Алексей Корнеев

ВЫСОКАЯ МАКУША

ВЫСОКАЯ МАКУША

Взойдет ли красно солнышко:

Кого под тень принять?

Ударит ли погодушка:

Кто будет защищать?

А. Ф. Мерзляков

I

Словно диво-богатырь возвысился дуб, расправив могутные плечи да упершись ножищами-бревнами в землю. Буянным островом вздымается он над лесом, подняв, как царь морской, властелин пучины безбрежной, корону с трезубцем. Ниже плеч ему прапра…внуки, младшие дубы, и даже самые высокие, самые стройные из них не в силах подняться вровень с патриархом. Всем ветрам и бурям открыта его голова с поседевшими, иссеченными буйством ветроломов кудлами. Пеший ли пройдет, конный ли проскачет, птица ль мимо пролетит — всяк невольно обратит свой взор на чудо земное: откуда клялась такая силища?..

Падет на землю буря, глухая непогодь — и затуманится мрачной хмарью лес, загудит над ним злой ветровал, играючи раскачивая вершины деревьев, охлестывая их друг о друга. И тогда приходит час испытаний старому дубу: кто выше, кто смелее — тому первый, самый страшный удар.

Вздыбится испытанный в побоищах великан, задрожит под ним, оседая от тяжести, земля, и рев пойдет на всю округу от схватки двух сил. Противостоя натиску стихии, скрипят натужно сухожилия-корни, стучат и хлещут друг о друга большие и малые сучья, упругой дрожью охвачен весь монолитный ствол. Ревет, лютует буря, пытаясь свалить старика, отскакивает в бессилии, взмывая вверх, и снова кидается с диким гоготом и воем.

Смотрят на смертную схватку молодые неокрепшие деревья и радуются: спокойно им под сенью великана, грудью вставшего на их защиту. И в этом сражении двух встречных сил слышится им древняя, донесенная из глубины веков легенда.

Послушай и ты.

Давным-давно это было. Не век одни, а целых шесть.

Росли в ту пору в здешних, никем не трогаемых лесах дубы толщиною в три-четыре обхвата и с такими вершинами, что не всякая птица могла их достичь. Под одним из них даже темно было от густых раскидистых ветвей, и стоял он над оврагом, как богатырь на страже порубежья. Немолодым уже было это дерево, в то лето появился на нем последний и единственный желудь. Запрятанный в блестящую упругую скорлупу, цепко припаянный к чашечке на тонкой плодоножке, он нежился под летним солнцем, наливаясь соками жизни. Под ним шатром раскинулась крона, сквозь которую виделось дремучее уймище с оврагом, заросшим древостоем, заваленным сухоломом, с редкими тропами, по которым спускалось в тот овраг, к невидной из-за зарослей водотечи всякое зверье. День ото дня рос и полнился желудь, твердела, словно панцирь, его скорлупа, принимая смуглую от солнца окраску.

Наступила осень. Золотом осыпало березы, липы, клены. Алыми кострами запылали осины. Лишь дубы зеленели по-прежнему, словно не было им дела до наступивших холодов. Однако и с них начали падать желуди. Наш единственный, совсем уже созревший желудь тоже готов был сорваться на землю. Что бы с ним сталось тогда? Свинье дикой или мышке лесной достался бы он? Или пронырливая птица сойка отыскала бы его в траве, раздолбила, а то припрятала куда-нибудь под пень, в трещину коры про запас? Или сгнил бы он на сырой земле, открытый дождям и морозам?

Но судьба обошлась с нашим желудем милосердно. Случилось это в ясное предзакатье, когда солнце скользило лучами по вершинам деревьев, а овраги полнились прохладным сумраком. В этот час показались из-за деревьев невиданные в здешней глухомани двуногие существа — люди. Одежда на них порвана и перепачкана, в темных и красно-рыжих пятнах, многие перевязаны кое-как, хмуры и темны лицом. Видно, на тяжком деле были — не на празднике.

Спустись в овраг, люди жадно припали к студеной воде. Затем, суровые и усталые, молча принялись разводить костер. А когда насытились, прилегли на увядшую траву. Но вот один из них остановил свой взгляд на ветке дуба с единственным желудем. Покряхтывая, человек приподнялся и, устало шатаясь, направился к дубу. Рубаха на нем что кора задубелая, багровый шрам уродовал лицо, волосы на голове серебрились, будто траву осыпало инеем. Смотрел он печальными, глубоко запавшими глазами, в которых дрожали светлые капли. У человека было горе. На битву великую пошел он с тремя сыновьями, а вернулся один. И если бы не остались малые внуки, горе было бы и вовсе безысходное. И подумал человек: «Вот и у этого дуба желудь как последний сынок, не родить ему больше от старости. Посажу-ка его в землю, небось и вырастет, придет на смену старику. Не то до смерти ему, как и мне, сиротиной стоять». И протянул вверх длинную палку с острым наконечником, стараясь достать ею желудь. «Съест меня сейчас этот двуногий», — испугался тот. Не знал он, что человек был добрым, хоть и суровым с виду, — кого же красит испытание битвой да смертью?

Человек этот был кузнечных дел мастеровой, жил мирно и растил детву. Но вот позвал людей из ближних, из дальних посадов и весей, с полевых земель и залесных глухих уголков клич боевой, призывный. От Москвы-реки, от Кремля новокаменного летел этот клич по всем владениям, где расселились русичи. Ибо надвинулась тогда с половецких степей на Русскую землю туча черная, сила злая татарова, грозила пожечь и разорить все дочиста. И отозвались люди, оставили свои мирные дела, взявшись за оружие. Собралась вокруг Кремля московского сила великая, доселе неслыханная: «Кони ржут на Москве, звенит слава по всей земле русской, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят стяги у Дона великого».

Бурливыми потоками, как реки полноводные, двинулось русское воинство навстречу врагу. Колыхались над воинами, будто лес густой, копья и мечи, бердыши и сулицы, топоры и рогатины, горело солнце на островерхих шлемах и червленых щитах, на синих кольчугах и белых рубахах, на черном с золотом знамени великого князя Димитрия. Далеким эхом разносились по окрестным лесам походные звуки живого половодья. Ревели трубы и роги, прерывисто дребезжали варганы, вперебой заливались сопели, дуды, переладцы, взрывался хохот от скоморошьих шуток. Глухо стонала земля от топота многих тысяч коней и пеших воинов. Все живое содрогалось вокруг, как от предчувствия страшной грозы.

Среди тысяч людей шел и Федор-кузнец со своими сыновьями, такими же рослыми да крепкими, как он сам. В чистой холстинной рубахе, подпоясанной красной тесьмой, он нес на плече длинное копье с железным наконечником, похожим на ястребиный клюв, — самодельное свое оружие. «Так и подцепишь поганого татарина, как ястреб цыпленка», — шутили над ним воины. И, шутя да походя, прозвали его: Крюк да Крюк.

Гроза разразилась, несмотря на осень. Две встречные силы, две несметные лавины столкнулись на придонском поле, у Непрядвы-реки. «Затрещали копья каленые, зазвенели доспехи золоченые, застучали щиты червленые, загремели мечи булатные о шлемы хиновские…» Падали на землю, как под серпами колосья, люди и кони, «из утра до полудни» бились насмерть, сходясь стена на стену. Один одного храбрее стояли перед черной тучей русские воины. Пригодились Федору сила кузнецкая, длинное его копье с захватным острием. Он действовал без лишней суеты и так же размеренно, как бы работал в тесной кузенке, что стояла на краю его посада. Если не удавалось пронзить копьем налетевшего татарина, он ловко цеплял его крючковатым острием копья и со всею силой дергал к себе — с диким воплем летел татарин на землю, где добивали его сыновья да соседи.

Но все меньше становилось вокруг русских людей, дрогнули они под натиском несметной вражьей лавины и начали отходить — не бегством спасаясь, а лицом к лицу встречая смерть, отбиваясь из последних сил, падая и погибая не напрасно. И Федор с пораненной рукою, с рассеченным от уха до бороды лицом, страшный видом и ярый гневом, терял свои силы, даром что был кузнец. Далеко уже отошел с остатками воинов от первого, занятого рано поутру места, казалось, вот-вот сомнут, растопчут их охватившие со всех сторон татары. Да тут ударила откуда-то наша конная подмога, и с воем, с визгом кинулись вороги в бегство…

С полудня до вечера искал Федор своих сыновей. Опознал только младшего, обезображенного телом, но с чистым, хотя и мученически замершим, лицом. Других же — среди тысяч бездыханных, окровавленных, стонущих, отходящих из жизни — так и не нашел. Поленницами и буграми лежали люди — свои и враги — друг на друге. Бродили кони беспризорные, деревья в ближних дубравах «от печали к земле склонились, а Дон-река три дня кровью текла»… Затем живые предали павших земле, поклонились курганам и отправились по домам…

Так, возвращаясь неторным коротким путем через леса, Федор Крюк приметил и дерево богатырского вида и единственный желудь на нем. Сбил его концом своего копья, чашечка, в которой покоился желудь, хрустнула, и в следующий миг тот упал ему под ноги.

— Крепенькой какой вырос-то, — просветлел человек. — Видать, кормил да холил тебя родитель. Ну, а теперь со господом… ложись-кось в земельку, почивай себе до весны.

И с этими словами расковырял копьем землю, опустил туда желудь, присыпал его да притоптал ногой. Затем, осенив себя троеперстием, удалился восвояси…

Страшно стало желудю оттого, что попал он в темницу, где ни солнца, ни птичьих песен, — один лишь мрак сырой да холодный. Не жизнь, а тоска смертная. Уж лучше бы птица его склевала или свинья дикая слопала — не мучился бы по крайней мере. Подумал так желудь и незаметно стал задремывать, цепенея от холода. Сколько он так проспал, сам не мог понять.

Проснулся желудь, когда уже потаял снег, когда светило яркое солнце и на пригорке, где он покоился, весело зеленела молодая травка. «О-о, как долго я спал!» — вздохнул он облегченно, почувствовав себя опухшим от зимней спячки. Потянулся спросонья и… лопнул от натуги. Тут и проклюнулся из сочного его ядра малюсенький росток, выбился из треснувшей кожицы и полез на свет, буравя мягкую землю.

Чем выше и смелее поднимался росток, тем тоньше, морщинистей делался желудь. И радовался втайне, чувствуя, как тянется вверх его дитя — туда, где щедро греет солнце, где зеленеют травы и распевают птицы.

Медленно набирался силы тоненький росток, поднимался, выпуская первые листочки. В зарослях разнотравья было уютно и прохладно, вокруг благоухали цветы. Иногда проливался освежительный дождь — и, напоенный им, дубок поднимался все смелее, все уверенней. К счастью, сюда не заходили ни дикие свиньи, ни лоси или другие звери, которые могли бы съесть его вместе с травой или повредить, затоптать. Так что за лето дубок поднялся до нижней ветки волчьего лыка, под которой ему жилось не хуже, чем цыпленку под крылом наседки. А желудь… О бедный желудь! Пустив росток на свет и отдав ему всю свою силу, он так иссох за лето, что осталась от него одна шелуха.

Так и случилось превращение желудя в молодой дубок. И пошел тот расти да крепнуть год от году. Обогнал и травы, и кустики волчьего лыка, которые защищали его от солнца и бурь, от глаз посторонних, а теперь и сами оказались под широкими листьями молодого деревца. И тогда явился к нему тот человек, кому он был обязан жизнью, но которого ни разу не видел. Но если бы даже и видел в первый год своей жизни, все равно не угадал бы в нем того человека. Старым он стал и хилым, голова — белее холстинной рубахи, под которой остро торчали костистые плечи.

— Ты ли это, мой дубок? — произнес человек дребезжащим голосом, рассматривая слабыми глазами деревце. — О-о, как ты поднялся, обогнал меня, старика! А мы спасаться пришли под сень твоих родичей. Напали на нас вороги проклятые, опять поганят нашу землю…

Позади человека тянулось целое шествие таких же стариков, женщин, подростков и малой детвы. Мужчины же, способные владеть оружием, остались позади, чтобы защитить от врагов свою землю. Там, на порубежье княжеств верховских и рязанских, на холмистых берегах невеликой Плавы-реки, сошлись две супротивные силы: литовская — со стороны заката солнца, да русская — с восхода. Кто из них одолеет — бог рассудит, а дело покажет. А покамест, дабы уберечь детву тех воинов, их жен и матерей, надо было искать надежное убежище. Вот и припомнил Федор Крюк глухолесье с овражной ключевой водицей, где прошел он когда-то с воинством на Куликово поле и обратно, возвращаясь со страшного побоища.

Расположились по-кочевому под тенями деревьев, а по поляне, на нетоптаную траву пустили лошадей, коров, овец. Передохнув с дальней дороги и насытясь парным молоком, старики принялись обследовать овраг с убегающим куда-то ручьем. Ходили они до заката, пока не облюбовали место для поселения, где удобней было и просторней: ручеек сливался с другим ручьем, образуя речушку, а поблизости — гари недавние, не успевшие зарасти лесною молодью, богатые кипрейным цветом, разнотравьем по пояс. Вольное место для скотины, к тому же и рыбы в речушке изобильно — доброе подспорье пропитанию. Именно в таких местах, где вода была и рыбица, издревле селились люди семьями, родами, племенами, образуя веси да городища…

Так и прожили тут все лето, пока не примирилась с Москвой разбойная Литва. А к осени вернулись в свои опольные места.

Но смутное было то время, не давали порубежным русским людям жить спокойно в трудах своих мирных. Не успело угомониться литовье, как налетели татары степные. И снова пришлось скрываться в дебрях лесных. Тот же старый Федор Крюк привел своих людей на облюбованное место, где раньше укрывались (не привел, вернее, а его привезли, потому что не мог уже он ходить, совсем одряхлел).

— Ну, — сказал, — внуки мои, правнуки, да будет вам это место вечным спасом от всяких ворогов. Селитесь, живите себе, а мне помирать пора.

И были от него наказом последние слова: пользуйтесь всем, что земля да лес человеку приносят, только дуб старый — у начала ручья — да молодой дубок, посаженный в год Куликова побоища, берегите, не трогайте…

Шли годы. Разрасталось селище, прозванное в память основателя Крюковым. Не хватало выжженных, выкорчеванных под пашни земель поблизости, и люди, как отростки, стали отделяться от прежнего селища на новые угодия. А тут еще пришлые откуда-то являлись: по нраву пришлись им здешние спокойные места. Но и полесных жителей будоражили отдаленные битвы да смуты, доносились сюда боевыми кличами. И тогда, провожаемые плачем жен, матерей, детворы, облачались мужчины в доспехи воинов. Зорко стояли там, на порубежье лесов и пашен сторожевые заставы, поднимались на вражьем пути непроходимые завалы из вековых деревьев, на сотни верст протягивались стеною-крепостью засечные дубравы. И заветные два дуба — старый да молодой, что стояли над Крюковым верхом, тоже поднимали свои головы, будто воины, готовые встретиться лицом к лицу с неприятелем…

Год от года дряхлел дуб-отец, уступая место сыну. И однажды в грозу страшно полоснула близкая молния, ослепительным мечом ударила по сухой его вершине, пронизав до глубинных корней. И развалилось дерево надвое, как полешко под топором дровосека. Наутро увидели люди: торчат обугленные расщепы над землей, валяются по сторонам обломки сучьев. Молодой же дуб хоть бы что себе — стоял целехонький, обмытый вчерашним ливнем, да пуще прежнего зеленел.

— Расти же, коли так, — говорили люди, обходя его стороной, боясь потоптать траву возле него.

И пошел тянуться к небу Крюков дуб. Не мешал ему теперь старый густым шатром ветвей да распластанными во все стороны корнями, забиравшими влагу и соки земли. Живи да радуйся, простор и воля тебе!..

Длинна у дуба жизнь, однако и к нему приходит старость. Долго ли, коротко ли, а стал он сдаваться. Давно уже отгулял свои зеленые майские свадьбы, раздарил птицам и зверям свои желуди, порассеял их тут и там. Не одно уже поколение молодых его дубков сменилось вокруг. И сделался он старше и выше отца своего, разбитого молнией. Недаром же прозвали его Высокой макушей.

Чего только не перевидел дуб за долгую свою жизнь! Всему был свидетель. И сам не раз оказывался перед гибелью. И когда сверкали, касаясь вершинных ветвей, яростные молнии, готовые разнести его в щепки, как это случилось с отцом. И когда укрывались под ним бродячие люди, разводя костры с удушливым дымом. И когда владыки земель и лесов заглядывались на него, намереваясь приспособить на сваи моста, на мельницу или другие поделки (строились неподалеку фабрики, заводы, и лес рубили — аж стон стоял). К счастью, из-за глубокого оврага долго не могли к нему подступиться. А когда собрались было свалить его да распилить на части, усмотрел это сторож лесной, потомок Федора Крюка, кинулся с ружьем на самовольщиков, — хоть сам едва не погиб, а спас-таки любимца.

II

После душного вагона электрички, после битком набитого автобуса (дело было в субботу, и городской народ валом стремился «на природу») Василий наконец вздохнул облегченно: так свежо и вольно стало от зелени, от чистого лесного воздуха.

Глазам его предстала как бы врубленная в стену деревьев поляна с немногими постройками. Ближе к дороге стоял обшитый филенкой в «елочку», покрашенный в зеленое дом, вывеска на котором обозначала контору лесничества. Позади штабелями громоздились доски, ящики и прочие поделки из дерева, дальше башня водонапорная, и все это — на фоне обступивших с трех сторон высоченных лип, дубов и сосен — показалось ему, после высоких городских строений, каким-то приземленным.

«Приезжай, сколько раз тебе писал, небось задохся там, на своем асфальте. А у нас кругом зеленый рай, земляника поперла — лопай хоть от пуза. Отдохнешь тут за мое-мое, походим с тобой по лесу. Кстати, и дуб посмотришь знаменитый…»

Так и отпечаталось в памяти это коротенькое, иронически веселое послание друга.

Василий поставил чемодан на обочину дороги, залюбовался уютным видом поляны. Плечистый, покатогрудый, он выглядел сейчас беспечным отпускником, и только бледный цвет лица — примета городского домоседства — чуть-чуть гасил эту веселость. Над выразительным с горбинкой носом и у глазниц еще заметны были розовые вмятинки — следы от очков (читал дорогой по привычке), но острые глаза его живо и цепко вбирали в себя зелень, солнце и всю поляну. Миротворческая тишина ее как-то сразу успокоила, отдалила недавние заботы. В косом потоке солнечных лучей мелкие цветки на липах походили на золотистую мошкарку, танцующую воедино с пчелами, и тихий тонкострунный звон их как бы лился с высоты на землю вместе с невидимым медом. Василий вдохнул еще раз жадно, во все легкие этот живительный воздух и мысленно воскликнул: «Экзотика!..»

Людей вокруг не видно, разошлись небось по домам, кончив свои дела. Но крайнее окно в конторе настежь, оттуда доносился стукоток костяшек на счетах.

Он подошел, в распахе створок увидел знакомый профиль: прямой удлиненный нос, упрямо сжатые губы, надо лбом прядь волос цвета гороховой соломы. Клонясь над бумагами, Илья сосредоточенно хмурился, откидывал косточки на счетах, не замечая подошедшего.

— Кха! — кашлянул Василий так, что тот вздрогнул и подскочил.

— Ва-ав, ва-ва-а-а! Кого я вижу-то, кле-ен зелен!

Так, через окно, и схватились, вытягивая друг друга. Василию было удобнее снизу, подогнув ноги, он попытался всей тяжестью тела сдернуть друга с подоконника. Но тот уперся ногами — не сдвинуть. Из распахнутого ворота Ильи мелькнула полосатая тельняшка, и Василий воскликнул, смеясь:

— Дает матрос запаса! Сколько лет прошло, как на сушу списали?

— Не могу отвыкнуть, — признался Илья.

— Прочно, вижу, пришвартовался к своей пристани!

— Да и ты тоже. Сменил морскую службу на столичную, вот и хвастаешь, кто я — фон барон…

Поострили, как водится. Оглядывая Илью — худощавого, но крепкого, с волевым лицом комендора, — Василий заметил:

— Смотри, седина у тебя пробивается. Это что же так, от лесной-то привольной жизни?

— Мне-то уж простительно, клен зелен. На моей-то шее десять тысяч гектарчиков, обегай-ка их! А ты вот кресло протираешь, да и то…

— Ну, ну, подначивай давай. Говорят, пожарнику легко живется: стой себе на каланче да позевывай. Да многие ли идут на ту каланчу?

— Я бы тоже не пошел.

— Ну вот, чужая жена все кажется красивее своей.

— А что, неправда?

— Правды две: одна с лица, другая с изнанки.

Илья сунул в стол бумаги (весь день мотался по лесу, а теперь наверстывал, просматривая отчеты), накинул замок на дверь и повел Василия домой. По дороге, увидев молодого механизатора в комбинезоне, остановился и подозвал:

— Витек, не в службу, а в дружбу. Гость, вишь, дорогой ко мне нагрянул. Слетай на мотоцикле к Парфенычу, а? Тройку свеженьких карасиков, только всего.

— Будет сделано! — обрадовался парень.

Василий усмешливо взглянул на Илью и покачал головой: вот, дескать, какой ты повелитель — «по щучьему велению, по моему хотению». А тот догадливо пояснил:

— Думаешь, эксплуатирую? Да этого парня хлебом не корми — дай прокатиться на мотоцикле. Свой мечтает заиметь… А насчет рыбки у нас просто, клен зелен. Есть отсюда недалеко озерко небольшое, старик там рыбалит. В любое время на поджарку…

Войдя на терраску, Василий обратил внимание на газовую плитку, где кипело в кастрюле, жарилась, скворчала на сковородке яичница.

— А что, и у тебя здесь газ?

— Думал, тайга у нас необжитая? — хохотнул Илья. — Уж не привез ли ты нам хлебца или сухарика от голодухи спасать?

На пороге появилась хозяйка в пестро-яблочном халате. Василий не сразу узнал в ней ту, которую он помнил, — тоненькую, как тростинка.

— Знакомься, — отступил на шаг Илья, — царица Дарьяла и этого дома.

Василий галантно подхватил ее руку, трижды приложился губами, а хозяйка, смеясь, подставила щеку. Под щедрое согласие супруга «Ра-азрешаю!» гость звучно поцеловал и в щеку.

— Тама-ара! Ты ли это? И верно, царица, не узнал бы, встреться на дороге.

— Еще бы, лет двадцать не виделись, — рассмеялась «царица», выказывая ямочки на полных щеках. — Почему один явился, без семейства? — И, обернувшись к Илье, спросила: — Как, дорогой супруг, на это смотришь?

— Пожалуй, не надо бы принимать, — отвечал хозяин. — Разве только для первого раза.

— Ну, если так, то с уговором: дать телеграмму — и чтобы жена явилась.

— А я развелся с ней, — оправдался Василий.

— На время отпуска?

Рассмеялись. Тамара подошла к плите, и Василий, оглядев ее, снова воскликнул:

— Тама-ара! Что дальше-то с тобою будет?

— А ничего, такой и останусь, — отозвалась она со смехом.

— В жизни, Вася, так оно и бывает, — резонно вставил Илья. — Вытягивает из тебя последние соки, а сама…

Пока хозяйка готовила ужин, Илья водил гостя по комнатам, знакомил его со своим бытом. Вот кухня, дескать, зал просторный, спальня с детской… Окна только поменьше городских. Зато воздух какой-то особенный, легкий: из открытых окон так и веяло вечерней свежестью зелени, от стен, оклеенных цветочными обоями, — сухим сосновым духом.

— Экзотика! — позавидовал Василий. — На все лето бы сюда.

— А что тебе мешает?

— Известно что, работа да забота. Отдохну вот с недельку, а там за диссертацию.

Хозяин, выставляя посуду на стол, обратился к жене, показавшейся на пороге:

— Тамара, слышишь, что говорит? На неделю всего приехал.

— Пусть обратно едет, сейчас же, — принимая серьезный вид, откликнулась хозяйка.

— Во-во, я тоже так думаю, клен зелен.

— На этом спасибо окажите, — отшутился Василий.

Илья пожал плечами, иронически заметил:

— Да и правда, что с таких спросить. Оне-с люди ученые, не то что мы, темнота лесная.

— А что же вы-то к нам? — встрепенулся Василий. — Или, правда, за тыщи верст живете, в тайге дремучей? Подумаешь — две сотни от столицы!

Тут и хозяева пристыженно смолкли. Правда, в столице Илья бывал, когда надо было купить, к примеру, колбасы копченой, апельсинов да прочих деликатесов, или что-то из модной одежки-обувки. Намотавшись с непривычки по шумным улицам, по магазинам, ночевать там не оставался, хотя и было где — у жениной родни. А друг его жил за городом, и так выходило, что съездить к нему не хватало времени. И у Василия так же получалось: буднями работа, по выходным дела семейные или прогулка на природу поблизости, а в отпуск — на юг или еще куда-то по путевке. А там за кандидатскую взялся. И пошло, завертелось без просвета. Словом, люди стали чрезмерно занятые, и потому расстояние да нехватка времени нередко разлучают их, несмотря на дружбу давнюю, нерасторжимую.

— Я думал, ты уж докторскую одолел, — шутя поддел Илья товарища.

— Попытайся! — отпарировал Василий.

— Где уж нам уж выйти замуж… — усмехнулся Илья. — А тема-то какая твоей диссертации?

— Тема? — переспросил Василий. И рассмеялся: — Натощак не выговоришь.

— А все-таки?

— «Влияние промышленных и бытовых отходов на окружающую природу и совершенствование системы очистных сооружений».

— Ух ты, клен зелен! — воскликнул Илья, рассмеявшись в свою очередь. — Дай бог, чтобы дошло до кого-то!

— Хочу показать, как город уживается с природой, — не понял шутки Василий.

— А сам-то хорошо знаешь, как она — уживается?

— Похожу тут у вас, посмотрю, как и что.

— Давай, давай. В наше время это модно — наблюдать природу. Вроде все ее нынче любят, только как. Одни на травку выползают — цветочков порвать, костерчик разложить, чтобы дым под небеса. Этим что там деревца или травка, зверюшка или птаха — плевать им на все такое. А другие… другие только ахают да возмущаются.

За окном послышалось тарахтенье мотоцикла. Выглянув, он метнулся на улицу. И Василий вышел следом, с любопытством рассматривал карасей — этаких ядреных и важных князьков, разодетых в красновато-бронзовые кольчуги. Выпростали их из авоськи, пустили в ведро с водою, и те ожили, зашевелились в непривычной посудине.

— Быстро слетал! — похвалил Илья паренька, у которого от возбуждения блестели крупные горошины на лбу.

— Приехал, а у него в садке, — скороговоркой пояснил Витек. — Да их и руками можно из пруда ловить, они как пьяные.

— Ладно, клен зелен, попробуем, какие они пьяные, — крякнул Илья и, выхватив из ведра самого солидного, подержал на ладони: — Ого, экземплярчик! А вот сейчас мы его…

— Илья Петрович, можно еще покататься? — воспользовался Витек удобным моментом.

— Ладно, валяй, только недолго. Да на асфальт смотри не выезжай.

— Что вы, я по проселочной! — обрадовался парень.

Откуда-то, должно быть, на треск мотоцикла, прибежал мальчишка — шустрый, копия отца.

— Пап, а кто это помчался на мотоцикле? — живо затараторил он, не обратив внимания на Василия.

— Витек поехал.

— А меня он покатает?

— Сам как следует не может.

Завидев карасей в ведре, восторженно ринулся туда руками:

— Пап, откуда такие? Вот так ры-ы-бины!

— Из пруда, откуда. — И пристыдил, кивнув на гостя: — А здороваться кто будет, где твоя вежливость?

— Ой, здравствуйте, я и забыл, — бойко повернулся к приезжему мальчишка.

Тот с улыбкой протянул ему руку:

— Будем знакомы, дядя Вася.

— А меня Егором зовут.

— Здравствуй, здравствуй, Егорка!

— Я Егор, а не Егорка, — с достоинством поправил мальчишка.

Василий усмехнулся и тут же искупил свою оплошку:

— Виноват, исправлюсь, Егор Ильич.

— Это когда я старый буду, тогда и зовите меня — Егор Ильич.

— Извини, брат Егор, быть по-твоему!

И когда мальчишка скрылся в доме, Илья улыбнулся ему вслед:

— Видел, клен зелен, какие растут? От горшка два вершка, а взрослым правят мозги.

Пока жарилась рыба, Василий выкладывал гостинцы из объемистого, желтой кожи, польского чемодана (купил перед поездкой в ГУМе) и все оправдывался:

— Чем, думаю, угостить дорогих моих периферийников, каким деликатесом? Взял пару батонов самых белых, да высмеял меня хозяин — своих, мол, вдоволь. И сладостей небось у вас навалом, хотя наши, говорят, авторитетней… Захватил вот кой-чего, не обессудьте… Колбаски сухой, первого качества… И вот этого у вас небось не водится, — заметил Василий, выставляя аккуратные стеклянные баночки с паюсной икрой.

— О-о, — воскликнула Тамара, — на таких-то гостинцах разориться можно!

— Польстил нам гостек, польсти-ил! — поддержал ее хозяин.

Бережно, по чайной ложечке положила хозяйка каждому на ломтик, и все посматривали на эти масляные черные икринки, смаковали их, придерживая на языке бегучие, как ртутинки, соленые зерна.

— Хорош деликатес, да мал на вес, — пошутил Илья, растягивая удовольствие.

— На граммы, на граммы считаем икорку-то, — подхватил Василий.

— Да-а, клен зелен! Как бы не пришло такое время, когда не только паюсной икры, а хека с килькой, может, не попробуешь. Куда сейчас кое-кто отходы производства и всякую подобную всячину сбрасывает? В овраги да в реки! А реки куда? В моря да в океаны! Будет ли от этого рыба?

— Между прочим, послушайте, что говорят на этот счет поэты, — вспомнил Василий из книги, от которой не отрывался всю дорогу. И, подняв глаза в потолок, прочитал нараспев:

Омулька-а

Из Байка-ала

При еде и закуске-е

В наше время не ста-ало

Да-аже…

Даже в Иркутске-е!

Тамара ойкнула, вспомнив про жаркое, кинулась на терраску. Вернулась оттуда с шипящей сковородкой, полной румяно-золотистых, похожих на оладьи карасей.

Илья даже причмокнул от удовольствия:

— Вот это деликатес! Что там твоя икра, аппетит только дразнить.

— Экзотика! — согласился Василий.

Но только поднесли ко рту, как сморщились все. А Егор бросил кусок обратно, зажал рот и выскочил из-за стола:

— Ой, керосином-то пахнет!

— И правда, — вскинулся Илья. — Где он, этот Витек малахольный? А ну-ка, Егор, позови его!

Скоро перед окнами затрещал мотоцикл, и звонкий голос мальчишки ошеломил катальщика:

— Иди сюда, папка велел. Он тебе покажет!

— А что я, что? — отозвался тот. — Я ничего, он мне сам разрешил.

И с этими словами Витек переступил порог, остановился, не решаясь пачкать пол запыленными кирзами.

— Что, Илья Петрович, я ничего, — повторил он, недоуменно пожимая плечами.

— В чем ты рыбу вез, — оборвал его Илья, — в бензобаке, что ли?

— Как — в чем? В авоське!

— В авоське… А почему же, клен зелен, соляркой она пропахла? На, попробуй вот, — и протянул на вилке кусок.

Но парень только головой тряхнул да осклабился невинно:

— Так я же говорил, они пьяные!

— Кто это — они?

— Караси, кто же еще? Сам Парфеныч сказал. Бросил кто-то и воду бочку из-под солярки, вот и окосела рыба.

— А кто именно, не узнал Парфеныч?

— Небось мелиораторы. Там они болото осушали, вот и сбросили бочку. Или помыть задумали да упустили.

— Стой, стой, — наморщил лоб Илья, припоминая, как недавно «срезался» он с мелиораторами и дело дошло до районных организаций. — А ведь правда, наверно, они сотворили. В отместку, что не дал им озерко спустить. Понимаешь, клен зелен, — повернулся к Василию, объясняя. — Пойму взялись осушать, а там болотце с гулькин нос. Уж как мы бились, доказывали, что ни пользы, ни вреда им от того болотца. Ну ладно, отвоевали кое-как. Так вот же тебе, клен зелен, бочку назло пустили! А потом сами же завопят: где у нас рыба?

— Ну хватит тебе, хватит, успокойся, — перебила хозяйка. — Давайте вот чай пить да телевизор посмотрим.

Ее вмешательство остудило Илью. Тамара включила телевизор, и на экране замелькали, забегали фигурки футболистов.

— Болеешь? — кивнул Василий.

— А ты? — отозвался вопросом Илья.

— Даже сам немного тренируюсь.

— А я и без спорта с утра до ночи, — заметил Илья. И добавил, посуровев: — Болели бы так за природу, как за футбол или хоккей.

— Так ты думаешь, не болеем, — встрепенулся Василий. — А деньги, которые выделены на сохранение природы? А новые очистные сооружения, каких не бывало?

— Похвально, конечно, если твоя водица да на нашу мельницу. Только хотелось бы, клен зелен, чтобы каждый болел за природу.

— Не так-то просто все сразу перестроить. А тут еще обстановочка международная! — воскликнул Василий. — Эх, сесть бы всем деятелям за стол, за мирный разговор. Сколько бы средств освободилось на ту же охрану природы, на все наши нужды!

— Само собою, клен зелен, — кивнул Илья. — Да вся беда, что деятели-то на нашей планете разные: один, как лебедь, рвется к облакам, другой, как щука, в воду. А тут еще маньяки, как мыльные пузыри, выскакивают. Одного похоронили в сорок пятом — другим неймется. Вот и приходится пускаться на лишние расходы. Все это понятно, клен зелен, я ведь тоже газеты читаю да радио слушаю. Хоть и в лесу живу, — добавил он, усмехнувшись.

— Ой, да хватит же вам! — снова перебила Тамара.

Уступили хозяйке, закруглив разговор. Илья зевнул, смежая веки, встал из-за стола.

— Завтра чуть свет подниматься. Сенокос вот подступил, клен зелен, а мы лошадок держим, скотинка у рабочих имеется. Надо же на всю зиму заготовить!

— Давно я не был на покосе, — покаянно вздохнул Василий. — С превеликим бы удовольствием!

Илья усмехнулся в ответ:

— Посмотрел бы я, как потеть ты будешь, с удовольствием или без. Наломаешь бока, небось по-другому запоешь.

Он выключил телевизор и предложил Василию:

— Не хочешь на улицу, на свежее сенцо? Крепче нету сна!

— На сене? — обрадовался тот. — Экзотика! Припомню, как в деревне спали…

Они устроились, разворошив копну перед лесхозовским сараем. Лежа под теплым полушубком, Василий вдыхал и не мог надышаться пьянящим ароматом свежего сена: настолько он был сильным, что заглушил запах овчинного полушубка, отогнал куда-то дрему.

Мягкими совиными крыльями опускались над поляной светлые, как бывают только летом, сумерки. Неслышно и низко над землей носилась, смешно кувыркаясь, летучая мышь. Из леса волнами наплывала прохлада, а в небе, не успевшем поглотить дальние отсветы заката, уже пульсировали первые звезды.

Разговорясь, они вспомнили молодость, пожалели, что нет уже родной их деревни, как и многих соседних, — на месте их поднялся, вырос город. Да и те, что уцелели, совсем другими стали: ни лошадей теперь там, ни покосов прежних.

Илья приподнялся, оперся на руку так, что выказалась тельняшка, и снова завелся, повернул разговор на свое.

— Прогресс, конечно, дело заманчивое. И людям облегчение, и комфорты там всякие. Райскую жизнь, одним словом, несет нам этот прогресс. Но тут-то и выходит оборотная сторона. Выкачиваем мы из природы, что только можно, думаем, не будет предела. Ан нет, клен зелен, шалишь, говорит! Даже и атмосфера, как известно, не беспредельна: поднимется человек на семь, на восемь километров — и задыхается. Вот и подумаешь, насколько дороги нам и лес, и вода, и вся природа. Выходит, что у прогресса-то, как у палки, два конца. За один возьмешься — другой тебе по лбу.

— А надо так, чтобы не ударил он по лбу, — отозвался Василий. — Сколько уж мы построили очистных сооружений! А построим еще больше. И таких, что ни пылинки вредной в воздухе не будет, и вода в реках станет не хуже родниковой. На то и средства отпускают.

— Это понятно, клен зелен, понятно, что заботятся у нас о природе. Да жаль, что не все. Вот построили неподалеку от нас химкомбинат, смотрим — сосны стали засыхать да пчелы гибнуть. Откуда, думаем, такая напасть? Вызвали специалистов, сделали анализы, оказалось — воздух комбинат засоряет, не отладили как следует оборудование. Ну, конечно, заставили переустроить разные там пыле- газоуловители, трубу соорудили новую, повыше. И воздух стал чище. Но могли же предусмотреть все это до пуска комбината!

— Ну, и что же ты предлагаешь конкретно?

— Конкретно… — повторил Илья и совсем приподнялся. — Давно я, клен зелен, думку в голове держал, все собирался написать куда повыше… И законы у нас хорошие, и разговоров о природе много, и средства на ее охрану отпускают громадные. Даже общество есть природолюбов. Да только пока дойдет голос до нужной инстанции, смотришь — природе уже вред нанесли… Конечно, человек испокон веков кормился природой. И будет кормиться, пока он жив. Но сейчас, когда мы научились расправляться с природой, как повар с картошкой, — поразумнее бы надо с нею обращаться. Вот над чем должны мы призадуматься! А вы… — Илья как бы с упреком обратился к Василию, — вы народ ученый, с вас и спрос особый. Помогайте, клен зелен!

Он смолк и лег, натягивая на себя полушубок.

Все синее делалось небо, все ярче выделялись в глубине его звезды. Останавливая взгляд на них, Василий рассеянно думал. Ему казалось, будто звезды приближаются, все ниже опускаясь к земле, вот-вот захватят его неотвратимой силой, вместе с копною сена, с поляной и темным лесом вокруг нее, — захватят, оторвут своим притяжением и понесут в никем не измеренную бездну…

— Спишь? — сонно спросил Илья, и Василий вздрогнул, не заметил, как стал задремывать.

— Ага, — отозвался из-под полушубка. — Это от сена, от кислорода лишнего. У нас ведь как получается? Пока дышим городским привычным воздухом, вроде нормально. Как попали в лес, так пьянеем.

— И моя благоверная вот так же пьянела, когда сюда переселилась. А потом все пошло наоборот: как поедет в город, так больная становится, голова, мол, кружится от машин да от метро. А у нас тут, клен зелен, и правда — сплошной кислород.

— Завидую тебе, — проговорил Василий. — И Тамара твоя вдвойне молодец, не ждал я от нее такого. Надо же, променяла стольный град на какое-то лесничество!

— «Россия начинается с избы, Россия не кончается столицей», — продекламировал Илья.

Василий поддакнул в ответ и смолк, одолеваемый сном, как бы проваливаясь куда-то в зыбкое, тягучее.

Илье же, как ни мотался в этот день, как ни тянуло его ко сну, представилась вдруг молодость — и понесло его, подхватило, как волною, в мир воспоминаний…

III

Выскочив из конторы лесничества, он задохнулся морозным воздухом и передернулся: «Ух, и знатный будет морозец!» Глянул в сторону леса, откуда надвигались лиловые сумерки, — над молодым зубчатым ельником спелым лимоном выкатывалась луна. Значит, светлая будет ночь, можно вволю находиться с ружьем.

Целый день он сидел, не разгибаясь, над сводками и отчетами. Раньше представлял свою работу в таком зеленом цвете, будто только и дела лесному технику, что слушать соловьев да любоваться природой. А тут, оказывается, писанина, куча всяких бумаг. И оттого, что торопился покончить с ними перед Новым годом, сбивался еще больше, и пожилая строгая бухгалтерша пилила его за эту спешку, возвращала на переделку. Убедившись, что сегодня так и не сдвинуть ему своей работы, Илья выскочил из-за стола и галопом, по-мальчишечьи рванулся под гору…

Квартировал он в доме Матвеича, леснического конюха. Бабушка Настя, добрая и хлопотливая, роднее родной оказалась, и беспечально зажил он у приветливых хозяев. Направили его сюда после техникума, а получилось — будто родился в этом доме.

Морозный воздух взбудоражил Илью, ворвавшись в дом, он бросил с порога:

— Бабушка Настя, скорей поужинать!

— Иль опять на охоту? — засуетилась хозяйка.

Но только звякнула заслонкой, намереваясь достать из печки горячих щей, как хлопнула дверь в сенях, загремело там что-то. А вслед за этим хлынуло с улицы белое облако, и в дом влетела птахой девушка.

— Бабка, гостью принимай! — весело приказал хозяин, шагнув через порог, весь заиндевелый, как Дед Мороз. Переступив с ноги на ногу, убедился, что бабка принимает, и снова к двери: — Ну, я отпрягать поехал, готовьте тут ужин.

Взглянул Илья на гостью — обыкновенная, тоненькая, с легким румянцем на щеках. Одни глаза иссиня-серые запомнились да голос звонкий, завидно чистый московский говорок. Пальтишко на ней куцее, цвета осиновой коры, пушистый белый воротник уютно обвился вокруг шеи, и когда она разделась, превратясь в тростинку, Илья усмехнулся про себя: «Журавленок».

— Здравствуйте, — мимолетно сказала девушка, слегка кивнув ему белой вязаной шапочкой, плотно облегавшей голову по самые уши.

Илья так же кивком ответил ей и досадливо поморщился: «Не вовремя приехала, хоть без ужина выметайся». И правда засуетилась перед гостьей бабушка Настя, — ну раздевать ее, расспрашивать, не замерзла ли с дороги, как там, в Москве живут-поживают. И совсем, пожалуй, забыла бы о своем квартиранте, если бы тот не кашлянул от нетерпения.

— Ох, ох, старая, заговорилась я! — метнулась к столу. — Сичас, сичас… совсем запамятовала… Я вам в горницу подам…

И когда он поужинал наспех (скорее отведал, чем поел), москвичка, обратив внимание на ружье, бойко спросила:

— Вы на охоту? Ой, можно с вами, я и лыжи взяла!

— С ума ты спятила, Тамар, — заохала бабушка Настя. — Небось и кататься-то не умеешь.

— Ба-абушка! — растянуто воскликнула Тамара. — Да я же спортом занимаюсь, кросс сдавала в школе. Поэтому и лыжи захватила. — И, краснея от волнения, просительно взглянула на Илью: — Правда, возьмите, я ни разу не каталась по ночам!

Илья пожал плечами, остановился перед дверью, не зная что сказать. Вот не хватало с девчонкой связаться, да еще в такой-то мороз!

— Ладно, идемте, — махнул рукой. — Только, чур, на мороз не жаловаться. Зайцев будем подсиживать, одевайтесь теплее…

В бабушкиной шубе, узко схваченной в талии и широкой, точно колокол, понизу, в ее же валенках, покрытая шалью, Тамара повернулась перед зеркалом и звонко рассмеялась:

— Ой, на кого же я похожа! На сторожа ночного, правда, бабушка?

Метнула взглядом на Илью, тоже одетого в полушубок, и снова рассмеялась:

— А вы-то, посмотритесь в зеркало. Ка-ак часовой с ружьем!

— Поешь-то хоть… или чаю попей, — умоляюще просила ее бабушка. — Ох, ох, да куда же вы на ночь-то глядя?

— Самая охота на зайцев, — заметил Илья.

— Уж сколько вы, Илья Петрович, с ружьем-то ходите, да все впустую.

Будто водой колодезной окатила его хозяйка — глаза поднять стыдно. Скорей выметываться за порог…

Белым-бело на улице. Посмотреть через речку — до единого деревца проглядывается на взгорке лес. С бугра от конторы неторопливо шел человек в распахнутом тулупе, и не надо было напрягать глаза, чтобы узнать в нем Матвеича.

За деревней в дымно-призрачном свете простирались, точно сахаром осыпанные, заснеженные поля, слегка туманились по горизонту, сливаясь с небом. Загадочным оно казалось, это ночное небо, таинственным и бездонным. И только луна да звезды, усатые с мороза, оживляли эту необъятную, опрокинутую над головой глубину.

— Красиво-то как! — зачарованно воскликнула девушка, и в морозном воздухе слова ее прозвучали так, будто толкнул кто-то легонько молоточком о хрустальную вазу.

Лихо устремились по полю две пары лыж, звонко покатилось в морозную даль:

— Догоня-айте-е!

Не думал Илья, на что способна эта тоненькая с виду москвичка. Жарко ему стало, заколотила по спине двустволка, завихляли лыжи, разъезжаясь в стороны. Перед самым оврагом, еле догнав ее, он выкрикнул:

— Обры-ыв!

Но Тамара уже ринулась вниз, только облачко взметнулось за нею.

— Ой, прокатилась-то, вот прокатилась!

Снег в низине мягкий, пушистый, как аптечная вата. Ровной строчкой печатался на нем свежий лисий след — отчетливо, как на мелованной бумаге.

— А если пойти по этому следу, увидим мы лисичку?

Илья усмехнулся такой ее наивности, объяснил, что, во-первых, звери далеко видят и слышат, а во-вторых, не настолько они глупы, чтобы подпустить так близко человека.

— Жа-аль, — протянула Тамара.

Дальше они зашагали, нигде не останавливаясь, не тратя попусту времени на разгадывание следов. Он вел свою спутницу к заросшему осинником оврагу, так и прозванному Осиночками, — туда, где был стог сена. Задело его самолюбие, хотел доказать, что не такой уж он никудышный охотник…

Осиночки показались, как только пересекли большое поле. Вершина длинного оврага густо темнела сплошными зарослями молодых осинок вперемежку с редкими березками, а ниже, где овраг раздавался вширь, превращаясь в луговину, стоял стог сена. И когда Илья увидел рядом узорную путаницу следов, воскликнул, не скрывая радости:

— Вот уж будет у нас засидок!

Покопавшись с угла стога, опираясь на лыжи, он вскарабкался наверх и помог взобраться спутнице. Затем принялись раздергивать промерзлое сверху, плотно слежавшееся сено. Тамара взялась за дело ретиво, но тут же ойкнула, замахала руками — поколола колючим татарником.

— Не надо, я сам, — вполголоса сказал Илья.

А ей так не терпелось помочь, подула-подула на руки и снова принялась за дело.

Наконец-то выкопали две удобных для сидения ямы. Устроились, как птицы в гнездах, обложились сеном.

— Теперь ни с места, руки вот так, рукав в рукав, — наставлял Илья. — Не шевелиться, не кашлять, не разговаривать. Увидите зайца — замрите… Они такие чуткие, что и дыхание могут услышать…

Ему не впервые было сидеть на морозе, с бьющимся сердцем наблюдая за зверем. А Тамаре все это в диковинку. И лыжная прогулка по заснеженным полям, и белая ночь под синим звездным небом, и тишина такая, что казалось — от одного лишь поворота головы, от малейшего звука все вокруг расколется, рассыплется, как хрупкое стекло. Тепло и уютно сидеть вот так, в «берлоге», вдыхая острый с морозу аромат сена. Весело Тамаре оттого, что рядом спутник с ружьем. Строгий только, даже шептаться запретил. А ей так хочется заговорить! Ну хотя бы про то, какая сегодня особенная ночь. И какая луна над головой, — кажется, следы лунохода можно на ней различить.

Тихо вокруг. Так тихо, что слышно даже, как позванивает, пульсирует в жилах кровь.

Белыми дымками поднимается над головой и тут же исчезает дыхание.

Мерцают, словно крупинки самоцветов, мелкие звезды.

Кажется, оттуда, из неведомого звездного пространства, сыплется серебристая пыльца инея, оседает блескучим мерцанием на снегу. Так же, как осыпают друг друга серебряным дождиком на школьном новогоднем вечере…

Почувствовав взгляд на себе, она медленно оборачивается к Илье и вопросительно поднимает брови.

— Не холодно? — едва шелестят его губы.

Боясь нарушить тишину, она отрицательно кивает головой, и оттого, что не забыл он про нее, от его внимания ей становится теплее.

Потом он неслышно отворачивает перчатку, смотрит на часы и молча поднимает указательный палец. И Тамара также осторожно вытягивает руки из теплых рукавов, отворачивает варежку. Часы у нее мелкие, чуть больше двухкопеечной монеты, еле рассмотрела стрелки: десятый час. А показалось, будто уже полночь. О, как тянется время в этом безмолвном ожидании!..

Легкий шорох заставляет ее повернуть голову, и видит она: медленно-медленно поднимает Илья ружье, наводит куда-то в пространство. Удивленно смотрит она по сторонам, ничего, кроме снега, не замечает, думает, просто так, шутя, поднял он ружье. И вдруг, как привидение из-под снега, появляется на белом фоне светло-серая тень, скачет, смешно подкидывая задние ноги, прямо к стогу. Тамара догадывается, что это и есть то самое, ради чего они сидят, терпеливо выдерживая мороз. Дрожь охватывает ее, как осиновый листок, она так и впивается глазами в эту легкую, быстро скачущую тень.

Затем все происходит в одно мгновение: и громкий вскрик ее «Ай, заяц!», и резкий выстрел, от которого она вздрогнула, оглохла, растерялась. Охнув, Илья скатился со стога и помчался туда, где только что была и вдруг исчезла тень. Потоптался, разглядывая что-то на снегу, прошелся по следу и воскликнул потерянно:

— И надо же в такой момент! Только ружье навел, а тут — «Ай, заяц!» Да разве так охотятся?

— Простите, я испугалась… И не вернется он больше?

— Ждите, вернется…

— Правда? Тогда давайте еще посидим!

— Боюсь, забодает.

— А зайцы что — бодаются?

— Злее антилопы. — Илья взглянул на москвичку и усмехнулся ее наивности. — Ладно, пошутил я, ни одного теперь не дождемся. Напугали беднягу, так он уж за три километра умчался. Все, навостряем лыжи — и домой…

После долго сидения в стогу хорошо было согреться быстрой ходьбой. Они не шли, а летели, слегка касаясь мягкого снега. Илья все не мог примириться с тем, что упустил зайца: нечем теперь похвастать перед бабушкой Настей. Но мало-помалу «оттаял», вспомнив, как по-детски вскрикнула москвичка: то ли выстрела испугалась, то ли, правда, зайца.

Домой вернулись, побелевшие от инея, усталые, но довольные: зайца не добыли, зато принесли еловых веток. И сразу запахло на весь дом смолистым острым духом, свежестью зимнего леса.

— Что же вы таких? — спросил Матвеич. — Сказали бы, срубил бы вам хорошую елку.

— Лесник не разрешил, — со смехом кивнула Тамара на Илью.

— Ничего, у нас из таких получится, — отшутился тот, принимаясь навязывать ветки на палку.

Скоро и правда вышла у него елка, хоть и не совсем обычной формы.

— А раньше-то и вовсе не занимались мы этими елками, — заговорила бабушка Настя. — Соберемся, бывало, под Новый год да на зеркале гадаем. А чтобы елку наряжать — понятия не имели.

Радостная, сияющая, Тамара любовно обряжала елку бумажными фонариками, лоскутками, подвешивала конфеты в обертках. Ни разу не случалось ей встречать вот так Новый год — вдали от шумного города. А здесь так тихо, уютно. И пахнет хвоей, горячими пирожками (пока ходили на лыжах, бабушка успела уже напечь)…

Матвеич понюхал пирожок, втягивая теплый его аромат, и первым поднял стакан.

— Н-ну, с Новым годом, стал быть. С новым счастием и здравием…

— Дедушка, так старый же еще не прошел! — поправила его Тамара.

— А мы заодно, внучка. За старый и за новый, стал быть… Н-ну, живите да радуйтесь, — и с тем не спеша осушил до донышка, весело крякнул: — Так-то вот… по-нашенски…

Независтливо доел пирожок с капустой, отведал того-другого и тут же подался на печку: вы, мол, как хотите, а мне не грех и отдохнуть. Занялась своим делом и бабушка Настя, посоветовав молодым завести музыку.

Старенький проигрыватель еле дышал, пластинок было немного, да и те заигранно хрипели. Только и оказались сносными «Дунайские волны», «На сопках Маньчжурии» да еще два-три старинных романса. Выручил Тамарин транзистор. Глядя на черную блестящую коробочку, бабушка Настя только головой покачивала: ну и ну, дескать, занятный ящик, с виду не мудрен, да больно весел (транзисторы только входили в моду, и Тамара гордилась своим приобретением).

Одетая в лиловое платье, строго облегавшее тонкую фигурку, Тамара казалась теперь взрослее и выше. Илья неловко водил ее на маленьком пятачке между елкой, столом и дверью, водил и мысленно, с ревнивым любопытством спрашивал: «Сколько ей до полной взрослости? Одна зима, одна весна?.. И пойдет она тогда на танцплощадку. Кого она там выберет? Или ее кто?..»

О, какие это были ночи — белые ночи Нового года! Первая, вторая, третья…

Она включила транзистор, поймала мелодию джаза. Так и побежали дальше под звуки музыки: Илья впереди, Тамара, с перекинутым через плечо транзистором, за ним. Не хотел он, чтобы наивная москвичка гремела на весь лес своим транзистором, потом уступил: пусть попотешится.

Хороводом провожали их деревья. То березы — белые, словно накрытые тонким кружевом, то осины с ватными хлопьями инея на встопорщенных ветвях, то сосны с поседевшими, снизу подбитые темным, шевелюрами. Каждое дерево было по-своему неповторимо и, меняясь на глазах, поворачиваясь вслед бегущим лыжникам, как бы зазывало их под свой серебряный убор.

Справа холодной белизною сияло поле. Залитое высоким лунным светом, оно как бы дымилось, пугало неземным пространством. Впереди далеко проглядывался темный ельник. При виде его таинственного мрака, куда не проникал, казалось, лунный свет, Тамара оробело спросила:

— А нет здесь волков?

— Самое любимое их место, — сдерживая усмешку, ответил Илья. — Хотите, позову — откликнутся? — И, сложив ладони рупором, затянул низко и надрывно: — Ыв-выу-у-у-у…

— Ой, не надо, не надо!

— Напугались? — разжал он ладони.

— Услышат еще, тогда…

Но скоро опять открылось поле — просторное, вдали сливающееся с дымным небосклоном. И все это — затаившийся ельник, сияющее подлунной белизною поле, глубинно звездное небо, — все загадочно молчало, чутко прислушиваясь к тому, как скрипели лыжами, будили тишину двое идущих.

— Какая ночь сегодня светлая! — остановилась Тамара. — А что, если пойти так до самой Москвы? По звездам, по луне?..

Она оперлась на палки и стояла, очарованная морозной лунной ночью, туманно-призрачными далями. О чем она мечтала? О том, что скоро предстоит ей такая же светлая, вдали подернутая дымкой, дорога в жизнь? Что будут встречаться ей на пути овраги, глухие ельники, а выбираться из них помогут звезды?..

— Вы любите лес? — спросила вдруг она, обернувшись.

— А есть такие, кто его не любит? — отозвался Илья вопросом.

— Да нет, я не в том смысле. Любите ли вы… свою работу?

— Иначе зачем же я здесь? — ответил он снова вопросом. — Да это же на века — лес разводить! На целые века! Где лес там жизнь, нет леса — пустыня.

И принялся доказывать это с такой горячностью, словно перед ним была толпа неверящих…

Незаметно вышли на опушку, затененную высокими березами. За ними открылась прямая, в линейку, просека в соснах, — светлым коридором уходила она в глубь леса. Лишь изредка пересекали ее следы зверей — то ровными, то затейливыми пунктирами.

— А вот кто пробежал?.. А вот еще?.. — с любопытством расспрашивала Тамара. И все останавливалась, любуясь меняющимися на глазах видами леса.

Вот две тонкие березы, как неразлучные подружки, замерли, обнявшись, словно в ожидании музыки. Ноги их казались выточенными из слоновой кости, приспущенные в инее ветви сверкали кружевными узорами. Светлым-светло на поляне, лишь от берез тянулись, четко разлиновывая снег, голубые длинные тени.

— Серебряная сказка, — завороженно прошептала Тамара. — Музыки не хватает…

Включив транзистор, она ловила, ловила в сумбуре хриплых звуков, поймала наконец что-то страстное, как горячий ветер, как южное солнце, — и подхватил морозный воздух хрустально ломкие звуки, разнося их по поляне, отогревая застывшие в ожидании деревья. И в такт мелодии закачалась, улыбаясь, поводя рукою вокруг:

— Смотрите, смотрите, деревья кружатся! И елки, и березы… Давайте потанцуем?

Илья согласно кивнул, подошел к елке и, повесив транзистор на ветку, пустился отаптывать снег. Потом закружились, подхваченные музыкой.

— Ой, упаду! — ухватилась за колючую ветку: перед глазами у нее все поплыло.

— Уфф, жарко! — облегченно выдохнул Илья.

Удивительно странно было стоять в этом промерзлом до последнего деревца лесу, стоять на тихой заснеженной поляне и слушать такой близкий, волнующе торжественный звон кремлевских часов. Точь-в-точь, как на Красной площади. Будто стоит он у заснеженных башен и зубчатых стен, на заснеженной площади, а перед ним, как солдаты в строю, осыпанные инеем елки.

— Ой, на луну-то посмотрите! — воскликнула Тамара. — Правда, как белка скачет по деревьям?

— Это голова у тебя кружится, — отозвался Илья. — Оттого и кажется луна — белкой.

Вдруг почудилось ему, что девушка приблизила лицо, а губы ее раскрылись. Жаром обдало его с ног до головы, не помня себя, он сжал ее узкие плечи, нечаянно коснулся уголка губ своими…

Это было мгновение, одно лишь неосознанное мгновение. А в следующую минуту они уже стояли, отдалясь друг от друга и опустив глаза, словно совершили провинность. Затем Илья резко повернулся и принялся надевать лыжи. И Тамара, сняв с ветки транзистор, также молча стала на лыжи…

Ну что такое десять дней каникул? Мелькнули, как один короткий день — и нет их. Даже проводить не удалось москвичку: уехал на дальний обход, а вернулся — нет уже ее…

Затихло в доме, не слышно звонкого, как щебет ласточки, голоса. Отошли куда-то и белые ночи, лишь перед утром всплывала над лесом ущербно-желтая луна.

А в глазах Ильи все стояли хрустальные, как день погожий, ночи. Они являлись перед тем, когда надо было подниматься на работу, — именно в этот момент кончался его здоровый сон и начинались дивные видения. О, как злился он, когда бабушка Настя тянула с него одеяло! Как хотелось ему досмотреть видение, доцеловать Снегурочку!

Он зло пинал головой подушку, отбрасывал одеяло и вскакивал, по-армейски проворно собираясь…

Потом от нее пошли письма бабушке и дедушке, а ему приветы. А там уж так повернулось, что адресатом стал квартирант, а хозяевам, наоборот — приветы…

Она писала, что не шутя собирается в лесной институт, даже если по конкурсу провалится, все равно не отступится. Илья же, не веря девчоночьей фантазии, посмеивался про себя: «Ну, ну, посмотрим, лес тебе — не столица»…

Летом она неожиданно замолчала, на целых два месяца. И тут впервые заскребло у него на сердце: не то ревность, не то тревога за нее, а может, то и другое вместе. Пришел к выводу: изменила она своему слову, как и следовало ожидать, испугалась небось расстаться с городской удобной жизнью, от стыда и письма писать перестала, забыв про бабушку с дедушкой. Девчонка — так она и есть вроде пташки: села, пропела и дальше полетела…

А в начале осени пришло от нее наконец короткое, вроде беглой записки, письмецо: «Поздравьте меня, я студентка лесохозяйственного. Сейчас мы работаем в колхозе, убираем картошку. За молчание не ругайте, подробности после…»

Встретились они уже в институте, когда Илья приехал на зимнюю сессию. Как заочнику, ему некогда было вздохнуть, не говори уже о каких-то там свиданиях. И только после сессии сходил он с ней однажды в кино. Сходил и потом, вернувшись домой, покаялся: не надо было ходить. Садился вечером за ученье, а перед глазами стояла она…

Всему свой час. И хоть долго тянулся этот «час», а все-таки пришел. Случилось это, когда он получил наконец заветный диплом, а Тамара одолевала последний курс. Прогуливаясь на радостях по улицам Москвы, они увидели перед массивными дверями афишу с приглашением на литературный вечер.

— Зайдем? — предложил Илья спутнице.

Тамара согласно кивнула, и он втайне порадовался, что вход бесплатный (в кармане у него оставалось лишь на обед да обратный проезд).

Первые ряды оказались занятыми, но и с середины хорошо им были видны на просторной сцене живые поэты. Одни из них — убеленные сединой, с тренированными жестами, с распевными голосами. Другие, может впервые попавшие на сцену, читали свои стихи несмело, заикаясь.

Вот нерешительно приблизился к микрофону высокий парень с волнистым светлым чубом, по виду недавний деревенский: на нем дешевенький костюмишко, из распахнутого ворота глядится треугольник полевого крепкого загара. Читал он голосом негромким, чуть сдавленным от стеснения, а еще от добрых толстоватых губ.

Россия начинается с избы,

Россия не кончается столицей…

— Слышишь? — прошептал Илья, повернувшись к Тамаре.

Та молча кивнула головой.

Потом, уже на улице, Илья повторил раздумчиво:

— «Россия начинается с избы, Россия не кончается столицей»… Ну вот, Тамара, направят тебя после института, не жаль будет расставаться со столицей?

— А я уже давно приготовилась, — ответила она просто, словно собиралась в деревню на каникулы.

— И к нам бы поехала?

— Студент распредам не прикажет, — пожала она плечами.

И тут у него вырвалось само собою, откуда только отчаянность взялась:

— Приду я завтра к тебе…

Он и правда пришел. И не один, а с другом деревенской юности. Когда-то клялись они в нераставанности, потом Василий уехал в Москву, вырос до инженера. И вот снова встретились.

— Ну, это мы провернем! — подшучивал Василий, охотно взяв на себя роль свата.

Выглядел он жених женихом. И настоящего жениха, который не успел еще избавиться от периферийного вида (невелика была зарплата лесникам, не больно-то нарядишься!), выручил своим новым костюмом.

Оказалось, не так-то страшно свататься, если сват веселый и за словом в карман не лезет. После шампанского будущая теща сама повеселела и даже не поскупилась поставить чего покрепче. Проговорилась, что слышала уже про молодого человека, про Илью то есть, самые лестные слова и что из таких вот люди выходят «самостоятельные», и оттого, что сама захмелела, выложила начистоту свой прозорливый план: переманить будущего зятя в столицу или, на крайний случай, в ближний пригород, и стала бы она тогда ездить к молодым на дачу лесную, грибки да ягодки собирать…

Что затем вышло из этого ее плана, о том распространяться не стоит. Как работал Илья в своей «глуши», так и работает. Не помощником, а первым уже лицом — лесничим то есть. И живет не в деревне квартирантом, а хозяином в просторном светлом доме. Только теща как была в столице, так и осталась, пристроясь к старшей дочери. А к младшей в лесную «глушь» наведывается раз в два-три года и то ненадолго.

IV

— Проспа-а-ал! — озорно и звонко выкрикнул, взлетев на поленницу, огненный, с лисьим хвостом петух.

Василий вспомнил вчерашний уговор, но Ильи уже не было, только сено оставалось примятым. Он проворно вскочил и кинулся в дом. Тамара, кончая кухонные хлопоты (на столе стоял готовый завтрак), встретила его с улыбкой:

— Как спалось, гостюшка?

— Экзотика! — отозвался он с восторгом. — Только где же хозяин?

— На сенокос отправился.

— Как — отправился? Мы же вместе собирались!

— Пожалел так рано поднимать, сказал, пусть выспится с дороги.

— Выходит, я спать сюда приехал? — усмехнулся Василий. — Мог бы и дома у себя отсыпаться…

— Накосишься еще. Позавтракай вот сначала, а там с Егором по ягоды.

— Правда, Егорка? — повернулся Василий к сидевшему за столом мальчишке. И спохватился: — Ой, извини, пожалуйста, Егор.

Хозяйка оглядела, все ли в порядке на столе, наказала поесть без остатка и заспешила:

— Ну, оставайтесь здесь, а я — на работу. Мне еще до города надо ехать.

— Далеко это? — поинтересовался Василий.

— Да нет, минут пятнадцать на автобусе.

— А что же в своем-то лесничестве?

— Муж лесничий, жена экономист — это же семейственность, — рассмеялась. — Так вот и получилось. Думала, в лесу буду работать, оказалось — в городе, на деревообрабатывающем. А в общем-то все нормально.

— Не скучаешь по столице? — заинтересовался он.

— Скучают от безделья.

— И не вернулась бы, допустим?

— А зачем? Мне и здесь неплохо. Посмотреть, послушать концерт — так вон, — кивнула в угол, на телевизор. — А в театры и москвичи-то не часто ходят.

— Это верно, — согласился Василий.

Тамара повернулась перед зеркалом раз-другой, поправила прическу и, напомнив, чтобы закрыли дом, удалилась.

«О женщины, женщины! — подумал Василий, проводив ее взглядом. — Везде-то они приспособятся, нигде не пропадут. Как-то нам без вас?»

— Правда, Егор? — обратился он к мальчишке.

— Что — правда? — не понял тот.

— Лентяи мы с тобой, вот что. Мамка с папкой на работу, а мы по лесу гулять.

— Так вы же в отпуске! — возразил Егор. — Папка, когда в отпуске, тоже гуляет. А прошлым летом на Черное море мы ездили. Папка с мамкой, и я тоже с ними.

— И понравилось тебе там?

— Ага, красиво на море!

— И совсем бы там остался?

— Совсем? — переспросил Егор и задумался. — Нет, дома лучше. У нас здесь лес такой хороший, грибов и ягод много. Вот посмотрите сегодня…

Из дома они вышли налегке — с посудиной для ягод, с незатейливым обедом в газетном свертке. В голове Василия светло и безоблачно: забыл о своих делах-заботах. Одна дорога перед ним, похожая на тот проселок, по которому ходил он когда-то в деревенской молодости, — мягкая, в гривках травы по обочинам, с колдобинами, сырыми от недавнего дождя. Только не рожь по сторонам, волнистая от ветра, а коридор из деревьев, облитых щедрым половодьем света, осыпанных певучими бубенцами, свистульками, флейтами в образе птиц.

Утром лес — как чистая юность. Все поет и веселится, все свежо и умыто. Улыбается небо сквозь ветви, улыбается каждый листок и травинка.

Из птичьих голосов Василий распознавал лишь кукушкин, остальные для него — что темный лес. Вот с ветки березы послышался звонкий задиристый голосишко:

— Фьюр-фюр-фюр, трюр-рить-фе-дя!

— Что за птица? — приостановился он, оглядывая ветку.

— А вы не знаете? — недоуменно взглянул на него Егор.

— Понятия не имею, — пожал плечами Василий.

Егор поднял руку (тише, мол, не спугните!), подошел поближе к березе, заметил певца и поманил несведущего дядю, усмехнувшись при этом: «Зяблика не видел!»

Разглядел наконец Василий: сидит на ветке птаха чуть больше синицы, грудка рыженькая, спинка синеватая, пестренькие крылья — загляденье. Видел он таких в подмосковном лесу, да не знал, как зовут.

— Это самчик поет, — пояснил мальчишка. — А самочка слушает где-нибудь, она серенькая такая, совсем ненарядная… А вы каких птиц знаете?

Василий пристыженно ответил, что, кроме кукушки, синицы да серого дрозда, не назвал бы в лесу ни одной.

— Я тоже не всех еще птиц могу определить, — признался Егор. — Папка говорит, у нас их больше сотни в лесу. Даже дрозды бывают разные. И черный дрозд, и певчий, и рябинник, а то еще деряба. Да ладно, когда-нибудь всех буду знать, — уверил он сам себя.

Несмотря на малые свои лета, Егор оказался провожатым знающим. Пройдя по лесной дороге, свернул на уютную, залитую солнцем поляну. Тут, возле старых пней и молодых березок, изредка попадались остроносые земляничинки. Некоторое время они лакомились зрелыми ягодами, срывая их на ходу, затем вышли на асфальтовую дорогу. За поворотом ее открылся неширокий луг, заросший по склонам молодыми дубами, липами, орешником.

— Сорочий верх, — пояснил Егор, сбегая с обочины.

Навстречу им шел неторопливо старик с корзиной, которая оттягивала ему руку. Василий усмотрел в нем грибника, одобрительно заметил:

— Повезло вам, батя!

— И правда повезло, — согласился старик, опуская корзину. Облегченно выдохнув, он тернул ладонью взмокший лоб, с лукавой усмешкой взглянул на Василия, потом на корзину, прикрытую зверобойной травкой.

— Подосиновики или белые?

— Разные, — нехотя отозвался старик.

— У кого на донышке, а у вас полным-полна. Правда, где же это вы набрали?

— А вон, прямо под боком.

— Любопытно!

Старик наклонился, обернувшись (не увидит ли кто?), приподнял травку и крякнул:

— Посмотри уж, коли так…

Увидев аккуратно уложенные бутылки с разноцветными наклейками, Василий так и покатился со смеху.

— Понял теперь? — усмешливо сощурился старик. — Я уж приноровился так-то: грибов не найду, так этих насобираю. Все не с пустыми руками…

С краю от дороги луг был сплошь исполосован машинными колесами, завален ворохами мусора. И дальше, под дубками, по склонам лощины тут и там разбросаны консервные банки, клочья бумаги и полиэтилена, битая посуда. Чернели старые и недавние кострища, всюду примятая трава со следами выпивки-закуски: видно, немало проезжих свертывало сюда, на лоно природы.

— Что это, свалка? — приостановился Василий. — Вот где металлолом, макулатура и что угодно. И все ведь прахом пойдет, в кострах сгорит или в землю затопчут.

— А мы уже целую машину металлолома отсюда вывезли, — заметил Егор. — И все засоряют, засоряют.

— Наказывать бы надо за такое безобразие.

— Это все дяденьки шоферы. Папка ругает их, ругает, сколько раз номера записывал. И аншлаг вон повесили, все равно не помогает.

Василий глянул на столб с надписью, стоявший посреди луга, и прочитал вслух:

Если природе

ты верный друг,

не засоряй ты

ни лес, ни луг!

— Говоришь, не помогает? — обратился он к Егору. — А ты не будешь таким же, когда вырастешь?

— Я как папка, лесничим буду, — подхватил Егор. — Только заедут сюда с мусором, а я и давай их стрелять из ружья. Или мину подложу под колеса.

Василий усмехнулся, слушая откровенно-наивные, но по-своему серьезные суждения мальчишки. Подумал: «Не с таких-то вот лет зарождается у человека пристрастие к чему-то? К доброму или злому, красивому или безобразному?..»

Миновав крайние дубки и заросли орешника, они увидели косарей. Их было немногим больше десятка — наверное, все наличные мужчины лесничества. Луг здесь заметно сузился, и косари растянулись цепочкой от одного склона до другого. Илья шел первым. Тельняшка на нем, с закатанными до плеч рукавами, потемнела, из-под форменного картуза прядями выбивались слипшиеся волосы. Подождав, когда он приблизится, Василий метнулся из-за кустов:

— Стой, бросай оружие!

И захохотал озорно, по мальчишески, как и Егор, весело принявший такую шутку.

— Оружие мне сгодится, — также весело откликнулся Илья, выдергивая из-под ремня подол тельняшки и вытирая густо блестевший лоб.

— Ну и друг называется! — упрекнул Василий. — Вскочил, как заяц, и тягу. А как там гость приезжий — ноль внимания.

— Гость должен подчиняться хозяину.

— Хороший хозяин исполняет желание гостя, — отпарировал Василий.

— Ну вот, поговори с таким…

Василий взялся было за косу, но Илья не выпустил ее.

— Не доверяю, — сказал уже без шутки. — Видишь, какой у нас луг? Банки, склянки да железяки кругом. Того гляди коса пополам.

Подошедшие следом косари поддержали его:

— Одно названье, а не луг.

— Свалку устроили, чего там говорить.

— Как провели вот тут дорогу, клен зелен, так и навалились на природу, — мрачно пояснил Илья. — То отбросами засоряют, то туристы пойдут — только треск по лесу. Обиднее всего, замечу, все больше и больше становится у нас этих свалок.

— К ответу бы привлекали, — подсказал Василий.

— На каждом шагу охранников не выставишь.

Оказалось, в двух километрах от Сорочьего верха отвели место для городской свалки, а иные шоферы, сокращая расстояние, разгружались где поближе.

Поговорили, осуждая тех, кто наплевательски относится к природе, кто рубит сук, на котором сам сидит. И снова взялись за дело. Уступил-таки Илья свое «оружие» Василию, наказал, протягивая косу: «Смотри, не наскочи на „мину“».

Василий поплевал для порядка на ладони, махнул раз-другой. Не успел он пройти десятка шагов, как под косою что-то взвизгнуло, далеко в сторону отлетела ржавая банка.

— Ну вот тебе, клен зелен, говорил же! — досадливо воскликнул Илья. — Оставишь ты меня безоружным, как пить дать оставишь.

— Ладно, потише буду, — сдался Василий.

— Тут на каждом шагу, клен зелен…

Косить пришлось недолго. Добрая половина луга, самая ровная и травянистая, была изъезжена, истоптана, засеяна «минами». Решили оставить такой покос, податься в другое место.

— Хватит на сегодня, — остудил Илья разохотившегося было Василия. — Погуляй вон по лесу с Егором, а завтра посмотрим. Проводник у тебя, клен зелен, не смотри, что мал… — и легонько похлопал сына по плечу.

А мальчишке того и надо, радехонек гостя по лесу поводить.

— Ух, и место я знаю ягодное! — воскликнул, не задумываясь. — Целое ведро можно набрать!

— Далеко ли то место?

— Вон туда сперва, — показал Егор в конец Сорочьего верха. — А потом налево через лес, до двести первого квартала. Там и узкоколейка близко, прокатиться можно кстати.

«Узкоколейка, узкоколейка», — начал припоминать Василий. Уж не та ли самая, которую видел он однажды, когда учился в школе, ходил с одноклассниками на экскурсию? Набрели они тогда на необычную железную дорогу с таким же необычным паровозом, смеялись, глядя, как машинисты остановили его посреди пути и ну загружать дровами — не хватило, видно. «Неужто цела еще та дорога-старушка?» — подумал и обрадовался случаю взглянуть еще раз на нее.

Шли они неторопливо, пробираясь по старому, с редким подростом лесу, пока не попалась заросшая жиденькой травою дорога. В колдобинах, непросохших от недавних дождей и подернутых влажной, черно-лаковой пленкой, заметны были следы раздвоенных копыт — то крупных, то помельче. Егор, как настоящий следопыт, объяснял, где прошел лось, а где кабан. Изредка слышался усердный стук дятла по звучному сухому дереву, цепко бегали по стволам вверх-вниз полынно-сизые поползни. Наконец деревья расступились, и перед ними, за узкой ложбиной на холме, открылась большая поляна, окруженная высокими деревьями. Вся она поросла шарообразными кустами липы, буйным вейником и разнотравьем, сквозь которые видны были как бы прочерченные по линейке ряды молоденьких дубков.

Василий обратил внимание на ближние столбики, стоявшие на углу поляны, попытался разгадать надписи на их зарубках и не смог. На первом с четырех сторон — одни трехзначные цифры, на другом и вовсе что-то непонятное:

кв. 193

Л. В. Р.

1972 г.

пл. 3,2 га

— А ну, Егор, не разберешься?

И мальчишка, улыбаясь, легко расшифровал: квартал такой-то, лесовосстановительная рубка такого-то года, площадь — «три запятая два гектара» (так и сказал, не разбираясь еще в дробях, и Василию пришлось разъяснить, что это за «штука» — цифра после запятой — и как она читается). По словам Егора, сначала на этом месте срубили лес, затем посадили дубки, то есть посеяли желуди, а липовые кусты сами пошли от пней. Оттого, дескать, и называется — лесовосстановительная рубка: старый лес рубят, а молодой сажают.

— Ну, спасибо за такую науку, — похвалил Василий мальчишку и ласково пожал его плечо.

Егор ответно кивнул ему взглядом серых, не по-детски умных глаз:

— А я тоже, когда вырасту, буду лес сажать.

— Молодец, Егорушка, и правильно сделаешь. Кто-то должен смотреть за лесом, сажать да охранять его. Но лучше это сделает тот, кто больше знает его и больше любит…

Едва они пробрались сквозь коряжный сухолом, которым сплошь была завалена ложбина, как зарделась перед ними земляника. Местами ее было столько, что в глазах зарябило: точно бусины красные, румяные порассыпал кто-то в траве.

— Смотрите, смотрите, какие! — кинулся Егор, срывая огненно-яркие земляничины.

— Да-а, вот это экзотика! — только и вымолвил Василий.

— А что это такое — эк… эк-зотика? — полюбопытствовал Егор.

— Экзотика? Ну, что-то необыкновенное. Вроде сказки, можно сказать…

Румяные, как только что выплеснутые из жаркого костра и не успевшие остыть, ягоды густо виднелись в бороздках, где росли дубки, и по склонам ложбинок. Но вот случайно Василий глянул в сторону пня и ахнул. Не видел он еще или не помнил, по крайней мере, такой крупной ягоды, хотя немало поел ее в детстве — лесной и луговой. Ну прямо сливы алые висели на тоненьких, словно иголки, стебельках, — и как только они их выдерживали?

— Что, я говорил — ведро можно насобирать? — торжествовал Егор.

Глядя на мальчишку, Василий и сам поддался детскому соблазну: не столько опускал ягоды в бидон, сколько отправлял их в рот. Так и таяли они на языке, отдавая то ли изысканной конфетой, то ли еще какой-то пряностью: и сладко от них во рту, и кисловато. Но чем больше их ел — и по одной, и горстями, — тем больше хотелось утолить свою жадность. Особенно заманчивыми были перезрелые и как бы поджаренные, — такие попадались больше всего у пней, пригретых солнцем и оттого горячих, вроде каминов.

— А знаете, почему возле пней много ягод? — хитро посмотрел мальчишка на Василия. И, не получив ответа, резонно заметил: — На пни садятся птицы, вот и рассевают.

— Выходит, чем больше птиц, тем больше ягод?

Егор согласно кивнул головой и опустился на колени, усердно выискивая в траве спелые земляничины…

Тихо на поляне. От этого безветрия, оттого, что место походило на котлован, окруженный стенами деревьев, солнце палило так, словно рядом дышала мартеновская печь. Чтобы прикрыть голову от жарких лучей, пришлось мастерить из газеты пилотку. Наполнив с верхом бидончик, они наелись так, что не хотелось уже обедать. Устроились под липовым кустом в холодке и незаметно заснули рядом — десятилетний мальчишка и взрослый отпускник…

Проснулся Василий первым. Солнце покосилось с полудня, обогнуло липовый куст, но все еще припекало так, что пришлось перебираться в тень. Егор, заметно припухший от сладкого сна, опомнился не сразу, долго и вяло притирал глаза.

Давно неезженной, заросшей конским щавелем дорогой вышли к дому лесника.

Пожилой незнакомый лесник ворошил вилами сено, вольно раскиданное по поляне, ему помогала не то дочь, не то сноха — приехавшая, видно, из города. Оглядываясь на мальчишку лет пяти, который намеревался поиграть с принизанной собакой, она строго покрикивала на него:

— Я тебе полезу, полезу! Хватит за руку — в больницу тогда вести? Отойди, говорю!

Но малыш и так, наверное, отошел бы, потому что собака рванулась к чужим, натянув цепь и давясь от злобы.

Василий остановился, поздоровался с хозяином, который лишь мельком взглянул на прохожего, продолжая заниматься своим делом; до вас ли, дескать, в такой горячий момент!

— И скотине и лошади готовите? — кивнул Василий на копешку сена.

— А кто же нам будет готовить? — все так же хмурясь, отозвался лесник. — Это не город, где зашел в магазин да купил, что тебе надобно. Все говорят, легко нам живется. И воздух-то, мол, в лесу, и ягоды с грибами. Не жизнь, а малина, словом. А тут одного сена сколько надо припасти. Да за водою съездить, да за хлебом. Не говорю уж про службу. День-деньской мотаешься, а все завидуют.

— Да-а, сочувствую вам. И давно вы здесь живете?

— Доживаю, — буркнул лесник. — Вот отработаю последний год, не знаю, кто меня тут заменит. Молодых-то калачом теперь в лес не заманишь, все по городам вроде вас…

Василий завел было разговор про лес, но хозяин только отмахнулся. «Сердитый старик», — подумал, отходя от дома.

За молодой дубовой посадкой показалась железная дорога. Непривычно тонкие рельсы, короткие шпалы, и всюду — по откосам, по низкому песчаному полотну, даже по старым шпалам — заросли травы, из которой выглядывали мелкие ягоды земляники.

— А что, давайте прокатимся на поезде? — предложил Егор. — Он тихо-претихо идет, даже на ходу с него прыгают. И до станции отсюда недалеко, с полчаса всего.

— Ладно, быть по-твоему! — уступчиво согласился Василий.

Они зашагали по узкой тропке вдоль травянистой обочины. Под ногами звучно похрустывал сухой песок с примесью мелких камешков. Солнце клонилось к верхушкам близкого, у самой дороги, леса, образуя тени с правой стороны. Но жара еще не спала совсем, так что ягоды как бы допекались, зовя испробовать их особенной, солнечной сладости.

Как только лес кончился, начались защитные посадки, пространство между ними и узкоколейкой раздвинулось, образуя покосные лужайки, и сметанное в копны сено пахнуло свежим луговым ароматом. Скоро показались незатейливые перекладины из жердей, обозначавшие переезд, и тут послышался из-за леса приглушенный гудок.

Впереди, над придорожным кустарником Василий заметил косо приподнятый семафор и успокоился, сбавил шаг. Не успели они дойти до стрелки, как рельсы зазвенели и снова раздался гудок — теперь уже отчетливый, певучий, как у подмосковной электрички. Затем из-за поворота выкатился поезд, обогнал их и притормозил. С подножки переднего вагона соскочила проводница, живо перевела стрелку, и поезд тронулся дальше, к вокзалу.

Когда Василий с Егором подошли к нему, тот и правда, если поставить его рядом с настоящим, выглядел бы карликом: всего четыре вагона, похожих на городской трамвай, а тепловоз и того меньше. Зато пассажиров оказалось столько, что Василий только головой покачал: неужто вместятся? Больше всего городских, проводивших свой выходной в лесу или в ближних деревнях. У каждого корзина грибная, или бидончик для ягод, или сумка с деревенскими гостинцами.

Пока тепловоз отцепился, зашел с другого пути на обратный, пока машинист отдыхал, сидя в окружении знакомых на травянистом откосе кювета, Василий с любопытством осматривал и станцию, и местность вокруг. Потемневший от времени деревянный вокзал чуть больше обыкновенного дома, неподалеку домик жилой с сараем и копнами неубранного сена, напротив — через пути — потемневший от давности бревенчатый магазин, сад и арка со словами «Сельский Совет». Правее сада виднелась проселочная дорога, а дальше — поле, деревня, скотные дворы с водонапорной башней. Что-то особенное, свойственное только сельскому пейзажу было в этой простой картине тишины и покоя. Даже бренчание гитары, окруженной группой провожающих, не могло нарушить миротворческий порядок этой безызвестной маленькой станции.

— А что же, дальше поезд не ходит? — спросил Василий у старика в железнодорожном картузе, который стоял на площадке перед вокзалом, тоже, видимо, любопытства ради.

— Э-э, дорогой ты мой, ходил когда-то, а теперь вот-вот прикроют. Неприбыльная дорога-то стала, людей немного и грузов также…

Гудок отправления не дал им договорить, и Василий метнулся к вагону, подсадил на подножку Егора. Свободных мест в вагоне не оказалось, и часть людей примостилась стоя — кто в тамбуре, кто у сидений. Иные помоложе, цепляясь за поручни переходных площадок, ловко взбирались на крыши вагонов. «Эх, себе бы так прокатиться!» — озорно подумал Василий.

Поезд медленно тронулся, миновав стрелку, застучал, загремел на частых стыках, раскачиваясь по-утиному, — оттого, наверное, что рельсы тонкие да путь не совсем ровный. Но замелькали, замельтешили у самых окон березки, липы, осины, и разошелся «Чух-20», как окрестили его пассажиры (двадцать километров поездок одолевал за целый час, чуфыкая и как бы задыхаясь, отсюда и прозвище).

Гремел да покачивался поездок, бежал да бежал и вдруг убавил свой бег, так что можно было считать деревья за окном, разглядывать на откосе все до единой земляничины. И тут кто-то воскликнул радостно: «Гриб, гриб вижу, вон он!» С подножки соскочил длинноногий парень, в три прыжка перемахнул кювет и оказался у замеченной березы. Выхватил из травы смуглую шляпку на белой ножке и снова — на подножку. «Вот экзотика!» — не удержался, улыбнулся по-детски Василий.

За березовой опушкой раздвинулась поляна, залитая теплым светом косого солнца. Затем открылась другая, отделенная от железной дороги редкими высокими деревьями, недавняя вырубка.

— А вон где малины много, — кивнул Егор. — И лоси там любят кормиться.

И верно, не успел он так сказать, как люди бросились к окнам:

— Смотрите, лоси, лоси!

— Ручными, наверно, скоро станут, — заметил один из пассажиров. — Идешь иной раз по лесу, а он рядом стоит. Грешным делом, и сам струхнешь, отступишь в сторону, — что у него, думаешь, на уме?

— А за мною погнался было раз, — вставил другой.

— С испугу померещилось, — заключил третий.

И завязался разговор про лосей, про кабанов: недавно, дескать, не было их в здешних лесах, все это неплохо, да говорят — вреда от них немало, деревья губят.

— Все мы что-то губим, — резонно заметил пожилой мужчина в полинявшем от солнца трикотажном костюме. И кивнул на корзину у ног, прикрытую пучком зверобоя: — Я вот грибов насобирал — тоже, одним словом, гублю. Заяц травку ест, лисица — зайца. Даже белка, сказывают, не одними орешками да грибками питается, а и гнезда птичьи разоряет. А за белкой куница охотится. А человек — за той и за другой, за всем, что на земле. Ну, и давайте теперь зверей да птиц поуничтожим, грибы да травы, все на свете. Давайте… — и, нахмурясь, отвернулся к окну.

Неловкое молчание воцарилось после этих слов, будто каждого в чем-то обвинили. «Человек за всем охотится, уж так ему предназначено, — подумал Василий. — Но он не должен стать всегубителем. Иначе что же мы оставим вот им?» — взглянул на Егора, прильнувшего к окну.

Проехали еще три километра, и распахнулась перед глазами новая картина: высокий мост, а под ним, в углублении — асфальтовая дорога, коридором рассекавшая надвое лес. И вблизи у моста, и дальше, где дорога исчезала, торопливо бежали машины всяких видов и размеров, — с высоты моста они казались игрушечными.

— Вот экзотика! — воскликнул Василий так, что обернулись к нему пассажиры.

Сразу за мостом поезд сбавил ход, остановился перед стрелкой, проводница соскочила, перевела ее, и показалась другая станция. Направо от нее стеною встали старые дубы и липы, налево — водонапорка, несколько домиков и чистенькое светло-желтое зданьице вокзала. И здесь пассажиров было не меньше, чем на той, на конечной, — не только в вагонах прибавилось, но и на крышах тоже.

Василий дождался, пока тепловоз не фыркнул «чух, чух», пустив по-самоварному синий дым, и, провожая четыре качавшихся вагона, подножки и крыши которых были облеплены народом, все улыбался восторженно: «Экзотика!» И странно было вспоминать слова железнодорожника: «закрыть и ликвидировать».

— Вот тебе и экзотика, — повторил он вслух.

— Что вы, дядя Вася? — не понял Егор.

— Да как же, Егорушка, слышал — закрыть дорогу хотят?

— А может, детскую откроют.

— Ну, с этим еще можно согласиться.

Скрылся за поворотом экзотический поезд, затихло мерное позванивание тонких рельсов. В предвечерней тишине наперебой залились, выводя разноголосые рулады, лесные пернатые: казалось, спешили до захода солнца вылить весь восторг перед этой красотою жизни, перед летней зеленой экзотикой. «А мы мечемся в поисках чего-то особого, необыкновенного, — подумал Василий. — Все куда-то стремимся, все думаем, где-то ах как распрекрасно. А это расчудесное, выходит, рядом»…

Он снова порывисто обнял Егора и пошел за ним плотно утоптанной тропинкой, которая виляла меж высоких лип, уводя от станции к окраине города.

V

Как хозяин леса, а стало быть, и поселка, Илья не залеживается, хотя ни коровы у него, ни иной какой-нибудь живности, кроме кур да петуха, — до того ли человеку, занятому по горло службой!..

Не дожидаясь, пока поднимется правая его рука — помощница, он заскочил в контору, оставил ей записку, что сделать в его отсутствие и, усадив позади Василия, вымахнул с ветерком на шоссе. Миновав малолюдные еще улицы города, заводишко на окраине, прибавил газу: благо дорога в соседнее лесничество была пустынной. По заботным морщинам на лбу, по сосредоточенному выражению его лица можно было заметить, что поспешал он неспроста. Да и правда дело было неотложное: лесоматериалы кончились, а пилораму остановить, рабочих оставить без дела, — ну какой разумный хозяин позволит себе это? Вот и собрался за выручкой к соседям.

Слева мелькали зеленые холмы. Справа за полями сплошною лентой тянулись леса. Илья дважды только сбавлял скорость, когда дорога оказывалась одновременно деревенской улицей: но обе стороны ее царило утреннее оживление, тарахтели, готовясь к выезду в поле, тракторы.

За лощиной с небольшим, но быстрым ручьем асфальт изогнулся дугою к лесу, и показался кордон — обшитый филенкой дом с сараем позади и огородом. Перед окнами стояла лошадь, запряженная в ходок, а рядом с ней знакомый лесник. «Тоже спозаранок куда-то», — подумал Илья и свернул к нему, приглушил мотоцикл у ограды.

Давно уже, при первом знакомстве приметил он этого лесника. Бывший фронтовик, тот хватил всяких переплетов по «самый кадычок» — и на войне, и в гражданке, которую он как начал после фронта, так и везет бессменно. Тридцать лет в лесной охране — не фунт изюма. И все сносил по-солдатски: заботы-неурядицы по службе, семейные трагедии, которые, как назло, наваливались на него одна за другой (первая жена умерла преждевременно, вторую парализовало).

— Как жизнь, Николай Матвеич? — протянул Илья руку, оглядывая тощую не по летам фигуру.

— Жизнь — держись, а то из седла вышибет, — ответил лесник, протягивая, в свою очередь, сухую, как щепа, ладонь ему, потом Василию.

— Что же она — конь, выходит?

— Да конь-то какой, не то что вот этот, — кивнул на своего рыжего, понуро опустившего голову. — А в ином разе похлеще небось и такого, — метнул глазами в сторону мотоцикла.

— Наверно, и правда, клен зелен, не балует она тебя. Или заботы едят?

Лесник усмехнулся:

— То-то и оно — заботы. Нашего брата, как волка, ноги кормят. Так кормят, что язву вот нажил. На фронте, на что уж было всякое, и то ничего. А тут нажил проклятую. Нынче всухомятку, завтра — вот тебе и язва… Да ладно, все это чепуха, — махнул он рукой. — Скажи вот лучше, куда так рано наладился?

— Да к главному твоему. На месте он?

— Вчера сказал, на дальние квартала поедет. На весь день теперь.

Илья разочарованно охнул:

— Вот тебе, клен зелен! А я-то думал, спозаранок его застану.

Лесник пытливо сощурился и полюбопытствовал:

— А что за нужда, если не секрет?

— Какие тут секреты! Жмет на меня леспромхоз — дай побольше пиловочника. А где его взять, когда все, что годно и негодно, повыбрали. Вот и еду к вам, клен зелен, с поклонной.

Все так же щурясь, Николай Матвеевич обернулся в сторону Василия, кивнул глазами вопросительно: что, дескать, за человек? Тут только спохватился Илья, представил своего друга: говори, мол, не таи секретов.

— Тут поблизости рубку ведем проходную, — открылся лесник. — Не хочешь взглянуть?

— Не мешает, — согласился Илья.

— Посмотришь, а там уж с хозяином договаривайся.

И с этими словами Николай Матвеевич подошел к повозке, кивнул приезжим: оставляйте, мол, своего лихача, на моем прокатимся.

Прямая просеки углубилась в лес и скоро открылась налево вырубкой, направо — приспевающими дубами вперемежку с липами. Из-за деревьев показался трелевочный трактор. Подобно ганку, шел он напролом, волоча за собою длинные хлысты, подминая под гусеницы мелкую поросль, оглушай лес натужным ревом. А где-то дальше шмелиным гудом заводились бензопилы, время от времени слышались треск и уханье падающих деревьев.

— Ничего себе дубочки! — похвалил Илья, провожая взглядом трактор. — От таких, пожалуй, я не отказался бы.

— Еще бы, — усмехнулся Николай Матвеевич.

— А с березой как у вас? Первым делом мне березы с полтыщи кубов.

— Чего у нас нет, — ответил лесник, посмеиваясь глазами. — Это вы все бедными родственниками прикидываетесь.

— Вам бы так, клен зелен, прикидываться.

— Да ладно, это я к слову.

Николай Матвеевич шагал неспешно, останавливаясь и оглядывая деревья, замечал ворчливо:

— Обрати внимание, какая вредность от зимней рубки. Вот отсюда мы ее начали, когда снегу было невпроворот. Взад-вперед крутился трактор, вроде белки в колесе. То корпусом ближнее дерево заденет, то гусеницей или хлыстом. Смотри, сколько деревьев повредили. Думаешь, здоровый лес из них выйдет? Дудки! Хоть заранее вали его подряд.

— И что ты предлагаешь? — остановился Илья. — Технику заменить ручным трудом?

— От техники-то теперь никто не откажется. А вот от зимней рубки — другое дело. Будь моя воля, издал бы я декрет: зимой допускать только сплошную валку. Чтобы не задевать, не портить здоровые деревья. И будем тогда с лесом.

— Но их и летом задевают!

— Летом меньше.

— А что зимой людям прикажешь делать?

— Переработка леса, Подсобные промыслы. А уж рубка если — так сплошная. Тогда и на затратах сэкономим, и лесу меньше вреда принесем.

— В принципе ты прав. Да не так это просто, обмозговать все надо.

— Говорил я своему начальству, да без толку все, — отмахнулся Николай Матвеевич. — Забывают люди цену дереву, вот что обидно. Слыхал небось, как Петр Первый наказывал за самовольную порубку? Смертной казнью грозил — вот до чего. А у нас без порубки сколько пропадает!.. Бывало, придешь в лес зимой, чуть заденешь дерево санями, так лесник на тебя зверем накинется. Ты что, мол, такой-сякой, подслепый, я всю жизнь растил это дерево, а ты оцарапал, теперь и пойдет болеть. Сперва и я, как иные, не понимал, как это: заденешь — и дерево можно сгубить. Потом только узнал, что лес, как все живое: поранишь его — и пошел болеть да страдать…

Пока лесник доказывал свое, Василий как бы сторонился, не мешая разговору, открывал для себя все заново: вот уж не знал, не ведал, что дерево — такое нежное созданье!

— Раньше-то как бывало, — продолжал, изливая наболевшее, лесник. — Не только деревом — каждым сучком дорожили. К леснику, бывало, с поклонной головой идут: дай, за-ради бога, сушнячку или хворосту хотя бы. А теперь что? Вон у нас дров целая лесосека, на месте гниют. Кому теперь их брать-то? Даже в деревнях на газ перешли, не говорю уж про город.

— Дров и у нас навалом, — отозвался Илья. — Хоть задаром бери, лес бы только очистить. И то не нуждаются.

— Ну что, скажи, это дело? — встрепенулся Николай Матвеевич. — К чему это идет-то, а? Говорилось раньше: осина вина подносила. И не зря, выходит. Могли бы, скажем, те же дрова или сучья в машину пустить, спирт или целлюлозу, плитку там древесную выделывать. А мы привыкли по пословице: лес рубят — щепки летят. Э-э, да что там говорить! — махнул досадливо рукой. — Заелись люди, перестали лесом нуждаться. Не знаю, что только будет, когда газ кончится.

— Опять возьмемся за дрова, — пошутил Илья…

Вышли на делянку спелой березы, при виде которой у Ильи зуб заиграл: вот бы на пиловочник! Стройные, высокие (голову надо было запрокинуть, чтобы увидеть их макуши) березы подошли бы, по его прикидке, и на доску для мебельной фабрики, и на тес, — словом, на любое дело. «Нет, наверно, теперь ценнее для нас дерева березы», — подумал он, любуясь точно подобранными друг к другу красавицами, от которых было светло кругом и празднично. Хорош дуб, да долго его дожидаться. А эта и растет ходом, и почва для нее любая, и древесина что надо.

Любопытство толкнуло его взглянуть на семенные участки дуба, о которых давно уже шла хвалебная молва. Ростом дубки были в полметра, а на ветках уже висели первые желуди. Это прививали почки на двух- трехлетних деревцах, и через год-другой происходило «чудо», подобное тому, что происходит с привитой яблоней.

— Опыты ставим, — пояснил лесник. — То лет сорок надо ждать, пока начнет плодоносить, а то всего три или четыре года.

— Так это же революция в вашем деле! — не удержался Василий.

Но лесник окинул его таким насмешливым взглядом, что тот умолк, не смея больше вмешиваться в разговор.

— Время покажет, что из того получится. Может, пойдут какие-нибудь уроды или карлики, придется еще отказываться от этой затеи.

Вокруг семенного участка дубы стояли как на подбор — высокие, молодцевато подтянутые.

— Наша элита, — пояснил Николай Матвеевич. — Отвели под семена, да толку-то что. С виду дуб как дуб, а желудей с него — пшик. То засухи в последние годы, то шахты вдобавок землю осушают, а тут вредителей разных навалилось. Пройди-ка по лесу, посмотри, сколько деревьев посохло! Боюсь, со временем исчезнут у нас дубы. Как мамонты, к примеру, — где они теперь?

— Н-да-а, — задумчиво проговорил Илья. — Насчет мамонтов читал я недавно. Доказывают, не сами они вымерли, а человек им помог. Так и с дубом, выходит, может случиться. И все-таки должны мы что-то делать. Должны, дорогой Николай Матвеич. Тревожиться, бороться, защищать!

— Понятно, должны, кому же еще, как не нам. Только вот не знаешь иной раз, как бороться-то. К примеру, лосей хоть возьмем. Вы там ближе к городу, у вас их меньше. А мы замучились с ними, хоть из лесу убегай. Посмотри-ка, что делают с посадками.

И с этими словами Николай Матвеевич метнулся на соседний участок, пошел показывать направо и налево.

— Это что, скажи, а? Дуб это или бурьян покошенный?

Картина и правда была удручающей: все дубки поободраны, а ветки их пообкусаны так, словно подстриг кто-то ножнями.

— Видишь, как лоси «пололи»? Зайдут с краю — и пошли косить их как траву. И так везде, где ни посади.

— И что же ты предлагаешь, клен зелен? — остановился Илья.

— А что делают, когда двое столкнутся? Охотникам лосей бы побольше, а нам — как бы лес уберечь.

— Третьего звать, чтобы рассудить?

— Может, и пятерых придется позвать. А решать-то надо, что дороже: лоси или наши знаменитые дубравы? Пусть водятся там, где вреда от них меньше. А у нас тут каждое дерево на учете.

Тут Василий снова не выдержал, припомнил, как любовались люди из окон поезда, как сам любовался живыми красавцами.

— Но ведь и раньше, — вмешался он в разговор, — гуляли лоси по нашим лесам!

— Раньше… — снова с укором взглянул на него лесник. — А сажали тогда, как сейчас? Да и леса-то были какие — гуляй себе где угодно.

— Новые времена — новые проблемы, — вставил свое Илья. — Только природу живую, клен зелен, сберегать мы обязаны. Уж если на хищников запрещают охотиться, то на лосей тем более. Может, заманивать их надо подальше от посадок, солонцы или прикормы устраивать. Тут уж охотники да ученые должны нам помочь, какие-то нормы установить…

Он взглянул на часы и охнул: полдень уже близится, вот так поговорили! Но в душе был доволен встречей с непоседливым лесником. Расставаясь с ним, затеял давно задуманный разговор: мечтал перетянуть его к себе в помощники. Правда, тот не успел закончить техникум (война помешала, а там семья да работа затянула), зато уж опытом своим перетянет пятерых дипломников. Не работа была бы с таким, а мысли.

— Поздно мне возвышаться куда-то, — неохотно отозвался Николай Матвеевич на такое предложение. — А что, молодых у вас не хватает?

Илья только хмыкнул в ответ:

— Молодых… Бояться стали молодые-то леса. Два-три года отработают после техникума или института — и в город. К примеру, моя помощница, клен зелен… Да что там, чуть ли не половина выпускников уходит от нас. На заводы пристраиваются, водичкой да мороженым торгуют — лишь бы от леса подальше.

— Известное дело, — сочувственно вздохнул Николай Матвеевич. — В лесу-то жить не то что на асфальте. А все ж таки надо людей завлекать, к нашему делу пристраивать. Кто же нас заменит, как не молодые?.. А в помощники к тебе, Илья Петрович, не пойду, не обессудь. Сбросил бы ты с меня годков десяток, так и быть бы тогда. А теперь, когда уж полсотни разменял, поздно. Привык я на своем-то месте…

Когда уже отъехали от кордона, Василий заметил, перекрикивая треск мотоцикла:

— А правда, хороший был бы из него помощник. По гроб жизни лесу преданный.

Илья только головой кивнул: без слов, дескать, понятно…

Перед деревней он резко сбавил скорость и остановился на обочине, поджидая женщину, показавшуюся со стороны леса.

— Знакомая? — спросил Василий.

— А вот познакомимся, — хмуро отозвался Илья. — Посмотрим, клен зелен, что это она из леса несет, какие такие дары природы.

Василий заметил в руке у женщины набитый чем-то полиэтиленовый мешочек и не придал этому никакого значения. Илья же оказался по-своему зорким, издали разглядел, что несла та из леса. Женщина была преклонных лет, и разговор он с ней повел, насколько мог, «обходительно».

— Так, так, мамаша, яички муравьиные собираете? Это для чего же, разрешите поинтересоваться?

— А цыпляток, милый, прикармливаю, — ничего не подозревая, словоохотливо отвечала женщина. — Уж так-то любят они их, так-то поклевывают…

— И много скормили им этих яичек? — продолжал допытываться Илья.

— Да уж раз пять никак сходила.

— Во! — поднял он палец. И, обернувшись к Василию, повысил голос: — Гектар леса оголила, понял, клен зелен? Целый гектар обрекла на погибель!

Женщина растерянно глянула на него, как на какого-то чудака, потом на свой мешочек, где кипел муравьиный содом, и на ее лице появилась недоуменная улыбка.

— Да знаешь ли, гражданка, сколько вреда ты лесу принесла? — И, взявшись за мешочек, потряс им перед нею. — Они же деревья от вредителей спасают, а вы что делаете? На каждом углу призывы: берегите лес, берегите природу! А для вас что, законы неписаны?

— Вы уж простите меня, старую, наперед буду знать…

— Не прощать вас надо, клен зелен, а наказывать. Другим чтоб не было повадно. Отнеси сейчас же туда, где взяла!

Женщина покорно ссутулилась и, ничего не говоря, направилась обратно к лесу. Проводив ее, пока не скрылась, Илья заметил озадаченно:

— Не знаю, как еще разъяснять вот таким. И в газетах пишем, и по радио выступаем, и аншлаги по лесу развешиваем: «Берегите природу, берегите природу!» Все равно не доходит до кого-то…

— Да-а, — промолвил Василий, — не легко, видно, привить любовь к природе. Сочувствую вашему брату.

— Помогать надо больше, а не сочувствовать, — отозвался Илья, оседлывая мотоцикл…

За городом он свернул в лес, чтобы показать Василию знаменитый дуб, заодно и самому приглянуть порядок в заказнике. Год назад из-за этого заказника ему пришлось немало помытариться, похлопотать перед леспромхозовским и областным начальством. Идея, какую он выдвинул, казалось, была проста: выделить один из уголков лесного массива, а именно Крюков верх со всеми его неудобствами, с его вековыми дубами под неприкасаемый заказник. Это значило, что в урочище Крюков верх должны быть запрещены всякие порубки, уходы, посадки, а также сбор грибов, орехов, ягод, каких бы то ни было трав и вообще хождение людей. Все это предлагалось затем, чтобы оставить в нетронутом виде хотя бы небольшой уголок леса со всей его зеленой и живой природой, оставить для сравнения в будущем с соседними участками: насколько влияет на природу технический прогресс и как им управлять в дальнейшем. Словом, небольшой уголок здешних мест должен быть предоставлен самому себе — самозащите и самовоспроизводству. Но такая идея показалась начальству необычной, поскольку окрестные леса, все до единого квартала, были на строгом учете планового лесоустройства, а урочище Крюков верх, как звенышко в единой системе, должно было выпасть из этой пени и, стало быть, нарушить ритм системы. Однако нашлись и более дальновидные товарищи из руководства, которые поддержали идею лесничего, не найдя в ней ничего из ряда вон выходящего, а наоборот признав полезной для предстоящей и будущей практики, а также для науки. Сколько нервов и времени потратил на одобрение своей затеи Илья Петрович Крюков, про то не стоит распространяться. Суть же в том, что ее все-таки приняли и утвердили официальным образом. Заботы от этого лесничему прибавилось — сам себе он ее прибавил. Но, как говорится, назвавшись груздем, полезай в кузов, выдвинул идею, так и жертвуй ради нее своей заботой, своими нервами и чем угодно…

Перед Крюковым верхом остановились в дубняке с высокими безжизненными деревьями, сквозь голые ветви которых слепило неприкрытое солнце.

— Такие деревья — и засохли! — удивился Василий. — Что с ними?

— Климат не тот, — с усмешкой обернулся Илья. — Славился когда-то наш дуб высоким качеством, а теперь боюсь за него.

Василий подошел к молодому ближнему дубу с объеденными вчистую листьями и наклонил ветку. От прикосновения с нее упала зеленая юркая гусеничка, повиснув на тоненькой, едва заметной глазу паутинной нитке, проворно спустилась на землю.

— Видишь, как дубы засыхают? — заговорил Илья. — А ельники возьми? Сорок лет — и валить уже приходится. Им бы еще лет тридцать расти, а мы их валим. Почему, спрашивается, клен зелен? Да потому, что портим их с раннего возраста. То машиной заденем, то прохожий или лось попортит, то вредители навалятся… Смотри, какие шустрые! — Илья тронул ветку, другую, и с них попадали на паутинках гусеницы.

— Это что же, шелкопряд непарный? — поинтересовался Василий.

— Не шелкопряд, а листовертка проклятая. Как сухое лето, так вроде эпидемии.

— А вы бы химию пустили… с самолета, например?

— Ва-ав, ва-ва, какой советчик! Хочешь лес в мертвую зону обратить?

— Посевы-то на полях обрабатывают!

Илья покачал головой, и усмешка скривила его лицо.

— А знаешь ли ты, что после такой обработки от живой природы остается? Сколько полезных насекомых или бактерий, сколько птиц погибает? Пробовали мы лет десять назад, было дело. Опрыснули лес по весне, проверили гнезда — каюк птенцам!

— Ну, а как же тогда бороться с этой заразой?

— Больше птиц разводить, насекомых полезных — вот как. Вместо химии — биология. Есть, к примеру, такие насекомые — наездники. Как пойдут, клен зелен, крушить листовертку — хлеще твоих химикатов. Видел, сколько на усадьбе у нас скворечников, дуплянок? Так и по всему лесу развешиваем. Спасибо, клен зелен, школьники выручают. Думаю весь этот участок передать им под охрану.

На дне крутого оврага — это и был Крюков верх — сплошные заросли ольхи, черемухи, ивы. Где-то позванивал, пробираясь в путанице корней, невидимый ручеек. И когда Василий раздвинул ветви, вода в ручье, высвеченная лучами солнца, так и заиграла хрусталем.

— Попьем? — не удержался он.

Зачерпнув беретом, поцокал от удовольствия: знатная водица! Что-то особенное было в ней — студена и в то же время мягкая, настоянная на лесных кореньях. «Ягоды запивать бы такой», — подумал, растягивая наслаждение.

Как только поднялись из оврага, так и увидели одиноко вздыбленный над окружающим лесом, даже издали кажущийся исполином, старый дуб. Будто огромный, разметанный бурей зеленый омет поднялся над лесом, и над этим ометом из ветвей и листвы — торчком, вверх рожками, подобно вилам, — возвышалась голая вершина.

— А вот и Высокая макуша, — кивнул Илья.

Во всей своей мощи предстало глазам Василия это древнее создание природы, и он невольно залюбовался им отсюда, с расстояния сотни шагов. «Баобаб… секвойя… эвкалипт…» — мысленно давал ему загадочные, памятные со школьных лет названия. Остановился на пригорке перед жердяной заградой, прочитал аншлаг, предупреждавший броскими словами:

Дерево-памятник

XIV века.

Ходить, топтать траву,

разводить костры возле дерева

запрещается!

Картина была что ни есть внушительная. Приствольные корпи, выпирая из-под земли, казались ископаемыми чудищами. Неохватный ствол раскинул вверх и в стороны могучие, под стать самим деревьям, отросты, нависшую тучным пологом крону, которая могла бы сравниться разве только с горою, сложенной из множества ветвей, из отливающей зеленым металлом листвы. Как глубоки морщины, избороздившие его снизу доверху! Сколько обломов на толстых и тонких сучьях!

Глядя на царственно возвысившегося над всеми гиганта, воскликнул:

— Вот экзо-отика! Человек и до сотни не дотягивает, а этот стоит себе шесть веков да еще небось постоит.

Илья только молча кивнул в ответ. Он гордился тем, что фамилия его связана вот с этим дубом-старейшиной, с местом, где выросло и уцелело дерево. И не только гордился, — он делал все, чтобы оградить это чудо природы от случайных и злонамеренных посягательств. Овеянный легендами, старый дуб для него стал как бы святыней леса, святыней всего его дела…

VI

— Ну, и куда мы сегодня отправимся? — спросил Василий Егора, когда позавтракали и поднялись из-за стола.

— А мне дежурить в лесу, — похвалился тот. — У нас «зеленый патруль», вот мы и дежурим по очереди.

— Да-а? — Василий посмотрел на него, потом перевел вопросительный взгляд на Тамару, которая ответила улыбкой. — Ну, и как это вы дежурите?

Торопливо и не без достоинства Егор принялся рассказывать, как в школе у них «чуть не все записались в „зеленые патрули“», вот и охраняют лес от нарушителей. И он тоже записался, хотя таких маленьких в команду патрулей не допускали: «Это папка у меня лесничий, а то бы совсем не приняли».

— С утра давайте ягод пособираем, а потом в Крюков верх пойдем. Там мы Высокую макушу охраняем.

— Согласен, — кивнул Василий.

Самому хозяину было не до гостя, день за днем «неотложка»: то в леспромхоз вызывали, то ревизоры понаехали, и всем — от главного лесничего до рядового лесника — дел привалило. Так и сдружился Василий с рассудительным и бойким провожатым, который рад был поводить приезжего по лесу.

В дорогу Тамара навязала было сумку с едой, но Василий предпочел взять газетный сверток, сунув его в бидончик для ягод. Да книгу прихватил, дорогой недочитанную.

— А зонтик-то, дождь ведь по радио обещали!

Василий рассмеялся: вот еще, не хватало с зонтиком по лесу ходить!

Они направились знакомым путем, чтобы выйти на шоссейную дорогу и попасть на лесосеку соседнего лесничества. «Там тоже есть ягодные места, — пояснил Егор. — Заодно посмотрим, как валят лес бензопилами». Василий только кивнул в знак согласия, следуя за вожатым.

Выйдя на асфальт и завидев промчавшийся самосвал с мусором до самых бортов, Егор догадливо воскликнул:

— Дядя Вася, смотрите, в Сорочий верх свернул. Пойдемте скорей, наверно, свалит сейчас…

И с этими словами бросился краем леса вслед за машиной, так что Василий еле поспевал, неловко придерживая гремучий бидончик. «Отвык, отвык я бегать», — подумал, отставая от мальчишки, задыхаясь и все же торопясь не упустить нарушителя. Но, выскочив на дорогу против Сорочьего верха, увидел: стоит посреди луга с задранным вверх кузовом самосвал, и шофер проворно выкидывает из него остатки мусора. Однако Егор достиг уже машины, забегал вокруг, крича на шофера и размахивая руками. Василий пустился еще быстрее и подбежал как раз в тот момент, когда опорожненный кузов медленно опускался на место, а водитель шагнул к кабине.

— Сто-ой! — выдохнул Василий, соткнувшись с ним лоб в лоб.

Невысокий, но плотный, наверное, ему ровесник, шофер на мгновение растерялся, оттолкнул было плечом, но Василий первым оказался у дверцы.

— Стой!.. Не… не видишь знак?

— Где знак, какой знак? — притворно оглянулся тот, вытирая со лба испарину.

— А вон, посмотри…

— Я подчиняюсь дорожным знакам, мало ли там что…

— А природа — это не знак тебе? По-твоему, обезображивать ее надо. На каждом шагу вывешивать знаки?

Тут и Егор подступился, по-своему взял в оборот нарушителя:

— А почему вы, дядя, на свалку не ездите? Где попало привыкли, да? А вы бы свалили перед домом своим, прямо в городе.

— Где тут свалка, какая свалка? Ни-ичего не знаю!

— Все вы знаете, просто привыкли. Мало, наверно, вас штрафуют.

Не отступая от дверцы, Василий посоветовал категорически:

— Собирай-ка свой мусор, пока тебя не наказали.

— Будет мне каждый указывать… Кто вы такой? — взъерошился водитель.

— Инспектор по охране природы, вот кто я, — нашелся Василий.

Шофер бросил взгляд на незнакомца, решительно преградившего ему дорогу, потом на мальчишку, который тоже, казалось, готов был вцепиться, и затравленно обернулся на ворох мусора.

— Грузчик, что ль, я? — воскликнул он потерянно. — Меня послали отвезти, я и…

— А то вы не знаете, где свалка, — снова напустился Егор. — Что вы, дядя, обманываете, когда вон указатель на дороге.

Шофер нервически вздернул плечами и внезапно сдался, обратился к Василию:

— Друг, тороплюсь, в рейс меня посылают. — Посмотрев на часы, умоляюще повторил: — Честно говорю, не знал. Первый и последний…

— Погружай обратно мусор и отчаливай, — не уступал Василий.

— Так что же мне — до вечера одному?

— А кто виноват?

— Да не знал же я, честно, не знал!

— Честным словом мусор не уберешь.

— Ну что же мне теперь, если начальство послало? Не грузчик же я! Да и лопаты у меня нет.

— А нам какое дело! — в один голос отпарировали Василий с. Егором.

После долгой перепалки договорились наконец обоюдно: сегодня же к вечеру будет убран не только этот мусор, но и все, что было свалено тут раньше.

— Это в наказание, — заметил Василий. И напутствовал озадаченного водителя: — Да не вздумай отговориться, номер запомним.

Шофер только рукой махнул, пробормотав что-то себе под нос. И когда машина скрылась из виду, Василий выдохнул:

— Уф, Егор! Не напрасно бежали мы с тобой, прихватили одного нарушителя. Проверим, какая у него совесть.

— А если обманет?

— Автоинспекции сообщим.

— А вы, правда, инспектор? — полюбопытствовал Егор.

Василий рассмеялся в ответ:

— Такой же я инспектор, как и лесничий. Просто на пушку взял его, пусть теперь подумает.

Они поднялись обратно на шоссе, прошли немного по обочине, и Егор снова повел своего спутника по известным ему лесным дорогам. Заслышав в стороне треск падающих деревьев и рокот моторов, свернули и оказались на лесосеке. Тут посмотрели, как ловко действовали мотористы, подставляя к толстым стволам бензопилы, как валились с уханьем старые березы и осины, как оттаскивал, уволакивал их куда-то трелевочный трактор. Здесь же увидели и лесника Николая Матвеевича, поговорили с ним.

Потом «паслись» на ближней вырубке, наполняя бидон отборной земляникой. И не заметили, как росли да росли над ними белые барашковые облачка, лиловели, припухая на глазах, и скоро сине стало над лесом, потянул ветерок. Душно стало в воздухе, жарче прежнего.

— Не пора ли нам, Егорушка, назад поворачивать? Гроза как будто надвигается.

— И правда, — согласился тот. — Пойдемте в Крюков верх, напьемся и от дождика схоронимся. Ух, и место я там знаю, ни один ливень не замочит!

— Ну, пойдем, если так.

Крюков верх оказался неподалеку. Когда они вышли к знакомому старому дубу, над ними тихо плыли кучевые белые облачка, ничего как будто не предвещавшие. И только дуб заметил, видно, своей высокой вершиной то неладное, что копилось где-то вдали за лесом. Вздохнул он, прошелестев листвою, зашумел, зашумел все явственней, предупреждая младших собратьев. И снова затих. Но по-прежнему парили, словно огромные одуванчики, в неспешном полете облака, наплывали на солнце.

— Дядя, а что вы здесь делаете?

Василий обернулся: из-за кустов, будто привидения, вышли двое подростков с нарукавниками, на которых броско выделялись надписи: «Зеленый патруль».

— Что делаю? А вот смотрю на чудо лесное.

— А вы не трогайте его, это памятник, — наставительно сказал мальчишка повыше ростом и постарше, с быстрыми серыми глазами и россыпью веснушек по щекам.

— Знаю, знаю, даже и не подхожу к нему.

Увидев Егора, ребята воскликнули в один голос:

— Вот он, наш сменщик!

— Я с дядей Васей, это наш гость из Москвы, — не без гордости пояснил Егор. И спросил в свою очередь: — А вы обход делаете, да?

— Заканчиваем, — с важным видом ответил старший.

Поговорили с ними, наказали зайти в Сорочий верх — посмотреть, не заскочит ли туда какая-нибудь машина, вроде той, что задержали утром. Егор во всех подробностях сообщил об этом случае, и ребята пообещали наблюдать за Сорочьим верхом.

Потом Василий с Егором прилегли в тени у березы.

— Кажется, не облака плывут, а земля и мы вместе с нею, — проговорил задумчиво Егор, рассматривая над собою забавные барашки. — И куда это они все бегут и бегут?

— «Тучки небесные, вечные странники», — вспомнил вслух Василий, разглядывая их, лежа на мягкой траве. — Далеко им плыть, Егорушка, далеко. Может, сотни, а может, тысячи километров. Прольются — и конец этим облакам, другие тогда народятся.

— Откуда же они берутся?

— Видел пар над чайником или кастрюлей, когда вода кипит? Ну вот, так и от земли, от рек, морей и океанов. Они ведь тоже нагреваются. А высоко над землей испарения собираются в облака, и гоняет их ветер из стороны в сторону.

— А зимой как же? — находчиво спросил Егор. — Зимой-то земля холодная, под снегом, а все равно облака?

— Не везде она холодная, — терпеливо пояснял Василий. — У нас зима, а в Африке, к примеру, все время лето. А сколько незамерзающих озер, морей да океанов!

— И так всегда было?

— Всегда, доказывают ученые, как земля появилась с морями да реками, Так и будет, пока вода на земле, пока небо над нами да лес кругом.

Егор помолчал, задумавшись о чем-то своем, потом снова заговорил:

— А на Луне, рассказывали нам в школе, ни воды и ни воздуха. Может, на Марсе их найдут или на другой какой-нибудь планете, а на Луне почему-то нет… Дядя Вася, — приподнялся он, расширив глаза, — а вдруг и на Земле исчезнут вода и воздух? Погибнут тогда люди, да?

Василий усмехнулся этой прямой по-детски наивности, но с ответом не спешил. Ну что сказать на это мальчишке, каким бы он ни был наивным? Отговориться просто? Да нет, не такие теперь дети пошли, чтобы отделаться от них легоньким да туманным словечком.

— Сразу, конечно, не исчезнут, — заговорил он, пытаясь разъяснить попроще, попонятней. — А если и случится, допустим, через какие-то миллионы лет, так люди к тому времени найдут, наверно, планеты, похожие на Землю. Для того и запускают спутники с ракетами.

— Может, и меня, как подрасту, в космонавты возьмут, — мечтательно вздохнул Егор.

— Ну вот, опять ты изменяешь себе, — упрекнул Василий. — А кто же лес будет растить?

И мальчишка тотчас же спохватился:

— А я бы деревья сажал на других планетах. Сел бы в ракету, мешок желудей с собой — и давай их сажать.

— Ну, это другой разговор, с этим еще можно согласиться…

Они умолкли, разглядывая быстро меняющиеся облака. Уголком глаза Василий видел мечтательно-задумчивое лицо мальчишки, выражение которого менялось, словно небо с облаками: то просветлеет, улыбнувшись ясностью, то тень на него наплывет. «И дети умеют по-своему задумываться…»

Как бы разбуженный мальчишеской мечтою, Василий мысленно охватил это триединое понятие — Земля — Человек — Вселенная — и спросил себя: «А вечны ли они?» Тут даже ему, человеку взрослому и понимающему, жутковато показалось, озноб по телу пробежал. Неужто наша, давным-давно обжитая планета со всеми ее красотами, — вот с этим зеленым лесом, полным птичьих песен и суетных забот, с весело голубеющим небом и облаками, с морями, реками и горами, с полями и садами, со всеми городами на ней и, главное, с разумным ее обитателем, хозяином, можно сказать, — неужто все это сорвется вдруг куда-нибудь в бездонное царство тьмы и холода, померкнет, смолкнет, кончится? «Вечно ли все это?» — повторил он про себя. Конечно, жизнь человека по отношению к жизни Земли настолько коротка, что можно ее и не заметить, как, допустим, мгновенную искорку. Наверное, также коротка и жизнь какой-то одной планеты, например, Земли по отношению ко всем планетам и звездам, то есть к Вселенной. Но если соединить эти мгновения, эти звенышки в одно целое, в одну цепь, то цепь эта, то есть жизнь, окажется не только длинной, но и бесконечной. Иначе говоря, перед нами — Вечность. И назначение разума человека, наверное, в том, чтобы продлить жизнь себе подобных, то есть всего человечества, — продлить на своей планете, а затем, перешагнув ее, и на другой, на третьей, на пятой, десятой и так до бесконечности.

Но как, как продлить жизнь Человека здесь, на обжитой им планете, продлить, стало быть, и жизнь его планеты? «Надо беречь природу, — пришел он к простому выводу, как бы столкнувшись с ней лицом к лицу. — Беречь, чтобы не погубить ее и вместе с нею самого себя. Одна у человека кормилица — земная природа, и нет ей замены. И пусть об этом помнят все до единого, все от малого до старого. Житель города и деревни, министр и дворник, ученый и школьник. Будут зеленеть леса, будут чистыми реки, моря, океаны, будет чистым воздух — и жизнь тогда, как она есть на Земле, протянется долго-долго».

Раскрыв книгу, захваченную на свободные минуты, Василий полистал-полистал, нашел созвучное своим раздумьям:

…Чтобы себя и мир спасти,

Нам нужно, не теряя годы,

Забыть все культы

И ввести

Непогрешимый

Культ природы.

Взглянул на лежавшего рядом маленького человека и пристыдил себя: «Чтобы беречь природу, надо знать ее и чувствовать. А я?.. Я знаю ее, наверно, не больше вот этого мальчишки. А хватаюсь за диссертацию…» Теперь он, казалось, готов был взять обратно свое хвалебное словцо о каких-то там проблемах прогресса и окружающей среды. «Будущим летом непременно приеду сюда на весь отпуск. И сына привезу, пусть поучит его вот этот мальчишка», — снова обернулся в сторону Егора.

Потом перевел взгляд на высокую вершину дуба, как бы впившуюся в небо, смотрел, прищурив глаза, думая о том, что ничего, видно, нет мудрее природы. Надо же вытянуть из земли такую вот махину, придать ей форму, почти железную твердость, наделить таким долголетием! И если есть вот эта поляна с яркими, как бы смеющимися цветами и ягодами, и родничок целительной подземной воды, и тень прохладная от дерева — свидетеля веков, и небо из голубого газа, которым жив, не замечая того, человек, — стало быть, есть Жизнь. И что еще может быть чудеснее этого!

Само собою прихлынуло к нему такое чувство, так легко при этом стало, что, казалось, взлетел бы над этим дубом и выше, оглядывая весь диковинно созданный мир. И тогда он улыбнулся неизвестно чему, уносясь в прозрачно-бездумные, как небо над головою, дали…

Из этого состояния его вывел звонкий треск мотоцикла. На узкой тропке из-за деревьев показался Илья. Остановился, смахивая пот с лица, и весело воскликнул:

— Ва-ав, ва-ва, куда забрались-то! Ну, и где же ваша ягода лесная, дайте на язык.

Егор протянул было руку к бидону, но Василий шутя отстранил ее:

— Не заработал твой папка.

— Это почему же? — также в шутку удивился Илья. — Как забочусь, клен зелен, как лес сберегаю — и ягодку не заслужил? — И рассмеялся, схватив Василия поперек, уложил в один момент. — Ну как, спортсмен хоккейный?

Но Василий свалил-таки его с себя, стараясь придавить его к земле. Егор понял шутку взрослых, запрыгал, подбадривая отца:

— Папка, папка, вырывайся!

Илья отер покрасневшее лицо, коричневую от загара шею и шумно выдохнул:

— Ух, как прижаривает, клен зелен! И работа на ум не идет.

— А что, много ее у тебя?

— Спрашивай у больного здоровья. Не знаешь иной раз, за что хвататься.

От шуток перешли к деловому разговору. Наглядевшись утром на работу лесорубов, Василий припомнил разговор с Николаем Матвеевичем и спросил:

— Посмотрел я, сколько сучьев после валки остается — прямо горы!

— После валки… Посмотрел бы ты, сколько вообще отходов пропадает.

— Так кто же виноват-то? — встрепенулся Василий. — Открыли бы завод перерабатывающий, получали бы спирт древесный и все такое.

Илья поворошил слежавшиеся под картузом волосы, усмехнулся.

— Э-э, клен зелен, думаешь, не дебатировали мы такую проблему? Так дебатировали, что оскомину набили. Завод, говоришь, открыть… Да ведь есть он у нас, клен зелен, давно уже действует!

— Ну, а в чем же дело? Почему же пропадают дрова, хворост и все такое?

— А потому, что надо что-то дооборудовать, нужны какие-то добавочные механизмы, лишние хлопоты. Конечно, древесный спирт изготовлять — тут дело сложное, особый завод нужен, особая технология. Тут, клен зелен, и сырья для него от наших лесов маловато, межобластной, может, надо строить. А плитка, например, да прочие поделки — эти особых забот не требуют. Да как у нас выходит? Один из последнего старается, другому лишь бы день прошел. Если бы все заботились да берегли народное добро — ого, клен зелен, не то бы у нас было! Не только дерево — сучки и пни не пропадали бы.

Илья взглянул на часы и спохватился, поднимаясь:

— Ша, ребятки, некогда мне, клен зелен. Прокатил бы вас по лесу, да спешу, ждет меня лесоустроитель.

И с тем уехал, оставив двоих на попечение друг друга…

Было жарко, парить стало пуще прежнего, и Егор разомлел, улегся на траве под березой. Через минуту он уже спал безмятежно, свернувшись калачиком и сладко посапывая, приоткрыв малиново-алый рот. И Василий начал засыпать, не в силах побороть вязкую, словно разогретая смола, дремоту…

Долго бы, наверное, он проспал, если бы не разбудил первый громок. Приподнявшись, Василий встряхнул тяжелой от сонной духоты головой и легонько потолкал Егора: пора, мол, искать убежище от грозы. Не успели размяться после сна, как послышались за овражным чапыжником, в стороне Высокой макуши хриплые голоса и звуки музыки. Глянув в ту сторону, завидели тянувшийся кверху дым.

— Дядя Вася, кто-то костер разжигает, — беспокойно заметил Егор. — Пойдемте скорей!

Они перебежали поляну и остановились как вкопанные. Под старым дубом, который сберегали все, как глаз во лбу, возле самой ограды… разгорался костер. Вокруг него расположились полураздетые великовозрастные молодцы, чуть поодаль лежали пузатые рюкзаки, а на столбике ограды висела, надрываясь, черная коробка транзистора. Пришельцы, обступив костер и неестественно кривляясь друг перед другом, подвывали транзисторному хрипу:

Я не верю судьбе,

Я не верю судьбе…

Что-то дикое и жуткое было в этой хрипоте и завыванье голосов, сдобренных гоготом и вскриками. Казалось, морские пираты далеких времен высадились с разбитого судна и, очутившись на суше, вот в этом лесу, справляют свое разбойное пиршество.

— Туристы, наверно, — догадался Егор. — Смотрите, дядя Вася, ограду ломают… дуб еще сожгут… Давайте их разгоним!

— Постой здесь, я один, — приказал Василий мальчишке и метнулся к дубу, продираясь сквозь густой чапыжник.

Разгулявшаяся ватага, не обращая на него внимания, знай продолжала свое. Рядом валялись опорожненные бутылки, на разостланных по траве газетах — консервные банки, остатки хлеба с колбасой. Но больше всего бросилось ему в глаза не это, — из горящего костра торчали поломанные жерди ограды и аншлаг, минуту назад предупреждавший о неприкосновенности дуба. Чернявый длинноволосый парень подбивал их ближе к огню и, глядя на Василия выпуклыми глазами, смыргая копчиковым носом, подыгрывал по-своему ватаге — гогочущей, ухающей, воющей:

А нам все равно,

что дверь, что окно…

Блаженно-приторное выражение его мелкого личика, обрамленного бакенбардами с Иисусовой бородкой, так и взорвало изнутри Василия. Не видя ничего, кроме этого «христосика» в облезлых, стянутых на коленях джинсах, в попугайски крикливой распашонке, из которой выглядывала латунная крестулька на красном шнурке, не удержался:

— Вид у тебя, молодой человек, божий, а хамить-то зачем?

— Пардон, пардон, как вы сказали? — вздернулся чернявый.

— Хамить, говорю, не надо. Святое дерево, ровесник Куликовской битвы, а вы руку на него подняли!

— Ах, святое дерево… — притворно ухмыльнулся «христосик». — А мы, пардон-с, и не заметили.

— И это не заметили? — выдернул Василий из костра жердину с прибитым к ней обгорелым куском аншлага.

Но тут приподнял голову другой, лежавший на траве неподалеку, — с усами, как у старого моржа, и не по возрасту растолстевший.

— Э-э, что вам, дядя? — спросил он сонным голосом, оттопырив пухлые губы.

— Во-первых, не намного-то я старше, чтобы дядей называть…

— …Во-вторых, оне-с повелевают нам погасить огонек-с, — перебил, хихикнув, чернявый.

— Вы что — лесник? — снова прошлепал губами «морж».

— Такой же, как вы, только совесть имею, — отпарировал Василий.

— А может, дядя выпить захотел? — подсказал третий, с волосами до плеч, уложенными по моде шекспировской эпохи.

— Н-ну, если выпить, так, пожалуйста, мы народ гостеприимный. — И с этими словами «морж» лениво обернулся к сидевшей у его изголовья девице, подстриженной под лысуху, только что вынырнувшую из воды, и раскрашенной так, словно собиралась играть клоунаду: — Э-эм-ма… налей, пожалуйста, сердитому незнакомцу… может, он подобреет.

Привычным жестом курильщика девица откинула руку с дымящейся папиросой, придерживая ее в двух пальцах, шевельнула было массивными, как гаубицы, ногами в кургузых шортах и капризно протянула:

— Эр-рик, налей ты сам… я уста-ала…

«Не дай бог, кому в жены достанется», — мимолетно подумал Василий. Ее наигранные манеры будто масла подлили в огонь, набухла рука, сжимая дымящуюся жердину.

— Молодые люди, я не шучу с вами. Погасите костер и давайте отсюда по-хорошему.

— В противном случае — милиция? — дремотно зевнул «морж».

— Я и сам потушу.

И тогда другие, лежавшие в тени на траве, скорчились, хватаясь за животы:

— Ох-ха-ха-ха!

— Страшный какой, дяденька!

— Вот напугал!

— Го-го-го!

Этот издевательский гогот толкнул Василия с последней грани терпимости, и дальнейшее произошло в какие-то секунды. Он помнил только, как полетели из-под дубины головешки от костра, как ухнул, обдав всех паром и дымом, опрокинутый в жар чайник и как надвинулась потом, обступая его, ватага.

— Дядя Вася! — раздался за кустами приглушенно-испуганный голос.

Это вырвалось у Егора, когда тот, онемелый, с расширенными глазами, увидел в руках «дикарей» сверкнувшие ножи. Закрыв глаза от ужаса, он хотел крикнуть во весь голос, на весь лес, но язык будто ссохся во рту, и его никто не расслышал, потому что одновременно грянул близко раскатистый гром. Сорвавшись с места, он понесся так, будто гналась за ним толпа пиратов. Над лесом разрывалось небо, деревья, как подкошенные, казалось, валились ему на голову, а он бежал во все свои детские ноги, испуганно вжимая голову в плечи. Так и выскочил на дорогу в полубеспамятстве, выскочил и остолбенел, не зная, куда дальше бежать, кому кричать. Ни ребят-патрулей, ни отца или кого-то рядом. «К дяде Коле, к дяде Коле скорей!» — ударила в голову догадка. Скорее, скорее туда, на лесосеку, там люди, там дядя Коля…

— Дядя Коля-а! — закричал он, задыхаясь от быстрого бега и порывистого ветра. — Дядя Коля-а!

Уже и лошадь с повозкой завиднелись в конце лесосеки, а в горле у него сперло от сухости, крик не получался.

— Дядя Коля-а! — машет он руками на бегу, падая и снова вскакивая. — Дядя Коля-а-а!

Споткнувшись обо что-то, не видное в траве, Егор кувыркнулся со всего маху чуть не под ноги лошади…

Из-за деревьев со стороны лесосеки показался Николай Матвеевич. Подойдя к повозке, он увидел пластом лежавшего мальчишку, потряс за плечо:

— О-о, да это Его-орка! Откуда ты, озорник, или разыгрываешь дядю Колю?

Мальчишка только рот раскрывал, заглатывая воздух, — слова вымолвить не мог.

— Ты что же это, грозы испугался? Или заблудился, отца потерял? Ну, ну, не бойся. И гроза скоро пройдет, и домой доберешься.

Помог ему подняться, ласково потрепал, как мужчину, по плечу.

— Там… Крюков верх… дядю Ва-асю… — выдавил Егор бессвязно.

Николай Матвеевич только плечами пожал, ничего не понимая.

— Да что такое, говори же толком!

Скороговоркой, проглатывая слова, Егор объяснил, что случилось там, возле старого дуба в Крюковом верху.

— Много их там! — раскинул руки. — И с ножами к нему… Скорее, дядя Коля… убьют его!..

Снова близко прогрохотал над лесом гром, стукнулись о траву первые крупные капли. Николай Матвеевич понял наконец и засуетился, подсадил в повозку мальчишку. Прыгая по корневищам и валежинам, повозка затарахтела, замелькала колесами.

Дождь опустился горохом, и только сейчас Егор вспомнил про новую панаму, которую обронил, когда бежал по лесу. Крупные капли ударяли его по открытой голове, но что там дождь, если спасать надо дядю Васю… Вдруг повозку подкинуло так, что он язык прикусил, едва удержался, расцарапав руку о грядку. Дядя Коля гикнул, стегнул с досады лошадь, и та понеслась еще быстрее.

Тем временем, пока Егор бежал к леснику за подмогой, Илья катил на мотоцикле по направлению к Крюкову верху. И не один, а с лесоустроителем из областного управления. Вздумалось тому приезжему взглянуть на легендарный дуб с его громким названием, вот и торопились успеть до грозы.

На поляне перед овражком мотоцикл чихнул и смолк. Тут-то и донеслись до них крики со стороны дуба, так что Илья даже замер, не снимая рук с руля. И, опомнясь, кинулся на крики, забыв о своем спутнике.

Первым, кого он увидел, был человек с окровавленной головой и в порванной рубашке, отбивавшийся от нападающих. Не сразу узнал он в этом человеке Василия, а только выскочив на пригорок, когда уже оказался рядом. Ближний к нему, с моржовыми усами, лягнулся было ногой. Илья успел схватить ее и дернуть к себе так, что тот ахнулся затылком о землю. Но тут подскочили к нему двое. Первого Илья рванул одной рукой за гриву, другого тычком в подбородок отбросил в дымящийся костер. И тогда чернявый, метнувшись к нему коброй, выхватил нож. Илья пригнулся, резким ударом ноги угодил ему ниже локтя, и нож взлетел, сверкая рыбой. Успел схватить за красный шнурок с крестом, но тот оборвался.

— Братцы, полундра! — крикнул чернявый, увидев на Илье тельняшку.

— Ай, — взвизгнула толстобедрая девица.

Илья схватил увесистую головешку, а тут и лесоустроитель подскочил на подмогу. Чернявый, дрыгая ногами в облезлых джинсах, раком пополз в кусты, и другие бросились как зайцы кто куда.

— Что, лохмачи-христосики, в лесу вам тесно?..

И вдруг стало тихо, только слышался треск в кустах от убегавших. Илья обернулся, увидел лежавшего без движения Василия: с виска его стекала алая струйка, не успел, наверное, увернуться.

— Вася, Вася, что с тобой? — принялся трясти за плечо. — Вставай же!..

— Вот они, во-от! — раздался рядом знакомый звонкий голос, и вслед за этим показались Николай Матвеевич, а за ним Егор.

Мальчишка глазам своим не поверил, увидев отца. И тут же осекся, глядя, как тот перевязывал клочьями рубашки голову дяди Васи.

— Да кто же его так? — всплеснул руками Николай Матвеевич. — Да как же это?..

Оглядев пригорок с затухающим кострищем, с рюкзаками и шмотками вокруг, Илья брезгливо заметил:

— Прихватим как свидетельство… А-а, вот еще!.. — Увидел оброненные кем-то корочки, раскрыл — проездной билет с фотокарточкой. — Теперь уж вам, «христосики», не скрыться.

Василия, так и не пришедшего в сознание, бережно понесли к повозке.

А гроза все не утихала. Огненными плетями хлестали молнии небо и землю, накатывался гром, как бы проламывая крышу над головой, гудел ветровал, раскачивая верхушки деревьев. Кто выше, кто смелее — тому первый, самый страшный удар…

VII

Василий пришел в себя в просторной светлой комнате с высоким белым потолком и стенами бледно-голубого цвета, отчего те казались студеными, как лед. Он почувствовал в себе странную опустошенность, словно уплывал куда-то, подхваченный невидимым течением. А когда открыл глаза, то увидел близко над собою незнакомое лицо женщины во всем белом, от которой, как и от стен, дохнуло холодом, и тут сознание его стало проясняться. Он заволновался, хотел было приподняться, но в глазах поплыли красно-желтые круги, а тупые боли во всем теле как бы пригвоздили его к месту.

— Лежите, лежите спокойно, — послышался сквозь звон в голове тихий голос женщины.

Однако губы его уже раскрылись сами собою, прошелестели невнятно полушепотом:

— Где… я?

— В доме отдыха, — отозвался все тот же ласковый голос, и Василий увидел, как лицо ее осветилось детски милой улыбкой.

«В доме… отдыха, — повторил он про себя. Но, задумавшись и вспоминая, спохватился вдруг: — В каком… доме отдыха? Да я в лесу был»…

И снова прошелестели его губы, но уже громче:

— Где… Егор?..

— Вон он, вот ваш Егор, — слегка кивнула женщина.

Василий медленно повернул от стены свинцово тяжелую голову и тут только заметил двоих, сидевших неподалеку и также одетых в белое. Он всмотрелся в их лица, узнал Илью, Егора и слабым движением головы заодобрил их присутствие.

— Больно? — негромко спросил Илья.

Василий хотел ответить и только охнул от прилива боли, точно сжали тисками голову. Теперь он понял, что лежит на больничной койке.

Женщина сделала знак рукой и, поднявшись, Илья с Егором молча направились к выходу…

Сознание вернуло к Василию то, что случилось у старого дуба. Припомнилось, как лез на него с ножом чернявый «иисусик», как отбивался он от наседавших, пока не подоспел, будто с неба свалившись, Илья, а кто и чем ударил его в этот момент, так и не мог себе представить.

Затем в мыслях пошел он, пошел по лесным дорогам вслед за мальчишкой, пересекая то непролазные чащи, то залитые солнцем поляны с их пышным цветением трав и щебетом птиц, — и все это закружилось плавно, обволакиваясь туманом, повело в то далекое и сказочное, что давно уже вырисовывалось в его воображении…

Отступление в будущее

…мы хотим, чтобы современники наши не забывали, что после нас будут жить многие поколения… Мы хотим, чтобы потомки не корили бы нас, что мы слишком много отобрали у них — их же именем.

Л. Леонов.

Ясное летнее утро.

По гладкой и ровной, как стрела, дороге мчится машина, и бег ее напоминает полет стремительной чайки.

Слева и справа тянутся сады с диковинными плодами, гибридами севера и юга, — рви и ешь, сколько тебе угодно.

За садами изумрудным морем расплеснуты леса и поляны, зелеными коврами стелются посевы.

В плавных поворотах прямых и ромбических крыльев уплывают вслед за машиной бело-розовые города и поселки.

Распахивая двери, зазывают путника гостеприимные мотели, уютные коттеджи, станции для зарядки машин.

За машинами не видно синих или черных шлейфов выхлопного газа, как это было в двадцатом веке, и двигатели их, неся в себе аккумуляторный заряд, бездымны, бесшумны и достаточно мощны.

В машине сидят двое: молодой человек с выразительными глазами и прической, уложенной серповидной скобкой надо лбом, и девушка с лицом атласно-смуглой, как у юной березки, кожи, черноглазая, с приспущенными по узким плечам темными, чуть вьющимися волосами. Они едут в двухмесячный отпуск, который станет для них одновременно свадебным путешествием: Василий получил его за новую научную работу, недавно одобренную ученым советом, Эмилия — за диплом с отличием, который ей только что вручили после окончания гидрологического института.

Машину они взяли на прокатной станции, как обычно брали все, кому она понадобится: ни платы за нее, ни никаких-то особых условий.

Свой отпуск молодые люди решили провести так: сначала заедут на родину его дальнего предка; затем ознакомятся с лесами и реками средней части Восточной Европы; достигнув Черного моря, отдохнут там немного на пляже; от моря направятся на запад Европы, откуда девушка приехала сюда учиться. Но отпуск этот был не просто увеселительной прогулкой: по пути они задумали собрать материал для будущих научных работ.

— Странно, если вспомнить историю… — проговорил Василий. — Мы едем в твою страну, где были в свое время какие-то фашисты. В ту пору там приняли бы меня за шпиона или красного агитатора.

— Да, сложное было то время, — согласилась с ним спутница. — Какие-то войны были, границы, валюты… А сейчас поезжай в любую страну, хоть за океан, и нигде не спросят с тебя визы, не станут придираться — чей ты, куда и зачем? В любом поселке или городе, в любом мотеле тебя накормят, пригласят на ночлег. И денег каких-то не спросят. О-о, как трудно, наверное, жилось нашим предкам!..

— Если бы не поездка на твою далекую родину, я предпочел бы машине велосипед, — сказал Василий, с завистью посматривая на мелькавших сбоку велосипедистов всех возрастов, от малого до старого.

— Хорошо, Василек, — улыбнулась его подруга, — в следующий отпуск мы исправим эту ошибку.

Он нажал одну из кнопок на пульте, перевел машину на автоматическое управление, затем включил трансконтинентальный телевизор, установленный на переднем щитке.

— Посмотрим, что делается на твоей Родине…

На экране телевизора появились и медленно поплыли перед глазами живописные, подернутые синеватым туманом горы, потом зеленые долины, расчерченные на клетки плантаций, белые скопления домов. А когда он переключил изображение с панорамного на избирательное, их взору четко предстали небольшой поселок, сады вокруг него и коричневые от солнца люди под широкими шляпами.

— Вот она, моя родина! — воскликнула девушка. — Видишь слева третий домик под красной крышей? Там и живут мои родители. А вон неподалеку речка, куда я бегала купаться. Чистая, как хрусталинка!..

— Соскучилась, Миля, да? — обернувшись к ней, ласково спросил Василий.

Эмилия кивнула согласно, и глаза ее восторженно заблестели;

— О-о! — воскликнула она. — Ты посмотришь, какие у нас чудесные долины и горы, какое лазурное море!

— Не такое ли, как было в двадцатом веке? — усмехнулся Василий и вытянул из кармана записную книжку, куда заносил деловые выписки, любимые изречения мудрецов. Нашел одну такую выписку, подчеркнуто громко принялся читать: — «Если вы закажете рыбное блюдо в ресторане где-нибудь на побережье Средиземного моря… вам скорее всего подадут рыбу, выловленную в Атлантическом океане. И считайте, что вам повезло. Во всяком случае, вы останетесь здоровы… — Сделал паузу, отыскивая нужные строчки, и продолжал: — Потому что Средиземное море — колыбель нескольких цивилизаций, чьи „многошумные, рыбообильные“ воды были воспеты Гомером, постепенно превращается в огромную сточную канаву… Некогда прозрачные волны сейчас несут в себе полный набор химических элементов во всех вообразимых сочетаниях, включая чрезвычайно ядовитые металлы: кадмий, ртуть, свинец… Этот „ассортимент“ ежегодно пополняется тремястами двадцатью тысячами тонн нефти…» Не такое ли то море, в котором ты хочешь меня искупать? — усмехнулся он, закрывая книжку.

— О, нет, — возразила Эмилия. — Те времена давно уже минули. Нелегко далось людям вернуть нашему морю прежнюю славу, но все-таки ее вернули.

— Я бы с удовольствием написал историю исцеления твоего моря, но, увы, сначала надо кончить задуманную работу. Она потребует от нас немало трудов и времени.

— О, да, да, — согласно кивнула Эмилия. — Перед этим мы должны хорошо отдохнуть. У нас уже поспевают фрукты…

— Непременно, Миля.

Плескалась под легким ветром листва придорожных деревьев, и шелест ее напоминал усыпляющий лепет морской волны, целующей песчаный берег…

С той поры, как они познакомились (это было год назад), мечты их оказались настолько общими, что они решили после отпуска взяться за совместную научную работу. Тему ее они уже определили: «Причины изменений химического состава подземных вод и проблемы их очистки от вредных веществ».

Несмотря на молодость (ему было двадцать семь), Василий опубликовал несколько научных работ по истории защиты природы в двадцатом веке.

Эмилия была на шесть лет моложе его, однако и она успела напечатать в институтском журнале две солидные работы, убедительно обоснованные научными выводами. А когда познакомилась с Василием, обрела в себе еще больше уверенности…

Все выше поднималось яркое солнце.

Впереди завиднелся крупным планом указатель близкого города. Не доехав до города, они увидели многоцветные, самых причудливых форм рекламы на фронтонах и на крышах зданий. Два крайних, башенного типа высоких дома как бы образовали въездную арку, на которой огненно пламенела крупная надпись:

Город основан в 1938 году

Добро пожаловать!

Отсюда начиналась главная улица, застроенная многоэтажными домами. Как и в других городах, где приходилось бывать Василию, дома здесь отличались один от другого и формой, и красивой отделкой. Стройные ряды деревьев вдоль пешеходных дорожек и проезжей части улицы, аккуратные газоны и клумбы с обилием цветов, фонтаны с радужно сверкающими брызгами, нарядная арка с вывеской, обозначавшей Центральный парк отдыха (оттуда слышалась музыка, а сквозь деревья мелькали кадры дневного панорамного кино). И нигде ни единой соринки. Словом, это был невеликий по своим размерам город, обыкновенный, но со своим лицом, и Василий не удержался, воскликнув:

— Да тот ли это самый, раскритикованный моим предком?..

На главной улице они увидели рекламу, которая приглашала всех пообедать.

— О, как я проголодалась! — воскликнула Эмилия.

— Заедем, — согласился Василий, — я тоже не меньше.

Кафе оказалось прямо на открытой площадке с декоративными «грибками» над каждым столом. Столики на любой выбор — одноместные, на двух или трех обедающих, и такие, за которыми могла бы сесть целая компания. Они выбрали двухместный, с пышным букетом живых белых роз. Посмотрели меню — вроде ничего особенного. Обычные холодные закуски, мясные и рыбные блюда, овощные и молочные, отварные и жареные. Однако гречишные блины на конопляном масле сразу же привлекли внимание Василия.

— Старая русская кухня никогда не пользовалась дурною славой, — потер он руками. — Как говорит история, со второй половины двадцатого века коноплю в этих местах предали забвению, и люди забыли вкус конопляного масла… Между прочим… — Он вытянул из кармана записную книжку. — А вот прочитаю, что писал об этом поэт двадцатого века:

Что-то в царстве

Света и металла

Масла конопляного

Не стало.

— О-о, — улыбнулась Эмилия, — тогда попробуем, что за деликатес.

— На холодное меня устраивает севрюга заливная. Ты не против?

Она согласно кивнула.

— Неплохо и окрошку зеленую.

— Мне тоже полпорции.

Василий набрал на циферблате миниатюрного автомата, вмонтированного в стол, номер места и выбранных блюд, и через две минуты к ним подкатил передвижной столик с заказанным обедом.

Когда они отведали того и другого, самые обыкновенные блюда оказались настолько вкусными, что Василий повторил заказ, а разборчивая в кулинарных делах его подруга не преминула похвалить:

— О, здесь готовят по-своему вкусно!

После обеда они попросили книгу отзывов, и краснощекий шеф-повар, узнав в чем дело, довольно улыбнулся, открыл приезжим «секрет».

— По калорийности и содержанию витаминов все блюда у нас сбалансированы так, что какое бы ни выбрали, в обиде не останетесь. Так что будьте здоровы, и просим на ужин!

— Ну вот, быстро и хорошо, — проговорил Василий, выходя на улицу. И усмехнулся, снова вспомнив историю: — А в двадцатом веке нам пришлось бы постоять у раздаточной, заплатить сколько-то денег, да и не знаю, так бы нас накормили или нет…

Дальше они поехали кольцевой дорогой вокруг города. Мимо, как в медленном танце, разворачивались, проплывали прямые улицы с красивыми насаждениями. Площадки между домами казались скверами и бульварами, здания буквально утопали в зелени деревьев.

На окраине глазам их открылись огромные белые корпуса. Сплетенные воедино хитроумные сооружения были сплошь окружены деревьями и кустарниками, цветочными газонами и клумбами, тут и там сверкали перед солнцем хрустальные струи фонтанов.

В проходной их вежливо пропустили с группой других отдыхающих, проводить которых вызвался молодой рослый гид в белоснежной рубашке. В просторном, полном дневного света зале с вьющимися по стенам растениями, с цветами вдоль проходов не слышно было жужжания аппаратов, так что можно было разговаривать шепотом. К тому же, как приятно удивился Василий, под стеклянными сводами помещения гонялись друг за другом, свободно влетая и вылетая в распахнутые окна, ласточки.

— Выводят птенцов, — сообщил с улыбкой гид.

— Какой здесь свежий воздух! — заметил Василий.

— Да, по чистоте и целебности воздух в наших цехах мало уступает лесному.

— Вот не ожидал! — признался Василий. — Ведь было время, когда от вашего комбината, простите, от старого его предшественника деревья засыхали.

При этих словах гид остановился и с удивлением посмотрел на странного экскурсанта: откуда тот знает всю подноготную?

— Мой предок, многаждыпрадедушка, занимался исследованием окружающей среды, — объяснил Василий. — Недавно я нашел в его архиве свидетельство того, каким было в ту пору ваше предприятие, ваш город и окрестные места.

— О-о! — позавидовал гид. — А я про своих предков знаю только из устной легенды. Давным-давно, рассказывает она, жил-был такой Илья Крюков, по его фамилии и местечко здесь в лесу называется. А может, наоборот, фамилия от местечка. И был у него сын-лесник.

— …которого звали Егором? — мягко перебил Василий.

— Вы что, волшебник? — поднял брови гид.

— Так я же говорю, архив у меня…

— Ах, да! О-очень рад с вами познакомиться! — И гид восторженно протянул руку, назвал себя Ильей.

— Ну вот, и вы, оказывается, тезка своего многаждыпрадедушки, как, впрочем, я… И ходили они, как сказано в архиве, по здешним лесам, защищали вместе знаменитый дуб.

— Тот самый, что называли Высокой макушей?

— Именно тот.

— Вот так встреча! — гид просиял и бросился обнимать Василия, как брата после долгой разлуки.

Узнав в чем дело, экскурсанты принялись с шутками, со смехом поздравлять счастливцев.

— Извините, я совсем забыл о своих обязанностях, — спохватился наконец гид. — Сейчас я проведу вас по другим цехам, а потом поговорим. Правда, Василий… извините, как вас по отчеству?

— Мы уж не такие старики, — пошутил Василий.

— Ах, да, да, — кивнул Илья.

Обойдя еще несколько цехов и проводив экскурсантов, он открылся Василию, что настоящая его профессия — инженер-генетик, а гида он заменяет в свободное время, потому что знает и любит свое предприятие.

— Простите, я забыл вам представить, — и Василий подвел Эмилию. — Это моя подруга…

Тот вежливо поклонился и полюбопытствовал:

— Так куда же вы, извините, направляетесь?

— Да-алеко! — ответил Василий. — Мою подругу потянуло на родину, на запад Европы.

— В наше время это не удивительно. Но, может, заедемте ко мне в гости, посмотрите, как я живу?

— Спасибо, — поблагодарил Василий. — Мы непременно воспользуемся вашим приглашением, но только на обратном пути. А сейчас нам хотелось бы посмотреть места, где хаживал когда-то мой предок, — поселок лесной, дуб легендарный…

— Сколько лет-то прошло с той поры! — заметил Илья.

И пояснил, что там, где было когда-то лесничество, открыли павильоны отдыха, а чуть подальше — лесную школу. На месте же Сорочьего верха заложен опытный сад, где акклиматизируются такие лекарственные культуры, как женьшень, облепиха, лимонник, зизифус.

— Там же свалка была! — заметил Василий.

— Увы, — развел руками Илья, — свалок у нас днем с огнем не найдешь. Все бумажки или склянки, все до последней мелочи идет на перерабатывающий завод. Я уж не говорю про такие дефициты, как металлы, которые собраны до единой гайки или гвоздика.

— Ну, а что же с дубом знаменитым, цел ли он?

— К сожалению, не дожил старик до наших дней, на корню засох. Теперь на том месте молодой поднялся.

— А родник там был — уцелел?

— Увы, затеяли на том месте когда-то стройку, арт-скважину пробурили — и вода пропала. Наверное, и дуб оттого засох.

— Во-он как! — задумчиво произнес Василий. — Однако надо бы взглянуть. Не составите ли компанию?

— К вечеру — с удовольствием, а сейчас не могу, — ответил Илья. — С минуты на минуту придут сюда школьники, наша будущая смена. Надо показать им комбинат.

Они все-таки договорились встретиться вечером и вместе отужинать.

Василий усадил Эмилию в машину и направился по кольцевой трассе, вдоль которой замелькали указатели: даже и без карты, без расспросов по ним можно было бы отыскать любой желаемый пункт…

Не прошло и полчаса, как они остановились на обочине лесной дороги. Определили по старой и новой схеме местоположение Крюкова верха и направились в глубь леса. Скоро они вышли к неглубокой лощине с покатыми склонами, заросшими рябиной, черемухой, смородиной. На дне ее не было никакого признака воды, лишь редкая и чахлая осока свидетельствовала о том, что некогда здесь было сырое место. По другую же сторону лощины она заметили следы старых построек — поросшие кустарником ямы, кучки мелкого щебня. Обследовав склоны лощины, отыскали лишь горстку покрасневших земляничинок, — разве это ягоды, о которых писал его предок?

— Вот они, следы неразумного вмешательства в природу, — проговорил Василий. — Стоило нарушить ее, как пропали и вода и ягоды. Да и лес уже не тот: ни дубов здесь высоких, ни лип с медовым цветом. Правда, здесь много березы и лиственницы, есть еще какие-то гибридные деревья, но сплошные дубравы исчезли. Видно, прав был автор «Русского леса»… — Он достал из кармана записную книжку и принялся листать мелко исписанные странички. — Вот, послушай, Миля…

«…реки западные родятся из нескудеющего ледникового фонда, а наши — из хрупких лесных родничков, и неосторожным обращеньем с лесом у нас гораздо легче повредить тонкий механизм природы»…

— Здорово подметил, а? Люблю, признаться, перечитывать старика! — Перевернул еще страничку и, одухотворенный, воскликнул: — А как он лес защищал! Ну, вот хотя бы… вникни в эти слова:

«…Мы просто не замечали его, потому что он был свой, домашний и вечный, всегда под рукой, как воздух и вода, как заспинная сума, где и сонной рукой нашаришь все потребное душе и телу. Мы пользовались его услугами и дарами, никогда не принимая в расчет его нужд и печалей»…

— Умные мысли! — заметила, дослушав, Эмилия. — И сколько же нам придется поработать, чтобы восстановить природу, какой она была до известной цивилизации!

— Кое-что уже не восстановишь, — развел руками Василий. — Где теперь отыщешь тех животных или растения, которые навсегда исчезли с лица земли?

Пройдя немного, они увидели холмик с молодым дубом, о котором говорил им гид. Василий понял, что это и есть то самое место, где сразился, защищая дерево, его далекий предок. На общем фоне леса дуб заметно выделялся стройностью и пышно развитой кроной. На нем висела табличка, обозначавшая, что дереву этому сто двадцать лет, а прародителю его было… семьсот. И, как свидетельство тому, на холмике сохранилась большая, размером в обеденный стол, круговина с остатками пня.

Василий засуетился, нацеливая кинокамеру то с одной, то с другой стороны — так, чтобы в кадрах оказалась Эмилия. Затем и она снимала его на фоне памятного места.

Потом, оба раскрасневшись, они сидели на склоне холмика, отдыхая от беготни с кинокамерой, от поцелуев и объятий, и точно забыли обо всем на свете…

Спохватились, когда уже послышалось из-за деревьев близкое «Ау-у!». Не успели они выбраться из зарослей, как увидели идущих навстречу Илью и невысокую женщину в пестром платье, которая вела за руку светловолосого малыша.

— Разрешите представить вам мою неотвязную, — улыбнулся Илья, слегка поклонившись.

— Мария, — протянула женщина руку Эмилии, затем ее спутнику.

Не отрывая взгляда от мальчишки, Эмилия любовалась его разительной похожестью на родителей — слегка усмешливым взглядом иссиня-серых отцовских глаз, чубчиком светлых, как у матери, волос. И не удержалась от прихлынувших к ней чувств, протянула к нему руки:

— Как зовут тебя, мальчик?

— Егором, — бойко ответил тот.

— А сколько тебе лет?

— Три года два месяца и восемнадцать дней.

Все рассмеялись такой точности, а мальчишка даже не улыбнулся: и что тут, мол, смешного?

— Друзья мои, жизнь повторяется! — воскликнул Василий. — На этом месте встретились когда-то мой предок-тезка и друг его Илья с сыном по имени Егор.

— Любопытно! — заметила Мария.

— Да, наши имена повторились. Но хотелось бы повторить то, что делали наши предки. Они умели постоять вот за такую красоту, — повел он рукою вокруг. — И мы обязаны вернуть природе все, чего не успели вернуть наши отцы, наши близкие и далекие пращуры…

— О, да, да, — согласно качнул головою Илья. — Что бы мы ни делали, а забывать об этом не имеем права.

— Ну что же, друзья, а теперь поужинаем? — и Василий кивнул на указатель места, где разрешалось разводить костер.

— У меня другая идея, — предложил Илья. — Хочу пригласить вас на рыбалку, удочки я захватил. Кстати вам, наверное, интересно будет посмотреть нашу главную реку. На машинах это всего минут двадцать.

— А что, пожалуй, можно и посмотреть, — согласился Василий.

— Едемте! — поддержала его Эмилия.

Как только они выехали из леса, начались поля, четко разделенные, как на схеме, лесополосами и приовражными посадками. Илья вел свою машину впереди и не раз останавливался, приглашая взглянуть на посевы. Хлеба действительно радовали глаз: густые были, как щетка, с крупными, во всю ладонь, колосьями на упругих стеблях, не боящихся ливней и повальных бурь.

Но вот поля кончились, и машины снова нырнули в лес. А когда выскочили на опушку, в глаза ударило косое солнце, и раздвинулась впереди живописная картина. Пологие холмы плавно опускались к зеленой долине, по которой золотистой лентой петляла река. Чуть правее пестрела разноцветными лодками водная станция, неподалеку от нее виднелось аккуратное белое здание.

— Это водозабор, — пояснил Илья. — Отсюда вода идет в наш город, а пониже сбрасывается отработанная. Но у нас такая система очистки, что отработанной ее можно назвать только условно: по чистоте своей она ничем не отличается от обычной, к тому же наш комбинат обогащает ее необходимыми биокомпонентами. Так что рыба и вся другая живность чувствуют в ней себя прекрасно. Скажу еще, недавно раков запустили, которые исчезли здесь когда-то.

Он повернул налево, на боковую дорогу с площадками для стоянок, проехал до конца ее и остановился. Местность здесь была еще живописнее. По обе стороны реки, взбираясь на холмы, тянулись леса, на пойме тут и там зеркально поблескивали небольшие озерца в зеленой оправе тростника, а по берегам их над самой водою клубились заросли густого лозняка.

— Здесь и устроимся на рыбалку, — сказал Илья и скомандовал: — Берем котелки, снадобья, удочки — и за мной!

Подошли к прогалине меж кустов с утоптанным пятачком, с круговинкой старого кострища поблизости.

— У нас такой порядок, — заметил Илья. — Новых кострищ не устраивать, траву зря не топтать, мусора на привалах не оставлять.

Они принялись налаживать удочки. Илья копнул концом удилища илистый грунт у берега и заметил:

— Обрати внимание: где черви, там здоровая, ничем не зараженная земля. А вода-то… видишь, дно просматривается?

— Похвально, похвально, — отозвался Василий. — Непременно отмечу это в своей новой работе. Ты знаешь?.. — вдруг оживился он. — Кроме архива своего предка, я разыскал немало старых книг с описаниями здешней природы. Например, описывались речки Локна и Снежедь с их окрестностями. Любопытно, как они выглядят сейчас, надо заехать по дороге. Но вот что хочу я заметить. И тогда, в двадцатом веке, люди доказывали: реки мелеют из-за того, что вырубили леса возле них, осушили поймы, большие и малые болота. Вдобавок с распаханных склонов каждую весну в реки сбрасывались огромные массы плодородной почвы. — Окинув взглядом реку, Василий упрекнул: — Ваша тоже здорово обмелела. С водоохранными лесами и у вас, я вижу, дело не блещет. Вон озерца на пойме — это хорошо, Да не мешает еще болота восстановить, какие были здесь, наверное, когда-то. Именно болота поддерживают уровень воды.

— Доказывай, доказывай своей наукой, — согласно кивнул Илья. — Без науки, как пелось в старой песне, что без воды — ни туды и ни сюды.

Егор внимательно следил, как взрослые наживляли крючки и закидывали их дальше от берега, отчего по спокойной реке разбегались забавные кольца. Пока не было клева, он побежал к матери, чтобы помочь ей набрать сухих палочек для костра. Но именно в этот момент с радостным криком «Опля-а!» отец взметнул над собою сверкающую рыбу. Бросил Егор подобранный сушнячок и помчался к рыболовам.

Прошло немного времени, и Василий по-мальчишечьи обрадованно вскрикнул:

— Вот-та!

Через голову Егора перелетела, подобно осколку радуги, красиво блеснувшая рыба. Он бросился за ней, схватил было и завопил, размахивая уколотым до крови пальцем:

— Ой, ой, больно! Ой, мамочка!

— Да это же ерш! — рассмеялся отец. — Сам Ерш Ершович, про которого сказку тебе читали. Такой забияка, что близко к нему не подходи.

Предзакатный клев был дружный. Даже Василий, хотя и не считал себя рыболовом, поймал с десяток ершей, голавля и плотвицу.

— Ну все, кончай рыбалку. Теперь у нас будет ершино-голавлино-сазанья уха.

И всем стало весело, все проворно засуетились вокруг костра…

За шутками не заметили, как закатилось солнце и подступили сумерки. На прощанье мужчины крепко обнялись, а Эмилия все прижимала к себе мальчишку, все не отпускала.

— Спасибо, друзья, спасибо за веселую компанию. На обратном пути непременно заедем. А сейчас… — развел руками Василий, — простите, мы решили скоротать эту ночь вот здесь, на свежем воздухе. Посмотреть на закат, послушать ночную природу.

— Да, да, это неплохо. Мы тоже иногда позволяем себе такое удовольствие. Ну что же, спокойной ночи, счастливого пути!

Василий и Эмилия смотрели на дальние холмы, за которыми, подобно гигантскому костру, угасал оранжевый закат. И в этом янтарном, без единого облачка отражении было что-то светлое и радостное, обещающее на завтра, на долгие дни невозмутимую ясную погоду. Вздрогнув от прохладного легкого дуновения с реки, Эмилия прильнула к Василию, и он не удержался, жарко ответил на ее порыв. Казалось, все вокруг потеряло пространственность и время, все куда-то, как в невесомости, поплыло, ускользая. Затемненный лес медленно стал удаляться, ближний берег подвинулся к другому, противоположному. Земля, наклоняясь к горизонту, плавно устремилась в своем полете к звездам…

СТЕПАН АГАПОВ

***

Стынущим взглядом провожал Степан колхозную машину: увозили остатнее добро Петруниных. Шофер Серега Анисов, краснолицый крепыш и насмешник, высунулся из кабины, помахал ему на прощанье:

— Эй, дядя Степан, поедем, пока не поздно! Заметет тебя снегом или волки съедят, пропадешь!

У Степана рука не поднялась помахать отъезжающим, бормотнул отчужденно:

— Ладно, проживу как-нито.

Коренастый, словно обрубок, в расхожей ватной стеганке, он стоял на пригорке, будто в землю врос, смотрел за поле холмистое, где исчезла машина, и суровел. Там, за полем и низиной, да еще за ними бугор одолеть, — там и есть теперь главная колхозная усадьба. Туда, в большое село Доброполье и потянулись Петрунины — кума, она же двоюродная сестра Нюша да мать ее старуха, тетка Настасья. Там и Серега Анисов шоферит, и Рыжов Александр — в председателях ходит. И все остальные из Агаповых двориков кто куда: одни на усадьбу центральную, другие на станцию, третьи в города ударились.

Вечер надвигался по-осеннему серый и знобкий. Кругом пустынно хмурились поля, в туманной мгле терялся горизонт, и не на чем остановиться взгляду. Где-то дальше, невидные за пашнями-холмами, живут еще деревни, как жили его дворики. Да только и до них небось дойдет такой же черед.

Заглохли Агаповы дворики с той поры, как пошли объединяться мелкие колхозы. Летом вольготно тут было и работы всем хватало. Зимой же приходилось дома сидеть или в Доброполье отправляться за три версты: там и правление, и фермы, и дел для всех, хоть отбавляй. Хотел было Степан туда переселиться, да передумал: а вдруг, мол, опомнятся люди, вернутся из городов — и снова воскреснут Агаповы дворики…

У Степана скривились губы, защемило в груди. Страшнее зверя лютого показалось ему одиночество. Где дымили недавно по утрам, отдавая жилым духом, избы, где стояли дворовые постройки и густели сады, там бугорки остались погребные, редкие лозины да кустики сирени, вишенника, бузины. Всего четыре дома на месте Агаповых двориков: три пустых да его, Степана, от ополья крайний.

Как бы поняв настроение хозяина, затянул вдруг низким, подземельным взвывом Дикарь — лютая темно-серая овчарка. Набрехавшись вволю при виде машины, он сидел теперь у конуры перед крыльцом, наблюдая за хозяином, и умные глаза его тоскливо влажнели. «В сенцы придется забрать кобеля, — подумал Степан. — Ненароком волк бродячий наскочит, что мне тогда без собаки? Сам завоешь навроде волка»…

Он прошелся по пригорку, оглядывая безлюдные, в бурьянной щетине, подворья, и жутко сделалось от этой гробовой пустынности. Как перст остался он, Степан Агапов, на всю округу.

Как в поле воин

Во дворе заблеяли овцы, и Степан спохватился: время задавать корм.

Желтым пузырем маячил перед глазами фонарь «летучая мышь», слабо освещал просторный, с темными и как бы затаившимися углами двор. Хозяин расчетливо наделял сеном корову, бычка-летошника, бестолково-суетливых овец.

— Под ноги-то не теряйте, — поучал их наставительно. — До весны ить полгода цельных, не хватит — што тогда мне с вами, ревьмя реветь?

Правда, сена он приготовил немало: все бугры пообкосил, все ближние ополья. И соломы перед домом — ометушко дай боже, в пять машин не увезешь. Но мало ли что может приключиться, вдруг да растянется зима до благовещенья, а то и до пасхи — где тогда кормецу-то возьмешь?

Он снял с гвоздя фонарь и задумался. Полон двор скотины, только бы радоваться. Да каково одному-то управляться, все в одни руки? Хорошо, не привык сиднем сидеть, а то бы давно отказался от таких хлопот…

Вечером сидеть одному показалось еще тошнее. Он подпустил вовсю фитиль десятилинейки и взялся было за книгу: присоветовала на днях библиотекарша, когда ходил он на центральную усадьбу. Интересная, мол, книга — про шпионов да разведчиков. Называется «По тонкому льду», а толстая — пожалуй, и за зиму не одолеешь. Полистал, полистал и снова задумался, будто затмение нашло.

Поднявшись из-за стола, заковылял взад-вперед по избе, разглядывая, словно впервые видел, домашнюю утварь. Останавливаясь перед каждой вещью, разговаривал с ней, как с живым собеседником. Вот гардероб с зеркалом — покойная Пелагея настояла купить. Это когда дочка с сыном подрастали, о них и заботилась наперед.

— Ну, кому ты теперича нужен-то? — вопрошал Степан, оглаживая полированные боковины гардероба. — Молодые поразлетелись кто куда, сама на тот свет отправилась, а мне зачем эти моды-комоды? Есть пинжачишко, по праздникам надевать, есть одежонка расхожая — и хватит с меня…

Вот кровать с блестящими никелированными шишками, с пышной периной да крутой подушкой из гусиного пера: как заправила ее дочка два года назад, так и стоит нетронутая… Диван под серым от пыли чехлом…

— Ех, мать твою бог любил, богородица ревновала, — бормотнул любимое свое присловье. — Кабы знато, поразлетятся-то все, — не старался бы зазря…

Он поддернул гирьку ходиков — чугунную сосновую шишку, постоял-постоял, задумавшись, и встрепенулся: надо бы письмецо сыну отписать, отозваться на его посылку. Охотником до «писулек» он не был, посылал их сыну или дочери два-три раза в год, когда случалась неотложная нужда. И потому долго и трудно сидел над бумагой, выводя каракули, царапая тетрадные листы поржавелым «рондышком». Жидкие, разбавленные в который раз чернила, налитые в непроливайку, брызгали, разводили на бумаге хвостатые подтеки и кляксы, и пока корпел он, сочинял письмо, весь перепачкался, как незадачливый первоклассник, не раз отирал потеющий лоб…

«Добрый день возможно вечер.

Здравствуйте дорогие мои детки сынок Славик, сношенька Ниночка, а также внучки мои ненаглядные Саничка и Таничка. Ниско кланиюсь вам и шлю поклон от сибе лично, также от хресной вашей, моей кумушки Нюши да от тетки Настасьи, нонче увезли они свое последнее добришко и также картошку из погреба, а я им помогал.

Посылаю вам свой сердешный поклон и всякие добрые пожелания вашей молодой цветущей жизни и здоровия на долгие годы, не болеть. Ето основное.

А теперича перехожу к общему описанию своей сиротцкой биограхвии, каков мой быт и каковы дела протекают на нонешный день. Собшаю вам, што мы все живы и здоровы, то исть я и скотинка также наша. При сырой погоде болела у мине инвалидная нога, коленка то исть, а теперича ништо, прошла навроде. Надысь также приболел наш бычок, так и пришлося шастать на хверму Доброполевскую к витенарке. Дала она какова-то там средствия, и бычок теперича при полном здравии. Задно и телушку свою посмотрел, на хверме колхозной стоит. Гладкая она стала, ажник боднула мине, не узнала стал быть хозяина свово. А протчая наша личная скотинка жива и здорова, только шамать успевай подавай. Окроме двух овечек, каковых продал я в закуп и баранчика, какова сам доедаю, да старого Петю петуха, попал он в мою личную лапшу на Покров. А што, думаю сибе, сам выхаживаю и мучаюсь навроде ишака, сам хоть и курятинки отведаю. И на вашу долю хватит, ежели приедете в гости на Октябрискую. Три петушка молодых дожидаютца вас да валушек зимовой на цельный пудок потянет. А ежели понуждаетеся, можно и боровка заколоть, пуда на три вырос. Или пускай до весны сибе растет, авось картох ноне зиму невпроворот.

Одним словом, всем нам полное довольствие, скотине корму, а мине разной продукции. Всем без обиды, тепло и радосно на серце. А главное и основное, я свой домок на зиму крепко обигорил. Пришлося даже на крышу залезать, чуть не сорвался, а трубу печную перемазал всеж таки, теперича не дымит.

В колхозе у нас также порядок полный, што на хвермах и што во всем быту. Дома в Доброполье строют новые, на вид крепкие и кирпишные. Куме моей и вашей хресной как доярке обещают новый, а покуда она старый прикупила, а кирпич свой в колхоз здала. За сах. свеклу колхозники большую деньгу огребли, скоро им сахару дадут. А надо мной тут кой хто надсмехается, навроде я единоличная личность, откололся ото всего колхоза. Ну ладноть, я уж терплю. Авось да поживу ишо на родном любимом местушке, погляжу на море и погоду.

Теперича ишо, чудок не позабыл. Посылочку от вас получил, толька не знаю зачем шиколадками мине баловать навроде дитятки. Лутче Саничке покупайте да маленькой Таничке, им ета штука пользительна, говорят от шиколаду и ото всево сладкова голова работает способней. И письмо ваше получил с картинкой от Санички. Ишь он как малюет, небось ученым либо чиртежником станет, вот и давайте ему побольше шиколаду. Вы там из магазина, на чистую копейку, а я тут на всем на своем. Сами сибе материально не морите, не посылайте мне боле ничево. Окроме фитилей на ланпу дистилинейку и на кирогазку также, потому сижу я как вам известно, на киросине, никто мине одному не подведет суда електричества.

А шерсти вы просили прислать посылочкой, на разные там чулочки и варежки для моих любимых внучков, таковой бы я вам прислал, да дюже пышная, как ее пошлешь-то. Видно етот вопрос вами упущен и его теперича не возвернешь, окроме вашева личнова приезда.

Погода у нас почесть как зимой, сиверко такой завертывает то с дожжем, то со снегом. Одним словом, не за горами зимушка. Оно бы и ништо, только за водой мне неспособно будет ходить да в сельмаг Доброполевский, за три версты. А так не занесет авось, покудова живой.

Скоро Октябриская, поздравляю вас со всем народным праздником. И ждать буду вашего прибытия, милости просим. Затем пишите почаще. Теперича дело к зиме, ночи стали длинные, порой становитца скушно, а получишь письмецо, дело веселее. Отзывайтеся, и я вам буду почаще отписывать. Пускай и не ходит ко мне почтальёнка, все отказалися от родных моих двориков, а я всеж таки сам буду ходить на почту, заодно и в сельмаг за разными товарами.

Писал 21 числа Октибря месяца, девятый час вечера. А завтри пошастаю до самова Доброполья пешим ходом при моей покалеченной фронтовой ноге.

Ежели што не так отписал, не обижайтеся. По части грамотки вы сами знаете, не больно я вострый.

Затем до свиданьица. Остаюсь во здравии ваш покорный Степан Семеныч Агапов».

Наутро управился Степан по хозяйству, вышел из дома — в руке посошок, за спиной рюкзак полинялый, в кармане авоська на случай, если не войдут в рюкзак покупки. Глянул в сторону невидного за холмами Доброполья, нацелился, как землемер, и заковылял через поле в низину, где протекал ручей болотный, заросший порыжелой резикой[1]. Тут он приостановился, выбирая, где бы перейти и не залить за голенища сапог. Обошел повыше, где ручей совсем обрывался, уступая место бочажкам от весенней водополицы, и зашагал по жесткому, шурхающему под сапогами клеверищу.

Дни стояли пасмурные, однако сухие, и шагалось Степану легко, как бы по скошенному лугу. Лишь изредка, когда подвертывалась, попадая в ямки, правая покалеченная нога, чертыхался: «Ех, мать твою бог любил, богородица ревновала»…

Доброполье завиднелось сразу же, как только поднялся он на горбину высокого холма. Растянутое по скатам бугров, вдоль глубокой низины с узенькой речушкой, село топорщилось голыми макушами лозин, пестрело шиферными крышами, обращенными к Степану задворками.

Колхозная контора виднелась издали красным флагом, приподнятым на тонком шесте. А выше старого, давно обжитого порядка, отступив от задворков в поле, обозначился колхозный центр: магазин с широченными, во всю стену стеклами, первые новые дома, разбросанные тут и там навалом кирпичи, доски, бревна. «Стройку, видать, затеяли немалую, — подумал Степан, деловито обозревая ее с пригорка. — Стал быть, не зря народ-то к центру тянется…»

Первым делом направился он к почте — побеленному домику о трех окнах, обсаженному невысокими березками.

Начальница, не обратив внимания на вошедшего, тюкала и тюкала штемпелем по разложенным на столе конвертам. Знакомая же почтальонка сочувственно откликнулась:

— Ни письма тебе, дядя Степан, ни телеграммы. Отделился ты от всех, и тебя забыли.

Степан обиженно крякнул и смолчал, протянув письмо и поздравительную открытку дочери.

— Пришлют тебе ответ, кто в такую даль понесет? — спросила почтальонка.

— Сам приду, не впервой.

— Ох, дядя Степан, морочишь ты всем голову! — всплеснула та руками. — Люди переехали, а ты все выжидаешь. Ну что у тебя там, в чистом поле? Ни радио, ни электричества. Ни одной живой души…

— Авось не пропанем, — отговорился Степан и поскорее выметнулся на улицу.

В сельмаге среди толпившихся покупателей оказался и свой, Серега Анисов.

— Ну как, дядя Степан, не надумал драпать из нашей Чукотки? — ощерился тот, подмигивая стоявшему рядом молодому трактористу. — А то вот, пока кореш рядом, погрузим твое хозяйство — и враз сюда.

— Молодежь, мать твою бог любил…

— Тихо, в общественных местах не ругаются.

— Нешто я ругаюсь? Раз мать твою бог любил, стал быть, первый сорт она у тебя. Не то што ты.

Серега снова ощерился. Другие весело переглянулись, заулыбались, оглядывая чудаковатого мужичка.

— Только бы вам надсмехаться.

— Какой тут смех, дядя Степан! Просто болеем за твою такую жизнь. Заметет тебя снегом, не миновать заметет. Или волки съедят…

Степан отмахнулся и, дождавшись очереди, принялся называть покупки:

— Селедок пяток, пожирнее каких… Сахару два кило… Баранок связку… Та-ак… Масла постного бутылку… Чаю индийского пачку… Мыла два куска, простого… Та-ак, стал быть… А теперича бутылку красного… вон того, портвейного…

— Брал бы уж беленькую, — усмехнулся Серега.

— Не сумлевайся, возьмем, ежли надобно, и беленькую…

Он неторопливо рассчитался с продавщицей, долго укладывал все в рюкзак и, пристроив его на спину, шагнул к порогу.

— Придавит он тебя, дядя Степан, — посочувствовал Серега.

— Ништо, своя ноша не тянет.

Однако рюкзак в самом деле оказался тяжелехоньким. «Пожалуй, на пуд потянет», — подумал Степан, останавливаясь и неловко его поправляя.

Попутно из сельмага он завернул к знакомой избенке о двух окнах, куда переехали Петрунины. Дома застал лишь тетку Настасью, а Нюша, видно, не пришла еще с фермы.

Настасье за семьдесят, но старуха она еще бойкая, так и суетится вкруг стола, потчует гостя. Степан хватил ломтик-другой ветчины — авось, мол, не голоден, — однако от чая не отказался. Неспешно покусывая пиленый сладкий кубик, также неспешно повел он свой разговор.

— Обвыклись на новом-то месте? — спросил.

— И-и, Степанушка, а долго ли, — словоохотливо отозвалась Настасья. — Нюша-то моя на постоянке теперича, дояркой работает. Хорошую деньгу получает, обижаться не на што. А я вот по дому копаюсь.

— Ну, и что тут хорошего, в этой халупе? — оглядывает он с кислой ухмылкой тесное и невзрачное жилище.

— Да што ж нам, век, што ли, тут быть! — обиженно проговорила Настасья. — Видел, какие дома-то строит колхоз? Ну вот, и нам такой посулили.

— Посулить недолго, а когда вот дадут.

— Не сразу, говорят, Москва-то строилась, дождемся небось.

Степан допивает чай, благодарит хозяйку, но домой не торопится. Думает, как бы подговорить ее за сваху.

— А мне вот теперича, одному-то, совсем неспособно, — вздыхает он, вытирая бисер со лба.

— И так уж дивуюсь, как ты там, в чистом полюшке, — поддакивает Настасья.

— Да как оно выходит-то… Жили люди, и я жил. А как разъехались, тут оно и засвербило…

— Уходил бы ты оттуда. У нас бы пока остановился, не то избенку прикупил бы какую. А то и правда бобыль бобылем.

— Да вот думаю хозяйку себе подыскать.

— А пойдет ли туда какая? Што в лес к волкам, то и к тебе туда…

— Кабы Нюша-то твоя не родней мне была, может, и сговорились бы. Такая уж она труженица у тебя, заботная. Вот бы мне такую подходящую…

Настасья помолчала, перебирая в уме знакомых ей женщин, наконец припомнила.

— Да есть тут одна, как раз под твои-то года. И хозяйка што надобно.

— Ето кто же такая?

— А Паранька Кондратьева.

— Дак у нее ить мать старая… и отец лежит без ног. Рази бросит она родителев? А мине к ним пойдить совсем неспособно, тяжела обуза.

— Тогда и не придумаю, ково уж тебе присоветовать. Пошукать бы надобно… по другим-то деревням.

— Постарайся уж по-свойски-то, — попросил Степан, поднимаясь из-за стола.

— Ладно, попытаюсь как-нибудь…

Идет Степан, покряхтывая, сгибаясь под тяжестью рюкзака. Посмотреть со стороны — ишак ишаком. Он и сам понимает: негоже вроде при его-то летах да покалеченной ноге таскаться с этаким грузом. Но и покинуть родное гнездо тяжелее: сам ведь строил, крепил его из года в год…

С высокого поля, как из ладони, открылся вид на знакомые до последнего кустика подворья. Внизу, по склону оврага — низкорослый дубняк в желто-бурой листве. Выше дубков на пригорках, разделенных лощиной, — кусты садовые, лозины вразброс, четыре домишка поодаль друг от друга. Окна в трех забиты, один только смотрит в поле темными, как глаза тоскливые, стеклами.

— Все поразъехались, — подумал вслух Степан. — А я вот живу и жить буду. Смейтеся, люди, надсмехайтеся…

И с этими мыслями ходчее, насколько мог, зашагал под гору. Зрела теперь у него, бодрила неотвязная задума —

Нужна хозяйка

Сколько пришлось хлопотать Настасье по свашьему делу, про то одна она знает. Подходящие вроде попадались женщины, а как услышат про Агаповы дворики — на смех подымают: куда это, мол, в чистое-то поле подаваться, волкам на съедение?..

В шутку ли, всерьез ли посоветовали ей Лизавету Курилову из Улесья: бабочка-де охотно пошла бы, только намекни. Настасья сразу жениха за бока — не зевай, пока ярмарка…

Перед полуднем, отмерив три километра по полю да столько же, наверное, по улесьевским буграм, Степан оказался наконец возле кирпичного дома, разделенного на две половины высоким крыльцом. Остановился, опасаясь, как бы не выскочила собака, потом неторопливо, по-хозяйски оглядывая чистые ступеньки, поднялся, постучал. На крыльцо вышла приветливая с виду хозяйка: очень уж добрыми были у нее улыбчивые синие глаза.

— Вы будете Лизавета Курилова? — спросил Степан, старательно отирая о мешковину кирзовые сапоги.

— Я, милый, матерью ей буду.

— Н-ну? — не поверил Степан. — Сколь же вам лет?

— Годков-то мне? — улыбнулась хозяйка. — На семой, милый, на семой десяточек.

— Не дал бы столько, вот вам хрест, не дал бы.

Хозяйка польщенно улыбнулась.

— Как величать-то вас? — спросил Степан, переступая порог.

— Михайловна, милый, Прасковья Михайловна.

Усадив гостя на кухонке, досконально расспросила, чей он такой и зачем припожаловал.

— Отца-то я помню твово, ну как же, — оживилась хозяйка. — Бывал он в нашей деревне по молодости, на «улицу» похаживал. Потом-то уж, как постарели, забывать стали друг друга…

Степан не торопясь рассказал о себе, вызнал кое-что и про ту, ради которой явился сюда, в Улесье. Оказалось, живет Лизавета под одной крышей с матерью, в приделе о двух окнах.

— Одна? — полюбопытствовал Степан.

— Есть у нее сынок, учится в ин… ин… тирнате, что ли… не выговоришь, пралик те возьми. Последний годок учится.

Поговорив еще недолго, хозяйка отвела гостя к дочери: как раз та вернулась с работы, собиралась обедать.

— Потолкуйте тут вдвоем, — сказала и догадливо вышла.

Лизавета засуетилась, приглашая гостя к столу. Тот взглянул на крашеный пол, устланный ковровой дорожкой, на пыльные свои сапоги — застеснялся.

— Да что вы, проходите же! — и потянула его за рукав. — Не во дворец пришли, бояться чего-то…

Осмотревшись, он подумал, что бабочка, должно, из аккуратных. Стол накрыт красивой, в крупных яблоках скатертью, и другой — кухонный, клеенкой накрытый — такой же чистый, ни одной посудины на нем. Стулья новые вокруг, желтым лаком блестят. В углу от окна примостился телевизор под вышитой салфеткой…

— Садитесь, садитесь, — улыбнулась Лизавета. — Говорят, хорош тот гость, какой к обеду поспел.

— Ну? — оживился Степан. — Дак што, ежли так…

Лизавета между тем проворно собрала на стол, поставила бутылку вермута. «Запасливая какая», — подумал с одобрением Степан. И когда выпили по стопке, по другой, у него сам собою развязался язык. Пожаловался он, как неудобно сложилась у него семейная судьба, как плохо одному без хозяйки управляться по дому.

— Хозяйку-то недолго завесть, — догадливо отозвалась Лизавета. — Мало ли на свете вдовушек!

— Дак живу-то я где? Не всякая небось согласится-то ко мне. — Побарабанив по столу заскорузлыми пальцами, Степан осмелился напрямик: — Пришла бы ты, Лизавета, ко мне да посмотрела, как живу-то.

— Когда уж тут, — отступилась она, — все дела да дела. Днями на работе пропадаешь, а вечером… куда мне, одной…

— Дак я сам прибуду, — вызвался Степан. — В субботу бы к вечеру, вместе и сходим, а?

Лизавета пожала плечами, впалые щеки ее зарозовели, и Степан обрадовался.

— Ну, ладно, пойду, стал быть, — поднялся он с облегчением. — Дел у меня тоже — поворачивайся знай. Сидишь себе как привязанный, а все ж таки не высидеть одному…

Домой Степан возвращался, ободренный удачной, как ему казалось, беседой. Молодецки и весело шагал он через пустынные, слегка припорошенные снежком, поля. Шагал и мысленно загадывал: «Первым делом в сельмаг теперича, беленькой бутылочку да красненькой, как она женщина. Потом подарочек какой-нито, пусть помнит Агапова Степана… Ну, а ежели согласна будет остаться в родных моих двориках, тогда, как полагается, и вечерок сообразим. В наши-то годы оно и ни к чему такое вроде, да уж на радостях можно…»

Будто во сне перед глазами, даже и не верится Степану…

Сидит за столом Лизавета и посмеивается, раскраснелась с дороги и с первой стопки.

— Медку-то отведай, пользительная штука, — придвигает он тарелку с красноватым душистым гречишником. — Невелика хоть пасека, четыре семейки всего, а мне-то хватает. Да и сынка ишо родного снабжаю. Медок-то у мине свой, не то что поддельный…

В голове у Степана хмельной веселый туман, смотрит на Лизавету — не насмотрится. Метнулся к шифоньеру, протянул гостье перевязанный наискось розовой лентой подарок. Бордовый с переливами шерстяной отрез так и заструился ручьем, зашелестел в руках.

— Ой, чтой-то, Степан Семеныч!

— На память в уважение. Как говорят, дают — бери, бьют — беги.

Приложила Лизавета отрез к груди, повернулась раз-другой перед зеркалом, восхищенно цокнула губами:

— Больно дорогой подарочек-то!

— Не дороже денег.

Метнулся он от стола, принялся хвастать перед гостьей своим достоянием. Распахнул дверцы шифоньера: смотри-де, хватит на нашу жизнь и останется.

Райскую картину рисовал своей гостье. Какое, дескать, тут приволье! Корову ли, телка или овечек выгнать — кругом травы по колено. И усадьба рядом, и сад есть, и пчел разводи сколько хочешь.

— Ех, Лизавета, кабы сынка-то твово завлечь суда, а? После школы-то? Вот бы зажили втроем, вот бы зажи-или!

— Где уж молодежь уговорить! — махнула та рукой. — Кончит школу — разве останется он в этакой глуши? А там и в армию срок…

— Да-а, нонешняя молодежь… Я сам хотел сынка с дочкой удержать, да где там — укатили. А кабы завлечь-то их суда? Ех, и жизня пошла бы у нас!..

Он говорил и говорил, пока не стали слипаться у гостьи глаза, пока и сам еле поднялся из-за стола. Помнил он только, как добрался до постели и, засыпая, все, щупал худое тело Лизаветы, что-то бормотал ей на ухо, в чем-то клялся…

На другой день Лизавета шустро принялась наводить порядок в чужом доме. (Было воскресенье, и в Улесье она не торопилась, сказала вчера матери, что вернется к вечеру.) Добела выскоблила пол, перемыла посуду, перестирала занавески. Посвежело в избе, светлее будто стало.

— Женщина — она и сразу видать, хозяйка, — не удержался Степан от похвалы.

Прибравшись по дому, надумала сходить в Доброполье — родню свою навестить, заодно и посмотреть, как там живут на центральной-то усадьбе.

— Во, как раз и в сельмаг зайдешь, — обрадовался Степан, для которого было обузой ходить туда, за целых три версты.

Проводил он гостью и вздохнул облегченно: «Ну вот, кажись, и пошло у нас на лад, будет с кем коротать бобылий свой век. Двое, говорится, — не один, лошадь отымут — хомут не отдадим»…

Он даже затянул по-своему, себе под нос памятные с фронтовой поры слова:

Ты ждешь, Лизавета,

От друга приве-ета…

В этот день Степан трудился с особенным рвением, хотя и можно бы повольничать, как в праздник. То подлаживал дверцу в закутке, наводил порядок во дворе, то воды принялся запасать. И спохватился уже в сумерках: Лизавета как ушла, так и не появлялась. «Что бы такое? — затревожился он, почувствовав неладное. — Я хромой, косолапый, и то бы уж приплелся. Не заблудилась ли ненароком?» И, подумав так, отправился ее встречать.

Спустился в низину, поднялся на взгорок. Впереди что-то зачернело. Степан прибавил шагу. Подошел ближе и видит: на земле, прямо на снегу лежит Лизавета, а рядом с ней сумка-продуктовка.

— Лиза, Лизавета! — принялся он тормошить ее, перепугавшись. — Да што ето с тобою?

Наклонился поближе и тут только понял: да ведь она же в стельку пьяная! «Баба — так она и есть баба. Выпьет на копейку, а раскрылетится хуже курицы мокрой».

— Ех, мать твою бог любил, богородица ревновала! — забормотал, не зная что делать: ругать ее или подымать. — Лизавета, да вставай же! Или в поле хочешь окочуриться? Подымайся же, мать твою бог любил!..

Он хотел уже плюнуть да уйти, но тут же ударило в голову: «Замерзнет ишо ненароком, отвечать придется». Кое-как все-таки растолкал ее, приподнял с земли. Опираясь на его плечо, Лизавета побрела, еле переставляя ноги.

— Ну и ну! — укорял ее Степан. — Как же это тебя, бабочка, угораздило-то?

— Ох-х… и п-пияныя я-а, — только и бормотала она.

И так всю дорогу: заплеталась, лопотала что-то бессвязное, жаловалась, а кому и на кого — никак не мог понять Степан. «Хуже нету пьяной бабы», — злился он, поддерживая свою спутницу, которая качалась, как былинка под ветром.

Утром, постанывая и пошатываясь, с водянистыми мешочками под глазами, Лизавета виновато отворачивала взгляд, не знала, что сказать в оправдание.

— Ну и хороша же ты была вчерась! — не удержался Степан. — Не пошел бы навстречу, замерзла бы в поле.

Призналась Лизавета, что зашла к своим, давно не виделись, вот и выпили на радостях. Хорошо, дескать, в колхозном-то центре, не то что тут, в поле, где и одичать недолго без людей. Самое, дескать, милое дело — переехать отсюда. Хоть в Улесье, а хоть в Доброполье.

— Нет уж, никуда я не поеду, — ответил Степан на такие слова. — В Доброполье пока домов подходящих нету, а Улесье, как и дворики мои, того гляди порассыпется. Стал быть, погляжу я на море-погоду.

Лизавета только плечами дернула:

— Ну, как этот тут без людей? Ни электричества тебе, ни магазина рядом. Поле — так оно и будет поле. Не смогу я так, Степан Семеныч, не обессудь уж меня…

— Дело хозяйское, — сердито отозвался Степан. А сам подумал: «Как сходила в Доброполье, так враз переменилась. Отговорили бабочку, не иначе»…

Разбитый и мрачный возвращался Степан, проводив до Улесья гостью. Вокруг лежали пустые и тоскливые по-осеннему холмы. Сыпал сухой мелкий снег, и окрестности от этого мутились как в сумерки. Жутко показалось ему видеть эти немые, холодные, отходящие в долгую зиму поля. Споткнись вот тут, на отшибе от людей, — и пропал тогда, заметет, как брошенную в огороде кочерыжку. При этой мысли от затылка до пят прохватило его мурашками, замерещилась, подступила

Белая скука

Всю ночь ворочался Степан с боку на бок. Ныла простреленная нога, боль переносилась и на другую, примороженную в болотах на Белорусском фронте. Это уж, по верной его примете, к перемене погоды.

И правда что-то рано этим утром забелело в окнах. Вышел на улицу — так и пахнуло в лицо студеностью. Глазам предстало белое, как из заячьего пуха, покрывало.

— Здорово, матушка, свалилась на мою головушку! Совсем припожаловала или так, припугнуть вздумала?..

Две пролетных вороны опустились на голую лозину, на самую макушку. Зорко оглядели единственный жилой дом, над которым куделился лиловый дымок, да тут же снялись и полетели в сторону невидного отсюда Доброполья. «Птица, а тоже соображает, — заметил Степан. — Нечем поживиться, вот и подалась туда, где людей побольше, где прокормиться легче».

Однако стайка воробьев все еще кружилась возле дома, веселила хозяина бойким чиликаньем. Видно, слюбилось им место, где они вывелись.

— Жив, жив? — чиликали птицы.

— Я-то жив! — улыбнулся Степан, проникаясь сочувствием к малым птахам. — Туго вам придется теперича, ох как туго! Да уж не горюйте, одолеем вместе зимушку-стужу.

Облюбовав местечко перед домом, Степан утоптал мягкий снег, посыпал пшена и хлебных крошек. С любопытством наблюдал, как жадно клевали воробьи прикормку. Откуда-то прилетела пара синиц — чистенькие, нарядные, как щеголихи. Смело подскочили к воробьям, отведали по зернинке — не по вкусу, видать.

— Мясца бы вам или сальца, — догадался Степан. — Ладно уж, так и быть. Птица — она ить друг человека, как ее не покормить.

И метнулся в дом, вынес косточек обглоданных, повесил на нижний сук лозины сала шматок: клюйте, пока хозяин добрый…

Наглотавшись свежего, с бодрящим привкусом холодка, Степан не мешкая принялся за дела. Первым долгом задал скотине корму, потом уж про себя вспомнил. Поел наскоро горячей картошки с ветчинной поджаркой, на запивку хватил молока кружку.

Нынче ждала его нелегкая работа: давно уже не стирал белье, целый ворох его скопился. Вытянул из печки ведерный чугун с горячей водой, метнул в корыто с маху, так что пар ударил в потолок. Сыпанул туда чуть не пачку белоснежной «Новости».

— Ех, мать твою бог любил… Спасибо, порошок придумали, облегчение пришло. А то ить, бывало, трешь-трешь, а все как не стирано.

Научился он этому делу, когда овдовел. Женщине, конечно, оно сподручней, не успел бы повернуться, как готово. У него же долго это не клеилось, не раз приходилось к куме да к тетке Настасье обращаться, когда жили они по соседству. А теперь надежда на свои руки. Подумывал он машину стиральную купить, да как покинули его сын с дочерью, так и отказался от этой затеи: много ли ему, одному-то надобно?..

Зимний день, что заячий хвост: мелькнет перед глазами — и нет его. Пока перестирал, пока сходил к ручью пополоскать — время уже к вечеру. А там воды надо припасти (с такой животиной чуть не кадка уходила каждодневно), скотине корму задать, картошки на завтра помыть… И только вечер долгий освобождал его от домашних хлопот. Поужинав, он включал приемник и сидел, слушал песни да музыку, разные новости, какие у нас в России вершились да где-то далеко, в неясном для него великом мире. Он пристрастился к радио, как к живому человеку, — слушал, подпевал, если был к тому настроен, а то и спорил иной раз, негодовал. Особенно возмущали его войны и разные перевороты, которым, казалось, конца не будет. Сколько лет шли сражения во Вьетнаме, потом утихло там, а разыгралось в других местах, заговорили про Ближний Восток, про Чили, Португалию, Анголу… «Мать твою бог любил, когда же примирятся-то люди?» — спрашивал он, не понимая, отчего и зачем все это происходит. Раньше, когда пришел он с фронта, думалось ему, что войн теперь на земле никогда не будет, а выходит — нет в этом мире ни одного спокойного дня. «Из-за власти все это, из-за богатства», — рассуждал Степан по-своему кратко и просто…

В один из таких вечеров, когда он слушал последние известия, кто-то постучал в окно. Метнувшись в сенцы, Степан хотел было открыть — поджидал в гости сына, — однако чужие голоса остановили его.

— Есть тут живые люди? — послышалось за дверью.

— А кто вы такие? — спросил он, придерживая щеколду.

— Охотники мы. Заблудились, никак дорогу не найдем.

Долго расспрашивал Степан незнакомцев, перекрикивая яростный брех Дикаря, наконец решился пустить их в дом.

Пришельцев оказалось трое. По тому, как они вежливо спросили, куда поставить ружья, как бы не помешать хозяину, Степан догадался: ну да, охотники городские, вон и рюкзаки за плечами. Пожилой и полный назвался Николаем Тимофеевичем, все извинялся за беспокойство. И одежду старался сложить в уголок, чтобы не мешала.

— Да вы повесьте ее, повесьте, — уговаривал Степан. — Смотрите, какие мокрые, надо ить обсушиться.

— Ничего, Степан Семенович, не беспокойтесь, пожалуйста. Спасибо, что пустили, а то пришлось бы в потемках плутать.

— Тут у нас овраг на овраге, голову можно сломить. Ночуйте уж, места не занимать.

За столом гости вели себя по-культурному, пристойно. Сперва, как водится, помыли руки, потом уж принялись резать аккуратными ломтиками колбасу, сыр, хлеб. Завидев крутоплечую поллитровку «Столичной», Степан засуетился, принялся протирать полотенцем стаканы, тарелки: и мы-де не лыком шиты, знаем обхождение! Достал из стола последнюю селедку, пригоршню баранок, заодно и непочатую бутылку портвейна.

— Что вы, зачем? — отстранил ее Николай Тимофеевич. — У нас еще есть в запасе, вы уж поберегите свою.

От радости (хоть душу отвести с хорошими людьми!) у Степана пропали все опасения перед незнакомыми. Выпил стопку, другую и разговорился.

— Слабовато вы пьете, — заметил Николай Тимофеевич.

— Не вижу в ней довольствия, — согласился Степан. — Ежели за компанию, дак можно. А так, одному — по мне она сто лет не надобна.

— Одному все плохо, Степан Семенович. И за столом сидеть, и жить тоже. И как это вы решились остаться здесь один, среди поля?

— А я не из пужливых, — храбро отозвался Степан. — Зверей у нас хищных не водится, разбойников и вовсе, чево ж тут бояться?

Признался гостям: привык он, как птица к своему гнезду, вот и не расстанется. Зиму, дескать, перетерпит как-нибудь, а лето придет — не до скуки тогда. Даже и фантазию подпустил: пройдет-де какое-то время, спохватятся люди — глядишь, и вернутся на свои подворья.

— Говорят, в жизни ничего не повторяется, — возразил Николай Тимофеевич. — К примеру, хоть я… или вот товарищ, — кивнул он на своих спутников, которые, раскрасневшись от домашнего тепла и выпивки, согласно поддакивали. — Мы ведь тоже когда-то из деревни уехали. Квартиры, конечно, получили, профессию и все такое. Освоились, короче говоря. Ну, и что же теперь, ехать обратно в деревню?

Хмыкнул Степан на такое пояснение, по-своему рассудил:

— Нужда заставит — поедете. Вы уехали в город, другие да третьи за вами, а землю-то не бро-осишь! Земля — она такая: к ней с приветом, и она с ответом.

— Так посылают же нас по деревням, помогаем урожай собирать.

— Урожай — одно, а вот такое дело, как за скотом ухаживать, молочком да мясом народ снабжать? Што на ето скажете, а?

— Не все же уедут из деревни, кто-то должен остаться.

— А-а, то-то и оно, что не все! — торжествующе воскликнул Степан. — А ежели придет такое время, что все поразъедутся? Как вот наша деревня, от каковой один я остался. Што тогда делать-то, а? Кажный день будете из города ездить или как?

Говорили да спорили, то соглашаясь, то возражая друг другу, пока охотников и самого хозяина не потянуло ко сну…

Утром спозаранок Степан наварил картошки, развел давно уже забытый самовар: сам он чаевничал редко, запивал домашним квасом или колодезной водой, а ради гостей постарался.

Охотники, позавтракав и напившись чаю, настолько оказались довольными, что оставили хозяину карманный ножичек, и тот растрогался:

— Заходите, ребятушки, ежели вздумаете в наших местах-то поохотиться. Завсегда вас встрену, хоть середь ночи.

— Спасибо, спасибо, Степан Семенович, — благодарил его старший. — Уж если придется в другой раз, не обойдем ваш дом, есть где теперь нам остановиться.

— Жалко, ребятушки, ноги-то у меня покалечены, — вздохнул Степан. — А то бы и я ударился с вами… от скуки этакой…

Попрощались с ним охотники и зашагали прямиком по заснеженному полю. Долго смотрел Степан им вслед, будто крикнуть хотел уходившим: ребятушки, на кого же вы меня оставляете?..

Под Новый год погода заломалась, поднялся ветер метельный, белой мглою задернуло все окрест. Будто сетку с ватными хлопьями накинули сверху на землю. Скорее-скорее Степан за водой в колодезь, про запас на случай непогоды. До самых потемок таскал, сливая в кадки, пока не онемели от коромысла плечи. А к вечеру, как угадал, разыгралась такая метель, что носа из дома не высунуть.

Двое суток завывала, не стихая, вьюга, прочесывала поля, заваливала овраги и лощины. Казалось, сидит там, за окнами, волчья стая захлебывается в истошном вое, грозя растерзать все живое в полях и в доме, где отсиживается единственный человек. Голосит, скребет когтями в оконные стекла, ведьмою стонет в печной трубе.

Снилось Степану, будто медведи ломятся в избу, волки лезут в окна. Просыпался он в холодном поту, хватался, обороняясь, за чьи-то лохматые лапы и, опомнясь, спохватывался: «Да ить ето полушубок, мать твою бог любил»…

А то вдруг чудилось, словно болезнь его душит, скрючила так, что ни рукой шевельнуть, ни ногой. Пробует он помощь позвать, да некого — пусто кругом… И снова просыпался, соленым словцом поминал Лизавету, не пожелавшую разделить его долю, и себя, упрямо не покидающего родное подворье…

Так и не выходил он из дому до конца стихии. По прошествии третьей ночи глянул на часы и не поверил: стрелки шагнули на десятый, а на улице — хоть глаз выколи. «Никак совсем замело?» — подумал. Вышел в сенцы, потянул уличную дверь — и правда: перед ним оказалась стена из сплошного снега.

— Ех, мать твою бог любил, богородица ревновала! Совсем замело, на отделку. Ну, дала ты мне работки, курослепка несчастная…

Только к полудню прорыл он узкий, наподобие окопа, ход через огромный, во весь дом, сугроб. На месте окон оказались узенькие щелки вверху, а с угла сугроб поднялся под самую крышу. Чистил, чистил — как в бане взопрел.

Откуда-то из-под стрехи свалился бурый комочек с коротким клювиком, с окостенелыми коготками на тонких гвоздиках-ножках. Поднял его, подержал на ладони. Неощутимо легонький, замерзший воробышек выглядел таким жалким, что у Степана ворохнулось сердце.

Тихо, мертвенно-глухо после бури вокруг. Так и думалось: смела она все живое в глубокие овраги, похоронила там навечно. Показалось, что и он — один среди сугробов, среди пустынных полей и заметенных оврагов — мог бы тоже закостенеть, вроде этого воробья.

Огляделся — кругом волнистые, источенные поземкой поля, битком набитые овраги. От дубков на соседнем пригорке остались тускло-желтые, встрепанные ветром макушки. На месте заброшенных подворий, в саду и за домом возвышались белые горы. Посмотрел в сторону сада и руками всплеснул: заячьих следов там видимо-невидимо. И яблони, по самые плечи утонувшие в снегу, тут и там пообглоданы. «Начисто теперича обдерут», — подумал озадаченно.

Шагнул было от крыльца — по колено снегу. Где уж тут с его-то ногами! Поскреб под шапкой и стал соображать, как бы выйти из такого положения, добраться до колодезя…

Полез на потолок отыскивать заброшенные Славиковы лыжи. Осмотрел их — ничего будто, сгодятся. Затем принялся сооружать санки. Полозья выстругал из лотков от старой дубовой кадки, копыльца — из деревянных брусочков, к брусочкам прибил дощечки. Санки вышли неказистые, зато легкие, вроде детской игрушки. Поставил на них бидон и двинулся к колодезю. Идет на лыжах, подпираясь палками, за ним — аккурат след в след — санки с бидоном воды. Развеселился, глядя на собственное изобретение:

— Вот ето санки-еросанки!.. Не-е, ребятушки, Степан Агапов нигде не пропадет. Он ишо повоюет!..

Среди ночи Степан проснулся от страшного переполоха во дворе. Даже сквозь стену слышно было, как кричали, будто резали их, куры, как перепуганно кудакал петух и, вторя им, бешено хрипел в сенцах Дикарь. «Неужто зверь какой забрался?» — мелькнуло в голове спросонья. Он чуть не сорвался с печки, не мог отыскать валенки. Прошлепал босиком по холодному полу, торопливо зажег «летучую мышь». Набросив на плечи полушубок, толкнул дверь в сенцы, и слух его резанул пронзительный куриный крик.

— Кыш-кыш! — пугнул он, впопыхах открывая засов.

От света фонаря шарахнулись рассыпанные по двору куры — согнал их кто-то с насеста. Осмотрев двор, заметил в углу белую молодку: из помятого ее крыла сочилась кровь. Одной же курицы так и не досчитался. «Хорек небось, а то лиса, — подумал. — Не вышел бы вовремя, может, всех передушил бы зверюга…»

Из небольшого оконца, заткнутого с осени тряпьем, потянул морозный ветер, и Степан догадался, где пробрался хищник. Пришлось подыскивать чурбан, чтобы закрыть им оконце. «Настанет день, кирпичом заделаю».

В эту ночь он так и не заснул. Сквозь дрему чудилось ему, будто лезет зверь в оконце, шарахаются с насеста куры, и перья летят от них по всему двору. Он поднимал голову, беспокойно прислушиваясь, но во дворе было тихо.

Едва рассвело, он принялся обследовать снаружи двор. Следов тут было путано-перепутано, так что не разобраться, кто же все-таки побывал во дворе. Лишь валялись на снегу выдернутые из оконца, порванные в клочья тряпки. «Ладно, — подумал, — накормлю я тебя курятинкой, позабудешь дорожку»…

Вечером, поплотнее поужинав, он надел на себя все самое теплое, что только можно было надеть, шапку обвязал для маскировки белым платком, поверх полушубка накинул романовский тулуп. На ногах у него по двое шерстяных носков, мягкие валенки просушены, на снегу разостлана шуба. Все равно что на печке.

Из-за дальних холмов выкатилась круглая, помидорного налива луна. Мало-помалу она белела, и от этого вокруг становилось все светлее. Степан уже отчетливо различал каждый узловатый сучок на яблоне. Покажись от лощины или с поля зверь, увидел бы его издали.

Чем выше луна, тем белее снег. Под яблонями, утонувшими в сугробах до нижних ветвей, синими узорами лежали тени.

Посмотреть со стороны на сидящего — копна копной, медведь медведем. И голова повязана белым, и весь побелел от инея, как лунь. Глаза только, как щелки, да ружье на коленях чернеет.

Сколько он просидел так без движения — неизвестно.

Стало зябко. Степан попытался шевелить ногами, но сидя было неловко. Наконец не выдержал и сел на корточки. Но и это мало помогло. Осторожно, чтобы не шумнуть, он поднялся на ноги и принялся покачиваться, подергивать плечами. Движения мало-помалу согрели его, и он уселся снова, закутав шубой ноги. «Ништо, нам не в привычку, — рассудил. — Бывало, на фронте по неделям в теплый дом не заходили, дневали-ночевали на морозе. Да морозы-то были не в пример такому». От этой мысли стало веселее, он решился держаться до последнего…

Долго, ох как долго тянется ночь! Прокричал петух — один раз, другой, третий. «Сколько же раз поет он за ночь?» — спрашивает себя Степан. И усмехается, досадно ему от этой загадки: жизнь прожил, а пустяка не знает.

Не в силах больше одолеть неотвязную дрему, подымается снова, топчется на разостланной по снегу шубе. Похлопать бы рукавицами, да вдруг зверь поблизости, услышит.

Прошел еще, может, час. Степан напрягает глаза, яблони кажутся ему живыми, будто машут руками. Вглядевшись, он видит: неслышно и быстро подвигается по снегу, наискось через сад что-то живое, темное, хвостатое. «Зверь, ну да, зверь», — взволновался Степан, напрягая зрение. Тот остановился на минуту и снова бочком-бочком ближе к двору.

«Давай, давай, подвигайся», — мысленно шепчет Степан, снимая рукавицы и хватаясь за ружье. Рукава полушубка оказываются толстыми, так что не без труда прилаживает он к плечу одностволку, наводит ее на близкую уже цель. Ищет, ищет глазами мушку, а мушки не видно. На глаза набегают слезы, от напряжения ломит в плечах, цепенеют руки, сжимающие ледяной металл ствола. Чуть опустив ствол, он снова видит сидящего неподалеку зверя. Туго прижимая ружье к плечу, чувствуя щекой холодок приклада, решительно нажимает пальцем спусковой крючок.

С морозным треском ахнул сухой и короткий выстрел, закатился эхом в лощину, в пустоту полей. Шарахнулись во дворе овцы, закудахтали куры. «Дернула меня нелегкая, — подумал, — всю скотину перепугал».

Проваливаясь в глубокий снег, добрел он до места, куда ударил заряд, но зверя как в помине не было. Только снег кругом да тени от яблонь. Обойдя кругом сад, ничего не заметив, он снова зарядил ружье, приложился и ахнул в морозную даль: чтобы не повадно было никакому зверю…

А наутро пошел проверить, как это он промазал. К удивлению своему, далеко за оградой сада увидел на снегу алую звездочку, другую, третью… «Ага, поранил», — обрадовался. И тут же метнулся в дом, проворно напялил лыжи.

Не прошло и часа, как лихо, раскрасневшись с мороза, катил он обратно, а на плече у него золотисто-огненным воротником пламенел длиннохвостый зверь с клыкастой мордой и черным пятном на носу.

Потом, навещая изредка сельмаг и почту в Доброполье, будет он расписывать всем встречным, как лисицу застрелил, — кто поверит, а кто и нет, посмеется над «охотником»…

Долго-предолго, длинной резиной тянулась зима; как ни растягивай, а все не обрывается. Даже и домашняя работа не могла заглушить одиночества Степана. Выйдет на улицу — снегу ли покидать после метели, за водой ли сходить в колодезь или так просто, промеж дел поглазеть на белые поля, — сам себе удивлялся, как это решился на такую жизнь. Только и запомнилось, как Лизавета гостевала да раза три после того в Улесье ходил, намереваясь перетянуть ее к себе. Но заупрямилась бабочка, стала на своем — «Не пойду в чисто поле» — и баста.

Размышлял Степан, как уютно было в родных его выселках, когда жили они одним своим колхозом, и как повернула судьба людей к чему-то новому, не совсем понятному. Остановится это новое или дальше пойдет разливаться, захватывая и сметая малые, подобные Агаповым дворикам, деревни?

И снилось, возвращалось к нему в тягучие морозные ночи, когда дремал он на теплой печке, то давнее и недавнее, отодвинутое назад, — виделась наяву

История Агаповых двориков

Началось это вскоре после гражданской войны, когда крестьяне, не желая мириться с нехваткой земли, осточертевшей им при царском «прижиме», стали расселяться из тесных деревень и сел по вольным запольям.

…Бурлила сельская сходка. Больше всех петушился Семен Агапов. Щуплый, затерханный, он мял в руке и без того перемятый картуз, горласто выкрикивал:

— Товарищ Ленин, наш Ильич, што указывал? Землю хрестьянам? Хрестьянам! Хто над ней теперича хозяива? Мы хозяина! Не жалаем боле в тесноте!

— Не жалаем! — поддержал его длинный, как жердь, Илюха Рыжов.

— На выселки давай!

— Пиши бумагу в рик!

Деревенский грамотей Михайло Куракин тут же, прямо на улице принялся царапать под диктовку мужиков «ризилюцию» в земельный риковский отдел.

Подписались под ней пятнадцать хозяев — кто закавыками, кто крестами. Пятнадцать из девяноста хозяйств деревни Страхово захотели вольной жизни, простора на земле…

С гордо поднятой головой, с возгоревшейся усмешкой на губах шагал Семен Агапов по родному Страхову, и ничуть не тревожило его скорое прощание с этим родством. Оглядывая низенькие подслепые избенки, придавленные соломенными крышами, построенные так, что и курице меж них не проскочить, он плевался, матюжил такую тесноту в креста и бога.

— Нешто так живуть? — останавливался он посреди грязной улицы, заваленной кучами мусора, сплошь всковыренной колеями тележных колес да коровьими копытами. И смачно тьфукал при этом.

— Ты штой-то, Семен, навроде верблюда расплевался? — спрашивали его встречные.

— Сами вы… ирблюды, — огрызался он. — Не жалаю жить в такой сумяти, выселяюсь!

Степан, средний из трех его сыновей, тянул подвыпившего отца за рукав и все отговаривал:

— Хватит, папань, темнеет ить на улице. Завалишься в лужу, так и сгинешь.

Кое-как удалось ему затащить в избу отца. Пошумел-пошумел тот и скопылился…

Приехали из рика агроном с землемером. Отмерили на суземье между Страховом и Добропольем две с половиной сотни гектаров, остолбили границу. Избы решили строить на пригорках, неподалеку от каменного обрыва, под которым струился родниковый ручей: как раз тут колодезь можно оборудовать. Ниже родника по склону оврага кустились низкорослые дубки, возраст которых никто не мог определить: очень уж тупо они росли. Должно быть, оттого, что земля была тут бедной — каменистой да иссушенной. Зато лугов в достатке, будет где скотину пасти и корму в зиму наготовить.

Долго толковали и спорили, как назвать будущее поселение. Кто предлагал Новыми выселками, кто — Красным поселком, кто — Страховским.

— Да што вы, мужики, раскудахтались, как бабы! — оборвал всех зычным голосом Илюха Рыжов. — Вон за Добропольем обосновались Новопоселенки, Красный поселок. Так и запутаться недолго. Назовем Агаповы дворики — и делу конец.

Так и порешили, как Илюха сказал. Это потому, что первыми приехали на новое место два семейства Агаповых: сам хозяин с хозяйкой, старухой матерью, сыновьями Степаном и младшим Васяткой да женатый сын Павел с двумя ребятенками. За ними уже потянулись Куракины, Петрунины, Илюха Рыжов, вдова Алена Чубарова с пятью ребятами…

Постоял Агапов-старший на голом пригорке, осмотрелся. Поля были рядышком, под боком, считай, за дубками тянулся длинный луг с болотным ручьем, — это хорошо, что вода неподалеку. А лучше всего — приволье земли-матушки. Где-то за полями тесное его Страхово, Улесье, другие деревни, а тут — любуйся раздольем. Вдохнул он всей грудью, будто враз хотел вобрать освежительный воздух, и перекрестился, суровя брови:

— Ну, с богом!..

На первых порах огородили деревянные времянки, вроде сараюшек, обмазали наспех глиной с навозом. Так и прожили в них зиму. По весне примкнули к ним остальные выселенцы — Кутузовы, Наумовы, Лобановы… Двенадцать дворов обосновались поблизости от колодезя, рассыпавшись по двум пригоркам, а трое к Каменному верху отделились — лесок им по нраву пришелся.

Наставили шалашей, нагромоздили домашней утвари — будто табор цыганский заполонил пригорки. От зари до зари не разгибали спины, друг перед другом, как в артели единой, старались. Глину месили, били да обжигали кирпич — и росли, росли на пригорках красно-розовые стены. Агаповы возвели себе десятиаршинку с тремя окнами по фасаду и одним боковым — куда просторней и светлее старой избенки.

Дворы в ту осень не успели достроить, и скотина ютилась в тесноте, в сараюшках. Зато сами жили в домах, припасли вволю и хлеба и картошки (осень, кстати, выдалась богатой). Ездили по гостям в Страхово, в другие окрестные деревни, зазывали к себе на новоселье. Вольная пошла житуха в Агаповых двориках!

Но тут-то и нагрянула черной тучей нежданная беда, накрыла всю Россию. Среди зимы, морозно-лютым вечером вернулся из Страхова Матвей Петрунин. По дороге зашел он к Агаповым и ахнул, как молотом по голове:

— Ленин… помер.

У Семена на губах ухмылка застыла — не сразу дошло. А когда повторил Матвей, вскочил с табуретки — хвать его за горло:

— Я т-тибе покажу… как насмехаться… чертов брехун!

— Вот те хрест, Семен! Вот ей-бо…

Петрунин торопливо осенил себя троеперстием, но тут же и спохватился:

— Ох, штой-то я!.. Ленин-то безбожник… хучь праведный, а безбожник… Смутил ты меня…

Отмахнулся Семен и тут же послал Степана в Страхово — узнать, сбрехал или правду говорит Петрунин. А через час сбежались, как на сходку, все жители Агаповых двориков.

— Ой, лиха наша доля! Наделил нас землицей заступничек, а сам-то…

— Што же, мужики, делать-то теперича, а? Неужто буржуи возвернутся?

— Налетят пузатые, изничтожут Советску власть.

— И землю опять отберут.

— Эх, кабы знато, погодить бы нам выселяться-то…

Иван Рыжов, единственный в поселке партиец (три года назад с гражданской пришел), пробился в середку и рубанул будто саблей:

— Не хозяевать буржуям, товарищи, отошла коту маслена! А чтобы крепче была наша власть Советская, последуем заветам дорогого товарища Ленина. Будем делать, как указывал он нам. Вот!

— А как делать-то, как?

— А так вот, скажу… Есть у нас пятнадцать дворов — давай соединяться, как пролетарии всех стран. Тозом давайте жить, одним земельным товариществом.

Не было споров, не было отклонений, а были скорбные вздохи да слезы по дорогому человеку…

В тот траурный год сплотились выселенцы единой семьей, как одним домом. И сеяли совместно, и урожаи делили так, что никто не обижался. Председатель тоза Иван Рыжов хоть и горячий был по натуре, а вперед глядел и других к тому подбивал. Сагитировал купить молотилку конную, веялку и самокоску, плугов двухотвальных да борон железных. Построили ригу общественную. Поокрепли, зажили в Агаповых двориках так, что страховцы и все другие ближние соседи завидовать стали да себе про тозы поговаривать…

Невиданным половодьем разлилась, расшумелась весна тридцатого года. Как потревоженные пчелы, загудели окрестные деревни. Там раскулачивали мироедов, а мироеды из-за углов отстреливались. Так раскалывались сельчане на два враждующих стана: на голь бедняцкую да на крепеньких мужичков, для которых колхоз был что нож по горлу. Как на чашах весов шла раскачка: то сторонники колхоза перевесят, то противники их.

В Агаповых двориках все было по-другому. Ни кулаков тут, потому что выселялись бедняки да слабенькие середнячки, ни ахающих из-за угла обрезов. Правда, ходили и тут смутьянные разговоры насчет того, как будут при колхозе все мужики и бабы спать одним гуртом, на одной дерюге. А то-де поотберут последних коровенок да овечек — чем тогда жить крестьянину? Однако приутихли такие разговоришки, когда оказалось, что бабы остались в своих домах и со своими же мужьями и коровенки с овечками преспокойно стояли на родных подворьях.

К новой колхозной жизни Агаповым дворикам не надо было привыкать: пять лет подряд отжили в тозе. Разница была лишь в том, что посвели коней на общую конюшню, да коров и овечек стали заводить общественных, покупая у государства либо у самих колхозников. И земля осталась той же, и обрабатывали ее все так же, то есть плуги ставили не вверх лемехами, а вниз — как и в доколхозную пору.

Председателем колхоза выбрали все того же Ивана Рыжова, сына покойного Илюхи, бригадиром — Степана Агапова, счетоводом — восемнадцатилетнего Ванюшку Куракина, который сумел закончить семилетку. Крупными чернильными буквам на гладко оструганной дощечке, прибитой к дому Рыжовых, Ванюшка старательно вывел:

ПРАВЛЕНИЕ КОЛХОЗА «КРАСНАЯ НИВА»

В ту пору слово «красный» было самым ходовым и потому новорожденные колхозы часто назывались именно с этого слова: «Красное знамя», «Красный путь», «Красный пахарь»…

Новое свое название Агаповы дворики вполне оправдывали. Люди тут работали с неменьшим рвением, чем в год новоселья, урожаи получали такие, что завидовали соседи, а на районных выставках краснонивцам вручали похвальные свидетельства да премии. Правда, фермы у них, как и в других таких же мелких колхозах, были невеликими: двадцать лошадей, восемнадцать коров, овец три десятка, немного свиней да птицы с полсотни. Но и этого хватало, чтобы заповедь перед государством выполнять и даже с превышением. На трудодни доставалось хлеба по два, по три кило в обычные годы, а в особо урожайные — до шести, а то и до восьми. Дружные в работе, они и праздники также справляли. Первого мая и на Октябрьскую устраивали общий колхозный обед, на который звали и дряхлых стариков и всю мелюзгу. Тут все были друг другу — родня, как бы один кровный корень.

На втором году колхозной жизни Степан женился. Невесту сосватали в Страхове, из семьи небогатой, зато известной своим трудолюбием. Пелагея даром что молода, а ловкой была на всякое дело — под стать крестьянке опытной. Не сказать, что красива, но и не обходили ее вниманием. Первый раз Степан увидел ее на троицу, когда в ближней рощице собрались венки завивать. В людском кругу на поляне захлебывалась в восторге ливенка, топотали под частые ее переборы плясуны, и тут, под зеленой, пронизанной солнцем березой, поодаль от людей, посмотрели тогда друг на друга Степан и Пелагея. Женственно ладная, девушка стоя плела венок из гибких березовых веток, и в карих глазах ее, как только поднимала голову, искрились золотники.

— Чтой-то ты, малый, как на новые ворота? — опомнилась она первой, поймав на себе сверлящий Степанов взгляд.

— Так уж и поглядеть нельзя?

— А ты вон туда смотри, — кивнула Пелагея в сторону толпы, где пляска шла и хоровод водили.

— А ежели я на тебя хочу? — вызывающе проговорил Степан. И осмелел вдруг, сам себе удивляясь: — Пойдем походим по лесу, а?

— Надумал! — усмехнулась Пелагея и, круто повернувшись, направилась к хороводу…

А вечером, когда на деревенском выгоне собралась шумная улица, отыскал Степан в толпе знакомый силуэт, став неподалеку, глаз не спускал до конца гулянки. И, как только стали расходиться по домам, тенью последовал за ней. Окликнул уже перед самым ее домом. Пелагея не вздрогнула от неожиданности, не бросилась опрометью в дверь, как делали иные в подобных случаях. Она лишь спросила невозмутимо:

— Ты что, в березочках не наговорился?

— А я венок тебе принес. Вот… сам сплел…

— Во-он что! — воскликнула Пелагея не то насмешливо, не то удивленно. Однако подарок не взяла, шагнула к калитке.

Степан осмелел, протянул к ней руки, намереваясь схватить поперек, и тут же, не сообразив, как это вышло, отлетел к заградке.

— До свиданьица, — только и услышал издевательский голос, а следом и стук двери…

С того вечера до самой осени ни разу не виделся он с этой девушкой: затянула непроглядная, от зари до зари, работа, спешили построиться до холодов.

А в ясный осенний денек, по окончании всех крестьянских дел (даже и капусты нарубили на зиму), сели отец и сын Агаповы в новую телегу, рыжий меринок тоже под новой сбруей. И поехали в Страхово: была не была, от чужих ворот есть поворот…

Родители Пелагеи не отказали, да и сама девушка не ломалась. Дивился Степан такой перемене: уж не тот ли простенький, не принятый подарок из луговых цветов растрогал неподкупное девичье сердце?..

Свадьбу сыграли, вопреки старым обычаям, не на покров, престольный праздник, а на Октябрьскую. Три дня гуляли в Агаповом доме: пили, ели, горланили песни, рвали подметки под ливенку. И все три дня злой был Степан, на жениха не похожий. Не давалась ему Пелагея по ночам, оправдываясь временным недомоганием. Пробовал силой ее взять, да где там — опять, как у заградки, показала свой норов. Лишь на четвертый день, когда молодые загостевали у Пелагеиных родителей, призналась Пелагея, что мучила его из желания сделать так, как хотела — отдаться в своем доме.

Проснулся наутро Степан, осчастливленный, мотая от радости головой. И тогда же дал клятву в душе: не забыть ему этой ночи по самый гроб жизни, не забыть Пелагеи с ее капризным упрямством…

Жить бы, жить народу, а колхозу крепнуть. Да опять налетела туча черная, обвальная. Война!.. Избавились от тесноты на земле, от вековечной нищеты — от войны же избавиться не удалось. Захлестнула она большие дороги и малые тропинки, всю хоженую и нехоженую землю.

С первого же дня молодые мужики отправились воевать: председатель Иван Рыжов, Степан Агапов с братом Павлом, Ванюшка Куракин… Остались старики, бабы да подростки.

Опасаясь грабителей, краснонивцы действовали предусмотрительно. Скотину на колхозном дворе держать не решились: чего доброго, нагрянет враг — поголовно изничтожит. Развели ее по своим дворам да кормили, будто свою. И хлеб раздали по домам до возвращения Красной Армии, — осталось лишь домолотить две небольших скирды. В такую вот пору, во время спешной молотьбы и прибежал к риге Васятка Агапов, закричал истошным голосом:

— Бабы, мужики, скорей ворота закрывайте! Немцы к нам едут!

Семен Агапов (хоть остарел да прибаливал, а молотилку не покидал) сунул сгоряча сноп целиком — барабан захлебнулся.

— Лошадей выпрягай, живо! — крикнул погоняльщику.

Бабы, побросав грабли, подбирая юбки, горохом сыпанули по домам.

А по дороге от Страхова, раскидывая ошметки грязи, катила к поселку запряженная парой бричка, и сидели в ней три немца да страховский мужик, назначенный старостой. Шинели у немцев зеленые, а носы синюшные — не привыкли, видать, к русским холодам.

Староста, мужик свойский, незлобивый, подмигнул украдкой старику Агапову, и тот, поняв его сразу, растолковал кое-как немцам, что беднее их, запольных выселенцев, не было и нету на всем свете и что взять у них решительно нечего. На это староста согласно кивал головой, и немцы, поверив, махнули рукой на малое, отколотое от мира поселение. Однако попавшийся на глаза табунок гусей полоснули из автомата, подстреленных забрали, двух лучших лошадей — погоняльщик не успел отвести их от риги — привязали за бричку и с тем уехали…

Шесть недель ползла по большакам фашистская «грабьармия», опасаясь сворачивать на малые, чуть приметные дороги (это и избавило Агаповы дворики от разорения, чему подвергались другие деревни). Шесть недель на больших дорогах лязгали танки, громыхали кованые сапоги, катилась железная лавина в сторону Тулы, Москвы. Обратно же покрыла все расстояние за каких-то две недели, без оглядки удирая от возмездия. Так, незадолго до Нового года, в заснеженную пору Никольских морозов вымели наши, как метлою, незваных грабителей, — кончилась оккупация!

В Агаповых двориках домолотили последний хлеб, отвезли его в фонд Красной Армии. И потом, пока шла война, делились с фронтом последним. Хлеб, мясо, сало, яйца, овчины на полушубки, варежки-самовязки, носки шерстяные — все отправляли воинам. Ничего не жалели бабы для своих мужей и сыновей, день и ночь работали — лишь бы пришла скорее погибель врагу. И даже те, кто получал похоронную бумажку, наголосившись до одури, снова выходили в поле…

Чем ближе был конец войны, тем больше становилось вдов и сирот в Агаповых двориках. И когда наступила Победа, из двадцати мужиков вернулись с фронта семь.

Медленно, по-черепашьи карабкался после войны колхоз «Красная нива». Не хватало лошадей, не хватало рабочих рук. А тут еще, в самую жатву, наплыли откуда-то мочливые тучи и ну поливать беспрестанно. Много осталось хлеба на полях, а без хлеба какая жизнь? Голодать никому не хотелось, вот и подались люди с насиженных мест по городам, по шахтам да стройкам, где твердые платили деньги.

Именно в ту трудную пору навалились на Степана одна за другой беды. Первой слегла Пелагея. Всю войну была здоровой, работала за ломового, а тут не вынесла — за неделю убралась. Следом, в один год отошли друг за другом старики его, родители.

Сватали Степану женщин, каких после войны без счету было, да не решался он, все думал, никто уже не заменит Пелагею. К тому же и сын с дочерью подросли, помощниками стали в доме. Так и остался бобылем…

На пятом году после войны — запомнилось то лето, — повсеместно началось объединение колхозов. Приезжали уполномоченные из района, доказывали, что мелкими колхозами жить невыгодно, техникой обзаводиться им не под силу, хорошие стройки тоже не одолеть. Словом-де, большому кораблю большое и плаванье, а маленькому суденышку — куда ему: выйдет в море, волной захлестнет. Центрами колхозов избирали большие села, а такие, как Агаповы дворики, оказались как бы не у места.

Объединяться краснонивцы единогласно решили с Добропольем. По той причине, что туда и добираться легче; и станция оттуда поближе, а если в Юсупово пойти, куда примкнули Страхово, Улесье, другие соседние деревни, — так это и дальше, и речки там нет, даже и колодцев хороших.

— Что ж, пусть там колхозом всем правят, а мы будем бригадой своей, — согласно поговаривали в Агаповых двориках.

Но скоро пришлось рассуждать по-другому. Общественный скот перевели на центральную ферму, и зимой народ остался не у дел. Надо было или ходить в Доброполье во всякую непогодь, или сидеть на печи да есть калачи. Но кто же протянет тебе калач, если сам ты его не добудешь? Вот и опечалились люди: без работы не просидишь и ходить за три версты не находишься. Как тут быть?

Первым перевез свою избу в Доброполье молодой шофер — только что вернулся из армии — Серега Анисов. Рыба ищет, где глубже, человек — где лучше. Так и пошли друг за другом.

Были Агаповы дворики — и рассыпались…

Не будь домашних дел по горло, пропал бы Степан Агапов со скуки, а то и бросил бы, может, обжитое место да и подался бы хоть в Доброполье.

Но как ни тянулась зима с ее морозами да метелями, с надоедливо длинными ночами, а подошел ей конец. Все выше в полдень солнце, все чаще оттепели. Вон уж и кот Тимоха, полосатый, как тигр, ноет да мяучит, то по дому мечется, а то на чердак взберется — орет там утробным голосом. Видно, весну почуял, подругу себе зазывает. Да где ему докликаться: ближе трех верст нет вокруг ни кошки, ни собаки бродячей.

Прыгают перед домом уцелевшие воробьи и синицы, рады-радехоньки, что живы остались. Обласканные теплыми лучами, обдутые влажным ветром, зачернели стволы вишен, яблонь, лозин. Выросли под карнизом хрустальные грабли сосулек, и льются с них, позванивая, чистые веселые слезы.

Выйдет Степан на улицу, посмотрит, щурясь, на солнце, сморщится оттого, что лучи, прокравшись в мохнатые ноздри, пощекочут там, и — а-ап-чхи! Усмехнется от удовольствия: весна!..

Целую неделю откидывал он снег от дома, от двора и погреба, рубил канавки для отвода воды. Спускался к лощине, посматривая, как мертвенно-синими подтеками набухал там расхлябистый снег. И светлели, как дни весенние, у Степана мысли: опять вернулось

Время теплых дней

Слизнуло солнце, что корова, языком, последний снег с полей, и остались от него жалкие клочья, как белесые палаты на неловко зачиненном полушубке.

Была зима — и нет зимы.

В лощине дозванивал свое, вихлял серебряной бечевкой последний ручеек. На трех лозинах возле бывшей конюшни горланили, устраивали драку из-за гнезд черные, как смоль, грачи. При виде их волною радости распирало у Степана грудь, захлебывался он счастливым бормотаньем.

— Вот птица-то, а? Люди, выходит, хуже грачей разлетелись — тютьки их звали. А птица как вывелась тут, так и возвернулась на гнездышко свое…

Любовался, поглядывая, как разгуливали по буграм, долбили землю крепкими клювами эти черные трудолюбы, как в скворечнях, вовремя развешанных им перед домом, поселились веселые певцы, разливались на всякие голоса.

Над темными пашнями, как только подымалось солнце, начинал куриться сизоватый дымок. На глазах просыхали обдутые ветром, обогретые солнцем бугры, лощины. Уже и овцы ходят по пригорку, мемекают, сзывая расшалившихся ягнят. Овца такая скотина: чуть где показалась травка — под самый корешок выберет. И Зорюха с телком, глядя на овец, припали к земле, что там пощипывают — не разобрать: то ли былинки прошлогодние, то ли молоденькие, чуть проклюнувшиеся зеленинки. Разгулялись возле дома и куры, кокочут друг перед дружкой, гребешки покраснели. А петух-то, петух перед ними: как жених обходительный, так и косит крылом.

Дружно загудели выставленные на солнце пчелы. Порасправив крылышки, крутились, крутились поблизости да и завьюжились в сторону речки, где зацвел, наверно, прибрежный ивняк.

Прикидывал Степан, посматривая на живое свое хозяйство, какая к осени может образоваться выгода. Но тут же и хмурился так, что кожа на лбу собиралась гармошкой. Забот-то, забот сколько, пока выходишь всю эту кабалу! Тяжко одному управляться, никак неспособно.

— Ех, — вздыхал, — жизнь моя бекова, взял бы замуж, да неково…

Только сел пообедать — глядь, подкатил к дому «газик». Заметался Степан, выскочил на улицу, усмиряя рвавшегося на цепи Дикаря.

— Ну и кобель у тебя! — не удержался Рыжов, рослый крепыш в болоньевом плаще, в резиновых сапогах. И рассмеялся, подтравливая пса: — У-у, какой нелюдимый, весь в хозяина!

Переступив порог, шутя похлопал Агапова по плечу:

— Не обижайся, Степан Семеныч. Раз отбился от колхоза — принимай пилюлю.

Засуетился хозяин перед нежданным гостем, приглашая его в дом. Услужливо выставил припасенную на всякий случай «Столичную», но председатель только рукой махнул:

— Поставь, где была, не за тем приехал.

— Дак кстати же! — оправдывался Степан. — Угодил к обеду, стал быть, за компанию.

— Какой там у тебя обед! — усмехнулся гость, оглядывая непорядок на столе и во всем доме.

— Дак… чем богаты, тем и рады.

— Богатый ты, да от людей вот отбился. Как дед-лесовик. Думаешь колхозу помогать или совсем хочешь отколоться? Не пойму, как ты тут один? Ну, прямо зимовье на Студеной!

Степан заерзал, вскочил со стула: обидно слышать такое от своего деревенского. От того самого, с отцом и дедом которого строил Агаповы дворики, укреплял родной колхоз.

— Милый ты мой Лексанушка! Дак я же, известно тебе, с твоим же папашей трудился-маялся. И с фронту пришел покалеченный — опять же не сидел сложа руки. До последнего момента, покуда наши дворики стояли. Дак рази был я когда супротив колхозу?

— Знаю, знаю, что не был. А теперь другое время пришло. Или, думаешь, опять вернемся к прежним колхозам? Нет уж, Степан Семеныч, что с возу упало, то пропало.

— Бабушка надвое гадала, — отозвался Степан. — Колхозов прежних не будет, дак бригады должны быть. А то ить до чего же дойдить-то можно? Так и все деревни недолго порешить.

— Все не порешим, а таких вот не будет. Настроим в центре хороших домов, с городскими удобствами, — ну, кто же согласится тогда жить по старинке? Не будем же открывать в какой-то деревушке школу, например, или баню, сельмаг, детсад. Ну, сам посуди…

— А кто землю будет, кормилицу нашу, обрабатывать? Способно ли из центра ездить кажный раз за три версты?

— Зачем — каждый? Трактором посеем, комбайном уберем, а хлеб — на машины, на центральный ток. Что же, по-твоему, из-за двухсот гектаров бригаду тут держать? А зимой без работы сидеть?

— Постройте скотный двор да скотину заведите.

— Строить по-новому надо, комплексы целые. С электричеством да механизмами разными. Не какой-нибудь там дворик, как раньше бывало.

— Ладно, слепой сказал — посмотрим.

— Да что тут ладить-то, Степан Семеныч. Отстал ты от жизни, признайся. — И с этими словами председатель махнул рукой — довольно, дескать, переливать из пустого в порожнее.

Заговорил наконец о главном, ради чего приехал.

— Завтра сеять начнем, а людей нехватка. Думаешь колхозу помогать или…

— Дак я же… милый ты мой Лексаиушка. По всем своим силам-возможностям, душою всей. Только поблизости где-нибудь, от дома чтоб не отрываться…

— Ладно, найдем поблизости. Пока на сеялке поработаешь, а летом тут лагерь телятам устроим, будешь по ночам охранять.

— А с чего бы и нет! — обрадовался Степан. — Самое при моих способностях занятие. И мне хорошо, и колхозу подмога.

— Ну все, договорились. Только с условием: нынешней осенью переедешь на центральную.

С этими словами председатель протянул хозяину руку и, сопровождаемый остервенелым лаем Дикаря, направился дальше — осматривать поля…

На следующий день услышал Степан, как зарычал поблизости трактор. Подхватив кепку, он торопливо выметнулся на улицу. Навстречу от пахотного клина шагали двое. Молодой плечистый, с прищуренными глазами тракторист и сеяльщик. Оба из Доброполья: Степан не раз их видел в магазине, принимая безобидные шуточки.

— Здорово, единоличник! — ощерил сахарные зубы тракторист.

— Какой я тебе единолишник? — взъерошился Степан. — Да я тут колхоз на своих плечах поднимал, а ты мне — единолишник. Молоко ишо на губах, а тоже себе надсмехаться…

— То было когда-то, дядя Степан. А теперь же отделился ты от всех!

— Может, вы от меня отделились.

— Ладно, некогда тут баланду травить, — примирил их сеяльщик. — Видите, поле-то какое, — окинул рукой, — не до разговорчиков…

Погодка выдалась как на заказ. Солнце, чисто умытое, било весенней ярью, манило куда-то вдаль. Свежо было в воздухе и молодо, над пашнями зыбилось прозрачное марево. Земля час от часу просыхала, как бы вздыхая после долгой спячки.

Весело, гогочуще, будто конь гладкий вырвался из конюшни, рванулся трактор, сверкая на солнце бегучей сталью гусениц. Позади него легко взрезали дисками мягкую землю две сеялки. Стосковавшись за зиму по артельной работе, Степан избочась глядел на ровно плывущую пахоту, куда светлыми струйками стекало семенное зерно. Раньше, бывало, при своем-то колхозе, выходил он вот в такой же весенний денек с пудовой севалкой на шее — и давай, пошевеливайся. День таскаешь севалку, другой, третий, неделю. Пока не пригнет тебя от тяжести. А все ж таки за праздник считал такую вот работу, за великий праздник. «Земля — она ить навроде бабы здоровой, — рассуждал он, покачиваясь на сеялке. — Созреет — не зевай, не упускай момента. Ублаготворишь ее — и жди, стал быть, когда родит»…

Но короток был на этот раз для Степана праздник. За каких-то пять дней засеяли все ближние поля, и трактор потянул дальше опорожненные сеялки. И хотя приморился он за эти дни, весь покрывшись серым слоем пыли, но при виде уходящего трактора снова накатила волна одиночества. Была бы в доме хозяйка, разве усидел бы он в такую пору? Хоть на бочке водовозил бы, хоть на сеялке пылился — не забывать бы только крестьянское дело…

— Ех, мать твою бог любил… Никак одному неспособно, не обойдиться, видать, без хозяйки.

Заходил он на днях к тетке Настасье, слыхал от нее: живет в Чермошнах, верст за десять — двенадцать отсюда, тоже, как и он в едином лице, женщина-бобылка, авось-де и согласится разделить с ним судьбу. «Доеду-ка, посмотрю, — заегозился, не теряя надежды. — Одна не согласна, другая да третья, а уж какая-нито найдется…»

В Чермошнах Степан ни разу не был, знал только, что за Орловкой она где-то, от нее совсем близко. А уж до Орловки известна ему дорога: за Дуброво только выехать, за Андреюшкины дворы — и кати себе ровным полем.

Не мешкая, он тут же принялся отлаживать велосипед — наследство сына. Сам он редко им пользовался, в последний раз, наверно, года два назад куда-то ездил, и потому велосипед весь запылился, цепь и педали покрылись ржавчиной, и пришлось полдня провозиться, чтобы очистить его, заклеить прохудившиеся камеры, привести в мало-мальски пригожий вид.

На следующий день он задал пораньше скотине корму, не выпуская ее со двора, чтобы не разбрелась, рассовал по карманам бутылку портвейна, банку консервов да кулек шоколадных конфет и покатил по просохшей бровке луга в неведомые Чермошны. В низине, не доехав до водотечи, где было сыро и местами пятнились грязно-серые остатки снега, Степан свернул направо: тут, на припечной боковине луга, было суше, под колесами захрустела набитая скотом шероховатая тропинка. Покалеченной ногою Степан не совсем доставал до педали, и поэтому велосипед под ним вихлял туда-сюда, от долгого бездействия поскрипывал, повизгивал, постанывал. А хозяин, не обращая внимания на такую музыку, знай нажимал со свежими силами. Быстрая езда возбудила Степана, будто снова оказался он в том возрасте, когда ни заботы за душою, ни печали, когда легко в груди и вольно, как бывает в продутых за зиму и только что вздохнувших по-весеннему полях-лугах.

На развилке луга, уходившего правой вершиной к Холмам, он вспомнил вдруг про давнего холмовского знакомого: изредка встречал в районной газете его подпись «Селькор А. Туркин». «Во, как раз и побалакаю с ним насщет нашей будующей жизнянки. А то попрошу, пускай напишет в главную сельскую газету, он мужик грамотный». Заодно ему захотелось и на Холмы взглянуть: как они там выглядят, тоже небось остались рожки да ножки.

От развилки, чуть поднявшись на бровку, Степан увидел издали встопорщенные верхушки слегка зазеленевших лозин и наддал с новой силой, хотя уже в пот ударило от ходкой езды. Вот уже колодезь перед деревней в низине — приплюснутый от ветхости деревянный сруб. Вот крайние кусты сирени и лозины в ряд, за которыми виднелись… Но что это? От первого дома битый кирпич да камень, от второго жалкие остатки стен, от третьего тоже…

— Мать твою бог любил, богородица ревновала. Што я вижу-то! Куда же Холмы-то подевались, а?

Остановился Степан, руками развел: три избы от деревни, да и те с худыми окнами, с проемами вместо дверей — заходи кому надо. Остановился он перед домом Туркиных, вошел в пустые сенцы. Кругом посуда битая, клочья одежды старой, газет и всяких бумажек, обувка старая, — словом, негодный скарб домашний, который всегда, наверно, как покидают люди обжитое место, образуется невесть откуда.

В доме пахнуло на него нежилым холодным духом, затхлой плесенью от потемневших стен и ободранного потолка, крепко пахло сажей, отсыревшей глиной. Жутко показалось Степану в этом безлюдном кирпичном коробе, взглянул с опаской на потолок: вдруг да обвалится — и крикнуть некому.

Среди раскиданного мусора, рваных обоев и поломанных табуреток тут и там валялись письма, обрывки газет и журналов, тетрадки школьные да книжки.

— Опоздал я, видать, — пробормотал Степан, разглядывая бумажки, — где он теперича, хозяин-то дома? Вишь, как она повернулась, жизнянка-то наша: не успеешь оглянуться и деревни целой нет, как ветром сдуло…

Он машинально повертел, повертел в руках фотокарточки, письма с обратными адресами: «Москва, ул. Дорожная, 28, корп. I, кв. 121», «Московская обл., г. Красногорск, ул. Нар. Ополчения, 5-а, кв. 23». Подумал: не написать ли хозяину? И машинально сунул их в карман.

— Вот тебе и Холмы, — пробормотал, выметываясь из пустого дома. И, не оглядываясь, посуровевший от неожиданного видения, покатил скорее прежнего по старой, едва заметной полевой дороге.

Андреюшкины дворы и вовсе встретили его сплошным опустошением, даже не узнал он эту деревушку, увидев сравненные с землей ее подворья. Да и другие деревни, по которым проехал он в это утро, показались как бы незнакомыми: настолько они поредели.

В Орловке насчитал он двадцать с лишним домов, тут и магазин еще был. Увидев старика, выходившего оттуда с покупками, Степан соскочил с велосипеда.

— Хозяин, как на Чермошны проехать?

Старик не торопясь опустил в авоську буханку хлеба, связку баранок, взглянул на него слезящимися глазами и переспросил:

— Чермошны, говоришь? А ково тебе там, мил человек?

— Да уж кто бы там ни был, — уклонился, не выдавая тайны, Степан.

— Были Чермошны, да сплыли.

— Как так?

— А так-то, мил человек. Осталась там одна, живет-доживает, — усмехнулся старик. И, кашлянув, добавил: — Нормальный-то человек рази останется жить в чистом поле?

Степан хотел было открыться, что и он живет на таком же полозу, один среди поля, да воздержался: чего доброго, назовет таким же ненормальным.

Скоро открылась его глазам неглубокая лощина, по склонам которой тут и там торчали куртинками садовые деревца, пестрели бугорки кирпично-каменного щебня. Несколько разоренных, без крыш домов дополняли этот унылый вид. Поодаль на отлете стояла, будто пришибленная, небольшая избенка. До того она была приземиста и безобразна — с гнилой соломенной крышей, с дырявым закутком вместо двора, — что Степан только головой покачал. Низкая, углубленная в землю дверь, два крохотных окошка, полуразваленная труба ясно говорили, что без хозяина и дом сирота.

До-огорай, го-ори, моя лучи-и-нушка,

До-огорю-у с тобой и я-а-а… —

послышалось из черного зева распахнутой двери. От этой заунывной песни Степану сделалось не по себе.

— Хозяйка, а хозяйка! — крикнул он, не решаясь войти.

В проеме двери показалось сухонькое лицо, закутанное платком, затем раздался испуганный вскрик:

— Ай, хто там?

— Выйди, поговорить с тобою надобно.

Женщина с минуту колебалась, потом как-то боком, нерешительно выдвинулась в сенцы и подозрительно взглянула на незнакомца:

— А чей ты будешь-то, не видала такого.

— Не грабить же я приехал, — успокоил ее Степан.

— А хто ж ее знаить, можа, и грабитель какой. Токмо грабить-то у меня нечево.

Женщина осмелела, ступила на порог. Оглядев ее мельком, Степан невольно поморщился. Видел он неопрятных, а такой не приходилось. Одета в ношеную-переношеную душегрейку, длинная юбка до самой земли, калоши повязаны цветными тесемками. Вроде нищенки-юродивой, что ходили когда-то по деревням. «Неужели такая ты бедная?» — едва не сорвалось у него с языка.

— Чей ты будешь-то? — заинтересовалась она, не заметив в приезжем ничего плохого: и одет прилично, и манера спокойная.

— Из Агаповых двориков я. Не знаешь такие?

— Можа, и знала, да забыла.

— Доброполье-то слыхала?

— Во, ишо бы не слыхать! Там-то и родня у меня была.

— Ну вот, теперича-то и мы туда притулились, всех в один колхоз.

— А зачем ты припожаловал-то сюда?

— А вот к тебе.

— Н-ну? — смутилась женщина. — Так-то и прямо к мине? Да кому уж я надобна, — махнула рукой отрешенно.

— Зови в дом-то, там и потолкуем.

Женщина замялась было, не зная что ответить, наконец решилась пригласить.

— Как величать-то тебя? — спросил он для приличия. — Варварой, говоришь? Ну ладно, стал быть. Так и живешь ты одна?

— Тах-то и живу.

— А сыновья, дочери где же? — полюбопытствовал Степан.

— И-и, нашел ково спросить! Трое было, да все помёрли.

— Как же ты одна-то… не боишься?

— А кому-то я надобна? Взять у меня нету ничевошеньки, козочка одна с овечкой да кошка старая-престарая.

— А ты бы в деревню-то переехала. В Орловку, например. Все повеселее там жить.

— Пределил было колхоз хватеру-то мине. Да ну ее к лихоманке, авось недалеко до Орловки-то, с версту всего. Ноги ходют покедова — вот и живу, а сведет корючкой — отвезут куда следно.

— Да тут и помрешь — никто не узнает.

Слушал он непонятную женщину, сравнивая ее с другими, и невесело кривил губами. Но то, из-за чего приехал сюда, все-таки вырвалось само собой:

— А ежли нашелся бы человек — пошла бы за него, а?

Варвара усмехнулась, опустив глаза:

— Сватать ты приехал, с одново узгляду догадалась. Токмо нихто уж мине не надобен. Семой десяток ить пошел. Какие тут, на старости, сватушки…

«И правда как ненормальная», — подумал Степан, припомнив слова старика. Не понравилась она ему неряшливым видом, просто так спросил. Да и стара для него. «Совсем неспособно, ежели баба старее мужика. Бабе по дому хозяевать, а она будет охи да ахи, — какая уж из такой-то хозяйка!»

Недолго мешкая, он простился и поехал назад, жалея потерянное попусту время, досадуя и на эту чудную бабочку и на тетку Настасью, которая не разузнала, видать, как следно, что за женщина, или подшутил просто кто-то над нею…

Летом в Агаповых двориках гуляй-раздолье. В буйном росте молодые хлеба и травы, куда ни кинуть взгляд — все зелень и зелень. Ходят волны по ржаному полю, зыбью плещутся бархатные ворсы овса и пшеницы. А с ближних лугов, окропленных цветением разнотравья, доносит тонким медвяным настоем.

На ранних зорях объята земля родниковой прохладой, жадно упивается росами. В полдни становится жарко, хотя кругом разливанное море зелени, от которой веет дыханием свежести. А как опустится солнце за дальние холмы — снова пахнет с лугов прохладой, вечерней росой. И тогда под старыми развилками лозин, на сухом пригорке собираются гуртом колхозные телята, подталкивают друг друга, облюбовывая каждый себе место, и, устало подбирая ноги, с шумным и глубоким выдохом валятся на теплую, нагретую за день землю.

Наступает царство никем не нарушаемого сна. Не спится в Агаповых двориках одному Степану. Не раз обойдет он колхозных телят, приглядывая, как бы чего не случилось. И как только светает, принимается жвыкать бруском по лезвию косы. Спешит, спешит управиться до солнцегрева: коси, коса, пока роса. Дал он слово председателю: все межи и гривки, все пригорки и подворья окосить, чтобы не гуляли сорняки по полям. Пусть знают люди, что без пользы Степан Агапов не жил и жить не будет. Даже в покинутых всеми двориках, один среди поля.

Умаявшись, начинает хлопотать по дому. Первым делом берется за дойку. Циркают, шипят в подойнике молочные струи. Мычит на привязи телок, ожидая пойла. И вдруг бросается с хриплым лаем Дикарь, того гляди сорвется.

Хозяин уже знает, кому он понадобился. Не оборачиваясь из-под коровы, сердито замечает:

— Вот жисть-то пришла, а? Мужик корову доит, а бабе молока давай.

— Такая уж, видать, судьба-то наша, — отзывается Прасковья Куракина, старуха в очках, телом пышная и сытая, а здоровьем никуда.

— Не судьба, а баловство, — поправляет ее Степан. — Жили бы да жили себе на старом-то месте. А то ишь чего захотели… город им нужен, удобствия подавай…

Одна рука Прасковьи мелко трясется, другой она поддерживает литровую банку с молоком и, сутулясь от этих слов, уходит по направлению к своей, заросшей одичалым вишенником, избе.

Усмехается Степан, провожая ее беглым взглядом. Чудно, как жизнь меняется! Бросают люди скотину, бросают и дома целиком — в город их тянет. А как подходит лето — так в деревню. Вроде дачников. И хоть Прасковье на восьмой десяток, где уж ей дом содержать, а молодые-то, молодые что делают! Взять того же Ванюшку Куракина. Вернулся с войны вместе с ним, ему бы не остаться в колхозе родном? Ан нет, в город потянуло. Ну, а с таких, как Прасковья, взятки гладки: куда сынки с дочками, туда и они.

Приезжают на лето в пустые свои избы и Агафья Чубарова, и Катерина Лобанова с внучатами — отдыхать на зеленом приволье. Копаются, как куры, в огородцах перед окнами да на загонах с картошкой, — благо, не отбирает колхоз бывшие усадьбы. Да не в усадьбах дело, не жалко там пятнадцать соток, если люди заслужили их прежней работой. Жалко Степану, как улетучиваются по осени «дачники» — вроде птиц перелетных. «Жили бы да жили себе зиму-то, — осуждает он их. — А то ить в город тянутся, где полегче прожить…»

Быстро катится лето, только считай суетные деньки. По времени длинные они, по делу — короткие. Степану в эту пору и вздохнуть некогда: одного сена сколько надо наготовить. А там картошка бурьяном зарастает. Ох-ох, сколько дел-заботушек!..

За все лето Степан только и поработал с мужиками недели полторы: то клевер поблизости скирдовал, то солому. И хотя сторожил он по ночам телят и плату за это получал сносную, однако неловко ему было перед людьми за оторванность от настоящих крестьянских дел. Иногда и руки у него опускались, не хотелось даже в избу заходить. Но, опомнясь, снова накидывался на беспросветные дела.

Больно было видеть, как погибало добро в саду. Вишни краснели такой облепихой, что ветки гнулись до самой земли. Был бы в доме лишний человек, можно бы собрать ее да на базар. Но как тут отойти, отъехать хозяину: прикован, как цепями железными, к домашней заводиловке. Варил, варил эту вишню в сахаре, все банки позаполнил да бросил с досады — черт ее не переварит, такую массу.

А там и яблоки поспели, валом повалили. Как нарочно, такие уродились осыпучие — хоть машину подгоняй, вся земля усеяна бело-розовыми мячиками. Резал, резал на сушку, измучился и бросил. Наберет три-четыре ведра, швырнет корове, поросенку — лопайте, коли так!

— Хоть бы сынок-то приехал, — бормотал Степан, посматривая на яблони, сплошь увешанные румяными гирями. — Пропадает добро-то. На кой только дьявол сажал я вас, старался?..

Не успел оглянуться, как и лету конец, время картошку копать. Да легко ли одному-то, до белых мух не управиться.

— Ех, мать твою бог любил, богородица ревновала, — крякнул он с досады и взялся однажды, когда загнал его в дом холодный и долгий по-осеннему дождь, за письмо сыну: авось приедет да поможет картошку выбрать…

«Здравствуйте и благоденствуйте, дорогой мой сыночек Славик, дорогая сношенька Ниночка, какову я за дочку родную считаю, а также дорогие мои ненаглядные внучки Саничка и Таничка. Во первых строках свово письма всем я вам ниско кланиюсь, а также и от кумы Нюши, вашей хресной и от тетки Настасьи. И кланиются вам все наши распоследние жители, каковых вы знали и теперича живут у нас, поживают навроде дачников.

Разрешите теперича коснутца и отписать про все мои житейские бытовые вопросы, и как живу при своем бобыльем хрестьянском труде.

Огурцы и помидоры и всякие протчие овощи при моем огороди цвели дружно, только огурцы имели сильный пустоцвет. А ишо много их склевали куры. Капуста тоже хорошая. Сичас все мои силы переброшены на картошник. С овощей траву, осот и протчий бурьян два раза вытяпывал, дергал и всеж таки кой как сничтожил. А картошннк упустил несколько, один раз только при моей покалеченной ноге удалось пропахать. Теперича руками травишшу дергаю, совсем она заглушила ботовку, полозию на карячках. И попросить некова на нонешный день, остатные дачники сами на своих огородах траву рвут и тяпают по безумному, как огнем выжигают.

Только я один во все дырки, никак без помощи одному неспособно. Тут и траву тибе полоть, и борову крапиву рвать, и за скотиной присматривать, и корову, доить. Одним словом верчусь навроде волчка.

Колхоз наш, поговаривают, идет прямо в гору. Планы за полгода по всем статьям навроде выполнили и перевыполнили. Виды на урожай дюже завидные…

А теперича, мой дорогой сынок Славик, и также моя дорогая сношенька Ниночка, отпишу я вам самую главную мою прозьбу, черезо што и взялся я ноне за письмецо.

Самый больной у мине вопрос на нонешный день, ето яблоки в саду. Спасу нету, сколь их нонче уродилося, одному невмоготу, гибнет доброе добро. Приезжайте вы вдвоем либо ты, дорогой сынок. Одному мине совсем не способно, хоть разорвися.

А ишо чудок не позабыл. Попрошу тибе Славик, прислать или привесть ежели сам приедешь, батарейки на радивоприемник, а то он хрипит как петушок молоденький на пробе голоса, боюся совсем замолкнет.

На этом кончаю. И желаю вам доброва здравия при вашем труде производственном, равносильно вашей бытовой и семейной жизни.

Жду ответа, а ишо лутче всех вас в гости.

Остаюсь ко сему ваш родитель

Степан Семеныч Агапов».

— Ех, мать твою бог любил, — бормотнул он, закруглив письмо и вытирая взмокревший лоб. — Хорошо, ежели сынок приедет, а то хоть бросай весь дом. Охо-хо-хо, сколько так мучиться-то ишо придется?

Отправил он на следующий день письмо и с нетерпением стал дожидаться, когда к нему явится

Гость дорогой, желанный

Утром Славик сошел на знакомой станции, откуда десять лет назад проводили его в армию, потом встречали тут же, и с этой же станции увез его однажды поезд в город.

Он перешел пути, глянул на простор полей за станционным поселком, — и защемило у него в груди, как от предчувствия чего-то невозвратного. Оттого, наверное, что увиделся ему за опустевшими полями дом родной и отец одинокий, как бы сросшийся вот с этими полями. Припомнилось, как безусым допризывником бороздил их на тракторе, как после армии, глядя на товарищей, махнул на все это и подался в другую жизнь…

Славик вскинул на спину тяжелый рюкзак, подхватил набитый до отказа чемодан и направился к сельповскому магазину, где, бывало, поджидал попутку. На этот раз, сгорая от нетерпения скорее попасть домой, не дождался и двинулся пешком. «Догонит — подбросит, а нет — и так дотопаю».

Чем дальше удалялся он от станции, тем чаще останавливался. Рюкзак сдавливал грудь, тесня дыхание, чемодан оттягивал руки, и в конце концов Славик не выдержал, растянулся в первом же лугу на мягкой освежающей траве. «Ничего, доплетусь к вечеру. Зато батю обрадую. Вот сколько гостинцев ему, не обидится батя…»

С такими мыслями поднялся Славик и снова бодро зашагал пыльным проселком. Сзади послышалось гудение машины, он оглянулся, увидел догонявший его, весь серый от пыли бензовоз.

— Чей такой? — высунулся из кабины пожилой незнакомый шофер.

— Агаповы дворики слышали? — ответил вопросом Славик.

— Да от них уж пустое место. Живет там один чудак, вроде отшельника…

Славик поперхнулся при этих словах, однако смолчал. «И правда отшельник мой батя. Вытягивать его надо оттуда, вытягивать, пока не одичал»…

Длинным ожерельем, в двух местах разрываемом овражками, показалось с холма Доброполье. В центре его, рядом с кирпичным трехоконником, где на памяти Славика находились сельсовет и правление, выросли новые постройки, бугрились навалы кирпича, бревен и досок. Значит, правду писал отец: строится Доброполье, растет колхозный центр.

У сельсоветского дома Славик выбрался из кабины, хотел было направиться на полевую стежку, по которой ходил когда-то в Доброполье, но шофер остановил:

— Не пройдешь там, давно запахали. Вот туда иди, лугом в обход.

Славик только плечами пожал: верно, некому теперь ходить в Агаповы дворики. И направился мимо речки, огибавшей пахотный клин, а там свернул налево и подался лугом.

В последний раз он был на родине три года назад. После шумного города, после многоэтажных зданий четыре остатних, отдаленных друг от друга домика показались до того сиротливыми, что у Славика сжалось сердце. Будь он постарше, может, и пролил бы слезу при виде такого запустения. Но Славик еще молод, он привык уже к городу и заводу, где скоро будет инженером, и потому родной дом показался ему каким-то неестественно жалким, как бы придавленным к земле…

Вот изнутри дома приплюснулось к окну бледное пятно, метнулось там, и скоро щелкнула задвижка в двери, на пороге показался невысокий старик с заросшим щетиной лицом.

— Славик, сынок!.. — не то всхлипнул он, не то вскрикнул.

Замахнулся на взбешенного пса, засуетился перед гостем, пропуская его вперед. Славик, пятясь подальше от собаки, скользнул на крыльцо и, напрягая глаза в темных сенях, ощупкой отыскал дверь в избу.

Тесной, низкой, неуютной показалась ему родная изба: совсем отвык. На столе посуда немытая, пол не то дощатый, не то земляной, возле печки чугунки с картошкой и разлиты лужи.

— Ну, батяня, порядочек у тебя! — не удержался.

— Дак што, сынок… што поделать-то? Без хозяйки и дом сирота.

— Писал ведь я не раз: бросай свою халупу, перебирайся ко мне.

— Ништо, сынок, поживем ишо, подождем у моря погоды.

Принимая от сына всякую всячину — колбасу двух сортов, рыбу копченую, банки с консервами, батоны белые, — укорял его:

— Волок на себе не знам откуда! Ну, што ты надрывался? Да у нас свово тут сколько хошь бери, до сельмага только дойдить.

— А где он, сельмаг-то? — заметил Славик. — Пока проходишь туда, полдня потеряешь.

Растаял Степан от гостинцев и подарков сына, даже и батареи к приемнику тот не забыл.

— Вот угодил-то, вот спасибо-то, Славик!

Суетился, выставляя на стол незатейливую закусь, чистую, как хрусталинка, поллитровку «Столичной». И все приговаривал: Славик да Славик. Для Степана сынок любимый единственный как был Славиком, так и остался. И в десять лет, и в тридцать. Да и как таким не погордиться? Давно ли мальцом был конопатым, а теперь не кто-нибудь, — инженер, считай. Подивился только, когда тот замотал головой, отказываясь от «Столичной».

— Нешто совсем не потребляешь? — Степан метнулся в горницу к буфету, принес бутылку вермута. — А вот красненького, послабее да помягче.

— И от этого отвык, — признался Славик. — Как пошел учиться, так и баста. Не идет с ним в голову ученье.

— Ну, ну, нешто я не верю. Трезвая голова и рассуждает по-трезвому…

Возбужденный встречей с долгожданным гостем, Степан и не заметил за разговором, как засумерило в окнах. Спохватился: пора и про скотинку вспомнить.

— И что ты, батяня, развел такое стадо — не понимаю. Много ли тебе надо одному?

— Дак жалко, Славик, скотины-то лишаться! Продай, к примеру, коровенку, а молочка где возьмешь?

— Ну ладно, допустим, молока тебе нужно. А быка-то с теленком зачем, овец да свиней? Сколько с ними хлопот!

— Ех, Славик, Славик, для хозяйства все ить надобно. Пускай сибе отгуливаются на вольной травке. И боровку хватает корму — картох навалом. Не без хлопот, конешно, приходится. Зато и мясцо у меня круглый год, и молочко с яичками. Всякое довольствие, одним словом. Да скажу тибе, сберкнижку завел, лишние денежки кладу.

— Здоровье дороже денег.

— Ништо, сынок, мы, старики, к труду привышные. И не жадность мине одолевает, как думают иные. А просто пропал бы я тут без дела, без хозяйства. Со скуки пропал бы…

На другой день подался Степан в Доброполье. Вернулся оттуда на крепеньком рыжеватом меринке, запряг его в соху. Увидели такое «дачники», явились с поклонной головой: прими-де в компанию, твоя соха — наши руки. А Степану того и надо: миром работать — дело спорится.

Славик остановил отца на первой же борозде: давно не брался за соху. Однако к вечеру так намотался, что за ужином из ложки суп расплескивал — рука не держала.

И так три дня — от солнца до самых потемок. Дивился, оглядывая вороха картошки, которой забивали погреб, терраску, сенцы.

— Ну куда тебе, батянь, такую массу?

— Ништо, сынок, — отвечал Степан, проворно делая свое дело. — Зима-то длинная, все подберет. А ежели и останется — не беда, продать можно. Весной-то сами приедут — только скажи…

На радостях, по окончании такого тягостного дела Степан захмелел с первой же стопки. Напала на него словоохотливость, принялся изливать перед сыном наболевшее.

— Ех, Славик, жить бы только в деревне-то, а? Налоги скостили, деньгу все получают, как в городе. Воздохнул, одним словом, хрестьянин. Жалко только, крышка приходит малым деревням… Ты, сынок, ученый теперича, газетки там разные читаешь. Скажи мне, охламону старому, — к чему ведет такая арихметика, а?.. А ежели совсем разорится деревня, што тогда делать? Не будут ить люди асфальты да железо глодать!

— Все, батяня, делается к лучшему, — спокойно отозвался Славик.

— Дак где же тут, мать твою бог любил, к лучшему, ежели деревня разоряется?

— Разоряются такие, как наши дворики. Перспективы у них нет, вот и приходит им конец.

— Ишь ты… пир-спи… спи… тьфу, не выговоришь! А сгонят десять деревень в одну, будет тибе пир-спи… спи…

— Порядок будет, батяня. Затем и строют центральные усадьбы, чтобы жили в колхозах не хуже городских. Тогда и в город меньше будут уезжать…

— Ишь, ишь чиво захотели! — вскочил Степан из-за стола. — Удобствия вам подавай, ванные да тувалеты… Все бы вам подать… Построют один пятиэтажный, запрячут туда весь колхоз — и сиди в коробочке. А я хрестьянин природный, мне огородец был бы, да скотинка во дворе, да сад перед окнами. Што на это скажешь, а?

— От огорода, от скотины ты и сам откажешься. Будет в магазине всего — зачем они тебе?

— Будет… От ково это будет-то, а? Опять же от нашего брата, хрестьянина?..

И так и сяк доказывал Степан свою правоту, но сознавал — не в силах сына переспорить. И все ж таки не мог от своего отрешиться, так сразу отрубить — и баста…

Всего недельку пожил в отцовском доме Славик. Картошку помог убрать, сарай над погребом поправить, старую лозину на дрова распилил. И не выдержал:

— Эх, батянь, ну и скучища у тебя! И как ты привык один? Я бы на твоем месте хоть куда уехал. Не в город, так в Доброполье хотя бы.

— Дак верно, сынок, веселого тут мало, — признался Степан. — Летом ишо терпимо, а зимой, хоть, правда, беги.

— Сплавляй-ка ты свое хозяйство да ко мне перебирайся. Заболеешь — и воды подать некому.

— Вот ежели бы ты, Славик, возвернулся, зажили бы мы тут.

— Нет уж, батянь, привык я в городе. Да и жаль терять специальность.

— Ну, ну, тибе видней, — безрадостно согласился Степан. — И я тоже погожу покидать свои дворики, посмотрю у моря погодки…

В дорогу навязал он гостинцев сыну — хоть машину нагружай. Увесистый окорок, меду полпуда, масла топленого, яиц сколько хочешь, варенья разного. Трех петушков опалил да хотел еще валуха зарезать: бери, дескать, сынок, не жалко.

— Да что ты, батянь, ишак я, что ли? — возмутился Славик. — Если понадобится, и в городе купим. Или на весь год хочешь снабдить?

— А мне куда девать? — не отставал Степан…

Проводил он сына до самого Доброполья, сам и на попутную усадил. Наказал начальство свое почитать, с женою в мире жить да деток растить. А чмокнулись — замигал, замигал, смахивая корявой ладонью наскочившие слезы. И долго, пока не скрылась машина за бугром, махал и махал ему рукой.

Скоро после Славика убрались, словно птицы залетные, все «дачники», все гости городские. И телят колхозных угнали на зимние стойла.

Тишина опустилась над Агаповыми двориками. Замелькали хмурые, сдавленные низким подстуженным небом, осенние дни. И снова наступило для Степана бобылье зимовье, опять он остался

Один на один

Так прошел год, другой, третий. Летом Степану тосковать было некогда: по ночам присматривал за колхозным скотом, днями по хозяйству хлопотал, да и городские наезжали — все веселее. Трудней приходилось в зимнюю пору, когда выбирался он только в Доброполье или прохожие охотники забредали случайно. После неудачного сватовства в Чермошнах попытался он сойтись с женщиной из Голагузовки, что жила, как и он, в разъедином доме, поодаль от других деревень. С мужем она давно развелась, на лето к ней приезжали мать да сын из города, а зимой из-за страха уходила ночевать в соседние деревни. Да не заладилось с ней у Степана: вроде тунеядки бабочка-то оказалась. Узнал он от Настасьи, что давали ей квартиру на центральной усадьбе, лишь бы работала в колхозе, да отказалась она, благо алименты на сына получала и хозяйство к тому же развела.

Изредка приезжал к нему на несколько деньков Славик — то один, а то семейкой всей, звал к себе в город. И дочь писала издалека, из неведомого Казахстана, где вышла замуж, как уехала на целину, — тоже звала хоть в гости, хоть насовсем. Да напрасно звали, не думал Степан, пока в силах был, менять на что-то свою привычную жизнь. Приободрялся он, слушая по радио, как повернулось внимание к нечерноземной стороне, как не жалеет государство на это средств. «Спасибо, дочка, своя, выходит, целина-то у нас, — рассуждал, обнадеживая себя. — Может, скоро все наоборот пойдет: то из деревни уезжали, а то из города поедут в деревню. Погодите, настанет время, не каждого и в деревню-то примут»…

Однако ожидания Степана оставались ожиданиями. Да к тому же не в его пользу: прошлым летом не приехали в Агаповы дворики старуха Куракина да Агафья Чубарова — совсем, видно, остарели, — а нынче и вовсе не было ни одного «дачника». То хоть поговорит, бывало, с кем-нибудь, а теперь разве только с пастухами: дневными да случайными захожими. Вдвойне скучнее стало ему теперь, потянуло к людям…

За неделю до покрова праздник новый подошел — День работников сельского хозяйства. Новый, а — крестьянский. Любопытно Степану, как там будут справлять. «И што я, — подумал он, — навроде медведя в берлоге засиделся? Пойду-ка в Доброполье, на людей посмотрю да сам покажусь».

Доброполье к празднику похорошело. Перед правлением и новым клубом пестрели размалеванные красками щиты с призывами и цифрами, над дверьми плескались флаги. Чуть поодаль от них, выдвинувшись в поле, свежо белели под шиферными крышами новые дома с террасками под стеклами, один из них двухэтажный — в Доброполье такой первый.

Людей собралось в клубе — хоть стены раздвигай, еле пробрался Степан. Нарядные все, веселые. Над сценой красное полотнище с лозунгом. И трибуна тоже красная, и стол накрыт красным. В черном костюме и белой рубашке при галстуке, председатель стоял за трибуной и словно бы рисовал картину жизни. Вот пройдет, дескать, каких-то пяток — десяток лет, и станет Доброполье вроде городка, где людям будут всякие блага. И новые дома с городскими удобствами, школа с интернатом, столовая и детский сад, и даже автобус свой помчится по асфальту до станции и обратно…

Слушал Степан и мысленно похваливал: «Молодчина, Лексанушка, ишь как ловко выходит! А ить, верно, заживут в деревне не хуже городских. Жалко только, дворики наши на разорение пошли»…

Потом зачитывали, кто премируется за хорошую работу. На сцену выходили ударники, баянист резво растягивал блестящий, весь из пуговок баян, и все одобрительно хлопали. И Степан тоже хлопал. Особенно когда назвали куму его Нюшу и Федора-пастуха, с каким давно сдружился.

— …Агапов Степан Семенович, — объявил председатель, — за добросовестную охрану телят в ночное время.

Услыхав свою фамилию, Степан опешил, не поверил сначала.

— Просим, Степан Семенович… сюда, сюда, — закивал председатель, отыскав его быстрым взглядом.

Опомнился он, когда на сцене закрылся занавес и народ, густо теснясь у двери, хлынул на улицу. Тут кто-то ухватил его за плечи, потянул назад. Оглянулся — Серега Анисов.

— Здорово, дядя Степан! Ну, как там у тебя — зимовье на Студеной?

В другой раз Степан послал бы насмешника куда подальше, а тут сдержался: вспомнил, что нужен ему Серега, вот как нужен со своей машиной!

— Здорово, Сергунь! — отозвался. И, понизив голос, кивнул в сторонку. — Поди на пару ласковых, а?

— Машина понадобилась?

— Знамо дело, бычка в расход пускаю. Завернешь после праздника?

— Единоличный сектор меня не интересует, — хохотнул Серега.

— Хвать те зубы-то скалить!

— Ладно, — сдался Серега, — так и быть уж, последний раз. А больше ни-ни, крест на твою Чукотку.

— Премного благодарен, как раз вот и в магазин есть с чем зайдить, — похлопал по карману, намекая на премию.

— Ладно, сперва ко мне завернем, — сказал Серега. — Посмотришь, как в новом доме живу. Может, променяешь свою Чукотку на такой же.

— Ну, ну, — согласился Степан, — погляжу, что за дом…

Они прошли три первых одноэтажных, не в пример деревенским старым, просторных и с большими окнами, остановились перед четвертым. С виду дом и правда внушительный. С обоих концов голубые терраски со стеклами: каждому хозяину отдельный ход. Перед окнами, в оградке из свежего штакетника — молодые яблоньки, смородинные кустики. Дом понравился Степану, однако не преминул он заметить:

— Садок-то жиденький.

— А зачем большой? — возразил Серега. — Теперь и так яблок навалом, дешевле картошки.

Степан старательно почистил сапоги о железную решетку, ступил на порожек. В коридорчике, где блестел, как полированный, пол, оглядел еще раз свою обувку и со словами «Ишь, полы-то у тебя!» проворно скинул ее, пошлепал в шерстяных носках.

— Вот кухня у нас, — водил, объясняя, Серега. — Видишь, газовая плита? Только спичку подставь, в любое время жарь и парь.

— А газ откуда?

— Газ балонный, вон в ящике на улице.

— И ванная есть? — полюбопытствовал Степан.

— Есть и ванная, от газовой колонки… Так-то, дядя Степан. Плюнь ты на свою Чукотку да сюда перебирайся. Глядишь, и тебе дадут такую же квартирку.

Степан оглядывал все по-хозяйски, расспрашивал, трогал новенькую, на городской манер, мебель.

— Да-а, малый, тут у тебя и правда всякие такие удобствия. Плохо только, скотинку негде водить — ни двора тебе, ни выгона.

— А вон сарай-то за домом. Пожалуйста, и поросенка держи, и птицу всякую.

— А корову, скажем?

— Что ей делать, коровой-то, день и ночь на нее работать? Было время, убивались из-за этой коровы. А теперь и без нее обходимся. Надо тебе молока — сходи на ферму да возьми…

Странные колебания зарождались у Степана, пока он вел разговор с Серегой да оглядывал его квартиру. Невольно усомнился в себе: может, и правда поставить крест на отшельное свое житье?..

От Сереги вышел он захмелевший. Сумерки густо наплывали со всех сторон. Пока миновал Доброполье, чтобы попасть на луг, стало темно, как в погребе. А тут посыпалась холодная морось. Однако, несмотря на потемки, на зябкую мжицу, настроение у Степана было бодрое. Он даже затянул во всю глотку, размахивая в такт шагам:

Смела-а мы в бой пайде-ё-ом…

Невидимый в темноте ручей обозначил себя близким журчаньем. Теперь надо было отыскать знакомый переход на другую сторону. Степан прошелся туда-сюда по берегу, попробовал на ощупь ногами — камни не попадались. И тогда он стал выбирать наугад, где мелко: не залить бы в сапоги. Изготовился, намереваясь преодолеть ручей одним махом, и…

— Уфф, черт те дери!.. Ы-ыхх! — содрогнулся от ледяной воды, хлынувшей за голенища.

Пока выбрался из трясины, вылил воду из сапог, в озноб ударило. Ощупал авоську с покупками — все мокрое, в липкой грязи.

— Мать твою бог любил… надо же так угодить!

Степан отдышался, пополз наугад вдоль полынной гривки. Осталось обогнуть крутой каменистый обрыв, спуститься в лощину. Ему казалось, что ползет он целую вечность. А когда наконец выбрался на пригорок, донеслось до него, как из-под земли, завыванье Дикаря.

— А-а, мать твою бог любил… стосковался по хозяину… А хозяин-то…

Заскулил, заметался пес, почуяв своего. Казалось, готов был дверь расцарапать в щепки, только бы облегчить участь хозяина. Да где там — крепка больно дверь, из досок вершковых.

Кое-как подтянувшись на порожек терраски, Степан отомкнул замок, кулем перевалился через порог. Дикарь так и бросился к хозяину, завизжал не то от радости, не то от бессилия ему помочь. Ощупкой, придерживаясь за стену, Степан добрался-таки до дивана. Пока снял сапоги, десять потов сошло, слезы ручьем пролились. Подлизавшегося было кота — тот хотел потереться о сапог — так огрел, что кот отскочил мячиком.

С полчаса, наверное, трясло его, как в лихорадке. А согрелся — тотчас же забылся…

Проснулся Степан — в доме светлым-светло. Припомнил вчерашнее, потрогал ногу — хоть на крик кричи. И плечом не ворохнуться. Что же теперь, в больницу, выходит? Если не считать фронтового госпиталя, ни разу не валялся Степан на койке больничной. И теперь эта мысль испугала его, озадачила. Кое-как приподнялся он, опираясь о стену, добрался до подпечка, вытянул оттуда рогач. Приладив его под мышку, запрыгал вроде спутанного теленка. Где ненароком заденет ногу — крякнет, матюкнет сплеча, а дело делать приходится. Надо же скотинку обиходить да самому покормиться: живой по-живому и судит.

К вечеру, наломавшись, он совсем занемог, раскиселился. Хотел на печку взобраться и не смог, так и заснул на диване, укутавшись шубой… Всю ночь ему виделась всячина: то собрание в клубе, то музыкой в ушах отдавало. А то ползет он будто по обрыву над речкой, ах! — и в омут бездонный летит… Просыпался то в жару, то в ознобе, охая от боли, и снова забывался…

А наутро хоть совсем не вставай. Глянул на ногу — как бревно разнесло. Попробовал подняться — в глазах круги плывут. Не на шутку струхнул, припомнив госпитальный случай гангрены, когда хотели ему отсобачить ногу по самое некуда, да спасибо, хирург подвернулся сочувственный.

До обеда провалялся Степан в постели, надеясь отлежаться. Понятливый Дикарь то скулил, а то затянул протяжным воем: почуял, видно, что с хозяином неладно. А у хозяина от такого завыванья мурашки побежали с головы до пяток.

— Ты што же ето, Дикарушка, по покойнику, што ль, затянул? — бормотал Степан. — Ну, нет уж, братушка, помирать-то нам рановато.

Решительно сбросив с себя одеяло, он ступил было раз, другой, да тут же и повалился, как сноп…

Барабанный стук в окно заставил Степана встрепенуться. Охнул он, разомкнув тяжелые веки, видит, как в тумане — приплюснулся кто-то с улицы, дренькает по стеклу.

— Кто там? — простонал, не понимая: сон это или явь?

Стук настойчиво повторился. За дверью удавленно хрипел Дикарь, надрывался, зачуяв чужого. Степан шевельнулся, на карачках пополз к двери: боялся, как бы не ушел человек. Но торопливость его была так медлительна, что тот уже кричал нетерпеливо:

— Эй, да жив ли ты там?

Наконец хозяин дотянулся до щеколды. На пороге перед ним оказался пастух Федор.

— Да что с тобой, Семеныч, а? На тебе лица ить нету!

— Ой, малый, пропадаю, — замотал тот головой. — Совсем пропадаю… Убился прошлой ночью… Нету больше моченьки…

Боком, боком, опасаясь люто рвавшегося кобеля, Федор затащил хозяина в дом, осмотрел его ногу и воскликнул:

— Да что ж ты добивал-то до сего момента? В больницу надо скорее, сейчас же… верхом на лошади, а? Ну жди, я мигом. — И метнулся на улицу, даже напиться забыл, хотя и явился за этим…

Дальнейшее происходило как во сне. Смутно помнил Степан, как рвался и взвывал Дикарь, почуяв расставание с хозяином, как усаживал его Федор на лошадь, придерживая сбоку. Одна только сверлящая тревога втемяшилась Степану в голову:

Какому быть концу?

Белый, как снег, потолок, белые стены. Раздражающе пахнет лекарствами. В правом углу возле двери постанывает тощий старик с вырезанной грыжей. В левом, напротив, сидит, примостившись к тумбочке, читает книгу молодой сосед с забинтованной, подтянутой к плечу рукой. Степан завидует парню: со дня на день тот покинет палату, выйдет на свободу. А ему сколько ждать, уложенному намертво на койку? «Тюрьма-матушка, как есть тюрьма», — думает он мучительно, ожесточаясь на себя и на весь непривычный мир с белыми стенами, с острым запахом лекарств.

Степан отупело переводит глаза на задранную к высокой станине ногу свою — забинтованную, неповоротливую, как бревно, от наложенного гипса, от прицепленного к ступне оттягивающего груза. Лоб у него морщится, губы перекашивает усмешкой. Все испытания, казалось, поднесла ему злая судьбина…

В раскрытых дверях показывается доктор — пожилой, с белобровым, женственно пухлым лицом. Занося ногу в палату, он спрашивает на ходу глуховатым, со скрипом голосом:

— Ну как, мужички-разбойнички, живется-можется, О чем душа тревожится?

От ласково-насмешливых его вопросов всем становится веселее, и даже старик в углу смолкает, забывая на время про боль.

Парня доктор отечески похлопал по плечу, над стариком «поколдовал» и, обернувшись к сестре, которая тенью следовала за ним, наказал ей что-то на своем языке. Перед Степаном остановился, слегка пощупал ногу, провел по плечу и ребрам, тоже забинтованным:

— Хвалю твою закалочку, мужичок-крепачок! Запоздай ты на день, простился бы с этим светом. А теперь, братец, терпи, самое трудное позади.

— Ладно, не в привычку нам терпеть-то, — принял шутку Степан. — Войну под пулями прошли — уцелели. А тут уж выживем как-нито.

— Ну, ну, молодчина. К весне ты как воробей запрыгаешь.

— К весне-е? — испуганно переспросил Степан.

— А что, раньше захотел? Горячий ты, братец!

— Што ты, дохтор, новый год ить только! До весны-то можно раз пять помереть да воскреснуть.

— Теперь, считай, воскрес, не дадим помереть.

— Хоть бы ногу опустили, — попросил Степан, пытаясь шевельнуться.

— Ну, ну, смотри у меня! — погрозил доктор и направился из палаты.

Выписали его в самую ростепель, когда наполовину зачернели поля, набухли водой лощины, а в больничном старом парке громобоем орали грачи. Славик прикатил по телеграмме утром — не успел отец отзавтракать.

— Уф-ф, мать твою бог любил! — выдохнул Степан, выйдя наконец на волю, в своей домашней стеганке, освобожденный от пропахшего лекарствами больничного халата. — Уф-ф, и надоело, сынок! Так надоело, што язык не повернется как сказать. Надо ить такое наказание — полгода почесть продержали! Што больница, што тюрьма, хоть и не сидел я там… не дай бог…

Бледнолицый, с наивно жадным взглядом, шагал Степан не торопясь, ковыляя по сухой асфальтовой дорожке от больницы, и все не мог насытиться весенним духом. Оглядывал районный центр со всей его пестротою, с домами и малыми и большими — в четыре-пять этажей, с лужами воды по обочинам. Слушал звон весны да ахал восторженно при виде всего. Славик бережно поддерживал его одной рукою, а другой нес чемоданчик. Шел и думал, как бы все-таки сагитировать отца к себе на жительство. Перво-наперво надо в гости его затащить, а там уж будет видно.

— Цельную зимушку ить дома-то я не был! — завздыхал Степан.

— Ладно, батяня, что тебе там делать? С хозяйством все в порядке, тетя Нюша приглядывает. А дом твой — кому он нужен, в чистом-то поле? Да и ехать туда не на чем, в такое половодье.

— Молоко небось кажный день на станцию возят. На тракторе доеду.

— Ну да, так и пущу я тебя! Из больницы да сразу в поле куда-то! Ни разу у меня не был, на новоселье даже не приехал. Посмотришь хоть, как живу в новом доме.

— Ну ладно, ладно, ежели так, — уступил Степан. — Погляжу, как ты там оккупировался…

Чувствует Степан: доволен сынок, что отец к нему припожаловал, и невестка с внучатами тоже. Может, и рады поселить его навсегда в этом чистеньком, отполированном улье. Да только не по себе тут ему, закоренелому деревенщику, вдали от своего, давно и прочно обжитого. Не по себе, как рыбе, выкинутой из глубины на берег: вот тебе и травка мягкая зеленая, и солнышко светит, и пташки поют, а рыбе томко, рыба задыхается…

Он подходит к балконной двери, громко щелкает металлической задвижкой, и вслед за этим в комнату врываются гудение машин, громкие крики ребятни, воробьиное чиликанье. Так и охватывает Степана этой яркостью, теплом и духом весны, — хоть сейчас бы полететь в невидные отсюда родные края. К балкону, к такой высоте Степан не привык. Одной ногою он ступает на бетонную площадку, другая остается на порожке, — все ему думается, не выдержит тяжести эта каменная плита, вот-вот сорвется. От этой мысли холодеет у него кровь, мурашки осыпают спину, он крепче хватается за ручку двери и отступает к порожку: лучше из комнаты, из окна смотреть.

У соседнего дома, за оградкой из низенького штакетника суетится высокий пожилой мужчина, ковыряет лопатой землю. Не утерпел Степан, наблюдая за его занятием, увидел в нем себе подобного. «Пойду-ка поболтаю с мужиком».

С виду мужчина постарше Степана. Из-под очков посмотрел добродушно, с той снисходительной усмешкой, как смотрят люди умные, интеллигентные.

— Садочком занимаетесь? — поинтересовался Степан, оглядывая ровные рядки молодых деревцев, затоптанные с осени грядки с былинками прошлогодних цветов да мелких кустарников.

— Занима-аюсь, — степенно отозвался «садовод».

— Да-а, хорошее дело. А перед нашим-то домом все деревья пообломали.

— А что же вы не смотрите?

— Дак я приезжий, из деревни я, — поспешно отозвался Степан. — К сыну в гости приехал.

Разговорились мало-помалу. Степан все нахваливал свою родину, дескать, привольнее ее нет больше места на земле. Любое деревце, любое растение прет там, как на дрожжах, воткнешь палку — оглобля вырастет. Не то что вот тут, среди каменьев да асфальта.

— Поедем к нам в деревню, а? — предложил он попросту.

— Да куда уж мне, на старости лет, — усмехнулся «садовод».

— А я поеду, — горделиво-весело проговорил Степан. — Оставляет меня тут сынок, живи, говорит. А мине не по ндраву такая жизнь.

Поговорив еще недолго, он простился с новым своим знакомым. «И правда надо ехать, — подумал. — В гостях хорошо, а дома лучше…»

Весна для всех — весна.

Мальцу она приносит веселые забавы, юноше — крылатую любовь, старика — омоложает.

Таким омоложенным и видел себя Степан, направляясь ясным апрельским утром к забытым людьми и богом Агаповым дворикам. От Доброполья, от дома Петруниных шел он мимо речки по лугу. Дорога уже отвердела, местами только, в глубоких колеях и колдобинах поблескивали иссыхающие лужицы. На опольной бровке по-над лугом свалянной овечьей шерстью желтела прошлогодняя травка, и Степану захотелось вдруг, как в детстве далеком, разуться да пробежаться, ощущая босыми ногами прохладу и сырость земли. Он распахнул ватную стеганку и шел, торопясь, насколько мог, будто полвека не видел родного подворья.

В низине, где протекала речушка, серыми лохмотьями висел на голых кустах натасканный половодьем мусор, но уже посвистывали там пичуги, кружились, пронзительно чивикая, чибисы. А над пашней курился легкий дымок, и земля, изгоняя из себя простуду, дышала по-весеннему молодо, обдавая парным теплом.

— Ишь, как земелюшка-то оживает, — рассуждал на ходу Степан. — А птахи-то, птахи как разливаются! Гнездушки, видать, облюбовывают.

И так ему стало просторно-весело при виде этой знакомой картины, при мысли, что жив он, здоров и вот опять шагает к своему гнезду, — такая пришла к нему легкость, что в груди защекотало.

Остановился он перед узким коленцем ручья, где раньше переходил по камням. Вода тут не совсем еще опала, и камней не было видно. Миновал просохшей бровкой овражек, увидел в вершине луга мелкую водотечину и тут перебрел ее, слегка только замочив сапоги.

Первое, что бросилось в глаза Степану, когда поднялся он на знакомый пригорок, — непривычная, дикая пустынность. Бугорки и ямы на бывших подворьях, жиденькие кустики вишенок, остатние избы с заколоченными окнами. Даже и грачей на лозине не видно — тоже не могут без людей…

Обошел Степан свой дом — все было на месте, хотя никто за ним не присматривал. И замок висел поржавелый, нетронутый, и окна целы до последнего стеклышка.

В доме пахнуло на него холодной сыростью, тоскливым неуютом. И стены будто помрачнели, и потолок казался ниже. Не по себе вдруг сделалось ему, скорей на улицу выметываться.

Взгляд его остановился на бугорках и ямах — остатней памяти былого жительства Петруниных, Куракиных, Рыжовых, всех известных ему поселенцев… Тут, на грудах каменной трухи да перепрелого от давности мусора показались уже солнцу зеленые ушки крапивы. И мысли Степана обратились на это простое, как бы по-новому глянувшее на него явление. Подумалось о крапиве: вот ведь растение, где человек, там и она. Не сдается упрямица, пока не запашут ее, не сровняют с землей. Будто сходство с собою увидел он в этом невзрачном, обласканном солнцем растеньице…

Наслышался Степан, побывав на людях, великое переселение идет по всей земле российской. Стираются под корень старые деревни, растут поселки, города большие и малые. Может, так и надо, раз люди к тому потянулись, и ему, видать, никуда от этого не деться. Придется к народу ближе, хоть и до слез жалко свои дворики кровные: и простору в них больше, и воздух свой, особый. И если нельзя их вернуть, какими они были, вдохнуть в них все прежнее, то уж память по ним не оставить — грех ему, Степану Агапову, непростительный.

Пригрезилась на месте подворьев, на месте бурьянных куртинок громадная, обставленная липами пасека. Прохаживается будто он, Степан Агапов, колхозный пчеловод меж ульев, а пчелы так и вьются туча тучей над липами, и липы в желтом восковом цвету, мед кругом живой разливается. И не голые пригорки, а сплошное цветение, сплошной пчелиный город видится Степану сквозь нахлынувший на глаза туман… Потому и шел он сюда, пьянея от радости, дивился, как только не осенила его раньше простая затея: завести на этом месте большую пасеку, обсадить все пригорки липами. Чтобы в самые жары, на макушке лета, когда прольется, как молоко из-под коровы, парной теплынный дождик, расцвели бы те липы осыпучим цветом, и полился бы ручьями светлый-пресветлый, как погожий денек, целебный «липец», душистый липовый медок… Не скоро они вырастут, знает о том Степан. Может, и не увидеть их ему своими глазами, не отведать того «липеца», прохаживаясь от улья к улью, с белой, как бы посоленной головой. Ну, а все ж таки посадит он деревца, что бы там ни было. Поговорил он уже об этом с председателем, и тот одобрил такую затею. Для начала прикупит колхоз десятка три ульев да свои отдаст Степан для пользы общей. А там, глядишь, и пойдет дело на радость людям. Не будет Агаповых двориков — будет Агапова пасека.

— Ох, и разукрашу я землю свою, провалиться, разукрашу!.. Человеку, ежели отходит, и то ставят какую-нито память, хоть крест деревянный. А тут ить поселение было… И чтоб стереть его безо всякова следу? Н-ну, нет, братушки, мы ишо повою-ем!..

Так размышлял Степан, вышагивая по пригорку, вымеряя место для будущей пасеки. Пойдет, пойдет — остановится, прикинет, как землемер. Сперва липки вот тут посадить, на пригорке, где дом его. А за колодезем, за дубками вдоль ручья — там ивы побольше, чтоб цвели медоносы ранние. На ближних полях гречки понасеять… А пчельник-то — вот он, дом его порожний, хоть сейчас занимай…

Шагал он, оглядывая бугры, по которым уже брызнула первая, едва приметная зеленинка, и жадно раздувались его ноздри, упиваясь духом парной земли. Дойдя до лощины, Степан невольно остановился, любуясь поблескивающими на солнце ручейками. Тихо было вокруг, только жаворонки сыпали с высоты перезвоны, вода лопотала им в тон. И в этой благостной, напоенной солнцем, звоном птиц и ручьев тишине хорошо думалось. О весне думалось и о жизни. Не хотелось ему видеть ни старости за спиной, ни одиночества на своей земле.

ОБОРВАННАЯ ПЕСНЯ

…Да тут нагрянула война

И все перевернула.

Николай Старшинов

Год 1941-й

1 июня. Вот и кончились занятия в школе, в нашем пятом классе. За отличные и хорошие отметки крестная купила мне балалайку. А если и семилетку так кончу, то купит, сказала, гитару, а может, и гармошку. Буду стараться!

Балалайка новенькая, блестит, как солнце. Ну что в ней, кажется, особого? Треугольник из тонких, как фанерка, досточек, к нему приделана деревянная шейка — длинная, как у гуся, а на шейке головка с колками для натягивания струн. Внутри треугольника пустота. Вроде ничего такого хитрого. А как ударишь по струнам — так и зазвенят, знай перебирай.

Сегодня воскресенье, всем выходной, и Казя, хозяйкин сын, показал мне, как настраивать балалайку, как играть по самоучителю. Оказывается, и музыку можно читать так же, как, например, книги. Только не по буквам, а по особым знакам — по нотам.

Смешно с непривычки вытягивать «до-о-о» или «ре-е-е», «ми-и-и», особенно последнее «си-и-и», от которого у меня обрывалось дыхание и выходило что-то вроде мышиного писка. Чтобы научиться музыке, говорил мне Казя, нужно иметь не только слух, но и особое старание. Непонятно сначала и трудно, зато интересно.

Недели через две крестная обещала отвезти меня в Москву, оттуда поеду к матери на все лето, и за каникулы надо научиться играть на балалайке. Я уже списал в тетрадь любимые песни, а еще сочиняю свои. Вот и буду распевать их под балалайку.

Хорошее это время — летние каникулы!

8 июня. Я выхожу из дома, раскладываю в саду самоучитель и начинаю зубрить музыку. Камаринскую, барыню, русскую, «Светит месяц» совсем уже выучил, могу играть с закрытыми глазами. Дедушка не хвалит меня за балалайку, говорит — надоело слушать.

Играл я весь день, пока не поотбил пальцы. Потом они отвердели немного, терпимо вроде стало. А в первые дни пальцы на левой руке, которыми струны прижимал, до костей болели, а на правой от ударов по струнам до крови задирались. Но так, говорят, должно быть с каждым, кто задумал учиться играть на балалайке или гитаре. Вот на скрипке — другое дело, там знай пиликай, води смычком по струнам.

Дом, где мы стоим на квартире, первый от угла на улице Пушкина, и мимо то и дело проходят люди. Иногда они останавливаются перед садом и слушают мою игру. Из-за вишен и малины не видно им, кто там бренчит на балалайке, а мне интересно. Я даже размечтался. Вот кончу семилетку, выучусь играть на гармошке, соберется вся наша улица, как на Первое мая, — и пойдет тогда пляска-хоровод.

Мои мечты перебил знакомый голос, который напоминал начальные звуки музыкальной азбуки, вроде передразнивал меня «до-о», «ре-е». Я сразу догадался, что пришел Саша, жених моей крестной. С виду мне Саша не очень-то нравится: брови у него насуплены, как лапы у елки, волосы на голове черные и ежиком вперед, будто хочет он кого-то боднуть. А крестная без памяти от него: как только он приходит, так и ног не чует под собой, не ходит, а прямо танцует. Вот позвал он ее купаться на озеро, а крестная рада-радешенька. За ними и Казя собрался, и меня пригласили за компанию.

Здешнее озеро мне понравилось: широкое — не переплыть, а в длину растянулось — и берега не видно. Летом на озере красота. Тут и купальня для всех, и в лодках катаются, и рыбу удочками ловят.

Подошли мы к берегу, а людей кругом — ни сесть, ни встать. Отошли подальше, где меньше было народу, разделись на зеленой травке.

Я невольно любуюсь стройным Казиным телом. Он успел уже загореть и весь казался, особенно лицо в конопушках, вылитым, как статуя, из бронзы. Какой он ловкий и гибкий, как легко и беззвучно нырнул, вонзился в глубину — ну прямо рыба рыбой! Казе восемнадцать лет, он сдает экзамены за десятый и готовится учиться на инженера. И я завидую ему, когда он выскакивает по утрам из дома — как вот сейчас, в одних трусиках — и ну давай прыгать да крутиться на турнике, подкидывать гирю тяжелую, а затем обливаться холодной водой.

Саша чуть пониже Кази, но в плечах широкий, как богатырь. Он смело входит в воду, не брызгается и не озорует, как делает Казя, а спокойно по-мужски заходит в глубину и вдруг опускается с головой. Долго-долго, без единого пузырька плывет он где-то под водою и наконец показывается возле другого берега, голова его похожа издали на черный мячик. Оттуда, от другого берега, он кричит:

— Люсета-а, плыви сюда!

Это он крестную так зовет, хотя другие называют ее Люсей, а дедушка и вовсе по привычке, как, бывало, в деревне, — Лизка да Лизка.

— Ой, боюсь! — смеется крестная, купаясь возле берега.

Саша подплывает к ней, берет, как маленькую, за руку:

— Да не бойся же, не бойся. Вытяну, если станешь тонуть.

В ярко-голубом, будто сотканном из васильков, купальнике, веселая и хохочущая, крестная кажется против Саши маленькой красивой игрушкой. Особенно хороша у нее улыбка, от которой на щеках играют ямочки, в карих глазах прыгают зайчики, а вздернутый кончик носа, похожий на орешек, весь трепещет. Я даже ревную, когда смотрю на нее и сравниваю с женихом. Мне думается, к ней больше подходит Казя, хоть он и моложе ее на целых десять лет. Казя веселый да красивый, и крестная такая же. Но пока я так думал, крестная ойкнула и поплыла синей рыбкой, брызгаясь ладонями в Сашу. И он поплыл рядом, как неотступный спаситель.

Тут я невольно вспомнил свою одноклассницу. Странным для меня, деревенского мальчика, который первый раз попал в городскую школу, показалось имя этой девочки — Ага. Мысленно я передразнивал ее, меняя ударение: «Ага — Ага». Но вслух ей сказать такое не осмеливался, потому что девочка понравилась мне с первого урока. Ага сидела впереди меня, затылком перед моими глазами, и я видел близко ее тонкую белую шейку, окруженную белым воротничком по синему платью, видел две толстых и длинных косы шоколадного цвета. Именно эти косы и смущали меня — хотелось потрогать их, погладить. Ага была небольшого роста и худенькая, с острым носиком и умным взглядом голубовато-серых глаз. И я представил ее сейчас, подумал, что будь она моей невестой, я тоже поплыл бы с ней рядом, оберегая, как Саша крестную. А сейчас некого мне охранять. Я только вздохнул, ступил возле берега в воду и увидел, как в чистом зеркале, белобрысого мальчишку с круглым лицом и коротким ершистым чубчиком.

Не хотелось мне уходить в этот вечер с озера. Солнце уже садилось, от огромного здания ГРЭС легла через озеро такая же громадная тень, и на гладкой, как стекло, поверхности четко вырисовывались все семь труб электростанции. Они курили, как гигантские сигары, светло-коричневым торфяным дымом, высоко-высоко поднимался он в золотистое погожее небо. От озера несло дыханием пресной йодистой воды, запахом прибрежных водорослей и живой рыбы. Я плелся позади всех и думал о крестной: вот уеду к матери на лето, женится на ней Саша, увезет куда-нибудь — и не будет у меня любимой крестной, а у дедушки — верной его дочери…

12 июня. Вчера меня проводили на все лето к матери. Дедушка кольнул меня на прощание усами, наказал не баловаться да передать поклоны матери, отчиму Демиду и всем остальным. Казя пожал мне руку, как большому, похлопал по плечу: сильна у него рука, недаром гирями занимается. А Софья Осиповна, наша квартирная хозяйка — Казина мать — веселая и краснощекая, будто в бане напарилась, посмеялась надо мной:

— Ты там на балалайке-то поменьше играй, а то завлекешь какую, так и не приедешь обратно.

— Мал он еще, Софья Осиповна, девочек-то завлекать, — улыбнулась крестная. — Другое дело — пусть книжек побольше читает. — И с тем повела меня к поезду.

Отсюда до нашей деревни, как сказала крестная, триста шестьдесят километров, и надо ехать туда с двумя пересадками — в Павлово-Посаде и в Москве. Из деревни приехали мы, то есть я и дедушка, отец моей матери, год назад. Это потому, что не с кем нам там было оставаться: мать с отчимом и с тремя младшими ребятами устроились в шахтерском поселке где-то возле Щекина, а дедушка решил поехать к другой своей дочери — крестной моей, и меня она взяла, чтобы легче было моей матери прокормить остальных.

От Электропередачи до Павлово-Посада мы ехали вдвоем. За окнами с обеих сторон все тянулись леса и леса, местность была ровная, как стол, и оттого сырая, заболоченная. Прошлой осенью и нынче весной ходил я с крестной и дедушкой в ближний лес. Сначала прошли торфяные площадки, где залитые водой, а где уставленные штабелями сухого торфа, за ними сразу начинался лес. Такой лесище, что и заблудиться можно враз, как в тайге. А ягод сколько всяких! И клюква на болотах, и брусника с голубикой, и ежевика кислая. А грибов хоть косою коси. Даже весною растут тут грибы — сморчки какие-то, некрасивые с виду, а поджарить в сметане — за уши не оттянешь. Плохо только, комаров много в этих лесах. Как сядешь или остановишься, так тучей на тебя налетают. Не то что в нашей деревне, где кругом бугры да овраги, где поля до самого горизонта и ни один комарик тебя не укусит.

А вообще, понравилось мне в Электропередаче. И поселок большой, и школа хорошая, двухэтажная.

— Ну как, соскучился по матери-то? — спрашивает меня крестная. — Ничего, побудешь там лето, а к осени опять приедешь. У матери ведь трое кроме тебя, легко ли всех прокормить да вырастить? Так и будешь у нас, пока не кончишь школу.

Разговорилась крестная под стук колес, все наказывала:

— Видишь, как Казя старается? Ну вот и ты так давай. Способности у тебя к ученью есть и к музыке тоже. Кончишь десятилетку, а там в музыкальное училище поступишь или в консерваторию.

Незаметно проехали восемнадцать километров — и вот уже Павлово-Посад. Крестная долго вела меня незнакомыми улицами, пока не оказалась у длинного белого барака. После полутемного коридора мы очутились в большой светлой комнате с железными койками, покрытыми свернутыми аккуратно одеялами, и тумбочками возле каждой. Это было общежитие, где жила тетя Нюра, младшая сестра крестной и моей матери. Как и крестная, она давно уже, девчонкой, можно сказать, уехала из деревни и вот работает в Павлово-Посаде на ткацкой фабрике. В комнате ее не оказалось, и нам пришлось дожидаться, когда придет она с работы.

— Вот тебе, племянничка привезла, — сказала крестная, когда явилась тетя Нюра. — Сегодня уж поздно в Москву, пусть у тебя переночует, а завтра проводишь. Я бы сама доехала, да не успею на работу.

— А где же ночевать-то ему? — пожала плечами тетя Нюра. — Ты видишь, какая я худенькая… вдвоем-то не поместимся, — и рассмеялась.

Тетя Нюра и правда располнела на городских харчах, пожалуй, за две таких, как крестная. Хоть и сестры они, а друг на друга не похожи. Тетя Нюра белолицая, сероглазая, движения у нее замедленные. А крестная как ртуть перед нею, так и суетится, так и кидает смешливыми карими глазами. Всех подруг ее рассмеяла.

— Нюр, а соседка-то твоя вряд ли сегодня приедет, — догадалась одна из них. — Вот и положишь на ее койку племянничка.

— Ка-ак, мальчишку в женском общежитии? — воскликнула другая. — А если подсматривать будет за нами?

— За тобой уж давно подсмотрели.

Все захохотали, а тетя Нюра прикрикнула:

— Хватит вам, бесстыдницы!

Спал я беспокойно. Кто-то зажигал свет, кто-то наклонялся надо мной и отшатывался с фырканьем. Тетя Нюра просыпалась, отгоняла любопытных:

— Хватит вам, гулены, мальчишку-то не будите.

Мне грезилось, будто подходит владелица койки, на которой я спал, сдергивает с меня одеяло, и я оказываюсь на полу. Но видение исчезало, затуманивалось другими, и плыли передо мною зеленые леса и синие озера, стучали колеса вагона, и поезд мчал меня по полям и лугам в деревню, зарываясь колесами в траву — все глубже и мягче, пока не зарылся совсем…

Утром просыпаюсь — в общежитии никого. Я встал, оделся, от нечего делать записал в дневник, что было со мной вчера. Но тут перед окном прошла тетя Нюра. Сейчас поедем в Москву к дяде Герасе.

15 июня. Дядя Герася Гаврилов, брат моей матери уехал в Москву из деревни перед самой коллективизацией. Сперва он жил один в общежитии, потом получил комнату и перевез тетю Варю, свою жену, с ребятами.

Комната у дяди Гераси одна, и оттого, что детей много, кажется такой тесной, что негде повернуться. Теперь у дяди Гераси с тетей Варей шестеро. Старший, Горка, кончил семилетку и работал уже на заводе. Ростом он вымахнул чуть не под потолок, так что отец, дядя Герася до плеча ему только. Голос у Горки — не бас, а басище, гудит, как труба. А волосы у него черные как смоль, и крестная, бывало, смеялась над ним: «Чем ты только волосы мажешь?» А еще говорила, что он счастливый будет, потому что похож на мать. За Горкой идет Маруська, моя ровесница — беленькая, веселая и красивая, потом Витька — потемнее, пятилетний Вовка — светловолосый, черноглазый Коля, которому три года, и Валя — самая последняя, недавно родилась.

Дядя Герася сперва работал грузчиком, потом в милиции, а теперь он шофер. Сила у него такая, что можно только позавидовать. Однажды, когда он работал грузчиком в ресторане, поспорил с приятелями и занес тушу быка на второй этаж, прямо повару на кухню. Подвесили ношу, а в ней семнадцать пудов!

Мы приехали в Москву перед вечером, как раз и дядя Герася с работы пришел. Рукава у него засучены выше локтей, ворот нараспашку, густые темные волосы откинуты назад, а серые глаза посмеиваются.

— Ну, здравствуй, здравствуй, племянничек, — сказал он, протягивая руку. И только чуть-чуть пошевелил своими, пальцами, как у меня рука посинела.

— Ай больно! — усмехнулся дядя Герася. — Так я ведь не пожал еще, я просто так. А то вот Москву могу показать, — и с этими словами легонько, будто перышко, поднял меня за голову, поднес к высокому окну: — Н-ну, что там, видишь нашу Хорошевку?

Дома, машины, люди на улице завертелись у меня перед глазами, и слезы брызнули сами собой.

— Да что ж ты так его! — подскочила, выручая меня, тетя Нюра.

— А ничего, пускай Москву посмотрит, — рассмеялся дядя Герася.

Потом мы уселись кое-как, всей гурьбою за стол и принялись есть окрошку из городского пресно-сладкого кваса. Дядя Герася ел основательно и долго, как едят только здоровые люди — оттого у них особая сила.

Ночевать расположились кто на койках по двое, по трое, а кто на полу, на старых пальтушках.

— Полтора метра на душу, не считая пресвятого младенца Валентины, — заметил дядя Герася. — Такая-то у нас квартирка. — И добавил беспечально: — Н-ничего, в тесноте не в обиде. Мы люди не гордые, потерпим, пока Москву не перестроят…

Наутро, когда ушел он с Горкой на работу, мы втроем — Маруська, Витька и я — отправились смотреть Хорошевское шоссе и ближние улицы. Глазели на большие дома и машины, катались на трамвае и в метро, пили московский сладкий квас, побаловались и мороженым. Потом добрались до Конной площади, до автобазы, где работал дядя Герася, но он уехал по своим делам. Зато насмотрелись на машины, наслушались, как они ревут да гудят, и Витька, несмотря на свои одиннадцать лет, со знанием дела пояснял, как заводят машины и куда заливают бензин и воду. Не раз он катался с отцом и, видно, гордился этим перед нами.

Но и Маруська не уступала ему, показывала свои знания. Бойко, московским звонким говорком рассказывала она мне про диковинно громадный город, на который я лупил глаза как всякий зевака. Маруська казалась мне принцессой, и я молча слушал ее да следовал за ней, как слепой за умным поводырем.

Так мы ходили и катались по Москве четыре дня подряд, пока не подошло воскресенье — день нашего отъезда. Тетя Варя собралась в деревню со всеми ребятами, только дяде Герасе да Горке нельзя было оставить Москву: работа есть работа.

Дядя Герася купил нам билеты, отбил телеграмму моей матери, чтобы встретила меня на станции, и посадил нас в поезд.

— Ты смотри тут, как бы чего не приключилось, — наказывала ему тетя Варя.

— А что тут может приключиться? — посмеивался он беззаботно. — Война, что ль, думаешь? Не бойся, с немцами у нас уговор: друг на друга не нападать. Вчера только, сама небось слыхала, передавали сообщение ТАСС. А затеет, так мы этого германца шапками закидаем. Я один двоих-троих… вот так бы… — и дядя Герася шевельнул толстыми пальцами, сжал их в тугой увесистый кулак.

— Да ладно тебе, — нахмурилась тетя Варя. — Финская только прошла, а ты германца вспоминаешь… За Горкой вот лучше смотри…

— Горка у нас такой, не мне, а ему бы за мною смотреть, — признался дядя Герася (выпить он любил, и тетю Варю, наверно, именно это и беспокоило).

Заревел паровоз, а дядя Герася спокойно себе пошел по вагону, даже обернулся и перемолвился на ходу с тетей Варей. И тут же поплыл назад перрон с провожающим народом, огромный Курский вокзал. Боком поворачиваясь, уходили от нас многоэтажные дома и редкие церквушки. Прогремел, как пустая железная бочка, высокий мост над Москвой-рекой, закружились за окнами подмосковные поселки, платформы и станции, березовые перелески. А телеграфные столбы и вовсе замелькали так, что попробуй сочти.

Теплый июньский ветер упруго врывается в раскрытое окно, мы высовываем наружу головы, и бьет мне в ноздри свежее дыхание зеленых трав вперемешку с цветами. Вон свербиги-то сколько или щевеля — ухватить бы на ходу.

Весело тараторят по рельсам колеса, покачивается слегка вагон, сидят, оборачиваясь к солнцу и зелени, незнакомые люди, и радостно мне от этого праздника, выскочил бы из окна да побежал полями и лугами. И вместе с этим праздником врываются в мою голову такие же веселые, под стук колес, куплеты:

Бегут, бегут столбы,

Мне подставляют лбы.

Плывет, плывет земля —

Леса, луга, поля.

«Домой, домой пора», —

Долдонят буфера.

Рядом со мной на дощатом сиденье — балалайка, сумка, полная гостинцев от крестной, от тети Нюры и дяди Гераси, а еще портфель с учебниками и толстой тетрадью. В эту тетрадь я записываю всякие случаи, а также стихи, которые приходят иногда мне в голову. Вот заполню ими всю тетрадь — про то, как по Москве ходил, как в поезде ехал, а вернусь и подарю их своей однокласснице, маленькой девочке с тугими косами, с коротким именем Ага.

Я и не заметил, как проехали Тулу, потом шахтерский городок, и вот уже конец моей дороги.

— Житово, кому до Житова? — громко объявила кондукторша.

Тетя Варя торопливо подала мне портфель и сумку (балалайку с ленточкой, как заправский музыкант, я перекинул через плечо), наказала приезжать в деревню, и поезд тронулся дальше, я успел только ей помахать.

Передо мною оказался дощатый, крашенный в зеленое небольшой вокзал с вывеской «Житово», а рядом на утоптанной дорожке стояла мать в новом ситцевом платье и в белом платочке. Она заметила меня и поспешила навстречу. Располнела что-то мать, по лицу у нее желтые пятнышки, от глаз и на лбу словно карандашом провели тонкие черточки.

— У, ка-кой ты стал! — проговорила она, оглядывая меня, одетого по-праздничному: дедушка сшил мне ради каникул новенький ладный костюм из черного рубчика, а крестная купила белую в синюю полоску рубашку и серую, в темных крапинах кепку. — Прямо не узнать тебя, милый. Подро-ос-то ка-ак! — продолжала мать, все любуясь моим видом. — А эт-то что у тебя? — удивленно взглянула на балалайку. — Смотри-ка, и музыка! Крестная небось купила? Ну да, кто ж еще тебе купит. И дрынчать, поди, научился? Фу-ты, ну-ты, игрун какой! — Переняв у меня туго набитую сумку, заметила: — А гости-инцев-то накрякали!

— Далеко нам идти-то? — полюбопытствовал я.

— Да вон за бугор, — кивнула мать через лощину, за которой поднималось поле, а дальше ничего не было видно, кроме чистого неба.

С этими словами она подняла сумку наискось через плечо, и мы направились узкой тропинкой, мимо крайних житовских домов к лощине. Перешли по камням через ручей, и потянулось на подъем ржаное поле, затрезвонили над нами жаворонки.

— Соскучился по деревне-то? — догадалась мать. — А что там теперь… Бабушки нету, дедушка у крестной твоей, одна изба заколочена. К кому теперь ехать-то туда?

— Да хоть к тете Варе, — говорю. — Или к Чумаковым, к Барановым.

— Ладно, поживешь пока у нас, а там посмотрим, — уступчиво согласилась мать. — Мне-то уж не до деревни с малыми ребятами, а тебя, может, отправим. Побудешь там с недельку-другую, а там к тетке Аксюте в Лизаветино.

— А далеко отсюда до деревни? — разжигало меня нетерпение.

— Да что там далеко. Сумароково, Лазарево, Паточная, Самозвановка, а там и наша станция. Утром сядешь, а к обеду в деревню заявишься.

«Совсем близко, обязательно поеду, — подумал я. — И балалайку с собой возьму. Эх, и поиграю я там!..»

Мы взошли на холмистое поле, и тут открылся вид на поселок из белых одно- и двухэтажных домов. Стоял он, облитый закатным солнцем, как на ладони, и дома его казались брусочками мела.

— Вон и Огаревка наша, — кивнула за лощину мать. — Пониже деревня — тоже Огаревка, по ней и поселок назвали. А повыше, вон где труба над баней, бараки двухэтажные, там и живем.

— А вон что? — обратил я внимание на серо-синие курганы, обнесенные кирпичными и железными сооружениями.

— Шахты это, — пояснила мать. — Хороший уголь-то увозят куда следует, а породу вроде мусора в курганы ссыпают. Налево, видишь, восьмая шахта, а за поселком пятая, где отец наш работает.

Для меня он не отец, а отчим, но все равно интересно бы побывать с ним на шахте. «Обязательно попрошусь, может, и под землю спустимся», — подумал я, надеясь увидеть что-то диковинное, для меня неизвестное.

21 июня. Наша квартира — это кухня с лежанкой и комната, где стоят две койки железные, стол с табуретками, сундук и качка, в которой спит маленькая Клавка. Заходящее солнце розово и ярко освещает выбеленные стены с потолком, прикопченную лежанку с кастрюлями на чугунной плите, и от этого теплого света квартира мне кажется родней и уютней, чем тесная комнатушка в Электропередаче. А может, оттого, что приехал к матери…

Вечером мы сидели за столом всем «табором», как смеется мать, и вволю надувались горячим чаем. Веселая наша семейка, нечего сказать: мать с отчимом, младшие мои сестры — Шурка да Клавка, да брат Мишка по седьмому году. Да еще, как сказала мать, осенью должен прибавиться пятый маленький.

Утром мать с отчимом уходят на работу, будят меня и Шурку, которая смотрит за младшими. А я то в магазин иду за хлебом, то за водой в колонку, а потом бегу поселок осматривать.

Так и освоил я Огаревку, убедился, что невелик этот поселок, пожалуй, можно за час обегать. Одна только улица, видная из наших окон, подлиннее, как главная, а другие, поперек нее, — совсем короткие. Центр поселка был рядом с большим новым зданием ремесленного училища. Тут было вроде центра. Возле магазинов сновали люди, незнакомые ребята окружали лоток с мороженым, иногда и я покупал, если мать давала немного мелочи. Я уже ходил не только в магазин, но и на базар за молоком. Прошел однажды за поселок и долго глазел на ближние шахты, на высокие курганы породы, или синики, как называли ее иначе. С любопытством наблюдал, как высоко, на самую макушку кургана, карабкались, подтягиваемые тросами, маленькие вагонетки с породой, а рядом подкатывались под решетчатую вышку большие вагоны, и сверху в них сыпались черные куски угля. Я пожалел, что отчим не брал меня на шахту: оказалось, он работал не под землей, а на поверхности — плотничал.

Находившись по поселку, я брался за балалайку и бренчал, бренчал, пока не отбивал до боли пальцы. Тут из другого подъезда приходила Шуркина подруга Танюха, девка здоровая и мордастая, постарше меня на год. Лупила-лупила на меня, на мою балалайку смелые, навыкате, глаза, и я догадывался, что Танюха хочет плясать. Но только мы разыгрывались, как приходила старуха с нижнего этажа и начинала отчитывать нас за топот, грозила пожаловаться. Приходилось выметываться на улицу, за угол дома, и тут мы давали себе волю. Я старался вовсю, наяривал барыню или русскую, а Танюха плясала, безуспешно вызывая на круг несмелую Шурку. Потом, когда надоедало ей одной плясать, я менял свою игру, и Танюха грубоватым голосом подхватывала:

Све-етит ме-есяц, све-етит ясный,

Све-етит бе-елая-а луна-а…

22 июня. Утром как ни в чем не бывало я пошел за хлебом в магазин, заодно и поглазеть на базар. В будние дни торговок за прилавком раз-два, и обчелся: стояли они, позевывая, с молоком и творогом, с яйцами, зеленым луком да жареными семечками. Как поселок невелик, так и покупателей немного. А к обеду и вовсе расходились, пустела базарная площадь.

Но сегодня воскресенье, весь прилавок забит, а кто запоздал, тот расположился прямо на земле. Торговали не только тем, что в будни, но и мясом свежим, солониной, поросятами, курами, поношенной и новой обувкой да одежкой. А ребята заглядывались на свое — на крупную садовую клубнику да луговую ягоду. При виде такого лакомства опять припомнились мне родная деревня, ее луга и бугры, сплошь усеянные ягодами, — так и помчался бы туда, где все теперь цветет и зеленеет.

Походил, походил по базару, сунулся в карман, где не было ни копейки, и нехотя отправился назад. А дома принялся рассказывать, какие видел на базаре ягоды, описывать их в таких красках, что у Шурки и Мишки глаза разгорелись, даже маленькая Клавка, которая еще не научилась говорить, поняла, кажется, о чем я говорил, захныкала, прося тех ягод.

— Ну ладно, ладно, — сдалась наконец мать и полезла в сундук, достала связанный платочек. — Так и быть уж, купи всем по стакану. Да подешевле-то выбирай, поторгуйся.

Я выскочил в коридор, пробарабанил по гулкой деревянной лестнице и в две минуты был уже на базаре. Ягоды показались мне дорогими, по стакану на каждого не получалось, и тогда я принялся торговаться, выигрывать время, пока не опустеет базар, пока не станут продавать дешевле.

Приодетые по случаю выходного дня, нарядные и шумливые, люди прогуливались от безделья по площади, мусорили семечками. Явилась откуда-то ватага ряженых с гармошкой — должно быть, свадьбу затевали — и скоро вокруг нее образовалась кучка ротозеев, пляска пошла, посыпались озорные частушки.

Вдруг веселье смешалось, и люди повернулись в сторону громкоговорителя — он висел на высоком столбе козле магазина. Зашикали друг на друга, одернули гармониста, и все притихли, слушая необычные, тревожные слова.

«…Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…»

Я обернулся: все замерли, стояли с раскрытыми ртами, устремив глаза в сторону черного рупора.

«…Эта война навязана нам… кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы»…

— Матушки, святые заступники, неужто правда — война? — вздохнула рядом со мной, перекрестилась пожилая женщина.

— А что ж, по-твоему, врать будут? — перебил ее мужчина с темными обводьями вокруг глаз, с не совсем отмытыми толстопалыми руками — шахтер, наверно.

И солнце будто померкло, и люди с лица потемнели, засуетились, один за другим удаляясь с площади. Я тоже помчался домой и как только ступил через порог, так и выпалил одним дыхом:

— Война, войну объявили!

— Что ты, малый, как с цепи сорвался, — оборвала меня мать, оставляя работу: в одной руке у нее был крючок, в другой катушка белых, ниток — что-то вязала.

— По радио объявили, все слышали!

— Приснилось тебе, малый. Война ему какая-то… — Но вдруг опомнилась, переспросила: — Где ты слышал — война? Какая война?

— Да правда же, говорю! Сам слышал, по радио объявили. Германия на нас напала!

Радио у нас не было, и мать заспешила к соседям. Я кинулся следом за матерью.

В комнате соседей собралось уже много людей, все стояли строгие, притихшие, будто покойник в доме. Глядели в круглый рупор на стене и ждали, когда опять заговорит.

«…Граждане и гражданки Советского Союза!..

Сегодня в четыре часа утра… германские войска напали на нашу страну…»

— Ну, что говорил — война? — шепнул я матери.

Кивком головы она дала мне знак молчать, слушала и все бледнела, зачем-то подбирая живот. Даже не верилось, что началась война. Всего неделю назад газеты напечатали сообщение ТАСС, будто слухи, что Германия готовится напасть на Советский Союз, «лишены всякой почвы». И вот, пожалуйста…

— Ну, бабоньки, подвязывайте платки к глазам, — невесело сказала хозяйка квартиры.

— По-ойдут теперь мужички наши! — подхватили ее слова.

— Загремя-ат сердешные…

— Ничего, мы ему покажем, как воевать, набьем сопатку.

— Набей-ка попробуй. Силища-то у него какая…

Пасмурные и озабоченные, расходились люди по своим квартирам.

Отчим, когда я с матерью переступил через порог, вернулся, только что из бани, от него попахивало не то спиртным, не то пивом, но был он невеселый.

— Опять началась заворожка, — проговорил он, смахивая пот со лба и с носа, который был у него с бугорком и чуть ниже переносицы и оттого казался переломленным. — Не успели финскую кончить — вот тебе, здорово живете… германец попер…

Я знал, что на финской кампании побывал дядя Ваня, отчимов брат. Досталось ему померзнуть в лесах и болотах, едва и жив остался. А теперь, выходит, снова-здорово?

Подавая на стол буханку заварного, мать спохватилась:

— Может, за хлебом сходить? Что тут у нас, на день всего. Небось и хлеба теперь не будет с этой войной… Ну-ка, милый, — сказала она мне, — сбегай-ка в магазин, возьми буханки две или три…

Мать угадала: когда я примчался в хлебный магазин, на полках его было уже пусто. А возле продуктового выстроилась длинная очередь.

23 июня. Полдня простоял за хлебом, чуть ребра не поломали. Первый раз вижу столько людей в магазине. Если и дальше так будет, тогда хоть без хлеба сиди или стой в очереди по целым дням.

Из магазина забежал на почту, купил за 15 копеек газету «Правда», Как раз последний номер достался — нарасхват нынче газеты. Все не верилось, может, радио шутку пустило. Развернул газету, там на первой странице черным по белому:

«Фашистская Германия совершила разбойничье нападение на Советский Союз…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

А под этими словами — портрет Сталина в военной гимнастерке. И заявление правительства, как вчера по радио передавали. А еще указы разные. Тут и мобилизация сразу с 1905 по 1918 год, и про военное положение, про военные трибуналы. Значит, правда — война.

Прибежав домой, я перечитал все шесть страниц газеты. Читал на улице у своего барака, в окружении стариков и домоседок-хозяек, читал и дома вечером. Про то, как германские армии атаковали наши границы от Балтийского до Черного моря, и как на митингах по всей нашей стране проклинают Гитлера, готовят ему отпор, и как посмотрели на германскую агрессию Черчилль и Рузвельт.

«В нашу дверь постучался прикладом непрошеный гость. Над Отчизной дыханье грозы пронеслось»… — ритмически, как шаги на марше, звучали во мне стихи из газеты.

Закрутилось в тревожном ожидании время — суровое, полное неизвестности, бабьих слез, панических слушков и утешений, что скоро переломят германцев. Не замечают люди ни солнца, ни звона жаворонков над полями, ни травы зеленой и ржи с налитым уже колосом.

Вчера и сегодня весь поселок бурлил, как половодье. Провожали почти из каждого дома. И тех, кому было чуть больше двадцати, кто недавно только вернулся с действительной, и старше их, у кого уже «корогод» детей. Недолгими были сборы призванных: котомку с дорожными припасами на плечи — и в Щекино, а райвоенкомат. Толпами обступали их провожающие, охрипшие голоса гармошек тонули в рыданье жен я матерей. Хватаясь за поручни, за подножки вагонов, люди бежали за ними, не в силах остановить, наконец, обессиленные, замирали и долго глядели вслед исчезавшему, окутанному дымом поезду.

Отчима отпустили «по чистой», как он сказал, по какому-то «белому» билету. С детства рука у него была покалеченной, на работе он кое-как обходился, а для войны оказался негодным.

Вечером пришла к нам тетя Аниса. Она приехала сюда, на шахту, раньше моей матери и навещала нас, не забывая, как своих. У нее трое детей: Танька, моя ровесница, да младшие Шурка и Колька, которые доводятся мне троюродными.

— Ох, Машка, не знаю, как и жить теперь, — заговорила она упавшим голосом. — Проводила своего хозяина на воину, погибать теперь с ребятами. Как есть пропадать.

Глядя на нее — здоровую, краснощекую, — трудно было поверить, что она пропадет. А глаза у тети Анисы припухли, слезами наливаются, и начинаешь верить.

— Счастливая ты, Машка, — вздохнула она, — твоего-то оставили.

— А надолго ли? — беспокойно ответила мать.

Конечно, нам легче будет с отчимом — все-таки хозяин.

1 июля. Сегодня в газетах сразу два сообщения от Советского Информбюро: дневное и вечернее. В них говорится, что идут упорные бои на Минском и Луцком направлениях, — лезут там вперед немецкие танки. А на севере пошли в наступление финско-немецкие войска. Не на шутку, видать, затеяли фашисты.

13 июля. На работу отчим и мать теперь уходят рано, а приходят поздно, в сумерках. Все теперь трудятся по военному порядку — двенадцать часов в день и без выходных. И меня поднимают рано, как, бывало, в деревне, когда приходилось выгонять корову на росу. Хлеб теперь дают по нормам, становятся за ним спозаранок, и очередь бывает такая предлинная, что обвивается вокруг магазина. Чем раньше займешь ее, тем скорее выкупишь свою положенную норму. Зато и бока намнут, так что еле очухаешься потом, когда окажешься на улице. Особенно достается таким малорослым, как я.

Вот прибежал я к магазину, спросонья протирая глаза, осмотрелся. Запоминаю: впереди меня худенькая старушка в темной кофточке, дальше — другая, посолиднее, а там дядька пожилой, болезненный с виду, в нахлобученной на самые глаза заношенной кепчонке, за ним пацан вроде меня. Пока не открылся магазин, люди переговариваются, рассказывают всякие ужасы про войну. Про то, как немцы лезут напролом на танках, бомбят, сжигают наши города и деревни, убивают и мучают людей ни за что. А к осени грозятся до самой Москвы дойти, отпраздновать там свою победу.

— Господи, спаси и помилуй, — доносится вздох позади.

— Молиться, бабоньки, надобно, в молитве спасение наше, — подхватывает старушка.

Тут пожилой дядька оборачивается в ее сторону, и бледное лицо его покрывается красными пятнами.

— Хватит тебе, бабка, пугаешь ты, как пророчица. Бить надо фашистов, а не молиться. Молитва ваша не поможет.

— Бей, што же ты не бьешь? — повышает голос «пророчица». — Мои-то сынки… все трое поехали супротив немца биться. А ты вот тут с нами, с бабами…

— Дойдет черед, и я пойду, — резонно отзывается дядька.

Из черной гортани громкоговорителя раздаются, заставляя вздрогнуть, позывные Москвы, и перебранка стихает, люди поворачиваются к знакомому столбу. Передают сводку Информбюро. Опять упорные бои — который уж день.

— Ну вот тебе, бей их попробуй, — ворчливо замечает старуха, когда смолкает голос диктора. — Ишь как прет-то вражина… Всех солдатиков наших… ох, б-бед-ные мученики… передавит т-теперича… — И не выдерживает, трет платком глаза.

Разговоры стихают, как только открывается магазин. Пока стоим на улице, еще терпимо, дышится свободно. Но чем ближе к двери, тем сильнее нажимают задние. И когда, наконец, оказываемся внутри тесного помещения, на нас будто опрокидывается столпотворение. Шум, гвалт, духотища от скопления людей. А главное, откуда-то нахлынули мужики, лезут через головы к прилавку, крик поднимается.

— Куда ты прешься-то, ай не видишь?

— Не пускайте его!

— Да вот я стоял!

— Ой, ой, задушили!..

— На работу опаздываю… на работу… — И здоровый, красный с натуги мужик прорывается все-таки вперед.

Перед прилавком очередь пружинится, ломается вдруг, сдавленная с двух сторон, и я выскакиваю пробкой, едва удерживаюсь на ногах. Пробиться обратно к прилавку, осажденному со всех сторон, не так-то просто: люди настолько сдавлены, что и руки между ними не просунуть. Пока пытаюсь проскользнуть ближе и весам, очередь моя уже проходит и кто-то оттаскивает меня: «Ишь какой, пострел, себе тоже лезет!» Я кричу в ответ, что стоял: «Вот же за мною была, вот тетенька!» Но меня не слушают, кто отталкивает, кто отворачивается. Слезы готовы брызнуть из глаз, у меня уже нет сил пробиваться, И тут раздается спасительный голос какой-то доброй тетеньки:

— Мальчонку-то задавили! Стоял ить он, видела я, стоял. Задушат в такой давке, совсем затолкут…

Да где тут до меня, когда и у взрослых бока небось трещат, взрослые никак не доберутся. Как за соломинку, хватаюсь я за последнюю надежду, подвигаюсь к тетушке, подавшей мне голос сочувствия, еще немного, еще чуть-чуть… Пот с меня ручьями, жарко, как в горячих тисках, вот-вот мои косточки хрупнут. И все-таки я втискиваюсь между тетушкой и стариком. Сбоку от меня прилавок, я вцепился в него так, что, кажется, сто чертей не оторвут, не вытянут из очереди. И когда дрожащая рука моя достигает наконец весов, я сую продавщице деньги, она не замечает меня, и приходится тянуться на цыпочках, кричать, пересиливая общий гвалт. Наконец-то протягивает она буханку с довеском и сдачу мелочью, я хватаю все это обеими руками, чтобы не выронить, а дальше выталкивают меня, как горошину.

На улице грудь моя мало-помалу расправляется, косточки приходят на место, я оживаю. Ух, как легко тут дышится, как хорошо опомниться после такой мялки!

— Жив, малый? — спрашивает меня тетушка, которой я обязан. И тоже, как после тяжкой работы, шумно выдыхает: — О, господи, откуда же эта напасть? Гитлера бы сюда… помять бы ему бока, косоглазому…

2 августа. Дни тянутся трудные, без радости, без прежних забав, В деревню меня не пустили — не до этого сейчас. И балалайку свою забросил — мне не до нее.

Недавно получил от крестной письмо. Пишет, что оставила книжный магазин и пошла на торфоразработки — обеспечивать топливом ГРЭС. И Нюру тоже мобилизовали на добычу торфа. А Горку она видела в гимнастерке и в пилотке, только брюки свои, гражданские. Он записался добровольцем в народное ополчение, обучается в Москве на танкиста и на днях поедет на фронт, хотя ему только перед маем исполнилось восемнадцать. И дядя Герася считается мобилизованным, но работает все также шофером в Москве. Словом, все и все сейчас на военном положении.

Полдня у меня уходит на простаивание в магазинах. По пути домой заглядываю в газетный киоск и в книжную палатку, покупаю на сэкономленную мелочь свежие газеты, тоненькие брошюрки с речами и докладами Сталина, а также военные и оборонные. Таких брошюрок накопилось у меня целая стопа, так что хромой завмаг уже приметил меня, что-нибудь да предлагает. А сестра моя Шурка жалуется матери: чтой-то, мол, он газетами да книжечками занимается, а я все нянчусь с Мишкой да Клавкой. И приходится мне читать впотайную, урывками…

Ну как тут пропустить сводку Информбюро, заметки о подвигах наших защитников? Или, например, сообщения о неудачном налете немецких бомбардировщиков на Москву, о том, как советские люди не жалеют своих средств, вносят их в Фонд обороны? А когда попадаются стихи, запоминаю их наизусть и свои приходят в голову. Ну, такие, например:

Жил да был в стране далекой

Одноглазый зверь — циклоп,

Ум короткий, шаг широкий —

Сапогами топ да топ.

Все соседние усадьбы

Разорил и потоптал,

Он не праздники, не свадьбы —

Пир кровавый свой справлял.

И людей, как волк голодный,

Жрал, костями не давясь.

Лишь один сосед свободный

Жил, циклопа не боясь.

В лютой злобе, в лютой мести

Людоед точил кинжал,

Без стыда он и без чести

На соседа враз напал.

Да не тот ему попался —

Не труслив и не слабак.

Зря, циклоп, ты к нам зарвался,

Тут тебе, считай, — табак!

30 августа. Прошло больше месяца, как началась война, а конца ее не видно, сильнее даже разгорается. Особенно упорные бои идут на Смоленском направлении, на Житомирском. По ночам над нашим поселком пролетают немецкие самолеты — бомбить Москву. Уж так гудят они, так гудят — того гляди с натуги разорвутся. Бомбами небось перегрузились. И так каждую ночь, с самого начала войны.

Когда я заговорил было с матерью, не пора ли мне ехать в Электропередачу, послезавтра занятия в школе, она так и всплеснула руками:

— Да ты что, малый, городишь-то? Москву бомбят, на поезда налетают, а ты — поеду. А если в дороге что случится, и буду я тут с ума сходить? Лучше и не думай, не гадай. Пока у нас поучишься, а война кончится — видно будет.

Да где тут учиться. Налетела на меня откуда-то, как чума германская, болезнь, поползла по лицу, пока не покрыла всю кожу страшными наростами. Ни мази, ни примочки, выписанные из больницы, не помогают избавиться от этой дьявольской экземы, как назвал ее доктор. Так и сижу я безвыходно дома, страшась не только показаться на улицу, но и в зеркало глянуть: не лицо у меня, а сплошная болячка, как у прокаженного. Началось-то с маленькой на губе, сковырнул ее, а она все больше, все дальше. И пошла по всему лицу.

Смотрю из окна на улицу да читаю газеты. Пишут в них, как школьники учатся и готовятся к обороне, изучают ПВХО, собирают металлолом для фронта, помогают колхозам убирать хлеб и картошку. Взрослые и вовсе каждый за двоих, за троих работают, как на фронте сражаются. Отчим с матерью приходят ночью и прямо спать, как убитые. А я сижу да завидую, сгораю от стыда через свою проклятую болезнь. Выскочить бы сейчас за всеми, работать до упаду, помогать нашей геройской Красной Армии.

Написал сегодня крестной, что мать не пускает меня в Электропередачу, пока не кончится война. Только не знаю, дойдет ли письмо. Мы не получаем от крестной вот уже целый месяц, может, из-за бомбежки Москвы почта не доходит.

17 сентября. Только и слышно: Фонд обороны, Фонд обороны. Все сдают для Красной Армии кто что может: деньги, облигации, хлеб и другие продукты. А сейчас собирают для красноармейцев шубы, валенки, всякие теплые вещи. Наша мать отнесла последние носки и варежки да отчимовы валенки с полушубком. «А ты и в старых проходишь», — сказала ему. «Ладно, — ответил он, — и так пройдем». Понесла было одеяло с подушкой, да не приняли их. А зря: в госпиталь для раненых пригодились бы.

Сегодня прочли в газете Указ о присвоении звания Героя Советского Союза летчику капитану Борису Сафонову. И портрет его дали. Это наш земляк, из нашего района. Сколько у нас героев — и награжденных, и тех, кого еще не успели наградить!

9 октября. Все чаще хмурится небо, все ниже опускаются тучи. Блестит лужами расхлябанная, словно мазутом облитая дорога перед нашим домом, блестят обочины. Мокрые, как куры, ходят, согнувшись, люди, и по сгорбленным их спинам, по унылому выражению лиц можно догадываться, что гнетет их не только осенняя хмурь, а совсем другое — грозное, надвигающееся со стороны запада. Оттуда, вместе с беспросветными тучами, наползает, накатывается зловещая лавина — германская армия.

За станцией Житово копают противотанковые рвы и окопы — готовят оборонительную линию. На это дело мобилизовали часть рабочих и служащих нашего и соседних поселков, колхозников из ближних деревень и молодежь. В поселке у нас создали истребительный батальон. И стрелять они обучаются, и санитарки ходят с сумками через плечо, учатся, как «раненых» перевязывать. А еще готовятся к тушению пожаров на случай, если полетят на поселок немецкие бомбы.

Моя мать хотела сшить себе и Шурке по платью, но, оказывается, нашу пошивочную мастерскую уже закрыли, работницам дали расчет, а швейные машины и все остальное отправили в Тулу. Об этом рассказала матери заведующая Мария Ивановна Бобракова. И моторы с шахт, говорят, начинают куда-то эвакуировать. Неужели придут сюда фашисты, будут вешать, расстреливать, истязать наших людей, как делают сейчас на оккупированной территории? Страшно и подумать об этом. Надо бы вооружить сейчас всех, кто может держать в руках оружие, и тогда мы угостили бы как следует фашистов.

16 октября. Ночами не спится, все кажется: вот-вот обрушатся на нас бомбы или снаряды, и наши легкие бараки разлетятся в щепки. И в одну такую ночь случилось… Страшный грохот оглушил, ошеломил нас в первое мгновение, вместе с брызгами стекол в комнату ворвались пламя и ветер, барак встряхнуло, как коробочку, и мы очнулись, сброшенные с кроватей на пол, осыпанные грудой штукатурки. Так грохнуло три раза кряду, затем проревел удаляющийся самолет, а вслед за этим заревели Шурка и Мишка с Клавкой. «О господи, господи!» — простонала мать, метаясь в потемках по комнате. Споткнулся, рванувшись к двери, босой и в белом, как привидение, отчим. Слышно стало, как затопали, шарахнулись по лестницам люди. Мы тоже выскочили полураздетые на улицу и в сером, едва заметном рассвете увидели: на месте помойки зияет глубокая воронка, в соседнем доме слышна голосьба, а следующий за ним дом как провалился в землю.

С наступлением рассвета все прояснилось. Первая бомба угодила в помойку между нашим и соседним бараками, другая разорвалась перед следующим домом, сорвав с него крышу и выбив до единого стекла, а третья угодила прямо в барак, развалив его в труху и щепки, оставив одни углы, — к счастью, перед этим его закрыли на ремонт и никто в нем не жил. Наш барак изрешетило осколками снизу доверху, обколупало штукатурку и повыбило стекла. А голосили в соседнем бараке, оказывается, не с перепугу, а по убитой женщине. Собираясь на работу, она приблизилась к окну, чтобы выглянуть на улицу, и в этот момент ударило пламя, ойкнула она, схватившись за живот, кинулась к спавшей на постели маленькой девочке, под которой разорвало осколком подушку, и тут же сама опустилась на пол. Женщина эта умерла в то же утро, осколок разметал подушку в пух и перья, а девочка осталась невредимой, только скатилась с подушки. А в другом доме убило мальчика. Выходит, и наш поселок задела война.

24 октября. Чем ближе немцы, тем чаще налетают самолеты. То по ночам пролетом на Москву, а теперь и днем стали летать. Убирали колхозники в поле картошку, а тут откуда ни возьмись самолет немецкий. Спикировал, как ястреб, и давай их из пулемета поливать. А то недавно поезд шел из Лазарева в Плавск, вез допризывников в военкомат. Перед Плавском разогнался под уклон, и вот он — коршун немецкий, с крестами на крыльях. Одну бомбу бросил — мимо, другую — мимо, а третья угодила как раз перед поездом. Так и залетел паровоз в яму, а на него вагоны. Сколько людей там погибло!

И на Житово был налет. Позавчера так гахнуло, что в наших, бараках стекла задребезжали. Думали, на наш поселок налетят, но обошлось. Видно, немцы хотят разрушить железную дорогу, чтобы не дать нашим подвозить подкрепления к фронту. Рассказывал отчим, как убило в Житове Семена Новикова — бригадира путевых рабочих, мать дежурного по станции Андриенко, начальнику станции Александру Новикову руку оторвало, а уборщицу Титову ранило. Бросились они в бомбоубежище, да не успели, вот и накрыло их осколками от бомбы.

Поездов на железной дороге не видно, только изредка появляются дрезины да санитарные летучки. До этого из Огаревки в Щекино ходили поезда с углем да два пассажирских. А теперь ни один не ходит. А то бы уехал я сейчас к дедушке с крестной. Ни писем от них, никакого слуха. Вдруг да разбомбило?

Трудно стало жить. В магазинах уже нет ничего, мука в пекарне, говорят, кончается, и нынче отчим принес последнюю буханку хлеба. Он уже получил расчет и собирается завтра пораньше идти пешком в нашу деревню. А потом и нас туда отвезет, чтобы пережить голодное время. Но картошкой мы немного запаслись — собирали, как и весь наш поселок, с колхозных полей, где не успели убрать. И колоски собирали, обмолачивали. А больше пока надеяться не на что. Бывало, мать приносила из столовой остатки щей или каши. А теперь и столовую закрыли. Сидим на постной похлебке, хлебушка — по тоненькому ломтику. Вспомню, как первую неделю тут жил, когда войны еще не было, — намажешь, бывало, маргарином кусок хлеба да уплетываешь — только скулы трещат. Лучше уж не вспоминать.

Немцы вроде подходят к Плавску, от которого до нас меньше тридцати километров. В нашем поссовете сжигают документы, даже свидетельства о рождении. И библиотеку сожгли, чтобы врагу не доставалась. Книг там было тысячи на две, такие хорошие, что поплакать бы надо — лучше уж раздали бы по домам.

Все шахты, предприятия и учреждения поселка закрылись. Наверно, правда, вот-вот нагрянут немцы. И не верится, и хочется кричать на всю вселенную: «Бойцы наши, милые, да спасите же нас, задержите проклятых фашистов!»

30 октября. Запомню тот мрачный день — 27 октября. Низко насупилось серое небо, холодно было на улице, тоскливо и мокро.

Кто-то сказал, что немцы прошли Житово и Щекино, а в наш поселок не попали потому, что он в стороне от большака, от главного шоссе, и не сегодня-завтра могут явиться и к нам. Перед этим две ночи подряд вешали они над большаком воздушные фонари, и страшно было от сильного света, небо черное, а на земле все видно. А наши гнали все эти дни и ночи гурты скота на восток. Тысячами гнали!

Жутко смотреть на безлюдную улицу. Притих, как перед страшной грозою, поселок, будто вымер до последнего человека. В Огаревке пять тысяч жителей, и все попрятались по домам, ожидая, когда нагрянут каратели. При этом, наверно, станут всех обыскивать, перероют все до последней мелочи, а как увидят у меня книжки с портретами вождей, тогда уж несдобровать. Подумав так, я собрал все книги, газеты, заодно и стихи свои про школу, про девочку Агу, сунул все это в лежанку, поджег и чуть не плакал, глядя, как желтеют они, свертываясь в трубочки, как жарко вспыхивают, погибая на глазах, безвозвратно. Хотел и дневник свой забросить в огонь, да вдруг пожалел, спрячу куда-нибудь подальше…

Перед вечером мать осмелилась выйти на улицу — посмотреть, что там делается, на белом свете, не примчались ли немцы и какие они из себя, эти каратели. Вернулась и сказала:

— Куковать нам теперь. Магазины пустые, столовка и пекарня тоже, водокачка остановилась. И ЖКО с поссоветом закрыты, никто не работает. Да и на кого теперь работать-то, на немцев, что ли? Сгорели бы они ясным огнем. Что же делать-то теперь? — охнула она. — Хлеба-то у нас на день всего. Ну, крупиц там немного, картошки. А дальше что? С голоду, наверно, поколеем. Немцы-то небось кормить нас не будут.

Она скинула у порога отчимовы старые сапоги, переобулась в шахтерские калоши и подошла к окну, разглядывая темнеющую, накрываемую сумерками улицу. Над землей все ниже опускалась сплошная наволочь, сеяла и сеяла противной моросью, и окна были заплаканными, тоскливыми, как все кругом — природа и люди.

— Электричества не будет, и лампу зажигать нельзя. Радио у соседей молчит, наверно, провода перерезали. Давайте ужинать да спать.

В полутемках мы поели немного картошки с хлебом и легли, не раздеваясь — на случай, если немцы придут.

— И наши тоже… — отрешенно вздохнула мать. — Постреляли бы хоть немного, попугали бы этих немцев; А то ить ушли тихомолком, а тут как хошь.

На третий день, после гробовой тишины над поселком, послышался со стороны востока отдаленный, как бы приглушенный тяжелыми тучами, гром. Мать, вернувшись с улицы, как с разведки, сказала:

— Ну, вот вам, слышите?.. За Тулу, наверно, сражение идет. Возьмут немцы Тулу, а там уж и Москва…

Только так проговорила, слышим — загудело что-то под окнами. Глянули, а на дороге танки с крестами по бокам — немецкие! Ползут, как черепахи железные, а впереди у них пушки выставлены. Вот, подумали, как ахнут сейчас по бараку — пыль да щепки от него полетят. Но нет, прогремели танки, аж стекла в окнах задребезжали, и замолкли где-то, скрылись. Немного их было, всего три, а страшно все-таки…

Перед вечером опять загудело, затрещало у нас под окнами. Посмотрели — мотоциклы, а в них немцы с автоматами наготове. Сидят, как коршуны, в касках по самые глаза, в зеленых шинелях, а сами на дома озираются: то ли выглядывают, кого бы подстрелить, то ли сами боятся. Вот бы гранатой их сейчас из окна!

Заметки про оккупацию

Сразу же, как прорычали немецкие танки, а потом и мотоциклы с машинами, наш поселок будто вымер. То за водой или так выходили люди, а теперь никого на улице. Никто не вышел навстречу оккупантам, никто не встретил их хлебом-солью. Надо бы гранатами да пулями встретить, а где их достать, если наши не оставили?

Так прошел еще один день. Показались на дороге две машины немецкие — и снова никого, тишина могильная. Но сиди не сиди, а за водой-то надо. Дровами мы запаслись, дня на три хватит, а вода кончилась. На водокачку надеяться нечего: как остановилась, когда электричество отключили, так и все. Возле колонок теперь уже не звякают ведрами, и все только думают: где взять воды? Остается идти в ближнюю деревню Огаревку и к пожарному колодцу, на другой конец поселка. Мать собралась идти с одним ведром (она должна скоро родить, с двумя ей тяжело), а я за нею с другим. Не хотела она брать меня, боялась — пристрелят немцы как больного. Но я настоял на своем, сам за нее боялся. И тогда она завязала мне лицо до самых глаз, чтобы «срамоту» мою, болячки, не видели, напялил я отчимову шапку, и мы пошли.

Сразу за поселком открылась такая картина: стоит посреди деревни на прогалине палатка знакомая, какая на базаре у нас стояла, из палатки дым коромыслом, а рядом машина и немцы суетятся.

— Ой, малый, боюсь, как бы не было чего, — остановилась мать.

Но бойся не бойся, а пустым домой не пойдешь. Прижимаясь ближе к домам, мы тронулись дальше. Идем и все поглядываем на немцев, как они возле палатки крутятся, выходят оттуда с котелками, и пар дымится из них. Тут уж понятно стало, зачем они палатку привезли — кухню себе устроили.

Колодезь был чуть подальше, тоже посреди деревни, и мы обрадовались: людей возле него не видно. Но только повернули туда, как от ближнего дома шагнул навстречу немецкий солдат с автоматом.

— Хальт! — пролаял он, махнув рукой.

— Мам, назад, значит, — попятился я.

Перепуганные, мы заскочили в первую же избу, не знаем, что делать.

— Не велят они из этого колодезя брать, — пояснила хозяйка дома. — Сами берут на кухню свою, а нам не дают, часового поставили. Боятся, заразим их, чистюли паршивые.

— Ох, матушки, а как же без воды-то теперь? — опечалилась мать.

— А вы ниже пройдите, там колдобина есть, мы кружками черпаем.

— Вот беда-то на нас навалилась!

— Да беда-то какая, — подхватила хозяйка и принялась рассказывать, что творят на деревне немцы. — Понаехали на машинах, к нам человек десять, ежели не больше, ввалились. А нас повыгнали с ребятами, пришлось к соседям притулиться. Хотели было корову со двора свести, на жратво им давай. Да хорошо, хозяин мой смекнул: керосином ее облил, даже шерсть полезла. Вроде лечим ее, заразная. Тем и спасли свою кормилицу… Смотрим, на другой день улетучились куда-то гости незваные, даже двери оставили нараспашку. Только было успокоились, а тут новые подъехали. Нас в куток загнали, семерых-то, а сами горницу заняли, даром что трое их всего. Да динамку какую-то в сенцах поставили, кадилу чертову. Трещит, как ероплан, свет им в лампочку падает, газу напустили — дыхнуть нечем. Чуть-чуть не померли с угару. — Хозяйка кивнула на горничную дверь с висячим, как черепаха, замком и понизила голос, будто немцы могли ее услышать: — Чего у них там секретного, не знаем и подходить боимся. Может, бонбы какие заведенные. Уехали утром куда-то, все бормотали: «Тула — капут!» А сами на замок показывают: не трогай, стал быть, вернемся скоро. Тулу, наверно, поехали бонбить, а может, и захватили… А за водой-то, бабонька, — посочувствовала она матери, — …за водой-то сами боимся ходить, даром что свой колодезь. Выскочила вчерась в сумерках, а немец-то, часовой колодезный, — бах из ружья! Да прямо в ведро, иаскрозь прострелил. Уж так-то я перепугалась, так перепугалась, как меня-то, паразит, не убил…

Хозяйка повздыхала еще, пожалела кур, каких у нее немцы слопали, и проводила нас до порога, кивнула под горку, где можно набрать воды:

— Не бойтесь, там-то они не трогают. Похуже там вода-то, да куда уж теперь деваться.

А когда мы отошли, спохватилась:

— Эй, бабонька, а черпать-то чем будешь?

Мать остановилась в нерешительности: правда, чем?

— Ладно уж, вернитеся, найду вам посудинку. — Подавая матери обливную старую кружку, наказала: — Да занеси, как назад-то пойдешь. Журавлевых спроси, ежели избу нашу спутаешь…

До указанного места мы дошли благополучно, но пришлось долго дожидаться: людей тут собралось много. Из колдобины, в которую слабо натекал ручеек, черпали мутную воду, не дожидаясь, пока осветлится.

— Вот наехали, проклятые, — слышалось в толпе. — Отольется им слезами наша водица.

— Да хамы-то какие, слова им не скажи. Скотину режут, кур подряд хватают. Ну есть какая-то прорва!

И все рассказывали, как охальничают, грабят наших людей незваные пришельцы: где бы ни появились, там горе да слезы…

Домой мы вернулись за полдень, продрогнув на холодном ветру. Заглянули ребята в ведра — пить захотели — и не поверили:

— Такая вода?

— Такой-то, может, не будет, — ответила мать.

Люди выходят теперь на улицу только за водой, за дровами в сараи да в подвалы за картошкой. И то в одиночку — группами ходить и собираться оккупанты не разрешают. И засматриваться на них, на машины опасно: приметят, так и схватят как партизана. А вечером или ночью на улице совсем не показывайся — объявлен комендантский час. Называется только час, а можно сказать, круглые сутки. Вышел как-то из соседнего барака мужчина, захотел посмотреть, что в поселке делается, а немец и увидел его: «Ком, ком, русь, германска кухон». И заставил его дрова пилить да колоть. Весь день мужик голодный проработал, а заплатили ему… окурком от сигареты. Это еще ничего. А с другим и вовсе не церемонились. Был у нас в поселке татарин, Абдулой его звали. Пошел за водой, а немец кричит ему по-своему да автомат поднимает. То ли недослышал тот, то ли не понял, что немец назад приказывал — идет да идет себе с ведрами. Трахнул немец из автомата, и свалился Абдула.

После этого за водой мы стали ходить, как на какую-то казнь. Мать без меня боится, а я без нее.

Говорят, земля слухом пользуется. Что бы там ни было, а люди узнают друг от друга кое-какие новости.

Оказывается, немцы расселились по поселку в разных местах, где им удобнее. Сначала заняли школу и ремесленное училище: не то склад у них там с боеприпасами, не то штаб или госпиталь, машины часто подъезжают и раненых туда же привозят. Возле ЖКО и больницы тоже стоят машины с мотоциклами. А еще в новом бараке, который не успели заселить перед войной, — это в конце поселка, недалеко от нашего дома. Кухни у них три или четыре — рядом с ЖКО и недалеко от нашего дома. Там же и бойни открыли, куда скотину везут из деревень: выйдешь на улицу, и слышно иной раз, как коровы ревут в той стороне да свиньи визжат. Колхозную скотину наши угнали подальше от врага, и теперь, если немцы простоят тут зиму, наверно, очистят все деревенские дворы.

По квартирам они расселились тоже в разных местах. Кого повыгнали — куда глаза глядят, — а кого согнали на кухни, а сами заняли комнаты почище. Культурными они себя показывают, а сами обовшивели, как бродяги, и грязи натаскивают в комнаты — лопатой не соскоблишь. Знакомая моей матери тетя Дуся Казакова рассказывала, как в одной квартире шесть немцев поселились, а с ними собака овчарка — охраняет их вроде. А тетю Дусю спрашивали, где ее муж — в Красной Армии или в партизанах? Да молодец она, сказала, что муж ее в тюрьме сидит. Ну, посмеялись немцы — вот, мол, какая ваша Советская власть, — на том и дело кончилось. Скажи она, что муж в Красной Армии, против Гитлера воюет, так, может, расстреляли бы вместе с ребятами.

— Неужто и правда Москву они возьмут? — затевали люди тревожный разговор.

— Если Тулу захватят с Каширой, а там рукой подать. Конец тогда России нашей.

Печальные и озадаченные, расходились люди после таких разговоров.

Опишу теперь, как немцы приперлись в наш дом и что они сделали с моей балалайкой.

Заметил я из окна, что за углом соседнего дома остановилась крытая немецкая машина и солдаты оттуда повысыпали. Человек двадцать, у всех автоматы через плечо. Прямо к нашему дому повернули.

— Мам, смотри-ка, смотри, немцы к нам! — крикнул я так, что мать перепугалась.

— Ох, матушки, что же делать-то теперь? Зарестуют нас… на улицу повыгонят. — А мне приказала: — Да спрячься ты куда-нибудь!

А куда спрятаться? Шкафа у нас нет, под койку залезть — все равно увидят. В деревне хоть под печку бы можно, а тут лежанка обыкновенная.

Мишка с Клавкой заголосили с перепугу, а я скорее на койку под одеяло и записки свои сунул второпях под матрас.

— Так, так, лежи да охай погромче, — одобрила мать. — Авось пожалеют больного-то.

Я лежал, впившись глазами в дверь, да щупал матрас под собой: что, если обыскивать станут да найдут мои заметки? Сколько там частушек ругательных по адресу Гитлера! Прочитают через переводчика — и все тогда, прихлопнут меня на месте…

Громкий топот по деревянной лестнице перекрыл голосьбу моих младших, дверь из коридора распахнулась с треском, ударилась о стену, и шагнул через порог, как хозяин в свой дом, высокий большеносый немец. Первое, что заметил я, — это безбровое, красное с холоду лицо и пронзительный взгляд холодных, как синие склянки, глаз под скособоченной, помятой пилоткой. А потом уже врезалось в память остальное: ядовито-зеленая, до смешного куцая шинель, короткие сапоги с тупыми носами и такой же тупоносый ствол автомата. За первым немцем ввалился другой — тощий и рыжий, как лисица, — и третий, с вороньим носом и автоматом на груди, так что виден был рожок, набитый небось до отказа пулями.

— Квартир, квартир, — пролаял первый немец — должно быть, старший.

Мать как стояла возле качки, так и остолбенела, не зная, что ответить. Но, оглядев нашу тесную неприбранную кухню с плачущим корогодом, немец брезгливо отмахнулся:

— Киндер…

Повернулся было назад, да вдруг заметил меня на койке, впился ледяными глазами.

— Зольдат, партизан? — пролаял, тыкая в мою сторону длинным пальцем.

— Не, не, — затрясла головою мать, — мал он еще, больной он. Сын это мой, сын, — стучала ладонями в грудь. — Маленький он, больной да убогий.

— Убок? — переспросил недоверчиво немец.

— Ага, и бок у него, и бок болит, — поспешно закивала мать, сутулясь и изображая боль в боку.

Понял наконец немец, шагнул было к двери, но вдруг прищурился, губы его встрепенулись ухмылкой.

— Ва-ас ист да-ас?

И все мы повернулись туда — в угол, где заметил он что-то. Глянул и я, спохватился — балалайку, балалайку увидел немец. Как же я не догадался ее спрятать?

— Вас ист дас? — повторил немец, шагнув к стене, где висела на гвоздике, на красной ленточке моя балалайка.

— То ист ба-ла-ла-йк, — растянуто проговорил другой, с вороньим носом.

— Рус балалайк, — прокаркал рыжий и захохотал.

Первый немец сдернул с гвоздика балалайку, повертел, повертел ее в руках, неумело приложил к плечу, кособочась, ударил по струнам раз, другой. Видно было, не умел он не только играть, но и держать как следует балалайку. А звон ее, наверно, понравился, он ударил сильнее, еще сильнее. И вдруг забил по струнам как попало, всей пятерней, забил, гогоча.

И повернулся к своим, махнул им рукой:

— Айн, цвай, драй!

То ли от холода (немцы стояли, обжимая руками теплую лежанку), то ли от угодливости перед старшим, оскалились они и заржали во всю глотку. Рыжий по-петушиному расправил узкую грудь, ударил в пол сапогом, за ним другой, и оба грянули трубным гоготом, как стадо гусей, и ну грохотать железными подковками, так что пол застонал.

— Гей-га-га!

— Го-о-го-го!

— Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй! — командовал им «балалаечник».

Мы только смотрели на них во все глаза, а Мишка с Клавкой даже плакать перестали: немцы — и пляшут.

В открытую настежь дверь заглянули еще трое или четверо немцев (осматривали, наверно, соседние квартиры), сунулись в кухню, глядя на пляшущих, и тоже затопали, загоготали. Лежа в постели, я трясся и от грома сапог, и от страха: вот сейчас не выдержит, провалится под ними пол, и полетит все как в тартарары — балки, доски, лежанка с чугунками и кастрюлями, мы вместе с немцами, и стены на нас, и потолок с крышей…

— Дзи-инь! — раздался вдруг тоненький жалобный звук.

Немец замер, недоуменно оглядывая балалайку, трогая лопнувшую, скрученную завитком струну, и, ощерясь, снова забил пятерней — по двум уже струнам.

— Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй!

— Дзиу! — лопнула другая.

— Го-го-го-го!

— Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй!

— Дзюнь! — коротко оборвалась последняя.

Немец выпрямился, морщась и как бы не веря в случившееся, потрогал обрывки струн и снова забил по балалайке костяшками пальцев.

— По-ляс, по-ляс! — обратился он к матери, щеря крупные с прожелтью зубы и болтая в воздухе рукой. — Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй!

— Мам, плясать, наверно, заставляет, — догадался я.

— Плясать? — переспросила она.

— Я, я, — кивнул немец.

— Не-е, не могу, — замотала головою мать, показывая руками на живот. — Дите у меня тут, дите!

— Киндер, киндер, по-ляс! — повторил немец, показывая на Шурку с Клавкой. — Айн, цвай, драй!

— Да не умеют они, не умеют! — развела мать руками. А сама незаметно ущипнула Клавку так, что та закатилась до звона в ушах.

Тут немец снова обратил на меня внимание, сдернул одеяло, но только глянул на мое лицо, как рот у него перекосился:

— Кранк киндер!

Наверно, перепугался немец моего лица, подумал, заразится, и с силой швырнул балалайку в угол. Хрястнула она, застонала, как человек от боли, расколовшись, и я онемел, не зная что делать: вскочить с постели да трахнуть немца чем ни попадя или заплакать?

Повернулся первый немец к выходу, за ним другой и третий, и я бессильно, с полными слез глазами проводил грохот тяжелых сапог да бритые шеи — одну багровую и толстую и две синюшные, как у худых линючих кур, ядовито-зеленые шинели с лупоглазыми автоматами через спину и короткие, как от долгов, сапоги с железными подковами. Так и запомнились эти нежданные, незваные хамы.

Потом, как ушли они, собрал я по досточке свою балалайку, связал ее и спрятал под постель — может, и склею, отлажу, когда немцев прогонят. Всю ночь мне снились кошмары, гремело в ушах от топающих немцев, проваливался куда-то пол, и вставал над всем этим, гоготал, раскидывая руками-ногами, размахивая балалайкой, зеленый дьявол с ощеренной пастью:

По-ляс, по-ляс! Айн, цвай, драй! Айн, цвай, драй!..

Каким бы ни был этот день — 7 ноября, — холодным или теплым, ясным или пасмурным, сухим или мокрым, с унылым дождем или белым зазимком, а для нас он всегда был светлым праздником. Готовились к нему заранее, стряпали, варили и жарили, печные трубы пускали к небу запахи, дразнящие палениной и пирогами, кашей, щами, лапшою с курятиной. Ломились, бывало, столы от аппетитной всячины, звенели стекла от песен, а улица, если было погоже, цвела людским нарядом наподобие весны. Праздновали Октябрьскую!

Мрачным оказался тот день. Там, в Москве, если она устояла, или дальше, может, и справляли этот день, хотя не так торжественно (война ведь!). А у нас, когда над головою витает смерть — до праздника ли тут?

— Какие вам пироги-лепешки! — оборвала мать Шурку и Мишку, которые еще вчера по привычке досаждали ее: что же, мол, к празднику ничего не готовишь? — Свету конец подошел, а вам — праздник, пироги-лепешки! — сердито повторила мать. — Вот узнает немец, он вам покажет, как праздновать.

И Шурка с Мишкой затихли, напуганные знакомым страшным словом — немец… А нынче, поняв, что и правда не готовится к празднику мать, тихонько выскользнули на улицу: посмотреть, не празднуют ли там другие? Я бы тоже пошел, но лицо мое все еще безобразное, хотя и начала понемногу исчезать с него «короста».

Прошло, может, не больше часа, загудел где-то близко самолет, резко и с паузами прострекотал, а вслед за этим громовой удар потряс наш дом, зазвенели стекла в окнах и опять, как при первой бомбежке, сыпанула с потолка штукатурка. Мать вскрикнула, ухватись за живот, и закрестилась торопливо:

— Ох, ребята-то наши… где ж они теперь? Кабы не разбомбило, кабы…

Она качнулась вперед, прислушалась, ожидая новых ударов, и, не выдержав, метнулась в дверь.

Взрывов больше не повторилось, только стрекануло в последний раз над нашим домом, прогудел самолет, и все смолкло.

Прошло сколько-то минут, на лестнице послышались голоса, торопливые шаги, и в дверь влетели перепуганные Шурка с Мишкой — глаза расширены, слова вымолвить не могут. И мать вслед за ними — охает, не отдышится от большого живота.

— Ремня бы вам… знали чтоб вы… куда ходить… Кто вас туда просил? Чего вы там не видели… кого?

Потом уже, как успокоилась, как миновала гроза на улице и дома, все прояснилось. Соблазнила Шурку уличная ребятня: давайте, мол, посмотрим, что немцы в школе делают. Так и потянулись друг за другом, куда недавно учиться ходили, — любопытно все-таки. Видят — немцы суетятся, дрова пилят и колют, тут же и кухня — железный котел на колесах, дымит, и запах вкусный от него, аж слюнки у ребят. Кто-то и додумался; пойдемте, мол, дровец им потаскаем, авось и дадут чего-нибудь поесть. Только так осмелели, ближе к кухне подвинулись, как откуда ни возьмись самолет. Немцы в школу кинулись, где убежище у них в подвале, а ребята кто куда, врассыпную по домам.

— Ма, а я в канаву с Мишкой, — рассказывала она с перепугу и с радости, что жива осталась. — Крикнул нам какой-то дядька «ложись», а мы и упали.

— Запор-рю! — крикнула мать так, как никогда на нас не кричала. — Я те покажу, я те побегаю по улице!

Наши съестные припасы кончились. Мать собралась в деревню, в Житово, и меня взяла «для веселья», от страха перед немцами. За пазуху она сунула свой свадебный полушалок — красивый, с яркими цветами по кулаку, с тонкой и длинной бахромой на каемке. А еще отрез шерстяной коричневый, который все берегла на платье. Не хотелось ей с ними расставаться, но голод, как говорится, не тетка.

Мы благополучно миновали поселок, пересекли пустынное белое поле с полузаметенными следами саней (железная дорога давно уже замерла, и на станцию никто почти не ходил, не ездил), и отсюда, с холма открылось нам Житово — длинное, рассыпанное цепочкой домов вдоль лощины. Мать остановилась, пригляделась, щуря глаза от белизны молодого снега, и вдруг затревожилась:

— А чтой-то там посередь деревни-то дымит?

Я присмотрелся, издали заметил машину и несколько фигур возле нее, а рядом бак с трубою на колесах, из которого валил черный дым.

— Немцы, — догадался я. — Обед небось варят.

— Ой, малый, не заберут ли нас? Что у них, окаянных, на уме-то…

Но левее, в конце Житова немцев не было видно, и мы решили идти туда, зашагали по полю в направлении крайних домов. Тут и правда ничего подозрительного не оказалось. Вышла на порог хозяйка с ведрами — за водой, наверно, — и мать спросила ее:

— Тетушка, есть у вас немцы?

Хозяйка посмотрела на мать и усмехнулась:

— Тетушка… А много ли ты моложе-то меня? Ну-ка, сколько тебе?

— Тридцать третий исполнился.

— Ну вот, а я тебе сорок хотела дать. Ишь, как жизнь-то нас молодит. И я вот, чуть постарше тебя, а тоже как старуха. — С этими словами женщина приоткрыла закутанное платком лицо, и правда помоложе она показалась, только морщинки у глаз. — Состаришься, милушка, при таком-то нашествии. Ишь, понаехали…

— Много их у вас?

— А то нет… У меня даром что пятеро ребят, а все равно приперлись, всю горницу захватили. Режутся в карты да вино свое… как его… шнап, шнап какой-то лакают. А сейчас вон на кухню подались, там и жральня у них, и штаб навроде. Ты уж не ходи туда, милушка, от греха-то. А то вон хозяина моего заладили картохи им носить. Носил, носил, пока ноги не подкосились, а стал отказываться, немец-то по горбу его. А то и прибьют ни за что.

Пользуясь разговорчивостью хозяйки, мать намекнула, за чем нужда ее привела, но та лишь руками замахала:

— Ох, милушка, до полушалка ли мне! У самих восемь ртов, самим как бы не пришлось голодать. А то возьмут да погонят куда-нибудь, как пленных надысь. Не гоняли там у вас? А мы видели, как над нашими солдатиками измываются. Уж гнали, гнали их, бедных, по деревне-то… Скотину так не гоняют. — И не выдержала, затерла глаза платком. — Изверги, ну прямо изверги. Провалиться бы им скрозь землю поскорей!

Разговор разговором, а дело нас не ждало. И мать спросила, куда бы зайти обменять свои вещи на хлеб.

— Да сходи вон туда, — кивнула женщина через два дома. — Вон изба-то с лозинами. Там у них девка-невеста, может, и возьмут твой полушалок.

Мы робко подошли к избе о двух окнах и без крыльца, мать позвякала железным кольцом щеколды, и предстала перед нами, на выходе из сенец, пожилая сердитая хозяйка. Мать сбивчиво заговорила с ней, объясняя, зачем и откуда она, хозяйка заколебалась сначала, потом нерешительно пригласила в дом.

— До того ли теперича, когда супостаты кругом. Какой был у людей хлебушек, и тот попрятали…

Потом все повернулось по-другому. Все четыре хозяйкины дочери любопытно оглядывали, ощупывали наше добро, и одна из них, старшая, невеста, репьем прилипла к своей матери: возьми да возьми полушалок.

— А хлеб-то где? — сопротивлялась хозяйка.

— Где, где… в сундуке, где же.

— А немцы-то сколько пожрали, не помнишь?

— Ладно, мам, еще замесим.

— Замесишь… много ли у тебя муки-то?

— А в яме-то, — вырвалось у девки.

— Типун тебе на язык! — прицыкнула мать.

Я понял, что хлеб у хозяев, наверное, зарыт от немцев, а так бы, может, не поскупились они. Сдалась, наконец, хозяйка, так что нам повезло в одном доме.

— Дофорсишься, дофорсишься у меня, — гудела она незлобиво, глядя, как дочь ее фасонилась перед зеркалом, поправляя на голове полушалок. — Схватят тебя немцы да увезут в Германию, ты дофасонишься!

И принялась рассказывать, как немцы пялили на нее глаза, говорили, возьмем с собой, когда война кончится. Даже ниток разноцветных приперли откуда-то, вон охапки катушек: вот тебе, дескать, подарок. Ограбили небось кого-то из наших и нам же дарят.

— Сними да спрячь куда подальше, — приказала она дочери, и та послушно завернула в тряпье наш отрез с полушалком, выскочила в сенцы.

— Не прогневайся, бабонька, что дешево так, — заговорила участливо хозяйка. — Зайди уж как-нибудь в другой раз. Может, уберутся скоро немцы — опять заживем.

— Спасибо, родненькая, и на этом, — поклонилась мать, и мы шагнули в сенцы с ковригой печеного хлеба, с полпудом неразмолотой ржи.

Через неделю пошли мы в другую деревню с непонятным названием — Суры. И там обменяли кое-что по «мелочи», принесли домой килограмма два пшена да хлеба ковригу.

— Так, пожалуй, разутыми-раздетыми скоро останемся, — заметила мать безрадостно. — Да что поделать-то, не умирать же с голоду. Кабы отец-то за нами приехал, может, полегче бы было. Да не близко деревня-то наша, как тут проедешь. На большаке ить, сказывают, день и ночь машины гудят, вся дорога немцами запружена. Застрелют его, как партизана, что ты с ними сделаешь.

Время без отчима длилось так, словно из нас вытягивали жилы. Мы все надеялись, что вот приедет он на лошади, увезет нас в деревню, а там как-никак свои, помогли бы нам прокормиться. Но его все не было и не было, может, лошадь не дали, или немцы задержали, а может, и правда расстреляли.

Между тем захолодало, схватило морозами землю.

— Ну, ребят, — вздохнула мать, — молитесь богу, чтобы выжили мы эту зиму…

Она давала нам по маленькому куску хлеба, варила по кошачьей порции пшенной каши да по одной картошине на каждого. Потом снова выбрала что-то из сундука, из последнего своего добра, посовала под пальто, чтобы ненароком не увидели встречные немцы, и подалась куда-то менять. Вернулась она к вечеру, с виду уморенная, расслабленная, а в сумке — глянуть не на что.

— Замучилась я, ребят… совсем, на отделку, — проговорила мать, будто прилипнув к табуретке. — Не знаю, что и менять теперь. Разбазарим последнюю одежду-обувку, а потом и зубы на полку… Посмотрела я, сколько таких-то ходят по деревням, добро свое задаром отдают. И жалко, и ничего тут не поделаешь. Придется, видно, малый, — взглянула на меня, — подальше куда съездить. Может, подороже там обменяем. Возьмем салазки да и подадимся…

Малоезженая дорога повела нас от поселка в пустынные поля, за которыми лишь виделся, сливаясь с пасмурным небом, мутный горизонт. Миновав пространное поле, мы заметили деревню, растянутую по-над кручей. У первой избы, прихлобученной соломенной крышей и оттого низенькой, о двух оконцах и с козырьком над дверью, остановились, постучали. Никто нам не отозвался, мать несмело взялась за железный язычок щеколды, туда-сюда повернула, и дверь подалась вовнутрь. Заглянув в сенцы — нет ли собаки, — она шагнула в полутемки, ощупкой отыскала скобку.

— Можно, люди добрые? — спросила, переступая порог.

— Кого там нелегкая несет? — раздался изнутри недовольный голос.

В слабом свете от маленьких окон мы увидели суетившуюся вокруг печки старуху. Она сунула в печку пук соломы, отставила кочережку и спросила сердито:

— По миру, што ли ча, ходите?

— Не-е, тетенька, мы меняем, — смиренно пояснила мать.

В ответ хозяйка махнула рукой и, берясь за кочережку, оборвала ее:

— Не до этого теперича. Вчерась-то немцы, штоб им кляп поперек глотки… свинью у меня… — И старушка замигала-замигала, поднесла платок к глазам. — Выпустили из закутки да пристрелили… А свинка-то была… супоросная. Ни дна им, ни покрышки…

Отморгавшись, она снова отставила кочережку и спросила как бы невзначай:

— Откель идете-то?

— Из Огаревки, тетенька.

— Уж ходят, ходят тут из вашей Огаревки… добро все меняют. Не дают вам хлебушка-то?

— Не, тетенька, кто ж нам теперь даст.

— Вы бы уж подале куда-нито… что тут ходить-то…

А когда мать повернулась к двери, старушка со словами «Погодь-ка, бабочка, возьми хочь на дорожку-то… мальчонку покормить» метнулась к столу. Что-то покатилось у меня по горлу, когда она, выложив на стол ковригу с коричневой поджаренной коркой, стала отрезать от нее горбушку.

— Спасибо, тетенька, дай бог тебе здоровья, — проговорила мать с поклоном.

— Спасибо, — буркнул и я от стыдобы, что принимают нас за побирушек.

Вбирая голову в плечи, точно бить меня собирались, я выметнулся на улицу и тут же повеселел: как-никак, а дорогой отведаем хлебушка…

Деревня тянулась подковой над обрывом, подступившим к низине с неширокой речкой, просматривалась от одного конца до другого и не зря, видно, прозывалась Выглядовкой. Как заметила хозяйка крайнего дома, люди и правда встречали нас неприветливо: надоели, видно, им прохожие менялы. И мы решили отправиться дальше, в другую деревню. По пути мое внимание привлекли две пары запряженных в сани-розвальни лошадей огромного роста и с куцыми хвостами, а возле них — люди в зеленых шинелях. Заметив у них за плечами короткие, как бы обрубленные стволы, я догадался, что это немцы.

— Мам, смотри-ка, — кивнул я вперед, невольно приостанавливаясь. — Фашисты там… видишь, с автоматами?

— Ох, малый, — остановилась она, — как бы нас не застрелили. А то отберут еще последнее добришко. Не повернуть ли нам назад?

Однако нужда пересилила страх, и мы пошли дальше. Поравнявшись с санями, заметил я украдкой: стоят возле саней четверо здоровых в зеленых шинелях, рожи у всех красные, будто свеклой натертые, да гогочут каким-то ненашенским гоготом. И лошади под стать им — красно-рыжие, здоровые, как слоны, кажется, тоже вот-вот загогочут. Не оборачиваясь, мы скорее вышли за Выглядовку и направились в другую деревню.

Нам долго не везло с обменом «барахла», как обидно называли наше добро, а мать все торговалась, хотя и неумело, стыдливо, все старалась сбыть его за настоящую цену. Наконец-то в маленькой деревне, затерянной в глухом приовражье среди полей, куда, наверное, не заходили подобные менялы, нам удалось сбыть все, что взяли с собой. Санки наши разом потяжелели: мера картошки, с полпуда немолотой пшеницы, ржаной муки и немного овсянки — это уже что-то да значило. А еще нам дали ветчины с полкило и пяток яиц (ветчину мать упрятала за пазуху, а яйца, чтобы не разбить, рассовала в муку и в пшеницу).

— Растянем теперь авось до Николы, — говорила мать, довольная удачей. — А там, глядишь, и отец приедет, увезет нас в деревню. Проживем как-нито…

Когда мы вышли за деревню, усилился ветер с поземкой. Поначалу мы бодро тянули свои санки, не замечая выраставших на дороге косиц. Но чем больше их попадалось на нашем пути, тем тяжелее казались санки. Дойдя до Выглядовки, мы увидели знакомые подводы, окруженные немцами. На одних санях лежали две или три овцы, а на других растянулась большая, с окровавленной головой свинья. Немцы пошатывались, наверно, пьяные были, да горланили непонятные песни.

— Всю скотину теперь порешат, — кивнула мать, понизив голос. — Нешто прокормишь их, таких обжор здоровых? Ишь морды-то наели…

Мы прибавили шагу, чтобы поскорее миновать опасность, подходили уже к концу деревни, откуда дорога сворачивала к нашему поселку. Но тут послышались сзади крики, гогот, топанье лошадей. Обернувшись, мы увидели скачущих немцев и растерялись: бежать или на месте оставаться? Хрипящие, как паровозы, лошади со слоновьими лохматыми ногами налетели бурей, и не успели мы отскочить подальше от дороги, как санки наши, задетые розвальнями, перевернулись вверх тормашками, а поклажа с них отлетела в сторону, в снег. Только и запомнилось нам: тяжкий всхрап огромных рыжих лошадей, ошметки снега из-под мощных их копыт, гогот пьяных немцев да обрывки чужеземных слов:

— Гут, гут, гут! Ога-га-га-га!

— Что это они кричали? — спросила меня мать.

Кое-какие немецкие слова я знал из учебника и объяснил ей, что немцы обрадовались, как санки наши перевернулись, вот и гогочут. Попадись мне под руку камень, кажется, запустил бы им в эти наглые, кровью налитые морды, а еще бы лучше — гранатой в них.

К счастью, поклажа наша осталась в целости. Только санки поизуродовало: часть копыльцев повыскочила, один полозок подвихнулся — далеко на таких не уедешь. Пока я поправил их кое-как, заметно стемнело. Некоторое время мы различали дорогу по старым, местами незаметенным следам. Стараясь изо всех сил, торопились хотя бы издали увидеть поселок, чтобы не сбиться потом, в темноте. Но вот уже слилась дорога с полем и небом, двигаться становилось все труднее.

— Стой, малый, откуда хоть ветер-то дует? С правого боку навроде. Так и пойдем, стал быть, а то ить, чего доброго, заблудимся.

Дорога исчезла, и мы шли уже напрямую по полю. Ветер пронизывал насквозь нашу незавидную одежонку, мать пожималась, вздрагивая как в испуге, прикрывая меня, и тогда я бросал привязанную к санкам веревку, перебегал на другую сторону, чтобы поменяться, а мать все отталкивала меня, все старалась принять на себя разгулявшуюся бурю. Не знаю, сколько прошло так времени, а поселок все не показывался. Увидеть бы хоть один огонек, да нечего было на это надеяться — светомаскировка! Мы долго бы, наверное, блуждали по полю, если бы не стих вдруг ветер.

— Разговаривают где-то, стой, мам, — сказал я, прислушиваясь.

И в самом деле, справа от нас послышались отдаленные неразборчивые голоса. Повернув на них, мы скоро оказались у базарной площади, в противоположном от нашего дома конце поселка. Мать даже перекрестилась от радости.

— Чуть-чуть не прошли поселок, вот бы покуролесили! А все через немцев этих, ни дна им, ни покрышки.

Матери пришло время родить, а больница не работает — где найти акушерку или доктора? Она порасспросила соседок, одела потеплее Шурку и отправилась с ней в ближнюю деревню, к бабушке-повитухе. К вечеру вернулись, и мать сказала:

— Давайте, ребята, собираться, завтра пойдем в Гниловку. Может, и до весны там придется пожить. А то вдруг да помру, кто за вами присмотрит?

— А там у нас какая родня? — спросил я, недовольный решением матери: жалко было оставлять свою квартиру в поселке.

— Свет не без добрых людей, — неуверенно откликнулась мать.

Потом уже открылся мне «секрет»: мать отдает чужой тетеньке что-то из нашего добра, а та пускает нас на квартиру, на временный постой. Рядом с тетенькой повивушка живет, вот и поможет она матери родить…

На другой день мы отправились в Гниловку. Мать с узлом своего добра впереди, за нею Мишка, а я да Шурка одной упряжкой тянем за собою санки с домашней утварью. И Клавка сидит на них, закутанная одеялом до самых глаз. Огаревку прошли благополучно, немцы, суетившиеся возле машин, не обратили на нас внимания, и скоро мы оказались на узкой тропинке, которая повела мимо заросшей кустами канавы в лощину. Отсюда уже виднелась Гниловка — домов двенадцать за лощиной, на бугре одним порядком. Странно это, тревожно и боязно — жить у чужих людей. Какие они, те люди — добрые или себе на уме? Как приютят, посочувствуют или выгонят завтра на улицу?..

Мы спустились под горку, перешли через ручей, местами еще не заметенный снегом, поднялись на бугор и, миновав несколько домов, остановились посреди деревни, у небольшой кирпичной избы. Чуть пониже ее, через дорогу темнел срубом глубокий, должно быть, колодезь, потому что мужик усердно и долго крутил ручку ворота, вытягивая ведро с водой. Зато не было рядом немцев и никто не мешал доставать воду.

Мать раскутала Клавку, потом, развязав веревку на санках, мы взяли узлы и вошли за матерью в полутемные сенцы, в такую же полутемную избу.

— Проходи, милая, чего ж теперь стесняться, — отозвалась хозяйка, и я увидел не старую, лицом как будто добрую женщину, а рядом с ней двух девок-невест, красивых собою и бойких, да малого повыше меня, постарше. — Складывай свои узлы в уголок да за стол садись, соберу вам поесть.

— Спасибо, мы дома поели, — сказала мать, качнув в поклоне головой.

— Спасибом сыт не будешь.

Мать робко прошла в задний угол, положила туда свой узел и наши отнесла. Хозяйка и девки с малым все оглядывали нас, одна из девок подскочила к Клавке и весело застрекотала:

— А чья-то это девочка, такая курносая, на мать похожая? Откуда она такая, а? А ну-ка, раздевайся, будешь теперь наша.

Клавка сморщилась, заголосила при виде чужих, но девка не отстала от нее, проворно раскутала — и на руки, ну уговаривать:

— Не плачь — куплю калач, не плакать — куплю лапоть. Я ведь ваша теперь, зови меня тетенькой. Тетей Марусей… А вот тетя Нюра, — кивнула на сестру. — А вот дядя Вася, Васька-разбойник, — и захохотала.

Я глянул на малого — на разбойника не похож, а глаза — и правда озорные, смелые: хозяин дома как-никак.

— Ну вот что, ребятки, — обратилась к нам хозяйка, — а меня теткой Степанидой зовите. Теткой Степой, стало быть. Разувайтеся, что же вы стоите-то? Не в гости, не на день, а жить пришли.

— Успеют раздеться, — опередила нас мать. — Сходят еще раз в Огаревку, привезут кое-что, тогда и погреются. А я уж не могу больше… сил моих нет…

— Да куда тебе на сносях-то, — качнула головой хозяйка. — Случись что дорогой, кто тебе поможет?..

Не раздеваясь, обогревшись немного, я отправился с Шуркой в поселок — за одеялами, подушками и прочей необходимостью. Мать наказала, что и как уложить на санки, чтобы не растерять дорогой, и проводила нас за порог.

— Смотрите, — немцев-то подальше сторонитесь. И квартиру там не забудьте закрыть… А избу-то эту найдете? Спросите, если что, Астаповых, Степаниду Астапову.

Не знаю, как договаривалась мать с хозяйкой, что наобещала ей взамен приютной доброты, а пообедали мы в этот день сытно: и щей отведали наваристых, с деревенским ржаным хлебом, и даже по кусочку какой-то особенно душистой баранины. Хозяйка объяснила, что в каждом доме теперь без мяса не едят — и свиней порезали, и телят или овец, все равно, мол, немцы со двора сведут.

Мать родила на следующий день. Перед этим она охала и морщилась, поддерживая пухлый живот, потом уложила ее хозяйка на хоры[2], задернув занавесом, и пошла куда-то. Вернулась с высохшей сгорбленной старушкой — вела ее так, словно боялась сломать, как прошлогоднюю былинку. Руки у старушки были похожи на обрезанные яблоневые сучочки.

— Ох, наказание ты божие, — не сказала, а проскрипела она слабым голосом. — Совсем негодная я стала, Степанидушка. Помрем ненароком в одночасье… с твоей хватеранкой… Кто ответ будет держать перед господом?

— Ладно, баб, постарайся уж… Не погибать же ей!.. — И хозяйка спохватилась, замахала на своих и на нас, кроме маленькой Клавки: — На улицу, ребятки, на улицу. Ступайте себе, потом придете…

Мы догадались, что явилась бабушка-повивуха. Шурка заплакала, боясь, что помрет наша мать, а хозяйка успокоила, ласково проводила ее до порога:

— Не плачь, не плачь, детка, ничего не будет с твоей матерью… Будет у вас новый мальчик или девочка, только и всего.

Делать нечего, пошли мы на улицу, да и забегались там до сумерек. А когда вернулись, бабушки в доме уже не было, и тетка Степа взяла Шурку за руку, подвела к хорам:

— Жива твоя мать, жива… вот, погляди-кось…

Там, за занавесом, раздалось тоненько «уа, уа», все переглянулись, улыбаясь, а Шурка выскочила оттуда, засияла от радости:

— Мальчик… вот такоечка, — и развела слегка руками…

Два дня мать лежала за занавесом, не подавая голоса, и только на третий стала подниматься — то на хорах посидит, то по дому пройдется. А потом засобиралась со мной на мельницу.

— Погодила бы ты, милуш, — попыталась остановить ее хозяйка. — Надорвешься или застудишься, что тогда?

— Кто ж об нас позаботится, — безвольно ответила мать. — Помру, туда и дорога.

— А ребят своих на кого оставишь?

Но эти слова не остановили нашу мать. Мы насыпали в мешок всю рожь и пшеницу, что выменяли по деревням, положили в санки и подались на ближнюю мельницу, на речку с не совсем понятным названием Солова. За деревней дорога спустилась в глубокую лощину, повела нас мимо дубового леска все ниже и ниже, все лощиной да лощиной, и вывела к речке, откуда открылся вид на длинную, растянутую за долиной деревню.

— Вон и Приволье, — сказала мать, — там и мельница. Авось, бог даст, и смелем, будет у нас свой хлебушек… Хозяйка-то наша хоть и добрая, да не сестра ить родная…

Возвращались мы с мельницы уже в сумерках, и наша невеликая поклажа казалась еще легче. Это потому, что часть муки взял мельник за помол. Но все равно было радостно подумать о том, что вот отведаем мы завтра горячего хлебушка…

Хозяйкин дом напоминал нашу избу в родной деревне. Такая же теснота, низкий темный потолок, сумерки от маленьких окон, а по ночам постель соломенная, шуршанье тараканов над печкой и боровом, под матицей и в щелях потолочных досок. И все-таки не наша эта изба, не наша печка, не наш стол, даже еда, кроме хлеба, не наша. Все тут — не наше. Но мало-помалу мы привыкали к чужому дому, хотя и чувствовали себя в неоплатном долгу. Привыкали потому, что надо было привыкать, надо было жить. Отчим все не возвращался, надеяться было не на кого, и мы променяли на хлеб, кажется, самые последние свои тряпочки. Уцелело только то, что носили на себе, да летняя обувка, оставленная под замком в огаревской квартире. Я ходил туда с Шуркой то за дровами (брали из своего сарая топить хозяйкину печь), то просто так — посмотреть, цел ли замок, да на немцев поглазеть.

В Гниловке немцы не стояли — не с руки она им была, отделенная полями и оврагами. А все-таки изредка наведывались и сюда. У нашей хозяйки взяли трех кур. У соседей овцу свели со двора да корову хотели забрать, с трудом отстояли ее. Случилось это так. Захотелось немцу молока, я хозяйка тетя Катя, дочь бабушки-повивухи, как раз в тот день родила, не в силах была доить. И бабушка квелая — отказалась. Тут нетерпеливый немец сам схватил ведро, полез было под корову, а она не будь дурой ка-ак хватила его ногой, так немец кубарем вместе с ведром. «Пук, пук!» — закричал он со злости, хватаясь за автомат. И пристрелил бы, наверно, корову, если бы не явился в тот момент переводчик. «Ребятенок-то у нас ишь сколь, чем их кормить? — принялась уговаривать его бабушка. — Есть у вас крест-то на шее: православные вы или нехристи?» Посчитал переводчик, сколько в доме людей: «Айн, цвай, драй, фир…» А там еще младенец кричит. И махнул рукой, сказал что-то по-своему другому немцу, прихватили они со двора овцу и с тем удалились.

Видел сегодня, как немец повел наших троих в Огаревку. Идет с пистолетом в руке, а сам покрикивает: «Шнель, шнель!» А наши кто в чем: одежда на них рваная, на ногах худые опорки. Один совсем молоденький и ростом как мальчишка, — только лицо заросло, давно не брился. «Откуда они, думаем, чьи такие?» Побежали следом, да немец пистолетом нам пригрозил.

А потом узнали, что это наши окруженцы: переоделись и прятались в амбаре. Да нашелся в Гниловке один подлец, заметил их и немцу сказал (надо же, своих продавать!). Было их четверо, а когда повел всех немец по деревне, один рванулся за угол дома, а там огородами в овраг — и был таков. Вот молодец, только сумеет ли потом упрятаться от врагов?

На другой день пошел я с Шуркой в поселок, смотрю — посреди Огаревки, на столбах с перекладиной трое повешенных. Это и были те самые, которых немец вел вчера по деревне. Без шапок висели, волосы ветром лохматит, а вытянулись — страшно и глянуть. Мы даже остановились, не зная, что делать. «А что, да нас заберут?» — испугалась Шурка, оборачиваясь назад. Но поблизости не было ни одного немца, мы быстро пересекли деревенскую улицу, а там уж и поселок — вот он.

После рассказывали свидетели, как вешали тех троих. Подставили кадки под них, приказали самим себе на шею веревки накинуть, а деревенских согнали для устрашения: вот, мол, какая ждет расправа с каждым партизаном. А какие они там партизаны, когда и оружия у них не было. Молоденький заплакал вроде, а постарше один так и крикнул фашистам:

— Всех не перевешаете, за нас отомстят!

А то недавно прогнали по поселку пленных красноармейцев. Жутко было глядеть, как брели они, измученные и голодные, больные и раненые. Мороз, холодище, а они — кто без шапок, у кого вместо сапог или ботинок тряпье на ногах. Оказывается, немцы-конвоиры поснимали с них валенки и шапки да на себя напялили: им-то холодно, а наши хоть замерзай. Стали бросать им наши жители хлеб да картошку, а конвоиры грозятся, только кричат: «Хальт, хальт!», «Пук, пук!» Один из наших нагнулся, чтобы кусок подобрать, а конвоир из автомата его, — так и остался на снегу.

На ночь пленных загнали в огаревский клуб, никто, конечно, не топил его. Утром погнали их дальше. Кто из сил выбивался, того пристреливали. А в Житове «раздобрели» конвоиры: «покормили» пленных отходами зерна из-под веялок — мусором, какой и воробьи-то не клевали. Да и то по консервной банке на каждого. А деревенских, которые хлеб стали пленным бросать, поразогнали.

В поселке начались аресты, кое-кого уже расстреляли. Приехал отряд карателей, самых ярых гитлеровцев, — теперь только и жди расстрела да казни. А еще поговаривают, будто у карателей есть уже «черный список», куда заносят коммунистов и всех, кто неугоден «новому режиму» — фашистскому террору, вернее сказать. В «черный список» попали Алехин Николай Васильевич, Шебодаева Мария Ивановна, Разуваева Мария Васильевна, Русакова Екатерина Григорьевна, которую выдвинули перед войной секретарем райкома партии. Хорошо, что не попадаются на глаза, а то бы сразу их схватили. Как, например, Егора Толчкова да Егора Русанова. Первый сумел убежать от немцев, ранили его, а все-таки скрылся. А Русанова привели на допрос, ничего не добились, повесили и бросили в подвал. На восемнадцатой шахте расстреляли парторга Царькова. А на девятой повесили четверых сразу: Юдина Василия, Петра Воробьева и Марченковых отца и сына. Больше недели висели они перед конторой шахты, и каратели все не давали хоронить, смотрели на них издали в бинокли, как где-нибудь в театре на сцену. Даже старуху Алехину Наталью Васильевну схватили. Кто-то доказал, что сын ее коммунист. Стали допрашивать, где он находится, а та сама не знает. Посадили ее в машину и в штаб повезли на допрос: до сих пор не вернулась оттуда. Видели люди, как бросали немцы замученных в шахту. Наверно, и ее туда бросили.

В Огаревке, как я заметил, не осталось, наверно, и половины жителей. Кто подался в ближние деревни к родным и знакомым, а кто и вовсе, как мы, к чужим: примите, люди добрые. И принимают, сочувствуют такой беде. В поселке все так же: ни хлеба или других продуктов, ни света по ночам, ни воды. В колодезь или к ручью за деревню ходить стали реже: зачерпнут на улице снегу и растапливают. Воды теперь много только в шахтах, потому что с приходом немцев отливать ее перестали и все их позатопило.

Хоть бы отчим пришел, помог бы чем-нибудь. Жив ли он или, может, как окруженцев в гниловском амбаре, схватили да повесили?

То спокойно было более или менее в Гниловке, и вдруг — нашествие. В каждом доме немцы, откуда их принесло? Одно из двух: или пополнение из Германии, или отступать задумали.

Приходят к нам пятеро в шинелях, а брюки белые — от маскхалатов. Кто в картузе, а кто пилотку нахлобучил на самые глаза да уши трет с морозу. А на ногах не поймешь что: у кого сапоги-коротышки, у кого не то лапти, не то опорки здоровые, как черепахи. Один и говорит по-русски, будто родился у нас и вырос:

— Хозяйка, на квартиру к вам пришли. Сколько у вас человек?

А мы высыпали все от любопытства — не сразу и перечтешь. Да мать наша с крикливым мальчиком, который, как ни убаюкивала она, заливался во весь свой тонкий голосок.

— О-о, много, — говорит, — тесно у вас будет. Двоих оставлю, остальные — дальше. — И сказал что-то, обернувшись к своим, по-немецки.

Двое вышли, а еще двое и переводчик остались. Маруська, хозяйкина дочь, смело с ним заговорила, подвела к нему Клавку:

— А вот у нас девочка, заберите с собой.

— Девочку не возьмем, а вас приглашаем, — также пошутил переводчик. — Поедешь с нами в Германию?

— Н-ну, куда! — рассмеялась Маруська. — Что там делать, у нас своя есть родина. Это вы к нам пришли, земли вам мало.

Так и ляпнула, не думая, — мы даже онемели от таких ее слов: вдруг да застрелит ее немец? Но тот, видно, добрый попался, понимающий — только головой покачал.

— Думаешь, все мы хотели войны?

— А зачем же воюете? — не унималась Маруська, хотя мать незаметно толкала ее под бок: замолчи же, мол, девка, пока не схватили тебя.

— Мы люди маленькие, — пожал плечами переводчик, — что приказано, то и делаем.

С этими словами он сунулся в распах своей шинели, вытянул из кармана конвертик с фотокарточками.

— Вот, — сказал, — посмотрите, у меня тоже дома семья.

Мы робко глянули на фотографии и подивились: на одной женщина белокурая, улыбчивая, а на других ребятишки да старик со старухой. Такие же вроде, как и наши, чуть-чуть по-другому одеты.

— Я уже семь лет подряд воюю, — невесело заметил переводчик.

— А вы бы Гитлеру сказали, — нашлась Маруська.

— Мы подчиняемся приказу, — сухо повторил переводчик и спрятал фотографии в карман.

И вдруг понятен стал этот человек, одетый в чужую военную форму, но говорящий на нашем языке и с душой, похожей на нашу.

— Я-а и-есть чэ-ех, — неожиданно раздельно и весело заговорил другой — помоложе и высокий. — Мина-а зо-вит Сво-бо-да. И-во, — он повернулся к другому, горбоносому, с виду сердитому и постарше, — зо-вит Фриц.

Мы чуть не прыснули от смеха, зажимая рты и отворачиваясь: «Фриц» в нашем понятии — это фашист.

— Та-та, — поспешно повторил говорящий с таким необыкновенным, по нашему понятию, именем Свобода. — У-у вас Ива-ан, Ива-ан, а он Фриц, Фриц. Он и-ест Германиа, и-ест Фриц.

— Понятно, — кивнула головой Маруська. И, радуясь такому собеседнику, снова бойко заговорила: — Вы чех, из Чехии? Я так и поняла. У нас Иванами часто называют, а в Германии — Фрицами? Ну да, понятно.

При слове «Фриц» немец суровел еще больше, морщился, нервно дергая белесыми бровями, а чех похлопывал его по плечу да улыбался. Потом, как и переводчик, тоже принялся показывать фотокарточки своей жены и детей…

— Ви-и, руськи, думайт, ми вы-се плох, — продолжал он на ломаном языке. — Ми-и ни вы-се плох и ни вы-се карош.

— Понятно, — кивала головой Маруська. — Если бы у вас были все хорошие, вы бы не пошли на нас войной.

— Та, та, — согласно проговорил чех.

Вскоре наши «квартиранты» ушли куда-то, а вернулись к вечеру. Поговорил недолго чех с Маруськой и улегся спать со своим Фрицем. А наутро, опять побалакав, отправились они, должно быть, в Огаревку, где стояла их главная часть.

Прибежал из соседнего дома Володька — лет одиннадцать ему. Прибежал и принялся взахлеб рассказывать, как у них остановились четыре немца — злые, неразговорчивые. Приперли баранины свежей — зарезали небось овцу у кого-нибудь в Гниловке — и тут же заставили его мать варить. А потом чашку большую поставили и сами сели по-свински на стол, хрюкают да кости складывают в кучу. Попросила косточку Володькина сестренка, а немцы пальцами ей грозят: «Нихт, нихт, киндер, пук!» Так и не дали, жадюги. А ночью, продолжал рассказывать Володька, не велели лампу зажигать. Только поднимется мать, чиркнет спичкой, а немец автомат на нее: «Матка, пук, пук!» Так и возилась в потемках…

Целую неделю простояли немцы в Гниловке. Днем уходили в поселок или собирались где-нибудь гуртом, у кого попросторней, пили шнапс да патефон заводили, горланили. Да мясо ели, выбирая со дворов кур и овечек (свинину ели меньше — недолюбливали, видно). Больше всех не повезло крайнему от Огаревки дому. Заскочил туда фашист, видит — две девки сидят, старшая с младшей. Хозяину на дверь показал, загнал его в погреб да закрыл, хозяйку с младшей дочерью на улицу выгнал, а старшей раздеваться приказал. Как ни сопротивлялась она, сам платье сорвал, наставил автомат и глядит во все глаза, нагим видом ее наслаждается. Тут, к счастью, брат ее прослышал, что немец у них в доме, подбежал к окну — забарабанил. Хоть и фашист, а струсил, выскочил на улицу. Погрозил автоматом, а стрелять не решился, только обернулся, как волк. Да не кончилось этим дело: в другой раз до младшей добрался, не посмотрел, что подросток…

Но вот однажды поутру забегали что-то немцы, засуетились, гомоня по-своему. А Свобода только и успел промолвить на ходу:

— Ва-ши наступай.

За день до этого на окраине Огаревки, неподалеку от клуба немцы установили дальнобойное орудие, а снаряды к нему — с ведро. И правда, скоро заухали там такие удары, что вздрогнула земля и задребезжали стекла в домах. Хоть бы наши скорее пришли!..

17 декабря. Вчера весь день шли немецкие машины и обозы — на Приволье куда-то, на Карамышево. Словом, на запад.

А сегодня утром… даже слов не хватает сказать… Кто-то застучал к нам в окно, вышла хозяйка — бегут по деревне ребята, мужики и бабы за ними. И мы, кто в чем, на улицу. Смотрим — конники едут по деревне, в полушубках белых, а на шапках звезды красные, пятиконечные. Ой, что тут было! Стянули деревенские передних с лошадей — и ну их тискать, обнимать, целоваться с ними.

— Наши! Наши! — кричат.

— Красная Армия пришла!

А тетя Степа чудачка — схватила одного бойца и тянет его к дому, приговаривает:

— Милые вы мои, расхорошие, да пойдемте же, накормлю я вас! Последнего куренка зарублю, ничего для вас не жалко!

А у самой слезы из глаз. И все — кто плачет, кто смеется. Да жаль, что наши не остановились, так и поехали дальше, в сторону Приволья. «Некогда, товарищи, — сказали, — немца надо догонять, видите, как драпает».

И правда, видно было нам, как по дороге от Огаревки — на Выглядовку, на Приволье — двигалась конница. Это шла Красная Армия, шли наши долгожданные освободители. Правда, говорят — нет ничего дороже свободы!..

Недолго думая, я подхватил в Огаревку — скорее посмотреть, что там делается. Сердце у меня так и колотилось, я не бежал, а словно на крыльях летел. Домчался до поселка, а там народ везде, все на улицу высыпали. То никого, бывало, как в пустыне, а то откуда-то толпы целые. Наши пришли, наши!

Весь день я бегал по поселку, забыв и про обед, и про своих, оставшихся в Гниловке, — ничего теперь с ними не случится!

Сам видел: новую школу немцы сожгли — одни стены остались. Неподалеку от школы в яме лежали два пленных красноармейца, замученных фашистами. У одного в глазу штык воткнутый — жутко даже смотреть, вот как издевались зверюги.

А что бы натворили фашисты, если бы простояли всю зиму!..

19 декабря. Правду говорят: хорошо в гостях, а дома лучше.

Вчера мы простились с Гниловкой, перевезли свои пожитки в огаревскую квартиру. Натопили как следует лежанку, и маленький наш мальчик — назвали его Колей — лежал на постели, разнеженный теплом и весь розовый, лежал да пошевеливал смешными кукольными ножками. Расщедрилась наша мать, напекла лепешек из последней муки: ешьте, ребят, нынче праздничек великий.

— День освобождения, — вставил я.

— Вот, вот. А завтра зубы на полку, — вдруг поникла мать. — Не знаю теперь, как мне вас, воронят, прокормить?

— Ладно, мам, — попытался я успокоить ее, — при немцах выжили, а теперь не помрем. Скоро небось опять магазины откроют.

— Жди, когда их откроют, а хлебушка-то у нас всего на день осталось. И доменялись до ручки. Ботинки последние отдать, а летом в чем ходить? Ну, что еще остается? — Подошла к сундуку, покопалась, покопалась в старье, вытянула простыню да рушник холстинный. — Обойдемся и без простыни… и рушничок у нас старенький есть. — Мать посмотрела на меня затуманенным взглядом и неожиданно вспомнила: — Стой, малый, а балалайка-то твоя…

Балалайку я давно уже припрятал, бережно завернув и сунув под постель, чтобы не увидели немцы. Если бы не вспомнила мать, так бы и не притронулся к ней. А тут пришлось заняться ею, подлаживать да склеивать.

Все равно уж не играть на ней, не до балалайки. А кончится война, новую купим.

— А кто ее возьмет такую? — попытался я отговорить мать.

— Может, и найдутся охотники.

И вот сегодня мы отправились в Выглядовку. Теперь там немцев нет и можно ходить без опаски. Подходя к деревне, я обратил внимание на сгоревшую конюшню: пожар, что ли, случился? Мужики растаскивали остатки бревен, вокруг сновали ребята. Но что это, как будто обгорелая лошадь? Мы остановились от любопытства: при отступлении немцы подожгли конюшню, закрыли ее на запоры, и когда лошади стали выскакивать из огня через стены, расстреливали их из автоматов. Потом людей повыгнали на улицу и стали дома поджигать. Хорошо, что наши скоро подоспели, а то бы вся деревня сгорела дотла. Мы глянули — и правда: то тут, то там виднелись стропила черные, обгорелые или вовсе одни стены.

…Возвращались к вечеру, мать довольная, я — нет. Конечно, полпуда ржи — хорошая подмога. А все-таки жалко балалайку. Долго не находилось на нее охотника: до того ли, мол, сейчас, на балалайке-то дренчать, как бы плакать не пришлось. Я уже рад был в душе, что домой ее принесу. Да, как нарочно, перед самым уходом из Приволья зашли мы в один дом, а там трое ребят. Засмеялись они, как увидели балалайку, взял ее старший, ударил было по струнам — задребезжали вроде телеграфных проводов.

— У-у, да они лопнутые! — поморщился парень. — Кабы настоящая была балалайка-то…

— Немцы оборвали, — оправдывалась мать. — Струны-то можно раздобыть, главное — балалайка. Посмотрите, новая совсем!

— Сколько за нее? — спросил парень.

— Пуд хлеба дадите?

Но тут вмешалась хозяйка, прицыкнула на него;

— Хватит тебе… балалайка понадобилась. На войну небось скоро возьмут, а тебе — балалайка.

— Ладно, мать, я уйду — братья вот позабавятся, — кивнул он на младших. — Что тебе, хлеба жалко?

— Сами до новины не дотянем, а вам — балалайка.

И все-таки уговорили ребята хозяйку.

— Ладно, десять фунтов дам вам, так уж и быть, — согласилась она. — Ради того, что немцев прогнали. Ради праздника такого.

21 декабря. Как сердце мое чувствовало: зачем я отдал свою балалайку? Сегодня ходили по домам из поссовета, переписывали всех жителей и сказали, что завтра привезут хлеб из Щекина, а потом пустят свою пекарню. Собирали формы, в которых хлеб пекут: при немцах попрятали их по домам. Значит, правда, скоро заработает пекарня, откроются магазины. Потерпеть бы немного, глядишь, и уцелела бы моя балалайка. А теперь не вернешь…

Новость услышал: арестовали наши Мяча и Зайца, как предателей, судить будут. И стоит, чтобы не угодничали они перед немцами, не выдавали партизан да коммунистов. А жену Мяча, оказывается, немцы расстреляли. Пошла она в их штаб да скандал устроила из-за мужа: зачем, дескать, он своих предает, не верьте ему. За эти слова вывели ее из штаба и расстреляли.

24 декабря. Вчера поздно вечером, когда мы уже собирались спать, постучался кто-то в дверь. Слышим — отчимов голос. Приехал, жив-здоров!

Долго он рассказывал, сколько мучений перетерпел. Перед отходом немцы хотели в обоз его взять, сопровождать их до Белева, да ловко он ускользнул, обратно на лошади примчался. А тут как раз и наши пришли, погнали немцев так, что бежали они без оглядки. Теперь и наша деревня свободная от немцев, и другие — до самого, наверное, Белева. Так что можно ехать без всякой опаски: кругом свои.

— А может, тут останемся? — неуверенно спросила мать. — Скоро и хлеб, сказывают, будут давать, и шахты опять откроются. А в деревне что? От дома, говоришь, одни стены остались, скотины там нет у нас, хлеба тоже.

— Зиму перебьемся, а весной усадьбу дадут, картошки насажаем. И хлеба в колхозе заработаем. А потом избу как-нибудь отделаем. А тут что, проживешь ли на карточной норме?

— Так-то оно так…

— Ну вот, и нечего тут, — зевнул отчим, — раздумывать. А кончится война, можно тогда и вернуться, не уйдет от нас Огаревка…

25 декабря. Поднялись мы затемно, чтобы в один день добраться до деревни.

— День теперь, как заячий хвост, — заметил отчим. — А ехать-то нам полсотни верст, не мене. Успеем только к ночи добраться.

Он сидел в головашках саней и правил лошадью. Да что там править или подгонять: шустрый Казанок и сам бежал ходко, знал небось, что домой возвращался.

Отъехали от Огаревки — навстречу нам ветер с морозом, ни одеяла, никакая одежда не спасает. Не доехали еще до Коммуны — так называется маленький поселок за Огаревкой, — а уж Клавка посинела, кричит: «Ой, замерзаю!» Так и пришлось свернуть к первому же дому. Попросились обогреться, раскутала мать Клавку — вся похолодела. Спасибо, хозяйка не поскупилась, где-то спирту раздобыла. Натерли Клавке ноги — согрелась наконец.

— Да разве возят таких-то в дальную дорогу? — упрекнула хозяйка.

— А куда же их, бросать, что ли? — ответила мать.

— Тогда уж одевайте теплее. Подушки-то не сбоку кладите, а под ноги, под ноги. Да покучнее всех посадите, закутайте получше. Вот та-ак, — показывала она, расправляя «постель» в санях. — Знаете, как цыгане-то ездят? Чуть не голые в перинах сидят да еще босиком на снег выскакивают.

Мы и правда устроились в санях, как цыгане. Уселись прямо в подушки, сверху на нас набросили пиджаки, телогрейки, одеяла и все, что осталось из барахла. А матрац, уложенный в головашки саней, надежно защищал от встречного ветра. Так что сани наши стали как бы кибиткой, и мы настолько согрелись, что высунулись наружу, глазели вовсю. И было на что поглазеть. По обочинам шоссе, а то и среди дороги попадались немецкие машины — изуродованные, обгорелые, иные и вовсе целехонькие: то ли горючего не хватило, а может, просто свихнулись в кювет, да бросили их в панике.

— Вот как шуранули-то, — говорил отчим, махая кнутовищем на вражескую технику. — Говорят, от самой Москвы без оглядки чесали, аж до Белева докатились. Верст триста небось промчались. Если дальше так побегут, пожалуй, и воевать недолго придется.

Сбоку заметно мне было, как улыбался отчим, видно, довольный. Да и как тут не радоваться, если турнули оккупантов, будто мусор вымели метелкой.

Впереди зачернелась железная махина с торчавшим набок стволом. Подъехав поближе, мы поняли, что это немецкий танк. Свихнувшись одною гусеницей в кювет, он стоял, задрав пушку с откинутым наотмашь люком, весь почти обгорел, только свастика вырисовывалась сбоку. Даже недвижимый, он казался таким грозным, что невольно холодела кровь: вдруг да рванет сейчас на наши сани, что от нас останется?

Так мы и ехали прямым широким большаком, притоптанным, прикатанным двумя армиями, тысячами ног и машин. И всю дорогу глазели, удивленные, то на разбитые немецкие машины или пушки, то на наших бойцов в белых дубленых полушубках, которые обгоняли нас на конях или на машинах. А Казанок знай бежал по обочине дороги, вовремя увертываясь от машин, и только на подъемах переходил на шаг. Уплывали назад белые холодные поля, подернутые серой дымкой, попадались на пути не частые деревни. За Житовом, после долгого поля, проехали Солову и Карамышево, разделенные речкой, потом опять потянулись долгие холмы, подъемы и спуски. А когда проехали длинное село Лапотково и стало смеркаться, отчим пожалел, что не остановился на ночлег: провозился, мол, с этой девчонкой (про Клавку вспомнил), а теперь и до Плавска не доедешь. В следующую деревню — Лукино мы въехали уже в потемках, остановились перед одним домом, перед другим. Наконец пустили люди добрые переночевать. Тут первый раз после завтрака поели мы хозяйской картошки со своим хлебом, привезенным из деревни отчимом, даже и чаю попили без сахара. После долгой и холодной дороги спали в тепле, на соломенной постели как убитые. А утром чуть свет — опять дорога, поля по сторонам, подъемы и спуски.

Наконец с большого холма открылся вид на Плавск, на наш районный центр. О, как изменился он, чернея тут и там сгоревшими домами, каким обезображенным казался после немцев!

Мы спустились под гору, проехали уцелевший мост над железной дорогой, большак обратился в широкую улицу, обставленную справа деревянными одноэтажными домиками, и отчим кивнул налево, на двухэтажный дом из красного кирпича с темными глазницами вместо окон: вот, мол, как немцы похозяйничали. А проехав мост через речку и миновав торговые ряды, отчим снова кивнул на горку, где возвышалась церковь с выбитыми окнами:

— Вот где погибло-то нашего брата.

И принялся рассказывать, как согнали сюда немцы наших пленных, окруженцев и всех, кого хватали как партизан и коммунистов, — битком набили церковь, больной ты или раненый — всех без разбору. Там же и спали люди, стоя и сидя на каменном полу, там и умирали от голода и холода, от ран и болезней. Кидали им городские жители хлеб и картошку через окна, да где тут — немцы отгоняли. А как отступать собрались, так угнали куда-то всех, может, в Германию. Нашли потом в сарае за школой мороженые трупы наших людей и догадались: по ночам немцы вывозили мертвых из церкви да складывали, как дрова, в сарае.

Мы смотрели на церковь, не отрывая глаз от черных окон, и что-то угрюмое и скорбное было в их зияющей пустоте, в обшарпанных, оббитых пулями стенах. Мать только вздыхала да крестилась.

В Плавске покормили немного Казанка и тронулись дальше. Как только миновали пустынное голое поле, так показались на косогорах по-над речкой длинные порядки Синявина. Раньше это село песнями славилось, а теперь другая к нему слава пришла: здесь родился Борис Сафонов, летчик-герой, про которого писали в газете. Веселее пойдет теперь наша дорога, все деревнями вдоль речки, — помню, проезжал я их с дедушкой, по пути на плавский базар.

Чем ближе подъезжали мы к своей деревне, тем неспокойнее становилась мать, все чаще вздыхала, обращаясь к отчиму:

— Куда вот мы притулимся, перед кем теперь преклониться?

— Ладно, — побалтывал тот кнутом, — зиму отживем как-нибудь, а весной посмотрим.

— А зиму-то у кого прожить? — спрашивала мать со стоном.

— Говорил я с Машей Черниковой, согласна она вроде.

— К Черниковой! — охнула мать. — Да у нее изба-то — повернуться негде.

— А где же теперь останавливаться? — спрашивал отчим. И снова пересчитывал, сколько жильцов в таком-то доме, сколько в другом и третьем. — У соседа Василь Павлыча, сама знаешь, Варька живет с пятерыми ребятами да самих двое.

— Куда уж к ним, в такой корогод.

— Ну вот, я и говорю… У Чумаковых тоже… Полька с девчонкой, Андрей, а там Паша с Колей приехали, троих ребят привезли. Да Дунька на сносях…

— И вовсе орава.

— Я и говорю. К кому родня понаехала, у кого эвакуированные остановились. Была одна изба свободная — помнишь, Чумакова Тимофея Иваныча? Там тоже эвакуированные поселились. У Луканина стоят, у Соньки Грунчевой, у Глуховой Олечки… Куда ни кинь… Зиму-то придется помучиться, кто примет, у того и поживем. Перебьемся авось.

По натуре своей отчим был из тех, кто живет по пословице: будет день — и будет пища. И я, поддавшись его беззаботности, ехал в деревню с надеждой: кто-нибудь да примет нас по-свойски, теперь-то, когда немцев прогнали, небось не пропадем…

В деревню мы приехали, когда уже стемнело. Остановились возле избы с темными окнами (везде сейчас светомаскировка), и мать принялась нас раскутывать, а отчим — распрягать лошадь. В избе, полутемной от слабой коптюшки, на нас любопытно уставились Черниковы ребята: старшие Митька да Нюшка и Шурка — моложе меня. Но мы для них не новички — свои же деревенские.

Тетя Маша, хозяйка дома, встретила нас попросту: что в столе — то на стол. Наварила картошки полон чугун, хлеба полковриги отрезала: «Лупите, ребят, наголодались в Огаревке-то своей». Мы и правда наголодались: весь день, пока ехали в деревню, ни крошки во рту.

Стол окружили так, что, казалось, затрещит он сейчас — хорошо, что доски толстые. На конике, как хозяева, сидели Митька, Нюшка и Шурка, а мы примостились кто на лавке, кто на доске, положив один конец ее на табуретку, а другой на коник. Нечего сказать, хороша теперь у тети Маши семейка: у нее четверо да нас шестеро, не считая Коли-крикуна (к счастью, успокоился он, как в избу вошли — отогрелся, видать).

Рядом с коником стояла дежка с квасом. Кислый уже, не молодой, налитый девятой водой. Но все-таки квас, а не водица, и мы прихлебывали им «за мое почтение».

— Ешьте, ешьте доволя, — подбадривала нас тетя Маша. — Картох-то до весны, может, хватит. Хлебушка вот только не густо, хлебушек придется экономить.

Мать спохватилась, видя, как вылезаем мы из-за стола, не поблагодарив хозяйку:

— Ой-ё-ёй, не стыдно ли вам — забыли спасибо сказать!

Я поспешно исправил оплошку, а Шурка с Мишкой, не привыкшие обедать за чужим столом, угнулись, пристыженные, да так и вышли, не промолвив ни слова.

— Ладно, ладно тебе, сама такой не была? — оправдала нас тетя Маша. И рассмеялась: — Спасибо, спасибо, возьми да посигай. Правда, ребятки?

Изба у тети Маши тесная, приземистая, стены давно уж не белены, печка закоптилась, пол земляной, а под черным потолком, подвешенная к матице, тускло светила похожая на лампадку коптюшка.

— Керосин-то давно уж кончился, — кивнула на нее тетя Маша. — Бензином вот заливаю, раздобыла малость. Да боюсь, кабы не полыхнул, сатана, сольцы в него подсыпаю. И соли-то нету, вот беда.

Поговорив недолго после ужина, мы догадливо приготовились «экономить», то есть спать. Хозяйка с ребятами заняла печку, а нам предоставила место на полу, на свежей, так и опахнувшей зимним холодом, соломе. Но скоро солома согрелась, и мы улеглись рядком на дерюге, накрывшись всем, что было у нас и что дала из своей одежки тетя Маша.

— Тесно не тесно, а живи — хоть тресни, — успокоила нас тетя Маша на сон грядущий.

26 декабря. Утром Митька позвал меня смотреть место, где немцы бросили свою машину с трофеями. Я готов был выскочить за ним хоть раздетым, едва выпросил у отчима телогрейку. Зашли к соседу Федору Филимонову, по-уличному Настенькиному, к нам привязался младший брат его Мишка, потом ровесники мои Ванька Тимофеев да Ванька Вузов. Дорогой они рассказывали, как немцы отступали из нашей деревни, без передышки погнали их за Полево, за Дуброво и Муравлевку. Так погнали, что из Дуброва немцы боеприпасы не успели вывезти, взорвали вместе с машиной. И только где-то за Холмами попробовали они обороняться, постреляли-постреляли да снова дай бог ноги.

На Грунчевом переезде мы перескочили по камням на другую сторону, и Митька показал на топкое место, где сливались два ручья — Муравлевский да Полевский.

— Вот тут у них машина застряла. Ехали они в Полево, хотели перескочить, да хоп — и сели. А тут и наши, подошли. Зажгли немцы машину да тягу скорей. Подбежали мы, смотрим — в огне все горит, а немцы издали по нас стреляют. Как только не застрелили? Потом, когда уже скрылись, потушили огонь, да уж мало там что осталось.

Митька и Федор видели все это своими глазами, наперебой рассказывали, что было в той машине. И ботинки новые, и одеяла, лопаты саперные, банки с консервами, печенье — словом, всякого товару. И наше добро награбленное, и немецкое.

Слушая их, я пригляделся к воде и заметил на дне ручья светло-желтый брусочек.

— Ребят, а что-то вон там?

— Где? — присмотрелся Митька и толкнул зачем-то под бок Федора, перемигнулся с другими.

— Мыло, наверно, — подсказал Федор.

— Мыло, мыло немецкое! — хором воскликнули ребята.

— Доставай скорее, — подтолкнул меня Митька.

— А как?

— Раздевайся да в воду.

— Это зимой-то?

— Подумаешь, зимой! Зато с мылом будешь. Мыло-то сейчас дороже золота.

Я и без него знал цену мыла, которое кончилось с началом войны. За кусок-то мыла можно выменять ковригу хлеба. Сообразив так, я храбро скинул с себя телогрейку, валенки, засучил штаны и рукава рубашки. Зябко передернувшись, ступил в обжигающую холодом воду, еще шаг, еще… Нагнулся и — цап за брусок, будто рыбу схватил. Он и правда, как рыба, выскользнул из рук и в воду. Я снова сунулся обеими руками, схватил, замерев от леденящей воды, и пулей выскочил на берег.

— Растирайся скорее, шарфом-то, — скомандовал Митька. — Насухо, насухо, а то обледенеешь.

Я уже не попадал зуб на зуб, прыгая по-заячьи на снегу, впопыхах растирал руки, ноги, все тело.

— Беги скорей домой, согреешься дорогой, — посоветовал Митька. — Да, мыло-то в карман положь, мать спасибо скажет.

Я пустился во весь дух, едва не сорвался с камней на переезде. И тут позади меня грянул дружный хохот. Я обернулся, не понимая, в чем дело, а ребята за животы хватаются да пальцами в мою сторону тычут.

— М-мыло пп-по-нес!

— Ох-ха-ха!

— Хо-хо-хо!

— Нарошно ему, а он-то…

— Ха-ха-ха-ха!

— Ладно, вернися! — крикнул Митька сквозь смех. — Не мыло это, а тол, тол! Взрывчатка такая, понял!

Потом мы побежали смотреть немцев, убитых на Зоринке, под Илюшкиным домом и в Ушакове.

Страшно было взглянуть только на первого немца. Он лежал на зоринской канаве, где летом, в покосную пору, краснела земляника, а в кустах распевали птицы. Сейчас тут белым-бело от снега, и он лежал, обдуваемый морозным ветром, с косицей сугроба под правым боком. Пулемет его взяли наши бойцы в то же утро, когда он был убит, и теперь немец свободно раскинул руки, из рукавов его торчали распухшие пальцы, страшно синее лицо также безобразно распухло, от губ до подбородка и ниже, за ворот шинели протянулась ярко-рыжая полоска. Лежал он навзничь, обратясь к свинцово-холодному небу, раскрытым ртом будто просил его засыпать, но метель так и оставила его открытым, словно в наказание, чтобы все его видели: люди, собаки, пролетающие над ним вороны. Жутковато было смотреть на этого, теперь уже не страшного немца, и в то же время что-то удерживало меня возле него, хотелось запомнить недавнего врага.

Из крайней избы вышла бабка Ефимья — Хохлушка, как называли ее за глаза. Посмотрела на нас и упрекнула:

— Все-то вы смотрите, а что его смотреть? Взяли бы да стащили вон к речке.

Я только хмыкнул, подернув плечами, а бабка подошла поближе и закачала головой, обращаясь к убитому:

— И откель тебя принесло, окаянного, земли, что ли, своей не хватило? Небось и мать там старуху оставил, и хозяйку с детками…

Не выдержав бабкиных упреков-причитаний, я сорвался с места и побежал за ребятами.

— Да стяните его к речке-то, стяните! — кричала она вслед.

В Ушакове немца кто-то уже сволок с огорода на лед, и он лежал скрюченный, сухонький. Когда ребята, кто посмелее, стали подталкивать его на середину, зазвенел он, словно мороженая кочерыжка, легко покатился по льду. Увидев наши проделки, взрослые покричали на нас: что вы там, дескать, над убитым изгаляетесь?

— А фашисты-то издевались над нашими? — откликнулся Митька.

— То фашисты, а вам, ребятки, не к лицу издевательства. Катаетесь себе — и катайтесь.

— А вы бы закопали его, что же он торчит на глазах? — упрекнул в свою очередь Митька.

— Половодье все приберет, — отозвался мужик.

Семь убитых немцев насчитали мы поблизости от своей деревни. Так и лежали они, никому не нужные и неприбранные, всеми проклятые и забытые. Знают ли об этом там, у них на родине?..

27 декабря. Пошел сегодня к тете Варе Гавриловой. Давно мы не виделись — с того дня, как ехали в одном поезде из Москвы.

Изба Василия Павлыча, ее отчима, стоит рядом с нашей. Только от нашей остались стены кирпичные с дырами вместо окон. Ни крыши, ни потолка, ни даже сенцев с двором: разобрали все, как в песне поется, по винтику, по кирпичику. Никто не думал, что хозяева вернутся. Знали бы, что заваруха такая начнется, — лучше бы совсем не уезжали. Где теперь жить?

— Кого я вижу-то! — послышался знакомый звонкий голос.

Обернулся — Маруська стоит на пороге. Платком по-зимнему укутана, в теплом пальто и валенках, совсем не похожа на ту, московскую принцессу — тоненькую, воздушную, как стрекоза. Только лицом все так же беленькая да веселая по-прежнему.

— Заходи, что стоишь-то на пороге? — подошла она ко мне и бесцеремонно потянула за рукав.

— Да вот, избу смотрю свою…

— А что ее смотреть, одни стены… Вы где остановились, у Черниковых? Я слышала. А мы вот у бабушки с дедушкой… Заходи же, погреешься, да кататься пойдем…

В полутемной от двух заиндевелых окон избе я не сразу различил барахтавшихся на соломе Витьку и Вовку с Колей, а сначала обратил внимание на бабушку Катю, хозяйку дома, да тетю Варю, которые сидели за столом и чистили вареную картошку.

— Кто пришел-то к нам! — воскликнула, увидев меня, тетя Варя. — Мам, посмотри-ка, — повернулась она к бабушке, — московский-огаревский явился!

Вскочили с соломы и Витька с Вовкой и Колей, смотрели на меня, будто с того света вернулся.

— Ну, и как там, в Огаревке, наголодались, поди? — принялась тетя Варя расспрашивать. — Ну да, кто же там вас накормит. Ни скотины своей, ни огорода, чистый пролетарий. Так-то и мы подумали, когда война началась — что там, в Москве-то, голодать с такой оравой? Так и остались в деревне, живем да хлеб с картошкой жуем. И на этом спасибо. Хоть немца-то прогнали, а то не жили, а смерти со дня на день ждали.

Я спросил, что слышно про Горку, где он воюет, и тега Варя потемнела лицом, проговорила со вздохом:

— А кто же его знает. Как получили последнее письмо под ильин день, откуда-то из-под Смоленска, так ни слуху ни духу от него. Может, в плен попал, а может, и голову сложил, — и тетя Варя взялась за кончик платка, провела по глазам. — Такое теперь время-то смутное, не поймешь, кто жив, а кто погиб. Все на свете перепуталось…

Тетя Варя спохватилась, протянула мне хлеба кусок, подвинула чашку с картошкой:

— Поешь, поешь, небось ить не завтракал? Корова-то не отелилась, а то бы молочка кружку… — И посочувствовала: — Да-а, туго вам придется без своего-то дома. Мы хоть у своих, под крышей да в тепле. А вам придется потерпеть…

Поговорили еще недолго, и Маруська с Витькой потянули меня на улицу, оставив захныкавшего Вовку: мал еще за нами тягаться. Мы сбежали с бугра к ручью, и тут, у знакомого колодезя с кадкой вместо сруба, я невольно остановился. Сколько раз, бывало, в летнюю жару прибегал сюда, чтобы напиться студеной воды, посидеть в тени высоких лозин или яблоню потрясти, черемухи спелой отведать, от которой во рту делалось сухо и вязко, а язык и зубы становились черно-фиолетовыми. Но яблонь стало наполовину меньше — поспилили, когда побило их в позапрошлую зиму сорокаградусным морозом. А лозины целы и черемуха вон стоит. Перепрыгнув узенький, занесенный снегом ручей, я выскакиваю на крутой бугор и, забыв обо всем, восторженно, до замирания в груди, оглядываю с высоты деревню.

Выше избы Василь Павлыча и нашей усадьбы — дом Бугорских с яблонями сбоку, с высоченной березой, у которой молнией опалило макушку. Правее — Чумаков дом с амбаром против окон. За Бугорскими дальше — амбар колхозный, потом Кузнецовы, Черниковы, двое Филимоновых — тетя Настя с Семеном да Матрена с Тихоном, пониже их, под одну крышу — Барановы с тетей Настей Антиповой, затем самый большой, под железо Федосеев дом, Тимофеевы, Бузовы — и деревне конец. А через речку по всему бугру — Арсеньево тянется. Раз, два, три, четыре… восемнадцать домов. Да Зоринка позади меня за бугром — осколок от нашей деревни. Все кругом знакомо, все свое, родное. А главное, немцев теперь нет, ходи везде, в любое время — никто тебя не тронет. Может, летом до самой Германии его догонят, и тогда все станет на свое место, и поеду я к дедушке с крестной — доучиваться в школе.

С этой мыслью я сажусь на санки, позади меня Маруська с Витькой, и мы летим под бугор с самой кручи, задыхаясь от ветра и снега… Вволю накатавшись, все перемокшие от снега, возвращаемся мы домой, я машинально следую за двоюродными в избу и тут только опоминаюсь. На столе стоит чашка румяной, засушенной в печке картошки, бабушка Катя наливает щи, от которых несет мясным горячим духом, тетя Варя выкладывает ложки из стола, сам хозяин Василь Павлыч, худощавый и шустрый старик, режет длинные ломти от ковриги. Я отступил было к двери, но хозяева стали сажать меня за стол.

— Да что ты боишься-то? — уговаривала тетя Варя. — Не к чужим авось попал, дают — бери, бьют — беги.

— Стой не стой, за постой не платят, — поддержал их Василь Павлыч.

Я и сгораю, чувствую, как жар бросается в лицо, и не могу открыть дверь, чтобы броситься на улицу; ноги мои онемели, глаза смотрят в пол, от уманчивых щей сглатываю слюнки. Наконец, притянутый тетей Варей, сажусь на уголок скамейки. Ем я через час по чайной ложке, боясь показать себя голодным, мяса, растертого на ниточки, стараюсь не брать. Крохотного куска хлеба хватает мне на щи и на картошку.

— Да что ж ты так, еле-еле, — потчует тетя Варя. — И работать будешь так же. Ешь, ешь картошку-то, не стесняйся. Съели бы огурчика, да немцы отобрали. Как зашли в подвал, увидали, так и сволокли вместе с кадкой. Как уж мы их уговаривали оставить хоть немножко, да где там, только винтовками трясут.

— Как бы счас с огурчиком-то солененьким, — вздохнула бабушка Катя. — А то ить и соли-то теперь не стало, посолить нечем.

А я и не заметил, что щи недосоленные — очень уж вкусными показались они мне, сдобренные свининой (как и все деревенские, Василь Павлыч догадался зарезать обоих поросят — как бы немцы не забрали). Заморил червячка, показывая, что наелся досыта. А все-таки хуже нет сидеть за чужим столом и думать, что на тебя посматривают, как на голодного. Может, и попросту кормят тебя хозяева, а все равно краснеешь: чужое ешь-то, не свое!..

29 декабря. Так и началась наша новая жизнь в деревне. Мы жили среди своих, а в душе все-таки мучились, стыдились своей бедности. Оказывается, когда нет у тебя ничего за душой, кроме «спасибо», то нерадостно становится и среди своих. Ну как это, к примеру, доедать чужой хлеб с картошкой, если и хозяевам вот-вот не хватит. Тем более что тетя Маша коровы своей не имела, и жила она хуже всех деревенских. Это просто добрая она, а другая, может, не приняла бы нас. И потому наша мать ходила как виноватая, все недоедала, а если и приносили нам соседи хлеба отрезок, кружку молока или чашку капусты, то не знала, как их благодарить.

Родни у нас было вроде немало — в четырех домах. По матери — это Гавриловы и Чумаковы, по отцу моему покойному — Барановы, по отчиму — Кузнецовы. Самой близкой родней для меня была бабушка Улита, мать моего отца. Приехав из Москвы с двумя внуками, она сама сидела на чужом хлебе у Барановых. Правда, Барановы ей не чужие: хозяин Иван Васильевич доводится братом ее мужа, моего деда, погибшего в первую мировую войну. К тому же когда-то они жили одним домом. Но и к Барановым тоже приехали маленькие внуки, и жить в одной избе с такой ребятней — какого тут ждать добра?

Сначала я заходил к Барановым, и бабушка Улита тайком от хозяйки дома совала мне в пазуху лепешку или хлеба кусок. Я неловко запахивался, стараясь подальше упрятать гостинец, и выходил из избы, как бы ожидая удара в спину: вдруг увидит сама хозяйка. Попав к ним однажды под обед, я невольно позавидовал. Барановы были хозяева строгие, расчетливые и жили с припасом. Щи мясные, картошка со сметаной, каждому по кружке молока да хлеба по увесистому куску.

— Ты в еде-то не стесняйся, еда — не грех, — советовала мне бабушка Улита.

У меня и было такое желание — наесться хоть раз досыта. Но, заметив, как бабушка Улита сама робко прикасается к еде, я вспомнил потайные ее гостинцы, и у меня пропал весь аппетит. С того разу я уж старался не попадать под чужой обед.

Год 1942-й

1 января. «Пожар, гори-им!» — закричала тетя Маша не своим голосом.

Мы вскочили, перепуганные криком, огнем и дымом: солома под нами горит, потолок полыхает, тетя Маша с матерью бегают по избе, не знают, за что ухватиться. Митька, Нюшка и Шурка, спавшие на печке, кубарем оттуда слетели, так и выскочили раздетыми в сенцы. (Как нарочно, и отчима не было — уехал в Огаревку за остатками наших вещей.) Не знаю, что надоумило меня в эту минуту — наверно, помогли газеты и книжки, которых я в Огаревке начитался: как от бомбежки спасаться, как тушить немецкие фугаски и всякие пожары. Схватил я одеяло, дерюжку — накрыл ими огонь, и заглохло пламя внизу. А потом и с потолка давай сбивать, тоже затушил. Валом хлынул дым в распахнутые настежь двери на улицу, мало-помалу очухались все, откашлялись. Только тетя Маша стонала, причитая:

— Ох, матушки, што ж я натворила! Чуть не сгорели, чуть не сгорели! Ох, руку-то сожгла!

— Будешь знать! — укорял ее Митька. — Говорил тебе про бензин, говорил, опасайся.

И правильно поругивал он мать: чего было проще — посветить бы издали, да заливай себе подальше от огня. Спохватилась тетя Маша, давай тереть сырую картошку да к руке прикладывать. Потом к соседям побежала за маслом коровьим — больное место помазать…

Так и сидели мы в потемках в простуженной, пропахшей дымом избе. На рассвете только решилась моя мать затопить печку, не зажигая лампы. А тетя Маша все охала да стонала, побалтывая обожженной рукой.

— Стал быть, весь год будет у нас такой тяжелый, — обреченно заметила она.

— А кто виноват, кто? — атаковал ее Митька.

— Дак я сольцы в него посыпала, думала…

— Делать надо как положено, а ты все думаешь.

Какой тут новогодний день, какая тут елка! Да и без этого случая не думали мы справлять Новый год. Муки у тети Маши осталось на одни хлебушки, и Митька все собирался на мельницу в Чадаево, да что-то неисправно там после немцев.

Съели мы в этот день по малому кусочку хлеба, даже и квасу не попробовали — тетя Маша весь опрокинула в огонь. Только и нажимали на постную похлебку да на капусту с сухими картошками.

А к вечеру приехал отчим из Огаревки, привез сундук, кадку пустую из-под капусты да кое-что из летней обувки, одежки. Койки, дрова и санки кому-то там оставил, ключи от квартиры ЖКО передал. А ботинки мои новые, какие крестная подарила, потерял, говорит. Не знаю теперь, в чем буду летом ходить.

3 января. Голод не тетка, не просил — да научишься. Собрался я с Андреем Чумаковым, своим ровесником, походить «с протянутой рукой» по деревням. Позорное это прозвище — побирушка, но и без хлеба не проживешь. А чтобы не стыдно было перед своими деревенскими, решили мы в чужую деревню идти, где нас не знают. Андрею нашли сумку холщовую с тесемкой — через плечо носить. А мне дали наволочку, в которую вместилось бы не меньше пуда.

За полтора года, пока я не был в деревне, Андрей немного подрос, но не настолько, чтобы обогнать меня. А похудел еще больше, лицо у него сузилось, щеки втянулись, а конопушек по лицу — как проса насеяно. Одетый в длинное материно пальто, в затасканной шапчонке с полуоторванными ушами, вид он имел такой, при котором всякий бы, наверное, посочувствовал. И я под стать ему оделся не лучше. Валенки на мне — латка на латке, старая телогрейка бечевкой подпоясана — теплее чтобы было, матерчатая шапка ношена-переношена. Вспомнил вдруг: вот бы глянули на меня крестная с дедушкой…

Из дома мы вышли чуть свет, чтобы не видели свои деревенские. Миновав заснеженный «барский» сад, остановились перед крайней избой Матросихи, откуда начиналось Полево, и затоптались у двери. Были еще сумерки, и виделось нам в окне, как поплясывали там, внутри избы, желтые отблески — топилась печь. Самое сейчас время зайти да испытать свое счастье. Но все-таки боязно решиться на первый постыдный шаг. Узнает нас тетка Матросиха или нет, подаст нам хлеба или с богом проводит, не то к черту пошлет? Давно как-то заходил я в этот дом, когда еще молоко носил на слив, — зазвали хозяйские ребята, Колька да Сашка. Небогато, заметил, жила вдовая Матросиха, у таких и просить-то стыдно. А вдруг проснутся Колька с Сашкой да узнают нас, вот опозоримся. С такими мыслями стояли мы перед порогом, уговариваясь — идти или нет.

— Так и говори: подайте, люди, Христа ради, — посоветовал мне вполголоса Андрей.

— В один голос надо, — поддакнул я ему, — да пожалобней, а то не поверят.

— А если спросят, чьи, откуда?

— Скажем — эвакуированные, из Мценска приехали.

— Во! — одобрил Андрей. — И что родных у нас нету, отцы на фронте, а матерей поразбомбило.

Мы шагнули к порогу и постучали в дверь — сперва руками, потом пятками. Для большей верности побарабанили также в заиндевелое окно. Скоро хлопнула избяная дверь и раздался изнутри, из сенец сердитый голос Матросихи:

— Кого там принесло чуть свет?

— Откройте, тетенька, это мы…

— Кто такие — мы?

— Икуи-ирные…

— Негде у меня, и так тесно, — откликнулась хозяйка, не открывая двери.

— Да нам бы хлебушка только, — попросил я жалобно.

— Голодные мы, теть, — поддержал меня Андрей.

— Ну, сщас, сщас, — сказала Матросиха и хлопнула дверью.

Переглянувшись, мы с нетерпением стали ждать, что она вынесет: хлеба кусок или еще что-нибудь?.. Щелкнул засов в двери, из сенец выглянула хмурая Матросиха с выбившимися из-под серой шали волосами, в распахнутой душегрейке. В одной руке у нее был с десяток вареных картошек в мундирах, а в другой — ломтик хлеба. При виде нас сердитость ее сменилась миролюбием, и она сочувственно спросила:

— Чьи же вы будете?

— Икуированные мы, тетенька, — заученно повторил Андрей.

— Так и ходите одни, без матерей?

— Разбомбило их у нас… немец разбомбил.

— Ох, сердешные, горе-то какое, — вздохнула Матросиха. — Ну, и куда же вы теперича?

— А по деревне пойдем.

— Ну пройдитесь, пройдитесь… А ночевать-то где будете?

— Кто пустит, там и заночуем.

— Ох, сиротушки вы сердешные, приняла бы я вас, да своих у меня хватит, с этими не знаю куда деться. Не взыщите, ребятушки, сама в большой нужде. — И Матросиха протянула нам подаяние: — Нате вот вам горяченьких, сварились только что… да хлебца маленько. Другие, может, больше подадут. Во-он туда зайдите, в крайную-то избу, — показала она через речку, на другую сторону Полева. — Вальщик там живет, хорошо живет. Может, и покормит он вас.

Мы сказали в один голос «спасибо» и в нерешительности остановились, не зная, куда направиться: обойти ли эту сторону, где было шесть или семь домов, или податься на другой, самый большой порядок Полева, который и за день, пожалуй, не обойдешь.

— А уж не пустят вас ночевать-то, ко мне приходите, потеснимся как-нито, — прокричала вслед нам Матросиха.

— Уф-ф, — облегченно выдохнул Андрей, — а я-то думал, ничего не даст. — И, оглядывая хлеб с картошкой, предложил: — А может, съедим по одной, пока горячие-то?

— Да-авай, — согласился я.

Мы чистили на ходу не остывшие еще картошки, грели ими руки и желудки свои грели, уписывая с аппетитом, забыв про соль. Из дома мы вышли натощак, и подаяние Матросихи подкрепило нас, прибавило нам смелости.

Матросихин бугор обежали быстро. Два дома, где залаяли на нас собаки, обошли стороной, а в трех нам подали по увесистому ломтю хлеба. Затем спустились под бугор и повернули обратно, чтобы начать обход другого порядка. Мы и без Матросихи знали, что в крайнем доме живет Валет, как прозвали его за то, что валял он валенки. К нему ходили и наши деревенские, упрашивая свалять получше да поскорее, до зимних холодов. Но заказов у него было столько, что он не управлялся, хотя и жена помогала, так что приходилось еще бутылкой его задабривать. Жил он, как говорили знающие люди, «на большой с накрышкой», без мяса и без стопки обедать не садился, и мы надеялись, что если не посадят нас в этом доме за стол, так подадут хоть как следует, может, и ветчинки отрежут.

Собаки у Валета не было, дверь в сенцы открылась при первом же повороте щеколды, и мы вошли в избу. Так и хлынуло навстречу нам облако теплого пара, и в белом густом тумане не сразу мы различили, что творилось в доме у Валета. Лишь оглядевшись как следует, заметили: склонился сам хозяин над своей работой, смурыгает-смурыгает здоровущий, во весь стол, темный блин — подобно тому, как хозяйки раскатывают тесто на лапшу, — и вода из этого блина струею льется не то в корыто, не то в кадку, и пахнет во всем доме распаренной овечьей шерстью. Вальщик, окутанный густыми белыми клубами, — как демон в этом жарком тумане, и только когда взглянул на нас, увидели мы его, облитого потом и голого до пояса, с темной волосатой грудью. Нелегкое, видать, это дело — валенки валять. Постоять бы да рассмотреть получше, но тут и хозяйка мелькнула в тумане. Подплеснув горячей воды в корыто или в кадку, шагнула к нам и спросила без любопытства:

— Что вам, ребятки?

— Икуированные мы, те-е-тенька-а, — затянул Андрей.

— Голодныи-и, — помог я ему.

Хозяйка снова метнулась в туман и скоро вышла оттуда с двумя блинами и парой вареных картошек.

— Не прогневайтесь, ребятки, некогда с вами, — проговорила она, сунув нам все это поровну, и тут же скрылась в тумане.

Мы переглянулись, переступили с ноги на ногу и, вздохнув, повернулись к двери.

— Вот и накормили нас, — буркнул Андрей, оглядывая подаяние. — Ну что это — блин да картошка…

— На чужой, каравай рот не разевай.

— И правда, — согласился он.

Зато в соседнем доме — с виду он был неказистее Валетова, и жили в нем беднее, — посадила нас хозяйка за стол, налила щей чашку, картошки подала обжаренной, а на запивку молока по кружке. И пока мы ели, все расспрашивала, откуда и куда идем, вздыхала да охала, покачивая головой. Мы так натрескались, что в боках заломило. А вдобавок она протянула «на дорожку» горбушку хлеба, разрезав ее пополам.

— Чем богаче люди, тем жаднее, — по-взрослому заметил Андрей, выходя на улицу и кивая в сторону Валетовой избы.

Дальше стоял кирпичный дом под железом, большой и с высоким крыльцом. Подходя к нему, мы загадывали: хорошо подадут нам в этом доме или, как у Валета, сунут что-нибудь по мелочи, для отвода глаз? Мы подошли к крыльцу, и Андрей первым ступил на порожек. Но только он звякнул щеколдой, как откуда-то, небось из-под крыльца, вылетела черная собака с теленка, кинулась на нас с злобным лаем, и мы кубарем скатились с порожков, заорали с перепугу, ударившись под гору. Выхватив на бегу кусок хлеба из сумки, Андрей швырнул его собаке, та на мгновение остановилась, проглотила — и снова за нами. Мы бежали, спотыкаясь, увязая в снегу, и все швыряли из сумок. Так, перепуганные, в одну минуту оказались под бугром у ручья и тут только остановились, переводя дыхание. Оглянулись и видим: подбирает собака наш хлеб, довольно поматывая головой, да посматривает в нашу сторону. Доела, вильнула нам хвостом и пошла себе к дому.

— Ну вот, насобирали, — потерянно проговорил Андрей и замигал-замигал, готовый расплакаться.

— Не укусила? — спросил я, оглядывая его со всех сторон.

— Растерзала бы, кабы не хлеб. Смотри, какая выросла. Тю, псина, тю-ю-у! — крикнул он, осмелев.

Мы засвистали ей вслед, собака оглянулась, постояла с минуту и даже не гавкнула, считая, видно, дело оконченным, скрылась под крыльцом. В другой раз, может, и рассмеялись бы мы, да тут уж не до смеха: весь хлеб покидали из сумок. Как нарочно, никто не вышел из дома, не отогнал зверюгу.

— Ну, что будем делать? — спрашиваю Андрея. — Дальше пойдем?

— Дальше… — озлился он. — Хочешь, чтобы собаки загрызли?

— Не у всех же они отвязаны!

— Узнай попробуй, у всех или нет.

Не хотелось возвращаться домой с пустыми руками, но и дальше мы не решились продолжать свои похождения: так напугала нас свирепая собака. Дома нам посочувствовали, больше и не пускали на такое дело: чего доброго, мол, собаки разорвут, да и позориться перед людьми…

8 января. «Надо свою мельницу свастожить, — сказал отчим. — Тогда и в Чадаево можно не ездить, не платить там гарнец».

Гарнец, как называли попросту гарнцевый сбор, — это плата натурой в размере девяти процентов отвеса зерна. Конечно, невыгодно нам было хлебом платить, когда самим есть нечего.

А мельницу-самоделку я видел: два толстых круглых чурбака с набитыми в них чугунными осколками. На верхнем кругляке ручка, крутишь его за эту ручку, как жернов, и растирается о чугунную набивку зерно, сыплется из желобка тонкая-претонкая струйка. А придумал эту мельницу кто-то из окруженцев, когда они скрывались от немцев в нашей деревне. Вот и пошли тогда с легкой руки самодельные мельницы.

Отчим и правда, не откладывая в долгий ящик, принялся в тот же день за дело. Высмотрел на нашей усадьбе старую лозину толщиною в полметра, отпилили мы с ним два чурбака — один потолще, для нижнего «жернова», другой потоньше, для верхнего. Потом разыскали на задворках старый чугун, разбили его на осколки и принялись заколачивать в чурбаки. Провозились над ними целых два дня, а все-таки смастерили мельницу с ковшиком — для засыпки зерна и с желобком — для выхода муки.

Мать раздобыла у кого-то взаймы пуд ржи, и мы молотили ее три дня с утра до вечера. Приходилось пропускать с двух раз, потому что с одного не мука получалась, а зерно пополам.

Тетя Настя, заглянув к нам по соседству, все похваливала:

— Ну вот, Машка, и вырос у тебя помощничек. И от пожара избу спас, и на хлебушки вот намолол. А теперь в колхоз небось работать пойдет. Как раз и молотьба, сказывают, начнется вот-вот. Мой-то Федька готовится, валенки отец ему чинит.

Федор постарше меня, ему и правда пора уже в колхозе работать. Да и я бы пошел солому возить, если бы не школа. Разнесся слух, что скоро начнутся занятия в школе, и я с нетерпением ждал этого дня.

— Он у нас в книжки ударяется, пускай себе учится, — вступилась мать.

— А что, и это неплохо, может, ученый из него выйдет, — отозвалась тетя Настя.

12 января. Сегодня ясная погода, целый день слышались гул самолетов, взрывы бомб и снарядов, стрекот пулеметов. Наши деревенские ходили на поденку на станцию и рассказывали, что это обучаются стрельбе красноармейцы. А самолеты летают и наши и немецкие — разведчики и бомбардировщики. Сам видел, как пролетели три наших самолета и один американский. А станцию бомбили немецкие, потому что заметили наших военных. Видно, разыграются весной сражения…

Жизнь у нас постепенно налаживается. Из Тулы до нашей станции пошли поезда, привозят письма и газеты. Надо написать письмо в Электропередачу — как там крестная и дедушка, живы ли, здоровы?

Дядя Ваня Кузнецов, отчимов брат, уже работает в Плавске, на заводе. Там все восстанавливается и приводится в порядок, райком и райисполком дают свои распоряжения. Принес он свежие газеты, я попросил и читал их дома вслух, до последней строчки. Много новостей случилось. За каких-то полторы недели нового года Красная Армия освободила Керчь и Феодосию, Калугу, Козельск, Белев… Только за первые пять дней войска Западного фронта освободили от оккупантов 572 населенных пункта. А трофеев сколько немцы оставили — танков, машин, орудий, всякого военного добра! А убитых и раненых — трудно перечесть!

Радоваться можно за наших храбрых бойцов. Но и «работать» им придется, наверно, долго и упорно. Много-много еще наших городов и деревень под сапогом врага!

16 января. Сегодня призвали на фронт дядю Федосея Тимофеева, председателя колхоза, дядю Егора Глухова и дядю Мишу Бузова. А Митька Черников, Ленька Баранов и другие ребята, рождения с 23-го по 27-й год, ездят каждый день на станцию — чистят снег на железной дороге. Мой отчим тоже ездит туда на поденку — как мобилизованный. Снегу нынешней зимой навалило невпроворот.

22 января. Теперь и в нашу деревню приходит почта, разносит ее тетя Дуня Родионова — Дуняша, как зовут ее все. Получили письма от некоторых фронтовиков. Пишут, что воюют, стараются изгнать фашистов с нашей земли.

27 января. Сегодня поднялся задолго до рассвета, развел в теплой воде последние крошки чернильного порошка, положил в старый Шуркин портфель (мой променяли на хлеб) четыре учебника, которые сохранились от огаревского пожога, да последнюю тетрадку. С тем и отправился в Никольскую семилетнюю школу, за три километра. Из шестиклассников нашей деревни я один оказался, но это меня не остановит. Хоть и впроголодь живем, а буду стараться из последних сил. Боюсь только за старые валенки, которые чуть-чуть живы, в любую минуту могут развалиться. Поэтому буду ходить через Зоринку, где дорога покороче.

Едва стало рассветать, как я поравнялся с зоринской канавой, глянул в сторону засыпанного снегом немца — совсем уже не видно его под сугробом — и быстро-быстро, словно догнать он меня собирался, побежал по узкой тропинке. После Зоринки — знакомые три дома, отколотые от Ушакова, чуть дальше через лощину — начальная школа, в которой я учился два года назад. Я глянул на горку, куда, бывало, поднимались мы в свою школу, и сердце сжалось от воспоминаний. Как хорошо было до войны ходить вот сюда, радоваться да забавляться с одноклассниками. А теперь уж не до забав, и школьникам приходится трудно, как взрослым. Да и школа стоит пустая, без окон и без дверей — везде после немцев разорение. Теперь, я слышал, не здесь будет начальная школа, а в какой-то деревенской избе.

Я прошел Ушаково, Чадаево, и глазам моим предстало белое здание на Измайловской горе — школа, в которой предстоит мне теперь учиться. Как хорошо, что уцелела она после немцев. И с радостью, с волнением, будто на праздник спешил, ускорил я шаг.

Но, оказавшись в тесном коридоре, я разочаровался: насколько мала эта школа против той, подмосковной, в которой прошел мой пятый класс!

— Ученье — тоже работа, — говорили нам учителя. — Наши отцы и старшие братья бьют фашистов, а вы должны радовать их хорошими, отличными отметками.

Для меня все учителя и ученики незнакомы, и я сидел, глядя на них во все глаза, соизмеряя их друг с другом и с теми, к которым когда-то привык. Лидия Александровна, Варвара Павловна, Евдокия Ивановна… Я старался запомнить новые имена, но с первого раза это не давалось. Странным казалось, что все были закутаны по-зимнему, даже учителя. Окна сплошь заворошены инеем, печка холодная, и мы сидели, дули на руки, на пузырьки и непроливайки, в которых замерзали чернила. А тут еще со станции доносились удары, будто молотом огромным колотили на речке лед, и стекла в рамах дребезжали, позванивали. Учителя нас успокаивали, говорили, что это не бомбежка, а наши обучаются, готовясь к наступлению…

По пути из школы я заметил в чадаевском овраге, в стороне от дороги, темное пятно. Покопал носком валенка, вижу — небольшой железный чемоданчик. Однако оказался он таким тяжелым, что еле поднял я его. Нехитрая, но крепкая защелка поддалась не сразу. Наконец оттолкнул я ее и остолбенел: в чемоданчике уложены тесно, рядком друг к другу, маленькие мины. Видно, немцы растеряли, когда бросили свой обоз. Я оттащил находку к речке, осторожно выложил мины в снег, на кромку льда, чтобы оказались они весною в воде, а в чемоданчик положил учебники: вот и портфель у меня!

31 января. Сегодня в школе раздали по три тетради. Уроков пока немного — три, а то и два за смену. Это потому, что в классах холодно, замерзают руки и ноги. Да еще не хватает учителей. Однако на дом задают больше, чем полагается: надо же наверстывать потерянное время, больше трех месяцев не учились из-за фашистов!

20 февраля. До войны мы не знали, что такое «грыб», как называют попросту в народе простудную болезнь. Но вот прошли по нашим местам немцы, и понесло эту заразу (вспомнишь, как они сопли от холода распускали — наверно, и правда пошла от них такая болезнь). От деревни к деревне, от дома к дому переходит она, косит чуть не всех подряд. И нас не обошла. Сначала заболел отчим: вернулся со станции, с поденки, а утром не поднялся. Так и пролежал неделю. А потом и мать слегла, и я за ней следом. Две недели отлежал, только очухался немного. Но больше всех досталось матери. Болезнь скрутила ее так, что она теряла рассудок, выскакивала ночью на мороз, прямо с постели, и все порывалась куда-то бежать. Нам приходилось из-за нее не спать, смотреть за ней да привязывать рогач к двери, чтобы не открыла. К тому же не ест она почти ничего, похудела до неузнаваемости.

23 февраля. Сегодня неожиданно приехал из Москвы дядя Герася, вечером явился к нам проведать. Сказал, что отпустили в честь Дня Красной Армии. В шинели пришел и в шапке военной с красной звездочкой, усы отпустил — еле узнали его. Только голос все тот же грудной, басовитый. Служит он в Москве шофером на машине, и завтра опять уезжает. Дал нам по белому сухарику на каждого и с тем распростился. А про Горку ничего нового: как написал тот еще в августе со Смоленского направления, так ни слуху ни духу.

Наших деревенских, Горкиных одногодков, призвали в армию три дня назад. Это потому, что оккупация задержала. Павла Антипова (в деревне прозвали его Паном) зачислили, как самого рослого, в артиллерию, Ваську Антипова (сына Тимофея Семеновича), Сергея Родионова и Митьку Черникова — кого в связисты, кого в пулеметчики. Поплакали, конечно, родные на проводах: что им, по восемнадцать только, а идут не в гости на праздник, может, на верную смерть. Но и воевать тоже надо, Родину защищать.

27 февраля. Наконец-то долгожданное письмо от крестной! Конвертик маленький-маленький, в ладошку (на всем сейчас экономия). Адрес все тот же: Павлово-Посадский район, Электропередача, ул. Пушкина, 2.

— Мам, послушай, что крестная-то пишет! — обрадовался я, раскрывая конверт аккуратно, чтобы не надорвать.

Мать даже просияла, несмотря на болезнь, подсела к столу, и Шурка к ней поближе.

— «Здравствуйте, дорогие родные! — начал я громко, стараясь не торопиться. — Добрый день, утро, вечер, любое время!

Шлем мы вам всем пламенный родной привет и самые наилучшие пожелания в вашей новой деревенской жизни. Мы так обрадовались, что вы остались живы после такого ужаса, что нет слов, чтобы выразить все и передать на бумаге. Ведь последнее от вас письмо мы получили 31 июля, и вот уже полгода не было от вас ни одной весточки. Высылали вам и заказные, и доплатные — все без ответа. Не знали мы, живы вы или погибли под бомбежкой или под фашистской оккупацией. Мало ли что может случиться в наше смертельно опасное время.

В общем, теперь мы чувствуем себя счастливыми оттого, что смерть миновала вас и нас. А к нам фашисты даже не дошли — это еще лучше.

Живем мы на том же месте, только по-другому: я работаю теперь не в книжном магазине, а на торфоразработках — так диктует военная обстановка. И Нюру, мою сестрицу, с фабрики из Павлово-Посада направили в Храпуново — на погрузку торфа. Продукты получаем по карточкам. Мне 600 граммов хлеба на день, а на месяц — 500 граммов сахару, 400 граммов масла, полтора кило крупы. Ваш дедушка, а мой папаша получает, как иждивенец, еще меньше: 400 граммов хлеба, 300 — сахару и так далее. Питание на новой моей работе требуется усиленное, а его не хватает. Был у нас с осени купленный картофель, весь поели. А на рынке все дорого: картошка 12–15 рублей кило, свинина — 140 рублей. Да и то не всегда бывает. Вот немного потеплеет, и пойдем менять по деревням свое добришко-барахлишко. А сейчас у нас, как нарочно, сильные морозы — до 43 градусов.

Вот и все, что я могу вам написать. Рассказать, конечно, если бы вы были рядом, можно больше.

Мы рады, что вы живете все вместе, пережили немецкий гнет, остальное покажет будущее.

Пишите нам почаще, не забывайте. Мы можем выручать друг друга в такое тяжкое время».

Я кончил, мать завздыхала, и наплыла на нее задумчивость, печальная туманность.

— Ладно, девк, переживем как-нибудь, — успокоила ее тетя Маша, которая тоже слушала. — Выздоравливай вот поскорее, а горевать нам некогда.

Вне себя от радости, что живы наши родные, я тотчас же принялся писать ответ: как пережили оккупацию, как попали в деревню и как живем — трудно, зато без немцев, среди своих.

1 марта. Матери стало немного лучше, но ходить как следует не может, временами заговаривается. А тут еще хлеб кончился, не знаем, у кого занять. Хорошо, что люди нам помогают — и родные и даже чужие. Тетя Оля Барская живет на краю Арсеньева, и то, когда лежала мать без памяти, а у нас в деревне коровы не доились, приносила для маленького Коли по банке молока. А сейчас тетя Аксинья Кузнецова дает иной раз по целой махотке. Тетя Варя капусты нам давала, а Барановы то хлеба, то картошки. Шурка, моя сестра, каждый день к ним ходит, нянчит ребят и обедает там. Рассказывала, как молочный кисель им варила — и самой-то охота попробовать, и совестно перед маленькими.

Отчим ездит каждый день на станцию, работает там на поденке, вроде воинской повинности, и все пилит меня за школу — не до нее, мол, в такое-то время. Как ни жалко, а придется, наверное, оставить ученье. Приехали сегодня из Елизаветииа мои двоюродные сестры Граня и Катя, зовут меня к себе: до весны, мол, поживешь, а там видно будет.

— Поезжай, малый, — сказала мать, — все меньше едоков на один рот. Весной-то все равно придется в колхозе работать.

Неохота мне ехать в Елизаветино, хоть и не к чужим. И дома оставаться, голодать да слушать попреки — не лучше. Так и решился поехать.

16 марта. Третью неделю живу в Елизаветине, за пять километров от нашей деревни. На теткиных харчах живу. Сначала стеснялся, хотя и тетя Аксюта, сестра моей матери, и муж ее, мой крестный дядя Саша Семенов, не бросали на меня ни одного косого взгляда. А сейчас привык как будто.

Днем все уходят на работу, я нянчусь с Граниными ребятами — с трехлетним толстяком Левой и маленьким, розовым, как морковка, Колей, который чем-то похож на нашего Колю. А за Витькой, младшим сыном тети Аксюты, моим двоюродным братом, присматривать нечего, его бы только за уши драть. Шесть лет ему, а бедовый такой — сладу с ним нет.

Так и живу: нянчусь с ребятами, ем теткин хлеб да тоскую по школе. А еще люблю слушать квартирантов — выздоравливающих красноармейцев. У тетки их четверо: молодой чернявый, как смола, армянин Оганесян, веселый ярославец Николай Соболев, Владимир Сиднев из Ивановской области да еще постарше их, Иван Киселев — этот неразговорчивый. Оганесяна зовут по-русски — Сергеем, только отчество у него непонятное, армянское — Цатурович. И говорит он по-русски хорошо, все рассказывает о своей красивой родине.

Нередко к нам приходят бойцы из соседних домов, и тогда становится шумно, теткина изба гудит и полнится народом. Наши гости со всех концов страны — от Белоруссии до Казахстана, от Кавказа до Сибири. Как пойдут подшучивать да рассмеивать друг друга, так и кажется, война куда-то отодвинулась, а может, и кончилась уже.

Елизаветино — деревня больше нашей, домов с полсотни. Тянутся они двумя порядками вдоль большака, который ведет в одну сторону на Плавск, а в другую — на Селезневку. Тут и школа начальная, изба-читальня и магазин. Только речки нет, один пруд небольшой. И колодези не то что у нас, а глубокие — цепями да веревками воду достают. Жизнь тут идет, как и в нашем колхозе. Вовсю молотят хлеб, оставленный с осени в скирдах, сдают его фронту, засыпают рожь для обмена на яровые семена.

Немцы наезжали в Елизаветино, чтобы только пограбить. Стояли они в соседних деревнях, всего за два километра — долго ли тут до нее добраться! Елизаветинские тоже наслышались про аппетит германских вояк и поэтому заранее приготовились: колхозных коров и овец угнали в тыл, на восток, свиней и телят порезали и засолили, запрятали по погребам и ямам, одежку, обувку и всякое иное добро по тайникам да в землю схоронили — ищите, грабители!

Вскоре после того, как оккупанты остановились в соседних деревнях, в дверь моих родных загрохотали. Глянула тетя Аксюта в окно — стоят там двое в шинелях зеленых, в картузах с кокардами.

— Девки, скорее прячьтесь! — крикнула она Катьке своей да Верке-племяннице.

Катька с Веркой мигом на хоры под дерюгу, притаились там — ни живы ни мертвы. А Граня знай Колю своего пощипывает, хоть и было ему два месяца: пусть, мол, кричит, скорее уйдут.

Руки, ноги тряслись у тети Аксюты, пока дверь открывала. Вошли они, отстранили ее, как хозяева, один и спрашивает по-русски (переводчик, видно):

— Есть у вас дочь из Москвы?

— Е-есть, — еле выговорила тетя Аксюта, а у самой сердце екнуло: кто-то из деревенских сказал.

— Это я, — сама открылась Граня и снова ущипнула Колю. — Только не из Москвы я, а за Москвою жила. В деревне жила.

— А ребенок чей?

— Мой.

— А муж где служит?

— Не знаю, — нашлась она.

— Командир?

— Какой из него командир! Рядовым-то небось да и то в обозе.

Повернулся переводчик к другому, бормотнули они что-то по-немецки и отстали от Грани. А потом к хозяину, к ее отцу:

— Кормить надо германских солдат. Куры есть, корова?

— У нас ведь восемь душ! — взмолился тот. — Побойтесь бога, чем же я их буду кормить? Хотите, есть у нас немного мяса.

— Ми-ясо? — воскликнул второй офицер, до этого молчавший. — Нихт, нихт, ми-ясо!

— Мясо мы не берем, — пояснил переводчик.

Тут надо заметить, что немцы нашим мясом или печеным хлебом брезговали — боялись, отравят их. Так и повезло моим родным: корову у них не взяли. А четырех кур все-таки заставили поймать и отнести к машине.

В тот день зашли те же двое к дяде Васе Гаврилину. Увидели его дочь, невесту, поставили флягу спирта на стол: «Пей, хозяин!» Попробовал тот отказаться, да где там, того и гляди из пистолета пристрелят. Выпил с полстакана, тут и понятно ему стало, зачем это «гости» раздобрились. Пристал офицер к дочери, цапает ее, а та, не будь дурой, — хлоп ему по щеке да к соседям бежать. А там парень был не из трусливых, Лешка Корягин. Вступился он за девушку, да чуть не пристрелил его офицер.

Я рассматриваю альбом с фотографией Граниного мужа Николая. Стоит он, опершись на стул, во весь свой невеликий рост, в кепке и в простом костюме, не по годам серьезный и в то же время смешливый. А в альбоме полным-полно пташек, зверюшек, цветов, срисованные с фотографий портреты жены и маленького Левы. А еще множество стихов, которые писал он Гране до армейского призыва, потом из армии, где отслужил два с половиной года. Смотрю альбом, разукрашенный руками влюбленного в жизнь человека, едва не мальчишки; и встает он передо мною как живой. Мальчишка до армии, мальчишка в армии, мальчишка в послеармейский короткий срок, который отпустила ему судьба на передышку — всего полгода!.. И тут война, куда пошел он почти таким же мальчишкой, не увидев второго своего сына. Сразу же после объявления войны ему принесли повестку, и явился он в военкомат с вещмешком за плечами. Вечером 23 июня сел в эшелон. А потом — пешим ходом из Вышнего Волочка в Демьяново, ближе к границе. И где-то там, в лесах, полных птичьих песен, засели они в блиндажи. Об этом он написал в трех скупых своих письмах. Последнее, отправленное 25 августа, было совсем коротеньким — с десяток слов на маленьком листке из блокнота, куда он записывал свои стихи.

«Сидим в блиндаже, немец засыпает нас свинцовым градом. Скоро в атаку…»

И все, больше ни единой весточки, где он и что с ним…

18 марта. Ездил сегодня с тетей Аксютой в свою деревню. Приехали за нами Андрей и тетя Паша Чумаковы, сказали, что умер наш мальчик Коля, а хоронить некому: отца его, моего отчима, мобилизовали в строительно-восстановительный батальон. Стрелять не подошел — так годился трудовому фронту.

Приехали мы, а Коля наш вроде куколки белой, маленький-премаленький лежит в углу под божницей, лампадка над ним еле теплится, а дедушка Матвей Кузнецов Псалтырь читает. Мать не то наплакалась уже, не то совсем онемела: глядит на него безотрывно, даже внимания на нас не обратила.

— Ну хватит, сестрица, насмотрелась, и хватит, — взяла ее тетя Аксюта за плечи. — Стало быть, на роду ему так написано — прожить одну только зиму. Безгрешный он, младенец, отмучился и тебя отмучил. Господь дал, господь взял.

Говорит так тетя Аксюта, а у самой слезы. Тут и мы разревелись, и тетя Аксинья Кузнецова с тетей Варей — пришли посмотреть.

— Довольно, довольно вам, бабы, тоски-то нагонять! — прикрикнула тетя Паша Чумакова. — По такой-то жизни и вовремя он убрался. Сама больная, еле жива, что ж ему, бедняжке, мучиться. Давайте собирать его да в Измайлово отправляться пора.

Кто-то уже сделал кое-как оструганный гробик (покрасить было нечем), и мы поехали на одних санях: я, тетя Аксюта, Андрей с тетей Пашей, а дедушка Матвей лошадью правит. Мать как ни рвалась с нами ехать, бабы не пустили ее.

— Ну вот, и приехали, — прозвучал голос дедушки Матвея.

Я посмотрел — лошадь остановилась за школой, где не пришлось мне доучиваться, на возвышенном Измайловском погосте. Могилку уже кто-то вырыл, нашлись люди добрые. Тетя Паша, не мешкая, открыла крышку, мы поцеловали не то мальчика, не то холодную куколку, и белый гробик опустился в неглубокую яму, на твердое глинистое дно…

27 марта. Крестного моего мобилизовали. Наверно, как и отчима, в стройбат. Тетя Аксюта, Катя и Витя ездили в военкомат, проводили его. Только проводы, а когда же будем встречать с победой?

А сегодня отправились на фронт знакомые бойцы. Когда веселый Оганесян и суровый с виду Киселев получили винтовки и все прочее, что положено фронтовикам, когда распростились с нами, оставив кто сухарь, кто сахару кусок, так сердце захолодало: скоро ли кончится эта война?

2 апреля. Ездила тетя Аксюта на станцию, видела там наших деревенских и узнала новость: вернулся дедушка Иван Баранов. Дальше Белева угнали его немцы с обозом, да исхитрился он как-то, удрал от них и прятался в чужой деревне. И хорошо, что не растерялся, а то бы, может, до Германии погнали.

8 апреля. Заметно потеплело, в полдни стал оседать и мокнуть снег, а по дорогам образовались глубокие просовы. На крутых буграх затемнели уже лысинки, журчат, подстраиваясь под трели жаворонков, не совсем еще смелые, незамутненные ручьи. Внизу, на уцелевших лозинах нашей усадьбы, на бугорских и луканиных березах лохматыми шапками чернеют гнезда грачей, и горластый их крик перекатывается по буграм и низинам с утра до вечера, веселит людей, отвыкнувших от него за долгую зиму.

Моя елизаветинская жизнь кончилась. Я поспешил убраться оттуда до половодья, и теперь, будто год не видел своей деревни, наверстываю за зиму, бегаю с ребятами в насквозь промокших старых валенках. Первым делом мы обследовали места, где отступали немцы с обозом. И не зря. Возле речки, у Грунчева переезда, мне попался немецко-русский карманный словарик, и я обрадовался, подумав, как пригодится эта находка, когда снова пойду в школу. А потом и книгу немецкую нашел, документ их какой-то, складные маленькие ножницы.

Кто-то пустил слушок, что Витька, двоюродный мой брат, нашел трофейные немецкие часы. Слух этот докатился до штаба воинской части, которая стоит у нас и в Арсеньеве. Туда и позвали Витьку на допрос: верно ли, что часы он нашел, а может, мину заводную? Витьку допрашивали долго, вызывали свидетелей, молодой лейтенант горячился, все пытался довести до конца это дело. Но так и не довел: откуда же у Витьки часы, если кто-то выдумал шутку? А вот ракету мы нашли — это правда. Жаль, что ракетницы нет, а то бы попробовали выстрелить.

12 апреля. Неожиданно на короткую побывку явился отчим, принес в кармане пяток сухарей да мыла полкуска.

— Кабы сольцы-то немножко, — вздохнула мать, принимая небогатый гостинец. — Так и едим несоленое, никакого аппетиту.

— Где же ее взять? — развел он руками.

Потом рассказал, что из Старых Лесок стройбат его перевели в Молочные дворы, за десять километров от нас, и что наши готовятся к наступлению, подходят танки, пушки, и под Белевом немцу теперь не удержаться.

— Ну, слава богу, может, недолго осталось терпеть, — просветлела мать от этих слов.

Отчим ушел обратно перед самым половодьем, надеясь прийти в другой раз, если отпустят посуху на денек: авось, мол, недалеко тут, от Молочных дворов, два часа ходьбы. Дедушка Матвей, его отец, переписал откуда-то «Живые помощи» и снабдил этой молитвой. «Господняя бумага», как называли ее в народе, пошла по людям перед приходом немцев, и теперь, кажется, она была во всех домах. Потому что вроде спасала она от вражеской бомбы и пули, от смерти на войне и где угодно.

— Думаешь, поможет? — спросил отчим, принимая молитву.

— А ты верь, верь, — наказывал дедушка Матвей. — Читай ее почаще да бога вспоминай.

Отчим усмехнулся, однако сложил листок, сунул его в боковой карман и с тем распрощался. Не сказал он только, что и стройбатовец на таком же полозу, как фронтовик: куда понадобится, туда и пошлют, и от смерти его, если быть тому, никто не отведет.

14 апреля. На улице тепло, хотя и пасмурно. Вчера тронулась вода из лощин, а нынче уже заметно прибыла. Давно уж ей пора, запаздывает весна.

После полудня в доме тети Насти Панюшкиной, где поместилось правление колхоза, сошлись на собрание обе наши деревни. Тесно было и темно от дыма, хотя редко у кого имеется махорка, не говоря уж о папиросах (курят теперь черт-те что: и труху сенную, и листья лозиновые, и всякий мусор). Новый председатель колхоза дядя Федор Козлов еле был виден в дыму, и глухой его голос, казалось, тонул в нем, как в вате. Он говорил, что сдвинули наши немца, здорово от Москвы турнули, но враг пока силен, снарядов и пушек наготовил ой-ей сколько, и борьба с ним будет не на живот, а на смерть. И потому все должны соединиться в одно дыхание, тыл должен помогать Красной Армии, ничего не жалея. А теперь вот заем у нас Родина просит, на наши сбережения надо пушек побольше наделать, танков с самолетами, да поскорее покончить с врагом.

— Что ты там, Федор Сергев, развез на десять верст? — прервал его бригадир дядя Василий Луканин. — Ты дело говори, понимаешь, хлебом или деньгами помочь?

Дедушка Матвей Кузнецов, как секретарь собрания, навострился над протоколом: писать Луканина в прениях или так он язык развязал.

— Продолжай, продолжай, Василь Никифоров, — уступчиво сел Козлов на свое место.

— А что тут, понимаешь, продолжать, — поднялся под потолок Луканин, оглядывая собрание. — Подписывай, кто сколько в силах, и весь тут разговор, понимаешь. У меня немцы корову последнюю отобрали, и то, ежели надобно, могу овцу пожертвовать.

— Мы говорим про заем. Деньгами сколько можешь? — снова поднялся из-за стола председатель.

— Продам овцу, понимаешь, вот и деньги. Пиши три сотни.

— Ну что ж, записывай, — повернулся Козлов к счетоводу.

Так и началось с Луканина, дом за домом. Кто двести пятьдесят рублей, кто двести или полтораста. И до нас дошел черед.

— Кузнецова Марья Григорьевна? — окликнул председатель.

— Да что вы ее трогаете, — вступилась тетя Аксинья Кузнецова. — Живет в чужом углу, что с нее взять!

Я стоял у самой двери, скрытый головами и спинами передних, но вдруг у меня вырвалось само собою:

— Сто пишите, сто!

— Это кто же там голос подает? — воззрился Козлов.

— Малый ее сказал, — пояснили. — Хозяин молодой.

— От горшка два вершка.

Кто-то толкнул меня слегка, кто-то шикнул: «Где ты их возьмешь, деньги-то?», но председатель тут как тут:

— А может, они взаймы у кого-нибудь попросят.

— Хватит болтать-то зам! — снова оборвала его тетя Аксинья. — Им бы самим дать взаймы, а вы — может, да поможет…

— А я работать пойду, — снова выкрикнул я, но не так уже громко, потому что и сам оробел, не представляя, какой из меня работник.

Я выскочил из правления, прибежал домой и похвастался матери. Услышав про заем, она только ахнула:

— А где же, малый, возьмем-то мы эту сотню? Душегрейку последнюю продать — и то никто не купит.

— В пастухи пойду, заработаю, — уверил я мать. — Займи у кого-нибудь, а потом отдадим.

— Ладно уж, раз все — так все, — согласилась она.

21 апреля. Первая военная весна припоздала, зато и разыгралась вовсю. На пятый день так прибыло воды, что глянули утром, а моста на речке как не бывало — до бревнышка снесло.

С нетерпением дожидаюсь, когда пройдет половодье, пообсохнет земля и выгонят деревенскую скотину. Но пастухов, оказывается, у нас наняли — двух эвакуированных из Ульяновского района, ребят по семнадцатому году. Выходит, не доверили мне. Остается надеяться на авось, на соседние деревни. Мать прослышала, что нет еще пастухов в Ушакове, а бабушка Улита пообещала узнать об этом в Гамове.

А пока Луканин пошел нам навстречу: разрешил собирать зерно возле риги, где оставалось оно неподметенным после зимней молотьбы. Мать то веником его сметает, то ползает на коленях, сгребая вместе с талым снегом. Я помогаю ей, потому что до сих пор она как следует не выздоровела. Мокрое зерно ношу к колхозной конюшне и рассыпаю по железной крыше, где солнце припекает так, что крыша нагревается вроде печки. Собрали уже пудов на десять, из которых после сушки должно выйти не меньше половины. Это все-таки хлеб, а то живем сейчас впроголодь: едим одну похлебку несоленую да картошками прикусываем тоже несолеными. Поешь, а через час опять охота. Даже капусты квашеной нет — стыдно стало матери просить ее у людей.

Скорее бы в пастухи!

24 апреля. Быстро, на глазах освобождается земля от последнего снега, торопится наверстать опоздание. И хотя солнце то светит, то скрывается, а все-таки пригревает, и ребята уже затеяли лапту посреди деревни, где просохло. Лучше всех играют Андрей Чумаков, Ванька Тимофеев да сестра его Нинка, Витька Гаврилов, Катя и Лена Антиповы, Маруська Бугорская в Шурка Черникова. А то в «войну» затеют. Но тут что-то плохо получается: никто не хочет, чтобы назвали его немцем, а все идут на сторону красных. Так и срывается военная игра.

25 апреля. С легким сердцем вышел я сегодня из дому и направился в Ушаково. Крик грачей, звон жаворонков, солнце, обливающее теплом раздетую, распахнутую навстречу ветру землю, — все это будоражило, пело во мне, отдаваясь звоном и гамом, хотелось взлететь выше жаворонка, кричать горластей грача. Меня не пугало, что скоро, через неделю, может, кину я кнут через плечо — длинный-предлинный, с тонким волосяным хвостиком, от которого хлопок бывает что твой ружейный выстрел, — да пойду за стадом по лугам, по полям.

Я даже забыл про то, как, бывало, в детстве проклинал тот день, когда наступал черед стеречь свою скотину. Утром подымут тебя вместе с солнцем, идешь босиком да только ноги подбираешь от ледяной росы. В жаркие полдни, когда коровы «зыкались», бегать приходилось до упаду, по-собачьи высунув язык. А если дождь обрушивался, то насквозь мокрехоньки оказывались пастухи, не говоря уж про осенние холодные дни, когда и вовсе дрыгали, как трясогузки. Но то было один-два дня. А каково же так от весны до зимы, изо дня в день, без всяких выходных? Но все это я забыл, представляя сейчас пастуха если не веселой птахой, порхающей над зеленым лугом, так, по крайней мере, человеком счастливым. Это потому, что можно заработать к осени пудов двадцать-тридцать хлеба да картошки воза три или четыре, и все тогда будут сыты — и младшие сестры с братом, и я с матерью. А что сейчас? Ни хлеба вволю, ни даже картошки. А уж мяса или там масла, яиц, сахара, — этой роскоши вот уже полгода не пробуем…

Придя в Ушаково и переступив порог правления, я обратился к председателю, и мои крылатые воображения насчет пастушеского счастья тотчас же улетучились, а небо словно заволокло осенней хмурью.

— Нет, мальчик, своих мы наняли пастухов. Свои-то надежнее. Сходи куда-нибудь в другую деревню, — посоветовал председатель. И, взглянув на меня из-под густых и темных бровей, спросил из любопытства: — А сколько же лет тебе?

Я прибавил, мол, пятнадцать, но тот недоверчиво мотнул головой и как бы про себя сказал:

— Одиннадцать, двенадцать можно бы дать… Не знаю, кто и возьмет такого, если только подданником[3].

Из правления я вышел словно пришибленный. «Разве тот пастух, кто ростом только вымахнул?» — хотелось мне доказать. А кому докажешь-то, если и в нашей деревне, и в Ушакове наняли, каких понадежней…

27 апреля. Сегодня опять налетели немецкие коршуны. Заслышав знакомый гул моторов, мы опрометью кинулись на зоринский бугор, откуда виднее была станция. Вон они, целый десяток. Развернулись, все ниже и ниже. Видно, ободренные слабым отражением зениток, немцы задумали повторить недавнюю бомбежку. Первые три самолета стали уже заходить в пике. Это были, наверно, хвастливые асы. Но тут случилась неожиданность: никогда мы не видели, на что способна наша станция, ни разу еще не стреляли так дружно зенитки. Только и слышалось «тук-тук-тук», только и взрывались в голубой вышине белые клубки, буквально осыпая вражеские бомбовозы. Три первых самолета, сбросив куда попало по одной только бомбе, тотчас же отвалили в сторону, а все остальные не осмелились даже пикировать — повернули назад. И тут за одним самолетом потянулась черная нитка, загустела-загустела, утолщаясь, затмила небо дымной полосой.

— Сбили, сбили!

— Ур-ра-а! — закричали мы хором, прыгая от радости.

И пустились с бугра, чтобы известить всех про такую новость, похвалиться нашими зенитками. Вот молодцы!

30 апреля. Пока еще не выгнали скотину на луга, пока не началась работа на полях, я помогал матери сушить рожь, собирал на колхозном поле прошлогоднюю мороженую картошку, из которой мать пекла блины — кавардашками у нас их называют.

Сегодня подозвал меня Луканин, взглянул так строго, иссиня-колкими глазами и сказал:

— Работать, мальчик, работать, понимаешь, пора. Запрягай-ка лошадок да с богом пахать. Мужиков теперь, понимаешь, раз-два, и обчелся, вся надежда на таких вот, как ты.

Не пахал я ни разу, даже и лошадей не пробовал запрягать. Но лучше уж потом опозориться, чем признаться бригадиру. И я мотнул головой в знак согласия.

— Та-ак, понимаешь, лошадей бы тебе подобрать, — и Луканин приподнял кепку, поскреб сверкнувшую испариной лысину.

Я наладился за ним в конюшню, шел позади и соображал, каких же он мне подсунет лошадей — смирных или брыкучих, ленивых или горячих?

— А как ты, понимаешь, насчет лошадок-то? — спросил он пытливо. — Катался хоть на них или хвоста боишься?

— Ката-ался, — нерешительно проговорил я в ответ.

Но Луканина не обманешь, небось с одного взгляда видит, с кем имеет дело.

— Ладно, я тебе, понимаешь, самых смирных на первый раз. А потом, как попривыкнешь, посмотрим.

И он действительно выбрал мне самых смирных, если не самых ленивых: старую кобылу Зорьку да Полкана, долговязого и с ребрами навыкате тихохода, на котором соглашались работать разве только самые боязливые.

Едва донесся от кузницы сигнал на работу — призывный звон буфера («Ба-ам! Ба-ам!»), как я уже был в конюшне. Мне уже известно, что конюхом работает дядя Пантюша Бузов. Добрый он был, дядя Пантюша, ни своих ребят не обижал, ни чужих. Заметив меня в проходе, он крикнул из полутемок:

— Ты чего там, мальчик?

— Пахать меня назначили, — отозвался я, подвигаясь дальше по проходу.

— Паха-ать? Ну что же, пахать — это дело… — Он повозился что-то в стойле и прикрикнул строго на лошадь: — Н-но, закормил тебя хозяин, а теперь нос воротишь? Ешь, что дают!

Я глянул в первое стойло, набитое соломой впритруску с сеном, и понял, что лошадям этот корм не совсем по нутру: сена бы им вволю да овсеца перед такой работой. Пока они стояли по дворам, каждый, наверно, баловал свою лошадь. Но вот собрали их в конюшню, а корму жиденько: после немцев пришлось собирать его по домам вязанками.

— Ничего, перебьемся как-нибудь, скоро травка пойдет, — приговаривал дядя Пантюша, переходя из стойла в стойло, покрикивая на иных норовистых да по-хозяйски засматривая в кормушки. — Пахать, говоришь, назначили? — переспросил он, обратив на меня цыганские глаза (смуглым лицом да черным волосом он и правда похож на цыгана). — Ну что же, пахать — дело хорошее. А приходилось тебе на лошадях-то работать?

— Не, дядь Пантюш, катался только.

— Ну раз катался, значит, и пахать научишься. Медведя, мальчик, учат. Только каких бы вот тебе лошадок определить?..

— А мне уже сказал дядя Василий, — поспешил я, боясь, что даст он каких-нибудь с норовом.

— Луканин, говоришь, сказал? Каких же это?

— Да Зорьку с Полканом.

Дядя Пантюша согласно мотнул головой и заметил:

— Ничего, можно на таких пахать, авось не на рысях. Только последним становись, впереди эти лошади не любят ходить.

Один за другим стали собираться в конюшню ребята, обратывали и выводили лошадей. Дядя Пантюша дал мне две потрепанных веревочных оброти, кивнул на стойла, где стояли Полкан и Зорька, но тут же догадливо спохватился.

— Давай их выведу, а то небось не обротаешь.

И он подвел ко мне Полкана, потом Зорьку, протянул поводья:

— На, держи, сейчас хомуты подберу.

Я вывел за ворота своих лошадей, которые, как нарочно, упирались, будто на бойню их тащили. Пока туда-сюда повернулся, а иные ребята уже понадели хомуты и, вскочив на лошадей, помчались к кузнице, где стояли плуги. Я с завистью проводил глазами Ваську да Леньку Бугорских, Федора Настенькина, а сам все никак не управлюсь. Только возьму хомут, подыму его, норовя надеть на голову Полкана, а тот как мотнет вверх длинной своей мордой — попробуй-ка достань, когда на цыпочках не дотянешься. Шея у него как у жирафа, ну разве совладаешь с таким?

— Ох-ха-ха! — покатывались надо мной ребята. — Смотри, как надевает-то он!

— Ха-ха-ха-ха!

С меня уже пот градом, вот-вот брызнут слезы, а ребятам потеха. Им что, не первый раз запрягать, а я совсем отвык от лошадей, как уехал из деревни, верхом только пробовал.

То ли от хохота ребячьего, то ли поняв, с кем имеет дело, уперся мой Полкан — с места не стронешь. Только подвел я его к телеге, вскочил, намереваясь накинуть хомут, а тот как мотнул опять головой, так я с телеги долой вместе с хомутом.

— Оха-ха-ха-ха! — покатились ребята.

— Да ты хомут-то не так надеваешь! — смеются.

Не знаю, сколько бы продолжалась такая сцена, если бы не дядя Пантюша. Заслышав хохот, он выглянул из ворот и все, конечно, понял. Пристыдил ребят — нет бы, дескать, помочь, а то над товарищем измываться. И, показывая, как надеть хомут вверх клещами и как потом его перевертывать, когда уже голова лошадиная просунется, выручил меня да еще на Полкана подсадил.

— Посмелее, мальчик, посмелее будь, — наказал. — Не обращай на всех внимание…

А холка-то у Полкана ой-ой какая, будто на доску я сел неструганую, ребром поставленную. И бока-то у него как еловые, сухою кожей лишь обтянуты. Не конь, а мощи, скелет деревянный. Показалось мне, будто на забор я взобрался: высокий забор, качается туда-сюда, и прыгнуть с него страшно, и сидеть-то нет мочи.

На переезде через речку, ниже снесенного половодьем моста, мой коняга тотчас же голову вниз и принялся пить, поводя губами. Пил он долго и с видимым наслаждением. Раз поднял голову, подумал, оглядываясь по сторонам, снова нагнулся, попил. Еще раз подумал, смачно шлепая губами, и опять же нагнулся, втягивая, как насосом, в себя воду. Даже Зорьке, которую придерживал я за повод, надоело стоять в воде, принялась она тереться скулами о шею своего напарника.

— Да но же, черт неповоротный! — старался я оторвать от воды Полкана, колотя его по ребрам то пятками, то рябиновым кнутовищем. — Н-но, тигра полосатая, пантера рябая, танка немецкая! — наделял его самыми оскорбительными прозвищами.

Хоть бы что моему мерину, словно не спина у него и не ребра, а броня, как у танка, — хоть снарядом пробивай. Напился вдоволь, переступил с ноги на ногу по каменистому речному дну и тогда только тронулся с места.

Наконец-то Полкан одолел бугор и остановился возле кузницы. Я сползал с него, как с колокольни, боясь покалечиться и, когда соскочил, шагнул в открытые ворота кузницы, дядя Федор Митрофаныч встретил меня сердитым и колким, на что он был горазд, словцом:

— А я смотрю и гадаю: кто ж такой едет-то из-под горы? Не зять ли, думаю, от тещи после блинов? — И, оглядев меня, пристыженного, с опущенной головой, скомандовал строго: — Ну что же стоишь-то, все ить уехали! Цепляй скорее плуг да догоняй.

— Да-а, я не умею, — вырвалось у меня признание.

— От пахари-то, от напашут-то нынче! — покачал головой Митрофаныч. Однако подошел к моим лошадям, попятил их задом к плугу. — Вот валек-то, смотри, — принялся объяснять, хмуря мохнатые, козырьком надвинутые брови. — Расправить постромки, надеть на валек — и вся недолга. Такая уж тут хитрая наука!..

И когда управился легко и проворно, снова заставил меня покраснеть:

— В твои-то годы мы сохами пахали. А соха-то не то что плуг, подержи-ка ее на руках.

Я буркнул «Спасибо, дядя Федь», дернул за вожжи, лошади круто взяли влево, и плуг перевернулся вверх колесами.

— От горе луковое! — воскликнул Митрофаныч. — Да рази так-то повертывают, а? Ноги ить лошадям попорешь! От работнички пошли, от пахари! — Он снова подошел, повернул лошадей, как положено, и наказал, провожая: — Смотри, лошадей не попорть, потом не рассчитаешься. От пахари!..

…Первое время я ничего не замечал вокруг себя, потому что все мое внимание остановилось на плуге, на том, как, беспрерывно поскрипывая, катятся его железные колеса, слегка покачивается рама да врезаются в мягкую землю два блестящих лемеха, отваливают вправо черные, будто маслом помазанные, пласты. Потом, по мере того как плуг мой пошел ровнее, я стал посматривать на других. Вот идут гуськом впереди запряженные чарами лошади, покрикивают, похлестывают кнутами ребята, и растут за ними, ширятся вывернутые наизнанку пласты, кружатся и горланят над черной их полосой такие же черные птицы, — выискивают на пашне себе пропитание. А над нами разливается вольно безоблачная синева, по-весеннему греет солнце, и дымится пашня под солнцем, дрожит прозрачной зыбью. А пройдет еще три-четыре дня, и засеют нашу пашню семенами, а там зазеленеет она — и пойдет и пойдет подыматься на этом месте хлеб. Люди нам скажут спасибо, бригадир запишет трудодни, а осенью получим, выходит, свой хлеб. Подумав так, я вдруг забыл про все свои злоключения, и легко мне сделалось, будто взрослым я стал, настоящим пахарем.

И тут заметил я, как старые ботинки мои раскрыли «рты» (взамен моих потерянных отчим оставил свои, потрепанные). И жаль мне их стало — развалятся последние, в чем тогда ходить? Разувшись, я так и пошел за плугом мягкой бороздой, от которой отдавало полуподвальным холодом и зябли ноги. Потом уже, как обвыкся, притерпелось…

— Сто-ой! — послышался крик переднего, Васьки Бугорского.

— Переку-ур! — подхватили другие.

Утром ребята покидали свои пиджаки в общую кучу, поодаль от крайней борозды, и условились: как дойдет до этой кучи наша пахота, так и перекур. Остановив лошадей, мы разобрали свои пиджаки и уселись на край борозды. Ребята закуривают, но табаку настоящего наскребли на две закрутки и потому пустили их по кругу: затянись разок, другой — соседу передай. Протягивают и мне, а когда я отказываюсь, ребята подшучивают:

— Как уехал из деревни, так сразу нос задрал.

— Интеллигенция, ну как же.

— То-то лошадей он боится, как в Москве пожил.

— Ха-ха-ха!

Я ответил, что не в Москве, а за Москвою жил, потом в Огаревке, но тут вступился за меня Васька Бугорский:

— Довольно нападать-то на моего соседа.

— Ды-ды-дда… хы-х-хватит, — поддержал его Ленька Баранов.

Ленька и Васька постарше других, и потому меня оставили в покое. Но до поры до времени.

Когда мы кончили пахать, я снова замешкался, пытаясь взобраться на Полкана, — подвел его к плугу, ухватился за гриву да сорвался. И ребята снова захохотали, а громче всех арсеньевские: Петька Родионов, Глухов Иван, Мишка Антипов.

— Ладно, ладно вам, — махнул на них Васька Бугорский. И повернулся ко мне: — Смотри, как надо садиться-то.

Кинул конец повода через голову лошади, одной рукой ухватился за холку, ногу на повод, раз — и верхом уже сидит, как лихой кавалерист. Попробовал и я так же, да снова сорвался под дружный смех ребят. И тогда подошел ко мне Ленька Баранов, молча подсадил на Полкана.

Ребята пустили лошадей вскачь, за ними поспешил было и мой Полкан. Но он, казалось, только и был создан для того, чтобы тянуть плуг или шастать вразвалку. А как бежал сейчас, лучше бы шел прежним своим ходом. Не бежал, а подвигался какими-то рывками, так что спина его то проваливалась, будто в яму, то вздымалась кверху, и я, подпрыгивая, падал на его твердую, прямо-таки дубовую холку именно в тот момент, когда она подскакивала. Тщетно я натягивал повод, пытаясь остановить это скачущее деревянное чудовище. Не помогало и то, что я хватался, придерживаясь за гриву, — мерин бежал и бежал, качаясь, как старая колымага. Я хлопался и хлопался задом о холку, как о доску, и от этих ударов у меня екало под ложечкой, больно отдавалось во всем теле. Я вспомнил, как год назад, когда жил еще в подмосковном поселке, увидел на берегу озера перевернутую вверх дном ребрастую лодку, сел на нее верхом, воображая под собою конька-горбунка, — именно такую вот лодку с острым килем, перевернутым вверх, и напомнила мне эта кляча. Я готов был соскочить на ходу да пойти пешком, но разве спрыгнешь с этакой каланчи? О, хоть бы скорее деревня, скорее бы конец!..

— Ну как, понимаешь, лошадки? — встретил меня Луканин.

Превозмогая себя, я только буркнул в ответ:

— Лучше бы не садиться на такого.

— А я и не родился, скажи, верховым, правда, Полканчик? — сощурился Луканин, похлопывая мерина по гулкому, как пустой рундук, ребристому боку. И добавил наставительно: — Этому мерину, если кормить его как следует, — цены ему нету, понимаешь, один за полуторку потянет…

Домой я не шел, а еле плелся. Потом уж ни сесть, ни лечь, и за столом никакого аппетита. Мать только головой качала, заметив мой страдающий вид, даже и не спрашивала, что там было со мною, на пахоте.

Так и окончилось мое первое крещение в колхозники, и я как бы оказался на пороге нового дома. Ни вывески, ни двери не было на этом доме, но и так понятно, что входят в него те, кому надо взрослеть.

Пахать я уже привык, а вот в повозку лошадь запрягать — тут приходится помучиться. Возовой хомут тяжелее пахотного, пока наденешь его — пот прошибет. А там седелку с подпругой надо так надеть, чтобы холку лошади не побить. Да шлею хорошенько расправить. Но еще труднее — сладить дугу с оглоблями, особенно если гужи попадутся закаленелые: растягиваешь да стягиваешь их изо всех силенок, а они все как железные. Но вот наконец напялишь гужи на дугу и оглобли, остается хомут стянуть, засупонить. Самый решающий, самый трудный момент. Тут нужны три качества запрягающего: рост, сноровка и сила. А у меня ни того, ни сего. Надо бы ногой упереться в хомут, чтобы супонь затянуть, да нога-то не достает, и в руках тоже сил не хватает.

— Эх, мама, зачем ты меня родила?.. Не способен ты, мальчик, к работе крестьянской, — замечал мне Луканин. — Да рази так-то засупонивают? Так, понимаешь, или хомут порвет лошадь, или, под гору поедешь, с головой она выскочит. Встань на бугорок-то, на кочку какую, да покрепше упрись. Посмелее, понимаешь, пошароваристее будь-то.

А то оглянет мою упряжку, когда, кажется, все на месте, да опять найдет какой-нибудь грех.

— А что ж у тебя дуга-то, понимаешь, наскосяк?

Смотришь — и правда: одна оглобля на четверть от гужа, другая на две выпирает, оттого-то и дуга наперекос. Опять давай возиться с гужами, исправлять свою оплошку.

— Чересседельник-то не на эту сторону. Бабы, понимаешь, только так завязывают. Хлобыщет-то, хлобыщет как! Лошадь, понимаешь, испортишь…

С чересседельником тоже морока. Опутав им петлею одну оглоблю, надо просунуть его через дужку седелки и, подтянув до нужной меры (а как ее определить — эту меру?), завязать так, чтобы на ходу не развязался и в то же время, в случае экстренной необходимости (к примеру, воз перевернется), дернуть за кончик петли да развязать с одного раза, в один момент.

Не раз я пробовал запрягать самостоятельно, а все не выходило как следует. То хомут или чересседельник не затянешь, то оглобли выпустишь так, что лошадь достает копытами до передка телеги. Опя-ять распрягай!..

«А что, обязан я так мучиться? — спросишь иной раз, разозлись на себя и на все. — Почему бы не пойти сейчас в школу, чем копаться с телегой да с плугом? Почему?..» Но тут же и опомнишься, скажешь сам себе: «А почему другие, твои ровесники, также пашут да пот проливают? А почему Горка, мой братец двоюродный, или Павел да Васька Антиповы, которые девок небось не целовали, сражаются с врагом, лицом к лицу со смертью? Почему?..» И тут же затихал в безволии, не мог перечить ни сам себе, ни старшим, меня посылающим на дело нужное. И так все ясно почему…

16 мая. Пахали сегодня на дальнем клину, на рубеже с селезневским полем, что между Средним лугом и Ключиками. Дали по пять гонов, спустились в Ключики, напились из колдобины холодной воды (ключи тут бьют из-под земли, поэтому и луг так назвали). Потом уселись на зеленую травку. Хорошо стало в лугу: трава вовсю пошла, одуванчики зажелтели, жаворонки трезвонят. Ребята постарше подремать прилегли — прогуляли с девками допоздна, вот и не выспались. А нам приказали:

— Вы смотрите тут, чтобы лошади не разбрелись.

Володька Варфоломеев, мой ровесник, озорной и веселый, глядя на них, и себе привалился головой на кочку. А жаворонки над нами заливаются, вроде музыки усыпляют, и солнышко припекает, и земля-то мягкая, как одеяло. Ну как тут не поваляться? Так и заснули незаметно, вповалку.

Неизвестно, сколько бы мы проспали, если бы не грянуло над нами вроде бомбежки. Спросонья вскочили мы — и врассыпную: кто в ближний овраг, кто в противотанковый ров или в окопы, кто-то в трясину рванул, — так и зачмокали ноги. А вслед нам неслось громовое, несусветное, трехэтажное:

— Ах, мать вашу!.. Ах, лодыри окаянные!.. Ах, дармоеды, чтоб вам!

Когда уже опомнились и стали выглядывать, как дезертиры, видим — разбрелись наши лошади вместе с плугами по полю да травку пощипывают, а Луканин костит почем зря подвернувшегося Ваську Бугорского. Потом кнут схватил да вдогонку за ним, хотя и родственник ему Васька, племянником приходится.

— Ах, лежебоки окаянные! Ах, мать вашу!..

Не только матерей, но и бабушек, прабабушек наших припоминал Луканин, осыпая градом самых отборных слов, на что он в минуты гнева был отменно способен. Делать нечего, пришлось выходить нам с повинной. Сначала Ленька Бугорский, Петька Родионов — кто посмелее, за ними другие потянулись, прячась от стыда друг за друга.

— Зачем вас посылали, спать или пахать? — продолжал Луканин яриться, весь красный от гнева. — А если лошадей попорете, понимаешь? Ах вы, зеленое отродье, навязались на меня! Ах, недоноски, так вашу, переетак!..

Вобрав голову в плечи, будто кнутом нас хлестали по спинам, мы собирали своих лошадей, распутывая вожжи и постромки, заводили их в борозду. И когда уже наладились совсем, донеслись до нас последние угрожающие слова:

— Всех перештрафую, мать вашу так! Чтоб нынче вспахать этот клин! Хоть до ночи ковыряйтесь. Я вам покажу, понимаешь, как спать белым днем!..

Удалился наконец Луканин, вылив на нас весь свой бригадирский гнев. А мы все шли, как побитые, брели за плугами да гадали, как же так неладно получилось. Не ждали, что Луканин появится именно в такое время, — думали, к вечеру, как бывало. Да и спали-то совсем недолго — чуть-чуть только солнце подвинулось… Потом, пообсудив все это, расхохотались сами над собой.

— Здорово он тебя опоясал-то? — смеялись над Васькой Бугорским. — Ну, и гнал он тебя, как теленка по зеленям!

— Ха-а-ха-ха-ха!

Васька только отшучивался, не признаваясь. Спорили, оштрафуют нас за такую провинность или простят на первый случай. У Луканина бывало такое: заявит правлению, возьмут да скинут трудодней пять или десять.

— Ладно, давайте нажимать, — скомандовал Васька Бугорский. — Кончим до вечера, глядишь, и отмякнет Луканин.

18 мая. Два дня подряд возим навоз с колхозной конюшни на поле. Работа тоже не из легких, а может, и потруднее, чем пахать. Накладывают его на грабарки бабы, а скидывать приходится нам самим — кто тебе в поле поможет? Приедешь на место, станешь подымать боковой щиток у грабарки, а силенки-то не хватает: пудов двадцать на грабарке навозу, а то и больше. Если же валами скидывать, по навильничку, так и вовсе целый час будешь копаться. Пока приспособишься, подденешь щиток навильником да поднатужишься плечом, руками, пока сбросишь остатки с грабарки да оскребешь ее почище, смотришь — ребята постарше да половчее разгрузились, погнали обратно. Скорей-скорей положишь щиток плашмя, чтобы сесть на него, вскочишь и ну нахлестывать лошадь, догнать норовишь.

Вчера Луканин все косился на нас — видно, задел его случай на пахоте. А нынче вроде подобрел. Встречается возле риги Парамоновой, когда мы обратно с поля ехали, и спрашивает:

— Ну как, ребятки, возите помаленьку?

— Во-озим, дядя Василий, — отвечаем хором.

— Давайте, давайте, понимаешь, пошевеливайтесь.

— Воняет больно, — сострил кто-то, намекнув на черную нашу работу.

— Ах, греб вашу мать! — снова вскинулся Луканин. — Воняет им… А хлебушек едите, понимаешь? А картошку лопаете? Откуда они берутся-то, а? Земля-то — она что брюхо ваше: что потопаешь, то полопаешь. Ишь они — воняет…

— Лошадей-то замучили, — возразили мы ему. — Каждый день в работе, а чем их кормим-то? За всю посевную овса не пробовали.

Что правда, то правда: лошади у нас костями, можно сказать, гремят. Сейчас хоть в ночное стали гонять, трава пошла. Да скоро ли поправятся они от такой-то работы?

— Сам знаю, понимаешь, — обмяк вдруг Луканин. — Был бы овес, думаете, жалели бы? От нужды, от войны все идет-то…

Луканин поддел козырек заношенной кепки, который все нахлобучивался на глаза, опускаясь чуть не до носа, — длинный был козырек, из толстого картона, — потом совсем снял кепку, вытер рукавом розовую лысину и закончил примирительно:

— Так-то, ребятушки. Война, понимаешь, приходится терпеть…

Понравился он в этот раз: простил провинность на пахоте.

25 мая. Нынче провожали в ремесленное училище ребят и даже девок из соседнего Никольского сельсовета. Например, Лешку Кулагина, Дуську Новикову из Ушакова, Лешку Кургузова и Кольку Короткова из Чадаева, — всех я не знаю. Взяли их по мобилизации, матери и родные плакали на проводах, будто на фронт провожали. Да и правда, ну что им — по четырнадцать, пятнадцать лет. А посылают-то не куда-нибудь поблизости, а в Сибирь, за тыщи верст. Мало ли что дорогой может случиться, да и там, в ремесленном, — не у маменьки родной.

Из нашего сельсовета пока не призывают, но тоже небось не обойдут. Кто же тогда будет работать в колхозе?

2 июня. Уф! — можно вздохнуть: посадили свою картошку. Колхоз отмерил нам пятнадцать соток, как и всем приезжим (у колхозников было по тридцать-сорок соток, так и остается). Да ладно, с нас и этой земли хватит, и так еле раздобыли картошки на семена.

Сажали вместе с Василь Павлычем и тетей Варей. У нас в колхозе давно так принято: сажают и убирают картошку совместно два или три дома, потому что работать вместе сподручней. Василь Павлыч борозды нарезал сохой, а я лошадь водил. Пробовал и соху держать, да тяжкое это дело, оказывается. Был бы я ростом повыше, а то чуть не наравне с ручками сохи: ни налечь на них, чтобы в землю углубить, ни поднять, когда надо. Прошел две или три борозды — и дух из меня вон. Да и сажать тоже нелегко. Отдал я Витьке лошадь водить, а сам плетушку взял с картошкой. Прошел одну борозду, другую и третью — чувствую, спина начинает болеть, пот глаза заливает. Как же, думаю, бабы-то работают нагнувшись? День работают, два и три подряд. А колхозную больше недели сажали. Всем, выходит, достается картошка. И мужикам, у которых руки от сохи дрожат, ложку за обедом не держат, и бабам не меньше того.

Живем мы по-прежнему кое-как, со дня на день. Не живем, а существуем, можно сказать. Хорошо еще, ржи насобирали возле риги, насушили да мелем на ручной мельнице. Да кавардашки выручают: то я схожу на поле в свободное время, то Шурка с Мишкой. А мать у нас все не опомнится после болезни, ходит только по дому как тень да мешки колхозные чинит (дали ей полегче работу из-за болезни). Но все-таки молодец она у нас, без нее мы и вовсе давно бы ноги с голодухи протянули. То банку молока, пару яиц у кого-нибудь попросит да щей наварит из кислого щавеля — вкусно у нее выходит! То квасу молодого приготовит с лучком, с травой огуречной да молоком побелит. Или пирог сочинит из картошки, обжарит в печке — и ешь его с таким аппетитом, будто неделю не ел. Хоть недолго держится в желудке такая еда, а поешь — можно с голодным равняться. Дотянуть бы так до новины, а там, глядишь, и хлеба дадут на трудодни — перебьемся как-нибудь.

Сейчас бы я кончил шестой класс. Как подумаешь про школу, так сердце защемит и слезы на глазах — жалко, что пришлось ее оставить. Даже песня сама собой пришла, как мать моя пела, когда невеселой была. Только слова я по-своему переиначил:

Проходит наше время молодое

Без отдыха, в заботах и трудах,

О, где ты, мое детство золотое,

В каких ты заблудилося лесах?

Я жил себе, и горюшка не знал я,

И вдруг на нас нагрянула беда —

Смешала все она, пораскидала,

Как бурная весенняя вода.

Пропел я так однажды на пахоте, и ребята подхватили за мной. Задумчивые стали, невеселые — никого не радует война.

3 июня. Утром, как только пробил звонок на работу, из-за бугра со стороны Гамова выскочил самолет — низко, низко летит. Глянули — крест на нем, свастика фашистская. Кинулись мы по домам, да не успели добежать, как грохнуло страшнее грома. И так три раза подряд, даже уши заложило. Опомнились и слушаем: не повернет ли обратно? Вроде затихло. Побежали смотреть, а стекла в крайних избах — у Бузовых, Тимофеевых, в Федосеевом доме — так и повыбило воздушной волной. Прошли по «барскому» саду, смотрим — воронка от бомбы. Небольшая, метров пять в диаметре, и неглубокая — видно, бомба невелика. Метров за двести — еще одна, за нею третья. И все на пустыре были сброшены. Мы спорили да гадали: и зачем это понадобилось немцу бомбы сюда бросать? Или в деревню нашу метил, да не попал, или наш «ястребок» за ним гнался, а тот со страху сбросил лишний груз. Скорее всего, побоялся немецкий ас зениток, которые стали хорошо защищать нашу станцию, — надо же куда-то сбросить груз да похвастаться перед командованием, что разбомбил такой-то важный объект.

28 июня. Авария сегодня у меня. Дали дурочку лошадь, у нас ее так и зовут — кто Бурей, а кто Метелью. То ничего, то ударит ей в голову — и понеслась черт-те куда. Так и со мною вышло. Возил я сено к сараю, что рядом с конюшней, два раза съездил — ничего, а на третий — какая муха ее укусила? Только проехал мимо Чумакова дома, откуда спуск начинается к сараю да к речке, как хватила моя Буря под гору — удержу нет. Я и «тпру» кричу, и вожжи натягиваю из последних сил, а она только голову гнет да летит как очумелая. Завидели такое мужики от сарая, бросились было навстречу, да не успели — вихрем промчалась мимо Буря. А я на возу ни жив ни мертв, только знаю за вожжи тянуть. Был бы мост — лететь бы мне головою в речку. Но теперь переезжают на другую сторону правее, где мелко, и Буря рванула туда. В телеге что-то треснуло, и я, сорвавшись с воза, полетел в кусты…

— Тпрру, тпрру! — кричали мужики, гонясь за Бурей.

А она стоит уже на переезде с передком от телеги, ткнулась мордой в воду и пьет. А воз на боку возле речки — весь развалился.

— Жив, малый? — спрашивает дядя Пантюша, засматривая в кусты.

— Жи-ив, — выдыхаю я.

— Черт вас дери, сопляков таких, — с сердцем выговаривает дядя Пантюша. — Что ж ты разогнал-то ее под гору?

— А кто ее разогнал, если сама она рванула? — оправдываюсь я, выходя из кустов и потирая то руку ободранную, то ногу.

— Небось не замуздал?

— Прямо, не замуздал, посмотри-ка, — говорю.

— Да она и так дура, — замечает Тимофей Семеныч, обходя вокруг воза. — Нешто можно давать такую дуреху мальчонке? Попал бы под телегу — переломало бы всего.

— Какую же я дам, если всех разобрали? — озлился дядя Пантюша. — Слез бы да под уздцы ее свел.

— Сатана с ней не справится, не только мальчонка.

Взглянув на меня, дядя Пантюша сочувственно спросил:

— Не разбился хоть? Лицо вон немного ободрал. Ничего, заживет до свадьбы.

Тут только почувствовал я, как саднит лоб и нос, а рубашка располосована от пояса до ворота.

Осмотрев телегу, мужики заметили, что все у нее на месте, только чека вылетела где-то по дороге да две спицы поломались в переднем колесе. Дядя Пантюша все еще поругивал меня, сам привел Бурю с водопоя, и мы принялись освобождать телегу из-под сена, подлаживать под нее передок.

— Ладно, заменю тебе лошадь, — сказал. — Да смотри в другой раз, не будь растяпой…

Как бы там ни было, а все же я осваиваю помаленьку разную крестьянскую работу. И начинаю понимать, что одно дело — прокатиться на возу, как, бывало, в детстве, под присмотром взрослых, а другое — самому уложить сено да ехать так, чтобы не опрокинуться на неровном месте или на спуске под гору, как вышло у меня. Тут за все ты в ответе, наравне со взрослыми. Сидишь на возу, на душистом мягком сене, — приятно вроде сидеть, распахивая рубашку навстречу теплому ветру, оглядывая ближние и дальние поля. А все-таки не то, что в беззаботном детстве, — все думаешь, как бы там чека не выскочила ненароком, да вожжи не запутались, седелка или хомут не хлобыстали, да колесо не подвернулось бы на ухабе…

22 июля. Недавно мы перешли от тети Маши Черниковой в колхозный деревянный дом о двух окошках, где когда-то было колхозное правление, а потом кладовка. Это рядом с Кузнецовыми. Избу дал колхоз на две семьи — нам и Бузовым, тоже вернувшимся из-за войны в деревню. У нас пятеро, а у наших однодомцев и вовсе шестеро: дядя Миша, которого отпустили по болезни из армии, жена его, тетя Нюра, восьмилетняя Валька и маленький Вовка, тети Нюрин брат Сергей — постарше меня, и бабушка Дуня, тети Нюрина мать.

В новом доме так же тесно, как было у Черниковых, но веселее: у каждого из нас права на жительство равные. Мы только завидовали, как и нам когда-то в Огаревке, что вот, мол, хорошо тете Нюре — дома ее хозяин, дядя Миша, а с хозяином и прожить легче.

Только стали привыкать на новоселье, как беда на нас, будто гром среди ясного неба. В полдень, незадолго до звонка на покос, зашла к нам почтальонка тетя Дуня Родионова и протянула треугольник из тетрадного листа.

— Ой, Дуняш, легка ты на помине! — обрадовалась мать. — А я себе думаю, что же это мой не пишет. Цельный месяц ни слуху ни духу, думаю себе, не случилось ли что?

— Не говори, Маш, только и жди того, — поддакнула почтальонка. — Как приходит кому похоронная, так и ноги не идут, хоть бросай эту почту… Ну, я пойду, — заторопилась Дуняша, — дай бог, чтобы твой жив остался.

Осмотрев треугольник с адресом, нацарапанным простым карандашом, мать осветилась как-то изнутри, так что ямки заиграли на впалых щеках, и протянула его мне. Я бросил доедать обед, мельком взглянул на письмо и не поверил:

— Ма, а почерк-то не его.

— Ой! — вскрикнула она, темнея лицом. По малограмотности не разобрала, конечно, чужого почерка, обрадовалась — и вдруг такое. — Может, поранили и написать не может?

Я развернул треугольник и принялся читать бледное карандашное письмо со всеми его ошибками.

«Здравствуй незнакомая Марья Григорьевна, пишет вам тоже незнакомый товарищ вашего мужа Демида Матвеича.

А пишу я вам и собщаю, что ваш муж Кузнецов Демид Матвеич убит осколком минным в голову, погиб на моих глазах…»

— Ох, — проговорила мать, безвольно опускаясь на скамейку.

— Может, ранен только, а тому показалось, что убит, — ободрил я мать, хотя мысленно поверил неизвестному мне человеку. — Похоронки-то нету пока, может, и неправда.

Тут отворилась в избу дверь и вошла бабушка Дуня.

— Звонок ударил, — обратилась ко мне, — на покос пошли.

— Ну, ладно, мне пора, — подхватил я кепку и, взглянув на мать, сутуло привалившуюся к столу, попытался ее успокоить:

— Ты, ма, не плачь… может, ошибка это…

31 июля. Пришла похоронка, извещение из райвоенкомата: «Кузнецов Демид Матвеевич… погиб смертью храбрых…» Где-то в Ульяновском районе, за Белевом и Козельском. Стало быть, правду сообщал нам в том треугольничке его товарищ: получил наш отчим противотанковое ружье и в первых же боях погиб. Вот тебе и «белобилетник», непригодный к военной службе. И молитва «Живые помощи» не помогла. Дедушка Матвей расстроился — не читал он, дескать, молитву.

Странно как-то об этом подумать: жил человек — и не стало. Когда умирают старые, вроде смиряешься. А тут молодые. Ну, сколько моему отчиму? Тридцать четыре… Для меня и для Шурки он отчим, а для Мишки с Клавкой отец. Как бы ни относился он ко мне, пусть и немилосердно иной раз, а все равно его жаль. Я припомнил, как обижался на него, и вдруг почувствовал себя виноватым. Останься он живой, приди ОТТУДА — простил бы ему все, покаялся.

Теперь, выходит, за хозяина я в доме остался.

29 августа. Все лето работал в колхозе. Пахал и боронил, лошадей стерег, сено возил с покоса и копны хлеба к молотильной риге, делал все, куда меня посылал, что доверял, по моему умению и неумению, бригадир. Руки мои стали тверже, кожа на ладонях одубела.

В колхозе работа шла чуть не круглые сутки. Днем косили, вязали, возили снопы к ригам, а по ночам молотили, доставляли хлеб на станцию, в Заготзерно. Даже десятилетним находилась работа: то колосья собирали в поле, то взрослым помогали, насколько было сил. Спать приходилось по три, по четыре часа. И только если дождь пойдет, побольше отдохнешь. Да и в дождь-то находилась работа. Кто зерно сортирует в риге, кто на мельницу отправится (дали уже авансом понемногу хлеба). А чуть только дождь перестанет — идут копать кок-сагыз. Выращивать у нас его начали незадолго перед войной. Летом ребята собирали пух на семена, как с одуванчика, — по целым дням нагнувшись, так что к вечеру спина онемеет. А сейчас копаем корни. Он и правда похож на одуванчик, да только это растение особое, важное сейчас для обороны. Из корней его делают каучук, резину, а резина, известно, куда теперь идет, — все больше для автомашин. Так что не только хлеб или другие продукты дает наш колхоз, но и автомобилям «обувку».

9 сентября. В полдень, когда почтальонка разносила по деревне письма и газеты, дедушка Матвей садился перед своим окном на скамейку и начинал читать районную газету «Голос колхозника», которую прозвали у нас — «Голосок». На этом небольшом, напечатанном листе помещались сводки Информбюро про то, как на фронтах шли ожесточенные бои, как фашисты расстреливали, издевались над нашими, разрушали города, поселки и деревни. Прочитав это в первую очередь, дедушка Матвей принимался за районные новости, посмеивался или прицокивал языком, когда кого-нибудь «протаскивали» за неуправу с колхозными делами, за рвачество или хищение общественного добра.

— Лихо протянули, це-це-це! — восклицал он, поматывая головой.

Радио в нашем колхозе не было, все новости с фронта и тыла мы узнавали из газет. Обступив чтеца, люди слушали, вздыхали и сочувствовали, одобряли или поругивали. Даже Игнат Богоявленский, совершенно не умевший читать, и тот брал в руки районку и, перевернув ее вверх тормашками, вещал как громкоговоритель, так что и у нас, через речку, от избы Богоявленских все было слышно.

Когда дедушка Матвей кончал читать и свертывал «Голосок», я просил у него газету и начинал просматривать заново. Короткие заметки о колхозных делах казались мне до того простыми и знакомыми, что я невольно сопоставлял их с тем, что видел своими глазами. Пишут, к примеру: в таком-то колхозе дружно убирают хлеб, такие-то колхозники выполняют по полторы-две нормы, рожь молотят и фронту отправляют. «Так же и у нас ведь делается, — размышлял я. — Стоит заменить название колхоза, поставить фамилии наших людей, другие цифры — и вот тебе заметка…»

Я начал примечать, что делается в нашем колхозе, где хорошо, где плохо, прислушивался к разговорам, спрашивал и записывал себе на память. Потом накатал целых полтетрадки про то, как в нашем колхозе хлеб где еще не покошен, где не повязан или в копнах стоит, скоро уже осень, и надо бы торопиться, потому что хлеб нужен фронту, — написал об этом и даже не подумал, как примет мою заметку колхозное начальство, если ее напечатают. Но, кажется, ни в чем не соврал, фамилии и цифры поставил правильные, председателя или бригадира не упоминал, — словом, безобидная должна быть заметка. Затем поставил свою фамилию, сложил пополам тетрадные листы, склеил вареной картошкой конверт из той же тетрадки, указав адрес редакции (нашел его в газете), и отдал почтальонке.

Прошло с неделю. Как только тетя Дуня приносила свежие газеты, я тотчас же бежал к дедушке Матвею взглянуть на свою заметку. Но ее все не было. Отчаявшись, я подумал, что, может, не дошла она до газеты, и написал другую: авось повезет. Но следующий номер ошарашил и меня и колхозное начальство. Первым увидел мою заметку дедушка Матвей.

— Це-це-це, а кто же это наш колхоз пропесочил? — поцокал он, впиваясь в газету.

Я глянул через его плечо и обомлел от радости: под небольшим столбиком печатных строк стояла… моя фамилия. А назвали мою заметку, — ой-ой, будто по голове меня ахнули, — «Преступно затягивают уборку». Так и было написано черным по белому. Я молниеносно, быстрее дедушки Матвея пробежал глазами всю заметку и растерялся: здорово подправила редакция! Получалось так, что тучи беспросветные нависли над нашим колхозом и хлеб остался в поле, как у Некрасова несжатая полоса.

— Это что же, малый, це-це-це?.. Ты, что ль, протянул каш колхоз? — поднял на меня дедушка Матвей хитрые глазки.

— Н-нет, — соврал я, оправдываясь.

— А кто ж тогда, Иван Ветров?

Я молча отступил от дедушки Матвея, а тот головой замотал:

— Ну, достанется тебе от правления, если так. И надо же — колхоз свой протянул!..

В тот день я ходил сам не свой, будто зельем меня опоили. То закипала кровь от радости, что вот и напечатали первую в моей жизни заметку, и теперь читают ее не только у нас, но и во всем районе. А то вдруг холодело все внутри от мысли, что позовут сейчас в правление да и начнут меня песочить: нашелся, дескать, сочинитель, материно молоко на губах не обсохло, а он колхоз свой протаскивать. Хлеб-то скоро весь уберут, а ты там пишешь — «преступно затягивают»…

И действительно, шила в мешке не утаишь. Скоро все узнали, что заметка — дело моих рук (этому помогла почтальонка, припомнившая мои письма в редакцию). Дедушка Матвей вступился за меня, объяснил правленцам, что не иначе научил кто-то малого, вот и написал, — мыслимо ли, дескать, сочинить глупому подростку такую критику? Поговорили-поговорили правленцы, покосились-покосились на меня и притихли, будто ничего особенного не случилось. Да только ненадолго. Приходит через несколько дней газета, а там опять заметка про наш колхоз: «Покончить с отставанием». Не ждал я, чтобы этак залпами бабахали мои заметки.

— Кто ж это тебя научает-то? — допытывался дедушка Матвей. — Смотри, малый, брось ты эти штучки!

Потом и матери пожаловался: что это, дескать, твой малый-то пишет под чужую дудку, кабы не попасть вам в большую неприятность. Мать, конечно, заохала, поругала меня, наказав бросить баловство, которое не приведет к добру.

Но следующая заметка оказалась похвальной: я написал, как наши колхозники работают по-фронтовому, днем и ночью молотят, отправляют красные обозы с хлебом. Теперь уже никто, наверное, не сомневался, что заметки в «Голосок» пишу я, а не кто-то другой, и в шутку, а кто всерьез называли меня селькором. Я приободрился, присматривался ко всему, готовый взять любое событие на карандаш, писать свои заметки изо дня в день — только печатай, районка!..

А сегодня, подгоняя лошадей к конюшне, услышал, как прокричала с бугра почтальонка:

— Эй, мальчик, иди-ка деньги получи!

«Какие еще деньги?» — подумал я, направляясь к дому Родионовых. И вспомнил про крестную с дедушкой: может, они нам прислали? Оказалось, из «Голоска». Гонорар за первые мои заметки. 36 рублей 92 копейки… Я второпях расписался, где полагалось, подхватил деньги и с бьющимся сердцем, сдерживая себя, чтобы не помчаться что есть духу, быстро зашагал домой. Правда, деньги были невелики, но разве в этом дело? Главное — первый мой гонорар!

Дорогой я все думал, куда же их деть, эти деньги. Ботинки стоят не менее полтысячи. На кепку новую тоже не хватит. Хлеба купить на базаре — сто рублей буханка стоит, опять не выходит. «Стой, стой, — подумал, — отдам-ка я их матери, задолжала она кому-то за военный заем». Конечно, и на заем гонорара мало, но разве трудно мне написать еще десяток таких же заметок?.. Придя домой, я протянул матери все до копейки, она удивилась поначалу, но, узнав, откуда деньги, нахмурилась:

— Хватит тебе, малый, колхоз-то свой протаскивать. Через твою писанину нам ни работы не дадут, ни подмоги от правления.

15 октября. — Мам, а все-таки пойду я в школу, — сказал я на следующий день после того, как выкопали свою картошку.

— Ох, малый, до ученья ли тут? — вздохнула она. — Видишь, я больная, может, недолго и жить мне осталось. Кто будет кормить-то Мишку да Клавку? Разве наработается одна Шурка на всех?

— Зиму отучусь, а летом опять пойду в колхоз, — затвердил я упрямо.

— А много ли ты летом-то заработаешь?

— Нынче вышло больше сотни трудодней, и на следующее так же. По воскресеньям буду работать.

— Ну ладно, ладно, попробуй, — махнула она рукой. — Только не знаю, в чем ты будешь в школу ходить. Ботинки на базаре — не подступишься, а там и валенки нужны. Не знаю, малый…

И вот 3 октября, с опозданием на месяц, я отправился в Измайлово, снова в шестой класс. «Ладно, — думаю, — год пропал — не так еще позорно, иные по два, по три года в одном классе сидят». Учебники у меня все уцелели, а тетрадей небось в школе дадут. Ничего, что старые на мне ботинки, главное — учиться получше…

Первый же диктант прошел у меня на «отлично», первый ответ по алгебре — тоже «отлично». Это потому, что я и летом не забывал учебники, повторял в свободные дни. Учителя сказали, что так и надо сейчас учиться, на радость фронтовикам-защитникам.

Но радовался я так недолго, всего полторы недели.

— Довольно, малый, — сказала мне мать. — Шурке теперь в колхозе нечего делать, а тебе Луканин постоянную работу найдет — лошадей стеречь. Сказал, по полтора кило на трудодень дадут, вот тебе и ботинки с валенками. Нынче уж пропустишь свою школу, а на другую осень, так и быть, пойдешь. Что нам на других-то равняться? У кого отцы да матери работают, а я вот никудышная. — И мать замигала, поднося платок к глазам.

— Ладно, так и быть, — говорю, — последний уж год отработаю.

И вот опять я начал стеречь лошадей. Летом приходилось по очереди с Андреем Чумаковым, а теперь, сказал Луканин, до самой зимы одному мне придется. Стою на зоринском бугре, смотрю — отправились школьники веселой кучкой, размахивают сумками. Я только завидовал, глядя им вслед, и не радовали меня полтора трудодня, назначенные Луканиным, не радовал обещанный им хлеб.

28 октября. Стерегу лошадей, а сам наблюдаю: есть умные, есть работящие или смирные, а есть и такие, что хоть сейчас бы сдал их на колбасу. Да жаль, что мало их в колхозе, приходится мириться, раз война. Через эту войну другими вроде лошади стали. Одни — озлобленные от работы, другие ленивые или слабые от недокорма. Да и откуда тут быть хорошим лошадям, когда работаем на них без передыха, а кормим — лишь бы ноги не протянули. А то еще молодых по третьему году стали запрягать. Надорвет их кто-нибудь, какие из них будут работники? Мало того, что лошади переменились, — даже и собаки, приметил я, стали злее, потому что их тоже обижают, недокармливают. Иной покажешь только хлебушка, так она все руки оближет или в дом тебя, как предательница, пустит, хоть ты и чужой…

Задумался я так и не заметил, как подошел к табуну Михаил Яковлевич. Не дойдя до Разбойницы, он закинул руку за спину, чтобы обротью не отпугнуть, и подходит, подходит к ней, протягивая свободную руку, приманивая коркой хлеба. Да только не так-то просто поймать эту лошадь: Разбойница, так она и есть Разбойница.

— Тпру, тпру, милая, тпру, тпру, — ласково оговаривает ее Михаил Яковлевич, подходя сбоку и пряча за спину оброть.

Вот уже, кажется, совсем подошел, за гриву только схватить. И тут — фью! Только хвост взметнулся перед ним, поминай ее как звали. Дала полкруга возле табуна — и снова пощипывает траву, а сама одним глазом косит в его сторону.

— Эй, мальчик, помоги-ка лошадь поймать! — кричит Михаил Яковлевич.

Делать нечего, иду на выручку, хотя наперед уже знаю, что толку из моей помощи не будет: сам черт ее не словит, если заупрямится. Слышал я, как ушаковский парень ловил однажды такую лошадь: лягнула она его под дых, так и «мама» не успел сказать — наповал убила. «Как бы, — думаю, — и меня не угостила». Но все-таки захожу с одной стороны, а Михаил Яковлевич — с другой. Он подходит неторопливо и сутулясь, стараясь не показать из-за спины оброть, и я приближаюсь также тихонько. Да ведь у лошади два глаза, обоих она и видит. Когда осталось, кажется, рукой только достать до гривы (Михаил Яковлевич высокий, мог бы, пожалуй, схватить), — вдруг скачок, копыта в стороны, и мы, вовремя отпрянув, только руками развели.

— Тьфу, хоть бы ты ослепла на это время! — не выдержал Михаил Яковлевич.

Я тоже так думаю: ослепить бы ее чем-нибудь, к примеру, шашкой дымовой, как на фронте врага, а потом и лови.

— Да что же ее не спутали-то? — в сердцах восклицает Михаил Яковлевич.

— Так уж конюха выпустили, — отвечаю. — А хоть бы и спутали, все равно ее не поймать.

— Что же теперь делать-то? — говорит он растерянно.

— А вон еще, дядя Миш, — киваю в сторону гнедого мерина, который отделился от всех и тоже косит на нас глазами.

— А ну его, тот и вовсе злее немца, — отмахивается Михаил Яковлевич.

Это точно, хуже Гитлера — не зря же прозвали его Кусачим. Не ногой, так зубами хватает каждого, — ни ласки на него не действуют, ни хлеба кусок, ни кнут. Этого на конюшне только лови, да и то умеючи… А то еще Ревун есть такой — как заревет, вроде Геббельса, не своим голосом, как забормочет, ну прямо смех разбирает!

— Дядя Миш, возьми вон Петушка, — советую. — Не лошадь, а золото. Как бы Луканин только не заругался, каждый день он в работе.

— Нельзя, мальчик, нельзя, если работал. Лошадям тоже отдых нужен. Давай уж лучше Буланчика, хоть и ленивый он.

Буланчик весь желтый, как овсяная солома, — и правда самый ленивый из всех лошадей. А смирный такой, что любой его поймает, хоть пятилетний. Зато и не разъедешься на нем — ни на кнут, ни на палку он и внимания не обращает. «Дяде Мише этот в самый раз», — подумал я. Всегда спокойный, уравновешенный, Михаил Яковлевич и ездить любил не спеша, кнутом подгонял в самых редких случаях, да и кнут-то у него такой был легонький, что и мух им, кажется, не отгонишь…

Замечаю, что у лошадей, как и у людей, тоже разные характеры. И прозвища у них, по виду или поведению, почти всегда совпадают. Взять того же Буланчика. Что буланый он от головы до копыт, то это верно. Да не Буланым же его зовут, а Буланчиком. Это потому, что смирный он такой уродился да послушный. Баловали его маленькие ребята — то травки подсунут зеленой, то хлеба кусок, — катались, учились ездить на нем, вот и прозвали ласково: Буланчик да Буланчик. А то Синичка есть такая — телом длинная, красивая, темно-синей масти. Во что ни запряги ее, каким бы тяжелым ни был воз — никогда не подведет. И главное, ни кнут ей не нужен, ни окрик — просто умница из умниц. И мать ее такой же была, не зря же прозвали Ударницей, когда хозяин Петр Семенович Антипов отдал ее в колхоз.

Или Полкана взять. Припомнил я, как работал на нем, и стыдно стало: обижал я его, колотил да позорил распоследними словами, а то и попить-поесть ему вовремя не давал. Ну тихоход он, ну стареет на глазах, а кто еще больше Полкана поработал? А теперь, сказал недавно Луканин, сдавать его придется: и зубы у него плохи, и засыпать стал на ходу, вряд ли выживет зиму. Лучше бы Разбойницу сдать или Бурю — такие они взбалмошные, что никакого сладу. Ни в табуне их не поймать, ни с горы по-хорошему не съехать. Только сейчас я понял, какой это умный и добрый коняга — Полкан. Бывало, подведешь его к телеге, так сам в оглобли становится, сам и голову нагнет, чтобы хомут я мог надеть. А что он первый раз покапризничал, когда я, помню, пахать собрался, так это, оказывается, привычка у него такая — испытать новичка, на что он способен. Зато уж если узнает, что ты к нему по-доброму, так готов разорваться на любой работе, без слов тебя, вроде человека, понимает. И вся вина его разве в том, что худоба он такой, мослы да ребра остались. Но как тут винить, когда мы недокармливаем своих коней, да к тому же и старый он стал, наполовину беззубый. Жаль мне теперь Полкана, до слез его жаль.

22 ноября. В последнее время дедушка Матвей запустил счетоводство — не в силах был один управляться. Трудодни записывал с опозданием чуть ли не на целый месяц, и колхозники не раз его за это поругивали. Тогда-то и вспомнил он про меня: а вот, дескать, мальчик грамотный, давайте мне его в помощники. Научу, мол, счетоводному делу, глядишь, и меня по старости заменит. Не знаю, что говорили ему правленцы, может, и укоряли меня газетными заметками, да только все решилось в мою пользу; назначили меня с 15 ноября в помощники дедушке Матвею. Я обрадовался, потому что зимой и взрослым не хватало работы, а таким, как я, и вовсе. Определили мне двадцать два трудодня в месяц — это два пуда хлеба, если по полтора кило на трудодень. Как же тут не радоваться?

Новая моя обязанность дается просто. В небольшую, размером в полтетрадки, трудовую книжку, разграфленную карандашом под линейку, надо записать с бригадирского «перечня», как называл Луканин свои ведомости, что делал колхозник в такой-то день, сколько сделал и что ему полагается за его работу. Вся трудность состояла в том, чтобы не спутать нормы выработки и положенные за них расценки. Если, к примеру, колхозник перевез с поля к молотильной риге 10 копен ржи, а по норме требуется перевезти 8 копен и за это начисляется 1,20 трудодня, то и рассчитывай:

1,20/8 = 0,15 X 10 = 1,50

Следовательно, требуется начислить за данную работу полтора трудодня. Совсем простая арифметика.

Труднее было в считанные дни наверстать все то, что запустил дедушка Матвей. Началась вторая половина ноября, а трудодни даже за сентябрь были недописаны, запутаны. Заходя в правление, люди спрашивали книжки, чтобы взять их на проверку, а дедушка Матвей откладывал, оправдывался. С утра до вечера я просиживал в правлении, отрываясь только на обед, когда тетя Настя, хозяйка дома, начинала греметь посудой в передней половине. Даже и вечером забирал с собою перечни и книжки, сидел над ними дома при коптюшке. Зато через каких-то пять дней записал и подытожил трудодни за октябрь и взялся за ноябрьские. Тогда только и вздохнул облегченно, впервые почувствовал себя человеком нужным, перед другими ответственным.

Сидеть рядом с правленцами, слушать их взрослые, иногда веселые, а больше всего серьезные и важные разговоры, знать, как решается судьба колхоза, — все это любопытно и занятно для меня. Отрываясь на минуту от книжек, я лупил глаза на взрослых, понимал или старался понять их разговоры, сопоставлял одного с другим, и где-то во мне внутри проявлялись, печатались их образы.

Вот явились в правление председатель с бригадиром. Козлов против Луканина маленький, голова у него не по росту большая, нос тоже большой и с горбинкой. Зимний пиджак с порыжелым воротником сидит на нем неловко и длинно, овчинная с суконным верхом шапка развязана, а уши ее отвисли, как у старого зайца. Словом, вид у Козлова такой, будто гнались за ним злые собаки, — даже и рот раскрыл, дышит запаленно и прерывисто.

— Молотить… без обеда молотить, — договаривает он, не оборачиваясь к Луканину (видно, разговор у них шел про молотьбу).

— И так, понимаешь, молотим каждый день, — отзывается Луканин.

— Молотим!.. А когда начинаем-то, в десятом?

— Так и день-то теперь с воробьиный нос, — оправдывается Луканин. — Пока печки люди истопят, позавтракают да соберутся…

Я смотрю на Луканина. Ростом он под потолок, лицом — как из бани только, нос у него, как говорят, топориком, а глаза маленькие и глубокие, словно пуговки, окрашенные синькой. Не только ростом, но и строгостью Луканин заметно превышает Козлова. Сравнивая их и так и этак, я размышляю про себя: отчего это не Луканин председатель, а Козлов? Наверное, у первого получилось бы лучше, — Луканин поразвязней и пограмотней, к тому же и с виду построже, хотя не прочь иной раз загнуть побасенку.

— Ну как мальчик, привыкает? — перебивает мои мысли Козлов.

— Привыкае-ет, — говорит за меня дедушка Матвей.

— Молодец, ежли так, — похваливает Козлов.

— Ты только перечни мои не бросай, — вставляет свое Луканин. — А то случится, понимаешь, неувязка, а проверить не по чем.

— Я все их сберегаю, — говорю, — вот они, в папке подшиты.

— Правильно, понимаешь, так и делай.

Лестно мне слышать похвалы старших, и я клонюсь над столом, старательно переношу записи с бригадирского перечня в трудовые книжки. Но в этот момент входит почтальонка, выкладывает на стол газеты, деловые послания из района.

— Что тут, понимаешь, «Голосок»-то пишет? — берет Луканин районку и начинает бегать по ней цепкими глазами.

Внезапно взгляд его замирает, глаза расширяются, а нос как бы прицеливается в одну точку.

— Мать честная, опять твоя работа, понимаешь? — оборачивается он ко мне.

Я чувствую, как медленно приливает кровь к моему лицу, стараюсь держаться и не могу, не владею собой. Подскакиваю с места, заглядываю в газету, и глаза мои опускаются.

— А ну, читай, что там намарал селькор наш сопливый, — проговорил сердито Козлов.

От этих слов меня покоробило, голова вжалась в плечи, а громовой голос Луканина будто молотом оглушил:

— «Вни-ма-ни-ю рай-зо!»

Читал Луканин издевательски громко, на критике делал особое ударение и поднимал при этом указательный палец.

— Бре-ехня! — воскликнул Козлов, когда тот кончил. И, метнув на меня суровый взгляд, напустился: — Пишешь, пискленок такой, а что пишешь-то, а? Хлеб молотим? Молотим! А ты что пишешь?

— Я писал, когда не молотили, — буркнул я в свое оправдание.

— Не знаю, когда ты бумагу свою марал, а вижу, что напечатано. Под суд за это надо отдавать!

Не помню, как высидел я перед лицом укорявших, осыпавших меня угрозами правленцев, как удержался за столом, не выскочил на улицу. А вечером, возвращаясь домой, шел с дедушкой Матвеем, и он допиливал меня, все цецекал, пожимая плечами: «Ай, малый, малый, це-це-це!»

28 ноября. Вчера прислали мне вызов из райкома партии и редакции газеты — явиться на районное совещание селькоров. Но лошадь доехать до райцентра не дали. Козлов сказал, что едет туда по делам счетовод и нечего, мол, две лошади гонять в один конец. А дедушка Матвей, уверив меня, что поедет, схитрил в самый последний момент — не поехал. Видно, побоялись, как бы не дошло до райкома или редакции про их нападки на селькора.

21 декабря. Сегодня вызвали в райвоенкомат Козлова, дядю Мишу и дядю Пантюшу Бузовых, Барского Ивана Васильевича, Антиповых Тимофея Сергеевича и Тимофея Семеновича. Дядю Мишу, дядю Пантюшу и Тимофея Сергеевича призвали на военную службу. Остальных, как постарше, оставили в колхозе. Еще у нас стало меньше на три мужика.

31 декабря. Трудным был второй военный год. Пожалуй, не легче сорок первого. Особенно под Сталинградом, на юге и под Ленинградом.

Соберутся мужики в правлении и толкуют: когда же откроют второй фронт, чего там выжидают наши союзнички?

— А того и дожидаются, — говорил Луканин, самый начитанный из наших деревенских, — чтобы немца, понимаешь, голыми руками взять. Пока поборется он с нами, поистратит свои силы, подходи потом к нему да клади его на лопатки. У них, капиталистов, свое на уме, понимаешь…

Год 1943-й

2 января. Принесли сегодня новогодние газеты. Радостные вести: под Сталинградом наши разгромили 38 вражеских дивизий, уничтожили 175 тысяч гитлеровских вояк, взяли в плен 137 тысяч и вдобавок окружили 22 дивизии. Да еще два города взяли — Великие Луки и Элисту. Молодцы наши, поднесли фашистам новогодний «подарочек»! В газете «Правда» перед Новым годом карикатуру поместили: сидит Гитлер, как главный бухгалтер, подсчитывает на счетах, сколько своих потерял, а вместо косточек — черепа да каски от убитых фрицев. Долго, наверно, придется ему подсчитывать.

4 января. Все эти дни сидел в правлении с утра до ночи, заводил на всех колхозников новые трудовые книжки. Настоящих, печатной формы, из района пока не обещают (война, не до этого), и потому я наготовил самодельных: нарезал бумаги и сшил ее тонкими блокнотиками. А из старого плаката сделал табель трудодней всех колхозников поименно. Пусть люди приходят и смотрят, кто сколько выработал. Правленцы за такой порядок похвалили, а дедушка Матвей стал доверять мне свои учетные книги, к трудодням не относящиеся, и я записываю в них по его подсказкам. В начале зимы я уже попробовал поступить на курсы счетоводов. Да не вышло: на мое заявление из райзо, районного земельного отдела, прислали бумажку с отказом — куда, мол, такого, дорасти нужно до совершенных лет. Поэтому учусь у дедушки Матвея, помогаю ему. Работы сейчас через край: он спешит составить годовой отчет и доволен моей подмогой.

А все-таки грустно видеть, как идут мои ровесники или постарше, помоложе, в школу. Мишка Антипов, Петька Родионов, Маруська Глухова, Шурка Барская, Наташка Антипова, Катька Луканина — кто в шестой, кто в седьмой ходят. Маруська Гаврилова, моя двоюродная, в Москву уехала к отцу — там учиться будет. А мне приходится корпеть в правлении, зарабатывать на хлеб. Матери не только не лучше, а хуже даже стало, боимся за нее. Так что надеяться не на кого.

6 января. Получил от крестной письмо. На конверте, вернее, на листке бумаги, который сложен пополам и заклеен с одной стороны, напечатан рисунок: елка в снегу, а за елкой два партизана с винтовками наготове — старик и парнишка молодой, наверно, внук его. Стоят в засаде и врага поджидают. А под рисунком слова: «Смерть немецким оккупантам!» Скорей бы их разбить.

Крестная и дедушка поздравили нас с Новым годом, пожелали нового счастья. А у нас и старого не было. Какое тут счастье, если война идет! И правильно крестная заметила: когда кончится эта жестокая кровопролитная война, про нее напишут много, много книг. И люди будут читать, будут долго ее помнить и проклинать фашистов.

11 января. Нынешней ночью опять у нас беда. Случилось это перед утром, когда тетя Нюра поднялась топить печку.

— Марусь, а Марусь, — позвала она мать, — подымайся, за хозяйство браться пора. Да Шурку-то буди.

Наша мать без Шурки, моей сестры, — никуда, чугунка с картошкой поднять не может. И потому тетя Нюра нередко будила сразу двоих. На этот же раз, не услышав ответа, заглянула на хоры, где спала наша мать, окликнула ее и охнула, принялась тормошить нас:

— Ребятки, подымайтесь скорее, матери-то вашей нет! Не убежала ли куда?

Такие случаи, как прошлой зимой, у нашей матери стали повторяться, и я вскочил, спросонья сунул ноги в валенки и выбежал на улицу. За мной и Шурка с тетей Нюрой. Темно еще вокруг, куда тут бежать? Рядом, в доме Кузнецовых, — огонек в окне, видно, печку затопили. И в доме Чумаковых, за нашей избой, тоже загорелся. Я в один дом, Шурка с тетей Нюрой в другой — нет, не заходила туда мать. За нами выскочила тетя Паша Чумакова. Принялись кричать, побежали под гору, где лаяла на кого-то собака.

— Вот она, вот! — заметила тетя Паша.

Подбежали, а мать на снегу лежит — босиком, в одной душегрейке. Подхватили мы ее да скорее домой.

— Утоплюсь, все равно утоплюсь, — только и твердила она.

— Сглазил кто-то вашу мать, неспроста это с ней, — говорила бабушка Улита. — В Щепотьево надо ее отвезти, лечит там одна от злого наговора.

Да что эти знахарки, подачками их только одаривай. Мать уже не раз бывала в Щепотьеве у «бабушки», поила та ее разными травами да святой водицей, заговаривала да отговаривала, а матери все хуже и хуже.

19 января. Прошлой зимой на людей грипп свалился, а нынче чесотка на лошадей. Почти все лошади болеют — то ли от недокорма, то ли зараза откуда-то пошла. Долго обсуждали в правлении, как их лечить. И поспорили, и поругались между собой. Наконец решили — развести лошадей по домам, обязать каждого хозяина лечить их так же, как, например, свою корову. А способ такой: надо завести лошадь в дом, обмыть ее теплой водой, почистить, дать время обсушиться, чтобы не простудилась на холоде, а потом уже выводить на улицу. Процедура, конечно, не из легких, и кое-кто вначале заупрямился. Но надо же спасать лошадей, без них ведь не прожить. Даже и старика Полкана решили оставить еще на одну зиму. А он уж так обчесался, что на спине и по бокам одна кожа голая — ни шерстинки. Страшный стал, как ископаемый динозавр, так и выпирают ребра из-под кожи. Лечить его передали прежним хозяевам — Чумаковым. Прихожу к ним, а те и не знают, как завести Полкана в избу. Был бы он поменьше, как, например, Казанок. А то ведь такой верзила, чуть не с мамонта, — заведи-ка его через дверь, когда и человеку приходится нагибаться.

Вот Андрей потянул Полкана за повод, тетя Паша с Дусей повисли на шее, стараясь наклонить ему голову, а тетя Поля и я стали подгонять его, подталкивать сзади в раскрытую дверь. Да уперся старый мерин — хоть убей его, ни с места. Двадцать с лишним лет прожил на свете, а такого, чтобы в избу его заводили, не приходилось еще. Не ворота в конюшню или во двор, подумал небось Полкан, пролезь-ка в такую амбразуру.

— Да но же, шкелет облезлый! — подгоняла его тетя Поля коромыслом по заду (хорошо, что смирный такой Полкан, а то бы лягнул ее в отместку).

— Ну иди же, иди, дурачок, — пробовали уговаривать лаской.

Андрей совал ему то сена клок, то хлеба в зубы и все тянул изо всей силы в избу.

— Мать вашу так… с этой лошадью, — не выдержала тетя Поля, которая могла при случае обложить кого угодно по-мужски, сплеча. — Да но же, че-ерт доходной! — и уперлась в него коромыслом.

Измучивши нас и сам намучившись, Полкан, видно, понял, что выхода иного больше нет, наклонился и сунул голову вперед. Тетя Поля и Дуся, повиснув, придавили шею так, что у Полкана колени подогнулись, мы подпихнули его сзади, и мерин, едва не рухнув на ноги, как солдат по-пластунски, просунулся в дом.

И смех и грех, а дело, считай, наполовину сделано.

— Бегите за водой, — скомандовала тетя Поля, — будем печку затапливать…

Зашел я после к Чумаковым — в доме темно от пара, как в бане. А посреди избы, под самый потолок — что-то вроде допотопного чудовища, на Полкана-то не похоже. Пар от него облаком, вода струится по бокам, по ногам, а на полу озеро разлилось — прямо наводнение. Тут же и плетушка кормовая с сеном, а позади уже куча навоза, и тетя Поля, бранясь вовсю, сгребает ее лопатой. Вода под ногами, темно и скользко, сеном пахнет, потом конским, — ну прямо лошадиная баня!

Полкан хоть смирный, а каково было тем хозяевам, кому достались Разбойница и Кусачий? Рассказывали, что иные созывали на помощь чуть не весь колхоз. И хлебом лошадей заманивали, и веревками вязали, а все-таки заводили, вталкивали, всовывали в непривычно низкие избяные двери.

По три дня, по неделе стояли лошади в избах, превращенных в тесные конюшни, и обедали рядом с ними, и спали. А тем временем в колхозной конюшне устроили дезинфекцию, чтобы жители ее, войдя в чистые стойла, оздоровели.

5 февраля. Когда собирается в правлении народ, меня просят почитать газету. И я читаю про все, что делается на разных фронтах и в тылу. Об этом каким-то образом узнали в райкоме партии и написали мне как настоящему агитатору: товарищ такой-то, просим Вас прибыть в райком ВКП(б) для беседы. Вчера в отделе агитации и пропаганды надавали мне политических брошюр, рассказали, что требуется сейчас от агитатора и какие задачи стоят перед колхозниками. Самая первая из них — помогать фронту.

17 февраля. Два дня ездил на санях по деревне, собирал подарки фронтовикам к 25-летию Красной Армии. Кто овчины дает на полушубки, кто шерсти на валенки, готовые носки или варежки, а то овцу или курицу, зерна два-три пуда, яиц десяток или два — у кого что есть. А бывший колхозный огородник, дед Иван с Зоринки (сейчас он уже старый и болеет, не работает) подарил бойцам полных два кисета самосада. Именно он и научил наших деревенских выращивать свой табак. Да крепкий такой, курнешь разок — аж слезы вышибает. Самый, говорят, желанный подарок для курящего бойца. Так что порадуем своих защитников. Это кроме того, что собрали денег не одну тысячу на постройку танков или самолетов. Таких денег, какие внес известный на всю страну колхозник Ферапонт Головатый (100 тысяч рублей!), у наших, конечно, не оказалось — помешала оккупация. Но, как говорят, чем можем, тем поможем. Сейчас об этом в газетах сообщают каждый день, по целым страницам печатают письма на имя Сталина от колхозников, рабочих, служащих и даже школьников. Один вносят по сто с лишним тысяч, по пятьдесят или по десять, другие меньше — не в этом дело. Главное — хоть чем-то помочь нашим воинам.

22 февраля. Завтра нашей славной Красной Армии 25 лет! Молодая наша Армия, а показала себя. Особенно под Сталинградом, где фашистов в пух и прах разнесли — вместе со штабами и генералами. И блокаду в Ленинграде прорвали наши, и на юге крушат немца, за Воронежем и под Харьковом — по всему фронту, считай. Ну как тут не радоваться! В честь такого юбилея от нашего колхоза послали три подводы с подарками бойцам, меня назначили за старшего. В Плавске перед приемным пунктом подвод скопилось столько, что пришлось дожидаться очереди и немного померзнуть. Люди только и говорили: не жаль ничего, лишь бы наша Армия изгоняла скорее фашистов.

24 февраля. Отвез в районную больницу мать. Перед этим она была в ближнем медпункте, в Чадаеве. Там болезнь определить не смогли и направили в больницу. В Плавске врачи сказали, что надо делать операцию, без этого не обойдешься. Мать заколебалась сначала: а вдруг, мол, совсем не подымешься после операции, на кого тогда оставить ребят? Но я уговорил ее, потому что болезнь не проходит. Из Плавска направили в областную больницу, может, там вылечат.

28 февраля. До войны самая близкая к нам мельница была в Чадаеве. Два километра до нее, только всего. А сейчас не работает из-за того, что не смогли запрудить прорванную год назад плотину. И пришлось колхозу оборудовать свою. Раздобыли два небольших жернова, и наши колхозные умельцы Федор Митрофанович Власов да Василий Кузьмич Филимонов долго подбирали, подгоняли шестеренки и разные приспособления. Наконец вчера пустили свою конную мельницу. Большое это облегчение — своя мельница. И время не будем тратить на поездки куда-то, и гарнцевый сбор не платить.

Сегодня все подростки и школьники, даже десятилетние вышли в поле делать снегозадержание. Луканин заболел, мне пришлось за бригадира, и сам работал вместе с ребятами. Глянул к вечеру — все поле как шахматы. С какой стороны ни подует теперь ветер, снег будет задержан. И влаги будет больше весной, и урожай выше.

4 марта. Получил от матери маленькую бандероль, развертываю — клей резиновый. И как это она сумела из больницы прислать, небось попросила кого-нибудь. А клей нам нужен позарез. По осени мы раздобыли у военных негодную автомобильную камеру, надо склеить из нее калоши. Настоящих калош теперь днем с огнем не сыщешь, да и дорогие они. Сейчас все носят самоклейки. Делать их не так уж и трудно, я видел это своими глазами. Сначала скроить резину по размеру валенка, потом зачистить ее края рашпилем, слегка помазать клеем, дать чуть пообсохнуть, прижать плотнее друг к другу — и все, носи и смены не проси. Иные уже вторую зиму носят.

8 марта. Бывало, в этот день всем колхозом собирались бабы и девки, обедали, а потом песни да пляски затевали. А сейчас не до этого, все работают во имя победы.

Получил нынче письмо от матери, пишет, что операция прошла благополучно. Это обрадовало нас больше праздника.

14 марта. Смолол на колхозной мельнице два мешка ржи. Мягко получилось — хоть на блины, хоть на лапшу. Теперь до мая хватит. Вернется из больницы мать — пожалуйста, ешь не хочу.

Три недели мы жили без нее, хозяйничали сами. Шурка варила обед на четверых, обстирывала нас, кормила поросенка и кур. И поняли за это время, что без отца плохо, а без матери и того хуже. Все думали: вдруг не выздоровеет после операции? Наконец-то получаю письмо от нее: встречай на станции, приеду поездом. Я тотчас же бросился к Луканину, попросил у него самую быструю и послушную лошадь — Петушка. Он понесся легко и шустро, сбавил ход только два раза — на подъеме из Среднего лужка да крутого Балабана. К вокзалу я подъехал, наверно, за целый час до прихода поезда, ходил-ходил по перрону — терпенье даже лопнуло.

Мать оказалась бледной, как мел, и легкой, как былинка: едва она сошла с моей помощью с подножки вагона.

— Ох, малый, плохое это дело — больница, — пожаловалась она слабым голосом, когда я усадил ее, прикрыл полушубком.

И стала рассказывать, как положили ее на белый стол, как дали чем-то подышать, потом закружились перед глазами белая комната, доктор во всем белом, и опомнилась она на койке еле живая.

— Ладно, мам, хорошо, что жива-то осталась, — обрадовался я. — Теперь выздоровеешь.

— Хоть бы, правда, выздороветь, — вздохнула мать. — Надоела мне моя болезнь, уж так надоела — хуже самой горькой редьки. Лежу на койке, а в голове одно: что там с вами, как вы там?

Я поглядываю сбоку на тулуп, из распаха которого, как из конверта, виден посиневший с мороза кончик ее носа, и все слушаю, слушаю… В деревню приехали в сумерках. Первое от двери окно слабо желтеет, другое еле обозначено: настолько слабосильна наша коптюшка. Я распахиваю тулуп, спрашиваю мать, не замерзла ли, и помогаю ей подняться. Потом провожаю в избу и тут же выскакиваю: как бы не умчался Петушок, надо распрячь его да поставить на конюшню.

Придя домой, я с аппетитом ужинаю, не замечаю, что оставленная мне похлебка еле «жива» и к тому же «просваталась», прокисла то есть. А мать уже на хорах, там и Мишка устроился, и Клавка к ней подмазывается, хихикает — обрадовалась! Веселее стало на сердце: что бы там ни было, а все-таки рядом мать. Больная, слабая, а рядом…

Просыпаюсь от стука, от суеты возле печки. Шурка гоняет рогачом картошку в чугуне — моет, а мать, сутулясь и постанывая, смотрит, как та справляет кухарские дела.

— Надорвешься, куда ты столько? — останавливает она, когда Шурка, охватив руками ведерный чугун, еле подымает его на загнетку. — Ты неполный-то сперва, а на загнетке бы добавила.

— Некогда тут отбавлять-добавлять, — отзывается Шурка и, подсунув каток под рогач, пытается задвинуть чугун в печку. Но рогач виляет в ее руках, чугун вот-вот опрокинется, мать протягивает руки, чтобы помочь, да какая из нее сейчас, после операции, помощница?

— Машка ты, Машка, лежала бы себе да лежала в постели, — упрекнула ее тетя Нюра, которая тоже хлопотала по хозяйству и вовремя подоспела на выручку. — Ну, кто же после операции такие тяжести подымает, а? Ложись себе да отлеживайся.

— Отлеживайся… — проговорила мать со вздохом. — За кем отлеживаться-то? Тринадцать годков ить ей, — кивнула на Шурку, — а она уж за хозяйку… вся работа на ее плечах… Выздоровеешь тут… Молоко прописали доктора, белый хлеб с маслом, а у нас что? Одни картохи с черным хлебом, да и то экономим. — И замигала, отворачиваясь…

26 марта. Перед приездом матери крестная прислала сто рублей — тоже небось последние, пожалела, что мать в больнице. Вчера был четверг, базарный день, мать дала мне еще полсотни (сэкономила в больнице), и я отправился в Плавск — купить для нее крупы и сахару. Долго торговался там, выбирая, что подешевле, наконец сходливая тетка уступила за сотню рублей пять стаканов пшена. На остальные полсотни купил четыре розовых квадратика вареного сахара — крохотные, меньше половины спичечного коробка. А с виду приманчивые — вот бы с чаем попробовать, а то и забыли, что такое сахар.

— Дорого-то нынче все, разориться так можно, — заметила мать, с невеселым видом принимая покупку.

А что там разоряться, когда и так разорились. Одна надежда на кур (они уже приносят в день одно-два яйца) да на добрых соседей, одаривающих нас по банке молока.

Утром тетя Аксинья Кузнецова принесла нам литровку молока, и мать заварила кашу. Белая она получилась, с желтой пенкою сверху, — такую до войны только ели. Правда, пожиже она вышла той, довоенной: крупы-то у нас всего на две-три таких порции. Да и эту порцию не для себя сварила мать, а поставила перед всеми — ешьте, мол, ребята, нынче праздничек у нас.

— А дальше что? — спросил я мать. — Нам-то хоть три раза по стольку, а тебе что потом?

— Потом — долотом…

31 марта. Райком с райисполкомом находятся в том же двухэтажном доме из красного кирпича, где были до войны, — после немцев дом отремонтировали. Туда я и направился обочиной старой каменки, которая пересекает весь районный поселок, являясь главной улицей. Я не раз уже сюда заходил, но вдруг оробел, когда остановился перед дверью с написанной от руки табличкой:

Райком ВЛКСМ

«Примут или от ворот поворот?» — подумал, легонько приоткрывая дверь. Сунулся сперва головой вперед, потом шагнул и остановился в нерешительности. За столами сидели молодые девчата. Одна из них показалась мне диковинной красавицей. Белолицая и темнобровая, с веселыми глазами, она улыбнулась и спросила, как прозвенела колокольчиком:

— Вы к нам, конечно? Входите, входите смелее! — и кивнула на свободный стул.

Я задел соседний, едва не опрокинул его, промямлив робко «Ладно, постою». Потом прошел и сел. Приподнялся и снова сел, чувствуя, как горят у меня щеки, как мокнет лоб.

— Ну, — подперла девушка рукою подбородок, — рассказывайте, слушаю вас. — И улыбнулась так, что я совсем растерялся.

— Я… я… пришел вот… — наконец проговорил.

— Откуда вы? — поинтересовалась она и даже подвинулась ко мне пухленьким подбородком.

— Я… из деревни…

— Из какой же? — посерьезнела девушка.

— А Воейково есть такая.

— Это где же, какой колхоз?

— «Красный путь» называется, Хороше-Полевского сельсовета.

— Слышала, слышала… Ну, и зачем же вы приехали? — опять улыбнулась. — Да садитесь же, не стесняйтесь!

— Пришел… в комсомол записаться, Да не знаю… У нас в колхозе ни одного комсомольца.

— Это хорошо, что сам пришел, — оживилась девушка, переходя на «ты». — Учишься?

— Не, я в колхозе работаю. Мать болеет, где тут учиться.

— Ну что же, работа — дело нужное сейчас. А доучиваться после войны будем.

Потом повернулась к другой, сидевшей за соседним столом, спросила у нее какую-то бумагу и протянула мне.

— Вот анкета, заполнишь все, как полагается. Год и место рождения, образование и все другое… Потом сходи в Хороше-Полево. Там есть такой Петр Сафонов, комсомольский секретарь. Ему и передашь анкету с заявлением. И на учете будешь там стоять, пока нет у вас своей организации. А для начала вот тебе поручение. — Она подошла к шкафу, забитому бумагами, протянула несколько листовок и брошюрок: — Почитаешь их колхозникам, это по месячнику чистоты. Надо добиться, чтобы в каждой деревне, в каждом доме была чистота, была закрыта дорога эпидемическим болезням. Сходи в ближний медпункт, будешь действовать вместе с медиком. Считай это первым комсомольским заданием, — и девушка мягко пожала мне руку, заставив опять покраснеть.

Так и звенело у меня в ушах до самого дома: «Первое задание… первое задание…»

Это было вчера, а сегодня, едва рассвело, я направился в сельсовет, отыскал комсомольского секретаря и вручил ему все, что наказали в райкоме. Петр Сафонов, в полувоенной форме и суровый, хотя по виду ему немногим больше двадцати (пришел после ранения с фронта и работал военруком в школе), просмотрел мое коротенькое заявление и анкету, подвел меня к председателю сельсовета.

— Дмитрий Андреевич, вот в комсомол вступает из «Красного пути». Может, дадим ему задание?

Председатель немного знал меня — видел, когда приезжал к нам в колхоз, — и потому не долго думая сказал:

— Ладно, давай. У них там ни избы-читальни, ни одного коммуниста и комсомольца. Первым делом — двинуть агитмассовую работу. Читки газет проводить, стенную печать наладить. Вот ему и задание…

11 апреля. Так и посыпались на меня «задания»: то комсомольские, то от правления колхоза.

— Мальчик, а правду говорят, будто в комсомол ты поступаешь? — спросил на днях Козлов. Посмотрел, как заполнял я трудовые книжки, полистал одну и сощурился пытливо. — А вот добавим тебе работки, что на это скажешь, а? Огородник у нас неграмотный, а Луканину на весь колхоз не разорваться. Вот и будешь за него ходить на огород, трудодни учитывать.

Польстило мне такое доверие, хоть и понимал я, что работы прибавится. Утром надо сбегать на огород, всех переписать, а там и к вечеру — что за день сделано, а там позаписать все это в книжки да в табель…

Пошел сегодня на первый огородный участок — это между мостом и колодцем под домом Барских, где выращивают рассаду да овощи ранние. Людей там немного: десятка полтора старух, девчат-подростков да огородник Василь Павлыч — вроде генерала среди них. С той поры, как зоринский дед Иван заболел, огород доверили Василь Павлычу, и не зря — заботным он оказался. Знает, когда и как вспахать, посеять лук, морковку или огурцы. И строгий к тому же: попробуй кто подпортить дело или сорвать морковку, огурец — так понесет тебя, так осрамит, что и не рад будешь. Жаль только, неграмотный Василь Павлыч, даже расписаться не может. Вся его «грамота», как он говорил, — обыкновенная лозиновая палка, на которую он наносил ножичком отметинки: столько-то, допустим, засеяли или пропололи грядок, столько-то мешков овощей отправлено с огорода.

— Ну вот, и подмога тебе пришла, — засмеялась тетя Маша Черникова, когда увидела меня с тетрадкой в руке.

— А-а, счетоводик к нам пожаловал! — ласково проговорила тетя Наташа Тимофеева. — Давай, давай, пиши побольше трудодней.

— Кабы эти не скинуть, — осек ее Василь Павлыч.

Тетя Наташа бойко метнула на него озорные черные глаза, руки в бока, даром что маленькая, и зачастила скороговоркой:

— Эт за что же, за то, что нагнувшись весь день? А не скинуть ли с тебя, со старика брехучего?

— Старик… — усмехнулся Василь Павлыч. — А кто из нас старше-то? Молодка нашлась…

Все рассмеялись, на том и кончилась незлая перепалка. Я записал на листке всех работающих, старух и девчат — своих ровесниц или помоложе, и тоже в шутку пригрозил:

— Кто норму не выполнит или плохо лук посадит — в стенгазету с карикатурой.

— Где она, стенгазета-то? — укололи меня.

— Повесим скоро, давайте заметки.

— Сам их пиши, свои заметки.

— Обижаться не будете?

— А мы тебя… видишь, нас сколько? — откликнулась бойкая на язык Тонька Варфоломеева, постарше меня года на два. — Свяжем по рукам, по ногам… потом и замуж за тебя никто не пойдет.

Заметки, заметки… Кто бы их написал? Но разве допросишься кого в такое время? Не будут же писать их в поле, например, на пахоте. Я мысленно представил себе, как идут за плугами мой ровесники или ребята помоложе. Ну, разве это не заметки? Или сеяльщики Власов Федор Митрофаныч, Антиповы Тимофей Семенович да Михаил Яковлевич, Барский Иван Васильевич, дедушка Иван Баранов… Потаскай-ка целый день пудовую севалку на шее! Ну, как не написать заметку про таких людей…

16 апреля. Нынче утром повесил наконец стенгазету — первую свою наглядную работу — на ворота кузницы, где собираются на наряд колхозники. Даже издали виден ее крупный заголовок, видны разноцветные рисунки. Не зря, видно, старался, вон и люди, завидев на воротах что-то необычное, подходят, глядят во все глаза. А как прочли стишок под карикатурой, так и пошли хохотать.

— Кого же это там? — засматривали через головы передних.

— Глядите, как лошадь-то бьет, колом или оглоблей?

— Бычкова — подписано.

— И правда, похожа на нее.

— Оха-ха-ха-ха!

Тут подошла и виновница, услышала про себя — навострилась. И вдруг пронзительный, режущий уши вскрик:

— Ах, мать его так, это кто ж меня размалевал? Это ентот-то? — живо обернулась она, выискивая меня в толпе. Сверкнули злые ее глаза, налилось морковной краской лицо. И пошла, пошла меня костить, наступая по-мужски с кулаками, хотя и ростом невелика. — Ах, мать тебе не доносила, писарь какой! Ты видал, видал, как лошадь я била? Видал? Это что же такое? — обернулась к воротам, где стояли, ухмыляясь, собравшиеся. — Люди, будьте свидетели! Лошадь я била… Когда я била, кто видал? Ах ты, писарь, комсомол недоношенный!..

Я уже раскрыл было рот, чтобы назвать свидетелей, но тут выступила вперед тетя Параша Глухова, осадила крикунью:

— Хватит оправдываться-то! Что била, то била. Сама виновата, а кричишь, надрываешься.

— А так я била-то, так? — поперхнулась Бычкова. — Оглоблей я била-то?

— Не оглоблей, так палкой.

— А стояла я на телеге-то, стояла? Смотрите, как намалевал-то он меня…

Хохот поднялся над виновницей, реплики да шутки посыпались. Кинулась она от кузницы, осмеянная, — только и видели.

А я стоял, растерянный и красный, наверно, не меньше, чем вдохновительница моей карикатуры, и кривая усмешка — я это чувствовал сам — как бы застыла на моих губах.

— Ничего, ничего, это на пользу ей, — успокоил меня Луканин, когда люди стали расходиться. — Правда, понимаешь, каждому глаза колет. А ты не бойся, всем не угодишь…

29 апреля. Ходил пешком на базар (лошади заняты на севе), отмерил туда и оттуда тридцать с лишним километров. Отнес на себе чуть не пуд муки, даже под ребрами заныло и ноги загудели. Дорого все на базаре, пуд муки стоит 1100–1200 рублей. У нас давно уже кончилась соль, вот и ходил из-за нее, купил пять стаканов. И соль дорогая: 60–70 рублей стакан. А стаканчики-то, где только их взяли, — чуть больше стограммового. А еще купил два кило пшена, матери на кашу. Что-то не лучшеет ей после операции, ходит как тень. Наверно, от слабого питания — ни жиров у нас, ни мяса. Хотели поросенка зарезать весной, а он, как назло, еле зиму выжил, дохлый какой-то, вроде кошки облезлой. И только сейчас, как начали крапивой кормить, оживать вроде стал.

Вся проруха на нас. С прошлой осени назначили нам, как семье погибшего, бескоровной и малообеспеченной, пуд муки в месяц по государственной цене. А получил только за половину января, остальная «улетучилась» куда-то, и концы в воду. Ходил в сельсовет, председатель сказал, что в сельмаг не поступала. Был в райторготделе — там приказали выдать. А в нашем сельмаге опять свое: нет ее у нас, не поступала. Потом и в райторготделе отказали, ответили, что где-то в дороге, наверно, пропала. Так и не добился толку.

3 мая. С утра пораньше бегу в колодезь за водой, потом в правление, на колхозный огород и в поле — посмотреть, как люди работают. Пока пробегаю, пока оформлю «боевой листок» да стенгазету, некогда и книжки заполнять. Сижу потом при коптюшке, глаза смыкаются, а я все пишу. Наверно, от такой работы нажил себе куриную слепоту: как солнце садится, так не вижу ничего.

— Брось ты, малый, свою писанину, — сказала мать, — совсем ненароком ослепнешь.

— От малокровия небось такая болезнь, — заметила тетя Нюра. — Надо бы питаться как следует, а мы что едим? Ни молока, ни мяса. Эх, война, война!..

На праздник 1 Мая приехал из ремесленного училища брат тети Нюры Сергей, и она подсказала:

— Хоть бы рыбки вы, ребят, половили. Сбегали бы вдвоем, глядишь, и ужин нам будет.

Мы проворно изготовили черпал, как называют у нас рыболовную сеть. Связали крест-накрест из гибких лозинок два лучка, привязали к ним старую мешковину, к лучкам длинный шест — вот и черпал готов. И тут же помчались к речке.

Вода в речке еще холодная, как лед. Но мы решительно подвертываем брюки, выбираем неглубокое место и начинаем действовать. Сергей заходит выше по течению, мутит-мутит воду, ворочая шестом по дну и под кустами, поколачивает им по воде — все чаще, все сильнее. А я держу черпал, прижимая ко дну. Течение натягивает его, лучки дрожат, руки тоже дрожат, ноги сводит судорогой.

— Скорее, замерзаю! — кричу.

— Ничего-о, потерпи-ишь! — посмеивается Сергей. — Как охватим сейчас… с полведра… поедимся рыбки!..

Вот шест заскреб по дну перед черпалом, я рванул его на себя, Сергей подскочил на помощь, вытянули — на мешковине трепыхался лишь маленький, с мизинец, пескарик.

— Эх, сильно мы черпал дернули, поразбежалась небось, — заметил Сергей. — А ну-ка, ты теперь пошеруди…

Как ни старался я действовать шестом, а Сергей — вытягивать черпал, опять почти впустую: пескарик да голец с плотвичкой… Меняя друг друга, чтобы не застыли ноги, мы выбирали, казалось, самые уловные места, по все нам не везло, и Сергей не выдержал:

— Чудно-о! Лозинки зацвели, самый ход у рыбы, а рыбы нет.

Мы попробовали закидывать черпал, привязав к нему корочку хлеба, — и снова не повезло. Только и наловили под камнями, ухитряясь захватывать пятерней, десятка два пескарнков с гольцами. Может, и побольше бы удалось, да солнце уже стало садиться, и у меня опять зарябило, затемнело в глазах: куриная слепота.

— Ладно, бросаем, — махнул Сергей рукой и сам небось обрадовался не меньше моего: невысокий и худенький, он хоть постарше меня, а тоже посинел от холода.

Шагая домой, мы рассуждали: самое время сейчас кубарь бы поставить. А черпалом да удочкой ловить — пустое времяпровождение.

Сказано — сделано. На другой день мы нарезали лозиновых прутьев, побежали к огороднику, и Василь Павлыч, первый мастер по части кубарей, растолковал нам, как их плетут. Сергей провозился с ним до вечера, потом мы сделали запруду на речке и поставили на ночь кубарь. В этот раз повезло: на рассвете вытянули столько, что хватило на две сковороды.

То ли оттого, что рыбки отведал, то ли щавель да свербига помогли, а прозрел я, будто рукой сняло мою куриную слепоту. Сегодня опять сидел при коптюшке, записывал трудодни и сочинял газетные заметки.

6 мая. — Без моста как без рук, — озабоченно говорил Козлов, и кожа на лбу у него собиралась гармонными мехами.

Да и как ему, председателю, не болеть за мост: сев подступил, семена надо возить то на нашу сторону, то на арсеньевскую, а тут круча такая на переезде, что голову сломишь. И люди ругаются, срываясь в воду с камней.

— Военных попросить, вот кто поможет, — подсказали ему.

А солдаты сами, видно, соскучились по мирному делу: на другой уже день застучали возле речки топоры. Скинув с себя гимнастерки, красные от солнца и здоровые, они и на бойцов не стали похожи — брюки только военные. Одни топорами стучат — только щепки в стороны, другие «бабу» налаживают — сваи забивать. Блестят потные спины, разлетаются щепки, и даже бревна очищенные, кажется, запотели от жаркой работы: так и сверкают на их боках росинки.

К вечеру, когда уже забили первые столбы, шел я из правления домой, вижу — люди обступили солдат. Подошел, прислушался: вот тебе и заметка в газету! Подошел Козлов, повеселел, оглядывая работу военных.

— Сразу видно, герои. Как на войне, так и тут. Вот спасибо, товарищи, вот спасибо! — Ступил на первую лесину, уложенную на сваи, попрыгал на ней, проверяя надежность, — даже не дрогнула лесина. — А может, и скотный двор вы нам поправите, а? Разорились мы при немцах, сами небось видите.

— Что, братишки, примем такой ультиматум? — встрепенулся рыжеусый с блескучими, как речка перед солнцем, глазами.

— Ладно, сержант, согласны, — дружно откликнулись бойцы.

— Слышишь, товарищ председатель? — улыбнулся сержант. — Наши ребята бездельничать не привыкли. Только… — и сержант мгновенно посуровел. — Едва ли мы тут долго задержимся. Немцы-то не так уж далеко, окопались под Орлом да за Курском. Отомстить собираются за Сталинград. Так что жаркое, наверно, будет лето, не дадут нам долго отдыхать.

10 мая. Так оно и случилось, как говорил сержант. Только успели бойцы уложить на сваи бревна, приладить да подогнать их одно к другому, а ночью приказ пришел. И убрались они скорым маршем на станцию. А дальше куда последовали — военная тайна.

На утро тихо стало на речке: ни стука топоров, ни переклика или смеха. Только мост новехонький протянулся с берега на берег. Сваи крепкие дубовые, настил добела оструган и холстом издали кажется. Проехали подводы — не шелохнется мост, лишь бревна чуть поскрипывают да вода рябит возле свай. И пошли тарахтеть по бревнам, как палкой по спицам, тележные колеса!..

29 июня. Нынешнее лето, как предсказывал веселый сержант, и правда выдалось жаркое. И на фронте, и в тылу — в нашем колхозе, к примеру. Кроме работы в правлении, мне приходится помогать в других делах, потому что людей в колхозе не хватает. Недавно начали покос, и на луга вышли все: кто уже мог владеть косой, граблями да вилами, а кто и нет. Вместе со всеми вышли председатель, бригадир с огородником, конюхи. Один дедушка Матвей остался в правлении за дежурного: все равно, мол, из него, хромого, не косец. Вышел и я, как и все, кому четырнадцать-пятнадцать, не говоря уже о старших. Если не считать, что покосил крапиву возле ручья, то можно сказать — в первый раз я вышел. На первый свой настоящий покос.

Мать разбудила в потемках. Встаю, а меня шатает от недосыпания, глаза слипаются — хоть вались на дороге. Но такой уж закон на покосе: поднимайся до зари, коси, коса, пока роса. Как и другим таким же начинающим, коса мне досталась короткая, литовкой ее называют. До войны ни один косец не взялся бы за такую коротышку, чтобы не опозориться. А теперь в самый раз — такие уж косари пошли. Выходит, и косы война приспособила по-своему.

Первые два ряда я прошел, не отставая от других: то ли потому, что трава была еще мокрая — не слышно, как резала ее коса, то ли передние не спешили, пока не размялись как следует спозаранок.

Но вот пригрело солнце, сделалось жарче, трава подсохла, и косить стало труднее. Тут кое-кто начал отставать. Передние, заканчивая свой ряд, заходили по-новому, а задние, растягиваясь, оказывались перед ними, не давали ходу.

— Поддай, поддай, понимаешь, шевелись! — покрикивал по-бригадирски Луканин.

Заспешил я, стараясь не ударить в грязь лицом, да что-то противиться стала литовка, хоть и точил ее то и дело, — все чаще оставляла позади клочки нескошенной травы.

— Лучше коси, мальчик, — строго заметил Митрофаныч. — Смотри, пропуски-то делаешь. На пятку сильней нажимай, на пятку!

У меня затылок краснеет от стыда: все небось смотрят на такую мою работу. Со лба падают соленые капли, разъедая глаза, рубашка прилипла к спине, ребра словно судорогой сводит, а правая рука вот-вот откажет: где уж тут нажимать! Чтобы выкроить хоть минутку на передышку, я останавливаюсь поточить косу.

— Наверно, отбита плохо, — оправдываюсь.

— Заточил ты ее, то и дело, смотрю, точишь, — подошел ко мне Луканин. Оглядел косу, пощупал лезвие корявым пальцем. — Ну да, понимаешь, заточил. Кто тебе косу-то отбивал?

— Василь Павлыч, — говорю.

— Как следно, понимаешь, отбита коса. А точить вот ты не научился. Ну-ка, попробуй, я посмотрю.

Я вытираю лезвие травой и начинаю смурыгать, как делают другие, туда-сюда бруском.

— Ну да, не так, — останавливает меня Луканин. — Круто берешь, всю отбивку сточишь. Вот как надо, — и отбирает у меня брусок.

— Что, мальчик, тяжкое дело — косить-то? — спрашивает, подходя ко мне, Тимофей Семенович. И щурится, посмеиваясь: — Это не за книжками сидеть, тут до седьмого пота надо.

— Возьмите их себе, ваши книжки, — говорю я в сердцах.

И правда обидно: нет-нет да посмеивался кое-кто над конторской моей работой. Лучше пахать бы пойти или скотину стеречь.

— Да нет, я просто так, — смягчается Тимофей Семенович, погашая мою обиду. — И книжки надо кому-то писать. Может, и не стоило бы тебя на покос отрывать, да вишь оно время-то какое. Некому больше работать.

— Насчет конторских дел он у нас способный, — вступается председатель. — Вот подрастет маленько, глядишь, и замена будет деду Матвею. А то уж стареет он, забываться стал.

Подходит Митрофаныч, сурово насупив брови, молча берет мою косу, примеряет к поясу — соразмерна ли ручка моему росту, прочно ли насажена коса. Потом пробует по привычке широченными взмахами, снова оглядывает, крепким ногтем остукивает косу у пятки, посредине и по кончику. Наконец заключает:

— Медного гроша не стоит твоя коса. Разве такие до войны-то были? Звенит, бывало, как бубенчик.

Сказал и отошел Митрофаныч. Вздохнул я облегченно: как-никак, а выручал он меня, не опозорил перед народом. Косить от этого, конечно, легче не стало, а все-таки оправдание…

Чем выше солнце, тем все труднее. И руки онемели, каким-то чудом еще машут, и пот уже не каплями с меня, а ручьями, и ребра друг за друга заходят, так что спирает дыхание. Скорей бы перекур!

Но вот со стороны деревни показываются ребята с узелками в руках — завтрак несут. Это уже спасение, хоть и ненадолго.

Митрофаныч кончает ряд, поднимается на луговую гривку, где посуше, и, завидев ребят, присаживается. Его примеру следуют другие косцы, садятся на охапки влажной еще травы и начинают развязывать принесенные узелки. Кто чем богат, тому и рад. У кого ветчина бело-розовыми ломтиками, у кого солонина вареная, а то и баранина свежая — у Митрофаныча, к примеру.

— Не коса косит, а баранчик, — намекает он своей любимой поговоркой.

Это означает, что косец должен поесть сначала как следует, а без мяса не работник из него даже с хорошей косой. И потому Митрофаныч каждый раз, как наступает покос, непременно режет молодого баранчика.

Яйца, молоко, лук зеленый, картошка, запеченная по форме кулича на пасху, — это у всех. Даже и у меня (добыла где-то заботливая мать!). Расстилаю чистый, белый в горошинку материн платок, смотрю на увесистый ломоть хлеба, на чашку обжаренной, с румяной корочкой картошки. Да еще молока бутылка, пара яиц, пучок зеленого лука, квасу литровая банка. Никогда еще по стольку не приходилось мне есть, и правда как настоящему косцу преподнесли.

— Куда столько? — развел я руками. — Садись, Миш, поближе, все равно останется.

— Да-а, успею, — уклончиво отзывается брат, а сам уж сглатывает слюнку.

— Не завтракал небось?

Я отламываю ему хлеба, разрезаю на доли упруго спекшуюся картошку, и Мишка сдается, хотя ест медленно, как перед чужим.

— Чтой-то у тебя руки-то трясутся? — замечает он за мной.

— А вот пойдешь косить, тогда и узнаешь.

— Да-а, мне не ско-оро! Мне только в школу нынче осенью.

— Не заметишь, как и подрастешь.

Картошки он поел немного, а яйцо и полбутылки молока как за себя кинул: не баловала его мать, да и нечем баловать-то.

— Ладно, за ягодами пойду, — сказал он и подался к ребятам, которые уже горохом рассыпались по лугу, собирая клубнику.

Полежали немного, посидели. Затем поднялись по молчаливой команде Митрофаныча.

— Давайте, давайте, ребятки, — подбадривал нас Луканин. — Больше сена наготовим — лишнего скота, понимаешь, на зиму пустим. Фронту не только нужен хлебушек, и мясо ему надобно. Кто же, кроме нас, понимаешь, бойцов-защитников накормит?

Как я выдержал это первое испытание, сам себе потом не верил. Как доплелся до дома, так и свалился. Ни мух не чувствовал на этот раз, ни материных побудок к обеду. Едва-едва поднялся, когда она, заслышав от кузницы удары буфера — на покос зазвонили, — принялась меня тормошить…

Так и на другой день, на третий и четвертый, пока не втянулся. Потом уж немного полегчало, обвыкся вроде — и косить стал ловчее, и руки сделались тверже. Даже радостно было оказаться в одном ряду со всеми, почувствовать себя взрослым человеком.

7 августа. Два раза в неделю почтальонка приносила мне листок районной газеты, но разве дождешься того дня? И прямо с покоса я завертывал в правление, брал «Правду» да областную газету, где новостей было с короб — полдня хоть читай. А после обеда захватывал их на покос и принимался в первую очередь за сводки Совинформбюро.

В самый разгар покоса пошли тревожные слухи: одолеют наши под Орлом и Курском или немцы опять к нам нахлынут? В начале июля враг перешел в наступление, опять начались упорные бои. Каждый день немцы теряли по сотне с лишним танков, а все-таки лезли. И правда за Сталинград, наверно, собирались отомстить.

— Слушайте, слушайте! — крикнул я сегодня, развернув газету. — Москва салют дала!..

Все сгрудились вокруг меня, слушали с раскрытыми ртами. А я читал нараспев, во весь голос:

«При-каз Вер-хов-ного Главнокомандующего…

Се-год-ня, пятого августа, войска Брянского фронта при содействии с флангов войск Западного и Центрального фронтов в результате ожесточенных боев овладели городом Орел…

Се-год-ня же войска Степного и Воронежского фронтов сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород»…

Ребята не удержались, закричали «Ура!», запрыгали от радости. Пока враг стоял за Окою, под Орлом, мы все боялись: а вдруг опять к нам двинется, далеко ли тут — каких-то шестьдесят километров. А теперь попробуй-ка, немец…

— А правду, понимаешь, правду говорили насчет Орла да Курска, — заметил Луканин. — Все болтали немцы, будто не умеют наши летом воевать, зима, дескать, нас выручает. А вот и летом им надавали. Не-ет, понимаешь, научились наши воевать!

20 августа. С поля мы возвращаемся в потемках. Правая моя рука, кажется, совсем онемела: рожь косить оказалось труднее, чем траву. Тут уж не нажимают «на пяточку», как на лугу, а на весу держат косу, чтобы не тупить ее о землю. Да и не коса это, а крюк — называется. Потяжелее он косы, потому что приделаны «пальцы» из палочек, брусочек деревянный, бечевки разные, чтобы подхватывать и укладывать рожь в ровный рядок. Все это лишний вес, лишняя нагрузка на руку. И хоть висит она у меня к вечеру, как на фронте пораненная, а в голове светло и радостно, слагаются стихи про салюты в Москве и про скорую, наверно, Победу…

7 ноября. Лето прошло как один день — длинный, трудный и жаркий. В колхозе управились со всеми делами. Хлеб убрали, только не все еще обмолотили. С государством рассчитались и сдали сверх плана, в Фонд обороны. Картошку и кок-сагыз выкопали.

Перед Октябрьской люди вздохнули немножко: нынче веселее она, чем в прошлом году. И на фронте в нашу пользу, гонят немца на Запад, и в тылу народ приободрился. Конечно, случается, придет кому-нибудь похоронка, как с неба горе свалится. Но теперь они реже стали — научились наши воевать.

Сегодня митинг был в колхозе. Полно в правление людей набилось. На стенах я развесил лозунги и стенгазету — пришлось посидеть перед праздником. Как приняли меня в комсомол, так вся наглядная агитация теперь за мной. А еще мне поручили выступить с докладом о положении на фронте и в тылу. Козлов, как председатель, рассказал, что сделано в колхозе и какие задачи на будущее, кто в ударниках ходит, а кто отстает.

А праздничный обед, как бывало до войны, не получился. Решили, что не до этого, может, скоро кончится война, тогда и отпразднуем всем колхозом.

16 ноября. Опять разболелась наша мать. Летом хоть по дому ходила, кое-что делала, а сейчас совсем никуда. Надорвалась, наверно, помогая Шурке по хозяйству, и пришлось везти ее в районную больницу, снова положили на излечение.

— Эх, ребята, никуда ваша мать, — посочувствовала тетя Нюра. — Только и надеяться вам на колхоз. Написал бы ты, — посоветовала мне, — заявление, чтобы в колхоз приняли. А то ведь нас, приезжих, и за колхозников не считают.

Правду тетя Нюра говорила: кто уехал до войны из деревни, того так и считают чужаками, не членами колхоза. А у меня за десять месяцев триста с лишним трудодней, у сестры больше двухсот. Да и мать, хоть и больная, то хлеб колхозный сторожила, то другую работу выполняла — тоже больше сотни трудодней. Ну, какие же мы чужие?.. Порассудив так, я написал заявление и отдал сегодня председателю.

5 декабря. Две недели ожидания тянулись, словно год: примут или не примут? А волновался я напрасно: собрание решило в нашу пользу.

— Работают они в колхозе? — сказал Луканин. — Работают! А что мать у них больная, так это и я, может, завтра заболею, и каждый из нас.

— Свои люди, что там говорить, — поддержал его Тимофей Семенович.

— Хозяин погиб, куда они теперь без колхоза?

— Принять их!

На следующий день председатель выписал мне из колхозной кладовой полтора килограмма шерсти — как раз на валенки.

— Правление так решило, — пояснил он. — За хорошую работу и как сиротам на помощь.

Я сразу же побежал на шерстобитку, пробил шерсть и отнес Валету. Спасибо колхозу, теперь я буду обут.

18 декабря. Запомнили в райкоме комсомола, что у меня есть младшие сестры с братом и мать больная. Захожу сегодня — обрадовали новостью: выписали валенки из фонда помощи семьям погибших. Хорошая подмога, как раз у Шурки их нет. Заехал к матери в больницу — обрадовалась она, что будем теперь обутые. А потом и говорит:

— Овечек бы нам своих завести, вот и были бы с валенками.

— А что, и заведем, — говорю. — У нас, я подсчитал, в этом году семьсот шестьдесят трудодней. Дадут по полтора кило — на весь год хлеба хватит. Отвезу мешок на базар, вот и купим овцу.

Бледная, в синем больничном халате, мать вдруг поникла и вздохнула озабоченно:

— Все бы хорошо, да вот здоровье-то мое. Не помогает мне больница, выписывать хотят. Лучше уж дома, видно. Что будет, то будет…

Год 1944-й

13 января. В последние дни дедушка Матвей все болел, и я работал за двоих. А сегодня из района прислали счетоводку — помочь нам составить годовой отчет. Вечером об этом говорили на заседании правления, обсуждали и другие дела. Затем разговорились, кто о чем. Михаил Яковлевич напомнил, что новый год не простой, а високосный, трудный: или болезни начнутся, или голод, или немцы опять на нас попрут. А Луканин заметил, что високосный не только для нас, но и для немцев тоже, — может, обернется как раз против них. И тогда Митрофаныч сказал, что в нынешнюю ночь, под Новый год по старому календарю, можно погадать, кому какая судьба предназначена. Для этого, мол, надо взять лист бумаги, сложить его гармошкой, сесть в двенадцать часов ночи перед огнем, сжечь гармошку и, не боясь «нечистой силы», смотреть на пепел. Тогда и увидишь в том пепле, что загадал. Допустим, кто погиб или погибнет на фронте, того не увидишь, а кто жив — тот покажется, как в зеркале.

Дома я рассказал про эту шутку матери, а она и поверила. Погадала среди ночи и вроде видела отчима. А отчим-то уж точно погиб, раз похоронку прислали и письмо пришло от его товарища. Вранье все эти гаданья.

14 января. Утром отнес в Чадаево, в сельмаг двенадцать килограммов хлеба, чтобы обменять на соль или керосин. Сейчас проводится такое отоваривание. Сдашь хлеб, а тебе, например, соли или мыла. Это хорошо, люди такой порядок приветствуют. Но продавщица отпустила мне два коробка спичек и… четвертинку водки. Спички, конечно, нужны, а водку зачем дают — непонятно: война ведь идет! Придется обменять ее на соль или керосин.

28 февраля. Получил письмо от дедушки, пишет, что думает приехать к нам на помощь. Я давно уже звал его в деревню — восстановить нашу старую избу. Тем более что колхозный дом просят нас освободить: нужен под амбар для хранения семян. Да и крестная писала мне, уговаривает его на время расстаться с Электропередачей. Наконец-то, кажется, уговорили.

Сегодня ходил в сельсовет, взял справку, что у нас нет дома и требуется лес для строительства. Теперь поеду в район, хлопотать насчет будущей стройки.

4 марта. Еле выписал в райисполкоме первые три кубометра леса для будущей нашей избы. Мало, конечно, до смешного мало. Но лесу, говорят, сейчас не хватает: после оккупации строить надо много, повсеместно восстанавливать разоренные немцами колхозы. А лесов в наших местах очень мало, самые ближние от нас — Гамовский, Карпачевский да Мшищи. Это за три, за семь километров.

1 апреля. Говорят, пришел апрель — никому не верь. А я вот верю. Два или три раза подавал заявление на курсы счетоводов, и каждый раз отказывали — недорос, мол, несовершеннолетний. И вдруг повезло. Отнес недавно в райзо направление от колхоза, и вот приняли меня на курсы в районную колхозную школу. Это за Плавском, есть такое село Волхонщино. Колхоз снабдил меня продуктами, и надо оправдывать такую заботу.

По квартирам расселились в ближних деревнях, кто где. Я остановился в Александровском поселке, у Зяблевой Дарьи Григорьевны. У нее сын Витька, почти мой ровесник, и мы сдружились.

Утром я прихожу в Волхонщино, в контору спиртзавода, где занимаются курсанты, и сажусь за стол, как раньше, бывало, за школьную парту. Изучаем пока текущую политику и колхозный Устав, скоро начнем и счетоводство. Хорошо, что учетчиком работал да заменял иногда дедушку Матвея. А то бы смотрел на это дело, как баран на новые ворота. Ведь наши курсы двухмесячные, обучаемся по ускоренной программе (война подгоняет!).

Курсанты все взрослые — не моложе двадцати, а кому и тридцать. Один я несовершеннолетний, приняли каким-то чудом. Наверно, потому, что в колхозах не хватает кадров. Есть на курсах и бывшие фронтовики. Например, Александр Корягин из Елизаветина. Веселый такой, мы его Сашкой зовем. Бывший танкист, демобилизован по ранению, и все лицо у него в сплошных черно-синих крапинах — от ожога и контузии.

30 апреля. Под воскресенье, выходной день, курсанты разъезжаются по домам. От Плавска попутной машиной ехал я с Сашкой Корягиным. Решил зайти к своим родным Толстиковым, которые жили при станции. Зина, моя двоюродная тетка, и говорит: «Дедушка твой приехал!» От радости я чуть не подпрыгнул: три года с ним не виделся, как уехал из Электропередачи. Значит, не напрасно «бомбил» его письмами.

Домой я не шел, а бежал, семь километров одолел, наверно, за полчаса. Отворяю дверь, оглядываю избу и спрашиваю мать:

— А дедушка где?

— У Чумаковых он, шьет там, — ответила. — Мне да Шурке на платья привез, а тебе на костюм. Сходи-ка к нему.

Я тотчас же побежал к Чумаковым. Вхожу, а дедушка за машинкой своей, старой «Зингеркой», — жмет ногами на педали, и стрекочет она вроде пулемета.

— А-а, кто пришел-то! — оглянулся на меня.

Поздоровались мы, расцеловались, и пошел у нас разговор о жизни.

— Ладно, оживет теперь в деревне-то, — заметила Дуся Чумакова. — Отправим его в Елизаветино, отойдет там на молоке.

Дедушка дошивал уже новый костюм Андрею. И меня порадовал — привез в подарок отрез черного рубчика. Тут уж я на седьмом небе от радости: за все три года, как война идет, ни разу в новое не одевался.

— Это от Люси тебе, от крестной твоей, — сказал. — Давай-ка обмеряю да сошью.

На другой день дедушка дал мне 500 рублей на ботинки, и я отправился на базар. Эх, да что там сейчас полтысячи! До войны наша мать два месяца за такие деньги работала, зато и купила бы на них всего, что надо. Тридцать пудов хлеба можно бы на них купить, а сейчас — полпуда всего. Вот и привез я на все эти деньги рабочие поношенные ботинки, да и то еле выторговал. Ну ладно, а все-таки обут-одет я теперь буду, благодаря дедушке. Пока на базар ездил, он уже костюм мне сшил. Как раз завтра Первое мая, возьму да наряжусь.

8 июня. Приехал сегодня с курсов — закончил. Дали мне удостоверение с оценкой по счетоводству «отлично». Заведующий райзо сказал нам при выпуске, что можем принимать теперь счетоводную работу. Я пошел в правление, а там уже новая счетоводка — та, которая помогала нам составить отчет. Дед Матвей что-то напутал по старости лет, и его заменили, наняли приезжую. Да и рановато мне, сказал председатель, брать на себя такую ответственность: вдруг, мол, запутаешь учет, потом и не спросишь с тебя. Так что буду пока учетчиком, как и работал, а дальше время покажет.

Пока учился на курсах, на нас опять свалилось несчастье: погибла на торфоразработках тетя Нюра. Дедушка не поверил и сразу же уехал в Павлово-Посад, даже мне не сообщил. Оказывается, правда: полезла тетя Нюра под торфяную машину, что-то там не заладилось, а другая машинистка недоглядела да и включила ее. Изуродовало тетю Нюру так, что пролежала в больнице всего одни сутки и скончалась. Похоронили ее, молодую, ни за что ни про что погибшую, — кто тут виноват? Трудились на торфоразработках день-деньской, все спешили, как бы побольше да поскорее сделать — и вот тебе…

Рассказывала об этом мать, а у самой слезы ручьем, лучше бы, говорит, я умерла, больная, никудышная. А дедушка от расстройства, когда вернулся к нам, ушел в Елизаветино к старшей дочери, тете Аксюте — места себе не находит.

Жалко нам тетю Нюру. Вспомнил, как заезжал к ней в общежитие, по пути на каникулы — такая она была здоровая да веселая. Даже не верится, что нет ее теперь и не будет…

18 июня. Второй месяц дедушка живет в Елизаветине. У нас в колхозной избенке, похожей на амбарушко, повернуться негде — две семьи на одну печку. А вчера еще прибавился жилец: приехала к бабушке Дуне дочь-фронтовичка, демобилизовали по ранению. Правление колхоза направляет ее в район на курсы животноводов. А нам предложили поторопиться с переселением: как начнется уборка хлеба, так и засыпят эту избу зерном. Наши однодомцы собираются в Арсеньево переехать — покупают там дом, а мы должны перейти в старую свою избу. Надо сходить за дедушкой, пора уже браться за свою стройку.

1 июля. Хорошо тому, кто рядом с лесом! И дом себе строй, и печку топи сколько влезет. Я уж не говорю про грибы да разные ягоды. А мы что живем? Не только дерева, но и палки-то негде взять.

Еле выпросил сегодня лошадь в колхозе, поехали в Карпачевский лес. Нашли лесника, показали ему ордер из райисполкома. Помялся тот, помялся, а все-таки повел нас в лес, показал, какие можно спилить. Осины, конечно, больше ничего тут не растет, кроме еще березы. Поставили мы подводу в сторонку, взялись за пилу — и пошла работа. Ух, как жахнулась осина, только треск по лесу!

Спилили четыре дерева, вырубили колья из толстых суков — рычаги, как назвал их дедушка, — и с помощью их кое-как взвалили деревья на грабарку, увязали покрепче веревкой. Так и привезли к вечеру домой.

Пойдет теперь у нас работа!

28 июля. То в райисполком, то в сельсовет да к лесникам — совсем я забегался. Разве хватит нам трех кубометров, какие выписали в райисполкоме? Вот и носился за разными справками, все выпрашивал, вымаливал. Добился наконец, прибавили немного. Поехали за лесом, а лесник заупрямился, сказал, что рубить запретили до будущего года. И тогда дедушка отозвал его в сторону, поговорил с ним о чем-то (разговор этот, как открылся он мне после, стоил четыре сотни рублей да две бутылки самогона), и с того разу пустыми из леса мы не возвращались.

Мы уже оскоблили все деревья, и теперь они сохнут, а дедушка творит из них что надо, как настоящий волшебник. Сначала он связал колоды для дверей, потом стал обтесывать и подгонять переметы, стропила.

— Дедушк, а как же с потолком-то мы будем? — спросил я, не догадываясь.

Он отставил топор, утерся рукавом (достается же ему с этим домом!) и коротко ответил:

— А так и будем.

— Как это — так? — спрашиваю. — Где мы досок возьмем?

— Возьме-ем, — уверенно сказал дедушка. — Пополам деревья будем колоть да горбылями и положим.

— Такой и будет потолок?

— А то какой же? Не до жиру, когда быть бы живу.

И в самом деле. Нарезали мы деревья по размеру, как они должны на матицах лежать, и дедушка принялся колоть их надвое, с помощью клиньев разваливал пополам самые толстые бревна. Потом обтесывал ровнехонько, как бы рубанком стругал — и вот тебе горбыли, ровные да гладкие с одной стороны, как доски. Только дедушка, наверно, может так делать, на все руки он мастер. А мне приходится быть на подхвате, и я стараюсь помогать ему, насколько позволяет колхозная работа: утром, до того как в правление пойти; в обед да вечером. А в лес ездим по ночам, и на мои тревоги — не поймает ли нас лесник? — дедушка отвечал: «Теперь уж мимо пройдет — не заметит». И тут же вздыхал покаянно: «Кабы не нужда нас приперла, не война эта проклятая, грешил бы нешто я? И лесник небось также…»

9 августа. Наша старая изба обновляется прямо на глазах! Недавно были кирпичные стены, наполовину разобранные, а на месте двора и сенцев вовсе одна крапива. И вот теперь стены как стены, с проемами для двух окон и для двери, вровень с домом нашего соседа Василь Павлыча. И даже сенцы каменные готовы, и яму для подвала вырыли. Положили осиновый накат (хотели дубовый, да лесник не дал, хоть и старался дедушка), поставили дверь изнутри, и теперь дело за другой дверью да верх еще поставить. И снова не хватает леса, очень уж много пойдет его на потолок. Ну прямо прорва эта стройка!

31 августа. Стропила ставят по четыре, по пять человек. А мы вдвоем поставили. Мудрый все-таки у нас дедушка! Приспособил какие-то рычаги, взял веревку длинную, к веревке бревно привязал, я тянул, а он рычагом подталкивал. Так и поставили. А вчера докрыли избу соломой. И опять мудро сообразил дедушка: не потолок сначала делал, а именно крышу. Это на случай, если польют дожди, — под крышей-то можно работать хоть до самых холодов. Девять копен соломы ушло — все, что получили на трудодни, А там подвал еще надо покрыть, печку всю зиму топить. Придется опять выпрашивать в колхозе, куда еще пойдешь!

Сегодня уложили обе матицы — осиновые, дубовых опять лесник не дал. И сегодня же начали укладывать потолок из горбылей. А правда, получается, хоть и не совсем ровно: горбыль — не доски, не скоро-то приладишь один к другому. Но дедушка знает, что делает: тюк да тюк топором, смотришь, и приладил.

Ох, и тяжкое это дело — дом построить! Все лето от зари до зари трудится наш дедушка и я с ним, как могу. Работаем, как говорится, до седьмого пота. Надо бы питаться получше с такой работой, а мы знай погоняем похлебку да квас, да пару яиц в день на всю нашу семью. Худой наш дедушка, но все-таки лучше выглядит, чем был до приезда в деревню (хлеба теперь вволю едим — в прошлом году хорошо заработали). Сошла у него опухоль с лица, и руки окрепли. Только усы вот отвисли, некогда их закручивать ему, как раньше делал. Да с виду он стал суровее, как Нюру похоронил, самую младшую дочь…

Кроме конторской работы — трудовые книжки да «боевые листки» или «молнии» — другими делами колхоз меня не нагружает: достраивай, мол, избу поскорее, а колхозную освобождай. Но, как только началась уборка, пришел Луканин к дедушке и говорит: «Выручай, старина, некому ночью зерно охранять». Дедушка, конечно, мог бы отказаться: во-первых, он не колхозник, во-вторых, ему уже 66 годиков, а в-третьих, дом надо скорее достроить, холода надвигаются. Но и сознание надо иметь, колхозу помочь. Сейчас все работают до упаду: днем косят, вяжут да скирдуют, а ночью молотят, возят хлеб в Заготзерно. А кто все это делает? Старики, бабы да такие, как я или помоложе. Жаль, конечно, что мать все болеет, она бы тоже не отстала от других. «Ладно, — говорю дедушке, — соглашайся, на переменках будем хлеб охранять». И теперь то он дежурит ночью возле риги, то я. Голова от бессонницы как у пьяного…

15 сентября. С новой счетоводкой у меня не ладится: злится на меня. За то, что мешаю ей хитрить, пожиться за счет колхоза. Приписала себе трудодни, а когда я сказал ей об этом, оправдалась — по ошибке, мол, случилось. И в кассу колхозную запускает руку, и с хлебом что-то путает в пользу свою и своих приятелей. Весовщик, кладовщик, животновод — все с ней заодно. Козлов, председатель колхоза, тоже что-то помалкивает. Даже и новый председатель сельсовета (прежнего перевели в Селезневку) в приятельских отношениях с ней, а на меня из-подо лба посматривает. Может, потому и не ставят меня счетоводом, все говорят — недорос.

17 октября. Сегодня у нас праздник, новоселье. Перешли в свой старый-новый дом! Сами себе теперь хозяева, располагайся как хочешь. А то жили в тесноте две семьи — вспоминать неохота. Хоть и невелик наш дом, два окна всего, зато собственный. И нам хорошо, и колхозу: теперь в ту избу, где мы жили, засыпают семенное зерно.

Дедушка печку уже смазал, попробовал — ничуть не дымит. И две скамейки сделал, а сейчас доделывает стол. Сенцы у нас тоже есть, хоть и без двери пока. А в подвал картошку засыпали — на всю зиму, пожалуй, хватит. Нет еще только двора, пока и без него обойдемся. Авось невелико наше хозяйство: овца, пять кур да поросенок — в сенцах поместились. А весной и двор справим.

Записываю в дневник уже в своем доме. Все легли спать: мать с Клавкой и Мишкой на печке, Шурка на задних хорах, дедушка и я с ним буду — на передних. Под белой матицей на гвоздике висит коптюшка, и я пишу, примостившись на новой скамейке; за недоделанным еще столом из новых досок. Все кругом новое, ото всего пахнет свежим и, кажется, сладким деревом. Ничего, что осина, что потолок из горбылей не совсем ровный. Ничего, что и пол земляной, что печка еще рыжая от глины, не побелена, и занавесок нет еще над хорами. Все это ерунда. Зато свои стены, своя крыша над головой. И печка теплая, и поспать есть где. Все свое, каким бы оно ни было. Ну разве было бы все это без дедушки? Ясно, нет.

Пишу и думаю: какое самое главное для человека счастье? Наверное, свой дом, свой угол…

30 октября. В нашем доме снова радость: приехала моя крестная. Похудела она, морщинки побежали по лбу и под глазами. Ну что там на карточки дают, далеко не разъедешься. А работает она на торфе — не то что раньше, в книжном магазине. Торфом ГРЭС снабжает.

Привезла кое-что: ситчика на платье матери и Шурке, немного из старой одежки, а мне на брюки. Гостинцев, конечно, не спрашивай — сама недоедает. В честь ее приезда мы зарезали своего поросенка, пуда на четыре потянул. Дали ей с полпуда мяса, хоть и не брала она столько, — сами, мол, ешьте да мать поправляйте, а то совсем захирела.

Сегодня я отвез крестную на станцию. Сейчас война — не до гулянья, не до отдыха.

13 ноября. Поели мы свежинки-свининки — как на празднике побыли, на довоенном.

— А теперь животы подвязывайте да зубы на полку, — сказал нам дедушка.

Половину мяса решили продать на всякие расходы, остальное засолить и растягивать на целый год — до будущего поросенка, если купим да вырастим такого же. Повезли сначала в Плавск, да не продали: мяса там на базаре много, а покупателей — одни спекулянты. Тут подсказали нам, что выгодней всего в Москву съездить: там, говорят, и стать не дают за прилавок — с ходу можно распродать. Дело было как раз под Октябрьскую, и мы подумали, что и правда надо съездить в Москву. Вместе с нами собралась тетя Дуся Глухова — Политиха, как звали ее на деревне. У нее в Москве как раз мать живет, будет где заночевать.

Вечерним поездом четвертого ноября приехали в Тулу, провели ночь на вокзале, сидя на полу в уголке. Много было народу на вокзале, куда только едут. Разные на вокзале люди, и нехороших мы замечали: заснешь, зазеваешься — так и останешься с пустыми руками.

На другой день чем свет подъехал к вокзалу какой-то мужик на телеге, спросил, не требуется ли кому подвода. На поезд из Тулы до Москвы билетов не достать, и мы обрадовались, попросили мужика подвезти нас до шоссе, откуда можно попутной машиной доехать. Провез нас недалеко, за мост, и там мы стали «голосовать». Сели на попутную машину уже перед обедом, а в пять часов вечера были в Серпухове. От Серпухова легче оказалось с билетами, сели на поезд и в двенадцать ночи благополучно доехали до Москвы. А там от Курского вокзала автобусом до Даниловского вала, ночевали у тети Дусиной матери.

Рано утром стали в очередь, чтобы заклеймить мясо. А нам отказали — не было справки от ветврача. Ну что тут делать, хоть домой поворачивать.

— Молчите, что-нибудь придумаем, — шепнула нам тетя Дуся.

Она посмотрела туда-сюда, забежала в дом, где проверяли на качество мясо и разные продукты, вышла оттуда через некоторое время и говорит:

— Сейчас я пойду клеймить, а потом уж и вы немного погодя. Килограмм отрежете, только и всего.

Так и заклеймили. Но дело было уже к вечеру, и продать в тот день ничего не удалось.

Утром 7 ноября уплатили за место на рынке двести рублей и стали продавать. Но покупали почему-то немногие да и то по двести-триста граммов: наверно, кому нужно было, тот взял уже заранее, до праздника. Наша свинина шла по 220 рублей за килограмм, а у тети Дуси почему-то по 250, и продала она в один день. Стоим за прилавком, а меня в краску бросает — вот не люблю базарничать! Подойдет какая-нибудь тетенька городская — бледная, тонкая, по глазам видно, голодная.

— Ох, и дерете вы с нас, деревенские! — скажет.

— Дак всё нынче дорого, хозяюшка, — отвечает дедушка.

— Дорого… — передразнивает покупательница. — Пожили бы вы на карточках, узнали бы тогда, как это — дорого.

Посмотрит-посмотрит на мясо, возьмет кусок, потрогает, потом другой да третий. Повертит и так и этак — назад положит.

— Ну что, хозяюшка, хороший кусочек, — уговаривает дедушка.

— Знаю, что хороший. И деньги хороши, — отвечает та. И, поторговавшись до надоедливости, решается, наконец: — Отвесьте мне сто пятьдесят.

Ско-олько? — переспрашивает дедушка.

— Ясно говорю: сто пятьдесят граммов! Не килограммов же… по такой-то цене.

— Да у меня и гирьки такой нет, — разводит руками дедушка. — Вот кило, вот полкило… ну маленькая, двухсотка.

— Вы думаете, у нас, у городских, миллионы за пазухой? — злится покупательница. — А знаете, по скольку я зарабатываю? Четыреста пятьдесят — вот и вся моя зарплата! Как вы думаете, проживу я, если буду по двести рублей за кило мясо выкидывать?

Дедушка сконфуженно пожимает плечами, а городская все наступает, потом уж и деньги выхватывает из потертой сумочки:

— Вот они, три десятки последние. Хочешь — празднуй, хочешь — смотри на них.

— Дак я-то тут при чем? — не выдерживает дедушка.

— Я не обвиняю вас. Я только говорю, отвесьте мне сто пятьдесят. Попробую в честь праздника.

Дедушка отрезает граммов на триста вместо полтораста, сует кусок назойливой покупательнице и отмахивается: ладно, мол, проговоришь с тобой дороже того…

На следующий день распродали последнее. Потом надумали съездить в Электропередачу, побыли у крестной один день и поехали обратно. До Серпухова все было хорошо, а там пошли с нами злоключения. Сели ночью на товарный поезд, в открытый вагон — дождь хлещет, ветер до костей пробирает. А тут еще поезд остановился в каком-то Хомякове, не доехав до Тулы. Прождали до обеда, пока не подошел другой товарный, сели и доехали до Тулы. А тут как раз милиционер: стойте, голубчики, кто вам разрешил на товарном? Цап-царап нас в отделение — платите штраф. Так и взяли с нас 300 рублей. К тому же еще билеты не давали до нашей станции — предъявите, мол, командировочные справки. Пришлось уговаривать кассиршу, как уговаривали на рынке мясо заклеймить. Уговорили наконец, дала она билеты. Сели на поезд уже вечером, поехали. И снова не заладилось: спросонья кондукторша объявила нашу станцию раньше, и мы сошли в Самозвановке, не доехав до своей шесть километров. И вот сегодня, отмерив все тринадцать, явились к обеду домой.

Ох, и намучились, ох, и проклинали мы эту поездку! Целую неделю потратили на московский базар. Тысячи полторы, а то и больше обошлась нам дорога, а привезли домой пять тысяч. Да что это за деньги по нынешней жизни! Стали подсчитывать, куда их пустить — горе одно, а не деньги. Валенки надо покупать? Надо. У меня, у Шурки и у матери хоть старые есть, обойдемся как-нибудь. А у дедушки нет никаких, и Мишке тоже надо — в школу ходить. Две пары валенок — уже две тысячи.

А там из одежки что-то надо, да к лету обувку приготовить. Опять не менее двух тысяч. К весне поросенка купить надо? Надо. Вот тебе еще тысяча. А там налог военный уплатить — четыре сотни (это по-льготному, как семье погибшего, а другие по две тысячи платят да молоко еще сдают, мясо, яйца, шерсть, картошку). Вот и денежки все, даже не хватит, не говоря уж про «шило-мыло», про мелкие расходы. Где уж тут купить корову, за которую тысяч тридцать надо отвалить.

Так и распределили мы выручку от поросенка.

30 декабря. Осенью нам вручили повестки, велели готовиться к отправке в школу ФЗО. Вот и настала наша очередь расставаться с родной деревней. Ох, как неохота! Но тут пришел со станции какой-то представитель, стал агитировать нас на железную дорогу. Какая, мол, разница, в ФЗО идти или на станцию: что на заводах не хватает людей, что и на железной дороге. Постарше нас — Мишка Антипов, Петька Родионов, Глухов Иван вот уже год как работают — кто на ремонте путей, кто стрелочником. Глядя на них, и мои ровесники — Ванька Тимофеев, Ванька Вузов, Сергей Барский тоже собрались на «железку». А тут еще старики да матери надавали нам советов: во-первых, железная дорога ближе к дому, а во-вторых, и нам, дескать, поможете на досуге, и колхозу своему. Старшие-то знают, что делать: в колхозе людей становится все меньше.

По примеру ребят и я решил податься на «железку». Тем более что от больной матери, от младших сестер и брата нельзя куда-то уезжать. Все равно не сегодня, так завтра оторвет нас война от деревни, от дома.

Вчера ездил в Белев, где находится отдел кадров. Там меня оформили учеником слесаря-вагонника, буду ремонтировать вагоны.

С нового года — в рабочий класс!

Год 1945-й

6 января. Сегодня перед обедом, только лег отдохнуть после ночной смены, принесла почтальонка телеграмму. Дедушка сразу же разбудил меня, показывает, а у самого руки дрожат.

«Приезжайте хоронить свою дочь умерла третьего января». И подписи — врач и начальник торфопредприятия. Когда умерла, отчего — об этом ни слова.

— Может, не правда? — говорю я дедушке. — Может, вызывает тебя крестная по срочному делу?

Сейчас такое время, когда для проезда требуется справка, командировочное удостоверение или вот такая телеграмма — иначе билет не дадут. Так и предположили, не поверив случившемуся. Ведь крестная недавно гостевала у нас — не болела, была такая жизнерадостная. И вдруг умерла…

Но делать нечего, надо ехать. Я сбегал в сельсовет, взял справку, что дедушка и я, племянник умершей, проживаем там-то, а едем туда-то по телеграмме. Собрались и пошли на станцию. Но меня с работы не отпустили (на железной дороге порядок строгий), и дедушка уехал один. Будем ждать от него вестей…

15 января. Отработал две первых недели на «железке». Смена у нас по 12 часов, с восьми до восьми. То в день, то в ночь. После смены — сутки отдыха. Тут как на военной службе: являться без опоздания, с работы не отлучаться, распоряжения старших — закон для подчиненных. Так и говорят новичкам: железная дорога — такая же армия. Задержится поезд, и фронт недополучит оружие или продовольствие. А фашистов сейчас гонят напором. Стало быть, и поезда нужно пропускать без задержки.

Работаю я так. Если в дневную смену, то мать меня будит в половине шестого — затемно, когда поют петухи. По-быстрому собираюсь, завтракать неохота, потому что глаза только продрал. Беру с собой «тормозок» на обед — хлеба ломоть, пару-тройку картошек вареных да ветчины кусочек (хорошо, что зарезали поросенка, а то бы с «таком» пришлось). В шесть часов выхожу, на улице мороз — брр, так и пробирает после теплой избы! Дорогой ребят догоняю или они меня, а то иной раз по одному ходим. Чистым полем шагаем. Ни огня, ни черной хаты, как Пушкин писал, и даже версты полосаты не попадаются. Хорошо еще, когда метели нет, а то запуржит — хоть из дома не выходи. И так пять километров безлюдным зимним полем до самой Селезневки, а там уже огни видны над станцией (светомаскировку отменили, как немцев подальше отогнали).

Зайдешь в свою дежурку (есть такой между путями домик) и тут только вытрешь мокрый лоб, отдышишься. Часов у нас с собой ни у кого, и потому, если случалась непогода, спешили мы до станции на всех парах. Не успеешь опомниться после дороги, как поезд подходит. Беру в слесарке, боковой комнатушке, свой ящик железный, где ключи и молоток, зубило, гайки с болтами, шплинты рессорные и всякая мелочь, — на плечо его и следом за другими.

Наш старший осмотрщик дядя Леша Никольский — остроносый, сутулый в плечах, весело командует:

— Ребята, состав большой. Заходите с хвоста, а я с головы.

С хвоста, как говорят железнодорожники, значит — от последнего вагона. А «голова» поезда — это первые вагоны.

Сначала я только рот раскрывал, слушая такие мудреные слова. Спросил, почему одни вагоны о четырех колесах, а другие о восьми, а надо мной смеются:

— Привык ты, малый, в деревне: вот телега, вот телега, все четыре колеса. А у нас тут все по-другому. Не четырехколесный вагон, а двухосный. Понял? Не по колесам его различают, а по осям.

Что ново, то все кажется непонятным и в то же время любопытным. Ну, взять бы хоть эти вагонные колеса — куда до них тележным! У телеги просто: колеса крутятся на оси. У вагона же — вместе с осями, так и сделаны на заводе. А на концах осей чугунные коробки — буксами называются. Откроешь крышку буксы и увидишь там, как вращается конец оси, а на нем подшипник сидит, а на подшипнике рессора из толстых железных листов, а на рессорах держится вся тяжесть вагона. В буксах набита ветошь, пропитанная жидкой смазкой: вращается ось и смазывает себя да подшипник, чтобы не перегреться от быстрого хода. При этом крышка буксы должна закрываться так плотно, чтобы не попадал песок: иначе на ходу поезда может загореться смазка, расплавится подшипник — и тогда авария.

Постепенно я привыкаю к языку и законам железной дороги. Будку стрелочника не называю будкой, а говорю, как положено: пост второй, допустим, или третий, четвертый… И запомнил уже световые сигналы: зеленый огонек семафора или фонаря — путь свободен, желтый — тихий ход, красный — стоп. А то еще звуковые сигналы: один гудок — вперед, два — задний ход, три — остановка. Маневровый же паровоз, когда растаскивает вагоны по путям, по-своему кричит: «ту-ту-ту» — на третий путь, «ту, ту, ту-ту-ту» — на пятый. Считай гудки — и узнаешь, на какой он путь идет.

Со мною в одной смене Сергей Барский — буксы заправляет, Лешка Кулагин да Петька Морозов из Ушакова, Ленька Самсонов из Полева, дядя Ефим Суряхин и дядя Леня Кузнецов из Селезневки, Сергей Зиновкин с Чувинского поселка. Из моей же деревни двое: Ванька Бузов и Ванька Тимофеев. Некоторые семьями работают, например, Митьковы из Селезневки, Войтюки из Михайловки. И все из соседних деревень.

Как ученика, меня прикрепили к Гришке Суматохину. Он мой ровесник, худенький и бледнолицый, похожий чем-то на добрую девчонку, но работает уже по пятому разряду, вагонное дело знает туго, и все его любят — и старшие, и товарищи. Любят не только за дело, а больше за то, что он не зазнается, характером покладистый, на новичка не покрикивает, а терпеливо растолкует и поможет. Словом, счастье мне — попал я к такому наставнику. Жаль только, в Селезневке он живет и не ходим мы всю дорогу вместе.

Старшие осмотрщики носят легонькие молоточки на длинной тонкой ручке: стук-стук ими по вагонным колесам, проверяют по звуку исправность. А позади идут слесаря с ящиками да смазчики с железными банками, похожими на длинноклювых уток, — открывают крышки и льют туда масло. Одеты мы в телогрейки, и если мороз или ветер, тогда только шевелись — пробирает в такой одежке. Зато и работать в них легче, удобней…

Вот поезд замедляет ход, и Гришка заходит с хвоста, дергает на себя ручку крана. Из прорезиненного шланга (рукавом его называют) взрывом ахает сжатый воздух тормозного устройства, и Гришка заключает со знанием дела:

— Нормальное давление, хорошо насос работает.

С тормозной площадки неловко, по-медвежьи слезает кондуктор, сопровождающий поезд. Одетый в тулуп, в казенных толстых валенках, он так и смахивает на Деда Мороза.

— Здорово, старшой! — по-свойски кричит ему Гришка.

— Здорово, — отозвался тот, покашливая с холоду.

— Не замерз?

— Нам не привыкать.

Отойдя немного, Гришка говорит:

— Вот работка-то! У нас хороша, а эта еще лучше. Попрыгай-ка на сквознячке да при таком морозе. Будь здоров как проберет!

Гришка засвечивает фонарем под вагоны и осматривает тормозную систему. Заслышав иногда шипение воздуха, останавливается и замечает, где неисправность: в рукаве утечка или с резервуаром что-то неладно. Мы лезем под вагон, я слежу, как Гришка копается, оглядывает со всех сторон кажущееся для меня непостижимым тормозное устройство: какой-то резервуар вроде бочонка, от него железные тяги протянуты к триангелю — ребристому брусу, и как-то вся эта система хитро действует, прижимает к колесам (или отжимает) тормозные колодки с башмаками. В первые два-три дня у меня голова кругом шла: какие-то там колодки да башмаки, какие-то рукава, триангели. Но с каждым разом все это делалось понятнее.

— Присматривайся получше, вникай, — советует Гришка. — А то не сдашь экзамены, так и будешь ходить в учениках.

Кому-то охота всю жизнь в учениках? И я вникаю, неотступной тенью следую за ним, как за старшим. Гришка числится осмотрщиком по автотормозам, а другие, можно сказать, по общей части — рессоры осматривают, колесные пары, буксы, сцепку. Мое дело, как слесаря автоматчика, поделикатней, и потому я вдвойне ценю все Гришкины советы. Любопытно мне, как это небольшой с виду насос, установленный на паровозе, хлопает и хлопает, выпыхивая клубочки пара, гонит и гонит воздух по резиновым рукавам, по трубам и резервуарам через весь поезд. Именно сжатый воздух и останавливает на ходу десятки вагонов, целый состав, да так прижимает колодками колеса, что даже юзом они ползут. Вот силища!

Все удивительно для меня, все раскрывается как новый мир, хотя и не сразу, трудно и мучительно. Даже и слезы иной раз пробиваются. Самое простое вроде дело — колодку сменить. Но в рукавицах работать неловко, а взялся голыми руками — пальцы к металлу примерзают. Да еще, как нарочно, молотком стукнешь по пальцам — ой-ей-ей, даже искры из глаз!

— Ничего! — смеется Гришка. — Вот стукнешь так раз десять по каждому пальцу, тогда и научишься.

Ему-то, конечно, легко теперь, он прошел уже такую науку, его дело — ходить да указывать. Но Гришка только пошутит, посмеется, а потом и сам берется за колодку, начинает действовать так, что меня и в пот и краску бросает. «Неужто, — думаю, — и я вот так же когда-нибудь смогу?..»

21 января. Приехал дедушка из Электропередачи. От дочери своей Люси, моей любимой крестной. Теперь уже — от покойной…

Вернулся он сам не свой: не смотрит ни на кого, и руки трясутся. Он любил свою Люсю не меньше меня. И все ее любили — веселую, умную, красивую. Не верится, что нет ее, не порадует она письмами. И надо же такому случиться — следом за младшей и вторую дочь потерял. И обе молодые, незамужние.

А смерть случилась глупая. Пришла моя крестная с торфоразработок — наморилась, конечно, намерзлась. Истопила печку торфом, прикрыла трубу, чтобы комнату не выстудить, да спать легла… Хватились утром ее на работе — нет и нет Гавриловой. Время военное, дело не должно стоять, послали за ней человека, а квартира закрыта. Стали стучать да соседей расспрашивать, — видели, мол, была вечером дома. Открыли дверь кое-как, а она лежит у порога и руку протянула к двери: видно, в памяти еще была, хотела открыть, да сил не хватило…

7 февраля. Получил сегодня первую свою зарплату за январь. Вышло 149 рублей — половина того, что получает настоящий слесарь (ведь я же ученик). И карточки получил на этот месяц. В январе мне выдавали хлеба по 600 граммов в день, а с февраля прибавили — по 650. И теперь хлеб из дома я беру не всегда. Дня за три, за четыре получишь буханку, воды кружку да с солью — только скулы трещат. К примеру, Лешка Кулагин, даром что ростом невелик, за спором буханку в один присест съедал, а в буханке килограмма два. Да и любой бы из нас управился: ведь хлеб один — так он и будет хлеб.

С работой у меня пока нормально, привык и подвигаюсь ближе к самостоятельной. Ходить вот только плохо за семь километров. Особенно сейчас, когда метели начались. Ночью с фонарем ходим, чтобы лучше дорогу различать. Да не всегда он помогает. Однажды вышел я из дома, а метель такая — с ног сбивает. Фонарь погасило, так и пошел наугад по полю, по колено проваливаясь. Дошел до перекрестка, где лозиночкп растут — хоть назад поворачивай. Ветер с ног валит, снег колючий в глаза, за шиворот и за пазуху набивается, кости ломит — вот как продувает. Главное, думаю, в овраг куда-нибудь не завалиться, у нас их немало. А то еще волки могут повстречаться: развелось их за войну, некому стрелять, даже и днем иной раз мимо деревни пробегают. Долго шел в потемках, все прислушивался к паровозным гудкам на станции. Хорошо, что ветер дул как раз оттуда. Услышал наконец, да где-то в стороне. Эге, думаю, должно быть, не туда я иду. Потом уже, когда из сил стал выбиваться, смотрю, темнеется что-то и петух вроде пропел. Пошел на это темное — изба передо мной, потом другая, третья. Тут я сразу узнал — Селезневка. Да и рассветать уже стало. А если бы так с вечера заблудиться — и замерзнуть недолго.

14 февраля. На днях похоронили дядю Тимошу Антипова. Пришел он с фронта больной, контуженый, все пересиливал болезнь, да не всегда, видно, побарывает ее человек. Не повезло тоже этому дому: два года назад дочь у них погибла на станции под бомбежкой, восемнадцатилетняя Надя, первая на деревне красавица. Даже и младшего ее брата Саньку не обошла война: нашел где-то винтовку, попробовал стрельнуть из нее, как отец стрелял из ружья, да и остался без глаза. А теперь вот сам хозяин убрался…

Перебираю по пальцам все наши дома, и что же получается? Редко-редко какой из них обошла война: где с корнем вырвала человека, где покалечила, а где, наверно, и после окончания даст еще знать о себе.

17 февраля. Сегодня нам, как бескоровной семье, дали из колхоза телку. Еще с прошлого лета я обращался то в правление колхоза, то в сельсовет или в райисполком. И только когда дело дошло до прокурора, тот вызвал председателя и отчитал его как следует: что же это, дескать, семье погибшего на фронте, где все нетрудоспособные, не можете дать теленка на развод? Война войной, и колхозу окот дорог, но и про людей не надо забывать.

Вот и сказали нам прийти на скотный двор. Дедушка с Шуркой пошли и привели небольшую, но ладную с виду телочку буланой масти. Напоили ее, сена дали хорошего, приготовленного для овец, и стали ласкать да Зорькой кликать. Значит, будет у нас через год свое молоко, может, и выздоровеет тогда наша мать.

28 февраля. Так и продолжается трудовая моя жизнь. Отмерю до станции семь километров, отработаю там 12 часов — и обратно домой. В ночную смену работать намного хуже, И вагоны труднее осматривать, неполадки устранять, и вялость какая-то, особенно к утру. Придешь с мороза в дежурку, чуть посидишь — и в сон тебя бросает, лень наваливается. Кто к стене привалится, кто к лежанке горячей поближе. А падкие до сна, особенно новички, потихоньку удаляются в слесарку, где можно подремать за верстаком. Над самыми сонливыми устраивают разные подвохи. То ваты клок зажгут да к носу поближе, а потом крикнут: «Пожар, спасайся!» То к верстаку привяжут ногу, разбудят, когда уже поезд подходит, и вскочит тот, как очумелый, схватит ящик да вместе с ним и растянется на пороге. А то сажей разрисуют, пошлют в таком виде на вокзал к дежурному, а там девки молодые. «Ты что, жених, — захохочут, — хоть раз-то в неделю умываешься?» Ну и опозоришься, подумаешь в другой раз, дремать или до утра как-то вытерпеть.

Только старших почему-то сон не брал. Правда, случалось, кое-кто из них тоже подремывал, облокотясь о стол или сидя на скамейке. Но странно: дремота им не мешала подняться вовремя и других подтолкнуть. Даже Гришку Суматохина ни разу не видел я спящим. Наверно, все дело в привычке. Одно спасение в таких случаях — послушать, что старшие толкуют. Больше, конечно, о войне.

— Я бы этого Гитлера, — говорил дядя Ефим Суряхин, плечистый и высокий осмотрщик, — казнил бы без суда.

— Один Гитлер еще не все, — резонно вставлял дядя Вася Вытулев, смуглый по-цыгански, строгий и начитанный. — Гитлера ведь тоже кто-то выдвинул, кто-то молится на него. Не один он решает. Партию его надо громить, фашистов, — вот кто втянул в войну Германию. Опьянили народ свой дурманом, с них и спрашивать надо.

Разговор задевал и других, это оживляло нас, и ночь, наша бессонная рабочая ночь как бы отодвигалась. Оглядывая нас, чумазых по виду и зеленых по возрасту работничков, дядя Леша Никольский спрашивал:

— А за этих вот не стоит спросить? Им бы и школе сейчас учиться да спать бы на теплой печке, а они наравне с нами вкалывают. Сколько они тоже перевидели, пережили.

2 марта. Прихожу с ночной смены, отсыпаюсь, а утром берусь за другую работу — учитываю трудодни колхозников. И начисляют мне за это, как и раньше, в месяц двадцать два трудодня. Это ведь тоже подмога. А недавно кто-то сказал на собрании — другого на мое место назначить. Да правление не согласилось. Приходят ко мне бригадир Луканин, член правления Тимофей Семенович и говорят;

— Аккуратно у тебя получается, да и человека ты заменяешь. А в колхозе, известно, людей не хватает. Так что не бросай пока это дело, а там и счетоводом назначим.

Мне, конечно, польстило, что приношу я пользу колхозу. Ладно, говорю, буду стараться. Только вот счетоводом опоздали назначать, другая теперь у меня работа.

9 марта. Вчера у нас в колхозе первый раз за все военные годы праздновали 8 Марта. В честь праздника дали на трудодни понемножку мяса и пшеничной муки. Нам, например, досталось два кило мяса и три кило муки. Не так, конечно, праздновали, как до войны. И песни пели другие: про Катюшу, про синий платочек — военные, словом. И поплакали многие.

20 марта. Вот и прошло мое ученичество. Сегодня меня экзаменовали, присвоили третий разряд. С первою апреля буду слесарь-автоматчик. Полноправный рабочий человек!

29 апреля. Пришла весна, показалась зеленая травка. В колхозах вовсю пашут, сеют, закладывают новый урожай. А убирать его придется, может, после войны.

Идем вчера со станции, а возле Ключиков ребята пашут: Мишка Филимонов, Санька и Ваня Антипов, Колька Чумаков да Колька Бузов. Давно ли считали их мелюзгой, а теперь вот нас заменили.

— А-а, железнодорожники, ушли из колхоза-то! — смеются над нами.

И обидно вроде слышать такое, и не виноваты мы, что война по-своему повернула. Подошли к ребятам, дали по одному гону — даже сердце от радости забилось. Хорошо сейчас в поле: жаворонки поют, разливаются, солнце землю прогревает, и по теплой борозде можно ходить босиком. Вспомнилось, как мы тоже пахали, — так и остался бы в поле с ребятами. Жаль только, усталость после смены ночной вроде тумана в голове. А завтра чем свет опять на «железку»…

Наступает праздник 1 Мая, и праздновать его нынче будут веселее. В газетах пишут и люди толкуют, что скоро конец войне. Сейчас наши войска сражаются в самом фашистском логове, и теперь Гитлеру подходит, говоря по-немецки, капут. Все того ждут и все стараются приблизить этот час. Любопытно, что с ним будут делать, если не удерет он куда-нибудь тайком, как удрал от нас когда-то Керенский. Запереть бы его в железную клетку да и возить всем напоказ, как людоеда. Не придумать казни этому циклопу за зверскую его натуру, за кровь и муки неповинных людей.

9 мая. Конец войне!

Великий праздник!

Победа, победа, победа!

Сегодня объявлен День Победы. Фашистская Германия капитулировала! Враг разбит, победа завоевана. Наконец-то пришел на нашу улицу праздник!

О, как намучились, как настрадались люди! Когда услышали по радио (я работал как раз в дневную смену), так все от радости запрыгали — ну обниматься, целоваться да плакать. Кровопролитная битва на фронтах, черные дни оккупации, трудное время в тылу — все позади. Будем теперь залечивать раны. Много-премного у нас этих военных ран, много невозвратных потерь!

6 июня. Дни летят быстро. Приходим и уходим со станции засветло — не то что зимой.

В мае я заработал на железной дороге 306 рублей и в колхозе 23 трудодня. За двоих приходится. Немножко приморяюсь, действует на глаза, потому что записываю трудодни больше по вечерам, при свете коптюшки. В колхозе, как и в войну, трудятся все от старого до малого, и каждого надо записать в отдельную книжку, хотя иному «колхозничку» всего-то двенадцать лет от роду.

22 июня. Ровно четыре года назад прогремело над нашей Родиной грозное слово — ВОЙНА!

А сейчас — мир на земле и спокойствие. Через нашу станцию день и ночь проходят с фронта, а вернее, с западной границы эшелоны с бойцами и военной техникой. Когда они останавливаются, на всю станцию слышатся песни под гармошку или аккордеон, и все сбегаются смотреть, спрашивают, нет ли знакомых. Лица у бойцов темные от пороха, от солнца, а сами веселые, как и положено при таком великом празднике. И все почти с орденами, медалями. Смотрю на них и думаю: сколько же радости будет в тех домах, куда явятся сегодня или завтра герои-победители!

Но и слез будет много. Не ручьями, а реками! Только в наш колхоз, хотя всего-то в нем тридцать два дома, не вернутся, сложили свои головы больше двадцати человек. И молодые среди них, например, Федор Филимонов, Петр Чумаков. Кого все ждали до последних дней, кто без вести пропал, тоже, выясняется, погиб. Недавно написал нам дядя Герася, что встретил знакомого, который с Горкой воевал, — рассказал тот, как под Ельней, когда наши отступали, застрял у Горки танк в болоте, хотел он взорвать его, а что дальше было — неизвестно. Погиб, конечно, Горка, не сдался бы, он комсомолец. И Граня, моя двоюродная, узнала недавно про мужа своего, Николая Миронова: умер тот от голода в фашистском концлагере, как умирали тысячи других.

Подсчитают ли люди все жертвы войны? Ведь погибали не только на фронте, но и в тылу. Как, например, Надя Антипова или отец ее, дядя Тимоша, или крестная моя да тетя Нюра. А сколько покалеченных если не пулей или снарядом, так голодом, холодом, военными лишениями, как, например, больная моя мать! Сколько еще не доживут через эту войну!..

Смотрю, как веселятся люди и празднуют Победу, как рады, что землю свою отстояли и живы остались, и крикнул бы сейчас на весь мир: из-за чего, из-за кого, зачем погублено столько молодых, красивых, жизнерадостных? Вот так же они веселились и пели в тот ясный день, четыре года назад, и вдруг ударил гром, померкло небо — и подхватило их, понесло, рассеяло, как листья бурей…

С неба бомбочка упала

Прямо Гитлеру в штаны,

Все, что было, разбомбило —

И пришел конец войны, —

послышался, как сквозь дрему, задорно-мстительный голос. Я глянул в сторону эшелона, где собралась толпа фронтовиков и наших, станционных, и подхватил с своим ящиком через плечо туда, где разыгрывалась пляска. Подбегаю и вижу в толпе знакомую стрелочницу, одежка на ней рабочая, замасленная — не успела переодеться. Пляшет она, поет про то, как война ее милого убила, а у самой слезы из глаз так и льются: наверное, правда отняла у нее война «румяного, белого». А вкруг нее солдат волчком да вприсядку: загорелый — горел да не сгорел, весь в коноплюшках, как сноп ржаной, и рот до ушей. А другой, чубатый склонился над видавшей виды балалайкой и вот наяривает, вот ударяет по струнам.

Тут подступила к моему горлу спазма, будто хватил я пересохший ком земли, а проглотить не могу. Смотрю на балалайку и думаю: «Ну вот она, твоя консерватория!» И уплываю, удаляюсь куда-то в полузабытый — солнечный и зеленый, светлый, как этот день, мир, лечу в раскрытом настежь вагоне к матери на каникулы, на все лето, и бренчу, бренчу на своей балалайке, — легко мне и вольно, как птице…

Опомнился — стою я, рабочий человек, полуподросток, полувзрослый, — стою на путях перед победным эшелоном и плачу, рыдаю без слез. Душу мою оборвала война, живую душу! И у меня, и у матери моей, у сестер и братьев, у деда, у теток, у дядей. У каждого, наверно, оборвала. Зазвенит ли это оборванное, как звенело прежде? И сколько лет понадобится — не дней, а лет, — чтобы повторился тот ясный и веселый довоенный день, повторилась недопетая песня?..

Примечания

1

Так называют в народе осоку, и верно: ухватишься невзначай за узкий ее листок — порежет, будто острым ножом.

2

Хорами называют в наших местах деревянные полати, пристраиваемые рядом с печью.

3

Подданником называют помощника пастуха, обычно подростка.

Content

Алексей Корнеев
ВЫСОКАЯ МАКУША

ВЫСОКАЯ МАКУША

I

II

III

IV

V

VI

VII

Отступление в будущее

СТЕПАН АГАПОВ

***

Как в поле воин

Нужна хозяйка

Белая скука

История Агаповых двориков

Время теплых дней

Гость дорогой, желанный

Один на один

Какому быть концу?

ОБОРВАННАЯ ПЕСНЯ

Год 1941-й

Заметки про оккупацию

Год 1942-й

Год 1943-й

Год 1944-й

Год 1945-й

Примечания