставая. — Ладно, подожди меня здесь.

Он ушел, а мэр, безуспешно пытавшийся оттереть салфеткой свой животик, любезно спросил:

— Вы никогда не задумывались, что путь из обезьян в человеки может означать не прогресс, а как раз деградацию? Я бы перефразировал известное изречение. Я бы сказал так, — Чирнецкий добродушно прижмурился, и его мягкое губастое лицо стало философским. — «Чем больше я узнаю людей, тем больше я уважаю обезьян!» Особенно ихних мужиков. И лидеров. Ребята живут просто и весело. Хотят есть — едят. Хотят «это дело» —      делают «это дело». Причем, вы знаете, по части поз и всяких таких штучек, они гораздо изобретательнее людей. Они же сильнее и гибче. Да и бабы обезьяньи лишнего о себе не воображают. Мне нравится наблюдать, как у них это происходит. То, что у людей — порнуха, у них выглядит настоящей классной эротикой. И мне давно хотелось поставить эксперимент: а будет ли Джим — этого красавца в клетке так зовут — станет ли он ...так сказать...иметь... женщину? И видите, судя по тому, как он к ней рвется, она не оставила его безучастным. С другой стороны, интересно: а как она на это отреагирует? Ведь генофонд у него на 98 процентов такой же, как у нее. Значит, она вполне может получить удовольствие. А? Как вы считаете?

— Вопрос, конечно, интересный, — морщась от боли в спине, признал Быков. — Но меня сейчас больше интересует другое. На кой вам все эти выкрутасы, избиения, когда можно просто эти файлы у меня купить?

—  Купить? — мягко засмеялся мэр. — Вы наглец. Это же мои файлы, мои! А я не так богат, чтобы покупать у всяких проходимцев свои собственные записи. А вот обменять мое на ваше

— можно. Вы мне мои файлы, а я вам — вашу женщину. Причем ради этого я даже готов отказаться от научного эксперимента, о котором мечтаю почти три года. А, как вам это?

Дверь открылась, на пороге появился Кунгусов.

Но выглядел он как-то странно. Лицо было бурым от злости, под глазом появилась багровая ссадина. Руки были расставлены, точно он боялся сделать лишнее движение.

Все несколько прояснилось, когда Кунгусова отшвырнули в сторону, а в комнату, размахивая дубинками и пистолетами, влетели люди в камуфляже и в масках. Среди черных голов мелькнуло озадаченно-радостное лицо Влада Никрасова, и он закричал, тыча пальцем в Быкова:

—  Да вон он, ваш москвич! Живой, слава Богу!

Тем временем, неотличимый от ворвавшихся ни внешностью, ни габаритами бугай, пинавший Василия, оказался брошенным на пол и скованным наручниками. Та же участь постигла и вяло сопротивлявшегося мэра. Когда его закончили сковывать, вся физиономия ЧАМа была покрыта плотной маской из размазанной по полу еды. Было полное впечатление, что это он сам, желая съесть как можно больше, так перемазался.

Но хуже всех пришлось Кунгусову. По воле случая он отлетел к клетке Джима, и намаявшийся в безуспешных попытках дотянуться до женщины самец своего шанса упустить не пожелал. Он сгреб зама по идеологии, притиснул его к прутьям клетки нижними конечностями, а верхними стал сноровисто раздирать его брюки. Объятия примата были такими плотными, что почти почерневший от прилива крови Кунгусов не мог даже звука издать. Он лишь сипел и извивался.

Убедившись, что любое сопротивление подавлено в зародыше, один из ворвавшихся снял маску, и Быков узнал его. Именно этот, украшенный наколками тип, караулил его, попивая пивко в кустах возле школы напротив дома на Сурикова, 40.

— Ну что, гнида? — спросил синий у Василия. — Понял теперь, что от нас не убежишь?

Нити ведут в Москву

Шефиня Быкова по страховой компании испытывала к своему подчиненному двойственные чувства. С одной стороны, он успешно работал, обеспечивая ей премии и благоволение начальства. С другой, он был слишком капризен.

Ведь далеко не всегда стоило доводить фактуру о разоблаченных мошенниках до следствия и разбирательств. Среди желавших надуть страховщиков и их родных, порой попадаются вообще-то вполне приличные, а главное — состоятельные люди. Такие, дабы не допустить огласки и позора, готовы немало заплатить умеющим хранить молчание об их грешках. Шефиня была как раз такой, а вот Быков — нет.

Подобно тому, как прирожденный музыкант не способен фальшивить даже за очень большие деньги — ему любая нотная фальшь причиняет вполне физические мучения, так же и прирожденная ищейка. Быков не мог пойти на сговор с разоблаченным жуликом, даже если бы тот его озолотил.

Шефиня пыталась ему объяснить, что сейчас, когда все воруют, соблюдать верность заповедям вроде «не укради» — и глупо, и даже опасно. Народ этого не поймет.

Но Быков лишь отшучивался. Он, де, не судья другим. Но сам в грязь лезть не намерен. Мол, не жили богато, не фиг начинать. Стар он уже, чтобы учиться махинировать. А делать что-либо кое-как ему самолюбие не позволяет.

Короче, образовалась типичная патовая позиция.

И когда Шефиня встретилась с разоблаченной Василием автомобильной мошенницей Надеждой Колосковой, женщины сразу нашли общий язык. Им оказался язык цифр. На этом языке Шефине было гораздо выгоднее замять дело Колосковой, чем подавать в суд на всю ее банду. Ведь в первом случае, все деньги шли шефине, а во втором — в основном фирме.

Загвоздка была только в Быкове.

И родился простой, как женская истерика, договор: Шефиня выяснит, где именно в Катеринбурге базируется сыщик, а Надежда посылает туда лихих ребят. Которые должны были, отомстив за честь обманутой коварным сыщиком женщины, заодно заставить его подписать признания во всем тяжком, дабы в будущем он не мог и пикнуть лишнего — ни против Надежды, ни против Шефини.

Ибо поскольку все мужики — козлы, то женщинам вполне простительно стравливать их между собой, ради своего исконного женского счастья. Которое не в деньгах, а в количестве брюликов, платьев от кутюр и поклонников из числа этих самых козлов.

Мобильная бандочка московских урок прибыла в Катеринбург, но самостоятельно отловить Быкова не сумела. Больше того, они спугнули его, и тем самым спасли. Он принял их засаду за людей мэра и стал прятаться тщательнее. Тогда посланники Надежды состыковались с местной братвой.

Так они вышли на квартиру Даниловой, но немного опоздали: менты уже прихватили Быкова и куда-то повезли. Бандюки проследили за ними до самого зоопарка. Тут они выждали момент, и проникли в потайные подземелья, которые возвели под прикрытием якобы крайне необходимой животным подземной автостоянки.

Поплутав в подземных коридорах, урки наткнулись на Кунгусова, входившего в камеру к Владу Никрасову. Прихватив их обоих в качестве проводника и подстраховки, бандюки и ворвались в камеру, где мэр, пируя и философствуя, ставил эксперименты по превращению человека в обезьяну.

Но прежде, чем приступить к нанесению Быкову новых телесных повреждений, бандюки занялись более важными делами. Прежде всего, они обыскали всех присутствующих на предмет изъятия денежных знаков и материальных ценностей. Ничего не поделаешь: хватательный рефлекс есть вторая натура таких типов. Потом они вылакали для разогреву дорогое марочное вино, несколько бутылок которого не разбились.

А потом их отвлекла картина ухаживаний обезьяны Джина за так кстати попавшимся ему Кунгусовым. Джим это делал несколько своеобразно, но не более жестоко, чем это же самое проделывали с городом и сам Кунгусов со своим шефом.

Веселье было в самом разгаре, когда вызванные сигналом тревоги, который успел подать скованный чуть позже подручный палач мэра, к разгульной компании наведался ОБМОН. И началась махаловка.

К счастью, обе стороны уразумели, что стрелять боевыми патронами в условиях небольшой камеры — самоубийственно ввиду неизбежных рикошетов, а также невозможности отличить своих от противника. Но на стрельбу шумовыми, газовыми и световыми патронами не скупилась ни одна из сторон. Как и на пинки, подсечки, и кулачные удары.

Под шум и неразбериху свалки, Влад сумел не только освободить с помощью одного из кстати оказавшихся на полу столовых ножей Нину, но и, вытащив из кармана палача ключи, разомкнуть кандалы и на Быкове.

А потом они где ползком, а где короткими перебежками удрали.

— Увези меня отсюда! — обнимая, и орошая Василия слезами, требовала Нина.

— Увезу тебя я в тундру? — неуклюже пошутил тот, еще не отойдя от богатого событиями и побоями дня. Но, увидев суровость на лице любимой, оправдался:

— Это цитата. Из песни.

Нина прищурилась и многообещающе сказала:

— Я такой песни не знаю! И не желаю знать!

ГЛАВА XII. ДЕЛА У ПРОКУРОРА Что было...

— Не зря говорят, что лучшая власть для холопа — хороший хозяин. Который кормит, а работать не заставляет. А демократия в этом отношении шутка жестокая: кого выбрал, от того и получи.

— Это вы к чему? — спросил Шеремех.

— Это я вообще, — признался Василий Быков. — Давно хотелось об этом высказаться, да все как-то... То повода не было, то слушателя не находилось.

Поскольку помощник Шеремеха Влад Никрасов принял самое непосредственное участие в спасении и Нины, и самого Быкова, Василий никак не мог отказать парню. А тот очень настоятельно просил встретиться с шефом УТА и все ему рассказать.

— Ну, теперь у вас есть слушатель, — как бы делая сыщику одолжение, отозвался Шеремех. — И что теперь? Что вы тут у нас устроили?

— Вам как рассказывать: как все оно было? Или как оно распутывалось?

Шеремех уперся рукой в стол, точно готовясь отскочить. Но не отскочил, а пробурчал, как привык бурчать в телекамеру:

— Лучше как было. По порядку. Но без ботвы.

— Все началось с того, что вашему мэру стало тесно в Катеринбурге. Захотелось стать губернатором, а там: чуть-чуть и — еще выше.

— Это в Совет Федерации, что ли?

— Ну, в России есть места и повыше.

— Не может быть!

— Почему? — удивился Быков. — Он же высокий. Толстый. Говорит громко и через губу. Ничего не умеет. Страна о его способностях понятия не имеет. Чего ж еще надо у нас, чтобы быть избранным?

— Нашего ЧАМа — в президенты? Это фантастика, сынок.

— Но он-то в этом не уверен. И когда лучший менеджер рыжей масти согласился, что вопрос можно обсудить, ваш барин загорелся. Вы ж не забывайте, что в нашей стране, по большому счету, только этот пост гарантирует относительную безопасность от былых сподвижников.

— Не верю.

— Тоже мне, Станиславский. Так вам же и не предлагают. А если б намекнули, а? Для начала президентом всех журналистов, а? Телевизионных? Вы ж, смотрите, вы ж на голову тут выше всех, в Катеринбурге! Пора, пора выходить на всероссийскую сцену!

— Ну не знаю...

— В общем, слезам Москва не верит, а деньгами ее не удивишь. Хотя переправил туда ваш ЧАМ немало. На него смотрели, как на дурачка, а он аж извелся: ну чем бы москвичам угодить? А те брать-то берут, а поддержки существенной — чуть. Наконец, когда на последних губернаторских выборах его деньги ничего не решили, до него дошло. Москве денег мало. Москве нужны очень большие деньги. И ЧАМ пришел к тому, кто тогда решал, кому на Руси будет хорошо. Он поклонился БАБу и спросил: чем бы я мог быть Вам полезен? А ему в ответ — слово из пяти букв.

Шеремех молча вздел брови, но Быков слишком много крови себе попортил при расследовании, чтобы теперь запросто выложить откопанное.

— Ну, какое слово? — не выдержал телевизионщик.

—  всмпо.

— Титановый комбинат?

— Вот именно. Верхнесалданское Металлургическое Производственное Объединение.

— Как это?

— Вот он и спросил: как? А ему: сначала скинь Россиля, а потом не мешай нам зацапать комбинат. Он: я уже пытался скинуть губера, не выходит. Ему: плохо пытался. Надо лучше...

Но только-только ЧАМ со товарищи активизировал поиски забойного компромата на губера, как фортуна повернулась к БАБу прокуратурой. Ну, вот такая наша жизнь. Стал ЧАМ искать себе нового покровителя в Москве. И почти нашел в лице Самого Гениального Менеджера. Который за пару лет сумел превратить подданных великой империи в рабов мелкого отребья.

Просьба у ЧАМа к Рыжему была для начала та же: помогите скинуть Россиля. Ну, совсем обнаглел дедуля: не дает воровать и все тут!

А ЧАМу в ответ опять: хорошо, поможем, но для этого нужен компромат. Только, мол, не как прежде, а — поумнее, поизобретательнее. Чего зря папки с доносами таскать? Важным людям их читать некогда. Компромат нужен лаконичный. Но эффектный. Чтобы ТОТ-КОГО-ЛЮБЯТ-ВСЕ лично разгневался на Россиля. Ты нам такой компромат только дай, а уж мы сами найдем, кому его подсунуть в нужный момент.

— ВСМПО... — озарено проговорил Шеремех. — Да, за такой кусочек Рыжий бы не только президентство, он бы... все, что угодно пообещал.

Журналисту не надо было объяснять, что значит захватить ВСМПО, который и нынче без социальных катаклизмов обеспечивает от сорока до семидесяти процентов мирового рынка титана. За разорение этого предприятия его западные конкуренты отвалили бы любые деньги.

— Собственно, это еще вопрос: кто из них — Рыжий Барина или Барин Рыжего — на самом деле нашел. Ведь пока Россиль, какой бы он ни был, у власти, Рыжему и его сподвижникам ВСМ-ПО не схавать, — продолжал Быков. — Вот Рыжий и решил сыграть на мании величия екабевского мэра. Уж так удобно было его руками избавиться от слишком самостоятельного губернатора.

Для ЧАМа, который сам спал и видел, как бы Россиля затоптать, такое предложение, как манна небесная. И сели ЧАМ сотоварищи думать. А тут как раз случились совпадения. Во-первых, в Катеринбург из Парижа вернулся некий Вилен Королев по прозвищу Абсент — большой дока во всяких электронных манипуляциях. А во-вторых, БАБа назначили главным негодяем, который, де, и разорил Россию. Почему-то это случилось после того, как его главный покровитель получил полную и сам БАБ успел удрать в Лондон.

Сложив все эти кусочки, ваши уездные борджиа и придумали, как кратко и круто опорочить губера в глазах Кремля.

В заводоуправлении Химмаша — для ЧАМа это тогда было самое надежное место — оборудовали небольшую лабораторию, хорошо замаскированную и полностью звукоизолированную. И в ней Абсент со своим учеником Гремлином на очень хорошей аппаратуре мастерили запись разговора, который якобы состоялся между Россилем и Бирезовским. За основу взяли запись настоящего разговора самого ЧАМа с БАБом. Эта беседа случилась после того, как мэр крупно продул в казино и вынужден был просить у олигарха взаймы, дабы расплатиться с долгами.

Замысел фальшивки был прост: сам факт переговоров с опальным олигархом поставил бы на губернаторе Россиле жирный крест. Но они одним этим фактом, конечно, не ограничились. Они там много чего наворочали: и про Всенародноизбранного, и про тот же ВСМПО. Шапка-то горит. Короче, работа была уже в стадии завершения, осталось только добавить пару фраз, когда...

И вот тут в дело вмешался депутат Артем Затовский. Очень перспективный молодой политик, который, не смотря на специфический круг общения, все-таки не стал прожженным циником. Оказавшись в числе сторонников мэра не столько по зову души сколько по неопытности, он поневоле вплотную присмотрелся к этой публике. И со временем многое понял. Мало того, что тупое противостояние городских властей областным существенно затрудняло жизнь горожан. Так помимо этого методы борьбы мэрской группировки за власть делались все подлее и подлее. Все меньше уделяя времени заботам о городе, политиканы все чаще прибегали к откровенному саботажу.

Больше всего Затовского угнетало, что он и сам был вынужден во всем этом участвовать. Так уж получилось, что в его кругу мнение согруппников важнее интересов избирателей. Артем стал искать веский повод, чтобы, не роняя себя в глазах близких, разойтись с мэрской командой. Он здорово обрадовался, когда на гулянке в честь приобретения Екабевским зоопарком новой редкой обезьяны познакомился с Абсентом Королевым. И тот в силу увлечения коварным напитком проболтался депутату о том, чем занимается на Химмаше.

Конечно, сказано все было только в общих чертах: какого рода подлянка готовится и где. Но сметливому Затовскому и этого хватило, чтобы понять ситуацию. И, вероятно, чаша его терпения переполнилась. Короче, он поделился информацией с людьми Россиля.

Что было делать губернатору? На милицию и прокуратуру надежды мало. Найти-то они найдут, по вот кому отдадут и как интерпретируют при этом — бо-олыиой вопрос.

И тут Россиль узнает, что некие товарищи, а именно олигарх Федулов, за неимением иных путей готовят силовой захват Химмаша. Фактически, они имели вполне законное право управлять заводом. Но у нас ведь, право правом, но кто ж тебе позволит?! ЧАМ, уж если что зацапал, добром не отдает. И тогда Россиль велел захвату не мешать. Хотя для него главное было не передел, а возможность накрыть тайную лабораторию фальшивок и, соответственно, разоблачить ее хозяина. Для этого в число занимавших заводоуправление были включены несколько скромных товарищей.

Первая часть плана удалась. Заводоуправление было занято. А вот обнаружить, где та самая лаборатория Абсента, никак не удавалось.

Тем временем ЧАМ, уразумев, чем для него чревата ситуация с Химмашем, дает команду на мордобой. И начинается штурм. Настоящий: с высаживанием окон и дверей, с воплями и членовредительством. Для ЧАМа это все тоже было лишь прикрытием. Ему главное замести следы. Группе особо надежных братков дали задание взломать конкретную потайную комнатку и, переломав там все, что нельзя унести, изъять звукозаписи. А заодно и наказать слишком разговорчивого Абсента.

Но и ЧАМовцам удалась только первая часть плана. Лабораторию разломали. А вот с записями вышла накладка. Парни оказались не шибко головастые. Они сначала устроили разгром, заодно с комнатой и аппаратурой, разнеся и голову Абсенту. А уже потом стали собирать магнитозаписи. В итоге самое главное — исходную, настоящую запись разговора ЧАМа с БАБом и запись фальшивого разговора Россиля с БАБом так и не нашли.

Абсент после избиения долгое время был почти в коме и потерял зрение. Так что ему стало не до электронного монтажа.

Идея с подставной записью завяла.

И стороны остались как бы при своих.

ЧАМ опять отправился на поклон к рыжему благодетелю. Мол, с Россилем обязательно разберемся. Но — позже. А чем бы сейчас угодить ради поддержки в Кремле? И ему подсказали: ЖКХ. Вы, мол, до сих пор только примитивно разворовывали денежки, которые население платит за свет, тепло и воду. Пришла пора банкротить на хрен предприятия города, а самую лакомую собственность отдавать за долги энергетикам. Схема, отработанная в приватизацию: хозяйство приводится в запустение, специалисты разгоняются, а потом недвижимость за гроши получает тот, кому больше всех надо.

Друзья рыжего чубчика. Ну, и конечно, они не забудут тех, кто им помог.

Чего у ЧАМа не отнять, так это умения пылить в глаза избирателям, и под шумок их грабить. Пока екабевцы любовались подкрашенными фасадами, их благодетель завершал разграбление города: брались кредиты якобы на подготовку ЖКХ к зиме под залог городского имущества. Разумеется, деньги брали именно у тех, у кого надо. И конечно, их частью разворовывали, частью пускали на те самые фасады и заплатки на дорогах, но большая доля откладывалась на мэрские выборы.

Принцип ЧАМа: выборы должны оплатить те, кто его выбирает — горожане, за счет городской казны. И плевать, что больные в больницах мучаются без лекарств и в духоте, помирая от сердечных приступов. Главное, чтобы живые голосовали как надо.

Ведь пока люди голосуют за его подручных вроде Кунгусова, Прыдкова, Окулова и прочих, какие к Барину могут быть претензии?

— Далеко не все понимают, что ЧАМ и его политмерзавцы работают на деструктив, - вступился за земляков Шеремех.

И Быков не выдержал:

— Ой, как это сложно! Это ж два высших образования требуется, чтоб понять, кому выгодны долги всех перед энергетиками. Это ж бинокль нужен, чтобы разглядеть: мэру выгодно, чтобы дела в Екабе пришли в полный упадок. Это ж только академикам понятно, с чего это жизнь здесь дороже, чем в самых дорогих городах мира! Это ж только профессоры видят: строительство тут дороже, чем в Москве! А грязь по уши? А смертность? А дети бесприютные? А старики в ночных очередях к врачам? Наверное, геомагнитная аномалия у вас, не иначе...

—  Кончайте гнать вторяк! — не выдержал Шеремех. — Вам легко вермишелить на уши. Вам, москвичам, подфартило с Лужковым. И даже не с Лужковым, а с тем, что он Рыжего ненавидит и делает все ему назло. А поскольку Рыжий делает только зло, Лужкову приходится добро творить иногда. Но в этом никакой вашей заслуги нет. Просто так карта легла. Перестаньте. В общем, как я понял, ситуация сложилась в пользу Барина? И что дальше?

—  Они пришли к соглашению: сначала проваливают выдвижение Россиля от партии власти на выборах губернатора, а потом пропихивают в губернаторы ЧАМа или его человека.

И опять все уперлось в то, как бы половчее опорочить Россиля перед Кремлем. Причем, это нужно было сделать срочно: та часть верхушки «Общей России», которую старательно подкармливали из городской казны Катеринбурга, внезапно сместили. Там свои игры. А новые начальники «ОбРоса» еще не определились: Россиль им нужен здесь или кто-то другой? Нужен был железный козырь, который бы вогнал Россиля в землю по самое то.И вот именно этот момент в Катеринбург вернулась Полина Борисовна Данилова.

Надо сказать, что те диски, на которых Абсент держал исходные и фальшивые записи, не погибли при штурме Химмаша. Их вовремя успел скопировать его подручный Димон-Гремлин. Он-то и обратился к бывшему соседу по двору, а ныне депутату облдумы Артему Затовскому, чтобы тот помог их ему выгодно продать своим соратникам-ЧАМовцам. Цену Димон назначил сравнительно небольшую: двухкомнатную хрущевку и некую сумму в долларах.

И Артем согласился выступить посредником. При этом он вознамерился разоблачить ЧАМа. Ведь сами по себе эти диски — не улика. На них же не написано, кто именно заказал фальшивку. А вот переговоры о покупке дисков и деньги за них — это улики. Тем более, что поскольку и Димон, и покупатели друг другу не очень доверяли, то квартиру на Шарташской-18 для начала оформили на жену Затовского.

Завершающим этапом должна была стать обмен денег на диски, которую назначили на 17 июля в той самой квартире. Артем рассчитывал, что за дисками явится сам Кунгусов и ради этого обзавелся свидетелем, своим помощником Расчектаевым. А еще он припас видеокамеру, чтобы записать обмен дисков на деньги. Но... кто-то его выдал. И вместо Кунгусова на Шарташскую пришел псих - Кирилл Семенович Илларионов.

Илларионов из тех психически больных людей, которые наряду с периодически вспыхивающей в них тягой к убийству, обладают острым умом и поразительным даром убеждения. Благодаря ему он и прижился в команде ЧАМа. А когда выяснилось, что порой «Семеныч» неадекватен, то Кунгусову пришлось его покрывать: известие, что на мэра работает явный шизик, могло здорово скомпрометировать.

В силу этого, Семеныча продолжали использовать по тихому и периодически подлечивали. Во всяком случае, доказать, что Кунгусов, а тем более сам ЧАМ знали о том, что Илларионов склонен к убийствам, невозможно.

Семеныч явился к Затовскому, который, не зная о его болезни и способностях, совершил сразу две ошибки. Во-первых, он недооценил ума Илларионова, и тот почуял, что это — ловушка. А во-вторых, чтобы размягчить собеседника, Артем угостил его шампанским. А для шизоидов алкоголь, как бензин для огня. Тем более — шампанское, которое имеет свойство почти мгновенно ударять в голову. Вот оно и ударило.

Что происходит в голове у больного неспециалисту понять невозможно. К тому же Илларионов, вероятно, думал, что в квартире кроме него только двое — Затовский и Расчектаев...

В общем, пока они сообразили, что происходит, он стал их убивать. Вероятно, чтобы отвлечь его внимание, Затовский выбросил борсетку с дисками, ради которых пришел Семеныч, в окно.

Он надеялся, что тот побежит за ними, и убийства прекратятся. Но не получилось. Псих уже не мог остановиться. А может, он даже и не понял, что сделала его жертва.

Зарезав всех, Семеныч обыскал квартиру. Обнаружив видеокамеру, но не найдя дисков, он устроил пожар. Понадеялся, что огонь скроет следы и уничтожит эти диски.

Потом он доложил о случившемся, и его тихо отправили на лечение, а дело об убийстве замяли, приписав все самим убитым.

Поскольку Гремлин связывался с покупателями через Затовского, то заинтересованные стороны решили, что продавцом был сам депутат. И поскольку дисков при осмотре места преступления не нашли, то все решили, что они уничтожены, и на этом успокоились.

Гремлин, естественно, счел, что для него в этой ситуации лучше обо всем забыть и больше не высовываться.

Однако диски не погибли. На борсетку с ними наткнулась старушка Данилова. И не справилась с искушением прикарманить лежавшие в ней деньги. Но когда стало известно о кошмарном убийстве, Полина Борисовна от страха умчалась к дочери в Подмосковье.

Там она и жила себе, пока зять в очередной раз не отказался возмутительным образом жить в ее, тещино, удовольствие.

И она, спустя два года решила вернуться домой. А тут ей не повезло. Сочетание жары, волнения от повышенной стервозности и фальшивого лекарства привело к обмороку. Она неудачно упала и ударилась затылком о камень.

Уже при смерти, в бреду, она рассказала врачу и фельдшеру скорой помощи, что было два года назад.

Когда из откровений старушки стало ясно, что борсетка Затовского находится в квартире Полины Борисовны, туда сразу отправили уже вроде бы вылеченного Илларионова. Но он не нашел дисков. Барсетку с ними гораздо раньше отыскал и прикарманил из любопытства муж соседки, которой Данилова оставляла ключи от квартиры.

Решив, что бабуля диски выбросила, эту ситуацию все равно решили использовать для компрометации Россиля. Имевшийся у ЧАМовцев диск с фальшивой записью разговора подбросили в квартиру Даниловой.

И вот тут они сами себя перехитрили. Им показалось, что будет элегантнее, если убийственный компромат на Россиля найдет кто-то посторонний. Желательно, человек Рыжего Чубчика. Тогда сразу отпадали вопросы: откуда взялось? Пять покойников — Затовский с друзьями и старая Данилова — надежно хоронили тайну.

Обосновав необходимость недостаточной надежностью своих людей, ЧАМ попросил Чубчика прислать в Катеринбург своего сыщика. Тот согласился и велел начальству своей отраслевой страховой компании, чтобы та кого-нибудь выделила.

Ну, и прислали меня. Сначала я принял рассказ ЧАМа за чистую монету, — вновь проявил самокритичность Быков. — Причем, из-за вас

— То есть? — удивился Шеремех.

— Да вы так поливаете ЧАМовцев, что невольно тянет им посочувствовать... «Оборотни! Ренегаты! Оппортунисты!»

— А что не так? Разве не оборотни? Разве не они, пообещав создавать, на самом деле разрушают и обКАЛивают все?! — возмутился намолчавшийся журналист. - Главная вина ЧАМа перед людьми даже не в том, что он ворует. А в том, что из-за своего воровства он давно стал, по сути, убийцей! Развалив медицину, развалив ЖКХ, обложив всех непомерными поборами, он превратил жизнь горожан в рулетку. Они даже не понимают, что во многих городах люди уже давным-давно живут по-другому. А в Катеринбурге по прежнему хорошо живет не тот, кто хорошо работает, а тот — кому повезло. Да и то, пока и до него не доберутся. ЧАМ и его банда убивают души тех, кто только учится жить. Они заставляют их учиться подличать!

После пламенной проповеди Шеремеха некоторое время была тишина. Потом Быков подчеркнуто умиротворяюще, как принято говорить с психически нестабильными, сказал:

— Ну, так и я о том же... Слышали, что вас зовут «прививкой»? Что толку от вашей критики, если ни воровать, ни гнобить людей, она им не мешает? Что толку от ваших ежедневных многократных воплей, если вы не можете объяснить людям самого простого: не будет им служить тот, кто их презирает! А то, что ЧАМовцы своих избирателей презирают, это ж так очевидно. Достаточно увидеть, какие дороги они проложили к своим виллам, и какие хоромы себе выстроили.

— Ну и как же мне доказать людям, что они по сути живут в гетто, устроенном для них ЧАМом и компанией?

— Стоп. Это не моя профессия. Я это дело распутал, вам доложил, а вы уж как-нибудь сами. Кстати, та ваша передача про обед мэра — очень наглядная штука. Жалко, что она прошла в будни и не в очень удачное время.

— Ну, так и что же вас вывело на след?

— А вот ваши корявые дороги и вывели. Я понял, что если ЧАМ и переживает за будущее вверенного ему города, то только как-то извращенно. Потом мне тут помогли... Дали материалы об Илларионове и его убийствах. Ведь Затовский с друзьями — не первые, кого он убил. И мне трудно поверить, что ЧАМ и Кунгусов об этом не знали. Правда, вначале я неточности в их рассказах приписывал тому, что их самих дезинформировали. Но когда увидел вывеску на мэрии, их лимузины и дома... Мания величия и ежедневный пир во время чумы. В общем, я знаю таких. Как они жрут, так и воруют. Ну, а как только я перестал им верить, все сразу вырулило к истине.

— А куда вы дели ту фальшивую запись?

— Как куда? Отдал заказчику.

— Что-о? Вы отдали фальшивку ЧАМу?!

— Нет, конечно. Я отправил ее своему начальству, в Москву. У каждой профессии свои законы. Меня наняли найти. Я нашел.

— Но это же... Ведь они же... Почему?!

— Я не судья. А потом, это ваши тутошние разборки. Вы в них и разбирайтесь.

Шеремех задыхался от ярости. Как многим журналистам, ему и в голову не пришло спросить: а зачем отдал? Такие, как Кеша, часто заранее уверены в чужой глупости. Потому и смотрят вполглаза, и слушают вполуха, а изрекают - безапелляционно.

Мухи творчества

Шеремех при всем своей запальчивости и любви к экстриму довольно совестливый человек. И он решил, что обязан поведать землякам об истинной изнанке вроде бы хорошо известных им событий.

Знакомые терялись в догадках: что с ним происходит? Шеремех отключал телефон, сутками пропадал неизвестно где, а на работе появлялся с такими синяками от усталости под глазами, что гримеры изводили за день месячную норму белил и пудры. Его очередной суперпроект: кто быстрее залезет на недостроенную телевышку в ластах и с аквалангом — так и зачах на стадии подбора участников.

Многие решили, что он влюбился, и завел себе пассию, которая и высасывает у рупора екабевской демократии все соки.

Правда вскрылась, когда у издателя появилась рукопись книги Шеремеха, названная с присущей ему лихостью: «Тайны третьей столицы». В ней Шеремех рассказал все, что узнал от Быкова, присовокупив и свои размышления о судьбе самого везучего из всех проклятых городов.

Издатель, давний приятель Шеремеха, позвонил ему поздно ночью — только ему журналист дал номер телефона знакомых, которые были на даче, и в квартире которых Кеша отсыпался после месяца изнурительного труда:

— Извини, что бужу, — сказал издатель, — но тут время так поджимает, что не мог ждать до утра.

— Ты прочел? И как? — стараясь скрыть волнение, вдруг охрип Шеремех.

— Ну-у... — издатель, давний приятель Шеремеха, был из той же породы людей, которым всегда не хватает времени, чтобы экономить время. Поэтому он судил о рукописях, прочитав две страницы: первую и последнюю. — Мощно написано! Прямо, знаешь, Кафка и Салтыков-Щедрин в одном флаконе. Только с концовкой ты, извини, подкачал.

— Но это же, как в жизни: подлость всегда побеждает, потому что каждый думает только о себе! — с пол-оборота завелся Шеремех.

— Извини, парень, не могу с тобой согласиться.

— Почему?

— Потому, что людям и без тебя хватает негатива в жизни. Концовка должна быть оптимистичной и жизнеутверждающей!

— Но я же не могу врать! Пусть люди же знают, что было на самом деле! Пусть знают, что их начальники готовы пользоваться услугами сумасшедших, убийц и мастеров фальшивок — лишь бы сохранить власть!

— Не ори. Хорошая концовка - это твои проблемы. На то ты и писатель, чтобы суметь приободрить читателя. Но без хэппи-энда книга будет плохо расходиться. Уж я-то знаю.

— Но откуда я тебе возьму хэппи-энд, если такие, как ЧАМ, всегда на коне?!

— Извини, парень, но это — твои проблемы. Я же не спрашиваю тебя, где мне брать бумагу на твою книгу? Вот и ты не спрашивай, как ее дописать.

С некоторых пор, когда Шеремех не знал, как быть и что делать, у него появилась привычка ходить в скверик на Вознесенской горке.

Перекрестившись перед старым, обшарпанным храмом и поклонившись ему, он отошел к скамейке и стал ждать.

Обычно люди узнавали его, оглядывались, пытаясь вспомнить, откуда им знакомо это по лошадиному узкое лицо. Но сегодня они шли мимо, не замечая, словно Шеремех стал невидимкой.

Вот шумно, с матерками, прошла группа горланящих подростков. За ними, безразлично скользнув по журналисту взглядом, шла молодая мама, держа за ручку косолапо семенящего карапуза в трусиках и в короткой синей маечке.

Одна девица из шумной компании в довольно похабных штанишках допила пиво и небрежно отшвырнула алюминиевую банку на газон.

«Дерьмо людишки растут, — брезгливо подумал Шеремех. — Такие и в храме насрут, только дай им волю! Для них даже ЧАМ со своими психами еще слишком хорош...»

Вдруг малыш выдернул свою пухленькую, в трогательных перетяжках ручонку из пальцев матери и, забавно переваливаясь с боку на бок, полез в траву. Он поднял брошенную гуленой пивную банку и так же неуклюже, грозя вот-вот упасть, просеменил к ближайшей урне. Бросив туда банку, он повернулся к ошарашенной от умиления матери, и наставительно произнес:

— Чисо не тама, ге не мусря, а ге убрают!

— Что? — не поняла мать.

Шеремех, ощутивший в дите родственную в смысле дикции душу, мысленно перевел:

«Чисто не там, где не мусорят, а там, где убирают!» — и озаренно разинул рот: вот он — нужный издателю хэппи-энд.

И главное, ничего не придется врать: все правда, все из жизни!

Как всегда торопясь, Шеремех не дал себе минуты, чтобы подумать. Поэтому и понял он из случившегося перед Храмом далеко не все.

Но это до него дошло гораздо позже.

Когда он узнал, что ЧАМа спешно вызвали в Москву.

Пока еще свидетель

В Катеринбурге все, кому полагалось, знали, что ЧАМ полетел в Москву не просто так, а по персональному вызову руководства Главной Партии России, организованной кремлевским чиновничеством, и с энтузиазмом поддержанной чиновничеством местным.

Той самой Партии, верхушка которой долго колебалась, кого поддержать на ближайших губернаторских выборах в Свердловской области: его, ЧАМа, или нынешнего губернатора Россиля. Но когда через давно подкупленных людей ЧАМ переправил этой верхушке ту самую, изготовленную спившимся Абсентом, запись разговора между Россилем и Бирезовским, реакция последовала незамедлительно.

Ему позвонил САМ-ПОМОЩНИК-ТОГО-КОГО-ЛЮБЯТ-ВСЕ и сказал:

—  Аркадий Михайлович, срочно вылетайте. Ваша просьба о встрече с Генпрокурором удовлетворена. Желательно, чтобы у вас с собой были все материалы, необходимые для разговора.

—  На какое время я могу рассчитывать? — с вежливой почтительностью спросил мэр Катеринбурга. — Сколько он мне уделит?

—  Столько, сколько будет нужно, столько и уделит.

«Ого!» — положив мокрую от внезапного пота телефонную трубку, подумал ЧАМ, почтительно глядя на портрет ТОГО-КОГО-ЛЮБЯТ-ВСЕ.

Время Генпрокурора расписано по минутам, и то, что он готов отложить все ради беседы с ЧА-Мом, говорило о том, как высоко теперь взлетит мэр. Пока еще только мэр.

А ведь он почти четыре года пытался пробиться на прием к Генпрокурору, потратив на это миллионы долларов и послав в Москву тонны бумаги с изложением всякого рода компромата на Россиля. Ничего не действовало.

Может быть потому, что параллельно в Москву тек поток не менее живописных бумаг и из особняка губернатора. Эти потоки уравновешивали друг друга, и кремлевцы просто складывали доносы, не читая, в ожидании знака свыше.

Кому не повезет, о том, де, и почитаем.

И вот теперь, чтобы перевесить все, хватило всего одной махонькой магнитофонной кассетки, на которую для правдоподобия было переписано изделие Абсента.

Сидя в самолете, ЧАМ обдумывал, что нужно срочно изменить в сценарии почти готового телефильма о нем. Придется переснять эпизоды, когда он во главе толпы чиновников обходит самые благоустроенные улицы города и, обращаясь к жителям других, менее везучих в смысле благоустройства улиц и дворов, обещает, что и на их улице будет чистота и праздник.

Если, разумеется, они проголосуют за него.

Раньше это было правильно и актуально.

Но теперь ситуация менялась в корне. Теперь ему нужно говорить не о каких-то дворах, в которых быдло, гадя под себя, засирает все, что можно и нельзя. Хватит с ними заигрывать. В конце концов, он им не дворник какой-нибудь, а ГЛАВА города и будущий ГЛАВА области, а возможно и...

Впрочем, об этом еще рано.

Но все равно, теперь нужно сказать в камеру о более масштабных вещах. Например, о том, что засилье старичья в руководстве — в том числе, и в руководстве того самого титанового объединения — мешает росту производительных сил. И о том, что теперь всем ясно, что ЖКХ можно поднять только в том случае, если оно будет в руках у таких проверенных менеджеров, как Чубчик... Хотя нет. О конкретных фамилиях еще рановато.

Да и вообще: не царское это дело, о каком-то ЖКХ говорить. Для этого у него есть замы. Которые, в случае чего и ответят...

ЧАМу, пребывавшему в прекрасных мечтах, показалось, что самолет долетел до столицы за считанные минуты. А когда он увидел, что возле специально поданного к носовому люку трапа его ждет лаково сияющий черный мерс с номерами Генпрокуратуры, от восторга сжалось горло.

Да было трудно, да, порой казалось, что Россиль — неодолим. Но он все выдержал. Он как тот самый Давид из притчи поверг обнаглевшего Голиафа, и дал восторжествовать справедливости!

Волнение душило мэра. И когда молодой подтянутый референт предупредительно открыл перед ним заднюю дверцу «мерса», ЧАМ смог только кивнуть. Словно догадавшись о его состоянии, севший впереди референт почтительно сообщил:

— Жарко? Если вам хочется пить, Аркадий Михайлович, слева дверца бара.

ЧАМ открыл бар, сглотнул слюну, но пить не стал. Еще не хватало ему потеть на столь ответственной встрече.

Кабинет Генпрокурора оказался не так огромен, как ожидал ЧАМ. Пожалуй, он был даже меньше, чем его собственный. А вот то, что елозивший щеками по погонам чиновник даже не привстал при его появлении, а только кивнул на стул возле длинного стола, ЧАМ счел как должное. Он и сам никогда не вставал при появлении глав районов. Каждый должен знать свое место и свой чин. Да и не просто это — вставать из-за стола с его комплекцией.

— Здравствуйте, Аркадий Михайлович, — по-дружески протянул ему через стол руку Генпрокурор, все-таки шевельнувшись, так, что это можно было расценить, как попытку привстать. — При нашем разговоре будет мой помощник. Он запротоколирует, что вы расскажете. Не возражаете?

— Здравствуйте. Ни в коем случае! Ради этого я и прибыл. Мой долг вывести на чистую воду всю эту... всех этих...

— Хорошо, хорошо, — покивал Генпрокурор, и посмотрел на помощника. — Начинайте.

— Ваши фамилия, имя, отчество? — суховато спросил помощник у ЧАМа, прицеливаясь ручкой к графам бланка. — Извините, но так положено.

— Ничего, я понимаю, — по-свойски улыбнулся мэр, торопливо прикидывая, что он первым делом расскажет, когда у него спросят о мафиозной деятельности Россиля. — Аркадий Михайлович Чирнецкий.

— Дата и место рождения?..

Когда ЧАМ подписался в знак того, что предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний, Генпрокурор одобрительно кивнул, а помощник вставил в пасть переносному магнитофону знакомую кассету:

— Что вы можете рассказать по поводу этой записи?

«— ... Но я же не отказываюсь помочь, если мы сумеем договориться по основным пунктам. Мне нужен титановый комбинат. Понимаете? Он мне нужен весь!

—Да, губа у вас не дура! Это вотчина Россиля, он титан просто так не отдаст».

ЧАМ облился липким и тягучим потом.

Он узнал эти слова. Он выучил их наизусть, пока они с Кунгусовым, разрабатывая сценарий, обсуждали каждое слово, каждое междометие, которое должно быть на пленке.

Он узнал голос Бирезовского. Он узнал и второй голос, но никак не мог поверить в то, что он услышал.

Это был не голос Россиля.

Это был его собственный голос.

И только тогда ЧАМ понял, что означает шапка на только что заполненном помощником Генпрокурора бланке:

«ПРОТОКОЛ допроса свидетеля по делу...»

—Да вы не волнуйтесь, Аркадий Михайлович -улыбнулся Генпрокурор,- Вы ПОКА свидетель по «делу Березовского». Но пришлось о Вас как свидетеле поднять разные бумаги. Вот, Вы тут с Ходарковским, который из «ЮКОСА», украли деньги. Выделенные на строительство метро в Екатеринбурге. А это 10 миллионов долларов. А метростроители голодали из- за невыплат зарплат. Вот тут еще...

—Я не крал, это Кунгусов...- ЧАМ вытер пот со лба.

—Нам ПОКА это не важно. Мы ПОКА разбираемся с птицами большого полета. Бирезовский, Гусинский, следующий будет Ходарковский, а потом и Чубчик с Обрамовичем. А Вы сейчас как бы под негласной подпиской о невыезде. То есть официально Вас не обвиняют, но если будете сотрудничать...

— Я все понял, я все понял...

— И последнее предупреждение. Не надо Вам ходить на выборы мэра Катеринбурга. Не стоит прятаться за чиновничью непркосновенность.

— Да я и не собирался. Я уж собирался на пенсию , Годы знаете ли...

— И не дай Бог вам нас обмануть. Пойдете на выборы, пока мы другими занимаемся, ладно, изберетесь, если народ проголосует... Но мы вас потом все равно посадим и дадим на полную катушку.

— Я не пойду! Что Вы! — Чирнецкий срывался на визг.

— Не стоит тратить городской бюджет. Он и так у Вас мизерный, благдаря вашему воровству. Изберетесь, а потом, когда мы вас посадим, людям опять на выборы идти, трата денег.

— Да я же сказал: не пойду, зачем мне неприкосновенность? Если вы за сотрудничество и так обещали не трогать? Так?

— Именно так.

«Дулю вам с маком, псы президентские, - думал Чирнецкий, выходя из Генпрокуратуры и придя в себя после первого шока. Не верь, не бойся, не проси. Сейчас тем более надо избираться. Гарантии гарантиями, а неприкосновенность не помешает.. Это он сейчас такой важный Генпрокурор сидит. А когда закроют они Ходарковского, разве Чубчик не поймет, что он следующий? Еще не известно, досидите ли вы тут все да Нового года, прокуроры, блин! Олигархи такую революцию устроят, и САМОГО всковырнут! А уж с ними я найду общий язык. Нет, избираться надо срочно»

Что будет

— Как съездили в Москву Аркадий Михайлович? - услужливо спросил вице- мэр предвкушая рассказ о посещении Генпрокуратуры и окончательном поражении Россиля.

— Блокнот возьми, гад .- прервал его Чирнецкий.

Он сидел в полоборота, поэтому Кунгусов не сразу заметил настроения шефа, иначе бы не попал впросак.

—   Записывай. До первого сентября город, падла, языком вылизать! Понял! Понял??? Свои деньги вложишь, если не хватит! Потом все отобьем после выборов, нам теперь в декабре туго придется. Я слово в Генпрокуратуре дал, что не пойду.

—     Как же тогда пойдем?- в ужасе спросил зам.

—    Под шумок. У них свои выборы в Госдуму. Плюс Ходарковского они собрались осенью мочить. Не до меня!

— Но потом-то как???

— Потом, президентские выборы.. И тут мы еще посмотрим кто кого.

— Да ведь рейтинг Президента таков, что...

— А ты посчитай, сколько против него будет. Биреза, Гусынский, Ходарковский, Чубчик, Обрамович. И все мировая общественность....

— И мы будем против САМОГО?

— Деваться некуда, это вопрос выживания. На крайняк поторгуемся Хотите полмиллиона голосов на Президентских от Катеринбурга? Сжигайте все дела и бумаги на нас.

— И много бумаг?.

— Все знают... гады...

— Все?

— Ну про метро знают, с которого вы деньги с Ходарковским дерябнули.. Еще мне болтал тогда, что схема надежная!

— Дак надежная. Никто ведь и не прчухал. За 4года никто не вспомнил...

— Все. Дальше пиши! Зарплату учителям мы обязаны были поднять по закону?...

— Да с прошлого месяца, но пока не пересчитали...

— Крутим? В «Муниципальном банке»?

— Выдать? Так это мигом!

— Не надо, дурень. Наоборот, крутите до ноября. А потом, перед выборами, дадите сразу тыщ по 15. Пусть подавятся! Старые школьные грымзы! Это только ты тратишь свои деньги, а я стараюсь, чтобы люди покупались за свои же.

— Вот по этому вы начальник!,- не упустил случая сподхолимничать Кунгусов.

— И это... Запускай в действие свой план. Начинайте договариваться с Кабаровым, пусть выдвигается. А я буду «видным борцом с криминалом» на его фоне. И про вкладчиков обманутых запускайте свою туфту, говорят, банкир Кусев собирается на мое место. А его Москва может поддержать... Президенту лоялен... На благотворительность миллионы дает... Клубы в Англии футбольные не покупает... Он член «Общей России», ни в чем дурном не замечен, деньги сам сколотил...Не без помощи КГБэшников , конечно...

— Этого я не боюсь, молод еще, мы его дерьмом закидаем. У нас ведь быдло как думает? Раз богат - значит вор. Страшнее этот — Хабинский, его уважают в народе.

— Давайте, думайте. Он, кажется, чего-то там поворовывает в Кардиоцентре?

—По мелочи.

—Вот и превращайте из мухи в слона. Не мне тебя учить. Хотя я не думаю, что он страшен. Врач, не хера в управлении не смыслит.

—Это точно. Как выступит на Гордуме, так смех один. Активы от пассивов не отличает. Он три года только учиться будет, за это время, тут все что осталось, вымрет..

—Кто еще?

—Асинцев.. Ну этого тоже с какими — нибудь вкладчиками свяжем. Да все будет хорошо, Аркадий Михайлович. Еще повоюем. Тем более, это есть наш последний и решительный бой..

—Да, посадят... Так что денег не жалей. И на грязь, и на рекламу. Журналистов ублажи! А Шеремеха надо убирать с «10 канала»!                                                                      f

—Уберем. Все отдам, но уберу!

—И Главам районов скажи, чтобы всех бюджетников на участки уже начали настраивать. Каждому району надо дать норму по процентам, сколько будет за меня в декабре. И кто не выполнит — тому труба!

—Стадо надо гнать кнутом, притащатся. Но и пряником манить..- поддакивал Кунгусов

—Стратегический план развития города готов?

—Вы про программу Вашу? Дописываем!

—Что там в ней?

—Не читал еще...

—Проследите, чтоб не было явных обещаний, чтоб потом за язык не поймали. Надо, чтоб мутно было, типа, план., стратегический., то-се,.. побольше умных слов. И конкретики поменьше.

—Да все будет пучком, Аркадий Михайлович. Прорвемся, не с первого тура, так со второго. Явка во втором будет маленькая, притащим только наше быдло. Училок, стричье, лекарей этих. Они же сдохнут, но побоятся ослушаться! И их голосов для победы хватит! А всякие умники и те, кто Вас не любит или не придут или «против всех» проголосуют. А нам того и надо. Лениво быдло, не пойдет во втором туре на участки. Все будет пучком! Они телесериалы предпочтут в выходной смотреть, да политиков проклинать за пивом. А на участки не пойдут. На том наша власть и держится!

—И все- таки... Уже не то время...- начал философствовать Чирнецкий.— Почему я смог безнаказанно сколотить состояние больше, чем у Россиля? Почему у меня семь каналов против его двух? Потому, что он власть ГОСУДАРСТВЕННАЯ и формально подчинен Москве. И все эти годы плохо ли хорошо, его контролировали. А вот мы- МЕСТНОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ были все годы отделены от ГОСУДАРСТВА, и никто нам был не указ.

—Ну это ясно ...

—Так вот, закрывают лавочку. Новый президентский закон будет. Ставить нас в стойло будут. А я не быдло,в стойло не пойду, в отличие от избирателей. Я за свои интересы поборюсь! Нам с Президентом, в любом случае, не по пути! Мы его еще нагнем, чекиста хренова, только бы самим в декабре избраться...

ЭПИЛОГ Чем сердце успокоится?

Когда стало известно, что Главная Партия решила поддержать на выборах нынешнего губернатора Россиля, Шеремех не знал: радоваться ему или чертыхаться. С одной стороны, конечно, приятно, что вор и мздоимец, запланировавший полное разграбление его родного города потерпел поражение.

Даст Бог, последнее.

Это давало Катеринбургу шанс очнуться от чинопочитания, и, наконец, выбрать в мэрию не начальника над горожанами, а современного управляющего, который будет зарабатывать деньги не для себя, а для города.

Чинить, чистить и убирать.

Как раз позвонил издатель:

—Ну-ка, парень? Как насчет оптимизма? Россиль выиграет ЧАМу и Кунгусову скоро кранты. А с тех пор, как посадили того генерала-оборотня, кажется, из МЧС, которому он возил в Москву деньги, так Метеор и вообще ищет себе покровителя в соседней области.

—Но я-то теперь не знаю, что писать! — пожаловался Шеремех. — Ты слышал, что четырех человек на Декабристов чуть не на куски порезали?

—Нет. А это тут при чем?

—Когда мы, не сумев ничего путного добиться, отпустили Абсента, он вернулся к своим друзьям-собутыльникам в заброшенное летнее кафе возле моста через Исеть. И вот вчера прошла информация: в этом домике нашли четыре истыканных ножом трупа.

—Так ты думаешь... Что, это опять Илларионов постарался?

—Откуда мне знать? Но Абсента избиться они очень хотели. Уж слишком важным свидетелем был. Ну, а остальные бичи под раздачу попали.

— Какой ужас... Жалко мужика, талантлив был. Но, с другой стороны... никто ж его не заставлял помогать подонкам, так?

— Но все равно: людей, как баранов режут, а пресса помалкивает! — возмутился Шеремех. — А когда я пытаюсь что-то огласить, меня же и в суд тянут. Опять, небось, придумают сказочку, что это они сами себя зарезали. И вообще... Ну, подменил Быков пленку, заменив фальшивку настоящей записью разговора ЧАМа с БАБом. Ну и что? Все равно это же не демократия, а только аппаратные игры. Народ как платил ЧАМу дань, так и платит. В конце концов, то, что Москва поддержала его противников, само по себе ничего не значит!

— Ну, ты опять не прав. Теперь, когда стало ясно, что Москва поставила на ЧАМе большой и жирный крест, людям легче понять, что только они сами могут навести порядок в Екабе. А это значит, что власть уже не у тех, кто подделывает записи разговоров. Во-вторых, ты как хочешь, а меня тот юмор, с которым провернута эта операция, обнадеживает. Пока мы способны смеяться над теми, кто хочет нас оседлать, еще не все потеряно... Представляешь, какая рожа была у ЧАМа, когда он понял, что сам дал прокуратуре компромат на себя? Короче, наше с тобой дело сказать людям правду. А как они на нее отреагируют — это уже сугубо личное дело.

— И ты считаешь, этой правды достаточно для оптимизма?

— Мне — да. А ты уж... Тут каждый решает за себя: хочется ему жить на помойке, которую убирают раз в четыре года, или нет

— Но ведь как только выйдет моя книга все 7 каналов и тридцать газет ЧАМа начнут орать, что это ложь, чернуха, заказуха.. Что я противопоставлю им? Свои «Девять с полтиной»? Так меня закроют к тому времени, уберут с «10 канала»...

— Не в силе Бог, а в Правде, вот что я тебе скажу. Издадим книгу, а там пусть каждый прочтет и решит, стоял ли он в очереди за талончиками или это «грязь», были дороги всегда отремонтированы или только к выборам, есть ли летом горячая вода или это «вранье», что ее нет. Коммерсанты пусть тоже от опыта пляшут: обирает их Кунгусов взаправду или это им сниться. Да и другие события пусть сопоставят.. Или не замяли дело Затовского? Замяли. Или может ЧАМа поддержала партия власти и президент? Нет. Или не выдвинулся Кабаров после того, как получил от города овощную базу? Выдвинулся. Или мэрские СМИ и преслужники не тратят миллионы, чтобы наврать, что соперники мэра обманули вкладчиков? Тратят миллионы. Я все- таки думаю, что народ не быдло, как считает ЧАМ. И не будет читать твою книгу сквозь призму, которую будут навязывать мэрские журналисты. То, что ты правду написал, народ поймет, и скажет свое веское слово. Ни может не понять. А если не поймет, значит и впрямь достоин того, чтобы над ним и дальше издевались. Но я все- таки верю в наших людей. Сколько боялись Эльцина переизбрать? Понимали, что алкаш и дурень, а боялись... Ну вот рискнули и не прогадали.

Новый Президент оказался молодцом. Надо и в городе так же. Сколько можно держаться за старое? Да и терять народу нечего. Кроме приближенных, конечно. Так что издавай свою книгу и не бойся. Все будет хорошо!

П. Лотинкин

Первый в истории ураганный политический триллер, действия которого происходят на улицах нашего города. Ничего подобного Вы еще не читали.

Content

Лотинкин П. ТАЙНЫ ТРЕТЬЕЙ СТОЛИЦЫ.

П. Лотинкин
ТАЙНЫ ТРЕТЬЕЙ СТОЛИЦЫ.