Эли Бертэ

Присяжный

I

Семейство Бьенасси

В последние годы царствования Людовика Филиппа в маленьком городке Б***, расположенном в графстве Лимузен, сборщиком податей трудился мужчина лет двадцати семи или двадцати восьми, веселого нрава, изысканно одетый. Не только в округе, но и во всем департаменте он слыл образцом честности и порядочности. С женщинами он обходился чрезвычайно любезно, и часто внимание, оказываемое им той или иной девице, возбуждало подозрение отца или мужа, однако его веселость и очевидное легкомыслие не давали повода думать, что он может причинить кому бы то ни было большой вред. Кроме того, ему не были свойственны злоба и корысть, и он редко когда применял принудительные меры к должникам, поэтому его любили и в городке Б***, и в окрестных селениях.

Звали его Теодор Бьенасси. Его отец, отставной полковник, умер за несколько лет до того времени, к которому относится начало этого рассказа. Закончив службу, полковник Бьенасси, присягнувший Людовику Филиппу, поселился вместе с семейством в главном городе департамента, не имея никаких средств к существованию, кроме небольшой пенсии. Семья его состояла из трех детей – двух дочерей и сына, лишившихся матери еще в раннем детстве. Девочки получили образование в казенном воспитательном заведении Сен-Дени. Сын же, следуя за полком, в котором служил отец, менял гимназию за гимназией. Когда молодой человек получил образование, отец устроил его на службу в министерство финансов. «Чтобы он находился в лучших отношениях с деньгами, чем доводилось мне за всю мою жизнь», – говаривал полковник смеясь. Незадолго до смерти ему удалось получить для сына место сборщика податей в городке Б***. Ни одна из его дочерей так и не вышла замуж.

Молодой Бьенасси мужественно принял на себя новые обязанности главы семейства и предоставил сестрам почти безусловную власть в своем доме. Когда он хотел уклониться от супружества, то выражал опасение, что его родственницам придется не по нраву их новая подруга. Под этим благовидным предлогом юноша не раз избегал пугавших его уз брака. Какова бы ни была, однако, тайная пружина его действий, подобное поведение вызывало уважение и одобрение со стороны горожан, и во всем округе не было ни одного порядочного молодого человека, который бы не восторгался его великодушием.

Семейство Бьенасси проживало в одном из предместий городка Б***, в веселом белом домике, который сдавался весьма дешево, как это еще бывает в отдаленных провинциях. Большой сад, окруженный шпалерами винограда, был прекрасен в любое время года. В конюшне, примыкавшей к главному зданию, стояла старая кобыла, на которой Бьенасси объезжал округ, в курятнике обитало множество крикливых и беспокойных птиц, оживлявших задний двор, – словом, все имело вид уютный и добропорядочный, так что любопытные соседи вполне обоснованно предполагали, что сестрам Бьенасси не так уж и трудно переносить одиночество и однообразие жизни в этом веселом домике.

Старшая сестра, Марион, тридцати лет от роду, никогда не славилась красотой и, по-видимому, давным-давно отказалась от всяких притязаний на замужество. Она добровольно взяла на себя обязанность служанки брата и младшей сестры: готовила еду и исполняла всю тяжелую работу, она даже не стыдилась ходить за водой к фонтану на центральной площади. Одета она всегда была просто, почти бедно, как правило, донашивала старые платья сестры, сняв с них предварительно лишние украшения, и с беспечностью, походившей на небрежность, довольствовалась самым малым. Однако смирение Марион не вредило ей в глазах простых людей, с которыми она водила знакомство. Все знали, что она дочь полковника и сестра сборщика податей, поэтому, невзирая на ее кувшины с водой, служанки называли ее барышней и приседали перед ней.

Гортанс, младшая сестра, сильно отличалась от старшей. Насколько Марион была скромной в обращении, в одежде и во вкусах, настолько Гортанс была кокетливой и тщеславной. Она и не думала отказываться от надежды найти мужа и не пренебрегала ничем, что могло осуществить ее намерения.

Гортанс была хороша собой, к тому же ей исполнилось всего лишь двадцать четыре года. Что удивительного в том, что, обладая свежим и выразительным личиком, она надеялась выйти замуж? В магазинах на центральной улице городка Б*** часто появлялись модные наряды, иногда крайне эксцентричные, так что, как только у Гортанс появлялась обновка, которую ей хотелось бы продемонстрировать окружающим, она начинала приставать к брату с просьбой отвести ее в гости то к тем, то к другим, то на собрание, то в церковь. Юноша уступал ей с примерной снисходительностью. Хотя Гортанс была одной из первых провинциальных красавиц, жених так и не появлялся, и девушке часто приходилось испытывать минуты разочарования.

Впрочем, она не одна сетовала на судьбу: Марион, отказавшаяся от всяких мыслей о своем супружестве, мечтала о самых блистательных партиях для младшей сестры. Никто не казался ей прекраснее и пленительнее, все свое время она тратила на то, чтобы наряжать и баловать милую сестричку. Марион шила платья в двенадцать воланов, которые производили фурор в обществе, стирала и гладила воротнички, рукавчики и крахмальные юбки. Наряжать младшую сестру стало целью всех ее помыслов, как будто судьба всего семейства зависела от измятого воротничка или выцветшей ленты. Но порой, видя, что ее труды пропадают даром, она выходила из себя. Несмотря на неудачи, обе сестры не унывали, они были уверены, что рано или поздно женихи города Б*** обратят внимания на сокровище, обитавшее рядом с ними. Поэтому девицы Бьенасси с удвоенным усердием прибегали к мелко завитым буклям, к туго стянутым шнуровкам, к микроскопическим ботинкам – словом ко всему, что должно было привести к результату логичному, естественному и неминуемому.

Холодным серым октябрьским утром Марион и Гортанс накрывали стол для завтрака. Комната, в которой они хлопотали, служила в одно и то же время конторой и столовой. Деревянная перегородка с шелковой зеленой занавеской отделяла внутреннюю часть, где стоял обеденный стол с кучей книг и бумаг, от наружной части, предназначенной для посетителей. Марион, одетая с обычной небрежностью, сновала между конторой и смежной кухней, где слышалось шипение масла на сковороде. С растрепанными волосами, со старой пелериной, накинутой на плечи, и в юбке, из-под которой виднелись мешковато сидящие чулки, она выглядела ужасно, если бы не выражение кротости и доброты на ее лице. Гортанс, напротив, была тщательно причесана, обута и стянута в корсет, как будто уже в этот ранний час ждала визита будущего супруга. Возложенную на нее обязанность накрывать на стол она исполняла, едва прикасаясь кончиками пальцев к стаканам и тарелкам.

В одном из углов столовой за старинным бюро черного дерева сидел Сернен, первый и единственный служащий в конторе сборщика податей, холостяк лет сорока, на котором лежала ответственность за отчетную часть по делам правления. Простоватое лицо молодого человека выражало открытость и добродушие характера. Впрочем, несмотря на полноту и сидячий образ жизни, он был моложав и одевался чрезвычайно тщательно и опрятно.

Сернен, хотя и не обладал значительным состоянием, казался приличной партией для Гортанс, и, мы должны признаться, он разделял это мнение, что следовало из его подобострастного вида, украдкой бросаемых взглядов и подавленных вздохов. Лишь благоговение удерживало на его губах тайну сердца. Гортанс заметила эту скромную любовь и не выражала ни малейшего неудовольствия. Напротив, она демонстрировала своему поклоннику дружеское внимание и порой одаривала благосклонными улыбками, но никогда, ни словом, ни делом, не поощрила высказаться. Толстый и робкий воздыхатель не знал, надеяться ему или отбросить все мечты о счастье.

В эту минуту он был полностью поглощен подсчетами, и малейший шум явно был для него мучительной помехой. Несколько раз он в сердцах поворачивал голову к отворенному окну, за которым какой-то человек, насвистывая, седлал лошадь. Наконец Гортанс заметила нетерпение Сернена и, подойдя к окну, сказала:

– Тише, Жозеф, вы мешаете месье Сернену.

Жозеф, который за пять франков в месяц исполнял обязанности конюха, пробормотал извинение и перестал свистеть, а Сернен поблагодарил свою покровительницу улыбкой, которая была выразительнее всяких слов. Стол был накрыт, и шипение в кухне затихло, когда на лестнице послышался стук сапог, и вслед за тем, напевая вполголоса, в помещение вошел Теодор Бьенасси.

У него были черные, с величайшей тщательностью уложенные волосы, аккуратно подстриженные бакенбарды и борода, редкой белизны зубы, голубые глаза и постоянно веселое выражение лица. Словом, это был видный мужчина. Лишь один недостаток был в его наружности – отсутствие некоторого изящества. Он собирался ехать верхом, и костюм его был кокетлив и безукоризненно опрятен, кисейный галстук облегал, не стягивая, смуглую шею красивой формы. Тиковый пиджак с большими перламутровыми пуговицами, бархатные панталоны коричневого цвета и сапоги со шпорами довершали этот наряд, золотая цепочка блестела на светлом жилете.

Едва Теодор переступил через порог, как Гортанс подбежала поцеловать его, а Марион поздоровалась из кухни. На приветствие младшей сестры Теодор ответил звонким поцелуем и весело крикнул, бросив шляпу на стул:

– Ну что, черт возьми! Все готово? Подан завтрак? Оседлана лошадь? Сегодня ярмарка в Салиньяке, и мне ровно в одиннадцать часов надо быть в ратуше, получить деньги, подлежащие податному сбору.

– Иду, иду, Теодор! – закричала Марион. – Несу твой бифштекс.

– Право, мне придется отослать кухарок, которые злоупотребляют моим терпением, – добродушно пошутил Теодор, – только вот беда: они доводятся мне сестрами, которых я люблю и без которых, черт меня побери, я не в состоянии обойтись. Впрочем, увидим, увидим… Ну что, Сернен, – обратился он к своему подчиненному, подходя к нему, между тем как тот приветливо наклонил голову, – нашли вы, откуда взялась ошибка в три сантима, оказавшаяся в ваших счетах?

– Я нашел лишь один сантим, – ответил Сернен со смущением. – Мне, вероятно, придется проверить все счета за последние два месяца, чтобы исправить эту проклятую ошибку.

Вместо ответа Бьенасси стал напевать:

«Слава святому труду!

Бедность и труд

Честно живут

С дружбой, с любовью в ладу».

– Все счета за два месяца! – повторила Гортанс с участием. – Это ужасно! Разве ты, Теодор, не можешь избавить месье Сернена от подобного труда?

– Вот тебе на! А что сказали бы контролер и главный управляющий? Сернен знает не хуже моего, что если мы не отыщем беглецов, нам хорошенько намылят головы.

– Сколько возни из-за двух жалких сантимов! – вмешалась Марион, только что появившись в гостиной с дымящимся блюдом и ставя его на стол. – Если уж на то пошло, я готова из своих собственных денег дать вам эти два сантима.

Брат разразился громким хохотом и поцеловал добрую Марион, которая, по его мнению, сама не понимала, что сказала нелепость.

– Как может быть, что ты, сестра, со своей бережливостью, решаешься на безумный расход? – воскликнул он шутливо. – Целых два сантима! Прошу покорно! Да еще разом, без малейшего колебания!.. Я, со своей стороны, не могу допустить, чтобы ты разорилась подобным образом, так что Сернену придется продолжить поверку счетов. Однако блюдо стынет, а я тороплюсь… Давайте завтракать! – И, садясь к столу, он стал вполголоса напевать куплеты Беранже:

«Два стула, стол треногий,

Стакан, постель в углу…»

Теодор ел с жадностью, которая свидетельствовала о его желании поскорее отправиться в путь и одновременно говорила о превосходном аппетите. Марион не садилась, она ела стоя, готовая в любой момент услужить брату и бежать за тем, что ему понадобится, прежде, чем он успеет озвучить свое желание. После недолгого молчания Бьенасси продолжил прерванный едой разговор.

– Слушай, Гортанс, можешь ли ты купить в магазине несколько листков красивой и надушенной розовой бумаги, которую ты приобрела для собственной переписки, а я использовал для своей?

– Я пишу и получаю так мало писем, – со вздохом ответила Гортанс, – что могу обойтись без нее. Я сегодня же исполню твое поручение.

– У тебя в комнате вчера еще на письменном столе лежали два листа этой бумаги, брат, – вмешалась Марион.

– Вероятно, я пустил их в дело сегодня утром.

– Действительно, ты сейчас писал… Господи боже мой, кому ты можешь писать на такой дорогой бумаге?

Брат засмеялся.

– Герцогине, которая не хочет вносить подати, – насмешливо ответил он.

Бедная Марион, ничего не понимая, выпучила глаза.

– Полно, сестра, во что ты вздумала вмешиваться? – с жеманной гримасой сказала Гортанс. – Теодор – молодой человек, и у него могут быть свои тайны.

– Спасибо, Гортанс, вот деликатность, которая мне нравится… Я не останусь у тебя в долгу, когда представится случай, будь уверена. – И Бьенасси вновь принялся за еду.

Гортанс покраснела и украдкой взглянула на Сернена, чтобы убедиться, что тот не понял шутки. Под конец завтрака Марион обратилась к брату:

– Ты едешь на ярмарку, Теодор, наверняка поздно вернешься.

– Не знаю, меня могут задержать против моей воли. К чему этот вопрос, Марион?

– Во-первых, мне надо знать, ждать ли тебя к обеду.

– Не рассчитывайте на меня и обедайте в обычное время. Весьма вероятно, что меня пригласит к себе мэр города.

– Тем хуже, – с грустным видом сказала Марион, – я неспокойна, когда ты ездишь в позднюю пору. С тобой, наверно, будет большая сумма денег, и стоит мошенникам на тебя напасть…

– Марион права, – перебила сестру Гортанс, – ты не должен подвергать себя подобной опасности, милый Теодор. Почему бы тебе не вернуться сразу по окончании ярмарки?

– Вот шутницы, – произнес брат. – В наших краях уже более двадцати лет не слышно о преступлениях подобного рода. Впрочем, в дни ярмарки дороги полны народа, и, если я захочу найти спутника, проблемы не будет…

– В округе всегда найдутся гнилые людишки, и к тому же пьяницы, которые без зазрения совести пристают к прохожим.

– Я буду верхом на лошади, и в кармане у меня всегда лежит кистень – кто осмелится иметь дело со мной, у того будет повод пожалеть об этом. Повторяю тебе, Марион, не стоит так волноваться.

– По крайней мере не езди в Салиньяк через замок Рокроль, поезжай большой дорогой, особенно вечером, когда будешь возвращаться с деньгами.

– Действительно, дорога на Рокроль сильно разбита и почти всегда пустынна, – подтвердила Гортанс. – Что за охота всегда ездить по ней?

– Она самая короткая, к тому же, проезжая мимо замка, у меня есть возможность явиться к его владельцу, господину де ла Сутьеру, одному из значительнейших лиц в округе. По правде говоря, и он никогда не торопится заплатить подати.

«Наречен дворянством,

Государству чванством

Я свой долг плачу».

– Полно, разве де ла Сутьер – причина того, что ты так часто бродишь в тех краях? – спросила Гортанс с плутовским видом. – Или некая хорошенькая молодая девушка?

– Что ты говоришь, сестрица? У тебя слишком смелое воображение. Ты, видимо, забыла, что любовь не может изгладить известных социальных различий:

«Ведь я червяк в сравненьи с ним,

В сравненьи с ним,

С лицом таким».

– Но довольно болтовни, – произнес Бьенасси, вставая, – вы обе ясно и неопровержимо уличены в трусости, в сумасбродных фантазиях и… в избытке любви к брату, который от всего сердца отвечает вам той же монетой. Однако мне уже следовало быть в дороге. Жозеф, оседлана ли лошадь? – закричал он в окно.

– Сейчас будет готова! – послышался на дворе голос Жозефа. – Я только подтяну немного подпругу.

– Подтягивай скорей! Посмотрим, не забыл ли я чего-нибудь. Где кожаные сумки для денег? Где моя учетная книга? Где каучуковый плащ?

– Сумки и плащ уже привязаны к седлу, а вот и учетная книга, – ответила Марион.

– Прекрасно, если кухарку мне и придется отослать, с отличной хозяйкой я не расстанусь ни за что. Прощайте, дети мои. Ведите себя умно в мое отсутствие. Представляю, как вы досыта наговоритесь о тряпках… Сернен, вам я поручаю контору, постарайтесь, чтобы все шло своим чередом, и особенно постарайтесь исправить ошибку в два сантима, если сможете.

С этими словами Теодор вышел во двор в сопровождении обеих сестер. Лошадь была оседлана, Жозеф отворял ворота. Закончив свое дело, он неспеша направился к конюшне, держа в руках разорванную фуражку. Не выдержав, Бьенасси закричал:

– Поворачивайся живее, ты двигаешься, как улитка! Можно подумать, что в твоих жилах вода, а не кровь. К счастью, на столе осталось немного вина, и Марион даст его тебе.

Жозеф, слывший пьяницей, приободрился. Марион, всегда расчетливая, хотела было восстать против подобной расточительности, но брат ее не слушал. В ту минуту, когда он собирался сесть на лошадь, Гортанс сорвала розу с куста, росшего в уголке двора, и с любовью просунула ее в петлицу пиджака. Брат поцеловал ее в обе щеки и сказал тихо:

– Ты, право, заслуживаешь иметь поклонника: ты знаешь, как вести себя… Ну, полно, чего краснеть, рано или поздно это должно случиться, а пока попрактикуйся с братом.

Он поцеловал в обе щеки Марион, а та беспрестанно повторяла просьбу не возвращаться поздно и не ездить проселками. Сборщик податей вскочил на лошадь и выехал со двора, напевая: «…как яблочко, румян…»

Отъехав от дома, Теодор выдернул из петлицы розу, которую подарила ему Гортанс.

– Девочки ничего не подозревают, – пробормотал он. – Гортанс и во сне не приснится, какие страшные сцены навлек бы на меня этот цветок, если бы его увидели некоторые личности. Они не знают, какими невообразимо подозрительными бывают люди.

Он уехал в самом веселом расположении духа. Но не так ему суждено было вернуться…

II

Дорога к замку

Оставив за собой последние домики городка Б***, Бьенасси направился в сторону Салиньяка. Ему предстояло проехать полтора лье по прекрасной ровной дороге, которая шла через гористую и живописную местность. Крестьяне и мелкие землевладельцы также ехали на ярмарку – одни верхом, другие в старых кабриолетах, а некоторые в разбитых телегах, запряженных волами.

Не было недостатка в смешных эпизодах и уморительных личностях, которые невольно развлекали и без того веселого сборщика податей. Гро-Жан, отважно схватив за хвост поросенка, со всей мочи тащил его вдоль дороги, невзирая на отчаянное хрюканье того. Жаклина верхом на осле щедро демонстрировала взорам насмешливых прохожих свои ноги, украшенные голубыми чулками из хлопка и красными подвязками. Лакалльетский фермер в надежде побыстрее добраться до Салиньяка привязал теленка поперек лошади, а сам сел спереди. Бьенасси забавлялся всеми этими зрелищами и пользовался любым случаем, чтобы мимоходом отпустить шуточку, порой довольно колкую. Никто, однако, не решался ответить ему тем же. Ссориться со сборщиком податей всегда не к добру.

Бьенасси доехал до места, где дорога делилась на две ветви: одна из них – на широкий и отлично укатанный путь, который вел прямо на ярмарку, вторая терялась между высоких крутых скал, направляясь параллельно маленькой речке. Она была узкой и неудобной, однако именно на ней остановился выбор путешественника. Бьенасси не колебался ни минуты, и даже лошадь, казалось, привыкла брать это направление, потому что сама собой свернула в проселок и побежала бодрой рысцой.

Впрочем, выбранная дорога в глазах людей, склонных к романтике, имела несомненное преимущество. Мы уже сказали, что она шла между скалами. Речка, по берегу которой проходила дорога, заслуживала особого внимания путешественника. Местами она была прозрачна и спокойно текла между бархатистых зеленых берегов по мягкому мелкому песку, местами вдруг покрывалась белой пеной и образовывала пороги на каменистом русле.

К слову, Бьенасси привлекала не только красота местности. Сборщик податей и здесь встречал людей, которые не спешили вносить деньги. Однако избежать встречи на узкой дороге было не так-то просто. Извинялись всегда крайне униженно, говоря, что собирались прежде продать урожай к празднику Святого Мартина, и просили добрейшего месье Бьенасси потерпеть еще немного. Теодор старался казаться сердитым, но всегда заканчивал тем, что сначала грозился отобрать все имущество, а затем, смягчившись, отпускал неисправному плательщику шуточку и продолжал путь, напевая одну из своих глупых песенок. Между тем хитрый крестьянин, не поняв шутки, считал, что ловко обманул сборщика податей, и, счастливый, отправлялся в путь.

Итак, сборщик податей достиг места, где горы внезапно сменялись ровной, хотя и невозделанной и бесплодной почвой. Там и сям среди кустарника виднелись камни, и их серые верхушки ясно проступали на фоне вереска красноватого оттенка.

Возле дороги стояла лачуга, бесспорно, самая бедная во всей местности. Крыша была до того низкой, что до нее легко можно было достать рукой. Пристройка из ветвей дрока, покрытых соломой, очевидно, служила приютом домашней скотине, быть может, старому ослу, который стоял на привязи у двери.

Худая молва шла об этой уединенной постройке, получившей название «Зеленый дом». Прозвище возникло из-за травы, которую для тепла засовывали между ветвями. Принадлежала лачуга освобожденному каторжнику, который жил в ней один и преступление которого в свое время вызвало много шуму во всем департаменте. Франсуа Шеру, так звали хозяина, был сыном бедного землепашца. С детства он испытывал отвращение к сельским работам, с молодых лет ушел от родителей и долго бродяжничал.

В деревне, на противоположном краю, жила старая чета, слывшая богатой. В темную зимнюю ночь муж и жена были убиты. Преступление отличалось невероятной жестокостью, доказательством чему служили страшно изуродованные трупы. После убийства разбойники ограбили и подожгли дом, чтобы скрыть преступление. Судебные следователи быстро нашли виновных – бывшего работника фермы, которого несчастные жертвы незадолго до этого прогнали за дурное поведение, и Франсуа Шеру, постоянно ошивавшегося поблизости.

Оба преступника предстали перед уголовным судом. Работника фермы приговорили к смерти и казнили, что касается Франсуа Шеру, то его участие в преступлении, как доказало следствие, ограничивалось тем, что он караулил вне дома. Он с искренним ужасом отнесся к злодеянию, которому невольно способствовал. До момента преступления Шеру воображал, что речь идет только об ограблении. Принимая во внимание это обстоятельство, его приговорили к каторжным работам на десять лет, и когда главный виновный поднимался на эшафот, Шеру вели в Тулонский острог.

Ему и там удалось вызвать к себе жалость своим явным раскаянием и хорошим поведением, поэтому по прошествии шести лет он попал под массовую амнистию. После освобождения Шеру вернулся на родину, но родственники отказались ему помочь встать на ноги. Однако бывшему каторжнику несказанно повезло – умерла одна из добросердечных тетушек, и Шеру неожиданно для самого себя стал обладателем скромного наследства. Оно заключалось в бедной лачужке, в которой он поселился и с тех пор жил тихо, не подавая никаких поводов к опасениям или к жалобам, несмотря на тайный внушаемый им страх.

Доходов с крошечного клочка земли не хватало для удовлетворения даже основных жизненных потребностей, поэтому Шеру пришлось отыскивать другие способы заработка. Частенько он прибегал к браконьерству, по примеру большей части крестьян в стране, где законы об охоте в то время вовсе не соблюдались, и получал небольшой доход от продажи настрелянной им дичи. Способ охоты был прост до крайности и состоял в том, что утром или вечером Шеру прятался в высокой траве и одним выстрелом из старого ружья убивал целую стаю спящих куропаток. Но прибыль от охоты, естественно, не могла быть ни надежной, ни постоянной, и поэтому Франсуа Шеру должен был подыскать себе ремесло, заниматься которым мог открыто, а следовательно, и доход с него иметь более верный. В молодости он научился делать деревянные башмаки и теперь решил извлечь пользу из освоенного им ремесла, довольно выгодного в деревнях, где все ходят в сабо. Итак, он стал мастерить деревянные башмаки. И вновь незадача. В его бедную лачугу, отдаленную от всякого другого жилья, редко заходили покупатели. Поэтому в ярмарочные дни Шеру отправлялся в соседние селения, чтобы сбыть свой товар. Торговля, говорят, давала ему возможность не только жить без нужды, но и откладывать кое-что на черный день.

В то время, когда сборщик податей проезжал мимо Зеленого дома, Шеру собирался в Салиньяк. Он стоял у дверей своей хижины и навьючивал на осла громадную кучу сабо. За ним числилась недоимка, поэтому при виде Бьенасси он с удовольствием перенесся бы за сто лье, но в данный момент увернуться от разговора не представлялось никакой возможности. Он робко поднес руку к фуражке с тайной надеждой отделаться одной лишь учтивостью. Однако его надеждам не суждено было сбыться: Теодор, который неоднократно посылал к Шеру требование внести наложенную на него подать, счел нужным сделать выговор упрямцу и остановил перед ним лошадь.

Франсуа Шеру было около пятидесяти лет; немного медленный в своих движениях, он был силен и крепок. Его длинное, худое лицо, обрамленное седыми волосами, имело выражение скорее глупое, чем мрачное, однако голубые глаза с зеленоватым оттенком и с длинными, почти белыми ресницами смотрели исподлобья. Отправляясь на ярмарку в Салиньяк, Шеру надел воскресное платье – куртку, голубые штаны, полосатый жилет и рубашку из небеленого холста. На голове у него была шляпа с широкими полями, а ноги обуты в сабо собственного производства. Одетый таким образом, бывший каторжник внешне не отличался от большей части поселян, разве что одним – его борода была небрита две недели.

Чтобы скрыть смущение при виде грозного блюстителя казенных интересов, Шеру продолжал навьючивать осла, который и так уже исчез под громадой башмаков разной величины и всевозможных фасонов. Бьенасси нисколько не смягчил жалкий вид должника, и он сказал со строгостью, которая противоречила его добродушному и улыбающемуся лицу:

– Ты, брат, кажется, смеешься надо мной! Когда ты внесешь недоимку? На дворе октябрь, а ты еще не заплатил ни одного су из шести франков, которые обязан вносить в казну. Насколько, ты полагаешь, хватит моего терпения? Ты землевладелец, – прибавил он с оттенком иронии. – У тебя есть осел, есть движимое имущество, есть ремесло, и даже не одно. Говорят, дела твои идут отлично, а ты с самого начала года не подумал о взносе сотой доли сантима! Я расцениваю это как нежелание вносить подать и не расположен терпеть этого долее.

Шеру с притворным равнодушием выслушал грозную речь Бьенасси. Он смотрел в сторону и как-то странно опускал плечи, как осел, когда ему кладут на спину слишком тяжелую ношу. Когда Бьенасси остановился перевести дух, Шеру смущенно ответил:

– Боже мой, сударь, не извольте так сильно гневаться на меня. Я бедный человек, работаю день и ночь, а хлеб дорог. Но если мне посчастливится на ярмарке, если я продам свой товар – ей-богу, все сполна внесу сегодня же… да-да, все сполна, даже если мне пришлось бы сидеть без хлеба и картофеля целых две недели.

– Знаю я, как можно полагаться на твои обещания. Каждый раз, когда я встречаюсь с тобой на ярмарках, ты говоришь то же самое, а вечером, по окончании торга, вдруг исчезаешь, и денег твоих я не вижу как своих ушей. Теперь я не верю, сколько ни клянись, и если сегодня вечером, слышишь, сегодня вечером ты не внесешь все сполна, я клянусь, что не позднее завтрашнего дня напомню о себе.

Бьенасси говорил громко, и его последние слова ясно расслышал мелкий землевладелец, который в эту минуту проезжал мимо верхом. У путешественника не было долгов, а потому не было и повода избегать сборщика податей. Он бы подъехал ближе, но, увидав, с кем Бьенасси выясняет отношения, ограничился поклоном и продолжал свой путь не останавливаясь. Бьенасси рассеянно ответил на поклон. Шеру ничего не заметил и продолжал говорить заискивающим тоном:

– Не будьте так жестоки со мной, сударь, всякий знает, что вы человек не злой. К тому же что вам в том, заплатил я или нет? Деньги ведь идут не в ваш карман. Будь они ваши, тогда другое дело, а то спрашивается: на что правительству, у которого столько миллионов, шесть франков бедняка, подобного мне? Что оно сделает на них? Ведь это меньше капли в море! А мне эти шесть франков очень нужны.

Рассуждение это казалось неопровержимым Шеру, почему он и был изумлен до крайности, когда сборщик податей громко захохотал:

– Отлично придумано! Если бы этот превосходный довод ты изложил министру финансов, он, без сомнения, тотчас избавил бы тебя от платежа. Но пока этого еще не случилось, на тебе числится недоимка в шесть франков, и внести ее следует как можно скорее, если ты не хочешь неприятностей. Вот мое последнее слово.

Шеру ожидал совсем иного результата от своего красноречия и заговорил с жалобным видом:

– Не можете ли вы, сударь, по крайней мере взять у меня на шесть франков сабо! Это пришлось бы мне на руку как нельзя лучше, и я заплатил бы свой долг.

– Понимаю, тебе это было бы очень удобно, но позволь узнать, на какой черт твои сабо в государственной казне?

– Извольте выслушать! Для вас, сударь, можно подобрать пару отличных сабо, в них ноги не зябнут и не мокнут, а это сберегает здоровье. Для ваших сестер найдется также по паре башмачков с завязками, сущих игрушечек, которые они будут носить поверх ботинок. Таким образом, я все бы заплатил.

– Убирайся к черту вместе со своими сабо! Ищи других покупателей, мне твоя обувь не пригодится.

– Так не желаете ли вы, быть может, купить куропаток, сударь, птичек откормленных, жирных. Стоит на них взглянуть, и слюнки потекут.

– Моя сестра Марион жарит их на славу.

– В таком случае вы, вероятно, дадите по франку за штуку, если я вам доставлю три пары на дом.

– Возможно, но к чему ты ведешь?

– Ладно! Теперь дело в шляпе, – ответил Шеру, повеселев. – Я знаю, куда на ночь слетается целая стая, сегодня вечером я их всех перестреляю, а вы мне выдадите квитанцию.

Бьенасси было забавно наблюдать, с каким упорством крестьянин ищет средства внести подать, не развязывая кошелька.

– Ну, пожалуй, – сказал сборщик податей, – если у тебя будут куропатки для продажи и ты не заломишь несообразной цены, тогда их купят в моем доме. Но чем бы ты ни внес недоимку, куропатками, сабо или деньгами, внесена она должна быть в течение двадцати четырех часов, или тебе придется худо. Ты, Франсуа Шеру, получил хороший урок, который, надеюсь, пошел тебе на пользу. Помни же, что если пойдешь непрямым путем, то плохо кончишь.

– Это дело пустое, сударь, – угрюмо возразил Шеру, надевая узду на осла, – мало ли что говорят, а я держусь своего: с одного вола двух шкур не дерут. Я заплатил за старый грех. Как я живу? Живу как могу, и чаще плохо, чем хорошо, но, в конце концов, никому не делая вреда.

– Так ли? Впрочем, это твое дело… Что касается меня, так, признаюсь, я не оставил бы свой кошелек в твоих руках.

В грубоватой откровенности сборщика податей Франсуа Шеру увидел только милую шутку и хотел показать себя веселым собеседником.

– Ваш собственный кошелек, сударь, – ответил он, улыбаясь как-то неловко, – не подвергался бы ни малейшей опасности, а казенные деньги – ну, это дело иное! Казна богата, а я бедняк! Да, найди я на дороге один из мешков, набитых серебряными монетами, которые вы собираете для правительства, черт меня возьми, если бы я вернул его!

– Так и есть, я знал, что твоя честность не устоит против искушения, – засмеялся Бьенасси, – поэтому и позабочусь, чтобы мешки эти не попались тебе под руку. Однако я теряю время. Прощай и не забывай, что обещал.

Он пришпорил лошадь и отъехал крупной рысью, не слыша Шеру, который наивно кричал вслед:

– Подождите минутку, сударь, ведь нам по пути, так поедем вместе!

Сборщик податей был уже далеко, когда Франсуа пустился в дорогу, подгоняя бедного осла, который с трудом двигался под тяжестью ноши. Какое-то время Бьенасси усиленно стегал лошадь, чтобы Франсуа Шеру не смог его догнать, а потом опять поехал обыкновенным шагом. Впрочем, местность становилась гористее, скалы грозно возвышались по обеим сторонам дороги, а каштановые деревья, с которых при малейшем ветре падали на дорогу зрелые плоды, переплетали свои ветви над головой всадника. Бьенасси то напевал, то посвистывал, но, доехав до открытой местности, внезапно замолчал и осмотрелся с озабоченным видом.

Перед ним расстилалась красивая долина, орошаемая уже знакомой нам речкой. Он остановился и принялся любоваться хорошо возделанными, обширными полями, засеянными гречихой, группами деревьев с крепкими стволами, превосходными лугами, которыми всегда славился этот департамент. Луга и леса принадлежали замку, довольно значительному, находящемуся посреди долины и соединенному с большой дорогой аллеей из столетних каштанов.

Главное здание, насколько можно было судить издали, было старым, ветхим и непривлекательным. На остроконечной кровле были видны заржавленные флюгера, стены потемнели от времени, ставни местами сгнили – похоже было, что владелец не собирался тратиться на ремонт. Это был замок Рокроль, которым владел господин де ла Сутьер, один из известнейших в департаменте коннозаводчиков. Рядом видны были другие постройки, более длинные и узкие. Их свежевыбеленные стены и шиферные крыши составляли разительную противоположность с угрюмым видом главного строения. Это были конюшни, в которых содержались породистые лошади. Де ла Сутьер больше любил своих питомцев, чем себя, поэтому нечему удивляться, что и содержал их в лучших условиях.

Но Бьенасси и не думал удивляться этому противоречию – все, что он видел, было ему знакомо. Однако в данный момент лицо Теодора было серьезным, почти озабоченным. Сборщик податей продолжал озираться, и можно было подумать, что он ожидает чьего-то появления в одном из окон замка или в начале аллеи. Не увидев, однако, никого, он подумал: «На меня, похоже, дуются, потому что я опоздал. Не страшно. Я положу письмо на обычное место. Держу пари, что найду ответ, когда поеду вечером». Он вынул из кармана изящно сложенную розовую бумажку, которую позаимствовал из запасов Гортанс.

Рокрольский замок, как называли дом де ла Сутьера, стоял в большом парке, обнесенном высокой и густой живой изгородью. Со стороны дороги можно было проехать только через главный вход, некогда снабженный железными решетчатыми воротами. Сейчас от них сохранились одни лишь каменные столбы. Ко входу примыкала аллея из старых каштанов. Бьенасси остановился. Ободренный тишиной, которая царила вокруг, он сошел с лошади, привязал ее к железному кольцу, вделанному в один из столбов, и медленно, с величайшей осторожностью сделал несколько шагов по территории парка.

Внутри изгороди, как и снаружи, ничего не вызвало у него подозрений. По обе стороны аллеи шел невысокий забор. На лужайках, покрытых мягкой травой, орошаемых быстрыми ручейками и оттененных разбросанными по ним деревьям, бегали на свободе замечательной красоты жеребята со стройными и гибкими ногами, с гладкой шерстью, лоснящейся, как шелк, с развевающимися гривами. За этими прелестными животными, кажется, никто не наблюдал. Парк и аллея были пустынны.

Бьенасси весело свистнул. «Славно, – подумал он, – конюхи и жокеи, вероятно, на ярмарке, и я могу спокойно положить записку в ящик для писем». Свернув розовое письмо, он направился к громадному каштановому дереву. Его выступающие из-под земли корни и неровный ствол имели множество трещин и углублений. Одна из этих трещин явно была знакома молодому человеку: он наклонился, чтобы положить письмо, но тут прозвучал чей-то громкий голос. Обернувшись, Теодор, увидел перед собой самого владельца замка.

Это был мужчина лет сорока пяти – пятидесяти. Его румяное лицо, к которому часто приливала кровь, обыкновенно выражало смесь добродушия и некоторой раздражительности. Когда речь шла о покупке или продаже лошади, де ла Сутьер проявлял ум тонкий и хитрый; про него шла молва, что в подобных случаях он провел бы самого продувного из всех торговцев Франции и Англии. Густые усы придавали его наружности что-то военное, а привычка держаться чрезвычайно прямо напоминала, что прежде, чем стать коннозаводчиком, он служил в кавалерии.

Одежда де ла Сутьера вполне соответствовала его любимому занятию: синий сюртук, узкие штаны, ботфорты и шляпа с низкой тульей и широкими полями. На руке у него висел хлыст на кожаном ремешке, и никто во всей местности не помнил, чтобы когда-либо видел его иначе как в ботфортах со шпорами и хлыстом в руке.

Когда сборщик податей украдкой пробрался за изгородь, де ла Сутьер был поглощен созерцанием резвившихся на лужайке прекрасных жеребят. Он изучал их недостатки и достоинства и спрашивал себя, не пора ли подковать Вальтер-Скотта или подстричь гриву Шатобриану. Погруженный в эти серьезные размышления, де ла Сутьер не заметил всех проделок Бьенасси. Только когда тот прошел на порядочное расстояние от входа, хозяин увидал нежданного гостя и приветствовал своим обычно громким голосом:

– Здравствуйте, Бьенасси. Какого черта? Кого вы там ищете? Почему вы не входите в дом?

Сборщик податей не смог скрыть смущение. Он машинально сжал письмо в руке и запинаясь ответил:

– Очень рад вас видеть, месье де ла Сутьер, но, говоря по правде, я не рассчитывал на эту честь сегодня. Я еду в Салиньяк и тороплюсь. Проезжая мимо вас, я, однако, не устоял против искушения сойти с лошади и теперь искал кого-нибудь из ваших людей, чтобы осведомиться о вашем здоровье и велеть засвидетельствовать мое почтение вам и… вашей дочери.

Присутствие духа, очевидно, понемногу возвращалось к молодому человеку. Но можно себе представить, как озадачен был он, когда де ла Сутьер возразил, подмигнув:

– Полно, так ли? Мне показалось, что у вас в руке некая красная бумажка… которая очень подозрительна.

Бьенасси охотно уничтожил бы свое злополучное послание, но как это было сделать? Ведь собеседник следил за каждым его движением! Он ответил, стараясь казаться спокойным:

– Боже мой, что вы такое заподозрили?

– Ничего особенного, кроме того, что за мной числится небольшая недоимка и что, по всей вероятности, вы намеревались переслать мне одно из тех предостережений на красной бумаге, которое служит началом законных преследований. Полноте, отбросьте ложный стыд, – продолжал коннозаводчик смеясь, – дайте мне эту бумагу, которую вы прячете… Я на вас вовсе не рассержусь – понятно, что вы должны соблюдать законный порядок.

Бьенасси взглянул на де ла Сутьера, чтобы удостовериться, что тот не шутит.

– Действительно, вы еще должны кое-что казне, и, если вам угодно будет покончить с этим долгом, я буду вам очень благодарен, но касательно строгих мер по отношению к вам, одному из наиболее уважаемых землевладельцев округа, – как вы могли считать меня способным на это? Уверяю вас, если и была у меня красная бумага в руке, она была адресована не вам.

Де ла Сутьер не заметил немного насмешливый тон, от которого не сумел удержаться Бьенасси.

– Хорошо-хорошо, – сказал он, – если я ошибся, то нечего об этом и говорить. Впрочем, я не шутя намерен заплатить свой долг. Дело в нескольких сотнях франков, не правда ли? Что делать, у меня, как вам известно, вечный дефицит в деньгах. Моим лошадям последнее время не посчастливилось на скачках, а стоят они мне невообразимо дорого. Вот, однако, что я вам скажу: один из фермеров повел в Салиньяк на ярмарку двух отличных волов. Надеюсь, что он продаст их с выгодой, тогда я буду при деньгах сегодня вечером и смогу внести всю недоимку или по крайней мере большую часть. Вы можете завернуть ко мне на обратном пути?

Предложение, казалось, удовлетворяло тайному желанию сборщика податей, потому что он принял его с готовностью.

– Я пригласил бы вас обедать с нами, любезный Бьенасси, – продолжал де ла Сутьер, – но знаю, что в дни ярмарки у вас много хлопот. К тому же я с минуты на минуту ожидаю прибытия особы, с которой мне придется обсуждать довольно важные вопросы. С минуты на минуту должен приехать Арман Робертен. Он проведет у меня, быть может, несколько дней. Вы застали меня здесь, потому что я вышел к нему навстречу.

– Робертен!.. – повторил сборщик податей с гримасой неудовольствия.

Тот, о ком шла речь, был красивым молодым человеком, единственным сыном ростовщика. Его отец лишил себя жизни лет восемь или десять назад, оставив сыну состояние в несколько миллионов. В восклицании Бьенасси де ла Сутьер усмотрел лишь изумление и подобострастие.

– Да, – подтвердил он, – Арман Робертен, владелец замка Моронваль. Сто пятьдесят тысяч годового дохода! В последнее время он воспылал страстью… к моим лошадям, – закончил коннозаводчик с улыбкой.

Бьенасси ничего не ответил и задумался. Де ла Сутьер между тем продолжал:

– Гость мой, однако, задерживается… Делать нечего, пойду домой. До свидания. Сегодня вечером мне, вероятно, не надо будет опасаться ваших бумаг, зеленых или красных. Кстати, мой любезнейший, – прибавил он шутливо, – не можете ли вы пояснить мне, почему бумажки, которыми вы так щедро награждаете нас при недоимке, бывают разных цветов?

– Нет ничего проще, – ответил Бьенасси, к которому вернулись его хладнокровие и обычная веселость. – Вы, вероятно, заметили, что при распределении подати вы получали извещение на белой бумаге; эта белизна – эмблема непорочности управления. Если вы не поспешите внести налог, вам посылают хорошенькую светло-зеленую бумажку. Зеленый – цвет надежды, и означает он сладостную надежду правительства, что вы заплатите охотно, добровольно, не ставя его в необходимость прибегать к мерам принудительным. Если вы упорствуете, вам в один прекрасный день на красной бумаге отправляют угрозу самовластно распорядиться вашим имуществом. Эта угроза равносильна родительскому увещеванию против недостатка усердия, нечто вроде удара указкой по пальцам, но не сильно, лишь с целью заставить вас заплатить.

За красную бумагу с вас потребуют от двадцати до двадцати пяти сантимов. Если, наконец, все эти средства не помогают, правление прибегает к мерам решительным и поступает с вами как с неприятелем. Тогда непокорного потчуют всевозможными запретами, приставами и мало ли еще чем. Вы должны признать, что, когда испробованы все миролюбивые и деликатные способы, постепенно переходящие к серьезному тону, позволено прибегать к строгости законов. Вот теория. Что же касается нравственного вывода, то он следующий: «Остерегайтесь красивых бумаг, и будете благоденствовать».

Бьенасси вернулся к своей лошади, привязанной, как мы уже сказали, в начале аллеи. За ним шел де ла Сутьер.

– Благодарю, мой любезнейший, я обязательно воспользуюсь вашим советом… Но, боже мой! – вскрикнул он, рассматривая с видом соболезнования старую кобылу сборщика податей. – Сможет ли это несчастное животное довезти вас до Салиньяка? У какого живодера вы его купили?

– Смейтесь, смейтесь сколько угодно, – воскликнул Бьенасси, – конечно, она никак не может вступить в состязание с вашими скакунами английской крови.

Коннозаводчик покраснел как рак, выпрямился и топнул ногой.

– Английской крови! – повторил он. – Что вы называете английской кровью? Сами вы английской крови! Да будет вам известно, что все мои лошади – лимузенки без малейшей примеси! Я могу доказать фактами, не подлежащими никакому сомнению, что мои питомцы происходят от Телемака и Памелы. Прошу вас впредь не поддерживать слухов, распространяемых недоброжелателями, что в моих лошадях есть примесь английской крови. Это клевета, за которую я буду требовать удовлетворения судом или шпагой. Говорят, будто чисто лимузенская порода без всякой примеси более не существует. Ложь! Десять тысяч раз ложь! И поскольку я один обладаю последними существующими в настоящее время представителями этой драгоценной породы, мне не следует допускать ни малейшего оскорбления их чести.

Бьенасси сначала остолбенел от вспышки гнева собеседника, но потом, сообразив, что не стоит шутить на эту тему, поспешил ответить:

– Прошу меня извинить, я несведущ в деле коннозаводства и не имею ни малейшего намерения порочить ваших почтенных коней. Я готов признавать в них наичистейшую лимузенскую породу без всякой примеси презренной английской крови. Я готов на всякое удовлетворение их чести и смиряюсь перед ними и вами. Довольны ли вы теперь?

– Неисправимый шутник, – сказал де ла Сутьер, – от вас не добьешься разумного слова. Однако подобные необдуманные высказывания бросают тень подозрения на этих породистых лошадей, завистники подхватывают эти слова и распространяют их.

– Кому вы это говорите! – поддакнул Бьенасси все еще немного насмешливым тоном. – Разве я не знаю, как поется о клевете в «Цирюльнике»:

«Она сначала легкий говор:

Ветерок, несущийся по земле».

– Однако, – продолжал он, видя, что де ла Сутьер опять нахмурил брови, – в вашем любезном обществе я забыл о времени. До свидания… Ах да! Прошу засвидетельствовать мое почтение вашей дочери. Она здорова, надеюсь?

– Здорова, здорова. Надо бы узнать, доведен ли наконец до благополучного окончания победоносный наряд, которым она занималась с самого утра в ожидании гостя. Она примерила уже платьев десять, и ни одно не оказалось по вкусу ей или ее горничной Женни. Виноват, заболтался, это вам, конечно, совсем не интересно. До свидания, любезный Бьенасси, не говорите более, что мои лошади английской крови.

Он поклонился и пошел к дому по аллее, между тем как старая кобыла сборщика податей побежала красивой мелкой рысцой, как бы желая доказать, что она не заслуживает презрения надменного коннозаводчика.

III

Розовая бумага

Однако Бьенасси ехал недолго; едва он потерял из виду де ла Сутьера, как тут же придержал свою лошадь.

– Грубый торговец! – пробормотал он себе под нос. – Мне нет дела, кокой крови твои кони – лимузенской, английской или кохинхинской, как куры Марион. Верно лишь то, что на всех скачках их обгоняют лошаденки с примесью благородной крови или даже совсем беспородные. Гм, я еще намучаюсь с этим надменным дворянином. Между тем, однако, сдается мне, что Арман Робертен собирается пойти по моим стопам, и я даю голову на отсечение, что речь идет о его браке с Пальмирой. Отец почти разорился на лошадях и, верно, не прочь выдать дочь за молодого Креза. Черт побери, мне необходимо переговорить с Женни и внушить ей, чтобы она придумала, как расстроить этот прекрасный план.

Мы с прелестной Пальмирой уже слишком долго играем в нежную переписку, и я не позволю отнять у себя эту романтичную и хорошенькую девицу. С нее, пожалуй, станет, судя по множеству платьев, примеренных в это утро. С другой стороны, я подозреваю, что Гортанс остановила свой глаз на Робертене: он три раза танцевал с ней на последнем балу, и бедное дитя, похоже, вообразило… Черт возьми, владелица Моронвальского замка, – красивая мечта!..

Посмотрим, однако! Не могу же я позволить провести себя как дурака. Надо действовать… Но как? Я даже не смог положить письмо в дупло из-за встречи с ее отцом. Позор, если я вынужден буду вернуться с чем приехал! Однако… – прибавил он задумчиво. – Почему бы мне теперь не исполнить того, что я был намерен сделать? Де ла Сутьер успел уже войти в дом, я вернусь и если случайно встречу кого-нибудь, скажу, что забыл… что бы там ни было… да-да, попробую.

Удостоверившись, что на дороге никого не видно, он снова сошел с лошади, вынул из бумажника карандаш и быстро набросал несколько слов в постскриптум к своему письму.

– Прекрасно, – пробормотал он, складывая с довольным видом записку, – если это подействует, а подействовать должно наверняка. Я увижу Пальмиру и так отделаю в ее глазах молодца Робертена, что его авторитет уже не восстановится никогда. Если Пальмира не придет сама, то пришлет мне милочку Женни, такую же хорошенькую, как ее аристократическая госпожа, и несравненно более забавную. Увидеть эту резвушку – хорошее вознаграждение. Итак, к делу!

Сборщик податей привязал лошадь к дереву и, прокравшись вдоль живой изгороди, вернулся ко входу в Рокроль. Аллея была пуста – вероятно, де ла Сутьер уже вошел в дом. Без малейшего колебания отважный пройдоха устремился к знакомому дереву, опустил руку в небольшое углубление и оставил там свое письмо. После чего он с теми же предосторожностями вернулся, бормоча с веселым видом:

– Вот тебе, глупый дворянчик! Я научу тебя отличать красные бумаги налоговой службы от розовых посланий любви! Ведь я предупреждал тебя остерегаться цветных бумаг. Увидимся сегодня вечером и посмотрим, какое действие произведет мое письмо.

Вскочив в седло, Бьенасси снова пустился в путь, насвистывая мотив романса «Победа за нами». Спустя менее четверти часа он уже заседал в ратуше, собирая подати с местного населения. Однако де ла Сутьер не был ни так легковерен, ни так глуп, как полагал Бьенасси. Будучи человеком подозрительным и вспыльчивым, он не мог переварить обидных, на его взгляд, высказываний сборщика податей.

– Английская порода, – ворчал он, направляясь медленным шагом к дому, – порода презренная, в которой нет ни складу, ни ладу. У них лошади – не что иное, как громадные, изморенные борзые. Какой олух этот Бьенасси! Уверяют, будто его отец был кавалерийским полковником, но этого быть не может: сын кавалерийского полковника знал бы больше о лошадях. И то сказать, зачем мне было рассыпаться в любезностях с этим невежественным штатским! Не знаю, как он ухитряется вечно мне попадаться на глаза. Всегда у него какой-то благовидный предлог являться ко мне. Хотел бы я знать, что принесло его сюда? Я заметил смущение, когда он увидел меня, а бумага, которую он держал в руке и потом опустил в карман, – что бы она значила? Наконец, во время разговора со мной у него положительно был насмешливый вид… Без всякого сомнения, тут что-то кроется.

Де ла Сутьер остановился в раздумье и кончиком хлыста стал подламывать тонкие стебли цветков, пытаясь этими размеренными движениями привести в порядок свои мысли. В эту минуту громкий топот лошадиных копыт на каменистой дороге вдруг замолк. Это обстоятельство возбудило в де ла Сутьере еще более сильное подозрение. Ловкий и сильный, несмотря на некоторую полноту, он ухватился за толстый сук каштанового дерева и проворно забрался на него. Оттуда он мог окинуть взором дорогу на довольно большое расстояние, но не увидел ни всадника, ни лошади – видимо, их скрывала живая изгородь, окружавшая усадьбу Рокроль.

Смутное понимание происходящего мелькнуло в уме де ла Сутьера. Он поспешил спуститься на землю и спрятался за толстым стволом дерева. Едва де ла Сутьер занял новое место для наблюдений, как появился сборщик податей и что-то вложил в надтреснутый ствол старого каштанового дерева. Переждав из осторожности пять минут, владелец Рокроля с торжествующим видом подошел к месту, с которого только что сошел Бьенасси.

«Интуиция не подвела меня: тут что-то кроется», – подумал де ла Сутьер, опустил руку в углубление и вынул письмо.

– Это пресловутая красная бумага, – сказал он, внимательно рассматривая послание, – но, очевидно, эта бумага не деловая. Что за черт!

Письмо не было запечатано, но и в противном случае де ла Сутьер не счел бы себя обязанным деликатничать. Он развернул бумагу и быстро прочитал послание.

– Что за чертовщина! – вскрикнул он с негодованием человека, обманувшегося в своих надеждах.

Действительно, текст письма был довольно витиеват:

«Пустота моей души может быть удовлетворена только одним – вашим присутствием. Вы одна на свете способны меня понять. Вы – смысл моих дней, исполненных лихорадочного волнения, вы – мечта моих бессонных ночей. Ваш образ является мне непрестанно в ярком сиянии, которое ослепляет мои слабые глаза, и я бросаюсь к нему, как путник к блуждающему огоньку, который своим ярким светом заманит его, быть может, в бездну. Мне, видно, суждено это судьбой, и напрасна борьба против этого наваждения. Наши души – сестры, наш удел – быть в братской связи и т. д.».

Три большие страницы были исписаны мелким почерком, и от начала до конца сохранялся тот же мистически-романтически-сентиментальный слог. Под посланием стояла подпись «Несчастный Теодор». Впрочем, если письмо и было не совсем понятно, постскриптум, приписанный карандашом, все прояснял:

«Мне необходимо поговорить с вами, дело идет о вопросах, касающихся сердечных тайн. Я буду в замке сегодня вечером с наступлением сумерек, исполните мою просьбу, или я умру. Т. Б.».

Несколько минут де ла Сутьер обдумывал содержание этого странного письма. Его толстые щеки постепенно багровели.

– К кому изволит подъезжать этот влюбленный «печального образа»? – сказал он наконец сквозь зубы. – Разве есть на свете глупцы, готовые прельститься подобным сумбуром? Правда, порой встречаются глупенькие и легковерные создания! Не к дочери же моей, не к Пальмире, можно обращаться с таким смешным посланием и дерзкой просьбой, которой оно заканчивается? Если бы я предполагал это… если бы только мог допустить подобное предположение…

Он сжал кулаки, и лицо его приняло еще более грозное выражение. Спустя минуту он продолжал, но уже более спокойным тоном:

– Я схожу с ума, Пальмира слишком уважает и меня, и себя, чтобы позволить жалкому писаришке… Пари держу, что любовное письмецо предназначалось швее, этой девчонке, которую давно следовало прогнать, если бы я не опасался огорчить Пальмиру. Гризетки, подобные Женни, без ума от сентиментальных фраз. С другой стороны, Бьенасси – волокита, которому все годится и у которого дурная слава. Он любит насмехаться, и ему, вероятно, забавно… Да-да, это так, но он никогда не осмелится писать подобные пошлости девушке из хорошего дома, ему ответили бы не иначе как насмешкой. Постой, голубушка Женни, я покажу тебе, как заводить у меня в доме интриги! Что же касается прекрасного и нежного любовника, то я и его научу уважать Рокрольский замок!

Невзирая на ясно высказанные угрозы, де ла Сутьер в душе, быть может, еще сомневался, потому что вскоре продолжал с волнением:

– Впрочем, и у Пальмиры крайне романтическое настроение. Ее снедает скука, а праздность – дурная советница молодым девушкам. Кто разрешит эту загадку? Эге, да дело просто! Нет ничего легче, чем узнать, кому предназначена эта записка – стоит лишь подсмотреть, кто за ней придет. Между влюбленными должны быть тайные условные знаки. Адресат наверняка уже знает, что Бьенасси был здесь и что есть надежда найти свидетельство его приезда. Весьма правдоподобно, что в скором времени… черт возьми их всех с руками и с ногами! Даже если бы мне пришлось караулить весь день, я не уйду, не узнав правды.

Он положил письмо на прежнее место и спрятался у изгороди за кустом терновника. Оттуда он легко мог видеть не только дерево, служившее для переписки, но и часть аллеи. Терпение его не подверглось слишком большому испытанию. Простояв в засаде всего лишь несколько минут, он увидел, как на противоположном конце аллеи появились две стройные фигуры, которые быстро приближались к дереву. Вскоре тайный наблюдатель без труда узнал в одной свою дочь Пальмиру, а в другой – швею Женни.

Девушки шли рядом и вполголоса разговаривали. Обе были прекрасны, обе могли внушать любовь, однако тип их красоты был настолько же различен, насколько различалось их социальное положение. Пальмира де ла Сутьер, высокая, стройная и гибкая блондинка с лебединой шеей, имела вид весьма томный. В ее походке в одно и то же время странно сочетались величие и унылость. У нее была привычка часто поднимать глаза к небу, и потому казалось, что небо отражалось в них. Несмотря на внешнее равнодушие, одета она была с изысканной роскошью. Широкое шелковое платье, нарядная накидка и соломенная шляпка, из-под которой выбивались белокурые локоны, составляли ее поистине восхитительный наряд. В руке у нее был маленький белый зонтик с шелковой бахромой.

Швея Женни, напротив, была брюнеткой, подвижной, веселой, бойкой на язык и проворной в движениях – настоящая водевильная субретка. Одета она была в изящное платье, плотно облегающее талию, настолько короткое, что были отлично видны белые безукоризненно сидящие чулки и сапожки, зашнурованные с величайшим тщанием. Она шла без головного убора, и ее нисколько не тревожило, что ветер разбрасывал у нее по лбу несколько непокорных прядей. Молодой элегический стихотворец, конечно, отдал бы предпочтение госпоже, исполненной томной грусти, но весельчак, подобный сборщику податей, должен был склониться на сторону хорошенькой и бойкой гризетки.

Примерно так рассуждал и де ла Сутьер. Между тем девушки продолжали тихо разговаривать, одна – не меняя своего сдержанного и серьезного вида, другая – не переставая улыбаться. Время от времени молодые особы бросали вокруг себя внимательные взгляды. Пальмира украдкой и робко, как лань, которая пугливо озирается при малейшем шорохе в лесу, Женни, напротив, с беспечной смелостью.

Следя за ними, де ла Сутьер едва переводил дух от волнения, сердце громко стучало у него в груди. Которая из них виновна? Которая из двух возьмет загадочное письмо? Или они не имели тайн друг от друга? Одно только участие дочери в подобной интриге казалось позором гордому дворянину. Чем больше приближался момент истины, тем больше тосковала его душа. Притаившись за ветвями терновника, он дрожал и с трудом сдерживал дыхание.

Продолжая разговаривать, девушки подошли к старому дереву, которое служило для тайной переписки. Пальмира с замиранием духа опустила белую руку с длинными и тонкими пальчиками в углубление ствола и вынула из него роковую записку. Голосом, которому радость придала бо́льшую звучность, она сказала собеседнице:

– Ты была права, Женни, это он приезжал, его ты видела минуту назад на косогоре.

Ответа Женни де ла Сутьер не расслышал – у него перехватило дыхание. Его родная дочь, благородная и гордая Пальмира, держала в руках дерзкое послание сборщика податей! Она взяла его без малейшего колебания, как вещь, неоспоримо ей принадлежащую. Нет, рассудок отца не мог принять эту правду, какой бы очевидной она ни была. Быть может, Пальмира передаст письмо горничной?

Однако очень скоро де ла Сутьеру предстояло убедиться в тщетности своих надежд. Сделав несколько шагов, Пальмира, не в силах противостоять искушению, развернула роковое письмо и стала читать его на ходу.

Раздраженный отец больше не мог обманывать себя. Убедившись в вине дочери, он хотел уже броситься к ней, осыпать ее упреками, вырвать у нее из рук проклятую бумагу и дать наконец выход своему гневу. Но удар был слишком силен для человека полнокровного и тучного. Ноги отказывались слушаться, голова шла кругом, казалось, ему не хватает воздуха.

К счастью, приступ длился не долго. Стеснение в груди уменьшилось, в висках перестало стучать. Наконец де ла Сутьер одним быстрым движением выпрямился и кинулся было вслед за девушками, которые еще не успели войти в дом, но в этот момент со стороны дороги раздался лошадиный топот. Почти безотчетно де ла Сутьер раздвинул ветви живой изгороди и увидел двух приближающихся всадников – изящного молодого человека на дорогой лошади и слугу в ливрее, ехавшего за своим господином на почтительном расстоянии.

– Арман Робертен! Пока он будет в доме, надо соблюдать величайшую осторожность и не устраивать никаких сцен. Малейшая оплошность может возбудить его подозрения. Хорошо, что я знаю истину и, придет время, сумею отомстить.

Не чувствуя уверенности, что сможет держать себя в руках, де ла Сутьер снова скрылся за кустами, и Робертен проехал мимо, не подозревая о близком присутствии хозяина замка.

IV

Хитрая швея

Пальмире было шесть лет, когда умерла ее мать, а отец, тогда уже поселившийся в деревне, устроил так, чтобы она получила образование в монастыре в Лиможе. Надо сознаться, что во время пребывания дочери в монастыре де ла Сутьер мало заботился о ней. Он ограничивал свое попечение более или менее точным взносом оплаты. Виделись они раза два-три в год, когда дела призывали его в город. Тогда, правда, девочка была завалена конфетами, ей покупались игрушки, какие она только могла пожелать, ее осыпали ласками. Однако посещения эти были настолько же коротки, насколько редки, и коннозаводчик, едва успев показаться, вновь исчезал на несколько месяцев, пребывая в уверенности, что во всем мире не существует отца нежнее его.

Итак, Пальмира получила только то воспитание, которое дается в монастырях, явно недостаточное и несовершенное. Впоследствии, живя в Рокроле, у нее не было возможности исправить свои ложные представление о светском обществе и царивших в нем обычаях. Отец ее мало общался с соседями. Если он и бывал у них, то один, если принимал гостей, то по большей части коннозаводчиков. Только в исключительных случаях, таких как свадьба, праздник или скачки, проводившиеся в главном городе департамента, де ла Сутьер решался брать с собой Пальмиру, но это происходило редко, так что бедная девушка круглый год почти безвыездно жила в своем скучном доме.

Понятно, что юная дева, снедаемая скукой, предавалась романтическим мечтам, свойственным ничем не занятым молодым девушкам. И ничего бы не случилось, если бы случай или, вернее, несчастная судьба не свела ее с корыстной и злой подругой, придавшей ее мечтам пагубное направление.

Этим зловредным существом была Женни Мерье. Бойкая девица, дочь бедного ремесленника в Лиможе, она не нашла в своей семье примеров высокой нравственности. Все образование Женни ограничивалось умением читать, писать и шить, почему она и сделалась швеей. С шестнадцатилетнего возраста она ходила шить поденно в дома, где требовалась ее работа, и этот кочующий образ жизни, без надлежащего присмотра, развил ее природную склонность к легкомысленному поведению. Под маской веселой добропорядочности скрывалось развращенное и завистливое сердце, и случай не мог свести Пальмиру с существом более опасным.

Несколько лет назад Мерье появилась в Рокроле. Пальмире понадобились услуги швеи. Женни взяли без всяких рассуждений, без предварительных справок о ее поведении и характере. Если бы была жива мать Пальмиры, то со свойственной опытным женщинам осмотрительностью она не допустила бы такой роковой ошибки! Женни превосходно шила, ее веселый нрав понравился Пальмире, так что частому появлению швеи в Рокроле уже никто не удивлялся. Наконец, она почти безвыездно поселилась в замке и заняла при Пальмире должность то ли горничной, то ли компаньонки.

Несмотря на безразличие де ла Сутьера к домашним делам, ему не очень нравилось видеть в своем замке молодую швею, поведение которой внушало ему смутное недоверие. Но у Пальмиры всегда была работа для Женни, с другой стороны, мог ли он лишить дочь единственной возможности общаться со своей ровесницей? В отсутствие Женни Пальмира была задумчива и скучна, веселой она становилась только тогда, когда возвращалась ее постоянная собеседница и оживляла своим присутствием однообразие жизни в старинном и мрачном замке. Де ла Сутьер вынужден был наконец уступить, и Женни беспрепятственно пользовалась дружеским расположением своей хозяйки.

Девушки не расставались ни на минуту и делились друг с другом каждой своей мыслью. Могло ли обойтись без обоюдного влияния? И, как это обычно бывает, зло взяло верх над добром. Наивная девушка, недавно вышедшая из монастыря, еще до прибытия Женни подозревала, что реальная жизнь совсем не похожа на ту, о которой рассказывали монахини. В устах Женни действительность предстала перед ней в самых мрачных красках.

Сначала швея подсмеивалась над наивностью своей собеседницы, потом стала ее наставницей. Она столько видела на своем веку! Она приобрела такой жизненный опыт, посещая все слои общества! Память ее представляла собой хранилище более или менее достоверных историй. Она называла имена и указывала место жительства действующих в ее рассказах лиц. Сначала Пальмира пришла в ужас от столь грубой реальности, и тогда Женни придумала, по ее мнению, очень действенный способ, как излечить мадемуазель де ла Сутьер от ложных взглядов на жизнь. Она заказывала книги в единственном книжном магазине города Б***, и обе подруги жадно поглощали в Рокроле книгу за книгой. Пальмира вскоре пристрастилась к такому роду развлечений, и девушки проводили целые дни, а порой часть ночи над любовными романами, которым де ла Сутьер не сумел запретить вход в свой дом.

Женни была без ума от веселых романов, описывающих сцены пустой и развратной парижской жизни. Пальмира, напротив, восхищалась романами сентиментальными, ее волновала приторная чувствительность безответной любви. Грязные шутки, которые приводили в восторг Женни, возмущали госпожу. Напротив, она находила прелесть в описаниях бесконечных волнений плаксивых героев, всегда верных своим избранникам или избранницам. Это чтение представляло опасность для молодой девушки, но по крайней мере не развращало ее сердца, и ему она обязана была спасением от того нравственного растления, которое ей проповедовала ветреная гризетка.

Древнее предание о падших ангелах говорит, что женщина всегда гибнет через другую женщину. Женни с досадой смотрела на упорство Пальмиры в том, что она называла платонизмом, и, побуждаемая только ей известными тайными пружинами, вскоре перешла к применению на практике своего гибельного учения.

Мы уже знаем, что Теодор Бьенасси не отличался чрезмерной разборчивостью в связях. Он несколько раз случайно встречался с молодой швеей и, по обычаю своему, наговорил ей любезностей, которые та приняла весьма благосклонно. Как бы то ни было, но они заключили тайное соглашение, и сборщик податей стал главным действующим лицом в интриге, жертвой которой должна была стать Пальмира де ла Сутьер.

Бьенасси и раньше интересовался мадемуазель де ла Сутьер. Он не упускал ни одного случая сблизиться с ней, был ее постоянным кавалером на всех приемах, куда имел доступ, и явно наводил девушку на мысль, что не прочь просить ее руки. Зная, что его, вероятнее всего, ждет отказ, он долгое время ограничивался убийственными взглядами и сдержанными вздохами.

Едва бы Пальмира заметила его выходки, если бы однажды Женни не передала ей тайное письмо от Теодора Бьенасси. Это было объяснение в любви, но объяснение романтическое, с утонченным разбором высоких чувств, настолько же противоречащее характеру весельчака Бьенасси, насколько оно соответствовало романтическим идеям Пальмиры. Сначала девушка побоялась взять письмо, но ловкая горничная преподнесла ей все как забаву, которая поможет им избавиться от скуки, и Пальмира не устояла.

Ловкая интриганка Женни Мерье в душе насмехалась над воздыхателем своей госпожи, однако весьма ловко вставляла в нужный момент слова сострадания к его искренней и пылкой любви. Этого было достаточно, чтобы вскружить голову бедной Пальмире, которая поверила в безудержное и страстное чувство. Получив несколько посланий, она согласилась ответить, написав письма таким же туманным и витиеватым слогом. Завязалась переписка, иногда Женни поручалось передавать письма, иногда их доверяли стволу старого дерева. Тайный обмен посланиями продолжался уже несколько месяцев.

Если бы все ограничивалось одними записками, смысл которых оставался до конца непонятным им обоим, то все, может быть, закончилось благополучно, но влюбленные часто встречались на всевозможных приемах и вечеринках и, хуже того, уже дважды виделись у входа в парк, под сенью каштанов. Правда, Пальмира всегда ставила непременным условием, чтобы Женни присутствовала на этих свиданиях, но сами по себе эти встречи уже заслуживали порицания и могли иметь самые печальные последствия.

Таково было положение дел, когда де ла Сутьер открыл тайные отношения между его дочерью и сборщиком податей. Вернемся, однако, к Пальмире и к ее подруге, которых мы оставили идущими по аллее к дому.

Пальмира держала в руке прочитанное письмо. Яркий румянец на щеках и неровное дыхание выдавали ее волнение. Женни шла рядом проворными мелкими шажками и украдкой, с насмешливой улыбкой на губах, наблюдала за подругой. Она молчала и ждала, когда девушке будет угодно передать ей свои впечатления. Пальмира де ла Сутьер не торопилась удовлетворять ее любопытство. Положив письмо в карман, она с томным видом опустила голову.

– Какая прекрасная душа! – сказала она наконец вполголоса. – Какие возвышенные мысли и как он умеет их выражать, красноречиво и поэтично! О, правда ли, Женни, – продолжала она с восторженностью, – правда, что Теодор благороднее всех на свете?

– Благороднее? Я, право, не знаю, благородный ли он. Говорят, он сын полковника, и фамилия Бьенасси явно не древнего дворянского рода.

– Ты меня не понимаешь, моя милая, – возразила Пальмира с оттенком нетерпения, – я говорю, что у Теодора утонченная душа, и я горжусь тем, что являюсь объектом столь возвышенных чувств! Этот молодой человек никогда не любил никого, кроме меня, не так ли, моя добрая Женни?

– Конечно, никого.

– Я восхищаюсь этой привязанностью – чистой, целомудренной и святой, которая изливается в речах сладкозвучных, исполненных чистосердечия и искренности. Ах, этот язык истинной любви… Теодор пишет мне сегодня, что «души наши – сестры». Какое прелестное выражение и как оно справедливо!

– И как ново!

– Невзирая на все это, – продолжала Пальмира, – я иногда испытываю странные сомнения. Послушай, Женни, ты такая сведущая в сердечных делах, скажи мне с полной откровенностью, верно ли… действительно ли я люблю Теодора?

– Вы, очевидно, читали в книгах, что свойство истинной любви – не сознавать себя, – сказала Женни с улыбкой, – но откуда у вас эти мысли?

– Сама не знаю, мне кажется, что я восхищаюсь Теодором более, чем люблю его. Я чувствую, что не в состоянии отвечать на его восторженные чувства. Может быть, я больше думаю о нем, чем люблю. Потом, когда мы видимся, я нахожу его совсем не таким, каким воображаю. Он немногословен, и на лице у него такое насмешливое выражение, которое изумляет и тревожит меня.

– Все это ребячество, вы его любите, без всякого сомнения, любите. Но что он пишет вам в своем последнем письме? Пари держу, что, как всегда, просит свидания.

– Действительно, в приписке карандашом он сообщает мне, что приедет сюда сегодня вечером. Он, вероятно, нашел какой-нибудь предлог явиться в наш дом.

– А как вы будете говорить с ним в присутствии вашего отца? Впрочем, не сегодня ли ждут приезда месье Робертена?

– Я обязательно найду возможность сказать наедине пару слов Теодору, в крайнем случае ты, Женни, сможешь передать ему мои слова.

– Вы не опасаетесь так часто сводить меня с этим пылким молодым человеком? Он, пожалуй, может и влюбиться в меня.

На лице томной Пальмиры вдруг появилось выражение разгневанной Юноны.

– В тебя? – воскликнула она, окинув горничную пренебрежительным взором, но прибавила тотчас: – Я забываю, что ты не веришь в любовь, как я ее понимаю, и никогда не упускаешь случая сказать мне колкость по этому поводу. Теперь единственная помеха – несносный Робертен, который сваливается нам на голову, чтобы расстроить наши планы. И что ему делать в Рокроле?

В эту минуту сзади послышался лошадиный топот. Женни обернулась.

– А вот и он! – воскликнула она живо. – Теперь на ваш вопрос он может ответить сам.

Действительно, Арман Робертен был от них не более чем в пятидесяти шагах.

– Боже мой, – прошептала Пальмира в смущении, – кто бы ждал его так рано? Посмотри на меня, Женни, не развились ли мои локоны? Хорошо ли сидит накидка?

– Все в порядке, – успокоила ее гризетка, поправляя ловкой рукой белокурые волосы Пальмиры, – но что вам тревожиться? К чему наряжаться для столь несносного человека, как вы его сейчас назвали?

– Нельзя походить на страшилище, когда принимаешь гостей. – И Пальмира окинула свой наряд беглым взглядом.

– Конечно, вы правы. Месье Робертен – красавец, богат, и будь он немного склонен к сентиментальности… Как мужчинам не любить нескольких женщин одновременно, когда женщины, даже те, кто не считает себя кокетками, хотят нравиться всем мужчинам сразу! – с лукавым видом посмеивался Мефистофель в юбке.

Пальмира вспыхнула от гнева и смущения, но не успела ответить, потому что в это время Робертен соскочил с лошади и, бросив повод слуге, подошел к мадемуазель де ла Сутьер.

Арман Робертен вполне заслуживал звание красавца, данное ему горничной, опытной в подобных оценках. Он был высок и строен, его гибкий стан был не лишен изящества. Молодой человек получил хорошее образование и имел неплохой опыт светского общения. Но была одна вещь, вселявшая в него неуверенность: он знал, что источник его большого богатства известен всем. Как уже говорилось, он был одет со вкусом, а громадный чемодан, привязанный к лошади его слуги, доказывал, что его гардероб был тщательно подготовлен для того, чтобы с честью сыграть свою роль в замке де ла Сутьера.

Арман подошел к Пальмире и почтительно поклонился. В эту минуту им, по-видимому, овладел один из свойственных ему приступов робости. Он приветствовал молодую хозяйку, скромно опустив глаза. Насмешливая Женни, которая стояла поодаль и смотрела на него, даже посочувствовала несчастному.

Впрочем, на Пальмиру ничто не могло произвести лучшего впечатления. Слишком большая развязность человека, пришедшего просить ее руки, без сомнения, дурно расположила бы ее, тогда как это смущение, эта краска, этот дрожащий голос неминуемо должны были ей понравиться. Наконец, случайная встреча в тени столетних каштанов, щеголеватость посетителя, его прекрасные лошади, которых держал за повод слуга в богатой ливрее, – все вместе составляло картину, которая могла пленить Пальмиру де ла Сутьер, быть может, напомнив ей сцену из любимого романа.

Итак, она очень приветливо встретила гостя. Природное чутье, свойственное женщинам, заменило ей опытность в общении. Она с достоинством ответила на довольно несвязное приветствие Робертена, и молодые люди направились к дому.

Вскоре их догнал де ла Сутьер. Увидав отца, Пальмира слегка вздрогнула и с выражением тревоги взглянула на идущую немного поодаль Женни. Хозяин замка был сильно расстроен. Не мог ли он заметить их, когда они стояли под старым каштаном? Эта мысль тем более смущала девушку, что де ла Сутьер явно старался справиться с душевным волнением.

Ни обращение, ни речи отца, однако, не подтвердили опасений неосторожной девицы. Коннозаводчик подошел к Робертену и добродушно сказал, пожимая ему руку:

– Здравствуйте, Арман, здравствуйте, мой любезный друг! Добро пожаловать в мой скромный приют! Вы долго заставили себя ждать, однако лучше поздно, чем никогда, – воскликнул он. – Так вот купленный вами конь! Вас надули, душа моя, честное слово, надули. Вам всучили клячу и обокрали, как в лесу. – И он разразился громким неестественным хохотом.

– Не могу похвастаться, что я такой же тонкий знаток лошадей, как вы, – ответил Арман Робертен с обычной робостью, – однако лошадь эта, по словам продавца, хорошей породы и стоила дорого.

– Хорошей породы… Да она не то что полукровка, а просто смесь всех пород! Посмотрите только на этот загривок, на эту смешную голову!

Де ла Сутьер продолжал громко рассуждать на эту тему, пока компания шла к дому.

Рокрольский замок вблизи имел вид еще более ветхий, чем это казалось с дороги. Крыша зеленела мхом, со стен облупилась штукатурка, большая часть ставен не открывалась. Все свидетельствовало о небрежности, вызванной стесненными обстоятельствами владельца. По счастью, дикий виноград, плющ и другие ползучие растения, в которых вили свои гнезда многочисленные стаи воробьев, придавали романтический вид темным стенам и скрывали их плачевное состояние.

Конюшни, как мы уже упоминали выше, были единственным предметом роскоши владельца Рокроля. Построенные на месте прежней фермы, они представляли собой новое здание около ста футов длины со стенами до того гладкими и белыми, что их легко можно было принять за мраморные. Двери и окна были громадного размера, стекла и медные замки блестели. На одном краю было великолепное помещение для конюхов и берейторов. Большие ворота были отворены и давали возможность удостовериться, что внутри конский дворец еще роскошнее, чем снаружи. Каждая лошадь имела стойло и корыто из резного дуба, плиты пола были гладко отполированы. Над каждым стойлом была прибита ярко вычищенная медная дощечка с именем стоявшей в нем лошади.

Во дворе, отделявшем конюшни от господского дома, находились дополнительные постройки. Там был, в частности, большой водопой, обнесенный каменными перилами, в котором постоянно была свежая и чистая вода, далее был виден манеж, где объезжали молодых лошадей, потом седельная и бог весть что еще. Конюшни Рокроля справедливо славились во всем департаменте.

Когда компания вошла во двор замка, впопыхах прибежал высокий и сухощавый слуга, национальность которого выдавали рыжие волосы и бакенбарды. Он натягивал на ходу рукава оранжевой куртки – цвета ливреи господина де ла Сутьера. Это был Джон, первый жокей, которому на торжественных состязаниях доверяли лучших бегунов. Он поклонился, окинул взором знатока лошадь Робертена и, взяв ее за повод, спросил де ла Сутьера с сильным английским акцентом:

– Куда прикажете поставить этих лошадей? В большой конюшне есть пустые стойла, а там удобнее было бы чистить.

Нельзя передать словами гнев, обуявший де ла Сутьера при этом предложении. Он с поднятым хлыстом кинулся к злополучному жокею и, видимо, собрал всю свою волю, чтобы не ударить его.

– Мерзавец! – крикнул он дрожащим от бешенства голосом. – Как ты смеешь говорить мне такие слова? Когда ты служил у лорда Этрингтона, этого английского вельможи, имя которого вечно у тебя на языке, осмелился бы ты на подобную дерзость? Додумался бы ты ввести неизвестных лошадей в его конюшню с опасностью обесчестить ее?

– Чужая лошадь никогда не переступит порог ваших конюшен, – ответил Джон с британской невозмутимостью, – но лошади этого джентльмена, вашего приятеля, – животные неплохие, в них должна быть английская кровь.

– Ах, в них английская кровь! Вот в чем причина! – опять вспылил де ла Сутьер. – Да будет вам известно, любезный Арман, что для этого мерзавца все, что из Англии, лучше и прекраснее всего остального. Однако, мистер Джон, извольте помнить, что я не менее строг относительно своей конюшни, чем лорд Этрингтон относительно своей. Отведите лошадей месье Робертена в маленькую конюшню возле дома.

С этими словами он указал на убогую ветхую лачугу, которая примыкала к замку.

– Да как же, сударь, – заворчал Джон с недовольным видом, – там крыша наполовину обрушена, решетка сгнила, бедным английским лошадям там будет очень плохо.

– Без разговоров! – сердито крикнул де ла Сутьер. – Им будет очень хорошо, если ты о них позаботишься, и я сам буду присматривать, чтобы им всего было вволю.

Джону пришлось повиноваться. Он направился к старой конюшне со слугой Робертена и двумя лошадьми, ворча себе под нос что-то по-английски – весьма вероятно, что-нибудь нелестное для своего хозяина. Последний так это и понял и готов был вновь вспылить, но вдруг взял себя в руки.

– Мошенник знает, что пользуется у меня в доме особыми привилегиями, – обратился он к Робертену. – Он один умеет объезжать самых строптивых из моих питомцев и очень искусен в своем ремесле. Я вынужден многое прощать ему. Что касается вас, мой любезный Арман, – продолжал он дружелюбным тоном, – не сердитесь на меня за строгость. Я взял за правило, от которого никогда не отступлюсь: не пускать ни одной чужой лошади в мою конюшню. Не принимайте это за оскорбление, прошу вас. Повторяю, будь ваша лошадь даже знаменитой Эклипс или другой, получившей первый приз, даже она не вошла бы в мою конюшню.

Робертен стал уверять, что вполне понимает де ла Сутьера и не сомневается: его лошади будут чувствовать себя хорошо, где бы им ни отвели место.

– Вы рассудительный молодой человек, – ответил владелец замка прежним добродушным тоном. – Однако вы наверняка устали от дороги, отчего бы нам до завтрака не взглянуть на моих жеребят?

Предложение не очень понравилось Робертену, однако он не подал виду и изъявил согласие.

– Что за фантазия пришла вам в голову, отец! – вмешалась Пальмира тоном избалованного ребенка. – Месье Робертену нужен отдых, а так как он довольно любезно подарил нам несколько дней своего общества, у нас окажется достаточно времени для…

– Вашего совета я не спрашивал, мадемуазель, – перебил ла Сутьер сухим тоном, к которому вовсе не привыкла его дочь. – Извольте идти в дом и посмотреть, все ли готово для приема нашего гостя. Ваш адъютант в юбке, – прибавил он не очень любезно, указывая на Женни, – вероятно, также найдет себе занятия в доме. Мне не нравится, что она вертится вокруг моих жокеев.

– Вернее было бы сказать, что ваши жокеи вертятся вокруг меня, – возразила девушка, нисколько не конфузясь.

– Пойдем, Женни, отец не в духе, – заметила Пальмира с притворной веселостью, – скоро начнется гроза. По счастью, она никогда не длится долго, как тебе известно. Об одном прошу вас, отец, не забывайте, что уже много времени, и ради месье Робертена сократите немного рассказ о родословной ваших питомцев.

Она томно улыбнулась отцу, поклонилась гостю и, взяв под руку Женни, пошла к дому.

– Как странен отец сегодня, – сказала она горничной, когда вернулась в свою комнату. – Боже мой! Не подозревает ли он чего-нибудь?

– С чего ему подозревать, – возразила Женни с сердитым видом, – он, как и его лошади, порой лягается, вот и все.

– Разве я не запретила тебе раз и навсегда… Ну полно, Женни, перестань дуться. Что бы ты ни говорила, а папа сегодня не в своей тарелке. Не мог ли он в самом деле видеть или слышать что-нибудь?

– Ничего он не мог ни видеть, ни слышать, в противном случае он начал бы с того, что убил бы нас обеих – это его привычный образ действий. Повторяю вам, он находится в самом обычном своем состоянии – забывает дочь и дом ради конюшен и лошадей.

Пальмира вздохнула: в злой насмешке швеи была серьезная доля правды.

– Женни, – продолжала она, помолчав минуту, – как тебе этот молодой человек?

– Немного глуповат. Он, очевидно, из той породы людей, которые созданы быть мужьями.

– Ступай прочь от меня, Женни, ты просто невыносима! – воскликнула Пальмира, потеряв терпение.

V

Прогулка

Через несколько часов хозяева замка и их гость сидели в старой столовой, стены которой были обшиты панелями каштанового дерева. Пальмира была очень любезна с посетителем. С целью ли рассеять тучи, еще заметные на хмуром лице отца, или просто побуждаемая кокетством, она оказывала молодому соседу внимание, какое только можно было требовать от радушной хозяйки дома.

Поведение дочери сначала удивило де ла Сутьера, а потом привело в восторг. «Отлично, – подумал он, – как хорошо я поступил, не наделав шума! Все уладится. Пальмира, по-видимому, старается овладеть сердцем Робертена! Решительно, интрига с Бьенасси – не что иное, как ребячество, вздор, не стоящий внимания, а так как я теперь предупрежден, то найду средство прекратить ее. Терпение, дела еще пойдут по-моему!»

Подобные размышления вернули ему обычную веселость. К концу завтрака он сказал гостю:

– Как мы проведем день, Арман? Я со своей стороны предлагаю прогулку втроем. Погода благоприятствует, берега нашей речки очень живописны. Что вы скажете об этом предложении?

– Оно мне очень нравится, особенно если вы согласитесь на него, – обратился он с последними словами к Пальмире.

– Прошу покорно! – захохотал де ла Сутьер. – Итак, мы отправляемся через час, а пока я буду следить, как объезжают лучшего из моих жеребцов. Я всегда наблюдаю за выездкой, потому что уверен: Бореас со временем покажет великолепные результаты. Предоставляю вам полную свободу выбора: идти со мной в манеж или пройти в гостиную с Пальмирой, которая развлечет вас музыкой в мое отсутствие. Итак, что вы предпочитаете – манеж или гостиную?

– Ах, разве можно сомневаться в моем выборе, – произнес Робертен. – Счастье слышать…

– Пусть будет по-вашему! – перебил его де ла Сутьер и, потирая руки, захохотал громче прежнего: – В ваши годы, когда я был просто корнетом, я выбрал бы то же, что и вы, но вкусы и мнения меняются с годами!

Арман подал руку Пальмире, чтобы пройти в смежную комнату. Гостиная замка имела такой же мрачный и обветшалый вид, как и все остальные части старого дома. Мебель состояла из дивана и кресел, выкрашенных масляной краской, с обивкой из желтого драпа, полинялого и подточенного молью. Среди этого старого, негодного хлама, за который торговец подержанными вещами не дал бы ничего, выделялся лишь один предмет – дорогой палисандровый рояль.

Пальмира села к роялю и, перерыв все ноты, лежавшие на этажерке, заиграла блистательную прелюдию. Робертен сидел возле нее и следил глазами за проворными пальчиками, белизна которых вырисовывалась даже на фоне слоновой кости.

– Что мне вам сыграть, месье Арман? – спросила девушка с готовностью уверенной в себе актрисы. – Нет ли у вас какой-нибудь любимой пьесы?

– Полностью полагаюсь на ваш вкус. Пьеса, которую предпочтете вы, не сможет мне не понравиться.

Пальмира запела романс, который ей казался вершиной чувствительности и сладкозвучия.

– Ну вот и прекрасно, – сказал де ла Сутьер. – Я удаляюсь, музыка после еды оказывает на меня усыпляющее действие. До свидания.

Неприятные мысли, с утра осаждавшие де ла Сутьера, совершенно рассеялись, но неожиданное обстоятельство опять испортило ему настроение. Он полагал, что жокей-англичанин ждал его в манеже, но оказалось, что Джон забыл про свою обязанность. Он и второй жокей Батист, красовавшиеся во всем блеске своих новых курток и сапог с белыми отворотами, изволили болтать с Женни Мерье, которая сидела на перилах водопоя и кокетничала с ними.

Увидав господина, который быстро приближался к ним с поднятым хлыстом, они бросились врассыпную.

– Сэр! – воскликнул Джон. – Бореас сейчас же будет оседлан!

– Месье! – закричал Батист. – Я бегу чистить Зеноби!

Благодаря своему проворству на этот раз оба отделались шквалом ругательств и угроз, посланным им вслед де ла Сутьером, и исчезли в конюшне.

Женни оставалась спокойной, будто гроза, разразившаяся над ее злосчастными поклонниками, не представляла для нее никакой опасности. Мало того, пока они спасались от разгневанного хозяина, она весело хохотала, и ее звонкий смех сливался с грозными ругательствами де ла Сутьера. Перила, на которых она сидела, были довольно высоки, и крошечные ножки, обутые в миниатюрные ботинки, не касались земли, так что она хлопала ими одна о другую в припадке озорной веселости и заливалась хохотом, закинув назад шаловливую и своенравную головку. Она еще продолжала смеяться, когда де ла Сутьер внезапно перестал бранить жокеев и подошел к ней.

– У вас еще много здесь работы? – спросил он сухо.

– Много, месье, – ответила она развязно, – мне надо сшить несколько платьев хозяйке и другие вещи.

– Жаль, я решил, что впредь здесь будут обходиться без ваших услуг. Сегодня вечером я рассчитаюсь с вами, и завтра вас отвезут назад в город к вашим родным.

– Вы меня отсылаете, сударь? – ответила Женни, не переставая улыбаться. – Это, наверно, шутка?

– Я слишком долго терпел ваше присутствие. Приготовьтесь ехать завтра утром. Я жалею, что одноколка с лошадью садовника на ярмарке в Салиньяке, а то отослал бы вас уже сегодня вечером.

Молодая швея поняла наконец, что хозяин настроен серьезно.

– Боже мой, месье, что я сделала? Разве моя вина, что ваши жокеи бегают за мной, когда я показываюсь на дворе? Я и не думаю с ними заигрывать, могу вас уверить.

– Не беспокойтесь, они не побегут за вами в город. Будьте готовы ехать завтра утром.

Он хотел уже идти, когда девушка дерзко устремила на него свои черные и проницательные глаза.

– Вы отсылаете меня не из-за ваших слуг, не правда ли? – сказала она, спускаясь с перил на землю. – У вас на то… другая причина?

Как ни был груб де ла Сутьер, но он невольно отвернулся и ответил:

– Я отсылаю вас, потому что мне давно не нравятся ваши манеры, – этого пояснения вам должно быть достаточно.

Он повернулся и направился твердым шагом к манежу, а Женни, раскрасневшаяся и с нахмуренным лицом, вернулась в дом. Часом позднее Пальмира вошла в свою комнату переодеться к прогулке с отцом и Робертеном. Она казалась очень веселой и не заметила надутого вида горничной, которая молча шила в углу.

– У Армана Робертена большая душа, несмотря на его богатство. Верь после этого сплетням! Когда я пела ему романс «Дочь изгнанника», он задыхался от волнения и сказал мне, что никогда и ничей голос не трогал его так глубоко, как мой.

– Очень любезно с его стороны, – холодно ответила Женни. – Ваш отец, вероятно, научил его, что подобная приторная чувствительность может вам понравиться.

– Чему же ты, наконец, веришь, Женни? В самых естественных вещах ты видишь холодный расчет. Интересно, что же ты скажешь о том, что еще произошло между нами. Я закончила петь, и мы разговорились. Когда я имела неловкость упомянуть об отце Армана, он чуть не расплакался и сказал: «В моей жизни есть горькие воспоминания». Я была в отчаянии от своей неосторожности.

– Только этого недоставало! – сказала Женни с насмешливым видом. – Теперь вы восторгаетесь этим молодым человеком, потому что отец его умер недоброй смертью. Что оттолкнуло бы другую, для вас – лишняя причина восторгаться. Если месье Арман так вам нравится, выходите за него, ваш папенька будет очень рад.

– Как, Женни! – возразила Пальмира, смотрясь в зеркало. – Разве ты полагаешь, что я способна забыть бедного Теодора только потому, что оказываю внимание месье Робертену?

– Забывайте его или не забывайте, это дело ваше, – резко ответила Женни. – Что касается меня, то я больше не смогу заниматься вашими делами, потому что уезжаю из замка.

– Что ты говоришь? – удивленно воскликнула Пальмира. – Ты уезжаешь?

– Естественно, если меня прогоняют. – И горничная рассказала, что получила от де ла Сутьера приказ оставить замок.

– Но почему папа это сделал?

– Разве он обязан объяснять причину? Я ему не нравлюсь.

– И ты полагаешь, что не утреннее письмо стало причиной его гнева?

– Думаю, нет. Ваш отец не отличается терпением и не мог бы ничего скрывать. Впрочем, теперь мне нет до этого никакого дела.

– Неблагодарная! – вскрикнула Пальмира со слезами на глазах. – Как ты можешь мне это говорить? Однако, – прибавила она, – еще не все потеряно, еще есть надежда все исправить. Я увижусь с отцом и попрошу его отменить свое решение. Кончится тем, что он мне уступит.

Женни, которая наслаждалась спокойной жизнью в Рокроле, только того и добивалась.

– Попробуйте, мадемуазель, – сказала она, притворно вздыхая, – но вам это не удастся. Я была слишком предана, слишком усердно исполняла ваши малейшие желания, оттого меня здесь и ненавидят.

Она сделала вид, что вытирает слезу. Этого было слишком для чувствительной Пальмиры, которая уже собиралась броситься на шею своей подруге, когда внизу у лестницы послышался сердитый голос де ла Сутьера.

– Отец меня зовет, – быстро проговорила девушка, – а испытывать его терпение было бы неразумно. Хорошо ли причесаны мои волосы? Где мой зонтик? Ну, вот я и готова! Ты, моя бедняжка, не унывай. Даю слово заступиться за тебя.

Она протянула руку горничной, которая поднесла ее к губам с видом глубокой признательности. Что-что, а притворяться Женни умела.

Отец и Арман Робертен ожидали Пальмиру во дворе. Молодой человек успел уже снять дорожный костюм и был одет с тщательностью и вкусом, которые составляли резкую противоположность небрежно одетому де ла Сутьеру. Пальмира порадовалась в душе, что надела новое платье, и, выслушав ворчание отца, бранившего медлительность и суетность женщин, приняла, краснея, руку, поданную ей Арманом.

Троица пошла по большой аллее, чтобы выйти из парка и добраться до берега реки. Беседа их не отличалась особенным оживлением. Когда речь не шла о лошадях, в особенности же о его собственных лошадях, де ла Сутьер был молчалив. Пальмира казалась рассеянной и задумчивой. Арману одному приходилось поддерживать разговор. Наконец он заметил плохое настроение Пальмиры.

– Боже мой, не страдаете ли вы от чего-нибудь? – спросил он с участием. – Вы совсем не так веселы, как были утром.

– Вы правы, – ответила Пальмира, – я перед выходом из дома узнала новость, которая меня очень огорчила. Прошу вас помочь мне добиться милости, весьма для меня важной.

Пальмира инстинктивно угадала, что отец не захочет ни в чем отказать Робертену.

– Я полностью к вашим услугам, – поспешил уверить Арман, – о чем речь?

– О бедной девушке, моей единственной подруге, которой отец только что отказал от места. Жизнь в этой глуши скучна и, если у меня отнимут единственную ровесницу, станет просто невыносимой. В замке нет ни одной женщины, кроме старой кухарки Марианны, а она, естественно, не может составить для меня приличного общества.

– Ваш отец, без всякого сомнения, не захочет причинять вам подобное горе. Он простит эту девушку, так ли, мой добрый де ла Сутьер?

Сказано это было с такой уверенностью, словно богатый молодой человек не считал возможным, что ему откажут. И потому он был бесконечно удивлен, когда де ла Сутьер, выслушавший Пальмиру с холодным и сдержанным видом, ответил не колеблясь:

– Очень жалею, но должен вам отказать, любезный Арман. Вы не знаете, к какой гнусной змее у вас пытаются вызвать сочувствие! Женни Мерье, девушка, о которой идет речь, опаснейшая особа, от которой мне давно следовало очистить дом. Пальмира неопытна и очарована своей любимицей, но нам следует видеть вещи с другой точки зрения. Я сказал, что Женни должна покинуть замок, и она уедет… чем скорее, тем лучше.

Слезы навернулись на глаза девушки.

– Если Пальмира, – продолжал де ла Сутьер, – хочет иметь подругу, я найду ей другую. Есть много бедных девушек, скромных и хорошо воспитанных, которые охотно пойдут в компаньонки. Что же касается Мерье, то у меня есть основательная причина поступить с ней так, как я поступаю, и, если бы вам, любезный Арман, была известна эта причина, вы одобрили бы мое решение. Итак, я прошу более не говорить об этом.

Коннозаводчик быстро пошел вперед, чтобы пресечь дальнейшие разговоры. Девушка пролила несколько слез, но, осознав, что не в состоянии преодолеть упорство отца, хранила молчание. Оставив позади дорогу, ведущую в Салиньяк, они шли по тропинке между крутых скал, тянувшихся вдоль берега реки. Местность была пустынной. На скалах росли папоротник и мох. Их темная зелень придавала мрачный оттенок реке, в которой они отражались. Сначала тропинка пролегала между двух высоких скал, а затем упиралась в реку, через которую и предстояло перейти нашей компании.

Вода была так чиста и прозрачна, что хорошо просматривались мелкий песок и пестрые камешки, выстилавшие русло реки. Для облегчения переправы неизвестная, но заботливая рука набросала на некотором расстоянии один от другого большие плоские камни. Благодаря им было легко перейти через реку, даже не замочив ног. Однако Пальмира остановилась с нерешительным видом, Арману тоже пришлось замедлить шаг. Несмотря на свои громоздкие ботфорты, де ла Сутьер уже прошел половину реки. Оглянувшись, он увидел две фигуры, неподвижно стоящие на берегу.

– О чем ты думаешь, Пальмира? – спросил он с нетерпением. – Что за жеманство?

Арман поспешил на выручку робкой молодой девушке.

– Река неглубокая, но быстрая, а вы, должно быть, склонны к головокружению, – обратился он к Пальмире. – Не угодно ли вам взять меня за руку?

Между тем Пальмира успела преодолеть свою нерешительность.

– Благодарю, – ответила она с улыбкой.

Слегка приподняв платье, она стала перепрыгивать с камня на камень и очутилась на другом берегу почти в одно время с отцом. Робертен не замедлил к ним присоединиться и шутя поздравил Пальмиру с отважным подвигом. Этот незначительный случай положил конец неловкости, разговор оживился, и даже де ла Сутьер принял в нем участие.

Вскоре дошли до прекрасно возделанной равнины. Склон холма был покрыт пожелтевшим виноградником, за которым расстилались обширные поля гречихи. Несколько каштанов с густыми круглыми кронами живописно дополняли пейзаж. Видневшиеся вдали луга были зелены, как в мае, несмотря на то что осень уже вовсю вступила в свои права. Яркий солнечный свет, слегка подернутый прозрачным туманом, освещал эту красивую картину. Ни одного работника не было видно на полях, ни одного прохожего на дорогах – все жители окрестных селений, от мала до велика, с утра отправились на ярмарку в Салиньяк.

Дорожка вела к лугам, и де ла Сутьер сказал дочери:

– Твоя тонкая обувь, друг мой, пострадает здесь от сырости, так же как и лакированные сапоги Армана. Возьмите левее, через луг старика Нико, там вы пройдете по сухой дороге. А я дойду до каштановой рощи – посмотреть, сложили ли мои работники дрова, которые я велел нарубить. Через пять минут я вас догоню.

Молодые люди подошли к лугу, где в тени деревьев паслось несколько коров. Миролюбивые животные смотрели, не трогаясь с места, на вторжение в их пределы, но вдруг за кустами бузины раздалось грозное мычание и одновременно стук тяжелых копыт об землю. Пальмира и Робертен с испугом оглянулись: огромный бык стоял в нескольких метрах от них. Надо сказать, что в тот день на шее у девушки была широкая бархатная лента – вероятно, ее яркий цвет был неприятен сердитому животному. Арман, выросший в деревне, тотчас оценил опасность.

– Сорвите скорее вашу красную ленту и встаньте позади меня, – быстро проговорил он.

Пальмира так растерялась, что не расслышала, а может быть, и не поняла совета. С криком ужаса она побежала прочь. Это еще сильнее разъярило быка. Он снова замычал и бросился вслед за девушкой. Арман вновь крикнул Пальмире:

– Бросьте ему вашу ленту!.. бросьте ленту!

Бедняжка наконец поняла, что от нее требуется. Она сорвала красный бант и хотела отбросить его как можно дальше, но второпях споткнулась о камень и упала. Яростно мыча, бык приближался к ней огромными скачками. Еще минута – и несчастная распростертая на земле девушка оказалась бы под ногами рассвирепевшего животного, но Арман кинулся ей на помощь. В руках у него была трость с бронзовым набалдашником. Размахнувшись, он нанес ею такой меткий и сильный удар по морде разъяренного животного, что трость треснула. Бык, забыв о Пальмире, остановился перед смелым противником и устремил на него взгляд красных от бешенства глаз. Затем замычал и, низко опустив голову, кинулся на Робертена, нацелив на него острые рога. Отскочив в сторону, Арман уклонился от смертоносного оружия, и бронзовый набалдашник во второй раз опустился на могучее животное.

Это новое нападение довело ярость быка до предела. Бешеными скачками он силился настигнуть Армана, однако ловкому смельчаку удавалось избежать нападения. Но вот счастье неожиданно изменило ему. Бык резко повернулся и бросился на Робертена с удвоенной яростью. Арман нагнулся, чтобы избежать смертоносных рогов, как вдруг сильный удар приподнял его от земли и отбросил шагов на десять.

Арману не удалось бы избежать смерти под копытами разъяренного животного, но, к счастью, на месте боя появилось новое действующее лицо. Это был де ла Сутьер, который прибежал на крик дочери. Не колеблясь ни минуты, он пошел на быка. Громко крича, он огорошил дикое животное целым градом ударов своего хлыста. Охваченный паническим страхом, бык устремился к изгороди, перескочил через нее тяжелым прыжком и побежал в соседний лесок скрыть свое поражение.

– Пальмира, дитя мое, ты не ранена? – спросил отец с испугом.

– Нет-нет, отец, слава богу, – и она поцеловала его, – но бедный Робертен… Он бросился на быка, чтобы спасти меня. Боже мой! Уж не ценой ли собственной жизни он спас меня? Посмотрите, он лежит без движения!

Действительно, Робертен неподвижно лежал на траве. Став на колени, де ла Сутьер осторожно осмотрел раненого, Пальмира с замиранием сердца ожидала приговора.

– Я не нахожу никаких ран, – сказал наконец де ла Сутьер, – он, вероятно, потерял сознание от удара. Пригоршня воды приведет его в чувство.

– Но где ее найти?

– Вода должна быть вон в том домике. Нет, постой, я лучше схожу сам, ты еще не совсем пришла в себя. Присмотри за бедным юношей, я вернусь в один миг.

Зачерпнув деревянным ковшом воды, он поспешно вернулся. Арман понемногу приходил в чувство. Пальмира, склонившись над ним, поддерживала голову и ободряла юношу ласковыми словами.

– Отец, месье Робертен говорит, что он не ранен. Слава богу! Вы принесли воды?

Робертен выпил несколько глотков, ему смочили виски и лоб. Это простое средство окончательно привело смельчака в чувство.

– Благодарю вас, мой любезный де ла Сутьер, – сказал молодой человек, пытаясь сесть, – прошу извинения у вас и вашей дочери за мой глупый обморок. Это проклятое…

– Не говорите больше ничего, – перебила Пальмира. – Отдохните, придите в себя. Без вас я подверглась бы самой ужасной смерти. Я никогда не забуду о вашем благородном поступке!

– Не забуду и я, мой добрый Арман, – подхватил де ла Сутьер, пожимая еще слабую руку Робертена, – но не худо вам послушаться Пальмиры и отдохнуть, пока она мне расскажет, как было дело.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, – сказал юноша, – но если вы считаете себя обязанной мне, то, верно, не откажете и в награде.

– В какой награде?

– Я хотел бы получить от вас красную ленточку, которая лежит вон там.

Пальмира вопросительно взглянула на отца, а тот, улыбаясь, пожал плечами. Девушка подняла ленту и подала ее молодому человеку, который почтительно поднес ее к губам.

– Какое ребячество, – заметил де ла Сутьер, – но слава богу, что все закончилось. Ну, что нам теперь делать, любезный друг? Не поспешить ли мне в Рокроль за экипажем или по крайней мере за верховой лошадью?

– Экипаж сюда не проедет, а езда верхом не совсем удобна для моей разбитой груди, – ответил Робертен. – Благодарю вас, я лучше пойду пешком.

Едва он встал на ноги, как чуть было опять не лишился чувств, однако ему брызнули водой в лицо и тем возвратили сознание.

– Уйдемте скорее с этого несчастного луга, – сказал он и медленно побрел, поддерживаемый с одной стороны де ла Сутьером, а с другой Пальмирой, которая завладела его рукой.

Несмотря на помощь, бедный Арман с трудом переставлял ноги. На лбу у него выступил холодный пот, и он вынужден был часто останавливаться. Однако храбрец не унывал и продолжал путь, подшучивая над своей слабостью. Когда достигли перехода через реку, Робертен сознался, что у него нет больше сил.

– Это не беда, – спокойно сказал де ла Сутьер. – Пальмира, иди вперед.

– Могу ли я помочь?

– Иди, говорю тебе, мы теряем время.

Пальмира принялась грациозно перепрыгивать с камня на камень и без труда перебралась на противоположный берег. Тогда де ла Сутьер взял Армана на руки, словно ребенка, и, не обращая внимания на возражения, перенес на другую сторону. Раненому дали отдохнуть несколько минут, затем все направились к замку. По пути молодой человек несколько раз терял сознание и у входа в замок, истощенный усталостью и болью, упал замертво.

На громкий крик хозяина сбежалась вся прислуга. Де ла Сутьер приказал перенести Армана в его комнату и положить на кровать.

– Возьми Шатобриана, – сказал он Батисту, – и скачи в Б*** за доктором Симоно. Попроси его взять с собой все, что нужно для оказания помощи господину Робертену: бык сильно ударил его головой в грудь. Ты меня понял?

– Понял, месье, но если я его не застану?

– Через час доктор должен быть здесь – или ты будешь иметь дело со мной! Живо!

Батист бросился к конюшне и вскоре уже скакал во весь опор по дороге в город. Когда де ла Сутьер собрался войти в дом, чтобы удостовериться, оказана ли больному необходимая помощь, к нему подошла Пальмира.

– Отец, – сказала она, – я не смею предложить свои услуги, но не позволите ли вы Женни ухаживать за господином Робертеном? Она очень искусна в этом деле.

– Арман не нуждается в ее помощи, я послал за доктором.

– Однако, если болезнь затянется, надо будет взять сиделку, а Женни лучше кого бы то ни было…

– Сиделку привезут из города, а Женни уедет завтра. – И он вошел в дом.

VI

Неизвестность

Не прошло и часа, как приехал доктор Симоно. Услышав топот лошадей, хозяин замка поспешил во двор. Доктор Симоно, молодой человек с открытым и умным лицом, внимательно выслушал рассказ де ла Сутьера.

– Ведите меня скорее к раненому.

Наконец по прошествии трех четвертей часа на лестнице послышались шаги доктора и де ла Сутьера. Пальмира, караулившая за дверью своей комнаты, поспешно выбежала.

– Доктор, – спросила она с тоской, – как состояние месье Робертена?

Симоно почтительно поклонился девушке и ответил с легкой улыбкой:

– Прекрасно, что вы принимаете участие в вашем рыцаре. В прежние времена благородные дамы сами перевязывали раны, полученные героями на турнире. Но прогресс изменил этот обычай, и ныне опечаленные красавицы вынуждены ограничиваться одними лишь расспросами.

– По вашей веселости я вижу, что состояние больного неопасно, однако я хотела бы знать…

– Хорошо, не буду долее томить, а то вы, пожалуй, отомстите мне на балу у префекта, когда я приглашу вас на кадриль. Итак, молодой человек, хотя и получил сильный удар, уже вне опасности и внутренних повреждений не имеет. Спокойствие и отдых – вот все, что ему нужно.

– Слава богу! – горячо воскликнула Пальмира. – Вы совершенно уверены, доктор, что не может быть опасных последствий?

– Я внимательно осмотрел беднягу Робертена. Морда быка отпечаталась у него на груди с такой точностью, будто живописец вывел ее своей кистью. Толстые мясистые губы, раздутые ноздри, широкий лоб – все отразилось с точностью. Вижу, вижу по вашим глазам, что шутить долее было бы делом рискованным, и потому ограничусь тем, что повторю сказанное. Состояние больного совершенно удовлетворительно в сравнении с тем, чего можно было опасаться, и мы скоро увидим его опять на ногах.

Пальмира поблагодарила доктора за добрые вести, а де ла Сутьер улыбнулся:

– Видно, что вы не шарлатан, любезный Симоно. Хорошо, что к нам не пришел доктор Родинэ. Он стал бы кричать на весь свет, что у Робертена переломаны все кости до одной и легкие проткнуты насквозь, а потом рассказал бы всем и каждому о чудном исцелении безнадежного пациента и запросил бы неслыханную цену.

– Скромность и бескорыстие свойственны молодости, – пошутил доктор, – надеюсь, однако, что мадемуазель де ла Сутьер при первом удобном случае вознаградит меня польками и мазурками. Между тем прошу следовать моим предписаниям. Завтра утром я приеду удостовериться, что мои рекомендации соблюдаются беспрекословно.

Доктор попрощался со всеми и отправился к своей лошади. Оставшись наедине с отцом, Пальмира бросилась к нему на шею и залилась слезами.

– Какая тяжесть упала с сердца! – всхлипывала она. – Я страшно беспокоилась об этом славном молодом человеке, который спас меня.

– Он, видно, нравится тебе, дитя? – И де ла Сутьер плутовски подмигнул дочери.

– Как он мне может не нравиться? Он пожертвовал собой с таким великодушием…

Отец поцеловал дочь в лоб.

– Значит, все к лучшему, – перебил он с довольным видом. – Позднее мы переговорим об этом.

Он направился к больному, а Пальмира вернулась в свою комнату, где ее ждала Женни Мерье.

– Женни, – обратилась она радостно к горничной, – Арман не умрет! Он даже изувечен не будет… Доктор Симоно меня сейчас в этом уверил.

– Так что же, мадемуазель, – ответила швея, – дело завязывается как в романах – таким же образом, видимо, и закончится, то есть свадьбой. Вы знаете, в романах, когда молодой человек спасает жизнь хорошенькой молодой девице, подобной вам, принято, чтобы они соединились браком. Стало быть, рано или поздно вы будете мадам Робертен, это яснее ясного.

– Как ты быстро все решаешь! Повторяю тебе, Женни, и речи нет о браке между мной и Робертеном.

– Вы думаете, что нет? Допустим, вы о нем еще не помышляли, однако этого нельзя сказать о вашем отце и месье Робертене. Что касается меня, то я считаю своим долгом предостеречь вас последний раз: не доводите до крайности бедного Теодора. Если он узнает, что вы его бросили, то может лишить себя жизни.

– Полно говорить вздор! Хоть он и пишет мне печальные письма, он легкомыслен и ветрен, а потому сумеет покориться необходимости.

– Не полагайтесь на это, мадемуазель. Как-то я работала в одном семействе, и в меня влюбился молодой человек, сын хозяина. На вид он казался в тысячу раз ветренее Бьенасси, однако, когда я не захотела его слушать, он взял да и бросился во Вьенну. Не будь поблизости лодочника, то погиб бы непременно.

Швея не сочла нужным сообщить, что воздыхатель, купаясь в реке и попав в небольшой водоворот, чуть не утонул. Тем не менее цель хитрой горничной была достигнута: ей удалось внушить Пальмире большие сомнения своей барышне.

– По счастью, нам до этого еще далеко, – сказала Пальмира. – А подумала ли ты, Женни, о том, что мне сказать сегодня Теодору, если он приедет вечером, как обещает в своем письме?

– Я думаю только о том, как уложить свои вещи. Уже решено, что я еду завтра?

– Я не смогла уговорить отца, а между тем мы вместе с Арманом усердно просили за тебя. Впрочем, ты знаешь, Женни, он бывает неумолим в первую минуту гнева и только по прошествии нескольких дней, когда пройдет досада, позволяет себя переубедить. Выслушай меня, моя милая Женни, противиться отцу сейчас абсолютно бесполезно. Ты просила позволения съездить в Лимож, погостить у родных – считай, что я согласна. Мне достаточно нескольких дней, чтобы уговорить отца. Уверена, он сам предложит позвать тебя обратно.

Женни ответила печальным тоном:

– Возможно, я не права, но противиться вашей воле не могу. Я принадлежу и всегда буду принадлежать вам душой и телом, вы это знаете.

– Ты мой истинный друг! – воскликнула Пальмира.

Пока девушки разговаривают, мы вынуждены их оставить, чтобы вернуться к Теодору Бьенасси. Большую часть дня сборщик податей просидел в одной из зал городской ратуши, в нескольких шагах от торговой площади. Он был занят приемом денег и выдачей квитанций. Горожане, не заплатившие вовремя налоги, буквально осаждали контору сборщика податей. Однако к трем часам дня толпа стала редеть. В это время года рано темнеет, и Бьенасси решил отправиться в обратную дорогу пораньше. Он заслужил полное право отдохнуть после тяжелого трудового дня. Предвкушая обед у мэра, Бьенасси с двумя большими сумками, набитыми деньгами, направился к гостинице, чтобы на время поместить их в надежное место.

На площади, шумной еще несколько часов назад, царило безмолвие: торговцы складывали товар, музыканты убирали инструменты. Зато кабаки были переполнены посетителями, которые радовались удачной продаже скота и другой сельской продукции. Сборщик податей перешел через площадь, напевая вполголоса и по привычке бросая лукавые взгляды на хорошеньких торговок. Подходя к гостинице, он встретил Франсуа Шеру. Бывшему каторжнику удалось сбыть все сабо, которые он утром взгромоздил на осла. Бьенасси остановил его скорее ради шутки, чем с намерением взять с него деньги.

– Как, – обратился он к нему, – ты продал весь товар и не пришел в ратушу внести недоимку?

– Разве у вас мало денег? – возразил Шеру, бросив жадный взгляд на туго набитые мешки. – К тому же мы с вами договорились, что я заплачу куропатками.

– Ты уверен, что сегодня вечером настреляешь на шесть франков куропаток? – спросил сборщик податей и улыбнулся.

– Почему нет? Но мне надо торопиться, чтобы вовремя подкараулить их. Если будут жирные, вы ведь дадите по двадцать пять су за штуку?

Бьенасси ответил насмешливым взглядом, и Шеру поехал дальше. По дороге он несколько раз обернулся, чтобы взглянуть на мешки с деньгами.

Известно, с какой быстротой распространяются слухи, особенно дурные. Менее чем через два часа после несчастного случая в Рокроле, о нем уже знали в Салиньяке. Когда Бьенасси пришел к мэру, тот поспешил сообщить ему новость, но, боже милосердный, в каком преувеличенном виде! Робертен был убит, говорили, или все равно что убит, бык насквозь проткнул ему грудь рогами, и доктор Симоно не смог привести раненого в чувство. Что касается Пальмиры де ла Сутьер, то ее считали целой и невредимой, но она торжественно поклялась в присутствии двадцати человек, что если избавитель ее умрет, то она пострижется в монахини и будет доживать свой век в монастырских стенах.

Сборщик податей сначала слушал рассказ с насмешливым недоверием, а потом со все более заметным беспокойством. Он заставил несколько раз повторить историю и убедился, что в ней много противоречий. Главный факт, однако, оставался неизменным. Его повторило такое множество людей, что не приходилось сомневаться в достоверности.

Во время обеда Бьенасси был непривычно задумчив и с наступлением сумерек неожиданно объявил о своем намерении ехать. Простившись с мэром и его семейством, молодой человек поспешно отправился в обратный путь. Солнце зашло, и на дороге уже редко встречались возвращавшиеся с ярмарки крестьяне. По большей части это были пьяные мужики, спавшие в своих телегах. Бьенасси подгонял лошадь, с нетерпением ожидая минуты, когда между деревьями покажутся здания Рокроля. Тревожные мысли не давали ему покоя.

– Этому баловню судьбы Робертену непременно надо было переломать себе ребра! Как теперь выдержать соперничество с отважным бойцом, победителем разъяренных быков? Бессмысленные фразы, которые мне удастся выловить из этих глупейших романов, теперь будут бессильны. Если бедняга умрет, то все образуется – не будет же девушка плакать целый век. Терпение, Теодор, и ты узнаешь, в чем дело. На моей стороне пленительная Женни, которая умна, как дьяволенок, и в случае неудачи вознаградит меня за равнодушие Пальмиры. Увидим, черт возьми, увидим! – И он продолжал ехать, тихонько насвистывая модную песенку.

Наконец сквозь вечерний полумрак показались белые конюшни и старая кровля Рокрольского замка. Не успел Теодор проехать заветное дерево, где он оставил письмо, как грубый голос окликнул его:

– Вы ли это, господин Бьенасси?

Сборщик податей остановил лошадь.

– Ах, это ты, Батист! – отозвался он, узнав жокея. – Могу ли я увидеть твоего господина?

– Невозможно, сударь, вы, верно, изволили слышать, что тут произошло. Господин велел встретить вас и сказать, чтобы вы не трудились заходить в замок. Господин сам приедет к вам через несколько дней. А до тех пор просил его не беспокоить. Вот и все мое поручение.

Пока Бьенасси обдумывал, что бы могло означать это довольно странное сообщение, Батист насмешливо продолжал:

– Вы приехали за деньгами, не правда ли? Как бы они от вас не ускользнули! Денег у нас не водится. Целых три месяца никто, кроме Джона, не получал жалования. Вероятно, потому, что он англичанин, а мы все – местные жители. Справедливо ли это?

Бьенасси наконец опомнился от удивления.

– Твой господин зайдет в мою контору, когда ему будет угодно, любезный, – ответил он, – я нисколько не беспокоюсь о безделице, которую он должен казне. Но скажи мне, сегодня так много толковали о несчастном случае с месье Робертеном. Что произошло на самом деле?

– Говорить не стоит, сущие пустяки. – И Батист пожал плечами.

– Так он, стало быть, не умер?

Жокей захохотал:

– Похоже на то! Доктор Симоно уверяет, что господин Робертен через два дня будет на ногах. Сейчас он спит, и нам не разрешают даже разговаривать во дворе.

– А как себя чувствует мадемуазель Пальмира?

– Я недавно видел ее у окна, она разговаривала с Женни и смеялась.

– Смеялась? – переспросил Бьенасси и быстро прибавил: – Послушай, Батист, если господина нет дома, мне непременно надо повидаться с молодой хозяйкой.

Он пришпорил лошадь, но Батист не стесняясь взял ее за повод.

– Невозможно, месье. Говоря по правде, мне приказано не пропускать никого вообще, а вас в особенности. Это приказ хозяина, и я должен повиноваться, если не хочу потерять место.

Лицо Бьенасси помрачнело, однако он постарался убедить себя, что де ла Сутьер избегает встречи с ним только потому, что не может заплатить обещанных денег. Успокоенный этим размышлением, он продолжал, понизив голос:

– Хорошо, Батист, кто же врывается в дом против воли хозяев? Но я попрошу тебя оказать мне небольшую услугу.

С этими словами пятифранковая монета перешла от сборщика податей к Батисту.

– Охотно, месье, если это зависит от меня.

– Ничего не может быть проще, – сказал Бьенасси, – передай Женни письмо, которое я сейчас напишу.

– Женни! – повторил Батист и громко засмеялся. – Так, вы, прекрасный господин, тоже ухаживаете за этой штучкой? Тем лучше, черт возьми, тем лучше! Это взбесит проклятую английскую собаку, этого Джона, который вечно таскается в своих штиблетах вокруг нее. Напишите вашу записку, и я передам ее так хитро, что сам нечистый не заметит.

Бьенасси подошел к месту, куда сквозь редкую листву проникал свет луны, и набросал карандашом несколько слов на листке записной книжки.

– Ты умеешь читать? – неожиданно спросил он Батиста.

– Может статься, и умею, да никогда не пробовал.

– Возьми эту бумагу и никому не показывай. Никто на свете не должен ее видеть. Через пять минут ей следует быть в руках Женни. Ты меня понял?

– Понял. И за это вы мне дали пять франков?

– И дам тебе еще пять, если ты хорошо исполнишь мое поручение.

С этими словами Бьенасси сел на лошадь и поехал крупной рысью. Однако вместо того, чтобы повернуть на дорогу, он тронулся по тропинке, ведущей к уже известному нам броду. «Пришлось прибегнуть к решительным мерам, – подумал он. – Если она придет, то все еще поправимо, а если нет… Что ж, одну потеряю, десять найду!» И он засвистел веселый мотивчик.

Достигнув брода, Теодор привязал лошадь к кусту, чтобы ее не могли заметить случайные прохожие, а сам притаился за ветвями. Едва он успел спрятаться, как услышал выстрел.

– Ну вот! Франсуа Шеру стреляет куропаток, – пробормотал он. – Чтоб его черт побрал!

VII

Шантаж

Жокей быстро направился к замку, но тут путь ему преградил де ла Сутьер.

– Батист! – воскликнул хозяин замка. – Что сказал тебе… молодец, что сейчас был тут?

Жокей проворно снял фуражку и ответил:

– Я сообщил ему то, что вы приказывали. Он больше ничего не расспрашивал и уехал на своей кляче.

– Покажи бумажку, которую он тебе дал.

– Вы были там? – спросил Батист с изумлением. – Эх, господин, да это вздор, глупая записочка к Женни. Он дал мне пять франков… не помешаете же вы мне заработать эти деньги.

– Покажи ее! – зарычал де ла Сутьер.

– Ну какое вам дело до интрижки между сборщиком податей и Женни? Что вам до этого, особенно теперь, когда вы отказали швее и отсылаете ее домой?

– Послушаешь ты меня, подлец?

Батист почувствовал, что железные пальцы схватили его за горло. Зная, как страшен гнев господина, Батист перестал сопротивляться.

– Не сердитесь, месье, – сказал он смиренно, – если вам так дорога эта бумажка, то вот она… но я потеряю пять франков.

Взяв записку, де ла Сутьер прочитал следующее: «Я знаю, что случилось сегодня. Жду вас у брода. Если вы не придете, я всажу себе пулю в лоб, и пусть кровь моя падет на вашу голову!» Внизу стояла подпись «Отчаянный Теодор». Адреса не было, но записка, очевидно, предназначалась Пальмире.

– Сумасшедший! – сказал де ла Сутьер с презрением и хотел разорвать бумажку, но вдруг остановился и простоял минуту в задумчивости.

«Любопытно узнать, насколько это безумие взаимно, – подумал он. – Да, это стоит проверить». И, обратившись к Батисту, отдал ему записку с самым равнодушным видом.

– Ступай и выполни поручение, – сказал коннозаводчик, – теперь я знаю все, что хотел. Как хорошо, что скоро я избавлюсь от этой девчонки, которая плетет интриги у меня в доме! Тотчас отдай ей записку, но не смей говорить, что я ее читал. Если ты словом или намеком дашь ей понять, что я держал в руках этот клочок бумаги, я тебя прогоню в ту же секунду и переломаю ребра в придачу.

В восторге, что ему позволяют исполнить поручение и заработать деньги, Батист поспешно схватил записку и хотел уже бежать, но де ла Сутьер опять удержал его.

– Если Женни или кто другой в доме спросит, где я, ты скажешь, что встретил меня на дороге к ферме. Запомнил?

– Как не запомнить, месье! – И Батист помчался, опасаясь, чтобы господин, поведение которого казалось ему необыкновенно странным, не вздумал отменить своего решения.

Однако у де ла Сутьера и в мыслях не было покидать место событий. Он издали следил за Батистом, пока тот не вошел во двор замка, а затем, прислонившись к дереву, стал ждать дальнейших событий.

Вечерние сумерки быстро сгущались. Из всех окон замка только в одном, в комнате Армана, виднелся свет. По временам в стенах обширной конюшни слышались топот и ржание лошадей. Должность Батиста не давала ему права находиться в господском доме, и он ни за что не осмелился бы войти, не выручи его случайное обстоятельство. Горничная сама показалась у темного окна на нижнем этаже и бросила пытливый взгляд вглубь аллеи. Батист тотчас подошел к ней, они быстро обменялись несколькими словами, и жокей протянул руку, чтобы передать швее записку. После этого со спокойствием человека, добросовестно исполнившего свой долг, он отправился к себе.

В темноте де ла Сутьер скорее угадывал, чем видел происходившее. Когда Батист отошел, а Женни скрылась, он сказал себе: «Женни, вероятно, понесла записку к своей госпоже, и они теперь вместе плачут о судьбе этого негодяя! Боже мой, как женщины вообще, а молодые в особенности, глупы и легковерны! Будем, однако, надеяться, что Пальмира достаточно благоразумна и скромна, чтобы не согласиться… Ах, черт возьми, это еще что?»

Пока он предавался своим мыслям, кто-то вышел из дома. Это была женщина. Тщетно де ла Сутьер пытался разглядеть ее лицо – оно было надежно скрыто надвинутым на глаза капюшоном. Незнакомка шла быстро и вскоре исчезла в тени старых деревьев. Владелец Рокроля успел приметить одно важное обстоятельство, а именно – что неизвестная личность была в плаще темно-зеленого цвета, похожем на тот, который был в этот день на Пальмире во время прогулки. Глухой стон вырвался из груди де ла Сутьера. Бешенство придало ему сил и решимости.

– Она любит этого пустого хвастунишку! – пробормотал он. – Стало быть, она насмехалась над бедным Арманом? Проклятие! Нас будет трое на месте свидания!

Он вошел в дом и взял охотничье ружье, затем вышел, пробрался через двор и скрылся в длинной и темной каштановой аллее. Всего несколько минут понадобилось коннозаводчику, а между тем, когда он достиг конца аллеи и оказался на открытом месте, Пальмиры и след простыл.

Не колеблясь де ла Сутьер быстро зашагал по направлению к броду. Пройдя ущелье, он очутился возле реки, на блестящей поверхности которой темными пятнами выделялись большие камни переправы. Место казалось пустыннее, чем когда-либо. Ничто не нарушало тишины, только деревья слегка шелестели ветвями под ночным ветром. Прислушавшись, он различил тихий разговор, доносившийся из-за кустов. Подкравшись поближе, де ла Сутьер увидел тех, кого искал.

Лошадь Бьенасси была отвязана. Продев руку в повод, сборщик податей с жаром что-то говорил. Девушка, все так же закутанная в плащ, внимательно слушала. Временами она весело отвечала на пламенное красноречие Теодора. Де ла Сутьер хотел было подслушать разговор, но неожиданное обстоятельство помешало ему. Он увидел, что Бьенасси обвил свободной рукой талию своей собеседницы и похитил у нее, невзирая на слабое сопротивление, несколько поцелуев. Раздраженный отец бросился к молодым людям и яростно закричал:

– Бесстыдное создание!.. Низкий соблазнитель! Вы оба умрете!

При появлении хозяина замка, выросшего словно из-под земли, молодые люди отскочили друг от друга. Пальмира, высвободившись из объятий Бьенасси, с криком ужаса бросилась бежать и исчезла за кустами, а молодой человек быстро сказал де ла Сутьеру, который, словно обезумев, наступал на него:

– Выслушайте меня, милостивый государь… вам следует знать…

Закончить свою мысль он не успел. Де ла Сутьер остановился и выстрелил Теодору прямо в грудь. Несчастный упал, даже не испустив стона. Перепуганная выстрелом, лошадь ускакала в сторону большой дороги. Обезумев, де ла Сутьер не позаботился даже взглянуть, убит или только ранен сборщик податей. Одной жертвы ему оказалось недостаточно, и он устремился за дочерью. Она так растерялась, что не переставала кричать, чем выдавала свое присутствие. Обогнув куст, отец увидал бегущую изо всех сил Пальмиру, плащ которой развевался по ветру. Он прицелился и спустил курок.

К счастью, ружье было заряжено несколько дней назад. Пистон вспыхнул, но выстрела не последовало. Страшное ругательство вырвалось у де ла Сутьера. Тем временем девушка успела выбежать из ущелья и скрылась из виду. Коннозаводчик после минутного колебания вернулся к месту, где остался Бьенасси.

Слепой гнев покинул его, и вид ужасных последствий совершенного поступка наводил на него страх. Он нашел бедного молодого человека распростертым на земле, точно в том же положении, в каком он его оставил. В ужасе де ла Сутьер расстегнул жилет на теле Теодора. Хотя ружье было заряжено дробью, рана оказалась смертельной. Легкое и сердце прострелены насквозь. Смерть наступила мгновенно.

Де ла Сутьер не мог поверить в случившееся. Он попробовал приподнять тело, но оно упало на землю безжизненной массой. Затем зачерпнул руками воду в реке и облил ею бледное и обезображенное лицо убитого. Все напрасно, душа покинула тело, осталась одна бренная оболочка, и никакая сила не могла вернуть в нее жизнь. Тогда убийца выпрямился и, не спуская глаз с трупа, лежавшего у его ног, сказал хриплым голосом:

– Разве другой отец на моем месте не сделал бы то же самое? Этот низкий соблазнитель заслужил свою судьбу. Разве не все равно, убил бы я его на дуэли или таким образом?

Однако совесть говорила ему, что эти два способа мести не были одинаковы. Помолчав, он опять заговорил вслух:

– Если бы речь не шла о чести моей дочери, я отправился бы к ближайшему судье и рассказал всю правду без утайки, но мне этот образ действия запрещен… Глубочайшая тайна должна сохранить события этой ужасной ночи… Устою ли я, – прибавил он глухим голосом, – против искушения убить и недостойное существо, причину всех этих несчастий!

Де ла Сутьер нагнулся, чтобы поднять ружье, внимательно осмотрелся, решив удостовериться, что впоследствии ничто не сможет выдать его, и направился к тропинке между скал, которая вела к замку. Однако, прежде чем войти в ущелье, он прислушался. Ничто не нарушало мирной тишины полей. Коннозаводчик продолжил путь, быстро оставил за собой и ущелье, и безмолвную дорогу и вернулся в замок, не встретив никого по пути. Добравшись до своей комнаты, он опустился на стул и несколько часов оставался в оцепенении.

Однако еще одно важное событие произошло этим вечером. Читатели, вероятно, не забыли, что, когда сборщик податей занял свой пост у брода, он услышал выстрел и подумал, что это Франсуа Шеру занимается браконьерством. Действительно, это был бывший каторжник, который согласно своему обещанию подстерегал куропаток. Он выстрелил, но на землю упала только одна птица, остальные стаей поднялись с места и улетели. И тут Шеру услышал выстрел де ла Сутьера.

– Ну вот, – пробормотал он с досадой, – кто-то из соседей пришел вынуть у меня хлеб изо рта. Верно, это старый хитрец Жан. Надо вернуться домой. Что скажет сборщик податей?

Он положил ружье на плечо и медленно направился к дому. Глубокомысленно рассуждая на эту грустную тему, Франсуа достиг дорожки, которая сворачивала к его лачуге, и тут услышал топот лошади, скачущей во весь опор. Шеру опасался встречи с жандармом, который явно не одобрил бы его способ заработка, и притаился за деревом, подсмотреть, кто этот запоздалый всадник. Легко себе представить изумление несчастного, когда оказалось, что седока вовсе нет, а испуганная лошадь скачет, волоча за собой повод.

Недолго думая Шеру спрятался за кустом у дороги и, когда животное поравнялось с ним, ловко схватил его за повод и без труда остановил.

– Да это кобыла сборщика податей! – вскрикнул он, остолбенев.

Действительно, сомнений не было. Старую и смирную лошадь Бьенасси знали во всей округе. Впрочем, большие кожаные сумки, плащ и учетная книга, завернутая в плотную ткань и привязанная за седлом, также служили достаточным подтверждением. Шеру не могло прийти на ум, что со сборщиком податей случилось несчастье.

– Верно, лошадь вырвалась, когда он сошел намолоть всякого вздора какой-нибудь девчонке или переполошить несчастного беднягу, – пробормотал он, – в любом случае далеко он быть не может и скоро прибежит впопыхах за беглянкой. Хорошо, что я поймал ее.

Бывший каторжник не трогался с места и стоял, держа за повод пойманную лошадь. Но ожидание его оказалось тщетным, ничто не нарушало ночной тишины. На Шеру напал страх. «Уж не случилось ли чего с господином Бьенасси? – спросил он себя. – У него сегодня денег было пропасть, и они могли соблазнить какого-нибудь беднягу, а я таких много повидал на своем веку!»

Чтобы удостовериться в том, насколько справедливо это подозрение, он поспешно протянул руку к кожаным сумкам, привязанным к седельной луке, и по их весу, как и по изданному ими металлическому звуку, определил, что собранные деньги не исчезли. При этом открытии Шеру отдернул руку, как будто прикоснулся к листу раскаленного железа.

– Я ошибся, – пробормотал он, – Бьенасси должен скоро появиться.

Долго еще ждал он, поглядывая то вправо, то влево. Однако прежнего спокойствия в нем уже не было. После минутного молчания Шеру вновь заговорил сам с собой со зловещей улыбкой на лице:

– Глуп же я буду, если не воспользуюсь случаем! Сборщик податей еще, может быть, в Салиньяке, лошадь одна скачет в Б***, и тот, кто ее встретит, наверняка освободит от тяжелой ноши. Почему же не сделать этого мне? Сейчас я бедняк, а куплю землю и буду богачом… Разве это значит красть? Деньги эти не принадлежат никому, разве я обязан знать, чьи они? Я нашел их брошенными среди дороги, почему же мне их не взять? Что нашел, то уже твоя собственность!

Несмотря на свои рассуждения, бывший каторжник бессознательно отступал назад, словно желая уклониться от притягательной силы, которую имел для него драгоценный металл. Но рука его вновь опустилась на кожаные сумки.

– Там, должно быть, много, – проговорил Шеру шепотом.

Он вынул мешки из кожаных сумок и с наслаждением взвесил их.

– К серебру, верно, примешано и золото.

Он все еще стоял посреди дороги. Если бы в эту минуту явился Бьенасси и стал требовать вернуть деньги, Шеру не колеблясь отдал бы их, но сборщик податей прийти не мог. Последний довод поборол тревожное недоумение Шеру.

«Кто узнает, что это я их взял? – размышлял он. – Здесь проходит много людей, а следовательно, в их числе могут быть и воры. Меня никогда не заподозрят в этой краже. Господин Бьенасси, правда, добрый малый, ему это может повредить, но деньги принадлежат не ему, а казне, то есть всем, то есть никому. У сборщика податей украли казенные деньги – за что же ему отвечать? Я ведь предупреждал его, зачем было ему бросать свои мешки с деньгами без присмотра на большой дороге?»

Последняя мысль показалась Шеру гениальной, и он более не колебался. Набросил повод на шею лошади, щелкнул языком и хлопнул животное рукой по спине. Чувствуя себя свободной, она тотчас пустилась бежать крупной рысцой, между тем как Шеру крадучись пробирался вдоль кустов к Зеленому дому.

VIII

Ожидание

В тот же вечер Гортанс и Марион ждали возвращения брата в комнате нижнего этажа. Совсем стемнело. Сернен ушел к себе, и сестры, тщательно затворив ставни и двери, остались в доме одни. На маленьком столике, накрытом белой, как снег, салфеткой, лежала закуска на тот случай, если Бьенасси по возвращении домой захотел бы поесть. Еда состояла из фруктов, домашнего пирожного и варенья. Гортанс поставила на оба конца стола по букету прелестных цветов в стеклянных голубых вазах и тем придала обстановке праздничный вид. Две свечи в посеребренных подсвечниках стояли на столе, но Гортанс и Марион из экономии не позволяли себе пользоваться подобной роскошью.

Сидя в темной комнате, они разговаривали вполголоса. Час, в который обыкновенно возвращался Бьенасси, давно прошел, но девушки не беспокоились: брат мог задержаться по делам или засиделся у мэра в Салиньяке. Девицы Бьенасси только слегка вздрагивали, когда слышался шум шагов на улице, и совершенно спокойно и беззаботно продолжали свой разговор. Темой разговора сестер был случай с Арманом Робертеном.

– Вот и еще один поклонник ускользает от тебя, моя бедная Гортанс, – печально произнесла Марион. – Он наверняка теперь женится на мадемуазель де ла Сутьер. Какое счастье для этой девушки! Надо же было быку погнаться за ней! На последнем балу ты была во сто раз красивее этой гордячки. Мне казалось, что Робертен заинтересовался тобой.

– Он со мной танцевал лишь один раз, а с ней четыре, – ответила Гортанс изменившимся голосом, – но с какой стати ты включаешь Робертена в число моих поклонников, милая Марион? Он слишком богат для меня!

– Ты такая хорошенькая! Все молодые люди в городе того же мнения! Ты кружишь головы, по тебе вздыхают…

– Так почему же никто не хочет просить моей руки?

– Не смеют. Первый клерк нотариуса просто пожирает тебя глазами, когда ты проходишь.

– Ах, это тот, который вечно острит и говорит каламбуры? Он только раз обратился ко мне с речью у мэра Дюмона и в присутствии всего общества пошло сострил насчет моего имени. Эта выходка принесла ему славу самого остроумного человека в городе, и с тех пор он никогда более не заговаривал со мной.

– Он действительно умен, хотя ум у него злой, – ответила Марион. – А Кроза, владелец мельницы в Омбретте, – тот, кажется, не страдает избытком умственных способностей? Разве не прислал он нам прекрасных угрей, пойманных его мельником в запруде?

– Угри к нам попали по ошибке. Несколько дней назад он сделал открытие, что дочь хозяина гостиницы получит в приданое Тюильерское поместье, смежное с его мельницей, и он уже сделал предложение этой девице, которая даже грамоты не знает.

– Постой, дай нам только закончить голубое платье! – вскрикнула Марион с наивным гневом. – А что ты скажешь о бедном Сернене? Я уверена, что он любит тебя.

– Честный человек и с душой, но мелкий чиновник с тысячей пятьюстами жалования, и, к несчастью, по всей вероятности, век свой останется на этой работе. Теодор говорил мне это недавно… Впрочем, Сернен и не думает обо мне!

– Говорю тебе, что думает, и как мог бы он не думать, когда видит тебя ежедневно и ежечасно.

Гортанс махнула рукой:

– Ах, Марион, как можешь ты питать до такой степени обманчивые мечты насчет меня и совсем не думать о себе? Дело в том, что, если нам здесь оказывают внимание, мы обязаны этим брату. Он любим всеми, его должность дает ему почетное место в здешнем обществе. Уважение, оказанное нам, на самом деле относится к нему одному. Если бы Теодора у нас не было, какую роль играли бы мы, скажи на милость? Бедные девушки без знатного имени! Да к нам все повернулись бы спиной. Кстати, о Теодоре, – прибавила она с беспокойством, – знаешь ли, Марион, ведь он никогда не возвращался так поздно. Скоро половина десятого!

– Он большой ветреник! К тому же он вечно ездит по дороге вдоль реки… но, послушай, что это?

Сестры прислушались. В конце улицы, примыкавшей к полям, раздался топот лошади, но шаг ее вместо обыкновенно твердого и быстрого казался тяжелым и медленным.

– Надо ли зажигать свечи? – спросила Гортанс, вставая.

– Нет еще, – возразила Марион, – я не узнаю нашей Кокотт.

Гортанс опять села, но обе сестры внимательно прислушивались к шуму на улице. Топот копыт медленно приближался и наконец затих перед домом.

– Боже мой, что это значит? – сказала Марион, взглянув на Гортанс.

– Ничего не значит, – ответила младшая сестра, стараясь казаться спокойной, – какая-нибудь лошадь прошла мимо дома.

– Да нет же, она не прошла… она стоит у дома… слышишь?

Действительно, в эту минуту послышался стук копыта о мостовую, и вслед за тем раздалось глухое и жалобное ржание. Сестры уже не могли более владеть собой. Не говоря друг другу ни слова, одна схватила свечу со стола, а другая побежала отпирать дверь на улицу. Они увидели лошадь без седока, которая стояла неподвижно и печально смотрела на них, точно подготавливая к грустной вести.

– Я говорила, что это Кокотт! – вскрикнула Марион, бледнея. – Но, боже милосердный, где же Теодор?

– Нам пока нет повода тревожиться, Марион. Пустой случай мог быть причиной происшедшего. Кокотт – лошадь с норовом, она, вероятно, вырвалась у Теодора, и теперь брат вынужден возвращаться пешком.

– С братом случилось несчастье! – зарыдала Марион. – Он упал с лошади, его ограбили… или убили…

– Подумай, сестра, Теодор – молодой человек, сильный и храбрый, он сумеет защитить себя. К тому же посмотри, все его вещи целы: вот плащ, вот книга.

– Но сумки пусты! – вскрикнула Марион. – А Теодор должен был сегодня собрать много денег в Салиньяке. Пресвятая Дева, сжалься над ним и над нами!

Гортанс хотела ответить, что брат мог получить деньги золотом или банкнотами, но она сама в это не верила и, закрыв руками лицо, громко зарыдала. Свечка, поставленная на ступени лестницы, разливала вокруг дрожащий свет. Пока несчастные девушки изливали горючими слезами душевную тоску, старая Кокотт продолжала стоять, неподвижно устремив на них свой умный взор, будто разделяя их горе. Гортанс первой пришла в себя.

– Марион, – сказала она, вытирая слезы, – несчастье, может быть, вовсе не так велико, как мы воображаем. Вместо того чтобы отчаиваться, надо действовать. Я думаю, нужно немедленно отправиться на поиски Теодора. Он наверняка нуждается в помощи. Но кто нам поможет?

– Ты права, Гортанс, – сказала Марион с усилием. – Сообщим об этом Сернену?

– Сернен действительно нам предан, у него много здравого смысла и опыта, но где мы найдем его в это время?

– Он всегда проводит вечера в кофейне на большой площади.

– Побегу туда. – И Гортанс быстро пошла по темной улице.

Окна в окружающих домах были темны или закрыты ставнями. Из одной двери бледный луч света длинной полосой ложился на дорогу. Глухой говор говорил о том, что, несмотря на поздний час, там еще находились многочисленные посетители. Это была главная, или, вернее, единственная, кофейня города.

Гортанс поспешно отворила дверь и дрожа вошла внутрь. Она очутилась в обширной зале, довольно темной, несмотря на четыре или пять ламп. Запах рома и полынной водки примешивался к табачному дыму. Вокруг мраморных столов несколько компаний играли в карты. У двери за прилавком, заставленным салатниками и графинами, заседала старуха с вечно улыбающимся лицом, это была хозяйка – мадам Робер.

– Мадемуазель Бьенасси у меня… и так поздно! – сказала она, вставая. – Входите, мадемуазель, входите же!

Гортанс не трогалась с места.

– Месье Сернен здесь?

– Конечно, здесь. Где же ему еще быть? Месье Сернен, – продолжала старуха, повышая голос, – вас спрашивают.

Сернен, который в эту минуту о чем-то разговаривал с секретарем мэра, обернулся.

– Вы тут! Боже мой! Что случилось? – спросил он с крайним беспокойством.

Гортанс, задыхаясь, рассказала ему о том, что произошло.

– Я к вашим услугам, мадемуазель.

Но тут Гортанс потеряла сознание. Пока она благодаря заботам мадам Робер приходила в себя, посетители кофейни собрались в кучку и обсуждали случившееся. К счастью, среди них находился старший жандарм.

– Не стоит беспокоиться заранее, – говорил он с уверенным видом, – найдется Бьенасси, положитесь на мое слово! Он продувной малый! Найдется без всяких поисков и лишних волнений, даю голову на отсечение.

– Возможно, что и так, – ответил секретарь, – но, может быть, вам следовало бы взять несколько солдат и осмотреть дорогу в Салиньяк, пока я пойду доложить о случившемся господину мэру и мировому судье?

– Мои люди спят, – ответил жандарм, которому не хотелось в столь поздний час выезжать на поиски, – и только по приказанию властей… Да я же говорю вам, Бьенасси не пропал. Вот увидите, он засиделся у какой-нибудь красотки! – Толстяк залился громким смехом, от которого запрыгало его кругленькое брюшко.

В эту минуту к нему подошел Сернен.

– Господин вахмистр, – проговорил он быстро, – я требую вашего содействия. Большая сумма денег, собранная сегодня в Салиньяке господином Бьенасси, исчезла вместе с ним. Ваша прямая обязанность – обратить особенное внимание на должностное лицо, имевшее при себе казенные деньги.

– Казенные деньги! – вскрикнул вахмистр, и выражение его лица внезапно изменилось. – Черт возьми, это другое дело! Уверены ли вы, что Бьенасси возвращался в город с казенными деньгами?

Сернен рассказал, что сестры Бьенасси нашли пустые сумки, подвешенные к седлу брошенной лошади.

– В таком случае, – сказал вахмистр, торопливо приводя себя в порядок, – медлить нечего. С казенными деньгами шутки плохи. Я немедленно отправляюсь со всей командой, и мы скоро разберемся в том, что случилось, даю вам слово.

Он поспешно вышел, и спустя немного минут отряд жандармов с зажженными факелами скакал по улицам города по направлению в Салиньяк. Между тем Гортанс немного оправилась и была уже в состоянии вернуться домой. Сернен подал ей руку. Несколько человек настояли на том, чтобы проводить их. Мадам Робер тоже хотела идти с Гортанс, но не могла бросить своего заведения.

Прошло два часа. В доме Бьенасси все ждали новостей. Дверь на улицу оставалась открыта для всех, в зале нижнего этажа, освещенной несколькими свечами, собрались жители города. Все ждали возвращения отряда жандармов. При малейшем шуме бросались к двери, но каждый раз шум удалялся, затихал, и все возвращались к своим местам. Наконец перед домом остановился всадник. Это был жандарм. Девушки не успели задать ему волнующий их вопрос, как он торопливо осведомился:

– Еще не вернулся?

– Так вы, стало быть, не нашли его? – вскрикнула Гортанс с отчаянием.

Вахмистр ответил что-то невнятное и хотел уже ехать, но тут подошел мировой судья и спросил, что удалось выяснить во время объезда. Узнав судью, вахмистр сдержал лошадь.

– Пока ничего, господин де Кюрзак, – ответил он, – хотя мы тщательно осмотрели обе дороги в Салиньяк, и новую, и старую. В Салиньяке мне сказали, что Бьенасси обедал у мэра и с наступлением сумерек уехал, взяв с собой собранные им деньги. С тех пор его больше никто не видел.

Гортанс и Марион залились слезами. Все окружили бедных девушек, пытаясь вселить в них надежду. Однако в эту ночь поиски не дали результата. К двум часам ночи жандармы вернулись в город, так ничего и не узнав. По распоряжению судьи жандармам позволено было отдохнуть и с первыми лучами света снова отправиться на поиски несчастного сборщика податей.

Большая часть людей, собравшихся в доме Бьенасси, разошлась по домам. Сестры еще сохраняли смутную надежду, они как будто ожидали, что вот-вот появится их любимый брат. К утру сострадательные соседки ушли домой, а Гортанс и Марион, изнуренные усталостью, уснули на плетеном диванчике в уголке залы. Они сидели, обнявшись, голова младшей сестры лежала на плече старшей, глаза их были закрыты. Они часто судорожно подрагивали, и сон их казался едва ли не тягостнее бодрствования. Сернен, оставшийся в доме Бьенасси, осторожно встал со стула и вышел за дверь подышать свежим утренним воздухом, надеясь первым перехватывать как хорошие, так и дурные вести.

Занимался день, и хотя жители города спали глубоким сном, крестьяне уже работали на полях. Вдруг на дороге со стороны деревни раздался стук деревянных башмаков. Клерк постарался разглядеть первого прохожего. Вскоре из-за поворота появился старый крестьянин в голубой блузе и в шляпе с широкими полями, из-под которой ниспадали длинные пряди белых волос. Сернен собрался уже вернуться в дом, когда старик остановился перед крыльцом и стал смотреть то вправо, то влево, опасаясь ошибиться. Наконец он подошел к клерку и сказал, растягивая каждое слово:

– А позвольте спросить, месье, не здесь ли живет сборщик податей?

Сернен хотел бы угадать причину столь раннего визита, но ничего не смог прочесть на безжизненном и непроницаемом лице мужика.

– Здесь, – ответил он с нетерпением, – но если ты пришел по делу, то слишком рано, контора еще закрыта.

Старик в свою очередь взглянул на собеседника с беспокойством и недоверием.

– Ведь я внес все подати, – сказал он, – разве с меня хотят взять их вторично? Впрочем, вы, может быть, не узнали меня, сударь. Я старик Нико. Мой дом стоит возле брода, знаете? В книге должно быть записано, что я заплатил сполна.

– Весьма вероятно, – ответил Сернен, – но в таком случае, любезный друг, зачем тебе сборщик податей?

Старик Нико не спешил с ответом, ему надо было опомниться от испуга, что ему грозит вторичный взнос повинностей.

– Дома ли господин Бьенасси? – спросил он наконец.

– Нет, любезный друг. Вчера он отправился в Салиньяк на ярмарку и еще не возвращался, что очень тревожит его родных.

Старик Нико молча покачал головой, а потом хладнокровно сказал:

– Так и есть, я не ошибся.

– Что ты хочешь сказать? – вскрикнул Сернен, схватив его за руку. – Ты что-то знаешь о моем дорогом начальнике?

– Знаю, только это скверная новость, – ответил старик. – Не держите меня так крепко, я не убегу. Хоть я узнал сборщика податей, но все же лучше быть уверенным в своем деле.

– Что же ты видел? Где господин Бьенасси? Почему он не идет? – спросил Сернен в крайнем волнении. – Говори, да говори же скорее, старый дурак!

Читатели наверняка не забыли, что накануне днем, когда Робертен и Пальмира чуть было не погибли от рогов бешеного быка, животное обратилось в бегство, перепрыгнуло через изгородь и скрылось в ближайшем перелеске. Рано утром старый крестьянин отправился разыскивать беглеца. Проходя через луг, он увидал человека, лежавшего неподвижно на берегу реки. Он подошел поближе и узнал сборщика податей.

– И ты уверен, полностью уверен, – спросил Сернен, – что этот… мертвый человек – господин Бьенасси?

– Если его нет дома, то я готов ручаться головой: это месье Бьенасси. И убит он выстрелом в грудь, даже рубашка на нем черна от пороха. Однако я не посмел тронуть тело, опасаясь, что меня обвинят в этом скверном деле. Я пришел объявить об этом властям.

Сернен стоял как громом пораженный.

– Великий боже, что делать? – воскликнул он с отчаянием. – Как сообщить сестрам о несчастье…

В эту минуту невдалеке показался отряд жандармов. Дав себе и лошадям несколько часов отдыха, люди вновь собрались на поиски. Вахмистр подъехал к Сернену, и тот сообщил ему печальную новость. Лицо вахмистра передернулось.

– Черт возьми, – закричал он, – это уже не шутки! А казенные деньги куда делись? Слушай, любезный, – продолжал он, обращаясь к старику Нико, – отведи нас к месту, где лежит тело.

Подозвав одного из своих солдат, он велел ему попросить мирового судью и доктора Симоно немедленно отправиться к броду для судебного расследования, а потом, обратившись к Сернену, прибавил:

– Следует предупредить бедных девиц: тело, вероятно, принесут сюда…

– Вы правы, это необходимо, но как мне сообщить им об этом?

– Уж не знаю, ей-богу, задача нелегкая, я охотнее решился бы на схватку с десятью мошенниками. Соберитесь с духом, делать нечего. У каждого из нас своя доля!

Он хотел ехать, но старик Нико, увидев жандармов, спросил с наивным испугом:

– Надеюсь, вы не берете меня под стражу? Я внес все подати! Я не убийца…

– Иди, иди же! – приказал вахмистр с нетерпением.

Топот лошадей и звяканье сабель разбудили девиц Бьенасси, которые тотчас выбежали на улицу.

– Мой добрый Сернен, что тут происходит? – спросила Гортанс. – Что вам сказали жандармы?

– Узнали они наконец что-нибудь о брате? – прибавила Марион.

– Нам лучше пойти в дом, – начал Сернен, стараясь сохранять спокойный вид, – я прошу вас вернуться в комнату.

Он мягко, но настойчиво заставил их войти в нижнюю залу. Не успели они сесть, как опять засыпали его расспросами. Напрасно Сернен старался подготовить девушек, их пылкость расстроила все его планы. Он вынужден был прямо высказать всю правду, и хотя девицы Бьенасси должны были ожидать нечто подобное, горестная весть обрушилась на них как удар грома.

– Они убили брата, я не увижу его более! – воскликнула Гортанс и лишилась чувств.

– Теодор, мой милый Теодор! – рыдала Марион.

Она не упала в обморок и силой воли поборола собственную слабость, чтобы броситься на помощь младшей сестре. Несколькими часами позже тележка, окруженная отрядом жандармов, остановилась перед домом сборщика податей. С нее сняли продолговатый тяжелый предмет, завернутый в плащ, и отнесли в залу нижнего этажа. По счастью, девиц Бьенасси там уже не было. Соседи, предупрежденные вовремя, увели их почти насильно. Сернен один наблюдал как за семейными делами, так и за делами управления.

Улица и дом были переполнены людьми. Несмотря на свои недостатки, а может быть, и благодаря им, Бьенасси пользовался большой популярностью. Жители города сбежались узнать подробности трагедии. Жандармы, которым поручили наблюдать за порядком, могли сдерживать простой народ, но не могли поступить подобным же образом с любопытными господами и с теми, кто называл себя приятелем покойного. Весь этот многочисленный люд наводнил дом.

Комната за большой залой, некогда служившая кабинетом Бьенасси, была отведена членам следственной комиссии. Жандарм с саблей наголо стоял на часах у двери. Там же находились мэр, мировой судья, старший жандарм и секретарь. Ждали заключения доктора Симоно, который вместе с другим врачом в смежной зале осматривал тело.

– Сернен уверяет, – говорил мэр, – что по книге, найденной на лошади, Бьенасси должен был иметь при себе более двух тысяч франков, собранных в Салиньяке. Мэр Салиньяка также утверждает, что видел, как Бьенасси положил два больших мешка с деньгами в кожаные сумки. И поскольку деньги эти исчезли, то похоже, что смерть бедного Бьенасси есть результат действий грабителей. Но почему они не взяли часы и цепочку несчастного, даже портмоне, лежавшее в кармане сюртука?

– С вашего позволения, господин мэр, – возразил жандарм самоуверенным тоном, – причина очевидна. Цепочка, часы и портмоне легко могут выдать воров, тогда как на деньгах нет особых признаков и они не подвергают опасности тех, кто их похищает. Мы это знаем, но знают и мошенники, потому они так осторожны. Я поймаю негодяя, да, я поймаю его, или я не буду я!

– Не спешите, – сказал председатель следственной комиссии, – несчастный Бьенасси, очевидно, стал жертвой преступления, но, прежде чем делать выводы, нам необходимо дождаться точнейших сведений.

В эту минуту вошли Симоно и его коллега.

– Вот что показал осмотр тела. Несчастный Бьенасси убит выстрелом из ружья, заряженного дробью, – сообщил молодой доктор.

– Вы уверены, что это не выстрел из пистолета?

– Без сомнения. Стреляли не на близком расстоянии, и стрелял человек, подходивший к своей жертве сбоку. Смерть последовала мгновенно.

– Бьенасси был на лошади?

– Нет, судя по направлению выстрела, этого быть не могло. Убийца среднего роста и находился на одном уровне с Бьенасси.

Это обстоятельство удивило присутствующих. Что могло побудить сборщика податей сойти с лошади и как удалось заманить его в это пустынное место вдали от дороги?

– Вы нашли пыж? – спросил де Кюрзак.

– Нет, его не оказалось в ране, он, вероятно, был сделан из бумаги и сгорел при выстреле.

– Или он был из сухих листьев, как это принято у браконьеров, – заметил жандарм, – при выстреле листья превращаются в пыль.

– Надо еще раз тщательно осмотреть место, где совершено преступление, – распорядился мэр.

– Составьте ваш отзыв, господа, и подпишите его, – сказал Кюрзак докторам.

Пока Симоно и его собрат по ремеслу составляли этот важный документ, судья задумчиво продолжал:

– Нет сомнения, что наш несчастный друг погиб от руки убийцы, но кто это может быть?

Никто из присутствующих не решался высказывать своих предположений.

– Видите ли, – заговорил жандарм, – данные, которыми мы располагаем, должны навести нас на след. Во-первых, исчезли казенные деньги, находившиеся при Бьенасси. Во-вторых, убийца был знаком со своей жертвой, иначе Бьенасси не свернул бы с дороги и не отправился к броду. В-третьих, подлец, совершивший это преступление, должен был расхаживать вчера вечером по соседству от брода с ружьем, а так как в здешнем краю не у всех есть ружья, то задача наша становится намного легче… Да знаете ли, – заключил он после минутного колебания, – даю голову на отсечение, что я нашел виновного.

– Постарайтесь не ошибиться, – заметил судья, – иногда излишняя поспешность ведет к обвинению невинных.

– Я не ошибаюсь, – заверил жандарм, – выслушайте меня.

Он что-то тихо сказал де Кюрзаку. Тот внимательно слушал его, порой возражал, в то время как собеседник с жаром отстаивал свою мысль. Наконец судья сказал вслух:

– Может быть, вы и правы. Нам немедленно следует убедиться в справедливости ваших предположений. Мы не должны давать преступнику время опомниться.

– Я могу выехать тотчас же, если прикажете.

– Хорошо, я и сам отправлюсь с вами, потому что хочу лично удостовериться, замешан ли в этом ужасном преступлении человек, которого вы подозреваете. Нет надобности, чтобы с нами ехал весь взвод, достаточно будет вас и одного солдата.

Жандарм ответил почтительным поклоном, и де Кюрзак встал. Вскоре мировой судья в сопровождении жандарма выехал верхом из города Б***. Тотчас по всей округе разнесся слух, что напали на след убийцы Бьенасси.

IX

Душевные терзания

После ужасного события, случившегося возле брода, де ла Сутьер вернулся в Рокроль. Запершись в своей комнате, он долго неподвижно и безмолвно сидел на стуле. Он был не способен принять какое-либо решение.

Глубокая тишина царила в старом замке, и только изредка слышались неопределенные звуки в комнате Робертена. Наконец де ла Сутьер вышел из оцепенения. Нетвердым шагом владелец Рокроля направился к комнате, где лежал Арман Робертен. По счастью для де ла Сутьера, лишь одна свеча освещала спальню гостя, и потому нельзя было заметить почти смертельной бледности его обыкновенно красного лица. Арман узнал приятеля и протянул ему руку.

– Как вы себя чувствуете, милый друг? – спросил де ла Сутьер тихо, чтобы скрыть волнение в голосе. – Не лучше ли вам, не нужно ли чего?

Он едва понимал, что говорит, и машинально произносил слова.

– Благодарю, любезный де ла Сутьер, – ответил Арман, – я ни в чем не нуждаюсь, мой преданный Жюльен ухаживает за мной с примерным усердием. Я немного взволнован, но это пройдет. Поговорим лучше о вашей прелестной дочери. Как она чувствует себя после вчерашнего случая? Ради бога, не обманывайте меня!

– Она здорова, совершенно здорова, – ответил де ла Сутьер с усилием.

– Слава богу! Я опасался… Ах, друг мой, – продолжал Арман с возрастающим жаром, – когда она склонилась надо мной и пыталась привести меня в чувство, взор ее был так кроток!.. Ее прозрачные слезы капали мне на лицо! Правда ли, что у нее сердце такое же любящее, как прекрасна ее внешность?

– Да-да, у нее любящее сердце, – ответил отец со странным выражением, – но успокойтесь, мой милый, мы поговорим обо всем в другой раз. Доброй ночи!

– Доброй ночи и вам, – прошептал больной.

«Доброй ночи и мне! – подумал де ла Сутьер, поспешно выходя из комнаты. – Да, прекрасная ночь мне предстоит!»

Он вернулся в свою комнату, но больше не впадал в мрачное уныние, одолевавшее его до посещения Робертена. Теперь им овладело лихорадочное волнение, он не мог оставаться на месте и беспрестанно ходил взад-вперед. По счастью, толстый ковер заглушал шум его шагов, и, за исключением некоторых бессвязных слов, вырывавшихся у него по временам, ничто не выдавало его тревоги.

Долго преследовали его видения прошедшего дня. Наконец, чтобы избавиться от них, он растворил окно. Ночной воздух освежил разгоряченную кровь и рассеял мучительные видения. Но едва он немного успокоился, как увидел огоньки, быстро мелькавшие вдоль дороги, и услышал топот лошадей, разрывающий ночную тишину полей.

– Его ищут! – пробормотал он, отступая к задней стене комнаты.

Огни вскоре исчезли, топот затих, и де ла Сутьером вновь овладели угрызения совести и ужас. Не раз в эту мрачную бессонную ночь он мог бы расслышать шепот, подавленные стоны и рыдания в комнате Пальмиры, но чувства его были притуплены, а душевное смятение не допускало и мысли о других, он весь был поглощен только собой.

Буря чувств разрывала его: гнев, скорбь и, наконец, великий ужас. Но к рассвету страсти затихли, мрачные видения исчезли, и де ла Сутьер смог окинуть хладнокровным взглядом свое новое положение. При первых лучах дневного света он уже ясно и отчетливо представлял, как ему следует поступать и что говорить. И коннозаводчик немедля приступил к исполнению задуманного плана. Сев к столу, де ла Сутьер быстро написал письмо, а затем стремительно вышел из своей комнаты.

Хотя на дворе уже было светло, в доме еще царил полумрак. Пройдя коридор, хозяин замка постучался в комнату Пальмиры. Дверь была заперта. Послышался тихий шепот. Де ла Сутьер постучал во второй раз сильнее. Наконец спросили дрожащим голосом:

– Кто там?

– Это я, Пальмира, отпирай скорее, – отозвался де ла Сутьер.

Девушка узнала голос отца, но все еще медлила и не отпирала.

– Откроют мне дверь, наконец? – повторил де ла Сутьер с нетерпением.

На этот раз задвижку отдернули, и он смог войти в комнату дочери. Пальмира и Женни стояли, задыхаясь от волнения и страха, в ожидании приговора. Постель была не тронута – очевидно, они также провели ночь в смертельной тоске. Пальмира совсем обессилела от страдания, ее длинные белокурые локоны растрепались и упали вокруг лица. Даже Женни, казалось, осознала наконец, что милое баловство порой влечет за собой ужасные последствия. Волнение и бессонница провели темные круги под ее глазами, в то время как лицо Пальмиры казалось слепленным из белого воска.

Когда де ла Сутьер вошел в комнату дочери, у него был такой вид, что обе девушки пришли в еще больший ужас. Женни встала за кресло, а Пальмира, упав на колени, проговорила едва слышным голосом:

– Отец, не убивайте меня!

Де ла Сутьер сказал холодным тоном:

– Встаньте, кто собирается вас убить?

Пальмира хотела встать, но силы изменили ей, и она не смогла подняться на ноги. Отец и не подумал протянуть ей руку, может быть, он и не заметил ее слабости.

– Будьте готовы ехать через десять минут вместе с вашей достойной подругой, – продолжал он. – Вас отвезут в монастырь, где вы воспитывались. Там вы останетесь до новых распоряжений. В письме к настоятельнице, которое вы передадите, я излагаю мою волю. Что касается этой девушки, – прибавил он, бросив грозный взор на Женни Мерье, – этого ненавистного создания, советы и пример которого погубили вас, – она отправится с вами, но вы расстанетесь у входа в город, и чтобы я никогда больше не слышал о ней. Если я когда-нибудь узнаю, что вы встречались, вели переписку или что она одним лишь словом выдала мои домашние дела, клянусь, что отомщу самым ужасным образом!

Он говорил с такой суровостью и с такой энергией, что швея покорно склонила голову и сделала умоляющий жест. Но заговорить она не посмела, справедливо опасаясь, что звук ее голоса может навлечь наказание, которым ей угрожали. Пальмиру, наоборот, весть о скором отъезде успокоила. Ей наконец удалось встать. Опираясь на спинку кресла, она смиренно ответила:

– Отец, сжальтесь надо мной, дайте мне возможность сказать…

– Молчать! – закричал де ла Сутьер и топнул ногой. – Ни слова более, чтобы никто не осмеливался меня расспрашивать, или горе тому! Я требую беспрекословного повиновения.

Ледяное молчание последовало за этой вспышкой гнева. Оно длилось довольно долго. Наконец де ла Сутьер с усилием произнес:

– У вас должны быть письма… Прошу мне их тотчас отдать… Где они?

– О каких письмах вы говорите? – спросила Пальмира, не понимая, о чем идет речь.

– О розовых бумажках, которые ждали вас в дупле дерева в конце аллеи.

– Как, вы знали?

– Подай сюда письма, презренное создание!

Пальмира бросилась к конторке палисандрового дерева, вынула из нее связку розовых бумаг и подала отцу. Тот грубо схватил, или, вернее, вырвал, ее из рук дочери и беглым взглядом удостоверился, что письмо, написанное Бьенасси накануне, и даже записочка, причина стольких бедствий, находились тут же. Он опустил связку писем в карман и сказал:

– А вы сколько писем настрочили ему?

– Два, три… не знаю… но клянусь, в этих письмах не было ничего порочного. Они просто заключали общие размышления о любви, о поэзии, о…

– Прелестное ребячество, – с убийственной иронией проговорил де ла Сутьер, – идиллии да мадригалы. И все эти милые вещички могут положить на эшафот голову вашего отца!

Пальмира с душераздирающим криком упала на кресло. Женни, которая ничего не слышала из их разговора, вообразила, что де ла Сутьер ударил дочь, и подошла поддержать ее, но не смогла произнести ни одного слова. Де ла Сутьер еще несколько мгновений простоял неподвижно и опустив глаза, потом быстро проговорил:

– Через десять минут чтобы вы обе были готовы.

Спустившись на первый этаж, он остановился, стараясь придать лицу спокойное выражение. Он увидал во дворе конюхов и жокеев, занятых своим обычным делом. Весело разговаривая, конюхи скребли и чистили глянцевую шерсть красивых животных, вверенных их особенному уходу. Батист чистил молодого коня гнедой масти. Де ла Сутьер тотчас подошел к нему.

– Батист, – начал он голосом не менее звучным, чем обыкновенно, – кто-нибудь из товарищей закончит твое дело, а ты запряги коляску и отвези госпожу со швеей в Лимож.

– В Лимож, сударь? Вчера вы не изволили упоминать об этой поездке, и я так понял, что одна Женни должна ехать.

– Упоминал я или нет, твое дело мне повиноваться.

– Бегу, месье, бегу, только извольте видеть, д’Агессо не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме меня, касался его.

Батист, который пользовался у де ла Сутьера довольно большой свободой, замолчал и добавил с некоторым смущением:

– Не знаю, может, я и не прав, что вмешиваюсь в ваши дела, но если вы недовольны дочерью из-за швеи, то не пожалеете ли потом, что поступили так сурово?

– Как ты смеешь давать мне советы, дурак? – возмутился де ла Сутьер, но, подумав, прибавил более мягким тоном: – Ты добрый малый, Батист, и на службе у меня с детства. Поэтому я не хочу, чтобы ты заблуждался насчет этой поездки. Женни – слишком ничтожное существо, чтобы из-за нее могла произойти ссора между мной и дочерью. Если бы речь шла только о ней, Пальмира преспокойно оставалась бы в Рокроле. Но тебе ведь известно, сколько толков наделало вчерашнее происшествие. О нем говорят и в Салиньяке, и в Б***, а имя девушки из хорошего семейства не может быть причиной стольких сплетен. С другой стороны, месье Робертен дурно провел ночь, болезнь его может затянуться. Ты понимаешь, какие нелепые выдумки могут распространиться по округе, если узнают, что неделю, две, а может, и более моя дочь и молодой человек живут под одной крышей? Чтобы избежать этой болтовни, я и решил отправить Пальмиру в монастырь, где у нее много подруг. Как только наш гость поправится и будет в силах уехать, Пальмира тотчас вернется. Что до швеи, то я и так собирался отослать ее сегодня утром. Высади ее при въезде в город, я не хочу, чтобы мою дочь видели в ее обществе.

Никогда еще де ла Сутьер не говорил с Батистом так снисходительно и кротко. Жокей был горд и счастлив, что его удостоили подобного объяснения.

– Ах, как вы правы, господин! – ответил он. – Люди злы. Однако я побегу надеть ливрею и запрячь коляску. Когда прикажете вернуться?

– Ты можешь вернуться завтра. И не спеши, пусть лошади как следует отдохнут.

Он дал Батисту денег на расходы и вернулся в дом, уверенный, что жокей объяснит товарищам причину неожиданного отъезда Пальмиры. Спустя некоторое время Батист, гордясь поручением, доверенным ему господином, с крайне значительным видом привязывал чемоданы. На крыльце появились Пальмира и Женни в сопровождении де ла Сутьера. Обе девушки были печальны. Владелец замка, напротив, был спокоен и обращался с дочерью очень ласково.

– Ты сама видишь, – говорил он громко, в то время как домашние подходили прощаться с девушкой, – что приличия требуют твоего отъезда. Отсутствие твое продлится недолго. Я пришлю за тобой через несколько дней. До тех пор будь благоразумна и пообщайся со своими монастырскими подругами. Я передам от тебя поклон храброму избавителю. Не забудь мое письмо к настоятельнице. Постой, надеюсь, тебе положили немного съестных припасов, а то ты ничего не ела за завтраком.

Пальмира не понимала, чему приписать нарочитую заботу отца. Она отвечала бессвязными словами и хотела уже сесть в экипаж, когда отец сказал ей с укором:

– О чем ты думаешь? Ты уезжаешь, не поцеловав меня!

Девушка поспешила подставить щеки отцу, который запечатлел на них два поцелуя. Когда коляска готова была тронуться с места, де ла Сутьер вдруг сказал:

– Утро восхитительно, почему бы мне не проводить мою милую путешественницу до большой дороги? Батист, ступай шагом до конца аллеи… Я хочу остаться с дочерью как можно дольше.

Когда жокей отошел, тон коннозаводчика мгновенно изменился, и он произнес с горькой усмешкой:

– Согласись, я отличный актер?

– Ах, отец, – прошептала Пальмира и залилась слезами.

Легкий туман еще заполнял воздух, но восходящее солнце, лучи которого постепенно становились теплее, скоро должно было рассеять его прозрачные пары. Роса блестела крупными каплями на листьях каштанов, пели птицы, живительный ветерок шевелил высокую траву – словом, все обещало чудесный день. Увы, безмятежная красота природы не могла тронуть участников этого трагического фарса.

Когда доехали до большой дороги, Батист с высоких козел увидел группу людей возле брода. Туман и большое расстояние не позволяли различить, кто эти люди, однако лучи восходящего солнца отражались в блестящем оружии. Можно было разглядеть и мундиры с красными отворотами, которые резко выделялись на сером фоне скал. Де ла Сутьер тоже заметил этих людей, присутствие которых внушало ему тяжелые опасения.

– Я не могу ехать с вами дальше, – сказал он. – Прощай, Пальмира.

– С вашего позволения, месье, я, кажется, вижу жандармов. Интересно, что они там делают?

– А тебе что за дело? Они теперь на каждом шагу. Прощай, Пальмира, писать мне незачем, я или пришлю за тобой, или сам приеду.

В ту минуту, когда Батист уже готов был ударить по лошадям, де ла Сутьер нагнулся и сказал глухим голосом:

– Берегитесь обе. Особенно ты, Женни, – прибавил он, обратив на швею взор, исполненный ненависти.

Ни одна из девушек ему не ответила, и коляска стала удаляться. Батист еще несколько раз оборачивался посмотреть на жандармов. Де ла Сутьер с тоскливым чувством следил за экипажем. Он как будто опасался, что какое-нибудь неожиданное событие вынудит Батиста повернуть обратно. Когда лошади исчезли за поворотом, вздох облегчения вырвался из его груди.

Жандармы стояли на одном месте, по-видимому, в ожидании чего-то. Заметив, что он сам делается предметом их внимания, де ла Сутьер поспешно вернулся в парк, встал за живой изгородью, которая шла вдоль дороги, и, раздвинув ветви, снова стал следить за людьми, присутствие которых внушало ему немалые опасения. Между тем на дороге показалось еще несколько человек. Они несли что-то тяжелое и осторожно положили свою ношу на телегу. Де ла Сутьер понял, в чем дело, и кровь застыла у него в жилах.

Несчастный убийца не в силах был этого вынести. Судорожно прижав руки к лицу, он со стоном опустился на землю. Когда же спустя довольно продолжительное время он собрался с духом и опять взглянул в сторону брода, телега уже ехала по дороге к Б***. Один только жандарм отделился от них и скакал к Рокрольскому замку. Де ла Сутьеру пришла мысль, что жандарму дано распоряжение схватить его, но он тотчас сообразил, что подозревать его никто не мог. Вскоре он совсем успокоился и вышел на аллею, где его и догнал жандарм.

– Мое почтение! Вам, вероятно, известно, что вчера вечером близ вашего дома было совершено преступление?

– Какое преступление? – спросил де ла Сутьер, потупив взор. – У меня больной на руках, Арман Робертен, которого вчера чуть не убил бык. Мне некогда было интересоваться тем, что происходит по соседству.

– Месье Робертен… очень приличный молодой человек. Да-да, я знаю об этом деле. Черт возьми! Видно, этот брод – недоброе место для молодых господ. Два несчастных случая в течение нескольких часов. – И жандарм рассказал, как поблизости от брода был ограблен и убит сборщик податей.

– Ограблен… убит? – повторял де ла Сутьер с весьма естественным смущением.

– Нашли тело. Бедный Бьенасси, верно, напрасно выставил напоказ мешки с казенными деньгами. Эта неосторожность имела для него роковые последствия.

– Как, украдены деньги, которые он вез из Салиньяка?

– Зачем было его убивать, если не для грабежа?

Это новое для де ла Сутьера обстоятельство совершенно сбило его с толку.

– Вы удивлены, не правда ли? – продолжал жандарм. – Давно уже в нашем краю не совершалось столь дерзкое преступление. Но дайте срок, и мы поймаем разбойника. Я хотел лишь узнать, не видели ли вы или ваши люди чего-нибудь, что могло бы навести правосудие на след злодея?

– Я ничего не видел и не слышал, – ответил де ла Сутьер спокойно, – отсюда до брода добрых четверть лье. Сборщик податей проезжал тут вчера утром и сказал мне несколько слов по поводу еще не внесенных мною денег…

– Он говорил вчера то же самое по меньшей мере нескольким десяткам человек, – перебил жандарм, – посмотрим, что скажут ваши люди.

– Они к вашим услугам.

Разговаривая, они дошли до конца аллеи и оказались во дворе замка. Нечистая совесть внушала де ла Сутьеру опасения, что какое-нибудь мелкое обстоятельство может раскрыть его тайну. Однако его страх оказался безосновательным. Слуги ничего не знали о печальном событии. Многие видели сборщика податей и даже говорили с ним, но ничего решительно не знали о трагедии, стоившей ему жизни. После бесплодного допроса жандарм уехал.

«Ничего не понимаю, – подумал де ла Сутьер. – Одно ясно: опасность миновала».

Х

Франсуа Шеру

Если предыдущая ночь для семейств де ла Сутьера и Бьенасси была полна жестоких мучений, то бывший каторжник Франсуа Шеру считал, что ему наконец улыбнулась удача. Он вернулся в свой дом, запер дверь и ощупью добрался до стула. Огонь разводить не стал, опасаясь привлечь внимание случайного прохожего. Неподвижно сидя в темноте, он ощупывал сквозь толстые холщовые мешки большие пятифранковые монеты. Безграничная радость наполнила его сердце. Развязав мешки, он засунул руки в груды.

Так прошла первая часть ночи. Бывший каторжник без всяких угрызений совести наслаждался своим занятием. Он не знал об ужасной судьбе сборщика податей, к тому же эти деньги принадлежали казне, то есть, по его понятиям, никому, и он без труда пришел к заключению, что имеет на них полное право. Проснулся он, как обычно, с первыми лучами солнца и первым делом снова ощупал свой клад. Чтобы лучше рассмотреть его, Шеру подошел к узкому маленькому окошку. Он вертел, нюхал, подносил к губам золотые и серебряные монеты. Он не мог на них наглядеться и без конца их пересчитывал.

Однако надо было положить конец этому приятному развлечению: становилось светло, и кто-нибудь мог прийти. Шеру спрятал мешки, привел в порядок свою убогую лачугу и приготовил завтрак. Услышав шум на дороге, он вышел и увидел группу людей у входа в ущелье.

– Что там случилось? – спросил Шеру у проходящего мимо соседа.

Тот, потупив глаза, ответил, что возле брода найдено тело убитого сборщика податей. Шеру не заметил странного поведения соседа и вернулся в дом, размышляя об услышанном. Обдумав вопрос с разных сторон, он пришел к следующему заключению: «Очень неприятно для бедного Бьенасси, что ему всадили дробь в грудь, но я был бы глупцом, если бы не воспользовался ситуацией. Деньги не имели хозяина, я нашел их на дороге, зачем отдавать их правительству?»

Затем он принялся за скудный завтрак, закончив его, поставил кусок дерева на станок и стал вырезать новые сабо. Поглощенный своей работой, Шеру не заметил, как судья и два жандарма тихо подъехали к его дому. Может быть, бывший каторжник и испугался в душе при виде посетителей, но встретил их со спокойным лицом, почтительно приподняв с головы серую шерстяную шапку.

Жандарм остался у двери держать лошадей, а судья с сержантом вошли в хижину. Пока де Кюрзак бесцеремонно садился на лавку, сержант, опершись на саблю, внимательно осмотрелся.

– Ты раненько взялся за работу, Шеру, – сказал судья с самым невозмутимым видом. – Прошлой ночью здесь поблизости происходили очень нехорошие вещи, но ты, видно, нелюбопытен, раз еще не был возле брода.

– Бедным людям нужно работать, – ответил Шеру, – у меня вчера пропал день на ярмарке в Салиньяке, так сегодня надо наверстать потерянное время. К тому же о случае с господином Бьенасси я уже услышал от соседа Мишо. Большое несчастье, надо сознаться.

– А ты сам не знаешь чего-нибудь об этом случае?

– Я? Что я могу знать? Ничего не видел, ничего не слышал, могу вас уверить.

Судья обменялся взглядами с сержантом, а Шеру тем временем снова принялся за работу. После минутного молчания де Кюрзак продолжал:

– Давно ли ты ходил на охоту?

Вопрос, по-видимому, затруднил браконьера – он медлил с ответом. Тогда жандарм сказал насмешливым тоном, снимая с гвоздя куропатку, висевшую у потолка:

– Птица эта еще вчера летала в поле.

– Ну так что же? – ответил Шеру смело. – Разве можно осуждать человека за выстрел-другой на чужом поле? Дичь разве не всем принадлежит? Разве не следует ее стрелять бедным, чтобы кушали богатые? Я должен был сборщику податей и обещал ему заплатить куропатками, вот и все! Не потащат же меня в суд из-за таких пустяков?

Жандарм насмешливо свистнул, но ничего не сказал, предоставляя судье вести допрос в соответствии со своими соображениями. Де Кюрзак снова заговорил:

– Итак, Шеру, ты не доплатил налогов, не грозил ли тебе Бьенасси строгими мерами?

– Грозил, но человек он добрый, и слов его пугаться было нечего. Я обещал ему принести сегодня куропаток вместо денег, но мне не повезло, и я подстрелил, как видите, одну жалкую птичку.

– Итак, Шеру, ты ходил на охоту вчера вечером?

– Может статься, и ходил. Возвратившись из Салиньяка, я поставил моего осла в клеть, потом захватил ружье и пошел бродить по окрестностям.

– Не встретил ли ты других охотников?

– Я не видел никого… но, позвольте, я припоминаю, что слышал выстрел у брода и решил, что кто-нибудь из соседей идет по моим следам.

– Ага, ты слышал выстрел! Во сколько часов это было?

– Начинало темнеть… Неужели этот выстрел и убил бедного господина Бьенасси? Однако я должен сказать, что не слышал никакого крика.

Судья и жандарм еще раз украдкой обменялись взглядами.

– Покажи мне свое ружье, Шеру, – приказал де Кюрзак.

Бывший каторжник взял ружье и подал его судье. Это было старое кремневое оружие, настолько проржавевшее, что человек осторожный не решился бы стрелять из него ни за какие блага в мире. Судья удостоверился, что из него недавно стреляли, и попросил показать дробь, которую Шеру обыкновенно использовал на охоте.

– Не нужно, господин де Кюрзак, – вмешался жандарм, который во время предыдущего разговора вынул несколько дробинок из застреленной куропатки. – Дробь пятого номера!

– Пятого! – повторил де Кюрзак. – Так, стало быть, одного номера…

Вместо ответа сержант достал из кармана бумажку с дробью, вынутой из раны Бьенасси. Она оказалась совершенно одного размера с дробью Шеру.

С каждой минутой подозрения судьи и жандарма становились сильнее.

– Шеру, есть ли у тебя деньги? – спросил де Кюрзак.

Недоумение отразилось на лице незадачливого охотника.

– Есть ли здравый смысл, месье, в подобном вопросе бедняку, и еще ни к селу ни к городу? Да что же вам от меня надо? Вы на меня так и уставились, вы и господин жандарм. Разве вы меня подозреваете в чем-нибудь? Уж не думаете ли вы, что я взял два мешка господина Бьенасси?

– А ты откуда знаешь, что у господина Бьенасси было два мешка с деньгами?

Шеру спохватился. Он уже готов был чистосердечно сознаться в своей находке, но сообразил, что погубит себя, так как судья посадит его по подозрению не в только в воровстве, но и в убийстве. Впрочем, даже в этот момент, когда откровенное признание еще могло смягчить вину, мешки с казенными деньгами не утратили своего непреодолимого обаяния. Шеру убеждал себя, что никто не может уличить его во лжи, что клад его найти невозможно, поэтому продолжал с притворным простодушием:

– А сосед Мишо разве не говорил мне, что с ним было два мешка? Да я и сам их видел вчера, когда господин Бьенасси проезжал по площади, и не один я, а еще пропасть людей.

– Это быть может, но вернемся к моему вопросу. Нет ли у тебя, Шеру, денег, накопленных на черный день?

– А если бы и было? – ответил в сильном волнении Шеру. – Разве не следует приберечь немного на случай болезни, или невзгоды какой, или выгодной продажи клочка земли? Но хвастать этим не хвастают.

– Из твоих слов я, кажется, должен заключить, что ты не нуждаешься, Шеру. Покажи же мне все деньги, какие у тебя здесь под рукой в эту минуту.

– Как! Вы хотите…

– Я имею основание требовать этого во имя закона, повинуйся.

Это приказание, данное не терпящим возражений тоном, показало наконец бывшему каторжнику всю степень опасности, которой он подвергался. Его смуглое загорелое лицо слегка побледнело, и он сказал глухим голосом:

– Значит, вот оно что, меня подозревают за старые грехи! Однако с одного вола двух шкур не дерут, как вы изволите знать. Что же, если надо… Но вы мне дадите слово, что никто не узнает про мои денежки, не правда ли? Вы мне поклянетесь в том?

Говоря таким образом, он медленно направлялся к старому дубовому шкафу, почерневшему от времени, но еще крепкому и с надежным замком. Открыл его не без некоторого ворчания и наконец вынул из груды отвратительного тряпья шерстяной чулок, служивший ему кошельком. Он подал его мировому судье и сказал голосом, в котором слышалось столько же подозрения, сколько и грусти:

– Я вынес изрядно лишений, чтобы сколотить эту малость, и никому, ни одной живой душе не говорил об этом. Если бы вы не изволили приказывать, я скорее дал бы изрезать себя на куски, чем показал свой капиталец!

Де Кюрзак открыл копилку Шеру, где находилось от трехсот до четырехсот франков всякого рода монетами, от золотых до простых су. Франсуа Шеру внимательно следил за каждым движением судьи. Впрочем, последний недолго продолжал осмотр: было очевидно, что деньги эти накоплены понемногу и в них не было ничего подозрительного. Он вернул чулок крестьянину, который поспешно опустил его в один из своих больших карманов.

– Ты, без сомнения, совсем не так беден, как хочешь казаться, Шеру, – сказал судья, – однако, подумав хорошенько, не найдешь ли ты в своем доме еще денег?

– Милосердный боже, – воскликнул Шеру отчасти с нетерпением, – вы принимаете меня за богача? Разве не много у меня накоплено денег для такого бедного человека, как я?

Жандарм с досадой покачал головой и сказал де Кюрзаку:

– Я поищу сам.

– Ищите.

Жандарм подошел к старому шкафу и перевернул все вверх дном без малейшего уважения к жалкому гардеробу Шеру. Убедившись, что в шкафу нет ничего подозрительного, он пошел бродить по лачуге, открывал ящики, осматривал утварь и стропила, стучал в стены. В один миг жалкая кровать была сдвинута с места, тюфяк ощупан, прорезан и выворочен наизнанку. Ничего не обнаружив, жандарм внимательно осмотрел камни очага и даже печку.

Шеру не предполагал, что обыск будет таким искусным и упорным. Он с беспокойством следил за сержантом, когда тот ходил взад-вперед по лачуге. Судья наконец потерял терпение.

– Вы, вероятно, ошиблись, – обратился он к жандарму, – если бы этот человек сделал то, в чем вы его подозреваете, он вряд ли оставил бы у себя в доме деньги, добытые преступным путем.

– А я, господин де Кюрзак, уверяю вас, что чувствую близость казенных денег. Этот молодец слишком жаден, чтобы далеко запрятать свою добычу. Мешки в этом доме, и я их найду!

Бывший каторжник не произнес ни слова, но взгляд его выдавал тревогу. Между тем, направляясь к темному углу, сержант подметил у Франсуа Шеру невольную гримасу. «Должно быть, тут», – подумал он и стал искать еще внимательнее. Однако все его усилия были напрасны. Сержант уже начал терять терпение, когда взор его упал на кучу щепок, по-видимому, предназначенных для растопки. Хозяин вздрогнул. «Напал», – подумал сержант.

Однако, раскидав кучу, он не увидал ничего подозрительного. Присмотревшись внимательнее, жандарм заметил, что там, где лежали щепки, земля казалась мягче и чуть-чуть темнее, чем остальной пол. Концом своей большой кавалерийской сабли он взрыл землю. После нескольких минут работы сержант нагнулся и вынул из ямы два мешка с деньгами.

– Ведь я говорил! – закричал он с торжествующим видом. – Вы видите, месье де Кюрзак, я был прав? Вот мешки сборщика податей.

Он крикнул жандарму, который стоял снаружи:

– Эй, покарауль хорошенько дверь! Мы поймали птицу!

Шеру стоял как громом пораженный: до него стал доходить весь ужас положения. Будто сквозь туман он услышал голос судьи:

– Сознаешься ли ты, Франсуа Шеру, что мешки эти принадлежали сборщику податей?

– Нет-нет, месье, я этого не отрицаю, – произнес Шеру с усилием, – это его мешки, я в этом сознаюсь. Я расскажу вам все, расскажу, как они попали ко мне в руки… Но убил сборщика податей не я, клянусь Богом, Пресвятой Девой и всеми святыми, не я!

Судья покачал головой и сказал со вздохом:

– Я хотел бы, чтобы тебе удалось оправдаться, но как мы должны понимать обстоятельства, неопровержимо говорящие против тебя? Ты сам сознаешься, что вчера имел неприятный разговор с Бьенасси по поводу взноса подати, что встретил его на площади в Салиньяке с двумя мешками денег, что вечером охотился возле того места, где был убит Бьенасси. К тому же в куропатке оказалась дробь одного размера с дробью, вынутой из раны Бьенасси. Теперь, наконец, невзирая на все твои отрицания, у тебя находят украденные деньги… Какой вывод прикажешь сделать из всего этого, если не тот, что ты виновен и в грабеже, и в убийстве? Послушай, Шеру, не лучше ли тебе откровенно сознаться в твоем поступке? Искреннее раскаяние и сознание в вине были бы лучшим средством смягчить твой приговор.

Бывший каторжник стоял в мрачном унынии.

– Ах, месье, – ответил он хриплым голосом, – я пропал, если настоящий убийца не захочет выдать себя… Вы мне не поверите, я это вижу, а между тем я скажу вам всю правду. – И он подробно передал события предыдущего дня.

Он ничего не пропускал, голос и вид его носили отпечаток правдивости, но все говорило против него, и ему не поверили. Молодой судья слушал с большим вниманием, но лицо его оставалось холодным и строгим. Когда Шеру закончил, он сказал с серьезным видом:

– Твои пояснения будут внесены в протокол, который мы составим, однако я не должен скрывать от тебя, что бо́льшая часть твоих показаний мне кажется неправдоподобной, невероятной и противоречащей тому, что известно в настоящую минуту об этом грустном деле. Ввиду обвиняющих тебя фактов мой долг… тяжелый долг, предписывает мне один лишь образ действий.

– Да-да, – подтвердил жандарм, который не сводил глаз с де Кюрзака, – дело ясно как день. Итак…

Судья сделал едва заметный знак, и жандарм в ту же секунду бросился на Шеру, который нисколько не ожидал подобного нападения.

– Именем закона я беру тебя под стражу.

Несчастный не шевелился. Де Кюрзак и сержант собрали ружье, сумку с дробью и другие предметы, которые могли служить уликами. По окончании этих формальностей мировой судья сказал Шеру:

– Пойдем.

– Куда вы меня ведете? – спросил арестант уныло.

– Сначала в Б***, а потом, по всей вероятности, тебя отправят в Лимож, где и будет производиться следствие.

Шеру глубоко вздохнул и указал на белье и одежду, которые могли ему понадобиться. Их связали в узел и положили на лошадь.

– Господин судья, – сказал Шеру, окинув взглядом свое бедное жилище, – неужели вы бросите мой домик на произвол первого, кто в него вздумает войти?

– Нет, его запрут на замок и будут наблюдать за тем, чтобы никто не мог в него забраться.

– Благодарю… а мой бедный осел там, под навесом, – что станет с ним? Нельзя ли его послать к соседу Нико, который на днях предлагал мне за него пятнадцать франков?

Судья успокоил Шеру, обещав выполнить его просьбу и отослать осла к Нико в тот же день.

– Господин судья, – опять заговорил робко Шеру, – а деньги мои… те, что действительно мои и у меня теперь в кармане, оставят мне их?

– Если, как я и полагаю, они не имеют отношения к преступлению, они, конечно, останутся твоими.

Это уверение окончательно ободрило крестьянина.

– Коли так, то в путь, – ответил он.

Судья в сопровождении жандармов и арестанта медленно ехал по дороге к Б***. Шеру шел пешком между двух стражей. Никого не видно было на дороге, однако едва прошло несколько минут, как со всех сторон неизвестно откуда появились любопытные. Расспрашивали друг друга, высказывали предположения и, как водится в подобных случаях, выдавали их за факты. С каждой минутой толпа становилась многочисленнее и шумнее.

Когда вошли в город, дело еще более усложнилось. Все жители высыпали на улицу или высунулись в окна. Вдруг голос в толпе закричал:

– Это Шеру! Это Франсуа Шеру из Зеленого дома!

– Да-да, это Шеру, бывший каторжник! – кричал другой. – Горбатого могила исправит.

– Шеру убил сборщика податей, – повторяли со всех сторон.

Мрачный вид арестанта, его убогая одежда, его грубые черты, взор исподлобья возбудили всеобщее раздражение. Группы любопытных становились более опасными. Начали ропотом, вскоре перешли к брани, и наконец самые ожесточенные, казалось, готовы были уже кинуться на него. Произошло нечто вроде бунта, и, без сомнения, существуй в городке Б*** суд Линча, предполагаемый убийца сборщика податей был бы растерзан на месте. Но мировой судья стал уговаривать народ, жандармы обнажили сабли, и вскоре порядок был восстановлен. Шеру беспрепятственно провели в тюрьму, где ему нечего было опасаться насилия ожесточенной толпы.

XI

Комната Армана

Побежденный усталостью де ла Сутьер уснул только под утро. Проснувшись, он тотчас отправился навестить своего больного гостя. Робертен чувствовал себя хорошо и хотел было одеться. Старый слуга, однако, ни под каким видом не соглашался на его требование, пока не приедет доктор Симоно и не даст свое разрешение. Пользуясь отсутствием слуги, который вышел на минуту, Арман обратился к хозяину дома:

– Уверяю вас, любезный де ла Сутьер, я чувствую себя отлично, зачем мне доктор? Пять минут в гостиной, в обществе вашей дочери, принесут мне больше пользы, чем все лекарства и все предписания целой медицинской академии.

– Считаешь себя сильным, пока лежишь, мой бедный друг, – уклонился де ла Сутьер от прямого ответа, – но как только станешь на ноги…

– Разве надо много силы, чтобы спуститься в гостиную? Там я усядусь удобно на диван, и ваша прелестная дочь согласится, быть может, прийти со своим рукоделием. Она не может отказать в подобной просьбе своему неудачливому рыцарю… а между тем, однако, – прибавил он с некоторой горечью, – она ни разу не присылала осведомиться обо мне со вчерашнего вечера.

Не видя другого выхода, де ла Сутьер решил говорить прямо.

– Я вам должен сказать правду, мой милый Арман, – начал он. – Если вы порываетесь в гостиную только для того, чтобы видеть мою дочь, оставайтесь спокойно в постели: вы ее не увидите.

– Не увижу? Милосердный боже, не больна ли она?

– Нет, не больна, она уехала сегодня утром в Лимож.

– Уехала? Полноте, де ла Сутьер, вы смеетесь.

– Уверяю вас.

– Что же случилось? Вчера об этой поездке не было и речи!

– Я поступил так, как считал лучшим.

Он изложил свой взгляд на невозможность присутствия Пальмиры в Рокроле, пока тут остается Робертен, и как он ни старался представить факт в самом естественном и простом свете, Арман вспыхнул как порох.

– Я должен уехать! – горячо сказал он. – Отец вынужден прогнать из дома дочь только потому, что меня угораздило заболеть! Не мадемуазель де ла Сутьер следовало уезжать, а мне! Умоляю вас, пошлите кого-нибудь из ваших людей вернуть ее, потрудитесь также позвать Жюльена, я прикажу ему оседлать мою лошадь.

Он сделал усилие, чтобы привстать, но де ла Сутьер удержал его и сказал полусерьезно-полушутливо:

– Успокойтесь, ради бога! Может быть, я увлекся излишней щекотливостью, но будьте снисходительны, друг мой, к заботливому отцу. У Пальмиры нет матери, – заключил он с мрачным видом, – и я порой осознаю свое бессилие оградить дочь от опасностей, которые мать сумела бы предугадать.

Робертен перестал волноваться и задумался.

– Хорошо, я остаюсь, – сказал он спустя минуту, – но позвольте мне, любезный де ла Сутьер, коснуться одного щекотливого предмета.

– К чему вы клоните?

– Выслушайте меня, – начал Робертен, – ваша осторожность может быть основана на том, что наши отношения не выяснены до конца. Мы намеками говорили о союзе, который вполне осчастливил бы меня и против которого вы, по-видимому, не имеете возражений. Однако так как мы оба до сих пор не высказались определенно, то могли считать себя не связанными обязательствами. Этой неопределенности следует положить конец, и потому я приступлю прямо к делу.

Давно уже, – продолжал Робертен, – ваша прелестная дочь привлекла мое внимание, и только определенные мысли удержали меня от того, чтобы просить ее руки. Но, после того как я вновь увидел ее, особенно после того, как имел счастье с опасностью для жизни способствовать ее спасению, привязанность превратилась в пламенную любовь. Я чувствую, что впредь жизнь без нее для меня немыслима… Зачем же ждать?.. Отчего не воспользоваться удобной минутой? Простите же, мой добрый де ла Сутьер, поспешность и, может статься, неуместность моей просьбы, но я прошу, я умоляю вас отдать мне руку вашей дочери.

Произнося эти слова, он устремил на де ла Сутьера взор, исполненный мольбы. Коннозаводчик был страшно смущен. Еще накануне это предложение привело бы его в восторг, а теперь оно подняло в его душе целую бурю сумбурных мыслей.

– Арман, – заговорил он наконец, глядя в сторону, – хорошо ли вы обдумали свои слова? Вы молоды, вам следует остерегаться увлечения, в котором позднее вы могли бы раскаяться.

– Что же мне еще обдумывать? – возразил Робертен с жаром. – Повторяю вам, я страстно люблю вашу дочь. Родных у меня нет, я богат, независим… Умоляю вас, не противьтесь моему счастью! Если вы не отвергнете моей просьбы, то тотчас сможете вернуть вашу прелестную дочь. Никто не станет осуждать наше сближение под одной кровлей, когда я открыто стану ее женихом.

Господин де ла Сутьер медлил с ответом – предложение застигло его врасплох.

– Любезный Робертен, – начал он, – если с вашей стороны все решено, то я должен обдумать столь важный шаг. Вы не знаете, Арман, – прибавил он со внезапным порывом отчаяния, сдержать который был не в силах, – вы не знаете, какие последствия могло бы иметь это неблагоразумное и опрометчивое решение.

Слезы заблестели в его глазах. Больной снова приподнялся на постели.

– Что случилось, де ла Сутьер? – спросил он с чувством. – Вы что-то от меня скрываете… Ради бога, скажите мне причину вашего отказа!

– Я еще не отказываю, Арман, – возразил де ла Сутьер гораздо спокойнее, – я скажу даже более: этот брак с моей стороны не встретил бы никакого препятствия, но следует спросить мнения моей дочери. Есть к тому же важная причина, по которой я хочу попросить вас не заводить речи об этом еще полгода.

– Полгода! – вскрикнул молодой человек пылко. – Для чего вам полгода, когда достаточно нескольких часов, чтобы узнать решение вашей дочери? Не осуждайте меня на такое продолжительное и тяжкое ожидание, де ла Сутьер, я не смогу его вынести.

– Так, положим, три месяца, – сказал де ла Сутьер, все более и более смущенный, – действительно, трех месяцев должно быть достаточно для… А до тех пор, любезный Арман, прошу вас: ни слова об этих планах… Кто знает, не пожалеете ли вы сами, что далеко зашли…

– Отчего пожалею? Боже мой, какое у вас может быть основание для того, чтобы предполагать это?

– Человек в моих летах всегда остерегается первой минуты увлечения, и, быть может, вы позднее сами решите, что моя осторожность имеет разумное основание.

К концу разговора доложили о приезде доктора Симоно. Поздоровавшись, он занялся своим больным: пощупал ему пульс, осмотрел грудь и сделал несколько вопросов.

– Вы положительно отделаетесь одним испугом, месье Робертен, – сказал он в заключение. – Еще два-три дня отдыха и диеты, а там я позволю прогулку… Не заметили ли вы, однако, что я сегодня запоздал? – продолжал доктор, внезапно изменив тон на более серьезный. – Вам, вероятно, известно, какое ужасное преступление совершено прошедшей ночью возле брода, в этом роковом месте, где вы сами чуть было не погибли, месье Робертен?

Арман с удивлением посмотрел на доктора. Де ла Сутьер быстро отвернулся.

– Преступление, доктор? – спросил юноша. – Преступление в этом краю, обыкновенно таком мирном?

– Как! Вы не знаете…

– Арман еще не знает ничего, – произнес, запинаясь, де ла Сутьер. – Вследствие слабости он, должно быть, очень впечатлителен, поэтому я не сообщил ему об этом несчастье.

– Вот что я называю быть внимательным хозяином и добрым другом, – ответил Симоно. – Месье Робертен, однако, вполне в состоянии узнать новость, которая обратила на себя внимание всего края. Вы ведь знаете сборщика податей городка Б***, месье Робертен?

– Очень плохо, – холодно ответил Арман. – Сестра у него – прелестная девушка, но насмешливый тон Бьенасси мне не нравится, и шутки его не всегда отличаются утонченностью.

– Каковы бы они ни были, больше он шутить не будет, – ответил доктор.

И он принялся рассказывать о том, как нашли тело Бьенасси и как он с другим врачом осматривал его.

Легко себе представить пытку де ла Сутьера. Сидя поодаль, спиной к окну, он прилагал все силы, чтобы скрыть душевное волнение. Но Симоно, впервые применивший свои знания судебной медицины, безжалостно нагружал слушателей подробностями. К счастью, Арман перебил увлекшегося эскулапа:

– Пощадите, пощадите, любезный доктор! Я не очень любил этого Бьенасси, но у меня волосы становятся дыбом от ваших ужасных подробностей. Найден ли презренный виновник этого неслыханного преступления?

– Конечно, найден, – ответил Симоно.

– Найден? – оторопело переспросил де ла Сутьер.

– Еще бы! Это один из ваших соседей, Франсуа Шеру, бывший каторжник, а в настоящее время башмачник.

– Полно, это невозможно! – вскрикнул де ла Сутьер, не сознавая, что вслух высказывает свои мысли.

– Это настолько возможно, что его уже взяли под стражу и с конвоем жандармов препроводили в городскую тюрьму.

Нельзя передать страдание, которое сжало сердце де ла Сутьера при этом известии. Все происходящее казалось ему тяжелым сном. Однако вскоре к нему вернулись сила воли и бодрость духа.

– Повторяю вам, Симоно, – стал он убеждать доктора вновь, – Шеру обвиняют напрасно. Я знаю, он бывший каторжник, занимается браконьерством и не скрывает этого, но в продолжение десяти лет он проживал здесь по соседству и не подал ни одной душе повод подозревать его в чем бы то ни было. Я никогда не поверю, чтобы этот человек вдруг и без видимой причины совершил подобное преступление. Зачем было ему убивать сборщика податей?

– Хороший вопрос! Для того, чтобы ограбить.

– Ограбить? Он его не грабил.

– Извините, милостивый государь, у него нашли два мешка с деньгами, которые Бьенасси вез из Салиньяка.

Де ла Сутьер остолбенел.

– Я сам видел сегодня утром мешки, запачканные землей, – продолжал Симоно, – а жандарм сказал мне, что достал их из ямы, вырытой Шеру в земляном полу его лачуги.

– Похищение денег не доказывает, что Шеру – убийца.

– То же говорит и Шеру, он сознается в воровстве, но упорно отрицает убийство. Спрашивается, кого он убедит в своей невинности относительно одного преступления, в то время как уличен в другом? В этом я сошлюсь на господина Робертена. Мы же все, то есть мировой судья, мэр города Б***, жандарм и я с товарищем, – мы все согласились, что дело ясное. Право, очень великодушно с вашей стороны защищать негодяя, которого все бранят, вы добрый сосед. Однако если бы вы, подобно мне, видели отчаяние сестер Бьенасси, когда принесли в дом тело их брата, то поберегли бы сочувствие для этих несчастных девушек.

– Бедная Гортанс, – прошептал Робертен.

Де ла Сутьер заметно изменился в лице.

– Я не защищаю Шеру, – произнес он невнятно, – и если он способен на кражу… Но эти девушки, сестры сборщика податей…

– Слышали бы вы их рыдания, их душераздирающие крики… Я вообще нелегко поддаюсь на разного рода сентиментальные чувства, но меня так и передернуло, когда бедная Гортанс все повторяла с отчаянием: «Теодор! Мой бедный Теодор!» Впрочем, зачем возвращаться к этим грустным сценам? Дело в том, что эти бедные девушки потеряли не только брата, но и единственного покровителя и единственную опору. Что теперь с ними будет?

Де ла Сутьер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. К счастью, никто из собеседников не заметил этого, разговор продолжался между доктором и Арманом. Когда де ла Сутьер пришел в себя, Симоно готовился уехать и говорил свойственным ему шутливым тоном:

– Я слышал, что мадемуазель де ла Сутьер нет в замке. Разве не долг спасенной девушки оставаться у изголовья своего избавителя? Я позволю себе сделать замечание мадемуазель де ла Сутьер, когда мы вместе будем танцевать… если мы еще когда-либо будем танцевать… Впрочем, – продолжал он серьезнее, – я забываю, что другие пациенты давно меня ждут.

Симоно пожал руку Арману, потом де ла Сутьеру и вышел из комнаты. Хозяин дома решил проводить доктора и, пока тот садился на лошадь, сказал со смущением:

– Не думайте, любезный доктор, чтобы я питал особенное сочувствие к Шеру, – я едва его знаю и не говорил с ним двух раз в жизни, к тому же если он действительно способен грабить на дорогах…

– Кто же заподозрит вас в сочувствии к такому мошеннику? Впрочем, ваше сочувствие или чье бы то ни было ему не поможет – ничто его не спасет.

– Как! – вскрикнул де ла Сутьер. – Вы полагаете, что этого несчастного…

– Через два дня суд присяжных.

XII

Покровитель

Минуло полтора месяца. Следствие по делу Франсуа Шеру, принимавшее, как говорили в народе, все более и более опасный для подсудимого оборот, проходило в главном городе департамента.

Рокрольский замок оставался пустым. Арман Робертен через несколько дней после того, как почувствовал себя окончательно выздоровевшим, вернулся в поместье, как ему казалось – навсегда. Но вскоре уехал. Де ла Сутьер с двумя жокеями и четверкой своих лучших лошадей отправился на осенние скачки. В газетах много писали об одержанных его питомцами победах. Вполне естественно, что в отсутствие отца Пальмира, которая все еще оставалась в монастыре, не спешила вернуться в старый и скучный замок.

В Б***, в доме покойного сборщика податей, царила глубокая грусть. Сестрам Бьенасси все здесь напоминало о раздирающих душу событиях. Теперь они вместе занимали маленькую скромную комнатку на первом этаже окнами в сад и редко заходили в нижние апартаменты, где постоянно дежурил Сернен. На другой день после смерти Бьенасси в Б*** прибыл контролер для проверки счетов и кассы конторы. Все оказалось в полном порядке: деньги, найденные у Шеру, были возвращены в казну, а клерку удалось исправить пресловутую ошибку в два сантима. Исходя из этого Сернену поручили временно исполнять должность сборщика податей, пока министр не назначит преемника покойному Теодору Бьенасси.

Однажды утром Гортанс и Марион решили войти в комнату покойного брата. Все предыдущие недели у них не хватало ни сил, ни решимости переступить порог его кабинета. После ужасного события помещение все время оставалась запертым. Совершить столь серьезный поступок сестер вынудила необходимость взять из комнаты несколько дорогих им фамильных вещей, хранившихся в комнате Теодора Бьенасси. Сестры сочли бы за святотатство поручить это столь деликатное дело, к тому же касающееся их наследства и памяти о брате, лицу постороннему.

Несколько минут они стояли перед дверью и подбадривали друг друга:

– Пойдем, Гортанс!

– Пойдем, Марион!

Между тем обе девушки не трогались с места: казалось, непреодолимый ужас овладел ими в минуту, когда они должны были подвергнуть себя тяжелому испытанию. Наконец Марион, умевшая владеть собой лучше, чем младшая сестра, набралась решимости, почти судорожной, свойственной женщинам и трусам. Она схватила ключ, повернула его в замке, не колеблясь отворила дверь и вошла в комнату покойного брата. Гортанс тронулась за ней, она была так напугана, что машинально проследовала за сестрой в помещение.

Никто не входил в эту комнату с тех пор, как из нее вынесли мертвое тело сборщика податей. Шторы были наглухо задернуты, и при слабом свете, который проникал через узкие щели, смутно виднелись предметы, напоминавшие бедным девушкам о трагедии, разыгравшейся недавно. Больше всего их пугали следы страшной операции, произведенной в этих стенах судебными следователями. Постель была измята, белье в темных пятнах, одежда, разорванная и все еще покрытая дорожной пылью, разбросана по стульям. К тяжелому воздуху, который всегда наполняет запертые наглухо комнаты, примешивался странный ароматический запах, вероятно, какого-нибудь средства, использованного врачами, когда они приступали к осмотру раны убитого.

Обе сестры одновременно упали на колени, приникли головами к полу и стали молиться. Их слова прерывались отчаянными рыданиями, которые разносились по всему дому. Кто-то прошелся по нижней зале, даже дошел до лестницы, ведущей наверх, но, без сомнения, угадав причину слез, не осмелился подняться на верхний этаж, чтобы не потревожить сестер из уважения к их столь естественной печали.

Вскоре сестрицы Бьенасси поднялись с полу и осмелились, хотя и с содроганием, осмотреться вокруг. Гортанс решила отворить окна, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха и света, тем временем Марион поспешила убрать вещи, которые могли произвести на младшую сестру слишком болезненное впечатление.

Сначала обе хранили священное молчание – казалось, сестры были проникнуты безмолвным благоговением, какое испытывают в святилище набожные люди. Однако понемногу они взбодрились и взялись за свое скорбное дело. То и дело девушки не могли сдержать приступы безутешных рыданий, но под конец немного утихли и с большой старательностью и тщанием приступили к осмотру.

В письменном столе брата сестры обнаружили палисандровый ящичек для важных писем и бумаг. Марион по наивности души отперла его и с любопытством заглянула внутрь, но ее остановила Гортанс, сказав вполголоса:

– Ты знаешь, что в этом ящичке?

– Конечно, это любовные письма нашему дорогому Теодору. Все женщины сходили по нему с ума. Он был так умен, так прекрасен собой, так добр! – И бедная Марион вновь зарыдала.

– Как, Марион, – продолжала Гортанс, – ты знаешь, что в этом ящичке, и собираешься нарушить тайны брата? Это настоящее святотатство!

– Не вижу в этом никакого святотатства, Гортанс. А что касается меня, то, признаюсь, я очень любопытна, и мне хотелось бы узнать женщин, которые любили Теодора и которые, быть может, оплакивают его смерть, как и мы. В этом, надеюсь, нет ничего дурного.

– Нет-нет, Марион, – горячо возразила Гортанс, – не будем открывать тайны, которые нам не принадлежат. Слушай, сестра, женщины, которые писали эти письма, могут со временем стать честными женами, добрыми матерями семейств. Причиной поступков этих бедных созданий могли быть чувство уныния или раздражения, возможно, минуты слабости или легкомыслия. В подобных проступках Теодор часто мог упрекнуть себя, я это знаю. Зачем нам имена этих несчастных падших сестер? Зачем мы подвергнем их опасности покраснеть впоследствии от какого-нибудь невольного нашего намека? Разве не лишились они любимого человека? Может быть, и они страдают так же сильно, как и мы, лишившись своего брата, нашей гордости и радости? Ах, Марион, будем снисходительны к этим женщинам, жертвам Теодора, наверняка многие из них заслужили лучшей участи!

Марион, похоже, плохо понимала утонченные чувства сестры. Указывая на ящичек, переполненный связками писем, она тихо спросила:

– Что же нам делать с этими бумагами?

– Надо их сжечь, Марион, сжечь, не прочитав. Поступая таким образом, я полагаю, мы исполним желание Теодора, который, может быть, нас видит и слышит.

– Пожалуй, ты права, Гортанс, сожжем эти письма.

Из опрокинутого ящичка все, что в нем заключалось, мгновенно очутилось в камине. Одной спички было достаточно, чтобы конверты вспыхнули ярким пламенем. Все они были собраны в небольшие пачки, перевязанные для отличия зелеными, голубыми и розовыми ленточками, и слегка надушены. Следя взором, как одно за другим сгорают письма, сестры подталкивали в огонь те из них, которые еще не захватило пламя. Они собирались уже отойти от камина, чтобы продолжить свой осмотр, как заметили пачку из трех или четырех писем на глянцевой надушенной бумаге. Упав в сторону, она не подверглась общему сожжению.

– Это что, Гортанс? – спросила Марион, подняв пачку.

– Все те же письма, которые надо сжечь подобно остальным.

Она снова зажгла спичку, чтобы завершить свое дело.

– Посмотри, сестра, – сказала Марион, – вензель на бумаге с дворянской короной. Кажется, П. и С.?

– Вполне возможно, но нам какое дело? Ах, Марион, во всех сословиях есть слабые и опрометчивые девушки.

Жаркий огонь поглотил последнюю пачку писем так же быстро, как и остальные. Сестрицы Бьенасси были полностью увлечены своим благородным занятием, когда послышался голос Сернена. Он стоял внизу лестницы, не решаясь покинуть контору и оставить ее без присмотра. Поспешно спустившись, сестры увидели, что клерк очень взволнован: он держал в руке два больших пакета, только что принесенных почтальоном. Одно из писем, адресованное ему лично, он уже распечатал, на другом печать оставалась целой: послание предназначалось одной из сестер Бьенасси.

– Боже мой! Что случилось? – спросила Гортанс. – Нам грозит новое несчастье? Что нам еще ожидать от жизни, кроме дурных вестей…

– Нельзя сказать, чтобы мои вести были дурными, хотя я ничего не могу понять из того, что мне написали, – возразил Сернен. – Главный контролер сообщает, что правление сборов согласно назначить меня сборщикам податей в городе Б***, на место моего бедного покойного начальника, если я приму условия, которые позднее сообщат мне устно.

– Странное предложение, – заметила Гортанс. – И надо сказать, совершенно выходящее из ряда обыкновенных административных распоряжений. Вы можете хотя бы приблизительно представить себе те условия, на которые вам намекают?

– Совершенно нет.

– Дай бог, однако, чтобы вы могли его принять: никто больше вас не заслуживает места нашего бедного брата. Вы знаете дело, честны и великодушны. А кому адресовано второе письмо, которое вы держите в руке?

– Ах, виноват, забыл. Это письмо для Марион.

– Мне? – изумилась девушка. – Кто может мне писать на такой большой бумаге? Я никого не знаю за пределами нашего города.

– Позвольте заметить, – обратился к ней Сернен, – это пакет с печатью префекта, так что можно предположить, что в нем некая официальная бумага. Ошибиться нельзя, видите, здесь четко написано «Девице Бьенасси-старшей».

– Правда… Прочти ты, Гортанс, посмотри, чего от меня хотят. Меня пугает это письмо!

Гортанс сломала печать, и несколько бумаг выпало из большого конверта. Она быстро пробежала их глазами, и радостная улыбка озарила ее лицо.

– Марион! – обрадованно произнесла она. – Префект извещает тебя письмом, исполненным благосклонности, что, принимая во внимание несчастье, случившееся с нашим братом при выполнении им служебных обязанностей, и положительные отзывы о нем людей, уважаемых в наших краях, правительство дает тебя право на продажу гербовой бумаги и табака в городе Б***. Позволь мне первой поздравить тебя, моя добрая Марион! – продолжила она, целуя сестру со слезами на глазах. – Теперь ты можешь нажить немалое состояние!

– А тебе что, Гортанс? – спросила Марион. – Что там есть для тебя?

– Ничего, ты старшая, о тебе и следовало заботиться прежде всего.

– Мы разделим между собой то, что дают одной мне, вот и все. Надеюсь, в моей лавке хватит работы на двоих, а что мое – то и твое. Слава Господу! Он не покидает нас в нашем несчастье.

В свою очередь, Сернен поздравил сестер Бьенасси, получивших милость от правительства, и все втроем решили, что в их судьбе принял участие кто-нибудь из важных лиц города, впрочем, предположение подтверждалось неоспоримо официальным письмом. Перебрали поочередно всех жителей края, пользовавшихся известным почетом, но ни один из них не оказывался достаточно знатным, чтобы его покровительство было столь значительным.

– Я знаю! – вдруг заявил Сернен. – Ваш тайный покровитель не кто иной, как де ла Сутьер. У него отличные отношения с властями, он приятель префекта, который при каждом своем разъезде по департаменту хоть на несколько часов, да останавливается в Рокроле, он на дружеской ноге со знатнейшими из дворян. Я почти убежден, что именно ему вы обязаны дарованной вам милостью.

– Это возможно, – задумчиво ответила Гортанс. – Де ла Сутьер плохо знал моего брата, а вот кто-нибудь из его домашних мог просить за нас… Да-да, чем больше я думаю над этим вопросом, тем больше убеждаюсь, что наш покровитель действительно де ла Сутьер.

– В таком случае, – робко заметила Марион, – наш долг как можно скорее выразить ему нашу благодарность.

– Без сомнения, Марион, но де ла Сутьер, кажется, сейчас в отъезде.

– Он недавно вернулся в Рокроль, – сказал Сернен, – я знаю это потому, что вчера один из его слуг пришел в контору внести числившуюся за ним недоимку.

– Отчего бы нам тотчас не отправиться к нему, Гортанс, чтобы поблагодарить за теплое участие к нашей судьбе? Отсюда до Рокрольского замка не более полутора лье, это будет замечательная прогулка.

– Охотно, Марион, у нас мало друзей, и мы должны каждого благодарить за оказанные нам внимание и доброту.

– Если у вас мало друзей, – обратился Сернен к Гортанс с глубоким чувством сострадания, – по крайней мере у вас есть люди, которые останутся преданными вам навсегда.

– Мы с сестрой это знаем, любезный месье Сернен, – ответила Гортанс, протянув ему руку, – и никогда не забудем, какое сердечное расположение вы нам оказали.

Настала минута молчания, наконец Сернен заговорил:

– Вы намерены пойти в Рокроль. Нельзя не одобрить цели вашего посещения и того доброго намерения, которому вы следуете. Но не страшитесь ли вы длинного пути, который собираетесь проделать пешком, тем более что вам предстоит пройти по местам, связанным со скорбными воспоминаниями?

– Надо иметь достаточно силы духа, – ответила Гортанс, – чтобы смело взглянуть на тяжкое прошлое, когда велит долг. Впрочем, нам нечего опасаться на пути в Рокроль. Все здесь нас жалеют и любят, мы везде найдем помощь и покровительство.

Сернен более не возражал, и обе сестры, приодевшись на скорую руку, направились к Рокролю по дороге, которая шла вдоль речки.

Был пасмурный ноябрьский день. Черные тучи тяжело тянулись по небу, перед тем как ливнем обрушиться на обнаженную землю. Холодный ветер поднимал ворохи сухих листьев. Теплолюбивые птицы с их веселыми песнями давно уже улетели в дальние страны, остальные пернатые приуныли от пасмурной погоды. В это время года пахарю нечего особенно делать на полях, поэтому лишь изредка кое-где на горизонте виднелся человек, подгонявший длинной хворостиной упрямых быков.

Сестрицы Бьенасси молча шли по пустынным полям. Хотя обе были закутаны в длинные траурные одежды, они и теперь сильно отличались друг от друга. У Марион, одетой в крашеное черное шерстяное платье, был вид монахини. Гортанс даже в своем траурном костюме сохраняла врожденные грацию и изящество. Ее стройная талия еще лучше проступала благодаря черному шерстяному платью, широкая юбка которого, лишенная каких-либо украшений, развевалась по ветру глубокими складками. Ее бледное лицо лишь выигрывало от черной креповой шляпы, которая служила ему выразительной рамой. Бедная Гортанс страдала не менее сестры, но бессознательно повиновалась невинному желанию нравиться. Оно не покидает настоящих женщин ни при каких обстоятельствах, и именно оно придает им особую прелесть.

Мы уже сказали, что обе сестры шли молча, но они не смогли сохранить спокойствие, проходя мимо домика Франсуа Шеру. Двери и окна в нем были закрыты, на пороге уже росла трава, лачуга имела вид более чем когда-либо мрачный и ветхий. Увидев постройку, Гортанс отвернулась и хотела побыстрее пройти мимо, но Марион, наоборот, указав на убогое строение сжатым кулаком, произнесла:

– Вот там, сестра, жил гнусный убийца! Но правосудие отомстит за нас, и преступник вскоре будет наказан. Уверена, что Бог услышит мою молитву!

– Ты сама не понимешь, чего просишь, Марион, – возразила Гортанс. – Ты не подумала, что это не вернет нам милого брата?

Марион, которая дала увлечь себя чувству неумолимого гнева, глубоко вздохнула.

– Ты права, – сказала она, – да будет воля Господня!

Девушки были столь же взволнованы, когда подошли к ущелью возле брода. Наконец сквозь обнаженные деревья парка они увидели выбеленные конюшни и остроконечные шпили замка Рокроль. Спустя несколько минут они вошли в аллею из высоких старых каштанов. По мере того как сестры приближались к замку, мертвую тишину полей сменяли шум и оживление. Грациозные жеребята с длинными хвостами и развевающимися гривами резвились в парке. На дворе слышался топот лошадей, раздавались крики и песни конюхов, беспрестанно взад-вперед ходили слуги, и, поддаваясь этому новому впечатлению, девицы Бьенасси стряхнули с себя душевное оцепенение, которое тяготело над ними во время их продолжительного пути.

Войдя во двор, они не знали, куда направиться. Лишь однажды они были в Рокроле с братом и теперь не имели ни малейшего понятия, к кому обратиться с вопросом. Пока они колебались, Батист, в оранжевой куртке и с изящным седлом на плече, подошел к ним и поклонился.

– Если не ошибаюсь, – полюбопытствовал он, – вы сестры покойного сборщика податей? Вы, вероятно, хотите увидеть нашу госпожу? Она в городе: по словам господина, ей очень хорошо в монастыре, и она не торопится с возвращением.

– Будь ваша госпожа дома, мы с удовольствием повидались бы с ней, – ответила Гортанс, которая в важных случаях всегда брала инициативу на себя, – но мы хотим поговорить с самим месье де ла Сутьером.

– Господин в большой конюшне. Потрудитесь обратиться к Марианне, кухарке, там… в нижнем этаже господского дома, а я сейчас побегу доложить господину.

Сестры Бьенасси собирались уже последовать его советам, когда он прибавил:

– Я часто общался с вашим покойным братом, который превеселый был господин. Я, кстати, видел его незадолго до злополучного выстрела. Мне хотелось бы вас спросить…

– Батист! – раздался сердитый голос. – Как смеешь ты держать гостей посреди двора?

Берейтор узнал голос господина и поспешил улизнуть. Де ла Сутьер подошел к сестрам Бьенасси и, поклонившись с холодной учтивостью, пригласил пройти с ним в гостиную.

Де ла Сутьер сильно изменился после событий, описанных нами выше. Глаза впали, полнота исчезла, кожа стала бледной, коричневатые пятна сменили прежний яркий румянец. Общие черты обрели неподвижность мрамора, никакие чувства не отражались более на его окаменевшем лице. Но сестры Бьенасси слишком редко видели известного коннозаводчика, чтобы заметить это. Впрочем, они и так едва осмеливались оторвать взгляд от земли. Хозяин ввел сестер в гостиную, пригласил их сесть и сказал холодно:

– Позвольте узнать, чем я заслужил честь видеть вас?

Несчастные девушки терялись все больше, наконец Гортанс, сделав над собой усилие, представилась и прибавила, запинаясь, что месье де ла Сутьер легко может угадать причину их посещения. Смертельная тоска сдавила сердце де ла Сутьера, но внешне он оставался спокоен и холоден.

– Я вас не понимаю, потрудитесь выразиться яснее.

Гортанс приободрилась и рассказала, что, по обоюдному мнению сестер, они обязаны милости высших властей департамента заступничеству де ла Сутьера, и закончила свою речь словами, что обе они не могли устоять против желания лично поблагодарить своего великодушного покровителя.

Выслушав внимательно объяснение младшей Бьенасси, де ла Сутьер немного ожил. Но как только Гортанс хотела высказать ему всю меру их благодарности, он остановил ее.

– Вы ничем мне не обязаны, – сказал он сухо, – я не принимал ни малейшей доли участия в дарованной вам милости. Я не обладаю абсолютно никаким влиянием на высших сановников края, и мое заступничество в подобном деле не принесло бы никакого результата.

Эта суровость речи оскорбила бедную Гортанс, ее начали душить слезы.

– Ах, милостивый государь, вы хотите уклониться от нашей признательности, вы столь же скромны, сколь и добры, вы хотите нас обмануть, притом что вы, вы одни…

– Повторяю вам, сударыня, – перебил де ла Сутьер, для которого посещение сестер и их слова стали сущей пыткой, – я совершенно не причастен к тому, о чем идет речь. Итак, прошу вас избавить меня от изъявлений благодарности, которые я не могу принять с чистой совестью.

– В таком случае, – спросила Гортанс, наполовину убежденная его словами, – кто же тот могущественный друг, благосклонность которого выразилась столь дивным образом?

– Это вам должно быть известно лучше всех, подумайте хорошенько, кто мог оказать вам эту услугу. Что касается меня, то, пробыв в отсутствии около двух месяцев, я не имел ни времени, ни мыслей, ни даже возможности похлопотать в вашу пользу.

Посетительницы встали.

– Извините, что мы вас потревожили, – сказала Гортанс. – Итак, вы не можете дать нам никакого намека насчет нашего тайного покровителя?

– Как я могу это знать? Если только Арману Робертену вздумалось разыграть подобную роль… Я ничего не утверждаю, это просто предположение с моей стороны, но Робертен, который встречал вас в обществе, самый значительный из землевладельцев края, его влияние на последних выборах было столько велико, что он решил выбор кандидата, и потом он пользуется большим доверием префекта и депутатов департамента. Насколько мне известно, лишь Арман Робертен может быть вашим покровителем. Однако выясняйте этот вопрос сами, потому что с моей стороны, повторяю, это простое предположение, и более ничего.

Хозяин Рокроля говорил стоя, в его голосе, во внешнем виде не проглядывало ни малейшего желания продолжать беседу. Сестры поняли это и, еще раз повторив слова извинения, вышли; де ла Сутьер учтиво проводил их до наружной двери. Раскланявшись, он остался стоять на крыльце, чтобы лично удостовериться в том, что ни Батист, ни другие слуги не заговорят с сестрами.

Гортанс и Марион почти бегом покинули поместье. Оказавшись на свободе, Гортанс сказала сестре с чрезвычайным оживлением:

– Слышала, Марион? Ты обязана своим новым положением месье Робертену! Добрый, честный молодой человек! Он всегда оказывал мне особенное внимание, и я начинаю думать, что это…

Она замолкла. Марион ждала, чтобы сестра закончила свою мысль, но, так как Гортанс продолжала хранить молчание, выразила свое неудовольствие по поводу поведения де ла Сутьера:

– Право, Гортанс, мне гораздо приятнее быть обязанной месье Робертену, чем этому человеку, холодному и жесткому. Как он нас дурно принял! Он не выразил ни малейшего сочувствия нашему горю! Ей-богу, я думала, что он нас прибьет, когда мы, несмотря на его отрицания, благодарили его за услугу, которой он нам не оказывал!

Гортанс, по-видимому, не слышала жалоб сестры. Она была все так же задумчива и молчалива.

Если бы сестры Бьенасси могли видеть де ла Сутьера через пять минут после того, как покинули замок, они изменили бы свое мнение о владельце Рокроля. Как только неожиданные посетительницы исчезли из виду, он бросился в свой кабинет и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Действительно, под ледяной наружностью, за которой он скрывался, под суровостью речей, под маской равнодушия, что он надел на себя в присутствии сестер Бьенасси, таилось глубокое душевное страдание. Их появление в его замке пробудило в нем все прежние опасения, весь ужас, испытанный прежде. Принимать в своем доме этих бедных сирот, да еще в трауре по единственной опоре, которой он лишил их, выслушивать их теплую благодарность и просьбу пожать его руку, еще влажную от крови их брата, – это было испытание, против которого он не мог устоять.

Ему удалось немного успокоиться, но тут произошло новое событие, еще страшнее первого. Он услышал топот лошади, которая остановилась у его дома, и тотчас вслед за тем мужской голос произнес его имя. Посетителю ответили, что он может проследовать в дом. Приезжий соскочил с лошади, послышались звон сабли и шпор.

Владелец замка, потерявший покой со дня совершения преступления, украдкой приподнял штору, чтобы взглянуть, кто приехал, и увидел на парадной лестнице жандармского вахмистра, который поднимался наверх, держа в руке какую-то бумагу. Нервная судорога потрясла тело несчастного де ла Сутьера.

– Ага! – прошептал он. – Похоже, что-то выяснили.

Он подбежал к письменному столу, вынул из него пистолет и засунул оружие за пояс. В то же мгновение в коридоре раздались шаги, и Марианна ввела в кабинет жандармского вахмистра. Посетитель имел вид серьезный и немного смущенный, однако, сняв шляпу, сказал с военной четкостью:

– Я, конечно, боюсь дурного приема, месье де ла Сутьер, но служба прежде всего! Я получил приказание, относящееся лично к вам.

При этих словах он указал на бумагу, которую держал в руке. Печатные и рукописные строки, а также множество гербовых печатей составляли зловещую пестроту.

– О чем речь? – спросил де ла Сутьер голосом, который с трудом вырывался из груди; рукой он судорожно нащупывал пистолет, чтобы всадить себе пулю в лоб, если бы его решили задержать.

– Речь идет о том, что вам, думаю, будет не очень приятно, – ответил вахмистр. – Мне поручено вам объявить, что вы назначены присяжным суда, который откроет свои заседания в Лиможе недели через две. Вот приказ. – И он положил бумагу на стол.

Де ла Сутьер долго не решался взять письмо из опасений, что вахмистр увидит, как дрожит его рука. Наконец он спросил:

– Так я… назначен… присяжным?

– Точно так, – ответил вахмистр, – а когда мне поручают подобные дела, меня редко встречают с удовольствием. Впрочем, вам предстоит любопытное дело: суд над Шеру, убийцей сборщика податей.

– Убийцей? – порывисто повторил де ла Сутьер. – Почему вы называете его убийцей? Он еще не осужден.

– Ваше замечание справедливо, но все утверждают, что Шеру будет осужден. Однако это касается его судей, а не меня. Так как? Вы намерены повиноваться приказанию председателя суда?

– А как же, отказ невозможен.

– Значит, дело решено, и я, с вашего позволения, напишу то, что надлежит.

Вахмистр присел к письменному столу, набросал несколько слов на гербовой бумаге, потом почтительно поклонился и вышел. Оставшись один, де ла Сутьер выпрямился; глаза его блестели, лицо преобразилось, и в первый раз после долгого времени на его губах показалась улыбка.

– Действительно, есть Бог на небесах! – воскликнул он восторженно. – Само Провидение помогает мне выбраться из бездны, в которую я попал. Я буду присяжным в этом роковом деле и, бесспорно, смогу оказать влияние на моих товарищей. Впрочем, сознание истины придаст мне красноречия в их присутствии. Мне удастся их убедить, я спасу несчастного. Да, я спасу его и сохраню свою тайну! Боже, благодарю тебя!

XIII

Женни Мерье

Около двух месяцев Пальмира де ла Сутьер провела в Лиможе, в монастыре, где когда-то воспитывалась. Но теперь мирное счастье ее молодости было для нее навек утрачено. Ее прежние подруги уже покинули монастырь, монахини, которых она знала, перебрались в другие места. Девушка чувствовала себя чужой в стенах святого дома, откуда не выходила ни на минуту и где ее никто не посещал. Тягостное одиночество, в котором она проводила свои дни, смертельно подавляло ее.

Для Пальмиры не остались тайной ужасные последствия того, что произошло возле брода. К счастью, она узнала жестокую правду не в одночасье. Лишь спустя несколько дней после приезда в монастырь до нее дошел слух о смерти сборщика податей и аресте Франсуа Шеру. В этих слухах было много непонятного, но некоторые обстоятельства оставались несомненны, а именно: она была единственной причиной преступления, ее отец был убийцей, Франсуа Шеру арестован напрасно. Это тройное убеждение наводило на нее глубокое уныние, и она еще яростнее соблюдала строгие монастырские правила. Она подолгу не сходила в сад, а оставалась запертой в своей келье, не навещала ни других пансионерок, ни монахинь, не пропускала ни одного богослужения и с глазами, полными слез, молилась с таким усердием, которое удивляло даже ревностных монахинь. В монастыре говорили, что Бог посетил сердце мадемуазель де ла Сутьер, и, быть может, уже подсчитывали, какой капитал принесет она с собой при пострижении.

Душа Пальмиры действительно была ранена, ее терзала глубокая печаль. Ее грусть не была уже томной меланхолией, неопределенным беспокойством праздной девушки, которая предается причудливым мечтам болезненно настроенного воображения. Это было страдание, совершенно ясное и с острой болью, которая не давала ни минуты покоя. Не то чтобы Пальмира питала серьезную привязанность к Бьенасси – их отношения теперь представлялись ей смешным ребячеством, но она оплакивала его единственно потому, что считала себя виновной в его смерти. Она упрекала себя за поступки, за которые так дорого поплатился Бьенасси и которые могли еще очень дорого обойтись ее отцу. Ее пылкое воображение беспрестанно рисовало ей грозные картины. Ночью ее сон прерывался криками ужаса, днем она ходила взад-вперед по келье с растерянным видом, задыхалась от волнения и успокаивалась, только пролежав несколько часов распростертой на полу церкви.

Эти приступы отчаяния, повторявшиеся все чаще, повлияли на здоровье бедной Пальмиры, однако де ла Сутьер, казалось, не переживал о ней. С тех пор как она поселилась в монастыре, он писал ей всего два-три раза, в немногих и неопределенных словах внушал ей мысли об осторожности и раскаянии и сообщал о своих многочисленных поездках.

Однажды Пальмира, небрежно одетая, сидела в мрачном унынии в своей келье. Постучавшись, к ней вошла монахиня с известием, что девушку спрашивают в приемной. Не вставая, Пальмира спросила:

– Это швея, которую я не хочу видеть и которая упорно пытается встретиться со мной в монастыре? Если это она, то потрудитесь, любезная сестра, сказать ей, что я никого не принимаю.

– Вы совершенно правы, что не хотите видеть свою гостью: она пользуется в городе дурной славой, но сегодня не она спрашивает вас, а двое мужчин, из которых один пожилой и чуть ли не…

– Папа! – воскликнула Пальмира, вскочив с места.

Монахиня утвердительно кивнула.

– Папа! – восторженно повторила девушка. – Он наконец вернулся! Он вспомнил обо мне! Пойдемте, любезная сестра, пойдемте скорее!

Она уже переступила через порог, но тут ее остановила монахиня.

– Неужели вы в таком виде решитесь показаться в приемной?

– Ах, боже мой! Где моя голова? Я совсем забыла, что не одета.

Приодевшись на скорую руку, Пальмира сбежала вниз. Приемная была полна людей – как посетителей, так и монахинь, которым позволялось видеться с мирянами под надзором старой послушницы. Тихий говор людей сливался в один общий глухой гул. Входя, Пальмира окинула комнату беглым взглядом, забыв опустить кончики пальцев в кропильницу у двери, чем заслужила безмолвный укор от сопровождавшей ее монахини. В дальнем углу стояли де ла Сутьер и Арман Робертен.

Пальмира не удостоила должного внимания своего пламенного поклонника, при его виде бледные щеки девушки лишь слегка порозовели. Все ее мысли были обращены к отцу, она заметила, как сильно он изменился за последнее время: ввалившиеся щеки, тусклые глаза, желтый цвет лица – его с трудом можно было узнать. Девушка чуть не вскрикнула от ужаса, однако сдержалась и подошла к отцу вся в слезах.

Де ла Сутьер давно готовился к свиданию с дочерью и научился справляться с собственными чувствами, а потому сохранял вид холодный и непроницаемый. С улыбкой на лице он раскрыл объятия Пальмире, которая бросилась к нему на шею. Она крепко обняла отца, но он уклончиво ответил на ее ласку. Вскоре он высвободился из объятий и сказал голосом спокойным и довольно громким, чтобы окружающие могли его слышать:

– Полно, дитя! Сколько слез из-за короткой разлуки! Как ты знаешь, я все это время находился в разъездах. Сейчас я наконец вернулся и надеюсь привезти тебя назад в Рокроль, как только закончу свои дела в городе.

Пальмире стоило величайших усилий справиться с вихрем мыслей, круживших ее в голове, однако она настолько преуспела в этом, что спросила:

– Вы были больны, мой дорогой отец?

– Ты находишь меня изменившимся, не так ли? Ничего страшного, это последствия постоянных переездов. Маленькие гостиницы так неудобны! Однако почему ты не скажешь ни одного слова бедному Арману? – И он указал на Робертена, который все это время стоял немного поодаль, опасаясь показаться лишним.

Пальмира протянула молодому человеку руку, он слегка пожал узкую нежную ладонь.

– Вы не выглядите счастливой, – сказал он с участием, – очевидно, здешний образ жизни вам вреден. Монастыри пагубны для здоровья, эти проклятые ханжи…

– Осторожно, Арман, мой милый друг! – перебил его де ла Сутьер. – Не всегда полезно говорить истину. Стоит вам продолжать разговор в этом тоне, и вас постыдно выгонят за дверь. – И он беззаботно засмеялся.

Веселость эта, искренняя или притворная, помогла Пальмире собраться с силами. Они присели, стали беседовать. Месье де ла Сутьер рассказал о победах его лошадей на скачках, в которых они принимали участие. О том, как молодая кобыла Зютюльбе, родившаяся от Вильгельма Молчаливого и королевы Помарэ, выиграла серебряный кубок, опередив на голову Кохинхина, принадлежавшего графу де З***, как жокей Джон во время скачек с препятствиями искупался вместе с Бесстрашным в реке, что, однако, не помешало ему первому доскакать до столба и выиграть приз в шесть тысяч франков. Конечно, Пальмира предпочла бы сменить тему разговора на более важную, но она тихо радовалась спокойствию отца, и радость эта была первым отрадным чувством, испытанным ею со времени возвращения в монастырь.

Вскоре де ла Сутьер встал.

– Арман, – сказал он, – я оставляю вас с Пальмирой. Мне надо повидаться с настоятельницей, чтобы закончить денежные расчеты. Я скоро вернусь.

Вслед за монахиней, которая должна была провести его к настоятельнице, он вышел из комнаты. Между тем Робертен приблизился к Пальмире и стал с большим жаром что-то говорить ей. Сначала девушка слушала его рассеянно, но мало-помалу стала прислушиваться. Наконец она перебила его со смущением:

– Ради бога, не продолжайте! Не знаю, должна ли позволять вам в отсутствие отца…

– Дорогая моя, – пылко заговорил Арман, – я осмеливаюсь выражать вам подобные чувства лишь с согласия вашего отца.

Он сообщил, что де ла Сутьер не противится браку, о котором он, Арман, мечтает всеми силами души и на который умоляет согласиться Пальмиру.

– Не говорите об этом, месье Робертен, – ответила девушка, испытывая сильное волнение, – это невозможно! Если бы вы знали… это невозможно, говорю я! О, я так несчастна!

Она снова залилась слезами и зажала платком рот, чтобы заглушить рыдания, которые вырывались у нее из груди. Арман наклонился к ней и продолжал что-то говорить. Еще несколько раз она пыталась его остановить, но он не унывал. В эту минуту в приемную вошла нарядно одетая молодая женщина. Сестра, которая сторожила входную дверь, хотела преградить ей путь, но посетительница решительно отстранила ее и, подбежав к Пальмире, сказала с насмешливой почтительностью:

– О, моя добрая госпожа, наконец-то я добралась до вас. Как я рада вас видеть!

Это была Женни Мерье. Одета она была с роскошью, которая указывала на ее сомнительную добропорядочность, и Пальмира без труда узнала на прежней горничной несколько вещей, которые прежде носила сама. Надеть шляпу Женни не позволял обычай, принятый в здешних местах, зато она выбрала прелестный чепчик, который чудным образом оттенял ее черные как смоль волосы и хорошенькое оживленное лицо.

При этом дерзком вторжении Пальмира поддалась минутному гневу, однако тотчас вспомнила, что необходимо пощадить бедную девушку ради всего того, что ей дорого на свете, и она ответила с холодной учтивостью:

– Благодарю за посещение, но вы видите, у меня гость. Я буду благодарна, если вы придете в другой раз.

– Чтобы найти дверь запертой, как это было прежде? Я не могла добраться до вас с того самого дня, когда Батист высадил меня с вещами при въезде в город, нисколько не заботясь о том, куда я денусь со своим скарбом. Между тем я очень терпеливо ждала случая увидеться с нами и сейчас прошу позволения остаться. Если вы хотите сказать месье Робертену то, чего мне не следует знать, я даю вам слово не слушать. Итак, не стесняйтесь, я готова подождать.

С этими словами она уселась на стул напротив Пальмиры. Девушка не сочла нужным отвечать на подобную дерзость.

– Как позволяете вы себе оставаться здесь против воли мадемуазель де ла Сутьер? – счел своим долгом вмешаться Арман. – Я не намерен этого допускать, слышите?

– Месье Робертен, вы вообразили, что находитесь в одном из своих замков, – ответила швея ядовито. – Похоже, вы привыкли приказывать толпе лакеев! И то сказать, вы так богаты, что каждый может заподозрить у вас в кармане кусочек веревки от висельника!

При этом грубом и жестоком намеке Арман Робертен чуть было не вспылил, но его удержала Пальмира.

– Не слушайте, что она говорит, месье Робертен, – ласково произнесла она, – эта девушка никогда не умела держать язык за зубами, я сама избаловала ее. Ее дерзости не должны вас оскорблять, ваше положение слишком высоко для этого. А что касается нас, – обратилась она к Женни, – я могу сказать, почему хотела вас удалить. В настоящий момент мой отец у настоятельницы и может вернуться сюда с минуты на минуту. Если, к несчастью, он вас здесь встретит…

– Ага! Месье де ла Сутьер вернулся из путешествия? – спокойно сказала Женни. – Тем лучше, я хочу увидеться и с ним.

– Что такое? – послышался голос де ла Сутьера, только что вернувшегося в приемную.

Пальмира дрожала от страха, испугавшись, что отец поддастся порыву бешенства. Она бросила на него умоляющий взгляд. Де ла Сутьер не обратил бы никакого внимания на эту безмолвную мольбу, если бы гризетка сохранила перед ним свой дерзкий вид, но из расчета или невольного уважения к одному из самых важных лиц департамента.

Она поспешно встала и низко присела. Обезоруженный ее почтительностью, дворянин смягчил свирепое выражение лица.

– Вы здесь? – произнес он холодно. – Разве моя дочь позволила вам навещать ее?

Пальмира отрицательно покачала головой.

– В таком случае, – продолжил он, – я не понимаю вас. Надеюсь, вам выплатили жалование за время услужения в Рокроле.

– Сполна, сударь, мне ничего не должны.

– Тогда в чем причина вашего прихода?

– Причина? Удовольствие видеть вас, сударь, – вас и мою госпожу.

– Очень благодарен, – ответил де ла Сутьер, которого начинала разбирать досада. – Однако я вам, кажется, сказал раз и навсегда, что всякое общение между вами и моей дочерью по определенным причинам должно быть прекращено. Относительно наших с вами отношений – я и не подозревал, что мы находимся в тесной дружбе.

– Однако есть такие вопросы, которые требуют дружеского соглашения между нами, и чем скорее, тем лучше, – заметила Женни Мерье, устремив на де ла Сутьера свои черные проницательные глаза.

Он с трудом скрыл легкое содрогание.

– Если вам нужно поговорить со мной, – ответил он более мягким голосом, – я не откажусь вас выслушать, но только не здесь. Я проведу некоторое время в Лиможе, вам легко будет отыскать меня в гостинице, где я остановился.

– Да-да, вы не скоро отсюда уедете: вы назначены присяжным суда. Как я понимаю, вы будете присутствовать на суде над Франсуа Шеру, убийцей сборщика податей.

Де ла Сутьер снова содрогнулся.

– Папа, что она говорит? – спросила Пальмира тихим и дрожащим голосом. – Вы будете судить…

– Постой, – перебил ее отец и вновь обратился к швее: – Закончим разговор, и чем скорее, тем лучше. Вы видите, я занят. Итак, повторяю, если вы мне хотите что-то сообщить, можете прийти ко мне.

– Честная девушка не ходит к мужчинам, – возразила Женни, вставая и приняв насмешливо-скромный вид.

Она присела перед Пальмирой, поклонилась Робертену и направилась к двери, одновременно знаком приглашая де ла Сутьера пройти с ней несколько шагов. Он невольно подчинился власти, которую начинала брать над ним эта дерзкая особа. Когда они отдалились от Армана и Пальмиры на приличное расстояние, она сказала тихим, но повелительным тоном:

– Я буду вас ждать сегодня в восемь часов вечера на центральной площади.

В полной уверенности, что ей не смогут отказать, она с улыбкой на лице вышла из приемной, не ожидая ответа. Де ла Сутьер поспешил вернуться к молодым людям.

– Вот дерзкая девчонка, любезный де ла Сутьер! – вскрикнул Арман с явной досадой. – Я не понимаю, как мы с вами устояли против искушения выбросить ее из окна!

– Это правда, – подтвердил де ла Сутьер с притворным равнодушием, – но старых слуг из осторожности не худо и пощадить: эти люди всегда сумеют втереться в ваше доверие и узнать о некоторых семейных делах, а потом с легкостью распускать про вас дурную молву. Вот тайная пружина моего великодушия… к тому же все-таки она женщина.

Арман не поддержал разговора, и речь зашла о другом. Вскоре де ла Сутьер собрался идти, вместе с ним поднялся со скамьи и молодой Робертен. Целуя Пальмиру в лоб, отец, казалось, был исполнен нежности и обещал вскоре навестить ее опять. Однако, вернувшись в свою келью, она не почувствовала себя ни счастливее, ни спокойнее, чем была до свидания, которого так пламенно ждала. Девушке не оставалось ничего другого, как прибегнуть к молитве – единственному утешению, которое ей оставалось.

* * *

Вечер того же дня. Небольшая площадь, усаженная липами, погружена в полный мрак. Лишь несколько газовых фонарей, стоящих один от другого на большом расстоянии, едва освещают каменную мостовую.

Барабанщик отбивает отбой для военного гарнизона, расквартированного в городе. Вечерняя прохлада давно прогнала с улиц мирных граждан. Однако еще слышен тихий говор, раздающийся под сенью лип, а в темноте порой скользят легкие тени, но разговор столь осторожен, а движения так неуловимы, что редким прохожим, возвращающимся через площадь к своим домам, она кажется совершенно безлюдной.

Около восьми часов мужчина в теплом пальто и шляпе с широкими полями, которая скрывала верхнюю часть лица, приближался к маленькой площади.

– Какой стыд! – бормотал де ла Сутьер, а это был именно он. – В мои годы я вынужден в таинственном костюме цвета стен являться сюда для встречи с этим воплощенным демоном в образе гризетки! Чего она от меня хочет? Я должен ожидать какой-нибудь гнусной проделки! Эта девушка, невзирая на свою молодость, – существо самое порочное и самое развратное, какое мне только доводилось встречать. Увидим, увидим! Не съедят же меня, надеюсь.

Он рассуждал таким образом, пока не увидал перед собой группу из трех человек. Де ла Сутьер стал уже опасаться, не попал ли он в западню, но тут он узнал Женни Мерье. Женщина сказала довольно громко:

– Благодарю, что пришли, месье де ла Сутьер! Я была уверена, что вы примете мое приглашение!

Он ничего не ответил, тем временем по бокам от него встали двое мужчин – явно с целью быть свидетелями его разговора со швеей. Женни угадала подозрение, которое возникло у де ла Сутьера, и потому продолжила с нарочитой скромностью:

– Не удивляйтесь, что видите со мной двух надежных мужчин. Я принадлежу к честному семейству, и вы понимаете, что мне не позволили бы прийти сюда одной вечером. Один из моих спутников – мой отец, честный ремесленник, который воспитал меня. Другой – мой приятель, жених, если хотите. Кроме того, он приказчик и с согласия моих родителей ухаживает за мной и собирается на мне жениться. С ними двумя мне нечего опасаться оскорблений.

Месье де ла Сутьер попытался разглядеть стражей столь робкой и добродетельной гризетки. Честный старик отец был мал, худощав, тщедушен, одет чрезвычайно бедно, и лицо имел бледное, с выражением тупоумия, близкого к идиотизму, с красным носом, усеянным прыщами, который ясно свидетельствовал о его привычке к пьянству. Жених, наоборот, был сильным малым, одетым с притязаниями на щеголеватость. На нем была шляпа, заломленная набекрень, и палка в руке; трудно было представить, что он может быть приказчиком мирного коммерческого дома. Соседство этих людей пришлось де ла Сутьеру не по вкусу, и он произнес с недовольством:

– Боже мой! Что это вам взбрело на ум появиться с таким конвоем? Стоило прийти ко мне среди дня, и я принял бы вас безо всех этих ухищрений. Однако к делу. Что вы хотите мне сказать? Надеюсь, вы сможете это сделать в двух словах. Признаюсь, у меня нет привычки к подобным таинственным свиданиям, и я спешу вернуться к своим занятиям.

Суровость речи де ла Сутьера немного смутила Женни Мерье, которая, быть может, хвастала перед отцом и женихом, что заставляет плясать под свою дудку гордого дворянина. Она продолжила робко:

– Мне нужны свидетели нашего разговора, сударь, потому что вы обязаны ответить передо мной за вред, который нанесли, прогнав меня постыдным образом из Рокроля. Когда я вернулась домой одна, со своими узлами, мой отец заподозрил меня в неблаговидном поступке и хотел ударить, жених мой хотел меня бросить. Бедная девушка, подобная мне, не имеет ничего, кроме доброго имени, я и приняла все меры, чтобы добиться оправданий после вашего несправедливого поступка. Но госпожа меня к себе не допускала, вы сами в приемной монастыря сегодня оттолкнули меня, причем с редкой жестокостью. Теперь, однако, вы здесь, и я умоляю вас сказать в присутствии лиц, уважение и любовь которых мне дороги, держала ли я себя во время моего пребывания в Рокроле скромно и прилично, служила ли я вам и вашей дочери с усердием и не отослали ли вы меня из одного лишь вашего каприза, в котором, я признаю вполне, вы никому не обязаны отчитываться.

Воплощенная добродетель не могла бы выражаться с большим достоинством, и не знай де ла Сутьер, с кем он имеет дело, он позволил бы себя убедить. Однако он ответил с нетерпением:

– Вы только из-за этого заставили меня прийти в столь пустынное место? Но я вижу, вы от меня просите объяснения. Извольте, я не откажу вам в нем. Итак, я объявляю, и мне все равно, кто бы меня ни слушал, что мой дом вы оставили не по какой-либо из обыкновенных причин. Я не обвиняю вас ни в лени, ни в жадности, ни в неверности или похищении чего бы то ни было, а если я вас отослал, то, вероятно, по внушению каприза, согласно вашему собственному определению. Довольны ли вы теперь и позволите ли положить конец совещанию, в котором для меня нет ничего занимательного?

– Благодарю вас, сударь, – ответила девушка, – я и не ожидала от вас великодушия. Но мне еще надо сказать вам пару слов с глазу на глаз. Не позволите ли вы мне взять вас под руку?

– Меня под руку? – вскрикнул с гневным изумлением де ла Сутьер, отступая на шаг.

Как ни дерзка была швея, однако она потупила взор.

– Я хочу быть уверена, что нас никто не услышит, – произнесла она со смущением и сделала несколько шагов в темноте; почти невольно за ней последовал де ла Сутьер, оставив в стороне усатого молодца и старика Мерье.

Когда они дошли до самого пустынного места на площади, де ла Сутьер остановился и произнес с нетерпением:

– Здесь, кажется, очень удобно говорить. Что вам еще надобно от меня?

– Послушайте, – произнесла Женни, но теперь голос ее был тверд, резок и почти нахален, – минуту назад я вам дала возможность осознать вашу вину передо мной, и мне едва удалось вытянуть из вас несколько слов, чтобы изгладить нанесенное мне оскорбление. Теперь же мы потолкуем вдвоем. Вы, верно, забыли, что мне известны некоторые тайны, которые легко могут служить мне орудием мести?

– Тайны?

– Не хотите ли вы прикинуться, что не понимаете меня? Разве вы думаете, я не знаю, что произошло возле брода старика Нико и как умер сборщик податей? Разве я не знаю, наконец, что вы назначены присяжным суда, который завтра открывает свои заседания, и что именно вам придется судить несчастного невинного человека за преступление, совершенное вами, и никем иным? Какой бы дурной и легкомысленной вы меня ни считали, я, однако, собираюсь молчать – не ради вас, я знаю вашу надменность и грубую заносчивость, а ради вашей дочери, простодушной и легковерной девушки, которая никогда до сих пор не обходилась со мной высокомерно. Но сегодня и она вместе с вами оттолкнула меня с презрением, смиренно терпеть которое я не намерена. Не удивляйтесь, если я впредь буду следовать одним внушениям моей совести и буду говорить правду вслух.

При этих словах точно бездна разверзлась под ногами де ла Сутьера. Он смутно подозревал, что Женни знает что-то о тайне, сохранять которую ему следовало любыми способами. Он ужаснулся при мысли, что находится в руках подобного создания, однако справился с собой и произнес с усилием:

– Что бы вы ни говорили, я вас не понимаю…

– Повторяю вам, что отлично понимаете, – запальчиво перебила его Женни, – разве иначе пришли бы вы сюда по моему приказанию? Разве не поэтому вы не осмеливаетесь отругать меня или прогнать? Я видела и слышала многое. Одно мое слово может вас погубить, вы это знаете.

Увы, у де ла Сутьера не оставалось никаких сомнений – он понял, как опасно было бы доводить до крайности это подлое существо. Несмотря на невыразимо тягостное чувство, он не колеблясь снизошел к мольбе.

– Я не могу поверить, – начал он, – чтобы вы всерьез решились воспользоваться обстоятельствами, случайно вам открывшимися, для того чтобы выставить на общее поругание дом, в котором провели столько счастливых дней. Я не буду просить ради себя, для этого я слишком горд, но неужели вы решитесь повергнуть в отчаяние мою бедную Пальмиру? Она для вас была доброй подругой и перестала общаться с вами только по моему строгому приказанию.

Слушая его, Женни Мерье повеселела, на ее лице заиграла улыбка.

– Вот так-то лучше! – заявила она. – С того и следовало начать. Теперь я могу вам сознаться, что не имею ни малейшего намерения употреблять во зло тайну, о которой идет речь. Но со своей стороны месье де ла Сутьер и его дочь сменят гнев на милость и отплатят за мою услугу благосклонным расположением.

– Чего вы от нас хотите? – спросил де ла Сутьер с беспокойством. – Вы хотите вернуться в Рокроль? Даже если бы я согласился на это, ваше присутствие в моем доме было бы лишено всякого смысла: дочь моя никогда там более жить не будет. Я не нахожу нужным скрывать от вас, что она в скором времени выйдет замуж.

– За месье Робертена, без сомнения? Как быстро забываются некоторые вещи! Впрочем, я не собираюсь возвращаться в ваш дом, потому что сама выхожу замуж.

– А, – заметил де ла Сутьер, и в этом отклике заключалось больше презрения, чем следовало бы выказать в данный момент.

– Что в этом удивительного? – в сердцах продолжала Женни. – Почему и мне не стать женой честного малого, как и всякой другой женщине? Ну да, я выхожу за Буришона, молодого человека, которого вы сейчас видели с моим отцом. В настоящее время он без места, но недавно получил наследство от дяди, а так как теперь он убежден, что из вашего дома я не выгнана за проступок, то ничто не препятствует нашей свадьбе… ничто, кроме довольно важного вопроса.

– Какого вопроса? – спросил вспыльчивый по натуре и гордый дворянин с примерным долготерпением.

– Ах, боже мой! Без денег невозможно обзаводиться хозяйством, а Буришон, если еще некоторое время останется без хорошего места, скоро растрясет свой кошелек. С другой стороны, отец мой слишком беден, чтобы дать мне приданое, а я, несмотря на кропотливый и постоянный труд, не смогла ничего скопить сама. Брак при подобных условиях – просто умножение нищих, не правда ли?

– Правда, но что же я могу для вас сделать?

– Вы разве не догадываетесь, чего я от вас ожидаю? – заговорила напрямик Женни Мерье. – Я честно служила вам около двух лет, занимала в вашем доме почетную должность доверенного лица, мои родные всегда полагали, что вы согласитесь на небольшую жертву, чтобы пристроить меня приличным образом. Говорят, лошади ваши недавно выиграли много призов и громадные суммы – не удобный ли это случай упрочить счастье бедной девушки, которая так долго пользовалась доверием вашей единственной дочери? Поступок этот с вашей стороны покажется совершенно естественным, и что значат для вас деньги, когда вы их нашли, так сказать, под ногами ваших английских скакунов?

– Английских?! – невольно перебил ее фанатичный коннозаводчик. – Мои лошади не английские, а лимузенки, кровные лимузенки, говорю вам!

Но едва эта фраза сорвалась у него с языка, как он устыдился своей заносчивой выходки и спросил спокойным тоном:

– А в какую сумму вы оцениваете ваше приданое?

«Поддается», – подумала Женни вне себя от радости.

– Как мне вам ответить, если я ничего не смыслю в подобных вещах, – сказала она вслух. – Однако мне кажется, что две-три тысячи франков удовлетворят бедного Буришона. Что до меня, то признаюсь, что больше денег я ценю ласковое обращение с вашей стороны и со стороны моей прежней госпожи. Итак, я буду очень обязана, если вы согласитесь быть свидетелем при заключении нашего брака и удостоите нас присутствием вашим и вашей дочери…

– Понимаю, что я, конечно, заплачу и за свадебный пир? Что ж, моя милая, не стесняйтесь, все ли вы теперь перебрали, чего требуете от меня? Я вам дам пять тысяч франков на приданое и свадебные расходы, потом надену лучший из моих черных фраков и поведу вас торжественно к венцу, наконец, мы с Пальмирой будем заседать на пиру в пленительном обществе ваших друзей и знакомых. Может быть, вы забыли еще что-нибудь? Отчего бы вам заодно не выпросить себе крестного отца для первого ребенка и заставить меня упрочить за этим крестником ежегодный доход со дня его рождения и до смерти?

Женни Мерье, которая во время разговора понемногу приближалась к де ла Сутьеру, вдруг резко отскочила от него.

– Милостивый государь, – воскликнула она голосом, дрожащим от гнева, – то, чего я прошу от вас, – ничто в сравнении с тем, что была бы вправе требовать, и если вы потрудитесь представить возможные последствия…

– Довольно, – перебил де ла Сутьер.

Он не принадлежал к числу натур нежных и восприимчивых к тончайшим оттенкам мыслей или чувств, на которых впечатления души оказывают неотразимое влияние; напротив, он обладал умом незатейливым и отчасти топорным. Зато он был наделен врожденной прямотой, которая при должном к себе уважении ограждала его от многих ошибок на жизненном пути. Кроме того, нахальство прежней служанки вызывало в нем негодование и заставляло страдать его гордость. Он не мог более владеть собой.

– Как ты могла вообразить, дерзкая девчонка, что я соглашусь на подобные условия? – крикнул он без всякого опасения быть услышанным. – Потому что я пришел сюда сегодня вечером? Ты решила, что я в твоей власти и мне остается только упасть к твоим ногам и просить пощады? Черта с два! Знаешь ли ты, милая, в какую игру вздумала играть? В такую игру, при которой тебе переломали бы все кости, будь у тебя хоть что-нибудь похожее на бороду!

Женни Мерье, судя по началу разговора, никак не ожидала такого порыва бешенства; она испугалась и постаралась разглядеть через плечо своего грозного собеседника, насколько близко стоят ее покровители, чтобы в случае необходимости они могли подоспеть к ней на помощь.

– Берегитесь сказать лишнее, милостивый государь, – ответила она, силясь придать твердость голосу, – как бы вам не пришлось раскаяться в вашей неосторожности и не навредить себя самому и своей дочери…

– Ни я, ни дочь моя – мы тебя не боимся, гнусная тварь! – воскликнул де ла Сутьер вне себя от ярости. – Говори что знаешь, что видела, что выдумала – мне все равно! Низкая шпионка, ступай выдавать тайны, которые могла украдкой подсмотреть в моем доме, забросай грязью, если посмеешь, имена тех, кто кормил тебя! Ступай, беги тотчас, тотчас, говорю тебе, с глаз моих, или я раздавлю тебя как червяка! – И он занес над ней руку.

Женни ударилась бежать с криком ужаса. Де ла Сутьер и не помышлял гнаться за ней. После первого порыва гнева он вспомнил, какой опасности подверг себя благодаря своей опрометчивостью, и подумал с чувством смущения: «Нечего говорить, хорошо настряпал! Но заставлять меня откупаться! Наконец, это могла быть просто ловушка! Ну, что сделано, того не вернешь! Будь что будет!»

Он дошел уже до конца площади, когда до него долетел тихий, но оживленный говор: это, без сомнения, были сообщники Женни, которые придумывали средство, как отомстить бедолаге за неудачную попытку вынудить у него денег. Пренебрегая их гневом и ненавистью, де ла Сутьер быстро удалился с площади. Вскоре он уже входил в свой отель.

XIV

Суд присяжных

В здании суда в Лиможе и вокруг него собралось огромное количество народу. Должны были судить Франсуа Шеру, или, как выражались все, убийцу сборщика податей. Множество людей прибыло из окрестностей и из города, чтобы присутствовать при заседании по такому важному делу.

Пока часовые сдерживали у дверей напор шумной толпы, зал суда уже был полон избранной публики. Дамы в пышных нарядах, важные сановники из разных ведомств, молодые адвокаты, которые не без удовольствия красовались перед некоторыми из знакомых своими новыми форменными мантиями, занимали места, отведенные избранной публике. Издали кланялись и улыбались друг другу, не скрывая любопытства к предстоящему процессу. Кресла членов суда и скамьи присяжных заседателей еще оставались пустыми, боковая дверь, в которую должны были ввести подсудимого, должна была еще не скоро отвориться. Все присутствующие вздрагивали при малейшем шуме, поворачивали головы при малейшем движении толпы. Лихорадочное нетерпение отражалось на всех лицах.

Пока зрители находились в этом тревожном ожидании, в зале совета, смежном с залом суда, приступали к выбору присяжных. Председатель и прокурор, оба в форменных красных мантиях и шапочках с золотым позументом, заняли свои места у стола, покрытого зеленым сукном. Вокруг стояли присяжные, настороженно прислушиваясь, чтобы расслышать, чьи имена будут названы в результате жеребьевки. Франсуа Шеру охраняли два жандарма, здесь же находился его адвокат; подсудимого ввели, чтобы он мог воспользоваться своим правом отвергнуть тех присяжных, которых он не хотел бы видеть своими судьями.

Шеру в тюрьме поправился, пища заключенных была гораздо вкуснее и питательнее гречишных лепешек и картофеля, которыми он обыкновенно питался дома. Впрочем, его равнодушный вид, даже в эту критическую для него минуту, неоспоримо доказывал, что душевные треволнения не помешали благодетельному воздействию праздности и хорошей пищи на его организм. Он надел новые блузу, башмаки и чистую рубашку, выбрился ради торжественного случая и вообще принарядился. Он смотрел на окружающие его предметы скорее с любопытством, чем со страхом, и, казалось, спрашивал себя, как может столько знатных господ заниматься таким ничтожным человеком, как он.

В числе присяжных, окруживших стол, был и де ла Сутьер. Против обыкновения, он был одет очень тщательно, ботфорты и сюртучок с металлическими пуговицами были заменены нарядом из черного сукна. Этот мрачный костюм подчеркивал его чрезвычайную бледность и то, как сильно он изменился в лице. Он избегал разговоров и, по-видимому, не слышал незначительных замечаний своих товарищей. Один из них, вынудив де ла Сутьера ответить на его вопрос, был поражен странным звуком его голоса. Избавившись от докучливого собеседника, де ла Сутьер вновь предался болезненно тревожному ожиданию, какие имена произнесет председатель.

Имя де ла Сутьера было произнесено первым, благодаря этому он становился старшиной присяжных и неминуемо приобретал большое влияние на своих товарищей. Однако не успел он порадоваться этому счастливому обстоятельству, как новое жестокое опасение овладело его сердцем. Прокурор или защитник Шеру имели право отстранить его. И тот и другой могли представить разумные обоснования. Во-первых, де ла Сутьер часто общался с покойным Бьенасси, во-вторых, он был соседом подсудимого и мог быть настроен или против него, или в его пользу. Де ла Сутьер только того и ждал, что прокурор или защитник Шеру произнесут грозные для него слова: «Не принимаю».

Ничего подобного, однако, не произошло. Еще утром адвокат подсудимого спросил Шеру, не испытывает ли он недоверия к кому-нибудь из присяжных, на что Шеру ответил с некоторого рода добродушием:

– Боже мой! Господин адвокат, эти важные господа не могут ничего иметь против такого бедняка, как я, зачем же я их буду обижать? Я не убивал сборщика податей, это точно, а господа с их умными головами не смогут не понять этого. Положитесь на них и не оскорбляйте никого.

Итак, защитник Шеру не отстранил ни одного из присяжных. С другой стороны, прокурор также не имел никакого желания воспользоваться своим правом против образованных людей. Когда в его присутствии кто-то заговорил о присяжных из окрестностей города Б***, он ответил:

– Какое нам дело, откуда они, для нас важнее всего, чтобы присяжные были умственно развитыми.

В то время это действительно было важно, присяжных брали исключительно из небольшого числа богатых избирателей, и не всегда они оказывались хорошо образованными и опытными в житейских делах, что необходимо для здравой оценки фактов разбираемого дела и для противодействия интригам защиты.

В числе присяжных было пять-шесть торговцев хлебом или скотом, едва умевших читать молитвенник и писать свое имя, но они владели значительными участками земли, платили подать, а стало быть, пользовались правами избирателей. Против некоторых из них высказался прокурор, что же касалось де ла Сутьера, то никому и в голову не приходило его отстранять; о его честности и уме уже давно было составлено высокое мнение, так с чего же было испытывать к нему хоть малейшее недоверие?

Итак, имя де ла Сутьера не вызвало протеста ни с какой стороны, вследствие чего он был окончательно утвержден в качестве одного из судей Шеру. На подобный успех он не смел и рассчитывать. Свободно переведя дух после выбора надлежащего числа присяжных, он легким шагом вошел со своими товарищами в зал заседаний, думая про себя: «Все идет хорошо».

Присяжные заняли свои места, Шеру посадили на скамью подсудимых и окружили жандармами. Когда все стихло, пристав возвестил пронзительным и фальшиво звучавшим голосом, который, по-видимому, свойствен всем судебным приставам:

– Господа члены суда! – И вслед за тем тоном еще пронзительнее: – Шляпы долой!

В эту торжественную минуту де ла Сутьер рассеянно обвел взором присутствующих. Места, отведенные знатной публике, впрочем, как и весь зал суда, предоставленный всем без разбора, были переполнены до последней возможности. Зрители едва могли шевельнуться. В томительном ожидании все сидели, вытянув шеи и задыхаясь от духоты.

Внезапно де ла Сутьер испытал нечто вроде электрического разряда. Он заметил в нескольких шагах от себя, над самыми перилами, которые отделяли толпу от избранной публики, плутовское лицо, обрамленное черными волосами, над которым виднелся чепчик с яркими лентами. Призрак самого Бьенасси не мог бы навести на старшину присяжных большего ужаса, чем вид Женни Мерье, бывшей горничной его дочери. Коварная интриганка уселась в первом ряду, вероятно, с целью пристально следить за ходом судебной драмы, настоящая завязка которой была ей известна лучше, чем кому бы то ни было.

С обеих сторон от нее стояли, как покровители, а быть может, и как советчики в случае надобности, мужчины, которых де ла Сутьер видел на площади: старик отец с тщедушным видом и лицом в прыщах и жених с густой черной бородой и усами и грубым лицом. Как только Женни заметила, что де ла Сутьер ее увидел. Она с улыбкой произнесла несколько слов своим «ассистентам», и глаза их устремились на старшину присяжных, который, со своей стороны, с содроганием отвел от них взор.

Сидя на скамье подсудимых, Франсуа Шеру не мог испытать и сотой доли того, что в эту минуту чувствовал один из главных его судей. Месье де ла Сутьер был уверен, что Женни Мерье пришла в зал суда единственно с целью отомстить ему, что с минуты на минуту она прервет заседание и заявит о невинности подсудимого. А потом назовет имя настоящего убийцы. От этих мыслей у него становилось темно перед глазами, голова кружилась, он хотел бы прорваться сквозь сплошную толпу и оказаться на улице, на свободе, но справился с волнением и остался на месте.

Беспокойство его было таким сильным, что сосед, заметив, как он изменился в лице, поинтересовался его самочувствием. Сначала де ла Сутьер не смог произнести ни слова, но, когда внимательный сосед повторил вопрос, с усилием ответил:

– Ничего… ничего… здесь очень душно!

Ему удалось наконец немного успокоиться, не настолько, однако, чтобы внимательно выслушать и осознать содержание обвинительного акта, чтение которого только что начал секретарь. Впрочем, пока излагались лишь известные читателям пункты обвинения, которые де ла Сутьер знал лучше кого-либо. Когда председатель приступил к допросу подсудимого, к де ла Сутьеру вернулись присутствие духа и полная ясность мысли.

Все это время Шеру сохранял удивительное хладнокровие. Возможно, это было следствием свойственной ему грубости чувств, а может быть, и сознанием своей невинности относительно главного пункта обвинения. Когда его спросили, признает ли он, что был некогда осужден на каторжные работы, он спокойно ответил:

– Это правда, сударь, зачем мне это оспаривать? Но с одного вола двух шкур не дерут, не правда ли? Они продержали меня там сколько хотели и потом отпустили за хорошее поведение, зачем же поднимать старое? Впрочем, не я убил того, как не убил и этого. Нет, не я совершил это убийство. Чтобы мне никогда не опускать ее более, если я лгу. – Произнося эту обычную формулу присяги, принятую у крестьян в Лимузене, он поднял вверх руку.

– Почему же в таком случае мешки с деньгами, принадлежавшие сборщику податей, были найдены в твоем доме? – спросил председатель.

– Я уже из сил выбился, повторяя, что нашел их. Они были брошены на большой дороге и не имели хозяина. Я проходил мимо и взял их. Почему бы мне было не взять их, как и всякому другому? Ну, скажите хоть вы, господин судья, положа руку на сердце, разве вы сами поступили бы иначе?

Между зрителями послышался смех, и председатель вынужден был повысить голос, чтобы восстановить порядок. Подсудимый, не поняв причины смеха присутствующих, принялся в мельчайших подробностях и с полной наивностью рассказывать обо всех своих действиях в вечер убийства. Он не сказал ни слова, которое противоречило бы истине, а между тем его оправдание не произвело должного впечатления ни на присяжных, ни на публику. Присяжные сохраняли свой привычный холодный вид, публика менее скромная не стеснялась ясно высказывать свое неодобрение. Насмешливый ропот слышался в толпе, люди улыбались, пожимали плечами. Очевидно, неправдоподобные, хотя и правдивые объяснения бедного Шеру внушали им лишь презрение и жалость.

В эту минуту де ла Сутьер, который во время допроса несколько раз отирал платком лоб, захотел увидеть, как действуют ответы подсудимого на Женни. Итак, он рискнул бросить украдкой взгляд в ее сторону. Облокотившись о перила, она сама смотрела на него с насмешливым видом, словно говоря: «Жалкое людское правосудие! Мы с вами лучше знаем, в какое заблуждение оно впадает». Однако в ее насмешливом выражении лица де ла Сутьер увидел лишь новую угрозу и быстро отвернулся.

После допроса подсудимого выслушали свидетелей. Никто из них не смог привести ни одного предосудительного поступка со стороны Шеру с тех пор, как тот поселился в окрестностях города Б***. Тем не менее все показали, что он пользовался дурной славой и вообще внушал недоверие. Потом явился человек с показанием, что в день убийства он ехал в Салиньяк на ярмарку и слышал мимоходом, как сборщик податей грозил Шеру строгими мерами, если тот не заплатит налоги. Мэр Салиньяка, у которого обедал Бьенасси, в свою очередь, подробно изложил, как после окончания ярмарки, проходя через центральную площадь, сборщик податей еще раз разговаривал с Шеру, который, казалось, с жадностью смотрел на мешки с деньгами. Старик Нико рассказал, как он нашел тело, и при этом начал передавать бесконечные подробности о своем быке Леберу, который вот уже четыре дня как неизвестно куда исчез. Доктор Симоно и его товарищ дали отчеты в том, что́ выявили при медицинском осмотре тела убитого и что признали дробь, вынутую из раны покойного, одного калибра с дробью, найденной в пороховнице Шеру. Наконец, хотя девиц Бьенасси и хотели избавить от тяжкого обязательства являться в зал заседаний, нашелся свидетель, который привел восклицание Марион «Так я и думала!» при известии, что ее брат был убит Франсуа Шеру.

Восклицание, невольно вырвавшееся у сестры несчастной жертвы, заставило всех содрогнуться и укрепило в умах всех убеждение в виновности бывшего каторжника. Итак, еще до заключительной речи прокурора можно было считать Шеру почти осужденным. Факты казались ясными и неопровержимыми, а преступление – совершенным под влиянием самой низменной страсти. Прокурор сумел с большим искусством сгруппировать все факты обвинения и с изумительной отчетливостью рассказал, как Шеру мог совершить это убийство и какой у него был на то повод. Если у кого из присутствующих и была нотка сомнения, от нее не осталось и следа. Председатель даже с трудом сдержал рукоплескания, которые чуть было не раздались в зале после завершения его блистательной речи.

При подобных условиях задача защитника обвиняемого становилась чрезвычайно трудной. Это был молодой человек, по долгу службы назначенный председателем защищать подсудимого, поскольку никто из именитых адвокатов не решился бы взять на себя дело несчастного Франсуа Шеру.

Он упорно настаивал на странности того факта, что тело Бьенасси было найдено у брода, то есть в трехстах или четырехстах шагах от большой дороги, а пояснить, каким способом Шеру мог убедить сборщика податей удалиться на такое расстояние от большой дороги, решительно не представлялось никакой возможности. Бьенасси, высокий и сильный мужчина, не дал бы себя увлечь, как не поддался бы и на обман. Между тем сборщик податей был убит именно на том месте, где нашли его тело, а в обвинительном акте об этом важном обстоятельстве не упоминалось вовсе. Адвокат умолял присяжных принять во внимание темные пункты дела и закончил свою речь просьбой признать невиновность подсудимого.

Однако присяжные сохраняли прежний неприступный вид, лишь председатель одобрительно улыбнулся молодому защитнику, который пользовался его особым покровительством. Что же касалось публики, всегда столь впечатлительной и непостоянной в своих мнениях, она оставалась холодной и безмолвной. Легкий шепот пробежал по залу, когда защитник подсудимого вернулся на свое место, но шепот этот вскоре затих.

Председатель приступил к краткому изложению дела. Он добросовестно перебрал все пункты обвинения, все доводы защиты, а затем через пристава переслал де ла Сутьеру листок для ответов присяжных. Дрожащей рукой де ла Сутьер принял бумагу, но, прежде чем выйти с товарищами из зала заседаний, он опять взглянул на Женни Мерье, как бы с целью удостовериться, позволяет ли она ему исполнить возложенную на него обязанность. Каждый раз, когда во время прений кто-либо высказывал мысль, противоречащую истине, он так и ждал, что швея вдруг воскликнет: «Это неправда! А вот что правда!» – но Женни молчала. Чего она ждала? Зачем она решила присутствовать при этих прениях? Разве еще не настала минута сделать из судьи подсудимого?

Ему показалось, что Женни очень взволнована, брови у нее были нахмурены, а щеки покрыты ярким румянцем. Быть может, она действительно решила присутствовать на заседании не из одного лишь любопытства. Но, когда настала решительная минута, у нее не хватило духа решиться выполнить задуманное. Радостная надежда промелькнула в его душе. Председатель и члены суда удалились в особую комнату.

«Это хорошо, у меня еще есть время повлиять на присяжных», – подумал де ла Сутьер.

– Итак, господа, – произнес он, садясь в кресло и придавая голосу шутливый тон, – приступим к нашему делу, которое не займет у нас много времени. Этот молодой адвокат доказал нам, что обвинение необоснованно, и я, по крайней мере со своей стороны, без малейших колебаний намерен объявить Шеру невиновным.

Его вступление встречено было мертвым молчанием.

– Не забывайте, что от нашего решения зависит жизнь человека. Мои любезные товарищи, справедливость обвинения, повторяю, нисколько не доказана. Темное прошлое обвиняемого мне кажется фактом маловажным, Шеру десять лет прожил в нашем округе и не был уличен ни в чем, кроме браконьерства, преступления очень простительного как в ваших глазах, как и в моих. Отпустить его – самое лучшее, что мы можем сделать… Что вы об этом думаете, господа?

– По чести, месье де ла Сутьер, – с легкой насмешкой ответил один из приставов, почтенный Коньясс, – вы, кажется, поддались на красивые слова адвоката. Что его слушать? Надо трезво смотреть на дело. Нашли или нет деньги сборщика податей в доме Шеру?

– Конечно, нашли, но обвиняемый пояснил…

– Оставим слова в стороне, мой добрый месье де ла Сутьер, останемся при сути дела. Если Шеру имел у себя эти деньги, то именно он должен был их украсть. А если он обокрал кого-то, то почему не предположить, что он и убил этого человека? Дело, кажется, ясное.

– Да-да, оно ясно, – подтвердил второй присяжный, – мы все уже составили себе мнение твердое и положительное. Надо скорее приступать к подсчету голосов.

– Но мое убеждение еще не составлено, – горячо возразил де ла Сутьер, – или, вернее, оно не согласуется с мнением Коньясса. Да, деньги действительно были найдены у Шеру, но я упорно настаиваю на том, что, допустив даже воровство, из этого вовсе не явствует, чтобы с ним было обязательно связано убийство! Относительно этого пункта я чувствую, я вижу ясно, я убежден, что Франсуа Шеру не виновен!

Голос де ла Сутьера, каждое его движение изобличали полную уверенность, присяжные с изумлением посматривали друг на друга, не понимая, как мог он защищать обвиняемого, столь мало заслуживающего участия, с такой пламенной увлеченностью.

Наконец де ла Сутьер замолк. Крупные капли пота струились у него по лбу. Казалось, никто не думал ему отвечать, все присутствующие впали в прежнее холодное безмолвие. Лишь Коньясс насмешливо улыбался. «Что поделаешь с человеком, который отвергает очевидность?» – думал он.

– Пора отбирать голоса, довольно красивых фраз на сегодня. – И старик медленно втянул в нос щепотку табака.

Де ла Сутьеру не оставалось ничего более, как повиноваться, к тому же он надеялся, что его доводы произвели впечатление, и прежняя твердая уверенность опять вернулась к нему.

Для обсуждения присяжным было предложено ответить на пять следующих вопросов:

1) Виновен ли подсудимый Франсуа Шеру в совершении убийства над сборщиком податей Теодором Бьенасси?

2) Совершил ли он вышеупомянутое преступление преднамеренно?

3) Можно ли предполагать злоумышленную западню?

4) Виновен ли он в похищении денег Бьенасси?

5) Совершено ли было убийство при похищении денег или до него?

Глава присяжных собрал бумажки и приступил к чтению. Можно представить себе его изумление и ужас, когда из двенадцати ответов было одиннадцать «да». Слово «нет» стояло только на одном листке – его собственном. Сначала он чувствовал себя как громом пораженным, но потом произнес с усилием:

– Вероятно, тут закралась какая-то ошибка, господа. Мы решаем вопрос не о воровстве, а об убийстве. Тут, должно быть, недоразумение.

На следующий раз результат оказался таким же: одиннадцать «да» и одно «нет». Несчастный де ла Сутьер дернулся на кресле и, сильно ударив кулаком по столу, крикнул:

– Да разве вы хотите его смерти? Разве вы кровожадные тигры? Еще раз повторяю вам, этот бедняк не виновен!

Пылкость, с которой он говорил, его странные речи и явное расстройство мыслей вызвали в остальных присяжных смутные подозрения. Они спрашивали себя, здоров ли он, не сходит ли с ума, но ничего не говорили, а лишь посматривали на него украдкой. Старик Коньясс произнес:

– Эй, эй, месье де ла Сутьер, можно думать, что вы знаете об этом деле более нас! Коли так, надо рассказать всю подноготную, извольте уж! Я красивых слов хоть и не терплю, но под жилетом у меня бьется сердце честное, к тому же я поклялся на распятии судить справедливо. Если у вас есть что сказать – поделитесь с нами.

– Вы шутите, Коньясс, – проговорил де ла Сутьер, запинаясь, – тут не место для шуток.

Однако больше де ла Сутьер не высказывал ни укоров, ни жалоб. Он молча заполнял пробелы на бумаге, переданной ему председателем. Один из его соседей заметил, что, подписывая этот акт, равносильный смертному приговору, у него так дрожала рука, что кончик стального пера несколько раз втыкался в бумагу. Но все эти подробности припомнились только впоследствии, в настоящую минуту старшина присяжных, казалось, исполнял свою обязанность с полным присутствием духа и хладнокровием. Волнение, граничившее с помешательством, которое он продемонстрировал минуту назад, исчезло. Он не пропустил ни одной из формальностей и, закончив составление акта, счел нужным зачитать его своим товарищам, чтобы спросить в последний раз, действительно ли в нем правильно выражена их воля. Одни ответили утвердительно, другие выказали некоторую нерешительность, точно испугавшись того, что сделали, однако никто не восставал против общего решения.

– Итак, господа, – продолжал де ла Сутьер глухим и хриплым голосом, – никто не имеет никаких возражений против составленного акта? Я, стало быть, могу звонить, чтобы дать знать об окончании наших прений? – И он взялся за шнурок колокольчика.

– Минутку, – остановил его старик Коньясс, почесывая за ухом, – обдумав дело хорошенько, я начинаю сомневаться, убил ли Шеру сборщика податей, хотя он его и обокрал.

– Кто-нибудь поддерживает это мнение? – осведомился де ла Сутьер, содрогаясь. – Господа, не угодно ли начать все снова?

– Не нужно, – повторило несколько голосов, – ничто не может изменить нашего решения, а мы уже толкуем тут целых два часа.

– Да и я не совсем еще уверен, – произнес старик Коньясс.

Порывистым движением де ла Сутьер дернул шнурок, и серебристый звон раздался в большой зале. В один миг поднялся глухой говор, публика с нетерпением ждала сигнала и радовалась узнать наконец развязку судебной драмы, которая разыгрывалась перед ней с утра.

Часового увели, и присяжные вернулись в зал заседаний; старший присяжный шел во главе товарищей и держал в руке составленный им грозный акт. Зал был освещен очень неровно, места для избранной публики и скамьи присяжных были ярко озарены светом ламп и свечей, но скамья подсудимого, где сверкало оружие стражи, и места, отведенные свидетелям, а еще более та часть зала, в которую допускались все без разбора, оставались в тени. Толпа представляла там черную сплошную массу, присутствие которой угадывалось лишь благодаря несмолкаемому шуму голосов.

Когда присяжные и члены совета заняли свои места, воцарилось мертвое молчание. Тишина так была велика, что явственно слышались скрип пера секретаря по бумаге и шелест судейских мантий.

Де ла Сутьер встал. Он с видимым усилием развернул бумагу, положил руку на сердце согласно порядку, установленному законом, и приступил к чтению. Но не успел он произнести обычной фразы: «По чести и совести, перед Богом и перед людьми и т. д.», как голос у него замер, и он на несколько минут вынужден был остановиться. Это душевное волнение, однако, казалось очень естественным в данный момент, никому и в голову не пришло приписать его личному чувству старшины присяжных. Впрочем, де ла Сутьер не замедлил оправиться и закончил чтение твердым голосом.

Председатель приказал ввести подсудимого. Темнота не позволяла видеть лицо Франсуа Шеру, но, должно быть, несчастный подозревал, как сложится дело, потому что глаза его блестели фосфорическим блеском. Ему прочли заявление присяжных, затем прокурор потребовал объяснения закона, и, наконец, право речи снова предоставили защитнику обвиняемого. Молодой адвокат произнес несколько слов, в которых умолял членов суда проявить жалость к несчастному. Он добросовестно исполнял свой долг, но без всякой надежды на успех, зная, что закон неумолим и смертного приговора не избежать.

Члены суда удалились в зал совета. Отсутствие их, однако, длилось недолго; по прошествии нескольких минут они вернулись, и председатель, надев шапочку, среди благоговейного безмолвия произнес приговор. Франсуа Шеру должен был подвергнуться смертной казни на центральной площади города Б***.

Все глаза устремились на осужденного, чтобы увидеть, какое действие произведет на него приговор. Он слушал с растерянным видом, как будто не вполне сознавая, о чем идет речь. Однако, улучив подходящую минуту, он все-таки произнес:

– Вы были так жестоки ко мне, господа, за прежнее дело. А ведь, кажется, с одного вола двух шкур не дерут. Что же касается этого вопроса, то разрежьте меня на куски, а я не перестану повторять одно и то же: не я убил сборщика податей…

– Ты не имеешь более права выступать здесь, – остановил его председатель. – Жандармы, уведите осужденного!

В то время как слуги закона исполняли приказание, де ла Сутьер с пылающим лицом, протянув руки к членам суда, воскликнул громовым голосом:

– Он прав, Шеру не виновен… он не виновен… не виновен!

– Он не виновен! – закричал женский голос из рядов зрителей.

– Господин старший присяжный, – строго сказал председатель суда, – ваша обязанность закончена, вы не имеете никакого права прерывать ход правосудия. Итак, я приглашаю вас…

Он остановился, увидев, что де ла Сутьер вот-вот упадет.

– Он не виновен… не виновен… не виновен! – бормотал он невнятно, размахивая руками.

Старший присяжный упал навзничь. Одновременно в другом конце залы уносили женщину, упавшую в обморок. Вечером по городу пронесся слух, что старший присяжный, месье де ла Сутьер, внезапно заболел горячкой и находится при смерти.

XV

Анонимное письмо

Мы в гостинице, в небольшом номере де ла Сутьера. Прошло около недели после приговора, вынесенного судом присяжных Франсуа Шеру. Было утро, когда Арман Робертен пришел осведомиться о состоянии больного. Молодой человек ждал в гостиной, смежной со спальней. Наконец тихо растворилась дверь, и вошла Пальмира. Девушка на правах дочери не отходила от изголовья больного. Она не пощадила себя: день и ночь Пальмира с величайшей любовью и самоотверженностью ухаживала за отцом. Ей одной не хватало сил сдерживать больного, который в горячечном бреду со страшным криком вскакивал с постели, поэтому она вызвала из замка Батиста, которого особенно ценила за преданность их семейству.

Батист явился немедленно и в сопровождении старой глухой сиделки. Никто, кроме этих лиц, даже Арман Робертен, который приходил по несколько раз в день, не видал больного, конечно, за исключением доктора, навещавшего де ла Сутьера утром и вечером.

Бедная Пальмира, казалась, изнемогала от усталости и бессонных ночей. Волосы у нее были растрепаны, глаза мутные, на свой внешний вид она, по-видимому, не обращала никакого внимания – так он был небрежен. Однако светлая улыбка озаряла ее лицо, когда она протягивала руку посетителю.

– Каков он сегодня? – с поспешностью спросил Робертен.

– Лучше, гораздо лучше, – ответила Пальмира. – Лед, который ему прикладывали к голове, совершил просто чудо, бред прошел, и теперь отец спит. Доктор выразил надежду на скорое выздоровление, если только… если не случится возврата болезни, – прибавила она со вздохом.

– Слава богу! Наконец-то вы сообщаете мне хорошие вести. Ах! Почему вы не пускаете меня к больному? Я мог бы выразить ему свою преданность и любовь. Но теперь ему лучше, и вы, надеюсь, не откажете мне в позволении его увидеть?

– К сожалению, это невозможно, – возразила девушка тихим, но твердым голосом, – доктор запрещает всякого рода душевные волнения, даже приятные, а ваше присутствие неизбежно взволновало бы отца.

– Сегодня я должен повиноваться вашей воле, но завтра, быть может, я буду счастливее! Скажите, пожалуйста, что именно в словах вашего отца, сказанных в бреду, так сильно напугало вас?

Вопрос этот внушен был Арману одним лишь участием к де ла Сутьеру, но Пальмира бросила на молодого человека пытливый взгляд, усмотрев в его словах тайный умысел.

– Бред больного может быть и сумасброден, и бессвязен, – сказала она, – однако, как мне кажется, отец был сильно опечален делом в суде присяжных.

Произнося последние слова, она понизила голос. Смущение ее было очевидным.

– Действительно, – согласился Арман, не подозревая, какой пытке подвергает собеседницу, – люди нервные и впечатлительные, такие как он, не годятся быть присяжными по уголовным делам.

– Не можете ли вы, – попросила Пальмира с замешательством, – сообщить мне сведения о несчастном, осуждение которого так сильно потрясло моего отца? Правда ли, что из скупости он не захотел передать дело в кассационный суд?

– По городу пронесся слух, что Шеру предпочел смерть горестной необходимости потратить несколько десятков франков, но его адвокату удалось уговорить бывшего каторжника, и апелляция отправлена в Париж.

– Ах, какое счастливое обстоятельство! – воскликнула Пальмира и, заметив изумление Робертена, поспешила прибавить: – Когда отец окончательно придет в сознание, он наверняка спросит меня о судьбе человека, в котором принял такое живое участие.

Она замолкла и задумалась.

– Сколько горя, сколько тревог пришлось вынести вам в эти дни тяжкого испытания, – прервал молчание Робертен. – Как вы любите вашего отца! Неужели вы не позволите мне разделить с вами обязанность, которую исполняете при нем с такой самоотверженностью? Я, кажется, имею на это некоторое право.

– Вы и теперь, и всегда останетесь другом моего отца и моим, – ответила Пальмира со смущением.

– Другом! Разве мне не дозволено надеяться на более драгоценное и сладостное для меня звание?

– Ради бога, не говорите об этом! – воскликнула Пальмира с видом почти безумным от волнения. – Умоляю вас, не возвращайтесь никогда к этому предмету разговора. Преграда между нами с минуты на минуту станет непреодолимее! – И она залилась слезами.

– Уж не помолвлены ли вы втайне?

– Нет-нет, совсем не то. Но не спрашивайте меня.

– Могу ли я по крайней мере надеяться, что впоследствии, при иных обстоятельствах, вы не будете против…

– Не надейтесь ни на что. Никакая сила человеческая не в состоянии изменить прошлое или отвратить то, что может случиться в будущем.

– Вот уже второй раз вы отвергаете меня, – грустно заговорил Арман Робертен, – а между тем ваш отец поддерживает мои сладостные надежды. Когда мой достойный друг полностью оправится, я вымолю у него объяснения. Уверен, что мне удастся справиться с тайными причинами вашего отказа.

– Отец вам их не скажет, – обреченно произнесла Пальмира, – он не захочет, не осмелится… Ах, не он ли что-то говорит в спальне? – прибавила она, прислушиваясь. – Разве он уже проснулся? Мне надо идти к нему.

В эту минуту в гостиную вошла служанка, чтобы доложить о женщине, которая желает увидеть мадемуазель де ла Сутьер.

– Кто бы это был? – размышляла вслух Пальмира. – У нас так мало знакомых в городе.

– Она не сказала своего имени, – заметила служанка, – но вид у нее вполне приличный.

Служанка ввела молодую женщину, одетую в глубокий траур. Увидав ее, Пальмира слегка вскрикнула от изумления, а быть может, и от испуга: посетительницей была Гортанс Бьенасси. Со своей стороны, Гортанс вздрогнула от удивления при виде Армана Робертена, которого никак не ожидала встретить у Пальмиры. Она произнесла, запинаясь, несколько слов учтивого приветствия, на которое Пальмира де ла Сутьер ответила с не меньшим замешательством.

Предложив кресло своей гостье, Пальмира села напротив нее, вся дрожа и не зная, с чего начать. Гортанс заметила смущение Пальмиры де ла Сутьер – смущение, которое испытывала и сама, хотя по совсем иным причинам, и потому поспешила сообщить о цели визита.

– Находясь в Лиможе, – начала она робко, – мы с сестрой не без искреннего огорчения услышали о болезни вашего достойного отца, вот я и пришла предложить вам наши услуги для ухода за больным. Умоляю вас, не отказывайте нам! – упрашивала она, протягивая к Пальмире руки.

Это великодушное предложение еще более усилило тягостное чувство Пальмиры де ла Сутьер.

– Я от души благодарна и вам, и вашей сестре, – ответила она, – но моему отцу уже гораздо лучше. Я даже надеюсь, что он понемногу выздоравливает и потому не нуждается в услугах своих друзей.

– Однако я вижу, – продолжала Гортанс, взглянув на Пальмиру с улыбкой, – что мадемуазель де ла Сутьер, подобно своему отцу, не хочет ни принимать выражения нашей признательности, ни дать нам возможность хоть чем-нибудь оплатить наш долг. Месье де ла Сутьер недавно отверг нашу с сестрой благодарность за милость, дарованную высшими властями. Правда, – заметила Гортанс, подняв глаза на Армана Робертена, – он уверял, что не сыграл никакой роди в этом благодеянии и что он, со своей стороны, приписывает ее всецело особе, влияние которой во многом превышает его.

– О чем идет речь? – спросила Пальмира с изумлением.

Тогда Гортанс рассказала ей, как благодаря ходатайству неизвестного лица Марион получила от правительства право продавать табак и гербовую бумагу в городе Б***. Арман, который до этого момента не прислушивался к разговору, вдруг спросил с живостью:

– А разве вы не получили своей доли в щедрых дарах высших властей?

– Вот вы и выдали себя, месье Робертен! – воскликнула Гортанс. – Это вам мы обязаны своим спокойствием и благополучием. Месье де ла Сутьер намекал на это, однако нас сбивало ваше кажущееся равнодушие. Теперь я не сомневаюсь более: это вы исходатайствовали неожиданную милость, и теперь вы не избавитесь от нашей признательности.

С этими словами Гортанс взяла руку Армана и с чувством пожала ее.

– Вы сделали это? – спросила Пальмира. – Ах, это не только справедливый поступок, не только доброе дело, это… любезный месье Робертен, от всего сердца благодарю вас!

Она протянула руку Арману, который, чтобы взять ее, вынужден был выпустить руку Гортанс.

– Пальмира! – сказал он шепотом. – Вот моя лучшая награда!

Гортанс отошла от них и внезапно приняла сдержанный и холодный вид.

– Нельзя ли мне увидеть месье де ла Сутьера? – спросила она у Пальмиры после непродолжительного молчания.

– Отец слишком болен, чтобы принимать кого бы то ни было. Впрочем, он сейчас спит, а отдых ему очень нужен после стольких страданий.

– Видимо, мне придется отказаться от удовольствия, на которое я рассчитывала. Кроме того, я хотела предупредить месье де ла Сутьера о довольно важном для него вопросе.

– Важном вопросе? – с испугом переспросила Пальмира.

– О, не пугайтесь, я хотела всего лишь предупредить вашего отца, что у него появился новый враг. Как бы ни были достойны презрения некоторые люди, не мешает узнать о них, чтобы вовремя остеречься.

– Враг! Ради бога, объяснитесь.

– Речь идет об анонимном письме, которое мы с сестрой на днях получили, – сказала Гортанс с равнодушным видом. – Конечно, на подобные письма никто не обращает внимания, но в этой бумаге гнусно клевещут на вашего достойного уважения отца.

– Что там написано? – едва слышным голосом спросила Пальмира.

– Низости, которыми я не хочу марать свои уста и которые забуду, чтобы не марать ими своей памяти. Что касается вас, то узнайте о них только для того, чтобы предостеречь вашего отца, как намеревалась это сделать я.

– Я непременно сделаю это, Гортанс, и от всей души благодарю вас за отца и за себя. Бумага еще у вас?

– Вот она, – ответила мадемуазель Бьенасси, вынимая из кармана письмо.

Пальмира с жадностью взяла его в руки и прочла адрес. Он был написан крупными буквами и с орфографическими ошибками.

– Почерк мне не знаком, – заметила Пальмира, – но если вы позволите мне пробежать…

И она стала разворачивать письмо. Но тут Гортанс вырвала бумагу у нее из рук и сказала с твердостью:

– Нет-нет, я не могу вам позволить читать подобные гнусные наветы, вам не следует даже подозревать об их существовании.

– Что же вы хотите сделать с этим письмом? – удивилась Пальмира.

В гостиной топился камин, Гортанс подошла к нему и бросила бумагу в огонь.

– Вот, – сказала она улыбаясь, – единственная участь, которой заслуживают эти анонимные низости. Вы сами решите, следует вам или нет говорить о них месье де ла Сутьеру, но прошу вас передать ему, что я приходила предложить ему наши с сестрой услуги. Мы обе были бы счастливы помочь ему в трудную минуту. Вы отказываете нам в этом счастье, поэтому мы уезжаем домой и просим вас сказать бедному больному, что мы молим Бога о его скором выздоровлении.

Пальмира была до глубины души тронута благородным поступком Гортанс, она хотела броситься к ней с объятиями и сделала уже первое движение в ее сторону, как внезапно жестокое воспоминание остановило ее порыв. Она замерла на месте и только поклонилась.

Гортанс заметила это движение и приписала его гордости и высокомерию Пальмиры, не подозревая даже о существовании иной причины. Перед выходом из комнаты она еще раз подошла к Робертену, чтобы поблагодарить его за оказанное им покровительство.

– Я вижу, что вам еще не все известно, – ответил молодой человек таинственным тоном. – Попрошу вспомнить при случае, что от вашего решения будет зависеть счастье еще одного человека…

– От моего решения? – машинально повторила Гортанс.

– Разве вы не знаете, что вы настолько же прелестны, насколько добры? На свете есть человек, который оценил вас по достоинству.

Гортанс вздрогнула и пристально посмотрела на молодого человека, но вскоре опустила глаза, поклонилась и вышла, пытаясь скрыть свое волнение. Пальмира не слышала последних слов, произнесенных между Робертеном и мадемуазель Бьенасси.

– Какая честная и благородная девушка, – сказала она задумчиво. – Как прекрасно она поступила! Заметили вы, с каким тактом она сумела предостеречь нас от опасности, выразив вместе с тем глубокое презрение к анонимному доносу? Я говорю «донос», – поправилась она тотчас, – хотя не имею ни малейшего понятия о содержании этого гнусного письма. А вы?

– И я никакого, но люди любят писать анонимные письма, они способны на дьявольские выдумки. Я это знаю по опыту, – с горечью заметил Робертен. – Какие возмутительные письма получал я о моем несчастном отце! О, как дорого заставили меня поплатиться за мое состояние!

Некоторое время оба сидели молча. Тишину нарушил Батист: де ла Сутьер отправил его в гостиную с приказом позвать к нему дочь.

– Как он теперь? – спросила Пальмира.

– Очень спокоен, мадемуазель, жар, кажется, совсем прошел. Хозяин говорит как обыкновенный человек, он всех узнает.

– Хорошо, сейчас иду. Извините меня, мой добрый месье Робертен, вы вечером зайдете, вероятно?

– Непременно, и если состояние больного будет удовлетворительным, вы мне позволите увидеть моего достойного друга, я жажду найти у него сочувствие, которого тщетно ищу в других.

Пальмира сделала вид, что не понимает намека, и, простившись с Арманом, вошла в комнату отца.

XVI

Объяснение

Месье де ла Сутьер, бледный, со впалыми щеками, с воспаленными глазами, полусидел на постели, поддерживаемый подушками. Руки его бессильно лежали на одеяле, он казался слабым и изнуренным до крайней степени, но спокойным и в трезвой памяти. Пальмира в первый раз после катастрофы возле брода старика Нико находилась с отцом наедине.

Она тихо подошла к нему и, поцеловав в лоб, спросила ласковым и нежным голосом, как он себя чувствует. Он ответил коротко и рассеянно, но, поскольку девушка не отходила от кровати, стал смотреть на нее так пристально и так упорно, что вызвал у нее невольный страх. Наконец, он обвил рукой ее шею и поцеловал, говоря шепотом:

– Милое и несчастное дитя! Сколько горя ты принесла нам обоим!

Невзирая на твердое намерение не волновать больного, Пальмира не выдержала, бросилась на колени, сложила руки и произнесла сквозь рыдания:

– Отец… дорогой мой отец… вы меня простили?

Минуту он смотрел на нее молча.

– Полно, глупенькая, встань, – кротким голосом приказал он, – разве ты не знаешь, что я давно тебя простил? Твоя вина велика, но разве я безупречен? Разве мне не следовало лучше следить за тобой, оградить тебя от опасностей… Но прошлого не вернешь, остается лишь покоряться его последствиям. Одни ли мы? Не могут ли невзначай войти сюда старая пьяница сиделка или добряк Батист, который от усердия хочет ходить за мной, как он ходит за лошадьми?

– Нет, отец, они не войдут.

– Все равно, запри дверь на задвижку и дай мне все, что нужно для письма.

– Как! Вы хотите…

– Запри дверь на задвижку, говорю тебе, и подай мне все, что я требую.

Из опасения раздражить больного Пальмира бросилась к двери и заперла ее, потом взяла со стола поднос, поставила на него чернильницу, положила лист почтовой бумаги и перо и все вместе поднесла к отцу.

– Пальмира, напиши ты за меня. У меня хватит сил только на подпись.

– Слушаю, отец. – И она села у изголовья больного.

Несколько минут де ла Сутьер находился в задумчивости, с трудом собираясь с мыслями. Вдруг он спросил с беспокойством:

– Скажи мне, Пальмира, подал ли этот бедняк апелляцию в кассационный суд?

Невзирая на неопределенность вопроса, Пальмире он был совершенно понятен.

– Подал, папа, Арман только сейчас сообщил мне об этом.

– Слава богу!

Опять водворилось молчание.

– Кому вы желаете написать? – спросила Пальмира спустя минуту.

– Как кому? Известно! Главному прокурору.

– Господину Жерминьи? – воскликнула Пальмира задыхающимся голосом. – Правда, вы его часто встречали у префекта и на скачках…

– Знаю я его или нет, вопрос посторонний, у меня есть к нему дело.

– Отец, умоляю вас, хорошенько обдумайте то, что намерены сделать. Что вы хотите сообщить главному прокурору?

– Ты сейчас это узнаешь. Не мучай меня, я чрезвычайно слаб и опасаюсь, что у меня не хватит сил исполнить мое решение.

Тон, которым он говорил, не допускал возражений. Пальмира поняла, что никакие ее убеждения не поколеблют воли отца. Она молча взяла в руку перо и написала под диктовку следующее письмо:

«Милостивый государь! Я намереваюсь довести до Вашего сведения факт, значение которого чрезвычайно важно для судебной администрации. Франсуа Шеру, приговоренный к смертной казни, не виновен в убийстве сборщика податей Теодора Бьенасси. Я имею право утверждать это, поскольку именно я, я один, виновник убийства. Я с глубокой скорбью сообщаю об этом несчастье и готов понести наказание за совершенный мною поступок. С этой минуты я нахожусь в Вашем распоряжении. С уважением и т. д.».

– И вы решитесь отправить это письмо? – с ужасом произнесла она, дописав последнее слово.

– Почему же нет, если я решился заставить тебя его написать!

– Но тогда мы погибнем оба!

– Погибнем… погибнем… надеюсь, что нет, – возразил де ла Сутьер мрачно, – но, что бы ни случилось, нам следует исполнить свой долг. Слушай, дитя, я никогда громко не кричал о чести, религии и порядочности, но внутренний голос говорит мне, что я поступлю как подлец, если сделаю иначе. Другой человек приговорен к смерти за проступок, совершенный мною. Итак, я открыто требую возмездия за свое преступление, я открою всю истину перед судом и покорюсь его решению. Нет другого способа выбраться из этой бездны. Что касается тебя, – прибавил он, – я использую все средства, чтобы отстранить тебя от дела!

– Отец, почему эта грозная ответственность не может лечь на меня одну? Я ушла бы в монастырь с самыми строгими правилами и провела жизнь в молитве…

– Несчастное дитя, разве не ради тебя я хотел скрыть от правосудия ужасную истину? Из-за тебя я опасался бесславия! Однако, – он внезапно переменил разговор, – меня утомляют эти рассуждения, к тому же они бесполезны. Дай сюда письмо, я подпишу его.

– Отец, еще раз умоляю вас все обдумать…

– Дай письмо. Ах, Пальмира, Пальмира! Дорого же я заплатил за твою покорность.

Девушка больше не возражала, она поставила поднос на постель перед отцом, который без малейшего колебания подписался под письмом.

– Теперь, – прибавил больной, в полном изнеможении опускаясь на подушки, – сложи письмо, надпиши адрес и отправь его на почту.

Пальмира лишь наполовину исполнила волю отца: когда бумага была вложена в конверт, письмо запечатано и написан адрес получателя, она сделала вид, что забыла корреспонденцию на столе. Больной не заметил этого, он лежал, закрыв глаза и в полузабытье. Его безмолвие и неподвижность длились так долго, что через какое-то время обеспокоили Пальмиру. Но тут он вдруг очнулся и знаком подозвал к себе дочь.

– Скажи мне всю правду, Пальмира, любила ты этого… молодого человека?

– Сначала думала, что люблю, – ответила она, закрыв лицо руками, – но позже поняла свою ошибку. Я была легкомысленным и сумасбродным ребенком, который позволил увлечь себя и поступал предосудительно, сам того не сознавая.

– Как приписывать одному ребячеству и легкомыслию поступки, последствия которых могли быть так ужасны? Пальмира, ведь ты получала письма и имела неосторожность отвечать на них!

– Не знаю, отец, читали ли вы записки, которые я получала и которые отдала вам на следующий день после несчастья. Речь в них идет исключительно о поэтических мечтаниях и чувствах, вполне позволительных между братом и сестрой. В моих письма не было ни одного выражения, ни одной мысли, которые заставили бы меня краснеть…

– Да-да, я читал эти туманные послания, однако я убедился, что этот молодой человек насмехался над тобой самым бесстыдным образом.

– Отец!

– Говорю тебе, насмехался, а помогало ему ненавистное создание, игравшее в этом деле роль злого духа. Как бы то ни было, а бумаги эти, невинные или обличительные, могут еще существовать, и их непременно отыщут.

– Я думаю, что этот молодой человек был честен, поэтому уничтожил их.

– Он был хвастуном и мог сохранить их… Это, однако, не все, Пальмира, я едва решаюсь выговорить… меня бросает в краску от одной мысли, что ты несколько раз ходила к нему на свидание…

– Я только два раза встречалась с Бьенасси в нескольких шагах от нашего дома, на большой дороге, и каждое из этих свиданий длилось не более нескольких минут. По моему строгому приказанию Женни Мерье оставалась при мне во время этих непродолжительных разговоров. А Бьенасси ограничивался самыми почтительными словами, в которых выражал пламенное желание получить мою руку.

– Пальмира, – с мрачным и раздраженным видом прервал ее де ла Сутьер, – разве я был слеп или лишился памяти? Разве я не видел, как этот развратник обнял тебя, а ты шутливо вырывалась из его рук?

– Боже мой! Что это вы говорите, отец? – воскликнула Пальмира с непритворным удивлением. – Я вас не понимаю!

– А выражаюсь я, кажется, ясно. Увидев, как слабо ты отклоняешь ласки соблазнителя, я и предался гневу, который помрачил мой рассудок. Я бросился вперед, ослепленный бешенством, и, когда сборщик податей падал, смертельно пораженный, ты убежала с криком ужаса. Не жестоко ли с твоей стороны, Пальмира, вынуждать меня возвращаться к этим тяжким воспоминаниям?

Девушка не могла опомниться.

– Как, отец! – тихо произнесла она наконец. – Вы могли считать меня до такой степени виновной и, невзирая на это, простили? Ах! Теперь я понимаю порыв гнева, которому вы поддались и который в душе, против своей собственной воли, я с горечью ставила вам в укор! Вы были убеждены, что это ваша дочь!.. Боже мой! Это не я была на том роковом свидании! Будь это я, разве нашлось бы у меня достаточно сил для бегства? Я упала бы к вашим ногам, полумертвая от страха и стыда.

– Что ты говоришь, Пальмира? Как! Это не ты была возле брода в тот роковой вечер?

– Это была Женни, ненавистная Женни, которая, как вы справедливо заметили, сыграла в этом деле роль злого духа. Выслушайте меня: я не любила месье Бьенасси, а потому эта маленькая интрига была мне в тягость, несмотря на искусные проделки Женни. И вдруг я получила записку, в которой молодой человек грозил лишить себя жизни, если я не соглашусь на свидание с ним. Я поверила, я считала его способным осуществить свою угрозу, если не уступлю его требованиям. Между тем я не хотела идти на свидание ни за что на свете, к тому же я была немного утомлена после опасности, которой подверглась в тот день. И наконец, если уж сознаваться до конца, – прибавила Пальмира, краснея, – я была глубоко тронута самоотверженностью Армана Робертена и почувствовала к нему… благодарность. В затруднении я обратилась к Женни и попросила ее пойти на свидание, назначенное Теодором Бьенасси, постараться отговорить его от самоубийства, но при этом объявить, что всякое общение, открытое или тайное, между нами впредь должно быть прекращено. Женни заставила себя долго упрашивать, но, уступив наконец моим просьбам и обещаниям, украдкой вышла из дома. Прошло полчаса после ее ухода, и она прибежала назад, бледная и с трудом переводя дыхание. Она рассказала мне, что вы все узнали, что застигли ее врасплох возле брода и что выстрелили в сборщика податей.

Внимательно выслушав рассказ дочери, по-видимому, вполне правдивый, де ла Сутьер, продолжал сомневаться.

– Я хочу тебе верить, Пальмира, – наконец произнес он. – Бог мне свидетель, я ничего так не желаю, как верить тебе! Я очень хорошо видел, что на женщине, которая шла на свидание, была надета твоя шелковая мантилья, та самая, что была на тебе в тот день во время прогулки.

– Да, я вспомнила, что перед уходом Женни действительно попросила разрешения надеть мою мантилью с капюшоном, чтобы закрыть лицо и остаться неузнанной. От радости, что она согласилась выполнить мое поручение, я не стала отказывать ей в столь ничтожной просьбе.

– Ах, мое легковерное и неосторожное дитя! – с волнением в голосе произнес де ла Сутьер. – Я подозреваю коварную цель…

– Отец, вы только сегодня согласились меня выслушать.

– Правда, правда… Поцелуй меня, Пальмира, и прости мне мою вину, как я прощаю твою. Соединим наши силы против общей опасности!

Девушка наклонилась к отцу, и они крепко обнялись. Опасаясь сильно утомить больного, Пальмира вскоре тихо высвободилась из объятий отца и спросила, робко указывая на письмо, которое все еще лежало на столе:

– Вы и теперь требуете, чтобы я его отправила?

– Более чем когда-либо я настаиваю на этом, – ответил де ла Сутьер. – Правосудие должно идти своим чередом, и нам, возможно, будет нечего страшиться. Искусный судья сумеет отличить… Я не хочу, однако, думать об этих важных вопросах. Мысли мои мешаются, голова готова треснуть… Я совсем изнемогаю!

Он снова упал на подушки.

– Вот чего я опасалась! – воскликнула Пальмира, перепуганная донельзя. – Вы еще слишком слабы, чтобы заниматься вопросом, который волнует всех нас. Отдохните, я пошлю за доктором, я…

– Письмо! – прошептал больной. – Не забудь про письмо!

Это было последнее слово, произнесенное им в сознании. Спустя несколько минут он опять метался в жару, а с жаром вернулся и бред. Когда Арман пришел вечером осведомиться о состоянии больного, тот благодаря оказанному вовремя уходу чувствовал себя намного лучше. Пальмира сидела в гостиной с письмом в руке. Увидев посетителя, она поспешно спрятала послание, но Арман, поглощенный ее печальным видом, не обратил на это ничтожное обстоятельство никакого внимания. Внезапно Пальмира залилась слезами и доверчиво сказала Робертену:

– Я не могу больше молчать. Вы должны знать все. Мне не к кому обратиться ни за помощью, ни за советом. Из окружающих меня людей только вы настолько умны, чтобы понять меня и наставить на путь истинный. К тому же вы добры и можете простить мне ошибки и пожалеть меня. Я скажу вам все, что вскоре уже не будет тайной ни для кого. Только об одном умоляю вас, мой добрый друг: что бы вы ни услышали, не презирайте меня и сохраните ко мне дружбу брата.

– Как я могу перестать любить вас, Пальмира? А презирать? Но что вы сделали такого, что испытываете подобный страх?

– Преступление! И хотя я сама его не совершала, я вынудила совершить его дорогого и близкого мне человека.

И она рассказала о своей мнимой любви к Бьенасси, об интригах Женни и трагедии возле брода, об ужасном положении де ла Сутьера, когда в качестве присяжного он вынужден был решать судьбу Франсуа Шеру, и, наконец, сообщила, что первым порывом ее отца, когда он пришел в сознание, было объявить себя единственным виновником убийства.

– А теперь, – продолжала она, – догадайтесь, чьей рукой было написано анонимное письмо к Гортанс Бьенасси? Понимаете ли вы, что в нем заключалось обвинение, которому не поверила честная девушка – настолько оно показалось ей чудовищным? Возможно ли, чтобы особа, написавшая письмо, отправила такое же судебным властям? Что мне делать? Из жалости скажите что-нибудь, посоветуйте, помогите мне! Но я вижу, – с отчаянием вскрикнула бедная девушка, бросаясь на диван, – мои опасения подтвердились: теперь я внушаю вам лишь ужас и презрение!

Робертен слушал рассказ Пальмиры со спокойным видом. Исключая двух односложных вопросов, он не перебивал ее и ничем не выдавал своих эмоций. Но, увидев, что девушка неправильно истолковывает его сдержанность, встал и серьезным тоном сказал ей:

– Умоляю вас ответить откровенно и честно на один-единственный вопрос: любили вы… Бьенасси?

– Нет, не любила, – порывисто ответила Пальмира. – Я долго обдумывала этот вопрос и с полной уверенностью могу утверждать, что я не любила Бьенасси, не любила никогда.

При этих словах суровое выражение понемногу исчезло с лица Армана, однако он продолжал:

– В свою очередь и вы, Пальмира, сжальтесь надо мной: не обманывайте меня! Как вы можете быть уверены? Как вы можете понять разницу между пустой игрой воображения, порожденной книжными романами, и любовью истинной, которая в сердце, любовью, подобной той, какую я испытываю к вам?

Пальмира покраснела:

– Если вы меня вынуждаете… Ах, к чему все эти объяснения, разве только чтобы привести в отчаяние нас обоих!

– Напротив, скрытность может иметь грустные последствия для вас и для меня.

– Тогда я вам скажу, – созналась Пальмира голосом тихим, едва слышным. – Я убедилась в своем чувстве в тот день, когда вы защитили меня, рискуя своей жизнью. Я поняла тогда, что чувство мое к… тому молодому человеку было ничтожным в сравнении с моей восторженной благодарностью к… моему великодушному избавителю.

Арман бросился к ногам прекрасной девушки.

– Благодарю, благодарю, моя Пальмира, – прошептал он. – Теперь я все смогу перенести, я готов вместе с вами бороться за наше счастье.

– Встаньте, Арман, встаньте, ради бога! Подумайте, вдруг кто войдет!

– Что же? Увидят меня у ног моей невесты, которая вскоре, надеюсь, будет моей женой, – ответил Робертен, вставая.

– Вашей женой? Никогда, никогда! – с отчаянием в голосе ответила Пальмира. – Вы знаете, что разлучает нас. Я не хочу пользоваться слепой, неразумной привязанностью, я отказываюсь от жертвы, в которой вы сами раскаетесь со временем. Я приму только чувства друга, брата…

– Хоть брата, – остановил ее Арман, улыбаясь, – позднее мы вернемся к этому разговору, моя дорогая Пальмира. А теперь прежде всего следует позаботиться о спасении из бездны, в которую попали вы и ваш отец. Задача нелегкая, без сомнения, мы все, трое, должны вооружиться большой силой воли, но вы увидите, я не отступлю перед препятствиями.

– Я не ошиблась в вас: вы благородны и великодушны, – молвила Пальмира. – Если бы вы знали, какая тяжесть упала с моего сердца, когда я поведала вам свою страшную тайну. Но нам надо действовать, действовать немедленно: что делать с письмом?

– Отправить его сегодня же, – твердо ответил Робертен. – Отдайте его мне, я доставлю куда следует. Колебание теперь уже невозможно, надо мужественно идти навстречу опасности. У меня в городе много друзей, и мне, наконец, доступны возможности, которые для вас и вашего отца были бы опасны. Вот увидите, мы выйдем из этого горестного положения.

– Ах, мой добрый, милый друг, вы меня возвращаете к жизни. Опираясь на вас, я теперь в силах буду вынести испытания, которые ожидают меня впереди! Говорите, что я должна делать?

– Успокоиться, по-прежнему окружать больного заботой и не пугаться того, что может произойти. Я не скрою от вас, что это письмо будет равносильно зажженному фитилю, приложенному к пороховой бочке. Приходить сюда я буду ежедневно, почти ежечасно, и вы должны рассказывать мне обо всем, что случится. Если в мое отсутствие произойдет что-нибудь важное, тотчас присылайте за мной, вы найдете во мне преданного друга, готового на все подвиги, на все жертвы.

Пальмира была счастлива узнать, что Арман готов принять участие в ее судьбе.

– Ах! Мой добрый, добрый Арман! Почему я не обратилась к вам раньше! Ни одного слова укора за мою вину, ни одного слова жалобы на страдание, которое знаю, что причиняла вам! Да вознаградит вас Господь!

Она залилась слезами и подала ему руку, после чего ушла в комнату отца.

XVII

Главный прокурор

Действие письма де ла Сутьера не замедлило сказаться. На следующее утро Пальмира находилась возле кровати больного отца, который после тяжелой ночи с трудом приходил в себя. Постучавшись в дверь, вошел Батист и доложил, что какой-то господин очень важного вида спрашивает месье де ла Сутьера, но, услыхав, что он принимать никого не может, пожелал видеть мадемуазель. У девушки от страха сжалось сердце, однако она приказала узнать фамилию посетителя, и вскоре ей подали визитную карточку, на которой было написано «А. де Жерминьи».

– Скажи этому господину, что я сейчас приду, – приказала она Батисту, – и беги к месье Арману Робертену. Попроси его приехать к нам немедленно.

Входя в гостиную, она так сильно волновалась, что у нее подкашивались ноги. Впрочем, наружность месье Жерминьи, главного прокурора Лиможа, не оправдывала подобного трепета. Это был человек лет пятидесяти кроткого и благодушного вида, с умной и тонкой улыбкой на белом полном лице, обрамленном седыми вьющимися волосами. Под тщательно выбритым подбородком красовался галстук ослепительной белизны. Однако строгость его костюма, черного с ног до головы, и некоторая торжественность в обращении ясно демонстрировали, что он отлично сознает важность возложенного на него долга и только старается скрыть официальную сухость под любезной улыбкой и подчеркнутой учтивостью.

Пальмира почтительно поклонилась и хотела заговорить, но вместо этого зарыдала. Прокурор заметил с добротой в голосе:

– Неужели мой вид наводит на вас страх? Разве я не могу навестить месье де ла Сутьера, которого часто встречал в свете и который заболел после заседания в суде, без того, чтобы внушить ужас его прелестной дочери?

Невзирая на явное намерение Жерминьи ободрить девушку, она не переставала рыдать. Прокурор заставил ее сесть возле себя и спросил крайне вежливо:

– Не хуже ли вашему больному?

– Да-да, ему хуже, – ответила Пальмира, почти не понимая, что говорит, – он провел дурную ночь и снова впал в бред.

– Снова впал в бред? А вчера, например, он был не в бреду?

Несмотря на волнение, Пальмира де ла Сутьер понимала все значение этого вопроса, поэтому ответила с большей твердостью:

– Нет, милостивый государь, вчера он в бреду не был, он был в полной памяти. Писать сам он не мог, он продиктовал мне письмо, которое подписал.

– Очень хорошо, а вы знаете, кому оно было адресовано?

– Вам, господин прокурор.

Пальмира упала к ногам Жерминьи.

– Сжальтесь над нами! – вскрикнула она, сложив руки. – Спасите моего отца!.. Спасите меня!

Прокурор встал.

– Я знаю все, господин прокурор, и подробно изложу перед вами всю истину.

– Позвольте, сударыня, – перебил ее Жерминьи, – я считаю своим долгом предупредить вас, что в настоящую минуту никто не принуждает вас к откровенному признанию. Хотя мы просто разговариваем, я прошу вас обдумать все, что вы намерены мне сообщить. Знаете, я даже советую прежде переговорить с вашим отцом, который, как вам, должно быть, известно, признает себя убийцей сборщика податей Бьенасси.

– Ваше звание не мешает вам быть человеком с душой, месье Жерминьи, – воскликнула она, – потому я вам покаюсь во всем. Я уверена, что это лучшее средство, чтобы заслужить ваше сочувствие и покровительство.

Прокурор поклонился с благосклонным видом, и девушка рассказала все подробности несчастного случая. Понятно, что она лишь слегка коснулась своего личного участия и всю вину приписала своей горничной Женни Мерье, что, впрочем, было совершенно справедливо. В ее рассказе прокурора поразило только одно обстоятельство.

– Разве месье де ла Сутьер часто ходил на охоту? – спросил он.

– Боже мой! Почти никогда, – наивно ответила Пальмира. – Изредка, когда в Рокроле у него собирались знакомые коннозаводчики, он охотился с ними.

– Как вы в таком случае объясните тот факт, что он оказался на месте убийства с заряженным ружьем в руках? Еще раз повторяю вам, сударыня, не спешите с ответом…

– Я не знаю, как это могло случиться, – сказала она растерянно, – и до сих пор мне это ни разу не приходило в голову.

Едва заметная улыбка мелькнула на губах прокурора. В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел Робертен. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что произошло без него, и он холодно поклонился прокурору. Пальмира подбежала к Арману.

– Месье Робертен, если не ошибаюсь, – обратился прокурор к молодому человеку, отвечая на его поклон.

– Да, месье Робертен – наш самый искренний и преданный друг, – поспешила ответить Пальмира.

– Ваш друг… Понимаю! – И опять тонкая улыбка пробежала по губам Жерминьи.

– В таком случае я могу предполагать, что месье Робертен в курсе дела, ради которого я здесь?

– Я узнал о нем всего лишь несколько часов назад, господин прокурор, – ответил Арман. – Об одном жалею, – продолжал он после минутного молчания слегка изменившимся голосом, – я не успел ее предупредить, что она имеет право не давать ответов, которые могут быть истолкованы во вред ее отцу.

Прокурор понял упрек.

– Месье Робертен, вероятно, долго изучал право, раз так хорошо знает законы, – сухо сказал он. – Действительно, теперь я припоминаю, вы числитесь студентом на юридическом факультете не помню уж какого курса!

– Господин прокурор предупреждал меня не касаться необдуманно важных вопросов, – обратилась Пальмира к Робертену, – но сейчас не допрос, а дружеская беседа с бедной девушкой, которая умоляет его о сочувствии, потому я и сказала ему все, по крайней мере все, что знаю.

– И вы не будете иметь повода раскаиваться, мадемуазель, – обратился к ней прокурор с прежним добродушным видом.

Он собирался уже выйти, когда вдруг из комнаты больного послышались хриплые крики, вслед за тем топот, потом падение какой-то мебели, и во внезапно растворенной двери появился де ла Сутьер. Он наскоро накинул на себя халат и устремился в гостиную со сверкающим взором и пылающими от жара щеками.

При виде больного, похожего на призрак, все остолбенели. Он шел твердым шагом, ни на кого не опираясь. Обратившись к прокурору, он сказал голосом, изобличавшим сильное волнение:

– А, вы тут, господин прокурор, я был уверен, что слышу именно ваш голос! Войдите же, зачем вас задерживают здесь? Вы должны иметь дело только со мной. Впрочем, может быть, вы требуете, чтобы я шел за вами? Я готов, где ваши жандармы, где полицейские?

Прокурор с чувством сострадания посмотрел на больного.

– Я пришел справиться о вашем здоровье, месье де ла Сутьер, – ответил он тихо, – и я надеялся…

– Благодарю за пощаду. За одни сутки эта проклятая горячка может покончить со мной, и оправдание, которого я так сильно жажду, станет невозможным. Если вы не требуете, чтобы я следовал за вами, сядьте возле меня, и я облегчу свою совесть от тяжкого бремени. Я исполню свой долг, и мне все равно, останусь я жив или нет, – я буду совершенно спокоен.

Вернувшись в спальню, он бросился на постель.

– Вы, вероятно, заметили, милостивый государь, – в свою очередь сказал Робертен, – что мой несчастный друг не совсем в своем уме, и мне бы не хотелось, чтобы впоследствии дело приняло дурной оборот.

– Вот почему мое посещение не официальное, а дружеское, – ответил прокурор с некоторой сухостью. – Откликаясь на просьбу месье де ла Сутьера, я желаю ему больше добра, чем полагают некоторые.

Жерминьи прошел в спальню, а вслед за ним Пальмира, Арман и сиделка.

– Все ступайте вон! – крикнул де ла Сутьер, приподнявшись на постели. – То, что я намерен сказать, должен слышать только господин прокурор.

– Странно, – заметила сиделка Батисту, – что месье де ла Сутьер хочет принять судью, находясь в таком плачевном состоянии.

Пальмира и Арман, последовав просьбе больного, переглянулись при мысли, что слуги принимают ужасную действительность за горячечный бред. Наконец отворилась дверь, и Жерминьи вышел из спальни. Пальмира приблизилась к нему, но не посмела его расспрашивать.

– Приободритесь, бедное дитя, – сказал он с добрым участием. – Надеюсь, что все кончится хорошо. Это дело трудное, запутанное, но с божьей помощью мы добьемся удовлетворительной развязки.

Прокурор ограничился общими и неопределенными утешениями, а между тем бедная девушка обрадовалась им несказанно.

– Да наградит вас Бог за эти добрые слова! – воскликнула она, поднося к губам руку Жерминьи. – Итак, вы мне обещаете…

– Обещать я ничего не могу. Какую бы власть вы мне ни приписывали, я, прежде всего, раб закона. Я готов сделать все, что зависит от меня, для смягчения участи вашего отца, но более ничего у меня не просите.

– По крайней мере, – умоляла его шепотом Пальмира, не выпуская руки прокурора, – вы не… велите… посадить его в тюрьму! Знать, что он в тюрьме! Боже, я этого не переживу.

– Во всяком случае, – продолжал Жерминьи, взглянув на Робертена, – друзья дома хорошо сделают, если не останутся в бездействии. Им прежде всего надо попытаться оградить доброе имя этой милой девушки, которая, я с прискорбием должен сознаться, была очень неосторожна. Я, со своей стороны, использую для того все способы. Если бы я был адвокатом или другом семейства, я постарался бы убедить Женни Мерье откровенно рассказать, какие отношения у нее были со сборщиком податей. К несчастью, эта девушка не будет вести себя порядочно, иначе она не написала бы двух обличительных писем – одно сестрам Бьенасси, а другое мне. Уверен, она должна быть настроена против месье де ла Сутьера, потому что он не согласился купить ее молчание. Еще один важный вопрос заключается в том, чтобы сестры Бьенасси не становились доносчицами во время нового следствия, а главное – чтобы они согласились сообщить правосудию, что́ им известно об интригах брата с Женни Мерье.

– Я вас понимаю, господин главный прокурор, – ответил Арман с готовностью, – я сейчас же примусь за дело.

– Я не могу выходить за пределы обыкновенного хода правосудия, – перебил его Жерминьи. – Я ничего не говорил, ничего не советовал. Как судья я не нуждаюсь ни в чьей помощи для выяснения истины. Друзьям семейства де ла Сутьер следует использовать отсрочку, которая дается им. Сердечно желаю успеха!

Он поклонился и поспешно вышел, чтобы избежать затруднительных расспросов и новых просьб.

XVIII

Дом в предместье

Один из старинных кварталов Лиможа простирается между двумя мостами, под сенью церкви Святого Степана. Улицы здесь извилистые, грязные, идущие то в гору, то под гору, плохо доступные не только телегам, но даже лошадям. Особый характер этому старому кварталу придают расставленные повсюду – в нишах, над дверьми домов – Мадонны из камня, дерева или глины, но по большей части переломанные и вообще очень грубой работы.

Вечером того дня, когда главный прокурор был у де ла Сутьера, Арман отправился в это забытое богом место. Хотя он и родился в Лиможе, но до сих пор ни разу не бывал в этом людном квартале. Закутанный в широкое пальто, в шляпе, надвинутой на глаза, он шел быстрым шагом вдоль ряда полуразрушенных домов, стараясь уклоняться от взоров любопытных кумушек.

Дом, перед которым он остановился, был одним из самых бедных и ветхих в квартале. Из слуховых окон чердака высовывались длинные жерди, предназначенные, по-видимому, для просушки окрашенных кусков материи. Арман встал у лестницы и огляделся с напряженным вниманием. Наконец, убедившись, что прибыл по адресу, он твердым шагом поднялся по скрипучим ступеням, не касаясь полусгнивших грязных перил, истертых руками нескольких поколений.

Он остановился перед разбитой деревянной дверью, постучал, но ему никто не ответил. Тогда Арман приоткрыл дверь и очутился в большой комнате, служащей, по-видимому, и кухней, и гостиной, и спальней. Старая кровать с занавесками из зеленой саржи занимала один угол, в камельке горел яркий огонь, над которым кипел котелок. Массивный четырехугольный стол в середине комнаты был накрыт рваной скатертью и запятнан вином.

В комнате не было никого, кроме тщедушного человечка, бедно одетого, с лицом бледным и изнуренным, отчасти нам уже знакомым. Это был старик Мерье, отец Женни. Некогда он слыл за искусного красильщика, и его небольшая мастерская процветала при жизни его жены, бой-бабы, как называли ее соседки. Но, оставшись вдовцом с маленькой дочкой, он предался лени и пьянству. Давно он не работал более под предлогом, что нет работы, и жил способами более или менее позволительными.

Арман не счел нужным прибегать к особой учтивости. Слегка коснувшись шляпы, он оставил ее на голове и спросил бесцеремонно:

– Вы старик Мерье?

– Я, сударь, – ответил красильщик тоненьким и пронзительным голоском, отирая рукавом рот, и прибавил тотчас: – Вы, верно, хотите предложить мне работу? Я занят и не знаю, смогу ли за нее взяться.

– Я хочу поговорить с вашей дочерью об одном важном деле, – холодно сказал Арман.

– Она еще не вернулась с работы, но скоро придет. Буришон пошел ей навстречу, чтобы держать поодаль щеголей. Вы знаете, ведь он женится на Женни, его долг теперь – ограждать ее. Он останется у нас ужинать. Потрудитесь подождать, они скоро должны быть здесь. – Ах ты господи! – воскликнул он вдруг. – Я тут болтаю с вами, а не знаю даже… не будет ли милостью с вашей стороны сообщить мне свое имя, мой прекрасный молодой господин?

– Не вижу причины скрывать, – ответил Арман и назвал себя.

Красильщик почтительно поклонился.

– Месье Робертен, – повторил он, – тот, кого называют таким богатым, что он сам не знает, сколько у него денег, и отец которого… Ах, сударь, я вам не помешаю видеться с Женни, если вам так угодно. Позволите предложить вам поужинать с нами? Дурак я, впрочем, разве дома у вас ужин не лучше? Однако, если вы любите солонину с горохом, не говоря о том, что я могу сходить за двумя бутылками вина… Своим посещением вы оказываете нам много чести, уважаемый месье Робертен! Но позвольте спросить вас: положа руку на сердце, так ли вы богаты, как про вас говорят?

– Ваша дочь долго не возвращается, я лучше приду в другой раз, – сказал Робертен, вставая.

– Подождите еще немного, она должна скоро прийти.

Действительно, на лестнице послышались шаги и шелест платья. Через мгновение на пороге под руку со своим женихом появилась Женни.

По случаю предстоящего брака с Буришоном Женни наряжалась лучше, чем когда-либо. На ней было шелковое платье, пышно лежавшее на накрахмаленных юбках, шелковая мантилья и кружевной чепчик, из-под которого виднелись массивные золотые серьги. Все это не соответствовало достатку простой швеи, зарабатывающей один франк за восемь часов труда, так что несложно было угадать настоящий источник всей этой щеголеватости дурного тона.

Услышав шаги дочери и будущего зятя, старик Мерье поторопился поставить на стол бутылку, початую им в одиночестве, и вытереть стакан, из которого он пил.

– Ну вот! – посмеиваясь, воскликнула Женни. – Опять этот пьяница пьет наше вино!

– Старый мошенник разве может иначе! – зарычал Буришон вне себя. – Слушай-ка, разлюбезный тесть, будет ли этому конец когда-нибудь!

Мерье принял величественную осанку, пытаясь замаскировать беспокойство.

– Я наливал вино не для себя, а для этого господина, – ответил он, – а так как он пить не захотел, то я выпил за него. Это важный господин, который заслужил подобную учтивость!

Только теперь Женни и Буришон заметили Армана, который молча ждал случая выступить вперед. Прежний приказчик не знал его, поэтому нахмурил брови и крепко сжал свою толстую трость. Но едва Женни успела бросить взор на посетителя, как отступила в ужасе и вскрикнула:

– Это месье Робертен! Арман Робертен, друг месье де ла Сутьера! Папа, Буришон, защитите меня! Он пришел меня убить, потому что… вы знаете почему.

– Тебя – убить! – сказал Буришон со смехом. – Любопытно было бы увидеть, как он за это примется, черт возьми!

– Да-да, любопытно было бы увидеть! – подхватил старик Мерье воинственным тоном, составлявшим разительный контраст с его тщедушной наружностью.

Арман пожал плечами.

– Разве у меня вид убийцы? – спросил он. – Ваша совесть должна быть нечиста, если она внушила вам подобное опасение! Я только хотел встретиться с прежней горничной мадемуазель Пальмиры де ла Сутьер и поговорить с ней с глазу на глаз, – прибавил он с холодным спокойствием.

– Во-первых, я никогда не была горничной мадемуазель де ла Сутьер, – надменно возразила Женни Мерье, – я скорее считалась ее компаньонкой, но не в этом теперь дело! Во-вторых, если вы хотите что-то сообщить мне, месье, то можете свободно говорить при отце и Буришоне – они знают дело, о котором вы, вероятно, собираетесь вести речь.

Невзирая на уверенность, с которой он говорил, молодой человек, по-видимому, не знал, как приступить к щекотливому вопросу. После минутного молчания он сказал:

– Вы недавно написали сами, или велели написать, два письма, то есть, вернее, два анонимных доноса.

– Кто вам это сказал? – встревоженно спросила Женни.

– Главный прокурор, которого я имел честь видеть сегодня.

Беспокойство Женни стало еще заметнее. Прежняя горничная Пальмиры сперва взглянула на отца, а потом на Буришона, как бы говоря им: «Я это предвидела».

– В таком случае чего же хотят от Женни? Она при всех повторит то, что написала или велела написать, и дело пойдет как будет угодно Богу, вот и все! – произнес жених.

– Я хотел, – начал Робертен, – обратиться к вашему доброму сердцу, мадемуазель Женни. Вы сами сейчас сказали, что в Рокрольском замке были почти подругой мадемуазель де ла Сутьер. Не захотите же вы ложью привести в отчаяние вашу благодетельницу и обратиться против великодушных людей…

– О! Этот гордец де ла Сутьер говорил мне то же самое, – перебила его Женни, – а закончил постыдными ругательствами. Про этих людей я не хочу ничего слышать! Что мне за дело до них, мне нечего их щадить! Разве это моя вина, что отец выстрелил в сборщика податей, а дочь завела с ним интрижку!

– Низкая тварь! – вскочив со стула, в бешенстве крикнул Арман. – Ты одна вела эту интрижку! Я еще раз прошу вас, мадемуазель Женни, – сказал он более ровным тоном, припомнив слова прокурора, – оценить всю гнусность вашей собственной роли в этом деле. Лишь вы можете оправдать несчастную благородную девушку, доброе имя которой пострадает от ее неосторожности, если вы не согласитесь в нужное время открыто сказать всю правду. – И уже полностью овладев собой, Арман добавил: – В таком случае, даю вам слово, вы приобретете сильных покровителей.

– Вот это я называю делом, – одобрил Буришон, – что дело, то дело.

– Конечно, – поддакнул старик Мерье.

Однако Женни не выказывала такой сговорчивости, как отец и жених. Ее большие черные брови были сдвинуты, пунцовые губы дрожали.

– Ах так, – сказала она, – вы поняли, что совершена ошибка, и хотите задобрить меня сладостными обещаниями. Но поздно. Прежде я согласилась бы пожертвовать собой от доброты души, а теперь не вижу, зачем я поскуплюсь своим добрым именем ради другой. Отец и дочь захотели со мной важничать, теперь моя очередь!

В этих словах ясно проглядывали уязвленное самолюбие и неумолимая жажда мести. Арман ужаснулся.

– Итак, вы даже не собираетесь признаваться, что во время ужасного события были возле брода вместо мадемуазель де ла Сутьер? – спросил он.

– Я сознаюсь в том или в другом, когда меня будут допрашивать судьи, – с гневом перебила его Женни, – однако я могу объявить вам, что не имею ни малейшего понятия о романтическом похождении, о котором вы толкуете.

– Как! Вы будете до того бесстыдны…

– Без грубостей! – прикрикнул Буришон, снова постучав тростью о пол. – А ты, Женни, моя милая, должна быть разумнее. Месье Робертен, кажется, желает полюбовной сделки, и если условия его выгодны…

– Он так богат! – пробормотал старик Мерье.

Женни впала в настоящий приступ бешенства: она то плакала, то топала ногами в совершенном исступлении.

– Я знаю, Буришон, – заявила она, – что вы с отцом готовы за деньги пожертвовать мной как ни в чем не бывало! Я не хочу вас слушать, говорю вам! Меня прогнали, меня осыпали оскорблениями, меня затоптали в грязь, и я хочу отомстить! Да, клянусь, я отомщу! Пусть они поплачут, пусть пострадают, пусть разорятся, пусть будут обесславлены… меня, быть может, не удовлетворит и это!

Отец и Буришон стали что-то шептать ей на ухо, но она упорствовала и лишь испускала пронзительные крики. Арман встал.

– Довольно, – сказал он, – я не намерен долее унижать себя перед девушкой без души и сердца, которой руководят лишь гнусная месть и оскорбленная гордость. Пусть все идет своим чередом! Господь откроет истину, я твердо на него уповаю!

Он вышел, не слушая старика Мерье и Буришона, которые зазывали его назад. Едва Арман успел добраться до наружной лестницы, как дверь снова растворилась, и Буришон пустился догонять молодого человека. Но Арман не думал останавливаться. Из-за криков Женни он не слышал зова или не желал возобновлять отношения со столь сомнительной личностью, кто знает? Однако, спустившись с лестницы, он очутился в непроницаемой мгле и с величайшим трудом стал пробираться вперед по неровной мостовой со множеством трещин. Спустя несколько мгновений он почувствовал тяжелую руку на своем плече.

– Черт побери! Сударь, не съедят же вас, наконец! Нельзя ли шепнуть вам на ухо одно словцо? – произнес Буришон с некоторым нетерпением.

Арман вынужден был остановиться.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он сухо.

– Вы слишком скоро посчитали дело проигранным, – начал Буришон. – Не слушайте этой дурочки, она встала на дыбы из-за пустяков. Я мужчина и в делах смыслю толк. Обещаю вам привести Женни в чувство. Она сделает все, что вы захотите, только перед этим я шепну ей пару слов. Однако нам надо условиться. Скажите, во-первых, чего вы от нее требуете.

– Требую, чтобы она сказала всю правду, когда ее будут допрашивать в суде, – ответил Арман, – потому что истина, я в этом уверен, послужит лучшим оправданием для моих несчастных друзей.

– Весьма может быть, но порой надо помогать чужой памяти, извольте видеть! Предположим, например, что правда не в пользу ваших друзей.

– Я этого не могу допустить: месье де ла Сутьер – честнейший человек на свете, а дочь его – ангел…

– Без всякого сомнения. Однако честнейший человек убил сборщика податей выстрелом из ружья, а ангел… вернемся, впрочем, к делу. Что получила бы Женни – а на нее можно многое взвалить, – если бы она согласилась взять на себя все женские грешки в этой скверной истории?

– Торг?! – воскликнул с отвращением Арман.

Буришон ответил с насмешливым видом:

– Еще бы не торг! Прошу покорно! Чего вы хотите? Услуга за услугу – кажется, вещь ясная. Месье де ла Сутьер уже выказал неуместную щепетильность, и вот вам последствия его гордости. Будь он более благоразумен – не было бы столько шума, Франсуа Шеру спровадили бы ко всем чертям и все устроилось бы как нельзя лучше. Теперь дело стало труднее, а потому и дороже. Ведь вы безмерно богаты, месье, и дадите десять тысяч франков, чтобы дочь и отец вышли из этого процесса белые, как снег!

– Я готов пожертвовать деньгами, когда речь идет о том, что мне дороже всего на свете.

– Я это знал! Вы решились бы дать и более, вероятно… Ну уж так и быть, своего слова я назад не возьму. Сказано, десять тысяч франков, и я берусь все устроить.

Буришон говорил с полной уверенностью, однако Арман усомнился в его возможностях.

– Эта девушка сильно раздражена, – произнес он, – мне кажется, она не расположена откровенно сознаться в своей вине. Впрочем, она не сможет защитить мадемуазель де ла Сутьер без того, чтобы не обвинить себя, как вы справедливо заметили это минуту тому назад. А можно ли предположить, чтобы вы толкнули ее на такое самопожертвование? Да и вы сами решитесь ли подвергнуть ее общему осуждению, когда собираетесь на ней жениться, насколько я понял?

– О, я человек без предрассудков, – объявил Буришон, пожав плечами, – а Женни придется пойти на небольшие неудобства. Она должна заслужить свое приданое, черт побери! Если же нет… Слушайте, месье, – заключил он плутовато, – я с вами буду играть в открытую игру. Мне на руку, если в большом процессе, который наделает шуму и даже будет со скандалом, про Женни заговорят во всей Франции. В журналах и газетах поместят ее портрет, будут про нее писать, она станет модной особой. Тогда мы с Женни быстро сколотим себе состояние. Разве это не стоит того, чтобы я закрыл глаза на кое-какие любовные грешки? Молодые девушки – такие ветреные дуры!

Арман был возмущен этим неприкрытым цинизмом. Он даже не смог удержаться, чтобы не сказать:

– Признаюсь, расчет очень… странный!

– О, не обращайте внимания, какие средства я использую, и не смотрите на цель, к которой я стремлюсь, – ответил Буришон. – Вопрос для вас состоит в том, чтобы выгородить благородную девицу, замешанную в деле, и вы соглашаетесь дать десять тысяч франков за то, чтобы Женни взяла всю вину на себя, не так ли?

– Я сказал, – ответил Робертен, оскорбленный грубой формой условия, – что даю десять тысяч франков, если Женни Мерье согласится на полное и искреннее признание своей вины перед судьями.

– Ну да, да! И в таком случае вы, вероятно, не откажетесь от письменного условия?

– Я ничего не напишу и не подпишу! – отрезал Арман.

– Так и быть, я положусь на ваше слово. Вы способны не только заплатить сполна, но еще прибавить тысчонку-другую, если останетесь довольны. Я не потребую от вас никакого залога. По окончании процесса я приду к вам, один, конечно, и вы отсчитаете мне деньги. Если же вы откажетесь, то убедитесь, что Буришона нельзя обманывать: я такой спою вам романсик, что ай-люли. Но я вас уже вижу насквозь, вас опасаться нечего. Итак, все между нами порешено, не правда ли?

– Да, – ответил Арман глухим голосом.

– Так я ваш, вот вам моя рука! – И Буришон протянул Арману свою широкую руку.

Молодой человек отвернулся, не скрывая отвращения.

– Не нужно, – сказал он.

Жених угадал истину, но не обиделся.

– Как угодно. Повторите мне, что наш торг состоялся…

– Состоялся.

– Хорошо. Я позволяю вам гордо смотреть на меня с высоты ваших миллионов, оставленных вам отцом. Что прикажете делать! Мой отец умер в постели и оставил мне самое жалкое наследство… Впрочем, не о том теперь речь. Я сдержу свое слово, сдержите и вы свое. А если вы станете меня притеснять, когда придет минута расчета, клянусь вам всеми святыми, вы поплатитесь жизнью.

С этими словами он пошел назад, к дому Мерье, крутя палкой в воздухе. Арман продолжил свой путь в темноте, рассуждая: «Мне не за что казнить себя. Я сделал все что мог ценой жестокого унижения. Ах, дорогая моя Пальмира, к каким тяжким мерам я должен прибегать ради твоего спасения!»

XIX

Доля Гортанс

В тот же вечер Арман решил навестить сестер Бьенасси. Он подошел к дому, некогда занимаемого сборщиком податей. Над наружной дверью по-прежнему висела небольшая дощечка с надписью «Контора податей и сборов». Когда молодой человек переступал через порог, ему показалось, что кто-то слегка вскрикнул в окошке верхнего этажа.

Контора сохранила точь-в-точь такой же вид, как при покойном Бьенасси, только стол исчез из столовой и дверь в кухню была наглухо заперта. В приемной сидело несколько плательщиков; Сернен и его помощник, поглощенные своими занятиями, не подняли даже глаз на нового посетителя. Робертен, со своей стороны, держал себя со скромностью бедняка, пришедшего внести несколько франков недоимки.

– Месье Робертен! – увидев его, с изумлением вскрикнул Сернен. – Вы пожаловали к нам в контору по делу?

– Нет-нет, любезный Сернен, – сказал Арман, – я только хотел поздороваться с вами, прежде чем пройти к сестрам Бьенасси. Они, вероятно, в своих комнатах?

– Сестры сняли квартиру в городе, но переедут не раньше следующего месяца. Вы мне оказываете большую честь, месье, – продолжал он, отворяя дверь в приемную, – так осчастливьте меня вашим посещением.

Оставшись с глазу на глаз, Арман и Сернен оказались в затруднении, с чего начать разговор. Они плохо знали друг друга, хоть изредка и встречались в обществе: слишком велико было расстояние между скромным клерком и самым богатым человеком края, чтобы они могли близко сойтись. Арман первым решился сказать учтивым, но дружеским тоном:

– Вы, вероятно, можете дать мне точные сведения о ваших милых соседках, сестрах Бьенасси? Вы их часто видите, я полагаю?

– Напротив, очень редко, они живут совершенными затворницами и никого не принимают. Я их вижу только мельком, когда они идут в церковь или в лавки. Едва ли они когда-нибудь утешатся, они бесконечно грустны, просто убиты горем. Сидя за работой, мне нередко случается слышать на верхнем этаже громкий плач, он надрывает мне сердце. В подобные минуты бедные сестры, уверен, припоминают какое-нибудь обстоятельство, касающееся покойного, или находят вещь, принадлежавшую ему. Вы не можете себе представить, как жалобны их стоны, как неподдельны приступы горя! Не раз в подобных случаях я стоял за дверью их комнаты, но не смел войти и выказать свое участие, а только плакал вместе с ними, хоть и без их ведома.

– Вы были другом, а теперь стали преемником их брата.

– Другом покойного я никогда не был, а стать его преемником я не питаю надежды, хотя и исполняю его должность. Весьма вероятно, что в скором времени мне предстоит вернуться к прежней скромной доле.

– Мой любезный Сернен, я полагал, что контролер сообщил вам, на каком условии за вами будет утверждено место сборщика податей в городе Б***.

– Так вы знаете? – Изумленный Сернен вопросительно взглянул на Робертена.

Тот утвердительно кивнул.

– В самом деле, – продолжал Сернен, – говорят, вы принимали участие в этих обездоленных девицах. Вы сделали доброе дело. Право, дарованное правительством старшей сестре, – большая для нее милость, потому что упрочивает за этой превосходной девушкой безбедное существование. Что касается младшей сестры, то предложение, сделанное ей, так странно… – Он покраснел и отвернулся.

– Разве это предложение кажется вам нелепым, скажите, положив руку на сердце, любезный Сернен? Прежние начальники покойного хотели принять участие в судьбе Гортанс и оказать ей покровительство. Потому, предполагая, что вы сумели приобрести ее доверие и расположение, они и решили назначить вас сборщиком податей, если будет возможен брак между вами и ею. Вам не нравится это решение?

– Ах, если бы от меня одного зависело его исполнение! Но как могу я рассчитывать на расположение этой девушки? Я человек не то чтобы молодой и могу ей не нравиться. Она всегда оказывала мне большое уважение, была со мной учтива и внимательна, но как мне осмелиться попросить ее руки?

– Ведь вы ее любите, все это утверждают. Этот слух и стал причиной, почему начальство решило предложить вам такое условие.

Сернен минуту молчал.

– Если бы я даже и любил ее, – сказал он шепотом, – что толку? Она не любит меня! – Он украдкой отер слезу, блеснувшую на ресницах.

– Откуда вы знаете? – спросил Арман. – Вы говорили с ней?

– Я говорил? Помилуйте, из уважения к ней я не посмел бы разинуть и рта.

– И вы ей не сообщали о предложении, сделанном вам начальством?

– Нет еще. Что, если она оскорбится моей смелости?

– Признаюсь, любезный Сернен, вы преоригинальный влюбленный! Разрешите мне рассказать все мадемуазель Гортанс. Я сейчас увижу ее по другому поводу. Уверен, ваше предложение будет принято с большей радостью, чем вы думаете. Согласны? Даете мне полномочия поговорить с Гортанс?

Бедный Сернен пришел в неописуемый ужас:

– Постойте, погодите минутку, умоляю вас! Подумайте только, а вдруг она отвергнет меня с гневом и презрением?

– Полно, мой любезный Сернен, это просто ребячество, пора выйти из неловкого и смешного положения.

– По крайней мере, – бормотал, запинаясь, несчастный клерк, – не говорите, что вы меня видели, и будьте милосердны, не уходите из дома, не сообщив мне, к чему привела ваша попытка.

Арман жестом успокоил его и поднялся по лестнице. Очутившись на верхней площадке между несколькими дверями, он не знал, в которую войти. Легкий шум привлек его внимание, он робко постучал и в ту же секунду увидел Гортанс и Марион Бьенасси. Вероятно, его ждали, потому что в комнате царил порядок, а обе сестры были обеты с большой изысканностью. Гортанс, встретив гостя самым любезным поклоном, сказала, краснея:

– Как прекрасно, что вы поднялись к нам, месье Робертен. Мы увидели вас в окно и, зная, что вы в доме, мечтали о вашем посещении, но не могли на него надеяться… Невзирая на доброту, с которой вы отнеслись к нам, и ваше покровительство в трудный час…

Бедные девушки не могли удержать слез при скорбном воспоминании, и Арман стал утешать их, как водится в подобных случаях. Вскоре Гортанс, вытерев глаза белоснежным платком, перебила его:

– Извините нас, месье Робертен. Поговорим лучше о де ла Сутьере и его милой дочери. В памяти ли он наконец?

Вопросы Гортанс приводили Армана в большое затруднение.

– Ему гораздо лучше, – ответил он.

– Слава богу! – в свою очередь сказала добрая Марион. – Вообразите, какие-то злые люди написали нам анонимное письмо, в котором обвиняли месье де ла Сутьера в самом ужасном преступлении. Можно ли выдумывать подобные возмутительные вещи! Потому-то мы с сестрой, чтобы доказать, что не верим обвинению, и решили предложить наши услуги для ухода за больным.

Смущение Армана возрастало, он ответил, потупив глаза:

– Я хочу поговорить с вами о несчастном де ла Сутьере и вынужден буду сообщить вещи, которые глубоко потрясут вас, но сперва я хочу выполнить поручение Сернена. Скажите, не догадываетесь ли вы, на каком условии Сернену предложили место сборщика податей?

– Не имею никакого понятия, – чистосердечно ответила Гортанс.

– Вы наверняка знаете, что бедный Сернен давно в вас влюблен?

– Я… я, право, не знаю… – ответила Гортанс, краснея.

– Однако в нашем городе об этой страсти известно всем, и слух о ней дошел до лиц, стоящих во главе правления. Главный вопрос в том, испытываете ли вы отвращение к Сернену?

– Отвращение? Почему я должна питать к нему отвращение? Он человек честный, кроткого нрава, с добрым сердцем… Но скажите, ради бога, к чему все ваши странные вопросы?

– К тому, что Сернен будет окончательно утвержден в должности сборщика податей в Б***, если вы согласитесь отдать ему свою руку. Вот тайна, которую бедный малый не осмеливается вам сообщить. Он позволил мне передать ее вам вместе с покорнейшей просьбой принять ее благосклонно.

– А вы, месье Робертен, – спросила Гортанс, – вы посоветуете принять… предложенную мне партию?

– Отчего же нет? – добродушно сказал Арман. – Вы сейчас сами отозвались о Сернене как о человеке честном, кротком и добром. Говоря по правде, я подал эту мысль префекту и начальнику правления, собрав предварительно сведения и удостоверившись, что этот брак гарантирует вам надежное счастье. Впрочем, – продолжал он, заметив наконец грозные тучи на лице девушки, – вам не стоит спешить. Вы можете объявить о своем решении когда угодно. Возьмите время на размышление.

– Очень вам благодарна, милостивый государь, – перебила его Гортанс со злой усмешкой, – я признательна…

К крайнему изумлению Армана, она заплакала. Марион обняла сестру и что-то тихо сказала ей на ухо, но та вырвалась у нее из рук и закричала с безумным видом:

– Оставь, сестра, оставь меня! Разве я еще не достаточно унижена, не достаточно несчастна? Ах! При жизни отца, когда мы везде встречали уважение, любезность и лесть, могли ли мы думать, что когда-нибудь одна из нас упадет так низко? Понимаешь ли ты, Марион, чего от меня ждут? Вот что они подумали: эта бедная девушка – бесприданница, каких много в наше время, она иссыхает в ожидании жениха, дать ей мужа будет делом христианского милосердия. Сострадательные души внушили сильным людям, как вознаградить меня за тяжкую потерю, которую я понесла. Я выйду за прежнего подчиненного моего брата, и место сборщика податей будет моим приданым. Какая радость, какое торжество для младшей дочери храброго полковника Бьенасси! Наконец-то у нее будет муж! Все приняли в этом участие, все способствовали этому благодеянию… даже месье Робертен, который с удовольствием объявляет мне о нем!

– Помилуй, Гортанс, – стала уговаривать сестру Марион, – зачем смотреть на вещи с такой невыгодной точки зрения? Намерение тех, кто придумал этот план, было прекрасно, и ты вольна отказаться, если он тебе он нравится. Впрочем, я не могу понять, с чего ты сердишься на месье Робертена, который отнесся к нам с таким теплым участием?

– А разве не он сам сознался минуту назад, – вскрикнула Гортанс, забыв всякую осторожность, – что он первый подал эту идею префекту и начальнику правления? Ах, сестра, он… он… он!.. – Гортанс в изнеможении опустилась на стул и закрыла лицо руками.

Марион опять стала что-то говорить ей на ухо, а Арман отошел на несколько шагов, не зная, что ему делать. Понемногу Гортанс успокоилась, затем, отстранив сестру, сделала над собой усилие и обратилась к Арману:

– Я позднее дам знать о моем решении кому следует, но вы, кажется, хотели нам сообщить что-то еще?

Бедный Арман терялся все более и более. Он догадывался, что совершил серьезную ошибку, но какую именно – понять не мог. Итак, он ответил с унынием:

– Священный долг вынуждает меня во что бы то ни стало исполнить возложенное на меня поручение относительно вас.

Гортанс движением руки пригласила его сесть. После минуты молчания Арман продолжил:

– Вы упоминали об анонимном письме, которое в порыве великодушного негодования сожгли в моем присутствии. Не передадите ли вы мне его содержание?

– В нем имели гнусность утверждать… – необдуманно начала Марион.

Взгляд сестры заставил ее замолчать.

– Что утверждали? – обратился молодой человек к Марион, собрав все свое мужество. – Позвольте, я помогу вашей памяти. Не говорили ли в этом письме, что настоящий убийца вашего брата не Франсуа Шеру?

– Это правда.

– Не утверждали ли, что в его убийстве виновен… месье де ла Сутьер, владелец Рокроля?

– И это правда, но откуда вы можете знать?

– Мы доказали, что не верим подобной клевете, – перебила Гортанс.

– А если бы клевета оказалась истиной? – спросил Арман глухим голосом. – Вам первым необходимо знать то, что вскоре будет известно всем. Ваш безымянный корреспондент, как, впрочем, ни были бы гнусны его намерения, утверждал истину. Месье де ла Сутьер сам добровольно перед правосудием признал себя виновником убийства.

Девицы Бьенасси остолбенели.

– Милосердный боже! – вскрикнула наконец Марион. – Кто мог бы подозревать благородного человека в столь гнусном поступке?

– Да это невозможно! – сказала Гортанс с недоверчивым видом. – Преступление Франсуа Шеру доказано следствием. Как месье де ла Сутьер, человек с состоянием и знатного рода, мог покуситься на чужую жизнь из жадности и корыстолюбия…

– А почему вы думаете, что причиной этого несчастного дела было корыстолюбие? Вы наверняка знали, что ваш покойный брат давал повод ко многим скандальным историям. Его легкомыслие и особенно дерзкое волокитство нажили ему много врагов.

И Робертен изложил сестрам факты, уже известные читателю. Обе девушки с напряженным вниманием слушали этот рассказ.

– Ах, Гортанс, – сказала Марион сквозь слезы, – сколько раз я предостерегала бедного Теодора и просила его быть осторожным! Он влюблялся в каждую женщину, милый, несчастный брат.

– Теперь я понимаю тревожное состояние де ла Сутьера, когда мы навестили его в Рокроле, чтобы изъявить благодарность за мнимое покровительство, нам оказанное, – заметила Гортанс. – Помнишь как он был бледен, как взволнован, говоря с нами, с каким нервным раздражением оттолкнул нас!

– А мы собирались любить и благословлять убийцу нашего брата!

– Да накажет его Господь… его и близких ему! – вскрикнула Гортанс.

– Не проклинайте! – с жаром вступился Арман за близких ему людей. – Вы не решились бы проклинать их, если бы знали, какими жгучими угрызениями совести, какой нравственной пыткой уже искуплен этот роковой выстрел!

– Теперь я начинаю понимать, какого рода участие вы питаете к семейству де ла Сутьер… – продолжала Гортанс с иронией. – Но не о том сейчас речь! – заговорила она вдруг резко. – С какой целью, позвольте узнать, вы нам сообщили эти страшные вести? Говорите откровенно! Разве вы надеетесь, что мы можем избавить преступника от кары закона? Насколько я понимаю, это не в нашей власти.

– Я прошу от вас только справедливости, – ответил Арман голосом кротким, но в то же время твердым. – Я прошу вас не искать безжалостной мести над особами, достойными сожаления. Как бы ни была горяча ваша привязанность к брату, не забудьте и его доли вины.

Гортанс сохраняла холодный и сдержанный вид: глаза ее были сухими, брови нахмуренными.

– Итак, – сказала она наконец, – вы пришли просить нас о снисхождении к виновному. Нетрудно угадать, какое чувство руководит вами, но потрудитесь определить точнее, какого рода услугу вы желаете получить от нас.

– Вот в чем дело. Закон предоставляет вам право вмешательства в судебное следствие. Вы можете требовать строгого осуждения виновного или назначить себе вознаграждение за потерю кормильца. Едва ли мне нужно пояснять, до какой степени ваше вмешательство может быть пагубно для подсудимого и насколько его положение станет опаснее.

– Успокойтесь на этот счет, – ответила Гортанс все с той же жестокостью, – мы с сестрой не собираемся вмешиваться в ход правосудия, как вы, по-видимому, опасаетесь. Мы не сделали этого относительно простого мужика, зачем нам это теперь относительно человека из хорошего общества? Пусть правосудие идет своим чередом. Что касается нас, то мы считаем постыдным требовать деньги за кровь нашего возлюбленного брата. Не правда ли, сестра?

– Конечно, – ответила Марион.

Арман слегка поклонился:

– Я ожидал от вас подобного великодушия и деликатности, но это еще не все. Нет ли в бумагах вашего брата письма, которое поможет выяснить истину? Или, за неимением письменных доказательств, не припомните ли вы обстоятельства, которые помогут смягчить вину подсудимого? Я молю вас об этой милости не от имени виновника вашего несчастья, а от имени бедной девушки, которой вы, мадемуазель Гортанс, в моем присутствии выражали дружеское участие. На ней тяжело отразится ужасное обвинение, которое падает на ее отца.

Говоря таким образом, Арман сам был тронут до слез, но, странно, его глубокое чувство и трогательная мольба за Пальмиру только усиливали недоброжелательность Гортанс. Она ответила с язвительной усмешкой:

– Мадемуазель де ла Сутьер нашла в вас очень красноречивого защитника, и, без сомнения, что бы ни случилось в будущем, никто не будет по приказанию начальства искать для нее мужа. К несчастью, – продолжала она, изменив тон, – мы не можем исполнить вашего желания. Из чувства уважения к чужим тайнам, которое вы легко поймете, мы с сестрой сожгли, даже не взглянув на них, все женские письма, какие остались у покойного брата. Что же касается вопроса о том, насколько мы могли быть посвящены в его тайны, мы не имеем никакого понятия о его сердечных делах, да никогда на этот счет его и не расспрашивали.

Марион утвердительно кивнула. Арман встал.

– Я вижу, что мое присутствие вам в тягость, – сказал он, вздыхая, – и спешу избавить вас от себя. Однако умоляю еще раз: когда пройдет первый порыв негодования, поступите так, как вам велят ваше великодушное сердце и чувство христианского милосердия. Позвольте теперь проститься с вами.

Он низко поклонился и пошел к двери. Гортанс ответила ему с надменным видом, не вставая с места. Стыдясь неучтивости сестры, Марион проводила Армана до площадки лестницы и сказала шепотом:

– Я не понимаю, что с ней, она положительно не в своей тарелке. Я поговорю, я урезоню ее, и если возможно…

– Марион! – позвала сестра.

Девушка поспешно вернулась к сестре. Арман быстро спустился с лестницы, совсем забыв о Сернене, но тут клерк догнал его и спросил, задыхаясь от волнения:

– Ну что, месье Робертен, что вы можете мне сообщить?

– Мадемуазель Бьенасси ответит вам сама, – сказал Арман и ушел, оставив несчастного Сернена в состоянии невыразимой тоски.

ХХ

Суд

Следствие производилось в величайшей тайне. В местных газетах, правда, появилось несколько заметок, крайне скромных и осторожных. Имя де ла Сутьера обозначалось лишь заглавными буквами, и редактор представлял убийство Бьенасси всего лишь несчастьем, роковой случайностью, но никак не злодеянием. Итак, общее мнение было подготовлено в пользу обвиняемого, и все доводы в его оправдание, казалось, должны были встретить сочувствие. Судьи, со своей стороны, не упустили из виду ничего, что могло бы пролить свет на подробности дела.

Главный прокурор Жерминьи взял на себя контроль за следствием и приложил все свое усердие. Допросили множество свидетелей. Женни Мерье несколько раз вынуждена была явиться к председателю следственной комиссии. Де ла Сутьер все еще был болен, и следователь приехал к нему со своим секретарем и на дому допросил его со всей формальностью, требуемой законом. Уверяли, будто де Кюрзаку, мировому судье в городе Б***, вменили в обязанность допросить сестер Бьенасси.

После того дня, когда де ла Сутьер сам выдал себя правосудию, его здоровье становилось лучше день ото дня. Доктора все еще не позволяли перевозить его с места на место. К великому прискорбию Пальмиры, в гостиной и возле двери комнаты больного поставили двух полицейских. Эти стражи, правда, исполняли свои обязанности с величайшей учтивостью, вероятно, повинуясь полученным свыше инструкциями. К тому же не было повода опасаться попытки к бегству, так как больной все еще лежал в постели.

Невзирая на все это, в одно прекрасное утро де ла Сутьер исчез, а с ним вместе его дочь. Одни уверяли, что он уехал за границу, другие утверждали, что он скрывается в окрестностях или даже в самом городе. Как бы то ни было, судебные власти, издав приказ о поисках беглецов, конечно же, оставшихся безуспешными, этим и ограничились.

Следствие шло своим чередом. Дело было занесено в разряд тех, которые будут рассматривать при открытом заседании, и вообще все поступали так, словно были заранее уверены в том, что главное лицо в процессе не преминет явиться в решительную минуту. Между тем и кассационный суд нарочно медлил с резолюцией на жалобу Франсуа Шеру, ожидая решения нового дела.

Догадки судебных властей относительно де ла Сутьера оказались справедливыми. За день до открытия заседаний дорожная карета остановилась перед зданием суда; из нее вышли де ла Сутьер и Арман Робертен. Подсудимый приехал отдать себя в руки правосудия, а Пальмира возвращалась в монастырь, который оставила только для того, чтобы ухаживать за больным отцом.

Настал наконец великий день. В зале суда собралось много любопытных. Теперь уже не низшие слои общества выказывали наибольшее любопытство: толпа, наполнившая зал, состояла преимущественно из светских людей. За креслами членов суда поставили стулья для высших сановников департамента. Коннозаводчики и богатые землевладельцы мечтали стать свидетелями процесса над одним из своих собратьев.

Де ла Сутьер сидел на скамье подсудимых. Его сторожили несколько жандармов и вахмистр. Когда он вошел, много дружеских взоров обратилось к нему, много голов, казалось, готово было поклониться, но он не взглянул на публику, наполнявшую зал, и нагнулся вперед сказать несколько слов своему адвокату. Пока присяжные рассаживались по местам, грубый голос тихо произнес за подсудимым:

– Мое почтение, месье де ла Сутьер! Как ваше здоровье?

Быстро обернувшись, де ла Сутьер узнал в вахмистре старого знакомого, того самого жандармского вахмистра, который арестовал Шеру. Кивнув ему, де ла Сутьер хотел уже принять прежнее положение, когда вахмистр опять тихо заговорил:

– Вы им утрете нос, надеюсь, черт возьми! Да еще начистоту вдобавок! Обвинять в таком преступлении человека, подобного вам! А я, арестовав того, стало быть, дал промах первой руки? Я был бы осел ослом! К счастью, вы без труда докажете им, что не убивали сборщика податей.

Несмотря на важность предстоящей минуты, де ла Сутьер не мог удержаться от улыбки.

– Не от меня зависит, чтобы этот факт не существовал в действительности, – заметил он.

– Существовал… в действительности! – повторил вахмистр. – Я настаиваю на том, что тут кроется недоразумение: не вы, а Шеру убил его. Разве я не нашел казенные деньги, зарытые под щепками в углу его лачуги?

– Однако этот бедняк не виновен.

– Невозможно, говорю вам, такого промаха я дать не мог. Не здесь ваше место. Воля ваша, вы должны отсюда выбраться, чем скорее, тем лучше, или я обесчещен.

Этот странный спор грозил продлиться долго, но тут председатель занял свое место и объявил об открытие заседания. Спокойно и с достоинством подсудимый ответил на обычные вопросы, а затем секретарь прочитал обвинительный акт, в котором излагалось, каким образом де ла Сутьер, узнав о записке, предназначенной, как ему сказали, Женни Мерье, заподозрил, что в действительности она адресована его дочери, и пришел в сильный гнев, как он схватил ружье и бросился к месту свидания, как, наконец, введенный в заблуждение мантильей Пальмиры, которую случайно или с тайной целью надела Женни, он думал, что мстит за бесчестье, и выстрелил в сборщика податей.

О предыдущих отношениях между мадемуазель де ла Сутьер и Теодором Бьенасси не было ни малейшего намека. Зато Женни Мерье не пощадили, ее представили как одну из бесчисленных любовниц волокиты Бьенасси. Его частое появление около Рокрольского замка могло действительно возбудить подозрение отца Пальмиры. Были трогательно описаны угрызения совести виновника убийства, когда вследствие решения суда присяжных он против воли способствовал осуждению невинного человека, и затем с похвалой упомянули о его готовности добровольно выдать себя правосудию.

В конце этого чтения легкий трепет пробежал в толпе слушателей. Люди избранного общества негодовали на покойного Бьенасси, поведение которого было вполне достойно строгого порицания.

Снова приступили к допросу, причем подсудимый отвечал с тактом и приличием, которые расположили всех в его пользу. На вопрос о причине, побудившей его подозревать о тайном соглашении между дочерью и сборщиком податей, он объявил, что ничего в поступках и речах мадемуазель де ла Сутьер не оправдывало подобных подозрений и что эти сумасбродные мысли возникли у него в голове только вследствие его горячего характера и проделок Женни Мерье. Не менее удачно ответил он и на остальные вопросы. Свою речь он закончил под одобрительные возгласы многочисленного собрания.

И вновь хриплый бас произнес у самого его уха:

– Воля ваша, что хотите, то и делайте, а доказать вы им этого не докажете, никогда!

Эти слова заставили улыбнуться де ла Сутьера. Приступили к допросу свидетелей, по большей части это были те же самые, которых уже слушали по делу Франсуа Шеру. В числе новых находился Батист, слуга де ла Сутьера; он рассказал, как Бьенасси подъехал к нему в каштановой аллее, ведущей в Рокроль, и поручил передать записочку Женни Мерье. Припомнил, как господин захотел непременно прочитать записку, а затем велел отдать ее тому, кому она предназначалась.

Потом явился Франсуа Шеру в арестантской одежде, которого вызвали теперь уже в качестве свидетеля. Его показания, так же как и рассказ Батиста, полностью согласовывались с ответами подсудимого, так что темные стороны дела казались теперь вполне разъясненными. О Пальмире не было и речи. Де ла Сутьера жалели искренно, а все осуждение, вся ненависть обращены были на Женни Мерье, главную виновницу несчастья.

Когда пристав ввел молодую швею, в толпе зрителей началось сильное волнение; говорили шепотом, нагибались вперед, чтобы лучше рассмотреть виновницу столь драматических событий. Присяжные и члены суда разделяли это жадное любопытство, даже сам председатель, облокотившись на стол, с беспокойным и недоверчивым видом смотрел на новую свидетельницу. Все понимали, что от показаний Женни Мерье будут зависеть как приговор суда, так и общественное мнение и что развязка драмы находится в руках именно этой девушки. Арман, в эту минуту писавший один из своих отчетов Пальмире, которые время от времени относил девушке один из слуг, остановился, чтобы закончить его после предстоящих важных показаний.

Женни Мерье успела заметить, что судебные власти не проявляют к ней должной любезности и остаются равнодушными к пленительным взорам ее черных глаз. Ее скромный вид был в сильном противоречии с ее нарядом, а разрядиться она сочла необходимым. Ее светлое шелковое платье с юбкой неизмеримой ширины сидело на славу, поскольку сшито было ею самой; пелерина из этой же материи грациозными складками ниспадала вокруг талии. На голове у нее была лиловая креповая шляпка, простенькая, но со вкусом. Она прелестно обрамляла оживленное личико и волнистые волосы, черные как смоль. В этом наряде Женни Мерье действительно казалась прехорошенькой, и Буришон, который пробрался вперед, уловил восторженные взгляды, которыми окидывали его невесту. Сама Женни не поворачивала головы ни вправо, ни влево, и все свои победоносные взгляды и улыбки направляла на председателя суда.

Председатель, человек опытный в судебных делах, оставался холоден к обольстительным приемам лукавого создания. Он распорядился привести ее к присяге, а затем велел рассказать все, что она знает о деле.

Женни заговорила смиренным и робким тоном, считая его верным способом вызвать к себе участие. Назвав свои имя и фамилию, возраст и профессию, она рискнула в общих чертах набросать свою собственную биографию. Ей не препятствовали в этом, но, когда она объявила, что принадлежит к честному семейству и воспитана в строгих правилах, по лицам членов суда пробежали насмешливые улыбки. А когда Женни сказала, что была в Рокроле самой близкой приятельницей мадемуазель де ла Сутьер, председатель остановил ее, холодно сказав:

– Вы были служанкой на жаловании, и никем более. Что же касается оказанного вам доверия, то мы сейчас увидим, насколько вы заслуживали его. Продолжайте.

Эта бесцеремонная поправка окончательно спутала мысли Женни. Вместо того чтобы продолжить свой рассказ, она стала дополнять его пустыми и бесполезными подробностями. Тогда председатель, потеряв терпение, перебил ее во второй раз и приказал отвечать только на вопросы, которые ей задают.

– Женни, дочь Мерье, – начал он голосом твердым и торжественным, – вы знали сборщика податей Теодора Бьенасси?

– Я… видалась с ним несколько раз, – ответила Женни с запинкой, очевидно, пересилив себя.

– Несколько раз? – переспросил председатель. – Однако есть основания полагать, что ваши отношения были довольно близкими.

– Люди часто бывают злыми и говорят всякий вздор.

– Стало быть, вы отрицаете?

Минуту Женни колебалась, но тут из толпы зрителей внезапно раздался громкий кашель.

– Ах, боже мой! Я, быть может, немного пококетничала с месье Бьенасси. Он был такого веселого нрава, а швеям очень строгую добродетель выказывать не следует… понятно, до известной степени.

– О, вас никогда не обвиняли в слишком строгой добродетели! Теперь скажите, у вас была тайная переписка со сборщиком податей?

– Он писал мне несколько раз, я не отвергаю этого.

– Не писал ли он и мадемуазель де ла Сутьер?

Женни опять проявила нерешительность, но упорный кашель раздался вновь.

– Она действительно получила от него несколько писем, но в них были пустые напыщенные фразы, в которых никто ничего не понял бы. Да он и сам, кажется, не понимал их. Таким путем он надеялся овладеть сердцем мадемуазель де ла Сутьер, которая слыла очень сентиментальной. Он хотел жениться на ней.

– Итак, сборщик податей Теодор Бьенасси вел разом две любовные переписки: одну для выражения глубоких и почтительных чувств мадемуазель де ла Сутьер, другую, далеко не глубокомысленную и не почтительную, с вами, не так ли?

Женни потупила голову.

– Я не стану судить о поведении покойного Бьенасси, поскольку для него самого оно имело самые гибельные последствия. Но вы, Женни Мерье, не помогали ли ему осаждать мадемуазель де ла Сутьер докучливым вниманием? Не вы ли, например, предупреждали его, в какой день и в какое время вы будете гулять с мадемуазель в окрестностях Рокроля? Ведь это благодаря вам он несколько раз встречался и заводил разговор с мадемуазель де ла Сутьер?

– Они встречались раза два-три случайно, но госпожа ничего не говорила, месье Бьенасси один разглагольствовал и с уморительным кривлянием читал наизусть несколько фраз из романов. Зная, какой он весельчак, я с трудом сдерживалась от смеха.

– Они видались без вас?

– Никогда.

– Как бы то ни было, а вы поступали очень непохвально, и месье де ла Сутьер имел основательные причины выгнать вас из дома, как сделал это в день рокового происшествия.

Новый укор председателя заставил девушку побледнеть.

– Теперь, Женни Мерье, – продолжал он, – мы перейдем к событиям, произошедшим за несколько минут до убийства. Кому предназначалось письмо, которое месье де ла Сутьер увидел в руках Батиста? Говорят, оно затерялось и поэтому не может быть представлено в суде. На нем не было ни адреса, ни подписи.

– Оно предназначалось мадемуазель де ла Сутьер.

– В конце этого послания, по обыкновению напыщенного и непонятного, не было ли приписано несколько слов карандашом?

– Было. Месье Бьенасси выражал в приписке свою решимость всадить себе пулю в лоб, если мадемуазель де ла Сутьер не придет на свидание к нему возле брода.

– А вы поверили этой угрозе?

Женни пожала плечами.

– Я очень хорошо знала, что он не способен ее осуществить, – ответила она. – Он вел слишком веселую жизнь, чтобы так легко с ней расстаться.

– Однако вы утверждали вашей легковерной госпоже, что он все-таки может решиться на отчаянный поступок?

– Что же прикажете? Мне только что отказали от дома постыдным для меня образом, я была озлоблена на всех, даже на нее.

– Мадемуазель де ла Сутьер отказалась идти на свидание и послала вас повлиять на решение сборщика податей Бьенасси. Признаете ли вы, что взяли на себя это поручение?

– Признаю.

После этого ответа подсудимый и Арман Робертен свободнее перевели дух. Председатель, вероятно, также опасался, что именно ответит Женни на этот вопрос, потому что обвел членов суда значительным взором.

– Итак, мадемуазель Мерье, вы были свидетельницей убийства? – сказал он. – Изложите нам подробно все, что происходило.

Женни рассказала. Ее, конечно, могли упрекнуть в жестокосердии, слушая, с таким равнодушием она говорит о человеке, погибшем ужасной смертью, но истины она не исказила. Де ла Сутьер нашел ее рассказ вполне правдивым.

Теперь дело подсудимого казалось выигранным как по мнению присяжных, так и по мнению присутствующей публики. Осуждали преступное легкомыслие Бьенасси и безнравственную двуличность Женни Мерье. Каждый понимал естественный гнев отца, который хотел оградить свою дочь от оскорбления и отомстить за него. Однако следовало выяснить еще один пункт, и председатель, с большим трудом добившись тишины, спросил у свидетельницы:

– Направляясь к броду, вы набросили на плечи зеленую шелковую мантилью с капюшоном, которую мадемуазель де ла Сутьер носила в тот день?

Женни минуту молчала. Вновь раздался громкий кашель, и, когда председатель повторил вопрос, она проговорила, запинаясь:

– Быть может…

– А что вынудило вас взять эту мантилью?

– Право, не знаю. Может быть, я нечаянно это сделала.

– Не оттого ли скорее, – спросил судья строгим голосом, – что вы надеялись из мести или из другого побуждения, не менее постыдного, воспользоваться благоприятным случаем, чтобы подвергнуть нареканию доброе имя вашей госпожи? В этих роковых событиях ваше поведение, Женни Мерье, заслуживает строжайшего осуждения. Вы не оправдали доверия отца семейства, вы низкими средствами завлекали в пропасть невинную и чистую девушку, которая обращалась с вами как с сестрой! Подобные поступки возмутительны, и, хотя, к несчастью, они не наказываются законом, каждый честный человек питает к ним ненависть и презрение.

Этот новый укор произвел странное действие. Последние слова председателя, по-видимому, нарушили равновесие между волей и кипящими в Женни страстями. Она внезапно впала в неистовство. Щеки ее запылали багровым румянцем, глаза сверкнули, как два черных бриллианта, она выпрямилась и закричала звучным голосом:

– Так вот как со мной обращаются! Осуждение и стыд падают на меня одну, на бедную девушку, тогда как почет и участие – все на стороне богатой и благородной мадемуазель де ла Сутьер! Не позволю я этого! Каждому своя доля!

Я сейчас сказала много лжи. Мадемуазель де ла Сутьер и сборщик податей не нуждались в моем посредничестве, они часто виделись и без меня. Все их письма проходили через мои руки. Наконец, нет ни слова правды в этой смешной истории о мантилье, за которую меня осыпают бранью. Это мадемуазель де ла Сутьер была возле брода, я не захотела идти вместо нее. Все, что я рассказала о смерти сборщика податей, я узнала от нее, когда она в сильном испуге вернулась домой в вечер убийства. Вот это все – правда. Теперь пусть со мной делают что хотят… пусть убьют меня, пусть растерзают на куски, а это истинная правда.

Она громко разрыдалась. Минуту все многочисленное собрание находилось в оцепенении. Члены суда, люди опытные, и зрители, которым безнравственность Женни Мерье была известна не понаслышке, очень хорошо знали, как следовало понимать ее неожиданное заявление. Но та часть публики, которая легко увлекается и меняет свое мнение, была тронута ее дрожащим голосом и упорными уверениями. Они начали спрашивать себя, не стала ли Женни жертвой какого-нибудь тайного замысла или собственной преданности и самоотверженности. Шум стал таким сильным, что председатель вынужден был прибегнуть к угрозе удалить публику из зала заседаний, если порядок и тишина вновь не восстановятся. Когда волнение стало понемногу утихать, он снова обратился к Женни, которая, казалось, была готова упасть в обморок.

– Успокойтесь, Женни Мерье, и обдумайте сказанные вами слова. Сейчас вы еще можете от них отказаться и привести в свое оправдание, что поддались чувствам. Настаиваете ли вы на том, что ваши прежние показания были ложными?

– Да-да, настаиваю! – повторила Женни, топнув ногой.

– С какой целью вы обманывали правосудие?

– Вы хотите знать? Извольте: была обещана большая сумма денег.

– Кем обещана? Кому? Кто осмелился подкупить свидетеля? – строго спросил председатель.

Женни уже собиралась открыть рот, чтобы произнести имя, но тут раздался такой неистовый кашель, что во всем зале поднялся ропот.

– Я не могу сказать… впрочем, обещания были сделаны неопределенными намеками, и тот, кто говорил, наверняка откажется от своих слов.

Арман Робертен, сильно побледневший минуту назад, свободнее перевел дух. Председатель продолжал:

– Женни Мерье, вы опять противоречите себе самой. Я должен вас предупредить, что вы подвергаете себя строгому наказанию.

Председатель сделал знак одному из жандармов, и тот подошел к девушке. Та нисколько не испугалась.

– Женни Мерье, – начал председатель, – у меня есть право арестовать вас за ложное свидетельство. Я в последний раз повторяю свой вопрос: какое из двух ваших показаний можно считать правдивым?

– Последнее. Мадемуазель де ла Сутьер во всем виновата, а я…

– Жандарм, – остановил ее председатель, – с текущей минуты эта девушка под твоим надзором. Впредь до нового приказания ты не должен выпускать ее из виду.

Заседание было прервано, дело усложнилось и принимало невыгодный для де ла Сутьера оборот. Показания Женни были самыми важными для следствия. И если бывшая горничная вздумает упорствовать, отрицая свои первые показания, весь план, как обвинения, так и защиты, должен был подвергнуться полному изменению.

В большом собрании никогда нельзя безнаказанно произносить слова «подкуп, пристрастие к богатым, злоупотребление властью». Многие из присутствующих принимали живое участие в хорошенькой простолюдинке в ущерб благородной девице, которая не явилась в зал суда. Твердость Женни, не испугавшейся угроз, ее слезы, ее миловидное личико повлияли на многих, а в процессе, где общественное мнение играло одну из самых важных ролей, необходимо было удостовериться, что показания главного свидетеля истинны и не подвержены чьему бы то ни было давлению.

Женни сидела напротив присяжных и нисколько не пыталась облегчить их тяжелую задачу. Ее временный арест еще более усилил ее упорство. Она сидела неподвижно, скрестив руки и с выражением вызова на лице. Несколько раз посреди всеобщего беспорядка Буришон, человек с сильным кашлем, порывался подойти к ней, но был отстранен или приставом, или жандармом, приставленным к молодой девушке. Положение казалось безвыходным и грозило продлиться на неопределенное время.

Вдруг один из служителей суда с трудом пробрался сквозь плотную толпу. Он передал председателю конверт, тот распечатал его, быстро пробежал содержимое глазами и тотчас переговорил с членами суда. Вслед за тем все вернулись на свои места, и заседание продолжилось.

Присутствующие поняли, что в деле произошел внезапный резкий поворот, и с нетерпением ожидали, что же произойдет. Даже Женни вышла из своего оцепенения и проявила некоторое беспокойство.

– Предупреждаю защитника обвиняемого, – сказал председатель, – что в силу данной мне власти я представляю на обсуждение два письменных документа, к чтению которых приступлю тотчас. Эти бумаги помогут господам присяжным определить, насколько правдивы показания Женни Мерье. Сперва, однако, следует ознакомиться с письмом, к которому они приложены и подписи под которым засвидетельствованы надлежащими властями. Письмо это написано сестрами Бьенасси и содержит следующее:

«Милостивый государь!

Из чувства справедливости и для выявления истины мы вынуждены были отыскать в бумагах нашего несчастного брата те, которые могли бы пролить некоторый свет на важное дело, рассматриваемое вами в настоящее время. Как ни были прискорбны для нас эти поиски, какими невыгодными ни окажутся последствия для известных лиц и даже, быть может, для памяти того, кого мы оплакиваем, мы не колеблясь исполняем то, что считаем своим долгом. Итак, мы отправляем вам две бумаги, которые мы нашли и которые относятся к этому делу.

Марион и Гортанс Бьенасси».

– Теперь, – продолжал председатель, – перейдем к бумагам, которые мне прислали. Первая – письмо, судя по всему, от покойного Бьенасси к Женни Мерье, написанное незадолго до рокового случая. На этом письме нет подписи, конечно, но, судя по словам тех, кто хорошо знал почерк сборщика податей, оно написано его рукой. Вот содержание письма:

«Ты глупо поступаешь, милашка Женни, и моих дел в отношении своей томной госпожи не ведешь так, как следовало бы. Уж не ревнуешь ли ты, невзначай? Ты мне кажешься во сто крат милее, но жениться на тебе я не могу, а на ней мечтаю. Не забывай, что́ я обещал тебе, если ты мне поможешь в этом трудном деле. Но, повторяю, ты не оказываешь мне того содействия, на которое я рассчитываю. Мне наскучило писать иносказательные послания и получать в ответ фразы, отчаянно сентиментальные, платонические и без всякого значения. Правда, благодаря тебе я несколько раз встречал П. на большой дороге во время вашей ежедневной прогулки и даже заговаривал с ней в твоем присутствии, но она такая сдержанная, а я перед ней такой олух, что я не продвинулся ни на шаг. Уверяют, однако, что у меня есть соперники, добивающиеся ее руки…»

Ропот негодования пробежал по залу, потом все снова замокли и с напряженным вниманием стали прислушиваться к словам председателя, который спрашивал у Женни:

– Мадемуазель Мерье, вы получали письмо, которое я сейчас зачитал?

– Получила… нет… не помню! – ответила Женни в невыразимом смущении.

– Или, вернее, не хотите помнить. Господа присяжные оценят ваши слова по достоинству. Посмотрим, вспомните ли вы свою собственную записку, подписанную вами. Не угодно ли выслушать?

«Я не заслуживаю твоих упреков, любезный Теодор, я не могу справиться с этой белокурой фантазеркой, мысли которой вечно крутятся вокруг звезд и Луны. Напрасно я дала ей прочитать столько любовных романов. Надо быть человеком идеальным, из ее грез, а ты из рук вон обычный. Не отчаивайся, я придумаю какую-нибудь проделку, чтобы связать ее с тобой попрочнее. Неблагодарный! Ты никогда не поймешь, чего мне стоят услуги, которые я тебе оказываю.

Твоя Женни М.».

Это послание, полное орфографических ошибок, было написано накануне смерти сборщика податей, что доказывало поставленное на нем число. Итак, поклеп Женни на Пальмиру де ла Сутьер неоспоримо опровергался ее же собственным письмом. Председатель пояснил, что бумаги были найдены в письменном столе. Бьенасси, вероятно, забыл о них, и потому они не сгорели.

Судья спросил Женни, признает ли она, что это письмо писала она сама.

– Думайте так, если хотите, – ответила она резко, – но это не доказывает, – продолжала она уже вне себя, – чтобы я была возле брода, когда убили сборщика податей.

– Итак, вы настаиваете, что мадемуазель де ла Сутьер одна присутствовала при этом печальном событии? Хорошо. Не знаете ли вы, Женни Мерье, где в настоящую минуту находится зеленая шелковая мантилья, которая, согласно обвинительному акту и вашим собственным показаниям, была на госпоже де ла Сутьер в тот роковой вечер?

При этом неожиданном вопросе Женни вздрогнула, однако ответила с прежним дерзким упорством:

– Вероятно, в Рокроле.

– Подумайте хорошенько, не осталась ли эта мантилья у вас?

– Нет… нет… Бесспорно, нет!

– И в этот раз вы будете уличены во лжи. Пристав, разверните пакет.

Он указал на стол, где обыкновенно складывались вещи, служащие уликами, а пока его приказание исполнялось, обратился к присяжным:

– Видя, что эта девушка упорствует в своих ложных показаниях, я в силу данного мне права приказал полицейскому сыщику немедля отправиться на квартиру отца Мерье и обыскать вещи свидетельницы. Полицейский только что вернулся с отчетом об исполненном им поручении, и вот что он нашел.

Пристав развернул лист бумаги и вынул мантилью из темно-зеленой шелковой материи с капюшоном и особенного фасона. Развернув ее, он показал сперва членам суда, а потом публике. Де ла Сутьер тотчас объявил, что эта накидка была на особе, которая находилась возле брода в роковую минуту.

– А вы, Женни Мерье, – обратился председатель к девушке, – как вы объясните, что эта вещь найдена у вас?

Женни не отвечала, она лишь страшно изменилась в лице, губы ее дрожали, глаза неестественно сверкали.

– Женни Мерье, – продолжал председатель, – если вы будете и дальше давать ложные показания, я вынужден буду заключить вас под стражу.

Женни не выдержала, упала на колени и вскрикнула с громким рыданием:

– Простите, простите меня! Я сознаюсь во всем… я… обезумела от злобы… ненависть ослепила меня… Мое первое показание было честным.

Тронутый ее мнимым раскаянием, судья вернул ей свободу, однако сделал строгий выговор. Девушка его не слушала, у нее начался истерический припадок. Ее отнесли в комнату свидетелей, куда вскоре явились ее отец и Буришон. Арман Робертен и де ла Сутьер были в восторге. Доброе имя Пальмиры вышло чистым и неприкосновенным из этого опасного испытания; им казалось, что нечего более и желать. Молодой человек поспешил отправить записку, уже давно со смертельной тоской ожидаемую Пальмирой.

С этой минуты дело приняло победоносный для подсудимого ход. Прокурор еще попробовал настаивать на том, что он виновен в предосудительной опрометчивости, что преднамеренность вины доказана фактом и де ла Сутьер зашел в дом за своим охотничьим ружьем. Однако защитнику подсудимого легко было смягчить и отчасти опровергнуть эти обвинения. С дивным красноречием он изложил, как обманутый отец, обезумев от гнева и горя, хотел защитить дочь и отомстить за нее. Успех речи был так огромен, что со всех сторон раздались громкие рукоплескания, унять которые не оказалось никакой возможности.

В свою очередь, председатель приступил к изложению фактов, но, очевидно, он спешил закончить дело, решение которого уже и так было ясно для каждого. Действительно, присяжные не совещались и пяти минут. Вернувшись в зал суда, они объявили: «Не виновен».

Де ла Сутьер был немедленно освобожден председателем. Это решение вызвало новые рукоплескания и восторженные крики «браво». Арман бросился на шею друга, и оба прослезились. Представители высшего общества, присутствовавшие на заседании, в том числе и дамы, поздравляли де ла Сутьера. Жандармский вахмистр, который по-прежнему не отходил от него, говорил, потирая руки:

– Ну, так я и думал! Так должно быть! Я знал, что не вы убили сборщика податей! Правосудие совершило промах.

На улице толпа с нетерпением ждала, когда появится Женни Мерье. Люди встретили ее ругательствами и даже комками грязи. Тщетно полупьяный отец и жених, трость которого с изумительной быстротой крутилась в воздухе, защищали обманщицу – они только навлекли на себя насмешки и брань. Лишь вмешательство полиции остановило столь яростное выражение всеобщего негодования.

Совсем стемнело, когда Пальмира и Арман подъехали к тюрьме, чтобы увезти оттуда де ла Сутьера.

– Ах, дорогой папа, – вскрикнула Пальмира, бросившись к нему на шею, – как должны мы благодарить Бога, что избавил нас из этого ужасного положения! Я говорю мы, потому что я подвергалась почти такой же опасности, как и вы.

– Остается молить Бога только об одном – чтобы тебе никогда больше не пришлось вспоминать этих тяжелых минут!.. Таким успешным исходом дела, – обратился он с глубоким чувством к Арману, – мы всецело обязаны усердию и преданности нашего друга.

– Благодарность к нему никогда не изгладится из моего сердца, – сказала Пальмира, взглянув на молодого человека взором, полным слез.

– Я, признаюсь, жажду чего-нибудь лучшего, – ответил Арман решительно, – и не вижу, почему мне не высказать этого теперь. Между вашим отцом и мной все уже решено, а так как вы дали мне понять, что личного отвращения ко мне не питаете, то надеюсь, что вы в самом скором времени согласитесь носить мое имя.

– Ах, Арман, Арман! – воскликнула Пальмира. – А если вы однажды упрекнете меня в том, что я подвергла опасности своего отца?

– Я с не меньшим основанием могу опасаться, моя дорогая Пальмира, что вы с трудом забудете, как лишился жизни мой отец… – И он с робкой настойчивостью завладел рукой девушки, которая не отнимала ее более.

XXI

Скачки

В одно прекрасное июньское утро, спустя несколько месяцев после событий, описанных нами выше, близ Лиможа состоялось одно из самых главных событий этих мест – скачки!

Яркое солнце освещало поле и трибуны, где собралось множество людей. Несколько жандармов непрерывно перемещались взад-вперед, стараясь наблюдать за порядком и сдерживать слишком буйное веселье некоторых из зрителей. Час, назначенный для начала скачек, приближался. Несколько жокеев разминали горячих лошадей, с нетерпением жевавших удила.

В эту минуту два всадника съехались с разных сторон и, увидев друг друга, приняли изумленный вид. Их можно было счесть за добрых деревенских жителей, судя по их шляпам с широкими полями и по большим сапогам с серебряными шпорами.

– Вот неожиданная встреча, любезный Кюрзак, – добродушно сказал тот, который казался моложе. – С каких это пор судьи оставляют место работы, для того чтобы присутствовать при суетных увеселениях?

– С тех пор, как доктора ради этой же цели стали забывать о своих больных. Однако не находите ли вы, что здесь очень жарко? У меня язык пересох, как старая бумага.

– А я проглотил целый воз пыли. Не хотите ли выпить чего?

– Я вам собирался предложить то же самое.

Доктор и мировой судья сошли с лошадей и, отдав их держать мальчишке, который вертелся около них, вошли в кофейную, нехитро устроенную из натянутых простыней, прикрепленных к ветвям дерева.

– Право, – начал доктор, – кажется, здесь налицо весь наш милый городок Б***, не причудами и сплетнями будь он помянут! Я увидел в толпе уже более двадцати знакомых лиц, не считая вашего, мой любезный Кюрзак, а произвело оно на меня впечатление такое же приятное, какое произвело бы на истца, в пользу которого вы решили дело. За ваше здоровье!

Они выпили.

– Тьфу, какая гадость! – вскрикнул мировой судья, ставя назад на стол свой пустой стакан. – Это пиво так же тепло и отвратительно, как микстуры, которыми вы душите ваших злополучных пациентов. Говорят, правда, что для хорошеньких и молоденьких пациенток вы смягчаете строгие правила медицины и держите их на одной чистой водице, что излечивает их тем не менее одинаково скоро с остальными больными.

– Вы мне поплатитесь за такие рассуждения, Кюрзак, при первой же простудной лихорадке, от которой я буду иметь удовольствие вас избавить. – И доктор погрозил пальцем. – Но, ради бога, скажите мне, вы, человек, который посвящен во все сплетни нашего городка: по какой причине наши земляки, как мне показалось, решили все без исключения присутствовать на бегах?

– Откуда мне знать, любезный друг. Быть может, хотят удостовериться, будут ли на них, как в предыдущие годы, известные лица, которых мы давно потеряли из виду и которые сыграли в известном деле важную роль. Существуют пари «за» и «против». Любопытство у людей развивается тем сильнее, чем больше они скучают.

– Я не вижу, почему те, на кого вы намекаете, не могли бы здесь показаться, – возразил доктор с живостью. – Ах ты господи! – вдруг воскликнул Симоно, не договорив и указывая на мужика, проходившего по дороге в нескольких шагах от них. – Увидеть здесь вот этого субъекта, признаюсь, не ожидал!

Человек, на которого он указывал, был уже не молод. Одет он был в новую блузу, в новую соломенную шляпу и в хорошие башмаки, подбитые гвоздями. В руках у него была палка с толстой шишкой на конце и продетым в нее кожаным ремешком. Крестьянин шел, глазея по сторонам, на его лице выражалось удивление всем, что он видел. Он узнал судью и доктора и, поклонившись не совсем ловко, хотел пойти далее, но тут Кюрзак знаком подозвал его к себе. Не без некоторого смущения мужчина остановился перед ним.

– Ну что, Франсуа Шеру, – сказал ему мировой судья, – ты теперь свободен и, как все добрые люди, пришел поглазеть на скачки?

– Как видите, господин судья, – ответил бывший каторжник заискивающим тоном, – меня выпустили более двух месяцев назад. Ведь вы изволите знать, что с одного вола двух шкур не дерут! Вот я теперь и прогуливаюсь… захотелось посмотреть да повеселиться, благо, это ничего не стоит.

– Разве ты не возвращался в свой Зеленый дом?

– Продан он, господин судья, продан, и за хорошую цену. Они так сказали мне: надо, дескать, тебе выселиться из края, я и решился. Я живу теперь в другом месте.

– Сознайся-ка, брат Шеру, – сказал доктор Симоно, подмигнув, – ты ведь порядком струхнул в то время?

– Да, не было мне на душе покоя, однако меня все время кормили хорошим хлебом и говядиной, иногда даже давали по чарочке. Деньги мои оставили при мне, и ни одного су с меня не потребовали.

– Пусть так, – сказал судья, – однако держу пари, что ты наперед, когда найдешь на дороге мешки с деньгами, подумаешь, прежде чем прибирать их к рукам, не так ли, Шеру?

– Почему, господин судья? – наивно спросил Шеру. – Когда все было кончено, ведь мне же отдали две тысячи франков сборщика податей! На эти-то деньги и те, что я выручил за Зеленый дом, я и прикупил себе новое именьице.

– Что за черт, что ты поёшь? Что тебе отдали? Вот новость-то! Расскажи толком.

Шеру подробно передал, как в день его освобождения из тюрьмы господин, весь в черном, очень похожий на адвоката, явился предложить ему две тысячи франков звонкой монетой с условием, однако, чтобы он никогда не возвращался на прежнее место жительства. Кроме того, ему отсчитали тысячу двести франков за его хижину и причислявшуюся к ней бесплодную землю. С этими деньгами и накопленными им самим наш башмачный мастер возомнил себя самым богатым человеком во всем мире.

– Значит, твой дом и земля теперь принадлежат де ла Сутьеру? – заключил Кюрзак.

– Ну да, а вы откуда знаете? Тот человек должен был перепродать все ему. Дом мой, как я слышал, срыт до основания, возле брода, говорят, поставили красивый железный крест, на том месте…

– Хорошо-хорошо, – перебил его Кюрзак, обменявшись с Симоно многозначительным взглядом. – Ступай посмотреть на скачки, брат Шеру, и хорошенько повеселись. Только помни мои слова: если ты опять найдешь на дороге мешки, полные денег, не торопись их прибирать к рукам, опасно это, брат.

Раскланявшись, Шеру исчез в толпе. Друзья продолжали разговаривать, но, услышав, что первый звонок уже объявил о начале скачки, наконец встали и, расплатившись в кофейне, направились к месту, где оставались их лошади. Они уже заносили ноги в стремена, когда заметили подъезжавший к ним кабриолет. Мужчине, который правил лошадью, впряженной в легкий кабриолет, было далеко за тридцать, но его костюм с иголочки придавал ему моложавый вид, а сияющее лицо выражало такое счастье, что на него отрадно было смотреть даже со стороны. Дама возле него была гораздо моложе и очень хороша собой. Одета она была нарядно, но на лице ее время от времени выражалась тихая грусть. Однако печальное настроение тотчас исчезало при малейшем ласковом слове со стороны спутника, и тогда на алых губках молодой женщины появлялась светлая и счастливая улыбка.

– Прошу покорно! – воскликнул судья, схватив за руку Симоно, чтобы скорее привлечь его внимание. – Вот еще двое знакомых из Б***, которых я никак не ожидал встретить здесь! Новобрачные, которые в прогулках и развлечениях проводят свой медовый месяц.

– Они оба заслужили немного счастья после столь долгих тяжких дней, – вполголоса ответил Симоно.

Кабриолет катился очень медленно – мужчина, который правил им, выискивал удобное место, чтобы остановиться. Он заметил молодых людей в тени деревьев и подъехал к ним. Симоно и Кюрзак поклонились, а доктор любезно подошел подать руку хорошенькой молодой женщине, чтобы помочь ей спуститься на землю.

– Очень счастлив вас видеть, мадемуазель Гортанс, – сказал он непринужденно. – Вот что я называю удачей…

– Мадемуазель?! – повторил с комическим негодованием господин. – Позвольте вас спросить, доктор, за кого вы меня принимаете? Сами вы мадемуазель!

– Виноват, господин сборщик податей, – извинился, смеясь, Симоно, – я хотел сказать, мадам Сернен, да язык повернулся по старой привычке…

– То-то, – успокоился Сернен, выходя между тем из кабриолета. – А все из-за того, что вы не были на нашей свадьбе, доктор! Вы предпочли свадьбу Робертена, который женился на… не о том, однако, речь! Невзирая на ваше отсутствие, моя жена принадлежит мне вполне, не правда ли, Гортанс?

– Не гневайтесь, господин сборщик податей, – вмешался в свою очередь Кюрзак, – этот ветреный Симоно вечно рассеян. Всем известно, что ваша прелестная жена принадлежит вам в силу закона, веры и…

– Воли начальства, хотели вы сказать? – перебила Гортанс, улыбаясь. – Могли бы прибавить, в силу глубокого уважения и теплой дружбы, которые я всегда питала к моему превосходному мужу.

Она пожала ему руку.

– Милая, добрая Гортанс! – проговорил растроганный Сернен, а потом вдруг прибавил: – Извините, господа, жена желает увидеть скачки, и нам надо спешить к отведенным для нас местам. Пойду поищу кого-нибудь, кто присмотрел бы за кабриолетом.

Поиски были непродолжительными, и он вскоре вернулся. Гортанс между тем весело разговаривала с Кюрзаком и Симоно. Отдав все надлежащие распоряжения, Сернен подошел к жене, чтобы увести ее, но она еще медлила.

– Представьте себе, месье Кюрзак, – говорила она, – мы никак не могли убедить Марион ехать с нами! У нее просто врожденное призвание к торговле табаком и гербовой бумагой.

– Да-да, – добродушно заметил Сернен, – она утверждает, что должна накопить много денег для будущих племянников и племянниц, на которых рассчитывает. Однако пойдем же скорее, Гортанс, вот уж второй звонок!

– Господи милосердный! Какой деспот ваш муж! – вскрикнул шутливо Симоно. – Спешит, как танцор по призыву оркестра. Кстати о танцах: мадам Сернен, похоже, вы, подобно многим другим из моих прежних дам, измените мне на балах? Когда же вы опять доставите мне удовольствие потанцевать с вами польку или вальс?

– Как знать? Может быть, раньше, чем вы полагаете. До свидания, господа.

Гортанс улыбнулась, взяла мужа под руку, и оба быстро направились к подмосткам, украшенным зеленью. Доктор смотрел им вслед.

– Она, похоже, страстно любит своего добродушного толстяка, – сказал он. – Счастливая чета! А между тем я всегда подозревал, что у бедной Гортанс в сердце другая любовь.

– Велика беда! – возразил Кюрзак. – У какой девушки не было в сердце страстишки до замужества? Романтическая мечта оказывается по большей части в разногласии с действительностью, и тем не менее все идет отлично.

Молодые люди сели на лошадей и медленно поехали к месту скачек. Мимо них быстро проехала карета, запряженная дорогими лошадьми. Занавески на окнах были опущены, чтобы оградить путешественников от солнца и пыли. Однако, когда ветер приподнял легкую шелковую ткань, доктор смог заглянуть внутрь. Карета быстро удалилась и вскоре смешалась с массой разнородных экипажей, которыми было заставлено все вокруг.

Судья не видел ничего и продолжал разговаривать.

– Простите, Кюрзак, – вдруг перебил его доктор, – я увидел знакомых, с которыми мне надо обменяться парой слов. Я позже отыщу вас, и мы вместе вернемся в Б***, как и условились.

Он пустил лошадь в галоп и поскакал вслед за экипажем. Вскоре он отыскал карету, которая так сильно возбудила его любопытство.

«Вероятно, – подумал он, – они не хотят быть замеченными, не могу же я заговорить с ними против их воли… Это все равно что ворваться в дом насильно… Подождем».

Доктор принялся прогуливаться, готовый воспользоваться первым удобным случаем, чтобы подойти к людям, скрывавшимся с таким упорством. Нам же нечего опасаться бестактности, и потому мы не стесняясь заглянем внутрь наглухо закрытого экипажа. В нем находилось трое людей – де ла Сутьер с дочерью и зятем (Арман Робертен, как уже догадался читатель, был женат на Пальмире). Костюмы всех троих соответствовали торжеству, на котором они собирались присутствовать, но Пальмира закрывала хорошенькое личико густой кружевной вуалью, плохо пропускавшей свежий воздух. Когда карета остановилась, один лишь Арман сделал движение, чтобы выйти.

– Право, столь строгое инкогнито совершенно неразумно, – стал он ласково убеждать Пальмиру. – Позвольте уговорить себя, мои добрые друзья. Для чего сидеть, закупорившись в карете? Место, где мы стоим, почти пусто, и даже если бы вы встретили старых знакомых, то увидели бы лишь уважение и внимание.

– Не мучай меня, Арман, пожалуйста, – сказала Пальмира, надув губки. – Я хочу остаться с отцом.

– А я не хочу подвергнуть себя дурному приему со стороны известных лиц, которых неизбежно увижу здесь, – вмешался де ла Сутьер. – Я знаю своих собратьев-коннозаводчиков, а мои лошади столь хороши, что наверняка вызовут у них зависть и злобу. Оставьте же нас здесь вдвоем с Пальмирой. Я отлично вижу отсюда все, что надо. А вы, Арман, идите к весам. Батист наверняка окажется тяжелее нужного веса. Черт бы побрал дураков, которые толстеют! Прикажите ему беречь свою лошадь, д’Агессо ждет блистательное будущее. Если не сегодня, то в другой раз он возьмет приз! Что же касается жеребца Бореаса, украшения моего конезавода, то он наверняка возьмет большой приз. Скажите жокею Джону, чтобы он не забывал моих наставлений. Я видел лошадей, которые вступят в состязание с Бореасом. Стройные животные и с быстрым бегом, но не сильные… Пусть Джон при первом круге придерживает повод, а на втором пустит в дело хлыст и шпоры! Поняли?

– Понял, любезный де ла Сутьер, но гораздо лучше было бы вам самим отдать эти приказания Джону и Батисту.

– Ни слова более об этом предмете, Арман! Вы знаете, что меня удерживает, и должны принять это с уважением.

– И ты также, Пальмира, решилась отпустить меня одного?

– Я не хочу расставаться с отцом.

– Ступайте, ступайте скорее, милый друг, – перебил зятя де ла Сутьер, который издали следил за тем, что происходило на бегах, – уже несколько жокеев на лошадях. Если вы не поторопитесь, то не застанете Батиста и не сможете передать ему мое приказание.

Робертену пришлось уступить, поцеловав жену. Он легко выпрыгнул из кареты и пошел исполнять поручение тестя.

Вскоре Арман вернулся и направился к экипажу, не замечая доктора, который усердно кланялся ему издали. Лакей соскочил с козел и отворил дверцы, но Арман не счел нужным садиться, а снова с жаром стал убеждать тестя покинуть карету и присоединиться к знатным господам.

– Говорю вам, любезный друг, я не намерен показываться в обществе. Пальмира пусть делает что хочет, я ее не держу, – возразил де ла Сутьер.

Арман просил, умолял.

– Все, – говорил он, – удивлялись, что де ла Сутьера нет между коннозаводчиками и богатыми любителями скачек, в палатке префекта спрашивали о Пальмире и очень жалели об ее отсутствии.

Ничего, однако, не помогло: отец и дочь упорно держались своего мнения. Арман собирался уже идти, когда Пальмира привлекла его к себе и поцеловала, шепнув несколько ласковых слов. Молодой муж не устоял против ласки, лицо его прояснело. В двадцати шагах от кареты он очутился нос к носу с доктором Симоно, который на этот раз решился просто подойти к нему.

– Вы видите перед собой, – смеясь, сказал доктор, – человека в сильнейшем затруднении. Меня на днях вызывали к хорошенькой молодой больной, но именно в то время я был за городом и не смог явиться по приглашению. Надо вам доложить, что больная моя здесь, рядом, но соблюдает такое строгое инкогнито, что я не смею даже подойти и поклониться ей, не говоря уже о том, чтобы прощупать пульс. Что вы посоветуете мне в этом хитром деле?

– Дамы капризны, – ответил Арман в таком же тоне, – и даже докторам правильнее не идти наперекор, а считаться с их причудами. Состояние вашей больной отменное, если она приехала на скачки. Впрочем, я вместо нее могу переговорить с вами.

Он шепнул доктору несколько слов на ухо.

– Как! Уже? – воскликнул Симоно и, сняв шляпу, почтительно раскланялся. – Вот тебе раз! С кем же я буду танцевать этой зимой?

Конечно, де ла Сутьер не оставался единственным равнодушным лицом. Теперь его карета не стояла на месте, а совершала быстрые повороты, хотя шторы не поднялись ни разу.

Когда лошади после первого круга должны были проскакать мимо зрителей, де ла Сутьер находился в нескольких шагах от главного шатра, где разместились все важные люди города, но среди всеобщего тревожного любопытства никто не замечал его появления. Вскоре показались бегуны. В то время как жокей Джон проезжал мимо кареты де ла Сутьера, стоявшей невдалеке, де ла Сутьер крикнул ему:

– Пора!

Тогда в первый раз жокей стегнул хлыстом благородное животное. Жеребец Бореас вздрогнул не от боли, а от оскорбления и, гордо рванувшись вперед, одним прыжком оставил за собой половину расстояния, отделявшего его от передовых бегунов. Еще миг, и он опередил их, а затем, как стрела, пущенная из лука, устремился к преградам.

Едва переводя дух от волнения, де ла Сутьер откинулся назад на спинку сидения и оставался неподвижен, с невыразимым трепетом он ожидал решающего момента. Прошло несколько минут, наконец новые крики возвестили о возвращении лошадей. Среди этого оглушительного шума послышалось несколько возгласов:

– Ага! Оранжевый жокей! Жокей в оранжевом впереди!

Действительно, Джон спокойно и гордо сидел на чудном вороном коне, который быстро приближался к цели, высоко держа голову с развевающейся гривой. Звон сигнальных колоколов еще более ускорял его стремительный бег. Он разорвал грудью финишную ленточку, и только тогда вдали показались поодиночке его несчастные соперники. Один из жокеев весь был в пыли, его разорванная куртка свидетельствовала об ужасном падении, другой потерял фуражку, его лошадь заметно прихрамывала, все остальные имели вид пристыженный и расстроенный.

На этот раз восторженные крики и рукоплескания зрителей огласили всю округу. Толпа опрокинула загородки и колья с натянутыми веревками, чтобы подойти ближе и полюбоваться чудным животным и даже его погладить.

– Как зовут победителя и кому он принадлежит? – спросил один из людей, обслуживающих скачки.

– Бореас, смесь породы английской и лимузенской, принадлежит месье де ла Сутьеру, – ответил Джон.

Внезапно мужская рука приподняла шторку таинственной кареты, и в окне появилось раздраженное лицо.

– Лимузенской породы, без всякой примеси! – закричал сердитый голос. – К черту всю английскую кровь!

Все взоры обратились на де ла Сутьера, который так опрометчиво выдал себя. Ярый коннозаводчик, очевидно, раскаялся, что выдал себя, и хотел скрыться в глубине кареты, но было уже поздно: его многочисленные друзья успели его узнать.

– Ах! Де ла Сутьер! – кричали со всех сторон. – Вы были тут? Какое торжество для вас! Что за чудный у вас конь! Да выходите же, любезный друг, дайте вас поздравить!

Скрываться не представлялось более возможности. Итак, де ла Сутьер вышел из своего экипажа, в то время как Арман подошел подать руку жене, последовавшей за отцом.

Де ла Сутьер с теплым чувством признательности принимал усердные поздравления многочисленных друзей и большей части присутствующих. Пожатия рук и учтивые приветствия, казалось, никогда не прекратятся. Но тут лакей в ливрее пробрался сквозь толпу и подошел доложить де ла Сутьеру, что префект желает лично вручить ему выигранный приз и просит пожаловать с семейством в его шатер.

Такое учтивое и лестное приглашение могло быть принято только с благодарностью. Де ла Сутьер ответил не колеблясь, что тотчас явится к господину префекту, а затем, обратившись к Пальмире, которая шла сзади под руку с мужем, сообщил ей, о чем идет речь. Бедная Пальмира вся побледнела.

– Не ходите туда, милый папа, – шептала она тоном, исполненным тоски, – или по крайней мере не принуждайте меня идти с вами.

– О, взявшись за гуж, не говори, что не дюж, – пошутил де ла Сутьер. – Впрочем, ты видишь, как нас здесь встречают. Полно, Пальмира, не ребячься!

– Папа! Арман! – умоляла молодая женщина в ужасе. – Не требуйте от меня подобного подвига! Я не смогу этого вынести! У меня голова идет кругом! Я чувствую, что мне сейчас станет дурно!

– Не беспокойтесь, сударыня, – вмешался Симоно, который неожиданно возник перед ней, – ваш доктор с вами.

Пальмира невольно улыбнулась и уступила настояниям окружающих. Ее безжалостно увлекли к обширной палатке, где находились важнейшие сановники департамента. Префект отлично принял де ла Сутьера. Он поздравил его с победой, с похвалой отозвался о его заслугах в выведении новых пород лошадей и, наконец, вручил приз – серебряный кубок великолепной работы и пачку банковских билетов.

После префекта другие сановники, не менее высоко стоящие, подошли поздравлять де ла Сутьера. Прежний подсудимый с влажным взором принимал эти доказательства общего расположения, сознавая, что именно сейчас возрождается его доброе имя и что, высказываясь в его пользу, свет оправдывал его со своей стороны, как уже оправдало правосудие.

Пока он разговаривал с генералом, Пальмира, со своей стороны, немного приободрилась. В числе дам, которые с величайшим тактом демонстрировали ей симпатию и уважение, были жена и дочь главного прокурора, которому Пальмира считала себя обязанной более всех. В ту минуту, когда молодая женщина беседовала с ними, кто-то взял ее под руку и шепнул на ухо:

– Мы теперь бросили романы, надеюсь? Эти книги воспламеняют белокурые головки и могут порой далеко завести.

Пальмира обернулась и увидела строгое, но немного насмешливое лицо главного прокурора.

– Время романов прошло, месье Жерминьи, – ответила Пальмира, – жестокий урок был полезен, я теперь намерена руководствоваться лишь одной действительностью.

– Да-да, я вижу, – сказал прокурор, взглянув на молодую женщину с одной из своих тонких улыбок, – и если мы заговорили о жизни, позвольте мне как старому другу дать вам совет. Никогда, ни теперь, ни после, не держите у себя в доме хорошеньких горничных, бойких и ловких, подобно… подобно многим в свете. Причины у меня не спрашивайте – мне слишком много пришлось бы сказать вам по этому поводу, но, поверьте, всегда удаляйте из вашего дома эти опасные создания.

– Благодарю за совет, мой добрый месье Жерминьи, я удивляюсь лишь одному: откуда вы знаете о таких житейских мелочах?

– Гм! Мы, судьи, поневоле узнаем, сколько честных и счастливых семейств страдает вследствие мелочей подобного рода. Самые ничтожные причины могут иногда привести к самым ужасным последствиям.

Пальмира наконец угадала цель этого публичного изъявления ей внимания и дружбы со стороны почтенного старика.

– Ваша доброта меня трогает до глубины души, – тихо сказала Пальмира и слегка пожала руку, на которую опиралась, – я не нахожу слов выразить вам мою признательность за участие ко мне, исполненное такта, утонченной вежливости и великодушия. Ах, почему ваша власть, которая так велика, не может положить конец пустым сплетням!

– Разве пустая болтовня вас пугает? Раз уж мы завели речь о практической стороне жизни, то выслушайте мою теорию: прежде всего следует иметь чистую совесть и делать все зависящее от нас, чтобы избежать злонамеренных толков…

– А если они не умолкают, невзирая на все ваши усилия и на их необоснованность?

– Тогда ими следует пренебречь, – сказал прокурор, улыбаясь.

Только теперь Пальмира поняла, с какой целью прокурор все это время прогуливался вместе с ней среди высокопоставленных людей со всей округи. Но вот нарядное общество, наполнявшее шатер префекта, стало разъезжаться. Пальмира вернулась к родным, которые были в восторге от всего случившегося. Молодая женщина взяла под руку мужа. Выйдя из шатра, они очутились в плотной толпе народа, собравшегося посмотреть на важных господ. В эту минуту Пальмира увидела возле себя Гортанс Сернен, которой также не удавалось пробраться к карете. Быстро опустив вуаль, Пальмира нагнулась к сестре покойного Бьенасси и с чувством сказала:

– Я не забываю, Гортанс, что друзьями мы быть не можем, но одно словечко мне надо вам сказать. Много вещей я узнала, но еще больше угадала… Вы лучшая и самая великодушная из женщин!

Гортанс покраснела, и улыбка торжества против воли мелькнула на ее лице, но в ту же секунду толпа рассеялась, и молодые женщины разошлись, так что никто, даже мужья, не услышали слов, украдкой сказанных Пальмирой.

Спустя полгода Буришон и его жена, которые неизвестно на какие средства открыли в городе кофейню, вынуждены были покинуть родные места по многим весьма важным причинам, в том числе из-за обвинения в мошенничестве.

Content

Эли Бертэ
Присяжный

I Семейство Бьенасси

II Дорога к замку

III Розовая бумага

IV Хитрая швея

V Прогулка

VI Неизвестность

VII Шантаж

VIII Ожидание

IX Душевные терзания

Х Франсуа Шеру

XI Комната Армана

XII Покровитель

XIII Женни Мерье

XIV Суд присяжных

XV Анонимное письмо

XVI Объяснение

XVII Главный прокурор

XVIII Дом в предместье

XIX Доля Гортанс

ХХ Суд

XXI Скачки