Рэй Дуглас Брэдбери

Шестьдесят шесть

Я рассказу вам одну историю: хотя вы мне и не поверите, я все-таки ее расскажу. Можно сказать, что это история о таинственном убийстве. С другой стороны, может быть, это история о путешествии во времени, а еще, может статься, это история о мести и, может, о паре-тройке привидений. Вот она.

Я служу мотоциклетным патрульным в полиции Оклахомы на том шоссе, которое обычно именуют Дорога 66, где-то между Канзасом и Оклахома-Сити. За последний месяц на этой дороге, ведущей из Канзас-Сити в Оклахому, были сделаны весьма странные находки.

В начале октября я обнаружил в полях вдоль этой дороги тела мужчины, женщины, молодого человека и двоих детей. Эти тела были разбросаны на участке радиусом более сотни миль, однако то, как, они были одеты, указало мне, что все они были некоторым образом связаны между собой. Каждый из них, по-видимому, был задавлен, но окончательно это так и не было установлено. На телах не было никаких отметин, но все указывало на то, что эти люди были убиты и оставлены недалеко от дороги.

Одежда, которая была на них, не соответствовала той, что мы носим сегодня, в нынешнем месяце, в нынешнем году. Да, да, эта одежда была совсем не похожа на то, что можно купить в магазинах сейчас.

Мужчина, по-видимому фермер, был одет в рабочую одежду: джинсы, поношенную рубашку и потертую шляпу.

Женщина была похожа на обветшавшее пугало, измученное жизнью.

Молодой человек тоже был одет как фермер, только вещи на нем выглядели так, словно он проехал пять сотен миль во время пыльной бури.

Двое детей, мальчик и девочка лет двенадцати, тоже как будто долго бродили по дорогам под проливными дождями и палящим солнцем и погибли во время этих странствий.

Когда я слышу название «Даст Боул» (район пыльных бурь), в памяти всплывают воспоминания, которые мне не принадлежат. Мои отец и мать родились в начале двадцатых годов и застали Великую депрессию, о которой я много наслышался за всю свою жизнь. Мы, жители центральной части Америки, все с болью пережили этот кошмар, виденный нами в кино: огромные тучи пыли, вздымающиеся и несущиеся над землей, сметая на своем пути постройки и уничтожая посевы.

Я столько слышал об этом и так часто видел это на экране, что мне кажется, будто я жил в то время. Вот одна из причин, почему мне показалось столь странным, что я обнаружил тела этих людей.

Несколько дней назад я проснулся среди ночи, часа в три, и осознал, что только что плакал неизвестно отчего. Я сел в кровати и понял, что мне снились эти тела, найденные невдалеке от дороги, ведущей из Канзас-Сити в сторону границы штата Оклахома.

Тогда я встал и пролистал несколько старых книг, оставшихся мне от родителей, и нашел фотографии «оуки» — оклахомцев, которые подались на запад, тех самых, кого запечатлел Стейнбек в «Гроздьях гнева». Чем дольше я смотрел на эти фотографии, тем больше мне хотелось плакать. Мне пришлось отложить книги и вернуться в постель, но еще долго я лежал без сна, и слезы текли по моему лицу, и я заснул лишь на рассвете.

Я так долго вам об этом рассказывал, потому что это больно ранило мою душу.

Тело старшего мужчины я обнаружил на пустом кукурузном поле, лежащим в канаве; его одежда выгорела на солнце и сморщилась, как в засушливую страдную пору. Я вызвал окружного коронера и продолжил поиски; у меня было тревожное предчувствие, что будут найдены и другие тела. Почему я так решил, по сей день остается для меня великой загадкой.

Женщину я обнаружил в тридцати милях оттуда, под канализационной трубой, и на ней тоже не было никаких следов насилия, казалось, она умерла от внезапно поразившего ее в ночи невидимого удара молнии.

Еще пятьюдесятью милями дальше лежали тела детей и молодого человека.

Когда всех их собрали вместе, словно мозаику-головоломку, в комнате окружного коронера, мы осматривали их с чувством какой-то страшной утраты, хотя эти люди были нам не знакомы. Но отчего-то нам казалось, будто мы видели их раньше и даже очень хорошо их знали, поэтому мы так скорбели об их смерти.

Все это дело, наверное, так и осталось бы навсегда страшной загадкой. Однажды после полудня, много недель спустя, я сидел и ждал своей очереди в парикмахерской, листая пачку журналов. Открыв старый номер одного журнала, я наткнулся на страницу с фотографиями, взглянув на которые я подскочил на месте и швырнул журнал об стену, но потом поднял его, ругаясь про себя: «Черт! О боже! Черт возьми!» Зажав в руке журнал, я пулей выскочил на улицу.

Ибо фотографии «оуки» в этом журнале были — о господи! — это были фотографии тех самых людей, тела которых я нашел у дороги!

Однако, вчитавшись, я понял, что эти фото были сделаны всего несколько недель назад в Нью-Йорке и на них были изображены люди, одетые в стиле «оуки».

Одежда на них была новой, но нарочно сделана так, чтобы выглядеть пыльной и поношенной, и любой желающий может прийти в универмаг и купить эта старые вещи по новым ценам и мысленно перенестись на шестьдесят лет назад.

Не знаю, что произошло со мной потом. Я словно ослеп: жар бросился мне в голову, глаза налились кровью. Я услышал чей-то неистовый крик, это был мой крик:

— Черт! О боже!

Скомкав журнал, я пристально поглядел на свой мотоцикл.

Ночь была холодная, но я почему-то был уверен, что мне необходимо ехать куда-то на своем мотоцикле. Я долго гнал его сквозь осеннюю непогоду, изредка останавливаясь. Я не знал, где я, мне было все равно.

А теперь я расскажу вам еще кое-что, чему вы не поверите, хотя, когда я расскажу до конца, может, и поверите.

Вы когда-нибудь попадали в действительно большую бурю? Такую, какие проносились над Канзасом и Оклахомой в тридцатые. Глядя на фотографии или слыша это название, вряд ли вы можете представить себе, каково это, когда люди, застигнутые диким ветром, не видят перед собой горизонта, не знают даже, который час. Ветер дул с такой силой, что сметал с лица земли фермы, срывал крыши домов, опрокидывал мельницы. Буря уничтожила множество проселочных дорог, которые обращались в месиво рыжей грязи.

Во всяком случае, посреди такой бури, когда пыль режет глаза и забивает уши, вы теряете ориентацию и забываете, какой сейчас день или год, и гадаете, не случится ли с вами что-нибудь страшное, а может, оно не так уж и страшно, но оно случается, оно уже происходит с вами.

Вот такая огромная буря ревела вокруг, и, когда она налетела, я ехал по дороге на своем мотоцикле. Мне пришлось остановиться, поскольку я решительно ничего не видел. Я стоял вот так, и солнце садилось в тучи пыли под завывание ветра, и мне впервые было страшно. Я даже не знал, отчего мне было страшно, но я долго стоял и ждал рядом со своим мотоциклом, и наконец, когда ветер вдруг как-то разом улегся, на восточном горизонте показался какой-то старый драндулет, который медленно-медленно тащился по Дороге 66; это был открытый автомобиль, заднее сиденье которого было завалено тюками, сбоку примостился пузырь с водой, из радиатора валил дым, а ветровое стекло было покрыто таким слоем пыли, что человеку за рулем приходилось вести машину почти стоя, чтобы видеть поверх стекла дорогу.

Еле переваливаясь, машина поравнялась со мной, и тут у нее как будто кончился бензин. Человек за рулем посмотрел на меня, а я на него. Он был, даже сидя, высокого роста, лицо худое и руки на руле худые. На голове у него была мятая шляпа, а на лице трехдневная щетина. Глаза его смотрели так, словно он вечно скитался среди ночной бури.

Он ждал, что я заговорю первым.

Я подошел и, не найдя ничего другого, спросил:

— Вы заблудились?

Он посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами. Его лицо не шевельнулось, двигались лишь дубы:

— Нет, пока нет. Это «Даст Боул»?

От неожиданности я отступил назад и произнес:

— Я не слышал этого названия с тех пор, как был еще мальчишкой. Да, это «Пыльная Буря».

— А это Дорога шестьдесят шесть?

Я кивнул.

— Я так и предполагал, — сказал он. — Значит, если я поеду дальше, то приеду туда, куда мне нужно?

— А куда вам нужно?

Он взглянул на мою полицейскую форму и как-то сразу ссутулился.

— Думаю, мне нужно в полицейский участок.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что, — продолжал он, — кажется, мне нужно сдаться властям.

— Ну что ж, может быть, вы сдадитесь мне. Но зачем вы хотите это сделать?

— Потому что, — сказал он, — кажется, я убил несколько человек.

Я оглянулся назад и посмотрел на дорогу, над которой оседала пыль.

— Вон там? — спросил я.

Медленно-медленно он оглянулся и покачал головой.

— Точно, там.

Вдруг снова поднялся ветер, сгустив тучи пыли.

— Давно? — спросил я.

Он закрыл глаза.

— Где-то несколько недель назад.

— Что за люди? — спрашивал я. — Вы убили их? Сколько их было?

Он открыл глаза, его ресницы дрожали.

— Четверо, нет, пятеро. Да, пятеро, все мертвы. Отмучились. Вы принимаете мою явку с повинной?

Я колебался: что-то тут было не так.

— Это было бы слишком просто. Вы должны рассказать подробнее.

— Ну что ж, — заговорил он. — Не знаю, как вам рассказать, но я очень долго ехал по этой дороге. Наверное, много лет.

«Много лет, — подумал я. — Мне тоже так показалось, что он много лет ехал по дороге».

— И что было потом? — спросил я.

— Эти люди вдруг оказались на моем пути. Один из них выглядел как мой отец, женщина была похожа на мою мать, когда та была еще совсем молодой, а третий человек выглядел как мой брат, только он давно умер. Тогда у меня были еще брат и сестра, и они тоже были здесь. Черт, все это было так странно.

— Пятеро? — переспросил я. И вспомнил, что произошло недавно и эти пять трупов, найденных мной на дороге между Канзас-Сити и Оклахомой. — Пятеро?

Он кивнул.

— Именно так.

— Ну и, — продолжал я, — что они такого сделали? Почему вы решили убить их?

— Они просто шли по дороге, — сказал он. — Не знаю, как они туда попали, но их одежда и внешний облик… я сразу понял: что-то тут не так — я должен был остановиться и прикончить каждого из них, покончить с ними раз и навсегда. Я просто обязан был это сделать.

Он посмотрел на свои руки, крепко сжимавшие рулевое колесо.

— Автостопперы? — спросил я.

— Не совсем, — ответил он. — Хуже. Автостопперы люди нормальные, они просто куда-нибудь едут. Но эти, мне кажется, они браконьеры. Захватчики собственности, преступники, грабители или что-то в этом роде. Мне трудно объяснить.

Он снова оглянулся и посмотрел на дорогу, над которой едва заметно опять начинала кружиться пыль.

— С вами было такое, что в воскресный день вы выходите из церкви, чувствуя очищение, словно у вас появился еще один шанс, и вот вы стоите рядом со своими близкими — заново родившийся, возликовавший, как говорит проповедник — и вдруг среди бела дня с другого конца города приезжают какие-то люди в черных костюмах и гасят вас, я имею в виду, гасят вашу радость своими сатанинскими улыбками, и вот вы стоите рядом со своими близкими и чувствуете, как радость ваша тает, будто весенний снег, а те, увидев, что ваша радость погасла, уезжают прочь — беспардонно, как будто так оно и надо, что они погасили вашу радость?

Водитель замолчал, закрыв глаза и подытоживая что-то в уме, и наконец выпалил:

— Ну разве это, не знаю, разве это не… — и тут он нашел верное слово, — …богохульство?

Я помолчал, подумал, а затем согласился:

— Пожалуй, так.

— Мы ничего не сделали, просто стояли, только что заново рожденные, а они мимоходом нас погасили.

— Богохульство, — повторил я.

— Мне было всего десять лет, но впервые в жизни мне тогда захотелось схватить мотыгу и соскрести улыбки с их лиц. И вот ты стоишь, словно донага раздетый. Они украли лучший момент твоего воскресенья. Вам не кажется, что я имел право сказать типа: возвращайте мое кровное, отдавайте, я забираю у вас пиджак, снимаю с вас эти штаны и шляпу тоже, да, и шляпу?

— Пятеро, — произнес я. — Пожилой мужчина, женщина, молодой человек и двое детей. Знаю.

— Тогда вы знаете, о чем я говорю. Они были одеты в такую одежду… Странно, они были одеты так, будто прошагали через всю «Даст Боул», пробыли там долгое время, может даже жили под открытым небом и ночью спали на ветру, и пыль пропитывала их одежду, а лица их казались исхудавшими, и тогда я посмотрел на старика и сказал: «Ты не мой отец». И старик ничего не ответил. Я посмотрел на женщину и сказал: «Ты не моя мать», и она тоже ничего не ответила. Я посмотрел на своего младшего брата и сестренку и сказал: «Я никого из вас не знаю. С виду вы такие же, но внутри совсем не то. Что вы делаете на этой дороге?» Вот, и они ничего не ответили. Им было как будто, не знаю, стыдно что ли, но они не ушли с дороги. Так и стояли перед моей машиной, и я понял: если я что-нибудь не сделаю, они не позволят мне ехать дальше, в Оклахома-Сити. Стало быть, вы знаете, что я сделал?

— Прикончил их, — ответил я.

— Прикончил — хорошее слово. «Надо сорвать с них одежду, — думал я про себя. — Они не достойны ее носить. Содрать с них кожу, — думал я, — потому что они не достойны выглядеть, как мои мать, отец, братья и сестра». Тогда я чуть нажал на газ, и машина тронулась, но они не сдвинулись с места и не могли вымолвить ни слова от стыда, и тут налетел ветер, и я пустил машину вперед. Я поехал, и они попадали под колеса, и я проехался прямо по ним, а потом оглянулся, надеясь, что днищем машины с них сорвало одежду, но нет, на них по-прежнему была одежда, которой они не достойны, и они лежали там, на дороге: я не знал, мертвы они или нет, но надеялся, что мертвы. Я вылез из машины, вернулся, подобрал их одного за другим и покидал на заднее сиденье, а потом поехал дальше по дороге, над которой поднимались тучи пыли, вытаскивал и клал одного там, другого здесь и так далее, но к тому времени они уже совсем перестали быть похожими на моих родных. Странная история, правда?

— Странная, — сказал я.

— Ну вот, — произнес он, — это все. Я все рассказал. Вы меня арестуете?

Я посмотрел ему в лицо, потом на дорогу и подумал о трупах, которые все еще лежат в кабинете коронера в Топеке.

— Я подумаю, — сказал я.

— Что это значит? — спросил он. — Я же все рассказал. Я виновен. Я убил их.

Я молчал. Ветер все поднимался, взметая облака пыли.

— Нет, — наконец произнес я. — Странно, но мне не кажемся, что вы виновны. Не знаю почему, но я так не считаю.

— Ладно, уже поздно, — сказал он. — Хотите проверить мое удостоверение личности?

— Если вы хотите мне его показать, — согласился я.

Он вытащил из кармана потертый бумажник и протянул мне. В нем не было водительского удостоверения, только старая карточка с фамилией, которую я не совсем разобрал, но она показалась мне знакомой, что-то из газет, печатавшихся задолго до моего рождения. По моей спине пробежала нешуточная дрожь, и я спросил:

— И куда вы теперь, после этого, направляетесь?

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь я чувствую себя намного лучше, чем в начале пути. А что там впереди?

— То же, что и всегда, — ответил я. — Калифорния, открытки, апельсины, лимоны, может быть, государственные резиденции, мотели-бунгало. — Я вернул ему карточку и бумажник. — Впереди, в десяти милях отсюда, есть полицейский участок. Если к тому времени, когда вы до него доберетесь, у вас еще будет желание сдаться властям, сделайте это там, а меня увольте.

— Почему? — спросил он, глядя на меня своими спокойными, серыми, немигающими глазами.

— Я знаю только, что иногда некоторые люди не достойны носить одежду, которую они носят, и иметь лица, которые они имеют. Некоторые люди, — помолчав, добавил я, — встают у вас на пути.

— Но я действительно медленно ехал, — произнес он.

— А они не посторонились.

— Верно, — сказал он. — Я просто переехал их и все, и мне стало от этого легче. Ладно, кажется, мне пора ехать дальше.

Я посторонился и пропустил машину. Она поехала по дороге, я видел склонившегося над рулем водителя, его руки на баранке и пыль, клубящуюся вслед за автомобилем, который удалялся в сумерках.

Минут пять я стоял и глядел ему вслед, пока он не скрылся из виду. К этому времени поднялся ветер, и глаза забились пылью. Я не знал, где я, не знал, плачу ли я. Я вернулся к своему мотоциклу, сел, нажал на газ, развернулся и помчался в другую сторону.

Content

Рэй Дуглас Брэдбери
Шестьдесят шесть