Александр Дюма

Цецилия

I

Во время Тильзитского мира и Эрфуртских переговоров, то есть в то время, когда Империя достигла высшей степени блеска, на улице Тетбуш, в прелестном будуаре, самой уединенной комнате всего первого этажа дома под № 11, в длинном кресле, обшитом голубым атласом, лежала женщина в утреннем дезабилье, длинном пеньюаре из индийской кисеи, обшитом превосходными валансьенскими кружевами, из-под которого виднелся кончик маленькой бархатной туфли, в прическе того времени, то есть с головой, оттененной буклями каштановых волос, буклями, правильность которых свидетельствовала о недавнем пребывании парикмахера. Скажем несколько слов сперва о женщине, потом о будуаре, а затем начнем наш рассказ.

Эта дама, или, как можно было подумать, судя по первому взгляду, молодая девушка, потому что, несмотря на двадцать шесть лет, ей казалось не более девятнадцати: эта женщина кроме изящной талии, красивых ножек и матовой белизны рук обладала еще одним из тех лиц, которые имеют вечную привилегию сводить с ума самые уверенные в себе головы. Она не была в собственном смысле красавицей, особенно по понятиям о красоте, господствовавшим в ту эпоху, когда картины Давида ввели во Францию греческий вкус, так удачно оставленный ею в два предшествовавших царствования; нет, напротив, ее красота заключалась в прихоти фантазии природы. Быть может, глаза у нее были слишком велики, нос слишком мал, губы слишком розовы, цвет лица слишком прозрачен; но эти недостатки были заметны только тогда, когда это прелестное лицо было бесстрастно; лишь только оно одушевлялось каким бы то ни было чувством (та, портрет которой мы стараемся набросать, умела заставить свое лицо принимать всевозможные выражения, от выражения самой робкой стыдливости до бешенства вакханки), лишь только оно одушевлялось выражением печали или радости, сожаления или насмешки, любви или презрения — все черты этого хорошенького личика так гармонировали друг с другом, что невозможно было желать перемены, потому что перемена хотя бы одной из них, увеличив правильность целого, без сомнения, много отняла бы прелести у выражения.

Эта женщина держала в руке стопку бумаги, исписанной двумя различными почерками. Время от времени с утомленным видом она грациозно поднимала руку, подносила рукопись к глазам, прочитывала несколько строк, прелестно хмурясь, ежеминутно готовая выпустить стопку, бывшую, как должно было полагать, главной причиной скуки, которую она даже не старалась скрывать.

Эта женщина была одной из самых модных актрис французского театра; рукопись была одной из самых скучных трагедий той эпохи; первую мы назовем Фернандою; вторую остережемся.

Будуар, хотя чрезвычайно изящный, носил на себе отпечаток дурного вкуса: это была четырехугольная комнатка, обтянутая голубым атласом, с тоненькими золотыми колоннами коринфского ордена, капители которых поддерживали штукатурный фриз, где в помпейском вкусе была нарисована толпа амуров с колчанами и стрелами и несколько алтарей браку и верности, пред которыми амуры же приносили жертвы; так думали в то время. Кроме того, в будуаре было четыре двери, две из них — нарисованные для симметрии; эти четыре двери были выкрашены белой краской и украшены золотыми изображениями Бахусова жезла и масок Талии и Мельпомены; одна из дверей была отворена и пропускала в будуар влажный пар и благовонный запах душистой ванны.

Мебель будуара, обитая, подобно стенам, голубым атласом, имела ту некрасивую форму, которая до сих пор поражает людей со вкусом и любителей комфорта, не могущих понять не только того, каким образом можно было допускать такие подделки под древность, но и того, как их употребляли, когда едва можно было лежать на диванах, едва сидеть на креслах, и вовсе нельзя было сесть на стул; мы не говорим о табуретах в виде буквы X, единственной мебели, которая, за исключением формы и афинских украшений, почти соответствовала своему назначению.

Украшения камина были в том же роде, часы представляли большой круглый щит, вероятно Ахиллесов, несомый четырьмя тощими амурами, кряхтевшими под ношей; канделябры представляли группы из четырех амуров.

Все это, однако, несмотря на дурной вкус, было богато, кокетливо и украшалось блеском, грациозностью и красотой обитавшей здесь сирены: видно, мы сами увлеклись своим предметом и против воли употребляем мифологические выражения того времени.

Богиня, которой поклонялись в этом маленьком храме, лежала, как мы сказали, на кресле, делая вид, что учит роль, но думая только о том, как наденет свой костюм и как будет драпироваться туникою в новой трагедии. Вдруг дверь отворилась и вошла горничная с тем видом кротости, который характеризует и наперсницу в трагедии, и субретку в комедии; Исмену и Дорину, дающую советы и прикрывающую грешки.

— Как, опять ты? — вскричала актриса с премилым видом неудовольствия, так что упрек, казалось, показывал, что хорошо сделали, заслуживши его. — Я, однако, сказала, что хочу быть одна, совершенно одна, чтобы учить роль; я никогда не буду ее знать, и этому виной будешь ты, мамзель Корнелия, слышишь ли, — ты!

Настоящее имя горничной было Мария, но она нашла его слишком обыкновенным, сама перекрестила себя и приняла имя Корнелии, более звучное и менее обыкновенное.

— Боже мой! Тысячу раз прошу у вас извинения, сударыня, — сказала субретка, — и готова отвечать за это перед автором, но один красивый молодой человек желает вас видеть и домогается этого так настойчиво, что нет возможности от него отвязаться.

— А как фамилия твоего красивого молодого человека?

— Луи.

— Луи, — сказала актриса, медленно повторяя слоги, составлявшие слово, — Луи. Но это не имя?

— Как же не имя, сударыня, имя, и очень хорошее, я очень люблю имя Луи.

— А-а-а! Ты хочешь навязывать мне свой вкус. Не можешь ли описать мне твоего любимца?

— О! Конечно, могу, он, как я уже сказала вам, очень красивый молодой человек, высокого роста, с черными волосами, черными глазами, черными усами и чудесными белыми зубами. Он в статском платье, но я готова биться об заклад, что он офицер; притом у него в петлице ленточка Почетного легиона.

Некогда последнее обстоятельство могло служить рекомендацией, теперь уже — едва ли.

— Луи, брюнет, ленточка Почетного легиона… — повторила Фернанда, стараясь припомнить, и, обращаясь к мамзель Корнелии, спросила: — В течение года, который ты у меня служишь, ты никогда не видела этого красивого молодого человека?

— Никогда, сударыня.

— Кто же это такой? Не Луи ли д'Эрвиль?

— О! Нет, сударыня, это не он.

— Луи Шасшелю!

— Ах! И не он.

— Луи Кло-Рено?

— Нет! Также не он.

— Если так, моя милая, то поди скажи, что меня нет дома.

— Как! Вы мне приказываете?..

— Поди!

Фернанда произнесла это слово таким тоном трагической принцессы, что субретка, несмотря на желание ходатайствовать за своего любимца, принуждена была идти исполнить приказание.

Мамзель Корнелия вышла, и Фернанда, с видом более чем прежде, рассеянным и скучным, обратила взоры на рукопись, но не прочла и четырех стихов, как дверь опять отворилась и субретка вошла снова.

— Как, опять ты?! — сказала Фернанда тоном, которому старалась придать важность, но который потерял уже много прежней строгости.

— О Боже мой, да, сударыня, — отвечала Корнелия, — да, это опять я; простите, сударыня, но Лун не хочет уйти.

— Как не хочет?!

— Нет, он говорит — ему известно, что вы не выезжаете так рано.

— Да, но утром я принимаю только друзей.

— Он утверждает, что принадлежит к числу их!

— О! Это непонятно. Луи, брюнет, с ленточкой Почетного легиона, из числа моих друзей, не Луи ли Мирмон?

— Нет, сударыня. О, он красивее его.

— Луи Аркур?

— О! Гораздо красивее.

— Луи Аржи.

— О! Несравненно красивее.

— Ты возбуждаешь мое любопытство, Корнелия.

— Впрочем, — возразила субретка, подавая своей госпоже коробочку красного сафьяна, величиной с монетку в 5 франков, — он сказал: отдай это Фернанде, и она узнает, кто я.

— Фернанде?

— Да, сударыня, он сказал: Фернанде.

— Признаюсь, я никак не могу отгадать, — сказала актриса, отстегивая крючок и с любопытством открывая ящичек.

— Ваш портрет, — вскричала субретка, — и как похож, как вы хороши, сударыня, с этим покрывалом на голове!

— Мой портрет, — шептала Фернанда, стараясь припомнить, — мой портрет! Я теряюсь в догадках…

После нескольких минут молчания она вскричала:

— Ах! Луи?

— Да.

— Брюнет?

— Да.

— С ленточкой Почетного легиона?

— Да.

— Из числа моих друзей… портрет… на коробочке вензель Л. Б., которого я сперва не заметила. Так, так; Боже, как я забывчива, как я рассеянна. Введи его, введи бедного Луи, которого я заставляю сидеть в передней. То же самое сделала я месяц тому назад с Жеромом.

Мамзель Корнелия не заставила повторять приказание; она пустилась стремглав, так что едва Фернанда успела кончить упреки самой себе, как на место Корнелии в дверях явился красивый молодой человек с черными волосами и с красной ленточкой в петлице.

— Ах! Извините, дорогая Фернанда! — смеясь, вскричал юноша, — по чести сказать, я был далек от мысли, что в мое отсутствие вы стали недоступны.

— Кто же мог думать, что это вы, дорогой принц? — сказала Фернанда, протягивая пришедшему руку, которую тот поцеловал с видом победителя. — Вы велели доложить о себе под именем Луи. Я знаю стольких Луи…

— Что вы смешали меня со всеми другими Луи, это очень лестно для меня. Ах! Извините, мой портрет: отдайте мне его.

— Разве он вам еще дорог? — спросила Фернанда с прелестным кокетством.

— Всегда, — сказал принц, придвигая к креслу табурет.

— Корнелия, — сказала Фернанда, — я никого не принимаю, пока у меня Его Высочество.

Корнелия выпучила глаза, ей случалось видеть много принцев, но немногие из них носили великолепный титул Высочества.

Мамзель Корнелия вышла, не произнеся ни слова.

— Давно ли вы в Париже, дорогой Луи? Ах! Извините, Ваше Высочество, а я все говорю с вами как с простым полковником консульской гвардии.

— И хорошо делаете, прелестная Фернанда. Продолжайте. Когда я приехал? Вчера, и первый мой визит был сделан вам.

— Как? Вы были здесь?

— Нет, я бы не застал вас, потому что вы играли.

— А! Правда.

— Я был в театре.

— В ложе императора? Я вас в ней не видала.

— Не потому, что ты не смотрела туда, вероломная! Я не был там, но зато там был Понятовский.

— А я его и не заметила!

— О! Лгунья! — вскричал принц. — Нет, сударыня, нет, я был инкогнито, в бенуаре.

— Один?

— Нет, с вашим портретом.

— О! Боже мой! Как любезно то, что вы мне говорите, но клянусь, я не верю ни слову!

— Однако это истинная правда.

— Если так! Я в отчаянии, что вы вчера приехали.

— Отчего же? Вы были очаровательны в Заире, чудесны в Роксолане.

— Я не была хороша.

— Что за вздор; напротив, вы были восхитительны.

— Нет, я была не в духе…

— Разве Понятовский слишком много говорил со своей соседкой?

— Скучна…

— Не умер ли Дюрок?

— Печальна.

— Не разорился ли Мюраш?

— Кстати, о Мюраше: он сделан великим герцогом, не правда ли? И, говорят, будет вице-королем, как Иосиф.

— Да, я слышал кое-что об этом.

— Но скажите, королям дают достаточное жалованье?

— Да, недурное; и если это может быть хоть сколько-нибудь вам приятно, мы… мы поговорим об этом.

— Ах! Вы, милый Луи, вы всегда принц, не так, как ваш император.

— Что же сделал вам мой император? Я думал, что он сделал вас… императрицей.

— Ах! Да, он очень любезен. Послушайте, мне хочется оставить Францию и отправиться в Милан.

— Поезжайте, поезжайте, милая Фернанда; вы будете там очень хорошо приняты; я именно для того приехал в Париж, чтобы набрать себе труппу и потом пуститься в Эрфурт и Дрезден. Вы поедете в Дрезден?

— Марс, Жорж и Тальма поедут, но мне не сказали еще ни слова.

— Хотите ехать?

— Хочу ли?! Послушайте, милый принц, я буду откровенна: это обстоятельство было вчера причиной того, что я была не в духе.

— В самом деле?

— Право.

— Если так, я устрою все с Родригом. Кажется, это по его части.

— Ах! Вы будете ангелом.

— Теперь сделайте вы что-нибудь для меня.

— О! Все, что вам угодно.

— Покажите мне недельный репертуар, чтобы я мог расположить мои вечера по вашим. Я хочу видеть «Тамплиеров». Вы в них играете?

— Да, нечто вроде плакальщицы. Я бы хотела, чтобы вы видели меня в какой-нибудь другой роли.

— Я хочу вас видеть во всех.

— Так вам нужен репертуар?

— Да.

— О! Он предурно составлен. Всё пронырства, козни, интриги. Я с грустью вижу, что наша французская комедия идет Бог знает куда.

— Неужели?

— Но куда же мог деться репертуар? А! Помню.

Фернанда протянула руку к шнурку колокольчика, оканчивавшегося вызолоченными медными луком и колчаном, и позвонила.

Вошла мамзель Корнелия.

— Куда ты дела репертуар, который я тебе отдала вчера? — спросила Фернанда.

— Я положила его в одну из ваз в вашей спальне.

— Принеси. Он нужен принцу.

Корнелия вышла и минуту спустя воротилась с расписанием.

Фернанда взяла его, подала принцу и, обращаясь к Корнелии, которая не сходила с места, спросила:

— Чего ты ждешь?

— В передней стоит одна особа, которая желает поговорить с вами, — сказала субретка, сопровождая свой ответ взглядом, говорившим: будьте покойны, я знаю, что делаю.

— Еще красивый молодой человек?

— О! Нет, сударыня. Бедная молодая девушка очень печальная и, по-видимому, несчастная.

— Как она называется?

— Цецилией.

— Цецилией, как дальше?

— Просто Цецилией.

— Видно, сегодня день собственных имен, — заметил принц.

— Чего она хочет?

— Она хочет показать вам вещь, которая, я уверена, вам понравится. Сперва я сказала ей, что она вам не нужна, зная, что вы хотите быть экономнее, но бедняжка так настаивала, что у меня недостало духу отказать, и я велела ей подождать, сказав, что вы примете ее, когда вам будет удобно. Она скромно села в уголок, положила картонку на колени и ожидает.

— Позволите? — спросила Фернанда.

— С удовольствием, — отвечал принц, — мне очень будет приятно увидеть эту молодую девушку и особенно посмотреть, что в картонке.

— Если так, то введи ее.

Корнелия ушла и воротилась с Цецилией — молодой, девятнадцатилетней девушкой, белокурой, с большими голубыми глазами и гибкой, как лоза, талией; она была в глубоком трауре — вся в черном; ни на платье, ни на черном чепчике не было украшений; бледные щеки и красные глаза свидетельствовали, что она много плакала.

Судя по рассказам Корнелии, Фернанда полагала, что будет иметь дело с какой-нибудь модисткой, которой поручено носить по городу разные наряды, но с первого взгляда на печальную девушку она поняла, что ошиблась. Принц, со своей стороны, с удивлением заметил вид непорочности и благородства, выказывавшийся во всех движениях грустной красавицы.

Цецилия, безмолвная и неподвижная, остановилась в дверях.

— Подойдите, — сказала Фернанда, — и потрудитесь сказать, что доставляет мне удовольствие вас видеть.

— Милостивая государыня, — отвечала Цецилия дрожащим голосом, в котором слышалось страдание, — в этой картонке лежит платье, которое я уже многим показывала, но цена его гораздо выше той, которую мне до сих пор предлагали все видевшие его. Последняя покупательница, возвращая его, сказала мне, что подобное платье может купить только королева, и я пришла к вам, потому что вы — королева.

Эти слова были сказаны голосом звучным и с такой грустью, с таким достоинством, что удивление принца и Фернанды удвоилось, однако последние слова заставили актрису улыбнуться.

— О! Да, королева, — сказала она, — королева с половины восьмого до десяти часов вечера, королева, у которой театр — королевство, картонные стены — дворец и медный вызолоченный кружок — корона! Но вы не ошиблись, придя сюда, потому что хотя я и ложная королева, но вот настоящий король.

Девушка медленно подняла на принца свои прекрасные глаза, говорившие, что она ничего не понимает из всего сказанного.

В это время Корнелия приподняла крышку картонки.

Фернанда вскрикнула от удивления.

— О! Какое чудесное платье! — вскричала она, вынув его с жадным любопытством женщины, видящей чудо из нарядов, раскладывая его на стуле и просунув руку под ткань, чтобы лучше судить о тонкости кисеи и красоте шитья.

В самом деле, быть может, и в Нанси, стране чудес этого рода, не видали ничего подобного платью, до того богато вышитому, что лишь кое-где виднелась кисея, на которой змеями вились самые причудливые рисунки и цветы, самые изящные из всех, когда-либо поражавших взоры дочерей Евы; похоже, это было произведение какой-нибудь феи, а не работа женщины.

Хотя принц был не большим знатоком в этом деле, но понял, что это платье должно быть чудом терпения и искусства.

Фернанда несколько минут молча восхищалась грациозными арабесками, потом, обращаясь к Цецилии, спросила:

— Кто вышивал это платье?

— Я, сударыня, — отвечала Цецилия.

— Сколько времени употребили вы на работу?

— Два с половиной года.

— Не удивительно, заметьте, принц, что это вышито, а не выткано и делает вещь еще драгоценнее; два с половиной года… Но вы должны были ужасно много работать.

— День и ночь, сударыня.

— И вы предприняли подобную работу с намерением продать платье?

— Я имела другую цель.

— Я понимаю, что вы не могли найти покупателя. Это платье стоит царской платы.

— Увы! Да, я принуждена просить за него довольно высокую цену; потому-то до сих пор, несмотря на крайнюю нужду в деньгах, я не могла его продать.

— А что вы за него хотите? — спросил, улыбаясь, принц.

Молодая девушка помолчала несколько минут, как бы боясь произнести роковые слова, которые уже столько раз уничтожали ее надежды, наконец едва слышным голосом сказала:

— Три тысячи франков.

— Сколько? — спросила Фернанда.

— Три тысячи франков, — повторила Корнелия.

— Гм, — произнесла актриса, сопровождая это восклицание гримаской, — гм, дорого, но платье стоит этого.

— И притом, — вскричала девушка, складывая руки и почти становясь на колени, — купив его, вы, клянусь вам, сделаете доброе, святое дело.

— Боже мой, дитя мое, — сказала Фернанда, — я с величайшей охотой купила бы это платье, но тысяча экю!..

— О! Боже мой! Что вам тысяча экю? — сказала молодая девушка, оглядываясь вокруг себя и, по-видимому, составляя понятие о богатстве той, с кем говорила, но описанному нами убранству будуара.

— Как?! Что для меня тысяча экю?! — вскричала актриса, — да это трехмесячное мое жалованье. Послушайте, обратитесь с вашей просьбой к принцу, он купит платье для какой-нибудь придворной красавицы.

— Вы правы, — сказал принц, — я беру это платье, дитя мое.

— Вы, вы, милостивый государь! Вы, принц! — воскликнула девушка, — неужели вы в самом деле его берете за цену, которую я спрашиваю?

— Да, — отвечал принц, — и даже, если вам нужно, более…

— Нет, Ваше Высочество, нет, — сказала девушка, — мне довольно трех тысяч франков. Притом это платье не стоит более.

— Если так, — сказал принц, — то сделайте одолжение, отдайте картонку моему камердинеру Ивану; он болтает у подъезда с кучером; скажите, чтобы он положил ее в мой экипаж, и дайте ему ваш адрес, чтобы я мог сегодня же прислать вам сумму, в которой вы, по-видимому, так нуждаетесь.

— О! Да, да, — отвечала девушка, — только большая крайность принуждает меня расстаться с этим платьем.

Говоря эти слова, бедняжка несколько раз с чувством радости и вместе грусти, разрывавшей душу, поцеловала ткань платья, с которым должна была расстаться. Потом, поклонясь Фернанде и принцу, направилась к дверям.

— Одно слово, — сказала Фернанда, — простите любопытство, которое вы во мне возбуждаете, и участие, которое я в вас принимаю, — кому назначено было это платье?

— Мне, сударыня.

— Вам?

— Да, это мое подвенечное платье.

И девушка, удерживая рыданья, бросилась вон из комнаты.

Два часа спустя три тысячи франков были у нее.

На другой день принц сам отправился по известному адресу и спросил Цецилию. Молодая девушка очень занимала его: он рассказал о случившемся императрице, и та пожелала увидеть девушку.

— Девица Цецилия! — сказал привратник.

— Да, девица Цецилия, белокурая, с голубыми глазами, восемнадцати или девятнадцати лет. Она живет здесь. Улица де Кок, № 5.

— О! Я очень хорошо знаю, кого вам угодно, — отвечал привратник, — но ее здесь больше нет. Бабушка ее умерла три дня тому назад, ее похоронили, вчера девицы Цецилии весь день не было дома, а сегодня поутру она уехала.

— Из Парижа?

— Вероятно.

— Куда?

— Не знаю.

— Как ее фамилия?

— Она нам неизвестна.

Тщетно принц повторял эти вопросы раз девять или десять в разных оборотах — он ничего более не узнал.

Неделю спустя Фернанда появилась в «Невольном философе» в платье, которое было так чудесно вышито, что пронесся слух, будто оно — подарок, присланный султаном Селимом прекрасной Роксолане.

Теперь мы, которым знание историка дает привилегию знать все секреты, скажем, кто была эта таинственная молодая девушка, на мгновение явившаяся принцу и Фернанде и на улице де Кок известная только под именем Цецилии.

II

Застава Сен-Дени

В половине седьмого утра 20 сентября 1792 года к заставе Сен-Дени подъехала одноколка, устеленная соломой и покрытая полотном, которой правил крестьянин, сидевший на оглобле, а впереди нее растянулась дюжина других тележек, также с очевидным намерением выехать из города, что в эту эпоху эмиграций было нелегко.

А потому каждый экипаж подвергался строгому осмотру. Кроме таможенных досмотрщиков, которые по обыкновенной обязанности своей осматривают приезжающие экипажи, четыре муниципальных чиновника стояли у заставы, чтобы проверять паспорта, а вблизи занимали пост волонтеры национальной гвардии, чтобы в случае нужды оказывать им помощь.

Каждая из предшествовавших маленькой одноколке тележек была тщательно обыскана. Вероятно, ни одна из них не имела подозрительной клади, потому что все были пропущены без затруднений, и маленькая одноколка, достигнув решетки, остановилась у гауптвахты.

Тогда крестьянин, не дожидаясь вопроса, поднял полотно, закрывавшее экипаж, и показал паспорт.

Паспорт был выдан Аббевильским мэром фермеру Пьеру Дюрану, жене его Катрин Пайо и матери его Жервезе Арну для проезда в Париж. На другой стороне находилось позволение парижского муниципалитета на возвращение означенным лицам в деревню Нувион — место их жительства.

Муниципальный чиновник просунул голову в тележку, в которой были: женщина сорока пяти — пятидесяти лет, другая, лет двадцати пяти или двадцати восьми, и маленькая четырехлетняя девочка, все три были в одежде нормандских крестьянок, за исключением ребенка, имели на головах высокие головные уборы.

— Кто из вас Жервеза Арну? — спросил чиновник.

— Я, сударь, — отвечала старшая из женщин.

— Кто из вас Катрин Пайо? — продолжал офицер.

— Я, гражданин, — отвечала молодая.

— Почему эта девочка не означена в паспорте?

— А! Гражданин, — сказал крестьянин, отвечая на вопрос, предложенный женщинам, — это наша вина, жена говорила мне: «Пьер! Ее надобно записать в бумаге», — но я ей сказал: «Полно, Катрин, такая малютка не стоит этого».

— Это твоя мать? — спросил офицер.

Дитя открыло рот, чтобы отвечать, но мать закрыла ее губы рукой.

— Черт возьми, — сказал крестьянин, — да чье же оно может быть?

— Хорошо, — сказал офицер. — Но гражданка была права: дитя надобно поименовать в паспорте, притом, — прибавил он, — верно, тут по ошибке сказано, что твоей матери шестьдесят пять, жене тридцать пять лет, ни той, ни другой гражданке на вид нет стольких лет, как написано.

— Однако ж мне шестьдесят лет, сударь, — сказала старшая из женщин.

— А мне тридцать пять, — сказала младшая.

— А мне, сударь, — сказала девочка, — четыре года, и я умею хорошо читать и писать.

Две женщины вздрогнули, а крестьянин проговорил:

— Я думаю, что умеешь. Это мне довольно дорого стоило — шесть франков в месяц в Аббевильской школе. Если бы ты за эти деньги не выучилась писать, я бы завел дело с твоей наставницей, я не даром нормандец.

— Довольно, довольно, — сказал муниципальный чиновник, — вы войдете в мою канцелярию, а ваш экипаж между тем осмотрят, чтобы удостовериться, нет ли в нем кого-нибудь.

— Но, сударь! — отвечала старшая из крестьянок.

— Маменька! — сказала младшая, сжимая ей руку.

— Делайте, что приказывает гражданин, — возразил крестьянин, — и когда он увидит, что в нашей соломе не спрятано аристократов, он пропустит нас, не правда ли, гражданин?

Женщины повиновались и пошли на гауптвахту; вступая в нее, старшая поднесла платок к носу. К счастью, это движение было замечено только ее спутницей, которая два или три раза показала ей знаками, что она должна скрывать чувство отвращения, немножко странное для крестьянки.

Крестьянин остался у телеги.

Муниципальный чиновник отпер дверь своей канцелярии, две женщины и дитя вошли, и он запер дверь.

Наступила минута молчания, во время которой офицер с большим вниманием смотрел попеременно то на ту, то на другую женщину; обе не знали, что подумать об этом безмолвном испытании. Подвигая кресло старшей из них и показывая рукой стул младшей, он сказал:

— Потрудитесь сесть, маркиза; возьмите стул, баронесса.

Лица обеих женщин покрылись смертельной бледностью, и они машинально сели.

— Но, сударь, вы ошибаетесь, — сказала старшая из них.

— Гражданин, уверяю тебя, ты обознался, — вскричала младшая.

— Не скрывайтесь от меня, впрочем, нечего бояться.

— Но кто же вы и почему нас знаете?

— Я бывший управитель герцогини де Лорд, старой статс-дамы графини д'Аршуа, которая, уезжая с принцами из Парижа, поручила мне спасти что можно из их достояния. Я часто видел вас у моей госпожи и узнал с первого взгляда.

— Наша жизнь в ваших руках, — сказала та из двух дам, которую офицер назвал баронессой, — потому что мы не можем утверждать, что мы не те, которых вы знали у герцогини де Лорд, одной из лучших наших приятельниц, но вы сжалитесь над нами, не правда ли?

— Вы можете быть покойны, — отвечал бывший управитель, — я сделаю все, что в моей власти, для споспешествования вашему бегству.

— О! Сударь, — вскричала маркиза, — поверьте, мы будем вечно вам благодарны, и если мы сами или наше покровительство могут быть вам сколько-нибудь полезны…

— Увы! Маменька, — сказала баронесса, — к чему теперь послужит наше покровительство, разве к тому, чтобы повредить господину чиновнику; мы ничего не можем сделать для других, мы сами нуждаемся в покровительстве.

— Увы! Да, ты права, дочь моя, — отвечала маркиза, — я все забываю, кто мы и что сталось с нашим бедным отечеством.

— Молчите, маменька! — сказала молодая женщина. — Ради Бога, не говорите таких вещей.

— О! Вам нечего бояться, — сказал офицер, — пока вы будете говорить эти вещи одному мне. Но я бы вам советовал, маркиза, говорить как можно меньше, — прибавил он, улыбаясь… — Вы выражаетесь как аристократка, а это теперь не годится. Осмелюсь прибавить и другой совет: употребляйте в разговоре слова «ты» и «гражданин».

— Никогда, сударь, никогда! — воскликнула маркиза.

— Для меня, маменька, для бедной моей дочери, — сказала баронесса. — Она потеряла отца, что с нею будет, если она лишится нас обеих!

— Пусть будет по-твоему, — сказала маркиза, — обещаю тебе, милая дочь, делать все, что в моих силах.

— Вам угодно продолжать путь с этим паспортом? — Как вы думаете? — спросила баронесса.

— Думаю, что он может наделать вам больших затруднений. Ни одна из вас с виду не имеет тех лет, которые в нем означены, и, как я уже вам сказал, о вашей дочери в нем не упомянуто.

— Что же нам делать? У нас нет другого.

— Но я могу вам достать его.

— О! Сударь, — вскричала баронесса, — неужели вы будете так добры?

— Без сомнения, но вам придется подождать полчаса, может быть, более.

— О! Сколько вам угодно, — сказала баронесса, — я знаю, что при вас мы вне опасности.

Офицер вышел и через несколько минут вернулся с паспортом, совершенно запачканным грязью и разорванным.

— Гражданин писец, — сказал он, подзывая к себе молодого человека, подобно ему, опоясанного трехцветным шарфом, — сделай одолжение, поди спроси от моего имени бланк паспорта у мэра. Покажи ему этот и скажи, что я его уронил под колесо экипажа. Прибавь, что ехавшие с ним у меня в канцелярии и что я сам означу их приметы.

Молодой человек взял паспорт из рук муниципального чиновника и вышел.

— Теперь, милостивый государь, — сказала баронесса, — позвольте нам в свою очередь узнать ваше имя, чтобы мы могли сохранить его в памяти и молить Бога за нашего спасителя.

— Ах! Баронесса, — отвечал муниципальный чиновник, — к моему и, может быть, вашему счастью, мое имя очень негромко и неизвестно. Я, как уже сказал вам, был управителем герцогини де Лорд, которая женила меня на англичанке, оканчивавшей воспитание ее дочери. Моя жена сопровождает ее в эмиграции вместе с моим сыном, которому шесть лет. Теперь он в Англии, в Лондоне, и если, как я полагаю, вы отправляетесь в Лондон…

— Да, сударь, — отвечала баронесса.

— Я могу сообщить вам адрес герцогини, которая, впрочем, все еще состоит при Ее Королевском Высочестве графине д'Аршуа.

— Где же она живет? — спросила баронесса.

— На Риджент-стрит, № 14.

— Благодарю, я никогда не забуду этого, и если вы желаете что-нибудь передать герцогине…

— Вы ей скажете, что я имел счастье несколько услужить вам, что до сих пор патриотизм мой спасает меня от всякого зла, но что, не доверяя ему, я поспешу явиться к ней, как только успею совершенно спасти ее состояние.

— О! Я не забуду ни одного из ваших слов. Но вы еще не сказали мне вашего имени.

— Вы его узнаете из моей подписи на паспорте. Желаю, чтобы оно покровительствовало вам и без моего присутствия.

В эту минуту вошел писец с новым паспортом; мэр оставил у себя старый.

— Садитесь и пишите, — сказал чиновник молодому человеку.

Тот сел и, дойдя до имен, поднял голову, ожидая, чтобы ему диктовали.

— Как имя твоего мужа, гражданка, — спросил чиновник, — и сколько ему лет?

— Его зовут Пьер Дюран, ему тридцать шесть лет.

— Хорошо, а твоя мать?

— Жервеза Арну, ей сорок пять лет.

— А ты?

— Катрин Пайо, двадцати пяти лет.

— А твоя дочь?

— Цецилия.

— Сколько ей лет?

— Четыре года.

— Хорошо, — сказал офицер, — сколько ты заплатил, Жозеф?

— Сорок су, — отвечал писец.

Маркиза вынула из кармана двойной луидор.

— Маменька! Маменька! — прошептала баронесса, удерживая ее руку, и, вынув монету в тридцать су и десять су медью, отдала их писцу, который поклонился и вышел.

В это время муниципальный чиновник подписывал паспорт и, окончив, подал баронессе драгоценную бумагу, говоря:

— Теперь вы можете продолжать ваш путь. Надеюсь, что он кончится счастливо.

— Услуга, которую вы нам оказываете, может быть оплачена только вечной благодарностью, и она перейдет из сердца моей матери и моего в сердце моей дочери, когда она будет в состоянии понять, что такое благодарность.

Маркиза с достоинством поклонилась муниципальному чиновнику, а маленькая Цецилия послала ручкой поцелуй.

Потом все трое влезли в одноколку. Пьер Дюран занял прежнее место на оглобле и, удостоверясь, что женщины и дитя помещены удобно, стегнул лошадь, которая пустилась рысцой.

— Как имя этого благородного человека? — спросила несколько минут спустя маркиза у своей дочери.

— Луи Дюваль, — отвечала баронесса, первым движением которой было отыскать на паспорте имя их спасителя.

— Луи Дюваль, — повторила маркиза, — видно, эти простолюдины не все якобинцы и убийцы.

При последнем слове маркизы по щекам баронессы скатились две крупные слезы.

Маленькая Цецилия осушила их поцелуями.

III

И королевы плачут как простые женщины

Скажем несколько слов об этих двух женщинах и ребенке, спасшихся, благодаря благородству муниципального чиновника, от большой опасности.

Старшая из двух женщин была маркиза де ла Рош-Берто, урожденная де Шемилье; и по рождению и по связям она принадлежала к числу знатнейших дам Франции.

Младшая была ее дочь, баронесса Марсильи; внучка маркизы, Цецилия, — героиня нашего рассказа; барон Марсильи, отец Цецилии, муж младшей из двух женщин, восемь лет служил офицером в гвардии.

Баронесса пять лет была статс-дамой королевы. Оба остались верны королевской фамилии. Барон, подобно многим из своих товарищей, мог выехать за границу, но он считал долгом остаться при короле и, умирая за него, умереть при нем. Баронесса ничего не думала и осталась с супругом, которого обожала, и с королевой, которую чтила.

Решившись бежать, король и королева возвратили свободу барону и баронессе де Марсильи, и те удалились в свой отель, где начали приготовления к отъезду из Франции, чтобы догнать своего государя, как узнали, что Их Величества были задержаны в Варенне и привезены обратно в Париж; немедленно отправились они в Тюильри, к своим прежним местам, и первые встретили короля и королеву, когда те вышли из экипажа.

В то время подобное доказательство приверженности не могло остаться вовсе незамеченным. 20 июня приготовляло 10 августа, а 10 августа должно было предуготовить 21 января.

Париж представлял странное зрелище: казалось, прохожие шли не по своим делам, а туда, куда влекли их страсти; вместо зевак, отличавшихся беззаботностью, повсюду встречались люди, по-видимому, укрывавшиеся от гонений или искавшие случая к мести; каждый новый день приносил известие о новом убийстве — то убивали какого-нибудь прокурора под предлогом, что он эмиссар Лафайета, то в Тюильрийском бассейне топили какого-нибудь старого гвардейца на глазах сотни гуляющих, бессмысленно смеявшихся при этом отвратительном зрелище; нынче при криках черни вешали на фонаре священника, на другой день рубили Дюваля Эспрмениля на террасе; и все эти убийства, вся резня торжественно назывались судом народа.

Когда подобные слухи доходили до Тюильри, все смотрели друг на друга, с удивлением спрашивая, что это за новое правосудие, безнаказанно занимающее место суда королевского?

Все предвещало великую катастрофу. Однажды небесные знамения захотели соединиться с человеческими угрозами, и завыла вещая буря, как бы в доказательство, что есть какая-то гармония между заоблачным и здешним миром.

Все 3 августа 1792 года солнце жгло Париж; какое-то изнурение, безотчетный ужас, мрачное отчаяние тяготели над городом; встревоженные соседи, собравшись у порогов дверей или переговариваясь из окон, с удивлением показывали друг другу большие, медного цвета тучи, быстро проходившие над узкими улицами, подобно огромным волнам, и сливавшиеся на западе в обширное море крови. Никогда еще небо не имело такого цвета, никогда солнце не покидало земли с таким печальным прощанием.

Вскоре подул такой жаркий, резкий, странный и неожиданный ветер, что все толпы рассеялись, не сказав ни слова, и всякий поспешил воротиться домой, запереть двери и окна. Тогда разразилась гроза.

Подобная же гроза предшествовала революции 1830 года.

Два или три часа люди пытались бороться с природой. При блеске молнии, при ударах грома странная орда так называемых «марсельцев», не потому, что они были из Марселя, но потому, что, подобно грозе, пришли с юга, рассеялась по улицам; живая гроза смешалась с небесной грозой, поток людей смешался с потоками огня и дождя, рассекавшими воздух. Наконец гроза победила непокорных, и ревущие толпы рассеялись, опустелые улицы остались в удел молнии и грому.

Никто не спал в Тюильри в эту ужасную ночь: несколько раз сквозь скважины ставен король и королева смотрели на террасу и набережные. Они не узнавали своего народа, они не узнавали города. Только в семь часов утра буря утихла.

Тогда узнали неслыханные подробности.

Молния ударила более чем в пятьдесят мест, до двадцати человек были поражены ею. Четыре креста были сорваны бурей.

Наконец, в эту ночь, при шуме грозы, Даншон, Камилл Демулен, Барбару и Пани решились на 10 августа.

Девятого барон Марсильи был дежурным в Тюильри, а баронесса, по обыкновению, была у королевы.

В восемь часов утра в различных кварталах Парижа раздались перекаты барабана. Малльярдор, главный начальник национальной гвардии, вызывал милицию на защиту Тюильри, которому еще накануне начали угрожать предместья.

Едва ли три или четыре батальона явились на призыв: одних поместили на двор принцев, других — на дворе швейцарцев, третьих, наконец, в нижнем этаже дворца. Двор принцев вел к павильону Флоры, то есть к павильону, выходящему на набережную; двор швейцарцев вел к павильону Марзан, выходившему на улицу Риволи.

В полдень Малльярдор указал швейцарцам посты, на которых они должны были стоять.

В половине первого барон Марсильи получил приказание сопровождать короля в капеллу. Вся королевская фамилия желала слушать обедню. Так прежде рыцари причащались в час битвы. Ничего не видя, уже все чувствовали приближение страшного события.

Эта обедня, предпоследняя для Людовика XVI, имела в себе что-то торжественное; последняя была 21 июня.

Остаток дня прошел довольно спокойно. Внутри дворца приготовлялись к защите.

В 11 часов вечера Пешион, мэр Парижа, тот самый, который год спустя бежал и был съеден волками в Сен-Эмильонских пустошах, вошел к королю и вышел от него в полночь.

Тогда король отворил дверь комнаты, в которой помещался караул, и, узнав командовавшего им офицера, сказал:

— Господин Сарсильи, ночь пройдет спокойнее, нежели мы думали; мэр уверяет нас, что все утихает. Сообщите эту приятную новость господину Малльярдору, но пусть он, однако, не спит.

Барон поклонился и вышел, чтобы исполнить приказание короля, но, придя к караулу, стоявшему на парадной лестнице, остановился, вслушиваясь и не веря самому себе. Набат и тревога раздавались в одно время, и крик «на места!» слышался от одного конца Тюильри до другого; в то же время запирали решетку карусели.

Через полчаса разнесся слух, что артиллеристы национальной гвардии, призванные для защиты короля и поставленные на дворе, повернули пушки на дворец.

В два часа утра барону Марсильи сказали, что король его спрашивает.

Барон нашел короля, королеву, принцессу Елизавету и приближенных в комнате перед кабинетом короля. Баронесса стояла в амбразуре окна с двумя другими статс-дамами.

Все женщины были очень бледны. Лица их выражали решимость.

Король не ложился спать. При входе барона он лежал на канапе. Его Величество встал, на нем было платье фиолетового цвета и шпага.

Людовик XVI пошел навстречу барону и, по своей привычке взяв его за пуговицу платья, отвел в сторону.

— Кажется, любезный барон, несмотря на слова г. Пешиона, дела идут все хуже и хуже. Они собираются и, как уверяют, с рассветом пойдут на Тюильри. Чего они хотят? Я не знаю… Без сомнения, убить нас… Как вы думаете, в состоянии ли Тюильри защищаться?

— Государь, — отвечал барон, — вы желаете знать истину?

— О! Да, правду, всю правду. Если бы мне всегда ее говорили, я бы не был теперь в этом положении.

— Если на нас нападут хотя несколько единодушно и ревностно, дворец не продержится более двух часов!

— Как вы думаете, мои защитники меня оставят?

— Нет, государь, — отвечал барон, — но через два часа все они будут мертвы.

— Барон, не говорите этого громко, пощадите королеву. Это ваше мнение?

— Да, государь. Так думает и Малльярдор, которого я призывал.

— Барон, выберите пятьдесят самых храбрых солдат и займите пост у дверей Часовой башни; она защищена двумя пушками. Я хочу быть уверен во всех, кто будет на этом важнейшем во всем Тюильри посту.

— Благодарю Ваше Величество за доверие, которым оно меня почтило, и постараюсь оправдать его, — отвечал барон, кланяясь.

— Скажите несколько слов баронессе; я вам позволяю, — сказал король.

— Благодарю, государь, я бы не смел просить этой милости, но вы, Ваше Величество, умеете находить желания служащих вам в глубине их души.

— Потому что я так же, как и вы, отец и муж, барон, — отвечал король, — и так же люблю их всем сердцем, — потом он тихо прибавил: — Бедная Мария, да сохранит ее Бог!

Барон подошел к своей жене.

— Луиза, — сказал он, — нельзя знать, что случится. Если Тюильри будет взято, скройся в кабинет за библиотекой принцессы Елизаветы. Если меня не убьют, я найду тебя там.

— Но если королева оставит Париж?

— И тогда мы не расстанемся, потому что я последую за королем.

Они пожали друг другу руки.

— Поцелуйте ее, — сказал король барону на ухо, положив ему на плечо свою руку; Бог знает, увидятся ли снова те, которые расстаются в эту минуту.

— Благодарю, государь, благодарю, — сказал барон, — и прижал жену к своей груди.

Королева отерла слезу. Барон заметил это свидетельство участия и преклонил колено перед Марией-Антуанеттой.

Королева протянула ему руку.

Барон бросился вон из комнаты; солдат чувствовал, что и он заплачет как дитя.

IV

Артиллерист Красного Креста

Вслед за бароном Марсильи вышли король, королева и принцесса Елизавета; все трое отправились навестить своих защитников. На всяком посту король говорил занимавшим его несколько ободрительных слов; королева хотела подражать ему, но тщетно: рыдания заглушали ее слова.

В самом деле, Тюильри не представляло ничего успокаивающего.

Французская и швейцарская гвардия была готова умереть за короля на своих постах, но в рядах национальной гвардии было заметно разномыслие. Четыре батальона остались верны и твердо держались на дворе швейцарцев и на дворе принцев, но батальоны Красного Креста, Пантеона, Финстера и Терм де Жюльен навели свои пушки на Тюильри.

Король воротился с растерзанным сердцем. Королева и принцесса Елизавета потеряли всякую надежду; никто не спал во дворце, за исключением дофина.

В шесть часов утра раздался сильный шум, авангард предместий ворвался в карусель. В то же время по большой лестнице сошли король, королева и дофин. Королева несла августейшего ребенка на руках; все трое шли к солдатам.

Проходя мимо барона Марсильи, стоявшего у дверей с пятьюдесятью солдатами, король взглянул на него. Две пушки стояли у двери; подле них два артиллериста держали зажженные фитили.

Дофин рукой приветствовал своих защитников, и маленькое войско единодушно приветствовало его криками: «Да здравствует король!»

Не так был принят король, когда приблизился к террасе, покрытой народом; его встретили ужасные крики. Один сапер вырвал у королевы дофина.

Этот человек внес царственное дитя в собрание.

В ту же минуту раздались первые выстрелы. Тут баронесса вспомнила слова мужа и удалилась в назначенный ей кабинет, куда последовали за нею три или четыре фрейлины королевы.

Стрельба ежеминутно усиливалась. Дворец дрожал. Разбитые стекла падали в комнаты, пули стучали о резьбу.

Вскоре послышались крики, приближавшиеся мало-помалу. Швейцарцев и национальную гвардию перерезали. Они получили приказ короля, которым велено было прекратить огонь и сдаться, но уже было поздно — дворец был взят приступом.

Шаги беглецов начали раздаваться по комнатам. Баронесса, приложив ухо к дверям кабинета, слышала, как приближался шум, и всякий крик казался ей последним криком мужа. Вдруг дверь, уступая сильному напору, отворилась, и три солдата национальной гвардии бросились в кабинет, умоляя о помощи. Забыв о себе, баронесса спрашивала их о муже, но ни один из солдат не знал его.

Ужас объял бедных женщин, когда они увидели этих людей в изорванных и окровавленных одеждах. В кабинете была дверь, выходившая в коридор, сообщавшийся через потайную лестницу с комнатами нижнего этажа. Одна из женщин предложила этот способ бегства. Он был принят с тем большей охотой, что в соседней комнате раздавались выстрелы и крики умирающих. Мужчины и женщины бросились в коридор и потом вниз по лестнице. Одна баронесса остановилась на первой ступени. Она вспомнила, что муж велел ей ждать его на этом месте, и эта мысль остановила ее.

С минуту она считала своих товарищей спасенными. Наклонясь на перила, она следила глазами и слухом за беглецами. Шум их шагов умолк, но вскоре раздались три или четыре выстрела, за ними крики, потом смятенные шаги пяти или шести бегущих человек — товарищи баронессы в конце коридора встретились с толпой «марсельцев», которые пустились за ними в погоню, и они вернулись, чтобы скрыться в тот же кабинет, где все еще стояла баронесса.

На лестнице один из солдат национальной гвардии упал, раненный пулей, прошедшей сквозь тело; женщины должны были прыгать через его труп.

Убийцы приближались с двух сторон.

Невозможно было оставаться более в кабинете: в коридоре слышались вопли «марсельцев». Не было надежды уйти через коридор: в нем шла резня. Женщины упали на колени, мужчины схватили стулья, чтобы умереть, защищаясь.

В эту минуту из слухового окна, выходившего в маленькую уединенную комнатку, прыгает в середину женщин человек в мундире артиллериста Красного Креста. Женщины вскрикивают от ужаса, а гвардейцы готовятся размозжить ему голову стульями, но баронесса с криком простирает к вошедшему руки — это барон; женщины узнают его, и два солдата знают, что имеют дело не с неприятелем.

Барон в двух словах рассказал все случившееся с ним: прогнанный с поста, преследуемый из комнаты в комнату, он нашел в дверях библиотеки труп артиллериста Красного Креста, втащил его в библиотеку, надел на себя его платье и через слуховое окно спустился к жене.

Едва барон закончил свой рассказ, как «марсельцы», потерявшие из виду беглецов, но следившие за ними по кровавым следам, кинулись на лестницу, повинуясь внезапной мысли. Барон бросился к ним навстречу.

— Сюда, товарищи, — вскричал он, — сюда!

— Канонир Красного Креста? — закричали «марсельцы».

— Да, братцы, мы — эти два национальных гвардейца и я — чуть не попались, чуть не были убиты, но эти женщины спрятали нас здесь. Пощадите их жизнь, они сохранили нашу.

— Ну! Пусть кричат: «Да здравствует нация!». Бедные женщины кричали все, что им приказывали. «Марсельцы» рассыпались по комнатам, уводя с собой и двух солдат национальной гвардии.

— Неужели вы оставите этих бедных женщин, которые спасли нас, — вскричал барон, — другие, не зная, какую услугу они нам оказали, убьют их.

— Нет, — сказали «марсельцы», возвращаясь, — но что нам с ними делать?

— Отвести домой, наградить их усердие.

— Так пусть дадут нам руки и скажут, где живут.

— Где живешь ты, гражданка? — спросил барон у своей жены.

— На улице Вернель, № 6, — отвечала госпожа Марсильи.

— Товарищ, — сказал барон одному из «марсельцев», понравившемуся ему больше других, — поручаю тебе эту, которая особенно заботилась обо мне, она живет здесь, напротив. Стоит только переехать через Сену.

— Будь покоен, — сказал тот, — она достигнет пристани, я тебе ручаюсь за это.

— Но ты, гражданин, — вскричала бедная женщина, цепляясь за руку своего мужа, — что ты хочешь делать?

— Я, — отвечал барон, подделываясь под язык, приличный его одежде, — я пойду посмотрю, что делается я королем.

Баронесса вздохнула, оставила руку мужа и удалились в сопровождении своего защитника.

Барон, снова пролезши сквозь слуховое окно в соседнюю комнату, надел свой мундир, оставленный им только на время, в надежде с помощью нового наряда спасти свою жену.

Тщетно баронесса ждала своего мужа все 10 и 11 августа.

Ввечеру 11-го числа, когда из двора швейцарцев выносили трупы, привратник, помогавший складывать их на тележки, узнал тело барона, велел отнести его в свою комнату и уведомил баронессу де Марсильи, что ее муж найден в числе мертвых.

V

Маркиза Рош-Берто

Горе баронессы было велико, но убеждение, что муж умер, исполняя свой долг, послужило утешением для ее чистой и твердой души.

Притом она должна была жить для своей матери и дочери.

Жить в Париже с маркизой было довольно опасно. Маркиза не могла притворяться, но не вследствие твердости души или политического убеждения, а потому, что, принадлежа по рождению к известному кругу, воспитанная в известных правилах, она не умела ни на минуту скрывать ни своего происхождения, ни мыслей, ни ненависти, ни любви. Народ бушевал все более и более; король и королева были в Тампле; на улицах продолжались убийства, готовилось общее избиение. Гильотен подарил уже Законодательному Собранию филантропический инструмент, им изобретенный; пора было уезжать из Франции.

Но уехать из Франции было не так легко. За намерение эмигрировать были назначены самые строгие наказания, и, чтобы избегнуть опасности, нельзя было подвергаться другой, гораздо большей.

Маркиза хотела все забрать с собой; говорила о каретах, почтовых лошадях, паспортах, которые думала получить по предстательству иностранных посланников. Они, как ей казалось, именем своих государей принудят этих мужиков выпустить ее с дочерью и внучкой. Баронесса умоляла ее позволить ей устроить все дело и наконец просьбами вымолила у маркизы обещание, что она не будет ни во что вмешиваться.

У барона была земля между Абевилем и Монтрелем. Эту землю арендовал у него человек, предки которого в течение двухсот лет были фермерами предков Марсильи. Баронесса справедливо думала, что на него можно положиться. Она послала к нему старого слугу, воспитавшего барона и более сорока лет служившего его семейству, снабдив его подробными словесными наставлениями о том, как он должен был действовать.

Семейство фермера составляли мать и жена. Условились, что они приедут в Париж, а маркиза с дочерью оставят столицу в нарядах и с паспортами этих двух крестьянок.

Между тем баронесса Марсильи приготовила все к отъезду.

В эту эпоху даже в самых богатых домах было очень мало звонкой монеты; большая часть денег заключалась в ассигнациях; однако баронесса успела собрать до двадцати тысяч франков, которые вместе с бриллиантами маркизы, стоившими до ста тысяч, обеспечивали первые нужды эмигрантов. Притом всякий из них думал, что существующее положение дел не может быть продолжительно и что эмиграция не продолжится более трех или четырех лет.

Итак, бедные женщины занялись приготовлениями к отъезду. Сборы баронессы были невелики, не так было с маркизой: дочь ее, придя к ней в комнату, нашла ее окруженной таким множеством ящиков, чемоданов и узлов, что их едва можно было бы уложить на трех повозках; она не хотела оставить ни одного платья, брала с собой даже столовое белье.

— Маменька, — сказала ей баронесса, печально качая головой, — вы напрасно трудитесь. Во избежание подозрения, нам нельзя взять с собой ничего, кроме того платья, которое будет на нас; что же касается до платков, то по одному из них, обшитому и украшенному кружевами, нас узнают и остановят.

— Однако, милая, — сказала маркиза, — мы не можем ехать без платьев.

— Вы правы, маменька, — отвечала баронесса со своей обыкновенной добротой, — но мы можем уехать отсюда только одетые просто, сообразно со званием, на ми на себя принятым. Не забывайте, — прибавила она, стараясь улыбнуться, — что мы крестьянки, мать и дочь крестьянина, что вы называетесь Жервезой Арну, а я Катрин Пайо.

— О! Какое время! Боже мой! Какое время! — шептала маркиза. — Если бы Его Величество в самом начале уничтожил злоупотребления, повесил бы Неккера и расстрелял Лафайета, мы бы не были в том положении, в каком теперь находимся.

— Подумайте о тех, кто гораздо несчастнее нас, и пусть это сравнение укрепит ваше терпение. Подумайте о короле и королеве, заключенных в Тампле, вспомните о бедном дофине, сжальтесь если не над нами, то над Цецилией, которая, потеряв нас, останется сиротой.

Маркиза не могла не уважать всех этих доводов, но согласилась на них со вздохом. Она выросла в роскоши, привыкла к ней, надеялась умереть с ней, и прихоти сделались для нее необходимостью.

Всего недовольнее была она, когда баронесса принесла ей приготовленное белье: хотя оно было не из самой толстой холстины, но ей, привыкшей к голландскому полотну и батисту, показалось очень грубым, особенно рубашки привели ее в отчаяние, и она объявила, что никогда не наденет этого белья, которое годится только для мужиков.

— Увы! Маменька, — печально отвечала баронесса, — мы были бы счастливы, если б могли хоть на одну неделю уверить всех, что принадлежим к этому классу, который теперь всемогущ.

— Но это могущество не будет продолжительно! — вскричала маркиза. — Надеюсь, что нет.

— И я также, маменька, и я надеюсь, но покуда это правда, и, если вам угодно, я буду носить ваше белье до дня нашего отъезда, чтобы немного обносить его.

Это предложение баронессы до того тронуло маркизу, имевшую чувствительное сердце, что она согласилась на все и ко множеству жертв, уже принесенных ею, решилась присоединить еще одну, как она уверяла, самую тягостную.

Между тем приехал фермер с женой и матерью; баронесса приняла их как спасителей ее жизни, маркиза — как людей, которых она удостоила чести спасти ее жизнь.

Приехавшие кроме платьев, в которые были одеты, привезли для баронессы и маркизы свои праздничные наряды.

К счастью, они были почти одного роста.

В тот же вечер баронесса и маркиза тщательно заперли двери и ставни и примерили свои новые костюмы.

Баронесса покорилась неудобствам своей одежды, но маркиза не могла удержаться от жалоб: чепчик не держался на голове, сабо давили ноги, карманы были не на своих местах.

Баронесса посоветовала ей остаться в этом платье до отъезда, чтобы привыкнуть к нему, но маркиза отвечала, что лучше согласится умереть, нежели носить подобные тряпки хоть час лишний, нежели сколько было необходимо.

Отъезд назначили через два дня.

В это время Катрин Пайо сшила маленькой Цецилии полный костюм. Дитя было прелестно в новом наряде и радовалась ему от души; для детей перемена — счастье.

Накануне отъезда Пьер Дюран занялся пропиской своего паспорта. Это удалось ему легче, нежели он думал; он приехал с матерью, женой, тележкой и лошадью и пять дней спустя уезжал с женой, матерью, тележкой и лошадью — против этого ничего нельзя было сказать; хотели прибавить в паспорте ребенка, но опасались возбудить подозрение муниципалитета и, по зрелом соображении, решили не упоминать о нем.

На следующее утро, в пять часов, запряженная одноколка стояла во дворе отеля. Маркиза, привыкшая засыпать в два часа и вставать в полдень, предпочла вовсе не ложиться; баронесса всю ночь зашивала золото в свой корсет и бриллианты — в складки платья Цецилии.

В пять часов баронесса вошла к матери и нашла ее совершенно готовой; однако к крестьянскому наряду она надела бриллиантовые серьги и огромный изумрудный перстень; можно было подумать, что она едет на маскарад и не хочет ничего упустить, чтобы показать, что она переодета.

После легкого сопротивления, хотя не без глубоких вздохов, маркиза согласилась снять серьги и кольца. Но настоящая борьба завязалась, когда нужно было садиться в повозку; маркиза еще не видела экипажа, котором ей суждено было выехать из Франции, и полагала, что это нечто вроде кареты или, по крайней мере, фиакра. При виде телеги она остолбенела. Однако важные обстоятельства рождают большую решимость: маркиза сделала последнее усилие над собой и влезла в телегу.

Баронесса плакала украдкой, оставляя отель, в котором была так счастлива, людей, служивших ей с усердием, добрых крестьянок, показавших ей такую сильную привязанность.

Цецилия без умолку спрашивала:

— Где же папа? Отчего он не едет с нами?

Это продолжалось до заставы Сен-Дени, на которой случилось рассказанное нами происшествие, которое имело такие последствия, счастливые для бедных эмигрантов.

Благодаря новому паспорту, более исправному, нежели первый, путешественникам не делали больших затруднений; притом, для большей безопасности, они останавливались только в маленьких деревенских трактирах. Лошадь была хорошая и ехала по двенадцати лье в день, так что в ночь на шестые сутки беглецы достигли Булони.

Проезжая через Абевиль, Пьер Дюран засвидетельствовал свой паспорт для продолжения пути.

Мы умалчиваем о жалобах маркизы, когда ей приходилось спать под трактирными простынями и жечь сальные свечи.

Баронесса с ангельской кротостью переносила эти аристократические выходки.

Цецилия была в восторге: она видела деревья, цветы и поля. Дети как птицы, этого для них довольно.

Приехав в Булонь, путешественники остановились на Парижской улице, в отеле «Франция».

Мадам Амброн, содержательница гостиницы, была истая роялистка; ее рекомендовали баронессе как женщину, на которую можно положиться. В самом деле, когда баронесса открыла ей свое звание, мадам Амброн обещала ей на другой же день, если будет попутный ветер, переправить ее в Англию.

Потом она отвела путешественницам скромные, по столь опрятные комнаты, что сама маркиза прекратила на время вздохи, не прерывавшиеся с того времени, как она оставила свой отель.

На следующее утро мадам Амброн, знакомая со всеми прибрежными моряками, условилась с хозяином небольшого корвета, который за сто луидоров взялся перевезти беглецов в Дувр.

В продолжение всего дня баронесса смотрела на флюгер, находившийся перед ее окнами. Встречный ветер постоянно дул уже пять или шесть дней, но Бог, как будто считая бедное семейство достаточно уже пострадавшим от потери своего главы, сжалился над беглецами: к вечеру флюгер повернулся, и хозяйка весело вошла известить баронессу, чтобы они приготовились выехать перед тем, как запрут заставы.

В пять часов маркиза, баронесса и маленькая Цецилия снова разместились в тележке, а Пьер Дюран сел на оглобли. Они выехали без затруднения. Отъехав полмили от города, свернули на проселочную дорогу, к маленькому загородному дому, купленному госпожой Амброн в четверти лье от моря. В этот дом обыкновенно приезжали за путешественниками, которые хотели переехать в Англию.

Мадам Амброн желала сама присутствовать при их отъезде. Эта достойная женщина встретила баронессу, ее мать и дочь; было десять часов вечера.

В полночь постучались в двери — то был сам хозяин шлюпки. Баронесса, по условию, заплатила ему пятьдесят луи вперед; остальные должно было отдать на английском берегу.

Женщины завернулись в шубы; мадам Амброн поддерживала маркизу, ужасавшуюся при мысли идти пешком половину лье и ночью; Пьер Дюран взял на руки Цецилию, и все отправились в путь.

По мере приближения их к морю увеличивался печальный шум прибоя, и маркиза трепетала при мысли, что ей придется пуститься по морю в маленькой шлюпке, и предлагала лучше спрятаться где-нибудь в провинции.

Баронесса время от времени поглядывала на маленькую Цецилию, спавшую на руках фермера, и молча отирала слезы.

Пришли к берегу, крутому, как гранитная скала; надобно было спускаться; маркиза совершенно потерялась от испуга.

Тропинка, шириной в два фута, вилась по этой стене; баронесса взяла свою дочь из рук Дюрана и пошла вперед, за ней последовала мадам Амброн, опираясь на фермера; маркиза, поддерживаемая перевозчиком, замыкала шествие.

Когда сошли вниз, баронессу объял невольный страх. На всем горизонте не было видно ни лодки, ни людей, но перевозчик свистнул, и появилась черная точка, увеличивавшаяся по мере приближения, то была лодка с двумя гребцами.

Госпожа Марсильи в последний раз обернулась, чтобы поблагодарить мадам Амброн и проститься с Пьером Дюраном; добрый фермер вертел шляпу с видом человека, который хочет, но не смеет что-то сказать.

— Ты хочешь сказать мне что-нибудь, друг мой? — спросила баронесса.

— Извините… простите… баронесса, — сказал Пьер Дюран, — потому что не мое дело мешаться.

— Ничего, говори, любезный Дюран, — все, что ты мне скажешь, будет принято с удовольствием.

— Я хотел вам сказать, — продолжал фермер, — что, может быть… принужденные ехать так неожиданно, в такую дорогую страну, как Англия, не зная, сколько времени вы в ней останетесь…

— Ну! Что же? — спросила баронесса, видя, что Дюран колеблется.

— То, что вы, баронесса, — отвечал фермер, — не собрали столько денег, сколько бы нужно.

— Я понимаю тебя, мой друг, — сказала баронесса, пожимая ему руку.

— И, — продолжал Дюран, — если бы баронесса… так как аренда наша продолжится еще шесть лет и, надеюсь, будет снова возобновлена, если бы баронесса, говорю я, позволила мне заплатить ей за два года вперед… то оказала бы мне большую милость, потому что разбойники могут отнять у нас эти деньги, и они были бы гораздо сохраннее в руках баронессы. Одним словом, приняв девять тысяч франков, баронесса доставила бы нам большую радость. Они здесь, в этом мешочке — все луидорами. О! Вы можете их взять спокойно; нет ни одного обрезанного.

— Я принимаю их, мой друг, — сказала баронесса, — мы увидимся снова, во времена более счастливые. Будь покоен, Дюран, я никогда не забуду твоей преданности.

— Садитесь скорее, — закричал лодочник, — какой-нибудь таможенник вздумает делать объезды, и тогда мы пропали.

Баронесса в последний раз пожала своей нежной и белой рукой мозолистую руку Дюрана и, обняв мадам Амброн, вскочила в лодку, где ее уже ждали маркиза и Цецилия.

В это время раздался крик: «Кто идет?»

— Отваливай, — сказал лодочник, — и в путь. Живее!

И, прыгнув в лодку, он ногой толкнул ее в море.

Десять минут спустя приехали на корвет, а через день три беглянки сошли на берег в Дувре.

VI

Выйдя на берег, баронесса хотела тотчас нанять карету в Лондон, но маркиза объявила, что так как они счастливо выехали из Франции и достигли безопасного места, то не сделает ни шагу более в смешном наряде, в который она принуждена была одеться. Не видя в этом ничего неудобного, баронесса согласилась; она почти всегда исполняла требования маркизы де ла Рош-Берто, часто безумные, с той дочерней покорностью, которую можно еще встретить в знатных фамилиях, сохранивших предания 17-го века.

Баронесса приказала отвезти себя в лучший дуврский отель, и там, несмотря на усталость и необходимость отдыха, маркиза отперла ящик, спрятанный ею в одноколке, вынула из него прежнее свое белье и платье и, с пренебрежением отбросив ненавистную для нее крестьянскую одежду, начала свой туалет, который окончила, только когда напудрилась и причесалась с такой тщательностью, как если бы вечером должна была представляться королеве.

Все заботы баронессы были сосредоточены на маленькой Цецилии, по счастью, довольно легко перенесшей морское путешествие; но так как она спешила приехать в Лондон и выбрать постоянное местопребывание, то в тот же день нашла места в дилижансе, который отправлялся в столицу в девять часов утра на следующий день.

Английские дилижансы очень удобны, поэтому маркиза села в него без отговорок, особенно когда увидела, что по заботливости своей дочери ее место отделено от всех других путешественников.

Переезд из Дувра в Лондон был скор по обыкновению. Путешественницы, почти не останавливаясь, проехали Кентербери и Рочестер и в тот же день приехали в Лондон.

Баронесса была столь грустна, что не могла смотреть вокруг себя, но маркиза была в восторге; она видела ливреи, гербы, пудру — вещи, которых уже не видела около трех лет, и Лондон показался ей прекраснейшим из городов, а англичане — величайшей нацией на свете.

Путешественницы остановились в Голден-сквер, в отеле, указанном им госпожой Амброн; это было недалеко от Риджент-стрит, и баронесса тотчас же послала к герцогине де Лорд известить ее о своем приезде.

Вечером пришла герцогиня, она была очень дружна с баронессой и предложила ей свои услуги, если та хочет избрать Лондон местом постоянного жительства.

Но у баронессы Марсильи были другие намерения: она хотела во все время пребывания за границей жить уединенно и спросила у герцогини, не знает ли она хорошенькой деревушки, в которой бы ей можно было поселиться и посвятить себя воспитанию дочери. Герцогиня назвала ей Гендон, соединявший близость к столице с уединением деревни, и баронесса дала себе слово поспешить на следующий день в маленький рай, который ей рекомендовала ее подруга.

На другое утро баронесса и маркиза нанесли герцогине ответный визит, и первой заботой баронессы было узнать о госпоже Дюваль, мужу которой и баронесса и маркиза были обязаны своим спасением. Герцогиня велела ее позвать, и через несколько минут вошла госпожа Дюваль в сопровождении своего сына, прелестного десятилетнего мальчика, который тотчас же стал товарищем в играх маленькой Цецилии.

Баронесса, рассказав госпоже Дюваль, как они были спасены ее мужем, передала ей его поручение; бедная женщина выслушала ее слова с истинной благодарностью, потому что более трех месяцев не имела никаких известий от мужа: он боялся писать по почте и пересылал ей известия о себе только изредка, через других, но эти случаи становились все реже и реже, а между тем наступили кровавые дни 10 августа, 2 и 3 сентября, и бедная женщина не знала, не был ли он в числе жертв.

Узнав о муже, она позвала своего сына, который подошел, ведя под руку маленькую Цецилию.

— Генрих, — сказала она, — попроси у баронессы позволения поцеловать руку и поблагодари ее за известие, что твой отец еще жив.

— А где мой папа, маменька? — спросила маленькая Цецилия.

Бедная баронесса залилась слезами и, обняв обоих детей, расцеловала их, что очень показалось странным маркизе.

Вечером баронесса получила от герцогини письмо, которым та уведомляла ее, что не позволит ей ехать одной в Гендон, а заедет за ней и они вместе отправятся в деревушку, место будущего ее жительства.

На другой день, в 10 часов, герцогиня де Лорд приехала к баронессе: она и маленькая Цецилия были готовы, но маркиза еще не кончила туалета.

Гендон был в нескольких милях от Лондона; они проехали их в два часа. Баронесса была обворожена спокойным и скромным видом английских загородных домов: женщина простого вкуса, любившая внутренние наслаждения, она, особенно после смерти мужа, мечтала об уединенной жизни в каком-нибудь маленьком домике, подобном тем, которые ей поминутно попадались на дороге; ей казалось, что в таких жилищах существование должно быть если не счастливо, то почти всегда спокойно.

Гендон в самом деле, согласно словам герцогини, был одной из тех маленьких английских деревень, которых в Голландии и Бельгии находим только жалкие осколки. Баронесса спросила, отдаются ли внаем какие-нибудь дома, и ей указали пять или шесть.

Баронесса так сильно желала поселиться в одном из этих красивых домиков, что пустилась в поиски и хотела снять первый встретившийся ей, не веря, чтобы мог быть другой, красивее и удобнее. Но герцогиня, лучше ее знавшая внутреннее устройство этих маленьких жилищ, уверила ее, что она найдет другой, гораздо более удобный, и, поверив ей, госпожа Марсильи продолжала осмотры.

В самом деле, пятый или шестой домик был так хорош, что и герцогиня признала, что едва ли можно найти лучший. Его наняли за восемьдесят фунтов стерлингов в год, с тем что баронесса Марсильи имела право переехать в него в тот же день.

Это был небольшой двухэтажный домик, белый, с зелеными ставнями, окруженный зеленой решеткой, увитой растениями, листья которых в это время года приняли пурпурный цвет; перед домом был двор, а стороны дороги, ведущей к дому, были усажены цветами. Три ступени вели к двери такого же цвета, как и ставни, посередине которой висел медный молоток, блестевший как золото. Дверь вела в коридор, который выходил в маленький сад с зеленой лужайкой; кругом шла аллея, осененная группами акаций, в глубине была сельская беседка со столом и четырьмя стульями; наконец, небольшой ручеек, мило журчавший, перепрыгивая через маленькие скалы, и образовавшийся под ними бассейн, который мог бы высушить один луч южного солнца.

Внутреннее убранство дома было очень простым.

В коридор нижнего этажа выходили четыре двери: из столовой, зала, спальни и кабинета.

Столовая и зал соединялись друг с другом так же, как кабинет и спальня.

Верхний этаж был распределен иначе: лестница, по которой в него входили, вела в переднюю, где были три двери: прямо против входа — дверь в небольшой зал, а по бокам — в спальню и уборную.

Верхний этаж предназначался для прислуги, и там, кроме комнат для нее, была прачечная.

Маркизе дом казался слишком малым и годным лишь для житья летом; баронесса, улыбаясь, сказала ей, что они переедут на зиму в Лондон; маркиза поверила этому обещанию и согласилась с выбором своей дочери.

Но домик не был меблирован; надобно было все купить или все нанять. Герцогиня де Лорд и маркиза де ла Рош-Берто, поминутно представлявшие себе, что Франция будет наказана, эмигранты возвратятся в Париж, законная династия водворится на престол, стояли за наем, но госпожа Марсильи, смотревшая на вещи с точки зрения гораздо более положительной, рассчитала, что в три года она заплатит за наем столько же, сколько стоит покупка, и решилась купить всю нужную мебель и все хозяйственные принадлежности, приглашая свою мать выбрать себе комнату, чтобы немедленно убрать ее по ее желанию. Для маркизы и ее гардероба весь дом был слишком мал; она говорила, что в ее замке в Турени у нее были шкафы, в которые можно было бы спрятать все комнаты этого домика; она говорила правду, — но это было в Турени, а не в Англии; надобно было решиться. Пройдя раз двадцать весь дом, осмотрев все углы и закоулки, маркиза выбрала себе спальню и кабинет нижнего этажа.

Баронесса желала как можно скорее водвориться в своем новом жилище, и на другой день герцогиня де Лорд послала на ферму своего обойщика. Баронесса восстала против таких аристократических распоряжений, откровенно признаваясь герцогине, что у нее не более ста тысяч франков, считая в том числе и бриллианты маркизы, но герцогиня отвечала, что с этой суммой при бережливости госпожа Марсильи может прожить пять или шесть лет, а так как войска были не далее пятидесяти верст от столицы, то ясно было, что они прождут спокойно столько времени до своего возвращения; притом, имея фермеров и земли, можно получать деньги из Франции.

Все эти рассуждения казались герцогине и маркизе столь непреложными, что они не могли понять, что баронесса ими не убеждается; впрочем, последняя сделала уступку — приняла обойщика, но решила сама купить мебель.

Неделю спустя загородный дом был готов к принятию новых хозяев; все было очень просто, но чрезвычайно опрятно и отличалось хорошим вкусом. Надобно было все купить! Белье, серебро, мебель, платье и пр., так что, при всей экономии баронессы, у нее вышло двадцать тысяч франков. Это была пятая часть всего ее богатства. У нее остались десять тысяч ливров, данные Пьером Дюраном, и на шестьдесят или восемьдесят тысяч франков бриллиантов маркизы.

Этим можно было прожить пять или шесть лет, и, несмотря на недоверчивость, поселенную в сердце госпожи Марсильи прошедшими несчастьями, она не могла не повторять мысленно, что в течение пяти-шести лет может случиться многое.

В самом деле, в шесть лет совершилось много важного. Но покуда мы, по счастью, должны заняться только загородным домиком и его обитателями.

VII

Воспитание

Конечно, маркиза нисколько не помогала дочери в устройстве их жилища, и поэтому все время приготовлений провела у герцогини де Лорд, упросив госпожу Дюваль помочь ее приятельнице, баронессе.

Госпожа Дюваль была англичанка мещанского происхождения, но отлично образованная, так что благодаря воспитанию могла сделаться наставницей. К участию, которое внушило ей к баронессе общее их несчастье, присоединилась и признательность за тысячи мелких услуг, так что в шесть дней, проведенных этими двумя женщинами вместе для снабжения загородного дома всем нужным, между ними образовалась приязнь, при которой госпожа Дюваль с удивительным тактом умела сохранить расстояние, положенное светом между ею и баронессой.

Дети, не понимавшие еще ничего этого, то боролись на лугу или на ковре зала, то бегали друг за другом или рука об руку по аллее сада.

Через неделю все было готово. Госпожа Дюваль взялась найти баронессе женщину, которая могла бы готовить и смотреть за хозяйством, и воротилась в Лондон.

Детям было очень грустно расставаться.

На другой день герцогиня де Лорд приехала с маркизой и привезла горничную-француженку, которую маркиза наняла лично для себя.

Баронессе было очень неприятно это неожиданное увеличение прислуги, но, зная аристократические привычки матери, она думала, что было бы жестоко лишать этой прихоти маркизу, стольким уже пожертвовавшую в нынешних обстоятельствах.

Конечно, эти обстоятельства нисколько не зависели от воли баронессы. Госпожа Марсильи привыкла к удобствам жизни, как и ее мать, и, следовательно, так же и страдала в своем стесненном положении, но есть люди, забывающие себя для других, — госпожа Марсильи принадлежала к числу их и заботилась единственно о своей матери.

Что касается Цецилии — она не понимала еще здешнего мира: счастье и горе были для нее пустыми словами, которые она повторяла, как эхо, не сознавая их важности и не делая различия в тоне, которым их произносила. Она была прелестная девочка трех с половиной лет, красивая и кроткая, одаренная всеми прекрасными качествами женской природы; счастливое создание, ожидающее только плодотворного действия материнской любви, чтобы соединить в себе все добродетели; все прекрасное встречала она улыбкой — так весенний цветок улыбается солнцу.

Баронесса оценила это счастливое расположение и предоставила себе одной заботу развить его. Впрочем, маркиза охотно предоставила ей эту заботу. Конечно, она любила свою внучку, стороннему взгляду показалось бы с первого взгляда, что она любит ее более матери. Она звала ее к себе из одного угла комнаты в другой, приказывала приносить ее из сада, горячо целовала, но после десяти минут свиданья дитя начинало ей надоедать, и она отсылала его к своей дочери. Маркиза в сорок пять лет любила Цецилию так, как некогда, будучи сама ребенком, любила свою куклу. Цецилия не была для нее необходимостью, как для ее дочери, а составляла минутное развлечение. В минуту энтузиазма маркиза пожертвовала бы жизнью для своей внучки, но не была бы в состоянии переносить для нее какое-нибудь лишение в течение одной недели.

Однако с первого дня между маркизой и баронессой возник спор о воспитании Цецилии.

Маркиза хотела, чтобы ей дали блестящее образование, достойное места, которое ее внучка займет в свете, когда король, отомстив своим неприятелям и снова сев на престол, отдаст баронессе потерянное ею состояние, увелича его процентами благодарности. Поэтому ей нужны учителя языков, рисования и танцев.

Баронесса, со своей стороны, была совершенно противоположного мнения; женщина с умом и чувством, она видела вещи в их настоящем виде. Король и королева заключены в Тампле, она и мать в изгнании; поэтому будущее казалось ей неверным и более мрачным, нежели блестящим, — для такого будущего надобно было воспитать Цецилию. Воспитание, которое сделало бы ее простой, неприхотливой, довольной малым, считала она в настоящее время самым приличным; потом, если бы обстоятельства переменились к лучшему, она могла бы по хорошей основе, ею сотканной, вышить узоры более блестящего образования.

Для того чтобы дать своей дочери учителей танцев, рисования и языков, ей нужно было не то состояние, которое было. Правда, маркиза предлагала пожертвовать на это воспитание частью своих бриллиантов, но и тут баронесса, видя далее своей матери, искренне поблагодарила ее за любовь к внучке, любовь, которая заставляла ее жертвовать тем, что ей было всего дороже на свете, и просила ее поберечь бриллианты на случай крайности, которая, если настоящее положение дел во Франции продолжится, не замедлит посетить их.

Занимаясь сама воспитанием дочери, баронесса могла дать Цецилии первоначальные понятия о всем нужном девушке, и, кроме того, непрестанно окружая ее материнским надзором, развивать в ней чувство всего прекрасного, вложенное природой в сердце малютки, и устранять дурные наклонности, которые могли быть привиты посторонним влиянием.

Маркиза, не любившая спорить, скоро уступила баронессе, и госпожа Марсильи немедленно занялась воспитанием дочери. Великие и святые души находят утешение своей печали в исполнении своих обязанностей. Горесть баронессы была велика, но сладко было бремя, ею на себя возложенное.

Распределение времени занятий сделано было баронессой. Она была убеждена, что ребенок, играя, может приобрести первые сведения о том, что некогда должна знать женщина, — она умела представить Цецилии труд забавой, и дитя приучилось к нему тем легче, что всякий труд указывала ей мать, которую она обожала. Утро посвящалось чтению, письму и рисованию, после обеда музыке и прогулке.

Эти различные занятия перемежались завтраком, обедом и ужином, после которых нижний этаж делался на некоторое время местом соединения маленького семейства.

Само собой разумеется, что через некоторое время маркиза перестала являться к завтраку, который подавался в десять часов и слишком противоречил ее привычкам. Тридцать лет маркиза вставала между одиннадцатью часами и полуднем и ни разу, никому, даже мужу, не показывалась без пудры и мушек. Поэтому ей было слишком тяжело следовать этому образу жизни, и она уклонилась от него; ей, как и в отеле на улице Вернель, приносили шоколад в постель.

Заботы о хозяйстве и о воспитании дочери занимали все время баронессы. Маркиза проводила весь день в комнате, читая сказки Мармонтеля и романы Кребильона-сына, между тем как Аспазия, так называлась горничная маркизы, которой после туалета маркизы нечего было делать, шила или вышивала, сидя подле нее, заполняя своим разговором то время, в которое маркиза не читала.

Маркиза старалась завести знакомство с некоторыми соседями, но баронесса, предоставляя матери в этом отношении полную свободу, объявила, что она будет жить уединенно.

Так прошла зима. Порядок, установленный баронессой, ни разу не менялся, лишь маркиза время от времени нарушала обычное распределение занятий, но оно почти тотчас же восстанавливалось постоянной и кроткой волей баронессы.

Из Франции приходили вести все более и более неприятные. Наступил не только для Франции, но и для всей Европы день, ужаснее всех прошедших, затмивший 10 августа и 2 сентября, этот день был 21 января.

Удар был жесток для семейства отшельниц. Смерть короля предвещала смерть королевы. Далее этим была разорвана последняя связь революции с королевским домом и, быть может, Франции с монархией. Маркиза не хотела верить этой кровавой новости, но баронесса верила; смотря на будущее сквозь призму своей печали, она всегда видела его мрачным. Несчастье приучает к несчастьям; она поверила всему — и вышло, что поверила правде.

Увидя слезы матери, маленькая Цецилия спросила:

— Разве папа написал, что не воротится?

Ужасные происшествия, случившиеся во Франции, извлекли рыдания из груди баронессы, но не изменили домашней ее жизни. Маленькая Цецилия приметно росла и, подобно цветку, казалось, была готова распуститься весной.

Весна в самом деле пришла, и все вокруг домика приняло праздничный вид: сад начал украшаться цветами, кусты роз покрывались листьями, распускались лилии и акации, ручеек освобождался от ледяных оков, даже домик благодаря весне принял вид юный и веселый.

Это время было эпохой счастья и для маленькой Цецилии. В продолжение всей зимы, пасмурной, холодной и дождливой, мать держала ее взаперти, и девочка, привыкшая к парижской жизни и к этикету отеля на улице Вернель, не заметила большой разницы между прошедшей и настоящей зимой, но когда наступила весна, гость невидимый в Париже, когда она могла осязать ее, так сказать, руками, когда увидела, как все одушевляется, распускается, цветет, ее радость не знала пределов, и все свободное от детских занятий время она проводила в саду.

Мать не мешала ей; показывала ей небо, мало-помалу освобождавшееся от туманного покрывала, и, когда солнечный луч, проскользнув сквозь тучи, открывал лазурь небосклона, говорила маленькой Цецилии, что этот луч — взгляд, брошенный Богом на землю, и что этот божественный взгляд живит всю природу.

Для маркизы не существовало ни весны, ни зимы. Она продолжала вставать в половине двенадцатого, пить шоколад в постели, одеваться, причесываться, пудриться и класть мушки, перечитывала в двадцатый раз сказки Мармонтеля и романы Кребильона-сына, разбирала их красоты с Аспазией.

Баронесса молилась за умерших, за мужа и за короля, за королеву и за дофина, долженствовавших умереть.

Время от времени проносились слухи о победах республиканской армии, и имена Флера и Вальми проникали в глушь загородного домика.

VIII

Бог во всем

Уединенная жизнь баронессы и эксцентричное существование маркизы дали особое направление воспитанию Цецилии.

Вследствие системы, установленной баронессой, ученье не представлялось девочке трудом, но мать думала, что после занятий чтением, урока музыки или рисования ребенку нужно было отдохновение, и двери в сад открывались для девочки.

Сад был для нее раем.

Баронесса сама заботилась о нем и наполнила его лучшими цветами, какие только могла найти. Тут были кусты роз, лилии, левкои, услаждавшие зрение и обоняние. Маленькая Цецилия, босиком, в коротеньком платьице, с развевающимися русыми волосами и бархатными щечками, казалась цветком в этом цветнике. Садик не был царством одних лилий и роз. Это был мир в миниатюре: насекомые копошились в траве; разноцветные бабочки порхали прихотливыми и неровными кругами над блестящим ковром; щеглы прыгали с ветки на ветку, принося пищу своим птенцам, высовывавшим головки и протягивавшим носики из гнезд, свитых из мха и сухих трав.

Баронесса никого не принимала, и для маленькой Цецилии, совершенно лишенной общества детей равных с нею лет, сад сделался целым миром. Цветы, бабочки и птицы стали ее друзьями; лишь только сказала она это матери, баронесса объяснила ей, что всякая вещь исходит от Бога и от него получила жизнь. Она показала ей, что солнце одушевляет природу и что цветы, распускающиеся поутру, закрываются ввечеру; что бабочки, порхающие днем, прячутся ночью; что птицы, просыпающиеся с рассветом, умолкают в сумерки, за исключением соловья, пение которого раздается как молитва, как ночной гимн, как мелодическое эхо. Щебетания, раздававшиеся поутру и ввечеру, прихотливый полет бабочек, аромат цветов — все благодаря религиозному и поэтическому уму баронессы казалось Цецилии молитвой этих существ и творений, способом, посредством которого птицы, бабочки и растения воздавали хвалу своему творцу.

Лучшими друзьями Цецилии были цветы; бабочка, за которой она гонялась, ускользала из ее пальцев; щебетавшая в кусте птичка, которую она хотела поймать, улетела кончать песню на дерево; но цветы, ее дорогие цветы позволяли себя обнимать, ласкать, даже срывать. Правда, сорванные цветы теряли свою красоту и запах, печально вяли и, наконец, умирали. Баронесса, показывая дочери розу на стебле, дала ей понятие о жизни, а указав на сорванную лилию, объяснила смерть.

С тех пор Цецилия не рвала более цветов. Убеждение, что под наружной нечувствительностью таится настоящая жизнь, образовало между дитятей и цветами отношения, вследствие которых при содействии юного воображения каждое явление получало свое назначение. Так, цветы ее бывали здоровы или больны, печальны или веселы; она веселилась с одними, грустила с другими; она поддерживала их, ухаживала за ними, если они были больны, утешала их, если они были печальны; однажды, войдя в сад ранее обыкновенного, она нашла свои гиацинты и лилии покрытыми росой и воротилась в слезах, говоря, что ее цветы грустят и плачут; в другой раз баронесса увидела, что она дает сахар розе, которую нечаянно задела и сорвала у нее несколько листьев.

В картинах, рождавшихся под ее карандашом и на вышивках, цветы были ее избранниками; когда ей встречалась лилия красивее других, она срисовывала ее, как бы снимая портрет с друга; встречая розу пышнее других, она помещала ее в шитье, чтобы не забыть о ней. Так, весной, летом и осенью жила она действительностью, зимой — изображениями ее.

После цветов более всего любила Цецилия птиц. Подобно воробьям Жанны д'Арк, которые садились на ее плечи и искали корм даже за корсетом, птицы загородного домика мало-помалу привыкли к Цецилии, которая, желая избавить отца и мать птенцов от продолжительного труда, несколько раз в день насыпала зерен подле деревьев, на которых были свиты гнезда. Так как она не трогала детенышей, то отец и мать их не боялись ее приближения, а птенцы, привыкшие видеть ее, также не боялись девочки, и сад сделался для Цецилии настоящим птичником, обитатели которого пели при ее приближении, следовали за нею, как куры следуют за птичницей, и летали вокруг нее, когда она занималась цветами или читала.

Что касается до бабочек, то, несмотря на их радужные цвета, Цецилия стала вскоре к ним равнодушна; несмотря на все ласки, они остались нечувствительны; притом Цецилия заметила, что всякий раз, когда она ловила бабочку, в руках у нее оставались обрывки крылышек, и по неверному полету бедных пленниц заключила наконец, что нежности ее были для них мучением.

Итак, мир Цецилии составляли бабушка, любившая ее по временам и иногда пугавшая выражением своей любви; мать, всегда спокойная, набожная, благоразумная; цветы, горести и радости которых она понимала; птицы, пение которых она слушала, и бабочки, за которыми она гонялась.

Время от времени уединение нашего маленького семейства нарушалось визитом герцогини де Лорд, приезжавшей к маркизе, или посещением госпожи Дюваль, бывавшей у баронессы.

В первое время приезд госпожи Дюваль был праздником для Цецилии, потому что Эдуард всегда приезжал с матерью. Тогда оба ребенка гуляли, играли, бегали по саду, топча траву, растения и цветы, прячась в кусты, ломая сучья дерев, на которые старались влезть, пугая птиц, преследуя бабочек. Но, как мы видели, Цецилия мало-помалу вступила в новые отношения с жителями своего рая и уже с большим беспокойством начала вводить Эдуарда в свой маленький мир: сперва она хотела растолковать беспокойному товарищу чувства цветов, щебет птиц и непостоянство бабочек, но беззаботный школьник смеялся, утверждая, что цветы не могут ни любить, ни ненавидеть, ни радоваться, ни грустить. Птиц Эдуард хотел переловить и посадить в клетки, несмотря на то, что Цецилия уверяла его, что Бог дал им крылья не для того, чтобы прыгать с палки на палку в тесном пространстве решетчатой тюрьмы, но для того, чтобы они рассекали ими воздух и садились на вершины тополей или крыши домов. Наконец, Эдуард потерял расположение своей подруги тем, что однажды, когда она заговорилась с одной из роз и забыла о своем товарище, он воротился к ней с великолепным пионом, безжалостно приколотым к шляпе. Цецилия вскрикнула от горести, но этот крик очень удивил Эдуарда, который стал уверять девочку, что у него есть до трехсот бабочек, так же проткнутых и уложенных в ящики, в которых они сохраняются как живые.

С этого дня Цецилия дала обещание не впускать Эдуарда в сад и в следующий приезд его под различными предлогами удерживала в комнатах, позволяя ему ломать куклы, посуду и все игрушки, но не желая, чтобы он смеялся над ее цветами, пугал ее птиц, мучил бабочек.

Баронесса Марсильи заметила старание дочери удалить Эдуарда от сада и по отъезде его спросила ее о причине. Тогда Цецилия рассказала ей обо всем случившемся и спросила, не дурно ли она поступила.

— Нет, дочь моя, — отвечала баронесса, — напротив, ты имела на это полное право. Одна гордость заставляет нас думать, что свет создан для одних нас и что мы имеем право все разрушать; напротив, всякая вещь, как и человек, — творение Бога: Бог в цветке, в птице, в бабочке, он и в капле воды, и в бесконечном пространстве океана, в жучке, блестящем под травой, и в солнце, освещающем мир. Бог во всем.

IX

Время идет, не останавливаясь

В то время как изгнанное семейство жило в уголке Англии, вдали от всех, великие события совершались в других странах Европы.

Смерть короля и королевы принесла плоды; их убийцы, подобно воинам, родившимся из зубов дракона, истребили друг друга. Народное Собрание изгнало жирондистов, гильотинеры уничтожили сентябриеров, наступило 9 термидора, и Франция успокоилась на минуту.

Когда пришло время террора, Людовик Дюваль, роялист в душе, не имел духа, чтобы оставаться долее во Франции; пожертвовав частью состояния, которую он не успел обратить в деньги, отправился в Англию и, к величайшей радости своей жены, счастливо достиг Лондона. Но в Лондоне герцогине де Лорд не был нужен управитель, потому что она не получала уже пятисот тысяч ливров дохода, а господин Дюваль был слишком молод для того, чтобы быть без дела, и не довольно богат, чтобы существовать своими доходами: он поступил кассиром к банкиру, которому пятьдесят тысяч франков, составлявшие капитал Дюваля, служили обеспечением. Вскоре его честность и ум были оценены по достоинству, и банкир дал ему небольшую часть в своих оборотах. Между тем графиня д'Артуа оставила Англию вместе с герцогиней де Лорд; госпожа Дюваль просила оставить ее при муже и получила согласие тем легче, что продолжительность изгнания заставляла эмигрантов быть экономными.

Те же происшествия, которые имели влияние на плебейское семейство, имели влияние и на аристократическую фамилию. Против ожидания маркизы, союзники были отброшены за границу, и эмигранты не только не могли получать из Франции пособий, но потеряли все имения, конфискованные и проданные в пользу народа. При этих известиях первой мыслью баронессы было возвратить бедному Пьеру Дюрану деньги за два года аренды, взятые у него при отъезде, она отослала их ему при письме, в котором благодарила его, уверяла, что не только не терпит ни в чем недостатка, но, напротив, живет в изобилии. Баронесса справедливо думала, что только подобное уверение заставит благородного фермера принять назад сумму, предложенную им с такой деликатностью и с таким усердием.

Таким образом, теперь все способы существования ограничились бриллиантами баронессы и ее матери. Она пошла к маркизе, прервала ее чтение и рассказала, в каком она положении.

— Ну! Так что же, дочь моя? — спросила маркиза.

— То, маменька, — отвечала баронесса, — что, по моему мнению, надобно собрать все бриллианты, какие только у нас есть, продать их за один раз для того, чтобы выручить довольно большую сумму, и, положив ее в лондонский банк, стараться жить, по возможности, процентами.

Это предложение было всего благоразумнее, но для приведения его в исполнение маркиза должна была расстаться со своими бриллиантами, единственной вещью, оставшейся от прежнего ее богатства, бриллиантами, которыми она утешалась, вынимая их время от времени из ящика, показывая Аспазии.

— Но не лучше ли, — отвечала маркиза, — продать только то количество бриллиантов, которое необходимо нужно теперь, таким образом, чтобы по возвращении во Францию у нас осталась хоть часть фамильных бриллиантов, которые должны быть для нас очень дороги.

— Судя по ходу дел, время нашего возвращения во Францию еще далеко, и, действуя так, как вы полагаете, мы проживаем небольшой капитал наш, тогда как, продав все, могли бы жить почти одними процентами.

— Но, признаюсь, — сказала маркиза, рассчитывая на материнскую любовь своей дочери, — я сохраняла эти бриллианты для внучки. Бедное дитя, — прибавила она, качая головой и стараясь выжать слезу, которой не было, — едва ли будет иметь другие.

— Я замечу вам, маменька, — продолжала баронесса, печально качая головой, — что Цецилии нет и семи лет и что скорее всего мы не выдадим ее замуж ранее как через десять лет, а в эти десять лет, если вы не примете моего предложения, и мои и ваши бриллианты исчезнут один за другим, по частям, не принося процентов.

— Так это бедное дитя, — вскричала маркиза, разгорячась, именно потому, что чувствовала справедливость замечаний дочери, — не будет иметь приданого?

— Ее приданым, маменька, — отвечала баронесса с той непоколебимой кротостью, которая делала из нее земного ангела, — ее приданым будет незапятнанное имя, религиозное воспитание и, если можно к этим вечным благам присоединить столь преходящее, как красота, — красота, которая увеличивается с каждым днем.

— Хорошо, дочь моя, хорошо, — сказала маркиза, — я подумаю.

— Подумайте, маменька, — сказала баронесса и, едва поклонясь, вышла.

Неделю спустя баронесса воротилась к этому разговору, но в это время маркиза, имевшая свободу обдумать свое мнение, запаслась столькими ложными предлогами для отказа, что баронесса, видя невозможность переменить ее решимость, оставила свое намерение. Конечно, бриллианты, о которых шла речь, принадлежали маркизе и она имела право отдать или не отдать их, но бедная женщина ушла со стесненным сердцем, видя, что единственно возможный способ с несчастными обстоятельствами отнять у нее одну из прихотей, внушенных воспитанием уму, но не сердцу ее матери.

В тот же день баронесса написала господину Дювалю, приглашая его с женой и сыном провести следующее воскресенье в Гендоне.

Доброе семейство приехало около полудня, хотя дела Дюваля улучшались ежедневно и он из простого приказчика сделался товарищем торгового дома, но он остался тем, кем был прежде, то есть честным и добрым человеком, и заслуживал доверенности герцогини де Лорд и дружбы баронессы Марсильи.

Маркиза с неудовольствием смотрела на то, что она называла наклонностью дочери унижаться до отношений с простолюдинами, и часто упрекала ее за слишком тесную дружбу с Дювалями; когда же баронесса напомнила ей, какой важный случай был началом этой дружбы, то маркиза, принужденная признать услуги, оказанные достойным Дювалем, старалась уменьшить их важность, говоря, что он сделал только то, что на его месте сделал бы всякий честный человек, хотя и это было не последнее достоинство, потому что в такое время честные люди редки; следствием этого было то, что, предупрежденная о посещении, маркиза, в ту минуту, как Дюваль входил в зал, послала сказать своей дочери, что у нее мигрень и она просит гостей извинить ее.

Цецилия, по обыкновению, не позволила войти в сад своему гостю Эдуарду, десятилетнему толстяку, который, более чем когда-либо, был неспособен понимать жизнь цветов, уважать спокойствие птиц и сочувствовать мучениям бабочек.

В замену этого Эдуард благодаря заботам господина Дюваля, если не столько поэтическим, то столько же тщательным, как и заботы госпожи Марсильи о Цецилии, мог делать самые сложные умножения и деления, не только на бумаге, но и в уме.

После обеда баронесса попросила господина Дюваля к себе в кабинет, посадила его и, вынув из футляра все свои бриллианты, то есть пару серег и крест, с возвышенной простотой объяснила ему свое стесненное положение, прося его по возвращении в Лондон продать их и прислать ей вырученные деньги.

Господин Дюваль поспешил предложить ей сумму, равную ценности бриллиантов, с тем чтобы она не продавала их, повторяя ей то же, что беспрестанно говорили герцогиня де Лорд и маркиза, то есть что вскоре обстоятельства переменятся. Но баронесса отказалась с той признательностью, которая не позволяет ни обижаться, ни возобновлять предложений; сверх того баронесса, опасавшаяся деликатной услужливости господина Дюваля, объявила ему, что ее бриллианты стоили пятнадцать тысяч франков и что потому теперь не могут стоить более девяти тысяч; это значило, что ее нельзя обмануть, предложив ей большую сумму, и Дюваль тут же отказался от этого намерения.

Окончив разговор, баронесса и Дюваль склонились на политические происшествия.

Наступала Египетская экспедиция; Бонапарте, удаляясь из Франции, казалось, унес с собой статую победы. Французы, лишенные начальника, терпели поражения в Италии и Германии. Директория бесчинствовала. Внешние поражения и внутренние беспорядки были преувеличиваемы за границей, и баронесса, не прельщаясь всеми надеждами эмигрантов, не могла совершенно сомневаться в лучшей будущности.

Притом не надеяться на будущее при убеждении, что терпишь за правду, — значило бы почти сомневаться в Боге.

Через день баронесса получила от госпожи Дюваль девять тысяч за свои бриллианты.

К этой сумме были приложены оценка одного из первых лондонских ювелиров и расписка.

X

Признаки болезни

Девятью тысячами баронесса прожила два года. В это время случилось многое, но эти происшествия не облегчили положения роялистов, а совершенно отняли у них надежду.

Бонапарте воротился из Египта, произвел 18 брюмера, сделался консулом и выиграл Маренгскую битву. Некоторые оптимисты думали еще, что молодой генерал действует в пользу Бурбонов и что, уничтожив якобинцев, он возвратит законным королям скипетр и корону, но те, которые здраво смотрели на вещи, не верили ни одному из этих предположений.

Между тем Европа трепетала перед победителем при Лоди, пирамидах и Маренго.

Баронесса до последней крайности не говорила маркизе о бриллиантах, и та не упоминала о них со дня отказа, не заботясь, чем живет и будет жить баронесса. Поэтому она очень удивилась, когда баронесса снова завела речь о бриллиантах.

Как и в первый раз, маркиза истощила все отговорки, какие могла придумать для защиты своих драгоценных украшений, но на этот раз баронесса, была в крайности и настаивала с таким уважением, спокойствием и достоинством, что маркиза должна была, глубоко вздыхая, вынуть ожерелье, стоившее до пятнадцати тысяч франков.

Баронесса снова предлагала продать все остальные бриллианты, чтобы вырученные за них пятьдесят тысяч положить в банк, но маркиза так сильно восстала против этого предложения, что госпожа Марсильи поняла бесполезность попыток подобного рода.

Маркиза требовала, чтобы из вырученных за ожерелье денег ей было дано тысячу экю на ее личные расходы.

Госпожа Марсильи получила пятнадцать тысяч франков тем же способом, как и в первый раз; Дюваль снова предлагал ей свои услуги, и она снова отклонила их.

Между тем Цецилия росла и была уже прекрасной двенадцатилетней девочкой, степенной и кроткой, нежной и набожной, с ангельской свежестью лица, с душой, совершенно сходной с душой матери.

Часто мать из окна смотрела, как она росла посреди своих роз — своих друзей, собеседников и сестер, часто думала, что через три года дитя будет почти женщиной, и глубоко вздыхала, спрашивая себя, какая будущность предназначена этому чудному творению природы.

Особенно беспокоило баронессу, не в отношении к ней самой, но в отношении к дочери, то, что от туманного климата Англии, от вечных забот о матери и дочери собственное ее здоровье начало ослабевать, госпожа Марсильи всегда была слаба грудью, и хотя она достигла тридцатидвухлетнего возраста без сильных болезней, но не могла совершенно победить органического недостатка, который с некоторого времени осенью причинял ей большие страдания — ужасные симптомы неумолимой болезни.

Однако, кроме самой баронессы, никто не замечал в ней зародыша этой болезни. По-видимому, ее здоровье было лучше, нежели когда-либо; лицо ее, обыкновенно бледное, покрылось румянцем, подобным румянцу юности; ее разговор, обыкновенно протяжный, по временам оживлялся, и эту живость, следствие лихорадочного состояния, можно было принять за избыток жизни. Никогда, наконец, девица де ла Рош-Берто не была так хороша, как госпожа Марсильи в это время.

Но эти признаки болезни не скрылись от нее. Около 1802-го, в то время, когда Франция открылась для эмигрантов, баронесса несколько времени имела намерение воротиться домой, несмотря на то, что отель Вернель был продан и ее земли в Нормандии, Турени и Бретани перешли за мизерную цену в руки спекулянтам, торговавших так называвшимися в то время национальными землями; возвращение во Францию без средств существования было делом довольно трудным: переселение, продажа и путешествие нанесли бы сильный удар средствам баронессы. Маркиза уговаривала дочь переехать пролив и принять прежние титулы, утверждая, что по приезде в столицу они через свои связи найдут возможность возвратить себе неправильно отнятые у них отели, земли и замки, но баронесса не слишком верила экономическим расчетам матери и решилась повременить с окончательным решением.

Наступил 1803 год, Цецилии было тринадцать лет, а казалось пятнадцать. Ее сердце, принимая чувства девушки, сохраняло и верования ребенка, и, за исключением игр с Эдуардом, которые уже года три, как стали гораздо скромнее, и разговоров с господином Дювалем, она не встречалась ни с одним мужчиной.

Воспитание ее было хорошо, но не совсем основательно; она знала все, что должна знать светская женщина, то есть столько, что могла сама довольствоваться своими познаниями, но не передавать их другим. Она прекрасно рисовала акварелью цветы и пейзажи, но не могла писать масляными красками. Она столько умела играть на фортепьяно, что могла аккомпанировать своему приятному, гибкому, звучному голосу, когда пела какой-нибудь нежный романс или ноктюрн; но ей никогда не пришло бы в голову желание произвести эффект какой-нибудь сонатой или большой арией. Правда, часто она предавалась чудным мечтаниям, импровизировала странные фантазии, новые мотивы, но все это было, так сказать, музыкой ее сердца, вырывавшейся из него против ее воли. Наконец, она знала историю и географию, но серьезно думала, — что училась им только для того, чтобы быть в состоянии отвечать, если бы ее спросили.

Что касается до языков, то познание их она не считала приобретением и говорила по-итальянски и по-французски с матерью, по-английски — со служителями.

Семейство Дювалей, состояние которого продолжало улучшаться, не прекращало знакомства с баронессой. Часто господин Дюваль приглашал маркизу, госпожу Марсильи и Цецилию провести у него в Лондоне неделю или две, но госпожа Марсильи постоянно отказывалась. Она знала, как легко четырнадцатилетняя девушка принимает впечатления, и страшилась нарушить спокойное существование Цецилии, пробудив в душе ее какое-нибудь желание, которое не в силах будет удовлетворить. Но зато при всяком свидании она упрекала Дювалей за их редкие посещения, и господин Дюваль, потому ли, что был тронут этим упреком, или имел какое-нибудь тайное намерение, стал чаще ездить в загородный домик, где приезд его, так же как приезд его жены и сына, всем доставлял удовольствие, кроме маркизы, которая не переставала удивляться связи своей дочери с этими простолюдинами; однако она уже решилась сходить вниз к обеду, когда семейство Дювалей по воскресеньям приезжало к ним в Гендон. Но тогда она торжественно одевалась и украшала себя всеми оставшимися у нее бриллиантами, что давало ей большое преимущество над госпожой Дюваль, одевавшейся очень просто и не носившей никаких украшений.

Все это жеманство ужасно мучило баронессу, но она не позволяла себе сделать матери никакого замечания. Впрочем, Дювали, казалось, не замечали этих аристократических выходок или не находили их странными, но можно было заметить, что они были признательны баронессе за ее обращение с ними, совершенно противоположное обращению маркизы.

Цецилия, чудное дитя, не имела никакого понятия об этих светских различиях; она знала только, что господин Дюваль оказал большую услугу ее матери, улыбалась, когда он входил, протягивала ему руку, когда он уходил, целовала госпожу Дюваль так же часто, как и свою мать, и говорила, что очень желала бы иметь брата, похожего на Эдуарда.

Откровенность и ласковость баронессы и Цецилии трогали добрых Дювалей до глубины души, и всегда весь обратный путь, а часто на другой день они говорили только о них.

Так прошло еще несколько месяцев, в течение которых деньги баронессы были истрачены. Мы уже сказали, что маркиза, отдавая бриллианты, потребовала себе часть вырученной за них суммы. Получив, она истратила ее на разные ненужные безделушки.

Сцена, последовавшая после новой просьбы баронессы, была тягостнее описанной нами. Маркиза не могла понять, как деньги, полученные за ожерелье, могли исчезнуть так скоро, и баронесса была вынуждена припоминать числа и показать употребление их для того, чтобы заставить маркизу исполнить ее просьбу и дать ей камней на десять тысяч франков ценой.

Госпожа Марсильи снова написала Дювалю, он снова поспешил явиться и нашел в баронессе большую перемену, хотя видел ее не более как за неделю перед тем, на ее лице видны были следы слез.

Даже Цецилия, по своей неопытности в делах света не имевшая никакого понятия о положении своих родителей, два или три дня видела печаль своей матери, печаль, которая пробудила и физическое ее страдание, прежде скрываемое баронессой под покровом всегдашнего душевного спокойствия.

Цецилия ждала Дюваля и, остановив его в коридоре, сказала:

— О! Боже мой! Милый господин Дюваль, я ждала вас с нетерпением; маменька очень печальна и беспокоится, я спросила у нее, что с ней, но она обращается со мной как с ребенком и не хочет ничего сказать. Милый господин Дюваль, помогите ей, если можете.

— Любезная Цецилия, — отвечал Дюваль, с нежностью смотря на нее, — я несколько раз предлагал баронессе услуги, какие только в состоянии сделать для нее, но баронесса никогда не хотела принять их. Увы! — прибавил он, вздыхая. — Я ниже ее, и потому она ничего от меня не принимает.

— Вы ниже ее, дорогой господин Дюваль? Я не понимаю вас. Разве маменька обращается с вами не так, как бы вы желали?

— О! Благодарю Бога, нет, сударыня; напротив, баронесса очень добра со мной.

— Так, может быть, вы недовольны мной, милый господин Дюваль? Ах! В таком случае клянусь вам, что если я и сделала вам какую-нибудь неприятность, то совершенно против воли, и прошу у вас прощения.

— Я недоволен вами, милое дитя? — вскричал Дюваль, увлекаясь своей нежностью к Цецилии. — О нет!

Нет!

— Но что же делается с маменькой?

— Что? Я это знаю, — сказал Дюваль.

— О! Если знаете, то скажите мне, и если я могу сделать что-нибудь…

— Очень многое, дитя мое.

— О! Так приказывайте.

— Я пойду к вашей маменьке, поговорю с ней и, если она согласится на мое предложение, тогда она будет просить у вас милости, от которой зависит, быть может, счастье всех нас.

Цецилия посмотрела на него с удивлением, но Дюваль, не отвечая, пожал ей руку и пошел к баронессе Марсильи.

XI

Предположения

Господин Дюваль нашел такую перемену в госпоже Марсильи, что первым был вопрос о ее здоровье. Баронесса отрицательно покачала головой и, пожав Дювалю руку, посадила его подле себя.

— Любезный Дюваль, — сказала она ему после минутного молчания, — я не имею надобности говорить вам, зачем я вас к себе просила. Вы, верно, уже сами догадываетесь.

— Увы! Да, баронесса, — отвечал Дюваль, — и признаюсь, получив ваше письмо, я дал себе слово объясниться с вами, конечно, если вы позволите.

— Я готова вас слушать, — отвечала баронесса, — мы уже столько знакомы, что можем не скрываться от вас, тем более что, как я уверена, вы просите у меня объяснения не из любопытства, а из участия.

— Баронесса, — продолжал Дюваль, кланяясь, — вы уже в третий раз даете мне бриллианты для продажи; не знаю, много ли еще их у вас остается.

— Почти вдвое больше той суммы, которую вы мне доставили.

— Если так, то извините, что я подам вам совет: продав все с одного раза, вы могли бы выручить до семидесяти тысяч ливров и, положив их в Лондонский банк, получали бы до ста восьмидесяти фунтов стерлингов и, прибавляя к этой сумме тысячу или две франков, могли бы жить.

— Я сама имела эту мысль, но бриллианты принадлежат моей матери, и она решительно отказала мне исполнить ее.

— О, в этом я узнаю маркизу, — сказал Дюваль, — это было бы для нее слишком благоразумно… — Но опомнившись, он прибавил: — О! Простите, баронесса, мои слова, они вырвались у меня против воли.

— Ничего, мой добрый друг, мать моя имеет свои смешные стороны, я это знаю; и вы, я имела случай это видеть, бывали так добры, что, казалось, не замечали их. Но вернемся к моему письму, вот аграф, стоящий до десяти тысяч франков, который я вас попрошу продать.

— С охотой, — отвечал Дюваль, взяв аграф и вертя его в руках, — если я говорю с охотой, то это только манера выражаться; признаюсь, мне тяжело видеть, как вы мало-помалу лишаетесь остатков вашего состояния.

— Что же делать, дорогой Дюваль, — отвечала баронесса, меланхолически улыбаясь, — должно сносить испытания, посылаемые нам Богом.

— Но вы сами сознаетесь, баронесса, и я еще раз прошу извинения, что говорю вам об этом, вы сами сознаетесь, что продали уже половину ваших бриллиантов, этим вы прожили около семи лет, другой половиной проживете столько же, а потом?

— Будет, что угодно Богу!

— И вы не имеете никаких предположений?

— Никаких.

— Никакой надежды на будущее?

— Надеюсь, что Людовик XVIII воротится во Францию и нам отдадут конфискованные у нас имения.

— Увы! Баронесса, вы знаете, что эта надежда слабеет ежедневно. Бонапарте, прежде бывший генералом, сделался консулом, потом первым консулом, говорят, он будет императором. Вы, вероятно, не из числа тех, которые верят, что он намерен отдать корону Бурбонам.

Баронесса отрицательно покачала головой.

— Если так, то повторяю: что вы будете делать через пять или шесть лет?

Баронесса вздохнула и ничего не отвечала.

— Вашей дочери четырнадцать лет, — проговорил Дюваль.

Баронесса отерла слезу.

— Через два-три года надобно подумать о том, как ее пристроить.

— О! Дорогой господин Дюваль, — вскричала госпожа Марсильи, — не говорите об этом! Когда я думаю о будущности этого ребенка, я начинаю сомневаться в Провидении.

— Вы не правы, баронесса, должно надеяться, что Бог, посылая своих ангелов на землю, не покидает их; она понравится какому-нибудь молодому человеку, который сделает ее богатой, счастливой и уважаемой в свете.

— Увы, дорогой Дюваль, Цецилия бедна, а привязанности редки; притом кто придет сюда за нею? Мы живем здесь десять лет, а вы и Эдуард были единственными мужчинами, входившими в наш дом. Кстати, дорогой Дюваль, извините меня, я забыла спросить вас о вашей супруге и сыне. Каково здоровье госпожи Дюваль? Каков Эдуард?

— Оба, слава Богу, здоровы. Эдуардом я доволен. Он славный малый, баронесса, за него я могу поручиться, как за самого себя, и он, я уверен, составит счастье своей жены.

— У него будет перед глазами пример отца, — сказала, улыбаясь, баронесса, — и он последует ему. Да, вы нравы, девушка, которая выйдет за Эдуарда, будет счастлива.

— Вы так думаете, баронесса? — живо спросил Дюваль.

— Конечно. Почему бы я говорила то, чего не думаю!

— О! Я думал, что вы мне сказали это для того только, чтобы что-нибудь сказать или доставить мне удовольствие.

— Нет, я вам отвечала согласно своим убеждениям.

— Ах! Ваше уверение меня очень радует, оно придает мне смелости, баронесса; признаюсь, я пришел с намерением поговорить с вами об одном предположении. В Лондоне оно казалось мне всего проще, но, приближаясь к Гендону, я понял все, что было в этом предположении смелого, дерзкого, скажу даже — смешного.

— Я не понимаю вас, господин Дюваль.

— Это доказывает, что мое намерение бессмысленно.

— Постойте, — продолжала баронесса, — кажется, я…

— Вы улыбаетесь, это меня успокаивает, я вам сказал, что Цецилия составила бы счастье мужчины, вы мне сказали, что Эдуард составит счастье женщины.

— Господин Дюваль…

— Извините, баронесса, извините меня, я знаю, что моя смелость велика; не подумайте, что я забываю расстояние, нас разделяющее, но, когда я вспоминаю случай, сблизивший людей, как мы, настолько далеких друг от друга, то начинаю надеяться, что этим Провидение хотело почтить и благословить мое семейство. Притом, баронесса, это было бы, не говоря о моем состоянии, которое я вам предлагал несколько раз, хорошо во многих отношениях; вы знаете, что торговля уважается в Англии. Мой сын будет банкиром. О! Боже! Я знаю, как ничтожно для дочери баронессы де Марсильи и внучки маркизы де ла Рош-Берто имя Эдуарда Дюваля; я желал бы, чтобы он был герцогом и миллионщиком; он бы предложил вашей дочери и то, и другое, как теперь предлагает триста или четыреста тысяч франков, составляющих наше богатство.

— Да, я плачу, дорогой господин Дюваль, потому что ваше предложение и особенно способ, которым вы его высказываете, тронули меня до глубины души; если бы решение зависело от меня одной, я бы протянула вам руку и сказала бы: «Ваше предложение не удивляет меня, и я согласна», — но вы понимаете, что я должна говорить с матушкой.

— О! Что касается до вашей дочери, — отвечал Дюваль, — то, может быть, она согласится: вот уже год, как мне впервые пришла в голову эта мысль, и я замечал ее обращение с Эдуардом. Конечно, она не любит его, я знаю, что девушке такой фамилии, как девица Цецилия, никогда не придет на ум, чтобы она могла любить такого ничтожного человека, как мой сын! Но я давно примечаю за ней, она не ненавидит его и решится за него выйти, узнав, что это доставит вам удовольствие. Но со стороны маркизы де ла Рош-Берто я признаю себя побежденным.

— Предоставьте мне устроить все, любезный Дюваль, — сказала баронесса, — даю вам слово употребить все старания.

— Мне кажется, баронесса, — проговорил Дюваль, вертя в руках аграф, — что при настоящем положении дел бесполезно…

— Дорогой господин Дюваль, — сказала баронесса, — между нами еще нет ничего решенного; вы это знаете. Но даже если бы и было решено, то Цецилии только четырнадцать лет, и мы можем говорить серьезно только через два года. Между тем, будьте так добры, окажите мне услугу, о которой я вас просила.

Господин Дюваль увидел, что надобно было ждать назначенный баронессой срок, встал и приготовился ехать. Тщетно баронесса просила его остаться обедать, Дюваль спешил сообщить своему семейству данную ему надежду и уехал, снова поручив госпоже Марсильи судьбу Эдуарда.

Оставшись одна, баронесса поблагодарила Небо. Конечно, всякий другой на ее месте счел бы милость его не большою, но десятилетия несчастий приучили баронессу смотреть на вещи с практической точки зрения: изгнанная из Франции, лишенная надежд на возвращение, разоренная, без возможности восстановить свое состояние, удрученная почти неизлечимой болезнью, она не могла желать для Цецилии лучшего счастья; что было причиной; ее бедствий, ссылки и разорения? Ее положение в свете. Дворянство — плющ королевской власти, которая, падая, увлекла с собой и дворянство, и оно, бедный обломок ниспровергнутого здания, гибло в неизвестности и ссылке. По всему вероятию, человек одного с баронессой происхождения не стал бы отыскивать Цецилию в ее уединении. Притом в это время молодым дворянам, развращенным роскошью, были нужны богатые невесты. Цецилия была бедна, все богатство ее заключалось в имени, имя женщины исчезает в замужестве, следовательно, мужа не могло привлечь имя Цецилии, а кроме этого она ничего не имела.

Однако баронесса решилась на предлагаемый Дювалем союз не без колебания; она должна была взвесить все его выгоды, чтобы убедиться; как мы видели, она не хотела быть одолженною Дювалем и дала согласие под двойным условием согласия своей дочери и матери.

То, что ожидала баронесса, случилось: Цецилия выслушала все, что она ей сказала о своих предположениях, о будущем, с удивлением, смешанным с беспокойством, и потом спросила:

— Должно ли мне будет расстаться с вами?

— Нет, дитя мое, — отвечала баронесса, — напротив, это, может быть, единственный для нас способ не разлучаться.

— В таком случае располагайте мной, как вам угодно, — сказала Цецилия, — все, что вы сделаете, будет хорошо.

Цецилия, как предвидела баронесса, питала к Эдуарду братскую привязанность, но она могла ошибаться; не видав других мужчин, кроме Дюваля и его сына, она не знала, что такое любовь. Поэтому она согласилась без отговорок, особенно когда мать сказала ей, что это вернейшее средство не разлучаться.

Не то было с маркизой де ла Рош-Берто; после первых слов баронессы об этом союзе она объявила, что он невозможен и что она никогда не даст на него своего согласия.

XII

Человек предполагает…

В следующее воскресенье семейство Дювалей приехало, по обыкновению, к баронессе, которая приняла их одна. У маркизы была мигрень.

Никто ни слова не упоминал о женитьбе, но госпожа Дюваль обняла баронессу де Марсильи, Эдуард поцеловал руку Цецилии, и Цецилия покраснела.

Очевидно, все знали о проекте Дюваля, и он наполнял радостью сердца самого Дюваля, его жены и сына.

Что касается баронессы — она была печальна; в первый раз в триста лет ее семейство хотело вступить в неравный союз, и хотя она была убеждена, что это нарушение законов аристократии, которым покорялись ее предки, составит счастье ее дочери, но не могла победить в себе какого-то беспокойства.

Цецилия за несколько дней перед тем стала замечать, что здоровье ее матери ослабевает. Особенно в этот день лицо баронессы, вероятно вследствие душевного волнения, покрывалось то ярким румянцем, то смертельной бледностью; по временам она отрывисто кашляла. За десертом баронесса встала и вышла. Цецилия последовала за ней и нашла свою мать прислонившейся к стене коридора. Заметив дочь, баронесса спрятала платок, который держала у рта, но Цецилия успела заметить на нем кровь и закричала. Баронесса поцелуями заглушила ее крик, и обе вернулись в столовую.

Госпожа Дюваль с участием спросила о причине, которая заставила выйти баронессу и Цецилию; баронесса отвечала, что ей сделалось дурно, а Цецилия тихонько уронила несколько слез.

Прощаясь с гостями, Цецилия просила господина Дюваля под каким-нибудь предлогом прислать в Гендон, на следующий же день, лучшего лондонского врача, и господин Дюваль обещал ей это.

Когда Цецилия и ее мать остались одни, первая не могла далее скрывать горестных чувств своих; она желала не высказывать их, но не могла, не умея притворяться. И у баронессы недостало духа скрыть от дочери своего беспокойства, но это беспокойство оправдывало согласие ее на союз благородной фамилии Марсильи с плебейской фамилией Дювалей, и Цецилия в свою очередь старалась успокоить мать.

На следующее утро к баронессе явился друг господина Дюваля, приехавший, как он говорил, для того, чтобы отдать ей от имени Дюваля десять тысяч франков, которые тот был ей должен; эти деньги Дюваль привозил еще накануне, но, когда Цецилия попросила его под каким-нибудь предлогом прислать доктора, он удержал их у себя, думая, что они дадут ему возможность исполнить ее желание.

Приезжий во время разговора объявил, что он доктор, ехал к больному и кстати получил от Дюваля поручение, доставившее ему честь знакомства с баронессой.

Цецилия воспользовалась этим, чтобы передать гостю свое беспокойство о здоровье матери, и баронесса, с первого слова понявшая всю проделку, откровенно рассказала доктору все признаки болезни, заставлявшие ее опасаться за свое здоровье.

Доктор, по-видимому, не разделял опасений госпожи Марсильи, но тем не менее предписал ей строгую диету и в разговоре, с видом человека, не знающего, последуют ли его совету, присовокупил, что баронесса получила бы значительное облегчение, проведя семь или восемь месяцев в Ницце или Пизе.

Цецилии казалось, что всего легче исполнить последнее предписание доктора, и очень удивилась, когда на ее просьбы в точности следовать совету доктора баронесса отвечала, что исполнит все, кроме путешествия; ее удивление увеличилось, когда баронесса, чтобы отклонить ее настойчивость, сказала, что они так бедны, что не могут перенести расходов, нужных на путешествие.

Цецилия не понимала, что такое богатство и что такое бедность. Ее цветы рождались, цвели, умирали без всякого различия друг перед другом; все они пользовались водой, освежавшей их стебли, солнцем, развивавшим их почки, и она думала, что люди, подобно растениям, имели равное участие в произведениях земли и дарах неба.

Тут впервые баронесса рассказала дочери, что они были богаты, имели дом, земли, замки, но все это продано, и им остается только маленький загородный дом, в котором они живут, что даже и этот домик не принадлежит им, и они пользуются им за ежегодную плату, так что если перестанут ее уплачивать, то будут выгнаны вон.

Цецилия спросила у матери, чем они до сих пор жили, и баронесса не скрыла от нее того, что источником денег были бриллианты ее бабушки. Бедное дитя осведомилось, не может ли она чем-нибудь способствовать благосостоянию своего семейства, и узнала, что женщина не может составить себе состояние, но получает его от мужчины. Тогда Цецилия вспомнила о проекте матери соединить ее с семейством Дювалей и, бросаясь в ее объятия, сказала:

— О! Маменька, клянусь, я буду счастлива с Эдуардом.

Госпожа Марсильи поняла все благородство этого восклицания и то, что с этой стороны она не встретит никакого препятствия в исполнении своего намерения.

Дни проходили, не изменяя положения бедного семейства, только баронесса все более и более ослабевала; однако политические новости были несколько благоприятнее прежних; для роялистов слух, что Бонапарте возвратит престол Бурбонам, становился все правдоподобнее; говорили о прекращении первым консулом всех сношений с якобинцами, уверяли, что Людовик XVIII писал к нему, и молодой победитель отвечал ему двумя письмами, в которых не отнимал у него всей надежды.

В одно время герцогиня де Лорд воротилась в Лондон и, извещая баронессу Марсильи о своем приезде, уведомляла, что посетит ее на следующий день.

Эта новость была очень приятна баронессе и ее дочери и привела в восторг маркизу, которая увидела наконец возможность быть в своей сфере и очиститься от сношений с Дювалями, — она позвала Цецилию к себе в комнату, что бывало только в важных случаях, и приказала ей не говорить герцогине ни слова о безумных намерениях ее матери насчет ее замужества. То же самое сказала она баронессе, которая, предвидя возражения, какие будет ей представлять герцогиня, с охотой обещала маркизе исполнить ее желание.

На другой день, в два часа пополудни, когда баронесса, маркиза и Цецилия собрались в зале, перед загородным домом остановилась карета, раздались удары молотка в дверь, и через несколько минут доложили о герцогине де Лорд и шевалье Генрихе де Сенноне.

Баронесса около восьми лет не видела герцогиню; они обнялись как два друга, дружба которых не охладилась ни временем, ни разлукой. Герцогиня не могла скрыть грустного чувства, возбужденного в ней переменой лица баронессы, и та заметила это.

— Вы находите, что я переменилась, не правда ли? — сказала она вполголоса герцогине. — Но, прошу вас, не говорите ни слова, вы встревожите Цецилию. Мы сейчас пойдем в сад и там поговорим.

Герцогиня пожала ей руку.

— Все то же, — сказала она, обращаясь к маркизе, великолепно одетой. Герцогиня наговорила ей много лестного и, обращаясь к Цецилии, сказала:

— Вы стали тем, чем обещали быть, прелестная Цецилия. Поцелуйте меня и примите мое поздравление, я уже слышала от Дювалей, которые приходили вчера ко мне засвидетельствовать свое почтение, что вы достойная девушка.

Цецилия подошла, и герцогиня поцеловала ее в лоб.

— Милая баронесса и вы, милая маркиза, — продолжала герцогиня, — позвольте мне представить вам моего племянника, Генриха де Сеннона, которого, со своей стороны, рекомендую как прекрасного молодого человека.

Несмотря на этот вполне ужасный комплимент, шевалье поклонился необыкновенно грациозно.

— Вам известно, — сказал он, — что герцогиня мне вторая мать, и потому прошу вас не удивляться преувеличенности ее похвал.

Баронесса и маркиза поклонились, Цецилия присела, когда Сеннон обратился к ней.

Несмотря на скромное отклонение им от себя слов герцогини, должно было признаться, что госпожа де Лорд была права. Генриху было двадцать лет. Это был красивый юноша, в котором видны были благородные манеры детей, не покидавших родительского крова и во время домашнего воспитания не утративших того лоска хорошего тона, который обыкновенно уничтожается университетским образованием. Генрих, как и большая часть эмигрантов, не имел состояния. Мать потерял он вскоре после своего рождения, отец его был гильотинирован, и он мог ждать богатства только от дяди, который, как говорили, составил себе в Гваделупе огромное состояние торговыми оборотами, но по странному капризу дядя объявил, что племянник его ничего не получит, если не примет участия в торговых делах. Семейство Генриха де Сеннона восстало против подобного условия, и Сеннон получил воспитание совсем не такое, как было бы нужно для торговца сахаром или кофе.

Все эти подробности были переданы баронессе и маркизе, и понятно, что герцогиня де Лорд и ее племянник не весьма хорошо отзывались о людях, занимающихся коммерцией; маркиза помогала их осуждениям. Баронесса и Цецилия, чувствуя, что часть эпиграмм относится к семейству, составляющему их обыкновенное общество, почти не вмешивались в разговор, который вскоре обратился почти в насмешки, и баронесса, желая прекратить его, взяла герцогиню под руку и, согласно своему обещанию, повела в сад.

Маркиза, Цецилия и Генрих остались.

Маркиза, увидя Генриха, решила, что он, а не какой-нибудь Эдуард Дюваль должен быть мужем Цецилии, и потому, лишь только баронесса и герцогиня вышли из комнаты, как маркиза, следуя желанию выставить достоинства своей внучки и будто для развлечения шевалье, заставила ее принести шитье и альбомы.

Генрих, хотя знаток и в вышивании, был поражен альбомами. В этих альбомах, как мы сказали, находились рисунки красивейших цветов сада Цецилии: имя каждого было написано внизу. Генрих с удивлением заметил, что, если можно так выразиться, каждый цветок имел свое особенное лицо, вполне соответствовавшее имени, ему данному. Он попросил Цецилию объяснить ему эту странность, и Цецилия рассказала ему о своем воспитании в кругу этих цветов, о том, как она подружилась со своими благовонными друзьями, как силой симпатии достигла возможности понимать печали и радости своих лилий и роз, как, наконец, по их характерам и приключениям окрестила их соответствующими именами.

Генрих слушал этот рассказ, как очаровательную волшебную сказку, но сказка эта была быль, волшебница перед ним. Всякую другую девушку, кроме Цецилии, которая стала бы рассказывать ему подобные вещи, счел бы он безумной; было заметно, что непорочное дитя описывало свою жизнь, свои чувства, свои радости и огорчения; если она и приписывала их цветам, то от чистого сердца. Говоря про одну несчастную розу, она почти плакала.

Маркиза слушала и старалась время от времени переменить разговор, находя все эти ботанические приключения не стоящими внимания, но Генрих держался иного мнения; ему казалось, что он видит не человека, а какое-нибудь фантастическое существо Оссиана или Гете.

Однако, когда маркиза произнесла слово «музыка» и открыла фортепьяно, Генрих, будучи сам музыкантом, попросил Цецилию спеть ему что-нибудь.

Цецилия не умела заставлять себя, не знала, есть ли у нее дарование или нет, быть может, не знала даже, что такое дарование.

В музыке, как и в живописи, отличительной чертой Цецилии было чувство, и, когда она с неописанной прелестью пропела несколько романсов, Генрих попросил ее сыграть что-нибудь ее собственного сочинения.

Тогда Цецилия опустила руки на клавиши и начала одну из своих странных фантазий; ноты, взятые с педалью под сурдиной, означали ночь; шум затихал мало-помалу, и его место на земле сменяло совершенное молчание, нарушаемое только журчаньем ручейка; потом посреди возвышенного спокойствия мрака раздавалась песня птички, мелодичная, неизвестная, которая пела в сердце Цецилии, как эхо небесных мелодий, и произносила: надежда, молитва, любовь.

Слушая эту странную симфонию, Генрих закрыл лицо руками, опустил голову и, подняв ее, не думал вытирать слезы, дрожавшие на его ресницах, — он увидел Цецилию, сидевшую с глазами, поднятыми кверху, и с влажными ресницами. Он готов был броситься перед нею на колени и поклоняться ей.

В эту минуту баронесса и герцогиня вернулись из сада.

XIII

Бог располагает

Когда госпожа де Лорд и Генрих де Сеннон уехали, когда маркиза и баронесса разошлись по своим комнатам, когда наконец Цецилия осталась одна, ей показалось, что в жизни ее произошла большая перемена.

И однако ж, сколько ни старалась она разгадать, что это была за перемена, — она не могла дать себе в ней отчета; она не могла бы определить ее.

Увы! Первое чувство любви проникло в сердце бедного ребенка, и, подобно первому лучу солнца, оно осветило перед глазами ее множество предметов, дотоле покрытых мраком ее равнодушия.

Ей стало душно в комнате, она сошла в сад. Все предвещало грозу; цветы ее склонялись к стебелькам, как будто и для них воздух также был слишком тяжел. Бывало, Цецилия утешала их; сегодня Цецилия сама склоняла голову на грудь; верно, предчувствуя скорую бурю.

Она два раза обошла вокруг своего маленького мира; села в свою беседку; старалась следить за пением малиновки, щебетавшей в кусте сирени, но какая-то пелена отделяла ее внутренний мир от предметов, ее окружавших; она не могла владеть своими мыслями; что-то неведомое гнездилось в ней и думало против ее воли; пульс ее забился вдруг так сильно, что она вздрогнула, точно в лихорадке.

Дождь крупными каплями начал накрапывать, и раздался удар грома; Цецилия не слыхала грома, не чувствовала дождя. Ее мать, беспокоясь отсутствием дочери, позвала ее, но только во второй раз узнала Цецилия голос матери.

Проходя через зал, она увидала свой альбом на столе, фортепьяно еще открытое; она начала пересматривать свои рисунки цветов, останавливаясь на страницах, на которых она останавливалась с Генрихом, припоминая все, что она говорила молодому человеку и что тот отвечал ей.

Потом она села за фортепьяно, пальцы ее упали на клавиши, и снова раздалась мелодическая фантазия; только теперь в ней было еще более глубокой грусти, чем в первый раз.

При последнем звуке своего голоса, при последнем звуке инструмента она почувствовала, что чья-то рука коснулась ее плеча, — то была рука матери.

Цецилия вздрогнула; она думала, что мать начнет говорить ей о Генрихе.

О Генрихе! Впрочем, в этом движении души имя молодого человека в первый раз так явственно представилось ее уму. До тех пор что-то ему принадлежавшее разлито было на все, что окружало ее, но это что-то было невещественно, подобно туману, неосязаемо, подобно запаху.

Она думала, что мать станет ей говорить о Генрихе.

Она ошиблась: баронесса говорила только о том, что сказала ей герцогиня; эта последняя знала точно, что для короля Людовика XVIII не было никакой надежды на возвращение во Францию. Могущество Бонапарта крепло со дня на день все более и более, но крепло, собственно, для него; герцогиня принадлежала к дому графини д'Артуа, она почти решилась остаться за границей; баронессе надобно было решиться на то же самое.

Во все время этого разговора не было сказано ни одного слова о Генрихе; Цецилии казалось, однако ж, что каждое слово, произнесенное матерью, имело отношение к нему.

Потому что каждое слово ее имело отношение к Эдуарду.

И в самом деле, сказать Цецилии, что политические происшествия не позволяли ее матери и бабушке возвратиться на родину, — значило сказать ей, что предположение союза ее семейства с семейством Дювалей имело больше шансов, нежели когда-либо, потому что Цецилия знала теперь материальное положение баронессы и маркизы.

Потом госпожа де Марсильи прибавила несколько слов о собственном здоровье, тогда только Цецилия обернулась к своей матери, посмотрела на нее и забыла обо всем.

И в самом деле, было ли то следствием тяжелых забот, или же болезнь достигла той степени, когда действие ее сказывается более явно, но баронесса, как мы сказали, страшно изменилась; она заметила действие, какое ее вид произвел на дочь, и грустно улыбнулась.

Цецилия склонила голову на плечо матери, начала плакать и повторяла в сердце, не имея, однако, духа сказать это вслух:

— О! Да, да, будьте спокойны, маменька, я выйду за Эдуарда.

Много стоило бедному ребенку это усилие, потому что, надобно признаться, сравнение, сделанное ее сердцем, почти против воли его, между племянником госпожи де Лорд и сыном господина Дюваля, было далеко не в пользу последнего, правда, оба они получили блестящее образование, оба они даже были хороши собой, и вместе с тем какая была между ними разница! Эдуард, двадцати лет, казался застенчивым и неловким школьником, тогда как Генрих был ловким молодым человеком, привычным к большому свету. Оба получили отличное воспитание, с той только разницей, что Эдуард сохранил, если можно так выразиться, только материальную сторону своего образования; он знал то, что выучил, и только, но его собственный ум ничего не прибавил к приобретенным познаниям; напротив, то, что знал Генрих, а из немногих его слов легко было увидеть, что он знал много, — то, казалось, он знал это всегда, и что каждая вещь, пересмотренная и исправленная в его уме, получила новую ценность от счастливой организации, ее переработавшей. Оба были хороши собой, но красота Эдуарда была красотой, ничего не значащей, которая легко переходила в обыкновенную физиономию; тогда как красота Генриха была красотой знаменательной и нежной, высказывавшей его происхождение и развитой физическими упражнениями; одним словом, один имел обыкновенные манеры, другой — манеры настоящего дворянина.

Но особенно живо почувствовала Цецилия это различие, когда на следующее воскресенье Эдуард приехал со своими родителями; к тому же в этот раз маркиза, против своего обыкновения, вышла к гостям, и, было ли то следствием случая, или расчета, она воспользовалась той минутой, когда господин Дюваль отправился к кому-то по делам, а госпожа Дюваль прогуливалась в саду с баронессой, и старалась возобновить сцену, случившуюся при Генрихе. Цецилия инстинктивно всегда скрывала свои дарования от Эдуарда, но в этот раз надобно было, повинуясь маркизе, вынуть из пюпитра свой альбом с прекрасными цветами, в нем заключавшимися. Эдуард, рассыпаясь в похвалах произведениям Цецилии, каких заслуживала мастерская их отделка, ничего не понял, несмотря на имена, подписанные под каждым цветком, не понял мысли, под наитием которой распустился каждый цветок. Цецилия, со своей стороны, понимая, что всякое объяснение на этот счет было бы лишним, даже не пыталась заставить молодого человека обратить внимание на этот тайный и задушевный смысл, который она хотела объяснить ему, когда он был еще ребенком, и над которым он тогда так смеялся. И потому все эти цветы, которые поочередно проходили перед глазами Эдуарда, казались ему ничем более, как рядом изображений, иные лучше, другие хуже раскрашенные; совсем не так смотрел на них Генрих.

Маркиза, не терявшая молодых людей из виду, заметила впечатление, произведенное на ее внучку прозаизмом Эдуарда; хотя она, со своей стороны, также не очень понимала все эти поэтические тонкости, отсутствие которых в молодом человеке, ей предназначенном, было неприятно Цецилии; она заметила лишь то, что прозаизм этот вредит ему, и потому решилась заставить его высказаться до конца, и, когда альбом был закрыт, она попросила Цецилию сесть за фортепьяно.

Первый раз в жизни Цецилия стала отговариваться: она никогда не пела при Эдуарде; и хотя Эдуард при каждом посещении видел фортепьяно и на нем стопки нотных тетрадей — он никогда не спрашивал ни слова об этом у молодой девушки. Однако ж, когда маркиза выразила свое желание, он очень учтиво присоединился к ней, так что Цецилия принуждена была уступить просьбам обеих сторон.

И с пением было то же, что и с живописью: Эдуард много аплодировал Цецилии, много хвалил ее, но он аплодировал и хвалил, как человек, ничего не понявший. И лучше бы ему было все время молчать, потому что его неуместные похвалы и несвоевременные рукоплескания только более повредили ему в глазах Цецилии. Так что, когда маркиза начала просить свою внучку сыграть симфонию, которую она играла дня три или четыре тому назад, или, по крайней мере, что-нибудь в этом роде, Цецилия в этот раз отказалась наотрез. И Эдуард из учтивости повторил просьбу маркизы, но так как он не был слишком большим меломаном, то и не стал много настаивать; впрочем, надобно сказать, как бы он ни настаивал, Цецилия не согласилась бы: ей казалось святотатством петь для Эдуарда то, что она пела для Генриха.

И потому с чувством искренней благодарности встретила она мать, которая, возвратясь с госпожой Дюваль, присутствием своим положила конец неотступным просьбам ее бабушки, которые в первый раз казались ей несносными, но, но какой причине, она сама того не могла разгадать.

Остаток дня прошел обыкновенно, с той только разницей, что Цецилия, несмотря на все свои усилия, не могла скрыть беспокойного состояния своего духа.

Баронесса была очень утомлена, и, как только Дювали уехали, она ушла в свою комнату; Цецилия пошла вместе с ней и заметила, что мать время от времени взглядывала на нее с беспокойством. Что значили эти необычные взгляды? Цецилии очень хотелось спросить о причине, их породившей, два или три раза этот вопрос готов был сорваться у нее с языка, но у нее недоставало на то решимости.

И баронесса, со своей стороны, также хранила молчание, только расставаясь с ней, она крепче сжала дочь в своих объятиях, нежели делала то обыкновенно, и, целуя ее на прощание, она подавила глубокий вздох.

Грустно и медленно вышла Цецилия из комнаты своей матери, чтобы идти к себе, но в коридоре она встретила Аспазию, которая от имени своей госпожи просила ее зайти к ней.

Маркиза лежала в постели и читала; бывало, имела она кокетливую привычку, собственную принадлежность восемнадцатого столетия, принимать в постели, и теперь она сохранила эту привычку, хотя ей было шестьдесят лет и хотя она уже никого не принимала. Впрочем, все эти аристократические воспоминания былого времени казались природными в маркизе и вовсе не делали ее смешной.

Увидев Цецилию, она сунула свою книгу под одеяло и сделала девушке знак сесть возле себя. Та повиновалась.

— Вы велели мне прийти, бабушка? — сказала Цецилия, целуя ее ручку, у которой, благодаря тем ежедневным стараниям, какие употребляла маркиза, старость не отняла еще всей красоты ее. — Я было испугалась, не случилось ли чего с вами, но ваш здоровый вид успокаивает меня.

— Он-то и обманывает тебя, милое дитя мое, у меня ужасные спазмы. Я не могу видеть этих Дювалей, только взгляну на них — и у меня тотчас делается мигрень, а когда я их слушаю, то и еще хуже.

— Однако же господин Дюваль прекрасный человек, милая бабушка, вы сами это говорили.

— Да, это правда, он долго был в услужении у госпожи де Лорд, и герцогиня всегда хвалила его честность.

— Госпожа Дюваль женщина премилая, у нее прекрасные манеры.

— О! Да, эти англичанки! С их бледными лицами, тонкими талиями и длинными волосами их почти можно принять за людей высшего круга, но, несмотря на это, ты знаешь, милое мое дитя, госпожа Дюваль, точно так же как и муж ее, была в услужении у герцогини.

— Как наставница, бабушка, и есть разница быть учительницей и находиться в услужении.

— Правда, признаюсь, это не совсем одно и то же, хотя одно очень походит на другое. Но если речь зашла о господах Дюваль, что скажешь ты об их сыне?

— Об Эдуарде? — робко спросила молодая девушка.

— Да, об Эдуарде.

— Бабушка, — возразила Цецилия в смущении, — я скажу, что Эдуард добрый и достойный молодой человек, трудолюбивый, честный, получивший образование…

— Приличное его положению, странно было бы, если бы его родители вздумали воспитать его выше их состояния и дать ему образование, какое, например, получил кавалер де Сеннон.

Цецилия вздрогнула, опустила глаза, и яркая краска пробежала по лицу ее. Ни один из этих признаков не ускользнул от маркизы.

— Ну что же ты мне не отвечаешь? — сказала она.

— Что же могу я вам ответить на это, бабушка? — спросила Цецилия.

— Но ты могла бы, кажется, сказать мне свое мнение об этом молодом человеке.

— Прилично ли, бабушка, молодым девушкам высказывать свое мнение о молодых людях?

— Однако же ты сказала мне свое мнение об Эдуарде.

— О! Об Эдуарде это другое дело, — возразила молодая девушка.

— Да, я понимаю, — отвечала маркиза, — ты не любишь Эдуарда, и…

— Милая бабушка! — вскричала Цецилия, как бы умоляя маркизу замолчать.

— И любишь Генриха, — безжалостно продолжала маркиза.

— О! — проговорила Цецилия, пряча голову в подушки госпожи де ла Рош-Берто.

— Ну, это что! — сказала маркиза. — Это что! К чему стыдиться? Стыдно было бы тебе любить Эдуарда, если бы ты любила его, а не Генриха, молодого человека, отличного во всех отношениях; поистине очень красивого молодого человека, который как две капли воды похож на бедного барона д'Амбре, который дал убить себя при осаде Магона.

Маркиза вздохнула.

— Но, бабушка, вы забываете виды маменьки на Эдуарда! Вы забываете…

— Миленькая моя Цецилия, голова твоей матери всегда была немного слаба; несчастье свело ее с ума. Надобно уметь бороться с препятствиями, а не покоряться им. Твоя мать сказала, что ты выйдешь замуж за Эдуарда, а я, дитя мое, я тебе говорю, что ты будешь женой Генриха.

Цецилия подняла свою белокурую головку и, скрестив руки, неподвижно смотрела на маркизу, подобно тому, как бы смотрела на мадонну, обещавшую сделать для нее чудо, невозможное, по ее мнению.

В эту минуту из комнаты баронессы раздался сильный удар колокольчика, и Цецилия в испуге вскочила и быстро бросилась в комнату своей матери.

Госпожа де Марсильи лежала в обмороке вследствие сильного прилива крови к горлу.

Еще раз Цецилия забыла и Генриха и Эдуарда; еще раз Цецилия забыла все, чтобы думать только о матери!

Благодаря солям, которые Цецилия заставляла ее нюхать, и каплям свежей воды, которыми горничная брызгала ей в лицо, баронесса скоро пришла в себя.

Первым ее движением было постараться скрыть от дочери этот полный крови платок, который она, лишившись сил, выронила из рук. Но он-то первый и бросился в глаза Цецилии, и она держала уже его в руке.

— Бедное дитя мое! — вскричала баронесса.

— Добрая маменька, — тихо проговорила Цецилия, — это ничего, это ничего, вы видите, вот вы уже пришли в себя.

В эту минуту Аспазия пришла спросить от имени маркизы, лучше ли баронессе.

— Лучше, гораздо лучше, — отвечала больная, — скажи матушке, что это был припадок спазм и чтобы она не беспокоилась из-за таких пустяков.

Цецилия сжала руку своей матери, которую она, вся в слезах, целовала.

Баронесса сказала правду, кризис прошел, но каждый из подобных кризисов страшно ослаблял ее, и потому Цецилия не хотела уходить в свою комнату, несмотря на просьбы матери; горничная постелила ей постель возле кровати баронессы, и она провела ночь подле нее.

Только теперь узнала Цецилия, какие ночи проводила ее мать, ночи волнений, во время которых несколько минут лихорадочного сна не могли восстановить силы, ослабленные постоянным кашлем.

При каждом движении баронессы Цецилия уже стояла подле ее постели, потому что в этот раз истинное и глубокое беспокойство волновало сердце молодой девушки. А баронесса, стараясь скрывать от нее свои страдания, только увеличивала их.

Наконец к утру баронесса, совершенно истощенная, заснула; Цецилия еще несколько минут не спала, охраняя этот сон, но природа пересилила волю, и она в свою очередь заснула.

Только теперь Цецилия поняла, что сны вовсе не зависят от нашей воли, потому что едва успела закрыть глаза, как уже забыла все, что происходило вокруг нее, и из комнаты своей матери она очутилась в чудном саду, наполненном цветами и птицами, но в этот раз каким-то странным чудом, которое ум ее принимал, не требуя объяснения: ей казалось, что запах цветов был голосом и пение птиц говором, который был ей понятен не посредством воображения, как то было на земле, но вследствие совершеннейшей организации, потому что какое-то неопределенное чувство говорило Цецилии, что она была на небе: и птицы и цветы хвалили Бога.

Потом вдруг Цецилия шла рука об руку с Генрихом, но она не заметила, каким образом он очутился возле нее, — она не знала, когда он пришел.

Только она не чувствовала ни его руки, ни его тела, и, кроме того, Генрих был очень бледен.

Генрих устремил на нее взор, полный несказанной нежности, и Цецилия заметила, что она могла видеть себя, как в зеркале, в глазах того, кого она любила; она посмотрелась в них и с каким-то ужасом заметила, что она была так же бледна, как и он.

Она положила руку на свое сердце; сердце ее не билось, потом чей-то голос шепнул ей на ухо, что они оба умерли.

И в самом деле, Цецилии показалось, что в ней не было ничего земного. Взор ее проникал сквозь предметы, она могла видеть через густые купы дерев, стены, казалось, сделаны были из паров; каждая вещь казалась прозрачной, можно было подумать, что в саду, где она прогуливалась, были только души невещественные, сохранившие только форму человеческого тела, но самого тела не было.

Вдруг показалось ей, что навстречу идет женщина, закрытая вуалью; походка ее напоминала ей походку матери. По мере того как эта женщина приближалась, мысль эта все более укоренялась в ней; только женщина эта не шла, а скользила, и вместо платья она была окутана огромным саваном. Тогда Цецилия снова бросила взгляд на себя и на Генриха и увидала, что все трое были одеты в это посмертное одеяние. Мать ее все более и более приближалась к ним. Наконец Цецилия сквозь покрывало узнала черты ее лица.

— О! Маменька, — вскричала она, стараясь обнять тень, — кажется, мы очень счастливы, потому что все трое вместе умерли.

При этих словах, сказанных ею во сне, Цецилия услыхала настоящее человеческое и раздирающее душу рыдание и открыла глаза.

Баронесса стояла подле ее постели, бледная, как смерть, одетая, подобно умершей, и была почти столь же прозрачна, как тень.

Бедная мать проснулась раньше, она стала хранить сон дочери, подобно тому, как дочь хранила ее сон; заметив, что какой-то тяжелый сон тревожил ее, она встала, чтобы разбудить; и тогда она услыхала слова, которые мы повторили и которые та проговорила громко.

Цецилии показалось сперва, что все это только продолжение ее сна, но поцелуй матери скоро вернул ее к действительности.

— Так ты несчастна, бедное дитя мое, — спросила баронесса, — потому что считала за счастье умереть вместе со мной?

— О нет! Нет! Маменька, — вскричала Цецилия, — и если бы здоровье ваше снова поправилось, чего бы еще недоставало для моего счастья? Я думала… мне приснился безумный сон, вот и все. Простите меня.

— Увы! Дочь моя, — сказала баронесса, — не я ли скорее должна просить прощения у тебя? А между тем, знает Бог, я делала все, что могла, чтобы приучить тебя к жизни смиренной, простой. Зачем Бог вложил в тебя чувство твоего высокого положения, а не сознание твоей бедности? Скажи мне, дитя мое, может, я, сама того не подозревая, воспитала тебя в предрассудках знатности, в гордости?

— О! Маменька, маменька, — вскричала Цецилия, — вы старались сделать из меня святую, как вы сами, и не ваша вина, если вы сделали из меня гордую молодую девушку.

— Так ты любишь его?.. — спросила со вздохом баронесса.

— Увы! Маменька, не знаю, но в моем сне мне казалось, что я была бы счастливее умереть с ним, нежели жить с другим.

— Да будет же исполнена воля Божия, а не моя! — вскричала баронесса, скрестив руки и подняв глаза к небу, с чувством неизъяснимой покорности.

XIV

Предсмертные страдания праведницы

И в самом деле, никто не усомнится, что велика была жертва, принесенная покорностью баронессы; все ее мысли в течение десяти лет стремились к тому, чтобы оградить Цецилию от всего света, чтобы сохранить эту новую душу чистой и в неведении всех страстей; с того самого дня, когда господин Дюваль сделал свое предложение баронессе, она решила принять его, и эта мера — соединить Цецилию с Эдуардом — была, по убеждению баронессы, единственным средством спасти дочь от бурь политических, грозивших людям знатным, слишком высоко поставленным, и доставить ей тихое и безмятежное спокойствие; она предвидела противодействие со стороны маркизы и заранее решила настоять на своем. Но она не воображала, что приведение этого намерения в исполнение будет тяжелой жертвой для Цецилии; в самом деле, до тех пор, пока молодая девушка не видала Генриха, голос в ее сердце не говорил ей ничего против Эдуарда; напротив, радуясь, что может исполнить волю своей матери, два или три раза, как мы сказали, она сама наводила разговор на этот предмет, стараясь успокоить ее; но случай или, лучше, несчастная судьба привели Генриха в Гендон. Маркиза, негодуя на неравенство брака, в который внучка ее готова была вступить, заметила симпатию, внушенную молодыми людьми друг другу. Разговор, который она завязала со своей внучкой, объяснил Цецилии ее собственные чувства; эти чувства не уснули и во время ее сна. И мать, наклонившись над изголовьем дочери, узнала тайну ее сердца.

И Генрих, со своей стороны, был сильно поражен, увидав Цецилию: велико было его удивление, когда он в глуши маленькой деревушки встретил девушку, которая, не имея другой наставницы, кроме своей матери, достигла столь полного нравственного развития, что оно затмевало все, что ему случалось видать в свете. И потому глубоко было впечатление, произведенное на него Цецилией, и всю дорогу он только и говорил о ней со своей теткой; тогда госпожа де Лорд рассказала ему драматическую историю госпожи де Марсильи — как муж ее был убит 10 августа и как баронесса с матерью и маленькой Цецилией под покровительством крестьянина бежали и благодаря доброму расположению господина Дюваля счастливо и без приключений перебрались в Англию; живописность этого рассказа столько прибавила, как легко можно угадать, поэтического блеска, которым уже была озарена Цецилия в глазах Генриха, что, возвратясь в Лондон, молодой человек только о том и думал, как бы снова побывать в Гендоне; одно занимало его — это найти благовидный предлог нанести им второй визит.

К несчастью, недолго ждал он такого предлога: волнение, происшедшее в госпоже де Марсильи, когда она узнала о рождавшейся любви Цецилии к другому, а не жениху, избранному ею, причинило новый припадок; и тот же день баронесса, страдая ужасно, вынуждена была слечь в постель, и очень естественно маркиза, не говоря о причинах, ускоривших ход болезни, написала госпоже де Лорд, извещая ее о состоянии здоровья дочери.

Со своей стороны, Цецилия написала господину Дювалю, прося его прислать доктора, и не скрыла от него своего беспокойства насчет беспрестанного ослабления сил своей матери.

Вот почему на другой же день почти в одну и ту же минуту две кареты остановились у подъезда сельского домика; в одной приехали госпожа де Лорд со своим племянником, в другой — госпожа Дюваль с сыном.

Если бы Генрих и его тетка приехали одни, может быть, Цецилия еще могла бы запереться в свою комнату и таким образом избежать встречи с Генрихом, но двойное посещение делало присутствие ее необходимым; оба молодых человека не могли войти к баронессе, которая лежала в постели, и были приняты маркизой, которая тотчас же послала сказать своей внучке, чтобы та пришла занимать гостей.

Итак, Цецилия, которая, увидав сквозь занавеси карету госпожи де Лорд, уже решилась не показываться, теперь должна была выйти, несмотря на свое намерение, которое, надо признаться, дорого бы ей стоило привести в действие.

Она нашла обоих молодых людей у своей бабушки: Генрих и Эдуард знали друг друга, но так, как могли быть знакомы племянник госпожи де Лорд с сыном господина Дюваля, то есть не питая друг к другу ни малейшей взаимности. Генрих был слишком хорошо воспитан и не давал ни в чем почувствовать Эдуарду превосходство своего рождения и положения в свете; Эдуард был воспитан своими родителями в слишком большой простоте нравов и не думал перейти черту, отделявшую его от Генриха. Одним словом, перед Генрихом Эдуард оставался не сыном банкира Дюваля, который был богаче и, что еще более, независимее, нежели бывшая госпожа его, но по-прежнему сыном управителя госпожи де Лорд.

Понятно, что от Цецилии не скрылись эти оттенки, а маркиза, со своей стороны, желая более укрепить в уме молодой девушки хорошее мнение о своем любимце, старалась выставлять их еще ярче; кроме того, это преимущество Генриха перед Эдуардом было не только случайным следствием рождения и воспитания; оно существовало во всем: и в звуке голоса, и в приятности движений, и в свободе обращения; со временем из Эдуарда могло выйти что-нибудь; Генрих уже был чем-то.

Впрочем, Эдуард, от робости ли, или от неумения говорить, едва сказал несколько слов; правда, много говорили о таких вещах, с которыми бедный молодой человек вовсе не был знаком, то есть об иностранных дворах. Генрих путешествовал в продолжение трех лет, его имя и имя его тетки, благосклонность царственного дома, на служение которому обрекло себя его семейство, открывали ему вход во многие дворцы. И потому он знал, сколько молодой человек его лет мог знать, все замечательные лица Италии, Германии и Англии, тогда как бедный Эдуард из значительных лиц знал только банкира, у которого отец его был прежде, как мы сказали, кассиром, и потом был принят им в компаньоны, сумев составить себе порядочное состояние.

Маркиза не была зла от природы, но на некоторые вещи, а именно на сохранение своего положения в обществе, она была неумолима. И вследствие этого она клеймила молодого Эдуарда таким презрением, не обращая на него вовсе никакого внимания, что едва не произвела совершенно противного действия, нежели то, к чему стремилась, внушив Цецилии глубокое чувство сожаления к ее молодому другу. И самой Цецилии стало неловко от этого слишком явного предпочтения, и она встала и вышла под предлогом, чтобы осведомиться о здоровье матери.

Девушка в самом деле пошла в комнату матери, но там ожидало ее новое поле для сравнений. Герцогиня де Лорд сидела у изголовья постели больной; господин Дюваль — в ногах, герцогиня села на первое попавшееся кресло, господин Дюваль выбрал стул. Госпожа де Марсильи с равным дружелюбием и лаской говорила и с герцогиней де Лорд и с госпожой Дюваль; но госпожа Дюваль говорила с герцогиней только в третьем лице: то была старинная привычка, которую госпожа Дюваль не потеряла, или, лучше сказать, она, чувствуя собственное свое достоинство, не позволявшее ей возгордиться своим невысоким положением, не захотела потерять ее.

И потому Цецилия и здесь нашла то же в матери, что она встретила в сыне. Только пагубно было для Эдуарда то, что в матери это было просто следствием неравенства положения в обществе; в Эдуарде это был недостаток организации.

И это посещение нанесло в душе Цецилии последний удар по Эдуарду. Генрих, не сказав Цецилии ни одного слова, которое могло бы иметь отношение к чувствам, какие он питал к ней, говорил с нею на языке взглядов, понятном для молодых сердец; но замешательство Эдуарда и краска, выступавшая на лице его несколько раз, показывали Цецилии; что и он хорошо понимал положение, в котором находился; Цецилия, прощаясь с госпожой Дюваль и ее сыном, по обыкновению, подставила свой лоб матери и протянула руку сыну; госпожа Дюваль ответила на это выражение дружбы, поцеловав молодую девушку. Эдуард же только поклонился.

Между тем приехал доктор, прописал только некоторые успокоительные средства и велел продолжать прежний способ лечения.

Цецилии очень хотелось провести ночь в комнате своей матери, но, краснея при воспоминании о происшествии последней ночи, она повиновалась увещаниям госпожи де Марсильи и ушла в свою комнату.

Оставшись одна, девушка начала размышлять о происшествиях дня, и думам ее представилось воспоминание о Генрихе и об Эдуарде, но нетрудно будет догадаться, что Эдуард скоро уступил свое место другому и мало-помалу совершенно изгладился из воспоминаний молодой девушки, все мысли которой остались заняты думой о его сопернике.

Впрочем, надобно сказать и то, что во всяком другом случае успехи Генриха в простом и неопытном сердце молодой девушки были бы еще быстрее, но в эту минуту другая, тягостнейшая забота занимала его: положение госпожи де Марсильи, не замечаемое маркизой по беспечному ее легкомыслию, открывалось во всей его наготе перед нежной заботливостью Цецилии. Цецилия чувствовала, что ее мать была отчаянно больна, и даже в отношении к себе самой она почитала почти за преступление всякую мысль, кроме мысли о матери.

И потому Цецилия не щадила для матери самых нежных попечений, какие только может выдумать самая горячая дочерняя любовь, и в самом деле, когда чувствуешь, что должен будешь скоро расстаться с тем, кого любишь, тогда только понимаешь всю цену тех минут, которые еще можно провести вместе, и горько упрекаешь себя за те часы равнодушия, когда добровольно удалялся от них. Теперь Цецилия все свое время проводила в комнате баронессы, оставляя ее изголовье только на время обеда, и то едва ли на несколько минут. Что касается маркизы, то она изредка приходила к дочери — она так горячо любила ее, что не могла долго видеть ужасных и быстрых успехов ее болезни.

Генрих почти каждый день приезжал узнать о здоровье госпожи де Марсильи, то в сопровождении герцогини де Лорд, в ее карете, то один верхом; в обоих случаях Цецилия редко сама выходила принимать молодого человека; и хотя она называла святотатством всякое другое чувство, кроме тягостного чувства, налагаемого положением ее матери, но не могла устоять, чтобы всякий раз не смотреть на Генриха сквозь опущенные занавеси, когда тот приезжал и уезжал.

Эдуард же, принужденный бывать целый день в своей конторе, мог приезжать только по воскресеньям.

С того дня, в который говорено было о предположении союза между молодыми людьми и в который госпожа де Марсильи, дав свое согласие на предложение господина Дюваля, просила его предоставить ей одной весь ход дела, ни одного слова об этом не было произнесено ни с той, ни с другой стороны, и потому баронессе трудно было скрывать свое замешательство, когда она принимала своих старых друзей, это породило между двумя семействами какое-то неловкое чувство, и мало-помалу господин Дюваль и Эдуард перестали ездить в Гендон, и госпожа Дюваль одна продолжала навещать больную.

Между тем баронесса со дня на день ослабевала; на протяжении лета ей делалось то хуже, то лучше, как то обыкновенно бывает при болезнях груди, но, когда пришла осень, а с осенью и сырые испарения земли, болезнь ее усилилась до такой степени, что не оставалось более сомнения в том, что скоро все должно кончиться.

Цецилия, как мы сказали, не оставляла баронессы, и таково было могущество глубокой и истинной скорби, что вскоре она забыла все прочее и думала только о матери. Генрих продолжал ездить. Она каждый раз была рада его приезду, но девушке казалось, что чувства ее к нему изменились; в том положении, в каком она теперь находилась, никакая мысль о будущем не могла войти ей в голову, и, удрученная настоящим несчастьем, она имела только силу противодействовать ему. Впрочем, госпожа де Марсильи, привыкнув читать в сердце своей дочери, как в книге, всегда перед нею открытой, не теряла ни одного из чувств, волновавших Цецилию, и убедившись, что для дочери гораздо было бы опаснее выйти замуж за человека, которого она не любила, нежели предоставить будущность ее на волю Промысла, она не говорила ей более об этом супружестве. Со своей стороны, Цецилия часто думала о том, что ей однажды сказала мать; часто она подмечала, что взор умирающей с беспокойством устремлен был на нее, тогда в ней рождалось глубокое желание броситься в объятия баронессы и повторить ей то, что она как-то раз сказала, то есть, что она была бы очень счастлива, если бы вышла за Эдуарда; но как ни могущественно было дочернее почтение воле матери, Цецилия, решившись следовать ей, если она ее выскажет, не чувствовала, однако, себя в силах идти ей навстречу.

Между тем каждый день отнимал остатки сил баронессы; каждую ночь она чувствовала лихорадочное волнение, ослаблявшее ее все более и более; сон, этот великий помощник природы, был всегда полон столь ужасных сновидений, что он представлялся ей каким-то вампиром, высасывающим ее жизнь; несмотря на все это, она удивительно ясно помнила и понимала все, и физический недуг, уносивший ее, казалось, не имел никакого разрушающего влияния на ее ум, он только воспламенял воображение.

И потому Цецилия, видя этот избыток жизненности, если позволено так выразиться, который, готовясь оставить тело, лился потоком из глаз и уст ее матери, не могла поверить, что баронесса могла так скоро оставить ее. Баронесса, со своей стороны, радуясь этому заблуждению своей дочери, не хотела говорить ей, как близка была минута разлуки. Что же касается маркизы, она подозревала, что дочь ее была опасно больна, но еще менее, нежели Цецилия, понимала всю силу болезни.

Госпожа де Марсильи всегда была набожна, имела теплую и твердую веру. Глубокое убеждение в правосудии небесном и в награде, ожидающей душу в лучшем мире, не позволяло несчастьям убить ее и поддерживало ее душевное спокойствие в этом мире. Как только поняла она всю опасность своего положения, она тотчас сблизилась с католическим священником, ирландцем по происхождению, обитавшим в небольшом селении Эдгуар, в двух милях отстоявшем от Гендона. Он каждые два дня приходил навещать баронессу во время ее болезни.

В одно утро, за несколько минут перед тем временем, в которое обыкновенно приходил священник, госпожа де Марсильи взяла обе руки Цецилии, сидевшей подле ее постели, притягивая ее к себе, как она то делала двадцать раз в продолжение дня:

— Дитя мое, — сказала она, — не печалься о том, что будет происходить теперь, но ты видишь, я со дня на день слабею, каждую минуту Бог может призвать меня к себе, и я должна явиться перед престолом его чистой от всех наших человеческих грехов и пятен. И я вчера просила священника прийти сегодня вместе с нашим Святым Господином. Сегодня я буду причащаться, — не правда ли, ты не оставишь меня во время исполнения христианского обряда? Ты станешь на колени у изголовья, ты будешь молиться вместе со мной, для того чтобы, если мой голос прервется, ты могла бы продолжать начатую молитву.

— О! Маменька, маменька, — вскричала Цецилия. — О! Будьте спокойны. Я не оставлю вас ни на один час, ни на минуту, ни на мгновение и молю Бога, чтобы он даровал вам долгую жизнь, чтобы я всегда могла бы не покидать вас. Но разве священник не мог прийти попозже, и разве не имеете вы времени приготовиться к этому страшному таинству?

Баронесса улыбнулась, прижимая Цецилию к своей груди:

— Я действовала по совету доктора, — сказала она.

Цецилия вздрогнула: это последнее слово отняло у нее всякую надежду, если бы она еще могла надеяться.

В эту минуту раздался звонок причетника, и грустное эхо раздалось в самом сердце девушки; потом двери отворились как бы сами собой; вошли двое церковных прислужников, держа в руках зажженные свечи; за ними шел священник, неся причастие, в коридоре показалась маркиза, бледная, поддерживаемая горничной; передняя наполнилась несколькими бедными католиками, которым баронесса, несмотря на собственную бедность, сама имела привычку подавать милостыню; потом священник подал знак, баронесса приподнялась на постели, скрестив руки, присутствующие стали на колени, и начался печальный обряд.

Надо присутствовать при подобном зрелище, надо слышать отходные молитвы, произносимые над любимым человеком, чтобы понять все, что происходит в душе дочери, которая старается удержать на земле тело матери, когда уже ангелы готовы вознести душу ее к небесам.

Баронесса с обычным своим спокойствием выслушала молитвы священника, молилась сама и отвечала священные слова; но два раза во время совершения обряда она падала в обморок, то вдруг на лице ее внезапно выступала краска, свидетельствующая о роде болезни, то вдруг оно покрывалось такой бледностью, что ее можно было принять за мертвую, если бы неровное биение пульса не свидетельствовало о присутствии жизни и что огонь лихорадки еще не иссушил этого источника жизни, который Бог влил в глубину души нашей.

Наконец баронесса приняла Святое причастие. Священник удалился таким же образом, как и пришел; за ним последовали присутствовавшие, и мало-помалу затих звон колокольчика, произведший столь глубокое впечатление на душу молодой девушки.

С этой минуты баронесса, казалось, успокоилась, и даже, по-видимому, ей стало гораздо лучше. Цецилия, не спуская ни на миг глаз со своей матери, ухватилась за этот луч надежды и, склонясь на просьбы матери, согласилась уступить на эту ночь свое место англичанке, горничной, но только с условием, что разбудят ее при малейшей тревоге. Маркиза тоже хотела настоять, чтобы остаться возле дочери, но и в этот раз, как всегда, баронесса убедила свою мать не подвергать себя усталости.

Первая половина ночи прошла довольно спокойно, но к утру Цецилия вздрогнула и проснулась: она услыхала, что ее зовут, она соскочила с постели, накинула пеньюар и бросилась в комнату матери.

В этот раз кровь столь сильно пошла из горла баронессы, что горничная не смела оставить больную и идти за ее дочерью; и к тому же госпожа де Марсильи упала без чувств к ней на руки, и она принуждена была звать на помощь. Этот-то крик испуга и разбудил девушку.

Первое выражение лица баронессы, когда она пришла в себя, была улыбка. Припадок был так силен, что она боялась умереть, не увидав дочери, и вот Бог позволил ей прийти в себя и еще раз увидеть дочь.

Цецилия встала на колени возле постели матери, держа в своих руках руку умирающей, и молилась и плакала в одно и то же время; она не переменила этого положения и тогда, как баронесса пришла в себя; больная, подняв глаза, которые только что открыла, к небу и положив другую руку на голову дочери, внутренне препоручала Богу это прекрасное и невинное существо, которое она принуждена была оставить.

Хотя баронесса и успокоилась немного, но невозможно было уговорить Цецилию снова уйти в свою комнату; ей казалось, что, если она на минуту оставит свою мать, Бог изберет именно эту минуту, чтобы призвать ее к себе. И в самом деле, ясно было видно, что в баронессе едва теплилась искра жизни, и эта искра с минуты на минуту могла оставить ее.

Взошло солнце. При первых лучах его, проскользнувших через ставни, баронесса просила, чтобы отворили окошко; как бы боясь, что этот восход был последним в ее жизни, она не хотела потерять ни одного луча его.

К счастью, это утро предвещало один из тех чудных осенних дней, которые походят на весенние; ветви дерева, росшего около дома, достигали до крыши и были покрыты листьями, из которых одни были вполовину, другие совершенно желты. Малейшее дуновение ветра срывало несколько из них с дерева, и они, кружась, падали на землю. Баронесса грустно следила за ними глазами и улыбалась каждому листику, стремившемуся соединиться с землей, и думала, что скоро дыхание смерти сорвет и ее душу, подобно тому, как ветер срывал эти бедные листья. Цецилия, заметив, что глаза матери устремлены в ту сторону, начала сама следить за этим кротким и грустным взглядом и угадала мысль, волновавшую душу умирающей. Тогда она хотела идти затворить окно, но баронесса остановила ее.

— Дай мне полюбоваться, — сказала она, — как легко листья отделяются от этого дерева; я надеюсь, что то же будет и с моей душой, бедное дитя мое, и что она отделится от моего тела без больших страданий.

— Разве вам хуже, маменька? — со страхом спросила Цецилия.

— Нет, мне кажется напротив, что мне легче; в первый раз, уже с давних пор, я не чувствую никакой боли; если отсутствие страданий можно было бы назвать жизнью, то я думаю, что я могу еще жить.

— О! Маменька, как утешительны ваши слова! — вскричала Цецилия, хватаясь за малейший отблеск надежды. — Может быть, молитвы мои тронули Бога; может, Бог сжалится надо мной и позволит мне не лишаться вас.

И Цецилия упала на колени и, скрестив руки, молилась с таким усердием, что мать ее, все еще качая головой, не могла удержать слез.

— Отчего вы с таким сомнением качаете головой, маменька? Разве Бог не творил чудес гораздо больших, нежели то, которое я вымаливаю у него? И Богу известно, маменька, — прибавила Цецилия, поднимая руки к небу с удивительной верой, — что никогда сердце горячее моего не молило у него о чуде, даже тогда, когда Мария просила его за брата своего Лазаря, даже когда Иаир молил его за свою дочь.

И Цецилия начала молиться тихим голосом, в то время как мать ее грустно качала головой.

В двенадцать часов маркиза пришла узнать о здоровье дочери. Но даже и своим всегда легкомысленным взглядом она поняла глубокую и страшную перемену, какая произошла в больной, и только теперь в первый раз постигла она то, что вчерашний священный обряд не мог заставить ее постигнуть: именно, что смерть была близко.

В продолжение дня баронесса вынесла несколько припадков, только теперь обмороки эти обходились почти без страданий; она закрывала глаза, бледнела, и больше ничего; маркиза при первых двух обмороках, при которых она присутствовала, начинала громко кричать, говоря, что все кончено, что дочь ее умерла; так что Цецилия и баронесса просили ее удалиться и оставаться в своей комнате. Маркиза заставила себя просить несколько времени и наконец уступила просьбам.

Что же касается Цецилии, ее кроткая и нежная душа так хорошо гармонировала с душой ее матери, что они сливались вместе, подобно тому, как сливается запах двух цветов, когда мы приблизим их один к другому и станем вдыхать их аромат.

К вечеру баронесса ослабела еще более, она просила, чтобы снова открыли окно, которое было затворено в продолжение дня, — это окно было обращено на запад, туда, где солнце готово было скрыться.

Цецилия сделала движение, чтобы исполнить желание матери, но она сжала ее руку с силой, к которой бедная больная, казалось, была неспособна.

— Не отходи от меня, — сказала она.

Цецилия посмотрела на мать, лихорадка прошла, баронесса была бледна, рука ее была холодна. Она подозвала горничную, и та отворила окошко.

Баронесса сделала усилие и обернулась лицом к заходящему солнцу.

В эту минуту в саду пел соловей.

То была одна из тех вечерних песен, мелодичных, мерных, пронзительных, какие иногда поют эти нежные создания.

— Слушай, — сказала баронесса, приближая к себе Цецилию.

Цецилия склонила голову на грудь матери и начала слушать; она услыхала медленное и неровное биение ее сердца.

Тогда случилось то, что иногда случается, то есть мало-помалу она перестала слушать пение птицы, для того чтобы следить за этим последним признаком жизни, который бился в груди ее матери.

Ей показалось, что биение это с минуты на минуту становилось медленнее, но она все еще продолжала слушать; и соловей, отлетев шагов на сто, начал снова свою мелодичную песню.

Потом, через несколько минут, птица отлетела еще дальше, так что одни лишь самые звонкие ноты доходили до слуха умирающей.

Потом пение кончилось совсем.

В то же время сердце перестало биться.

Цецилия вздрогнула, в голове ее мелькнула мысль: соловей, только что переставший петь, был душой ее матери, улетевшей на небо.

Она подняла голову, баронесса была бледна и лежала без движения, рот ее был немного открыт, глаза полуоткрыты. Цецилия наклонилась к ней; тогда баронесса проговорила едва слышным голосом: «Прости». Цецилия почувствовала, как теплое и приятное дуновение скользнуло по лицу ее; глаза больной прикрылись, губы сомкнулись, легкое содрогание пробежало по телу, рука тихо вздрогнула, стараясь сжать руку дочери, и все кончилось.

Это дуновение, пробежавшее по лицу Цецилии, — то была душа баронессы, отлетевшая к Богу; это легкое содрогание, — то было последнее «прости» матери к дочери.

Все было кончено — баронесса умерла.

Ни один крик, ни один стон не вырвался из груди Цецилии; только две крупные слезы скатились по щекам ее…

Потом она пошла в сад, сорвала прекрасную лилию, полную свежести и благоухания, вернулась и длинный стебель ее вложила в руки матери.

В таком виде тело баронессы казалось восковой статуей прекрасной святой рая.

Тогда Цецилия стала на колени подле постели и приказала передать маркизе, чтобы та пришла молиться за душу ее дочери, в то время как она сама молилась за душу своей матери.

XV

Прощание

Не станем подробнее описывать печальную сцену, которую мы только что очертили, и грустных обрядов, за нею последовавших; как только герцогиня де Лорд и господин Дюваль узнали о смерти баронессы, оба, каждый со своей стороны, поспешили в Гендон. Только по причинам, которые легко понять, герцогиня не привезла с собой Генриха, и господин Дюваль не привез с собой Эдуарда. И благодаря дружбе одной и заботливости другого Цецилия, с одной стороны, имела приветливые утешения, в которых она нуждалась, с другой — поддержку, столь необходимую в подобных обстоятельствах.

Баронессу похоронили на сельском кладбище. Задолго перед тем она выбрала для себя место, и священник по ее просьбе освятил его.

Сильна была печаль маркизы. Она любила дочь свою настолько, насколько она вообще была способна любить, но печаль не производила на ее характер слишком сильного впечатления — она еще принадлежала тому времени, когда чувствительность составляла исключение.

Перед возвращением своим в Лондон господин Дюваль предлагал Цецилии всевозможные услуги, но не напоминал ей ни одним словом о прежних планах, заключенных между ним и баронессой. Цецилия с благодарностью, в которой невозможно было сомневаться, отвечала ему, что, если ей понадобится что-либо, она не обратится ни к кому другому, кроме него.

Маркиза и герцогиня долго между собой совещались; маркиза объявила герцогине свое решительное намерение возвратиться во Францию. Только твердая воля баронессы могла воспрепятствовать ей исполнить это желание, давно уже гнездившееся в уме ее. Она никогда не могла понять эту конфискацию имений, которую, однако, испытала на себе, и думала, что ее поверенный найдет какое-нибудь средство возвратить проданное народом, что она почитала совершенно незаконным.

И потому через два дня после погребения баронессы она готовилась к отъезду во Францию.

Эта новость сильно поразила и изумила Цецилию. Ей никогда не приходила мысль, чтобы она когда-нибудь могла покинуть это селение, сделавшееся для нее отечеством, этот домик, где она была воспитана, этот сад, в котором она провела свое детство посреди своих анемонов, своих лилий, своих роз, эту комнату, в которой скончалась ее мать, ангел кротости, терпения и чистоты; наконец, это маленькое кладбище, где она спала последним сном. И потому маркиза принуждена была два раза повторить приказание быть готовой к отъезду, и, когда Цецилия точно уверилась, что в услышанном не ошибалась, она ушла в свою маленькую комнату, чтобы приготовиться к перевороту, какой должен был произойти в. ее жизни, потому что в этой тихой, чистой и спокойной жизни всякая перемена была переворотом.

Сперва Цецилии показалось, что ей жаль было только этого селения, этого домика, этого сада, этой комнаты и этого кладбища, но, роясь поглубже в своих мыслях, она нашла, что ко всем предметам, о которых она сожалела, несколько примешивался и образ Генриха.

И тогда она начала считать за несчастье покинуть Англию.

Сперва она пошла в сад.

Как мы сказали, это было в последних ясных днях августа, последняя улыбка отходящего сада: каждый цветок, склонившись на стебель, казалось, прощался с Цецилией; каждый листок, падая, казалось, говорил ей «прости». Зеленые приюты на время теплых дней весны и жарких вечеров лета потеряли всю прелесть таинственности. Глаз проникал сквозь купы дерев, мог видеть сквозь беседки. Птички не пели, скрытые в зелени листьев, но с беспокойством прыгали они по обнаженным веткам, как будто они искали приюта от снегов зимы. Теперь в первый раз Цецилии показалось, что участь ее похожа на участь птичек. И для нее наступила зима, и, оставляя свой домик, она покидала убежище, где ее вскормила мать, свой обычный приют, и она не знала, что готовит для нее будущее, — соломенную или черепичную крышу.

Потом она уедет, и в чьи руки достанется ее прекрасный сад? Все эти деревья, эти растения, все эти цветы, жизнь которых она изучала, язык которых был ей понятен, что станется с ними, когда не будет ее — как живого центра, чтобы все заставлять жить ее жизнью, все привлекая к себе? Может быть, этот сад достанется в руки шаловливых и злых детей, которые будут ломать его для удовольствия, или какому-нибудь невежде, который даже не будет знать имен тех, чью душу она знала. Конечно, во Франции она найдет другие цветы, другие растения, другие деревья, но то не будут деревья, в тени которых она выросла, то не будут растения, которые она поливала своей рукой, то не будут цветы, которые из рода в род, если можно так выразиться, награждали ее своими самыми нежными благодеяниями за материнские ее попечения. Нет, все они будут чужды ей. Цецилия походила на тех молодых девушек, которых берут из монастыря, где они были воспитаны, вызывают их из объятий любимых подруг, чтобы бросить в свет, в котором они никого не знают и где их не знает никто.

В этом саду был для Цецилии целый мир мечтаний.

Однако ж она вышла из него для того, чтобы перейти в комнату матери.

Там был целый мир воспоминаний.

Комната оставалась в том виде, в каком была при баронессе. Каждая вещь была на своем месте. Цецилия, думая, что она проведет всю жизнь в Гендоне, старалась обманывать самое себя; и в самом деле, однажды запершись в этой комнате, где жизнь запечатлела воспоминание о себе и где смерть не оставила никаких следов, Цецилия могла воображать, что мать только что вышла и должна скоро вернуться.

И часто после смерти своей матери Цецилия приходила в эту комнату. Бог, сотворив человека для страданий, даровал ему и истинное облегчение от страданий — слезы; но какова бы ни была скорбь человеческая, бывают минуты, когда слезы иссякают, подобно высохшим источникам; тогда тяжело на душе, сердце ноет, тогда просишь слез и слезы не хотят литься; но пусть в ту минуту обратятся к прошедшему, пусть звук, напоминающий нам знакомый голос потерянного лица, пролетит над нашим ухом; пусть попадется на глаза предмет, им, бывало, употребляемый, — в ту же минуту прекратится это тяжелое состояние; в ту же минуту польются слезы обильнее прежнего; рыдания, стеснявшие нашу грудь, разольются слезами, и печаль, достигнув высшей степени, сама по себе облегчает нас.

И именно это облегчение, даруемое слезами, находила Цецилия на каждом шагу в комнате своей матери.

Прежде всего, против самых дверей постель, на которой она скончалась; в ногах ее крест, к которому она прикладывалась, принимая Святое причастие; в простенке двух окошек в фарфоровой вазе — лилия, которую она, мертвая, держала в руках и которая теперь в свою очередь, бледная и поблеклая, умирала, подобно ей; на камине — маленький вязаный кошелек, в котором оставались несколько серебряных монет и одна золотая; часы, которые продолжали ходить до тех пор, пока, забытые посреди общей печали, они не остановились, подобно сердцу, которое перестало биться; наконец, в комодах, в шкафах — белье, одежда, платья баронессы — все было здесь.

И как мы уже сказали, каждая из этих вещей служила воспоминанием для Цецилии; каждая вещь напоминала ей ее мать или при каком-нибудь особенном случае, или в привычках ежедневной жизни. В эту-то комнату и приходила она искать слез, когда их недоставало.

И теперь надобно было покинуть этот сад, эту комнату, в которой как будто ее мать переживала самое себя через посредство памяти, которую каждая вещь, казалось, хранила о ней. Покидая эту комнату, она как будто во второй раз расставалась с матерью. Умерло тело, умирало теперь и воспоминание.

Но не было возможности заставить маркизу отменить свое приказание; маркиза наследовала материнскую власть баронессы; теперь она должна была вести жизнь Цецилии к скрытой цели, предназначенной ей в будущем.

Цецилия взяла свой альбом.

Потом, как бы не доверяя самой себе и желая овеществить свою печаль, она сделала рисунок с кровати, камина и мебели комнаты.

Потом она срисовала всю комнату.

Окончив это, так как день клонился к вечеру, она позвала горничную своей матери, спросила у маркизы позволения проститься с могилой.

То было, как мы сказали, одно из тех протестантских кладбищ без крестов и без памятников, общее поле, общая пристань, отгороженное место, где земля обращалась в землю, где никакая надпись не говорила ничего ни о личности мертвых, ни о набожности живых. Такова протестантская религия.

Одна только могила матери Цецилии отличалась от прочих, представлявших собою ряд более или менее обложенных дерном возвышений, небольшим черным крестом, на котором белыми буквами написано было имя баронессы.

Эта могила и этот крест стояли в углу кладбища, под тенью прекрасных, вечнозеленых деревьев и живописно отделялись от всех прочих частей этого мрачного поля смерти.

Цецилия стала на колени перед этой недавно еще взрытой землей и нежно поцеловала ее. Уже в мыслях своих, будучи слишком бедна, чтобы воздвигнуть своей матери памятник, она перенесла на эту могилу самые лучшие розы, самые лучшие лилии из своего сада: в будущую весну она должна была прийти сюда, чтобы вдыхать в себя душу своей матери вместе с запахом цветов. И в этом наслаждении она должна была отказать себе. Сад, комната, могила — со всем этим она должна была проститься.

Цецилия срисовала могилу своей матери.

Потом, по мере того, как работа ее подвигалась вперед, образ Генриха, который во все прошедшие дни нежно гнездился в ее воображении, становился все виднее, так сказать, существеннее; почему и как — она сама того не знала. Ей казалось, что он, изгнанный из ее жизни событиями, потрясшими ее, возвращался опять знакомее, необходимее, чем прежде.

Цецилии казалось даже, что Генрих не только присутствовал в ее воображении, но был тут сам, лично.

В эту минуту сзади нее послышался легкий шорох; она обернулась и приметила Генриха.

Генрих так сроднился с ее думой, что она не удивилась, увидев его.

Разве никогда не случалось с вами, со мной, со всяким чувствовать каким-то магнетическим инстинктом, так сказать, видеть глазами души, что любимая вами особа подходит к вам, и, не оборачиваясь к ней, отгадать, что она должна быть здесь, и протянуть ей руку.

Генриху нельзя было три дня тому назад приехать с теткой; он приехал один, не для того, чтобы явиться к маркизе, нет, не таково было его намерение, — но для того, чтобы посетить этот маленький уголок земли; он чувствовал, что, верно, Цецилия часто посещала его.

Случай позволил ему встретить там Цецилию.

Отчего Эдуарду даже я не пришло в голову совершить этого набожного путешествия?

Цецилия, обыкновенно едва осмеливавшаяся взглянуть на Генриха, протянула ему руку, как брату.

Генрих взял руку Цецилии, пожал ее и сказал:

— О! Я много плакал о вас, потому что не мог плакать с вами вместе.

— Господин Генрих, — сказала Цецилия, — я очень счастлива, что вижу вас.

Генрих поклонился.

— Да, — продолжала Цецилия, — потому что думала о вас; вы можете оказать мне большую услугу.

— О! Боже, чем могу я быть вам полезным? — вскричал Генрих. — Прошу вас, располагайте мной.

— Мы уезжаем, господин Генрих; мы покидаем Англию, может быть, надолго, может быть, навсегда.

Голос Цецилии слабел, и крупные слезы покатились по ее лицу, но она сделала над собой усилие и продолжала:

— Господин Генрих, я поручаю вам могилу матушки.

— Бог мне свидетель, — сказал Генрих, — что эта могила столь же дорога для меня, сколь и для вас, но и я также уезжаю из Англии, может быть, надолго, может быть, навсегда.

— И вы также?

— Да, и я.

— Но куда же вы едете?

— Я еду… я еду во Францию, — отвечал Генрих, краснея.

— Во Францию! — проговорила Цецилия, смотря на молодого человека.

Потом, почувствовав, что и она в свою очередь краснеет, опустила голову на руку, повторяя:

— Во Францию!

Это слово быстро изменяло всю судьбу Цецилии! Теперь она понимала возможность жить во Франции, которой прежде не допускала.

Она подумала, что во Франции она родилась, Англия уже была ее вторым отечеством.

Она подумала, что только во Франции говорят ее родным языком, языком, на котором говорила она сама, говорила ее мать, говорил Генрих.

Она подумала о том, что, как ни приятно ей было жить в Англии, это все-таки было изгнание. Она вспомнила, что мать ее перед смертью сказала: «Мне однако, очень хотелось бы умереть во Франции».

Странное могущество одного слова, поднимающего перед нами завесу, скрывавшую весь горизонт!

Цецилия более не спрашивала ни о чем у Генриха, и, так как ее горничная напоминала ей, что уже поздно и что скоро наступит ночь, она поклонилась Генриху и ушла.

Выходя с кладбища, она бросила взгляд назад и увидала, что Генрих сидит на том же месте, где сидела она.

У ворот дожидался лакей верхом, державший под узду другую лошадь.

Итак, Генрих сказал правду; он приехал нарочно, чтобы посетить могилу баронессы, и потом он тотчас же возвращался домой.

XVI

Отъезд

Возвращаясь домой, Цецилия встретила у маркизы господина Дюваля, и, хотя ее бабушка никогда не говорила при ней с банкиром о делах, девушка ясно поняла, что господин Дюваль принес денег госпоже де ла Рош-Берто.

Дюваль предлагал маркизе остановиться в его доме на время ее пребывания в Лондоне, но маркиза поблагодарила его, говоря, что если бы она и хотела у кого-нибудь остановиться, то уже герцогиня де Лорд предлагала ей свой дом; но так как она располагала провести в Лондоне не более одного или двух дней, то, вероятно, она с внучкой остановится на это время в гостинице.

Цецилия заметила, что господин Дюваль, прощаясь с ними, был очень печален, но эта печаль, казалось, происходила скорее от дружеского о них сожаления, нежели от беспокойства насчет самого себя.

Маркиза решила выехать через два дня. И потому она просила Цецилию выбрать для себя вещи, которые были для нее или необходимы, или драгоценны; остальное поручено было господину Дювалю продать.

При слове «продать» грустное чувство стеснило сердце Цецилии; ей казалось ужаснейшим святотатством продавать вещи, принадлежавшие ее матери. Она заметила это своей бабушке, которая отвечала ей, что не было никакой возможности перевезти во Францию всю их мебель, как она ни была незначительна, и что провоз стал бы им вдвое дороже, нежели сколько все это стоило.

Ответ этот был столь материально справедлив, что только сердце могло не признавать его. Но хотя и святы побуждения его, они, как известно, не имеют большого веса. Цецилия принуждена была согласиться с этим, но она ни за что не хотела уступить вещей, бывших в собственном употреблении баронессы, — ее платья и белье, говоря, что все это легко уложится в два чемодана и что ей невыразимо приятно будет носить вещи, принадлежавшие ее матери.

Маркиза отвечала Цецилии, что она может с этим делать все, что ей будет угодно, заметив ей при этом, что в хороших фамилиях прежде было в обыкновении сжигать платья, принадлежавшие людям, умершим от чахотки, потому что эта болезнь считалась заразной, и тот, кто после носил эти платья, мог тоже заболеть и умереть таким же образом.

Цецилия грустно улыбнулась, поблагодарила бабушку за разрешение и вышла.

Она уже прошла несколько шагов по коридору, но маркиза снова позвала ее и велела ей строго наблюдать за тем, чтобы ни одна вещь, бывшая некогда в употреблении у баронессы, не попала бы к ее собственным вещам.

В шестьдесят лет маркиза более боялась смерти, нежели внучка ее в шестнадцать.

Цецилия велела принести в комнату своей матери ящики, какие были ей нужны; заперлась в этой комнате и не хотела даже позволить горничной помочь ей при исполнении этого святого долга.

И сладостно, и грустно провела эту ночь Цецилия, одна в комнате своей матери, окруженная воспоминаниями о ней.

В два часа утра Цецилия, не привыкшая поздно ложиться спать, почувствовала, что сон, против ее воли, одолевает ее; она, не раздеваясь, бросилась на постель, но прежде она стала на колени перед распятием, и, так как предметы, окружавшие ее, в высшей степени распалили ее воображение, она начала просить Бога, что если правда, как она прежде слыхала, что мертвые могли навещать живых, то да позволит он ее матери прийти проститься с нею в последний раз в той комнате, где она так часто прижимала ее к своей груди.

Цецилия заснула с распростертыми объятиями; но Бог не позволил законам природы изменить для нее своего хода, и если она и видела свою мать, то только во сне.

На другой день она продолжала готовиться к отъезду; из комнаты матери Цецилия перешла в свою; и тогда дошла очередь до ее собственных воспоминаний детства, между которыми такое важное место занимали ее альбомы. К вечеру все было готово.

Завтра Цецилия и ее бабушка покидали гостеприимный кров, под которым они провели двенадцать лет. Рано утром Цецилия встала и хотела в последний раз посетить свой садик; дождь лил ручьями.

Цецилия подошла к окошку; грусть и опустение царствовали в саду; последние листья падали с деревьев, последние цветы опустили свои головки в грязную воду, окружавшую цветники. Цецилия начала плакать; ей казалось, что ей не так было бы грустно расставаться со своими друзьями в хороший весенний день; она бы подумала, что перед ними в будущем еще целое лето; теперь же она покидала их, когда они уже были при смерти, готовые вступить в ту могилу природы, которая называется зимой.

Целый день ждала Цецилия, не прояснится ли небо, она хотела идти на кладбище, но дождь не переставал ни на минуту, ей невозможно было выйти.

Около трех часов приехала карета, и кучер госпожи де Лорд уложил ящики, настала последняя минута.

Маркиза была в восхищении, что могла уехать; проведя двенадцать лет в этом миленьком домике, она не покидала ни одного воспоминания, с которым ей было бы жаль расставаться.

Цецилия была вне себя; она дотрагивалась до вещей; она целовала их, плакала; она оставляла в Гендоне часть своего сердца.

Она едва не упала без чувств в ту минуту, когда надо было садиться в карету; надобно было почти нести ее.

Она взяла себе ключ от этого домика, чтобы, проезжая через Лондон, отдать его господину Дювалю. Она положила этот ключ к своему сердцу.

Этот ключ — был ключ ее прошлого, один только Бог имел ключ от ее будущего.

Она просила кучера сделать небольшой круг и остановиться у входа на кладбище. Как мы сказали, дождь лил столь сильно, что ей невозможно было выйти; но сквозь окошко кареты она могла еще увидать могилу, небольшой крест и большие деревья, осенявшие ее.

Но маркиза просила не задерживать ее слишком долго в таком месте по той причине, что близость кладбища производила на нее самое неприятное впечатление.

Цецилия вскрикнула в последний раз:

— Прощайте, маменька! Прощайте, маменька!

И откинулась в угол кареты.

Потом она обернула голову черной вуалью и не открывала глаз до тех пор, пока карета не остановилась у подъезда отеля «Король Георг».

На дворе стояла другая карета, запряженная лошадьми и готовая к отъезду. Госпожа де Лорд ожидала маркизу в приготовленных для нее комнатах. Племянник ее, Генрих, которого она послала в Дувр узнать, не отправляется ли скоро какой-нибудь корабль во Францию, писал ей, что одно судно уже готово к отплытию и отправляется на другой день утром.

Если хотели воспользоваться этим случаем, надо было, отдохнув несколько минут, снова продолжать путь.

Цецилия просила позволения съездить к госпоже Дюваль, которая жила в предместье, и надобно было употребить целый час, чтобы только съездить к ней и возвратиться назад. И потому маркиза, запретив ей ехать, позволила, однако, своей внучке написать госпоже Дюваль. Бедное дитя чувствовало, что не через письмо должна была она проститься с добрыми старыми друзьями своей матери. Но могла ли она что-нибудь сделать против воли маркизы? Надобно было повиноваться.

И она написала письмо.

Письмо, полное самых нежных извинений, самых глубоких сожалений. Она прощалась со всеми, с господином и госпожой Дюваль, даже с Эдуардом. Она отослала им ключ от маленького домика, говоря, что если бы она была богата, то, несмотря на то, что оставляет его, оставляет Англию навсегда, она никому не уступила бы этого домика, святилища ее юности; но она была бедна, и она повторяла господину Дювалю просьбу маркизы продать все, что в том домике оставалось, и переслать ее бабушке сумму, какая после продажи будет выручена.

Письмо и ключ передали госпоже де Лорд, которая взялась переслать их на другой же день бывшему ее управителю.

Расставаясь со своей приятельницей, госпожа де Лорд предлагала маркизе денег, сколько ей было нужно; подобные предложения между людьми высшего круга, если их даже и принимают, не считаются услугами, но маркиза отклонила от себя все эти предложения; она продала остальные бриллианты и надеялась, что ей будет достаточного этого, и даже слишком, чтобы дождаться возвращения ее поместий.

Наконец пора было садиться в карету. Цецилия готова была отдать все на свете, чтобы ей только позволено было обнять Дювалей и пожать руку Эдуарду. Она в глубине своего сердца чувствовала, что этот поступок ее был почти неблагодарностью, но, как мы сказали, она не могла располагать своими поступками. Она стала на колени, просила прощения у своей матери, и когда за ней пришли, она отвечала только, что готова.

Грустно было Цецилии уезжать и из Лондона дождливой ночью, унося с собой одно только прощание герцогини, которую едва знала.

Цецилия никогда не видела Лондона, но проехала по его улицам, не взглянув даже ни разу в окошко; потом она почувствовала по свежести воздуха и перемене мостовой, что они были уже за городом.

Ехали на почтовых лошадях, останавливались для того только, чтобы менять их. И потому ехали скоро; в пять часов утра они были уже в Дувре.

Карета остановилась во дворе гостиницы, блеск двух или трех фонарей поразил закрытые глаза Цецилии; она открыла их, измученная, утомленная тряской экипажа, и первый взгляд ее встретил Генриха.

Генрих ожидал их приезда.

Цецилия почувствовала, что сильная краска выступила на ее лице, и она опустила свою вуаль.

Генрих подал руку маркизе, помогая ей выйти из кареты, потом ей; в первый раз Генрих дотрагивался до руки Цецилии, и молодой человек, чувствуя, как она сильно дрожит, даже не посмел пожать ее.

Комнаты были готовы и ожидали путешественников; видно было, что заботливая предупредительность все устроила заранее. Корабль отправлялся в десять часов, и путешественники могли еще отдохнуть несколько часов.

Впрочем, Генрих просил их ни о чем не заботиться и быть только готовыми к назначенному часу; его камердинеру поручено было уложить все вещи, что было чрезвычайно легко, потому что ранее все было уложено в карете и стоило только перенести их на корабль.

Потом он поклонился маркизе и Цецилии и ушел, спросив их, не нужно ли им чего-нибудь.

Цецилия ушла в свою комнату, но, как ни велика была ее усталость, она напрасно старалась заснуть; это неожиданное появление Генриха слишком смутило ее бедное сердце и отогнало сон.

Теперь одного только не знала она наверное, потому что не смела спросить об этом Генриха. Генрих сказал ей, что и он едет во Францию: не ехал ли на одном с ними корабле?

Довольно было одной этой неизвестности, чтобы не позволить Цецилии заснуть.

Но не тяжела была эта бессонница; в первый раз после смерти матери она чувствовала, что кто-то заботится о ней.

Люди, ожидавшие их приезда, комнаты, для них приготовленные, вещи их, в эту минуту переносимые на корабль без всяких забот с их стороны, — все это было делом дружелюбной руки, которая окружала ее услугами, попечениями и предупредительностью.

Это существо, заботившееся о ней, эта дружелюбная рука, предупреждавшая ее желания, — то была любовь Генриха.

Так Генрих точно, искренне, глубоко любил ее.

Как отрадно чувствовать себя любимой!

И эта мысль так убаюкивала Цецилию, что девушка боролась с дремотой, боясь, чтобы сон не унес сознания этой заботливости, которое доставляло ей столько счастья.

Она видела, как занялся день; она считала часы; она встала, не дожидаясь, чтобы ее разбудили, и была уже готова, когда пришли за ней.

Она отправилась к маркизе, которая пила, по обыкновению, свой шоколад в постели; ей очень хотелось спросить у нее, едет ли Генрих вместе с ними; два или три раза она раскрывала рот, чтобы задать этот вопрос, но каждый раз губы ее сжимались, и она не произносила ни слова.

Однако время шло; Цецилия ушла в свою комнату, чтобы не мешать маркизе одеваться. Маркиза сохранила свои старинные привычки: она румянилась каждое утро, и одна только мамзель Аспазия присутствовала при ее туалете, который, по ее мнению, без этого аристократического добавления не мог быть назван туалетом.

Окно комнаты Цецилии выходило на улицу; в конце улицы виднелась гавань; далее из-за крыш домов — верхушки мачт. Цецилия подошла к окошку.

Кареты ездили взад и вперед по улице; между ними Цецилия увидела одну, ехавшую от гавани; она начала следить за нею глазами; сердце ее забилось; дверцы отворились; Генрих выскочил из кареты; сердце ее забилось еще сильнее. Она быстро отошла от окна.

Но как ни поспешно было это движение, Генрих, подняв голову, заметил ее.

Цецилия, покраснев, в смущении стояла неподвижно на том же месте, держась одной рукой за раму окна, другую приложив к сердцу, стараясь умерить быстроту его биений.

Она услыхала шаги Генриха в зале, разделявшем ее комнату от комнаты маркизы. Генрих не смел войти в комнату Цецилии, Цецилия не смела перейти в зал.

Прошло десять минут; Генрих позвонил, вошла горничная.

— Сударыня, попросите, пожалуйста, дам поспешить одеваться, — сказал Генрих, — через полчаса корабль снимается с якоря.

— Я готова, — сказала Цецилия, выходя из своей комнаты и забывая, что ответ ее говорил, что она только ожидала вопроса, — я готова, пойду скажу бабушке, что вы нас ожидаете.

Потом, кивнув Генриху, она быстро прошла через зал и вошла к маркизе.

Маркиза была почти готова. Через пять минут она вышла в сопровождении своей внучки. Генрих предложил свою руку маркизе, Цецилия шла сзади вместе с мамзель Аспазией, с которой маркиза не хотела расставаться.

Одна и та же мысль постоянно преследовала девушку — уедет ли Генрих назад, проводив их до корабля, или отправится вместе с ними.

В продолжение всей дороги Цецилия не смела задать Генриху ни одного вопроса, и Генрих не говорил ни слова, которое могло бы объяснить ее недоумение; только глаза его встречались часто с глазами девушки: ясно было, что оба говорили друг с другом взглядами.

Генрих одет был изящно, но костюм его мог быть костюмом загородным столько же, сколько и дорожным, невозможно было точно определить.

Приехали в гавань, вышли из кареты, у берега готова была лодка; все три женщины вошли в нее; за ними вошел Генрих, и гребцы направили свою лодку к кораблю.

Генрих подал руку маркизе, чтобы помочь ей взойти на борт, потом Цецилии. В этот раз, как ни трепетала рука девушки в его руке, Генрих не мог удержаться, чтобы не пожать ее слегка. Облако прошло перед глазами Цецилии; ей казалось, что она упадет без чувств. В первый раз Генрих не одним только взглядом говорил ей, что любит ее.

Но это пожатие — не значило ли оно прощание?

Взойдя на палубу, Цецилия едва могла держаться на ногах; она вынуждена была опереться на пирамиду сундуков, чемоданов и ящиков, нагроможденных возле одной из мачт, которую матросы готовились закрыть вощеной холстиной, опасаясь дурной погоды. Но как ни быстр был взгляд, брошенный Цецилией на эту пирамиду, он тотчас отыскал одно имя и в ту же минуту остановился на нем.

Это имя написано было на одном из чемоданов. Надпись объясняла Цецилии все, что она хотела знать, потому что она заключала в себе:

Виконт Генрих де Сеннон. Париж. Франция.

Цецилия вздохнула, подняв глаза, и взор ее встретил взор молодого человека.

По-видимому, все, что ни происходило в душе молодой девушки, все ясно выражалось на ее лице, потому что Генрих посмотрел на нее с упреком и после минуты молчания сказал, качая головой:

— О! Цецилия, как могли вы подумать, что я в состоянии расстаться с вами?

XVII

Путешествие

Вследствие одного из тех атмосферных изменений, столь частых у берегов моря, погода совершенно переменилась, накануне шел проливной дождь, нынче день был такой ясный, какие редко бывают в это время года. Это позволяло пассажирам оставаться на палубе, за что Генрих от всей души благодарил Небо, потому что этот случай позволял Генриху не оставлять Цецилию, что непременно случилось бы, если бы какое ненастье заставило путешественниц удалиться в женскую каюту.

Все, что теперь видела Цецилия, было ново и интересно для нее. Она помнила, как будто во сне, как мать несла ее, ребенка, на руках по крутому берегу; потом, как они переплыли через большое пространство воды, которое осталось у нее в памяти в виде огромного зеркала; потом помнила, что она видела гавань, заполненную судами, качавшимися подобно лесу, колыхаемому ветром; но ей было три с половиной года, когда все эти предметы поразили ее, и они остались в ее памяти неопределенными, неясными, туманными видениями. Все это зрелище, это море, эти берега, эти корабли, все было ново для Цецилии, которая, подобно какому-нибудь растению, была верна почве маленького домика, где она провела двенадцать лет, видела горизонт только из окон своей комнаты или комнаты своей матери.

В первый раз после смерти матери что-то могло отвлечь ее мысль от понесенной ею потери, и, так как Генрих был подле нее, она с любопытством расспрашивала его обо всем, что окружало их. Генрих отвечал на эти вопросы как человек, которому знакомы все подробности, и Цецилия продолжала его расспрашивать, может быть, не столько из любопытства, сколько для того, чтобы иметь удовольствие слышать его голос. Ей казалось, что она вступила в совершенно новую жизнь и что Генрих был ее проводником в это неизвестное ей существование; этот корабль, несший ее в другой край, в ее родной край, отрывал ее от прошедшего и плыл вместе с ней к будущему.

Переезд совершился счастливо. Небо, как мы сказали, было столь ясно, сколь может быть ясно осеннее английское небо, так что через два часа после отплытия из Дувра виднелись уже в тумане берега Франции, тогда как английский берег был еще совершенно ясно виден; но мало-помалу Англия начала сливаться с горизонтом, тогда как Франция все более и более обозначалась. Глаза Цецилии попеременно переходили от одного берега к другому; который из них будет для нее счастливее, где она будет несчастнее?

Около семи часов вечера подошли к Булони. На дворе давно уже стемнело. Маркиза вспомнила гостиницу Почты, хотя и забыла имя прежней содержательницы ее, трактирщицы; только улица, где стояла эта гостиница, называлась прежде Королевской, потом улицей Клуба Якобинцев, а теперь называлась улицей Народа.

Хотя море, во время переезда было спокойно, маркиза чувствовала ужасную усталость. Генрих проводил ее и Цецилию до отеля, а сам возвратился наблюдать за выгрузкой багажа.

Мать Цецилии двадцать раз рассказывала ей происшествия бурной ночи, в которую они бежали из Франции. Она двадцать раз слышала от баронессы имя доброй госпожи д'Амброн, которая с таким самоотвержением проводила их до самого берега, и, менее забывчивая, нежели ее бабушка, девушка вспомнила это имя.

И как только Цецилия вошла в свою комнату, тотчас же велела позвать к себе теперешнюю хозяйку гостиницы Почты, и, видя по летам ее, что это не может быть та же женщина, о которой мать так часто ей рассказывала, она спросила, знает ли она госпожу д'Амброн, которая содержала гостиницу Почты в 1792 году, и живет ли еще такая в Булони?

Теперешняя хозяйка также называлась госпожой д'Амброн и была невесткой первой; она вышла замуж за старшего ее сына, и свекровь ее отдала в их распоряжение гостиницу.

Впрочем, госпожа д'Амброн жила в соседнем доме и почти целый день проводила в прежнем своем обиталище.

Цецилия спросила: нельзя ли поговорить с ней? Ей отвечали, что ничего не было легче, и пошли уведомить, что путешественники спрашивают ее.

Между тем Генрих возвратился; вещи были в таможне, и нельзя было их получить ранее двенадцати часов другого дня; он пришел известить об этой остановке маркизу и Цецилию, которые сперва имели намерение отправиться далее на другой же день, а теперь решили ехать через два дня утром.

Этот отъезд был предметом важного спора между маркизой и ее внучкой. Сперва маркиза хотела ехать на почтовых; надо было покупать или нанять экипаж, и Цецилия, знавшая о незначительности капитала, остававшегося у маркизы, объяснила своей бабушке, как было бы дешевле ехать в дилижансе; хозяин гостиницы, заведовавший вместе с тем управлением конторы дилижансов, пришел к ней на помощь и объяснил маркизе, что если она возьмет целое отделение кареты для себя, внучки и своей горничной, то ей будет столь же спокойно, как в коляске или в берлине, и она поедет почти столь же скоро, как и на почтовых.

Наконец маркиза, к большому своему сожалению, принуждена была убедиться в справедливости этих доводов и согласилась взять отделение кареты.

Узнав об этих распоряжениях, Генрих тотчас взял место внутри дилижанса.

В эту минуту явилась госпожа д'Амброн, поспешившая, с обыкновенным ей радушием, исполнить желание путешественников.

Увидав эту достойную женщину, которая столько сделала для бедных беглецов — ее бабушки, матери и для нее самой, Цецилия уже хотела броситься к ней на шею, но знак маркизы удержал ее.

— Что вам угодно, сударыня? — спросила госпожа д'Амброн.

— Моя милая, — отвечала маркиза, — я — маркиза де ла Рош-Берто, а вот моя внучка, Цецилия де Марсильи.

Госпожа д'Амброн поклонилась, но легко было заметно, что ей вовсе незнакомы были имена, названные маркизой. Та заметила это.

— Разве вы не помните, моя милая, — сказала она, — что мы некогда ночевали у вас?

— Может быть, вы, сударыня, уже оказали мне эту честь когда-нибудь, но мне стыдно признаться, я не помню, когда и по какому случаю.

— Любезная госпожа д'Амброн, — сказала Цецилия, — вы, верно, вспомните нас, я в этом уверена. Помните ли двух бедных изгнанниц, которые приехали к вам раз вечером в сентябре 1792 года в маленькой тележке, переодетые крестьянками и провожаемые одним из своих фермеров, по имени Пьер?

— Да, да, разумеется, я их помню, — вскричала госпожа д'Амброн, — одна из этих дам несла даже на руках маленькую девочку лет трех или четырех, милую, прелестную…

— Постойте, любезная, постойте, — прервала Цецилия, улыбаясь, — потому что, если вы будете еще продолжать в таком тоне, я не посмею сказать вам, что эта маленькая девочка, эта милая, эта прелестная…

— Кто же?

— Кто же? Это я!

— Как, это вы, бедное дитя мое? — вскричала добрая хозяйка.

— Это что! — проворчала маркиза, оскорбленная подобной фамильярностью.

— О! Извините меня, — вскричала госпожа д'Амброн, сама поправляясь и даже не слыхав возгласа маркизы, извините меня, сударыня, но я видела вас, когда вы были так малы.

Цецилия подала ей руку.

— Но вас было трое? — спросила госпожа д'Амброн, осматриваясь и как бы ища баронессу.

— Увы! — тихо сказала Цецилия.

— Да, да, — продолжала госпожа д'Амброн, понимая очень хорошо, что значило это печальное восклицание девушки, — да, тяжелая вещь эмиграция, многих я провожала отсюда и не увижу их возвращения. Надо утешиться, сударыня, Бог знает, зачем Он нас испытывает, и вы знаете, Он посылает несчастья только Своим избранным.

— Перестанем говорить о таких вещах, — сказала маркиза, — я очень чувствительна, и мне тяжело вспоминать об этом.

— Простите меня, маркиза, — сказала добрая хозяйка, — но я хотела только показать барышне, что я помню пребывание их в моем отеле. Теперь, если маркизе угодно будет сказать мне причину, для которой она призвала меня…

— Это не я, милая моя, призвала вас сюда, а моя внучка. Цецилия, объясняйтесь же с нею.

— Итак, если вам, сударыня, угодно…

— Я вас просила прийти сюда, добрейшая госпожа д'Амброн, для того, во-первых, чтобы поблагодарить вас от всего сердца, потому что услуга, вами оказанная, может быть оплачена только вечной благодарностью; попросить вас, не дадите ли вы мне кого завтра утром, чтобы проводить меня на берег моря, к тому самому месту, с которого, скоро тому двенадцать лет, мы отправились в Англию; если только бабушка позволит мне совершить это путешествие, — продолжала Цецилия, обращаясь к маркизе.

— Конечно, — отвечала госпожа де ла Рош-Берто, — если, впрочем, госпожа д'Амброн даст тебе в проводники кого-нибудь, кому можно бы доверить тебя. Я предложила бы тебе взять Аспазию, но ты знаешь, я не могу обойтись без нее, особенно утром.

— Я пойду сама, маркиза, я пойду сама, — вскричала госпожа д'Амброн, — я очень буду рада служить вам проводником, сударыня, и так как Бог позволил мне быть с вами, когда вы уезжали, если вам, сударыня, угодно будет знать какие-нибудь подробности, уж, конечно, я лучше, нежели кто-нибудь, буду в состоянии удовлетворить ваше желание.

— А мне, маркиза, — сказал Генрих, с большим участием присутствовавший при этой сцене, — позволите ли вы мне идти вместе с вами?

— Я не вижу никакого к тому препятствия, Генрих, — отвечала маркиза, — и так как вы любите живописные воспоминания, ступайте, дети мои, ступайте. Госпожа д'Амброн, я вам препоручаю их, смотрите за ними.

Госпожа д'Амброн отвечала утвердительным знаком. Условились идти на другой день утром, и все разошлись по своим комнатам.

Сладкую и спокойную ночь провели и Генрих и Цецилия; они расстались в одиннадцать часов вечера и должны были увидеться на другой день в восемь часов утра. Для них, видевшихся в Англии едва ли раз в неделю, и то при свидетелях, это было большой переменой. Они будут видеться каждый день; и если они и не будут одни, по крайней мере, они пойдут рука в руку; встретятся трудные дороги, где Генриху можно будет подать руку Цецилии; другие, еще труднее, где он будет поддерживать ее; одним словом, эта прогулка для них, а особенно для молодого человека, была большим праздником.

И потому в шесть часов он был уже совсем готов, не понимая, как время могло идти так медленно; он сердился на все часы Франции за то, что они так безбожно отставали от английских; он сердился на свои часы, которые до тех пор шли удивительно верно и теперь испортились во время переезда.

И Цецилия, со своей стороны, встала очень рано, но она не смела спрашивать о времени у часов. Правда, судя по свету, она догадывалась, что было еще очень рано; два или три раза она вставала с постели и подходила к окну, чтобы увериться в этом; и в один из этих разов сквозь занавеси окон она увидала Генриха, который, будучи совсем готов, казалось, хотел проникнуть взором в ее комнату, — но не мог, — чтобы знать, приготовляется ли и она также. И потому Цецилия решилась позвонить и спросить, который был час: была половина седьмого.

Она просила горничную, когда придет госпожа д'Амброн, тотчас прийти сказать ей.

Но так как госпожа д'Амброн не имела причин, по примеру Генриха и Цецилии, погонять время — то пришла в назначенный час.

Цецилия тотчас же сошла вниз; Генрих ожидал ее в общем зале. Молодые люди обратились друг к другу с обычными вопросами, и оба признались, что в этой бедной гостинице они провели такую прекрасную ночь, какой еще никогда, нигде не проводили.

Так как Цецилия особенно хотела видеть место, откуда отправилась ее мать, то госпожа д'Амброн не сочла нужным вести молодых людей по той самой дороге, по которой в тот опасный вечер Пьер должен был, чтобы отклонить подозрение, ехать снова на Монтрель; она повела их прямо по улице Народа; потом, дойдя до заставы, пошли влево, по маленькой тропинке, пролегавшей через поля и ведшей к крутому берегу моря.

Может быть, для всякой другой подобная прогулка показалась бы вещью самой простой и незначительной, но для нашей молодой девушки, которая никогда ничего не видала, прогулки которой ограничивались, с одной стороны, стеной ее маленького сада, с другой — дверью церкви, все было ново, все было необыкновенно; подобно птичке, выпущенной из своей клетки, которая с некоторым трепетом видит себя совершенно свободной, мир казался ей беспредельным; потом вдруг ей приходила мысль попробовать быстроту своих шагов, подобно тому как птичка пробует свои крылья, пробежать это пространство, искать в нем предмета, существование которого она предчувствовала, но которого она не видала и не понимала. Все это внезапно наводило краску на ее лицо, внезапный трепет пробегал по ее телу, который сообщался и Генриху, на руку которого она опиралась; Генрих отвечал нежным пожатием, произведшим на Цецилию столь сильное впечатление, когда она всходила на борт судна, которое должно было перевезти ее во Францию.

Наконец пришли к крутому берегу моря; отсюда виднелось оно во всем своем величии. Океан всегда имеет в себе какое-то мрачное величие, которого не имеет Средиземное море, даже и в самую бурю; Средиземное море — лазоревое зеркало, жилище, обиталище белокурой и капризной Амфитриты; Океан — это старик Нептун, баюкающий на каждой руке своей по целому миру.

В изумлении остановилась Цецилия; при виде этого беспредельного пространства в нее проникла мысль о смерти, мысль о Боге, мысль о вечности, и две крупные слезы скатились по щекам ее.

Потом у ног своих она заметила ту маленькую тропинку, по которой в бурную ночь сходила ее мать, неся ее саму на руках.

Госпожа д'Амброн не успела еще сказать ей, что это была та же самая тропинка, — Цецилия сама пошла по ней.

Генрих пошел за ней, готовый поддержать ее сзади, если она поскользнется, потому что невозможно было идти двоим рядом на этом узком пространстве.

Дошли до того места, на котором эмигранты дожидались маленького судна, которое должно было прийти за ними. Цецилия помнила, как будто сквозь сон, все эти подробности; больше всего поразил тогда малютку Цецилию этот вечный плеск волн, бьющихся о берег, который можно принять за мощное дыхание океана.

Плеск волн раздавался и теперь; и этот шум отозвался в глубине ее воспоминаний.

С минуту она стояла недвижимо, погрузившись в это созерцание; потом повернулась к Генриху, стоявшему подле нее, как будто при виде такого зрелища ей было необходимо опереться на что-нибудь; она оперлась на его руку, прошептав только:

— Как это прекрасно! Как это велико! Как это величественно!

Генрих не отвечал; он держал шляпу свою в руках и стоял с непокрытой головой, как в церкви.

Бог везде, но оба чувствовали, что здесь Он более, нежели где-либо.

Таким образом, созерцая эту картину, они простояли целый час, не сказав друг другу ни слова, но, будучи так близко один подле другого, они сознавали свою слабость и ничтожность в сравнении с такой силой, с таким величием.

Созерцая такую же картину, Павел и Виргиния поклялись вечно любить друг друга и никогда не расставаться.

Наконец госпожа д'Амброн напомнила Цецилии и Генриху, что пора было воротиться домой. Молодые люди целый день простояли бы на этом месте и не заметили бы, как протекло время.

И они отправились назад по той же тропинке; останавливаясь через каждые десять шагов, бросая назад долгие взгляды сожаления и прощания; они подняли несколько камешков яркого цвета, испещренных узорчатыми жилками, которым морская вода придает столько блеска, что их можно было бы принять за дорогие каменья, и которые, подобно многим вещам этого мира, часа два спустя превращаются в простой булыжник.

Когда они возвратились в гостиницу, маркиза была совсем одета и совещалась с одним адвокатом, которого она уже успела призвать, о правах на возвращение имений, конфискованных у нее во время эмиграции.

Адвокат объяснил маркизе вещи, о которых та не имела никакого понятия; именно, что консульство готово было превратиться в монархию, что не позже трех месяцев Бонапарт будет императором, и так как новому престолу необходима была поддержка прошедшего и будущего, то посему древние фамилии, которые согласились бы признать новую династию, непременно будут хорошо ею приняты.

О возвращении конфискованных имуществ и думать было нечего, но взамен и в вознаграждение империя давала деньги, места и майораты тем, кто согласится принять это.

Этот разговор заставил маркизу глубоко задуматься. Что же касается Цецилии, то она не понимала, какие политические дела могли иметь влияние на ее судьбу.

Кроме того, одна вещь очень удивляла маркизу: именно то спокойствие, с каким Франция признавала над собой владычество корсиканца, ничего не значащего артиллерийского офицера, который выиграл несколько сражений, сочинил 18 брюмера и больше ничего.

Долго говорили они об этом с Генрихом. Генрих в глубине души был предан низверженной династии, которой все семейство его осталось верным; но Генрих был молод; Генрих надеялся на славную блистательную будущность; Генрих был воспитан для военного звания; Генрих говорил сам себе, может быть, для того, чтобы заглушить тайный упрек совести, что служить во Франции, — значит, служить Франции. Этот человек, ставший во главе правления, создал могущество и славу его отечества; этого довольно было, чтобы простить ему его незаконность. В его глазах Бонапарт был похитителем престола, но, по крайней мере, он имел все блистательные качества, которые делали это похищение понятным.

День прошел в подобных разговорах; Генрих сидел с маркизой и Цецилией до тех пор, пока приличие дозволяло это; и сама маркиза продлила его визит, пригласив отобедать вместе с нею и внучкой.

Вечером Цецилии еще раз захотелось посмотреть на море, и она стала упрашивать бабушку пойти прогуляться до берега. Маркиза говорила, что это было ужасно далеко, что подобная прогулка истощит непременно ее силы, тем более что она совсем потеряла привычку ходить пешком, но Цецилия подвела ее к окну, показала ей, что гавань была в двух шагах от дома, и до тех пор мучила госпожу де ла Рош-Берто, покуда та согласилась.

Генрих шел с маркизой, Цецилия шла впереди вместе с мамзель Аспазией. На каждом шагу госпожа де ла Рош-Берто жаловалась на неровность мостовой; потом, когда они пришли в гавань, — на запах от кораблей, потом, дойдя до берега, она жаловалась на сырость морского воздуха.

Маркиза принадлежала к числу тех людей, которые, сделав что-нибудь для других, хотят беспрестанно напоминать им всю великость их жертвы.

Это еще яснее объяснило Цецилии разницу, какая существовала между маркизой и ее матерью.

Возвратились в гостиницу. Маркиза ужасно устала и хотела тотчас же идти в свою комнату. Молодые люди вынуждены были расстаться, но завтра они снова увидятся, завтра, в шесть часов, отправлялся дилижанс.

Впрочем, они оба чудесно провели ночь, у обоих было довольно воспоминаний об этом дне.

На другой день снова возобновились жалобы маркизы: виданное ли дело отправляться в дорогу в шесть часов утра? Она была в отчаянии, что не последовала своему первому решению, не взяла особого экипажа, что дало бы ей возможность не торопиться, ехать в одиннадцать или двенадцать часов, выпив сперва свой шоколад.

Но и тогда, как и теперь, кондукторы дилижансов были неумолимы. Маркиза должна была быть готовой к шести часам. Пять минут седьмого тяжелая громада отправлялась с места.

Как мы сказали, маркиза, Цецилия и мамзель Аспазия сидели в отдельной карете, Генрих — в общей, но на каждой станции Генрих выходил узнавать, хорошо ли было путешественницам. При первом разе и при втором маркиза была очень угрюма; и хотя она с ужасом подумала о том, какую ночь ей придется провести, но при третьей перемене лошадей она спала крепким сном.

Однако ж на другой день, в Абевиле, где остановились завтракать, она уверяла, что целую ночь не могла сомкнуть глаз.

Молодые же люди в самом деле не смыкали глаз, но они, как очень понятно, не говорили о том ни слова и особенно на это не жаловались.

Тотчас после завтрака отправились снова в путь и только в Бове остановились обедать. Генрих отворил дверцы прежде, нежели кондуктор успел выйти из своего кабриолета. Маркиза приходила все в больший и больший восторг от него.

За столом Генрих занимался только двумя нашими дамами и с удивительной заботливостью услуживал им. Садясь в карету, маркиза пожала ему руку в знак благодарности, Цецилия улыбнулась.

В семь часов вечера начали мелькать огни Парижа. Цецилия знала, что в город въезжали через заставу Сен-Дени и что таможня обыкновенно останавливала кареты. Она знала также, что в этой самой таможне маркиза, баронесса и она едва не были открыты; как ни мала она была тогда, ее поразило пребывание их в этой комнате, и, когда карета остановилась, она просила у бабушки позволения посмотреть еще раз на это ужасное место, где маркиза и баронесса столько страдали.

Маркиза разрешила, прибавив, что она удивляется, как можно находить удовольствие в таких грустных воспоминаниях.

Генрих пошел просить у начальника таможни позволения одной молодой даме пройти через караульню и войти на минуту в последнюю комнату.

Разумеется, нетрудно было получить это позволение.

Маркиза не хотела выходить из кареты, Цецилия пошла одна с Генрихом.

Она пошла прямо в ту комнату и узнала ее; все было по-старому: тот же старый дубовый стол, те же старые соломенные стулья.

На одном из этих стульев, перед этим же столом она в первый раз увидала доброго Дюваля.

Это воспоминание напомнило ей все. Вместе с Дювалем Цецилия вспомнила и его жену, и Эдуарда — Эдуарда, назначенного матерью ее ей в супруги, которого она перед отъездом даже и не видала.

И тогда что-то вроде укора совести пронзило душу бедного ребенка; она вспомнила о своей матери, и слезы полились ручьем из глаз.

Те, кто сопровождал Цецилию, исключая Генриха, не понимали, каким образом этот старый стол и эти старые соломенные стулья могли так кого-нибудь растрогать.

Но для Цецилии здесь была вся ее прошлая жизнь. Кондуктор позвал Цецилию и Генриха; оба сели в дилижанс, который двинулся и проехал через заставу.

Цецилия возвращалась в Париж через ту же самую заставу Сен-Дени, через которую двенадцать лет тому назад она выезжала оттуда.

Будучи ребенком, она плакала, выезжая; будучи молодой девушкой, она плакала, возвращаясь.

Увы! Еще раз, в последний, она должна будет, бедное дитя, выехать через ту же заставу.

XVIII

Генрих Энгиенский

Маркиза и Цецилия остановились в Парижском отеле, и Генрих взял там особую комнату для себя.

Первые дни употребили на то, чтобы осмотреться; маркиза послала за своим поверенным, но оказалось, что не только ее поверенный умер, но и поверенных нет. Она должна была довольствоваться адвокатом, который от слова до слова повторил ей то, что она слышала от адвоката, за которым посылали в Булони.

В течение 12 лет, проведенных маркизой за границей, Париж так переменился, что она не узнавала его. Строения, моды, язык — все изменилось. Госпожа де ла Рош-Берто ожидала увидеть столицу печальной и мрачной вследствие перенесенных ею несчастий, но ожидание ее не сбылось: ветреный беззаботный Париж принял кроме своей обыкновенной наружности вид праздничный и горделивый, который еще не был известен маркизе. Париж предчувствовал, что он будет столицей не только Франции, увеличившейся в объеме, но и множества других царств, которые станут его вассалами.

Эмигранты как будто уносят с собой в изгнание атмосферу, которой дышат. Для них отечество, ими оставляемое, остается всегда на той же точке, на которой они его покинули. Время идет, но они не подвигаются вперед. Наконец они возвращаются и видят, что отстали на все то время, которое провели вне отечества, встречают другие отношения, других людей, другие идеи, которых не хотят признать и которые не признают их.

Республика уже была готова обратиться в монархию, а первый Консул в Императора. Все подготовлялось к этому великому событию, против которого протестовали заграничные роялисты. Поэтому-то всякий роялист, соглашавшийся служить под консульским знаменем, всякая женщина благородной фамилии, решавшаяся составлять двор будущей императрицы, могли быть уверены в хорошем приеме и получали преимущества, которых не могли домогаться самые старые и верные служители; и это было понятно. В отношении к последним была неблагодарность, тогда как пренебрегать примирением с врагами было бы ошибкой.

Нельзя не согласиться, что и старуха, которой оставалось прожить несколько дней, и молодой человек, перед которым была целая будущность, не могли равнодушно смотреть на свое положение. Генрих видел всех товарищей капитанами, перед маркизой де ла Рош-Берто ежедневно проезжали в каретах, снова начинавших украшаться гербами, ее старые друзья, получившие во время империи более, нежели потеряли во время революции. Мало-помалу Генрих свел знакомства с молодыми людьми. Маркиза возобновила свои дружеские отношения с некоторыми из своих прежних знакомых. Соблазнительность славы, заманчивость богатства тайно подкапывали политические верования, слишком незрелые у Генриха, слишком ветхие у маркизы. Но они не осмеливались еще открыть свои мысли друг другу. Один своей неиспорченной душой, другая разочарованным сердцем поняли, что их присоединение к правлению Бонапарте будет отступничеством, оба, однако, имели к нему предлог, который считали уважительным. Этим предлогом, извинявшим честолюбие Генриха и эгоизм маркизы, была любовь их к Цецилии.

В самом деле, что стало бы с Цецилией, бедным ребенком, жених которой не мог ни на что надеяться в будущем, а бабушка не имела состояния?

Между тем открыли, что Бонапарте не неизвестный корсиканец, не солдат, не офицер-выскочка, как говорили прежде, а что Бонапарте происходит от одной из древнейших фамилий Италии, что один из его предков был в 1300 году Подестою Флоренции, его фамилия четыреста лет тому назад записана в золотую книгу в Гаире, и его дед, маркиз, как говорили чистые роялисты, Бонапарте, описал осаду Рима констаблем Бурбонов.

Можно было найти причину гораздо более уважительную, нежели все другие: то, что Наполеон гениальный человек и что всякий гений заслуживает места, которое народ позволяет ему занять, хотя после него народ может и возвратить это место тем, у кого оно было похищено.

Кроме того, говорили еще, что Бонапарте вне всех обвинений в революционных насилиях, и это было тогда справедливо, потому что он еще не запятнал своих рук кровью Бурбонов.

Никогда не делали предположений о будущности Цецилия и Генрих, и однако, следуя симпатическому влечению, родившемуся у них друг к другу при первом взгляде, которое увеличивалось в течение полугодового знакомства и свиданий еженедельных в Англии, ежедневных — во Франции, — молодые люди поняли, что принадлежат друг другу; нужно ли им было делать предположения и размениваться обещаниями? Увидевшись, они, подобно Ромео и Джульетте, в глубине сердца дали себе одну из тех клятв, от которых может освободить одна смерть.

Когда же говорили о будущем, каждый из них говорил «мы», вместо «я», вот и все.

Но это будущее могло быть только в том случае, когда Генрих и маркиза присоединятся к новому правлению. Мы уже сказали, что Генрих мог ожидать состояния только от своего дяди, состояния, приобретенного торговлей, из-за которой дядя его поссорился со своей родней и объявил, что богатство свое оставит тому из племянников, который, с опасностью подвергнуться проклятию родственников, примет участие в его торговле. Генрих был прекрасно образован, но в это время для честолюбия, сколько-нибудь основательного, были только два поприща: война и политика, и оба зависели от правительства.

Перемена Цецилией отцовских убеждений была меньшей важности: положение женщины всегда зависит от мужчин и от обстоятельств; но она понимала, что, оставшись с прежними взглядами, она будет живым упреком Генриху. Поэтому, когда бабушка сказала, что ей предлагают вступить в штат императрицы, то Цецилия отвечала, что она еще так молода и неопытна в делах политики, что не может иметь своей воли, а будет повиноваться во всем своей бабушке.

Зная нерешительность, в которой пребывал Генрих, она поспешила в тот же день передать ему и вопрос, сделанный ей бабушкой, и ответ ее, радуясь, что может пожертвовать для своего возлюбленного чем бы то ни было, даже совестью.

Генрих только этого и ждал; он побежал к своему другу, который обещал способствовать помещению его в военную службу, и объявил свое согласие на его предложение; вечером впервые говорили громко при маркизе об общей будущности, как можно было надеяться, вдвойне блистательной по положению супругов, — Генриха, следующего в армию за императором, Цецилии, живущей при императрице в Тюильри.

Когда Генрих ушел, и Цецилия, по обыкновению, подошла проститься с бабушкой, лежавшей уже в постели, маркиза взяла ее за руку и, улыбаясь, сказала:

— Ну, что, каково кажется тебе это будущее в сравнении с тем, которое готовила тебе твоя мать?

— Ах, — отвечала Цецилия, — если бы Эдуард был Генрихом!

Она удалилась в свою комнату в слезах, потому что имя ее матери было произнесено с упреком, а ей казалось, что никто не имеет права упрекать ее мать в чем бы то ни было.

В самом деле, кто мог ручаться за эту будущность? Конечно, военная служба была заманчива, но, особенно в это время, опасна; конечно, быстро подвигались в чинах, но потому, что смерть никого не щадила. Каждое сражение поглощало тысячи. Цецилия знала Генриха: он захочет достигнуть какой-нибудь цели, для его мыслей не будет преград. Что станется с нею, если Генриха убьют? Поэтому она не без основания думала, что с Эдуардом неизвестность в маленьком загородном домике, подобном Гендону, была бы счастьем, если бы, как она сказала маркизе, Эдуард был Генрихом.

Два дня спустя Генрих явился в прелестном мундире гвардейского корнета; это давало ему чин поручика в армии; такое начало было милостью.

Цецилия была представлена супруге Людовика Бонапарте и рассказала ей все несчастья своего семейства; всем известно превосходное сердце этой женщины, приобретшей народность под именем королевы Гортензии; она обещала покровительствовать молодой девушке и поместить ее к императрице.

Так, по-видимому, все шло как нельзя лучше для молодых людей; ждали только исполнения обещания, данного дочерью Жозефины.

Но в это время по улицам Парижа разнесся страшный слух: герцог Энгиенский был расстрелян в Венсенских окопах.

В тот же день Генрих Сеннон подал в отставку, а Цецилия написала Гортензии Бонапарте, что она возвращает ей ее слово и это место может быть отдано кому-нибудь другому.

Оба сделали это, не посоветовавшись друг с другом, и когда вечером, колеблясь, рассказали они один другому то, что ими было сделано, то любовь их увеличилась уверенностью, что они более, нежели когда-нибудь, достойны друг друга.

Несколько дней спустя после этого происшествия маркиза получила от Дюваля письмо; он, согласно с ее желанием, продал всю движимость баронессы и пересылал Цецилии и маркизе 6000 франков, за нее вырученных; почти столько стоили проданные вещи баронессы, — и маркиза, несмотря на свое предубеждение против Дюваля, призналась, что как управитель он, должно быть, чрезвычайно благоразумный и верный человек.

XIX

Вместо разрушенной будущности надобно было создать другую; перебрали все предположения, какие могли прийти в голову двух молодых людей и маркизы; потом, перебрав их все, признав все невозможными, возвратились к первой пришедшей им мысли, которую они сперва отвергли, может быть, именно потому, что она была единственно благоразумной, начали разбирать условия, предложенные гваделупским дядей, и Генрих решился пуститься в торговлю.

Есть два рода торговли — обыкновенная, жалкая торговля лавочника, под тенью своей вывески ожидающего покупателя, у которого, после часа уверений и клятв, он выторгует что-нибудь, и поэтическая, величественная торговля моряка, соединяющая свет своим кораблем, моряка, который, вместо хитрой борьбы с покупателем, выдерживает борьбу с ураганом; всякое путешествие его есть битва с морем и небом; он входит в порт как победитель и венчает свой корабль флагом. Такова торговля Тира в древности, Пизы, Генуи и Венеции в средние века, и всех великих народов девятнадцатого столетия: торговцы подобного рода могут сравниваться с дворянами, барыш их всегда сопряжен с опасностью жизни, а всякое предприятие, влекущее за собой большую опасность, не унижает, а возвышает человека.

Генрих говорил себе все это, чтобы укрепиться в своем намерении; то же думала и Цецилия, но эти мысли устрашили ее. Поэтому-то предположение о путешествии на Антильские острова было сперва отвергнуто, но впоследствии, когда не нашлось лучшего способа, пришлось возвратиться к нему. Генрих, купив партию товара, мог быть уверен, что в Гваделупе будет с радостью принят дядей, который удвоит, утроит его груз, а так как дядя — миллионер, то, вероятно, даст племяннику товаров не менее как на 150 или 200 тысяч франков; выручив эту сумму, Генрих или пустится в новое путешествие, или, довольствуясь достигнутым, женится на Цецилии, удалится с ней и маркизой в какой-нибудь уголок, где счастье будет зависеть от него самого, и станет ждать изменения политических обстоятельств, которое позволило бы ему стремиться к будущности более блистательной и шумной; смотря на Цецилию и вопрошая свое сердце, Генрих чувствовал, что если бы этот переворот и не случился, то в нем самом довольно любви к спокойной жизни и безмятежному счастью.

Решили, что Генрих поедет в ноябре: оставалось три месяца до разлуки; три месяца в их годы как три столетия. Оба страдали, решаясь на разлуку, но отсрочка отъезда успокоила их: как будто бы она не должна была никогда кончиться, будто три месяца были как жизнь человека.

Однако день отъезда, медленно приближавшийся в течение первого месяца, стал поспешнее придвигаться во второй, получил крылья в третьем.

Грусть молодых людей увеличивалась по мере приближения времени разлуки; будущее, на мгновение казавшееся им блестящим, почти верным, становилось в глазах их непостоянным, подобно волнам, от которых зависело, печальным — подобно бурям, которые должно будет выдержать. Правда, время от времени сквозь их предположения и вздохи проглядывали мысли о радости возвращения, но робко, как будто влюбленные боялись, чтобы Бог не наказал их за слишком большую уверенность.

Что касается до маркизы, ее беззаботный характер не изменился; ее жизнь проходила спокойно — в сне, одевании и чтении. Любовь молодых людей шла подле нее, чиста и непорочна, хотя непорочностью своею была обязана не ее материнскому надзору, а самой себе. К счастью, Генрих настолько любил Цецилию, и оба настолько были, уверены во взаимной непоколебимости своей воли, что надзор их Ангела-хранителя был для них достаточен.

Настали последние дни третьего месяца; Генрих хотел отправиться в Плимут; он истратил в Париже те деньги, которыми мог располагать, и только в Англии надеялся, с помощью своего семейства или друзей, собрать сумму, нужную ему для покупки груза.

Возвышенным душам тягостнее всего в мире видеть свое счастье, зависящим от денег. Десятой части дохода, который имели семейства двух молодых людей, было бы достаточно для того, чтобы сделать их совершенно счастливыми. Ежеминутно, глядя на улицу, они видели какого-нибудь идиота или пролаза, покоящегося на мягких подушках великолепной кареты, и думали о том, как бы были счастливы они, люди высшего образования, знатного рода, если бы обладали суммой, которую этот человек ежегодно тратит на карету. От этой вздорной суммы, которой у них не было и утраты которой он и не заметил бы, зависела вся их будущность; для приобретения этой суммы их любящие и растерзанные сердца расставались на шесть месяцев, может быть, на год, хотя они не могли допустить, что в состоянии жить один день вдали друг от друга.

Потом, время от времени, когда они примечали, что со дня происшествия, разрушившего все их планы, все шло по-прежнему, когда видели, что все удавалось человеку, по-видимому, управлявшему миром по своему произволу, когда они вспоминали, что, за исключением нескольких верных сердец, все остальные забыли недавнюю жертву — тогда они спрашивали, не лучше ли закрыть глаза и опустить голову подобно всем. Но тогда голос их совести говорил громче голоса эгоизма, и, слабые при виде своего несчастья, они делались тверды при уверенности, что исполнили свой долг.

Иногда они спрашивали себя: нет ли другого средства, кроме того, на которое они решились? Не могут ли они извлечь пользу из образования, ими полученного? Но ни одна сторона их воспитания не была доведена до такой степени совершенства, чтобы могла доставить им помощь; притом Генрих был готов на все, но хотел, чтобы Цецилия была вне всякого влияния судьбы.

Есть минуты в жизни, когда чувствуешь себя опутанным какою-то железной сетью. Тщетно ищешь дороги; надобно идти по той, которую она вам открывает, которой ведет вас к спасению или гибели.

Бедные дети беспрестанно возвращались к идее о путешествии в Гваделупу, беспрерывно отталкиваемой ими и беспрерывно возвращавшейся.

Наступил день отъезда Генриха. Но ничто, кроме его собственной воли, не заставляло его ехать в этот день, то он, придя поутру к Цецилии, провел с ней весь день, и до конца вечера не было произнесено ни слова о горестной разлуке. Наконец, при прощании, они печально взглянули друг на друга, понимая чувства, которые их занимали.

— Когда вы поедете, Генрих? — спросила Цецилия.

— Никогда, — отвечал Генрих, — никогда, если меня не принудит к этому власть сильнейшая, нежели моя воля.

— Так вы останетесь здесь потому, что если я эта власть сильнейшая, нежели ваша воля, то я не буду в силах потребовать, чтобы вы меня оставили.

— Что же делать? — спросил Генрих.

Цецилия взяла его за руку и подвела к распятию, которое она сняла с изголовья матери и привезла с собой. Генрих понял ее намерение.

— Клянусь, — сказал он, — именем той, которая умерла, глядя на это распятие, что поеду через неделю, и во все путешествие единственной моей мыслью будет — возвратиться как можно скорее, чтобы составить счастье ее дочери.

— А я, — сказала Цецилия, — клянусь ждать Генриха, надеясь только на его возвращение; если же он не возвратится…

Генрих закрыл рукой рот Цецилии и остановил окончание фразы. Потом при этом распятии оба запечатлели свою клятву поцелуем, чистым и непорочным, как поцелуй брата и сестры.

В следующее утро Цецилия и Генрих вошли к маркизе. Молодые люди были в таких отношениях, что им нечего было скрывать состояние своих денежных дел. Генрих хотел знать, что остается у Цецилии, чтобы она и маркиза в его отсутствие распорядились этим как должно. Маркиза, которая ненавидела занятия делами, сперва хотела отклониться от ответа Генриху и Цецилии, но они так настаивали, что она решилась на последнее средство избавления — отдать Цецилии ключи от бюро и сказать ей, чтобы она сама свела счеты.

В бюро было восемь тысяч пятьсот франков: в этом заключался весь остаток от богатства маркизы и баронессы. Этим с большой бережливостью можно было прожить полтора года, а путешествие Генриха должно было продолжаться только полгода, следовательно, с этой стороны молодые люди могли быть покойны.

Однако Генрих дал совет, внушенный ему благоразумием и любовью. Он посоветовал Цецилии и маркизе переехать из отеля, в котором они остановились, в небольшую меблированную квартиру, которая будет стоить гораздо дешевле. Притом, если эта мера, на которую надобно решиться рано или поздно, будет принята в то время, пока Генрих еще в Париже, то он, по крайней мере, будет знать комнату, в которой живет Цецилия, и получит возможность во время продолжительного своего отсутствия мысленно следить за нею в этой комнате днем и ночью.

Последняя причина была не очень уважительна для маркизы, не знавшей всех нежных струн сердца, но ее убедили представлением о необходимости экономии.

На следующий же день Генрих пустился в поиски и нашел приличную квартиру на улице Сент-Оноре.

День был употреблен на переезд. В отеле заплатили немногим более пятисот франков, и таким образом капитал Цецилии уменьшился до восьми тысяч франков.

Генрих устроил Цецилию в ее новом жилище; поставил каждую мебель на то место, где она должна была стоять, привесил распятие к алькову, разложил на столе альбомы. Условились, что все останется на этих местах.

Маркизе все эти подробности казались вздорными, но для молодых людей они имели большую важность.

Время шло; часто Генрих спрашивал у Цецилии: чем она будет заниматься во время его отсутствия, и Цецилия отвечала ему, улыбаясь: «Я буду вышивать мое подвенечное платье».

Накануне отъезда Генрих принес Цецилии кусок превосходной индийской кисеи.

Она начала на ней первый цветок при нем, с тем чтобы последний вышить при его возвращении.

Молодые люди расстались в три часа утра. Это была последняя ночь, которую они должны были провести вместе, и они не могли решиться расстаться.

В восемь часов они снова увиделись.

Этот день имел для них что-то торжественное.

Дав клятву, Генрих и не подумал о том, чтобы остаться, и сообразно с этим взял место в почтовой карете, отправлявшейся в Булонь в пять часов вечера.

Не будем описывать подробностей этого последнего дня, не осмеливаясь проникать в таинства двух непорочных и отуманенных грустью сердец. Слезы, обещания, клятвы, продолжительные и нежные поцелуи — вот история этого дня в жизни Цецилии, одного из печальнейших после того, в который она лишилась матери.

Между тем час разлуки приближался быстро, неумолимо, безжалостно; бедные дети ежеминутно смотрели на часы. Они бы отдали годы жизни за один день, а когда наступил час разлуки, — за один час отсрочки.

Наконец, когда часы показывали пять часов без четверти, они пошли в последний раз преклонить колени перед распятием. Когда они встали, оставалось только время поцеловаться.

Генрих бросился из комнаты, но тогда Цецилия так сильно вскрикнула, что он воротился. Сказали последнее слово, дали последнюю клятву, канула последняя слеза, раздался последний поцелуй — Генрих вырвался, из ее рук и убежал.

Цецилия нагнулась на перила лестницы и следила за ним глазами, потом побежала к окну, чтобы видеть, как он сядет в кабриолет; Генрих приметил ее у окна и кланялся, маша шляпой.

Кабриолет удалился по улице Сент-Оноре. Экипажи остановили его на минуту, и Генрих высунулся, сколько мог, и махал Цецилии платком.

Потом в темноте он видел у окна тень и платок, ему отвечавшие.

Кабриолет пустился в путь, но Генрих оставался в прежнем положении до тех пор, пока кабриолет не повернул на другую улицу, тогда он опустился на свое место и зарыдал.

Он был так же отделен от Цецилии, как если бы между ними был целый Атлантический океан.

XX

Переписка

Со своей стороны, видя, как скрылся за углом улицы Сент-Оноре кабриолет, увезший Генриха, Цецилия почти без чувств упала на стул.

Через десять минут постучали в дверь: это был разносчик писем, принесший ей письмо. Цецилия взглянула на адрес и узнала почерк Генриха. Она радостно вскричала, отдала рассыльному все, что было у нее в кошельке, и побежала к себе в комнату, вся дрожа от этого неожиданного счастья.

Да, счастья, потому что, когда любят той первой любовью, укрепляющей в самой глубине души те пламенные корни, которые не может потом вырвать никакая другая любовь, в это время исчезают все переходные чувства, и все есть или блаженство, или отчаяние.

Молодая девушка, вся дрожа, распечатала полученное ею письмо и, плача, смеясь, прочла следующие строки:

«Милая Цецилия, я приехал на почтовый двор в ту самую минуту, как почтовая карета трогается с места; несмотря на то, стоя на каретной подножке и вырвав страницу из своего блокнота, пишу вам эти строки.

Я вас люблю, Цецилия, как еще никогда не любило сердце смертного. Вы для меня все: здесь, на земле, — моя жена, там, на небе, — мой Ангел-хранитель, везде — моя радость, мое блаженство. Люблю! Люблю!

Карета едет, еще раз простите!»

Это было первое письмо, которое Цецилия получила от Генриха. Она прочла его, потом перечла десять раз, потом встала на колени перед распятием и стала молиться, как будто для того, чтобы поблагодарить Бога за то, что была так любима.

В тот же вечер Цецилия начала составлять узор своего платья. Ей казалось, что чем скорее она будет работать, тем скорее возвратится Генрих. Узор состоял из самых лучших цветов, рисунки которых сохранились в ее альбоме; это были друзья ее, подруги, которых она приглашала на будущее празднество своего счастья.

Время от времени Цецилия останавливалась, чтобы снова прочитать письмо.

В ту же ночь узор был окончен.

Цецилия легла, держа в руках записку Генриха, а руку положив на сердце.

Проснувшись, Цецилия некоторое время не могла собраться с мыслями; ей казалось, будто она видела во сне, что Генрих не уехал, но действительность представилась уму ее, и она, как вчера, обратилась к записке, своему единственному утешению.

День прошел тихо и скучно. Спустя пять месяцев это был единственный день, который Цецилия провела, не видавшись с Генрихом. Взяв в руки карту Франции, она следовала за ним по дороге, стараясь угадать, где он был в ту минуту, как она об нем думала.

Что касается до маркизы, то она была решительно та же, то есть беззаботная эгоистка. Так как Генрих гораздо больше был занят Цецилией, нежели ею, она о нем не жалела; однако надобно сказать, что она отдавала справедливость Генриху и любила его столько, сколько могла любить чужого ей человека.

Следствием этого было то, что у Цецилии не было никого в мире, с кем бы она могла разделить тоску отсутствия Генриха; не было ни одного ответа, ни одного слова утешения на слова ее грусти; не было сердца, которому бы она могла излить свое сердце; поэтому она, по привычке, ушла в себя; если же она очень страдала, она думала о матери и плакала или помышляла о Боге и молилась.

На следующий день, в девять часов утра, разносчик писем постучался в дверь; он принес другое письмо от Генриха. Цецилия узнала почерк и так живо выхватила письмо у него из рук, что он улыбнулся поспешности молодой девушки.

Вот в чем состояло второе письмо:

«Карета на минуту остановилась, и я пишу вам.

Я в Абевиле, в той самой комнате, где мы вместе завтракали, когда ехали в Париж. Милая Цецилия, я сел на то место, где вы сидели, может быть, на тот же самый стул и пишу вам в то время, как остальные путешественники жалуются на довольно плохой обед, продолжая есть.

С тех пор, как мы расстались, я ни на одну минуту не переставал о вас думать. Правда и то, что я еду по той же дороге, по которой ехал с вами, и, стало быть, весь полон воспоминаниями. Я узнаю всякую станцию, где останавливалась карета и я выходил, чтобы спросить у вас о вашем здоровье. Увы! Около меня нет никого, кем бы я интересовался: я сижу с двумя путешественниками, на которых я даже не взглянул и не сказал им ни одного слова.

Правда, что всю дорогу я разговариваю с вами, Цецилия; ваш голос говорит в моем сердце, и я ему отвечаю; мне кажется, что я унес с собой ваше эхо. Не оставил ли я вам чего-нибудь подобного, и нет ли хоть немного меня в вашем сердце, так как вы вся в моем?

Меня уверяют, что вы получите это письмо завтра, в девять часов утра. Цецилия, в девять часов утра подумайте обо мне, закройте глаза, вспомните Булонский берег: я буду у подошвы крутояра, на валунах, слушать это великое и могучее море, рокот которого производил на нас такое сильное впечатление, когда мы слушали его вместе. Я не говорю вам, что буду думать о вас; я повторяю: вы во мне, вы составляете часть моего существования, я люблю вас так же, как живу; кажется, всякий удар моего сердца выговаривает по слогу ваше имя.

Прощайте, Цецилия, только отсутствием измеряется сила привязанности.

Я буду писать вам из Булони, где остановлюсь только на несколько часов; чем больше я спешу удалиться от вас, тем больше ускоряю время своего возвращения.

Ваш Генрих».

Это письмо доставило много радости Цецилии; прежде всего, она не ожидала его; потом в нем заключались те вековые истины сердца, которые надобно беспрерывно повторять; наконец, оно доказывало Цецилии, что Генрих беспрерывно думает о ней, так же, как она думает о нем.

Бедняжка считала часы проходившего дня и минуты наступавшего; можно было подумать, что вся жизнь ее зависела от этого письма из Булони.

Она вышивала прелестное платье, но с ужасом замечала, что шитье ее, если следовать рисунку, займет у нее по крайней мере семь или восемь месяцев. А по самым строгим вычислениям молодых людей, Генрих должен был возвратиться через шесть месяцев. Стало быть, Цецилия опоздает.

Что касалось маркизы, то можно было подумать, что для нее не было ни пространства, ни океана, ни бурь; она говорила с той уверенностью старых людей, которые обыкновенно рассчитывают на годы, когда им едва принадлежит несколько дней.

Через день, проснувшись в пять часов утра и желая глазами ускорить ход маятника, дрожа при малейшем шуме, Цецилия в девять часов получила письмо следующего содержания:

«Я в Булони, милая Цецилия!

Я поместился в маленькой комнатке, которую вы занимали, стало быть, я опять с вами.

Я приказал позвать госпожу д'Амброн и говорил о вас.

Мы еще связаны невидимыми, но действительными связями; пока я буду видеть места, где я видал вас, мне все будет казаться, что вы подле меня; когда я оставлю Англию, чтобы отправиться в Америку, как ныне оставлю Францию, отправляясь в Англию, вы будете подле меня как ангел.

Здесь вы еще видимы для глаз моих; там вы будете видимы только моему сердцу, но где бы я ни был, я буду смотреть на небо, уверенный, что небо было прежде и будет впоследствии вашей родиной.

Мне пришли сказать, что через два часа небольшое судно отправляется в Англию; стало быть, у меня ровно столько времени, чтобы добежать до этого берега, о котором будет тройное воспоминание в моем сердце; этот берег вы видели без меня, видели вместе со мной, и я видел без вас.

Оставляю вас только письменно, милая Цецилия, и по возвращении буду продолжать это письмо.

Великая, прекрасная вещь море, когда на него смотришь с глубоким чувством в сердце! Как соответствует оно всем высоким мыслям; как в одно и то же время оно утешает и печалит; как оно возвышает от земли к небу; как оно заставляет понимать бедность человека и величие Бога!

Мне кажется, что я согласился бы навсегда остаться на этом берегу, где мы бродили вместе с вами и где мне казалось, что, поискав хорошенько, я мог бы найти следы ног ваших. Зрелище, бывшее у меня перед глазами, наполняло величием мое сердце. Я любил вас нечеловеческой любовью, я любил вас, как цветы с возвращением весны любят солнце; как море в прекрасные летние ночи любит небо.

О! В это время, Цецилия, — да простит мне Господь, если это хула гордости! — но я презирал стихии, не властные разделить нас даже посредством смерти. Как если все соединяется и сливается в природе: благоухание с благоуханием, тучи с тучами, жизнь с жизнью, почему же и смерти не соединиться со смертью, и если все оплодотворяется через соединение, почему смерть, одно из условий природы, одно из звеньев вечности, один из лучей бесконечного, почему смерть должна быть бесплодна? Бог не создал бы ее, если б она должна была служить только средством к истреблению и, разъединяя тела, не соединять души.

Итак, Цецилия, и сама смерть не могла бы разлучить нас, потому что Священное писание говорит, что Господь попрал смерть.

Итак, до свиданья, Цецилия, до свиданья, может быть, в этом мире и, наверное, в будущем.

Отчего эти мысли приходят мне нынче в голову? Не знаю. Воспоминание ли это, или предчувствие?

До свиданья, меня зовут, судно готово. Отдаю это письмо госпоже д'Амброн, которая сама отдаст его на почту.

Твой Генрих».

Прошло восемь дней, потом пришло новое письмо. Мы назвали эту главу «Переписка». Пусть же читатели позволят нам оправдать это заглавие, предложив им это, четвертое письмо.

«Вы надо мной, Цецилия; ваше дыхание движет мной; ваша звезда мне светит.

Послушайте, и вы увидите, как все нам удастся… Боже мой, это страшно! Мне лучше хотелось бы, чтобы были какие-нибудь затруднения, чтобы был враг, которого надобно превозмочь, препятствие, которое победишь. Боже мой! Неужели эти милости продлятся до конца моего странствия?

Я знал, что в Лондоне не найду уже ни госпожи де Лорд и никого из моих родных. В самом деле, все уехали, но так как я надеялся получить помощь не от родственников, которые сами слишком бедны, то их отсутствие было мне неприятно только потому, что я не имел удовольствия повидаться с ними.

Я надеялся на одного благородного и прекрасного человека, на одного служителя, мне должно бы сказать — друга нашего дома, на человека, которого вы так же любите, Цецилия, на доброго господина Дюваля.

Вы знаете, Цецилия, что у меня, как и у вас, нет никакого состояния. Поэтому я мог рассчитывать только на заем, обеспеченный моим словом. Был только один человек, к которому я желал обратиться с просьбой о подобной услуге. Этот человек был господин Дюваль.

Впрочем, я не колебался ни минуты и отправился из Парижа с этим намерением. Я ни на минуту не сомневался в его готовности помочь, я знал его.

Но вы знаете, Цецилия, или скорее вы не знаете, но догадываетесь: есть тысяча способов делать, одолжение, начиная от одолжения, которое вы требуете, до одолжения, которое вам предлагают.

Бедный господин Дюваль! Лишь только я сказал ему — я не скрывал от него ничего, Цецилия, ни любви моей к вам, ни нашего положения, ни наших надежд, которые все основывались на нем, — едва я сказал ему все, как жена его, оборотясь к нему, вскричала:

— Ну вот! Не повторяла ли я тебе двадцать раз, что они любят друг друга?

Эти благородные люди, Цецилия, думали о нас, занимались нами, и, когда мы еще не смели признаться друг другу в нашей привязанности, для них она не была уже тайной.

Тогда господин Дюваль подошел ко мне со слезами на глазах: да, Цецилия, этот прекрасный человек готов был плакать. Потом он сказал мне:

— …Любите ее, Генрих, любите ее горячо, это добрая и благородная девушка; и если б подобные нам люди осмелились поднять на нее глаза, я не желал бы другой жены моему Эдуарду.

Потом, подавая мне руку, чего он ни разу не осмелился сделать с тех пор, как я его знаю, он крепко сжал мою руку и сказал:

— Еще раз, сделайте ее счастливой. Теперь, — продолжал он, вытирая глаза и отводя меня в свой кабинет, — поговорим о деле.

Это дело обделалось скоро и не развязывая кошелька. Коммерция, понимаемая с известной точки зрения, надобно признаться, великое дело. Я всегда слыхал, что для того, чтобы получить несколько презренных тысяч франков, надобно гербовой бумаги, подписи, нотариусы, бухгалтеры и куча других принадлежностей.

Господин Дюваль взял клочок бумаги и написал:

„Честь имею известить Смита и Тёрнсена, что кредитую виконта Генриха де Сеннона в сумме пятидесяти тысяч франков“.

Потом он, подписав, отдал мне бумагу, и все было кончено.

В тот же день явился я к этим господам: я объяснил им мое желание отправиться в Гваделупу с грузом. У них был корабль, готовый отправиться с грузом к Антильским островам; они спросили, какими товарами желаю торговать. Я отвечал, что, будучи совершенно незнакомым с торговлей, я прошу их переговорить об этом с Дювалем; они обещали исполнить это на следующий день.

Я возвратился к Дювалю. Есть другое место, о котором я хотел много говорить вам, милая Цецилия, и которое поэтому я желал посетить: это ваш маленький домик в Гендоне.

Я спросил у Дюваля, кому он принадлежал теперь.

Из этих-то подробностей узнаете вы сердце этого отличного человека.

Домик принадлежал ему. Понимаете ли вы, Цецилия? Из благоговения к вашей матери и к вам он купил дом вместе с мебелью, чтобы тот навсегда остался памятником земной жизни праведницы и ее Ангела. Так он называет вашу мать и вас.

Он хотел отправиться вместе со мной, но жена отговорила его.

— Виконту приятнее будет одному отправиться в Гендон, — сказала она — Останься здесь; твое присутствие только смутит его воспоминания.

В сердце женщины, в том, что касается любви, есть чувство, которое самый тонкий мужчина никогда не найдет в своем сердце.

Итак, Дюваль отдал мне ключ от загородного дома.

Там никто не бывает, даже они сами; одной вашей бывшей горничной, поступившей в услужение к госпоже, Дюваль, поручено заботиться о вашем рае.

На следующее утро я отправился, в два часа с половиной я был в Гендоне.

Я вспомнил, с каким равнодушием, можно сказать, почти с презрением я подъезжал к этому прелестному загородному дому в первый раз с госпожой де Лорд; простите меня, Цецилия, я вас еще не знал. С той минуты, как я вас увидел, как я вас узнал, маленький домик сделался для меня храмом, в котором вы были божеством.

Я говорю вам, Цецилия, никогда я не испытывал такого волнения, какое почувствовал, приближаясь к этому дому. Мне хотелось стать на колени перед дверью и поцеловать порог.

Однако я вошел, рука моя дрожала, вкладывая ключ в замочную скважину, и ноги едва держали меня, когда, толкнув дверь, я очутился в коридоре.

Прежде всего я посетил сад: в нем не было больше цветов, не было листьев, не было тени, все было печально и покинуто, как десять месяцев тому назад, когда вы его покинули.

Я сел на скамью в беседке. Ваши любимцы, птицы, пели, перескакивая по обнаженным веткам. Эти птицы, вы их видали, Цецилия; песни, которые они пели, вы их слыхали.

Я продолжал их слушать, глядя на ваше окошко, которое было заперто, всякую минуту ожидая, что вы явитесь за стеклами, потому что, как я вам сказал, все осталось точно так же, как было при вас.

Потом я вошел по маленькой витой лестнице в комнату вашей матери. Я стал на колени перед тем местом, где стояло распятие, и молился за нас.

Потом я отворил дверь вашей комнаты. Не подумайте, Цецилия, я даже не входил туда; я ко всему сохранил уважение.

Наконец я оторвался от этого маленького домика, где я оставлял столько моей прошлой жизни, и пошел посетить место, которое было всех святее. Вы догадываетесь, Цецилия, что я хочу говорить о. могиле вашей матери.

Как в вашем саду, как в вашей комнате, наконец, как везде, видно, что тут прошла рука друга: весной, должно быть, здесь были цветы, и по их завянувшим стеблям, по их высохшим листьям я думал, что это те же цветы, какие были у вас в саду. Я сорвал несколько листьев розы и гелиотропа, эти растения лучше других перенесли суровость зимы, и посылаю вам их. Вы найдете их в этом письме. Я едва смею сказать вам, что, будучи уверен, что вы поднесете их к устам вашим, я запечатлел на каждом листочке по поцелую.

Пора было ехать. Пять или шесть часов прошли в этом странствии. Вечером мне было назначено свидание у Дюваля со Смитом и Тёрнсеном. В восемь часов я возвратился.

Эти господа явились со строгой, коммерческой аккуратностью; они хорошо знают моего дядю, который чрезвычайно богат, как кажется, и, исключая некоторые странности, как они говорят, прекрасный человек.

Вечером все было устроено; в гавани стоит прекрасный бриг, вполне нагруженный; владелец брига — друг этих господ; он дает мне часть в пятьдесят тысяч франков в своем товаре и, видите ли, милая Цецилия, как я говорил вам, какое странное счастье меня преследует, это судно выходит в море завтра!

Ах! Забыл сказать вам… мой корабль называется „Аннабель“; это имя почти так же хорошо, как Цецилия!

Я расстаюсь с вами до завтра: завтра, в минуту отъезда, велю отнести это письмо на почту.

11 часов утра.

Все утро, милая Цецилия, я был занят приготовлениями к отъезду; по счастью, в этом путешествии все относится к вам, и, стало быть, ничто ни на минуту не отвлекает от вас моих мыслей.

Погода невероятно хороша для осеннего дня. Дюваль и Эдуард здесь; госпожа Дюваль прислала мне с мужем и сыном пожелания счастья; и тот и другой проводят меня до борта корабля.

Кажется, вчера это доброе семейство получило радостное известие; я, кажется, отгадываю, что Эдуард был женихом одной девушки, к которой имел только братские чувства, и между тем любил другую. Но господни и госпожа Дюваль, связанные обещанием, не соглашались на его брак, пока не будут освобождены от данного прежде обещания. Весть о том, что они свободны, как я уже сказал, пришла к ним вчера или третьего дня, так что, по всей вероятности, Эдуард через несколько времени женится на той, которую любит.

Полдень, на палубе „Аннабель“.

Как видите, милая Цецилия, я еще раз был принужден расстаться с вами. Я не мог оставить Эдуарда с отцом и не поговорить с ними. Знаете ли, оба покинули свою контору, чтобы проводить меня. Верно, для короля Георга они сделали бы не больше.

Маленький бриг кажется мне точно достойным своего имени; это род пакетбота, построенного и для перевозки пассажиров, и для торговли, на котором, что редко случается, людьми занимаются почти столько же, сколько товарами. Капитан ирландец, по имени Джон Дикинс. Он отвел мне прекрасную каюту, № 5. Заметьте, это номер дома, в котором вы живете.

Ах! Вот я не могу больше писать вам, корабль начинает выход в морс, снимается с якоря, происходит большая беготня, которая мешает мне продолжать.

Так до свиданья, милая Цецилия, или, лучше, прощайте, потому что для меня слово „прощай“ не имеет того значения, которое придают ему; так прощайте, да будет милость Божия над вами.

Мы отправляемся под самыми лучшими предзнаменованиями, все предсказывают нам счастливый путь. Цецилия, Цецилия, мне очень хотелось быть твердым, очень хотелось бы придать вам своей твердости, но мне невозможно притворяться перед вами в стоицизме. Цецилия, мне очень тяжело вас покинуть; в Булони я покинул только Францию, уезжая из Лондона, я покидаю Европу.

Прощайте, Цецилия, прощайте, моя любовь, прощайте, мой добрый гений, молитесь за меня, я надеюсь только, на ваши молитвы; пишу к вам до последней минуты, по вот просят господина Дюваля и его сына сойти в шлюпку, я один задерживаю отплытие. Еще одно слово, и я складываю письмо: я вас люблю, прощайте, Цецилия! Цецилия, прощайте.

Прощайте.

Ваш Генрих».

XXI

Гваделупский дядюшка

Цецилия получила это письмо спустя четыре дня после того, как оно было написано; уже прошло два дня, как Генрих потерял из виду берега Франции и Англии.

Легко понять двоякое впечатление, произведенное сим письмом на бедную девушку. Посещение Генрихом загородного дома и могилы напоминало ей все ее прежние радости и печали. Отъезд Генриха, который он откладывал сколько мог и которого последние волнения выражались в письмах молодого человека, напоминал ей все ее будущие опасения и надежды.

В этот час Генрих плыл между небом и землей. Она упала на колени, окончив чтение его письма, и долго молилась за него Богу.

Потом она подумала о других обстоятельствах, находившихся в его письме, об этом добром семействе Дювалей, у которого Генрих просил помощи, не зная, что эта женщина, в любви к которой он признался, должна была быть женой Эдуарда — Эдуарда, который, нося в сердце другую страсть, невольник обещания, данного его родителями, сдержал бы его с такой же точностью, с какой негоциант платит по векселю, хотя бы эта уплата сделала его несчастным.

Тогда Цецилия кинулась к своему пюпитру и в порыве сердечного излияния написала госпоже Дюваль длинное письмо, в котором открывала ей душу свою и называла ее матерью. Прекрасная натура Цецилии была так способна чувствовать все благородное и великое!

Потом она возвратилась к своему подвенечному платью, своему главному занятию, главному развлечению свойственному счастью. Маркиза продолжала спать, по своему обыкновению, оставаясь по целым утрам в постели, читая или заставляя читать себе романы. Цецилия видела ее только в два часа, во время завтрака; между этими двумя женщинами была целая пропасть: одна была вся духовная, другая — вся чувственная. Одна судила обо всем сердцем, другая рассматривала все с точки зрения рассудка.

Что касалось Аспазии, Цецилия чувствовала к ней тайное отвращение; так что для того, чтобы не прибегать к ее помощи, в которой, может быть, та ей отказала бы, она условилась с одной доброй женщиной, жившей на чердаке того же дома и называвшейся госпожой Дюбре. Она всякий день сходила прислуживать бедной девушке.

Как мы уже сказали, маркиза сохранила сношения с некоторыми прежними друзьями. Эти друзья навещали ее время от времени в ее скромном жилище, в свою очередь приглашая ее к себе и предлагая располагать их экипажем, но маркиза стыдилась своей бедности. К тому же недостаток движения, к которому она привыкла в течение почти тридцати лет, сделал ее тучной: она была весьма толста, и всякая перемена места была для нее тягостна.

А потому она проводила жизнь в своей комнате, так же как Цецилия в своей.

Бедная девушка целый день мысленно или по карте следила за смелым кораблем, несшимся в другую часть света. Она поняла, что должно пройти по крайней мере три месяца, прежде нежели она сможет получить письмо от Генриха. А потому она не ожидала его, что, однако, не помешало ей вздрагивать всякий раз, как стучались в дверь. Тогда на минуту иголка дрожала между ее пальцами, потом являлся тот, кто стучался; ему обыкновенно и дела не было до Генриха, и Цецилия, вздыхая, опять принималась за работу.

Эта работа была чудом терпения, искусства и вкуса; это было не простое шитье — это было шитье гладью. Все эти цветы, хотя бледные, как те, из которых делают венки девушкам, которых ведут к алтарю или которых готовят к могиле, были живы и одушевленны. Каждый из них напоминал Цецилии какое-нибудь обстоятельство ее детского возраста, и, вышивая его, она говорила ему о том времени, когда жила она сама, эфемерное создание эфемерного солнца Лондона.

Однажды утром, когда Цецилия, по обыкновению, вышивала, постучались в дверь, но на этот раз она вздрогнула сильнее, нежели обыкновенно: ей послышалось, что звонит разносчик писем. Она сама побежала отпереть ему; то был он, и подал ей письмо. Она радостно вскрикнула. Адрес был написан рукой Генриха. Она взглянула на штемпель — штемпель был из Гавра.

Она едва не упала в обморок. Что с ним случилось? Как, едва прошло шесть недель после его отъезда, а она уже получает от него письмо из Гавра? Разве он возвратился во Францию?

Она держала письмо в руке и, вся трепеща, не смела распечатать его.

Она заметила, что разносчик стоит и дожидается; она расплатилась с ним и побежала в свою комнату.

Как ей нравилось улыбающееся лицо этого человека!

Она распечатала письмо; вместо числа, на нем было проставлено: на море.

Генрих нашел случай писать к ней; вот и все.

Она прочла следующее:

«Милая Цецилия!

Ваши молитвы, право, приносят мне счастье: вот, против всякого ожидания, я нахожу случай сказать вам, что люблю вас.

Нынче утром сторожевой матрос закричал: „Парус!“ Так как, по случаю войны все настороже, то капитан и пассажиры вышли на палубу. Но через несколько минут узнали, что корабль был купеческий; мало того, он поворотил на нас по ветру, делая отчаянные сигналы.

Не ждите же великого события, очень печального и весьма драматического. Нет, милая Цецилия, Богу не угодно было, чтобы ваше доброе сердце могло горевать об участи тех, которые везут к вам это письмо. Французский корабль, шедший из Гавра, был задержан, спустя несколько дней после своего отплытия из Нью-Йорка, тишью, продолжавшейся три недели, и опасался, что ему недостанет воды, прежде чем он достигнет Франции. Капитан послал ему дюжину бочонков воды, а я сел писать к вам, Цецилия, чтоб еще раз сказать вам, что я вас люблю, что думаю о вас ежечасно, днем и ночью, и что вы беспрестанно со мной, вокруг меня, во мне.

Знаете ли, о чем я думаю, Цецилия, смотря на эти два корабля, стоящие в ста шагах друг от друга, из которых один плывет к Пуант-а-Питру, а другой — в Гавр? Я думаю о том, что если б на одной из шлюпок, которые снуют между ними, я перешел с одного на другой, то в пятнадцать дней я был бы в Гавре, а через полтора дня потом у ваших ног.

И стоит только пожелать. Я бы опять увидел, увидел вас, Цецилия. Помните ли вы? Только это было бы, как говорится, глупостью и погубило бы пас.

О, Боже! Как мы не нашли какого-нибудь средства позаботиться о будущем, которое не отдаляло бы меня от вас? Мне кажется, что, ободряемый вашим словом, вашим взглядом, я успел бы во всем, что предпринял. Вы видите, Цецилия, что, осеняемый вами, я успеваю во всем, будучи даже вдали от вас.

О! Повторяю вам: это странное счастье пугает меня; боюсь, уж не покинули ли мы землю, Цецилия, и уж не на дороге ли мы оба к небу.

Простите за мои печальные предвещания, но человек на земле так мало создан для счастья, что на дне каждой из его радостей лежит сомнение, мешающее этой радости сделаться совершенным счастьем.

Знаете ли, как я провожу целые дни, Цецилия? Пишу к вам. Я привезу вам длинный дневник, где вы найдете все мои мысли, час за часом. Вы также увидите из него, что духом я ни на минуту от вас не удалялся.

Когда настанет ночь, так как на корабле запрещено иметь огонь, я выхожу на палубу, смотрю на великолепное зрелище заходящего в море солнца; слежу за звездами, которые одна за другой зажигаются на небе, и, странное дело, благодарность и благоговение к Богу погружает меня в грусть, потому что я спрашиваю самого себя, неужели Бог, двигающий всеми этими мирами, провидящий об этом вечном целом, заботится и о каждом человеке, простирающем к нему руки?

В самом деле, что значат для всемогущества и величия Божия эти мелочи нашей бедной жизни; что значат для него, великого, единого, счастливые или несчастные события нашего существования; что значит для этого великого жнеца, что несколько колосьев, в одном из миллиона полей его, называемых мирами, сломано градом или вырвано с корнем бурей?

Боже мой! Боже мой! Что, если ты не слышишь меня, когда я к тебе взываю, не слышишь меня, когда я умоляю тебя возвратить меня Цецилии, которая меня ожидает!

И вот, милая Цецилия, какие мысли приходят мне в голову. Каким-то случаем каждое письмо мое, вместо того, чтобы придать вам твердость, приносит вам только отчаяние? Простите, простите меня.

На корабле у меня появился друг: это кормчий. Бедняжка! И он также оставил в Грезенде любимую женщину. Потому, как он смотрел, вздыхая, на небо, я угадал, что мы братья по несчастью. Мало-помалу я с ним сблизился; он говорил мне о своей милой Женни. А я, Цецилия, простите меня, я говорил ему о вас.

Теперь со мной есть человек, которому я могу говорить ваше имя, говорить, что я вас люблю, теперь со мной есть сердце, которое понимает мое сердце!

Сердце матроса? — возразят мне. Несчастны те, которые это скажут!

Этот добрый молодой человек, с которым я каждую ночь говорю о вас, зовется Самуэль.

Я хочу, чтобы и вы знали его имя.

Помолитесь за него в ваших молитвах, чтобы и он увидел свою Женни. Я обещал ему, что вы это сделаете.

Прощайте, Цецилия, прощайте, любовь моя! Шлюпка с французского корабля отплывает назад, к своему судну. Отдаю это письмо шкиперу, который обещает мне честным словом, что сам отдаст его на почту по прибытии в Гавр. Еще раз прощайте, моя Цецилия; в двадцать или двадцать пять дней, если погода так же будет нам благоприятствовать, я буду в Гваделупе.

В тысячный раз — прощайте. Люблю вас.

Ваш Генрих.

P.S. Не забудьте в ваших молитвах Самуэля и Женни».

Невозможно передать читателям, какое глубокое впечатление произвело это письмо на Цецилию, это впечатление было тем сильнее, что письмо было неожиданно. Цецилия упала на колени с полными слез благодарности глазами. Она не молилась, она бормотала имена, и в числе этих имен, как просил ее Генрих, были имена Самуэля и Женни.

Потом, бодрее и увереннее, нежели когда-либо, она принялась за свое подвенечное платье.

Дни проходили за днями, с правильным однообразием, ничего не принося нового. Это неожиданное письмо, это счастливое письмо дало Цецилии надежду, что какое-нибудь происшествие, вроде первого, доставит ей известие о ее женихе; но, как сказал Генрих, это происшествие было ничем другим, как только счастливой случайностью, на повторение которой нельзя было надеяться.

Между тем совершились великие события: республика стала империей; Бонапарте сделался Наполеоном, устрашенная Европа, при этом странном зрелище даже не протестовала; все, казалось, предвещало долгую будущность царствовавшей династии; те, которые окружали новых избранников, были богаты, роскошны, счастливы. Когда изредка перед окнами Цецилии проходили эти блестящие воины и это великолепное дворянство, частью восстановленное, частью вновь созданное, она говорила сама себе со вздохом: «Вот чем был бы Генрих, вот чем была бы и я, если б мы последовали за ходом событий». Но вдруг она вспоминала о свежей еще крови, пролитой в Венсенских окопах, и с новым вздохом отвечала сама себе: «Совесть нельзя обмануть, мы хорошо сделали».

Прошел еще месяц. Цецилия начала ждать с большим нетерпением; потом прошла еще неделя, еще четыре дня, каждый день длиннее другого; наконец, на пятый день утром, раздался звонок, давно ожидаемый и столь знакомый. Цецилия бросилась к дверям: то было письмо от Генриха.

Предлагаем читателям это новое письмо.

«Милая Цецилия.

Прежде всего — мы так же счастливы, как и прежде. Я прибыл в Гваделупу после довольно долгого переезда, но который затруднило только безветрие, а не бури. Я увидел дядю, прекраснейшего и благороднейшего человека на свете, который так рад был тому, что я, как он говорил, перешел в их полк, что в ту же минуту объявил, что я могу считать себя его наследником.

А дядя мой, милая Цецилия, сказать мимоходом, чрезвычайно богат.

Так как во всем есть своя дурная сторона, то дядюшка объявил мне, что, лишь только увидел меня, он до того меня полюбил, что никак не отпустит меня раньше двух месяцев. Сперва мне сильно хотелось сказать ему, что при таком условии я отказываюсь от его наследства. Но я рассудил, мой друг, что почти два месяца нужны мне для продажи моего небольшого груза. Сверх того, капитан „Аннабель“ уверяет, что ему нужно по крайней мере столько же времени, чтобы вновь нагрузиться; так что волей-неволей я должен был покориться. Вот я прикован к Пуант-а-Питру по крайней мере на два месяца. По счастью, завтра утром один корабль снимается с якоря и привезет вам известие о вашем бедном изгнаннике, который вас любит, Цецилия, так, как не может выразить ни один человеческий язык, не может постигнуть пи одна земная мысль.

Я рассказал все дяде; сперва он делал гримасу, когда узнал, что вы не из купеческой фамилии, но потом, узнавши о всех ваших совершенствах, когда я уверил его, что вы, из любви ко мне, будете любить его, он утешился и тем, что вы принадлежите к прекрасному, славному и древнему дворянскому роду. Этот дорогой дядюшка, должно сказать вам, Цецилия, что несмотря на свою манию прослыть конторщиком, — воплощенная аристократия; частичка „де“ против воли вертится у него на языке, и, отнимая титулы у людей, которые их имеют, он прибавляет „де“ тем, у кого ее нет.

Какая великолепная и грандиозная природа, милая Цецилия! И как я был бы счастлив, если б мог восхищаться ею вместе с вами! Как терялась бы мысль паша в пространстве этого бесконечного моря! Как погружался бы взор наш в это небо, столь чистое и прозрачное, что всегда думаешь достигнуть взглядом Бога!

По несчастью, вся эта природа чужда вам, Цецилия. Вы не знаете этих растений, не знаете этих цветов, не знаете этих плодов, и они вас не знают. Намедни, увидев распустившуюся розу, я вспрыгнул от радости: это мне напомнило Англию, Гендон, ваш загородный домик, ваш сад и вашу могилу.

Какой ужасный и драгоценный дар неба — память! В одну секунду я перенесся за тысячу восемьсот миль и сел рядом с вами, в беседке вашего сада, представил себе его до мельчайшей подробности, начиная с ваших великолепных друзей — роз, лилий, тюльпанов, анемонов и фиалок, до смиренного зеленого дерна, по которому прыгали, весело ища ежедневно бросаемые вами зерна, веселые зяблики, блестящие щеглы и дерзкие воробьи.

Не знаю, отчего это происходит, милая Цецилия, по сегодня сердце мое полно надеждой и радостью; здесь все так прекрасно, во всем такая сила, в деревьях столько растительности, в людях жизни, что мое вечное сомнение начинает проходить, и сердце мое, столь долго сдавленное, расширяется и дышит свободнее.

Уже несколько строк я не говорил вам, что люблю вас, Цецилия, но я боюсь слишком часто повторять вам это; мне кажется, что если б я говорил вам это на словах, то выражение глаз моих, звуки голоса заступились бы за мои вечные повторения, и вы простили бы мне их.

Вот входит дядя и непременно хочет вести меня смотреть его плантации. Я противлюсь. Но он говорит мне, что когда-нибудь они будут вашими, и этот довод решает меня расстаться с вами на час или на два. До свидания, Цецилия.

Знаете ли, Цецилия, что мы сделаем, если вы приедете когда-нибудь жить в Гваделупу? Мы снимем планы загородного домика и маленького садика, возьмем семян от всех ваших цветов, и в поместье дяди мы воскресим маленький рай Гендона.

Я провожу жизнь, делая предположения, строя карточные замки; потом молюсь, чтобы Бог не развеял моих снов и дал им время осуществиться.

По счастью, я почти всегда один, то есть с вами, Цецилия; вы ходите рядом со мной, я говорю с вами, улыбаюсь вам; и когда обольщение доходит до того, что я протягиваю руку, чтобы взять вас за руку, тогда вы исчезаете как дым, улетаете как призрак.

Когда уйдет корабль, который доставит вам это письмо, по всей вероятности, я не буду иметь случая писать вам раньше месяца или шести недель; теперь корабли отплывают редко; потом, через два месяца, отправлюсь и я, в свою очередь. Цецилия, понимаете ли вы, какова будет для меня та минута, когда я увижу берега Франции, когда я увижу Париж, увижу улицу де Кок, когда я взойду на пятый этаж, позвоню у вашей двери, упаду к ногам вашим? Боже мой! Как мне перенести такое счастье и не сойти с ума?

Прощайте, Цецилия, иначе я буду вечно писать вам, и для чего? Для того, чтобы сто раз говорить и повторять вам то же самое. Прощайте, Цецилия, не говорю вам, чтобы вы меня не забывали: любить одному так, как я люблю вас, невозможно. Прощайте, Цецилия, молитесь, молитесь о моем возвращении; я уверен, что до сих пор мне во всем так везло и столько счастья, в сотый раз повторяю вам, пугает меня.

Прощайте, Цецилия; поручаю прекрасному золотистому облаку, такому блестящему, что оно кажется колесницей ангела, напомнить вам обо мне; оно тихо и плывет к Франции по прозрачному небу, о котором не имеют понятия в нашем климате, и, посмотрите, вот оно удаляется в сторону, принимает вид орла с распростертыми крыльями, чтобы лететь скорее; благодарствуй, прелестное облако, благодарствуй; поклонись ей, пролетая мимо, и скажи ей, что я люблю ее.

Прощайте, я не расстался бы с вами, если б не боялся, что вы станете столько же бояться моих бесконечных писем, сколько я желаю получить от вас хоть одну строчку, хоть одно слово.

Прощайте еще раз, еще раз; я люблю вас… прощайте, прощайте!

Ваш Генрих».

Как ни длинно было это письмо, Цецилии оно показалось слишком коротким; она читала и перечитывала его целый день; наконец, как и другие, заучила его наизусть. Таким образом, вышивая свое прекрасное платье, бедняжка тихонько повторяла себе слова жениха; потом время от времени, как будто ей было мало заученного, она вставала, брала письма, чтоб больше успокоить сердце, дотрагиваясь до бумаги и смотря на его почерк.

Между тем шитье продолжалось. Узор, как мы уже говорили, состоял из великолепной гирлянды, которая шла кругом и должна была со средины подниматься до пояса и тут разделиться на ветви, из которых одни должны были идти по корсету, а другие прихотливо виться по рукавам; середина платья должна остаться гладкой.

Почти половина платья была готова, и, так как, по всей вероятности, Генрих возвратится еще месяца через три или через четыре, к его приезду оно будет совершенно окончено.

Время от времени маркиза спрашивала об отсутствующем, но таким тоном, как будто она осведомлялась о чужом ей человеке. Маркиза предполагала эту свадьбу не из дружбы к Генриху, но из отвращения к Эдуарду. Она только не хотела, чтобы внучка ее была женой конторщика.

А между тем дни шли за днями: Цецилия знала, что раньше шести недель не отойдет из Гваделупы ни одного судна. Так писал ей, если вспомните, Генрих. А потому она довольно терпеливо ждала все это время; потом, когда прошло два месяца, она начала беспокоиться. Наконец однажды утром с таким же трепетом счастья, с таким же выражением радости она получила новое письмо следующего содержания.

«Я отправляюсь, милая Цецилия, отправляюсь.

Корабль, с которым я посылаю это письмо, выходит только восемью днями прежде меня, и даже, может быть, так как „Аннабель“ известна быстротой хода, я прибуду в одно время со своим письмом или прежде его.

Понимаете ли, Цецилия? Я отправляюсь… Я отправляюсь… отправляюсь богачом! На небольшом грузе своем я выручил сто на сто; я возвратил господину Дювалю пятьдесят тысяч франков. Мне остается еще пятьдесят тысяч, и дядя дал мне груз, который стоит около ста тысяч экю. Сверх того он дарит мне сто тысяч на свадьбу.

Понимаете ли, милая Цецилия, в каком я упоении? Я беспрестанно спрашиваю у капитана, Точно ли 8 марта назначено выйти в море, потому что мы должны отплыть 8 марта.

Он отвечает мне: да и что, если не будет противного ветра, он в этот день непременно выйдет в море, но в это время ветры обыкновенно дуют совершенно постоянно, а потому надеюсь, что нас ничто не задержит.

Боже мой, Боже мой! Так я увижу ее, увижу мою милую Цецилию, моего любимого ангела! Так все мои опасения были напрасны; так милости твои, Боже, неистощимы, и это счастье, сопровождавшее меня сюда, было только предвестником счастья, которое будет сопровождать меня во Францию.

Боже мой, ты благ, велик, милосерд; благодарю тебя.

Или, не правда ли, это она молится, бодрствует, это она заслужила перед тобой, Боже, и за себя и за меня.

Впрочем, у меня есть товарищ радости и счастья: Самуэль, бедный Самуэль; вы знаете, Цецилия, тот кормчий, о котором я говорила вам, бедняк, ему недоставало до счастья нескольких сотен франков, как нам недоставало нескольких тысяч. Понимаете ли, что тысячей экю я составил счастье человека? Эти тысячу экю, я дал их ему от вашего имени, Цецилия. По возвращении своем он женится на Женни, и если первый ребенок его будет мальчик, он назовет его Генрихом; если девочка, он назовет ее Цецилией.

Из этого вышло, что бедный Самуэль так же торопится теперь с отъездом, как и я.

Восемь дней! Как это долго — восемь дней! Ждать еще восемь дней, пока я стану приближаться к вам. По крайней мере, на корабле, или в экипаже, мчитесь ли вы на крыльях ветра, или на добрых лошадях, вы чувствуете, что двигаетесь, приближаетесь; движение утешает вас. Мать качает нас, когда мы малы; больших убаюкивает надежда. Мне кажется, что я лучше соглашусь остаться пятнадцать дней лишних в море с тем только, чтобы отправиться сию же минуту.

Я почти не решаюсь отправлять к вам это письмо, Цецилия. Если вы любите меня так, как я люблю вас, что, я боюсь, невозможно, и если наш корабль противным ветром или каким-нибудь случаем будет задержан лишнюю неделю, месяц, — какой пыткой будет для вас жизнь в беспрерывном ожидании! О! Вы будете ждать меня, Цецилия; я буду знать, что вы стремитесь мне навстречу, и не буду в силах сократить расстояние, нас разделяющее, кинуться к вам навстречу. О! Я знаю, что это будет для меня ужасным, невозможным, неслыханным несчастьем — я чувствую, что это будет хуже, нежели не иметь о вас известий, а между тем у меня недостает духу, чтоб не сказать вам: „Я еду, Цецилия, еду; ждите меня!“

Да, ждите меня, обожаемая Цецилия, да, я еду, спешу, ждите меня, вот я, возле вас, у ног ваших. Скажите, что вы меня любите, Цецилия; я же, я так люблю вас!

Без прощанья, Цецилия: через восемь дней я еду. До свиданья, Цецилия, до свиданья! Ждите меня с минуты на минуту. Еще раз, Цецилия, я еду.

Ваш Генрих».

XXII

Подвенечное платье

Легко понять, какое впечатление такое письмо произвело на девушку. Она бросилась на колени перед распятием; потом, окончив молитву, она побежала к маркизе, чтобы сообщить радостную новость, но маркиза собиралась читать новый роман, в котором вымышленная любовь была для нее гораздо интереснее истинной любви ее внучки; тем не менее она искренне поздравила Цецилию и поцеловала ее в лоб.

— Вот видишь, дитя мое, — сказала она, — что твоя бедная мать не имела здравого смысла, когда она решилась на предположение о замужестве твоем за Дюваля. Стало быть, твоим счастьем ты обязана одной мне; не забывай этого, дитя мое.

Цецилия вернулась в свою комнату со стесненным сердцем. Упрек, сделанный ее матери в эту минуту, когда она была так счастлива, тронул до глубины ее сердце. Сперва она становилась на колени, чтобы благодарить Бога; теперь она опять стала на колени, чтобы попросить у него прощения своей матери.

Потом она прочла и перечла десять раз письмо, наконец она села за свое подвенечное платье.

Можно сказать, что бедняжка рассчитала работу по времени отсутствия своего жениха и должна была в одно время кончить свое платье и увидеться с Генрихом, потому что ей едва оставалось на восемь дней работы. Впрочем, прошло около девяти месяцев между тем временем, как были вышиты первый и последний цветок этого великолепного узора.

Но с какой душой, с какой радостью, с каким счастьем она теперь работала! Как оживали эти цветы под ее пальцами! Как они, соперники детей весны, казались детьми любви! Это шитье, бывшее вначале поверенным ее печали, теперь, при окончании своем, было поверенным ее радости!

О! Да, Генрих сказал правду, часы казались долгими бедной Цецилии, а между тем они прошли; настал вечер, ночь; Цецилия едва могла заснуть. Она вздрагивала при проезде всякого экипажа. Не писал ли Генрих, что «Аннабель» известна быстротой хода и что, может быть, она придет в одно время с письмом; правда, это было бы слишком много; Генрих предвидел это, могла случиться остановка. Должно было подождать по крайней мере дней восемь; так надеяться было неблагоразумно. Цецилия повторяла сама себе, что было глупо надеяться, и между тем надеялась.

Между тем при всяком шуме в доме она бежала на лестницу, при всяком стуке на улице бросалась к окошку.

Так прошел следующий день, затем еще; там еще несколько дней; только восьмой, который Цецилия назначила концом своих ожиданий, был истинным мучением.

Накануне вечером Цецилия окончила свое подвенечное платье; последний цветок, блистательный и веселый, развернулся под ее пальцами.

Восьмой день прошел, как и другие. С двух часов до ночи Цецилия стояла у окна, устремив глаза на угол улицы Сент-Оноре, ожидая, что вот она увидит кабриолет, который привезет ей Генриха, подобно тому, как она видела кабриолет, увезший его от нее.

Потом по одной из тех странностей, которые, кажется, доказывают, что времени не существует, что это только одно пустое слово, весь промежуток времени, в которое она ожидала Генриха, исчезал для нее; ей казалось, что он уехал не дальше как вчера и что ночью она видела во сне, что это отсутствие его продолжается так долго.

Пришла ночь; темнота сгустилась. Цецилия всю ночь провела под окном. При первых лучах дня, утомленная, со стесненным сердцем, готовым разлиться слезами, она решилась лечь в постель.

Сон ее был короток и беспокоен; всякую минуту она вскакивала, думая, что слышит звонок. День прошел в таких же муках, как накануне.

Потом она старалась рассуждениями заглушить беспокойство любви, уверить сама себя, что оба корабля не могли плыть друг за другом с одинаковой скоростью; «Аннабель» могла отложить отплытие на несколько дней, может быть, на неделю; ее могло задержать безветрие, столь обыкновенное в тропических широтах; она назначила себе еще три дня, в которые хотела не позволить себе дожидаться; но что делать в эти три дня?

Бедная Цецилия опять принялась за свое подвенечное платье и начала шить по букету в каждом углу своего узора.

Прошло три дня, потом еще четыре, потом неделя, четыре букета были готовы.

Уже прошло пятнадцать дней со времени вероятного возвращения Генриха; Цецилия не только ожидала с нетерпением, она беспокоилась.

Тогда пробудились в ее уме все мечты, которые рождает беспокойное воображение: это обширное море, глухой ропот которого произвел на нее такое сильное впечатление в Булони, это ревущее море, с его причудами, с его бурями, ураганами, — что сделало оно с «Аннабель» и с Генрихом?

Дни, которые проводила Цецилия в беспокойстве и страхе, были ужасны, но ночи сделались еще ужаснее; мысль, беспрерывно присутствовавшая в уме ее, где днем пересиливал рассудок, ночью вставала как призрак и, не удерживаемая более силой воли, давила во сне как вечное, сверхъестественное привидение; едва засыпала она, как ей являлись то мать ее, то Генрих; потом начиналась целая бессмысленная поэма неимоверных страданий, от которых она наконец просыпалась в страхе и рыданиях.

Прошел месяц с того времени, как должен был приехать Генрих.

Чтобы рассеяться, Цецилия прибегнула к своему несчастному подвенечному платью; она решилась усеять середину его такими же букетами, какие она уже вышила по четырем углам.

Ее беспокоила и другая мысль, начинавшая мелькать в уме: маркиза продолжала жизнь в своей эгоистической беззаботности. Однажды Цецилия открыла бюро, в котором заключалось все имущество ее с бабушкой: там было полторы тысячи франков.

Она побежала к маркизе и с возможной осторожностью сообщила ей о причине своих опасений.

— Что ж! — сказала ей маркиза. — Пока выйдут эти полторы тысячи франков, то есть через четыре или пять месяцев, разве Генрих не возвратится?

Цецилия хотела сказать:

— Да, но если не возвратится?

Слова замерли у нее на языке; ей казалось, что она не должна так сомневаться в Божеском милосердии; что, сомневаясь, она заслужила бы свою участь. Она возвратилась в свою комнату, несколько ободренная уверенностью своей бабушки.

В самом деле, отчего Генриху не возвратиться? Разве прошло так много времени, что можно отчаиваться? Генрих опоздал несколькими неделями, вот и все. Могло случиться то, чего он опасался: без сомнения, «Аннабель» не вышла в море в назначенный день. Генрих был в дороге, Генрих был, может быть, у берегов Англии, может быть, подъезжал к Франции, Генрих приедет прежде, нежели она кончит новую свою работу; и Цецилия, с минутной веселостью, с легкой надеждой, садилась за свое платье, и новые узоры, как по мановению жезла феи, рождались под ее иглой.

Таким образом прошло три месяца. Все букеты были кончены; платье выходило чудом искусства. Те, кто видели его, говорили, что оно слишком хорошо для женщины…

Цецилия начала насыпь из цветов между большими букетами.

Однажды утром Аспазия вошла в комнату Цецилии, чего с ней никогда не случалось.

— Что тебе нужно, Аспазия? — воскликнула Цецилия. — Не случилось ли чего-нибудь с бабушкой?

— Ничего, слава Богу, сударыня, но в бюро нет больше денег, и я пришла спросить у вас, где взять их?

Холодный пот выступил на лбу Цецилии. Минута, которой она страшилась, наступила.

— Хорошо, — сказала она, — я пойду переговорить об этом с маркизой.

Цецилия вошла в комнату бабушки.

— Добрая бабушка, — сказала она, — то, что я предвидела, случилось.

— Что, моя милая? — спросила маркиза.

— Наше небольшое состояние истощилось, а Генрих еще не возвратился.

— О! Он возвратится, дитя мое, он возвратится.

— Но до тех пор, добрая бабушка, как нам быть?..

Маркиза поглядела на свою руку. У нее на мизинце был перстень с медальоном, оправленным в бриллианты.

— Увы! — сказала она со вздохом, — мне будет очень трудно расстаться с этим перстнем. Но, наконец, если так надобно…

— Бабушка, — сказала Цецилия, — расстаньтесь только с бриллиантами, которые можно заменить золотым обручем; перстень останется при вас.

Маркиза еще раз вздохнула, что доказывало, что для нее, по крайней мере, столь же были дороги бриллианты, как МП медальон, и отдала перстень Цецилии.

Девушка никому не могла поручить продажи перстня, отданного ей маркизой. Это значило бы объявить о близкой нищете, и всего менее желала она сообщать это Аспазии.

А потому Цецилия отправилась сама к ювелиру и принесла домой восемьсот франков, которые получила за перстень. Ювелир согласился также заменить бриллианты золотым обручем.

С этой минуты Цецилия поняла, что кроме несчастья не видеть Генриха было другое несчастье; зато, будучи бессильна против одного, она хотела оградить себя от другого. На третий день, отправляясь за перстнем маркизы, она взяла с собой свои узоры, и так как ювелир своим благородным видом внушил ей доверие, то она показала ему свои рисунки и спросила, не знает ли он какого-нибудь рисовальщика, который бы мог употребить в дело ее талант. Ювелир, налюбовавшись узорами, обещал Цецилии поговорить о ней с одним купцом. Через три дня Цецилия имела работу; она могла получать от шести до восьми франков в день.

С этих пор бедная девушка, более спокойная, стала решительно думать о Генрихе. Дни шли за днями, а о нем не было никакого известия; уже прошло четыре месяца с того времени, как он должен был возвратиться. Цецилия больше не улыбалась. Цецилия больше не плакала. Казалось, Цецилия все более и более делалась холодной и бесчувственной; вся горесть ее сосредоточилась в ней самой и скопилась около сердца. Еще время от времени она вздрагивала, если звонили в те часы, в которые обыкновенно звонил прежде рассыльный, но по звукам колокольчика она узнавала, что это был не он, и падала в кресла, с которых привставала. Вечным занятием ее, сделавшимся почти механическим, было ее платье; вся материя покрылась цветами. Ежедневно Цецилия вышивала новый промежуток; ежедневно новый цветок появлялся под чудесной иглой; так прошло еще три месяца, ни одно известие не возвратило бедняжке ни слез, ни веселья.

В течение этих трех месяцев деньги, вырученные за перстень маркизы, истощились, но благодаря новому источнику, который нашла Цецилия, никто этого не заметил. Всякую неделю молодая девушка относила купцу свои узоры, и всякую неделю он отдавал ей от сорока до пятидесяти франков. Этих денег доставало, хоть и с трудом, для их небольшого хозяйства; и так как новая работа Цецилии еще оставляла ей два или три часа в день для занятия рукоделием, то она продолжала заниматься своим платьем, потому что ей казалось, что, пока ей можно будет над ним работать, она еще будет чем-то связана с прошедшим и что надежда увидеть Генриха еще не потеряна.

Наконец пришло время, когда невозможно было сделать никакой новой прибавки, потому что малейшие промежутки были зашиты; подвенечное платье Цецилии было готово.

Однажды утром она держала его на коленях, печально качая головой и тщетно отыскивая на нем места, чтобы поместить какой-нибудь маленький цветок, какой-нибудь незначительный узор, как вдруг раздался колокольчик. Цецилия подскочила на стуле, потому что узнала манеру разносчика писем.

Цецилия побежала к двери — это был он. Он держал в руках письмо. Это был большой четырехугольный пакет с казенной печатью. Цецилия взяла его с трепетом.

— Что это? — спросила она замирающим голосом.

— Не знаю, сударыня, — отвечал разносчик, — знаю только, что вчера нас собирали всех к префекту полиции и спрашивали, не знаем ли мы, где живет девица Марсильи. Я отвечал, что уже давно я относил ей несколько писем на улицу Сент-Оноре, в дом под № 5. Мои слова записали, и нынче утром начальник отдал мне этот пакет и приказал отнести его вам; он из Морского министерства.

— О! Боже мой! Боже мой! — проговорила Цецилия. — Что это значит?

— Дай Бог, чтоб тут были добрые вести, сударыня, — сказал разносчик писем, уходя.

— Увы! — сказала Цецилия, качая головой. — Одна рука могла написать мне добрые вести, а это не ее почерк.

Разносчик писем отворил дверь, чтобы выйти.

— Подожди, я заплачу, — сказала Цецилия.

— Благодарствуйте, сударыня, — отвечал он, — письмо оплачено.

Он ушел. Цецилия удалилась в свою комнату.

Она держала в руках пакет и не смела его распечатать.

Наконец она сломала печать и прочла следующее:

«На палубе коммерческого брига „Аннабель“, под командой капитана Джона Дикса.

Сегодня, марта 28 дня 1805 года, в три часа пополудни, на высоте Азорских островов, под 32° градусом широты и 42° градусом долготы.

Мы, Эдуард Тонсон, шкипер брига „Аннабель“, будучи на вахте означенного судна по извещению кормчего Самуэля, что виконт Карл-Генрих де Сеннон, записанный в реестре пассажиров под № 9, умер.

Мы отправились, в сопровождении вышеименованного Самуэля и Вильяма Смита, студента медицины, в каюту № 5, где мы нашли труп, который, как все мы убедились, принадлежал виконту Генриху Сеннону.

Тогда кормчий Самуэль, бывший свидетелем смерти его, объявил, что в три часа без пяти минут виконт Карл-Генрих Сеннон скончался на его руках, что тогда он, желая увериться, совершенно ли оставила его жизнь, поднес ему к лицу зеркало; видя, что оно остается чистым и, следовательно, дыхание прекратилось, он не мог более сомневаться в действительности смерти и пошел известить нас об этом происшествии.

По осмотре трупа, Вильям Смит, студент медицины, пассажир, лечивший покойного, сказал:

„Удостоверяем по долгу совести, что виконт Карл-Генрих Сеннон умер от желтой лихорадки, которой он, вероятно, заразился, покидая Гваделупу; что первые признаки ее обнаружились тому три дня и ход болезни был так быстр и ужасен, что, несмотря на все усилия, он умер от нее сегодня в три часа без пяти минут“.

В удостоверение чего мы составили настоящий протокол, который, по прочтении, подписан нами, врачом, подававшим покойному помощь, и нижепоименованным свидетелем.

Заключен на палубе, в открытом море, того же дня, месяца и года.

Подписали: капитан корабля Джон Дикс, шкипер Эдуард Тонсон и студент медицины Вильям Смит; кормчий же Самуэль объявил, что писать не умеет, и потому поставил крест».

Окончив чтение, Цецилия вскрикнула и упала без чувств.

XXIII

Несчастья идут толпой

Когда она пришла в себя, Аспазия давала ей нюхать спирт. Крик бедняжки был услышан даже в комнате маркизы, которая послала свою служанку узнать, что случилось.

Через минуту маркиза, видя, что Аспазия не возвращается, отправилась сама.

Несмотря на недостаток сочувствия между этими двумя женщинами, Цецилия бросилась в объятия своей бабушки и показала ей ужасный протокол, которого оледеняющее чтение разом положило конец всем ее мечтам, всем надеждам.

Протокол — это была сама смерть, холодная, безжалостная, неумолимая, смерть без всяких предостережений, коими сопровождают ее благость Бога и предусмотрительность друга.

И Цецилия постоянно могла произносить одно только слово: «умер! умер! умер!»…

Что касалось до маркизы, она была поражена: она с первого взгляда увидела все, что эта катастрофа заключала в себе ужасного для нее и для внучки.

Все надежды покоя, довольства и роскоши в будущем основывались на Генрихе Сенноне. Письмо, которое он писал за восемь дней до своего отправления из Гваделупы и в котором он описывал своей невесте, как велико его состояние, послужило основанием для вычислений маркизы. Теперь все было кончено; Генрих умер, бриллианты были проданы, все средства несчастного семейства истощены, и им не оставалось ничего, решительно ничего, особенно в глазах маркизы, потому что она не знала, что уже четыре или пять месяцев все жили только трудами Цецилии. Это заметила только Аспазия и потому два или три раза уже изъявляла маркизе желание удалиться в деревню на том основании, что расстроенное здоровье ее требует отдохновения.

Поэтому горесть маркизы была больше, нежели предполагала Цецилия; Цецилия не могла прочесть в глубине души своей бабушки истинную причину этой горести.

Это было счастьем для бедняжки, потому что при виде, что бабушка готова упасть, к ней возвратились силы для того, чтобы поддержать ее. Маркиза встала с постели в пеньюаре; ее отвели назад в комнату, где она опять легла в постель.

Цецилии недостаточно было этого холодного объявления о смерти ее жениха. Она хотела знать подробности, знать, каким образом дошло до нее это письмо. Короче, бедняжка, как несчастный, пораженный нежданным ударом, еще сомневалась; ей нужно было иметь уверенность в своем несчастье.

На письме был штемпель Морского министерства. Ей, естественно, пришла в голову мысль обратиться туда за нужными для нее сведениями. Она поручила бабушку попечениям Аспазии, накинула вуаль, взяла роковое письмо, вложила его в конверт, вышла, бросилась в фиакр и приказала везти себя в Морское министерство.

Подъехав к подъезду, она показала свой пакет швейцару и спросила его, из какого стола это письмо, он отвечал, что оно из секретариата.

Цецилия вошла в секретариат и спросила чиновника, который послал это письмо.

Он еще не приходил; она подождала.

Наконец он пришел; странное дело — с тех пор как она пришла в себя, Цецилия не проронила ни слезинки.

Чиновник объяснил ей, что протокол прислан из Плимута, где «Аннабель», по возвращении из Гваделупы, бросила якорь; что при нем прислано было только следующее известие:

«Так как виконт Карл-Генрих де Сеннон, умерший на корабле „Аннабель“ 28-го марта 1805 года, сколько известно, не имел родственников в Англии, то мы просим французское правительство объявить о его смерти девице Цецилии де Марсильи, о которой он часто говорил лоцману Самуэлю как о своей невесте. По всей вероятности, девица Цецилия де Марсильи находится во Франции.

При сем прилагается протокол, удостоверяющий в действительности смерть Карла-Генриха де Сеннона».

С разбитым сердцем, но без слез выслушала Цецилия все эти подробности; можно было сказать, что источник слез ее иссяк или что слезы ее лились в душе.

Она спросила только, не могут ли ей сказать, куда было отвезено тело.

Чиновник отвечал ей, что когда на корабле умирает пассажир или матрос, то тело его просто бросают в море.

Тут перед Цецилией, как сквозь молнию, блеснул этот великий, шумный и ревущий океан, который омывал ее ноги в то время, как она под руку с Генрихом гуляла в Булони, по прибрежью.

Она поблагодарила чиновника за его сведения и вышла.

Теперь для Цецилии все объяснилось: во все продолжительное время, прошедшее со времени смерти Генриха и проведенное ею в ожидании; отыскивали место ее жительства; эти розыски производились как обычно производятся розыски, в которых не принимают участия; известие о смерти Генриха было напечатано в журналах, но Цецилия не читала журналов; наконец как-то вздумали собрать рассыльных и спросить их, тогда один из них объявил, что восемнадцать месяцев тому он относил письма к одной девице Марсильи, жившей в улице де Кок, в доме под № 5.

Цецилия возвратилась домой, вошла на свой пятый этаж и собиралась позвонить, когда заметила, что дверь открыта; она отворила дверь и, думая, что Аспазия вышла к кому-нибудь из соседей, оставила дверь по-прежнему незапертой.

Первой заботой ее было пойти к маркизе; маркиза лежала, положив голову на подушки, и спала.

Цецилия вошла в свою комнату.

Она прямо подошла к бюро, заключавшему все ее сокровища, то есть письма Генриха.

В числе этих писем она нашла то, которое он писал ей из Булони, и опять прочла следующие строки.

«Великая, прекрасная вещь море, когда на него смотришь с глубоким чувством в сердце! Как соответствует оно всем высоким мыслям; как в одно и то же время оно утешает и печалит; как оно возвышает от земли к небу; как оно заставляет понимать малость человека и величие Бога!

Мне кажется, что я согласился бы навсегда остаться на этом берегу, где мы бродили вместе с вами и где, мне казалось, что, поискав хорошенько, я мог бы найти следы ног ваших. Зрелище, бывшее у меня перед глазами, наполняло величием мое сердце. Я любил вас нечеловеческой любовью, я любил вас, как цветы с возвращением весны любят солнце, как море в прекрасные летние ночи любит небо.

О! В это время, Цецилия, — да простит мне Господь, если это хула гордыни! — но я презирал стихии, не властные разделить нас, даже посредством смерти. Как если все соединяется и сливается в природе — благоухание с благоуханием, тучи с тучами, жизнь с жизнью, почему же и смерти не соединиться со смертью, и если все оплодотворяется через соединение, почему смерть, одно из условий природы, одно из звеньев вечности, один из лучей бесконечного, почему смерть должна быть бесплодна? Бог не создал бы ее, если б она должна была служить только средством к истреблению и, разъединяя тела, не соединять душ.

Итак, Цецилия, и сама смерть не могла бы разлучить нас, потому что Священное писание говорит, что Господь попрал смерть.

Итак, до свиданья, Цецилия, до свиданья, может быть, в этом мире и, наверное, в будущем!»

— Да, да! Бедный Генрих, — шептала Цецилия, — да, ты был совершенно прав, да, до свиданья, наверное!

В это время Цецилия услышала крик в комнате маркизы.

Она побежала и в коридоре наткнулась на Аспазию, которая бежала к ней, бледная и безгласная.

— Что такое, что случилось? — вскричала Цецилия. И видя, что служанка маркизы ничего ей не отвечает, она кинулась в комнату своей бабушки.

Голова маркизы сползла с подушек, и руки свесились с постели.

— Бабушка! — вскричала Цецилия, схватив ее руку. — Бабушка!

Рука маркизы была холодна.

Цецилия подняла ее на подушки и, целуя несколько раз, заклинала отвечать ей, но все было напрасно: маркиза была безмолвна и холодна; маркизы более не существовало.

В то время как Аспазия вышла на минуту, с маркизой случился апоплексический удар.

Когда Цецилия вошла в комнату и увидела ее, все уже было кончено.

Цецилия думала, что она спит: она умерла.

Но умерла без всякого страдания, не произнеся ни одной жалобы, не сделав ни одного движения; умерла, как она жила, столько же заботясь о смерти, сколько она заботилась о жизни; умерла в то время, как жизнь в первый раз могла показаться ей трудной и, может быть, горькой.

Странное дело, что когда два сильных несчастья разом поражают одно и то же лицо, одно защищает душу от действия другого; одно из этих несчастий, может быть, убило бы Цецилию; перед обоими она восстала и ободрилась.

К тому же, может быть, смерть Генриха внушила ей какое-нибудь роковое намерение, исполнение которого приблизилось смертью бабушки.

При виде маркизы Аспазия объявила, что горесть ее так велика, что она не может ни минуты больше оставаться в этом доме.

Цецилия поднялась с колен от кровати своей бабушки, около которой она молилась, рассчитала Аспазию и поблагодарила ее за то, за что нельзя заплатить никакими деньгами, то есть за внимательность ее к покойной маркизе.

Потом девушка позвала женщину, которая убирала ее комнату, и просила ее заняться вместе с хозяйкой дома всеми необходимыми для похорон приготовлениями. Так как Цецилию очень любили все в доме, хотя она ни разу ни с кем не говорила, но где она слыла образцом дочерней любви и чистоты, то всякий старался услужить ей, чем мог.

Тогда Цецилия отправилась в комнату и открыла ящик.

Она вынула из него свое подвенечное платье.

При этом виде слезы, столь долго удерживаемые, прорвались наружу. Пора было, иначе сердце ее разорвалось бы от усилий.

Потом, поплакав довольно над платьем, которое она держала на коленях, перецеловав всякий букет, всякий цветок, всякий орнамент, подняв руки к небу и смотря на него, она вскричала: «Генрих! Генрих!», накинула на голову покрывало и вышла.

Требование Аспазии истощило последние средства Цецилии, и, чтобы похоронить свою бабушку и выполнить задуманное намерение, ей ничего больше не оставалось, как продать свое подвенечное платье.

Она побежала к купцу, покупавшему у нее узоры, и показала ему это чудо труда, вкуса и терпения, над которым она трудилась около двух лет, но с первого взгляда он объявил, что не может дать за него той цены, какой оно стоило, и ограничился тем, что дал ей адреса лиц, которые могли купить его.

В тот же день Цецилия была у некоторых из них, но напрасно.

Следующий день был употреблен на похороны маркизы. Так как полагали, что маркиза, не будучи богата, имела некоторое состояние, то хозяйка дома заплатила за все издержки при погребении.

На следующий день Цецилия снова отправилась продавать свое платье. Мы видели, как после новых отказов бедняжка пришла к Фернанде и как принц, тронутый слезами бедной девушки и чтоб исполнить желание Фернанды, купил чудесное платье и в тот же день послал за него деньги.

Получив три тысячи франков, Цецилия призвала хозяйку своей квартиры, отдала ей истраченную ею сумму, заплатила за паем и объявила, что на следующий день она уезжает.

Несмотря на все настояния, Цецилия решительно не сказала ей, куда едет.

На следующий день бедная девушки действительно уехала и увезла свою тайну с собой.

Тех, кто знал Цецилию, несколько времени занимало ее исчезновение, и они говорили об этом. Но мало-помалу имя ее стало реже упоминаться в разговорах; наконец, она не возвратилась, и о ней совершенно забыли.

XXIV

Заключение

Три месяца спустя после рассказанных нами происшествий красивый купеческий бриг шел на всех парусах к Антильским островам, стараясь попасть под пассатные ветры, дующие между тропиками.

Бриг этот был «Аннабель», наш старинный знакомец.

Четырнадцать дней тому назад как он вышел из Лондона, где взял груз для Гваделупы, около пяти часов после обеда сторожевой матрос прокричал слово, которое всегда производит такое сильное впечатление на пассажиров и даже на моряков:

— Земля!

При этом крике, проникнувшем до глубины судна, все пассажиры вышли на палубу.

В числе их была молодая девушка от девятнадцати до двадцати лет.

Она подошла к лоцману, который при виде ее почтительно снял шляпу.

— Точно ли я слышала, что закричали «земля!», — мой добрый Самуэль? — спросила она.

— Да, сударыня, — отвечал он.

— Какая же это земля?

— Азорские острова.

— Наконец? — сказала молодая девушка… И грустная улыбка мелькнула на лице ее; потом, обращая к лоцману взоры, с минуту окидывавшие пространство, она сказала ему: — Ты обещал указать мне место, где тело Генриха было брошено в море.

— Да, сударыня, и я сдержу свое слово, когда придет время.

— Далеко ли мы еще от этого места?

— Мы от него милях в сорока.

— Стало быть, в четыре часа мы его достигнем?

— Мы пройдем над тем самым местом, сударыня; можно подумать, что судно знает свою дорогу и не хочет отклониться от нее ни на десять шагов.

— И ты уверен, что не ошибемся?

— О! Нет, сударыня, первый остров составлял со вторым угол, и так как ночь прекрасная, то вы можете быть совершенно спокойны, я наверное узнаю место.

— Хорошо, Самуэль, — сказала девушка, — ты позовешь меня за полчаса до того времени.

— Я вам обещаю, — отвечал матрос.

Девушка кивнула головой Самуэлю, спустилась по задней лестнице и, войдя в свою каюту, № 5, заперлась в ней.

Через час после того, как она оставила палубу, раздался колокол, призывавший к обеду; все пассажиры сошли в столовую, но Цецилии не было. Впрочем, она редко садилась за стол, и потому ее отсутствия не заметили; только капитан приказал спросить, не желает ли она, чтобы ей принесли обед в каюту, но она отвечала, что обедать не будет.

Судно продолжало идти с попутным ветром, делая около десяти узлов в час, быстро приближаясь к Азорским островам; пассажиры вышли на палубу и наслаждались вечерней прохладой, глядя на архипелаг, отстоявший еще на четыре или пять миль в сторону от судна. Капитан Джон Дикс и лейтенант Тонсоп разговаривали, а кормчий Самуэль думал; время от времени оба офицера Капитан Джон Дикс и лейтенант Тонсон разговаривали, они подошли и остановились прямо перед ним.

— Не правда ли, Самуэль, это она? — сказал капитан.

— Та, о которой Генрих всегда говорил со мной.

— И которую он называл Цецилией?

— Она самая, капитан.

— Видишь, Вильям, — сказал капитан, — я угадал, это она.

— Зачем же она едет в Гваделупу?

— Да вы знаете, — отвечал Самуэль, — что у Генриха там дядя миллионер? Вероятно, она едет к нему.

И оба офицера продолжали разговор, который они прервали, чтобы задать Самуэлю приведенные нами вопросы.

Между тем ночь приближалась; на палубу принесли чай и спросили Цецилию, не хочет ли она выйти наверх, но она отказалась от чая, так же, как и от обеда.

Ночь настала с обыкновенной в этих широтах скоростью: в восемь часов было совершенно темно; в девять часов каждый отправился в свою каюту; на палубе остались только кормчий и вахтенный лейтенант; бриг шел под большим парусом и под марс-зейнями.

В девять часов с половиной из-за Азорских островов взошла луна, осветив ночь, как солнце освещает наш туманный северный день; острова ясно рисовались на горизонте.

Приближались к тому месту, где тело Генриха было брошено в воду. Верный своему обещанию, Самуэль велел позвать Цецилию.

Цецилия тотчас вышла на палубу; она переменила платье, была одета вся в белое, с покрывалом на голове, как невеста.

Она взяла стул и села возле кормчего.

Самуэль посмотрел на нее с удивлением; это белое платье, этот бесполезный наряд, о котором, видно было, заботилась Цецилия, показались странными для доброго матроса.

— Мы подъезжаем, Самуэль? — спросила Цецилия.

— Да, сударыня, — отвечал Самуэль, — и будем там через полчаса.

— И ты узнаешь место?

— О, за это я отвечаю так же, как если б я измерял высоту капитанскими инструментами.

— Я у тебя никогда не расспрашивала в подробности о его последних минутах, Самуэль, но теперь, нынешним вечером, мне очень бы хотелось знать, как он умер.

— Зачем всегда говорить о том, что для вас грустно, сударыня? Этак, наконец, вы будете меня ненавидеть.

— Скажи, Самуэль, если б умерла Женни, и умерла вдали от тебя, разве ты не желал бы узнать подробностей о ее смерти и не был ли ты, напротив, благодарен тому, кто тебе их сообщил? Это будет для меня великим утешением.

— О! Конечно, сударыня, конечно.

— Видишь же, Самуэль, что, с твоей стороны, было бы жестоко не исполнить того, о чем я прошу.

— Я и не отказываюсь, сударыня; я так любил его, бедного Генриха; и стоило, потому что, кроме того, что он был очень мил и любезен, он, уезжая из Гваделупы, дал мне три тысячи франков, которые мне были нужны для того, чтобы жениться на Женин; так что, если я теперь счастлив, этим обязан ему.

— Бедный Генрих! — прошептала Цецилия. — Он был так добр.

— Зато, когда Смит, студент медицины, сказал мне, что он болен, я тотчас поставил на свое место матроса и сошел вниз. Бедный молодой человек! Вот что мы такое! Накануне не только он чувствовал себя не совсем здоровым, ночью с ним сделалась лихорадка, а когда я сошел к нему, он уже был в бреду, но и в бреду, однако, узнал меня, сударыня; единственной мыслью его, — видите ли, что он помнил, несмотря на расстройство мозга, — это были вы, сударыня, одни вы.

— Боже мой! Боже мой! — проговорила Цецилия, и слезы снова потекли из глаз ее.

— Да, и кроме того, он говорил о домике в Англии, о цветах в саду, Булони, о подвенечном платье, потом о саване, который вы шили, чтоб похоронить в нем вас обоих.

— Увы! Увы! — сказала Цецилия. — Это правда.

— С первой минуты, понимаете… Желтая горячка не милует. Кроме того, никто не хотел ходить за ним, как будто у него, бедного, была чума. Ну, ну, брат Самуэль, сказал я сам себе, друзей узнают только в опасности, а дело касается и тебя. Я пошел к капитану и сказал ему: «Капитан, надобно поставить кого-нибудь на мое место у руля; мое место в эту минуту у постели Генриха, и я останусь там, пока он, бедняга, не умрет».

— Добрый Самуэль! — вскричала Цецилия, взяв в свою руку грубую руку матроса, тогда как другая рука продолжала лежать на руле.

— Капитана стали одолевать некоторые сомнения, потому что, изволите видеть, желтая горячка, она прилипчива, и он боялся за меня. Он знал, что я хороший кормчий, но я сказал ему: «Э! Капитан, мы прошли тропики, теперь дитя с завязанными глазами может довести вас до Плимута, только, если я заражусь и также умру, вы найдете у меня в котомке три тысячи франков, которые подарил мне Генрих: половину вы отдадите моей старой матери, другую — Женни». «Хорошо, братец, — сказал он, — раз ты считаешь это обязанностью, будь покоен, есть Бог над нами».

Цецилия вздохнула и посмотрела на небо.

— Я оставил его только на полчаса, и в это время болезнь еще усилилась. На этот раз он едва узнал меня; он был в жару! Каждую минуту он говорил: «Мне жжет дыхание, зачем дают мне дышать огнем?» — и просил пить. Потом он говорил о вас, все о вас, сударыня: и то Цецилия, и другое Цецилия. Он говорил, что вас хотели разлучить друг с другом, но что вы жена его и найдете его, где бы он ни был.

— Он был прав, Самуэль, — проговорила Цецилия.

— Так прошла ночь; он был все в горячке; я, чтоб его утешить, говорил ему о вас, потому что я видел, что хоть он и не узнавал меня, но всякий раз, как я произносил ваше имя, он дрожал. Тогда он спросил бумаги; он хотел писать, верно, к вам. Я, чтоб сделать ему удовольствие, подал ему карандаш, но он мог только написать три первые буквы вашего имени. Потом он оттолкнул карандаш и бумагу, крича: «Огонь! Огонь! Ты дал мне огня!»

— Так он очень страдал? — спросила Цецилия.

— Нельзя знать, — отвечал Самуэль, — когда нет рассудка, то некоторые говорят, что уж больше не страдают и что страдание бывает только тогда, когда есть ум, чтобы оценить его; только я этому не верю. Поэтому бедные животные, у которых нет рассудка, стало быть, не страдают. Наконец вся ночь прошла таким образом. Доктор приходил каждый час; он пускал ему кровь, ставил горчичники, но при всем этом качал головой; видно было, что он делал свое дело, чтобы успокоить совесть, и не надеялся на выздоровление. В самом деле, на третий день утром я начал отчаиваться; горячка проходила, но вместе с нею и жизнь. Когда он был в горячке, я едва мог иметь столько силы, чтоб удержать его: он все хотел идти к вам; когда горячка прошла, я одним пальцем удержал бы его в постели. О! Видите ли, сударыня, тут не то, чтобы он был слаб или чтобы я был силен, — тут была смерть.

— Боже мой! Боже мой! — сказала Цецилия, прости мне!

Самуэлю показалось, что он не понял ее слов, и он продолжал.

— Слабость увеличивалась; было еще два-три припадка, таких, что можно было полагать, что жизнь возвращается к нему, но, напротив, это тело прощалось с душой, и в три часа без пяти минут, сударыня, я еще вижу его, как теперь вас вижу, он приподнялся, пристально посмотрел вокруг себя, произнес ваше имя, упал на изголовье и умер.

— Потом, потом, Самуэль.

— Потом, вы знаете, сударыня, на корабле нет церемоний, особенно если покойник был болен заразной болезнью. Я приложил зеркало к лицу бедняжки — дыхания уже не было. Потом я пошел и сказал капитану: «Капитан, кончено, он умер».

— Боже мой! Боже мой! — проговорила во второй раз Цецилия, — простишь ли ты меня?

— «Что ж, — сказал мне капитан, — так как он умер, то пойдем, друг мой Самуэль, вместе с нами, составим протокол его смерти, а потом ты займешь свое прежнее место.

— Извините, капитан, — отвечал я, — но я еще не кончил. Бедный Генрих! Кто же зашьет его в койку. Потому, что он простой пассажир, — не бросать же его в море как собаку; это было бы несправедливо.

— Твоя правда, — сказал капитан, — но делай это поскорее.

— Я кивнул и принялся за дело, потому что все на корабле хотели поскорее освободиться от этого несчастного тела. Зато церемония была недолга. Когда я пришел сказать капитану, что все готово, капитан спросил:

— Положил ли ты ядро ему в ноги?

— Два, капитан, два, — отвечал я, для друзей нечего скупиться.

— Хорошо, — сказал капитан. Вели внести тело на палубу».

— Я взял его на руки и положил на доску. Капитан, ирландец, а следовательно, католик, прочел несколько молитв, потом доску приподняли, труп скользнул, упал в море и исчез. Все было кончено.

— Благодарствуй, мой добрый Самуэль, благодарствуй! — сказала Цецилия. — Но близко ли мы от того места, где ты бросил его в воду?

— Сударыня, мы около него, в пять минут, когда эта большая пальма, что на ближайшем от нас острове, поравняется с нашим бушпритом, это будет тут.

— А откуда бросили тело, Самуэль?

— С бакборта. Смотрите, — прибавил он, — отсюда вы не можете видеть этого места, его скрывает от нас большой парус, между лестницей и вантами бизань-мачты.

— Хорошо, — сказала Цецилия.

И она подошла к указанному месту и исчезла за большим парусом.

— Бедная девушка, — проговорил Самуэль.

— Когда мы будем на том самом месте, Самуэль, — сказала Цецилия, — ты мне скажешь, не правда ли?

— Будьте покойны, сударыня.

Самуэль наклонился, чтобы посмотреть под парус. Он увидел, что Цецилия стоит на коленях и молится.

Прошло почти пять минут, в течение которых кормчий не спускал глаз с пальмы. Потом, когда она пришлась прямо против бушприта, он сказал:

— Здесь.

— Я здесь, Генрих! — произнес чей-то голос.

И в то же время послышалось падение какой-то тяжести в воду.

— Кто-то в море! — закричал во весь голос вахтенный лейтенант.

В один прыжок Самуэль был у сеток. Он увидел что-то белое, кружившееся на черте, оставленной кораблем; потом что-то похожее на пар, плававший на поверхности воды, погрузилось и исчезло.

— Так вот за что, — сказал Самуэль, снова принимаясь за кормило, — вот за что просила она Бога простить ее!

«Аннабель» продолжала свой путь и после восемнадцати дней плавания благополучно прибыла в Пуант-а-Питр.

1844

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Дюма
Цецилия

I

II Застава Сен-Дени

III И королевы плачут как простые женщины

IV Артиллерист Красного Креста

V Маркиза Рош-Берто

VI

VII Воспитание

VIII Бог во всем

IX Время идет, не останавливаясь

X Признаки болезни

XI Предположения

XII Человек предполагает…

XIII Бог располагает

XIV Предсмертные страдания праведницы

XV Прощание

XVI Отъезд

XVII Путешествие

XVIII Генрих Энгиенский

XIX

XX Переписка

XXI Гваделупский дядюшка

XXII Подвенечное платье

XXIII Несчастья идут толпой

XXIV Заключение