Леонид Могилев

ВЕК ЗВЕРЕВА

Этот роман задумывался совершенно иным. Обычное коммерческое фэнтези на милицейско-бытовую тему: бандиты, деньги; есть наличка — нет налички. Герои барахтаются, преодолевая свои смешные по меркам вечности обстоятельства; погибают, оживают.

Когда первые страницы текста легли на стол и плавно потекло повествование, произошло событие, которое изменило авторские планы так, что от них не осталось почти ничего — только два главных героя. Однако они благополучно миновали все препятствия предыдущего романа и пропутешествовали в следующий, но все же отошли на второй план. А на первый вышел Рассказчик.

У него нет имени, нет места пребывания, есть прошлое, о котором можно догадываться с достаточной долей вероятности, и будущее, которое трудно предсказать. Память у него была редчайшей, и он, несомненно, владел профессиональными методиками запоминания. Когда я по прошествии времени что-то перепроверял, просил повторить, делалось это легко и безошибочно. Так что, без сомнения, документы, которые он пересказывал, подлинны.

Структура, к которой принадлежит Рассказчик, — это нечто новое, «крутое», а может быть, уже имевшее место быть ранее. Далеко не все аббревиатуры на слуху обывателя.

Поскольку Рассказчик являлся прямым участником событий, а чаще их «режиссером», то рассказ о происходившем ведется от первого лица.

Можно было только читать документы, не делая никаких копий: потом по памяти восстанавливать прочитанное и увиденное, руководствуясь здравым смыслом и интуицией.

Наши встречи происходили по всем правилам конспирации, каждый раз в новом месте, и уходили мы каждый своей дорогой, пока однажды он не ушел по мокрой аллее парка, совершенно обыкновенный, усталый, наверное обреченный.

Рутинные аналитические записки, подборки из прессы по соответствующему вопросу, радиоперехваты, стенограммы «высоких» совещаний, фамилии реальных людей, описания обстоятельств, попав в руки журналистов, привели бы к катастрофе многих больших и самодостаточных чиновников.

Мы многое потеряли за эти годы: территорию, людей, заводы, самолеты, космодромы, военные базы, друзей, близких. Мы обретали краткую веру — и она рассыпалась в прах. Приходило отчаяние и больше не отпускало. Но это еще не предел. О том, что должно с нами произойти в самом ближайшем будущем, — этот роман. Его финал многовариантен, как сама жизнь. Еще есть время вмешаться и остановить операции, подобные той, о которой рассказывается в этой книге. «Регтайм». Так она называется с той стороны государственной границы. «Господин Ши» — так это звучит по-нашему.

Мы живем в ожидании героя, и, кажется, это ожидание затянулось.

Человек — это не пыль на ветру, не молекула. Это душа и тело, это эмоции, это интеллект: совесть и память. История истории рознь.

А тот, кто первым сказал, что мы всего лишь единое экономическое пространство, и был предателем. К сожалению, не первым.

Рассказчик ушел, а тем временем появлялись вопросы, возникали проблемы. Злость на свою несовершенную память, обещание работать с материалом осторожно, дабы не засветить людей, участников описываемых событий.

Естественно, некоторые персонажи узнаваемы, некоторые представляют собой собирательный образ, большинство же — вымышлены.

И условия игры требуют сказать: все события не происходили и не происходят в действительности. Действующих лиц не существовало и не существует вовсе.

Приятного чтения вам, господа.

Крот среди кротов

Первой неладное заподозрила Гражина. Она должна была вернуться в подземелье через тридцать шесть часов. Когда прошло двое суток, Бухтояров объявил режим повышенного внимания. Через трое суток, не обнаружив ничего неожиданного на всех трех выходах в город, на поверхность вышли «челноки». Им предстояло аккуратно проверить явку, по которой должна была отметиться Гражина, далее пройти по цепочке, в контакт не вступать нигде, после выйти на связь по полевому телефону, связывающему третий выход и внешний пост, получить указания и вернуться под землю или же работать по плану, который должен был сообщить Бухтояров.

Челноки — Аносов и Пряхин, мужики лет под тридцать пять, пришедшие на Дно вместе с Охотоведом, державшиеся его и ни с кем практически не общавшиеся, делавшие самые деликатные дела, ушли наверх. Для этого им нужно было вначале подняться на нижний уровень метро, стратегический, тот, про который нынешние власти знали лишь то, что он есть. Официально для его расконсервации нужно было получить приказ Генерального секретаря. Именно так, и не иначе. В делопроизводстве, касающемся объектов такого рода, произошел сбой, очевидно намеренный. Ни мэр города, ни губернатор, пришедший в Смольный после, не имели права доступа на объекты, расположенные на третьем уровне. Мэр обращался к начальнику военного округа, военному коменданту города, начальнику метрополитена, потом к президенту, при случае, но получал каждый раз какие-то витиеватые ответы. На случай войны несомненно нашлись бы и бумаги и люди, знающие, что и как делать. Государство, даже умирающее, держалось за свои последние тайны. Пробовали было энтузиасты, ползающие по пещерам и коммуникациям, попасть в «предбанник», на КПП, но надышались какого-то почвенного газа, невесть откуда попавшего в коллектор, частью погибли, а оставшиеся в живых попыток более не повторяли.

Бухтояров принес тайну проникновения на стратегический подземный уровень оттуда, где призрачные стратеги работали в своих штабах, пытаясь окончательно не выпустить из рук ситуацию, не потерять последние нити управления на грандиозном театре военных действий, которым стал не только бывший Союз, но и все страны, в которых были в свое время внедрены эти люди, порой по десять — пятнадцать лет ждавшие своего часа. То, что часть разведки ушла из-под контроля, растворилась, исчезла, поддерживая контакты между собой на тончайшем уровне, в Москве знали. Знали и то, что каким-то образом этим людям удалось связаться, построить организацию, со своей штаб-квартирой и иерархией. Теперь они пытались строить дело на земле, бывшей для них Родиной, пытались влиять на события, происходящие там, как умели и могли. А умели и могли они многое. И Зверев стал одним из них. Он стал своим.

Первым уровнем был обычный, городской метрополитен. Между третьим и вторым существовала сложная система коммуникаций и просто ходов, труб, проходов. Связь, коллекторы, кабели, непонятно что вообще.

Нужно было ползти, задыхаться, подтягиваться, проникать… Потом, в законсервированном техническом отводе войти в комнату, открыв ее своим ключом, переодеться в метрополитеновскую робу, где удостоверения в кармашках, взять фонари, сумки с инструментами, очень осторожно войти в действующую транспортную зону. Мелькать там было нельзя, и потому выходили на поверхность крайне редко. Выходов наверх было три. Один прямо в центре, на «Чернышевского», два других на «Ветеранов» и на «Пионерской».

Поднявшись наверх, следовало непринужденно выйти на станцию, сесть в обычный вагон, ехать, выйти на поверхность, потом долго проверяться и уже на явке принимать ванну, переодеваться снова в нормальное, верхнее платье, делать работу, возвращаться, влазить в робу, идти вниз.

Гражину довел до комнаты с робой Пряхин. Они расстались. Затем она обнаружила, что удостоверение работника метрополитена у нее не свое. Роба ее, поменьше размером, а корочки выписаны вместо Белковой на Котову. Котова была в прошлом месяце и по каким-то причинам называться этим именем было нельзя. Документы Бухтояров делал основательно, с полной иллюзией достоверности. Обнаружив несоответствие, она решила вернуться. Метро — объект серьезный, накатывают теракты, встретить внизу незнакомого человека — большой соблазн поинтересоваться, что он тут делает. На этот случай были готовые достоверные легенды. Внизу все, кто уходил в город, читали учебники, изучали схемы. Фамилии начальников смен, бригадиров Бухтояров узнавал от своего человека в метро регулярно. В случае крайней необходимости разрешалось при выходе наверх применять оружие, но только не в непосредственной близости от ходов.

Готовясь повернуть в последний коридор, она услышала голос. Осторожно выглянув, увидела, что Пряхин говорит по телефону. В тупиках и колодцах существовали щитки телефонной связи. Вначале она решила было, что он докладывает в бункер о ее проходе в действующую зону, но потом сообразила, что здесь нет их телефона. Их аппарат был там, во втором колодце третьего уровня. Убедившись, что Пряхин ушел вниз, заперев комнату, она вновь открыла дверь и нашла свое удостоверение в чужой мужской робе. Обменяв документ, она снова пошла наверх. Затем на ровном месте в пустом и чистом коридоре упала. Суеверия. Но она опять вернулась в бытовку и просидела там восемь часов. Если Пряхин сдал ее, вряд ли больше восьми часов будут ждать ее выхода, решив, что «работу» отменили или она каким-то образом прошла незамеченной. Важно было также попасть на пересменку, когда людей в действующей зоне больше и, очевидно, они меняются или уходят.

Она вышла наверх без приключений, долго моталась по городу, убедилась, что хвоста нет, и наконец на Московском проспекте подошла к дому, где находилась явка. Этаж второй, шторы задернуты. Так и должно быть. Никаких фургонов снаружи. Гражина не стала звонить из ближайшей телефонной будки, позвонила из той, что кварталом дальше. Трубку должны были взять или на четвертом гудке, или на восьмом, или на двенадцатом. Взяли на шестом, тишина, потом голос старика Глухова. Да, все в порядке. Контрольного слова он не произнес. Она не могла поверить в провал. Отъехала на троллейбусе к метро, позвонила снова. Теперь Глухов взял трубку на третьем гудке.

— Что же ты? Заходи. Жду тебя.

Он должен был сказать: «Привет».

Всех явок, кроме Бухтоярова, не знал никто. Само существование подпольной организации в Петербурге — катакомбы, бункеры, явки, пароли — воспринималось причастными к делу как какая-то фантасмагория. Ушедшие под землю однажды, отступившие туда с боем, который вспоминался как несуразный сон, за полгода, проведенные ниже уровня земли, естественно, не стали профессионалами, но Бухтояров сделал все возможное, чтобы люди, волею обстоятельств мобилизованные им, были готовы выполнить совсем не простые задачи.

Сейчас, когда Гражина шла по улице Чайковского, совершенно обыкновенная женщина, то ли праздношатающаяся, то ли занятая каким-то ей одной ведомым делом, лишь некоторая бледность могла указать на ее принадлежность к подземелью. А шла она на запасную явку. И телефона там не было…

Пряхин не мог знать этого адреса, так же как Гражина не знала запасного адреса для него — рутинная конспирация. Но все же риск был. Она не могла знать, что происходило сейчас в их «кротовнике», не могла знать степени проникновения тех, кто искал их и был как никогда близок к цели. Возвращаться самостоятельно вниз было безумием. Просто оставаться наверху и не делать ничего — безумием другого рода.

Она вошла во внутренний двор, не обнаружила ничего необычного, неожиданного, вызывающего подозрения. Теперь предстояло войти в один из подъездов, подняться на третий этаж, утопить кнопку звонка. Но прежде она поднялась наверх, на последний этаж, убедилась, что чердачная решетка заперта на замок и никого постороннего в подъезде нет, но это не означало, что посторонний не появится вполне объяснимо и мгновенно. Расположение соседних дворов, их схемы и варианты ухода намертво сидели в ее голове. Вот только бы выбраться из подъезда.

Дверь как дверь, квартира коммунальная, нужно нажать третью снизу кнопку звонка, красную. Гражина ощупала в левом кармане баллончик с такой начинкой, которая выключит здорового мужика секунд на тридцать. Наконец позвонила. Три длинных и один короткий. Потом два коротких. Шаги за дверью, цепочка, лицо…

Комната, в которой проживал связной на Чайковского, была забита книгами под завязку. Василий Петрович, офицер в отставке, пенсионер. Семью разметало по миру время перемен. Каким образом, когда и откуда Бухтояров привел в организацию этого старика, Гражина не ведала. Была она на этой квартире первый раз в жизни, и возможно — в последний.

— Чай, кофе?

— Молока нет у вас?

— Что, просто молока?

— Да. Там внизу оно мне снится часто.

— Нет проблем. Сейчас принесу. У меня закончилось.

— Вы выходить собираетесь?

— А как же?

— Тогда не нужно…

— Девочка, брось ты комплексовать. Если ты никого не привела, то здесь все чисто.

— Я боюсь.

— И я боюсь. Если бы мне кто-то сказал лет десять назад, что я в Ленинграде подпольщиком буду…

— Вы недолго, пожалуйста.

— Может, нервных капель грамм семьдесят? «Синопскую» будешь?

— Нет.

— Ну, посиди пока. Я скоро.

Затопотал Василий Петрович по коридору, аккуратно хлопнул дверью. Гражина встала, подошла к окну, увидела, как старик перешел улицу, спустился в подвальчик «24 часа», появился минуты через две, пошел назад. Ничего не произошло.

— Батон еще горячий. С изюмом. Молоко. Литра хватит?

— Конечно.

Она выпила две чашки залпом, отломила от батона, пожевала теплого хлеба, снова нацедила из пакета.

— Как там вообще-то внизу? Питаетесь как?

— Консервами. Сок. Кофе. Вино сухое. Как на подводной лодке.

— После того как в Ладоге пароход с бисексуалами потопили, что-то в народе изменилось. Надежда какая-то появилась.

— Да там случайных людей много было. Жестокий человек Бухтояров.

— Без жестокости, разумной жестокости дело не сделаешь.

— А вы-то понимаете, какое дело мы делаем?

— А ты меня на понт, девочка, не бери.

— Так уж и на понт.

— Ладно. Политбеседа закончена. Тебе, значит, вниз вернуться нужно.

— Мне связь нужна.

— Если нужна, обеспечим. Ты поспи тут, полежи. А я похлопочу.

— Долго собираетесь хлопотать?

— Как повезет. С человечком одним повидаться.

Когда Василий Петрович ушел хлопотать, Гражина допила молоко, сходила в ванную, приняла душ, растерлась насухо огромным полотенцем, выданным хозяином, никого не встретила в коридоре, вернулась в комнату, легла на диван и мгновенно уснула.

Проснулась она от того, что в комнате была не одна. Василий Петрович вернулся. В уходящем свете позднего вечера она увидела женщину лет так пятидесяти, тонкую, небольшого роста.

— Вставай, девочка. Вот проводника тебе привел. Еще молока на дорожку не выпьешь?

— Я бы чаю выпила. С бубликом.

— Вот этого не предлагаю. Надо вам поспешать.

Закрылась за стариком дверь, вместе с проводником Гражина вышла на улицу. Они прошли квартала три по направлению к Смольному, затормозила рядом «Волга» серая, видавшая виды, за рулем мужик как мужик, средних лет, в джинсовой рубашке, в отглаженных брюках.

Неприметное здание в Стрельне, НИИ непонятного предназначения, коридор, лифт, кабинет, опять лифт.

О том, что в «кротовник» есть аварийный ход, коридор, Гражина догадывалась. Теперь ей предстояло воспользоваться им. Сопровождавшие ее «лаборанты» не сказали ни слова, не спросили ни о чем. Они еще довольно долго шли по освещенному коридору с такими низкими потолками, что приходилось пригибать голову. Потом она увидела рельсы, уходящие в туннель, где уже не было света, банальную дрезину. «Лаборанты», а их было двое, предложили ей сесть, и дрезина покатилась. Зажглись бортовые огни на их «бронепоезде», фонарь. Ехали они долго, часто останавливаясь, переводя стрелки, открывая и закрывая блокировочные двери, водя пальцами по схеме, о чем-то шепчась. Наконец Гражине предложили сойти. Это был как бы диспетчерский зал, широкий, со скамьями по периметру, с экранами контрольных мониторов, сейчас не работающих, но, очевидно, готовых к работе. Один из сопровождавших Гражину подошел к стене, открыл щиток, повернул выключатель. Загорелся тусклый, катакомбный свет. Потом о ней доложили по телефону, который находился в нише, слева от мониторов, и молодые люди, не говоря ни слова, сели на дрезину и покинули зал. Они возвращались. Зашипели, сходясь, створки. Она осталась одна.

Через час сорок пять минут открылись другие двери, и в зал вошел Бухтояров.

Пряхин вернулся из города один. Сейчас он спал в своем боксике, отужинав и доложив о результатах выполнения задания, о том, что Аносов благополучно отдыхает в квартире на Московском проспекте, что Гражина там не появлялась и следует, наверное, искать ее на других явках.

Бухтояров аккуратно обыскал спящего, нашел в куртке, висящей в изголовье, ствол, изъял его и разбудил Пряхина:

— Витя. Вставай. Радость у нас.

— А!

— Вставай, Витек. Гражинка нашлась.

— Как нашлась? — Пряхин был явно разочарован, но мгновенно изобразил радость.

— Привет, Витек.

— Пришла? Ну, чудненько. А Коля Аносов тебя ждет на Московском.

— Ну, это вряд ли.

— Почему? — насторожился предатель.

— Потому что потому, все кончается на «у».

— Витек, Глухов-то как, здоров, старичина?

— А что ему сделается?

— Ты его давно видел?

— Шесть часов назад.

— Не мог ты его шесть часов назад видеть.

— Почему?

— А потому, Витек, что восемь часов назад его выводили и сажали в служебный автомобиль. Сам понимаешь чей.

— То есть что значит «сам понимаешь»? — Пряхин сел на своей лежанке, потянулся к куртке. — Закурить нет?

— Нет, Витек. Ты поищи в куртке что хотел найти. Давай, давай, не стесняйся.

Пряхин, красивый, накачанный по-спортивному мужик, полез во внутренний карман, пистолета «вальтер» не обнаружил, нашел сигареты. Курить разрешалось только возле вентиляционной вытяжки. Это правило не нарушал никто.

— Подожди с сигаретой, Витя.

— Ты понимаешь, в чем ты обвиняешь меня?

— Когда тебя завербовали?

— Ты что несешь, Охотоведыч?

— То, что ты крот. Крот среди кротов. Это, наверное, не в стране пребывания произошло. Здесь где-то. Иначе ты бы давно всех сдал.

— Кто был наверху?

— Я.

— То есть?

— А вот то и есть.

— А…

— Хочешь спросить, почему меня не взяли на выходе? Ты, Витя, не о всех выходах знал. Вот по одному аварийному я и сходил наверх. И Гражину привел.

— Вы шутки тут шутите. Разыгрываете! Я курить хочу. — И Пряхин медленно стал приподниматься, группироваться, готовиться к прорыву. Только шансов у него не было никаких, даже минимальных, потому что Бухтояров аккуратно и несильно ударил его под дых. Главное, впрочем, не сила, а точность. Пряхин осел. И тут же навалились на него, стянули за спиной шнуром руки, ноги. Теперь он, прислонившись затылком к стене, замер, закрыв глаза, думал о чем-то своем, кротовьем.

На допросе он показал, что Аносов был сдан в городе, в скверике у «Электросилы». Пряхин знал две явки: кроме той, на Московском, еще — на улице Решетникова. Ее можно было теперь списать со счета. Многое еще знал Витек. Но когда он наконец заговорил, Бухтояров вначале окаменел, а потом привстал с табурета и очень сильно, с оттяжкой ударил Пряхина в ухо. Пряхин только что рассказал о том, что операция по штурму подземелья с применением спецсредств подготовлена и начнется в течение ближайших трех суток. Сам же он собирался аккуратно покинуть подземелье, так как пленных брать не предполагается. Даже Бухтоярова приказано уничтожить. А об исполнении доложить по адресу: Москва, Кремль…

Но операция началась гораздо раньше. В тот самый миг, когда Бухтояров вложил всю свою ненависть в удар, отказали мониторы слежения. Как будто кабель перерубил кто-то: сначала один, потом другой, потом третий. Система слежения была расконсервирована группой Бухтоярова, отлажена, дежурство велось круглосуточное. Только четвертый коридор, последний, был свободен. И никаких камер там не было. Потом как будто ветерок какой-то тронул их лица, сдвинул бумажки на столе, ласковый и свежий. Это по системе вентиляции стал из ближайшего коллектора нагнетаться газ…

Бухтояров сел на табурет, обхватил голову руками. Отчаяние и вместе с тем лихорадочная работа мысли, поиски выхода. Все могло кончиться здесь, совсем скоро, сию минуту.

Наконец он положил руки на колени, закрыл глаза, медленно раскрыл. Кроты ждали приказа. Крот среди кротов — решения своей участи.

— Пряхина… расстрелять. Немедленно. Дежурный по смене, выполняйте!

Ни слова более не промолвил Витя Пряхин, только выдохнул и пошел вслед за палачом своим, не сопровождаемый никем. Ноги его все еще были связаны, и потому шел он смешно, очень короткими шажками, но никто и не подумал облегчить его последний путь. Вскоре из боксика технического, где инструменты и всякая нужная хозяйственная чушь, раздалось два выстрела. Первый и потом контрольный, в затылок.

Сейчас восемь человек ждали следующего решения командира. Отчетливого и мгновенного.

— Помощник дежурного, распечатать оружейный бокс, выдать полные боекомплекты. Личные вещи никому не брать, только противогазы, аптечки и быстро, быстро, ко мне в бокс. Зверев со мной.

Колодец в четвертый ход, раньше известный только Бухтоярову, а теперь уже и Гражине, и не только ей, всем теперь известный, находился в боксике Бухтоярова. Прямо под его нарами. Боксик этот был запретной территорией.

Отодвинув свою лежанку, Бухтояров открыл люк:

— Юрий Иванович, спускайся.

— И что потом — куда?

— Там на дне колодца лаз. Сто метров на животе, дальше зальчик, продышишься, жди меня. И всех осталь…

Договорить Бухтояров не успел. Это в большом зале, где выхватывали оружие и набивали подсумки патронами, загорелся воздух. Поток горячий и бессмысленный в своей неизбежности впечатал Зверева в дно колодца. Он падал метров пять, задевая ногами за ступеньки арматурные, ударяясь головой, сдирая кожу с ладоней, теряя сознание и мгновенно обретая его вновь. Бухтояров упал на него сверху. Через минуту они пришли в сознание. Сначала Бухтояров, инстинктивным усилием воли вернувшийся в этот мир, потом, после ударов по щекам, массажа сердца и экстренного искусственного дыхания, — Зверев. Крышка люка поднималась и опускалась на оси. Теперь она просто захлопнулась за ними, впечатавшись в пазы и мгновенно обуглившись. Поднять ее сейчас можно было, наверное, лишь с помощью какого-нибудь фантастического лома, который нужно отжимать впятером. Только наверху уже не было никого. Только обуглившиеся коконы. И уже пошла по вентиляционному колодцу какая-то пена. Спецсредство. И спецназ, натренированный для подземной войны, для защиты и штурма правительственных бункеров и штабов, вступил в дело.

Когда они ушли примерно на полкилометра от бункера, Бухтояров достал из внутреннего кармана план, крохотный, подробный, тайный. Ощупал какие-то метки на стенах, прочитал знаки, потом свернул направо. Зверев посчитал бы это просто нишей. Но это оказалось пунктом управления и связи. С телефонной трубкой, с колодками штепсельных разъемов, с глазками амперметров. Бухтояров снял трубку, подержал ее секунд десять в руке, потом все же набрал номер на кругляше. Он не представлял себе до конца степени провала. Рисковал. Но все же набрал номер.

Говорил нечто непонятное. Слушал. Затем удовлетворенно хмыкнул, трубку повесил на рычаг, стал набирать какой-то номер на клавишах, похожих на те, что силятся предохранить наши подъезды от злоумышленников. Потом в углу этого непостижимого для Зверева пульта зажглась, замигала красная лампочка. Зверев отщелкал еще что-то на кнопках. А затем просто утопил большую красную колодку.

Взрывная волна аккуратного, очень нужного и своевременного сейчас взрыва замкнула канал. Спецназ остался с той стороны, они с этой. И выход наверх был многовариантен.

…В чистом поле поднялись они на поверхность. Вдали возвышались трубы мертвого завода, бывшей красы и гордости, поодаль этажи панельные, вокруг стрекотали кузнечики. До конечной остановки трамвая им нужно было идти километра два. Зверев был просто разбит. Кожа на ладонях, надорванная, висящая, как тонкая папиросная бумага, разбитое лицо и рассеченная бровь. Внешность по нынешним временам заурядная. Обычное дело. Бухтояров же, опаленный горячим потоком воздуха, тем, который предшествует пламени, был обликом более страшен, но вместе с тем более интеллигентен.

— Юрий Иванович.

— Что?

— У тебя какие-нибудь деньги есть?

— Тысячи четыре.

— Не густо. На-ка. Возьми.

Бухтояров вынул откуда-то изнутри бумажник, тонкий и настоящий. Истинного качества.

Потом он трижды продиктовал Звереву варианты связи, места встреч, пароли для связных. Слова и цифры намертво отпечатывались в памяти Зверева. Он знал, что не забудет ни слова, ни буквы, ни цифры, ни даже интонации. Потом они расстались. Бухтояров уехал одним маршрутом, Зверев другим. Здесь была конечная. Кольцо…

Музыка трущоб

Художник Птица пил чифирь, сидя на полу своей новой мастерской. Это была чудо что за мастерская. Шестистенная комната метров тридцати площадью, а от паркета до лепного потолка так и все пять. Чудесным был и паркет, который только делался прочней от времени и сам собой все выравнивался, становясь подобием невозможного зеркала. В Птице сочеталось множество знаний и навыков, которые составлялись порой в самых причудливых сочетаниях, формах и последовательностях.

Художник расположил на расстеленной газете свой ужин и то и дело подливал из зеленого чайника в поллитровую банку коричневую жижицу. Свет проникал в ущербное оконце. Вечерний, обманчивый свет Васильевского острова, свет одной из его линий. Этот свет касался стен комнаты и стекал по ним, пытаясь постичь смысл монументальных полотен, коими были заняты все стены.

Живопись Птицы была абстрактно-языческого толка. Конец века — ничего другого не попишешь, вполне нормальное и даже занятное явление.

Вообще-то, Птицу в данный момент можно было считать состоятельным и даже преуспевающим гражданином, так как кроме мастерской в квартире имелось еще пять комнат. Другие граждане на данной жилплощади не проживали.

Из мебели имелось: диван, шкаф и стол, привезенные с одной из городских свалок и подвергнутые деклопизации. Но главным достоинством столь необычной и великолепной квартиры являлось наличие горячей и холодной воды в кранах, газ, обильная электроэнергия и удобства прямо по коридору и налево.

Все это великолепие Птица купил, арендовал, выпросил у корыстного и хитрого домоуправа, которому, впрочем, пришлось делиться с участковым, тоже корыстным, хотя и не таким хитрым, как домоуправ.

Дом этот был поставлен на капитальный ремонт, но еще очень долго в нем должна была функционировать жизнь без временно оставивших его жильцов. Это было исключением из правил, но те, кто придумывал правила, согласились бы и парадные подметать в этом подъезде, лишь бы достичь свой цели. И художник Птица был для достижения этой цели необходим.

Его дела опять не состоялись. С ремеслом все было без видимых затруднений. Но преграды обнаруживались в области запредельного, в подвалах подсознания и лабиринтах духа. А более всего угнетали проблемы быта. Кроме этой мастерской ему сейчас негде было преклонить голову. Жены, тести и тосты. Птица содрогнулся от близкой и невеселой памяти и прогнал от себя мелькнувшую было мысль о сдаче родственникам. «А пусть их всех там…» — решил он. И газ, и свет, и вода. И еще свет. Он щелкнул выключателем. Ежевечерние фантазмы и блики исчезли тут же, но лампа в двести свечей воссияла, лучи ее жестко ударили сверху вниз, отразились от паркета. Паркет отталкивал от себя пыль и всегда был блистателен. Как ни крути, а жить одному, среди полотен, пусть даже своих и отчасти любимых, — чрезвычайно серьезное занятие. Птица потеребил бороденку, взял с подоконника утопический трактат о мире и розе, купленный только вчера дешево и ловко, застелил диванчик и лег головой к окну. Потом встал, взял со стола стакан с кистями, вынул из него самую достойную и приличествующую случаю, ударил ею по ладони и удовлетворенно отправил обратно в стакан. Потом устроился на диване, а это заняло у него минут пять, так как все было не так и пружины местами выпирали, и погрузился в Утопию.

В старых петербургских домах совершеннейшая звукоизоляция, благодаря стенам, балкам, полам и прочему… Звуки здесь пленники квартир. Но все же один род звуков не может остановить ничто. А так как Птица лежал таким образом, что голова его свешивалась с дивана и почти доставала до пола, то негромкая музыка, причиной которой был транзистор в комнате этажом ниже, достигала своей цели, хотя происходило это и вовсе случайно. Художник Птица слушал блюз и засыпал медленно и легко, уже воспарял; выпала из рук Утопия, раскрылась и встала на ребро.

Но бомжи уже собирались на лестничной клетке перед дверью, за которой засыпал он. Бомжи не знали этого и знать не хотели. Они видели лишь свет в дверном глазке, и этот свет приводил их в неистовую печаль, и лихоманка их корежила и ломала. Их было пятеро, и все в униформе — резиновых полусапожках по семьдесят тысяч, в которых другие люди ловят рыбу и сажают картофель. Все пять пар сапожек были ядовито-синего цвета, а в темноте так и вовсе черного, и все были подарены «альтруистом» не далее как сегодня утром и снабжены денежным довольствием и необременительной работой.

Все пятеро были в пиджаках. Трое в кепках, один в вязаной шапочке, и еще один, самый молодой, вообще без головного убора. Дальнейшие различия во внешнем виде и умственном состоянии были крайне размыты и нивелированы. Перед началом акции бомжи пустили по кругу литровый пакет кубанского вина, сладкого и крепкого. То, что нужно в данном случае. Потом тот, что в шапочке, ударил в дверь кулаком. Сильно и властно.

…Птица просыпался долго, так как враждебный стук в дверь чудовищным образом совпал с ритмами музыки, что приходила из нижней квартиры. А может быть, это была уже какая-то другая музыка. Музыка постижения счастья. Но он проснулся.

В дверь отчетливо били, а когда Птица миновал огромный пустой коридор и подошел к двери и чуть было не отодвинул засов, а именно на огромный, великолепный засов была заперта дверь в его человеко-убежище, он глянул в глазок и увидел тех, для кого этот глазок предназначался… Вернее, не увидел, так как лестница была темна, а постиг. Компания, услыхав шаги за дверью, обнаружив помутнение в дверном хрусталике, заговорила:

— Козел! Открывай тут же. Ты что, козел, свет в доме жжешь? Хочешь, богомаз, облаву? Оперов с револьверами? Кинологов с шавками? Все сидят чин по чину, со свечечками. Ты в сортире жги, ну в ванной, ну окна завесь. Ты ведь, мразь, полную иллюминацию даешь. Открывай, дерьмо. Дело есть.

Художник Птица был человеком культурным, интеллигентным и, несомненно, обладал тонкой нервной организацией, но жизнь научила его многому.

— Ты, харя, отойди от двери, а то быть тебе битым, — предупредил он говоруна, но тут же другой, в кепке, вытолкнул оратора из площади, ощущаемой через глазок, и возопил:

— Ты, мазила, ты где живешь? В коллективе. Мы все тут одна семья. А значит, всем делиться должны. Плати налог за нарушение светомаскировки. И мы уйдем.

Птица глубоко вздохнул и пошел от двери в комнату. Потом он вернулся и сказал некрасивые слова. И бомжи отпрянули от двери, а потом застучали снова, и уже не кулачищами, а ногами. Но ноги, обутые в сапожки на резиновом ходу, не давали нужного стука.

— Ты, мазюка, положи сто тысяч на подоконник, вот под лестницей, через полчаса. А не положишь, сука, дверь сломаем и… Шабаш, господа-товарищи. Покурим покудова. — И затопотали вниз, в логово.

Музыка уже не звучала, свет за окном погас вовсе. Птица щелкнул выключателем, посидел минуту на диване, хлебнул холодного чифирьку, встал, подошел к окну, уперся локтями в подоконник, глянул вниз и увидел там «филера». Тот смотрел в окно Птицы и улыбался. Тогда художник опять вернулся на диван, лег и стал ждать. Попробовал вспомнить какие-нибудь стихи, но почему-то не смог. Он совсем расслабился, почти уснул и тогда вспомнил строчки древние и чудесные:

Протянулась печаль моя на тысячи ли.

Все время грущу.

А когда-то луна на подушке лежала и песни о любви текли…

…Птица крался в полной темноте к двери, сжимая в правой руке дрын, огромный и рябиновый, называемый посохом, полученный в наследство и сбереженный. Это было единственное наследство Птицы. Посоху было лет пятьдесят, и сегодня настал его час. В левой руке художник держал компактный и чрезвычайно мощный фонарь, почти что карбидную лампу. Бомжи вернулись ровно через тридцать минут, из чего следовало, что у них были по крайней мере одни часы на всех, хотя ношение «котлов» кодексом чести не допускалось. На самом деле в их логове работал старый ламповый приемник, найденный, как и прочие порядочные вещи, на свалке и починенный кем-то из них, в прошлом соображавшим в законах Кирхгофа и Стефана-Больцмана.

Они первым делом попытались открыть дверь с помощью фомки, того не понимая, что замок был чистой бутафорией, а запор, поставленный Птицей в первый же день после «новоселья», можно было снести только вместе с дверью и притолокой. Но «старатели» не собирались останавливаться на половине пути и уже изрядно проникли в глубь двери, фомкой отковыривая щепу.

Птица мог попробовать выйти через черный ход. Но он бесшумно отодвинул запор, сгруппировался, распахнул дверь и ударил посохом наугад, потом отстранился и щелкнул фонарем, а на площадке удивленный бомжик с фомкой оседал, раскрыв рот. И еще ударил, теперь уже зряче, по голове того, что рядом, а того, что был с фомкой и теперь поднимался, — ногой по рылу, а набегающего — торцом в живот, и другим концом посоха почти одновременно, снизу, — третьего, и огляделся. И уже можно было поставить фонарь у порога и напасть на тех двоих, что поднимаются по лестнице, вернуться назад, одним прыжком, пока не вскочили в тылу побитые и пока они на карачках, пинками, «рябиной» погнал их вниз, по лестнице. А потом еще долго гнал всю компанию от подъезда, от родного их логова, где приемник и еще три пакета кубанского красного. А успокоившись, он вернулся к себе, запер дверь и поставил на газ чайник. Потом напустил в ванну воды, снял насквозь мокрую одежду и погрузился в воду.

И было утро. Птица восстал ото сна, короткого и освежающего, завтракать не стал и отправился на работу. Ему предстояло проехать в трамвае семь остановок, и это его не радовало. Он нес с собой завернутую в газету «халтуру». Он совсем недавно напылил ее аэрографом и должен был получить за нее сегодня двести тысяч. Еще одним приятным обстоятельством являлся факт аванса, задержанного на десять дней, но все же выплачиваемого сегодня. Это еще двести тысяч. На какое-то время жизнь становилась привлекательной. Несколько позже он предполагал предаться бытовым утехам, то есть взять в кулинарии лангеты, а в гастрономии салат дальневосточный из водорослей и макароны спагетти. Также ему необходимы были три пары новых носков. Венчать день должно было посещение «Академкниги». Но художники предполагают, а Бог располагает.

…Станция была теплой и неопрятной. Всю ночь напролет торговали в буфете вареным мясом, о десяти тысячах порция, резали крупно караваи и переливали в стаканы из многоведерных баков тошнотворное пойло, которое пассажирам тем не менее было милее «Пепси».

Птица опомнился в середине ночи и сделал это не сам, а был настырно и негостеприимно разбужен милицейским чином. На дворе стояла демократия, и потому Птица даже не стал объяснять, куда и зачем он едет и почему спал ночью. Он просто отмахнулся от немолодого лейтенанта, вынул из-под себя сверток с аэрографической миниатюрой и пошел себе по залу ожидания, недоуменный и растерянный, а оттого злой. Как он попал сюда? И как это называется? Он спрашивал, но почему-то никто из транзитной бодрствующей массы объяснить географическое положение станции не мог. И тогда Птица решил, что сошел с ума… Он выскочил на перрон, задрал к небу бороденку, силясь прочесть название, и едва не завыл. Названия не было. Отверстия от штырей и побитые кирпичи были, а самого названия не было.

— Господа! Пользуйтесь услугами кооператива «Мираж». Ждем вас на привокзальной площади, в автобусе «Икарус». Дешевые завтраки, обеды и ужины, в зависимости от желания клиента. Недорогие деньги.

Птица немедленно последовал на привокзальную площадь. Действительно, был автобус. Светился окнами, принуждал музыкой, обещал покой. Птица пошел было к благословенной двери. Но деньги-то где? Не было денег. Это он знал доподлинно. Все было бы хорошо, если бы он помнил, как попал сюда. В противном случае возникали сомнения. Без денег даже в состоянии аффекта по железной дороге уехать затруднительно. Контролеры снова в силе. Однако зачем он спал? В памяти следов этого не обнаруживалось. Тут Птица полез в карман и обнаружил толстую мятую пачку стотысячных и прочей подобной купюры. Полез во внутренний карман и вовсе обнаружил тонкую пачечку, примерно в миллион. И только тут подступили боль в голове, сухость во рту, дрожание рук и прочие признаки синдрома похмелья.

Птица находился в салоне «Мираж» один. Кресла здесь были сняты, приварены столики на двоих, табуреточки, радовали глаз скатерти и астры на них. И уже подпархивала «миражница».

— Вам завтрак или ужин? А может, не отобедали еще?

— Мне бы меню, — буркнул Птица и получил требуемое.

— И что, все есть?

— А як же, — пидморгнула дивчина, возможно гарна.

— А как называется эта станция?

— Не знаю, хлопчик. Мы уже едем, едем. Вот только приехали и сразу за работу.

— И откуда ж вы едете?

— А з Украйны.

— А куда?

— А в Питер.

Теперь нужно было выяснить три вещи.

— Сколько верст до Питера?

— До Питера, хлопец, ровно сто верст. Тут, стало быть, граница.

Птица едва не упал с сиденья, но все-таки удержался. Поперхнулся только.

— А какая страна? Финляндия?

— Новгородская страна, хлопчик. А как звать мис-то? Как звать, не знаю. А только здесь кобеляку своего писатель Тургенев похоронил. И спички здесь делают. Мисто знает чоловик, но он пошел до ветру.

«Чудово», — мелькнула догадка, и стало несколько проще ползти по лабиринтам пьяной и предательской памяти.

— А какие последние места вы проезжали?

— Я помню, на вишню похож городок.

— Вишера?

— Она.

Таким образом Птица наконец определился в пространстве. Но прежде чем определиться во времени, он спросил:

— А где ж вы пайку готовите и из чего?

— А это, хлопец, секрет. Но ты не сомневайся. Все свежее.

И тогда Птица неожиданно для себя потребовал:

— Борща хочу.

— Нимае борщику. Ох… Хочешь сметанки? — И откуда-то из воздуха вынула стакан такой сметаны, что стоящая в ней ложка казалась неколебимой, а сахаром было присыпано только чуть-чуть. Как в детстве.

— Много зашибаете в «Мираже»?

— А на бензин.

— А чего ж кривым путем в Питер едете и зачем?

— А интересно. Биточки будешь?

— Нет.

— Тогда с тебя пятнадцать тысяч.

— А пива дашь?

— Алкоголя нимае.

И пока Птица приходил в себя от таких слов, услышал слева: «Дайте ж и мне сметанки».

— Больше ничего не желаете?

— Желаю чек, — отрезал лейтенант и сел напротив Птицы.

— Работники милиции, — заметил Птица, — если судить по публикациям в прессе и моему жизненному опыту, — самые коррумпированные чиновники, полпреды мафии.

Птица быстро доел сметану и поднялся:

— Прощай, мафиози, — и помахал лейтенанту своей картиной: — Неприятного аппетита.

Далее Птица отправился в здание станции и стал изучать расписание поездов. Но если бы он из расписания решил выяснить название станции, к которому уже пришел логическим путем, то не смог бы этого сделать.

«До Петербурга» — значилось на одном планшете.

«От Петербурга» — красовалось на другом.

На вопрос к кассиру: «Какая это станция есть?» — последовало захлопывание окошка кассы. Птица попробовал еще расспросить кое-кого из дремавших пассажиров, но те лишь лукаво улыбались.

— Съешь лучше говядинки, — посоветовала ему вместо ответа буфетчица и махнула длинным ножом прямо перед глазами художника.

Ближайший поезд на Петербург должен был следовать в шесть утра. Оставалось сесть в жесткое кресло, постараться уснуть, для чего закрыть глаза и не думать ни о чем. А особенно о том, откуда взялся «лимон» во внутреннем кармане. Наконец нечто зыбкое и доброе окутало его, и вознесло, и заморочило. И более того. Во сне пали препоны и завесы, и он вспомнил.

Не далее как вчерашним утром он продал еще одну свою работу. В его дверь культурно и аккуратно постучали, и неизвестный мужчина сорока примерно лет, прилично одетый, попросил разрешения войти. Объяснив после, что он на одной из выставок видел работы Птицы и хотел бы купить одну из них, впрочем, не смог вспомнить доподлинно, какие, где и когда созерцал, что Птица отметил гораздо позже. Посмотрев все, что вытащил из подсобки Птица, он выбрал одну симпатичную абстракцию, заплатил столько, сколько запросил художник, а именно триста долларов. Картина была таковой, что этот любитель живописи как раз весь умещался за ней. Семьдесят сантиметров на два метра. Птицу несколько удивила просьба мецената открыть черный ход, но воля покупателя — закон. Просьбу он исполнил. Впечатлений было достаточно. Ночные боевые действия совершенно выбили его из колеи. Он было начисто забыл о неожиданном гонораре, но в общественном транспорте вспомнил! Потом шли прорывы и наплывы. Отчетливо вспомнилось, как он спорил с каким-то посторонним дядькой о Филонове в одной из шашлычных, в какой неизвестно, а после перемещался уже один по неизвестному микрорайону. Птица никак не мог связать в единое целое и неделимое ту цепь рюмок, стопок, глотков и баночек, которые и вызвали его проникновение в запредельный мир. И от отчаяния и усталости он опять уснул.

«Опоздал, опоздал, опоздал. Подъем! Последний поезд на Петербург отправляется. Больше поездов не будет по причине ревизии дороги. Город закрывается».

Пинг-понговым шариком взлетел Птица, сжимая в руках халтурную картонку. И запрыгал, заскакал на перрон, все уменьшая высоту прыжков, пока не остановился вовсе. Перрон был пуст, и только работник в желтой спецкуртке катил по пути дефектоскопическую тележку. А за спиной ухмылялся проклятый милиционер.

— А где поезд? — качнулся к нему художник.

— А был ли поезд-то?

— Так ты шутки шутишь?

— А ты что дразнишься?

— А… — поник художник и пошел в здание станции. Птица присел на скамью. Милиционер — рядом. Птица достал носовой платок, выронил при этом тысяч двести, поднял деньги и аккуратно спрятал, как положено. А мильтон вынул небольшую книжку из френча. Птица скосил натруженный глаз. Книга обернута белой бумагой.

Живет человек, кто знает, на что уходят его года.

Кажется, лебедь прервал полет, ступает по кромке льда.

Этого Птица вовсе не ожидал. Кошмар какой-то. Но прочел вслух продолжение:

И вот на мокром снегу следы лебединых лап.

А лебедь крылья раскрыл, улетел, попробуй, пойми зачем.

— Не «зачем», а «куда».

— Да, да. Именно — «куда».

— Хотя тебе бы больше подошло вот это:

На склоне Восточном трезвел почти до утра.

Приблизительно в третью стражу решил: домой вернуться пора.

— Су Ши.

— Ну.

То, что древние китайские тексты читаются ночью на станции Чудово и без видимой причины, не очень-то удивило Птицу. Два огарка эпохи… Один из них был при исполнении, а другой ничего не нарушал. Но налицо был всего один огарок. А для другого время стремительно перетекало и уже обнажалась критическая черта. Царапина на стеклянной колбе.

— А на фига тебе в Петербург?

— То есть как на фига? Домой.

— Домой… Я теперь тебя просто так не отпущу.

Лейтенант назвался Иваном и объявил, что живет в общежитии… Когда Птица был допущен на милицейские половицы, жена хозяина половиц, а также все остальной комнаты спала, укрывшись с головой, и вставать не захотела.

Иван посадил Птицу в кресло, включил телевизор. Тем временем сам ушел в коридор с чайником, потащил из холодильника кастрюльку.

— Лопать будешь?

— Не. Пивка бы.

— А можно и пивка.

— Есть у меня в холодильнике троечка «Афанасия». Юра его любит.

— Какой Юра?

— Как какой? Зверев.

— Не слыхал о таком…

— Правильно, отчего же тебе слыхать. Вообще-то, личность легендарная. Даже по телевизору о нем говорили в свое время. Преждевременно похоронили.

— Да кто это такой, вообще?

— Мне кажется, я вас видел когда-то вместе.

— Иван! Ты чего несешь? Не знаю я никакого Зверева. И это что-то подозрительно смахивает на допрос.

— Какой допрос. Ты пиво-то пей. Марья! Вставай! У нас гость.

Марья в ответ перевернулась под одеялом, но не показалась.

— Пойдем.

— Куда?

— Там узнаешь. Только вот переоденусь. — Он стал облачаться в гражданское платье. — Допивай «Афанасия».

Электричка летела по стальному пути, связующему большие и малые населенные пункты, то и дело умеряя свой полет, и тогда некоторые жители и гости Ленинградской области покидали приостановившийся поезд, а другие входили в вагоны и тут же начинали читать газеты и играть в подкидного. Играть, впрочем, было сложновато, так как разносчики этих самых газет громкими противными голосами рекламировали свой товар, сменяя друг друга.

Ивану бы поспать сейчас, но этого он не мог себе позволить, потому что ко всему прочему в вагоне ехал его прямой и непосредственный начальник с сопровождающими. Сопровождающих было много, и они рассредоточились в вагоне по одному им понятному принципу.

Наконец поезд прибыл на Московский вокзал.

Дорога от станции до дома на улице Бармалеева прошла в исповедальных разговорах, сопровождавшихся цитированием Ли Бо.

Перед дверью, обитой черным дерматином, Птица сел на ступеньку лестницы, а лейтенант — рядом.

— Я с минуты на минуту постигну суть мира и движение светил. Мне одно непонятно: что я здесь с тобой делаю?

— Мне одному идти никак нельзя. Она же меня выставит одного. А я этого не люблю.

— Эх, ты. Я вот не знаю толком, кто я и откуда. Может, у меня поместье под Краковом. А может, дело в Америке. А может, я вообще китаец.

— Дело я и здесь тебе пришью. И никакой ты не китаец, а разгильдяй беспамятный, — обиделся лейтенант, — в следующий раз я тебя в КПЗ отправлю. Сиди там до утра.

— А за что?

— За появление в общественном месте в виде, порочащем человеческое достоинство.

— Что ты со мной говоришь, как участковый?

Но тут дверь открылась, и в проеме привиделась женщина, покачиваясь на мягких розовых пятках, красивая и свободная. Птица заплакал. Женщина посмотрела на одного, на другого, махнула рукой:

— На кухню.

Женщина была высокой и белокурой, а на кухне стоял большой барабан.

— Вы уже завтракали, господа?

— Господин участковый пытался угостить меня завтраком. Я был удостоен такой чести.

Она присела на табурет, закинув ногу на ногу.

— А выпить у вас нет? — спросил Птица.

— Выпить сейчас принесут, — пообещала она.

— Ты живешь с барабанщиком, — горько констатировал Иван.

— Да. Я живу с барабанщиком. С артистом. А ты не артист? — обратилась она к Птице.

— Я художник.

— Это уже лучше. Сейчас сделаю омлет. С сыром.

— Отличная идея, — подтвердил Иван.

Время текло, и только большой барабан ждал своего хозяина. Птица попробовал вспомнить, где он, наконец, потерял свою картонку, и не смог. Наверное, она осталась в поезде «быстрого реагирования». Теперь красуется на стене какой-нибудь коммуналки.

«Тринь-тринь». Это барабанщик просился к ним. И почему бы ему не попроситься?

— А вот и я, — сказал барабанщик. Он был толстым. Не долго думая, он поставил на стол перцовку.

Не познакомившись с гостями своей пассии, барабанщик сорвал с бутылки колпачок, плеснул себе полстакана и не раздумывая выпил, потом зашарил по столу глазками, увидел краковскую колбасу в блюдце и воспарил.

Омлет был желтым, как солнце, с оранжевыми краями. Так запеклась корочка. Он пузырился и пытался вылезти из сковороды, но животворное тепло уже уходило внутрь, и барабанщик подтащил это тлеющее в глубине, прекрасное и знойное чудо, схватил вилку, откромсал изрядно и отправил первый кусок в неопрятный рот. Он был плохо выбрит, а над губой и вовсе топорщились какие-то полуволоски, теперь к ним пристали желтые крошки. Такой вот был барабанщик. В джемпере и брюках в полоску. Молчание повисло над трапезой. Только почавкивал барабанщик, и посмеивалась Прекрасная Дама, да конфузились Иван с Птицей.

— Ну, мне пора, — объявил художник.

— И мне тоже, — поднялся лейтенант.

— Ну уж нет, — подвела итог принцесса. — Кончай чавкать, дружок, — остановила она едока, отобрала сковородку с остатками великолепия, пододвинула Ивану, пошла за стопками. А барабанщик плеснул себе еще грамульку в чайную чашку, хлебнул, расслабился.

— Какие проблемы? — спросил он низким голосом.

За застольной беседой они скоротали время до полудня.

— Ну мне все же пора, — встал-таки Птица.

— А куда ты торопишься? — воссияла мадам.

— Чего ты, посиди, — обиделся барабанщик, — ты на расческе не играешь?

— Да, — отвечал Птица, — ты угадал. Я играю на расческе. Но только на своей. Я брезглив. Но, как ни странно, испытываю сейчас желание сыграть на своей расческе что нибудь этакое. Правда, она у меня дома. И поэтому я пойду.

Окружающие переглянулись.

Он спустился вниз на лифте и наконец-то вышел на улицу. Домой. К себе. В мастерскую. Оплачено на полгода вперед. Ему было уже безразлично, какой сегодня день, тем более что он опять забыл это. Пошел мелкий, из другого времени года дождичек. Как великолепно было ему сейчас идти и думать о горячей ванне и чистой рубахе. Но тщетно…

— Эй! Малахольный! — крикнули с проезжей части.

Это прекрасная обладательница барабанщика окликала его из такси. А в машине конечно же сам барабанщик и Иван. И барабан размещался между ними. А хозяин барабана разминался, несмотря на тесноту салона, вертел между пальцами палочки, хотя в такой барабан палочками не бьют.

— Садись, дорогой. Нам по дороге…

Все было на месте. Ларек, дворик, парадное. А там наверху — мастерская.

Он пропустил всех в комнаты, а сам прошел в ванную и открыл вентили. Воды не было. Тогда он снял со шнура давно высохшую рубашку, переоделся, глубоко вздохнул и вышел к посетителям. Те хмыкали и осматривали Птицины художества. А посреди комнаты стоял барабан.

— Очень миленький натюрмортик, — сказала Прекрасная Дама.

— Вот этот пейзажик тоже ничего, — поддакнул лейтенант.

— Все дерьмо. Ты извини, маэстро, все дерьмо, — сказал барабанщик. — Давайте лучше полабаем.

Птица попросил у барабанщика сигаретку, раскрошил ее, отделил тонкую, почти берестяную бумажку, приложил к своему гребешку, приник губами к этому инструменту и заиграл. Томный и обольстительный блюз исторгнулся в мир, сорвалась с губ мелодия.

Птица припоминал мелодии и осмеливался их трактовать, а Дама кивала головой. Птица играл и играл, заходился в трелях и синкопах…

— Ну, хватит, — прервала наконец концерт она, — мы так до утра будем развлекаться.

— Ладно, — горько вздохнул барабанщик, — где Зверев?

Птица продолжал некоторое время играть по инерции, радуясь, что утомительное и нескладное ударное сопровождение не мешает ему более.

— Дай сюда, — отобрал у него расческу Иван, при этом поранив десну.

В мастерскую входили еще люди и еще.

— Где Зверев?

— Кто такой Зверев, Ваня?

— Ты Ваней назвался? Молодец… — захохотали вновь прибывшие. Их было пятеро. На столе уже красовался кейс, он открылся как бы сам собой, показав свое чрево с ампулами и шприцами.

— Ты хочешь сказать, что видел в то утро Зверева Юрия Ивановича, находящегося в международном розыске, в первый раз?

— Так точно.

— В армии служил?

— Я думаю, вы лучше меня знаете, где я служил, а где нет.

— Хорошо. Наверное, лучше. Как и то, что тебе еще придется послужить. У тебя дефицитная воинская специальность. Водитель боевой машины пехоты. Мог бы в армии стенгазеты ваять. Так нет же. Выучился.

— Это он по стечению обстоятельств. Был разжалован из художников за непотребно-интимные отношения с женой капитана Строева.

— Вяло текущие войны продолжаются по всему периметру страны. А водители БМП там ох как нужны. Ты просто очнешься утром в Буденновске. Там скоро будет опять жарко.

— Да не знаю я никакого Зверева, суки подлые. Мужик, который картину у меня купил, может быть, и Зверев. Может быть, и Юрий Иванович. Но я его видел в первый и в последний раз.

— И совершенно незнакомого человека выпускаешь через черный ход, даешь ему для прикрытия холстину…

— Картину.

— Ага. Значит, признаешь, что давал ему для маскировки картину?

— Он у меня ее купил.

— Очень удачный формат. Как раз по его росту. Потом была найдена возле мусорного контейнера в соседнем дворе.

— То есть как?

— А так, что дом твой под наружкой. Но на старуху бывает проруха. Ждали из одного подъезда и Зверева, а вышел из другого мужик, прикрытый картиной и в другой обуви. Он же и обувь переменил, выйдя с черного хода. А его родные кроссовки — вот они… Покажите. В них он был?

— Точно. Я еще удивился. Одет прилично, а кроссовки какие-то разбитые.

— Он их в мусорном баке нашел. Сумка была с ним?

— Сумка дерматиновая, черная.

— Вот в этой сумке и были его туфли. Настоящие. Провел наружку, как детей. А там и были дети, по большому счету. Но мы-то люди взрослые. Ты не сомневайся, дружок…

…Потом Птице сделали первый укол. Когда вращение миров приостановилось и огромное солнце другой галактики стало приближаться и жечь нестерпимо, ему захотелось говорить, а потом кричать, просить, чтобы не было так больно. И ему сделали еще один укол. Теперь он был благодарен всем, а более всего Голосу, который распорядился убрать боль…

Рассказчик

Вот он, двор в Купчино, в котором прошло детство Юрия Ивановича Зверева. Многоэтажка не характерная. Институт усовершенствования учителей, пятиэтажное кирпичное здание сталинских времен вошло в ткань нового района, вросло в нее, замкнуло свободное пространство двора. Некоторая аномалия.

У меня удостоверение корреспондента газеты «Труд». Когда выбирали издание, решили, что нужно взять нейтральное, ни красное, ни белое, ни желтое. «Труд» подходил во всех отношениях. Естественно, у меня были только корочки, аккредитационная карточка, запечатанная в пластик. Хотя фамилия там стояла действующего журналиста. Разговоры предстояли на уровне «пивного ларька» и скамейки. Я добросовестно включал диктофон, записывал что-то в блокнот. Легенда: готовится материал о героическом Юрии Ивановиче, у которого горячее сердце было, холодная была голова и твердые руки. Этакий очерк. Неизвестное об известном. Жил герой среди нас, ловил преступников, как Бог дай каждому следователю или оперативному сотруднику. Посмертно представлен к правительственной награде. Цель моя — влезть в шкуру Зверева, смоделировать его действия во внештатных ситуациях, составить круг возможных знакомств и адресов в других городах, где он мог скрываться в данное время. Как бы я ни относился к общественно-политической ситуации в стране, запускать оперативно-тактические ракеты по дворцам культуры, расстреливать шоу-бизнес из крупного калибра — дело нехорошее.

Но, насколько я мог судить о Звереве по материалам дел, которые он вел когда-то, по характеристикам, по рассказам коллег, он вошел в работу по своему последнему делу в точно такой же системе нравственных координат, в которой находился сейчас я. Пошел на сговор с преступниками, так как начальство не могло ему разрешить такие ходы. Но ради успеха всего предприятия допускается и такое. Победителей не судят. Далее — свобода совести. В принципе и мотивация его понятна. Хозяин — фигура многомерная и двусмысленная.

Теперь Юрия Ивановича найдут и, поскольку он не числится в реестре живых, допросят по самой интимной категории. В принципе, все, что связано со Зверевым, понятно. Происшедшие события разложены по атомам и классифицированы. Зверев сам по себе уже не нужен. Нужен его канал на Бухтоярова.

Бухтоярова найти невозможно. Никакими оперативно-розыскными мероприятиями делу не помочь. Не тот уровень. Но Зверев уходил из своего последнего бункера вместе с Бухтояровым. Найдется Зверев — появляется шанс найти его друга и душеприказчика. На сегодняшний день Бухтояров — страшный сон самых больших чиновников. Но это за кадром. А я просто «прокачиваю» ситуацию с Юрием Ивановичем. И потому сейчас называюсь корреспондентом.

— Скажите, вы в этом доме давно живете, я человека одного ищу.

— Нет. Я поменялся недавно. Вон на скамеечке старожилы, пиво пьют.

На скамье под тополем сидят два мужика в майках-безрукавках, тапках и спортивных штанах. Жара.

— Здравствуйте!

— Привет. Ищете чего?

— Да вроде того. Говорят, вы тут с сотворения мира.

— Вроде того. Когда-то новоселами были. А интерес-то какой?

— Я из газеты к вам.

— Прямо к нам? Это задолженности по зарплатам? Социология?

— Это по вашему выдающемуся земляку. Зверева Юрия Ивановича помните?

— Юрку-то? Земля ему пухом. А что? Маски срывать будете?

— Нет. Справедливость восстанавливать.

— А это не одно и то же?

— Я думаю, мы с вами найдем общий язык.

— Так кому он понадобился-то?

— Я из газеты «Труд». У нас рубрика о героях пустынных горизонтов. В том числе и о милицейских.

— А удостоверение у вас есть?

— А как же!

Мужики внимательно и уважительно-брезгливо рассматривают мою «ксиву». Именно так относятся сегодня к представителям четвертой власти.

— Вроде бы все на месте. Штемпель и фотография. Так что про Юрку-то нужно? Он здесь в пацанах жил. А в ментовое свое время в другой квартире. В служебной.

— А мне вот детство его и интересно. Что-нибудь помните?

— А як же! Пивком не угостите?

— Какое пьем?

— Троечку. А может на «Афанасия» потянем?

— Я человек не богатый, но ради такого случая девяточку светлого поставлю.

— Правда, что ли? Серега, сбегай.

Я даю пятьдесят тысяч Сереге. Он бежит.

— Он все детство в футбол проиграл.

— Где, на стадионе?

— Зачем на стадионе? Здесь.

— Детство, это до скольки лет?

— Это включая отрочество, юность и часть зрелости.

— Не понял.

— Серега, открывай.

Серега открывает.

— Фильм смотрел, корреспондент? «Футбол нашего детства» называется.

— Приходилось.

— Тогда включай свою машинку. Я говорить долго буду. Газету-то потом пришлешь?

— А як же!

— Ну и ладно. Слушай.

Я вдавливаю клавиши на диктофоне.

— Будьте добры, представьтесь.

— Звать меня Йонас Николаевич Николаев. У мамаши, видимо, были нежные отношения с кем-то из литовцев. Поскольку больше никакого отношения к стране лесных братьев не имею. А футбол здесь был такой…

Футбол нашего детства

— …Он показал вправо, но ушел влево. Он бы мог сделать меня чисто, но я поймал-таки его и почти впечатал в стену. Проскальзывая, он проехался по шершавому бетону бедром и, конечно, сорвал кожу. Но я остался за его спиной, я, его персональный сторож, попытался схватить его за майку, но достал только кончиками пальцев, горячими и злыми. Теперь он был перед воротами, в двух метрах, а мяч все катился вперед, и Дионисий попался именно на этом. Решив, что ему не успеть, он дернулся, сделал шаг назад, и парень взял его на противоходе и носком толкнул мяч в дверь подъезда — ворота. В который раз мы попадались на этих штучках, сами не понимая как, а исправить теперь уже ничего было нельзя, потому что это был последний гол, десятый. Только что было девять, и Мартемьян отобрал мяч, убежал от троих и пододвинул его Звереву. А тот все сделал чисто. Они победили. Зверев лежал на спине. Асфальт был теплым и пыльным. Он так устал. А к нему бежали все, и Пехлеван прыгал на одной ноге с поднятой рукой, и походил на сумасшедшую цаплю. На завтра была назначена контрольная по химии, но Юрке уже было все равно. Ему уже было на нее наплевать. Они победили, и он встал на ноги. Бог мой! Когда это было.

— Вы так рассказываете, будто это было, ну, скажем, вчера…

— А это и было вчера. У нас есть вчера. Никакого сегодня. Как у эстонцев в языке. Нет будущего времени.

— Вы говорите про вчерашнее и про никакое сегодня. А будущее при чем?

— А будущее наше — газета «Завтра». Читали такую?

— А как же?

— Ну и что скажете?

— Ну, приличная, солидная газета.

— Вы правда так считаете?

— А вы что хотите от меня услышать?

— Дерьмо, а не газета…

— Да ради Бога. Мы-то о другом говорим.

— Да нет, все о том же. Ну ладно. Дальше было примерно следующее…

— А почему примерно?

— А я при этом не присутствовал. Наши колотушки тогда прекратились.

— Колотушки — это что? Футбол?

— Он самый. У меня появились, как это сегодня говорят, проблемы…

— Ну хорошо. А у Зверева?

— А со Зверевым было примерно так.

…«Вот ты, ты и ты. Идите сюда. Вы приняты. Остальные свободны. Желаю успеха в других начинаниях».

Осенний стадион был пуст. Только два десятка несчастных соискателей, уходящих в туннель, и они — три «звезды», принятых в «Авангард».

«В восемнадцать ноль-ноль в понедельник у вертушки. Форму получите сразу. Принесите справки и дневники. Ну вот и все. Видно, не зря мне жужжали про тебя, Юрий Иванович. Но толк будет, только если будет работа. Будет тебе и Лондон-город и спурт на Маракане. Две двойки в школе — и отчисляю. При этом окно в мир автоматически захлопывается. Ну, дерзайте, мальчики. Договорились?»

Он кивнул, должно быть. Двоек у него не было отродясь. Впрочем, как и троек. Но только форму «Авангарда» он никогда не надел.

— Получил все же двойки?

— Да нет. Все гораздо тоньше. Без него второй подъезд взял бы его компашку голыми руками.

— Что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

А потом так вышло, что футбол во дворе закончился сразу. Первый подъезд в полном составе ушел в ПТУ. Мартемьян засел за книги. Ведь это был уже восьмой класс, а толстый Йонас украл на пристани лодочный мотор, был пойман и мотал после свой первый срок. Толстый Йонас — это я.

— Шутите?

— Отнюдь.

— И сколько еще раз?

— Еще два. По глупости и недоразумению.

— Естественно.

— Ну вот. Из оставшихся во дворе первенство не складывалось. И даже изредка постукивать по капитальной стене Института усовершенствования учителей, что намертво замыкала двор, мы перестали. И он, «звезда» этого дворового футбола, ощущал такую пустоту, какую ощущают взрослые мужчины, когда от них уходят женщины, с которыми они прожили половину жизни. И хотя Юра лишился невинности прошлым летом, а про это приключение я знал доподлинно, так как после него проник в сады Эдема по тому же адресу, так вот Юра, понятно, не мог знать про взрослые игры, где сплошное добавочное время, а судьи…

Ни в какое ПТУ он не пошел, а учился себе потихоньку в нормальной средней школе, и это не составляло для него никакого труда. Но пустота, должно быть, оставалась, и когда он однажды увидел из окна, как малолетки, а смена поколений произошла сама собой, вдохновенно обводят друг друга на заасфальтированном пятачке, спустился во двор и вошел в игру. Играли трое на трое, а так как он был из другой возрастной лиги, то его команда состояла из двух человек: его самого и Ивана с третьего этажа. Впрочем, по традиции двора, Ивана почему-то называли Серапион, а сам он получил прозвище — Дядя. Мне потом все это рассказывали, когда я вышел из колонии, со всеми подробностями. В первом круге они неожиданно проиграли две игры, потом подравнялись и в середине сезона взяли первенство. Он и Серапион. Но никто в огромном, двенадцатиэтажном доме, где было почти триста квартир, ничего не заподозрил. Играет себе юноша в мячик и ладно. Были бы стекла целы. Но иногда их били. А потом начался новый сезон.

— У вас там что? Летопись, статистика? Голы, очки, секунды, кубки?

— Именно так. И в том сезоне Билль о правах делал всех. Впрочем его звали просто Виль, но он бесконечно и долго спорил и оттого стал Биллем о правах. А «о правах» всегда добавлялось со злорадной необходимостью. Так вот. У Билля была порядочная стартовая скорость, легкий непринужденный дриблинг и редкая игра головой. Уж этот мимо «Авангарда» не должен был пройти и не прошел. Надел заветную майку. Теперь колотит где-то во второй лиге. Билль тогда делал всех. И Зверева тоже. Не всегда конечно, а в большинстве случаев. Он выманивал на себя Серапиона, а тот летел, как мотылек на пламя газовой горелки, и проваливался, а Билль выдавал безукоризненный пас. Можно было даже не смотреть. Стой себе и вкатывай шарики. Я еще застал его. Только вышел на волю — и сразу домой. Посмотрел на футбол в родном логове. Только сам не играл уже. Мне там ногу пропороли заточкой. С тех пор и хромаю. И вот тогда Зверев стал думать. Он думал по ночам.

— А откуда вы это знаете?

— Я Юрку знаю. Как что не выходит, он сам не свой. Не спит, не ест, но потом такое придумает. Я когда по телеку посмотрел, что ему капец, заплакал. Честное слово. А вы мне потом газету пришлете?

— Конечно пришлю. Дальше-то что было?

— А вовсю шли выпускные экзамены, и он вначале сдавал их легко, а потом едва не провалил химию. Но на выпускных не проваливают отличников. Он все думал, как ему отсечь этого юного супермена. И придумал. Он теперь не двигался, не реагировал на ужимки и прыжки. И когда озабоченный этим Билль уходил от него справа или слева, то Юра в подкате, по-человечески, не уродуясь, выдергивал у него мяч. Ведь ноги-то у него были длинней. А потом Серапион шел вразрез, вперед, они играли в стенку и почти всегда удачно. А если же Билль душил их, не обострял, то они отходили в зону, и рано или поздно ему приходилось выходить на них, а так как Квак и Дрюк не конкуренты, они прокалывались. И Зверев опять взял первенство.

Потом он поступил в университет, на факультет, где была военная кафедра, и потому в армии не служил, а учился себе тихо-мирно на юрфаке. Учился неплохо, потом женился, опять был почти счастлив, но однажды теплым зимним вечером, сидя у окна, посмотрел поверх газеты во двор, где зыбкий свет фонаря над подъездом. И дальше все происходило уже на моих глазах. А на дне этого колодца бегали по первозданному снегу пацаны в шапочках. Тогда он ощутил такое несчастье и одиночество, что виновато, по-воровски переоделся, нашел в шкафу старые кроссовки и спустился во двор. Вернулся уже не скоро.

И с тех пор каждый вечер он играл до омерзения (это жена нашла такое заветное слово) долго с малолетками. Он значительно превосходил своих юных партнеров в физических кондициях и потому играл вдвоем с попавшимся под руку мальчиком, против четверых. В паре с ним был Гога.

Это была уже игра. Падение рождаемости, очевидно, коснулась совершенно явственно и нашего гигантского дома. Совсем мало их играло теперь у глухой стены, за которой продолжали совершенствоваться учителя. Но один против четверых! Вы меня извините, но Гога был старательным, и не более. Так что Зверев мотался один. Первенства превратились в один бесконечный суперфинал. Чтобы выиграть, нужно было перебегать. И поменьше пропускать. К весне они с Гогой оторвались в очках и сезон можно было бы считать выигранным, если бы не козни его половины. А козни были таковы, что она от него ушла. Потом у Зверева будет другая жена, это когда он уже в ментовке будет пахать, но и она уйдет. Трудно сказать, кто бы с ним мог ужиться. Редчайшее существо.

К тому времени он засобирался в аспирантуру, а это существенной добавки к бюджету не приносило. А халтурами он тяготился. В принципе, футбол был ни при чем, хотя, видимо, он стал последней каплей. Короче, она ушла, а телевизора он не смотрел принципиально. С родителями они давно разменяли квартиру, и те жили в другом городе. Зверев оказался один на один со своим хобби. И тогда с ним поступили бесчестно.

— Что вы имеете в виду?

— А вот что. В середине игры, когда они наконец надломили эту компашку и кубок был почти в кармане, а кубок — это надколотая, но все же хрустальная сахарница, еще со времен Жмыха, — так вот тогда Тюля и свалил его подножкой, а Ибрагим ударил лежащего и еще не соображавшего, что происходит, ногой по голове. С разворота, как по опускающемуся мячу, серединой подъема. И он упал в серую пыль и смешал ее со своей кровью. Он потерял сознание, так как удар пришелся в висок. После этого он занялся наукой.

Кандидатская была у него сделана блестяще. Я в этом ничего не понимаю, но его коллеги, друганы его, потом так говорили. Он жил один, работал ночами, отдыхал, слушал музыку. А дальше, должно быть, было так. Он написал последнюю фразу, отложил черную с золотым пером ручку и сказал: «Вот и все». Потом отнес рукопись машинистке. Потом была публикация в хорошем журнале. Он показывал.

Был выбран костюм, галстук, рубашка. Он вышел во двор, а там конечно играли…

Дальше начинается совершеннейший аттракцион. Его на кафедре ждали достаточно долго, а когда друзья приехали за ним на такси, то обнаружили его играющим во дворе в футбол. Пиджак брошен на скамью, рубашка пропотела, и на груди отчетливо отпечатался мяч. Каблуки дорогих туфель сбиты. Ему кричали, а он не отзывался. Вызвали санитаров.

Такого защитника, как Клюка, я в жизни не видел. И Зверев решил, наверное, что если он Клюку не сделает, то жизнь будет прожита зря. Он, как всегда, долго думал, наверное, всю ночь. Как он будет проходить Клюку. А с остальными все будет просто. И тогда он сбежал из поликлиники. Если бы его тогда отвезли в психушку, то ни о какой милиции речи не могло, наверное, быть. Я не знаю, какие там критерии, но мне кажется, его бы не взяли. Но удалось просто положить его отдохнуть. Как-то там уговорили. Ну, как бы солнечный удар или что-то в этом роде. Да и повода-то в психушку класть не было. Так, полежит сутки — и домой. А он вернулся во двор. Все вышли на него посмотреть. Он был в пиджаке и тапках. Он кричал: «Выходите! Я вас сделаю. Всех! Ну, что же вы? Выходите! Клюка, где ты? Выходи, мерзавец… Я покажу тебе, как обращаться с мячом».

Но никто не хотел выходить. Никто не хотел с ним поиграть. И тогда он стал просто бить по мячу. Он бил мячом в стену. Он бил, мяч отскакивал, он опять бил. А все стояли и молчали. Человек сорок. Взрослые и юные. Несостоявшиеся и значительные. Впрочем, потом оказалось, что не состоялись мы все. Толстые и худые. Лысые и в локонах. Всякие… А он, Зверев, состоялся.

А потом мяч лопнул. Разошлись швы, и он лопнул. Это был очень хороший мяч. Ленинградский, за семь рублей или за девять. Я сейчас не помню точно. Разбить его за несколько минут было мудрено. А Зверев разбил. У него был очень сильный удар, и если бы он стал профессионалом, то выступал бы, наверное, не за «Авангард», а за «Зенит». Он бы за сборную страны выступал.

С того дня во дворе в футбол больше не играли…

Я выслушал Йонаса, записал все это на диктофон, пообещал прислать газету. Потом сел в стекляшке и попросил водки. Для меня Зверев был просто взбесившимся офицером милиции, предателем, кротом. Я должен был его найти. Он все же слегка наследил. Его искало так много людей, что не наследить было мудрено. Он в районе Московского вокзала нарисовался и опять исчез. Стали прокачивать ситуацию. Какие уходили электрички. Потом по маршрутам отслеживали. То есть по этим направлениям ушел сигнал и его там ждади. В пассажирские поезда он не должен был попасть. Московский прочесали весь. Целая рота работала. Воронежский был маловероятен, и потому его проверяли выборочно, а потом с запозданием пришло сообщение из Воронежа, что на перроне видели похожего. Прошло с того времени уже часов пять. Машина дала сбой. Она, между прочим, всегда дает сбои. Но так, чтобы в эту щелочку и в это самое время ушел объект, так бывает редко. Однако случилось, хотя у нас не было полной уверенности. Стали просвечивать все знакомства Зверева в Воронеже. По работе, личные, семейные. Опять туча народу была задействована. Осторожно проверили по адресам. Ноль. Впрочем, почему-то появилось предчувствие — он там. Но как в миллионном городе найти умного и осторожного оперативника с высшим образованием? Тем более что он всю войну прошел.

Расчет был на то, что после блокады в подземелье, после стресса, штурма он захочет немного пожить по-человечески. На пляже полежать, на рынке дыню купить, в ресторан сходить. Квартиру снять сейчас не проблема. Деньги у них в бункерах большие ходили. И я сам решил туда ехать. Несмотря на то что где-то залег Бухтояров. Этот титановый человек по рынкам и пляжам слоняться не станет. Он заляжет на своем тройном дне, потом начнет потихоньку монтировать порушенную структуру, дело свое делать охотничье.

Как Зверев вышел из бункера — разговор особый. Там были убиты все. На все сто был зачищен бункер. Нашего человека они высчитали и во время штурма расстреляли. Потом проводилась экспертиза останков. Один из подземельщиков остался жив. Он и давал показания. Там ниша была, в которой он и отлежался. Только обгорел очень. Мы выжгли этот термитник. Вентиляция на этом уровне коммуникаций принудительная. Группе захвата удалось проникнуть в вентиляционный коллектор. Все тоннели у них контролировались. С помощью метростроевцев был скрытно прорыт еще один тоннель. Эти коммуникации даже для ветеранов метростроя являлись терра инкогнита. Тех, кто строил их, в живых практически не осталось. Сплошные несчастные случаи. А это значит, что Бухтояров имел доступ в свое время к документам высшей категории секретности. Во время вселенского бардака он сумел добраться до такого секретоносителя, какой и для иных спецслужб неподъемен. Это опять же разговор для другого раза. Но хорошо у нас готовили разведчиков.

Через этот тоннель проникли в вентиляционный коллектор. В определенное время в систему стал нагнетаться некий газ. Никто ничего не заподозрил. Посты в направлении коллектора удалось нейтрализовать без шума, а нужно сказать, что безопасность у этих героев подземных горизонтов была поставлена на уровне. Телефонный узел, кинокамеры, датчики. Пришлось повозиться. После подачи необходимого объема газа он был воспламенен. Выгорело все. Потом подали пену, потом ее нейтрализовали. Я в первый раз видел технологию операции в подземелье. Наверное, в последний. Затем туда пошли бойцы какой-то труднопредставимой группы. Скафандры, нечто вроде боевых портативных лазеров, тот же неискоренимый «Калашников» подземной модификации. Очагов сопротивления выявлено не было. Обнаружили уцелевшего крота. Это условное название тех, кто был в подземелье. При идентификации не обнаружилось останков Зверева. Уцелевший крот был близок к безумию. Бухтоярова вначале как бы признали, но потом оказалось, что и его нет. То есть они ушли. Хотя перед началом операции наш человек докладывал, что все на месте. Операцию и откладывали-то неоднократно, так как то один, то другой отсутствовали, выполняли работу на поверхности. А брать их там — риск. Они могли эвакуироваться в другое убежище. Такое было отслежено. Там обошлось без штурма. Найдены были очень интересные материалы.

Вся операция была признана неудачной. А на поиски двух главных кротов брошено все возможное. Самое интересное, что в бункере обнаружена книга. Какое-то руководство по магии. Книга древняя и серьезная. В свое время выдвигалась версия, что кротами используются паранормальные технологии, эзотерические знания. Колдовство, короче. Этим у нас занимался представитель соответствующих структур. Он лично принял книгу. Она должна была сгореть, растаять, раствориться. Ни один листик не пострадал. Этот спец, когда увидел книгу, весь расцвел. Вызвали бронеавтомобиль с эскортом, и книгу повезли по им одним известному адресу. Но вот какая штука. По дороге, откуда ни возьмись, КРАЗ. Вылетел с боковой ремонтируемой дороги. Броневик этот колесами вверх. Загорелся. Когда потушили и вскрыли, внутри трупы. И никакой книги нет. То есть она исчезла. Составили акт, взяли показания, подписки.

Где находится сейчас Бухтояров и находится ли он вообще где нибудь, — никому не ведомо. А вот со Зверевым вышла совсем смешная история.

По всей видимости, он скрывался автономно. Где-то они с Бухтояровым потеряли друг друга. А может, так и было у них задумано. Так вот, вначале Зверев сам подставился. Один из сотрудников его конторы увидел его в метро. Зверев уже значился в черном списке Интерпола. Предполагалось, что они с Бухтояровым ушли за границу. И тут его видят в метро. Выезды из города перекрыты полностью. Ему нужен был отвлекающий маневр. И он удался блестяще. Из метро он вышел на «Василеостровской». Тот, кто вел его, звонить никуда, понятное дело, не успевал. Все ждал момента. Только милиционеру на станции успел сунуть записку с текстом и номером телефона. Зверев же вошел в парадную аварийного дома, поднялся в одну из квартир. Парень этот, что его вел, бросился к телефону-автомату в прямой видимости — трубка обрезана. От подъезда отходить нельзя. Он ловит какого-то работягу, стращает его удостоверением, велит бежать к ближайшему телефону, говорить, где он. Через некоторое время приезжает группа. Зверев должен быть в этой квартире. Он никуда не выходил. Решаем не штурмовать квартиру, а как-нибудь войти хитро или дождаться, когда он сам выйдет. Квартиру же занимает некто художник Птица. Личность легендарная. Он проходил по делу фирмы «Цель» свидетелем. Дело было крутчайшее. Птица этот в живых остался по недоразумению. Зверев с материалами дела, пока оно еще не ушло к ФСБ, знакомился. Был там какой-то интерес. И вот опять. Этот богомаз, личность безалаберная и незаурядная, снова на перекрестие интересов спецслужб. Мы лихорадочно пересматриваем его роль в прошлом деле и строим разнообразнейшие версии. Ажиотаж фантастический. Наконец удается выманить Птицу из квартиры, из мастерской, которую он снимает незаконно, но дело, в общем-то, обычное. Художник отлучился, дерется с бомжами, которых мы попросили войти внутрь, приплатив им несколько. Они, естественно, не знали, кто заказчик, но дело сделали. Художника не было дома минут пять. Группа вошла в квартиру. Никого там не обнаружила. Получалось, что Зверев ушел через черный ход. Птица — сообщник. Парень из милиции припоминает, что из соседнего подъезда выносили картину, в рост человека. Он помнил, какая обувь была на Звереве — замшевые туфли коричневые, новые. Под картиной были кроссовки, старые, разношенные. Их-то мы и нашли на ближайшей помойке, как и картину. Стояла прислоненной к баку. Черное и красное. Червяки какие-то или змеи. Провел Зверев парня. Ладно. Остается Птица. Ставим его под наружку. Отслеживаем контакты. Утром он выходит из дома, в руках картонка в газете, едет в метро. Дважды меняет маршрут. Наконец, выходит на «Пионерской» и начинает пить в кафе, прямо у станции. Пьет яростно и долго и жрет также. Потом начинает бессистемно перемещаться по городу. Решаем, что он заметил «ноги» и хочет оторваться. Несколько раз в забегаловках наши люди подходят к нему, видя, что он совершенно пьян, пытаются разговорить. Говорит он много и интересно. Результат для нас нулевой. Потом ближе к ночи садится на электричку и едет в направлении Малой Вишеры, Выходит в Чудово, потом хочет вернуться, видимо, в город, но опаздывает на электричку. Полная фантасмагория. Все это время вокруг художника наши люди, группа захвата готова, горизонт отслеживается. Ждем Зверева. За ночь готовим операцию — «Контакт». Из его мастерской забираем, видимо, настольную книгу. Китайскую средневековую поэзию. Один из сотрудников читает полночи ее. Готовится. Готовим комнату с декорациями. Главное — доверие. Решаем работать на парадоксе. Контактер в милицейской форме. Общность душ и интересов. Утренняя станция. Время идет, результата нет. Утром выстраиваем декорации уже в городе. Вводим женщину. Птица у нее оставаться не хочет. Идет домой. Начинаем догадываться, что Зверев просто подставил Птицу, просчитав несколько ходов вперед. Наконец, когда ситуация становится просто анекдотической, в мастерскую Птицы — а мы снова там — всей компанией входят специалисты по допросам. По глубокому проникновению в сознание. Начинаем ломать художника. Выясняется доподлинно, что Зверев с художником ранее знаком не был, утром вчерашнего дня вошел в мастерскую, купил одну из работ, дал за нее триста долларов в рублевом эквиваленте, потом попросил открыть черный выход, и, хотя тот был заставлен разным художническим хламом, Птица просьбу выполнил. Адрес художника можно было узнать где угодно. Он человек известный. В любой артгалерее. Если не в одной, то в другой или третьей. Зверев понимал, какие у нас в головах возникнут предположения и ассоциации. Дело, по которому проходил Птица, несло в себе один из больших секретов государства. А тут опять не маленький секрет. Придумано было блестяще. Все главные силы, весь штаб работал на направлении Птица — Зверев. А он тем временем ушел из города. Просочился. Учел психологию подставки, характер человека искусства, получившего после некоторого поста деньги. Тот просто стал болтаться по городу и гулять. Тем более приключение с бомжами.

По окончании допроса встал вопрос о том, что делать с художником. Я уже почти решился. Слишком мы наследили здесь. Но в последний миг отправил парня в спецприемник, в одиночку на неопределенное время. Мне какой-то внутренний голос подсказывал, что он нам еще пригодится.

Теперь следовало ждать сигнала о Звереве. Руководство пришло в полную ярость. Я не знал всех подробностей дела, по которому он проходил. Мне их просто не давали, но я понимал, что затронуты интересы тех, кто на самом верху. Начал Юрий Иванович с дела попсы. Тогда их выкосили изрядное количество. Он и вел дело. Объединенные в одно производство крутейшие факты; вышел в конце концов на Бухтоярова, организатора убийств, на их мозговой центр, а потом что-то произошло, и он перешел на сторону противника. Сам стал исполнителем их приговоров и, по слухам, лично устранил телеведущего программы «Знаменатель» Кислякова. Это уже в Москве. По делу красной нитью проходили колдуны. Я в них никогда не верил, но материалы дела убеждали. Колдун Телепин. Книга какая-то магическая. Ее-то, по всей видимости, и нашли в бункере, а потом опять потеряли.

Зверева приказано было найти и взять живым и невредимым. Бухтоярова разрешено было уничтожить. Второй раз он получил приговор. Вначале, еще при Горбачеве, в Японии. Тогда-то он и ушел в подполье. Сдавалась твердая агентура, потенциально опасная в период приближавшегося переворота. Бухтояров выжил и натворил потом много бед для нынешней власти. И еще натворит. Я не сомневаюсь.

Зверев не был в Воронеже лет восемь. А может быть, и восемнадцать. Прошлая мирная жизнь слилась сейчас для него в один какой-то несуразно-великолепный год. В котором уместилось совершенно все. Универсальный хрустальный шарик. Верти его и наблюдай течение судеб и перемещение шпал и станций. Поезда остаются на месте. Мы побрели неведомо куда…

Поезд был забит под завязку. Время требовало перемещения людей с баулами и сумками. Зверев перемещал свою постылую оболочку. Душа же его давно болталась на ниточке, подобно воздушному шару на ярмарке.

Он подождал, пока последний пассажир покинет свое плацкартное логово, спустил ноги со второй полки, спрыгнул, долго завязывал шнурки замшевых туфель, купленных накануне в вокзальном ларьке. Потом снял футболку, в которой спал, вынул из сумки рубашку, надел. Взял сумку, пошел к выходу. «Вагонные» хлопотали в тамбуре, вытаскивали узлы с простынями, мешок с пустыми бутылками. Пил весь вагон и пил сильно.

— Спасибо, товарищи проводники.

— Служим Советскому Союзу! — ответили веселые тетки.

Зверев шел по пустеющему перрону. Он не хотел больше проверяться и отрываться. Он хотел выйти из войны.

На вокзале отыскался ресторан. Там он заказал салат из помидоров, курицу, минеральную воду и бутылку красного сухого вина местного разлива. Понаблюдав течение ресторанной жизни, совершенно в благодушном настроении вышел на привокзальную площадь.

Ехать следовало на Чижовку. Там, в доме с садом, огородом и погребом, проживала женщина Варвара Львовна. Он совершенно забыл номера и маршруты общественного транспорта, а потому вышел из трамвая на Кольцовской, предполагая, что автобус номер восемь — константа незыблемая. И действительно, остановка была на прежнем месте, напротив букинистического магазина. Зверев подождал минут двадцать, ушел с остановки, в магазине долго рылся в книгах, ничего не купил, вышел и обнаружил, что «восьмерка» прошла минуту назад. Тогда он двинул пешком и через две остановки, возле цирка, другая «восьмерка» догнала его, впустила сквозь шипящие двери внутрь.

Он смотрел в заднее окно, с трудом узнавая окрестности города, где когда-то провел несколько лет. Баня, гастроном, пивной ларек. Демократический иллюзион не смог устроиться здесь прочно. Прошелестел над частными домами и крепкими заборами, подобно слепому дождю. Там, в центре города, супермаркеты. Здесь — гастроном.

На предпоследней остановке он вышел, спустился двумя кварталами левее, повернул направо. Дом был на месте. Черемуха, яблоня, рябина. Калитка на задвижке открывается легко. Зверев посмотрел на часы: половина двенадцатого. Варвара Львовна должна сейчас быть дома, так как ее «почтовый ящик» приказал долго жить. Дочь Варвары Львовны семнадцати лет сейчас поступает в городе Москве на актерское отделение. Наверное, сразу в три или четыре места. Родители Варвары Львовны на погосте, а бывший муж в городе Липецке. Все это он выяснил вчера, позвонив из Питера, прикрывая при этом наборный диск таксофона рукой, озираясь и говоря вполголоса. Звереву повезло. А такое в последнее время случалось редко.

…На следующее утро Зверев покинул дом Варвары Львовны с единственной целью — праздношататься. Он так долго был кротом, а выходя на поверхность, должен был проверяться и «чиститься», что простая прогулка по давно забытому им городу приводила его в необыкновенно благодушное настроение. Он не вернулся с войны, он получил отпуск.

Вот и «восьмерочка» остановилась, распахнула двери, приняла Зверева внутрь. Он сел возле окна, постигая окрестности. На углу Кольцовской и Плехановской, там, где вчера садился, вышел. Потом пошел по правой стороне улицы имени великого теоретика социальных преобразований. Агентство Аэрофлота, бывшая студенческая столовка, а теперь кафе-бульбяная. Театр оперы и балета, памятник вождю ушедшей эпохи. Брусчатка площади. Трава, пробивающаяся между плитами, библиотека. Зверев растрогался. Где-то рядом улица Среднемосковская. Там был пивной бар, а Зверев испытывал желание. Нужно было выпить и именно пива. Вчера, после того, как он долго приходил в себя в объятиях женщины, после того, как медленно, по капле выдавливал из себя крота, опера, охотника и цель, становясь просто Юрой, он пил водку. У воронежской водки был свой, мягкий и уважительный вкус. Ее было много. Несколько бутылок в секретере. Остаток после какого-то юбилея. Просыпаясь ночью, он вставал, нацеживал очередные полстакана, чувствовал теплый комок в желудке, потом пил прямо из трехлитровой банки мятный квас и ложился снова. У него ничего не получалось почти до утра. Она успокаивала его, пыталась разговорить, заморочить, но он сказал себе: если не сможет этой ночью, то не сможет больше никогда. Так и будет скрываться, зачищаться и стрелять. А вот этого не будет больше никогда. Может быть, все вернется в виде должностных обязанностей. А вот так, в тихом доме с яблонями, не будет. И наконец у него получилось. После этого он уже не пил, уснул умиротворенный и счастливый.

Утром сказал измученной им хозяйке, что выйдет прогуляться и будет к обеду. Обед обещал быть сказочным. Но мечта о подвале, где кружки запотелые и какая-нибудь мойва, жирная, с икрой. Там, в бункере, пришлось посидеть на тушенке и хлебе. Теперь вид любой консервной банки вызывал в нем отвращение. А пиво — это жизнь, это солнце, это утоление жажды. Он пива-то по совести давным-давно не пил. Не хотелось ему раньше пива.

Бар был на месте. Мойвы не оказалось. Нашлись дорогие наборы с осетриной, для людей попроще — со скумбрией. Зверев попросил леща и вареных яиц. Принесли отличного, граммов на восемьсот, с каплей жира на надрезе. Он выпил первую кружку залпом. Вторую пригубил, вырезал из леща изрядный фрагмент из самой середины. Когда допил третью кружку, захотелось человеческого общения, и потому пересел за столик, где спорили о гуманоидах.

Итак…

— Кожа серая, вместо носа пипка, ростом в метр, рта нет, так, дырочка, на руках четыре пальца, между ними перепонки.

— Кто это? Кто это?

— Пилоты. Из аппарата. Могут сжечь, могут парализовать. Прилетели с планеты у звезды Зета-один 1 Сетки.

— А говорили, с Сириуса.

— Кто говорил?

— Один мужик. Читал то ли в «Журналисте», то ли в «Коммунисте».

— Вот. Там надежно было написано. Без балды. Коммунисты до уровня бреда не опускались. А вот когда все стало у них рушиться, достоверная информация и пошла. Про тайную доктрину Молотова, конечно, чушь, а про аномалии много достоверного просочилось. Так что там?

— Какие-то нигеры в Африке все про них помнят. Умные такие. Знают теорию Эйнштейна. А сами голые. Червей жрут.

— А, догоны.

— Давай про догонов. Что там у них? — обрадовался живым собеседникам Зверев.

— Да это долго. Я вот про других гуманоидов читал. Они баб ловят — и на тарелку. Ну и изучают там.

— Чего они у наших баб изучают?

— Ну, как устроены.

— Не, без понтов. Бэтти Хилл. Поймали с мужиком и засунули спицу в пупок. Она кричать. Тогда один из тарелки ей глаза закрыл чем-то и все. В отключке. Очнулась в Кливленде.

— Лешичка не позволите, сударь?

— Отчего же не позволить.

Зверев вышел в туалет, потом долго плескал в лицо холодной водой, вытерся платком, сунутым Варварой утром ему в правый боковой карман. Посмотрев на себя в зеркало, он увидел на лице своем с провалившимися глазами, почерневшем и потустороннем, признаки жизни. А потому решил выпить еще одну кружку и погрызть лещика.

— Ну и что там в Детройте? — продолжался спокойный ненавязчивый диспут о иных мирах.

— Один фермер не успевал с пахотой.

— Вот. Будет успевать.

— А у нас уже и не пашет никто. Так что если они там в Америке урожайность снизят, нам конец.

— Ну.

— Баранки гну. По ночам пахал на маленьком тракторе, чувствовал беспокойство. Будто все хорошо, но что-то его угнетало. И вот под утро трактор вдруг остановился.

— А может, соляр кончился?

— С чего ты такой умный? Давай, мужик, задвигай.

— Я те чё, ухи затыкаю?

— Дайте ему по уху и выведите.

— Все. Молчу, молчу, молчу…

— И вот под утро трактор встал. Стоун вышел посмотреть, что там с движком. И тут сначала один, потом другой. Слева и справа. Говорят: «Пошли».

— А на каком языке?

— На английском. Только с акцентом.

— А я слышал, они телепаты все.

— Мало ли что ты там слышал…

— Ведут его в тарелку. А там карта такая. Все миры и вселенные. Они пальцем ткнули, говорят: «Это что?» Он молчит, щурится. Они опять: «Отвечай, Стоун, что это? Ага, не знаешь. А это — Земля. А вот это маленькое и далеко — наша планета…»

Более Зверев такого слушать не мог. Он попрощался со своими товарищами по постижению инопланетного разума и вышел на Среднемосковскую. Теплый день немного после полудня. В желудке — пиво и рыба. Он вышел к четвертому универмагу, хотел было засесть в пельменной, но вспомнил, что его ждет обед на Чижовке, и пошел себе по бывшему проспекту Революции. Посидел у фонтана, посмотрел вниз — на берега и облака. Пора было возвращаться к Варваре Львовне, для чего идеальным образом подходило такси.

Рассказчик

В университете Зверев учился хорошо. Меня интересовало, однако, каким он был в быту. Пил ли; если пил, то сильно или нет, и что предпочитал. Любые, самые, казалось бы, не имеющие отношения к делу мелочи были мне интересны. Когда камушки причудливым образом рассыпаются на столе и гадалка силится постичь в миг краткий и решающий их расположение, один-единственный, неправильной формы окатыш гранитный может переменить всю картину.

Друг его университетский, душеприказчик и собутыльник, завелся с полуоборота, и причудливая нить повествования стала разматываться.

— Звали парня Зегой. Естественно, он имел вполне приличное и общепринятое имя, но весь курс звал его так. И однажды он притащил откуда-то в общежитие легкий водолазный костюм, списанный, очевидно, с какой-то спасалки по причине материального и морального износа. Такое приобретение они со Зверевым должны были непременно обмыть. Юрий Иванович частенько оттягивался в общаге и на этот раз стал участником праздничного обеда. Костюм предполагалось использовать для ловли рыбы в любых погодных условиях, до чего Зега был большим охотником.

Когда же обед прошел и ужин и на землю и воды упала летняя ночь, а трагическая музыка родного очага оставалась так далеко, что была еле слышна, они решили заглянуть на ночь глядя к еще одному весьма интересному персонажу — Самураю. Его звали так за пристрастие к творчеству тогда еще малоизвестного японского писателя Кондзабуро Оэ, и как не испытывать ему этого пристрастия? Самурай учился на филфаке. Специальность — Япония. Но Самурай, войдя в образ, несколько там задержался. В тот вечер он совершал, например, чайную церемонию. Расставили еще чашек, сели на коврик в одних носках. Потом стали рассматривать Зегино приобретение. Тот влез в костюм, стал весь резиновым, а лицо его, если рассматривать его через стекло маски, невыразимо изменилось. Он стал похож на диверсанта, выбравшегося на советский берег и каким-то чудом пробравшегося в академическую квартиру, где поведением Самурая давно не были довольны.

В тот поздний вечер, впрочем, Самурай был дома один. Зверев отправился во чрево квартиры и вернулся с бутылкой «Столичной».

«Теперь пойдет у меня жизнь, — мечтал Зега, — рыбу буду бить».

«Тебе еще много орудий нужно. Ружье, подсумки, часы подводные».

«Это дело наживное. А будет рыба, будем суси делать».

«Что делать?» — уточнил Зега, отмеривая рюмки.

«Такое японское блюдо из рыбы. Потом расскажу».

«Рыбу надо вялить. Чтобы зимой, с пивом».

«А суси, по-твоему, с пивом нельзя?»

«Суси — это суси».

«А на каком слоге ударение?»

«Не важно».

Потом друзья вышли в город, добрались до ресторана «Ветла» и, сломив недолгое сопротивление вышибалы, вошли в зал. Денег было не много, и следовало распорядиться наличностью с толком.

— А кстати: я уже забыл, что можно было тогда купить, скажем, на пятерочку.

— На пятерочку можно было гудеть весь вечер в хорошей компании. Тогда они заказали примерно следующее: сто пятьдесят граммов ликера по рубль тридцать шесть сто грамм, три стакана портвейна по сорок шесть копеек, три бутылки пива и осталось еще на легкую, непринужденную закуску.

— А откуда вы это знаете?

— Я довольно часто посиживал с героем вашего будущего очерка по злачным местам и знал его пристрастия.

— Так он, значит, был алкашом?

— Ну, не скажите. Пил-то он пил, да дело разумел. Его потом и из милиции зачищали за моральный облик.

— Да что вы говорите?

— Да. А потом вернули за необыкновенные свойства головы.

— За умственные способности.

— А они разве не в голове?

— Ну, по всей видимости. Вы-то кем сегодня работаете? Какая у вас планида?

— Я в фирме служу.

— В какой?

— Сказано вам, в фирме.

— По юридической части?

— Я работаю в фирме. И вообще, хотите про Юрку говорить, слушайте. А нет, так я пошел.

— Хорошо.

— …Посидев так минут сорок, единомышленники оказались на улице, причем Зега был совершенно пьян. И когда ему захотелось вновь примерить водолазный костюм, а он с ним не расставался, держал в сумке, то с примеркой проблем не образовалось. И дальше он так и пошел. В резине.

Самурай, будучи человеком осторожным и не совсем пьяным, увлек Зегу с магистрали на какой-то пустырь. В трезвяк им было рановато. Потом они проследовали через какие-то дыры в заборах и вдруг поняли, что находятся возле дома, в котором проживал заведующий кафедрой истории Анатолий Васильевич Греф. Друзья доподлинно знали, что он сейчас печален. В доме Грефа проживали сейчас четыре женщины: законная супруга и три его дочери, причем одна от первого брака. По необъяснимой прихоти междувременья дочерей звали Вирджиния, Барбара и Сюзанна.

…Самурай позвонил, перебежал на верхнюю площадку и оттуда стал глядеть на представление. Зега в своем скафандре и с цветком, сорванным с попутной клумбы, предстал перед хозяином. При этом товарищ Греф не очень испугался, но удивился основательно. Поэтому, когда резиновый человек решил войти в квартиру, Анатолий Васильевич просто стал ему мешать и попытался закрыть дверь, но резиновый просунул ногу между косяком и дверью и погладил хозяина рукой в перчатке по голове. Тогда за спиной хозяина дома появилась хранительница очага и закричала глупо и неприятно:

— Что за шутки такие? Это кто так шутит? Вам что надо? Звонить! Немедленно.

Тогда Зега завыл. Дело оборачивалось криминалом. И Зверев не выдержал, слетел по лестнице вниз и на руках вошел-таки в квартиру. Все выяснилось.

Самое интересное, что ровно ничего не произошло потом. Греф остался доволен. Он оказался веселым человеком, а ведь мог свободно прервать карьеру всех трех единомышленников, которые в одночасье становились соучастниками.

— Таких историй вы, очевидно, можете рассказать без числа?

— Таких историй я помню немерено. Еще хотите?

— Нет. Достаточно. Мы со многими хотим поговорить. Юрий Иванович — личность легендарная.

— А то…

— Есть у него друзья в других городах?

— Ну, были, естественно.

— Вот, например, в Воронеже. Он там дело одно интересное крутил…

— Были и в Воронеже. Знаю кое-кого…

В конечном итоге у нас после таких вот бесед с однокурсниками и друзьями детства составился некоторый список возможных мест пребывания господина Зверева в столице Черноземья, колыбели русского флота. Поскольку мы подошли к работе основательно, их образовалось десятка три. Точнее, двадцать семь. И если он действительно проскользнул в этот великолепный город, то в конечном итоге, будучи человеком, склонным к балагану и просидевшим несколько месяцев в подземном бункере, должен был наследить. И мы оказались правы.

Стояли невыносимо долгие вечера. Зверев благополучно прожил еще один день, настолько длинный и пустой, что блестящая перспектива прожить еще и вечер приводила его в состояние томительной ненависти ко всему сущему. Он явно злоупотребил гостеприимством города Воронежа. С утра он проявил пленки, снятые им и Варварой Львовной в Отрожке. Пикник. Потом долго мыл кюветы, после — щеточкой пальцы, так, чтобы ни следа. Но след оставался.

Он стал уже каким-то фотографом для торжеств. Варвара Львовна приглашала его за месяц на три каких-нибудь юбилейных гулянья. Он ходил на них, фотографировал новобрачных и других виновников торжества, пил добротную воронежскую водку и хорошо кушал. Это было не лучшим времяпрепровождением со всех точек зрения. Все остальное время, свободное от трудовых повинностей, он лежал во дворе, читал журнал «Фотография в СССР» — а этого журнала обнаружились залежи на чердаке, — по временам пересекал двор, обливался из шланга холодной водой. Затем он водружался на деревянный щит и опять лежал, не вставая, так долго, как хотел. Варвара Львовна нашла себе какую-то работу, чем-то торговала, приходила около десяти с пакетом бананов. Бананы Зверев уже возненавидел, а Варварой Львовной тяготился, хотя она этого еще не чувствовала. Появился у него еще один товарищ, вернее, два.

Однажды во двор Варвары Львовны пробрался огромный кот. Вернее, не пробрался, а вошел так, как входит президент большой автономии. Кота звали Коровьевым, по прямой аналогии с персонажем всемирно известного романа. Хозяина кота звали Курбаши. Пьянь забубенная, мастер на все руки, в данное время безработный и вдовый. Чем не пара Варваре Львовне? Видимо, что-то между ними и происходило когда-то, но теперь пробежало нечто вроде кота.

Едва утром оказавшись на улице, Коровьев, особь редкой пушистости, фантастического ехидства и редкой невоздержанности, находил себе предмет для утоления плоти. Время суток и года роли абсолютно не играло. И около калитки Курбаши все время слонялись какие-то киски. Сектор был частным, улица тихой. Играли дети, вязали старушки, шли в магазин с бидончиками граждане. Публичное регулярное соитие Коровьева нравилось не всем.

Курбаши пытался было усовещать своего любвеобильного товарища, не кормил его дня по два, а то и по три, но тщетно. Зверев уже успел подружиться с Курбаши — Самошкиным Василием Ивановичем, ранее под судом не бывшим, наладчиком аппаратуры с механического завода. Иногда они коротали время за трехлитровой банкой жигулевского или ходили купаться на залив. Он был недалеко. В полутора километрах.

Курбаши мог говорить о своем коте часами. Иногда у Коровьева наступали необъяснимые отрешения от бытовых реалий. Тогда он ложился на коврик возле платяного шкафа и думал. И даже когда Курбаши вставал ночью испить отвара из заповедных трав, до сбора коих он был большим любителем, он обнаруживал, что кот лежит с открытыми глазами и думает. Глаза у кота светились, и в них видел Курбаши бездны миров и космические глубины. Курбаши присаживался рядом, поглаживал кота по спине, чесал у него за ухом, говорил: «Ты не майся, дяденька, скоро дожди пойдут».

Дожди оба любили необыкновенно. В день, когда начинало лить из небесной прорвы, когда начинало капать и моросить, они усаживались у окна. Курбаши доставал проигрыватель, который в иные времена был спрятан далеко и надежно, и слушал песни своей молодости. Кот провожал каждую пластинку глазами и переживал. Словно надеялся, что наконец-то хозяин поставит любимую. Хозяин не ставил.

Шел дождь, то переставал, то опять начинался, и Курбаши с Коровьевым совершали свое бесконечное бдение. Курбаши говорил, рассуждал о жизни, кот слушал, поддакивал, временами возражал. И был Коровьев в такие дни добрым и торжественным.

Но совсем недавно он был отравлен неизвестным гражданином и вчера скончался дома, на коврике у платяного шкафа, хотя, согласно традициям, по которым птицы осенью летят на юг, а коты встречают смерть в одиночестве, он должен был уползти в какой-нибудь подвал и встретить смерть там.

Когда однажды Курбаши, удивленный необычайно долгим отсутствием Коровьева, стал подозревать неладное, тот нашелся в огороде. Выглядел он ужасно. В свалявшейся шерсти сновали блохи, которых он даже не пытался достать. Курбаши засуетился, как мог привел кота в порядок, стал заставлять его пить молоко и воду, но безуспешно…

В том, что кот отравлен, сомневаться не приходилось. Были на то веские доказательства.

Кот лежал теперь на своем коврике у платяного шкафа. Ночью Курбаши вскакивал, смотрел, не лучше ли другу. Тот лежал, дыша доверчиво и недоуменно. Глаза его теперь были закрыты. Когда под утро Курбаши встал, чтобы попить и проверить состояние здоровья друга, кот был мертв. Тогда Курбаши представил себя мертвым котом и заплакал.

Зверев утром, пройдя на территорию соседа, обнаружил непоправимое.

— Что я вижу? Скорбь у тела усопшего друга? Там, в параллельных мирах, у него уже очередное рандеву с призрачной киской.

— Будем хоронить, — распорядился Курбаши и пошел за лопатой.

Он копал долго, увлекся, и Звереву пришлось его остановить:

— Такой глубины копать рановато.

Курбаши спроворил гробик, как для младенца, из заветной кедровой доски, дно ямы выстелил травой и листьями. После этого Зверев отобрал у него лопату и сам завершил тягостный обряд.

Они вернулись в дом, сели на кухне.

— И кто бы это мог быть? — поинтересовался Зверев.

— Известно кто. Новый русский Ковров.

— И почему он новый?

— Магазинчик у него недалеко. Развлекается тем, что отстреливает котов из пневматического пистолета, ставит на них капканы, может из баллоника пыхнуть.

— Зачем?

— Не любит.

— Что он еще не любит?

— Трудно сказать. У тебя бандитов знакомых нет, Юра?

— Откуда? — слукавил Зверев.

— Я бы заплатил.

— А где он живет? Какая охрана?

— Какая охрана? Он еще маленький гад. Магазинщик.

— Уже не маленький. Ячейка капитализма. Молекула реформ. Вот ты в кооперативах работал когда?

— Зачем мне кооперативы? Меня фабрика кормила. Военная угроза. Противостояние.

— То-то же. А он в противостоянии не участвовал, наверное. Кем был-то?

— Торговым. В их сфере.

— Значит, профиль не сменил?

— Что мы это занудство опять завели? Вот ты, Юра, метростроевцем был, так?

— Так, — подтвердил Зверев свою легенду. Он достаточно серьезно овладел теорией метростроительсгва. В подземелье у него было много свободного времени.

— А давай и мы его отравим, — предложил без всякого перехода Курбаши.

— Отчего у тебя кликуха такая?

— Опять же с фабрики. Долго рассказывать. Давай отравим? Кто сейчас искать будет, кто разбираться.

— Разберутся, — объявил Зверев решительно, — он чем его отравил?

— Рыбой. Видели, как он Коровушку мойвой угощал. Она по сей день лежит в траве.

— А ну, пошли, — приказал Зверев.

И действительно, они подобрали недалеко от магазинчика Коврова граммов двести мойвы. Брюшко у каждой было подпорото, и в каждую был вложен белый порошок. Зверев растер его пальцами, понюхал.

— Ты был прав, мой юный друг. Потом, рыба совсем свежая, а дней прошло много. Значит, он район зачищает от котов и собак. Основательный хозяин. А как насчет крыс?

— Давай его заставим дохлую крысу сожрать. Я видал в кино.

— Это не убедительно. У тебя оружие есть?

— Имеется бердана.

— Это что еще такое?

— Да баловство одно. «ТОЗ-54». Мелкашка.

— А разрешение?

— Откуда? Я ее в школьном тире украл. Лет двадцать назад.

— Отлично. А патроны?

— Естественно, есть.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Составлять план операции.

От долгого безделья и постижения смысла бытия Зверев потерял осторожность. А делать этого сейчас никак не следовало.

После проведенных разведмероприятий выяснилось, что семья котоубийцы благополучно отдыхает сейчас в Крыму. В квартире Ковров может быть один, а может — и с коллегами по торговле. Естественно, дверь постороннему человеку он не откроет, в магазине какая-никакая охрана. Облом в спортивном костюме. Он же грузчик. Решили проникать в его жилище. Дом пятиэтажный, силикатного кирпича, в трех автобусных остановках от магазина, почти у дворца культуры «Полтинник». Ковров приходил домой к одиннадцати вечера. Около этого времени Зверев позвонил в дверь, припал ухом к ней. Ни звука, ни шевеления. Этаж у Коврова четвертый. Зверев с Ковровым ни разу до этого лицом к лицу не сталкивался. Поэтому он вел того от первого этажа, чуть сзади. Курбаши со своей тозовкой, давно превращенной им в обрез, стоял на лестничной клетке пятого, читая газету. Оружие под курткой. Когда Ковров открыл дверь своим ключом, Зверев положил ему руку на плечо. Курбаши появился слева от двери, показал обрез. Потом они втолкнули Коврова внутрь.

В квартире, простой и жлобской, они привязали Коврова к креслу заранее припасенным шнуром, в рот сунули кляп. Осмотрели помещения, приглядывая за Ковровым, наконец включили телевизор погромче и кляп вынули.

— Курбаши, ядрена мать. Я ж тебя знаю. Вам деньги нужны?

— Нам нужны другие предметы вещественного мира, как-то: подсолнечное масло, сковорода, спички.

Курбаши вынул кляп изо рта Коврова. Тот кричать не стал.

Зверев сидел на полу, обрез лежал на коленях, дулом в сторону кресла.

— Ты не думай, хозяин. Пулька мелкая, да мы насечки на ней сделали. Крестообразные. Раскроется подобно цветку. Ты в охотничьем деле соображаешь?

— А что же вы думаете, что я после не заявлю? Хоть бы чулки на голову одели.

— А зачем? Ты же уже никому не сможешь рассказать.

Ковров понял и побледнел.

— Зачем масло? Попробуем без масла. Деньги в…

— Нам нужно именно масло, — прервал убийцу кота Курбаши. И захлопотал на кухне.

— Ты какой яд применял? И рыбу выбрал редкую. Она сейчас дефицит.

— Идиоты! — заорал Ковров, маленький и крепкий, но не толстый. На Чижовке именно такие жили мужички.

— Сидеть! — прервал Зверев дозволенные речи.

— Если масло в глотку лить, так сразу убейте…

— Зачем? Ты сейчас будешь жрать рыбу. Ту, что разбросал в районе. Курбаши ее сейчас поджарит. Слегка.

— Да вы что, твари? От котов житья нет. Губернатор еще говорил по радио.

— Это ты заливаешь, — решил Зверев.

— Я ее аджикой приправлю и перчиком. Перчиком разлюбезное дело. Есть югославская приправа «Аппетит»! — крикнул Курбаши из кухни.

Через минуту он появился в переднике и с полотенцем на руке. Рыбу он переложил на тарелку, рядом Зверев увидел горку жареного лука, лужицу кетчупа.

— Что у него там выпить? — поинтересовался Зверев.

— Все, что в ларьках. Полный джентльменский набор.

— Тогда дай ему для аппетита, ну, белого вина, что ли, с полстаканчика.

— У него тут все крепкое. Мартини. Ты мартини когда пробовал?

— Нет конечно.

— Давай. А впрочем, что это вон в той, с серой этикеткой?

— Текила.

— Отлично. Ковров, будешь текилу? Имеешь полное право. Закурить дать?

Зверев выпил с Курбаши по стакану текилы. Столь неожиданный и столь серьезный напиток поверг их в изумление. Зверев было потянулся к тарелке Коврова, но отдернул руку.

— Ты бы, Курбаши, принес сервелатика!

— Отменно.

Теперь они пили тоник из баночек и ели сервелат с булкой.

— Жалко тебе своего добра, Ковров?

— Иди ты…

— Мы же сегодня с Курбаши уезжаем. Сейчас вот за вещичками сходим и поедем. И оч-ч-чень не скоро вернемся в этот город тишины и покоя. Правда, Курбаши? Тебе что, Ковров, вилку дать или ты руками? Жрать, сука!

Телевизор работал громко. А если обернуть ствол обреза тряпками, то и звук будет не сильный. Мелкашка. Пуля попала в пол и прочно засела в доске. Отлетела щепка.

— Жрать!

Ковров ел быстро. Вталкивал в себя рыбешек. Курбаши немного подсушил их, и они хрустели на зубах. По подбородку отравителя стекало масло. Он не знал, что никакого яда в его позднем ужине не содержалось. Его дурачили жестоко и зло. Но он сам был виноват в происходящем. Никто не волен прерывать течение жизни тварей Божьих. Даже котов.

— Так, — отметил Зверев, — аппетит завидный.

— Теперь можно встать? — спросил Ковров.

— Вставать, может, и не придется. Подождем минут тридцать, — предложил Курбаши.

— Подождем.

И тогда привязанный к креслу Ковров упал вместе с ним на бок, а это было не очень просто, и сунул пальцы в глотку. Он никак не мог освободиться от своего ужина, но ему непременно нужно было сделать это.

— Вот и лежи тут. В дерьме, — нодвел итог акции Курбаши, и они покинули квартиру Коврова, предварительно перерезав телефонные провода и для верности разбив сам аппарат, компактный и недорогой.

Зверев не сомневался в том, что Ковров не станет вызывать милицию. Там над ним только посмеются. Пуля от обреза? А найди его… Деньги целы. Ничего не пострадало. Сейчас он сделает себе экстренное промывание желудка. Потом свяжется с крышей. Какие-нибудь смешные пацаны. Те не поймут, в чем дело. Станут консультироваться наверху. Ситуация безумная и экстраординарная. Курбаши никто первый день-другой не тронет. Будут просвечивать его связи и принадлежность. Ничего не найдут. Тогда устроят разборку, но Курбаши будет уже далеко. Он уже сегодня сядет в поезд до Симферополя. Так они и решили со Зверевым. Зверев и денег ему занял. Сам Зверев вместе с Варварой Львовной собрались в другие края. Деньги у него оставались, и немалые. Клоунада получилась рисковая и бессмысленная. Просто друг требовал отмщения. Зверев хорошо относился к этому коту. Он его уважал. Недвижимость же ни Курбашиная, ни Варварина пострадать не могла. Владельцы магазинов никогда не будут приносить материальный ущерб такого рода. Может и магазин сгореть. Работа на грани смысла и интуиции. Зверев сам себе внушил, что это разминка. Форму нельзя как бы терять. Боевые учения, в которых он уже раскаивался.

Но схема эта сломалась самым непостижимым образом.

— Не было печали, купила баба порося, — мрачно изрек Зверев.

— Ты это про что? — не понял Курбаши.

— А про то, что мне теперь нельзя к Варваре Львовне.

— Да брось ты, Юрка, отвезут в отделение, по почкам разок дадут. Зато Ковров наказан. По гроб ему хватит.

— Это тебе по почкам. А мне пулю в затылок.

— Чего несешь-то?

— Рассказал бы, да совесть не позволяет. И деньги все там, в уютном домике. И документы.

— Юр, а ты кто?

— Предприниматель.

— И чего?

Зверев переменил позу, стал потихоньку отодвигаться от своего наблюдательного поста.

— Курбаши.

— Я!

— Головка от рояля. Ты по жизни кто?

— Пролетарий.

— Понятно, что не генерал. У тебя знакомые есть на транспорте?

— Откуда?

— Подумай хорошо. Проводницы в поездах, водители в междугородке.

— Чего водители… У меня летуны есть.

— Шутишь?

— Мы на авиазаводе работу делали. Потом летали.

— Как то есть?

— Ну, аппаратуру налаживали. А нас на борт посадили — и в Алма-Ату.

— Зачем?

— Можно было и не брать. Рейс был обкаточный, и не один. А назад с яблоками и дынями.

— А ты-то каким боком?

— Говорить не имею права. Подписку давал. Могу только сказать, что с моей работой полный порядок. Просекаешь?

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Порядок.

— Наивный человек. А летели откуда? С аэропорта?

— На авиазаводе своя полоса. И взлетная, и посадочная. Оттуда и летали. Так что аэропорт нам не нужен.

— И что?

— Они и сейчас летают. Не все еще у нас рухнуло.

— А на завод как попадешь? Там же режим.

— На завод не попадешь. Только летуны не все заводские. Брали и городских. У меня адресок остался.

— И что?

— Да забодал ты меня вовсе. Пошли домой. Вон, видишь, тишина и покой.

— Это тебе так только кажется. Ты меня в Алма-Ату отправь и иди. Только молчи потом.

— О чем?

— О том, где я.

— А ты не убил кого-нибудь?

— Многих я на своем веку положил.

— Ты дезертир, может?

— Я менестрель.

— Это вроде педераста?

— Это еще хуже. Только дело мое правое. Ты не сомневайся.

— Да все так говорят.

— И ты говори. А где летун-то живет?

— На улице Огородной.

— Это далеко?

— Это не очень.

— У меня сто штук осталось. Поехали на такси.

— Поехали, коли есть.

Они покинули гараж, свернули за угол, растворились.

Такси не понадобилось. Подошел нужный трамвай, как из воздуха образовался, и Зверев счел это хорошей приметой…

— Слазь, менестрель. Приехали.

Курбаши уверенно шел к двенадцатиэтажке, на которой было ясно обозначено: «Улица Генерала Кривошеина».

— Ты мне другую улицу называл.

— А это и есть Огородная. Только переименованная. Внутрь я один пойду. А то у тебя глаза дикие.

— Давай. Без летуна не возвращайся.

— Пошли домой лучше. На черта тебе в Алма-Ату?

— Я тебе оттуда яблочек привезу. Апорт называются.

— Лучше дыню.

Курбаши отсутствовал недолго.

— Ты тут еще, менестрель?

— Где летчик?

— Жена говорит, через три часа летит. К кирбабаям, только другим. В Москву-город, обычным рейсом.

— Этот гораздо хуже.

— Не полетишь?

— Я не могу не полететь. Такси ловим.

— Зачем тебе такси? Вон мужики загорают, беседуют…

И действительно, Курбаши подсуетился, и через пять минут они ехали в неописуемо разбитых «Жигулях» по направлению к аэропорту. Зверев панически боялся, что их остановит первый же инспектор ГАИ, но этого не произошло. Далее Звереву пошел фарт. Командир экипажа, Витя Леонов, как представил его Курбаши, в проблему вник мгновенно. Наверное, не совсем простые отношения связывали его с тем, что называлось работой. Или чем-то другим. Обычные фабричные заморочки. Борт был спецрейсовый. На нем летели в Москву альпинисты, вместе со всем своим ужасным и необъяснимым снаряжением. Вначале Зверева провели на летное поле. Это было уже счастьем. Наверняка по транспорту уже разошлась свежая ориентировка на Зверева Юрия Ивановича, проколовшегося в городе Воронеже так глупо и бессмысленно, куражившегося. И не осатанение от безделья и тоски, а склад души и особое устройство мозгов, позволявшее ему ранее преуспевать в своем сыскном деле, а потом ввергнувшее его в какие-то необъяснимые приключения, которым не предвиделось конца…

Вначале Зверев, облаченный в робу полулетную, грузил вместе с мужиками портовскими груз верхолазный, а потом был проведен тайно на борт, вернее, не был с него выведен. Это вам не советские времена.

Нынче командир борта все равно что начальник бомбардировщика — власть абсолютная. Деньги — товар — деньги. Деньги с «бортами» завязаны сильные. И тем, кто на земле достается, и тем, кто в воздухе.

Лету до Москвы не много. И двух часов не получится, но поговорить можно успеть. Было бы с кем и о чем. Вот он, бывший. Бывший знакомый Юрия Ивановича — Зимаков, как-то инструктором на турбазе водивший его в поход еще в университете. Встреча невероятная.

— А говорили, Юра, что тебя нет? Что подвесили урки в Гатчине? Я тогда телевизор сам смотрел.

— Я и как звать-то тебя забыл.

— Забыл да забыл. Зимаков я. А ты Зверев.

Зверев был знаком с Зимаковым Кириллом Кирилловичем всего десять дней, правда, беседовал с ним о строении миров и судьбах Родины, и это запомнилось. И Зверев решился:

— Возьми меня, Кирилл, с собой.

— Куда, Юра?

— В поход.

— У нас не поход. На пик Коммунизма восхождение.

— Это где примерно?

— Из Москвы во Фрунзе полетим, потом подале. Прежде сборы, а потом пик.

— А сразу нельзя было из Воронежа?

— Причуды спонсора. То ли деньги отмывает, то ли финансовые потоки так текут. А мне придется поездом. По пути еще груз принять в Новосибирске.

— Я, Кирилл, в розыске.

— То есть как?

— Ты дело попсы помнишь? Стрельба ракетами, потопление кораблей, крысы с пироксилином?

— Его у нас вся страна помнит. А ты, выходит, в него замазан?

— Я после него на нелегальном положении.

— Сильно. А шансов выжить все меньше?

— Шансов почти никаких.

— А у меня шансы покинуть этот мир появляются?

— Если будем вести себя аккуратно, то сведем их к минимуму. — Зверев скрипнул зубами.

— Тогда и ты со мной в поезде. Теперь-то рейс обычный, не чартерный.

В Быково Зверев ничего не выгружал, не перетаскивал. Вместе с Зимаковым они беспрепятственно покинули летное поле, приняли и сосчитали груз, потом сходили в буфет и попили кефира. С булочками.

Груз полетел частью в Бишкек, частью отправился на Казанский вокзал. Поезд до Алма-Аты отправлялся утром. Ночь им предстояло провести в зале ожидания, что для Зверева являлось аттракционом вообще смертельным. Поэтому ночевать они поехали к каким-то знакомым Зимакова, на окраину, он даже улицы такой, Домодедовская, не знал раньше. Аэропорт знал, а улицу нет.

Хозяева, никакого отношения к альпинизму не имевшие, жившие с двумя детьми в двухкомнатной хрущевке, Зимакову были рады искренне. Поели жареной картошки, выпили по стопке, потом Зимакову постелили на раскладушке, на кухне, а Звереву — на поролоне в коридоре. Ночью Зверев вставал, подходил к кухонному окну, искал признаки наружки. Не будь высокохудожественного представления, он бы спал сейчас с Варварой Львовной. Дело простое и полезное для здоровья. Там, в подземелье, он видел этот крымский берег, просыпался ночами, ему казалось, что он слышит шум волн. Но только казалось. Он не строил иллюзий.

До Комсомольской площади добирались на такси. Зверев, как мог, переменил внешность. Документы у него были на имя Говорунова Андрея Тимофеевича. Но паспорт этот остался там, в Воронеже. Зимаков купил ему билет на другое имя, на некоего Трусова Аркадия Петровича, это был кто-то из членов его команды. Отдаленно он походил на Зверева. Паспорта в вагоне проверяют теперь часто, разгул терроризма. Направление на Восток потенциально-опасное. Но все обошлось. Зверев лег на полку и просто-напросто уснул. Это было простым и естественным делом, тем более что ночью он не сомкнул глаз.

Зверева мы нашли на четвертый день его пребывания в городе. Он и не прятался вовсе. Конечно, он знал, что его найдут вскоре, ну через неделю, через месяц, чуть позже. Принципиальной разницы не было. Он торопился жить. Мы аккуратно выставили наружку. Он всякую осторожность уже потерял. Естественно, никакого Бухтоярова рядом не было и быть не могло. Нужно было вернуть Юрия Ивановича в привычный мир, где полагается жить по законам жанра. И случай скоро представился. Пьяный друг его, Курбаши, вовлек его в смешную и опасную историю сведения счетов с торгашом, за убиенного кота. Тут Юрий Иванович рисковал попасть в обыкновенное отделение милиции или под бандитов, мелких, но от того не менее опасных в данной ситуации. И вообще, какая разница в том, кто тебе определит дату и время свидания с Создателем — крестный отец или урка ларечный. Следовало теперь его аккуратно вывести из этой ситуации, что мы незамедлительно и сделали. Возвращаясь к своей ненаглядной Варваре Львовне, он заметил наружку. Она была поставлена намеренно небрежно. Возможно, в другое время он бы просчитал ситуацию, а сейчас запаниковал.

Курбаши опять же едва нам все не испортил своими связями в мире ланжеронов, крыльев и левых рейсов за фруктами. Если бы Зверев просто улетел в Москву, дело бы осложнилось многократно. Москва не Воронеж, и вел бы он себя уже по-другому. Как ему положено по званию и квалификации. Следовало на некоторое время вывести его в надежное место, где бы он был под контролем и чтобы возможностей для маневра и тем паче для куража у него было по минимуму. Лететь он должен был на спецрейсе с альпинистами. Мы стали очень быстро прокачивать его связи в этом мире и обнаружили, что давным-давно он был в деле. Ходил в поход, где инструктором был некто Зимаков, спортсмен известный, мастер спорта, ходивший на семитысячники. Никакого криминала за ним не было замечено. Пришлось срочно на него выйти, благо он жил в Воронеже, показывать удостоверения, строить легенду правдоподобную, так как всю правду ему рассказать было немыслимо. Ему предложили помочь и державе, и Юрию Ивановичу, ничего тому не говоря, в чем он поклялся. Риск, конечно, был. Мы не знали, как Зимаков в конце концов себя поведет, но все же наши люди были рядом, ситуация считалась подконтрольной. Руководителю группы альпинистской устроили несчастный случай — легкое пищевое отравление, не страшное, но очень несвоевременное. Зимакова ввели в дело. Зверев подставку не обнаружил, пошел на контакт. Чтобы не произошло случайного задержания, мы устроили ему коридор до самого базового лагеря. А дальше Юрий Иванович организовал нам веселейшую жизнь.

Город Ош

До славного города Фрунзе, теперь еще более славного Бишкека, добирались долго. Зверев первые двое суток проспал. Когда, уже после Новосибирска, понесли по вагонам дыни и яблоки, очнулся, стал осознавать новую систему координат и свое перемещение в ней.

— Ну ты и дал, товарищ следователь. Раз в сутки выходил до ветра и снова в нору. Автономный режим — великая вещь. Дыню хочешь?

— Пива бы!

— Пиво здесь всегда было дерьмоватое. А в баночном глицерин. Давай лучше дыню.

Зимаков распластал трехкилограммовый желтый плод, умело, как будто полжизни прожил на бахче.

— Ты не киргиз, вообще-то?

— Нет, Юрий Иваныч. Я русский. И потому все должен хватать на лету и делать любое дело уверенно и надежно.

— Я вот простыню бы переменил. Как у них с постельным бельем?

— Это, Юрий Иваныч, за отдельную плату. Пойди похлопочи.

Зверев вышел в коридор. Поезд стоял в чистом поле, вернее, в лесостепи. Жара и колыхание воздуха. Шмели и кузнечики. Мирное лето конца века. Как не было напалмового подземелья, озер, рек и ручьев, хранящих безымянные и долгожданные трупы. Хороший труп, как старый друг, — и встретиться нужно, и посмотреть страшно. Давно не виделись.

Проводница — большая полуспящая тетка — выдала новую влажную стопку простыней и надорванное с краю вафельное полотенце. Десять тысяч рублей, и можно лечь на спину в свежих шортах, закинуть руки за голову, слушать, как Зимаков крошит новую дыню, погружаться в солнечный мед. Тогда мутный запах вагона — а так неискоренимо пахнут вагоны только на Востоке — отпускал.

На перроне в Бишкеке уже ждал Бородин — местный апологет и проповедник хождений к облакам. Зрелище огромных рюкзаков, ящиков и баклажек, зачехленных ледорубов и прочего функционального скарба привело в неистовство местную голь, и четверо спитых мужиков вмиг перенесли груз на автостоянку на вокзальной площади, где обреталась совершеннейшая из машин — «ГАЗ-53» с будкой, столько раз за свою почти беспорочную службу увозившая Зверева то к месту происшествия, то и вовсе от автоматных переборов и ни разу не сплоховавшая. Зверев собрался прыгать в кузов, но Бородин остановил его:

— Члены команды — на автобусе. Вот билеты.

— Не жалко вам денег?

— Дело, Иваныч, серьезное. Не нужно растрясать жизненно важные органы и тратить запас сил на четырехчасовую езду по горным серпантинам.

— Ну уж и серпантины.

— Что бы ни было, пошли перекусим, — подвел итог Зимаков.

Павильон-стекляшка, совершенно советский. Манты, минеральная вода, сухое легкое вино.

Все остальные «бойцы» Зимакова уже в Оше. До него три часа, и едва не рассыпающийся на ходу, вопиющий о покраске «Икарус» выкатывается на трассу. Зверев смотрит на столицу этого клочка земли с прилагаемым к ней небом и уходящими к небу вершинами. Вокруг, насколько хватает взгляда, — Восток, грязный и непостижимый, сбросивший то ли на время, то ли навсегда красную оболочку доброй и несуразной власти, сантиметр за сантиметром расплывающийся за свои призрачные границы, обволакивая пока пограничные низкорослые сосенки и елки, припадая к водам рек, поглаживая сухими многочисленными пальцами шпалы и рельсы, насыщаясь от магнитного поля, что окружает линии электропередач…

В Оше Арчибальд, Нина, Феоктистов и Шмаков уже двое суток ждут Зимакова. Появление Зверева им удивительно. Дела впереди нешуточные, балласт им вовсе не нужен. Зверев чувствует некоторую неприязнь, и в нем оживает самолюбие, давно и надежно упрятанное за служебной и производственной необходимостью в самых глубинах души. Тем более что ему предстоит только участие в первом этапе. Дальше в хижине он будет сидеть с Бородиным, слушать голоса в эфире и магнитофон с Высоцким и смотреть из-под руки туда, куда уйдут три пары. Шестой, Зверев видит его в первый раз, мужик лет пятидесяти, звать Витя Жлобин, мастер спорта международного класса.

В Оше вся компания не задерживается более ни на час, и автобус «ЛАЗ» направляется теперь и вовсе в Алайскую долину. В город Дараут-курган. Машина загружена изрядно, водитель смотрит на оси, недовольно пинает скаты.

— Что рожу корчишь, дядя? — спрашивает Зимаков.

— Думал, альпинистов не увижу больше. Это теперь спорт богатых.

— А мы и есть богатые. Богатые и беспечные.

— Сказок-то не рассказывай.

— А ты рожу не корчи.

— Может, ты сам поедешь? Рожа ему не нравится.

— Чего ты обидчивый такой?

— Какой есть. Поехали. А то до темноты не успеем. Оружие есть?

— Ледоруб тебе не оружие?

— А что делать будешь, если остановят?

— Так у тебя же наган под сиденьем и патронов полкошелки.

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Земля слухом портится. Садись. Чужие здесь не ездят.

— Вот именно.

Зверева опять потянуло в сон. Дорога эта — уже не совсем простая, со взлетами и падениями — осталась в его памяти только жарой в салоне и зыбким непростым сновидением. Что такое Дараут-курган, понять он не успел, так как огни в окнах и силуэты хрущевок и особняков опять появились и закончились мгновенно. Окончательно он очнулся на взлетно-посадочной полосе. Военный вертолет был единственным творением человека в этой точке материка.

Вертолет ждать не может. Коммерция, и потому погрузка мгновенна.

— Как думаешь, Юра, куда летим?

— Надеюсь, не на пик.

— Надеяться всегда не вредно.

— Курс — ущелье Ванч-Дара. Сечешь?

— А как же в темноте?

— Для нас темнота не помеха. Летная квалификация товарища Сиверского обсуждению не подлежит.

Вертолет повис над площадкой своей, как бы подумал, что делать дальше, куда плыть в черном как венозная кровь воздухе. Как товарищ Сиверский собирается уворачиваться от хребтов, перевалов, склонов и просто каменных несуразностей, трудно было представить, но через некоторое время плиты другого аэродрома, надежные и несбыточные, нереальные для Зверева, соприкоснулись с колесами винтокрылого и надежного аппарата.

Разгрузка происходила еще быстрей. И через десять минут они остались на летном поле одни.

Палатки на краю летного поля ставить этой компании было привычно. Зверев получил свой спальный мешок. В одной палатке вещи и снаряжение, в другой — трехместной — вся компания. Так и проще и теплее. Зимаков пускает по кругу фляжку со спиртом, вскрывает килограммовую банку тушенки. Зверев не видал таких раньше. Не ланченмит и не яловичина. Хорошее мясо для солдат удачи или ловцов ее. Для большой компании.

Чай на сухом спирту в военном же котелке закипает долго. Потом Зверев пьет еще воду — растопленный лед. Она непонятна на вкус, но свежа.

Зверев всю ночь готовится к утреннему путешествию под огромным рюкзаком. Хоть какая-то работа. Но он ошибается. Едва солнце выкатывается из-за горы, появляется новый вертолет — с киргизским гербом на фюзеляже.

— Давай, Юра. Машина опять же денег стоит. Быстро грузимся.

В иллюминаторе хладные и прекрасные пейзажи.

— Думаешь, куда теперь?

— На пик? — с надеждой спрашивает Зверев.

— Не. Мы пока на полпути. Ванч-Дара. Три тысячи шестьсот метров.

Первым шел Бородин. Потом Шмаков, потом Феоктистов, Нина, Арчибальд, Зверев и наконец Зимаков. Жлобин остался на хозяйстве. Предстояло возвращаться и вторым рейсом забирать «хлам», как выражался Зимаков. Пятьдесят килограммов «хлама» отчетливо легли на плечи Зверева. Идти предстояло часов пятнадцать. Три плоскости сопротивления и свободы ледника Гармо, ноги, передвигающиеся вперед и каждый раз с трудом находящие точку опоры.

Через час Зимаков объявляет первый привал. Зверев осторожно высвобождается от груза, лямки скользят по ладоням, теперь можно сесть сверху на свою ношу. Солнцезащитных очков пока никто не надевает. Солнце ведет себя спокойно, глаза еще не устали, хочется смотреть на безумную красоту мира.

Зверев держал темп и ритм, не отставал, ощущал недалеко от себя Жлобина и уже гордился собой. В такую компанию попасть — дело чести. По прошествии часа он уже расслабился, стал было приостанавливаться и приспускать рюкзак. Но ничего не происходило. Зимаков шел как ни в чем не бывало, Жлобин сзади не проявлял признаков беспокойства, и тогда Зверев решил, что теперь переход будет длиться полтора часа, но и тогда привала не было. Через два часа три минуты привал был объявлен. Зверев сбросил рюкзак мгновенно, опустил руки, сел, расслабился. Он ждал интереса и сочувствия. Ободряющей фразы ждал… Через пятнадцать минут колонна двинулась далее.

Следующий привал случился через два часа тридцать минут. Теперь Зимаков остановился надолго, и Арчибальд со Шмаковым захлопотали. Обеденное время. Час исполнения желаний…

Огня не разводили. В термосах, взятых снизу, оказался крепчайший чай. Бородин вынул из своего рюкзака вяленую баранину и хлеб.

— Еще два конца, и на месте. Главное, успеть засветло. Ну, как дебютант?

— Я отслеживаю. Характер нордический. Пока вещи на ходу не выбрасывает.

— Не выбрасываешь, Юрий Иванович?

— Шутки шутите?

— Шутим.

«Хорошая вещь — эти ботинки, — думал Зверев, — и упасть не дают, и подниматься позволяют, и, должно быть, полезны в драке. Махнул ногой — и головы как не бывало». После обеда идти вначале было нестерпимо, тем более что началась морена. Потом он опять втянулся. Перед последним броском ели шоколад с сухарями, «добивали» термоса. Последние три часа Зверев шел на автопилоте, и наконец все закончилось.

Опять морена, ледник Беляева. Палатки ставили Зимаков со Жлобиным, очень быстро и координированно. Они занимались этим вдвоем не раз и довели навык до автоматизма. Высота четыре тысячи семьсот метров. Зверев уже пять часов шел в очках. Теперь снять их равнозначно освобождению от рюкзака. Руки просто не поднимаются с колен. Начальники о чем-то советуются, сидя на корточках у входа в красную командирскую палатку, водят пальцем по карте, схеме, плану, или что там у них под носами.

Зверев проснулся поздно, часов в девять, — и проснулся с полным ощущением своей никчемности. Боль в ногах и натруженных плечах, сухость в горле, воспаленные веки. Очень медленно покидал он спальный мешок и, выползая в мир, не слышал его звуков. Его опасения вскоре подтвердились. В лагере осталась одна Нина, а остальные ни свет ни заря отправились назад, по леднику, за остатками вещей. Зверев доковылял до соседней палатки. Нина занималась тем, что вскрывала мешки и ящики и раскладывала продукты, сухой спирт для плиток, железо и шнуры, пересыпала инжир в белые полотняные мешочки и прочее.

— Кофе хотите?

— Сам не знаю. Давайте попробуем. Много тут всего. Денег страшенных стоит. Вертолеты, лайнеры. Кто заказывает музыку?

— Фирма одна. Снимаем восхождение на пленку, оставляем контейнер, вымпел. Большой рекламный резонанс.

— А чего другую вершину не выбрали? Попроще?

— Название у этой соответствующее.

— Поесть-то дадите?

— Чего изволите?

— Омлет с сыром. Пирожное.

— Колбаса сухая, сыр плавленый. Пока есть.

— А вы, стало быть, профессиональная сумасшедшая?

— Я сумасшедшая не более, чем вы. Ведь вы, кажется, из сыска?

— Из него, родимого.

— Никогда бы не смогла.

— А вы не зарекайтесь. Вы лучше расскажите…

— Была ли под судом и следствием?

— Как там на Эвересте?

— О…

— Что «О»?

— Это было бы упоительно, если бы не было так печально. Я на Эверест не поднялась. Заболела.

— А собирались?

— Естественно.

— Не женское это дело.

— Мне кажется, ты придуриваешься, дорогой товарищ.

— Отчасти. А как там на подходах к вершине мира? Что там, за границей, разумного?

— Вначале нужно добраться до Дели. Как понимаете, не каждому позволялось.

— Вам позволилось.

— С третьей попытки.

— И как там, в Дели? Индусы хороши, бестии?

— У индусов мы не были. Просидели полдня в аэропорту на ящиках. Ждали рейс в Катманду. А аэропорты везде одинаковы. Даже никого в чалме не увидели. Денег тогда карманных никто не предусматривал. Валюты у нас не было. Если бы, скажем, Зимаков достал из носка доллар-другой и обменял его, чтобы попить кока-колы в баре, это стало бы известно. Ничего бы страшного не произошло, но могли потом возникнуть проблемы, в следующий раз. Ну, у нас был нарзан в бутылках, сервелат, хлеб «Бородинский». Так мы день и коротали. Потом видим, бежит местный чиновник из посольства, ручонками машет. Появились грузчики и все добро потащили и покатили на летное поле. Мы еще порадовались, что таможенного досмотра нет, но оказалось, преждевременно порадовались. В Катманду вывернули чуть ли не швы на трусах. Все перетрясли, мешки развязывали, простукивали бочки с топливом. Ну, пришлось подарки делать. Это ритуал такой. Наконец выпустили нас на улицу. Там мужик местный — забыла, как звать, на вино похоже. А, Сидр! Сирдар. Добро наше осталось пока в порту, а нас повезли на трех машинах в город. Там вот действительно интересно. Туристов со всего мира сотни, тысячи торговцев сувенирами.

— Купила что-нибудь?

— Маленького Будду из бронзы.

— Сохранила?

— Нет. Украли. У меня квартиру обокрали как-то раз. Не помог божок.

— А что-то действительно красивое было там?

— Из полудрагоценных камней — украшения. Как сейчас вижу. Украшения резные. У них на окнах и дверях резные украшения из дерева. Накладки такие, узоры. Покупай и приколачивай декоративными гвоздиками. Потом марки очень красивые, значки всякие. Значки нам потом дарили. Это осталось. Значки плохие. Потом нас Сирдар отвез к себе в контору и накормил. Веселый такой мужик. И появились носильщики. Вроде бомжей наших. Есть профессиональные — шерпы. У них это родовое ремесло. А равнинные, портеры, — те вроде бомжей. Шерпы на равнине ничего не несут. Они только следят за караваном. И вот на следующий день четыре «джипа» со всем добром отправились к вертолетной стоянке. Почему нельзя было прямо из аэропорта перегрузить на вертолет, для нас осталось загадкой. Ну, чужая страна — потемки.

— Неинтересно ты рассказываешь.

— Не хочешь, не слушай. Кофе будешь еще?

— В меня не лезет. Ни пить, ни есть. Комок в горле, дрожь в членах. К тому же холодно.

— Спирту хочешь?

— А худо не станет?

— Не думаю.

Нина нацедила из армейской фляжки граммов семьдесят.

— Разводить будешь?

— Чуть-чуть сверху.

Горячий комок упал в желудок. Теплее не стало. Стало грустно.

— Так какая же фирма платит?

— Пока секрет. Потом очень большая кампания в прессе будет. На пике Коммунизма — вымпел одного из банков.

— Значит, все-таки банк.

— А может, и не банк.

— А звездно-полосатого слабо? За хорошие деньги?

— А черт его знает. Потом же и снять можно.

— А «потом» может и не быть.

— А потом груз полетел в Луклу. Следишь за сюжетом? Март месяц. Ледопад Бхумбу.

— Ледопад — это что?

— Скоро сам узнаешь. Ногами и руками прочувствуешь. И пузом, несомненно. Вот там красиво. Мы летели над невысокими хребтами, и белейшие вершины поднимались над ними. Леса. Таких зеленых лесов больше нет. А кое-где террасы возделаны. Свежие побеги. Это совсем другой зеленый цвет. И когда внезапно возникает аэродром, не хочется садиться. Хочется еще лететь.

— А высоко там аэродром?

— Нет. Меньше трех километров. Две восемьсот. Лукла находится как раз между Катманду и Эверестом, и выше Луклы уже ничего не растет. А в поселке — целая оранжерея. Тростник, сосна гималайская, береза. Все приземистое, широкое, не такое, как у нас. Ноздреватая кора. А самое главное впечатление на грани потрясения — дорога, идущая в глубь Гималаев. Я там просидела часа три. Ощущение какого-то транзита междувременного. И свою никчемность понимаешь беспредельную. В домиках газовые лампы, подобные примусам. Светляки такие. А ущелье, через которое идет дорога, сужается и вскоре раздваивается. Когда мы вышли из Луклы, думали, достаточно долго идти до реки. А оказалось — всего полчаса. И там мы остановились и сделали привал… Что-то ты совсем зеленый.

— Не представляю, как они пошли назад.

— На автопилоте.

— То есть как?

— А им так же дерьмово, как и тебе. Может быть, немного получше. Давай-ка, дружок, чтобы не чувствовал себя врагом народа, раскладывай бульонные кубики по десять штук. Потом клади в эти мешочки. Сделаешь, займешься галетами.

— А почему не нести все это в отдельном рюкзаке?

— Это мы проходили. Рюкзаки склонны падать в пропасть. А это НЗ. Будет у каждого.

— А сгущенки нельзя?

— Вообще-то, ее мало. Но тебе, для более легкой адаптации, сделаем.

Зверев выпил половину банки, и ему стало легче.

— Еще спирту?

— Нет. Не стоит.

После Зверев слонялся в окрестностях лагеря, смотрел на такую близкую вершину, представлял себя в Лукле. Решил, что когда закончится эта война и он вернется в мир, станет работать в какой-нибудь тихой конторе, купит себе путевку. Если тогда будут какие-то путевки и граница не будет снова на замке. Молодые побеги бамбука, дорога во чреве Гималаев. Нина рассказывать не умела, но оттого, наверное, рассказала о самом главном.

Ущелье Ачик-Таш

Зимаков не склонен был шутить. В шесть тридцать он разбудил Зверева:

— Александр Юрьевич! Вставай.

— Зачем?

— Затем, что нужно заряжаться.

— Я не батарейка. Я человек.

— Ты, Юрий Иванович, хуже. Ты человек-аккумулятор.

— Трансформатор.

— Вставай.

— Не хочу.

— Не хотеть вредно.

— Ты что пристал ко мне?

— Ты новые экономические отношения принимаешь?

— А ты?

— Тебя на самолете везли?

— Везли.

— Жрать давали?

— Еще бабу приведи, тогда встану.

— А почему нет, Юрий Иванович? Только за предоставление интимных услуг на пик пойдешь. Или куда повыше.

— Услуги вперед.

— Мое слово здесь, в лагере, закон. И не только здесь.

— Придется поверить.

Когда-то лагерь знал лучшие дни, и на зарядку утром выходило, должно быть, человек по сто. Сегодня вместе со Зверевым их было семеро. Была и женщина. «Рост приблизительно сто семьдесят пять, телосложение среднее, волосы черные, лоб высокий, нос прямой, глаза…» — зачем-то Зверев попытался пропустить ее приметы через длинный ряд лиц, навечно нашедших свое место в ячейках его милицейской памяти. Аналога не нашлось. Были, впрочем, приблизительно похожие экземпляры, но их сюда было не заманить никакими коврижками. Им жить и умирать на равнине.

Зарядка оказалась интенсивной и трудноватой для Зверева. Через полчаса, отмаявшись и утомившись, он присел на чурочке, расшнуровал кроссовки и блаженно вытянул ноги.

— Юрий Иванович! Работа не сделана. Надевай чеботы.

— Мы же договаривались только на физзарядку…

— А бег туда входит по всем законам.

— И где же беговая дорожка?

— А вот по склону вниз. Потом наверх. Потом опять вниз. Потом куда покажу.

— Ну-ну… — проворчал Зверев, вновь надевая кроссовки. А тем временем группа уже бежала.

Он догнал их внизу, метрах в пятистах. Бежать вниз было нетрудно и даже приятно. Зимаков развернулся и двинул наверх, но при этом ускорился. Наконец Зверев обнаружил, что все уже преодолели склон и приостановились наверху, в том числе и неидентифицированная им по преступному каталогу женщина. Он решил, что его дождутся, но просчитался. Зимаков снова повел группу вниз и при встрече со Зверевым умудрился уронить его, как бы случайно толкнув плечом…

Зверев поднимался долго, встал на четвереньки, выпрямился, побежал снова. Достигнув точки возврата, услышал за спиной совокупное дыхание группы и шаги, легкие и одновременные. И опять Зимаков побежал вниз. На этот раз Зверев не отстал и на подъеме, но когда все остановились, перешли на трусцу, снова начали работу над мышцами, расслабляли их, выводили в другой режим, — Зимаков отправил Зверева вниз по склону:

— Должок, Юрий Иванович. За тобой одна ходка…

Поднявшись на склон, Зверев не обнаружил там никого. А там никого и не могло быть, так как группа уже занималась в лагере отжиманиями и перекладиной. Зверев отжался двадцать раз, подтянулся шесть, поглядел на укоризненного Зимакова и повторил надсадные упражнения на турнике еще два раза.

— Ну как? Мотор не подводит? — участливо спросил Зимаков.

— Мотор у меня не скоро даст сбои. Вот конечности плошают. В подземелье атрофировались.

— Давай. Восстанавливай мышечную и двигательную активность. Ты нам нужен сильным и функциональным. Это тебе не с револьвера палить.

Если бы Зимаков знал, какие еще обстоятельства сопутствовали прошлому, столь замысловатому ремеслу следователя Юрия Ивановича, он бы, возможно, ужаснулся.

Звереву отдыхать не дали и после всего утреннего комплекса. Эти люди определенно надеялись на светлое будущее, или ими повелевал инстинкт. Они приступили к ремонту лагеря. Перенавешивали двери домиков, заделывали щели, вставляли стекла. Сарай у ручья на деле оказался не чем иным, как складом полезных и необходимых предметов и материалов. Нашлась килограммовая банка белил и две банки синей. Кисти, промытые и просушенные с прошлого сезона, заботливый неизвестный завхоз припрятал в ведерке, прикрытом ветошью. Нашлись и молотки, и гвозди в ассортименте, и пилы. Двуручная и ножовки. Недалеко отсюда шла вялотекущая война, то разбухали, то прятались в городах и ущельях гроздья гнева. Возможно, и здесь побывали люди с оружием.

В ящике со стеклами находились лишь обрезки разнообразной конфигурации, и поэтому четыре отсутствующих стекла — одно в командирском и три в прочих — собирали, как картинки в калейдоскопе, а после скрепили скотчем. Липкая лента ложилась легко и крепко, и после этой операции окна стали напоминать те, что когда-то выдерживали воздушные волны при артобстрелах.

По кухне сегодня дежурил самый крепкий и широкий мужик — Арчибальд, у которого, естественно, была фамилия и пристойное имя. Из всей компании только у него было прозвище. Остальные называли друг друга по именам и отчествам. Арчибальд порадовал аудиторию супом-харчо. Оказывается, он привез с собой кусок настоящей баранины, завернутый в лопухи, крапиву и пергамент, а после схоронил его на льду. Петрушка, укроп, кинза, чеснок, томаты, приправы какие-то.

После столь глубокого погружения в тренировочный процесс Зверев голода не испытывал, что было естественным следствием легкого переутомления, но этот суп разбудил в нем такой аппетит, что даже промелькнувшая было мысль о водке, от которой сейчас и вреда-то не было бы никакого, одна польза и благостное состояние души, — так вот мысль эта промелькнула и более не появлялась. Он в какой-то мере ощущал себя сейчас бомжом в лагере Охотоведа. Слишком прямыми и близкими были ассоциации.

После обеда Зверев прилег на лежанку в своем домике и моментально уснул.

— Вставай, Юрий Иванович! Игру проспишь.

— А? Что?

— Вставай, дружок.

— Тамбовский волк тебе дружок.

— Вот это уже по-нашему.

— Опять бежать и подтягиваться?

— Бежать и бить по воротам. Ты в футбол когда в последний раз играл?

Играли трое на трое на центральной поляне. Женщина Нина со свистком в зубах обеспечивала объективное судейство. Арчибальд играл в тройке с Зимаковым и Ильей Степановичем — сухим, совершенно каким-то бамбуковым мужиком лет сорока пяти. Зверев никак не мог понять, как такие люди с рюкзаком в шестьдесят килограммов восходят к вершинам и потом как ни в чем не бывало возвращаются. Это вам не колдуны с вампирами.

Зверев играл в тройке с двумя мастерами спорта, которых видел как-то в телевизоре. Они ходили на семитысячники.

Играли ровно полтора часа. Команда Зверева победила со счетом восемнадцать — пятнадцать, и Зверев забил четыре мяча.

— А ты, Юрий Иванович, не прост, — констатировал факт Арчибальд.

Перед сном пили чай, близкий по крепости чифирю, и смотрели слайды в командирском домике. Белые вершины уходили к небу, плыли под ногами облака и красный фломастер пунктира — нить путеводная и безумная.

Зверев занимал отдельный домик. Раскладушка, поролон сверху, чистые простыни и суконное одеяло. Подушка необыкновенно мягкая и большая, волшебного пуха. Зверев теперь долго не мог уснуть, а когда пришел сон, легкомысленный и недобрый, он вернулся в подземелье…

— Юрий Иванович. Вставай. Зарядку проспишь.

— Я на зарядку не пойду. Женщину обещал и не прислал.

— Юрий Иванович. Любовь — дело добровольное. Уверяю тебя, как улучшишь кондиции, так все и получишь.

— Я вам, господин Зимаков, не верю.

— Тамбовский волк тебе господин.

— А это как бы не ваша терминология.

Второй день выдался еще круче. Испортилась погода, и пронзительный ветер без причины ударил в лицо, как ребром ладони. Зимаков только увеличил нагрузки, и, когда Зверев отстал километра на полтора, никто не стал его ждать. На турнике он раскачивался в полном одиночестве и не смог подтянуться больше пяти раз.

Нина готовила отвратительно, и рис с тушенкой не лез в глотку. Футбол отменили. На вечерний разбор полетов Зверев не пришел. В лагере был дизель и бочка топлива, но никто машину не заводил. Сидели в домиках при свечах и читали книги. Арчибальд играл на гитаре и пел песни на грузинском языке. Его научили им десять лет назад. До того дня, когда пушки Закавказского военного округа прямой наводкой стали бить по дворцу Гамсахурдиа, Арчибальд бывал в Грузии каждое лето.

…Зверев проснулся мгновенно. Но мгновение это, очень важное и потому растянувшееся, безумно и мучительно вырвало его из теплого и благодушного сонного лабиринта, вбросило снова туда, где смерть и жизнь поодаль друг от друга стоят в дверном проеме…

Силуэты ночных гостей Зверева были отчетливы и незнакомы. Они поднялись сюда из долины, а может быть, спустились сверху, но скорее всего их дом — дальше…

— Кто здесь?

— Не шуми, Зверев. Иначе будет много лишних трупов. Спокойно вставай. Собирайся.

— Куда?

— Вниз. Зачем тебе эти цацки? Твое место внизу. Там с тобой поговорить хотят. А ты по горам носишься, как пацан. Не солидно.

Зверев потряс спичечным коробком, зажег в темноте спичку, поднес к банке со свечным огарком. Одновременно зажегся луч фонаря, который держал в руках Куренной, коллега из его конторы, однажды прикрывший Зверева, тогда бывшего уже вне закона, но еще надеявшегося на благополучный исход своего дела, когда тот метался в поисках чистой информации. Вторым был неизвестный, по неуловимым признакам — альпинист. Он-то и держал сейчас на мушке Зверева. Автомат, похожий на «узи». Столько сейчас развелось оружия, что сразу и не сообразишь, особенно в темноте.

Он влез в ботинки, зашнуровал их аккуратно и тщательно.

— Не тяни время, товарищ следователь. Выходи как есть, в рубахе. Одежку я вынесу.

Куренной тщательно обыскал куртку, проверил свитер, пошарил в домике, не нашел ничего стоящего.

— Где ствол, Юра?

— Зачем мне наверху ствол? Чужие здесь не ходят.

— А как же мы?

— Вы вроде бы не совсем чужие.

— Ну, одевайся. Свитерок, куртку, шапочку. Дай-ка штанцы еще прощупаю. Так. Порядок.

Левое запястье Зверева стянул шнур. Другой конец поводка остался у того, кого он назвал про себя альпинистом. Если закричать, опомниться, очнуться, Куренной просто перестреляет всех. Никакого оружия, кроме ледорубов, в лагере нет, есть, впрочем, ракетница у Зимакова. Вот если бы ее сейчас в руки. Он бы голову снес Куренному. Сжег бы голову предателя.

— Сколько получил аванса?

— Я по убеждениям.

— Будет заливать-то…

Путь вниз был безумно красив. Полная луна, лед и снег. Голубое, белое и черное.

— Смотри не оступись, Зверек.

Уйти из лагеря — означало умереть. А как не уйти, когда шнур на запястье и стрелок на месте? Зверев сунул руки в карман штормовки. И нашел в правом кармане не что иное, как коробок спичек. А это было уже кое-что.

Шнур они отрезали короткий, метров пяти. Зверев справа, компаньон Куренного слева. Сам ночной стрелок позади, метрах в десяти.

Он сжал в ладони коробок, слегка выдвинул большим пальцем коробочку, убедился, что головки спичек именно с этой стороны, вытянул пару спичек наружу, ощущая хлипкость всей конструкции. Потом вынул руку, продолжая сжимать коробок. Потом упал на колени…

— Эй! Ты что, бегун-беглец?

— Братки. Отпустите меня… Зачем же так? Никто и не узнает.

— Кончай придуриваться, Зверев. И говори потише. Мне лишней крови не нужно.

— Куренной, Саша. Не губи. Я ведь из игры вышел. На гору залез.

— Как залез, так и слезешь. Вставай.

Зверев вообще сел на снег:

— Курить дай. И пойдем. Без курева не пойду.

— Ты ж не курил.

— А мы когда в последний раз виделись? Повоюй с мое на тайном фронте.

— Юрий Иванович. Ты сам себе выбрал планиду. Прикурить дам.

— Ты сигарету дай. Остальное приложится.

— Сигареты у меня дорогие. Но, как говорится, последнее желание — закон для исполнителя приговора. Сидя будешь курить?

— Лежа. Отпустил бы…

Автомат у Куренного в левой руке, пачка сигарет в правой, вот он вынимает одну, протягивает было Звереву, потом, помедлив, бросает пачку рядом на снег. Зверев поднимает ее, вынимает сигарету, сжимает ее зубами, держит пачку в той же руке, что и коробок, указательным и большим пальцем, потом встает и делает шаг в направлении Куренного, протягивает ему «Честерфилд», и тот совершает ошибку, тянет руку навстречу. И тогда Зверев, выпуская свою первую и последнюю сигарету из пальцев, вытягивает одну из спичек левой рукой, шоркает ею по боковине коробка, и, когда маленькое уютное пламя возникает как бы на кончике пальца, он подносит его к той серной головке, что чуть повыше, она вспыхивает, и снова долгий миг, выплескивающийся в пламя и ярость. Зверев левой рукой дергает за штормовку Куренного и, когда тот чуть теряет равновесие, обретая его вновь и перехватывая автомат, выбрасывает руку, воспалившуюся пламенем пучка спичек, вспыхивающих одновременно и все же одна за другой, и этим огнем умудряется попасть в лицо Куренного, на уровне глаз, а потом, уже когда необъяснимая и неожиданная боль опаляет глаз предателя, бросается на него, выбивает ногой автомат, и переворачивает Куренного на спину, и, когда тот еще рефлекторно закрывает лицо рукой, вдавливает стальные шипы на подошве ботинка в горло Куренного. И продолжает давить и давить, пока не прекращается звериный удушливый хрип.

Зверев ощутил толчок. Это второй номер, тот, с кем они были связаны шнуром, дергает, тянет: пытается то ли освободиться, то ли напасть. Автомат рядом. Зверев дергает шнур, и… ничего не происходит. Силы равны.

Теперь опомнившийся проводник, обалдевший от происшедшего наемник бывшего товарища Куренного, лежащего теперь с раздавленным горлом, яростно тащил на себя шнур, не позволяя Звереву дотянуться до автомата, из чего тот заключил, что своего ствола у противника не было. А все остальное становилось делом техники. Зверев был тяжелее и находился ниже по склону. Он просто сдернул соперника вниз, но тот рефлекторно задержался, как при настоящем падении. Он всадил свой ледоруб в наст. А нужно было поспешать к Звереву, потому что он уже добрался до оружия…

— Нож есть у тебя? — почти по-товарищески спросил его Зверев.

— Конечно.

— Метать не будешь?

— Зачем?

— А зачем по ледникам ходишь ночью? Дурных людей водишь?

— Я разве знал, что так будет?

— Сказки не рассказывай. Ты альпинист?

— Было дело.

— Кого-нибудь знаешь из тех, кто в домиках сейчас?

— Знаю конечно.

— А давно ли вы тут? Следили, что ли, за мной?

— Нет. Он сказал, что ты вот в том домике.

— А узнал откуда?

— Вот это мне не ведомо.

— Он внизу один?

— Ты что, маленький? Тебя там ждут внизу. Уже и борт заказан. Видно, сильно ты досадил правительству.

— Было дело.

— Меня убьешь?

— Зачем же людей будить. Еще один грех на душу брать.

Зверев освободился наконец от шнура, велел своему задержанному повернуться спиной, положить руки за голову и обыскал его.

— Иди, парень, рой яму. Похороним его.

— Где рыть?

— Вон за той глыбой. Ниже по склону. Как звать тебя?

— Не важно.

— Давай, неважный, работай своей клюшкой.

«Неважный» клюшкой работал споро. Вскоре тело Куренного, обысканного Зверевым, нашло свой приют. Зверев не обнаружил в его карманах ничего существенного, кроме еще одного рожка с патронами. Можно было подумать, что тот готовился к долгому позиционному бою.

— Засыпай. Холмика не нужно. Потом всю кровь соскребешь со снега.

Зверев еще раз обошел место происшествия, остался удовлетворенным.

— Ну, иди.

— Куда?

— Откуда пришел.

— Ты, наверное, не понял. Сюда тут же бригада поднимется.

— Это мои проблемы.

— Ну, как знаешь.

— Мой тебе совет…

— Больше сюда не подниматься? Так этого обещать не могу. Я человек подневольный. Тем более что дядька этот тебя в лицо знал. А теперь и я сподобился.

— Ну гляди.

Светало. Зверев долго смотрел на фигурку, становившуюся все меньше и наконец исчезнувшую. С глаз долой.

В домике он изучил свой трофей. Оружие легкое, удобное. Калибр знакомый. Отстегнул рожок, передернул затвор, подобрал отлетевший на лежанку патрон, нажал на спуск. Щелчок осторожный, но отчетливый. Точка отсчета. Завернул рожки в рубаху, автомат в один из свитеров и отправил свой арсенал на дно рюкзака. Наконец почувствовал боль в обожженных пальцах правой руки. Подержал их во рту. Нужно было чаю попить.

Зверев разорвал газету пополам, потом еще раз каждую половину и аккуратно скатал четыре шарика, которые уложил пирамидой между двух плоских камней. Костер в лагере разводили в другом месте, правее и ниже. Сегодня Зверев имел право на свое пламя. На поминальном огне он собирался сжечь память о кратком времени иллюзии и свободы. Он не был более свободен. Свободен от войны, измены на флангах и в тылу, и выходить из окружения ему предстояло опять одному. А стоило ли выходить? Утренний воздух был прозрачен, и огромное солнце этого дня вкатывалось на перевал откуда-то снизу. В домиках спали, безмятежно и счастливо, альпинисты, дорвавшиеся снова до своих веревок и ледорубов. Им на вершину. Ему в долину. В город. И сопроводят его туда не далее, как завтра те, кто опустится на площадку возле флагштока на чудесном винтокрылом аппарате. Он стал отламывать мелкие ветки сухого кривого дерева, груда которого лежала слева от домика. Они ломались легко, с сухими щелчками и уже давно покрыли бумагу. Он не знал названия того, к чему собирался поднести спичку. Многого он не знал и не узнает уже никогда. Из подземелья к небу. Красиво и неожиданно.

Он сходил к большому костровищу и подобрал топорик, лежавший на своем обычном месте, под жестяным поддоном. Потом разрубил ствол черный и безымянный на десяток кривых чурочек. Топор был заточен под бритву и входил в дерево почти без звука, лишь желтые тонкие щепки отлетали время от времени и падали недалеко.

Ни ветерка, ни тучки. Пламя мгновенно охватило построенное Зверевым по всем правилам сооружение и загудело спокойно, как и положено пламени. Когда костер разгорелся, он положил в него целый ствол, подтащил другой, сел на него спиной к лагерю и стал смотреть на огонь.

Появлялись и исчезали призраки огненного мира, возникали и рушились города, а чудесные сады с алыми цветами и слезоречивыми птицами перетекали, как песок в колбе часов, показывающих время начала представления.

— Жжем дефицитное топливо? Его, между прочим, последний раз на вертолете сюда доставили. Чаю бы хоть вскипятил.

Это Зимаков появился как из-под земли, бесшумно и невероятно.

— Чаю, говорю, поставим? Я мигом. — И пошел к домику своему широким упругим шагом, скрылся в дверях и появился с котелком, пакетом, кружками. Рогульки мигом нашел и воткнул, положил перекладину. Снегом заполнил котелок доверху, утрамбовал, еще добавил. Котелок, мокрый снаружи, зашипел, стал высыхать.

— Люблю из снега. Из ручья не люблю. Вкус у воды из снега другой. Там, наверху, почувствуешь.

— На каком верху? — заинтересовался Зверев.

— На обыкновенном.

И только тут Зверев понял, что Зимаков подошел к костру не от лагеря, а с другой стороны. Оттуда, где лежал наскоро засыпанный снегом труп.

— Да, неспокойный ты компаньон, Юра, все-таки. По ночам не спишь. Гостей принять не можешь по-человечески. Кто там, на склоне-то? Не поделили чего? Ты же толком ничего не рассказывал.

…Зверев рассказывал свою историю так долго, как долго закипала вода в котелке, опуская самые невероятные места, чтобы Зимаков не подумал, что над ним просто глумятся. Зимаков не подумал.

— И что теперь, гражданин следователь?

— А теперь идите себе на восхождение, да побыстрей. Вертолета ждать нужно.

— Ну, так скоро не получится, да и не стоит. Сутки у нас есть. Ты как думаешь? Что с тобой сделают?

— Вывезут вниз, потом в какой-нибудь институт покруче. Где-нибудь неподалеку. Этого добра на всем пространстве бывшей державы хватает. И вывернут наизнанку. Потом в кислоте растворят.

— Почему в кислоте?

— Обещал один из больших начальников.

— Обещанного три года ждут.

— А с какой стати ты мне, Зимаков, веришь?

— А с той, что случайный человек сюда не доберется.

— Я же добрался.

— Не о тебе речь. Того, что лежит упокоенный, я не знаю. Он выше уровня моря ранее не поднимался. Поверь старому человеку. А вот Гришу Комова знаю. Мы с ним на пик Ленина ходили. Он теперь у местного царя в свите. Случайные люди тут не ходят. Дорога непростая. Давно я Гришу не видал. Даже окликнуть хотел. Мог бы и он тут на склоне остаться. Оплошал ты, Юра. Тот, второй, назад бы не дошел. Он лишь лицо при исполнении служебных обязанностей.

— Конец тем не менее один. Вы бы поторопились. А я уж тут подожду.

— Ждать да догонять — последнее дело. А вот и братва просыпается. И чай славный получился. Говорю же, из снега лучше. После завтрака пойдем с тобой на прогулку. Продолжим разговор.

Завтракали весело. Тушенка, рис, апельсины, печенье, чай.

— Держи-ка, Юра.

Зверев получил ледоруб, лопатку, связку крюков, веревку.

— Правило первое, господин курсант. Когда работаем на склоне, один не должен находиться над другим, так как при срыве верхнего свалит и нижнего. Или поранит. По склону нужно стараться идти наискось. Тогда и задержать товарища легче при «полумаятниковом» падении.

— Я наверх не пойду.

— Еще как пойдешь.

— Вас всех положат там. А так меня одного.

— Никого не положат. Ни там, ни здесь. Правило второе. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Так вот. Правило второе. Особенно опасен срыв идущего сзади на спуске, когда первый спускающийся не видит второго, сорвавшегося, и не успевает подготовиться. Нужно уметь задерживаться, чему мы посвятим остаток дня. И главное, успеть крикнуть. Правило третье. При сокращении дистанции часто идут, собрав веревку кольцом, что затрудняет лазанье и увеличивает возможность срыва и размах падения. Я, вообще-то, не спросил, ты в походах был когда?

— В школе. Родной край изучал.

— И то дело.

— Еще вопросы будут?

— А у тебя?

— Дай сюда лопатку, крюки, бери ледоруб.

— Взял.

— Ну и чудненько, — сказал Зимаков, а потом умело и точно столкнул Зверева со склона.

Он падал долго, никак не мог остановиться, пока, наконец, не зацепился ледорубом за твердый наст, но выпустил рукоятку, прокатившись еще метров десять, остановился, встал на ноги. Зимаков стоял наверху и делал пригласительные знаки.

— Ледоруб в таких случаях нужно втыкать непременно клювом в направлении к склону. Тогда можно будет быстро выбрать веревку при срыве верхнего твоего товарища. Клювом в направлении к склону. А вообще, падал грамотно. Чувствуется — координирован и вынослив.

— А лопатка зачем?

— Лопатка, как ты знаешь, удобна в бою. А вообще-то, наличие лопатки делает организацию страховки более оперативной: запрессовку делать, траншейку прокапывать до поверхности, в которую можно забить крюк. Пошли забивать вон туда. К ледничку.

Потом Зимаков долго показывал, как забивается крюк, как держится, как меняется звук и какая осадка при последних ударах. Зверев забил десятка два крюков, завязал сотню страховочных узлов и делал еще много полезного и нужного. Они вышли рано утром, не оставив в базовом лагере Смирнова, как собирались. Теперь лагерь был пуст. Рацию и остающиеся продукты упаковали в ящики и спрятали в яме за ручьем, замаскировав умело и аккуратно. Все оружие их состояло из ракетницы, десяти ракет двух цветов, ножей, ледорубов и лопаток. Лопатка весьма проверена в ближнем бою. Трофейный автомат в рюкзаке Зверева не мог кардинально изменить ситуацию. Он, пожалуй, мог только навредить им.

Две недели спустя. Москва. Институт медико-функциональных проблем

От института осталось сейчас только название, оболочка. Шейпинг, аэробика, массаж, омоложение для богатых, редкие серьезные заказы.

Зверев, как предмет изучения дилетанта и растренированного мента, пропитанного водкой, а потом попавшего в высокогорный лагерь и прошедшего почти на равных с профессиональными альпинистами сборы, представлял для сотрудников одной из кафедр несомненный интерес. Он согласился прийти сюда из детского любопытства. Здесь, кроме ходоков к небу, бывали и летуны, космонавты. Институт был непростым.

— Велоэргометр когда-нибудь видели? — поинтересовался пожилой, легкомысленного вида «профессор», одетый в свежеотглаженные брюки, ковбойку и домашние тапки.

— В научно-популярных фильмах.

— Может быть, именно наши аппараты и видели.

Вся компания Зимакова проходила обследование в разное время, отдельно друг от друга, по мере возможностей. Сейчас в обширной комнате, где стояло в два ряда шесть этих чудесных машин и какая-то аппаратура на столе, никого, кроме ученого товарища Зимакова, Зверева и самого организатора товарищеского мероприятия, не было. Среди аппаратуры Зверев опознал осциллограф. Остальное не поддавалось разумному объяснению. Клавиатурки, экранчики, неизбежные компьютеры, провода и колодки. Здесь же слесарные тисочки, паяльник, обрывки и обрезки, крепеж. И никаких следов лаборантов и техников. Подниматься в лабораторию пришлось по лестнице на четвертый этаж, идти по молчащим коридорам с закрытыми дверями, за которыми никого не было. Слово «зарплата» произносить здесь было неприлично.

Зверев, переодетый в спортивную форму баскетболиста, принесенную Зимаковым, уселся в седло машины, намертво вмонтированной в пол. «Профессор» закрепил датчики на запястьях Зверева, под ушами, на уровне сердца и в каких-то труднопредставимых по значению местах.

— Прошу пана. Давайте на первой скорости, не поспешая.

Зверев закрутил педали.

Через пятнадцать минут «профессор» включил вторую скорость, еще через десять Зверев вертел педали как мог быстро, до тех пор, как мог, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Через час тест повторили.

— Ну что, молодой человек. Здоровье в порядке — спасибо зарядке.

— А душ у вас где?

— Душ остался там, в мрачном тоталитарном прошлом. Есть только холодный. Но с вашим здоровьем можно. Остыньте сначала.

Но главное было впереди. На следующий день уже другой «профессор» препроводил Зверева в барокамеру. Этот опыт был достаточно опасен и потому требовал присутствия несколько большего количества служащих института. «Профессор» словно «отксерился». Трое таких же аккуратных, как бы выдернутых из времени, ученых хлопотали возле «камеры пыток».

Зверев прилег на тахту внутри аппарата, на него снова нацепили датчики, переговорное устройство неожиданно не сработало, и, пока разбирались с проблемами связи, он осознавал самую для него главную истину на ближайший отрезок времени — трудно сохранить сознание при подъеме на большую высоту. Гипоксия.

Наконец его оставили одного, и дверь была задраена. Иллюминатор сантиметров тридцати в диаметре позволял видеть лицо Зимакова, улыбавшегося ему сочувственно и выжидательно.

Там, за титановой сферой, на экране телемонитора, лицо Зверева изучалось коллегиально. Как будто консилиум безумных докторов собрался на тайный эксперимент.

Вначале он не чувствовал ничего. Только покой, долгожданный и полный. Потом ему захотелось спать. Зашипело в динамике, пошли вопросы.

— Как себя чувствуете?

— Хорошо себя чувствую.

— Все параметры в норме. Спать хотите?

— А вы как сами-то думаете?

— Думаем, что хотите. Четырежды восемь?

— Тридцать три.

— Шутки потом будете шутить. Говорите. Это тест.

— Тридцать два.

— Корень квадратный из тридцати шести.

— Шесть.

— Из ста сорока четырех?

— Двенадцать.

— Отлично.

Зверев стал ошибаться в устном счете несколько позже, когда уже мелко дрожали руки и ноги, омерзительное и скользкое ощущение вошло в него, и он понял, что спать сейчас нельзя, но уже миновал точку возврата и вскоре спутал сложение с делением, а потом и вовсе отключился.

Когда он пришел в себя, увидел рядом Зимакова и попробовал подняться — его вырвало.

— Ничего, ничего. Шесть тысяч девятьсот. Не много конечно, но на небольшое восхождение годен.

— Ну, все со мной?

— То есть?

— Пива бы и на солнышко.

— Нет проблем, — подтвердил Зимаков.

Они вышли наконец на свежий воздух.

— Здесь подвальчик один есть. Просто прелесть, — ворковал Зимаков.

— В барокамеру-то зачем? Это же неприятно.

— Конечно неприятно. Но зато знаем теперь твой высотный порог.

— Я ведь, господин Зимаков, не мышь. Я человек. Пусть беглый, но человек. На своей земле живу, на своих водоемах. А ты меня вверх тянешь. К Господу Богу.

— После тестов мы всегда сюда ходили раньше. Обезвоживание организма исправлять, — по-хозяйски объяснил Зимаков. — Нам «Мартовского» по литру, скумбрию, только не режьте, мы сами, и потом — шашлыки. Пойдет так, Юрий Иванович? — повернулся он к Звереву.

— Отчего ж не пойти? Водки не будем?

— Ты хочешь? У них «Можжевеловая» есть.

— А ты откуда знаешь?

— Я заходил недавно. Пробу снимал.

— А… — погрустнел Юрий Иванович.

Зимаков захлопотал с рыбой, распластал огромную, граммов на шестьсот, скумбрию, вспорол, вынул кишки, порезал крупно. Отодвинул тарелку с мусором, которую тут же унесли.

Зверев поднял стопку:

— За что? За что выпьем, Юра?

— За товарищей.

— Ну, как скажешь.

Пива Зверев отпил полкружки, рыбу не стал пробовать. Задумался.

— Не грусти. Найдем мы тебе невесту.

— Не сомневаюсь.

Через полчаса Зимаков заказал еще пива, выпил с литр и отправился в туалет. Тогда Зверев огляделся, и не напрасно. Бородач в спортивном костюме и джинсовой куртке. Посетителей вообще было не много — шесть человек. Бандитского вида троица, цедившая «Можжевеловую», два мужика средних лет, хорошо одетых, ели осетрину, забывая про пиво, а еще им несли курицу, и борода, в дальнем углу трактира. Сидел он вполоборота к Звереву, очки черные, усы густые, что-то неуловимо знакомое во внешности, сумка под ногами, но главное — игрушка в руках, то ли монстр, то ли звездолет, а не то вообще кубик Рубика. Как повернешь. Трансформер… Так называлась фирма Бухтоярова в Петербурге. Бородатый приподнял кисти рук, локти на столе, пальцы забегали быстро, как у манипулятора-престидижитатора. Когда из-под арки показался Зимаков, игрушка словно растворилась в воздухе, исчезла в ладонях, как и не было ее.

И именно сейчас, в короткий миг достижения точки возврата, утвердился Юрий Иванович в мысли, что Зимаков с самого начала был «внедрен». Там, на Памире, когда Куренной безошибочно пришел к его домику. Кто-то сориентировал его. Сделать это можно было только по рации. Она была в домике Зимакова. В командирском домике. Посторонних без него там не бывало. Это Зверев помнил отчетливо. Табу. Табу и дисциплина. Путь к вершине требует жертв. Место ночлега нельзя было рассмотреть в бинокль ни снизу, ни сверху. Рельеф местности…

Значит, с момента спуска в долину и посейчас — он под контролем. Для Зимакова он — убийца. С ним, несомненно, провели работу, и непростую. Что у него, дел других нет? И парень-то ни при чем. Он, Зверев, для всего цивилизованного человечества преступник номер один. Круче Карлоса. Впрочем, до Бухтоярова ему далеко. Значит, номер два. И выйти на номера первого они хотят через него, Юрия Ивановича. А впрочем, все надоело. Бородатый — еще одна подставка, только отчаянно неуклюжая.

— Юра!

— А?

— Давай еще «Можжевеловой».

— А харя не треснет?

— Ты же на шесть семьсот ходил. В барокамере.

— Я вот в туалет схожу, и шабаш.

— Чего шабаш?

— Тогда, может, и треснем. Каждый своего.

— А что еще за свое?

— А что у них, ничего больше нет в резерве?

— У кого, Юра?

— Сам знаешь.

— В баре?

— В каком?

— Ты сходи, только тебе, кажется, хватит. Сейчас шашлыки кликну.

— Гут.

А бородач уже прошел под арку и сумку с собой понес. Брезентовую, коричневую. Бандиты оглянулись на него. Не доверяет соседям по столикам. И правильно делает.

В туалете две кабинки. Никто не продает билеты при входе. И это радует. Бородатый уже в своей кабинке. Сумка торчит под дверью. Юрий Иванович входит, помедлив, закрывает дверь на защелку. И тут же смятый бумажный шар вкатывается от соседа.

— Прочти быстро, — слышится из-за перегородки, — быстро…

Зверев разворачивает бумажку. Там адрес московский. Номера телефона нет. Улица — Борисовские пруды. Номер дома и квартиры.

— Запоминай и порви. В унитаз.

Юрий Иванович так и делает. Что ему еще остается? Если бородатый пришел от Бухтоярова, значит, старая явка не работает. А сам Бухтояров где-то рядом. Контролирует ситуацию. Зверев на это и рассчитывал, всю ночь просидев в Шереметево. Чтобы было время Бухтоярову оценить все. На виду. Чисто и светло… Затем пакет полиэтиленовый летит в щель. Пакет, герметично запаяный. Легкий.

— В бачок. Быстро, — слышит он приказ из-за переборки. И выполняет.

Потом слышит, как бородатый выходит, возвращается в зал. Идет следом.

— А вот и шашлыки, Юра.

Зимаков будто не жрал месяц. Не оторвать его от мяса.

Через двадцать минут Зверев отправляется к своему пакету. Один из бандитов сейчас за стенкой. Звереву кажется, что он слишком долго торчит там. Дым хорошей сигареты ощущается, и наконец хлопает дверка.

В пакете — свернутые мастерски спортивные брюки и джинсовая куртка, как у бородатого. Только сейчас он понимает, что рубашка на нем точно такая же, как у человека от Бухтоярова. Зверев переодевается быстро, как только может. В кармане куртки находит черные очки, бороду, усы.

Бородатый появляется неслышно, Зверев открывает дверь. Тот мгновенно встает на унитаз, достает из кармана скобку с острейшими концами, дотягивается до верхнего среза двери соседней кабинки, вдавливает скобку так, что дверь снаружи не открыть. Полное впечатление присутствия клиента.

Далее борода и усы мгновенно наклеиваются на лицо Юрия Ивановича, поправляются щеткой, расческой. Из сумки появляется парик. Еще двадцать секунд, и парик сидит на Звереве естественно, так, будто в этом парике он и родился.

— Когда выйдешь из бара, повернешь налево. Потом еще налево. «Дом номер восемь», — написано. Проходной. Сразу направо. Кроссовки мои надевай. Так. Сумку бери. В ней никаких стволов. Просто сумка. Все. Пойди, присядь за мой столик. Деньги оставь без сдачи.

Дверь подергали снаружи, одну, потом другую. Потом шаги до арки, потом назад. Придется выходить.

Один из бандитов, тот, что попротивнее, переминается с ноги на ногу. Приспичило.

Зверев выходит в свет. Бандит открывает дверь в кабинку, приостанавливается, и бородатый втаскивает его внутрь. Хрип, почти неслышный, и тишина.

В зале все без изменений. Только еще два посетителя прибавилось, с виду командировочные, пьют «Можжевеловую», шашлыки заказали.

Зимаков оглядывает его, опять опускает глаза в тарелку. Бородатый такого же роста, как и Зверев, разве плотнее только. Но куртка джинсовая, свободная, с капюшоном, скрывает разницу в телосложении. Он присаживается ненадолго, знаком зовет официанта, тот счет приносит, Зверев оставляет тридцать тысяч, поднимается и выходит. Видит, как Зимаков идет в туалет. Ведь Юрий Иванович уже минут пять, как ушел туда.

Наружку он видит сразу. Целых две машины. Одна рядом, недалеко от входа, на противоположной стороне улицы, другая метрах в пятидесяти. Зверев распознает их чутьем. Сам вот так же посиживал, и не раз. В каждой машине — по три человека. Водитель и два оперативника. Один на переднем сиденье, другой на заднем. Никто его не останавливает.

Самое интересное начинается потом, когда бородатый выходит из туалета и отправляется через зал на кухню. Легкое замешательство заинтересованных лиц, протирание глаз. С черного хода — а есть и такой в подвальчике — бородатый покидает заведение, тут же по радио об этом уходит информация на пульт и получается, что балаган состоялся. Пока в головах начальников зреет единственно необходимый приказ на задержание обоих бородачей, их и след простыл. Только приходит в себя бандит в кабинке туалета, и Зимаков тут же объясняет что-то набежавшим откуда ни возьмись офицерам.

В метро — столпотворение. Зверев зажат пассажирами в углу. «Парк культуры». Нужно перейти на кольцевую, но он остается на месте. От добра добра не ищут. На «Комсомольской» наконец покидает свое спасительное «дупло». Переход на «Павелецкую». Московское метро он знает отлично. Дважды московские товарищи просили его посетить столицу. И оба раза успешно.

На «Красногвардейской» он спокойно поднимается наверх. В парке провериться совершенно просто. Чисто.

Братеево — район отдаленный. Почти на кольцевой дороге. И пруды на месте, и Люблино недалеко. Вольница. За Москвой-рекой. На том берегу.

К многоэтажке нужной подходит он уже затемно, отсидевшись еще в посадках, надышавшись воздухом.

Квартира на третьем этаже, дверь, обитая дерматином. Вот сейчас позвонит он, и откроют ему Зимаков с офицерами, и засмеются глумливо и нехорошо. Только открывает старичок препротивный. Это с виду. Наверное, душа у него добрая.

Зверев долго принимает ванну, растирается мочалкой, переодевается в чистое. Старичок достает одежду из шкафа и ничего не спрашивает. Потом они пьют чай на кухне.

— Как вас по имени-отчеству? — спрашивает наконец Зверев.

— Вот с этого и надо было начинать.

— Виноват. Обстоятельства так сложились. Соображал туго.

— Соображал ты правильно. Отходняк у тебя был, Юрий Иванович.

— Так как звать-то?

— Олег Сергеевич.

— Это по-настоящему?

— Тебе паспорт показать?

— А паспорт настоящий?

— И паспорт, и Звезда Героя.

— Какого?

— Советского Союза. Показать Звезду?

— Я верю.

— Ты хоть раз ее видал близко?

— Видал.

— Где?

— В вещдоках.

— И что?

— Возвратили.

— Кому?

— Хозяину.

— Ну, слава Богу.

Чай крепкий, густой, варенье клюквенное, колбаса «Любительская», батон, масло. Все скромно, по-домашнему.

Потом Зверев укладывается на раскладушке, Олег Сергеевич — на диване. Квартира однокомнатная, небогатая.

— Олег Сергеевич?

— А?

— Ты чего живешь небогато?

— А это не моя квартира.

— А чья же?

— Конспиративная.

Зверев не знает, удовлетворен он таким ответом или нет. С этой мыслью он засыпает.

Олег Сергеевич долго ворочается, слушает радиоприемник, все вертит ручку настройки, то «Свободу» послушает, то «Би-би-си», то «Голос Америки». Только «Эхо Москвы» не слушает, а случайно зацепив, тут же уходит на другую волну. Есть за что не любить ему эту станцию.

Рассказчик

Если бы не Белостокский сюрприз, Зверев достиг бы большого совершенства в деле скалолазания. На пик бы его никто не взял, но работать бы заставили на все сто. Теперь нужно было его как-то с вершин возвращать на землю, переводить в обычное состояние, заставлять двигаться, вынуждать выходить на Бухтоярова. А это значит, дорога Юрию Ивановичу лежала в Кенигсберг.

Вернусь немного назад. Подготовка к восхождению шла своим чередом, Зверев был в порядке, время от времени Зимаков докладывал по рации о том, появился ли у него боевой блеск в глазах и нет ли аритмии сердца. Не шалит ли давление. Юрий Иванович мужиком оказался крепким.

Мы решили построить такой спектакль: снять Зверева из лагеря принудительно, под конвоем, как бы от лица ФСБ, а потом внизу дать бежать. Взяли из Питера сотрудника милиции, который знал его в лицо, провели с ним работу. Все шло нормально. Зимаков оставил его на ночь одного в домике, в ожидании женских ласк. Такой был посыл. Да и дама, кажется, не возражала. Потом по рации вызвал группу. Куренного, знавшего Зверева, вел наверх Комов, известная в спортивных кругах личность. Парень к тому времени обнищал совсем, а тут — и привычное дело, и деньги, и как бы долг перед Родиной. Ему мы обрисовали Зверева как бандюгу жуткого, но объяснили, что риска никакого. И ошиблись.

Оружия у Юрия Ивановича не было, Куренной получил в дорогу десантный автомат. Не для стрельбы. Как это любят называть — для основательности. Но этот клоун, футболист не состоявшийся, повел себя совсем не так, как ждали: с помощью простого коробка спичек вывел из строя Куренного и раздавил ему горло альпинистским ботинком, к полному ужасу Комова и Зимакова, скрытно наблюдавшего за случившимся. Он тут же спросил, что делать, — я после недолгих колебаний велел ему делать то же, что и раньше. Готовить базовые лагеря согласно графику, двигаться к вершине, Зверева аккуратно за собой вести. Но теперь он был вооружен. Можно было не сомневаться, что при повторной попытке захвата он положит достаточное количество людей на белом и в высшей степени привлекательном склоне. Мне всегда хотелось побывать в горах, но Бог не дал. Может быть, когда все это кончится, запишусь в клуб какой-нибудь, на разряд сдам. Белое безмолвие лучше, чем рыбалка с «Посольской» перед сном. Хотя и то и другое не ближе, чем луна в оптическом прицеле. Дело закручивалось не просто нешуточное. Жуткое дело закручивалось и времена приближались страшные.

Началось трепание нервов. Никто, кроме Зимакова, в группе не знал о случившемся. Куренной до определенного момента работал аккуратно, Зверев, убив не раздумывая своего бывшего товарища, даже не подозревая, что тот и зла-то ему не желал, а в меру способностей актерствовал, прикопал его на склоне надежно и быстро. Потом чайку с Зимаковым выпил.

Я решил доверить события естественному их течению. Альпинисты делали свое дело, Зверев шел с ними, по ночам пристегивал рожок к автомату, спал с ним в обнимку. А КСУ — вещь хорошая, компактная. А может быть, и не пристегивал, но мешок свой держал все время рядом. А там, в свитерке, завернутый ствол. И один рожок запасной.

Зимаков стал события форсировать, сбегал на вершину со Шмаковым, других не пустил, сославшись на приближающийся шторм, свернул восхождение, двинул назад. А назад идти гораздо хуже, чем вперед. Начались проблемы, в том числе и с Юрием Ивановичем. Он ногу подвернул, и его тащили довольно долго на спине, он психовал, естественно. Но все. Наконец они спустились в долину. Потихоньку двинулись в сторону Оша. Зверев ждал с минуты на минуту захвата. Рюкзачок с автоматом держал на коленях. Ничего не происходило. Бишкек. Здесь он, подобно зверю затравленному, приготовился к худшему. Все, кто работал вокруг, были в страшном напряжении. Никто не знал, каким образом он должен выйти на Бухтоярова. Возможно, по телефону. На АТС местной дежурили наши люди, чтобы мгновенно номер засечь. Ничего. И вот миг прощания. Кто куда. Зимаков с частью группы — в Москву, на тесты. Ведь им потом на Эверест. Так спонсоры задумали. Значит, надо по всем правилам обследоваться в солидном учреждении. Лететь обычным рейсом Звереву нельзя. Он уверен, что его новые документы засвечены. Поездом — еще тягостней. Решаем сажать их в спецрейс. Деньги большие, но выхода нет. Спонсор этот альпинистский — фирма амбициозная, в обратный путь отправляет их обычным манером. Кое-кого самолетом, остальных поездом. Деньги счет любят. Тем более после гор — в поезде, в вагоне купированном с вином и фруктами — мечта.

Зимаков со Зверевым и женщиной летят. С ними амуниция, рюкзаки, оставшиеся продукты и всякая мелочь. Добра не мало.

Москва. Людей высочайшей квалификации задействовано немерено. Герои прилетают ночью в Домодедово. Разгружают самолет, «рафик» от фирмы все увозит. Зимакова уже тошнит, должно быть, от этой двойственности, и Зверев ему уже как бы не чужой. И тут Юрий Иванович проявляет инициативу. Хочет ехать в Шереметево, в бар. Он там в юности часто оттягивался. Хочет так хочет. Зимаков при нем. Почему бы не съездить. Едут они на «Икарусе» рейсовом. На том, что из одного порта в другой бегает. Никаких попыток позвонить по телефону, никаких посторонних контактов. В Шереметьево все готово по высшей цифре. И тут Юрий Иванович просто-напросто напивается в дым. Садится за стойку бара на втором этаже, ностальгически обводит все вокруг своими красивыми глазами и начинает накачиваться дагестанским коньяком, предварительно сняв пробу и поцокав языком. Зимаков его в этом деле сопровождает, но не более того. Цедит аккуратно, кофе пьет, ест бутерброды. Суточные и прогонные у них по всей форме. Хорошая сумма получается. И все. К утру Зверев пьян жутчайше. Вот так. Бери его и увози в камеру пыток. Зимаков спрашивает, что делать дальше, я даю отбой, оставив, впрочем, пару человек присматривать за эвакуацией тела, и ставлю возле квартиры, где они ночуют, наружку. Юрий Иванович снова посмеялся над нами. А автомата у него больше нет. Рюкзачок свой он якобы потерял. Пусть утром мысль эта его синдром похмельный усугубит.

В институт медико-функциональных проблем они попадают через двое суток. Первые сутки Зверев спит и похмеляется пивом, вторые — на просушке. Потом его ждет, кроме всего прочего, барокамера.

Они выходят из института, идут пить пиво в один подвальчик, который нами, как и многое другое, поставлен на контроль, и Зверев, выйдя в туалет, исчезает. Проваливается как сквозь землю. Мы потеряли его…

Вечером я отвечаю на язвительные вопросы в кабинете начальника, а утром вылетаю в Калининград. Операция «Регтайм» должна начаться в ближайшие дни. Операция «Господин Ши» идет полным ходом. Бухтояров там, где море и доисторические комары в валютной доисторической смоле. Зверев пропал без вести. И теперь он сам нас найдет и попросит прощения. А мы еще подумаем, простить его или нет, если к тому времени он будет жив.

Итак, Зверев исчез. Исчез среди белого дня, в столице российского государства, откушав перед этим пивка с господином Зимаковым. В барокамеру Юрия Ивановича Зимаков загнал, как он сам объяснял после, ради чистоты эксперимента. Ему было просто любопытно, каков высотный порог Зверева и, случись тому уходить не в катакомбы, а к вершине, смог ли бы он подняться на пристойную высоту. Барокамера показала, что вряд ли. Но после полноценной проверки состояния здоровья беглого следователя ресурс открылся изрядный. Вот, значит, какой спортивный фундамент он заложил в молодости.

Далее пошла рутинная работа: ориентировки, досмотры, проверки на дорогах и квартирах. Московский список Зверева был невелик. Основных адресов восемь, тех, что для очистки совести, — двенадцать. Везде наружна и дежурные группы захвата по секторам. Никаких признаков Зверева не обнаруживалось. То есть мы сами себя перехитрили. В Воронеже его брать не стали, позволили в открытую ходить по городу, представления с котами устраивать, на свадьбах распевать про Хасбулата удалого.

На наше счастье, появилась не тень даже, а намек на нее, дуновение воздуха. Пыль приподнялась в луче полуденного света и опустилась. Бухтояров. И не где-нибудь, а на направлении, наиважнейшем сейчас.

Потому и появился. Эта операция у нас называлась «Господин Ши».

Ожидались крупномасштабные действия западных спецслужб в Калининграде. Информация была очень надежной и достоверной. Из всего, что происходило в последние годы на просторах бывшей державы, — самое серьезное. К этому времени выработался некий защитный механизм и в Комитете, и в ГРУ, и в структурах, аббревиатур которых никто пока не знал. Со временем они станут так же просты и «понятны» для обывателя, как… ну, ОМОН, например. Смысл происходившего сейчас заключался в том, что, если информация уходила из среднего звена чуть выше, ложилась на стол официальным начальникам, дело попадало под контроль тех, кого мы звали «врагами народа» и терпели как необходимое и проходящее зло. Об этой операции, несомненно, знали на верхах, но не подозревали о том, что знаем мы. Или внушали себе, что не подозревали. Главным было не дать делу официальный ход, с тем чтобы не приходилось отчитываться в рабочем порядке. Методика нашей работы была такова: набирать объем информации, факты, варианты возможного развития событий разрабатывать, и тогда весь этот ком выкатывать с невинным выражением лица на официоз. А после этого не могло не быть «заявления ТАСС». Понятно, что всякая инициатива наказуема, и если не удавалось защититься, следовало расформирование структуры, сложившейся в ходе дела, отвод. Потом структура эта возрождалась в несколько другом качестве и составе.

Итак, мы стали предполагать с достаточной долей вероятности и достоверности, что Бухтояров сейчас в Калининграде, держит руку на пульсе событий. После разгрома его питерского «округа» он, несомненно, нуждался сейчас в товарищах, или сообщниках. Хоть подельниками их назовите. Это сути дела не меняет. И Зверев подходил ему по всем статьям. Он хорошо показал себя в деле. И в милицейском, и в подпольном. А вдвоем с Бухтояровым они представляли собой уже сильное звено. Юрий Иванович оттянулся на свежем воздухе, отдохнул, в горы сходил, здоровье проверил. Опять был готов к труду и обороне. И мы потихоньку стали передвигать фишки в сторону нашего анклава.

В Москве можно было не искать крыши для действующих лиц новой пьесы с далеко выходящим за рампу и подмостки эффектом. И сам театрик должен был сгореть. Неувядаемый и несгибаемый господин Ши. Личность известная. Родственник одного большого человека из Кенигсберга. Я в которой раз читал его досье. Там все так было складно, что хотелось выть. Как и в других подобных документах.

Шимяко Владлен Парамонович. Владлен значит «Владимир Ленин», если кто-то забыл. Товарищ. Но никак не господин. Родители так назвали.

Родился в 1945 году в Таганроге. То есть и год победный, и место рождения примечательное. Антон Павлович Чехов камни этого города топтал в молодости и впоследствии отозвался о них неодобрительно. Владлен Парамонович вряд ли что хорошее добавит о тех булыжниках, хотя сейчас, говорят, в Таганроге порядок, в рамках дозволенного.

В 1964–1965-м работал сварщиком на котельном заводе. Потом служил в Советской Армии (в группе советских войск в Германии). Это уже интересно. Но ведь многие служили, и ничего. После службы проявил большую любовь к прежнему месту работы, снова робу одел, взял держак, маску. Пошел класть швы, варить сталь и даже чугун, что дело непростое. Институт закончил заочно и на родном заводе стал инженером-конструктором. И тут — первое недоразумение.

На инженерной должности работал, еще не имея диплома. Значит, или голова светлая, или папа — генерал. Примерно так и было. Не генерал, но солидный человек. Не маленький.

В 1971 году поступил на работу в одно НИИ. У же не очень простое. Опять же инженером. В 1973 году окончил Политехнический институт по специальности «Инженер-электрик». А дальше пошло как по-накатанному.

Старший инженер, ведущий инженер, завлаб, главный инженер и так до генерального. Потом кандидатская. В партию вступил по возвращении из армии. Вышел в девяносто первом году со всей компашкой. Это когда в телевизоре билеты рвали и отшвыривали. Кое-кто жег. У нас, например, этот и другие документы прямой и непосредственный начальник изъял под роспись, в сейф положил. А где этот сейф и где начальник сейчас — неведомо.

Во времена эйфории и гласности депутатом был, тогда еще товарищ и еще не Ши. Потом — Верховный Совет, тоже должности немаленькие и работа интересная. Комиссии, кризисы, нефть, шельфы.

Против роспуска съезда возражал. Искренне или из интересов фракции — его проблемы. Но возражал.

В выборах президента участвовал и был не на последних ролях в его штабе.

Вот цитата интересная: «Взгляды теперь уже не товарища, но еще не господина колеблются от центристских до радикально-демократических. Отличается умеренностью и осторожностью высказываний, не допускал критических реплик в адрес правительства». Предполагался даже на премьера, а это уже серьезно. В то время очень большие люди, из тех, что сегодня наверху и на слуху, подчинялись Владлену Парамоновичу. Был допущен к святая святых — курировал кадровую политику в кабинете.

Редко делал опрометчивые заявления, но однажды поспешил — заявил о своем желании баллотироваться на должность президента. Потом, впрочем, все отрицал. Но газетка-то — вот она…

Были у Господина Ши моменты растерянности и импульсивности. Это когда горел парламент. То есть еще когда не горел, а когда дело шло к тому. Тут он обозначил некоторую суету и колебания. Он тогда на волоске висел и даже бежать был готов. Все обошлось, но пришлось ему все же уйти в тень изрядную, так как фигурой он стал одиозной. Власть тогда напряженно работала над выражением своего лица, и Парамонович ей не совсем подходил. Видимо, обиды от этого возникли, а амбиций ему было не занимать. А может быть, это тончайшие перестановки. Система координат и кадровый корпус оставались все годы прежними. Ушел человек, пришел человек, шаг влево, шаг вправо, и все как бы по-другому, но если очень хорошо посмотреть, то все остается близко к основной системе координат.

И Господин Ши — опять на трудном и опасном участке работы. Курирует крупномасштабную операцию со стороны «друзей» на территории Кенигсберга и области. То есть отсекает возможное противодействие наших спецслужб, тормозит, в меру сил и возможностей, реакцию подправительственных структур и готовит пути и запасные плацдармы на случай неудачи. Антикризисные штабы возглавлял, — значит, штаб по созданию кризиса потянет. То есть речь идет о прямой государственной измене. Что это такое сегодня, вам легко объяснит прокурор, но как это соотносится с тем, что у нас происходит, он уже вам не объяснит. Посоветует обратиться в комиссию при комитете каком-нибудь или газетку достанет. Желтую и старую.

Мы не знаем подробностей, действующих лиц и примерных механизмов того, что должно случиться. Утечка с их стороны произошла в Польше. В Белостоке работал наш коллега. Есть там такое ведомство охраны государства. ВОГ — по-русски. Он успел передать дату начала операции, место (Кенигсберг) и то, что это будет бактериологическое оружие и применяться оно будет широкомасштабно. Потом вспышка эпидемии, скандал, дезинформация о складах бактериологического оружия в области, попытка международного вмешательства, контроль над областью. Такой вот шизофантазм. Все это, учитывая расположение города, непосредственную близость государственных границ, транзиты и порты, палка о двух концах, но, видимо, те, кто задумывал комбинацию жестокую и безжалостную, были в технологии уверены. Суть оружия этого такова, что распространения эпидемии никакого нет.

Эффект одноразовый. Вирус, свалив человека, самоуничтожается. Это азы. Но в нашей ситуации еще и «эпидемия» — это уже сильно. И Господин Ши за спиной.

Человек наш в Польше был законсервирован на многие годы. Он вообще мог быть не востребован никогда, и в этом было бы его счастье. Но обстоятельства оказались таковы, что ситуация не терпела промедления, информация ушла, и канал закрылся навсегда. Старая школа. Он покончил с собой.

Но наиболее труднопредставимым казалось то, каким образом Бухтояров получил информацию. Значит, люди его были у нас. Не просто в нашей конторе, но в нашей структуре. А это уже серьезно, учитывая то, что стояло за Бухтояровым.

Заброшенных поместий и имений в области немерено. Одно время в них стали селиться бомжи. Даже офицеры-отставники жили в этих домах. Война основательно прошлась по прибежищу и плацдарму прусского милитаризма. Но уцелело все же многое. И после, когда жили мы во времена неопознанного коммунизма, многие хутора поднялись. Потом опять зачахли, потом снова потянулись нитки электрических проводов, «беларуськи» потащили прицепчики с сеном и кормами. Только к некоторым хозяйствам и кабель не «бросить». В замысловатых они местах.

Из аналитической записки (конфиденциально)

«Немецкий капитал активно заработал на рынке недвижимости региона. Граждане ФРГ через подставных лиц приобретают заброшенные хутора, особняки, квартиры, покрывают расходы прибывающим из стран СНГ немцам на покупку и содержание больших участков земли. Яркий пример, прошедший мимо внимания прессы, что еще раз говорит о ее прямой зависимости от определенных сил в стране и на Западе, скандал с подписанием в 1994 году соглашения о передаче немецкой компании „Филл Трейцдинг ГМБХ“ в бессрочное пользование участка Балтийской косы с расположенным там военным аэродромом „для создания курортной зоны“.

Тогда же, в 1994 году, огромные стратегические капиталовложения в развитие связи и телекоммуникаций сделала французская фирма „Франс Телеком“.

(Пометка — очень важно). На калининградском ОКБ „Факел“ было создано российско-американское СП, в результате чего в США практически за символическую стоимость ушли штатные образцы двигателей малой тяги для космических аппаратов. Американцы могли получить аналогичные, по оценкам специалистов, только через 7–10 лет.

За бесценок были проданы иностранцам ряд предприятий по производству ЭВМ, ракетных двигателей, военных кораблей. Единственный в России завод по добыче и переработке янтаря практически банкрот».

Свободная экономическая зона называется «Янтарь». А нет больше никакого янтаря. Лежат на складах горы красивой смолы. Ждут нового хозяина. Люди приходят и уходят. Комар в янтаре остается. Он смотрит недоуменными микроскопическими глазками на происходящее и ненавидит это свое новое место пребывания. Ему хочется туда, в покой и мрак, в потоки вечности, перетекающие, как волны хладного моря. Там нет измены, проданных государственных тайн, курса валют и фекалий, стекающих к морю. Там чисто и темно.

«Новый» хозяин старого хутора

Отто Генрихович Лемке вышел из «Икаруса». Высокий, плотный, где-то между сорока и пятидесятью. Комбинезон рыбацкий и рюкзачок. Удилище складное в левой руке. Полуденное солнце Пруссии, столь досаждавшее ему в автобусе калининградском (а открывать лючок сверху запретила скандальная дама, совершенно осатанелая), наконец перешло в новое качество — более не душило, не обволакивало, а просто обжигало. Это уже можно было вытерпеть. Тем более что до цели путешествия оставалось совсем немного. Часа так два.

Отто Генрихович поднял глаза на название населенного пункта. «Большаково» — значилось на здании автостанции. Отто Генрихович скривился, но все же вошел внутрь небольшого строения. Пустые скамейки, кассирша в окошке, расписание автобусов, пришпиленное кнопками. Но некоторая прохлада. Он посидел минут пять, огляделся, не обнаружив никого рядом, достал из рюкзачка папку, кожаную и дорогую, из нее планшетку, раскрыл и посмотрел на красную линию, которая от населенного пункта Большаково уходила в болота…

Затем он вновь вышел туда, где солнце и блистательный день, обнаружил неизбежный ларек, приобрел три большие банки пива «Хольстен» и одну выпил тут же, мгновенно. Пиво оказалось холодным. Господин Лемке уже в расположении духа, близком к благодушному, отправился в путь.

В планшетке, прижатая тонким оргстеклом, находилась карта местности, которой от роду было пятьдесят три года. С тех пор рельеф несколько изменился, некоторые лесопосадки и отдельно стоящие деревья перестали существовать. Изменилось и само болото. Оно стало меньше, суше, но при определенной сноровке можно было запросто угодить в трясину и не вернуться больше в славный поселок Большаково, который на карте Отто Генриховича назывался по-другому, да и сама карта эта на немецком языке, принадлежавшая когда-то дяде господина Лемке, пришла из других времен, страшных и судьбоносных. Но красная линия маршрута, по которому ему предстояло совершить короткое путешествие, всего-то несколько часов, была нанесена совсем недавно. Человек, который ходил в болота, проводил ее старательно и, более того, на листочке в клетку, вырванном из ученической тетради, составил пояснительную записку. Проблем в достижении конечной цели путешествия не предполагалось. А цель стоила любых трудов.

Вначале идти пришлось по сельской дороге. Щебень похрустывал под туристскими ботинками Отто Генриховича, кружились пауты, солнце перевалило «точку возврата», да и дорога скоро кончилась, растворилась, превратилась в мираж. Это была ненастоящая дорога. Ее строили не немцы. Потом он шел по чудесному лугу, над которым кружили стрекозы, а потом по предболотной земле, где уже не ощущалось твердости и прочности бытия. Наконец возле поваленной старой березы был сделан привал, выпита еще баночка пива, которая уже несколько нагрелась, и из рюкзака появились резиновые полусапожки, а ботинки, аккуратно положенные в полиэтиленовый пакет, заняли их место.

Теперь Лемке шел уже по болоту. Карта его оказалась крупномасштабной. Именно такие находились в планшетках командиров взводов когда-то. Ориентироваться по ней было легко, а то, что сожрало время и наскоро построило взамен, то, что выросло, исторглось из древней земли, из лесов и болот, согласно маршруту превратилось в тридцать строк на листке из тетради. Через сорок минут Лемке оказался вновь на твердой грунтовой дороге и полчаса шел по ней, пока она не привела его к поляне посреди болота, твердой и основательной. Пиво допивать он не стал, посидел на пеньке, снова провел по карте ногтем, прочитал шпаргалку и пошел себе далее, опять по болоту, где однажды провалился все же по колено, ругаясь при этом короткими злыми словами, и наконец вышел на тропу, а после нее — на настоящую дорогу, вымощенную плитами. Она была неширокой, плиты местами отсутствовали или казались поврежденными, отчего Лемке страдал. Он столько раз слышал об этой дороге, что представлял ее каким-то сказочным тротуаром в волшебном городе. Дорога свернула налево и привела к рощице. Лемке ускорил шаг, заволновался и наконец остановился возле озера. На другой стороне этого водоема, небольшого, но безумно красивого, различались хозяйственные постройки. Обойдя озеро по левому краю, он подошел к дому. Это был родовой хутор Лемке, недавно купленный им через подставное лицо.

На хуторе когда-то было шесть хозяйственных построек, теперь осталось четыре: амбар, свинарник, коровник и огромная рига. Сам дом, одноэтажный, но обширный, под черепицей, из трех комнат, сохранился. Сразу за домом, на стороне, противоположной озеру, должен был находиться пруд. Он оказался на месте, примерно такой, каким его оставил старый Лемке при эвакуации.

В озере должен был водиться, кроме всего другого лукавого народца, линь — возлюбленная рыба Отто Генриховича. В пруду старый хозяин выдерживал молодь, выпуская ее потом в озеро.

Хутор не оставлял впечатления брошенного. Сохла на растяжках сеть, две косы, оттянутые до нужной остроты, стояли возле амбара, нужная в хозяйстве утварь валялась во дворе.

Лемке поднялся на порог дома и попробовал открыть дверь. Она подалась. План дома он рассматривал десятки раз. Вот прямо за дверью то, что русские называют сенцами. Еще одна дверь в закуток, где погреб, налево дверь на кухню. Никто не вышел навстречу наследнику старого имущества. Видимо, хозяин, а для Лемке ненужный постоялец, отсутствовал.

Справа от входа обнаружилась газовая плита на две конфорки, баллон. Плита чиста, — констатировал он. В левом углу старенький диван, на нем солдатское одеяло, подушка. На столе — ламповый военный радиоприемник, рядом блок аккумуляторных батарей. Лемке утопил тумблер, покрутил ручки, нашел какую-то музыкальную передачу, выключил приемник. Справа от стола — полки с посудой. Кастрюли, сковорода, вилки, ложки, эмалированные кружки, три армейские фляги, горлышком вниз. На полу — половичок.

Во второй комнате, в спальне, две старинные деревянные кровати. Их происхождение не вызывало сомнения. Здесь предки Отто Генриховича совершали ночные ритуалы. Отдыхали от праведных трудов. Здесь Лемке обнаружил на старом дубовом столе изрядную стопку простыней, опять же армейского качества. На стенах — вырезки из журналов и газет. «Россией правит злобная обезьяна». Рядом — красотки из мужских журналов, большая карта СССР. Джентльменский набор.

Продолжая обход родового дома, он толкнул еще одну дверь. Здесь когда-то был кабинет хозяина хутора. Теперь это был кабинет постояльца. Широкий стол, обтянутый зеленым сукном; естественно, никакого серебряного прибора для письма быть не могло. Какое серебро будет ждать хозяина пятьдесят лет среди болот?

Но календарь на месте, карандаши и авторучки в стаканчике, стопка бумаги, книги.

Лемке знал русский язык в совершенстве. Поэты — Межиров, Лермонтов, Прасолов, Рубцов. Именно так они лежали, в таком порядке. Катрены Нострадамуса — отдельно. Перевод и комментарии Завалишина. Газета «Завтра», за последние три месяца. Именно из нее постоялец вырезал заголовки с первой полосы и наклеивал на стену: «Тело Ельцина положат в муравейник».

Лемке закончил обход, вышел в сени, нашел эмалированное ведро с водой, снял крышку. Вода не внушала опасений, и все же он пить не стал, вышел из дома, закрыл дверь, отправился к ручью. Ручья на месте не оказалось. Он обнаружился левее, метрах в пятнадцати. Лемке набрал воды ладонями, попил. Стал подниматься с колен, когда услышал спокойное и уверенное: «Руки за голову».

Мужчина в спортивном костюме, с некогда вывалившимся брюшком, которое теперь было не подвластно любой диете, капитан запаса Иван Иваныч Пирогов, постоялец, отвел Лемке к коровнику, используя в качестве подручного средства армейский карабин с укороченным прикладом и прекрасной дальностью стрельбы. С пяти метров Иван Иваныч попал бы в Лемке несомненным образом.

— Лицом к стене!

Отто Генрихович повиновался.

Иван Иваныч быстро и умело обыскал его, велел принести от входа в дом рюкзак, вывалил содержимое на траву, не нашел ничего предосудительного, папку подержал в руках, открывать не стал, и совершенно напрасно, очевидно, из уважения к чужой дорогой вещи.

— Кто таков?

Произнести сейчас монолог о праве наследования, означало рискнуть жизнью.

— Говорят, рыбалка у вас хорошая.

— Неплохая. И что, даже через болота нужно идти за линями?

— А что, действительно есть лини?

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Припас рыболовный есть? Показывай.

Отто Генрихович показал баночки с крючками, мотки лески, грузила.

— Паспорт где?

— В Калининграде, в гостинице.

— Откуда родом?

Лемке замялся. Постоялец, как он знал, прожил в Пруссии много лет, служил в армии, а теперь вот бомжевал, занимал брошенный хутор, выгнав отсюда настоящих бомжей, диких и неопрятных. Говорить, что он из Литвы, означало рисковать. Можно было проколоться. Акцент выдавал в нем иностранца, и он назвался словаком.

— Отдыхаю. В городе посоветовали в этом углу поискать.

— Что поискать?

— Говорят, на заброшенных хуторах остались озера с почти реликтовой рыбой. Дозволите половить?

— Хоть какой-то документ у тебя есть?

— Оплошал. Все в гостинице.

— А без спросу в дом входить тебя кто учил? Папа Римский?

— Я вас искал. Пить очень хотелось.

— У тебя пиво в рюкзачке.

— Пиво не вода. Воды вот попил.

— И что?

— Если ловить нельзя, я уйду.

— Куда?

— В Большаково. Или в Полесск. Вы в Полесск не знаете дороги?

— Туда дороги нет. Только в Большаково. А как ты вообще-то сюда добрался? Здесь же топь.

— Местные на вокзале объяснили.

Пирогов задумался.

— Ладно. Бери рюкзак, пошли в дом. Время обеденное.

И здесь Иван Иваныч совершил самую, наверное, большую ошибку в жизни. Но в рюкзаке «словака» он разглядел литровую бутылку джина. А кроме воды из родника и рыбы из озера у него за последнюю неделю ничего во рту не было. Обычная цепочка бартерных сделок и выкрутасов прервалась и требовала восстановления, для чего нужно было идти в поселок, но он боялся оставлять дом, а обычный его компаньон, Стасис, запропал куда-то, отправившись в Кенигсберг. Оставался НЗ, в виде армейской тушенки и муки, но трогать его — дело вообще пропащее.

Иван Иваныч захмелел быстро. Только вот карабин все не хотел убирать из-под ноги. Отто Генрихович цедил дорогой джин аккуратно, разбавлял родниковой водой.

Наконец хозяин, он же постоялец, унес в неопределенном направлении карабин, вынул из погреба запеченного леща. Лемке выложил на стол хлеб, банку пива, ветчину, запаянную в полиэтилен.

— Чаем не богат, кстати, как тебя звать?

— Да я же говорил. Иржи.

— Ну да.

— Так, значит, вы страну тоже поделили?

— Нам легче. Всего на две части.

— Так как же тебя угораздило сквозь болота пройти?

— Я же говорю, местные у автостанции подсказали. Еще и в Калининграде говорили про твои озера.

— Какие озера! Хотя в пруду при желании можно много почерпнуть. Там живет бог водоема.

— Кто такой?

— Рыба непомерной величины и необъяснимой природы.

— Мы ловить-то будем сегодня?

— На черта тебе ловить? Сеть кинем — и бери.

— А линя?

— У тебя губа не дура. А что? Чешуи нет. Сытный и не жирный. Только они мне уже в горло не лезут.

— Так ты из военных?

— Из военнопленных.

— В отставке?

— Куда там. В Тильзите-городе, в ПВО служу.

— А Тильзит — это что? — слукавил Лемке.

— Про Тильзитский мир в школе не проходили?

— Нет. Или было что-то.

— Балтийск это, Иржи.

— Хороший город?

— Был. После германца. Сейчас туда все согнали, что от флота и армии осталось. У меня там планы на квартиру были. Но высшие начальники распорядились иначе.

— А здесь-то ты на рыбалке?

— Здесь у меня крыша над головой. Изредка наезжаю в часть, спрашиваю, надо ли чего.

— А денежки?

— А нет никаких денежек. Жена давно на просторах России. С детями. Денежек нет, в общежитии нас три хари в одной комнате. Вот и стал я присматривать себе хутор.

— Мне этого не понять.

— И не только тебе, мой чехословацкий друг.

— И давно ты тут?

— Месяцев восемь.

— Какие планы на будущее?

— Нас скоро расформируют. Сказочки про жилье на Большой земле мы слышали.

— Тут, что ли, останешься?

— А куда мне идти? Пока с части понатаскаю всего, что можно. Огневого запаса в том числе. Тут временами охота бывает. Вот только егеря завелись. За хобот берут.

— Хобот — это что? Там?

— Где хочешь. Берут сильно.

— А оружия припас?

— Не без этого. Только и тебе не скажу.

— Ну и ладно. Считай, что я тебя нанимаю в проводники. Мне бы рыбу половить.

— Красноперку с окушками?

— Да какую угодно.

— Пошли. Удочки под навесом, во дворе.

Они вышли во двор. Солнце как бы раздумывало, падать ему за лес или нет. Пирогов сдернул пласт перегноя, набрал червей в консервную банку.

— Ты бы мне еще хозяйство свое показал. Ни разу не был в таких амбарах. Я ведь житель городской.

— Ты из какого города?

— Из Братиславы.

— Не был ни разу. В Германии был.

— А мне не приходилось.

— Ну и хорошо. Скучно там.

— То есть?

— Народ они недоделанный. Чего-то в мозгах не хватает. Самую малость.

Лемке засмеялся и пошел к амбарам.

— Мне примерно так говорил папаша. А он очень хорошо знал немчуру. Кстати, хутор-то фашистский. Потом тут хохол какой-то жил.

— Хохол, это кто?

— Это украинец, только вредный. Ни с Донбасса, ни с Запорожья. И ни с западенщины. Тот, что коренной малоросский. Вроде и свой народ, но почему такой самодостаточный?

— Ваня, не бери в голову.

— А здорово ты научился по-русски.

— А я — филолог. Русист.

— Вот это сильно. Молодец.

— Ну, пока клев не очень, пошли по хозяйству.

Лемке долю и обстоятельно обходил постройки.

Даже упряжь с тех небывалых времен нашлась и была отремонтирована Иваном. Он вычистил все помещения, подремонтировал, залатал крыши. Эти постройки были рассчитаны на вечность и оправдывали свое предназначение.

По лестнице Отто Генрихович поднялся на сеновал. Иван и здесь прошелся метелкой, хоть гостей приводи. Лемке открыл ставни слухового окна, оглядел окрестности. Фантастически красивый болотный угол. Дедушка Лемке, по рассказам, часто пропадал на охоте. Вдали — низкие березки, осина, сосны. А если идти на Запад, переходя вброд речки, минуя топи, выйдешь к каналу. Там Куршский залив. Жемчужина Пруссии. Отто Генрихович только сейчас, на сеновале, хранящем память долгих трав и радость перемен времени года, понял, что вернулся домой…

Лодка в хозяйстве была несоответствующей. Приходилось вычерпывать.

— Лодку-то не успел починить?

— Материалов нет. Смолы, пакли. Я сделаю.

— Не сомневаюсь…

У Ивана возле самого берега, в траве, было прикормленное место. Килограмма три красноперки наловили за два часа. Лемке хотел ловить еще, но Иван удержал:

— Брось ты ее. Сети кинем, и вся рыба наша.

— А линь?

— И линь. Ты деньгами располагаешь?

— Есть немного.

— Я в поселок сбегаю. Маргарина прикуплю, макарон, хлеба, кофейку.

— Когда успеешь?

— К полуночи вернусь.

— А не боишься меня на хозяйстве оставлять?

— Стасис, собака, сгинул. Он был за хозяина.

— Кто такой?

— Литовец один. Из бомжей.

— А разве есть такие? Литовцы — народ серьезный.

— Стасис подыхал, как собака, в Кенигсберге. Кинули его с деньгами. Ну, дело торгово-мелкооптовое. Я его в пивнушке встретил, привез сюда, отлежался парень, откормился рыбой. Хутор хотя и в болотине, а оставлять боязно. Я отсюда каких-то урок выгнал. Загажено все было. Семья. Девка лет двадцати пяти, а выглядит на сорок, мужики. Маленькие и вонючие. Дурцу здесь варили.

— А не боишься? Дурца — дело хитрое.

— Хитрее АКМ-а нет ничего.

— Так и он у тебя есть?

— Я здесь длительную осаду выдержу. А ты можешь не искать. Не найдешь стволы. Впрочем, я и так лишнее говорю, но все знают, что оружия вокруг немерено расползлось.

— Я, Ваня, рыбу чищу, уху буду варить. Где у тебя соль, перец?

— Найдешь там, в доме, в баночках. Я часа за три обернусь. Вот сколько бегаю по болотине, постичь не могу, как старый хозяин сюда грунт таскал? По гатям? А плиты каменные? Меня масштабы строительства поражают.

— Немцы — народ странный.

— Вот именно. С винтом в голове. Ты, кстати, на немца похож.

— То есть как?

— Внешне. Гордой посадкой головы и голубыми глазами.

— Спасибо на добром слове.

Иван ушел во чрево болот, только песня походная медленно исчезала, таяла.

Отто Генрихович раскрыл хороший складной нож, принялся чистить красноперку, плотву, окушков. Потом сходил на огород. У Ивана возле порушенной теплицы картошка росла, укроп, лук и редиска. Истинный хозяин хутора нарыл несколько клубней, отмыл их, почистил.

Иван за три часа, естественно, не обернулся. Появился после полуночи с припасами и тремя литровыми бутылками водки. Уха уже остыла, и ее решили не разогревать.

Через два дня Отто Генрихович попрощался с господином Пироговым.

В Калининграде он вызвал в отель Стасиса Чапаса и долго беседовал с ним, после чего тот отбыл на автобусе в Большаково.

Стасису Пирогов был искренне рад. Ему давно нужно было посетить место службы — Балтийск.

Лемке запретил убивать Пирогова на хуторе, и потому Стасис долго шел с ним в сторону поселка, сжимал в кармане нож, то отступал на шаг, то выскакивал вперед.

— Что ты как блоха сегодня скачешь?

Он дал уехать Пирогову из поселка, потом тайно вышел, минуя Большаково, на трассу, остановил транзитный КамАЗ. В Полесске автобус стоял тридцать минут. КамАЗ обошел ЛАЗ уже возле Калининграда.

Зная, что в столице янтарного края Пирогов будет пить пиво на Московском проспекте, Стасис выехал в Балтийск на попутных «Жигулях». Всего-то час езды. Он никогда раньше не был в Балтийске, но Пирогов рассказал ему про этот город достаточно. Перед КПП на въезде нужно было покинуть авто и пройти левой тропой в город. Увиденное там потрясало. Никогда в жизни не приходилось ему видеть столько кораблей и подводных лодок в одном месте. Тильзит-город. Он уже давно потерял связь с землей Гедиминаса. Он болтался, как дерьмо в проруби. Любимая поговорка Пирогова. Он не мог себе объяснить, зачем предпринял это путешествие. Умирающий флот. Старый хозяин хутора. Несчастный Пирогов. Документы на хутор были оформлены на некоего Маслова Сергея Сергеевича. Проживал он в Гвардейске и на хуторе появляться не собирался, чему способствовали солидные комиссионные.

Когда Стасис услышал, что Лемке собирается сделать с его дружком, которого он, впрочем, сдал этому немцу, аккуратно нашедшему его, заплатившему денежки за работу. Стасис рассказал все, что знал, обрисовал морально-деловые качества Пирогова, нанес на военную карту проход через болота. Предполагалось, что Лемке оставит Пирогова за управляющего. Так, впрочем, он и собирался сделать. Что-то произошло во время инспекционного посещения. Что-то такое, что подвигло настоящего хозяина хутора на спешное и жестокое решение.

Чапас успел сообразить, что пропажа без вести не останется незамеченной в части. Рано или поздно ходоки посетят пироговское хозяйство. Значит, Стасису там не жить. Может быть, станут искать, а может быть, и нет. А если раскрутят? В Большаково их с Пироговым знали в лицо. Недалеко до беды. Денег он получил три тысячи марок. Потом еще столько же обещано. И быть ему на хуторе. Деньги для него немалые. Пирогов в болоте. Стасис уже не был «девственником». Было на нем мокрое недоказанное дело. Ивана Иваныча завалить — дело нехитрое. Не помогут тому ни автоматы, ни гранаты РГД, коих он натащил из части.

Он видел, как Пирогов, переодевшийся в форму свою офицерскую, идет от автостанции в город. Смотрел на него издалека. Можно вот сейчас, здесь, аккуратно отозвать в переулок. У Ивана, естественно, глаза на лоб. Что да зачем? Рассказать ему все…

Немец тогда достанет их обоих. Немцы возвращаются. Заберут они Кенигсберг. Дело к этому идет. Байки про древний литовский Каролявичус Стасис воспринимал только после поллитра. Бред и фантасмагория. Что делать-то? Деньги немцу отдать? Так он и тогда достанет его. Знает Стасис уже достаточно. А Отто от хутора не отступится. Его ностальгия распирает.

Рассказчик

Калининградская область — поле будущей битвы гигантов. И кажется, эта битва приближается. А пока на поле вышли не карлики даже — кроты. Чтобы перегрызть главный кабель связи, чтобы подкопы и норы покрыли поле это затейливым узором, а под ним образовались лабиринты, туннели и колодцы. Та среда обитания, где когда-то сиживали немцы, у которых на хвосте сидел СМЕРШ. Тогда шли такие битвы, такие поединки… Лесные братья в Литве — это дети малые по сравнению с группами специальною назначения, которые действовали в Кенигсберге еще очень и очень долго после победы. «Ни пяди родной земли не отдадим». И эта вечная вера народа в нераспечатанный подземный Кенигсберг, с заводами, где станки в смазке на века, где кнопки управления законсервированы, только вскрой упаковку, включи главный рубильник — и загорится свет в коридоре, на участке, в комнате мастера. Много охотников до этих тайн пропало без вести во время невинного времяпрепровождения — путешествия по пещерам, а если очень постараться, то и по городской канализации, где люки на асфальте еще с тех времен, и надписи от фатерлянда, и орел со свастикой. Это не мозаики порушенные. Это хороший немецкий чугун.

В апреле девяносто пятого года американская заинтересованность регионом проявилась наконец в явной форме. В московской штаб-квартире Совета по торгово-экономическому сотрудничеству СНГ — США. Естественно, присутствовал там и Владлен Парамонович. Он из кожи лез вон, пытаясь убедить американскую сторону в блестящих перспективах сотрудничества. Dun & Brandstreet, Motorola, Global Development Serves, Mova Pharma, и другие, и прочие. Стараться-то ему, в принципе, было не нужно. Только все старания оказались напрасными. Пока шли беседы и фуршеты, льготы у СЭЗ «Янтарь» отобрали. Общероссийское налоговое законодательство восстановило преграду на пути западного капитала.

А намерения выявлялись серьезные. Например, Европейским Союзом выделено было восемь миллионов экю на консультационно-техническую помощь западных компаний при разработке производственных проектов и обучении калининградских предпринимателей. И все так блестяще начиналось. С июля 1992 года для иностранных инвесторов введен льготный режим, с января 1993 года — беспошлинный таможенный режим. Руководство области, и прежде всего Владлен Парамонович, на протяжении всего периода экономической реформы являлось сторонником реализации наиболее радикальных проектов и максимальной либерализации хозяйственного права России.

А теперь господа из Калининграда пытались повысить свой статус. До республиканского. Или до краевого…

Из документов МИДа

«Руководство области усилило активность как на официальном, так и неофициальном уровне в рамках Совета государств Балтийского моря, участниками которого являются Германия, Дания, Литва, Латвия, Польша, Финляндия, Швеция, Эстония, а также комиссия ЕЭС. В результате отмечается активизация в области деятельности Ганзейской коллегии.

6 марта 1995 года стало черным днем для „энтузиастов“ сотрудничества с Западом. Именно в этот день были отменены льготы».

Из стенограммы заседания коллегии МО

«То, что я увидел в Калининградской области, меня не просто потрясло — привело в ужас. Вдоль всей трассы от Калининграда до Балтийска (50 км) текут под открытым небом смрадные канализационные воды. Фекалии достигают берега моря.

В Балтийске жители получают воду три раза в сутки по десять минут каждый раз. Во всех общественных местах — бачки с ковшиками, от которых несет хлоркой. Проблемы, как говорят, существовали и ранее.

Сейчас отсутствие жилья для свалившихся как бы с неба семей военнослужащих заставило их искать пристанище на военных кораблях, подводных лодках, в трюмах».

Из аналитической записки (конфиденциально)

«Более тринадцати тысяч семей кадровых военных в области не имеют жилья. В их числе одиннадцать тысяч относятся к Министерству обороны, две и шесть десятых — к пограничным войскам. Среди уволенных с военной службы число бесквартирных — три тысячи. Процесс увеличения их числа получает продолжение в связи с сокращением армии. Деньги правительством выделяются в незначительном количестве».

Вы, должно быть, читали про гроздья гнева? Если не в Святом Писании, то у прогрессивного американского прозаика Стейнбека, который, впрочем, потом перестал у нас считаться прогрессивным, поскольку поддержал войну во Вьетнаме. Гроздья гнева, которые взращивают в таких городах, как Балтийск, совершенно сказочные. Они уже налились, созрели, и сбор урожая приближается. Я понял это, беседуя с совершенно одичавшими офицерскими женами и самими главами семей. Есть еще много прекрасных и увлекательных романов про оружие. Здесь его достаточно. В области базируется значительная часть флота, общевойсковая армия, ПВО, погранцы, полк МВД, МЧС, естественно, ФАПСИ, военные училища… Это вам не бомжи питерские, из которых умелый и мудрый Бухтояров сформировал чуть ли не полк боевиков. Это «люди с ружьями». Обученные, отчаивающиеся, частью уже скотоподобные. Русский офицер может быть скотом. События последних лет это показали. Но не всегда же? Ведь не навечно? Ведь есть же предел? А может быть, и нет его… Может быть, все и закончилось. В трюме ржавого тральщика, за пузырем паленой водки, выпитой с верной супругой. А кругом жара… И пить очень хочется.

…Посещение части Ивану Ивановичу оптимизма не прибавило. Получение денежного довольствия перемещалось вновь в неопределенное будущее, товарищи его были живы и здоровы, комплекс противовоздушный, к которому он имел самое прямое отношение, не дематериализовался, но боевое дежурство никто на нем не нес. Он был как бы в стратегическом резерве. Унылость и тоска совершенно собачья сочились из глаз его товарищей. Можно было отправляться назад, на хутор. Не только Пирогов отсутствовал на месте службы в данное время. Начальство могло лишь приветствовать разумное и полезное времяпрепровождение личного состава. Но все были предупреждены: в случае необходимости прибыть в часть немедленно. Для этого существовали нарочные. Время от времени господа офицеры в часть позванивали. Числился господин капитан первого ранга по улице имени одного из советских вождей, дом номер тринадцать, квартира два, поселок Ладушкин. Естественно, в случае войны или большой тревоги Ивана Ивановича никто бы раньше чем через сутки не увидел. Утешаться можно было тем, что личного состава и материальной части в Балтийске имелся переизбыток, и агрессор получил бы ответный удар незамедлительно. Но Пирогов искренне считал, что это был бы второй Пирл-Харбор, еще более грандиозный по последствиям для мирового сообщества. Мысль вообще покинуть службу и отбыть навсегда на милый его сердцу хутор посещала его все чаще, но несуразица какая-то в виде остатков совести заставляла его длить никчемность служебного бытия.

Он покинул скопище кораблей, миновал пляж, упакованный сейчас разнокалиберными телами, и отправился дальше, в полное безлюдье, по кромке прибоя, как в юности, туда, где развалины форта, и еще далее. Пляж был бесконечным.

Пирогов шел и представлял, как когда-то здесь возлежали прусские тильзитские жители, как они потом шли под навесы и пили лимонад и пиво. Как в чистом и тихом городке рождались, росли, женились, старились неведомые пруссаки. Немцы. Как потом прошлась наша армия, взламывая крепости, замки, просто долговременные огневые точки, локализуя отдельно взятых германцев, и сколько в здешних песках лежит нашего брата. Все справедливо. Этот край — военный трофей. Никто не звал агрессора на территорию идеологической химеры, коей являлась советская держава. Но и жилось под этими химерическими звездами хорошо. Но вот захотелось завидовать сытой Германии, где одних колбас в магазине семьдесят сортов.

— Дозавидовались, мать вашу… — сказал вслух Иван Иванович Пирогов, капитан первого ранга из воинской части, похожей более на скопище призраков.

По побережью носило эхо нежданных праздников. Какие офицеры здесь хаживали ранее, какие матроны возлежали в дюнах? Чайки исторгали свои крики, так похожие на карканье. Чайка — это черный ворон моряка.

Волейбольные мячи, и воланы бадминтона, и воланы на шляпках, и изрядные формы жен советских моряков. Волейбольные принцы состарились, а новых не предвидится. Кураж не тот. Пьедесталы для новых героев пусты, и ему, Ивану Ивановичу, не бывать ни на одном на них, а как все прекрасно начиналось. Но потом чистым голосам искателей правды стали хрипло подпевать торгующие треской… Бессонные ночи и карминовые рассветы. И безнадега в результате. Потому что на трибуне для секретарей и председателей появились уже не торговцы рыбой. Цветы дают хорошие дивиденды и в короткий срок. Главное, не оплошать. Рейс направо, рейс налево. Время, вперед!

Спрашивается, кто накликал чужой праздник? Да ты сам и накликал, Иван Иванович. Иди себе по грани вод и земли, и не страшно, если промочишь ноги. Все теперь не важно.

Но еще знал Иван Иванович твердо, что после праздника часто случаются похмелья. И когда придет и закончится похмельный синдром на обширнейших пространствах и акваториях, где джин с тоником и виски с содовой, придется всем отведать походной русской водки. А шнапс их у нас в горле стоит.

Так думал Иван Иваныч. Еще он понимал, что хорошо бы повернуться на сто восемьдесят градусов и двигаться на автостанцию, потому что нужно было возвращаться домой. На хутор.

Стасис Чапас, недавно сдавший своего товарища, получивший аванс за его убийство, уже давно остановился. Он знал, что Иван в конце концов перестанет исчезать, уменьшаться, потопает назад. Он решил дождаться его, несуразного и растерянного.

Стасис лежал за сосной, раздвоенной и покалеченной еще прошлой войной. Он ждал.

И тогда случилось невероятное.

Едва за Пироговым закрылась дверь в кабинет прямого и непосредственного воинского начальника, как на столе этого начальника зазвонил телефон. Следовало пригласить господ офицеров к выдаче денежного довольствия за прошлый квартал. Не за месяц, а за квартал. Сумма изрядная и необъяснимая. За Пироговым послали вестового. На автостанции он его не обнаружил, а кто-то подсказал, что бедолага отправился на пляж. За Пироговым послали «уазик». Роскошь, но чего не сделаешь перед началом праздника жизни. Места его прогулок товарищам были известны.

Промчалась по пляжу автомашина с вестовым и мичманом Нечипайло, приняла в свое чрево Ивана, и на сегодня Чапас оказался свободен. Отсрочка исполнения приговора.

…Это не просто Отто Генрихович не хотел, чтобы Иван Пирогов укоренился на его родовом хуторе. Отто Генрихович был всего лишь орудием сил могущественных и грозных. Маленькая сентиментальная пешка в чужой игре. Молекула. Настоящий немецкий солдат в тылу противника. На временно оккупированной территории. Хозяйственные постройки и дом. Озеро с линями и пруд. Старые деревянные кровати. Дубовый стол и бюро.

Из сообщений резидентуры (конфиденциально)

С апреля 1994 года правительство ФРГ разместило специальный заказ в Гамбургском институте экономических исследований. Его цель — научные изыскания. Объект — Калининградская область. Удалось убедить администрацию области в том, что необходимо разместить в Калининграде группу немецких специалистов, которые принимают участие в разработке основных нормативных актов — программ развития технологий управления. Немецкими «партнерами» налажена работа по отслеживанию и анализу всех сторон политического и социально-экономического развития региона.

Есть некоторые признаки того, что германское общество «Пруссия» вместе с представителями немецкой диаспоры в области приступило к подготовке очередной громкой акции в поддержку идеи восстановления Пруссии в довоенных границах. В Калининград нелегально было доставлено большое количество сопроводительных и пропагандистских материалов. Среди них — письма от жителей области, уроженцев Восточной Пруссии.

Следует ожидать в скором времени обращения общества российских немцев «Фрайхайт» и общества «Пруссия» к правительству Российской Федерации с ТРЕБОВАНИЕМ о создании на территории области немецкой автономии. Далее в случае успеха планируется начать массовое переселение в этот регион этнических немцев, введение института двойного гражданства (российско-прусского!). Далее — по схемам, отработанным в Прибалтийских республиках: возврат бывшим владельцам собственности, земельных участков, открытие немецких школ, немецкого акционерного общества и так далее. Финансовая база уже сейчас создается в ФРГ и Калининградской области.

Германской организацией «Объединенные земли немецкого Востока» подготовлены для направления в адрес Президента России, Председателя Государственной Думы, Председателя ЛДПР и Главы администрации Калининградской области специальные документы (меморандум) так называемого Прусского земельного правительства.

В этом документе, в частности, излагаются взгляды на будущее устройство Калининградской области с конечной целью ее отторжения от России. Юридические обоснования приводятся.

…И тогда Иван Иваныч совершил еще один поступок, который напрочь сломал планы Чапаса, Лемке и многих других людей. Все смешалось и перепуталось. И виной тому была любовь.

Давняя это была история. Иван Иваныч в юности провел немало сладких дней и ночей в Калининграде. Город юности у него был другой. Но в столице «советской Пруссии» когда-то происходили события примечательные и памятные. До училища он успел проболтаться год в Калининградском университете и при этом вел образ жизни богемный, к чему обязывало ремесло поэта. Вернее, учился он только полгода по смешной гражданской специальности, уезжать по некоторым причинам из города не хотел, а потому был вынужден устроиться сторожем, потом вновь был свободен, а позже стал лаборантом в родном учебном заведении.

В начале того памятного года он отправил несколько десятков конвертов со стихами в разнообразные советские журналы, без особой надежды на успех. Но успех пришел. В день листопада, когда желтые и красные перевертыши опустились к ногам жителей, пришедших в парк, а поэт был там со всеми (он хотел в тот день общества), из одного московского журнала ему прислали сто девяносто семь рублей. Таких денег он не держал в руках вовсе, по молодости лет.

Иван немедля покинул свое гуманитарное заведение, позвонив по телефону и сказав, что служить он более не намерен. Затем он купил себе новую рубашку, галстук, кое-что из необходимых вещей и прекрасный легкий чемоданчик.

Затем он поднялся в большой зал главного ресторана города. Ему уже накрывали столик.

…Люся Печенкина была в ресторане второй раз в жизни, хотя все ее подруги перебывали во всех точках треста столовых и ресторанов города, несмотря на юный выпускной возраст и высокие, даже по тем временам, цены. Платили граждане из странной тогда категории спонсоров. Из тех, что мешали нам нормально жить и работать.

В тот день Люся в обществе одноклассницы, одолеваемой беременностью, признаки которой становились все нагляднее и катастрофичнее, провела здесь примерно час за мороженым со взбитыми сливками. Как поступать подруге в данном случае, она толком посоветовать не могла, за отсутствием жизненного опыта. Сейчас она спускалась по лестнице со взором далеким и зыбким, и вся ее юная фигурка в новом платье являла именно зыбкость и прелесть. Пирогова она знала, так как на каникулах целый месяц добросовестно трудилась на кафедре, переписывая красивым почерком разные научные бумаги и немного печатая на машинке. Люся поздоровалась уважительно и внятно. Он был несколько старше Люси и вообще ей не пара.

В тот день он просидел в ресторане до вечера, часть вечера тоже, а после обходил побережье и слагал сонет, воздушный и изысканный, напитанный эросом и космосом. Придя на круглосуточный переговорный пункт, он попросил телефонную книгу, нашел там адрес девочки и послал ей сонет с посвящением на открытке с видом Бомбея, отчего-то продававшейся везде, и вложил ее в конверт, на котором буйствовали хризантемы.

Люся ничего не понимала в стихах. Ей польстило, однако, что такой уважаемый человек, как Пирогов, «положил на нее глаз». Она долго не могла уснуть, ворочалась, перечитывала сонет. Он назывался «Полет». Когда несколько позже она встретила Ивана Иваныча в городе, то улыбнулась ему и покраснела.

Вдохновленный успехом, Иван тут же разразился верлибром, надушил лист одеколоном и отправил его Люсе с нарочным — товарищем. Та прочла, немного сконфузилась и вложила его в учебник обществоведения, где его и обнаружил папа Печенкин, начальник сборочного цеха. Более всего его поразили строки: «Ты помнишь, как мы летели вдоль Млечного Пути, как принято, без одежд и время ласкало твой лобок…»

Ночью родители Люси вошли к ней в комнату. Из-за двери проникал свет, что исторгал ночник в спальне. Свет этот, рассеявшись и отразившись в огромном коридоре, почти поглощенный им, все же достиг их дочери, и в этом свете она казалась им болезненной и отравленной песнями того мира, куда она ушла от них, того мира, где жили безумные и алчные поэты… Родителям Люси была ненавистна мысль, что Пирогов, о котором они слышали только гадости, находился в отношениях, называемых интимными, с их дочерью.

После первого же вопроса Люся дико огляделась, испугалась, еще миг — и слезы выступили на ресницах, что было сочтено за несомненное и страшное признание. Тогда Люся-старшая бросилась к дочери, и с обоими вышла истерика. Папа Печенкин покинул спальню, взял из секретера бутылку «к празднику» и налил полный фужер…

Так призрак поэта поселился в мирном, почти идиллическом доме.

Некоторое время спустя Иван опять проснулся ночью, стал заваривать себе чай, импровизировать с макаронами и слагать итоговое стихотворение для венка сонетов — «Люсия».

…Телефонный звонок раздался в три часа после полуночи. Люся очнулась, протянула руку, трубка скользнула в ладонь золотой рыбкой несбыточного. Это еще девические сны владели ею. Одновременно в коридоре Люся-старшая осторожно сняла трубку со второго аппарата.

— Простите за беспокойство… Вы получили мои конверты?

— Да, — поперхнулась Люся-младшая и проснулась вовсе.

— Я… я не знаю, как вам все объяснить. Но… столько условностей. Приходите завтра, нет, уже сегодня. Знаете тот скверик за театром?

А на пороге уже вырос папа Печенкин и махал головой: «Соглашайся»…

За час до условленного времени Печенкин положил в рюкзачок саперную лопатку, гирьку на цепочке от ходиков, в карман пиджака засунул все послания поэта и отправился на наблюдательный пункт.

Накрапывало и дуло. Печенкин ждал, Иван не шел, время летело. Глава семьи бегал подкрепляться в кафе напротив, не сводя глаз со скверика. Наконец ему стало ясно, что юный Пирогов на свидание не явился.

…А у Вани тогда ветер был в голове.

Еще утром он почувствовал томление. Окончив поэтический труд, он испытал обычную опустошенность, потом открыл атлас автомобильных дорог и прикинул, как ему добраться до Львова. Денег хватало как раз в один конец…

Старый Печенкин шел домой пешком. На мосту через канал он вынул стихи и стал по листику пускать их на волю. Ветер пытался унести их далеко-далеко, но пронзительный, уже начавшийся дождь сбивал листики на лету и бросал их в неспокойную воду…

А Люся, героиня и жертва, смотрела в окно, подперев юную головку рукою. Ей было жаль, что все так быстро кончилось.

Еще через полтора месяца Иван Иваныч поступил в военное училище и вернулся в Калининград только через пятнадцать лет.

Печальная история Ивана Ивановича Пирогова и Люси Печенкиной

Иван Иваныч приказал себе в свое время забыть о запретном и несбыточном и забыл.

Теперь, когда Родина освобождала его от многих обязательств и условностей, мысль неожиданная и отчаянная посетила его — как-то вдруг. В действительности это был промысел Божий. В результате политических интриг в верхних эшелонах власти, для которой он с товарищами давно стал разменной монетой, а боевые корабли, согнанные в бухты, залоговой тарой, капитан первого ранга Иван Пирогов получил трехмесячное жалованье. Этим отцы-командиры с ним до конца не рассчитались. Слишком много они должны были ему. Но, получив вдруг совершенно фантастические «лимоны» и уложив крупные купюры в тут же купленный бумажник, а мелкие неся просто в полиэтиленовом пакете, он отправился прежде всего в столицу янтарного края, где отыскал баню, и, взяв отдельный номер, смыл с себя «хуторскую грязь и озерную тину». Одноразовым станком «Жиллет» привел щеки в состояние младенческое и роскошное. После этого он отправился в ближайший универмаг, где купил не очень дорогие брюки, рубашку и легкие летние туфли. Форменку свою упаковал аккуратно и сдал в камеру хранения на вокзале. Круг замкнулся. Он снова шел к Люсе Печенкиной. А перед этим Иван Иваныч выпил большую рюмку хорошего дорогого коньяка в бистро.

Дом этот для него не означал ничего. Не тискал он в этой парадной молодую подружку, не пел ей на лестничной клетке сладкоголосую песню юности, не был изгнан из большой опрятной квартиры. У него были другие дома и парадные. Но сейчас, по прошествии лет, более похожих на эпохи, он едва не пустил слезу. Вспомнил все же, собака…

И венок сонетов, и звонки по телефону за полночь. И импровизации с макаронами. Творческий процесс сопровождался натиранием сыра на терке, поджариванием репчатого лука, особой интуитивной варкой макаронов и, конечно, сухим и крепленым. Но это было как бы оболочкой, сопровождением важного и сокровенного дела. Именно сейчас, на выдохе, когда вдруг оказывается, что вдыхать-то нечего, а пыль и горечь осели на гортани, именно стихи, строгие и прекрасные, помогали ему терпеть… Сам он писать еще не мог, только готовился, клочки строф и рифмы упоительные нанизывал на тонкую веревочку воображения, но день этот, когда все будет снова и всерьез, становился все ближе… Иван Пирогов снова готовился стать человеком.

Дверь в квартире старого фонда (ведь в городе долго ничего не строили, а папа Печенкин начальником был все же и хорошую получил квартиру) была основательной. От старых времен осталась дверь. Не прошивали ее из автомата ППШ, и не прятался в одной из комнат квартиры фашист с фаустпатроном. Иначе бы все здесь выглядело по-другому.

Люся-старшая к старости не растолстела, не потухла, что привело Ивана и вовсе в благодушное настроение. Значит, и ее дочь не очень изменилась с тех пор. Генетика и наследственность — великая вещь.

— Вам кого?

— Мне Люсю.

— Людмилу Александровну? А вы, простите, по какому делу?

— Я ее друг детства.

— Что-то я вас не припоминаю. Да вы войдите.

— Лучше пусть она выйдет.

— Да она по другому адресу живет. А вас, простите, как звать?

— Иван Иваныч Пирогов.

— А?

— Что «а»?

— Погодите, погодите…

— Вы адресок-то скажите.

В памяти ее мелькнуло и погасло что-то, и все вспомнилось.

— Молодой человек. Что-то вы задержались. На свидание не пришли.

— А… Она вам, значит, рассказывала?

— Да зайдите вы внутрь…

Потом они долго пили чай, Иван узнал, что Люся была замужем и неудачно, что папа Печенкин не имел более места и повода быть среди нас, что живет она с внуком в этой квартире, но это не Люсино отродье. Очень удивительно, что Иван Иваныч офицер, и хотя это сейчас не востребовано, но скоро все, конечно, кончится, ведь правда?

— Что там на флоте?

— Все пропьем, но флот не опозорим, — сказал Иван некстати.

— Ну вот, с юмором у вас все в порядке.

— Спасибо за чай и собеседование.

— Заходите, Ваня, еще. А вот и адресок. Ну, не пропадайте. Так неожиданно все и непредсказуемо.

Рассказчик

Иван, не медля ни минуты, отправился к своей пассии. Смелость города берет, смелого пуля боится. Не знаю, что говорил и каким образом обхаживал он уже не юную Печенкину, но уже в этот вечер!!! они отправились на хутор.

Чапас упустил свою жертву, промедлил, оступился в промысле предательском, и вот, вернувшись на хутор и ожидая там Пирогова, сам загнанный в угол и стремящийся из него выбраться, он, сидя вечером на бревнышке, поигрывая топором, потюкивая им по чурочке, увидел вдруг вместо одного Ивана еще и его безумную спутницу. Он плюнул и пошел в дом. Рано утром он отбыл в Калининград, к господину Лемке, с покаянным монологом и за дальнейшими консультациями.

Господин Лемке пришел в ярость. Говорили они не в гостиничном номере, а там, где парк, где мозаики Кенигсберга, расколотые и зовущие к мщению.

После этого Отто Генрихович велел Стасису оставаться на месте и ждать, а сам долго говорил по телефону с господином имярек. Этот разговор нам удалось прослушать, поскольку звонил он в некую российско-германскую фирму, которая на прослушку была поставлена автоматически, без разрешения, но обстоятельства того требовали. Разговор шел по-русски. Тот, с кем говорил господин Лемке, родной язык знал пока плохо.

— Карл, возникли проблемы.

— Ты поговорки русские хорошо знаешь, Отто?

— Ты какую имеешь в виду?

— Перед большой работой нужно перекурить.

— Сделал дело, гуляй смело. Ты все же покури. Что происходит?

— На хуторе живет русский. Офицер.

— Ты же принял решение?

— Эта литовская свинья…

— Чапас?

— Вот именно.

— Почему же свинья? Парень нам нужен.

— Он должен был устранить офицера.

— Теперь говорят по-другому. Зачистить. И вообще, это не для телефона.

— Он работу не сделал.

— Пусть деньги вернет.

— Он знает лишнее.

— Тогда зачисти ты его.

— Ты с ума сошел.

— Вот именно.

— А что же делать?

— Ты говорил с ним?

— Дело в том, что офицер привел на хутор женщину.

— Ну не навсегда же?

— Подруга юности. Она в восторге от хутора.

— Хорошо. Я понял. Мне нужно говорить о твоей проблеме со старшим по команде.

— Чапас в парке сидит. Ждет моего решения.

— Отпусти его. Пусть придет завтра.

— Я в нем не уверен.

— И что ты предлагаешь?

— У тебя есть еще люди?

— Это будет стоить дороже.

— Карл, Чапас сейчас сбежит и наделает глупостей.

— Не дергайся, друг мой.

— Что мне делать?

— Объясни, где ты находишься. Так. Попрощайся с Чапасом. Только не раньше, чем через сорок минут. Мне нужно время. И все.

— Что «все»?

— Хутором займутся другие люди. А ты сиди в гостинице и жди…

Господин Лемке нам был интересен по некоторым другим причинам, а вот Иван Пирогов с Люсей Печенкиной оказались в этом деле людьми совершенно случайными, хотя и небесполезными. Зачистка их в наши планы не входила. А вот Чапасом решено было вначале пожертвовать, поскольку возиться с ним не было времени, а натворить он мог много ненужного. Но ставить «на защиту» и счастливых молодоженов, и Стасиса было делом рискованным. И когда вечером в вокзальном туалете люди Карла прокололи шилом Стасису Чапасу печень, им никто не помешал. Зато исполнители были отслежены по всему маршруту. Сотрудники службы безопасности одной из строительных фирм. К немецкому капиталу фирма отношения не имеет. Ребята просто зарабатывают на жизнь. В армии служили связистами. Уже потом прошли спецподготовку в одной из закрытых воинских частей, на Большой земле, естественно, за спонсорские деньги. Общепринятая практика.

Список бойцов явных и потенциальных, бывших в распоряжении российско-германской фирмы или могущих быть, сейчас интенсивно «прокачивался», уточнялся. Эти двое, русские, не женатые, явились для нас полной неожиданностью и заставили заняться переоценкой ценностей.

Ни один немец, или нечто похожее на немца, в охранных и «боевых» структурах не был задействован, по спискам не проходил. Их было пока не много. Всего-то тысяч двадцать на всю область. И ни одной немецкой головой рисковать было нельзя. Их головы и руки понадобятся потом, для гораздо более важных дел, чем стрельба и работа шилом и заточками.

Теперь мы знали, что в будущей операции хутор важен для противной стороны. А может быть, важно было то, что находилось на хуторе. Господин Лемке недаром, видимо, посетил свое родовое имение. При всей пикантности ситуации у него были более важные и спешные дела, чем ностальгическая попойка и ловля красноперки с русским офицером на этом хуторе.

Итак, немолодой Иван Иваныч пришел к постаревшей, но покуда стройной Люсе Печенкиной, которую он в молодости даже не успел притиснуть, но все же посвящал ей стихи и помнил потом о ней очень долго. И она почему-то не забыла странного и настойчивого поэта районного масштаба. Папа Печенкин скончался, и супруга его жила с внуком. И Люся обитала совсем уже не в том доме на Московском проспекте, но все же не покинула этот город. Жизни здесь начинались и заканчивались, время шло, рушились государства, и на их обломках возникали новые, порой уродливые и лицемерные. Это была теперь их земля. Гарантом их мирной и незамысловатой жизни были кости русских мужиков, изобильно и изобретательно срезанных свинцом, огнем, сталью немцев, которые испили из чаши горячего и злого напитка ненависти.

Не трогайте кости мертвецов. Немецкие кладбища были запаханы. На их месте не было ничего. Только новые хозяева этой земли, доставшейся им по праву сильного, знали, что под этим городом находится другой, город привидений и химер. Привидения иногда поднимались наверх, парили над мостовыми, проникали в дома и души. Но укладывались в эту землю тела ушедших, и силовое поле наших мертвых, как тончайшая, но непреодолимая преграда, стало пока еще не очень надежной защитой. Но мертвецов с каждым годом прибывало, и крепче становилась печальная оболочка. И где-то уже очень глубоко ощущались толчки. Здесь когда-то жили пруссы. Первые хозяева дюн, рек, лесов и болот…

И если Бухтояров уже вошел в игру, то именно на хуторе он должен был каким-то образом обозначиться. Информация о том, что произошло с Чапасом, к нему ушла, хотя кто у нас был человеком Бухтоярова, нельзя было даже догадываться. Это был кто-то на самом верху. То есть играть предстояло с открытыми картами. Господин Ши пока не проявлял активности, регулярно посещал государственную службу, из Москвы не отлучался, ничего интересного, по разговорам, которые нам удалось прослушать, не произнес.

…Озеро перед закатом, красное и бездонное, легло возле ног. Бренный пятак, падая за лес, выплеснул эту краску, наверное наиглавнейшую краску мироздания, и контуры сосен, и кучевые облака этого дня были просто-напросто трагическим антуражем ежевечернего падения в бездну… Дело житейское. Если бы еще утром подняться.

— Ну, как жил без меня, что поделывал? — спрашивала Люся Печенкина Ивана Пирогова.

— Служил.

— И как служба?

— Все пропили и флот опозорили.

— Ваня. Ты не переживай. Все скоро наладится.

— Тещу мою как по отчеству?

— Она пока не твоя…

— Так что, есть варианты отхода на заранее подготовленные позиции?

— Ни позиций, Ваня, ни отходов. Ты вот получишь жалованье в следующий раз и отправишься во Львов.

— Во Львов я теперь отправлюсь только в составе штурмовой группы.

— Ты, Ваня, империалист.

— Я поэт.

— Прочти, Ваня, стихи.

— Вернусь со Львова.

— А картошку в золе если?

— Можно на сковороде. Газ есть.

— Я в золе хочу.

— В фольге?

— Ты поэт или менеджер?

— Я офицер.

— У вас что, в уставе записано, чтоб в фольге?

Иван обиделся. Он ушел в дом, вернулся с бутылкой коньяка. Много чего он прикупил сегодня, и миллионом стало меньше в его новом бумажнике. Пикник этот на закате становился для него таким важным.

Страны, ночлежки, попутчики — кто там с надеждой на лучшее?

Иван нашел среди всякого хлама на чердаке маленький складной столик, очевидно для пикников. Каркас был в полном порядке — хорошее дорогое дерево. Но ткань выцвела. Когда-то на ней были вышиты птицы, похожие на райских. Он разлил напиток плотного цвета и достойного вкуса в граненые стопки. Себе до края, женщине на треть.

— Лей до края, Ваня.

Он налил.

Годы, сгоревшие заживо. Бар называется «Анджела». Была когда-то такая песня в исполнении зарубежного певца, примерно Азнавура или около того. Помнишь дождливое лето? Женщина, умница, узница. Бармен нам ставил кассету с одноименною музыкой.

Это все зажило порезами. Все, что было отпущено тебе. Теперь есть только предсумеречное озеро в Пруссии, но, впрочем, и Пруссии никакой нет. Есть невыплата денежного довольствия и корабли, как консервные банки на складе.

— Кто у тебя? Сын?

— Хотела дочку. Вышло все наоборот. Чего ж ты тогда не пришел?

— Так ведь и тебя там не было.

— А может быть, и была.

— Выпьем еще?

— Только по полной.

— Это меня уже радует.

Дом. Вот только электричества нет. Но жил же тут этот немец? Проживу и я.

Наши транзитные визы кончатся завтрашним утром. Ночь, революции, кризисы. Все уже было как будто. Берег качнется, растает. Берег и Бог не у каждого. Чао, бомбино. Светает. Свет называется…

Но нет. Пошли в болота, пошли уверенно, а дорога туда непростая. С налета можно очень просто ухнуть в трясину. Но вот прошли и остались там. Оперативники из СМЕРША потом разделили всю территорию на квадраты, чуть не метровые, и прочесали все, досконально. Я читал отчет, рапорты, говорил с оставшимся бывшим капитаном Петровичевым. Оружие, личные вещи, оперативные карты. Дело было летом, стояла жара, и они готовили еду на маленьких костерках, по всем правилам, в яме и с искусственным дымоходом, прикрытым травой. Но когда их брали, из трубы в доме шел дым. Остатки золы, четвертушка бумаги. Было решено, что это горели личные документы.

Некоторое время на хуторе сидела группа, потом за ним аккуратно присматривали. И ничего. Затем дело забылось. Забылось напрочь. Другие были заботы. Но, к счастью, рукописи не горят, а архивы — не всегда. Кажется, настало время пересмотра традиционных ценностей, и хутор этот стал ценен снова.

Оставить сладкую парочку в одиночестве вкушать райские яблоки — означало подписать им приговор. Когда идет настоящая игра, такая мелочь, как жизнь офицера-неудачника и какой-то Люси Печенкиной, в расчет не берется. Но зачем еще одна невинная кровь.

Чапас — случай особый. По большому счету, он заслужил это шило в срамном боксике. И, возможно, Иван нам мог бы помочь. Он прекрасно знал предмет общего интереса — хутор.

И наш человек отправился объяснять некоторые обстоятельства Ивану Ивановичу. Только опоздал несколько.

Нового гостя Пирогов обнаружил уже тогда, когда к схрону, где карабин армейский, было отправляться поздно. Как будто из-под земли возник мужик лет так тридцати пяти, плотный, в очках, в туристском обмундировании и сапогах кирзовых, поношенных и ловких. По тому, как сидели эти сапоги на ногах незнакомца, как подогнаны были, как укорочены голенища, он догадался, что человек этот не штатский, по крайней мере в прошлом.

— Зворыкин, — сказал он вместо приветствия и протянул руку.

— Вы по какому вопросу? Это частное владение.

— Вот именно по вопросу владения. Кстати, у меня рекомендации. От Стасиса.

— Чапас, что ли, дорогу показал?

— Он уже не покажет.

— Что еще такое?

— А вот газетку посмотрите.

«Вчера в здании железнодорожного вокзала было найдено тело…»

— Вот его документы. Временно изъяты из дела, под расписку. Вот фотография трупа. Узнаете?

Иван Иваныч взял и то и другое и прислонился к стене коровника, возле которого стоял.

— Вы из милиции, господин Зворыкин?

— Для милиции это слишком мелкое дело. Пришлось его забрать.

— Из Комитета?

— Вам-то какая разница? Считайте, что из военной разведки.

— А может быть, вы Стасиса зачистили и теперь за мной пришли.

— Сердце мое, друг сердешный. Вот удостоверение. Это, понятно, не истина в высшей инстанции. У вас здесь магнитофона нет?

— У меня радио с аккумулятором.

— Не страшно. У меня диктофон хороший. Вы Чапаса голос хорошо помните?

— Изрядно.

— Ну вот и послушайте одну оперативную запись. Ему приказано вас, сердце мое, как вы выразились совершенно справедливо, зачистить. И аванс был получен. Три тысячи марок.

— Всего?

— Потом еще столько же.

— И все?

— А вы думаете, что стоите больше? За подругу вашу еще добавят. Она, кстати, где сейчас?

— Спит. Легли поздно.

— Зачем вы, Иван Иваныч, привели даму сердца на бесхозный хутор?

— Хутор мой. Я на него бумаги выправлю.

— Уже не выправите. Он уже принадлежит другому человеку. А настоящий его хозяин Лемке Отто Генрихович.

— Не знаю такого.

— Знаете, только под другим именем. Он как себя называл?

— Кто?

— Вот эта личность вам знакома? — И фотография Отто Генриховича появилась на свет из планшета господина Зворыкина. Много еще полезных вещей лежало в его рюкзачке. В том числе — оружие, легкое и сильное.

— Это же словак…

— Это немец. Через подставных лиц купивший этот хутор. Деньги тоже не его. Но это не важно.

— Сука.

— Он зачем здесь был?

— Говорил, что рыбу ловить. Якобы слава о линях моих аж до Словакии докатилась.

— Вы, Иван Иваныч, человек взрослый и серьезный.

— Да на мели я тогда сидел. Рыбу одну жрал. А у него джин был. Еды полно.

— Купили вас, как инку испанские колонизаторы, за погремушки и огненную воду. Он искал тут что-нибудь? Ну, по хутору перемещался?

— Я ему хозяйство показывал. Потом на лодке плавали за красноперкой.

— Вы его одного оставляли на хуторе?

— Оставлял… Я за вином ходил в Большаково.

— Вот. За вином. А потом, когда вернулись, следов обыска…

— Да не было никаких следов.

— Панели в доме не отрывались, раскопов не наблюдалось, на чердаках…

— Да нет вроде.

— А точнее?

— Смотреть нужно.

— Так пойдемте.

— Куда?

— Совершим осмотр возможного места происшествия.

— А что он искал?

— Вот это мы и должны узнать.

— А я-то думал, вы все знаете. В военной разведке.

— Будем считать, что в военной разведке. Иван Иваныч. У нас времени маловато. Сюда скоро группа двинется.

— Ваша?

— Если бы. Но ситуация под контролем. У меня средство мобильной связи. Если что, сообщат. А пока давайте начнем.

Зворыкин работал шесть часов. Уже проснулась Люся, вышла, потягиваясь, из дома, смутилась, долго слушала Ивана, опять ушла в дом, готовить ужин, а Александр Сергеевич все не мог расстаться с хозяйственными постройками. Даже брус однажды поднимал и доски ломиком оттягивал. Наконец перешли в дом. Здесь, к удивлению Ивана, оперативник работал недолго, с полчаса, и наконец вытер руки тряпкой и пошел умываться.

— Что он ищет, Ваня?

— Вчерашний день.

И здесь Пирогов был как никогда близок к истине.

Зуммер мобильной связи прозвучал за ужином. Зворыкин взял трубку, извинился, вышел с ней из дому, потом вернулся.

— Ну что… К нам гости. Движутся со стороны Полесска одной группой и со стороны Большакова — другой.

— Как же со стороны Полесска? Там хода нет.

— Странный человек ты, Ваня. И нелюбопытный. Если движутся, значит, есть. Именно по этому проходу ушел с хутора старый господин Лемке. Семья его уже была на Большой земле. Под Гамбургом. А уходя, он и спрятал нечто такое, за чем сейчас идут сюда эти люди. И заметь. Среди них даже есть два немца. В местной диаспоре действует негласное правило: немец чист. Никаких разборок, никакой уголовки. А здесь — риск, и риск немалый. Значит, температура в тигле приближается к критической.

— И что нам делать?

— В схрон пойдем.

— Нет у меня никаких схронов.

— Иван Иваныч. Здесь в сорок седьмом году работал СМЕРШ. Поднимали дела из архива. У тебя в двухстах метрах отсюда, за парниками, бункерок есть. Причем отрыт не старым хозяином. То есть про него знали «лесные братья» и мы. Те, кто идут, знать не должны. Сейчас мы неаккуратно все бросим и пойдем туда. И попробуем узнать, ради чего каша в котелке варится.

Под кочкой, мимо которой Иван не ходил, так как она была в стороне, где жижи болотной по колено, оказался лючок. Александр Сергеевич аккуратно срезал дерн, отложил в сторону. Чугунная крышка люка, как от канализации, колодец бетонный, далее лесенка. Они спустились по ней и оказались в бункере два на два. Стол, табуретки, более ничего. Бункер прибран и вычищен. На уровне глаз совершенная роскошь — прорезь, так что виден весь двор, часть дома, постройки, берег озера. Пруд правей. Он не виден.

Зворыкин перенес все свои вещи в бункер, убрал все приметы присутствия третьего человека, как-то: лишняя тарелка и прочие приборы на столе, и другие жизненно важные мелочи. Для Люси Печенкиной происходящее вписывалось в новую систему координат, в которой она теперь существовала, было безумно интересным и неожиданным. Несколько она огорчилась, когда Зворыкин вынул из рюкзака автомат, каких она прежде не видала вовсе и видеть не могла, какие-то оптические приборы, один из которых был прибором ночного видения.

— А можно мне карабин свой взять? — скромно спросил Пирогов.

— Ты, Иван Иваныч, не стесняйся. Наверняка Чапас твои тайники знал. Если не будет там оружия, они забеспокоятся. Что там у тебя еще есть?

— «РГД». Двенадцать штук.

— Я думаю, не понадобятся. Впрочем, возьми их все. И разряди. Потом верни на место. Не стоит вооружать противника. Все?

— Кажется.

— А вот когда кажется, креститься надо. Да не топчись. Иди по старому следу. Потом траву нужно на место ставить. По мере возможности.

— А что? Найдут?

— Вряд ли. Те, кто придут, по большому счету дела не разумеют. Порыскают вокруг да около усадьбы и успокоятся. У них времени мало. Подумают, что ты ушел. В Большаково. Они там поставили пост, но несколько часов коридор был чист.

Пирогов ушел к поленнице, долго хлопотал над ней, растаскивал с краю, наконец забрал сверток какой-то, сложил аккуратно дрова назад, отошел в сторону, поправил что-то одному ему ведомое, зашагал к укрытию, аккуратно, так, как велел Александр Сергеевич.

— Ты что-то быстро.

— А у меня запалы отдельно лежали. В коробочке.

— Хорошо. Теперь без моего приказа носа не высовывать наверх и вообще замолчать.

Зворыкин прошел к дому, затем, пятясь, стал возвращаться, руками поднимая стебли, нагнувшись, словно разговаривая с ними, оглядывая свою работу, но тем не менее быстро продвигаясь к бункеру. Время от времени он рассыпал вокруг какой-то порошок бесцветный, как он пояснил потом, на случай, если бы гости привели собаку. Наконец припрятал крышку люка в стороне, укрыл надежно, а дерн, срезанный ранее, опустил уже изнутри на место.

— Ну вот. Долговременный наблюдательный пункт готов к работе.

— А если бы не был готов?

— Нашли бы другое место. Не сомневайся. Или вариант.

— Так ты здесь был накануне.

— Как тебе сказать? Пробегал кое-кто. Быстро и как бы между делом.

— Понятно.

— Пока вам ничего не понятно.

— А мне что делать? — просто спросила Люся.

— Сидеть. И молчать. Молчать и говорить по моему сигналу. Воды мы взяли пару баллонов. Хлеба. Вот большую нужду справлять затруднительно. А сток в дальнем левом углу. Здесь все продумано.

Затем будто спираль времени захлестнула их бункерок и, раскрутив, бросила в прошлое.

Всего гостей оказалось шестеро. Трое пришли по обычной тропе, от Большаково. Тихо пришли, в комбинезонах рыбацких. Такие теперь в каждом магазине продают. А никакие они не рыбацкие. Это армия сбрасывает, что ей негоже, через торговлю. Кепочки с длинным козырьком. Рюкзаки. И никаких удилищ. Не до балагана.

Один остался на тропе, другой подошел к поленнице, третий в дом отправился. Через некоторое время все встретились у этой самой поленницы, развалили ее. Остались, видимо, в недоумении. Иван подивился прозорливости наставника. Щель в бункере узкая. Смотреть можно только по очереди.

— Где у тебя карабин?

— Сейчас в дупле.

— Где, где?

— Сосну видишь левее?

— В ней?

— Да.

И действительно. Один из гостей идет к сосне, сует руку внутрь обширного дупла, достает что-то завернутое в брезент. Потом все трое бессистемно перемещаются по земле, на владение которой претендуют столько разнообразных граждан. Один, он повыше, идет по направлению к бункеру. Смотрит под ноги, еще идет, возвращается. Зворыкин делал дело на совесть, но натоптали все-таки много. Обошлось.

Наконец двое уходят в дом, а один остается снаружи. Вдруг вернется Иван Иваныч. Нужно встретить на завалинке. Руку пожать.

Примерно часа через полтора появилась вторая группа. Опять трое и снова в камуфляже. Недолго советовались о чем-то. Из бункера не слыхать. Да и говорят тихо. Наконец началось главное. Два поста выставили по обоим опасным направлениям. Причем ушли люди, как видно, метров на пятьсот по тропам. По крайней мере, по той, что видна. «Комбинезон» отправился далече. А остальные…

Один из рюкзаков оказался довольно массивным. И вынули из него вещи, заслуживающие огромного интереса. Нечто резиновое, темное. Через двадцать минут это оказалось легким водолазным костюмом. Баллоны кислородные, небольшие. Не по морю же рыскать. Всего лишь озеро. Или пруд. Зворыкин дает Ивану посмотреть на чудо чудное. Тот только хмыкнуть смог. Люся ведет себя спокойно. Не болтает, не лезет к щели. Молчит. Повезло Пирогову. Основательная дамочка.

Потом резиновый человек уходит за дом и более не появляется. Значит, все-таки пруд. Яма непредсказуемой глубины. Пирогов как-то пытался промерить дно, но шнур с гирькой опускался неравномерно, словно задевала гирька за что-то — то задерживалась, то падала дальше. И так по всей площади пруда, а он невелик.

Но метров на шесть обозначилось. И вот теперь гости незваные, от господина Лемке посланные, ищут в прудике этом нечто важное.

Первая попытка оказалась неудачной. Резиновый человек сидит на земле, маска сорвана, дышит, что-то увлеченно рассказывает. Потом уходит опять на сказочные глубины. Потом опять отдыхает, и наконец после третьего подъема происходит что-то значительное. Общее оживление. Появляется шнур. Покорителя глубин обматывают этим шнуром за пояс, баллоны заодно меняют. Маленькие они. Минут на тридцать. Другой шнур он берет в руки, уходит опять за дом.

— Сейчас что-то поднимать будут, Иван.

— А потом что?

— А потом по обстоятельствам.

— Вы их возьмете в Большаково?

— Они туда уже не пойдут. Тайной дорогой двинут. И никто их брать не собирается. Нужно, чтобы и вещь эта у нас оказалась, и не брал бы их никто. Чтобы позагадочней. Вот ты бы что сделал?

— Что я, разведчик, что ли?

— Ты, Иван, попал, как кур во щи. Ты мне сейчас помогать будешь.

— В чем?

— Нужно, чтобы господин Лемке голову свихнул вместе со своими хозяевами, размышляя, куда девалась вещь.

— И что это за вещь?

— Ну, веди суженую в хату. Не вечно же ей сидеть в бункере.

И Иван, как какой-то дешевый зомби, повиновался.

Теперь Ивану Ивановичу Пирогову со своей пассией следовало ждать гостей, и, судя по нервозности, которая наблюдалась среди тех, кто хотел посетить заброшенный хутор, визит этот должен был состояться уже скоро. Мы не знали, что ищет Отто Генрихович в своих болотах, но то, что это каким-то образом связано с операцией «Регтайм», не сомневались. Не известно также, сохранилось ли это нечто. На хуторе бой был во время войны небольшой. Но вот после СМЕРШ загнал сюда каких-то литовцев, которые уходили аж из-под Каунаса. Тогда пострелять пришлось изрядно. С противной стороны живых не осталось, да и наших положили троих, не считая раненых. Была версия, что шли они сюда не случайно, так как с ними был немец, инструктор с той стороны. Они могли свободно пройти на Калиновку и потом выйти на оперативный простор.

Все было бы прекрасно, если бы это был действительно наш Зворыкин, но Бухтояров-то его успел перехватить.

— Вот здесь мы и будем его ждать, нашего стратегического партнера, товарища Зворыкина.

До тропы отсюда было метров тридцать. Чахлые осинки, мох. И более того, под ногами зеленая оболочка проседает.

— Может, другие есть места? — спросил Бухтояров.

— Тут он нас ждать не будет. То есть не конкретных нас, а потенциального нежелательного свидетеля его путешествия к Ивану Пирогову. Зворыкин — человек молодой, но опытный и может завалить нас обоих.

— Служили, что ли, вместе?

— Мне его так характеризовали. Информацию получил. А своевременная информация сейчас для всех участвующих в деле сторон — главное.

— Окапываться, что ли, будем?

— Примерно так.

Взгорок отыскал Бухтояров совсем рядом с тропой, метрах в пяти. Он аккуратно срезал дерн двумя большими ковриками и положил их поодаль. Саперной лопаткой он работал ловко, держа левую руку не как большинство людей, кулаком книзу. Обмерил демонстративно Зверева, прикинул и отрыл нечто вроде компактной могилы. Только-только чтобы тот улегся в ней. Вынутый грунт уложил в мешок, причем пришлось проделать это дважды, и отнес подале, туда, где не видно с дороги.

Зверев улегся в щель, застеленную полиэтиленом, Бухтояров прикрыл его сверху естественным дерном, аккуратно восстановил стыки, остался удовлетворенным своей работой. Щель смотровую, тонкую, неприметную снаружи, прорезали долго. Теперь Зверев мог видеть весь сектор предстоящих боевых действий.

План Бухтояров составил какой-то невероятно сложный, охотоведческий, индейский. Но он уверял, что иначе Зворыкина можно было упустить. Ни один волос не должен был упасть с его головы. Не дай Бог класть своих партнеров. Это, во-первых, не будет прощено, а во-вторых, зачем же это делать? За время сидения в питерских канализационных люках он теплых чувств в отношении Бухтоярова не прибавил. Строгим Бухтояров оказался начальником, а насчет необходимой жестокости во имя главной цели говорить не приходилось. Зверев не сомневался, что ради успеха какого-нибудь предприятия он и его, Юрия Ивановича, оставит наедине с численно превосходящим противником.

Зверев получил коробочку для связи. Крохотный микрофон на проводе закрепил на кармане рубашки. Телефон вставил в ухо. Расстояние здесь минимальное, Бухтояров приготовил себе индивидуальную ячейку метрах в ста, у поворота тропы. Юрий Иванович, получив по связи появление Зворыкина на их участке, должен был ждать старшего лейтенанта.

Зворыкина решено было брать неожиданным броском из ячейки Бухтоярова. Старлей, пройдя по совершенно ровной местности, боковым зрением, как его учили и как он привык, в подобных обстоятельствах тыл свой должен был посчитать чистым. Бухтояров же по точнейшей наводке Зверева должен был бросаться на того из ячейки, чуть слева и сзади. До этого он не мог и шевельнуться. После чего Зверев броском же преодолевал расстояние до места схватки и в случае необходимости помогал Бухтоярову.

Смысл всей этой мудреной комбинации строился на эффекте полной неожиданности. В чистом поле, вернее, на девственной болотине, он ждать нападения не мог.

— Объект на маршруте, — услышали они с Бухтояровым одновременно. Блошка телефона в правом ухе. Теперь успех операции зависел от его друга из подземелья.

Ждать следовало минут пятнадцать. Уныло потикивали наручные часы. Зверев снял их с руки и подвесил за ремешок так, чтобы, скосив глаза, можно было созерцать ход времени.

Тот, кто должен был быть Зворыкиным, появился на двенадцатой минуте. Он шел быстро.

— Пятьдесят метров от меня.

Старлей шел уверенно и легко. Сумка из черного кожзаменителя на правом боку. Ствол где-то за брючным ремнем, за спиной. Куртка болоньевая, синяя. Кепочка шпанская на лбу.

— Пятьдесят метров, тридцать, двадцать, десять…

Вешка контрольная — прутик, воткнутый в землю строго против гнезда Бухтоярова.

— Пять метров, три… Пошел!

Бухтояров, как вратарь классный, упал в ноги Зворыкину. Он одним броском поднялся на руках и одновременно оттолкнулся ногами…

Юрий Иванович бежал эту стометровку, как ему казалось, безумно долго. И была причина для спешки. Зворыкин, падая, сгруппировался, прижал колени к подбородку, перекатился, и теперь Бухтояров лежал на нем сверху, правой рукой отжимая запястье левой зворыкннской руки, в которой приплясывал пистолет.

Зверев наступил на это запястье каблуком, другой ногой осторожно придавил горло старлея, чтобы ничего там ненароком не сломать. Тогда Бухтояров заломил Зворыкину правую руку и перевернул на живот.

Из беседы с сотрудником МИДа

«…Можно констатировать двойной стандарт правительства Германии по отношению к проблеме Калининградской области. С одной стороны, международные обязательства, в частности, договоренности об объединении Германии и ФРГ, начисто отметающие территориальные претензии объединенной Германии. Официально правительство этой страны отрицает претензии на восточную Пруссию. Но имеющаяся на сегодняшний день информация говорит о другом: сепаратистские настроения в Калининградской области правительством Германии всячески поощряются.

Конечной целью программ по оказанию финансовой помощи бывшим советским немцам западногерманской стороной, в условиях перехода к рыночным отношениям и массовой приватизации, является создание районов с преимущественным проживанием немцев и накопление там западногерманских материальных ценностей и капиталов, с тем чтобы при удобном стечении обстоятельств в некотором будущем объявить их германской собственностью.

Нет никаких сомнений, что выдвижение германских территориальных претензий к России германским руководством подтолкнет ожидаемые территориальные уступки Японии, и вероятная постановка „карельского вопроса“ на повестку дня российско-финляндских отношений.

Одну из моделей создания прусского государства разрабатывает группа специалистов в Геттингенском университете, под руководством функционера Союза немцев за рубежом (УОА) Айсфельда…

Для въезда немцев в область, в том числе и нелегального, активно используется территория прибалтийских государств…

…Активисты общества „Возрождение“ занимаются вербовкой немцев в Киргизии и Таджикистане, в основном рабочих строительных и сельскохозяйственных специальностей, для последующего переезда их на „объекты“.

Имеются данные о закачивании германских капиталов в область через уже сложившиеся структуры российских немцев. На территории области существует более тридцати фирм и обществ (в основном строительного и ремесленного профиля), работающих на немцев. Один из лидеров немецкой общины в Калининграде получил недавно из Германии два миллиарда марок, которые им уже вложены в недвижимость…»

Зверев и Бухтояров ведут Зворыкина в плен

До рощицы, где им никто не смог бы помешать, идти нужно было минут восемь. Зворыкин, совершенно обалдевший, ничего не говорил, даже головой не вертел, шел хмуро, видимо лихорадочно размышляя о том, как бы сейчас вырубить Бухтоярова, который шел сзади с табельным оружием Зворыкина в правой руке. Зверев тоже был вооружен, но уже любимым оружием Бухтоярова — пистолетом Макарова. Тот утверждал, — широко распространенное мнение, что из этого оружия офицер может только застрелиться, — вымысел. Лень и непонимание материальной части тому виной. Звереву не приходилось еще видеть, как Александр Сергеевич владеет этим пистолетом, и потому он скромно молчал. Сам он не только владел им хорошо, но и попадал не раз и в голову, и в живот с самых разных положений и дистанций, но все же не любил «ИМ» за капризы и малую кучность.

В рощице Зворыкииа связывал лично Бухтояров, приматывая шнуром к дереву.

— Значит, поживу еще? — просто спросил Зворыкин.

— Конечно поживешь. Если не будешь предпринимать преждевременных и вредных действий.

— Это каких?

— Например, попыток освободиться из плена ранее условленного срока.

— Ну, положим, что так.

— И не будешь орать громко и истерично.

— Не буду.

— Вот и чудненько. А теперь посмотрим, кого нам Бог послал.

Бог послал им старшего лейтенанта военной контрразведки. Это Бухтояров знал и так. Он хотел только убедиться, нет ли тут какой каверзы.

— На вопросы, понятное дело, отвечать не будешь?

— Понятное.

— Пытать тебя мы тоже не станем. Просто вот корочки позаимствуем и то, что у тебя в папке. Например, то, что изъято из дела об убийстве Чапаса.

— Вот за это мне «спасибо» не скажут.

— Скажут. Да еще какое. Ты только приметы наши хорошенько опиши. Запомни и опиши. И тебе «спасибо» скажут.

Зворыкин так и сделал.

Зверев сидел подле него несколько часов. Потом на хутор прошли какие-то люди, потом Бухтояров появился на дороге, и они ушли, так его и не развязав. Документы и оружие положили метрах в трех от него, на пенек. Прошло с момента пленения часов двенадцать.

Еще через несколько часов он освободился от шнура, размял затекшие члены и побежал по тропе к Большаково. Он торопился, а потому трижды терял тропу и проваливался в болото, один раз основательно. На станции телефон-автомат не работал. Он вошел в каморку дежурного и, не спрашивая разрешения, позвонил. По пояс в грязи, не выполнивший задания и противный сам себе.

В планах немецких реваншистов произошли в это время перемены, и значительные. Они стали форсировать события. Зворыкину следовало придать подкрепление. И в любом случае брать всю группу должны мы были не на хуторе, а по выходе с тропы. И в Большаково и в Полесске, если они разделятся. Потом, если ничего достойного внимания при них не найдем, надо ставить их на конвейер и допрашивать. Кенигсбергских лабиринтов со входами и выходами, и зоной «ПСИ». Что в этой зоне, мы не знали, но на ней была завязана вся операция «Регтайм».

Зворыкин был жив и здоров. Его Юрий Иванович Зверев стерег на одной лесной делянке, когда тот оклемался. Зверева он потом опознал по фотографиям. Затем Юрий Иванович поговорил с кем-то по телефону и оставил Александра Сергеевича одного. Тот часа через два освободился и добрел до ближайшей телефонной будки.

Теперь по всем законам жанра Бухтояров должен был уложить Пирогова вместе с его подружкой в штабель тел под брезент. Но тот провел душещипательную беседу с господином Пироговым, объяснил ему всю прелесть его положения и предложил некоторое время пожить в своем флотском экипаже, а госпожу Печенкину на остаток жалованья отправить куда-нибудь в Крым. Там сейчас тепло и недорого. И тот согласился с доводами. А вы бы не согласились? Затем они с помощью ручной дрели, зубила и ломика вскрыли сейф. Бухтояров забрал все бумаги. Кроме того, там находилось с десяток золотых монет, старых и безумно дорогих сейчас. Целое состояние. Монеты Пирогов брать отказался, справедливо полагая, что от этого забот ему только прибавится, зарой он их в лесу или займи ячейку в банке с громким именем. Бухтояров это решение одобрил, обещал не забывать нового товарища, и все. Ушел по тропе на Полесск, забрав, впрочем, свой арсенал. Не спеша разобрал и сложил винтовку, автомат завернул в свитерок, рацию в рубашку — и ушел.

Когда мы добрались до хутора, все было кончено. Пирогов совершенно обалдел от новых гостей, сломался, все рассказал, ничего не отрицал. С него и дамы взяли подписку о неразглашении и отпустили, хотя требовалось случайных свидетелей устранять, какими бы симпатичными они ни были. Теперь они превратились в секретоносителей. Но настолько дико все прозвучало бы из их уст, что никто бы не поверил. Разборка бандитская из-за недвижимости. Отто Генрихович Лемке напрасно ждал своих людей. Они не вернулись. Никто. Четыре литовца и два немца. Диаспора понесла первые потери. Война была объявлена — и не нами, а Охотоведом и Юрием Ивановичем Зверевым. Беглым милиционером из Питера. Героем пустынных горизонтов.

Из доклада сотрудника посольства РФ в Литве (конфиденциально)

«Находящиеся у власти литовские лидеры и ранее пытались оказать политическое влияние на область, используя фактор исторических связей и проживания на ее территории около двадцати тысяч литовцев. Калининградская область наряду с Клайпедским краем рассматривалась литовской стороной как неотъемлемая часть так называемой Малой Литвы, что уже отражается в современном картографическом материале, распространяемом в республике.

В исторической литературе можно найти еще одно название этого региона — Прусская Литва — историческая область Пруссии, образованная из завоеванных в древности Тевтонским орденом балтийских земель.

В последнее время ряд общественных организаций под эгидой Фонда культуры Литвы по согласованию с Фондом культуры Калининградской области проводят на территории последней анкетирование местного населения. Опросник состоит из трех разделов на литовском, русском и немецком языках, причем каждый является самостоятельным. Так, литовский содержит рекомендации по проведению опроса, не советует непосредственно интересоваться военными объектами, а получать необходимую информацию в беседах с литовцами.

Вопросник на русском языке содержит посылки по выяснению отношения к литовской культуре и вероисповеданию, а также вопросы типа: „Что вы знаете о Малой Литве и где она расположена?“; о желании проживать в независимой Калининградской области и отношении к возможности возвращения туда местных жителей.

Вопросник на немецком языке содержит позиции с характеристиками сельского хозяйства региона.

Некоторая сдержанность литовской стороны объясняется тем, что территория Литвы после войны значительно увеличилась за счет передачи ей части территории Белоруссии, Польши и Германии. В этой связи взаимные территориальные притязания и их удовлетворение „способны обглодать Литву до костей“».

Рассказчик

Но время чтения аналитических записок заканчивалось. Эхо боя на хуторе, не боя, а бойни даже, которую учинил Бухтояров, дошло до больших людей в Москве. На всю компанию Господина Ши это событие произвело тягостное впечатление. Оно ставило под вопрос всю операцию. Но в том-то и штука, что операция должна была быть проведена. И самое поразительное, что мы оказались с Бухтояровым по одну сторону баррикад. Связанные должностными инструкциями, находясь под колпаком Господина Ши, мы не были свободны в выборе средств и методов. Бухтояров был свободен как птица. Но он не хотел взлетать в небесные дали. Он хотел под землю. Поближе к тайнам третьего рейха. А спешка и нервозность проистекали из того, что власть в Москве в очередной раз качнулась, повисла, хотя не давала пока внешних поводов для подобных заключений. Об этом знали, впрочем, в штабах и кабинетах, что далеко от Москвы-реки. По ту сторону зла. И народ вдруг стал различать в выражении глаз телеведущих нечто новенькое. Страх. Операция должна была состояться сейчас. Потом она не состоялась бы, по всей видимости, уже никогда. Время потерь и ошибок заканчивалось.

Наша группа проживала на трех служебных квартирах в Светлогорске. Бизнесмены на отдыхе. Приходят машины, уходят машины. Прогулки по побережью. Деловые ужины в ресторане. Девочек вот только никаких, за исключением начальника группы связи. Женщина видная, привлекательная. Любит прогулки по берегу в одиночестве. Приходится держать двух человек из группы сопровождения рядом, на досадном удалении. Времена нынче тонкие, всякие случаи происходят.

Впрочем, долго прогуливаться ей не приходится. Зуммер в трубке, два слова, — значит, пора на пульт. А море уносит песок и приносит. Пластинка старая кружится. Время перетекает в своей стекляшке, и донце уже обнажилось.

Когда все закончится, перееду куда-нибудь, ну, например, сюда. Куплю скромную квартиру, а то и вовсе сниму угол. Буду вот так прогуливаться по вечерам по кромке прибоя и думать забуду про германского канцлера и Господина Ши.

Около двух часов ночи приходит сообщение из Москвы. Семьи Господина Ши, а также ряда правительственных чиновников и крупных бизнесменов заказывают билеты на разнообразные круизы в различных направлениях.

Иван Пирогов решает остаться на хуторе

Солнце садилось, как всегда, комары попискивали, уходил свет, и начиналось таинство болот. Он часто сидел ночами на пороге этого дома, слушал необъяснимые звуки, приходящие из чрева их, ощущал перемещение тонких миров, перетекание времени в божественной склянке, тщету и печаль. Теперь это были его болота. И лучше было подохнуть, чем покинуть этот забытый чередой властей угол, этот край, эту землю.

Женщина его наконец стала приходить в себя, возвращаться в свое нормальное состояние городской жительницы средних лет, вышедшей однажды неудачно замуж и отправившейся на романтический пикник с товарищем юношеских лет. Во время сидения в бункере и мастерской стрельбы по живым людям она вела себя спокойно, сидела в бункере, не мешала играм взрослых мужчин. Теперь с ней произошла истерика, а после она и вовсе потеряла сознание.

Иван привел ее в чувство, отнес в дом, положил на хозяйскую кровать.

— Что это было?

— Нормально все. Полежи тут.

— Как нормально? Там трупы!

— Что ты, трупов не видела?

— Нет.

— Что, ни разу?

— Нет.

— А старик Печенкин?

— Это же не труп. Это отец.

— Хорошо. Все равно полежи.

— А ты куда?

— Прибраться.

— А мы скоро уйдем отсюда?

— Скоро, скоро…

— Давай сразу уйдем.

— Как же я уйду, когда такой беспорядок?

— А мы в милицию пойдем?

— Пойдем, пойдем.

— Не уходи, Ваня.

— Вот что. Подожди.

Иван сходил во двор, принес пистолет «ТТ», вынул обойму и патрон из ствола:

— Вот. Держи его. Кто зайдет в дом, стреляй. Вот, нажимай здесь и стреляй.

Люся схватила оружие и положила его рядом, у стены.

— А ты скоро?

— Скоро.

Иван заведомо врал. Ни в какую милицию он не собирался, вернуться в дом быстро не мог, потому что утопить в трясине шесть трупов — дело непростое. А главное, он решил не покидать хутор и приготовиться к новым визитам со всем тщанием.

Прежде всего он обыскал тела расстрелянных ловким снайпером. Как ни странно, у всех оказались паспорта. Четыре литовских и два российских, с серпом и молотом. Фамилии немецкие. Дело считалось верным, Иван в расчет не брался, угол заброшенный. А проверка документов на автостанциях и просто на дороге вполне возможна. Туризм. Невинный и обещающий созерцание прелестей янтарного края. Никто не может запретить. Район не пограничный, режима нет. Только профилактика.

Три пистолета «ТТ», новеньких, только что из-под смазки. Обоймы запасные. Компас, небольшой запас продуктов, литовская же лимонная водка в плоских фляжках, зажигалки, сигареты, деньги. Денег в сумме набралось русских около трех миллионов, сто двадцать два доллара, литов полный бумажник, ключи на связках, от квартир и автомашин. И, пожалуй, самое главное — крупномасштабная карта района с нанесенными на ней проходами через болота. Это был ксерокс с другой карты, старой немецкой, но с пометками шариковой ручкой. Рука показалась ему знакомой. Он вернулся в дом. Совершенно верно. Чапас, большой любитель кроссвордов. Вот в углу старые, еще советские журналы «Огонек», для растопки. Почерк один и тот же. Чапас делал пометки по-русски. Естественно, немцы литовского языка не разумеют. Шило в печенке. А мог бы и сегодня быть среди этой компании. Тогда дело могло обернуться другим образом. Чапас — человек осторожный, чувствует, как зверь, знает все звуки хутора. Покинули бы они бункер, а он бы уловил шорохи, или страшно ему стало бы без причины…

Настоящая, смрадная и надежная трясина ждала свою добычу, и идти до нее предстояло метров четыреста — недалеко, в общем. Пирогов переоделся в рабочую одежду, надел резиновые рыбацкие сапоги и принялся за работу. С первым телом он провалился по пояс и едва выбрался на лукавый и податливый мох. Потом прошел без ноши чуть левее, достиг цели. Вернулся и пошел за топором.

Волокушу из осиновых веток делал примерно час. Уложил на нее тело, с которым так неудачно начал свою страшную работу. Это был немец. Якоб Якобович Коль. Справный немец, в меру упитанный, с красивым лицом. У него было аккуратно прострелено сердце. Иван уложил его на погребальный транспорт и потащил. У края трясины (а он давно знал об этой воронке, совсем недалеко от дома, нашел ее в своих странствиях по окрестностям и сам едва не ухнул туда сдуру) остановился, перекрестился, поднял Якоба Якобовича под мышки и мягко толкнул. Тело чуть задержалось на поверхности, вдруг раскрылись глаза, или это показалось Ивану, и все…

Закончил работу он затемно.

Вода в озере к ночи теплая, сладкая. Рыба играет. Лини…

Одежду он сжег на костре, облив ее бензином. Кровь на земле была в темноте невидна. Теперь нужно было встать пораньше, взять грабли, лопату. Последние следы убрать.

Женщина так и пролежала четыре часа, не меняя позы, вцепившись в незаряженный пистолет. На негнущихся ногах она вышла из дома. Иван шел ей навстречу, еще не зная, что будет с ними завтра, но понимая одно: эта земля его, и он не отдаст ее никому. Вызвездило. Он поднял лицо к небу, словно хотел получить оттуда какой-то ответ.

Рассказчик

Человека, непосредственно работающего по операции в Кенигсберге, Господин Ши, естественно, не знал. Он знал тех, кто имел, скажем так, некоторое отношение к делу, и встречался с ними как в Москве, так и в других местах; выезжал он и на место будущих событий. Непосредственно перед началом операции город должны были под разными предлогами покинуть ряд должностных лиц, члены их семей и ближайшие родственники. Естественно, они и сами не могли предполагать, что является истинной причиной их отъезда. Многие из них, если не все, никогда бы и не узнали о том, что с ними происходило, а если бы узнали, то вряд ли бы муки совести досаждали им достаточно долго. Момент эвакуации значительного количества людей не должен был быть единовременным. Нужно было постоянно отслеживать и эту ситуацию. А тем временем я продолжал работать с оперативными документами.

Из стенограммы закрытого совещания Правительства РФ

«Тенденции к обособлению Калининградской области от России значительно усилились в период 1992–1993 годов. Причина — политическая и экономическая нестабильность в стране. Появление в области свободной экономической зоны „Янтарь“, стремительное вовлечение армии и флота в коммерческую деятельность, активная деятельность сопредельных государств, как через государственные каналы, так и через фирмы, занимающиеся бизнесом на территории области, способствуют процессу возможного будущего отделения области от России.

С этой целью была образована одна из партий, возглавляемая ближайшим сподвижником Главы администрации, председателем областного союза бизнесменов К…

Средства массовой информации целенаправленно и последовательно убеждают местное население в необходимости стремления к полной экономической и политической независимости.

В области проживает двадцать тысяч этнических литовцев, значительная часть которых поддерживает идею передачи региона под международное управление. Подразумевается протекторат России, Германии, Польши, Литвы и Швеции с последующим полным вытеснением России. Со стороны Литвы задействованы следующие организации: „Совет по делам Малой Литвы“, молодежная организация „Литуаника“, Фонд поддержки литовцев Караляучасского края, Фонд Пруссии и Малой Литвы, общества „Видунаса“, „Возрождение“, „Санраш“, общество „Книгоношей“, „Малая Литва“. Верховным Советом Литвы разработана долгосрочная программа, концепция по отторжению Калининградской области от России. В 1994 году в рамках Балтийской ассамблеи был проведен круглый стол „Потсдам и Литва“, где ревизии подверглись договора, заключенные в Потсдаме, Ялте, Тегеране…

Областное общество российских немцев „Фройхат“ (около 500 членов) вынашивает планы по созданию в регионе немецкой автономии. Но по мнению экспертов, за исключением руководителей области, здесь нет крупных политических фигур.

Кроме сохранения значительного военного контингента, федеральные власти не делают ничего».

Полковник, который не хотел выбирать «Пепси»

Казимеж Шолтысик пришел в отчаяние, а делать этого сейчас никак не следовало.

Контейнер с микропленкой он сжал в кулаке и теперь в кармане пытался разжать пальцы, но никак не мог. Наконец он закрыл глаза, расслабился, пошевелил пальцами, вынул руку, посмотрел на ладонь — она была пустой.

— Так будет пан показывать документы или поедет в участок?

Удостоверение лежало во внешнем накладном кармане. Он достал его, раскрыл, не отдавая в руки. Полицейский изменился в лице, вытянулся, козырнул.

Облава на Ольштынском диком рынке была не случайной. Накануне в Лыне нашли три трупа. Если бы все они оказались русскими челноками, ничего бы не произошло. Но только Марина Долгая прибыла с той стороны границы. Ян Куронь и Кшиштоф Браницкий, местные коммерсанты, хотя и с подмоченной репутацией, но долгим опытом коммерции, также оказались на дне реки. Следов насильственной смерти не обнаружено. Экспертиза показала мгновенное отравление цианидом. Алкоголя в крови — умеренное количество у всех жертв. Это Казимеж узнал уже позже, когда можно было спокойно подумать, что делать дальше, как бы невзначай навести справки по происшедшему. А сейчас самым страшным было то, что тот, ради встречи с которым он приехал сюда и уже видел этого человека, все приметы которого соответствовали и осталось только обменяться паролями, передать контейнер — пачку сигарет, внутри которой кассетка, но неожиданная акция местной полиции разрушила все, и возможно, к лучшему. Во время обыска пленку могли найти, и тогда Казимежу можно было считать часы до своего ареста. Или бежать… Он не ощущал в себе той силы, которая помогла бы сейчас ему сорваться с места, бросить дом, семью, переходить границу, другую, третью, с сомнительными шансами на успех.

«Жигули» его, второй модели, купленные уже давненько, аккуратно тронули с места, хотя желание рвануть было огромным. Отыгрался он уже на трассе, по дороге домой. Перед этим пришлось пошататься по городку, купить какую-то мелочь, посетить костел. Он поставил свечу…

Шолтысик просил связи уже месяц, используя все дозволенные инструкцией средства. Он просил именно срочной связи. Он не хотел понимать того, что за все годы его «отстоя», «просушки» изменилось многое. Ушли люди, изменились технологии, методики, а главное — что-то произошло с душами. Но не могла та махина, которую он ощущал, чувствовал за своей спиной, рассыпаться в прах, исчезнуть, трансформироваться в уродливый механизм по слежке и доносительству.

В день, когда он получил еще не связь, а только время и место, у него упал с души груз. Теперь было уже легче. Только вот времени не оставалось вовсе, но так бывает всегда…

Рассказчик

Про Шолтысика просто-напросто забыли. Тридцать лет назад юный комсомольский работник был завербован на территории Польской Народной Республики. Обстоятельства пикантными не были. Он сам пошел на контакт. Польские товарищи к этому делу отношения не имели. Интереса большого он для нас не представлял и был оставлен в «отстое». Тогда подобные манипуляции с гражданами дружественных стран не поощрялись. Массовость здесь была не нужна. О нем забыли. То есть ничто не забывается, и папка с личным делом существовала, но попала она почему-то не на тот стеллаж, а после — в другой каталог в компьютере. Нет организаций с идеальным порядком в документах. И в этом было счастье Шолтысика. Мог бы попасть в какие-нибудь «списки совести». А дела его шли медленно, но неуклонно в гору. Теперь он был как бы нашим коллегой, полковником одного из закрытых бюро Восточноевропейского отдела ВОГ, ведомства охраны края.

И то, что, выходя с нами на контакт, он рисковал совершенно всем, говорило о том, что события происходили экстраординарные.

Человека, телефон которого он получил тридцать лет назад, не существовало в принципе, он переместился на Ваганьково. Попадать на приватную беседу в русское посольство или одно из консульств или передавать невинную с виду открытку, которая должна была быть распознана начальником соответствующего отдела посольства, — предприятие рискованное и почти безнадежное. На государственной службе всегда хватало всякой сволочи, а теперь и подавно. Взаимопроникновение разнообразных «служб» достигло совершеннейшей гармонии и самодостаточности. Но Казимеж был не простым полковником. Он получил доступ к досье на наших сотрудников достаточного уровня. Предположительно чистых. И домашние адреса там имелись.

Далее, найдя где-то раздолбанную пишущую машинку и написав на ней контрольный текст, он из разных городов Полыни отправил несколько открыток в конвертах. Точнее — три на домашние адреса наших людей. Эпистолы эти дошли беспрепятственно. На две вначале никто не обратил внимания, а третья попала туда, куда нужно.

Далее началась рутинная проверка. Никакого Казимежа Шолтысика в наших анналах вначале не отыскалось. Потом выплыла на свет еще одна открытка. Вернулся из отпуска Шумаков, на работе рассказал, что какая-то дамочка из Польши прислала какие-то пожелания, почему-то на машинке. Дело происходило в курилке. Дело случая. Оказывалось, что дамочка с той стороны знает домашние адреса таких людей. Потом нашлась еще одна… И дело принимало нехороший оборот. Но никто из адресатов в Польше не был вовсе.

Те, кто занимался панами и паненками, перебрали все варианты и возможности. Наконец пришлось отправиться к пенсионерам.

Потом Бородин Валентин Вячеславович, совесть и честь эпохи, со страшной руганью в адрес демократических иллюзий появился в конторе и через полчаса поисков в архиве нашел дело Шолтысика. На открытках почтовых стоял его агентурный номер, зашифрованный под номер дома и квартиры в обратном, несуществующем адресе. Номер этот оказался в реестре потерь. Того, кто допустил ошибку, уволили в тот же день.

Срочная оперативная разработка Шолтысика дала сильный результат. Мы вышли на Казимежа, и он отправился из Белостока в Ольштын, а там ему не повезло.

Ни о каких тайниках сейчас не могло быть и речи. Нужно было получить из рук в руки то, что он нам приготовил. Прямой текст по телефону мог означать для него только провал. К нему, видимо, вообще нельзя было сейчас подходить близко. Наконец каким-то кривым путем дали координаты и дату следующей встречи. На двадцатом километре дороги на Сурож он должен был остановиться возле таких же, как у него, «Жигулей», только другого цвета, с поднятым капотом, и спросить, не надо ли чем помочь, после чего получить ответ, передать контейнер с информацией и отправляться куда подальше. И ждать новой связи уже с инструкциями, паролями, адресами, тайниками. Это в том случае, если после «рентгена» не окажется, что он нам подставлен. Были серьезные опасения. Но все произошло совсем не так.

…Спал Казимеж отвратительно. То есть не спал почти совершенно. Остался на ночь в кабинете, просил не беспокоить. Утром выпил на кухне тройной кофе, его прошиб пот, и пришлось постоять под душем.

Зачем он все это затеял? Он же не герой, не супермен. Обычный чиновник. Что ему до той стороны? Врагов там у него не было. Друзей, по большому счету, тоже. Никаких дивидендов. Только вот с совестью что-то не то будет. Просто Казимеж Шолтысик принадлежал к вымирающей цивилизации, которая не хотела выбирать «Пепси». Только и всего.

«Жигули» эти, красного цвета, стоящие на обочине, он заметил издалека, сбавил скорость, вначале проехал немного вперед, как бы соображая, а на самом деле пытаясь обнаружить в последний миг что-то нехорошее, необычное. И не обнаружил.

— Вижу, что у пана что-то с двигателем. Не нужно ли помочь?

— Я, пожалуй, сам справлюсь. Свечей нет ли у вас в запасе?

— Конечно есть. А закурить не хотите прежде? Перекур работе не помеха.

— Давайте.

Парень лет тридцати, в спортивном костюме, худой, крепкий, протянул руку, Казимеж вложил в нее пачку «Мальборо», и все…

Резко затормозила «вольво» справа, уже становился поперек дороги «джип», блокируя отход. Казимеж пригнулся и по-рачьи, но все же широко, в один бросок, перемахнул к своей машине, ожидая пули между лопаток, но пока обошлось. Двигатель он не выключал и сразу утопил педаль газа…

Вывернув из-под «джипа», проскочив между самосвалом, невесть откуда взявшимся, и «пикапчиком», оказался на трассе. Теперь времени у него не оставалось вовсе. Сзади возникла неразбериха, сумбур, мгновенный, но поправимый, и это дало ему примерно полкилометра форы.

В Лапы он влетел на недозволенной скорости, остановился в центре у почты и взбежал по ступенькам. Ему нужно было хотя бы полминуты. Общий зал его никак не устраивал. Уже поднимались наверх, уже окружали здание.

— Где директор? — Казимеж раскрыл удостоверение под носом девицы.

— Там. — Растерянный взмах руки.

Распахнув кабинет директрисы, обалдевшей пожилой дамы, он бросил удостоверение на стол, потребовал ключ, размахивая уже пистолетом, — ключ не отыскивался. Тогда он распахнул двери и в выраставшие на глазах фигуры выпустил всю обойму, тут же выдернул пустую и новую утопил в гнездо…

Он продлил себе жизнь ровно на минуту. Выкинул Даму за дверь, с телефоном упал в непростреливаемый из коридора и окна угол и набрал номер русского посольства в Варшаве, не ожидая, пока позовут помощника посла, стал говорить заранее приготовленный текст. Потом телефон отключился. Казимеж просто сел на пол, поднял свое смешное оружие на достаточный уровень и стал ждать. Он успел выстрелить еще только два раза. Последний — себе в висок.

Сообщение из Варшавы в другое время подняло бы на ноги весь аппарат. Теперь этого, естественно, не случилось. Но, по крайней мере, мы уже знали что-то. Знал Господин Ши, знал Бухтояров. В игре с открытыми картами есть своя прелесть.

В Белостоке началась паника. Казимеж в последнее время присутствовал на нескольких важных совещаниях с участием американцев. Что на них говорилось и кем, оставалось неизвестным. Он был вне подозрений, тем большую ярость вызвало то, что он сделал или пытался сделать. Пленка с оперативными документами не попала по назначению. По обрывку телефонного сообщения можно было сделать вывод, что мы информацией по данному направлению не обладали вовсе. Операция «Регтайм» задумывалась как отторжение крупной анклавной территории соседнего государства. Следовало предположить, что польской и литовской стороне обещаны были соответствующие гарантии на будущее… А когда готовится настоящая война, утечки информации не избежать.

Из стенограммы заседания коллегии МО

«…Почти восемьдесят процентов электроэнергии в область поступает из Литвы, значительное количество бензина перекачивается с Мажейкяйского нефтеперерабатывающего завода. Небольшое сокращение поставок Россией в Литву сырья может привести к энергетическому кризису в области. Все виды железнодорожных перевозок осуществляются сейчас через литовскую зону.

Иностранный капитал стремительно проникает в область. Ключевые фигуры в местной администрации занимают откровенно антинациональную политику.

Беспрецедентная активность Латвии, Литвы и Эстонии, а также традиционного геополитического партнера — Польши может значительно сузить возможности России в военно-стратегическом плане и привести к ослаблению нашей зоны на Северо-Западе.

Военные специалисты считают, что в случае перекрытия Литвой железной дороги, наша группировка войск даже в мирное время будет функционировать нормально очень короткое время. С началом военных действий запасов на Земландском полуострове хватит приблизительно на полторы недели.

Одной из причин дефицита областного бюджета и неплатежеспособности госпредприятий, расположенных в зоне СЭЗ, является передача ими основных фондов в безвозмездную аренду негосударственным структурам, а также передача рыбодобывающих судов иностранным коммерческим структурам за символическую плату, что является прямым нарушением законов России о федеральной собственности.

Есть подтвержденные данные о доставке коммерсантами области в прибалтийские государства лицензионных товаров без должного оформления и уплаты таможенных пошлин.

С учетом решения о завершении процесса приватизации в зоне „Янтарь“ до первого января девяносто третьего года он по существу вылился в повальную распродажу за взятки практически всего.

…Отмечаются усилия США по налаживанию контактов с гражданской и военной администрацией в области конверсии. Пентагон предлагает средства на процессы, связанные с конверсией Балтийского флота, а также всемерно поощряет коммерческо-предпринимательскую деятельность в частях и соединениях воинского контингента.

Аналогичные шаги предпринимает Германия.

По оценке МИДа Германии, главной проблемой, мешающей реализации программы создания СЭЗ при ведущей роли германского капитала, является наличие русских баз ВВС и ВМФ. Однако, как отмечается, стратегическое присутствие России в регионе будет постепенно ослабевать.

Ключевые фигуры в администрации области значительно изменили подход к проблеме военных в СЭЗ. По возвращении из США Папушкин сделал заявление, в соответствии с которым без ведома администрации воинский контингент не будет увеличен ни на одного человека.

(Совершенно секретно.) Недавно состоялось совещание представителей военных ведомств США, Германии, Великобритании и Северной Европы по Калининграду.

Состоялись также переговоры министерств обороны этих стран. Решено координировать усилия в обмене информации не только по Калининграду. Обсуждались аналогичные схемы по Кольскому полуострову и Карелии… Пока приоритетным признан Калининград».

…Иван проспал всего часа три. Подруга юности его лежала теперь лицом к стене, отвернувшись. Иван укрыл ее двумя солдатскими одеялами, прилег рядом на спину, закрыл глаза. Он запер дверь, задвинул занавески. Ночью, по всей видимости, никто не появится на хуторе. А вот завтра, наверное, следует ждать гостей. Шесть человек пропали без вести. И шли они не на простую прогулку. Шли они за сейфом, спокойно лежавшим в пруду со времен германской кампании. Тот, кто назвался Зворыкиным, остался чрезвычайно доволен содержимым сейфа. Бегло просмотрел толстую пачку документов, увидел что-то важное, удовлетворенно хрюкнул.

Иван уже пожалел отданных Зворыкину золотых монет. Блажь минутная. Трофейных денег набиралась изрядная сумма, но это так, на прожитье. А с монетами можно было бросить все это безумное времяпрепровождение и уехать отсюда навсегда. Квартиру на них не купить, а вот уехать можно было далеко. Впрочем, он совершенно не мог знать стоимости этих кругляшей. Но он не хотел уезжать. Вот в чем была его трагедия. Нет денег — нет соблазна. Два пистолета «ТТ» лежали у него на табурете, перед брачным ложем. Подумав, один он переложил под подушку.

Перед рассветом он наконец совершил то, что должен был сделать пятнадцать лет назад. Женщина стала ему теперь не совсем чужой. Они лежали в коконе из украденных со склада Балтийского флота в бывшем городе Тильзите армейских одеял, на древнейшей деревянной кровати с панцирной сеткой. И крыша дома была черепичной.

Когда первый луч солнца осторожно приподнял тончайшую пыль времен, женщина спала, а мужчина должен был оставить ее и приниматься за неприятные, но все же жизненно необходимые дела.

Кровь за ночь уже впиталась в землю, но он все же снял верхний, тонкий слой грунта во дворе, присыпал все криминальные места песком, затем прошел еще раз весь погребальный маршрут. Чисто.

Тогда он опять искупался в озере, растерся полотенцем во дворе и затопил печь.

— Мы уже уходим? — спросила некоторое время спустя Люся Печенкина.

— Уходим, — глубоко вздохнул он и позвал ее к столу.

— А где все это?

— Что?

— Все, что было…

— В надежном месте.

— А в милицию когда?

— После. Прежде тебя провожу.

— Куда? В Калининград?

— В Большаково. Там посажу тебя на автобус.

— А сам в милицию?

— Я тебе потом все расскажу.

После завтрака она уныло собрала свои вещи, напудрилась, слегка накрасила губы.

Иван перепрятал тем временем свой огневой арсенал. Он несколько возрос за счет трофеев от последнего боя. Вот если бы еще ту снайперскую винтовку. Стрельба того, кто называл себя Зворыкиным, произвела на него совершенно убийственное впечатление. С таким оружием он, Пирогов, мог бы отбиться запросто еще от такой же группы. Так ему казалось, но, естественно, он заблуждался.

Они вышли, чтобы успеть к первому автобусу на Калининград, но все же опоздали. От Большаково по заповедной тропе навстречу им шли четверо. Примерно километр был до новых гостей, когда Иван увидел их, пригнулся, заставил присесть Люсю. И здесь Ивану повезло. Он находился то ли в роще, то ли в лесном каком-то подобии и еще не успел выскочить на опушку.

— Пошли. Быстро назад пошли.

— Как пошли? Это милиция?

— Тихо. Тихо и быстро. Гостей нужно принимать дома, а не на лесной дороге.

Путь назад они преодолели почти бегом. Иван тащил Люсю за руку, а та задыхалась.

Через некоторое время они оказались там, где были вчера. В схроне. И чтобы чувствовать себя уверенней, Иван пропутешествовал на дальнее подворье и выдернул в прямом смысле из-под земли объемистый, серьезный сверток. Он развернул его уже в схроне. Это было его абсолютное оружие. Автомат Калашникова модернизированный и три полных рожка в придачу.

Гости вошли на территорию хутора осторожно, рассыпавшись цепью, оглядываясь, но сохраняя полную тишину. Аккуратно просмотрели все хозяйственные постройки, заглянули в дупло, под поленницу, не решаясь вторгнуться в дом. Наконец двое, пригнувшись, пробрались к окнам, один остался во дворе, а один ногой попытался распахнуть дверь. Она была заперта, а замки Иван врезал надежные. Пришлось разбить одно из окон, открыть раму, проникнуть внутрь, открыть дверь.

Все признаки недавнего пребывания Ивана были налицо. Он схватился за голову. И документы литовские, и деньги, и водка во фляжках остались в доме. Иван не обладал опытом оперативной работы. Он был всего лишь морским офицером. Вот противовоздушная оборона Родины — совсем другое дело. Здесь он дал бы сто очков форы любому. А ведь просил же вчера некто Зворыкин отправиться в экипаж незамедлительно. И женщину доставить по месту жительства. Умный был совет и своевременный.

Вышли двое из дома, огляделись, пошли в направлении схрона. На этот раз никто не восстанавливал траву, не полз на брюхе, не колдовал над дерном.

Прошло минут сорок, пока гости, несомненно искавшие своих товарищей и, что более важно, маленький сейф, поднятый ими со дна пруда и распотрошенный Иваном и метким стрелком, назвавшимся Зворыкиным, появились на дворе. Теперь товарищи в трясине, стрелок-Зворыкин на пути к тайнам третьего рейха, а Иван — в схроне. Произвел неполную разборку автомата, потом собрал его, рожок освободил от патронов, снова набил, утопил в паз, щелкнув пружиной. Теперь проверить планку дальности стрельбы, выставить ее на двести метров, а лучше на сто, так как стрелять нужно будет, только если гости двинутся в его направлении с определенной целью. А так — сиди себе, с Люсей перемаргивайся. Только не говори ничего. Тишина нужна предельная.

Трое появились, а четвертый остался в доме. Иван видел его силуэт в окне. А эти трое в легкой и удобной одежде для рыбной ловли разбрелись опять аккуратно, стали заглядывать в разные места, проверять хозяйственные постройки на предмет наличия в них чего-либо интересного. Например, Ивана. Иван должен быть где-то здесь, неподалеку. Выйти с хутора он не мог. Основная группа гостей двигалась по тропе со стороны Большаково. Вторая тропа, несомненно, блокирована. Следы недавнего пребывания господина Пирогова и его пассии — налицо. Следы отсутствия шестерых искателей тайн — несомненны. Только вот не понять, то ли они где-то с кляпами во рту, в погребе, или на дне ямы, или на другом дне.

Иван зуммера мобильного телефона не слышит, но видит, как один из гостей в голубом спортивном костюме и кожаной куртке черного цвета, несколько не по погоде, так как жарко, достает из кармана трубку и говорит долго и основательно. Его товарищи к нему не подходят. Они рассредоточились, чтобы не попасть под одну очередь, и очень грамотно используют естественные прикрытия. Если бы у Ивана сдали нервы и он решил стрелять, то уложил бы одного, от силы двоих и потерял бы преимущества своей скрытой позиции. Конец бы тогда Ивану пришел. Окончательный и бесповоротный.

Наконец осмотр хутора закончен, и по принципу разворачивающейся спирали гости начинают последний обход территории, и вскоре тот, в куртке и с телефоном, следы на траве обнаруживает. Не следы даже, а четкое направление к схрону. Вот он идет и уже метров на пятьдесят приближается, и Иван прорезью прицела ловит его. Но следы-то — вот они. Заканчиваются совсем недалеко, и, значит, там и есть Иван. В каком-нибудь окопчике, дерном прикрылся. И осторожно, не делая резких движений, уходит гость назад. Делает вид, что ничего не понял. А чем ближе к дому, тем шире шаги его и быстрее, и вот он уже внутри, и двое других туда подтягиваются и закрывают за собой дверь. Теперь в окне появляются силуэты попеременно всех незваных гостей, и Иван перемещает сектор возможной стрельбы, аккуратно накладывает прорезь на силуэт, пока тот не скрывается за занавеской.

После доклада Зворыкина, побывавшего у Бухтоярова Ильи Сергеевича в плену, насмотревшегося вволю на него и на Юрия Ивановича Зверева, мы остались в некотором недоумении. Мы не знали еще, что происходило на хуторе, что случилось с четырьмя литовцами и двумя немцами, что с Иваном Пироговым и Люсей Печенкиной и, главное, что за вещь такая хранилась на хуторе, и почему господин Лемке проявлял поразительную настойчивость в ее поисках. Ностальгия ностальгией, но здесь дело было гораздо серьезней. Нам бы плевать, по большому счету, на все это приключение, не окажись там наша сладкая парочка. Если Илья Сергеевич пошел на то, чтобы перехватить нашего оперативного работника и с его документами (а он имел со Зворыкиным некоторое отдаленное сходство, да и наверняка удостоверением помахал издали) явиться пред светлые очи Ивана Ивановича, значит, была какая-то важная причина для этого, и имела она непосредственное отношение к нашему делу, а значит, и к операции «Господин Ши».

Мы прослушали все переговоры господина Лемке и его патрона за последние сутки, а они были весьма интенсивными, и выяснили, что судьба делегации, посланной на поиски ВЕЩИ, остается совершенно неизвестной для тех, кто их послал. Но, извините, четверо — граждане Литовской республики, двое — немцы, из местных.

Мы узнаем, что четверо поисковиков отправляются на хутор. Не зная, там ли еще вещь, но зная, что Бухтояров определенно на хуторе отсутствует, решаем вмешаться. Группа, посланная господином Лемке на розыски своих наемников, уже в пути.

Если вещь найдена, нам необходимо получить ее. Если нет, узнать, что происходило на хуторе. И узнать все, что возможно, про визит Бухтоярова.

Из перехвата телефонного разговора по мобильному аппарату узнаем, что на хуторе ни души, но капитан Пирогов прячется где-то поблизости. А вот со всеми остальными большая проблема. Наконец закончен осмотр и обыск всех помещений. Выявлено примерное местонахождение Пирогова. Предполагая, что он в непосредственной близости и, видимо, вооружен, люди господина Лемке — а это уже только немцы из местного землячества, стало быть, значение придается поиску ВЕЩИ нешуточное — вызывают подкрепление. Тем более что недалеко от дома найден вскрытый сейф из легированной стали, видимо долго находившийся под водой. В озере или в пруду.

Судьба Ивана решена, жить ему осталось не много. Его просто запытают до смерти, а о судьбе подруги его лучше не думать. Прискорбно, но в других обстоятельствах мы бы и пальцем не пошевелили, поскольку вмешаться сейчас — значит, пойти на большой риск. Но нам необходимо знать все про сейф и Бухтоярова, и не из перехватов, а непосредственно от участника событий.

Я выхожу на ФСБ и делаю заявление. На хуторе некотором, возможно, сейчас находится господин Зверев, Юрий Иванович. Отсиживается там. Отдыхает. Но медлить нельзя. По некоторым признакам он вскоре отправится в путь. Вертолет с группой захвата вылетает практически мгновенно.

…Люся начала тихо поскуливать в своем углу, сев на пол и обхватив колени руками. Иван оглянулся на нее и ничего не сказал. Ему стало нестерпимо жаль себя, жаль женщину эту, дня жаль этого, конца которого, как видно, не дождаться. И рыба линь в озере удовлетворенно уйдет в глубину.

Вначале на тропе из Большаково появилось подкрепление. Еще четыре человека, хорошо вооруженных и экипированных. Шли они один за другим, соблюдая интервал метров в тридцать, и, войдя на хутор, не прошли в дом, а рассредоточились, присели в тени построек. Тогда из дома вышел человек в куртке и с телефоном. И три человека из группы поддержки выдвинулись вперед и залегли, «телефонист» присел слева от риги, а те трое, что были в доме, наконец покинули его и, рассыпавшись в нечто похожее на цепь, двинулись к схрону. Иван выбрал того, что посредине, и приготовился стрелять. Только делать ему этого все же не пришлось.

Шум вертолетный возник как бы ниоткуда, и зеленая машина повисла над полем предстоящего боя. Немного покачавшись в воздухе, машина зависла, снизилась, распахнулась дверь, и в ней показался офицер с мегафоном:

— Всем оставаться на местах! Федеральная служба безопасности. Всем оставаться на местах! Бросить оружие! Всем бросить оружие!

Произошедшее дальше явилось полнейшей неожиданностью для Ивана. Один из гостей задергался, побежал к дому, тогда вертолет развернулся несколько, и появилось заинтересованное рыльце пулемета, и упал беглец точно в указанное ему очередью место. Пули прошили землю прямо под ногами строптивца, не тронув его, а вертолет снизился еще и едва коснулся колесами земли, как из него посыпались бойцы в черной униформе, со сферами на головах. Все было кончено за двадцать секунд. Дом окружен, находившийся в нем некто выведен под белы рученьки во двор.

Иван решил было и это событие переждать, но после выяснения обстановки и ему предложили покинуть свое убежище, впрочем, держа руки над головой. После того как схрон подвергся осмотру, была выведена оттуда и его подружка. Для нее не сделали никакого исключения, обыскали, положили лицом вниз на землю. После чего началась проверка документов и неизбежные вопросы. Ночевал Иван уже в следственном изоляторе.

Я читал протокол этого допроса Пирогова. То, что он рассказал, было, по всей видимости, правдой. На следующий день вместе с представителями прокуратуры и ФСБ мы вылетели вновь на хутор. Иван показал место, куда перетащил тела убиенных Бухтояровым людей господина Лемке. Доставили оборудование, водолазов, мастеров высочайшего класса. Их опускали на тросах, с двойной страховкой. Тяжелые водолазные костюмы выглядели здесь совершенно фантастически. После целого дня работы на свет появился первый труп. Всего удалось извлечь из трясины троих. Место это было гиблое. За счастье можно было считать хотя бы такое выполнение программы. Потом начались опознания. Все сходилось, какой бы невероятной ни казалась история капитана Пирогова и Люси Печенкиной. А главным для них было то, что они остались живы, хотя бы на некоторое труднопредсказуемое время. Интерес к событиям на хуторе теперь был среди всех участвующих сторон просто огромен.

Допрос взятых на хуторе граждан, не имевших права на ношение оружия, но имевших его в изобилии, дал некоторый результат. Показания их совпадали в том, что их хозяин, которого они не называли, но вынуждены были при очной ставке с господином Лемке назвать, знал о том, что на хуторе хранится нечто, что было оставлено при бегстве старым хозяином. Предположительно это были какие-то документы. Господин Лемке пошел в полный отказ, все отрицал. Как и то, что через подставное лицо приобрел эту недвижимость. Пришлось найти и доставить формального владельца. Но господин Лемке и тут обвинил нас в провокации и потребовал встречи с консулом. Возможность такая была ему предоставлена, и вскоре господин Лемке оказался волен выбирать место пребывания и маршрут следования. Он выбрал Федеративную Республику Германию и отбыл домой.

Наше прямое присутствие, пусть даже под присмотром людей Господина Ши совершенно не вписывалось в планы тех, кто готовил операцию «Регтайм». Следовало ждать попыток нейтрализации нашей группы, с тем чтобы во время переправки контейнеров через границу нас бы не было там вовсе. Для этого следовало найти нам дело «государственной важности», подвести под мобилизацию всех служб для выполнения «особо важной» работы. Скажем, чеченские террористы захватывают роддом в самом Калининграде и выдвигают политические требования, на которые уже давно готов согласиться Президент. Или террористы берут под контроль АЭС в Игналине. Возможностей масса. И так, чтобы мы перестали быть вещью в себе и подчинялись некоторое время непосредственно, скажем, премьер-министру. Тогда в рамках общей операции люди Господина Ши займут все стратегические высоты, «танкоопасные направления» и примут под контроль зоны риска. Все оказалось гораздо проще. Было решено сдать группу «Гертруда».

…В конце февраля 1995 года сотрудниками Московского уголовного розыска обнаружен нелегальный канал, по которому из Вильнюса в Москву поступало боевое оружие немецкого производства. В апреле был арестован и организатор группы. Им оказался пятидесятилетний подполковник в отставке, ранее работавший в компании «Росвооружение». При задержании его на одной из станций Московского метрополитена, были изъяты три десятка пистолетов «Люгер-22» и револьверов «Арминус», а также крупная сумма в долларах и немецких марках.

Бывший полковник, назовем его — Иванов, сплотил вокруг себя группу бывших же военнослужащих, которые находили покупателей, а сам Иванов, имевший обширные связи с коллегами, живущими в Прибалтике, единолично держал литовский коридор.

Еще давно, при раскрутке оружейного бизнеса, офицеров использовали как идеальное прикрытие. К тому же они исполнительны и прекрасно знают предмет купли-продажи. Но впоследствии офицеры сплотились и создали свое собственное закрытое сообщество, которое стало эффективно заниматься контрабандой оружием.

Под началом Иванова стала работать команда, тщательно подобранная из бывших офицеров, не сумевших найти место в гражданской жизни. Иванов, в прошлом отличный офицер, требовал от них дисциплины, воинской честности и скрупулезного выполнения всех мельчайших этапов операций. Канал работал в плановом порядке, без сбоев.

Передача оружия происходила на площади у Белорусского вокзала или на станциях метрополитена. Работа была обставлена по всем правилам конспирации.

Далее каждый член команды занимался реализацией оружия автономно, но в рамках единого плана. В случае провала он представал как бы самостоятельным лицом, оружие — случайной партией.

Прибыль была, в принципе, небольшой. Ствол, достававшийся Иванову за пятьсот долларов, реализовывался за восемьсот-тысячу. Покупатели предпочитали оружие иностранного производства, так как оно заведомо не проходило по «мокрым» делам в России.

В конце апреля оперативники шестого отдела МУРа взяли всю группу Иванова с поличным.

Но допросы практически ничего не дали. Определенно стало известно, что где-то в районе Вильнюса — Каунаса несколько лет успешно функционирует организация, занимающаяся транзитными поставками оружия из Германии в Россию и на Украину. Самое парадоксальное состоит в том, что вся группа и сеть состоит ТОЛЬКО из бывших офицеров советских вооруженных сил. На людей из «Росвооружения» выйти не удалось.

Более того. Пистолеты и револьверы, изъятые у Иванова, на первый взгляд изготовлены на промышленных предприятиях, снабжены соответствующими бирками и упакованы, но заводские номера на них отсутствуют… Это и была «Гертруда».

Оружие поступало в Литву, возможно минуя Калининградскую область. В свое время российская сторона официальным образом обращалась к представителям Литвы, Германии, Украины с соответствующими запросами. Результат не просто нулевой, он отрицательный.

По экстренной связи я получил данные о том, что именно такое оружие в особо крупных объемах должно было поступить на один из таможенных пунктов области. Одновременно туда должны были выехать представители организации «Гертруда», все бывшие офицеры, русские и литовцы. Одновременно должна была быть разгромлена штаб-квартира организации в Вильнюсе. Соответствующие документы лежали на столе литовских коллег. В Калининграде должны были быть взяты на совещании люди высокого уровня из Литвы и России. Отправляясь туда, они были уверены в полной своей безопасности, так как им были даны гарантии очень высоких правительственных чиновников, и они были некоторым образом посвящены в планы смены политического руководства в Кремле в ближайшее время. Их головы кружились от предчувствия скорого исполнения желаний. Грандиозный международный скандал. «Шоу» в средствах массовой информации. И самое главное — моя группа должна быть подставлена под этот сюрприз, нейтрализована и выведена из игры. Огромный фургон оружия в сочетании с последующей бактериологической атакой и крупной диверсией в Балтийске должны будут стать предлогом для международного вмешательства. Оружие якобы для национал-боевиков, патриотической структуры, которые должны захватить власть в области и предъявить ультиматум Москве. «Эпидемия», сопровождающаяся повальной паникой, парализует все жизнеспособные структуры, готовые к сопротивлению.

Сюжет для политического триллера. В действительности — нормальный сценарий, один из десятка вариантов, уже обкатанных на других материках и в разных странах. Пришло наше время.

Ах, если бы знать, что нам не успел рассказать Шолтысик…

Информация шла сейчас самая горячая, и если бы попытка нейтрализации фургона удалась, наш источник в Кельне был бы раскрыт. Методом простого исключения на него вышли бы в течение нескольких часов. В тот час, когда фургон пересек германо-польскую границу, наш человек покинул свой кабинет в одном закрытом учреждении, а после, убедившись, что никого нет на хвосте, покинул город и отбыл в неизвестном направлении. Этим уходом рушилась тончайшая и долголетняя работа вербовки, а потом внедрения в закрытое правительственное учреждение, на первый взгляд не имевшее никакого отношения к разведке и бундесверу вообще, начатая еще в семидесятые годы. Мы теряли важнейший источник информации. Но по-иному поступить было невозможно.

На заключительном этапе фургон проходил по маршруту Кельце-Седлец, Малкиня-Гурна, Щитно, Бартошице и наконец — Багратионовск. Стволы приближались к границе, а остановить их можно было только силовым способом. Фургон шел по правительственному коридору, охранялся ненавязчиво, но значительными силами. Появление фургона в Багратионовске и его арест должны были стать сигналом к началу операции «Регтайм». После этого на все таможенные посты отправлялись люди Господина Ши и на одном из них пропускали контейнеры с биологическим оружием, и более того, сопровождали их до места временного складирования.

Казимеж Шолтысик был для нас подарком судьбы. Но это только на первый взгляд. Все пятьдесят и даже более прошлых лет шла на первый взгляд рутинная, но титаническая работа. В Европе ставилась агентура не просто на ближайшее оперативное, даже на далекое будущее. Генеральные секретари и Президенты приходят, уходят, общественно-экономические отношения имеют свойство меняться. И когда еще зеленым и «простым» служащим своей «конторы» я читал предположительные инструкции о возможных действиях при «невозможной», но все же вероятной «перемене вех», я смеялся. Настало время горького смеха.

Те люди, которые работали на необъятных просторах всемирного экономического пространства, были разными. И когда все произошло, естественно, они по-разному себя повели. Теперь нас осталось, ну, скажем так, пятая часть, в тот клуб, к которому принадлежал Александр Сергеевич Бухтояров и к которому почли бы за честь принадлежать многие, путь проходил не через телефонные звонки. Путь этот был долгим и никак не походил на дорогу в дюнах, хотя по иронии судьбы в этих самых дюнах и должен был завершиться.

У нас сейчас не было людей в Польше. Таких, которые могли бы остановить роковой фургон. Они экстренно туда перебрасывались.

Нам предстояло выйти на Бухтоярова, убедить его в своей искренности и необходимости плотного сотрудничества. Если сейчас не удержать Калининград, то лет через двадцать придется штурмовать Кенигсберг и укладывать в эти пески и суглинки Петров и Иванов. Тех, которых пока еще нет и в проектах. В проектах пока баллончик «Пепси», мороженое «Ятис», Анталия и, как следствие, — торжество демократии везде и всегда.

У Бухтоярова были люди в Польше, но не было информации о фургоне. Он знал об операции «Регтайм» в принципе, но не знал того, что она уже начата. Зворыкин предъявил покаянную голову. Меч ее не посек. Он видел Бухтоярова и Зверева в лицо и потому был включен в группу по контакту.

Путь их лежал в подземелье. Там, на втором и третьем уровнях, покоились германские военные заводы и склады. То, что в пивнушках, на кухнях и на плацкартных полках существовало в виде фантастической версии, о чем «знали» во всех городах Советского Союза и в Калининграде тем более, являлось реальностью. В свое время было принято решение подземный Кенигсберг оставить в покое. Достижение и постижение его являлось целью заманчивой, но чрезвычайно дорогой и по некоторым причинам опасной. Легендарные разведчики, которые работали в Пруссии и имена которых узнают не скоро, а скорей всего не узнают никогда, дали полную информацию о промышленном закрытом потенциале Кенигсберга и всего края. Но работы были прекращены…

От информатора из МИДа

«В последнее время масштабы деятельности „солдат идеи“ из „братской“ Литвы достигли каких-то патологических масштабов. На вопросники о будущем янтарного края уже никто и внимания не обращал. А между тем попадались документы и поинтересней. В оперативной разработке находился некоторое время Альфонсас Езнас, проживавший на Советском, 106, ранее не судимый, в сотрудничестве с иностранными спецслужбами не замеченный, от роду тридцати семи лет, автомеханик.

Когда наверх уходили материалы подобного рода, они просто подшивались в папки, загонялись в компьютер: ложились под сукно. И следовала просьба не нагнетать ситуацию, не взращивать шпиономанию.

Официальная позиция администрации была именно такой. Реакция непосредственных и прямых начальников — похожей.

Примерно полгода назад резко усилилась активность польских и литовских спецслужб на направлении, связанном с возможным нахождением в области биологического оружия или его компонентов».

Из вопросника, находящегося у А. Езнаса.

Задержание, допрос, обыск, изъятие не производилось

Организация а). Микробиологические учреждения. Медицинские, ветеринарные или агрокультурные, имеющие связь с исследованием патогенных микроорганизмов. б). Размещение этих учреждений, детали зданий и размер, состав персонала. в). Полный список учреждений с такими названиями — гигиенический, бактериологический, эпидемиологический, паразитологический, терапевтический, антибиотехнический и антиэпидемические станции.

Исследования г). Исследование новых медикаментов и антибиотиков в химических институтах и испытание действия этих препаратов на людях и животных в медицинских и ветеринарных учреждениях. д). Фермы для разведения животных и птиц, связанные с исследовательскими институтами, как с гражданскими, так и с военными.

Полевые испытания и места испытаний

…Производство и запасы. б). Фабрики, имеющие отходы с запахом перегара спирта. д). Необыкновенно высокие трубы, соединенные с постройками, имеющими плоскую крышу, без окон, с хорошим подходом к реке или к резервуару. ж). Фабрики, имеющие птицефермы или ежедневно получающие большое количество яиц.

И так далее и прочее.

Полная структурная инструкция и руководство к действию.

Бывший закрытый регион, сбор информации в котором был затруднительным, на волне перемен вдруг приоткрылся, поднялась крышка волшебного ящика, впуская любопытную публику.

Что интересно, с течением времени текст инструкции существенно не изменился. Какой она была двадцать лет назад, такой и осталась. Традиции — великая вещь.

При проверке Альфонсаса на предмет нежелательных связей была допущена небрежность. Его хозяева обнаружили интерес к своему сотруднику, и он исчез. Через дней примерно двадцать был найден в глухом лесу с перерезанным горлом. При вскрытии обнаружилось, что перед этим он был отравлен сильнодействующим средством.

Одновременно в местах компактного проживания литовцев в области были обнаружены подобные инструкции и документы, или стало известно об их наличии. Говорить о пятой колонне было недопустимо. Большинство из этих людей — честные люди, просто живущие на этой земле… Как, впрочем, было и во всех республиках, районах, углах. Люди просто живут, что-то делают или не делают. А в один прекрасный день происходит с ними нечто изумительное…

Естественно, и оружие биологическое в области было в ограниченных и достаточных количествах, и предприятия кое-какие. Только добраться до этого добра праздношатающемуся человеку было непросто, а охранные мероприятия с некоторых пор стали там просто беспрецедентными. Заработал инстинкт самосохранения. На него только и оставалась надежда.

Самое интересное, что в это самое время что-то неуловимо изменилось вокруг. В речах, в планах, в передвижениях официальных лиц. А на польской стороне прошли необъявленные нигде учения, на которых, по некоторым данным, присутствовали очень крупные чины из НАТО. В это же самое время администрация области в почти полном составе «эвакуировалась».

Некоторое поредение рядов во властных структурах было отмечено и в Москве.

Потом как будто тень какая-то легла на древний город Кенигсберг и его окрестности. И все…

Первая проба сил состоялась. Как бы штабная игра.

И ни один немец в области не сделал ни одного телодвижения, не раскрыл рта.

Тогда-то и стало окончательно ясно, что блокировал действия структур, непосредственно отвечающих за безопасность области в ситуации возможной агрессии, а речь шла именно об этом, не кто иной, как господин Шимяко. Ему, отошедшему от официоза, на первый взгляд отлученному от власти вообще, была дана на самом деле власть колоссальная. Теперь то золото мира, которое должно было обернуться последней заточкой под сердце нетрезвого и обалдевшего окончательно русского человека, текло через руки Господина Ши.

Прослушать его телефонные разговоры во время «кризиса» не удалось. Наши люди в ФАПСИ из кожи вон лезли, но сделать ничего не смогли. Это не утешало.

В то же самое время пришла информация, подтверждавшая самые худшие опасения. В течение недели американские стратегические силы были поставлены на боевое дежурство по конкретным целям.

В это же самое время у Президента резко ухудшилось состояние здоровья, и он отправился в очередной двухнедельный отпуск.

Во время поездок официальных лиц из области и из Москвы в основном в Европу были замечены их контакты с представителями Центрального разведывательного управления США. Использовалась возможность получения горячей информации без помех.

Наконец все вернулось на круги своя. Семьи чиновников возвратились с курортов, сами мужи — из офисов деловых партнеров и приступили к выполнению своих обычных обязанностей. По-видимому, результаты штабной игры были признаны неудовлетворительными. Что-то там у них не сложилось. Предстояло ждать.

Несколько ранее произошло следующее…

Утром Зверев проснулся в квартире один. Олег Сергеевич отсутствовал.

Он протопал по полу в ковриках и половичках на кухню. На столе — завтрак. Записка. Олег Сергеевич скоро вернется.

Пока Зверев умывался и через силу ел хлеб с «Любительской» колбасой, хозяин вернулся.

— Ну что, Юра, собирайся в дорогу.

— Приказ из ставки?

— Из нее, родимой.

— И далеко ли?

— В Кенигсберг. Слыхал о таком?

— Слыхал, но бывать не приходилось.

— Это не есть хорошо.

Старик сегодня выглядел не таким противным, как вечером.

— А вы правда герой?

— В каком смысле?

— В том самом. В советском.

— Что я, шучу тут с тобой? За взятие столицы Восточной Пруссии орден получил и Звезду Героя.

— И город хорошо знаете?

— А как же мне его не знать, когда я его разрушал?

— Я вам верю.

— То-то же…

— А вы не маршал Василевский? Я в маршалах плохо разбираюсь.

— Ядрена мать… Веселый какой. Остроумный. План города, туристскую схему будешь изучать. Потом спрошу. Экзамен тебе устрою.

— Зачем в Калининград-то?

— Это тебе на месте разъяснят.

— Я что? Мобилизованный?

— А ты думал.

— Пошли вы все…

Зверев ушел на кухню, открыл холодильник. Так и думал. Бутылка водки початая имелась. Палил себе полстакана, выпил, хотел закусить. За этим занятием его и застал «маршал».

— Пьянь болотная. Ну ничего. Там тебя Бухтояров приведет к общему знаменателю.

— А как же я туда попаду? Я в метро вчера по чистой случайности проскочил. Моя харя скоро на всех перекрестках будет висеть.

— Если не будешь слушаться, сам повиснешь. А в Кенигсберге попадешь в естественную среду обитания.

— В подземелье… — догадался Зверев.

— В него, родимое.

— И что потом?

— Суп с котом.

— Ну-ну.

Потом Олег Сергеевич по полочкам разложил Звереву его маршрут. Никакие поезда, автобусы, легковушки были сейчас немыслимы. Дальше объездной дороги он не проедет. Был вариант отправить Юрия Ивановича в кабине КамАЗа, вторым номером, но сочли опасным. А дорога неблизкая, до Белоруссии. Там, на территории дружественной военной части, будет ждать вертолет. Из-под Гродно совершаются регулярные полеты по литовскому коридору, по договоренности с литвинами и за большие деньги. Полеты официальные, хотя нигде о них не пишется и не говорится. Как бы хозяйственные нужды, фельдъегерская связь, прочее. Полеты не раз запрещались, но тогда литвинов подвешивали по другим вопросам.

До Минска Зверев должен был добраться в фургоне с мебелью. Обмен квартир. Фургон большой, вещей много. Никто не станет вытаскивать на бетонку коробки и мебель. Потом все это добро не уложишь назад. В стенке просверлены отверстия, чтобы дышать. Есть сток аккуратный. Естественно, перед дорогой нужно освободить желудок. С собой — баллон минеральной воды, а лучше — кваса. Государственных границ никаких преодолевать не придется, собак вокруг фургона таскать не станут. Наркотики по этой дороге не возят. В Минске, в тихом дворе, выйти, сесть на автобус с сопровождающим, доехать до Гродно. Ехать можно спокойно, на тех дорогах никто Зверева не ждет. Сейчас потрошат Москву, Питер, Воронеж, по старой памяти.

Вертолет полетит в Черняховск, но Зверева высадят на маршруте. Там его подберет автомашина и доставит в Калининград. Место и время встречи с Бухтояровым он узнает по пути. Если что-то случится, непредвиденные обстоятельства какие-нибудь, следует запомнить два номера телефона. Один в Калининграде, другой в Минске. Все.

Он запомнил телефоны, повторил их старику, через час еще раз. Потом долго и нудно называл названия улиц, переулков, ориентиры, промышленные предприятия, банки, выездные дороги.

— Ты, дедушка, наверное, в тыл врага много народа отправил?

— Достаточное количество.

— И кажется мне, что ты в непростом мотострелковом батальоне воевал.

— Ты про СМЕРШ что нибудь слышал?

— Достаточное количество раз.

— Вот и хорошо. Вот и славно.

Вещи из квартиры на улице Миклухо-Маклая Зверев выносил вместе с двумя хмурыми молодыми людьми, вовсе не похожими на грузчиков-алкашей. Грузились уже около полуночи. Вещи укладывали по бокам фургона, оставляя узкий коридор по центру. Любопытных было мало, и они вскоре разошлись. Тогда Зверев прополз в свою нишу, сел в ней. Здесь можно было и стоять, держась за траверсу. Поролон постелен, вещмешок с нехитрой одеждой, сухари, маленький фонарик, блок батареек, нитроглицерин на всякий случай. Вещи пахли пылью. Двери закрылись. Часа два петляли по Москве, потом двери открылись снова, женский голос, мужские, дверь закрылась. Фургон опломбировали.

Он уснул уже где-то за кольцевой. Проснулся примерно за Тулой. Воздуха попадало в нишу достаточно, дышалось легко. Он зажег фонарик, прилег на левый бок, раскрыл книгу. Все тайны двадцатого века. Гуманоиды, календари майя, прорицатели и катастрофы. То что нужно для долгого путешествия.

Опять уснул уже утром и спал долго и без сновидений.

Наджибулла оставил Зверева одного. Захлопнулась дверь, простучали подковки по лестнице, еще одна дверь, и вот он, местный милиционер, красавец, вылитый Наджиб, как будто не повис тот на фонаре в Кабуле, преданный и дважды, и трижды, и десять раз, но все же умудрявшийся держать ситуацию, влиять на ход событий. Крепкий был мужик. И все там у нас на Востоке было крепко скроено и ладно сшито. Граница фактически отодвинулась на Юг. Гарнизоны врылись в горячую землю. Впереди были большие дела с выходом на первый план. Не провокатор-говорун, политик жеманный и лживый, а генералы из тех, что повоевали уже на новых театрах военных действий, отцы-командиры…

Коробка с эпидиаскопом, наверняка унесенным с работы, стояла на столе. Зверев открыл ее, вынул аппарат сей иллюзионный, собрал, поискал розетку, нашел за тумбочкой возле торшера.

Вот он, Кенигсберг, коего нет боле. Здания вековые крепки и трудно пробиваемы даже крупным калибром. Авиационные бомбы прошивали перекрытия, взрывались, рушили хрупкую безмятежность этого, должно быть, чудесного города, но стены оставались. Особенности строительных конструкций иных веков. Они не складывались подобно карточным домикам, не оползали, как домик из детского конструктора при падении на него игрушечной ракеты. Оставались стены, дома, лестницы, портики, пилоны и балюстрады. Потом все это старательно и планово взрывалось и демонтировалось. Право победителя. Никакой неметчины.

Историческая справка

Город Кенигсберг основан в 1255 году. В течение семисот лет являлся центром немецкого феодализма, а затем империалистической агрессии против народов Польши и России. Во время Первой и Второй мировых войн использовался немецкой военщиной как плацдарм для нападения на соседние государства.

Во время Великой Отечественной войны войска Третьего Белорусского фронта под командованием А. М. Василевского в период с шестого по десятое апреля овладели городом. По решению Потсдамской конференции 1945 года Кенигсберг с прилегающей к нему территорией (около одной трети бывшей Восточной Пруссии) отошел к СССР.

В результате ожесточенных боев во время штурма город был разрушен более чем на девяносто процентов. Немецкое население в послевоенный период в основном выехало в Германию, а оставшаяся часть была выселена в отдаленные районы СССР. (из краткого энциклопедического словаря)

Фотографии репринтные, подретушированные, подкрашенные, но никоим образом не нарисованные «прусские лубки», изготовленные в рекламном бюро умелым художником, окончившим «муху» и подрабатывающим в модном журнале.

Все, что касалось Кенигсберга, находилось если не в спецхране, то в труднодоступных местах. Смотреть было можно, но интерес не приветствовался. Идеология — главный столп государства.

Вот она, идеология. Великий Кайзер-Вильгельм. Стоит себе на постаменте. Брюки цивильные, плащ-накидка, ордена, корона, меч в правой руке, поднятый державной рукой. Острие смотрит в небо. Император смотрит на Восток. Позади каменная ограда, мощная и ажурная, еще далее — стена самой крепости, государственного учреждения; дерева непостижимые. Зверев долго разглядывал кроны, но так и не решил, что это, ни липа, ни тополь, скорей всего акация, но, впрочем, вряд ли.

В то время производство фотографий было делом не столь распространенным. Очевидно, мастер устанавливал штатив, долго подбирал экспозицию. Кенигсбергские пацаны окружили постамент, явно позируют. Гимназист и два приличных молодых отпрыска. Один даже в соломенной шляпе. Полицейский, классический, пузатый, усы длиннющие, стоит вполоборота; господин, но виду праздношатающийся, с тросточкой, переходит улицу, приближается к фотокамере, и дама, в юбке бордовой, белой кофточке и шляпке, уходит куда-то влево.

А вот тот же памятник уже в профиль и с другой точки. Проспект и площадь одноименные. Ползет трамвайчик по проспекту, опять приличные господа и дети в соломенных шляпах. Уж им-то пришлось понюхать иприта на полях Первой мировой. Над вторым этажом конторы — крупная вывеска: «Хаансен и Воглер». Видимо, вечер. Или красивости ретуши. Покой и праздность. Скоро загорятся фонари рядом с Кайзером и всюду, и публика отправится в театр. Вот она — театральная площадь. Здание театра подозрительно напоминает аналогичное в Таллинне. И нет ничего удивительного в том. Театр с гордым названием «Эстония» всегда назывался театром «Германия». Это уже потом, когда самодостаточные эсты перерезали законопослушных, бившихся за русского императора немцев на «своей», подлежащей первой суверенизации территории, театр, естественно, переименовали.

На этой фотографии все признаки вечера налицо, трамвайная колея в два ряда пуста, но вот-вот раздастся звонок, и публика поспешит на представление. А здесь уже явные липы и слева, и справа и молодые дубки.

Вот здание университета. Застройка, как и повсюду, трехэтажная. Пять этажей Зверев обнаружил на берегу канала. Место прогулок и объяснений в любви. Вот на заднем плане очертания парка. Разбитые сердца и ликование плоти. А вот порт. Пароходики и баржи. Мачты и паруса. Паровые машины и подъемно-транспортное оборудование. Здесь вечер уже поздний, но порт не знает смены времени суток.

А вот и она — биржа. Деньги — товар — деньги. По всей видимости, недалеко от порта, также на берегу. Тогда учреждение сие было максимально приближено к реальному товару, паровым машинам и такелажным работам. Никакого доллара нет и в помине, но русский рубль принимается охотно. Эта открытка очень удачно построена по композиции, и колорит какой-то другой, мягкий. Небо белесое, тонкое. Чем-то напоминает петербургское. И биржа отдаленно походит на нашу. Ту, что на Стрелке Васильевского острова. Единство и противоположность.

«Какого рожна нам нужно было биться с германцами, — вдруг стал думать Зверев. — Какого? Не твоего это ума дело, Юрий Иванович. С твоим свиным рылом нельзя в мировую политику. Ты бы там такого наворотил… А уж Александр Сергеевич и подавно».

Ему стало неинтересно смотреть далее цветные картинки. Башни, стены, кирхи и опять башни.

Да что же это за дерево? Он озлился сам на себя. Это и не липа, и не дуб. Озлившись, он выключил машину для генерации иллюзий. Тот город, через который он проследовал в некоторой спешке, никак не походил на Кенигсберг. И небо было другим. Искусство ретуши здесь было ни при чем.

До этого случилось вот что.

Наджибулла был тем человеком, который принимал его у трапа вертолета и доставлял на эту холостяцкую милицейскую квартиру. Бухтояров отличался необыкновенной особенностью находить людей в самых непостижимых местах и сочетаниях. Одни пенсионеры чего стоили. И никаких измен и утечек информации. После предательства Пряхина, приведшего к фактическому уничтожению всей структуры в Петербурге, Бухтояров помрачнел, переменился лицом. Удача стала ему изменять, а это было не ко времени.

Сейчас Александр Сергеевич вел сложные и опасные переговоры с местными «черными следопытами». Предстояло новое путешествие в подземелье.

Зверев получил вводную. Власть в Москве, возможно, скоро падет. Данные абсолютно точные. Та власть, которая придет, будет сильной и жестокой. Это не входит, естественно, в интересы как ближнего, так и дальнего зарубежья. И очень дальнего — тем более. По оценкам аналитиков, мы потеряем Западную Украину, Литву, еще кое-какие «мелочи» вроде Азербайджана и Грузии. Но то, что возможна потеря Калининграда, Зверев воспринял как бытовое глумление над собой. Бухтояров убедил его в обратном.

После мобилизации подполья и распределения обязанностей Бухтояров получил из своего центра в работу именно это направление. Оно было самым кошмарным по трудности, поскольку здесь должна была начаться настоящая война. Короткая и эффективная. Оперативные документы уже лежали в полевых сумках младших офицеров противника. Механизм был приведен в действие.

…Стекляшка совершенно обыкновенная, таких в России тысяч сто, если не больше. «Черные следопыты» — люди состоятельные, недавно сдали хороший товар, а после приняли новый и опять заработали. Но там — не их поле. Там коммерсанты со всем окружающим персоналом, с крышей, подвалом, массовкой. Мелкий опт, крупная розница. Уходящие люди угробленного времени.

Здесь же другой мир: траншеи, подземелья, кости, черепа, автоматы «ППШ», «шмайсеры», пулеметы Дегтярева, карабины и парабеллумы. Каналы отлажены, деньги осторожные, но верные. По этим же каналам — стволы и партии оружия других времен и народов. Это другой бизнес, и потому подобные контакты используются с предельной осторожностью, в крайнем случае. «Следопыты» живут своей семьей. Они вне политики, вне жизни вообще, потому что спустившемуся ниже уровня земли, потревожившему покой хозяев этих дюн и лесов, доставшему со дна времен ржавый автомат, в котором все патроны отстреляны, уже трудно, выбравшись из траншеи, воспринимать окружающее по-прежнему.

Многие сломались, кое-кто подорвался на минах и сгнивших снарядах. Но хочется жрать. Отпахал месяц, а то и неделю — и еще месяц-другой сидишь в стекляшке. Здесь — чебуреки и салака. Здесь пиво разбавляют, как при большевиках, а потому здесь комфортно. Пиво, которое варят новые хозяева жизни, валит с ног. Его десять кружек не выпьешь. А значит, не поговоришь. Так у них рассчитано. Шел бы ты, парень, домой, смотрел телевизор. Телевизор и здесь есть. Стоит на холодильнике, бубнит что-то сам себе. Здесь он никому не нужен.

Зверев пришел точно в назначенное время. Он должен был держать в руках журнал «Ружье», номер третий. Журнал питерский, но весьма почитаемый повсюду людьми, которые в этом знают толк.

Как-то у него жизнь складывалась в последнее время интересно. Из одной пивнушки ушел, дабы сеять разумное, доброе, вечное. В другую попал при весьма тонких обстоятельствах. Но и тогда, и сейчас где-то недалеко — Бухтояров. Зверев и сам не плох, но отход на заранее подготовленные позиции обеспечит именно Бухтояров. Проверено временем.

В стекляшке заняты все столики. Народ разнообразный и тяжкий. Зверев пока один, но вот к нему подсаживаются два мужика, быстро выпивают по три кружки, глотают по чебуреку, убегают. Затем толстый малый в хорошем костюме. Явный отходняк. После первого глотка плывет, долго ест, заказывает еще, наконец уходит и он, оставив неопрятность и разгром на столике. Никто не убирает, не уносит порожние бокалы, хвостики, окурки, подмокший в лужицах пенных хлеб.

Потом вдруг все это исчезает в один миг, появляются чебуреки свежие, дымящиеся, не на тарелке даже, а на блюде, кетчуп, бутылка водки, стопки.

Зверев прокачивал посетителей уже час, прикидывая, кто же подойдет к нему, скажет заветное слово, протянет стакан с вином. И ошибся.

По всем расчетам, это должен был быть кто-то из ладных сухощавых мужиков из дальнего угла стекляшки. Вышло не так. Совершенно новый посетитель, едва войдя и мельком посмотрев на Зверева, подсел к нему. А это значит, что наблюдали со стороны, имели прямую связь с внешним миром, сервировали столик, вызвали главного гостя.

— Мир вашему дому.

— Мир вашему.

— Я ничего этого не заказывал. Видно, по ошибке принесли.

— Ошибок тут не бывает.

Парень совсем молодой. Лет двадцати пяти, тонкая оправа очков, лицо спортсмена. Ни намека на почечные бляшки под глазами, ни на «дурцовую» утонченность в обличии.

— Вы, что ли, угощаете?

— Я, — просто ответил молодой человек, — а вы гость?

— Он самый.

— Костя.

— Юрий, — назвал себя Зверев.

— Чебуреки стынут. Давайте перекусим.

Простая горячая еда, хорошая, без затей, водка.

Перед этим Зверев выцедил кружку легкого пива. Настроение его даже как-то улучшилось.

— У вас хорошие поручители, — начал главный разговор назвавшийся Константином сосед и благодетель, — чаю хотите?

— Не откажусь.

Принесли заварку в чайничке, стеклянные стаканчики, сахар.

— Я без сахара, — объявил Зверев.

— Поддерживаю.

Люди в стекляшке менялись. Приходили и уходили жаждущие, только компания из трех мужчин в дальнем углу продолжала тихо о чем-то говорить. Пили они мало, чебуреков не заказывали вовсе. Все-таки он не ошибся.

— Так под землей бывали?

— Приходилось.

— Где, если не секрет?

— Секрет.

— Хорошо. Вопрос снимается. Здоровье в порядке?

— Без проблем.

— Придется примерно неделю пахать, подобно шахтерам. Дело того стоит.

— Что за товар?

— Товар хороший. Бабки сразу, по окончании. Штука.

Зверев прикинул курс, пошевелил губами.

— В баксах?

— Ну не в марках же!

— Хорошо. Я только работаю под землей. Реализация меня не касается.

— Вас вообще ничего не касается. Делать, что скажу. Живем по законам военного времени.

— Я отсутствием дисциплины не страдаю.

— Похвально. Работать начинаем завтра вечером.

— Где встречаемся?

— Город знаете?

— Весьма приблизительно.

— Живете где?

— У друзей.

— Телефон есть?

— Есть.

— Давайте номер.

— Мне нужно прежде разрешения спросить.

— Ну, ну. Тогда завтра на этом самом месте в восемнадцать тридцать.

— Гут.

— Тогда все.

И вышел парень. Спокойно и уверенно. Через минуту Зверев покинул стекляшку. Выйдя, помедлил, отойдя метров на сто, к газетному ларьку. Двое поджарых молчаливых партнеров вышли следом. Один остался внутри. Наверное, расплатиться по счету.

Зверев сел в троллейбус, проехал три остановки, сошел возле примеченного заранее проходного двора, проскочил его, пересел в трамвай. Это уже совершенно напрасно. Его никто не преследовал. Но ритуал нужно было выполнять всегда. Если оставались планы на остаток жизни.

Вечером Зверев долго диктовал приметы своих партнеров по новому бизнесу Наджибулле, используя всю шкалу, все тонкости милицейского определителя внешности. Тот долго шевелил губами, закатывал глаза, наконец протопал к телефону, позвонил. Через полчаса принесли альбомы.

— Никаноров Евгений Львович — значилось под фотографией интеллигентного парня. Один срок за джинсы еще при Советах. Потом неудачный опыт кооперативного предпринимательства, разборка из-за занятых денег. Под землю привел Археолог. В живых уже нет. Сейчас Никаноров, он же Шток, бригадир. Все что в городе и в ближних районах, его.

— А разве есть что-то?

— Да тут немерено всего. Еще сто лет можно доставать стволы. Целую армию можно вооружить тем, что под землей.

— Полвека же прошло.

— Терпение и труд все перетрут. Не забывай, что под нами целый город. Одни ходы закупориваются, отыскиваются другие. Для большинства жителей это — терра инкогнита. Для очень узкого круга «зверобоев» — Богова делянка.

Нашлись в альбоме и еще два соратника Штока. Оба русские, сроков не мотали, на химии не отдыхали. Ничего примечательного в послужном списке, кроме того что оба — спелеологи-любители. Ходили в походы.

Сталактиты, сталагмиты. Кто знает, поймет. Сейчас на поездки в карстовые пещеры денег у нормального человека нет. Чтобы не потерять формы и мастерства, перемещаются под мостовыми родного города.

— Канал сбыта оружия нам известен. Оно потом уходит к литовской границе. Там есть коридор. Мы аккуратно пробовали установить, что и как, пока не получается. Пусть себе носят. Пока не страшно. Если будет что-то серьезное, перекроем. Тебе, в принципе, ничего не грозит. Поможешь им отработать заказ, получишь деньги; может, что-то узнаешь, может, нет. Форсировать нельзя. Это как бы проверка. Людей со стороны они практически не берут. Может быть, еще раз придется пойти в подземелье.

— Сколько у нас времени?

— Его, как всегда, не осталось.

— Так что, если расчет верен, все произойдет именно в первую ходку. А дальше — дело техники. Главное, взять с поличным тех, кто придет за товаром. Не за «шмайсерами», а за тем товаром, что заложен по сценарию «Регтайма». Что это, мы не знаем. Очевидно, какой-то контейнер. С момента появления тебя на поверхности вступает в силу вся система подстраховки. На полную мощность. Дальше нужно сделать так, чтобы люди Господина Ши в ФСБ не замотали дело. Скандал нужен такой, чтобы головы посыпались. Здесь тоже все готово. Если не оплошаешь, считай, что ты уже одной ногой дома. Мы тогда срежем всю эту падаль. Многое переменится.

— А может быть под землей кто-то еще?

— Вряд ли. Чужой человек там не поймет ничего. А всех, кто соображает в лабиринтах, мы нейтрализовали. Так что Штоку никто не помешает. Ну все, кажется.

Шток оказался человеком основательным. Звереву выдали рабочую просторную спецовку, еще не ношенную, резиновые полусапожки, туристские ботинки, брезентовые брюки, такую же куртку, рукавицы-верхонки, шерстяные носки, теплое нижнее белье, шахтерский фонарь, саперную лопатку, термос, консервы примерно на неделю. Шток лично проверил, как он уложил рюкзак, остался доволен. Кроме этого пришлось соорудить скатку из спальника, листа поролона и полиэтиленовой пленки.

Они походили на безмятежных туристов в своем снаряжении и желании как можно скорей покинуть город.

На КамАЗе доехали до северо-восточной окраины города, потом Шток отпустил машину. Метров восемьсот шли до рощи, углубились в нее, миновали. Здесь их ждали.

Сны Зверева

В стекляшку ему предстояло отправляться завтра к восемнадцати тридцати. Почти сутки до начала катакомбного существования. Нарушая все инструкции, Зверев вышел из квартиры, спустился во двор, потом вообще оказался на улице, тихой и зеленой.

— Папаша, а что здесь до тополей росло? — обратился он к дедушке какому-то, несшему, задыхаясь, авоську с кефиром. Не в пакетах, а в стеклянных бутылках, что было, в принципе, дороже. Вид авоськи привел его в наиполнейший восторг и миролюбие.

— А?

— При германце-то что здесь росло? Какие деревья?

— Я тут при германце не жил.

— Но город освобождал, естественно.

— Было дело. А ты как угадал?

— У тебя лицо несчастное.

— Пошел ты на…

— Папаша, прости дурака. Как думаешь, отдадут город назад?

— Куда?

— Германцу. Канцлеру Колю.

— Колю, может быть, не отдадут, а другому точно. Кругом измена. А ты на… пойди.

— Хорошо, — радостно согласился Зверев.

Ларек он отыскал в трех кварталах. Хорошее расположение духа не покидало его.

— Есть ли хороший немецкий шнапс?

— Что хотите? — засмущалась девушка.

— Шнапс. Вотка, вотка. Кароший.

— У нас все водки хорошие. Вот рекомендую «Московскую», завода «Кристалл».

— Найн. Где тут есть бар? Зер гут бар?

— Сразу за углом.

Поведение Зверева нисколько не повлияло на хранительницу ларькового очага. Она продолжала отвечать на безобразные вопросы, вежливо и без претензий.

Претензии Зверева возрастали от минуты к минуте. Он отправился искать бар.

Это оказалось бывшее общежитие трал флота.

Первый этаж был выкуплен фирмочкой, и выкуплен основательно. Дверь, в лучших советских традициях, оказалась заперта, и появился молодец в костюме.

— Их бин аляйн. Их мехьте зицен.

Парень озадаченно посмотрел на Зверева. Если кафе закрыто, значит, оно не для всех. Бандитское место. Или около того. Зверев, одетый в домашние тапки и простецкие вельветовые брюки, в рубашку по локоть, никак не походил на бандита. На советского гражданина времен смуты тоже не совсем походил. Оказывалось, что к иностранцу ближе. То есть рожа незнакомая. Может, и вправду иностранец. Заведению все же какая-то прибыль. Примерно так рассуждал вышибала. Зверева впустили.

— Вайтер фом оркэстр. Ин дэр, ам фэнстер, — лихорадочно вспоминал он то, чему учился и в школе и в институте.

— По-русски совсем не говорите? — еще опасаясь, спросил другой молодец.

— Найн. Немношко.

— Немножко так немножко.

Бумажник Зверев мял в руках и ястребиным взглядом окидывал помещение. Девок не было.

— Бита ди шпайзэкартэ.

— Карточку мы сейчас, — обрадовался официант, усаживая Зверева и вправду у окна. Никакого оркестра, против которого возражал по-немецки Зверев, не было. Мягкая музыка из колонок.

— Вэльфе кенэн зи эмфелен?

— Простите?

— Што есть харашо?

— А… Лангетики свежие, шашлык, палтус с картошечкой.

— Што ест зер палутус?

— Палтус — это рыба. Фиш.

— А… Найн. Саслык и… вотка. Кароший вотка… и как эта, памдор.

— Помидор? Томат?

— Йя, йя…

Когда принесли салат из помидоров, он возмутился и показал, что томат хотел бы пить, и тут же получил кувшинчик сока и графинчик водки. Уже несли шашлык и блюдо зелени. Лаваш, видимо разогретый в СВ-печи.

Зверев выпил весь графинчик, половину сока, подобрал с тарелки соус и луковые хлопья, щелкнул пальцами. Официант вырос тут же из-под земли. Зверев расплатился. Деньги у него еще оставались от тех, что выдал на выходе из подземелья Бухтояров. Он попросил еще одну бутылку с собой, а также два хачапури, которые ему завернули в пакет из твердой бумаги. Такая не скоро промаслится.

— Эс хат… аусгэцайхьнэт гэшмэкт.

— Простите?

— Было очень вкусно, — подтвердил он на чистейшем русском языке.

— Заходите еще, — скривился официант.

Выходя, он похлопал вышибалу по плечу:

— Вэсэн ист дас? Чье это, парень?

— Как чье? Наше.

— А вот тут ты ошибаешься. И скоро всем вам придется учить немецкий.

— Зачем?

— Ты книги любишь?

— Ты русский, НТО ли?

— Допустим.

— А что хулиганишь? Почему в таком виде?

— Ты про остров сокровищ читал?

— В детстве.

— Тогда должен помнить. Настанет утро, и живые позавидуют мертвым. Утро уже настает.

— Все. Иди отсюда. Пока рожу не начистили.

— Вот. Сразу в рожу. Учи немецкий. Пригодится. Зверев отвинтил колпачок и сделал два больших глотка. Потом хотел развернуть пакет, но передумал. Возле дома его уже ждал Наджибулла. Он посмотрел ему в глаза, отобрал бутылку и вылил ее на газон. Развернул пакет, опять завернул и сунул обратно.

— Быстро. Быстро домой. И до вечера завтрашнего — ни водки, ни пива.

— А хачапури?

— Хачапури скушай. Рецидивист.

Зверев уснул сразу, и ему приснилось два сна. Первый — про Гену Баранова. Гена жил сейчас в городе Либаве, в районе Эзеркрастс. Чем он занимался, Зверев не знал. Для русских там работы, вообще-то, не было. Если Гена не коммерсант, то плохо ему. Квартплата большая. Жена, двое детей.

Они познакомились как-то случайно в Питере. Гена был в командировке и пил пиво на Васильевском. Ну почему нормального человека, кроме как в пивнушке, не встретить? Трудно сказать.

…Гена сидел в бане. Рядом веники, шайки. Только вот в парилку его не пускали. Строгий цербер. Гена встал и хлопнул дверью. Тогда Зверев проснулся. Встал, на кухне нашел чайник, он был пуст. В холодильнике ничего не оказалось. Открыл кран и долго ждал, пока пробежит хлорированная и застоявшая вода. Долго пил, вернулся, лежал, глядя в потолок, даже не пробуя заснуть.

Детство Гены Баранова прошло в детдоме, в Мозырях. В Мозырях были совершенно классные ночи. Теперь ему должно быть то ли не спится, то ли снится все сорок лет, семь бед, прошедшие, как и не было, и то, как готовился в побег. В тетради на уроке рисовал паровозик химическим карандашом и сушил под калорифером сухари.

Потом была Россия. Города и лица. Добрая милиция искала Гену Баранова, а найдя, первым делом отбирала колоду карт и кормила супом.

В той пивнушке на Васильевском Гена клялся в любви своему детдому. По его словам, он очень прилично играл в футбол. При этих словах Зверев навострил тогда уши. Гена мог даже попасть в свое время в минское «Динамо», но на показе тренер учуял от него густой пивной дух. Накануне они праздновали день рождения товарища. Гену не взяли.

Потом он стал директором завода и из коммуналки попал наконец в отдельную квартиру. Завод был военным, и его не стало, как не стало многого другого. И Зверев уснул снова…

На этот раз ему приснилось, что снова идет война с германцем и демократы прислали тушенку в часть, которой командовал Зверев.

Он спал-то спал, но доподлинно знал, что вечером в поселковом клубе танцы, а это значит, что дела на фронте хороши. Это значит, решил он, что скоро конец всему и эшелоны потекут с фронта. Он услышал паровозный гудок и проснулся снова. Это за стеной включили то ли телевизор, то ли другую говорящую игрушку.

Зверев подивился разнообразию сегодняшних сновидений и подумал, что бы они могли означать вместе и порознь.

Неплохо бы сейчас оказаться в сорок пятом году, когда эшелоны катят с фронта, а потом вернувшиеся мужики срывают погоны с нехороших тыловиков. И в обкоме наконец появляется честный мужик. Зверев поперхнулся и даже всплакнул. Водка все же оказалась не совсем хорошей. Он лишь бутылку усидел под шашлык и лаваши. Годы вне государственной монополии выработали у него чувство некоторое. «Заводского розлива, но из левого спирта», — определил он безошибочно. Вреда большого нет, но организму убыль. И поделом.

Затем он встал, выпил еще воды, потом повернулся на правый бок и минут через пять уснул.

Утром все же спустился в ларек и выпил пива.

В полдень пришел Наджибулла.

Допрос рассказчиком Олега Сергеевича на квартире в Братеево

Бухтоярову стало все трудней перемещаться по Москве. Если бы он лег на дно, хотя бы на неделю, провалялся в какой-нибудь хрущевке, в спальном районе, шансы у него появлялись бы. Но он должен был вмешаться в Кенигсбергские события. Его личная война в городе на Неве была не чем иным, как демонстрацией силы. И он победил в ней, несмотря на то что понес значительные потери — потерял штаб, пункты управления, людей. Он мог надеяться на содействие и помощь в самых разнообразных городах, наверное, в воинских частях, получал информацию из первых рук, но прошедшая война с армией шоу-бизнеса ослабила его. За зиму он должен был создать новые структуры, подобрать людей для работы «внизу», формируя батальоны, которые должны были потом попросить огня. То, что нищие мужики без царя в голове показывали чудеса мужества в «баррикадных» боях, стало для общества полнейшей неожиданностью. Кто-то застыдился, кто-то очнулся, у кого-то пот потек между лопаток.

Человек масштаба Зверева был ему сейчас совершенно необходим. Подготовленный к работе в специфических условиях, сознательно перешедший на его сторону. Он никогда бы не сдал Бухтоярова, а глубокого проникновения в душу с помощью спецсредств, наверное, смог бы избежать. Как Казимеж Шолтысик.

В Москве на поиски и того и другого было брошено множество штатных сотрудников всех ведомств, курсанты училищ, МВД и Госбезопасности, военнослужащие внутренних войск и добровольцы в штатском. Столицу подобной активностью на улицах удивить было трудно. Город в последнее время периодически подвергался подобным операциям. Предпринимали и мы некоторые меры. Не столь масштабные, но не менее эффективные.

На квартиру в Братеево мы вышли через двое суток после того, как там побывал Зверев и через пять дней после посещения ее Бухтояровым.

Олег Сергеевич дурака ломать не стал. Да, были, да, ушли, куда, как и зачем — неведомо. И я отправился на разговор со стариком.

Черная дерматиновая дверь. Он открывает, кривится, но впускает все же. Потом мы беседуем у него в комнате. Никакого чаю он не предлагает. Он Герой Советского Союза, бывший капитан СМЕРШа, работал в Кенигсберге в период его освобождения. Мы аккуратно подняли его досье. Нельзя было сдавать его комитету. Скажут — сделаем, а не попросят, так промолчим. Это была наша находка, наше достижение, наш трофей. Но никак не пленник.

— Олег Сергеевич, мы с вами в некотором роде коллеги.

— Вы меня извините, но я любое удостоверение куплю на толкучке. А если не куплю, то закажу в частной типографии.

— Такого там не сделают.

— Сделают даже лучше. И состарят. Ваше выписано давненько, а все как новое.

— Я, Олег Сергеевич, с документами аккуратно обращаюсь.

— Я вас по имени-отчеству не называю. Все равно они не те, что в книжечке.

— Они те.

— Не хочу и не буду.

— Воля ваша. Чаю-то нет у вас?

— Для вас нет.

— Хорошо.

— Ничего хорошего. Мне у вас долго сидеть придется. Вы уж разрешите, я позвоню своим людям, они покушать принесут.

— Тут я вам помешать и помочь ничем не могу. У меня телефона нет.

— У меня мобильный. А вы-то что же себе не установили?

— Да дорого это.

— Но вы же не всегда нуждались.

— Я раньше в другом месте жил. Потом решил, что одиночество в моем возрасте — лучшее лекарство от страха.

— От какого страха?

— Не придуривайтесь. Кто вы там по званию?

— Полковник.

— Вот. Полковник. А вам-то не страшно?

— От чего?

— От того, что происходит.

— Мне, Олег Сергеевич, тошно. А страшно… Не тот эпитет.

— Вот вы человек информированный, несомненно. Неужели не понимаете, что этому вашему раю на большой части суши скоро придет конец.

— Это не мой рай.

— Не лукавьте. Зарплату же вы получаете. Пайки, или что там теперь получают?

— Не хотите верить?

— Не хочу.

— Воля ваша. Только мне обыск придется у вас произвести.

— И что найти надеетесь?

— То, за чем отправился товарищ ваш. Бухтояров сейчас в Калининграде.

Старик неприятно меняется в лице. Потом покой и достоинство к нему возвращаются.

— Ни о каком Калининграде ничего не знаю.

— А о Звереве, Юрии Ивановиче, тоже?

— Это который?

— Которого вы два дня назад проводили. Надеюсь, он благополучно туда добрался.

— Куда?

— В Калининград. Или в Кенигсберг. Как вам будет угодно.

— Да, были. Да, ушли. Куда — неведомо.

— Вы познакомились-то с ними как?

— Не помню уже. Давно это было.

— Не лукавьте, Олег Сергеевич. Было это недавно. И Бухтоярову вы поверили. Помогать согласились.

— В чем?

— Ладно…

Я вынимаю из сумки трубку телефона, звоню вниз, в машину. Прошу принести пакет молока, сто пятьдесят граммов «Любительской» колбасы и половинку батона. А потом подняться двоим в квартиру. Пора начинать работу.

Весь апрель сорок пятого старик, тогда молодой и грозный капитан СМЕРШа, мотался по передовой, на первый взгляд совершенно бессистемно. Тапилау, Тильзит, Кляйн-Маулен… Этих названий нет боле. Теперь это запростецкие русские городки и поселки, с бывшей кирхой, магистратом, рыночной площадью, где булыжники хранят в своем чреве холод столетий. Детский сад, гастроном, пивнушка, бывший кинотеатр, в бывшем здании городского собрания или во вновь построенном, и ларьки, ларьки, ларьки. Нация торгует…

То, что он должен был найти в закрытых оперативных документах того времени, называлось не иначе как объект. Объект искал Олег Сергеевич и в конце концов нашел. Ему, как начальнику группы, — Звезду Героя, остальным — орден Боевого Красного Знамени и повышение в званиях. Но не следует искать того, что не следует. Вся группа потом потихоньку пошла по списку потерь. Разные обстоятельства. Как при вскрытии гробницы фараона. Олег Сергеевич один остался. Бог миловал. Или вышестоящие товарищи.

Как всякий ветеран прошлой кампаний, он собирает и хранит множество книг о войне. Мемуары, повестушки, вырезки из газет. Ими-то мы и займемся сейчас… Дело долгое и требующее покоя и внимания.

Старик спокоен. Он все стерпит, лишь бы его не увозили отсюда в контору. Он знает, что там с ним будет. С нами врач. Он измеряет старику давление, при этом тот саркастически хмыкает; готовит на всякий случай ампулку. Она безобидна. Решено просто поговорить с ним. Но Олег Сергеевич этого не знает. Ждет укола, вторжения в психику, допроса.

Мы перебираем его «сокровища» двенадцать часов. Время от времени он засыпает в кресле, снова просыпается, греет себе чайник на кухне, возвращается. Только бы не увозили…

— Да успокойтесь вы. Никто вас никуда не повезет. Я, с вашего позволения, одну книгу возьму. На время.

— Какую? — вскидывает он голову.

— А вот эту. Простенькую.

Опять перемена в лице, потом покой и отрешенность.

Событие это было, наверное, в его жизни главнейшим. Значит, должна быть какая-то папка, может быть, дневник. Дневника в прямом смысле не обнаруживается, но пачка листков вложена в «Хронику одного месяца». Круг теперь сужается, по моим предположениям, до нескольких населенных пунктов. И кажется, среди них нет Кенигсберга. В этом наше счастье. Коммуникации под городом необъятны. А в случае какой-нибудь Калиновки, бывшей когда-то Лаувеном, шансы на успех резко возрастают.

Я забираю записные книжки с телефонами с клятвенными заверениями вернуть их на днях, городской телефонный справочник с пометками. Все это потом будет возвращено старику. И немного спустя он поймет, что дул вместо молока на воду. Живите долго, Олег Сергеевич.

Список приоритетных населенных пунктов составлен, люди уже на месте, приметы и возможные действия объектов поиска известны.

Вечером наша группа выезжает в купе Калининградского поезда к месту будущих событий. Нас — восемь человек. В объемных сумках — амуниция, аппаратура связи, оружие. Обычная рутинная работа. Только вот мое присутствие там может вызвать некоторые вопросы. Мое место все же в кабинете. Но это — уже издержки производства.

Работа сейчас идет по трем направлениям: поиски наших «героев», определение резидента, курирующего операцию «Регтайм», и контроль таможенных пунктов. После акции Шолтысика возможно изменение первоначально предусмотренного маршрута доставки контейнера с биологическим оружием. Только вот конечный пункт доставки, к сожалению, неизменен. То, что контейнер этот или контейнеры придут к нам именно из Польши или Литвы, а не самолетом из Москвы или Белоруссии, — аксиома. Прохождение нескольких контейнеров зафиксировано со склада под Кельном. Сейчас груз движется по маршруту с конечным пунктом — Сувалки (Польша). Подразделения для проведения операции развернуты.

Таможенных пунктов десять. Груз может прийти и в Неман, и в Нестерово, и на железнодорожную таможню в Правдинск. Контейнеры могут находиться в коробках с лимонадом, в тайнике автомашины, в чемодане туриста. Вероятность того, что они пройдут на нашу территорию, превышает половину отпущенных шансов. Тотальную проверку засаботируют, замотают люди Господина Ши. «Все золото мира» победит еще раз.

Если ситуация выйдет из-под контроля, я приму последнее решение. Мне хватит сил для того, чтобы захватить на некоторое время телепередатчик на Бассейновой, сорок два. Одновременно мы возьмем частные телеканалы «Премьер» и «Каскад». Это — «Нарвская» и «Кирова». Есть еще областное радиовещание на «Комсомольской».

Обращение к жителям области. Это уже похоже на государственный переворот, результаты непредсказуемы, но, возможно, удастся сориентировать людей, объяснить им возможное действие биологического оружия, возможные меры и способы защиты. Договаривать последние фразы придется под американскими пулями. И отступать к Бухтоярову, в подземелье. С Балтийском будет покончено практически мгновенно. Сомневаться не приходится. Наши не придут. Литва перережет магистраль. Потом будут зачищать город и местные очаги сопротивления. Какой-нибудь немец собьет на станции табличку «Лесное» и мелом напишет: «Метген».

…Проклятый старик так ничего и не рассказал. Единственное, что не подлежало сомнению, — книга. Военные мемуары — справочник: исторические хроники, щедро подчеркнутые цветными карандашами строчки.

Было очевидным, что об объекте известно советскому командованию. И поэтому его местонахождение следовало искать среди описаний операций первоочередных, штыковых, в прямом и переносном смысле. Вся кампания по освобождению Восточной Пруссии, вопреки ожиданиям, много времени не заняла. Кенигсберг был взят и вовсе за три дня, ценой трагической, которую могло оправдать только само время. Русские входили в Пруссию…

«В январе 1945 года начались наступательные операции Красной Армии в Восточной Пруссии. Советские войска вышли к Балтийскому морю.

Истребительный противотанковый артиллерийский полк 30 января в районе населенного пункта Кляйн-Маулен был атакован выходившими из окружения танками и мотопехотой врага. Николай Владимиров быстро развернул свое орудие на прямую наводку и подбил танк. Одно за другим выходили из строя орудия, и наконец Николай остался у пушки один. Последним снарядом он подбил тяжелый танк.

Похоронен в поселке Ушаково Гурьевского района».

Кляйн-Маулен для искомого объекта — слишком незначительный населенный пункт. Внимания не заслуживает.

«Весь февраль, март и апрель старший лейтенант Петренко участвовал в тяжелых боях в Восточной Пруссии, а апреля пал Кенигсберг. Остатки вражеской группировки были заперты на Земландском полуострове. 18 апреля пуля оборвала жизнь артиллериста.

Похоронен в Зеленоградске».

Слишком общие сведения. Не то.

«В январе 338-й стрелковый полк 96-й стрелковой дивизии 48-й армии Второго Белорусского фронта, в котором Константин Леонидович Крикун служил командиром отделения, вел бои в Восточной Пруссии.

Населенный пункт Филау…

Для подавления дотов командование полка создало штурмовые группы, одну из которых возглавил старшина… Он подавил вражеский дот, уничтожил его команду и захватил два пулемета, а потом ворвался во второй дот. В рукопашной схватке отважный сибиряк убил одного фашиста и был ранен другим, но, собрав силы, расквитался».

Филау предположительно может быть тем самым местом.

«24 января в районе Тапилау (Гвардейск) солдатскую отвагу проявил гвардии сержант Калинин Евгений.

Огнем самоходного орудия подавил два дота и взял в плен около тридцати солдат противника.

19 февраля Метгенен (Лесное) погиб.»

Лесное — возможно.

«Четвертая гвардейская мотострелковая бригада Второго Гвардейского танкового корпуса Третьего Белорусского фронта. Ауловенен (Калиновка, Черняховский район). Мощный опорный пункт. 20 января — штурм. Первыми ворвались в поселок бойцы отделения противотанковых ружей, подожгли две самоходные пушки и бронетранспортер.

Наконец вошел весь мотострелковый батальон. Фашисты подтянули силы и стали контратаковать. Тяжелые танки и самоходные артиллерийские орудия. „Тигры“.

Бронебойщик Ш. Иорданов скрытно подполз к вражеским машинам и поджег два „фердинанда“. Ружье было бессильно против последней преграды — „тигра“. Бросал, но неудачно, гранаты. Потом бросился под гусеницы катившегося на окопы танка. Поселок был взят ночью».

Ауловенен проверялся досконально по подобному делу. Объекта быть не может.

«25 апреля. Десантная операция в заливе Фришес-Хафф — Калининградский залив. Десант на Фришес-Нерунг — Балтийская коса. Десант держался. Степан Дударев был ранен в руки и ноги. Потом в грудь.

Похоронен в Балтийске».

По всей видимости, не то…

«16 марта гвардии лейтенант Ладушкин с одним танковым взводом. Дойтше-Тимрау. Маневр и обход. Штурмовые орудия. Танк подбит, пересел в другой. Танк загорелся. Выбраться уже не смог. Д.-Т. переименован в Ладушкин».

«Хайде-Вальдбург. — Ушаково, Гурьевского района. Полковник Лизюков. Умелое руководство боем.

Артиллерист. Бригада. Вырывались из окружения. Осколок снаряда».

Ушаково совсем не соответствует возможностям расположения объекта.

Формально — круг сужался. А реально — десятки гектаров земли и коммуникаций, сотни строений. И уже полный цейтнот. Стрелки на контрольных часах истории зависли над последним микроном, после которого — финал. Проигрыш. Оперативная бригада НАТО уже на стартовых позициях.

Старика можно было взять в оборот, поставить на конвейер, вывернуть наизнанку. Только вот доктора не советовали. Тонкая нить, которой он был связан со временем нашим скотским и решающим все и вся, рвалась почти наверняка. Капитан СМЕРШа. Полковник НКВД. Несостоявшийся генерал КГБ. В его старческих руках могло оказаться последнее решение, но он куражился.

Фургон должен был пройти через Багратионовскую таможню, и выбор ее был не случаен. То, что не успел передать нам Казимеж Шолтысик, частью нашло подтверждение. В Москве были отслежены документальные подтверждения операции «Регтайм». Нам предоставили копии документов. К сожалению, только часть общего сценария. Мы по-прежнему не знали имени координатора в Калининграде и, главное, не знали, что так настойчиво искал господин Лемке на своем родовом хуторе. Вкратце информация выглядела так.

Сотрудники расположенной в Калининградской области Багратионовской таможни стали применять обязательное таможенное сопровождение и залог для перевозимых транзитом товаров.

Новый порядок введен приказом по Калининградскому таможенному управлению. Он предусматривал, что вызывающие подозрение коммерческие транзитные грузы, перевозимые иностранными физическими лицами, доставляются через территорию области только с таможенным сопровождением. Для подакцизных товаров вместо сопровождения могут применяться временные таможенные платежи — залог.

Новые правила введены в связи с тем, что в последнее время грузы, задекларированные как транзитные, стали нередко реализовываться в области. По словам калининградских таможенников, большинство таких нарушений совершаются гражданами Литвы. Поэтому литовским коммерсантам сотрудники Багратионовской таможни уделяют особое внимание…

Фургон будет принят на таможне людьми Господина Ши и проконвоирован ими до места «аварии», где и будет подставлен под представителей милиции. Сейчас шла плотная работа по этому самому фургону, по официальной версии нагруженному контрабандным спиртом. Возле места аварии окажутся журналисты местных демократических изданий. По телевидению в тот же день пройдет «разгромная» телепередача, называющая адресатов груза в Литве и Калининграде. Будут произведены мгновенные эффективные аресты, сопровождаемые совершенно истерической кампанией в средствах массовой информации в Калининграде, Москве, Варшаве, Германии.

Подставив господина Лемке и его литовских друзей, мы уже внесли некоторую дезорганизацию в планы противника, и в другое время операция «Регтайм» была бы отложена. Но только не сейчас.

Человек из Германии

Перед началом всякой большой операции наступает момент, когда практически невозможно скрыть прохождение интенсивного потока информации. При этом «штабы», естественно, не раскрываются, но их примерное местонахождение определить можно. В данном случае нас интересовал резидент «дружественной» немецкой стороны. Это ее щупальцы повсюду, капилляры, присоски, глаза и уши. Что деньги? Деньги приходят и уходят. А Германия здесь. Диаспора, данцингский коридор, который при благоприятном стечении обстоятельств снова может заработать, чиновники в мэрии, лобби в областной думе.

Прямые резиденты американские имеют место быть. Не хочется Дядюшке Сэму Великой Германии. Не хочется Великой России. В данном случае не дотянуться «дружественным» штатам до Кенигсберга-города. Серьезные межправительственные разногласия значительно осложнили взаимоотношения не только двух этих стран, но и их сателлитов. Янки — гоу-хоум. И черт их знает, о чем говорил с канцлером Колем «Меченый» и на чем они ударили по рукам. Громада Горбачев-фонда нависает над Москвой. Терра инкогнита.

Но сейчас нужно выкинуть из головы геополитические химеры. Через нелепый прокол Отто Генриховича Лемке на его наследственном хуторе мы вышли на его прямого и непосредственного начальника. Сказать, что остальное было делом техники, — значит, слукавить. Но круг сужался.

Программа Гамбургского университета, долгосрочная и масштабная, предусматривала и экстраординарные обстоятельства. В ней были заложены возможности форсирования событий. Прикладные варианты разрабатывались в Геттингене. Возникла необходимость состыковки.

Некоторое время назад состоялся, в принципе, итоговый семинар, который проходил на одной из военных баз бундесвера. О чем там говорилось, осталось для нас неизвестным. Но удалось получить полный список участников с немецкой стороны, вычислить кураторов. Через некоторое время некоторые из участников выехали в составе разных делегаций и в частном порядке в Калининград, Москву, Вильнюс. Здесь, на своей территории, появлялась возможность отслеживания контактов и прослушивания.

По списку контактов первого уровня со стороны Калининградской области проходило двадцать человек. Теперь отслеживались контакты второго уровня. Все общавшиеся с гостями из Германии каким-то образом продолжали существовать, перемещаться, встречаться. В том числе друг с другом.

Наконец осталось только шесть фамилий в списке. Все они представляли деловой мир города.

Консалтинговая фирма «Балтоцентрик», «БАЛТ-АУДИТ-КДТ», «Деловые люди Балтии», «Хинди-ЛТД» (консалтингово-лизинговая фирма), специальное конструкторское бюро по автоматике и частный коммерческий банк «Заря». Хороший набор. Перспективный.

Наконец в списке осталось три фамилии. Условно мы назвали их: Банкир, Инженер, Аудитор. Можно было предположить, что все они задействованы в «Регтайме». Немного позже эта догадка подтвердилась. И здесь удача вначале повернулась к нам, а потом рассмеялась жестоко и нехорошо, уходя, поглядывая вполоборота.

Большой зал Филармонии. Симфоническая фантазия «Дочь Похъелы». Вещь редчайшая и редко исполняемая. В зале находятся все три объекта. Банкир, Инженер, Аудитор. Проведена глубокая проверка всех троих. Никаких немецких корней нет и в помине. Все трое отличаются высочайшей степенью развития интеллекта, некоторым образом чувствуют свою невостребованность и неполноценность. Это и стало главной причиной их вербовки немецкой стороной.

Они сидят вместе, не скрываясь. Почему бы деловым людям, хорошо знающим друг друга, не посетить в свободное от забот и финансовых рисков время учреждение культуры? Сидят они в пятом ряду. Места — одиннадцатое, двенадцатое, тринадцатое. Сидят спокойно, изредка переговариваются.

Я решил послушать эту музыку. Несколько моих людей находилось сейчас в зале, несколько — снаружи.

Мое место — в ложе. Зрителей немного. Видеть людей в зале Филармонии сейчас противоестественно. В стране все меньше остается тех, кто может исполнять музыку. Те, кто может ее слушать, еще остаются. Поэтому, когда блистательно одетый человек присаживается слева от меня и начинает комментировать то, что происходит с прекрасной дочерью Севера, я искренне рад.

Старый мудрый Вяйнемейнен, пораженный дивной прелестью дочери Лоухи, зовет ее с собой.

За того я замуж выйду,

Кто мне выстругает лодку

Из обломков веретенца,

Из кусков моей катушки…

Но бедный Вяйнемейнен забыл нужные заклинания.

— Вы слышите валторну? Нет, вы слышите?

— Вроде бы да.

— Разделенные скрипки в высоком регистре… А духовые какие. Рубленые фразы… А арфа. Нет, это чудо. Это уже не Сибелиус. Это Римский-Корсаков. Нет, это классно.

— Вы музыкант?

— Нет, что вы. У меня другие увлечения… Впрочем, как и у вас.

Я внимательно смотрю на своего случайного спутника.

— Нет, это чудо. В наше время. И такое…

— А вы, наверное, человек от культуры. Творческий.

— Я, как и вы, здесь по… по нужде. Вы ведь из необходимости?

Мне начинает не нравиться этот разговор и этот господин. Моя ложа контролируется. Ничего неожиданного произойти не должно.

Антракт. Я никуда не выхожу. Читаю программку. Господин, тонкий ценитель Сибелиуса, покидает свое место. Вот он машет мне рукой из зрительного зала. Начинается второе отделение. Вся троица — на месте. Все, о чем сейчас говорят они, прослушивается. С их стороны это не бравада. Совещание перед началом большого дела. Почему в театре, предстоит узнать. Кто-то должен подойти к ним. Переброситься парой слов. Или после концерта они отправятся в какой-нибудь бар, сквер, ресторан, на яхту? Мое присутствие здесь безопасно. В должность вступил недавно, провалов и проколов не имел, пока не раскрыт, досье на Западе отсутствует. То есть там знают, что я есть в принципе, но без персоналий. Наша группа будет засвечена очень скоро. Иного быть не может, но пока мы обладаем всеми преимуществами нахождения в резерве. Кто ты, знаток светлого отражения сумрачного эпоса не очень далекой, но северной страны?

Затемнение перед финалом. Наконец зал встает, и раздаются аплодисменты, необходимые и неизбежные. Наши господа сидят себе, не аплодируют. Я еще некоторое время остаюсь в ложе, жду, когда они поднимутся. Уснули, что ли? Наконец истерический женский крик разрывает благочестивую и трогательную тишину. Мне лучше не оставаться сейчас в зале. Я выхожу и уезжаю.

Вечером слушаю доклад. Все трое, Банкир, Аудитор, Инженер, — заколоты прямо в креслах. Три мастерских удара шилом под левое ухо, в сердце (под лопатку) и под правое ухо. По всей видимости, одним и тем же человеком. Действительно, за спиной у них сидело двое. А всего было занято пять кресел в этом ряду. Один подстраховывал, другой колол. Шило найдено здесь же, в проходе. Сейчас зал полон сотрудников милиции и ФСБ. Для Калининграда подобное событие — явный перебор. Город уже наполовину немецкий. Тихий, вялый. Мозги промыты, души куплены. Ждет возвращения хозяина.

Почерк и орудие те же, что при убийстве Чапаса. Значит, и заказчики те же. Кто ты, господин из филармонической ложи? От кого ты принес черную метку?

Таким образом, мне предложено в это дело более не соваться. Выйти из него. Концы обрублены, и в воду. И больше в резерве нет ничего. Мы раскрыты.

Нас могли сдать сверху, могли «вытащить» кого-то из наших людей. Возвращается обычное состояние души — измена.

Примерно сутки мы анализируем фонограммы разговоров трех покойников. Зацепиться не за что. Только одна фраза, содержащая в себе нечто: «Охотовед знает Артиста». Охотовед — это кличка Бухтоярова. Так называли его в Петербурге.

Зверев в компании Штока скоро будет под городом. Работы им там дней на пять, судя по количеству продуктов в сухом пайке. Бухтояров физически не может быть наверху. Он тоже там. Под землей. Но у него свой коридор, своя пещера, свой бункер. И в то же время он вышел на Штока через своих людей. Шток — это не пионер. Есть сведения, что из походов часто группы возвращаются в неполном составе. Но всегда с товаром. Работа у них тонкая. Всякое возможно. В том числе и выяснение отношений с применением всех видов оружия. А какое оружие спрятано на последнем уровне, не знает и Шток. Знает узкий круг лиц в Германии. Знают архивные папки где-нибудь в Подольске или Ярославле. Самые главные советские архивы не в Москве. Тот, что содержит в себе данные по старику Олегу Сергеевичу, отыскался в Самаре.

…Наконец на следующий вечер меня зовут к телефону.

Называют по имени и отчеству.

— Вы бы не могли посмотреть сегодня одну телепередачу по городскому телеканалу? В двадцать два тридцать пять.

И все. Трубка не брошена, а плавно положена на аппарат. Голос приятный и знакомый.

В двадцать два тридцать пять я вижу на экране господина из ложи. Это пресс-атташе российско-американской фирмы, занимающейся совместными исследованиями в области тонких компьютерных технологий.

«Добрые отношения между администрацией области и нашей фирмой, за которой стоят две великие страны, говорят о многом. Наши отношения крепнут и, несомненно, выдержат проверку временем в будущих деловых баталиях. И мы, я имею в виду представительство фирмы, крайне отрицательно относимся к попыткам возможного вмешательства в наш, такой успешный, бизнес. Этот город заслужил лучшей судьбы. Время — вперед!»

Теперь все просто, понятно и нагло. Мне указано на место, которое должно занять, согласно купленному билету.

Некто Самотейкин Давид Львович выступил в роли посредника. За ним стоит резидентура нашего заокеанского партнера. А это значит, что в операцию «Регтайм» вмешивается еще одна сила. Что и должно было когда-то случиться. А то, что эмиссары иностранных разведок не просто разгуливают по нашей земле, — дело обычное. Хотят — выступают по телевидению, хотят — устраивают роскошные убийства в Филармонии.

— Теперь подождем колеса.

Шток присел на корточки, зачертил прутиком по земле, стал похож на взводного, объясняющего задачу. То ли спецовка, то ли штормовка ладно пригнаны, взгляд умный, осторожно настойчивый.

— Кстати, познакомьтесь. Это — Иван Калита, а это — Гурзуф. Себя назови, как хочешь. Только потом не отказывайся.

Товарищи Штока по катакомбным делам — словно оттиски с него самого. Зверев давно заметил, что когда долго общаешься с кем-то, работаешь сутками или просто сидишь в одной комнате и перебираешь бумажки лет так пять, то некоторая нивелировка внешности и привычек имеет место быть. А эти — по лесам и катакомбам. Процесс более интенсивный.

— Как тебе пиво наше? — спросил Гурзуф.

— Так себе.

— Ну, это ты напрасно. Сам-то откуда родом?

— Питерский.

— Питерский так питерский. Мы не настаиваем.

— Долго ждать-то?

— Чего?

— Колес.

— Да нет. Отдыхай пока. На солнышко смотри. С неделю не увидишь.

— Значит, три дня туда, три обратно?

— Ты бы про пиво лучше рассуждал, — прервал Шток Гурзуфа.

— Ясно-понятно. Тебя звать-то как?

— С этого и начинать бы. Юрий… Петрович.

— Хорошее имя. А главное — редкое.

— Или Петр Юрьевич.

— Тоже неплохо. Ты в Литве был когда?

— Зачем мне в Литву? Я русский. Мне и тут хорошо.

— Тут разве Россия?

— Ну, как скажете. Вам виднее.

— Так что, в Литве пиво слаще?

— Вот именно.

— Пиво пиву рознь. Ты в Клайпеде был когда?

— Клайпеда — это где?

— На берегу.

— Нет, не был. Я вообще в Литве не был.

— А почему?

— Не хотел.

— Так из Питера до Вильнюса — ночь.

— Не знаю, не проверял.

— Не знаешь так не знаешь. Слушай про Клайпеду и моего друга Йонаса.

— Излагай.

— Была там автопоилка классная. Теперь ее нет, и Йонас скончался.

— Почему?

— Старый был. Вот входил он в пивнушку и с порога нам говорил: «Привет!» Потом он брал кружку с подноса и винегрет покупал.

— Какой же в пивнушке винегрет? Первый раз слышу.

— Тот был винегретом особенным.

— С селедкой?

— Со скумбрией.

— Литовские штучки.

— Так был все же в Литве?

— В Латвии. Наверное, примерно так же.

— Не скажи. А где в Латвии?

— В Риге.

— И что в Риге?

— Пиво дрянь. Солодом отдает.

— А я люблю.

— А почему автопоилка?

— Автомат пивной. Бросишь двадцать копеек, и получай пенного. У вас в Питере не было, что ли?

— На Мира была и на Печатников.

— А теперь?

— А я там давно не был. Лет пять.

— Не был так не был. Ну вот. В автопоилках публика собирается из тех, что проще. Вернее, собиралась. А разговоры какие шли. О рощах вселенских. Там и по сто можно было принять. Исключительно за Литву. Время было такое. Эйфория. Потом автопоилку закрыли. Сделали цивильный бар. Голоса никто не повысит, четвертинку не достанет из портфеля. Вот она, Литва. Самостийная. Бар есть, а нет радости. Вошел я туда, девки стоят за стойкой, юбки до пупа. Такие худые, что выть хочется. Чеки накалывают и чертят ноготками в пивных лужицах на стойке.

— Ты прямо поэт какой-то.

— Взял я две кружки, сел в уголок. Занавес, стереоколонки, музыка спокойная. Народ доброжелательный. Литвин, человек сложный. В нем титульная нация не состоялась. Могли бы жить сейчас под Вильнюсом, а не под Москвой.

— А думаешь, лучше бы было?

— Все равно бы угробили Россию. Не могли не угробить.

— И что же Йонас?

— А он все видел на двадцать лет вперед. Мудрым был и наитишайшим. Выть хотелось от его мудрости. Ты про Чюрлениса слыхал?

— Художник? Видел альбом.

— В Каунасе?

— Да не был я в Каунасе! — озлился Зверев. А если бы и был, не сказал бы.

— Это по-нашему. По-старательски. Лишнего говорить не надо. Да успокойся, никто тебя не упрекает. Но вот Йонас говорил: «А что Чюрленис?» А мне казалось, он говорит: «Быть или не быть?»

— Что он, принц, что ли?

— Йонас-то? Круче. Художник.

— Тьфу.

— Вот тебе и тьфу. Однажды он меня из пивнушки повел в мастерскую. Канал, хмурый птичий клекот. Дверь серая.

— Дерматиновая.

— Где ты серый дерматин видал?

— У меня серый дерматин на двери.

— На какой улице?

— Не важно.

— Правильно. Лишнего не надо говорить. В коммуналочке жил Йонас. В ней, родимой.

— А у литвинов были коммуналки?

— Да еще какие. А там — совершенно чудесные холсты. Ты верь мне, Петр Петрович из Питера. Давно там не был?

— Пять лет.

— Правильно. И не говори никому.

— Он сейчас, должно быть, состоятельный литвин?

— Если бы так. Я был последним, кто этого Эль Греко с литовской фамилией видел. Он вначале картины сжег, а потом умер через денек-другой. Как бы сам по себе. Юродивый. Раскаявшийся грешник. Я потом уезжал на «Икарусе» из Клайпеды и знал, что туда не вернусь.

— Сильно ты, Гурзуф, задвигаешь. Для свежего человека слишком сильно — отстань от него.

— Велено отстать, и я отстал.

Через двадцать минут подошел транспорт, «девятка», кофе с молоком. Шток велел Звереву оставаться пока на месте. Груз с ними был основательный, да плюс пассажиры. Тяжеловато для «девятки» решил Зверев и не ошибся. Вся компания была уже в машине. Они там еще беседовали некоторое время, и вдруг машина тронула с места, пошла, Зверев привстал, сделал было шаги какие-то вслед бригаде криминальной, но той и след простыл. Тогда он решил ждать. Должен был Шток за ним вернуться. Так они не договаривались.

Прошло еще два часа. Шток не приехал. Нужно было возвращаться в город, только уже не к Наджибулле. Возможно, его отследили именно там.

Окраина как окраина. Пустырь со следами сгоревшего соляра. Трасса рядом. Что-то белеет впереди. Как будто поле из одуванчиков. Хотя какие сейчас одуванчики? Кажется, прошло время. Или не прошло? Он пошел по гари, по консервным банкам, по траве и… точно. Тончайший слой белых мимолетных цветов.

Как будто свет на краю земли. А это и есть край. В прямом и переносном смысле. Он почувствовал в предсердии легкую боль. Он так давно хотел этого и так долго шел к нему. Нет ни Штока, ни Наджибуллы, ни Охотоведа, ни операции «Господин Ши». Нет ничего. Только окраина Кенигсберга на исходе двадцатого века и поле из одуванчиков. Зверев вошел в него, и ветер наклонил стебли, а ему показалось, что поле откликнулось.

Что оно делает? Собирается вознестись? А успел ли покаяться? Он носком ботинка ударил по белым головкам. Ветер подхватил пух, понес.

Словно подвенечное платье, подумалось ему. И тут же пришли прошлые женщины. Электрички, спальни, квартиры. Последней была Гражина. Теперь прах ее, кокон обгоревший после судмедэкспертизы, зарыт в братской могиле, где-нибудь на спецкладбище.

Зверев стал вспоминать, как все у них было тогда, в избушке под Питером, с печью, сыроежками и моховиками на сковороде, потом в Литве, в том городке со смешным названием. Почему все эти словечки, которые так просты и понятны для литовцев и эстов, смешны ему? Ведь был же праязык. Единый этнос. Теперь какие-то наречия и неологизмы, смешные для чужого уха. А ухо-то не чужое… Сон столетий. Пыль времен. Там, в бункере, в питерском подполье, у них было это только один раз. У Зверева ничего не получилось. И они решили не возобновлять экспериментов на уровне могил.

Тогда у них все происходило крадучись, возле санузла. А почему тогда? Всегда было все крадучись. А утром Зверев радовался, что можно встать и уйти. Ведь это — не навсегда. Еще есть право выбора. Все можно изменить. Вот и белые химерические цветы ему посланы сегодня для того, чтобы тшету и тлен осознать. Не просто прервать нити тончайшие и мистические. Бог един во всех проявлениях. И дьявол — это тоже от Бога. Князь света, князь тьмы.

«Отпустите меня! Я просто хочу жить! Отпустите! Вы меня там слышите? Где вы? Там или там? Зачем я вам?»

Ответа не последовало.

А день совершенно кончился. Зверев погрузился в закат, и это было ответом ему.

Он погружался в закат, и мгновения эти были томительны до одури. Как будто поленья разгорались под ним.

Над лесом кровавились облака.

Как он ждал перемен. Чтобы хоть что-то изменилось. Хоть как-то. Чтобы просто жить. Но наступило время черной мессы. Оборотни проникли вновь в его временное жилище, и удавка искала его шею.

Кто накинет ее? Наджибулла? Шток? Охотовед? Или случайный человек в телефонной будке? Или проткнут печень, как Чапасу? Тот, с кем сидели за одним столом? Где пытошные клещи? Кто их вынет? Он уже физически различал веревку на шее и наручники на запястьях. Он так часто защелкивал их на руках других людей. Теперь они замкнутся на его руках.

Он вспомнил опять Гражину. На виске ее пульсировала отчаянная жилка, это было тогда, в Литве. Он тогда прижался к ней в предчувствии расплаты за краткое ощущение счастья. Уже будущий огонь охватывал их спины. Звереву повезло.

Пора уже было уходить отсюда и ловить попутку. Зверева еще что-то держало. Наконец он обмяк, присел на корточки, обхватил голову руками. Когда миры, сквозь которые он летел, остановились, он распрямился и пошел к дороге.

Машину поймать не удавалось долго. В ночное время редкий водитель возьмет попутчика. Вернулся он в полночь. То есть ровно в ноль часов, ноль минут.

Позвонил по телефону, оставленному на черный день. По контрольному. Теперь по цепочке неизвестные ему люди выходили на Бухтоярова. Через сорок минут подъехавшая серая «тойота» забрала его.

Рассказчик снова беседует с Олегом Сергеевичем

Дерматиновая дверь открылась без скрипа, даже язычки замков совершенно бесшумно скользнули, словно замки эти были обильно набиты хорошим маслом, а может быть, так и было. Старик стоял на пороге своей квартиры и решал, впускать меня или нет.

— Ордер есть?

— Я для частного разговора, Олег Сергеевич.

— У меня со временем туго.

— А времени нам много не понадобится. Минутное дело.

— Минутное можно и на пороге решить.

— Лучше впустите меня.

— А если нет?

— На нет и суда нет.

— Какого такого суда?

— Вам какой больше по сердцу? Особая тройка или суд присяжных заседателей?

— Суд времен и народов.

— Олег Сергеевич, позвольте мне речь, нет, не речь даже, а небольшое слово в свою защиту.

Старик на мгновение задумался:

— Разговор по душам будет?

— Вот именно.

— Тогда иди, мил человек, в гастроном. Я не платежеспособен нынче.

— Водку или коньяк?

— Там, в угловом, армянский есть. Недорогой и хороший. Проверено.

Так-то вот. Давно меня не посылали за бутылкой. Я вообще человек практически не пьющий.

В гастрономе беру то, что просил Олег Сергеевич. Повертев бутылку, сунув ноготь под этикетку, акцизную марку с пробки сорвав и покрутив ее так же, смотрю на продавщицу.

— Хороший, хороший. Клянусь.

— Тогда еще одну.

Потом сыру беру, сардин в масле, лимон, сервелата и, подумав, пачку пельменей.

Вполне вероятно, что старика сейчас в квартире уже нет. И вернется он сюда теперь не скоро. Если вернется вообще.

Дверь снова бесшумно открывается. Старик на месте.

Беседуем на кухне.

— Ты, молодой человек, что хочешь от меня услышать?

— Не много. Но крайне важное.

— Ты уж не обижайся, но ты — цепной пес режима. Ты слушаешь?

— А зачем же я пришел?

— Так слушай. Ты мне будешь говорить, что я ошибаюсь, что много есть честных людей, но нет решительного руководителя. Что все можно было решить тогда в нашу пользу.

— Когда?

— Не придуривайся. В девяносто первом.

— Наверное, можно. Вы-то как думаете?

— Силами одной роты. Только роты не простой.

— Вы закусывайте.

— Так тебе же лучше. Если захмелею и начну языком помахивать.

— Вы мне в здравом уме нужны. И в почтенной трезвости.

— А вина что столько взял?

— А чего ж вам будет с двух бутылок?

— Тоже верно. У тебя звание какое?

— Подполковник.

— Покажи документы.

— Так там же звания нет. И контора правильно не указана.

— Корочки давай.

Он долго рассматривает то, что просил, кажется, остается удовлетворенным. Наливает еще по стопке, ставит на газ кастрюльку с водой.

— Кушать хочется. Ты слушай, мил человек, про мою мечту. Фантазм мой слушай.

— Я весь внимание.

— Через коридор во времени попадает к нам рота с той войны. Обычная маршевая рота. Только что с переформирования.

— Даже не из СМЕРШа?

— Это было бы вообще сильно. Только где же столько людей собрать? СМЕРШ был товаром штучным. А уж потом — группы поддержки, роты, взводы… И вот идет рота по Москве, основательно так, толково идет. А все думают, что ряженые из «Мосфильма».

— Никакого «Мосфильма» нет уже.

— Ну, праздник какой-нибудь. Ряженых мало, что ли?

— Хватает.

— И вот идет рота, купюры СКВ под сапоги падают.

— А где они их возьмут?

— Ну, пункт обмена подломят.

— Так их тут же ОМОН и МУР прихватят.

— Так рота-то простая, а с ней кто-нибудь из СМЕРШа. Ты «В августе сорок четвертого» читал?

— Приходилось.

— И что скажешь?

— Чушь конечно. Но впечатляет.

— Все, конечно, было несколько не так. Но написано талантливо. Поэзия труда передана. Есть удачные фрагменты.

— Вы-то на пузе ползали по лесу? Окурки собирали?

— А ты разве не ползал?

— А как же без этого?

— Так ничего не изменилось?

— В ремесле — ничего.

— И враг тот же?

— И враг тот же!

— И как он теперь называется?

— Как и тогда. Новый мировой порядок.

— Вот. Это по-нашему. Полковник.

— Вы мне звездочку добавили. У нас с этим туго.

— Как и тогда.

— Вы-то большую Звезду хапнули.

— Что значит «хапнул»?

— Виноват.

— То-то же. И вот, впереди роты идет как бы Алехин, Таманцев рядом, а потом они скрытно проникают, ну, где-нибудь, где будто бы все шпионы заседают. Отчитываются перед Всемирным Банком реконструкции и развития. Ну, к примеру, во Дворце съездов.

— Скорее, на правительственной даче.

— В Ново-Огарево.

— Вот. Годится. Или в Барвихе. Будто бы на праздник этот ряженый приехали эмиссары и принимают отчет.

— И дальше что?

— А дальше молниеносная операция захвата.

— Так там же охрана. Все по высшему классу.

— А Таманцев с Алехиным — это не высший класс?

— И что? Они правительственную охрану снимут?

— А почему нет?

— Не смешите меня. Если только им не помогут…

— А кто может помочь? Вот ты бы взялся?

— Сложный вопрос. Подумать нужно.

— Думать не нужно. Нужно наливать и пить. Вот и пельменчики поспели.

Старик оказался парнем веселым и невредным. Его бы со Зверевым Юрием Ивановичем посадить за один стол. Они бы пришли к консенсусу.

— Так ведь там еще американская охрана будет. Два кольца.

— Американцы против наших — никто. На Эльбе били их лопатками и прикладами. И на Кубе били.

— Про Кубу откуда знаете?

— Куба — это самая большая головная боль временного оккупационного режима.

— И вы знаете почему?

— А как же? Сказать?

— Да я и так знаю. Дальше-то что? С Таманцевым?

— Ну, все взяты. Все. И рыжий, и толстый, и мальчиш-кибальчиш.

— Плохиш.

— Ну да. И их увозят.

— Куда и как? В бронетранспортерах?

— В голубом фургоне.

— Может, в зеленом?

— Нет, в голубом.

— Да что за фургон еще такой?

— Специальный фургон.

— Так ведь если выехать дадут, так и досматривать станут.

— Ты про роту забыл? Она обеспечит путь отхода. К коридору во времени.

— Так. А она разве не перебита?

— Где?

— При штурме правительственной дачи.

— Нет. Ты думаешь, какой должен быть процент потерь?

— Восемьдесят пять.

— Ну, это ты маханул. У меня бы было — сорок.

— Ну пусть сорок. Коридор-то далеко?

— В том-то и дело, что нет. И все генеральные шпионы с кляпами во ртах и веревкой на запястьях.

— А потом?

— В городе паника. Кое-кто вообразил мятеж в дивизии Дзержинского и двинул в Шереметьево.

— А фургон?

— А волшебная дверка скрипнула и пропустила его. А те, кто обеспечивал отход, рассредоточились по городу и автономно ложатся на дно. Потом — ждут наших.

— Наши, это кто?

— Красная Армия.

— Хорошо. Откуда она возьмется?

— Из регионов. Двинет из Приморья и сломает геополитическую игру.

— Газету «Завтра» любите читать?

— Я вообще газет не читаю.

— Не верю. У вас подшивки на антресолях.

— Ах да, ты же обыск проводил. Ну, было дело, покупал. Теперь — нет.

— Почему?

— Ошибаются часто. Народ спровоцировали в девяносто третьем.

— А тогда что произошло? Кто был человеком Президента в Белом доме? Который из двух? Или оба?

— Поболе.

— То-то же. Это вам не кубинские секреты. А Кастро если привлечь? Получилось бы?

— Кастро — человек умный. Встревать не станет. Отсидится.

— Так. А с фургоном-то что?

— Фургон прямо в Москву, в Кремль. К товарищу Сталину. Лично допросит.

— А потом?

— А потом по коридору во времени пошлет Красную Армию.

— А если без товарища Сталина?

— Без него не получится.

Тем временем мы усидели бутылки полторы. Коньяк легкий, мягкий и за такую цену. Случается все же иногда что-то хорошее.

— А нельзя в август тот или в тот сентябрь эту роту?

— Тогда бы никто ничего не понял. Нужно, чтобы народ осознал предмет своего заблуждения. Чтобы харей в дерьмо. Сами дали себе под ноги нагадить и на голову. На стол обеденный. А теперь говорят про социальную защищенность. Ты-то по какому делу? Ответь.

— По минутному.

— Тебе сразу отказать или поговорим еще?

— Лучше поговорим.

Старик прибрался на столе, отнес тарелки из-под пельменей в раковину, быстро помыл, отправил в сушку и чайник поставил на газ.

— Тебе чай или кофе?

— Это зависит от того, какой кофе и какой чай.

— Справедливо. Чайку задвинем. Не крепкого, но густого. Ты куришь?

— Нет.

— Молодец. Так слушай дальше. Ты думаешь, я мракобес? Стагнат? Старый пердун?

— Тогда бы с вами говорить было легче.

— То-то же. Я слез по Октябрю не проливал. Коммунистические подпалины на теле Родины мне больно было видеть.

— Взаимно.

— Ты меня не дразни.

— И не думаю.

— Так вот. Скажи мне, мил друг. Я же про товарища Сталина много такого знал, чего ни в одной книжке не написано. Понятное дело, не я один. Вот те, кто знает, как раз и не страдает графоманией. Но поверишь, мил друг, я с ним говорю по ночам. Все чаще. Когти и клыки демократии. До чего дошло, старики стали пайки с лагерными сравнивать. Оказывается, там сытнее было. Я и насчет паек знаю. И насчет гробов и цен на похороны.

— Вы большого изящества в изложении оперативных документов достигли.

Он осекся, посмотрел не на меня, в окно, чайник сорвал с горелки, сыпанул в заварочник, кипятку плеснул отмеренным движением.

— Так это для тебя оперативный документ? Записываешь, что ли?

— Нет. Был соблазн, но отказался. Шансы на получение нужной информации вычленением из бытового блока крайне малы. Я вам потом вопрос задам, а вы, если хотите, отвечайте. Или не отвечайте.

— Хорошо. Значит, нет СССР и есть только географический обрубок, по воле высших сфер все укорачивающийся, уменьшающийся в размерах. И по параллелям, и по меридианам. Грузия, как и встарь, свободна, и бывший первый секретарь штурмует санатории в Абхазии. А сулугуни — вволю.

— Да это же давно было.

— Скоро опять будет.

— Да, по всей видимости.

— Я вот по ночам тележурнал «Пентхауз» стал смотреть.

— И что?

— А ничего. Нравится.

— А что не нравится?

— А все. То, что переселенные народы назад потекли; то, что они города другими именами называют. То, что поезда под откос стремятся, а самолеты так врезаются в сопки, что потом от них даже пыли не найти. И то, что великие заводы не работают. Не дымят исторические трубы.

— А может, срок им вышел?

— Трубам?

— Заводам. Новые времена, новые технологии.

— Технологии продажи жилья. Освободившегося от строителей этих самых заводов. Но за это придется, мой юный друг, ответить.

— Но не мне же?

— А может быть, и тебе. Ты-то что за птица?

— Я как и вы.

— Что «как я»?

— Чтобы заводы дымили.

— По производству памперсов? Я вот говорю с товарищем Сталиным. Я ему говорю, что мы «преступные» работы Ильича изъяли, почти по-скотски. Что вместо них?

— Вместо них, очевидно, враг народа Троцкий.

— Даже зарифмовать можно. Троцкий-скотский хутор. Читал я книжонку. Занятная.

— А как здорово акцент копируют? Замечали?

— Чей?

— Товарища Сталина.

— А ты не заметил, что его теперь почти не копируют? Только вот Шендерович изредка. Думаешь, почему?

— Боятся.

— Правильно. Мистика истории. Тоннель во времени и голубой фургон. Когда на Красной площади идет концерт какого-нибудь педераста…

— Вместо парада…

— Вот именно.

— Берлинскую стену разрушили м…ки.

— Одна страна, одна нация. Все нормально.

— Ты думаешь?

— Конечно. Германцы — наша последняя надежда.

— А товарищ Власов — спаситель России.

— Вот именно.

— И вопреки законам общественного развития, вопреки доктринам истории вдоль Немана…

— И вдоль Преголе…

— А чего это ты про Преголе…

— Да вам же эти места знакомы.

— Мне-то знакомы. А вот ты-то что там ищешь?

— Судьбу.

— Чью?

— Как бы ничью и чью-то одновременно.

— А близкое видение будущего?

— Будет примерно так. Однажды впередсмотрящий…

— Кто это?

— Ну, кто там будет на вахте?

— А кто будет?

— Не важно. Ну, например, я.

— Хорошо. Продолжай.

— Однажды впередсмотрящий крикнет…

— «Земля!»

— Нет. Он крикнет: «Погасла!»

— Кто погасла?

— Не кто, а что. Звезда Люцифера. За гранью воды и неба погаснет звезда Люцифера. И в покинутые русскими балтийские порты вернется преданная вера.

— Какие порты имеешь в виду?

— Ревель, Мемель, Либаву, Ригу, Вентспилс, Кенигсберг, Тильзит.

— Так, так, так… и что потом?

— Следуя законам силы, права и истины, наши порты опять заговорят.

— А каким этот день будет? Безоблачным?

— Нет. В этот день пройдет дождь по всем историческим границам империи. По истинным. Мир не терпит пустоты, а приказ по флоту все еще хранится.

— Думаешь, есть приказ?

— И не только приказ. На тайных арсеналах есть последнее оружие возмездия. И в вахтенных журналах грядущего запишут этот день и фамилии младших командиров, которым приказ будет поручен.

— Так, так, так…

— На утренних причалах построятся десантники, которые будут горды возмездием.

— Ты хорошо это сказал. Я, кажется, верю тебе.

— А если верите, ответьте на вопрос.

— О том, что я искал и где нашел в тот достопамятный месяц в Восточной Пруссии?

— И за что получил Звезду Героя?

— И за что получил Звезду Героя.

— А что вообще происходит? Зачем все это? Лежит себе это нечто под землей, под бетонными плитами, в бункерах, куда ведут затопленные коридоры. И заминированные.

— И этими коридорами вот-вот пойдут хорошо знакомые вам личности.

— Кто бы это мог быть?

— Германцы. А может, литовцы с ними будут. А может, и американцы. Кенигсберг решено отдать, дедушка.

— Кем?

— А вы не догадываетесь?

— Ну, раз хотят, значит, отдадут.

— А что это вы территориями разбрасываетесь?

— Я же тут сбоку припека.

— Вот не скажите. Это же ваше главное дело жизни было. В том бункере.

— И что тебе даст этот бункер?

— Я вам оперативные планы открывать не могу. Будем в бункере раньше германцев, сможем сорвать операцию.

— Одну сорвете, другая пройдет успешно.

— Не пройдет.

— Почему?

— А вы с товарищем Сталиным поговорите ночью. О текущем моменте.

— Что, начнется?

— Уже началось.

— Поклянись.

— Да хватит, право…

— Обманешь, из-под земли достану.

— Да вы кому это говорите-то, вообще…

— Ладно. Не обижайся.

Примерно через два часа Олег Сергеевич начал говорить и рассказал мне многое…

Присутствие группы Штока в городе обнаружилось на следующий же день. Таким образом, и Бухтояров вынужден был вернуться в город. А город разительно изменился. Можно было подумать, все, кто был задействован в Москве, кто перекрывал Звереву пути ухода, кто выпустил все же его и Бухтоярова, оказались сейчас в Кенигсберге. К вечеру следующего дня выяснилось, что команда Штока, видевшая Зверева, используется Господином Ши на все сто. Каждому придали группу сопровождения, и теперь все четверо перемещались по всем злачным местам, выезжали по предположительным вариантам в гостиницы, на вокзалы. Фотографии наших героев сопротивления красовались на всех стендах «Их разыскивает милиция» как чрезвычайно опасных преступников. Наконец прошли ориентировки и по телевидению. Вначале в сводках МВД, затем просто в городских новостях. Каким образом они могли сейчас помешать Господину Ши и его немецким друзьям? Только иррациональным. Но в руках Бухтоярова находилось содержимое герметичного сейфа из пруда господина Лемке. Или Ивана Пирогова. Кому как больше нравится. И вот это, кажется, могло помешать. Наконец квартира, где скрывался Юрий Иванович, была обнаружена, и более того, на квартиру эту имел неосторожность, впрочем, какая к черту неосторожность — необходимость прибыть и Бухтояров. Ловушка захлопнулась. Одновременно были арестованы люди из прикрытия Бухтоярова в МВД. Наджибулла ушел. Пока…

— …Ну что, Юрий Иванович, боишься смерти? — спрашивал на блокированной квартире Зверева его давний товарищ по некоммерческому риску — Охотовед.

— Боюсь.

— Только нас прежде пытать будут. По полной программе.

— Чертежи искать?

— Точно.

— А они не здесь.

— Вот именно.

— Ты как думаешь, слушают нас сейчас?

— Естественно. Направленным способом через стекло. Возможно, уже есть нашлепки на двери, или рассверлены полы в квартире наверху.

— А как думаешь, что там слышно?

— А ничего.

— Верно. Я генератор помех включил. У меня много всякого добра с собой. Видишь, какая огромная сумка? И, однако, давай поспешать. Думаю, у нас времени около часа. Они сейчас ждут указаний, а указания не спешат. Требуются согласования. Нам же лучше отсюда выйти. Так что теперь в этом городе со спорной судьбой мы одни. Активисты из сочувствующих не в счет.

Не следовало пускать в эту квартиру Бухтоярова.

Потому что в данную минуту он облачался в спецсредства защиты, которые рядовой обыватель в свое время очень часто мог видеть на бойцах группы «Альфа».

Несколько ранее…

Поход Штока в направлении преисподней остановили люди Господина Ши из ФСБ. В приватной беседе, буквально перед самым походом, они настоятельно не советовали не только брать Зверева с собой, но и вообще никуда сейчас не ходить. Вернуться домой, вещи распаковать, заниматься каким-нибудь спокойным невредным делом, но при всем при том и нечто вроде подписки о невыезде взяли.

Шток — человек серьезный, жизнь повидал, приключений не ищет. Есть у него свой маленький бизнес, отложено кое-что на будущее. Приходят начальники, уходят, а то, что под землей, остается, и никто, кроме Штока, лучше это хозяйство не знает.

Шток — человек совсем не простой. Знаком с закрытыми документами. Во время всеобщего бардака и открытия сейфов, которые, впрочем, потом закрылись, добрался до папок и протоколов об изучении того хозяйства, что под Кенигсбергом оставалось, и не только под ним. Работал тогда то ли лаборантом, то ли электриком возле этих бумаг. Экспедиции в свое время предпринимались масштабные. Но сразу после взятия города специальные группы немцев ушли по коммуникациям вниз, к объектам. Город пал слишком быстро. «Запереть» объекты не успели. И начались бои местного значения. «U»-образные колодцы, «W»-образные, третьи уровни, четвертые, вода, появлявшаяся невесть откуда, мины, газ и кое-что еще, после чего всякие работы были прекращены, поскольку реальная возможность попадания боевых отравляющих веществ внизу существовала. Потом под городом оказались и литовцы, которых СМЕРШ выдавливал из их родных лесов и бункеров. Прекратился интерес русских к «хозяйству», прекратились и бои с «оборотнями». Хранители очага еще некоторое неопределенно долгое время работали под землей, а сделав свое дело, наглухо закрыв проходы, построив многоступенчатую защиту, ушли, растворились как бы сами по себе. Но ушли не одни. Как-то очень некрасиво, впопыхах покинули этот мир многие из тех, кто имел отношение к экспедициям в запретный мир. Кто опился трофейного или своего шнапса и не проснулся, кого пристрелили на охоте, кто утонул в огромной ванне бывшего хозяина во время неизбежного сердечного приступа. Время не пощадило ни генералов, ни старшин, ни младших чинов. Личные дела «ловцов жемчуга» были у меня в работе достаточно долгое время. Они просто-напросто были зачищены, как это теперь называют и как называли, впрочем, и тогда в специфической среде.

Но как выяснилось, таинственные стражи подземелий не только не ушли вовсе. Они умудрились обеспечить преемственность поколений. Время шло, менялась таинственная вязь облаков над городом, забывалось прошедшее, происходили разнообразные и важные события, и те жители, что поселились теперь в старых домах и в новых, продолжали хранить память о чем-то смутном и запретном. Ближе к семидесятым походы вниз возобновились на самодеятельном уровне. Наступало время «черных следопытов». В городах — паленые джинсы, в лесах — карабины и «шмайсеры». И тут выяснилось, что на путешествия под Кенигсберг — табу. Не один десяток любопытных голов пропали без вести или было найдено с видимыми следами насильственной смерти или без оных. И все. Походы прекратились.

Настойчивость в поисках янтарной комнаты так же не поощрялась, и, по всей видимости, идеолог и главный следопыт, прославленный мастер политического детектива, покинул мир иной не по своей воле.

Но сам образ и символ-то каков. Нет никакого Третьего рейха, есть, впрочем, ортодоксы от нацизма, но Калининград-то город советский. Там камня на камне не осталось ни от чего. Жители интернированы. Новое поколение — младое и дерзкое. А стражи есть. Мистика истории.

И наконец приходит время ответственных решений. Область продана, и новые хозяева готовы взять ее под контроль. Впрочем, на роль хозяев претендуют не только те, кто имеет некоторое право на эти дюны и это небо. Во время заварушки может всякое произойти. Батальоны развернуты, авиамоторы прогреваются, боезапас получен, деньги положены на счета, семьи готовы к вылету в безопасные места.

Бухтояров, в тщетной надежде помешать скольжению гранитных глыб на ледяном склоне, успевает вырвать в прямом смысле из рук господина Лемке схемы и планы того, что находится под городом. Аккуратные кальки, вычерченные уже не существующими лейтенантами и капитанами прямо на объектах. Там линии не совсем прямы, но нанесено все абсолютно точно. Именно за этими бумажками, что находились в герметичном сейфе на дне родового пруда, и пришли немцы на хутор. Именно им помогали не простые литовцы, а спецы из закрытого отдела Департамента охраны края, впрочем обреченные на зачистку сразу после акции. Бухтояров выполнил за других эту работу. А Пирогов закончил, утопив тела в болоте.

То, что так интересовало немецкую сторону, то, что мечтали взять в руки американцы, то, к чему стремился Бухтояров, последний солдат империи, — не могло быть добыто без «черного следопыта» Штока. За все годы путешествий по коллекторам, тоннелям и пещерам он наработал свою схему. Что-то было взорвано, что-то осело и обрушилось. Куда-то соваться нельзя было вовсе. Шток освоил ближнее пространство идеально, это подтверждали в свое время его подельники. То есть выйти на «объект» по старым схемам было настолько затруднительно, что легче назвать это словом «невозможно».

Головоломка должна была вот-вот сложиться. Шток находился под колпаком. Бухтояров должен был выйти на Штока. Люди уже не Господина Ши, а немецкой разведки должны были захлопнуть мышеловку и получить обе половинки схемы — старые материалы и те, что были у Штока. Американцы собирались выхватить вытащенные из огня каштаны. Мы, естественно, должны были поддержать отечественных искателей истины. Это знали все заинтересованные стороны, и потому под колпак нас допустить не должны были никоим образом.

Наджибулла находит Штока

Шток растерялся. Его прогулки по трубам, коллекторам и бункерам, видимо, закончились. Все проходит. Прошло и это. Первые восторги юности, романтика подземных горизонтов, легкие деньги, трудовые деньги, тяжелые деньги.

Он еще застал времена кладов. Уехавшие в Германию немцы прятали ценности в самых разнообразных местах. Кто-то из них рассчитывал вернуться, кто-то ушел на луга счастливейшей охоты, кто-то передал свои секреты, кто-то не успел. Последнюю «заначку на бедность» он вынимал шесть лет назад. Вначале долго «прокачивал» ситуацию, проверял, не подставка ли, готовил варианты отхода. Многие из его коллег попались на «подсадках». Свертки, запаянные банки, а то и сундучки доставали, а потом пропадали без вести или в дорожно-транспортных путешествиях.

Механика дела была такова. Хозяин «заначки» находил исполнителя, через третьих лиц. После войны оставались немцы на бумажной фабрике в области, еще в нескольких местах, где без них обойтись было затруднительно. Нужно было принять хозяйство каким-то образом у старых хозяев, и хозяйство немалое. Были и прямые «ходоки» из-за границы. Это — тема для отдельной эпопеи.

Со временем отфильтровались авторитетные бригадиры, которые брали на себя заказ, искали подельников. Старались обходиться без крови, что не всегда получалось. Потом бригадир исчезал, часто с ним исчезала доля помощников. Такие бригадиры больших шансов на успех не имели. Кенигсбергская земля — тесная. А вот те, кто работал честно, ходили в «командировки» не раз и сделали себе состояния. Небольшие, но твердые. А кто-то и очень твердые. Но в большинстве случаев все происходило примерно по такому сценарию. Поездка в какой-нибудь городок, рекогносцировка, разведка, отвлекающий маневр, поиск, изъятие.

Последняя акция шесть лет назад, в Зеленоградске (Кранце), позволила Штоку заработать.

То, что их интересовало, находилось под полом медпункта в санатории. Работали они втроем. Хотели было ночью просто выдавить окно, но медсестрица завела дружка, и они именно в этом медпункте встречались. Немолодая медсестрица, лет тридцати. И дружок аналогичный. Уходили они под утро, и оставалось еще часа два-три для выполнения работы, но санаторское хозяйство сложное, день начинается рано.

Работали днем. Шток перерезал телефонный провод так, что сразу и не понять где. Потом они с сумкой, в которой отвертка и вольтметр, вошли в медпункт, сказали, что ищут обрыв кабеля. Женщину вызвали в подсобку и попросили переставить какие-то коробки. Пока суд да дело, Шток в известном ему месте (двадцать сантиметров вправо от камина) вынул паркетины, мастерком штукатурным разрыл подсыпку, вынул тяжелый дубовый ящичек.

На глазах изумленной хозяйки из медпункта вышел с ним наружу, пробежал метров сто и сел в автомобиль.

Шток вел себя честно с заказчиками. Но когда ящичек раскрыли, он готов был завыть. Наверное, лет за пятьсот в нем были уложены семейные драгоценности. Золото, бриллианты, подвески, колье. И золотые монеты всех стран и народов.

Он получил свою долю в долларах, расплатился с командой. Тогда-то и прикупил себе эту квартиру на Тихорецкой, возле ЦПКиО имени Гагарина. Визен штрассе. Купил ее на подставное лицо. Никто не знал про это «дупло». Прописан он был в другом месте. Даже семья не знала про это местечко. Шток работал на станции техобслуживания на Московском проспекте. Деньги и там были хорошие. Желающих устроиться на такую работу хватало. Уходя под землю, он брал отпуска за свой счет, якобы халтурил. Про ремесло второе на работе если не знали определенно, то догадывались. Механиком он был классным и после отпусков «выставлялся». Претензий от начальства не было. Квартплату платил раз в год, сразу за двенадцать месяцев. Появлялся здесь только один. Отдыхал. Отлеживался. Лишь самые близкие люди могли попробовать отыскать его здесь, и именно близких людей Штока «поставил на конвейер» Наджибулла. Понацеплял «жучков», сел на телефоны, не брезговал прямой слежкой. Когда уже потерял надежду, вывез одну из женщин Штока за город, запугал, довел до истерики и узнал-таки адрес.

Потом отловил другого знакомого поисковика, лично бил его по почкам и заставил поехать с собой на Тихорецкую, позвонить, назваться. Когда Шток открыл дверь, они со Зверевым ворвались в квартиру, уложили хозяина лицом на ковер, произвели обыск, оружия не обнаружили, разрешили подняться и сесть!

— Хорошо живешь. Чисто, — завел разговор Зверев.

— Как привык, так и живу.

— А людей бросать на обочине тоже тебя папа с мамой научили?

— А ты не тот человек, за которого себя выдавал.

— Ладно, ладно. Вставай. Садись вот на табуреточку. Один живешь тут?

— Один.

— Покой любишь?

— Люблю.

— Здоровье бережешь?

— Берегу.

— К труду и обороне готов?

— Всегда готов. За чем пришли-то?

— За тобой.

— Совершенно напрасно.

— Ты думаешь, напрасно? — спросил Зверев Наджиба.

— Я думаю, что очень своевременно мы пришли. И оюбоюдополезно — ответил Наджиб.

— Я так не думаю. Где этот? — сказал Шток.

— Какой?

— В дверь который звонил.

— В надежном месте. Посидит пока.

— Вы теперь его получше спрячьте.

— Я думаю, он сам не захочет с тобой встречаться.

— Что спросить-то хотите?

— А семья где?

— В эвакуации.

— Разумно.

— Ну что, поговорим все-таки?

— Если есть желание, то давай. Чебуреков у меня нет, водки не хочу и не ко времени. Чаю могу.

— Я бы ничего не хотел.

— Боишься, отравлю?

— Боюсь, — искренне и просто ответил Зверев.

— Бояться не надо.

Наджибулла тем временем продолжал обход. Характерного зуммера, свидетельствующего о наличии жучков, они так и не услышали. Чисто.

— Вот и хорошо. Можно перейти прямо к делу.

— Прежде я защиту поставлю. — Из другого чемоданчика он вынул генератор помех, включил не в сеть, а от аккумулятора, рамку направил на окно. Теперь, даже если кто-нибудь попробует работать снаружи, от оконного стекла, будет разочарован. Но тогда ситуация людям снаружи станет ясной как белый день, и придется убираться отсюда мгновенно. Умная машина из чемоданчика скажет Наджибулле, что интерес к нам проявлен. Вынося из своей конторы этот прибор, он рисковал головой, но и возвращаться к месту постоянной службы уже не собирался в обозримом будущем.

— Да никто не знает про это гнездо, никто!

— Глупый ты и нереалистичный. А жить тебе осталось, как гусенице в конце сезона.

— Прошу пояснить.

— Ты сам виноват. Взял бы меня под землю и после этого был бы нам не нужен.

— А ты тоже большим умом не отличаешься. Ведь меня просили тебя под землей оставить. Только я отказался.

— Естественно. Мокрота. Не высшая мера, а десятка.

— Да не было бы никакой десятки. Ты что, не понимаешь, что без ФСБ я бы никаких круизов не совершал?

— Шпионишь понемногу.

— Я человек законопослушный. Мне говорят — я делаю.

— А честным трудом нельзя заработать?

— Ты слов таких больше не говори. Короче, зачем тебе под землю?

— Как тебе объяснить? Когда ты все начинал, наверняка у тебя идея была, мечта.

— Была. Она и сейчас есть. Подземный город. Есть он там. Я знаю.

— Ну и что? Там же не кафе-мороженое и гретхен. Там заводы, склады. Впрочем, хороший склад — хорошие деньги.

— Да не думал я тогда о деньгах. То, что под нами, — это Атлантида. Со свастикой.

— Ты что, не понимал, что тебе туда не пройти? Что не дадут? А если пройдешь, то не вернешься?

— Тогда — нет. Тем более что я нашел нетрадиционный вход под землю.

— Это уже лучше.

— И что?

— Продолжаю слушать.

— Никакого оружия мне было не нужно. Меня на него вывели тогдашние люди из безопасности.

— Зачем? По какой причине?

— Были там совершенно на поверхности почти ящики со «шмайсерами». Еще многое было, но то не велено было поднимать. Пистолеты «вальтер» и немного «шмайсеров».

— Зачем?

— Ну, я думал вначале, что они так отслеживают пути в банды. Может быть, так и было, но отчасти. А потом до меня дошло. С оружием при большевиках было тяжело. Ну, например, устранить кого-нибудь. Потом греха не оберешься. Прокол если, то экспертиза. И вылазит штатное оружие, всем известное. Ну, не обязательно на нашей территории. Например, в тогдашнем ближнем зарубежье. А может быть, это и несанкционированный канал был. Для работы. Победителя не судят, и инструкция не нарушена.

— Чушь какая-то. У них таких стволов — немерено.

— Не скажи.

— Ладно. Не буду с тобой пререкаться. Деньги платили?

— Платили конечно.

— Я так думаю, что просто они приторговывали этими стволами. А может, и то и другое. В семье не без урода.

— Возможно, и так.

— Значит, ты почти штатный сотрудник.

— Так выходит.

— А устранение?

— А ты что думал? Все шло через меня. Это как рок-клубы при комсомоле.

— Сам устранял?

— Нет.

— А как?

— Под землю уходил вместе с группой их сотрудник.

— И что?

— Я при этом не присутствовал. Там бункерок есть. В нем все и происходило.

— По принципу, горбатого могила исправит.

— Так и было.

— А почему, собственно, ты тут в откровения пустился?

— А чего мне терять? Я же не маленький. Дело к концу. Мне уходить нужно, а как и куда?

— И ты решил заключить новую сделку.

— Вот именно.

— И думаешь, что мы тебя выведем?

— Вы — Юрий Иванович Зверев.

— Это что-то новое. Как узнал?

— Мне же фотографии дали и приметы индивидуальные. У вас-то есть выход из ситуации.

— Есть, но тонкий и зыбкий. И только с твоей помощью.

— Я к вашим услугам.

— Мы уйдем, но прежде исполнится мечта твоего детства.

— Что еще такое?

— У нас есть схемы. Все уровни, все проходы. Только то, что сверху, неуловимо изменилось.

— Вы что, хотите уйти туда и закупориться?

— Нет. Мы не дети подземелья. Нас там интересует то, что называется объектом. То, за чем шел сюда Отто Генрихович Лемке.

— Немец появлялся. Но разговора с ним не получилось.

— То есть он на тебя выходил?

— Естественно. Обещал деньги. Пришлось его убедить, что я дороги не знаю.

— А что они там ищут, не говорил?

— А ты сам как думаешь?

— Черт его знает…

— Схемы с собой?

— Нет конечно.

— Город сейчас поделен на сектора и квадраты. Ориентировка на меня у любого гаишника. Здесь курсантов чуть не целое училище практику проходит. По моей персоне, с моими приметами.

— Куда вам нужно?

— Это тебе на месте объяснят.

— Условия мои таковы. После того как вы попадаете в нужное вам место, берете то, что вам нужно, мы выходим на поверхность, и меня по вашему коридору вывозят из города, точнее, из области.

— Куда?

— В Москву. Дальше — мои проблемы.

— Хорошо.

— Гарантии сделки таковы. Я вас провожу. Потом поднимаюсь наверх, ваши люди меня принимают, и я уезжаю. Только потом вы поднимаетесь.

— Почему так сложно?

— Если меня кинут, вы наверх не подниметесь. Это я вам обещаю.

— А если ты уйдешь, а мы не поднимемся?

— Ваши люди будут рядом со мной. Вы поднимаетесь, они уходят.

— Слишком сложно. Давай так. Мы поднимаемся вместе с тобой и вместе уходим.

Шток задумывается, подходит к окну.

— А ну отойди, — приказывает Наджибулла.

— Не боись, начальник, — ухмыляется Шток.

— Не лыбься, — объявляет ему милиционер. — Давай еще проще. Ты поднимаешься вместе с нами, и ничего не происходит с твоей семьей, которая сейчас в Даугавпилсе. А потом ты уходишь.

Шток меняется в лице. Опять подходит к окну.

— Ждешь, что ли, кого? А ну сядь. Шутки тут шутит. Условия выдвигает. Думаешь, от кого о семье узнали? Дружки твои подземельные долго не торговались. Сразу сделали, что положено.

— А что положено?

— Гражданский долг выполнять. Я ведь пока с тобой под землю не ушел. Я при исполнении. А закон о незаконной торговле оружием никто не отменял.

— Да отстань ты со своими байками, начальник.

— Давай так сделаем. Поверим друг другу. Это господин Папушкин тебя сдает немцам. А мы — носители разумного, доброго, вечного.

— Это лысый-то доброе и вечное несет?

— Нес, несу и буду нести, — подтверждает тот.

— Тогда давайте попробуем другой вариант, — продолжает заполнять ячейки Шток, человек педантичный и аккуратный.

— Давай попробуем. Только не очень долго. Счетчик-то работает. Что предлагаешь?

— Вы не все поднимаетесь. Один, скажем, со мной, а остальные внизу.

— Да что ты нас все похоронить хочешь?

— Я к семье хочу. В Даугавпилс. Или она ко мне. В Москву.

— Мне посоветоваться нужно. С начальством, — объявляет Юрий Иванович.

— Так советуйся.

— Неувязочка выходит. Оно на другом конце города.

— На каком?

— Не важно. Но на другом. Поедем вместе.

— И схемы там?

— Может быть, там, а может быть, и не очень там. Ты человек взрослый. Должен понимать.

Шток опять задумывается и непроизвольно идет к окну.

— Ты сядешь или нет, урод?

— Да пошел ты…

— Успокойтесь оба, — командует Зверев. Ему не нравится некоторое усиление ситуации. И Шток не нравится. Там, под землей, он полный хозяин над ними.

— Я спокоен. Мне нужно знать, куда примерно идти. Чтобы представлять, что брать с собой, — это же не шутки. Нам на брюхе ползти по канализации примерно день.

— А проще нельзя?

— А ты думаешь, это лифт под зданием техникума, и мы на месте? Лифтер — тетя Даша?

— Да нет. Диктуй на трех человек.

— Я с лысым не пойду.

— Я гражданина начальника в виду не имел. И пожалуйста, поуважительней. Другой человек пойдет.

— Кто еще?

— Не важно. Ты лучше скажи. В последнее время заказов на оружие не было? Крупных заказов?

— Ха! Пятьдесят стволов. Под твердую оплату. На том свете я бы ее получил.

— Что да, то да. Отказался?

— Зачем? Сюда ушел. Как бы без вести пропал. Только вот если вы меня вычислили, то и другие смогут.

— Другие не смогут. У них твоего друга нет.

— Какого?

— Вот этого. — И Зверев кивает на Наджибуллу.

— А теперь скажите: каковы ваши отношения с моими заказчиками?

— Натянутые, — говорит Зверев.

— А ведь они до некоторой степени интересуются вами. И отчасти знакомы с театром военных действий. Значит, могут перекрыть нам кислород. И наверняка их люди уже там. Внизу.

— Они все там знают? Все ходы и выходы?

— Зачем? Все знаю только я.

— Ну и сделай так, чтобы нам пройти. А потом наверх подняться.

— Это несколько удлиняет наше пребывание под землей. Впрочем, мне нужно посмотреть те схемы, которые находятся, как вы выражаетесь, у вашего руководства. Может быть, как-то и сократимся.

— Значит, по рукам?

— По рукам и ногам. И на поражение. Поехали.

Шток запер квартиру, они спустились в парадное, вышли на улицу. Милицейский «жигуленок» стоял в полуквартале за углом.

— Пошли, — показал направление Наджибулла.

— Пошли, — согласился Шток. И, качнувшись в сторону, побежал.

Почти рядом с домом гаражи, за ними болотце городское, несерьезное. За гаражами Наджибулла почти догнал дурака этого, броском в ноги доставал, но тот увернулся, побежал по берегу речки Товарной до железнодорожного переезда, перед электричкой проскочил, и глупое счастье ему выпало — такси пустое. Наджибулла на пост ГАИ метнулся, что у парка, заорал приметы, цвет машины, номера он никакого не запомнил, и такси это отыскалось по радио через диспетчерскую, но Шток к тому времени уже выскочил, сто тысяч отвалив водиле, и на Суворовском проспекте исчез. Наджибулла вернулся к дому на Тихорецкой, где ждал его Зверев. Тот даже не попытался помочь в преследовании, поскольку не сомневался в успехе своего товарища.

— Ну что? Умылись?

— А как же семья в Даугавпилсе?

— Да они вчера исчезли. В неизвестном направлении. И он это знал. Долго проживет Шток.

— И счастливо.

Они минут тридцать покатались по городу. Наджиб успокоился почти, только тряс время от времени головой. Потом он оставил Зверева в укромном месте, а сам отправился в контору ставить машину и еще по другим каким-то нужным делам. Потом он отвез Зверева к месту его временного жительства, и там на кухне, под яичницу и пельмени, они выпили по бутылке водки.

В принципе, подземелья, как таковые, не интересовали их сейчас. Круг поисков сузился, а Шток оказался вовсе не тем человеком, с которым можно было работать. Обоюдоострым человеком оказался Шток, и то, что он знал о наличии серьезных схем и определенном интересе к ним неких не совсем простых лиц, было плохо. Но как бы то ни было, большие тайны подземного Кенигсберга уходили куда-то в близкое или далекое будущее. Фигуры на доске меняли клетки. Черные на белые, а белые на иные. Фигура под названием Шток — была снята, но это не значило, что она не появится вновь, после какой-нибудь манипуляции играющих. Это не классические шахматы, да и не шахматы вовсе. Да и доска-то не деревянная, а похожая больше на гробовую — мраморную или скорее гранитную. А если ты сделал неверный ход, то это вовсе не значит, что твое имя останется на этой плите. Ты уйдешь безымянным, и друзья тебя помянут совсем не в тот день, в который следовало бы, потому что так нужно…

Рассказчик

Нахождение мест складирования оружия группой «Гертруда» было наконец выяснено. В деле крепко были завязаны господа из Департамента охраны края, но они нас в данном случае не интересовали. Нас интересовали три товарища. Караускас, Литвинов и Мордюков. Первый проживал в Каунасе, двое других — в Вильнюсе. Подставлять под исполнителей «Регтайма» решено было их, и они, как мотыльки, летели теперь на огонь свечи, привезенной из мест, расположенных далековато отсюда, но зажженной уже на берегах речки Преголе. Предпринимались меры для расстройства их поездки в Калининград, но тщетно, и не совсем повезло нам в этих мероприятиях, а в конце концов не повезло бывшим советским офицерам, имевшим в свое время прямое отношение к группировке наших войск в Германии. В конце концов я принял решение об их физическом устранении. В данном случае дальнейшая судьба нелегального канала, тайной тропы, интересовала меня в последнюю очередь. Восстановить потом организацию они смогут, а те, кто придет на место погибших в автодорожной катастрофе, будут уже под колпаком. Работа проводилась основательная.

В шесть часов утра того достопамятного дня Георгий Литвинов вывел из гаража свой скромный «Москвич». С улицы Атейтес он проследовал по утреннему городу до выезда на Эйшишкес, где его ждал Александр Мордюков. Нами было выявлено наружное наблюдение за обоими, до момента выезда на Каунасское шоссе. Затем наружка как бы исчезла, но при прослушивании определенных частот была выявлена эстафетная передача «Москвича» по полицейским постам с последующим докладом на пульт. Причины отслеживания дорожная полиция не знала, просто давала информацию. В Каунасе Стасис Караускас, имевший свою автомашину, все же сел в салон малинового представителя ушедшей эпохи. Дело облегчалось. Из Каунаса они отправились на Капсукас и дальше, очевидно, на Вилкавишкис и Нестеров. В Калининграде они предполагали быть после шести вечера. Проверив еще раз трассу на отсутствие машины теневого сопровождения, наши люди — решили приступить к ликвидации группы.

Я столь подробно останавливаюсь на всех деталях этой нехитрой рутинной операции, чтобы показать, насколько нам важна была сейчас каждая мелочь. Хотя фургон, набитый оружием, и руководителей прекрасно законспирированной группы, с которой коллеги мучились целый год, мелочью не назовешь. Но пришло время других категорий и других ценностей.

Примерно в тридцати километрах от Каунаса наша группа, переодетая в форму дорожной полиции, остановила автомашину Мордюкова. Во время осмотра машины один из проверяющих отвлек внимание Мордюкова, и в багажник, прямо под канистру с бензином, было поставлено взрывное устройство с дистанционным управлением. После чего «мотыльки» из «Гертруды» были отпущены, их повела «тойота» непосредственных исполнителей. А псевдоинспектора переоделись в ближайшем кустарнике и отбыли в Каунас на удачно подошедшем рейсовом автобусе. До Капсукаса «Москвич» Мордюкова следовал в плотном потоке других машин. Наконец в десяти километрах от Вилкавишкиса образовался разрыв метров в сто от ближайших соседей, и автомобиль был взорван. Исполнитель благополучно миновал Вилкавишкис, оставил машину на заправке и на попутной машине спокойно перешел литовско-русскую границу спустя два часа.

По информации с литовской стороны, погибли все трое на месте. Пластика было заложено с избытком. Интенсивное прослушивание переговоров всех заинтересованных лиц в Литве, Германии и Калининграде позволило с достаточной долей достоверности выйти на исполнителя «Регтайма». Получалось, что визит заколотой портновским шилом троицы бизнесменов в Филармонию был не случайным.

Фургон уже был загружен и вышел на трассу. Хозяева Господина Ши, видимо, рекомендовали ему поискать источник утечки информации. В Москве прошло закрытое совещание всех заинтересованных лиц, где лично Господином Ши были получены новые инструкции и беспрецедентные суммы в валюте для форсирования поиска крота. В Калининград выехала инспекционная группа, имевшая большие полномочия. И все же формального повода для нейтрализации нашей группы не было. Очевидно, какое-то давление оказывалось, но пока тщетно. Я стал испытывать гордость за свою контору. Но вероятность попытки уже нашего физического устранения росла с каждым часом, поэтому мы покинули прекрасный город Светлогорск и переместились в другое место, которое я вам назвать не могу. Если хотите, можете назвать его бункером. Это будет почти верно. Такие объекты есть на территории не только бывшей шестой части суши, но и во многих странах мира. Они есть то необходимое зло, которое неискоренимо. Именно на таких объектах, созданных людьми Бухтоярова втайне от своего тогдашнего руководства, ему и удалось сберечь значительную часть своего личного состава.

Но жизнь наша осложнялась теперь нелюбимыми всеми манипуляциями над своей внешностью. Искусство гримера не худшее из профессий.

В свое время в Петербурге произошло, казалось бы, обычное задержание, одна из бесконечных операций. Точнее — их было две. Так называемый незаконный оборот оружия и его пресечение. Тогда милиционерами было изъято полторы сотни пистолетов «ТТ», огромное количество патронов. Дело вел уголовный розыск. Непосредственно у задержанных были обнаружены пистолеты «ТТ» польского производства, как значилось в официальном пресс-релизе. В действительности это были те самые пистолеты, которые группа «Гертруда», по всей видимости, производила непосредственно в Германии в подпольном цехе, курируемом местными спецслужбами. Это оружие оставило след во всех трех республиках Балтии. В Петербурге реализация шла по пятьсот пятьдесят долларов за штуку. Пистолеты перевозились в специально оборудованных тайниках, в микроавтобусе «фольксваген». Далее происходили интересные вещи. Для оперативной разработки задержанные были отпущены под залог в два миллиона рублей за каждого, и контакты их отслеживались, о чем они, естественно, знали. Но все же жили-то они не в безвоздушном пространстве. И вот в результате каких-то мимолетных контактов, намеков и догадок — а выпущенные на свободу были людьми взрослыми и достаточно осторожными — сотрудники РУОП неподалеку от Петербурга задержали двух жителей Эстонии. Теперь была использована уже автомашина «мерседес». Можно сказать, что она вся состояла из тайников. Пистолеты находились даже в бензобаке, причем с заряженными уже обоймами. Здесь оружие было более разнообразным. Чехия, Польша, ну и то самое. Германское. Автомашину у задержанных конфисковали, а их самих на тридцать суток поместили в следственный изолятор.

Вообще, за последнее время в Петербурге РУОП изъял пятьсот шестнадцать единиц оружия, в том числе двадцать автоматов, четыре гранатомета, три пулемета, сорок гранат и пятнадцать тысяч единиц боеприпасов. Непосредственно группа «Гертруда» на питерском рынке представлена не была. Сюда попадали случайные партии оружия, пришедшего по маршруту Германия — Польша — Литва. Московский рынок был вполне достаточен для группы. Но контакты на частном уровне, вне структуры, отслеживались. И теперь произошло следующее. По оперативным донесениям нашего человека из окружения Господина Ши, план с подставкой «оружейников» в Калининграде решено было выполнить. Вместо выбитой группы отправлялась другая. Считалось, что мы не можем держать под контролем все оперативное пространство. Поэтому остатки «Гертруды» решено было не трогать вовсе, а новую команду отправить из Петербурга уже под охраной. Для этого снова были арестованы лица, ранее проходившие по питерскому оружейному каналу, с ними проведена соответствующая работа, они официально были завербованы некими лицами, представившимися офицерами ФСБ, работающими на Господина Ши, и им были даны гарантии безопасности. Им в задачу ставилось участие в инсценированном аресте их в Калининграде, показания о якобы их участии в заговоре национально-патриотической оппозиции, опять появлялся фургон с оружием. Впоследствии они должны были быть устранены во время операции «Регтайм».

В качестве приложения вбрасывались реальные эпизоды уголовных дел, в которых эти бедолаги участвовали. То есть процесс предполагал некоторую длительность во времени. Одновременно в Калининграде планировалось провести ряд масштабных операций поддержки. Так называемые члены фронта национального спасения совершали ряд террористических актов, покушений на главных редакторов изданий правительственной ориентации. Факсы от мифической организации «Сирин» были уже отправлены. Господам журналистам предлагалось уйти в отставку. Сам эпизод с задержанием торговцев стволами был на первый взгляд незначительным, но в цепи всей операции приобретал ключевое значение. Решено было отправить господ Иванова, Рястаса и Межелайтиса в Калининград самолетом. Там держать под усиленной охраной и выпустить в свет в означенное время, не подвергая до этого риску. Наши люди в Москве совершили чудо. Теперь, по законам игры, мы теряли своего информатора у Господина Ши. Но это было уже не принципиально. Фургон-то находился в пути, а в самой Москве время отсчета можно было измерять уже часами. Господин Ши нас более не интересовал. Машина была запущена, обслуживающий персонал занял места у пультов управления. Устранив трех людей из группы «Гертруда», мы все же выиграли около полутора суток. Фургон простоял некоторое время на польско-немецкой границе без движения.

Можно было попробовать перестрелять лжесвидетелей на трапе самолета или при первых шагах по аэродромным плитам. Здесь неизбежны были потери, а людей сейчас не хватало катастрофически. Вообще, появляться в городе стало затруднительно. Большая «молодежная» делегация, прибывшая в Калининград для общения и совместных мероприятий со сверстниками из России, сомнений в своей принадлежности не вызывала. Более того. Со складов округа, по личному приказу высшего инспектора Минобороны из Москвы, было выдано для учебных стрельб двадцать снайперских винтовок СВ Д. Где должны были пройти эти учебные стрельбы, оставалось только догадываться.

Верхний пруд

…Там, возле форта Обертайх, на Кранцер-аллее, — да какой к черту Кранцер, на Александра Невского, где романтический верхний пруд, место встреч и разлук, там, где приятно выпить дешевого импортного пива (вот что значит свободная экономическая зона) и посмотреть, как рыбаки тащат из грязной воды карасей, а потом послоняться по окрестностям и даже перейти дорогу, чтобы оказаться возле ликеро-водочного завода, — справа от проезжей части обнаружатся ступеньки вниз и некоторое подобие бывшего места отдыха. Может быть, и фонтан когда-то бил, а теперь просто бетонная шайба. Перила и портики. А когда поднимешь голову, то обнаружишь остатки мозаики. Ее можно назвать «Охота на оленей». Германец с копьем на коне, и олень скачет в прямой видимости. Вот сейчас настигнет его Фридрих или Ганс и поразит своим копьем, и потащат его люди зверушку в замок, а там — пир. И пока еще не вернулся немецкий призрак в город, пока не засновали по нему туристы, пока не появились на немецком языке вывески и ностальгические буклеты в ларьках, созерцание этой побитой мозаики, которой и лет-то многовато и которая сохранила и чистейший ультрамарин, и краплак, и травяную, вызывало желание выть от тоски и бессилия. А теперь стоит сюда приходить, чтобы горько ухмыльнуться. Беги, олень, беги, авось тебе удастся скрыться в той чаще, что за опушкой, которая не сохранилась здесь, на мозаике возле ликеро-водочного завода.

Потом нужно подняться наверх, добраться до ближайшего буфета и выпить хорошей русской водки. За землю и небо. И тех, кто лег в эту землю, и тех, кто к небу вознесся.

…Когда мы шли по Млечному Пути, держась рукой за зыбкие перила…

Допрос Пирогова

В вертолете Ивану долго прохлаждаться и медитировать не пришлось. Он сидел, зажатый между двумя здоровенными бойцами. Сам-то Иван не отличался могучим телосложением. Стихослужение не предполагает обильной мышечной массы. Хозяйственные работы на собственном хуторе — это да. Только вот нет его больше. Летит винтокрылое чудо природы в неизвестном направлении.

Иван не испытывал иллюзий относительно своего будущего. Оное отсутствовало.

Упала машина на мягкие ножки, чуть прокатилась, встряхнулась, замерла, подрагивая, потому что винты вращались все же. А значит, это только короткая остановка.

Наконец из пилотской кабины появился некто, видимо офицер. Знаков различия нет. Камуфляж новейший, сидит так себе.

— Прошу. — И открылась дверь в салоне, отошла на своих гидравлических узлах. Офицер и трап выбросил наружу, и рукой сделал знак: — Прошу.

Иван встал, разомкнулись наручники у него за спиной — вот они руки, на месте.

— Прошу, — уже настоятельно повторил хозяин машины, и Пирогову пришлось подчиниться. Поток воздуха от лопастей прижал его, пригнул, раздавил. А вертолет тут же приподнялся, качнулся и поплыл прямо на солнце. И нет его, как не было.

Наконец Иван распрямился, встал, стал соображать, куда это он попал и зачем.

Берег залива, сосны, чайки. Он пошел к берегу, опустился на колени, умылся. Вода теплая, спокойная. Он разделся до трусов, вошел в воду, метров через сто наконец смог плыть, нырнул, открыл глаза, увидел мелких морских тварей, зыбкий и мокрый мир, вынырнул, лег на спину, в небо посмотрел. Там облака белые и смешные. Далеко до облаков. А еще дальше — другое небо и свет таинственных созвездий. И его звезда где-то там. Только вот как называется и в какое созвездие входит — не известно. В гороскопы он не верил. А созвездие, которое ему сейчас было ближе всего, имелось — созвездие Мертвеца.

У самого берега он лег в теплую яму, погрел бока, чуть не уснул даже. Никто его на берегу не ждал, вещи остались в целости и сохранности. Он полежал на песке, обсох, стряхнул с себя белейший из песков, оделся.

Он видел белый берег, зеленые мазки сосен, и это не могло быть ничем иным, как Куршской косой. Или, наоборот, материком. Чтобы понять, где он сейчас, он отправился вдоль кромки прибоя, налево. Берег образовывал как бы петлю. Ивану показалось странным, почему нет никаких отдыхающих. Берег сейчас должен быть просто забит народом. Если нет работы, нужно просто долго лежать в дюнах, экономить энергию, набираться солнца на всю долгую зиму, когда ветра и недоумение природы.

Примерно через час он вышел к реке. Сперва началось болотце, осока, далее рвались к небу камыши. И река-то была изрядной. Ничего похожего в области Пирогов не припоминал. Тогда вдоль реки он направился в глубь таинственной территории. Через часа два обнаружились признаки цивилизации. На противоположном берегу — поселок. Веселые черепичные крыши и коттеджи привлекательной конфигурации. На мосту Иван прочел название реки: «Нямунас». Немного подумав, он сообразил, что это литовский вариант Немана. Времени для шуток сейчас не было ни у Ивана, ни у его шкафоподобных сопровождающих, ни у того, кого он принял за офицера и кто офицером и являлся несомненно. Только вот какого рода войск и в каком звании?

Иван перешел мост.

Автозаправочная станция и буфет. В кармане и деньги завалялись. Сто тысяч одной купюрой.

Одет Иван в спортивный костюм и куртку из черного кожзаменителя.

— Кофе и сосиски. И пиво.

— Пожалуйста, — отвечает на чистейшем русском языке дамочка. Иван протягивает деньги. — Нет. Литы, пожалуйста.

Иван все не хочет верить в происшедшее с ним. Голод такой, что прямо всасывает душу в желудок. Нельзя ли ее переварить. И потому, пока у него не отобрали еду, он прямо руками берет сосиску, макает ее в кетчуп и проглатывает. Пытается отхлебнуть пиво, но девушка тянет кружку к себе, не отдает. Тогда он успевает захватить вторую сосиску и откусывает от нее.

В буфете кроме Ивана всего один посетитель. Пожилой литвин в дрянном костюме. Он с большим удивлением смотрит на Ивана, а тот выходит наружу.

Он ждет увидеть тех, кого не может не быть сейчас где-то рядом, но никого не обнаруживает. Тогда он отправляется на обзорную экскурсию по населенному пункту Русне, как он уже успел это уяснить из указателя при въезде. Одна, в принципе, улица, пограничный городок, вот и комендатура с национальным флагом и гербом, вот и мэрия, или как она там у них называется. Вот здесь, кажется, можно совершить простейшую валютную операцию. У Ивана никто ничего не спрашивает, он получает несколько монеток белых и желтых, находит бар, просит рюмку, кофе, еще сосисок.

Уже на автостанции, когда он покупает билет до Паневежиса, его наконец останавливают:

— Ну, хватит, пошли наконец.

Русскоговорящий молодой человек, два полицейских. Его ведут вначале в полицию.

— Ваши документы?

— Никаких документов у меня нет. Я турист.

— Украли?

— Конечно.

— А кто вы вообще?

— Я русский турист. Прошу отправить меня в консульство.

— Обыщите его.

Документы обнаруживаются у него в куртке, под подкладкой. Иван твердо знал, что не брал их с собой. Они у него вообще в части. В Балтийске. В сейфе. На хуторе — только пропуск. Это не есть порядок, но где порядок есть сейчас в принципе?

Но вот они. И военный билет, и прочие книжечки.

— Иван Иванович Пирогов?

— По всей видимости.

— Как попали на литовскую территорию?

— А вы будто не знаете?

— Не знаю, — совершенно искренне говорит полицейский, — будем писать протокол о незаконном переходе границы.

— Меня сюда привезли на вертолете неизвестные личности. Как я предполагаю, по договоренности с вашим Департаментом охраны края. Впрочем, я не силен в вопросах силовых ведомств.

— Значит, вы признаете, что вас высадили с вертолета на территорию Литовской республики вместе с отрядом КГБ? Я, знаете, тоже не очень разбираюсь, как это у вас там все называется. Я мирный человек.

— Слушай, ублюдок, кончай придуриваться, — привстал Иван и потянулся к полицейскому чину.

— Запишите в протокол, что он оказывал сопротивление при задержании. Что у него было еще с собой?

— Вот это. — И появляется сумка спортивная, совершенно новая, никогда Иваном не виданная ранее.

— Откройте.

Из сумки извлекается автомат «КСУ», портативная радиостанция, коробка патронов и запасной рожок. Неснаряженный.

— Ваше? — спрашивает чин.

— Нет. Первый раз вижу.

— А вот свидетели говорят другое. С этой сумкой вы пропутешествовали с побережья, вошли в поселок, потом попытались углубиться на территорию республики.

— Вы где так по-русски научились? Или тоже ряженый?

— Обижаете. Я в Москве институт закончил. В Архангельске служил.

— Врешь, собака. Вашего брата к механизмам приставляли.

— А я и был механиком. При автомашинах. Золотое время было. Саломбала, клюква, девки.

— С какой целью нарушили границу?

— С целью убить президента Бразаускаса.

— Запишите.

— Я, вообще, решил всех бывших членов ЦК убить. Аккуратно, методично и жестоко.

— А почему начали с нашего?

— Ближе всего.

— Запишите.

— Ладно. Хватит записывать. Кто со мной будет говорить?

— Это совсем другое дело, — вмешивается штатский молодой человек. Появляется мобильный телефон, шепот какой-то, кивание головой. — Я господина Пирогова позаимствую у вас.

— Надолго?

— Ну, это зависит от него. Может быть, и насовсем.

— Вот тут распишитесь и вот тут.

Ивана отвезли недалеко, в соседний поселок Шилуте. Там, в коттедже на окраине, и стали допрашивать…

Комната большая, должно быть, светлая. Занавешены окна. Музыка легкая и популярная, приглушенная.

Молодой человек не заставил себя долго ждать. С ним появилась неизбежная бригада с чемоданчиками, зажглась настольная лампа. Не в глаза, а так, для интима. Желтое пятно, чтобы было за что уцепиться взгляду.

Допрашивал иностранец. Акцент не литовский, не польский. Что-то подале.

— Значит, вы уяснили ситуацию. Незаконный переход границы, оружие, сопротивление при задержании. Срок большой.

— Я его весь не смогу отбыть.

— Не выдержите?

— Через год освободят советские войска.

— Смелое предположение, впрочем не лишенное некоторой логики.

— Скажите мне, зачем огород городить? Нельзя меня было в Кенигсберге допросить? Зачем сюда?

— А вы тот баран, прошу прощения, которого отдали на заклание. Должна же массовка быть в любой провокации? А на вас кровь большая по ту сторону границы. Хотите, и на этой организуем.

— Но вы-то знаете, что нет на мне крови?

— Ну, в этом еще разобраться нужно. Кто убивал наших людей на хуторе?

— Стрелок. Умелый и ловкий.

— Кто из них?

— Вот этот, — безошибочно показал Иван на фото Бухтоярова.

— Фамилию его, естественно, не помните?

— Отчего же не помнить? Зворыкин.

— Рассказывайте, как все произошло.

— Начинать придется с Отто Генриховича Лемке.

— Ну и начинайте.

Иван рассказывал долго, подробно, ничего не скрывая, понимая, что если есть у него какой-то призрачный шанс, то он там, в тонких совпадениях или различиях того, что он излагал, и того, что от него желал услышать большой мастер сыска, специально, должно быть, прилетевший откуда-нибудь из-за океана. Примерно час ушел на пересказ прошедших событий, сопровождавшийся вопросами и конспектированием, записью на диктофон и короткими фразами, которыми перебрасывались господа, хозяева ситуации.

— Отдохните теперь, Иван Иваныч, — наконец разрешил ему сыскарь, и Ивану принесли чай, бутерброды, сигареты. За трапезой он скоротал еще минут сорок, потом его одиночество (охранник в кресле у окна не в счет) было прервано.

— Вы нас извините, придется выполнить одну формальность.

Ивана привязали ремнями к подлокотникам кресла, закатали рукав на левой руке, вогнали несколько кубиков из шприца.

Второй, настоящий допрос он не помнил вовсе. Его, уже безвольного, загипнотизировали, задавали вопросы, опять совали под нос фотографии, и опять он выбрал Бухтоярова-Зворыкина.

Побег Пирогова

— Жить-то хочешь? — уточнил сыскарь.

— Нет, — честно признался Иван.

— Я верю.

— А веришь, так убей.

— Нет, Иван Иваныч. Это уж ты сам. Но прежде или в литовскую тюрьму, или назад, в Кенигсберг.

— А туда зачем?

— Там сейчас господин Бухтояров.

— Это еще кто?

— Это тот, кого ты называешь Зворыкиным.

— Это он так себя называет.

— Не важно. Там еще один человек. Ты его не знаешь. Зверев его звать.

— И что?

— Понимаешь, ты же разумный человек, не мракобес, вот видишь, люди, в принципе, живут в цивилизованном мире. Нет там никаких границ. Ты вот свободно перемещаешься. Сегодня ты в России, завтра в Литве, потом в Польше или в Калифорнии.

— Туда-то мне зачем?

— Это я к примеру.

— Я не по своей воле перемещаюсь.

— Верно. Ты раб обстоятельств. Но из зависимости этой можешь вырваться.

— Помочь вам найти Бухтоярова?

— Верно. Ты его видел в лицо.

— И что, мне по городу ходить, сидеть в пивнушках? У вас же есть его фотографии.

— Фотографии — это одно. А вот живой взгляд — это другое. Притом что ты его видел совсем недавно. Походка, поворот головы, неуловимое нечто. Узнаешь, несомненно. Там все может решать доля секунды. Шансов, конечно, маловато. Но таких, как ты, несколько. И притом по всему городу тебе ходить не нужно. Будут несколько мест, где он появится обязательно.

— Ну, положим, я его вам укажу. А с какой стати? Ты вот, господин хороший, кто?

— Цивилизованный человек. Ты пойми, что эта земля — не русская. Ну нужно, наконец, Иван Иванович, смириться с реалиями. И держать ее у русских — нет сил. И они ее потеряют. Как потеряли, скажем, Литву.

— И кто приобретет?

— Мы приобретем.

— Цивилизованные.

— Да, Иван Иванович. Ты вспомни, что было в Кенигсберге при большевиках. Пьяные матросы на таксомоторах. Директора универмагов. Ну жрали вы от пуза, так ведь не для этого человек живет.

— Мы не боялись завтрашнего дня.

— Так ведь это была иллюзия. Напрасно не боялись. Посмотри, что теперь. И посмотри, что стало с Калининградом. Ведь его больше нет. Он плавно перетекает в новое качество. Тишина, чистота, немецкие вывески, названия. Круг времен. Здесь же Кант родился, а не Иван Калита. Хватит вам земли.

— Ты немец, что ли?

— Нет. Это было бы слишком просто. Дело в том, что это не для немцев земля предназначена. И они ее уже потеряли. И вы потеряли, и литвины.

— А кто приобретет?

— Мы, Ваня, цивилизованные. Ты пойми, что все кончилось. Москва этот край сдала за хорошие деньги. Да… ты прав. Им там скоро конец. Но они уже наши, цивилизованные.

— Иуды, что ли?

— Это всеобщее заблуждение. Иуда поважней Христа. Ведь он себя сознательно на вечное бесчестие обрекал. Он истинный Создатель. Тому-то что. Повисел на кресте. А этого две тысячи лет пинают сапогами.

— Да нет. Несознательно. Из жадности. И вас жадность погубит.

— Ваня, так весь мир живет. Весь цивилизованный мир от Иуды произошел. Ты посмотри, какие города, какие страны. Жизнь-то проходит. А ты — то в трюме, то на чужом хуторе.

— Деньги предлагаете?

— Лучше, Иван, жизнь. Жизнь с Люсей Печенкиной.

— А…

— А ты как думал? Девка твоя жива и здорова. Приветы тебе шлет. Зачем тебе иллюзии хранить? Отцы-командиры тебя сдали. Власть в области уже фактически у нас. Ты разве не видишь, что и границ никаких нет? Кто защищать будет? Ну конечно, найдется слой тех, кто будет биться и умирать на улицах города. Кто в Балтийске сгорит в кораблях. Ты знаешь, что такое хороший компактный заряд? Локальный. Про нейтронную бомбу слышал? Напалм, газы, другое кое-что. Город Калининград обречен. Но трупов на улицах и уличных боев можно избежать. А это зависит от того, сможем ли мы локализовать Бухтоярова. Ты же понимаешь, что историю делают не массы, а личности. Вот он личность. Но он — от Христа.

— И должен быть распят?

— Верно, Иван Иваныч. Ничего уже не остановить и не оспорить. Если взять ну, скажем, Литву, то в свое время ее можно было вам и не терять. Только потом — по колено в крови и с лесными братьями. Вы свой шанс упустили. Это навсегда, Ваня. Теперь вас добивать будут на Большой земле. Потихоньку и умело.

— Жестокие слова ты говоришь, инородец.

— Иван, я же наполовину русский. Ты думаешь, мне это легко видеть?

— По мамаше или по предку?

— По обоим. Долго рассказывать. Ты про генерала Власова знаешь что-нибудь?

— Ну вот, приехали.

— Ты, Иван, неграмотный. Ты стихи пишешь, а грамоты не разумеешь. И не знаешь про величайшую тайну той войны. Ты думаешь, союзники обманули-таки немцев при высадке? Фига с два.

— Ну, что там еще с союзниками? — Ивану уже этот разговор был в тягость, тем более что он чувствовал, что собеседник его был в некотором роде прав.

— А то, что немцы открывали фронт. Союзники должны были пройти мгновенно через них и остановить русских далече от Эльбы. Я — человек посвященный. Ты уж поверь. С документами работал.

— А ты-то здесь при чем?

— Не я, а папаша. Власовцы были дислоцированы вдоль побережья. Как бы второй линией обороны. И никому не могло прийти в голову, что они станут биться. Они же все сорвали. Они американцев не пропустили. Били их со страшной силой и едва не сбросили в Ла-Манш. А формально выполняли приказ. Их за это ненавидят по сей день во всем цивилизованном мире. Почти пятьсот тысяч сынов Америки положил враг народа Власов там, во Франции. Это же была сдача Гитлера союзникам, и она не получилась. А мой папахен там воевал и награжден немецкими орденами и медалями.

— Я рад за него.

— Ты не рад вовсе. Там много всякого случилось. И иного знать не дано нам еще очень долго. И не дождемся. Водки выпьем?

— Не хочу. Если бы в вену не колол, выпил бы. А так не стану.

— Как знаешь. Ну ладно, ты вот говоришь, немцы, не наше, наше.

— Это ты говоришь.

— Хорошо, я. Ведь германские земли — это на самом деле по большей части славянские. Полабские славяне. Слышал такое?

— Что-то смутное.

— А должен знать, что Берлин — это Берлов, Щецин — Щетинин, Лейпциг — Липецк. Не говоря о Вене. Вот когда терять-то вы начали.

— А ты уже как бы себя к нам не причисляешь?

— Нет, Ваня. Но это все решается в рабочем порядке. Симеона Полоцкого читал?

— Нет.

— То-то же. А там тайна раскола. Тогда латиняне сделали убийственно верный ход. Тогда все и рухнуло, не начавшись. А не было бы раскола, сейчас не было бы никакой Америки, а был бы сплошной форт Росс. А так латиняне перехватили стратегическую инициативу.

— Ты вообще-то в Бога веришь?

— Я протестант, Ваня. Это религия победившего братства. Там все ясно и понятно.

— Иди ты в свою протестантскую жопу.

— Как же я в нее пойду? Если только в чужую. В свою — не могу. Физически. Мне кажется, я тебя убедил. А если ты затаил корысть, то Люсе Печенкиной конец. И конец ужасный. Вначале ее на твоих глазах изнасилуют. Потом распнут на кресте, потом бензином обольют и спичку бросят. Ты все это видеть будешь и сделать ничего не сможешь. А потом мы тебя одного оставим, и ты повесишься рядом. Потому что не сможешь ни рукой шевельнуть, ни ногой. Мы их тебе бензопилой срежем. Будешь самоваром лежать подле своей распятой возлюбленной и стихи читать. А потом подохнешь. Не сразу, впрочем. Мы тебе раны перетянем, адреналинчику добавим, продержишься с час. Потом подохнешь. А Отто Генрихович Лемке вернется на свой хутор.

Только этого говорить сыскарю не следовало.

— Я согласен, — объявил Иван.

Назад, на российскую территорию, Ивана доставили на банальной моторной лодке. Катерок пограничный метнулся было навстречу, погудел, велел остановиться, потом погранцы, наверное, получили указания по рации, и все.

То, что граница открывается по телефонному звонку, Ивана не радовало. У него был какой-то смутный план на пограничном переходе упасть на землю, потребовать начальника заставы, попробовать объясниться. Он не мог поверить в то, что все кончилось. Но потом все же что-то произошло. Катерок стал возвращаться, и сопровождавшие Ивана молодцы, назвавшиеся Квасовым и Шатровым, занервничали, а потом и вовсе ушли в литовские воды.

— Ну что? Не все у вас получается? — обрадовался Пирогов, вновь увидев сыскаря.

— Да брось ты. Все у нас получится, — услышал он в ответ.

Теперь Ивана везли в автомобиле.

«Будут переводить через Советск», — обрадовался он. Так и вышло.

Но здесь все получилось без сучка без задоринки. На другой стороне Немана настолько типичные омоновцы приняли под белы руки Ивана, что о каком-либо мятеже и подумать было нельзя. Его скорее пристрелили бы тут же, чем дали бы устроить какое-то подобие спектакля.

По дороге на Калининград никак не миновать было Большаково. Везли его в банальных «Жигулях». Водила непонятный, никак не военный, и два, как скупо они пояснили, сотрудника внутренних дел — все те же Шатров и Квасов. Ростом хороши, в плечах удались, бодры и ненавязчивы. Хотят встроиться в мировой порядок. Без напалма и трупов на улицах Кенигсберга. Дело свое открыть. Магазинчик. Или выучить немецкий язык и остаться служить в полиции. А может быть, не знали они всего латинянского плана в подробностях. Может быть, вообще ничего не знали, а вели себе задержанного Пирогова, выполняя приказ. А скорей всего знали кое-что и не противились. Бог им в помощь.

— Мне до ветра необходимо, — объявил Иван, когда они поравнялись с автостанцией.

— Потерпишь.

— А вот и не потерплю. Меня по почкам били и транквилизаторы кололи.

Шатров заерзал, переглянулся с Квасовым. Но последнее слово было за водилой.

— Выведите его, а то… подтирать потом.

Туалет этот он знал. Там окно выносилось с одного удара и можно было свой шанс испробовать.

Шатров остался снаружи, Квасов пошел внутрь. Иван Иваныч потянулся было в кабинку, тот не позволил:

— Здесь все делай.

— Здесь так здесь.

Иван как будто ширинку стал расстегивать, а сам левой рукой обхватил кулак правой и локоть, как кривошип, вогнал милиционеру в живот, да так удачно, что тот согнулся пополам. Надо бы было обыскать его мгновенно, но риск великий, а времени десятые доли секунды. Вышел он спокойно, руки за спиной, на Шатрова посмотрел и побежал. Туда. К болотам.

Догоняли Ивана долго, неотвратимо. Вначале один Шатров за ним бежал, а потом и Квасов показался вдалеке, а потом и сам стал нагонять Шатрова. Видно, злоба его распирала и прибавляла сил. И когда уже слышно стало дыхание за спиной, только руку протяни и схвати Ивана, свернул он с безопасной тропы и достиг фальшивой лужайки, слева, хотя и не должен был этого делать. Но что ему Иуда? У него свой Бог есть. Иван и в церкви-то не бывал отродясь, а не оставил его Хранитель вод и небес. Значит, не на самом плохом счету был Иван там, наверху.

— Ну что, добегался, служивый?

Иван стоял на своем, очень привлекательном, лужку. Оба его преследователя — совсем недалеко. Стволы можно уже спрятать, сунуть за пояс брюк или в задний карман. Как удобнее. Следы Ивана, те места, по которым он, подобно зайцу, на этот самый лужок перебрался, медленно исчезали.

— Сам подойдешь или там тебя урыть?

— Сам я не пойду.

— А что?

— Силы вышли.

— Ну, жди тогда.

Как из воздуха, появились наручники. Показывая, как сейчас они будут защелкнуты на запястьях Ивана, Квасов пошел. Шатров присел на корточки, отдыхая.

Лужки эти были обманными. В своих ранних блужданиях по болотам, когда он только осваивал окружающее пространство, которое на его глазах стало оборонным, он не раз покупался, делал неверный шаг. Он не утонул только потому, что во время этих хождений на плече его висел моток шнура с легчайшим титановым якорьком на конце, принесенным из части. Другой его конец обведен вокруг пояса. Это было даже лучше, чем слега. Ею он так и не овладел до конца. А якорек метнул, ну разве что еще раз, другой, зацепился и подтягивайся. Впрочем можно было ухнуть так, что и никакого троса не успеешь размотать. Но Бог хранил Ивана.

То, что он доскакал до лужайки без приключений, вовсе не значило, что это получится у Шатрова с Квасовым. Чтобы сбить направление, он переместился на другой край лужайки, как бы отдаляясь от преследователей.

— Что ты там распрыгался, как блоха?

— За тебя беспокоюсь. Смотри не утони.

— С чего это я должен тонуть? Ты же прошел?

— А я по заповедной тропе. Вот шагнешь в сторону — и каюк. Здесь сразу метров шестьдесят.

— Кончай балагурить. Бери его, и пошли назад.

— Я по следам пойду.

— А где они? — развеселился Иван. — Нету следов. — И их действительно не стало.

— Ну ладно. — Шатров двинулся и погрузился по щиколотку. Шел-то он медленно, а Иван бежал, совершенно отчаявшись. Шатров попробовал слева, справа, но результат был аналогичным.

— Да это дерн просто проминается. Иди. Ты помнишь, где он шел?

— Прямо, вон на то место. Или левее.

— Иди ты.

Квасов отстранил товарища и смело пошел вперед. И, миновав половину пути, провалился по пояс.

— Я же говорил, блин, — заволновался Шатров.

— Ты, чем говорить, лучше помоги.

— Тонешь, что ли?

— Не тону, но и не поднимаюсь. Ремень вынь из брюк и подай.

— Нету у меня ремня.

— Так руку протяни. Ляг на пузо и помогай. Да я вниз пошел. — Квасов ухватился за траву, потащил на себя пучки, задергался в яме своей и оттого погрузился еще больше. — Что стоишь? Помогай.

Шатров осторожно пошел на Квасова, примерно в метре лег, протянул руку. Тот принял ее, и теперь вроде бы стал понемногу выбираться из трясины. А это вовсе не входило в планы Ивана. Азимут свой он запомнил четко. Артиллерист все-таки. Высокая кочка, с полметра в диаметре, а на ней цветок иван-чая. Вот от него провести мысленную линию, взять ориентир и идти. А компания в бедственном положении — левее. Метрах в двух. И не замечают Ивана, заняты самоспасением. Заметили, когда Иван стоял над их спинами. Квасов уже по пояс на земле, уже не страшно, но ноги-то трясина держит. Шатров наконец глаза поднял:

— Ты? Ты что?

Пистолет у него за поясом сзади. Иван одной ногой наступил на затылок спасателю, другой ствол у него изъял. Шатров руку Квасова выпустил, но тот уже крепко завяз, в вонючей своей облатке, смрадной, в грязи смертной.

Ивану нужно грех на душу взять. А потом обоих столкнуть в трясину. Подумал немного, не решился. Квасову по затылку дал ручкой «Макарова», тот отвалился на время. Шатрову на затылок наступил, притопил голову, ловко у него это стало получаться. Пачкая руки, задрал на нем пиджачок. Оружие нашлось в кобуре, под мышкой. Забрал и его. Еще раз проверил обоих на предмет вооружений. Нет ничего.

— Ну, пошел я, мужики.

— Куда? — обалдел Шатров.

— Во чрево болот. Туда, где собаки воют.

— Дурак. Тебя же завтра запорют насмерть. Вертолет пришлют. Отдавай стволы, и пошли миром в город. Тебе же не светит ничего! А теперь — срок. Или вышка. Или в камере сапогами забьют.

— У меня дом есть. Хочу умереть в своей постели и в свежей рубахе.

— Дурак. Отдай стволы. Ты же убил его.

— Оклемается. Я не сильно.

Иван шел и весело насвистывал. Вот и гать полузатопленная, вот и тропа, а вот и плиты. И дом показался. Хрена с два он отдаст его господину Лемке. Отто Генриховичу.

Первым делом Иван попил воды из родничка, потом вошел в дом и провел ревизию. За исключением разгрома, произведенного при операции захвата, все было на месте. Даже стопка простыней чистых и одеяла. Заглянул в погреб. Разгром и тут, но НЗ пайковый на месте. Рыба печеная только отсутствовала. Польстились спецназовцы.

Не было также радиоприемника, о чем он пожалел искренне. Хорошая была вещь, надежная. Стекла выбиты, и прочее, и так далее. Грустно обошел он двор. Но нужно было проверить наличие еще одной вещи, самой главной.

Взяв в доме лопатку, он вышел во двор. Лодка была на месте. Он плеснул воды в уключины, установил весла. Озеро небольшое. Рыба линь — в глубине.

На другой стороне озера Пирогов вышел, по ему одному известным приметам нашел старый пень, огромный и страшный. Там завернутый в брезент объемный сверток. Подале — пень поменьше. И сверток другой. Картонная коробка в полиэтилене. Взяв все это, он отправился назад, к дому. На кухне развернул свертки. Аммонала пятнадцать килограммов — в одном, и аккуратные коробоки с запалами «УЗГРМ» — в другом. Дело житейское. Лески у него, слава Богу, хватало.

Взрывному делу он обучился из любопытства. В Балтийске теперь чему только не обучишься. Всякой твари по паре. А добра этого — немерено. Бери, не хочу. Обещал рыбой поделиться, вот и одарили коллеги. А как растяжки делать, сам сообразил. Перекрыл обе тропы ступенями и территорию свою окружил двумя кольцами. На большее аммонала не хватило. Оставил, впрочем, заначку.

Пирогов, поварившись два дня на «нечистой» кухне, послушав краем уха разговоры, обнаружив в Калининграде обилие новых лиц, а они отличались от местных жителей осатанелой сосредоточенностью, и сопоставив все это с событиями, происшедшими ранее, понял, что вот-вот произойдет нечто. Может быть, даже подобное тому, что недавно произошло в Петербурге, где вначале артпедерастов положили немерено, а потом и вовсе бои шли. Но сердце подсказывало ему, что здесь будет круче. И может быть, что-то изменится. И не придется ему погибнуть на хуторе этом. А если Люся Печенкина жива-здорова, то и вернутся краплаковые закаты, и сочинение стихов в свободное от работы время. А будут Ивана принуждать к сдаче, так у него есть еще и два «Макарова» с полными обоймами. И вся недолга.

Он растопил печь и, пока она радовалась приходу хозяина, бурчала что-то, а потом загудела ровно и приветственно, подметал пол, выносил осколки стекол, расставлял вещи по местам. Баня на хуторе в свое время сгорела. У него были планы строить новую, а пока он мылся на кухне, грея воду в ведрах. Так уж получалось, что все важные решения он принимал здесь под вечер. Еще можно было уйти по одной из троп. Ночью он смог бы сделать это запросто. Вряд ли он в данную минуту такая важная персона, что его будут стеречь на этой болотине. Есть люди и поважнее. Справедливость, конечно, восстановить попробуют, но это — немного позже. Можно и в Балтийске спрятаться так, что отцы-командиры не найдут. Но Иван Пирогов вернулся домой.

Он попил чаю с сухариками, больше у него ничего в горло не полезло, стал стелиться. Чистую простыню взял, наволочку, пододеяльник. Свечу зажег и полежал так еще некоторое время. Потом уснул, спокойно, ни о чем не волнуясь. Если кто-то попробует потревожить его покой, то просто взлетит на воздух. Двух ментов отпустил сегодня, а кого-то неизвестного и совершенно невиноватого в происходящем — приговорил. Иван всего лишь хотел покоя. Он никого не желал видеть на своем хуторе.

Звезды Восточной Пруссии заглядывали в разбитые окна, душа болот витала где-то рядом, и души многих убитых и утопленных. У них на Ивана зла не должно было быть вовсе. Они приходили его убить. Но некто, назвавшийся Зворыкиным, убил их и унес какие-то чертежи из германского сейфа. Душам этим литовским было на болотах нехорошо. Их наверняка не взяли на небо, и они слонялись подле, еще не ставшие частью совокупной души болот, еще не утратившие злобу и корысть.

Печь наконец прогорела. Стало холодновато. Тогда Иван поднялся, нашел мелкие гвозди и с помощью картона и других подручных средств заделал окна. Потом запер дверь, посмотрел, каковы на цвет угли, и закрыл заслонку. Вернулся на историческую кровать и уснул прочно и сладостно.

Возмездие не заставило себя долго ждать. Утром, когда Пирогов мирно занимался отвешиванием нового поплавка на удочке, дорогого, тяжелого, но чуткого, купленного еще с зарплаты, но за всеми заботами оставленного и уцелевшего в мельтешенье буден и разгромов, — над поляной завис вертолет. Иван и ухом не повел. Продолжал грузила цеплять на леску, плющить зубами и опускать поплавок в кадушку с водой возле дома. Вертолет как бы выразил свое недоумение, повисел немного, снизился и, будто опасаясь какой-нибудь подлости со стороны Ивана, решил вовсе не касаться земли. Открылась дверь, и на поляну вывалились аж четверо. Уже хорошо знакомые ему Квасов и Шатров, сыскарь собственной персоной и новый персонаж, в цивильном костюме, но с «Калашниковым» устарелого образца на шее.

Ни слова не говоря, они окружили Ивана, который наконец закончил работу и, удовлетворенный, любовался гроздью свинцовых бляшек на леске. Наконец Шатров ударил его ногой в живот.

— Я ведь утопить тебя мог, дядя, — обиделся Иван.

Квасов добавил ему носком ботинка в бок. Больно стало Ивану и обидно.

— Ну все. Хватит. Бегун — беглец. Соображает быстро и на местности ориентируется.

— Полетим, что ли? — спросил Иван, лежа на земле и прикрывая лицо руками.

— Лететь подождем. И машину отпустим.

Иван вздохнул с облегчением.

— Ну, веди в дом. Оружие там?

— А где ему еще быть?

— Пошли. — В доме он показал, где лежат стволы. Обрадованные милиционеры бегло осмотрели свою пропажу, убедились, что все на месте, патроны пересчитали.

Вертолет улетел. Недосуг ему тут прохлаждаться. В другом месте нужен. Если каждого беглого офицера вертолетами отлавливать, техники не напасешься.

Искали свежие раскопы, еще раз обошли все постройки и помещения. Домик перетряхнули весь. Видимо, возникла в головах сыскных мысль, что если Иван с риском для жизни бросился на хутор, то это не просто из озорства. Значит, что-то поспешил доставать или прятать. Лопатку, которой он оборону свою строил, долго осматривали, но Иван ее вчера в озере отмыл, когда воду для бани своей набирал. Потом пошли в схрон. Теперь Иван припомнил, что тот новый, с автоматом, был при первой его депортации. Точно. Осмотрели бункерок, вокруг все, снова в дом вернулись, подивились чистоте и временному порядку.

— Ты тут жить, что ли, собрался, Ваня? — спросил сыскарь.

— Собрался.

— Ты тут жить не должен и не будешь. Тут Отто Генрихович Лемке жить должен. Он пусть и прибирается. Скажи, зачем бежал?

— Я домой хотел.

— Да не дом тут тебе!

— Я живу здесь.

— Ты в городе Тильзите, на временно оккупированной русскими территории живешь. До поры до времени. Там твой порт приписки, там твоя несуразная воинская часть.

— Дом мой здесь.

— Ну, хватит. Ты придурок, похоже. Пошли.

— Куда?

— В Большаково. Потом — в Калининград.

— На автомобиле?

— На нем.

— А по малой нужде будете выпускать?

— Дать ему по почкам? — хмуро спросил Шатров.

— Не стоит, — грустно ответил сыскарь.

Чтобы он не сбежал ни на какую поляну, его привязали шнуром за стянутые за спиной руки.

— Веревка коротковата, — объявил он.

— Это почему? — поинтересовался Квасов.

— Мы же по болоту пойдем. А болото — дело хитрое. Я и сам не помню толком, куда ступать там. Провалюсь, и ты за мной. Давай подлиннее. И руки спереди.

— Делать?

— Делай, — разрешил не подозревавший подвоха сыскарь.

— Метров двадцать делай, — потребовал Иван.

— Хватит и пятнадцати, — объявил Квасов. — Вот так. Пойдешь первым. Теперь тебе деваться некуда. Забастуешь, пристрелим. Дай-ка, через ремень пропущу.

— Не верю. Кто же Бухтоярова вам опознает?

— Найдутся люди.

— Ну-ну.

Шнур на руку намотал Квасов. Шатров шел рядом, чуть подальше — сыскарь, и замыкал тот, что в костюме и с автоматом.

Пистолет у Квасова в кобуре под мышкой слева. Хорошо.

Зрением Ивана Бог не обидел. Но леску тонкую в траве заметить мудрено. Натянута она низко. Можно наступить сверху, можно сбоку поддеть. Результат будет однозначным.

Ориентиром служила ветка поломанная, что справа. Иван шаги укоротил, осторожно приблизился к полосе препятствий, остановился, будто шнурок на ботинке подвязывая, а Квасов тем временем тоже приостановился. Не хотел сокращать дистанцию, но шнур чуть подтянул. Вот она — леска. Сантиметрах в двадцати. Иван встал и аккуратно переступил ее, а потом вдруг пошел пятясь, шнур на себя подтягивая, чтобы он на леску не упал.

— Ты, клоун, что там вертишься?

— Иди, иди, не сомневайся.

Когда до ветки осталось с полметра, Иван упал вбок, сворачиваясь, на ходу закрывая лицо, колени в него вдавливая и одновременно дергая шнур. Квасов полетел на землю, разрывая тонкую нить между прошлым и будущим и прерывая связь времен.

Взрыв получился настолько сильным, что Иван уже попрощался с жизнью. Он оглох и, сев на землю, дико вращал глазами. Но тем, кто шел во весь рост, пришлось гораздо хуже: их отбросило накатившей взрывной волной, и недоуменная ярость парализовала конвоиров на несколько мгновений. Теперь все зависело от того, кто быстрей придет в себя. Если было кому приходить. Иван осмотрел себя, опробовал и убедился, что ноги и руки целы, а глаза видят, вот только легкая дымка вокруг. И пригибаясь, меняя направление и раскачиваясь, он бросился к тому, что осталось от Квасова. Тому разворотило живот, повалило навзничь, и лежал он от воронки метрах в пяти, а чуть подале, подвывая и силясь подняться, копошились остальные. Иван видел кровавые кишки и тряпочки какие-то, бывшие одеждой, а теперь смешавшиеся с разорванной у него плотью; у него не было времени для отвращения и раскаяния. Кобура — вот она. На ремне, на руке откинутой. Иван вырвал ствол из кожаной западни, схватил связанными руками и качнулся вправо. Уже пришли в себя сыскарь и штатский с автоматом. Только Шатров продолжал лежать и корчиться. Квасов принял убийственный напор взрыва на себя, и Шатров пострадал меньше.

Иван стал стрелять метров с десяти, а когда подбежал вплотную, увидел, что примерно половина пуль попала в цель. Но уже пуста была обойма, а страх, панический, животный, подхватил его. И только вырвав автомат из полумертвых рук неудачливого конвоира, он успокоился. Потом сделал неизбежное и единственно правильное. Приладился и добил всех одиночными выстрелами в затылок.

Иван Пирогов хоронит врагов и готовится к обороне

Братскую могилу он отрыл тут же, рядом с воронкой от взрыва. Было бы, наверное, проще сбросить тела в эту самую воронку, засыпать землей, уложить дерн. Но тогда каждый раз приходилось бы ступать на могилу, а это нехорошо. Иван вовсе не задумывался о том, сколько еще раз ему придется пройти по тропе на Большаково и обратно. Может быть, и вовсе ни разу. Но потом-то здесь пойдут люди. О том, что господин Лемке, не могло быть и речи. Но кто-то же должен быть на хуторе? Дома не могут быть без хозяина. И этот не будет. Хозяйственные постройки, пруд, озеро. И рыба линь в глубине.

Верхний слой грунта снимался тяжело. Это корни кустарника и травы переплелись. Толстые жирные корни. Болото. Обильные, особенные черви довольно быстро сожрут четыре тела, а потом на этом месте расцветет болотный цветок коричневого цвета. А может быть, черного.

Дальше работа пошла веселей. Снимать растяжки, тащить трупы к ближайшей трясине, туда, где уже упокоился первый отряд соискателей доблести и измены, — это разумно, но не успеть. Времени маловато. Иван копал четыре часа. Потом принес из дома простыни, ведро воды и чистые тряпки. Лица покойников он тщательно обмыл, затем завернул каждого в простыню, стянул тяжелые свертки шнуром и по одному опустил в яму. Еще час он закапывал ее и укладывал дерн. Потом, когда земля осядет, он намеревался подправить могилу. Маленький, с полметра крест воткнул в изголовье, пропутешествовал к озеру и омылся с ног до головы.

В доме переоделся в сухую чистую одежду.

Двор, как таковой, был небольшим. На нем могло уместиться два вертолета одновременно. А ему было необходимо, чтобы машина села в строго определенное место или близко к тому. Вокруг — болотина. Две сети рыбацких следовало растянуть на кольях, заняв таким образом изрядное пространство подворья. Даже если машина сядет на сеть, те, кто станет десантироваться сюда, не решатся бежать по ней без угрозы запутаться и решат выпрыгивать правее, на чистое место. Может быть, вертолет и не станет садиться, а только выкинет из чрева новую компанию то ли милиционеров, то ли внуков зеленых братьев, то ли лично господина Лемке сотоварищи. «Это будет примерно здесь», — решил Иван и стал рыть другую яму, совсем неглубокую. Весь остаток взрывчатки он положил в нее, присыпал сверху ржавыми гвоздями, обломками и обрезками, остававшимися после слесарных упражнений, невесть откуда попавшими сюда шариками от подшипников. Их, впрочем, было немного. В коробочки из-под йогурта, в которых хранил червей и крючки, отправилось теперь то, что превращало безобидные в принципе бруски в заводской упаковке со штампиками приемки ОТК и представителя заказчика в оружие возмездия. Закончив сборку взрывного устройства, надев моток не лески уже, а тонкого шнура на колышек, воткнутый неподалеку, он уложил дерн, замаскировал стыки.

Одну пачку взрывчатки он прикопал совсем в другой стороне, значительно правее, лишь слегка прикрыл доской и шнур просто бросил на землю, за поливальным шлангом, а конец шнура пропустил сквозь отдушину в стене риги. Старый схрон теперь никак не годился. Приходилось искать новое убежище. В принципе, искать было не нужно. Под ригой находился подвал, не цементированный, но намертво прихваченный осиновыми брусьями. Если дверь риги будет открыта, то место потенциальной посадки вертолета видно отлично. Чуть правее огородика. Притащив в ригу лестницу и приставив ее к стене, он, страшно недовольный тем, что делает, разобрал часть крыши. Теперь по левую руку у него находилась «главная кнопка», а по правую — должна была быть тактическая.

Он прорыл тонкую длинную канавку для шнура, протянул его до риги, глубоко вздохнув, закрепил конец возле подвального люка, свободный конец бросил вниз. Взрыватели эти — механические и очень чуткие. А шнур могло перебить чем-нибудь или просто придавить сапогом. Но здесь уже дело случая. Не понимая, почему нет еще вертолета, он прошел в дом, затопил печь, поставил чайник на плиту. Взял из НЗ несколько банок, сухари, два баллона из-под лимонада наполнил водой из родника. Все это перенес в подвал. И тут совсем недалеко, не на тропе на Большаково, а на другой, по которой в принципе сейчас никто не должен был двигаться, будто хлопок прозвучал, а потом накатило эхо взрыва. А минут через пять уже и на «главной магистрали». Наверное, рванулись мужики вперед и попали на растяжку. Все. Теперь нужно было ждать вертолета. А день-то катился в свою бездонно-искупительную прорву.

Уже затемно появилась машина. Вначале высоко возник гул, пару петель в небе захлестнулось над хутором, потом ниже, и уже над самыми крышами хутора прошелестела туда-обратно, зависла. А дальше стало происходить жуткое и прекрасное…

Машина аккуратно коснулась колесами земли. Иван чуть приподнял дверцу люка и прикинул расстояние от колеса до вешки. Если бы полутора метрами правее, вертолет просто тяжестью своей раздавил бы хрупкую оболочку, в которой так близко друг от друга лепестки контактов. Но пока Бог миловал машину и людей.

Распахнулась дверца. Показался боец в камуфляже, помедлил несколько, и вот их уже четверо посыпалось на землю, и улеглось на все четыре стороны света. Автоматы справа, левые руки согнуты в локтях, тела вжаты в землю. Если бы они знали о том, что там, под их животами. Как жаль умирать вот так, несуразно, на болотах, зачищая офицера ПВО, не желающего соблюдать условия жизни в цивилизованном мире.

А потом в проеме двери показалась Люся Печенкина, а следом за ней — неизвестный чин. Господин Лемке не показался. Еще не пришел его час. Еще не умостили дорогу для него русскими и литовскими трупами.

Заглушили пилоты движок, и стали медленней вращаться винты. Чин, что рядом с Люсей, заговорил в мегафон:

— Иван. Не дури. Здесь твоя пассия. Прыгай, девушка. Прыгай и становись между сараем и домом.

Люся прыгнула. Выглядела она жалко. Слипшиеся волосы, разорванное платье, накинутая на плечи телогрейка. На голове десантный берет.

— Я здесь, Ваня.

Иван не отвечал.

— Иван, — продолжал мегафон. — Если ты меня слышишь, а слышишь ты обязательно, выходи и сдавайся. Иначе девке твоей капут. Сейчас мы с тобой улетим, и она полетит с нами. На Большую землю. И ничего с ней не случится. И с тобой ничего. Ты здорово все придумал. Тебе за это воля выйдет и амнистия. Это же честный бой, Иван. Ты молодец. Выходи, и мы еще поживем. А так, сейчас начнем девку твою в работу ставить, прямо здесь. И ты все равно выйдешь.

После этих слов говорливый чин послал на землю еще одну душу с канистрой авиационного, должно быть, керосина. Тот плеснул немного на землю, недалеко от себя и бросил спичку. Горело хорошо. Иван знал, что малейшее шевеление сейчас с его стороны будет прервано очередью того, что лежал к нему лицом. Дым в трубе над домом совершенно мирно, по-домашнему поднимался в безветренное небо, и темнело уже на глазах. Нужно было спешить.

Иван коротко, но резко дернул правый шнур… Но ничего не произошло. Еще раз. Нет. Но движение и шелест веревки были замечены, и от этого вышла все-таки польза. Все уши, все лица, все стволы на миг повернулись на этот шорох, и замер на миг палач с канистрой.

— Люся! Падай! — заорал он, отталкивая головой крышку люка, и услышал стук «Калашникова», но, поскольку на миг отвлекся стрелок, чуть левее прошла пуля, утонув в поднимающейся деревяшке, и, видя, как валится на бок женщина, вначале присев, вот же вечная история, Пирогов осторожно потянул левый шнур и упал на дно погреба…

Он не видел, как вспухла под брюхом вертолета земля и оранжево-бурый шар стал разрастаться, разметав тонкий слой земли, а сталь, приподняв тяжеленную машину и наклонив ее, пропорола-таки один из баков, и грохнуло так, что полетели балки и доски риги, сдуло черепицу с крыши дома. Вертолет, лежа на боку, еще раз дернулся, и очередным взрывом его разнесло в клочки. Дальше стало еще страшней, но Иван, протискиваясь сквозь осевшие плахи риги, выбрался наружу, не слыша совершенно ничего. Еще катались по земле люди, и он опять добивал их длинными очередями; не хватило одного рожка, и он вставил новый.

Люсю убило, должно быть, сразу. Иван поднял ее, пропоротую картечью, с шеей, посеченной куском то ли лопасти, то ли обшивки, с открытыми жалкими глазами. Он отнес ее в дом, положил на кровать, закрыл глаза.

Дом, однако, почти не пострадал. Оконные рамы были вынесены. Будто циклон прогулялся по комнатам. Печь треснула, а трубу все-таки разрушило ударной волной. Он залил огонь в своем очаге водой. На месте катастрофы время от времени рвались патроны. Пламя поднималось высоко, и жар от него проникал всюду. Мелкие обломки горели, наверное, и в полукилометре вокруг, шипя и корежась.

Иван долго тушил очаги возле дома, обливал стены водой. Он, должно быть, совсем выжил из ума, или ум этот у него выбило.

Немного погодя над хутором пронесся другой вертолет, повисел немного; те, что были на борту, изумились.

Повторять попытку высадки ночью не решились. Теперь обе тропы были, должно быть, заблокированы намертво, и жить ему оставалось до первого света.

Он стал большим мастером похоронных дел. Люсю он перевез на другую сторону озера, вырыл могилу подальше от берега и, проделав все, что нужно, похоронил. Теперь у него не было ничего, кроме этого хутора.

Обломки вертолета горели долго, до самого утра. Иван собрал все уцелевшее оружие, и его оказалось немало: три автомата, которые «не клинили», рожки, пистолет Стечкина, который пришлось все же выкинуть. Он пострадал изрядно.

Его преимущество заключалось в том, что никто на Большой земле не знал, что же здесь произошло и будет происходить далее. Никто не сунется вот так наскоро, без разведки. А вдруг у него здесь все заминировано или сообщники с гранатометами.

Оставалось теперь выбрать позицию для нового боя, так чтобы не оплошать, продержаться и, чем черт не шутит, снова победить…

Он попробовал вспомнить какие-нибудь стихи и не смог. Какое сегодня число, было также вспомнить затруднительно. А идти-то ему было некуда. И тогда он вернулся в дом. Прибираться сейчас бессмысленно. Часы у него наручные были с будильником, и он разрешил поспать себе ровно два часа. А если его возьмут спящего, то, значит, везение кончилось.

Боги Восточной Пруссии собираются на совет и решают, что им делать с Иваном Пироговым

Иван, должно быть, все же повредился рассудком и только оттого все еще не был убит.

Вертолет все догорал, источая смрадный дым и багровое пламя. Уже перестали рваться патроны, обильно начинявшие саму машину и подсумки еще недавно бодрых мужиков в камуфляже, теперь превратившихся в то, что вполне подходит под определение останков, выборочно поддающихся идентификации.

Герой же и жертва обстоятельств, сотворивший это чудо смертное, сидел спиной к пожарищу прямо на сырой земле и прикидывал, где бы лучше ему оборудовать новую позицию. Лопатка его уже была рядом, и штык ее острейший мог по желанию хозяина войти в податливый дерн или в горло незваного гостя. Иван решил биться до последней возможности и умереть здесь, в самое ближайшее время.

…И тогда боги Восточной Пруссии, давно уже много лет не наблюдавшие подобного времяпрепровождения, решили помочь Ивану. Те, кого убил он недавно, были все же обыкновенными предателями. А измену эта земля, эти воды, это небо и деревья эти не любили столько веков, сколько существовало все это в гармонии или без оной. Обстоятельства существования менялись. Земля и небо оставались. Деревья росли и умирали. А Иван, по иронии судьбы или по ее нескладности, сидел сейчас напротив маленького дубка, упираясь в него лбом. Дуб же — дерево для здешних мест главное. Если бы среди останков взорвавшихся людей были только славяне или немцы, боги бы, пожалуй, не стали вмешиваться в мелкую по сравнению с вечностью разборку. Но погибший американец, присланный издалека для лукавого и кровавого вмешательства в сии скорбные дела, перевесил чашу весов. Языческие боги Восточной Пруссии не любили Америку. Они знали про все на свете, про то, что случилось и случится в разных городах и весях на много веков вперед. И Иван, вторгшийся в эти заповедные и другими богами забытые места, не соответствовал тактике и стратегии событий, которые должны были произойти. Иван сломал даже то, что было предначертано свыше. Он внес изменения в Книгу Судеб и, может быть, сам понимал это.

За спиной Ивана стоял сейчас всесильный Перкунс, властелин неба, бог грома и грозы, защитник и покровитель всех праведных воинов и покровитель всех пахарей. Он давно наблюдал за тем, как Иван следит за домом и постройками, как пропалывает свой огородик и ловит рыбу в озере. Ему по сердцу пришлись ратные успехи Ивана, и он сожалел о его женщине, теперь покоившейся в яме, на другой стороне озера. Перкунс был строг и страшен. И черные кудри его были подобны гриве.

Светлый ликом Потримпс, бог весны и плодородия, предвкушал первый урожай Ивана, когда тот разберется с дренажными каналами и утроит свою землю. И тогда Иван вырастил бы белого поросенка и принес ему в жертву.

И кому как не старому Патолсу, владыке подземелий, хранителю плоти умерших, было не радоваться обильной жатве сегодняшнего дня. Он уже получил свою жертву.

И верховный жрец пруссов Криве-Кривайтис покинул место своего обитания со странным названием — Мамоново. Криве, сгоревшему много веков назад в жертвенном костре недалеко от несуществовавшего тогда Хейлигенбайля, не сиделось в последнее время на месте. Он спустился с небес на землю, но не коснулся ее ногами, а полетел в другой конец своей страны. Он летел над призрачными развалинами и огнями городков и поселков, пока не добрался сюда. К месту большой встречи. Он стоял теперь слева от богов, поодаль.

Иван знал, что нельзя оборачиваться, но почему-то хотел это сделать, однако не смог.

Советовались боги долго. Сам Иван не нравился им. Уж очень много времени провел он в пустых занятиях и суетных перемещениях, слишком он был легкомысленным и недалеким. Он нашел свою женщину и не уберег ее. Но он был бесстрашен и честен в бою, а хитрости его и засады объяснялись численным превосходством осаждавших эту маленькую крепость. И Иван просмотрел сейчас всю свою жизнь, раскаялся, но не отчаялся. Он заслуживал лучшей доли и должен был стать хозяином этого клочка болот, земель и деревьев.

Когда две боевые винтокрылые машины, набитые под завязку спецназом, приблизились к месту недавней катастрофы, неожиданный и небывало густой туман укрыл ристалище. А вместе с ним и все ориентиры: Лабиау, Лаукишкен, Шенвальде. Или как там все это теперь называется? Командир операции хотел было высаживаться вслепую. Уж очень неординарные события стали происходить. Разрешения на высадку он не получил. Вертолеты вернулись к Черняховску. Через час туман ушел, открыв небесам землю и небеса — земле, и спецназовцы снова отправились для совершения акта возмездия и справедливости, еще толком не зная, что там произошло. Но туман вернулся и более не уходил до утра, причем погодные условия были таковы, что никакого тумана сейчас не могло быть в принципе. Тогда операцию отложили до утра, а утром случилось такое, что стало им уже не до Ивана.

…Август Белевский не ждал сегодня никого. Дом его на улице Красицкой — крайний. Два этажа, сад, парники, тонкая вязь чугунной ограды. Ограду эту, разобранную и упакованную, нашел еще его отец в тракторном прицепе, брошенном при отступлении немцев. Какие сады и в каком городе цвели за ней, никто не знал, и не узнает. Старый Белевский запряг лошадь, привез ограду домой и до поры спрятал. Сложил в сарае и завалил утварью. Пока новая власть еще не отвердела, он отгородился от мира и никогда более не жалел об этом. Теперь почти шестьдесят лет яблоки падали подле чугунного чуда, и Август, оставшийся в этом доме уже давно один, каждый год красил ограду в натуральный черный цвет. Именно этим он занимался сегодняшним утром.

Виктор Крусанов открыл калитку и, конечно, испачкал руку. Пес, молодой и яростный, подбежал к Виктору, залаял и стал в стойку. Белевский вышел во двор.

— Добры вечур.

— Чолэм чэсьць.

— Як ми мило же вас пане Августа спотыкам.

— Слухам пана.

— Пшиехалэм зе звенску радзецкого.

Август Белевский знал, что это когда-нибудь произойдет.

— Пошли в дом.

Крусанов выполнил необходимые формальности, обмен паролями, получение сигнального предмета, контрольного предмета.

— Не забыл еще языка, Август?

— Учить было трудно. Забыть — еще трудней.

— Ванная где здесь?

— Пойдем покажу. Хозяйка давно на погосте.

— Мы все про тебя знаем.

— А я про вас — ничего.

— Это естественно.

— Как тебя звать, парень?

— Виктор.

— Ты один?

— Придут еще двое. Завтра утром. Сначала один, потом еще один.

— Когда вы работаете?

— Послезавтра днем.

— Какой район?

— Седлец.

— Возвращаться будете?

— По обстоятельствам. Может быть, у тебя отлежимся. Хотя это нежелательно. И опасно. Ваш городок мал. И тебе лучше бы уйти с нами. Тебя вычислят, наверное.

— Не наверное, но вероятно. Я останусь.

— Вольному воля. Но тебе лучше уйти с нами.

— Приму к сведению.

Крусанов долго отмывал руку, пришлось попросить у хозяина бензина, потом лежал в ванне, отдыхал.

Вино яблочное у Белевского оказалось бесподобным.

Ужинали долго. Август жил скромно, готовил простую еду. Ели копченое сало, салаку, сыр, картошку.

В семь часов утра в дверь постучали. Николай Фроленок прибыл. Через полтора часа появился Карем Мирзаев. Он прибыл на белой «Ладе».

Ровно в десять часов они спустились в погреб.

— Растаскивайте бочки. Вход там, в углу.

— Что в бочках?

— Вино. Другое всякое.

— Ты дверь хорошо запер? Никто не войдет?

— Боишься?

— Я работаю. Поднимись, Карем, наверх, сиди там. Показывай, Август, место.

— Здесь, — показал он.

Крусанов разбил ломом толстую, сантиметров шести, растворную стяжку, нашел люк.

Бункер этот был «поставлен» в восьмидесятых годах, когда силовое решение польского вопроса было вероятным. «Ставили» его люди Бухтоярова.

Арсенал был рассчитан на группу в семь человек. Крусанов провел инвентаризацию. Автоматы «АК-74», «Аксу-74», калибр 5,45, «ДПК» калибр 7,62, две снайперские винтовки Драгунова, ручной противотанковый гранатомет «РПГ», ручные гранатометы «Муха», «Шмель», подствольные гранатометы с двумя типами гранат, ручные гранаты «РГД» и «Ф-1». Пистолеты Стечкина, глушители, боеприпасы на сутки плотного боя, портативные радиостанции, аккумуляторы к которым привез Фроленок, облегченные бронежилеты, медикаменты, противогазы. Пластиковая взрывчатка, детонаторы и взрыватели, магнитные прихватки, приборы дистанционного управления. Наборы крупномасштабных карт Польши и пограничных районов Германии и Чехословакии. Противоветровые спички. Форма польской полиции устаревшего образца, форма Войска Польского устаревшего образца. Новую полицейскую форму привез Мирзаев. Обувь, соответствующая размерам от сорокового до сорок третьего, бланки документов устаревшего образца. Новые привезены Крусановым. Приборы ночного видения. Все.

Обедали в столовой. Август приготовил противень свинины с картошкой, переступая через гору оружия в погребе, достал огурцы, капусту. Крусанов разрешил выпить на всех одну бутылку водки и по поллитра яблочного вина. Завтра им нужны были свежие головы.

Рано утром «Лада» с тремя «чинами польской полиции» была готова покинуть гостеприимный дом.

— Поедешь с нами, Август?

— Нет, Витя.

— Ты все понял?

— Конечно.

— Тогда возьми.

Ампулку с ядом Август аккуратно спрятал в бумажник. Днем он придумает, куда ее пристроить, чтобы всегда была под руками.

В случае, если хозяин бункера отказывался эвакуироваться, его надлежало устранять. Времена изменились. Крусанов положился на волю Божию. Он вправе был нарушить должностную инструкцию, применяясь к конкретным обстоятельствам, и он сделал это.

«Лада» ушла. Свежая стяжка засыхала над люком, падали яблоки к основанию чугунной ограды.

Август постоял, опираясь на нее. Краска уже засохла. Можно было стоять и смотреть на улицу, уходящую к центру Зволеня. Там городские начальники, там костел.

Он вернулся в дом, прибрался на столе, потом поднялся к себе в комнату наверх и лег на кровать. Золотая пыль висела над ним.

Седельный тягач «Татра», старая надежная машина; сам фургон серый, пятитонный. Реклама автофирмы на бортах. Экипаж — два человека, оба литовцы, гоняют машину по этой трассе уже второй год. Что в фургоне, не знают. По документам — баночное баварское пиво. В кабине машины чисто, по-домашнему уютно, болтается на шнурке талисман — чертик из Клайпеды.

Метрах в трехстах впереди — серая «вольво». В пятистах метрах позади — «джип». Конвой меняется примерно раз в шесть часов в маленьких городках. Те, кто ведет машину, знают о конвое. Это не их дело, а на дорогах неспокойно.

В первой машине — трое, вооружены двумя пистолетами «ТТ» (добротное оружие делали у нас когда-то) — и одним автоматом «Скорпион». Во второй машине — тот же арсенал.

«Ладу» ведет Мирзаев. В десять вечера группа Крусанова «приняла» караван под Лукувом, «Лада» встала в хвост «джипа», оставив между ним и собой две машины. Колонна остановилась в два ночи, под Островом Мазовецким, Богом забытым местечком. Малая нужда, мелкие дела в двигателе «Татры». «Вольво» остановилась далековато, в полукилометре, «джип» — почти впритык. Крусанов тормозить не решился. Место неудачное, перевес в силах значительный у противника. Проехали дальше, и за мостом через Нарев, в сорока километрах, остановились и съехали на обочину.

— Ждем? — спросил Фроленок.

— Ага, — ответил Крусанов, — ждем, Коля.

— Ноги размять выйти.

— Сиди, — буркнул Карем. — Сейчас появятся.

«Вольво» прошла мост, немного сбросила скорость — и вот он, фургон. Когда «Татра» была перед мостом метрах в сорока, «Лада» въехала на встречную полосу.

— Ставь машину поперек, Витек!

— А я что делаю…

Затормозила «Татра», оплошала, а нужно было сносить смешную маленькую машину, съезжать на безопасную земную твердь и гнать, гнать.

Недоуменные литовцы не выходят из кабины, рыскают глазами, ждут конвоиров. Карем поднимается на подножку, козыряет, показывает корочки и, когда опускается стекло, стреляет два раза, потом еще, открывает дверь, вываливает неудачливого дальнобойщика из кабины, а потом второго, того, что пил только что кофе из термоса — вот и стаканчик упал, и по панели стекает жижица, а бутерброд и баночка с сардинками на коленях. Теперь он в кабине один. А вот и «вольво» вернулась, приближается, вот сейчас распахнутся дверки, и, рассыпаясь, ложась на асфальт, конвоиры попробуют переломить ситуацию, но «Муха» в руках Фроленка бьет точно, и нет уже никакой «вольво», только огненный шар. Секундой позже Крусанов таким же образом подавил «джип». Теперь Карем спокойно может доделать свою работу — «пластик» в кабине, взрыватель контактный. Он выворачивает руль, тяжелая машина ломает заграждение и начинает валиться в реку. Тогда он выпрыгивает, бежит, рискуя не успеть, а «Лада» уже съехала, Витя за рулем, Карем падает в салон, и бежит, как на чемпионате мира, Фроленок, и успевает перебраться на эту сторону. А потом уже серьезный взрыв под фермой моста. Поднимается к ночному небу душа автомашины «Татра», и ферму эту самую сносит.

…Дорога на Домброву грунтовая, движения — почти никакого. Но их останавливают дважды. Первый раз Крусанов легко, по-польски отшивает прапора, а уже возле белорусской границы, когда корочку полицейскую забирает молодой парень и берется за рацию, приходится умножить количество трупов еще на два. Полицейских оттаскивают на обочину, и недалеко от них происходит процесс переодевания в цивильную одежду. Паспорта со свежими белорусскими визами дождались своего часа.

Через час группа Крусанова переходит границу и на рейсовом автобусе добирается до Гродно.

Август Белевский слушает радио. Он не любит телевизора.

«Несколько часов назад, в двадцати километрах от Остроленки, на мосту через Нарев произошел бой между двумя бандформированиями, предположительно русскими. В результате сгорело две легковые автомашины, одна грузовая рухнула с моста. В фургоне оказалось несколько сот единиц стрелкового оружия и боеприпасы. Сейчас выясняется принадлежность машины, тягача. Свидетели утверждают, что с места происшествия скрылась белая, „Лада“».

Август идет вниз, включает все же телевизор, потом спускается в погреб, пробует на крепость растворную стяжку. Удовлетворенный засыпает место это тайное мусором, вкатывает и ставит на место бочонки с вином, яблоками и еще черт знает с чем. Нацеживает трехлитровую банку вина, поднимается наверх.

Он слушает все последние известия, смотрит телевизор, прощелкивая каналы, ищет продолжение «триллера». Комментаторы как воды в рот набрали. Он долго пьет вино, легкое, обманчивое. Хмель приходит постепенно, обволакивает его, уводит на поля блистательной охоты. Там доброхоты и негодяи и крохи смысла теряются в зыбкости.

Но скитания, дороги,

Жизнь в изгнании, в печали

В кровь изранили мне ноги,

Сердце желчью напитали.

А в саду моем, быть может,

Как и прежде рдеют маки…

Август вышел в сад. Утро занималось прохладное, мирное.

Рассказ Олега Сергеевича Бухтоярову в Москве

— …Вы были правы, мой юный друг. Я искал. И искал, естественно, не янтарную комнату. Хотя, возможно, если вы будете себя хорошо вести, и об этом феномене природы я вам расскажу что-нибудь. Почему это вы пьете мало? Вы не обижайте, а не то рассказывать перестану.

История моего феерического взлета к славе и награждения Звездой Героя Советского Союза, по закрытым спискам, началась в день Старого Нового года. Холодно было, и редчайший туман. То есть, когда началась артподготовка, а ничего такого я до того времени не видел, превосходство в стволах было четырехкратным, никакого тумана еще не было. А потом он пришел и укрыл германца. Огневые точки скрыты, танки теряют ориентиры, самолеты бомбить не могут. Но все же Третий Белорусский фронт двинулся. Через сутки — Второй. Пошла потеха. Я выполнял свою работу в арьергарде. Мы отлавливали отдельные группы диверсантов, обезумевших, отбившихся от частей юношей, дезертиров и мародеров. Обычная рутина.

Вначале я работал в районе Гумбинена. Двадцать второго января пал Инстербург. Следите за развитием сюжета?

— Нельзя ли в современной системе координат?

— Естественно, я всех названий не помню. То старое, германское, забуду, то новое, советское, перепутаю. Инстербург — это Черняховск, Гумбинен — Гусев.

В районе Гумбинена стали происходить странные вещи. В Гросс Ангелау кирха была приличная. Там находился долговременный укрепленный пункт. Война все спишет. Город уже очистили. Всех фаустпатронщиков препроводили — кого в тыл, кого к стене железнодорожного вокзала. Германия — страна богатая, как ты знаешь, независимо от того, какое время на дворе и что на этом самом дворе происходит, — а фронты наши наступали слишком быстро. Начался сбор трофеев. Группа лейтенанта Соковцева, простая пехота, из потрепанной при штурме Гумбинена роты, ждала то ли переформирования, то ли пополнения в Гумбинене и после обеда отправилась знакомиться с городком. Были бойцы, естественно, вооружены, и боезапаса хватило бы на хороший бой. Только ни в какой бой им не пришлось вступать, и лучше бы они напоролись на какого-нибудь фрица или отто, а не устраивали в этой красивой кирхе шмон. Попов там уже не было. Следы боя внутри, витражи рухнувшие, еще не вытащенные трупы. Но кое-что из ценного добра найти можно было. Соковцев с автоматчиком пошли в «подсобные помещения», а трое других решили разобраться с алтарем. Когда Соковцев не вышел из чрева кирхи через час, они отправились его искать и нашли мертвым. И его, и Сергеева, сержанта. Никаких следов насильственной смерти. Только губы синие, и глаза навыкате. Прочесав храм, эти бедолаги нашли другой выход. Дверь — открыта. Тут же притащили санинструктора. Признаков жизни никаких. Причиной смерти записали отравление неизвестным продуктом, предположительно — отравленным вином. Естественно, никакого вскрытия тогда не производилось, и мужиков прикопали в братской могиле немного позже. Но вечером того же дня при невыясненных обстоятельствах погибли еще четверо. Симптомы — те же. Прошла директива по подразделениям, приказ — быть осторожней с трофейной пайкой, и особенно со шнапсом. Дело обычное. Таких историй случалось в те дни множество. Тем бы дело и закончилось, но под утро слупилось уже серьезное ЧП.

В расположение временной комендатуры городка привели пленного. Я видел после его тело. Невысокий, плотного телосложения, по документам — рядовой, недавно призванный, вообще — белобилетник из местных. Книги регистрационные оказались в наших руках. Проверить было несложно. Можно было не проверять, а расстрелять. Но офицер наш оказался в благодушном расположении духа. По книгам такой не значился. В кабинете — майор Кашкин и переводчик Селезнев. Вызывает Кашкин двух автоматчиков и велит им проводить господина Лихенталя по указанному адресу и проверить на месте. Черт его знает, сколько предстоит еще тут торчать, а озлоблять местных жителей, которые вскоре вылезут из щелей и с которыми как-то нужно будет сосуществовать, не стоило. Был бы Лихенталь из какого-нибудь Гамбурга, отчего не прекратить его неудачную военную карьеру естественным способом. Кроме того, Кашкин надеялся какой-то актив собрать из местных. Ведь ни черта же не знали, что там и где, а это все хотя и маленькие, но города. И вот отправляются бойцы конвоя (а их фамилий я уже не помню, хотя вел это дело), и с ними переводчик. Селезнев Юра. Через некоторое время их находят мертвыми в одном из переулков, и никакого Лихенталя нет, естественно. Нашелся он несколько позже, застреленный случайно во время комендантского часа. Но Селезнев и автоматчики — неотвратимо мертвы. И признаки те же — отравление.

Я беседую с майором Кашкиным. Восстанавливаю все детали допроса, обыска. Спрашиваю, было ли что-то у него, кроме документов. Отвечает, что ничего. Автомат бросил и все добро свое военное, в рюкзачке — только паек, кружка, ложка. Осматриваю все, спрашиваю, брали ли что-то из рюкзачка, ну, мармелад там, мыло, консервы. Никто и ничего не успел. Вот он, рюкзачок, у стенки. Лежит, как лежал. Спрашиваю, что, кроме этого? Отвечает, что еще был портсигар и зажигалка. Зажигалку майор вертел в руках, щелкал. Портсигар — массивный, может быть, излишне массивный. Был соблазн реквизировать — посовестился. Немец открывал его. Внутри — папиросы в стальных стаканчиках. Нет. Папирос не пробовал. Этого добра хватает. Несколько коробок в соседней комнате.

У убитого патрулем Лихенталя портсигара, естественно, никакого не было. Патруль его и забрал. Ищу этот самый патруль, и представьте себе — он мертв. И находится наконец портсигар.

Я осматривал его со всеми предосторожностями, ожидая, что вот-вот вылетят оттуда отравленные иголки. Папиросы как папиросы. Здесь уже подключилась лаборатория на Большой земле, а я с нетерпением ждал результата. Как и результата вскрытия Селезнева с товарищами. Их тоже отправили в тыл на самолете. А тем временем нашелся и стаканчик из портсигара. Лежал он в битом кирпиче недалеко от того места, где упокоились отведавшие папирос из этого портсигара патрульные. И вот стаканчик этот самый и оказался с секретом. Чего не пьешь, коллега?

Никаких игл оттуда не выскакивало. Исторгалась оттуда аэрозоль. Примерно такая, что из нынешних баллончиков. Да и сами эти баллончики придумали наци. Это — особый разговор. Ну яд так яд. Я приключений не искал, работал осторожно, патрончик этот отправил с другим самолетом в спецпакете. А потом мне и самому пришлось вылететь, и не куда-нибудь, а в Москву.

В баллончике этом оказалось боевое отравляющее вещество. И не простое. По всем признакам, люди наши гибли от отравления ядом бледной поганки. Никаких грибов никто не употреблял тогда в принципе, потому что был, во-первых, январь, во-вторых, немцы их принципиально не солят и не маринуют, разве только шампиньоны, несмотря на то что и время голодное. Но от бледной поганки нужно подыхать сутки. Пока яд войдет в организм на уровне неизгоняемом. А тут — практически мгновенные смерти. И далее помог случай. Баллончик-патрончик этот вскрывали два специалиста. Оба были в респираторах, но один респиратор снял, потому что закашлялся. В этот самый момент аэрозоль, ее остатки попали ему в верхние дыхательные пути. И все. Мгновенный летальный исход.

Никто тогда ничего не понял. Много позже, когда эти отчеты попали в один закрытый институт с невинным названием, в структуре как бы Министерства сельского хозяйства, ими заинтересовались. В это время такая наука, как генетика, уже вышла из опалы. Да. Это было то самое оружие. Боевое отравляющее вещество, на основе проникновения в гены. Концентрация, достаточная для мгновенной смерти. Потом отыскались у германца и другие типы отравы. Яд гадюки и прочие.

Германия, та, которой нет, которая проехала, дала такой прорыв в науке, в технологиях, какой никому тогда и не снился. Вся космонавтика на их разработках пошла, огромные достижения в медицине, в нейрохирургии, в фармакологии. Благо, бесплатного человеческого материала — с избытком.

— А дальше?

— А дальше, коллега, произошло то, что никто не понял природы этого оружия. Но для диверсий это было идеальное средство. В небольших масштабах. И тут в мозгах штабных аналитиков возникает безумная мысль. А не могут ли германцы с отчаяния применить его в другом варианте и в массовых масштабах?

— И что?

— А вот что. Лихенталь этот был идентифицирован позже как выпускник разведцентра под Раушеном, Ензен Карл. И действительно, после взятия Раушена ограниченное количество этих изделий было взято. Выяснено, что появились они у немецких разведчиков совсем недавно, использовались ограниченно, производились где-то в самой Германии. Но вот на территории Восточной Пруссии существует склад, небольшой, но достаточный для поражения большого количества противника, то есть нас. И я этот склад нашел.

— Это и было — «изделие»?

— Совершенно справедливо. Это и было — изделие.

— И теперь — главное. Где этот склад и что с ним?

— Искал я его, используя оперативные документы, попавшие к нам, причем оказалось, что при наступлении нашем он был разбит на три части, разделен и переводился поэтапно в различные места временного хранения. Одна часть ушла на дно вместе с транспортом, это совершенно точно, вторая сгорела в пятом форте. Там я едва не закончил свое участие в операции, по причине естественной убыли личного состава. Там действительно были «баллончики» помощней. Принципиально остановить наступление на форт они не могли, но навредить с их помощью было очень даже можно. Ситуация усугублялась тем, что само существование этих баллончиков стало уже государственной тайной и объявлять соответствующий приказ по пятьдесят четвертому корпусу было нельзя. Знал узкий круг лиц о примерном предназначении этого оружия, и имелись описания подробные. Мне-то нужно было добыть новые образцы, и потому шел я едва не в первых рядах, понятно, с толковым сопровождением. Вначале дела шли хорошо. Первые две линии траншей генерал Ксенофонтов прошел с ходу, а потом отряд капитана, кажется Токмакова, достиг самого форта и окружил его. Шарлоттенбург. А пятый форт — это вам не лобио кушать. Пришлось оставить его в тылу. Подошел со второй линии девятьсот шестой полк, саперы подошли, самоходки новейшие. И в момент моего нахождения возле генералов Баграмяна и Белобородова произошло накрытие КП. Во дворе стояли «джипы», совершенно открыто, и один из них, прикрепленный ко мне. Генералы получили контузии, а у меня осколок сбил пилотку с головы. Еще миллиметра три, и не говорили бы мы сейчас. А два офицера — погибли. Василевский, когда вернулся, орал на всех, не стесняясь.

К концу дня Шарлоттенбург был взят, и опять можно было заняться фортом.

По форту било двухсотвосьмидесятимиллиметровое орудие прямой наводкой и не смогло существенно помочь. Стены там те еще. Наконец через водяной ров перебрались саперы и килограммов триста взрывчатки заложили под стены. В пролом пошли десантники. Здесь, как и в некоторых других местах, использовали напалм. В результате остаток гарнизона загнали в подвалы и врукопашную добили. Человек сто все же сдалось. Утром восьмого апреля форт был наш.

Баллончики, вернее, то, что от них осталось, нашлись в самом кромешном подземелье, под завалами. Остававшиеся при них «материально ответственные лица» заняли «неподъемную» позицию, и их просто там наши сожгли. Напалмом родимым и сожгли. Баллончики, корпуса их, не выдерживали высокой температуры. Они рвались и плавились, а вирусы эти самые исчезали в пламени. То, что осталось — корпуса, стеклышки оплавленные и прочее, а по размерам это было раза в два больше того, что у нас уже находилось, — я упаковал и отправил в Москву. Самолетом.

Оставалась третья часть изделий. А они уже были где-то в Кенигсберге. И найти их там было потруднее, чем в ближайшем округе. А найти их просили в целости и сохранности. Иначе я мог и под военно-полевой суд пойти. Такова проза жизни.

— Однако не пошли?

— Не пошел. И Звезду получил.

— Значит, нет там больше баллончиков?

— Почему же нет. Там они и находятся.

— В Калининграде?

— Не в Калининграде, а под Кенигсбергом. Не надо смешивать понятия и путать системы координат.

«Первые сливки» с подземелий снимала наша группа. Мы мотались по городу, в котором еще были очаги сопротивления. Лилиенвег и Тюльпенвег. Это — Герман-Герингштрассе. Там теперь Рижское предместье. Был открытый ход под землю. Скажу сразу, что подземный город в той, общенародной версии — чушь, хотя в каждой сказке есть намек на истину. Я работал после с саперами, историками, геологами. Город стоит на толще рыхлых осадочных пород. То есть в массовом порядке сооружать систему функциональных подземных бункеров — дело неблагодарное и дорогое. Это все было, но в меньших масштабах. Никаких вод Балтийского моря для затопления подземелий. Море ниже города метров на шестьдесят. Проще воды реки пустить в подвалы, или, в принципе, можно использовать мощные насосы. Хотя с грунтовыми водами манипулировать было возможно. Но никакие подводные лодки по тайным фарватерам не перемещались.

Форты и бастионы — вещь основательная. Но водяные рвы, окружавшие их, служили одновременно и дренажными каналами. Ниже грунта расположены кабели энергоснабжения, канализация. Стратегические объекты, вроде артиллерийских складов, ниже уровня, но бетон там высочайшего класса и обмуровка.

Сложные сооружения находились внутри возвышенностей, на холмах. Бомбоубежища германцы построили классные. Некоторые и сейчас могли бы послужить, и, наверное, еще послужат.

Историческое решение было принято где-то в сорок третьем году, когда союзники, понимая, что Кенигсберг отойдет к Советам, ровняли его с землей. Тогда бомбоубежища — соединили системой ходов, а в них проложили железобетонные трубы метра в полтора в диаметре. Когда мы спускались в одно бомбоубежище, то под порушенными зданиями могли переместиться едва ли не через полгорода. Впечатление сильное. Там-то и шли долго бои местного значения. Дважды нашу группу могли запросто положить. Впереди шли разведчики, сзади — прикрытие, но как раз между ними мы нос к носу сталкивались с немцами. Оба раза это были юноши из ополчения. А если бы вервольф или просто обалделые от подземной жизни солдаты, дело закончилось бы печально.

Инженерные коммуникации были весьма пригодны для перемещений и имели грандиозную протяженность. Поверьте мне, что и посейчас ни энергетики, ни водоканал не знают всей схемы коммуникаций. Ну, то, что теряется какой-то объем воды, — это нормально. Трубы старые, чугунные, превратились практически в графит, а вот куда девается электричество? Допустим, кабель старый, в почву идет утечка. Только цифры потерь несколько иные.

— Вы хотите сказать, что где-то под землей работает если не завод, то цех?

— Не цех, а возможно, вентиляция, освещение. При мне оприходовали примерно половину этих самых бункеров и коллекторов. А что было потом, знает, пожалуй, лишь товарищ Берия. Точнее, знал. По его приказу все входы под землю бетонировались.

Мы двигались к центру по мере освобождения города, готовые в составе десантной группы идти в тыл к немцам, в пекло, если бы появились хоть намеки на изделие. Следующее место нашего гробокопания — Нойендорфер-шоссе. Там был подземный аэродром. Самолеты выкатывались на поверхность, взлетали, садились, вкатывались. Аэродром был подавлен еще союзниками. Оставалось там, правда, кое-что. Место это было весьма вероятным и в ориентировках значилось как перспективное. Но увы. Много интересного и для разведки, и для СМЕРШа. Потом нас перебросили к Южному вокзалу. Но дело там не заладилось, и, когда появилась возможность, мы оказались на Энзен-штрассе, это — Северный вокзал, и там нашли длинный ход на Бель-Альянсштрассе. Пусть вас не поражает моя память. Мне та работа половины жизни стоила. У Верхнего пруда, на Валльринг, полегла половина группы, я — получил ранение. Ровно через двое суток появился опять на «рабочем месте». Город был уже взят. И началась рутинная проверка укреплений старого города, третьего кольца. Примерно месяц мы работали там. Потом — уже внутри. Фридрихсбургские ворота, казарма Кронпринц, самый центр, под кафедральным собором. Помещения обширнейшие. Мы нашли много такого, что к делу не относится и о чем я предпочел бы промолчать. А сердце мне подсказывало, что делаем мы не то и ищем не там. И контрольные сроки приближались. Моя голова могла оказаться в кустах.

— Так нашли вы изделие?

— Нашел.

— И подняли на поверхность?

— А вот в том-то и дело, что нет.

— Что, товарищ Берия запретил?

— Он лично контролировал поиски. Докладывали ему регулярно по ВЧ. Раз в неделю я летал в Москву.

— И лично с ним говорили?

— Неоднократно.

— И что?

— На второй день боев наши вышли к Преголе, взяв Понарт. Все разводные мосты были взорваны. Нужно было форсировать реку под кромешным огнем, а в тылу наступавших войск продолжал биться главный вокзал. Это был, по существу, еще один форт. Там целый комплекс каменных построек. Немцы беспрерывно ходили в контратаки. Если мне не изменяет память, девяносто пятый и девяносто седьмой полки брали вокзал. Танки и самоходки шли прямо по рельсам. Но пока «катюша» не отстрелялась, перелома достичь не удалось. И потом каждая постройка превратилась в дот. На платформах стояли поезда, а в каждом вагоне — огневые точки. Пишется в хрониках, что к восемнадцати часам вокзал в основном пал. А дальше и начинается самое интересное. То, что под вокзалом этим, теперь он называется Южным, и есть настоящий подземный город. Там термитник какой-то. Ходы и колодцы, залы и коридоры. До сего времени не освоено и десятой части всего. Но время от времени открывается то подземный зал с камерами хранения, то еще какой-то тупичок.

Немцы под вокзалом оставались еще несколько дней, и выйти из-под него можно было, в принципе, куда угодно. Часть этих оборонцев ушла под город и выбралась потом в других местах. Когда мы допрашивали пленных у себя в конторе, часто встречали тех, кто сражался с нами на вокзале. Как они ушли оттуда, вразумительно не объясняли. Вели их какие-то проводники из инженерных служб.

— И там-то вы и нашли изделия?

— Там-то и нашел. Но гораздо позже штурма. Вокзал — объект стратегический. Разбор развалин, разминирование, очистка путей. Все шло ударными темпами. И однажды появились признаки того, что пленным, которые работали на расчистке, попались изделия. Снова трупы, снова признаки удушья, мгновенные смерти. Мне дали знать, и я прибыл туда, когда нашлись уже сработавшие изделия. Людей отвели от места работ, мы надели противогазы последней модели, предназначенные для спецусловий защитные костюмы и пошли вниз, примерно туда, где, по показаниям пленных, нашлись красивые металлические патрончики.

В бункере, левее Кульмерштрассе, на глубине примерно пяти метров, находилась камера, дверь в которую задраивалась. Дверь эту вскрыли саперы… И ушли.

Ящики, а их было четыре со специальными ячейками, хранили примерно тысячу единиц изделий. Ящики оказались разметаны взрывной волной. Слишком сильным был взрыв, герметичность многих баллончиков — нарушена. То есть мы тогда находились возле своей смерти. Предстояло рассортировать изделия: годные — поднять на поверхность, остальные — уничтожить при помощи ранцевого огнемета. Я отправил людей наверх и стал работать один. И тогда я совершил то, чего не мог и не должен был совершать.

Искушение Зверева

Водки Зверев за всю свою стремительно катящуюся к недоуменному завершению жизнь выпил примерно на три таких же вот жизни, а может быть, и на четыре. Стоя за занавесью и глядя в щель, целесообразно узкую, годную лишь для наблюдения сектора возможной стрельбы, он рассматривал прохожих. Жители эти уже как бы преодолели связь времен. Перешагивая через лужи, отрывая один каблук от, советской еще работы, асфальта, они опускали его на асфальт грядущий, сквозь подошву ощущая, как выпирают сквозь этот самый асфальт аккуратные плитки мостовых Кенигсберга. Он бы много дал сейчас за то, чтобы вот так же пройтись по улицам, попросить пива в ларьке, хлебного вина отыскать в стекляшке или красного сожрать какую-нибудь люляшку, а главное — еще раз взять за талию женщину и повести ее в дюны. Или на берега вечной речки Преголе, где семь мостов, а может быть, столько было когда-то, а может быть, потом только будет.

Длинная череда бутылок, кружек, стаканов, стопок отошла на второй план, но продолжала длиться. Красное вино на рассвете, хлебное после полуночи, коньяк из милицейского сейфа на работе. Зверев сошел бы с ума, будучи умеренным трезвенником. Это была его война, его наркомовские граммы, и наркомом он был и рядовым в одном лице.

Теперь он вспоминал своих женщин, которых и было-то всего-навсего, не много и не мало, но каждая вернулась сейчас на эту краюшку асфальтовую, прошлась в демисезоне мимо этого дома, по сектору возможного обстрела. И маленькие, и высокие, и просто умные. Зверев всех их видел сейчас и со всеми прощался. Некоторых уже не было в живых, они опередили его и ждали, должно быть, с другой стороны тоннеля.

Потом он призвал своих товарищей, живых и мертвых, в форме и в гражданке, трезвых и пьяных в дым, и они пришли, а потом и вовсе привиделся футбол его детства, и покатился мяч, недорогой, шестирублевый, ленинградский, без нипеля, со шнуровкой, и остановился под сапожком. Галлюцинация прервалась…

Под окном стояла женщина и придерживала ногой в сером сапожке мяч, вот показался малолеток, и она ткнула носком, и пошла… в его, Зверева, подъезд. Женщина молодая и необъяснимо знакомая. Он отошел от занавески, пробежал в прихожую, открыл дверь, стал слушать. Шаги приближались. Он метнулся назад, в квартиру, схватил щетку одежную, какое-то пальтишко, выскочил, расстелил на перилах и стал вроде бы чистить. Женщина прошла мимо, и этажом выше хлопнула дверь. На Зверева она посмотрела искоса, но все же с интересом. Она его видела в подъезде в первый раз. Зверев прикинул по звуку номер квартиры. Открывала она своим ключом, а значит, дома сейчас никого не было.

Зверев вернулся в квартиру, прижался лбом к двери, застонал. Потом — опять к окну…

Ничего бы и не случилось, не спустись она снова минут через сорок на улицу с пустым пакетом в правой руке и, как видно, со свертком мусора — в левой. Зрение у Зверева действительно сильное. А это повышало шансы того, что дома она сейчас одна. Рост — где-то сто семьдесят пять, вес — в норме, волосы каштановые, длинные и прямые, нос — средней высоты и ширины, спинка — прямая, лоб — высокий, брови — дугообразные, уши закрыты волосами, противокозелок выпуклый… Да иди ты. Ты же не идентификацию проводишь по словесному портрету. Ты хочешь запомнить — какой могла быть твоя последняя женщина. А могла она быть вот такой.

Зверев выскочил пулей из квартиры, сбежал вниз, магазин-подвальчик «24 часа» недалеко, метрах в пятидесяти. Пробежав эти метры и ворвавшись в зальчик, он ее не обнаружил, закручинился, потом вспомнил про мусор, вышел наружу, прикинул, где здесь контейнеры, и точно. Она шла именно оттуда. Тогда уже спокойно, отчетливо, вспоминая, что и деньги-то он не захватил, стал проверять карманы и в рубашке нашел тридцать тысяч.

Рассказчик

Что говорил Юрий Иванович Зверев Татьяне Ивановне Гагариной в короткие минуты совместных покупок в магазине «24 часа», не известно, но представимо. Ему лично денег хватило на бутылку шампанского и шоколадку. Татьяна Ивановна приобрела значительное количество продуктов для приготовления обеда. Через десять минут обольститель оказался у нее дома. Наверное, отчаяние и близкие отношения с вечностью помогли Звереву сказать такие слова и так аргументировать ситуацию, что даже в наше убойно-осторожное время сердце женщины дрогнуло. Тем более редчайшее совпадение обстоятельств. Она осталась одна и нуждалась в собеседнике.

Зверев выделялся из ряда прохожих некоторой отрешенностью и особенным выражением глаз. Фотографии его показывались по телевизору и висели на всех возможных стендах. За короткие минуты, составлявшие путешествие до подвальчика и обратно, он был опознан доброхотами. Мы узнали из прослушивания «закрытого» эфира сей прискорбный факт, знали, что к дому по улице Суворова направляется группа захвата, а квартал и сам дом взяты в тройное кольцо, без явных признаков исполнителей. Теперь оставалось или — ждать появления по этому адресу Бухтоярова, или отследить контакты Зверева по его выходе из дома.

Мы не знали, где сейчас Охотовед, но знали о том, что на него можно выйти через Наджибуллу. Реакция Бухтоярова была труднопредсказуемой. Он не мог верить нам, а времени для консультаций — не оставалось. Наджибулла засветился в операции со Штоком и должен был быть взят со дня на день. Логика ситуации диктовала ему побег, дно, «анабиоз». Но даже это было сейчас затруднительно.

Зверев своей ничем не оправдываемой выходкой погубил себя, создал головную боль всем, кто так трепетно искал его и берег. Бухтоярову стоило внести своего жизнелюбивого друга в список потерь и перестроить свои оперативные планы без учета этой выбывшей единицы. Но что-то изменилось в мире. Законы, по которым жил Бухтояров, по которым строил свою работу, а только благодаря этим законам он еще и не был отправлен на тот свет, еще сотрясал устои демократии, как какой-то сказочный предводитель вольного сброда, — законы эти более не являлись для него догмой. Как и для меня.

Мой человек вышел на Наджибуллу, при возвращении из этой экскурсии был взят, Наджибулла хотя бы успел передать информацию Звереву. Таковы были результаты прогулки по девочкам нашего героя. И теперь Охотовед вышел из укрытия и решил вывести своего друга из квартиры, где только что была отпразднована краткая и безумная свадьба.

…Он уснул на краткий миг и проснулся тут же, нашел справа от себя женщину и прижался к ней, и обнял и вторгся, и потом опять уснул и проснулся вновь. Часы на столике, китайская говорящая игрушка, случайно задетая таблетка, клавиши, часы и минуты. И ночь разделилась надвое.

Любая ночь состоит всегда и всюду из двух частей. Одна из них — ненависть, другая — любовь. А может быть — наоборот. Это началось не сейчас. А когда-то было совсем по-другому. Раньше было просто и светло, и даже не ночи были, случались и дни, что умещались в открытую фортку, и воздух, напитанный солнцем, перетекал в комнату из огромного пространства, составлявшего двор, и было это в шестнадцать часов сорок пять минут, как успел он заметить тогда, глянув на часы с гирями, стоявшие справа от шкафа с распахнутой дверкой, и не было металлического голоса со лживой интонацией, раздающегося из китайской игрушки.

Любая ночь теперь состоит всего из двух с трудом различимых личин. Утром Юрий Иванович Зверев и Татьяна Ивановна Гагарина чинно и беспечно, как им это будет казаться, станут примерять свои одежды.

Короткая и случайная ночь. А были так прозрачны и так легки пальцы, зацелованные на взлете. Лица еще не обернулись масками покупателей в магазине «24 часа» и жизнь все скрывала когти и клыки.

Если бы мог сейчас закричать Юрий Иванович, не испугав до смерти Татьяну Ивановну, то сделал бы это. Но если бы он закричал, то крик бы получился жутким.

Он наконец вернулся в мир вращающихся шестерен, которые снова подминали его, подошел к окну.

Все там было как обычно, спокойно и безмятежно, но что-то и не так. Через пятнадцать минут он обнаружил не признаки даже, а какой-то намек на наружку. Этот рефлекс и видение оперативника никогда почти не обманывали его.

— Ты, Таня, за пивком не сходишь?

— А ты, Юра, ничего больше не хочешь у меня попросить?

— Ты сейчас возьмешь авоську и пойдешь.

— Это ты пойдешь туда, откуда пришел. Этажом ниже. Пошел вон.

— Гордость тебя красит. Ну сходи за булкой. Просто выйди.

— Что происходит?

Зверев прогулялся к книжной полке, где за вторым томом Малой советской энциклопедии спрятал ствол. Вообще-то, он принес его сюда во внутреннем кармане куртки, но, учитывая пикантные обстоятельства визита, нашел укромное место.

— Одевайся, выходи. Если хочешь остаться живой.

— Ты кто?

— Дед Пихто. Милиционер-расстрига. Если не уйдешь, погибнешь. Твою квартиру будут брать штурмом люди в черных масках и камуфляже. Нелюбопытный ты человек, Татьяна. Давай договоримся так. Ты идешь сейчас за пивом и возвращаешься. И все. Значит, я ошибся. Я тебе тогда кое-что расскажу. Но даю честное слово, что едва ты выйдешь сейчас из подъезда, из зоны прямой видимости, как будешь встречена и отведена в сторону. Ты — ни при чем. С тобой ничего не случится. Иди.

И Зверев направил на нее дуло, где выходное отверстие черное и неприятное. Она как завороженная посмотрела туда и аккуратно стала собираться.

Через десять минут Татьяна Ивановна не вернулась. Таким образом, пива ему выпить не удалось.

Теперь все зависело от того, решат ли они еще немного подождать здесь Бухтоярова или не рисковать, ворваться в квартиру и предложить искренний разговор?

Но Бухтояров не придет. Он, Юра Зверев, поставил на грань провала большое дело, оставил без помощника старшего товарища, который и вовсе один, наверное, надорвется, пытаясь помешать тому, чего уже не миновать. Германцы ли, американцы, литовцы или поляки. Скоро на улицах Калининграда лягут первые мужики со сквозными и проникающими, скоро полыхнет бытовым Пирл-Харбором Балтийск, скоро в Черняховске и Гусеве высадятся солдаты иных времен, и ботинки на них будут удобными и красивыми. А Шток в присутствии новых хозяев спустится в свои подземелья и откроет заветную дверь. И никто не сможет ему помешать. Наше время кончается. Так-то вот. Жаль.

Зверев еще немного посмотрел в окно. Теперь наружна стояла во всей красе, спокойно и нагло. Значит, будут брать. Не станут ждать Бухтоярова. Он сам ускорил процесс, выставив из своего дома его доверчивую хозяйку. Она-то, по крайней мере, останется живой. Вот только ремонт придется проводить, вынимать пули из стен и мебели, переклеивать обои, а возможно, и белить, если пламени будет больше предполагаемого. А в принципе, какое пламя? Всего один мент с пистолетом. Простой «Макаров». И главное — преодолеть соблазн и не застрелиться.

Каким образом я вышел на Бухтоярова, пусть останется без комментариев. Это не совсем обычный способ, и его, так же как и местонахождения моего опорного пункта в городе, я называть не буду. Секреты профессии.

Его искали везде, но искали квадратно-гнездовым способом. Операция «Трал». Или «Невод». В последнее время мастерства у наших спецслужб поубавилось. Люди уходили. Пришедшие учились методом проб и ошибок. Где-то там, в глубине, в недрах, накапливалась энергия направленного взрыва.

Бухтояров «сидел» в Кенигсберге непрочно. Людей — минимум. После разгрома петербургского подполья он лишился очень многого: материального обеспечения, множества явок. Когда горит дом, а в двери ломится лихой человек, хозяин спасает самое ценное и бежит через окно или потайную дверь.

Он представлял силу, которая могла вмешаться и вмешивалась во многие события и процессы на весьма обширной территории и в самых разнообразных местах, отыскивая болевые точки и воздействуя на них. В Калининграде он остался практически один на один с людьми Господина Ши, американской, немецкой, польской, литовской разведками. Он был обречен. Как обречен был и сам этот город и край.

Бухтояров и Зверев — игрок и клоун. Зверев в свое время перешел на сторону Охотоведа, раскручивая дело, какое не приснится никакому комиссару Катаньо или другому мастеру с внешностью Алена Делона. Теперь на сторону Бухтоярова переходил я, вместе со своими секретными сотрудниками, и делали мы это, преследуя государственные интересы.

Территорией Охотоведа в городе стала гостиница «Москва». Здесь его прятали, и здесь он назначил встречу. Жил он без регистрации, в частном порядке, хотя документы мог бы сделать любые. Уж это-то — дело нехитрое. В баре на втором этаже, где днем практически никого. Зайдет автомобильный кидала выпить пива с горбушей, или командированный представитель фирмы попросит лангет с картофелем фри.

Хуфен Аллее, с тыла Беловштрассе, то есть переулок Свободный. Рядом — стадион «Балтика», напротив — зоопарк. Место тихое. В гостиницах формальная проверка проведена, дежурные администраторы по традиционной милицейской ориентировке имеют приметы Охотоведа. Но он уже давно здесь, внешность изменена на полную катушку. Прикрытие — повар гостиничный и коридорная. Еще один человек в номере на третьем этаже. Ствол надежно спрятан, но достается мгновенно.

Я прохожу в бар на втором этаже. Помещение небольшое, четыре столика, мигают лампочки цветные на стене, слева стойка бара с женщиной.

— Что будем кушать?

Я смотрю меню и карточку. Беру пельмени за девять тысяч, пятьдесят граммов водки и стакан томатного сока. Потом, подумав, «Столичный» салат и чай.

Бухтояров — великий гастроном и наверняка не одобрил бы моего выбора.

Он подходит сзади. Я сижу спиной к двери. Я здесь на чужой территории и могу не сориентироваться, а когда он сядет за столик, будет видеть выход и дверь на кухню.

Я вижу его впервые в жизни. Нормальный русский мужик, невысокий и плотный. Грим, усы ненастоящие, парик, глаза без дна… Лет — сорок пять. Возраст поколения, которое должно вытянуть страну за уши из дерьма. Случись сейчас что, мгновенно решит, что делать, — стрелять или не двигаться еще некоторое время, а потом все-таки стрелять. Редкое сочетание интеллекта, физической и профессиональной подготовки. Говорят, он три часа в день, при любых обстоятельствах, занимается самоподготовкой и имитацией стрельбы, вот уже лет пятнадцать. За его спиной — кладбище. Совсем свежие трупы с пироговских болот.

— Я вас слушаю, — говорит он, — баночку пива выпью и послушаю.

Пиво берет совсем слабое, светлое, дорогое.

— Здесь говорить можно?

— Здесь чисто.

— Я все-таки включу блочок.

— Включайте. Береженого Бог бережет.

Я открываю дипломат и утапливаю на панели прибора кнопку. Потом продолжаю:

— Ваша квартира на Коммунальной «сгорела». Юрий Иванович совершил прогулку по девочкам и сейчас находится этажом ниже. Он опознан в магазине, где покупал вино. Дом блокирован. Вас там ждут.

— Чем докажете?

— Вот стенограмма переговоров в эфире. Вот кассета с фонограммой. А то пойдите проверьте сами.

— Это же закрытые диапазоны.

— У меня аппаратура есть.

— Кто вы?

— Нечто среднее между ФАПСИ и ГРУ. Новая структура.

— Почему вы не сдали меня?

— А почему вас не сдал Зверев?

— Значит, так?

— И не иначе.

— Что вы хотите?

— Того же, чего и вы. Сорвать операцию «Регтайм».

— Она начинается скоро.

— Вот именно.

— У вас здесь люди?

— Естественно.

— Опорный пункт?

— Мы выводим Зверева, и вы вместе попадаете ко мне. Схемы с пироговского поместья у вас?

— У меня.

— Изделие найти сможем?

— Да.

— Где?

— Под Южным вокзалом.

— Правильно.

— Откуда информация?

— Я допросил Олега Сергеевича. Потом допрос перерос в чистосердечное признание.

— Там все изменилось.

— Он утверждает, что покажет место. Он был здесь несколько раз за последние годы.

— Там уже противная сторона.

— Схем у них нет. Есть примерное направление.

— Вы представляете, что будет, если они вскроют бункер?

— Слишком хорошо.

— Мы в силах похоронить изделия навсегда.

— Ликвидировать.

— Это дело техники. Но это — прямой контакт. Я теряю группу.

— С нами будет Зверев. А его любят там, наверху.

— Как будем его выводить?

— Вы можете машины сделать? Уход по эстафете. Потом — под землю. Дальше — к вам.

— Хорошо. Что вам нужно?

— Я иду внутрь с сумкой. Там экипировка. Пуль нам не избежать. Времени — минимум. Вы подгоняете машину к левому торцу дома. Больше ни во что не вмешивайтесь. Огневой контакт ничего не даст. Ваших людей уложат.

Потом мы долго составляем план операции. Через два часа мой человек приносит в гостиницу сумку с «аварийной» экипировкой и оружием. Зверев всем уже слишком дорого обходится. Наджибуллу взяли по его вине. По косвенной. Это не смягчает его вины. Но за Зверевым — будущее.

Прорыв

— Быстро, быстро, — зашептал Бухтояров, — смотри и делай, как я. Сейчас штурмовать начнут.

Зверев смотрел и делал. Это был облегченный вариант снаряжения. Бронежилет, тончайший и мощный, с фартучком пониже живота, сверху — куртка из ткани, тоже не совсем простой, каска яйцеобразная с пуленепробиваемым стеклом и затемненным козырьком накладкой. Все. Автомат «КСУ», лучшее оружие для подобных случаев. Рожки двойные, на изоленте. Все приготовлено трепетно и умело.

Внизу уже различались осторожные устойчивые шаги, а в окно через мгновения, выбивая рамы ногами, качнувшись на десантном шнуре, влетят те, кто блистательно умеет это делать.

— Напрасно они меня сюда пропустили. Нужно было брать на улице, — сказал Охотовед, поджигая магниевую шашку.

Зверев опустил козырек.

— На чердак. Спину! — крикнул он и, входя в сферу света, невероятного и всемогущего, выпустил половину рожка куда-то наверх. Зверев отстрелялся удачно по «мишеням», поднявшимся на лестнице снизу. Он попал, а Зверев швырнул еще одну шашку наверх, перед собой, и, добивая рожок, рванул наверх. Зверев прикрыл огнем тыл, и они оказались на чердаке. Чердак был девственно чист. И тогда Бухтояров нагнулся и аккуратно опустил под ноги тех, кто в бешенстве рвался к ним, гранату.

— Там же люди, Охотовед! В квартирах!

— Это война!

Взрыв смел наступавших.

Оцепенение и ярость. Мгновенные приказы и страх. Дом длинный, блокировался именно этот подъезд, теперь группа захвата спешно блокировала весь дом, но на это тоже нужны мгновения.

Бухтояров защелкнул карабин на стойке ограждения крыши и метнул шнур вниз.

— Не выдержит! — крикнул Зверев.

— Знать, не судьба, — ответил Бухтояров и, обжигая ладони, заскользил вниз. Зверев прикрыл его двумя очередями сверху, то ли попав, то ли просто прижав к земле двоих неизвестного ведомства бойцов. Стойка ограждения оторвалась, когда Зверев был уже на уровне второго этажа, но упал он удачно, всего лишь сильно ушибив правое бедро. «Больно как!» — подумал он. Это «колотушки» достали его через бронежилет. Слушая автомат Охотоведа, он попробовал пошевелить ногой, потом сел на корточки, убедился, что может стоять, и очнулся уже в притормозившем «мерседесе», рванувшем с места.

Зверев почти не знал города. Он лихорадочно пытался вспомнить — уроки своего ликбеза, но тщетно. Через несколько минут Бухтояров вытолкнул его наружу, протащил через проходной двор, втащил в белые «Жигули», через пять минут вытолкнул вновь в каком-то дворе, сквозной подъезд, тупиковый двор, а после — банальный люк канализации.

Ползти пришлось быстро, в смрадной трубе, отбросив уже не нужное оружие; каски, куртки и жилеты они оставили в машинах. Наконец в просторном коллекторе Бухтояров разрешил остановиться.

Через минуту он осторожно приподнял крышку люка, опустил, поднял чугунную таблетку уже по настоящему, выбрался сам и подал руку Звереву.

Рассказчик

Я вывез обоих на наш объект. Здесь они были в полной безопасности. Сюда же, со всеми мерами предосторожности, был доставлен Олег Сергеевич. Главные герои драмы собрались на последнюю вечерю. А утром в Калининград должен был прибыть Господин Ши.

— Русский старитшок Сергеевич. Здрафствуй, — поприветствовал Олега Сергеевича Зверев.

— Здравствуй, клоун.

Я провел рабочее совещание. На «стрелке» господина Папушкина и Господина Ши должно было присутствовать все среднее звено операции, а возможно, и тот, кто вел ее. Артист. Нам предстояло вычислить место проведения встречи и, если не будет возможности организовать прослушивание, установить круг лиц, которые будут там присутствовать. Это направление я брал на себя.

Судьба медленно стала поворачиваться к нам лицом. Был уничтожен фургон в Польше, зачищены подставные участники оружейного транзита. Подготовленный спектакль с пистолетами «ТТ» — сорван. Контейнер с биологическим оружием, если он существовал в природе, сгорел вместе с «Татрой» под мостом. Может быть, воды польской реки и приняли «страшную вещь века» в боевом состоянии, но это уже — проблемы польской стороны. В следующий раз будут думать, что возить по своей территории и откуда.

В нелепой катастрофе на огородах Ивана Пирогова погиб координатор с американской стороны. Естественно, противная сторона решила, что вертолет был взорван родным ГРУ. Это внесло смятение в стан противника. Поубавилось уверенности в конечном успехе. Пока же под Белостоком и Капсукасом были готовы к выполнению очень специфической задачи солдаты удачи из разных стран.

А самое главное произошло в Москве. От наших начальников потребовали уже не отвода, а сдачи моей группы на самом высоком уровне. И… нас не сдали. Наше существование отрицалось в принципе. Ситуация в столице государства Российского менялась стремительно, а значит, так же стремительно должны были раскручиваться события в Калининграде.

Все же следовало максимально ограничить появление моих людей на авансцене. Теперь они были товаром штучным и охотиться могли за каждым. Невозможно было представить степень информированности Господина Ши. Это как в одном организме живая кровь и ее синтетическое подобие взаимопроникают, смешиваются, перетекают, находятся в постоянном взаимодействии, но все же остаются разными по природе. Живая кровь и ее дурной аналог. Но если организм этот наделен волей к выживанию, он отторгнет все чужое…

Аэропорт взял на себя Бухтояров. Оттуда должны были бежать, в случае неудачи, функционеры-предатели. Именно этот объект должны были брать под контроль в случае вторжения обе стороны.

Зверев, старик и я отправлялись завтра на Южный вокзал для визуального осмотра места проникновения под землю. Акция безумная, но необходимая. При умелом и быстром перемещении риск можно было свести к минимуму. Люди Господина Ши не могли больше свободно контролировать город. Начались разногласия среди его сторонников на всех уровнях. Они теряли контроль над ситуацией.

Лжесвидетели

Иванова, Рястаса и Межелайтиса отправляли в Калининград военно-транспортным самолетом из-под Парголово. По прибытии добраться до троицы лжесвидетелей было бы затруднительно. Нам удалось добиться через дружественную структуру в ФАПСИ промежуточной посадки борта для получения срочной фельдъегерской почты в Московской области. Почта действительно имела место быть, но не была такой уж срочной. Борт не должен был выполнить приказ. И наш человек поднялся по трапу, и занял место в хвосте самолета, не предназначенном для этих случаев.

Троица эта не представляла из себя ничего особенного. Бывшие офицеры, потом — не совсем удачливые коммерсанты, потом — попадание под ножницы между бандитами и спецслужбами. Подвешенное состояние, снежный ком проблем и наконец полет в Кенигсберг с обещанием после окончания операции, в случае посильного и добровольного в ней участия, полного покоя и выбора страны пребывания. Главное — не сплоховать под софитами и фотовспышками.

Кроме компании торговцев пистолетами «ТТ», в салоне — два сопровождающих от Господина Ши и еще один капитан, по случаю. Ящики, коробки. Бартер и клиринг.

Рястас с Ивановым сидят справа, в середине салона, играют в подкидного. Тезка известного поэта читает газеты слева. Он любит смотреть в окно, где облака и солнечная вязь на них. Причудливое колдовство.

Сопровождающие спокойны. Борт надежный, опасности нет. Можно расслабиться. После устранения первого состава артистов в Литве ожидается попытка покушения по месту прибытия. Возможно, в аэропорту. Там ситуация под контролем, но ближе к посадке нужно собраться, работать.

Фельдъегерь в погонах старшего лейтенанта дожидается, когда один из двух сопровождающих отправится в туалет. Это предполагалось, но не наверняка. Теперь — совсем легкая работа. Подойти сзади к лежащему на спинке кресла затылку и аккуратно прострелить его. Движки ревут значительно сильней, чем в пассажирском салоне. Выстрела через глушитель не услышит никто. Только потекла черная струйка по обшивке кресла. Теперь очень быстро в хвост, пока не вышел после облегчения второй несчастный. Дверь он и не запирал вовсе…

Потом фельдъегерь возвращается в салон. Игроки увлеченно-сонливо подкидывают и отбиваются. Наблюдатель солнечных бликов и вовсе задремал…

Борт из Питера еще не замер на полосе, еще вращаются винты, а уже распахнулась дверь, вывалился легкий трап и сбежал по нему фельдъегерь, откозыряв встречающему полковнику, пересел на машину свою служебную, поданную к трапу; та рванула с места. Дело нужное и срочное. Пассажиры медлят. Наконец появляется в проеме кто-то из экипажа. Глаза дикие, жесты безумные. Скорей в салон. Что там еще могло случиться?

— Где, е… фельдъегерь? Где? Откуда? Почему?

А нет его и не было. Настоящий обнаруживается на аэродроме в Жуковском. Именно туда его послали с пакетом. А самолет-то улетел совсем с другого аэродрома.

Теперь мы слушаем эфир. Там — недоуменное уныние. То, что кто-то посторонний держит руку на пульсе операции «Регтайм», влез в нее, присутствует рядом и вредит, вредит, вредит, ломая такие простые и надежные схемы, приводит одних начальников в бешенство, других — в отчаяние, третьи начинают задумываться. Впервые обозначается уже явственно вариант на отмену задуманного. Но азарт и пыл борьбы, такая близкая и реальная победа, не дают пока восторжествовать разуму.

Фургон, набитый оружием, идущий через Польшу, все же попытаются использовать на все сто. У нас нет полной «производственной» картинки. То, что удается расшифровать, понять, сопоставить, не дает стопроцентного результата. Сейчас противник проводит экстренную зачистку своих структур, ищет информатора, место и время утечки. И кое-что находит. Мы продолжаем терять своих людей, и тем ценнее остающиеся, и тем важнее информация, которая все же продолжает к нам уходить.

А пока решено уничтожить фургон, и за кордон, в бывшую братскую Польшу, уходят люди. Это не наши люди. Это группа Бухтоярова. Он понял и оценил степень доверия, почувствовал локоть. Теперь он готов к прямому контакту. Говорить с ним буду я сам. Вот проколемся мы где-то на нейтральной территории, что-то не продумаем и не заметим, и…

Мы уже знаем, где сейчас Охотовед. Если хочешь спрятать вещь, положи ее на самое видное место.

Господин Ши прибывает в Калининград, и на встрече с ним засвечивается Артист

Место совещания Господин Ши выбрал на первый взгляд странное. Простенькая дача недалеко от Нескучного пруда. Недалеко — форт «Лендорф». Место люди Папушкина начали чистить за двое суток до прибытия высокой персоны, но наш перехват связи по ВЧ в Москве позволил нам оказаться там на сутки раньше. Встреча готовилась основательно. Никаких жучков мы не могли поставить в помещении физически. К тому же это было бы слишком опасно. При обнаружении попытки прослушивания встречу неминуемо сворачивали. А наши возможности сейчас были ограничены.

В ста пятидесяти метрах от объекта удалось установить камеру с телескопическим объективом. Управление — дистанционное. Нам необходимо было знать, кто явится на «стрелку». С друзьями и родственниками наш серый кардинал мог встретиться и в номере гостиницы «Калининград», и на бывшем обкомовском объекте, и, наконец, дома у господина Папушкина. Вот там-то получить пленку с фонограммой совещания не составило бы никакого труда. Структура и методика средств защиты подобных объектов известна абсолютно точно, а значит, и способы и средства ее преодоления.

Человек двадцать наружной охраны обеспечивали безопасность высоких договаривающихся сторон. Охрана замаскирована под праздношатающихся граждан, под молодых людей, основательно подразобравших свое авто, под волейболистов на свободном пятачке. Поиграют, поправятся слабеньким пивом, потом опять поиграют. Все просто и естественно. «Рафик» с аппаратурой припаркован у ворот дачи. Там еще и стволы посильней. С нашей стороны работают свежие люди, еще не засвеченные в городе. Всего их двое. Находятся внутри сарайчика во дворе дачи, хозяин которой сейчас далеко. Снаружи — замок навесной, основательный. Люди из «лички» Господина Ши дважды подходили к сарайчику, дергали замок. Потом уходили, не заметив камеры.

Наконец гости начали прибывать на бал. Первым, на правах хозяина, — господин Папушкин. Охраны — почти никакой. Потом — наш высокий московский гость. И далее — благодарная общественность. Камера бесстрастно снимает всех. Она направлена в проем входной двери, чуть-чуть под углом, так, чтобы гости были видны в профиль и чуть-чуть в анфас. А их — немного. Всего шесть человек. Совещание длится часа три. Затем начинается отъезд высоких договаривающихся сторон. Господин Ши и господин Папушкин уезжают теперь в одном автомобиле. Эту ночь гроссмейстер проведет в доме своего родственника, за бутылкой хорошего коньяка.

Когда охрана объекта покидает территорию, наших операторов выпускают из сарайчика, и через час мы смотрим запись.

Люди из ФСБ, милиции, армии — не самые большие, но достаточно высокопоставленные, имеющие права на решения серьезных вопросов. Вот два банкира, вот неизбежный порт и рыбная промышленность, и как обойтись без Госкомимущества. Один гость не опознан. И нет ни одного немца. Это несколько ненормально.

Теперь мы делаем «распечатку». Фотовариант отснятого материала. Вот он — неопознанный гость. Лицо тонкое, глазные впадины — глубокие.

…Убитые в зале Филармонии строгим и простым способом деловые люди приходили не просто так. У них должна была, видимо, по окончании концерта состояться встреча с тем, кого мы называли Артистом.

Проникнуть ночью в Филармонию не составило труда, но вот для того, чтобы просмотреть все личные дела, потребовалось время. На наше счастье, делопроизводство велось идеально. Нашим людям не пришлось вскрывать сейфов. Папки стояли на стеллажах, по специализации. Духовые, струнные, хор, администрация, техсостав. И в каждой — одна фотография наклеена на листок учета кадров, вторая — вложена в конверт. Каждый конверт надписан. Всего — сто шестнадцать конвертов. Женские — отпадают. Остается шестьдесят шесть. Нехорошее число. Через полтора часа все конверты — у меня на столе. Филармония заперта, даже сигнализация поставлена на место.

Через сорок минут аккуратной работы я знаю фамилию Артиста. Еще через час наши люди, имеющие доступ к Большому Компьютеру, шлют мне факс. Юденичев Николай Карлович, фамилия по матери, по отцу — немец, сорок третьего года рождения, старший художник по свету, работает в Филармонии двадцать лет. Отец — уроженец Восточной Пруссии, проживал в Кенигсберге, репрессирован, после отбытия срока высылки в Казахстане уехал в Германию. Мать его — русская, осталась в Семипалатинске. И Николай Карлович остался в России. Каким-то чудесным образом пробрался в Калининград, устроился на работу, закончил университет. Математик. Кандидат наук. Оставил научную карьеру… В связях с иностранными спецслужбами не замечен.

Вот он. К нему, Николаю Карловичу, приходили уважаемые люди. Где он встречался с ними? А там и встречался. В регуляторной. Без свидетелей. Николай Карлович — «крот». Он держит в руках все нити операции, ему обязан подчиняться господин Папушкин. И даже — Господин Ши. А уж Отто Генрихович Лемке — и подавно. Пепел Клааса бьется в его сердце. Где был его дом? Возле Верхнего пруда или зоопарка? А может быть, окнами на Преголе? А может быть, где-то возле фортов?

Его нынешний адрес звучит странно: Велосипедная дорога, дом, квартира. Это — рядом с Филармонией.

Американская сторона, попробовавшая активно вмешаться в операцию, понесла сокрушительные потери. Иван Пирогов взорвал вертолет с руководителем операции, штатным сотрудником ЦРУ, начальником службы Дэвидом Смайлсом. Вместо прогулки на болота — братская могила. Русские предатели летят над городами набитого вооружениями и армией анклава, а курс указывает — американский шпион. Сошедший с ума капитан, вцепившийся в дом на болоте, бьет в сердце операции, так долго выстраиваемой и такой, казалось бы, простой по исполнению. И никто не может понять, что же происходит. Это как снаряд, влетевший в окно командного пункта. В частях растерянность, связь отсутствует, управление войсками нарушено. Теперь нам осталось нанести еще один удар. Сердце Николая Карловича перестанет биться.

Приходит сообщение из Польши. Фургон уничтожен. Остаются только изделия под Южным вокзалом. И времени на перегруппировку сил у противника нет.

Николай Карлович сейчас один. Семья отбыла в туристическую поездку в Польшу. Интенсивное отбытие семей участников путча областного масштаба отмечалось в течение последних двух недель.

Никакой охраны у Юденичева не имеется. Даже перед началом операции. Кому он нужен, осветитель из Филармонии? Он трижды выезжал в Польшу, дважды — в Германию. Там, естественно, плотно работал. Мне искренне жаль его.

Дверь в квартиру на третьем этаже — обыкновенная, замок — простой, английский. Я иду на акцию сам. Сейчас раннее утро, самый крепкий сон. Замки такие наш Кочанов открывает в полминуты. Спецключ. Если возникнут какие-то проблемы, то есть набор универсальных отмычек. Дверь — на цепочке. На этот случай существует специальной формы крюк. По всей видимости, Николай Карлович не проснулся. Нас четверо. Я прохожу на кухню, здесь чисто. Остальные, не включая света, обходят квартиру. Крепко спит парень и безмятежно. Устал за день.

В квартире две комнаты. Хозяин — во второй, маленькой. Здесь у него и кабинет. Я включаю ночник.

Господин Юденичев хорошо сложен. Ему ни за что не дашь его истинного возраста. Запаха перегара не ощущается. Здоровый образ жизни. Хорошие перспективы на будущую счастливую жизнь в Кенигсберге. В родовом доме.

Он растерян. Но это — ненадолго. Своей математической головой пытается понять, что происходит.

— Николай Карлович. Просим извинить за непрошеный визит в столь позднее время.

— Кто вы такие?

— Мы — контрразведчики.

— Какие?

— По всей видимости, советские.

— Ну ладно, — встает он и пытается одеться.

— Разрешить? — спрашивает Чикин.

— Пусть оденется. Только посмотрите, что у него там в карманах.

В карманах — ничего. Николай Карлович бледнеет. Он заправляет постель и садится в кресло.

— Документы покажете?

— Зачем они вам?

— Ордера, конечно, нет? Вошли как?

— Через дверь.

— Что вам от меня нужно?

— Мужайтесь, Николай Карлович. Не получилось у вас дело. Партия была честной. Вы проиграли. Операция «Регтайм» не состоится.

Николай Карлович смотрит на нас глазами доброй, озадаченной поведением хозяина собаки.

— У нас нет права на риск. В принципе — все ясно. Вы прекрасно представляете масштабы измены. Мы не можем вас выпустить. Есть какие-нибудь желания?

— Последние?

— Хотите жене что-нибудь написать? Я передам.

— Не хочу.

— Покурить?

— Не курю.

— Коньяка?

— Хватит ломать комедию, и вообще, убирайтесь из квартиры, — неожиданно объявляет он, видимо окончательно проснувшись.

Дальше происходит то, что должно происходить… Включается видеокамера, диктофон. Отламываются с тихим хрустом колпачки ампул. Тончайшим возмездием поднимаются иглы шприцов.

— На нет и суда нет, — говорю я несколько позже и простреливаю ему сердце. Мы находим в этой квартире много интересных документов. Он не думал о том, что кто-нибудь посторонний войдет когда-то сюда. По отцу его фамилия Штраус. Весьма уважаемая и распространенная. Контрольный выстрел в затылок я прошу сделать Чикина.

Объехать бы сейчас всех друзей Господина Ши и перестрелять. Этот хотя бы наполовину немец. Зов предков. Долгие беседы с папашей. Очарование фатерляндом. Преступное разрушение столь любимых замков и церквей большевиками. Дедушка Калинин на постаменте. А наши-то что же? Этого мне не понять никогда.

Несколько часов можно спать. Но сон не идет. Музыку приходится слушать из транзистора и уже под нее засыпать.

Утром — интенсивное прослушивание эфира. Состояние Господина Ши близко к шоковому. В Москве дело приближается к логическому концу. К полудню, анализируя разрозненные фрагменты переговоров, которые ведутся уже чуть не по обычному телефону, сопоставляя, анализируя и догадываясь, делаем выводы. Операция принимает другие формы. Не будет никакого идеологического прикрытия, на него не остается времени. Будет силовая попытка. Люди Господина Ши в армии и на флоте должны заблокировать сопротивление. Операция будет мгновенной и действенной. Приходит шифровка из Минобороны. В районе Белостока начинает разворачиваться штурмовая бригада. Немцы, поляки. По воздушному коридору в Литву начата переброска морской пехоты США.

Рассказчик

К Южному вокзалу мы подъехали на троллейбусе. Старик продолжал актерствовать.

— Изменилось все разительно. Пройдемся немного.

— Ты что, не помнишь, где это?

— Почему же! Я про ларьки говорю. В прошлый раз не было ничего, кроме Союзпечати и куриных ног с лимонадом «Буратино».

— А сейчас что?

— Смотри, пиво какое изобильное. И за четверть цены. Свободная экономическая зона. А заодно — спаивание нации. Пьяный анклав — покорный анклав. Зайдем в пельменную?

— Олег Сергеевич. Место это — в пельменной?

— Может быть, в пельменной, а может быть, и нет.

Мы зашли. Старик посмотрел меню и остался недоволен:

— Дороговато.

Мы вышли на привокзальную площадь вновь.

— А что бы мы делали, если бы место было под буфетом?

— Это уж моя забота, — прокомментировал я реплику старика.

— Естественно. Ты же старший по команде.

— Куда теперь?

— Вот там, под Банхофсвальштрассе, интересный бункерок имеется.

— Это где?

— Я же тебе говорил, Юра, учи названия. Старые и новые.

— Олег Сергеевич. Бункер там?

— Нет. Это было бы неинтересно. Но там вот кафе одно интересное. Зайдем?

— А откуда знаете, что интересное?

— А был недавно.

— Это когда? При Союзпечати?

— Да нет. Совсем недавно. В прошлом месяце.

— Кончай глумиться, дед.

— Кстати, какие у меня суточные?

— Двадцать две тысячи.

— Не… Я не согласен.

Внешне все, впрочем, выглядело вполне естественно. Дед-балагур и два его родственника, исключая то, что нас каждую минуту могли опознать. Но пока этого не случилось.

— Куда все-таки?

— Да вот туда.

И мы вошли в здание вокзала.

Дежурный милиционер возле окошка администратора посмотрел сквозь нас. Книжные развалы с детективами. И тогда-то я решил, что это хороший сюжет для детектива. Политический триллер. Нужно было только найти подходящего автора.

— Любите триллеры, Олег Сергеевич?

— Я военные мемуары любил. Потом разонравились. Однако пора.

Просто люк во внутреннем дворе вокзала

— Ну, веди, Кутузов.

Я ждал всего чего угодно, только не этого. Вокзальное хозяйство огромно. Люк этот, по логике вещей, должен был бы находиться где-нибудь на территории мехмастерских, заваленный старым железом. А если где-то под залом ожидания, то над люком — метры перекрытий и бетон.

Мы вошли через парадный вход в зал ожидания. Олег Сергеевич помедлил и пошел налево, в буфет.

— Здесь, что ли? Под кухней?

— Нет. Не здесь. Я просто не завтракал. Мне кофе, сосиски и шоколадку. Будете что-нибудь?

— Старичок, — попросил его Зверев, — ты хоть ешь-то побыстрее.

— Нужно тщательно пережевывать пищу. А ты не спеши, Юра. В рай ты наверняка не попадешь, по совокупности дел. Ну, пошли.

Мы снова оказались в вокзальном предбаннике. Теперь старик пошел прямо, к выходу на перрон.

— Вот, смотрите, камера хранения. Боковой туннель. А совсем недавно его не было. Чисто и опрятно. По этому туннелю я в свое время поползал на пузе. А ведь здесь еще немало интересных мест. Ну ладно. Пошли.

Он повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел к выходу на вокзальную площадь, но свернул налево, туда, где кассы дальнего следования в день отбытия и поворот в коридор к начальнику вокзала. И тут-то он переменился в лице:

— Ну вот, кажется, мы опоздали.

Из окна в коротком коридоре виден скромный внутренний дворик, примерно десять на десять метров. Вход туда — из полуподвального этажа напротив. Дверь приоткрыта. Во дворике два люка: один — ливневка, второй — канализация. И именно второй-то и снят, на корточках сидят двое как бы в рабочих робах и заглядывают сверху вниз.

— Здесь?

— Здесь.

— Пошли. Не останавливаться, — командую я.

Мы поднимаемся на три ступеньки. Слева — кабинет начальника вокзала. Дверь приоткрыта. Что за ней происходит — сейчас нам интересно, но не до такой степени, чтобы открыть ее. Теперь понятно, что за человек стоит при входе в этот тупичок, у нас за спиной, и вот там двое, где вход в комнату, за которой другие ступеньки, вниз, к двери во внутренний дворик.

Мы возвращаемся в зал ожидания и «сортируем» пассажиров. Шестое чувство по служебной необходимости становится первым. Зал, несомненно, блокирован. Нас уже никто не ищет. Ориентировки изъяты из дневных заданий. Другие дела, другие люди. Но эти люди — не от власти. Они — от безвластия. Они должны обеспечить безопасность тех, кто сейчас работает в коллекторе. А потом уйти. И может быть, никогда не вернуться сюда. Это — люди из резерва Господина Ши. Без той вещи, что находится сейчас где-то под вокзалом, его, конечно, эвакуируют, но в качестве неудачливого исполнителя-порученца. А в случае успеха он уйдет совсем в другом качестве. Сам он сейчас в зоне безопасности, в аэропорту. Сухопутную границу уже не перейти, побережье — перекрыто. Единственное место, которое удалось им взять под контроль, — аэропорт Калининграда. Сейчас там готовится к вылету наш ТУ-134, оказавшийся, на свою беду, под рукой.

Наша беда в том, что мы не собирались лезть в этот люк сию минуту. Мы просто пришли на него посмотреть.

— Так ты говоришь, старик, что мы выйдем у Фридландских ворот?

— Я же сам консервировал помещения. Выйдем. Можешь не сомневаться.

— А если там что-то изменилось? Другой консерватор поработал?

— Приказы товарища Берии не обсуждаются. Если ты думаешь, что он и вправду английским шпионом был, то ты не прав. Священный трепет приказов. Там — отличная бетонная труба.

— Но они же за нами пойдут.

— Там дверь стальная на роликах. Оставалась в смазке. Успеем ее прокатить на место и заклинить. Это правее автовокзала метров на двести.

— Ты, старик, не мог бы сразу все рассказать и до конца?

— А ты не спрашивал.

— Что нам нужно?

— Я думаю, все нужное есть под землей. Кувалда, наверняка сейчас кабель для перфоратора тащат. Но можно обойтись просто кувалдой.

— Что же плохо консервировал?

— Наверное, чтобы вернуться потом.

— Решил товарища Берию ослушаться?

— А я как раз по его приказу.

— Ну-ну.

— Куда мы попадем, спустившись в люк? — спрашиваю я.

— В коллектор. Цивильный коллектор.

И тут заработал пробойник. Звук из-под земли ощущался глухим, мягким. Это разрушался сейчас германский бетон, когда-то пробитый и залитый другим, сталинским. За ним — одна из тайн истории. Жало демократического пробойника разрушало сейчас тонкую перегородку междувременья.

— Можно заклинить люк этот изнутри?

— Вот над этим я сейчас думаю.

— Ты думай скорей, старик. Соображай. А то ведь поздно будет.

— Юра. Я как тебя увидел в первый раз, так ты сразу мне не понравился. Несерьезный ты человек. Спешишь. Ругаешься. Пьешь много.

— Дед. Когда все закончится, я так напьюсь, что рожу тебе набью. Я набью твою заслуженную рожу, старый борец со шпионами.

— Попался бы ты мне в сорок пятом. Потянул бы носок в дисбате. Расстреливать я бы тебя не стал. Поглумился бы немного. А потом отпустил. Восстанавливать порушенное войной народное хозяйство.

— Олег Сергеевич, — прервал я диспут молодого и старого героев. — Однако, идти пора. Клинится люк или не клинится?

Начался новый этап безумия. Новый его уровень. Идти с Олегом Сергеевичем должны были другие люди. Не «мент» в законе и не я. Судьба распорядилась иначе.

У Зверева и у меня были стволы. Старик — безоружен, но и нужен он нам был не для стрельбы.

Я «держал» выход из этого коридорчика внутрь здания, Зверев прикрывал спину. Олег Сергеевич подошел к окну. Наружный шпингалет открылся легко, а внешняя рама — заела. Медлить было нельзя, и я качнул головой. И тогда старик совсем не по-стариковски, по-молодому быстро обмотал кулак курткой и вынес стекло. Потом смахнул крупные осколки и, едва коснувшись подоконника, маханул ногами вперед. Метра два с небольшим высоты, и он приземлился удачно. И никто пока не появился в коридорном проеме. Вслед за стариком вывалился во дворик я, а потом, уже стреляя, Зверев.

Наполовину высунувшийся из люка «сантехник». Другой — уже лежащий на спине и глядящий открытыми глазами в небо. Я бью каблуком по лицу торчащего, как тушканчик из норы, мужика, и тот проваливается, а я прыгаю сверху в узкую горловину, стреляя в упор и вниз, под ноги. Коллектор обширный, не тесный. Тлеет фонарь, упавший лампой вниз, и плачет недостреленный мужик под ногами. Наконец валится на меня старик, тащит на кончиках пальцев люк, последним усилием проворачивает его, садит в паз.

— Пусти, — орет старик, — уйди, Юрка! — и подобно матросу какому-то лезет наверх. — Зубило, железку какую-нибудь!

Зверев хватает фонарь, вертит головой, находит сумку с барахлом, а там… ключ шведский, разводной. Лезет Зверев наверх, а кто-то уже люк поддевает наверху, но Олег Сергеевич всовывает ручку ключа в паз.

— Есть, клинится! — орет он. — У немцев люк с другой стороны с колечком, чтобы изнутри… Подклинить… До чего же народ мудрый.

А сверху стук истерический, как бы от приклада.

Дело-то в том, что на вокзале и милиция есть, а гости эти были инкогнито, под работяг косили, и теперь, если люк заперт, им ноги нужно делать, тем, кто еще жив или легко ранен. Хорошо стреляет Юрий Иванович Зверев. Не зря его Бухтояров выбрал.

Теперь наверху замешательство и ожидание приказа. Стрельба на Южном вокзале — это тревога по полному номеру. И не просто стрельба. Бой. Люди мои уже где-то рядом. Прикидывают, чем помочь, где мы находимся. А мы — здесь, в коллекторе.

Старик ощупывает стакан этот бетонный, наконец радостно хмыкает. И, перехватив ручку огромного молотка, бьет уверенно — раз, другой, третий.

— Дай-ка я, — говорит Зверев и пробивает стенку коллектора. На расширение дыры до приемлемых размеров уходит минут десять. А наверху — снова стук и голоса. Первым лезет в лаз старик, потом я, и замыкает Зверев. Мы в какой-то камере, чуть побольше коллектора. Старик показывает, куда бить теперь, и Зверев бьет. Здесь стена еще тоньше.

— Бей, Юрка, уже скоро.

Падают куски цемента, пыль кромешная забивает горло.

Теперь лаз еще меньше. Старик лезет внутрь, я пролезаю с трудом, Зверев — со страшной руганью, пытаясь втянуть в легкие воздух и захлебываясь.

— Вот она, труба, вот она, родимая, — веселится старик. — Бежать! Бежать!

Люк, кажется, уже сковырнули, голоса-то рядом, и мы бежим. Мне кажется, это бесконечно, а всего-то — от вокзала до автостанции. Труба в полметра, под ногами — обломки кирпича и тлен десятилетий.

Труба заканчивается, и мы — в высоком помещении. Фонарь продолжает в руках у Зверева тлеть.

— Вот они, ворота, вот, родимые!

Под ногами — двутавровый рельс, над головой — такой же. Старик берется за край ворот, которые должны откатиться и закрыть проход.

— Помогайте, други, толкайте ее, подлую!

Мы наваливаемся. Ворота не идут.

Старик падает на пол, что-то ищет, наконец вскрикивает:

— Под роликом — клин. Елки-палки!

— Ты по-человечески можешь ругаться? Дед? Матом?

— Толкайте, други! — говорит старик, и, когда покатились ворота, когда достигли желанного положения и старик задвинул две массивные задвижки, — он наконец произносит все «человеческие» слова, которых так добивался от него Зверев: — Теперь покурим. Дальше — работа тонкая. Спокойствия требует.

Эти ворота можно только взорвать, и то — с сомнительными шансами на успех. Можно еще долго резать автогеном. Они стальные.

Фонарь шахтерский, приличный. Батареям еще долго тлеть. Мы — под Калининградом. Мы — в Кенигсберге.

Здесь сухо и холодно.

— Куда потом?

— Здесь недалеко. Столько же, сколько мы пробежали, и еще немного. Нам теперь нужно вернуться к вокзалу, только по параллельной трубе, и там, где теперь Южновокзальная, и есть тот бункерок. Пошли, однако.

— А потом?

— А потом опять сюда и к выходу.

— А почему Шток этого ничего не знал?

— Это — как страшное заклятие. В циркуляре начальникам вокзала и попутных служб от… ну, КГБ, что ли… часть коммуникаций обозначена как чрезвычайно опасная. Скажем так: условно неразминированная. И к люку этому никогда ни одного человека не подпускали. А он чуть ли не под попой у начальника. Каждый день мимо него ходит и не хочет смотреть. Таких объектов в городе несколько. Эксплуатация запрещена, вскрытие запрещено под страхом уголовного наказания.

…И тут старик стал сдавать. Он задыхался, приволакивал за собой правую ногу.

— Плохо, дедушка?

— Неважно, Юрка. Однако помогите мне.

Мы взяли старика под руки и буквально поволокли вперед. Туннель был довольно высоким, но головы приходилось пригибать. Потом пришлось снова лезть через полутораметровую трубу, и там Олег Сергеевич совсем сдал.

— Никогда ни валидола, ни нитроглицерина не держал в доме. Дайте дыхнуть воздуха.

Когда мы вытащили его из трубы и оказались опять в каком-то коллекторе, только пошире, старик был совсем плох.

— Юр.

— А!

— Коньячка у тебя нет?

— Откуда? Ты, старик, нас спас.

— Каким образом?

— Если бы мы по вокзалу не шатались, наверное, вместе с людьми Господина Ши у люка оказались бы. В одно время. А так — они работой увлеклись. На нас внимания не обратили.

— Это — проблематично. А впрочем, примерно так. Сейчас, ребята. Отдышусь.

— Далеко еще?

— Да нет. Дальше ползти метров тридцать, и будет заштукатуренная дверь. Кирпичом мы ее заложили в два ряда и заштукатурили. Чтобы благодарные потомки не очень часто туда попадали.

Зверев прополз по указанному стариком направлению, потом вернулся.

— Там стена девственно ровная. Ты место-то найдешь?

— Конечно. Только вот отдышусь. Плохо, что стволы у вас слабоваты.

— Мы же шли на визуальную проверку. Что случись, они нам все только испортили бы.

— А как же пробиваться будете?

— Что значит как?

— Ты маленький, что ли? Видишь, не бегун я и не ходок. Прислушайся!

Где-то в туннеле, там, где стальная преграда, различалась равномерная, настойчивая музыка преодоления преград.

— Юрка. От конца трубы — два с половиной метра и два метра в высоту. Разбивай.

Зверев сел на пол:

— Я кувалду-то бросил.

— Где?

— Уже далековато.

— Так беги, дружок. Спасай ситуацию.

И Зверев побежал… Вернее, сначала пополз.

Так мы потеряли еще минут десять.

Наконец раздалось пыхтенье, неформальная лексика шепотом, и Юрий Иванович появился вновь, теперь с кувалдой.

За полвека кладка схватилась намертво. Кирпич же, германский, красный, обожженный, не хотел разрушаться.

— Да точно ли здесь, дед?

— Бей, Юрка! Бей.

— Дай-ка мне, Юра.

Я перехватил кувалду и минуты через две почувствовал, что кладка немного подалась. Потом снова бил Зверев. Потом я. Наконец кирпичи «поехали».

Остаток кладки мы добили минут за сорок. Все же это не стальная преграда, возле которой сейчас хлопотали поспешные спецы. Взрывать — нельзя. Город наверху. Можно локальные взрывы применить, по точкам слабины, по углам и примерно там, где задвижки. Двутавр утоплен ниже уровня бетона. Можно ломать бетон снизу и делать подкоп. А бетона там — с метр. Можно притащить автоген и прожигать толстенную легированную сталь. Времени у нас все же достаточно. Так думал я.

За кирпичной кладкой — пустота, предбанник. За ним — задраиваемая дверь, сорванная когда-то взрывом.

— Ты, дедушка, надежно ли отсортировал изделия?

— Изделий там уже нет.

— Как то есть нет?

— Все по акту сдал.

— Совсем нет? — опешил я.

— Есть маленькая заначка.

— Так за чем же мы идем?

— Там несколько этих самых баллончиков, в нише. И документы.

— Какие документы?

— Важные.

— Что ж ты не сдал их, дедушка?

— А я бы тогда не говорил сейчас с вами и ничего бы не показывал. Дайте-ка я сам войду.

— А не оплошаешь?

— Плошать — это ты у нас мастер.

— Я вижу, дед, что ты опять в хорошей форме.

— В достаточной.

И старик вошел в бункер. Зверев все же не выдержал и пробрался туда следом.

Фонарь слегка подсел, но все же в камере два на два обнаружилось следующее. В правом дальнем углу — ящик снарядный. В нем, как уверил старик, поврежденные баллончики. Обожженные, смятые, не содержащие более в себе той заветной аэрозоли.

— Не бойтесь. Я знакомился с результатами исследований. При соприкосновении с атмосферным воздухом аэрозоль теряет боевые свойства в течение нескольких часов. Так тонко сделана вещь. Немцы даром хлеб не ели. Не повезло им немного.

— Ты, Олег Сергеевич, не отвлекайся. Любишь Гитлера — и люби. Ожил старичок. Раскрылся, — не выдержал Зверев.

— А та, что в баллончиках, не теряет.

— Зачем тебе, дед, баллончики?

— Это чтобы выйти отсюда.

— Если задвижку прожгут твою, то и не выйдем.

— Олег Сергеевич, — попросил я скромно, — документы доставай.

— А это опять по Юркиной части. Там вот, слева, под самым потолком — ниша. Пошарь, только аккуратно. Ниша глубокая. В ней — баул.

— Сумка, что ли?

— Примерно так.

Зверев поднялся на носках, нашел кожаный бок сумки, потащил.

— Осторожно. Там баллончики. Черт их знает. Столько времени прошло.

Олег Сергеевич наконец раскрыл прикипевший намертво замок. Стержни, похожие на газыри, или футляры для сигарок, лежали сверху, в количестве десяти штук. Под ними — папки с документами.

— Я бегло говорил по-немецки, мог читать. Здесь папки из архивов разведшкол. Край этот разведшколами был перенасыщен. Еще задолго до войны началось внедрение. Я тогда баульчик этот нашел, приказал всем помещение покинуть, по причине потенциальной опасности. Начал просматривать папки. И примерно с середины стали попадаться мне сильные документы. На больших людей. И они, между прочим, и по сей день живы. Некоторые из них.

— Ты хочешь сказать, дед, что немецких шпионов покрыл?

— Фашистских. Но война-то заканчивалась. Концы в воду. Конечно, меня бы всего звездами по списку обвесили. А потом — несчастный случай. Не хотел я быть секретоносителем. А люди эти потом трудились как бы честно. Возможно, с иностранными разведками не общались.

— То есть как это возможно?

— А так, что возможно: на этом бауле цепочка оборвалась. Не было, возможно, каких-то других списков.

— И что? Так и живут они теперь?

— Юра, разведка — дело тонкое.

— Пора нам уходить. Есть еще что тут, Олег Сергеевич?

— Этого достаточно. Пошли. К выходу. Дайте-ка мне одну сигаретку. Давно в руках не держал. И чтобы вы прониклись важностью момента — там чума.

— Как — чума?

— Часть баллончиков — со штаммами чумы. Но что поразительно, тоже одноразового действия. Тебе — карапец, а никто не заразится. Большие мастера — германцы… Генетика — наука нордическая. Пришла из сумерек времен.

У выхода и ждал нас Шток.

Хороший немецкий «шмайсер» в руках. Сидит себе на ящичке возле лестницы к небу. Там коллектор, там люк. Фонарь уже не нужен. Здесь сумеречный неверный свет. Глаза привыкают понемногу. А потом очень яркий свет зажегся. Декорации освещены. Это аккумулятор у него под боком. А сам он — в тылу у нас.

— Руки за головы. Стреляю…

Нет сомнений. Он положит нас сейчас.

У Зверева — ствол под курткой, у меня — во внешнем правом кармане, но в правой руке — эта трофейная сумка. У старика нет ничего.

Шток так давно искал этот бункерок. Он же знает столько, со столькими людьми говорил. Вот и вход стариковский знал. Может быть, и проходил мимо его схрона не раз. Цель жизни достигнута. Легенды подземелий становятся былью.

Ночь перед утром

— Как думаешь, Юрий Иванович, какая книга самая великая? Лучшая книга всех времен и народов?

— Я давно думаю.

— И что?

— Трудно сказать.

— Сказать легко. Это — «Остров сокровищ».

— Почему?

— Там все наше прошлое, настоящее и будущее. «„Это что, труп матроса?“ — „А вы хотели бы найти здесь епископа?“» Правда, сильно?

— А что по нашей ситуации?

— «Настанет утро, и живые позавидуют мертвым».

— Кажется, я начинаю соглашаться. Это действительно неплохая книга.

— Ты вроде бы владеешь азами колдовства, насколько я припоминаю твои увлечения.

— А чего бы ты хотел? Навести порчу, вызвать град, пожары, засуху? У меня здесь нет материалов.

— От тебя требуется лишь банальное видение будущего. Наипростейшее действо. Поколдуй слегка.

— Тогда мне понадобится свеча, чай и водка.

— Все три предмета — в наличии. Начинай. Мне-то что пока делать?

— Стоять у врат времен. Отгонять служебного ворона.

— И кому он служит?

— Князю тьмы.

— Принято к исполнению.

…Зверев не хотел знать будущего. Он хотел забыть свое прошлое и жить для вот этого пребывания за грубо сколоченным столом, где кашица чифиря и спирт. Он устал от кругов времени, но все же стал смотреть на пламя, которое разрасталось, принимало его в себя. Три светящихся круга пришли после, три времени, три шестерни. Они вращались на призрачных осях, передавая друг другу вращение, а вместе с ним — страх, надежду и веру. Тот диск, что олицетворял страх, был ярче всех и вращался быстрее, и в его блике Зверев увидел то, что не хотел видеть более никогда. Забывая законы о вращении колес, к нему пришла любовь. Смутные и жалобные прощания на конечных остановках, сколы городов и прошедшие ночи. Последние трамваи, рвущие нити, что связывали, как казалось, всерьез.

А круги времен становились то папертями, то площадями, где булыжники проникли друг в друга на атомарном уровне — три солнца, горящие сразу. Зверев знал, что увидеть сразу три светила — к беде. И поспешил покинуть этот солнечный перекресток. Он знал, что все вот так сошлось лишь единожды и больше этого уже не будет, но собрал все свои последние силы и снова оказался в темноте. И зубья шестерен мяли его эфемерную плоть, оставляли пунктиры на неподвластной им душе, и пересечение кругов стало уже стальным, мертвым, и последняя связь с той солнечной площадью и давним летом оборвалась…

…И настало время того странного предутреннего света. Когда просыпаешься от того, что кто-то есть в комнате. Этот свет просочился сквозь занавес, спрятался в углу комнаты, будто бестелесный призрачный пес. Пес, состоящий только из предутреннего света. «Я здесь, — говорит он, — я вернулся».

Зверев оказался в своем доме. В том последнем доме, в котором он прожил столько лет. Он встал, раздвинул занавес, потом распахнул рамы. А там, снаружи, стены каменного сосуда, что именуется внутренним двором. Если поднять голову, то увидишь небо в нездешних промывах и край этого сосуда. Его горловое разрешение. И законы предутренней перспективы таковы, что ощущаешь себя на дне этого кувшина. Ему стало холодно. Он закрыл окно и пошел на кухню. А там наполнил кофейник утренней влагой и чиркнул спичкой. Впрочем, кофе не оказалось, и он заварил попозже чай, крепкий не в меру. Он пил из старой алюминиевой кружки во вмятинах на дне, и она жгла ему руки.

«Если летают рои, предаваясь без толку играм, соты свои позабыв, покои прохладные бросив, их неустойчивый дух отврати от забав бесполезных».

…Он шел посреди утренней улицы. Город был пуст. По объездным магистралям круглые сутки перевозили народнохозяйственные грузы, а здесь — никого. Он шел в костюме, свежей рубашке и галстуке. На стоянке такси обнаружилась одинокая машина.

— В лес.

— Кто в лес, кто по дрова. Где-то я тебя видел. Ты в «Якоре» вчера не гулял? — спросил таксист. Это Бухтояров проник в его сновидение. В его колдовскую пьесу. Ах да, он сам велел беречь себя от служебного ворона. Ну что ж. Спасибо. Теперь он не один. Сейчас где-то восемьдесят пятый год. Он уже не один.

— Гулял, — говорит Зверев, — хотя это, возможно, и не так.

Но таксист Бухтояров рад и вспоминает, как там все происходило.

— А с той черненькой получилось?

— Получилось, — отвечает Зверев, поглядывая по сторонам. Но тем временем они уже приезжают. По счетчику с него два с чем-то, но он дает три.

Там, где кончается автострада, за предместьем, лес ухожен и вычищен. Он идет дальше. Туда, где за бельмом пригородного озера начинается другой лес. Где неизвестно с каких времен — узкоколейка, поросшая травой, с насыпью, которую сожрало время. Он идет по этой колее, и она приводит его к тому, что называлось когда-то станцией.

То, что он хочет сделать сейчас, слишком опасно. Нельзя вот так, легко и непринужденно, путешествовать по божественной спирали. Можно и не попасть по адресу, и не вернуться.

Дождя не было давно, и он без труда находит сухую чистую поляну, ложится лицом к небу. Он лежит долго и даже засыпает, и ему грезится какая-то ересь. А когда просыпается, видит над собой облака. Бесполезно и безвозвратно. И тогда он встает, разжигает костер. Складывает подле себя шалашик, а сухих сучьев рядом — вдоволь. Он смотрит внутрь пламени, не мигая. И это двойное уже пламя разрастается необыкновенно и противоестественно. Теперь огонь всюду. Он поднимается до верхних пределов леса и поглощает его. И тогда Зверев входит в это пламя. И еще более странный сон снится ему.

Он пришел к пограничной корчме. Это лег на двести дальше, и страна — не понять какая. Хмурый карлик принес ему огня и вина. Все в той же мятой алюминиевой кружке. Он поискал глазами своего стража и не нашел его. Что там, на другой стороне границы, и другая ли та сторона вообще, — он не знал.

— Что за город, мастер?

— Кенигсберг. А что у литвинов?

— Как всегда, измена и зависть.

— Бежишь?

— Скорее, странствую.

— Бежишь… Но не бойся, — говорит карлик. — Тебя уже не достанет ни топор, ни дыба.

— Почему?

— За тобой — ворожба. Кто-то бережет тебя. Хочешь еще вина?

— Дай.

Ворожила женщина. Он не знал ее имени, звания и возраста. Но всю ночь чувствовал теплый ток ее колдовства. Пепел прочь разбрасывал свои крылья. И она наконец позвала его.

«Отразись в огне этом, укажи себя… А потом возвращайся».

Зверев видел вновь светящиеся диски, которые теперь стали зеркалами. Но только мутные сполохи отражались в них. И это было плохо.

Выйдя из корчмы, Зверев сел на коня и скакал всю ночь. Потом конь пал. Он спешил, чтобы предотвратить нечто. И не успел. Костер на центральной площади Кенигсберга горел знатный. Там сжигали его стража. Он поднял голову и увидел Служебного Ворона. Птица ликовала.

Возвращался Зверев долго. Вначале туда, в корчму, потом в лес, на окраину, потом в дом свой, желанный и мимолетный, и, уже покидая его, увидел самого себя. Это была подземка. Вначале он не узнал ее.

…Тридцать первого декабря двухтысячного года он ехал в вагоне питерской подземки на перегоне «Горьковская» — «Невский проспект». Окружающее разительно изменилось. Полностью исчезли из вагонов рекламные плакаты. Возле каждой двери вновь появились схемы метро. Легкая дымка мешала ему разглядеть названия станций. И тогда он принялся рассматривать пассажиров. Перегон этот был самым, наверное, длинным в городе. Он знал, что все происходящее мимолетно, и важно ему сейчас только вот это быстрое знание. Информация будущего. Вагон был заполнен едва на треть, и, пытаясь увидеть главное, он впился глазами в офицера. Офицер этот был необычным. Полевая сумка на правом боку, кобура — на левом. Точеное худое лицо. Сапоги — нечищенные, в ошметках грязи. По эмблемам — артиллерист. Наконец, Зверев понял, что в офицере не так. С фуражки исчез двуглавый орел… Зверев понял, что реши он сейчас выйти наружу, покинуть химеру этого вагона, у него ничего не получится. Тогда он закрыл глаза, и к нему пришел холод.

…Земля застыла в апогее, и белые поля, нагие города и дерева вершили свой полет вместе с ним в междувременье. Печаль ощутил он.

Тогда к нему пришла женщина из его ворожбы, села рядом и прижалась к нему. Он попробовал не заплакать и не смог.

Он родился не в срок и попал не туда. И кто назначил ему срок этот?

Как холодно! Он стал частью метрополитена, и надежная стальная колея несла его. Женщина была все ближе, и они остались уже одни в вагоне. Зверев умолял тех, что наверху, об одном. Он просил, чтобы перегон этот продлился еще хоть немного.

…Голос Бухтоярова, невнятный и далекий, пришел к нему:

— Вернулся?

Зверев приходил в себя. С ним произошло то, чего он боялся. Он знал теперь свое будущее.

— Ну как там, на горизонтах? Можешь говорить?

— Все у нас получится.

Он встал, размял спину. Его, как всегда после такой работы, подташнивало, а немного погодя появится зверский аппетит.

— Долго меня не было?

— Около часа. Я уж думал, утащили тебя ведьмы. Пульс пощупал — вроде жив.

— Давай водки выпьем.

— Давай, если просишь. А не повредит?

— Мне нужно. Давай.

— Этого добра у нас хватает.

Зверев налил себе полкружки, выдохнул, вдохнул, выпил. Долго сидел, пытаясь удержать в себе горячую влагу, и наконец это ему удалось.

— Жрать дай. Тушенку режь. И хлеба. С солью… А свет — неверный, утренний — достал его и тут, сочился, проникал в их схрон.

— Все у нас получится.

— Ты что там видел? Я же в колдовство не верю. Так только спрашиваю.

— Ехал я в метро в двухтысячном году. Рекламы нет. Офицер напротив, как будто с фронта. На фуражке орла нет.

— А я, Юра?

— А ты?

— Я где был?

— Ты на станции меня ждал.

— На какой?

— Имени маршала Варенникова.

— Ну, ну, — загрустил он. — Не умеешь ты врать. Теперь поспи маленько. Духи из тебя тем временем выйдут. А у меня тоже дела кое-какие есть. Не забоишься завтра?

— Уже сегодня.

— Завтра, Зверев, завтра. У меня свой календарь.

Бухтоярову было сегодня свое видение. Прислал ненадолго, сон подсмотрел.

Видел он аэропорт. Самолет «боинг» с распоротыми канистрами, из которых стекало, клубясь, зелье запредельных стран. Туман опускался на аэродром и продлевал то ли божественный каприз, то ли противоестественный транзит. Он увидел ангела, сидевшего прямо на крыле раненой машины. «Сквозит», — сказал ему, укутываясь крыльями, ангел. Зверев оглядел еще раз эту картину и отправился в буфет. Там было тихо. Там длился бесконечный разговор тех, кто ждал продолжения рейса. Чаши их были бездонны, а время отлета — нереально. Время тех, что собрались в буфете, заканчивалось. Все эти люди глянули на Бухтоярова, цыкнули зубами и принялись шушукаться. Время от времени они опять поглядывали на него и прихлебывали из своих бокалов, более похожих на лоханки. И лица все были как бы знакомыми, но опознать в точности он никого не смог, а потому покинул аэропорт и увидел, что тот и вовсе расположен на берегу реки. Плотик покачивался на отмели. Он встал на него и оттолкнулся. Потом поднял глаза наверх и увидел Служебного Ворона. Тот решил сопроводить его в одиноком путешествии по мутной реке.

Зверев и Охотовед в бункере рассказчика

В час, когда время застряло где-то в пути, когда замедлилось его течение, а многим показалось, что оно остановилось вовсе, и спали незабвенные в теплых домах и холодных, в комнатах и бараках, на плацкартных полках и скамейках в скверах, ибо не у каждого уже был теперь дом, — под половицами и под фанерой, под бетоном и под асфальтом, под плитами космодромов и коврами высоких кабинетов зашептались мыши.

Амбарные твари дождались своего часа, очнулись от анабиоза, и в анабиоз впали те, кто всегда был над ними, кто загонял их в подземелья и под двухдюймовые плахи, те, кто от щедрости или по беспечности терял колоски или куски сыра.

И даже серые и черные коты и кошки, хранители покоя людей, сбились в опасливые стаи и ждали подачек. Они не могли более охотиться. Они постигли истину этого постыдного времени.

А наверх уже лезли, прогрызая туннели и входы, серые обитатели сытого Дна. Должно быть, и там случилась непогода, и они искали теплого угла, занимая чужой и ранее невозможный.

Нам опостылели песни сверчков, и пришло бессверчковое время. И тогда дни обернулись серым бременем, а ночи прокушены были до мозжечка.

Под пассажирами в серых халатах скрипели половицы. Наверх серых, наверх! Вот оно, их время! Оно хвостато…

Наши комнаты превратились в наши ночные больницы.

Мы, забывая про Закон, пресмыкались. Вы помните этот закон? Диалектический материализм помните? Это там, где вверх! По спирали! Вы не помните ни черта. И потому направляясь ночью испить водицы, наступаете на мышь, которая занимается осмотром вашего бывшего жилья. И вы возвращаетесь в свою, покуда, постель уже по исчезающей и жалящей грани.

Вспомните про проблему яйца. В гигантском инкубаторе сквозь скорлупу просвечивают пятипалые когтистые лапы.

В час, когда время застряло в пути и есть только незабвенные осквернители праха, в час, когда сны возвращаются в норы, — что ссоры и дрязги мышиные для нас, в час постижения нового утра, серого и холодного? В этот час мы забываемся, и на наших призрачных лбах выступает влага…

— Когда это началось для тебя, Охотовед?

— У меня есть имя, но это, в принципе, не важно. Завтра мы с тобой разойдемся по своим секторам и, возможно, не встретимся более.

— Ты — вечен. Это скорей всего со мной произойдет нелепица.

— Я устал, Юрий Иванович.

— Вот закончится прусская кампания, и отдохнешь.

— Для меня все начиналось так… По утрам у моря гуляла собака.

— У какого моря, у Черного?

— У того, которое гораздо ближе. Все начинается в этих дюнах, и все здесь заканчивается. Этот водоем имеет какое-то важное значение для всех времен и народов.

Так вот. По утрам старик с собакой, старой и доброй породы, гулял в этих самых дюнах. Собаку звали смешно — Гертрудой, как и… литовских спецов по оружию. Море лизало лапы собачьи и ботинки старика. Оно было пока еще летним и спокойным. Плакать хотелось пока только собаке. Это — как выть перед покойником. Потом они возвращались домой. Старик на свой диван, собака на подстилку. Море уносило песок и приносило. Море смывало мимолетные следы. Дома старик ставил пластинку. Собака думала: «Кажется, начинается осень».

На пляжах тем временем еще продолжалось веселье и песчаные замки, построенные детьми, стояли незыблемо. Но беспокойство приходило к птицам, и они ощущали свое спасение в полете на Юг.

Я увидел тогда большую, как облако, и очень странную птицу. И не было для нее названия. Но она летела над морем, как раньше, она всегда летела над ним, и просто мы давно уже не поднимали головы к небу. И мы думали, что закрылись открытые прежде страны, и потому птицы изменили маршрут. Но и у птиц нельзя было спросить, что происходит. Они бы просто не удостоили нас внимания.

Я выходил из лета. Я года уже не помню. Не помню года той проклятой осени, когда явственно и подло проступило время перемен.

Воды моря были глубоки и хрустальны, стоило только войти в него подальше от берега, но было уже холодно.

Бесконечный сюжет, и, как через госпитальное окно в хрестоматийный и великий миг, я видел, как на дне качаются блики осеннего солнца. И по бликам этим ступала женщина, подобная золотой былинке.

Ее обнимали своды небесные, и принимали бездонные воды. В миг этот пришла иллюзия свободы, но плохая погода, наставшая вскоре, сделала мир безиллюзорным.

— А кто был этим стариком?

— Почему был. Он есть. Ян Арвидович Скудикис. Неприметный старичок из Либавы. Хранитель вечности.

— Это — связной?

— Это — больше чем связной. Запоминай. Улица Межу, двадцать один. Дом частный.

— Пароль?

— В собрании сочинений Бориса Лавренева, в шеститомнике за шестьдесят третий год, найдешь триста семьдесят пятую страницу. Найдешь пятнадцатую строку сверху. Шестнадцатая — для Яна Арвидовича. Потом — твоя семнадцатая.

— Про что там?

— Про Робинзона Крузо. Выучи все до последней запятой. Ошибешься хоть на одну, дверь закроется. Потом с тобой будут долго беседовать. Расскажешь все, начиная с Петербурга и кончая завтрашним днем. Потом тебя переправят в Германию. Там будут с тобой работать. Дел немерено впереди.

— А если здесь все переменится?

— Сегодня переменится в одну сторону, завтра — в другую. Наступает время таких больших перемен, которые не снились самым великим пророкам.

— Когда я должен уходить?

— Не сразу. Повтори номер страницы.

— Триста семьдесят пятая, пятнадцатая и семнадцатая сверху. А том какой?

— Правильно. Том первый. Адрес повтори.

— Межу, двадцать один.

— Все правильно. И просто. Поверь мне, Зверев, будущее за такими, как ты. Ты — нелогичный. Ты — недисциплинированный. Ты вино пьешь. Но тебя любят там, наверху. Мы — профессионалы, у нас не было недостатков. И у нас ничего не получилось. Настает твое время. Твой век. Ты хребтом и третьей жилой работу свою сделаешь.

— Что ты себя хоронишь?

— Я устал. У меня работа была вредная для здоровья. А сейчас приказываю спать.

Зверев выполнил приказ, расслабился и заставил себя уснуть. Когда он утром открыл глаза, Бухтоярова в комнате уже не было.

Вроде бы ничего в аэропорту не происходило. Спецрейс из Варшавы, «участников фестиваля», стоял на третьей рулежке. Восемьдесят наемников борта не покидали, три представителя со спортивными сумками прошли в здание аэропорта, в таможенное крыло, немного погодя к самолету подъехал автобус, в него спустились еще девять человек, таких же ладных, с одинаковыми сумками, автобус провез их через все летное поле, и они прошли в другое крыло, где милиция и военный комендант. Еще через семь минут аэропорт был во власти коммандос, без единого выстрела, без крика, как и должно быть в таких случаях. Главное было пропустить борт, набитый людьми и оружием, по коридору из Варшавы. Пассажиров было мало, и они так ничего и не заметили. Просто милиционеры покинули по одному зал, вызванные по телефону. Теперь все, кто мог защитить аэропорт, со связанными руками лежали на полу комнаты отдыха персонала лицом вниз, под дулами автоматов. Некоторую опасность представляли два борта, которые вскоре должны были сесть в Калининграде. Первый, из Москвы, удалось перебросить на Минск без проблем. За столами диспетчеров сидели теперь люди Господина Ши. Киевский уже был на подлете, и экипаж недоумевал. Видимость — в норме, боковой ветер — отсутствует, топливо — на исходе. В последний миг сработала версия о нейтрализации теракта, и литовцы «согласились» принять самолет в Паланге. Потом порт закрылся «по погодным условиям».

Через шесть часов, когда было принято решение о сворачивании «Регтайма» и эвакуации русских функционеров, порт был уже в тройном кольце оцепления. Проснувшиеся наконец генералы спешно выводили людей к машинам, пультам; отпирались ружейные комнаты.

Торг шел долго. Подробностей этого торга, как и того, о чем говорилось в Форосе в девяносто первом году, узнаем мы не скоро, а может быть, никогда. Наконец командующий четырнадцатой армией, который принял на себя всю полноту власти в области, разрешил пропустить «Икарус» с врагами народа в аэропорт.

…Бухтояров уже двенадцать часов просидел в зале ожидания. Один, без оружия.

«Вся королевская рать» покинула чрево автобуса и шла к депутатской комнате через зал. Автобус был тут же обыскан и отправлен назад, в город. В зале — пассажиров человек пятьдесят. Сидеть и ждать рейса — дело привычное. Только вот телефоны-автоматы отказали вдруг все сразу, и люди в штатском не дают отъехать со стоянки ни одной машине. Мобильных телефонов у пассажиров имеется несколько, но вежливый женский голос на станции повторяет вновь и вновь, что связь временно прервана, и извиняется. Дело житейское, город почти пограничный. Наверное, что-то происходит. Даже милиция где-то внутри. Видно, проходит инструктаж или занята каким-то важным государственным делом. Те наемники, что работают в зале, прекрасно говорят по-русски.

Он встал, прошел в туалет, потом умылся теплой водой, вернулся в зал, прошел в буфет.

Буфетчица сварила ему кофе, пирожок черствый дала. Ей велено было «администрацией» держать ушки на макушке. В зале, возможно, опасный преступник. Фотографию жены наемника показали, спросили, не видела ли такую сегодня, и посоветовали от стойки не отходить. То же — в ресторане. Кое-кого из персонала пришлось уложить там же, в комнате с заложниками.

Бухтояров поднялся на второй этаж, туда, где окна на летное поле и вечер чудесный за стеклами. Мог быть вариант, по которому пассажиры в зале ожидания так бы ничего и не поняли, и беда прошла бы мимо них. Бухтояров, убивавший столько и так легко распоряжавшийся многими жизнями, молился сейчас о том, чтобы с этими людьми ничего не случилось. Вереница предателей шла через все летное поле к самолету. Парк машин за эти годы несколько уменьшился. Но уникальное расположение анклава не позволило заморозить аэропорт. Летали грузы, пассажиры, шел товар, деньги крутились.

Обычный «ТУ» был выбран не зря. По тем же причинам «тихой» операции. А «боинги» и другие ловкие машины должны были садиться уже позже. Вот он, самолет. Слева на стоянке — такой же, и справа. Горят прожектора на полосе, суетятся механики, вот и заправщик уже отошел. Отъехал в свое безопасное место, туда, направо.

Аэропорт стандартный, типовой. Зверев мог с закрытыми глазами показать расположение служб, места складирования, запасной диспетчерский пульт, топливный склад. Нужно было каким-то образом покинуть здание.

Сейчас наемники работали по высшей цифре. Господин Ши и компания уже поднялись в салон. Свободны все полосы. Поднимается этот борт, и оставшиеся «борцы за возвращение отторгнутых территорий» начнут свою эвакуацию. Вот уже и второй борт готовят. В него-то и погонят пассажиров из зала. Заложников.

А наемники между тем в униформе. Черные просторные куртки, кепи с длинными козырьками, высокие ботинки. Нужно искать одиночного зверя. Бухтояров уже стал привлекать к себе внимание. А это и хорошо. Есть на втором этаже в правом крыле один тупичок. Он направился туда, и один из сторожей — за ним. Идет Бухтояров медленно, нарочито.

— Эй!

И еще раз: «Эй»!

Стоя за углом, в нише он ждал.

А парень-то оказался слабоват. Беспечно завернул за угол, шаг замедлил, соображая, куда делся этот ходок. Пора ему лежать, как и всем, рожей вниз, на полу. Указаний ждать.

Ребром ладони попал Охотовед точно в кадык, что и требовалось, оттащил мужика в угол и мгновенно оказался уже в куртке, кепочку натянул на глаза. И ствол слабоват. Всего лишь «кедр». Дальность стрельбы — сто пятьдесят метров. Ничему их жизнь не научила. А впрочем, и задача-то была у этой братвы пикантная. Тонкая.

Бухтояров спустился через правое крыло к ограждению. Главное — фактор внезапности, как и раньше и всегда.

До терминала с заправщиками — пятьсот метров. Туда и нужно направиться. Пока не мешает никто, но и не помогает. Идти нужно непринужденно, но быстро. Керосиновозов там два, стоят рядком. Возле — «братва» в куртках и кепочках. Пасут. Трое их. Объект — важный. А за спиной Зверева уже шумно. Это — тело нашли со сломанным кадыком, недовольны.

Двое, опершись спинами на бампер «ЗИЛа», беседуют, третий навстречу Бухтоярову два шага сделал, неудачно, сектор обстрела перекрыл. Главное — водителя не задеть, чтобы ключи не искать долго.

Бухтояров оглянулся. Самолет уже потихоньку катится на рулежку. Пожалуй, пора. Метров пятнадцать до машин, а водитель — вот он, слева, на ящике сидит. Ни жив ни мертв. Значит, будет жив.

Всю обойму выпустил Бухтояров по цели. Не любил он это оружие. Легкое, для ближнего боя, но другого-то сейчас нет. Уже бегом подбежал к расстрелянной охране терминала, схватил другой ствол, так как запасной обоймы в куртке не обнаружилось.

— Ключи. Давай быстро ключи. Я наш. Русский, — то ли приказал, то ли объяснил он.

— А это кто был? — спросил, почему-то шепотом, водитель.

— Оккупанты, дядя. Ключи! Какая машина?

— Первая!

— Сколько в ней?

— Литров пятьсот.

— То что надо…

«Зилок» завелся с ходу. Хоть здесь порядок. А к терминалу уже выворачивал пассажирский автобус, в нем — человек шесть.

— Это дело нам знакомо, — сказал сам себе Бухтояров, — и вечер сегодня приятный.

Он направил «ЗИЛ» прямо в лоб автобусу, и нервы у того, кто вел его, не выдержали, отвернул.

«ТУ» стоял на взлетной полосе метрах в трехстах, форсируя двигатель, готовясь к набору скорости, к взлету.

Бухтояров бы успел выброситься из кабины, откатиться, побежать, ожидая жуткого толчка в спину и полета то ли в новую постылую жизнь, то ли в преисподнюю. Но лайнер двинулся, покатил по дорожке, и в маневре можно было ошибиться, а не хотелось.

Заправщик несколько низковат, и потому он направил его в стойку правого шасси, снес ее, самолет крутнулся на двух точках опоры, потерял устойчивость. Тогда-то он и пропорол крылом цистерну, да и само крыло смялось, и искра от трения металла нашла керосин…

Через три минуты спецназ штурмом взял здание аэропорта. Никто из пассажиров не пострадал. Рассеявшихся на всем пространстве летного поля наемников просто перестреляли.

Самолет горел долго и смрадно. Заправленный под завязку топливом, он развалился, отлетела хвостовая часть, фонарь кабины нашли потом почти в километре. Спастись удалось одному из пилотов. Его выбросило взрывной волной так удачно, что он упал на траву возле ограждения и всего лишь получил местные ожоги второй степени и сотрясение мозга. От Бухтоярова не осталось ничего.

…Душа Люси Печенкиной еще не вознеслась. Она бродила возле озера, проникала в дом с выбитыми стеклами, в котором не спешил прибираться Иван, ее давний и близкий друг. Она постояла над Иваном, сидящим возле дуба, поплакала над ним и привиделась своему позднему суженому. Слеза стекла по щеке Ивана. Он очнулся, а Люся решила осмотреть окрестности. Совсем скоро ее призовут туда, в комнату, где белые стены и зеленые холмы за окном. Она будет ждать своего луча, своего знака на срезе холма и потом отправится по коридору, слушая долгую и невнятно-прекрасную музыку, а потом ее личное дело рассмотрит Создатель. А может быть, это будет не он сам, а кто-то из его небесной канцелярии. Она слишком незначительна, чтобы претендовать на внимание столь высокой персоны. Так думала Люсина душа и поражалась тому, что она может думать. Но она знала, что это ненадолго и скоро она будет только ЗНАТЬ.

А пока она решила немного попутешествовать и осмотреть окрестности. Боги Восточной Пруссии заметили ее и грустно улыбались. Все, даже строгий Перкунс. Им было жаль, что они не увидят эту женщину на уборке урожая и не она приготовит белого поросенка в назначенный день.

А пока они берегли Ивана. Люся поступила в распоряжение Патолса. Это он будет хранить ее плоть и превращать ее в травы, туманы и росы. Он повел эту душу к побережью. Они достигли Кенигсберга и устремились туда, откуда люди поднимались в небо на своих рукотворных птицах. Одна из этих птиц догорала сейчас на бетоне. Патолс понаблюдал за отделением тонких оболочек от сгоревших тел и загрустил. Это были души никчемные, черные или мутные. А значит, и останки эти отравят его землю, ибо так велика связь между душой и плотью. Ему придется очень постараться, дабы не страдали травы и росы. Но на то он и Патолс.

Душа Охотоведа была не идеальной, но все же у нее были шансы там, наверху. Он искупил…

Люся различила нечто знакомое в этих эфирных, тычущихся друг в друга оболочках, хотела приблизиться, но Патолс увлек ее за собой и бережно возвратил туда, к озеру, к поместью, название которого он сам не помнил точно. Такое случается даже с богами.

… — Руками не шевелить, ногами не манипулировать, стоять смирно.

Если бы Шток начал стрелять, я успел бы дотянуться до ствола, качнуться и, даже получая пулю, если только не в позвоночник, сердце или висок, расстрелял бы этого спелеолога. И Зверев-то не в первый раз в жизни стоял вот так и оттого не отчаивался. Скосив глаза на меня, он получил ответный посыл. Еще миг, и мы, падая в разные стороны, прервали бы победную песню Штока на самой высокой ноте, но он все же допел последний куплет.

Свет вдруг погас, яркий, предательский, а скудный отсвет, сочившийся словно бы ниоткуда, еще не мог быть различим. На секунду мы оказались в полной темноте, затем все трое упали, перекатились, ожидая нового прошивающего тьму луча. Наконец Зверев осторожно мигнул фонариком, высветил на миг сценическую площадку, опять перекатился в сторону, ощущая, как то же самое сделали его товарищи. Потом сел и включил фонарь. Никакого Штока здесь уже не было, как не было и сумки с документами и чумными контейнерами.

— Где он? — очнулся Олег Сергеевич.

— Через коллектор не выходил. Ушел вглубь, — сказал я. — Есть здесь еще выходы? Наверх есть путь?

— Если только он сам нашел что-то. На моей памяти — это единственный путь к небесам обетованным.

— Что делаем?

— Он может быть где-то рядом, осторожно ищем, — приказал я. И мы двинулись.

— Я здесь сижу. Из меня сегодня поисковик никудышный, — объявил старик.

— А если он на тебя выйдет? У тебя и оружия нет.

— А это что? — и старик показал свой баллончик.

— Возьми еще нож.

— Не возьму.

— Как знаешь.

И мы двинулись. Это просто для очистки совести. Не могло здесь его уже быть. А вскоре мы услышали голоса и увидели свет в конце туннеля. Это значит, что преграда была пройдена и нам следовало покидать подземелье.

Мы отошли от выхода наверх метров сто, когда его начали блокировать сверху. Вначале подъехал банальный фургон с ОМОНом, затем — руководящий «джип», а после, когда мы уже садились в нашу «аварийку» на Эпроновской, — другие ответственные товарищи и руководящие работники.

Вторжений таких вот в мир тишины и покоя, в мир подземного Кенигсберга случалось за всю послевоенную историю множество. Теперь газеты «выстрелят» новой янтарной версией, потом кто-то «оттянется» в брошюре. Телевидение пробежится по месту событий. И никто из праздных обитателей Калининграда никогда не узнает, что же было спрятано в камере, вскрытой под Южным вокзалом, а что лежало в нише наверху — и подавно. Представители ФСБ вывезут некондиционный хлам в ящике, кто-то поднимет в архиве старые документы, может быть, вспомнит Олега Сергеевича. А с того все взятки гладки. Его и не было здесь вовсе. Он где-нибудь на прудах подмосковных был в это время в одиночестве и всегда это докажет. Что взять со старика, если даже он владеет Звездой Героя?

Если Шток — это человек Господина Ши, то нужно ждать его где-то там, на подходе. Если он действует в автономном режиме, то нужно перекрыть все выходы из города, что сейчас практически невозможно. Но скорей всего он сейчас попробует отлежаться. Дождется окончания событий, о которых, вероятно, знает весьма приблизительно, хотя с достаточной долей достоверности. Шток — умница. И больше нет милиционера, походившего на афганского большого человека Наджиба. Есть содержащийся в следственном изоляторе мужик, который очень много знает, но совсем не хочет отвечать на вопросы и, как может, бережет уже не оболочку свою растерзанную, а то, что называется то ли душой, то ли совестью.

Штока все же пытаются отследить малыми силами на вокзалах, в порту, на пограничных переходах. Во властных и силовых структурах — недоуменное ожидание и осторожный пессимизм. Это примерно та же ситуация, когда мы со Зверевым в отчаянии прочесывали ближние коридоры под привокзальным кварталом в полной темноте. Наконец старику приходит светлая мысль в голову. Мы «садимся» на медицину и морги. Работаем по модели сорок пятого года. Есть надежда, что какой-то из «газырей» вынут из сумки и попробуют вскрыть. Надежда не столь уж безумная. Эта ниша сейчас вне внимания кого-либо, и мои люди со служебными удостоверениями военной контрразведки и строгими напоминаниями о неразглашении чувствуют там себя легко и уверенно.

Ждать нам приходится не более суток. Наконец-то произносится столь желанное и столь страшное слово: чума.

В приемном покое сороковой поликлиники Балтийского флота находится тело матроса второй статьи Мотовкина со всеми соответствующими признаками страшного заболевания. Полная секретность. Никакой утечки информации. Я выезжаю на место происшествия со стариком.

Помещение уже локализовано. Все входившие в контакт с Мотовкиным, который попал сюда в «бессознательном» состоянии, находятся сейчас в охраняемом карантинном помещении. Главврач в данный момент отсутствует. Дежурный врач ждет нас в своем кабинете. Это — женщина лет сорока и весьма привлекательная.

— Я могу хоть куда-нибудь позвонить? — просит она.

— В ближайшие два часа — никуда и никому. На звонки — отвечать, но ни слова о случившемся.

— Как же быть?

— А вот так. Как вас по имени-отчеству?

— Анна Игоревна.

— Вот, Анна Игоревна. Речь идет в некотором роде о государственной тайне.

— Но нужно отыскать источник. Локализовать… План мероприятий.

— Вот именно. Нам нужны все обстоятельства. Где его нашли?

— «Скорая» привезла. На улицы Марины Расковой лежал на скамье. Вначале милиция его нашла. Поскольку он военнослужащий, вызвали патруль.

— Он что, живой, по вашему мнению, лежал?

— По всей видимости.

— Кто его привозил?

— Районная «скорая».

— Номер машины, фамилия бригадира, или как там у вас?

— Это все в регистрационной книге. Принести?

— Пусть принесут. А вы-то никуда не уходите.

— А я и не собираюсь.

Анна Игоревна по селектору просит принести эту самую книгу. Аликперов Ренат Имангулович. В шестнадцать двадцать пять. Номера машины и телефона — отсутствуют.

— Найти можно?

— Да нет никаких проблем.

Она звонит, и через пять минут мы узнаем, что Ренат Имангулович сейчас сдал смену и отдыхает дома. Улица Добролюбова пятнадцать, квартира два.

— Анна Игоревна. Вот документ. Прочтите и распишитесь в неразглашении.

— Я понимаю. А как же эпидемия?

— Уверяю вас, что никакой эпидемии не будет. И в этом вы сможете убедиться в самое ближайшее время. Этот Аликперов что, не понимал, что он мертвое тело к вам привез?

— А вы откуда знаете?

— Знаем.

— Да черт его знает.

— Вот у черта и придется спросить.

— Его же самого нужно в карантин и всю бригаду, машину в дезинфекцию.

— Вот этим вы и займитесь сейчас. Только корректно, аккуратно. Без паники. И чума эта — не чума вовсе, а так, подчумок.

— Я отказываюсь вас понимать.

— Вы все поймете через несколько часов.

Мы покидаем поликлинику и спешим домой к Ренату Имангуловичу. Дверь открывает он сам, уже в халате и с коньячной независимостью в глазах.

— Одевайтесь, дорогой. К сожалению, отдыхать вам придется несколько позже.

— В чем дело, господа?

— Дело в матросе. Привозили сегодня матроса в сороковую?

— Да? А что? Что случилось?

— Ничего.

У нас всякие удостоверения для того, чтобы убедить Рената Имангуловича немедленно поехать с нами. Вот она, скамейка во дворе четырехэтажного дома. Именно здесь и лежал матрос. Вначале он, видимо, сидел, а потом упал на скамью и как бы спал.

— Вы-то как узнали про матроса?

— Мы случайно встретились с «жигуленком» милицейским, недалеко от этого места. Кто-то позвонил по ноль два и сказал, что с парнем неладно.

— А почему по ноль два, а не ноль три?

— Знать, догадались, что тот уже не жилец.

— Но «скорую»-то вызвать? Реанимобиль какой-нибудь?

— Для матроса? Вы что, смеетесь?

— То есть вы факт смерти констатировали?

— Нет. Не констатировал.

— И повезли как бы живого? При смерти?

— Мне что, приключений, по-вашему, хочется? Ну, накумарился он. Сердце не выдержало…

— Так. И привезли вы его туда, куда следовало. И что записали в книге?

— Что в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения.

— То есть нет трупа — нет проблем.

— Именно так. Но ведь я мог вам этого и не говорить. В чем дело-то?

— А хотя бы осмотр внешний производили?

— Пульс. Внешние признаки.

— И что?

— Что «что»?

— Признаки какие?

— Да вы-то что в этом понимаете?

— Побольше вашего. Ладно. Кто-нибудь был рядом с ним тогда?

— Никого.

— А ничего не находили? Карманы не осматривали?

— Ну, знаете ли…

— Не находили ли рядом такого карандашика металлического, стального, блестящего.

— Сантиметров десять длиной, — подает реплику Олег Сергеевич.

— А что за карандашик?

— Не находили?

— Серебряный, может?

— Золотой!

— Вы меня подозреваете, что ли?

— Считайте, что так.

— Тогда я прошу ордер и что там еще?

Я бью этого терапевта снизу вверх, несильно, но правильно. Он перегибается пополам, задыхается, сипит.

На нас уже оборачиваются любопытные.

— Так находил или нет?

— Не-аа-ат…

— Теперь верю. Номер машины милицейской не запомнил?

— Я их знаю.

— Откуда?

— Работал с ними на опознаниях. Город-то маленький…

— Кто был в машине?

— Лейтенант Бахмуцкий.

— Какое отделение?

— Первое.

— Хорошо. Свободен. Домой отвезти или дойдешь?

— Дойду.

И терапевт быстро покидает нас. Тем временем старик закончил осмотр окрестностей.

— Нет ничего.

— Значит, с собой унес.

— Шток?

— Может, Шток. А может, другой какой кронштейн. Поехали к Бахмуцкому.

Лейтенанта мы отыскиваем часа через три. Соваться в РОВД — страшновато. Мы аккуратно выясняем его домашний адрес, естественно, не у его прямых начальников и коллег.

Бахмуцкий Стасис Иванович выгуливает свою собачку, юного боксера, на Лесопосадской. С ним легче говорить, как с коллегой. Я показываю ему совершенно нормальное, кстати, прошедшее через компьютер удостоверение сотрудника МУ Ра.

— Братан. Помогай.

— Что случилось?

— Мы были у Каковкина.

Каковкин, начальник РОВД, в котором работает Стасис. Полчаса назад я получил необходимую шпаргалку. Когда Каковкин и лейтенант Бахмуцкий встретятся завтра, изумлению их не будет предела.

— Чем могу помочь?

— Сегодня вы морячка отыскали.

— Было дело. Что с ним?

— Покойник. Он, братан, покойник.

— Ну, я вызвал «скорую».

— Да я знаю. Матрос этот проходил по делу одному московскому. Как, вообще, служба в Кенигсберге, городе?

— Звезд с неба не ловим. Но руку на пульсе держим. Наркота одолела. В таможню зовут работать.

— И что?

— Думаю.

— Ты не думай. Соглашайся. В Москве-то был когда?

— Приходилось. Там что сейчас происходит? До нас всякое доносится.

— Наше дело сыскное. Ты вот что скажи. Парень один был? Никого не видели?

— Один.

— А место осматривали? С собой у него ничего не было?

— Нет… — мотает головой лейтенант, но как-то неуверенно.

— Ты вспомни. Вы документы у него проверяли?

— Были у него корочки в робе. Мы и ФИО зафиксировали. А что с ним?

— Недоразумение. Так ничего?

— Вроде бы.

— А вот такого не находил? — И старик достает из кошелька какого-то зачуханного карандашик стальной. Я бы побоялся таскать с собой эту вещь. Столько лет прошло. А он — ничего. Нужно у него ее изъять, и дело с концом.

Но лейтенант вдруг меняется в лице.

— Был патрончик.

— И где он?

— Колька поигрался и забрал.

— Какой Колька?

— Самсонов.

— С твоего экипажа?

— Ага.

— А как он с ним игрался?

— А что это?

— Вещдок.

— Ну, колпачок валялся на земле отдельно, а карандашик отдельно. Он его поднял, покрутил в руках, потом колпачок надел и забрал. Сказал, в хозяйстве пригодится. Мы сначала решили, что это — авторучка стреляющая.

— И что?

— Там пружинка внутри. Середина корпуса ходит.

— Теперь это не опасно.

— Что не опасно?

— Нажимать. Только разбирать нельзя. Да это и затруднительно.

— А что это?

— Ну, парализатор такой. Спецсредство.

— Совсем может парализовать?

— Вот как того матроса.

— Вы подождите, я собаку домой отведу.

— И что?

— К Кольке надо ехать!

— А что это ты раскомандовался?

— У него вторая такая вещь.

— Как вторая?

— Второй он у него в кармане нашел.

— Так. И забрал.

— И забрал.

— Ну зачем?

— Он человек хозяйственный.

— А позвонить?

— Ему еще телефона не установили. Он у нас только второй месяц работает. На днях ставят.

Через четыре минуты мы едем к Кольке. Это в трех кварталах отсюда.

…А Колька-то уже мертв. На кухне своей лежит ничком, руку вперед протянул. На лице — пятна чумные. Стасис садится на табуретку, и глаза его расширяются, потом затвердевают. Квартира у Кольки однокомнатная. Он в ней один. Дверь — не закрыта. Видно, только пришел или собирался куда. С карандашиком занятным решил поиграть. Никак понять не мог, для чего тот предназначен. Зачем пружинка внутри.

Прежде всего, я звоню Анне Игоревне, кратко объясняю ситуацию, потом жду, пока прибудет машина из сороковой. Санитары в спецхалатах и респираторах запаковывают Кольку в герметичный мешок и увозят.

— Что происходит? — уже не спрашивает, а вопрошает Анна Игоревна. — Мы только что обследовали мальчика, совершенно неожиданные результаты…

— Вы помните о подписке? Ведь за разглашение — срок!

— Я все помню, но…

— Буквально через час-другой вам все объяснят, — прерываю я разговор.

Мне тоже хочется верить, что так и будет.

Стасису приходится втюхивать какие-то небылицы, теперь уже можно достать более серьезное удостоверение, пригласить его в машину.

— Рассказывай, парень. Что видел, что помнишь, что было, что будет.

— Подъехали мы по сигналу с пульта. Кто-то звонил, что труп на скамеечке. Мы были недалеко. Подъехали. Парень молодой, лицо какое-то страшное, на руках пятна. Обыскали его аккуратно.

— Что при нем было?

— Денег тысяч двадцать. Так и остались при нем. Книжка его военная. Часы на руке электронные и трубочки эти. Одна — под ногами, другая — в кармане.

— Нехорошо ведь у покойника вещи брать?

— Так ведь не деньги, не часы. Дребедень какая-то. Он и не брал, вертел в руках, а потом автоматически в планшет положил.

— Дичь какая-то. У вас зарегистрирован где-то этот случай?

— Конечно.

— И что? Вот так и поехали?

— Зачем так? Мы вызвали «скорую». По нашему сигналу они быстро приезжают, и мы недалеко от лавочки этой встретили их. Я врача того знаю.

— Хорошо. Во дворе кто был там?

— А никого.

— Вообще никого?

— Ну, никого.

— Хорошо. Больше не брал никто трубочек этих? Ни Васька, ни Шурка?

— Кто такие?

— Ладно. Свободен. Молчание полное и окончательное. Если понадобишься, вызовем.

— Понял. А…

— Что «а»?

— Ничего. Разрешите идти?

— Да иди уж. Служи хорошо.

— Стараюсь.

Мы возвращаемся в «бункер». Держим совет.

Зверев твердо убежден, что Шток где-то в городе. Я в этом не уверен. Старик сумрачен и важен. Не ждал он, что на исходе жизни придется снова воевать.

— Так что за люди, дедушка, были в тех папках? И как же ты их знал?

— Да и ты их знаешь, юноша.

— Неужели так высоко вознеслась германская агентура?

— Так высоко, что ты и подумать не смеешь.

— Так ведь там проверка доскональная?

— Ты про что говоришь? Про какое время? Какие верха?

— Хватит загадками говорить, дед, — прерывает его Зверев.

Люди Господина Ши узнали про бункер под вокзалом. Узнать они могли или от своих немецких соратников, или от такого вот Олега Сергеевича. Черт его знает, что происходило в закутке этом до его прибытия. В чьих руках были эти папки.

Баллончиков, содержащих бактериологическое оружие на генетической основе, — оружия то ли придуманного годах в шестидесятых, то ли скопированного с германского в количестве десяти штук, — вполне хватило бы для масштабной провокации. Десятка трупов с симптомами чумы на такой город достаточно для паники и раскачивания ситуации. Это, видимо, был запасной вариант. И пошли люди Господина Ши под вокзал уже с отчаяния, когда все вокруг посыпалось. А вот знали ли наши «партнеры» о документах — еще тот вопрос.

Олег Сергеевич просматривал их в свое время бегло. Нашел двух офицеров. Две знакомые фамилии. Память у него была отменная. А ему кажется, что он видел в той папке нечто вообще фантастическое. То есть тогда он этого человека не знал, а узнал много позже, когда тот уже не сходил с экранов телевизора. И человека этого старик мне назвал. А баллончики эти хотя и изумительные, но уже вчерашний день науки. Сейчас есть такое, что когда мир узнает об этом, то ужаснуться ему не хватит ни сил, ни времени.

Шток уже, несомненно, оценил содержимое баула. Опробовал действие баллончика на матросе. Знал он про изделие, знал. И за ним шел. И весь этот балаган устроил намеренно, и обвел вокруг пальца и Наджиба, и Зверева, и меня, и ветерана СМЕРШа Олега Сергеевича.

За обладание одной из папок с досье можно просить все… Если не сплоховать. Схема классическая. Велосипеда здесь не изобрести. Папка прячется. Потом начинается непосредственно шантаж. Если со мной что-либо случится… Есть в этой схеме одно слабое место. Нужен партнер. Который в случае неприятностей с хозяином документов мог бы их изъять и обнародовать. Можно такого партнера или партнеров не заводить, но тогда вместе с господином Штоком умирает и тайна.

А утром Зверев совершает то, что он привык совершать, — уходит в город. Самовольно. Он уходит искать Штока.

Две квартиры было у Штока. Та, где Шток проживал когда-то счастливо с семьей, и «дупло». Естественно, он там не покажется. Есть место бывшей работы, есть традиционные места отдыха. Зверев не может проводить весь комплекс розыскных мероприятий. Во-первых, он на чужой территории, а во-вторых, сам находится в розыске. Он будет искать его так, как не станет искать никто. Против всех правил и логических построений. Так, как он искал и находил всю свою жизнь. Так, как он работал.

Как и Олег Сергеевич, Зверев не жаловался на свою память. Приметы помощников Штоковых давно разложил по ячейкам, привел в систему, опознает мгновенно. Да и эти люди сейчас не должны светиться. Если у бригадира неприятности, лучше не искать их для себя. И еще одну вещь уяснил для себя Зверев. Под землей Шток был не один. Свет отключился как бы сам собой. А одновременно держать на мушке троих умелых мужиков, отключать аккумулятор, тянуть на себя сумку и исчезать — дело безнадежное.

Скорей всего этот напарник был среди тех, кто тогда накрутил ему «динамо», оставив на дороге. Поле из одуванчиков. Легкая боль в предсердии.

Этих людей мог бы найти Наджибулла, но преступное и халатное поведение Юрия Ивановича имело последствия. Не поможет теперь Наджиб. И дай Бог, чтобы вообще голову сберег.

Где могут быть эти люди? Где у них клуб? Где им хорошо было?

А в чебуречной той. Там их место. И хоть на минутку, да забежит кто-нибудь из этой компании туда. И может быть, он и будет подельником Штока. Тем более там у них нечто вроде явки. Обмен информацией. Свежие новости. Там должен искать Шток теперь помощи и поддержки.

Напротив чебуречной — хрущевка пятиэтажная. Зверев пробует на крепость чердаки. А они и не закрываются вовсе. Но это плохой наблюдательный пункт. Высоко. Гость в чебуречной задерживаться не станет. А пока спустишься вниз, того и след простыл. Наконец он выбирает место. Кафе-малютка по диагонали налево. Метров пятьдесят. Стекляшка. Выбрать столик и сидеть. Заказывать пиво. А оно здесь изобильное и дешевое.

Зверев берет кружку светлого баварского и курицу. Вот так-то. Потом можно вытереть салфеткой руки и пить кофе до одурения. Две точки общепита, одна подле другой. Здоровая конкуренция. Деловое сотрудничество.

Туалета здесь нет, и дважды он выходит за дерево, не спуская глаз со входа в чебуречную, потому что любая работа требует к себе пристального внимания.

Снилось ли что-нибудь Артисту в ночь перед глупым и неожиданным его концом и снилось ли в ту самую ночь, ночь вторжения и исполнения приговора? Наверняка какие-то знаки и символы. Тончайшая связь с эфиром и астралом. Прах и пепел. Напалм и чума. Форты и вокзалы. Туннели и коллекторы. Нить времен. Вязь событий. Все прогнило… Сколько еще придется вторгаться в квартиры предателей и расстреливать? Потом придут другие времена, и юные мальчики захотят знать «правду», и найдется лукавый наставник и все начнется сначала…

Накануне того дня в Филармонии шел концерт артистов балета из Литвы. Выездная модель. Концертный вариант. Минимум декораций, работа со светом, живой оркестр. Артист работал на регуляторе.

Он наблюдал парение на кончиках пуант. Белые пачки, скользящие по грани бытия, парение над оркестровой ямой. Пыльная первооснова. А в яме этой послушно отбывают ремесло призовая скрипка и склочный альт. А осветитель вечно пьян, но этот-то — не пьян. Голова светлая. Отладил свое хозяйство и усовершенствовал. Фильтры на прожекторах, расставленных художником. Вот и светил бы до конца жизни. Упивался торжеством гармонии.

Входят и выходят посетители чебуречной. Она вдалеке от центра. Случайный клиент редко бывает здесь. Контингент постоянен. Шток жрал эти чебуреки всю сознательную жизнь. Неужели же он не захочет перед уходом в последний раз?

Парение. А потом, ночью, свечение тонких запястий на изломе. Скрипы какие-нибудь, их тайное значение, вечные дожди этого города. Ночные скитания в Нельзя.

Артист испытывал душное желание взлететь. И тончайшая работа по операции «Регтайм» становилась для него этим полетом. Сколько их еще на жутчайших просторах России? Сколько кротов и артистов? Жил он скромно. Отрывался на треть от земли и судил уже оттуда, сверху, о вареве в немытых кастрюлях.

Вот взлететь бы сейчас. Выше этих вот, этих небес и этого перекрашенного под неметчину Калининграда. Выше этого миража чебуречной. Растаявшего миража губ и рук. Там, где лампа, обозначавшая зону спокойствия. Круг этот, незримый и эластичный, стягивал, подобно птичьей сети.

Ешь чебуреки, будешь здоров и тучен. Холестерин вынесет из артерий водка. Открывай рот и стой вместе с друзьями. Тогда дерьмо, стекающее с неба, непременно достигнет твоей глотки. Стой, подобно рогатому скоту, а откровенные мухи будут кружить рядом, но ты их уже не заметишь. Залейся беспошлинным пивом. Обпейся им, потому что и оно не вечно.

Артист трогал ручки регулятора, изменялась длина индуцированной обмотки на реостате, и свет таинственный перетекал, уходил и возвращался.

Допрос его не дал бы ничего. Он бы ничего не сказал вот так сразу и потом бы долго не давал себя сломать. А «армия» уходила дальше. Она не могла себе позволить роскошь волочить за собой пленного.

Чебуречная закрылась. Можно было уходить. И кафешка эта закрывается через час. Или уходите, странный человек, в более респектабельное заведение, или извините. А почему бы вам не отправиться домой?

Зверев заказал еще один кофе без сахара. Через двадцать семь минут возле чебуречной остановился «москвичок», вышел из него мужчина с полиэтиленовым пакетом в руке, и «москвичок» уехал тут же. Красный. Он и номер успел разглядеть, только это наверняка случайный борт.

Человека этого Зверев не видел никогда. Он был в этом уверен. Даже тогда, в чебуречной, когда его прокачивал Шток. Если только не сидел он где-нибудь в подсобном помещении и не рассматривал Зверева на экране монитора, но это уже перебор. Значит, пока можно свободно идти за ним. По Совхозной направо до Старокаменной. Синяя джинсовая курточка с капюшоном, вельветки черные, ботинки высокие, на шнурках, в правой руке — пакет, а в нем — сверток с чебуреками. Они истекают тайными соками и еще хранят тепло печи. Теперь по пустырю. Нужно отпустить курточку эту, подальше, но как не хочется отпускать. Можно отпустить вовсе, и Зверев ускоряет шаг. Догоняет он курьера на углу Оружейной и Аэропортной. Впереди, на Гагарина, платная автостоянка и трамвай. Хочешь «четверочка», хочешь — «девятка». Зверев обгоняет объект и останавливается на трамвайной остановке. Серьезная минута. Нет. Куртка с пакетом минует автостоянку и идет к остановке. Теперь уже легче. Подходит «четверка», уходит «четверка». Наконец, чебуреки — в переднем салоне «девятки». Зверев — в заднем. Поехали… Входят люди, выходят, а Зверев и его объект — остаются. Чебуреки должны бы уже остыть, а потом ведь ничего не останется, как класть их в сатанинскую печку. Хотя лучше просто на сковороду или в духовку. Трамвай миновал здание автосервиса морского рыбного порта, и что-то простреливает в голове у Юрия Ивановича. Легкий, пока, щелчок на клеммах. А вот и конечная. Транспортный тупик. Справа — лесная гавань, слева — залив. Речка Преголе несет свои воды, и корабли малым ходом идут туда, на просторы…

Недалеко от остановки — дачи… Опять везет Звереву. Большой дом, многоквартирный — он бы не потянул. Там и подходы просматриваются, и подъезд одному ему не перекрыть.

Он подождал на конечной. Мужик этот, курьер по продовольствию, не оборачивался. Он не оперативник, не бандит. Просто посыльный. Не зачищается и не проверяется. Шток сейчас в другом кругу общения, на другом уровне. Если это не фантазии зверевские. Когда синяя куртка углубилась внутрь дачного поселка, Зверев побежал. Бежал он не очень чтобы скрытно, но так, чтобы и окружающим не бросаться в глаза, просто спешить, скажем, к невыключенному утюгу или к телефонной трубке, и не потерять объект.

Дача эта — двухэтажная, богатая. Не простой человек там живет. Калитка хлопает, собачка не залаяла, а может, и нет ее вообще. Потом посыльный, но никак не хозяин, скрылся в дверях, которые открыл своим ключом. Время вечернее. Свет зажегся вначале на втором этаже, потом на первом, там кухня, наверное. На эту сторону, парадную, окон в доме много. Зверев решил проверить оборотную сторону медали и там обнаружил только одно окно, на втором этаже в комнате, где сейчас света не зажжено. Двор обнесен бетонными столбиками, и сетка металлическая натянута. Зверев оглянулся, осмотрелся. Во дворе — сарайка обычная, без замка. Дача к посадкам крайняя, с этой стороны никто не видит его сейчас. Осмотрев цоколь и подчердачное помещение на видимые признаки камеры слежения, перемахнул через сетку. Подтянулся на проволоке и аккуратно перевалился вниз, обдирая пальцы, чтобы самортизировать спуск, чтобы не как мешок с цементом, а тише, гораздо тише. И — в сарайку. Там инвентарь, лопаты, грабли. Но чисто.

Перочинным ножом прорезал щель. Доски свежие, сосновые. Теперь видна задняя стена дома, света в комнате на втором этаже нет, видна часть дорожки возле калитки. Чтобы лучше видеть ее, Зверев прорезал еще одну щель, на левом краю доски, посаженной не внахлест, а заподлицо. Аккуратные доски, рубанком по ним прошлись. Если бы внахлест, щель нашлась бы сразу, и резать пришлось бы меньше.

Пока никто не выходит из дома, никто не несет висячий замок. Он осторожно приоткрывает дверь, из инвентаря прихватывая топор. Топор хорошо оттянут, ржавчины ни грамма, ручка удобная, тонкая. На топорище сверху — следы, показывающие почтенный возраст инструмента, — аккуратные выбоины. Знать, и руки хорошие его держали. Да и у Юрия Ивановича — не плохи. К боковому окну подходить не следует. Кто-нибудь из соседей уже и так мог положить на Зверева глаз. Люди теперь в таких поселках солидарно-осторожны. Он еще раз оглядывается. Ночь уже на дворе, и в посадках — ни огонька сигаретного, ни шороха.

До нижнего среза окна можно дотянуться, если увеличиться в росте примерно на метр двадцать. Зверев начинает работу ножом. Кирпич красный, обожженный, старый, немецкий. А вот раствор не так хорош. Песок крупноват, и цемента можно было класть побольше. На той стороне дома — тишина. Никто не выходит. Примерно сорок минут он выковыривает между двух кирпичей нечто вроде паза. Когда лезвие ножа уходит внутрь стены целиком, продолжает работу лезвием топора и наконец намертво заклинивает его. Потом он возвращается в будку свою и приносит пустое ведро, переворачивает его и встает. Теперь можно, приподнявшись на одной ноге и впившись ногтями в стену, балансируя, чувствуя под ногой пошедшее все же несколько вниз топорище, встать твердо на него. Одной ногой на сталь, а другая — почти навесу. Весь план Зверева основан на том, что окно на втором этаже приоткрыто. В противном случае, он бы работал совсем иначе.

Подтянувшись на одних пальцах, головой двигая раму, он наконец всю руку кладет на твердь оконную, потом другую…

Комната эта — как бы хозяйственная. Старые подшивки журналов, поломанное кресло-качалка, доска гладильная, банки трехлитровые и прочий скарб. А главное — матросская роба и тяжелые рабочие ботинки. Морского ведомства хозяин. Найти здесь баул с документами разведшколы германской было бы совершенно роскошно, но увы…

Зверев снимает обувь. Степень скрипучести половиц ему неизвестна. Теперь настало время товарища ствола. Оружие наконец ложится в ладонь. Он начинает обход помещений.

Открывание дверей в чужом доме есть дело тонкое и требующее терпения. Сантиметр за сантиметром дверь приоткрыта в полной тишине. Прямо по коридору — открытая дверь в большую, хорошо обставленную комнату. Там работает телевизор. Зверев осторожно приближается к порогу, двигаясь вдоль стены, заглядывает. Никого. Теперь назад, в будущее.

Еще одна закрытая дверь. За ней — лестница на первый этаж. Теперь успех мероприятия зависит от того, сколько людей внизу и какой беседой они заняты. Раздумья Зверева прерывают приближающиеся шаги. И тогда он на кончиках пальцев, подобно артисту балета, перебегает в комнату, к спасительному гоготу телевизора, и становится слева от двери.

Кажется, это хозяин дома. Худой, как смерть, в спортивном костюме мужик. Зверев левой рукой обхватывает его за шею, ладонью зажимая рот, а правую, со стволом, сует в переносицу:

— Только тихо, мастер, только тихо.

Наконец, убедившись, что шок прошел; он отталкивает мужика на диван, прикладывая палец к губам, дуло черное и неприятное направив куда-то в живот.

— На пол.

Выполнено беспрекословно. Зверев снимает наволочку с подушки, ставит ногу на шею хозяина дома, оттягивает голову на себя одной рукой, а пистолет пока можно отложить на пуфик, никуда уже этот парень не денется, вталкивает наволочку в рот ничего не понимающего хозяина. Потом стягивает не очень чистую простыню, рвет ее на полосы и намертво связывает за спиной задержанного руки, потом ноги.

— Просто и без затей, — говорит он сам себе.

А потом ставит пуфик слева от двери и начинает ждать.

За пять минут ожидания он осматривает комнату. Его не интересует сейчас, какие книги стоят здесь на полке, какой марки телевизор, что за офортик на стене. Баула нацистского нет нигде. Как нет и чумных карандашей. Он встает и заглядывает в дальние углы, хочет раскрыть шкаф, но новые шаги доносятся из-за двери. Зверев занимает выбранное место, слева от двери. Дверь распахивается, и вот он, курьер чебуречный. Времени на сантименты нет. Зверев бьет его по голове ручкой пистолета, хватает за правую руку, дергает, бьет еще раз в темя и бежит по коридору, потом по лестнице вниз.

Шток сидит за столом, на котором пиво баночное и, действительно, чебуреки. Точнее — последний из них, уже надкушенный. Банки консервные, сыр, толсто порезанный. Ну любит Зверев все это, любит и потому оценивает мгновенно качество застолья.

Он стоит в одних носках и свитере, стволом покачивает вверх-вниз, а Шток, осоловелый, ужасается, и вертится, вертится в голове его колесико, дурные и тупиковые варианты меняются на сносные, только Зверев готов просто стрелять. До того уже осточертела ему вся эта история.

— За сумкой пришел?

— За ней.

— Как нашел?

— Жрать меньше надо.

— А! Уважаю. А друзья твои здесь?

— Недалеко. В автомобиле.

— Ну, это ты врешь.

— Попробуй, проверь.

— Наверху что?

— Все локализовано. Баул где?

— Зачем он тебе? Я все равно — смертник. Я не знал, что там за папочки. Клянусь. Ты же грамотный человек. У тебя голова не чета моей.

— Не скромничай.

— Давай сожжем папки.

— Баллончики там?

— Там родимые.

— Что за история с матросом?

— Круто.

— Ты понимаешь, что за мной не просто ГРУ, а новая генерация этого учреждения? Та, что для новой общественно-экономической формации?

— Да не будет никакой формации. С ГРУ, без ГРУ, размажут нашего брата по среднерусской равнине.

— Баул.

— Да что за слово такое? Сумка как сумка.

— Классический баул. Старое русское слово.

— Ты, лингвист. Я тебе все отдам, только дай мне выйти отсюда и капитана освободи, если он еще жив.

— Это худой?

— Худой не толстый. Слушай. Я сжечь уже все хотел. И баллоны эти утопить. Чтобы не светиться. Хочешь — так и сделаем, и уплывем сегодня?

— Что это за матрос?

— Это эмпирическая проверка знаний была. А потом мы обкакались со страха и сбежали. Наш матрос. С судна. Судовая роль. Знаешь такую?

— Теперь ты за матроса?

— Я. А хочешь, вместе? Зверев? Хочешь? Ты пойми, что домино это уже падает. Посыпались фишки. Под одну из этих папок трупов нагородят до самого неба. И мы будем внизу. Нашел же приключение на старости лет.

— Баул.

— А отпустишь?

— Отпущу, — помедлив, ответил Зверев.

— Смотри. Не кинь старика Штока. Встать можно?

— Только ничего лишнего. Иначе голову твою в духовку засуну.

— Верю.

Шток поднялся. Пошел к выходу из дома.

— Я не обут.

— А это — твои проблемы.

— Справедливо.

— Вон тапки у дверей. Надевай.

— Гут.

Во дворе Шток прошел к другой домовой постройке, более основательной. К гаражу. Ключ в кармане нашелся. Выключатель электрический на месте, лампочка загорелась. Шток прошел внутрь, Зверев за ним. В гараже много может быть в наличии предметов для ближнего боя.

— Стой. Где?

— В багажнике.

— Открывай машину. И не говори, что ключи у капитана.

Шток открыл правую дверцу белой «девятки».

— Теперь окно левое открой. Переднее.

— Будет исполнено.

— Теперь стой на месте.

Зверев прошел к левой дверце, открыл ее, сел.

— Теперь садись ты. За руль.

— У меня прав нет.

— Не важно.

— А ворота кто откроет?

— Вначале выезжай во двор. Вот так. Аккуратно. На «девятке» приехал, на «девятке» уеду.

Зверев проверил бардачок. Документы, денег немного, мелочь всякая. Нет оружия. На пол глаза скосил, на заднее сиденье. Потом вынул ключ из замка зажигания, вообще все ключи у Штока отобрал. Вышел, пятясь, из машины, открыл ворота. Если бы сейчас Шток выскочить попытался или другой фортель выкинуть, расстрелял бы его несомненно. Всю бы обойму выпустил…

— Куда?

— По Суворова езжай. К первому форту.

— Ты же не местный. Откуда город знаешь?

— Надо будет, японский язык выучу за ночь. На бытовом уровне. Нам иначе нельзя.

— Кому вам-то?

— Тем, которые остаются.

— Ну, дело хозяйское. Капитан-то жив?

— Несомненно.

— А тот?

— Приспичило тебе за чебуреками отправлять дурака? Так бы уже принимал душ перед дальней дорогой. Сегодня?

— Сегодня.

— Счастливого пути. Только останови пока машину. Так. Выходим.

Зверев заставил Штока открыть багажник, достать баул, открыть его. Он не знал, о какой папке идет речь.

— Все здесь?

— Все. Хорошо. Ставь его в багажник, подальше.

Когда Шток наклонился, Зверев резко опустил крышку. Удар пришелся туда, куда и нужно. По темени. Для верности он добавил еще раз рукояткой. Потом перевалил тело в багажник, захлопнул. Баул взял с собой в салон.

Рассказчик

Зверев позвонил в бункер из телефона-автомата у ресторана «Атлантика». Через тридцать минут его должна была забрать «аварийка». Но на этом везение Юрия Ивановича кончилось.

Ему следовало давно бросить машину и добираться до бункера на общественном транспорте, насколько это было возможно. Но причина его путешествия на чужом автомобиле с полуживым Штоком в багажнике — банальное отсутствие жетонов для телефона-автомата. Лишь у швейцара ресторанного нашелся жетон, но и он же заподозрил неладное, поскольку Зверев был перемазан и потерт, а взгляд имел диковатый. Когда Зверев позвонил не из гардероба, что предлагал ему швейцар, а отправился к кабине метрах в пятидесяти, он призвал линейного дежурного.

— Старший сержант Костров. Машина ваша?

— Моя конечно.

— Документики будьте добры…

— Буду.

Зверев полез в бардачок, для чего пробрался-таки в кабину с правой стороны, бросил тело на сиденье слева, ключ вставил, повернул, и машина не завелась. Сержант имел при себе табельное оружие, но, пока он его доставал, Зверев уже опередил его:

— Стоять. Не двигаться.

Снова и снова ключ, педаль… нет. Тогда он взял баул и, продолжая испытывать судьбу и длить замешательство милиционера, побежал.

Это — самый центр города. Как занесло сюда Юрия Ивановича? Ведь он все проделал в тот день исключительно грамотно.

Объяснить членораздельно, как ему удалось уйти от всей калининградской милиции, он не смог. Просто он метался: то в проходные дворы попадал, то, угрожая оружием, проезжал квартал-другой на чем попало. В него стреляли. Но ногам. Одна пуля проскочила через мякоть бедра. Вторая раздробила-таки кость на левой ноге. Ведомый инстинктом каким-то диким, отщелкивая клеточки плана города в голове, города, который он и знал-то только в виде плана, он уже часа в четыре утра, перевязав где-то в смрадном ночном туалете ногу, оказался под дверью той квартиры, из которой его выводил однажды Бухтояров. Круг замкнулся.

И здесь фортуна снова повернулась к нему лицом. Неизвестно о чем он говорил ей в первый раз в магазине «24 часа». Но что он мог сказать теперь, через дверь, ночью, после того как навлек однажды группу захвата ФСБ на эту квартиру, — было невозможно представить. Однако его впустили вновь.

Возвращение Зверева

Никому и нигде не могло прийти в голову, что Зверев может опять явиться здесь. Ночь. От шагов на лестнице холодеют затылки жильцов за закрытыми дверями. В городе что-то происходит. Шаги стихли. Тихий разговор через дверь. Долгое молчание, потом опять разговор. Наконец дверь госпожи Гагариной открывается.

— Починила квартиру? Отремонтировала?

И рухнул Юрий Иванович на пол. И кровь стекает на чистые половики. Хорошие знакомые у Тани Гагариной.

Когда Зверев очнулся, раны его были обмыты, перебинтованы, и сам он лежал на тахте. Ночничок горел смирно и весело. Пути Господни неисповедимы. Предметом разговора в ту ночь они выбрали Варшаву. Зверев никогда там не был. Таня была. Он спрашивал, она отвечала.

Потом предутренние бесприютные сумерки стали сжигать их души.

— Дождя бы сейчас, — попросил Зверев.

— Хорошо бы, — подтвердила Таня.

Безумный ход времен и событий снова свел мужчину и женщину, и снова посреди какого-то побоища.

И тогда к ним пришла любовь, и они были любимы этой ночью, что уже заканчивалась двумя свечами, что зажгла женщина на столе, красным вином, которым они укрепили свои силы. И Варшава, — а почему Варшава, ну почему не другой какой-нибудь город? А потому, что пластинка крутилась у нее в проигрывателе тихо, чтобы не будить соседей. В тот раз, не в этот. «На Варшаву падает дождь». Это же такая редкость сейчас. Старый проигрыватель и пластинка такая. Зверев попросил поставить снова, и музыка опять зазвучала.

Он потерял много крови и ослаб. Уснув беспокойным тягостным сном, принимая как должное боль, от которой его больше не защищало ничто, он бредил. Потом, очнувшись, потребовал свой саквояж и успокоился только тогда, когда его поставили за диван, на расстояние вытянутой руки.

К утру у Зверева подскочила температура.

— Друг мой. Я не могу воспользоваться твоим телефоном, а мне очень нужно позвонить.

— А почему нельзя отсюда?

— После той истории телефон у тебя, несомненно, прослушивается. Так что ты уж постарайся. Позвонишь вот по этому телефону. Скажешь, чтобы позвали Олега Сергеевича. Его большой друг в беде, находится по твоему адресу. Не называй ничего конкретного. Там тебя поймут. Но прежде скажи, есть ли у тебя фотоаппарат.

— Был когда-то.

— И что?

— Он неисправен давно.

— И даже «мыльницы» нет?

— Нет. А что? Фотографии на память?

— Возьми в куртке деньги. Сколько там вообще?

Бумажника у Зверева не было. Деньги разного достоинства находились во всех карманах разом. Она насчитала сто пятьдесят тысяч.

— Этого не хватит. У тебя есть еще столько же? Заимообразно.

— Есть конечно. Кстати, последние.

— Пойдешь до ближайшего ларька «кодаковского», возьмешь аппарат, самый дорогой, на какой хватит, и пленку в двести единиц. На двадцать четыре кадра. Две катушки.

— Позвонить по пути?

— Пока не принесешь аппарат и пленку и пока я не сделаю снимки на память, ни в коем случае не звони.

— Тебе врача срочно нужно. Может быть черт-те что.

— А вот черта поминать не нужно. Не люблю. Дай-ка мне пока анальгина. Две таблетки. Водки нет у тебя?

— Тебе нельзя сейчас.

— Мне ногу будто клещами рвут, и жар какой-то. Дай водки.

— Когда вернусь.

Вернулась Таня через час.

— На улицах военные патрули. И тишина.

— Форма-то на патрулях какая?

— Моряки почему-то.

— А это есть хорошо. Военные моряки не выдадут. БТРов, танков не видала?

— Говорят, катаются. Сама не видала. Вот тебе «мыльница». Мексиканской сборки. За сто семьдесят тысяч. И пленка.

— За сто семьдесят так за сто семьдесят. Водки дашь?

Стограммовую бутылочку «Русской», «мерзавчик» собирался выпить Зверев и не смог. Поперхнулся.

— Давай вот что делай. Бери баул. Там такие металлические штучки, ты к ним не прикасайся. Осторожно вынимай папки. Так. Клади их мне на одеяло.

Зверев взял в руки первую. Открыл. В папках этих был уже «дайджест». Не полные дела, а вырванные из папок скоросшивателя страницы. Тот, кто занимался отбором, знал дело. Знал и Отто Генрихович Лемке, за чем он отправлялся в ностальгическую прогулку по Кенигсбергскому краю. Но не судьба. Иван Пирогов да старик из СМЕРШа. Охотовед да мент беглый. А теперь вот — военные моряки. И посоветоваться не с кем. Артист покинул пульт управления.

— Так. Я буду держать вот так, к стеночке приложу, а ты щелкай.

— Так не видно же будет ничего.

— Все будет видно. Магазины «Кодак» — высшее достижение прогресса. Правда, это не «Кодак» никакой. Другая какая-то бражка. Потом под лупой разберут все. Те, кому нужно.

— А как снимать?

— Не ближе метра двадцати, вот там огонек. Это вспышка. Пока он не загорится, не щелкай. Пленку сумеешь вставить?

— Попробую.

Потом Зверев брал листы, подставлял, закрывал глаза, чтобы не видеть вспышек этих самых, потом складывал отснятые листы в стопочку.

Когда кончилась первая кассета, он сам вынул ее, положил рядом с собой на стул, потом вторую…

— Так. Теперь клади папки снова в сумку. Аккуратно сверху — баллончики.

— Это разве баллончики?

— Еще какие баллончики.

Она стала вертеть один в руках.

— Быстро в сумку и осторожно. Взорвется. Так-то вот лучше будет. Хорошо.

— Теперь можно идти звонить?

— Пока нельзя. Прежде складывай камеру в коробку. Бумажки все, инструкции, коробочки из-под пленки. Фольгу, чек товарный. Где чек?

— В пальто.

— Вот чек туда же. Теперь скажи, мусор давно выносила?

— Недавно.

— Значит, мусор изобрети. А коробку с камерой — в пакет и на самое дно. И в контейнер. Но еще лучше — не в свой. Где-нибудь по пути в урну бросишь.

— Жалко.

— Я тебе потом другую куплю. Лучше. И дороже.

— Да может быть, у меня была своя?

— Купленная сегодня? Свеженькая? Не годишься ты для такой работы.

— А я и не напрашиваюсь.

— Это еще не все. Пленки здесь оставлять нельзя. Подумай. Есть ли место надежное?

— Надежное?

— Ну не безнадежное же!

Работала Татьяна Ивановна в университете, на кафедре русского языка и литературы. Дачного участка не имела. Гаража или другой подобной собственности — также. Зверев заставил ее подняться на чердак. Он помнил примерную его «топографию». В конце концов в тайнике, вырезанном в толстом учебнике, пленки Таня отправила на свою собственную фамилию в виде бандероли в город Гвардейск на главпочту. Только не с ближайшей почты, а с дальней. Для чего брала частника. Отправителем, естественно, значился друг детства, давно забытый и потерянный. После этого Зверев заставил ее убрать все клочки и обрезки и только потом разрешил звонить в бункер.

Рассказчик

Самолет с апологетами миротворчества и справедливости догорал в аэропорту. Армия покинула казармы.

Звонок Татьяны Ивановны раздался около полудня. Вначале иносказания не были поняты, и с нашей стороны положили трубку. Но немного погодя Гагарина позвонила снова и проговорила уже менее прозрачный текст. В час пятнадцать мы занялись эвакуацией Зверева.

Он потерял много крови накануне, некоторое время продолжая перемещаться по городу с простреленной ногой. Махнув рукой на конспирацию, я сдал Зверева в самую классную клинику города, оставив возле палаты охрану. После того, как выяснилось, что пострадала кость, его прооперировали, и теперь он просто спал после наркоза.

Я рассматривал содержимое саквояжа, который он упорно именовал баулом. Времени прошло много. Внешность, анкетные данные, фотографии и характеристики героев, сведения на которых содержались в папках, естественно, изменилась. Но в идентификации Олегом Сергеевичем одного человека можно было не сомневаться. То есть те шпионы, которых он опознал с лета, уже становились второстепенными персонажами, но этот…

Зверев по дороге в больницу кратко доложил обстоятельства обнаружения сумки. Назвал адрес дачи, где отыскал Штока. Описал внешность всех троих ее обитателей. Как это ни прискорбно, но они стали секретоносителями, и я обязан был их нейтрализовать. Возможно, Шток и не рассказал ни капитану, ни посыльному за чебуреками о содержимом своего саквояжа. Но это до форс-мажорных обстоятельств. А потом мог и рассказать.

Мне повезло. Шток был найден в чужой машине. Милиция тут же определила хозяина машины и высчитала его местонахождение. Так и нашли его, только что развязанного очнувшимся старпомом с его же судна. Именно в такой компании оказался капитан «Твери» Епифанов Ермак Игоревич. Хорошее имя для капитана. Только вот в знакомствах оказался неразборчив. Теперь вся троица находилась в горотделе милиции, где допрашивалась по факту происшедшего. Ни в какой рейс они уже не ушли, но и формального повода их задерживать не было. Ворвался Зверев, напал, связывал, оглушал, угрожал оружием, потом угнал машину. По окончании допросов все трое были выпущены и отправились поправить здоровье. Уже не в чебуречную, а в бар «Крис». Но прежде Епифанов забежал домой, на улицу Стекольную, переодеться, причем выдал по чистой рубашке обоим своим товарищам. Итак, они обмылись, приоделись слегка, а поскольку пруд Верхний — весьма романтическое место неподалеку, то решено было раздавить пузырек на развалинах бастиона «Обертайх».

Есть там один каземат, так что и грязную водную гладь видно, и от дождя можно укрыться, и за ветками не особо различимы собутыльники.

Я убивал за свою жизнь часто. Это называлось по-разному. Устранить, нейтрализовать, зачистить. Мне уже однозначно придется гореть в аду. Поэтому я не стал марать свежей кровью своих подчиненных.

Сидели они нехорошо. Нервно. Еще не отошли от пережитого. Разливал Шток, закусывали нарезкой из сервелата. Пили «Столичную» местного разлива.

Я пришел с точно такой же и пакетом томатного сока.

— Не прогоните, мужики?

Лишь у Штока что-то мелькнуло в глазах опасливое, но потом и он расслабился.

— У нас стакана лишнего нет.

— А я с пластиковых не могу. Противно. У меня стопка граненая.

Не было времени для сантиментов, отравлений, грамотной инсценировки. Совсем недалеко, наверху у Королевских ворот, пропыхтел БТР.

Мы выпили.

— А ты что сок-то не пьешь? Наливай.

— Да я и сока-то не люблю. И вообще не запиваю, Ермак Игоревич.

Пока висела секунда недоумения и постижения истины, я застрелил вначале Штока, потом старпома Балабанова, а потом и готового крикнуть Ермака Игоревича. Самое неприятное — это выстрелы в затылок. Потом я снял глушитель и спустился к пруду, где и утопил сначала эту смешную трубку, позволяющую творить расправы рядом со спешащими или ждущими чего-то гражданами. Потом я выбросил в пруд и свое оружие. На этом война для меня закончилась.

…Осмотры дачи Ермака Игоревича, его квартиры, квартиры и дачи старпома Балабанова результата не дали. Нигде никаких изъятых из папки листов, следов копирования. Папки отсутствовали недолго. Фотокамеры обнаружены были на квартире капитана в количестве двух. У сына старпома — одна. Все пленки отснятые изъяты и просмотрены. Оставался еще вариант ксерокса, но по восстановленной картине событий Шток сразу направился на дачу к Ермаку, и после этого ни тот ни другой не отлучались. Балабанова вызвонили и, наказав взять чебуреки для прощального ужина, более не отпускали. Дались им эти чебуреки.

Для Штока это был вкус хлеба Родины. Как для Ван Гога — булка с паштетом и абсент; как для грузина — какой-нибудь шалман на проспекте Церетели, с хачапури и вином тамошним. Как для Зверева — джин «Гордон» в подворотне питерской. Тонко сыграл Юрий Иванович. Шток предполагал, что его могут пасти в этой чебуречной, но не случайного же человека и после закрытия.

Оставались сущие пустяки

Татьяна Ивановна Гагарина — женщина, приятная во всех отношениях. Обыск мы начали производить, как только закрылась дверь за Зверевым.

Она приняла все это как должное.

Мы сантиметр за сантиметром проверили квартиру. Камера нашлась в неисправном состоянии. «Зоркий» старенький. Пленок непроявленных — никаких. Конспектов и выписок — никаких.

— Видели ли вы сумку у Юрия Ивановича?

— Видела. Он спал с ней, обнявшись.

— Даже не с вами?

— А у меня с ним вообще дружеские отношения.

— Ну, это, как говорится, дело житейское и личное.

— Как знаете.

— Вы его как умудрились впустить, вообще-то?

— Он попросился, я впустила.

— А если бы опять в окна и двери — группа захвата?

— Мало вероятно.

— Почему?

— Снаряд дважды в одну и ту же воронку не падает.

— Разумно. А если бы за ним хвост?

— А почему хвост? Если он ко мне пришел, значит, никого уже не было. Он мне зла не желает.

— Хочется верить. Вы скажите, он не открывал при вас сумку свою?

— Нет. Как дополз до дивана, как я его перевязала, так сумку себе потребовал и спал с ней.

— А куда вы утром выходили?

— Звонить вам.

— Вы три раза выходили, говорят соседи.

— Мусор вынесла, вам позвонила, потом просто выскакивала.

— Зачем?

— Волновалась очень. Побежала, потом вернулась.

— Допустим.

Опрос соседей на верхнем этаже показал, что Татьяна Ивановна поднималась на чердак и потом вернулась в квартиру. Чердак — это серьезно. И доски отрывать, и шлак лопатить и просеивать. Это заняло часа четыре.

— Ничего на чердаке не прятали?

— Ничего.

— А поднимались зачем?

— Юрий Иванович волновался. Думал, как уходить, если за ним приедут. Бежать как.

— Это с простреленной-то ногой?

— Он и без ног бы ушел.

Женщина маленькая, сердитая. Нашла себе друга. Теперь хоть с квартиры съезжай.

Мы проверили содержимое мусорного контейнера и побывали на трех ближайших почтовых отделениях. Нигде отправлений со знакомой фамилией и почерком не обнаружилось.

Группа уже покинула квартиру. Я оставался с госпожой Гагариной один на один.

— Посмотрите мне в глаза.

Она посмотрела. Глаза голубые, чистые. После ночи бессонной и беготни некоторое покраснение только обнаруживается.

— Вы понимаете, что является предметом моих поисков?

— Что-то из ларца.

— Из саквояжа.

— Из баула.

— Ну и?..

Она мотнула головой. И я ушел.

Оставался еще старик. Но он не расскажет ничего, никому и никогда. Такой он старичина.

А потом я уничтожил все досье.

Оставшиеся изделия по акту сдал в лабораторию в Москве.

Этот край я полюбил и, когда выйду в отставку, если, впрочем, до нее доживу, куплю здесь скромную квартиру. Где-нибудь поближе к зоопарку. Чтобы до стадиона недалеко. На футбол ходить, пить пиво. Читать популярные брошюрки и академические издания про древних жителей Восточной Пруссии и поиски янтарной комнаты. Только там, под городом, есть другие секреты и тайны, которые лучше не раскрывать. Не нужно этого делать. Пусть, как это говорится умными людьми, мертвецы сами хоронят своих мертвецов. Читать книги и ждать Высшего Суда.

Высокие гости

Он уже мог вставать и без посторонней помощи ковылять по коридору, даже без костыля. Нужды в этом не было никакой. В палате у него было все, включая душ. Ему ничего более не грозило, и никого не стоило бояться еще некоторое время. Но он раз за разом путешествовал вдоль сияющих свежей эмалью дверей, достигал конца коридора, где столик дежурной и лифт. Запоминал время обходов и время смен персонала. Он «держал» топографию окружающей местности, видимой из окон, просчитал уже несколько вариантов ухода и был готов даже с полусросшейся, еще мягкой костью уходить. Он знал, что этого ему не придется делать. И он знал, что теперь всегда, в самой благополучной и мирной ситуации, будет просчитывать и предполагать худшее. Еще много месяцев, а может быть, и лет с ним ничего не случится. Его будут выдерживать. Позволят жить мирно, заниматься своим ремеслом, которым он овладел на уровне искусства. Его будут беречь и никогда не подставят. Но настанет день, когда кто-то решит, что пора, и этот кто-то начнет отрабатывать «версию Зверева».

Высокие гости были у него вчера. Он попросил, чтобы ему принесли из библиотеки одну книгу — «Горсть праха» Ивлина Во. Еще там оказалось два романа и три повести поменьше. Он принялся за давно забытое занятие — чтение. Но чтение было прервано. Он почувствовал суету за окном больницы. Напряженность некоторую. Привстав и подтянувшись на руках, обнаружил кавалькаду машин. Черную «Волгу» и сопровождение. Он не знал, что примерно за час до появления «Волги» больница была проверена на предмет взрывных устройств, подсобные помещения — на возможное наличие снайперов, как того требовал ритуал посещения какого-либо объекта высоким лицом.

Наконец был осмотрен и взят под контроль его этаж.

В палату вошел офицер внутренних войск в чине полковника, поздоровался, бегло осмотрел помещение и встал слева от двери…

— Ну, здравствуй, Юрий Иванович. Не вставай, лежи.

— Да я уже могу.

— Лежи, лежи.

Генералу было лет пятьдесят пять. Лицо широкое, скуластое. Глаза голубые, некоторый избыток веса.

— Я — ваш новый министр.

— Извините, я ни к какому министерству не принадлежу.

— Вы восстановлены в штате. Все дни с момента ухода на операцию по Ладожским бункерам оплачены как рабочие. Учитывая специфку ситуации и трудности переходного периода, личная инициатива внедрения в тонкие структуры для сдерживания экстремистов одобрена. В соответствии с Указом новой администрации вы награждены орденом Боевого Красного Знамени. Вам присвоено звание полковника. Я бы предпочел видеть вас в своем аппарате. Официальная процедура награждения состоится по вашему выздоровлению. Просьбы, пожелания имеются?

— Прошу разрешить мне прохождение службы по старому месту.

— Хорошо.

— Когда нужно приступать?

— После того, как вам закроют бюллетень, можете взять двухмесячный отпуск. Хотите поехать куда-нибудь?

— В Катманду.

— Куда?

— Альпинизмом я давно интересуюсь. И двух старых товарищей можно взять с собой?

— Хоть трех. Подготовить и для них визы?

— Да. И пусть возьмут все, что нужно, на неделю. На мою долю — в том числе.

— Ты всегда отличался, Юра, лица необщим выраженьем. Что еще?

— С квартирой моей все ли в порядке?

— Ты нуждался в улучшении жилищных условий. Кстати — вот твой паспорт. Старого-то, пожалуй, не сохранилось?

— А вы-то как думаете?

— Думаю, что нет. Вот тебе ключи от новой квартиры. Вот — от старой. Тоже ведь потерял?

— В чистилище лишаешься всего. Даже таких вещественных доказательств своего существования, как ключи от квартиры.

— Справедливо. Вот твой новый адрес. Прописан ты в новом доме на Ленинском проспекте. Соседи твои — люди торговые, но уж как-нибудь уживайся. В подъездах консьержи, только свистни, тебе и лампочку поменяют в коридоре, и кран починят. Три комнаты, большой коридор, лоджии. На вырост.

— А вещи мои где?

— Как где? По старому адресу. Все в целости и неприкосновенности. Квартира опечатана и под контролем. Переехать товарищи по работе помогут. Ты когда собираешься покинуть сии палаты?

— Рентгена жду. Процедур потом несколько. Говорят, можно через три-четыре дня.

— Я поговорю с главным. До Питера тебя доставят… ты как хочешь?

— Давно в поездах не ездил. Чтобы купе и чай в стакане.

— С лимоном.

— С лимоном.

— Ну, до скорого. Ждем новых творческих успехов от тебя и желаем здравствовать.

И министр покинул палату. Отъехала кавалькада.

Зверев наконец вернулся домой. С квартирой действительно все было в порядке, если не считать следов скрупулезного, методичного, тотального обыска. Он, не раздеваясь и не снимая обуви, прошел на балкон. Осень истекала последним медовым соком. Двор был пуст. Он вернулся в комнату, сел в кресло, закрыл глаза. Попробовал вспомнить все, что с ним происходило в последнее время.

По трезвому размышлению он решил никуда не переезжать.

Три времени, три шестерни, три круга. Вращаются на призрачных осях. И, передав вращение друг другу, передают надежду, веру, страх.

Он наконец снял куртку, сбросил обувь, расслабился.

Вода из крана потекла не желтая, значит этим краном пользовались не так давно.

Дорога в Гималаях

…В Катманду им пришлось даже вывернуть карманы.

Вещей-то было совсем немного. Рюкзаки, небольшая бочка с топливом, два мешка с продуктами. Для Зимакова и Нины процедура была уже знакомой. Зверев переживал шмон тяжело. Ему столько раз за последний год приходилось подчиняться и позволять досматривать себя, что чаша терпения уже переполнилась. Он испытывал мучительное желание ударить этого маленького чиновника. Этого взяточника. Кулаком, снизу вверх, в челюсть. А потом выйти из таможни и сесть на парапете. А они пусть тут разбираются. Наконец он успокоился. Нина всучила «упирающемуся» смуглому мужчине с нашивками блок сигарет, и досмотр плавно сошел на нет. Ритуал совершен.

Наконец их выпустили на улицу.

— Сирдар! Сирдар!

Проводник, вернее, совершеннейший из проводников был на месте. Это посещение Катманду русскими было для него полной неожиданностью. Только вчера вечером ему позвонили из консульства и спросили, не против ли он того, чтобы еще раз помочь совсем маленькой делегации из России.

По-английски он говорил безупречно. Зверев, кроме немецкого на бытовом уровне, не знал ничего. Разве только несколько литовских фраз. Общалась с Сирдаром Нина. Он никак не мог взять в толк, что ни на какую вершину они не пойдут, что это просто прогулка такая, вроде пикника, и все качал головой.

— Ты стала очень богатой, Нина? Кто твой меценат? Он? — кивнул старый осведомитель в сторону Зверева.

— Черт его знает, — ответила она.

— Черта упоминать не нужно. Здесь ему не место. Он живет на равнине.

— Он живет везде.

— Нет.

— Ну хорошо. Добро наше где остается?

— Все будет здесь. Как всегда, можете не волноваться. Поедем. Я ведь приготовил три машины.

— Вот и поедем каждый на своей.

— О’кей! — рассмеялся он.

В кабине первого грузовика ехали Сирдар с Ниной.

Во второй машине Зверев. Зимаков замыкал.

Катманду поразил Зверева своим покоем и муравьиной дотошностью улиц. Туристы со всего света, как, должно быть, всегда, ползли мимо вечных домиков от одной сувенирной лавки к другой, от третьего лотка к десятому, отщелкивая «мыльницами» все, что попадалось им по пути.

Резные украшения из дерева на окна и двери, накладки, узоры. Покупай и приколачивай декоративными гвоздиками. Марки — красивые, значки — страшноватые.

Маленького бронзового Будду для Нины он купил за три доллара.

— Нравится?

— Даришь, что ли?

— Дарю.

— Спасибо. Если от чистого сердца, то поможет.

— Сердце у меня горячее. Голова — холодная. И руки — твердые. Или наоборот. Как там правильно, Зимаков?

— Ты все верно сказал.

— Вот и хорошо.

По традиции, Сирдар отвез их к себе домой и накормил. От джина Зверев отказался.

Потом появились носильщики.

Потом они полетели в Луклу.

Они летели над невысокими хребтами, и белейшие вершины поднимались над ними. А таких зеленых лесов он не видел никогда. Кое-где террасы были возделаны, и свежие побеги радовали наблюдателя.

Когда возник аэродром, то ему стало жаль прерванного полета. Ему хотелось лететь еще.

Лукла находилась, где ей и положено, между Катманду и Эверестом, и выше Луклы уже ничего не росло.

Зверев вдруг обнаружил, что Нина оказалась прекрасной рассказчицей. Самое важное — ничего лишнего. Так он и представлял себе этот городок. Тростник, сосна, гималайская береза. Все приземистое и широкое. Ноздреватая кора.

Светлячки газовых ламп, подобных примусам, в смешных и величественных в своей мимолетности и вечности домиках.

Дорога уходила в глубь Гималаев… Ущелье, через которое она шла, раздваивалось. До реки нужно было идти всего полчаса. Там Зверев велел остановиться, и они сделали привал.

— Хорошо умеешь палатки ставить, Зимаков?

— Изрядно.

— Ставь.

Нина решила было помочь.

— А ты отдыхай. Умойся, пойди к речке. На звезды посмотри.

Зимаков поставил палатку практически мгновенно. Потом они все вместе обустроили ее, заработал транзистор, засветился фонарик.

— Я пойду поесть сделаю.

— Ты не умеешь. Есть невозможно. Я сам.

Все происходящее было для Зимакова и Нины, выдернутых из своих квартир едва ли не генералами какими-то и отправленных сюда, с предложением слушаться Юрия Ивановича и помочь ему отдохнуть после важного правительственного задания, было фантасмагоричным, а для Зверева всего лишь закономерным и логичным продолжением затянувшегося безумия. Он никак не хотел выходить из него.

У них была с собой маленькая сковородка, и он на углях хорошо, до ровного золотистого цвета, прожарил лук. Подумав немного, начистил картошки, коей прихватил с килограмм с Большой земли, разрезал и прожарил ее. Открыл и разогрел в мисочке большую банку армейской тушенки Борисоглебского завода, две банки фасоли. Баночку горчицы достал.

— Прошу к столу, — позвал он своих то ли проводников, то ли пленников.

— У меня есть джин, — скромно объявил Зимаков.

— К черту. Я не буду.

— Мне налей капельку, — попросила Нина.

Так и ужинали они. Зимаков с Ниной выпили граммов по сто пятьдесят джина с родниковой водой. Зверев от души напился чаю.

Ночью Юрий Иванович вышел наружу. Он ждал. Нина появилась минут через двадцать. Они вынесли свои спальные мешки наружу. Мешок постелили внизу, потом она влезла в свой и дождалась Зверева.

Он спал всего какой-то час, а ему показалось, что прошла вечность. Он выбрался из мешка. Было очень холодно. Он присел пятьдесят раз, десять отжался, попрыгал, поприседал, умылся из ручья. Нашел в палатке свой рюкзак, достал полотенце, вытерся насухо. Сухой и колючий свитер обещал ему покой и отдохновение. Он надел вязаную шапочку, штормовку и, не взяв с собой ничего более, пошел по дороге в глубь Гималаев.

Content

Леонид Могилев
ВЕК ЗВЕРЕВА

Крот среди кротов

Музыка трущоб

Футбол нашего детства

Город Ош

Ущелье Ачик-Таш

Две недели спустя. Москва. Институт медико-функциональных проблем

«Новый» хозяин старого хутора

Печальная история Ивана Ивановича Пирогова и Люси Печенкиной

Зверев и Бухтояров ведут Зворыкина в плен

Иван Пирогов решает остаться на хуторе

Полковник, который не хотел выбирать «Пепси»

Сны Зверева

Допрос рассказчиком Олега Сергеевича на квартире в Братеево

Человек из Германии

Рассказчик снова беседует с Олегом Сергеевичем

Несколько ранее…

Наджибулла находит Штока

Верхний пруд

Допрос Пирогова

Побег Пирогова

Иван Пирогов хоронит врагов и готовится к обороне

Боги Восточной Пруссии собираются на совет и решают, что им делать с Иваном Пироговым

Рассказ Олега Сергеевича Бухтоярову в Москве

Искушение Зверева

Прорыв

Лжесвидетели

Господин Ши прибывает в Калининград, и на встрече с ним засвечивается Артист

Просто люк во внутреннем дворе вокзала

Ночь перед утром

Зверев и Охотовед в бункере рассказчика

Возвращение Зверева

Оставались сущие пустяки

Высокие гости

Дорога в Гималаях