Андрей Орлов

Столица Сибири 2029. Берег монстров

© Орлов А. Ю., 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пулеметная очередь красиво обвалила кусок обрыва над головой. Посыпалась пыль, разлетелась каменная крошка. Прелюдию продолжил автомат – облаял остров. Я стряхнул пыль с воротника и высунул нос из-за скалы. А так неплохо начинался день. Ольга почти не орала, пепельная дымка не висела над душой. Метрах в пятидесяти от каменного островка покачивалась причудливая посудина. Возможно, в молодости это была самоходная речная баржа. Но даже в тот год, когда разверзлись хляби земные, этот хлам уже не имел права на существование. Судну дали вторую жизнь, переделали, отправили служить людям. Ржавые борта опоясывали рамы из тавровых балок – отчего грузоподъемность, разумеется, снижалась, но возрастала самооценка членов команды. К лебедке на носу приделали примитивное метательное устройство. На уровне форштевня борт прорезали, и служили жутковатым бушпритом заостренные штыри из цельного металла – явно делающие лобовую встречу с чудовищем нежелательной. Ходовую рубку на корме обварили стальными листами с горизонтальными амбразурами. На палубе мельтешили живописные личности в отрепьях. Трое выбрались из трюма и побежали к борту, волоча за собой автоматы. Бородатые, в несвежих долгополых халатах – что за ветераны Туркестанской революции? Из люка вылупился еще один экземпляр – в очках сварщика и с нелепой конструкцией на голове, похожей на фрагмент Пизанской башни. Он гавкнул на автоматчиков. Я не стал задумываться, зачем товарищ прибил к башке скворечник, подтянул к себе РПК – ручной пулемет Калашникова. Внезапный визит требовал срочных мер. Рулевой опять завел «туберкулезный» двигатель, и посудина, чихая и отрыгиваясь, медленно потащилась по дуге к острову – единственному месту на этой стороне, подходящему для швартовки. Я прицелился. Голова с глупой «короной» пропала. Бывает. Я оторвался от прицела – в этот момент из люка выпрыгнули еще трое и резво припустили на борт. Я стегнул запоздалой очередью, но они уже спрятались за искореженным железом, мешками с песком и прочим хламом, которого на палубе валялось в изобилии. Они смеялись! Им было весело!

– Невероятно, – проворчала откуда-то сверху Ольга. – Он не хочет никого убивать. Пожалел заблудших овечек. Ох уж эта бессильная доброта.

Отчасти она была права – я парень глупый и добрый, как все герои русского фольклора. Мы открыли огонь одновременно – когда из-за лебедки высунулась моргающая морда. Из выходного отверстия вывалилось все, что было в пустой голове, и незваный пришелец хлопнулся на палубу, разбросав немытые руки. Загалдели партнеры по нелегкому пиратскому бизнесу. Из трюма матерился, как бригадир стропальщиков, мужик со «скворечником» – видимо, он умел проницать через палубу. Отворилось клюзовое отверстие выше ватерлинии, и оттуда выбралось что-то, подозрительно смахивающее на ствол пушки. Эта гадость смотрела мне в глаза! Продлись очарование еще секунду – и меня пришлось бы отскребать от скалы (представляю, как изворчалась бы Ольга)! Ахнув, я схватил в охапку пулемет, слетел с косогора и покатился за ближайшую глыбу, разрывая свои любимые кожаные штаны. От взрыва заложило уши. В покинутом месте вырос сноп пламени, косогор снесло, словно он был не каменный. Обвалился пласт обрыва, и над «местом происшествия» взвились клубы рыжей каменной пыли. Какое-то время я выбивал из ушей тревожный колокольный звон, выплевывал крошку. Что поделать – при взрыве, если хочешь избежать контузии, лучше держать рот открытым. Приятная новость для дам – особенно для тех, у кого рот никогда не закрывается…

– Карнаш, ты жив? – на всякий случай спросила Ольга.

– А то, – отозвался я с мужественной хрипотцой. – Чем занимаешься, дорогая?

– Крашу ногти, выщипываю брови и делаю маникюр, – проворчала из-за скалы моя девушка. – От тоски я вою, Карнаш. Разве не слышно?

По правде, я слышал только наших гостей. Они ржали как идиоты, которым показали палец! Баржа медленно смещалась, и над ней висел густой матерный хохот. Я разозлился. Ну, все. Мы тоже можем делать красиво! Я вскочил, одновременно оттягивая спусковой крючок. А это для гостей! Пулемет разразился трескучей очередью, и несколько голов, не успевших убраться, я сшиб! Когда иссяк магазин на сорок пять боеприпасов, я схватил следующий, а короткую паузу компенсировала Ольга со своим АКСУ – таким же подходящим устройством для выбивания мозгов. Она вытрясла магазин одной очередью – снова включился я. Кузьма откуда-то сверху швырялся камнями и пронзительно визжал. Камни не долетали, но он не сдавался, и в итоге один из снарядов с победным стуком покатился по палубе. Мы тоже орали – надрывно, во всю мощь пропитанных ядом вездесущего пепла легких. Апофеозом хора стал лай Молчуна, который не лез в гущу событий, а морально поддерживал хозяев, спрятавшись в яме. Расстреляв третий рожок, я сменил позицию – на всякий пожарный. От разнузданного грохота звенело в ушах. Баржа замедлилась, не дойдя до обрывистых скал метров тридцать. Пушка смотрела куда-то вбок, из жерла вился сизый дымок. В трюме царила колготня – похоже, оттаскивали раненого. На палубе валялось несколько тел. Стонал бритоголовый здоровяк, потерявший кроличью шапку с отрезанными ушами. Он полз за мешок с песком, пуля отчекрыжила ухо, и на облеванной палубе оставался размазанный красный след. Выжившие спрятались и, похоже, включили головы.

– Эй, мужики, а чего хотели-то? – инициировал я переговорный процесс, убравшись за скалу и вставляя новый рожок. – Мы бедные!

Действительно, непонятно. Глупо рассчитывать, что на острове живут обеспеченные люди, заваленные едой, горючим и прочими благами скончавшейся цивилизации. Проще притвориться мирными, разнюхать обстановку – вместо того чтобы очертя голову бросаться в бой. Пустые головы? Вряд ли, раз выжили в этом тринадцатилетнем кошмаре. Что-то здесь не так. Парни целенаправленно шли на остров, зная, чего они хотят. Но чего тут можно хотеть?

Баржа загадочно помалкивала, и создавалось впечатление, что на ее борту собрались тугодумы. Мы тоже молчали, даже собака взяла паузу.

– Послушайте добрый совет, мужики! – самоуверенно добавил я. – Убирайтесь подобру-поздорову! И сделаем вид, что ничего не было!

И снова на всякий случай поменял позицию. Когда-нибудь я точно сотру пупок. Я опасливо приподнялся. Происходило что-то странное. Казалось, что наши оппоненты вняли совету бывалого. Баржа застопорила ход и стала неуклюже разворачиваться. Надрывно работал двигатель, неповоротливый монстр, опутанный сталью, рывками менял ориентацию в пространстве, поворачивая нос к морю. Он отошел еще на тридцать метров. И вдруг взревел посаженный мотор, забурлила вода, разгулялись волны за кормой! Судно с внезапной прытью развернулось еще на двадцать градусов и помчалось вправо, в обход острова! Возмущенно заворчала Ольга. Что-то пролаяли Кузьма с Молчуном. Я запоздало разгадал их маневр. Обогнуть клочок суши и высадить десант на восточной стороне, где имелась еще одна подходящая для швартовки бухта. Дело трех минут. Но откуда они узнали, что на востоке имеется подходящая для швартовки бухта?! Взревели голосистые глотки, поднялись по команде выжившие пираты, и разразилась суматошная пальба. Я полз, закусив губу, нырял в расщелины, обдирая бока о шершавые камни. Наш остров сильно изрезан, камень на камне, плита на плите, повсюду лабиринты и провалы. При себе остались два рожка для пулемета – должно хватить. Ублюдки точно не знали, что восточная и западная оконечности соединены глубоким разломом, по которому проще бежать, чем ползти! Рискуя здоровьем, я скатился с обрыва и припустил по петляющей пади. Секунд через сорок я уже карабкался на обрывистую террасу, стал прилаживать сошки между бурыми глыбами. Сверху сыпались камни, гавкал Молчун. Не по-детски выражался тринадцатилетний оболтус Кузьма – которого мы с Ольгой фактически усыновили и теперь имели полное право лупить широким кожаным ремнем (но почему-то уступали это право друг другу). Когда ревущее чудовище возникло в поле зрения, я уже лежал, разбросав ноги, и был готов к труду и обороне. Как они знатно подставились! Моторный отсек с бензобаком – корпус в этом месте съеден ржой, его пробьет не только пуля, но и камень. Над бортом – орущие глотки. Пираты сгрудились у правого борта, чтобы прыгать на плиту, с которой очень удобно начинать освоение непокорной «терра-инкогнита»… Посудина уже разворачивалась, им оставалось до слепой зоны порядка сорока метров. Еще немного, и я бы не попал в моторный отсек. Я застрочил, затаив дыхание. Я бил напористо, методично, кучно, стараясь думать лишь о том, куда летят мои пули. Они вонзались в борт, рвали на куски истлевшее железо. Орали бандиты, не ожидавшие столь быстрого реагирования. Они открыли беспорядочный огонь по кучке камней, не разобравшись, где сидит пулеметчик. Пламегаситель на конце ствола – не панацея, но какую-то пользу он приносит. Я перенес огонь на десять градусов выше, сбил пару «кеглей». А когда они меня засекли и заорали, снова с остервенением долбил в моторный отсек. Я добился своего! Они успели лишь гавкнуть парой очередей, когда в машинном отделении что-то заискрилось, хлопнуло! Сквозь пробоины было видно, как там разгорается пламя. Автоматчики завертели головами, прекратили стрелять. Двигатель отказал, но плавсредство по инерции шло. Тут и случился второй взрыв. Разлетелся на куски бензобак, прорвалась палуба, и сноп пламени выплеснулся наружу. Бандитам уже было не до меня, они метались по палубе. Усатый тип в нищенских обносках, подпоясанных армейским ремнем, не заметил, как под ногами разливается горящее топливо. Он вспыхнул разом – обноски занялись, как пропитанная соляркой ветошь. Орущий человек-факел метался по палубе, оставляя дымный след. От него шарахались товарищи. Он догадался броситься за борт, лишь наполовину обгорев. Всплывать там уже было нечему. Пламя охватило дощатую палубу, взмыл в небо веселый «пионерский» костер. Из трюма с матюгами лезли двое. Но наверху их не ждало ничего светлого и радостного. За кадром жизнерадостно улюлюкал Кузьма, швырялся по инерции камнями, заливисто гавкал Молчун. Ольга зачищала палубу из АКСУ. Я тоже не успокоился, пока не извел последний рожок. Мстительно рассмеялся: мужики, предупреждали же! В финальной части я подлил масла в огонь: отбросил пулемет, выхватил из подсумка гранату Ф-1 (уж этого добра на острове хватало), вырвал чеку и, хорошенько размахнувшись, швырнул. Граната ухнула посреди палубы, добавив новых красок в картину полного разгрома. Трещали проржавевшие борта, кренилась рубка. Верхняя палуба, объятая огнем, разваливалась на глазах. Судно садилось на корму, медленно тонуло. Глубина в том месте, по моим подсчетам, составляла не меньше двадцати метров – достаточно для небольшого кладбища погибших кораблей. Двое выживших карабкались на нос: старший, потерявший свой «скворечник», и жердяй с длинными руками и шрамом поперек глаза. Первый раздобыл спасательный круг и даже успел в него облачиться. У второго подручных средств не было. Их догоняло пламя, но они успели перевалиться через накренившийся борт. Я от души им сочувствовал, поскольку знал, что сейчас произойдет. Оба вынырнули в нескольких метрах от тонущей посудины – с выпученными глазами, они отчаянно колотили руками. А вокруг несчастных уже забурлила вода, происходили закономерные процессы.

– Помогите… – хрипел жердяй. – Будьте вы людьми…

Какая интересная постановка вопроса. Впрочем, помочь мы не могли даже при всем желании. На гибнущей планете подходила к концу вкусная и здоровая пища. На каждое блюдо приходилась масса претендентов. Взвизгнул обладатель потерянного «скворечника». Он яростно отбивался от кого-то ногами. Спасательный круг не помог. Вспучилась вода, завертелись трубовидные тела с матово поблескивающей чешуей. Их было много, они водили веселый хоровод вокруг обреченного. Физиономия исказилась, посерела, приобрела какое-то глупое выражение. И вдруг перекосилась, он распахнул желтозубый рот, но кричать уже не мог. Вода вокруг него сменила цвет. Он извивался, но не тонул – спасательный круг держал на воде. Закатились глаза, движения становились конвульсивными. Похоже, бедолага уже расстался с ногами. Но еще не умер – рванулся, словно пробудился от спячки, в загоревшихся глазах объявился смысл. Вынырнуло оголодавшее существо – туловище, как у змеи, остроконечная башка с бусинками глаз – в принципе, угорь, но немного переусердствовавший в росте – разверзлась пасть, как на шарнире, хищные зубы впились бедолаге в лицо, сорвав его, словно маску. Чудовище с добычей ушло под воду. Кровь хлестала как из ведра. Порвался круг. Распластались на воде бренные останки, но недолго пробыли в состоянии покоя. Бурлил водоворот, змеились чешуйчатые тела. Завертелось туловище, голодные твари рвали его на куски.

– Помогите! – хрипел жердяй. – Убивают!

Он плыл к острову, размахивая несуразными конечностями, а в выпученных глазах застыл первородный ужас. Он взвизгнул, развернувшись на 360 градусов, но продолжал грести. Объявилась очередная охотница за дармовой добычей – в полете растопырились клиновидные плавники – и одним махом отхватила «терпящему бедствие» руку по середину предплечья! Брызнула кровь из растерзанной культи. Пловец машинально продолжал грести – взлетала и опускалась здоровая рука. Новая атака – тварь возникла из-под мышки, впилась во внутреннюю часть плечевого сустава, затрещали сочленения…

Я опустил глаза, уж больно неаппетитно это выглядело.

– Ну, жесть… – пробормотал с «верхнего этажа» Кузьма.

Когда я снова посмотрел на море, процесс трапезы уже завершился. У местных тварей не было привычки кушать с достоинством и пережевывать по тридцать раз. Остатки пищи, плавающие на поверхности, мигом разобрали. Сомнительно, что кто-то тут наелся. Но червячка определенно заморили. Вода в отдельных местах еще бурлила, мелькали хребты, голодные глаза пытливо озирали акваторию бухты. Судно затонуло. Последней ушла под воду накренившаяся рубка. Плавали обгорелые доски. Сползли в воду последние «неодушевленные предметы», но и с ними быстро расправились. Взбрыкнул полутораметровый, покрытый зеленоватой слизью «угорь», и воцарилось неустойчивое затишье.

Да уж…

Наверху завозились, покатились камни, прозвучал зловещий женский смех, от которого в иных обстоятельствах застыла бы кровь в жилах.

– Выкусили, засранцы? – хохотала Ольга. – Понравилось? Удачных выходных, вурдалаки!

– Ты уверена, что сегодня выходной? – удивился я.

Она споткнулась, видимо, удивилась, кто там внизу такой говорящий?

– Сегодня – нет. Выходной будет завтра… Не поверишь, Карнаш, – проворчала моя единственная и неповторимая, – но я много работала бессонными ночами, чтобы высчитать текущую дату. Ты храпел, а я считала. Сегодня 13 июля 2029 года. Пятница. Пятница, 13-е. И почему я этому нисколько не удивляюсь?

– Надо же, – посетовал я. – И куда несется время? Оглянуться не успеваем…

Это действительно было так. Каждый божий день, наполненный ничегонеделанием, тянулся как черепаха по пересеченной местности. Но когда эти муторные дни складывались в недели, месяцы и пропадали в бездонной пучине прошлого, оставалось изумляться – куда они делись? День едва начался, а я уже чувствовал себя как механизатор, закативший в гору заглохший трактор. Я забросил за плечо отяжелевший пулемет и полез в гору. Встал на полпути и обернулся. Обгоревшие бревна бились о висящую над морем скалу. Выживших не наблюдалось. Я не мог избавиться от какой-то стыдливой неловкости. Но они же первые начали? «Нужно доски вытащить из воды, – подумал я, – высушить, распилить и пустить на дрова». От дровяных запасов, заготовленных осенью, оставалась жалкая кучка. А календарное лето в наше время – это как раньше поздняя осень.

Тяжело сопя, я взобрался на вершину. За скалой сомкнулись несколько вертикальных плит. Между плитами притулился наш рукотворный домик – воплощение мечты бездарного архитектора. Я потащился к дому, напевая под нос: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути».

– Что такое бронепоезд, Карнаш? – высунулся из-за плиты бледный Кузьма. За девять месяцев этот хулиганистый шкет совсем не изменился – как бы даже меньше не стал. Сметливая мордашка немного округлилась, волосы отросли до лопаток (он никого не подпускал к себе с ножницами). Он щеголял стоптанными бутсами, пухлой курткой из брезента и смешной шапочкой, похожей на «пирожок» члена Политбюро ЦК КПСС. В этом объемном наряде он смотрелся вообще коротышкой.

– Начать с того, Кузьма, что для начала ты должен выяснить, что такое поезд. Рельсы, шпалы, вагон-ресторан… – проворчала белая как мел Ольга, выбираясь из-за скалы. Время одеться по форме у нее имелось – приближение «неизвестных» мы обнаружили не в последний момент. Я невольно залюбовался своей девушкой – стройной, нестареющей. Отмытые черные волосы (намедни в нашей «больнице» был банный день) выбились из-под шапочки. Она смотрелась отлично, и никого тут не волновало, что Ольге Черушиной уже далеко за тридцать. Даже куртка, сшитая собственноручно из брезента, смотрелась элегантно и с претензией на стильность. Автомат в изящных ручках тоже не казался жутким анахронизмом.

– Сама ты шпала, – проворчал Кузьма, неприязненно покосившись на «приемную маму». – Я знаю, что такое поезд. Когда я был маленьким, я заходил по делам на вокзал «Новосибирск-Южный». Там было много перевернутых вагонов. Даже паровоз валялся. Я с него еще блестящую табличку оторвать пытался…

Беседа как-то не клеилась. Все собрались на краю утеса, смотрели вниз, где неприкаянно болтались под скалой обгорелые доски. В событии имелось что-то знаковое, но других подсказок в голове не было.

– Да уж… – запнувшись, пробормотала Ольга и выразительно глянула в мою сторону. – Премию Мира мы точно не получим.

– Нашла о чем печалиться, – фыркнул я. – Будем считать, что провели показательную тренировку. А что мы должны были делать? – возмутился я. – Лапки поднять? В дом пригласить? Они же первые начали. Классические бандюки, на них клейма ставить негде…

– Да ну их, – вздохнула Ольга. – Все понятно. Просто не по себе. Много месяцев не видела, как умирают люди… А тебе, Карнаш, – она строго свела выщипанные брови – нужно развивать навыки работы в команде.

– Замечательно, – восхитился я. – Мало того, что я виновен во всех мировых процессах, так еще не умею работать в команде. Ты не перебарщиваешь, дорогая?

– Но ты же забыл про нас? – настаивала Ольга. – Ты был занят своим делом, бегал там внизу со своим пулеметом… Ты как футболист нашей сборной, которому плевать на команду, он бегает по полю, никому не пасует и озабочен лишь тем, чтобы самому отличиться и чтобы все видели, какой он крутой. И чего уставился? Снова скажешь, что Бог на женщине отдыхал?

Я давно уже понял, что понятие «с милым рай в шалаше» – полная фигня. Никакая гибель мира не переделает женщину. Но сегодня ссориться мне не хотелось.

– Ну, вы поговорите, – ехидно проворчал Кузьма и побрел на свою «голубятню», вычесывая вшей из шевелюры.

– Ногти не забудь постричь, – бросила ему в спину Ольга, – ты обещал. А то скоро в лемура превратишься.

– Ага, щас, – Кузьма даже не удосужился обернуться.

– Ладно, замнем… – Ольга расслабилась, соорудила жалобное личико и зарылась носом в мою «суровую» куртку из неразрываемой дерюги. Я тоже ее обнял, накрыл нас обоих своим капюшоном. Несколько минут мы стояли на промозглом июльском ветру, набираясь спокойствия. Другая женщина мне не требовалась. Временами она бесила, выводила из себя своими колючими язвами, претензиями и придирками, но это было нормальное явление. Надеюсь, я ей тоже был небезразличен. Не зря же она заявила девять месяцев назад: всё, мол, шабаш, я нашла человека, которого буду бесить весь остаток своей жизни…

– Мы что-то делали? – прошептала Ольга, поднимая на меня печальные глаза. – Ну, пока не приплыли… эти. Уже не помню…

– Что-то делали, – согласился я. – Ты встала не с той ноги, у тебя было паршивое настроение, ты ворчала, что отдала мне лучшие девять месяцев своей жизни, а я это не ценю, и даже кровать у нас хромая…

– Да, – вспомнила она, – я хотела разобраться с тобой раз и навсегда – ты действительно разозлил меня своим наплевательским отношением ко мне. Но эти пираты все испортили, уже не хочу…

– Как я тебе сочувствую…

Я обнял ее покрепче. Потом отстранился и стал обозревать окрестности. Мы стояли на самой высокой точке нашего острова. Распахнулась панорама пресноводного моря. Беспорядочно наваленные глыбы, небольшой глиняно-земляной участок на южной стороне, где раньше произрастала чахлая растительность, а сейчас все было вырублено, вскопано, и возвышались две примитивные теплицы. Со всех сторон – бездонная колышущаяся масса. Мутные волны облизывали камни, отступали, снова набрасывались. Горизонт был чист. Небо, как обычно, затянула серая муть – облака вперемешку с пеплом. Но сегодня эта муть парила высоко, запах гари почти не чувствовался.

– Лешенька, а что это было? – жалобно про тянула Ольга. – Мне как-то неуютно… Мысль гоню и не могу прогнать. Они ведь не просто так приплыли, им что-то было нужно? Что им тут намазано? Мы не богачи, на нас не разживешься…

Я тоже терялся в догадках. Три посещения за последнюю неделю. То месяцами – никого, то тянутся, как в Мекку. Шесть дней назад в зоне видимости обозначилась некая самоходная бандура. Она подошла и встала в паре кабельтовых от берега. Самодельный барк, сколоченный из обломков древотары и по внешним обводам отдаленно напоминающий катамаран. Команда на рожон не лезла, давая понять, что неплохо воспитана. Мы стояли на горе, все четверо, и случись провокация, успели бы разбежаться. Они прекрасно видели, что мы вооружены и не горим желанием принимать гостей. В гости в наше время с добрым сердцем не ходят. На борту у них имелись пулеметы и что-то вроде мортиры. Но последняя была зачехлена, а пулеметы смотрели в другую сторону, и расчеты к ним не подходили. Некто маленький, в драном плаще, поверх которого была наброшена жилетка-безрукавка (видно, мода теперь такая), разглядывал остров в бинокль. Затем отдал приказ, и катамаран ушел в море. Не прошло и трех дней, как объявилось новое чудо техники – ржавый катер, украшенный парусной мачтой и диковатыми подобиями крыльев из брезента и сварных рам. Наличие парусной мачты объяснялось легко – зачем изводить горючее, если есть ветер? Наличие же крыльев объяснялось лишь клинической долбанутостью членов экипажа. На борту толпились люди не самой приятной наружности, но и они агрессии не проявляли. Впрочем, подошли они ближе, чем предыдущие – на дистанцию кабельтова. Пришлось спуститься к берегу и занять позицию. Вид укрепленной в треножнике пращи, способной метать гранаты Ф-1 на дальние расстояния, парням не понравился. Посовещавшись, они ушли. Мы вздохнули с облегчением, и, видимо, зря. Третья «ласточка» не только сократила дистанцию до критической, но и хорошенько нас взбодрила…

– Все в порядке, – успокоил я. – Враг не пройдет. А если пройдет, то все равно победа будет за нами.

Весь последующий день мы занимались повседневными делами, не забывая поглядывать на море и гнать дурные мысли. Привязав себя к скале страховочным тросом, я подтаскивал багром остатки неприятельской посудины, выволакивал на берег и здесь же разделывал на дрова. В хозяйстве не было ничего лишнего. Вода под ногами бурлила, сновали косяками голодные твари и поедали меня глазами. Эволюция в мире происходила странным образом. Угри и судаки мутировали быстро, превращаясь в жутковатых монстров, одержимых лишь идеей добыть пропитание. Себе подобных они не ели, нападали на беззащитных и местных «вегетарианцев». Иногда они выпрыгивали из воды, щелкали зубами, но дотянуться не могли – за долгие месяцы мы обзавелись соответствующими навыками, как выжить в непростом мире. На всякий случай на соседнем камне пристроилась Ольга с автоматом и внимательно следила, чтобы резвая тварь не прыгнула дальше положенного. При этом она ворчала, что я медленно работаю, у нее масса неотложных дел, и ей совершенно не в жилу охранять покой «этого ленивца». Временами нас охватывало беспокойство, мы шутили, но уже с опаской: если эти умные и прожорливые твари так быстро мутируют, что мешает им однажды обзавестись легкими, лапами вместо плавников, приползти в наш дом и осуществить свою заветную мечту?

Кузьма на соседней глыбе занимался добычей хлеба насущного. Рыба под ним вилась косяками. Ворча под нос, что это «не судаки, а мудаки какие-то», Кузьма натягивал пращу, выстреливал камнем вниз. При удачном попадании всплывала оглушенная рыба. За крупными экземплярами он не гнался – опасно и тяжело. Как только добыча показывала брюхо, он хватался за острогу и бил до тех пор, пока рыба не подыхала. Затем подтаскивал к себе примитивный сачок из арсенала «рыболова-любителя», захватывал им рыбу и выбрасывал на берег. Рыбалка сопровождалась умеренным риском. Не всегда пойманная рыба оказывалась мертвой. Не всегда ее товарки с одобрением смотрели на происходящее. Выныривали из воды, хватались за сетку, норовили уволочь на дно вместе с пацаном. Приходилось привязывать к скале и то и другое. Кузьма наловчился. Но так было не всегда. До сих пор мы с ужасом вспоминали его первую рыбалку в сентябре месяце. Он свалился со скалы в самый неподходящий момент – когда нас с Ольгой рядом не было! Мы примчались на истошные вопли. Кузьма, который в жизни никогда не плавал, крича, как подорванный, улепетывал от свирепой гадины, которая едва не хватала его за пятки. Уму непостижимо, как он доплыл, выкатился на берег, а потом еще сутки не мог прийти в себя, в итоге подхватив простуду. Пережив потрясение, мы подтрунивали над ним: дескать, молодец, научился плавать за одно занятие. «Амфибия ты наша», – ласково шутила Ольга. «Полуамфибия, – поправлял я. – Еще не плавает, но уже не тонет».

Закончив заготовку дров, я перебрался в дом и под строгим оком надзирательницы приступил к работам по укреплению стен. Наша избушка располагалась в расщелине. С трех сторон ее подпирали скалы, причудливо вставшие «домиком» – и эти естественные «щиты» предохраняли жилье от прямого попадания снаряда или мины. Но ветра избу трепали. По дому гуляли сквозняки, выдувало утеплитель, приходилось постоянно конопатить дыры. Зимой ветра были студеными, печка, доставленная с судна, работала круглосуточно – что не очень позитивно сказывалось на запасе дров… А примерно месяц назад нам пришлось пережить жутковатую ночь. Планета еще не умерла, в недрах Земли продолжались процессы. Страшных толчков после памятного 2016 года больше не было, но временами землю потряхивало. Мы проснулись оттого, что пол ходил ходуном, вздымались половицы. Трещали стены. Сверзился Кузьма со своей «голубятни» на наши сонные головы. Мы вынеслись из дома, толком не успев одеться, и остаток ночи сидели на улице, сбившись кружком и укрывшись одеялом. Афтершоки продолжались несколько часов. Островок периодически вздрагивал, в недрах что-то ворчало. Землетрясение разбудило водную стихию, всю ночь свирепые волны обрушивались на скалы. От каменных глыб, висящих над водой, откалывались гигантские куски, катились осыпи. Скалы на вершине не упали, и дом практически не пострадал, но утеплитель вывалился весь, обрушились несколько распорок, и все последующие дни мне было чем заняться (можно представить, чего я наслушался). Впрочем, имелся в событии и позитивный момент: море выбросило на берег массу оглушенной рыбы, и утром мы ходили с мешками, собирали ее. Отдельные глазастые мутанты еще брыкались шиповидными плавниками, тянули к нам свои эффектные пасти, унизанные иглами зубов…

А в целом жизнь на острове не отличалась разнообразием. Чего не скажешь о предыдущей жизни. Приключений хватило бы на несколько романов. 2016 год. Приличный во всех отношениях молодой человек из благополучной семьи, отслужил армию, имел невесту, неплохую работу в структурах банковской безопасности… День города, 123-я годовщина Новосибирска, мегаполис стремительно развивался, становился центром притяжения за Уралом, обходил обе столицы по обеспеченности магазинами на душу населения, по количеству возводимых метров жилья на ту же душу. Стремительно росли микрорайоны, вводились в строй какие-то предприятия – о чем воодушевленно вещал с трибуны градоначальник… Фразу «Земля вступила в стадию повышенной сейсмической активности» природа восприняла буквально. Землетрясение разразилось в разгар празднования, ближе к вечеру, когда город заполонили толпы гуляющих. Новосибирск рассыпался как картонный. Дороги перекрыли завалы. Рухнули мосты через Обь. Половину мегаполиса объяло пламя. Спасательные службы не работали. Вытаскивать людей из-под завалов было некому. Метались выжившие, стонали раненые. Я скулил, как щенок, ползая по развалинам утонувшего в воронке дома, где жили родители. Бежал, ополоумевший, через площадь Станиславского, по улице с тем же названием, а вокруг царил ад. Сила землетрясения была такая, что людей в домах буквально раздавило. Лавинами рухнувших стен давило горожан на улицах, спасения не было нигде. Я успел промчаться по Димитровскому мосту перед тем, как он окончательно рухнул. Ползал по развалинам пятиэтажки на привокзальной площади, выискивая свою невесту… В городе выжило не больше пяти процентов населения – остальных просто смело и раздавило. Умирали раненые – ввиду отсутствия медицинской помощи. Трупы разлагались, увозить их было некому, буйствовали инфекции. Прорвалась плотина, и на город из Обского водохранилища устремилась вода. Несколько дней Новосибирск напоминал разрушенную Венецию, а потом вода ушла в новообразованные подземные пещеры. Уже бесчинствовали мародеры, сбивался в банды криминальный элемент. Желающие выжить шли в вооруженные группы. В одно мгновение планета, какой мы ее знали, перестала существовать. Сместилась земная ось. Наводнения, пожары, прорывы плотин. Города с многомиллионным населением проваливались в пучины. Трещали и расползались материки, уходили под воду. Водные артерии меняли русла. Взорвались вулканы, в том числе и те, что имели приставку «супер». Атмосферу на многие годы заволокло пеплом, пропало солнце. Взрывались реакторы на атомных станциях, сеть локальных «чернобылей» накрыла планету. Сибирь, возможно, пострадала меньше – в силу своего континентального положения. Материк не раскололся, разрушительных наводнений здесь не было. И тем не менее огромный город прекратил существование. Связи с прочими регионами не было. О том, что творится на планете, оставалось лишь догадываться. Но это никого не волновало – людей заботило лишь собственное выживание. Уцелевшие спешно вооружались, забивались в норы. Свирепствовали банды. По городу расползалась радиация, мутировали вирусы – слишком много в этой местности оказалось предприятий с опасным производством. Но самое страшное началось, когда радиация вступила во взаимодействие с вирусами и болезнетворными микробами…

Я бежал в компании себе подобных с правого берега Оби на левый. Но и там не нашел свой «элизиум». Вырваться из города было невозможно – все пространство, окружающее Новосибирск, превратилось в череду непроходимых кряжей и разломов. Между городом и Кузбассом разлилось пресноводное море – просела часть Западно-Сибирской равнины, и образовавшийся котлован заполнился водой. Я нашел пристанище в городе Оби – спутнике Новосибирска, где правили бал военные, и прожил в сносных условиях без малого двенадцать лет. Я добывал антибиотики, еду, обменивал их на другие ценные товары. Иногда пробирался в город, переправлял (за небольшую плату) желающих в колонию. Обретенные в спецназе навыки не дали пропасть. А на мертвый город опускалась тьма мракобесия. Холодало с каждым годом. Запасов еды становилось меньше – как и колоний с приличными обитателями. Лютовали банды, всевозможные секты, орудовали шайки каннибалов. Рыскали стаи мутировавших собак – злых и вечно голодных. Проблема поиска еды и борьбы с холодом становилась во главу угла. Для ВСЕХ. В каком году появились так называемые «зараженные», сказать уже трудно. Возможно, года три, четыре назад. Новая болезнь отчасти напоминала бешенство. Люди подхватывали инфекцию, и она за несколько дней превращала их во всепожирающих монстров. Они напоминали зомби, хотя формально оставались живыми. Кровь по организмам циркулировала. Болезнь развивалась стремительно, в несколько этапов. На первых порах больной не представлял опасности для окружающих (если забыть, что он являлся разносчиком инфекции). Его преследовал жар, ныли суставы, человек становился вялыми, бредил. Потом наступала ремиссия – голова обретала ясность, он мог ходить. И буквально через день – сокрушительный удар. Все менялось. Мозги атрофировались полностью, искажались черты, воспалялись глаза. Больного одолевал мучительный голод. В нем просыпалась невиданная сила. Он мог бегать, как спринтер, лазил, как муравей, по развалинам, а если видел еду, то превращался в одержимое животное. Он умерщвлял живое существо за несколько мгновений, давился горячей плотью, и от этого зверел еще больше. За несколько недель эти твари обрастали струпьями, гноящимися ранами, теряли человеческий облик. Они сбивались в стаи, шныряли по развалинам в поисках пропитания. Их побаивались вооруженные головорезы, каннибалы, сторонилось мутировавшее зверье. Нормальные люди при их приближении зарывались в норы, но это редко спасало – у зараженных на горячую кровь имелся особый нюх. При укусе такого существа человек не превращался в аналогичного зомби (болезнь передавалась по воздуху, и спасали от нее только несколько препаратов, включая тетрациклин), но это мало утешало. Если укусили, то непременно доедят…

Полчища зараженных девять месяцев назад атаковали город Обь. Там было чем поживиться. В защищенной колонии проживало несколько тысяч человек. В головах голодных бестий оставались крохи разума. Голод призвал их к дисциплине, к слаженным действиям. Целая орда прорвала оцепление, бросилась на город. Их удалось остановить ценой тяжелых потерь. Уцелевшие обложили колонию, проникали в подземные коммуникации, буравили землю, как черви… Мне в любом случае пришлось бы бежать. Пришел мой час. Полковник Гнатюк в свете выросших на голове кустистых рогов не позволил бы долго жить. Появилась информация, что в жилом массиве Снегири на севере города люди живут нормальной жизнью, развивается колония. К подобным слухам я всегда относился настороженно, но выбора не было. Одному не выжить. Я бежал с ближайшей же «оказией» – примкнув к колонне бронетехники. И началась безумная свистопляска. Гибель колонны, каннибалы, золотистый ретривер Молчун (скорее, грязный ретривер), истосковавшийся по хозяйской руке. Мы улепетывали от людоедов, от обезумевших зараженных, от страшноватых собак. Ольга Черушина – дочка классной руководительницы – судьба швырнула мне ее в качестве подарка (за что судьбе я премного обязан), беспризорник Кузьма, едва не пустивший нас по миру… Вчетвером мы пробивались через центр, где каждый метр пути был ловушкой, и до сих пор непонятно, как нам удалось выжить. Прорвались через ВЕСЬ город в северные районы, отмотав не меньше тридцати километров! В Снегирях поджидал очередной конфуз. Да, там имелась колония, люди жили в безопасности. Если не обращать внимания на одну небольшую специфику… Кабы не Ольга, то эти чертовы амазонки, опустившие мужчин ниже плинтуса, стерли бы нас в порошок! И не важно, что одна из них была когда-то моей невестой! Мы удирали, как зайцы, из проклятого 5-го микрорайона, а за нами неслась толпа озверевших амазонок и мужиков в их услужении. Все пути были отрезаны, свободной оставалась лишь дорога к свежеобразованному морю, на берегу которого и раскинулась колония. Мы захватили плавучую каракатицу (явно самоделку, хотя и качественную), кинулись в пучины, шли зигзагами по морским просторам, сбрасывая с хвоста взбешенных баб…

Мы были одни посреди бескрайних просторов, когда впервые за много лет выглянуло солнце! Но радость оказалась преждевременной. Надежда, что пепельная дымка рассосется, не сбылась. Небо затянуло, и за девять последующих месяцев мы ни разу не видели солнца. Но воздух здесь был намного чище, чем в городе – это и стало решающим фактором в выборе места обитания. Но поначалу мы об этом не думали. Мы шли на восток, избавляясь от погони. Горючего хватало. Имелись запасные баки. Мало того – при детальном рассмотрении мы обнаружили на судне массу интересных вещей. Похоже, амазонки собирались на этом корыте что-то покорять, но мы обломали им все планы. Трюм был забит – одеждой, одеялами, запасами вяленой рыбы и консервированного мяса, датированного 16-м годом. Спички, свечи, инструменты, гвозди, несколько коробок со столь необходимыми антибиотиками, два мешка соли. Имелась даже столовая посуда! Вид вилки привел Кузьму в замешательство, и после его заявления, что эта зубочистка крайне неудобна в применении (разве что зуб отогнуть), мы еще долго над ним подтрунивали. Помимо нужных вещей, имелась масса ненужных: парочка резных стульев из дорогого гарнитура, женские платья, электрические лампы, мобильные телефоны, шкатулка с золотыми украшениями и даже пухлый кошелек с российскими рублями (мы обклеили ими свое жилище и ежедневно любовались – чтобы не забыть, как выглядят деньги). «Какое нескромное обаяние буржуазии», – ворчала Ольга. Мы провели полную инвентаризацию трофеев и объяснили Кузьме, для чего нужен футбольный мяч, которому он не мог найти применения. Кончилось тем, что он запнул его по дурости в море, а потом жалел. Но мы успокоили парня, мол, ничего страшного – великой стране, в которой мы когда-то проживали, удавалось многое, но не футбол…

Мы плыли на восток – надеялись, что в Кузбассе имеются условия для жизни. Утром следующего дня, после шторма (который мы с честью пережили), мы сделали интересную находку. На отмели у каменного острова красовался крупный, практически перевернутый катер. Его сплющило и насадило на клыки скал. Похоже, бедняги направились к острову, чтобы найти спасение от разбушевавшейся стихии, но не рассчитали, и их швырнуло на камни. Мы перебрались на потерпевшую бедствие посудину. Выживших не осталось – удар был такой силы, что людей размазало по отсекам. В «закромах» мы нашли еще одну партию интересных вещей: древние армейские шинели, ящик гранат оборонительного действия, пулеметы, автоматы, четыре коробки с боеприпасами и прекрасно сохранившиеся кроссовки фирмы «Адидас». Кузьма их мгновенно прикарманил, а через неделю порвал. Все перечисленное мы в то же утро перетащили к себе на судно. Молчуну тоже повезло – он отыскал на погибшем судне выжившую крысу, поиграл с ней в родео, а потом с аппетитом съел.

Мы продолжали двигаться на восток, но уже к вечеру текущего дня поменялись планы. Из дымки навстречу вынырнула тихоходная баржа, набитая людьми. Мы развернули весь имеющийся в распоряжении арсенал. Но в бой вступать никто не собирался. Публика на барже оказалась мирная. У них практически не было оружия. Несколько измученных молодых мужчин, с десяток женщин и две дюжины пожилых людей, половина из которых была больна, а другая половина ранена. Эти несчастные представляли жалкое зрелище. Мы пристали бортами, поговорили. Узнав, что мы идем в Кузбасс за лучшей жизнью, молодые люди развеселились. А потом объяснили, что номер не пройдет. В районе Кемерово произошло локальное землетрясение, остатки города провалились в пучину, все залило водой. Условий для существования там нет ВООБЩЕ. Плюс какой-то ядовитый газ – он весьма активно выходит из разрушенных горняцких шахт и расползается по региону. Даже малая толика этой гадости вызывает острое удушье. В качестве примера молодые люди показали своих спутников, с одутловатых лиц которых визуально сочился яд. У беженцев имелась информация, что относительно сносная жизнь – в Новосибирске. Настала наша очередь посмеяться. Мы объяснили несчастным, что если описать жизнь в Новосибирске одним словом, то будет емкое слово «трындец». Как ни крути, а лучший вариант: 5-й микрорайон под названием Снегири. Молодым женщинам там сохранят жизнь и дадут «достойную» работу. Что им точно не светит – так это изнасилование. Молодых мужчин, возможно, тоже пощадят, но будут вытирать о них ноги. А вот с престарелой частью компании будут проблемы. Нахлебники в колонии не нужны. Каждый отдает по способностям, а получает по минимальным потребностям. Беспомощных либо выбрасывают, либо расстреливают. «Нам плевать! – шумел народ. – Хуже не будет! Мы их уговорим, они же люди! Неужели нет у них сострадания? Расскажите, как туда доплыть?» Баржа подалась своей дорогой, мы сочувственно посмотрели ей вслед и задумались. Кончилось тем, что мы повернули на север и через десять миль наткнулись на каменный остров. Мы хотели просто передохнуть, но когда его обследовали, то задумались. На клочке суши было неплохо. Масса укрытий, естественная защита. «Можем соорудить здесь дом, – предложил я. – Утеплить и пожить нормальной отшельнической жизнью. Нас же не тянет на историческую родину? А любой посягнувший на наш суверенитет получит по башке». «Можем, – подумав, согласилась Ольга. – Тем более что этот островок находится в стороне от так называемых судоходных путей, – и продемонстрировала недюжинную, поистине мужскую логику. – Закавыка лишь в том, дорогой, что на пороге зима. А здесь, не забывай, ветра, так что можно представить… Чем мы начнем и продолжим отопительный сезон? Вон тем криворуким деревом, которое, если не ошибаюсь, единственное?» Помимо дерева, на острове произрастал чахлый кустарник, но в целом Ольга была права. Спас положение подходящий случай. В расстроенных чувствах мы собирались отплывать, но тут обнаружили скособоченную посудину, дрейфующую к северу от острова. Живых людей там, похоже, не было. Мысль возникла спонтанно. Мы устремились на нашей каракатице к незнакомцу, взяли его на абордаж и хорошенько исследовали. На корыте даже трупов не было. Возможно, ее оторвало где-то от причала. В днище зияли пробоины. Если бы не мы, оно бы утонуло через день. Судно практически целиком состояло из сгнившего дерева. Мы прицепили к нему буксирный трос и доволокли до гавани, насадив на мель. Целую неделю мы работали как проклятые! Пилили, рубили, таскали. Заготовили целый сарай дров и даже просушили их. Собственное судно мы спрятали в крохотной бухте, замаскировав брезентом. На каракатице имелось все для поспешного бегства: запас еды, оружия, необходимых в путешествии вещей. Все остальное мы перетащили на остров – в том числе буржуйку из трюма. Постройка дома вылилась в занимательную процедуру. Советчиков было больше, чем нужно, и даже Молчун постоянно куда-то лез. Дом получился странным, но состоял из двух этажей. «Голубятня» плавно переходила в нишу, образованную скалой, так что жаловаться на стесненность бытовых условий у Кузьмы не было оснований. Ни опирайся дом на скалы, он бы, естественно, завалился. Я наслушался по мере строительства такого, что хватило бы на несколько бракоразводных процессов! В принципе, эмоции были понятны: пока шла работа, мы жили в пещере, наслаждаясь студеной романтикой. «Дорогая, ты всегда на позитиве», – заявил я однажды, что и послужило причиной нашего первого бытового конфликта. «Ну, и дал мне Бог семейку, – возмущался я. – Вы ничего не делаете, только критикуете!» «Да ты еще больше нас ничего не делаешь», – ядовито парировала Ольга. Кузьма ей охотно поддакнул, и даже Молчун согласно пролаял. Мы въехали в новую «квартиру». На следующий день Ольга ехидно заявила: «Дорогой, не пора ли нам переселяться из этого ветхого аварийного жилья?» Лучше бы я жил в развалинах и каждый день отстреливался от каннибалов и зараженных! С горем пополам жилье было построено, и, как водится, внезапно пришла зима. Чтобы совсем не затосковать, я занимался рыбной ловлей, колотил какую-то мебель. Поддерживал судно, спрятанное в бухте, в исправном состоянии. Пристроил к дому сараюшку с отхожим местом – чтобы далеко не бегать. Выходить на улицу без суровой нужды было глупо. Тринадцатая зима от начала новой эры выдалась крайне тяжелой. Печка работала без остановки. Температура в помещении даже после яростной растопки не поднималась выше двенадцати градусов. Дули промозглые ветра. В «светлое» время было темно, как в сумерках, ночами царила египетская тьма. Единственный плюс в такую зиму – мимо острова никто не ходит. Снега практически не было, лишь иногда скалы засыпала мелкая крупа, но ее быстро выдувал ветер. Море тоже, как ни странно, не замерзало. Но вода была густая, вязкая, со льдом, плавать в ней было невозможно. Большую часть времени мы сидели возле печки, тоскливо смотрели на пламя, слушали, как потрескивают дрова, как бесится ветер за пределами жилища. Ольга ворчала, что ей смертельно надоела «рыбная диета» – не жизнь, а сплошной четверг – знаменитый рыбный день! Кузьма терзал нас одним и тем же вопросом: а летом точно будет теплее, чем зимой? Молчун помалкивал – лежал под печкой, свернувшись в клубок, спал по двадцать часов в сутки. Я часто думал о том, что происходит сейчас в Новосибирске. Живых людей с каждым годом становилось меньше. Летом население сокращалось от набегов зверья и зараженных, зимой – от холода. Бесчинствовали банды, а в силу резкого сокращения продуктов питания их члены зверели еще больше, не гнушались любой пищей, включая мясо мутантов и человеческую плоть. Не удивлюсь, если они уже начинали подъедать друг дружку. Жизнь в колониях становилась невыносимой, количество колоний сокращалось, они постоянно подвергались атакам голодной публики разного пошиба. Вполне возможно, что и в Снегирях пал последний оплот человеческого духа. Разве по силам амазонкам сдержать напор озверевшей от голода массы? И я не уставал поражаться: эти трое всегда сытые, в безопасности, в относительном тепле, работать не заставляют, так еще и постоянно ноют! Ольгу раздражало ВСЁ, любое слово наперекор вызывало нездоровую реакцию. Доставалось и Кузьме с Молчуном. Приступы активности сменялись депрессией. Тупое равнодушие перетекало в жажду познания. В трюме судна было несколько книг – все почему-то под авторством Александра Дюма – она зачитала их до дыр и могла цитировать наизусть с любого места. Но добрее от приобщения к прекрасному она не становилась. Любое невинное замечание в духе: «Дорогая, ты упорно не желаешь облегчить жизнь моему психиатру», – рождало бурю. Она объявляла бойкот, метала молнии, плакала – боже, кого она пустила в душу с грязными ногами?! Я настойчиво советовал ей обзавестись психологом. А Кузьма и Молчун в такие часы скромно поджимали уши и старались не высовываться.

Весьма странно, но в этих несносных условиях пришла весна. В середине апреля среднесуточная температура подскочила на несколько градусов. В мае поднялась до плюс десяти, и ночами мы уже не мерзли. Начало лета было теплее предыдущего! Вторую фуфайку можно было не надевать. Вместе с природой оттаивала Ольга. Она уже не была сгустком желчи и противоречий, хотя и не упускала возможности при случае позубоскалить. Но в целом настроение у женщины было сносное. «Замечательно! – объявила Ольга. – Закрываем зимний рыбацкий сезон и открываем летний купальный!» В один прекрасный день она вступила в фазу активного поиска. Она точно помнила, что видела осенью в трюме что-то интересное, но не придала значения, ведь для зимы это не актуально! Полдня она ковырялась в трюме нашего суденышка – и нашла. Она примчалась с двумя крохотными пакетами, наполненными подозрительной субстанцией, и поставила в известность: это семена! Она старая искушенная дачница! Ольга носилась как угорелая (и что характерно, никого не подпускала к своим игрушкам), а мы сидели в стороне и наблюдали за процессом. Роль главной ехидны перешла ко мне. «С началом, мол, весенне-полевых работ, дорогая. Что это ты там делаешь? Заходишь на посадку картошки? Или это конопля?» В пакетах действительно были семена – непонятно какого растения. Похоже, амазонки собирались открывать новые земли, а мы им нагадили. На крохотном участке, где была каменистая почва, Ольга выкорчевала корни, вскопала землю, перемешав ее с золой. Из обрывков пленки соорудила подобие парника (снисходительно разрешив мне сколотить каркас). Она прогревала землю кострами, обильно поливала ее водой и только после этого решилась закопать семена. Самое смешное, что через пару недель они пошли в рост! Вылезали зеленые побеги, и мы посматривали на Ольгу с уважением. Кузьма не уставал интересоваться: «Уже можно есть?» А то ему смертельно надоела злая рыба. В одной теплице явственно просматривались всходы морковки. Во второй вымахали крупные продолговатые листья, навевающие смутные ассоциации. Тщательно их обнюхав, я вынес безжалостный вердикт: «Поздравляю, дорогая. Традиционный русский корнеплод с острым вкусом и характерным послевкусием. Хрен обыкновенный. Утешай себя тем, что он относится к семейству капустных. Ты уверена, что это то, что нам нужно?» Ольга расстроилась, но я успокоил ее, напомнив, что рыбка с хреном – как ни крути, деликатес…

Утро после боя (ладно хоть не после свадьбы) выдалось муторным и тоскливым. Под тремя одеялами было не жарко. Я озирал спросонья наши хоромы, в которые опять начинало задувать. Такое ощущение, что по ночам просыпается злобный домовой и выдергивает паклю из щелей. В хоромах было чисто, на столе стояла фарфоровая посуда. Ольга каждый вечер ее мыла и расставляла в «боевом» порядке. На резном венском стуле лежали два укороченных автомата Калашникова с откидными прикладами, а на спинку было наброшено красивое вечернее платье. Видимо, снова, дождавшись, пока я захраплю, Ольга примеряла этот артефакт, крутилась перед зеркалом и горько плакала. На нее иногда находило. Однажды ночью я проснулся и чуть не обомлел. Перед кроватью в мерцающем свете стояла восхитительная стройная женщина в красивом платье. Волосы были распущены. Она молчала, по лицу ее сновали причудливые тени. Дыхание чуть не отшибло, забилось сердце. Внутренним чутьем я понял, что это не сон, но пока навел порядок в голове, чуть кондрашка не хватила…

Окно в нашей спальне было сравнительно большим – по размеру иллюминатора, который я демонтировал с ходовой рубки. Небо затянула сизая муть. Таково уж лето в наших палестинах. Ничего фатального за ночь не стряслось. В обеих бухтах, где могли высадиться гости, я установил подобие сигнализации. Тонкая проволока была натянута на высоте десяти сантиметров (островитяне, зная об этой каверзе, ее просто перешагивали – и даже умный не по годам Молчун). Натяжение срывало со скалы камень. Падение вызывало осыпь, и вся эта лавина обрушивалась на листы жести, учиняя невообразимый гвалт. Ночью «растяжку» было не видно. А днем обнаружить появление посторонних мы могли и без сложных технических приспособлений – хотя бы по лаю собаки.

Печка за ночь прогорела, но сугробами комната пока не обросла. Молчун приподнял смышленую морду, зевнул. Ольга не спала, смотрела на меня стеклянными глазами. Она опухла со сна, волосы разметались по подушке. Она ни разу не стриглась за девять месяцев, и короткая прическа с мальчишеской челкой превратилась в бесформенную гриву морской сирены.

– Что смотришь? – сказала она охрипшим голосом. – Не узнал? Хорошо выгляжу? На мне опята выросли? А, знаю, – догадалась Ольга, – ты хочешь сделать мне грязное предложение?

Мне абсолютно не хотелось ссориться. Ей, видимо, тоже. Но натура была неистребима. Я что-то пробормотал про запаздывающего психолога, она зафыркала. Я сделал попытку ее обнять, она вырвалась. В принципе, это было сопротивление, которым можно пренебречь, но я не стал упорствовать.

– Ладно, – вздохнул я, отползая на прежние (и еще не остывшие) рубежи, – все равно я тебя никогда не разлюблю.

– Еще бы, – фыркнула она. – Чтобы разлюбить, надо сначала полюбить.

– Давай, развлекайся, – заворчал я. – В чем еще я провинился? Тебя не люблю, в команде работать не умею, руки из задницы растут. Продолжай, снимай с меня стружку. Лучше бы порчу сняла.

– Кто-то наложил на тебя порчу? – оживилась Ольга.

– Ты.

Шквальная истерика, по счастью, не разразилась. Ольга задумалась. Потом посмотрела на меня как-то виновато, прикусила губу. Я тут же воспользовался ситуацией, подобрался ближе.

– Я же говорила, – обрадовалась Ольга, – ты хочешь сделать мне грязное предложение. Ты озабоченное животное, думающее только о сексе. Не дам, – она активно завозилась, заворачиваясь в одеяло, ехидно постреливала в меня глазками.

– Ну и не надо, – пожал я плечами. И процитировал не помню кого: «Честь девичью блюла, но не со всеми… И жить не хочется, и застрелиться лень…» Как будет слово «блюла» в настоящем времени? – невольно задумался я.

– Блюёт? – предположил из «голубятни» Кузьма.

– Ты почему не спишь?! – возмутились мы синхронно, с негодованием уставившись в потолок. Ольга расстроилась – я это точно заметил. Очевидно, в глубине души она рассчитывала на секс.

– А почему я должен спать? – с вызовом бросил пацан. – Утро уже, блин… Ладно, развлекайтесь, чего там, не буду вам мешать…

Он, заспанный, бродил по своей каморке, скрипели и прогибались половицы. В доме идеальная коммуникация между полами! А Кузьма уже вступал в интересную фазу развития, когда становится интересно, чем же занимаются эти двое, когда поблизости нет ТЕХ двоих?

– Нужно его отселить, – расстроенно заметил я.

– Нужно строить дом с нормальной звукоизоляцией, – отрезала Ольга, но не стала углубляться в тему. Наверное, понимала, что дом с нормальной изоляцией мы бы строили до лета. – Дружок ему нужен, – осенило ее.

– Скорее уж, подружка, – ухмыльнулся я.

Ольга задумалась. Я вытянул руку, обнял ее, она не возражала. Мы устроились удобнее. Но расслабляться не стоило – Кузьма блуждал по «детской», запинаясь о свои игрушки и прочие необходимые вещи. Чертыхнулся, загнав занозу в пятку. Предупреждали, между прочим: не спи босиком. Раздался резкий чих – Кузьма подпрыгнул, вскричал от боли и глухо вымолвил слово, неприемлемое в среде воспитанных людей. Ольга хрюкнула.

– А я говорил ему, – встрепенулся я, – нельзя чихать, ковыряясь в носу.

Ольга засмеялась, но быстро сделалась серьезной. Она не шевелилась, безотрывно смотрела в окно. Я залюбовался ее лицом, исполненным библейской печали. Что бы еще придумать, чтобы эти трое не расслаблялись? Чем заняться интеллигентной женщине на необитаемом острове? Все книги – наизусть, морковка сама растет…

– Порассуждаем об искусстве Иеронима Босха? – осторожно предложил я.

Ольга не ответила. Даже вида не сделала, что меня услышала.

– Уедем с острова? – продолжал я нарываться. – Сколько можно тут сидеть, скука смертная – звереем уже. И Кузьме надо мир показать. Тоскуем девять месяцев, пора и рожать. А в Новосибирске сейчас хорошо, людей почти нет, пробок нет, зверюшки бегают, простор, встречи с интересными созданиями…

Она медленно повернула голову и уставилась на меня, как на полного кретина.

– А что? – я не мог успокоиться. – Еще немного – и мы тут мхом порастем. А потом перебьем друг дружку по причине острых неприязненных отношений. Как насчет медового отпуска, дорогая? Нет, не сейчас, а как морковку выкопаем? В начале осени, когда жара спадет? Быстро съедим твой урожай, сядем на яхту – и в Новосибирск. Тоску развеять. А то ведь помрем от безделья, согласись. Кабы не вчерашний морской бой – так и вспомнить нечего.

Она подумала, потом осторожно вытащила руку из-под одеяла и неуверенно покрутила пальцем у виска.

– Эй, вы там! – закричал с верхотуры Кузьма. – Вы еще в постели? Я схожу на море погуляю?

– С папой пойдешь гулять! – выстрелила ядом Ольга.

Наверху воцарилось недоуменное молчание, после чего разразился зловещий сатанинский гогот. Тема «приемного родительства» вызывала у оболтуса только такую реакцию. Лично меня она тоже напрягала, хотя я ничего не имел против малолетнего сорванца. За рожицей классического беспризорника, острым языком и бандитскими наклонностями пряталась ранимая несовершеннолетняя сущность.

– Бедный ребенок, – прошептала Ольга, – он погружен в пучину одиночества…

Впору самому разражаться сатанинским смехом. Я принял сидячее положение, уставившись на кучу «гардероба» в районе печки. В свете климатических условий, мы спали частично одетыми, но не сказать, что уж совсем.

– О чем задумался? – прошептала Ольга.

– Да есть тема, – признался я. – Не знаю, какие носки надеть. Чистые, но дырявые, или грязные, но целые?

– Хочешь сказать, я плохая хозяйка? – разозлилась Ольга.

Наверху что-то скрипнуло, посыпалось со стола (я сбил Кузьме из досок самый настоящий стол), раздался металлический стук, и что-то покатилось.

– Чернила на ковер пролил? – хихикнула Ольга.

И в тот же миг наш двухэтажный скворечник вздрогнул от душераздирающего вопля Кузьмы! Таких берущих за душу нот я не слышал даже в судьбоносный момент, когда он удирал от стаи кровожадных судаков! Наверху что-то треснуло – Кузьма с разбега вонзился в стену. Ахнула Ольга. Меня подбросило, ужас забился в голове. Подкинулся, разразившись лаем, Молчун. От толчка что-то хрустнуло в кровати, она просела. Я мчался, не разбирая дороги. Чуть не завалил буржуйку, обломал ступень на лестнице, прыгнув на нее всей массой, а когда влетел наверх и бросился по инерции дальше, перевернул стол, который рухнул на пол и сломал половицу.

Я встал как вкопанный. Картина в багровых тонах. Посторонних наверху не было – и то ладно. В нашем доме единственный вход – в нарушение всех противопожарных норм. Кузьма корчился в три погибели за скособоченной кроватью, моргал огромными глазами. На полу валялись какие-то тряпки, деревяшки, которые он по неловкости смахнул со стола. А еще там лежала и матово поблескивала зеленоватым гладким корпусом противопехотная граната Ф-1! Ее он тоже стряхнул!

Я зажмурился. Граната не взрывалась. Соверши она это действие, и наш домик разлетелся бы к чертовой бабушке. Я осторожно приоткрыл один глаз. Гранаты с вставленной в запал чекой, как правило, не взрываются. Чека от удара не выскочила, ее держали разогнутые усики. Я осторожно поднял боеприпас, положил в карман. Пот катился градом. Кузьма сконструировал жалобную мордашку, отчетливо догадываясь, что сейчас будет. Я плевал на эти жалобные мордашки!

– Ты охренел, Кузьма?! – я чуть голос не сорвал. – Что граната делала на столе?!

– Карнаш, не трогай! – заверещал Кузьма, закрывая уши, которые я чуть не оторвал. – Не виноватый я! Рыбу хотел глушить! Ой, больно, Карнаш, пусти! – завыл подросток, когда я схватил его за шиворот и начал возить по полу, который давно пора было вымыть.

– Рыбу глушить?! – орал я. – Браконьер хренов! Ручками надо ловить!

– Ага, ручками… – гундел Кузьма, вырываясь из моих стальных клешней. – Я из-за этих тварей скоро без ручек останусь… Ну, что ты так завелся, Карнаш, ничего же не случилось…

– Идиот!!! – завопил я, швыряя пацана на койку. – Со Страшилы бери пример, придурок! Он так хотел, чтобы у него в голове было хоть немножко мозгов!

Я орал что-то еще, брызгал слюнями, потрясал кулаком. Кузьма, разумеется, не знал, кто такой Страшила. Я тоже плохо помнил. Он скулил, делаясь красным как рак. Я успокоился лишь после того, как примчался Молчун, подпрыгнул и принялся вылизывать мне лицо, намекая, что пора завязывать. Я выдохнул.

– Да уж, энергичненько, – сказала Ольга, тихо поднявшаяся вслед за мной. Она немного побледнела, подрагивали веки. – Ты в ударе, Карнаш, я впечатлена. Ты сломал ножку нашей кровати, разбил трубу, разнес ступеньку, уронил стол и проломил половицу. Впрочем, виновата – половицу проломил не ты, а стол. Который ты зачем-то швырнул на пол. Молодец, Карнаш. Ты просто ежик на заводе презервативов.

– Что такое презерватив? – мгновенно среагировал Кузьма.

– Заткнись! – проорал я. – Будешь так себя вести, никогда не узнаешь! Я просто испугался, – проворчал я, виновато глянув на Ольгу. – Представляешь, что бы было, если бы она взорвалась?

– Мы бы об этом уже никогда не узнали, – она согласно кивнула. – Наше оружие – самое страшное оружие в мире. Никогда не знаешь, куда оно полетит и кого долбанет. А вообще занятно… – девушка задумчиво сморщила лоб. – Если падает вилка со стола – приходит девушка. Если падает нож – приходит злой мужик. А кто приходит, если падает граната?

– Полный капец приходит, – проворчал я и показал зашуганному Кузьме мозолистый кулак. Хотелось надеяться, что он все понял и осознал.

– Относись к нему снисходительно, – посоветовала Ольга, когда мы спустились, оставив Кузьму размышлять о своем поведении. – Не мы его рожали – не нам его переделывать.

– Что значит, «не нам его переделывать»? – возмутился я. – Разумеется, когда он нас взорвет, а заодно и себя, проблема перевоспитания отвалится сама собой. Подожди, – мне стало дурно, – а с чего мы взяли, что у этого шпингалета была лишь одна граната? Они лежат в коробке в подземном хранилище – сторожа там нет, бери сколько хочешь… Дьявол! – я снова полез наверх. – Прости, дорогая, но я не успокоюсь, пока не проведу у этого рыбака повальный обыск…

А ближе к ночи стало совсем не скучно.

– Все кончено… – шептала Ольга под трехслойным одеялом, обливаясь потом и истомой. – Карнаш, ты гадкий змей-искуситель… О, святой отец, я согрешила… Нет мне прощения, ибо я грешна…

– Вот и умничка, – бормотал я, поглаживая ее по впалому животу, – вот и славная девочка…

– Я вся горю… – стонала Ольга.

– Это называется «добыть огонь по технологии каменного века», – не без гордости сообщил я.

– Точно, – догадалась она, – трением.

Какое-то время нам не спалось. Высох пот, повеяло холодом. Пришлось накинуть кое-что из одежды. Мы лежали и прислушивались. Обиженный Кузьма у себя в голубятне делал вид, что спит – даже не сопел, паршивец. За окном завывал ветер – не было на острове такой ночи, чтобы он не завывал. Под тремя одеялами в компании любимой женщины было приятно. Отступали нехорошие мысли, пропадало ощущение затянувшегося конца света.

– Прости меня, Карнаш, – внезапно вымолвила Ольга слово не из своего лексикона, – я ведь все понимаю… все эти скандалы, мой вздорный характер… Просто иногда я забываю, что в этом мире только мы живем сносной жизнью… Ну, может, еще кто-то, но их немного. Мы сыты, не мерзнем, вооружены, можем дать отпор. Вы трое – самые дорогие и близкие для меня существа. Боюсь представить, Карнаш, что было бы со мной, не встреть я тебя…

– Твоя мама осталась бы жива, – резонно заметил я.

– Да, это так… Какое-то время она была бы жива – ведь упыри, ее убившие, шли за тобой… Мы прожили бы месяц, может быть, два… Мы не смогли бы пережить эту зиму… Как ты думаешь, в городе еще остались люди? Ну, я имею в виду, не зараженные, не людоеды, не бандиты…

– Думаю, остались, – признался я. – Человек такое существо, что не может исчезнуть в одночасье. Но остаются только сильные, те, кто может сопротивляться. Ты права, твоя мама, наверное, не смогла бы выжить. В колонии – смогла бы. А в тех условиях, в каких вы жили…

– А за пределами региона еще осталась жизнь? А еще дальше – в Африке, в Америке? А есть ли на Земле такие места, где люди продолжают жить как раньше? Может, где-нибудь на экваторе, среди пальм?..

Я так не думал. Планета хрупка и ненадежна. Две трети суши лежат в сейсмически опасных областях. Основная жизнь сосредоточена по берегам – морей, рек, океанов. Под Северной Америкой и вовсе горячий поток магмы – кошмарный сон геофизиков и прочих исследователей. Все рассыпалось и развалилось в считаные мгновения. А уж потом потрудились вулканическая лава, пепел, всемирный потоп, радиация, инфекции – уничтожив то, что не было уничтожено сразу. Наш регион никогда не относился к сейсмически опасным. Здесь не было вулканов. Не было атомных электростанций. Не свирепствовали торнадо и прочие тайфуны. Здесь не было большой воды – за исключением Оби, отчасти поменявшей русло и слившейся в «водохранилище», посреди которого мы сидели. Здесь был умеренный континентальный климат – без перегибов и катаклизмов. И все равно – камня на камне не осталось. Что уж говорить о других областях планеты…

– Не знаю, дорогая, – отозвался я со всей искренностью. – Ну, разве где-нибудь на экваторе…

– А ты не задумывался, зачем… эти приплывали?

– Кто? – не понял я.

– Ну, эти… – она смутилась. – Которых больше нет с нами?

– Задумывался. Но только голова распухла. Давай условимся считать этот инцидент случайностью, хорошо? Парни ошиблись адресом. А завтра я укреплю позиции на господствующих высотах – чтобы там всегда были пулеметы и гранаты.

Мы правильно сделали, что оделись. Поспать удалось не больше двух часов. Стартовал еще один Армагеддон! Мы проснулись от оглушительного грохота – камни рушились с высоты на жестяные листы! Все слышно, остров крохотный – сто метров между бухтами на западе и востоке. Я в панике подпрыгнул. Первая мысль – землетрясение! Прочь из дома! Металась по кровати Ольга, лаял и подпрыгивал Молчун. На верхотуре выражался Кузьма. Поздно дошло: дом не падает, сигнализация сработала! Но пока я запрыгивал в сапоги, прошли драгоценные секунды. К дому уже бежали люди! Я заметался – дьявол! Нашло приключение наши задницы! В окно было видно, как шныряют на подступах к дому электрические лучи. Они уже были практически на пороге! Я подлетел ко второму окну. Там было темно. Выходит, шли не охватом. Тупо высадились в восточной бухте и подались к дому. Я схватил табуретку, швырнул в окно. Разлетелось стекло корабельного иллюминатора. Ольга металась параллельно со мной. Я схватил ее под мышку, поволок к окну.

– Карнаш, отпусти, ты перепутал, это же я… – сипела и брыкалась Ольга.

О, женщина! Разве спутаешь тебя с другим?

– Спрячься, глупая… – я просто выбросил ее в окно! Не до сантиментов. Она визжала, порезавшись об осколки, куда-то катилась, срываясь на не самые великосветские выражения. Наверху повалился стол – второй раз за день. Еще одна примета? Я схватил автомат, рухнул на колени под окно, чтобы не мерцать. Толпа агрессоров обрушила неказистое крыльцо, лезла в дом. Лаял Молчун – и вдруг куда-то делся, затаился. Я начал стрелять, пока они не начали это делать первыми. От грохота «Калашникова» заложило уши. Двое или трое перевалились за порог. Мои пули ложились кучно, иначе и быть не могло. Но они не находили цель! Звенело и трещало, как в кузнице. «Щитами закрылись, – ужаснулся я. – Умники какие». В помещении царила тьма, я видел лишь, как тени растекаются по пространству. Эти люди были не очень разговорчивыми. «Неплохая дисциплина», – отметилось машинально. Я откатился на пару шагов, уповая на то, что меня не сразу подстрелят. Наверху протяжно завизжал Кузьма:

– Вашу мать, Карнаш! Вы чё там делаете?!

И стартовала вакханалия! Командный голос орал, как рубил: «Трое наверх, взять пацана! И прикончить, наконец, этих двоих!» Ярость плеснула через край. Я снова вскинул автомат, намереваясь палить по ногам, но кто-то пнул по стволу, отрывисто гоготнул. Автомат улетел, я чуть указательный палец не вывернул. Засекли, сволочи! Не дожидаясь, пока меня завалят, я снова покатился к окну, мысленно отмечая, что решительная кучка лиц уже топает по лестнице. Там снова что-то трещало – Кузьма подтаскивал к лестнице стол, надеясь забаррикадироваться. А я уже взлетал, прикидывая, где добыть оружие. В окружающем пространстве – ничего! Пора, пора пересматривать свои взгляды на декорирование помещений… Я подпрыгнул, рывком сорвав гардину, прибитую над окном – тяжелый брус прямоугольного сечения, на котором висели брезентовые занавески. Пространства для замаха оказалось достаточно – меня еще не обложили. Меч судьбы, блин! Толпа поперла, побросав свои стальные щиты. Они усердно сопели. А я плевался матерками, как ротный старшина. Ударил гардиной, не разбираясь – на уровне лица. Бегущий первым краш-тест не прошел. Пока он кувыркался и ловил выбитые зубы, я успел отпрыгнуть и снова вознести разящее оружие. Очередному претенденту я прописал парочку гематом и с отрадой отметил, что теперь ему долго придется соблюдать постельный режим. Третий удар получился вялым – я, собственно, не железный, на моей гардине уже висели хрипящие субъекты. Я не стал хвататься за нее, как за соломинку, выпустил, отступил к окну. Ярости не убавилось. Какого черта?! Мы мирные люди! Возможно, в эту минуту я действительно напоминал пыхтящий с запасного пути бронепоезд. Я бился, как Спартак, не щадя ни себя, ни врагов. Я разил их – метким словом и мозолистым кулаком. Я бил во все, чего не видел, но чувствовал. Но агрессоры наседали. Вспыхнуло ухо от шикарной затрещины. Тупая боль от тычка прикладом пронзила плечо. Кончались силы, и в душу забиралось отчаяние. Я уперся копчиком в подоконник. Руки плохо слушались, я просто защищался предплечьями, стараясь не пропустить удары. Но все равно пропускал. И все же этот хмырь отлично подставился! Он попер на меня с таким видом, словно только что порвал на груди тельняшку. Я пнул его в причинное место, он согнулся, и тут уж я не устоял – врезал под нижнюю челюсть обоими предплечьями. Еще и засмеялся: дескать, мы вам обязательно позвоним. И пропустил момент, когда возник какой-то громила – и буквально протаранил меня! Дикая боль в грудине, мир завертелся, рассыпался блестками. Мы оба вывалились в окно. Я не чувствовал ни холода, ни пронизывающего ветра. Наверху заревела целая ватага – а громче всех орал угодивший в западню Кузьма. Ему удалось вырваться, он катился по ступеням. «Хватайте шмакодявку!» – вопили с «голубятни». – «Не бить, он нужен целым!» Кузьма визжал, вырывался, но его поймали. И вновь во мне взыграло бешенство. Громила прижал меня к земле, сопел в лицо. Из пасти, перенаселенной бактериями, исходил смрадный дух. Но это был не людоед, он не собирался меня есть. Рискну предположить, что это был обычный человек. Я рывком подался вверх, врезав лбом в переносицу. Он что-то хрюкнул, а я развил успех, рвал ему уши, бил еще и еще. Он скатился с меня, я добил его локтем в грудину. И только собрался бежать обратно в дом, как он схватил меня за штанину. Увлекательное ощущение. Как на эскалаторе: если бы перила и ступени поехали в разные стороны. Я балансировал, чтобы не упасть. В голове взрывались мины. Утробный рык – что-то юркнуло под ногами, и скромник Молчун, взявшийся непонятно откуда, вцепился агрессору в запястье, прокусив насквозь. Клешня разжалась. Громила задергал ногами, теряя сознание. И все же я дал ему по ребрам подошвой, чтобы не тянул с этим делом. Молодец, Молчун! Не образец, конечно, отваги, но точно с мозгами. Я бросился в дом, исполненный решимости. Но все уже было предрешено. Кузьма еще брыкался, но больше не визжал – только глухо выл. А навстречу из дома валила толпа.

– Мочи его! – взревела «большая глотка». Я рухнул на спину, перекатился на загривок. Закрученный удар нижними конечностями (как пошутила однажды Ольга: «ногами оригами»), и первый претендент на мою единственную жизнь собрался в гармошку, повалился, хватаясь за живот. Я взмыл на колено, собираясь биться до последнего. Но, увы – третьего глаза на затылке не было. Кто-то подкрался сзади, ткнул меня прикладом в темечко. Я не потерял сознание. Сжал зубы, приказал себе ничего не терять. Но устоять на одном колене было трудно. Я завалился на бок, покатился… и не смог затормозить! Хотя, возможно, к лучшему. Местность в трех шагах от крыльца шла на понижение. Я катился вниз, с ужасом догадываясь, что еще немного, и шмякнусь с обрыва на скалы! Вцепиться было не во что – камни, за которые я хватался, выворачивались из земли и катились вслед за мной. За кадром кричали люди, простучала автоматная очередь. Мне повезло, что я знал этот остров как свои пять пальцев. Я выкатился к обрыву, едва не смяв Ольгины «парники». На краю удалось зацепиться за торчащий из кручи кусок скалы. Но инерция работала, ноги уже перевалились за край. Возможно, проявив усилия, я смог бы остаться на краю, но это был не лучший вариант. От дома уже бежали люди. Я пыхтел, синел от натуги, но держался. Зачем?

Летать так летать. Я перенес центр тяжести вправо и оттолкнулся от обрыва, разжав руки.

Я упал спиной на узкую площадку притулившейся сбоку скалы. Еще полметра в сторону – и я бы сверзился в пучину, превратив себя во вместилище битых костей и раздавленного ливера. Боль была ужасная, позвоночник трещал. Но я не мог позволить себе такую роскошь – потерять сознание. Я отползал, отталкиваясь пятками, в вертикальную расщелину. А едва туда забрался, на обрыв высыпали люди, и местность озарили фонари.

– Где он? – вымолвил кто-то с хрипотцой. Я стиснул зубы – так меньше трещала голова.

– Да хрен с ним, – сказал другой, – не нужен нам этот мужик. Пусть живет… если выжил, конечно.

– Эй, командир, тут еще баба была! – выкрикнул кто-то из глубины острова. – Не видно ее что-то!

– Отставить бабу! – проорал командир. – Пусть живет! Нам мальчишка нужен! Бабай, отвечаешь за него головой! Чтобы ни одна волосинка с парня не упала! Уходим, парни! Хватайте этих доходяг – и вниз!

По-видимому, я все же отключился. Впрочем, ненадолго. Когда я очнулся, посетители еще не покинули остров. Я вспомнил все и чуть не взвыл от отчаяния. Но боевая энергия иссякла. Я вертелся, выкручивался из теснины, пополз внутрь рассеченной пополам скалы. А толпа уже спускалась в восточную бухту. Их было не меньше дюжины. Мычал и брыкался Кузьма, которого сунули в мешок. Стонали раненые – их волокли и покрывали матом. Четверым я точно накостылял. Но это было слабое утешение. Я выползал из расщелины – весь ободранный, побитый, униженный.

– Извини, братан, мы тут немного натоптали! – простодушно гоготнул какой-то остряк.

Я уже не успевал ворваться в дом, схватить автомат и перестрелять их к чертовой матери. Да и куда стрелять в этой темени, в Кузьму попаду… Ноги закручивались, я брел, как пьяный, спотыкался, насаживал ссадины на коленки. Прибежал Молчун, начал виться под ногами, трус несчастный… Я пока еще не задумывался, что это было, блуждал сомнамбулой. В восточной бухте кряхтел, разогревался двигатель – понятно, что морские бандиты прибыли сюда не на подводных буксировочных аппаратах…

Подвернулась нога, я взревел от боли… и вернулся в чувство! Прояснилось в голове. Бандитов в центральной части острова не осталось, они грузились на судно. Я бросился в дом с пылающей головой. А вскоре уже метался с фонарем. Повсюду бардак, вещи разбросаны, окно разбито, кровь, лестница вдребезги. Мой автомат валялся на полу. Нет, я пока не задумывался, почему бандиты не позарились на еду, на оружие, на Ольгу, наконец! В раю живут, у каждого по семьдесят три девственницы?! Зачем им шпингалет Кузьма – от горшка три вершка?! Я схватил автомат, выбежал из дома, бросился искать Ольгу. Я метался по двору, боясь кричать, потому что бандиты еще не уплыли. Снова что-то переклинило. Я ахнул – Кузьму увозят! Бросился к южной бухте – и застыл. Мотор работал ровно, судно уже не стояло. Нет, я должен был успокоиться. Я сделал глубокий вдох… И обратил, наконец, внимание на истошный лай Молчуна. Он стоял под скалой в паре метров от обрыва и старательно лаял, привлекая мое внимание. Спохватившись, я бросился в те края. Он обнаружил Ольгу, честь ему и хвала! Еще немного, и девушка бы сверзилась с обрыва. Она тоже катилась, когда я ее выбросил из окна, вдавилась в узкую расщелину. Она стонала, щурилась, тщетно пыталась выбраться. Ее зажало. По лбу стекала струйка крови, но, похоже, ничего фатального, царапина. Впрочем, тряхнуло ее качественно.

– Ты кто? – она ничего не видела, царапала ногтями края расщелины.

– Твой до дыр, – пошутил я и начал извлекать ее из теснины с такой осторожностью, словно она была воздушным шариком, а я кактусом.

– Я умираю, да, Карнаш? – вяло шептала Ольга. – Меня так вертело, я, ей-богу, тоннель видела… А может, я уже умерла? И ты тоже?

– Давай поговорим об этом, – ворчал я, – но лучше позднее. Мне кажется, ты торопишься в лучший мир.

– Я не хочу в лучший мир… Я хочу в этом никудышном остаться…

Она пришла в себя, когда я выдавил ее, как пасту из тюбика, и утвердил вертикально. Всполошилась, завертела головой. И было с чего. От восточной бухты, разрезая волну, отделился довольно крупный катер и начал по дуге забирать влево на борт. Вскоре стало ясно, что он обходит остров с северной стороны, движется на запад, к Новосибирску. Мы угрюмо смотрели, как он проходит мимо нас – старое речное корыто, грохочет, словно трактор «Беларусь». На палубе, похоже, никого не было, вся ватага растворилась в надстройке. Вспыхнул бортовой фонарь, озарив пространство перед баком. На нас никто не обращал внимания – подумаешь, две фигуры на фоне ночного неба. Какое им дело до нас?!

– Карнаш, миленький, что происходит? – Ольга вцепилась мне в рукав.

Я слишком долго – преступно долго! – выбирался из оцепенения.

– Походу Гражданская война в Сибири… – натужно пошутил я. – Суки, они Кузьму похитили!

– З-зачем?

– А я знаю?! Вот он, факт! На нас им плевать, а на тебя тем более! Еды им не надо, оружия не надо, им нужен только Кузьма – причем в живом и неизбитом виде! За нашим пацаном пришли, усекаешь? И те, что раньше были, приходили за пацаном! Только те были дураки, а эти умные!

– Но это какая-то абракадабра… – пробормотала Ольга, провожая глазами катер. Корма отчасти освещалась и явно держала курс на запад.

– Точно! – гаркнул я. – Абра! – мать ее! – кадабра! Именно то, что не вмещается в голову!

– И что теперь делать? – мы оба непростительно тормозили.

– Откуда я знаю? – кипел я. – Восстановим резервную копию, объявим в международный розыск…

– Ты куда? – вскрикнула она, когда я бросился к дому.

– Чай с печеньем пить! – рявкнул я.

Я носился по жилищу, запинаясь о разбросанные вещи и предметы обстановки. Дорога была каждая минута. Я не думал о себе, не думал о том, что совершаю очередную глупость. Перед глазами стояла озорная мордашка нашего пацана. Бандит, оболтус, басурман! Но он же ребенок, он свой, родной, мы привязались к нему, как к собственному сыну. И от мысли о том, что какие-то головорезы увозят его в мешке, делалось дурно. Я лихорадочно натягивал теплые носки, ватные штаны, кофту, брезентовую куртку с ватным утеплителем, меховую бейсболку. А Ольга крутилась вокруг меня и не могла взять в толк, чего я задумал. Женщины жуткие тормоза!

– Это ты во всем виноват! – завизжала она.

Просто замечательно – если женщины в наше время ощущают потребность в скандале.

– Знаю, – буркнул я, – это я во всем виноват. Я и исправлю.

– А это зачем? – не поняла она, когда я взвалил на плечи «тревожный» рюкзачок, лежавший в укромном месте за печкой.

– На военные расходы, – передразнил я ее, после чего заговорил нормально. – Постараюсь догнать и выяснить, что за хрень происходит. Душу выну из них за нашего пацана!

– Подожди, – спохватилась Ольга, – я с тобой, – и тоже заметалась по двухэтажной конуре, сгребая в кучу одежду.

– Нет! – отрубил я. – Ты остаешься! Я скоро вернусь!

– Вот тебе! – она выставила сразу два кукиша. – Вы же оба пропадете без женщины!

– Нет! – отрубил я. – Не обсуждается! Война не женское дело! Ты никуда не едешь!

В конце концов, убоится она когда-нибудь мужа своего?

– Я не поняла, – удивилась Ольга, – ты меня выслушал или услышал? Я каким языком сейчас сказала – я тоже еду! Может, на лбу тебе топором вырубить?

Переспорить женщину – что пуд соли съесть всухомятку. Урезонить ее можно было точным ударом между глаз, но я постеснялся. Махнул на нее рукой и, не дожидаясь, пока она изволит собраться, побежал к бухте. Скулящий Молчун галопом припустил за мной. А этот куда? По Кузьме соскучился? Я перебирался с камня на камень, в спешке чуть не сорвался – тропа к плавсредству была, мягко говоря, не протоптана. Мы одновременно запрыгнули на борт. Я стаскивал брезент с надстройки и палубы, он помогал – тащил его зубами, но больше путался под ногами. Как же мило, что я все девять месяцев поддерживал корыто в рабочем состоянии. Чуть скандал – так я в «гараж». Уходил на судно и часами с ним возился. Отскабливал ржавчину, смазывал рабочий механизм, прогревал вхолостую двигатель. Словно чувствовал, что однажды эта «ласточка» пригодится. В последний раз я был здесь неделю назад. Механизмы работали исправно, протечек не было, груз в трюме крысы не съели (откуда на острове крысы?). Двигатель завелся со второго подхода – закоптил, затрясся, зачадил. Я медленно выводил посудину из бухты, когда с воплем: «Ты куда, Одиссей?» на палубу шмякнулась взбешенная Ольга и помчалась ко мне в рубку. Я чуть язык не откусил от изумления. Она прекрасно выглядела. Валькирия, горящая желанием всех порубить! Ноздри хищно раздувались, в глазах теснилась молния. Она забыла убрать под шапку волосы, и они струились по плечам воронеными каскадами. Хорошо хоть оделась не в вечернее платье. Ватная куртка с меховой опушкой и капюшоном, четверо штанов, утепленная «конфедератка» с козырьком, закрепляемая ремешками под подбородком.

– Не забыла выключить газ, воду, бытовые электроприборы? – нашел я время на ехидство.

– Даже не знаю, кто меня больше бесит, – выплюнула Ольга, – ты или эти ублюдки. Мы снова по уши в дерьме, ты готов это понять?

– Готов, – буркнул я. – Нет такой проблемы, которую мы не могли бы создать. А сейчас позволь, я немного поработаю, а ты помолчи и подумай о том, кто виноват и что, собственно, происходит. Уверяю тебя, ты придешь к удивительным выводам.

Вражеский катер отдалился мили на полторы, но огонек поблескивал. Других судов в обозримом пространстве не было. Мы не включали никаких огней, поэтому сомнительно, что они нас видели. Но возникало опасение, что они прибавили скорость. Поначалу мы вроде бы сближались, потом перестали, так и шли, сохраняя дистанцию. Я выжимал из каракатицы все, что мог. Идти быстрее она не могла. От силы двадцать узлов – тридцать два километра в час. Тупой форштевень разрезал волну, за кормой бурлила и пенилась вода. Дул сильный ветер, посудину качало, и ощущения при этом возникали самые острые. Боковых иллюминаторов не было, мы разобрали их на окна в доме – отчего острые ощущения усиливались. Ольга успокоилась, перестала обливать всех грязью. А ведь пару минут назад досталось даже Кузьме! Она договорилась до того, что все дети сволочи, а потом призадумалась и устыдилась. Она стояла рядом, вцепившись в ржавый поручень, напряженно вглядывалась в темноту. По щекам бежали слезы.

– Мы же не бросим Кузьму, верно, Карнаш? – шмыгала она носом.

– Верно, – ворчал я, – мы даже мертвого Кузьму не бросим. Прости, несу чушь. Догоним, не волнуйся. Пусть не ночью, на рассвете, но обязательно догоним и учиним безжалостную разборку.

– А если не догоним, и они высадятся в городе?

– Значит, пойдем за ними в город.

– Но объясни… Я думаю и никак не могу понять… Зачем им Кузьма? Он всего лишь ребенок…

– Может, в этом и причина? – что-то заворочалось в груди, но до открытия страшной тайны еще было далеко.

– Что ты хочешь сказать? – она чуть не подавилась.

– Не знаю, – процедил я, – можешь выстроить любую гипотезу. Скажем, отец нашелся у Кузьмы – главарь какого-нибудь жестокого криминального сообщества. Или усыновитель объявился – жаждет ребенка, а детей в нашем мире, сама понимаешь, с гулькин нос.

– Чушь, – подумав, заявила Ольга, – отец Кузьмы всего лишь жулик. Он своего сына в глаза никогда не видел и плевать на него хотел. Версию же с «усыновителем» даже рассматривать не хочу.

– А теперь еще раз подумай, – сказал я. – За последнюю неделю нас навещали четырежды. Сперва полюбовались в бинокль. Мы не скрывались, Кузьму они видели. Потом подошли поближе – словно убедиться хотели, что не ошиблись. Увидели, что мы с оружием, и убрались. Что было в третий раз, ты знаешь. Всех уже съели. Сегодня ночью – четвертое посещение. Заметь, во всех инцидентах посудины и команды были разные. Если допустить, что руководство этими парнями осуществляется из одного центра, то криминальное сообщество, согласись, неслабое. Оно оснащено, вооружено, имеет связь, неограниченную живую силу и способно передвигаться на большие расстояния по смертельно опасным местам. В войске строгая дисциплина – они не бросились грабить наш дом, насиловать тебя. Они забрали Кузьму и смылись – поскольку только в этом состояла их миссия. Мужики были крепкие, подготовленные и неплохо вооруженные.

– Но ты сам-то веришь… – она помедлила, – что кто-то разглядел в бинокль Кузьму, узнал его с такого расстояния – а потом доложил главарю, то есть составил его словесный портрет? Кузьма бродяжил половину своей сознательной жизни, его в принципе никто не может узнать…

– Ты права, – согласился я, – Кузьму сейчас даже мать родная не узнает. Которую, кстати, умертвили люди небезызвестного Сильвестра.

– Так в чем тогда прикол? – ее обескуражило, что я не собираюсь с ней спорить.

– А не нужен ли им ЛЮБОЙ ребенок? – буркнул я и замолчал, пораженный догадкой.

Гавкнул Молчун из-под приборной панели: дескать, да, возможно, в моих словах имеется доля резона. Ольга молчала, сообразив, что ничего информативного из меня не вытянуть.

Несколько минут мы угрюмо помалкивали. Я вцепился в штурвал, расставил ноги – борьба с морскими ветрами требовала недюжинной силы. Ольга грела ладошки на приборной панели – от нее исходило немного тепла. Я оценивал расстояние до неприятельского судна, и в какой-то момент мне показалось, что дистанция сокращается.

– И чего стоим? – покосился я на Ольгу.

– Кадриль сплясать? – разозлилась она.

– В трюм топай. Или руль держи – сам потопаю. Но только не удержишь же, перевернемся… В общем, неси оружие, боеприпасы и проведи ревизию всего, что там осталось. Постарайся управиться за десять минут.

Я с жалостью смотрел, как она волочет из трюма тяжелые пулеметы конструкции Калашникова с ленточной подачей боепитания (у каждого под цевьем был прикреплен металлический контейнер с лентами), устанавливает их на носу. Потом притащила в рубку пару АКСУ, несколько подсумков с запасными магазинами, десяток лимонок в специально приспособленном «сундучке». Два ножа армейского образца (устаревших моделей) в обтрепанных кожаных ножнах.

– В трюме есть еще какое-то оружие, – отдышавшись, сообщила она, – но, думаю, хватит. Есть продукты – вяленая рыба и несколько банок тушенки, есть несколько упаковок тетрациклина, спички. Тоже нести?

– Неси.

– То есть ты уверен, что в море мы этих ублюдков не догоним? – у Ольги дрогнул голос, и глаза подернулись тоскливой поволокой.

Я молчал. Она не подвергала меня испепеляющей критике, понимала, что я выжимаю из корыта всё. Ощущение сокращающейся дистанции оказалось ложным. Кормовые огни не приближались. Я должен был сделать все возможное, чтобы они не стали отдаляться. Тоскливые предчувствия забирались в душу. Интуиция упорно намекала, что на свой благословенный остров мы не вернемся ни сегодня, ни завтра…

Несколько раз возникало чувство, что мы плывем в гору. Это был абсурд, но иллюзия работала идеально. Вода становилась вязкой, картинка перед глазами приближалась под углом – как будто мы находились у подножия холма, который предстояло покорить. С холма обрушивались волны, суденышко вздымалось, падало, носовую часть захлестывало. Несколько раз я терял из вида бортовые огни неприятеля, впадал в панику. Мы с Ольгой до «катаракты» в глазах всматривались в непрозрачную муть, кричали от радости, когда засекали огонек. А те словно издевались – практически всю ночь держались на одном и том же удалении! Мы мерзли, хлопали себя по плечам, чтобы согреться, и черной завистью завидовали Молчуну, который скорчился под приборной панелью и не испытывал неудобств. Не оставалось даже тени сомнений: этой ночью мы домой не вернемся. Но я пока не нервничал. Координаты острова я, в принципе, знал, а если кто-то там вздумает без нас поселиться, то это будет его главной и последней ошибкой в жизни! Несколько часов мы не смыкали глаз. Потом волнами стал набрасываться сон. Море успокоилось, грузные волны уже не вздымались. Ольга вздремнула пару часов под ворохом мешковины, а потом и я рискнул доверить ей штурвал, тоже отключился, взяв с нее слово будить меня при первой же опасности.

Когда я очнулся, каракатица плавно покачивалась на легкой волне. С отрывистым скрежетом бубнил мотор. Тьма рассеивалась, и под лопаткой тревожно заныло. Ольга не будила меня, увлеклась панорамой. Я пристроился рядом, перехватив штурвал, и тоже оценил по достоинству «видеоряд». Море успокоилось. Над окружающим районом властвовала предутренняя полумгла. Дым висел клубами, переплетаясь с облаками, создавая над головой причудливые картины. Мы шли на запад – на максимальных оборотах двигателя. С каждой минутой небо делалось светлее, проявлялась серая видимость. Люди, похитившие Кузьму, погасили бортовые огни, в них не было больше смысла. На дистанции в полторы мили просматривалось серое пятно. Вероятно, и они нас заметили, хотя никак не реагировали – монотонно шли своим курсом. На юго-западе из пелены мрака выплывала земля…

Сердце тревожно сжалось. С чего начинается Родина? Прерывисто задышала Ольга, отыскала мою руку. Из белесой хмари, словно из тьмы средневековья, вырастал Новосибирск. Город-сказка, город-мечта… Огромный город, растянувшийся на сорок километров, единственный мегаполис за Уралом, мрачное нагромождение руин и вывороченных пластов земли… Мы приближались к северным предместьям, у которых плескалось море. Вырисовывалась рваная полоска берега, бесформенные бугры развалин. Два окраинных северных микрорайона, ставшие перед катаклизмом чуть ли не отдельными городами – с развитой инфраструктурой, с сетью дорог. Здесь жили десятки тысяч людей, всяких разных, бедных и богатых, замученных работой и бытом, приговоренных к ипотекам и автокредитам… Пятый и шестой микрорайоны. Снегири и Родники. Если от второго ничего не уцелело (высотки рухнули, от них остались лишь холмы строительного мусора), то на первом сохранились относительно целые строения. Устояли даже несколько высотных зданий – они торчали в небо жутковатыми «фаллосами», касаясь макушками пепельной дымки. Чернели глазницы окон. Девять месяцев назад здесь жила и развивалась сильная колония. Власть захватили решительные дамы, презирающие мужчин. Царствовал жесткий, основанный на железной дисциплине матриархат. Мужчины находились в подчинении у баб и даже не пытались поставить под сомнение свой унизительный статус. Колония была неприступной. Амазонки давали отпор любому, кто приходил не с добром. Но канули в пропасть девять месяцев. В городе фактически не оставалось еды. Что теперь происходило на 5-м микрорайоне? Не было сомнений, что «урбанизированный» район с населением в несколько тысяч здоровых людей давно стал объектом внимания людоедов, зараженных, зверей-мутантов. Достаточно лишь прорваться на одном небольшом участке…

Мы с тревогой всматривались. Если похитители повернут к Снегирям, то все пропало. Значит, имеется договоренность с амазонками. Их пропустят, а нас прибьют, вспомнив физиономии людей, устроивших тарарам в сентябре и укравших у них судно! Но вроде обошлось. Развалины микрорайона оставались слева, бандиты не меняли курс. Наоборот, они забирали к северу, стараясь держаться подальше от берега. Я тоже стал сдавать на борт. Развалины отдалялись. Примерно в миле проплывал причал, с которого в прошлом году стартовал наш победный заплыв. Бинокля в хозяйстве не было, и что там происходит, по-прежнему оставалось загадкой. В районе пирса проявлялись суденышки – то ли действующие, то ли заброшенные. В глыбах вывороченной глины возились какие-то существа. Мы не могли разобрать, что они там делали. Словно черви копошились в клубке. Мелькнули две тени на косогоре – судя по всему, четвероногие. Они спрыгнули с обрыва и примкнули к группе «червей», отчего возня сделалась энергичнее. Ольга сглотнула, я тоже почувствовал позыв к рвоте. Лучше не смотреть…

Развалины микрорайонов остались позади. Такое ощущение, что море поворачивало влево. На юге простирался гигантский залив, вдающийся в глубь городских окраин. Вражеский катер повернул на сорок пять градусов и взял курс на юго-запад – туда, где в светлеющей дымке проступала еще одна полоска берега.

– Куда они идут? – стонала Ольга, сжимая кулаки. – Зачем им Кузьма? Что теперь с ним будет?

– Найдут в Нахаловке с перебитыми номерами? – не очень удачно пошутил я. Она так на меня посмотрела, что пропало всякое желание шутить.

– Он постоянно нас бесил… – завела она опять поднадоевшую песнь. – Мне всегда хотелось хорошенько ему всыпать… – она зашмыгала носом, глотала слезы. – А сейчас так плохо, мы так привязались к нему, он был для нас почти сыном… Знаешь, я бы полжизни отдала, чтобы только вернуть Кузьму… Господи, миленький, ну, сделай, чтобы он вернулся…

– Не того просишь, – проворчал я, – лучше меня попроси – больше проку будет. И вообще прекращай ныть. Слезами горю не поможешь, а уж нашему горю – тем более.

Она притащила рюкзак, и через пару минут мы мрачно жевали вяленую рыбу, запивая ее водой из фляжек. Что-то подсказывало, что надо плотно поесть. Судаки-мутанты имели тот же вкус, что и их предшественники – тоже хищники, но не бросавшиеся очертя голову на все живое. Насытившись, мы проглотили по пять таблеток тетрациклина – спасибо амазонкам, что не оставили нас без спасительных пилюль. В отсутствии лекарств жизнь в Новосибирской области была похожа на лотерею: то ли подхватишь «инфекцию зомби», то ли нет…

Антураж угрожающе менялся. Море обрывалось (хотя на севере ему ничто не мешало разливаться дальше, и порой возникала мысль, что именно в него теперь впадает наша Обь, а не в Карское море). Прошло не более получаса, а мы уже совершали «каботажное» плавание – шли с севера на юг вдоль береговой полосы. Справа, в трехстах метрах, возвышалась ломаная линия берега, вывороченная земля, развалины частных домов, покрытые слоем грязи и пепла. Я пока еще плохо ориентировался. Похолодало – хотя в окрестностях суши, наоборот, должно было потеплеть. Ольга поворчала и принесла из трюма еще по одной фуфайке. Мы набросили их поверх уже надетых и вновь прилипли к иллюминатору. Бандиты определенно нас заметили – трудно не заметить висящую на хвосте посудину. Но никакой реакции! У них имелась цель, и они неуклонно ей следовали. В какой-то миг я обнаружил, что они сбавляют ход. Особо радоваться я не стал – приблизился метров на семьсот и тоже притормозил. Мы медленно шли вдоль берега, как бы игнорируя друг друга. К пулеметам пока не бросались, спрыгнуть на палубу – секундное дело. Руины частного сектора чередовались с пустырями, с развалинами мелких предприятий. Живых существ на берегу не было. Это был какой-то странный берег. В воздухе ощущался запах гари. Подобный запах царил тринадцать лет назад, когда одновременно жахнули все действующие вулканы, и планету окутало смогом. В наше время этот запах слегка развеялся. Но в данном квадрате он чувствовался остро. На этом странности не обрывались. Над районом уплотнилась дымка, стало темно, как в сумерках. Густые клубы витали над водой, напоминая завихрения тумана. Разница заключалась в том, что туман обычно надвигается с моря, а данные образования надвигались с суши. Пришлось добавить обороты, чтобы не потерять из вида противника. В отдельные моменты он уже скрывался в дымке.

– Я не понимаю, Карнаш… – шептала Ольга, прижавшись ко мне плечом. – Почему в этой местности на берегу моря нет ни одной колонии? Возможно, тут опасно, но ведь везде опасно, нет? Море – бесперебойный поставщик рыбы. Люди, живущие здесь, постоянно были бы с едой. Колонисты и преступный элемент должны биться смертным боем за эти райские местечки, но ничего такого нет. По нам не стреляют, нас не гонят обратно в море…

– Чувствуешь, как здесь холодно? – пробормотал я. – В городе в июле месяце не должно быть такого лютого холода. Это самый теплый месяц в году. Здесь ядовитая атмосфера – дай бог, мы в ней не задержимся. Постоянно этот дым, от которого слезятся глаза… Аномальная зона – даже по меркам нашего времени.

– Когда это останавливало храбрых колонистов и обдолбанных бандитов?

– Не знаю, дорогая… Возможно, были люди, пытавшиеся наладить здесь жизнь. Но до нашего времени они не дотянули.

– Что-то гложет меня… – она обняла себя за плечи и задумалась.

– Глисты или черви сомнения? – неловко пошутил я, но она не слышала. Я ощутил толчок, вздрогнул ржавый корпус корабля. Ольга испугалась и схватилась за поручень. Проснулся Молчун, метнулся к стенке, вжался в нее, зарычал. Вспучилось море, но как-то быстро все осело. С обрыва на берегу покатилась глыба, свалилась в воду, взметнув брызги. Толчок сопровождался утробным урчанием из недр. Мы напряженно ждали, не повторится ли удар.

– Дьявол… – облегченно переводя дыхание, прошептала Ольга. – Только этого не хватало…

– Локальный толчок, – озираясь, пробормотал я, – не факт, что он ощущался по всему городу. Участок повышенной сейсмичности. Возможно, это одна из причин, по которой люди не хотят здесь жить…

Мы не заметили, что неприятельское судно снова сбавило ход, и мы приблизились к нему еще на двести метров! На задней палубе перебегали и залегали человеческие фигурки.

– Карнаш, поддай газу! – встрепенулась Ольга. – Пошли разбираться!

Предложение, равносильное самоубийству. У бандитов подавляющее преимущество, и вооружением на борту они располагали, видимо, достаточным, чтобы отправить нас ко дну. Стиснув зубы, я медленно сокращал дистанцию. С кормы простучала пулеметная очередь. Пули вспучили воду метрах в тридцати перед баком. Мы пригнулись. Ольга схватила меня за руку.

– Давай, Карнаш, решаемся. Наращивай обороты, будем таранить. А я бегу на палубу к пулемету, они у меня и головы не поднимут…

Временами эта женщина теряла представление о здравом смысле. Я не успел открыть рот, чтобы поставить ее в известность, что не желаю раньше времени становиться вдовцом, как она уже оттолкнула меня, освобождая доступ к лестнице. Простучала вторая очередь, она замешкалась, я схватил ее за шиворот и прижал к полу. Пулеметчик пристрелялся: на этот раз пули попали в борт, хотя не думаю, что причинили судну фатальные повреждения. Ольга разочарованно пыхтела. Я приподнялся и обнаружил две занимательные вещи. Первая: катер с бандитами развернулся перпендикулярно берегу и устремился к нему на полной скорости! И вторая: с материка подходило рыжеватое пепельное облако, и спустя минуту-другую мы окажемся в его власти и полностью «ослепнем»! Я крикнул Ольге, чтобы сидела на месте, а сам встал к штурвалу и перевел рычаг. «Полный вперед!» Каракатица помчалась вдоль берега, изрыгая рев и лязг. А наперерез нам мчались рыжие клубы – словно выстрелил кто-то из дымной пушки!

Решение пришло внезапно – просто ударило в голову. Я начал выворачивать штурвал, отправляя судно вправо. Заскрипели ржавые борта, накренился корпус. Мы шли с дифферентом на нос, но как-то умудрились не зачерпнуть воду. Окутала рыжая зловонная гарь. Теперь мы тоже двигались к берегу – во всяком случае, хотелось на это надеяться.

– Карнаш, ты что творишь? – встрепенулась Ольга.

– Обманный маневр, дорогая. Мы же хитрые мореходы, нет? Держу пари, что в этом облаке нас не видят. Высадимся севернее их – пристанем к берегу одновременно. А ты хотела, чтобы мы тупо шли за ними? Да они же пришвартуются и расстреляют нас в упор!

– Но я не понимаю…

– Я тоже. Но дело будет выглядеть так. Они идут к берегу, будут высаживаться. Далее отправятся пешком – вертолеты над городом не летают, а на машине по нему не проехать. Мы высадимся метрах в четырехстах севернее и пойдем наперерез. Так мы исключим попадание в засаду. Нужно спешить, чтобы не потерять их… – я потрепал за холку Молчуна, который испуганно прижался к моей ноге. – Готов, приятель? Сам, между прочим, виноват, никто тебе не предлагал стать третьим.

Молчун заскулил – он еще не растерял чутье на неприятности крупного рода. Ольгино лицо покрывалось мертвецкой бледностью.

– Тебя это тоже касается, дорогая. Не передумала ступать на гостеприимную сибирскую землю? Я разберусь со швартовкой, а ты живо собирай вещи. Нужны два рюкзака, две фляжки с водой, ножи. Еда, лекарства, сухое горючее, теплые вещи…

– Ты же не думаешь, что это надолго… – она споткнулась.

– Не знаю. Пулеметы брать не будем – лишняя обуза. Два АКСУ, запас магазинов. Всё. У тебя есть три минуты.

Ольга, чертыхаясь, паковала скарб, притащила два набитых рюкзака. Вполне естественная человеческая жадность. Вечно эти женщины со своим барахлом… Дымка клубилась, заслоняла обзор. Меньше всего нас устраивало столкновение с «твердым тупым предметом». Но вот она стала рассеиваться, облако уходило в море. Обрисовался берег метрах в семидесяти. Он был сильно изрезан, в море вдавались мысы, заваленные грудами камней и останками деревьев. Неприятельская посудина скрылась из вида. Она находилась где-то слева и, видимо, уже пристала к берегу. Я полагал, что для высадки на сушу им потребуется больше времени, чем нам. Их дюжина, а нас всего двое (не считая собаки). Я сбросил скорость и направил судно в узкий залив, огороженный каменистой косой и обломками бетонного строения…

Нам удалось без повреждений зайти в извилистый «фьорд» – чему я был несказанно рад. Со стороны эта гавань не просматривалась, в ней было тихо. Я прикрепил швартовочный трос к огрызку бетонной плиты, намертво впаянному в землю. За судьбу каракатицы можно было не беспокоиться. Мы спрыгнули на берег, подтянули амуницию. Молчуна пришлось упрашивать. Ну, не хотело его высочество окунаться в неизвестность. Скулил, закрывал лапами виноватые глаза, испуганно прижимал уши.

– Ну, знаешь, – разозлился я, – не хочешь идти – оставайся, сторожи судно. Можно подумать, тебя за уши тянули.

Мы полезли на склон, передернув на всякий случай затворы. Молчун решился – издал какой-то сложный звук, спрыгнул и вскоре уже активно путался под ногами. А я еще не терял надежды, что приключение скоро закончится. Учинить засаду по всем правилам военного мастерства, отбить мальчишку и бегом обратно. И пусть хоть раз еще какая-нибудь недалекая девица заикнется, что ей на острове скучно, и в жизни всегда должно быть место сюрпризам…

Мы опустились на корточки и двинулись в лабиринты прибрежного хлама. Мы спотыкались о какие-то плиты, огибали груды вывороченной земли. Дымка рассосалась, но сумерки висели над землей – невзирая на то, что было девять часов утра. Видимость оставалась неважной. Я спешил подняться на склон и припустить наперерез неприятелю, используя складки местности. Бегать по изрезанному берегу было делом нереальным и опасным. Но наверху оказалось не лучше. Все было вспахано, перевернуто. В былые годы здесь был лесистый участок – мощные деревья, поваленные землетрясением, еще не сгнили, громоздились неодолимыми барьерами. Я карабкался первым, прокладывая дорогу в месиве. Молчун иногда вырывался вперед, запрыгивал на возвышения, чтобы осмотреться. Но храбрости хватало ненадолго, он пулей срывался вниз и путался дальше под ногами. Здесь действительно была ненормальная зона. Мы забирались на возвышенность, и температура повышалась градусов на десять. Спускались в низину – и набрасывался холод, от которого застывали внутренности.

– Быстрее, – поторапливал я, – еще быстрее…

– Но как? – возмущалась Ольга, перебираясь через трухлявые паданцы.

– Энергично, подруга, энергично…

К перепадам температуры мы скоро привыкли – перестали паниковать, погружаясь в морозилку. Местность становилась разреженной, можно было ускориться. Я повернул на юго-запад, переживая, что опоздаем. И снова тряхнуло землю! Без всякого предупреждения! Мы испуганно присели. Я обнял Молчуна. Сзади что-то заскрипело, вскрикнула Ольга. Я резко повернулся, вскидывая автомат. Ну, надо же, какой сюрприз… От толчка приподнялась обросшая грязью плита, и с косогора Ольге под ноги скатился… оскаленный череп. Она попятилась. А я смотрел на черепушку без всяких эмоций. Немного странно, что без всего остального. Одна голова, конечно, хорошо, но желательно к ней еще чего-нибудь. Я стал внимательно озираться и обнаружил, что перекошенные холмики не просто напоминают могильные. Они и были, собственно, могильными. В хаосе земли, камней и будущего торфа просматривались упавшие православные кресты, обломки памятников. Кое-где серели человеческие кости. Из впадины между буграми скалился еще один черепок с остатками седоватых волос. За тринадцать лет данное хозяйство могло бы обрасти «культурными слоями», но постоянные встряски не давали это сделать.

– Символично, нечего сказать… – Ольга расклеила посиневшие губы.

– Мертвые с косами, – пробормотал я, – дошло, дорогая. Это Заельцовское кладбище. Главное кладбище правобережной части города – а значит, и всего Новосибирска. Занятно, теперь оно раскинулось на морском берегу. Рядом Мочищенское шоссе, ведущее в город, и что-то нам подсказывает, что бандосы, укравшие ребенка, им воспользуются.

Мертвые люди меня, как правило, не беспокоили, я боялся живых (ну, или тех, кто прикидывался живым), но аура, царящая в этом славном местечке, была такая, что сносило голову. Я заработал всеми конечностями, и вскоре мы выбрались на открытое пространство, венчаемое поваленной будкой стационарного поста ГИБДД. Мы лежали за могильной оградой и свыкались с обстановкой. Деревьев в округе практически не осталось. Те, что не упали, догнивали на корню – от них сохранились лишь жалкие обмылки. Местность хорошо просматривалась. Дул сильный ветер, в воздухе носилась гарь. Под боком действительно пролегало Мочищенское шоссе. Оно узнавалось, хотя и было абсолютно непригодно для езды. Проезжую часть пересекали разломы, вздыбился асфальт. Проходимой оставалась лишь канава водостока, и то не везде. На юге, за обширным частным сектором, где мертвая земля смыкалась со свинцовым небом, виднелись городские кварталы – безбрежное море руин. Именно туда нам хотелось попасть меньше всего…

– Пешком поедем? – зачем-то спросила Ольга.

В окружающем пространстве ничего не менялось, живые существа здесь не обитали. Только где-то далеко на юге над городом парили птицы. На дальнем расстоянии они не подлежали классификации. Но что-то мне подсказывало, что это не ласточки. Бойцы «экспедиционного корпуса» на горизонте не появлялись. Хотелось верить, что они еще не прошли. Я напрягал извилины, ответственные за память, восстанавливал карту города. Когда-то я прекрасно ее знал. И этот самый пост ГИБДД, на котором меня однажды остановили и мотали нервы по поводу того, что знак аварийной остановки не соответствует тому, который, по мнению ГИБДД, является единственно верным. Я принял решение, приказал своим спутникам не растягиваться и, пригнувшись, побежал подальше от шоссе.

Нам крупно повезло. В отдалении от трассы мы погрузились в канаву, повторяющую ее направление. Я молил Бога, чтобы успеть, не разминуться… И частично Боженька пошел нам навстречу. Мы выбрались из канавы, доползли до развалин какого-то сарая, где и окопались. Зона холода осталась позади. В данном квадрате климатические условия соответствовали «норме». «Лето как лето», – бормотала Ольга, застегивая пуговицы на второй фуфайке. За пустырем пролегала развилка. Шоссе уходило дальше, а вправо от него стартовала улица Жуковского, ведущая непосредственно в центр города. Прямая, как проспект, трехкилометровая улица, застроенная частным сектором, а ближе к центру – типовыми пятиэтажками. Я не знал, в каком направлении пойдет «экспедиция», поэтому выбрал пункт наблюдения именно здесь.

Мои расчеты не подкачали! Видно, место высадки обладало особенностями рельефа, отчего наш противник припозднился. Молчун глухо зарычал. Я шикнул на него, и он заткнулся. Взволнованно засопела Ольга. Мы застыли. С противоположной стороны к развилке подходили люди. Они перебирались через препятствия, настороженно озирались. Обычные люди – крепкие мужики от тридцати до пятидесяти. За внешностью особо не следили, услугами брадобреев не пользовались. Но одежда и экипировка были подобраны грамотно. Плотные комбинезоны мышиного цвета, кирзовые сапоги, одинаковые рюкзаки за спинами. К ремням были приторочены подсумки, ножи, фляжки с водой, гранаты. Все имели на вооружении старенькие АКМы, которые не выпускали из рук. Отличались друг от друга эти парни только головными уборами – кто-то был в шапках с козырьком, кто-то в ушанках. У идущего в авангарде на голову был надвинут капюшон. Он стащил его, взгромоздившись на шоссе, утер пот, принялся въедливо озираться. Колючий взгляд скользнул по сараю, побежал дальше. Завершив знакомство с местностью, он подал знак, вся компания потянулась на шоссе. Они взбирались на проезжую часть, перебрасывались скупыми фразами. Я насчитал тринадцать штыков – чертову дюжину. И сделал мысленную зарубку по поводу их «униформы». По сути дела, все они были одеты и экипированы одинаково! У разношерстных бандитов, орудующих в городской черте, такого не было. Наши банды – сборище ярких «индивидуальностей». Как такое возможно в наше время?

Крепкий мужик, окруженный тремя автоматчиками, волок на хребте картофельный мешок, от вида которого защемило сердце. Мешок подрагивал и вибрировал. Возмущенно засопела Ольга. Заурчал Молчун, но я положил ладонь ему на голову, и он успокоился. Кузьма устал уже брыкаться и орать. Ветер доносил глухое мычание. Возможно, ему заткнули рот. Обращались с парнем не очень уважительно – отсюда тема «богатого папочки» с повестки дня, по-видимому, снималась. Мужик устал тащить свою ношу, положил мешок на землю и что-то бросил соседнему бородачу. Тот без возражений забросил автомат за спину и взвалил мешок на плечо. Мычание сделалось громче и выразительнее. Бросаться на штурм было глупо – нас бы посекли еще на старте. Последним на шоссе взгромоздился плечистый пулеметчик – он тащил восьмикилограммовый пехотный пулемет «Печенег» на сошках, оснащенный громоздким коробчатым магазином. Бородач, выступающий в авангарде, провел краткое «производственное» совещание, после чего группа прошла развилку, растянулась в колонну и вступила на улицу Жуковского. Бойца, переносящего ценный груз, стерегли два автоматчика. Я обратил внимание, что со здоровьем у членов команды не все гладко. Двое прихрамывали, третий держался за живот и передвигался без должной уверенности. У четвертого была перебинтована нижняя часть лица. «Моя работа», – не без гордости подумал я. Отряд передвигался быстро. Бойцы постоянно озирались – видно, памятна была каракатица, преследовавшая их все утро.

– Карнаш, ты что? – разочарованно зашептала Ольга. – Хочешь дать им уйти? Но они же…

– Послушай, дорогая, – перебил я, – мы, конечно, храбрые ребята, особенно Молчун, но до самоубийц пока не доросли. Пойдем за ними и будем ждать подходящего случая. Посмотри на них внимательно – это подготовленные солдаты. Их много, куда нам с ними тягаться?

Группа скрылась за ближайшим волдырем на дороге – мы выбрались из укрытия и побежали к проезжей части. Даже Молчун не возражал поиграть в пятнашки с обычными людьми. Я заставил их лежать и не высовываться – пока не досчитают до ста. Потом, пригнувшись, начал освоение водостока. Ольга выбежала на проезжую часть. Я выпрыгнул из канавы, поволок ее вниз.

– Знаешь, любовь моя, – зашипел я со злостью, – похоже, я догадываюсь, где у тебя начинается линия ума. Может, песню споешь – чтобы уж наверняка?

– Прости, увлеклась, – она вырвалась и больше самодеятельностью не занималась. Я двигался первым, оторвавшись на несколько шагов, сканировал разрушенную дорогу и не забывал ставить себя на место противника. Тактика сослужила добрую службу. В какой-то момент я попятился, присел, начал работать знаками. Молчун оказался сообразительнее – первым растянулся в пыли. За перевернутым грузовиком, обросшим многослойной грязью, притаился пулеметчик. В месте сцепки кузова с кабиной проглядывали сошки, на которые опирался ствол «Печенега». Я терпеливо ждал. Пулеметчик убедился, что в тылу все спокойно, схватил пулемет за ручку на верху ствольной коробки и побежал догонять колонну. Я выразительно покосился на Ольгу: поняла? Она пренебрежительно фыркнула и уставилась в небо. И с этой минуты перестала высовываться и шепотом поучала меня, как надо повышать бдительность.

Подземные толчки нас больше не развлекали. Вдоль дороги возвышались руины частного сектора. Он выглядел так, словно по нему прошлись гигантскими граблями. Дома разорваны, внутренности вывернуты наружу, многие постройки перевернуты с фундамента на крышу. Белели кости людей и домашних животных. Вдоль дороги выстроились поваленные мастерские, бывшие автомойки, рядом с которыми валялись перевернутые и раздавленные машины. Концентрация автомоек на улице Жуковского была самой плотной в городе. Большинство работало без разрешения, загрязняя воздух химикатами. Издавалась масса постановлений, предписаний: устранить недочеты, ликвидировать нелегальную коммерческую деятельность. Назначались прокурорские проверки, работали комиссии, копались общественники – и никакого толку. Незаконные автомойки продолжали незаконно трудиться, пока однажды их не накрыло одним тазом – вместе с двухмиллионным городом и прочей голубой планетой…

В голове перекатывались нехитрые мысли: эти парни обязательно устроятся на привал. Они не железные. Тогда и нужно начинать. Подобраться вплотную, снять охранение, застать врасплох… Мы перебирались через воронку, всосавшую асфальт и несколько легковушек, когда по фронту разгорелась стрельба! Стреляли не в нас. Ольга чуть не рухнула в воронку, я схватил ее за шиворот и потащил с дороги. С руин очередной автомойки открывалась часть картины. «Чертова дюжина» на кого-то напоролась. Бойцы перебегали, залегали за укрытиями. Командир махал рукой, указывая подчиненным позиции. В хаосе руин справа от дороги что-то шевелилось – серые размазанные личности, вроде бы двуногие. Я пожалел, что не обзавелся биноклем. Полз на обочину плечистый боец, волоча за собой мешок с Кузьмой. Мешок пытался жить своей жизнью – Кузьма норовил засадить своему мучителю по заднице. Двое прикрывали носильщика. Трещали беспорядочные очереди. Мелькнула дикая мысль – воспользоваться ситуацией, напасть, отнять мешок, пока у мужиков другие проблемы. И вновь не удалось. Группа перестроилась, завладела инициативой. Серые личности карабкались по руинам – разбрасывая мусор, отшвыривая доски, куски оград. Естественные преграды сдерживали наступление. Лаконичные команды – и все бойцы уже были на ногах. Шквал огня взорвал руины! Летела пыль, какие-то огрызки. Мелькали растопыренные конечности, кто-то выл, визжал. Рухнула дощатая стена постройки – она висела на честном слове. Зашатался, развалился обросший плесенью туалет, одиноко мерцающий среди строительного хлама. Там кто-то был – пули рвали тело, взметнули лохмотья. Брызгала кровь во все стороны.

– В сортире замочили, надо же… – потрясенно вымолвила Ольга.

Бойцы сменили магазины и невозмутимо двинулись к руинам. У них хватило благоразумия не соваться в лабиринты, они стояли на обочине и плотно грузили пространство свинцом. Недостатка в боеприпасах они не испытывали. Огонь велся до тех пор, пока в расположении противника не установилась тишина. Над зоной поражения клубилось облако пыли. Все тринадцать человек встали кругом, ощетинились стволами. В центре лежал и подрагивал картофельный мешок. У Кузьмы, похоже, пропало желание вырваться в пампасы. Бойцы терпеливо ждали, каждый сканировал свой участок. Я невольно почувствовал уважение. Таким парням палец в рот не клади – откусят по самую голову. Рецидива не было, руины стыдливо помалкивали. Командир отряда отдал лаконичную команду, и люди стали выстраиваться в походно-боевой порядок. «Да это же практически спецназ», – тоскливо подумал я.

Колонна пришла в движение. Мы тоже выползли из руин и пристроились к ним хвостиком. Семенил Молчун, поджав хвост. Снова разворчалась Ольга. – Так мы никогда не сделаем то, что собираемся сделать! – брюзжала она. – Ты будешь поджидать подходящего случая вплоть до Бердска, Тюмени, или куда они там собрались! Неужели я не замечаю, что болото нас всасывает, мы уже в трясине, а шансы выбраться начинают обратный отсчет!

Я старался не углубляться в бесполезные споры. Переспорить женщину может только женщина. А дальше начинался открытый участок длиной не менее трехсот метров – землетрясение пощадило эту часть района. Пришлось уходить в глубь частного сектора, чтобы не маячить на виду. Это дело мне крайне не понравилось, но выбора не было. Я повел свою маленькую группу за первую линию построек и обнаружил хорошо сохранившийся проезд, тянущийся параллельно улице Жуковского. Мы перешли почти на бег – не будет ничего плохого, если на каком-то участке маршрута мы обгоним группу. Но вскоре и здесь завязли. Оборвался «щадящий» участок местности. До катастрофы в этой части города развивалось малоэтажное строительство. Деревянные дома перемежались кирпичными особняками, которые в ходе землетрясения охотно распадались и заваливали проезд. Громоздились груды кирпичных обломков, фрагменты стальных оград, перевернутые машины. Под стеной, отделанной облицовочным кирпичом, покоились истлевшие останки. Череп несчастного пронзил остроконечный штырь от стальной ограды – похоже, эти штыри разлетались во все стороны…

В темном переулке что-то шевельнулось. Я вскинул автомат, затаил дыхание. В сущности, могло и показаться… Захлопали крылья, я резко повернулся. На уцелевший кусок ограды взгромоздились две большие черные птицы и мрачно на нас вылупились. Хорошо, что на крючок не нажал – а то слетелась бы целая стая. Ольга поперхнулась, всплеснула руками. Глухо заворчал Молчун, но тоже сообразил, что хорошо бы помолчать. Это были достойные представители местной «мутированной» фауны. В облике птиц просматривалось что-то воронье – впрочем, отдаленно. Среднюю ворону они превосходили по размерам раза в четыре, имели вытянутые морщинистые шеи, крупные головы с угрожающе развитыми клювами. На макушках топорщились густые хохлы, а лбы, нависшие над глазами, очень походили на лбы неандертальцев. Но больше всего в этих тварях поражали глаза. Злобные, цепкие, в них имелось что-то гипнотическое. Они смотрели исподлобья, ждали, не решаясь приступить к реализации своих замыслов…

Я опустился на колени, поднял увесистую половинку кирпича. Одна из тварей издала шипящий звук, распахнула клюв. Он разверзся, словно пасть пеликана, почти на 180 градусов! Эффектно. Птицы не нападали, не спасались бегством от моего кирпича. Они сидели неподвижно, вцепившись в ограду изогнутыми когтями, способными играючи распороть горло.

– Вот же черт… – потрясенно прошептала Ольга. – Как ты думаешь, Карнаш, мы представляем для них научный интерес или кулинарный?

На риторические вопросы я предпочитал не отвечать. Я замахнулся кирпичом, сделав вид, что собираюсь бросить. И Молчун, который в данных обстоятельствах уже не мог молчать, вдруг рванулся вперед, приглушенно гавкнул. Птицы взлетели одновременно – медленно, плавно. Расправили крылья, стали набирать высоту – обе размером с хороший дельтаплан. Они смотрели на меня с неиссякаемой злобой, беззвучно разевали бездонные пасти. Я отбросил кирпич, схватился за автомат. Интеллектом этих тварей Создатель не обделил. Увидев направленный на них ствол, они энергичнее захлопали крыльями, взмыли вверх, сделали круг почета и подались в глубины частного сектора.

– Молодец, Карнаш, – неуверенно похвалила Ольга, – ты опытный орнитолог.

Беспокойство не унималось. Преследовало ощущение, что за нами следят. Я схватил Ольгу за руку, окликнул Молчуна, мы спрыгнули с кирпичной горки и побежали дальше. Из пепельного облака вырастала вторая баррикада, я повел отряд в обход, прижимаясь к огородам и просевшим в землю сараям. И снова встал, завороженный. По горке, извиваясь между кирпичами, ползло тело – упитанное, буро-пятнистое! Покатились обломки, и над грудой мусора воспарила приплюснутая харя с узкими «китайскими» глазами. Излишне говорить, что харя смотрела мне в глаза. Приоткрылась пасть – теперь уже рыхлая, водянистая, блеснули треугольники зубов, вывалился спиралевидный язык, оснащенный на конце остроконечным жалом. Теперь я реагировал оперативно, схватил кирпич, швырнул. Голова уклонилась. Кирпич промчался мимо, высек искры из бетонного огрызка. Но моя решительность насторожила хищную тварь из отряда чешуйчатых. Я схватил второй кирпич, но змея уже уползала прочь, виляя гибким туловищем. Я невольно представил: если из такого туловища соорудить плетку, то ей можно сносить небольшие постройки…

Змея скатилась с горки, заползла в трещину. Пятилась испуганная Ольга. Последний шаг в ее исполнении оказался роковым. Что-то оглушительно затрещало, переломилось. Женщина вскрикнула. Я в панике обернулся. Мать честная! Куда она делась?! Над тем местом, где только что была девушка, взвилось облако черной пыли! Скулил Молчун. А я оцепенел, от страха парализовало. Пыль немного осела. Посреди захламленного двора красовалась черная дырка, из которой торчали ошметки трухлявой древесины. В погреб провалилась, – констатировал я. Ну, не дура ли?! Меня колотило от страха и злости, но я справился со своими чувствами, стряхнул оцепенение.

– Молчун, сидеть… – прохрипел я. Послушное животное шмякнулось на подогнувшиеся лапы. Я двинулся к дыре, но сообразил, что тоже провалюсь, лег на живот, отложил автомат и пополз, стараясь шире разводить конечности. Я обливался потом, зубы выбивали маршевую дробь. Какие только ужасы не мелькали в голове! Я схватился за рваные края отверстия, начал подтягиваться. Что-то подсказывало, что если я тоже провалюсь, Молчун нас не вытащит…

Дьявол… Облегчение выплеснулось вместе с испариной! Запылали щеки. Из дыры повеяло холодом, но я не замечал таких пустяков. В глубине погреба что-то возилось, издавая квохчущие звуки, потом разогнулось, и из темноты на меня устремились блестящие глаза. Она держалась за отбитый бок. На несколько секунд я потерял дар речи. Не все в этой жизни поддается оперативному усвоению.

– И что уставился? – злобно зашипела Ольга. – На мне свадебная фата?

Шапку она не обронила, в противном случае вся макушка была бы измазана сажей и плесенью.

– Ты в порядке?

– Мне больно, – пожаловалась Ольга, – но все в порядке. Кстати, здесь чертовски холодно. И еще… мне кажется, тут что-то есть… – ее голос как-то подозрительно дрогнул.

– Что там есть? – не понял я.

– Да какая разница? – вскричала она. – Вытащи меня отсюда!

– Подожди… – я лихорадочно соображал. Пороть горячку не стоило. Земля под распластавшимся туловищем подозрительно прогибалась. Неловкое движение – и привет. Погреб был неглубоким. Если бы я перевесился через край и вытянул руку, а она бы вытянула свою, наши руки бы встретились. На это она и рассчитывала – встала на цыпочки и потянулась вверх. Не встретив аналогичной реакции, расстроилась и разозлилась.

– Я поняла, Карнаш. Ты специально хочешь меня позлить…

Да, я так долго шел к этому дню. Ночами не спал, все думал, как бы ее разозлить! Чуткие уши уже уловили посторонние звуки. Покатились кирпичи, что-то хрустнуло за спиной. Я был уже на взводе, откатывался от ямы. Вскочил и запоздало обнаружил, что автомат остался в стороне, и бежать к нему долго! Чертов растяпа! Ураган эмоций! Не померещилось шевеление! Твари шли за нами, терпеливо ждали момента, чтобы броситься. Дождались! Они не тупые, у них в головах проблески разума… С груды строительных обмылков с голодным рычанием неслись трое! Реяло отрепье, сияли кровавым блеском воспаленные глаза. Зараженные! Завертелась круговерть. Где-то в стороне гневно лаял Молчун. А я уже катился, отбивая плечи и бестолковую голову. Конечно, граждане зомбари, как же без вас в этом славном городе? Голодные, поди? Они особо не раскланивались, летели на меня, выставив заскорузлые конечности. В подобных ситуациях я выбивал клин клином. Я что-то прорычал, помчался им навстречу. Автомат был далеко. Я выхватил из ножен старый армейский нож, стиснул нижним хватом. Оскаленные рожи плясали перед глазами. В них было мало человеческого. Загнившие физиономии, с которых отставала кожа, висела струпьями, с черепов свисали жалкие сосульки – остатки былого волосяного покрова. Они не чувствовали боли, не знали ничего про холод. Эти твари были озабочены лишь поиском еды! Мы сшиблись – как самолетик камикадзе с эскадрильей бомбардировщиков. Я вонзил отточенную сталь в рыхлый живот «центрального нападающего» – проткнул отрепье, бывшее когда-то кожаным плащом, дряблую кожу, внутренности. С надрывом дернул лезвие вверх, разрывая органы. И все за жалкие две секунды! Я выдернул клинок, и пока этот труп что-то хрипел, обливался кровавой гущей, а остальные тянули ко мне заскорузлые конечности, просочился в щель между телами, ушел на простор. Я пробежал шагов десять и прыжком развернулся. Мать честная, бабу прикончил! Гримасничала карикатурная физиономия с мешками под глазами, она подрагивала, царапала когтями землю. Из раскуроченного живота вываливались внутренности. В искривленный безымянный палец намертво вросло обручальное кольцо, не имеющее в наш век никакой практической ценности…

Остальные поворачивались. У одного это вышло быстрее, другой еще копался. Имелось время сбегать за автоматом, но я засомневался – стоит ли шуметь? На меня устремились две пары воспаленных глаз. Возникло стойкое ощущение, что я попал в ресторан экзотической кухни. Причем не в качестве посетителя… Грузный сутулый мужик в рваной фуфайке уже переходил на бег. Типичный представитель популярной «зомби-культуры». Физиономия в коростах и трупных пятнах, нос отвалился, как у Майкла Джексона… Он уже мчался, простирая ко мне артритные длани. Голова работала как компьютер, перебирая ворохи вариантов. Ножом такого не остановить, все равно повалит. Он уже готовился меня сбить – я подхватил с земли огрызок бревна. В такие мгновения силы выплескиваются вместе с адреналином. Я плохо помнил, как вскидывал эту «чудодейственную» штуковину – врезал точно в лоб и отпрыгнул, когда бревно и матерый мужичище рухнули одновременно. Огрызок покатился, мужик свалился на колени, бессмысленно вращал глазами. Бревно пробило лобную кость, и осколки вонзились в мозг. Но ему плевать – он снова поднимался! Ну, конечно, нужно покушать, прежде чем сдохнешь! Я изрыгал какие-то соловьиные трели, не в силах молчать, схватил упавшее бревно и врезал вторично. А когда он повалился навзничь, закатив глаза, ударил в третий раз – с хорошим размахом, круша черепушку, как скорлупу грецкого ореха…

Про третьего соперника я, разумеется, забыл. Он был не просто глупым голодающим, а знал, что такое военная хитрость. Вероятно, неспроста он был одет в потертую армейскую шинель, на одном плече которой еще болтался капитанский погон. Он подкрался сзади, когда я приходил в себя после третьего удара, и ловко запрыгнул на спину, намереваясь впиться зубами в шею! Ужас окатил, я прилагал все старания, чтобы не упасть. Только не падать! Я извивался, молотил локтями, но существо присосалось как пиявка, тянулось зубами – единственной частью тела, которая у зараженных идеально развита…

Я сопротивлялся, отжимал его локтями. Молчун очнулся, запрыгнул этой нежити на плечи! Он рычал как настоящий зверь, впился клыками в загривок зараженного, грыз кость, вырывал куски мяса. Теперь мне приходилось, помимо рюкзака, удерживать этих двоих! Но вроде справился. Субъект с капитанским погоном не смог дотянуться до моей шеи. Какие-то чувства этим тварям все же ведомы. Он завертелся как кот, которому наступили на хвост, завизжал. Наездники свалились с меня. Капитан извивался, плюясь сгустками черной крови. Молчун отбежал на несколько метров и сел. Уставился на меня, склонив голову: мол, сделал что мог, дальше сам. Я взревел, как носорог – дошло, что был на волосок от гибели. Я подхватил с земли оброненный нож, рухнул на колени и начал с ожесточением наносить «множественные» удары. Я бил по груди, по шее, по выпученным глазам. Он превращался в рваный кусок несъедобного мяса, но дергался, не желал умирать. Тогда я вонзил клинок в дряблую шею, проткнул до земли и начал перепиливать обушком шейные позвонки. Сдыхай же, скотина! Он дергался, но уже не так энергично, глаза тускнели. Голова болталась на честном слове. Я отвалился от него, стал дышать полной грудью. Все, капитан, никогда ты не станешь майором. Лучше не думать, что этот урод был когда-то нормальным человеком, и вряд ли повинен в том, что подхватил инфекцию… Антибиотики в нашем багаже были рассованы по разным местам. Я лихорадочно извлек из бокового кармана флакон, проглотил несколько пилюль, насилу успокоился. Этот страх сильнее нас, его усмирить невозможно… «На районе» было тихо, видимо, в округе промышляли только трое. Спохватившись, я побежал к своему автомату. И очень кстати обнаружил, что из трех нападающих умертвил лишь двоих. Женщина была жива. Она перевернулась на живот и ползла ко мне, впиваясь ногтями в мерзлую землю. За «прекрасной дамой» тянулся шлейф окровавленных внутренностей. Она беззвучно разевала рот, гримасничала. Я даже расстроился. Женщина, ну, какая вы упрямая… Я занес над ней казенник автомата. Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В них мелькнуло что-то жалобное. Явилось знание, и это открытие вселило в нее печаль. Тошнота подкралась к горлу, и все же я ударил – главным образом из сострадания.

Головы у этих существ довольно слабые – вся прочность уходит в зубы и конечности. Вытерев казенник о ее отрепья, я побрел к Молчуну. Обнял его, потрепал за ухо. Даже расщедрился и чмокнул в лоб.

– Спасибо, парень, ты чудо. Только в следующий раз реагируй оперативнее.

Он завилял хвостом, обрадованный, что на него обратили внимание. Благодарно тявкнул. А я опять пополз к дыре – вторая попытка, блин.

– Я что-то пропустила? – сглотнув, осведомилась Ольга. Она стояла под дырой, обняв себя за плечи, ее знобило. Девушка не потеряла ни автомат, ни рюкзак, что было крайне отрадно. – Похоже, ты неплохо проводил время, вместо того чтобы вытаскивать меня из морозильной камеры.

– О, нет, дорогая, – устало возвестил я. – Возможно, ты что-то пропустила, но уверен, что на твою долю еще выпадет немало зрелищ и испытаний.

– Что это было? – настаивала она.

– Да ерунда. Небольшое выступление местного художественного коллектива. Должен признаться, это немного неблагополучный район.

– Не посрамил Отечество?

– Нет. Ты как там? – поинтересовался я. – Надежда не ушла?

– Нет, – она поежилась, – пока задерживается. Правда, настроение под ноль…

– Поднимем, – уверил я. – Ты готова к тому, чтобы выйти на поверхность?

– Морально готова, – подумав, кивнула она, – физически – уже нет.

– Не удивлен, – не преминул я подколоть, – это удел сильных.

– Слушай, кончай язвить, – вспыхнула Ольга. – Не понимаю, чего ты добиваешься? Здесь зверски холодно, и здесь… какой-то труп.

– Какой-то? – не понял я.

– Ну, да, – Ольга теряла терпение, – он, знаешь ли, не представился.

Так кстати с другого края подполз Молчун! Он, видимо, посчитал, что теперь волен делать все, что заблагорассудится. Я и глазом не успел моргнуть, как он уже лежал на краю и тянулся мордой вниз, озадаченный, что слышит хозяйку, но не видит. И вновь сработала «ловушка». Посыпалась земля, раздался оглушительный треск. Я только и успел подумать, что это уже какая-то система – как под Молчуном провалилась земля, и сам он, не разобравшись в ситуации, обвалился в яму!

Поднялся столб зловонной пыли. Мы кашляли и чихали всей компанией, только я это делал наверху, а эти двое недалеких – глубоко в подземелье. Ольга проявила проворность, успела отпрыгнуть. Она ругалась самым непотребным образом, повизгивал неуклюжий пес, носясь кругами по тесному погребу. Дырка стала больше. Я убедился, что подо мной все прочно, подполз к краю.

– Все целы?

– Ты издеваешься? – застонала Ольга. – Ждешь, пока я превращусь в дикую кошку? Признайся, вы с этой пакостной собакой все нарочно подстроили?

– Это не пакостная собака, – возразил я. – Минуту назад этот лучший друг всего человечества спас меня от мучительной смерти. Ты уверена, что там внизу не осталось никаких солений?

– Я с вами сейчас умру, – пообещала Ольга и так на меня посмотрела, что я бросил все дела и кинулся в окрестные развалины искать что-нибудь схожее с лестницей. Я нашел только две проржавевшие, но толстые трубы, подтащил их к дыре и сгрузил вниз, слегка раздвинув. Слов благодарности я, конечно, не дождался. Все мои действия подвергались испепеляющей критике. Собака первой догадалась, что нужно делать, взгромоздилась на трубу и поползла вверх, высунув язык от усердия. Я схватил ее за шиворот и выволок наружу. Молчун отбежал подальше и без сил повалился в грязь. Тем же образом я вытаскивал Ольгу, у которой зубы выбивали чечетку, а милое личико покрылось белыми разводами.

– Перестань ухмыляться, – хрипела она, испепеляя меня взглядом. – Да, салон красоты уже был закрыт. Я не понимаю, чем тут занимался… – и с ужасом уставилась на истерзанные тела, очень драматично взялась за сердце. Я не верил глазам – женщина, которую я «стопудово» убил, решительно отказывалась умирать! Она подрагивала, как будто лежала на вибрационном стенде, пыталась поднять голову, в которой не осталось ни одной целой кости. Я постеснялся при Ольге отрезать ей голову, намекнул глазами – мол, сама добей, раз такая злая. Возникло неистребимое желание спуститься в погреб. Очень странное. Никогда я не считал себя человеком, способным принимать немотивированные решения. Я перебросил ноги на трубы и съехал вниз, как на санках.

Здесь царила нечеловеческая стужа. Ее источали земляные стены, источал дощатый настил. В дальнем углу, прислонившись к стене, сидел человек. Я включил фонарик. Он был как живой! Казалось, что покойник спал. Молодой мужчина, с короткой стрижкой, открытым лицом. Одежда не истлела, плоть не разлагалась. Он был одет в приличную клетчатую рубашку с расстегнутым воротом, в потертые джинсы. На груди висел золотой крестик. Лицо немного исказилось, но в целом было спокойным. Удивляться, по-видимому, не стоило – в такой стуже сохранился бы и мамонт. А почему такая стужа, лучше не думать. В современном мире много необъяснимого. Но зрелище манило. Я подошел, присел на корточки. В отдалении вспыхнула стрельба. Очень далеко, но фактор неожиданности сработал. Я поскользнулся, упал на пятую точку. Выстрелила нога, толкнув покойника в голень. Труп накренился – верхняя половина туловища боком упала на пол. Раздался звон – словно лопнула хрустальная ваза! В первый миг я не понял, что случилось, а когда дошло, желудок выбрался наружу и долго не желал опускаться. Верхняя (и, собственно, главная) половина туловища разбилась вдребезги! Она оказалась хрупкой стекляшкой. Не развалилась на куски, а полностью разбилась. На мелкие кусочки – в них угадывались фрагменты внутренних органов, кровеносных артерий, костных тканей. Сохранилась лишь пара относительно крупных осколков – нос, ушная раковина. Из остального вряд ли можно было собрать жутковатый пазл…

Сохранилась нижняя половина туловища, от нее отвалилась лишь голяшка, по которой я ударил. Прошло желание заниматься натуралистическими исследованиями. Я вскарабкался по трубам, вывалился наружу. Ольга съежилась, обнимала дрожащего Молчуна. «Музыкальные» пальчики нервно поглаживали затворную раму.

– Ну, как он там? – она выразительно кивнула на дыру.

– Ищет, – туманно отозвался я, – свою вторую половину.

Мы занимались непонятно чем. Похитители Кузьмы уже ушли бог знает куда! В голове прояснилось. Опоздали! Потеряли! Мы припустили дальше, отыскали заваленный «неликвидами» проход, когда-то бывший переулком, и вышли на улицу Жуковского. Частный сектор в этой точке обрывался, мерцали руины пятиэтажек, между ними завывали сквозняки. Автосалон, мебельный магазин, агентство недвижимости «Любимый город» – о чем доходчиво извещали «состарившиеся» надписи.

– Знаешь, Карнаш, – расстроенно пробормотала Ольга, озирая округу, заваленную битым кирпичом, – если дальше пойдет такими темпами, мы никогда не споем «Прощай, любимый город».

Мне и без ее ремарок было дурно. Мы потеряли двадцать минут. Группа неизвестных ушла неизвестно куда, отнюдь не факт, что они будут двигаться по прямой. Они УЖЕ могли уйти с трассы. Я терял терпение, нервничал. Но нет, объекты нашей страсти все еще были на дороге! За грудой сбившихся машин и задавленным плитой «Лексусом», в котором хранились выбеленные человеческие кости, мы наткнулись на свежие трупы. Вспомнилась стрельба, звуки которой я так нервно воспринял в подвале. Мы подкрадывались, просматривая все клочки местности. Снова зараженные напали на наших героев. Но теперь действовали умнее – навалились гуртом из-за покореженной трансформаторной будки, лежащей рядом с дорогой. Большие толпы в этой местности, похоже, не орудовали – действовали мелкие «мобильные» группы. Посреди дороги валялись тела в обносках. Парочка из них принадлежала мужчинам средних лет, трое определенно были женщинами. Зараза полностью выела лица. Кожа висела лохмотьями, в челюстных костях и гниющих лицевых мышцах копошились черви. Пули искромсали всю компанию, но этого было мало. Обездвижив зараженных, бойцы «экспедиции» добивали их выстрелами в головы. Но и это оказалось не панацеей – бородач с гипертрофированным туловищем еще подергивался, блуждали сочащиеся гноем глаза. Монотонно поскрипывали челюсти. Нападение было внезапным, отряд понес потери: в стороне лежали еще два трупа: в кирзовых сапогах, в комбинезонах мышиного цвета. В посмертные маски въелась мука. Они не успели оказать сопротивление: у одного была разорвана грудная клетка, второму с мясом вырвали ключицу. Заморачиваться судьбой своих раненых похитители не стали: пристрелили их. Потом оттащили к обочине и избавили от груза амуниции.

Судя по следам, они продолжали покорять улицу Жуковского. Я хмуро обозрел своих «бойцов». Ольга крестилась, поминала всуе имя Господа и что-то шептала про очередной «мясной момент». Молчун развлекался – вцепился зубами в пуговицу на комбинезоне невезучего бойца и тщательно ее перегрызал. Окружающий мир погружался в сумерки. Город заволокло клубами дыма – порывистый ветер прижимал его к земле. Элементарная физика не работала – этот дым не желал уходить в атмосферу. Руины вуалировались в мерцающей дымке. Отчасти это было нам на руку. Мы шли, прижимаясь к обочине – стараясь не хрустеть кирпичной крошкой. Совсем немного оставалось до пересечения с улицей Тимирязева, где в обширной лесопарковой зоне располагался лучший в России зоопарк. Сюда приезжали со всего города, отдыхали семьями. Прибывали экскурсии из других городов, постоянно клубились дети. Новые павильоны росли как грибы. Обойти это великолепие за день было невозможно. За несколько месяцев до катастрофы заработали роскошный дельфинарий и зимний павильон для обезьян и пингвинов. В зоопарке имелось живописное озеро с беседками и оживленными кафе – здесь всегда было многолюдно, красиво, интересно…

А вот сейчас близость этого места навевала беспокойство. Большинство животных погибло в роковой момент, остальные не смогли бы выжить без еды и ухода, но все же… Меры безопасности лишними не стали. Справа что-то шевельнулось, я схватил Ольгу за руку и заставил присесть. Шлепнулся в пыль Молчун – этот парень знал, когда не стоит выделываться. Руин у «проходной» зоопарка практически не было – раньше там располагался сквер. Но земные недра выплеснулись качественно. Энергия толчка была сокрушительной. Здесь было несколько разломов, верхние слои земной коры выворачивались, вставали вертикально, сталкивались. А потом все застыло. Пустого пространства больше не было. Под массивной скалой, зависшей над обломками фонтана, что-то возилось. Я упорно всматривался. Неприятный холодок заструился по лопаткам. Из сумрачной хмари, постукивая копытами, выбралось крупное животное. С ног до головы оно обросло лохматой палевой шерстью. В облике животного просматривалось что-то лошадиное. По форме туловища оно, скорее, напоминало быка или зубра. Но голову определенно позаимствовало у лошади. Мощная, непропорционально развитая, с мясистыми щеками и короткими ушами. Глаза прятались в глазных впадинах под массивной лобной костью. Но животное прекрасно видело. Выбравшись на дорогу, оно исподлобья осмотрелось. Оно не боялось, что на него нападут зараженные или другие твари, могут потрепать или даже убить. Существо прекрасно себя чувствовало. Оно повернулось на сто восемьдесят градусов, помахивая спутанным хвостом. Движения были неуклюжими – такое впечатление, что под обильным шерстяным покровом имелась панцирная броня. Мутант был занят важным делом – он что-то жевал. С пухлых «утиных» губ свешивались окровавленные ошметки, похожие на растерзанные кишки. По мере поедания эти «купаты» пропадали в утробе. Зараженными питается? – с опаской подумал я. А кем еще? Нормальных людей днем с огнем не сыщешь, неделю будешь рыскать в поисках провианта… Закончив трапезу, животное срыгнуло и издало звук, похожий на ржание. Матово блеснули выпуклые зубы, которым не помешали бы скобки. Оно навострило уши, снова стало принюхиваться и осматриваться. Мясистая морда совершала судорожные подергивания. Животное повернулось в нашу сторону. Заблестели глаза. Хищно раздувались толстые ноздри. Оно наклонило голову, и свалянная грива опала как покрывало.

– Ой, мамочка… – шептала Ольга. – Оно нас заметило… Сейчас мы узнаем, чьи в лесу шишки…

Я терпел. Слишком темно, мы сидели неподвижно, не факт, что животное нас засекло. Безусловно, оно почуяло чужой дух, но это не значило, что начнет сразу действовать. Вроде поело уже…

Интрига была налицо. От напряжения выступил холодный пот.

– Оссподи… – твердила, как заклинание, Ольга. – Оссподи… Ее же пулей не возьмешь… Где бы добыть два грамма никотина…

Напротив зоопарка, в белесых руинах, что-то рухнуло и посыпалось. Лошадь вышла из оцепенения, резко повернула голову. Заржала и с неожиданной прытью, высоко подбрасывая круп, бросилась галопом в руины. Видно, до состояния полного насыщения еще предстояло поработать. Раздался грохот, рухнул обломок стены, хрустели кирпичи. Животное вписалось в черный проем и пропало.

Мы бросились бежать. Оружие и амуниция тянули к земле (для полного счастья нам не хватало саперных лопаток), но сейчас мы их не чувствовали. Мы неслись как на пожар, преодолевая опасную зону. Промчались перекресток Жуковского и Тимирязева, свалились на колени, чтобы передохнуть. Молчун вился вокруг нас кругами, нетерпеливо урчал. Ольга дышала как загнанная лошадь, нервно хихикала, что-то цитировала – в духе «накормлю свою лошадку, причешу ей шерстку гладко…»

– Между прочим, тема, – отдышавшись, сказал я. – Лошадь – она и в Африке лошадь. Просто одичала, жизнь заставила, мутации опять же. Мы могли бы с ней подружиться, приручить, оседлать и совершить конное путешествие по достопримечательностям родного города. Ни один зараженный не подойдет.

– Согласна, – кивнула Ольга, покрутив пальцем у виска, – в моей попе детство тоже бессмертно и работает бесперебойно. Пошли, фантазер, неуютно здесь, вдруг этот мерин вернется?

И все же мы привлекли чье-то внимание. Мы отдалились от перекрестка метров на двадцать, когда со стороны зоопарка раздался истошный вопль. Он дребезжащим эхом отозвался в развалинах. И такое движение пошло… Мы обомлели. От улицы Тимирязева, тянущейся вдоль зоосада, на нас неслась целая лавина! Какие-то лохматые безобразные существа – они передвигались неуклюже, кто-то на двух конечностях, кто-то на четырех, но все равно очень быстро! Они слетали с искореженных руин, катились, поднимались, неслись дальше. Кто-то размахивал палкой, у кого-то в длинных «шерстяных» руках ничего не было. Они приближались стремительно – наперерез. Их было не меньше двух десятков! Мы задохнулись от страха, вот это напор! Пустились наутек, но амуниция и усталость тянули к земле, мы с трудом передвигали ноги. Убежать от этих тварей было невозможно. Договориться, видимо, тоже. Они уже настигали. Я ничего не смыслил в ненасильственном разрешении конфликтов, все подобные ситуации разруливал одинаково. Я проорал Ольге, чтобы бежала дальше, а сам свалился в пыль, выхватил гранату, прикрепленную к поясу, выдернул чеку и метнул, сильно сомневаясь, что она долетит. Мой отряд уже убрался из зоны поражения мощной лимонки. Я рухнул, закрыв затылок свободной рукой. Граната взорвалась перед лавиной – жалко, что не в самой гуще! Осколки разлетались на восемьдесят метров. Грохот был ужасный. Взметнулась пыль, в воздух полетели обрывки мусора, камни, окровавленные конечности. Воцарился галдеж… как в зоопарке. Это точно были не люди. Я уже взлетал на колено, передергивал затвор. Тянуться к следующей гранате было некогда. Посек я, разумеется, не всех. Из дыма и гари вываливались мохнатые образины, пронзительно пищали, прыгали в мою сторону – опираясь на передние конечности, а задние выбрасывая далеко вперед. Разверзались голодные пасти. У существ были «высокоразвитые», заросшие бородами челюсти, торчали голые уши. Руки с узловатыми корявыми пальцами на кистях чуть не вдвое превосходили по длине «классические». Больше всего шерсти топорщилось на ногах – от бедер до обнаженных щиколоток, – казалось, что они надели одинаковые штаны. Я онемел от изумления. Шимпанзе! Бразилия, блин! Страна диких обезьян! Похоже, мутации в этом городе способны творить чудеса. Обезьяны выжили, приспособились, размножились, обрели невиданную силу и научились добывать пищу. Они обитали в том же ареале – и при этом научились ладить с «быко-лошадьми», с прочими представителями фауны – если, конечно, кто-то выжил… Было страшно, до одури страшно. От этой фауны исходила жуткая вонь. Но я не дрогнул. Я бил короткими очередями, и твари валились в пыль, не добегая до меня каких-то метров. Их было больше двух десятков – подбегали новые! Они теснились, лезли. Куда же вы лезете! В порядке общей очереди, граждане! Я повалил штук семь, когда иссяк магазин и настало время попрощаться с жизнью. Внезапно из-за спины стегнул аналогичный «Калашников» – Ольга вернулась! Правильно, неприлично бросать на произвол судьбы хоть и бестолкового, но единственного мужика. Она завалила двоих или троих, и пока обезьяны мельтешили и кувыркались, я успел сменить магазин. Мы медленно отступали, сдерживая напор тварей. Им ничего не стоило обойти нас с флангов или с тыла. Мы припустили вниз по Плановой (в которую благополучно перетекла улица Жуковского), остановились через двадцать шагов, вбили по магазину в лохматую братию, побежали дальше. А встали от истошного громоподобного лая – отвесив челюсти от изумления. Такое впечатление, что наш Молчун тоже мутировал. Откуда он взялся? Шерсть дыбом, пасть оскалена, из глаз выплескивались молнии! Он налетел на обезьян откуда-то сбоку – как ураган, как разрушительное цунами! Первой твари он прокусил икру, набросился на вторую, вырвал цепкими зубами из щиколотки кусок мяса. Обезьяны ревели, кружились в пыли. Проворная шимпанзе с глубоким шрамом вместо глаза бросилась на него, взмахнув штырем арматуры, но Молчун уже катился по земле, прыгнул обезьяне на спину, впился зубами в шейные позвонки и что-то вырвал. Впору аплодировать. Он спрыгнул с зашатавшейся образины, а когда обнаружил, что парочка особей снова подалась в нашу сторону, бросился им под ноги – чем вызвал замешательство и неразбериху. Он их довел до белого каления! Обезьяны позабыли про нас и кинулись хватать шуструю собаку. А Молчун дразнил их – метался, прыгал с места на место. Потом пустился вскачь к руинам, приглашающе озираясь. И вся стая устремилась за ним, галдя и ругаясь на своем непостижимом обезьяньем языке. Я в растерянности посмотрел на Ольгу. Она была потрясена, тяжело дышала. Волосы вздыбились от страха, даже шапку приподняли. Грязная, словно неделю без отдыха чистила трубы.

– Офигеть… – спотыкаясь, пробормотала девушка. – П-понаехали тут…

– Согласен, – кивнул я. – Чем-то эти парни со стройки похожи на гастарбайтеров, – я даже выделил минуточку, чтобы улыбнуться и подколоть ее. – Привет, немытая Россия. Ты больше не мойся, сразу на шабаш.

– Да иди ты, Карнаш…

Мы опомнились и побежали дальше – по улице Плановой, отчаянно надеясь, что Молчун достойно справится с ролью Сусанина и вернется в строй. Как хорошо, что я сподобился обернуться! Махровый ужас пригвоздил к земле. Не все обезьяны тупо подались за собакой. Нашлась по крайней мере одна с мозгами. На меня летела уродливая тварь, покрытая шерстью! Она не издавала никаких звуков, бежала мягко, вприпрыжку, мощно выбрасывая лапы. Болтались, едва не доставая до земли, покрытые шерстью молочные железы! Я слишком поздно осознал свою ошибку – раньше надо было оборачиваться! Я подбросил автомат, но волосатое чудовище совершило беспримерный прыжок и накрыло меня своей тушей, как бык овцу! Хрустнул позвоночник. Чудовище придавило меня к земле, рычало в лицо, тянулось к нему, чтобы отхватить и сожрать. Я вцепился в густую шерсть, отталкивал эту «даму», но она была сильнее, я уже не выдерживал! Никогда не замечал в себе предрасположенности к паническим реакциям, но в эту минуту пронзил такой ужас, что чуть не лишился чувств. Я не мог действовать адекватно. Ни одной степени свободы! Я извивался, трещали кости. В горле вырос противотанковый еж, я не мог продохнуть. Я вцепился ей в кожу сквозь волосяной покров, рвались жилы, не выдерживали локтевые суставы. Окутало горячее зловоние. Горели дьявольские глаза – я весь купался в их пламени. Раздувались пупырчатые ноздри, щелкали зубы со стертыми клыками…

– Ах ты, сука! – закричала Ольга, выбираясь из оцепенения. – На моего мужчину покусилась?! Секса захотелось? Не видать тебе моего мужчины! – Стрелять она побоялась – возможно, опасалась попасть в меня. Рухнула на спину обезьяны с занесенным ножом (и несчастному Боливару пришлось тащить двоих) и стала остервенело кромсать морщинистый загривок. Чудовище взревело, ослабилась хватка. Но я все равно не мог извернуться, руки не выдерживали напряга. Обезьяна визжала, извивалась, а Ольга наносила удары, вырывая из твари куски мяса. Я был весь в обезьяньей слюне, задыхался. Ольга проткнула чувствительный нерв – самка шимпанзе взревела трубным ревом… и скатилась с меня. Она уже вставала, чтобы устранить надоедливую «соперницу» – но та схватилась за автомат и опустошила рожок в обуянную яростью рожу…

Это было что-то. Я целую вечность не мог прийти в себя, копошился, словно в паутине. Силуэт моей девушки плясал перед глазами – она вертелась, отслеживая ситуацию. Безнадежностью обстановка, видимо, не отличалась, Ольга испустила облегченный вздох, ударила ногой по агонизирующей туше и рухнула на колени, начав суетливо меня ощупывать – на наличие переломов, фатальных травм. Я не реагировал, не смеялся, когда было щекотно, только отрешенно следил за ее лицом. Она расслабилась… и вдруг засмеялась.

– Спасибо, дорогой, было интересно… – Ее голос срывался, менял тональности. – Вставай, что случилось? Не в шутку занемог? Что это там такое – адреналин по ногам стекает?

– Неправда… – хрипел я. – Ничего у меня не стекает…

Она затряслась от истеричного смеха.

– Ну, ты отжег, Карнаш, нашел подругу… Какая лапа… Держу пари, ты ей понравился. Но ничего, я ликвидировала ее половую безграмотность… А представляешь, если бы это был дельфин? – она уже не могла смеяться, задыхалась, кашляла.

Меня трясло как в тропической лихорадке. Все, проехали, опасности больше нет… Я приподнялся, отцепил от пояса фляжку, принялся смывать с себя прилипшие слюни. Много я повидал на своем веку, но чтобы участвовать в таком опасном эксперименте… Утерев лицо рукавом, я не выдержал – злобно выругался.

– Злой ты какой-то, – подметила Ольга. – С ножа ел? – и снова затряслась. – Посмотри на себя, ты такой перекошенный… Она запустила тебе психотравмирующую составляющую? Умоляю тебя, это из детства… Ну, ничего, ничего, – она похлопала меня по плечу, – успокаивайся. Все будет хорошо. Когда-нибудь и на нашей улице рассыплют шоколад.

– Ну, что ты со мной обращаешься как с ребенком? – разозлился я, принимая вертикаль и хватаясь за автомат. Сознание вернулось, я лихорадочно озирался. Все куда-то запропастились. Над землей струились завихрения пепельной дымки. Блеклые руины, вздыбленная земля перед воротами зоопарка. Вперемешку с камнями, с грудами битого кирпича, с пластами вывернутого асфальта валялись мохнатые туши. Отдельные тела еще подрагивали и попискивали. Живые обезьяны куда-то пропали. Только глубоко в руинах на противоположной стороне что-то падало и ухало, гудело и повизгивало.

– Рискованно, итить ее… – ругнулся я.

– Рискованно, – согласилась Ольга и посмотрела на меня с внезапной грустью. – Мы все в группе риска. Обрати внимание, Карнаш, первую планку мы уже взяли. Мы в городе – в трех кварталах от центра. Что будем дальше брать? Почту, банки, телеграф?

Захрустели кирпичи, что-то посыпалось, раскрошилось. Мы дружно повернули стволы. Из растерзанной двухэтажки, на которой сохранилась выцветшая вывеска «”Яло”. Салон косметических услуг и одежды», словно слон из посудной лавки, вываливался возбужденный Молчун! Шерсть дыбом, весь в известке и цементе, язык до земли. Явно трудился не покладая лап. Он завертелся, обнаружил хозяев посреди дороги и радостно помчался к нам. Дикие обезьяны за ним не гнались. Он стал поочередно запрыгивать на нас, лизать шершавым языком. Мы смеялись, теребили вздыбленную шерсть.

– Вернулась гулящая душа, – смеялась Ольга. – Еще один любитель острых ощущений. Перевозбужденный ты какой-то, Молчун. Ты чем там занимался в развалинах? – она покосилась на меня и засмеялась. – Такое пропустил, приятель… Посмотри, какой грустный наш Карнаш. Словно венок на похоронах поймал…

Мы неслись как угорелые по короткому отрезку улицы Плановой – хотя никто нас не преследовал. Но поздно, потеряли время! Где теперь искать нашего разлюбезного Кузьму? За несколько минут мы добежали до пересечения с улицей Дуси Ковальчук. Я прохрипел, чтобы падали, затаились.

– В чем дело, Карнаш? – подрагивала Ольга, заползая за сплющенный кузов, оторвавшийся от кабины фуры.

– Не понимаешь? Думаешь, люди, которых мы преследуем, глухие? Мы тут немного пошумели, знаешь ли. А они догадливые. Зачем им нужен этот надоедливый хвост?

Мы начинали совершать непростительные ошибки. Врагам ничто не мешало оставить засаду на перекрестке и перестрелять нас как миленьких. Но в районе было тихо. Слева за дорогой высились помпезные «элитные» руины. Когда-то здесь построили современное 19-этажное здание. В момент землетрясения с него обрушилось почти все. Уцелели три этажа, да и те смотрелись как зубцы крепостной стены. Направо уходила дорога на Димитровский мост, которого ныне в природе не существовало. А прямо по курсу широкая улица Плановая переходила в Нарымскую. Прямая дорога – полтора километра до разрушенного виадука над площадью Трубникова, еще километр – и площадь Лунинцев, цирк, исторический центр, самая клоака… Я посмотрел на часы и присвистнул. Совсем недавно мы десантировались на плиты Заельцовского кладбища – было утро. А сейчас часы показывали начало шестого, о чем и намекали сгустившиеся сумерки. Как быстро в этом мире летит время…

По курсу разгорелась стрельба. Мы навострили уши, возбудились. Есть контакт! Голосили автоматы Калашникова, гавкал «Печенег». Отличная выдержка у парней. Они прекрасно слышали стрельбу у себя в тылу, но проигнорировали ее. Они не сбивались с маршрута и по-прежнему не отвлекались на «пустяки». Довольно странные люди… Я все еще не задумывался, что ими движет. Начнешь гадать – сломаешь голову, рассеется внимание. Пока мы прятались от «лошади» и разбирались с обезьянами, они преодолели полтора километра до виадука и вновь попали в историю. Стреляли в районе площади Трубникова. Сердце тревожно заныло. Эти парни неплохо подготовлены, но отнюдь не былинные богатыри. Им для чего-то нужен наш Кузьма – в живом и не помятом виде, его будут всячески оберегать, прикрывать от опасности (во всяком случае, пока не дойдут по адресу), но этим опасностям несть числа… Теперь мы точно знали, где они находятся. Пулемет «Печенег» – не самое распространенное оружие нашего времени. Мы дружно поднялись и побежали к виадуку. Мы сильно рисковали. Эта улица, как и большинство других, была полна неожиданностей. Мы бежали мимо бывших навороченных новостроек на улице Галущака, мимо центрального метродепо – здесь землетрясение особенно потрудилось: толчок был такой силы, что внутренности депо вывернуло наизнанку вместе с обломками колонн, оборудованием, вагонами, всеми находившимися там работниками. Мы бежали мимо обгорелых колонок автозаправки – катаклизм повлек пожар, и все сгорело махом – люди, машины, здание заправочной станции… Железнодорожный виадук над дорогой сломался пополам и рухнул, склеившись «елочкой». Между опорой и рухнувшей конструкцией можно было протиснуться. Я не стал пороть горячку, приказал своим залечь, а сам обследовал «калитку». Растяжек не было – хотя нашим приятелям ничто не мешало установить в узком месте «осколочно-противопехотный» сюрприз. Мы просочились на площадь Трубникова и залегли за поплывшей насыпью. Такое ощущение, что автомобильное кольцо находилось под непроницаемым куполом. Где-то в заоблачных высях посвистывал ветер, а на этом пятачке царила звенящая тишина. Воздух был сперт, насыщен пеплом и гнилью. «Фаллическая» стела, торчащая раньше посреди площади, валялась, расколотая в нескольких местах. Справа за площадью возвышались еще одни помпезные развалины. Высотные «свечки», возведенные сразу после миллениума, падали «под себя» – как памятные небоскребы в Нью-Йорке – и теперь на месте, где они стояли, возвышались три невразумительные пирамиды. Дорога к цирку представляла стиральную доску – такое впечатление, что ее рыхлили гигантской бороной. Засаду наши приятели не оставили, спешили уйти. Я на минутку задумался – куда податься? В три конца ведет дорога. И снова последовала доходчивая подсказка – впереди, недалеко от Нарымского сквера, загремели выстрелы. Послышались отрывистые крики в исполнении явно людей. Пригнувшись, я побежал вперед и снова начал спотыкаться о трупы! Еще одно поле брани. Пятнадцать минут назад наши оппоненты стреляли явно не по воробьям. На тесном пятачке валялись тела, разорванные свинцом. «Печенег» потрудился на славу. Встречаться с собаками-мутантами приходилось и раньше, но я впервые видел, чтобы они превращались в таких монстров. Шерстяной покров они утратили почти полностью – и можно представить, какие муки эти звери претерпевали зимой. Несуразные крупные тела с торчащими ребрами, огромные непропорциональные головы, развитые челюсти, от хвостов остались жалкие обрубки. В мертвых глазах застыла ярость, скалились пасти, унизанные клыками – каждый размером с перочинный нож. От мертвых тел исходила смрадная вонь. Перестреляли всех, кто напал – желающих прогуляться по наши души не наблюдалось. Но и отряд понес тяжелые потери. Потеряли по меньшей мере троих – их истерзанные тела валялись вперемешку с собачьими. Одному прокусили горло, он лежал в луже собственной крови. Второму голодная тварь впилась в лицо, разорвав до мозга вместе с костными тканями. У третьего вывалились внутренности из живота – собака повалила его внезапным броском, разорвала живот – обоих и пристрелили одной очередью. Кузьмы в этой теплой компании не было. Я молился всем богам, чтобы с ним ничего не случилось… По всему выходило, что вооруженная группа сократилась до восьми человек – а они ведь только вошли в город! С каждой потерей им будет все труднее. Уходили эти парни, похоже, быстро – с мертвых тел даже не сняли амуницию. Мало того, мужчина с рваной раной в животе еще был жив, эти торопыги даже не удосужились пристрелить своего раненого! Несчастный обливался кровью, царапал землю, тужился, чтобы приподняться. Я присел перед ним на корточки, осветил фонарем. В лице бородача не было ни кровиночки. Он трясся, пытался продохнуть. Сгустки крови вываливались на бороду. Такое не лечится, – оценил я незавидные перспективы.

– Мужик, говори скорее, кто вы такие? – забормотал я. – Куда идете, зачем вам наш пацан? Ты все равно умрешь, так облегчи же душу…

– Облегчить душу? – он засмеялся, хотя и выглядело это абсурдно. Он закашлялся, выстрелил залпом гущи. Я отшатнулся. Почему меня все сегодня норовят облить? – Да что ты понимаешь, парень… – выдавил он и откинул голову, сообразив, что встать уже не удастся.

– Куда ведете пацана? – настаивал я и начал его трясти. Ольга за спиной возмущенно закудахтала. Заворчал Молчун.

– Пристрели меня… – выдавил умирающий. – Пристрели, прошу… Больно, не могу терпеть…

– Пристрелю, не переживай, – уверил я. – Только скажи, куда вы идете. Скажешь – и тут же пристрелю. Но если соврешь – даже не надейся.

– Академгородок… Улица Ильича… Легче стало, парень? Ты их все равно не догонишь…

Мне не пришлось брать грех на душу. Мощная судорога изогнула обреченного. Он сотрясся в финальной агонии, закатил глаза… и застыл.

– Мне не послышалось? – с ужасом прошептала Ольга. – Это ведь так далеко, это практически край земли… Ты помнишь, что у нас на улице Ильича?

Мне стало дурно. Оставалась надежда, что этот тип соврал. Но если не соврал, то это хуже, чем можно представить… Тридцать километров напоенной кошмарами земли. Отдаленный от города Советский район, Сибирское отделение Российской академии наук, знаменитый на весь мир Академгородок… Я наивно полагал, что после катастрофы там не осталось условий для жизни. И редкие беженцы из дальних весей это подтверждали. Множество исследовательских институтов, институт ядерной физики со своим взорвавшимся реактором, неподалеку центр вирусологии «Вектор» в Кольцово – какой только гадости из него не вылезло после землетрясения… Улица Ильича – в самой глубине, на ней расположен местный торговый центр, а в конце – Новосибирский государственный университет – старые корпуса и недостроенные новые…

– Хоть бы он пошутил, хоть бы пошутил… – бубнила Ольга.

– Да, он, возможно, любитель шуток и розыгрышей, – пробормотал я. – Да и время для шуток выбрано на редкость удачное…

Я вскочил, пылая от злобы. Никаких Академгородков! Напасть немедленно, пока они рядом – решительно, настырно, самоотверженно! В руинах на улице Железнодорожной, уводящей направо к вокзалу, послышалось глухое урчание – пока еще далекое. А мы уже опрометью мчались с этого проклятого кольца. Мы пролетели мимо раскуроченной стелы, кинулись вверх по Нарымской – к цирку. Развалины высотных зданий громоздились со всех сторон. Мы одолели только половину квартала и завязли. Местность была перепахана. Пришлось остановиться. Мы сидели, сбившись в кружок, за какими-то глыбами. С покинутой площади Трубникова доносились не самые аппетитные звуки. Повизгивал «животный мир», собравшийся на запах крови, лаял, рычал, чавкал. Смачно рвались ткани, хрустели кости. Ольга заткнула уши, чтобы этого не слышать. А по курсу снова разгорелась перестрелка. Отрывисто хлопали выстрелы, кто-то возмущался. Мы должны были до них добраться! Я пополз вперед, царапая брюхо об острые камни. Страшно не хотелось подниматься. Возможно, твари нас не заметили, возможно, им было не до нас. Оставалось метров семьдесят до пересечения с улицей 1905 года. Где-то впереди, в просветах между «складками местности», мелькали фигуры. Уплотнялись сумерки. С каждым годом световой день на планете становился короче. На часах начало седьмого, а руины уже погружались в полумрак. Казалось, что поредевший отряд уже никуда не движется. Бойцы собрались в районе перекрестка и увлеченно решали одну из насущных проблем. Я должен был действовать в одиночку. После недолгих препирательств я упаковал своих спутников в ближайшую труднодоступную щель – ей оказалась провалившаяся в воронку шахта колодца, приказал Молчуну надзирать за Ольгой, а сам ползком отправился дальше.

Я лежал за машиной невдалеке от перекрестка. Тринадцать лет назад она едва успела проскочить светофор, направляясь от цирка к площади Трубникова – вспучилась земля, и машину швырнуло на строительный забор, от которого в новейшее время сохранились лишь несколько секций. Когда-то здесь было историческое здание – областной психдиспансер. В тридцатые годы двадцатого века в нем располагалась пересыльная тюрьма. В подвалах массово расстреливали людей, осужденных по знаменитой 58-й статье. Там же хоронили. Несколько десятилетий над зданием витала мистическая аура. Стонали души невинно убиенных. В третьем тысячелетии психоневрологический диспансер решили снести – кто-то посчитал, что в здании нет ничего исторического, и украшение города из него – сомнительное. На месте больницы планировался многоэтажный жилой дом. Экскаваторы, роющие фундамент, замучились вынимать из грунта полные ковши человеческих останков. Возмущалась общественность, призывая прекратить это изуверство. Но строительство с периодическими паузами продолжалось. Накануне катаклизма дом «на костях» практически сдали. Но забор снести не успели, и жители не вкусили прелести проживания рядом с душами мертвых – случился пресловутый День города, и новостройка рассыпалась в прах. Из укрытия я видел, как по перекрестку снуют нечеткие тени, двое или трое залегли в асфальтовых гребнях. Кто-то подбежал со стороны цирка.

– Командир, прямо не пройти! – поведал боец, вернувшийся с разведки. – Возле цирка – гора, в темноте не одолеем! Там днем-то голову сломаешь. В сквере тоже все на ушах. Боковые улицы завалены…

– Замечательно, – проворчал какой-то остряк. – В этом городе все дороги ведут в тупик.

– Ладно, слушай мою команду, – раздраженно бросил обладатель командирских ноток. – Хватит на сегодня. Уходим в «Шемрок», занимаем круговую оборону. Спать по очереди. Рыкун, головой отвечаешь за мальчишку.

– Не подведу, командир, – сипло бросил боец. Я насторожился. «Шемрок» – симпатичное в прошлом заведение «ресторанного типа» располагалось в бывшем «Доме охотника» – напротив того места, где я сейчас находился. Там также размещалось общество охотников и рыболовов, куча фирм и даже оружейный магазин. Из полумрака выступали очертания когда-то четырехэтажного здания из красного кирпича. Парочка этажей, похоже, сохранилась – значит, и ирландский пивной ресторан, находящийся на первом этаже в угловой части. Сомнительно, что там по сей день подавали пиво с гренками и острыми куриными крылышками, но в качестве убежища точка подходила. Мглистое пространство пересекали согбенные тени. Их действительно осталось восемь. Люди шли плотной колонной. Рослый парень в центре процессии тащил мешок. «Заряд бодрости» у Кузьмы, похоже, иссяк, он уже не мычал и не сопротивлялся. Возможно, решил вздремнуть. Я мог бы попытать удачи в спортивной стрельбе по движущимся мишеням. Вот он, Кузьма, рядом! Подойди и возьми! Но я боялся, что он подхватит шальную пулю. Поэтому не дергался, наблюдал. Колонна автоматчиков пересекла по диагонали перекресток и пропала в дымке. Во всяком случае, можно было не сомневаться, что до рассвета они никуда не уйдут…

Я вернулся в обвалившуюся шахту и лаконично описал ситуацию.

– Идем, – возбудилась Ольга, выбираясь из трещины, – мы сделаем из него свободного человека.

– Не думаю, что эта ночь принесет приятную неожиданность, – усмехнулся я. – Наши оппоненты – суровые профессионалы, они забаррикадируются так, что мышь не проскочит.

Меня подвергли испепеляющей критике, и я в сотый раз убедился, что женщины вредны для здоровья. Вызывают стойкое нарушение нервной системы. Самое обидное, что я не собирался сидеть сложа руки. Но и не хотел действовать с кондачка. Переизбытка живой силы и техники, чтобы взять штурмом пивной ресторан, у нас как-то не было. Я насилу уговорил ее не покидать убежище и терпеливо дожидаться моего возвращения. Сбывались предчувствия. Подобраться к ресторану было невозможно. Оппоненты превратили его в неприступную крепость. Я подполз поближе, затаился среди разбросанных лепешек асфальта. Здание выглядело мрачно. Угловой вход в ресторан преграждали плиты «панельного домостроения», рухнувшие со стоящей напротив высотки. Я решил проползти еще немного, наивно веря, что похож на человека-невидимку. Простучала автоматная очередь. Крайне неприятно, когда в твою сторону изрыгается пламя, летят невидимые пули, и проблема «попадет – не попадет» от тебя уже не зависит. Я застыл, изображая бездну невозмутимости. Часть пуль пронеслась над головой, другие опалили шапку, третьи развлекли меня фонтанчиками под носом. А еще одна разворотила огрызок асфальта, в который я уперся плечом, срикошетила от арматуры и едва не отхватила орган обоняния и любопытства. Пришлось прикладывать усилия, чтобы в этом безобразии сохранить бездну невозмутимости. Автоматчик задумался, не отметив ответной реакции, прекратил стрелять. Выждав несколько минут, я отполз на исходную и короткими перебежками отправился в обход здания. Теперь я подкрался со двора. Реакция последовала незамедлительно. Только на этот раз автоматчиков было двое. Они поливали огнем все, что видели, а я откровенно тосковал, зарываясь в землю. Попытка номер три заключалась в том, что я пробрался в разрушенное здание со стороны улицы 1905 года, надеясь, что в стене ресторана имеется пролом. Я крался в целом бесшумно, перебираясь из одного помещения в другое. В охотничьем магазине мне стало любопытно, но оружия и охотничьих капканов там, разумеется, не было, а обломки витрин мало привлекали. Это было какое-то проклятье! Перегородки в здании давно попадали, можно было ходить без ключей по всему этажу, но прохода в ресторан не было! Глухая стена. Я чертыхался, пробовал снова, но упирался в бездушную кирпичную кладку, с которой давно осыпалась штукатурка и стеновые панели. За стеной различался невнятный гул голосов. Это бесило. Я поднялся на второй этаж по подрагивающей лестнице, и на коленях, прощупывая пол, добрался до дальней части здания. Подо мной был окаянный ресторан, но снова я бился лбом в непроницаемый бетон! Не зря мои противники в качестве убежища выбрали именно «Шемрок». Я снова слышал голоса и скрипел зубами в бессильной злобе. В одном месте я обнаружил, что половицы прогибаются, и начал их вытягивать, беспечно прислонившись к стене. Это было неосмотрительно. Я должен был обследовать плоскость опоры. Видимо, забыл, что все инструкции по технике безопасности писаны кровью. Стена повалилась, я вместе с ней, а из ресторана разразилась бешеная пальба! Я катился прочь с отбитым плечом и селезенкой, а пули рвали раскрошившийся бетон, вышибали половицы…

Примерно через час, хромая на обе ноги, в отвратительнейшем расположении духа, я вернулся в убежище, где меня приняли как родного.

– Ну, слава Богу, жив, – проворчала Ольга. – Мы слышали, как ты создавал имитацию бурной деятельности. Как всегда, милый. Я знала, что нашего Кузьму мы сегодня не увидим.

Впрочем, она не увлекалась расточением яда. Хмуро выслушала мой рассказ, залезла в воротник телогрейки.

– Нам тоже не мешало бы поспать, – сказал я в заключение. – Утро вечера мудренее, утром мы обязательно что-нибудь придумаем. Ищем место для парковки?

– Чем тебе не нравится ЭТО место? – проворчала Ольга, озирая сырые стены и разбитый створ над головой. – Место как место…

В узком пространстве между дорогой и подземельем было чертовски неудобно. Но выбирать не приходилось. В руины не тянуло никакими калачами. Молчун уже храпел, свернувшись кренделем. Я развернул кусок брезента на бетонном «ложе», сверху постелил фуфайку. Ольга дрожала, обняв себя за плечи, упиралась в меня коленками. Все попытки урвать кусочек семейного счастья оборачивались ничем. Создавалось впечатление, что она собирается со мной развестись, но не знает, как это преподать. Она задрожала, когда снаружи разгорелась стрельба, невольно подалась ко мне, и я не упустил свой шанс – обнял ее так, что затрещали кости. Очнулся Молчун, обеспокоенно завертел лохматой головой. Не иссякли желающие взять штурмом пивной ресторан. Но стреляли недолго. Автоматчики отбили нападение. Жалобно скулили какие-то животные, затухал собачий лай. Стало тихо. Все ушли спать.

Но снова поблизости что-то упало, шуршали лапы. Жалобный вой огласил мертвый город. Ольга прижалась ко мне – и я решил воспользоваться ситуацией.

– Ну, надо же, – ворчала она, сопротивляясь моим похотливым усилиям. – Возбудился, как в полнолуние… Карнаш, перестань, – она сдавленно хихикнула, – нашел время… Молчун еще не спит…

Какие мы чувствительные. Уже и собак стесняемся. Молчун прерывисто всхрапнул. Ольга задумалась. Я бы не стал этого делать на ее месте. В тот самый день, когда Молчун начнет притворяться спящим, чтобы посмотреть, чем занимаются мужчина с женщиной, он превратится из собаки в человека.

– Но жизнь продолжается, нет, милая? – горячо зашептал я. – Пусть не у всех, но у нас с тобой точно. Мы не имеем права лишать себя маленьких житейских радостей.

– Правильно, – фыркнуло мое собрание противоречий, – сегодня будем жить счастливо, а завтра умрем в один день. А еще, дорогой, – она мелодраматично вздохнула, – сама огорчилась, теперь и тебя огорчу.

– У нас долги по квартплате? – ужаснулся я.

– Нет. Просто наступают дни, когда белое и обтягивающее лучше не носить…

Тьфу ты, черт. Я обреченно вздохнул и сменил объятия на дружеские. Невыносимо захотелось обратно на остров – к сытой и спокойной жизни, к любимым игрушкам, к изобретательным скандалам этой дамы и хулиганским выходкам Кузьмы. Почему мы так поздно начали ценить эту жизнь?

Я очнулся, когда мерклый свет просочился в подземелье. Как хотелось, чтобы солнце мазнуло по глазам… Удивительно, что нас за эту ночь не съели крысы. Эти «мелкие» грызуны в наше время перерастают кошек, обзаводятся интеллектом, отвратительным норовом и вряд ли будут церемониться даже в присутствии собаки. Заворочалась женщина, которую я всю ночь сжимал в дружеских объятиях. Она страдальчески разлепляла глаза, наполняла их жалким смыслом. Заразительно зевнула, повернула ко мне опухшую мордашку.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – согласилась Ольга. – Целую ночь не виделись…

– Да, как безжалостно время, – ухмыльнулся я.

Она задумалась, потом со страхом стала ощупывать свое лицо, а когда обнаружила, что я злобно хихикаю, изобразила графически, что думает по этому поводу…

– Ну, и воняет от тебя…

– Знаешь, родная, не хочу, конечно, сказать ничего плохого, но и ты сегодня не чайная роза… Эй, вставай рабочий народ, – я пихнул уютно свернувшегося под боком Молчуна. Пес недовольно заворчал, закрылся лапой – дескать, пошли вы все, дайте понежиться.

– Не могу поверить, что мы в колодце, – прошептала Ольга. – Что мы здесь делаем? Я еще вчера должна была полить свои всходы – они же зачахнут…

– Ничего страшного, – уверил я, – урожай – будет. Сколько посадила, столько и выкопаем.

– Ты жестокий, – вздохнула Ольга, – ты не даешь мне выразиться хоть в чем-то. Согласись, будет смешно, если я начну заниматься вышивкой, или, скажем, увлекусь составлением оригами или выращиванием этих… как их… бансаев. Может, позавтракаем?

Нам одновременно пришла в голову одна и та же шокирующая мысль. Мы с ужасом уставились друг на друга. Даже Молчун оторвал лапу от любимой морды и с интересом на нас воззрился – дескать, прозрели. Я вскинул руку с часами, которые шли, невзирая ни на что, и вскоре должны были отметить свое четырнадцатилетие. Восемь часов утра! А эти парни собирались выступить с рассветом! Урча от злости, я растолкал свою сонную компанию и устремился наружу. Начинался новый день в мертвом мире. Тусклый сиреневый свет разливался по замшелым руинам. В отдельных местах они уже заросли неприхотливой травой, топорщились чахлые кустики, не требующие солнечного света. В соседней ямке валялись обглоданные кости. Город казался вымершим – он и был, черт возьми, вымершим! Мне стало плохо. Я прошипел в дыру, чтобы молчали в тряпочку, и, извиваясь, пополз через дорогу по лабиринтам «бытового» и строительного мусора. Бетонный «форпост» у входа в ирландский ресторан издевательски помалкивал. Я включил на полную все чувства, привлек интуицию – и понял, что в ресторане ни одного посетителя, нас банально обули! Надо меньше спать! Расточая в пространство уместные выражения – отнюдь не цитаты поэтов Серебряного века – я полз дальше, чтобы убедиться наверняка. Злодеи не оставили даже завалящей засады. Просто снялись и ушли. В изувеченном ресторане – среди груд обветшалых столов, стульев, барных стоек – остались следы их пребывания: пустые банки от мясных консервов, стреляные гильзы (в потолок на радостях палили, когда я там немного пошумел), хорошо ощутимый запах мочи. Костер не разводили – стойко сносили холод и сквозняки. Сплюнув с досады, я подался обратно.

– Нам обоим кажется, что нас отымели? – уныло поинтересовалась Ольга, изучив мою вытянутую физиономию.

– Собираемся, – буркнул я, – мы знаем, куда они пошли. Во всяком случае, надеемся, что знаем.

– Но мы их не догоним, – ужаснулась Ольга. – Тащиться через весь город – тридцать верст, в роли корма для животных, а всё из-за того, что кто-то долго спит?

– Ну, разведись со мной, – вскипел я. – Найди себе другого – пунктуального и ответственного. Вон их сколько. И вообще, бери пример с Молчуна – все понимает, но молчит.

Это было утро горьких разочарований. Кратчайшая дорога через центр – по площади Лунинцев – оказалась полностью заблокированной. Окрестные высотки валились не куда-нибудь, а именно на площадь. И даже цирк. В нашем городе был самый здоровый в России цирк! И падал он, похоже, последним. И не просто падал, а еще и подпрыгивал. Сначала поперек дороги образовалась гора строительного мусора высотой с пятиэтажку, а потом ее сверху прихлопнуло гигантским куполом. Смотрелось жутковато, но, в общем, интересно. Под куполом цирка оставалось немного места, чтобы пролезть – нельзя сказать, что он совсем уж сплющил горку. Но для начала следовало подняться на нее, что представлялось занятием трудоемким и энергозатратным. Обойти этот рослый монумент тоже было трудно – там, где был цирк и Нарымский сквер, дыбилась земля, а у нас, по стечению обстоятельств, не было при себе альпинистского снаряжения. Картина справа выглядела не лучше. Я принял решение – отходить назад до ближайшего перекрестка, свернуть на улицу 1905 года и выбраться в район вокзала. Во всяком случае, это казалось безопаснее, чем двигать на центральный Красный проспект. Но это утро, как уже было сказано, не баловало радостными событиями. Не успели мы отступить от горы, живописно венчаемой куполом, как пространство огласил душераздирающий вопль! На вершине купола выросла двуногая фигура в лохмотьях – не иначе царь горы? Он гортанно вопил, тыкал пальцем в нашу сторону. На вид – типичный умалишенный, глаза блуждали, рожа, как у полного кретина, да еще и в нарывах. Заворошились обломки на вершине горы, покатились камни – и стали воздвигаться новые фигуры, страшные, в зачуханных обносках, с деформированными телами и конечностями. Зараженные! И вся эта гоп-бригада вытаращилась на нас гноящимися глазами. Нестройный рев вырвался из полутора десятков глоток! Я пихнул локтем Ольгу, выводя из оцепенения – шевели полушариями, сейчас нас сожрут!!! Мы взревели от ужаса (и было от чего), бросились наутек. Я обернулся – и лучше бы не делал этого. Твари не были немощными доходягами. Болезнь вступала в стадию, когда физическая сила растет пропорционально звериному голоду. Они катились с горы, не чувствуя боли, прыгали, как кузнечики – с обломка на обломок, размахивали конечностями, рычали. Мы уносились прочь, воя от избытка чувств. Скулил Молчун, улепетывая галопом – в этом парне далеко не всегда просыпался инстинкт отважного бойца. Я снова в отчаянии обернулся. Лавина зараженных катилась по дороге, стремительно сокращала дистанцию. Что они делали на той горе? Живут они там? Сверху все видно? А если восемь автоматчиков «во главе» с Кузьмой сунулись на эту гору? Что от них осталось? Нет, ерунда, не могли их застать врасплох, мы бы услышали трескотню…

– Карнаш, что делать? – хрипела Ольга. Она задыхалась, глаза вываливались из орбит. Принимать бой было глупо. Мы бы ликвидировали половину этих особей, но вторая половина ликвидировала бы нас. Дураками они не были – кучей не бежали, рассыпались по дороге… Впереди уже мерцал перекресток с улицей 1905 года, вздыбленные пласты дорожного покрытия, за ними – колодец, в котором мы провели спокойную ночь…

– Бросаю гранату… – выдавил я. – Как брошу, сразу падаем, ползем за эти лохмотья – и в колодец…

Я на бегу отцепил от пояса лимонку, выдернул чеку и швырнул через плечо. Не могла она нанести колоссальный урон – тем более с недолетом. Мы рухнули на всклокоченную проезжую часть, дождались, пока рванет (Молчун уже умчался далеко вперед), а когда пространство в тылу заволокло дымом, поползли за обломки, энергично виляя пятыми точками. Твари рычали, выли, визжали, а мы уже вгрызались в лабиринты вывороченной земли. Этот номер мог и прокатить, взрыв способен дезориентировать любого. Дым еще не рассеялся, а мы уже скатывались в яму, лезли в раскуроченный колодец.

– Молчун, твою мать… – шипел я, делая отчаянные пассы. – Сюда, ко мне…

Пес полз с вытаращенными глазами, отвесив до земли шершавый язык. Я схватил его за шкирку, бросил в яму, повалился сам, едва не отбив себе самое ценное место организма. Я начал надвигать искореженную крышку, но бросил – в тишине такое не сделаешь. Мы съежились в узкой шахте, сидели, стуча зубами. Я приготовил еще одну гранату – пусть только попробуют оказать нам знаки внимания…

– Мамочка, как же страшно… – стучала зубами Ольга. – Я сейчас умру, до чего страшно, Карнаш, миленький…

– Да все в порядке, дорогая, – шептал я. – Реальные полевые условия. Хотела выразиться? – я ухмыльнулся и обнял ее. – Давай, выражайся. Только не тыкай в них пальцем и не кричи, что они лохи.

Лавина с ревом промчалась над головой. Голодные монстры метались, расточая звуки разочарования. Что-то падало, трещало. Часть зараженных побежала дальше, остальные шатались по дороге, запинаясь о «неровности» дорожного покрытия. Мы сидели не дыша. Я до судорог сжимал гранату. Настала тишина. Мы ждали. Да сколько можно ждать? Я прицепил лимонку обратно к поясу, обнял автомат и начал сдвигать крышку люка. Я не шумел. Сдвинул так, чтобы можно было протиснуться, высунул голову и плечи. Вроде тихо. Я сдвинул еще, расширяя лаз. Повернулся на сто восемьдесят градусов.

И кровь отхлынула от щек. Я практически носом уперся в стоптанные, расползшиеся по швам ботинки, заляпанные толстым слоем грязи! Их обладатель не шевелился. Я поднял голову. Очередной разносчик опасной инфекции предстал в своей естественной красе. Мужчина средних лет и, видимо, небогатых умственных дарований. Мешковатые штаны, «модное» пальто из бутика, в котором семеро уже умерли. У него был искривленный сплющенный череп землистого цвета. С подбородка отслаивалась кожа. Кости черепа над щеками невероятно раздулись, выпирали, точно скулы, разрывая кожу. Из-за этих наростов он не видел, что происходит у него под ногами. Возможно, только это нас и спасло. Субъект стоял неподвижно, лишь со скрипом поворачивал голову, сканируя окрестности. Он что-то чувствовал, рваные ноздри совершали возврат но-поступательные движения, вздымалась грудь. Он догадался опустить голову и посмотреть себе под ноги. У мужика были пустые глаза болотного цвета. Я не стал дожидаться, пока в них разгорится страсть, нож уже был в руке – я резким движением перерезал сухожилие на голени. А пока он не опомнился – второе. Чувство боли этим тварям все же ведомо. Ранение, не совместимое с жизнью – он захрипел, рухнул на колени. Отрадно, что не заорал. Я схватил его за шиворот, повалил на бок и вонзил нож в сердце. Как ни крути, а сердце у них по-прежнему важнейший орган, гоняющий зараженную кровь по организму. Тварь издохла, что-то сдавленно проныв. Я выдернул нож и навострил уши. В округе было тихо. Я выполз наружу и осмотрелся. Других претендентов не было. Выжившие зараженные, отчаявшись найти ускользнувшую добычу, брели на улицу 1905 года – мимо «Дома охотника», мимо «молодцеватых» руин небольшого, но современного здания. Они уже не выглядели энергичными монстрами. Какие-то понурые, с опущенными головами, уходили, шаркая ногами. Никто не оборачивался. Примерно двенадцать особей втянулись в узкую улочку и побрели в неизвестном направлении.

Я спустился в шахту, чувствуя, как трясутся поджилки, начал рыться в рюкзаке, горстями запихивал в рот антибиотики.

– Все в порядке? – участливо осведомилась Ольга.

– Все отлично, – ответил я. – Твари уходят. Но по улице 1905 года нам не пройти – разве что в приятной компании. Возвращаемся назад, свернем на Железнодорожную и по ней попадем к вокзалу. И держимся вместе, никаких инициатив. Нечего тут корчить лебедя, рака и щуку…

Нормальные герои часто ходят в обход, но чтобы возвращаться на два квартала назад… Снова площадь Трубникова, обломки стелы, занесенные пылью трупы собак-мутантов, обглоданные кости невезучих автоматчиков… Кто-то хорошо попировал прошедшим вечером. «Своих» собаки не ели. Почему? – я понятия не имел, поскольку не был экспертом в области современных пищевых цепочек. Поставив Ольгу с Молчуном на стреме, я собрал автоматные магазины (в хозяйстве не повредят), тоскливо обозрел растерзанные рюкзаки убиенных – наверняка собаки все сожрали, включая теплые вещи и лекарства. Над улицей Железнодорожной висела низкая пепельная туча. Там все было серо и непроницаемо. Улица довольно широкая – она тянулась между высотками Челюскинского жилмассива и путями железнодорожной станции. И далеко отсюда, в полутора километрах, упиралась в руины плотной привокзальной застройки. Я не забыл, что в этой местности водятся голодные собаки. Червячка они вчера заморили, но это ничего не значило. Мы медленно двинулись вверх по улице, прижимаясь к развалинам жилой высотки. Справа осталось перепаханное метродепо, Бурлинский переезд, ведущий к вагонно-пассажирскому депо. Челюскинский микрорайон, возведенный в начале восьмидесятых, представлял унылое зрелище. Он и раньше-то был не фонтан, а теперь и подавно. Дома валились как картонные, распадаясь на квадратные панели. Кое-где сохранились отдельные этажи, даже целые секции, но сомнительно, что эти части зданий оставались пригодными для проживания. Мы всматривались в пустые глазницы окон, в дыры разбитых подъездов, но нигде не видели даже намека на разумную жизнь.

– Это так грустно, Карнаш… – шептала Ольга, прижимаясь ко мне плечом. – Вторые сутки бродим по городу, а еще ни разу не видели нормального человека. Где они все? Раньше здесь были хоть какие-то люди, были банды, колонии…

– Банды есть и сейчас, уверяю тебя, – ответствовал я. – Просто наши траектории пока не пересеклись. А что касается нормальных людей… то теперь ОНИ – «нормальные»… ну, те, от которых мы только что убежали…

Слева по обочине возникла длинная жилая «кишка». На углу сохранился выцветший номер – «ул. Железнодорожная, 2». Раньше это здание имело девять этажей, а сейчас его логичнее было обозвать строением «переменной этажности». Оно не рухнуло целиком, где-то уцелели нижние этажи, где-то возвышались целые секции. Открывался вид на квартиры «в разрезе» – занесенная пеплом мебель, элементы интерьера и декора, холодильники, телевизоры, стиральные машины. С шестого этажа свешивалась, утвердившись в нижних перекрытиях, чугунная ванна. Неприкаянно болталась лейка душа – сколько лет она уже тут болталась? В голове возникла интересная мысль: если нам приспичило в Академгородок, то почему не сделать это по рельсам? Зачем тащиться через центр, если существует железная дорога? Мысль еще осваивалась в голове, а мы уже вступали в коридор между руинами Железнодорожного суда и областного УВД на транспорте. Проход был узким, пришлось выстроиться в колонну. Молчун волокся позади нас, помахивая хвостом. В этот момент все и случилось.

На руины справа взмыла безобразная тварь! Хорошо, что боковое зрение пока еще работало. Она передвигалась бесшумно, легко, как кошка. Застыла на гребне, поводя воспаленными глазами… и стремительно бросилась вниз! Мы застыли. Пауза ужаса. Собака Баскервилей нервно курит и завидует! Поджарая мускулистая тварь летела на нас, как истребитель. Тело в безобразных волдырях и шишках, острая морда, глаза навыкате, прорезь рта аж до ушей. А когда тварь распахнула свой рот, стало ясно, что в эту пасть пролезет ведро, что уж говорить о человеческой голове…

Молчун еще только приходил в себя, вздыбливал шерсть (не особо при этом спеша и усердствуя). Ольга попятилась, споткнулась о сплющенную кружку с аэрографией «МВД России», подвернула ногу, закричала – и плюхнулась попой на обломок панельного «зодчества». Я судорожно рвал затвор – заклинило скотину! Ну, не раньше, не позже! А тварь уже слетела с горы, неслась скачками по узкому проходу, изрыгая дьявольское пламя. Ну что ж, самое главное – не растеряться… Я выхватил нож, рассчитывая непонятно на что. И в этот миг в воздухе что-то раскрутилось и засвистело! Я уловил «движняк» – теперь уже слева, на обломках самого справедливого российского суда. Уродливая тварь не добежала до меня лишь пары метров, ей в загривок вонзился металлический шар, утыканный шипами. Черепушка раскололась, как сухая картошка. Тварь отбросило в сторону, она издохла моментально, успев лишь взбрыкнуть мускулистыми лапами. Пасть осталась открытой, из расквашенного черепа вытекала бурая жидкость. Металлический шар попрыгал и успокоился на тропе. Он был оснащен короткой двадцатисантиметровой рукояткой. К концу рукоятки крепилась резинка, связывающая оружие с владельцем.

Мы застыли с открытыми ртами. Ольга хотела привстать, но ахнула от боли в подвернутой ноге и плюхнулась обратно. Озадаченно заворчал Молчун. Я спохватился, начал рвать затвор. Продернул, тьфу ты, черт!

– Не надо стрелять, – проворчали откуда-то сверху нормальным человеческим голосом, и с «судебных» руин спустилась колоритная фигура. Мужчина в наглухо застегнутом пуховике, украшенном соляными разводами. Голова его была непокрыта, топорщились жесткие волосы с примесями седины. Борода торчала клочками – складывалось впечатление, что иногда он брался ее постригать, но тут же бросал. Диким анахронизмом смотрелись очки на носу – самые обычные очки, с одного конца обмотанные резинкой, с другого – заклеенные изолентой. Мужчина был немолод, пенсионный возраст он явно разменял, но почему-то не выглядел старым. Задубевшая, серая от въевшейся грязи кожа, сам худой, жилистый. На боку спасителя болталась засаленная сумка с противогазом. Он как-то без особого радушия покосился в нашу сторону, смотал резинку, поднял смешную булаву – обладающую, впрочем, неплохими убойными способностями. Он склонился над мертвой тушей, прищурился. Даже в очках этот тип неважно видел.

– Доберман, – проворчал он, снова покосившись в мою сторону. – Гадость. Не аппетитные они, жесткие, вкус такой, словно их в моче мариновали… Ладно, на черный день сойдет.

Мы недоуменно переглянулись. Думаю, встреча с инопланетянами вызвала бы меньше удивления. Помалкивал Молчун – уселся в пыль и принялся вычесывать блох.

– Вы их в пищу употребляете? – икнув, спросила Ольга.

– Нет, – фыркнул абориген. – Чучела набиваем и мадам Тюссо продаем.

– А какие из них вкусные? – спросил я, продолжая держать палец на спусковом крючке. Странный субъект поправил очки, внимательно осмотрел меня, потом Ольгу, потом Молчуна, который как-то подобрался и стал с опаской на него поглядывать. Пса он рассматривал внимательнее, чем нас. Я невольно задумался: а какие на вкус ретриверы? Он собрался что-то сказать – видимо, озвучить горькую правду, но человека отвлекли. Покатился камень с горы. Он среагировал молниеносно – тварь уже летела. Ловко развернулся, махнул рукой, отправляя в полет булаву. Очередное огнедышащее создание с размозженным черепом покатилось с руин, испуская жалобный визг. Этот экземпляр был еще хуже – крупный, с угловатой квадратной башкой, оскаленной монолитной челюстью. Туловище состояло из рыхлых неравномерных сегментов, а макушку и лоб пересекала глубокая рытвина, делая голову в чем-то схожей с задницей.

– Не надо стрелять, – покосился абориген на мой автомат, который едва не выплюнул очередь. – Здесь не принято шуметь. Договорились?

Удовлетворенно похмыкивая, он направился к очередной добыче, стал ее разглядывать.

– Ну, вот, пожалуйста. Ротвейлер, совсем другое дело. Мясо жесткое, но на вкус напоминает конину, и если макать ее в соевый соус, то практически не тошнит.

Ольга издала горловой душераздирающий звук, а я спросил:

– Зачем вам противогаз, уважаемый?

– А это чтобы голова при взрыве далеко не улетала, – рассмеялся абориген. – Шучу. На всякий, как говорится, пожарный. Временами из земли постреливает не очень полезный для здоровья газ, самое уместное, что можно сделать в такой момент – поиграть в «слоников».

Проклятье какое-то! Снова над горой вознеслась четвероногая тварь – лохматая, с торчащими остроконечными ушами – испустила угрожающий рык и помчалась сломя голову к кучке людей!

– Ух, ё… – сказал абориген – он не успел смотать свою булаву, отпрыгнул, хватаясь за прицепленный к поясу кухонный топорик. Я вскинул автомат. Но уже работала новая сила! На руинах «третьей власти» кто-то крякнул, со шлепком спустилась тетива, и овчарка – а это, в принципе, была мощная немецкая овчарка – завертелась волчком со стрелой в боку. Повторилось молодецкое кряканье. С горки, как на санках, съехала еще одна фигура в пуховике, вскинула причудливый самострел с обмотанным мешковиной прикладом, оказавшийся «двустволкой», и выпустила вторую стрелу. Тварь еще издыхала, пронзенная в шею, а стрелок уже выхватывал из заплечного колчана две стрелы, натягивал ворот. «Это правильно, – мысленно отметил я, – Бог не только троицу любит».

Но больше не было желающих отправиться в собачий рай. Стрелок повертел головой, ушами, дружелюбно улыбнулся. Он тоже был не молод, худ, морщинист, напоминал мальчишку, который состарился в один день. Но ловкости и навыков ему хватало. В глазах поблескивал озорной огонек.

– Мое почтение, странники, – раскланялся он. – Как дела, как настроение?

– Ну, вот и отлично, – проворчал первый абориген, сматывая резинку своего «волшебного» шара. – Если с другом вышел в путь, как говорится… Что там дальше? Не забудь пол-литра?

Я почувствовал какой-то странный подзабытый запах, исходящий от этих двоих. Не сказать, что неприятный, но, в общем-то, и не аромат альпийского луга. И Ольга почувствовала, стала сопеть, принюхиваясь.

– Люди, а вы кто? – спросила она не очень смело.

– Дворники, – поведал смешливый стрелок. По-видимому, это была шутка – он засмеялся. И тут же поправился. – Вернее, это он дворник, – кивнул на очкарика. – А я в гости зашел. Просто городской житель. Давно, правда, зашел. Лет тринадцать назад. Засиделся что-то…

– Виктор Владимирович, – представился очкарик, протягивая руку. Я поколебался, но пожал. У него была жилистая узловатая конечность, она немного подрагивала. – Можно по-приятельски – Виктор. Староват я, правда, для Виктора… – он задумался. – Но ничего. Зато душой красив и молод.

– А фамилия какая? – зачем-то спросила Ольга.

– Польская, – подумав, признался абориген. – Или русская, – он пожал плечами, – но точно не еврейская. А это Серега, – кивнул он на смешливого лучника, – братец мой двоюродный.

Ольга тоже протянула руку для приветствия, и создалось впечатление, что странный очкастый субъект сейчас ее поцелует. Но, видимо, сообразил, что эпоха немного не та, и аккуратно пожал ее за пальчики.

– Да, измельчали нынче люди… – непонятно к чему заметил Виктор.

– Блин, снова вши завелись… – проворчал «городской житель» и начал усердно чесать себе спину, едва не выворачивая руку из сустава.

– Отличный способ разработать руки, – заметил Виктор и снова как бы невзначай покосился на Молчуна.

– Ладно, черт с ними, сами сдохнут, – сказал Серега и подмигнул растерянной Ольге. – Что, брательник, познакомимся с незнакомкой? Не едим, так хоть поглядим?

Я насторожился, но Виктор, умеющий кое-что подмечать подслеповатыми глазами, небрежно отмахнулся.

– Не бойтесь, это он так, в академическом плане. Поболтать любит. Он со мной уже тринадцать лет болтает, осточертели друг другу хуже горькой редьки. Рад любому собеседнику. Да и вышли мы из того нежного возраста, когда бегают по девчонкам… Ну, что, Серега… – очкарик с хрустом расправил плечи, протяжно крякнул. – По пятьдесят, как говорится, и в школу не пойдем? Или это хозяйство приберем? – кивнул он на мертвых мутантов. – Далеко тащить, итить… – он покосился на развалины под номером два, до которых, по моему мнению, было совсем недалеко. – Что-то плохо вы, люди, на нас смотрите, – обнаружил Виктор, смерив меня независимым оком. – Не уверены, что мы с Серегой на девяносто процентов состоим из воды? Правильно. Что унюхали, из того и состоим. Ерунда, – отмахнулся он, – мы твердо стоим на ногах, скажи, Серега?

– Послушайте, мужики, – пробормотал я, – спасибо вам огромное, вы отличные парни. Знаете, нам в Академгородок надо попасть…

– Маёвку там, что ли, перенесли? – удивился Серега. – Или в универ поступать надумали?

– Сочувствую, – ухмыльнулся Виктор, – вы туда не попали. Это не здесь.

– Знаем, что не здесь, – вздохнул я. – Мы тоже местные.

– Чего хотите-то? – не понял Виктор. – Дорогу показать?

– Сами дойдем. Объясните, мужики, как бы это… безопаснее сделать?

– Везде опасно, – пожал плечами Виктор. А его смешливый родственник согласно закивал.

– Ладно, – вздохнула Ольга. – Пойдем, Карнаш. Спасибо, как говорится, этому дому…

Она попыталась встать, но подломилась поврежденная нога, девушка вскричала от боли. Я кинулся, чтобы ее подхватить. Она гримасничала, шептала ругательства – впрочем, цивилизованные и литературные. Это было так некстати. Ну, и куда теперь с ней?

– Ладно, топайте с нами до хаты, – проворчал Виктор, снимая с левого бока моток веревки, оснащенный на конце ржавым трезубцем. Он освободил трезубец, всадил его в «филейную» часть издохшего ротвейлера, обмотал второй конец вокруг ладони, натянул, перекинул через плечо. Серега проделывал то же самое с овчаркой. «Невкусного» добермана, видимо, решили бросить. – И что стоим? – проворчал он, исподлобья покосившись на нас. – Боитесь, что ли? Не бойтесь, мы не по этой части. Женщине нужно вылечить ногу, куда ты ее, парень, попрешь? Ты с ней не то что до Академа – до ближайшего подъезда не дойдешь.

Он поволок собаку к развалинам под номером два. За ним пристроился Серега, лукаво подмигнув Ольге.

– Карнаш, ты уверен, что из двух зол нужно выбирать незнакомое? – испуганно зашептала Ольга. – Какие-то странные эти «городские жители»…

– Сказала девушка, два дня воюющая с зараженными и дикими зверями, – усмехнулся я. – Брось, дорогая, все в порядке. Это порядочные джентльмены. Меня другое беспокоит: ГДЕ они добывают водку? Это нереально, согласись. Да и правы они, три ноги на двоих – как-то мало.

Я обнял ее за талию, перехватив автомат, и мы поволоклись за «охотниками», настороженно озираясь.

Огнестрельное оружие у новых знакомцев было не в чести. Убежденные приверженцы тишины и спокойствия? Они даже не оборачивались – волокли свою добычу по камням, по бытовому мусору, по густому слою пепла. Мы прыгали за ними, Ольга стонала, проклинала свою неуклюжесть. Посторонних во дворе не было. Пару минут наши новые знакомые вглядывались в очертания руин, в громоздящийся мусор, после чего заявили, что в Багдаде все спокойно, и можно безнаказанно идти домой. Этих двух туш им теперь на неделю хватит. Заодно и поохотились. Мы пробирались вдоль развалин упомянутого дома – он был длинным, как товарный состав. Землетрясение чудачило привередливо – где-то сносило все под корень, где-то действовало избирательно. Оба конца многоэтажки были разрушены до первого этажа. Во втором подъезде уцелела секция, потом опять шел пролом, а средняя часть здания – на уровне пятого и шестого подъездов – сохранилась почти полностью. Снесены были лишь два верхних этажа, и сам дом в этой части смотрелся как-то косовато. Окна в здании были выбиты, дом полностью производил впечатление нежилого. Но уцелело бетонное крыльцо, подъездная дверь и даже обросший грязью домофон, к которому Серега шутливо потянулся. Добычу наверх не потащили. Под фундаментом имелась яма, крытая дощатыми щитами – видимо, аналог морозильной камеры. Туда и утрамбовали мертвых мутантов. Закрыли щитами, а сверху бросили несколько тяжелых булыжников.

– Потом поднимем, – запыхавшись, проворчал Виктор. – Не убегут.

Я считал, что они обитают в подвале, в крайнем случае на первом этаже, но ошибся. Серега первым взобрался на площадку первого этажа, машинально ткнув пальцем в кнопку лифта (а вдруг?). За ним волокся Виктор, отдуваясь и проклиная подкравшуюся старость, незаживающий ревматизм и пресловутые урановые рудники. Подъезд выглядел не очень презентабельно. Со стен осыпалась штукатурка, двери в квартирах были нараспашку (подозреваю, там давно не осталось ничего ценного), лестница протяжно скрипела и даже шаталась.

– Не обращайте внимания, – бухтел Виктор, – здесь всегда так было. Как построили дом, ни разу подъезд не ремонтировали… Удивляетесь, что он уцелел? – он подождал на повороте, пока мы поднимемся – мне приходилось волочь на себе Ольгу. – Мы тоже удивляемся, не только вы… Ведь как было дело? – этот мужик, похоже, был любителем поболтать. – Все случилось, если помните, в День города, на 123-ю годовщину этой, блин, сибирской столицы. Я бегал по городу, искал работу…

Он сделал паузу, отдышался. Звучало не очень правдоподобно. Искать работу в разгар праздника? Он тоже решил, что перегнул, смущенно кашлянул.

– В общем, не нашел ничего, выпил с горя со знакомым мужиком – он грузчиком в Желдорэкспедиции трудился. И так толково посидели под грибочками – память просто выключилась. Все вокруг тряслось, падало, а мне казалось, что это меня трясет и колбасит… Ну, всё, думаю, допился. Пора завязывать, весь уже прокеросиненный… В общем, добрался до подъезда – на «автопилоте», как еще? Помню, удивился – дверь нараспашку, люди орут. Поднялся в квартиру, спать завалился… А я один тогда жил, семьи нет, мама давно умерла… Утром просыпаюсь, а тут такая фигня… В окно смотрю и начинаю туго въезжать. Какая-то странная «белочка». Пустыня, блин. Реальная пустыня в гористой местности. Ни «жэдэ», ни жилмассива на Владимировской – а там такой здоровый жилмассив отгрохали… Ну, точно, думаю, допился, пора кончать с этим делом. Во всяком случае, паузу взять. Работу найти, все такое. А потом доходить стало. Ну, то, что электричества нет – это ладно. У меня и раньше его не было – за долги отключили. Воду тоже часто перекрывают. На лоджию выхожу, вверх гляжу – а два этажа надо мной, как корова языком слизала. Я ведь на седьмом живу… То есть тряхнуло капитально, они просто осыпались. Вот так привет, думаю. Влево, вправо смотрю – тоже пусто, все квартиры наизнанку. Весь день задумчивый на лоджии просидел, на город с тоской смотрел, водочку попивал – оставалась заначка… Там люди бегали, уже постреливать начинали… Народ, что выжил, сидеть в квартирах не стал, разбежались, боясь повторных толчков. А я наоборот – опасался первые дни на улицу выходить. А потом как тряхнуло – ну и вылетел. Но нет, обошлось. Соседняя секция обвалилась – все оставшиеся четыре этажа просто рассыпались, как ваза. А моя часть дома стоит как миленькая. До сих пор стоит… Потом веселее стало, Серега подтянулся, тоже весь такой офигевший, с тех пор и кукуем…

– Вы тринадцать лет живете в этом доме, и хоть бы что? – поразилась Ольга.

– Живем, – вздохнул Виктор. – А что прикажете? Куда переезжать? Не склонны мы к перемене мест. Квартира хорошая, что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость? Да хорошо здесь, спокойно, в доме есть все необходимое для автономного, так сказать, плавания…

Мы едва добрались до четвертого этажа, как в квартире справа разразился отчаянный визг! Серега встрепенулся, вскинул самострел и убежал. Вернулся через несколько секунд с глумливой ухмылкой.

– Еще одна попалась.

– Мы там капканы ставим – в 232-й, – пояснил Виктор. – В стене пролом, руины лесенкой составлены, вот всякие твари и повадились в гости ходить. Обычная дверь в подъезде их чем-то не устраивает. Пойдемте, полюбуемся.

В растерзанной трехкомнатной квартире, где гуляли сквозняки, взору предстал очередной красавец, угодивший в медвежий капкан, замаскированный мусором. Хищная тварь метровой длины, гладкая, как сарделька, извивалась в стальных тисках. Две передние лапы были смяты и переломаны. У твари была остроносая обтекаемая морда, узкие глаза-щелочки, хорошо развитая прожорливая пасть, которая тряслась и вибрировала как компрессор. Рваные уши волоклись по земле – такое ощущение, что их долго и старательно вытягивали. Увидев людей, животное задергалось, мощно рванулось. Захрустели кости, выворачиваясь из суставов, рвалась кожа. Я не поверил глазам. Животное оторвало собственные передние лапы, обливалось кровью. Но совершить прыжок оно уже не могло. Привстало на задних лапах, визжа как девка, которую насилуют семеро, и треснулось мордой о разбитую книжную полку, из которой торчал ржавый штырь. Хлопнула тетива, спущенная Серегой, животное забилось в смертельной агонии.

– Старая знакомая, – бодро сообщил Виктор. – Постоянно ходит, но умная, зараза, не хочет ловиться. Не могу избавиться от ощущения, что эту кокотку я знал еще до Дня города. Зимой 2016-го соседи снизу завели щенка-таксу – шебутная такая была, вздорная, контролю не поддавалась. Всякий раз хватала меня за пятки, когда я входил в подъезд. Однажды я разозлился, отшвырнул ее ногой. Вот и запомнила, сволочь… Ладно, пойдемте, потом уберем.

– А это что? – робко спросила Ольга, кивая на четыре человеческие ноги, торчащие из дальней комнаты. Две из них были обуты в стоптанные ботинки, две другие – в рваные пляжные шлепанцы. Ольга брезгливо принюхалась – невзирая на сквозняки, в квартире попахивало тленом.

– Да, парочка погостить вчера приходила, – отмахнулся Виктор. – У нас сигнализация – прозвенел звоночек, что на этаж пытаются проникнуть посторонние. Пока не убрали. Потом уберем.

Складывалось впечатление, что фраза «потом уберем» была основополагающей в жизни этих выживших (и неплохо себя чувствующих) людей. На последнем – седьмом этаже – нашему взору предстали груды мусора, заполонившие лестничный марш и площадку. «Что за кошачий туалет?» – поморщилась Ольга.

– Этот хлам здесь не просто так, – с важностью сообщил Виктор, осторожно ступая между кучами мусора, – он выполняет важную общественную функцию. Идите осторожно, наступайте только там, где наступаю я. Здесь повсюду капканы. Ногу откусит – пикнуть не успеете. Это мы с Серегой сразу через месяц, как все случилось, сделали вылазку в «Дом охотника», – объяснил Виктор. – Там оружейный магазин был – ну, мы и набрали все, что нужно для охоты. Странные люди, – пожал он плечами, – растащили оружие, боеприпасы, разные примусы, даже палатки, а вот самое нужное в наше время – капканы – оставили. Тринадцать лет исправно служат людям – вот это качество…

Мы осторожно поднимались на последний этаж. Потолок на лестничной площадке выглядел каким-то вмявшимся, словно по нему топтался гигантский мастодонт. Шахта лифта была распахнута. Из черноты проистекал могильный холод. Я снова отказывался верить глазам – Виктор извлек из кармана связку ключей, повозился с замком и открыл решетчатую дверь, отгораживающую секцию из двух квартир! Мы с Ольгой изумленно переглянулись. Замок с ключом – какая милая непосредственность.

– Не пугайтесь, – возвестил хозяин, пропуская нас вперед, – порядок пока не наводили. Потом наведем. Да здесь, если честно, за тринадцать лет ничего не изменилось. Всегда так было. Родные стены. Вы проходите, не стесняйтесь, падайте куда-нибудь.

Он возился с ключом, запирая решетчатую конструкцию, а мы, немного оробевшие, мялись в прихожей маленькой двухкомнатной квартиры. Ободранные стены, вырванные с мясом розетки, обрывки линолеума на полу. Потолок с широкой трещиной, которую пытались замазать каким-то раствором, но бросили. Повсюду валялись ненужные вещи, ворохи тряпья. К стенам жалась колченогая мебель. Ароматы «кошачьего туалета» из подъезда плавно перетекали в квартиру. Ольга сунула нос в маленькую комнату, с ужасом оттуда вынырнула, шепотом сообщив, что там из мебели – только бочка. Зачем в квартире бочка? Сунулась во вторую – чуть большей кубатуры. Центральное место занимала железная печь с трубой, пробивающей потолок. Здесь валялась груда растопки, стоял металлический бак с мутной водой. Колченогие кресла, раскладной столик, заваленный объедками и грязной посудой. Под пластинчатой батареей выстроились пустые водочные (!) бутылки. В комнате имелся шаткий шкаф, сервант с книгами и две неприбранные лежанки в разных концах помещения. За сервантом притулилась искусственная елочка, на которой висели несколько тусклых игрушек. «Елку до сих пор не выбросили», – машинально подумал я.

– Ригоричненько, – прошептала Ольга, передернув плечами. – Знаешь, Карнаш, мне почему-то не хочется заходить на кухню…

– Хорошо живете, – похвалил я, поворачиваясь к хозяину. – По нынешним меркам даже нескромно.

– Согласен, – проворчал Виктор, стаскивая пуховик, – пора платить налог на роскошь.

Действительно, что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость? В помещении не чувствовалось холода. Хозяин приоткрыл заслонку печи, поворошил угли кочергой, пробуждая их к жизни. В окне, через лоджию с выбитыми стеклами, открывался панорамный вид Железнодорожного района. Подъездные пути станции Новосибирск-Главный превратились в ершистое месиво. Смешались в кучу рельсы, шпалы, железнодорожные вагоны, обломки пристанционных построек. Локомотивное депо рассыпалось в прах. От нарядного микрорайона в районе ДК им. Кирова уцелели лишь несколько «фаллических символов», и над ними вилась стая черных птиц. Со стороны Оби надвигалась плотная пепельная туча.

– Вы здесь в безопасности? – недоуменно спросил я. – Все-таки последний этаж, а вы не любитель огнестрельного оружия…

– До сих пор не знаю, что нужно сделать, чтобы автомат выстрелил, – засмеялся хозяин. – Все правильно, шуметь не любим. Подходы к жилищу заминированы, гм. На кухне имеется лаз на крышу. Вот там, – кивнул на огрызок ковра посреди несущей стены, – заблокированный проход в соседнюю квартиру. Любой, кто поднимется на этаж, не сможет это сделать без помпы. На крайний случай, – он сокрушенно вздохнул, – в заначке имеются несколько гранат – Серега добыл, он когда-то служил в армии…

– А вы не служили?

– Служил, – пожал плечами Виктор. – Электриком. С тех пор ни черта не смыслю в электричестве.

Ольга с изумлением разглядывала книжные корешки на полках. Читать здесь любили, и все, что было, зачитали до дыр. Рекс Стаут, Александр Бушков, «История Средних веков» – ветхое, явно «букинистическое» издание, целая галерея сочинений перебежчика Виктора Суворова. Еще одна груда пыльных книг валялась на полу – видимо, они были недостойны храниться на почетном месте в серванте.

– «Россия, которой не…» – по складам, вглядываясь через мутное стекло, бормотала Ольга. Часть корешка с последним словом названия была оторвана.

– Которой не наливаем, – хохотнул Серега, стаскивая пуховик и бросая самострел на свою лежанку. – Ну, что, дамы и господа, обмоем это дело? – он потер ладошки, радушно подмигнул Ольге и спохватился. – А где, кстати, наш третий друг? Походу у этого пройдохи затянулось похмелье…

Он удалился в маленькую комнату, и мы, ведомые любопытством, потянулись за ним. В крохотной комнатушке из приличной мебели действительно имелась только бочка. Широкая металлическая бочка, вогнутая в нескольких местах и с надписью на английском языке: «пункт назначения Роттердам». Серега, лукаво посмеиваясь, пнул по бочке сапогом. Пошел густой и протяжный металлический звон. На дне железной емкости что-то заворочалось, закряхтело, и образовалась одутловатая физиономия с моргающими глазами. Человек был вылитый бомж. Еще не старый, весь заросший рыжей растительностью, с мясистым бородавчатым носом, слезящимися глазами. От него источался тяжкий перегарный дух. Человека трясло – переживаемое похмелье было разрушительным и убийственным. Дрожали руки, стучали остатки зубов.

– Встречайте, – жизнерадостно объявил Серега, – Диоген.

– Неужели тот самый? – озадачилась Ольга.

– Другой, – проворчал хозяин, протискиваясь в комнату. – Никакой не Диоген, шутит Серега. Агдамычем парня кличут. Квартирант наш. Раньше был бомжом, а сейчас он – человек, – пафосно возвестил Виктор и засмеялся. Спорить с утверждением было трудно. Субъект, проживающий в бочке, выглядел убого, жалко, очень хотелось взять кувалду и загнать его обратно, чтобы не видеть. Но это, безусловно, был человек – то есть существо, которых в природе осталось, мягко говоря, мало. Субъект не понимал, что происходит вокруг него – глаза блуждали, подрагивала борода. Мы чудились ему очередной галлюцинацией.

– А почему в бочке? – не понял я.

– Ну, у парня свои странности, – пожал плечами Виктор. – Нравится ему там. Фуфайку разложит и на массу давит всеми днями. Хорошо ему у нас, – хозяин оскалился, продемонстрировав дырки между черными зубами. – Сбылась мечта бедного еврейского мальчика. Был когда-то наркоманом, но давно закончился волшебный порошок. Клей нюхал, какие-то таблетки глотал. Теперь на спиртное перешел. Никакая зараза его не берет. Напился вчера, скотина, как в последний раз…

«Квартирант» издал нечленораздельный, но берущий за душу звук и с шумом свалился обратно в бочку. Гавкнул из прихожей Молчун, не рискующий заходить в квартиру.

– Эй, Агдамыч, подъем! – прорычал Виктор, врезая кулаком по металлу. – Под лежачего бомжа портвейн не течет, понял?

– А сейчас мы ему устроим, – злорадно захихикал Серега, вцепился в бочку и резко ее перевернул. Тара с дребезжанием покатилась по полу, мы едва успели отшатнуться. На месте Агдамыча я бы вылез из бочки и хорошенько отдубасил Серегу. Но тот лишь что-то жалобно промямлил и скорчился в позе эмбриона, обняв затрапезную фуфайку.

– Почему вы меня все время переворачиваете? – прошамкало похмельное недоразумение, подоткнув оба кулака под голову. По бороде катилась слюна.

– Хорош, – вздохнул я.

– Я бы даже сказал – прекрасен, – ухмыльнулся Виктор. – Эй, Агдамыч, пить будешь?

– Не могу уже… – простонал «квартирант».

– Тьфу, оппортунист несчастный, – хмыкнул Виктор. – Ладно, народ, пойдемте, пусть спит. Серега, мечи на стол – накормим людей с дороги. А я пока у девушки ногу посмотрю – что-то мне она не нравится.

Процесс врачевания подвернутой конечности представлял занятное зрелище. Ольга сидела на шатком кресле производства середины 70-х, со страхом смотрела, как чужие грязные (да еще и дрожащие) руки задирают ей штанину. Объявилась местами чистая тряпка, бутылка водки без опознавательных знаков. Смочив одно в другом, «квартиросъемщик» тщательно протер опухшую голень. Смазал каким-то жиром, потом стащил с серванта картонную коробку, развязал извлеченный из нее пакет. Столовой ложкой он зачерпывал бурую клейкую массу с устойчивым отвратительным запахом, размазывал по опухшему месту, да еще и втирал выпуклой стороной ложки. Ольга морщилась от боли, со страхом смотрела на то, во что превращалась нога.

– Доктор, это что? – бормотала она.

– Собачий жир, – невозмутимо ответствовал Виктор. – А то, что сверху – вымоченный в водке голубиный помет. Видели современных голубей? Их осталось мало, но они теперь в «тельняшках»… Питаются не хлебными крошками, а исключительно внутренностями мертвецов. Не брезгуют ливером мутантов, зараженных…

– Доктор, а может, лучше традиционно? – сглатывая, бормотала Ольга.

– Традиционно, дорогая моя – это вы неделю хромать будете, – заверил Виктор, обматывая получившуюся «конструкцию». – А после чудодейственной мази через шесть часов будете как новая. Отличное целебное средство, уверяю вас. На основе данных компонентов изготавливается также антипохмельное средство – усиленно рекомендую. Прошло клинические испытания, одобрено потребителями. Только вот Агдамычу оно противопоказано – аллергия сразу высыпает…

– Спасибо, вы такой грамотный… – шептала Ольга. Она уже не казалась такой бледной – похоже, «чудодейственный препарат» начинал действовать. – Вы, наверное, Виктор, до катастрофы по научной линии трудились? У вас такое умное лицо…

«Кабы не пропитое», – ревниво подумал я.

– По научной линии? – Виктор закончил перевязку и озадаченно почесал седеющую макушку. – Да как вам сказать… Да, помнится, было что-то такое, подметал пару недель в одном НИИ. Дворником хроническим работал – простите уж, что вынужден разочаровать. Трудился в основном в ЖЭУ, в разных коммерческих организациях. В милиции работал, потом в полиции, а незадолго до того, как началось это веселье – даже по прокурорской линии. Не смотрите так, барышня… Думаете, я всегда был дворником? Что вы, по молодости и сторожем приходилось трудиться, и грузчиком, и даже специалистом по изготовлению кошачьих туалетов в антисанитарных условиях. А потом, знаете ли, здоровье уже не то стало…

Тащить куда-то Ольгу было рано – она с трудом ступала на свою ногу. В квартире под номером 243 на седьмом этаже царила, как ни странно, теплая атмосфера, и возникало дикое дежавю. Хозяин широким жестом смел со стола неликвиды вчерашнего пиршества, постелил чистую «скатерть». Серега волок с кухни резанное ломтями мясо с подозрительными зеленоватыми жиринками. Выставил обмотанные скотчем стеклянные рюмки.

– Собачатина, – насмешливо изрек Виктор, покосившись на Молчуна, тоскующего на коврике в прихожей. – Мяса в этом доме завались – на любой вкус и цвет. Девушка вегетарианка? – удивился он, отметив «неоднозначную» реакцию Ольги. – Должен заметить, вегетарианцы в наше время долго не живут, гм… Вынужденная мера, господа. Мы как евреи, – засмеялся Виктор, – свинину не едим, морепродукты не едим, молоко не пьем. Да вы не бойтесь, мясо хорошо прожарено. С санитарной точки зрения в этом доме полный порядок. Человечину не потребляем, знаете ли.

– Есть особый деликатес, – спохватился Серега и выкопал из груды вещей в углу коробку с тусклой этикеткой, изображающей жизнерадостного котенка. – Ломанули тут в прошлом месяце один заваленный магазин… «Вискас». Корм для кошек, – объявил он торжественным голосом. – Стал еще вкуснее. Балуемся помаленьку. Надеюсь, ваша собачка не откажется от деликатеса?

Молчун не отказался, заскулил, завилял хвостом и чуть не откусил Сереге руку, когда тот навалил ему в прихожей полную тарелку. Мы стали извлекать из рюкзаков свои продукты – от нашего стола, как говорится.

– Вяленая рыба, – пожал плечами Виктор. – Сразу видно, мутанты – по плавникам. То есть речных мутантов вы едите, а сухопутных – почему-то брезгуете. Впрочем, дело хозяйское…

Из вежливости я попробовал жесткое мясо, вымоченное в острых приправах, отбивающих вкус. Желудок остался на месте, но предложение отведать еще «вот этого зелененького» я вежливо отклонил. Серега прыгал вокруг стола, разливал водку по стопкам. Этикеток бутылки не имели и очень походили на те, что пролежали несколько столетий на морском дне. Пить не буду, – решил я, невольно принюхиваясь. Пахло спиртом. Я перехватил настороженный взгляд Ольги – она тоже не собиралась пить эту бурду. Но мы почему-то промолчали, когда в предназначенные нам стопки забулькало мутное пойло.

– Мужики, – пробормотал я, – я, конечно, все понимаю… Но где вы водку добываете? – я покосился на галерею пустых бутылок под батареей. – Вы, кстати, уверены, что это водка?

Обитатели квартиры № 243 дружно засмеялись.

– Тринадцать лет уже, мил человек, чуть не каждый день эту гадость потребляем, – доверительно сообщил Серега. – Я раньше мало пил, но с такой, блин, жизнью… Думаешь, почему мы еще живы, в ходячих мертвецов не превратились? Почему нас не берут заразы? Из-за нее, проклятой, – он выразительно постучал ороговевшим ногтем по стеклу. – Спирт, он, если вдуматься, любую заразу убивает. А с лекарствами и прочими антибиотиками у нас, как понимаешь, труба…

– Вопрос-то ставился не об этом, – ухмыльнулся Виктор. – Где берем, уважаемый, там уже нет. Я, собственно, и до тех страстей был не дурак заколдырить. Как появлялась лишняя копеечка – так сразу на целевые расходы… Чем меньше зарабатывал, тем больше пропивал, в общем. Водка дорогая стала на закате человеческой эры. Триста рублей – минималка за бутылку в 2016-м – да это же форменный грабеж! А мужики в гаражах – вон там, – он кивнул на лоджию, – сами гнали паленку и продавали всем желающим по сто пятьдесят. Нормальная водка, – пожал он плечами. – Не аквавит, конечно, но никто не умирал, как правило. Весьма закаляет организм. А когда жахнуло, гаражи завалило вместе с клиентурой и производителями… Мы перебивались тут с Серегой с виски на текилу – «Горожанка» под боком, в воронку провалилась – вместе с торговым залом, со складами. Мы ночами рылись, пытались проделать лаз в воронку. И повезло – откопали полость, балки под землей нарастопырку встали, и мы пролезли на склад. Потом неделю темными ночами таскали в дом продукты и спиртное. Квартиру забили – чуть пол не провалился. Народ там бегает, стреляет, бандюки баб насилуют, а мы с Серегой таскаем и таскаем, как прилежные муравьи… Ни разу не попались. Но ничто в этом мире не вечно под луной, – философски изрек Виктор, закатив глаза к потолку. – Все прошло, прошло и это. Выпить нечего, еда кончилась, а животной пищей мы тогда еще не питались… И вдруг ударило по голове: а почему не докопаться до гаражей? Что там было заныкано у «коммерсантов»? А это рядом, через дорогу – ну, мы с Серегой однажды «лунной» ночью и вышли на промысел. Дело было летом, земля не мерзлая, копали две ночи, и вот, пожалуйста, – Виктор подбоченился, и под ним едва не треснул шаткий стул. – Откопали полный гараж паленой водки. Семьдесят с лишним ящиков, почти полторы тысячи бутылок… Было больше, но половина разбилась, жалко. Ну, и опять героическая летопись, как мы с Серегой это дело перепрятывали. Не спрашивайте куда, не скажем. Это конфиденциальная информация.

– Невероятно, – пробормотал я, отыскивая в физиономии нашего спасителя следы запущенного алкоголизма. Но почему-то их там не было. И Серега выглядел вполне здоровым для своего возраста и рода занятий. Действительно, что им будет с полутора тысяч бутылок? – А говорят, что много водки бывает.

– Относительно всё, – вступил в беседу Серега. – С одной стороны, много, с другой – катастрофически мало. На пару лет еще хватит, – он покосился на перегородку между комнатами. – Если Агдамычу, конечно, не наливать. Думаете, почему его Агдамычем назвали? Давно это было. Ушел из дома – ну, типа погулять, на него иногда находит – и пропал с концами. Помянули мы парня, а только похмелились наутро – является. Счастливый от ерунды. Где-то раздобыл мешок консервов и бутылку «Агдама» – ну, того самого, белого крепленого, девятнадцать «оборотов» – самого легендарного в СССР вина. А где раздобыл, как, почему? Его ведь много лет не производят. Сам не помнит, где взял. Видимо, разрыл чьи-то «коллекционные» запасы. Вот и прилипло погоняло – а вообще, его Вовчиком звать…

Помянули «квартиранта», видимо, зря. В соседней комнате загремела бочка, раздался душераздирающий стон. Похмельный господин вывалился в коридор, схватил ключи, висящие на крючке. Отпрыгнул перепуганный Молчун.

– Во хрень… – раздалась сиплая ругань. – Допился, собаки мерещатся…

– Агдамыч, ты куда? – встрепенулся Виктор.

– Пойду, полетаю… – буркнул «квартирант», открывая дверь. – Хреново мне что-то…

– Далеко не улетай… – Виктор дождался, пока захлопнется решетчатая дверь в подъезде, схватился за полную стопку. – Ну, давайте, господа, а то согрелась уже. Не чокаясь, за надежду.

Водка была ужасной. Я не пил ее несколько лет, но пока еще помнил, чем приличная водка отличается от фальсифицированной. Рука машинально потянулась к мясу. Ольга тоже выпила – глаза прыгнули на лоб.

– Боже правый, как вы ее пьете…

– Согласен, – допустил Виктор, – не совсем качественно произведенная продукция. Да нормально пьем, сударыня. Дело привычки. А как еще прожить? – он сокрушенно вздохнул. – Чем больше друзей, тем хуже печень. Вы не подумайте, мы ведем здоровый образ жизни. В первой половине дня стараемся много не пить, утром пробежки делаем – кросс по лестнице – вверх, вниз, если на улицу выходить страшно. Пресс качаем, тренировки проводим регулярно. Книжки вон читаем, обсуждаем создавшееся в стране положение. Интеллигенты же, как не поболтать о политике…

Рюмки долго не пустовали. Ольга сделала страшные глаза, посмотрела на меня жалобно, дескать, не пей, Иванушка. Неисповедимы пути Господни: выпили ВСЕ. Даже Ольга – уже не хватаясь за горло и не пытаясь опорожнить желудок прямо на стол. Зашумело в голове, снизошло невиданное расслабление. Мы жевали собачье мясо вперемешку с рыбой, оживленно болтали. На мой вопрос, остались ли люди на массиве, или данная троица – последние из когда-то многочисленного племени могикан, Виктор пожевал губами и пустился в пространные рассуждения. В том плане, что люди есть. Немного, но есть. Затаились – кто в подвалах, кто в бойлерных. Иногда пересекаются с нашей троицей, здороваются по-соседски. Но лучше с ними не встречаться. Недобрые они, настороженные, боятся чего-то. Половина этой публики – давно мутанты, выглядят безобразно, хотя фактически – те же люди. Днем их не увидишь, прячутся по норам. Ночью добывают пропитание. Время все расставило по местам – выживают сильные и хитрые. Последняя зима была особенно лютой, люди пачками замерзали. Даже непонятно, кто остался – народ разбился на мелкие группы, каждый за себя и своих близких, попыток создать колонию и действовать сообща давно не наблюдалось…

– А туалет у вас есть? – покраснев, спросила Ольга.

– Там, – кивнул Виктор на лоджию. – Самый экологичный в мире туалет. Только дверь за собой закрывайте. В лоджии дыра, не ошибетесь. Да, немного ветрено…

– Умный японский унитаз, – осклабился Серега. – Главное, чтобы человек попался хороший.

– О, Господи… – прошептала Ольга. – Я не пойду, я потерплю…

На лестничной площадке что-то загремело, раздался продирающий визг! Подскочили все, даже невозмутимый Виктор.

– Агдамыч, самолет-невидимка хренов!

Я схватил автомат и побежал за ними, успев оттащить за шкирку рвущегося в бой Молчуна. Ведь в капкан же попадет! Одно из упомянутых устройств определенно сработало. Агдамыч с перепуга забыл про свое великое похмелье. Он чуть не сплющился, прижавшись к стене, смотрел, как под ногами дергается в припадке достойный представитель племени зараженных. Нога попала в капкан, он не мог вырваться. Лица у кряжистого мужика практически не было – сплошная шелушащаяся маска и воспаленные бусинки глаз. Он был облачен в разорванную утепленную куртку, на которой в рамочке было доходчиво выведено: «ОМОН». Похоже, этот тип прокрался в подъезд незаметно, напал сзади на Агдамыча, который возвращался с «полетов», но не успел схватить, попал в капкан. Виктор схватил увесистый огрызок бетона с штукатуркой и, рухнув на колени, принялся методично бить мужика по голове. Тот издох после третьего удара, но Виктор бил для верности – раз десять.

– Ни фига себе, – присвистнул Серега, – ОМОН лютует.

– Ты веревку с дребезжалкой натянул? – прорычал ему в лицо разозлившийся Виктор.

– Ой, – смутился Серега, – забыл… Прости, братан, не повторится…

Агдамыч выбрался из ступора, схватил покойника за шиворот и потащил к провалу в лифтовую шахту.

– Да брось ты его, – проворчал подобревший Виктор. – Потом уберем. Агдамыч, шел бы ты в баню со своими прогулками, а? Топай в бочку и спи до вечера, надоел уже…

«Квартирант» не стал ерепениться. Он снова погружался в вялотекущую прострацию и имел серьезные проблемы с ориентацией и координацией. Он не понял, кто перед ним. Скользнул чумным взглядом по незнакомым лицам, громко икнул и юркнул в квартиру, где загремел «бочкотарой». Труп с размозженным черепом валялся напротив лифта. Не хотелось думать, чем набита эта шахта и какие там веют миазмы. Впрочем, холод сдерживал наступление вредоносных микробов. Мы вернулись в квартиру, и веселье продолжалось. Еще пара стопок – и пьяная дурь оплела мозги. Я перестал отдавать себе отчет, где нахожусь и чем чревато подобное времяпрепровождение. Это было чудовищно непривычно – сидеть в компании нормальных людей, не замышляющими против тебя ничего дурного, выпивать, закусывать, болтать о разной ерунде. Заразительно смеялась Ольга – Серега рассказывал ей что-то забавное. Виктор пьянел, махал руками, уронил бутылку, но я успел ее поймать, предвидя подобный расклад. Резкий поворот в сознании произошел внезапно. Еще минуту назад он складно повествовал – о «первой» жизни, о многочисленных работах, с которых летел, как фанера над Парижем, об увлечении поэзией в молодости, о том, как в зрелые годы пытался писать прозу и что из этого вышло (да ничего не вышло), о любви к жанру «фэнтэзи». А какая нынче, на хрен, любовь, когда вся жизнь вокруг – сплошная и беспросветная фэнтэзи, причем в самом мрачном ее понимании? Потом он резко выключился, стал нести непереводимую чушь, окаменел, уставившись в пространство, стал рычать, скрипя зубами: «Мужики, да как вы не понимаете? Нас же всех слили! Просто взяли и слили к той-то матери!» Потом он схватился за бутылку трясущейся рукой, начал разливать мимо рюмок, изводя бесценное добро. Ольга рыдала на плече у Сереги (что меня почему-то не беспокоило), повествовала, хлюпая носом, что потеряла вчера ребенка, не знает, как жить дальше, жаловалась на непосильную бабью долю. Я пытался ей что-то возразить: дорогая, мол, ты что-то путаешь, мы не можем себе позволить иметь детей. Потом ее куда-то повело, она свалилась – к счастью, на мое плечо. В Сереге проснулся былинный богатырь, он был уверен, что именно сейчас всем покажет – начал собираться, вооружаться. Виктор очнулся, повалил его обратно в кресло с рыком: «Сидеть, дебил! Я как один эту хату потяну? С Агдамычем еще возись – его тоже вечно налево тянет…»

Потом была полная отключка и беспробудная тьма.

А похмелье было страшнее, чем все мутанты, вместе взятые. Меня мутило и полоскало, состояние было такое, словно через мой несчастный организм процедили весь алкогольный суррогат планеты. Я очнулся на чужой лежанке, сплющенный о батарею парового отопления, пахнущую плесенью и тухлятиной (неужели трудно раз в квартал ее хотя бы тряпкой вытирать!). Рядом со мной покоились ноги Ольги – приятно, что их обладательница обосновалась не на другом конце квартиры, а у меня в ногах. По жилищу неприкаянно блуждал Молчун, подбирал объедки с пола. За столом, посреди горы «вчерашнего», сидел всклокоченный Агдамыч, ошарашенно смотрел на собаку, на нас с Ольгой, мелкими глоточками пил теплую водку, которая в этом доме, похоже, не переводилась. На другом конце помещения ворочались тела, сипло стонали. Словно из болота, выплывала похмельная физиономия хозяина «роковой» квартиры – бессмысленная, опухшая, как вчерашняя Ольгина нога. Вырос сморщенный Серегин нос, закутанный в грязные покрывала.

– Спасибо тебе, Господи… – прошептала Ольга, дернув ногой. – Нас не расчленили и не съели…

– Да лучше бы съели… – резонно отозвался я.

– Мы не питаемся человечиной, – утробно возвестил Виктор, сделал попытку встать, повлекшую небольшие локальные разрушения, и на этом решил не рисковать.

– Как мне плохо… – простонала Ольга. – Мы чего это так надубасились?

– А кому сейчас хорошо? – заметил Виктор. – Но, в общем-то, душевно посидели, мне понравилось…

– Если выпил хорошо, значит, утром плохо… – угрюмо поставил в известность Серега. – Если утром хорошо…

– Эй, а вы кто? – тупо спросил Агдамыч.

Гавкнул Молчун.

– Люди, нам в Академгородок надо… – изрек я слабым голосом. – Вы не знаете, как туда пройти без крупного ущерба?

– Ага, ты еще спроси, какой сейчас общественный строй… – пробормотал Виктор. – Не знаем, Леха, не знаем… Мы дальше вокзала не ходим… Или дальше Нарымской – если в другой конец…

– Тогда мы пойдем…

– Удачи… – пробормотал Виктор, сгребая в кучу, словно кошка, покрывала и почерневшие от грязи простыни. – Семь футов вам под килем… И пусть надежда освещает ваш путь… А мы выпьем с пацанами за упокой ваших душ…

– Не надо про водку, пожалуйста, я вас умоляю… – просила Ольга. – Боже правый, Карнаш, ведь я предупреждала… Ну, почему вас, мужиков, невозможно остановить?

– Виктор, а если по путям пойти? – вспомнил я свою вчерашнюю «недорожденную» мысль.

– Не надейтесь, – лишил он нас последней надежды. – До путепровода у Владимировской – можно. А дальше – только если летать умеете…

– А я вчера уже что-то слышал про Академгородок… – подал голос Серега. – Не, в натуре, Виктор, что-то слышал…

– Так мы и говорили, – проворчал я.

– Не, еще до вас… Вспомнил… – Серега стряхнул с себя покрывало и начал яростно чесаться. – Проходили эти крендели с автоматами, помнишь, братан? Мы только из дома рано утром вышли…

– Было, да, – выдал, громко икнув, Виктор. – Рано утром было дело, еще до вас. Мы с Серегой вышли… ну, как бы на пробежку…

– Черта лысого, – засмеялся Серега. – Ты был такой расписной, какая пробежка? Просто вскрыть хотели одну старенькую заначку…

– Ладно, не позорь меня перед гостями, – проворчал Виктор. – В общем, едва успели спрятаться. Мимо нас они прошли: от Железнодорожной в глубь массива – к вокзалу. Мы высовываться не стали, видок у них был грозный. Этакие ухари, вооруженные по зубы. Злые, сонные. Мешок какой-то тащили. Человек семь их было или восемь. Вроде люди… да точно люди. Мешок еще брыкался. Словно собаку тащили. Или еще одного человека… только маленького.

– А двое бухтели меж собой, – добавил Серега. – Один ворчал, дескать, отстаем от графика, сутки потеряли, увязли по уши в этом сраном городе. Да еще людей потеряли. Два дня осталось – на все, про все. Должны успеть. А второй говорил, что на Университетский проспект лучше не соваться – там точно не пройти. Двигаться нужно по проспекту Строителей, ну и далее – по Лаврентьева, по Морскому… А я еще подумал – какие знакомые названия. Это же в Академгородке…

– Прошли они мимо нас, – подытожил Виктор. – Ну, мы не стали их как-то приглашать в гости – спешили парни. Откопали с Серегой чего хотели, опохмелились, через пару часов решили новую вылазку сделать, погулять по родному массиву – вот на вас и напоролись…

– Что же вы сразу не сказали?! – я задыхался от волнения, подлетел… и рухнул обратно с раскалывающейся головой. Какое совпадение! Эти парни, в отличие от нас, не сунулись на гору под куполом цирка – умные гору обходят! Они вернулись назад и потопали через Челюскинский жилмассив!

– Дык ёпт… – смутился Серега. – Вы вроде и не спрашивали ничего такого…

– Отстали на сутки… – простонала Ольга, хватаясь за голову. – Не могу поверить… Мой мальчик… А мы тут бухаем с какими-то проходимцами…

– А какая вам разница? – проворчал Виктор, предпочитая не обижаться на «проходимцев». – Что бы изменилось? Вы все равно в Академгородок шли. Зато теперь точно знаете, что туда и надо. И что ваш «мешок» был жив – по крайней мере вчера. Не могли вы никуда идти, барышня, вспомни про свою ногу.

– Боже, у меня ведь еще и нога не работает… все несчастья разом… – захныкала Ольга. Она начала привставать, подтянула здоровую ногу, оперлась на нее, села на колено. Стала медленно приподниматься. Измученная похмельем мордашка выражала крайнее непонимание. Нога не болела. Она постучала ей по полу, попрыгала. Потом прошлась взад-вперед. Нагнулась, ощупала со всех сторон. Нога определенно не болела.

– Какая жалость, – заметил я. – А так хотелось повыделываться.

– Виктор, простите… – Ольга смутилась, зарделась. – Я не хотела вас обидеть, вы просто Айболит…

– Это еще не все… – прокряхтел Виктор. Он повторил попытку подняться – теперь уже успешную. Добрался до серванта, осторожно открыл верхнюю дверцу – она висела на обломке петли и чуть не грохнулась ему на макушку – извлек древний пузырек от уксуса, добрался до стола, нацедил в рюмку мутной жижи цвета детской непредсказуемости, выпил. Снова налил до краев, потащился к нам.

– Оприходуйте на двоих. Много не надо.

– Что это? – простонала Ольга.

– Пейте, говорю.

Терять было нечего. Мы выпили. Признаться, ничего отвратительнее я не пил. Словно тухлых яиц объелся вперемешку с коровьими лепешками. И вдруг пропала головная боль, зрение обрело резкость и многоцветность. Прояснился разум. Исчезла вялость из мышц, тело обретало силу и упругость. Мы с Ольгой в сотый раз недоуменно переглянулись. Она испытывала схожие ощущения. Подошел Молчун, принюхался, перекривился и шлепнулся на задние лапы.

– Я повторяю свой вопрос, – Ольга сглотнула – ощущения во рту были непередаваемые. – Что это?

– Антипохмелин, – ухмыльнулся Виктор, поднося нам две рюмки с водкой. – А теперь вот это – отлакировать, так сказать, до блеска… – дождался, пока мы безоговорочно подчинимся, удовлетворенно кивнул. – Голь на выдумки хитра, господа. Путем долгих научных изысканий была выведена точная формула чудодейственной микстуры. Не буду вас грузить процентным составом ингредиентов, но основных компонентов здесь три: моча собаки-мутанта, сцеженная из мочевого пузыря мертвого животного, вороний помет и жировая прослойка одной недружелюбной змеи, которую изредка можно приветствовать на наших развалинах…

Ольгу уже тошнило, но быстро поднесенная рюмка водки пресекла критическую ситуацию.

– Уф… Что же ты сразу не сказал, Виктор?

– А ты бы выпила? – хозяин жилплощади самодовольно ухмыльнулся. – Ладно, все в порядке, жизнь продолжается. Будет небольшой рецидив через пару часов, но с ним вы справитесь.

– А мне? – жалобно попросил Серега.

– А ты не маленький, сам возьмешь.

– Спасибо вам, мужики, – искренне поблагодарил я, начиная собираться. – Хорошо у вас, но мы пойдем. Дела, знаете ли, сами не сделаются.

– Ладно, – решился Виктор, – провожу вас до вокзала. Ходить по этой местности без провожатого – эффективный способ отбросить кеды. В лучшем случае, карму себе сломаете. Но учтите, только до вокзала, дальше мы не ходим. Может, собачку оставите? – он задумчиво уставился на смирно пыхтящего Молчуна.

Пес ощетинился и зарычал. При нужде он умел выключать дурачка и понимать человеческую речь.

– Ни в коем случае! – воскликнули мы хором. А Ольга добавила. – Как вы можете, Виктор! Это же наш второй ребенок!

И снова городским руинам не было конца. Мертвый мир представал во всем своем мрачном великолепии. Прощание вышло каким-то смазанным. Серега тоже выражал готовность «усилить службу безопасности», но Виктор отмахнулся – нечего там толкаться. Сиди и развлекай Агдамыча. А лучше печку растопи, холодновато в доме стало. Мы пробирались вдоль разрушенных подъездов. Двое перебегали, третий созерцал, а потом первые двое созерцали, пока бежал третий. Где-то далеко, за просевшей аркой, за гаражным кооперативом и путевыми строениями, выли собаки. Мы добежали до конца дома, затаились у раздавленного шлакоблочной плитой зеленого «Витца». В салоне белели кости незадачливой водительницы. Одежда давно истлела, рассыпалась, но уцелела туфелька на шпильке, натянутая на косточку стопы…

В округе было тихо. Мы передвигались короткими перебежками мимо двухэтажного здания Сбербанка, засыпанного обломками примкнувшей к нему многоэтажки. В момент толчка по дороге мимо банка ехала фура с прицепом, ее перевернуло, и теперь разрозненные части автопоезда, словно детали конструктора, валялись на тротуаре. Все случилось внезапно, я даже ухом не повел! Дуновение воздуха – Виктор резко повернулся, вскинул самострел, пропела тетива. Крупное животное с клочками неравномерно растущей шерсти покатилось по ступеням Сбербанка, застыло у подножия, конвульсивно вздрагивая. Стрела пробила его насквозь. Мы попятились. Виктор прошипел, чтобы я не стрелял, а то столько дерьма слетится… Он тоже волновался, жирный пот блестел на лбу. Я никогда еще не видел таких разросшихся крыс! Это определенно была крыса – «мелкий» надоедливый грызун. Жирная, размером с двух кошек, со свирепой оскаленной мордой. Подрагивал лоснящийся голый хвост. Она напоминала гигантскую лохматую грушу. Что-то мелькнуло в заваленном проходе, у которого стоял проржавевший банкомат. Показалась еще одна тварь. Блестели хищные глаза, она злобно попискивала. Вздыбилась шерсть, как у собаки. Крыса помчалась на нас – ну, полная дура! Зарычал Молчун, рванулся ей навстречу, оттолкнувшись всеми лапами. Но Виктор уже отправил вторую стрелу из своей «двустволки». И вторая тварь, призывно пища, покатилась по ступеням. Виктор, махнув, бросился прочь, перезаряжая на бегу. Мы побежали за ним. Молчун сообразил, что его порыв остался неоцененным, помялся и припустил за нами. Мы перебежали перекресток улицы Ленина и 1905 года, перемахнули через груду кирпича и бытовой техники, затаились. Виктор стащил с носа запотевшие очки, принялся лихорадочно протирать их отворотом пуховика. Полчища крыс за нами не гнались.

– Неплохо, – отдышавшись, похвалил я. – У вас же зрение плохое, Виктор, как вам удается метко стрелять?

– Ума не приложу… – признался абориген. – Интуиция, наверное. Или задницей эту нечисть чую… Крысы в этой местности – это что-то… Здесь всегда в подвалах было много крыс, вели себя как таджики – ну, словно у себя дома, не боялись ничего, на людей фыркали. А после того, что случилось… в общем, окончательно обнаглели. Переняли повадки кротов, землю роют. Поодиночке еще ничего, а вот когда их стая – бросаются, не думая, грызут все подряд… Пойдемте, здесь два шага до привокзалки…

Через пять минут мы уже лежали в руинах на краю площади Гарина-Михайловского, угрюмо созерцали городские просторы. Мы поздно проснулись – день уже подкрадывался к обеду. Город заволокла темно-серая облачность. Надрывался ветер. И вновь преследовало ощущение позднего вечера. Привокзальная площадь была пуста – там нечему было падать. И земля здесь с корнем не выворачивалась. Чернели лишь невнятные, занесенные снегом горки – остовы машин, развалившиеся киоски, остановочные павильоны. А вот за границами площади стихия почудила на славу. Вокзал «Новосибирск-Главный» – бывшее украшение города – стал горкой мусора. От вокзала пригородных сообщений уцелели лишь несущие конструкции. Добротные здания, прилегающие к площади, отчасти выдержали удар – их строили «на века» в пятидесятых годах прошлого столетия, отдельные фрагменты почти не пострадали. Чего не сказать о высотной гостинице «Новосибирск» – неприлично рослая безыскусная коробка рухнула практически плашмя – на обычную пятиэтажку, в которой я когда-то жил…

Сердце обливалось кровью, когда я смотрел на эти развалины. Я помнил, как, воя от горя, откапывал свою Маринку, еще не зная, что она покинула дом перед толчком. Лучше бы она погибла тогда под прессом многотонных глыб…

– Дальше не пойду, – мрачно сообщил Виктор. – На площадь не суйтесь, обойдите слева, прижмитесь к гостинице. А уж на Вокзальной магистрали… понятия не имею, с чем столкнетесь. Простите, – он как-то стушевался. – Ей-богу, не могу идти дальше. Словно не пускает что-то, держит на привязи. Ну, знаете, как животные, привязанные к ареалу своего обитания… Или как ведьмы, не переходящие черту нарисованного мелом круга…

– Как же вы возвращаться будете? – поежилась Ольга. – Там крысы…

– О себе думайте, девушка, – посоветовал Виктор. – Ваши проблемы по сравнению с моими… что-то вроде парашюта с пожизненной гарантией.

– Может, что-нибудь посоветуете? – спросил я.

– Посоветую, – не смутился Виктор, озираясь через плечо. – Я, конечно, не специалист по выживанию в этом мире… Чуть почуете запах газа – бегите. Ни в коем случае не нюхайте. Этот газ не веселящий – убивает на третьем вдохе. Колодцы обходите стороной – не суйтесь в канализацию. По крайней мере в центре. Мистика там какая-то. Сойдете с ума, потом не выберетесь.

– Но мы уже были в колодце, – вздрогнула Ольга. – На улице Нарымской…

– Я не говорю про улицу Нарымскую, – поморщился Виктор. – Я говорю про подземелья Центрального района. К тому же готов поспорить на бутылку водки, что глубоко в колодец вы не спускались. Это не считается. Просто примите на вооружение. Вороны и голуби – падальщики, но с голодухи могут напасть и на живого человека. Не подпускайте их близко. Без нужды не стреляйте. Опасайтесь крыс – они тут отдельная грустная тема. Люди говорят, что этими тварями перегружены подземелья ЦУМа, «Флагмана» и «Бонанзы» – они до сих пор находят там еду и радостно размножаются. Влезете во что-то непонятное, особенно в ночное время – просто уходите, тихо, без паники. Шуметь ни в коем случае нельзя.

– Мы поняли, спасибо, – я неуверенно помялся. – Скажите, Виктор, вот вы вроде неглупый человек… Надеюсь, вы вникли вчера в нашу историю. Скажите, зачем эти люди похитили мальчишку?

– Думал уже, – соорудил неопределенную мину Виктор. – Завиральные версии об усыновлении или индийскую мелодраму с объявившимся отцом рассматривать, вы правы, не стоит… Вы прекрасно понимаете, что в этом мире фактически не осталось детей. Вот отсюда и пляшите.

– А куда плясать-то? – не поняла Ольга.

– Да куда хотите, – серую личину проводника исказила усмешка. – В голову приходят только фантастические версии. Детей приносят в жертву какому-нибудь сверхъестественному божеству, надеясь, что ударит молния, разлетятся по небу тучи и пепел, выглянет солнышко, и снова на земле воцарятся гармония и рай… Или, скажем, именно ребенок укажет невежественным взрослым дорогу в Шамбалу – страну сияющего света… Помните залипуху про Шамбалу? Мистическая страна, часть классического индуизма, связанная с местом рождения будущей аватары Вишну? Якобы царство в Средней Азии, сделавшееся невидимым для человеческих глаз. Где ее только не искали – эту Шамбалу: и на Алтае, и в Саянах, и даже на Крайнем Севере. Несколько веков уже ищут. Праведное общество, прекрасный климат. Стоит найти эту страну – и будет людям счастье. Мудрость одолеет невежество, духовность – косность, самоотверженность – эгоизм. Сгинет нечисть, уйдут природные катаклизмы, воцарятся мир и гармония. А если учесть, что только чистые сердцем могут найти к ней дорогу, то данная версия имеет под собой резонные основания, согласитесь? У кого еще в нашем мире остались чистые души и сердца, как не у детей?

– Вы, случайно, лектором в обществе «Знание» не работали? – поежилась Ольга.

– Нет, мадам, я дворником работал, – печально отозвался абориген. – И выпивал очень плотно, что, собственно, и продолжаю. Ну, будьте здоровы, – распрощался он, пожав нам руки. – До новых встреч, как говорится. Будете мимо в наших краях – не проходите, нальем, обещаем приятную компанию, ударное похмелье, все такое… Прощайте, в общем.

Он, пригибаясь, засеменил прочь, но встал, пройдя несколько шагов, посмотрел на нас с каким-то сожалением.

– А собачку точно не оставите?

Мы двигались ускоренным маршем, практически не делая остановок. Боеприпасов вполне бы хватило, чтобы сдержать напор маленькой армии. Мы боялись лишь, что нас застанут врасплох. Помогали спасительные сумерки. Мы перебирались через развалины, перебегали открытые участки. Парковка перед гостиницей «Новосибирск» оставалась чистой – практически вся коробка падала в другую сторону. Здесь все еще стояли машины – словно их владельцы ненадолго отлучились по делам в гостиницу или в окрестные магазины. Возникла смелая мысль: а почему не завести какой-нибудь «Лексус» или «Ленд-Крузер»? Бензину ничего не сделалось, колеса можно подкачать, замкнуть проводки. Вдруг заведется? Попытка не пытка. К тому же Вокзальная магистраль, которую нам следовало освоить от начала до конца, не казалась такой уж захламленной. Но пришлось отказаться от привлекательной идеи. Машина не заведется. Тринадцать лет она находится под губительным воздействием окружающей среды, двигатели, салоны, выхлопные трубы забились пылью и пеплом. Единственное, что она может сделать при попытке ее завести – это с треском взорваться…

Мы перебегали, озираясь по сторонам. На открытых участках приходилось ползти. Ольга возилась, путаясь в одеждах, а я не мог понять, зачем она столько на себя натянула. Жара, июль!

– Зачем тебе две фуфайки? – раздраженно шипел я, отдирая ее от крюка арматуры. – В одну уже не влезаешь?

Мы выходили на Вокзальную магистраль – широкую артерию, упирающуюся в центральную площадь. Арка на улицу Сибирскую – вернее, бывшая арка – в пустоту под арочным перекрытием провалились сразу три этажа. Очередная «кишка» вплоть до ЦУМа – раньше была прямая, а сейчас превратилась в ломаную змейку, а от девяти этажей уцелели четыре… Комплексы зданий переменной этажности на правой стороне магистрали – такое впечатление, что их расстреливали неделю из орудий крупного калибра… Поваленные светофоры, фонарные столбы, дорожные знаки, опоры электропередачи и громоздкие рекламные конструкции… Одна из последних, восхваляющая преимущества нового сотового оператора перед старыми, перегородила дорогу почти целиком, раздавив несколько легковушек. Мы крались по тротуару, прячась за глыбами земли и асфальта. Деревьев на аллее уже не осталось – в первые же годы лихолетья выжившие пустили их на дрова. Обратная сторона дороги рябила в сгустках дыма. Этот дым создавал не только «слепые» зоны, но и «глухие». Но чувство опасности работало. Мы рухнули за вздыбленный бордюр, когда по курсу отметилось движение – причем одновременно кинулись за одну и ту же глыбу, отбив себе плечи.

– Неуклюжий… – стонала Ольга. – Какой же ты неуклюжий…

– Да, у нас с тобой много общего, – ворчал я, подтаскивая автомат. – Мы могли бы подружиться… Молчун, замри… – зашипел я на отставшего пса, и тот без разговоров улегся в пыль.

Зыбкие тени блуждали по магистрали между остановкой общественного транспорта и некогда стильным магазином «Флагман», рассыпавшимся в прах буквально по кирпичику. Из завихрений вырисовывались согбенные, раскоряченные фигуры. Они бродили как сомнамбулы, перетекая с места на место, совершая хаотичные, лишенные логики движения. Их было не меньше двадцати, они никуда не перемещались, фактически топтались посреди дороги, пребывая в заторможенном состоянии. Ничего двусмысленного: очередная стая зараженных, промышляющая в поисках пищи. Лохмотья, сбитая обувь, изъеденные гноем деформированные лица. Временами они погружались в сомнамбулическое состояние, в этом тоже не было ничего странного. Замедлялись процессы в разлагающихся организмах. Это обусловливалось временем суток, отсутствием возбуждающих факторов, чувством сытости. Но просыпались и возбуждались эти твари практически одновременно – словно стая голубей, в которую бросишь камешек…

– Дворами надо было идти, – испуганно прошептала Ольга.

– Не надо, – отозвался я. – Дворы, знаешь ли, немного не очищены. Эта «кишка» осыпалась внутрь, можно представить, что там творится…

Голова лихорадочно трудилась. Мы могли бы действительно попытать счастья дворами. Могли бы набраться терпения, дождаться, пока эта стая мигрирует в другие края. Могли бы встать и на цыпочках отправиться дальше, имея слабый шанс, что они не очнутся, когда мы будем прокрадываться мимо них…

– А давай их перебьем? – предложила Ольга. – Несколько гранат и немного постреляем. В городе станет чище.

Идея не выдерживала критики. Чище не станет – на звуки боя слетятся не только двуногие обитатели городских руин…

Я уже склонялся к мысли, что стоит набраться терпения, когда пространство огласил истошный человеческий крик! Не все «мертвяки» находились в ступоре, кто-то орудовал в дальних развалинах. Мы мгновенно насторожились. Очнулись зараженные, стали дергать, вертеть своими изувеченными головами. А в руинах напротив остановки за «Флагманом» назревала драма. Женский крик сменился мужским, из развалин выбежали двое. Их лица в дымке не читались. Их кто-то преследовал. Оказавшись на улице и обнаружив перед собой развеселую компанию, они одновременно закричали от страха. Из развалин за ними гнались – катились камни, трещали оконные переплеты. Взревела толпа, пробудившаяся от спячки. Люди бросились вдоль тротуара – в сторону вокзала. Хлопнул выстрел – мужчина был вооружен – и вырвавшийся вперед «голодающий» покатился по дороге. Но толпа уже летела – страшная в своем монолитном единстве. Беглецов затоптали, окружили, навалились всей массой. Образовался клубок мельтешащих конечностей. Мы подавленно наблюдали за происходящим, испытывая все, что угодно, только не гордость за родную страну. Мы не могли помочь несчастным – слишком быстро все случилось. Учинять стрельбу – только привлекать к себе внимание.

– Пошли, – спохватился я, хватая Ольгу за рукав. – Проскочим, им пока не до нас. Молчун, вперед…

У развалин «Флагмана» царило энергичное пиршество. Голодные твари вгрызались в трепещущую плоть, ползали за каждым куском, вырывали друг у друга. Мы бесшумно заскользили вдоль развалин «кишки». Молчун вырвался вперед, прокладывал дорогу. Мы одолели метров сто, вздохнули с облегчением. Группа зараженных осталась в тылу, за пасмурной дымкой. Мы миновали узкий проезд, заваленный руинами торгового центра «Виндзор», переломанную вывеску «Уйгурской кухни» и понеслись мимо ступеней ЦУМа. От магазина остались лишь черные головешки. Центральному городскому универмагу в этой жизни решительно не везло. В январе 2001-го, в лютый тридцатиградусный мороз, он сгорел практически полностью. Магазин отстроили, сделали нарядным, современным, дорогим – и вот он снова сгорел… Ольга задыхалась, кашляла, а я вдруг почувствовал на душе отчаянный дискомфорт. Сердце защемило. Самое время поддаться меланхолии. Нет уж, в ближайших планах – как можно быстрее добежать до перекрестка с проспектом Димитрова и только там отдышаться. Я схватил Ольгу под мышку, начал разгонять.

– Не тряси, Карнаш… – отбивалась девушка. – Ты грубое животное… Вот если бы ты меня любил…

– Моя любовь к тебе, душа моя, просто маниакальна, – отрубил я, чуть не пинком спроваживая ее вперед. – Поднажми, семейные терки никуда не убегут…

Чуяло мое сердце, не просто так оно разгулялось! Запищали, замельтешили горелые останки центрального универмага – и покатилась в нашу сторону лавина гигантских крыс! Те самые твари, парочку которых Виктор подстрелил из самострела! Страшные, измочаленные, размером с добротного барсука! Они выпрыгивали из руин, обтекали разбросанные перед ЦУМом обломки конструкций, остовы автомобилей, неслись наперерез, энергично перебирая лапами. Скалились в предвкушении зубастые пасти. Эх, голодуха… Мы бежали мимо сохранившихся ступеней и уже никак не успевали достичь перекрестка. Почему я упустил из вида эту маленькую деталь? Ведь Виктор предупреждал о мерзких тварях, облюбовавших подвалы ЦУМа. И что теперь с ними делать? Игнорировать? Добавить в друзья?

А самые голодные и решительные уже преодолели площадь, катились со ступеней, истошно пища. Я встретил их плотным автоматным огнем – доколе соблюдать режим тишины? Ольга сорвала с плеча автомат, и нас стало двое. Свинцовый шторм смел первые шеренги атакующих. Крысы кувыркались, напичканные пулями, валились со ступеней под ноги. Истошный писк перекрывал автоматную трескотню. Какие неуравновешенные создания! Почему в прославленных российских автоматах так быстро заканчиваются патроны?! Мы в несколько секунд опустошили магазины, а эти твари все неслись, подбегали новые, крутили кульбиты по ступеням. Мы отступали к проезжей части, но там уже некуда было бежать. Сменить магазин – это несколько долгих секунд. Грозное рычание – наш милый сердцу Молчун принял выстраданное решение! Он уже мчался в гущу атакующих – пасть оскалена, шерсть дыбом. Я никогда еще не видел нашего питомца таким разъяренным! Эти твари были умнее обезьян из зоопарка – он не мог увести их за собой, как легендарный Крысолов. И прекрасно это понимал. Он врубился с фланга в атакующую шеренгу, пробуравил ее, как ледокол ледовый торос, расшвырял в разные стороны. Вцепился зубами в горло первой попавшейся, прокусил вместе с позвоночником, отбросил. Он выполнил историческую миссию! Твари не добежали до нас, у них теперь имелась другая цель. Они окружили пса, набросились на него. Молчун рычал, визжал, вертелся как юла. Он впивался зубами во все, что попадалось, рвал, кусал, царапал когтями. Летела шерсть – крысиная, собачья… Три секунды, и мы успели поменять магазины, бросились вперед – выручать питомца. А на нашем друге уже висели несколько тварей, его движения слабели, он по-прежнему рычал, но уже не так грозно. Я впал в неистовство, что-то орал, стрелял в этих тварей одиночными патронами, чтобы не попасть в Молчуна, сбивал их, как мишени в тире. Парочка крыс сообразила, оторвалась от пса, кинулась на попятную. Их сшибла Ольга, она же и добила присосавшихся к нашей собаке. А я уже выхватывал гранаты из подсумка – из обгорелых развалин неслась вторая лавина! Я швырял «лимонки» как можно дальше, чтобы нас не посекло осколками. Они взрывались у самого пепелища. В воздух летели огрызки мусора, куски тварей. Всю площадь перед ЦУМом заволокло дымом. А когда он начал рассеиваться, обнаружилось, что новые чудища из здания не лезут. А те, кто выжили, шустро семенили обратно, прятались за обгоревшими конструкциями. Ползли на брюхе подбитые, надрывали писклявые глотки.

Короткая передышка. Я бросился к четвероногому другу. Теперь уже у меня шерсть встала дыбом. Молчун был весь искусан, с него ручьями стекала кровь. Под вырванной шерстью обнажалась кожа. Крысы прокусили ему горло, какая-то падла впилась в нос, разорвав кожу и хрящ. Из сломанной ноги торчала кость! Я завыл от безнадеги. Качнулась Ольга, схватилась за сердце. Молчун пытался приподняться на здоровой лапе, глухо скулил, смотрел на меня преданными глазами. Главное, что жив! Времени катастрофически не хватало. Крысы могли предпринять вторую попытку. Зараженные у «Флагмана» тоже не глухие. Что им съеденные мужик с бабой – так, на один зуб… Я поднимал его бережно, как хрустальную вазу, обнимал, как родного ребенка, обливался слезами. Ольга забрала у меня автомат, помогала взвалить на плечи. Он благодарно лизнул ее в щеку. Ольга заплакала. Я не чувствовал тяжести. Какая, к дьяволу, тяжесть? Мы помчались дальше – к перекрестку с проспектом Димитрова. Ольга контролировала тыл, а я волок на себе помалкивающую собаку. Молчун тяжело дышал, вздрагивал. Отчаяние захлестывало. Ну, почему?! Мы перебежали дорогу – слава богу, что в момент толчка зеленый свет светофора горел по Вокзальной магистрали. Поток на Димитрова застыл у стоп-линии, здесь и накрыло, дальше никто не поехал. Мы перебежали пустую вздыбленную дорогу, лавируя между вывороченными пластами, перепрыгнули через поваленный светофор на углу бывшего «Золотого ключика». Часть жилого дома осыпалась, загородив дорогу, пришлось по диагонали перебегать на другую сторону магистрали – к унылым останкам Управления Западно-Сибирской железной дороги. Я старался выверять дыхание – только не сбиться с ритма, тогда задохнусь! Чувствовалась тяжесть, подгибались ноги. Но это была своя ноша, я должен ее вынести… Мы бежали мимо когда-то нарядного сквера у главного здания Управления – от елочек и клумб не осталось и следа (стоило ломать копья и трясти «общественностью», когда власти снесли монументальные голубые ели, чтобы посадить невзрачные канадские?). Перепрыгнули через узорчатую витую ограду – раньше она перегораживала подъезд к управлению с улицы Урицкого, а теперь валялась в «первозданном» виде посреди магистрали. В глазах уже рябило, горячий пот заливал глаза. Я понятия не имел, куда мы бежали. В самую клоаку? Центральная площадь Ленина уже мерцала на горизонте, уже выплывала из мрака и пепла…

– С ним же ничего не будет, да?.. – задыхаясь, бормотала Ольга, бегущая рядом. – Ну, подумаешь, немного покусали, с кем не бывает… С ним же все в порядке будет, как ты считаешь?.. Это ведь только крысы, а он у нас такой выносливый… Ну, что ты молчишь? Я же русским языком тебя спрашиваю…

– Милая, сделай ртом одно доброе дело, хорошо? – взмолился я.

– Какое?

– Помолчи!

Уже мерцала перед глазами улица Советская, пересекающая Вокзальную магистраль. Мы бежали мимо рваных руин огромного здания – типичного представителя советской эпохи, где «при жизни» размещались сотни фирм и фирмочек (а при «совке» был единственный проектный институт).

– Задыхаюсь, черт… Лешенька, давай остановимся, за нами никто не гонится… – она хватала воздух ртом, закатывала глаза.

– Спортом надо было заниматься… – язвил я.

– Мне спорт вреден…

Хорошо, что сподобилась обернуться. Она завыла от страха. И я завертелся с ношей на плечах, готовый реагировать на опасность. До опасности оставалось время. Из мглистого пространства между зданиями на другой стороне дороги выскальзывали белесые фигуры – вроде бы четвероногие. Их было не меньше десятка. Излишне говорить, что все они как один устремились в нашу сторону! Мы бросились дальше. К черту, куда тут бежать, все равно догонят… Я встал, пристроил Молчуна на землю – он тихо заскулил, отобрал у приплясывающей Ольги автомат. И тут мой взгляд уперся в крышку канализационного колодца, выдернутую из створа. Надо же, не все колодцы в этом городе еще раскурочены…

– Отстреливайся, не подпускай их! – прорычал я и бросился к колодцу. Ольга била короткими очередями, кто-то выл, лаял, но все это перестало для меня существовать. Шесть, от силы семь коротких очередей – и у нее закончатся патроны в рожке… Я тащил тяжелую крышку колодца, приволок Молчуна, забрался в колодец – отлично, что там сохранились вбитые в кладку скобы. Я плохо помнил, как спускался в чрево подземелья – от титанических усилий темнело в глазах. Пес, похоже, помогал – вцепился лапами мне в плечо, старался удержаться. Короткий спуск, бетонный пол, отлично! Я пристроил друга на полу, пулей метнулся обратно.

– Лезь! – орал я. А Ольга все стреляла. Ей удалось отогнать тварей, и даже выдалась минутка перезарядить. Спохватившись, она бросилась к колодцу, рухнула на меня, вцепившись в скобу.

– Подожди, Карнаш… – и какая только дурь не приходит бабам в голову. – Но Виктор говорил, что нельзя соваться в канализационные колодцы…

– Издеваешься? – проорал я, пригибая ей голову и натягивая крышку в створ.

– Прости, еще и дура ко всему…

Наше счастье, что эти бестии были неразумными. Они топтались у нас над головой, выли, рычали вразнобой, но ума сдвинуть крышку не хватало. Мы спускались в кромешной темноте. Ольга висела на мне, я – на прогибающихся скобах. Мы свалились на холодный пол, что явно не пошло на пользу здоровью. Хорошо, что Молчуна я успел оттащить. Мы яростно возились, воюя друг с другом, с рюкзаками, оружием, амуницией, с многочисленными одеждами, благополучно превращающимися в лохмотья.

– Карнаш, может, свет включишь? – стонала придавленная Ольга. – Хотя, знаешь, можешь не включать. Я не боюсь темноты…

– Неужели? – утробно урчал я. – Значит, у тебя паршиво с воображением…

Я вслушивался, приготовив автомат. По колодцу кто-то топтался, издавая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Тварь пыталась приподнять крышку, но у нее ничего не выходило. Рев взбешенного чудовища, сильная лапа ударила по чугуну – и тварь с топотом умчалась. Видимо, за подмогой.

– Пробежал кто-то? – вздрогнула Ольга.

– Твой принц на лошади мимо проскакал…

Заклинило что-то в голове. Я не думал, что все так плохо! Порывшись в рюкзаке, я достал фонарь. Озарилась унылая обстановка подземелья. Искореженный бетон, разбитые трубы, чудовищные провалы в полу… Мелко подрагивал лохматый комочек, обливался пеной. Грудь сдавило, дышать стало нечем. Я подполз к нему. Молчун со скрипом повернул ко мне голову, посмотрел так грустно, что защемило сердце. Предсмертная мука застыла в печальных глазах. Я ведь помог вам, да? – он тихо заскулил, а мне казалось, что он шепчет… Бедное животное истекало кровью. Раскаленный шар вонзился в голову, я пристроил фонарик на полу, принялся разрывать свой рюкзак, выдергивать аптечку. Голова не варила, я впадал в прострацию. Подожди, приятель, не уходи, ведь твои ранения – такая ерунда. Подумаешь, грызуны покусали. Но не мог я остановить это чертово кровотечение! Пес полностью, от ушей до хвоста, превратился в одну кровоточащую рану. Под боком всхлипывала Ольга. Она бинтовала рану на горле, но это уже никак не влияло на ситуацию. Пес содрогнулся, потом еще раз. Помутнели смышленые глаза. Я все понял, затрясся, обнял его. Он умер у меня на руках – вздрогнул еще раз, выдохнул – протяжно, словно человек, а вот обратно вдохнуть уже не мог, застыл, словно подавился…

Сколько я его ни тряс, ни тормошил, он больше не шевелился…

Я сидел на коленях, тупо качаясь, ничего не видел, не чувствовал. Слезы текли, я их не замечал. Суетилась Ольга, спрашивала, что случилось, почему я завис, нужно срочно делать перевязку! Потом ее словно проткнуло, она схватила фонарик, застыла…

Мы сидели, обнявшись, в этой чертовой дыре. Гладили Молчуна, шептали ему какие-то слова, проклинали окаянную жизнь. Потом провалились в ступор – выходили из него как из комы. Очнулись от холода, который полным ходом осваивал организм. Подавленный, я слонялся по пятачку, заваленному ржавыми трубами, нашел в полу глубокую трещину, осветил ее до дна. Дно, по счастью, имелось. Плиты разошлись, образовав яму с рваными краями. Я вынул из рюкзака брезентовую накидку, завернул в нее мертвое тело, опустил на дно могилы. Ольга сидела рядом, шмыгала носом, освещала «фронт работ». Я завалил могилу всем, что оказалось под рукой. Соорудил грубоватый холмик из огрызков бетона. Несколько минут мы просто сидели, исподлобья пялясь на эту горку. Пустота забиралась в душу. Ольга заревела, обняла меня. Наступали тяжкие минуты прозрения. Мы начинали понимать, что в нашем мире что-то изменилось, ушла его часть, и никогда уже не будет так, как раньше…

– Вот и нас когда-нибудь так же… – глухо вымолвила Ольга, выплакав все слезы.

«Ладно, если похоронят, – мрачно подумал я. – В нашем мире как-то не принято хоронить».

– Не хорони меня в канализации, ладно? – попросила Ольга.

– Ладно, – я машинально кивнул.

– Лучше бы мы у Виктора его оставили… – она опять всхлипнула. – Не звери же, у них и так хватает еды… – вздрогнули поникшие плечи. – Если еще и с Кузьмой что-нибудь случится, я точно не переживу… Пойдем скорее, Карнаш, – заторопилась Ольга, схватила меня за рукав. – Время теряем, мы должны его найти… Обещаю, что не буду больше хныкать, я сильная, ни одной слезинки от меня не дождешься…

Я поднял голову. «Посторонние» шумы еще не смолкли. Твари, которым не хватило ни сил, ни ума, привели подкрепление. Возились, утробно урчали хищные «городские» звери, царапали когтями чугунную крышку.

– Выйти не сможем, – грустно подытожил я. – А убираться нужно. Посиди, я обследую эту дыру. Попробуем пробраться низом до следующей шахты…

Неприятности – одна другой краше – неслись за нами, как кошка за мышкой. Виктор был прав – местная канализация не лучшее место для посещений. В мирное время-то не стоит, что уж говорить про «военное»… Мы пробирались по узкому переломанному желобу, натыкаясь то на битую кирпичную кладку, то на скользкие стены. Подземелье ощетинилось выломанными трубами, элементами присоединительной арматуры. Лохмотья свисали с потолка – паутина, обрывки проводов и штукатурки. Проход петлял, я с трудом ориентировался. Здесь точно что-то было не в порядке – стрелка компаса, идущего в «нагрузку» к наручным часам, вертелась как волчок. Холод забирался за воротник. Возникало ощущение, что мы движемся в никуда. Сузились стены, проход превратился в узкую перемычку песочных часов. Сдавило грудную клетку, и я, зажатый, начал задыхаться. Стало страшно. Я насилу выдавил себя из трещины, помог пробраться Ольге. Она была худа, несмотря на сто одежек. Страх не проходил. Он делался объемным. Мы вывалились из узкого коридора в широкую бетонную трубу – очевидно, главный коллектор. Уже всерьез потряхивало. Страх, как холод, вкрадывался за воротник, сдавливал позвонки до грыжи. От него темнело в глазах. Страх без причины… В этом подземелье было что-то такое, что генерировало это основное человеческое чувство. Возможно, обещанная Виктором «мистика» – или что он там имел в виду… Я умел обуздывать эмоции, держался и сейчас, но с каждым метром становилось труднее это делать. Я обернулся, осветил понурую фигурку. Ольгу трясло. Перекосилось милое личико, покрытое толстым слоем сажи и пепла. Зубы выстукивали рваный ритм.

– Застыл при виде моей ослепительной красоты? – выдавила Ольга. – Могу представить, какова я… Что происходит, Карнаш? Почему так страшно?

Ответа не было. В этом мире было много интересного и занимательного, не имеющего объяснений. Страх перебирался в «красную зону». Немела кожа на голове, отнимались ноги. Невольно вспоминалась «ведьмина плесень», в которую мы влипли много месяцев назад на улице Богдана Хмельницкого. Вернее, это я влип, а Ольга меня вытаскивала, проявляя чудеса выносливости и отваги. Но «ведьмина плесень» не внушала страх. Она внушала безудержное наркотическое веселье, завершающееся летальным исходом… Я схватил ее за руку и потащил по трубе. Эта зона не будет вечной, она когда-нибудь кончится. Где же в этой дыре ближайшая шахта?!

Это были сложные полчаса. Пот хлестал ручьями, шахта петляла, как горная тропа, чего не могло быть в принципе: городские коллекторы должны быть прямыми, как проспект… Зловещая тень скользнула с потолка, проползла по стене, меняя очертания и оттенки. Послышался шорох, и под стеной, куда забрался призрак, что-то закряхтело, заворочалось. Образовался сгусток ЧЕГО-ТО. Это ЧТО-ТО разрасталось, наползало, огибало с флангов. Я в страхе попятился, вскинул фонарь, приготовившись продырявить очередного монстра. Но передо мной никого не было! Совсем. Лишь зловонная субстанция, похожая на туман, да в углу под стеной валялось старое истлевшее тряпье, оставленное много лет назад бродягой, решившим переночевать в канализации. Я задержал дыхание, резонно полагая, что без лишней гадости в легких можно прожить – и схватил за руку Ольгу. Я потащил ее вперед, пока страх не причинил ей чего-нибудь необратимого. А она то вырывалась, то льнула ко мне, прилагая все усилия к тому, чтобы мы никуда не ушли. Я перестал ориентироваться. От мысли о том, что мы заблудились, кожа обрастала пупырышками. Какой-то сложной каракатицей мы выбрались из гиблой зоны, но передышка была короткой. Снова что-то эфемерное витало над головами, едва не срывая шапки, карабкалось по стенам и потолку, гналось за нами. Новый отсек – как в подводной лодке. Ноги опутывало что-то вязкое, подошвы приклеивались к полу. Я подался обратно. Пол был липким, словно кто-то разлил ведро соплей, и в этой клейкой массе отпечатались следы. Размер обуви значительно превосходил размер ноги среднестатистического мужчины. Я сел на колени, поневоле заинтригованный, прислушался. Если существо здесь было совсем недавно, то оно уже удалилось. Впрочем, могло вернуться – привлеченное «паровозным» пыхтением Ольги и стуком ее зубов. На подошве неопознанного существа отсутствовал рисунок. Возможно, стерся, или его там никогда не было. Возможно, это никакая не обувь… Такое впечатление, что кайма следа пузырилась. Я дотронулся до нее… и отдернул руку. След был горячим. Бред какой-то. Пойти по горячим следам? Свет фонаря немного померк, стал рассеиваться. Садились дефицитные батарейки. В рюкзаке имелась еще пара, но так не хотелось ее доставать…

Резонно полагая, что встреча с «бигфутом» – не совсем то, что нам нужно в этот скорбный день, я повлек Ольгу в ближайшее ответвление от шахты. Снова перекатывались под ногами трубы, громоздились ржавые вентили, муфты. Вторая зона неодолимого ужаса – словно в дерьмо вступили! Невкусные запахи, флюиды, шорохи… Липкая муть забирала сознание. Самое противное, что впереди уже мерцала вертикальная шахта колодца с обвалившейся кладкой. Но мы не могли до нее добраться. Вроде шли, но шахта не приближалась. Это было форменное безумие! Закружилась голова, меня куда-то понесло, отбросило к стене. Подкашивались ноги. Череп сдавило, словно его сунули в слесарные тиски. Я закинул автомат за спину, сжал покрепче фонарь. Словно чувствовал, что автомат способен принести только вред. В голове творился полный ералаш – рвались гранаты, прокрадывались сквозь разрывы ласковые, но назойливые голоса, убеждали что-то сделать, настаивали. Я гнал их к чертовой матери, но их было много, они звучали хором… Застонала Ольга, сползла на колени. Лицо исказилось до неузнаваемости. Она выронила автомат, стиснула виски, не в силах противиться боли. Глаза закатывались, она теряла разум. Ситуация возникала аховая. До точки невозврата оставались крохи. Я метнулся к ней, схватил за шиворот, как щенка. Она испустила какой-то злобный надрывный вопль. Вырвалась, засверкали глаза. Она орала мне в лицо – что-то демоническое, непереводимое. Брызгала слюной, яростью. Я отшатнулся. Это была не Ольга. Это была какая-то подлая деструктивная субстанция, овладевшая ее сознанием. Я что-то говорил ей, внушал элементарные вещи, тянул к шахте. Но она вырвалась, набросилась на меня, окончательно лишившись разума! Цепкие пальцы впились в горло, сдавили – а Ольга лишь на вид слабая женщина, на самом деле она очень сильная… Я обалдел. И с этой особой мне предстоит прожить всю жизнь душа в душу?! Она едва меня не задушила, пока я прикидывал тактику обращения со слабым полом. Я оторвал от себя ее руки, влепил пощечину, чтобы пришла в себя. Но она и не думала. Бешенство бурлило. Ее лицо превращалось в маску страшной ведьмы, она отпрянула, выхватила нож! А вот этого я стерпеть не мог. Умереть от руки взбесившейся (но, безусловно, любимой) женщины? Ладно, бытовые скандалы, «позиционное» изматывание, война нервов. Но вот так, понастоящему? Клинок уже летел, чтобы вспороть брюхо, я заблокировал удар, легонько вывернул запястье, а когда она согнулась, вскричав от боли, шлепнул по затылку – мягко так, по-доброму. Она потеряла сознание, клюнула носом. Пусть одно небольшое сотрясение, чем два полноценных трупа… Задыхаясь, словно в дыму, я подбирал с пола ее нож, автомат, взваливал на себя все это беспокойное хозяйство. Схватил под мышку Ольгу, перегнул, словно скрученный ковер, потащил к колодезной шахте. Я спешил как на пожар, еще немного, и во мне бы тоже начались интересные процессы…

Отдельная история, как я вытаскивал ее на поверхность. Трещали сухожилия, череп лопался от напряжения. Я выбил крышку, выволок Ольгу в хаос дорожных неровностей, а оттащив на пару метров, бросился обратно, чтобы вернуть крышку на место. Нельзя выпускать зверя. Я валялся под черным пепельным небом, собирая себя по клочкам. Воздух в мертвом городе, конечно, то еще удовольствие, но, в сравнении с духом подземелья, он казался сущим озоном. Сознание возвращалось, отмирали члены. Вернулось хорошо поспавшее чувство опасности. Я покосился на бесчувственную Ольгу, выполз на гребень асфальтовой волны и осмотрелся. Удивительное дело, мы вынырнули в двухстах метрах от того места, где нырнули – между центральной площадью Ленина и улицей Советской. Справа вздымались развалины «Ростелекома». Слева – горка головешек на месте «Болгарского дома», стоимость жилья в котором в лучшие годы обгоняла стоимость апартаментов на Манхэттене. Завывал ветер, густела тьма. И больше ничего потенциально страшного. То есть получалось, что мы двигались в правильном направлении. Бездна абсурда! Мы ходили кругами и зигзагами, а прошли всего двести метров – только лишь перебравшись за перекресток? И что-то странное происходило со временем. Времена суток в наше время можно легко перепутать, день зачастую похож на ночь, но существуют биологические часы, отличающие «светлое» время от темного. Организм был уверен, что уже настала ночь. Я рискнул осветить циферблат – половина одиннадцатого вечера! Уму непостижимо. Когда мы похоронили Молчуна, было всего лишь начало четвертого пополудни. Что произошло со временем? Или не со временем, а с нами? По каким временным кривулинам мы блуждали?

Некогда разбираться. Нужно пользоваться. Все-таки ночь – то самое время суток, когда живые твари предпочитают спать. Я подполз к Ольге и начал приводить ее в чувство легкими покачиваниями. Чище моя девушка не стала. Потрескались губы, скукоженное личико превратилось в лик страдающей мадонны. Я вытащил фляжку, смочил ей губы, плеснул на лицо. Она застонала, зачмокала. Я влил ей в рот несколько капель. Ожили лицевые мышцы. Кровь потекла из носа. Я запрокинул ей голову, подложив под плечи автомат. Ей было неудобно, она извивалась.

– Лежи спокойно, – строго сказал я. – Представь, что ты пациент, нуждающийся в операции.

– Но мне больно… – хрипела она. – Пациент всегда прав…

– Но не всегда жив, – наставлял я. – А будешь ерепениться, запишу тебя на прием к патологоанатому. Хочешь этого? Тогда лежи спокойно, у тебя кровь идет.

Она успокоилась. Восстанавливалось дыхание. Я облегченно вздохнул. С возвращением, как говорится. Ушла и отдала концы безумная ведьма, жаждущая вспороть брюхо своему парню. Когда-нибудь я ей это припомню…

– Вот черт… – прошептала Ольга, разлепляя глаза. – Мне кажется, я уже знаю в лицо всех архангелов…

– И как они?

– Нормальные люди… В белых одеждах, с крылышками, приятные в общении…

– Это просто черти замаскировались, – пошутил я. – Архангелов не существует. На небе тоже был переворот.

– Что-то случилось? – насторожилась Ольга. – Ты напряженно держишься. Словно собираешься от меня отпрыгнуть.

– Ну, ты сегодня не королева красоты, – нашелся я. – Прости. Что-нибудь помнишь?

– Ничего не помню, – подумав, призналась Ольга. – Было страшно, потом разболелась голова, потом… все захлопнулось… Что случилось, Карнаш, ты меня пугаешь… – она стала приподниматься.

– Не двигайся, – я уложил ее обратно. – Все в порядке, ты пережила небольшое затмение, оно в прошлом. Твоя честь и репутация в полном порядке.

Она подозревала что-то ужасное, смотрела на меня со страхом, ощупывая шишку на затылке. Я призвал ее к послушанию, приказал ползти, и она ползла, усиленно выделяя углекислый газ мне в пятки. Мы выбрались к бывшему скверу «На Орджоникидзе», в центре которого валялись осколки металлического шара с очертаниями материков и океанов. В светлые и радостные дни он короновал небольшой, но симпатичный фонтан. В округе было тихо и спокойно. Спали мутанты и бывшие люди, сраженные зловредной инфекцией. Спали птицы, змеи и прочие представители фауны и социума. Мы сидели в фонтане, от которого местами кое-что сохранилось, вяло жевали перловку, глотали таблетки. Я безучастно разглядывал обломок металлического шара, на котором сохранилось барельефное изображение Америки. Привычные конфигурации материков и океанов были уже не актуальны. Карта мира решительно изменилась – где теперь Америка, которую мы так почитали и ненавидели? Ольга нерешительно покосилась через плечо, глянула в другую сторону – словно искала кого-то. Я даже догадывался кого. Заблестели слезы в запавших глазах, потекли по снулому личику.

– Ты сказала, что больше не будешь плакать, – мрачно напомнил я.

– Прости, – она шмыгнула носом. – Забыла. Больше не буду. Не могу, Карнаш, так плохо без него… – она закрыла голову руками, провалилась в оцепенение. Мне было нечего сказать. Я сам себя чувствовал так, словно отрезали кусок души – без которого можно прожить, но так тяжело…

Мы лежали на краю центральной площади, изучали обстановку. Сердце мегаполиса казалось вымершим. Ветер гонял по площади клочки мусора – словно две незримые команды играли в футбол. Лежал в руинах знаменитый на весь мир театр оперы и балета, недостроенный отель экстра-класса, творения конструктивистов 30-х годов. Справа, позади пустыря, возвышалось просевшее в землю здание мэрии – вотчина господина Городового, «скоропостижно» почившего девять месяцев назад под обломками рухнувшей тюрьмы. В той части города орудовала секта «евангелистов» под его чутким руководством. Но что там сейчас? Времена меняются? Блокпост на Красном проспекте в мутной пелене почти не угадывался.

– Вот и наступило далекое-предалекое будущее… – тоскливо прошептала Ольга. – Какая унылая хрень. Волнуюсь я что-то, Карнаш. Невозможно пешком пройти через город. Не решается проблема. Тут нужен отряд спецназа и бронированная защита…

– А если у проблемы нет решения, то зачем волноваться? – подметил я. – Ты права, тащиться через центр к автовокзалу – идея слабая. Мы ее уже проходили. Давай туда, на Орджоникидзе, – я показал прямо – на узкий проход между сквером у театра и вереницей живописных развалин. – Добежим до Военной, потом до «Ауры», выйдем на Каменскую магистраль… Небольшой кружок, оно того стоит. Попробуем напрямую выйти к Бердскому шоссе…

Это был отчаянный забег – с полной головой страха. Мы неслись, как кенгуру, перепрыгивая через мелкие препятствия, огибая крупные, промчались мимо входа в метро, которым девять месяцев назад так удачно воспользовались, и рухнули в пыль на улице Орджоникидзе. Пронесло! Никто не мчался за нами галопом. Хороший знак, – рассудил я, позволил Ольге отдышаться и повел ее дальше. Машин на проезжей части не было – в день празднования злополучного Дня города движение в окрестностях площади Ленина власти ограничили. Но вся дорога была завалена – обломками зданий, рекламными щитами, кусками чугунной ограды сквера. Мы пробирались через эту кашу, стараясь не высовываться – мимо старейшего магазина «Яхонт», мимо бывшего магазина для ветеранов. Безумно жалко было видеть то, что осталось от красивейшего отеля «Мариотт». Единственное городское здание в стиле модерн, сданное в эксплуатацию в 2013 году – с элегантными архитектурными «излишествами», со статуей богини гостеприимства у входа – от него остался лишь каменный фундамент, сложенный на века… Пришлось перебежать к театру – слишком много тут было открытых мест. Мы ползли по парку на задворках Оперного. Он всегда был не ухожен, а сейчас и подавно. Но подземная стихия в этой местности не лютовала. «Горные кряжи» и «большие каньоны» не вырастали. Сохранились даже рельсы – по скверу проходили трамвайные маршруты с улицы Мичурина на Серебренниковскую. Они неплохо сохранились. Мы вскарабкались на насыпь – земля просела перед рельсовым полотном. Ольга включила фонарик на рассеянный свет, осветила вполне приличную шпальную решетку, проржавевшие, но целые рельсы. Покосилась через плечо. Словно собралась трижды сплюнуть.

– Не волнуйся, – усмехнулся я. – Трамвай не придет. И масло тут никто не проливал.

Но что-то в окружающем пространстве было не так. Сновали в воздухе призрачные завихрения, кружилась голова, и озноб, совершенно не «климатического» происхождения, забирался за воротник. Явственно шуршали листья на деревьях. Проблема заключалась в том, что в заданном квадрате не было ни деревьев, ни тем более листьев. Что-то назревало, витало напряжение. На всякий случай я пристроил палец на переводчик огня – патрон давно покоился в стволе. Насторожилась Ольга – вскарабкалась на насыпь, приложила ухо к рельсу. Я тоже чувствовал невнятный гул. Да нет, ерунда…

Внезапно звякнуло – давно забытый звук. Таким сигналом вагоновожатые сгоняли с рельсов зазевавшихся пешеходов. Еще одна слуховая галлюцинация? Задрожала, заволновалась Ольга, завертела головой. Звук растворился в стылом воздухе, сменился монотонным поскрипыванием. Нарастал гул. Мы повернулись и онемели. Из сумрачных развалин, в том месте, где улица Мичурина упиралась в улицу Орджоникидзе, к парку выезжал призрак трамвая…

Мы застыли, завороженные. Липкие мурашки поползли по телу. Трамвай выглядел как настоящий! Основательно заржавевший, много повидавший в этой жизни – он неспешно приближался, издавая звуки, которые, собственно, и должен издавать трамвай! Стекла в салоне и в кабине были целыми – во всяком случае, таковыми казались. Только в задней части салона их затянули стальными щитами. На крыше, в районе токосъемника, выделялось смазанное пятно – при достатке воображения оно могло сойти за гнездо пулеметчика. В кабине вагоновожатого просматривался зыбкий силуэт. В салоне проявлялись неотчетливые округлые пятна – головы пассажиров? Кондуктор, интересно, есть? Призрак неумолимо приближался. Он повернул, вписавшись в кривую, направился конкретно в нашу сторону, покачивая ржавыми боками. В последний момент я опомнился, отобрал у онемевшей Ольги фонарик, выключил его. Свет был зыбкий, возможно, привидение, возомнившее себя вагоновожатым, не успело его разглядеть. Мы рухнули под откос, застыли, и через несколько секунд страшноватое механизированное чудище проехало мимо нас, постукивая колесами по стыкам рельсов. Наваждение имело вполне материальную природу – колеса издавали жуткий скрежет, запахло ядреным машинным маслом, окатило волной теплого воздуха…

Трамвай прошел без остановки, а мы лежали, обрастая гусиной кожей. Потом привстали, уставились вслед уходящему трамваю. А он невозмутимо удалялся, таяли загадочные звуки. Вот он свернул за вздыбленную ограду «летнего сада», пропал…

Мы потрясенно уставились друг на друга, избавлялись от паутины наваждения. Бывает же такое…

– Трамвай не придет, говоришь? – икнув, вымолвила Ольга. Провела пальцем по рельсу, понюхала. Пролила-таки Аннушка масло.

– Пришел, – мрачно констатировал я. – Прошу прощения… Трамвай «Желание». Успела загадать?

– Успела, – она судорожно кивнула. – Чтобы все было как раньше… Это не глюк? – она еще раз понюхала испачканный палец.

– Хороший вопрос… – я поднял голову и стал отыскивать взглядом контактную линию. Ничего подобного тут, разумеется, не было. С обеспечением города электричеством в последние годы как-то напряженно… Ольга проследила за моим взглядом.

– Это плохо, Лешенька… Как бы не дурной знак…

– А помнишь мистический маршрут под номером тринадцать? – решил я сгустить краски. – Это было сущее городское проклятье. Тринадцатый трамвай ходил через центр в Октябрьский район, и что бы власти ни делали, он постоянно влипал в неприятные истории. Каждую неделю он что-нибудь да отмачивал. То машины сбивает, то пешеходов, то горит. То вдруг срывается с места, когда водитель на секунду отлучается, несется, не видя дороги, собирает на Восходе десяток легковушек, разбрасывает их, прет дальше, а в салоне пассажиры, и их охватывают такие трепетные чувства… Это случалось постоянно, никакие меры не помогали. Красивая городская традиция. Народ возмущался, требовал у властей упразднить маршрут, сменить номер, установить шлагбаумы и светофоры на пересечениях с нерегулируемыми перекрестками. Про наш тринадцатый трамвай сняли даже фильм, показывали по центральному телевидению…

– Прости, что перебиваю, Лешенька, – глухо сказала Ольга. – Но ты заметил номер трамвая? Он сохранился в углу на заднем стекле – выцвел, облез, но прочесть пока можно…

– Не заметил, – признался я.

– Тринадцатый маршрут… – она смотрела на меня с суеверным страхом, ее глаза поблескивали в темноте мутными лунными огоньками.

Запершило что-то в горле. Мы сидели и слушали. За оперным театром властвовала тишина. «Городское проклятье» не возвращалось.

– Ну, ладно, хватит, – сбросил я оцепенение. – Подурили, и будет. Никакой это не знак. У страха глаза велики. Есть рациональное объяснение. То, что сохранились рельсы, не фантастика. Трамвай тоже отыскался, эка невидаль. Держу пари, это одна из уцелевших банд, пытающихся сохранить контроль над частью города. Ездят по делам – в ночное время, когда риск подвергнуться нападению значительно меньше. Пассажиры вооружены, на крыше пулеметчик. В прошлом эти люди, обнаружив сохранность путей, очистили шпальные решетки, возможно, что-то подлатали, пустили по рельсам трамвай. Работает на механике. Фактически дрезина, приводимая в движение мускульной тягой. Нужно радоваться, что в этом городе еще не угасло человеческое племя. Еще боишься?

– Боюсь, – призналась Ольга.

– Ну, тогда пошли дальше, – ухмыльнулся я. – Чтобы не бояться.

Страх подгонял. Мы побежали наискосок через сквер, вернувшись на улицу Орджоникидзе, перебрались за перекресток с Каменской. Развалины в этой местности уплотнялись, их окутывала плотная мгла. Не менее получаса мы добирались до пересечения с улицей Военной. Под горой уже виднелись руины крупнейшего в городе торгового центра «Аура». Двигаться под горку стало легче. Но идти приходилось вслепую – мы боялись включать фонари. Справа высились останки высоток – три помпезные когда-то «свечки». Ближе к перекрестку с Каменской магистралью мы встали, обескураженные – дорогу снова загородила гора.

– Ну, всё, Карнаш, включай трактор, – вздохнула Ольга. – Прорвемся.

– Не неси чушь, – поморщился я.

– Ну, конечно, – она всплеснула руками, – я могу только есть, пить и нести чушь.

Давненько мы не выясняли отношений. Возможно, неплохая примета – пора возвращаться к жизни после гибели четвероногого друга. Пробиться через этот «Эверест» было трудно даже с бульдозером. Мы вздрогнули – где-то далеко, в глубинах частного сектора за магистралью, простучала автоматная очередь. За ней посыпались одиночные выстрелы. Я судорожно озирался. По правую руку, среди обломков, возвышалось вытянутое жилое здание. Возможно, по первому этажу мы могли бы продвинуться вдоль улицы и выбраться в окрестностях «Ауры». Других проходимых путей я не видел.

– Туда, – кивнул я.

– По стройке полазим? – удивилась Ольга. – Теперь без приключений?

Если уж быть предельно точным, это была «стройка наоборот». Приключений мы не искали – они сами нас находили. Мы вновь карабкались по грудам битых стройматериалов. Проникли в дом, воспользовавшись проломом в стене, и на первом этаже обнаружили что-то вроде «коридорной системы». Большинство дверей были выбиты, громоздились груды мусора, разбитая бытовая техника, металлические каркасы предметов мебели (все деревянное в центре города ушло на дрова). Какое-то время мы топтались посередь этого убожества, осторожно двинулись вперед, стараясь ничего не задевать во избежание обрушения. На какой-то миг мы потеряли друг друга – любопытная Ольга шмыгнула в квартиру. Я встал, чтобы ее дождаться. За дверным проемом метались сполохи света.

– Как-то странно, – доносился утробный голос. – Сохранился шкаф, в нем сидит скелет. В ногах у скелета нож и пустая бутылка водки…

– Ничего удивительного, – отозвался я. – В каждой семье имелся свой скелет в шкафу. Удивительное заключалось бы в том, если бы бутылка оказалась не пуста… Ты можешь не отставать?

– Да, я очень стараюсь… – гибкая фигурка, обвешанная фуфайками, выскользнула в коридор. – Слушай, Карнаш, – зашептала она, – ночь на дворе. Не пора подумать о ночлеге? В квартире неплохая кровать…

Я мог бы с ней поспорить, что ночью двигаться безопаснее. Обсудить эту тему мы не успели. В воздухе что-то пропело, с хрустом вонзилось в косяк! Ну, никак без приключений! Мы повалились одновременно, сплющились за растерзанным электрощитком. Я догадался выключить фонарь. А Ольгин сам погас, куда-то откатившись.

– Ты цела? – прошипел я.

– Да я-то цела, вот только ухо…

Я поднял руку, провел по косяку и нащупал шершавую металлическую стрелу, загнанную в стену. Стреляли из спортивного арбалета. В ту пору, когда мы с Ольгой еще не знали о существовании друг друга, она бродила по городу с подобной штукой. Искушение выплюнуть очередь в черноту коридора было бездонным. Но я сдержал естественный позыв. В конце коридора кто-то завозился. Стрелок, похоже, был не один.

– Ау, – сказал я.

– Чего надо? – хрипловато проворчал мужчина. В голосе звучали настороженность и испуг.

– Мимо идем, – уклончиво отозвался я. – Это вам чего-то надо, а не нам. Мы вас трогали?

– Здесь не ваша территория, – поставил в известность собеседник.

– Ну, извините, уважаемый. Просим прощения за беспокойство. Мы не видели указателей, что это частная территория. Еще раз просим нас извинить. Не знаем, как выразить наше сожаление.

– Чего это с тобой? – прошептала Ольга. – Нас снимает канал «Культура»?

Наступило продолжительное молчание. На другом конце коридора стартовало производственное совещание. Я обратился в напряженный слух. В обсуждении участвовали вроде бы трое.

– Кто такие?

– Мужики, ну, какая вам разница? – я начинал терять терпение. – Просто идем по своим делам. Нам нужно тут пройти, а на улице… согласитесь, неуютно, мусорный ветер…

Ольга отрешенно замурлыкала: «Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы, смех Сатаны…»

– Сколько вас?

– Дивизия, блин…

– Ты чего такой грубый? – вступил другой голос.

– А чего сами такие борзые? Вас трогали?

– Ладно, разрешим пройти, – проворчал первый. – Еда есть?

– Ну, есть немного… – сам не понимаю, почему это вырвалось. Но у нас в рюкзаках действительно оставалось немного провизии: вяленая и копченая рыба, несколько банок тушенки, перловки, у которых давным-давно истекли все разумные сроки годности.

– Слышь, Карнаш… – глухо зашептала Ольга. – Тут, похоже, есть параллельный проход – с обратной стороны…

– Не спеши, успеем, – отозвался я.

– Хорошо, мы не будем стрелять, – великодушно поведал «парламентер». – Проход здесь платный. Сделай десять шагов вперед, оставь еду и уходи обратно. Если все в порядке, мы вас пропустим. И без глупостей, стреляем без предупреждения.

– Карнаш, а если засада? – встрепенулась Ольга.

Фатальной опасности я пока не чувствовал. В действиях троицы упорно просматривалось что-то дилетантское. Я извлек из рюкзака банку перловки и половину рыбины, пополз вперед. Оставил, где просили, и быстро вернулся.

– Прошел испытание на щедрость, – фыркнула Ольга. – Теперь, как порядочные люди, мы должны спасти этот мир, который задыхается от голода.

Коридор наполнился шумом – кто-то полз навстречу. Мне стало смешно, я мог бы прикончить этого «пластуна» одним выстрелом – на слух (а потом воспользоваться параллельным коридором), но пока воздержался. Незнакомец забрал еду и вернулся на позицию. Настала тишина. Текли минуты.

– И что? – зевнула Ольга. – Все полтора часа экранного времени будем тут сидеть и зевать?

– Эй, мужики, мы проходим, – предупредил я и завозился, делая вид, что поднимаюсь. Как в воду глядел! Шлепнулась тетива, и стрела пропела над головой, вызвав обрушение штукатурки.

– Твой платеж не прошел, – ухмыльнулась Ольга.

– Мужики, вы чего, охренели? – возмутился я. – Мы же договаривались!

– Мало, – чуть помедлив, отозвался «переговорщик». Он что-то дожевывал. – Давай еще, мужик. Стрелять не будем.

– Умнейший человек, – с ядовитой иронией констатировала Ольга, – в нашей палате. Ну, давай, Карнаш, что лежишь? Тащи им жратву. Осчастливь добрых самаритян. А то не знаем, куда ее девать.

Теперь я точно разозлился. Я крикнул, что несу, порылся в рюкзаке для соответствующего звукового оформления и пополз вперед, обхватив цевье автомата. Ударил прикладом по полу – словно донышком банки в сердцах, сообщил, что могут забирать, и пополз обратно. Но далеко я не ушел – бесшумно вкатился в ближайший проем и застыл. За едой ползли двое – похоже, друг другу они не доверяли. Они лихорадочно шарили по полу, отыскивая заветную еду. Я набросился на них в кромешной темноте! Они кричали от страха, отбивались кулаками, коленями, но явно были не бойцы. Стрелять в этой давке было нереально. Я чуть не рассмеялся – ребята, не ломайте мне ноги своими ребрами! Хватило нескольких хороших оплеух, чтобы покончить с этим. На всякий случай я откинулся к стене, чтобы арбалетчик не проткнул стрелой, но на другом конце тоже все было кончено. Ольга, разозленная потерей драгоценного провианта, прокралась параллельным коридором и быстро разобралась со стрелком.

– Карнаш, я поймала его! – сообщила она.

– Утром, надеюсь, отпустишь? – ухмыльнулся я.

В свете фонаря возникли двое с разбитыми носами. Истощенные, грязные, с серыми изможденными лицами. Они были страшно напуганы, умоляли не убивать.

– Парень, прости… – хрипел рахитичный сорокалетний мужик с дряблыми мешками под глазами. – Пойми, нам жрать нечего, мы думали, ты с нами поделишься… Мы же не себе – у нас тут женщины, старики…

Я вник в их трудное материальное положение, уверил, что добивать их не буду и внимательно выслушаю их грустную историю. Они кряхтели, утирали носы. Одного из незадачливых охотников звали Василием, другого Павлом. Арбалетчика, с которым одной левой справилась Ольга, – Дмитрием. Из дома, где мы находились, имелся проход в подземелья «Ауры», в канализации которой обитали люди. Загнивающая колония – и даже с собственным руководителем. Бойцов в колонии почти не осталось. В случае опасности она могла выставить не больше десятка мужчин, еще способных переставлять ноги. В «Ауру» полгода назад начали стекаться люди, бежавшие из разгромленных колоний. Поначалу были бойцы, была еда и люди, способные ее добыть, поддерживали относительную безопасность. В районе «Ауры» скопилось несколько сотен горожан. Они отбивали нападения, минировали проходы – имелись специалисты, знакомые с военным делом. Но зима в этот год выдалась невиданно суровой, костры и печи не спасали, люди десятками умирали от переохлаждения. Лютовали банды каннибалов, зараженных, наведывались дикие звери. Гибли мужчины, способные держать оружие. Людям приходилось сбиваться в кучу, зарываться глубже в землю. Еды практически не осталось, добывать ее с каждым днем становилось труднее. Ели крыс, любую живность, которую могли добыть. Выжившей сотне удалось заблокироваться в котельной под подземной парковкой торгового центра, там они и влачили существование, изредка делая вылазки за продуктами. «Мы не агрессивные, – уверяли изможденные мужики, – нам просто хочется еды и безопасности. И пережить очередную зиму, которая уже не за горами…»

Мы могли бы пройти мимо этой колонии, но настало время подумать о ночлеге. И не так уж много оставалось в мире людей, чтобы равнодушно повернуться спиной. Я чувствовал, что эти парни не представляют опасности. Они вели нас какими-то запутанными коридорами. Мы спустились в подвал по разбитой лестнице, попали в широкую канализационную трубу. Горький опыт хождения по подобным артериям уже имелся, но в данном случае все было спокойно. Тропу протоптали, местные коллекторы были свободны от духов подземелья. Мы погружались все глубже в подземный мир, миновали мощные металлические двери, отворившиеся на условную фразу. В теплотрассе и примыкающей к ней котельной горели восковые свечи, урчал заезженный генератор. Копошились люди в выцветшем тряпье. В нашу сторону устремлялись женские лица, в которых не оставалось ничего женского, слезились воспаленные глаза беспомощных пожилых людей. «Население» жалось к печкам, работающим на полную мощность. Холод просачивался через стены, в подземелье царил убийственный гнилостный дух. Молодых и здоровых практически не было – выбило, как в Великую Отечественную. Люди ворочались на лежанках, что-то бубнили, тянули к нам засохшие длани. Несколько раз мы останавливались, отдавали им рыбу, пожертвовали банку тушенки. Обитатели подземелья не набрасывались на еду, как голодные звери, садились в кружок, пускали по кругу ложку или нож, терпеливо ждали, пока им что-нибудь достанется. Ну, не могли мы всех накормить! Они продолжали тянуть к нам заскорузлые ладони, а Ольга испуганно шептала:

– Откуда же их столько, Карнаш… Ну, что ты молчишь? Объясни этим людям, что мы не рассматриваем обращения граждан…

Среди умученных, хотя и нормальных лиц, мелькали деформированные, изуродованные, зачастую лишенные основных человеческих примет – глаз, ушей, носа. Поднялся мужчина с вмявшимся черепом и гигантским «защечным мешком», свисающим с физиономии, словно дряблая женская грудь. Левый глаз у него отсутствовал, а правый находился явно не в своей тарелке. Зевнула и почесалась «интересная» особа, у которой вместо ушей были жалкие волдыри с отверстиями, а между толстыми пальцами на руках красовались перепонки. Еще одна «красавица подземелья» с землистым, предельно вытянутым лицом, но удивительно красивыми глазами – она была одета в длинные мешковатые юбки и зимний пуховик когда-то красного цвета – вкрадчиво приблизилась и зашептала мне на ухо, что может доставить самое райское на земле наслаждение, которое я никогда не забуду. Она шептала, что готова доставлять мне его постоянно, пока у кого-то из нас не отсохнут соответствующие части тела – и всего лишь за пустяк с моей стороны: немного еды и позволение находиться рядом, в особенности с моим автоматом. В голосе женщины звучали бархатистые чарующие нотки, в красивых глазах застыла извечная бабья тоска. Она тянулась к моей руке, чтобы погладить ее – совершенно не смущаясь присутствия Ольги. Я смущенно бормотал, что еда у нас кончилась, и ничем полезным я быть не могу. «И вообще его женщины не интересуют», – хмыкала в кулачок Ольга.

– Ой, не могу, – возмущалась она, когда я вырвался из плена удивительных глаз. – Проституция Российской Федерации, блин, просьба любить и жаловать. Какие мы нарядные и раскрепощенные…

Вскоре эти люди уверились, что у нас действительно не осталось еды. Они теряли к нам интерес, разбредались по углам. Враждебного отношения я не заметил. Эти люди хотели только есть. Ничего другого их в жизни не интересовало. Им было абсолютно безразлично, кто появляется в их компании и кто ее покидает. Многие из них давно махнули на себя рукой, жили лишь ожиданием смерти. Мы отыскали свободный уголок между изгибами холодных труб. Здесь валялось какое-то тряпье. Я застелил его сверху распахнутой фуфайкой. Ольга свернулась калачиком, потянулась ко мне. Я поцеловал ее в щеку, известив, что хочу еще пройтись, вернусь через двадцать минут. Часы показывали без малого час ночи, большинство страдальцев уже спало. Ворочались тела, укутанные рубищем. Кто-то монотонно матерился, сокрушаясь, что не может умереть. А руки на себя накладывать – смертный грех, придется терпеть. Но ничего, уже не за горами тот долгожданный день…

Местного предводителя я нашел в закутке за засыпанной аппаратной. Абсолютно седой мужчина в телогрейке нервно прохаживался между самодельными нарами и утлым раскладным столиком. Он еще не исхудал, как большинство подопечных, хотя и не сказать, что выглядел атлетом. Серое лицо изрезали глубокие морщины.

– Пойми, Борис, – с хрипотцой внушал «отец нации» унылому рябому типу. Тот слушал стоя, с опущенной головой, – ну, нет другого выхода, такой закон. Что нам делать с твоей Елизаветой – в санэпидемконтроль звонить? Отправить лечиться за границу? Заразилась твоя благоверная, хорошо, что успели поместить в карантинный бокс. Это конец, Борис. Она со дня на день в зомби превратится. А ты к ней ходишь и тоже подхватишь инфекцию. Хочешь, чтобы все от нее свалились? Извини, друг, доступ к «телу» закрыт. Мы все понимаем, скорбим вместе с тобой, твоя Елизавета была доброй покладистой женщиной, нам будет ее не хватать… В общем, завтра команда Латышевского сделает то, что должна. Прости, дружище, это необходимо. Не ходи к ней больше. Тебя все равно не пустят.

По глазам потенциального вдовца текли слезы. Он все понимал. Пошатываясь, он сгинул во тьму. Предводитель плюхнулся за стол, открыл тетрадь с обмусоленными корочками, послюнявил карандаш и на нескольких страницах что-то вычеркнул.

– Вот так и доживаем. Осталось их девяносто четыре… – резюмировал он со вздохом, пожимая мне руку и всматриваясь в мое лицо. – Жалко Бориса, но что поделать? На собственной шкуре знаю, что это такое. Моя жена скончалась полгода назад. Подхватила инфекцию на свежем воздухе. Хоть не выходи из этого подземелья… Гусак Алексей Захарович, – представился предводитель. Я тоже представился. – Тезка, значит, ну, что ж, хорошо… – он оценивающе обозрел мое еще не исхудавшее туловище. – В армии, похоже, служили, Алексей, выживать умеете. Вы же не с неба сюда свалились?

Я поведал, что считал нужным. Он внимательно слушал, покачивал головой. На слове «Академгородок» его глаза выбрались из запавших глазниц, сделались большими и удивленными.

– Глупости, Алексей, – передернул он плечами. – Безнадежная затея. Мне жалко вашего пацана, но прогулка в Академгородок… Далеко. И слухи разные о дальних землях гуляют. Назад вы не вернетесь. На вашем месте я смирился бы с потерей. Может, останетесь? – спросил он с надеждой. – До зарезу нужны такие люди, как вы. Полторы калеки осталось в подчинении… Жалко, – опечалился Гусак, когда я вежливо отклонил «заманчивое» предложение. – Не бережете вы себя…

– Может, знаете дорогу, Алексей Захарович? – спросил я. – Или люди ваши знают?

– Да нечего тут знать, – отмахнулся Гусак. – Напрямую вне трассы, конечно, не пройдете – там горы выросли, все окрестности ТЭЦ-5 и Ключ-Камышенского плато – загадочная горная страна. Как ни верти, только Большевичка и Бердское шоссе. Два варианта. Первый – по Каменской магистрали через автовокзал. Но это опасно, вы даже до Южной площади не дойдете. Сильвестра, я слышал, угомонили еще осенью, но свято место пусто не бывает, там сейчас каннибалы промышляют. У этой публики тоже дела не ахти, – Гусак вздохнул, словно и себя причислял к этому гордому племени. – Человечество вымерло почти полностью, есть им нечего, друг дружку жрать приходится… Вторая дорога вам больше подойдет. Метрах в трехстах по Каменской магистрали начинается глубокий разлом. Он тянется до улицы Кирова. Бандитов и каннибалов там не встретите – им нечем поживиться в том районе, а вот за прочих божьих тварей ничего не скажу…

– Спасибо, Алексей Захарович, – искренне поблагодарил я. – Вы нам очень помогли.

– Да в чем помог-то? – отмахнулся предводитель. – Попасть в могилу раньше времени помог?

Подошел сутулый бородач с автоматом за спиной, начал что-то нашептывать Гусаку на ухо. Тот понятливо кивал, искоса поглядывая в мою сторону. Бородач испарился. Взгляд Алексея Захаровича потеплел.

– Доложили, что вы накормили наших людей. Благодарствую, Алексей. Понимаю, что всю толпу шестью хлебами не накормите, но хоть за это спасибо… В общем, ночуйте у нас, располагайтесь. Если передумаете лезть в могилу, будем рады пополнению. А если нет, то вас выпустят через южный вход, я распоряжусь. Это там, – он махнул куда-то в темноту.

– Кем вы были в мирное время, Алексей Захарович? – поинтересовался я перед уходом.

Он как-то зябко поводил плечами, вымученно рассмеялся.

– Не поверите, Алексей. Муниципальным депутатом, – рука отправилась в карман (за депутатским мандатом?), но передумала. – Попутно работал директором завода электровакуумной аппаратуры. Считался молодым и перспективным. Давно это было, черт возьми…

По пути назад меня перехватили. Окликнули по имени. Приподнялся мужчина с заплывшим лицом и выпадающими волосами. Я с трудом его узнал. Парня звали Иван. В бытность мою обитателем колонии в Оби он на пару с братом Марио держал заведение, где любили столоваться гвардейцы полковника Гнатюка и сам полковник. Пришлось остановиться, поговорить с человеком. Лучше бы я не слышал эту грустную историю! Но я ведь не знал, что случилось с колонией. Я сбежал из нее десять месяцев назад, опасаясь страшной мести полковника (он с некоторых пор крепко стоял на рогах). К Оби подкрадывались полчища зараженных, их с потерями отгоняли, но они просачивались сквозь подземные коммуникации, настырно рыли норы… И через неделю после моего исчезновения вновь прорвало фурункул! Твари ударили внезапно, словно фонтан вырвался из-под земли. Откуда их столько взялось? Не меньше тысячи оголодавших «мертвяков» набросились на людей, смяли позиции военных, распотрошили все дома. Половину удалось перестрелять, но остановить эту лавину было невозможно. Иван лично видел, как негодующему полковнику озверевший монстр отгрыз голову. Уцелевшие люди – примерно сотни полторы – отступили в гарнизонный клуб, где и забаррикадировались. Людей с оружием там оказалось совсем немного. Боеприпасы подошли к концу. Орда зараженных (непрерывно получающая из-под земли подкрепление!) осадила «очаг культуры». Двери уже выламывали. Кто-то бросил клич: люди, мы же не хотим, чтобы нас сожрали заживо? В общем… вынесли на рассмотрение идею массового самоубийства. На этом месте рассказа у меня волосы встали дыбом. Люди умоляли горстку уцелевших автоматчиков расстрелять их. Те были бледные как мел, но стреляли, валили людей пачками. Потом в себя… Иван и его брат Марио имели при себе пистолет. С двумя патронами. Прощание вышло каким-то скомканным. Рыдали друг у друга в объятиях, а двери уже трещали, лезла озверевшая толпа. Марио выстрелил в Ивана, потом в себя. Но в Ивана он фактически промазал – пуля царапнула висок. От боли Иван лишился сознания, кровь залила лицо. Он очнулся, когда неподалеку хлопнула граната – кто-то из автоматчиков предпочел забрать с собой десяток тварей. В полу образовалась яма, в общей сумятице Иван туда и провалился. Практически двое суток он лежал в этой дыре, а когда выбрался, все уже кончилось. Колония опустела. Остались обглоданные кости. Горели «стратегические» запасы горючего в цистернах. Зараженные ушли. Потрясенный Иван побрел в город – куда еще идти?

– Дошел, Карнаш, уж больно жить хотелось, – повествовал он слабым голосом. – По пути вот с этим бедолагой познакомился, вместе мыкались, – он похлопал по храпящему телу под ворохом тряпья. – Господин Богомыслов, бывший чиновник из Калининской администрации. Осужден за взятки и махинации с муниципальной собственностью. Бежал, когда рвануло – все зэки тогда разбежались – мыкался тринадцать лет по разным колониям…

Я только через час вернулся на лежанку – расстроенный, одолеваемый мрачными думами. Ольга дремала, но еще не спала. Приподняла фуфайку, чтобы я под нее забрался.

– Какие мы пунктуальные, – бормотала она. – И часа не прошло… Ложись скорее, мне здесь одной очень страшно… Вроде люди кругом, а страшно…

– Никто не приходил, пока меня не было? – я нежно обнял ее.

– Удача приходила, – проворчала она. – К тебе. Сказала, что больше не придет.

– Прости. Знакомого встретил.

– О, Господи… И что? Посидели, выпили?

– Потом расскажу. Засыпай, милая. Если мы еще и завтра проспим…

Мы не проспали. Несколько часов на сон – и совесть, отягощенная чувством долга, постучалась в черепную коробку. Мы лихорадочно собирались. Переглянувшись, решили не завтракать, чтобы не дразнить людей. Опуская глаза, мы протискивались между ворочающимися телами. Южную дверь из армированной стали, утопающую в глубокой нише, охраняли щуплые бородачи с одутловатыми лицами. Они должны были нам открыть – так обещал господин Гусак. Когда мы поздравили их с добрым утром и пожелали хорошего дня, они вдруг как-то помрачнели. Возникла мысль сорвать с плеча автомат. Но идея осталась нереализованной. Возможно, к лучшему.

– Минуточку терпения, Алексей, – смущенно кашлянули за спиной.

Мы обернулись и обнаружили группу бледных мужчин, нацеливших на нас автоматы. Им было неловко, они не скрывали. Алексею Захаровичу Гусаку было тоже неловко. Похоже, он практически не спал. Под честными глазами порядочного человека (и депутата) прочертились лиловые круги. Он смущенно кашлянул, опустил глаза.

– Послушайте, ребята, нам очень жаль… – он хрипло откашлялся, – но всю еду, что лежит в ваших рюкзаках, вы должны оставить. Поймите, мы не бандиты, не грабители с большой дороги, но… Да, нам стыдно, неприятно, но вы нас тоже должны понять. Это не для нас – а для людей, что лежат в нашей котельной. Там больные, женщины, старики… В общем, простите, – резюмировал Гусак, – но из подземелья вы не выйдете, пока не оставите свои припасы. И лекарства, включая перевязочные материалы. Ваша одежда и ваше оружие нас не интересуют.

Было бесполезно выражать им свое презрение. Природа человеческая не меняется. Не можешь добыть – отбери у ближнего. Мы переглянулись. Бросаться в драку? Но кто-нибудь обязательно пострадает. Ладно, пожалеем пропащие души. Я жалел лишь о том, что мы не позавтракали. Вздохнув, я начал распаковывать наши рюкзаки. Автоматчики не приближались, наблюдали издали. Драгоценные лекарства и антибиотики лежали в коробке от патронов – им и в голову не пришло, что там не патроны. Хоть с этим повезло. Они оживились при виде горки продуктов. Действительно, зачем этой парочке, идущей на смерть, столько провианта?

– С удачной охотой, Алексей Захарович, – съязвил я напоследок – мужчина зарумянился и насилу выдержал взгляд. – Надеюсь, и дальнейшие охоты будут для вас столь же удачными…

Впрочем, о «большом каньоне», разрезавшем кусок правобережной части города, Гусак не соврал. Мы выбрались из развалин, перебежали Каменскую магистраль и уже через несколько минут недоверчиво посматривали на висящие над нами кручи. Разошлась земная твердь, образовалось рваное ущелье, в которое падали и разбивались дома частного сектора, пафосные особняки и гаражи, мелкие производственные строения. Мы бежали по пади, опасливо поглядывая на зияющие над головой карнизы, перебирались через горы мусора и человеческих костей. Утро выдалось хмурым, пепельная мгла висела над ущельем, погружая его в клубящиеся сумерки. Атаку крылатых тварей мы не проворонили. Они спикировали с кручи – просто камнем рухнули! А у самой земли расправили крылья, помчались по наклонной. Я уловил движение – как разверзлись крылья с перепонками, – толкнул Ольгу под изувеченный каркас поликарбонатной теплицы, а сам покатился в груду заплесневелых досок. Схватил половинку развалившегося поддона, воздел на вытянутых руках. Атакующая тварь треснулась грудью, закудахтала, завизжала. От удара затрещали кости, помутнело в глазах. Но я устоял. Оглушенная птица (или все же летучая мышь?) рухнула на землю, судорожно била крыльями, тянула ко мне безобразную голову на морщинистой индюшачьей шее. Щелкал клюв, похожий на ковши экскаватора. Когда же эти твари остановятся в развитии? Остальные возмущенно галдели, вились роем над головой. Я отбросил подвернувшийся щит, полоснул по ним очередью. Полетели пух и перья. Две крупные особи свалились под ноги. Одна издохла, другая еще на что-то надеялась – тянулась ко мне остроносым клювом, поблескивали шарики глаз. Птицы поднимались в небо – не рассчитывали они на столь радужный прием. А я уже выколупывал из теплицы ворчащую Ольгу, гнал по пади, понося этих «гордых», но глупых пернатых…

Приятной прогулки нам, собственно, не обещали. И все же я рассчитывал на что-то более спокойное. Отвесный обрыв увивали замысловато переплетенные корни. Но когда мы встали рядом, чтобы сделать передышку и привести в порядок взлохмаченные чувства, они пришли в движение, завозились, превратились в клубок запутанных змей! Разверзались пасти, унизанные зубьями, выстреливали жала на кончиках длинных языков. Мы отшатнулись от них, как от чумы – и, в общем-то, разумно – их жала выстреливали на приличные расстояния. Я вскинул автомат, долбил по ним, крошил в мелкую капусту, выдергивая из обрыва, пока не опомнился – зачем расходовать драгоценный боезапас? Мы побежали дальше, Ольга отстала, а когда я спохватился, она уже жалобно стонала где-то в тылу. Я скачками пустился обратно – и обнаружил, что она застряла в груде человеческих останков. Она вертелась, извивалась, обливаясь рвотой, зацепилась за что-то, к ней тянулись костлявые фаланги пальцев, на которых местами сохранилась кожа. Злорадно скалились черепушки… Я полез на гору, позабыв про уважительное отношение к покойникам, обнял свою любимую за талию, стал вытаскивать, как из трясины…

А дальше ущелье пошло в гору, мы с трудом переставляли ноги. По пади свирепствовал ураганный ветер – излишне говорить, что дул он нам в лицо. Высохла и обветрилась кожа. Ущелье сглаживалось. Не прошло и часа, как мы выбрались на поверхность за разрушенным мостом через улицу Кирова. Когда-то пафосный район Новосибирска – окрестности метро «Октябрьская» – средоточие деловой и общественной жизни. Территория стремительно развивалась и застраивалась. Нынче все лежало в скорбных руинах, над которыми властвовал порывистый ветер. Он носил клубы пыли, какие-то обрывки, мелкие предметы. Катилось спущенное колесо, оторвавшееся от автомобиля. Район казался пустынным. Сквозь сизое марево проступала обвалившаяся красивая высотка с магазином татарской кухни «Бахетле», торчали в небо обмылки помпезных «свечек». Банки, деловые центры – от них лишь кое-где уцелели каркасы, давно осыпалась облицовка. Мы сбавили обороты, крались по обочине, настороженно озираясь.

– Невероятно, – бурчала Ольга, закрываясь руками от пронизывающего ветра. – Нам, как плохому велосипедисту – постоянно в гору и против ветра…

Мы сделали привал в груде незавершенного строительства. Ветра в этой местности, похоже, дули постоянно – полируя камни и глыбы бетона. Возможно, этим и объяснялось отсутствие «на районе» живых существ. Ольга ковырялась в рюкзаке, извлекла «косметичку» – жестяную банку с непостижимыми женскими штучками. Она обильно смазывала лицо жирным кремом – я всегда остерегался спрашивать, из чего эта гадость сотворена. Вероятно, она сама не знала, главное, что помогало в непростых ситуациях. Мордашка блестела, как надраенный сапог. Но этого было мало. Она продолжала ковыряться в банке, бормоча, «что бы еще намазать на морду?», ей нужна защита на весь день! В итоге она покрыла себя вторым слоем, залоснилась, заискрила, стала покрываться блестящими «звездочками».

– Блеск для губ используешь? – ухмылялся я, стараясь не внюхиваться в прогорклый запах «защитного» крема. – Маскируешься под границу между светом и тенью?

– Не издевайся, – бурчала она. – Ты не представляешь, что такое для женщины отсутствие ее повседневных атрибутов. Ни помыться, ни причесаться, ни перышки почистить. Я вся чешусь и пахну.

– А у меня носки в бумеранги превратились, – похвастался я. – Боюсь выбрасывать – вернутся ведь по голове…

Мы взбирались на пологую горку. Когда-то с этой местности открывалась эффектная панорама на центр. Она и сейчас открывалась. Эффектная, как никогда. От здания бывшего обкома КПСС – резиденции губернатора – сохранились две стены, похожие на обелиски. Одну из них поддерживал завалившийся с соседней стройки подъемный кран, другая стояла сама по себе и выглядела очень неустойчиво. «Зеркально-стеклянные» жилые массивы на Военной горке стали просто горкой, венчаемой осколками остекления балконов. Горка поблескивала – вероятно, пыль на ветреном месте не задерживалась. Обвалилась высотка переменной этажности, сохранились лишь вертикальные опоры и криво висящая надпись «Ланта-банк». С этой минуты мы предпочитали не оглядываться, упорно шли вперед. Район действительно вымер – на дистанции в четыре километра мы не встретили ни одной живой души! Здесь просто нечем было питаться. У станции метро «Октябрьская» лопнул асфальт и все, что было под ним. Обнажилась бездна, в которой просматривался подземный переход к станции, истлевшие останки пассажиров, упавшие в разлом машины. Мы обогнули пропасть и устремились дальше – мимо напыщенного 27-го дома по улице Кирова, проживать в котором считалось признаком хорошего вкуса, мимо городской публичной библиотеки – в ней не уцелело ни одного окна, но здание стояло – явный комплимент добросовестным советским строителям. На улицу Восход мы не пошли – она гуляла волнами, как будто разразился бурный шторм, а потом все застыло. Мы обогнули развалины завода радиодеталей и отправились в глубь кварталов, передернув затворы и приготовив гранаты. Но и здесь нам никто не препятствовал! Такое ощущение, что нас выбросили во вчерашний день. Массив на огромном протяжении был застроен типовыми пятиэтажками. Среди них, как мухоморы в окружении бледных поганок, возвышались современные высотки. Новые дома рушились как карточные домики, а вот «хрущевки» строили по сейсмоустойчивой технологии, с них сносило крыши, выбивало оконные переплеты, кое-где отпадали халтурно закрепленные панели, но, в общем и целом, дома стояли. В них никто не жил – даже летом в насыщенных сквозняками клетушках невозможно было находиться. Мы пробирались между грудами мусора, углублялись в кварталы. Передохнули в салоне «Лэнд-Ровера», застывшего на парковке у дома. Окна были закрыты, лавина прошла стороной, а замок на двери я вскрыл прикладом автомата. «Сейчас бы еще покушать», – мечтательно вздохнула Ольга после десяти минут покоя на мягком диване.

Чувство голода обострялось, мы старались не думать о еде. Если надо – всегда добудем. Мы спешили дальше. В черных дырах подвалов попискивали крысы, но не высовывались – возможно, в данной местности они не отличались габаритами и прожорливостью. Впрочем, одну из хвостатых тварей мы все же засекли. Ее растерзанный труп с голым хвостом валялся рядом с расквашенной трансформаторной будкой. Крысу жадно обгладывало лохматое существо. Из боков животного были выдраны клоки шерсти. Оно стояло к нам спиной, помахивало пышным хвостом, и было поглощено своим гастрономическим занятием. Со спины животное не походило на мутанта. Не знаю, что нашло, возможно, образ Молчуна стоял перед глазами. Я не испугался. Приступ меланхолии сдавил грудь. Возникло дикое желание погладить собаку. Хорошая собачка… Я подошел к ней поближе. Животное почувствовало постороннего, совершило резкий скачок с разворотом и практически с кувырком через голову! Я опешил. На меня таращилась изувеченная шрамами кошачья морда! Растопырились роскошные «буденновские» усы. Оскалилась пасть, вылезли два убийственных клыка. Тварь присела на мягкие лапы, чтобы броситься. Возможно, я успел бы выстрелить. Но Ольга успела первой. Прогремела короткая очередь, пуля пробила лобную кость, и кошка без разговоров завалилась на бок, вздрогнув пару раз.

Я перевел дыхание. Даже испугаться не успел.

– Ну, ты точно инвалид первой группы на голову, – постучала по макушке Ольга. – Котенка захотел погладить?

– Я думал, это собака…

– Ну, тогда щенка…

Мы опасливо разглядывали мертвое животное. Возможно, на начальном этапе эволюции это был ангорский кот. Теоретически белый. Потом с ним что-то случилось – то ли вирусов налопался, то ли избыток микрорентген нашел свою жертву… В общем, чем удобряли, то и выросло. Ольга брезгливо передернула плечами.

– Домашний любимец, блин…

– Кошки съедобны? – задумался я.

– Ну, знаешь ли, – она натужно сглотнула. – Возможно, мы голодные, но чтобы до такой степени… Да, – она смутилась под моим ироничным взглядом, – у твоего вечно молодого, вечно пьяного приятеля Виктора я пробовала собачье мясо. Но сколько я перед этим выпила? Мне было без разницы, знаешь ли…

Вопрос был чисто академический. Непонятно, почему она восприняла его буквально. Надежду добыть нормальную еду я еще не потерял. Мы спешно снялись с места, пока не сбежалась местная публика, привлеченная шумом. И вскоре уже пересекали по диагонали падающую к Большевичке улицу Добролюбова. В районе перекрестка было много препятствий, поэтому мы срезали – через руины бизнес-центра «Якутия» и вывернутые наизнанку внутренности ресторана «Олонхо». Проезжая часть за светофором в сторону центра была забита автотранспортом. Машины теснились в четыре ряда. И не только у светофора, но и по всей дороге. Застывшие черные кляксы, обросшие слоями грязи. Когда тряхнуло в памятный день, весь этот бесконечный поток дачников тащился в город. После толчка, разумеется, никто не поехал. Машины сталкивались, переворачивались, их засыпало обломками стоящих вдоль дороги зданий. Уцелевшие машины и их водители просто не могли выбраться из этого плена.

– Ты только посмотри, что делается, – изумленно бормотала Ольга, озирая во все пределы улицу Большевистскую. – Удивляюсь, почему тут еще не выросло пробковое дерево…

– Занятная история, – соглашался я. – Прошло тринадцать лет после вселенского тарарама – и вот мы попали в пробку. Хотя чему тут удивляться? Был День города. Рвануло к вечеру. Традиционно половина горожан празднует, другая половина возвращается с дач. Обрати внимание, встречные полосы практически не заняты.

В противоположном направлении дорога действительно была пустой. Отсюда прекрасно просматривался левый берег Оби, над которым клубилась дымка. Эффектная возвышенность, въезд на Коммунальный мост, от которого с горем пополам уцелела лишь дамба. Массивы многоэтажек на холмистой местности выглядели так, словно их неделю утюжили тяжелые бомбардировщики. Пересекать разделительную полосу было опасно. Это ускорило бы наше продвижение, но лишь до первой опасности, которая съела бы нас с потрохами. К тому же дорога гуляла волнами, в ней зияли провалы. Валялись горки вывернутого асфальта. Лучше тише, да лучше, – рассудил я, и мы заскользили вдоль обочины, тщательно огибая участки, чреватые падением к центру земли. Ольга с трудом поспевала за мной, ворча, что все эти «ухищрения» ни к чему не приведут. Не существует никакой разницы, пойдем мы пешком или будем бежать. Тридцать километров до научного центра! Хочешь не хочешь, нужно что-то придумывать.

– Пойми, дурочка, – убеждал я свою упрямицу, – нам нет смысла искать машину.

– Обоснуй, – не понимала она.

– Дороги нет. Разве это дорога?

– Но попробовать-то мы можем? Хотя бы часть пути проехать с комфортом? – и я поражался отсутствию здравого смысла в ее голове, которую, в общем-то, не считал абсолютно безнадежной.

Мы промчались мимо вереницы автосалонов и недостроенных торговых центров. На площадке у дилерского центра «Лексус» стояли четыре когда-то белоснежных внедорожника. Ольга потопталась возле них, сокрушенно вздохнула, перехватила мой насмешливый взгляд и стушевалась. Мы тащились дальше – мимо рухнувшего в грязь завода «Труд», мимо останков элеватора, застекленных пешеходных мостов, упавших на дорогу. Приближались руины жилых домов, а справа строения обрывались, начинался обширный пустырь, ограниченный дорогой и прибрежным микрорайоном «Европейский Берег». Его построили в рекордные сроки, а упал он еще быстрее. «Красив и летом, и зимой Новосибирск родной!» – уверял скособоченный плакат. Злая ирония заключалась, видимо, в том, что в окрестностях плаката рухнуло все, кроме него самого.

– Есть повод гордиться, – урчала мне в спину уставшая и оголодавшая Ольга. – Прошли километр. Из тридцати. Ну, ладно, полтора. Максимум два. Дело за малым. Сейчас передохнем – и как навалимся на это дело, чтобы уже к обеду…

– Слушай, помолчи, – взмолился я, – ну, что ты нервы мои мотаешь?

И вдруг застыл с открытым ртом. Это не было галлюцинацией. Ольга тоже что-то услышала, оцепенела, проглотив очередное язвительное замечание. Наперебой гудели и рычали автомобильные моторы…

Мы перебежали улицу Большевистскую в районе взорвавшейся «Ленты», а дальше шли вприсядку, периодически опускаясь на четыре конечности. Шум проистекал с пустыря напротив бывшего магазина «Турист». Перед катастрофой власти взяли за моду устраивать в этом месте снегоотвал – всю весну здесь громоздились гигантские горы снега и растаивали только в июне. Перед руинами «Европейского берега» красовался обширный, практически ровный участок местности. На краю его росли приземистые строения, собранные из чего попало, – явно постапокалиптическое зодчество. В стороне возвышались гигантские цистерны – видимо, железнодорожные. Рев моторов приближался, делался надрывным, раздражающим. За постройкой с распахнутыми воротами просматривалось подобие арены, ограниченное высокой двухметровой сеткой. Горланили люди, кто-то залихватски свистел. Мы озадаченно переглянулись – откуда столько нездоровой, бьющей через край энергии? Город практически вымер, там никто не веселится, а здесь, лишь немного в стороне от жилых кварталов…

Мы сместились к дороге, чтобы «самодельные» гаражи и мастерские не заслоняли обзор. Одолели метров семьдесят, воспользовавшись канавой, и залегли за головешками автозаправочной станции. С позиции хорошо просматривался палаточный городок, раскинувшийся на заднем плане. Банда была многочисленной. Перед нами раскинулся фактически город – плотные палатки с отверстиями для дымоходов, какие-то сборные домики нелепых конфигураций. Между ними змеились дорожки, засыпанные гравием. Поселок тянулся вдоль реки, практически примыкая к руинам «Европейского берега». Крепостной стены как таковой не было. В нескольких местах возвышались брустверы, вспаханные участки с колючей проволокой (видимо, заминированные), торчали вышки с часовыми, вооруженными пулеметами. Банда была моторизованной. Машин в округе было много – и от этого чуда новаторской мысли невольно глаза округлялись. Фургоны, грузовики, легковые машины с усиленной колесной базой и мощными протекторами. Автотранспорт был оснащен обвязками из стальных рам, пулеметными гнездами. Торчали приваренные подножки с поручнями. О сохранности самих автомобилей, похоже, не заботились – металлические части изъела ржавчина, кузова облепила грязь, зияли прорехи. Заботились лишь о том, чтобы автотранспорт был на ходу. Часть машин была припаркована у палаточного городка, парочка прохлаждалась у охраняемых автоматчиками цистерн (явно с горючим). Несколько машин выстроились вдоль обочин по улице Большевистской, но возле них, похоже, никого не было.

– Вот это то, о чем я говорила… – возбужденно зашептала Ольга, высовывая голову. – Если у этих головорезов есть машины, то убеди меня, что нет дорог, по которым они носятся, разве не логично? Это банда, у каждой банды имеется зона влияния…

– Не высовывайся, – я схватил ее за воротник, – а то расстреляют во внесудебном порядке.

– Почему нас должны расстрелять? – насупилась Ольга.

– Прости. Расстреляют только меня. Тебя не расстреляют. Какое-то время. А когда закончится срок твоего использования – тогда, конечно, шлепнут.

– Какой ты грубый, – поморщилась Ольга.

У огороженной арены толпились десятки людей. Они не походили на доходяг, хотя и молодых там было немного. Не стриженные, в растрепанных лохмотьях – мужчины, женщины. Похоже, в банде ценился дух самовыражения: у кого-то на башке красовался петушиный гребень, у кого-то волосы были выстрижены самым абсурдным образом. У кого-то свисала грива до пояса – за которой он, как ни странно, следил. Хохотала тетка – рыжая, с веснушками. Упитанные чресла обжимали кожаные штаны с аляповато нашитой бахромой. Выше пояса красовалась замшевая куртка, из-под которой выглядывала майка, а из-под майки – клетчатая рубашка. Толпа возбужденно улюлюкала, орала. Разносились зажигательные матерки. Посреди арены происходили события. Меньше всего это походило на спортивное состязание. Хотя и здесь работал девиз: «Дальше, выше, сильнее!» На поле в живописных позах валялись исковерканные тела. Прибежали какие-то бродяги, оттащили их за пределы. Первый раунд мы пропустили, начинался второй. Отворилась створка в сетке, и на арену вышвырнули пятерых мутантов в «концлагерной» хламиде. Определенно это были мутанты – те же люди, но изувеченные, с искривленными телами. Вдавленные черепа, отсутствие ушей, волдыри вместо носа… Мутанты в развитии ничем не уступали людям – они и были бывшими людьми, попавшими под воздействие радиации или одной из многочисленных «вирусных инфекций». Они имели, за малым исключением, покладистый характер, не отличались агрессивностью. Передвигались, как все, успешно справляясь со своими недостатками. Вот и сейчас – их вышвырнули на арену, они растерянно озирались, переступали с ноги на ногу. Распахнулись ворота в противоположной части арены, и с ревом под ликующие вопли толпы на поле выпрыгнули два ржавых джипа со смонтированными на рамах клинообразными отвалами с ножами. Один – светлый, другой – темный. В некотором роде, грейдеры. Смысл соревнований постепенно доходил. Кто больше раздавит, тот и выиграл. Особых правил в игре, вероятно, не было. Ревя, как бизоны, оба джипа помчались на горстку растерявшихся мутантов. Четверо разбежались. А пятый не пожелал. Он угрюмо смотрел единственным смещенным глазом, как на него несется механизированное чудовище. Водитель приподнял отвал за миг до удара, а после столкновения дал по тормозам. Взвыла толпа. Бедолагу перерубило пополам, отшвырнуло к сетке. Горланила толпа. Кто-то надрывался: «Это нечестно, мля!». Второй джип негодующе прогудел, резко развернулся и погнался за долговязым увальнем со скрученным спиралью позвоночником. Захрустела кость, широкое колесо наехало на пятку, несчастный растянулся, взмахнув руками, и его уже вдавливало в гравий многотонное транспортное средство. И завертелась свистопляска. Машины и перепуганные мутанты носились по арене, неистовствовала толпа. Пронзительный бабий вопль – мутант в мешковатой дерюге оказался женщиной, ее переехало всеми четырьмя колесами. Еще один, чувствуя обреченность, бросился на сетку, полез по ней, с трудом просовывая заскорузлые пальцы в узкие ячейки. Идея была неудачной. Джип уже несся по кругу, прижимаясь к сетке. Глухой удар – и раскоряченное тело отправилось покорять воздушное пространство. Он пролетел метров двадцать, приземлился, весь переломанный. Толпа вопила и рукоплескала. Видимо, счет сравнялся: два-два. Остался последний обреченный – подвижный, коренастый, с головой, похожей на сплющенную тыкву. Он презрительно смотрел, как на него несется быстроходный грейдер. И вдруг метнулся ему навстречу под рев толпы, как-то по-заячьи подпрыгнул перед самым ударом, перелетел через крышу промчавшегося под ним джипа и приземлился на полусогнутые. Покатился колесом – настоящий циркач! Джип лихорадочно разворачивался. Сигналил второй, совершая крутой маневр. Они летели с разных концов арены на застывшую согбенную фигуру. «Бейся, урод! – скандировала толпа. – Бейся!» Мутант еще не выдохся, стоял в напряженной позе и, видимо, контролировал обе машины. Водитель первой почуял подвох, дал по тормозам. Второй продолжал лететь. А мутант вдруг резко перепрыгнул на руки, снова на ноги – пошел колесом. Хрустящий звук ломающегося металла – второй джип зацепил крыло первого, прорезал на нем вмятину. Истошно взвыли оба водителя. Машины отпрянули друг от друга, стали разворачиваться. У одного болталась фара, на другом тоже красовалось увечье. Ставки в игре, вероятно, были высоки. Уничтожить мутанта можно было лишь одним способом. Толпа застыла в напряженном ожидании. Начиналось самое интересное.

– Ну, держись, парень… – прохрипела Ольга.

А я соображал лишь в одном направлении: Ольга права. Если есть машины, есть и дороги. По крайней мере «направления». И нет в пространстве хоть одного человека, кто в данный момент смотрел бы не на арену. Даже часовые отвлеклись от своих обязанностей. Идея попахивала керосином. Но Ольга снова была права: пешком в научный городок мы не ходоки! Мы петляли между пустыми бочками, составленными в три ряда. На шару, будь что будет! Я первым вкатился в гараж – попутно мастерскую по ремонту колесной техники, обитую обгорелыми досками. Юркнул за станочек у входа, явно стыренный с Инструментального завода, расположенного через дорогу. У бандюков даже электричество имелось! Впрочем, что в этом странного? Если нет проблем с горючим, с дизель-генераторами… Ольга вкатилась вслед за мной, я схватил ее в охапку, прижал палец к губам: мол, тихо, пусть будет сюрприз. В замкнутом пространстве, заваленном автомобильным хламом, прохлаждались три машины и два одутловатых волосатика в промасленных комбинезонах. Они бросили свои дела, прилипли к мутному стеклу, наблюдали за событиями на арене. Один из присутствующих повернул голову на подозрительный звук. Но не заметил ничего необычного и вернулся в «зрительный зал». Ольге не терпелось куда-то бежать, что-то делать. Я схватил ее за руку. Мне не нужно ее бездыханное тело! На поясах у парней висели увитые цепочками кобуры с торчащими из них рукоятками. «Третьих лиц» в помещении не было. Снаружи донесся разноголосый рев. Взревела клаксоном машина-победитель.

– Тьфу ты, – сплюнул механик. – Твоя взяла, Толян. Даже две минуты этот фрик не продержался. С меня косяк.

– Гы-гы, – гоготнул второй, отвалился от окна и загремел инструментами в ящике.

Первый, поскрипывая стоптанными башмаками, подошел к машине, установленной на домкрат, взялся за разводной ключ. Принялся напевать, не попадая в ноты: «Полгода плохая погода…»

Если бы только полгода…

– Слушай, мужик, – я выбрался из-за станочка и вразвалку подошел, – вы тут свечами не богаты? Тачка не фурычит, хоть кувалдой ее правь.

Механик поднял глаза, уставился с непониманием. Одет я был действительно не поместному. И физиономию имел не характерную для тутошней народности. Он хотел привстать – но поймал леща и треснулся затылком о бетонное возвышение. Я пяткой затолкал его под приподнятую машину. Из вертикального ящика для хранения инструментов высунулся второй, но успел лишь заметить, как ему в лоб, кувыркаясь, летит разводной ключ. Яркая вспышка озарилась в голове, и сразу стало темно. Все прошло без излишнего шума. Вытянув шею, я глянул в окно. В районе арены кипела разборка. Зрелище перетекало в дебаты. Похоже, победа одной из сторон вызывала у другой резонные вопросы. Я покосился на выползающую из-под станка Ольгу.

– Так, на будущее… – строго начал я.

– У нас есть будущее? – удивилась девушка.

– Никогда не лезь поперек батьки, – закончил я бесценную мысль, – иначе от нашего будущего останется только МОЕ будущее.

Похоже, мы совершили не самый умный поступок. Мы тоскливо обозревали представший взору хлам. У звероподобного «Ниссана», тюнингованного под летучую мышь, но почему-то оснащенного крыльями дракона, не хватало трех колес из четырех возможных. У изъеденного ржой пикапа отсутствовал двигатель. «Тойота-Королла» с расширенной колесной базой, усиленная сантиметровыми стальными листами, смотрелась солидно, но в ней отсутствовали два немаловажных элемента – передние сиденья.

– Невероятно, – расстроенно бормотала Ольга. – Получается, что суточную норму глупостей кто-то из нас еще не выбрал.

Я скрипнул зубами и так посмотрел на нее… Женщина! То ей грезилась машина, способная унести нас в Академгородок, то опять я сел в лужу. Она смутилась. Согласен, это очень безысходно – быть женщиной. Вдруг послышались треск, громыхание, и возникла удручающая мысль, что мы самостоятельно загнали себя в западню. Подогреваемый злостью, я бросился к окну. С улицы Большевистской к пустырю приближались два «монстра» – в принципе легковые автомобили, но без собственных колес, а установленные на колесные базы то ли тракторов, то ли тягачей. Транспортные средства были опутаны сталью, имели приваренные лестницы-подножки, обшиты стальными листами с амбразурами и щетинились пулеметными стволами. Расстояние от подножек до земли у этих чудовищ было не менее полутора метров. Первым с расчищенной дороги съехал страшноватый «Опель» – по сути, пикап с открытым кузовом. На стекле и бортах красовалась витая надпись с претензией на готичность – «Wild Cat». «Дикая кошка», по-нашему. Он играючи перевалил через раскроенный бордюр и подкатил, чадя выхлопом, к мастерской. Сбывались недобрые предчувствия. Я сжал в кулак разыгравшийся страх и показал простым жестом – спрячься, на фиг. Рано паниковать. Я метнулся, стиснув автомат, к боковому окну – маленькому, мутному, но дающему необходимый обзор. «Дикая кошка» встала рядом со строением. И сразу за ней, фырча, подкатил второй, резко остановился, едва не ткнувшись в коллегу. Машина была укомплектована рисковым водителем. Конструировал это чудо человек не без юмора. Машина смотрелась столь же эффектно, как и первая, но в очертаниях кузовной части проступал не «Опель» или что-то ему подобное, а родная российская «Волга»! Собственно, это и была «Волга» – обшитая сталью, мятая, перелатаная, но чертовски узнаваемая. Ностальгируем, пацаны? Приличных машин не нашлось? Хлопали двери, с подножек чудовищ прыгали люди характерного облика и раскраски. Ей-богу, индейцы. Они явно были у себя дома. А дальше события неслись по нарастающей. Бандиты, вооруженные короткоствольными автоматами, выбрасывали из пикапа мутантов со связанными руками. Действия понравились толпе, окружившей арену, – веселье продолжалось! Мутантов было трое – мужчины с искривленными конечностями, лица избиты в кровь. Третьим выбросили беднягу средних лет – на вид нормального, с единственным дефектом – все тело сверху донизу было покрыто бурой растительностью. Он не стал дожидаться, пока его окружат автоматчики и погонят на «Голгофу». Момент был выбран удачно. Только приземлившись, он подпрыгнул словно мячик. Опали веревки с запястий и щиколоток – успел перетереть по ходу транспортировки. Он помчался прочь, петляя, высоко подбрасывая ноги! Загорланила толпа, растерялись субъекты, занимавшиеся добычей и перевозкой «гладиаторов». Кто-то вскинул автомат, протарахтела очередь. Сорвался повелительный окрик: не убивать! Брать живым! Оба экипажа проходимых машин устремились за беглецом. Выпрыгнул даже водитель из «Волги». Пиратская косынка на башке и кожаная куртка смотрелись еще уместно, а вот громоздкие очки сварщика и яркие клетчатые штаны – уже немного вызывающе. А беглец домчался до улицы Большевистской, катился по ней кульбитами, демонстрируя неутолимую тягу к жизни. На земле остались двое связанных – они извивались, пытались освободиться, но их стреножили прочно. Я обратил внимание, что «клетчатый» не выключил мотор – из выхлопных труб рывками вырывались клубы.

Озарилось в голове. Позвольте, мы еще не исчерпали лимит глупостей…

– Водишь хорошо?

Ольга сглотнула.

– Водила… Ты же помнишь… И «механику» когда-то пробовала…

Это был последний шанс. Пригнувшись, мы выскользнули из мастерской. «Дикая кошка» прикрывала нас от горлопанов у арены. Экипажам было не до нас. Мутант споткнулся, растянулся посреди дороги, и на него навалилась толпа. Я подтолкнул Ольгу к «Волге». Она карабкалась на подножку, тянулась к открытой двери. Обходить опасно, ничего, она не толстая, протиснется на водительское место. Я подпрыгивал от нетерпения, а когда снаружи остались лишь ноги моей избранницы, терпение лопнуло, я полез в благоухающий потом и прочими запахами салон…

А вот это был действительно экстрим. Я скорчился на пассажирском сиденье, стаскивал надоевший рюкзак – с себя, с нее. Ольга зеленела от волнения, руки тряслись – на рычаге, на рулевом колесе, украшенном человеческой челюстью. Срывались ноги с педалей. Амбразур и прочих «видоискателей» в салоне хватало, чтобы оценить панораму. Я уже лез на заднее сиденье, покрытое пронзительно воняющей кожей – лучше не думать, из кого шили эти «чехлы»…

– Девочка, резко не дергай, не гони… Выезжай на дорогу спокойно, с достоинством, словно так и надо… – бормотал я, истекая потом, – пусть не сразу поймут, что их тачку банально угоняют…

Я мог бы взять управление в свои руки, но ситуация нуждалась в контроле. К тому же я лучше стрелял, чем водил машину. Ольга справлялась с задачей, хотя ее и трясло, как разогнавшийся компрессор. Хрустел рычаг трансмиссии. «Волга» рывками подалась назад – странное ощущение, словно едешь, сидя на крыше колченогого шкафа… Пятнадцать метров задним ходом, она скатилась с бордюра. Машинально отмечалось, что проезжая часть в южном направлении относительно расчищена, между волдырями и пробоинами в асфальте имеются проезды… Толпа у арены не сразу почуяла подвох. В этом гадюшнике неустанно снуют машины, за всеми не уследишь. Клацнула передняя передача, «монстр» уже катил по Большевистской – на юг, в пепельное марево. Экипажи машин завершили операцию по нейтрализации беглеца. Его схватили за шиворот, били по голове, в живот. Из разбитого рта текла кровавая пена. Кто-то заметил, что «монстр» уезжает, недоуменно крикнул. Остальные прекратили экзекуцию, уставились на отъезжающую машину. Водитель «Волги» стащил очки газосварщика, озадаченно заморгал: куда это собралась его «ласточка»? Я еле удержался, чтобы не повалить их всех одной очередью (вместе с мутантом, он все равно не жилец). Но не стал, уж лучше минута форы, чем трупы негодяев, которых я не знаю и знать не хочу… Проплывала арена в сизой дымке, далекие вышки с часовыми. Проплыл застывший бульдозер – идеальное средство для расчистки дорог. По правому борту остался овраг, заваленный сгоревшими собаками и обугленными телами зараженных (наловчились отбивать нападения, но еще не ознакомились с санитарно-гигиеническими нормами). Ольга умница! Ценные подарки надо давать за такое самообладание. Машина медленно удалялась, она ни разу не пережала газ, хотя соблазн был велик. Бандиты стали переговариваться, пожимали плечами. У шофера зароились смутные догадки, но время озарения еще не пришло. Мгновения тянулись как сонные гусеницы. Давило напряжение. Словно в школе на уроке – роковая фраза: «Так, к доске пойдет…» И замираешь, дрожат коленки, бурлит адреналин, и ты из последних сил делаешь вид, что тебе безразлично, кто, собственно, пойдет к доске…

Свершилось, забегали! Трое помчались через дорогу, вопя во все горло. Двое вскинули автоматы, стали строчить нам вслед. Но это ладно, заднее стекло заделано сталью, колеса защищены щитками из того же материала…

– Гони! – крикнул я, и Ольга круто повернула баранку, огибая торчащую частоколом неровность. Утопила газ, не забыв переключить передачу.

И стартовала безумная гонка! Застучали зубы, салон трясся, и казалось, вот-вот оторвется от колесной базы. Нас подбрасывало к потолку. Машина перелетала через кочки, болталась во всех плоскостях. Взлетали и опускались на мощных рессорах колесные оси. Выла водительница – жалобно, протяжно… Дорога действительно была расчищена. Но чтобы по ней проехать, приходилось вилять во все стороны. Закончился сложный участок, взревел мотор, «Волга» помчалась по прямой. Отлично!

– Сколько у нас бензина? – крикнул я.

– Километров на тридцать… Или чуть больше… Но это если по шоссе, и только в том случае, если эту штуку считать малолитражкой…

Паршиво. Но лучше, чем ничего. Впрочем, я и не надеялся, что на этом «монстре» под звон фанфар мы въедем в Академгородок. Я возился на заднем сиденье, пристраивал автомат, проводил ревизию в подсумках. Шесть «лимонок» в наличии, тоже неплохо. Четыре снаряженных магазина, столько же у Ольги. Я озирался, свыкался с обстановкой. Салон машины был выполнен в мрачных «готических» тонах. Рваная обшивка, огрызки металла, торчащие отовсюду (вполне подходящие для незапланированной трепанации). Ржавый рычаг, встроенный в боковую стену. Я дернул за него, отдаленно догадываясь, для чего он нужен, и со скрежетом приподнялась защитная задняя стенка. Пулемет, конечно! Капот окружили боковыми стенками и переоборудовали под пулеметное гнездо. Стальной трехслойный бруствер для защиты пулеметчика, само огневое средство… Я прикусил язык от изумления. До боли знакомый по кинофильмам цилиндр, кожух с продольными впадинами, две вертикальные рукоятки на конце, спусковой рычаг… Творение американского изобретателя Хайрема Максима – пулемет с одноименным названием! Ни защитного щитка, ни колесного станка, только дылда ствола и кожух, установленные на сомнительные сошки. Матерчатая пулеметная лента, вставленная в казенник, а с другого конца утопающая в жестяной коробке…

– Не поверишь, милая, – прорычал я, – эти оболтусы эксплуатируют пулемет «Максим»…

– Эстеты, блин, – ругнулась Ольга. – Машина – «Волга», пулемет – «Максим»… Из запасников краеведческого музея, поди, вынесли, доработали под боевую стрельбу… Слушай, а патроны-то откуда?

– С патронами вроде все в порядке, – пробормотал я, озирая ленту, – калибр 7,62, такой же, как у «Калашникова»… Ну, умельцы…

Насколько помнилось, для надежной работы этого аппарата требовалось постоянно охлаждать кожух водой. Я схватился за канистру, валяющуюся под ногами. Почти пустая! Ладно, разберемся… Загремели выстрелы. Ойкнула Ольга. Я пригнулся, пополз к брустверу, волоча за собой автомат и подсумки…

Невероятно! Мы мчались по улице Большевистской, виляя в разные стороны. Ее действительно очистили, а опасные участки обозначили красными ленточками. Мелькнул перекресток с улицей Выборной, где валялись под слоем пыли останки церкви – бывший кинотеатр. Разбитые выезды с Бугринского моста, подломившаяся эстакада, под которой мы промчались, едва не зацепив ее макушкой. Сравнительно ровный участок – от новизны ощущений захватило дух. Куда она так гонит?!

– Ты что, сбесилась? – проорал я. – Разобьемся на фиг! Это же не ракета!

– Не могу медленнее! – выкрикнула Ольга. – Боюсь! – и внезапно засмеялась надрывным смехом. – Спокойствие, Карнаш, на скорости в двести километров любая дорога становится идеально ровной!

Нас преследовали. Из сизого пространства за обрывками эстакады вылупилась «Дикая кошка» и с ревом погналась за нами. Салон был забит вооруженной публикой. Несколько человек подпрыгивали в кузове, тщась наладить пулемет, двое или трое висели на подножках. Ну, махновцы, не могу… За ними мчались еще несколько машин. Но с проходимостью у них, в отличие от «Кошки», было туговато. Не могли они долго составлять конкуренцию. Заработал пулемет. Пули жахнули над головой. Вторая очередь – рассыпались по корпусу машины, по защитному колесному щитку. Водитель «Дикой кошки» выжимал из своего детища все соки – машины сокращали дистанцию. Отечественный автопром явно проигрывал зарубежному.

– Ты в порядке? – прокричал я.

– Пока еду… – проворчала Ольга.

Я рискнул привстать и обернуться. Мимо нас летел карьер «Борок», развалившееся пополам здание его управления. Дорога на обозримом участке пока еще была приличной. Но в мутной дымке уже возвышались какие-то холмы. Три версты – и мост через Иню. А он вообще в природе существует? – вкралась тревожная мысль.

Пальба не унималась. Я рухнул обратно, пополз к пулемету. Вся вереница неслась за нами, не отставая, изрыгая пламя и свинец. Дистанция – двести метров. Видимость на участке была неплохой – ветер разгонял дымку. Я оперся локтями в капот, приподнял громоздкую «стрелялку», вцепившись в ручки… и в следующий миг уже самозабвенно поливал бандитов из чуда доисторической мысли! Конструкция тряслась, дрожали сошки, горячий пот заливал лицо. Но пулемет исправно трудился. Патроны, весело подпрыгивая, пропадали в казеннике. Кучность попадания была никакой, пули летели по «свободным» траекториям, но вскоре я приноровился, научился держать ствол. Похоже, я попал в кого-то! Невнятное тело отвалилось от подножки, покатилось по складкам местности. Рычащий «Порш», облепленный щитками, попытался обойти «Дикую кошку» и вырваться вперед. Пули замолотили по лобовику, машина задергалась, ушла в сторону, в нее кто-то въехал, обе, сцепившись, подались к водостоку. Я радостно засмеялся. И вдруг почувствовал, как повело «Волжанку», мы тоже меняли курс, уходили в сторону – причем с такой поспешностью, что, казалось, сейчас взлетим! Жуткий костотряс, мы неслись по водосточной канаве. Я вцепился в боковой щиток, чтобы не вылететь к чертовой матери!

– Слушай, ты, повелительница кюветов, ты что творишь?!

– А ты посмотри вбок! – проорала она.

Я посмотрел. Действительно проблема. Мимо прыгал кусок пейзажа. Огромный провал посреди дороги, разверзшийся, словно пасть чудовища. В провале весьма живописно висел зажатый глыбами грузовик-дальномер.

– Умница, солнышко… – простонал я, стряхивая обратно подскочивший к горлу желудок. – Только в следующий раз предупреждай, когда соберешься делать опасный маневр…

– О, ты назвал меня именем несуществующего небесного тела? – засмеялась Ольга. – Я так польщена…

Она уже освоилась, втянулась, появлялись аппетит и азарт. Я продолжал вести огонь, подмечая, что «Дикая кошка» тоже шарахнулась вправо, объезжая разлом, а остальные тормозили – их клиренс не был предназначен для столь крутых перепадов высот. Я вновь открыл огонь, сбил кого-то с подножки! Потрогал кожух и отдернул руку – он раскалился, как «несуществующее» небесное тело… Дьявол! Нужно сделать паузу. Я оторвался от рукояток и гашетки, перевернулся на спину, вытащил из подсумка две гранаты и перебросил через себя. Пропустить такой момент я не мог, вновь улегся на живот. Два цветистых взрыва с паузой в несколько секунд прогремели перед носом «Кошки». Вопли раненых, молчание убитых – как это приятно для слуха… Но нет, веселье продолжалось – разбушевавшийся «монстр» вывалился из клубов дыма и продолжал как ни в чем не бывало нас преследовать! Возможно, людей на борту существенно убавилось, но это мало успокаивало. Водитель переключил последнюю передачу, машина понеслась с ускорением. Я вновь припал к пулемету, но он нуждался в охлаждении, кожух дымился, пули вылетали с такой скоростью, словно их выбрасывали рукой. Я вновь потянулся за дефицитной гранатой, и водитель «Кошки» словно почувствовал, сбросил темп. Вот там и держись, ублюдок… Зато возобновилась стрельба. Лупили из всего, что у них было. Но что-то мне подсказывало, что опытных стрелков там нет, одна шелупонь с понтами. Да и как попасть при такой трясучке? Я дождался паузы в этой какофонии, обернулся. На нас летела высокая покатая гора! Скала, торчащая у обочины, рухнула поперек дороги, рассыпалась на мелкие кусочки, образовав что-то вроде трамплина.

– Не вздумай… – прохрипел я, обрастая коркой ужаса. – Жми педаль! Да не эту!

Похоже, у Ольги были проблемы с воображением. Увлеклась, решила, что все получится. Лечиться надо! И только перед самой горкой, вскричав от страха, она ударила по тормозам. Машина пошла юзом, развернулась… и проворно потрюхала в объезд – хорошо, что между горой и очередной пастью имелась тонкая ленточка ровного пространства. Мы едва лишь успели объехать эту шишку, я облегченно переводил дыхание, Ольга передергивала рычаг, как над головами раздался истошный разноголосый рев! Такое ощущение, словно падал бомбардировщик! Водитель «Кошки» решил соригинальничать. Еще один безголовый! Одним махом догнать и перегнать! На какое-то мгновение над нами зависло ржавое днище немецкого пикапа, гигантские тракторные колеса. Потом все это несчастье промчалось мимо, пошло на посадку и треснулось оземь!

Самое удивительное, что чудо устояло на колесах. Оно скрипело, вращалось, его понесло к обочине, но ориентацию в пространстве оно сохраняло. Не удержались двое, катились по земле, обретая раны и переломы, плохо совместимые с дальнейшим существованием. Остальных укачало и контузило, они не сразу открыли огонь. А Ольга, исполняя жуткую бабью арию, уже давила в пол педаль акселератора. Дребезжа и стреляя выхлопом, мы промчались мимо «Кошки». Выстрелить никто не успел. Я даже про гранату забыл – хотя в этот миг граната в кузове врага смотрелась бы весьма уместно. Мелькнул висломордый водитель, аляповатый полосатый шарф, обернутый вокруг горла. Дольче и Габбана, блин…

Они пристроились нам в хвост, но мы уже промчались метров двести. Приближался разъезд Иня – с мостовым переходом через одноименную речку. Справа пейзаж украшали «жизнерадостные» руины гипермаркета «Метро», слева – треснувшая пополам гора, затянувшая в себя военное училище, модный планетарий и, видимо, половину жилого массива на Ключ-Камышенском плато. Обломки виадука над дорогой при землетрясении разбросало по обочинам, они не мешали проезду. Появлялась робкая надежда, что мост уцелел, и через минуту-другую мы промчимся по нему с победными воплями…

Но особенность надежды заключается в том, что долго она не живет. Хотя и умирает, конечно, последней. На данном участке владения банды, очевидно, обрывались. Мы на полном газу вылетели к мосту. Ольга задергала руль, закричала от разочарования. Мост лежал – почти на том же месте, где и должен. В момент толчка он просто подпрыгнул и рухнул обратно, практически не разломившись. Но небольшое смещение при падении все же произошло. Он рухнул криво, задравшись вверх. Между полотном моста и полотном дороги образовался барьер порядка полуметра. Сбросив скорость до ноля, мы могли бы на него вскарабкаться, но на полной скорости, когда за нами гнались и разнузданно стреляли… Я прекрасно понимал свою девушку. Она не могла останавливаться, нас бы расстреляли в упор. Но черт ее подери… Она ругалась, молилась, и когда до барьера оставалось метров тридцать, резко повернула вправо!

– Держись!!!

Дыхание перехватило. «Монстр» пронесся десять метров по ровному участку и рухнул в пропасть! Вернее, поначалу показалось, что это пропасть. Машину безбожно трясло, отвалился боковой бронированный щиток. Неодолимой силой вырвало пулемет, он вывалился из машины. Я сам едва не отправился в полет, зацепился ногой за заднюю стойку кузова, как-то удержался, подтянулся и рухнул в салон на заднее сиденье. Мы катились по крутому, с наклоном не меньше 50 градусов, откосу, заваленному камнями, мерзлой спрессованной землей. «Монстр» не терял сцепления с камнями, но его подбрасывало, колотило. Ольга орала так, будто ее носом возили по батарее. Адреналин хлестал цистернами. Приближались мутные воды. Речка небольшая, два плевка. Невероятно, но машина не перевернулась – хотя имела к тому все предпосылки. Мы с разгона влетели в воду. В речку – бух! И поплыли, подхваченные течением. Амфибией это чудо инженерной мысли не было, но оно не тонуло. Ошалевшие, с отбитыми внутренностями, мы тупо смотрели, как приближается противоположный берег. Запас инерции был набран неплохой, чтобы нас просто понесло по течению. Нас сносило к берегу, и мы недоверчиво смотрели, как приближаются громоздкие камни, комья вывернутой земли, останки древовидной органики… Мы закричали от радости, когда колеса сцепились с камнями на мелководье, и мощный мотор поволок груду железа к обрыву. «Волга» карабкалась по камням, вставала практически вертикально – но, слава Богу, падала на колеса. Мы ползли по раскрошившемуся берегу, карабкались в гору, а за спиной разочарованно вопили, хлопали рваные выстрелы…

Мы перевалили через седловину сплющенной железнодорожной насыпи и покатили дальше – к Поселку РМЗ.

– Карнаш, ты жив? – вяло вопросила Ольга.

– Скорее да, чем нет, – прошептал я. – В отличие от нашего пулемета… Ты в курсе, что мы остались без «Максима»?

– А я виновата?

– Представь себе, да…

– Предъявляешь претензии?

– Нет…

Я чувствовал невиданную усталость. Словно лично толкал этого монстра. Я забрал автомат и перебрался на переднее сиденье. Обнял Ольгу, которая вцепилась в баранку и напряженно вглядывалась вперед. Глаза ее слезились. Я поцеловал ее в висок. Она вздохнула и воздержалась от комментариев. Я дотянулся до рюкзака, извлек из него флакон с антибиотиками, выпил пару капсул, скормил с ладошки Ольге, бутылек убрал в карман. Погони не было. Половину имеющегося в баке бензина мы уже извели. Машина покоряла разбитое шоссе, объезжая завалы, обломки заборов. Когда возникали провалы в грунте, мы съезжали с трассы и искали объездные пути. На обычной машине мы бы здесь не проехали, но мощному «монстру» трасса покорялась. Жилых районов в этой части Первомайки не было, но останки «древней» цивилизации изредка попадались. Завод насосного оборудования, рассыпавший станки на дорогу, «Универсам удачных покупок», «удачно» провалившийся в воронку. С его складов еще кто-то кормился – на обочину взгромоздилась шестиколесная каракатица, намереваясь перекрыть нам проезд, хлопнул выстрел. Но мы промчались мимо, проигнорировав очередную банду. Дальше не было многоэтажных построек, только частный сектор, островки леса. Деревья зачахли, вымерли, на месте жилого сектора возвышались невнятные бугорки, засыпанные пеплом. «Ну, давай же… – умоляюще бормотала Ольга, поглядывая на стрелку топливного датчика, – ну, давай же, еще немного…»

Ровные участки чередовались вздутиями, сдвигами, перепадами. Мы пролетели Матвеевку с ее недостроенной развязкой, поваленные леса перед нижней Ельцовкой, в которых когда-то уютно размещались детские лагеря, взорвавшуюся автозаправку на повороте. И уже катили с двухсотметровой возвышенности, когда обнаружили одновременно две отвратительные вещи. За нами снова гналась «Дикая кошка», гремя огнем! Догнали, демоны! Таились до поры, не стреляли! А за поворотом бросились вперед, грохоча из всех стволов. И огромный, практически десятиметровый провал в грунте – в том месте, где завершался спуск в низину, и располагалась остановка общественного транспорта! И мы неслись к нему на полных парусах. Тормозить было нереально – нас бы расстреляли прямой наводкой. Вступил в работу гранатометчик, вооруженный «Мухой» – расцвел взрыв справа по борту, затем еще один, практически под задними колесами! Машину подбросило, но она продолжала нестись. Приближался провал – огромный, безнадежный. Он пересекал все видимое пространство, не объехать. Шанс мизерный, что перелетим. Я в отчаянии поедал глазами Ольгу. Она смертельно побледнела, дрожали губы. Невозможно передать, что мы чувствовали в эти мгновения. До обрыва оставалось метров сорок. И дикая мысль проткнула словно молния: даже если перелетим, мы же разобьемся всмятку на той стороне!

Она быстро глянула на меня. Какая адская мука в глазах… Или повоюем еще?

– Дверь открой, – сказал я. И сделал то же самое со своей стороны, – выпрыгиваем, если перелетим…

За несколько метров до разверзшейся бездны (какие десять метров – все пятнадцать!), она утопила педаль в пол, доведя скорость до логического (а возможно, и исторического) максимума. Желудок помчался к горлу, когда исчезла твердая почва под ногами и началось черт знает что…

Словно в замедленной съемке, «монстр» с вращающимися колесами воспарил над бездной. И вновь инерция тащила его вперед. Он перелетел эту чертову трещину! А когда собрался камнем рухнуть, из распахнувшихся дверей вывалились двое. До земли им лететь было, в общем-то, недолго – метра полтора. Я сгруппировался, и все же от тупого удара в плечо потемнело в глазах. Визжали тормоза, и хор «мальчиков-матерщинников» разразился яростным вокалом. Прыгал по камням, разбиваясь в лепешку, неуправляемый «монстр», распахнулся капот, сминались части кузова, отлетали колеса, оси с рессорами. Останься мы в салоне, нас бы просто порвало! Я видел, как с воем падает на край обрыва Ольга, нога пропадает в бездне, рушится вся – целиком, и лишь рука хватается за самый край, где имелся сомнительный выступ… Я уже летел, изрыгая рулады, плюхнулся плашмя, выбрасывая руку. Схватил за запястье, потом второй рукой… В запасе было несколько секунд – пока бандиты на другом краю ущелья выскочат из машины, передернут затворы, прицелятся… Я рычал от натуги, выволакивая из пропасти беспомощное тельце. Глаза моей девушки мутнели, бледность превращалась в мертвенную синь. Две секунды, одна секунда… Я перебросил ее, словно плащ-палатку, через горку камней, прыгнул сам. Шквал огня ударил по камням. Пули выли, звенели, рикошетили, сбрасывали какую-то мелочь. Иногда я высовывался, злорадно скалился. «Мухи» у пацанов кончились, гранатами экипироваться не успели. Что имелось с собой, с тем и бросились в преследование. Повторять опасный трюк они побоялись. Шестеро или семеро приплясывали у подножек «Дикой кошки», сыпали матюгами, пулями, обкладывали нас по полной программе.

– Неужто стерпим, дорогой? – стонала Ольга. – Или мы уже неживые?

– Стерпим, – шептал я, – еще как стерпим. Лучший способ остаться живыми – никому не говорить, что мы живые.

Несколько минут братва перемывала наши косточки, пообещала, что мы еще встретимся (и тогда нам точно капец), села в «Кошку» и подалась восвояси. Ольга лежала не шевелясь, жалобно смотрела в негостеприимное небо. Свалилась шапка, волосы стояли торчком. Я прекрасно понимал, что она чувствовала.

– Что, фаза? – сочувственно поинтересовался я, погладив ее по волосам. Поднял шапку и принялся натягивать на макушку.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

– Шапку надеваю, – объяснил я. – Нельзя? Прическу бережешь? Эй, – я осторожно потряс ее за плечо, – ты как?

– Кардиограмма еще не выпрямилась, – вздохнула Ольга и стала приходить в себя. Через пару минут мы выяснили, что в создавшемся положении есть и недостатки. До въезда в городок осталось версты четыре, и примерно столько же – по самому городку. Автоматы благополучно канули в пропасть. Рюкзаки зажало в искореженном автомобиле. В наличии оставались лекарства, которые я, к счастью, сунул в карман, подсумки с магазинами и гранатами, ножи. Преследовал жуткий голод, и я понятия не имел, что в этой местности можно есть. Плюс полная неясность об опасностях, подстерегающих в данной части безбожно разбросанного города. Вполне возможно, что ужасы об этом районе были обычной городской легендой. Людям свойственно преувеличивать опасности. Ядерная зима в отдельно взятом муниципальном субъекте, злобные вирусы, сжирающие и превращающие живых существ в невиданных монстров. Возможно, в прежние годы здесь и злобствовали мутации с инфекциями. Но когда это было? Все давно успокоилось, вредные вещества распались на безвредные компоненты, радиация впиталась в землю, погребена метровыми слоями пыли и грязи…

Делать было нечего, мы тронулись в путь, приготовив гранаты. В округе царило спокойствие, что подтверждало мою теорию. Крупные разломы земной коры больше не наблюдались. Строений в этой местности не было. Только леса. С правой стороны вплоть до самого городка тянулся красивый строевой сосняк. Удар был настолько мощный, что деревья валились, как солдаты под плотным огнем. Большую часть погребло под вывороченными пластами. В городе все это великолепие за год растащили бы на дрова, но здесь тащить оказалось некому. А спустя 13 лет и подавно… Мы встали как вкопанные, завороженные величественным зрелищем. Остатки леса венчало огромное стальное тело, обросшее серым «камуфляжем». Оно скользило по «лесоповалу», по глыбам земли, ломая фюзеляж, обрывая крылья с турбореактивными двигателями. И в итоге едва не вылезло кабиной на дорогу. Все иллюминаторы были разбиты. В облике небесного красавца пока еще угадывались очертания «Боинга 757» – пассажирского самолета для маршрутов средней дальности, вмещающего более двух сотен пассажиров. Хвост у красавца отсутствовал, фюзеляж был переломан в нескольких местах. Я содрогнулся, представив, что происходило на борту. Возможно, он летел из Москвы. Заходил на посадку в Толмачево, когда все случилось. Пропали сигналы с земли, заткнулся диспетчер. Да и сами пилоты, наверное, видели, что на земле творится неладное. Перспектива садиться на вздыбленную посадочную полосу их чем-то не устроила, они успели набрать высоту. И кружили над землей какое-то время, выискивая место, где можно хоть как-то сесть. Кончалось горючее, паниковали пассажиры. Возможно, самолет упал, возможно, пилоты обнаружили в окрестностях Академгородка что-то похожее на ровное поле, да при посадке допустили ошибку…

Мы тащились дальше. Временами мутнело сознание, я забывал, куда мы идем, подгибались ноги. Периодически яростное нетерпение овладевало, я нервничал, подгонял плетущуюся девушку. Проезда не было – в районе клиники Мешалкина поперек дороги валялся пешеходный мост. От самого НИИ патологии кровообращения, куда приезжали лечиться больные сердцем со всей страны, уцелели лишь невнятные горки. Над бывшим медицинским центром висела и перемещалась с места на место загадочная серебрящаяся дымка. Она клубилась, поблескивала и как бы растекалась, словно ртуть. Ползли таинственные завихрения, а при нашем приближении вдруг стали смещаться к дороге. Желания знакомиться с неведомым у нас не было. Мы предпочли убраться. Я повел девушку влево – к железной дороге. Мы перебрались через вздыбленное полотно в районе станции Сеятель и железнодорожного музея под открытым небом. Мы волоклись по унылым развалинам микрорайона «Щ», выбрались на улицу Героев Труда, тянущуюся параллельно шоссе. «Боже, какой Сталинград», – бурчала Ольга, исподлобья разглядывая кварталы плотной застройки. В этом районе почему-то было много пепла – он покрыл руины, точно снегом, заполнял все полости и впадины. При порывах ветра он приходил в движение, клубился, словно пыль, перекатывался какими-то спиральными завихрениями. Мы брели по нему, как по снегу, увязая все больше. Першило в горле, муть вставала перед глазами. Мы сделали привал в разрушенной бойлерной, отыскав за лабиринтами кирпичных стен свободный от пепла уголок. Ольга хрипло закашляла, скорчилась клубочком под стеной.

– Скажи, Карнаш, что делать, если твоя девушка больна?

– Сказку рассказать? – я мог лишь обнять ее и накормить антибиотиками. Я сделал оба важных дела, мы сплели конечности, чтобы какое-то время не мерзнуть. Отдых затянулся. Мы задремали. Первым проснулось чувство долга и принялось пинать по заднице. На физзарядку ушло секунд пятнадцать. На улице изрядно потемнело. «Ни зги же не видно, – возмущалась Ольга, опасливо выглядывая из бойлерной, – хоть бы фонари включили, злыдни…»

С неба сыпал густыми хлопьями светлосерый пепел. Я никогда такого не видел. Он падал, словно снег – мягко, плавно, весело кружился, когда его подхватывали порывы ветра. От пепла исходил неприятный запах – словно дух горелой резины перемешали с «чудотворным» ароматом протухшего яйца. Мы глотали таблетки, вытягивали воротники свитеров, чтобы дышать через них, брели по разбитой, утонувшей в пепле дороге. Кашель рвался из груди и начинал серьезно беспокоить. И снова казалось, что наступает вечер. Возможно, так и было. Судя по всему, мы не только вздремнули, но и поспали. Я поднес к глазам циферблат своих хваленых часов… и от нахлынувшей печали чуть не задохнулся. Часы, прилежно шедшие много лет, стояли! Стрелки замерли – большая уперлась в цифру «12», маленькая – в «6». Я потряс часы – бесполезно. Я их точно ни обо что не ударял (во всяком случае, не помнил). После памятного прыжка через бездну они шли, прилежно показывали три часа пополудни.

– Замечательно, – ворчала наблюдательная Ольга. – Остались без еды, без здоровья, без духовных ориентиров, так еще и без времени…

В таких вот тяжелейших условиях мы вышли на проспект Строителей, обойдя въезд в научную зону… и Ольга первая засекла опасность, ударила по ноге. Мы одновременно рухнули в пыль. До упавшего фонарного столба было несколько метров, мы проползли их по-пластунски, затаились. Волнение нарастало. Пересохшее горло превращалось в раскаленную пустыню. Жилая зона осталась за спиной. На противоположной стороне дороги высился мертвый лес. Вся обширная зона вокруг научного центра была покрыта лесами. Землетрясение работало избирательно – большая часть лесного массива сохранилась. Деревья почернели от нехватки кислорода и солнечного света, скукожились. Многие попадали – на землю, на собратьев, другие как-то держались, превращаясь в безжизненные жердины. Часть леса подвергли рубке и распилке – выделялись участки, состоящие из одних пеньков. Но элемент пейзажа я уловил лишь мельком – как дополнение к основным событиям. От развилки приближалась маленькая процессия. Усталые люди выбирались из завихрений пепла, прорисовывались, как в растворе проявителя. Они передвигались в колонну по одному, вяло переставляли ноги. Кажется, только трое. Одежда от волнения прилипла к спине. Знакомые серые комбинезоны, обуты в кирзовые сапоги, облепленные грязью. Мятые шапки, бороды. Автоматы висели на плечах – они уже чувствовали себя в родной стихии, нападения не боялись. В движениях людей чувствовалась невыразимая усталость. Они прошли долгий и тернистый путь. Тот, что ковылял в центре, тащил на горбушке здоровый мешок…

Мы задыхались от волнения. Неужели не напрасны наши старания?

– Карнаш, обалдеть, это Кузьма… – Ольга заикалась от волнения. – Это точно Кузьма… Мы же обогнали их – часть пути проехали на машине… А они тащились пешком – через буераки, мимо банд, вот поэтому их и осталось только трое… Господи, Карнаш, что нам делать? Нельзя им дать уйти… Черт, у нас ведь никакого оружия… Не взрывать же их гранатой…

Да Бог с ним, с оружием! Неодолимая сила уже выбрасывала меня из-за укрытия, гнала на штурм. Сработал фактор внезапности. Автоматчики растерялись, когда из сумерек на них набросилось что-то яростное, безумное! Они не ожидали засады в этой местности. Они ведь почти дома! А я был уверен, что сверну горы. Встреча с первым завершилась нокаутом – бородач не успел стащить автомат и грохнулся в пыль с перебитой челюстью. Второй еще сбрасывал с себя мешок, а я уже оттолкнул его, отвесив пинка по бедру. Бросился на третьего, имевшего шансы оказать сопротивление. Но он их упустил, усталость гнула к земле, что и привело к тяжелым последствиям. Я ударил двумя кулаками одновременно – в глаз и в грудь. Он задохнулся, рухнул, начал кашлять. Я подскочил, свалился на колени и добил его тяжелой плюхой в горло. Не стоит хлестать по сусалам, если есть более надежные способы обезвредить человека. Я перекатился, попутно выдергивая нож. Мужик, переносивший мешок, загибался от боли (я знал, по какой мышце ударить, чтобы обеспечить яркие впечатления), но сорвал со спины автомат. Физиономия перекосилась. Нож уже летел, красиво кувыркаясь, вонзился в грудь на уровне сердца. Я не стал дожидаться, пока он растечется по «древу», метнулся к нему, вырвал нож, побежал к первому, решившему проснуться после нокаута. Попытка не прошла, он снова погрузился в глубокий сон, усугубленный второй свернутой челюстью. Я лихорадочно озирался: один из присутствующих был точно мертв, у других большие проблемы со здоровьем. Нетерпеливо прыгала Ольга, несла какую-то ахинею. Задергался, замычал мешок. Я бросился к нему с радостным воплем, перерезал веревки, распорол горловину. Словно пружина выстрелила! Вылетел мальчишка в лохмотьях, грязный, с сальными волосами, ошалевший от страха. Его рот был туго перевязан тряпками.

Это был не Кузьма! Другой пацан – двенадцати или тринадцати лет. Разочарование – не описать. Видимо, сумел в мешке развязаться. Я и глазом не успел моргнуть, как он отправил мне в этот глаз кулачок! Я сел от неожиданности. Вот так дела. А пострел как-то ловко толкнул меня в плечо, покинул мешок окончательно и помчался прочь! Только пятки сверкали, и лохмотья раздувались! Я моргал. А пацан уже вкатился в лес. Захрустели гнилые сучья, взметнулась пыль. Возня, треск, мычание – и тишина. Только пепел клубился над участком мертвого леса.

– Кузьма? – неуверенно пробормотала Ольга.

– Это не Кузьма, – отрезал я.

– А кто? – она начинала тупить.

– Пацан какой-то. Мы ошиблись, дорогая… – я бросился в лес, взлетел на бугорок, стал осматриваться. Подбежала Ольга – вся в расстроенных чувствах. Пацана нигде не было – убежал или засел в каком-то укрытии, откуда и лупал на нас испуганными глазами. «Парень, не бойся! – кричал я. – Выходи! Мы не сделаем тебе ничего плохого!» Но в лесу было тихо, затаился шкет. Я прыгал по поваленным деревьям, заглядывал под них, кричал: «Пацан, ты чего такой трус? Вылазь! Мы же спасли тебя! Все в порядке, мы хорошие!» Но малек, похоже, натерпелся. Он не верил людям. Отчасти я его прекрасно понимал. Пережить такое… Просто дикий, неконтролируемый страх. Мы бродили по трухлявой чащобе, звали его, кричали, что все опасности позади, он должен держаться людей, в одиночку не выжить. Никто не отзывался. Вероятно, этот шпингалет был уже далеко. В итоге мы вернулись на дорогу, угрюмо таращились на неподвижные тела. Ладно, хоть доброе дело сделали… Мы вскрыли рюкзаки «потерпевших», рвали жесткую пленку – упаковку от продуктов, давились волокнистым мясом, отдающим дымком, глотали, почти не пережевывая. Даже мысли не возникло – а из кого, собственно, мясо? Жадно пили холодную воду из холодных фляжек, снова копались в рюкзаках. Весь боезапас парни извели в тяжелом походе – в магазинах по несколько патронов. Но снаряженные рожки у нас имелись. Мы щелкали затворами тяжелых АК-74, оснащенных пламегасителями – солидное убойное оружие. Надевали рюкзаки, набитые остатками еды и теплыми вещами. Дополнительный вес они почти не создавали, а падать спиной теперь было приятно. Я оттаскивал тела в ближайшую канаву, а Ольга собирала оставшийся после нас «компромат» и спихивала туда же. Прежде чем уйти, мы снова вошли в лес, звали пацана.

Потом разозлились – да и черт с ним! Жалко мальчишку, но мы же не няньки – носиться за ним по всему городку? Нетерпение подгоняло. Мысль устроить засаду на дороге имела пару привлекательных сторон. Но пришлось ее отвергнуть. Вдруг уже прошли? Мы потеряли сутки, да еще уснули в бойлерной… Рисковать мы не могли. Мы быстрым шагом осваивали обочину. Справа громоздился лес, слева – реликты почившей цивилизации. Дорога поворачивала вправо, проспект Строителей перетекал в проспект Академика Лаврентьева. Мы залегли. Слева высились руины институтов, многочисленных фирм, учреждений. Наклонные башни технопарка на улице Николаева отказывались падать. Уперлись друг в друга, как два быка, с них облетело все, что могло облететь, но каркасы стояли – застыли «домиком», как мрачный памятник канувшей в Лету высокотехнологичной эпохе… Мы пробежали сотню метров и снова залегли. Проспект Лаврентьева со стороны технопарка форсировали смазанные личности. Мы всматривались до боли в глазах. За темнеющей дымкой они плохо читались. Это была довольно многочисленная группа людей, и не все они были вооружены. Люди спешили. Среди них были женщины – семенили они, во всяком случае, как женщины. Они переходили дорогу и пропадали в лесу. Не сразу дошло: не в лесу они пропадали, а с улицы Кутателадзе перебегали на улицу Пирогова. Последняя отпочковывалась от проспекта Лаврентьева и убегала в лес, огибая по радиусу институты СОРАН, расположенные на проспекте. Длина этой части улицы – от силы пара верст. Она обрывалась там, где начинались общежития и корпуса университета – в самом сердце Верхней зоны Академгородка. В самом деле, проще пробежать по Пирогова, чем огибать эти долгие проспекты: Лаврентьева, Морской… Сердце забеспокоилось. Кажется, что-то намечалось в районе НГУ…

Народ ушел. Мы подбирались к перекрестку, стараясь не делать резких движений. Второй толпы не было. Одиночные лица тоже не слонялись. Мы залегли за светофором, который выдрало из земли с бетонной подошвой, набирались терпения. Улица Пирогова убегала в лес, пропадала за далеким поворотом. Она не казалась особо пострадавшей. Толпа уже ушла за поворот. В лесу, похоже, никого не было. Я собрался с духом – самое время для марш-броска. И вдруг за поворотом зажглись фары! К перекрестку катила машина. Лязгали изношенные детали, кашлял простуженный двигатель. Машина быстро приближалась. Мы напряглись. Происходило что-то странное. В районе университета намечается событие, туда спешат люди, и вдруг оттуда вырывается машина. Мелькнула мысль: мы должны ее остановить!

Как удачно, что мы не вышли из укрытия раньше времени! За перекрестком засел дозор. Затрещали сухие ветки, и на проезжую часть выбрались трое автоматчиков в комбинезонах, перекрыли дорогу. Мурашки поползли по коже. Ведь мы их не видели! Хороши бы мы были, пустившись вскачь – нас бы расстреляли, как куропаток! Происходило действительно что-то странное. Машина завиляла, дернулась, такое ощущение, что водитель собрался поддать газу. Двое убрались к обочинам, вскинули автоматы, третий остался посреди дороги. Заскрипели тормоза – встала какая-то несуразица с громоздкими колесами, похожая на «Жигули». Двигатель продолжал работать. Трое вразвалочку подошли, открылась передняя дверца. Мы подползали ближе.

– Пастырь Фрол? – угрюмо вымолвил один из караульных, осветил фонарем салон. – Куда это вы собрались?

– Боже святый, да вам какое дело? – донесся из салона испуганный тонкий голосок. – Я пастырь Фрол, почему вы меня остановили? У меня важные дела…

– Можно подумать, мы не знаем, кто он такой, – усмехнулся второй постовой.

– Выходите из машины, пастырь, – сурово произнес первый. – Положите руки на крышу и не шевелитесь. Нам очень жаль, но дальше вы не поедете. Вам запрещено покидать внешнее кольцо.

– Да в чем дело, бойцы? – мужчина сорвался на визгливые нотки. – Я имею право проезжать везде, где мне вздумается! У меня постоянный пропуск! Какое вы имеете право меня останавливать? Я буду жаловаться архипастырю! Я только что проехал второе кольцо – они не стали меня даже останавливать…

– У них не было соответствующего распоряжения, пастырь, – усмехнулся караульный. – А у нас есть. И передано лично архипастырем Нилом. В общем, всячески извиняемся, пастырь, но вы уже приехали. Выходите из машины, пока мы вас не вытащили.

Я уже летел, не дожидаясь, пока этот крендель выберется из салона. Нечего тут путаться под ногами! Заработал приклад, заработали ноги, руки. Первый повалился с разбитым затылком, второй отшатнулся, вскинув автомат – явно не любитель тишины! Я увел его в сторону, вцепившись в цевье, выломал вместе с суставом, долбанул прикладом в челюсть. Он был живучим и чрезвычайно нудным – даже с разбитой челюстью пытался отобрать свой автомат. Я ударил лбом в трясущуюся переносицу, добавил локтем по виску, коленом в область паха. Долго, невыносимо долго! Был еще и третий, и что-то мне подсказывало, что он не просто так стоит. За спиной уже клацнул затвор… и негодующее рычание сменилось свистящим хрипом. Я обернулся. Физиономия караульного делалась мучнистой, надулась, как воздушный шар – бородища встала колом. Он рухнул на колени, выронив АКМ, а потом головой – мне в ноги. Отбил свой последний поклон. За его спиной мерцала бледная Ольга. Она сжимала нож, с которого стекала кровь.

– Мать твою, Карнаш… – пролепетала девушка. – И как ты жил до меня?

– До тебя я перебивался случайными связями, – пошутил я. И обнял свою девушку. Впрочем, не время для телячьих нежностей – я бросился к машине, вскидывая автомат. Немолодой уже мужчина, глаза его подслеповато слезились – в зачуханном берете, брезентовом плаще, с махровым шарфом, повязанным вокруг горла – дрожал от страха и не делал попыток угнать машину. Возможно, забыл, как это делается. На груди его висел какой-то странный деревянный амулет: коряво вырезанная луна, приклеенная к солнцу.

– В-вы кто? – промямлил мужчина.

– Разберемся, – буркнул я. – Дорогая, подержи товарища на мушке, а я порядок наведу.

Нам крупно повезло, что этих ухарей было только трое. Мы бледно бы смотрелись, останься хоть один в лесу. Я трудился как стахановец. Какой очаровательный дубль! Вновь один покойник и парочка еле живых. Несколько ударов, дабы не очнулись, потом я хватал их за ноги, оттаскивал в лес. Туда же – мелкий «компромат». Запасные магазины были никак не лишними. Я рассовывал их по подсумкам и карманам, пока они не стали из меня вываливаться.

– В машину, – приказал я Ольге, и мы протиснулись на заднее сиденье. Без разговоров я упер решительный ствол в трясущуюся шапку из ободранной цигейки. – Разворачивайте тачку, товарищ. Только без нервов, мы не собираемся вас везти туда, откуда вы сбежали. Доезжаете до первого участка, где можно свернуть в лес и временно спрятать машину. С вами хотят побеседовать, не надо изображать предсмертную муку.

Он справился. Груда паданцев загородила машину. Мы вытащили его из салона, заволокли в ближайшую яму. И только в яме рискнули включить фонарь. Субъект подрагивал, моргал, рука с обкусанными ногтями нервно теребила амулет. Это был обыкновенный испуганный человек, ничего зловещего. При взгляде на него возникала даже мысль, что он иногда моется.

– Добрый вечер, пастырь, – поздоровался я.

– Что вы хотите? Я вас не знаю… – трясся он.

– Вот же совпадение, мы вас тоже. Представьтесь, пожалуйста.

– Пастырь… Пастырь Фрол…

– Мы видим, – фыркнула Ольга.

– А попроще? – сурово изрек я.

– Куда уж проще, – фыркнула Ольга. Я показал ей кулак, чтобы не фыркала и не порола всякую чушь.

– Старостин… – забормотал мужчина. – Старостин Константин Яковлевич… Я историк, я работал в государственной научно-технической библиотеке Сибирской Академии Наук, увлекался старообрядчеством… Я был хорошим специалистом… Я не хотел быть пастырем, я сугубо мирный человек, но так повелел архипастырь Нил – моя должность фактически ничего не значит…

– Что здесь происходит? – перебил я. – Вернее, что ДОЛЖНО произойти? Зачем вам дети?

Он заныл какую-то слезливую чушь и практически отковырял луну от солнца на своем амулете. Я схватил его за шиворот.

– Послушай, Константин Яковлевич, или как там тебя… Говори ВСЁ, и быстро. Или доставим тебя к твоему архипастырю, и будет тебе трындец. Дорогая, заводи машину…

– Не надо, умоляю… – задергался Старостин и начал обливаться потом, хотя было как-то не жарко. – Не делайте этого, Нил меня убьет…

– Тогда говори, – пожал я плечами. – И прими на заметку, Константин Яковлевич – мне кажется, мы с тобой на одной стороне. Ты не испытываешь добрых чувств к своему архипастырю, мы тоже не испытываем… хотя никогда его не видели. Поехали. И не спрашивай, кто мы – все равно не скажем. Кто такой Нил?

– Да никакой он не архипастырь… – возмущенно запыхтел Старостин. – Сволочь он, ловкач, охмурил людей, выезжает на своей харизме и чужих знаниях… Он был всего лишь директором зачуханной новосибирской гимназии, а сейчас, посмотрите на него – архипастырь, надо же…

Он зачастил, проглатывая слова. Мы терпели этот поток мятущегося сознания, понимая, что иначе он не сможет. О колонии, что существовала 12 лет назад под поселком Кольцово. О вирусах, гуляющих на свободе – по зараженной территории вокруг биоцентра «Вектор». Но народ был грамотный, люди знали, как обеззаразить организм… О том, как зверствовала банда в районе «Щ», но давно те пацаны повымерли… О колонии, основанной на развалинах «академовского» торгового центра, о том, как она укреплялась, как выдерживала натиск людоедов и просто бандитов, как пала четыре года назад, а на ее руинах выросла жесткая тоталитарная секта под руководством бывшего директора гимназии, озабоченная поиском дороги в мифическую страну Беловодье, где все счастливы, где текут молочные реки с кисельными берегами. Он мнил себя ученым, но нес какую-то шарлатанскую чушь. Мол, еще до катастрофы была проделана колоссальная работа по выявлению этого самого Беловодья, нашли так называемую «Акинфиеву книгу» – писанную самим святым старцем Акинфием – реальный путеводитель в легендарную страну свободы из русских преданий! Да-да, уважаемые, вы не ослышались. Многовековые поиски мифической страны завершены. Где только не искали ее старообрядцы-бегуны – выходцы с Поволжья – и в алтайских горах искали, и уходили в глубь китайской территории, и даже переправлялись в Северную и Южную Америку… И никому из них не приходило в голову, что волшебная страна постоянно под боком, она всегда рядом, нужно лишь суметь туда войти! Великая «Акинфиева книга» несколько веков гуляет по стране, куда ее только не заносило. Была и у царей, и у купцов, и у разбойников с большой дороги. Но только господину Старостину удалось расшифровать древние письмена – после того, как специально собранная экспедиция разворошила развалины публичной библиотеки, учинив попутно небольшую, но кровопролитную войну. После этого он, собственно, и был назначен на почетную, хотя и ни к чему не обязывающую должность пастыря при архипастыре. А почему эта зашифрованная рукопись (вернее, бледная машинописная копия) перед самой катастрофой оказалась в ГПНТБ – вопрос тоже интересный, хотя и имеет реальное объяснение…

Он нес с серьезным видом такую чушь, что мы не верили своим ушам. Какое Беловодье? Какие письмена и старец? Не морочьте голову нормальным людям! Но он все бормотал: о фантастическом маршруте Акинфия, который тот проделал с верными и праведными людьми, о счастливом завершении поисков. Но все ответы на вопросы подавались в зашифрованном виде, их мог расшифровать лишь специалист с углубленным знанием психологии и мировоззрения староверов. Первые выкладки многомудрого Акинфия: «Путь в Беловодье лежит севернее «Катая и Хины» (то есть нынешних Казахстана и Китая), по Шибир-стране (тут пояснения вроде не требуются). Для непонятливых: «За Урал-камнем, меж морем Ледовитым и морем Охотским, но только не в земле «чайных» людей… Предостережения о происках слуг Антихриста, о чистых руках и чистой душе, с которыми надо подходить к решению этой важной проблемы…

– Он Антихрист… – страстно шептал Старостин, закатывая глаза. – Он сущий Антихрист – этот Нил… Акинфий прямо предупреждал – берегитесь демонов, которые хотят завладеть Беловодьем, не подпускайте их к нему… Но это же невозможно, мы не можем так жить, мы все хотим попасть в сказочную страну, мы хотим нормально дожить свои жизни, а не в этом аду… Да, я грешен, что пошел у него на поводу, сломался, раскис, выполняю его прихоти… Но кто меня будет осуждать? Вы?

– А дети тут при чем? – наезжал я.

– Как, разве я не сказал? – растерянно хлопал глазами Старостин. – Врата заветной страны отворит кровь четырех невинных младенцев… Ну, не совсем младенцев, – допустил «историк», – главное, чтоб отрокам не было еще четырнадцати… При этом нужно строго соблюдать ритуал – последовательность действий за последние полтора года расшифрована. Главный жрец обязан присутствовать и руководить церемонией… Еще бы он не стал руководить, этот жулик – пуще прочих рвется в Беловодье…

– Вот, блин… – потрясенно пробормотала Ольга.

Я чуть не врезал ему по тыкве! Хорошо, что сдержался. Еще бы время потеряли, приводя его в чувство.

– И что, по вашему мнению, должно произойти, Константин Яковлевич? – ядовито осведомился я, пряча сжатые кулаки. – При условии, разумеется, соблюдения ритуала. Я так понимаю, невинных отроков убивают одного за другим?

– Да… Образуется портал… Ну, что-то вроде освещенного пандуса… по которому все желающие в течение пяти минут могут пройти в Беловодье… – похоже, он сам верил в свою пургу. И решительно не желал менять «показания».

– Чертовы шарлатаны… – процедил я. – Вы понимаете, упыри, что просто так убиваете детишек, которых в этом мире и так осталось с гулькин хрен?

– Послушайте, это не шарлатанство…

– Ладно, успокоились, – я глубоко вздохнул. – Дело было, видимо, так. Нил отправил во все концы необъятных окрестностей Новосибирска хорошо вооруженные отряды – читай, экспедиции – с приказом добывать детей. Проще Эльдорадо найти, – усмехнулся я. – Детей в этом мире почти не осталось. Не рожают, знаете ли, бабы. Но кому-то повезло, не все экспедиции погибли. Детей нашли и доставили. Так?

– Да… Нужно четверо, но Нил потребовал пятерых – на всякий, как говорится, случай… Четверо уже здесь, пятого пока не было. Хотя по связи доложили, что скоро приведут…

«Не приведут», – подумал я. Сбывались черные предчувствия, они все-таки доставили Кузьму к своему шабашу…

– Когда произойдет церемония?

– Уже должна начаться… Или вот-вот начнется… – Старостин испуганно зажмурился – моему кулаку действительно сильно чесалось.

– Где?

– Во дворе старого здания НГУ… Там всегда проходят церемонии и ритуалы…

Студенты хреновы! Меня трясло от злости и нетерпения.

– Будет присутствовать вся секта?

– Да, конечно… Но мы никакая не се…

– Заткнись! Сколько людей в колонии?

– Около пятисот… Там женщины, старики…

– Количество активных штыков?

– Около четырех десятков… Многие погибли в экспедициях…

«Еще посты», – крутил я извилинами. Но в самый важный момент церемонии люди с постов, вероятно, прибегут на шабаш. Вряд ли им понравится, что соплеменники без них улетят в мифическую страну…

– Что же вы, Константин Яковлевич, убегаете от такого счастья? – ядовито поинтересовался я. – Новая жизнь не за горами, а вы бежите из секты – в холод, в разруху. Это как-то объяснимо? Вы же верите в эту ересь.

– Он убьет меня… – простонал Старостин. – Нил хотел от меня избавиться еще до начала церемонии – один хороший человек поведал, он подслушал разговор… Я ему уже не нужен, он считает, что я опасен для него…

– Какой он вероломный, – фыркнула Ольга. – Умные нам не надобны, нам надобны верные, так, что ли?

– Сезон вождей, – ухмыльнулся я. – Конкуренты неуместны. А теперь слушайте сюда, Константин Яковлевич. Убивать мы вас не будем, потому что руки марать не хочется. Машину свою вы не получите. Идите пешком куда хотите – хоть к чертовой матери. Постарайтесь не попадаться какое-то время – это, собственно, в ваших же интересах… Я внятно излагаю?

Нетерпение гналось за нами с бензопилой! Да еще и злобно хихикало: не успели, не успели… Я гнал нелепые «Жигули» по улице Пирогова, тревожно прислушиваясь к ржавым всхлипам под капотом. Валил густыми хлопьями пепел…

– Бред… – взволнованно шептала Ольга, вцепившись в автомат. – Какой же, мама дорогая, бред… Как в это можно верить? А ты помнишь, что Виктор говорил примерно то же самое?

– Виктор говорил про Шамбалу, – процедил я. – Это из индуистской мифологии. А эти нелюди – про Беловодье. Чисто русское изобретение. Наши просто сперли идею у индусов. Виктор шутил и выдвигал фантастические гипотезы. А эти упыри действуют на полном серьезе!

Стоп-машина! Пост на выезде со второго кольца. Мы могли бы промчаться мимо, но тогда вся наша операция пошла бы прахом. У караульных должна быть связь с базой. Из еле приметной будки под деревьями выскочили трое. Снова трое! Комбинезоны, бороды, традиционные изделия Михаила Тимофеевича Калашникова… Двое выбежали на дорогу, вскинули стволы. Я резко затормозил, не выключая двигатель. За спинами двоих мялся третий – видимо, имеющий полномочия отдавать приказы.

– Огонь! – прорычал он. Ахнула Ольга – какая, право, бесцеремонность…

– Не стреляйте! – проорал я в открытое окно. – Мы привезли ребенка!

Это было первое (да, собственно, и единственное), что пришло в голову. Но как сработало! Все трое опустили автоматы. Двое помялись и легкой рысью припустили в нашу сторону. А вот теперь я не дремал. Идиоты! Кто их учил оставаться на линии атаки? «Жигули» еще не выработали свой ресурс. Я плавно отпустил сцепление и лихо врезал по газам! Машина врубилась в них, разбросала. Попятился третий, начал дергать свой затвор вместо того, чтобы спасаться бегством. Я уже достаточно разогнался, чтобы не оставить от него мокрого пятна! Служивого унесло, как будто в него врубился истребитель. А я уже натягивал ручник, выметался наружу. Последний был мертв, валялся в кювете, весь переломанный. Я пристроил его пониже, чтобы не отсвечивал. Парочка других еще шевелилась, стонала. Рождение мысли прошло без мучений – особенно после того, как я обнаружил у них на поясах сумки с противогазами.

– Переодеваемся, быстро! – крикнул я. – Снимай вон с того, – я ткнул пальцем, – у него комбинезон как будто мешковатый. Дабы не углядели твой выдающийся второй размер.

– Третий, – обиделась Ольга.

– Неужели? – ухмыльнулся я.

На переодевание ушло минуты четыре. Новая одежда пропахла потом, но теперь мы были «как все» – невнятные личности в типовой униформе, рюкзаки, оружие, подсумки на поясе. Пепел валил уже так, что нечем было дышать, видимость терялась в пятнадцати метрах. Мы натянули противогазы – это не только камуфляж, но и защита от губительного воздействия внешней среды. Мы катили дальше, задыхаясь от волнения и нехватки воздуха. Сгущалась атмосфера, страх пропитывал каждую клетку тела. Оборвался лес, потянулись неказистые развалины – центра новых медицинских технологий, областной больницы Сибирского отделения РАН… Уже мерцали увенчанные шапками пыли руины университетских общежитий. Машина сломалась так некстати! Видимо, рывок, когда я давил «препятствия» на дороге, был ей в корне противопоказан! Двигатель заглох, и сколько я ни пытался его реанимировать, издавал лишь дряблое старческое кряхтение. Я выл от отчаяния, колотил по рулю.

– Бежим, – спохватилась Ольга, выскакивая наружу. – Общагами пройдем. Здесь недалеко.

Пешком – это полный караул. Дорога была каждая минута. Мы перебежали на левую сторону дороги, углубились в «околоуниверситетские» развалины. Мы вязли, как в болоте, чертыхались, насилу выискивали обходные пути среди гор мусора. Старые и новые общежития падали охотно, крошились, как старые черствые горбушки. Все пространство университетского городка было завалено обломками. Мы нервничали, теряли уйму времени. Пришлось стащить противогазы – дышать было нечем. И все же мы приближались к большому пустырю – между бывшей физико-математической школой и задней стороной старого корпуса НГУ. Все люди, живущие в районе, собрались в этот час на пустыре. Оттуда доносился размеренный гул, мельтешили отблески костров…

Все это было как сон. Голова отказывалась работать. С корабля – и прямо на бал? Даже времени не было осмотреться, что-то спланировать. Кто из великих однажды изрек: «Докопавшись до истины, хочется поскорее закопать ее обратно»? В окружении костров сновали тени людей в долгополых неряшливых одеждах. Колыхалась, гуляла волнами людская масса. Охранники по периметру – большинство в противогазах, отчего невольно возникает мысль: не распыляют ли здесь чего-то для пущей эйфории? Караульные тоже наблюдали за происходящим, бдительность притуплена. Все здесь, дурных нема…

Мы еще только осваивались на краю пустыря. Метались мысли, чувства. По периметру – руины, справа – одинокий «пряничный» домик, раскрашенный волнистыми разноцветными полосками. Местное святилище? Кучка машин на отшибе, рядом с ними как будто никого, распахнутый багажник…

– Ты готова ко всему? – спросил я у Ольги.

Она кивнула, глянув на меня с суеверным ужасом. Мы натянули противогазы. Короткий инструктаж. Я уже крался по периметру к кучке машин, прятался за горками битого кирпича. Закопченная канистра в багажнике, шланг, отверстие бензобака. Толчками сливалось в канистру горючее – мутное, грязное, с резким специфическим запахом…

Сознание пошатывалось, какая-то хрень творилась в голове – даже в противогазе я чувствовал, как под череп забирается липкая субстанция. Еще не эйфория, но уже наплевать на все. Делай что должен и будь что будет! Раскачивались люди, что-то выводили фальшивыми голосами. Фигуры в живописных лохмотьях сгрудились вокруг центрального помоста. Там горел костер и что-то происходило. Протиснуться сквозь толпу было невозможно. На это ушло бы не меньше пяти минут. Причудливые «народные» танцы вокруг костра, невнятные вопли хриплыми голосами. Взметнулась фигура в ослепительно белом балахоне, запрыгнула на помост. Куда это мы такие нарядные?

– Во славу Господа нашего! – взревел ведущий шоу хорошо поставленным сценическим голосом.

– Во славу Господа нашего! – подхватила толпа.

А дальше я не понял, что произошло. Решимости было через край, но я безбожно тормозил. Пронзительный детский визг, что-то вывалилось из мешка на помост, яростно задергалось. Взревел ведущий, завыла толпа. Черные тени, словно ангелы смерти, сомкнулись над «ягненком», принесенным на заклание. Я не видел, что происходило, но визг оборвался. Я рывком стащил с себя противогаз, чтобы не облить его рвотой… Толпа неистовствовала, взметнулся лес рук. Ведущий – видимо, тот самый архипастырь Нил – снова выкрикнул что-то пафосное, но слова не доходили – в ушах звенело. Я понял только одно – это был не Кузьма.

И в этот момент вдруг что-то еще произошло. Толпа застыла. И я застыл – хотя уже готов был ринуться в бой. В небе что-то раскатисто прогрохотало – словно колесница проехала. Июльский гром, прости боже, которого не было уже тринадцать лет? Словно колыхнулось, вспучилось темное пространство над университетским городком. Сверкнуло в небе, потом правее, левее…

Люди падали ниц, вразнобой заголосили. А я тупил до последнего, недоуменно таращился в небо. Что это было, черт возьми? Постановка, что ли, такая? Мерцание прекратилось, но вроде посветлее стало, очертились руины, черную мглу чередовали седые завихрения. Разгорелись костры, жадное пламя устремилось в небо. Вскинул руки подтянутый архипастырь.

– Во славу Господа нашего!

Я отступал в тень, чтобы припустить намеченным маршрутом. Снова опоздал. Пронзительный детский вопль.

– Не трогайте меня, дяденька!

Снова не Кузьма. Какая-то девчонка… Но это ведь ни в чем не повинный ребенок! Я уже мчался трехметровыми прыжками, прячась в тень. Обливал из канистры «пряничный» домик – ни одна сволочь на меня не смотрела…

Им было на что смотреть! Сомкнулись ангелы смерти над второй жертвой. И началось невиданное светопреставление! Грохотал гром, метались сполохи по небу – и я застыл, окаменел с канистрой в руке. Разлетелась мгла над головой – словно разгребли ее граблями, оставив какие-то рваные завихрения. Я увидел Луну! Ей-богу, тот самый подзабытый спутник планеты! Ущербный желтый диск, которого не видел целую вечность, а по бокам от Луны – то слева, то справа, зажигались, пестрели яркие желтые точки, как бы даже не звезды… И вновь грохотало, мельтешило, надрывалась сумасшедшая какофония, словно кто-то лупил по клавишам пианино всеми конечностями… В прорехах между пепельными тучами носились стаи птиц. Много птиц – то ли мутанты, то ли просто птицы, не поймешь. Они закрыли луну, но все равно рябящий желтый свет озарял унылые пейзажи, делал их веселыми, необычными…

Впору протереть глаза – такое ощущение, словно с неба что-то спускалось, но проявлялось не в полном формате. Нечто эфемерное, непонятное, громоздкое – и вместе с тем невесомое. Как бы холм, озаренный голубоватым свечением, по которому выжившим представителям человечества предлагалось подняться. Или… пандус?

Неужели у этих умников все получилось? Глупости. Параллельного мира не существует. Но это ведь точно не постановка…

Люди зачарованно смотрели, задрав головы, как проявляется чудо, обретает очертания, законченность линий, которые, впрочем, оставались пока размытыми. Застыл ведущий спектакля. Возможно, сам не ожидал… И вдруг взревел:

– Тащите обоих!

Нервы отказали. Вот оно! Не какой-то там Бог, не какая-то высокая непознанная сущность… А готовая тропа! Орали дети, которых тащили на жертвенный алтарь. Плакала девочка.

– Отвяжитесь, падлы! – орал мальчишка. – Какого хрена вы, суки, до меня докопались?!

Кузьма! Проклятый извечный вопрос: стоит ли этот мир слезы ребенка? Позволительно ли умертвить нескольких детей, чтобы для всех оставшихся началась светлая и радостная жизнь?

Возможно, я был не прав, но считал, что такое непозволительно.

«Пряничный» домик вспыхнул жадно – взвились языки огня, затрещало дерево, словно в печке. Благодатный огонь? Да хоть олимпийский! Раскатисто прогремела автоматная очередь, и ее автор уже исчезал в руинах, мчался, пригнувшись, на другую сторону пустыря. Встревожилась людская масса, отдельные особи завертели головами. Повернулся архипастырь, сдернул балахон, обрисовался голый череп, ястребиный взор. Заволновались приспешники. К горящему домику уже неслись охранники в противогазах. А я уже шел вперед с твердым намерением пробиться сквозь толпу. Действие прекратилось, народ замешкался. Охранники бросились тушить огонь. И вдруг в их рядах разгорелись истошные автоматные очереди! Кто-то повалился, за ним еще один. Закружился людской водоворот. Люди беспорядочно стреляли. Такое впечатление, что в рядах доблестных стражей объявился возмутитель спокойствия, решивший пострелять по своим. Молодец, Ольга! Вспыхнула суета, давка. Народ схлынул к центру арены. Но места на всех там не хватало. А когда я начал швырять по сторонам гранаты, и они оглушительно взрывались, расшвыривая ошметки руин, воцарилась настоящая паника. Люди метались, натыкались друг на друга, падали. Их давили собратья. Возможно, меня еще не засекли (на вид свой в доску: форма, противогаз), хотя я был уже в гуще событий. По кому мы еще не отбомбились? Впрочем, последнюю гранату я оставил – для особо тяжкого случая. Я рвался сквозь толпу, поливая свинцом над головами «штатских», вертясь как юла, едва успевая менять магазины. Когда в поле зрения возникали мятущиеся охранники, я бил на поражение, косил через одного, отрадно подмечая, что их становится все меньше. Ольга еще не выдохлась, наступала с правого фланга. Кому-то из охранников пришла в голову интересная мысль: открыть огонь по толпе (видно, обнаружил мои перемещения), но я угомонил его одной очередью. Люди разбегались, стонали раненые. В какой-то миг я вскинул голову к небу. «Портала» не было, уже убрался! Выл ветер, метались птицы, мерцающую луну заволакивали клубы пепла. «Не стреляйте! – вопил народ. – Верните нам нашу благодать! Что вы делаете?!» Не говорите, люди, полная политическая близорукость! Я рычал от бешенства, хлестал адреналин. Не хотелось думать о том, что меня в любую минуту могут убить. Я рвался к алтарю, как армия Жукова на Берлин. А там метались люди. Вертелись на помосте связанные детские тела, сквернословил Кузьма. Демоны в черных облачениях валились под автоматными очередями. Мелькнуло что-то под помостом, на пару мгновений объявилась перепуганная личность архипастыря. Больше и не потребовалось. Наши взоры пересеклись. В его глазах забилась ярость. Он зашипел, растопырил пальцы, унизанные остроконечными ногтями. Ну, здравствуй, Ястребиный Глаз и Коготь! А в следующий миг он уже корчился в предсмертных конвульсиях: несколько пуль обезобразили лицо, продырявили глазную впадину…

Дальше я помнил весьма отрывочно. Я сбрасывал с помоста детские тела, потом нырнул туда сам, чтобы не мерцать на юру, выхватил нож, резал веревки. Стащил с себя осточертевший противогаз – голова завертелась по кругу…

– Карнаш, мать твою за ногу! – вопил чумазый, как трубочист, Кузьма. – Какого хрена так долго?! Ты знаешь, чего я тут натерпелся?! Меня украли, почти не кормили! Я два дня висел в мешке, колотился о чью-то задницу!

Я смеялся, что-то бормотал – вел себя как полный кретин. А рядом уже приплясывала невысокая личность в мешковатом комбинезоне, скрывающем третий (хотя на мой искушенный взгляд, второй) размер груди, плевалась свинцом во всех направлениях.

– Обнимитесь, обнимитесь! – кричала Ольга. – Поговорите, впечатлениями поделитесь, чего уж там! Куда нам спешить?

Я кивнул – пакуем чемоданы, народ!

Мы улепетывали, как самые быстроходные зайцы. Кубарем вкатились в развалины физикоматематической школы (сколько светлых голов она выпустила!), помчались дальше, воя от возбуждения. Я убегал последним, обернулся. Вот это да! За нами неслась озверевшая толпа, которую лишили последней надежды. Людей переполнял праведный гнев. Их можно было понять! Они орали, размахивали палками, швыряли камни. Трещали рваные очереди – в толпе еще оставались охранники, подхваченные общим течением. А с неба на толпу пикировали разъяренные птицы, орали дурными голосами, клевали людей в головы! Ольга рухнула в горку мелких кирпичей, пыталась выбраться из нее, как китайский джип из сугроба. Я подхватил ее за талию – что мне стоит, подумаешь, устал немного… Мы потеряли драгоценные секунды. Когда мы выбежали на пустырь перед развалинами ультрасовременных (тринадцать лет назад) общежитий, толпа уже обходила нас с флангов! Их было несколько сотен, и все горели жаждой учинить самосуд. Бежать оставалось только прямо, а по курсу, на другой стороне проезда, возвышался фундамент непостроенного здания. Мощный, монолитный, залитый на совесть, он с честью выдержал толчок тринадцатилетней давности и даже трещинами не покрылся. Вот это бетон… Плевать на качество бетона! Мы уже перепрыгивали через залитую опалубку, карабкались на плиты, среди которых можно было найти хоть какое-то укрытие. А толпа уже обтекала цокольный этаж, уже готова была наброситься…

– Ольга, держим круговую оборону! – проорал я, выхватывая последнюю гранату.

Избавиться от нее я не успел. Загудела земля. Все произошло стремительно. Не понравились природе текущие выкрутасы. То хотим в страну молочных рек, то не хотим в страну молочных рек… Нарушилось что-то в хрупком природном равновесии. Оскорбилась матушка. Последовал мощнейший подземный толчок, сопровождаемый оглушительным треском! Мы подпрыгнули, схватились друг за друга, заорав от страха. Все вокруг грохотало, рушилось. Вздымались, переворачивались пласты земли. И вся эта вакханалия сопровождалась утробным ревом, проистекающим из глубин планеты. Словно огромная доисторическая зверюга грохнула кулаком по потолку – кто тут девушкам спать не дает?!

За первым толчком последовал второй, третий. Но они уже затухали. Покрывались трещинами, скрипели, покачивались окружившие нас бетонные плиты. И вдруг все смолкло. Воцарились тишина и мрак. Пепельные тучи закрыли луну. От портала в чудесную страну с кисельными берегами не осталось и намека. Пропали птицы. Не кричали люди. Рядом со мной тяжело дышали мои родные и близкие. Кажется, все целы…

– Вот же ексель-моксель… – прохрипел взбудораженный Кузьма. – Слушайте, Карнаш, тетя Оля… а чего это вы сейчас натворили? Я чё-то ни фига, в натуре, не въехал – что это было, а?

– Гордись, Кузьма, – убитым голосом сообщил я, – ты вдохновляешь нас не только на глупые поступки, но и на массовые убийства…

Я первым вскарабкался на плиту. Отстегнул фонарик от пояса, включил его на полную мощность, стал осматриваться. Окрестности фундамента с бетонной горкой, на которой мы так кстати оказались, представляли жалкое зрелище. Вздыбилась земля и погребла в одночасье всех, кто оказался рядом. Абсолютно всех! Меня терзали диаметрально противоположные чувства, тошнота теснилась у горла. Я чувствовал стыд, чудовищную неловкость, растерянность, радость… Вскарабкалась Ольга, достала свой фонарик. Мы молчали, ошарашенно озирая перепаханную землю. В окрестностях университета, похоже, перевернулось все, за исключением этого самого фундамента. Спору нет, хороший бетон…

– Что-то мне не по себе… – прошептала Ольга. – Мы же не виноваты, нет?

Вскарабкался Кузьма, озадаченно почесал заросшую грязью макушку.

– Это… – он задумался, словно забыл, что хотел спросить. – А Молчун-то где?

– Потом расскажем, – сглотнула Ольга.

Кузьма нагнулся, помог вскарабкаться на плиту какой-то приторможенной девочке в унылых лохмотьях, перетянутых веревкой. Она была немного выше Кузьмы, но явно моложе. У девочки были смышленые большие глаза, а все остальное покрывал толстый слой грязи. Она смутилась, потупилась, взяла Кузьму за руку. Пацан не возражал, хотя тоже немного смутился.

– Кто это? – вздохнул я.

– Это Маша… – стыдливо представил подружку по несчастью Кузьма.

«Не пьет, не курит», – подумал я.

– Какая прелесть, – восхитилась Ольга. – Скажи, я правильно понимаю, твоя подружка теперь будет жить с нами?

– Ну, дык… угу, – стушевался Кузьма и как бы невзначай, бочком, приблизился к девчонке.

Ольга заплакала, обняла Кузьму, обняла спасенную девочку, прижала их к себе. Я обнял их всех. Ну, что, мальчишки и девчонки, а также их родители?.. Мы застыли на промозглом ветру, который разгулялся не на шутку. Все кончилось. Или только начиналось? По нашей милости погибли несколько сотен ни в чем не повинных людей. Что бы нами ни двигало, а с этим придется жить. У нас имелся дом – на далеком острове в далеком море. И я готов был горы свернуть, чтобы туда вернуться. Возможно, это не просто. Практически без оружия, без еды, по неустойчивой земле, каждый метр которой – потенциальная ловушка. Тридцать верст до города – через пропасти и парней, которые поклялись с нами поквитаться. Пятнадцать верст по мегаполису, и лучше не вспоминать, какой он из себя и какие твари в нем правят бал. Северные городские «ворота», посудина в бухте, которой могли приделать ноги. День до острова, который могли занять и заминировать какие-нибудь злопамятные пираты…

Но это ведь фигня в сравнении с «мировой революцией»?

Content

Андрей Орлов
Столица Сибири 2029. Берег монстров