Тациана Мудрая

Пантера, сын Пантеры

«А потом я нашел вход в нижние ярусы храма, на нижних ярусах я нашел библиотеку, а в библиотеке я нашел библиотекаря».

Генри Лайон Олди. Ожидающий на перекрестках

Пролог. Яблоня

«Дерево Сфера царствует здесь над другими.

Дерево сфера — это значок беспредельности дерева,

Это итог числовых операций».

Н. Заболоцкий

…Она проснулась внутри своего зимнего сна от тепла и жара, многократно превосходящих те, которые каждую весну заставляли ее уснувшую кровь устремляться по жилам, направляя ее, вначале густую и тягучую, а вскоре бурливую и едва ли не кипящую, от корней в ствол, из ствола в ветви и почки, листья и цветы, снова сгущая — в завязь плода. Тогда она сама, во всей дикой красоте своей, становилась лишь путем для налитого яблока, оно же — ее исходом и истоком, причиной и следствием, концом и венцом одновременно. Но и теперь, когда среди потрясенных и одетых тьмой и углем снегов яро цвело лишь пламя, Яблоня все же сумела, еще глубже погрузившись в себя, нащупать тот прежний свой путь, не зависящий ни от каких времен и условий, и развернуть его вглубь. Побуждало ее к сотворению нового то, что человек воспринял бы как несомненную боль и отшатнулся в страхе. И вот Дерево двинулось вспять: от чаши веток к чаше корней, от коры и заболони к ядру, в цветущую трость, в меч, одетый камнем, в изначальное семя, едва присыпанное тощей землей, едва ли не в спору — и каждое слово на этом его пути приобретало весомость и определенность знака.

Такое она отроду умела делать — сгорать дотла и воскресать из праха. Всякий раз, когда пожар уничтожал Лес, или Дом, или даже самою Деву-Книгу, существа, которые, по сути, были одной субстанцией, мерцающей в различных формах, — Дерево умело спасти в себе остаток, каплю, тот клубок, в котором невесомой пружиной свернулось бытие.

Но на сей раз, когда оно встало на грани бытия и небытия, хаоса и упорядоченности, Дерево внезапно натолкнулось на чужую волю, ни на что не похожую, почти незаметную, но въевшуюся, как песчинка во влажную плоть моллюска, словно горчичное зерно в тучную землю. Эта воля еле слышно просила и упрямо повелевала, и в ней, в следовании ей было наслаждение куда более мощное, боль куда более властная, чем в любом земном пламени. Уйти от этой чуждой воли было невозможно; она проникла в спору и отяжелила собой семя, натянула на себя покрывала древесности, коры, листвы и цвета, окуталась стихиями огня, праха, дождя и ветра.

«Ныне я, как и ты, лишь разрозненные угли, ставшие своей тенью листы, но каждая моя частица, как и твоя, хранит былую память. Я — призрачные плоды в хрустальной чаше небес, я — горделивый ствол в объятии давних весенних хороводов, и ветви, на которых вьются узкие флаги пестрых лент. Я — глухой сон корней, у которых лежит секира. Как это соединить? Я — это ты и я древнее, чем ты, но себя я не знаю. Не отвергай меня из-за моей безвестности и безгласности. Дай мне укрепиться в сердце твоей жизни, чтобы и я могла родиться, когда ты вернешься в этот грозный мир».

И дерево дало молчаливый ответ. Когда буйство вокруг кончилось и Яблоня смогла вернуться к себе, обернуться лицом к прежней яви, ныне черно-белой, с волглыми и едкими запахами подтаявшего снега, осевшей на него гари, и алой — то мерцало под облаками нечто, заменившее собой закат, от нее остался на виду лишь мертвый ствол. Но когда она все же могла пустить свежий росток от зримого корня и незримого семени, этот росток оперся на обугленную трость, в одно лето поднявшись в рост человека. На следующую весну деревце пышно оделось розовым и белым, а на следующее лето цветы, не такие красивые, дали, наконец, завязь. Яблоки были темно-красные, как вино, с белой плотью, просвечивающей сквозь тонкую кожуру.

Но замшелый обрубок старого ствола с треснувшей мертвой корой по-прежнему обнимал шею молодого дерева, как его старший и мрачный близнец.

Послелог. Возрождение Дома

…В этом благом, сияющем мире она жила лишь одной внешней поверхностью души, как бы обугленной и потерявшей способность чувствовать; жила, надежно укрывшись сама в себе. Ее сущность изначально была задумана столь богатой и многообразной, что и ничтожной ее частицы хватало прежде для вполне пристойной имитации нормального существования. Здесь не существовали, тут жили; однако и она достигла полной зрелости, так что внешняя сторона ее Луны стояла вровень с полными планетами и созвездиями чужих жизней.

Беда в том, что — если прибегнуть к терминам стародавней книжной премудрости — эта внешность принадлежала некоему викторианскому субъекту, не обремененному знанием о своих «оно», «эго» и «суперэго» и наслаждающемуся безмятежным плаванием в теплых матерних водах, которые еще не рассек своим жестким скальным телом суровый материк, открытый капитаном Фрейдом. И беда еще наигорчайшая: сей черный материк, черный обелиск, который она в неприветливом мире своей молодости сумела осознать и даже тайком обустроить, мало того — сделать своей истинной жизнью и радостью, именно здесь, где все были открыты до самого донца, где все поняли и приняли бы в ней что угодно, пришлось утопить, закрыть и прятать уже от себя самой. Такие горькие истины его населили, с такими страшными тайнами пришлось ей соприкоснуться.

Затерянная Вест-Индия духа. Америка, которую, по нахальному предложению одного поэта, закрыли для чистки — и, возможно, навсегда.

А вокруг бурлила пестрая, похожая на жар-птицу, уютная, пускай в чем-то суетная и мелководная жизнь Запретного Городка Харам, замкнутого рощей, забранного стеной из вистерии, чубушника и плетистой розы, соединенного с дворцом каменистыми тропками, арочными мостиками над бегущей водой, вечнозелеными галереями парковых лабиринтов. Места, доверху наполненного шелестом воды, щебетом птиц и детей, воркованием девушек, ароматами цветов и благовоний, чье неровное дыхание выправлялось тугим ритмом больших ковровых станов, ясным звоном чекана, выбивающего узор по серебру и меди. Город мастериц.

Все это так же, как и ее бытование, было внешней жизнью, «ближней», как здесь говорили: по виду богатая и красочная, она легко бы завяла без того, что было ее сердцевиной. Мало кто из гостей был допущен к жизни истинной и глубинной: разве что учителя, врачи и те мальчики, которых поначалу, лет до девяти-десяти, выпасали в Хараме вместе с девочками. Ведь детей обоего пола тут бывало побольше, чем взрослых женщин, и любили их, не различая, из чьего они чрева. Уже много позже мальчики переходили в безраздельное ведение мужчин, которые наделяли их своим особенным знанием, но и тогда не порывали связей с тем, что их вскормило и породило. А девочки навсегда оставались в ограде, бок о бок с тайной, которая всё более становилась их собственной и даже — ими самими. Это отделяло их от мужчин и мужчин — от них, и длилось это до той поры, пока обоюдная зрелость не заставляла их наводить мосты.

«Положение грани» между полами было законом для всех, кроме Зоро. Он оставался неизменно. Он пребывал.

Зоро был единственный, кто без ущерба для своего спокойствия перевалил и через девять, и через двенадцать, и через пятнадцать мальчишеских лет — а последнее было временем, когда юнцы вполне законно начинают женихаться и оттого необходимым становится укреплять женскую территорию от проникновений, недостаточно благоговейных. Изящный и горделиво сдержанный, как девица, сильный и смуглотелый, как эфеб, Зоро взирал на мир с упоением женщины, уже познавшей любовь и материнство, с мягкой иронией и достоинством среброголового старца. Он был всем, и всё было им; одним он не обладал ни в какой мере — плотной телесной грубостью перезревшего мужчины. Тайна, сопровождавшая его зачатие и рождение, никуда не ушла, только растворилась и слегка померкла — чудо в краю немногим меньших чудес.

Назвали его, как было принято на ее бывшей родине, по известной книге: Зорро — родом испанец, потомок благородных конквистадоров, крепких духом и изощренных разумом, честь которых подобна их прямому и тонкому клинку. Книга та, до дырок зачитанная и заэкранизированная прошлыми поколениями, истертая до переплета каллиграфическими перезаписями, искаженная стараниями многих поколений графиков, всё-таки никогда не могла быть исчерпана до конца. И в этом была сугубая мудрость.

В том, что самого Зоро допускали в Харам, скрывалась мудрость не меньшая; потому что внутри Харама жила Нееми.

Нееми, девочка, в чьем имени — Ноэми, Ноэминь — как и в теле, был разлит темный мед. То, что Зоро, явно или скрыто, но всё время находился рядом с ней, любуясь или только помышляя, лучше и надежнее всех оград и всех дворцовых гвардий оберегало ее от иных взглядов и улыбок. «Сводные брат и сестра от различного семени», — так называли их наполовину в шутку, и ещё: «нечаянные близнецы». Ибо были они оба едва ли не на одно лицо, хотя не было в них ни одной капли общей крови. (Духовное родство, родство по мечте — это было слишком давней и запутанной историей, о которой не было смысла тут вспоминать.) Высокие, не по возрасту стройные, широкоплечие и узкобедрые, они, держась за руки, представляли собой как бы аверс и реверс одной бронзовой монеты-пароля, две грани единой человеческой сущности — и уж явно куда большее, чем супружескую пару, которой в мечтах и еще очень робко намеревались стать. И мешал чинному их сговору вовсе не возраст, ведали здесь влюбленных и помоложе; и не упрямство родителей — через этот этап они уже прошли, едва заметив. Был у них один на двоих замысел и одно устремление, и лишь с ними они связывали устройство своей дальнейшей судьбы.

Нет, насчет разных предков и различных колен — это неверно, думала она. Отец один — Лев, Король-Лев, Король — Солнце Мира, и мать одна, я сама: мать Прошедшего сквозь Пески и Зачатой в Саду.

Так длилось. И вот как-то однажды Лев с нарочито показным вниманием поднял взор на Нееми, подносящую на узорчатом серебряном блюде пиалу горького кофе в окружении армады более мелих посудинок с томленым инжиром, сладкими тянучками, орехами семи видов и сдобным печеньем (ритуал пробуждения, столь же древний и обязывающий обе стороны, как утреннее рисование младшим брамином точки третьего глаза на лбу старшего).

— С чего ты сегодня особенно задумчива и печальна, дитя?

Вопрос Льва тоже содержал отзвук ритуала, и обозначал он время, когда можно было попросить родителя, не опасаясь сурового отказа.

— Разве особенно? Я сама считала, что как всегда и не более того.

— Значит, для твоей печали существует неизбывная причина?

— Ох, как будто мой замечательный отец ее не ведает.

— Только не говори мне, что боишься свадьбы. Уж не более, чем я пугаюсь этой тянучки из уваренных сливок, что грозит лишить меня нижней челюсти, вполне еще пригодной к делу, поверь мне.

— Свадьбы? Слишком рано тебе говорить, а мне — проявлять какие бы то ни было чувства.

— Или в Хараме скучно? Хотя здесь, как поговаривают, собран весь мир живущих с его прелестями, настает время, когда хочешь не притягивать чудеса, но самому их дарить.

— Нет, не скучно. Только слишком мы привыкаем ждать времени, чтобы оно настало. А кто его определит за нас самих?

— Дитя, стало быть, опять провидело Дом.

— Угу. Во сне он наверняка еще великолепней, чем был наяву.

Ритуал сошел в колеи, причем безнадежно.

— Ну, конечно. Вряд ли мама тебя этим грузом грузит и этой задачкой озадачивает, скорей уж Зоро, хотя этому парню откуда же знать…

— Мы же все втроем книги разглядываем, ну, те, которые твои воины привезли еще до Огненной Беды.

— Значит, лучшие из лучших. Не жеваная тряпка или вываренные щепки, припечатанные свинцом, а истинное переплетение узоров вымысла с прихотями исполнения. То, чему номинальные хозяева не знали истинной цены… Так там на картинках и простые дома книги были изображены?

— Плохо и скудно — на экслибрисах. Мы из них сделали объемную графику. Отец, этим книгам снова нужен свой главный Дом.

— Значит, тебя — а вернее, вас всех троих — так и тянет сменять влагу на сухость, полноту на пустоту и плодоносную зелень на тощие земли?

— Должен ведь кто-то принести туда жизнь.

— Знаешь, а ты права: теперь и есть самая пора. Мост между нашими землями укрепился, тамошняя зараза поулеглась и стала хорошей почвой, от старых корней поднялись новые стволы, а тебе и Зоро самая нужда повзрослеть.

— Мама решила, что поедет с нами. А книги?

— Их я отдаю вам с куда меньшей тревогой, чем маму.

— И ту, главную?

— Конечно, ведь она единственная не моя, а твоей матери, которая принесла ее с собой. Я рад, что она решила вернуться к своей жизни и цельности.

— Что ты имеешь в виду, книгу — или матушку?

— Пожалуй, обеих. От них осталась оболочка прежнего сияния, осколки стекла, почерневшие листы, знаки на которых с трудом удается прочесть.

— Тогда эти знаки нас прочтут, как это бывало в старину. И переделают.

— Да будет так. Но только возвращайтесь, ладно? И слушайся Зоро, а вы оба — мою милую супругу.

При этих заключительных словах вышеназванная супруга и будущий Неемин муж, на вполне законном основании подслушивавшие беседу у дверной завесы, скептически переглянулись.

Обратный путь был куда более торжественным и людным, чем исход оттуда (хотя, впрочем, в тех многочисленных единичных уходах и бегствах не было ни капли торжества, во всяком случае, явного). Собрался целый караван верховых и вьючных животных, привычных к дальним переходам, дневному жару, ночному холоду и безводным местностям. Тут были пышношерстые дромедары с лебединой шеей и горячими карими глазами, онагры с длинной шеей, золотистой шкурой и крутым, неподатливым нравом, но более всего зукхи, плодовитая помесь, соединяющая в себе как достоинства, так и недостатки обеих вышеназванных пород. На горячих, подбористых жеребцах гарцевала охрана, напоказ, для-ради устрашения несуществующего противника размахивая дротиками и временами касаясь рукоятей длинных кинжалов, дремлющих заткнутыми за пояс. Детки тоже ехали верхом и тоже горячили коней — по крайней мере, первые дни, пока голову не напекло и седалище не отбило. Тогда они все чаще стали наведываться в просторный паланкин, который был положен ей, «матери всех матерей». К его рукоятям были на ремнях пристегнуты самые сильные онагры, обученные иноходи: колесо было уже, разумеется, изобретено, однако на здешнем рыхлом и сыпучем бездорожье себя не оправдывало.

Естественно, Лев мог бы распорядиться насчет «особенной техники» и в считанные минуты решить то, на что им пришлось потратить не одну неделю. Однако на что нужно время, как и вечный синоним его, деньги, как не на то, чтобы тратить его с чувством, толком и наслаждением? В сверкании соленых озер уже не было прежней слепой безнадежности, иссушающий жар все чаще становился проникновенным теплом, которое путник впитывал в себя, точно ящерка, в полдень медитирующая на камне; весенняя трава скрепляла бархан легкой сетью, и каждый кривой ствол вогнал в землю крепкие и длинные корни, оделся по ветвям сизыми чешуйками, как древесный дракон. Даже по обнаженным скалам, похожим на развалины древних городов, а, может, и бывшим ими, цеплялись тонкие ветки в шипах, почках и бутонах. Путь мертвых стал дорогой жизни. Несмотря на жару, земля прямо-таки извергала из себя полчища крупных зверей и мелких зверюшек. Огромные вараны с кривыми лапами и гребнем на холке свысока поглядывали на процессию, ритмично раздувая зоб; колонии тощих песчанок выстраивались стройными рядами, как на параде, тушканчик становился любопытным столбиком и посвистывал вослед каравану.

Попадались, помимо флоры и фауны, еще и местные жители, из тех, кто, так сказать, застрял на полдороге. Хижины были кое-как сложены из плоских камней, слеплены глиной и навозом и крыты камышом, нарезанным близ ручьев, сами люди — робки и равнодушны.

Чем ближе к цели, тем гуще, выше зеленее становилась поросль — такого буйства здесь она не помнила отроду; закручивалась клубком, поднималась лабиринтом. Кусты цеплялись ветвями, создавая арки, ветвистые деревья смыкались кронами, точно готические своды. Трава склонялась под копытами, мгновенно затягивая нанесенные ими раны до полной неразличимости. Места казались трудно узнаваемы — руины всегда мельче построек, сделанное людьми — незначительнее рожденного природой.

Наконец она, выглянув из-за кожаной занавеси паланкина, с уверенностью произнесла:

— Здесь. Это было здесь.

Место Дома, с его уровнями, кругами, зеркалами и галереями, было пусто и к тому же стянулось, скукожилось, точно с трудом заживший гнойник. На широких ступенях амфитеатра восседали кусты, покрытые белым цветом, внешний купол окончательно просел внутрь; в центре плеши зиял провал, почти полностью забитый глыбами, которые огонь, время и человеческие проклятия спаяли намертво. Иные камни были сглажены, иные стали как земля — потеряли крепость, рассыпались и умягчились. И уже тянули туда жаждущие плети ежевика и заманиха, мох набрасывал свое легкое покрывало, узаконивая и скрепляя хаос, а змея, струясь и играя по камню, отражала солнечный свет своей блестящей чешуей.

— У! Здесь ничего старого не восстановишь никакими орудиями. Все памятные нити перепутались, — разочарованно сказала Нееми.

— Зачем нам старое? В этот день оно прекрасно и так. Сделаем то, чего тут еще не было, — ответил ей Зоро. — Повторение — всегда ошибка. Помнишь, мама, что один дервиш пророка Исы рассказывал про бетонные макеты Домов Бога, сделанные в натуральную величину?

— Да, на том же самом месте, такое же точно с виду, но мертвое вместо живого — или, по крайней мере, нуждающееся в оживотворении, — ответила их мать. — Уж лучше на месте церквей ставить часовни. И ведь там были добрые места, средоточия сил, которые стоило использовать, а перед нами… Знаете, нет смысла вливать старое вино в древний сосуд. Оболочка стареет и напитывается скверными запахами, а добрый напиток сам по себе делается хмельней и слаще.

— Тогда возьмем лишь то, что лежит в стороне — камни и бревна, которые чуть обуглились, но не потеряли своей крепости, — с видом знатока произнес Зоро. — Хватит на такой дом, чтобы жить. А полки для книг встроим изнутри прямо в стены.

— Но пока растянем палатки, — сказала Нееми. — Я люблю черные шатры моей родины, в них летом прохладно, зимой тепло. И деревья тогда можно рубить только те, что мешают другим и сами болеют.

— Уж этого здесь в достатке понавыросло, — отозвался Зоро, — прямо как в Саду. Только красота больно дикая и неприбранная, как твои волосы после целого дня скачки. Но смотрите! Это ведь старое дерево — старое и в то же время юное.

Почти прямо перед ним, немного отстоя от края цирка, цвела яблоня. Ствол ее с одной стороны был покрыт лишайником и трещинами, но с другой круглился, точно стан юной женщины, и был прям; гибкие ветви отяжелели от одних бутонов, густо-розовых и махровых, подобных резному кораллу. Некоторые уже раскрывались — позже, в пору завязи, им суждено побледнеть и отдать свой цвет плодам.

— Та самая яблоня из сказки, — сказала она, ступая на землю. Люди вокруг почтительно отводили глаза — негоже вперяться в Старшую. Вынула ларец с Книгой и, поклонившись, торжественно поместила его у корней.

— Вы подобны друг другу: Книга есть Древо, Древо есть Книга, — тихо произнесла женщина. — В вашем рождении смерть, в вашей смерти — рождение. Ваши знаки проявляются пламенем и сами суть пламя. Вы встретились.

Знаки и знамения этой Книги они и прежде, и теперь пытались разобрать прежде всех прочих. Страницы были сделаны из чего-то похожего на пергамент, но нетленный и сохраняющий упругость юного листа; огонь, вода и время только зачернили их и сделали чем-то вроде шифра, но окончательно стереть не смогли. Темнота страниц казалась оборотной стороной света, вспыхнувшего с них однажды. Следы пера или стилоса, а, может быть, и тиснения на каждом из листов слились в сложную пиктограмму, цельную в своем нечаянном совершенстве; в иероглиф, заключенный картушем поля. Стоило сосредоточиться на этом начертании, или клейме, или иконке, затем коснуться взглядом или ладонью — и внутреннему взгляду открывалась целая история: каждая страница несла свою, и в то же время любое из повествований могло разрастись и включить в себя всю Книгу. Эта ожившая картина была куда более связной, чем сон, и достоверной, чем воспоминание, однако разрасталась в свой собственный текст, чем-то, если не многим, отличный от порожденных иными клеймами.

Всё вместе походило на голограмму — кристалл, который может быть расчленен на куски, каждый их которых несет в себе все объемное изображение кристалла; на зеркало, разбитое на мельчайшие зеркала, в каждом из которых играет свое собственное изображение; на клубок нерасчлененного знания, который распутывается, стоит лишь потянуть за любую из перепутанных нитей; на морскую звезду, способную пропустить себя через сито и вновь, следуя неведомому и невидимому чертежу, соединить свои разрозненные клетки. Но изображения, голограммы, нити и звезды были разные.

Миф, который открывался перед ними, не соблюдал единства времени, места и действия, рядился в различные костюмы и выступал на фоне самых разных декораций. Этот непрестанный карнавал, впрочем, не мешал следить за совокупностью событий и видеть за разными масками одни и те же лица, в разных одеждах — одни и те же тела, а за всей этой круговертью — единую пружину, причину и закон.

Так они трое играли в Книгу, а Книга проявляла их самих. По мере углубления в нее Дом возрастал — не такой, как замыслили дети, но и совсем не такой, как прежде. И вот когда ядро нового Дома было воздвигнуто вокруг Яблони, которая стояла на просторном внутреннем дворе, в окружении газонов и аркад, у детей появились собственные ребятишки. И уже эти новые отроки и отроковицы попросили бабку нанести то, что порождала Книга, на чистые белые листы. Она тогда приложила, в угоду внукам, немалые усилия, пытаясь свести все эпизоды к одному знаменателю и подровнять под одну гребенку. Однако прежние качества Черной Книги возобладали и в Книге Белой: сюжет, выиграв в связности, норовил проиграть в логичности, ослабление Логоса приводило к прирастанию Интуиции. Из авторского текста виднелись полупереваренные кости цитат, иной эпиграф так и норовил подмять под себя главу, которую предварял. Любой из чтецов и слушателей, развязав свои творческие силы, сам становился избранным героем, отчасти прилагая к тому обстоятельства своей жизни, и входил в Книгу не замечая, в свою очередь, того, что она выворачивает себя во весь мир.

Да, прав был Лев, когда однажды сказал, что в одной этой Книге заключены все книги былого Дома, которые, сгорев, были всего лишь выпущены на волю с правом призвать их назад.

Теперь происходило именно это. Позже люди дали клеймам название, и стало возможным открыть Книгу в нужном месте, только окликнув ее одним из имен.

Вот эти имена.

Братья

Жили-были, не тужили два брата, спаянных одной кровью: Кабил и Хабил… Что, скажете, слишком уж прозрачно, несмотря на бедуинское прочтение библейских имен? Или, наоборот, чересчур мрачно, что в данном случае то же самое? Ладно, давайте тогда по-другому.

Жили два брата: Мефодий и Плазмодий. Первый изобрел слоговую азбуку, второй — витиеватое написание ее харфов. Первый учил, как складывать слоги в слова, слова — в фразы, а фразы — в периоды. Второй — как слышать промежутки, видеть между строк и погружаться в маргинальную пустоту страничных полей.

Что, снова не подходит, говорите? Очень уж заумно? Ладно, попробуем в третий и последний разок.

Ну, естественно, второй абзац — такая же фантастика, как первый — миф, а второй — чистой воды словоблудие. Тем не менее, ничто не мешает этим историям до предела приблизиться к живой и животрепещущей реальности. Не забывайте о том, что миф, по последним научным данным, и есть самая глубокая истина, только выраженная отнюдь не в общедоступной форме и не для широкого круга непосвященных. Неужели вам — из-за хронического нежелания пошевелить извилиной — так желательно пополнить собою полк профанов? Или в ход пошли вытесненные в подсознание и рационализованные имперские амбиции?

Ох, да что с вами спорить, давайте переходить к неприкрашенной сути дела.

…То были два умеренно пожилых девственника, и звали их Иосия и Закария. Тут надо сказать, что в стране Библ, откуда они почему-то оказались родом, все мужские имена традиционно оканчивались на а, женские же — на все прочие буквы здешнего алфавита. Что касается постоянного и даже злостного искажения традиций, которое мы можем в дальнейшем наблюдать, то невелика в том беда: ведь верно сказано, что исключения суть подтверждение правила и служат к вящей его славе, даже если их количественно и по весу гораздо больше. И еще сказано: правило для того только и существует, чтобы его нарушать.

Если углубиться в родословные дебри, которые в данном случае напоминают не дерево, а скорее раскидистый терновый куст, то окажется, что начало всему положил некий легендарный предок по имени Грегор Мендель, по всей видимости, иностранец, который первой половине своей жизни был вполне добропорядочным монахом и в этом своем состоянии даже на нечто набрел и нечто изобрел — как помнится, по части бобовых. Однако затем (как говорится, земную жизнь пройдя до половины и оказавшись в сумрачном лесу, что рос на окраине Библа) вдруг поддался проповеди одного августинского монаха, расстриги и бродяги по имени Мартин, сам по примеру того расстригся, отпустив буйную, до самых плеч, полуседую шевелюру, со скандалом оженился на бывшей монахине (оправдываясь почему-то тем, что ныне он сам родил самого себя нового и дополнил свою фамилию) и даже, как сплетничают, написал по случаю того бравурный свадебный марш. Понятное дело, после всех его подвигов только в Библе ему было и скрываться; в ту пору это была самая крепкая обитель диссидентства, хотя длилась пора недолго.

Легенда, которую мы поведали, безусловно перепутала предков с их потомками; одно известно со всей достоверностью. Многочисленные отпрыски мужского пола, которые родились от его семени, чтобы населить страну Библ, и их собственные дети уже твердо и с честью несли по свету фамилию Мендельсон; однако памятуя беспечальное предково прошлое и в какой-то мере сожалея о нем и желая искупить, в узилище брака вступали неохотно, а размножались в неволе и вообще спустя рукава (или, точнее, полы и подолы). Все же, пока родительский авторитет еще довлел над свободной волей и правом на самоопределение, дело умножения славного рода кое-как, но продвигалось, к родословному древу прирастали новые ветви и давали отростки, одеваемые и овеваемые свежей листвой. Кроны сплетались ветвями с иными деревьями, и все они смыкались в свод, наполняя собой и своей прохладой знойную землю.

Помимо сыновей, рождались дочери, куда менее склонные к интровертности и одиночеству и куда более — к свиванию гнезда и плодоношению. Но фамилии они не продолжали; то были отрезанные ветки, привитые к чужому стволу и цветущие не за нашим забором. Разумеется, в старину еще можно было поддержать скудеющий род жаркой просьбой властителю и дать фамилию крепкому дочернему потомству по причине отсутствия или хилости сыновнего. Но патриархальная благодать изживала себя, победно наступало новое время, и всё истончалась вершина могучего некогда ствола, покуда не обрела за многотерпеливость свою двойной венец — неких чудаковатых близняшек.

Иосия

Среди однояйцевых двойняшек всегда бывает один старший, другой младший. Так вот, первым — вполне законным и вовсе не оспорившим первенство, как Иаков, — был Иосия.

Проживал он, скромно прилепившись к владениям младшего брата. Ибо Закария унаследовал — в полное свое распоряжение и без споров — родовое гнездо, уютную двухэтажную руину из бетона и замшелого рыжего кирпича. Точнее, бетонным был высокий фундамент, кирпичным — высокий первый этаж, а чердак (или, по-новомодному, мансарда) был сложен из толстенного бруса, тяжестью и прочностью едва ли не превосходящего обожженную глину. Правда, жук и червь уже проточили в дереве свои письмена, уподобляясь в своем занятии двуногим постояльцам из тех, что пограмотнее, а кровля состояла из железа только на треть — остальное приходилось на долю множественных слоев олифы и сурика; оттого пребывание в высоких сферах становилось занятием одновременно романтическим, в духе барбизонцев и пуантилистов, и рискованным. Иначе говоря, живет на чердаке тот, у кого свой чердак отъехал.

Именно поэтому этот верхний этаж стала любимым местом Элизабет, жены младшего брата, где ей голову приходили самые необоснованные изо всех сумасбродных ее идей, коим несть числа. Внизу уже давно господствовали ее вкус и трудолюбие: атласные складки занавесей, деревянные кружева шкафов, тяжелые домотканые половики, медь и бронза, лощеная, вощеная и накрахмаленная чистота. Верх же, куда ссылались предметы, потерявшие или не находящие места в крошечном Лизином мироздании, постепенно становился прибежищем утонченного беспорядка, покрытого патиной въевшейся пыли и древних окислов.

Закария, Лизин муж, ни с тем, ни другим местом не гармонировал: порядок он, как человек мастеровитый, любил деловой, не шибко прилизанный, а творческий хаос, в который, как полагают, ввергает мир любой истинный поэт (поэтом же Закария был настоящим во всех смыслах, можете не сомневаться), напоминал скорее сияющую пустоту. Так что, вдруг оженившись, молодожен сразу потеснил себя прочь от вещного соблазна во флигель, строенный также в два яруса: внизу был каретный сарай, позднее гараж, вверху «дежурка» и одновременно мастерская. Эта мастерская, со струнными рядами полок и методически расположенным инструментом самого великолепного свойства, посреди которой капитально устроился солидный верстак, естественной полировкой и тумбами превосходящий любой конторский стол, была создана предком Закарии будто по его личному заказу. А поскольку здесь обнаружилось и узкое «девичье» ложе в виде матраса, который лежал посреди небольшого острова из толстенных циновок, то Закария тут и поселился. Уж это самой природой было отдано ему в безраздельное пользование!

Сии витиеватые периоды вроде бы должны объяснить, отчего самый главный мужчина в доме удовольствовался самой малой и тесной четвертью доставшейся от предков жилой площади. Не то что он был так скромен — просто не умел противиться обстоятельствам, и оттого они ему всегда благоприятствовали. В самом деле, разве вина Закарии, если он выбился из холостяцкого состояния, когда старший брат еще стойко в нем пребывал? Зато теперь и сам Иосия подселился к нему в нутро пещеры из плотного камня, который, в отличие от глины, днем впитывал в себя нестерпимую жару, а в темное время суток постепенно отдавал. Там уже давно не было ни карет, ни более поздних автомобилей, ни их корма. В эру двуколок и тарантасов тут были выгорожены денники, и оттого дух, который витал в этих стенах, был даже более сенной и древесный, чем бензинный и горюче-смазочный. Чуть попахивало сбруйной кожей, смолой и дымом от крошечной печурки, которую в семье почему-то обозвали «душегрейкой». Кстати расположилась у одной из стен и поленница из отборного сухостоя, которую не извели по причине глобального потепления, случившегося во времена еще отца близнецов. Ее с оглядкой изводили теперь на щепу и чурбачки, ибо печка потребляла только деликатный корм.

Тут, сложенные в деловом порядке, в ожидании часа своей славы, то ли грядущей, то ли уже прошедшей, таились по углам остатки явной древесной рухляди: забор и калитка, расщепленные на тонкие рейки, чурбачки, нарезанные из бесплодной смоковницы, филенки от резных комодов и плашки наборного паркета. Закарию все это уже перестало вдохновлять на столярные подвиги, но его брата обуяла ностальгия, а, может быть, смутная потребность в медитации.

Еще здесь был протянут многожильный бронированный кабель; Иосия не спрашивал, кто из предков так для него расстарался, а мигом притащил с работы списанный ноутбук и паровую кофеварку, из братниной мастерской — кусок кремниевой прокладки для футеровки очага, из дома — приземистый стол с отпиленными ножками, раскидистое кресло, плед, латунную турку и два бокала. А больше ему ничего и не надо было для личного счастья.

Ведь там, где у Закарии располагались бы всякие молотки, ножи, стамески, рашпили, надфили, сверла, дрели и коловороты, метчики с плашками, рубанки, фуганки и нивелиры, шильца и пробойники, Иосия поселил книги.

Их он (с благословения или благодаря снисходительности начальства, как же иначе) упасал из Дома. Ибо, как уже можно было бы понять, он там работал; да и Закария также.

Книги, все без исключения, были пухлы от старости, обтрепаны по краям и еле дышали от ветхости. Целлюлоза сгорела от времени и стала чайного цвета; пергамены усохли и покоробились; на бумаге верже проступили разводы, мало общего имеющие с водяными знаками; кожа переплетных корок изгнила и полопалась. Труды обоих братьев как-то сохраняли пристойность внешнего вида, но никак не могли унять книжную пыль.

Первопричиной легальных книжных краж был архаический обычай пускать тома, пришедшие в негодность, вдоль по текущей воде или (в более поздние времена, когда свободной влаги почти не осталось) хоронить в пещере — не сжигать, не резать, а только ждать, пока естественный ход событий не превратит их в сущую труху. Вот они и ждали — у братьев в гостях.

Иосия после дня работы среди книг, но не рядом с ними окапывался в своем убежище и сидел тут часами, погрузившись в недра старенького буровато-зеленого пледа и вдыхая кофейные и книжные ароматы. Он отыскивал во прахе и в пыли неведомые жемчужины, о которых знали только они двое и благородный слепец Пауло Боргес, начальник обоих и номинальный директор Дома.

Что же сказать о работе Иосии? Начальник одного из отделов, возможно, архивного или по списанию устаревших материалов; история того не сохранила, ибо сие было ей неинтересно.

Никто в Доме, где хранились раритеты, и не думал выдавать книги, как в обычной читалке. Они стояли на полках неподвижно и непролистанно, и лишь крошечные, как блоха и муравей, сканеры двигались от буквы к букве, передавая, если возникала в том нужда, связный текст на темные экраны гигантских, в полстены, мониторов центрального зала. Их называли тут зеркалами. (Кстати, именно из-за микросканирования нельзя было ламинировать страницы раритетов, и в конечном счете именно это обстоятельство давало простор Иосии.)

Никто не знал, женат или холост был почитаемый Иосией господин Пауло. Из любви, благоговения и желания по мере своих сил и обстоятельств подражать ему Иосия уверил себя во втором. Собственное же стремление Иосии к пребыванию в девстве было таким неколебимым, ибо имело и иные корни, помимо традиционных родовых. Иосия был влюблен давно и непоправимо. Эта самая Анна, пришелица из иного царства, в раннем отрочестве глядела одинаково на самого Иосию и на его лучшего друга, однако Иосия предпочел отдалиться и уступить своенравную девицу Якиме, искуснейшему переплетчику Дома и щедрой души человеку. Он считал Якиму куда более подходящей парой Анне, чем застенчивый книжный червь. Шансы червя были все же немалыми: и лицом благолепен, и умом просторен, и вообще знаток прекрасного во всех его видах. Якима был таков же, но попроще: только вот замечали, что стоило ему как-то особенно взглянуть на Анну, как она улыбалась, чуть отводя глаза.

Так вот и жил Иосия на обочине чужого счастья и находил радость, интроверт этакий, в одних своих томных воздыханиях. Жил так широко и прочно, как мало кто в городе — ведь он, кстати, был «вольный каменщик на богостроительстве», потомственный тектон Дома, что созвучно с масон — названием ордена такого же древнего и почтенного. И немудрено быть здесь ордену: Дом, как и готический собор, был сложен, как стих, гармоничен, как старинная книга, где миниатюры вырастают из шрифта, а каждый инициал, или буквица, заключает в себе картинку. И там, и здесь прихотливость первоначального построения вынуждали мастеров сплотиться вокруг тайны и под конец принести ей в жертву если не Хирама, то человека, во всем подобного ему.

Закария

Он был частью тройственного союза, в котором не различить стало со временем, кто друг, а кто брат. Как все и вся в стране Библ, он попытался накрепко связать свою жизнь с книгами и Домом, стрежнем и стержнем здешнего бытия, главным гвоздем мироздания и двуединой осью времени, соединив в своем лице Самайн и Бельтайн, Науруз и Мухаррам, две колонны Храма и две башни Торгового Центра. И хотя такая связь и связанность было почти что фатальной, Закария на удивление мало в ней преуспел. Напрасно мудрые преподаватели библиотечного колледжа тратили на него свое время. Заниматься книжной магией он не смог: ему было жалко самих книг, и подвергать из всевозможным манипуляциям с целью выпытать разные симпатические тайны казалось ему буквальной вивисекцией и делом недостойным. Даже простейшие операции по проверке качества сканирования претили ему не меньше, чем аутодафе прошлого. Ведь стоило ради последней цели взять в руки какой-нибудь изначальный, оригинальный свиток или кодекс, как перед тобой оказывался целомудренно закрытый мир, говорящий сквозь переплет на ином языке, чем самая дотошная копия.

Допросы книг, осуществляемые бескровным научным методом, литературно-критическое насилие могли осуществляться, по крайней мере, над отснятыми копиями.

Сидеть на страже ради редких клиентов и совсем казалось нудным.

Истинный библиотекарь, говорил дон Пауло в самом узком кругу, не калиф и муж, а евнух или бандерша, ибо само понятие публичности, нахождения в публичном месте претит изначальной книжной сути.

Все-таки с допросами книг Закария, в конце концов, мог бы и примириться. Ведь, как говорил тот же дон Пауло, истинная Книга нетленна и нерушима, даже если ее земная ипостась тлению подвержена, и остается до конца времен. Вот чего она точно терпеть не может — это потных рук профана.

А еще более удручала Закарию грубая, прямая, непосредственная практика книжного дела. Человечество уже давно отказалось от папируса, преходящего, как трава, и так же легко возрождающегося в виде зеленых стеблей, от сухих пальмовых листьев, чуть что превращающихся в труху, от пергамента, невиданно долговечного, потому что убийство тельцов есть жестокая, но законная жертва книге, которая метафорически воплощает жертву сама; от бумаги из истертого манильского каната, в которую красной нитью была вплетена принадлежность морской стихии. Люди предпочли бездушный пластик и — что гораздо хуже — целлюлозу. Целлюлозу же варили из живых деревьев, истребляя их куда больше и бесцельней, чем раньше — молодых бычков.

Таким образом, Закария вывел, что само существование книг было с самого начала замешано на страдании и что на протяжении веков это страдание усугублялось. С душой бумаги сплетался страх погибающего дерева, которому никто на свете не удосужился растолковать притчу о новой жизни в виде слитка концентрированной мудрости; боль от расчленения и дробления, жжение адской смеси кислот и щелочей, тяжесть и грохот формующих цилиндров, утюжный жар каландра — некая родовая травма, которую бумага, подобно человеку, воспринимала как грех самого своего рождения на свет. Этот грех, эта боль могли бы изжить себя под изящным нажимом тростникового калама, ласковой упругостью, легчайшим царапаньем гусиного пера, нежным касанием кисти, обмакнутой в тушь. Но бумагу вновь подвергали натиску высокой печати или офсета.

В результате вышло так, что чувствительный, ловкий и остроумный Закария занял в Доме самую прозаическую и низкооплачиваемую должность: изготовлять из тех же самых деревьев полки и стеллажи, ящики для каталогов и прочую потребную мебель. Из мелких остатков он с великим мастерством и тщанием стругал коробочки, точил и низал бусы, резал талисманы и статуэтки. По ремеслу столяр, по душевной склонности поэт, Закария чутьем угадывал в роще деревья, исчерпавшие свою древесную силу, в уже срубленных умел заговорить тоску и поднять их немудреную душу до высокой цели, тем самым невольно способствуя их отрыву от Колеса Сансары. Он понимал как никто, что тому же ореху, дубу или ясеню не так обидно, если его в перезрелом и чуть подточенном гнилью возрасте употребят на истинно полезное и красивое, сотворят вечный предмет, человеческим искусством продлевая и возвышая его жизнь. Ведь любая людская потребность имеет свой предел, вздыхал Закария, это одно лишь бумажное производство ненасытно. Помол, варка, отжим, прессование, еще помол, прокатка, сушка, отбелка, пресс… Дьявольские процедуры, которые дерево претерпевает, чтобы стать, в конце концов, символом пустого места…

Так он философствовал себе в бороду. Впрочем, начальство, не подозревая о столь высоких его помыслах, уважало в нем редкого мастера и давало ему волю во всех чудачествах.

Главное чудачество было, однако, не связано с деревьями. В то время, как Иосия неопределенно грустил по своей Анне, его брат, будто бы в качестве ответной меры, решительно подобрал чуть ли не с паперти (а вернее — с широких ступеней, глубоким кольцом окруживших Дом) ее старшую сводную сестру Элизабет, про которую сплетничали, что она-де шизофреничка-многостаночница, имеющая четыре натуры в полном соответствии со своими четырьмя именами: Элизабет, Бетти, Лизе и Бесс, которые, согласно песенке-дразнилке, за птичьими яйцами отправились в лес.

(Она, и верно, любила яйца: ради живых птенчиков, что оттуда выводятся.)

Еще сплетничали, что ее личность разбежалась сразу на четыре стороны, будто колесница пророка Иезекииля, влекомая, как лошадьми, теми самыми четырьмя именами: Элизабет романтична, Бетти строптива, Лизетта домовита, а Бесс любит принимать ничем не обоснованные решения и совершать непонятные действия.

В общем, благодаря своим беседам с древесиной и экстравагантной женитьбой на безумной Лизе Закария прочно укрепился на одной из верхних ступенек местной лестницы божьих дурачков. Но тот поистине удивительный способ, каким он обеспечил себя сынком и наследником, поставил его вообще вне сравнений и, так сказать, вознес в небеса… Ладно, об этом позже.

За всю свою не такую уж долгую жизнь Закария расточал себя так щедро и без оглядки, так много возводил, сколачивал, вытачивал, писал и сочинял, что люди, которых он одаривал собой, говаривали, что он-де размножился, будто народ израильский в рассеянии. На самом деле не рассеялся он, а истребился без остатка, и некому было навесить обвинение в претензиях на мировое господство.

Конец его был так же знаменателен и достоин его самого, как все его дела. Однажды он попытался защитить очередную жертву ненасытности Дома и его прислужников так, как мог придумать лишь поэт.

Возле самого Дома стояла роща заповедных дубов. Вот на них и был возведен очередной поклеп: и ядро-то сгнило, и дупла зияют, и в тени ничего толкового не растет… Пора пустить в дело, даром бумага из них получается далеко самая не лучшая.

Закария тогда водил тесное знакомство с местными «зелеными». Ожидалось, что он будет вместе с ними стоять вокруг рощи в цепях, не позволяющих модернизированным комбайнам (вроде небезызвестного «сибирского цирюльника») зайти в рощу. Только он был внутри самой рощи и, вдобавок, еще и внутри дерева, как дриада мужского пола, а может быть, просто прислонился к нему: так никто тогда и не понял. И когда передовые машины с ходу прорвали цепь, отшвыривая и калеча, они сломали его дерево первым. Говорили потом, что он расшибся, упав вместе со стволом, но в ходу был и более страшный рассказ, вытекающий из его имени. «Среди машин были ведь не одни бульдозеры, а и пилы», — рассказывали друг другу на ухо.

Сын его остался где-то на широкой земле, сын и стихи, стихи и рассуждения дона Пауло Боргеса, зоркого слепца. «Вера без искушений — как заболонь без ядра, — говорил он позже юному внуку Анны. — Есть и такие деревья, без сердцевины. Искушения, преобразуясь в добродетели, очищают подобное дерево от внутренней гнили и заполняют его полую внутренность так называемым ложным ядром, гораздо более красивым, чем природное, хотя не таким крепким. Такова вера авторитетная, привнесенная, не своя. Но природное ядро, подобно тому, как у дуба или иного благородного дерева, сходно с тем, что суфии называют словом хакикат: с верой врожденной и прирожденной, которая всю жизнь ведет человека и управляет им изнутри. К чему я, старик, так разболтался? Твой дядюшка сделал из себя живой символ: заменил собой ядро дуба. Одну веру поменял на другую, лучшую. Пусть это рассуждение, хотя не вполне тебе ясное, смягчит твою печаль по тому, кого ты узнал из его песен. Не всякий удостаивается такого бессмертия, малыш!»

Анна

Земля Сирр, временами ненавязчиво доказывавшая Библу его подчиненность, подмандатность и вообще второстепенность, пользовалась для этого совершенно неожиданными, так сказать, вниз головой поставленными средствами. Так, она вела долгие, нудные и безрезультатные переговоры о некоей книжной собственности, принадлежавшей одной знатной семье, спешно эмигрировавшей в Сирр по причине некоей эпидемии, и Библом в одночасье экспроприированной. А однажды в Сирре зачем-то решили прислать «хилым библиотекарям» семь кровных жеребцов и (дар куда более ценный) столько же кобыл, способных приносить крепкое жеребячье потомство. Жеребцы были как картинка; их женщины, успевшие практически доказать свой главный талант, слегка прогнулись в спине и отвисли брюхом. Презент этот мог быть воспринят едва ли не как издевательство; возможно, он и был — если не прямой издевкой, то, по крайней мере, карикатурой на библских дам, крайне озабоченных своей детородной функцией. Но поскольку любой подарок библецы, на китайский манер, воспринимали как знак чужого подчинения, а этот, к тому же, по причине отсутствия в их местах достаточного сырья для прокорма табуна, был в десятикратном размере снабжен (и снабжаем в дальнейшем) необходимыми для этого средствами, принят он был с глубоким удовлетворением. В мире сплошных книгочеев не было также особой надежды на профессиональное и вообще порядочное содержание лошадей, поэтому люди метрополии споро и сноровисто возвели не окраине города конюшню. Это было низкое многоколонное здание из мягкого камня, популярного в Библе, с просторными денниками для парнокопытных драгоценностей и уютными квартирками для конюхов, обведенное круговыми аллеями для прогулок, широкой левадой и высоким кирпичным забором. На склады с помощью какой-то загадочной нуль-транспортировки поставлялись духовитое сено из целебных трав, овес и ячмень, а также еда для чужестранного персонала и сам персонал. Последнее длилось недолго, не более полугода, пока местные жители не обучились хоть чему-то. Вот из этих-то учителей и происходила Анна, в те времена еще безобидный подросток.

Сиррийкой она, пожалуй, не могла считаться, даже имя, как ни удивительно, оказалось, при ближайшем рассмотрении, местным. Ее прапрадед эмигрировал в пору давних и полузабытых религиозных реформ. (К счастью для репутации девушки, та история об огосударствлении частных богослужебных книг произошла двумя столетиями раньше.) Вот он-то и поклялся назвать самое первое из родившихся на чужбине чад именем легендарного библского первосвященника. Клятва была не так опрометчива, как данная Иеффаем по поводу его дочери, но привела к не менее пагубным результатам: девочка из отколовшегося рода получила мужское имя и, мало того, продолжила удивительную традицию. Вообще-то в Сирре имя Анна, скорее всего, не звучало так экзотично, как здесь. Библиоты попробовали было слегка урезать его, однако оно не прижилось: у последней из Анн характер был весьма энергический, нисколько не украшенный четырьмя традиционными местными добродетелями, начинающимися на К- (то есть Kinder, Kleiden, Kuchen, Kirche). Ссылки на чужеземное воспитание мало что проясняли в характере и привычках Анны, ибо слухи о Сирре ходили самые противоречивые. С одной стороны, там женщины не соблюдают прекраснейшей в мире заповеди «не убий» и нередко воюют наравне с мужчинами. С другой — они так покладисты и не склонны к конфронтации по своей природе, а их красота настолько ценится, что их постоянно окружают высокими стенами, прячут в глухие одежды и даже именуют «охраняемыми». Существует и третья сторона дела: в Библе привыкли обзывать сирриек безответными, чуть ли рабами мужчин, но в то же время нисколько не удивлялись, когда тамошний посланник самого высокого ранга уходил от щекотливого поворота дипломатической беседы фразой: «В этом случае мне необходимо посоветоваться с моей матушкой». Сама его родительница пребывала в месте сколь непонятном, столь, по-видимому, и отдаленном.

В земле Библ именно женщины — мастерицы варить самую крутую кашу и заставлять своих мужчин ее расхлебывать. Они с таким азартом, доходящим до остервенения, добиваются от своего сильного пола всяческих знаков внимания и почтения, так задиристо стреляют глазами, с таким напором суют ручку к мужским губам и так бескомпромиссно обливают презрением неуступчивых особей, что не оставляют им места для свободного изъявления чувств. А уж завладев своим мужчиной, используют его как куклу-перчатку, надетую на руку.

(Беременные в омнибусе, кстати, привычно наезжали на сидящего мужчину животом, не им вовсе наполненным.)

Анна же отродясь ничего не смыслила в тактике и в стратегии своего пола: не умела ни делать из одного лица другое, подцеплять на крючок и подсекать добычу, и мир женской виртуозности, невинного и винного кокетства был для нее как бы запретен. Она, как сын бога Сурьи, родилась в невидимых и плотно прилегающих к телу доспехах. Иногда эта тончайшая броня реализовалась вполне зримо, и неудачливый кавалер видел серебристо-голубую сталь с легкой насечкой, пояс в виде обернутого вокруг талии клинка, нагрудные и набедренные щитки и широкий пояс целомудрия.

— Почему бы тебе не поискать мужа, Ани? — говорили ей подружки, которые сошлись с ней на почве конюшенного ремесла и уроков верховой езды. — И дома сотоварищ, и технику бы чинил — на моторе бы каталась, как барыня, не в седле тебе трястись же по улицам и бездорожью. А и всего-то надо — обстирать его и накормить.

— По-моему, делить постель со слесарем, шофером или горничной — пошлость, — отвечала Анна. И прочее в том же разрезе.

Язык у нее был не то чтобы острый, у местных уроженок бывал и похлеще, но явно не предназначенный для сокрытия мыслей. Так что панцирную квазиреальность ее облика никто не считал ни иллюзией, ни галлюцинацией: что бы это ни было, а саму девушку выражало в точности. Возможно, то был символ, в котором отражалась ее аура, такая же голубоватая.

Ее юность пришлась на время, когда девицы, следуя моде, наводили на себя декоративную седину, а старые дамы по привычке красились хной, басмой и пурпуром в различной концентрации. Сквозь редеющую волосяную яркость, бывало, просвечивала бледная кожа черепа, и картина получалась обратная тому, как красятся индийские новобрачные, наводящие себе алый пробор посередине головы. Анна же устроила себе типично подростковый «меланж», смешав слегка курчавые русые пряди с откровенно седыми; да так и проходила всю долгую жизнь, будто выгорев на злом библском солнышке. Волнистость была ее собственная, как и густой загар, а вот истинную масть люди за эти годы подзабыли: то ли гнедая, то ли игреневая, то ли какая еще. Даже у корней волос не находили никаких улик. Оттого сплетничали, что Анна однажды позавидовала зрелой красавице, бывшей цвета, что называется, «перец с солью» и в ту же ночь враз и картинно поседела, будто надев каракулевую шапочку.

Вопрос об истинном ее возрасте запутывался еще тем, что в юности ее лицо от щедрых улыбок покрылось сетью мельчайших морщин, отчего ее прозвали мартышкой. В позднеспелые же годы она приобрела либо сиррский чудодейственный крем, либо философское отношение к быстротекущей жизни, отчего кожа на лице почти разгладилась и стала нежной, прямо как у ребенка. Таким образом, она всегда несла в себе оба своих возраста, будучи своей собственной близняшкой; передвигалась только линия раздела между двумя половинами ее жизненного срока.

В целом это напоминало ситуацию дядюшки Кенелма Чилингли из одноименного романа Бульвер-Литтона (следует, наконец, отметить, что почти все ситуации, ассоциации, реминесценции и интерполяции, которые приходили в головы библиотам, были литературного характера). Этот дядюшка, желая быть настоящим денди, в юности носил элегантный парик, старящий его лет на двадцать; когда же состарился сам денди, привычная куафюра придавала ему вид тридцатипятилетнего. Сходное произошло и с Анной: в молодости она казалась жутко некрасивой, но тем не менее обаятельной, в зрелые годы — обаятельной без всяких «но», а к старости приобрела истинную красоту, выдержанную, как марочное вино, которое пьянит всех без разбора.

Вся видимая жизнь Анны крутилась вокруг лошадей. У щедрых конюшенных кормушек толклось невероятное количество всевозможной четвероногой и двуногой живности. Девушки любили ухаживать за конем, юноши — за девушками, собаки — любили тепло лошадиного дыхания, воробьи — рассыпанный повсюду овес, а кошки — воробьев. Водились тут и куда более невероятные твари. Одной из прославивших это место знаменитостей был гибридный щенок по прозвищу Пупсик, который родился почти что без хвоста и с черной пастюшкой, как медвежонок. Поговаривали, что его маму, простую метиску, одарил чистокровный чау-чау.

Нет ничего удивительного, что первым из неразлучной троицы друзей открыл Анну как средоточие и украшение конюшенной жизни пылкий зоофил Закария и что он первым изо всех их влюбился. Анна его то ли в упор не видела, то ли увидела чересчур на просвет, поняв сразу и навсегда, что грешно обременять своими житейскими проблемами истого поэта. Иосия ушел в тень, как уже говорилось, намеренно; так было написано в книге, и Анна приняла такой поворот событий, хотя не без сердечного сокрушения. Юхиму же, человека бесхитростного, однажды и на всю оставшуюся ему жизнь привлекло, как сидела Ани на каком-то девичнике: прямо и крепко, точно монумент, не глядя по сторонам и не проявляя никакой вредоносной женской активности. И очень, кстати, быстро у нее с ним сладилось, быстрее, чем у иных охотниц и охотников друг на друга, несмотря на шелестящие вокруг сплетни: девушки и их родители сразу вспомнили, что Ани в какой-то мере родовита, а ее жених — какой-то плебей и пролетарий с шилом в руке.

В результате совместного мезальянса каждый остался при своем: у Анны — ее кони, у Юхимы — конская сбруя, в которой он усматривал несомненной сходство с роскошными книжными оболочками. В самом деле, и там и там — кожа, тисненая и с металлическими накладками, и то и другое — лишь оболочка для великолепного содержимого.

Затем и Закария взял за себя Лизу, отчасти рикошетом, и нисколько о том не пожалел. Чудачество соединилось с чудачеством и породило обоюдную радость, а что она оказалась недолговечна — так что же, любое земное счастье не без изъяна! Вот и сама Анна — та самая незримая кольчуга Бритомартис, которая защищала ее от мужчин, долгое время мешала ей забеременеть. Какое-то время уже обе сестры были городской притчей во языцех. Библ, неукротимо стремящийся к плодовитости, но нечасто этой цели достигающий, любую неторопливость в деле зачатия и родин трактовал как своеволие. С другой стороны, появление в подобной упрямой семье девочки, как бы она ни была хороша собой, автоматически означает для молвы усугубление оного греха и желание матери закоснеть в себе и, так сказать, на себя замкнуться. То же обстоятельство, что Юхима, едва взглянув на вымоленную у судьбы дочку, быстро и деликатно удалился на тот свет, — вообще раскрутило мельницы сплетен на полную мощность. Никому не пришло в голову, что братья попросту знали о неизлечимой наследственной хвори Юхимы и оттого уступили ему самое для всех троих желанное…

Иосия, тихоня и сам себе на уме, видел Анну куда лучше всех прочих: Анну, прямую и статную, как башня, гибкую, как восточный доспех, искрометную и яростную, точно драгоценный клинок, и прекрасно женственную в той части, которую были призваны оберегать башня, клинок и доспех. Ее красота, грозная, как знаменный полк, ниспровергала царства и надевала ярмо на земных властителей. Современное общество упустило из виду то, что прекрасно знали древние — именно что утонченная игра в женственность нередко скрывает собой душевную грубость и примитив, томная хрупкость — железную хватку, а взгляд не от мира сего чаще всего бывает сосредоточен на садистских мечтаниях. Ибо зачастую женщина внутри себя меняет все видимые знаки на противоположные. Но Анна была честной; Анна не нуждалась в личинах, ей хватало лиц. Она была самодостаточна.

И Иосия терпеливо ждал. Он был терпелив вдвойне и втройне — сначала во имя Юхимы с коротким веком его счастья, потом во имя брата с его высокой поэтической грустью и недостижимым идеалом, наконец — чтя материнские заботы Анны, которые надолго сфокусировали в себе всю ее женственность. Он стерег, он блюл свое счастье — и оно, наконец, настигло его.

Элизабет

Каким образом приобрела сводную сестру та, о родителях которой не было слышно с момента ее пришествия в страну Библ из неведомых просторов? Что служило индикатором степени их родства? Разумеется, еще более странным было бы, если бы в таких условиях сестры оказались единоутробными, а так что, так-то ничего… Предположим, анонимный отец чужачки Анны удочерил библскую девочку. Или женился на женщине, у которой уже был ребенок. Неясно, впрочем, был ли отец вообще, а также кто из двух сестер старше и сестры ли они или попросту судьбой друг к другу прибило.

Элизабет подвинулась с ума по причине для Библа неординарной: не умела сделать в себе ребенка. Следует заметить, что рядовые женщины страны способны сотворить это исходя лишь из своих собственных ресурсов: разделить в себе яйцо, прилагая к себе простейшее усилие из тех, какие служат всем прочим обитательницам круга земного для того, чтобы яйцо скинуть. Они сидят с растопыренными ногами над ароматным дымом костерка или паром из большой кастрюли, наполненной едким и терпким варевом, полощутся в теплых минеральных озерцах, одно из которых, упаренное до состояния густой соленой жижи, находится милях в двух от Дома, или, чаще всего, попросту долго и со смаком парятся в бане. От всего этого клетка, побужденная теплом к первичному делению, пройдя начальную фазу, как бы подвисает и в дальнейшем пребывает на плаву в блаженной тьме материнских вод, до поры до времени не пытаясь пристать к берегу. Лишь девиц, обладающих таковым свойством или, вернее, умением — ибо в нем немало и нарочитой сноровки — мужчины Библа стремятся взять в жены. С тем, что первый ребенок получается вроде бы не их, во всяком случае, не от капли, а от тех весьма специфичных ритмических потрясений, которые заставляют уже сформованный зародыш наконец покончить с неопределенностью свободного плавания и закрепиться в надежном детском месте, — с тем они давно примирились. Такой младенец деликатно именуется «банником» или, вернее, «банницей», потому что, все они, натурально, девочки, как и их единственная биологическая родительница. Ну, а дальше, как всегда, счет идет половина на половину: то мальчик, то девочка. Вообще-то многодетность в Библе не особенно популярна, хоть и является вопросом престижа. Сравните: один орден на груди хорошо смотрится, а вот вся грудь в шпалах — явный перебор.

Так вот, у нашей Лизе, как она ни разогревалась, внутри был холодный камень. Как об этом дознались прочие девчонки, непонятно: может быть, по выражению ее рожицы, прямо-таки лучащейся душевной чистотой даже по субботним дням. Разумеется, просветили ее быстро, и в дальнейшем ее попытки стать как все, раз от разу всё более тщетные, способствовали окончательному разрыву бедняги с присущим ей сознанием собственной личности. Она то порывалась бежать прочь из дому на людную улицу, и Анне приходилось втаскивать ее, полураздетую, назад, шепча сквозь зубы самые ядреные из библских черных славословий в адрес юных просветительниц и их мамаш; то, напротив, забивалась в самый темный угол дома и проводила там не одни сутки в горестных размышлениях; то вдруг поднималась как ни в чем не бывало и уходила прогуляться в дубовую рощу, тогда еще целехонькую, где и бродила без дела и цели, сколько ей вздумается. Может быть, Закария там ее впервые и приметил, уважительно беседуя со стволами; как говорится, шизик попал на шизика. А, может быть, просто они дружили, так сказать, семьями. Кстати, Анна кормила сестру и одевала, но никак не мешала беситься по своему вкусу: одно слово, чужеземка!

Сделавшись мужем Элизабет, Закария ничем не мог помочь ей в самой сути дела: семя его не имело той силы, чтобы ее хватило на обоих. Но всё же само сознание того, что некто большой и добрый поднял ее из ничтожества и подверг почетному обряду, было для Лизе целительно и хоть как-то укрепило в плоском мире Библа.

Еще однажды безумие Лиз всколыхнулось от сознания, что сестра, брак которой хотя бы по виду был похож на ее собственный (будучи от природы запечатанным ларцом, ключ от которого не давался в руки мужчинам, Анна долго не беременела) вымолила-таки себе девочку, светлую, как луна четырнадцатого дня. По причине пола дитяти участие Юхимы в почетном деле зачатия было несколько проблематичным; однако неужели дитя Анны было единственной девочкой в Библе, на чистом листе которой отец напрасно пытался рисовать свои Y-образные каракули?

Конечно, Лиз, как и все окружающие, полюбила племянницу и после одного-единственного припадка ревности — в котором выплеснулась, однако, не столько злость, которой у этой дурищи за всю жизнь так и не завелось ни крошки, сколько любовь, вывернутая наизнанку, — стала для резво растущей красавицы верной нянькой, товаркой по детским играм и девичьим занятиям. Они с сестрой вообще старели неохотно: Анна — по причине физической ладности и крепости, Элизабет — оттого, наверное, что внутри нее было заключено вечное нерожденное дитя.

В год, когда девочке, названной Син, исполнилось пятнадцать лет и ее сговорили замуж, Лиз в очередной раз возмутила общественное спокойствие: на склоне их лет Закария подарил ей ребенка. В буквальном смысле слова подарил: выточил или вырезал из какого-то чудного, как сама его супружница, дерева, уложил в шкатулочку и положил под елку, как новоиспеченный Санта-Клаус.

Потом страсти в который по счету раз улеглись, мальчик, несмотря на своей малый рост и экзотическое происхождение, быстро оправился, пошел в рост и вошел в тело, так что вскоре о нем перестали думать иначе, как о трехмесячном сосунке-приемыше. Нрава он был на редкость спокойного и миролюбивого, не то что иные крикуны, которые из горла у матери вырвут то, что им надо, а что иногда в нем его деревянистая порода просвечивала, так то, может быть, пигментация такая или мышцы с хорошего прикорма нарастил.

Такое житие продолжалось недолго: до тех пор, пока общественное мнение не сфокусировалось не диковатой семейке в очередной и последний раз.

Когда Закария предпринял свою донкихотскую попытку защитить любимые дубы, произошла драма, почти для всех непонятная. То ли были у него сотоварищи, то ли нет; то ли гамадриадой пытался он стать, которая живет в дупле и умирает вместе с любимым деревом, то ли гамадриадом, змеем, который, прянув с ветки, бьет противника прямым ударом в лоб. Дерево он желал заслонить собой или воспоминание о первом любовном свидании; погубили его камнем, острым железом или огнем; намеренно или ненароком, перепутав его, прямо и крепко стоящего, с деревом?

Лиз тоже ничего не понимала, да и не пыталась вовсе. Она знала, что передышка кончилась; ее подернутое дымкой сознание не могло скрыть от нее ужасающей правды. Муж погиб в уплату за чудо ее материнства, за прекрасного ребенка, подобного которому еще не рождалось на свет. Мир людей ополчился на них и разинул зев, чтобы поглотить, ибо, как она убедилась, человеку не свойственно останавливаться в своих начинаниях.

Сразу после торопливых и каких-то скомканных похорон она стала собираться. Переодела мальчика во всё самое легкое и прочное, набрала полный заплечный мешок еды из той, что пригодна обоим, и бутыль с водой. В этих действиях сама она, впрочем, видела скорее ритуал, чем настоятельную необходимость. В самом Библе воды и впрямь не хватало, однако там, куда она шла и где часто, по причине своей священной болезни, обитала подолгу и помногу, ей были ведомы все колодцы и все укрытия. А дальше следовало положиться на волю неба.

Слегка подумав — что было не в ее обычае, самое главное она решала с налету — Лиз дотронулась до шкатулки, которая служила младенцу первой колыбелькой. Помнила ее пустой, но когда чуть подвинула с места, услышала легкое звяканье будто бы монетки или бубенца. Открыла: там оказался крошечный, похожий на яичко, золотой слиток. Стенки были обиты мягким, неужели сама эта бусина пела золотым голоском? Почти стертое изображение на ней читалось с трудом: женщина, опирающаяся на копье, или длиннокосый мужчина-воин.

— Юнона Монета. Такой был храм в старину, — пробормотала женщина с бессмысленной улыбкой. — Монетка мальчика Галиена из книжки про выстрел с монитора. Ты, мой безымянный мальчик, — остаток от большого ребенка Син, а может быть, это он остаток от тебя, ведь ты по замыслу первый. А в ларчике — остаток от тебя самого. Ничто в мире не истребляется до конца: ни народ, ни человек, ни его семя.

Она вынула непонятный предмет из ларчика и спрятала на себе.

Путь Элизабет шел через чахлую рощицу, второпях посаженную вместо погибшей, а далее через поле, которое молва поименовала «Полем язычников» или «Полем чудес». Когда-то каждую ночь с апреля на май затевались тут богомерзкие игры в честь Самайна или святой Вальпургии, танцы вокруг празднично изукрашенного дерева, а потом, когда оно засохло, — вокруг шеста с колесом или огромным венком вверху, с которого спускались, шелестя, пестрые ленты. За каждую держались попеременно зеленый стрелок и девушка, а посреди этой карусели, ближе к шесту, танцевала Дева Марион. Говорили, что ее выбирают изо всех других девушек, но в то же время и она сама воплощается в своей избраннице, делая ее несравненной. Теперь юные ведьмы давно постарели и разбрелись кто куда, предводительница собраний была с позором изгнана, а шест обезглавлен.

— Только там, внизу, остались прежние корни, — говорила Лиз. — Их не выкорчевать. Ляг, мое сердце, у корней дерева. Успокойся, моя месть, в хвосте древесного дракона. Родись, мой меч, из камня.

Эту несуразицу она говорила, копая ножом ямку у самого шеста. Она твердо знала, что именно сюда держала свой путь и что она может поручить этому полю и этому дереву то, что осталось от жизни мужа и ее собственной жизни.

Больше ее никто в Библе не видел, потому что она вошла в свою пустыню и свои пустынные мороки. Никто не знал в точности, какие ужасы и какие красоты явились перед ее глазами, ибо все прочие боялись углубляться в пустыню так далеко, да и не умели украшать, как умела она, грубое сукно реальности золотым позументом бреда. Те любящие, кто впоследствии пытался воссоздать картину ее странствий для ушей оставшегося в Библе ребенка, — Анна, Син, Пауло — нагромождали подробности. Там были поющие песчаные горы и череда из семи солнц днем, алая луна в полнеба и сияющие драконьи звезды ночью, изумительные по красоте и сочности красок миражи, которые язык не поворачивался и сердце не склонялось назвать обычными оазисами, источниками и городами. Многое было там, о чем они все знали из опыта, но это не было полной правдой: миры Элизабет оказались более тесными и незрелыми. От колодца к колодцу тащилась она с мальчиком за спиной или на руках, нюхом чуя воду. Но колодцы попадались редко, ночи становились все холоднее, дни — жарче, а сил у нее было чуть. И когда от очередного по счету сказочного миража — белая крепость, прямоугольные башни с четырьмя клыками поверху, на каждом из углов, зеленое и нежно-лиловое кипение сада внутри стен — отделились и поплыли к ней всадники верхом на диковинных крутошеих животных, ее живые и теплые руки еще смогли отнять от себя и протянуть ребенка, но вождь, нагнувшись с седла, уже принял его из рук мертвых и остывающих.

Ибо говорят так: нет нужды искать Сирр. Сирр приходит, куда хочет, и уходит, когда пожелает.

Син

События, которые происходили вокруг рождения вымоленной дочери Анны-воительницы, светлой Син, в полной мере можно оценить, лишь зная предысторию земли Библ и заветы старинных блюстителей Книги. Ныне последние именуются попросту библиотекарями, это звание лепится ко всем подряд работникам Дома и Придомья, но ни на ком не может как следует удержаться. На самом деле, однако, разница между простым библиотечным работником и настоящим книжным блюстителем примерно такова, как между подневольным толкателем тачки с камнями и Великим Магистром Храма. Как магистры, которых в Библе некогда уважили не менее крепко, чем доминиканцы — совершенных Братьев Чистоты, так и блюстители пытались некое время существовать в неблагоприятной экологической среде, пока не стали редким видом из Красной Книги. Тем не менее, многочисленные тексты и в те времена, и много позже, вплоть до времени, непосредственно прилегающего к данным событиям, были предметом высочайшего почитания; а посему их жрецы, к каковому институту постепенно были причислены все библиотцы, хоть каким-то боком причастные книгам, должны были быть не только воспитаны, но и зачаты, и рождены в сугубой телесной чистоте. Этой чистоты необходимо было достичь во всех возможных и невозможных случаях, но, как говорил один их библиотских патриархов, хотелось как лучше, получилось же как всегда. Мы не касаемся пока вопроса о самозарождающихся детишках, мешающего разграничить брак и адюльтер, любодеяние и прелюбодеяние: сложности возникали и без того. Хотя число официально непризнанных гетеросексуальных брачных союзов удалось таки — весьма резкими мерами — свести к абсолютному нулю, но зато стали практически неуловимыми и мимикрировали поистине с легкостью необыкновенной гомосексуальные связи всех и всяческих видов. Происходили парадоксальные вещи: чем более косо поглядывало на них общество и чем тяжелей клеймили власти, тем проще такие связи легализовались и тем затруднительнее становилось отличить их от корпоративной выручки, глубокой и истинной дружбы, побратимства и посестринства, культа Мужской и Женской хижин, а также клубной мании, рыболовных обществ и кружков рукоделия. Но это еще полбеды: в конце концов, так было, есть и будет быть. Ущерба демографической политике это почти не наносит, потому что и гомик при случае не прочь размножиться, и младшая подружка при случае зачинает дитя, хоть вовсе не от старшей.

Только вот природа Библа, как бы препятствуя безудержному стремлению человека к плодовитости и его презрению к естественным ее ограничителям, стала множить число аномалий. По-видимому, ей не нравилось, что из-за принудительной и резко выраженной дихотомии полов напрочь выбивался извечный резерв, уничтожался буфер между главными половинами человечества, огрублялись краски и оттенки, женщины становились злобными рабочими самками, мужчины — аморфными трутнями на час или безмозглым тараном.

Началось с того, что вместо двух четко разграниченных полов (кстати, пол, в отличие от секса, — это и есть половина, а половин не может быть, к примеру, три) и кое-какой донной мути их стало никак не меньше пяти, причем с достаточно зыбкими границами, устанавливаемыми их носителями чисто волюнтаристски; размножались же, так сказать, наперекрест только прежние два. По всей видимости, именно в ответ на угрожающе малое количество мужчин естественной ориентации женщины склонились к партеногенезу, бывшему, таким образом, аномалией второго порядка.

Тем дело, однако, не завершилось: и в среде нормальной, натуральной и обыденной семейственности возник целый букет причин, резко понизивших детородную способность.

Во-первых, от мужа к жене нередко передавался некий хитро мутировавший вирус, обрекавший ее на непроизвольное убиение во чреве детей, зачатых от других мужчин. Оттого что этот вирус чихать хотел на законность и благопристойность брачных уз, раннее вдовство превращало юную женщину в безнадежный пустоцвет, обыкновенно не могущий завязать в себе узелок даже специфически библским методом. Во-вторых, среди зрелых женщин, имеющих в своей жизни только одного мужчину, процвело заболевание вроде бы амебного характера, настолько зловещее, что его сразу же прозвали «СПИДом верных жен». Генетика таких дам лет через пять-шесть поражалась своего рода инцестом, ближняя кровь требовала дальней: дети от мужа рождались раз от раза все более хилыми и недолговечными, порода гибла. У самих матерей бурно развивалась фригидность вплоть до самоубийственной неприязни к выполнению супружеского долга, сопровождающейся судорогами и тихим помешательством. Коварство последнего недуга было в том, что чадородие пораженных им не иссякало, превращая их в фабрику по производству мутантов. Зато, как замечали исследователи, в неполовой сфере злокозненные простейшие причиняли сплошную пользу супружеским организмам.

Далее, все меньше становилось мужчин, умеющих не просто наподдать из своего исконного тройного орудия, но и присоединить к дамскому иксу свой полноценный игрек. И сильнейшей части народонаселения все более приходилось полагаться на слабейшую и прекраснейшую, которая все более и более полагалась только на себя одну.

Напористым и слегка агрессивным дамам было еще неплохо на этом свете. Но такие, как Лиз, считались абсолютно неперспективными невестами (на отрицательно помеченных особях вообще не принято было жениться), и поэтому им не оставляли ни малейшего шанса забеременеть хотя бы на архаический манер. О, если бы еще мужчины, как в давние времена, беспечные и развращенные, тяготели к сладостной необременительности неплодных самок! Это был бы лишний шанс иной женщине поймать воробышка…

Быть может, та же природа, ужаснувшись своим деяниям или просто во имя спасения последних клочков некогда щедрого женского начала, навела на Библ иную напасть — сиррских бракокрадцев? Но отложим разговор об этом на будущее.

Анна была чужачкой, это ей ставили на вид постоянно, хоть и вежливо. И оттого, внезапно обнаружив, что на здешнем свете имеются трое мужчин, в упор не замечающих ее инаковости, более того — восхищенных ею (в обоих смыслах — и девушкой, и ее необычностью, и еще вдобавок в третьем: плененных и похищенных всем этим в совокупности) Анна ослабила свою круговую защиту и начала потихоньку освобождаться от незримой брони. Выбрав изо всех троих Юхиму как наиболее простодушного — в специфически вольтеровском смысле, — она всякий день своего замужества возносила молитвы Великой Занебесной Книге и сиррской богине Луны, Матери Всех Живущих, а также удесятеряла, к великой радости Юхимы и зависти прочих мужчин, свои сексуальные старания. Расчет шел на долгие годы; терпением и смирением в достижении цели Анна походила на хорошего бойцового бульдога. В отличие от прародительницы Сарры, она нисколько не насмехалась над перспективой понести дитя в преклонном возрасте. Но даже не дождалась его: месячные, не посещавшие ее в течение всей юности, внезапно появились в сорок пять лет, чтобы тотчас же снова исчезнуть по причине исполнения самого главного изо всех желаний. И вот ровно через девять месяцев после того Анна получила девочку, которая вышла из ее крепкой плоти, как моллюск из раковины, орех из скорлупы. При этом Анна слегка оглохла, что нередко случается в ее возрасте, но о цене, уплаченной за свои моления, не жалела. Впрочем, она была слегка обескуражена их конкретным результатом: ей свойственно было страшиться воплощения идеала, а девочка в своей идеальности упорствовала. Это был прелестный ребенок, белокурый и белокожий, не способный поднять скандал из-за такой чепухи, как мокрые пеленки или небольшой перебой в питании, обладающий крепким сном, отличным аппетитом и пристальным вниманием ко всему окружающему. Вместе с тем новорожденное дитя вполне умело за себя постоять: негромкий, въедливый плач, подобно ультразвуку, каким подзывают лошадей и собак, легко пробивался сквозь пелены, застилавшие Анне слух. Вообще, кажется, люди преувеличили тугоухость немолодой матери; угадывала она на удивление много из сказанного ей, помимо очевидных пустяков. Другое дело, что она плохо соразмеряла силу своего собственного голоса, который то взмывал ввысь, с треском проламывая звуковой барьер, то сбивался на страстный шепот.

Девочку назвали коротко и многозначно: Син. Так звали прекрасную фею, сиду из кельтских легенд, но это могло быть сокращенным обозначением человека — инсан — в священных текстах Сирра и — что было наиболее скрыто от жителей Библа — священным именем лунной богини, к которой обращены были Аннины просьбы о ребенке.

Син росла как бы сама по себе. Нянек у нее, не считая отца, не было, да и тот вскоре умер как бы для того, чтобы соблюсти равновесие живого, — ведь его дочь была непредусмотренным подарком природы. Но девушки — конники и конюхи (мужчин как-то не тянуло Анне в конюшню), Иосия и его брат Закария, лошади, собаки и даже некие странные существа из окрестностей конюшни, а, может быть, и самого Дома все время находились с ней рядом. Что люди охотно возятся с живой и теплой куклой, а домашняя скотина с нею терпелива, не должно удивлять. Но как-то одна из девочек-жокеев, на минутку бросив Син в комнате, где ночевали дежурные и оттого было устроено некое подобие кровати, застала там крысу абсолютно невообразимых пропорций: положив зубастую пасть на подушку рядом с головой ребенка, зверюга щекотала нежное личико и шейку длинными усами, отчего Син заливисто хохотала и отбрыкивалась. Когда невезучая нянька заорала со страху, животное подняло морду, вроде как ухмыльнулось и неторопливо убралось по своим крысиным делам.

Постепенно девочка вытягивалась, хорошела лицом и стройнела телом; душа же пребывала в состоянии перманентного восхищения и влюбленности в широкий мир со всеми его обыкновенными чудесами, и мир отвечал ей взаимностью. Людям она была открыта настолько, что никто из них не подозревал о некоем на редкость плотном ядре, которое составляло сердцевину ее натуры, не то чтобы специально скрываемую, однако именно из-за своей очевидности невидимую и почти непроницаемую для внешних воздействий. Сплетни и пересуды о ком бы то ни было ее не трогали, слухи не ужасали, хвалебный глас молвы не вызывал ответного восхищения. Ровная и приветливая со всеми живущими, свои мысли о них Син держала при себе и почти никогда не выдавала. Никто и ничто, кажется, не могло ее задеть и оцарапать. Ее внутренний «черный ящик» был и доспехом, по крепости не уступающим материнскому.

Такой же, как с человечеством, была она и с его делами. В каждое учение и ремесло вступала без оглядки — и бросала, достигнув если не истинного совершенства, которое невозможно, то уровня, принимаемого за идеал, будто накапливая и одновременно перебирая, подбирая себе задушевное дело на всю жизнь. Не замыкаясь в механическом повторении знания, всё же оставляла его себе, повторяя в качестве некоей обыденной повинности: знала несколько языков из числа труднейших, писала изысканным и четким почерком, сущую ерунду умела превратить в аппетитное блюдо, из щепок и стружки клеила изящные безделки для подарков. Случалось ей прясть нить, ткать и вязать, плести и вышивать, работать с железом и электроникой. Хилые растения Библа тянулись навстречу ее рукам из сухой земли. Когда ее призывали, ныряла с головой в любую сиюминутную надобность, а кончив свою повинность, сразу отряхивалась от нее, как собака от воды.

«Самым жизнерадостным аутистом на свете» называл ее Иосия, с которым она особенно дружила. Ибо заключалась эта дружба в радостном взаимном молчании: Син любила приходить в безлошадный гараж, рыться в лоскутьях книг, ища в них картинки и мимоходом постигая их наречия и тонкое искусство буквенных украс, вдыхать сложные запахи дерева, кожи, бумаги и сопутствующих им мышей, кофе, гвоздики, корицы и кардамона. Краем уха она ловила философские бредни Иосии, которые он, самозваный пророк в черной шелковой кипе и дряхлом пледе неведомого клана, проборматывал начерно, шепотом, прежде чем доверить бумаге; краем глаза — порывистые письмена огня, раскаляющие резной чугунный диск, на который ставили полную турку. Выросши, лет с девяти-десяти, она удостоилась чести пить вместе с братьями их ритуальный черный кофе, только слегка разбавленный молочной белизной. Анна вначале возражала — еще воспитаете мне наркоманку! Но когда братья уверили ее, что книжная пыль, которую все четверо терпят с малолетства, — наркотик еще худший и вообще страшный яд, поневоле согласилась на странноватое противоядие от него. По мнению Син, все голоса, звучащие вокруг нее, имели одинаковую силу. Над Иосией девочка посмеивалась, но в душе боготворила, Закария был ее добрый приятель, Элизабет слегка озадачивала своей суматошностью на фоне общей неторопливости, но в общем была ничего. Они уже тогда составляли семью в самом лучшем ее смысле: некий цельный организм, члены которого могут быть непостоянны, но внутренняя связь непрерывно побуждает к своему упрочению и возрождению. О том, что взрослые чем-то отличаются от нее самой, а заодно и друг от друга, Син не подозревала: ее держали за равную во всем, а телесные отличия детей от взрослых и одного пола от другого были ей не то что неизвестны — среди их сборища раритетов попадались подробнейшие атласы по анатомии, — но как-то непостижимы. Оттого, возможно, сама она постепенно превращалась в закоренелую девственницу: ей не было нужды ни в ком и ни в чем помимо того, чем она уже обладала. Девство ведь, как говорят ученые люди, есть известнейший символ целокупности.

Масти она была совершенно иной, чем ее мать; из буланой стала игреневой. Русые, жестко вьющиеся «сиррские» волосы матери у дочери сделались почти белокурыми и умягчились, бледная, без румянца, кожа, покрытая загаром, от жара исторической родины сделалась цвета гвоздики или корицы. Одни глаза остались материнские: необъятно синие, затягивающие в себя. Изабелловые.

Тем временем верный Иосия ждал своего часа, сам хорошенько не понимая, в чем этот час должен выразиться. Сокрушался о давно предвидимой, однако и внезапной смерти Юхимы, ждал, пока Анна забудет свою беду, пока поднимет маленькую, был другом, советчиком, атмосферой, уютной мебелью…

И вот в канун пятнадцатилетия Син, которая, по библиотским понятиям, даже заневестилась, он вдруг решился — и как-то в свой выходной явился перед Анной во всем параде: сюртук почищен, ботинки смазаны на швах черной тушью, по талии вместо пледа повязан тонкий шелковый шарф и даже кипа, едва не прилипшая к лысоватой голове, уступила место берету. Анна только что пришла с работы и едва успела накинуть поверх рубахи и брюк короткий, до колен, стеганый халат из переливчатого бордового сатина.

— Ты умеешь удивительно прорастать сквозь пепел, Анна. Сколько лет я тебя знаю, ты всё так же прекрасна. Как в ореоле…

— А, это золото на моем парчовом халате бликует. Син хочет, чтобы я красиво одевалась да красиво причесывалась, совсем как мои лошадки. При такой настойчивой дочери, как она, сие немудрено.

— Однако заботы о детях могут и старить человека. Девочка стала девушкой, пора тебе искать ей дело.

— С лошадьми она мне помогает, хотя без большой охоты — ну да при такой уйме помощников немудрено и вовсе без нее обойтись. Книги, так нежно любимые, профессией делать пока не хочет. Выучилась на нечто вроде пылесборщицы — и ладно.

— В этом я мог бы помочь и делом, и советом, если бы вошел в семью. Брак, как говорят, тоже в некоей мере трудоустройство.

Он смутился этой шутке, что вырвалась невзначай, и продолжил:

— Пауло мой друг и наш друг, а он покамест…

— А. Она ему даже какие-то парадные покрышки вышивала на книжный ларь. Думаешь, я сама не могла с ним посоветоваться? Отзывается о ней в том же смысле: пока он при деле, моя даровитая детка уж найдет при нем место. Но, говорю тебе, это всю ее не займет. Свободный художник, знаете ли. Ищет занятие по сердцу.

— А что у нее на сердце, Анна?

— Да то же, что у меня, только она пока о том не догадывается, а я никому не говорю.

Выдавать легко предсказуемую ответную реплику показалось Иосии опасным, ибо разговор то ли зашел в тупик, то ли, напротив, его повело, волей Анны, в неведомую сторону. Иосия уж было решил, что не достиг никакого результата и что его хитроумная приятельница снова обвела его по кривой, как мальчугана: однако на следующее утро Син, прибежавшая к нему в сарай с миской Анниных оладий на завтрак, чуть краснея, проговорила, глядя на Иосию поверх пышной масляной горки:

— Дядя Иоси, мама мне сказала, что я могу тебя коротким именем звать, потому что ты ко мне сватаешься и, значит, мы ровня. Только я стесняюсь и ей о том сказала. А она говорит: «Поступай как знаешь, доню. От названия суть дела не меняется».

Так окончился первый раунд. Для уяснения второго нужно понять, что Иосия, упорно пытаясь заполучить себе Анну, руководствовался ныне чистой воды рефлексом, повелевающим восхищаться ею и заботиться о ней. Любовь, хотя и пребывала нетленно, уже не пронзала ему плоть, как бывало, к тому же и сама плоть изрядно утихомирилась. Общение с Анной стало милой обыкновенностью, с ее дочерью — также привычкой, но куда более сладостной и опасной: Иосия желал возрастания чувства, но опасался той неоглядной широты и тех градусов, которых оно, при обоюдной неосторожности, могло достигнуть. И, естественно, у него и в мыслях не было подсовывать юной деве свое траченное молью мужество, даже если оно и норовило иногда взбрыкнуть. Всей силой новорожденной своей любви желал он Син прекраснейшего союза с неким плодом своего романтического воображения.

Неизвестно, сколько бы времени длилось это размягчение чувств и некоторое разжижение мозгов, если бы кстати не подоспел один странный случай.

Анна давно уже предупредила Иосию, что в Син еще более, пожалуй, чем в ней самой, «бродит кровь Сирра». Одной же из способностей этой крови было — насылать иномирные сны, одним концом протянутые в ординарную библскую реальность и способные менять нечто и в этой реальности, и в человеке, через которого они явились в мир.

За всю ее жизнь девственнице Син явилось лишь одно такое видение — о знакомстве с Солнцем Пустыни. И вот удивительно: ни с кем она тем не делилась, а все вокруг знали и вовсю чесали языки. Суть дела в том, что Син, по всем предположениям самобесплодная, как и ее мать, вдруг забеременела. Сам этот факт вначале объяснялся более-менее легко: у весеннего костра погрелась, в котором прошлогодний сор сжигают, либо жених своими сладкими беседами разгорячил. Разумеется, то счастье, которое выпало на долю «чужеземной ущербнице» и «сиррскому оглодку» — преуспеть там, где девушки местных кровей нередко попадают в тупик, — вызывало кое у кого кривые ухмылки, но не больше того. Однако, как гласило суеверие, беременные бабы, потершись животами друг о дружку, как папуаски носами, способны были получше всякого УЗИ угадать пол ребенка на самой ранней стадии; так вот, все знакомые, ухитрившиеся тайком соприкоснуться с Син этаким манером, хором утверждали, что почуяли несомненного мальчишку! А откуда, спросите, игрек у скандального ребеночка, если Иосия, понятное дело, только женихается…

Много позже на Син пятном легла сплетня о скандальной «забугорной» беременности. Вообще-то в идеале все служительницы Дома — безмужние девственные самки, ибо рождение дочерей, сделанных из материала, идентичного материнскому, отнюдь не нарушает их девственности: а тут такой конфуз на самой начальной стадии ее рабочей карьеры!

Но не будем подхватывать разновременные сплетни, тем более что они вовсе не доказательство. Кстати, те же сведущие в своем бабском деле тетки, что отрицали мужскую способность Иосии, признавали у затяжелевшей Лизаветы типичный «ложняк», хотя некто невидимый твердо посулил ей на Новый год сына; ну, а по чьему слову вышло?

Что до самого Иосии, ему достался как бы краешек чужого сна — о том, что люди Сирра похитили его невесту и держали у себя в холе и почете. Значения он тому особого не придал, но проснулся куда более влюбленным и решительным. И вовремя: многие достойные юноши положили глаз на пригожую Син еще тогда, когда ее считали сущим недомерком и пустой скорлупкой, так их было не испугать внезапно открывшимся в ней детородным талантом, вовсе нет! Это обстоятельство, будучи лишней гарантией и, так сказать, прикрытием их мужской благонадежности, лишь раззадорило. Ведь для истого библеца его бесплодный стручок — не меньший позор, чем окаменевшая утроба жены.

Видя такие дела и пересуды, скромник Иосия желал было вовсе отойти от дел — состязание за полное чрево назревало нешуточное, и его девочке мог выпасть, по здешним меркам, самый великолепный жребий. Однако обе его женщины были начеку.

— Как бы там ни было, а первоапрельский костер у гаража жгли вы оба, — рассудительно говорила Анна. — Против судьбы не попрешь. Или ты, Иосия, хочешь показать, что я понапрасну тебе свою дочь навязала? Позор на мои седины!

— Эти «обросшие грубым волосом» и их почтенные матушки уверяют меня, что ты, дядя Иоси, не можешь дарить мне детей, — с коварной интонацией вторила Син своей матери.

— Уж кому-кому, а не им мне указывать, что я могу, а что нет. Сопляки они, твои любимчики! — возмутился Иосия.

— Не любимчики вовсе. Так, два ноля без палочки, — с невинной интонацией сказала девушка.

— Угу. Как на двери деревенского сортира, — хохотнула ее мать.

— И я никого не потерплю рядом с собой, кроме тебя. И, конечно, мамы, и тети Лиз, и дяди Закарии, но это совсем другое, — закончила Син свои речи.

Таким образом, всё случившееся было уже решено и предрешено в высях. Позже рассказывали, что потенциальные женихи будто бы мерились своими тростями или кидали их — какая покатится дальше — и что Иосия будто бы победил. Не можем сказать, правда то или нет. Указанная выше писчая принадлежность в старину играла ту же роль, что шпага российского чиновника или головное покрывало мусульманского ученого, но кто, скажите, решится поставить на кон знак профессиональной принадлежности? Более вероятен другой слух: будто бы торжество Иосии ознаменовалось тем, что на верхушке его личной поникшей было тростинки расцвела лилия, а, может быть, яблоневый цвет или вообще сакура. Понимать сие буквально или аллегорически мы, тем не менее, не станем. Ибо в чем могла заключаться победа, если не было истинного соперничества? Ведь матриархальный Библ никогда не станет в брачном вопросе идти против воли родительницы. Так что Иосию благополучно окрутили с его юной невестой, а через восемь месяцев родился мальчик.

Откуда он был родом — от сна или искры, от солнца или лунного света, от желания мужа или печали жены, — о том Иосия если и задумывался, то никого в эти думы не посвящал. Он был счастлив в браке: все они трое были счастливы, а тень приснившейся и невысказанной любви покорно стояла рядом, благословляя семейный союз. Всё блаженно спуталось, наполовину позабылось — и упорно ждало своего часа.

Первоапрельская уборка

…Ибо тела нашего основа —

Искра, капля, легкий прах и ветер.

Омар Хайям

Достопамятные события, таким образом обозначенные, на самом деле имели место быть несколько раньше, а именно двадцать пятого марта (что есть день так называемой felix culpa и одновременно Благовещения). Так подсуетилась судьба ради того, чтобы результату событий поспеть аккурат ко дню Побеждающего Солнца, зимнего солнцестояния и кануну Нового года, а именно — к двадцать пятому января, в чем можно видеть ряд символов, выстроенных искусной и умелой рукою. Однако весь Библ традиционно устраивает уборку сухого листа и омертвелых сучьев — причем одного становится все меньше, а других все больше — именно первого апреля. Этот прекрасный старый обычай сохранился, хотя здешняя зима раз от разу сокращается под натиском лета, и армии добровольных работников каждый год в самом начале второго месяца весны высыпают на улицы с песнями, плясками, анекдотами и спиртным, чтобы достойно провести означенное время. Впрочем, никому не возбраняется начать ковыряться на своем участке и раньше традиционного дня, лишь бы потом не отлынивал от всеобщего и всеми принятого изъявления чувств. В конце концов, благо в Библе тому, у кого сохранился хоть клочок чего-то своего…

Итак, утром вышеуказанного дня Иосия во всем цвете своего еще не поколебленного, но пока и не утвержденного и отчасти даже шуточного жениховства сидел в гараже на обыкновенном своем месте и глядел в книгу, видя перед собой неизвестно что. Оторвался он от лицезрения лишь тогда, когда его брат с каким-то особенным вызовом зашебаршился за его спиной в генеральной поленнице, куда складывались самые отборные и аристократические дрова.

— В чем проблема — ищешь что?

— А. Мусора много стало попадаться, коры там и щепок. Вот бы переложить кладку, только уж больно плотно сложена, — пыхтя ответил Закария. — Хотя, может статься, и решусь ее потревожить. Моя Лиз, видишь ли, пристала: хочет от меня какого-никакого, да ребеночка. Именно чтобы я сам. Как говорится, хоть от чурки, хоть из плашки. А если понять буквально: чем еще столяр так хорошо владеет, как деревом?

— Птенчики ее уже не успокаивают? Или гибнут, наверное, во множестве?

— Да нет, почти всех выпавших выхаживает, а слетков и подавно. Рука легкая: в платок заворачивает, баюкает и приговаривает. Потом назад в гнезда подкидывает, а то и я помогу, если высоко и с лестницы не достать. И ведь принимают их родители, вот что самое удивительное!

— А помнишь, мы ей голыша в самом роскошном здешнем магазине покупали — орет, мочится и соской хлюпает. Ты говорил, понравилось.

— Ну как же. Приданого нашила целый сундук, да у нее еще от крошечных куколок осталось, каких детям раздавала. Спать с собой не однажды укладывала. Только снова всё это какому-то настоящему ребенку досталось. Лизе хоть по временам дура-дурой, а понимает, что свои дети из животика родятся. Или аист в капусте находит.

— Извели мы аистов. И капусту тоже, кроме кольраби. Всему ведь вода требуется. Вот Санта-Клаус, говорят, жив, по-прежнему со своих ледников раз в году подарки приносит.

— Ну, Санта все-таки по детишкам работает, а не самих детишек. Да мы уж и это прошлый год пробовали: очередного резинового пупса прислал.

— По-моему, и то лучше, чем из твердого дерева. Я еще понимаю — дитя из тонких веток, листьев и цветов, как Блодайвет. Хотя норов у нее был скверный.

— Есть и другие сказочки. Не хочешь «Мабиногион», возьми «Махабхарату», там есть дитя в ларце. Или японские моногатари, где каждый второй малец — либо из персиковой косточки, либо из бамбукового колена.

— Шибко мы оба умные да ученые. Ну ладно, ищи, что на тебя глядит, авось и повезет.

В этот самый момент пол зыбко дрогнул, как от дальнего подземного толчка, потревоженная поленница качнулась, и верхние ряды обрушились прямо на Закарию, колотя его по голове и плечам и, наконец, повергнув наземь. Иосия вскочил с места.

— Ушибся? — с тревогой спросил деловито шевелящуюся груду.

— Нет, каков вопрос! — воскликнул Закария, выгребаясь на свет божий. — Ладно, отвечаю. Синяка два-три обрел, не в первый раз. Зато и кое-что дельное к ним в придачу. Погляди-ка!

И он вознес над головой накрепко зажатое в правой руке полено округлой формы, облаченное в тонкую смугло-золотистую шкурку.

— Можно сказать, само в руку прыгнуло. И ведь какое ладное: нарочно ищи — не найдешь.

— Чудное какое. Породы не скажешь?

— Подзабыл. Многое тогда рубили и пилили, а я подбирал. А еще странней — я такого вовсе у себя не помню, хотя считал, что каждую свою деревяшку знаю в лицо.

— Явно не из отцовой копилки: недалеко лежало, — раздумчиво сказал Иосия, подойдя совсем близко. — И свежее: волоконца тонкие, нежные, будто вода по ним еще бежит. И теплое изнутри, будто живое.

— Живое, — рассеянно подтвердил его брат. — Для меня они все попервоначалу такие, хотя потом это гаснет. Но никогда до конца. Огонь я только такими уснувшими кормлю, иначе боязно делается. Слушай, а чего ты с книгой сюда притащился, на столе оставить не мог?

— А, — Иосия скосил глаз на дряхлый, некогда изумительно переплетенный томик in octavo. — То ли с перепугу заклинило, то ли кстати хотел тебе про Карну почитать или Далана. Тут многое такое спрятано под единым переплетом. Да, а сам переплет узнаешь? Юхимой сработано.

— Где-то он сейчас? И помнит ли о своем хобби и о нас?

— Анна однажды сказала, что Сирр особо любит книжных дел мастеров, — чуть невпопад ответил Иосия. — И еще: живые ничего не знают о том свете, а мертвые ничего не хотят знать об этом.

— Вспомнилось тебе. Да ты покажи свою сказку, а то забудем оба.

Закария, по-прежнему с поленом в руке, любовался чуждыми его разуму знаками. Чем-то они напомнили ему ходы, проточенные в дереве жуком, имеющим врожденное чувство ритма и музыкальное образование.

— «То есть древо начала времен, сердцевина живой земли, не смоковница и не маслина, но и не что иное, а обе они сразу, — с некоторым изумлением в голосе прочел Иосия. — Со стволом, подобным копью Луга, и ветвями, сплетенными в чашу Дагды, и корнями, что сплелись вокруг меча, достойного владыки Нуаду. В Бельтайн древо посадили, в Самайн его срубят. Из ствола выйдет мачта, из корней — основание ложа, из веток — бумага. Было три — ствол, ветви и корень — и станет три: корабль, дом и книга. Корабль утонет, дом распадется, книга истлеет, Древо пребудет.

Когда сойдутся трое: котел, копье и меч,

Когда вернутся вкупе два брата и сестра,

Покров с ключа златого судьба троим совлечь,

Конца времен, кольца миров настанет тут пора».

— Впечатляет, — хмыкнул Закария. — Ты уверен, что это именно так переводится? Я так помню, что в юхимовом «Океане сказаний» арабские притчи держались наособицу от ирландского фольклора. Читать я, правда не весьма учен, зато память у меня хорошая.

— У меня тоже, — мрачновато заверил его брат. — И, учти, я стихом вовсе не владею, в отличие от тебя, а переводить им с листа и тем паче не могу. Так что сам не понимаю, откуда все взялось. Только это не «Океан», а что — не знаю: название сошло с кожи вместе со всей позолотой.

Закрыл томик и поместил назад на полку.

— Так ты думаешь, что и дерево, и легенда… пришли вместе и пришлись одно к одному? — тихо произнес столяр.

— Ты спросил — я сказал, — так же тихо ответил книжник. — Вот и думай, откуда твое поленце — от ветви, ствола или корня.

Когда морок поразвеялся, решили попробовать находку на нож. Тут же, не уходя в верхнюю мастерскую, расстелили кусок пленки, чтоб не мусорить, Закария широким лезвием царапнул кору в том месте, где она отстала, — и тут послышалось тихое хихиканье, будто некто лез в холодную воду. Он оглянулся на брата:

— Ты, что ли, чудишь?

— Даже и не думал. Может быть, крыса? Та самая, которая поленницу шатнула. У нас в Доме есть такая, шибко умная: все подземные ходы разнюхала своим усатым рылом. Я ее как-то у полок поймал. Бумагу, к счастью, не грызет, но книги вовсю листает. Уронит на пол и…

— Мистика рядом с нами, — Закария махнул свободной рукой, потом прижал ею болванку и начал шкурить, бережно, чтобы не испортить редкостное сырье. Затем начал выделять — ножами поменьше — грубую форму. Он задумал сделать цельную статуэтку младенца без двигающихся ручек и ножек, чтобы не привлекать иной материал.

— Послушай, а не отдал бы ты мне ребеночка? — с оттенком шутки попросил его брат. — Добудешь еще себе, ты же мастер. А то у меня и невеста намечается, и всякий разный флердоранж, а если зреть в корень, так и нам с ней впору будет птенчиков с полу подбирать.

— Не зарекайся, — Закария ловко действовал ножом, поворачивая в левой руке как бы огромную угловатую картофелину. — Помни, что, как говорили в типографиях древности, всяк сам себе наборщик, верстальщик и строгальщик.

Из-под резца слышался бодрый скрип и временами как бы сочное покряхтывание.

— Тебе не кажется, что та твоя ушлая крыса и внутрь полена забралась? — спросил Закария, не подымая головы. — Звучная больно древесина, что тебе концертный рояль.

— Коли забралась, крестной матерью будет, — ответил Иосия. — А если серьезно, то не удивительно, что дерево поет: оно ведь было частью певучего целого и равно ему. Так и любая часть разбитой голограммы воссоздает прежний образ. И осколок меча всем напряжением силовых линий, возникших при ковке и закалке, помнит о клинке. А спроси нашего дона Пауло — он скажет то же про книгу, сочиненную, напечатанную, набранную и иллюминированную надлежащим образом — так, чтобы сделать ее истинным целым. Ее возможно свернуть в точку и из этой точки развернуть.

— Разговорился, — недовольно пробурчал Закария, — и как раз под руку.

Он тем временем сменил нож на более тонкий и короткий и хотел было скруглить шар, намеченный для головки, но тот сорвался и расхватил ее чуть ли не пополам. Раздался торжествующий писк, который каждый из братьев от великой тревоги счел своим собственным.

— Ну что ты будешь делать! — ахнул Закария. — Вышел роток — не накинешь платок. Да не отступаться же: стешу и вырежу другой, благо запас имеется. А еще дам ему глазки: слепому, как твой дон Пауло, жить на свете и минуту плоховато. Хоть говорят, что груднички видят мир перевернутым, так что им все одно…

Когда на свет появился маленький рот, сжатый тугим бутоном, из него уже не донеслось и звука; однако большие, от переносицы до уха (вернее, до того места, где были намечены крошечные раковинки), темные глаза беспрерывно оглядывались по сторонам, пытаясь придать свой смысл опрокинутой вверх тормашками реальности. Носик, едва намеченный между щек, вдруг самосильно выперся, становясь острым и пронзительным, как шило.

— Эк его, — хмыкнул Закария, — сучок, что ли, невзначай пророс? Вроде незаметно было. Я еще радовался, какое дерево для ножа легкое, будто масло. Бабий угодник на свет грядет, по всем приметам. Ну, я это чуть усмирю, а то некрасив будешь.

И бережно стесал кончик. Потом перешел к ручкам и ножкам; решив одной случайной фразой, что будет мальчик, наметил и это. Взяв уже самый тонкий резец, отделал черты лица, наметил волосики; вернулся к конечностям, аккуратно выделывая каждый пальчик и ноготок, перетяжку и складочку. Насчет пупка задумался, но решил не нарушать традицию.

Закончив работу до последней реснички, отполировал тельце сначала мелкозернистой шкуркой, потом осколком стекла, затем грубошерстным сукном, а кончил тонкой замшей, какой протирают стекла в очках. Кожа кукленка порозовела, но сам он получился меньше заготовки раз в три и уже не подавал бурных признаков жизни. Даже глаза прикрыл, пока Закария возился с бровками. Только некое теплое и редкое биение как бы нежного зародыша сердца выдавало затаившуюся до поры жизнь.

— Вот и выйдет моей Лизбет рождественский сюрприз, — удовлетворенно сказал Закария.

— Рождественский?

— Да, я ведь говорил про Санта Клауса, когда тебя вдруг в мифологию понесло.

— И вы взаправду решили девять месяцев терпеть?

— Недоноска нам не надобно. Вот пусть и дозревает себе не торопясь, и поразмыслит, кем хочет на свет явиться. А тем временем я ларчик вырежу подходящий, какой под елку кладут.

Он завернул свое творение в кусок замши побольше и унес наверх, где на антресолях у него с годами образовался филиал мастерской. Вернувшись, упаковал все стружки и опилки в пленку и уже собрался выносить, как явилась деловитая Син, потрясая невиданно мощными граблями.

— Меня мама Ани прислала, — объяснила она. — Сказала, что на вашем дворе только конюшенным снаряжением и убираться. Сначала тут листву сгребем и сожжем, потом в нашем дворе, а потом еще и поужинаем. Ох, как замечательно у вас тут пахнет — не просто кофе, а нардом или даже мускусом. Новый рецепт освоили?

— Вот, кстати, и стружки бросим в костер, — сказал Иосия, игнорируя ее намек насчет распития кофе. — Почетнее, чем гнить, верно, брат?

И вот под началом девушки два мужа, ученый и не шибко ученый, облачившись в черные бумазейные халаты и перчатки и взяв на вооружение грабли, не такие устрашающие, как те, что у Син, азартно сгребали мусор в большую кучу. Анна, кстати подоспев от обещанной по завершении работ вкусной готовки, зажгла костер с одной спички, какового умения за остальными в компании не водилось. И вот поближе к вечеру все стояли кругом, любуясь изгибами и переливами потрескивающего пламени, его алыми переливами и сизым налетом, и властно примешивался к терпкому запаху прошлогодней листвы иной, свежий и нежный, тот самый, который привлек внимание Син. Она сейчас пребывала в тихом восторге — шелуха пустой болтовни отлетела от нее, как и от всех прочих, и голоса нездешнего зазвучали в душе.

Вдруг она сказала, протирая глаз от слез и дыма:

— Дядя Иоси, а мне искорка в рот залетела или пылинка. Теперь у нас с тобой, уж точно, ребенок родится.

— Что ты выдумываешь, будто дитя малое!

— Я ведь слышала, как ты читал про дерево в сердце земли. Ты очень громко читал, — сказала она вместо ответа. — Я не захотела вам мешать и отошла.

И у него дрожь пошла по спине — будто сама истина, грозящая сбыться, стояла рядом с ним и пламенем.

Позже Закария, разумеется, вырезал свою шкатулку — устроил древесному дитяти колыбель. С этим он не торопился, в отличие от самого ребенка, который возник с налету, как обыкновенно и творятся дети. Случилось ему как-то прочесть в книге о Сильвестре Боннаре, как тому подарили «Золотую легенду» вложенной в рождественское полено, и эта мысль привела Закарию в восторг. Почти все девять месяцев, пока дитя дозревало в теплом углу, закутанное поверх замши в старый шелковый ковер, он не торопясь, любовно подбирал подходящий кусок дерева. Сандал и можжевельник он сразу отверг — перебивали естественный аромат ребенка, что пронизывал всю атмосферу жилища, точно благоуханная мысль. Карельская береза и узорчатый кап показались ему слишком напыщенными, дуб был дубоват, вишня жиловата, махагон и палисандр темны. Наконец, Закария выбрал ясень, простой по структуре и почти без своего собственного запаха: на фоне его благородно серого нутра теплота розоватой кожи, оттененная пурпуром атласной подкладки, засияла как жемчуг. Надо заметить, что мальчик несильно увеличился в росте за месяцы творческих усилий Закарии, но заметно возмужал и неплохо освоил азы притворства. Так что когда его названый отец приделал снаружи футляра крючки, внутри — петли, пустил вокруг легкий орнамент и вырезал надлежащие случаю изречения, как то: «Счастливого Рождества» и «Не кантовать» и вложил туда ребенка, тот из соображений конспирации даже не пошевелился, желая устроиться поудобнее, — только испустил блаженный вздох.

Все это время Закария провел в предвкушении той нечаянной радости, какую получит его Лиз, исподволь готовя к ней ее некрепкий разум. Сама Лизе тайком от него копила в грудях молоко, в матке — живой бархат. А Лизина племянница все эти месяцы существовала во тьме предсказанного и в сиянии вещих снов. Они были чудом. Чудом было и то, что ровно первого апреля они с Иосией прошли под старой и еще сонной вишней — и она зацвела прежде листьев. И что было им обоим дела до того, что у вишен всегда так, а для библских девушек не редкость завязать свое единоличное дитя? Весь мир говорил с ними — и весь мир полнился знаками.

Шамс

Допустим, что мама Ани сроду не заводила разговора о своем сиррском прошлом, будто его и не было вовсе; а Син и не спрашивала, в душе вполне согласившись с таким запретом. Но существовала некая очевидность, которую можно было обойти по кривой, но никак нельзя было замолчать — умение видеть сны, в конечном счете связанные со своим прошлым (эта странная особенность передавалась в семье по женской линии) и балансировать в них на узкой грани вымысла и яви. Сны женщин рода Анны обладали мощью и способностью глубоко уносить в иной мир, колдуя и изменяя не только невесомую лунную душу, но и плотное, солнечное телесное обличье. «Сирр у нас в крови», вынуждены были признавать они в тесном кругу; впрочем, как всё, что записано в изначальной творящей программе, данная особенность не нуждалась в таких подтверждениях.

Вот какой сон приснился — или, можно так сказать, постоянно снился — подрастающей Син; ибо в ночное время суток она пребывала в нем неизменно.

Дитя, нежданно порожденное крепкотелой амазонкой, с первого мига своего появления на внешний свет было обречено, обручено и посвящено тому, что являлось средоточием библиотского бытия: Дому. Закария, друг отца, в то время еще не ушедшего за предел, человек, который значил куда более, чем значащееся за ним место в Доме, на глазах у всех принес едва умевшую ступать неокрепшими ножками девочку к подножию широченных ступеней, ведущих вглубь амфитеатра, провел под одной из пяти арок, с надписью на ней: «Книга — источник всяческой премудрости» и ласково понудил ее переступить через невысокий порог. О значении действий она не спрашивала, потому что это не имело для нее смысла, о значении слов — просто потому, что тогда не умела читать. Это началось для нее чуть позже — погружение в океан словесности, обручение с наукой, в коей здесь видели корень бытия.

Незримо же введена была она в невидимую же обитель, что совмещена была с видимой; так явь есть обратная сторона сна, а сон — лицевая сторона яви.

Никто не мог догадаться, как много значило для существа, подобного Син, пребывание на пороге двух миров и двух жизней. При самих святынях, именно книгах, она состояла пока на самой ничтожной, по своему малолетству, должности: подметальщицей и усмирительницей пыли, что постоянно сочилась из секретных хранилищ в круглый зал и оседала на сверхчувствительных зеркалах мониторов. Однако Син непрестанно училась.

Каждое утро, едва просвечивающее через ночь, поезд мчал Син и других девушек по тоннелю. Как добирались до работы мужчины Дома, ее не заботило: возможно, они не опасались ходить по наружной стороне земли, будучи никому не нужными, но также возможно, что такое несоответствие диктовала смутная логика ее личного сна. В этом сне всегда было неясно, чего следует опасаться: если и верно, что Сирра, то что вообще могло ему помешать? Ведь он и в самом деле мог прийти куда захочет и когда пожелает.

Мелькали буро-зеленоватые бороды мхов на стенах тоннелей, покато-скользкие, крытые плиткой платформы и ступени заброшенных станций — страшно было подумать о том, чтобы сойти на них и двинуться по этому неприродному леднику. Иногда поезд выходил на поверхность, огибая как бы некую гигантскую цветочную клумбу — этого почему-то боялись еще хуже, чем полутьмы земного чрева, возможно, оттого, что Сирр любит алое на зеленом. Вагоны убыстряли ход, будто цель их назначения находилась в сотнях морских миль, и охранник — один муж на всех девушек — дремал в ритме хода поезда с открытыми и бессонно злыми глазами.

Син и сама задремала: отвернулась к стене, прикрыв веки. Перед ними пошли цветные картинки, подвижные татуировки на оборотной стороне лобной кости — эти сны во сне были привычны и успокаивали: среди других людей не чувствуешь себя так хорошо защищенной, как среди своих личных фантомов, которые берут тебя в кокон. Страх во сне переживается острее и слаще, и вскоре ты к нему привыкаешь, а к неземному счастью и печали видений привыкнуть не можешь, но и это хорошо.

Вот в таком сне поезд затормозил посреди степной ковыльной равнины, и его окружили всадники в длинных плащах. Охранник дернулся было навстречу, но упал на место, будто оглушенный — или не будто? Девушки застыли, и Син показалось, что они все спят, кроме нее самой, диковинным образом поменявшись с ней местом в реальности и состоянием. Всадники спешились и всей вереницей зашли в вагон, неторопливо ступая по проходу и вглядываясь в запрокинутые лица. Время от времени то один, то другой из них поднимал девушку на руки и уносил наружу. К Син тоже подошел — самый рослый и темный изо всех, как ей показалось. Взял за руку и приподнял с места, уводя наружу.

Опустевший поезд смог, наконец, тронуться и укатил вдаль с теми, кто остался. Похитители дев устроили их на широких седлах впереди себя, сами сняли наголовники и отбросили крылья плащей за спину. Обыкновенные парни, даже собой пригожи, подумала Син, только вот кожа потемнее, чем у книжного червя. Своего собственного всадника она не смогла увидеть: только руки с длинными пальцами охватили ее стан и борода щекотала шею. И еще был голос, почти без плоти, звучащий внутри.

И было очарование мира, что застыл вокруг, его зелени и огня, блестящих соляных озер, изогнутых ветвей цвета кости, прогалов скудного краснозема и плоских скальных выступов посреди яркого узорного цветения и листвы. Скудная красота этого мира ничем почти не превосходила ту, с которой Син ежечасно встречалась в своем библиотском бытии, но на удивление легко соединялась с ее душой, странно умиротворяя и освобождая, ворожа и расковывая. «Это непривычно мое, а то — то было всегда привычно чужое», — подумала Син невнятно, а вслух произнесла:

— Всё-таки здесь пустыня.

— Ты хочешь сказать, что она невзрачна? — ответил ей невидимый голос. — Но знаешь, как говорят у нас — красота не в пустыне, красота в глазах смотрящего. Ты еще не научилась видеть — попробуй смотреть через меня.

— Твоими глазами? Сначала мне, наверное, нужно увидеть сами глаза, — ответила Син, дивясь и ужасаясь новой своей смелости и открытости.

— Нет. Сейчас ты и моего лица не сможешь увидеть, даже если я позволю тебе обернуться; а ведь глаза важнее. Сперва мы с тобой должны стать единой душой, затем — единой плотью. Ведь тело — маска души, которую надевают на человека другие люди: они видят и воплощают лишь то, что согласуется с их мнением о нем, и этим заколдовывают его. Я не вполне таков, как я есть, — ведь мужчина создается женщиной.

— А женщина — она, выходит, творится мужчиной?

— Нет, никогда. Я бы сказал — миром. И еще бы сказал — ее детьми. Всем тем, что она пропускает через себя и порождает заново. Однако мужчина любит воплощать в женщине свой фантом — вместо того, чтобы познавать ее самое.

— Ты таким способом спросил у меня, хочу ли я такого… познавания? — ее протест показался ей самой почти шутливым.

— Я лишь спросил, хочешь ли ты сделать меня истинным мужем себе и подарить мне истинного мужа.

— Так скоро? Если я скажу сейчас «нет», это уже будет неправдой, а сказать «да» еще боюсь.

Всё было как во сне — таком сне, когда незнакомое бывает роднее привычного. Лишь какой-то мелкой стороной ума Син в очередной раз подивилась себе самой. Мужчина понял:

— Сказать тебе, почему ты со мной так свободна? Ты — моё предназначение: я узнал тебя по одному твоему запаху. Имя твое я также прочел: оно означает Луну, и прекрасную волшебницу, что погубила недостойного короля, и еще в нем — скрытый знак завершения всего существующего. Но произнести его губами я не смею. Ты тоже должна внутри себя знать мое имя — Солнца, и Льва, самой царственной из пантер, и Побеждающего Героя — но этого имени еще нет ни на твоих губах, ни в твоем сердце.

Так они ехали через день и через ночь, и спутников им уже не стало. Воля Син была скована, но мысль полетна. Пустыня расцветала изумрудом, кораллом и бирюзой; чаша древнего неба казалась благородным опалом, в глубине которого виднелся бледный круг, или темным лабрадоритом, прошитым искрами, — огромный гонг из красной меди звенел над землей, раскинувшейся на десять тысяч верст. Озера стали морями, кусты — рощами, рощи звались тенистым приютом странствующих.

— Откуда тебе знать мое сердце? — спросила Син.

— Я умею проходить сквозь ограды и стены, запертые телесной тьмой, к той искорке света, которую они в себе прячут. Тьма погребает под собой много такого, в чем люди боятся признаться, — но и тайные их драгоценности тоже!

— Тогда ты, наверное, знаешь, что я уже сговорена? — сказала она почти безразлично.

— Здесь нет ни обручений, ни сговора, ни браков. Знаешь, кто из ваших девушек предназначен Сирру? Неплодные, те, кто не умеет родить самородно. В наших руках они расцветают и плодоносят. И вот что скажу тебе: ваша вселенская библиотека особенно притягивает именно тех, кому суждено оставаться рабочими пчелами. Ты не такая: ты — царица улья. Как случилось, что меня притянуло к тебе? Как понять мою судьбу, что воплотилась в тебе?

— Если я не такая, как все они, — я не должна оставаться у вас.

Вдали уже вставал город — возможно, тот, что позже будет суждено увидеть Лиз: город, сотканный из глубокой бирюзовой синевы, золота и орихалка.

— Смотри! Это Сирр. Это сердце моего сердца.

— И моего тоже, — сказала она голосом, что шел изнутри нее. — Именно потому я должна вернуться из моего сна — в другой сон, быть может?

Син сама не заметила, как обернулась, — и увидела перед собой сплошное сияние.

— Ты права. В тебе путь между нашими мирами, и дитя, которое ты должна подарить Библу во имя его негодования, уже дышит в тебе.

— Но этого не может быть. Ни Иосия, ни Пантера…

Она оборвала себя — выговаривалось нечто уж очень странное.

— В Сирре то, что должно случиться, все равно, что уже есть. Но если бы не закон, запрещающий нам брать плодовитых, я бы забрал тебя вместе с ребенком или его замыслом и дерзнул переписать предначертанное. И настоял бы на своем: но ты — ты ведь сама хочешь вернуться? На свою родину?

Напрасно он спросил. Да, судьба ее хотела, душа ее — тоже, но не сердце. И все-таки Син кивнула в ответ: не из жалости к оставленным людям, но из одной гордости и словно протестуя против насилия, совершенного даже не над ней самой, но над чем-то, бывшим в ней главным.

— Тогда запомни напоследок: отчизна плоти — земля, отчизна сердца — любовь и только любовь. Поистине она такая же разрушительница собраний, как и смерть: разводит благополучные семьи, кладет меч между отцами и их отпрысками, рвет плотины, узы и путы. Ибо лишь любовь прочно прилепляет мужа к жене и жену к мужу, а не доброе согласие. Любую традицию и любой закон она рушит, не замечая того, во имя сути человека. Иди путем любви! Впрочем, зачем я говорю это тебе, той, чей путь уже решен и записан в ребенке? Ведь твое дитя и есть твой путь; я говорил, что ты однажды соединила разъединенное, а он станет самим соединением и упрочением.

— Запомню. А теперь отпусти меня.

Тут же ее вынесло с плодоносного — на засушливый берег сна, к любящим ее; и впервые в жизни Син испытала горечь, что таится в исполнении желаний. Не было вовсе в этом мире ни подземного поезда, ни работы, а лишь гигантский зал, где она, устав от уборки, заснула за какой-то шторой.

Когда Син рассказала матери о том, что произошло, та спокойно ответила:

— Иди лучше в бане попарься, сновидица. Ты делаешься настоящей девушкой. Хм, а верно ведь говорят, что в нашем роду нередко следствие опережает свою причину…

Баня — прекрасная штука: раскупоривает человека, открывает самым разным веяниям, и единственная трудность — в том, чтобы не подхватить ничего дурного и тлетворного. Вот и вышло так, что когда все события, случившиеся с Син во сне и наяву (но никто не берется в данном случае разграничить сон и явь), сплавились в одно, оказалось, что девушка затяжелела. А отчего — от искры, от капли, от легкого праха или от слова, подобного ветру — кто возьмется угадать?

Рождество

И вот — гвоздик на коромысле неуравновешенных весов — через десять месяцев после Науруза, девять — после Дня Великой Приборки, восемь — после Бельтайна наступил канун зимнего солнцестояния. К этому дню, завершающему старый лунный год, что через несколько дней плавно перетечет в новый солнечный, и к этим бесхозным денькам народ Библа готовится много загодя. Из подмандатных Великой Библиотеке южных провинций, пользующихся дефицитной культурной информацией в обмен на свой натуральный продукт, тех самых, что, как говорилось, кланяются Библу, но в рот глядят Сирру, везли фрукты во всех видах. Тут были сушеные белые груши и черные сливы, вяленый в меду инжир и хурма без кожицы, подернутая как бы сладкой плесенью, похожая на сердолик курага и финики, сквозь кожицу которых просвечивала их загустевшая от солнца темная кровь. Виноград поступал двух сортов: свежий — черно-сизый и бескостный, с пленительным пряным запахом, и сушеный, вернее, обкуренный серным дымом до светлой золотистости: кишмиш и сабза. А сушеные дыни, загодя нарезанные длинными ломтями! А странные колючие плоды, снаружи похожие на гигантскую шишку, душисто-сладкие и желтые внутри, и другие, почти того же вкуса, но шерстистые, маленькие и зеленые, с маком семян! А толстые пучки пряной зелени, гофрированная капуста, хрусткий алый редис, победно пламенеющая морковь! А репа, а брюква! Всё было не гидропонно-парниковое, а земляное, всамделишное. Совсем с другого направления, северного, везли скоромное: символ нынешнего года, по суеверным слухам, находящегося под покровительством Кабана (да не простого, а Желтого и Идущего в Гору), — молочных поросят. Стройными рядами возлегли они поперек магазинных прилавков, распустив хвостики, распялив копытца, трогая восковой бледностью лиц и голубизной полуприкрытых глазок; благочиние нарушала лишь узкая рваная рана за правым ухом. Из других мяс, не столь деликатных и судьбоносных, преобладали громоздкие говяжьи и конские туши — мясник на глазах у алчущего рубил их топором на смачные ломти, — но для гурманов существовали и сотни сортов нежнейших колбас, ветчин, шпикачек, сосисок, сервелатов и буженины, заранее нарезанные, упакованные в прозрачную одежду и вообще оформленные весьма изящно и деликатно, они отвергали самую мысль о своем животном происхождении. Рыбы в Библе не любили и парадной едой не считали — наводила мысль об утерянных водных просторах.

Но неужели сам Библ не произвел ничего для своего праздничного стола? Ни в коем разе! Нет и еще раз нет! Мы отнюдь не забыли о диковинно жирном молоке, набранном здешними коровами на безводье, о желтом твороге и масле, роняющем с холодной поверхности капли росы, о пышных белых хлебцах из привозной муки, присыпанных кунжутом, и черных плоских лепешках местного помола — с кардамоном и тмином, об инкубаторных яйцах — символе страстно желаемой плодовитости — традиционно крашенных в различные оттенки синего и голубого. Здешней работы были и вырезанные из простой белой и дорогой серебряной бумаги снежинки, которыми декорировалось что ни попадя из съестного.

В самый разгар традиционного полуночного пира в семье Иосии случился второй, неурочный праздник: врач, с большим трудом оторванный от возглавляемого жареным поросем стола, и соседка, рожавшая по меньшей мере два раза, приняли у юной Син младенца, крупного, тощего и длинноногого. К небольшому конфузу собравшихся, которые прекрасно были осведомлены, в каком состоянии принял Иосия свою молодую супругу, ребенок оказался явно мужского пола. (Будем считать, что сплетни до ближних людей в свое время не дошли…) Иосия, будучи тут же наскоро пытан об авторстве, молчал и загадочно улыбался; так же точно улыбался и младенчик, вместо того чтобы реветь, как они все, от перепуга и огорчения, что явился в неуютный мир. Но это еще ничего, в конце-то концов, случаются и у молвы ошибки, и у провидения накладки. Как потом проговорились врач и повитуха, занимались своим ремеслом они вовсе не у чистой, должным порядком застеленной кровати. Дело в том, что ребенка по срокам ожидали через неделю, никаких признаков скорого разрешения от бремени не было замечено тем же врачом, и Син вместе с мужем, ничтоже сумняшеся, решили праздновать смену календаря в неформальной обстановке: но не в гараже, а у мамы на конюшне — ввиду некоторых неотложных маминых дел. В подобных заведениях, как можно понять, бывают не только денники и сбруйные склады, а и простые комнаты для дежурных с кроватями и даже со столами. И не скотина какая лягнула будущую мать — все они ее любили и не повредили бы ей даже с перепуга; просто, идя через двор, она то ли слегка оступилась, то ли тонкая луна под конец своего царствования решила поворожить и как-то особенно глянула на высокий живот Син. Тут же начались бурные схватки, будто ребенок только и дожидался повода, чтобы выбраться из душноватой тесноты на волю. Анна и муж едва успели уложить роженицу в чистое сено перед мордами двух пожилых сиррских скакунов, как пошли потуги. Прочее совершилось так быстро, что призванным к ложу медикам осталось только признать факт свершившимся, удостоверить мужской пол младенца и самым научным методом перерезать пуповину. После чего их щедро оделили монетой и выпивкой и выставили восвояси, даже не слушая гигиенических рекомендаций, которые в изобилии неслись из уст обоих. В яслях было так тепло и покойно, что Син тотчас же уснула, прижимая сына рукой; сено оказалось сменить легче родильной простыни, а накрыть вместо одеяла можно и новой попоной.

— Благо еще, что у нас один ребенок, а не двое, — сказал чуть позже распаренный и счастливый Иосия брату. — Примета нехорошая: в ночь ясной звезды, да при луне, да не в доме, хоть и под крышей, одни оборотни и ведьмаки рождаются, а уж если близнецы, то младший не иначе как от самого Черного.

— А если вообще трое? — спросил Закария в ответ.

Вопрос был не так уже неуместен. Плаценту по допотопному обычаю и совету повитухи, которая вернулась после того, как врач, отчаявшись завладеть сим детским местом ради изготовления дефицитных препаратов, удалился на почтительное расстояние, нарекли «младшим братцем» и потихоньку закопали в дальнем углу гаража, нагромоздив туда поленьев. Как раз там, повыше этажом, хранилась, дожидаясь перемещения в новогодний башмак, тщательно упакованная и увязанная шкатулка с Лизиным презентом, и за те три-четыре часа, которые оставались до прихода Санта-Клауса, оба братца уж как-то, да успели вволю наговориться и договориться.

Впрочем, кто знает! Первая связь между ребенком из дерева и ребенком из плоти могла установиться и раньше, еще до того, как токи пошли через оборванную пуповину, сохранившую память о своей принадлежности: ведь оба соединялись памятью о своем первоначале. Во всяком случае, установившись, она не прерывалась и тогда, когда одна половинка близнецов очутилась в Сирре, отчизне любви и обители сердца, а другая осталась в Библе; и не через телесную географию, а через духовную метафизику отныне протягивалась связь между ними.

Утром Закария с торжеством извлек из поставленной под дерево непарной обуви ларчик с жуком-притворяшкой внутри и поднес своей приодетой по мере сил и разумения супруге, которая дожидалась его, сидя под раскидистой пальмой в кадке: традиционных елей в здешней природе почти не осталось — извели на писчебумажные нужды. Пальма была вся в шарах, цепях и фигурах, с ангелом Благой Вести под ярким навершьем в виде пятиконечной звезды — нарядили они ее вместе с Анной еще до конюшенного инцидента.

Тогда-то и пригодились Элизабет все те кукольные вещицы, которые она сшила и связала для своих мифических деток — ибо никакой всамделишный пискунчик не мог быть так мал, как этот, вышедший из дерева. Тогда и она сама была спасена от бесповоротного погружения во тьму — ее безумная прихоть сумела воплотиться в чудо такого рода, что и сами легко укореняются, и окружающим пособляют укорениться в жизни. Дитя, с легкостью замирающее, прикидываясь куклой или статуэткой, едва на него попадет профанный взор, тем не менее исправно потребляло молочную смесь из бутылочки, нимало не болея животиком, пачкало подгузники, тихо пищало, когда возникала очередная настоятельная потребность, и росло куда быстрее своего то ли братца, то ли племянника. Через полгода им суждено было сравняться, и одевать их стало можно в одинаковый размер.

А пока вокруг стояла ночь, шумел кругом праздник, взрываясь пучками петард, лихо рявкал баян, нестройно, но истово вздымались к небу пьяноватые голоса. Спала в доме на чистом белье вдосталь потрудившаяся Син, спал рядом в колыбельке ее младенец, спал до поры в благоуханном полене его непризнанный родич, спали в роще деревья — то, что было судьбой Закарии, и то, что должно было стать символом Дома…

И уже набухало в потаенной тишине слово, семя, которое должно было прорасти.

Ибо история о рождениях, случившихся в Ночь Солнца, и празднике матерей, совпавшем с недельным торжеством завершения и начала года, имела свое логическое, а значит, и неизбежное продолжение. Насчет же того, что неизбежно, всегда можно сказать, что оно уже совершилось.

…Дерево, которое беглая Лизе использовала для того, чтобы запрятать свой остаток, казалось напрочь погибшим. Ни одна самая щедрая весна не выбивала из него ни листика, ни цветочка. Ствол, однако, был округл, гладок и едва бугрился в тех местах, где от него отпилили сгоревшие когда-то ветви, налит силой, как хорошо сбалансированное оружие, а мощные корни змеились и переплетались, клубами выступая из земли. По слухам, каждую двуличную ночь с октября на ноябрь некие духи отмечали здесь тризну в память о неких привязанных к дереву и сожженных ведьмах. А в самый разгар весны, в ночь Бельтану, этот проклятый Майский Шест, как говорили те же люди, по-прежнему становился центром дьявольских и ведьминских игрищ и сборищ. В полнейшей темноте, которая обрушивалась на теплую землю в полночь, а то и в неверном свете огромной луны, пробравшейся сквозь волнистые туманы, по всей роще мелькали и кружились несветящие огни и невидимые тени, слышалось то стройное пение, то струнное бряцание, снегирями свиристели флейты и колокольно звенели бубны. Так упомянутые духи неведомого роду и племени вспоминали о давно умолкнувшем и категорически запрещенном дневном ликовании, когда на шест водружали поперечное колесо с разноцветными лентами, увитое цветами и зеленью, и водили вокруг хороводы вместе с Майской Королевой и Королем Робином в малиновом камзоле и зеленых штанах. Так длилось до первых петухов. И каждый год с утра пораньше подбирались поближе к месту ночной свистопляски робеющие обыватели, дабы удостовериться, что она не оставила после себя ровнешеньки ничего для поклажи и продажи, на сдачу или на дачу, для употребления внутрь или наружу. Среди народа упорно циркулировали легенды о лоскутах и почти цельных кусках атласа, ситца и парчи, отдельных предметах и даже парах дамского кружевного белья, еле початых бутылях заморских зелий и — даже — о золотом и серебряном ломе.

Однако в том году на поляне было хоть шаром покати — будто Лизе своим появлением спугнула празднество или сделала его ненужным. Лишь под самым стволом, уютно уместившись в гнезде корней, лежал, подобно ожившей мандрагоре, или альрауну, крошечный нагой ребенок женского пола: должно быть, решили все, какая-нибудь ведьмочка или колдунья разродилась им от буйной пляски или даже скинула, едва успев зачать во время гульбы. С бесова племени еще и не то станется!

Девочка и в самом деле была как только что из утробы: в пурпурно-сизой родовой смазке, что делала ее похожей на гоноболь. То бы еще ничего, все детки рождаются иссиня-красными и как бы с легкой плесенью, однако оттенок кожи чертова дитятка был куда ярче и насыщенней, явственно напомнив искателям поживы адское пламя. Еще им показалось — а, вероятно, так и было на самом деле, — что налет на коже дитяти был, собственно, не налет, а тончайший мох или мех, наросший на коже. Подсохнув на солнце, он стал отливать серебристой голубизной, что прилично, скажем так, кролику или там шиншилле, но никак не человеческому созданию. Само же дитя, поостыв, сделалось не алым, а просто темным. Тут вездесущие кумушки припомнили, что любой черномазик или черножопик рождается красным и только потом ударяется в шоколад, так что, может, и незачем грешить на нечистую силу. Тем более что девочка была прехорошенькая и так потешно морщила голое личико, плача от холода с крепко прижмуренными глазками!

Поразмыслив, бабки все-таки решили, что не надобно им такового подарочка — ни в одну самую что ни на есть бездетную семью такое не сбудешь. Самое место ему там, откуда пришло — в Сирре или того навроде.

Лизаветиных страннических трудов они на себя не принимали: попросту стали в круг, стиснувшись плечом к плечу и прижав ладони к глазам, пошептали-пошептали — и голубое дитя исчезло, как вовсе не бывало. Будто примерещилась почтенным гражданам и гражданкам Библа эта новая буква, новая руна неведомого алфавита.

Хранители дома

«Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? — ответствуй: месяц.

Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц — ночью».

Козьма Прутков

У любой силы и мощи есть подкладка, полумифическая, полулегендарная. Ее бытие характеризуется как в одно и то же время бесспорное и легендарное, вездесущее и призрачное, обман — и ось, которая проходит через самое сердце феномена.

Все имеет свою оборотную сторону. Сирр считался оборотной стороной Библа. Лунный год — иная сторона года солнечного: календарный промежуток один и тот же, дней фактически одно и то же число, но распределяются они по разным подмножествам. Библиотека может считаться как бы тыльной частью книги; во всяком случае, Дом походил на легендарную Деву-Книгу с точностью до наоборот. В той же мере и Храм был оборотной стороной Дома.

Те, кому привелось видеть обе твердыни, поминали об их вопиющем сходстве на первый взгляд и непредсказуемом различии, которое возникало внутри каждой сопоставляемой пары.

Купол Дома был кругл, как сосуд, купол Храма походил на юную женскую грудь.

Первый отягощал собой пятерик, второй стоял на восьмиграннике, легком, как снежинка тринадцатого лунного месяца.

Купол Храма казался кроной животворящего древа, купол Дома — оплодотворенной чашей.

Внутри Дома был лабиринт пыльных фолиантов; внутри Храма — сплетение чистых идей. Там были коридоры, здесь пролегали кровеносные русла. Там — темнота мониторов, здесь — та звездная россыпь, которая иногда отвечала взгляду Эшу, проглядывая сквозь экранное зеркало.

Книги Дома были замкнуты в себе, в своей тайне. Книги, что толпились на полках и в открытых галереях Храма, смотрели глазами своих переплетов, лицами открытых страниц на увлекательный спектакль бытия, что запечатлевался в них. Они казались подобны людям и, возможно, сами были людьми в одном из перерождений. Актерами, чьи сыгранные роли отделились от них и обрели возможность без конца и на все лады исполнять себя самих, оттачивая свое мастерство. Ролями, что обрели самостоятельное бытие, но однажды почувствовали себя без людей одиноко, как душа без тела, и устремились на поиски того, что может стать их новым исполнителем. Людьми, исчерпавшими игру, превзошедшими учение и стоящими на пороге своего истинного бытия.

И лишь столб света был в обоих местах совершенно такой же. Его искристое мерцание наводило на мысль о песочных часах, где само время пересыпает осколки звезд и планет; о картине Рембрандта, где ниспадающее сияние озаряет Данаю — или, по более редкой версии, жену Гига. Дольное и горнее.

Обитатель Дома, с боязнью следящий за мельтешением пылинок вверх и вниз, не желал и думать о том, чтобы вскарабкаться на луч, как дурак на скользкий ярмарочный столб, в надежде куда-то там попасть. Попал бы он уж точно, да в место, находящееся куда как глубже вымощенного черно-белой плиткой пола.

В Храме никто из его посетителей и обитателей, нередко весьма и весьма на библиотский взгляд странных, не смотрел на луч. Зато по обеим сторонам Ока Света возвышались две великолепные статуи, подобные освятившим зал Братства Зеркала на иной земле. Муж и Жена обратились в гигантских кошек; самец был черным, самка — темно-серой, но на фоне их шкуры виднелись чуть более светлые пятна, похожие на муаровую игру агата или рисунок колышущихся ветвей сикоморы на воде; пятна, изредка слагающиеся в иератический знак. Радужки глаз Мужа были почти белыми, точнее — светло-голубыми, Жены — бархатно-черными. Из широко раскрытых зрачков полыхали четыре — два и два — пучка фосфорно-зеленого с алым света, скрещиваясь внутри Луча. Кот приподнялся на дыбы, пригнув голову к поднятым и изысканно изогнутым передним лапам, Кошка свернулась на широком постаменте в клубок, обмотав бедра хвостом и вытянув перед собой головку на длинной и стройной шее.

Это были друг Маугли по имени Багира и его спутница Киэно; Лев Синая и пламенная тигрица Блейка; Пантера Яростный и Пантера Сладкогласная. Разъединенный символ Тай-Цзи.

Уста обоих, прочерченные едва заметной розовой полосой, были запечатлены в камне и камнем, и все же они беседовали, насыщая воздух своей мысленной речью.

— На твоем месте, Киэно, я бы не радел слишком о малом хвостатом народце, — говорил — или думал — Багира. — Уж они-то свою экологическую нишу на том-еще-свете отыскали: питаются себе книжной информацией и в ус не дуют. Знай множатся и заселяют землю. И вовсю дружат с химерами, которые, как ты знаешь, без труда нас отыщут, если захочется.

— Захват, говоря попросту, отымел место, — с легкой ехидцей ответила кошка. — Стало быть, умываем лапы, сотрясаем пыль с усов…что еще?

— У тебя что — проблемы? — спросил Багира.

— А когда ж их не было?

— Я имею в виду — новые проблемы?

— Дитя. Дитя снова…

— Стучит в сердце и просит о рождении в иной мир, — серьезнее, чем прежде, закончил ее речь Багира.

— Их трое.

— Ну, мы так наводнили своими котятами Библ, что еще трое или еще один — без разницы. И кормилицы им найдутся, и няньки, и те, на кого добрые жители спишут их появление…

— Не так. На сей раз я чувствую человека. Может статься, оборотня.

— Одного со знаком троих. Троих со знаком Одного. Да?

— Кто бы он ни был, кем бы ни явился впервые, Дитяти Пантеры не будет места в Мире Закрытой Библиотеки. Он будет выделяться.

— Янтарь посреди клубков шерсти, — кивнул Кот.

— Менгир в глубине священной рощи, — ответила в лад ему Кошка.

— Голыш рядом с обросшими грубым мохом.

— Да. Если отправить его в Дом, его — или их — сразу убьют. Но если оставить Храму, то нас, чего доброго, вконец обожествят. Ведь некоторые из них удостаиваются нас видеть. Из Хранителей станем богами — вот комедия получится!

— Ну, опасность невелика, — рассудил Кот. — Здешний народ имеет какое-никакое соображение. Атеисты и материалисты, хвостом их в гриву! Только и смысла в том нет никакого. Это же по определению и назначению дитя для Дома. Ну так и отдай его человеку! Такому, что ослабит на время его диковинную природу.

— А! Я даже придумала, как и кому. Есть такая девочка, еще ученица…она умеет с нами общаться, потому что и сама отчасти родом из сна. И есть хорошие люди, которые ее окружают.

— Она согласится?

— Да. Уже согласна, хотя ее не спрашивали.

— Тогда выпускай на волю свое творение, — согласился Багира. — Их, значит, разъединят. А они сумеют найти друг друга?

— То будет лучшая из игр, — улыбнулась Киэно. — Игра, которая сама явится своей целью. Не всё ли равно, чем она завершится?

Она прижмурила свои глаза, притушив их свет, зато внутри круглого сияния, соединившего миры, засверкала цепная гирлянда искр, поплыла кверху, свиваясь в двойную спираль.

Эшу

Я в колыбели спал, а рядом полки были —

Столпотворенье книг, стихов и прозы смесь,

На пепле греческом пуды латинской пыли. —

Я ростом был тогда с большую книгу весь.

Шарль Бодлер

Ребенок Иосии и нежной Син, невзирая на сплетни и передряги, окружающие его появление на свет и дальнейшее там пребывание, благополучно рос, процветал и уплотнял крону. Уточняя подробности, ел, вернее, пил он за троих: папу, с его интеллигентским аппетитом, пропащего братика, а заодно и сестричку. Син ела только за себя. Обладая узким, неразвитым полудетским тазом, она родила сына, этакое веретено без намотанной нити, почти что сама, как говорится, не заметив, но ее груди-пуговки изливали ради него целый поток молока. Оттого и питалась она соответственно: пять-шесть раз на дню, и всё хорошую, плотную пищу, так что никому, даже Анне с ее величавым телосложением, было за нею не угнаться. Знакомая акушерка всё, бывало, причитала, оглядывая юношескую фигурку: бедра узки — как родит? Груди нет — чем выкормит? Анна в ответ лишь отмахивалась: не жиром же детей кормят и не наружностью выраживают, а внутренностью. Сойдет не хуже, чем у прочих. Так и вышло в самом деле.

Имя дитяти, как было принято, отыскали в книгах, соразмерив с его вечной жаждой. Вначале Иосия соблазнился было летописной кличкой Упырь Лихой, поразившей его некоей допотопной экспрессией, но почти тотчас передумал. Его вечной любовью, страстью и привязанностью были латиноамериканские писатели середины двадцатого века, вот он и уговорил Син назвать ребенка Эдшу — в честь насмешливого вудуистского бога перекрестков, базаров, кабаков и иных прочих людных мест, ловкача, пройдохи и лукавца, который уловляет мирных жителей на порогах их домов. Также Эдшу (или, упрощенно, Эшу) соединяет небо, населенное другими богами, и грешную землю на манер порученца, однако по части проказ, беспорядка и издевательств над прочими богами за ним не угнаться ни Гермесу, который в античном мире выступал в той же функции, ни достославной обезьяне, вооруженной тремя корзинами буддийских премудростей, ни пауку Ананси. Иосия кстати узнал, что богу Эшу угодна любая еда, но пьет он только чистую водку-кашасу. И таким же питуном и прожорой, тихим озорником и мудрым пустозвоном, по всем видам, готовился стать его собственный отпрыск.

С самых первых месяцев было также видно, что мальчик-искорка тщится хотя бы собой восполнить ущерб, которую Закария так необдуманно причинил его деревянному братцу. Носик его рос по пословице — «Семерым Бог нес», отродясь не напоминая обыкновенную младенческую пипку, застрявшую между пухлых щечек, и день ото дня становился целеустремленнее. За это в будущем ему суждено было стать мишенью для нескромных намеков и получить ряд обидных прозвищ, самое цветистое из которых, «Румпельшнобель», имело перевранным источником сказки братьев Гримм. Другой ряд дразнилок будет вызван к жизни бурным ростом самого Эшу — он вечно тянулся вверх, забывая расширяться в стороны, как неподрезанная и некультивированная яблонька. Следует упомянуть в ряду прочих почти неизбежные в таких случаях и вполне заурядные «глиста», «белая спирохета» (он становился чем дальше, тем блондинистей) и «корабельная мачта», а также чуть более остроумное «Кум Оглобля из имения «Долгие Вязы». Всеми этими стандартными мальчишескими подколками Эшу нимало не тяготился — среди его сверстников было принято еще и не так обзываться. К тому же в неизбежно следующих после ритуального грязнословия кулачных драках тот, по кому труднее попасть боковым ударом и кто способен в ответ почти без труда и усилия враз поддать под дых своей длинномерной конечностью, быстро завоевывает всеобщее уважение. Труднее было со сверстницами, куда более агрессивными и неуловимыми в языковом плане и пользующимися — причем без малейшего зазрения совести — правом неприкосновенности в плане физическом. Однако, к счастью, сын лунной девушки вырастал таким нескладным, что временами казался даже красив и уж безусловно интересен юным дамам. Вот так то, что напророчил Иосия длинному носику древесного младенца, и в самом деле грозило сбыться для Эшу: девчонки так и вешались на него, начиная с ясель и кончая училищем. В ответ он щедро оделял их казенными пышками с огнедышащим повидлом внутри, с трудом добываемыми из буфета во время перерыва в групповых занятиях, а от слюнявых поцелуйчиков хитро уклонялся.

Вообще-то ни позже с ребятами, ни с самого начала с родителями у Эшу проблем почти не возникало благодаря его интуиции и предусмотрительности. Для тех, кто сам через это прошел и понимает суть дела: воспитание предков — дело хотя и неизбежное, однако такое деликатное и кропотливое, что мало кто из детей с ним справляется в должной мере, не впадая ни в излишнюю грубость, ни в чрезмерную робость. Следует учесть, что начинать его приходится еще до того, как выработана и установлена система первичных сигнальных знаков (гуление и сложение однотипных слогов), пока в распоряжении младенца один лишь крик. На него всегда отзываются — вынуждены отзываться, чтобы не оглохнуть или вконец не спятить. И все-таки невозможно счесть удовлетворительным результатом, когда тебе суют только что выдоенную тобой грудь вместо потребных ныне сухих пеленок и соску-пустышку, когда тебя всерьез обеспокоили кардинальные проблемы бытия и мироздания. Разумеется, в этих реалиях можно было бы отыскать скрытую символику, проникнувшись убеждением, что в окружающем тебя мире существует и некая иная разумная жизнь помимо твоей. Но пока твое существо в недоумении и даже в ужасе: если не сумеешь вовремя договориться с внешними силами — навсегда прилепят ярлык надоеды, капризника и беспочвенного демагога.

Ну а в недалеком будущем кто, кроме тебя самого, сумеет воспрепятствовать тем вечным и нерушимым истинам, которые родители вбивают тебе с колыбели, в одном флаконе с расхожими предрассудками? Берегись: вторые прилипчивы, как инфлуэнца, первые же достаточно умный ребенок без особых усилий и посторонней помощи может извлечь из самой атмосферы эпохи, и они будут куда лучше пригнаны к нему, чем по виду такие же, но заемные.

Эти рассуждения общего порядка, к счастью для Эшу, касались его личных проблем только самым краешком. Поразмыслив, наш грудничок осознал, что родня у него подобралась получше, чем у иного английского лорда: и оба то ли отца, то ли дядюшки, которых он поначалу не обособлял друг от друга, и величественная бабушка, и мать, которую он с трудом отделил от себя самого.

Откуда Эшу знал о лордах и лордстве, объяснять не будем: сказано ради красного словца, не более того. Но родичей он в самом деле чуял великолепно, причем в обход второй сигнальной системы.

Есть некий порог в жизни младенца, когда он, до сей поры превосходно плавающий в океан-море дологического мышления, интуиции и космического сверхсознания, заходит в тесную бухту Слова и Логики, Рассудка и Фактов. Если в тот несчастный день и миг он решит помыслить эту бухту истинным морем и миром, ему суждено забыть о прежнем просторе и былом знании и оттеснить его за порог рождения, отдать пренатальному периоду. Парадокс Мэри Поппинс, как впоследствии называл это явление мудрейший дон Пауло Боргес в честь той, что если не впервые заметила это явление, то, по крайней мере, больше других пыталась с этим бороться, выступая в роли простой детской няньки.

Но вернемся от общих рассуждений к конкретным проблемам детства нашего героя.

Как было сказано, за себя самого он не обижался, хотя и обидеть его было во всех отношениях и направлениях нелегко (кое-что, высказанное на свой счет, он принимал как должное, на остальное давал отпор бескомпромиссный и с ребячьей точки зрения добродушный). Не то было насчет других — родных и близких. Надо сказать, что за Син успела утвердиться неявная слава «сиррской потаскушки», тем более прилипчивая, что явно никак не выражалась и таилась в подполье. Да и причин никаких почти такая слава не имела: что ее семья имеет сиррский корень — это и матери Син никогда не вменялось в вину. Скорее всего, сон о пустынных рыцарях незаметно для Син проник в явь, опрокинулся в прошлое и прежде бывшее, как иногда бывает со снами людей ее породы.

В общем, как-то местные хулиганистые подростки вдвое старше, чем Эшу, и гораздо более простодушные и откровенные, чем их родители, окружили его и вздумали на самый разный манер величать его маму — большей частью даже не имея в виду ничего конкретного и лишь соблюдая освященный веками ритуал, но раза два-три впав в самую что ни на есть конкретику. Эшу разозлился, может быть, впервые в своей жизни (ругань он понял не по смыслу, а исходя скорее из пафоса), и наподдал им со всей своей ребячьей силы, да так, что они остались лежать, где упали. Свидетелей, по счастью, не было, однако Иосия, который просекал всё касающееся его отпрыска, куда четче Син, явился незамедлительно.

— Ты за что их так-то? — спросил он, стараясь быть спокойным.

— За маму, — хмуро ответил мальчик. — Они знали, что я малек, и думали разве что синяками отделаться.

— Зря думали. Теперь уж вообще ни о чем не подумают. Они, похоже, насовсем умерли. Ты ведь не этого хотел?

— Разве люди тоже умирают?

— Что значит — тоже?

— Как лошади, собаки, кошки и мышиный народ.

— А ты как думал!

— Я думал — нет. Я думал, у их родов есть одна малая жизнь, у людей из рода бабы Ани — одна большая, а у тебя и прочих людей Библа — обе сразу, и они перепутаны. Мне кажется, я им большого вреда не причинил, но, если хочешь, верну их малую жизнь на место, пока она не заблудилась в отрыве от большой.

— Верни, сделай милость, а то их папы — мамы гневаться на нас будут!

Эшу чуть нахмурился, поглядев на бездыханные тела, и вдруг они пошевельнулись.

— Вот. Ты доволен? Теперь они про меня забудут, но стороной будут обходить.

Иосия так и не смог понять, что же произошло на самом деле: взаправду ли было и само событие, и следующий ему разговор. Син, услышав их версию, сказала тогда сыну:

— Учись соразмерять свой ответ с причиной. А за меня не вступайся, слова — пустое. Часто люди сами не верят в то, что сказали.

С самого нежного возраста книги окружали мальчика со всех сторон. Его детство протекало по большей части в гараже, по меньшей — в конюшне; в рюшечно-оборочный рай кирпичного дома мальчик возвращался только ради того, чтобы без помех выспаться. Гаражную надстройку также не спешил наводнить своей личностью: вначале просто захаживал, пытаясь понять покойного родича. Общался с книжным миром хотя и охотно, да на свой личный манер. Получив в наследство от Закарии умение понимать древесные нужды и дар устно сочинять стихи и класть их на мелодию, часто незатейливую, но запоминающуюся с первого раза и навсегда, юный Эшу иногда пытался сотворить из обрезков сосны или каштана некий иероглиф, звучащий в уме и душе той же песней. Кое-кто из-за его упорного стихоплетства и — одновременно — нежелания изводить на вирши бумагу считал, что и теткино безумие проросло в нем, но бабка Ани была другого мнения.

— Сиррская кровь сказывается, — вздыхала она с гордостью и неким недоумением. — С виду ни мужик, ни баба, бледный, что росток бульбы из погреба, а ведь прорезается нечто наше, истинное!

В этих словах сквозило и восхищение, и разочарование: ведь гены, должны были бы, перескочив через поколение, сложиться в копию бабки — отпрыска, дерзкого на язык и мощного телом, а он вылился весь в изящную и хрупкую матушку, только что в глазу хитрецы побольше.

В отроческие годы Эшу получил прозвище «Игрока в долгий ящик» и, в качестве смягченной вариации, звание «Рыцарь Неспешного Образа» — вовсе не из-за тайного желания близлежащих коллег и сотоварищей исподтишка угробить его словом, но благодаря фатальному неумению быстро справляться с каким бы то ни было делом. Книгами он зачитывался, играми заигрывался, в экран гипнотически вперялся, к любому ручному мастерству прилипал намертво, будто клеем «Момент» его намазали. А ведь известно, что все истинные книжники, букинисты, переплетчики и прочие ремесленники своей исходной продукции потреблять не должны! Впрочем, примиряло с ним то, что, наконец, отлепившись, Эшу разделывался с любым поручением прямо-таки молниеносно (добавим, как все убежденные лодыри на свете).

Став юнцом, Эшу, как примерный сын, пошел по стопам своих родителей в библиотечный колледж — это, кстати, давало возможность не платить за обучение лет с двенадцати, когда начиналась профориентация, а потом сулило неопределенной величины отсрочку от армии. Да и трудно было бы такому человеку, как Эшу, разминуться с миром бумаги и литер, родным с младенческих ногтей.

Хотя чтец он был отроду запойный, пьяницей считался умеренным и в студенческих компаниях сим не побеждал. О таких закоренелых трезвенниках было кстати сложено присловье: «Знает толк не в выпивке, но в опьянении, не в вине, но в его аромате». Ибо как владел книгой без начетничества, так и пьян бывал Эшу без окаменелого свинства, и восхищался женщинами во всю силу души, но без похоти. Дамы уважали в нем кавалера всех женщин, которые существовали на свете, в том числе и особенно — ушедших, как прошлогодние снега, и самым целомудренным бабником на свете, а мужчины с долей презрения считали евнухом либо прохладным буддистом. Последнее происходило еще и из того, что он не был бородат; да и в более зрелом возрасте этот исконно мужской атрибут не доставлял ему обычного мужского беспокойства.

Вот зато к еде он, в полном соответствии со своим именем, был куда более привязан и временами склонен, как мастино наполетано, к меланхолии и бабусиным жареным пирожкам, которыми оделял собравшихся вокруг него так же щедро, как, бывало, пышками. Насчет упомянутых кулинарных изделий народ, правда, сплетничал, что они с палой кониной, но последнее было совершеннейшей чепухой. Еще был Эшу склонен посмеяться в компании ближайших сокурсников, но даже их сбивало с толку то, что шутил он с совершенно замогильным выражением лица, а когда все-таки улыбался, верхняя губа чуть нависала в двух местах над нижней, как бы прикрывая чехлом непомерно крупные клыки.

Был ли он скрытен от природы или такую зарубку оставила на нем двойная смерть дяди и тетки, о которой ему, правда, почти не рассказывали, но которую он мог легко почуять, — непонятно. Син подозревала именно в этом корень его необыкновенной внешней покладистости и внутреннего упрямства. В самом деле, та голубиная кротость, с которой он приучился сносить любые, даже деперсонализированные издевки и подкалывания («Соразмеряй силы», постоянно слышал он внутри себя материнский голос), казалась обманчива. Заставляя предположить в Эшу этакий наив и недалекость, она не скрывала и того, что в глубине души он был искушен, как змей. Шуточки о его сексуальной «голубизне» (смотри также досужие рассуждения на темы «Голубая Книга» и «Голуби и ястребы») временами появлялись, но отпадали, как листва осенью. Догадывались, что Эшу попросту был патологически высоконравственной особью, ибо мораль исходила из юнца непроизвольно, неуемно и естественно, как чих при простуде или стремление почесать где чешется, и была почти так же заразительна. Его непреодолимо позывало к деланию добра, и ближнее окружение постепенно становилось почти таким же.

Было в Эшу и кое-что помимо высоколобости и высоконравственности.

Иосия всегда мечтал сотворить из сына библеца экстра-класса. И в самом деле: страсть к чтению, поулегшись или, скорее, залегши на дно, сменилась умной любовью к машинам, под которыми в Библе понимали сверхнавороченные компьютеры и только их, ибо одни лишь они, с их бесконечностью виртуальных миров, открывающихся сидящему за ними, заслуживали такого имени. Боги из машины не то же ли, что боги-машины? Губка для написанного и запечатленного — про него сослуживцы Иосии поговаривали, что он способен скачать в себя зараз всю Библиотеку, — Эшу и в самом деле подсознательно того хотел. Рожденный в мире культа Бумаги и в мир самодовлеющего Текста, еще ребенком Эшу был не чистой доской, как думал Декарт, и не открытой книгой, как полагал некто Каверин, а Книгой Голубиной, что исписана от веку тайными письменами и до поры не дает себя прочесть, как о том повествовал некий поэт-мистик, особенно любимый покойным Закарией.

Да, в самом деле: хотя и Анна, и Син, и — от них — Иосия знали, что Эшу по своей сиррской природе умеет жить в своих снах и даже управлять ими, он однажды напугал всех троих. Просто, будучи уже на пороге двенадцати, но пока еще школяром, а не студентом, исчез как-то поздним вечером из комнатушки, которая была его спальней, и вернулся домой (да не в комнатку, откуда началось его духовное путешествие, а на галерку отцова гаража) ровно через трое суток. По его словам, он увидел огромную книгу вышиной до неба, Голубиную (вот откуда наше сравнение) или Голубую; так назвала она себя сама на неслышимом языке. Переплет ее был из звенящей бронзы и как бы охватывал небесную лазурь, будучи сам ею оправлен. Он открылся и впустил в себя мальчика. О дальнейшем Эшу говорил смутно либо совсем отказывался. Вот и разберись — то ли лунатик, то ли вдохновенный врун, то ли Сирр был не только в его сердце, но и в плоти. Так что приходилось его домашним ничего не замечать, никому не выдавать и принимать все чудеса, что роились вокруг мальчика, позже — отрока, в качестве неизбежных издержек взросления.

Вот еще одно — снова про Книгу, эту или другую…

Уже пятилетним Иосия брал Эшу с собой в Дом по специальному допуску, дабы приобщить и дать проникнуться. Словом, воспитать в духе. Так и братец его Закария некогда подымал по ступеням крошку Син, хотя входили они через главную арку, а не сквозь противоположную, более похожую на пролом в крепостной стене. Мальчик, задирая голову, прочел по слогам — шрифт был мудреный даже для умеющего читать, весь хитросплетенный, как дорогое кружево:

— «Рукописи не горят». Рукописи — это книги?

— Почти что. Их первоисточник. Человек извлекает рукопись из себя, из своего тела, как паук паутину, оттого в древние времена паук был у нас покровителем не столько ткачества, сколько книжного делания. Каждая рукопись рождается в одном экземпляре, как сердце, мозг или печень, а если ее копирует или переписывает начисто близкий автору человек, то в двух, будто легкие, руки и ноги. А потом ее тиражируют, и книг становится куда как много: волосы на голове. И все, кто хочет, могут ее прочесть.

— А что главнее — рукопись или книга?

— Хм. Без рукописи нет книги, а без книги рукопись нема и безвестна. Ты об этом думаешь?

— Баба Ани говорит, что рукопись — разговор по вертикали, а книга — по горизонтали.

— Это для тебя больно мудрено. Скажем так: настоящая рукопись, которая делается по вдохновению, — она живая, непричесанная, потому что торопится схватить и удержать явленную истину. Есть притча о поэте, который увидел во сне поэму о погибшем райском дворце, всю целиком, а когда проснулся и успел записать малую ее часть, ему помешал неумный посетитель. Но то, что он успел закрепить на бумаге, было несравнимо ни с чем, более того: могло заново породить весь дворец. Ну а книга — малый бриллиант, который сотворили из огромного алмаза, распилив его на части и обточив.

Сказав так, Иосия порадовался было, что они двое зашли в Дом с тыла, но дотошное дитя уже кое-что вспомнило. Эшу сказал:

— Есть еще четыре входа, главнее, чем этот, и над маминым написано: «Книга — источник знаний». А над тем, что рядом: «Всем лучшим в себе я обязан книге». Какая это книга?

Его папаша не стал поправлять цитату от беды подальше («источник всякой премудрости», было высечено в камне, мудрость же — источник всяческой печали). Только ответил:

— Любая, только бы она хорошо передавала свою рукопись.

Он думал таким образом замкнуть круг беседы и выйти из него невредимым, но Эшу снова спросил:

— А много таких книг? Я слышал, что до изобретения станка рукописи без конца переписывали, это называлось «рукописные книги», и они изменялись от переписчика к переписчику, делаясь хоть немного, да разными. А типографская книга во всем тираже одинаковая, ее меняют только ради нее самой, чтобы опечаток не было. Что лучше?

Иосия на сей раз хотел было отмахнуться — недосуг, мол, дело без меня стоит, зайдем-ка внутрь поскорее, но учительская жилка в нем опять восторжествовала, тем более внутри, как известно, с такой свободой не поговоришь, и его стало нести уже напропалую:

— Видишь ли, книги бывают не только рукописные и типографские, а самые разные, иногда вовсе невероятные. Из пластинок слоновой кости и пальмовых листьев, похожие на веер; склеенные из камыша, разрезанного на тонкие полоски и свернутого в свиток. На коре, на тряпье и на коже. Высеченные в камне и нацарапанные на влажной глине. Книги в виде горшка с кратким охранным орнаментом внутри и книги — скалы, что трубят о кровавых охотах и победах. Стелы с каноном Будды и храмы древних майя, сплошь одетые точнейшим в мире календарем. Как будто человек, изобретя письмо, старался одеть им и заковать в него всю свою вселенную! Но вот изобрели деревянный и свинцовый штамп, и под него уже годилось не все; только бумага самого лучшего сорта. Только человек и тут не унялся. Стал издавать стихи ин октаво, судебные кодексы ин фолио, подносные издания для начальства — величиной с хорошее блюдо. Украшал текст заставками и миниатюрами, окаймлял цепью орнаментов. Изобретал шрифты. Словом, пошел вглубь, когда его не пустили вширь. Мы-то сего богатства, с нашими сканерами, и не ощущаем. Все равно, что сахар через стекло лизать, как сказал один шляхтич своей даме, когда она пригласила его на ужин в кругу своих родичей…

Тут он спохватился, что малый не поймет намека и что вообще слишком уж вольный затеялся разговор. Но Эшу как раз воткнулся в возникшую паузу:

— Так в Доме есть все, что когда-то написали на земле?

— Многое — да. Но нельзя же весь зримый мир сюда затащить, хоть кое-кто на славу постарался! — вырвалось у бедного Иосии.

— А я хотел… Папа, а есть такая книга, которая вмещает все книги на свете?

— Ну ты и спрашиваешь. Один древнеримский король хотел, чтобы у его народа была одна голова… Нету такой книги. Но вот что говорят — существует у нас в Доме на самом секретном положении Золотая Книга. Переплетные корки у нее и в самом деле золотые, а не позолоченные, бумага шелковая, старинной арабской работы, и вложена она для пущей и вящей сохранности в огромную глыбу лучшего горного хрусталя, или кварца, который еще называют оптическим, оттого что внутри него все двоится. А может быть, там простое стекло, только непробиваемое для пуль. Подвешена та книга за углы на четырех золотых же цепях, цепи соединены пятой цепью, куда длиннее, и уходит та цепь в самую вышину, под купол, где теряется в потоке света. И вот от того неведомого света, от обманного хрусталя, от всей этой игры и мерцания никому не дано увидеть, какова та Книга снаружи, не говоря уж о том, что в ней внутри. И идет неведомо и ненарушимо из Книги благодать истинного знания, обновляя все сущее.

Иосия говорил что в голову взбредет, абы красноречивей было и непонятнее и чтобы дитя с того убаюкалось. Но упрямца никакой угомон не брал.

— Ты сам ее видел? Эту книгу, — спросил Эшу потрясенно.

— Нет, в чужой сон забрался, — проворчал Иосия, жалея о своей откровенности и о том, что, борясь с нею, наплел неведомо что.

— Она, наверное, на небе, — продолжал мальчик, — а здесь только кажет себя. То есть показывается. А цепь обе их соединяет, книгу и ее близняшку. Только не как перемычка — песочные часы, а по-другому. Небо ведь — испод земли, а земля — крыша неба, хотя чаще говорят и наоборот. Тьма — другая сторона света, а свет — лучшая оправа тьмы. Вот обе чаши песочных часов и перепутались.

— Откуда ты такое взял, пуговица?

— Да из того своего сна, куда и ты по нечаянности попал, — усмехнулся Эшу.

Ох, непрост был мальчик и непростым вырастал. Даже телом стал он в зрелости силен и гибок, вопреки воздыханиям бабки Анны. Видать, не одна материна баня была ему причиной, сплетничали дамы, что постарше и несокрушимей; и даже не то, что Син, грешница, страсть как любила обкуриваться в баньке ароматным дымом с верху до самого низу, да обкуриваться, уж наверное, не для старой бздюхи, своего муженька, а для молодого; а в самом этом молодце. Солнце пустыни, скажите! Пантера сиррских предгорий!

И звали Эшу за глаза, а потом и прямо в них, — сыном Пантеры, полулегендарного сиррского вождя и — как и все жители Сирра — поэта, что было по форме даже лестно. Уже в юности он прочел, что в одной из самых страшных битв Фридриха Второго погиб предок великого поэта и драматурга фон Кляйста, сам недурной поэт. Это навело Эшу на неожиданные сопоставления. У Кляйста — потомка последняя и лучшая пьеса была о курфюрсте и принце, своеобразных двойниках, телесном и духовном: полководце и поэте. Фридрих Великий и его духовное отражение, принц Гомбургский, слыли поэтами боя. Так и сам Эшу, если не физический (уж слишком вольное допущение!), то духовный родич Шамса, мог назвать себя поэтом книжного ремесла.

Лишь холодный ум его был отдан «железу», страстное же сердце — потаенным книгам, их многообразию и завершенности каждой из них, вмещающей в себя весь мир со всеми деревьями, горами, морями, звездами городами — и всеми прочими книгами. Он разыскивал их в пыльных лабиринтах запретной части библиотеки, отыскивая шифры в машине и путешествуя по виртуальным коридорам. Он коллекционировал малейшие упоминания о них и знал эти описания лучше, чем сами книги. Он читал о буквицах, плавно разворачивающихся в миниатюры, о всепроникающих, оплетающих текст орнаментах кельтского звериного стиля, давшего диковинный русский побег; о горделивом византийском минускуле и стройном каролингском письме; о виноградных усиках арабской вязи, лукаво прокравшейся на обвод ризы православного первосвященника любовным стихом. О вековечном стремлении делателей книг сотворить из каждой целостное триединство текста, переплета и иллюстраций. Эшу, наконец, понял, почему сложное ремесло украшения книги картинками называлось иллюминацией: украсить книгу цветами и образами значило для средневекового мастера внести в нее животворный свет. Он пил этот свет, как вино, и лучшее вино, которое он пил, было родом из книги.

Но нигде и никогда не встречал он предания о книге, заточенной в каменную радугу, как меч короля Артура или лучшего из его рыцарей, Галахада.

Так шло учение и проходило студенчество. И вот, наконец, одряхлевший Иосия в последний раз довел Эшу до порога Дома и передал, как эстафетную палочку, господину Пауло Боргесу, бывшему университетскому «дону» и нынешнему директору.

Боргес, или Учение Слепой Белки

«Почетней быть твердимым наизусть

И списываться тайно и украдкой,

При жизни быть не книгой, а тетрадкой».

М. Волошин

Пауло Боргес, слепой директор Дома Книги, стал первым начальством и вторым после Иосии учителем молодого Эшу. Ослеп он, уже став главой Дома; возможно, от чрезмерно частого соприкосновения с виртуальной реальностью, создаваемой всеми зараз миниатюрными считчиками книг, но, пожалуй, и от того, что еще с детства книги слишком часто заменяли ему иную пищу.

В зрячей юности он всласть побродил по лабиринтам энциклопедий, спиралям свитков и листам кодексов, отразился во всех зеркалах черных мониторов, куда попадали считываемые ползучими сканерами книги — и был за это в зрелости наказан. О сладкая вина! Впрочем, главной виной было общение не с зеркалами, а с бумажной продукцией, что происходило в полутьме и тайне — ибо хрупкие по природе книги крайне редко должны были подпадать под листание и прочтение.

Фамилия его, так удивительно совпадавшая с названием известнейшего книжного шрифта, казалась псевдонимом или попросту им была. Никто не помнил этого в точности, равно как и его возраста: директор был предвечно стар. Сколько его знали, он всегда был таким: худощавый, со втянутыми внутрь щеками (зубы у него остались только на переднем фронте, а заказать себе протез все не удосуживался), легкий на ногу, он, с его всегдашней хрупкой грацией, казался неким странным насекомым — кузнечиком или комаром, — залетевшим в высокий книжный зал с темными ступенями стеллажей, по которым он буквально порхал. Стало быть, отсутствие зрения ему не мешало? Должно быть, так: туда, где работали внутри книг сканеры размером с муравья, внешнего света все равно почти не доносилось, и ущербность Боргеса оттого не получала своего обыкновенного смысла.

А, может статься, он ориентировался по запаху и звуку — шелестению папирусов, густому шороху и аромату пергаментов, резкому запаху пыльной и пухлой старинной целлюлозы… рокоту свитков, намотанных на деревянный каток…

Да и его чуткие, зрячие пальцы сами работали как сканер…

Жил он не по общему библиотечному правилу — долгу скупого хранителя древностей; жаль только, что читатели, коих он жаждал, были к тому времени пораспуганы. Выдавая редкому ценителю на руки свиток, походил он на купца, что с гордостью предъявляет тароватому покупателю свернутую в рулон вечность.

Один из воителей на незримом фронте Любви…

Иосия, препоручив ему отпрыска, мирно и как-то незаметно скончался прямо в своем гаражном кабинете — наверное, было ему одиноко без брата. Так Син, подобно Анне, суждено было пережить всех своих библских мужчин. (В том, как это сказано здесь, видится дурное пророчество, затрагивающее и третьего мужчину; но погодите.)

Наш Эшу, номинально числясь младшим секретарем директора, начал, как и его мать, с вытирания пыли и перекладывания третьесортных бумаг. В местах, подобных Дому, пыль осаждается поистине культурным слоем, и на ней пышно возрастают — добро бы беллетристические феномены! — нет, документы входящие, исходящие и строго для внутреннего пользования. Циркуляры циркулируют внутри системы библиотечного учреждения, как кровь на схеме гениального несчастливца Сервета, инструкции и квитанции плывут бурливыми ручейками, каталожные карточки и формуляры сыплются, как содержимое песочных часов, и весь этот могучий железный поток служит ко благу и имени твоему, о книга, разыскиваемая, заказываемая, покупаемая и передаваемая в благоговеющие руки. Служили делу книги руки, в основном, женские. Вопреки старинным уложениям, женщин в Доме становилось все больше: хотя пыль и излучение грозили им невозможностью детопроизводства и даже секса, однако близость к информации сулила очевидную власть.

Поэтому сказал своему молодому помощнику старый дон:

— Вот и отлично, что ты мужчина: будем на пару отражать фемининный натиск.

— Книга — запомни это — всегда больше того, что о ней воображают, — говорил позже дон Пауло. — Некто сказал, что она бессмысленна как ценность независимо от содержания, но и выхолощенное, вылущенное из нее содержание почему-то не перестает быть Книгой и Текстом. Помни об этом всякий раз, когда будешь перетряхивать бумажную ветошь и рухлядь и протирать подсобное железо.

— Рухлядью, мягкой рухлядью раньше назывались меха, драгоценное достояние предков, — отзывался Эшу.

— Ты понял.

Тут юноша попытался было ухватиться за идею Книги с большой буквы, чтобы спросить о ее персонификации, однако Боргес то ли не знал такой притчи, то ли притворился, что не знает. Кстати, сам Иосия, когда еще обретался в Доме, стягивавшем в узел всю жизнь государства, служил под началом старика и мог бы набраться от него историй, а то и внушить ему свои выдумки.

Сам Боргес умел самым неудобь сказуемым и твердокаменным истинам приделывать крылья бабочки…

— Почему мы пользуемся только настоящими книгами, а не электронными — железо ведь прочнее бумаги и кожи? — спрашивал Эшу. — Второе считается дурным тоном, я знаю.

— Считается, что книжки — экраны вредны из-за излучения, ну да и не книги вовсе, потому что многооборотны, — неохотно объяснял дон Пауло. — Кстати, ты знаешь, в каком литературном произведении впервые появляется похожая книга?

— У Гофмана, в «Выборе невесты».

И он цитировал отрывок:

— «Видите, при помощи книги, найденной в ларчике, — сказал золотых дел мастер, — вы приобрели целую богатую и полную библиотеку, подобной которой ни у кого нет… Ведь всякий раз как вы вытащите из кармана эту чудесную книжку, она окажется именно тем сочинением, какое в данную минуту вы хотели прочитать». Много позже один русский фантаст придумал похожую книжку из нетленной бумаги, и управлялась она мыслью…

— А если бы такая книга была у нас — и пожелать из нее Золотую Книгу?

— Взорвется от неимоверных усилий. Но вот, скажем, Дитя из Ларца может стать главной Книгой. Помнишь «Махабхарату»?

Увидев на обложке старинного постмодернистского романа репродукцию Брейгеля — старшего, дон Пауло опять-таки философствовал:

— Вавилонская башня, то бишь зиккурат, получается, если вывернуть наизнанку ступенчатую фигуру типа нашей библиотеки или — не к ночи будь сказано — Дантова Ада. (Молла Насреддин, кстати, дал замечательный рецепт изготовления минаретов: выройте колодец и выверните его наизнанку.) Но, пожалуй, и не обязательно выворачивать: небо на самом деле внутри нас, только большинству на пути туда приходится прорываться через ночь и ад.

— «И тогда аккурат получился зиккурат, — декламировал Эшу с ходу сочиненный стишок. — Значит, то, что я ищу, может быть только в самой глубине.

— Ты умелец и творец стихов и фантазий. Я буду звать тебя Талиесин, Серебряная Прядь, что отчасти созвучно с именем твоей матери, или Talesman, что, правда, означает «талисман», но созвучно со словом «рассказыватель историй».

Пока же Эшу был только слушатель и восприниматель историй — а также следил за пожароопасностью (самая легкая работа: все горючее было пропитано специальными составами, всё электрическое заземлено).

Еще поучал Боргес:

— Истинная книга всегда подобна иконе, человеку, мечу, зеркалу. Что такое икона? Первоначалие ее даже не Фаюм с его погребальными портретами, а Новое Царство Древнего Египта: достоверность и наглядность очевидного в пику поверхностной манифестации, псевдо- и квазидостоверности картин нового европейского времени. Истинность взамен реальности, одетая в сложнейшее переплетение символов. Новодельную икону прикладывают к старой, чтобы впитать способность к чудотворению. Как восточная миниатюра приложена к книге и тексту, одновременно вырастая из него и задавая ему алгоритм развития, так и икона — с точки зрения богослужения это прикладная вещь, мостик, направленный одним концом ко храму, другим к человеку. Мост и перешеек. Знаешь, один древний поэт, знавший толк и в иконе, и в миниатюре, видел в нарисованном женском лике — и сквозь него — символы райского сада, но сам хотел стать персидской миниатюрой, догадавшись, что по своей природе она уже вписана в высшую реальность.

— Так же и Пхурбу, огромный клинок, «мать мечей» с гневным ликом на рукояти, хранится в самом потаенном из тибетских монастырей и передает свою силу, истребляющую демонов, множеству малых мечей и кинжалов. Они все подобны человеку, — продолжал он.

— О зеркале существует рассказ, как состязались китайские и индийские живописцы, кто из них искуснее: они перегородили огромный зал непроницаемой занавесью и работали каждые на своей половине. Китайцы изощрялись в мастерстве; индийцы же одели стену зеркалами и полировали ее до тех пор, пока она не стала способна воспринять прекрасное во всей его чистоте и глубине. Понимаешь? Не добавить к плоти, а изменить природу души человека.

— Я слушал, что стену не следует перегружать образами, — ответил Эшу. — И чистый лист. И поверхность клинка. И пустоту молчания.

— Да, и говорят еще, что создание любых образов, помимо отраженных в самом чистом зеркале, есть идолопоклонство, несмотря на действенность метода и наличие благого результата.

— Разве это не ересь и не дерзость? — удивился Эшу.

— Конечно. Я ведь сказал «говорят».

Дон Пауло знал лучше иных, что связывает реальный Библ с истинным и непостижимым Сирром. Эпитеты не назывались в разговоре — это также была ересь.

— Жители Сирра так же мало способны прочесть наши книги, как мы — зачерпнуть в горсть их тумана. Ты ведь видел, как самым ранним утром, когда еще не встало солнце, сквозь радужную мглу просвечивает розовато-золотое и голубовато-белое? И на закате нечто отделяется от горизонта и плывет навстречу раскаленному, как кусок железа, солнцу, точно перистые облака? Нас обступает Сирр, а мы его поистине не видим. Похоже на известный парадокс теории относительности: с разных сторон стекла, разделяющего стороны и времена, каждый из смотрящих через эту стену наблюдателей воспринимает другого этаким кунктатором… Так же Библ и Сирр не видят и не проникают один в другого. Оба в равной мере чудны, чудесны и чудовищны, Лишь между зарей и ночью, на грани света и тьмы, обыденного и невероятного робко возникает соприкосновение миров. Так шелк надставляют холстиной…

— Да, о чтении книг. Однажды Дом получил от семьи, которая эмигрировала в Сирр (в основной массе через трубу крематория или типа того) богослужебные книги, которые увязали в стопки и сложили в дальнее хранилище, да так и не прикасались к ним Бог знает сколько времени. Я знал, что из Сирра не принято, скажем так, возвращаться, но, будучи тогда в самом начале моего директорства, как только мог препятствовал научному изучению наследства. Температура и влажность в укрытии были в норме, можешь не сомневаться — автоматика! Ну вот, а однажды на мое имя оттуда пришел запрос. Что там да как там, и нельзя ли те книги получить или выменять, ибо памятные и намоленные. Я что, я администратор по сути своей, но всегда считал, что нехорошо держать и тем более присваивать то, насчет чего есть сомнение, что чужое. Молод, не заслужен — что с меня взять? Но вот главное и авторитетное женское собрание Дома твердо решило — по причине врожденной дислексии противника спорного имущества не отдавать. Что попало, значит, то пропало. Молитесь на что-нибудь другое, значит, а мы это изучать будем.

Спор достиг высших и даже высочайших уровней. Там решили было обменять здешнее на такие же сиррские копии, но низы стали устраивать вокруг Дома баррикады, кордоны и манифестации, взывать к нашей библиотской гордости и тому подобное. Гордость властей оказалась того же замеса, и каким-то сложным образом решили с дистанционным, так сказать, отказом погодить, а сначала принять делегацию. Представляешь?

Он ехал впереди своих людей верхом на коне по имени Зингаро, жеребец был караковый, а кожаный доспех всадника был вороной, и блестели на нем цепи и пластины, косые молнии и нагрудный диск из стали с темной гравировкой. Куртка спускалась до бедер, обтяжные сапоги закрывали колено. Всадник был молод, смугл не по-здешнему, и черноволос; распущенные волосы крутыми завитками падали ему на спину, а на ветру развевались, как пиратское знамя. Щегольские усы сплетались с острой и такой же щегольской бородкой. Карие глаза смотрели на толпу гордо и будто бы с жалостью. Видишь, как хорошо, что я стоял в переднем ряду, а не дожидался его в Доме вместе со всеми прочими?

Имя ему было двойное: Карабас-Барнабас. Я так думаю, ненастоящее, истинные сиррские имена непроизносимы. Первое имя означает маркиза из стихов, который царил над ручьями, чащобами, диким вереском и каплями росы на траве; о нем писал тот поэт, который, помнишь, хотел стать иллюстрацией к персидской газели. Второе имя, я так думаю, он взял в честь Варнавы, спутника святого Павла, моего, кстати, тезки.

На высокой луке его седла ехала — что поражало — огромная, серая с проседью, крыса, с хвостом, заплетенным в косу, и крашенными пурпурной кошенилью когтями на совсем человеческих ручках с длинными розоватыми пальцами. Время от времени она перебиралась на плечо хозяину и оглядывала людей с не меньшим высокомерием, чем он, ничего и никого здесь не боясь, как не страшились никого и ничего черные всадники Сирра.

— Почему они могли бояться — в Библе их могли убить? — со сладким ужасом спросил Эшу.

— Такого я бы не сказал, потому что не знаю. Ужас без благоговения часто порождает опрометчивые и бессмысленные поступки. Но с тем, кто не ведает страха, нельзя сделать ничего скверного, ничего, что бы он счел злым для себя, потому что для него все земные дела стоят вровень друг с другом.

— Значит, когда им отказали…

— Им было как бы всё равно, никто не изменился в лице и не поступился ни своей гордостью, ни своей учтивостью. Видишь ли, мой друг, они дали нам шанс проявить благородство, то, что они считали благородным, а что никто этим шансом не воспользовался — наша забота и печаль. Но только именно с той поры сиррцы стали забирать наших невест. Как говорит поэт, женщина есть книга между книг; наверное, именно потому ее сочли достойным возмещением пропавшего достояния. Да и книга подобна во всем женщине: обе они — начало мира и предвестник его конца.

Все прочие беседы служили также чести Книги. Дом понимался доном Пауло как некий кокон, вытканный из сокровенной сущности бога-героя, как соты из теплого золотистого воска, который пчела пропускает сквозь свое дрожащее тельце, как та цитадель и крепость из паутины, что упоминал Китс. «В последнее время мне кажется, что каждый может, подобно пауку, выткать изнутри, из самого себя, свою незримую цитадель», цитировал Боргес по памяти.

И читал по скрепленным в корешке обрывкам: «Текст, слово, — это воссоздание мира. Первоначальный миф был синкретичен, образ был равен вещи, а вещь — слову; много позже осталась одна идея, которая словом не была, но к слову стремилась, как к недосягаемому пределу; мир стал распадаться и расходиться, идея воплотилась в Книгу, которая строится на образах, то есть тех же идеях, и способна охватить их цепью, уловить в их сеть весь познаваемый мир. Всё продолжающаяся расчлененность мира лишь отчасти преодолевается метафорическими связями, которые уподобляют всё всему. На стадии Книги мир, радиально расширяющийся от мифа-слова-вещи, связывается образностью по окружностям, по дугам… Понимание этого, синтез и схождение расхождения будет в конечном счете означать схлопывание зримого мира и крушение иллюзии».

— Темно что-то, — ответил Эшу.

— Это означает, что когда Книга заключит в себе и осмыслит весь дольный мир, он перестанет стремиться от центра и остановится, а остановившись, сожмется в ничто — или во всё. И тогда Библ сменится Сирром, который уже теперь просвечивает через него, как свет сквозь драную рогожу.

— Мы, библиотекари, живем в самом сердце мира Книги, — продолжал дон Пауло. — Так паук сидит в центре паутины, следя за дрожанием нитей. Так стая летучих мышей соединена вязью своих неслышимых другими голосов. Так пчела…

— Но пчела не способна создать ничего, кроме однообразия сот, — сказал тут Эшу. — Я помню, у одного писателя я встретил образ бесконечной библиотеки, состоящей из таких сот, в которой может встретиться все, что было и будет написано, и его звали почти так же, как вас, дон Пауло.

Это остроумное замечание выскочило из него как бы между делом; в этот миг он внезапно постиг чистую топографию своей библиотеки — радиально-круговую, но не регулярную, а скорее похожую на извилистые пути Дома Секиры, также описанную упомянутым Борхесом. Однако был там и свой личный алгоритм, неописуемый, но ощущаемый, так же, как регулярность форм немецкого неправильного глагола: лингвистическим нюхом.

Рассказы дона Пауло связывали судьбу книги с судьбой человечества.

Среди книг, говорил он, существуют диковины. Иные пережили чумной год, оставшись в живых после того, как умерли все их чтецы. Иные, по слухам, превратились в ведьм, и их допрашивали калеными щипцами, оставляя на крепких пергаментных страницах отметины как бы дьявольского когтя, а то и сжигали вместе с еретиками, их почитавшими и прочитавшими. Их травили кислотами и держали над раскаленными парами ради извлечения из них тайных записей. Приковывали цепями к скамьям читальных залов и запирали на висячий замок переплеты, сделанные из прекраснейшего дерева и драгоценного металла. Но самыми удивительными считались тексты, которые, наподобие тибетских песчаных картин, рисовались пером и кистью в течение лет и со всем тщанием и вдохновением — лишь затем, чтобы некто в единое мгновение пустил их по ветру. Так лекарь, бывало, сжигал бумажку с написанной им же абракадаброй, чтобы дать больному как лекарство растворенный в воде пепел.

— Значит, есть книги, которые страдают, и бывают такие, которые служат исцелению мира, — сказал Эшу.

— Вот почему мы в Доме ничего не уничтожаем и бережем книги от всего, что может им угрожать, хотя это значит — не говорить с ними, не разгибать переплет, не листать страницы и содержать их как зверей в заповеднике. Я-то до них дотрагиваюсь, так сказать, злоупотребляю служебным положением, потому что иначе как мне их ощутить?

— А вы могли бы так найти Золотую Книгу, если бы она была? Ее же только видно насквозь — а запаха, наверное, нет.

— Хрусталь. А. Да, конечно. (К тому времени Эшу не однажды рассказал ему свою любимую притчу.) Знаешь, не очень-то я сей сказочке верю. Или, скорее, дело обстоит так: никто эту пракнигу найти не может в принципе, но все ищут, таясь друг от друга, и эти безнадежные поиски «держат» нашу библиотеку, как поиски Грааля держали средневековое рыцарство и весь тогдашний уклад. Конечно, это касается самых умных из нас.

— Может быть, мы просто не там ищем? — спросил Эшу. — Если, как вы говорите, вообще этим занимаемся. Не самой Книги нет, а просто ее обиталище находится в каком-то ином месте? Не снаружи, а внутри?

— Хм. Вот послушай лучше Хайдеггера, был такой философ: «Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты — хранители этого жилища… Всякое слово с момента своего рождения и до самой смерти участвует в самых рискованные приключениях…» Ибо человек создает язык и в нем пребывает. Язык кристаллизуется в текст — человек окружен и защищен этим текстом. Все, что реализуется в его бытии, однажды было записано. Само прочтение книги есть его жизнь, его авантюра и эскапада».

— Ибо говорится еще: «Читать — не понимать, недоумевать. Текст, который я не понимаю, дает мне понять мое непонимание, высмеивает мои предрассудки. Текст читает читателя, и, кажется, ему весело».

— Здорово! Кто это написал?

— Некто Мерлин.

— Тот самый? Великий?

— Нет, другой, но тоже волшебник.

— Если книга создается, чтобы изменить тебя, а главный шедевр любого писателя — его читатель, как говаривал некто по имени Набок-Мурза, то чтобы найти Книгу, надо стать ею, — ответил Эшу.

Мысль о Книге постепенно порабощала его.

А дон Пауло делал его свободным, выправляя и исправляя стихийную тягу Эшу к любому печатному тексту. Если Иосия в свое время приучил своего сына относиться к изображенному на бумаге и к процессу его раскрытия и толкования как к святыне, директор эту святыню уничижал и ниспровергал, как буддийский учитель — Будду и патриархов. Учил устанавливать градацию внутри писаного царства и отличать, как говорится, инструкцию к мясорубке от жития святого, но не абсолютизировать ничего.

Дон Пауло играл роль мудреца, Эшу был простаком; вернее, не столько был, сколько притворялся, считая в душе последнее наивыгоднейшей позицией для ученика.

— Как говаривал Галилей: «..Философия написана в величественной книге, которая постоянно открыта нашему взору, но понять ее может лишь тот, кто сначала научится постигать ее язык и толковать знаки которыми она написана», — цитировал наизусть дон Пауло.

— Он имел в виду природу. Иначе говоря, изначально Книга равновелика тварному миру, — отвечал Эшу. — Но как понять ее, если она более прочих книг, которые суть всего лишь ее оттиски, склонна нас дурачить? Что делать, если ее знаки противоречат очевидности?

— Плюнуть на очевидность и послать ее куда подальше. Помни, слово и вообще любой знак возникает лишь тогда, когда уже нет самой вещи. Стремясь поймать отпечатки вещей, разве не учил твой возлюбленный Набоков: «Настоящую литературу не стоит глотать залпом, как снадобье, полезное для сердца или ума, этого «желудка» души. Литературу надо принимать мелкими дозами, раздробив, раскрошив, размолов, — тогда вы почувствуете ее сладостное благоухание в глубине ладоней; ее нужно разгрызать, в наслаждением перекатывать во рту — тогда и только тогда вы оцените по достоинству ее редкостный аромат, и раздробленные, размельченные частицы вновь соединятся в вашем сознании и обретут красоту целого, к которому вы подмешали чуточку собственной крови».

— Здорово: гурманство, неотделимое от жертвенности.

— Конечно. Недаром еще индийцы считали рассказ искупительной жертвой, жрецом, богом и освобождением.

— А что именно слепляет ваша кровь, дон Пауло?

— Дай подумать. Пожалуй, роман-пастиш, роман-центон, который раньше считался пародийным жанром. Сплошная цитата и конструктор из блоков. Но ведь любой роман таков: писатель строит его из заимствований, неважно, откуда они взяты: из жизни или ее отражений. Поэзия, как сказано, вся — одна великолепная цитата. И хороший роман тоже. Лишь бы кровь, а значит — душа были и в самом деле твоими собственными. И душа того, кто читает и тем самым превращается в соавтора.

— Книга во мне или я в книге? Дом держит в себе Книгу или Книга — Дом?

— И то, и другое, вопреки логике. Ибо что такое логика, как не «жалкий участок земли, на котором мы, жалкие собственники, обыкновенно сажаем лишь «овощи» предрасудков. А вечные книги — ни почва, ни овощи; струи они; и они подмывают устои, рвут буквы и строки страниц, выбивая фонтанами и унося через окна: в безмерность Космоса». Это слова одного русского, Белого Поэта.

— Небезопасное основание и непрочный фундамент. Лучше было бы строить наш Дом на песке, — сказал Эшу. В веселой панике он на миг ощутил, что место его работы хранит тонны нитроглицерина, буйное ведьмовство на тонкой привязи, неуемный огонь, пылающий в хрупком алебастровом сосуде.

— А что такое истина?

— Покажи мне человека, который бы ответил на этот вопрос: даже пророк Иегошуа на это промолчал. Один физик говорил, правда, что противоположностью верного утверждения является неверное утверждение, но противоположностью глубокой истины — другая глубокая истина. Вот тебе если не ключ, то информация к размышлению. И вот метафора: мы рождаемся слепыми внутри темной и захламленной комнаты — своего подсознания, а, может быть, и вообще своего я. Вещи в ней — символы, отражения наших внутренних проблем и воплощения нашего несовершенства, — продолжал Боргес. — Психоаналитики с некоторым трудом убирают сами камни преткновения. Только какая радость незрячему жить в пустой квартире? Святые составили свод правил, которым надлежит следовать, если не хочешь разбиться в кровь, натыкаясь на эту дребедень. Но ведь куда лучше просто открыть окно и увидеть все в ясном свете!

— До окна тоже надо добраться. В чужих правилах это предусмотрено?

— Ну, по-моему, нет ни одного стоящего руководства по поводу того, как отыскать Бога.

— Или найти в себе свой свет. Самому стать светом.

— Хорошая идея. А для начала, сын мой, помедитируй на те пылинки, что вечно крутятся в том столбе света, что насквозь протыкает компьютерный зал сверху донизу. И желательно — с пылесосом в руках. Кстати, волне адекватный образ того, о чем мы сейчас говорили.

Дон Пауло говорил о комнате еще и так:

— Столб света соединяет дом с Чертогом. Здесь — Дом. Там, откуда истекает живое вещество луча — обиталище прекраснейших вещей; допустим, как раз там обитает Золотая Книга. Чертог открывается словом, которое есть в любом из людей, этаким — по аналогии — золотым ключиком. Но даже самые умные из нас попадают в Чертог с черного хода и воруют чепуху, которая подвернется под руку. Самое смешное, что воруют у себя же.

— Так, может быть, нашему дураку стоит ломиться через парадное? — сказал Эшу.

Тогда сказал дон Пауло:

— Чтобы взять в руки Золотую Скрижаль, надо самому сделаться хотя бы ординарной книгой. Ведь, знаешь, Книга всегда больше, чем о ней воображают. Человек, подчиняющийся установлениям Книги, воплощающий их хотя б слепо, делает себя ее Буквой и Знаком, через него начинает идти в мир ее сила, ее алгоритм. Но это — так мало: через него должен идти свет! Либо люди должны соединиться в церковь, либо человек должен стать сам собой, вселенским бытием. Книга ведь — не ряд телеграфных строчек, а единство, хитро и неразрывно сплетенное. Вред книг в том, что они диктуют культурные стереотипы. Но и польза тоже. Аруд, свод порождающих моделей классического арабского стихосложения, и Мабиногион, собрание священных Главных Тем кельтского поэта, подобны мощному стволу дерева, который держит цветущие и привольно шумящие ветви. Читай с разбором. Ищи среди многих книг ту, что уже сама взялась читать тебя, которая, стоит тебе войти в нее, сама проникает тебе в плоть, преобразуя ее, становится тобой и растет в тебе, поднимая тебя на свою высоту. Врачует душу и тело, как взыскуемый красный порошок алхимиков.

MIXTURA VERBORUM, по словам дона Пауло, было девизом древних собирателей книг: излечение словом. Увы, продолжал он, ныне никто в Библе не способен заразиться книгой: да и где те книги, которые несут в себе благой вирус? Изида спрыснула Озириса мертвой водой, и он остался бесплоден.

И еще говорил дон Пауло:

— Искать счастья и прибытка в ближней жизни — наполнять ветром дырявый мешок. Единственное достояние человека, которое он может переправить через порог Чертога — он сам. На этой земле реально существуют только две вещи — ты и твой путь. Остальное либо иллюзия, либо производное от тебя и пути.

— Не покупайся на чужое восхищение, — продолжал он, — это сети, узы и путы. Сам их расставляй. Но будь искренен. Будь любезен с чужими и ищи своих. Прежде беседы почувствуй запах мысли, аромат чувства, исходящий от будущего собеседника: это куда надежней логики и магии слов. Помни: разум мира — безумие перед Богом, поэтому ищи друзей не разумом, а своим неразумием. Бойся полного совпадения взглядов — это по меньшей мере не плодотворно, а чаще всего — ложь, которая выдает себя мелочью, каплей, крошечным диссонансом. Если вы расходитесь во взглядах и тем не менее понравились друг другу — значит, вам даровано богатство. Но не пытайтесь замазать такие расхождения, что вам обоим неприятны, и сделать вид, что их нет: изнутри они способны разъесть любую дружбу.

О Боргес, Борджиа — сладчайший отравитель юношеских разумов!

Все другие люди уходили из жизни Эшу. Дон Пауло не ушел — его попросту съели.

Когда, по просьбе коллектива, состоящего, как говорилось, по преимуществу из дам, Боргеса уволили по собственному желанию, приложив к нему уйму почетных и похвальных грамот, персональную пенсию и очень милую казенную квартирку, тот же коллектив радостно выбрал из своей среды нового директора и его заместителя: разумеется, обеих — женского пола.

«Я подумаю об этом завтра утром, — сказал себе Эшу наподобие Скарлетт О'Хара, когда узнал, что его учитель бросил все дары Данаид и скоропостижно уехал из города (да, кажется. И вообще из Библа). — А сейчас я войду в сон, и дай-то мне благополучно переправиться на тот берег. Подушка моя тяжела моими и чужими снами…Благоприятен брод через великую реку…»

Сирр. Взгляд со стороны Библа

В мире Библиотеки постоянно велись дискуссии о том, было ли слово Сирр самоназванием или его придумали древние библиоты. Паронимическая аттракция, сиречь народная этимология, уверенно сближала его с сомнительными словами, обозначающими тайну (сирр) в языке убийц-асасинов, легендарное государство ереси, Сирию, иначе Ассирию, и не менее легендарного вавилонского зверя сирруфа, описанного, в частности, писателем Пелевиным. Тогда как их собственное имя, Библ, напоминало обо всем хорошем: о городе, породившем как письменность современного типа, так и всеобщую грамотность, о книгах и их хранилищах, о святынях национальной религии и прочем. Эти ученые споры были занятием приятным, слов нет, однако настоящей пользы от них не ожидалось.

Как Храм Больших Кошек был оборотной стороной Дома-Библиотеки с его хаосом и переплетением зал, комнат, тупиков, коридоров и туннелей, как книга с ее концепцией открытости и жаждой прочтения и углубления смыслов изначально противостоит библиотеке с ее стремлением собрать, сохранить, прибрать и оградить, так и Сирр, чем бы он ни был, связывался с Библом священным законом Орла и Решки.

Можно сказать и так: в Библе холили и лелеяли внешнюю, «переплетную» сторону текста, в Сирре — внутреннюю: невидимый скелет, особенное построение, костяк, заставляющий автора одевать его, подобно историческому антропологу, в единственно пригодную словесную плоть.

Употребление обоих ключевых понятий зараз (чаши колышущихся весов, канат, который перетягивают две равносильные команды) вытаскивало из ученой головы любого образованного библеца ряд антитез:

Шамбала и Агартхи,

Египет и Халдея,

Логос и Хаос,

разум и интуиция,

мораль и инстинкт,

ученость и варварство,

связь и разделение,

Symbolus и Diabolus.

Два полярных и поляризующихся названия казались Эшу названиями двух мифических племен, наподобие тех колен Израилевых — от начетчика Иуды и поэта Вениамина — которые остались и расплодились на земле, когда прочие колена растворились в безгласной пустыне. Или походили они на Ицхака и Измаила, сводных братьев, попеременно изгнанников и родоначальников, домоседов и странников, что от веку спорят о первородстве.

Связь между Библом и Сирром была нерасторжима до отчаяния. Библ был щепкой в глазу Сирра, Сирр — бельмом на глазу Библа (или наоборот, как пожелаете). Библ — пятно на солнце, Сирр — тень на Луне.

Истинное имя Сирра для каждого коренного библийца было — Страх. Страх каждую весну стоял над пограничными селениями зеленым туманом возрожденных рощ, обступал границы бурным цветением крокусов, тюльпанов и маков. Сизый туман, тонкий лиловатый пар над лощинами, теплая морось на полях, снег на горных пиках, что сторожат или скрывают границу, пышные бороды лишайников и подушки мхов в подземельях — все это был Сирр. Он дерзко прорывался через тусклое небо золотом и синью миража, обводил утренние холмы рыжим сиянием пожара, вечерние — пурпуром жреческой мантии. Нависал сверху, теснил со всех сторон. Воздух и то по временам пахнул Сирром. Сирр владел пространством и временем, сменой времен года, мыслями и снами — всем тем, что нельзя ощупать руками, измерить метром и раскроить ножницами.

Небо Библа — и то, бывало, казалось гигантским камуфляжем.

Но это все была лирика и ненаучная фантастика.

По непроверенным, однако достоверным данным, любые подземные ходы, туннели сабвея, даже водопровод и канализация, не говоря уж о простецких переходах через улицу, где прятались от полиции скромные туземные торговцы, — все они были вотчиной Сирра. А ведь от библской чугунной жары только и спасения было — забраться куда поглубже, фешенебельные здания и те соединялись под землей широкими проходами, облицованными мрамором. Хочешь не хочешь, а рискуй по семь раз на дню. Страх и ужас становились прямой атмосферой существования, обступали со всех фронтов. При таком положении вещей спастись от них можно было единственным образом: притупить до фатализма. А в жизни с постоянной оглядкой на неизбежное зло, надо сказать, есть и некая уютность, как от сквозняка вблизи камина, заставляющего тесней прижиматься к истоку уюта и домашности.

Да, едва не забыли: Сирр и невест себе воровал, как и подобает прямому наследнику колена Вениаминова. Вообще-то всех пропавших без вести огульно списывали на беспокойного соседа.

…Весной и летом вокруг страны Библ веют песчаные бури, зимой снежные полотнища спускаются с небес, не доходя до земли, как полярное сияние, в осеннее междувременье оседает на всем едкая морось, что родит грибы и плесень — это также Сирр, но, может быть, библская реакция на его неотступность.

Сирр — это иная погода. Свет солнца над самим Библом приятно сумеречный из-за пелены, что ткется небесным сводом; но над зеркалом горных льдов и соляных озер пустыни он слепит глаза и убивает разум.

Туч в Библе не бывает: они наступают с Сирра, но по дороге роняют влагу в пески, ждущие с отверстым ртом. Дожди тоже суть Сирр. И снежинки тоже — не звезды с шестью или восемью концами (восемь и шесть — числа Сирра, тогда как Библ владеет цифрой пять), а сухая жесткая крупа. Библейская манна, шутят здесь. Ибо лишь от нее скудно родит земля Библа.

Мало что родит почва Библа, мало что на себе удерживает, и такие вольнодумцы, каким был Закария, говорят, что сие от утери главного стержня жизни, оттого что вынута кость и высосана кровь бытия и запечатана в сосуды, а потому ничто в этой стране не может стоять крепко и теряет свою плоть и кровь.

В Сирр можно попасть и по добру. Можно уйти через горные перевалы и пустыни — так поступают библские изгои. Ведет их, однако, не сама земная дорога, но смертельный риск, которому они подвергаются. Но для этого, в общем, и не нужны материальные знаки вроде гор, барханов и туннелей. Ибо можно уйти вместе с крылатой музыкой или со стихами — оттого им и не доверяют в Библе, — в ярости танца, в опьянении, во сне или «малой смерти» под влиянием самого безобидного из тутошних наркотиков. Про «большую смерть» никто не знает. Но никак не удается никому уйти в Сирр через книги: здешние библиотеки для того, может быть, и созданы, чтобы лишить печатный текст его силы и возгласить приоритет разумной культурности перед диким и дикарским бесовством.

Сирр — обитель демонов, может быть, прекраснейших. Иначе как можно, пусть поневоле, но признать их власть! Говорилось в пословице: «Что лучше — гроза в небе или вулкан под ногами?» Сирр был ими обоими.

Ввозилось в Библ из Сирра многое. Напротив, женщины были практически единственной статьей сиррского экспорта. С какой такой радости Сирр был так лаком до библиотских дев? То, что говорилось по этому поводу, лежало в области догадок. Может быть, сирриты завидовали самодостаточности, силе и властности библских женщин, всеконечно и бесконечно желая их укротить для примера и в поучение своим собственным женщинам, по слухам — безропотным своим служанкам? Последних, опять-таки может быть, насчитывалось по доброй дюжине на одного кормильца и держали их исключительно для-ради приплода — на мясо. Впрочем, было — с куда большей степенью достоверности — замечено, что сиррийцы берут для себя исключительно юных девственниц с традиционным для Библа книжно-библиотечным образованием, причем не всегда самых красивых и фигуристых. По непроверенным слухам, в самом Сирре их, прежде чем продать замуж, доращивали до совершенно умопомрачительной прелести и устраивали нечто уж совсем фантастическое с мозгом и нервно-психической системой. При этих словах раньше кивали обыкновенно на полоумную Лиз, хотя она уж никак «с той стороны» не приходила, в отличие от более чем нормальной Анны, и помешалась как раз на местной почве. Годы спустя таким же путем поминали Син, только сие отчего-то не прижилось.

Стремление мужчин Сирра обеспечить себе приток свежей крови порождал непрерывные брачные войны, однако велись они вяло: как говорилось, перечить Сирру — все равно, что воду толочь в ступе. Вода же, как говорится в священном «Пути следования», будучи стихией слабой, принимает форму любого сосуда, без числа растворяет в себе иные материи, однако просачивается через все щели, а если воспрепятствовать ей в этом, — рвет любые препоны. Так и тут: пробовали перевозить слушательниц книжных курсов под землей или над нею — настигали, пытались давать библиотекаршам мужскую охрану — обесточивали. Да и охрана сама по себе напоминала троих в одной лодке — волка, козу и капусту, — а еще более козла, пущенного в огород, и медведя, забредшего в малинник. Охраняемое имущество вовсю подвергалось усушке и утруске. Утешительно было одно: кодла в униформе была все-таки своя, родная, от нее хоть подержанный товар, траченный молью бархат, но оставался, А подлые сиррийцы брали все целиком, да еще высшего сорта: несверленый жемчуг, не нанизанный на нитку, куниц-первогодок, лебедушек, которых еще никто не подстрелил в самый глаз.

Библ, или Взгляд со стороны Сирра

«Дай таким волю, они сохранят роскошные библиотеки с древними фолиантами, но запретят печатание новых книг».

Грэм Грин

«Библиотекарь с благосклонностью относился к чтению в целом, но читатели действовали ему на нервы. Было нечто кощунственное в том, как они брали книги с полок и изнашивали слова своим чтением. Ему нравились люди, которые любили и уважали книги, и самое лучшее проявление этих чувств, по мнению библиотекаря, — это оставить книги на полках, где им и предназначено находиться самой природой».

Терри Пратчетт

«Брат библиотекарь, цель жизни которого состояла в сбережении и сохранении книг, смысл существования видел в том, что книги должны находиться на вечном хранении. Использование их было делом вторичным, и его надо было избегать, поскольку оно угрожало их вечному существованию».

Уолтер Миллер. Страсти по Лейбовицу

Библ — земля небольшая и мало примечательная. Как говорится, страна ограниченного благоденствия. Ни ярких цветов, ни грациозных трав, ни стройных древес, ни даже сколько-нибудь значительной архитектуры: кроме Дома, разумеется. Очертания Купола множились в округлых сизоватых холмах, иссеченных полосками серых бетонных дорог и бывших речных русел, и в застиранном, чуть тронутом синькой куполе неба, нависающего надо всем этим. А внутри все было пыльное, тусклое, искореженное, как саксаул; краски осмеливались проявиться только весной — да и то как будто украдкой. Солнце, что стояло над Библом по все дни, и то было какое-то хмурое, не бело-голубое, а желтовато-серное.

И так же, как кладбище — естественное продолжение города, пустыня была естественным следствием Дома Книги.

Страна Библ имела не физические, а скорее метафизические параметры — в качестве грубого и плотного воплощения (или уплощения) неких идей особенного рода. Как в известном романе «Пушкинский дом» центральная часть Библа, тоже Дом, но с прописной буквы, обозначает миф о литературе в самом «зажеванном» виде — как о естественном замещении житейской, социальной, философской и в какой-то мере научной практики. Поскольку великая литература великого народа (А как же иначе, если мы говорим о Библе!) духовна, соборна и питаема истиной, постольку она являет собой некий абсолютный смысл, смысл вообще, свет и святость в принципе, животворную энергию Истины. Книга в Библе — вещь идеальная, закрытая, законченная, авторитет ее безусловен. Читателя не лишают творчества, мы можем отнестись к читаемым книгам сколь угодно творчески, но наше творчество будет оцениваться по отношению к их готовому, состоявшемуся и уже произошедшему смыслу.

Любой Дом — образ мыслящего человека, подобно тому, как древний собор был образом человека молящегося, распростертого плашмя, чья голова есть купол, а шпиль — молитва.

Но поскольку литература в Библе подменяет своей идеальностью поиск истинного человека в себе, ее Дом с пятью входами превращается в глиняного Голема с пятью дырками в стратегических местах, соответствующих дыханию, слуху, еде, выделению и совокуплению; и каждое из таких мест украшено соответствующей этикеткой, именно:

«Книга — источник всяческой премудрости».

«Всем лучшим в себе я обязан Книге».

«Книга — это наше всё!»

«Рукописи не горят».

«А чтобы зло пресечь — собрать все книги и стеречь».

В последнем изречении чувствовалось нечто недосказанное, некая цитата из классика, искаженная временем.

Дом Книги — предел, еже не прейдеши. Абсолют, средоточие и сердце. Хранилище готовых, устоявшихся, законсервированных смыслов: отсюда и живучесть легенд о Горном Хрустале, в котором запечатлена — в который запечатана — Книга Книг.

Купол Дома был виден с одинаковой ясностью со всех концов страны, он довлел над пространством и временем, мыслями и мольбами, людьми и природой. Он нагружал собой подземные этажи, где хранились оригиналы, ложась на мощные дуги перекрытий, на путаницу разноуровневых коридоров. Вместо шпиля его венчала некая воронка, означающая символическое поглощение информации. В самом деле, внутренность Купола представляла собой гигантский компьютерный зал, в отличие от подземелий, очень простой, регулярный и однородный по архитектуре. Своды были рассчитаны на прямое попадание самого страшного из вымерших за последнее столетие вооружений, которое слыло фатально деструктивным и почти абсолютным. (Узкую брешь этого «почти» закрывала отсроченная на долгое время генетическая смерть, заложенная в генах пораженного люда.)

А еще Купол походил на расплющенную грудь с круглым соском — создавался образ трудолюбивой матери-кормилицы; на широкую телом и узкую в горлышке вазу — лаконичный сосуд мудрости, куда многое входит, но немногое может выйти вон.

Скептики сплетничали, что горловина Купола более всего похож на рот, вытянутый трубочкой, который всасывает в себя нечто неосязаемо густое — очевидно, млеко мудрости. О великий центр сохранения и поглощения информации!

В отсеках, расходящихся от центра секторами, перегородки между которыми, естественно, не доходя до высоченного потолка и обрываясь на высоте двух человеческих ростов, находились большие жидкокристаллические мониторы, поставленные в семь рядов. Иногда среди них встречались и более современные: объемное изображение подавалось на мгновенно возникающую стену из брызг. Но этот кинематографический эффект, в общем, не оправдывал себя в отношении книг, по природе своей плоских и плоскостных.

Картина складывалась потрясающая, однако в общем и целом вполне реалистическая — если бы не широкий столб света, соединяющий пустой центр зала с горловиной, но явно изливающийся не оттуда. Даже в редкие здесь пасмурные дни он был по-прежнему золотист и плотен, и пылинки в нем искрились, как слюда в авантюрине. Но что было еще более странным — этот столб не исчезал, когда на потускневшем бронированном стекле светового колодца ради безопасности стягивали стальную диафрагму.

Пытались сюда, в центр, поместить что-либо из аппаратуры, но всякий раз дело не залаживалось, да и боязно вроде становилось. Поэтому ни один из огромных цветных принтеров, или печатных планшетов, даже близко от столба не стоял. Помещались они, числом два-три, в секторах, и информация на них шла со всех экранов в порядке очереди.

Удивительный свет, играя на полированных плитах пола, попадал на экраны мониторов и поглощался их чернотой, казалось, без остатка. А за экранами последнего ряда, намертво впаянными в стену, тянулись коридоры, по которым проходили провода, те жилы, по которым микросканеры качали информацию, добытую из книг, подобно трудолюбивым пчелам, хлопотливым муравьям и прочим персонажам старых басен. Однако знатоки считали, что сканеры дают рецепт блюда, не позволяя оценить его вкус.

Книги хранились в высоких ступенчатых шкафах с антресолью, отягощали собой многоярусные полки с променадами и создавали внутри сети проходов свою особую структуру. Эта бесконечная протяженность, где с любого выступа свисали бороды пыли и паутины, из каждого тупика тянуло гнилью и плесенью, от каждого ряда намертво стиснутых книг — сухим электричеством и мышами, а по сводам блуждали тусклые огоньки, — была местом, куда не хаживал уборщик с ведром, шваброй и запасом моющих средств, потому что действиям библиотечного сотрудника подвластна лишь культурная зона, но не мифологическая.

Книги постепенно ограждались от читателя, и уже во времена Иосии и Закарии стали доступны лишь самые обиходные. Лишь темные экраны выворачивали содержание прочих на жаждущего заказчика и алчущего поклонника. Таких поклонников было не так уж и много. То же касалось перепечатанных книг, даже если они и представляли собой абсолютную копию того же формата и тех же красок: те же знатоки находили, что в процессе репринта от книг отлетала некая мистическая аура, исчезал аромат. Впрочем, копии служили отнюдь не чтению, но высокой цели сохранности фондов. Поэтому рядовой сотрудник Дома вполне мог за всю жизнь не держать в руках даже и клочка бумаги, испещренной знаками. К книгам, пришедшим в негодность (а происходило такое крайне редко благодаря оптимальным условиям их хранения), получали доступ люди особой касты, которых прочие, прикрепленные к чистой работе, слегка презирали. В мире суперэлектроники, сверхчувствительной к книжной пыли, уборщики были париями и парасхитами, потрошителями трупов и мумификаторами. И вправду: пыль от древних манускриптов, старинных инкунабул, пухлых кодексов и свитков, обвитых вокруг колонн слоновой кости и черного дерева, — самая въедливая в мире, ее флюиды проникают сквозь кожу и легкие и поселяются в самом сердце. И в мозгу: про достопамятных братьев и дона Пауло с некоторой даже брезгливостью говорили, что к концу жизни они тихо помешались на книгах. Тем более, стихи писали…

Сочинение стихов не было в стране Библ вовсе запретным, однако неблагонадежным и клеймилось всякими штампами: от невинной графомании до прямого кощунства. Существовали классические образцы, которые считались непревзойденными, они строили и объясняли библиотский мир так изысканно и в тоже время достоверно и непротиворечиво, что для иных зовов, гласов и толкований просто не оставалось места. А поскольку все известные поэты были прозаиками, прозаики же — поэтами, запреты и ограничения, которые налагались на поэзию, автоматически продлевались в сторону любой самостоятельной письменной деятельности. Собственно, для себя творить не возбранялось, а вот прочитать семье и друзьям, а тем более возгласить с какого-либо из государственных лобных мест, протиражировать и тем более запихнуть в стальное чрево Вселенской Цифровой Машины — это грозило карой, неопределенной, но оттого еще более грозной.

Незыблемые прелести книг — о, это были крепостные стены, скалы и рифы, коралл вокруг благодатной океанской заводи.

А как же Эшу? Он ведь был поэт и наследник поэтов? Непонятно почему, однако ему позволяли соединять несколько ремесел во взрывоопасную смесь. Впрочем, стихов он не цитировал, а если и доводилось, то списывал на малоизвестных мэтров. Контакты его с книжными копиями и даже с оригиналами устраивали начальство: он числился работником не культуры, а простой гигиены. Ну а тому, кто убирается в большом зале, не возбраняется и проверять те машины, которые он оберегает от воздействий, к примеру, оглаживать экран перчаткой или тыкать пальцем в клавиатуру. (По большей части мониторов уже шарились без клавиатуры и мыши, просто пальцами, но Эшу, да и не только он, любил старину.) И что беды, если он время от времени добирается своей шваброй до первоисточника пыльных заражений? Так что пока все шло хорошо: Дон Пауло его оберегал, рядовые библиотечные дамы любили за незыблемую кавалерственность.

Библ, или История женской особливости

«От черного хлеба и верной жены

Мы бледною немочью заражены…»

Э. Багрицкий

Не одному лишь книжному делу и книжной философии учил до своего выбытия дон Пауло своего юного ученика и не об одних только библиотечных делах слагал он мифы и поэмы. Он задумывался еще и над тем, всегда ли женщины Библа были тем, чем были, и исконна ли их главенствующая роль в библском, библейском и библиотечном мироздании. И, задумываясь, собирал и излагал соратнику по мужской части древние предания, старые сказания, новые творения и по их поводу свои соображения. Ибо, как говорилось и передавалось из уст в уста (в том числе долгим поцелуем), и от уст к уху (почтительно приклоненному к молвящим губам), потому что никакая бумага не выдерживала и ни одни цензор не пропускал…

…издревле любовные союзы в Библе бывали трех родов, так любовно описанных Платоном в диалоге «Пир», и находились в устойчивом равновесии. Всем, в любое время и в любом месте, находилось развлечение по душе и склонности, и земля отнюдь не тяготилась этим роением, ибо лишь одна треть таких союзов была перспективна в смысле потомства: между мужчиной и женщиной. Именно ее имело смысл припечатывать законом и увенчивать браком; но уж зато и женская плодовитость в таких союзах была на уровне, и мужская сила не давала осечки.

В давние времена жизнь была проста, связи и развязки необременительны, закон же пребывал в зачаточном состоянии. Когда же общество развилось и супруги смогли найти себе более интересные и поглощающие занятия, чем охота, собирательство, пахота и упасание стад, рождаемость слегка пошатнулась, но осталась стоять. (И немудрено: жена-гончар — не помощник в мужниной кузне, источник жара у них разный.) Дифференциация рукоделий и ремесел повела к изобилию продукта, которое никак не было склонно приостанавливаться; изобилие вело к миру и спокойствию, спокойствие — к слабости. Людей было много, но отыскать человека стало труднее. Оборотной стороной изобилия явилось то, что всегда приносят с собой крысы: чума и государственность.

Чума урезала население, государство во всеоружии жреческой догмы узрело в первой кару за грехи второго. Был спешно издан целый букет декретов против безнравственности, к которой были причислены однополые и кратковременные союзы, а также развод в разнополых, освященных авторитетами всякого рода и давших (или могущих дать) плод. Бесплодные пары пока еще могли разойтись в разные стороны, хотя доказательства бесплодия требовались lj до крайности очевидные. Плод и его право на существование были объявлены святыней и защищались всей мощью закона.

Поначалу рождаемость (особенно среди младенцев мужского пола) взбурлила и волной взмыла вверх. Хотя кое-кто угадывал в этом обычную реакцию на конец эпидемии и начало закона, сие событие внушило людям оптимизм в отношении мудрого руководства и уверенность в будущем человечества.

Дальнейшие события показали неоправданность таких взглядов. Ибо природа, как бы опомнившись и не желая отныне переносить бремя слепых и бездумных рождений, заново перетасовала карты. Вновь испробовала болезни, неурожаи, стихийные бедствия — напрасно: кроликов уже ничто не брало. Они развили науку и промышленность, они находили применение всем рукам и наполнение всем ртам.

Тогда природа устроила так, что конкретный результат в виде младенца стала приносить едва ли треть натуральных, освященных и узаконенных брачных союзов. Блудодеи же всякого рода могли резвиться без каких-либо серьезных последствий: можно предположить, что накал чувств выжигал из лона все, что там укоренялось, как вредное, так и полезное. Возможно также, что дети в бюрократическом государстве заводились от кропила или от штампика в паспорте.

Женщины, продолжал дон Пауло, и тут исхитрились и извернулись. Все-таки они тоже природные создания в большей мере, чем мы. Когда мужчины в своей массе делаются бессильны телом и целомудренны умом, их жены используют возможность отпочковать от себя другую женщину на полную катушку, что мы и наблюдаем. Ибо властность женщин происходит не из того места, что у мужчин.

— Учти, мой Эшу, — говорил Боргес, — что кары, налагаемые природой за муравьиный инстинкт, особенно когда он овладевает высокоразвитой популяцией, вообще суровы. Дурная генетика лишь окольно связана с плохой экологией. О стихийных бедствиях часто говорят, что «земля не держит людского роду», и бывают правы; моровое поветрие никогда не уходит от нас далеко и ждет, пока человек оступится. Есть более человеческая, так сказать, кара — войны, которые происходят не от экономики, не из политики, а от тесноты, действующей вначале на психику. В войне чудовищно проявляет себя сила необходимая и даже разумная, которая взрывается как бы для того, чтобы раздвинуть стены. Ибо ни мир, ни природа — не грех и не грязь, как бы ни были удивительны их повеления. (Ох, не люблю карающих слов!) Напротив, нельзя быть в ладу с Богом, порвав гармоничную связь с природой и не уравновесив общество. Природа и жизнь — вечный круговорот смертей и рождений, увядания и обновления; а Бог — это стрела. Вращение и полет: из этих векторов сложено движение человеческого рода к совершенству, могущее длиться сколь угодно долго, спиралью расширяющееся в бесконечность.

Человек уподобляется животному не в яростном следовании инстинктам (ибо слепой животный инстинкт лишь замена зрячей, человеческой по преимуществу, интуиции) — но в своем стремлении размножиться во что бы то ни стало. Вопреки именно своей животности.

Ведь животным он уподобляет себя как презренный дилетант. Зверь размножается в равной степени целеустремленно и слепо, рационально и бездумно. На его инстинкт наложены мощные регуляторы, не дающие себя взломать. Косный по своей сути, инстинкт все же куда более тонок, чем рассудок homo — пока-не-sapiens`а. Самка зверя зачинает в наилучшее время весеннего бурления соков и носит в себе оплодотворенную клетку, которая дрейфует в маточных водах, подобно кораблику убаюкивая в себе дремлющую жизнь. Так длится до тех пор, пока не настанет лучший час для вынашивания плода: стойкое тепло и изобилие корма. Тогда дитя пристает к берегу и укрепляется на нем, как ракушка, чтобы вызреть в надлежащую пору. Время человеческого плода — жесткое, непреложное время, подобное часовому механизму, спущенному курку, зажженному бикфордову шнуру. Время зверя — гибкое, подобное времени запечатленного текста. Первое — рок, второе- свобода. Первое — закон, второе — благодать.

В святом деле размножения человек идет напролом, ощущая это как свою волю, не осознавая того, что это кара. Он следует данным извне предписаниям — религии, морали, бытия — не ощущая своих внутренних побуждений. На него давит вся необратимость рока.

— А при чем тут женщина? — спросил Эшу.

— Кто зачинает, носит и слагает ношу, как не женщина? — ответил дон Пауло вопросом на вопрос. — Если она не хочет быть муравьиной царицей, то поневоле делает из себя рабочую пчелу. У здешних рабочих пчелок тоже есть иерархия и борьба за более высокое место в ней. И все-таки истинная и пренебрегаемая роль женщины — быть царицей смертей и рождений.

— Дом — создание рабочих самок?

— Но не с самого начала. Работницы способны только лепить соты и заполнять их медом и воском, — Пауло хотел добавить нечто для полноты сравнения, но вдруг слегка изменил предмет беседы:

— Знаешь, как возникли первые бумажные фабрики? Они назывались бумажные мельницы, вот именно. Ставили их среди леса и на берегу большой воды, чтобы толочь и промывать массу, которая должна была стать книгой. А книга, будучи создана, должна была обновлять и возрождать мир, принесенный ей в жертву. Такой дом должен был быть духом и сердцем лесов и рощ, луговых просторов, речных пойм, заросших тростником, чистых ручьев; словом — всего самого лучшего на свете. Не стоит говорить тебе, как все это было извращено. Библ — бесплодная земля, в которой книги суть семена новой жизни, но они — пленники Библиотеки, зерна, стиснутые в початок. Вместо излучения мы впитываем. Жадное и ненасытное жерло нашей святыни поглощает тексты, которые мы ей добываем, но ничего не отдает взамен: лоно и чрево шлюхи. Мир втянут, запечатлен и замурован в текстах. Мы видим в этом торжество цивилизации, но что означает неплодие наших женщин, как не знак неплодности наших усилий?

— Старые мастера хотели вложить силу в книгу, чтобы она вернула ее возросшей, — ответил Эшу мечтательно. — Каждая книга в идеале — разомкнутая замкнутость. В ней таится алгоритм Главной Книги, самой первой. А ныне создатели Книги стали простыми хранителями запечатленных значков.

— Ты-то что об этом знаешь?

— Я умею читать и между строк, учитель. По преимуществу между строк.

Эшу заснул и увидел сон: зловещий, однако оставивший в душе умиротворение. В нем посреди увитых паутиной, причудливо изогнутых кипарисов высоко возлежала женщина, и из ее лона истекал светлый поток звездных семян; напротив стояла старуха, жадная темнота ее чрева поглощала этот поток, но стройные кипарисы, окружавшие ее, были сплошь одеты вьющимися розами цвета зари, вина и огня.

Времяпрепровождение

Но я — однообразный человек —

взял в рот длинную сияющую дудку,

дул, и, подчиненные дыханию,

слова вылетали в мир, становясь предметами.

Корова мне кашу варила.

дерево сказку читало,

а мертвые домики мира

прыгали, словно живые.

Н. Заболоцкий

Печаль о несбывшемся погрузила Эшу в зиму; то была зима души, о которой он сложил свои первые настоящие стихи.

«Зимой надо спать,

Зимой — время ждать

И медлить — смерти и жизни;

Зимой стоит теплые вещи вязать

И расточаться в души укоризне».

Расточался он сам; вязала, в общем, Син. Она тянула из рыхлого клубка привозной мягкой шерсти нескончаемую нить длиною в вечность, с помощью веретена и спиц превращая ее в шарфы, необозримые, как жизнь. Красила шерсть кофейной гущей для вящего удобства гадания, окислами металлов — ради алхимических реакций и строила многоцветные шапочки и свитера, плела кружевные паутины платков и шалей. Делала из вязанных крючком квадратиков лоскутное покрывало, важностью своих философских задач уподобляясь Клименту Александрийскому. Раздаривала их и сбывала задешево, лишь бы окупить сырье. А еще она выучилась прясть все, что прядется: кошачьи очески, сосновую хвою, распаренную и размятую на короткие тонкие пряди, мягкий негорючий камень. Анна, еще пока крепкая старуха, в конюшне уже не работала, больше надзирала и поучала, хотя ездить верхом по-прежнему любила.

— Совсем ты стал похож на спаржу, — ворчала Анна на внука, — а все оттого, что работаешь по ночам и хлещешь такой крепкий кофе, что впору ножом резать.

— Бабуся, я же весь в тебя, — оправдывался Эшу. — Кто говорил по вопросу должной концентрации кофеина, что лучше иметь один раз удовольствие, чем два раза неприятность?

Поскольку домашнее время большинства членов их семьи порядочно сократили вместе с самими членами, на плечи оставшихся легла дополнительная нагрузка. Необходимо было спешно и с толком тратить те дни, часы и минуты, что не успели пустить в оборот Лиза, Закария и отчасти Иосия, не говоря о Дитяти из ларца и найденышу из орешка, которые если и проводили свое законное время, то непонятно где и как.

Поскольку Анна была крепко завязана со своей конюшней, а Син — ввязана в свое вязанье и пряденье, эта задача с самого начала выпала Эшу, тогда совсем мальчишке.

Он бегал с корзинами и пакетами отыскивать, чем можно отоварить карточки и где можно получить то, чем по ним не отоваривают. Уговаривал книжных владычиц выдать, якобы для своих взрослых дам, книги, ему лично по возрасту не предназначенные. Узаконивал — каждый год сызнова — их общую антикварную собственность в лице дома, гаража и клочка голой земли.

А еще перед ними вдруг встал ребром квартирно-дачный вопрос, и он в конце концов также лег на его плечи.

Здесь следует историческая справка.

Во времена расцвета сельского хозяйства и промышленности Библ переживал демографический бум. Приток населения, жаждущего подзаработать, и следующее за ним по пятам оживление женских детородных функций привели государство к необходимости дать всем пришельцам в этот мир достойную жилплощадь, а эта необходимость вылилась в широкомасштабную типовую застройку. Многоквартирные дома были невысоки — в Библе считалось едва ли не государственной изменой превосходить Дом Книги хотя бы на сантиметр в высоту — зато широко простирались по земле. Выполнены они были в основном из цемента и бетона: тратить дефицитное дерево, столь необходимое для книжных нужд, было кощунственно, а местный камень сводился к крупной щебенке — в самый раз к цементу подмешивать.

(Из данных обстоятельств легко можно было понять, отчего это покойных Закарию и Иосию так потянуло заселить собой гараж: старинный дом хорошей постройки они, с их скромностью, воспринимали где-то на уровне королевской резиденции.

Впоследствии людской бум как-то уж очень быстро и плавно сошел на нет: лесная, бумажная и дереводобывающая промышленности иссякли, импорт всякого рода реалий превзошел экспорт, вывоз рабсилы сначала был интенсивнее ввоза, но вскорости они сравнялись на уровне нуля. Единственным, чем можно было еще хвалиться, — торговлей и экспортом информации: в этом Библ по-прежнему задавал тон другим странам.

Поэтому стало необходимо, с одной стороны, сократить имеющиеся в наличии квадратные километры жилой площади, а с другой — создать базу едва зарождающейся тяге к единоличному расселению. Для этого в ход пустили технику высокого класса, в основном деревообрабатывающую. Древорубный комбайн, рассчитанный на небольших размеров секвойю, способен был в единый миг нашинковать двухсотквартирный жилой дом на мелкие бетонные ломтики. Сначала из этого конструктора попросту складывали на уровне почвы квартирку поменьше исходной, ставя на фундамент из оставшихся без дела блоков и накрывая бесхозными бетонными же плитами, металлочерепицей и шифером. Потом изощрились: грех был не использовать на все сто процентов точнейшую, едва не прецизионную технику. Стенные, половые и потолочные панели стали пилить не только поперек, но и вдоль, предоставляя хозяину точь-в-точь его собственное имущество без малейших изъятий. Стены, правда, были жидковаты, но зато и соседей никаких: выходило то же на то же.

С другой стороны, по мере увядания официального сельского хозяйства развивались потуги государства возродить его индивидуальный сектор. Опустевшую землю тоже резали на куски и, поскольку домовых секций даже и после их заселения оставалось немерено, водружали их посреди чистого поля по принципу: один дом — один участок. К земельному отрубу подводили воду, к бетонному срубу — электричество. Такой кусок земли с дачным домиком чуть побольше обыкновенного достался и на долю Анны.

Анна отнеслась к затее властей скептически:

— Из здешней земли ничего путного не получишь, один бурьян, даже на сено непригодный.

Син ответила:

— Мы ведь еще не смотрели.

Особой радости в ее голосе слышно не было. И ума, и опыта ей хватало, чтобы понять: занятие земледелием требует особенной сноровки, какую не вложат в тебя ни в каком колледже.

Но вот кто всему этому обрадовался — это младшенький, Эшу.

— Так давайте сходим! Отгулы отоварим и отправимся. Там же пять миль всего, если по старым туннелям.

— Ты б еще канализацию предложил, — пробурчала Анна.

Двинулись, впрочем, по земле — то на велосипедах, то пешком, катя их рядом с собой: своих коней бабка пожалела. Шли городом, потом окраинными пустырями и чахлыми перелесками, затем вышли на простор. Здесь не было ни души, сказывалось буднее время, только бродили или возлежали на горячей земле отдельные экземпляры собачьего рода. В городе, особенно на улицах и площадях, они попадались редко — то была не их сфера влияния.

Широкое поле с кое-как огороженными домами находилось на отшибе от всякой поднебесной и небоскребной растительности. Впрочем, низкая зелень, как и предвидела баба Ани, процветала и даже покрывала собой неописуемой долготы пространство.

— Крапива здесь необорная, — заулыбался Эшу, — стало быть, и прочие травы получат стимул.

— Откуда ты взял эту ересь, малый? — спросила баба.

— В учебнике биологии прочитал.

Зашли в дом: примитивный двухкомнатный и двухоконный кирпич на блочном фундаменте, ни крыльца, ни террасы, ни крыши. Правда, толем укутаны все резаные стороны, а верх — даже двойным, и дверь самая что ни на есть добротная — из старого дуба. Зашли с некоторой опаской: внутри оказалось некрашено, однако уже ободрано, вид нежилой, зато уютная паутина по всем углам. Тут обрадовалась и Син:

— Пряжи-то сколько! Вот увидишь, сынок: размотаю и свяжу что хочешь: шарф, перчатки, носки, рейтузы, — сносу не будет.

— Мам, ты еще и из крапивы попробуй.

— А ведь это идея. Ты Андерсена, что ли, вспомнил? Понимаешь, в давние времена все крестьяне ткали крапиву вместо дорогого льна — барской нити. Стебли сушили, трепали и пряли на обыкновенном веретене. Грубовато выходило, однако носить можно. И не жгло вовсе, конечно.

— Интересно! На нашем участке крапивы не очень много, — ответил Эшу с некоторой даже алчностью. — Я так думаю, натеребить и по соседству можно, конкурентов пока не предвидится.

— Еще и благодарить станут, — сказала баба.

— Вообще-то здесь у нас и своей пользы растет навалом, — добавил Эшу. — По самую крышу. Расторопша для лечения, зверобой для пурпурной краски, конский щавель для кислоты, иван-чай для заварки. Да, говорят, еще волоконца на репьях можно выпрядать. А смотри, баба, какие листья прорезные, будто у пальмы какой-то. Не знаешь, что это?

— Конопля, внук.

— О, так мама и ее в дело пустит. На мешки и веревки, основу для половиков и всякие такие штуки.

— От конопли и лекарственная польза бывает, — хмыкнула баба. — Смотря какой сорт.

— Ладно, мне как раз уступают старинную прялку, с колесом, — сказала Син. — на веретене нитку тянуть уж очень хлопотно. Ткацкий стан из ближнего села привезут, там хороший мастер остался, если не помер еще. И ковер для дачи сотворим, и обои сделаем самые лучшие, тканые, как в старину, дайте только время.

— А куда кросна поместим? — с восторгом вопросил Эшу. — Я знаю, они большие, здешнюю крохотульку прямо развалят. А дома с теть-Лизиными украсами не совместятся.

— В бывший гараж, — ответила мать. — Я не думаю, чтобы наш папа был против, если ты об этом.

Впрочем, стройные ряды сорняка хотя и слегка поредели, но в общем и целом сумели устоять: новый владельцы жаловали сюда лишь на выходные. Постоянно пребывал один только приблудный пес выдающихся статей и колорита. Вислоухий, коренастый и коротконогий, он был несусветно рыж, кроткую темноглазую морду рассекала надвое ярко-белая проточина, спину крыл небольшой чепрак цвета сливочной помадки, на передних лапах — ярко-белые чулочки с рыжим же крапом, на задних — коричневые носки. Животное первым делом окрестили — любящий всякое загадочное старое железо Эшу дал ему звучное имя Кардан, — смастерили отличную будку из уворованных тарных дощечек, что остались после изготовления крыльца. Пищу сей бдительный страж наловчился промышлять самостоятельно (мыши-полевки, ящерицы и змеи, а иногда и — о ужас — парализованные утренним холодом жуки), только лакомства и витамины приходилось доставлять ему с нарочным, который его между делом и вычесывал — на радикулитные пояса.

Летом Анна и Син выдирали, косили и сушили флору; осенью Эшу возил матери для рукоделья целые охапки трав. Поближе к холодам он заделался страстным садоводом. В крошечных горшочках из-под йогурта и сливок по всему городскому дому проживали у него проросшие косточки заморских и запредельных фруктов, бобов и лиан и — о диво! — давали росток. Особенно хорошо поднимались в рост крошечные яблоньки.

— Это же дички получатся, даже если приживутся в свободной земле, — скептически говорила Анна. — Привоя им тут никто не сделает. А воду для полива откуда возьмешь?

— Уж как-нибудь, — туманно говорил Эшу. — Вымолю.

Всю долгую и слякотную зиму Син пряла и ткала по изготовленным меркам, снимала с неуклюжих буковых кросен рулоны плотной ткани: этим войлоком в самом деле предстояло обивать стены и пол. Тащить на природу сколько-либо объемистую мебель было накладно, а транспорта не допросишься; вот и было решено на малом семейном совете укрываться простынками и перинами, спать на коврах и есть на них же.

Настала весна. Едва стаял снег, как Эшу вывез свою зеленую батарею на участок, прикопал и присыпал прохладной, еще довольно влажной почвой. И вот чудо — недели через две-три пошла в рост жесткая древесная поросль, а к началу тотальной июньской засухи все ростки уже имели прочный стволик толщиной в вязальную спицу и буравчатый корень, лихо сверлящий себе путь к древним слоям земли, сохранившим память об изобилии подземных источников.

Не все деревца выжили — и то было диво, что проросли. Да и сажали их с дальним расчетом на то, чтобы одно выбросить, другое увезти в городской дом вместе с комом родной земли. Явно не пережили бы заморозков мандарины и чудесный помплимус, который, по словам Набокова, способен был приносить плоды истинно поэтические, финиковая пальмочка ростом с табурет и авокадо: их, давши погулять на воле, поселили в городской дом. Крошечные груши, сливы и яблони укутали в толь чуть не до верха.

Но самую крепкое дерево, по задаткам — скороспелую яблоньку, Эшу в сентябре вывез и тайком посадил у самых ступеней Дома Книги, в месте, отведенном для подарков знатных и сановитых гостей.

А уж какие на участке стали жирные дождевые черви! Поистине — глянешь в лицо и ужаснешься. Из-за них всю землю рыхлыми глубинными ходами, неровными спиралями вдавленной земли, лабиринтом охотника пробурили кроты, падкие до свежего мяса.

— Моих червяков не отдам супостату. Шугану, — заявил Эшу. — Губить не стану, кроты такие трогательные: розовые ручки с пальчиками из самых плеч, чисто крылья ангельские, а меховая мордочка длинная, как у Альфа из сказки. Но шугану непременно. Императорский рябчик раздобуду или бутыль шампуня опростаю и зарою в почву, чтобы ветер в ней завывал.

Всякие звери

Здесь же сидела компания бродячих собак, в которой хаотически были перепутаны уши, хвосты, лапы и другие части тела.

— Если все перезагрузить, получится несколько порядочных псов, — глубокомысленно изрек компьютерный гений.

В. Аксенов. Кесарево свечение

По имеющимся агентурным данным, в Сирре по преимуществу ездят верхом на сирруфах (тавтология) и зукхах, что есть некие мифические животные. Лошади считаются редкостью, не то, что в обыкновенном мире, например, в земле Хассен; стало быть, Анна привезла с собой почетный дар, а делегация, приезжавшая по поводу книг, желала, очевидно, показать библиотам заморскую роскошь, полагая не без оснований, что в Книжной Стране с любой природой напряженка и оттого им что конь, что единорог и феникс — всё едино.

Однако это было не совсем так. Тому, кто слышал ламентации Закарии и иеремиады дона Пауло, трудно оценить истинные пропорции между тамошней инженерией, машинерией и электроникой, блестяще воплощенной в организации библиотечного дела вообще и Дома в частности, с одной стороны — и живым природным началом — с другой. Потому что — в отличие от угнетенной и перемолотой в целлюлозу флоры — с фауной в Книжной Стране был относительный порядок. Кормилась она за счет поедания друг друга и, очевидно, книжной пыли.

Отчетливо выделялось три яруса живых охранителей Великой Библиотечной Тайны.

В самом наружном, внешнем охранении стояли кошки, происходящие от легендарной абиссинской четы цвета черной бронзы. Эта пара прототипов в виде гигантских изваяний черных пантер восседала, по всей видимости, в том же зале, где пребывали Хрустальный Гроб и Золотая Книга; понимай как знаешь.

Живые боги и богини вольготно существовали прямо на той облицованной камнем площади, откуда вырастал купол. В непогоду они прятались за решетками бельэтажа, то бишь полуподвала, в ясные теплые дни фланировали по кругу, задрав изогнутые саблей хвосты и гордо ими помахивая, а в свободное от работы время навещали город. Были они плотного сложения, со строгим выражением на лице, а их густая плотная шерсть — очень красивой окраски: медовой, на которой выделялись темная маска и концы лап, золотистой с чернью, каштановой с более густыми крапинами и звездами. Глаза их нередко были разного цвета: зеленый и карий, например, или желтый и цвета морской глуби; это было залогом особой чистоты породы. Обвив себя хвостом, сидели они у порога своих домов и лавок, еле снисходя к изысканному кормлению из фарфоровых чашек. Умывались не так часто: у кошек это знак не столько чистоплотности, сколько душевного волнения. Снисходили до почесывания за ушком, однако об ноги не терлись ни в коем разе. Никто не видел их справляющими естественную кошачью надобность, а также не наблюдал роды, хотя свои ухаживание и любовь от людей они почти не прятали. На работу кошки проникали через многочисленные узкие ходы, вряд ли известные кому-либо, кроме них самих.

Второй ярус, низший и куда более потайной, занимали или, вернее, оккупировали серые и бурые мыши — знатоки пыльных лабиринтов и мрачных коридоров. На люди они не выходили, на глаза не показывались и давали о себе знать лишь писком и шуршанием, отличным от тех еле заметных звуков, которые издают сканеры, их единственные соседи. Кошки провожали их торопливые перебежки и шмыганье изо тьмы во тьму скучающим взором, не считая ни добычей, ни опасностью, и даже склонны были оставлять им крошки своих трапез. Симбиоз основывался на негласном договоре: мыши ели только с пола, не грызли проводов и деталей, с особенным почтением относясь к возлежащим на пьедестале электронным сестрам, ни в коей мере не портили книг, слегка касаясь зубом разве что тех, что и так подлежали ритуальному уничтожению. Более всего они любили те старинные рукописи, что по восточному обычаю, были писаны чернилами с добавлением мускуса, и от оттого преисполнялись благоухания древней премудрости.

Иосия и прочие архивисты заключили с мышами особенный пакт: кормили их сложной смесью сухого мяса и пряностей, чтобы хоть отчасти перебить тягу к грызне «ликвидных фондов» и потихоньку забирать эти фонды себе ради любования и изучения.

— Как вы получаете информацию из книг — неужели грызете? — спрашивал их в наивности своей Эшу.

— Что вы: в старых типографских изданиях полно свинцовой отравы. Мы ее вдыхаем, как кофе. Вместе с книжной пылью.

Из-за поедаемых мышами порошковых мускусных чернил, а также дубового орешка и сухого настоя ржавых гвоздей мышиный горошек стал основным благовонием Дома, знаком почетной смерти для книг, которые были отставлены от службы.

Так велись тут дела. Нужда в таком сложном порядке произошла оттого, что мыши были неистребимы, кошки нуждались в формальном оправдании своей службы, а люди — те люди, которые контактировали с животными, — любили и тех, и других одинаково.

Итак, кошачье племя несло почетную службу, которую никто не смел у них отнять. Легализации мышиного народа способствовало то, что он стал частью сложной живой системы, в которую входили книги, хранители книг — и хранимая книгами тайна.

А третий ярус, невидимый и неслышимый, невидимо и неслышно охраняла третья когорта: создания, которые, кажется, сошли со страниц средневекового бестиария или той книги выдуманных существ, которую составил однофамилец дона Пауло.

Вот краткий перечень этих существ.

Кракозябра, или Козюбрик

Первое название гипотетически обозначает самку, второе — самца, хотя в экспрессивном употреблении термины могут употребляться перекрестно: пол этого существа практически неуловим. В Сирре этих животных называют зукхами или зукками и используют в качестве верховых, причем катаются на них в основном дети; а также как легкий тягловый скот и ради изумительной по качествам шерсти. По непроверенным слухам, имеющем хождение в Библе, это робкое и нежное, боязливое и практически бессловесное животное, которое водится в темноте компьютерных залов, под мониторами, в щелях корпусов системного блока (никогда не пытаясь, впрочем, забраться на место видео- и прочих дисков). Видом и повадками кракозябра нисколько не напоминает ни крокодила, ни зебру, ни козу, ни кобру, ни изюбря (о каких животных в Библе практически никто не имеет представления, разве что видел в школьном географическом атласе не шибко вразумительные картинки). Когда козюбрик превращается из архивного файла в обычный, можно заметить узкое, стройное тело, обросшее густым сероватым или палевым как бы пухом, четыре голых ноги с двумя гибкими сочленениями и пятью жесткими пальцами на каждой. Узкая головка с крошечными ушами и огромными черными глазами в тени длинных, таких же черных ресниц легко сидит на стройной шее. По непроверенной сплетне, самка козюбра отличается от самца тем, что глаза и ресницы у нее несколько больше, а вдоль протяженной шеи спускается как бы бахрома или гривка. Однако само понятие самца или самки, как уже говорилось, расплывчато. Еще судачат, что самкам свойственно более жесткое чувство юмора, чем самцам, но это допущение исходит, по всей видимости, из фантома: никто не заметил, чтобы козюбра говорила и, тем более, смеялась над сказанным. Правда, еще одно из поверий гласило, что если кракозябра пересечет пространство перед экраном монитора, все равно, включенного в сеть или из сети выключенного, весь этот день и большую часть следующего дня на нем вместо связного текста будут выскакивать совершенно невразумительные закорючки, скобы, картуши, иероглифы, пиктограммы и вязь. Быть может, такое и сошло бы за шутку особого рода, но скучноватая правда утверждала, что системные блоки, находящиеся вне досягаемости рядовых библиотекарей обоего пола, а тем более уборщиков и учеников, время от времени самостоятельно входят в режим санации или автоматической наладки, откуда и возникает специфический разговор «железа» с самим собой.

Реальная домовая козюбра неясного пола по имени Зюка обреталась в единственном, достаточно иллюзорном экземпляре и вовсе не стремилась кому-нибудь показаться и тем более что-то испортить. Син, а позже Эшу, с которыми Зюка свела более тесное знакомство, чем с прочими сотрудниками, не однажды наблюдали, как она пытается выдрать из себя клок призрачной шерсти для прядения или подгибает правую переднюю ножку, приглашая устроиться у себя на спине.

Козя Ностра

Это удивительное существо считалось духом конюшен, а, следовательно, проводником сиррского влияния. Влияние это, неопределенное, но бесспорное, исходило от небольшого табуна сиррских жеребцов и кобыл, подаренного Библу или, быть может, отданного в качестве залога. Жителям Библа вменялось в заслугу холить и лелеять, поить и кормить лошадей из присылаемых запасов, а также кормиться и затариваться из этих запасов самим. Вообще-то главным и основным конюхом была Анна, женщина строгая, а наборы практически вечных щеток, скребниц, ногавок, седел, наголовий, попон, вальтрапов и пр. как-то не очень подходили для причесывания, укрывания и взнуздывания представителей рода человеческого. Зато, как уже говорилось, родниковая вода комнатной температуры, которая была лишена излюбленных местными жителями ароматов хлорки и спирта, сено из витаминных трав, ячмень и овес, который телепортировался в конюшню уже запаренным в специальных емкостях, дабы его не пустили на традиционную «овсянку, сэр», поступали бесперебойно и в количествах, превышающих всякое соображение. Поэтому около Анны и ее элитных животных все-таки околачивалось великое множество юного сброда, в основном — студенток и студентов библиотечного колледжа. Руководство педагогического учреждения считало, что они берут уроки верховой езды. Мамаши полагали, что направляют чад на подкормку. Сами они ловили крутой кайф от полузапретной близости к Сирру. И лишь одна Анна твердо знала, чем занимается ее окружение: настоящим делом. Ученичеством.

Большая часть нахлебников и ротозеев безболезненно отсеивалась сама по себе. Те из «библиотечников», кого она выбирала и оставляла при конюшне, выгуливали и прихорашивали, заезжали и лечили, случали и принимали жеребят, которые рождались редко — не более необходимого для того, чтобы табун не уменьшался в числе. Кстати, отметился среди добровольных конюхов и молодой Пауло, природный гаучо, по словам Анны; приходил он сюда и вполне зрячим, и начав слепнуть, и став окончательно слепым, хотя тогда уж не рисковал садиться в седло, только гладил своих знакомцев по шерсти, трепал гриву и наговаривал им на ухо всякую милую чепуху.

Но мы все о конях. А Козя… как там ее?

Погодите, Среди детей конюшни, первокурсников (ведь шли на спецобразование они лет с двенадцати-тринадцати) бытовала легенда о том, что по длиннейшим и пыльнейшим коридорам конюшни ночью бродит и стучит коготками или копытцами местный домовой, точнее, «конюшенный», или «сиррский конюший», — среднее между скочтерьером, похожим на живую черную метелку, и козлом, которого раньше держали, чтобы пугать ласок. Та же мифология объясняла, что скочтерьер — попросту собачка редкой породы, с виду чистая швабра с острыми ушками, а вымершая ласка — маленький вампир, который ночами угоняет лошадей, чтобы скакать на них, вцепившись в гриву, и пить кровь из шейной вены, как монгольский нукер. Пытаясь возместить ущерб, ласка заплетает конскую гриву в неряшливые, но живописные косицы, которые конюший вечно и безуспешно пытается расчесать. Также он обтирает пот и мыло, которые выступают на шкуре лошади после отчаянной скачки, — дело в том, что конские выделения для самой ласки ядовиты, так лошадь инстинктивно пытается избавиться от крошечной зловреды, но после езды при них и остается. Конюший имеет склонность пугать ленивых и вороватых конюхов долгими вибрирующими воплями, а ночью может принять вид сгорбленной — аж до полу — старушенции, укутанной с пышные серые лохмотья. Вот старуху-то как раз и именуют Козя Ностра — то ли коза, то ли мафия.

Эшу, который без большой охоты помогал бабке Анне и даже ночевал в конюшне, мог бы прояснить ситуацию. Как-то встав с конюховой кровати и на темную отправившись в туалет, он застал там совершенно жуткую картину: при свете едва живой лампочки некто низкорослый и лохматый нагнулся над писсуаром и с аппетитным хлюпом лакал оттуда воду. Приглядевшись, он понял, что это вовсе не коза и не баран, а просто овца, недурной образец той породы, которая описана в учебнике биологии для третьего курса гуманитарных вузов под авторством Харуки Мураками. Шерсть овцы была сбита в совершеннейший войлок, из-под хвоста задушевно пахло навозом, а передняя оснастка малым уступала бараньей.

— Я уж подумал, глюки у меня, — сказал Эшу, обращаясь в никуда.

— Да нет, это мне пить захотелось, — добродушно ответила овца. — Сегодня большую партию сена в брикетах сгружали, вот и облопалась. Ты как, шашлык любишь? Ну, в смысле связать ноги попарно — передние отдельно, задние отдельно — и на палку…

— Это как живых тигров переносят? Вот не знал, что и с овцами такое случается.

— Смотря какая овца. Так что, не будешь из меня жаркое делать?

— Зачем же так? Я вообще вегетарианец.

— Это пантера-то?

— Какая пантера?

— Биологический вид. Пантера Лео, Пантера Тигрис, Пантера Пардус и прочее. На выбор. Ты из них кто?

— Человек.

— Ну, это общее место. Ты ведь Синькин ребенок, так, что ли? И бабкин внучек?

— Да.

— Тогда будем знакомы. Я тут вроде вашей семейной реликвии: госпожу Анну младенцем в зубах носила, твою матушку дитятей на спине катала, а теперь, на старости лет, порядок соблюдаю в их наследственном уделе. Мое прозвище знаешь? Не повторяй, не стоит.

— Понял. А я Эшу.

Так они подружились, дружба их тянулась, то угасая, то снова загораясь, пока новые привязанности отчасти не вытеснили и не заменили ее.

Тихая ужасть 1, или История Крысы с заплетенным хвостом

В то достославное время, когда в город Гаммельн наведался флейтист, наша героиня было еще совсем юной и неопытной. Крысиное племя Черных пришло тогда в город, спасаясь от натиска Серых и Серости, а также, как всегда, в поисках достоверной информации. И не то чтобы зажравшиеся городские обыватели способны были поставить Черным таковую — слухи повествовали о некоей таинственной Книге, почти неугрызаемой и совершенно неудобоваримой, но именно потому ценной для будущего потомства, в равной степени крысиного и человеческого. Двуногие голяки обладали ею, сами того не ведая, а Серые могли из чистейшей вредности ее испортить. Естественно, выступавшей в поход Черной армии приходилось собирать с населения контрибуцию и занимать для постоя теплые хлева, полные амбары и подвалы, где зерно, крупы и вина хранились в огромных кувшинах, закопанных в землю по пояс. Тем не менее широко известная история с манком Крысолова на самом деле была инспирирована Серыми, чьим агентом — возможно, двойным, работающим на людей против Серых и на Серых против Черных и людей — и был Флейтист. Серые нагло грабили людей там, где Черные только заимствовали. Подземными богатствами крысиного народа, мало в чем уступающим легендарным сокровищам гномов, они подкупили человека. Но спрашивается: неужели такая сильная магия была в злосчастной дудочке или ворожба — в мелодии? Как Черные могли все сразу поддаться на провокацию?

Ответ очевиден. Еще тогда философы-пифагорейцы заметили, что любой фактор действует на множество, на толпу куда более непреложно и гибельно, чем на отдельно взятую крысу или человека, и что существует некое критическое число особей, начиная с которого одинокий разум становится бессилен. Эта цифра была подсказана врагам Черных крыс, и они постарались подогнать к ней число своих противников.

И все-таки нашей Крысы эта пагуба почти не коснулось. Да, она пошла вместе со всеми и даже маршировала на задних лапах, поджав передние и ритмично покачивая узкой головой с наполовину прикрытыми глазами, как это показано в известном мультфильме про Нильса. Только вот мощная интуиция повелела ей стать в самом арьергарде исхода очарованных странников. И когда чистый от крыс Гаммельн (о Серости, затаившейся в его утробе, он еще не подозревал) спешно обрушил за Черными тяжеленную опускную решетку, нашей Крысе крепко попало по хвосту — но и только. Говорили, что его отсекло от репицы, будто гильотиной. От этого наша героиня опомнилась и, к своему отчаянию, увидела, как голова порядочно растянувшейся колонны ее собратьев вовсю пускает пузыри на поверхности заболоченной речки, протекающей по дну городского рва, ближайшие соседи в некоей прострации скользят и барахтаются в вонючей грязи крутого склона, а на дальнем берегу сидит паскудный чародей с дудкой и гнусно ухмыляется сквозь мелодию. Тут крыса взвизгнула от боли и неожиданного прозрения и ринулась прочь от этого зрелища.

Говорили, что ей все-таки удалось спасти от погрома горстку сотоварищей, которые, как и она сама, обладали начатками критического мышления, и возродить стаю. Хотя, с другой стороны, мир с тех пор почти не слыхал о черных крысах.

Одно было достоверным: хвост погиб окончательно, Со временем он, однако, отрос, и даже не один; но то были тонкие чешуйчатые отростки, числом девять, выглядевшие вначале как куст актинии или хризантемы. Вначале они только и могли, что прикрывать Крысу с тыла, позже окрепли и обрели цепкость не хуже обезьяньей, еще позже удлинились так, что их пришлось переплетать друг с другом, и вместе приобрели крепость булатного клинка. Пальцы на лапах тоже удлинились, и один из них четко противостоял всем прочим, как однажды сама крыса — той толпе, в которую превратилась ее прежняя стая.

По японским представлениям, девятихвостие, приходя к умному и хорошо пожившему зверю, знаменует собой необычайные способности: превращаться в красивую девицу или благообразного старца, огненную колесницу ада или, на худой конец, в кошку. Этого за Крысой с плетеным хвостом замечено не было, зато жизнь ее отличалась отменной долготой — несколько столетий. Ум, изощренный этими веками, легко усваивал любые веяния и теории, которые того стоили. Во времена Эшу она, по-прежнему бессменный вожак стаи, считалась компьютерным асом, виртуозным хакером, работающим не за и даже не против библиотекарей, но строго в свою пользу. Главная крыса Дома Книги, излучающая презрение к роду человеческому каждой чешуйкой своего диковинного хвоста, она перенесла через поколения многие древние тайны и притянула к себе новые.

Никто не ведал пределов осведомленности Черных. Главной тайной их была тайна Дома, к ней присовокуплялись тайны Очага, Двери и Ключа, но даже о самом существовании этой триады полагалось умалчивать. Главной целью поиска по-прежнему оставалась Книга, которую они чуяли почти рядом, как некую манящую теплоту: Книга, подобная юной женщине, замурованной в фундамент Дома для того, чтобы стоять ему вечно. Дева-Книга сменила не одно поколение Держателей Тайны, но сама оставалась неизменно прекрасной. Теперь, чтобы прийти к ней, крысам тоже нужен был человек. Наследник.

Год Щенка

В три скачка промчался гривастый лев — хотя был он не больше котенка, но страшен.

А. Н. Толстой. Золотой ключик

История эта выглядит не очень-то библской — или библейской, если зреть в корень. И как во все истории сего небольшого (надземного) мира, которые хоть чего-либо стоят, в нее с самого начала оказался впутан Эшу.

Произошла она осенью, еще до холодов, в год Петуха по китайскому календарю, модному тогда в среде ученой женской братии.

Началось с того, что «девушки Эшу», то есть юные библиотекарши последнего призыва, вышедшие в ночную смену из дома то ли перекусить, то ли перекурить, услышали в стороне от кошачьих угодий какой-то непонятный звук. Пойдя на него, они обнаружили в луже не вполне ясного происхождения крохотный комочек пищащей живой материи. Здесь имеется в виду комок. Лужа оказалась происхождения достаточно понятного, если учесть вечную нехватку жидкости с неба.

Или нет. ВНАЧАЛЕ БЫЛ ПИСК. Тихий, меланхоличный, будто обладатель его не просто отчаялся, а уже давно пережил свое отчаяние и теперь полегоньку и мерно загибается от холодного одиночества и бескормицы.

— Котенок что ли? Или птичка.

— Вряд ли. Они своих не бросают.

Так, в результате скорее любопытства, чем сострадания, было обнаружено нечто, условно названное зверьком: существо размером в ладошку девственницы, все в черной курчавой шерстке, круглоухое и толстопузое. Именно тугой животик (мамкин ребенок, как это ни удивительно для брошенного на произвол судьбы) мешал существу отползти в сторону от мокрети: слишком коротки и слабы оказались лапки, при первой же попытке подкашивались. Хвост, если вообще намечался, пребывал в зачаточном состоянии; глазки были мутно-голубые, нос холодный и сопливый, язычок лизучий, зубки отсутствовали в еще большей мере, чем хвостик. Сосательный же рефлекс — настолько силен и хорошо поставлен, что девушки с трудом вытаскивали из малой пастюшки свои пальцы и ткань платья, чуть оттопыривавшегося на груди.

— Щенок это, и совсем еще грудной, — определил наконец Эшу как знаток. Если вы помните, он сам был собаковладелец со стажем, хотя его грубый пес чисто деревенского помола достался ему вполне взрослым и даже заматеревшим.

И в самом деле, то был крохотный щенок не более двух недель отроду, то есть пребывающий в самом нежном возрасте, а поскольку собаки были здесь париями — неясно откуда взявшийся.

Девушки сунули его в коробку, попытались наспех покормить молоком из блюдца (не вышло) и из пипетки (отчаянно захлебывался) и стали решать, что делать.

Оставить здесь — кошек вокруг, словно в Колизее.

И опять-таки, уж очень Альдина с Эльзевирой кошек необыкновенно любят. Радетельницы благодетельницы наши.

Взять кому-нибудь домой — у кого мама строгая, у кого кот, опять же, бдительный и воинственный.

Словом, окончательно решить проблему выпало на долю все тому же безответному Эшу.

— Ладно, пока я возьму — с моими женщинами поговорить, — вздохнул он.

Вот еще о чем надо сказать. Когда щенка уже несли на постоянное место пребывания, девицам и Эшу попалась на глаза собачья замухрышка, внизу живота которой тяжело моталась бахрома оттянутых сосков.

— Послушай, ты, случайно, не мамаша этого создания, — спросил Эшу в виде шутки, но как можно деликатней.

Сука не удостоила его ответом, только равнодушно скользнула взглядом, поворачивая за угол. Хотя, с другой стороны, ничем она не была похожа на пристойную мамашу, помимо редкостного совпадения событий. Ибо в том, что собака — даже две собаки — явились в сугубо кошачье окружение, заключалась если не великая тайна, то явно чей-то злой умысел.

Также и одна из вездесущих кошек, присутствовавших в момент выноса щенка, выгнула спину, распушилась на хвосте, лапах и загривке и такой вот гневной совушкой, с огромными глазами на плосконосом лице, стала удивительно хороша собою. В чем, вероятно, и заключался истинный смысл демонстрации, потому что на юного пришлеца она и не подумала покуситься.

Дома Эшу опустил ношу в круг своих женщин, которые как раз обе случились с работы, и выпрямился.

— Ну вот, постоянно у тебя проблемы, — вздохнула Син. — Так и липнет к тебе всё неблагонадежное.

— Прокорм, допустим, она себе найдет, — рассудительно ответила Анна. — Ишь как озирается на рюшечки и занавесочки, ищет, где разгуляться.

— Почему «она»? — спросил ее внук. — Ты же до щенка даже не дотрагивалась и обратную сторону пуза не изучала.

— Так не по пузу — по хитрой морде видать. Ага, вон и писает с приседом, а не навстоячку.

Эшу бросился вытирать лужицу (предвидя, что это лишь первое звено из той психологической цепочки, на которой он теперь будет сидеть) и тотчас же встретился с невинно-голубым взглядом — как ни странно, очень точно направленным. Ибо хотя глазки, еще вполне младенческие, не обрели еще никакого внятного выражения, однако подрагивающий ноздрями мокрый носик был явно нацелен на изучение внешнего мира — и в такой полноте и ясности, что куда там покойному Жан-Батисту Греную. И с тем же оттенком предположительно скромного потребления мирских ценностей во имя самых своих насущных нужд.

— Я, собственно, о даче подумал.

— А Кардан-то как обрадуется подружке! — подхватила Анна. — Ты ее, кстати, для соответствия Трансмиссией назови. Или там Шиной.

Что доказывало ее знание старинных автомобилей.

— И будешь ездить туда по два раза на дню, самое меньшее. Грудью кормить, — куда более спокойно заметила Син.

— Ну, тогда на конюшню.

— Это самое бы оно, — сказала Анна. — Хотя мои дружки и полные вегетарианцы, однако там много всякой плотоядной твари прозябает. И даже процветает, всем на удивление.

— Затопчут еще, — усомнилась ее дочь. — Или отравят какими-нибудь объедками. Ох, вижу, придется мне ткацкий стан разбирать.

— Да не погрызет она его, мамочка, вот увидишь! — обрадовался Эшу. — Разве что самую капельку.

— Ну конечно, где ей совладать с такой махиной, — заметила Анна. — Надеюсь, книгами она тоже побрезгует: пыльные и вообще…мягкая рухлядь.

— А я книги повыше переставлю, — успокоил ее внук.

На том и порешили.

Заметим, что с Карданом Эшу собачку познакомил, но гораздо позже. А поименовал, в знак садово-огородной направленности своих увлечений, Дряквой; название душистого цветочка напоминало и крякву, и брюкву, будучи на постимпрессионистский лад многозначным.

Человеку такой ярко выраженной кошачьей ориентации, как наш герой, заводить собаку как-то странновато — хотя почин-то уже все равно сделан. Нянчиться с источником всяческого безобразия и крупной потравы — это лишь вначале кажется абсурдом, чуточку погодя из этого извлекаешь некое моральное удовлетворение.

Пока дитя было крошечным и легко терялось в гаражном развале, его поместили дома. К тому, что коридор вечно заминирован, кухня же — превращена в поле боя, покрытое трупами битой посуды и распотрошенных пакетов с крупой, привыкли быстро. Как известно из источников, нормальный активный щенок должен приносить ущерб, обратно пропорциональный собственным размерам. На постоянное гаражное место Дрякву перевели где-то через месяц, когда она уже бойко откликалась на свое имя и шустрила прямо к нему через все препятствия, которые сама же и произвела.

Поселился Эшу рядом с ней, на старом пепелище, чтобы составить ребенку компанию. Там везде лежала печаль запустения: ковры истлели, книги изошли пылью, кресло Иосии рассохлось. Поэтому Эшу убрал его куда подальше (сжечь или как-то иначе истребить рука не поднялась), перетащил сюда из дома диванные подушки и валики — спать на полу, — новенькую многоэтажную мельничку с жерновами и турку из красной меди: дряхлая отцова посудина успела прохудиться. Поднял книги на те полки, что повыше. На день, когда выпадал выходной, Эшу уходил наверх, где потихоньку разгребал дядюшкины завалы, каждой же ночью укладывался рядом с замшелыми кроснами, которые закинул своей сетью паук-соревнователь.

Щенявку кормили кобыльим молоком, самым изо всех полезным, по словам Анны. Сначала из соски, которую, как и ребенка, держали на уровне груди, потом из плошки. Посудину ставили сначала на пол, потом на подставку, чтобы не портилась осанка: бытовало тогда некое старомодное заблуждение. Спала Дряква не на коврике, что ей приготовили, а в старом меховом сапожке Син — должно быть, ей как-то прочли вслух «Сапоги-собаки» Пантелеева.

Что удивительно было в гаражном пребывании собаки — это наступление эры порядка. Внизу Дряква ничего не пробовала на вкус и погрыз, хотя десны жутко чесались; наверх по крутой лестнице явно боялась ползти. Свои делишки смирно справляла на тряпочку, которую Эшу стирал черным мылом для дезинфекции. Голоса почти не подавала; только если совсем уж конкретно наступали на лапку, слышалось отчаянное младенческое тявканье.

— Не дитя, а чистое утешение на старости лет, — вздыхала Анна. Ее внук не проявлял желания как-то иначе продолжить род.

А потом у дитяти прорезались настоящие зубки, как-то враз.

Однажды Эшу, придя в гараж поздно вечером и сильно намаявшись от работы, не увидел щеньку на привычном месте — обычно она садилась рядом с его подушками столбиком, в позе служения, изящно скрестив на животе передние лапки, и слегка шевелила хвостом, подметая пол.

Пошарив глазами, он обнаружил — сначала огромнейшую незнакомую книгу в темном кожаном переплете, с темно-желтой бумагой и узорными пятнами рисунков. Книга — то ли прекрасно иллюминированный манускрипт, то ли инкунабул из самых старинных — была разогнута по самой середине и — о удивление, о ужас! — одна из картинок на странице оказалась живой, она тихо шевельнулась и приподняла сонную головку. То была Дряква.

Эшу громко ахнул; собачка с виноватым видом скатилась с пьедестала.

Как потом разглядели, углы строго вызолоченного переплета были чуть прокомпостированы зубками, корешок чуть потерт, в сгибе страниц кое-где понабился курчавый пух, но в целом массивная инкунабула ин-кварто была как вчера тиснута на шелковом пергамене с рисунком «слоновая кость» и роскошными водяными знаками: глаз, окруженный лучами, геральдические львы и лилии. Шрифт был странен, однако необыкновенной красоты, миниатюры, заставки и буквицы изображали, казалось, весь мир, удивительно и сказочно переплетенный. В рамке из рогатых змей и листов финиковой пальмы и смоковницы Адам и Ева оба откусывали от одного яблока, соединив губы и руки.

— У нас в доме я такой книги не помню, — удивилась Син, когда он привел на место своих дам. — Да и не могло быть у нашего отца книги такой хорошей сохранности. И у дяди Закарии тоже. Он если и работал, то на конкретного заказчика.

— Похоже на мое приданое, — ответила Анна. — Но не помню такого и понять в нем ничего не могу. Я что ж, и родимую грамоту забыла?

— Но это все равно Сирр, да? — спросил Эшу и не получил ответа.

Наконец все сошлись на том, что щенька сплавила книжищу вниз по лестнице — на ступенях обнаружились мельчайшие кожаные опилки, крупицы от золотого тиснения. Волокла в развернутом виде, потому что как еще иначе, при ее росте и силенках, да и рот совсем крошечный, неухватистый. А саму книгу, должно быть, Закария реставрировал незадолго до гибели и нарочно спрятал так, чтобы никому на глаза не попалась — и никому же в голову не могло прийти поискать. Впрочем Эшу сильно в последнем сомневался — от него никакой тайник бы не укрылся, ведь он на чердаке перебирал все до самого малого гвоздика.

— Дядя другое прятал. Ларчик, — внезапно подумал вслух Эшу. — Тот, что пропал.

Еще он вроде бы припомнил, что перенес из книжного развала наверх, желая в ней разобраться, некую отчаянно трухлявую штуковину, тоже первопечатную, также в телячьей шкуре и с похожими картинками, и была она смутно похожа на эту, блистательную. Но что с того?

На том дело и закрыли за непонятностью.

Новый смысл в деле появился совсем близко к концу года.

От постоянного сидения в сетях Эшу уже лет пять как подхватил вирус, который каким-то сложным образом подключился к его генетическим цепочкам и склонен был активироваться раз в году на Рождество. Так, по крайней мере, туповато и невразумительно объяснял врач, прикрепленный к Дому. Днем бывало еще ничего: перемежающаяся лихорадка сменялась душными приливами крови, зимний холод относил приливы в сторону, навевая сладкую дрожь, кружилась голова, временами глючило, но через чуждые образы все-таки ухитрялась просвечивать здешняя реальность. А вот ночью приходили вязкие, неизбывные кошмары о сражениях и славе. Росли волосы — от природы у Эшу были робкие начатки бороды, а тут прорастала львиная грива, как у Меровингов, смыкаясь с окаймляющей низ лица волосяной рекой Барбароссы. Скрипели, распрямляясь, суставы, смертно тянуло в позвоночнике. Утром же все исчезало, будто приснилось. И так добро, если неделю или две, а то и вообще целый месяц!

И однажды, в самый канун поворотной даты, Эшу, лежащему в гараже, приснилось совсем иное. Будто он спит и видит во сне, что взрослая Дряква лежит поперек его груди, щекоча отросшим мехом, а он поглаживает ее сквозь морок и приговаривает стихи.

Проснулся он рано, вполне здоровым и устоявшимся. Щенька с невинным видом лежала у низкого лежбища и усердно лизала ему нагой локоть.

— Она сделала со мной то же, что с книгой, — подумал он. — Переделала и обновила.

Оделся, вышел на мороз.

— Видно и правда, что счастье состоит в следовании обстоятельствам, — вслух подумал он.

По всему горизонту пылало в тумане дымное пламя, окрашивая землю в свой тревожный свет; небо казалось зыбким кристаллом, пространство — расплавленной твердью.

Год щенка плавно перетекал в Год Собаки.

Альдина & Эльзевира

После достопамятного инцидента с путешествием Син через сиррский «сабвей» (или «Метро имени Люка Бессона») и ее свадьбой, которая покрыла всё, что можно, но не всё, что должно было покрыть, ее оставили в Доме на третьих ролях. Воспитанница, которой она по сути была, стажируется на некую руководящую должность, но для беременной, по действующему законодательству, нужна более простая и легкая работа. Так Син окончательно стала кем-то вроде уборщицы пыли, которая вечно оседала на электризованных поверхностях главного зала, а ее чадо уже в чреве матери приобщилось к своей будущей юдоли и с молоком матери всосало книжно-компьютерную грамоту. Решение о переводе принимали, меду прочим, как раз те две дамы, о которых будет сообщено далее.

Если Эшу продвинулся в библиотечном ремесле много дальше матери, то в этом была заслуга дона Пауло, к тому периоду номинального главы, почетного профессора и свадебного генерала в одном лице.

— Прошлое, как бы оно ни было славно, не должно брать взаймы у будущего, — сказал ему на прощание Боргес. — Что делать! Прошли времена, когда я тут заправлял и все направлял, и времена ломаются не в том месте, где хочется. Нет смысла напоминать кому-либо о моей былой репутации, а кое-какие детали — ну, скажем, о Всаднике и его премудрой Крысе — и вообще на ней пятно, а не украшение. Но игра продолжается, мой милый. Что тебе нужно — будешь решать сам. Только не поддавайся противоположному полу и, смотри, не перетрудись, а то от непосильной работы превратишься в памятник самому себе.

Без него на самую верхушку выдвинулось сразу две персоны среднестатистического возраста. Первую, теперь и отныне директора Дома Книги, звали Эльви, Эльвира, что доказывало трогательную любовь ее покойных родителей к поэту Пушкину. Вторая, ее заместительница, а также по совместительству директриса библиотечного колледжа, была немного постарше и звалась Альда, что произошло от увлечения предков «Песнью о Роланде». (Не стоит и говорить, что увлечение эпосом и лирикой было по преимуществу заглазным.) Стараясь придать имени недостающую ему женственность, его почти сразу же изменили в Альди. Ну, а поскольку в библиотечной среде были модны прозвища с отсылкой в литературу, библиографию и книжное дело, коллеги не обращались к дамам иначе, как соответственно к Эльзевире и Альдине. Несколько позже их последователи во внутрипартийной борьбе звались не иначе, как эльвами и альвами, чтобы не путать людей с раритетными изданиями.

Альдина, старшая по возрасту, как и детища одноименного издателя, была небольшого росточка, стройно-пухловатая, чуть цыганистая. (Цыган в Библе знали из иллюстраций к Пушкину, Борроу-Лавенгро и братьев Олди, изданных в виде комикса или лубка.) Изящный нос, небольшой рот, тяжелый подбородок; лучистые глаза карего цвета смотрели с вызывающей искренностью. Волосы, с недавних пор темно-каштановые, как в ушедшей юности, сидели на голове аккуратной шапочкой. Ее стильные костюмы из шотландки были в такую большую клетку, что в каждой можно было поместить всю Альди — или, по крайней мере, одну из ее любимых собак. Собаки у нее тоже были стильные, сменяли одна другую, максимально приближаясь к некоему идеалу. Рассказывала она о своих питомцах с большой охотой и увлечением, даже в ущерб рабочему времени.

Как-то Альдина закинулась с ног до голову роскошным пледом — при ближнем рассмотрении это оказалось пончо. На крутых кудрях плотно сидела шляпа с прямыми полями и яркой лентой в цвет пончо и юбке.

— О, у вас новый имидж, — галантно приветствовал ее Эшу, слегка раздвинув руки то ли в приветствии, то ли не желая запачкать: в одной была электростатическая салфетка для полированных поверхностей, в другой — старинный учебник по операционным средам.

— Вы умеете льстить, — довольно улыбнулась Альди. Сам он, по своему обыкновению, не имел в виду ничего такого- разэтакого, что на уме, как говорится, то на языке, но Альди сразу же поставила его в виртуально-эмпирическую очередь к своей особе.

Эльви, напротив, смотрела на эту сцену искоса. Первая и истинная любовь вне всякой очереди, она была, в отличие от Альди, высока и статна, смугла, сероглаза, черноброва и слегка черноуса. Жесткий черный волос на затылке был чуть тронут сединой, приходилось подкрашиваться медью или пурпуром, что очень гармонировало с пронзительной сталью очей. Длинные, чуть кривоватые в коленях ноги вырастали из короткой юбки, бриджей или — в зависимости от сезона — просторных шорт с белым кружевным узором по черному фону. Звали ее за горделивый облик Шахиня, сокращенно Шахна.

Женщины они обе были красивые и самодостаточные, с дочерьми. Это заставляло их в былое время слегка третировать Син, которая не сумела вылепить из себя свое подобие, да и вообще обошлась со своим мужчиной как-то непонятно. К Эшу, ее сыну, они — вот парадокс! — до неких пределов благоволили. Пусть думает и говорит, что хочет, лишь бы дело делал. Считалось, между прочим, что мужчина, замешанный на сиррских дрожжах, работник хоть куда, хоть к лопате его, хоть к монитору, хоть в постель; и напрасно считалось. Чистейшей воды суеверие!

Обе начальницы, как уже намекнулось, души не чаяли друг в друге, и свет этого чувства озарял весь нижестоящий коллектив.

Штат библиотеки был, между прочим, невелик; для работы со старыми фондами его хватало. Последние два-три десятилетия книги не производились и почти не покупались, только изучались вдоль и поперек, разжевывались и пережевывались литературными критиками и лингвистами — готовый продукт поступал в начальные школы в колледжи — и возводились в канон. И вот настала большая перемена: по инициативе Эльзевиры было заказано большое количество кодексов, по преимуществу юридических и учебных, добротно переизданных, что оказалось на поверку акцией донельзя патриотичной, ибо поощрило увядшую было на корню бумагоделательную промышленность. Промышленности понадобились лесные ресурсы — и срочное решение вопроса, где их взять, когда свои деревья давно уже извели. Результат этих размышлений также принес патриотические плоды — но об этом как-нибудь в другой раз: скучно.

Книжная деятельность обеих дам была первым этапом сплочения коллектива; как говорила Эльзевира, мое дело не самой лазить по полкам и нюхать пыль, а распределять работу, чтобы шестеренки не ржавели, шкивы не скользили и колесики вертелись. Альдина в свою очередь намекала: во время прежних диктатур она столько провернула работы, что теперь вполне может сидеть и даже почивать на лаврах в своем отдельном кабинете, а крутятся и провертывают, седлают и запрягают пускай те, кто помоложе. Вторым этапом подобного механистического подхода была, как положено, смазка. Оклады в соответствии тому-сему, это конечно; но было найдено еще более оригинальное решение. Как известно, там, где страна существует за счет чужих сельскохозяйственных ресурсов, а учреждение — за счет страны, мысли насчет того, как бы чего покушать, лидируют. А поскольку кормление и поение Библа производилось в основном усилиями стран-читателей, пищевые возможности тех, кто стоял у культурного кормила, были практически неограниченны.

(«Мы — страна монокультуры и производим макула…, прости, монокультуру, — говаривал по поводу сего дон Пауло на ушко своему ученику. — Специфика, углубляющаяся из века в век. Благородно быть светочами, но, пожалуй, опасно с точки зрения экономики и политики. А также кулинарии». «Для кого опасно, учитель?» — спрашивал Эшу голосом чистым, как мытая стеклянная банка из-под варенья.)

Каждое библиотечное утро начиналось с раздумья — чем бы съедобным поддержать упадающие силы. Эшу и тут оказался полезен: из «Интербибла» и старого бумажного хлама своих отцов извлекал кулинарные рецепты один другого изысканнее. Пошлют его, бывало, по принципу «Поди туда — незнамо куда, принеси то — неведомо что», а он именно пойдет и принесет, и кот Баюн ему не помеха. Одну-другую экзотическую приправу заменить на местную, и вполне можно чревоугодничать. За такие добродетели позволяли ему резвиться в сети сколько влезет, улавливая и высвобождая рыбок, серебряных или даже вовсе золотых. Как в песне поется: «Золотая плещет рыбка во серебряных волнах».

Обычная работа и одновременно забава Эшу во время одиночных дежурств на праздничные дни была — следить за подвластной ему территорией с экрана мониторов. Он скользил по узким коридорам и просторным залам, где его сотоварищи снимали с принтера, брошюровали, обрезали на гильотине и зажимали в переплет очередную копию хранимой драгоценности. Беседовали с заказчиком, одновременно распивая чаи и кофеи. Принимали пачки закупленных книг, распределяли их по хранилищам, придумывая и ставя коды. Это было нудно, как потоки вязкого красноречия, извергаемого Альдиной в жажде наставить его и других на путь истины, однако то же время могло и развлечь. Скоро Эшу выучился глядеть сквозь одно «зеркало» в другие, и темный, вековечный, могущий устрашить и устрашающий лабиринт открывался перед ним. Лабиринт темных отражений, где возникали иные люди, иные книги: забавы ради он наводил курсор на поразительно искаженное свое лицо или золоченый переплет и щелкал мышью, но ничто не спешило ему открыться. Только иногда появлялись странные и тревожащие ум цитаты, обрывки мыслей. И все больше вопросов возникало у Эшу по мере того, как перед ним развертывалось на экране зрелище былого величия книг, и по мере узнавания разрозненных мелких истин, не составлявших секрета ни для кого, но только потому, что некому было достойно воспринять эту мозаику фактов и составить из нее орнамент.

«Шрифты: три пункта — бриллиант, девять пунктов — боргес».

«Наш Боргес стоит трех граненых алмазов, а то и более, пожалуй», — думал при этом Эшу.

«Одержимость вундеркинда Доре, разрывающегося между Библией и «Озорными рассказами», возвышенное безумие Уильяма Блейка, что рвет книжные страницы…

Блейк, как и многие истинные художники, был одержим мыслью книги как органического единства. Он гравировал иллюстрации к собственным стихам и поэмам, но при его жизни они пылились в окнах лавок. Начатая им работа по иллюстрации «Божественной комедии» Данте была прервана его смертью», писал один из сокровенных авторов.

Тут Эшу кстати вспомнил слова дона Боргеса о том, что Сирр в лице Карабаса-Барнабаса предлагал в обмен на священные книги эту самую «Комедию», полностью иллюстрированную Блейком. Совет Дома ответил, что такого не может быть никак и никогда, и отказался даже рассмотреть видеодиск, специально приспособленный для местных компьютеров.

А невидимый голосок во тьме все нашептывал: «Каменную скрижаль с каноном Будды мы сгрудили на полу подсобки, точно надгробья на еврейском кладбище в Праге; а ведь ей, живой, нужна зеленая лужайка — травянистый сад камней».

В качестве компьютерной заставки от глаз, любопытствующих, чем он занимается в рабочее время, Эшу вывел ало-желтыми буквами, танцующими в черноте:

KOBJOL

Надпись, как все думали, обозначала архаический язык программирования. Мало кто был искушен в древних тюремных арготизмах настолько, чтобы угадать намек на Альдину с Эльзевирой, а кто понимал — тот помалкивал. Сама по себе парочка неразлучников не была ни так образованна, ни настолько догадлива.

Так настала первая для Эшу служилая зима. Падал снег — ведь даже в Библе существуют времена года. В белесоватом свете фонарей, вознесенных над чашей Дома, он казался черным, на фоне ночного неба с мутными звездочками — белым, падая на исхоженные ступени, подтаивал и становился бурым, перемешиваясь с пылью земли, людей, книг.

Календарные холода всякий раз воспринимались с удивлением. Люди спешно кутались в подручный материал, окна и двери зашторивались сукном и войлоком, а в душах возникало неудержимое желание согреть нутро и душу.

В это время Дом переживал расцвет кухонной эпохи. Под регулярную еду и праздничные банкеты было обустроено обширное помещение. Стеклянная плита огромного стола с кругами подогревателей в центре и широкой дубовой каймой по периметру — для кувертов — была обставлена креслами. В одном углу расположилась автоматическая мойка, вся никель и хром, в другом — широченный буфет для посуды и холодильник: такой же натуральный дубовый шпон, как на столешнице. На одной из стен — роскошный натюрморт с хрусталем и битой дичью, на другой — часы с кукушкой. Птица сначала вела себя нормально, потом чуточку взбесилась: стала отмечать каждые полчаса, а четырежды в день вместо обыкновенного «ку-ку» слышалось что-то вроде «ку-шать хоц-ца». Звучало это оглушительно и обескураживающе, так что неопытный человек вздрагивал.

А наш герой приспособился видеть такие нужные ему теперь сны уже с открытыми глазами. Это нисколько не мешало ему реагировать на опасности мира чисто внешне и почти не было заметно стороннему наблюдателю.

Так, при виде Альды с Эльзой он мог — в виде контраста — вспомнить Анну и Син, но образ создавался мифологический: две женщины изогнулись друг перед другом, как геральдические рыбки в пруду, из лона младшей исходит поток червонных звезд, которые поглощает старшая, из лона старшей — сноп серебряных снежинок, которые младшая впивает своим нежным ртом: подобие любимого ночного сна, однако не вполне. А когда Эшу узнал о смерти дона Пауло, тут же, на месте у его любимой машины, привиделся ему зеленый холм наподобие весенних библских, но с более крутыми склонами, поросший деревьями так ровно, что их шевелюра издали казалась подстриженной на манер регулярных парков. По нему спиралью поднималась, ограждая, по-видимому, невидимую дорогу в замок, зубчатая стена из желтовато-белого камня — полированного мрамора или алебастра, он не знал точно. То было подобие папской тиары, а вершина холма — сама тиара: замок из того же камня. И невидимый Боргес произнес из-за его спины:

— Это мое родовое владение, мой орден, титул и герб.

В такие минуты Эльзевира втыкала его в работу почти что силой. Альдина, кутаясь в свой неизменный плед, мягко выговаривала:

— Работник вы бесценный, но слишком много размышляете. Оттого и возитесь с делами больше, чем рационально, а оттого и в обедах не участвуете. (Совместная еда была мощной формой сплочения масс.) Зачем вы противопоставляете себя коллективу из-за пустяка и не делаете того, что от вас ожидают?

— Желания других принадлежат им, — вдруг сказал как-то Эшу. — Присвоить их — то же воровство. Я не могу пойти на такое. Честнее всего — иметь свои собственные желания. Разве неправда?

Дама вытаращила на него глаза, а упомянутый выше коллектив стал с тех пор считать Эшу благим дурачком, наподобие дядюшки Закарии, смертью увенчавшего свою дурость, но, однако, дурачком полезным и приятным. Склонность к пустым мечтаниям и рассуждениям перемежалась с моментами, когда Эшу приносил, как бы между прочим, конкретную пользу или угадывал опасное будущее. Сиррская кровь ему подсказывает, шептались тогда, кровь могучего чужака: ненавидимая и презираемая, предмет зависти и восхищения.

Что взять с блаженного! Зачем трогать существо, могущее дать сдачи с совершенно непредсказуемой стороны!

Таким образом, в библиотеке создавалось своего рода напряженное равновесие покоя.

Но последуем за дальнейшим развитием событий.

Итак, все женщины, по избитому, но точному наблюдению, боятся мышей, но у каждой своя, абсолютно личная причина. Одна ночевала в стогу, а мыши затеяли на ее потном теле игру в салочки. К другой даме мышь запрыгнула внутрь мясного пакета и прыгала там, как в ловушке, пока гораздо более храбрые библиотечные девицы не вытряхнули ее вместе со случайной приманкой. Через кого-то вконец обезумевшая мышка пыталась прогрызть дорогу, которую ей загородили, оцепенев со страху. А самая большая неудачница, которая вышла на дежурство по Дому на следующее утро после бурного библиотечного Рождества, узрела в немытом салатнике семь свешивающихся через край мышьих хвостов — трудолюбивые создания спешно убирали в себя недоеденное и неподчищенное людьми…

Подобных случаев было почти столько же, сколько мышей. А мышей в Библиотеке было, как уже сказано, навалом.

И вот однажды Эшу услыхал особенно истошный и тошнотворный женский визг на границе между кухней-столовой и компьютерным залом. Это для него означало, что — несмотря на полную нечленораздельность вопля — пришла нужда именно в нем и именно в его талантах знаменитого мышиного укротителя. Он поспешил на зов и тотчас же увидел самое Эльзевиру, оцепенело стоящую пороге сектора, хранившего устарелое электронное оборудование. Заглянул через ее плечо…

Увы! То оказалась не безвредная мышь из числа штатных библиотечных сотрудников. Перед экраном незнамо как включенного в сеть и ныне испускающего мертвенное свечение компьютера восседала сама непобедимая и легендарная Тихая Ужасть.

Надо сказать, что за прошедшие столетия хитроумная крыса, ни в какую не желающая стареть, сильно прибавила в росте и теперь достигала роста годовалого библского младенца. Трогательное сходство с дитятей усиливалось тем, что гладкая шерсть на округлой спинке сплелась в тонкую светлую косицу, а пальцы передних лапок, ловко перебирающие клавиатуру, были розовато-пухлыми. Иногда правая лапка, приподнявшись на запястье, отжимала механическую мышь, а многочисленные хвосты скручивались и изгибались в ритме работы. Внимания на людей она вроде бы не обращала никакого, хотя возможно, — тихо наслаждалась как их присутствием, так и их испугом.

По некоей трудно объяснимой причине Ужасть явилась хотя и в плохо освещенном месте, но всё же посреди бела дня.

— Вы хотите … хм…чтобы я указал ей на место? — тихо произнес Эшу. — Я ведь ее едва знаю!

— Указал…на место? О боги! Эту тварь вообще прикончить мало, жалко, зубы ядовитые, — дрожащей шепотной скороговоркой говорила Эльзевира. — И охвостье это жуткое, как у осьминога. Дома на лестнице на меня простая крыса напала, сосед только и вызволил кочергой…

— Ах, донья Эльвира, если и эту крысу прикончить, кто будет внушать местным зверикам нравственность и дисциплину?

— Словоблудие. Хватит! Иди и разберись.

Горемычный Эшу подобрался к невозмутимой Крысе с тыла, не заботясь, однако, о том, чтобы остаться незамеченным; не старался он и о противном, подвигаясь вперед мягко, деликатно и почти неслышимо.

— Хм. Любезная госпожа, не откажите в любезности. Я, Эшу бен Иосия…

— Конечно-конечно, — пробурчала Крыса, не отвлекаясь от малопонятной ему картинки на экране: некие схемы быстро накладывались друг на друга, росли, уменьшались, пульсировали, менялись с необычайной быстротой. — Ну, раз ты Эшу, тогда и я Крыса Лариса.

— Я вас не понимаю.

— Прелестно и лучше не придумаешь. Знатоков у вас тут предостаточно, а вот полного, добротного идиота, каким тебя представила одна зукха… Мальчик Син, говорит, моей подруги детства… Ведь ты ее сын от мужа-Пантеры, верно?

— Я…

— А я — Крыса с девятью хвостами, один простой, восемь добавочных. Вот и познакомились. Как в сказке: Алиса — это Пирог, Пирог — это Алиса, а теперь как можно кушать того, с кем познакомился?

Эшу терпеливо стоял, соблюдая должный интервал, пока длилась эта сентенция.

— Я вовсе не собирался истреблять кого бы то ни было и могу только надеяться, что и вы будете великодушны.

— Прекрасно выдано, хоть и без должного трепета. Но ведь и я не намерена заглотать священную гору Фудзи в один присест. Вот чего ради ты выпялился на экран? Невежливо в глаза-то не смотреть, когда со старшим беседуешь. Там, кстати, я не отражаюсь, даже схематически.

При этих словах центральный ее хвост плотно захлестнул коленки Эшу и притянул поближе. Вид обернувшейся к нему седоусой морды с блестящими, как агатовые пуговицы, глазками был одновременно грозный и комический.

— Ну, давай колись, ты, трутень, который так глубоко залез во всемирную паутину, что уже не боится паука. Или боится?

— Вы этого ждете?

— Больно нужно, — хихикнула Тихая Ужасть. — В течение моей долгой и беспорочной жизни я так успешно поохотилась, что кровь и плоть, страх и трепет всяких эфемерид Господа Бога Нашего успели мне до чертиков поднадоесть.

— А что вам не надоело, почтенная?

— Искать в них бесстрашие души и ума.

«Если тебе так важно, чтобы мы друг другу пред- или, скорее, подставились, назвав наши настоящие имена, — звучало внутри Эшу во время этого разговора, — имей в виду, что ни одна живая тварь такого не допустит. Ты и сам не знаешь, как тебя зовут по истине, а я, может, и знаю, да не скажу: всё равно для тебя не прозвучит как надо. Довольствуйся прозвищем».

— Так и прикажете звать вас…э…Тихой Ужастью?

— Для близких друзей, скажем, Кози с Козюброй, я Шушара.

— А я, выходит, Буратино?

— Если только не Пьеро.

Картинка на дисплее, наконец, устоялась. Была она нисколько не похожа на те, к которым он привык за время своего бесконтрольного лазанья по библиотечной сети: не белые строки латыни на синем фоне или картинки, сопровождаемые надписями, да и вообще не надписи и картинки: пустые рамки, словно от реставрируемых портретов на стенах живописной галереи.

— Я на такую операционную среду не натыкался.

За интересной беседой они запамятовали, в какой среде находятся оба.

— Еще бы, — снова фыркнула Крыса. — Так бы и помер без понятия, если б не я. Какие у вас здесь машины? Цифровые?

Эшу выразительно пожал плечами.

— Сомневаешься, что ли? И верно, что сомневаешься. Самый главный компьютер, с которым они соединены модемами, — аналоговый. Скрытно аналоговый, я бы сказала. Работает на литературных ассоциациях: метафоры там, тропы, стопы и прочее. Дон Павел о нем еще слыхал, а вот остальные — ни ухом, ни рылом. И проявляется его действие на обратной стороне твоего личного рабочего стола. Не на дневной, а на ночной.

— Сиррской.

— Угм. Это о тебе сказано: непаханое поле, зато плодородное, — кивнула Крыса. — Сирр ведь только для вас — палящее солнце, знак жесткой очевидности; на деле это скорее мягкий сумрак. Библ есть разум и цифра и все понимает логичным и оцифрованным; а Сирр — неопределенность и неопределимость, та гибкость, которая подходит ко всему на свете, оттого и подходить к нему самому надо со всем возможным хитроумием и изощренностью чувств. И говорить не прозой, но стихами.

— В хорошей прозе много есть и от стихов.

— Но свести к цифре можно лишь ту, что заурядна. Впрочем, Коран — это книга, взятая по счету, да и в Библии отыскивают числа зверя и человека…

— Наверное, там и цифирь иная.

— Именно. Сам принцип…

— Эшу, мальчик, — донесся до них сладкий альт пожилой Альдины. — Если там все в порядке, то ты можешь и поработать, не правда ли?

— Ох, мне идти надо, — проговорил Эшу. — Вы хотели бы договорить?

— Пожалуй что да.

— Ночью, во время одного из моих дежурств?

— Подходяще.

Тихая ужасть 2, или Учение Премудрой Крысы

— Как острят люди, нельзя соединять мышь, крысу и батон в одном семантическом гнезде, — говорила Крыса следующей ночью, — кто-нибудь кого-нибудь ненароком возьмет и сожрет. — Я вон только и умею, что батон жать.

— Клавиатуру? Так ведь и мышь называют.

— Арготизм устарел. Батон теперь — кнопка, а их совокупность — Клава, — уточнила Козя, что также здесь присутствовала вместе со своей подругой.

— В общем, выйти на изнанку рабочего поля у меня еще выходит, — объяснила Крыса, — прочесть иконки и уловить их смысл — тоже. А щелкнуть курсором на ввод — тут не наши, а твои руки нужны, человеческие.

— Куда и что вводить, в эти обводы? — Эшу нагнулся над Крысой, удобно засевшей в вертячем ортопедическом кресле, и пошарил мышью по сияющей пустоте, целясь в одну из рамок. — Я верно делаю?

— По крайней мере похоже, иначе бы нас отсюда напрочь выперло.

— Ага, получилось. Мы обрамились. Дальше что?

— А дальше сядь на мое место, — Крыса подвинулась, уступая ему часть сиденья, потом взгромоздилась ему на колени тяжелым теплым задиком. — Дело не совсем, понимаешь, в наших с тобой пальчиках. Стихи надо туда вводить, а я никаким не обучена.

— Какие стихи?

— Если бы Он был цифровой, тогда какие-то заранее оговоренные, а так — любые. Напиши и еще раз щелкай. Ты много их знаешь?

— Ну… Что значит — любые?

— Лишь бы хорошие и подходили к настроению, так говорят. А комп тебе ужо выдаст в приблизительном соответствии с ними.

— А чего мы хотим, Крыса?

— Того, о чем ты всегда думаешь. Мне-то всё равно, на интерес работаю. Ну?

— Я хотел найти главную Книгу, — решительно сказал Эшу.

— Ого, по мелочам мы не играем. Разве Иосия и дон Пабло не выучили тебя, что это тщета и суета и никогда не приведет тебя ни к чему доброму?

— Может быть, нужно вспомнить все стихи о книгах, которые я когда-либо читал.

— А еще проще — твои стихи. Чтобы представиться.

— Это получится нескромно. Что машина знает обо мне?

— О тебе? В нее загружены все стихи в мире и возможность любых стихов, даже твоих. В виде тончайших настроений, — хмыкнула Ужасть. — И каждая строка, которая чего-нибудь стОит и на чем бы то ни было стоИт, открывает тот путь, что на нее похож. Есть стихи о выборе, есть — о Пантере, о чтении и, конечно, о книгах.

— Я знаю одни такие. Не мои, конечно.

И Эшу торопливо набрал в одной из рамок, которая послушно изменила свои пределы:

«Строем золоченых свай

Вбиты в полку томы;

То ведет в небесный рай

Мостик, нам знакомый».

— Браво! А теперь щелкай мышью, авось железо не рванет!

И тут перед ними открылось подобие живой картины: поле, через колышущуюся траву были видны извилистые дороги. Ветер был нетороплив, жарок и мощен, как хороший конь. Небо было цвета земли, земля — цвета неба. Внутри живого изумруда легкий туман стелился над озерной водой, мелкие розоватые цветы облачками отражались в вечерней заре.

«Что будет со мной там, снаружи, пока я брожу в виртуальности? — подумал Эшу. — Как притвориться — просто спать или делать вид, что я бодрствую среди вечных рецептурных распечаток, дамской болтовни и сплетен, книжной пыли и мышиных запахов? Ладно, если не думать, то та моя сторона сама за себя постоит».

— Правильно мыслишь. Ведь что делает твое тело в твоих особенных снах? — спросила Крыса, наклонясь над его правым ухом. Почему-то она, слегка уменьшившись, сидела у него на плече, как ангелок или ручное животное Карабаса. — Само о себе заботится. Так что давай действуй!

И он пошел по той тропе, что первая легла ему под ноги.

Эшу наслаждался живым воздухом поля. Тропа привела его к воротам высотой почти до неба, к которым вело широкое, как паперть, крыльцо из плоских известняковых плит. Ступени были по виду природные: так выветрилась порода. Ворота, которым они вели, выкованы были из звенящей бронзы, которая отзывалась на любой порыв ветра. Две птицы, по одной на каждом створе, смотрели на внешнего зрителя и друг на друга: лица были человеческие, у одной грустное, у другой — слегка улыбающееся, но нельзя было с точностью определить, кто из них печалится, а кто смеется над человеческим неразумием.

— Во сне я видел такие врата, — сказал Эшу, — только вокруг ничего не было.

— Не такие, а именно эти, — поправила Крыса.

— Голубиная Книга, — продолжал он зачарованно. — Птицы Сирин и Алконост.

«Лишь далеко, на океане-море,

На белом камне, посредине вод,

Сияет книга в золотом уборе,

Лучами опираясь в небосвод».

— Обложка, всего-навсего, — Крыса положила свою лапку на его длиннопалую кисть. — Заболоцкий это знал. Щелкни-ка вдругорядь.

Тут он заметил, что механическая мышь, какая-то странная, без хвоста и со светящимся брюшком, так и осталась в его правой руке. И щелчком открыл створки, которые подались с мелодичным колокольным звоном. Оттуда хлынул свет — это был тот световой колодец, что и в зале Дома, но как бы более проницаемый и склонный к превращениям.

— Свет есть очаг, книга есть дверь за очагом. Всегдашний ключ — стихи, — забормотала Крыса. — Вспоминай же!

— Стихи тоже вводить надо. А ни иконок, ни пустых рамок я никаких не вижу. Если прямо по столбу щелкнуть? Кто-то говорил, что в нем сокрыты все книги и все книжные истины, так пусть сам выбирает, что ему надо.

— Отчего ж не попробовать, — вздохнула Крыса. — Хотя, с другой стороны, самый короткий путь к смерти — не всегда самый увлекательный. Может быть, еще что-нибудь выдумаешь?

— Вроде есть подходящие стихи. Только я не у самого поэта прочел, а в сказке моей любимой. Не к случаю, наверное.

— Все равно валяй.

— Как? Клавиатуры нет.

— А ты голосом.

— Ладно, авось не рванет, как вы говорите.

И начал:

«Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И, Всевидящим Богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

А ушедший в ночные пещеры

Или к заводям тихой реки

Повстречает свирепой пантеры

Наводящие ужас зрачки.

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть».

— Вот это и в самом деле алгоритм! — воскликнула Пресвятая Крыса, услышав четырехчастное стихотворение пророка, который, не любя символы, то есть иконы и заместители реальности, свято верил в мощь первозданного Слова. — Ты смотри, все куда-то пошло-поехало.

В самом деле, курсор оптической мыши пробежал по изнанке переплета солнечным зайцем и как бы сам лег на световую колонну белым лунным серпом. К удивлению обоих, раздался тихий аккорд, и на экране появились три значка: копье с едва видным навершием, прямой тонкий меч и плоская чаша. Фигуры не стояли на месте, танцевали, накладываясь друг на друга: копье пронзало чашу, чаша становилась гардой клинка, шпага скрещиваясь, сливалась с копьем.

«Когда соединятся вдруг

Копье, и меч, и чаша в круг…»

— произнесла Крыса ведомые ей стихи Закарии.

— Удивительные знаки, — говорила тем временем Крыса. — Копье бога Луга, майский шест с колесом наверху и лентами, атрибут дня Бельтану и Вальпургиевой ночи — тонкий, узкий и гибкий. Меч бога Нуаду, то же меч, взятый из хвоста дракона, от корней дерева, деревянный меч — прекраснейшее орудие для того, чтобы учиться неубиению. Его обладатель не любит пускать его в ход, но при случае тем вернее дарит смерть. Чаша Дагды, древний рог изобилия, Грааль, кашкуль дервиша, этого добронравного и возвышенного пьянчужки, наполняемый пищей для души и вином благодати.

— Рассказывали тебе, мой дружок Эшу, о твоем рождении? — продолжала Крыса. — Тебя ведь было трое. Ты трижды вызревал — в лоне матери, в ларце и в сырой земле у корней старой яблони. Трижды рождался: из плоти, как человек, из древесины, как книга, из земли, как семя. Ты только треть целого, как это ни поразит тебя.

— И что мне делать с этим чудом? — спросил Эшу.

— Может быть, попытаться найти недостачу? — предположила она, вильнув своим хвостом.

О Дом! Широкогорлая баклажка в ажурном каменном плетении амфитеатров и балюстрад, променадов и галерей! Пузатая бутыль, наполненная лучшим в мире вином! Он довлел над равниной Библа с весомостью кулака, выброшенного на смятую скатерть в качестве последнего аргумента.

Однако внутри него столб света, как и прежде, поглощался экранами и рассеивался, мало не доходя до пола, хотя отдаленные книги невидимо наполнялись им, как окутанные паутиной бутылки в винном погребе — духом материнской бочки, чье содержимое некогда уже было разлито по ним.

И снова Эшу сидел за экраном, но уже вчетвером: Крыса на коленях, исполняя вместе с ним этюд на клавиатуре в четыре руки, Кракозябра за левым плечом, овца по кличке Козя — у правого, а в то же самое время или в иное — неважно. Благодаря выдающемуся четырехтактному стиху он получил относительную свободу передвижений и теперь пользовался ею привычно и с некоторой скукой. Значки были ясны, пути проходимы, хотя то и дело спутывались, как плохо смотанная пряжа, или вели в разные места, но файлы либо вовсе не хотели открываться, либо разворачивались в какую-то невнятицу.

— Козюбра, это ты фокусы устраиваешь?

— Нет, это нам открываются разные философско-религиозные концепции, — пояснила Крыса. — Разные виртуальные взгляды на реальность, а то и разные реальности, скрываемые или раскрываемые одним и тем же понятием. Как говорят, войдешь в экран — получишь ложь, прочтешь книгу — найдешь правду. Или наоборот. Тысяча разновидностей вранья, тысяча ликов истины, и всё это одно и то же, если вдуматься.

— Друзья, а если попробовать ввести тот стих о выборе по куплетам? — вслух подумала Кракозябра. — Не умрем же, в самом деле, если остались живы. Эшу, ты не прочтешь первую строфу в отдельности от прочих?

И Эшу медленно прочел название первого своего большого Сна.

Созидатель, или Бенедикт

В Библиотеку как бы на место выбывшего дона Пауло пришел его младший друг, директор библиотечного колледжа, значительно потеснив Альдину Минуцию, перманентно и привычно замещавшую прежнего дона и исполняющую обязанности бандерши, высоко держащей, как песне поется, бандьеру россу, красное знамя и красный фонарь над Домом Публичной Книги. Казался бывший ректор даже не сыном дона Пауло, не более молодым двойником и, так сказать, портретом художника в юности, и не перерождением и новым воплощением — а самим Доном, только обретшим смелость и недюжинное обаяние и напрочь потерявшим осторожность. Чувство такта, бывшее у дона Пауло врожденным, у его ипостаси казалось извращенным. Добавим, что Дон был худ, изящен и козлобород, а новичок — округл, за исключением пшеничных усов — наголо брит и луннолиц, являя собой одновременно тип и наглядный пример библиотской красоты.

Тут надо сказать, что должность директора Дома традиционно считалась скорее (вернее — только) номинальной и учено-популярной, чем (вернее — а вовсе не) реальной и административной. Ученость необходима была для престижа, чтобы очаровывать, заговаривать зубы, пудрить мозги, вешать на уши лапшу и кормить развесистой клюквой всех потенциальных книгодарителей и наследодателей. В остальном и основном был директор генералом на пышной библиотечной свадьбе, о каковом генеральстве смотри у Жоржа Амаду и Габриэля Гарсиа Маркеса в книгах «Генералы песчаных карьеров» и «Полковнику никто не пишет». Звание, сопряженное не с войной, а с земельным пожалованием, не означало порой и последнего. Так титул аббата во Франции подразумевал отнюдь не целомудрие, но лишь большой ломоть земли к завтраку.

Звали его Бенедиктом, Благословенным; как сплетничали в кругу Альдины, возможно, что и вовсе Барухом.

Однако этот экс-ректор и квазидиректор тихо и ненавязчиво попробовал рулить в сторону от матриархата, что было делом уважаемым в глазах Эшу и кое-кого той же крови и молодости, но практически безнадежным. Он горой стал за деловую, а не только кухонно-рецептурную компьютеризацию и оттого увидел в Эшу персонажа номер один. Первое, что сделал Бенедикт после внедрения в должность, — пошел в главный компьютерный зал и долго стоял за спиной Эшу: наблюдал, как тот играет с файлами, то открывая их, то закрывая. Тихая Ужасть, разумеется, заблаговременно смылась в одну из своих нор и сидела там, шевеля усами и поблескивая карим глазом. Потом она с удивлением рассказывала подведомственным мышам и самому Эшу, будто дон Беня прекрасно ее разглядел и даже украдкой подмигнул, демонстративно погладив свои собственные рыжие усики.

— Молодой человек понимает будущее. Книжный глобус, опутанный Всемирной паутиной, должен стать единым Текстом, в равной мере как и человечество, — любил он вещать. — Любой бумажный носитель информации — сокровище, трудно отрицать; но сокровище тленное и хрупкое. Какой смысл дублировать его в виде такой же воплощенной недолговечности?

— Мы приучаем всех сотрудников сразу же работать с полкой, — самым бархатным из своих голосов возражала ему Альдина, — чтобы привить им вкус к истинному труду. Непосредственному, вы меня понимаете. Пусть учатся работать с конкретным предметом.

— Госпожа Минуция, — отвечал шеф, — но ведь книги — штука по своей природе пыльная, а во всяких там пергаменах и папирусах пыль и прах скапливаются в неимоверных количествах. А в коридорах что творится, невзирая на пылесосы! Вот я видел здесь, что девочки, которые запускают мышей…то есть, микросканеры в фонды, работают в лепестковых респираторах, халатах и перчатках, руки и лица смазывают кремом, а на обед пьют молоко. Значит, официально признается, что работа эта вредная, собственно, мужская.

— Наших мужчин мы бережем по мере сил, — во взгляде Альдины сияло непритворное доброжелательство.

Тут она была права, забывая сказать, что и девицы особенно себя не утруждали: кроме самых молоденьких и необтертых, которые не истребили в себе любопытство, и главаря их Эшу, кто был, как-никак, именно тем самым оберегаемым мужчиной, — к полке никто особо и не подходил.

— Ручаюсь, — сказал директор наконец, — что лучше вас, господин Эшу, никто не знает здешних перекрестков и катакомб вместе с тем, что на них лежит и стоит. А как насчет выдачи?

— Сроду не выдавал, — ответил ему спрашиваемый. — Вас, как я понимаю, не шокирует, что я, помимо борьбы с пылеотложением и мусоронакоплением, вроде как одними игрушками занят?

— Что вы, напротив. Нет более серьезного и бескорыстного занятия, чем игра. Недаром ее так любят дети, лучшие из людей. Сказано, что весь мир театр и все люди актеры и что человек только тогда имеет шанс утвердиться в себе самом, когда играет.

— Вы Хейзингу читали? И Борна?

— Только лоскутки: остались в файлах, что не были заблокированы.

— Я тоже. Но я думал, что в вашем положении вы имеете пароли.

— Какое наше положение! Пиковое. Попадаем в масть, как можем. А ведь хочется стать первым шутом в колоде, по правде говоря.

Они рассмеялись.

— Самая важная фигура в колоде таро. Кроме повешенного за ногу. Знаете, ведь карты у нас в любом компьютере лежат для ради развлечения сотрудников. Я все пытаюсь объяснить нашим сановным дамам, что, играя, приобретаю навыки и свободу действий. Но о том, что игра — самое лучшее в жизни и, может статься, сама жизнь, слышу впервые.

— Это мы ему внушили, — шепотом доложила Крыса из своего закута. — Беничка нас еще в колледже со своего стола подкармливал, а мы народ благодарный.

— Я ведь скрытый протеже Сирра, отсюда и крысы, — подтвердил Бенедикт.

— Сирра слушаются, но не любят, — кивнул Эшу. — Я ведь сам такой. Поганая капля сиррской крови затесалась. Бабке Анне, по слухам, ворота дегтем мазали.

— Зачем? Чтоб не скрипели?

— Или чтобы поджечь было сподручнее. Вы, я вижу, не знаток старинных библиотских обычаев.

— А на вас самого как смотрят? Вы же младший член династии.

— Что я, я лично ни в чем таком не замечен, даже в сновидчестве.

— Не замечен, говорите? Ну, это совсем хорошо.

— Для наших книги как они есть — дело святое, — говорил позже Эшу.

— Годится — молиться, не годится — горшки покрывать… Видите ли, ваши машины только и могут извлекать из книг квинтэссенцию. Это вполне сходит для книги растиражированной или для чистой, аморфной информации, но не для уникумов. Ваши дамы поклоняются книжному роскошеству и если дают кому в руки, то как служанкам — серебро чистить. Но в книге нет смысла, если не глядеть дальше переплета и драгоценной иллюминации. Плоть без крови и души. Лишь в единстве с текстом такая книга жива. Таких истинных книг очень мало.

— Как и настоящих людей, да?

Они понимали друг друга с полуслова, как два мальчишки-проказника, и так же, с полуслова, безоговорочно друг другу доверились. Хотя и провели ритуальный обмен репликами.

— Что притянуло вас друг к другу? — философствовала склонная к этому Козюбра. — Душевное родство, сердечное сродство или обаяние того общего дела, которое нам суждено сотворить в будущем?

Ибо, понимал Эшу, исторические и жизненные факты (в том числе относящиеся к прошлым жизням) — фрагменты мозаики, подогнанные куда хуже паззлов, потому что практически нет указаний по сборке, обеспечивающих обязательный порядок или предпочтительную последовательность прочтения: только смутное, как бы магнетическое тяготение. Археолог порознь вытаскивает эти фрагменты из античных пожарищ и пытается склеить повразумительнее. Поддаваясь на гипноз первоначальной схемы, он игнорирует или выбрасывает то, что иначе должно было бы стать в центре мандалы или в краю угла.

Таковы же и связи родственные. Муж свою будущую жену, брат — разлученную с ним сестру, отец — детей, разбросанных судьбой по свету, должны были бы распознавать по запаху. В них, этих связях, изначально заложено нечто куда большее пресловутого «голоса крови»: память металла, поле излучений, обрисовывающее утерянный всеобщий контур, стремление любой целостности вернуться к прежнему виду и состоянию. Семья в ее нынешнем виде — мешанина случайных связей, диктуемых властью старших, расчетом, похотью. Попытка совместить истины различного разлива. Камешки подобных личных истин не весьма хорошо стыкуются, оттого и понадобилось приводить их к общему знаменателю, создавая для большой семьи человечества приемлемую реальность Библа, истину же Сирра объявлять ложью.

Кто мать моя и братья мои, восклицал пророк из Назарета и отвечал: вы. Мои друзья.

— Чувство сопричастности истинному миру, — отвечал Бенедикт. — Мы видим его одинаково. Мы оба вольные каменщики на богостроительстве, по словам моего друга и тезки Венедикта Ерофеича.

— Ерофеич — от слова «Ерш»? — спрашивал Эшу.

— Ну да. Ибо превыше всех Божьих щедрот любил опьянение в лучшем суфийском смысле.

По идее ожидалось, что Бенедикт должен бороться за власть с Альдиной и ее блоком, но он до этого не снисходил и поэтому представлял в их глазах нешуточную опасность, как всё непостижимое уму. Он раздражал библиотечных дам и своей нарочитой склонностью к мышиному народу.

В кулуарах Дома, как мы говорили, царил мышиный горошек, чудом избегающий тотальной уборки пылесосом и тряпкой. Его сухие шарики с шелестом перекатывались по россыпям бумаг, пожелтевших и хрупких, Бенедикт подбирал их, подносил к лицу и одно время даже склонялся к тому, чтобы носить их, растерев в труху, в табакерке или бонбоньерке. Что было совсем худо, такое иногда происходило рядом с кухней-буфетом на глазах питающихся сотрудниц.

Иногда Бенедикт объяснялся притчами:

— Один мой друг, кстати, хороший британский поэт, высказался однажды в таком роде, что каждый из людей может, подобно пауку, выткать из самого себя свою воздушную цитадель.

— Да, — тихо вставил Эшу, наш любимый Дон тоже говорил…

— А еще один японец, Кобо Абэ, описал, как бездомный бродяга, мечтающий о крове, вытянул из своей плоти красную нить и спрял из себя кокон, только вот в нем не оказалось куколки… Лукавец Поджо Браччолини много раньше высказался по поводу такого тканья не очень пристойно, дескать, и паук с шелкопрядом, и блудница добывают свои наряды из одного источника, находящегося в самом низу живота. Ни паук, ни гетера, кстати сказать, себя не расточают. Я, между прочим, всю жизнь занимаюсь тем же самым: строю свой дом из самого себя. Однако не продаюсь и взыскую остаться при себе самом.

— Как именно? Вы хотите стать книгой? — спросил Эшу. — Или ради нее принести себя в жертву самому себе, как бог Один?

— Прерогатива богов — приносить себя в жертву: за истину, как Один, за добро, как Иисус, и за красоту — как сделала одна поэтесса и оказалась на кладбище вровень с умершим за правду.

— Христос умер за человека и человечество.

— Но что такое человек, как не светло украшенный и широко растиражированный текст в переплете из сырой кожи?

— Бог имеет право быть верхом глубинности и одновременно вершиной бестактности, — говорил далее Бенедикт. — Я — нет; я иду по пути предельного риска, лишь потому что я уже мертв: ведь с поста здешнего директора увольняют только на тот свет.

(Быть может, Эшу и не знал до этих, что его любимый дон умер — в таком глубоком затворе, в такой полнейшей тьме, внутренней и наружной — двойной тьме, — что никто никогда не понял этого? Или знал?)

— Но пока я жив, — продолжал Бенедикт, — я могу говорить все, что хочу. Великое преимущество!

— Безопаснее жить как мадам Альда с Эльзой: вся полнота власти — и никакой ответственности. И нет необходимости усиленно напрягать свои мыслительные и юмористические способности.

— Зато как они скучны, мой Эшу, а ведь скука — печать дьявола.

(Была, вспомнил тут Эшу, одна пожилая сотрудница, которая любила отыскивать в книгах всякие ужасы и восклицать: какая правдивость! И говорить: какое сейчас тяжелое время! Будто относя любую вычитанную историю на сегодняшний библский счет. Прозвище этой тетки было даже среди библиотечных подруг — Унылая Задница.)

Так шло и дальше. Девочки помоложе шеренгами влюблялись в директора и смотрели ему в рот, что пополняло его обвинительное дело. О Книге и ее поисках он не говорил ни слова даже Эшу и Крысе с ее гоп-компанией, да в этом и не было необходимости: Бенедикт был по крови из ищущих Путь, а не цель.

Но то, что он говорил им о «книге вообще», книге реальной, было неприкрытым кощунством.

— Книга — могила текста. Книга — окаменевшая плоть рукописи. Рукопись — остановленная душа Слова. Библиотека — своеобразная усыпальница идей. Кенотаф — потому что похоронить книгу (идею книги) можно лишь символически. Мавзолей — потому что реальные книги становятся там недоступны.

— А когда текст уже остановлен книгой, его сразу же начинают толковать. На губах он живет, не подвержен грузу традиций и ярму толкований, рассказчик и певец — ему хозяин. Книгу же стремятся возвести в канон и прочтение ее возвести в другой канон; прочесть ее раз и навсегда. Двойная стена вокруг истинного смысла — или принципиального отсутствия смысла.

— Вы предлагаете возродить устное народное творчество, мастер? — спрашивал Эшу.

— Фольклор — та же традиция. Нет, я за множество сугубо индивидуальных прочтений и воспроизведений текста, когда каждый человек создает свою реальность. Все такие виртуальности имеют право жить.

— Они все истинны?

— Все — и ни одна. Истина как таковая прячется на заднем плане многообразия и дана в нем и через него.

— Вы думаете, девочки, — продолжал Бенедикт, — я не люблю эти…гробницы повапленные? Разукрашенные переплетом, оправленные в золото, серебро и камни? Они поистине достойны любви. Но то, что делает наш Эшу — заводит их содержание в машину и мнет его там по своему разумению, лепит, как глину — честнее и не так пахнет идолопоклонством. В книгах заключено пламя, которое рвется на волю и готово сжечь их изнутри, а пламя ведь живое и меняется.

Эшу, кстати, не только лепил и формовал: потихоньку от дам и при тайном пособничестве девиц он выводил содержание книг на крошечные, с ладошку, носители, магнитные диски, которые можно было положить в карман вместе с воспроизводящим устройством формата ин-октаво, своего рода покетбуком. Он уповал на физическую гибкость и пластичность компьютерной книги. Обычная книга делается пластичной духовно, если она открыта различным толкованиям и ни в коей мере она не строит из себя учебник жизни, но если некто сумеет, хотя бы отчасти, взять ее в собственность, стать сотворцом физическим, тут уж недалеко и до пересотворения ее смысла. А таковое ценно даже в том случае, если творит профан и простак. Ведь любое творчество и любое видение мира более достоверны, чем явленная реальность, считал Эшу, знавший это по себе.

Бенедикт был еретик. Он чувствовал себя если и не Богом — в том самом смысле, как суфийский учитель Халладж, — то одной из книг, которые написал Бог, книгой, с той поры неуничтожимой и неразрушимой. И над книгами иного рода не замирал в благоговении. Оттого именно Бенедикт осмелился настоять на том, чтобы сиррское воздали, наконец, Сирру и вывезли на границу здешней земли съеденные гнилью и изошедшие пылью талмуды, из-за которых пожаловало то самое давнопрошедшее посольство. Как потом говорили, это была та цель, которую с самого начала преследовал этот сиррский лазутчик с терпением и коварством японского ниндзя. И, во всяком случае, тот fault pas, после которого гарпии Дома получили полное право его заклевать. А уж махинации эшу с механическими книжками, которые не могли не засечь, привесили Бенедикту для ровного счета. В качестве служебного злоупотребления.

Почему созидателя новой реальности Дома, покусившегося на целость библиотеки, должны были не просто уволить с глаз долой, а именно убить, Эшу не знал: видимо, такова была снящаяся ему разновидность бытия.

— Я предал тебя, учитель. Те, кто отступился со страху, на тебя больше не указывали, а я своей преданностью указывал так точно, будто целовал тебя в щеку, — говорил Эшу при свидании. — Своей неотступностью я утяжелил твою вину, вину развратителя учеников. Я растерял всех своих людских учителей, но тебя не хотел потерять. Мне легче будет, чтобы ты меня потерял.

— Хочешь подменить меня собой?

— Я узнавал: мне будет легче, чем друзьям Сократа. Коллектив тупее суда архонтов, и лица ему без различия. Один из нас погибнет, другой будет изгнан — и оба достигнут Сирра.

— «И сказал тогда пророк: я хочу показать им, что я — Храм Божий и не могу быть разрушен ничьими руками, а если и случится это — Бог пересоздаст меня на третий день, — процитировал Бенедикт. — Так лунная пантера уходит в пещерный мрак и остается невидима три дня, а выйдя, наполняет окрестность сладостью своего пения и благоухания. Но нуждаюсь я для того, чтобы умереть, в той руке, что передаст меня служителям Закона в знак того, что не захотят меня защищать мои друзья. Пусть послужит такой рукой самый юный из всех!

— Но в тюрьме, куда заключили Пророка, приступили к нему друзья и сказали: ты всю честь забрал себе. Ты сделал нас недостойными твоего учения и не сопричастными мученичеству твоему и твоей славе.

— Пророк же знал, что ни у одного из них, говорящих такое, нет силы, чтобы воссоздать себя из праха, ибо не были они теми учениками, что превосходят учителя или хотя бы, как заповедано, достигают его вершин. И отказал им снова.

— Тогда самый юный ученик сказал: я поцелуем указал на тебя, я предал, и оттого мне надлежит умереть вместо тебя. Мы с тобой схожи, как два брата, и стража не сможет различить нас во время от солнечного захода до восхода луны.

— Пророк согласился с ним и отослал всех прочих учеников, и они ушли обиженные оттого, что им ничего не досталось. И распустили клевету.

— А в своем узилище тихо сказал пророк: это на мне сходятся все пути, не на тебе. Нет смысла в твоей жертве и твоей смерти. Но ты один изо всех можешь это понять, принять и смириться.

— Ученик не посмел попрощаться с Пророком и тихо ушел. Говорят, потом он проклял судей и бросил им в лицо деньги, что взял от них из притворства. А затем повесился на дереве, потому что хотел стать навечно проклятым, как всякий повешенный на древе, и навеки уподобиться учителю, казненному сходно: уподобиться не в славе и чести, как прочие ученики, а в позоре».

— Или, скорее всего, его прикончили другие учителевы доброхоты, — ответил на то Эшу, — но всё равно предсказание исполнилось. Даже вдвойне.

— Предсказания всегда исполняются в том размере, в каком следует, — возразил Бенедикт, — потому не заботься больше об этом. Моя участь — не твоя участь. Уходи лучше, пока дают.

Так говорил он, ибо разговор происходил на глазах у официальных лиц в масках и камуфляже, но в кабинете директора. Нынешнее руководство города хотело показаться гуманным — а заодно и личный досмотр легче было произвести.

Тогда Эшу, вздохнув, удалился из кабинета — и из игры.

— Что я взял из первого сна? — говорил себе Эшу. — Из беседы себя самого с собой самим? Мира не изменил, во всяком случае. Зато обрел новую силу и утвердился в своей истинной природе. А это уже немало.

Разрушитель, или Галиен

Прозвучала вторая строфа. Это был второй Сон, и новый Эшу почувствовал, что вошел в него, как меч в ножны. И узнал о Сирре больше, чем кто-либо мог сказать ему на словах. Это знание не удержалось в нем позже, потому что вид Сирра зависит от того, кто воспринимает его, и для каждого иной. На смену чужому знанию пришло свое.

Найденыша в Сирре воспитывали как сына всех мужчин. В Библе представляют себе Сирр как страну Востока, с бородатыми мужчинами, любящими многих жен. Но у него не росла борода: на бледных, слегка смуглых щеках не виднелось синевы, только над верхней губой темнел пушок. Зато темные кудри падали до самой талии — он не стриг их по обету, как, впрочем, делает любой сиррский отрок, пока не станет воином и не возьмет себе девушку для сердца; волосы приходилось закручивать в узел или заплетать в две косы.

Жена имеет силу и право укротить мужественность. В него влюблялись все женщины Сирра и мечтали возвести на свое высокое ложе (как в Сенегале, к ложу вела узорная кованая лестница), но он был целомудрен.

И все же была у него с молодых лет одна подруга, как он сам, найденыш или аманат, дочерь всех жен.

Нет больше радости в любом доме Сирра, чем взять ребенка на кормление, даже если весь дом и без него звенит детскими голосами. Сам Синайский Лев Пустыни, Шамс, называл найденыша своим ребенком и, по слухам, имел на то право. Он же и дал мальчику имя: Галиен, Гали, Гала по-библиотски.

«К нам в Сирр, — говорил ему Шамс, приезжали посланники других стран, дипломаты и торговцы, и одаривали нас. Лучшим даром были книги, которых мы не знали раньше и которым мы давали новую жизнь: переводили, переписывали, вдохновлялись ими. По обычаю древней страны Син, мы считали приносящих дары своими данниками и сторицей возвращали им их приношения, чтобы вещи, остающиеся в наших руках, не предали нас самих. Не то чтобы мы боялись чего-либо и хотели купить чужую дружбу и приязнь — нет, ведь такое не покупается, ибо ему нет цены. Но ради дружбы мы брали из чужих земель заложников мира, малолетних аманатов, и держали рядом со своими детьми, чтобы, отослав их по достижении взрослости, умножить число своих друзей в отдаленных землях и на окраинах, что раскачиваются между Библом и Сирром, как качели.

И вот среди таких детей, юных аманатов, была дочь мелкого царька одного из окраинных княжеств, Нарджис-хатун, темная, как мед, сладостная, подобно кисти позднего винограда, гибкая и смелая, как те, чье имя стало названием девушек царицы Сирра, почетной супруги царя. Та самая, вместе с которой вы служили в гвардии моего господина. Издавна были у нас полки мужчин и полки женщин, но женщины всегда стояли ближе к трону и были яростней и неукротимее в бою.»

Галиен, как и все его сотоварищи, любил богатые одежды, притирания, драгоценные черные клинки, одетые золотой чеканкой и упрятанные в ножны из узорной кожи — а Нарджис только смеялась над этим. Ее одежда и обычай были куда бедней даже тех, что приняты среди незамужних охранительниц трона. Иноземке такое прощали, думая, что она выхваляется по молодости, — так молодой солдат нарочно трет камнями свое обмундирование, чтобы казаться бывалым, полагали они. Только Нарджис никогда не притворялась никем, кроме самой себя.

Язык Галиена был изыскан — она подцепляла на своем пути все народные словечки, те арготизмы, которыми щеголяют молодые, чтобы отмежеваться от старших. Галиен, начитанный во всякой книжной старине, говорил, когда они с Нарджис сошлись ближе, что как у немецких фрау было три главных «К» (с четвертым) в жизни, K;chen, Kinder, Kirchen и в придачу Kleiden — то бишь кухня, дети, церковь и платья — так и у нее, только другие: Круто, Клёво, Классно и в придачу Кайф.

Нарджис же слегка потешалась над манерностью и женственностью Галиена, хотя оба они знали, что не брутальные самцы двадцатого европейского века, а изысканные кавалеры века восемнадцатого являли собой истинные чудеса галантности и мужества. Поистине, чтобы быть взаправдашним рыцарем, стоит поступиться видимостью!

Впрочем, Гали был так явно непохож ни на какого мужчину, что всерьез смеяться над этим было бы откровенной издевкой.

У Нарджис был диковатый взгляд птицы в неволе, хотя никакого плена не было в Сирре ни для кого. Просто оба они с Галиеном принуждены были существовать среди дружелюбных чужаков. Галиену, возможно, пришлись бы по сердцу кроткие и отважные скандинавские девы, но сиррские женщины при всей своей доброте были коварны и умудрены в своем коварстве, желая брать мужчин, зачинать плод и властвовать посредством и во имя своих детей. Они были поистине сотворены из слишком тугого материала! Нарджис нужны были мужчины свирепые и утонченные в одно и то же время, но идеалом сиррийца был мудрый воин, что не убивает.

Поистине, если бы Гали был женщиной, а Нарджис — мужчиной, они были бы подстать друг другу. Он говорил себе, что плотские радости мог бы получить только от мужчины, дитя — от каждой из женщин Сирра, весьма умудренных в благородном деле зачатия, но поистине любить смог бы одну Нарджис, как если б она была единственной в мире.

Однако на ней был для него запрет — нечто невыразимое говорило ему, что они двойники; ее же и не тянуло к нему иначе как к другу.

Так они и жили, как двое детей, высились, как две башни, горделивые в своей самодостаточности. Позже он стал главой мужской охраны, она — женской. Он был кроткий мститель, не любивший оружия, она — воинственная амазонка, украшавшая себя острым железом.

Так еще говорили в Сирре о молодом Гали: среди воинов — эфеб, среди аскетов — атлет, среди мудрых — насмешник. Уже одно то, что он рос вместе с отчаянной Нарджис, было способно бросить его в мужские объятия. Он был древесиной, кольцом древней силы, которое наросло вокруг изначального ядра, бывшего Нарджис, и в этом угадывался исток его фатального тяготения к ней. В плоть его была впечатана ее плоть, тело его несло в себе жажду Нарджис, девочки, зачатой под светом драконьей луны, Dragon Moon, чье рождение в Библе и перенесение в Сирр было колдовским. Девочка была печатью, руной и мандрагорой, Альрауне. Гоноболью — голубикой — но также сизой «изабеллой», виноградом с несравненным запахом. По всему телу был к нее голубоватый, сизый пушок. В играх он, уходя от Нарджис, вечно и обреченно искал ее одну, оживший символ тайны и Голубой Цветок, рождающий Голубую Ягоду, в одно и то же время ее дочь и ее саму.

Есть такая сиррская игра в игре — «Сокруши дом», где Дом представлен двойной башней, Вавилонской башней человеческой гордыни. Сокрушение Дома — то же, что сокрушение и уничтожение своей человеческой гордыни и самости.

В этой игре произошло то, что было с ними двоими, — или в жизни?

Некто намекнул Нарджис, что Гали — и она с ним — перевернется и обратится сердцем, душой и плотью в достохвальную и законную сторону, если она позволит срезать две его косы, подобные тем, что носят в ее стране следующие по пути воина, однако в Сирре своею длиной приличные только невесте на выданье. Дескать, двумысленность естества Гали происходит от убранства его волос. Сама Нарджис-хатун, кстати, переплетала голубоватые вьющиеся волосы в девяносто девять косиц, чтобы выпрямить и придать им силу, необходимую при боевом ударе особого рода; это скорее приличествовало мужу, чем той, кем она являлась.

Итак, Нарджис поверила чужим словам и тайно допустила к спящему Гали человека с особенным лезвием (простое не брало его волосы), И вот: тогда ушла вся сила из его рук и тела, и соглядатаи Библа, которые как раз и подали коварный совет, связали Гали и увезли в свой двубашенный Дом, где приковали к стальной оси одной из башен. Это было коварством, которого до сих пор не знали в Сирре!

И говорили, что была одна из колонн из солнечного света, другая — из лунного. К лунной колонне приковали Галиена.

И еще говорили, что солнечный и лунный металл обеих колонн был сращен с волшебным Деревом Круглого Года и что весь Дом повисал на осях, как ветка держится на дереве и как год крепится на двух осях — Науруз и Мухаррам, Самайн и Бельтайн.

И что сам Дом сложен был из особенного рукотворного камня.

Быть Сирр может везде, но только не в лунном сердце Дома, потому что стихия его — солнце. Однако для гневной и виновной Нарджис стало доступно лунное средоточие Дома, ибо сама она была лунной девой. Взгляд ее проницал стены, чтобы стать рядом с Гали, ведь они были одно: ни один верно сотворенный мужчина не мог быть таким единым с верно сотворенной женщиной в соитии и браке, чем эти двое.

И стала Нарджис перед Гали во всей своей красоте, грозной, как войско с развернутыми знаменами. А во плоти или в зримом облике, кто скажет, и была ли в том разница! К счастью, зрения его не лишили, да и волосы его отросли, как прежде; однако сила его всё равно была ничто перед пагубной силой Дома.

— Меня обманули, — сказала она, — как всегда обманывают женщин, и тем доказали, что я истинная женщина, как ни тянет меня к мужским делам и поступкам. Теперь и ты докажи, что ты истинный муж, потому что ничего помимо этого нам не остается. Отомсти за свой позор и позор Сирра!

Тогда Гали протянул свои руки к ней — и в том заключилось всё его желание, ибо, как уже говорили мы, многие женщины, да и мужчины по обе стороны света хотели его любви, сам же он хотел одну Нарджис. И рванул колонну из плотного лунного света силой не мести, а любви. Обрушились тогда обе колонны, оба гордых шпиля Башен, одна целиком, другая наполовину, и погребли под собой Гали, и погибла его душа вместе со множеством библиотов, но Нарджис, как говорят, ушла — ведь она была мечтой.

Эта игра была сделана искусно, но со всей условностью компьютерной графики, и Эшу, который смотрел, даже слегка пошутил по ее завершении:

— То-то у нас один Солнечный Столб в нашем варианте реальности. И однообразный год — тоже солнечный, с одинокой солнечной вершиной в конце декабря.

Он говорил с собой и был удивлен, когда ему отозвался человеческий — такой чужой и вместе с тем знакомый голос:

— Луна приходит вместе с женщиной, брат.

То был юноша, всем похожий на Эшу, кроме масти. Прекрасные черные кудри, доходящие до изгиба талии, высыпались из-под темно-розовой повязки, похожей на пиратскую. Темные глаза и губы подведены кармином и выделялись на бледно-смуглой коже лица наподобие ран. Черная кожаная куртка, рассеченная серебристыми полосами застежек и зигзагами стилизованных молний, была заправлена в такие же лосины с гетрами, а гетры — в низкие шнурованные сапожки. Одиночная серьга в ухе, имевшая вид то ли опрокинутой чаши, то ли купола со шпилем — уже не из серебра, а из платины — завершала облик пришельца эффектным штрихом.

Казался он не так высок, как Эшу: его шести с половиной футам было что с собой делать. Ибо хотя стоял он неподвижно, в нем было замкнуто яростное и направленное беспокойство, которое ощущалось, как музыка в молчании, вытекало, как теорема из леммы. Оттого и волосы его, стоило ему повернуть голову, летели вдоль невидимого и неощутимого ветра. Стало быть, не напрасно полагают, что в том, как человек стоит, легко различить прообраз его будущего движения.

— Кто ты? — спросили оба юноши одновременно и почти без удивления.

— Позвольте представить, — услужливо произнесла Крыса, которая каким-то чудом ни разу далеко не девалась, в отличие от прочих зверей. Во всяком случае, не девалась далеко. — Эшу, это Галиен, Галиен — это Эшу. Шоколадно-черный Рокер и Стебель Спаржи.

— Однако твои слова не снимают вопроса, — возразил ей Галиен.

— Перед тобой персонаж твоей гениальной компьютерной разработки по проникновению в Дом Книги, Галочка, — хихикнула Тихая Ужасть. — Проникновению с последующим обрушением и пожаром, как тебе мнилось.

— Мне? А не ему? Погоди, крыска. Играл-то ведь я, — воспротивился Эшу, — и не в гибель Дома, а в поиск Золотой Книги Жизни. Ну, может быть, серебряной.

— Значит, коса нашла на камень и дока на доку, — разъяснила Крыса. — Вы оба искали брата и союзника — и нашли, с чем вас и поздравляю. Только, ради всего святого, не надо спорить, кто из близнецов главный: эпос говорит нам, что кончается такое смертоубийством. Или, что то же, разбитием зеркального стекла.

— Так мы и в самом деле близнецы? Ввек бы не догадался, — сказал Эшу.

— Зеркальные, дружок, сказала я. Причем одно из зеркал светлое, другое — темное. Лицо и оборот. Орел и решка. Вот что значит иметь вокруг эту навороченную электронику: предаст и продаст. Вы въехали в ситуацию одновременно и наложились друг на друга, как две прозрачные переводилки.

— Въехали — то есть поняли? Прониклись? — спросил Эшу. — Ты этот жаргон оставь, Крыса.

— Ну, вроде того, но не просто поняли, а сами стали ситуацией.

— Понять нечто — значит создать это, — сказал Гали серьезно. — Слово и в самом деле жаргонное и грубое, но само положение истинно. Я давно подозревал, что суть вашего Дома не есть настоящее бытие, и то, что я попал в Дом изнутри игры, созданной мною и такими, как я, — лучшее тому доказательство.

— Не робей, братцы, одна иллюзия другой стоит, — сказала Тихая Ужасть, показав крепкие янтарного цвета резцы. — Что делать-то будете? Читать третий стих и искать третьего, как пьяницы?

— Во всяком случае, играть, если уж начали, — решительно сказал Гали.

А пока он рассказывал о себе следующее:

— Вначале Сирр называл меня Яхья: может быть, и Лизе произнесла это имя посреди пустыни, передавая меня из рук в руки. Брат своего брата. Сын брата Божия, Галахад, благородный юноша-рыцарь в сокрытии, bel inconnu. Галиен, мальчик с аверса монеты. Я носил такую монету на шейной цепочке, там не было ни цифр, ни знаков, а только два рисунка: на аверсе отрок и дерево, на реверсе — совмещенные меч и чаша. Дитя монеты: символ мой — золотой обол, плата за переправу через великую реку забвения сущего, стирания слов и понятий. Все три мои облика в этих сменяющих друг друга именах.

С ним Эшу стал вести себя смелее — рылся в археологических залежах истинных книг, разрывал их культурные слои в забытых хранилищах, разрушал виртуальные скопления, пуская себя по электронным световодам в виде пучка или комка живой энергии… Гали стоял на страже.

Отшельник, или Нарджис

Эшу прочел третью строфу — и…

Библский пленник вырвался на волю ценой разрушения Храма Нечестия, своей духовной тюрьмы и храмины своей плоти. Он стал юным отшельником в глубине магического леса и читал одну лишь книгу — Книгу Джунглей. Как Прометей свое кольцо выковал из звена цепи, которой прикован был к скале, так и он оставил на память о своем пленении своеобразную тонзуру, пятно на коже сзади под волосами, натертую широким бронзовым ошейником. Пятно было также знаком его превращения из зверя в истинного человека.

Сами волосы отросли, но он никогда более не убирал их в косы, разочаровавшись в своих соплеменниках, насытившись любовью, а, может быть, желая приумножить свою силу, заключить ее внутри себя — ту мощь, что насильственно исторгали из него люди и пили, как хмельной мед.

Однако лес был не из тех, что легко возвращают потерянное и отнятое. Засуха и голод пришли сюда, они истощали зелень, а озера отравляли миазмами распада. Жухли травы и листья, внутри цветка заводилась гниль, пожиравшая завязь, сама земля обращалась в прах. Звери не могли насытить себя и расплодиться, и многие гибли. Везде, куда ни бросишь взгляд, господствовало разрушение форм и связей, и ничто не достигало своей цели и назначения.

Казалось, нечто насущное ушло из мира, тот стержень, который удерживал его и предохранял от распада и бесформия.

Такое было повсюду, не только в Лесу. Однако там, где жизнь продолжалась по-прежнему, в обыкновенных лесах и городах, никто перед лицом преизобиловавших признаков цветения, внешних примет жизни не мог ни заметить, ни, тем более, назвать это зияние его именем. Пища не насыщала, огонь не грел, вода не утоляла жажды; но это рождало в людях лишь жадность, алчность и чревоугодие.

Отшельник двигался берегом реки, опираясь о свой посох, загнутый кверху в виде рога; знал, что так делать нельзя, но всеобщее бессилие одолело и его. Нет, не так: внутри него теперь стал даже избыток силы, причем такой, будто он по капле вобрал и обобрал весь истекший мир, но силы замкнутой и заточённой. Как сломать преграду своей плоти и выплеснуть наружу эту нежданную мощь, саньяси пока не знал. И двигался почти как сомнамбула, в ожидании неизвестного знака, в темноте и влажной дремоте изначальной рощи.

Внезапно он услышал невдалеке — ему даже почудилось, что у самых ног — тихий рык. Он огляделся: на проплешине в густой пожелтелой траве лежала, вытянувшись о весь рост, самка царского леопарда, огромная черная пантера: узор на ее шкуре, черный по истемна-серому, даже в полумраке светился и переливался, меняя свои очертания и делая зыбкими контуры зверя. Пантера была почти неподвижна оттого, что истощение ее достигло предела; ибо не только голод испытывала она — у сосцов ее лежали новорожденные дети, семь пятнисто-черных, как и она сама, детенышей. Чудом было как их рождение, так и полное сходство с родительницей — ведь известно, что и темные леопарды крайне редко производят на свет тких же темных. Но сейчас эти царственные потомки находились в жалком состоянии — искали молоко и не находили, теребили пустые сосцы и не могли вслух возмутиться коварством и лицемерием природы.

Их мать, обессиленная, как было сказано, сразу голодом, жаждой и родами, могла лишь слегка приподняться навстречу незнакомцу.

— Сестра, — произнес отшельник, — я несу в себе мир. Если тебе нужно нечто от меня — возьми, даже если это будет моя плоть.

Разумеется, тут он вспомнил Будду, но то, что он произнес, хотя и вполне искренне, было одними словами.

Пантера попыталась ответить — и не смогла. Ему показалось, что если бы она заговорила, то была бы человеческая речь. Еще он заметил, что вокруг ее брюха показалась скудная кровь, будто она порезала о траву сосцы, набухшие пустотой.

— Тебе нужна не плоть, а вся моя жизнь? — повторил отшельник.

Пантера попыталась достичь его ползком, но помешали дети, что повисли под животом и путались в ногах. Отшельник подвинулся еще на шаг и сел перед пантерой на корточки:

— Может быть, ты возьмешь мою силу — мою прОклятую богами силу?

Пантера, изогнувшись, водрузила передние лапы ему на плечи и повалила в траву, которая показалась саньяси на удивление мягкой и шелковистой; от нее, а, может статься, и от дыхания пантеры веяло на него ночными дурманными цветами. Это дыхание овевало ему лицо и туманило разум. Алые зрачки на фоне живого изумруда радужки вонзились ему в лицо — оба цвета были цветами рая — и чей-то голос горячо шептал в изумленное ухо:

«Могла бы, взяла бы

В утробу пещеры:

В пещеру дракона,

В трущобу пантеры.

В пантерины лапы —

Могла бы — взяла бы

Природы — на лоно,

Природы — на ложе.

Могла бы — свою же пантерину кожу

Сняла бы… сдала бы трущобе — в учебу!

В пустову, в хвощёву, в ручьёву, в плющёву, —

Туда, где в дремоте, и в смуте, и в мраке,

Сплетаются ветви на вечные браки…

Туда, где в граните, и в лыке, и в млеке

Сплетаются руки на вечные веки —

Как ветви — и реки…

В пещеру без света, в трущобу без следу,

В листве бы, в плюще бы, в плюще — как в плаще бы…

Ни белого света, ни черного хлеба:

В росе бы, в листве бы, в листве — как в родстве бы…

Чтоб в дверь — не стучалось,

В окно — не кричалось,

Чтоб впредь — не случалось,

Чтоб ввек — не кончалось!

Но мало пещеры,

И мало — трущобы!

Могла бы — взяла бы

В пещеру утробы.

Могла бы — взяла бы».

Слова эти были, как он понял, самим свершением. Легкое и чистое касание зубов у самой яремной жилы заставляло его силу исходить вовне, и это наполняло отшельника блаженной легкостью. Тут пантера подпихнула его, странно съежившегося и помягчевшего, с блаженно помутившимся взглядом, под свое огромное тело, к соскам, которые распирало сладким молоком. Он пил и смеялся от счастья, что жертва принесена и принята и что он возрождается к жизни столь удивительным образом: не сослагательным, как в стихе, а повелительным наклонением.

И вот стала сама Черная Нарджис, Черная Пантера гор и Голубая Лилия долин, рядом с Галиеном, опершись о плечо сиррского брата тонкой смуглой рукой, а другую протягивая библскому брату.

Выступила как бы тенью, и образ ее ткался по мере того, как велся рассказ о ней — кем? Галиеном, самим Эшу или самой судьбой в лице Нарджис? Ибо ее история теперь стала иной, не вполне такой, как рассказывал об этом Галиен.

От него, правда, остался эпический тон, прерываемый по временам ехидными репликами самой восхваляемой особы.

Нарджис была аманатом из маленькой страны Хассен, граничащей с Сирром, где обосновались потомки ирландских террористов и исламских фундаменталистов, погибших за правое дело. Поскольку первые были в основном мужчинами, а вторые — женщинами, некогда, лет двести назад, произошло обоюдное замирение по причине неизбежности брачных уз, однако воинственные традиции сохранились во всей полноте. Юных женщин в этой малой земле воспитывали почти как амазонок, юных мужчин — как их охранителей (хотя в бережении нуждались только совсем маленькие девочки — лет до шести-семи).

Две волны предков схлестнулись и затихли во всех прочих потомках, но в Нарджис и подобных ей — сложились и преумножились.

(Ты ведь не думаешь, Эшу, добавила Нарджис, что Библом и Сирром замкнулась вселенная? В ней еще много чудес).

Во многих странах считается, что лучшая охрана для владык — женская, подобно тому как это было в Дагомее и Индии, а лучшая женская стража выходит из страны Хассен. У себя в земле девушки, предназначенные к выводу из нее (по большей части незаконные отпрыски и сироты, до кого нет дела их дальней родне), бывают обучены куда серьезней тех, кто остается, и с детства приучаются к тому, чтобы полагаться не на мужчин, а на самих себя и более ни на кого. Там же, куда они являются, им запрещено вступать в брак с местными уроженцами, которые могут быть проводником зла и опасности для владык. Все это изначально замыкает круг пантер и толкает их в объятья друг к другу.

Ты спрашиваешь, можно ли назвать любовью то, что не несет в себе плода и не является причиной зачатия? Но ведь ребенок — не единственный исход любви, даже если он рождается от любви, что бывает редко.

Детское прозвище этой Серебряной Вазы с Голубой Хризантемой было Фалабелла, имя карликовой боевой лошадки, потому что воевать она начала много раньше, чем достигла обычного роста и силы, и еще потому, что почетное имя для женщины в стране Хассен обыкновенно включает в себя имя кобылы. Так, одну из прародительниц тамошних жен называли Кинчем, в честь великолепной венгерской самки арабских кровей.

Волосы Нарджис от рождения были седые с легчайшей голубизной, а кожа — такая смуглая, что она казалась ожившей статуэткой из бенинской бронзы или не виданного на этой земле черного эвкалипта.

(«Особенно когда побреюсь, — добавила тут Нарджис, — а то белый пух по всему телу».)

Ее прекрасные волосы были заплетены в семьдесят семь косиц (которые произрастали на голове квадратно-гнездовым способом), на стройных ногах, неутомимых в беге, ловко сидели остромодные сапожки на каблуке (приходилось натягивать их аж до самого горла), а посредине шла широкая перевязь с мечом хорошей стали, а не дубовым, как бокэн ее друга. (А кроме них, на теле не замечалось вообще ничего, итожила Нарджис.)

Ростом она была по плечо обоим братьям: поскребышек, остаток, ядовитая капля на дне бокала.

(«Я ведьменыш, чего не сказал наш сентиментальный романтик, — объяснила она. — Дьявольский буро-красный налет, и еще с плесенью, который был на безымянном младенце, которого подбросили на нейтральную территорию, там смыли, но черный цвет кожи от того еще укрепился и проявился. Меня и в Хассене, и, наверное, в вашем Библе одинаково считали вражьим семенем. Оттого и выросла неукладистой по характеру».)

Линия, разделившая былую целостность, то же, что и линия будущего соединения, далеко не всегда пряма и тем более не напоминает классическую ян-инь. Чаще всего она извилиста и зазубрена, тем самым доказывая не столько единство оригинала, сколько общность символа и диабола, то есть соединяющего и разделяющего начал, и неразличимость в человеческом существе границ между мужским и женским. В самом деле, нежно вылепленные черты лица Гала как бы отвердели в чертах Нарджис. О ней еще говорили: она, похоже, настолько женщина, что не соизволяет ею казаться.

(«Я не из тех жен, что всю жизнь тратят на ублажение и окормление своего сопостельника, — говорила Нарджис. — И носятся потом с плодами брака, будто эти навозные детеныши сотворены из чистого золота».)

Гала и Эшу оба читали у Ариосто — или Итало Кальвино — про доспех Бритомартис, который делал ее воином, проявляя и выводя наружу ее внутреннюю воинственность. У Нарджис было иное ядро, чистейшей и незамутненной женственности, которое не было нужно ей в те времена, когда ее числили колдовским отродьем. Такой она и прибыла в Сирр в свите некоего юного вельможи, аманата, так сказать, первой степени.

Именно Галиен занимался Нарджис, когда она только что прибыла в Сирр. Этакая низкорослая девчонка; он нависал над нею, как вопросительный знак над восклицательным, как Лам над Бет. Темная лошадка со спутанной войлоком гривкой, говорил он. И еще по пословице: умывается в серебряном тазу — обтирается рукавом, щеголяет шелковым платочком — сморкается в щепоть.

Боевыми искусствами владела Нарджис куда лучше, чем женским рукоделием. Всю жизнь она инстинктивно стремилась к совершенству, и те сферы, где совершенство было для нее труднодоступно, сразу становились и недоступны, и наглухо отгорожены. То же было и с мастерством женского очарования и обольщения.

Она как-то рассказала, что в ее земле Хассен есть такая одежда для первосвященника, где по обводам по недосмотру выткан любовный стих, так что попы отказались служить в ней Богу. Прочесть о наготе значило для них облечься в наготу перед лицом Всевышнего. Почему Бог и любовь, Бог и открытость оказались них несовместимы? Разве любящая дуща не нага и так — и не открыта вся Господу?

И вот мудрецы Сирра выдумали для нее — или скрытно увезли из страны Хассен — подобный хиджаб из черного атласа с широкой золотой каймой, подобный кисве, что накидывают на Каабу в день величайшего ее праздника, или палатке-бейту: из стройных рядов таких бейтов выложен истинный стих. Покров, который всё скрывает и всё выявляет. Хиджаб этот обладал таким свойством: когда в него укутывалась женщина, она становилась прекраснее всех иных жен настолько, насколько тайна прекраснее яви.

По кайме, составляя ее, протек тот самый стих, строка Хафиза, поэта-хранителя истины:

«Когда одежды совлекает

красавица с мускусной родинкой,

это луна, подобной которой нет по красоте».

О том, как этот стих украшал когда-то священную одежду христиан, один их поэт сказал следующие слова:

Беглянку гарема, капризницу,

За что в наказанье Гафиз

Вздумал запрятать в ризницу,

Скрыть под подолом риз?

Алмазом стекло музейное

Режет, вдруг объявясь,

Клинопись золотозмейная,

Сабель дамасских вязь.

— Так оно и было, ручаюсь. Ведь для мастеров Сирра пустяковое дело — украсть одеяние из церкви или музея и перекроить так, чтобы из него вышло предназначенное. Причем украсть так, что незаконный владелец ничего не заметил и отныне, и вовеки веков, — заметила при этом Крыса. — А затем украсить им ту, для кого этот стих был предназначен с самого начала. Надо вам сказать, что многие стихи, пускай и не такие уж складные, не в пример Хафизу, имеют одно магическое свойство — действуют как разрыв-трава: рушат препоны и выпрастывают скрытое. Алгоритм, так сказать, всеобщего и тотального освобождения.

— И просто дают той, кто ими украшается, прелесть, не сравнимую ни с чем, — ответил Галиен. — Оттого, что лучшая красота — угадываемая, а в глубине своей любая жена — красавица и колдунья.

— Так вот, — продолжал он, — когда сшили покрывало для Нарджис и она впервые, почти в шутку, облеклась в живое золото, от нее остался лишь кусок темной кожи лба и огромные блестящие глаза лани — но не кошки, как нам всю жизнь казалось. Она стала тайной и загадкой, явив лучшее, что в ней было. А сняв хиджаб, обнаружив себя снова, показалась нам чуть более женственной и беззащитной, чем раньше. Таково сиррское колдовство, основанное на стихе, замкнутости и молчании. И красота Нарджис, до сей поры обитавшая в теле скрыто, как бабочка обитает в куколке, прорастала во тьме черного и золотого кокона, чтобы развернуть свои крылья боевым стягом. Чтобы вырваться из неволи узким листом травы, отточенным наподобие клинка, мечом лилии из перезимовавшего, спящего клубня, жаждущим выбросить бутон. Страшная сила дана изначально любой женщине и стократно — моей Нарджис!

«Возможно, та женственная часть сущности Галиена, которая нуждается в терпкости, резкости, явно высказанной и проявленной силе, пленилась как раз мальчишеской грубостью Нарджис, а то, что было в нем от мужа, должно было бы притянуться к малому зерну тайны, подчеркнутой магическим зарбафом и прорастающей в его тени, — подумал Эшу. — В таком случае, сиррские мудрецы не имеют себе равных в познании того, что есть каждый человек — да и человек вообще. Забавно, в самом деле. Верный рыцарь и утонченный кавалер пленяется девой, которая вытирает нос тыльной стороной ладони, причесывается всей пятерней и вдобавок плюется сквозь зубы. А кроткий меланхолик, что грустит о потерянном для него Храме Книг, печальный миролюбец с бледным ликом тоскует о властной невесте, спрятанной от его глаз далеко и надежно. Сама же Нарджис тоже всеми своими свойствами тянется к тому, что противоположно и противопоставлено им».

— Да уж, — сказала Крыса, подслушавшая его мысли. — Зубцы двух шестеренок сцеплены намертво. Но не такие уж доки эти самые наши друзья и супротивники. В созданной ими любви нет никакого движения, она не расточает себя, поскольку на себе замкнута. Третий надобен, понимаешь? Ты.

— Думаешь, в Сирре того не предусмотрели, о крыса ты моя, — рассмеялся Эшу.

И Трое ушли, взявшись за руки.

— Ну вот, и добились мы своего, — промолвила кроткая Козя. — Все детки в сборе, и их столько же, сколько нас.

— И поднабрались между делом виртуального опыта — вприглядку и вприкидку, вприкуску и внакладку, — скромненько хихикнула Кракозябра. — Теперь их путь — как это? От виртутии к реалии, а от reality к realiora.

— Языки путаешь. Поэта Вячеслава Иванова еще разок прочитай, — ответила Крыса. — Ну, не беда. Главное — все детки Пантеры и впрямь хороши хоть куда, и все три — одно, хотя кто-то середка, а кто-то и края. Словом, вся взрывчатка в сборе.

— «Когда же соберутся вдруг Поэт, Солдат и Дева в круг…», — процитировала Козюбра. — Тьфу, опять путаюсь.

— Филология тебе никогда не давалась. Сиди уж в своей символической математике и Булевой геометрии, — пробурчала Козя.

А Крыса подумала:

«Все дети Древа родились, как и оно само, в зазор, в зияние — и сияние — между мирами, все — аутисты, которые сохранили способности Верхнего мира, плохо контактируя с Нижним. Лишь мой Эшу может объединить Троих, потому что он земной, библский, от мужа, тогда как остальные оба — от мольбы и желания. Он один уже соединил Троих с грешным миром».

А вслух произнесла:

— Четвертый куплет все ведь забыли на радостях. Непорядок!

И запустила им в затылки уходящих, слегка видоизменив:

«….Но ни с чем несравнимое право —

самому выбирать свою смерть».

— Жалко ребятишек, — сказала Козя. — Молодые еще и тотально влюбленные.

— Зато они раньше иных прочих узнают, что такое победа, — ответила Козюбра. — Кто из женщин Библа может родить мужа от мужа? Никто. Значит, никому в Библе с ними не потягаться.

Сон на троих

В трех местах приходят в голову возвышенные мысли: в седле, в постели и в отхожем месте.

Народная японская мудрость

В ту самую первую последнюю ночь спал Эшу, сжимая в левой руке правую руку сестры своей Нарджис, а в левой — правую руку новообретенного брата своего Галиена. И снился им сон.

Будто играют они в пьесе как бы сицилийского кукольного театра, где куклы в половину человеческого роста. Замок называют то ли Монсальват, то ли Корбеник, и восседает за круглым столом на кресле с прямой и высокой готической спинкой Король в роскошных одеяниях из узорной синей с серебром парчи, и лицо его скрыто потоком алого света или золотой крови, что струится по венцу и длинным волосам. Сидят перед ним за столом гости, двое юных рыцарей: темнокудрый сэр Персеваль, сын Островной девы от неведомого отца, и сэр Галахад, рыжекудрый и с нежным девичьим ликом, сын рыцаря Ланселота и дочери Короля, юной дамы Элейн. Посреди же стола стоит чаша с белой лилией по имени Бланшефлер или голубым цветом папоротника по имени Нарджис — всеми оттенками сини и белизны переливаются лепестки, и нельзя угадать, цветок это или дева.

И говорит тихо Персеваль брату своему:

— Видится мне, что некий странный недуг постиг нашего хозяина, но стыдно мне беспокоить его вопросом сколь нескромным, столь и неуместным. Что мыслишь ты?

Не отвечает ему Галахад, а громко произносит, глядя Королю прямо в глаза, затянутые переливчатой пеленой:

— Любезный наш хозяин и сотрапезник! Если мы можем послужить тебе ради твоей славы либо против твоих напастей, то скажи только слово, и совершим мы по нему.

Поднялся тут Король во весь свой немалый рост и ответил:

— Храбрые рыцари! Владею я неким драгоценным копьем, которое некогда пролило кровь более славную, чем моя. И обладает оно таким свойством: не смеет касаться его недостойный, иначе постигнет его болезнь или иное несчастье. Исцелить же рану или иную напасть, причиненную копьем, сможет лишь оно само. Я необдуманно дотронулся до него и поплатился. Вот это копье, смотрите!

И в это мгновение вошла в зал прекрасная дама средних лет, с тонким станом, розовато-белой кожей и волнистыми золотыми волосами без единой нити серебра, покрывшими ее, как мантия; но глаза ее были как две грозовых бездны. Сопровождали ее два юных пажа, а в вытянутых руках дама несла богато расшитое покрывало из прозрачного виссона, в которое было завернуто копье — так, что лишь сине-вороное острие виднелось из-под складок.

— Пусть возьмет копье тот, кто осмелился говорить со мной! — приказал король.

Принял копье в свои руки Персеваль, поднявшись навстречу с поклоном, и тотчас оросилось оно каплями как бы расплавленного янтаря. Чуть дрогнула рука рыцаря, однако удержал он копье, только ткань покрова скользнула ему под ноги. И лишь направил острие на Короля, медля коснуться, как перестала кровь и королевский лик засиял чистым и гордым светом.

— Возьми сие оружие как награду и как твой рыцарский знак, — сказал Король Персевалю. — А ты, кто обещал мне службу, не озабочиваясь мыслью о том, какова она, трудна или легка, почетна или позорна, — продолжал он, обратившись к сэру Галахаду, — тебе я тоже приготовил награду, достойную тебя. Посмотри прямо перед собой!

И увидели рыцари, что поверхность стола сделалась прозрачна и видом как бы горный хрусталь, а в глубине стал виден прямой меч с крестообразной рукоятью.

— Возьми его, смельчак! — сказал король.

Тогда Галахад положил десницу на стол, и расступился кристалл, будто зыблющаяся вода. Обвил свои длинные и тонкие пальцы вокруг рукояти и поднял меч, салютуя собравшимся. С конца лезвия посыпались яркие брызги, а поверхность внизу сомкнулась и потускнела.

— Твое оружие тебя признало, — проговорила на сей раз дама. — С нынешнего дня ты будешь с ним неразлучен и им отмечен, как Король Артур Эскалибуром. Ваше дело, рыцари, найти достойные имена своему новому оружию. Вы будете с ним неразлучны, однако лишь до тех пор, пока не вернетесь сюда, увенчаны многими победами. А тогда… Взгляните на Цветок в Чаше — что можно сделать с ним вашей острой сталью?

Осторожно, еле касаясь, провел сэр Галахад лезвием меча по короткому стеблю. Крепко держа ясеневое древко обеими руками, погрузил сэр Персеваль копье в разомкнутые лепестки. Цветок взволновался, расплескался, как вода, и тут же собрался в огромный бутон.

— Вы сотворили не те знаки! — рассмеялась дама, и вот это уже не дама, а мудрый старец с бородой, не менее длинной, чем ее распущенные волосы: только глаза те же, бездонные. — Прощайте теперь до урочного времени и помните!

Тут кончился один сон, и трое поднялись в новый.

На пестрой лужайке посреди цветов величиной с блюдце, бабочек размером с цветок и птиц росточком с толстого шмеля, которые прошивали пространство со скоростью шальной пули, стояла зеленая школьная парта. Прилежные поколения учеников оставили на ней свой след в виде лиловых гроздий, подобных винограду, многоцветных граффити и роскошного резного барельефа. На парте лежали две тетрадки и стояла чернильница-непроливайка старинного образца, наиболее вероятный источник упомянутой лиловости. За партой сидели двое мальчишек: один с выбившимися из-под полосатого колпачка светлыми патлами и длиннейшим носом, острым, как копье, другой — черноволосый, черноглазый и грустный, во всем белом и длинном. В руке грустный мальчик сжимал перо, такое пышное и изогнутое, будто он снял его со своей широкополой шляпы. На ними обоими нависал пышный силуэт в голубеньком кринолине до колен, в голубых кудряшках и с тонюсенькой талией. Глаза были тоже голубые, а носик, губки и голосок — тоже тонкие. То была девочка, а, может быть, кукла, как были марионетками оба мальчика.

— Негодный Буратино! — говорила она сердито. — Опять вы в чернильницу нос умакнули, а им только кляксы на бумагу ставить.

— На дерево тоже удобно, — пробурчал тот.

— Вот посмотрите на Пьеро — на урок со своими перьями приходит. И как следует чинеными, — продолжала она невозмутимо.

— Угу, — согласился Буратино. — Они у него вместо ножика или, на худой конец, стрелы годятся. Я как-то пробовал. Вот писать ими — одно мучение: прошлый раз утоплую муху из чернила подцепил.

— А в позапрошлый была живая мышка, такая хорошенькая, прямо черный тюльпан, — прошептал Пьеро.

— Мышь? Ай, гадкие мальчики, я сейчас упаду в обморок!

На ярко-синее небо набежали, заплясали, сталкиваясь и выбивая из себя искры. Из-за дальней кулисы выбежал лев — был он ростом с котенка, но страшен. На спине у него сидела совершенно нагая всадница, небрежно касаясь рукой его пышной гривы. Торопливо выползла черепаха Тортила — почему-то из той же чернильницы, что явно не было предусмотрено в сценарии, — зажав в беззубой пасти ключик, больше смахивающий на отмычку: с одной стороны — уйма стерженьков и выступов, с другой — традиционный ажурный трилистник.

— Вот, Буратино, — прошамкала она, — найди огонь с котлом Дагды на нем, проткни их копьем Луга, и за ними будет замочная скважина. Этим вот ключом отвори потихоньку калитку и войди в тихий сад точно тень, как говорится. Хотя что уж там будет — запамятовала по старости. Прошлый раз вроде юные пионеры присутствовали.

— Какие пионеры, Фенимора Купера? — возопил Буратино. — Спятили все!

Тут темношкурые небесные барашки, разбежавшись, с грохотом столкнулись лбами; в ацетоновом свете развесистой молнии явился сам грозный Карабас-Барнабас, имеющий полный человеческий рост, верхом на коне Зингаро, и крыса Шушара сидела у него на плече, а роскошная седая борода ниспадала до самых копыт.

— Куклы вы все, — произнес он веско, — и людьми только притворяетесь. Кукловод у вас один на троих, вот бы поискали от делать нечего, друзья. А ну, прочь отсюда!

Тут и этот сон истек и истончился. К кровати подошла Баба Анна и толкнула в бок среднего внука.

— Эшу, — громогласно прошептала она, — держи, это вечный пропуск в главный компьютерный зал, ну и в Зал Статуй, да и в Зал Кошек сразу. О нем никто не знал и не помнил — я его еще из моего Сирра привезла.

На этом все трое окончательно проснулись.

Сердце трех

По пламенному тексту городов

Скользя, как по листаемым страницам,

я чувствую везде, что не готов

теперь уже нигде остановиться.

Игорь Губерман

Утром Анна сказала:

— Вот и сбылось то, ради чего я тут осталась на всю зрелую жизнь. И вовремя, а то уже начинаю просачиваться из этого мира в какую-то глубокую и узкую щель. Щелочку между Библом и Сирром. Так ведь и получается, что, живя в грубой реальности, мы умираем в вымысел, не правда ли?

Теперь необходимо было оправдать появление у Эшу спутников. Конечно, можно было всегда признаться, что это его потерянные и возвращенные Сирром брат и сестра, но к тройняшкам в Библе относились настороженно. Могла некстати вспомниться и непонятная, однако в достаточной степени неблагонамеренная сутолока, сопровождавшая появление на свет самого Эшу. Проще всего оказалось выдумать очередное посольство из Сирра; и хотя наши приятели тянули разве что на посольскую охрану, вымысел, однажды сорвавшись с губ бабы Ану, мигом сделался, как и подобает всему сиррскому, самой весомой явью. К тому же он повыбил пыль из прошлого авторитета самой бабы, что пришлось как нельзя кстати, а то забыли, сестры и братья (особенно сестры), под кем ходите.

В мире, где само существование которого было, по сиррскому мнению, куда более эфемерно, чем любая классная выдумка, Нарджис предлагалось сыграть роль приемной дочери славного и всем достопамятного Карабаса-Барнабаса, То, что она и в самом деле была ею, поскольку каждый верховный правитель по традиции объявлял себя приемным отцом всех сирот, истинных и, так сказать, «соломенных», ни чуточки не мешало делу. В этой оказии Гали естественно выступил в роли капитана ее личной гвардии. Ибо кому еще доверить охрану воинственной, но все-таки девы — Голубой Девы, — как не «голубому», с его тяжелым бокэном и прочными кожаными доспехами? Саму гвардию, за неимением в Библе подходящих для сей цели множительных зеркал, спешно рекрутировали из дружков и подружек Эшу, наряженных в костюмы, оставшиеся у Анны с прошлого Хэллоуина. Все вышло очень непринужденно и по-сиррски, ибо роли, исполняемые героями, легко могли прочитаться с точностью до наоборот: изысканный царевич, сопровождаемый Пантерами личной охраны шаха, грубоватыми и яростными воительницами. Эшу на фоне всего этого смотрелся как толмач, переводчик с главного сиррского наречия, хотя на самом деле, помимо библиотского, владел лишь сновидческим языком и уличным мальчишеским арго.

Восток присутствовал и в том, что Нарджис, конечно же, укуталась в свое знаменитое черно-золотое покрывало, что прибыло из Сирра прямо в сон Эшу, и оседлала одного из лучших жеребцов-трехлеток бабы Ану. От нее сильнейшим образом несло розовым маслом и лошадиным потом снаружи, чесноком — изнутри, из полускрытых розовых уст.

Ибо тонкие ее пальчики натягивали на уста край тяжелой ткани, а темное личико пряталось как бы в густой тени, что создавала широкая золотая рама: каббалистические и магические знаки, звезды, сияющие через переплетение ветвей, морозные пальмы, как на лезвии лучшего из клинков, и прочее в том же духе. Сами глаза Нарджис можно было бы сравнить со звездами, кинжалами и иными символами волшебства, если бы это не было так избито и тривиально. Словом, от Нарджис оставалось всего ничего, и это «ничего» давало несказанный простор библиотской фантазии.

О сказочная краса в темной утробе покрывала! Что ждет мир, когда ты родишься на свет?

Так пропутешествовали они от конюшенного двора до самого дома. На верхних ступенях нисходящего к нему амфитеатра массовка остановилась, а нашу героическую триаду с ликованием встретили оба директора: умерший дон Пауло Боргес и заточенный невесть куда Бенедикт. Ведь для Сирра все живые, и знает он всё обо всех.

Внутри, однако, их ожидала тяжелая местная реальность, потому что Альдина, которая и раньше норовила заместить собой директора на всех знаковых мероприятиях, встретила делегацию в зале приемов, воссев на особо торжественное кресло с прямой дубовой спинкой и белым атласным сиденьем, выполненным в форме раскрытого фолианта. Карие глаза ее светились кротостью и мудростью воистину неизреченными: то был ее звездный час. Но и звездный час Эшу, который реабилитировал себя за многие годы житья на побегушках у тех библиотечных дам и девиц, что окружили подножие трона. Но не в том заключалось его главное и тайное торжество, что ему удалось, наконец, уесть всех и вся, а в том, что он, наконец, почти что обрел искомую целокупность и завершенность и от лица сей целокупности и завершенности выступал.

Высказанной вслух целью посольства было — получить доступ к неким скрытым фондам, о которых Эшу знал твердо, что Альдина утвердилась на них так же плотно, как на своем торжественном седалище, и из-под себя нипочем не выпустит. Как говорил святой Поджо с подачи австрийца Мейера, уселась подексом на кодекс. (Сам Эшу, кстати, шутя доставал их из своего экрана.) Впрочем, Сирр так или иначе, но получает все, что хочет, кроме, разумеется, того, что изначально пребывает в виде смутных и недопеченных образов, так что искомое разрешение было всем им троим нужно, как собаке пятая конечность.

Поэтому никто из троих соискателей нисколечко не огорчился, когда Альдиной, посовещавшись, было решено отказать в искомом, но, выразив глубокую растроганность, все-таки допустить Нарджис и Гали в читательский зал по разовому пропуску. Таким образом, руки были развязаны, а появление в главном зале Дома (излюбленное место простонародных экскурсий) лишнего сиррского народа — оправдано.

И вот Эшу зайдя в круг, протянул перед собой трехлепестковый Ключ. Для него ключ был Копьем, для Гали — мечом, а Нарджис сама была Чашей. Тут открылась им в столбе света сияющая и переливчатая колонна, и как только Трое подошли к ней — время куда-то испарилось. Они стали невидимыми для всех, кому случилось приключиться поблизости (вернее, те наших друзей просто не замечали, будто кто-то глаза им отвел) — для всех, кроме троих священных животных, которые как раз тут и появились.

Эшу взял на руки Шушару (она хотела взобраться к нему на плечо, как, бывало, к Барнабасу, но изрядно с тех пор потяжелела). Галиен держался поближе к Козе Ностре, Нарджис обнимала за шею Козюбрика.

— Что же, начали! — сказала Крыса.

Вначале они медлили, и самым боязливым из них был Эшу. Но и самым бесстрашным, потому что по доброй воле принял на себя рану плотского рождения, преодолев стиснутость, оставленность и удушье. Он преодолел первородный страх и саму смерть, которая лежит в начале существования любого человеческого существа, окрашивая его бытие в цвет своих мрачных символов: змея, дракона, замкнутого кольца. Символы эти записывают себя внутри текста, который есть каждый и всякий человек.

Итак, Эшу, погрузив руки внутрь, стихом поэта Райнера Марии вызвал из него образ Книги-До- Неба. Бронзовые створы послушно открылись, и в тот же миг привычный вид главного компьютерного зала отодвинулся назад, в некое небытие, доказывая тем самым парадокс своего принципиального несуществования. Да и весь мир живущих отодвинулся назад, как бывало, когда Эшу двигался по виртуальным коридорам…

Свет расплылся и тут же собрался вновь. Все сохранилось, по внешности, неизменным, однако цепь, исчезающая в высях, проявилась и выделилась, и Триада скользнула по ней то ли вверх, то ли вниз.

Чем ближе к цели, тем резче был свет, тем невыносимее сила запахов. Волны отвратных ароматов схлестывались и перетекали друг через друга, их сила порой достигала такого уровня, что казалась благовонием.

— Кладбище и помойка, — сказал Галиен, морщась.

— Амбра и мускус, — поправила Нарджис. — Смотри Томаса Манна и Мелвилла, кто не понял.

— Майтрейя на плече его почитателя казался всем прочим дохлой собакой, — подхватила эрудитка Козя, — Христос похвалил зубы этой собаки, белизной превосходящие любую земную сущность.

— Мы так привыкли жить, оправдывая уродство своего бытия, что истинная красота превосходит наше понимание и причиняет боль. Слишком невыносима она для простых чувств, и они читают ее как мерзость, — подхватила Козюбрик.

Наконец, все устоялось, прояснилось и стало одинаково видимым для всех троих.

— Предупреждаю: с оружием в местное святое святых нас не пустят, — сказала Крыса.

— Так мы его и не брали, — отозвался Галиен.

Тем временем на странице Голубиной Книги выступили слова:

«Вас трое, я говорю Троим. Зверь вызывается только Зверем, победит его лишь Меч. Меч предстает лишь перед воином, вынуть его может лишь дева. Вызывает Деву лишь Совершенный человек, поднимает с ложа — чудо жаркой крови».

— Я Пантера, стало быть, зверь. Моя очередь первая, — сказал Эшу и продекламировал:

«Чужая речь мне будет оболочкой,

И много прежде, чем я смел родиться,

Я буквой был, был виноградной строчкой,

Я книгой был, которая вам снится».

Темные экраны отступили к стенам, растворились в них. На их месте появились и вышли вперед фигуры обеих Кошек. То был Храм, проступающий сквозь марево компьютерного зала, первообраз и источник Библиотеки, видимый лишь для посвященных, какой была Син, и истинная плоть книжного мироздания.

Выпрямившийся во весь рост Самец был черным, полулежащая Самка — темно-серой, но на фоне их шкуры виднелись чуть более светлые пятна, похожие на муаровую игру агата или рисунок колышущихся ветвей сикоморы на воде. Пятна, изредка слагались в Знак Зверя, символизирующий мудрость тварного мира. Радужки глаз Мужа были почти белыми, Жены — темными. Из широко раскрытых зрачков полыхали четыре — два и два — пучка ало-зеленого света, скрещиваясь внутри светового колодца, который казался шире и блистательней того, что помнил Эшу из своих снов и рассказов матери.

— Свет, кажется, живой, — пробормотала боязливая Козя.

При этих словах в столбе вычленились и завертелись тугие струи пламенного золота, в мелькании цветных сполохов проступили сверкающие изумрудом глаза, пурпурная грива, алмазные когти и рога. То был Древний Змей, Вечный Дракон: был он более прекрасен, чем гневен, но устрашал более, чем очаровывал.

Внезапно из палящего света выступила когтистая лапа. Эшу чуть отступил назад, Нарджис оттолкнула за спину свою четвероногую спутницу. Галиен тщетно нашаривал клинок на своем поясе.

— Вместо Книги-Голубя — Книга-Змей или Зверь-Книга, — с завидным хладнокровием резюмировала Крыса, отступив за спины Троих. — Кто-то из вас, людишки, Генри Лайона Олди начитался больно шибко.

— Нет, это Дракон, что стережет корни мирового Древа, — пробормотал Гали. — А победить его может лишь тот меч, что у него в хвосте — или у корней Древа. Отступаем!

Время на этих словах остановилось. И снова Эшу прочел:

«Я приходил туда, как в заповедный лес:

Тринадцать старых ламп, железных и овальных,

Там проливали блеск мерцаний погребальных

На вековую пыль забвенья и чудес,

Тревоги тайные мой бедный ум гвоздили,

Казалось, целый мир заснул иль опустел;

Там стали креслами тринадцать мертвых тел,

Тринадцать желтых лиц со стен за мной следили.

Оттуда, помню, раз в оконный переплет

Я видел лешего причудливый полет,

Он извивался весь в усильях бесполезных:

И содрогнулась мысль, почуяв тяжкий плен, —

И пробили часы тринадцать раз железных

Средь запустения проклятых этих стен».

— Впечатляет, однако чувствуются неоправданные длинноты, — пробормотала Козюбра.

На последней строфе им всем открылась новая декорация, изображающая высоченный зал мрачного вида и цвета. По стенам здесь до самого потолка высились глянцевитые корешки, светились благородным металлом тисненые надписи и гербы. На полу вдоль всех стенок стояли коренастые скамьи, к которым были прикованы на цепях и приторочены веревками фолианты, кипсеки и так называемые подносные издания — огромные, почти в рост человека, переплетенные в чеканный металл, телячьи шкуры и свиную кожу со стершейся позолотой. Страницы благородно коробились на обрезе. Текст, который эти книги иногда приоткрывали со скрытым тщеславием, был начертан на таких же кожах, отмытых и отскобленных добела, или выгравирован на тонких пластинках из слоновой кости.

— Каролингский минускул, — бормотала Тихая Ужасть, — на заставках и буквицах — кельтский звериный стиль. Унциальное письмо. Насталик. А туточки — славянский устав вокруг византийско-фаюмских миниатюр. Впечатляет, однако. Кажется, что здесь собрались благородные узники, только вот гордыню свою они выставили с пафосом того же рода, который иных работников питания компостировать вилки-ложки и привязывать бечевкой к общественному столу. Хотя и то заметим, что цена каждой такой книженции вовсе нехилая: целое стадо бычков, годных для корриды.

— А ножи здесь выдают исключительно по индивидуальной просьбе трудящихся, — съябедничала Козюбра. — Помнишь, Крыса, как мы с тобой при здешней Домовой обжорке работали?

— Какие ножи. Ты имеешь в виду фонды ограниченного доступа? — откликнулась та. — Или в прямом смысле понимать прикажешь?

— В обоих смыслах, — пробормотала ее собеседница, делая ударение на букву А.

— Это Проклятая Библиотека, — проговорил Эшу. — Я о ней слышал. Та суть нашего великого Хранилища, которая качает жизнь из окружающей среды и не может никак ею насытиться.

— Темновато здесь, — пожаловалась Козя.

— Ничего, сейчас проявим.

«У меня не живут цветы,

Красотой их на миг я обманут,

Постоят день, другой и завянут,

У меня не живут цветы.

Да и птицы здесь не живут,

Только хохлятся скорбно и глухо,

А наутро — комочек из пуха…

Даже птицы здесь не живут.

Только книги в восемь рядов,

Молчаливые, грузные томы,

Сторожат вековые истомы,

Словно зубы в восемь рядов.

Мне продавший их букинист,

Помню, был и горбатым, и нищим…

…Торговал за проклятым кладбищем

Мне продавший их букинист».

Действительно, от высказанных вслух строф в мутном воздухе чуть прояснело; показались другие персонажи. Прикрепленный к стульям народец, застывший и бледный, точно куклы из папье-маше в отсутствие своих кукловодов, сидел за перехваченной шнуром плюшевой занавеской вокруг огромного стола. Лица светились в полутьме, точно часовые циферблаты без стрелок, груды полуоткрытых книг перед ними желтели, как старая кость в грудинке. Огромные бронзовые шандалы, покрытые благородной зеленой плесенью, были той породы, которую издревле полагалось запускать в физиономию плутоватым карточным игрокам. По стенам помещались клетки с чучелами заводных птиц, на пыльных жардиньерках стояли горшки с цветами, скрученными из шелковой бумаги. На стене висели портреты отцов-основателей или видных благотворителей, числом тоже тринадцать; один — уж очень странный. Персона, чье туловище составляли пачки книг, руку составляла пара корешков, поставленных углом, нос тоже был корешком закрытого тома, волосы — книга, раскрытая на прямой пробор; даже пальцы, странным образом выгнутые, напоминали книжные закладки.

— Небось, покровитель здешний, — предположила Козя.

— Да нет, просто он так долго занимался начетничеством, что сделался подобным своему возлюбленному предмету, — вразумила ее Тихая Ужасть. — Библиотекарь стандартного покроя и местного разлива.

— А в целом — интерьер Библиотеки после того, как она возомнила о себе, — добавила Козюбра.

Эшу как будто невзначай померился взглядом с хозяином места: в ответ человек с иконы посмотрел на него с суровой грустью на лице, как хозяин на шкодливого щенка, и это было тем удивительнее, что лица у него не было как такового.

— Только не смейтесь, друзья мои, — ответил Эшу. — По-моему, они не безнадежны. Захватчикам и пленникам в равной степени нужен герой-освободитель, причем позарез. В самом деле: так ли нужно им было качать отовсюду жизнь, если бы они не были живыми сами?

— Это все магия тринадцатого числа, — говорила Крыса. — И все-таки Тринадцать — это Христос и апостолы, Артур с его паладинами. Так что ты прав, мальчик, дело не вовсе швах.

— Да, но нам нужно найти отсюда выход назад в Храм.

— По методу Честертона: фальшивые названия скрывают ложную полку, которая и есть дверь.

Они всмотрелись.

— Вот, смотрите, — воскликнула Нарджис. — «Полное и правдивое известие о разразившейся в прошлую пятницу битве древних книг в Сент-Джеймсской библиотеке».

— Такая книга была в самом деле, — отозвалась ученая Крыса. — Некто Свифт написал. Однако сам он был не совсем нормальный экземпляр человечества, что обнадеживает.

— Нет, вы дальше посмотрите, — воскликнул Гала. — «Летят перелетные куры», «Порт для моей мыши», «Хренология как точная наука».

В самом деле, подобными названиями была заполнена огромная сводчатая ниша.

— Прелестно, а все-таки при чем тут дверь? — усомнилась Козя.

— Дверь-то компьютерного свойства, — объяснила Кракозябра. — Хоть с виду даже не дверь, а целый портал, открывается исключительно по стиху.

— В самом деле? Тогда, позвольте, я этот стих прочту, — предложил Галиен. — Я ведь Воин. Моя очередь выступить.

И он сказал так:

«Внутри горы бездействует кумир

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,

А с шеи каплет ожерелий жир,

Оберегая сна приливы и отливы.

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,

Его индийской радугой кормили,

Давали молока из розоватых глин

И не жалели кошенили.

Кость усыпленная завязана узлом,

Очеловечены колени, руки, плечи,

Он улыбается своим тишайшим ртом,

Он мыслит костию и чувствует челом

И вспомнить силится свой облик человечий».

— Это о книге? — засомневались присутствующие.

— О книге в качестве своего же идола, эйдоса, образа, — пояснила начетчица Козя. — Будда-Трипитака, так сказать. Не извольте сомневаться, новейшее литературоведческо-философское толкование.

В самом деле, дверь даже не отворилась — послушно растаяла. В пустом и светлом проеме перед Галиеном, что остался как бы в одиночестве, открылся зал, но иной, чем в первой картине, и Син с ее вездесущей тряпкой никак не могло быть сюда доступа. То был мир возвышенных реалий.

В вышине могучий ребристый купол возносился на неизмеримую высоту. Свет изливался из отверстия в нем, но то что кружилось внутри него, было отнюдь не пылью. Блистающие крупицы алого и зелено-золотого сливались в тугую спираль, и в кружении показывались там — когтистые лапы, грива, борода, рога… Дракон во всей своей красе проявлялся из сияния и снова утопал в нем. Внизу столба шла флорентийская мозаика из зеленовато-бурых яшм и змеевика, желтоватых мраморов, винноцветного и густо-розового орлеца, усердно изображавшая весеннее раздолье растительности. На противоположном краю зала широкая лестница черного камня, прорезая галереи, тремя пролетами уходила вверх. У основания ступеней, на небольшой, как бы шахматной, черно-белой доске, едва приподнятой выше уровня пола, стояли Они. На сей раз то были не животные и не люди, но скорее полубоги, идеальные прототипы. Муж и Жена.

Эти статуи превышали обычный человеческий рост едва ли вдвое и, несмотря на постамент, должны были скрадываться размерами зала. Но отчего-то производили впечатление гигантских: может быть, от той силы, которая была в них замкнута. Мужчина, темный и абсолютно нагой, сидел, отодвинув в упоре левую ногу и резко приклонив голову книзу. Юное и в то же время мощное тело, нацеленное ввысь, как волна, как стрела на тугой тетиве. А лицо — жестокое, яростное, полное затаенной печали. Фигура женщины из сероватого, теплого по тону камня выражала, напротив, абсолютный покой. Стан, закутанный в ниспадающие ткани, точно хотел высвободиться из них еле заметным усилием, но погружался всё глубже. Бездонные глаза, нежный рот, легкий поворот головы к плечу исполнены полудетской чистоты, лучезарности и в то же время истинно женского лукавства.

Прямо перед статуями, окружив нечто подобное низкому столу, возвышались двенадцать величественных фигур в длинных черных плащах с надвинутыми куколями. Из-под плащей выглядывали белые рукава и оторочки нижних одеяний. Но это были не совсем персонажи рыцарского сказания, ибо среди них присутствовали и женщины — угадывались по тому, что вместо мечей, отгибающих край плаща мужчин, у них были кинжалы, повешенные на грудь. Все молчали, но имя каждого беззвучно возникало в уме Гали, когда тот смотрел, — извечное имя:

Оружейник или Рудознатец.

Законник.

Лекарь.

Звездочет.

Гейша или Плясунья.

Глашатай.

Механикус.

Летописец.

Рыцарь.

Волчий Пастух.

Пастырь Древес.

Небесная Ткачиха.

Окружали они, если вдуматься, вовсе не стол, а глыбу горного хрусталя или даже аметиста. Внутри нее светился меч удивительной красоты и мощи, двусторонней заточки и слегка изогнутый, как катана, с удлиненной рукоятью и плоской гардой. Имя его тоже было сказано Галиену без слов: Тергата, меч-женщина.

— Ты вошел в запертый дом, как было предсказано. Этот клинок — твой по праву. Возьми же меч из камня, куда он заключен, если не устрашишься! — сказали ему Двенадцать.

Но хрусталь был неприступен в своей обжигающей хладности, а меч — подобен былому Дракону своим жаром и яростью.

— Я не смогу, — прошептал Галиен. — Я не достоин.

И ушел назад в Библиотеку на следующем стихе:

«Власть времени сильней, затаена

В рядах страниц, на полках библиотек:

Пылая факелом во мгле, она

Порой язвит, как ядовитый дротик.

В былых столетьях чей-то ум зажег

Сверканье, — и оно доныне светит!

Иль жилы тетивы напрячь возмог, —

И в ту же цель стрела поныне метит!

Мы дышим светом отжитых веков.

Вскрывающих пред нами даль дороги,

Повсюду отблеск вдохновенных слов, —

То солнце дня, то месяц сребророгий!

Но нам дороже золотой колчан

Певучих стрел, завещанных в страницах,

Оружие для всех времен и стран,

На всех путях, на всех земных границах.

Во мгле, куда суд жизни не достиг,

Где тени лжи извилисты и зыбки, —

Там дротик мстительный бессмертных книг,

Веками изощрен, бьет без ошибки».

Кладбище, но уже не роскошных и роскошествующих книг раскрылось на этих словах, но книг, бывших усыпальницами вещей. Те же полки, простирающиеся вплоть до неба, были уставлены кристаллами — по большей части прозрачными, в форме параллелепипеда, но были также друзы и щетки, а также шары, подобные сувенирным или гадательным, иногда покрытые кусочками зеркала, будто в борделе или кафешантане. В глубине прозрачности можно было без особого труда углядеть крошечный предмет или их композицию: корабль в открытом море, сад с яркими человеческими фигурками, горный или городской пейзаж, хороводы танцующих, застывшие в уловленном порыве, деревенька с ее обитателями, выдержанная в буровато-черных тонах.

— Это изо всех им подобных самые вредные, — объяснила Крыса, — так называемые реалистические произведения или романы натуральной школы. Не имея силы создать свою вселенную, грабят нашу. Оттого, думается, мир Дома Книги так обеднел и отощал.

— А историческая беллетристика и вообще история?

— Те воруют пространство, эти время. Но последнее почти незаметно. Вы ведь и так не умеете жить в своей прошлом — разве что своим выдуманным прошлым и его вымышленным величием… Вот времена года у вас точно уворованы, одни сезоны остались: совсем сухой и умеренно засушливый.

— Нам, по-видимому, нужны книги-оружие. Книги-стрелы, как говорится в стихотворном предсказании.

— А, так это, наверное, фантастика, фэнтези и прочие сказочки. Вот это подходящие штуковины, если написаны как следует: не паразитируют, а обогащают мироздание. Удовлетворяют частную жажду чудесного и индивидуальную потребность конструирования невиданных миров. Но пока они сами узники, проку от них маловато.

— А радужные шары?

— Философские учения или типа того. Отражают и проясняют или объясняют мир, но внутри пусто. И дай Бог, чтобы не тьма или черная дырка. Вообще-то с ними легче: меньше заимствуют, разве что друг дружку перепевают. А что до всяческих дыр, омутов, мальстремов и водоворотов, то с ними в принципе можно и побороться.

— А эти… гипнотические?

— Религиозные. Самые вредные, поганее всего.

— «Я видел религию, похороненную в книгах, и суеверие, занявшее ее место», — процитировал Эшу слова пророка по имени Джебран. — Потому, да?

— По этому самому. Из живого делают мертвое, из широчайшего учения — узкую догму.

— Я знал на опыте еще одну разновидность пленения: дурман, гипноз, всякое и всяческое очарование…

— Магический кристалл тут тоже имеется, но один-единственный, — прошептала Крыса благоговейно.

— А как его отыскать?

— Я знаю, — вдруг сказала Нарджис. — Один из наших пророков, Реб Эзра Паунд, сказал так: «Человек читающий должен быть человеком живущим. Книга должна быть световым шаром в нашей руке».

На этих словах некий незаметный до того и почти бесформенный предмет поплыл с одной из верхних полок вниз. По пути он распух от странного голубоватого пламени, но послушно лег ей в слегка дрогнувшую руку.

— Совсем голубой, как и я.

— И как я, — усмехнулся Гали.

— Ну, а как за ним следовать?

— Я снова попробую, — ответил Эшу. И прочел:

«Но и сквозь обольщения мира,

Из-за литер его алфавита,

Брезжит небо синее сапфира,

Крыльям разума настежь раскрыто».

На этих словах в куполе возник и загорелся малой точкой свет, такой же синий, яркий и холодный, каким был ранее шар. И Нарджис в восхищении пробормотала:

«О бабочка, о мусульманка,

В разрезанном саване вся, —

Жизняночка и умиранка,

Такая большая — сия!

С большими усами кусава

Ушла с головою в бурнус.

О флагом развернутый саван,

Сложи свои крылья — боюсь!»

— Что, и это также о книге?

— И книге из самых лучших. О Книге прикровенной тайны. О Коране.

Точка растеклась кругом, круг стал клочком необычайно синего неба, что заглядывало внутрь светового колодца подобно любопытному глазу.

Статуи были и тут, они возвышались каждая на своей фундаменте, но их облик, едва намеченный и окутанный как бы покрывалом оставлял впечатление недоделанности, недоговоренности и сокрытости. Слепые ласточки пролетали под куполом свода, бились об него, не находя дорогу к дому; но как-то, видимо, справлялись, ибо то одна, то другая исчезала, медленно кружась внутри золотого света и поднимаясь к всепоглощающей, победной синеве.

Нарджис иногда помогала птицам: брала их на ладонь и подкидывала кверху.

Внутри света снова стали проявляться живые знаки — нечто вроде цепей, на которых повис, слегка раскачиваясь, кристалл оптического шпата, совершенно черный, с радугами во всех гранях, которые двоились и множились, отражаясь друг в друге и собираясь в клубок. Во льду пылало неземное пламя, алое с зеленым, — там виднелась некая вытянутая фигура, похожая видом и цветом на старинную голограмму. То была девушка, как бы вправленная в хрусталь. Выпрямленное тело ее с раскинутыми руками, похожее на меч, казалось одновременно нагим и окутанным пеленой, невидимой, но препятствующей созерцанию истины. Впрочем, стоило вглядеться, и незримость оборачивалась предметностью. Ибо вся фигура девушки, кроме кистей рук и ступней ног, была закутана в тончайшее густо-фиолетовое покрывало, овальное в плане и легшее вдоль лица и тела длинными мелкими складками, и таких покрывал было семь — по числу цветов радуги. Поверх покрывал лежало роскошное ожерелье из квадратных золотых звеньев, усыпанное изумрудами, рубинами, сапфирами, алмазами и шпинелью; так же расточительно были украшены и браслеты, заковывавшие ноги в сандалиях и руки.

— Когда-то поэт назвал женщину книгой между книг, не удивительно поэтому, что истинная Книга обернулась женщиной, — произнес Гали.

— Но если человек есть текст, что удивительного в том, что совершенный текст ныне предстает как совершенный пол, совершенное оружие и вообще самое совершенное в мире существо? — спросил Эшу.

— Как вот только извлечь этот оживший клинок, — задумчиво ответила ему Нарджис. — Замочной скважины никакой не видать. Клинком разбить — поранишь, сквозь стекло поцеловать — губ не достигнешь.

— Клинок против клинка — не тот знак, — хмуро ответил Галиен. — И дева против девы.

— И к тому же это и впрямь голограмма, — заметила Крыса. — Отобьешь невзначай кусочек, а он выйдет равным целому. Размножим девицу, как в дурном сне плотских рождений и порождений, но не освободим. Она, строго говоря, сама кристалл, а не просто в него засунута. Ровно так же и те книги на полках, если кто еще не врубился.

— А ведь верно. Жалко, мы ж почти у цели, — в отчаянии вздохнула девушка.

— Вольно же было тебе заказывать закрытую книгу, Кассандра ты наша, — мрачновато хмыкнула Козюбра.

— Ну, не только это. Вы запомнили слова оракула? — спросил Эшу. — Я, Гала и Нарджис предсказаны, но нас по-прежнему трое. А для Девы-Книги нужен единый Истинный Человек.

— Значит, уходить снова и предпринимать какие-то новые попытки?

— Не думаю, — ответила Крыса. — Вы спокойно двигались с уровня на уровень, поднимаясь всё выше и выше, но не могли ничего совершить внутри каждого из них. Почему?

— Я не осмеливался.

— Я не был собой.

— Я не смогла явиться тайной на уровне тайны.

— Стойте! А покрывало тайны? Одеяние, внутри которого становишься таким, каково предначертание о тебе? — воскликнул Гала. — Мы не могли взять оружие, но это…

— Я его взяла, — ответила Нарджис.

И раскрыла его во всю ширину, так что Трое могли окутаться им.

— Мы — трое, — сказали они слова, которые сами приникли к их устам, — и мы одно. Алый Зверь, голубой Воин, зеленое Майское Древо.

И родился Совершенный Мудрец, Истинный Человек. Черное с золотом покрывало, подобное камню, скрывающему Деву-Книгу, окутывало его стан, и он ничего не знал о себе, кроме того, что это он сам и есть. И пока он не начал действовать, ему не было известно, в чем смысл его деяний.

— Погоди, — сказал он сам себе. — В Голубиной Книге было сказано нечто о жертве крови… приношении души…

И Человек снова продекламировал:

«Раскроется сере6ряная книга,

Пылающая магия полудней,

И станет храмом брошенная рига,

Где, нищий, я дремал во мраке будней.

Священных схим озлобленный расстрига,

Я принял мир и горестный и трудный,

Но тяжкая на мне теперь верига,

Я вижу свет… То день подходит Судный.

Не смирну, не бдолах, не кость слоновью

Я приношу зовущему пророку —

Багряный сок из виноградин сердца,

И он во мне поймет единоверца,

Залитого, как он, во славу Року

Блаженно-расточаемою кровью».

И вот Человек пришел в Зал Дракона и воскликнул:

— Мы одной крови, ты и я! Твоя пурпурно-лиловая, холодная кровь — одно и то же с алой и горячей кровью Эшу, с аристократической голубизной крови Галиена, с прохладной зеленой кровью Нарджис! Александрит — символ этого воплощения.

И он принял дракона в себя, чтобы стать одним со своим исконным, вековечным врагом.

И перешел в Зал Тергов. Протянул руку через кристалл ледяного пламени и сомкнул пальцы на рукояти чудесного меча.

Вошел в зал Тайны и вложил меч в руки Девы, не думая о том, что это невозможно.

Дева поднялась, ожерелье спало с плеч, кристалл стек с ее лица, обратившись в семь ниспадающих радужных покровов. И когда ее лицо оказалось вровень с лицом триединого Совершенного человека, а руки в тяжких драгоценностях легли ему на плечи, между ними обоими вспыхнуло пламя любви и сплавило их в единое целое. То были узы крепче стальных кандалов и боль жесточе ревности, но ни на какую бы то ни было земную радость и сладость не променяли бы они своих новых оков.

Огонь их слияния проник на все уровни Игры. От этого огня, своим дыханием преобразившего все формы, падали цепи Проклятой Библиотеки и размыкались застежки переплетов. Страницы порхали в струях всепоглощающего огня, как темные бабочки, и буквы сыпались с них летучей мошкарой во время весеннего роения. Картуши и иероглифы Египта обращались в клейма и печати, резьбу и орнамент; витиеватое арабское письмо стало вязью виноградной лозы, иврит — скобами и скрепами мощных строений, а в каждом китайском и японском иероглифе таился миниатюрный пейзаж, который рос и открывался, точно бутон, в живую картину невиданной красоты. В Хранилище Кристаллов с каждой запечатленной живой картиной происходило то же, что и с главной Книгой: она становилась своей воплощенной явью. По мере того, как миры запечатленного слова и заключенной вещи горели и плавились в горниле, из освобождающихся элементов возникал юный мир. Он был одет в алые и желтые лепестки пламенной лилии, в траурный кокон тлеющего и отгоревшего пожара — в знак того, что истинное познание всегда по сути пламя, уничтожающее видимость и проявляющее суть. Оттого место ему было даже не в Сирре, а в невыразимом. И уходя вслед за своим порождением в далекую обитель, Муж и Жена знали, что сделали все, как было предсказано.

Эпилог

«Нам, легкомысленным, привилегированным, богатым баловням, по нашему невежеству может казаться, что День Гнева — иллюзия, но это страшная реальность; его справедливость действительно божественна, поскольку Гнев обрушивается на всех антагонистов без разбора: он есть не что иное, как взаимность, как автоматический возврат насилия к тем, кто имеет несчастье к нему прибегнуть, воображая, будто сможет им управлять».

Рене Жирар

Пожар на том уровне, где находился собственно Дом Книги, выглядел более-менее тривиально. Сначала, где-то в полдень, начался исход животных — поспешный, но отлично организованный, как бывает не в самом начале бедствия, а лишь в ожидании и предчувствии. Степенной чередой двигались мыши, взятые кошками в кольцо: хвосты кошек были горделиво подняты. Рядом трусили собаки — хотя их было немного, считанные единицы, но близкое соседство с кошками удивляло. Блохи передвигались не самоходом, а на подручном транспорте.

Затем только удалились с работы те, чей рабочий день кончился. Немного позже ночные дежурные, числом девять, выбежали на минутку то ли перекусить, то ли запастись продуктами для священной кухни (обыкновенное дело, между прочим), да так и не вернулись ни на чьей памяти на работу; в свое общежитие при библиотечном училище — также. Много позже люди сообразили, что именно эти юнцы и юницы торжественно сопровождали сиррцев вместе с Эшу. Впоследствии распространился слух, что, по всей вероятности, большинство обитателей Дома ушли в подземельные этажи, недостижимые ни для какого стихийного бедствия, где никогда никого и не бывало, кроме них, и оттуда выбрались наружу по тайным звериным ходам поближе к месту, где обитает враг рода библиотского.

В разгар же темноты — самое смутное время, три часа пополуночи — из горловины Дома внезапно выбился огромный столб пламени необыкновенного цвета, синего, будто ацетилен, и абсолютно беззвучного. В столбе фонтаном плясали рыжие искры, парили некие полотнища и распахнутые крылья, паря и покачиваясь в потоках нестерпимо горячего воздуха. Стены рядом с куполом сделались прозрачными, как ткань на утреннем окне, из пяти ворот до самых краев амфитеатра протянулись огненные дороги, ширясь и заполняя всю его полость кипящей черно-золотой лавой, бурливым красным вином. Тут только внутри Дома засигналили тревожные сирены, вмиг захлебнувшись собственным криком. Потом медленно зарделся купол: исходящий изнутри жар приподнял его над землей, расправил — и вмиг обрушил назад, на циклопические стены и ступени. И хотя Дом горел еще семь дней, основное было кончено в считанные минуты.

Поначалу местная власть пыталась кое-то предпринять — арестовать кого-нибудь и шлепнуть, что было бы самым привычным и успокоительным решением вопроса. Но когда пришли в дом Эшу, оказалось, что одна из его женщин скоропостижно умерла, а другая сошла с ума так же безнадежно и бесповоротно, как в давнее время Лизавета. Попробовали отыскать друзей и соратников основного делателя зла — не вышло: те давно уже заседлали лошадей Анниной конюшни и ускакали неизвестно куда.

Когда попытались официально установить причину постигшего бедствия, вывели, что, скорее всего, загорелись практически недосягаемые электрические кабели в туннелях (сразу же была предположена сиррская провокация и диверсия). По другой версии, взорвался и вспыхнул огромный холодильник в столовой зале, набитый изысканными съестными припасами для то ли будущего, то ли уже нынешнего празднования — версия тем более вероятная, что ни Альдины, ни Эльзевиры, главных кухонных мастериц, с тех пор в Библе не встречали. Разумеется, и Сирру с данными почтенными особами делать было нечего, не то что с некоторыми сомнительными особями, которые исчезли явно в том самом преступном направлении.

Расследовательские усилия и потуги длились, впрочем, недолго: урон, который нанесла Библу катастрофа, поначалу, пока не кончились материальные ресурсы, не осознавался в полном размере. Но постепенно до рядовых библиотов начало доходить, что жить в привычном для них формате, не выменивая нужных вещей на книжные данные, сделалось абсолютно невозможным, а затевать собственное производство таковых предметов — несподручным. Тогда начались столкновения с властями, погромы, новые пожары — и стихийная эвакуация наиболее благоразумной части населения.

Так канул в небытие гордый Библ, эта новая Атлантида: как говаривал Платон, в один день и бедственную ночь.

* * *

Женщина без разума и имени впервые пришла сюда, когда прочие уже давно покинули место печали.

— Верно говорят, что перед смертью спадают как узы любви, которыми опутали тебя другие, так и узы ненависти, которыми ты опутал себя сам, — вслух произнесла женщина, которая брела по краю еще жаркого пепелища, как по полю умолкнувшего, но грозного боя. Другие не были ни так храбры, ни так обездолены, чтобы искать свою потерю, рискуя загореться и пропасть самим. — Вот и со мной то же.

Слова эти не нашли отклика: никто из прочих людей, сколько их ни оставалось в опустевшем городе, не был ни так храбр, ни так обездолен, чтобы искать свою потерю, рискуя загореться и пропасть самому. Одна она обходила пожарище, впиваясь глазами в его исток так пристально, словно пыталась найти там утерянную память о себе. Ибо кем была она — матерью или дочерью, Сирром или Библом, того она сама не могла решить про себя. И что искала — того тоже не могла понять и решить.

На месте величавого и горделивого Дома все было прах и пепел, и уголь, и расплавленный камень, купол обратился и перевернулся в кратер, отчего казалось, что изнутри бил вулкан. Там, внутри, за едва сохранившимися кольцеобразными ступенями цирка, пространство как бы съежилось в боязливый комок, и то, что занимало так много места на земле и столь тяготило ее собой, казалось совсем ничтожным. В самом центре этого комка дремало, пульсируя, тусклое и едкое пламя, изредка давая вспышку.

Женщина смотрела на то, что находилось в центре, словно пытаясь найти утерянную память о себе самой. Внезапно нечто блеснуло там вековечной и нетленной яркостью, и ноги сами понесли женщину вниз.

Укрытое черной ризой с золотой вязью стиха, посреди углей и праха лежало нечто, похожее на гигантский пылающий уголь или раскаленный слиток. Это от него шел свет, который по мере того, как женщина всматривалась в него, проявлялся все более. Риза напитывалась этим сиянием изнутри, оно переливалось, как в благородном огненном опале, Жизнь выпрастывалась из траура, красота возникала из ужаса.

Женщина приблизилась и с осторожностью приподняла покрывало. Ткань посередине истлела, но в круге золотой оправы, невредимое, лежало дитя, туго свернувшись внутри обуглившихся, с виду хрупких страниц, составляющих подобие книги — или, может быть, материнской утробы. Вокруг шейки ребенка была обмотана цепочка-талисман с тремя золотыми брелоками, изображающими животных: зукху, овцу с необычайно крутыми рогами и некоего удивительного с виду грызуна. От дитяти исходил невероятный жар, это не давало дотронуться. Тогда женщина завернула находку вместе с ее удивительным ложем в широкую оторочку покрывала Нарджис и подняла на руки. Выпрямилась во весь рост, озираясь по сторонам.

— Omnea mea mecum porto, — проговорила она в полузабытьи. — Вот всё, что осталось.

Огонь, кажется, заполонил и уничтожил всю страну Библ, прежде чем вернуться к своему запредельному истоку; но по краям опустошенной равнины, где не было видно ни оград, ни строений, ни даже людей, женщина увидела лес. Он кругом обступил черную пустошь и, казалось, надвигался — медленно и неотвратимо, как ледник. Зеленовато-золотистый, точно живой хризопраз, аквамариновый, как талая вода, туман двигался впереди него, алые и оранжевые искры кое-где мелькали среди этой дымки. А за лесом вставали, горделиво сияя, башни цвета слоновой кости, врата смуглой и звенящей бронзы, купола, созданные из того же, что небо и солнце.

— Я вспомнила, кто я, — громко сказала женщина. — Я Мать Матерей и Супруга Царя-Льва, и в руках у меня ключ от Царства, откованный из живого золота. Я вся здесь, Шамс, и я иду к тебе. Я — Син.

Приложение. Стихи

Из цикла «Песни и пляски Закарии Мендельсона»

* * *

Как Маджнун, я горько плачу в этой жизни, как в пустыне:

Мимолетных слов не трачу и молю о благостыне.

Но явление любимой незаметным остается —

Облаком проходит мимо, падает на дно колодца.

Как Маарри, даль вбираю я пустою чашей взгляда:

Мне не нужно света рая, не страшит пыланье ада.

Но Лейлу я распознаю, коль она воссядет рядом —

Углем губ моих коснется, плоть оденет ароматом.

Как Хафиз, я повторяю и во сне одно лишь имя:

Сколько языков ни знаю — все становятся твоими.

Пусть Руми, в своем круженье — беззаконная планета,

Солнцем обожжет мне зренье: ведь молю я лишь об этом!

* * *

Ты заткнул пальцами мои уши,

Ты закрыл своими ладонями мой взгляд;

Моя душа свернулась внутри, как улитка,

Которая боится, что ее вот-вот съедят.

Ты вытянул воздух из моих легких,

Ты холодишь мою кожу, будто меч;

Ты думал выпить меня, как влагу,

Но это лишь над морем вращается смерч.

Ты припечатал своим ртом мои губы:

Поцелуй твой горяч и ал, как сургуч.

Ты думал выманить меня наружу,

Но это лишь солнце встает из-за туч.

Так смерть размывает границу между рожденным и сотворенным —

Ах, стена — пелена — пленка — пряжа — крепкая нить;

И жизнь расстилает свои знамена:

Разъединить и замкнуть — значит соединить.

* * *

Как бы во сне, я еду по тоннелю,

Дурной декабрь мертво глядится в щели —

Ни солнца, ни погод.

Придет к нам розовый январь ужели?

Заря ужель взойдет?

* * *

Чтобы встретить Рождество,

Чтобы новый год начать,

Времени тяжелый створ

Надо силою разъять.

Вырвись из тоскливых пут

И страстей сломай кинжал:

Рай отвагою берут —

Так Спаситель приказал!

Из цикла «Эшу и компания»

* * *

Ночь носит властный плащ, расшитый серебром,

В прозрачной темноте я двигаюсь, как тень;

О бархат тишины, наполнившей мой дом!

К тебе спешит на склоне дня олень

Пить молоко из кубка лунных чар

И прохладить глаза, натруженные днем.

Коль нас минует солнечный угар,

Мы истины прозренья воспоем.

* * *

Ты, чья родина — сон, приходи наяву,

Невесомой стопой пригибая траву,

Пролетая сквозь мрак, превращаясь во свет…

Ты, которой во времени нет.

Как клинок в темных ножнах сиянье твое,

И встаешь ты, пронзая собой бытие —

И мой разум рассечен тобой пополам:

Я безумье мое, словно выкуп, отдам

За покров из твоих златотканых одежд,

Что собой отделяет глупцов от невежд;

И горит, словно рана, осколок луча

Там, где хмурую ночь облекает парча.

Твоя тьма точно бархат, твой свет как шелка,

Что скользит, извиваясь, по кромке клинка.

Коль умру от него — ты меня оживи:

Лишь отпетый дурак не боится любви.

* * *

Это время мое, и оно мне в кайф:

Не считай, кто лжет, не хвали, кто прав.

Я заснул в чужой ночи, проснулся в своем дне;

Уйдет отчизна — останусь в моей стране.

Это время мое, и оно мне в кайф:

Вырос я из слюней и дитячьих забав.

Я погиб среди яви, восстал во сне:

Вытечет время — останусь в его тишине.

Это время мне в кайф, и оно — мое:

Трупы века пускай расклюет воронье!

Я упал средь развалин — воскреснул в своей мечте;

Смертью очерчен мой круг — но я стою на черте.

ГИМН БИБЛИОЛЕНТЯЕВ

Бог субботы устанавливал,

Юбилейные года,

Не надселась чтоб Вселенная

С человечьего труда.

В мире первозданной прелести

И у гумна на углу

Заграждать не стоит челюсти

Молотящему волу.

Плуг идет, а на обочине —

Шелкотравные луга:

В будни — правда у погонщика,

В пасху — правда у быка.

За стенами библиотеки

Лес стоял со всех сторон —

Обращен он силой вражьею

В бумаженций легион.

Тяжек труд, но тем не менее

Есть отмазка от креста:

Процветает учреждение,

Где в столовой лепота.

Там за шашнями и сплетнями

Жизнь струится, как река…

Правда — меч в руке начальника,

Правда — щит в руках сачка!

© Copyright: Тациана Мудрая, 2007-2008

Content

Тациана Мудрая
Пантера, сын Пантеры

Пролог. Яблоня

Послелог. Возрождение Дома

Братья

Иосия

Закария

Анна

Элизабет

Син

Первоапрельская уборка

Шамс

Рождество

Хранители дома

Эшу

Боргес, или Учение Слепой Белки

Сирр. Взгляд со стороны Библа

Библ, или Взгляд со стороны Сирра

Библ, или История женской особливости

Времяпрепровождение

Всякие звери

Кракозябра, или Козюбрик

Козя Ностра

Тихая ужасть 1, или История Крысы с заплетенным хвостом

Год Щенка

Альдина & Эльзевира

Тихая ужасть 2, или Учение Премудрой Крысы

Созидатель, или Бенедикт

Разрушитель, или Галиен

Отшельник, или Нарджис

Сон на троих

Сердце трех

Эпилог

Приложение. Стихи

Из цикла «Песни и пляски Закарии Мендельсона»

Из цикла «Эшу и компания»