Ольга Митюгина

Нетопырь

От автора

Ох, любезный читатель, и сколь богат в наше время выбор хорошей литературы! Вполне понимаю. И даже разделяю, поскольку «летали — знаем». Зайдешь, бывало, в наши роскошные книжные магазины — и глаза разбегаются! Особенно у любителей фантастики и фэнтези. Там — маститый автор, здесь — знаменитость, а вон ту вот книгу непременно надо прочитать, чтобы на родном интернетском форуме не выглядеть полным чайником, и сказать пару-тройку умных слов на животрепещущую тему.

А молодые авторы… Да стоит ли на них время тратить? Неровен час, нарвешься на шедевр типа «братва и леди»! Словом, если и брать книжку с неизвестным именем на обложке, так только от совсем уж тяжкого литературного голода.

И ты прав, любезный читатель, и ни один автор не посмеет бросить в тебя камень. (У самих рыльце в пушку, ну, признайтесь же, господа писатели! Столько развелось графоманов, что от них в пору с моста нырять, прижав к сердцу акваланг и пишущую машинку. Нет, скажете?)

А уж достославный жанр так называемой «фантастики ужасов»?.. Да после Стивена Кинга всем прочим можно успокоиться и пойти покурить у форточки, размышляя о смысле жизни.

Тем более, скажете вы, ваша книжка, дорогой автор, о вампирах. Ну что нового и интересного можно сказать о вампирах после «Хроник» Энн Райс и остроугольнейшего любовного треугольника Лорел Гамильтон?..

Все так, и ты полностью прав, любезный читатель. Всегда и во всем. Каюсь, крыть просто нечем. Стоит пойти и покурить, отдыхая, у той самой форточки. Размышляя о смысле жизни. И не-жизни.

И итог этих размышлений перенести в конце концов на бумагу. Ведь… «Когда весь день праздно сидишь против тушечницы и для чего-то записываешь всякую всячину, что приходит на ум, бывает, такое напишешь, — с ума можно сойти».

Очень умный человек сказал.

Не суди слишком строго юного, немного сумасшедшего автора, дорогой и любезный читатель…

Рыжие звезды зажглись, как венчальные свечи.

Вечер — приют для забот измотавшейся стаи.

Белое кружево ляжет туманом на плечи.

Сердце, как колокол, Время Дорог отбивает.

Белая Леди беззвучно родится из тени…

Слышишь, как звоном стеклянным крошится о стены

Голос свирели, дурманящий запах сирени,

Лижет лицо обжигающий холод Вселенной.

Музыка Вечности, смеха пронзительный глянец,

Тонкий хрусталь обнимает горчащую волю.

Белая Леди сама приглашает на танец,

Белого вальса метель тебя вырвет из боли.

Стрелки часов, словно хворост, сгорают во взгляде

Призрачной гостьи. Здесь время не властвует боле.

Та, что приходит, трусливо не прячется сзади, —

Белая Леди невестой пришла за тобою.

Только зачем же ломаются грани надежды?

Только зачем это память заплевана грязью?

Только зачем же охотник по имени Прежде

Травит долгами-собаками светлый твой праздник?

Тайна венчанья Любви — без вины и ответа.

Тайна прощанья — мостов отгоревшая небыль.

К дальним чертогам, не знающим здешнего света,

Белая Леди покажет дорогу сквозь небо.

Лунной тропою промчат нас лиловые кони.

Шлейфом не пыль за спиной — это россыпь столетий.

Так ли уж трудно уйти от зловещей погони,

Если свободою в гривах запутался ветер?

Скроет наш путь фиолетовым сполохом ночи,

Нить его сгинет в узорах надзвездного пледа.

В час, когда утро зарей горизонты отточит,

Мир не найдет отголосков остывшего следа…

Те, кто остался без нас, обожгутся о слезы.

Те, кто остался за нами, свечи не остудят.

Пусть не откликнутся эхом ни пламя, ни звезды

Тем, кто поверит, что нас уже больше не будет.

«Белая Леди» Мартиэль

Часть первая

Глава I

«…полиция прилагает все усилия к розыскам маньяка-убийцы, и советует всем жителям соблюдать осторожность: не выходить поздно ночью на улицу, запирать дом, ходить в компаниях и следить за детьми…»

«Жизнь Соулинга» 14 апреля 1993 года.

* * *

— Ребята! Познакомьтесь с вашей новой коллегой.

Мисс Дьюллинг прошлась по залитому солнцем классу. Лучи вместе с потоком весеннего воздуха звонко врывались через широко распахнутые окна, ложась теплыми салфетками на прохладное белое дерево парт; прозрачными водопадами струились по шкафам, за стеклами которых мирно дремали книги, и бликами покачивались на упругой шелковистой зелени цветов.

Учительница ласково улыбнулась, теплый взгляд серых глаз скользнул по ученикам, подросткам шестнадцати лет. Пятнадцать мальчиков, двенадцать девочек. Все из богатых семей, уверенные в себе, шикарные и беззаботные…

— Девочка не такая, как вы, — тихо сказала она.

— Что, у нее шесть ног, что ли?.. — подал голос самый заводной и красивый мальчишка, всеми признанный лидер, менявший подружек, как воротнички на рубашках. Слава, правнук русских эмигрантов.

Все засмеялись, оценив шутку.

Особенно старалась его новая подружка, Кристина — первая модница школы.

— Она сирота, из бедной семьи, живет у родителей подруги, а недавно похоронила старшую сестру. Я жду от вас понимания и поддержки.

Класс замер. Настороженные взгляды устремлены на учительницу. В воздухе — запах любопытства и замешательства. Кристи слизывает кончиком языка бисеринки пота с верхней губы: жаркая весна выдалась в Калифорнии…

— А от чего умерла ее сестра?

— Неудобно спрашивать о таких вещах, Кристи. Слава, я посажу Элизабет с тобой?.. Думаю, у вас найдется много общего: она родом, как и ты, из Восточной Европы. Ее семья — венгры. Хорошо?..

Юноша неохотно пожал плечами, но, увидев, как ревниво поджала губы Кристина, согласился:

— Садите…

И бросил на подругу полный поддразнивания взгляд.

Девушка фыркнула и отвернулась.

— Сейчас я вам ее представлю.

Мисс Дьюллинг выскользнула из класса и через некоторое время вернулась вместе с новенькой, робко шагающей рядом с учительницей.

По классу пронеслась некая волна. Что это за вид?.. Что за существо осмелилось войти в двери школы в таком прикиде?..

Уродливая синяя юбка, доставшаяся, очевидно, в наследство от бабушки; пиджак, явно с мужского плеча — поверх белой отутюженной рубашки.

С аккуратно застегнутым воротничком.

Ха.

Еще большее «ха»: в этот солнечный калифорнийский день на ногах у девицы красовались плотные черные колготки, к тому же — с зашитыми стрелками! Но первый приз явно следовало присудить неуклюжим, хлябающим резиновым ботикам! Завершала картинку маслом облезлая кожаная сумка, которую несло перед собой это нечто, и которая размеренно, при каждом шаге, била свою обладательницу по коленям. И, наконец, ни следа косметики на лице!

Класс начал подхихикивать под строгим взглядом учительницы, но долго удерживать рушащуюся плотину дисциплины было выше человеческих сил: ребята разразились громким смехом, показывая на новенькую пальцами и отпуская издевательские реплики.

— Чучело!

— Подзаборница!

— Летучая мышь!..

— Ребята, точно! Это же нетопырь!.. Нетопырь!.. — кричал один из мальчишек.

— Нетопырь!!! — загалдели все хором.

Элли закусила губы, пытаясь сдержать слезы.

Ой, какие мы гордые!

— Ну, хватит!!. — смогла, наконец, перекричать всех мисс Дьюллинг. — Как вам не стыдно! Никак не ожидала от вас такой жестокости. Элли очень симпатичная девушка.

— Ну да! — грубо бросила Кристи. — Могла бы одеться и поприличней. Она не у себя в конуре! Мне противно на нее смотреть!

Новенькая быстро повернула голову в сторону Кристины, украдкой смахнув слезинку со щеки. Пристальный, внимательный взгляд.

— Кристи, закрой рот! — рявкнула учительница. Класс притих — злить мисс Дьюллинг было небезопасно. — Не у всех средства, как у твоего отца! Ну, а ты, Элли, не плачь, вытри слезы и не обращай внимания на этих элегантных грубиянов. Садись рядом с тем белокурым мальчиком, в пестрой футболке. Это Слава. Он не похож на остальных и не станет вести себя, как высокомерный выскочка. — Последнее предназначалось скорее юноше.

На лице Вячеслава мгновенно появилось выражение покорности злой судьбе, а его скорбный вздох услышал весь класс.

Девочка еще больше сжалась и, ссутулив плечи, медленно пробралась между партами, примостившись на краешке скамьи рядом со своим ослепительным соседом. Похоже, такая честь еще больше смутила Элизабэт.

Молодой человек демонстративно отвернулся и стал глазеть в другую сторону. Элли осторожно, словно боясь привлечь к себе внимание, расстегнула сумку, извлекла оттуда книги, тетрадь и ручку, аккуратно разложила все это на столе и так же конспиративно отправила портфель под парту.

Начался урок, и Славик краем глаза покосился на соседку. Для своего небольшого роста немого полновата, и не вяжется с такой фигурой хрупкая и тонкая, цыплячья, шея. Хотя…

Свет… Солнце запуталось и билось живым огнем в русальей сети ее светлых волос…

…рассыпающихся по плечам и парте…

Вячеслав услышал стук выскользнувшей из его пальцев ручки и, вздрогнув, пришел в себя. Что за странное оцепенение?.. Юноша вновь подозрительно покосился на соседку. Пишет, даже не смотрит в его сторону. Бледные губы чуть вздрагивают…

Овал лица удивительно четкий, ресницы красивые… Длинные…

Черт, но как бледна — почти в зелень! Фосфорная кукла!

«Ясно, учитывая все, что ей довелось пережить, но… Могла бы и подкраситься! — раздраженно подумал школьник. — Смотреть неприятно! И что мисс Дьюллинг вздумалось посадить со мной эту страхолюдину?.. Да эта чокнутая меня тайком разглядывает!»

Юноша быстро отвернулся и несколько минут писал, не поднимая головы от тетради.

Взгляд… Странный такой взгляд. Вячеслав ощутил непонятную щекотку в области шеи — словно отзвук рассыпчатого смеха…

Невольно покосившись в сторону новенькой, Слава неожиданно обратил внимание на ее руки: точеная, аристократическая форма кисти, легко скользящей над бумагой. Движения словно подчинялись некой загадочной плавной музыке, и буквы, рождавшиеся под нее, получались аккуратными, неуловимо старомодными… конечно, это же менуэт!

Резко тряхнув головой, Слава сбросил наваждение, и сам поразился бредовости своей мысли. Но руки…руки новенькой… Стоят внимания!

По крайней мере, за ногтями она следит. Каждый пальчик венчал горделивый острый ноготок, устремленный вперед, как наконечник боевой рапиры. Ну вот, снова…

Рапиры? Почему рапиры?.. Видимо, тут виноват цвет: холодный цвет ногтей и острота! Слава чуть не ахнул: Элли по неосторожности царапнула ногтем по листу — и бумага разрезалась, будто провели наточенным скальпелем! Девушка испуганно охнула и растерянно глянула на тетрадь.

Что, не ожидала?!

И тут прозвенел звонок.

— Меня зовут Элли, — неожиданно повернулась новенькая к Славе, подавая руку.

Ее улыбка была нежной, как касание ночного ветра.

Юноша презрительно пожал плечами и проигнорировал жест.

«Несправедливо так», — мелькнула неизвестно откуда взявшаяся мысль.

— Нет. Тебя зовут Нетопырь, — он недобро усмехнулся. — И будут звать до тех пор, пока не заслужишь прощения.

Девушка медленно опустила руку.

— Прощения?.. За что?

— За то, что ты такая.

— Какая?

— Уродина. Высокомерная уродина.

«А ты ведешь себя, как козел», — отозвался внутренний голос, но Славик отмахнулся — это ей за то, что… За что?

Девушка растерялась.

— Но это же…бред!..

— И за это тоже, — жестко закончил он.

— Но ты мне понравился…

— А ты мне нет.

Он отошел. Элли обступили девчонки.

— Ну что, куколка, отшили твои приставания?.. — ядовито пропела Кристи, накручивая локон своих роскошных русых волос на палец. Упоение собственной красотой. Демонстрация силы.

Элли предпочла пропустить реплику мимо ушей.

— Эй, я с тобой разговариваю, Летучая Мышь! Или тупая? Английского не понимаешь? Сидни Кроуфорд, мать твою…

— Почему бы тебе не подкрасить губы? — более дружелюбно спросила кареглазая Фил. — На, возьми помаду, подкрасься, будет лучше.

Новенькая нерешительно протянула руку и взяла блестящий тюбик помады. Поднесла к губам и…замерла. А потом неловко попыталась подкрасить их.

— Эта идиотка не умеет даже губы красить! — фыркнула Кристи. — А гигиеническими тампонами ты пользоваться умеешь? Целка-невредимка, блин…

— Крис, не хами. Ты сама-то без зеркала губы можешь накрасить? — поморщилась Фил, на дух не выносившая грубости. — Сейчас, Элли, подожди, я достану…

Но Элли вдруг сунула хозяйке помаду обратно и опрометью выбежала в коридор…

На следующей перемене класс дружно отправился в столовую, но Элли не спустилась вместе со всеми. Она осталась одна в классной комнате с явным облегчением, что сразу же было отмечено недоброжелательными глазами.

…Возвращаясь во главе своей большой компании с обеда, Славик увидел новенькую в коридоре. Она молча стояла у окна и смотрела на улицу.

— Эй, Нетопырь! — окликнул ее Стив, светловолосый накаченный мальчишка, тот самый, что придумал это прозвище. — Ты что обедать не пошла?..

Вопрос был бы обычным, если бы не тон, каким он был задан.

Нетопырь обернулась.

— А разве тебе есть до этого какое-то дело?

— Есть, раз спрашиваю.

— Какое?

— Ты лучше отвечай, крыса, а то хуже будет!

Нетопырь странно усмехнулась.

— Положим, денег нет. И что?

Слава невольно поморщился. «Ну что же ты так сама себя подставляешь, глупенькая?..» — с жалостью подумал он.

— Бедняжка! — кривляясь, тут же прогнусавил Стив. — Ребята, нужно оказывать нищенствующим венграм гуманитарную помощь!

— Обойдусь без подачек.

— Ха! Вот дебилка! Она думает, я дал бы ей!

Чуть дрогнули в великолепно разыгранном недоумении брови:

— А кому ты «давать» предпочитаешь? Компании сексуально озабоченных негров, не ниже двух метров ростом?

Слава едва сдержал смех. Неплохо, детка… Не будь Стивен из их компании, можно было бы даже поаплодировать.

Стив побледнел, потом покраснел и сделал шаг к Элли. И… остановился, натолкнувшись на ее взгляд.

Девушка невозмутимо повернулась к Славе, как будто не замечая реакции Стива.

— Слава, тебе нравится быть заводилой у идиотов?

— А от чего умерла твоя сестра? — вдруг спросил парень.

Сама нарвалась…

Глаза Нетопыря потемнели.

— Это совершенно не твое дело.

— Ее убил маньяк?.. — невинно продолжал Слава.

— Нет, — коротко отрезала девушка. — Кстати, полиции не приходило в голову, что уродовались уже трупы, чтобы скрыть что-то более важное?

— Например?

Вячеслав уловил короткое смятение, замешательство, прежде чем Элли неуверенно пожала плечами:

— Ну… Я не знаю…

— Потрясающая дедукция! — заржал Стив.

— Стив, ты, наверное, на ипподроме живешь? Ржешь, как жеребец.

Нетопырь отвернулась и вошла в класс…

После уроков класс единогласно вынес вердикт: устроить новенькой демонстрацию своих дружеских намерений. Например… провести ее до дома. Сказано — сделано.

Вечернее солнце падало за утесы домов, в жерло расплавленного воздушного марева. Город, стиснутый каменными стенами, задыхался от сводящей с ума жары. Ребята, не скрываясь, шли по раскаленным тротуарам за новенькой, громко гогоча и отпуская на всю улицу замечания. Девушка оглядывалась, пыталась прибавить шаг, но оторваться от преследователей не могла.

Начинались самые бедные кварталы с их вечной путаницей двориков и улочек — настоящей паутиной, которую девушка не успела выучить. Стив и Хэнк переглянулись и, громко свистнув, рванули к своей жертве. Нетопырь обернулась — и кинулась бежать. Вслед летели издевательские крики:

— Ты еще и бегать умеешь?!.

— Толстуха, не урони домик, врежешься!..

— А ну стой, хуже будет!..

Однако Нетопырь бежала удивительно легко и быстро, словно скользила, как подхваченная ветром… и прижимала к груди свою нелепую сумку. Мальчишки почувствовали охотничий азарт от предстоящей веселой травли и заорали на разные голоса: «Ату! Ату ее!..» — а девушка уже замедляла бег.

Закатное солнце.

Оно било ей прямо в лицо, набатом звеня в ушах. Ноги едва слушались.

Оставалось последнее средство.

Нетопырь резко свернула в пустынный переулок, чем вызвала радостный вой пацанов.

— Там тупик!.. — вопил Стив.

Мальчишки влетели следом в пустынный маленький дворик, зажатый со всех сторон облезлыми кирпичными стенами — и ошеломленно переглянулись. Осечки быть не могло, но тупик был пуст. И солнце золотило прощальными лучами стену дворика…

— Куда она делась?.. — растерянно озирались «охотники». — В подвальное оконце ей ведь не пролезть…

Большая черная кошка, сидевшая у стены, насмешливо наблюдала за ними зелеными глазами. Потом лениво потянулась, раскрыв жаркую красную пасть с великолепными клыками, и неспешно прошла в подвал.

Глава II

На следующий день Нетопырь явилась в класс в той же одежде и по-прежнему не накрашенная, совершенно проигнорировав желание коллектива.

Завидев ее, все сорвались с места: «Нетопырь! Нетопырь!..»

Подошел Вячеслав. Отвесил издевательский поклон.

— Как вы очаровательны сегодня, мадемуазель!..

Элизабет подняла голову, взглянула огромными печальными глазами и вздохнула.

— Благодарю вас, рыцарь. Но далеко не у всех такой острый взгляд, как у вас! Вы согласны, что в ХХ веке мужчины стали мельчать?..

Громовой хохот.

— Неудивительно, что она так одевается — она же выползла из гроба! — кричал Стив. — Кладбищенская крыса, мумия мадам Помпадур! У человека с хорошим зрением случится инфаркт!

— Бела, как покойница, — презрительно бросила Кристи, пожимая плечами.

— Ну так!.. — пояснил рыжий вертлявый Хэнк. — Нетопырь!

— Ладно, отвяжитесь от блаженной, — сжалился Слава. — Не стоит тратиться. Вчера от нас удирала, только пятки сверкали… Лучше послушайте шикарную новость: сегодня у меня родители уезжают к приятелям на два дня, и разрешают мне устроить вечеринку! Леди, приходите помогать, вот вам шанс! — он подмигнул. — Зовите друзей, устроим потрясающий ужин. Приглашаю всех!..

Школьники загалдели, началось бурное обсуждение, но тут загремел звонок, и все кинулись к раздевалкам: физкультура!

Тут выяснилось, что Нетопырь…не толста. В раздевалке она сняла с себя несколько шерстяных кофт, теплых штанов и, под хохот девчонок, пуховую шаль.

— Ты в Калифорнии, а не на Аляске!

— Что из того? Я мерзну, — пожала плечами новенькая. — Врач говорит, это нервы…

— Психопатка! — зло ткнула Кристи. Подхватили девочки из ее кружка:

— Истеричка!

Девушка не стала выслушивать их гадости. Хлопнув дверью, Нетопырь вышла из раздевалки в спортзал.

Она стояла, маленькая и легонькая, словно сгусток тумана, и хрупкие плечи в футболке зябко вздрагивали, а по белой коже скользил пух длинных волос, спадавших до самых шортов. На ногах…тапочки! Вся синюшная, нескладная, она походила на тощего дохлого цыпленка, умершего на морозе от истощения.

— Тю! А вот и наша Летучая Мышь!.. — начал Стивен. Его одернул Хэнк:

— Атас! Тренер!..

В зал и в самом деле вошел тренер, мистер Лайнелл Фоулн: молодой, довольно симпатичный мужчина тридцати лет. И первое, что привлекало к себе внимание во всем его облике: удивительно добрые карие глаза, таящие теплую лукавинку в глубине, словно в них всегда отражалось солнце.

И потрясающие, густые черные волосы.

Синий спортивный костюм выгодно подчеркивал его фигуру с гармонично развитыми мускулами — своему учителю стремились подражать все школьники, и не одна девчонка мечтала привлечь его внимание.

Нетопырь, увидев учителя, широко распахнула глаза, словно встретила привидение, и даже отступила на несколько шагов, прежде чем взяла себя в руки.

Преподаватель подошел к новенькой. Его беглый придирчивый взгляд мельком скользнул по ее съежившейся от холода фигурке, и впечатление выразилось в одном коротком слове:

— Н-да… — Затем он, спохватившись, приветливо улыбнулся ей: — Новенькая? Элизабэт…Попрушкайне. Так?

Ребята, впервые услышавшие фамилию Нетопыря, вновь грохнули от хохота. Девушка покраснела. Учитель пришел ей на помощь:

— Не американка?

— Я из Венгрии.

— О! Из Трансильвании? — пошутил тренер. Она удивленно вскинула на него глаза. И брови ее нахмурились.

— Нет. А почему вы подумали?

— Ну, знаменитые легенды о ваших вампирах! — пояснил молодой человек. — Ты вот тоже вся синяя. Замерзла?

— Она Нетопырь!.. — тут же влез кто-то из мальчишек.

— Вы полагаете, это смешно?.. — вскинула голову Элизабет. — Вы большой друг ваших мальчиков? — голос ее стал вызывающим. — И верите в ламий?

— В кого, в кого?.. — подал голос Стив.

— Вурдалаков. В частности.

— Ну, извини! — тренер, смеясь, развел руками. — Извини. Почему же у тебя совсем нет чувства юмора? Вампиры такая красивая легенда!

Она фыркнула.

— Что уж красивого в ходячих трупах, полных крови!..

— Ну, не злись. Хватит. Почему ты такая сердитая?

— Я голодная! — рявкнула она. — Еще чуть-чуть, и вцеплюсь вам в горло, так что не провоцируйте меня!..

— Гм… — крякнул мистер Фоулн. — Да, вообще-то юмор у тебя есть, Элли. Правда, своеобразный. Прекрасно! А в столовую вы идете после моего урока, так что как-нибудь доживешь. Становись!..

На уроке, вопреки своему заморенному виду, Элли проделывала чудеса ловкости. Бегала быстро и легко, гибкость — потрясающая, по канату — скользила так, словно не затрачивала ни малейших усилий. И все с такой грациозностью, будто тело ее заключало в себе таинственную музыку…

Мистер Фоулн ошеломленно развел руками.

— Никогда такого не видел… На первый взгляд ветром колышет… Не пойдешь в сборную школы?

— Пойду.

— А учишься как?..

— На «отлично».

— Не врет, пацаны?

Слава неохотно вышел вперед.

— Да нет, шестеренки у нее крутят…

— Беру, Нетопырь!.. — улыбнулся тренер.

И снова — звонок.

Опять новенькая не спустилась в кафе. В коридоре ее поймали Слава, Стив и Хэнк. Оттеснив в уголок, к окну, мальчики приступили к беседе.

— Опять воздержание?.. — с деланным сочувствием осведомились у нее.

— У тебя совесть есть? — возмутился Хэнк. — У тренера денег просить!

— Разве я просила?.. — изумилась Элли, сделав попытку пройти через это живое заграждение.

— Намекала! — рявкнул Стив, толкнув ее обратно к стене.

— Чем я вам не угодила?

— Посмотри на себя, Нетопырь! Ты же позоришь наш класс одним своим присутствием, своим видом! — в лицо ей крикнул Слава. — Мне стыдно и противно сидеть с тобой за одной партой! Переходи уж лучше в другую школу, здесь мы тебе жизни не дадим, честно предупреждаю!

— Даже школу?.. — усмехнулась девушка.

— Или в другой город катись, — добавил Хэнк. — Или штат.

— А то хуже будет, — закончил своей коронной фразой Стив.

— И что же будет? — осведомилась Нетопырь, дерзко вскинув голову. — Вот что, мальчики, я тоже вас честно предупреждаю. Не связывайтесь со мной. И сбавьте-ка обороты по воспитательной работе. Иначе пожалеете.

— Ой! — простонал Стив. — Какая необъезженная кобылка! И что же мы сделаем?.. Папочке с мамочкой нажалуемся?..

— Стив! — одернул его Слава.

— Ах, да! Родителям подружки?..

— Нет, — очень спокойно ответила Элли. — Сама справлюсь.

— Уморила!.. — вскричал Хэнк. — О, как страшно, я весь дрожу! Тронь меня, дуреха, попробуй! Тронь!.. Что же ты ничего не делаешь? Ну?!.

— Хорошо. Вы свое получите.

И Нетопырь, с неожиданной силой оттолкнув Хэнка, прошла в класс, шлепая резиновыми ботиками.

* * *

Отгорел день. Над городом плыла луна: огромная, яркая, бесстыдная в своем великолепии.

Вечер тоже выдался бесстыдно замечательным: у Славы кружилась голова от выпитого вина и поцелуев охмелевших одноклассниц. Музыка гремела на весь дом, заглушая все звуки внешнего мира. Кто-то танцевал, кто-то обжимался с девчонками, кто-то, уже устав от всей этой сверкающей канители, устало рухнул на диван смотреть видик… Прервали замечательное времяпрепровождение звонки от возмущенных родителей, потерявших своих чад. Славе грозно напомнили о маньяке, поджидающем своих беззащитных жертв, а потом, машина за машиной — всех гостей развезли по домам самолично прибывшие предки.

Но юноша не жалел. По правде сказать, он сам ужасно устал от шума и виснущих без счета поклонниц. Особенно от Кристи. Она совсем ополоумела от ревности. В начале вечеринки пыталась устроить банальную сцену. Все классно, но что-то больно много приглашенных девчонок… И как он мог пригласить всех? А не только ее подруг? А если бы притащилась и эта ненормальная Нетопырь? Славу что, не волнует, какая компания собирается в его доме? Она, Кристи, не собирается терпеть рядом бродяжек с помойки! На что Слава резонно возразил своей девушке, что ведь Нетопырь не пришла, так что о чем разговор… А другие девчонки — просто подруги его приятелей, и нечего ревновать к каждой тени…

Сварив себе немного кофе, молодой человек заел его тостами, чтобы чуть-чуть разогнать похмельный угар, и отправился спать.

Луна расчертила провалившуюся во мрак комнату меловыми, бледными лучами…

Слава не знал, почему он проснулся. Вероятно, это был страшный сон. Во сне ему почудилось холодное дуновение, словно потянуло ветерком откуда-то с водоема. И само дуновение было странно тяжелым, липко обволакивающим.

Подросток открыл глаза.

Луна… Она, как гигантский бассейн, наполненный чистым, холодным светом, расплескала волны своего сияния по комнате, застыв за самым окном: круглая, огромная и страшная. Лучи, как нити прозрачной паутины, пронизывали пространство между окном и его кроватью. Для полноты картины недостает паука.

Слава вслушался в тишину. Часы… Почему же перестали тикать часы?.. Дом будто погрузился в странное безвременье, где есть место всему, нет только логике и здравому смыслу, что защищают человека.

Поняв, что неизвестно почему встали часы, Слава испугался еще больше. Он лежал под одеялом, собирая мужество для того, чтобы встать и включить свет, как вдруг заметил странную тень, метнувшуюся за окном.

«А вот и паук».

Купаясь в лунных лучах, за окном грациозно и игриво порхала летучая мышь, словно танцевала и шутила с ветром.

И снова смех…

Рассыпчатый смех…

Звон.

Разбили бокал?..

Нет. Это звенит лунный луч.

Ведь по нему скользит ночная гостья.

Вместе с ним через стекло — и прямо в комнату.

Славе показалось, что он сходит с ума. Крик замер где-то на полпути в горле. Не моргая, безумно расширенными глазами, он смотрел на жуткий полет нетопыря.

Пусть умолкнет этот лунный звон!!!

ЭТО НЕПРАВДА! ТАК НЕ БЫВАЕТ!!

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Посреди комнаты стояла Элли.

Элли?..

Что за перемена? Возможно ли быть настолько прекрасной?..

Гибкий тростник над пропастью…

Всю ее будто пронизывал свет, холодный и ровный: его испускала кожа, сияли волосы лунной тишиной…

…и почему красоту называют притягательной?!.

ЭТО ЖЕ СТРАШНО!!!

И откуда это белое шелковое платье с алмазами?.. Или это волосы зацепились за старую ткань, и переливаются драгоценными нитями?..

— Элизабет?.. — сумел наконец выдохнуть он. — Что ты здесь делаешь?

Она улыбнулась.

— Ты пригласил, я пришла…

— А-а! — преодолевая дрожь, протянул Слава, пытаясь улыбнуться. И — отчаянно! — найти логическое объяснение происходящему, ухватиться за любую соломинку! — Ты пришла… Ты спряталась в доме с вечера?..

Она запрокинула голову и засмеялась. Ее смех рассыпался, как мягкая искрящаяся пыль, вкрадчивый и удушливый, обещающий… А потом заговорила, и ее речь струилась плавно, как темный ручей под сводами тайных подземелий: тихо, мелодично и пугающе.

И такая странная улыбка… Нехорошая.

— Ты беспокоился о моем аппетите. Я пришла поужинать…

Девушка медленно подходила к постели, двигаясь неслышно, как неупокоенная душа — среди лунных лучей.

— Поужинать?.. — Слава в панике сыпал словами. — Поужинать?!. О, конечно, Элли, подожди! Сейчас организую! Я в таком виде… Элли… Элли! Ты чудесно выглядишь… Какое вино ты предпочитаешь?!.

Он кричал, вжимаясь в мягкую спинку дивана, прижимая к себе одеяло, словно защиту.

— Ты мне нравишься… — нежно промолвила она, но с такой холодной жестокостью в глазах, какая бывает во взгляде убийц.

Перед Славой была его смерть, он понял это непреложно и отчетливо. Пикнув, он отчаянно замотал головой, из горла вырывались только испуганные, протестующие хрипы.

— Ты мне нравишься… — она встала коленями на диван, и изящные руки с острыми ногтями неожиданно сильно сжали плечи перепуганного подростка, еще глубже вдавливая в предательски-податливую спинку кровати.

Сияющие глаза оказались совсем близко, нечеловечески яркие.

В последней, отчаянной попытке все исправить, перекинуть в шутку, Слава всхлипнул:

— Отлично! Я рад! Элли!.. Давай обсудим это позже!.. В школе, завтра?.. Ладно?!. Элли! Элли!.. УМОЛЯЮ ТЕБЯ!!!

Ее губы тронула легкая усмешка.

И вот тут Слава не выдержал:

— ПОМОГИТЕ!!!

Он увидел их!..

Два острых и тонких клыка!

Придававших неизъяснимое очарование улыбке…

А в следующую секунду девушка припала к его шее — и вопль ужаса перерос в вопль боли: клыки пронзили артерию… Элли кинулась внезапно и безжалостно. Миг укуса сознание Вячеслава отметило уже постфактум…

Мальчик кричал недолго: вскоре его вопли перешли в слабые протестующие стоны, а потом смолкли и они.

Их сердца бились в унисон, слившись в каком-то немыслимо рафинированном ритме: как если бы пытались танцевать менуэт в темпе рок-н-ролла. Извращенно и тем не менее упоительно… Волны удивительной легкости накрыли их с головой золотистыми облаками, рассеянным лунным светом — и уже не было ничего. Слава позволил ей завладеть его душой, его мыслями, вести его в этом немыслимом танце…куда?..

А есть ли разница?..

Как в той эпитафии…

Эта мысль мелькнула, но ее плавно и решительно отвели нежные холодные руки, уносящие юношу в темное море бездумности, где растворялось все: судьба, мечты, он сам.

Танец кончился. Остался лишь убаюкивающий шум.

Шум темных волн…

Крови…

Или шороха девичьих волос?..

Элли издала негромкий удовлетворенный стон — и оторвалась от шеи своей жертвы.

И осторожно, словно боясь порезать ногтем, провела пальцами по щеке Славы.

— Какой юный мальчик… — полузакрыв глаза, прошептала она. — Какой теплый, нежный, мягкий… Хорошенький… Мой сладкий…

Щеки ее порозовели; чистые, правильные губы наполнились жизнью, их четкий изгиб стал соблазнительно алым, светящимся… Рубиново прозрачным. А в уголках рта притаились капельки черной в лунном свете крови.

И она аккуратно слизнула их кончиком языка.

Зажмурившись, как большая довольная кошка…

И перламутровый ореол пушистых волос струился светом вокруг ее лица.

Вампирка отпустила Вячеслава, и, обняв за плечи, гладила по голове почти с материнской нежностью — и шелк рукава холодил кожу его шеи.

— Всё прошло, мой маленький, — заботливо успокаивала она. — Не бойся ничего… Я никому так не хотела добра, как тебе, а живу я уже шестьсот лет. Не дрожи так, я же сказала, что не причиню тебе вреда… Ну, успокойся, успокойся, малыш! Хочешь, я пообещаю?.. Клянусь родовой честью, как баронесса Елизавета из рода Попрушнек! Но для тебя я — Лиза. Просто Лиза… Теперь тебе будет приятно, хорошо… Хорошо только со мной… Ну что ты так трясешься?.. Разве я страшная?.. Скажи, ты боишься меня?.. — девушка с очаровательным недоумением вскинула брови, и улыбка ее была улыбкой самой невинности!

— Нет… — прошептал Слава, сам не веря себе. — Ты прекрасна… Днем ты другая…

Похоже, эти слова позабавили ночную гостью.

— У вампиров гардероб не богат! — сокрушенно вздохнула она, пожимая плечами, и вновь вкрадчивый снегопад ее смеха закружил серебристой метелью по комнате. — Что раздобыла, то и ношу. Маленький, я познакомлю тебя с моими друзьями, к которым я и приехала из Венгрии…

— Почему ты не осталась там?..

— О! В Венгрии сейчас так неспокойно!.. — вампирка очаровательно поморщилась. — Переворот, кризис, экономическая неразбериха, разделы власти… Мы, знаешь ли, любим стабильную жизнь. Я не разбираюсь в современной политике…потому что совсем недавно освободилась от заклятья, продлившего мой сон на двести пятьдесят лет.

— Как?..

— Ах, Слава, это неважно! Скажем, к моему гробу прикоснулись во время реставрации замкового склепа. Замок уже давно достояние государства, там музей…а музеи, знаешь ли, надо поддерживать в надлежащем состоянии. Так я обрела свободу.

— А что тебя принесло…прости! — привело в Америку?

— Здесь живет мой брат, — очаровательно пожала она плечами. — И его жена. Они были рады увидеть меня после такой долгой разлуки. Хотели помочь…но я должна сама узнать жизнь этого века, ведь не могут же они все время водить меня за ручку? Поэтому школа. Скоро я сменю гардероб… — Лиза мечтательно зажмурилась. — Боюсь, правда, ценой жизни какой-нибудь модницы…вроде нашей самовлюбленной Кристи!

Слава отшатнулся.

— Но ты же мертвая!..

Ее хохот диким пронзительным ветром взлетел к крышам соседних домов.

— Я живая мертвая! Я — носферату. И с тебя я начала свою охоту!.. Но… — Лиза вдруг прикрыла глаза и прижалась к мальчику всем телом, опять показавшись ему юной беззащитной школьницей, и прошептала: — Ты мне нравишься…

Холодные губы коснулись его губ. Славу овеяло запахом рыхлой сырой земли — так волнующе пахнут весенние пашни, а потом голова его закружилась, и Вячеслав потерял сознание.

Глава III

Утро…

Слава едва не проспал: его разбудил отчаянный звон негодующего будильника. Подросток долго и тупо смотрел на невинно голосящие часы, пытаясь понять, что же тут не так.

И, вздрогнув, внезапно вспомнил.

И резко схватился за шею.

Пальцы болезненно скользнули по бугоркам затянувшихся кровяными корочками ранок…

Но часы же стояли!

Слава отчетливо помнил это, свой ужас…

Сон… Просто сон…

Звенит же этот чертовый будильник!

А ранки…мало ли, чем поцарапался…

«Пить меньше надо на ночь!» — хмуро подумал Вячеслав, вытаскивая себя из постели и шлепая босыми ногами в ванную. В розовом свете зари, захлестнувшем дом, все ночные кошмары объяснялись весьма и весьма прозаически.

Славик поморщился, глянув на себя, любимого, в зеркало: видок! Глаза ввалились, на лбу испарина, шатает, бледность в легкую зелень…красота!

И волосы дыбом!

И ранки. Две ранки…ну конечно, эта дура Кристи вчера уколола его своими шпильками, когда целовались…а по пьяни он и не заметил… У нее же были такие шикарные новомодные шпильки, английские. Она их так ласково называла «рожками»…

Английские булавки, блин!.. Вот что это такое…

Бриться пришлось осторожно, и все же, несмотря на все предосторожности, мальчик содрал корочку на ранке. Немедленно потекла кровь, по шее расползлась багровая опухоль.

Чертыхаясь и проклиная несчастную Кристи на чем свет стоит, наш герой полез в аптечку.

Потому что спиртного не осталось.

Пришлось лить йод…и через несколько секунд Слава с воплями прыгал по ванной, а по шее коричневыми ручьями лилась эта проклятущая жгучая жидкость, грозя вот-вот закапать рубашку.

Ругаясь и сопя, Вячеслав замотал шею косынкой, пытаясь хоть как-то исправить получившуюся картинку. И, хмуро глянув на свое сооружение, отправился на кухню, где без аппетита съел вареное яйцо, запивая его кофе.

И заодно — просмотрев свежую утреннюю газету, просунутую почтальоном под дверь.

И застыл.

В районе Грин-Сквер сегодня утром было обнаружено тело девушки шестнадцати лет. Невероятная жестокость заставляет предполагать, что перед нами вновь жертва чудовищного маньяка. На сей раз, однако, полиция обнаружила одну странность: убийце зачем-то потребовались туфли и колготки несчастной. Возможно, этот факт, наконец, позволит напасть на след сумасшедшего…

Грин-Сквер! Это же в пяти минутах ходьбы от них!

У Славы по спине пополз холодок.

Заставив себя стряхнуть оцепенение, Слава выбежал из дома.

В дверях школы его встретили Стив и Хэнк.

— Что это с тобой? — тут же встревожился Хэнк. — Ты заболел?..

— Он просто не выспался! — хмыкнул Стив.

— Да, — с улыбкой подтвердил Слава. — Не выспался. Кошмары мучили…да еще бритвой поранился.

— Ты с косыночкой на шее…полный отпад! — закатывался смехом Стив.

— Да черт, очень порез заметен! Еще, как дурак, и йоду перелил…

— Смотрите! — язвительно начал Хэнк. — Кто это там идет?..

И замер на полуслове.

Горделиво приподняв голову, с царственной осанкой, мимо шла Нетопырь.

И как она изменилась!..

Кожа — золотистый перламутр; скольжение света, поток солнечных бликов — пряди вокруг светлого лица…

От нее словно исходило свечение!

От лучистых глаз, от стройной фигуры, от точеных ножек…

Уродливых ботиков и плотных колготок как не бывало!

Изящные ноги ласкал тончайший эластик, и цокали негромко каблучки белых миниатюрных туфелек…

А через плечо была перекинута элегантная лакированная сумочка.

Вслед девушке оборачивались и восхищенно свистели школьники.

Троица ошарашено смотрела, раскрыв рты, как она проходит мимо — и только потом вспомнила о необходимости дышать.

— Эй, Нетопырь! — крикнул ей вслед Хэнк.

Она обернулась.

Улыбка.

Ожидающий взгляд.

Хэнк смешался.

— Иди к нам… — вытолкнул он.

Вопреки ожиданиям, девушка подошла.

— Вот…ты сегодня какая… — весь пунцовый, промямлил Хэнк. — Элли…

— Что ты делаешь вечером? — бойко вмешался Стив, оттеснив приятеля. — Мы могли бы сходить в кино…или в кафе! Ты любишь мороженое?

Девушка усмехнулась уголками губ:

— Нет.

— Ну, не ври, Элли! — фыркнул Стив. — Не ври. Ты и так нас всех здорово обманула. Это нехорошо!.. Заставила поверить, что ты глупая уродина, а сегодня приходишь и говоришь: «Вы дураки, ребята! Так вам и надо. Я не пойду с вами в кафе». Кстати, у меня сегодня есть деньги. Я заплачу за тебя в обед…если ты не против.

— Разбежался! — возмутился Хэнк. — Кто вчера заявлял, что ни за что не дал бы ей денег?.. И вообще, издевался над ней, как последний гад, а сейчас служишь, как болонка! А я не издевался…правда ведь, Элли, да? Может, ты пойдешь в кафе со мной?..

Но девушка только улыбалась, выслушивая их перепалку, а глаза ее сияли, устремленные на Вячеслава. Он неотрывно глядел на эти слепящие звезды, упираясь в глубокие колодцы зрачков, полные холодной тьмой…

— Я охотно пообедаю со Славой, — вдруг сказала она.

— Эх! — вздохнул Хэнк. — Как всегда, счастливчик! — и толкнул друга в бок: — Королева выбирает тебя, рыцарь! На колени!..

Вячеслав молчал.

— Ты сегодня лучше выглядишь…

— Прихожу в себя, — девушка пожала плечами. Какой…памятный жест. Во сне…дважды.

— Ты мне сегодня снилась.

— Вот как?

— Да. Сейчас я вспоминаю отчетливей. — Слава нахмурился, пристально вглядываясь в нее. Не утонуть в этих колодцах, лишь бы не утонуть… — Мне казалось, я проснулся, и в комнату влетел нетопырь. И превратился в тебя.

— Нетопырь? — уточнила девушка.

— Нетопырь.

Вежливо вскинутые брови: «Ну, надо же!»

— И что же потом?

— А потом…ты сказала, что… Короче, ты во сне была вампиром и пила мою кровь! Смешно?

Слава улыбался, но ледяная дрожь била все его тело: слишком уж жесток и беспощадно насмешлив был взгляд Нетопыря.

— А на шее у тебя что?! — вдруг резко спросила она. Слава отшатнулся.

— Бритвой…поранился… — еле выдохнул он, чувствуя, как сердце медленно скользит куда-то в район желудка — и дальше, по направлению к пяткам. Кажется, он невольно попятился.

— А!.. — вдруг безразлично ответила девушка. — Надо быть осторожнее, Славик. А то с косынкой ты выглядишь немного странно! — она рассмеялась. Ее смех…он пушистым мягким облаком золотых одуванчиков накрыл весь коридор — теплый и бьющий в голову…

Славе почему-то пришла странная мысль: у мамы всегда была аллергия на одуванчики…

— Ну, пора в класс, мальчики! — отсмеявшись, заключила новенькая. — А ты, Слава, не шарахайся от меня, как от вампира, хорошо? Разве я страшная?.. — она очаровательно улыбнулась, беря его под руку. — Ты боишься меня?..

О боже, те же слова! Но какое одурманивающее прикосновение…

И, как и ночью, Слава, удивляясь себе, мог только шептать:

— Ты прекрасна! Прекрасна…

Она снова засмеялась.

— И тебе не будет стыдно сидеть со мной за одной партой?

— Прости меня…

— Тогда проводи меня в класс!

Ребята опешили, увидев, как в классную комнату небрежно вошла преобразившаяся Нетопырь под руку с самим Славой!

Слава сиял от счастья.

От комментариев все благоразумно воздержались, однако Кристи не намеревалась так просто уступать какой-то Летучей Мыши своего бой-френда, и весь первый урок только и делала, что строила ему глазки. Труды ее возымели действие, и на перемене секс-символ школы подошел к ней. Порядок таким образом был восстановлен, и новенькая вновь отодвинута на задний план…но Кристи, увидев, насколько та хороша — когда захочет — не на шутку встревожилась. Надо бы вплотную заняться этой тварью. Подумать только! То ходит, как нищенка с городской свалки, а то заявляется…как топ-модель, и первое, что делает — уводит чужих парней!

Дрянь.

Ну, она ей покажет, дай срок!

И полюбуйтесь на нее! Еще через урок кретинка снова потащилась к ее Славе. К парню Кристи, первой красавицы класса! Да что у нее вместо мозгов в голове?..

Кристи ловко оттерла новенькую плечом, прошипев: «Если надела туфли, не воображай, будто стала принцессой, Летучая Мышь!» И, притиснув в уголочке, тихо, сквозь зубы, добавила: «А не поймешь, будет стрелка. Ясно? Мало не покажется! Знаешь, что значит — „устроить темную“?..»

Нетопырь задумчиво посмотрела на нее, чуть принахмурилась, потом кивнула:

— Так и быть, объясню. После этого урока, — загадочно ответила она и молча смотрела, как Кристи уходит со Славой по коридору…

Следующая перемена была обеденной.

После столовой Слава направился в туалет и, закончив с насущной надобностью, решил, пользуясь тем, что рядом никого нет, размотать косынку, посмотреть на ранки… Мельком глянув, школьник вновь, печально вздохнув, замотал импровизированный шарф.

Отражение в зеркале тоже печально вздохнуло в ответ — на фоне белых дверок пустого туалета.

— Когда же они заживут?..

— Не так скоро, как тебе хотелось бы! — раздался сзади холодный насмешливый голос, и на плечо юноши легла чья-то невидимая рука.

От неожиданности Слава вскрикнул — и обернулся.

Нетопырь.

Она стояла, гневно вскинув голову, и взгляд ее ставших такими острыми глаз почти ощутимо щекотал кожу.

В зеркале не было ее отражения!!!

Пальцы ее руки все сильнее сжимали его плечо — без видимых усилий, быть может, даже непроизвольно. Наконец это невозможно стало терпеть. На рубашке выступила кровь.

— Отпусти, Нетопырь, ты с ума сошла!.. — взвыл Вячеслав. — Мне же больно-о-о-о-о-о-о-о!!!!..

— Мне тоже было больно.

— Ты обнаглела вконец, идиотка!!! — орал Слава. — Отпусти!.. Утренний разговор ничего не означает, это — элементарная вежливость, как ты не понимаешь?.. Я говорю так со всеми девочками…это не повод бегать за мной в мужской туалет…до чего же ты бесстыжая… ПЛЕЧО СЛОМАЕШЬ, ЭЛЛИ!!!!!!!!!!

Она внезапно разжала пальцы и оттолкнула его. Мальчика отбросило к дальней стене — и вновь его плечи ощутили неумолимую хватку нежити.

Губы Элли подрагивали от бешенства, глаза полыхали гневом… Горели.

Каким-то сухим, змеиным свистом она прошипела:

— Ты, видно, недоумок! Теперь ты принадлежишь мне!.. Я поставила свою печать на твоем горле, и могу либо убить, либо оставить тебе жизнь. Неужели ты и впрямь, мальчик, полагал, что видел сон?.. Какое опасное заблуждение! Я ПРИХОДИЛА К ТЕБЕ! Я, Елизавета, баронесса Попрушнек, и ты разгневал меня!..

— Помогите… — пискнул Слава.

Она торжествующе улыбнулась.

— Сюда никто не войдет! Сними косынку, ну!..

Он медлил.

— Сними косынку с шеи, это приказ!.. Или мне самой стащить ее?! Но тогда…

— Я сниму, Лиза, сниму… — юноша торопливо, непослушными пальцами, начал разматывать ткань на горле. И испуганно улыбался, презирая себя за это: — Ведь обеденная перемена, да?..

Взгляд баронессы смягчился. Она вновь заговорила мягко, успокаивающе, неуловимо музыкально:

— Да. Да, мой рыцарь… Всегда веди себя так, и все будет хорошо… Я дам тебе вечность… И не ругай себя за трусость. Ни один смертный не может противостоять укусившему его вампиру. Воле Хозяина. Или Хозяйки… — она улыбнулась. У Славы перехватило дыхание от вида вновь появившихся клыков…

Звездные глаза баронессы приблизились. Бездны зрачков полны могильной тьмой… Серые лучи, переливаясь, звенели: каждый чистейший луч — чья-то жизнь… Они кружили, качались, сталкивались — и звенели…

И вновь лилась музыка…

Менуэт.

И Слава поплыл в его волнах, как потерявшаяся в тумане лодка. Сознание покинуло мальчика.

Нетопырь отпустила свою жертву, невозмутимо глядя, как тело неуклюже сползает по стене на пол. А потом исчезла.

За дверью послышались голоса, смех, и в туалет вбежали младшие школьники.

И застыли, увидев распростертого на полу старшеклассника.

Наконец самый старший пришел в себя:

— Надо позвать врача! Скорее!..

Через пять минут пострадавшего уже уносили санитары, а врач объяснял встревоженным Стиву и Хэнку:

— Причина обморока — анемия. Период обострения. Сейчас вашему другу делают переливание крови, ему необходим полный покой и хорошее питание…но я не могу понять, как в его возрасте, при здоровом образе жизни и отличном телосложении…

— Значит, Слава не будет ходить в школу? — расстроено спросил Хэнк.

— Да, полмесяца ему надо отдохнуть…

На уроке, помимо Вячеслава, отсутствовал еще один человек: Кристи. И такое поведение вызвало недовольную гримасу молодого математика. Хотя сам преподаватель был немногим старше своих учеников: он сам еще учился, заканчивая шестой курс университета — но был строг и требовал дисциплины. Как большинство математиков, он умел добиваться выполнения своих требований…

— Так, где наш пострадавший, я знаю. А вот где мисс Кристи? Что ж, придется назначить ей дополнительные занятия после уроков: за прогул. И у нас новенькая? — молодой человек склонился над журналом. — Элизабэт Попрушкайне. Да? Прошу встать, когда к вам обращается учитель, мисс.

Из-за парты поднялась хрупкая невысокая девушка, одетая строго, хотя и не модно. Она плавным и одновременно нетерпеливым движением головы откинула назад сияющие волосы — и солнце заструилось и заиграло на их воздушных струнах… Музыка и свет — что рождалось первым рядом с нею?..

Математик уже давно заметил ее, но, когда она встала, когда взглянула, голова немилосердно закружилась, словно с большой высоты он заглянул в бездну — опасную и притягательную.

— Э-э… Мисс Попрушкайне, — взяв себя в руки и приведя мысли в порядок, прокашлялся студент. — В какой школе вы обучались ранее?

Девушка насмешливо глянула из-под приспущенных ресниц, но этот укол холодного взора был столь мимолетен, что юноша не смог убедить себя, что ему не почудилось.

— А разве в моих документах не сказано?.. — вежливо, но с недоумением полюбопытствовала юная леди, совсем как аристократка, снисходящая к простолюдину, понимая обязанности бедняги.

Удивленный невинный взгляд. Прямо в глаза.

Любого другого учитель строго бы осудил за такие слова, но сейчас лишь промямлил:

— Конечно сказано, но…

— Ну, вот и посмотрите там, если это и вправду так важно, — никакой грубости, просто утомление! — Я могу сесть, сэр?..

Преподаватель с достоинством прокашлялся:

— И каковы же были ваши успехи по математике?

— Сожалею, — очаровательно улыбнулась Элли, смущенно пожав плечами. — Никогда особо не интересовалась этим предметом. Математика казалась мне несколько…однолинейной и сухой. Я не понимаю ее, а она… — тут школьница лукаво улыбнулась, — не признает меня. Я смею относить себя к гуманитариям, хотя хорошо знаю и естественные науки. Особенно анатомию, — девушка вновь непонятно усмехнулась и прищурила глаза, будто к чему-то прислушивалась. Как сытая довольная кошечка.

— Вы не знаете математику и понимаете естественные науки? Физику, например?

— Да. Разве я сказала, что не знаю математики?.. О, мои извинения, сэр! Я заметила, что не понимаю ее, а знать и понимать разные вещи… Хотя математики почему-то все время их путают!

— Прошу к доске.

Элли вышла вперед, пожав плечами, и взяла кусочек мела. Учитель продиктовал задание, и ученица недоуменно посмотрела на молодого человека, приподняв изысканно-ровные брови.

— Вы не знаете?..

— Ответ: (-2log_32x)+lg4y.

Весь класс невольно ахнул. Так, с ходу…

— Почему же вы не написали решения? — изумился учитель.

— Слишком долго, — пожала она плечами. — Но, если вы настаиваете на решениях и доказательствах…

Элли взяла мел и принялась что-то писать. Все озадаченно притихли. Девушка между тем выводила:

«Ни куб на два куба, ни квадрато-квадрат, и вообще никакая степень, большая двух, не может быть разложена на сумму двух таких же. Я нашел этому удивительное доказательство, но здесь нет места, чтобы привести его.

П.Ферма».

Она обернулась.

— Если не ошибаюсь, это — формулировка Великой Теоремы Ферма, которую вот уже триста лет никто доказать не может.

— Известны доказательства частных случаев… — начал было учитель.

— Так вот, — прервала Элли, — у меня есть место, которым не располагал великий ученый. Смотрите и слушайте — доказываю один раз, и больше повторять не буду!..

Она начала писать, сосредоточенно и аккуратно выводя мелом буквы и цифры, заполняя одну за другой секции школьной доски. Доказательство заняло две из трех — и оказалось коротким, оригинальным и невероятным!.. Такое только и могло быть!

Класс внимательно, совершенно ничего не понимая, следил за развитием событий: один вид преподавателя был красноречивей всех объяснений.

А школьница до них и не снисходила.

— Проверьте, — обернулась она к учителю.

Тот, не дыша, созерцал запись…

— Правильно?.. — спокойно осведомилась мисс Попрушкайне.

— Вы…

Девушка вздохнула, взяла тряпку и…

— Нет!..

Но доказательство Великой Теоремы было небрежно стерто — и вместо стройных и четких цифр теперь на доске ликовали волны мелового хаоса.

— Элли! Элли… Идемте! Немедленно к директору…нет! В университет, на кафедру!.. Там вы повторите ваше доказательство…Элли, считайте, вы — богаты и знамениты! Элли!..

Девушка даже отшатнулась, и глаза ее испуганно расширились.

— Нет… — замотала она головой. — Простите… Об этом не может быть и речи!.. Я не могу!.. Я не хотела…

— Только не вздумайте извиняться, мисс! Такие открытия не прощают!.. — рассмеялся студент. — Идемте сейчас же, идемте!..

— Ни за что!.. И не подумаю!.. — Элли упиралась и походила на раскапризничавшегося ребенка.

Который уперся всерьез и надолго.

Математик всплеснул руками.

— Нет, я ничего не понимаю, мисс Попрушкайне! Откуда это упрямство?.. Чего вы испугались?..

— Я дарю доказательство вам! И оставьте меня в покое!.. — огрызнулась девушка, пытаясь вернуться на место. Учитель остановил беглянку. Он хмурился.

— За кого вы меня принимаете, юная леди?.. — возмутился он. — Присваивать чужие открытия…как вы можете?!. Все, довольно детской болтовни! Идемте!

Верхняя губка девушки приподнялась совершенно по-волчьи — и глухое рычание завибрировало в горле. Глаза замерцали.

— Я, — раздельно и тихо произнесла она, — совершила ошибку, за которую, если о ней узнают, мне придется расплатиться. Мы не должны делиться нашими знаниями с людьми: ищите сами свой путь, путь света, и не обращайтесь к тропам тьмы за помощью, пусть порой это так доступно и соблазнительно… И мы тоже…ничего…никогда…не должны открывать свету…ни крупицу, ни каплю темной мудрости… Нам никогда не было с вами по пути!..

— Но, Элизабэт… — озадаченно пробормотал студент. — О чем ты?.. Кто это «вы»?.. Разве ты не человек?.. Откуда такая агрессия, такой страх?.. У молоденькой красивой девушки! Тебя должна наполнять любовь!

Элли вздохнула, и чуть дрогнули в усмешке уголочки ровных губ.

И очень тихо заговорила:

— Майк, — обратилась она к молодому человеку по имени, хотя он его и не называл ей. — В вашем возрасте… Вы же должны знать, друг мой, что любовь ничего не должна. Я же не могу заставить ее придти в мое сердце, уйти оттуда… Разве вы это можете?.. Или другие люди?.. Кто управляет ею, Майк?.. Если вы не в силах приказать ей, вы, чей бог сказал Я есть Любовь, то как можем приказывать ей мы?.. Приказывать — не можем, хотя чувствовать — да… — девушка вдруг покраснела. — Она владеет нами, а не мы ею!.. По-другому, и все же… Вы считаете, что светлые чувства доступны только вам. Возможно. Но в любви много тьмы…и любовь человеческая и любовь наша — не суть одно… Не взывайте к моему сердцу, Майк! Страсть подобных мне…жестока для детей света.

— Элли, ты как-то все запутала… — нахмурился Майк. — Ты что…

— Шизофреничка?!. — крикнул кто-то из класса, и все захохотали.

Не снизойдя хотя бы до презрительного движения бровью, Нетопырь вдруг предложила:

— Майк, давайте обсудим все вопросы сегодня вечером, в каком-нибудь сквере. Но при условии: никаких математических доказательств и уговоров!

— Хорошо, но долг перед человечеством…

— Мне нет дела до человечества!

— О’кей.

— Вы угостите меня ужином, мы погуляем… Где и во сколько?

— В шесть подойдет?

— Нет… — она в очаровательном замешательстве прикусила нижнюю губку. — Я, пожалуй, не смогу. — И чему-то лукаво улыбнулась.

Шаловливый бесенок!

— В пять?

— В восемь, полдевятого.

— Уже стемнеет, мисс!

— Ну, как хотите… — безразлично пожала она плечами.

— Хорошо! Где?..

— В школьном сквере.

И тут загремел звонок, разрывая чарующую паутинку диалога. Учитель поспешил выйти в коридор, а девушка вернулась на свое место, задумчиво опустив голову.

Ее обступили одноклассники.

— Здорово ты его, Нетопырь! — наперебой восхищались они. — Нашего сухаря!.. Так ему и надо!

— Ты заметила, как он на тебя смотрел?..

— Ха! Да он от нее глаз не мог отвести!

— А вы видели, какая у него была физиономия, когда Элли встала? Даже вспотел!

— Задание дать забыл!

— Еще бы! Слушай, а откуда ты знаешь доказательство?

— А как ты ему лапшу на уши вешала!.. Супер!..

— Да… У тебя, оказывается, хватка, Элли! Стоило тебе в себя придти… Многих уже на колени ставила?..

Элли вскинула голову и обвела всех ребят холодным взглядом, под которым сразу увяли все улыбки и застыл смех. Погасли шуточки.

— Больше, чем вы все вместе взятые, — бросила она и вышла из класса.

Через несколько минут она вбежала обратно, льдисто-белая, волосы — солнечной тишиной по плечам.

И вскрикнула:

— Ребята, скорее!.. Кристи! Кристи!..

Все кинулись за ней, прямо в женский туалет.

Там, в луже крови, на полу валялась Кристи — беспомощно, как скомканная тряпка.

Девочка была еще жива: грудь судорожно вздрагивала, ловя воздух, по коже растеклась синева, волосы вымокли в крови и, слипшись тяжелыми колтунами, не позволяли обессиленной школьнице поднять голову.

Платье, новое модное платье оказалось растерзано, лифчик разодран, соски грудей откушены, и из ран фонтанчиками выплескивалась кровь…

Медленно, словно зачарованные, одноклассники подошли ближе. То, что они поначалу приняли за запекшуюся коросту на щеках, на самом деле было обнаженным мясом: щеки Кристи были точно, профессионально, срезаны каким-то острым, небывало тонким предметом — настолько чисто провели операцию, не повредив ни единого лицевого мускула!

Ряд оголенных, окровавленных зубов в челюстях, открытые сосуды и сухожилия… Связки, крепящие нижнюю челюсть…

Кто-то отвернулся.

Кристи умирала… На шее алел узкий и очень глубокий надрез, явно сделанный тем же орудием — и оттуда уже медленно выплескивалась оставшаяся кровь, гонимая молодым сердцем.

На гортани тоже позаботились сделать надрез, порвав голосовые связки — и Кристи не могла позвать на помощь…

— Какой ужас… — прошептал один из мальчиков. Кто-то из девочек, не сдержавшись, начал истошно, истерически вопить:

— Что вы стоите, болваны, вызовите врача, скорее!!!

Но никто не трогался с места.

Элли вышла вперед. Участливый взгляд.

Умирающая испуганно подняла на нее угасающие глаза — и из последних сил забилась, пытаясь отползти подальше. Губы ее беззвучно шевелились: «Нет! Нет!.. Лиза!.. Лиза!!. Не надо!..»

— Что с тобой?.. — встревожено и ласково спросила Элли. — Я хочу помочь. Принесите бинты, или…хоть что-нибудь!

— Не оставляйте меня! — вдруг умоляюще прохрипела Кристи. — С ней…

По телу бедняжки пробежала дрожь агонии — и девочка затихла.

— Она умерла! — испуганно вскрикнула Элизабэт. — Какой кошмар…

— Ее убили!

— Наверняка маньяк!..

— Ужасная смерть… Чем ее так?..

— Соски просто откушены! Зубами!.. А вот надрезы… Похоже на скальпель… Врача позовите! И полицию!.. — командовали мальчишки.

Лиза вышла в коридор. Никто не видел ее — и баронесса позволила себе улыбку. Удовлетворенную и насмешливую. Улыбку сытой кошки.

Сытой хищной кошки.

«О, я проучила эту юную нахалку, — с триумфом в глазах размышляла вампирка. — Тоже мне, „хищница“! Что осталось от ее красоты?.. А моя — вечна… Поделом этой наглой выскочке! Даже ее кровь не стоит того, чтобы пить ее. Нет-нет… Это — месть…»

Вампирка задумчиво рассматривала свои белые острые ногти, такие крепкие, что оставляли след в камне, и такие тонкие, что ловко справлялись с самыми сложными, тончайшими операциями… Они были лучше любого скальпеля!

Глава IV

Майк ждал. В фиолетовой южной ночи зажигались зеленые огни фонарей, и вокруг них сторожко дремала тишина. Из-за ворот парка едва слышно доносилось легкое шуршание проносившихся по дороге автомобилей, смех и голоса прохожих, но аллеи школьного сквера становились все безлюднее.

Майку самому не нравилось место. Не нравилось время. И совершенно не нравилась ситуация. Вся школа наверняка уже хихикает: можно представить, что за глупые слухи незамедлительно поползли по классам — величайшее изобретение человечества, сарафанное радио! И в какой нелепой роли его представляют юные нимфетки, едва оставившие кукол и вскочившие на каблуки.

Да и поделом! В самом деле, повел себя, как идиот…но, боже, разве доказательство теоремы не стоит легкого уязвления гордости?..

Лишь бы эта талантливая пигалица пришла! А там он найдет способ ее уговорить! Пусть даже придется сыграть нечестно и польстить ее женскому самолюбию…

Обидно вот только, если сейчас она где-то поблизости хихикает со своим дружком, наслаждаясь видом «дурака математика, примчавшегося на свидание»… Но нет! Элли не производила впечатления самодовольной пустышки. Подобных тупых проделок можно было бы ожидать скорее от бедняжки Кристи…упокой, господь, ее душу.

Майк поежился.

Да, не то время и не то место: безлюдный темный сквер.

«Жду еще пять минут — и довольно!»

И тут в аллее послышались легкие шаги.

Шелест…

Листьев? Снов?..

Одежды…

Аромат… Скользящий аромат. Вечер? Мечта?.. Сумерки?..

Теплые ноты времени, вплетенные в прохладные вздохи вечности…

Студент обернулся.

Она быстро шла, убранные в высокую прическу волосы засеребрились на миг в зеленом свете фонаря. Свет облил ее светлую свободную рубашку, джинсы…

Что-то настораживающее, неправильное почудилось математику в грациозно скользящей к нему в темноте фигуре.

И он понял, что.

Одежда не соответствовала возрасту! Перед ним была молодая женщина, достигшая рубежа 30 лет, в расцвете красоты и сил, а вовсе не девчонка-тинейджер. Правильные, законченные черты лица и умный, доброжелательный взгляд серых глаз.

Элли…

— Здравствуйте, Майк, — просто протянула она ему руку. — Я опоздала, извините.

Майк ошеломленно принял ее ладонь, краем сознания отметив, насколько та холодна и тверда.

— Добрый вечер. Но… — он неловко замолчал. В самом деле, что сказать? «Я не ожидал, что вы старше» или тому подобная чушь?..

Она рассмеялась, будто поняла его затруднения.

— Мне нетрудно выглядеть, насколько я захочу…правда, не младше 14 лет. Это — мой предел!.. — девушка сокрушенно и доверительно пожала плечами. Эта доброжелательная шутливость и располагала, и настораживала… В стоявшем перед Майком создании было что-то противоестественное.

И поэтому такая обычная, девчоночья мягкость, очаровательная в любой школьнице, здесь казалась фальшивой. Но, может, только казалась?..

Но что она говорит?

— Сейчас я честна с вами, мистер Ллоуд, я выгляжу на 27 лет…именно столько мне тогда и было! Да, я старше вас!.. — так небрежно засунуть руки в карманы брюк…ничего особенного, и все же у этой женщины столь простой жест казался чуть ли не символичным.

Но что же символизировал?

«Безопасность!» — это слово галькой влетело в его мысли, словно кто-то кинул его туда легко и уверенно.

— Тогда я не понимаю, что вы делаете в школе, мисс Попрушкайне, — скованно вытолкнул из себя шестикурсник, чувствуя, что позволяет вовлечь себя в какой-то по меньшей мере странный разговор. Лишний. В любом случае лишний.

Словно тоже внезапно утратив интерес к теме, она безразлично смотрела в сторону.

— А мне вообще нет дела до того, где работать или учиться, — рассеянно ответила она. — Как и всем нам. Вы ведь хотели о нас поговорить! — загадочная и непостижимая, она вновь обратила на молодого человека взгляд своих серых сияющих глаз, и он изумился их странному выражению: надежда? Боль?.. Насмешка?.. Нетерпеливая настойчивость? Мольба?..

Кто же ты, Элли?..

— Зачем?.. — вместо этого спросил юноша.

Собеседница нервно передернула плечами. Будто от озноба.

— Вы знаете, что сталось с Кристи? — ответила Элли вопросом на вопрос.

Майк вздохнул.

— Да, конечно. Это ужасно… Я не могу понять, кому настолько могла не угодить бедная девочка…как можно вообще совершить такое…

— Бесчеловечно? — внезапно резко уточнила Элли, круто развернувшись и уставившись на Майка. Зрачки ее пульсировали.

— Да, бесчеловечно… — немного растерянно кивнул Майк. — Нельзя совершить такое и остаться человеком…

— Нельзя быть человеком, чтобы совершить такое… — вздохнула девушка.

— Вы правы, мисс. Говорят, что снова дело рук маньяка… Это ведь вы нашли ее?.. Ужасно! Наверное, такой шок…

Девушка тихо, мелодично рассмеялась — серебряный шелк, окутавший ночь…

— Вы не поняли, Майк! — просто заметила прекрасная леди. — Это я убила ее.

Майк опешил, лихорадочно шарил глазами по ее лицу. Улыбка…светлая, как капля росы под луной. Такая же холодная…

Почему, почему он верит ей, почему?..

Только сейчас он осознал, что именно в ней казалось противоестественным: какая-то внутренняя… сумеречность.

Именно. Не сумерки. Сумерки — это переход от света к темноте, от темноты к свету… Но сумеречность…

Как там в книге Бытия?.. «И отделил бог свет от тьмы»?.. В Элли, в ее глазах, чистых и холодных, мерцал тот первозданный, завораживающий хаос, когда свет и мрак существовали нераздельно, хаос, бывший до начала мира… Ни раскаяния, ни страданий — но и ни тени порочности! Казалось, душу стоявшей перед ним женщины не растлевало убийство…даже такое.

Лимб, грань миров… Порог. На какой черте надо обитать, чтобы дух пропитался той, оставшейся за гранью времени, сумеречностью?..

— Элли…нет, я не верю… В смысле, как вы можете?.. Зачем вы мне это говорите?.. — лепетал Майк совершенно лишние, ненужные слова. — Вы сами сказали, что убийство бесчеловечно, и берете на себя…

— Майк, — трепещущий взмах крыла-ладони, прохлада самой ночи — на губах. Изумление. — Я что-то сделала не так?.. Уверяю вас, мне можно.

— Убивать?..

— А чем это хуже дыхания и сна?.. Чем хуже тигр, раздирающий добычу, антилопы, вытаптывающей траву пастбищ?..

— Но вы же…

— Человек?.. — вскинула брови Элли. И со смехом всплеснула руками: — Майк, о чем и речь! Я — не человек…

— Элли! Есть добро и есть зло. Мы живем в мире, где…

— Добро и зло?.. — усмехнулась девушка. — А что это такое?.. Вы можете мне объяснить, сударь?.. Они так относительны… Так от многого зависят… Я не знаю их…

Майк открыл было рот, собирая аргументы, но Элли прервала поток его речи, не дав ему даже начаться:

— Да, откройте мне тайну Добра и Зла, в этом школьном сквере, как некогда змий открыл ее Еве в саду Эдема… — глаза ее сияли. — Начинайте! Повторите мне речь змия, и, возможно, я вспомню, что значит — быть человеком…

Майк замолчал, медленно выдохнув.

— Древо Познания… — задумчиво произнесла Элли, рассматривая песок аллеи под ногами. — Дети человеческие…прекрасные и мудрые, как боги. Смертные…как животные. И мы… Мы, бессмертные, как боги, и невинные, как животные! Древо Жизни…оно наше.

— Элли, я не верю, что вы не понимаете сути добра и зла! И потом, о ком идет речь? Кто — вы?..

Непонимание. Удивление. Недоуменный изгиб бровей — мост над вечностью…

— Да конечно, вампиры, Майк…

Голова немилосердно закружилась. Студент на секунду зажмурил глаза. Неправильность, во всем этом какая-то неправильность… Все так складно — и все так лживо! Хуже всего, что она…она… Сама в это верит?..

Или?..

— Не морочьте себе голову, мисс, — со злостью прошептал юноша сквозь зубы.

— Морочу? Я?.. В чем же?..

В следующий миг лицо ее, сияющее, как заполненная светом жемчужина, оказалось так близко, что молодой человек почувствовал исходящий от него холод: словно потянуло ветерком с пруда. Губы приоткрылись, обнажив ровный, голубоватый ряд зубов…клыки вытягивались буквально на глазах, превращаясь в длинные и узкие иглы.

И уже в следующую секунду Майк ощутил их остроту на собственной шее.

Юноша вскрикнул глухо и коротко: стиснувшая горло холодная рука без усилий сдержала слабый возглас, загнав обратно, в пульсирующую гортань — а уши его наполнились ревом крови, подобным грохоту горной реки: она стремительно уносила его жизнь, вливая в холодное твердое тело этой прекрасной нежити…

Но он не умер. Вампирка быстро отстранилась, настороженно и, пожалуй, чуть испуганно вглядываясь в лицо собеседника.

— Майк?.. Мои извинения, Майк! Вы…требовали доказательств, и требовали их грубо…

Студент тяжело дышал, грудь его судорожно вздымалась, в глазах застыл ужас.

— Я…не то имел в виду, — сухо закашлявшись, вытолкнул он. — Что ж, можно считать, ваш ужин, которым я должен был вас угостить, мисс, состоялся?..

Элли покачала головой. Улыбка ее была полна изумления.

И…уважения?..

— Вы странный человек, мистер Ллоуд. Я не понимаю вас. Если вы мне верите, то зачем сказали, будто я морочу вас?..

— Элли…не говорите чепухи! — он уже не сдерживался. — Как вы можете не понимать, что такое добро и зло, если сами служите тьме?.. Дьяволу? По вашим же словам выходит, что вы благословеннее перед богом, чем люди, которых изгнали из рая за познание добра и зла!.. В таком случае, дьявольские создания скорее мы!..

— О! — девушка распахнула глаза. — Но ведь такая дискуссия имеет смысл, если считать всю метафору правдой… Какая разница, за что быть изгнанными из рая?.. За плоды Познания или плоды Бессмертия?.. Я же не говорю, что мы слуги света!.. Да и как мы можем? Как мы можем хотеть?..

— Да уж! — он нервно усмехнулся, потрогав шею. — Элли…

— Мое настоящее имя Лиза.

— Хорошо, Лиза. Я хотел бы задать вам один вопрос…

— Я слушаю вас, Майк.

— Сами понимаете, меня он волнует. Я…переживу эту ночь?..

Баронесса опустила голову. Выбившаяся из прически прядь пушистым бликом света серебрилась на плече.

— Вы мне очень нравитесь, милый мой мальчик… — тихо произнесла наконец древняя аристократка. — А потому отвечу прямо на прямой вопрос: нет.

— Вы…обещали мне безопасность.

— Вы в безопасности. И будете по — прежнему, если согласитесь на мое предложение. Я не думала, что сделаю его, но вы счастливчик! Вы мне понравились…

У студента перехватило дыхание:

— Кажется, я угадываю то, что вы мне предложите.

— И ваш ответ?

— Нет.

Ее брови медленно поползли вверх.

— А почему?.. Бессмертие, Майк! Бессмертие и могущество!..

— Скажу прямо: я дорожу своей душой.

— Вы ее и не потеряете! — невольно рассмеялась девушка. — Она всегда будет с вами…

— Вот именно. Между тем на этой Земле рождаются, чтобы умереть. Это закон природы, поймите, Лиза! Вечная жизнь…не будем касаться того, что вечная жизнь через вечное убийство сама по себе неприемлема…такая жизнь ужасна. Она превращает наш дух в пленника нашего тела. А тело требует новых и новых жертв, оно словно превращается в кубок, лишенный дна, и в него потоком, как в бочку Данаид, льется кровь. Как можно хотеть такого существования?.. Такого рабства!

— Теорема, Майк! Помните? — лукаво улыбнулась вампир. — Сколько еще знаний и секретов вы узнаете?..

— Лиза! Там, за Порогом, не существует вопросов. Там — страна ответов. Там — истинное знание. И свобода. Там дверь к иным жизням, к иным мирам, к иным горизонтам, какие вам и не снились. А вы…вы привязаны к этому миру, его рабы. Неизменные, но вынужденные меняться. Бессмертные, но вынужденные бежать за миром смертных…всегда, всегда догоняя и никогда не опережая! Всегда за гранью, везде чужие… Пленники Порога. Мне жаль вас.

— Пф!.. — презрительно передернула плечиками девушка. — Вы меня разочаровываете! Сколько пафоса, сколько патетики…а на самом деле вы всего лишь ханжа! Не думала, что услышу подобный бред от человека ХХ века… И все же…Милена говорила что-то подобное…

— Милена?..

— Да, наша королева, — рассеянно отмахнулась Элли. — Она как-то раз заметила, будто мы — создания человека…а бог и дьявол — вторичны. Впрочем, Милена так мудра…она больше, чем вампир, она демон. И я не всегда могу ее понять.

— Где вы с ней встречались?..

— Неважно! — резковато отмахнулась баронесса. Ей уже не доставлял удовольствия разговор. — Я знаю только одно: по-настоящему от нас не спасает ни крест, ни осина. Мы теряем силу, если человек…не верит в нас.

Майк отшатнулся. Впервые он слышал подобное…ужасающе правдивое. Вера…и неверие.

Кто же это сказал? «Чудеса случаются с теми, кто в них верит»…

Элли рассмеялась.

— Вот видите, Майк. Вот потому я поддержала глупейший разговор о Библии, о средневековой мистике…я, видите ли, в самом деле морочила вас. Теперь вы настолько поверили мне, что находитесь в полной моей власти! Ах, бедный мальчик! Ваше подсознание сыграло с вами жестокую шутку: разве сможете вы теперь разувериться окончательно?.. Всегда ненавидела проповедников!..

А потом был стремительный укус — и темнота…

Глава V

Миновала неделя.

На взгляд стороннего наблюдателя жизнь Славиного класса ничуть не изменилась, но сами школьники смотрели на это иначе. За короткие семь дней произошли невероятные изменения!..

Мистер Майк Ллоуд скоропостижно скончался: его нашли мертвым в собственной постели. Как говорила Элли, на свидание он так и не явился…

Раньше, чем полагалось, на учебу вышел Слава — к недоумению одноклассников и радости одноклассниц. Радость, однако, оказалась недолгой: все свое свободное время секс-символ школы уделял новенькой — и, казалось, нисколько даже не горевал о своей прежней подруге, Кристи. Такая черствость пугала.

Внимание Вячеслава к новенькой, напротив, ничуть не изумляло: Элли за те же семь дней преобразилась настолько, что на нее засматривалась вся мужская часть школы, включая даже учителей! Не поворачивался язык назвать ее Нетопырем! Элли подала заявку на участие в конкурсе Мисс Соулинг…

Как же болели за нее одноклассницы, как стремились походить на новенькую, как сходили с ума, пытаясь отыскать в магазинах платья и блузки такого же фасона, что и у Элизабэт! Красавица Лиз стала бесспорной законодательницей стиля и мод…

Мальчишки проявляли чудеса изобретательности, чтобы привлечь ее внимание.

Элли не понимали: что привлекает звезду школы в Славе?

Он тоже изменился.

И не в лучшую сторону.

Молодой человек худел и бледнел день ото дня, совершенно перестал следить за своим внешним видом — и нетерпеливо отмахивался на замечания типа: «Не мешало бы тебе посидеть дома». Угрюмый и замкнутый, он избегал общества прежних друзей и каждую перемену куда-то исчезал. Бывшая свита Кристи, теперь преданно смотревшая снизу вверх на новую королеву, Элизабет, даже льстиво подхихикивала: «Ну и изводишь ты его, Лиз!»

Она смеялась в ответ, не снисходя до объяснений…

Учителя восхищались ее умом и способностями. Говорили, что давно не встречали такой одаренной, милой и вежливой девочки.

А вот Славин характер, как и внешность, претерпел чудовищные изменения: истерики между периодами долгого молчания и полной погруженности в себя. Взвинченность и хамство…

Классная руководительница, побеседовав с Вячеславом и ничего не добившись, обратилась за помощью к психологу.

На прием Слава не явился.

Родители тоже ничего не могли поделать…

— Элли, почему бы тебе не повлиять на Славу? — спросила мисс Дьюллинг как-то после уроков, оставшись с глазу на глаз с ученицей.

Элли обворожительно пожала плечами:

— Я пытаюсь… Думаю, скоро все наладится, мэм.

— Элли… — мисс Дьюллинг покачала головой. — Тебе не кажется, что вы со Славой…слишком разные? Он не обижает тебя?..

— О-о!.. — звонко рассмеялась школьница, запрокидывая голову. — Вы не знаете моего характера, мисс Дьюллинг! Я оч-чень опасная!

— Элли, Элли… — вздохнула учительница.

Но сарафанное радио школы уже обсуждало очередную сплетню о «куколке Бэт». На сей раз предметом пересудов стал их тренер, мистер Фоулн. Чувства бедняги не оставляли сомнений — и, к сожалению, это заметила даже администрация.

Так подолгу восхищенно смотреть вслед с совершенно глупой улыбкой, стоя посреди коридора?.. Казалось, некая злая сила подчинила душу молодого мужчины и совершенно лишила разума. Элли словно нарочно не замечала его, хотя он с удивительным упорством и под разными предлогами появлялся возле нее! В конце концов, ведь Элли согласилась вступить в сборную школы!..

А участие в олимпиаде! Элли взяла первый приз так спокойно, словно не приложила никаких усилий!..

Это еще усилило власть девушки над преподавателем.

Дошло до смешного: Фоулн стал изводить зачетами Славу и снижать ему оценки!..

Возмущенные Стив и Хэнк поставили в известность о поведении тренера Школьный Совет.

Там были потрясены. Замечательный педагог, с великолепной репутацией… Решение Совета было милосердным: направить мистера Фоулна на Съезд преподавателей, в Венгрию, где, возможно, он опомнится и позабудет свою нелепую страсть к девочке…

Для бедного мистера Фоулна известие было ударом!.. Признавая в душе его справедливость, молодой человек не мог преодолеть боли от потери этой чудесной девушки…которая никогда ему и не принадлежала, да и не могла бы!

«Что ж, утешайся тем, что едешь на ее родину!» — сам себе сказал он.

И тут же использовал мысль как очередной предлог для встречи.

…Она шла по коридору, по длинному зеленому коридору мимо белых аккуратных дверей, и лучи солнца ласкали поющую поэму ее волос…

— Элли!

Она обернулась.

— А, мистер Фоулн! Здравствуйте! — приветливо кивнула девушка. — Что угодно?..

Как его восхищало это ее вежливое, мило-старомодное «что угодно»!

— Я уезжаю, Элли… — глупо пожал он плечами, сам понимая, насколько нелепо выглядит. Господи, за что ему такое наказание?..

Она чуть усмехнулась, словно прочла его мысли — словно знала ответ!

Да нет, абсурд…

— Я решил попрощаться…

— Доброй дороги, мистер Фоулн, — кивнуло прекрасное создание.

— Ты ни о чем больше не спрашиваешь?..

Девушка с вежливым удивлением, чуть шире, приоткрыла глаза:

— Если вы захотите мне что-то сказать, вы скажете сами. С какой стати я буду что-то у вас выпытывать?..

— Я уезжаю в Венгрию. Кажется, это твоя родина?

Что-то, какая-то тень, промелькнула в ее глазах. Он не успел понять их выражение.

В следующую секунду в них вернулась звездная, равнодушная безмятежность…

— Прекрасно. Венгрия — чудесная страна! Быть может, вы узнаете что-нибудь о вампирах… — позволила она себе чуть насмешливую улыбку, затаившуюся в самых уголках губ. — Вам же нравится эта тема?..

Но молодой человек не дал сбить себя с толку.

— Быть может, у тебя там друзья, родственники?.. Я мог бы передать им весточку, если хочешь. Не смущайся, говори!

— У меня там нет никого, — пожала она плечами. — Но все равно, спасибо за вашу чуткость! А сейчас извините, я тороплюсь!

И она ушла, а он остался смотреть ей вслед, слушая эхо ее каблучков в пустынном коридоре…

* * *

На улице нежилась весна. От нагретого бетонного крыльца прозрачными струями поднималось горячее марево раскаленного воздуха, колыша пыльные усталые листья садовой сирени, посаженной вокруг школы.

Слава взмок, дожидаясь Лизу, но не мог уйти.

Он не мог даже подумать об этом.

Так и сидел на перилах, тупо глядя на школьную дверь.

Наконец прохладная пустота здания звонко запульсировала цоканьем каблучков — и на крыльцо вылетела она, неудержимая и стремительная, как осенний ветер: Славу ощутимо обдало зябким дуновением, и он весь подался вперед, впитывая в себя этот дар холода.

Холод всегда окутывал Лизу незримой вуалью, хотела вампир того или нет…

Взгляд — властный и призывающий.

Слава спрыгнул с перил — и вот баронесса уже у него на руках, звонко смеется, запрокидывая голову, и чистота ее смеха эхом плещется под гулкой металлической крышей, и музыка волос каскадом рассыпается по его рукам, пальцам…боже, какое совершенство находится в его объятьях! Боже, ему ли все это?.. За что?..

— Кружи меня, кружи! Мой рыцарь… — смеется она. И он, вне себя от восторга, кружит…

— Устал меня ждать?.. — заботливо смотрит Лиза сверху вниз, упираясь ладонями в его плечи. Белая блузка на груди чуть разошлась, и так соблазнительно проглядывает кромочка атласного бюстгальтера… Девушка нетерпеливым движением головы откидывает назад непокорную прядь.

— Я готов ждать тебя всю вечность… — молитвенно шепчет Слава. — А почему ты задержалась?..

— Так… — Лиза чуть наморщила нос. И через мгновение стояла уже рядом — Слава сам не смог бы сказать, как она выскользнула из кольца его рук. Просто была — и нету.

Теперь она смотрела в сторону, и выражение ее глаз казалось безразличным: плохой признак неудовольствия.

И все же баронесса продолжила.

— Меня остановил этот…несчастный. Ваш мистер Фоулн.

— Тренер опять?.. — Слава невольно присвистнул.

— Опять! — пожала девушка плечами. С легким раздражением. И Вячеслав дерзал предполагать, что знает, чем оно вызвано.

— Лиза! Ты же сама этого хотела! — не выдержал он. — Ты же сама его зачаровала, не отрицай! А теперь чем-то недовольна.

— Ха! — Елизавета негодующе помотала головой. Почти с восхищением.

Но «почти» не хватало.

— Мило! Какой-то мальчишка будет требовать у меня отчета! Не забывайся, Вячеслав!..

— А разве я неправ?.. — очень мягко спросил мальчик.

— Прав, — помолчав, соизволила ответить собеседница. — Слава, я не терплю ревнивцев!

— Ревнивцев?.. — опешил школьник. — Как ты не понимаешь, Лиз?.. Я не ревную, это неуместно…

— Ты прав.

— Если бы ты потеряла ко мне интерес, я был бы мертв!

— Н-ну… Логично. Но, рыцарь, я…

— Подожди, Лиза! Я хочу, чтобы ты поняла: мне его просто…просто жалко! За что ты его так?.. За что?.. Ведь самой же противно! Знаете, баронесса, это — не любовь…

— Да?.. — вскинула брови девушка. — А что же?

— Это чары…

Елизавета опустила голову. Волосы скользнули вдоль лица двумя серебристыми крыльями.

— Порой ты меня пугаешь, мой сладкий мальчик… — шепнула она. — Порой ты…

— Пробуждаю твою совесть?..

— Что-о?.. — вот это уже здоровый смех. — Со-овесть?.. Совесть вампира?.. Ах, как это мило! Нет… Ты меня именно пугаешь, дружок. Я вспоминаю, что и на тебе — просто всего лишь чары. И поэтому ты со мной… Ты заставляешь меня вспомнить об этом, и мне становится грустно… — ресницы Елизаветы задрожали, и слезинка скользнула по белой щеке.

— Лиз!.. — Слава обнял ее. — Я люблю тебя! Всем сердцем! Чары тут не при чем! Возможно, с них начиналось, но теперь я знаю тебя! Поверь, я тебя люблю… Ты такая классная! Ты необыкновенная. Любовь моя…как мне доказать?..

— Тс-с… — Лиза лукаво улыбнулась, прижав пальчик к губам. — Не болтай того, чего не знаешь…

— Но…

— Я поверю, если ты, даже став вампиром, повторишь мне эти слова… — мурлыкнула она.

Юноша вздрогнул.

— Что?.. Ты сказала?..

— Что?

— Став вампиром?.. Ты хочешь?..

— Да.

Теперь они смотрели в глаза друг другу. И вдруг Лиза с холодной яростью в голосе процедила сквозь зубы:

— Прежде чем жалеть этого кретина, подумай, не пожалеть бы тебе себя!

И, развернувшись, пошла вглубь школьного сквера, легко сбежав по ступенькам крыльца.

…Вячеслав нашел ее на качелях: девушка молча сидела, опустив голову, и тихо покачивалась — взад-вперед, взад-вперед… Тихо побрякивала пряжка ее школьной сумки, изредка цепляясь за металлический бортик сиденья.

Лиза казалась настолько погруженной в себя, что юноша не посмел подойти ближе, чтобы невольно еще больше не обидеть ее…

Она сама подняла голову, и в глазах ее было столько печали, что у Славы защемило сердце.

— Прости меня, — вдруг промолвила баронесса.

Слава тихо подошел и сел на соседнюю качель.

— Это ты меня прости.

Лиза улыбнулась.

— Как мило!.. Два голубка.

— Да уж! — смущенно усмехнулся Вячеслав. — Забавно получилось… Лиз… — он умолк.

— А?..

Слава не решался продолжать. Взгляд баронессы, сначала мягкий и вопросительный, постепенно твердел, становясь похожим на ледяной клинок меча. Это было уже требование.

«Вот и все извинения! — горько усмехнулся про себя юноша. — Какая жесткая натура!.. Это сильнее ее, увы! Это она сама и есть…»

— Лиз! Неужели обязательно…превращать…меня?..

— Ах, вот ты о чем! — она с облегчением откинулась на спинку качели. — Мой мальчик, я успела нафантазировать бог знает что!.. Не раздражай меня так больше: терпеть не могу, когда тянут кота за хвост!.. Так вот, ты себе и представить не можешь, насколько я хочу представить тебя моим друзьям…и больше всего — брату. О, Карл! Как я хочу, чтобы ты понравился ему!.. — девушка оживилась, в глазах ее солнечными зайчиками запрыгали озорные, теплые смешинки. Она всем телом повернулась к школьнику, сама похожая на юную девятиклассницу… — Ты никогда не слышал о нем, я не рассказывала: было еще рано. А теперь…милый, милый мальчик, наконец-то ты завел об этом разговор! Не бойся, стать вампиром — не значит умереть. Ты войдешь в наше маленькое общество…я уже рассказала о тебе! Только твои манеры…мне бы надо позаниматься с тобой. Я не перенесу, если твое поведение шокирует Карла! Мой Чарльз — баронет! Сам подумай!..

— А почему не барон? — тупо спросил Слава — потому что должен был хоть что-то сказать на все восторги своей девушки.

Лиза ошеломленно откинулась назад, словно он вдруг толкнул ее или изрыгнул величайшую непристойность. Даже поморгала, будто отгоняя какое-то видение.

— Потому что бароном был мой муж…брат к тому времени уже стал одним из нас…

— Ты была замужем?.. — теперь была очередь Славы опешить.

Елизавета внезапно стала розовой, подобно лотосу в лучах луны. Для белой кожи вампира этот цвет означал кумачово-красный. Тонкие пальцы с такой силой сжали подвеску качели, что та покорно изогнулась, будто пластилин…

Хрупкая девушка…

…и до крайности смущенная.

— Д-да… — запнувшись, прошептала она. — Это…неприятная история…

Слава заботливо положил свою руку поверх ее судорожно сжатых пальцев.

— Ты так ненавидела мужа?

Баронесса покраснела еще больше, хотя для вампиров такой цвет казался невозможным.

— Нет… — выдавила она. — Я его…любила! Слава, я даже сейчас об этом говорю, потому что…нечестно предавать память тех, кто был нам дорог! Ты не ревнуешь?

— Нет… — юноша покачал головой. — Вовсе нет. Я тебя понимаю. Прости. Но что же тогда неприятного?.. Он не стал одним из вас?..

Лиза усмехнулась.

— Если бы я могла забрать его с собой!.. Но…Карл был резко против. Карл…его можно понять. Он ненавидел Констана…

— Почему?..

Девушка судорожно вздохнула.

— Из-за титула? — предположил парень. — Он злился, что умер, и потому его замок наследовал твой муж?..

— Нет, — слабо улыбнулась вампирка. — Мой муж наследовал…меня. Карл не мог простить ему именно это. Честно скажу: если бы мы с Чарльзом родились хотя бы двоюродными, кто мог бы встать между нами?.. Именно поэтому мнение Чарли значит для меня больше, чем чувства к какому бы то ни было мужчине. И мое для него — больше, чем его привязанность к любой из женщин…

Слава невольно распахнул рот. А Лиза, будто не замечая, пожала плечами:

— «Инцест» — нехорошее слово. Ни один из нас не опорочил бы так свой род. И речи быть не может! Но что мешает нам чувствовать то, что мы чувствуем?.. — нежность зажгла тихий, мягкий свет в ее глазах.

Слава ощущал, что чего-то не понимает.

— Разве можно любить одновременно двух?..

— Да! По-разному…

— А я?.. Кто для тебя важнее?..

— Брат, — жестко и холодно отрезала Елизавета. Слава опустил голову.

— Прости…

— Ты мог и не спрашивать.

— А…если сравнивать с Констаном?..

— Слава! Зачем обязательно сравнивать?.. — изумилась баронесса. — Констан давно мертв! Не знаю… Я любила его. И я люблю тебя…

— Чем же нехороша тебе история твоего замужества?..

Лиза стиснула зубы.

— Хорошо… — почти прошипела она. — Нравы твоего времени, мой рыцарь, до крайности распущенны, поэтому ты вряд ли поймешь мой стыд…весь ужас ситуации, в которой оказалась я, наивная девчонка, наследница старинного, богатого рода, завидная невеста для любого! Как я обязана была беречь свою честь!.. А я… Представь себе прекрасного, блестящего офицера, рыцаря, победителя турнира… XIV век! Констан бывал в Святой Земле, много путешествовал… В нем было столько шарма! Я не могла устоять… — баронесса закусила губы, а в глазах лунными бликами блеснули слезы. — Мой брат был в отъезде, отец болел и не покидал своей комнаты… Я сама вела все хозяйство… До сих пор я оправдывала доверие к себе и любовь своих близких… А увидев Констана…позабыла обо всем!

Потом…потом отец счел за счастье, что Констан посватался ко мне. Констан был человеком чести и он воистину любил меня! А могло бы быть совсем иначе…я всегда буду благодарна ему…за его честность и великодушие. За его любовь…

Конечно, это была вовсе не та партия, что планировал мой отец, но другого выхода глупая девчонка ему не оставила! По крайней мере, для меня то был брак по любви…

Мы обожали друг друга. У нас родились двойняшки: мальчик и девочка. Мы были даже счастливы…

— А потом?

— А потом вернулся мой брат, Карл, — пожала плечами девушка. — Сам понимаешь, как он отнесся к моему мужу. Тогда ни я, ни Констан и помыслить не могли, кем стал баронет, наследник замка! И не могли мы также помыслить, что вернулся он не один, а с Фрэнки… Фрэнсис, его друг-англичанин, один из старейших вампиров… Ты с ним тоже познакомишься… Именно он сделал Карла одним из нас!

— И?..

— И Чарли первым делом позаботился обо мне… Констан на похоронах рыдал, как безумец… Говорят, его никто не мог утешить.

— А дети?..

— Дочь благополучно вышла замуж, — пожала Елизавета плечами. — Сын женился. Он выполнил свой долг, продолжив наш род… Ведь после той истории выяснилось, кем стал баронет. Титул барона унаследовал Констан…и наш сын. Я долго еще наблюдала за своими потомками, хотя Карла это всегда злило… — Лиза смешливо фыркнула. — Но ничего не поделаешь, дети — это святое! Это единственное, что могло по-настоящему встать между нами…к счастью, Чарльз вовремя это понял — и примирился с моей заботой о правнуках. Сколько моих портретов разных веков висит в стенах нашего замка!.. Жаль, все кончилось глупо!

— Как?..

— Ну… — Лиза внезапно недовольно и весьма резко поморщилась. Видимо, история действительно была неприятной. И, видимо, баронесса не желала сказать всю правду. Слава уже выучил все мельчайшие оттенки выражений ее лица, все сопутствующие им изменения ее настроения… — Представь, какой-то деревенщина, сельский учитель…вроде вашего великолепного мистера Фоулна, взял на себя труд…непонятно, с чего…просмотреть все замковые и церковные архивы…увидел портреты… и меня…словом…Чарльз сумел вовремя скрыться, а я… Меня загнали в склеп на два с половиной века…

Лиз медленно разжала сжатую ладонь и плавно провела ею по шелку юбки. А потом внимательно, изучающе, поглядела на почти незримые штрихи линий на белой ладони…

— Нет, Фоулн и Влад не похожи, но… — и она умолкла. — Венгрия?.. Как странно… Совпадение?.. Веришь в реинкарнацию?..

Это не был требующий ответа вопрос, и Слава промолчал…

Однако кое-что прояснялось. Возможно, в понимании Лизы жестокость к тренеру была вызвана малопонятным для человека сведением счетов: бедняга имел несчастье напомнить ей давно умершего Влада, сельского учителя и охотника на вампиров. Что связывало их тогда, два века назад? Вячеслав готов был поклясться, что баронесса не рассказала и десятой доли правды!

— Ты встречалась со своим мужем…потом? — решил перевести разговор парень.

— Потом?.. — нахмурилась она, не сразу поняв. Но тут же сообразила, что имел в виду собеседник. — Нет. Зачем было его тревожить?.. Констану и без того досталось. Он безумно переживал…узнай он, что я «не упокоилась», кто знает, что могло бы произойти?.. Я бы не хотела, чтобы между нами началась война: либо я, либо он…а он постарался бы из любви дать мне «покой». В его понимании он спасал бы меня… Муж и так отчаянно противился подобным слухам: будучи юной и неопытной, я не могла первое время не оставлять следов, поэтому крестьяне довольно скоро зашептали по углам, что госпожа «неспокойная»… Констан свирепел! — Лиза улыбнулась. — Так что… я просто не хотела его убивать. А уж тем более — погибнуть от его руки!

— Думаешь, все получилось бы так? А если бы он был счастлив, что ты жива? Жива, пусть даже в смерти?..

— «Живая мертвая»?.. — усмехнулась Елизавета. — Не думаю, что он пожелал бы добровольно, без чар, без насилия над его душой, поверить, что перед ним — его прежняя Лизетт… да был бы и прав, пожалуй! Я изменилась. Я стала для людей чудовищем, трупом, встающим из гроба и пьющим кровь. Слава, это правда! Такой я стала, такой бы и была в глазах Констана! — горькая нотка свежей полынной струей прозвенела в холодной мелодии ее чистого голоса. Баронесса не смотрела на школьника. — Это правда. Мы и люди различны. Мы не должны ждать добра друг от друга… Между нами смерть. Как я могу винить мужа, что он так почувствовал бы? Как я могу винить себя, что отдаю себе в этом отчет? Что готова была убить его…если бы он только узнал?..

— А еще был Карл, — сорвалось у Славы с языка.

— Да, — просто кивнула Елизавета. — Еще был Карл. И еще была одна девушка…которая попыталась дать Констану утешение.

— Попыталась?.. — Слава нахмурился. В кустах сирени насвистывала птица, над головами поскрипывала качель — и, казалось, в этом мирном уголке нет места ничему темному. Все так обыденно и извечно. Весна. Мальчик. Девочка.

А девочка, между тем, совершенная убийца. Безжалостный хищник.

И мальчик об этом знал.

— Я ее убила.

Ну конечно!

— Ревность?.. Зачем? Вы же не могли больше быть вместе…он бы утешился…

— Значит, моя ревность была сильнее любви, — пожала плечами Елизавета. — Или мой эгоизм. Я же не говорю, что я — ангел! Я — сука. — Баронесса горько усмехнулась. — Меня даже не извиняет то, что я это сознаю. Хуже всего, мне нравится быть такой. Нравится быть сукой.

— Ты клевещешь на себя… — пролепетал Слава. Почему он так испугался? Сам не смог бы объяснить.

— Отнюдь! Ты мне нравишься, и я тащу тебя за собой в могилу! — Лиза коротко, но беззлобно рассмеялась: будто рассыпались стеклянные бусины. — Я очаровываю тебя. И мне плевать, что на самом деле в глубине души ты меня панически боишься, а вовсе не обожаешь, мой милый мальчик! Там, в своем сердце, когда ты остаешься наедине с собой, ты воешь от ужаса…но я не собираюсь облегчать тебе жизнь! Я собираюсь ее отнять! Видишь? Разве не сука?.. Единственное, чего я боюсь, это что потеряю тебя, едва ты станешь одним из нас. Утешает то, что твоя благодарность за бессмертие и могущество удержит от ненависти…надеюсь. Но на этот краткий срок — ты мой, только мой…и я наслаждаюсь! Я позволяю своим чувствам тащить себя, как лошадь тащит за собой приговоренного к казни…а больше мне ничего не дано, Слава! Я люблю тебя. Я хочу хоть немного…счастья. — Она просто и чуть грустно улыбнулась. — Я примитивная эгоистка. И даже глупая…

— Боже! — невольно улыбнулся мальчик. — За что это все мне?.. За что мне твоя любовь, сокровище мое? Ты сама себя не ценишь, мой темный ангел! Чем я заслужил такое…такую нежность с твоей стороны? Ведь…твоя душа…безжалостна.

— Я романтик! — усмехнулась Лиза, тряхнув головой. — Я прихожу в восторг от сильных мужчин, от тех, кто держит в повиновении толпу…отребье вроде твоих тупых дружков, Стива и Хэнка. Ты… — голос ее замурлыкал, как опасно мурлычет огонь — согревая, но оставаясь беспощадной стихией. В нем появилась интимная и клокочущая нотка. Лиза прикрыла глаза и всем телом приникла к Славе. — Ты беспощаден и обаятелен, как и мы… Целуй меня!..

А вот это уже приказ.

Но разве надо приказывать касаться этих мягких и изысканно-очерченных губ, за которыми прячутся такие острые, такие сладостно-опасные клыки?..

Через минуту она отстранилась.

Но глаз не открыла. Губы вздрагивали, а выражение лица он не взялся бы понять…

— Твоя кровь дарит мне жизнь… — шепнула вампир, по-прежнему не размыкая глаз. Солнце светило прямо ей в тонкое, какое-то до лучистости бледное лицо. — Моя сила подарит тебе вечность. Тебе понравится…

«Кого ты хочешь убедить, нежная моя? Господи, почему ты не будешь милосердна хотя бы к себе?..»

— Тебе понравится!

— Вечность?.. — Слава должен был помочь ей. — Разве только из-за тебя! — усмехнулся он и ласково сжал руку Лизы.

Она нерешительно сжала его пальцы в ответ.

И Слава почему-то вдруг представил несчастного замерзшего крольчонка, доверчиво ткнувшегося мокрой мордочкой в руки человека, пригревшего выбредшего из ночи зверька.

Где грустный кролик бродил целую Вечность…

* * *

Стив сидел в школьном кафе за безликим белым столиком, и вяло ковырял в тусклой металлической вазочке раскисшее мороженое.

И тупо смотрел в пространство перед собой.

Полупустой зал кафе перетягивали наискось широкие полосы солнечного света, и от этого тишина казалась какой-то густой и особенно гулкой.

Как набатный колокол.

Одиночество…

На глупо-ажурном пластмассовом стуле рядом валялась черная сумка Стива…просто потому, что надо же было ее куда-нибудь швырнуть! Стив по привычке швырял ее на стул: раньше ему нравилось так задирать других посетителей, но это имело смысл, когда в кафе не оставалось свободных мест, не теперь…

А в самом деле, здорово было бы надраить кому-нибудь морду, для поднятия настроения!.. Давненько он этим не занимался…

Какого черта! Сколько можно сходить с ума по этой бессердечной сучке! Всю душу вынула! Если бы драки могли растопить лед в ее глазах, он отдубасил бы всю школу!.. Если бы…

А что может?..

Он бился над решением сей головоломки вот уже вторую неделю.

Казалось, на днях нашел!

Ведь Элли не ходит в столовую?.. Это казалось таким простым, очевидным и привлекательным, что Стив мысленно обозвал себя недоумком. И сразу же помчался в столовую, лишь только началась обеденная перемена. Пирожки с мясом и сок! Отлично!.. Почему бы не посидеть вдвоем и не поболтать?.. Наконец он расспросит, как там она готовится к конкурсу Мисс Соулинг… И все будут ему завидовать…

Господи, как она усмехнулась! Перед всеми!.. Казалось, та жестокая, полная победоносного презрения усмешка до сих пор раскаленным углем горит в его душе…

«О, спасибо, Стивви, поделись лучше с Марч. Ей будет приятно…»

А эта Марч… Глупая, толстая обжора!

Вот так он, Стив, один из самых крутых пацанов школы, стоял перед Нетопырем — черт, самой потрясающей девчонкой в городе! — вроде как зверек перед удавом. Весь трясся, беспомощно моргал и, кажется, что-то еще пытался лепетать…

А она повернулась и ушла.

Черт, черт! Если она когда-нибудь передумает, он…либо заставит ее припомнить все ее выкрутасы, либо…

…либо будет счастлив, как последний дурак, и станет выполнять все ее прихоти, лишь бы не ушла!..

Сука, бессердечная, высокомерная, красивая сука! За что ее любить?!.

Мучает всю школу одним своим пренебрежением, а люди льнут к ней, вроде как пыль к мебели! А ведь Лиззи ровным счетом ничего не делает! Просто она из таких… Западных девчонок…

И чего он все еще среди придурков, что вокруг нее хвостами увиваются?! Взять ее фотку — и вышвырнуть со стола в мусорку!

Рука не поднимается…это ж не видеть ее, когда так одиноко! Не разговаривать с этой фоткой, вроде как с Элли…и представлять, что она отвечает…и не обычные гадости, а что-то другое, вполне даже приятное…

Эх, Стив, так, наверное, и сходят с ума…

Родители часто интересовались, что же он ни разу не приглашал к ним в гости такую чудесную девочку?..

Стивен трагически вздохнул. Попробуй, пригласи ее…

— Что, Стивви, двойка?.. — мальчишка даже подскочил от неожиданности. Это ж надо, совсем не заметил, как напротив села Элен, девчонка из параллельного класса.

Длинные светлые волосы рассыпались по светло-зеленой футболке, когда Элен составляла обед с подноса на стол. Красивые волосы, похожа она немного на Элли… Конечно, куда Элен с Элизабет равняться, но все же…

В Элен было, казалось, что-то, что напрочь отсутствовало в Нетопырь.

Какое-то внутреннее тепло?..

Стив передумал прогонять непрошенную сотрапезницу. И чего подсела, ведь все кафе пустое…

— Да так… Грустится, — уклончиво ответил он на вопрос.

— Лиз внимания не обращает? — понимающе усмехнулась Элен.

— Не твое дело! — огрызнулся мальчик.

— Прости, — пожала плечами девчонка. — Просто об этом судачит уже вся школа.

— Судачит?.. — Стив напрягся, сжал кулаки, а потом расслабился и обреченно махнул рукой. — А, какой смысл отрицать очевидное?!. Я съел уже всю гордость и закусил уважением к себе, а ей хоть бы что! Эта высокомерная кукла словно издевается!

— «Словно» — излишне.

— Не понял?

— Она издевается, Стив. И у нее есть оправдание.

— Какое?! Я приглашал ее на дискотеку, в кино, на соревнования, в клуб, на дни рождения приятелей… Если бы кто-нибудь, кто-нибудь ей объяснил!..

— Успокойся и не кричи, — Элен невозмутимо наматывала спагетти на свою вилку. — Пройдет.

— Я…

— Ты знаешь, почему за ней ухаживаешь?.. Черта с два ты ее любишь, дружок! — усмехнулась Элен. — Нельзя так заблуждаться! На ее месте я бы просто взбесилась. Ты увиваешься потому, что она первая!.. Красивая, с шармом, в потрясных шмотках… Разве не поэтому?.. Не так?.. Что ты хмуришься? Напряги-ка свою память! Когда Элли пришла в ваш класс, не успев придти в себя после потери самого близкого ей человека — сестры… Одинокая, беззащитная и никому не известная. Кто дал ей кличку Нетопырь и издевался?.. Ты!.. А сейчас удивляешься, что она и смотреть на тебя не хочет! Стив, тебя просто жаль.

Глаза Стивена распахнулись на пол-лица, словно Элен вдруг открыла ему некую запредельную истину, рассеявшую мглу в его сознании.

И свет этой истины был ужасен.

Мальчишка вскочил.

— Нет!!! — крикнул он. — Это неправда!.. Быть такого не может…так…несправедливо, так…

— О, боже… — тихо вздохнула Элен, опершись головой на руку. — Не будь истеричен.

— Что ты мне тут говоришь? Зачем?.. Если бы я тогда знал, какая на самом деле Элизабэт… Я бы первый…я…я… Я не дал бы этому придурку Славке ее отбить!..

— «Бы» мешает, — саркастически усмехнулась Элен.

— Какого черта ты ко мне прицепилась? Чем я тебя-то обидел?.. — в голос взвыл Стив. — Я и сам боюсь, что Элли меня за те дни не простит никогда…а ты еще добавила! Она тебя просила?..

— Нет, — немного ошарашено помотала головой девушка. — Просто не хочется, чтобы ты делал из себя идиота. Честно — ты мне нравишься!

Стив долго смотрел на Элен, пытаясь понять, что она только что сказала — а потом засмеялся.

— Фигня!

— Дебил, — спокойно констатировала Элен. — Дебил с манией величия. Ты не так понял. У меня есть парень. А ты мне нравишься…немного иначе. Мне жаль тебя, Стив. Ты такой слабохарактерный, что тебя охота защищать… Только не обижайся!

— Ты сумасшедшая! Говоришь, она мне не прощает? А простила же Славе!.. — Стив словно хватался за последнюю соломинку.

Элен пожала плечами.

— Такое зло на них берет иной раз, что хоть прибить! — прошипел сквозь зубы Стивен.

— Не зарывайся, — строго заметила девушка.

* * *

«Не зарывайся!» Хорошо сказано! А сколько можно терпеть издевательства?..

События начали развиваться уже на следующий день…

На большой перемене к Стиву подошел Хэнк и, не говоря ни слова, кивнул в сторону удаляющейся Славиной спины.

Их лидер шел к туалету.

— На всю перемену, — многозначительно промычал Хэнк.

Стив вопросительно поглядел на приятеля.

— Элли тоже на всю перемену исчезнет, — пояснил тот.

— А как?.. — начал было Стив. И понял, что не может продолжать. — Хватит! — неожиданно для себя взвизгнул он. — Если она открыто издевается над нами, а с ним ведет себя хуже шлюхи…дешевая тварь! Сейчас или никогда!

Хэнк удовлетворенно улыбнулся.

— Но ты уверен?.. — уточнил он, видя, как ярость колотит гору мышц, называемую Стивеном. Сам Хэнк никогда не был так силен.

— К черту!.. — прорычал Стив. — Идем!

— Как скажешь… — с притворным сокрушением пожал плечами Хэнк. Стив, конечно же, уже забыл, что изначально идея принадлежала дружку.

Мальчишки, стараясь не шуметь, вошли в туалет.

Пустынно. Блеск никелированных смесителей над матово-белыми раковинами. Холодное зеркало, кажущееся серым на фоне белой стены.

Безликие дверцы кабинок.

Из-за одной доносится невнятное бормотание.

— Лиза, ну и юмор… Что за выбор места?..

— Сюда никто не вломится…Слава, не мешай! Не отвлекай меня!.. — негромкий смех.

— Да, вот так… Лизни здесь…боже, как хорошо! Почему только я иногда боюсь?..

— Ах, не отвлекай же меня!.. Не смеши! Нет, дружок, отпусти, еще не время! Я кому сказала!

В звонком смеющемся голосе не звучало настоящего гнева, скорее — легкая, искрящаяся насмешка, золотистая и бьющая в голову, как ледяное шампанское.

Мальчишки переглянулись. Оба позеленели. Стивен сжал кулаки и стал похож на бешеного быка, готового снести все на своем пути.

Хэнк не думал этому препятствовать…

Да и не хотел.

От Стива только пар не шел. Он даже стал стучать ботинком об пол, окончательно напомнив Хэнку роющего копытом землю бычка.

— Лиза, Лиза! Как они тебе идут!.. Я никогда не говорил этого?..

— У тебя скоро будут такие же, — шепот Элли, как прохладный вздох ветра в шелковых занавесях…

И — тишина. Болезненный стон Вячеслава…

А потом — рев Стива, выносящего дверь кабинки одним яростным рывком.

Любопытная лисья мордочка Хэнка маячила сзади, выглядывая из-за мощного бицепса приятеля.

Слава стоял, прислонившись к стенке кабинки, крепко прижав к себе Элли, и руки его так сильно сжимали ее хрупкую талию, что казалось удивительным, как она не переломится под его побелевшими пальцами. Девушка припала к шее парня долгим, мучительно тягучим поцелуем, и по лицу Славы медленно расползалась трупная, восковая бледность. Лицо Элизабет, с закрытыми глазами, становилось все чище и нежнее, хотя такое и казалось немыслимым. Еще чуть-чуть, и от ее кожи мог заструиться серебристый свет!..

Грохот от сорванной двери даже не заставил влюбленных вздрогнуть. Элли просто раскрыла глаза и уставилась на ввалившуюся парочку.

Этот взгляд был не злым, он был просто тяжелым, как гранитная глыба, холодным и невыразительным…

И равнодушно-беспощадным.

Она словно бы нехотя оторвалась от шеи их друга, без видимого усилия разорвала кольцо его рук — Слава тут же съехал по стене и остался сидеть без движения…валяться, как брошенная тряпичная кукла…и медленно развернулась к замершим мальчишкам.

Хэнк истерически всхлипнул.

Стив коротко охнул, словно его ударили в солнечное сплетение.

Раздвигая уголки губ, изо рта Элли торчали два маленьких и широких клыка, черные от крови. Кровь прочертила короткую дорожку из левого уголочка, к подбородку.

И черным узором, тонкой линией, засыхала на губах.

А еще она лилась из глубоких маленьких ранок на шее Вячеслава, капая на воротник, скатываясь на сумку, пачкая одежду…

Тихое гортанное рычание вырвалось из горла Элли, глаза вспыхнули синим огнем, зрачок исчез.

— Ой!.. — пискнул Хэнк, пятясь обратно и пытаясь за пояс вытащить Стива из кабинки.

Стив стоял словно парализованный. Он просто не мог поверить в реальность происходящего!..

— Она бросится! — отчаянно взмолился Хэнк. — Бежим же, Стив, ну!..

И тут Элли засмеялась.

Ее смех взлетал снежным вихрем, злобной кусачей метелью, звонкой и яростной — и Стивен тоже попятился. Она не торопясь провела рукой над шеей Славы, останавливая кровь — и исчезла.

Растаяла!

Мальчишки кинулись к своему другу. Он был без сознания, но довольно скоро, общими стараниями, Стив и Хэнк привели его в чувство.

Глаза Вячеслава открылись — тусклые и затуманенные. В этой густой поволоке не угадывалось и проблеска мысли, когда взгляд испуганно заметался, отыскивая Елизавету.

— Где Элли? Элли?.. — звал он. — Лиз!.. Отпустите вы меня!..

— Лежать! — хмуро припечатал Стив. — Мы все видели. Кто она?!

Слава лишь хмуро усмехнулся. Это была его усмешка, пренебрежительная усмешка их лидера, заводилы класса…но было в ней и что-то еще… Что-то чужое, холодное, чего раньше не было. Тень чего-то, свойственного только Нетопырь.

Глаза его как-то по-иному прищурились. Больше, чем пренебрежение…

— Баронесса, — слишком легко кинул он им. Не собираясь вдаваться в подробности.

«А вы тупое отребье! Сброд…»

— Да… — протянул Хэнк, наблюдая за обессиленным, но не сломленным Славой. — Выходит, Стив, он тогда не спал… Помнишь, болтал, что видел сон…та вечеринка, помнишь?..

— Да помню, отстань! — отмахнулся Стив. — Она тогда впервые и пришла кинозвездой… Такое не забывается! Что теперь с ним делать?.. — он кивнул на Вячеслава.

— А что? — не понял Хэнк.

— Ты глянь, как зенки выкатил…по морде дать, что ли?..

— Если. Ты. Меня. Хоть пальцем. Тронешь, — четко, медленно и раздельно заговорил лежащий на полу подросток, — Я. Тебя. Убью.

Спокойно и уверенно. Не угроза. Констатация факта.

— СЛАВА!!! — Хэнк рухнул на колени рядом с другом. — Что ты говоришь, опомнись! Мы же твои друзья, мы волнуемся за тебя!..

— Друзья?.. — коротко и сухо рассмеялся юноша. — Вы?.. Тупые, ополоумевшие от ревности бараны. Ходячие кормушки!..

— Это он нам?! — взвился Стив. — После того, что мы видели?.. Кто из нас кормушка?..

— Я — ее Избранник! — высокомерно усмехнулся Слава. — Я разделю с нею Вечность! А такие, как вы…туши для скотобойни!..

— Ублюдок! — хрипло выдохнул Стив. — Предатель!

— Это не он говорит! — влез Хэнк. — Подожди ты, Стив! Это не могут быть его мысли! Посмотри в его глаза! Это что-то другое говорит!.. Оно превращает его постепенно в…вампира.

Наконец прозвучало.

Слово ударом хлыста сдернуло поволоку со взгляда Вячеслава. Глаза снова стали чистыми и ясными.

И их волной затопил ужас, заплескался в зрачках черным приливом, выпущенный на свободу.

Слава даже тихо заскулил, царапая ногтями стенку кабинки.

Рука его стиснула пальцы Хэнка и сжала их.

И слезы хлынули из глаз, промывая и проясняя их…

— Стив! Хэнк! Боже!.. — плечи мальчика вздрагивали. — Что мне делать, господи боже мой? Она убьет меня! Эта сука меня убьет!.. Помогите мне…

— А я думал, ты ее любишь… — тупо пробормотал Стив. Слава только истерически засмеялся, схватившись за голову. И попытался сесть на полу, но перед глазами все немилосердно закружилось — и он осел, вновь привалившись к стенке кабинки.

— Люблю!.. Она сама говорит, что это — наваждение! Не знаю…может быть, что-то внутри меня… Оно появилось совсем недавно… Оно не плохое, нет… Оно просто нечеловеческое… Это что-то любит ее и без наваждений, я знаю. Любит даже сейчас. Только сейчас…оно глубоко. Если она доведет до конца, я буду счастлив, что стал нежитью, вот что самое жуткое, ребята! И я буду это понимать, совсем как она!.. Мне жалко Лизу…жалко ее!.. Она очень ранимая в глубине души, очень беззащитная… Если бы я мог ее спасти!.. Я не могу. Она убьет меня. Я ее боюсь.

— Ты ее любишь, — жестко констатировал Стив.

Слава опустил голову.

— Да, — наконец просто ответил он. — Ударь меня за это.

— Давно? — вздохнул Хэнк.

— Не знаю. Я только сейчас это понял. Глупо, что она мне не поверит, и все равно доведет до конца… — Слава горько усмехнулся. — Помогите мне.

— Чем? — криво усмехнулся Хэнк. — Мы что, сможем сделать ее человеком?.. Твою баронессу?

— После шестисот лет?.. Ее уже ничто не сделает человеком.

— О чем ты?..

— Ее…ее муж. — Голос Славы прервался. — Ее муж, барон Констан Попрушнек…считал, что высшее доказательство любви в таком случае — дать покой… Освободить душу.

Друзья беспомощно переглянулись. Вячеслав обреченно повесил голову.

— Я не смогу выпутаться сам.

…Они под руки вывели пошатывающегося Славу из туалета, и первое, что увидели — стоящую у окна Нетопырь. Она стояла, и солнечный свет, падая из окна, ореолом шелкового тумана золотился в ее воздушной блузке.

И волосы лунным медом растеклись по плечам…

Гордо вскинутая головка — юный сокол, завидевший добычу. Красуется в полете…

— Я жду вас, рыцарь! — звонкие колокольчики на дверях зимы… Этот ли мелодичный звук прогнал весеннее тепло из солнечного коридора?

Слава резко отбросил руки Стива, с неведомо откуда взявшейся силой — едва шел ведь! — и, как собака по зову хозяина, подбежал к девушке.

— Лиз! Идем… Идем от них…

— Идем! — улыбнулась она. И, уже уходя, обернулась, бросив через плечо: — Что с вами, мальчики? Вы что-то страшное видели?..

Серебристый смех прохладным дождем осел на стенах школы.

Глава VI

— С дороги! С дороги!.. Прочь с дороги, деревенщина!..

Звонко и злобно, оглушающе, лают гончие, земля вздрагивает от ударов стремительных копыт. Ржание…

Холмы, заросшие лесом, золотил рассеянный солнечный свет, прокрадывающийся сквозь мягкие кроны и пятнающий цветущие зеленые поляны теплыми проплешинами, и весь лес казался затянутым воздушными драпри нежнейшего шелка. Юный сельский учитель всегда любил гулять в такие дни в лесах, окружающих деревню и господский замок на холме…

…Охота налетела внезапно, молодой человек не успел опомниться, даже понять, как же очутился в стремительном вихре оскаленных клыков разъяренных травлей псов, под копытами разгоряченных коней…

— Черт, откуда взялся этот недотепа?!. — звонкий злой голос сверху, из-за нависающих, готовых ударить ног скакуна — и все провалилось в милосердное забвение…

…- Влад, Влад! С вами все в порядке? Очнитесь!.. — его позвали из забытья: тонкий, почти детский голосок… Маришка.

Влад с трудом разлепил глаза. Темные волосы девушки, почти подростка, падали ей на руки — на руки, поддерживающие его, протягивающие фляжку с водой — и отирающие кровь с лица.

Его лица.

Кровь?..

— Что… — он закашлялся. — Что случилось?..

— Вы попались на пути баронской охоты, — пожала плечами девушка. — Они могли затоптать вас насмерть, Влад, вам повезло. Вы должны поставить свечку Деве Марии…

— Разве барон любит такие развлечения? Он уже стар, а сын — слишком молод…

— Это дама, которая живет в замке. Наверное, их родственница.

— Насколько я знаю историю рода… — Влад закашлялся и сел, — такой быть не может.

— Вам виднее, вы ученый человек, — снова пожала плечами Маришка, на сей раз с плохо скрываемым уважением.

— Чтобы какая-то баронская шлюха топтала меня конем и обзывала деревенщиной! — молодой человек скрипнул зубами. — Я это ей припомню! Не знаю, как, но припомню!

— Влад, успокойтесь и идемте! Она могла затоптать вас конем. Или приказать псам разорвать на части. Не забывайте этого.

— Какая милосердная шлюха! — недобро усмехнулся Влад. — Лучше бы ей было так и поступить… Маришка, ни один человек не может так обращаться с подобным себе! Ни один! Покажешь мне ее?..

…Звон будильника.

Мистер Фоулн сел на постели и помотал головой, прогоняя остатки сна. Таких захватывающих сновидений он не видел с самого детства! Просто приключенческий роман! Жаль было покидать теплую постель, но самолет на Будапешт вылетал ровно в 7.45. Так что лучше было поторопиться.

Если бы увидеть продолжение сна!

Молодой человек чуть насмешливо хмыкнул и вылез из постели. В конце концов, надо было пойти готовить завтрак.

Чемодан уже сложен.

Рассветные сумерки бледным молоком растекаются по небу, за плотными темными шторами, почти незримые в свете бессонных, золотых и синих, фонарей. Соулинг еще спит…

Минут через пятнадцать под окном просигналило с вечера заказанное такси. Уже полностью одетый, учитель схватил чемодан и направился к двери.

В последнюю секунду задержался: глянул на фотографию Элли, на комоде. Взгляд серых глаз спокойный и чуть насмешливый…

…нет!

Таким он был вчера, позавчера и всегда, но не сейчас!

Пристальный, холодный и пронизывающий.

Живой.

Настороженный.

Испытующий.

Элли смотрела. Смотрела на него.

Тренер сглотнул и невольно попятился от фотографии.

…Топот копыт…

…Лай собак…

И опрометью вылетел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

…В 7.45 самолет, с дремлющим на борту в уютном кресле мистером Фоулном, ревя мощными турбинами, оторвался от земли и взял курс на Атлантику.

…- Кто эта девушка?

— Какая, господин учитель?

— Та, дама на белом коне. Она похожа на рассветный ветер… Та, с белокурыми волосами…

— Она живет в замке Попрушнек. Говорят, дальняя родственница барона…

— Она?!.

Влад сбежал с крыльца корчмы. На деревенской площади толпился народ, поэтому приходилось расталкивать зевак, протискиваясь к белому жеребцу, с высоты которого загадочная родственница барона беседовала с деревенским старостой. Солнце блестело и отражалось в драгоценных камнях ее одежды, искрилось на миниатюрной шапочке с пером… Лунным золотом расплескались по плечам волны сводящих с ума волос — по белым и голубым шелкам платья…

Девушка перегнулась, склонившись с седла. Влад видел ее восхитительную улыбку…староста от нее просто таял! Он стоял весь красный, неловко улыбался в ответ, тискал в руках свою шляпу и отчаянно пытался что-то объяснить.

И проигрывал.

Наконец девушка рассмеялась и выпрямилась на лошади. Разобрала поводья.

— Так мы договорились, не так ли, господин Кадмен? Я рассчитываю на вас!

— Да… — бормотал тот. — Да…

— Эй, погодите! — Влад сам поразился своей дерзости, когда его рука ухватила повод белоснежного скакуна.

Всадница поглядела на него сверху вниз.

Не рассерженно, не испуганно. Просто изумленно.

— Чего вы хотите? — поинтересовалась она.

«Вас».

— Я требую вашего объяснения!

— Чего?.. — кончики губ подрагивают в сдерживаемой улыбке.

«Меня хотят многие…»

На мгновение Влад остолбенел от этой «ответной» мысли.

— Вы чуть не затоптали меня конями на вашей охоте, неделю назад. Вы считаете, что это нормально?

— Вы хотите денег? — презрительно искривила она рот. Какое разочарование на лице!

— Нет!

— Чего же вы хотите?

«Помимо вашего невыполнимого желания». Смех. Как пух у шеи.

— Извинения. Вашего и барона.

— Что-о?.. — брови удивленно поползли вверх. Боже, какая же она красивая! Какая она…желанная.

И недостижимая.

— Кто вы?..

— Мое имя господин Радлош. Влад Радлош. Сельский учитель.

— Вот как?.. Вы обучались в городе?..

Кровь бросилась ему в лицо.

— Я обучался в Праге! В Чехии!..

— В таком случае я удивляюсь, что вы делаете в нашем богом забытом захолустье.

— Неважно! Я должен заботиться о своем народе, о своем отечестве. Неужели вы не понимаете, что мыслящий человек не может себе позволить жить лишь ради себя, купаться в роскоши ради самой роскоши, и, теша дурное тщеславие, топтать конем живых людей, подобных себе… а потом напиваться в провонявших винными парами и преступлениями замках, смакуя собственную воображаемую значимость! А потом предаваться разврату в потных, продавленных кроватях, где поколениями шлюхи унижали честь матерей семейств!..

Девушка рассмеялась и нагнулась к нему, опершись на луку седла. В глазах ее скакали лукавые бесенята.

— Честь матерей семейств?.. А кто же мешал уважаемым матронам не отдавать лавры любовниц шлюхам?.. — она подмигнула, и от этого Влад почувствовал, как жаркая краска заливает его лицо, вплоть до корней…зубов.

— Вы… Вам всегда слишком многое позволялось!

— Бесспорно, — кивнула она. — Это право сильного: брать то, что он хочет.

— Или красивого?

— Это вызов? — усмехнулась она. — Красота — великая сила.

— Пока она есть.

Они смотрели в глаза друг друга, и Влад чувствовал, как туманится его разум. И не мог себе позволить такой роскоши, как проиграть этой умной, наглой, прекрасной…шлюхе.

— Если вы хотите моего извинения, пожалуйста! Я очень сожалею.

«Слишком, слишком легко!»

— Если вы хотите извинения барона, вам придется поехать в замок Попрушнек. Там мы продолжим наш спор, все ли уважаемые матери семейства, что покоятся в родовом склепе замка, такие уж невинные жертвы!

— Бесспорно, есть и…

— Счастливо оставаться, господин Радлош! Вы доставили мне много приятных минут.

Удар плеткой… Конь срывается в стремительный галоп.

Шлюха… Только шлюха… Баронская подстилка. Почему так горько?.. Согласись она оставить барона и нечестную жизнь, то смог бы он?..

Глупости! Шлюхи — это шлюхи! И он не заигрывает с ними! Он их презирает!

И ставит на место.

Луч солнца, взошедшего над облаками, ударил сквозь стекло иллюминатора, игриво шлепнул теплой золотой ладошкой по глазам спящего молодого человека. Фоулн поморщился и проснулся.

Далеко внизу плескались волны океана, сверху похожие на синее однообразное поле, пятнистое от теней облаков. Изредка, когда юное, проказливое солнце бросало вниз искристые иголочки лучей, синева возвращала небу пронзительный блик света, будто море и солнце с утра пораньше взялись за свой настольный, облачный, пинг-понг.

На душе было удивительно хорошо и светло, мирно, как если бы прохладная тишина сочилась сквозь стенки самолета, этой удивительной серебристой машины, стремящейся сейчас сквозь мерцающий голубой свет пустынного неба и пушистую белизну облаков навстречу набиравшему силы дню.

И все темное, тяжелое, что еще удерживало душу, таяло, как призрачный неверный туман.

Сон вспомнился не сразу, но воспоминание пришло не оглушающим, не страшным, как было в первый раз, в Соулинге — оно было мягким, ненавязчивым, словно заботливый друг, осторожно тронувший за руку: ну же, выслушай, я не просто так…

Красавица-дама из замка… Вылитая Элли!.. Только постарше.

Фоулн рассмеялся: надо же!

Сидевшая рядом молоденькая студентка улыбнулась, тряхнув вьющимися, смоляно-черными волосами — ее улыбка была солнечной, как утро за бортом, и столь же чистой — и пожелала ему хорошего дня.

И молодой человек улыбнулся в ответ…

— Меня зовут Сидни, — представилась соседка по креслу.

— Лайнелл.

Она летела во Францию, в гости к родственникам, и на несколько часов можно было забыть все загадочные сны и просто поболтать с приятной девушкой, прямой и ласковой, как солнечный луч…

— Так вы школьный учитель?.. — распахнула она глаза.

— Тренер. А вы на кого учитесь, мисс Сидни?

— Мистер Лайнелл! — рассмеялась она в ответ. — Я математик. Шестой курс.

— О! — молодой человек шутливо наклонил голову. — Математика! Это для избранных. Я почему-то всегда путался в лабиринтах логарифмов и дифференциалов. Скажу по секрету, — он доверительно понизил голос, — я уже с корнями не в ладах…

— Не может быть! — звонко хохотала спутница. — А в какой школе вы преподаете?..

Фоулн назвал.

Лицо девушки неуловимо изменилось. Кажется, она немного осунулась.

— Там работал Майк, — глуше произнесла она.

— Вы его знали?.. — резко повернулся к ней молодой преподаватель.

Девушка вздохнула.

— Мы были однокурсниками. В одной группе. Он встречался с моей подругой…

— Скажите, какое совпадение… — протянул тренер. — Жаль, что так произошло. Какая-то…непонятная смерть.

— Он должен был встретиться с девочкой из вашей школы. По какому-то делу. Самое странное: Джуди — это его подруга — заходила к нему, думала провести с ним вечер. Майк умчался, как ненормальный — по ее словам… Так, на ходу чмокнул в щечку, сказал, что вернется с шикарными новостями — и убежал. А нашли его в квартире…куда Джуди не помнила, чтобы он возвращался… Загадочная история! Джуди просидела весь вечер у соседки, все ждала…дверь так и не открывалась. С кем он встречался, не знаете?

— С Элли Попрушкайне, — ответил тренер, не задумываясь. — Он не пришел на встречу.

— Откуда вы знаете?

— Она сказала.

— О?.. — девушка чуть насмешливо вскинула брови. — А не в ее интересах врать?.. По какому делу они встречались?

— Не знаю, право, Сидни, — сконфуженно пожал плечами Лайнелл.

— И все поверили этой Элли, — немного неприязненно протянула студентка. — Кто она такая, что за особа?..

Фоулн поморщился.

— А почему бы ей не поверить?.. Бедняжка, на нее и так в те два дня слишком много свалилось. Сначала нашла в туалете изуродованную одноклассницу, потом — это недоразумение с мистером Ллоудом…

— А что это за случай с одноклассницей? — заинтересовалась Сидни.

Он рассказал.

— Она ее нашла? Эта ваша Элли просто кладезь загадок! По-моему, страшная личность…не хотела бы я иметь с нею дел! — Сидни передернула плечами, словно от холода. — Знаете, мистер, самые опасные преступники именно те, кого никак не заподозришь…

— Довольно! — отрезал Фоулн. — Вы несправедливы. Более того, вы пристрастны.

— Я не хотела вас обидеть… — смущенно выдохнула Сидни. — Просто Джуди и Майк… Джуди так убивалась… А она моя подруга…

— Элли не при чем здесь, — мягче ответил Фоулн, пожимая руку девушки, давая понять, что она прощена.

Дальнейшая беседа вертелась вокруг нейтральных тем: Франция, искусство, виноделие, история…

— Вы летите в Венгрию? — незадолго до посадки в Ла-Рошели, спросила Сидни.

— Да.

— Не знаю, почему…мне хочется пожелать вам удачи, — смущенно улыбнулась Сидни. — Мне было так легко с вами, так просто, как будто я знала вас уже много лет. Вы не берите в голову, со мной это иногда бывает.

Фоулн внимательно смотрел на нее.

Не было ощущения заигрывания.

А так…

Так…

Ведь у него то же самое ощущение!

Сны…

Маришка…

Маришка, повзрослевшая девчушка из снов, у которой почему-то волосы стали черными и вьющимися…

— Вам подошло бы имя Мария, — вырвалось у него. — Мне так кажется, — со смущенной улыбкой добавил он.

— О, нет! — смешливо замотала она головой. — Только не Мария! У меня с ним никаких хороших ассоциаций!.. Так могли бы звать глупую, забитую крестьянку, которая потратила всю свою жизнь в работе, ничего не увидев, кроме родной деревни…боже, такой жизни никому не пожелаю!.. А вот вам бы, знаете, какое имя подошло?.. Влад.

— Почему?..

Если бы Сидни ударила его сейчас по голове, шок не был бы более оглушительным, чем от этих ее слов.

— Не знаю… Это красивое имя. И подходит к вашей внешности… И потом, вы учитель. Это имя, кажется, просто должно быть у хорошего учителя!

— Такое имя было у Дракулы…у князя Тепеша, — хмыкнул Лайнелл, хотя ему совсем не было смешно.

— Что ж, вампиры тут тоже где-то поблизости, — загадочно хмыкнула Сидни в ответ, пристегивая ремни. Самолет уже снижался, заходя на посадочную полосу аэродрома Ла-Рошели. — Только, честное слово, это имя больше подошло бы не вурдалаку, а охотнику за нежитью!

Учитель сглотнул ком в горле.

День отгорал; впереди, над Венгрией, сгущалась мягкая, вкрадчивая тьма.

— Будьте осторожны! — загадочный взгляд темных глаз из-под кокетливого беретика набок, из-под капризной челки.

Вот и все.

Дыхание снов…

Еще три часа до места.

Можно подремать…

…- Лиза…

Они стояли на коленях напротив друг друга, так близко, что, вдохни один из них, их губы бы соприкоснулись.

Но между этими двумя не было той звенящей напряженной теплоты, которая возникает между влюбленными.

Глаза обоих горели яростью.

Только у него ярость зажгла внутренний огонь, а у нее — заполнила глазницы голубым потусторонним пламенем, холодным и слепым.

Рукава ее шелкового белого платья скользили прямо в грязь и гнилую солому сырого подвала.

— Черт тебя побери… Я не знаю, почему я даю тебе еще одну возможность…

— Потому что Хозяйка Попрушнеков не умеет проигрывать, — издевательски усмехнулся он ей в лицо. — Древний вампир ведет себя, как зарвавшаяся девчонка…

— Влад!..

Пощечина.

— Которая совсем потеряла голову от меня.

— От тебя?.. — низкий, неприятный смех. — Скажите, какое самомнение. Какие слова! От мальчишки, который был бы рад заключить меня в свои объятья, если бы не боялся их до смерти…если бы не был рабом своих глупейших принципов. Мальчишка…глупый, самоуверенный, самовлюбленный мальчишка…

— Если я не загоню тебя в гроб…

— …ты станешь моим!

— Черта с два, госпожа баронесса! Я загоню тебя в гроб! За ту охоту…

— …за то, что ты сходишь с ума по мне, и боишься это признать, глупец! Что ты дергаешься?.. Если бы я предложила тебе вечность…я же не предлагаю!

— Ты хочешь, чтобы я сам попросил тебя. Ты хочешь, чтобы я умолял…

— Это ты сказал, не я. Я не виновата, что ты мечтаешь умолять меня о вечности с тобой…

— Ты сумасшедшая… Избалованная аристократическая девочка…

— По крайней мере, хоть признал, что не шлюха, — хмыкнула Елизавета. И отстранилась.

— У тебя…у тебя волосы в грязи…пряди… — горло перехватило.

— Право?.. — насмешливая улыбка. — Спасибо, такое внимание…

— Да пошла ты к черту!

— Ты же хочешь их коснуться, признай…возьми, сотри грязь… Не будь сумасшедшим…

— Ты…меня…не околдуешь…нежить!

— Я и не пытаюсь, Влад. Такого твердолобого фанатика околдовывать бесполезно…да и зачем ты мне сдался?..

— О, госпожа баронесса, не врите! Вы же хотите, чтобы я приполз к вам, расстегнув ворот на шее, с рыданиями…это так польстит вашему тщеславию…вашей непобедимости…вашей неотразимости… Только поэтому я до сих пор жив! Но ваша надежда сыграет с вами злую шутку, госпожа баронесса! Я загоню вас в гроб.

— Если ты не сделаешь этого за неделю, несчастный, черт меня побери, если я не убью тебя! Карл уже злится…

— О! Как же! Всплыл обожаемый братик! Ради которого мы свернем шею самой любви… С чего бы он так забеспокоился о родовой чести?..

— Закрой рот, деревенщина!..

— Госпожа изволила вспомнить о разнице между нами…какая жалость! Я хорош для игр со смертью и пари, хорош, чтобы топтать меня конями…но я всего лишь деревенщина для благосклонного взгляда женщины!

— Неделя!..

Порыв ветра.

Он один в пустом подвале…

За скрипящей дверью — ночь…

Конец первой части

Часть вторая

Глава VII

Автобус мягко и стремительно скользил по узкому хайвэю горной дороги, и за его прозрачными стеклами проносились дикие и прекрасные места. Журчание экскурсовода действовало умиротворяюще, создавая фон мыслям, ненавязчиво развлекая, когда Лайнелл давал себе труд прислушаться к рассказу…

Конференция подходила к концу, как и культурная часть, и одной из достопримечательностей, предложенных гостям для осмотра, был выбранный им древний замок XIII века.

Такой загадочный и манящий на фотографиях…

До цели оставалось не так далеко, и вскоре мистеру Фоулну предстояло убедиться, не ошибся ли он в своем выборе.

Пейзаж за окнами уже волновал его, тревожил.

Но это была сладкая тревога, как перед встречей с давним другом. Учителя не покидало странное, щемящее сердце чувство déjà vu…

Лес, пронизанный солнцем, звонкая дубрава, и редкие камни скал на склонах холмов, и тонкие вуали света, развешанные между деревьями, подобные драпри…

Где?..

Когда?..

Здесь, только здесь…

Когда?..

Ведь это было, это уже было!

Холмы, заросшие лесом, золотил рассеянный солнечный свет, прокрадывающийся сквозь мягкие кроны и пятнающий цветущие зеленые поляны теплыми проплешинами, и весь лес казался затянутым воздушными драпри нежнейшего шелка.

Déjà vu.

Сны…

Они оставили молодого человека, стоило тому погрузиться в бурную, ошеломляюще живую деятельность конференции, обсуждать проблемы любимой работы… Ссылка превратилась в радость, вся потусторонняя чепуха, испортившая ему путешествие через океан, поблекла и осыпалась сором — на дно сознания, как отсыревшая краска…

И вот сейчас все возвращалось.

Почему?..

Только ли леса и скалистые склоны были тому виной?..

Или сам замок, увиденный на рекламных проспектах?..

Как расколотое сердце…

Откуда эта мысль?

Почему?..

— Семьдесят пять лет назад все эти земли принадлежали роду Попрушнек, в родовой замок которых мы направляемся, — прощебетала девушка-гид — и фамилия словно пробудила учителя.

— Повторите, если можно, фамилию?..

— Попрушнек. Последний представитель рода умер в эмиграции, а замок передан в государственную собственность и превращен в музей. Пять лет назад его закрывали на реставрацию, и открыли вновь для посетителей лишь в прошлом году. Вам повезло, — девушка позволила себе улыбнуться гостям страны. — Сейчас в нем собрана коллекция местной живописи и скульптуры с XIV по XIX век, экспозиция подготовлена совсем недавно. Вы сможете увидеть все в том виде, в каком находилась та или иная часть замка в пору своего возникновения. Таким образом, древнейшая его часть покажет вам быт барона XIII века. К XIV веку восходит самая прекрасная легенда этих мест, я рекомендую спросить о ней сотрудников замка. Легенда о так называемой Хозяйке Попрушнеков, женщине, умершей, но возвращавшейся во плоти, чтобы помочь своей семье в нелегкие времена. Упоминания о ее явлениях встречаются вплоть до 1743 года.

Тренер перестал слушать, тем более, что гид вернулась к более приземленным темам. Мысли невольно вернулись к той, кого он отчаянно пытался позабыть, и даже убедил себя, что позабыл…

«Попрушнек… Попрушкайне. Что это?.. Созвучие? Совпадение?.. Быть может, Элли и сама не знает, что ее фамилия, вероятно, имеет аристократические корни. Ее предки, опасаясь преследований, вполне могли отказаться от прославленного имени…да нет, вздор, конечно! Вздор… — молодой человек грустно усмехнулся. — Последний представитель рода умер в эмиграции…незавидная судьба! Особенно когда твои владения были так красивы… Черт, почему у меня такое странное чувство, что вот сейчас из леса вылетит охота?!. Если так поддаваться снам, ты сойдешь с ума, Лайнелл! Но почему, почему мне снились эти места?.. Я узнаю их, это они. Они… Во снах звучало то же имя: Попрушнек… Бароны…»

Сны бывают жестоки, Влад…

Убирайся из моего сознания, нежить!

С возвращением, мой дорогой, с возвращением… Мы продолжим нашу увлекательную игру.

Автобус слегка качнуло на развороте.

— Сэр! — негодующе вскрикнула соседка. — Вы задремали, но не надо на меня падать!..

— Простите, — сконфуженно пробормотал Лайнелл.

Дорога начала круто карабкаться вверх, автобус надсадно заурчал. Внизу поплыл синей дымкой туман…похоже, замок стоит на самой вершине скалистой горы…

…и вот он, вход.

Ворота.

Был правдою мой зодчий вдохновлен…

Черные, древние ворота.

Я вечной силой, полнотой всезнанья,

И первою любовью сотворен…

В иные времена, в иные жизни, в отгоревшие страсти…

И с Вечностью пребуду наравне.

Вечные легенды, вечные камни, вечная память.

Прочная и холодная, как плиты в замковых стенах.

И на могилах.

Может, потому так сжимается предчувствиями сердце?..

Входящие, оставьте упованья.

Ворота.

Вход.

…Обычный.

Средневековый.

Баронский.

Замок.

УПОВАНЬЯ…

Эхо.

Эхо снов.

Воспоминаний?..

Памяти…

Учитель, смысл их страшен мне…

Автобус остановился у древних крепостных стен, на широкой подъездной площади, наводненной оживленными туристами.

Учителя шумной толпой покинули салон.

Фоулн вышел вслед за всеми, хотя чем дальше, тем больший его охватывал ужас от этого места, ужас, не имеющий ничего общего с рациональным и логически объяснимым. Это был темный, мистический, действительно какой-то средневековый — и потому стыдный ужас.

Лайнелл постарался взять себя в руки и огляделся: шумная толпа отдыхающих любопытных туристов кипела вокруг, зажатая узким пространством площадки между крепостными стенами и пропастью.

Отсюда открывался великолепный вид.

Небо походило на хмельную чашу, выгнутую и блестящую и, казалось, его можно коснуться.

А за спиной ощущалась устремленная ввысь громада камня, ожидающе застывшая на вершине.

Ожидающе?..

Чего мог ждать этот древний каменный монстр, почерневший от времени?..

У его подножья суетливой молодежной стайкой разместились новенькие, блестящие стеклами закусочные; аппараты, торгующие газированной водой и попкорном, туалеты — все атрибуты туристского бизнеса.

Сор, накипь потока времени…

Замок казался уже чем-то, принадлежащим вечности, ее холодному дыханию: спокойствию, неизменному бытию, которое не есть смерть, но и не есть жизнь.

Живая смерть.

Скала посреди потока дней.

Черная скала на пустынном острове…

Скольких помнил этот замок?

Скольких пережил?

И скольких еще увидит и переживет?

И еще через семьсот лет он будет все таким же, разве что еще более холодным, еще более мрачным, еще более чуждым.

Все так же ждущим…

Кого?

Умерших хозяев, которые помнили свой дом…живым?

Или?..

Хозяйку Попрушнеков?..

Немертвую, как и ее владение?..

— Сбор группы через десять минут у главного входа! — объявила девушка-гид, выводя преподавателя из задумчивости. — Мистер Фоулн, вы стоите в задних рядах, повторите, будьте любезны: возможно, там не все услышали, я говорю тихо… — послала она ему профессиональную улыбку. — Сбор через 10 минут.

Тренер послушно повторил, немного смущенно усмехаясь: гид боялась, что он провитал в облаках всю организационную часть и, разумеется, обратилась к нему персонально.

Милая девочка.

Через десять минут они вошли в ворота.

Широкий двор. Внутренний сад.

И немыслимое напряжение покинуло душу молодого человека: все было совсем не так, как в его снах. Например, вон той угловой изящной башенки он не припоминал, а вот эта беседка в аллее — тоже что-то новенькое…

Да и полно, быть может, то, что ему приснилось — всего лишь любопытный случай какого-то психического явления?..

Или…другие владельцы изменяли замок по своему вкусу?..

— В разные эпохи владельцы, стремясь осовременить свое жилище, перестраивали внутренние помещения и пристраивали дополнительные, но древнее сердце замка всегда сохранялось в неприкосновенности. Сейчас мы осмотрим древнейшую часть крепости, — пригласила экскурсовод группу в залы музея.

Это было по-настоящему неприятно.

Как оживший кошмар.

Комнаты, мебель, гобелены, статуэтки — поблекшее, но знакомое великолепие.

И под ним учителю мерещился сладковатый запах застарелой крови…

Смешанной со смехом…

Боже, ее голос…его эхо…неужели отзвуки звучат только в его ушах?.. Что это? Сумасшествие?.. Вот в этом кресле она сидела в тот первый вечер, когда он пришел по ее приглашению в замок…и свет пламени скользил по нежности волос, серебристых и сладких, как лунная патока.

«О чем же мы говорили? О человеке, о гуманизме, о мифе дворянского превосходства… Я восхищался ее живым умом, я…

Мы говорили?!.

Я сошел с ума…»

Но так отчетливо, как наяву, видит он ее ноги в изящных туфельках, покоящиеся на подножке этого стула, и шелк платья дразнящим намеком обозначает ее колени…

…от которых ему так трудно было отвести взгляд…

…а в глазах госпожи сверкал смех…

Этого не было в его снах! Воспоминание, память — оно яркой отчетливой картиной вспыхнуло именно сейчас!

…Библиотека.

А вот здесь он читал историю рода, архивы.

Здесь он увидел ее однажды ночью: у высокого стрельчатого окна, облитую лунным светом. И отчетливо видел в неверных голубых лучах прозрачные слезы, стынущие на бледных щеках.

«— Теперь ты понял, кто я?.. Понял?..

— Да.

— И что теперь?..»

Так был брошен вызов. Этим внезапным надменным взглядом, этим строптивым вскидыванием головы.

И вызов был принят.

Его холодными словами.

Вы — нежить, госпожа баронесса…

Вы — мерзость перед лицом Господа и людей.

ЛАЙНЕЛЛ, ПРЕКРАТИ!!!

Не своди себя с ума.

Если так пойдет и дальше, ты рискуешь поверить, что ты — и в самом деле реинкарнация — или как назвать? — сельского учителя XVIII века, философа, гуманиста и вампироборца, влюбившегося в свою дичь.

В Хозяйку Попрушнеков.

Которую он ненавидел за свою греховную любовь.

И которая так безумно похожа на Элли…

И случайно ли, случайно ли то, что, увидев Элли впервые, он вспомнил о вампирах?..

Чем же кончилась их история?

Он не помнил! Не помнил!!.

И любила ли его баронесса?..

Иногда ему казалось, что да…странной, жестокой, извращенной любовью, так походившей на его собственные чувства…смесью ненависти, восхищения, боли и отчаянной привязанности.

Быть может, убив Хозяйку, он освободил ее душу от проклятья вечного заточения в хищной оболочке, и она вернулась?..

Лайнелл, не сходи с ума…ты не Влад. Элли не баронесса. На дворе ХХ век.

И чудес не бывает. Бывают психические расстройства на почве несчастной любви.

Браво. Вот он уже сам себе поставил диагноз…

Служитель музея, ведущий группу по лабиринтам комнат и переходов, вывел туристов в длинный коридор, стены которого покрывал алый шелк теплого и густого цвета, насыщенного, как кровь.

Здесь висели портреты.

Фамильная галерея.

— …бароны искали местные таланты и оказывали им покровительство…

Туристы разбрелись по помещению, лениво разглядывая — или делая вид, что разглядывая — приглянувшиеся портреты. Вежливый вялый интерес, не более того.

Но Фоулн знал, какую картину он ищет. Он искал, и надеялся, что не найдет…

Нашел.

Он застыл, потрясенный.

Самим фактом находки и сходством.

Боже мой, Элли… Повзрослевшая Элли.

Она!

Это уже не мистика, не сон, не призрачные грезы.

Это — портрет XIV века.

Ладно. И что это означает? Что он — воплощение Влада Радлоша?.. Хорошо, пусть так, допустим. Ну и что? Означает ли это, что Элли?..

Их встреча — судьба? Его поездка — знак свыше?..

Как понимать?..

Он пытливо смотрел на молодую женщину на портрете, словно требовал у нее ответа: через века, через жизни…

Квадратный высокий воротник за плечами, кружевной, тонкий и упругий, оттенял изящество гибкой шеи. И как задорно вскинула баронесса голову, сколько детского озорства и теплоты в шаловливых серых глазах…

Но — только в глазах.

Остальное — дворянское достоинство.

Мягкие волосы — он помнил, какие они роскошные! — убраны в строгую прическу, увитую холодом жемчуга, окаменевшим неистовством моря. Квадратный шелковый лиф и обнаженные плечи, манящие в своем недоступном великолепии, в своей безукоризненной чистоте.

Как слепящие алмазы на корсете.

Сама — драгоценность, влекущая и запретная.

В руках небрежно держит голубой веер.

Элли…

Нет, не Элли.

Не женщина из снов.

Не она.

В Элли и в баронессе — Лайнелл, глядя на эту картину, ощутил вдруг эту истину всем существом своим и похолодел — в них не было ничего человеческого. Холод. Бесспорное очаровывание.

Именно.

Очаровывание.

Здесь — очарование.

Нежное и игривое. Теплота.

Нужно было увидеть первоисточник, чтобы осознать разницу.

Живую баронессу.

Или портрет, написанный при ее жизни…

Быть может, Влад Радлош видел эту картину — и не мог простить баронессе измену этой теплоте в ее серых глазах…

Сможет ли теперь простить Лайнелл Фоулн ее отсутствие Элли?..

Последняя мысль заставила учителя застыть. Не думает же он, что…

ЭЛИЗАБЭТ?..

— Позвольте… — позвал Лайнелл старичка-хранителя. И спросил вовсе не то, что хотел: — Не скажете, каким годом датируется эта картина?

— Портрет Елизаветы Попрушнек?

ЕЛИЗАВЕТЫ?..

— Написан в 1329 году.

— XIV век?

— Точно так. — И вдруг лукавая улыбка пробилась на губы старичка. — А вы верно заметили ее портрет. Пожалуй, ею единственной стоит заинтересоваться из всей ее родни. Нет, были в роду и другие интересные судьбы, но история Елизаветы самая, можно сказать, фантастичная… С нею, с Елизаветой, связано старинное предание. Именно ее называли Хозяйкой Попрушнеков. Источники характеризуют ее по-разному. Кто-то описывает ее истинной стервой — простите, сударь, за такую тривиальность, — а некоторые называли ее истинной хранительницей и защитницей рода…

— Что за предание? — лишь со второй попытки сумел выговорить Лайнелл.

— Изволите ли видеть, она была вампиром. «Не мертвой».

— Вы сами верите в эту…в этот бред?.. — чужим голосом вытолкнул из себя Фоулн.

— Понимаю ваш сарказм, — покачал головой ученый. — И я сам, надо заметить, разделял его, пока не увидел других картин, написанных с этой женщины уже в XVI и XVII веках… Здесь жаль бедняжку…особенно если сравнивать с теми полотнами.

— Я понимаю, о чем вы, — неожиданно вырвалось у молодого человека.

Воспоминание было неожиданным и необычным.

Золотое солнце низко стелет косые лучи по земле, шевелятся вечерние черные тени от разноцветных флагов, реющих в глубоком закатном небе. Восторженный рев трибун — и огромные, восхищенные, серые глаза юной девочки, приподнявшейся ему навстречу. Распущенные волосы, только лишь под призрачным вздохом фаты из-под тонкого обруча — по плечам в сером тонком шелке.

Королева турнира.

Венчает победителя.

— Кто вы, благородный рыцарь?..

Так и в наши дни лепечут школьницы на своих кумиров…

И — резко — золото алтарных свечей.

Где? Когда? С кем?..

Сумрак…

— Нет под Богом причины, моя дорогая Лизетт, по которой я брошу тебя в беде. Душа моя не будет знать покоя…

Откуда?.. Что это за образы?..

Знал ли их Влад?..

— Ее так и не смогли уничтожить, — продолжал смотритель. — Неизвестно, почему охотник, которому удалось найти ее убежище и подкрасться к ней на закате, во время ее сна, предпочел не убивать, а усыпить баронессу, заклятьем продлив ее сон. Так она до сих пор и спит в склепе замка, вот уже двести лет…можете себе представить, сударь?..

— Вообразите, что в Штатах, в моем городе, в школе, где я преподаю, учится девушка, похожая на Елизавету как две капли воды, — усмехнулся Лайнелл, хотя ему было совершенно не до смеха. — Потому картина и привлекла мое внимание. Вы уверены, что баронесса до сих пор во власти заклятья?.. — ему отчаянно не хотелось даже думать об этом, но подозрение крутилось в мыслях, как взбесившаяся собака — и сорвалось-таки с цепи. Вылетело на язык.

— Хм…полагаю, такое маловероятно, — пошамкал губами старичок. — Про Елизавету рассказывают много историй, довольно противоречивых. Но все единодушно признают, что баронесса умела и любила вселяться в свои портреты, а этот любила особенно. Представьте, что в этих нарисованных глазах зажигаются душа и ум…что она смотрит на нас, слушает наш разговор, а мы и не догадываемся об этом…

Фоулн внезапно вспомнил свой отъезд.

Взгляд с фотографии. Взгляд, пристальный и изучающий.

Живой взгляд с обычного фото.

И как он заставил его попятиться и бежать прочь из квартиры…

Ничего увлекательного!

Жутко это, дорогой музейный смотритель…

И ОН СПАЛ ПОД ВЗГЛЯДОМ ВАМПИРА?..

Стой, Лайнелл, стой! Ты веришь в эти бредни?..

Видения накладывались друг на друга.

…- я вернусь, Влад, мы переиграем нашу игру…

— Черта с два, госпожа баронесса!..

…- боже, Констан, мне так страшно…мне плохо, мне больно…не оставляй меня, не оставляй!..

Сжать бледную исхудалую руку.

— Успокойся, Лизетт, я здесь… Да закройте эти чертовы окна, кто там!

При чем тут окна?..

Уедет ли он отсюда в здравом уме?..

«Нет под богом причины, дорогая Лизетт» …чтобы Лайнелл Фоулн свихнулся.

С Владом, кажется, понятно, а вот кто такой этот внезапно возникший Констан?..

— Если можно, покажите мне другие ее портреты…

— Пожалуйста. Они в архивах. Оставайтесь после экскурсии, я вам покажу ее дневники…могу показать следы ее ногтей в склепе, когда ее укладывали в гроб. Один местный учитель. Прошло двести пятьдесят лет, а те царапины, поверите ли, все никак мхом не зарастут, будто ядовитые!

— Был ли в истории Елизаветы человек по имени Констан? — задал учитель интересующий его вопрос. Музеевед вскинул брови.

— Как же! Ее муж. Рыцарь и человек редких достоинств. Именно о таких говорили, что они — украшение рыцарства. И надо же случиться, что у паладина, бывавшего в Святой Земле, жена восстала нежитью…говорят, он так и не смог заставить себя поверить в этот кошмар. Быть может потому, что тогда ему пришлось бы ее убить своими руками. Бог ему судья…но если он сознательно не верил, сударь, значит, нарушил свою клятву возлюбленной.

— …и душа его не будет знать покоя, пока не найдет успокоение ее душа?..

— Не знаю. Если так, то, возможно, дело тут даже не в вере и не в слове как таковом. А просто в его любви к ней…слишком безрассудной. Не знаю…

Фоулн отвернулся.

Тишина звенела тонкой песней крови в ушах.

Туристы бродили по коридору, и казались ему не более реальными, чем призраки.

Или призраки были реальнее живых людей?..

Господи, Боже мой милосердный, неужели и правда на мне проклятие клятвопреступления? И я должен убить ту, кого люблю больше жизни, убить своими руками?.. Дай, Боже, мне ошибаться…

— Ему надо было просить силы помочь ей…

— А кто это на портрете напротив? — указал Лайнелл на противоположную стену, чтобы перевести разговор.

Старичок посмотрел на изображение стройного молодого человека. Густые волны светлых волос плавно скользили по плечам в черном бархате, по кружевам тонкого воротника — похожего на изморозь, так ажурен и тонок был рисунок плетения. Взгляд серых глаз задумчив и как-то отстранен… Книга в руках, указательный палец заложил страницы в твердом черном переплете… Юноша явно был не из тех людей, что приковывают внимание, напротив: взгляд скользит мимо, словно их окутывает туман. Хотя, раз заметив, забыть эту меланхоличную, какую-то ивовую красоту невозможно. Лайнелл уже готовился признать неизвестного расслабленным философом, когда обратил внимание на характерно-твердую линию губ, на скрытую сталь взгляда.

Нет, молодой человек при жизни принадлежал к самому опасному типу людей: тех, кто производит обманчивое впечатление. Тех, кого недооценивают.

Тех, кто сознательно этим пользуется.

Ночной хищник.

Красавец…

Каким ослепительным он мог бы быть, если бы позволил себе такую роскошь!

— Вы не ответили…

— Я мало что могу сказать о нем, — нехотя ответил ученый. — Это старший брат Елизаветы, баронет Карл Попрушнек. О нем встречается упоминание лишь однажды: именно он сделал сестру вампиром. Да еще сама баронесса несколько раз упоминает о нем в своем дневнике. Судя по молчанию, которое его окутывает, он — один из сильнейших вампиров, несмотря на свой юный для нежити возраст. Быть может, один из Мастеров. Не знаю…

— Мастера — это дворянство немертвых?

— Судя по всему. Но это если допускать, что среди них есть Мастера… Все легенды говорят по-разному.

— Это единственный его портрет?

— Да. Картину писали при жизни баронета. В отличие от сестры он мог и хотел окружать себя неизвестностью. Где он сейчас, я не могу вам сказать.

— При жизни он был негодяем?..

— У меня нет таких сведений… — улыбнулся смотритель. — Он очень любил свою сестру, вот и все, что я о нем знаю. Имел склонность к наукам и чтению… Отец даже отправил его в Англию, в университет…

— К заморачиванию голов он имел склонность! — сквозь зубы процедил Лайнелл. — К власти и независимости. Возможно, к путешествиям…

— Откуда такая неприязнь, сударь?.. Карл, видите ли, совсем не так жесток и безрассуден, как Хозяйка. Вы цитируете мне слова Констана, которые баронесса записала в своем дневнике более шестисот лет назад… Но между Констаном и Карлом с первого взгляда вспыхнула ненависть. Не могу понять: Карл, думается, при жизни был таким безобидным. Даже странно: Мастер вампиров! Откуда взялся такой потенциал в серой мышке?..

— А вам не знакомо выражение «серый кардинал»?..

— Полноте, мальчик был далек от интриг. Да и зачем?.. В конце концов, он был законным наследником поместья. Все отошло зятю лишь после того, как вскрылась истинная сущность баронета.

— Расскажите подробней эту историю!

— Извольте. Договоритесь с вашим гидом, что вернетесь с другим автобусом, и я проведу вас в хранилища.

* * *

«Давным-давно, тому уж много веков, был бароном этих благословенных земель один старый вдовец: далекий от политики добрый человек и щедрый хозяин. И было у него двое детей, мальчик и девочка, Карло и Лизетт, которые души друг в друге не чаяли, всегда вместе играли и шалили, учились и путешествовали. Если один брал книгу, то другой просил читать вслух; если один седлал коня и покидал замок, другой присоединялся… Во всем между ними было равенство, никогда не наскучивало им общество друг друга, и старый барон не мог нарадоваться на своих детей, пока оба не вошли они в возраст отрочества.

Тревожило отца, что сын совсем не обращает внимания на завидных невест, знатных наследниц, и никакие балы, турниры и званые приемы не могут отвлечь баронета от его забав: чтения, охоты и болтовни с сестрой.

Впрочем, и сама Лиза даже не глядела на благородных юношей, с которыми вынуждена была танцевать и комплименты которых выслушивать. Вежливая улыбка — самая большая милость из всех, каких могли добиться соискатели ее руки и сердца.

Только друг другу дарили молодые люди свое внимание, только танцуя друг с другом, нежно сплетали они пальцы, только тогда глаза их начинали сиять…

И старый барон твердо решил положить конец такой чрезмерной братско-сестринской любви.

И отправил сына в Англию, тем более, что юноша всегда имел склонность к наукам и путешествиям.

В великой печали расстались брат и сестра, зная, что не скоро доведется им свидеться, но оба в глубине души благодарили отца за эту вынужденную суровость, избавившую их обоих от борьбы с искушением, уступка которому означала смертный грех для их душ и бесчестье для рода. И оба они понимали то, о чем никогда не говорили вслух, и о чем боялись когда-нибудь заговорить: давно уже любовь их не спокойная братская привязанность, но всепоглощающее притяжение между мужчиной и женщиной — а молодая кровь бурлива, и юность безрассудна…

Ни один из них не роптал на отца.

Оба твердо намеревались помочь разлуке, времени и расстоянию потушить огонь этой греховной страсти.

Тем печальней и тем холодней было их расставанье…

Минуло два года.

Юная баронесса расцветала день ото дня, и все чаще слышал старый отец просьбы получить руку его дочери от знатнейших и благороднейших дворян Венгрии, Трансильвании, Валахии и Румынии — поскольку слава о красоте Елизаветы Попрушнек достигла самых отдаленных уголков в тех краях, долетала она и до немецких земель… У старого барона закружилась голова, и, видно, сам дьявол стал нашептывать ему мечты выдать свою наследницу за отпрыска королевского рода — и всем рыцарям и дворянам указывал он, ослепленный гордыней, на дверь…

Юная баронесса не роптала, но тем труднее становилось ей не вспоминать брата: некому было заменить его в ее сердце, и тоска закралась в ее душу.

Между тем внезапный сильный недуг обрушился на барона, и очень скоро подточил его силы настолько, что владелец замка уже не мог надолго покидать своей комнаты. Врачи спасли его жизнь, но уже никогда не сопровождать ему было свою дочь на праздники, турниры и прочие увеселения, подобающие девушке ее положения.

И барон оказал неслыханное доверие своей наследнице, позволяя одной ездить, куда пожелает ее душа, зная ее здравомыслие и сдержанность.

На одном из турниров и встретила она прекрасного рыцаря, вернувшегося из Святой Земли, чей образ вытеснил из ее души греховные мечты о родном брате — девушка полюбила паладина всем своим пылким сердцем, а он полюбил ее.

Но старый барон и слышать не хотел пусть о прославленном, но бедном воине, и решительно указал ему на порог. И Елизавета впервые решилась пойти против отцовской воли: в тайне, греховно, осуществилась связь молодых людей, после чего оба явились пред отцом девушки, умоляя о прощении, и рыцарь вновь попросил руки соблазненной им баронской дочери.

И старый барон уже не мог отказать ему, ибо означало это бесчестье для рода, а для его дочери — прямую дорогу в монастырь…

Но барон согласился с одним условием: лишь в том случае возьмет баронесса родовое имя своего супруга, если баронет, ее брат, не оставит наследников, дабы не пресекся род Попрушнек…до тех пор же и она сама, и дети их должны были носить имя деда, а не отца.

А от баронета меж тем и в самом деле не было никаких известий, и мучительные думы волновали его близких…

Сыграли свадьбу, пышную, как и подобает, когда идет под венец наследница знатного рода, и в замке появился новый хозяин, старый же барон мог отложить все дела и наслаждаться отдыхом и заботой, великой чуткостью и благодарностью, которыми окружили его дочь и зять. И сердце барона оттаяло, и в душе простил он Елизавете и ее супругу их первое и единственное ослушание…

Бог благословил их дом двумя детьми, вновь мальчик и девочка бегали по древним коридорам и лестницам замка, радуя сердца родителей и деда, и никогда не запирались ворота замка для гостей, и часто веселые празднества и балы наполняли шумом и музыкой комнаты. И говорили все вокруг, что нет во всей Венгрии более счастливой семьи… Нет более радушных и приветливых хозяев… И нет более прекрасной и верной супруги, чем баронесса Елизавета Попрушнек. Нет более великого и благородного рыцаря и воина, чем ее муж, барон Констан Попрушнек.

О брате хозяйки вот уже тринадцать лет никто ничего не слышал и не мог сказать, и вся семья уже считала его умершим, хотя никто ни разу не осмеливался произнести это вслух.

И Констан не смел упоминать о Карле при своей супруге, чтобы не видеть слез в ее прекрасных глазах… Эта рана на сердце так и не смогла закрыться.

На тринадцатый же год его отсутствия и на одиннадцатый год свадьбы Елизаветы и Констана случилось то, чего давно уже никто не ждал в замке Попрушнек: вернулся Карл.

Как кинулись друг другу в объятья брат и сестра, как не могли разжать рук, как Карл целовал, взяв в ладони, лицо баронессы! С каким пылом отвечала ему Лиза, только и в силах шептать его имя, будто безумие овладело ею: „Карло, Карло, Карло…“ — и лишилась сознания прямо на его руках: от слишком большого счастья.

И над телом ее столкнулись взгляды двух мужчин, двух соперников: Карла и Констана, и никакого значения не имело то, как эти двое оправдывали свою взаимную ненависть. Истинная причина, понимание которой оба молодых человека гнали от себя, была в ревности.

Много раз обвинял рыцарь своего шурина в чудовищной черствости: так долго будучи на чужбине, не подать о себе даже весточки страдающим близким. О какой любви к „дорогой сестре“ может идти речь, если Карл допускал ее слезы, если разбивал ее сердце?..

Много раз кидал и Карл в лицо зятю обвинения, что тот грязно и подло прокрался в их семью, низким обманом завлек неопытную девушку в свои сети ради имени их славного рода и баронского состояния. И о какой любви к „милой Лизетт“ может идти речь, когда налицо явный расчет?..

„Вы не можете так говорить, не зная наших обстоятельств!“ — возражал Констан.

„Равно как и вы не можете обвинять меня, не зная моих!“ — парировал Карл…

Эти споры двух самых дорогих ей мужчин разбивали сердце Лизы. Она любила обоих, брата и мужа, любила по-разному, но одинаково страстно. В конце концов, оба, не желая ранить ее, оставили свои споры, но взаимная неприязнь, загнанная вглубь душ, клокотала еще неистовей, лишенная выхода.

Семья стала походить на адский котел, готовый при малейшем сотрясении извергнуть на неосторожного свое смертоносное варево.

Никто не удивлялся, что у баронета поэтому пропал аппетит, и за семейным столом он больше говорил, чем ел. Некоторые слуги утверждали, что он и не ел вовсе, а так — ковырял еду, из вежливости делая вид, что кушает. Разве что пил вино…но после, когда уже случились все ужасающие события, стали думать, что не столь уж сложно было, при известной ловкости и проворстве, выплескивать вино в камин — ведь тот находился не слишком далеко от места баронета…

В округе началась странная эпидемия несчастных случаев…

…то лошадь крестьянина понесла, и беднягу нашли в овраге со сломанной шеей, то пьяница забрел в болото, завяз в трясине и — утонуть не утонул, но замерз от подводных ключей…

…то дочка мельника оступилась на лестнице…

…то охотника задрала рысь…

„Это дьявол проезжал по нашим местам, не иначе!“ — шептались суеверные крестьяне, но найти в каждом конкретном случае что-то дьявольское не могли. Все было объяснимым и ясным. И лишь в целом начинало напоминать какой-то чудовищно-красивый в своей точности и завершенности узор, сплетенный кем-то умным и безжалостным…

И рады бы все списать на баронета, так ведь молодого хозяина и при свете дня видели, и в часовню он, вроде бы, ходил…

Вроде бы…

Так началась история о Хоз…»

Лайнелл поднял голову от ободранного пергаментного листа и недоуменно поглядел на сидящего напротив архивариуса.

Они находились в замковой библиотеке, и в этот поздний час в замке уже не было никого, кроме них: ученый вел какие-то исследования, а потому поселился прямо в замковой пристройке, заодно прирабатывая и сторожем.

— А где же продолжение легенды?.. — спросил учитель.

— Продолжение не сохранилось, — вздохнул его собеседник. — Но, однако, есть дневники Елизаветы, еще кое-какие документы…

— А когда был записан этот текст?

— Предположительно, эту запись делали несколько хронистов, внося изменения и дополнения, но в целом ее относят к XVI веку.

— Она довольно сказочна для того, чтобы ей верить…

— Согласен. Но есть дневниковые записи, и они-то отнюдь не сказочны, молодой человек! Отнюдь!

— Покажите мне их.

— Извольте, — пожал плечами ученый.

— Этот Карл…он еще омерзительней, чем я предполагал! Трусливый лицемер! Настоящий вампир!..

— Разве трусливо было с его стороны приехать сюда? Привязанность к сестре заставляла его рисковать, и он пошел на этот риск. А убийства…вампиры не могут иначе, у них просто нет выбора. По крайней мере, есть свидетельства, что он пытался материально поддерживать семьи, если страдал по его вине единственный кормилец. То же, что Карл маскировал убийства, просто свидетельствует об элементарном здравомыслии…

— …и недюжинном таланте! Так умело морочить всем головы! Он хуже чем просто негодяй, он…он…

— Он нежить, — ласково усмехнувшись, мягко подсказал старичок. — Так не судите же о нем по-человечески…не судите его вовсе, сударь.

— А что вы предлагаете?

— Когда речь идет о нежити, человек может лишь об одном позволить себе задуматься: убить или убежать. Ни о каких разговорах, ни о каких эмоциях не может быть и речи: тогда нежить решит все за тебя, и либо самого убьет, либо тоже превратит в нежить. Все просто, сударь. На самом деле просто и печально. Вампиры — это не инопланетная цивилизация, чтобы налаживать с ними контакты… — он слегка усмехнулся.

— Вы не верите, что может быть обычная дружба между вампиром и человеком?.. — погрустнел Фоулн.

— Не знаю, поверьте мне. Я сказал вам правило. Есть ли из него исключения, не мне решать. Да и не стоит ходить по этой половичке поиска исключений: целее будете…

— Где же дневник? — вернулся к теме Лайнелл.

— Минуту.

Старичок-ученый, покряхтывая и поминая свой радикулит, поднялся с глубокого черного кресла и направился к древним запыленным стеллажам, на которых тут и там посверкивали отнюдь не древние таблички с буквами и цифрами.

…Тетрадь была толстой, в черном кожаном переплете, с пожелтевших ломких страниц сыпалась пыль, чернила практически выцвели, и сам вид этого документа свидетельствовал о его древности.

Листочки, которых касались руки этой женщины…

Боже мой, боже…

Их касались и руки Констана, и Влада, и скольких еще людей и…

И вампиров?..

А теперь и его.

Раскрыв тетрадь, Лайнелл на мгновение замер, увидев почерк.

Рука Элизабет.

Словно милая девочка Элли Попрушкайне сидела здесь и выводила под диктовку чудаковатого старичка всю таинственную историю: вот шутка-то!

Если бы не древность тетради, если бы не свербящий ноздри запах пыли!..

Если бы не древний венгерский, на котором была написана тетрадка!

Вряд ли Элли могла его знать…

Или…могла?

И знала?..

…и говорила на нем…шестьсот лет назад…

Лайнелл закусил губы.

— Что с вами?.. — встревоженно спросил архивариус. — Вы так побледнели…

— Ничего. Просто…почерк. Почерк похож на почерк той девочки, я говорил вам.

Брови ученого недоуменно взлетели к самым седым волосам.

— Надо же, как оно бывает… Чудно… Как я вижу, вы не понимаете языка?

— Само собой! — хмыкнул Фоулн.

— Я переведу. Начнем с логического продолжения…

Глава VIII

«16 июля.

Боже, как я устала от их взаимной неприязни. Будет ли этому конец?..

Тот же день, позже.

Только что говорила с Карло. Я задыхаюсь от радости!.. Он встретил меня на нашей крытой галерее…по порядку.

Я была одна. День сегодня удивительно жаркий и солнечный, облака похожи на спящих овец, а сам ветер несет дремоту и какую-то истому. В такой день хочется снова стать девчонкой и без стеснения залезть в реку, как в детстве мы часто делали с Карлом. Муж — и я его понимаю, конечно же, — не одобряет подобных забав, поскольку они не к лицу матери семейства. Но, когда солнце такое щедрое, хочется слушать только его, а не приказы мужа…

Итак, я шла по галерее, любуясь долиной далеко внизу: наша галерея проходит над самой пропастью.

И тут меня окликнули.

— Лизетт!

Я обернулась.

Там, на самом парапете, сидел Карл, и ветер шевелил его густые светлые пряди. Я знаю, что он — совершеннейший мальчишка, и всегда поддерживала его забавы, но сейчас не на шутку испугалась: он сидел, закинув одну ногу на широкий парапет и ни за что не держался.

И еще улыбался!

Не знаю, почему эта его безбашенность всегда вызывала во мне безумный восторг — наверное, „безумный“ совершенно верное слово, — но и сейчас, замерев от ужаса, я с восхищением наблюдала, как невозмутимо он сидит над пропастью…

— Привет, сестричка! — кивнул он мне и спрыгнул наконец со своего жуткого „насеста“.

Я никогда не могла устоять против его улыбки, но все же покачала головой:

— Ты сошел с ума, Карл!

— Совершенно верно, — кивнул он. — Я сошел с ума, Лизетт. Оттого, что стою рядом с тобой и говорю, у меня голова идет кругом…

Он нежно прошептал это мне, зарывшись лицом мне в волосы, а руки ласково и нерешительно коснулись моих плеч.

А потом он отстранился, и в глазах его был странный свет: господи, я не могла бы его понять. Боже, неужели это была боль?..

— Я так тосковал по тебе. И не мог решиться написать. Не мог решиться приехать…

— Почему?.. — это слово не сразу повиновалось.

— Сначала я хотел, чтобы ты забыла меня. Не хотел напоминать…потом узнал, что ты вышла замуж…мне казалось, вернуться теперь — свыше моих сил…

— Я понимаю… — кивнула я, не поднимая головы. Он смотрел на меня и я не смела встретиться с ним глазами. — Но ты же вернулся… И…неужели там, в Англии, ты не встретил себе девушки…

— Я покупал себе достаточно шлюх! — презрительно отмахнулся он.

— Я говорю не об этом, я…

— Я знаю, о чем ты говоришь, — тихо и нежно выдохнул он, взяв в свои руки мои ладони и поднеся к своему лицу. — Клянусь всем святым, я хотел найти такую девушку. Я хотел, Лизетт! Прости меня господи, я не смог. Могу только радоваться, что ты нашла себе мужа…только если бы он был достоин тебя!

— Карл… — я высвободила свои руки. — За что ты так ненавидишь Констана?.. Скажи, есть хоть один мужчина, которого бы ты посчитал достойным меня?.. Твоя неприязнь причиняет мне боль.

— Моя неприязнь не касается тебя, родная… — его голос был тих и печален, как вечерний ветер. Как ласковая свежесть воды в летний зной. Как звон колокольчика с далеких пастбищ… — Ты знаешь, что я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты была счастлива! Констан…прости меня, моя нежная, Констан воспользовался твоей наивностью. Констан сдерживает твои порывы, твою свободу…ты потеряла в его семье себя, солнышко мое, любимая моя сестренка…любимая моя.

Мне трудно стало дышать. Я испугалась, потому что…потому что в чем-то брат был прав…но ведь я искренне люблю Констана, где мне еще найти такого же заботливого и внимательного человека?.. Такого благородного и любящего?..

А Карл…второго такого, как он, любимый мой, нет.

Я молчала.

А он тихо шепнул, словно сам боясь своих слов:

— Я хочу дать тебе счастье…я хочу дать тебя время для выбора…я так тоскую по тебе, Лизонька…

И мы стояли на галерее, крепко обнявшись, я зарылась лицом в кружева его камзола, и сердца наши бились в такт.

Господи, я люблю своего брата. Я люблю его. Я знаю это, и знаю, что никогда ни один из нас не переступит роковой черты, хотя порой это кажется почти невозможным. Вдали от него я думала, что наша греховная страсть позади, что она угасла, но теперь понимаю, насколько коварно чувство, связавшее нас. Кажется, оно стало еще сильнее, еще крепче, что его закалили испытания и разлука…и почему я рада этому, почему мне всегда хочется растаять в его объятьях? Почему я чувствую, что всегда буду его, только его, как бы ни была привязана к Констану, как бы ни любила мужа?..

— Карл, ты не прав, — нашла в себе силы возразить я. — Просто я повзрослела, я изменилась, это нормально, пойми! Ты не должен плохо думать о моем муже…я уже сделала свой выбор.

— Не лги себе, сестренка! Поверь, я вижу твою ложь, хоть ты и не понимаешь, насколько прямо я сейчас говорю… Хочешь ли ты вернуть взаимопонимание между нами?..

И в глазах его были боль, страх и…стыд?

Затаил ли он дыхание?..

— Я ничего так не желаю, Карл… — прошептала я.

Неужели мы пришли к взаимопониманию?.. Неужели Карл смирится хотя бы с моими детьми? Неужели всё наладится?.. Как я рада.

После нашего разговора все было как нельзя лучше: за ужином Карл предложил неожиданно Констану охоту. Вместе. Констан, конечно, тоже недолюбливает брата, но старается не огорчать меня. Они оба так милы, они оба так стараются! Бедные, славные мои мальчики! Их есть за что любить. Вот пожалуйста, они укатили. С тем, чтобы заночевать в лесу. Оба всегда любили охоты. Может быть, общая забава сблизит их?..

Не знаю, Констан обещал мне голову рыси, а это ночной хищник. Посмотрим, что у них выйдет! Смешно, право! Эта их свита и воз припасов, конечно, распугают все зверье на мили в округе! А уж я вдоволь посмеюсь над незадачливыми охотниками, когда утром они вернутся!

Жаль немного, что их обоих нет в замке, скучно коротать вечер одной. Обычно перед сном мы с Констаном обсуждаем, как прошел день, а потом он решительно укладывает меня спать!

Ладно-ладно, и не только спать!..

Но, по крайней мере, эта ночь принадлежит мне, и никто не оторвет меня от дневника. Вот уж напишусь вдоволь! А то муж всегда иронизирует… Говорит, что я „его маленький летописец“…

За окнами уже совсем стемнело. В комнатах тишина… Только потрескивает фитиль свечи, да за дверью сопит горничная. Я люблю ночные шорохи дома: случайный скрип половиц, чуть уловимое шубуршание мышиной возни, хлопанье крыльев нетопырей под окнами, далекое уханье сов… Шум ветра в башенных перекрытиях…осенью его слышно по всему замку, когда непогода. Но сейчас лето, и ночи бесшумные, как трепыхание крыльев бабочки, полные ажурной воздушности, прошитой звездопадом.

Говорят, скоро начнется „звездный дождь“, когда открывается небо, и можно загадывать желания…через месяц.

Что-то глупости какие-то в голову лезут! О чем я пишу? Впрочем, почему нет? Почему я не могу писать в своем дневнике о своих мыслях и чувствах?.. Потому что боюсь, что в один прекрасный день их увидит муж?.. Констан не возьмет тетрадь без позволения, я ему доверяю…

Что же мне загадать?..

…Оторвалась на секунду. Перечитываю написанное. Меня отвлек стук окна в спальне, смежной с будуаром. Летучая мышь стукнулась в стекло. И какая большая! Я даже испугалась немного. Наверное, вот такие и есть оборотни…

Так о чем я писала? Ах да, о муже и брате. Так вот, Карл такой забавный! Сегодня перед отъездом внезапно прибегает сюда ко мне, весь такой взъерошенный, и говорит: „Сестренка, я забыл свой хлыст, он случайно не у тебя?“ Помилуй бог, откуда здесь взяться его хлысту? Чудак, будто я не понимаю… Я пригласила его зайти и проверить самому. Он так нерешительно: „Можно?“ „Ну да, разумеется!“ — я даже рассмеялась. Он зашел, и, разумеется, никакого хлыста даже не стал искать. Так, для вида побродил по комнатам, а потом просто на прощанье обнял меня и ушел. А я ему шепнула „спасибо за все“…

Все-таки мой брат самый лучший мужчина на свете!

Господи, да что там за шум такой?.. Эта летучая мышь слишком нагла! Все, заканчиваю писать: тварь, разумеется, привлек свет. Потушу свечу и она улетит.

17 июля.

Я…я не знаю, как описать события прошлой ночи и возможно ли это… Я боюсь, мне страшно! Я…в растерянности. Карл, он…могу ли я предать его? Могу ли я пойти за ним? Могу ли я расстаться с Констаном и с детьми? И…расстанусь ли я с ними, если пойду с Карлом?..

Жалеть ли мне Карла? Бояться его? Я его все так же люблю! Господи, наставь меня на путь истинный, я слишком напугана и сбита с толку!

Нет, напугана ли я?.. Не знаю! Взволнована — точнее. В мою жизнь пришло чудо, и оно связано с моим братом! Я не верю, что он причинит мне зло! Да, не верю.

Так что же мне делать?.. Наверное, прежде всего — собраться с мыслями…

Господи, господи, как же это сделать?.. Попытаюсь изложить все по порядку. И всегда буду носить тетрадь с собой.

По крайней мере — буду запирать ее в столе, так никто не заметит…

Вчера я задула свечу и отправилась спать. Сон не приходил, голову наполняли самые разные мысли и идеи, под стать тем детским глупостям, что мы не раз и не два проделывали вместе с братом. Например, мне внезапно с небывалой ясностью стало очевидно, что я и сама могла бы без малейшего вреда для себя сидеть над пропастью, как Карл сегодня. Надо лишь отбросить нелепый страх. Люди рождены летать, а не цепляться за темницы комнат. И Карл умеет, он и меня может научить…

Я понимаю, что эта мысль была внушена мне, но, несмотря на это понимание, она кажется мне верной. А в чем она не верна?.. В том, что Карл не может меня научить летать? Это не ложь, он может. В том, что люди бояться дерзать и совершать мужественные поступки? Многие действительно растрачивают свою жизнь впустую из различных опасений и страхов… Люди не рождены летать? Почему же нет?.. В детстве мы с Карлом часто говорили на эту тему, и буквальный смысл тут не важен…хотя на сей раз речь идет именно о буквальном смысле…а летать я хочу! И всегда хотела, и ложью было бы отрицать…

С другой стороны — а что взамен?..

Но я отвлеклась.

Итак, я лежала и размышляла о разных странных вопросах, когда почувствовала дуновение воздуха. Мне послышался глухой стук, будто удар о стекло пушистым маленьким телом. „Наверное, летучая мышь“, — подумалось мне. И второй мыслью было: „Она разбила окно!“

Но я не слышала звона…

Озадаченная, но не напуганная, я приподнялась на постели — и в лунном луче, прочертившем спальню, увидела Карла.

Голова его была опущена, и волосы скользили звездной тишиной по плечам в черном бархате…в них вспыхивали, как снежинки, искры ночного света… И кожа сияла, как прозрачный, напоенный светом, алебастр…

Никогда еще я не видела своего брата таким красивым!

— Что ты тут делаешь?.. — прошептала я. — Как ты здесь оказался?..

Не могу сказать, чтобы я была напугана, скорее встревожена и немного зла. Потому что, как бы там ни было, но Карл нарушил некие рамки.

С другой стороны, он не совершил бы столь возмутительный проступок без серьезной причины…

Он поднял голову, и его глаза сияли отражением лунных бликов в ручье.

И были серьезны.

Он поднес палец к губам.

— Тс-с, Лизонька… — попросил он. — Не бойся. Я хочу поговорить…

— Что за выбор места и времени? — возмутилась я. — Или что-то случилось?.. Как ты вошел?..

— Лиза, Лиза! — он подошел стремительной скользящей походкой, похожей на бесшумный полет сыча над самой землей. Сел на постель и взял за плечи: не грубо, но решительно. — Сегодня ты сказала, что по-прежнему хочешь быть со мной, хочешь вернуть взаимопонимание между нами.

— Да, но это не дает тебе права врываться в мою комнату посреди…

— Лиза, помолчи! — нетерпеливо велел он. — Я пришел именно поэтому. Я откроюсь тебе, только тебе, моя любимая сестренка. Днем ты бы не поверила…

— Во что?.. — со страхом прошептала я, стискивая ворот ночной рубашки. Внутри все сжалось от внезапно налетевшего вихря различных предположений…глупых, как я теперь осознаю.

— Я — вампир, — просто произнес он, прямо и серьезно глядя мне в глаза. И, помолчав, произнес: — Ты веришь, что я не причиню тебе вреда?..

И я, ошеломленная новостью, вопросом…совершенно неожиданным, и от того еще более страшным…господи, ведь он спросил не как многие чудаки, верящие в собственные фантазии: „Ты мне веришь?“, — он спросил, верю ли я, что он не причинит мне вред!.. — я сидела, не в силах вздохнуть, пока медленно не кивнула:

— Да…

И в самом деле, я в это верю…

Кажется, он перевел дыхание, но поручиться я бы не смогла.

— Значит, ты поверишь мне, что все мои действия будут для тебя безопасны, даже если люди сочтут тебя заболевшей, а потом и умершей?.. Ты доверишься мне настолько?

— Я всегда доверюсь тебе, Карл, целиком и полностью, но…чего же ты хочешь?..

— Сделать тебя одной из нас, дорогая, — он нежно поцеловал меня в лоб. — Я приехал сюда именно за этим. Всю душу мою изгрызла тоска по тебе! — странная горькая усмешка искривила его губы. — Я безумец, я знаю. Милая, сам не понимаю, что толкает меня на этот разговор…наверное, любовь к тебе. Я хочу дать тебе свободу: свободу парить над землей в лунных лучах, свободу от ежесекундных земных забот, свободу от тысячи мелких условностей… Я не говорю, что ты ничего не потеряешь, дорогая моя Лизонька. Ничто не дается бесплатно, особенно свобода и сила. Ты должна сделать выбор. Ты потеряешь человечность. Ты потеряешь естественность. Ты потеряешь восходы и закаты, потеряешь вкус человеческой еды и питья. Но обретешь свободу и независимость. И вновь будешь со мной. Решай, Лизонька. Решай, мой родная.

— Если я откажусь, что ты сделаешь?..

Карл тяжело вздохнул и отодвинулся.

— Скорее всего, уеду навсегда из этих мест. Откажусь от всего в пользу твоего мужа и благословлю вас. Вот и все, дорогая. Просто…просто у меня не будет другой дороги. Рано или поздно, так или иначе, я все равно должен буду уехать. Будешь ли ты со мной — решать тебе… Но я всегда буду тебя помнить. Через всю Вечность я пронесу нежность к тебе, Елизавета… — голос его предательски сорвался и задрожал. Брат вынужден был замолчать.

И словно неведомая сила бросила меня к нему в объятья:

— Не оставляй меня, Карло! Не оставляй меня! Я согласна пойти за тобой куда угодно, только не потерять тебя вновь!..

— Если захочешь…если поймешь, что не можешь иначе…ты сделаешь Констана одним из нас, — шепнул он, склоняясь к моей шее. Дыхание его было прохладно, как ветер с ночной реки, и так же полно запахов терпких трав, воды и…где-то, на самом дне ощущения — затхлости.

— Я…люблю тебя, — прошептала я, откидываясь на подушки. Он склонился надо мной, не разжимая объятий.

— Доверься мне… — прошептал он. — Пусти свою душу вслед за моей… Не бойся…

— Да… — задыхаясь, вымолвила я. И мою шею пронзила резкая внезапная боль: словно раскаленные иглы вошли в плоть — а потом холодная волна тяжелой бархатной темноты накрыла с головой нас обоих, и мне казалось, что брат куда-то несет меня на руках, несет по бормочущим сонно темным волнам какой-то неведомой реки — вниз, вниз по течению. И я облегченно и устало уронила голову на его плечо, как хотела всю жизнь. Потому что наконец исчезли все глупые условности и законы, разделявшие нас, потому что все вздорные взгляды человеческого мира перестали иметь значение… И души наши слились так полно, как никогда не сливались тела. Это было больше, чем самый неистовый акт любви, что когда-либо уносил нас с Констаном к островам блаженства. Это было…запретное людям. Несказанное. Тайное и изысканное. Я отдалась своему брату полнее, чем когда-либо отдавалась мужу, я отдала в его руки самую суть свою — и знала, что он проведет меня на другой берег той таинственной реки, даст мне власть познать ее волны…он не предаст меня. Это выше, чем любые клятвы среди людей: узы между Мастером и его Созданием…

И пусть в меня бросят камень те, кто никогда не тосковал по свободе. Те, кто некогда были свободными, но потеряли свободу — те поймут меня. Поймут меня и те, кто много любил и много страдал. Те, кто знает, как жестока надежда, и как опустошающе отчаяние. Мираж — и высохший колодец в пустыне… Пусть скажут: она никогда не любила мужа. Так скажут слепцы и черствые сердцем. Я любила его. Я люблю его. Я принесла свою жизнь в жертву ради того, чтобы быть с ним. Многие замужние женщины не имеют и того призрака независимости, что остается у меня. Моя клетка, по крайней мере, золотая. Я выбрала ее по своей воле. Но рано или поздно мне пришлось бы жить в клетке, так или иначе. И лучше та, в которую входишь добровольно.

А Карл дал мне выбор! Карл даст мне освобождение…не знаю, что я потеряю, но разве власть над своей судьбой не стоит всех потерь на свете?..

Да, все люди выбирают для себя свой путь. Я всегда выбирала его сама.

И на сей раз я тоже — выбрала.

18 июля.

Ночью Карл вернулся. Мы много разговаривали, и он почти не пил моей крови. Он рассказывал о жизни вампиров, об их обычаях и законах, о своем наставнике… Это все безумно интересно. Оказывается, Карл приехал не один: с ним его друг, один из самых могущественных вампиров — как рассказывает Карл. Его имя Фрэнсис, он английский лорд. Больше брат ничего не говорил о нем. А еще он сказал, что они оба — Мастера. Что это такое, я не совсем поняла, но Карл надеется, что я тоже получу силу Мастера при инициации…господи, пишу слова, смысла которых вовсе не понимаю! Карл смеялся, заметив, что Фрэнсис был ошеломлен тем, что у его Создания почти сразу же открылась такая сила…то, что мы родные, дает Карлу надежду.

Все это немного меня настораживает. А если его надежда не оправдается? Что тогда?.. Что значит — не быть Мастером среди вампиров?..

И что значит — быть им?..

То же число, позже.

Вернулся Констан. Веселый, с целым ворохом дичи…есть там и рысь. Бедная хищница! Такая мощная, такая гордая и красивая — и безвольной грудой меха валяется на полу… Пушистая пятнистая шкура, на белое подбрюшье пролилась и засохла кровь. Шерсть слиплась в жесткие сосульки, неприятно кольнувшие пальцы, когда я коснулась их… А в застывших желтых глазах, в этих жутких вертикальных зрачках за стеклянными оболочками роговицы застыло, запертое смертью, глухое отчаяние и ярость. Безысходность…

И мне вдруг пришло в голову: „Смотри. Вот — кровь. Вот — смерть“…

Чем виноват этот зверь?.. Рысь, красавица рысь, хозяйка лесов… почему меня так взволновал ее вид?..

После ужина.

В коридоре меня остановил Карл. Его улыбка и мимолетный взгляд развеяли все мои тревоги, весь неприятный осадок. Нас объединила общая тайна, мы теперь близки с ним, как никогда прежде…

— Надеюсь, ты сегодня спишь одна?.. — шепнул он мне, и никто не услышал бы этих странных для чужих ушей слов, потому что шептал их мне мой прекрасный вампир мысленно, и звучал этот заговорщический шепот лишь у меня в голове…

…Констана мне пришлось встретить, полулежа в кресле, у камина, чтобы огонь ясно дал разглядеть, насколько я побледнела за эти два дня. Сердце безумно колотилось, губы пересохли. Я не могла смотреть в глаза мужу, словно предавала его! Боже, что я творю?.. Быть может, есть еще время одуматься, во всем признаться?.. Но могу ли я предать брата? Имею ли я право подвергать их обоих опасности, если между ними начнется настоящая война?.. Я не могу потерять ни одного из них!..

— Что с тобой, Лизетт?.. — сразу, с порога комнаты, спросил он. — Мне не понравился твой вид в зале, а сейчас ты просто меня пугаешь, дорогая! Тебе нездоровится?..

Великий боже, и это от него я хочу уйти?.. Да нет, нет, просто помрачение сознания! И потом, кажется, Карл сказал, что не станет препятствовать мне сделать Констана таким же, как мы?..

— Констан, — я вцепилась в его руку, будто тонущая. Живые, теплые пальцы, такие надежные, такие настоящие, без всякой мистики и чудес…это на самом деле, это — реально. — Подожди! Не оставляй меня, не оставляй! Мне страшно…

— Что случилось, дорогая? Да ты сама не своя!

— Нет… Ничего… Мне нехорошо…я хотела бы сегодня ночевать одна…

Констан отнюдь не пришел в восторг от такой идеи, но спорить не стал. Если бы он начал спорить, не уверена, что я бы устояла! И кто знает, что произошло бы ночью!

Впрочем…говорят, вампиры усыпляют ненужных свидетелей?..

22 июля.

Я лежу в постели. Мне плохо. Карл явился под утро и почти полностью осушил меня, как если бы я была кубком редкого и дорогого вина, до которого он жаждал добраться. Незадолго до рассвета он заметил, что я ношу три его укуса, и дело можно закончить, но его насторожил мой разговор с мужем.

Не передумала ли я?..

Он дал мне время… Он не приходил последние три ночи.

Констан страшно волновался, даже спал с лица. Ко мне никого не допускали, а я просто извелась: не обидела ли Карла?.. Хоть бы он вернулся, какую угодно цену, лишь бы не терять его!

Между тем мне немного полегче. Констан повеселел…а мне это улучшение не в радость. Неужели Карл отвернулся от меня?..

24 июля.

Не знаю, можно ли мне благодарить за такое бога?..

Карл возвратился!..

26 июля.

Меня осматривал врач. Советовал больше быть на воздухе, есть творог, сметану, овощи… Какая ерунда!

Муж не на шутку волнуется, меня тоже раздирают сомнения…если бы все было так просто, как представляется со стороны! Мой выбор — выбор между двумя близкими мне мужчинами…казалось бы, колебаться я не имею права, но…колеблюсь.

Но все это суета, суета…по сравнению с тем, что придет в мою жизнь! Нет, я совершенно безумна!..

То же число, позже.

Господи, помоги мне! Я не знаю, что мне делать! Констан…Констан обо всем догадался, и лишь по моей глупости! Зачем я так старательно заматывала шею в столь жаркий день? Неужели нельзя было обойтись воротничком-стойкой?.. Мне стало душно, и ничего удивительного в этом нет!

Я сидела на балконе замка, на легком деревянном стуле. Свежий ветер овевал мне лицо, его хотелось пить, будто он был холодной водой, утоляющей странную жажду. (Жажда вообще неимоверно терзает меня последнее время). Как бы я хотела, чтобы такая вот прохлада вечно окутывала меня, изливалась от меня…как изливается она от Карла.

Я сняла шарф, открыв шею лучам солнца и ветру, и никакой воротник ее не закрывал…

Я задремала.

И, разумеется, не услышала, как подошел Констан: я проснулась от пощечины!

Муж стоял и смотрел на меня с таким…таким…я не знаю, как сказать! Неужели то было омерзение? Негодование? Страх?..

И такое презрение звучало в его голосе!

— Лицемерка! — швырнул он мне в лицо. — Шлюха!..

— Констан, что ты?.. — от неожиданности, от обиды у меня потоком хлынули слезы: это было так больно, так внезапно… — О чем ты? За что ты?.. — Я не могла найти нужных слов!

— Так вот почему ты вышвырнула меня из нашей спальни! Ты делишь постель с немертвым! И как славно играешь! Актриса…

— Констан, это неправда…это неправда! Боже мой, поверь мне!

— Поверить? — от этой чужой, сухой, язвительной усмешки во мне все сжалось. — Я верю вот этому укусу на твоей шее. Ах, как мы чахнем, как нам плохо, какая госпожа баронесса хрупкая и болезненная! Ты изменила мне! Ты изменила самому господу! Ты делишь ложе с дьявольской тварью и отдаешь ей свою кровь и душу!

Я вскочила:

— НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ!!!

Боже, так я никогда не кричала на него…я вообще никогда не смела повысить на него голос!

— Тупой святоша! Ты ничего не видишь, кроме своих икон, правил и предписаний! Ничего!.. Ты можешь только обвинять!.. Оставь меня, пойди прочь!!.

— Ты вылечишься и отправишься в монастырь. — Голос его был размерен и холоден. — В монастырь, спасать свою душу. Навсегда. Тебе ясно, вампирская подстилка?

— Да…да как ты смеешь?.. — пробормотала я. Голова немилосердно кружилась от слабости, к горлу подкатывала тошнота. Я была вынуждена снова упасть на стул, поднеся руки ко рту. — Ты никогда не справишься с ним. Ты не сумеешь… — и тут из моего горла вырвался смех…какого я никогда от себя не слышала…не ожидала…помыслить не могла, что такой может раздаться под этим небом: звонкий, легкий, танцующий — и холодный. Пронзительный, как удар вьюги. В нем была Сила. В нем была угроза. Нечеловеческий смех. И говорила…нет уж, никак не я это говорила! Что-то чужое, что рождалось во мне… — Что такое, наш благородный рыцарь решил объявить войну мне и моему Мастеру? Похвальное намерение. Попробуй, дорогой Констан, попробуй! Ты не осилишь его. В монастырь? Мило! Я и так потратила на угождение тебе лучшие годы своей жизни…на жизнь с таким ничтожеством… Что с тобой, дорогой мой? Ты что-то новое услышал?.. Какая жалость! Поди прочь! Убери руки! Слизняк…которому нужно лишь мое состояние, мой титул! Никогда тому не бывать! Скорее наши слуги вышвырнут тебя из моего замка!

— Лиза… — он попятился, совершенно опешив. Лицо стало беспомощным и жалким… А я развернулась и оставила его одного…в сердце смешались ликование и боль…

Что-то во мне начинает с чем-то спорить…

Неужели во мне живут две…Лизы?..

Жуткая мысль!

Два часа спустя.

Мне нужно было успокоиться. Помню, в каком состоянии я вбежала в свои комнаты: то был почти нервный припадок. Я смеялась и заламывала руки. Я кусала их. Служанки были перепуганы, когда я кинулась к гардеробу и начала стаскивать с себя одежду.

— Помогите мне переодеться! — захлебываясь хохотом, кричала я.

Я сбросила провинившееся платье, не сохранившее мой секрет, и залезла в другое, одно из самых любимых. Оно нежное и пушистое, похожее на легчайший пух цыпленка, и такое же желтое, солнечное. Радостное. У него двойные рукава: первые, верхние — они длинные, с прорезями для рук, и стелятся до пола, и вторые — обычные, они охватывают руки до запястий, а манжеты украшены золотой каймой с бисерной вышивкой. И у него прозрачный высокий воротник за плечами, способный подчеркнуть самую высокую прическу…мой любимый тип воротника. А лиф квадратный и полностью открытый. Я надела это платье назло Констану: он никогда не любил его на мне, говорил, что мои волосы кажутся слишком блеклыми на его фоне.

Я наряжалась с какой-то истеричной веселостью, вплетая агатовые нити в волосы, когда служанка, не сдержавшись, ахнула:

— Госпожа, ваша шея!

— Чего?.. — нетерпеливо тряхнула я головой.

— На вашей шее укус, госпожа!

— Какой еще укус, что ты бормочешь?.. — меня начинал злить разговор. Не хватало еще, чтобы среди слуг пошли пересуды! — Я укололась шпильками, только и всего!

— Госпожа, госпожа! Вы должны повесить гирлянду чеснока на окно и запирать на ночь двери. Госпожа, вы должны сходить в церковь! К вам повадился вампир!

— Откуда им тут взяться, вампирам?.. — отмахнулась я и убежала.

Я мчалась не разбирая дороги. Перед глазами стлался туман, во рту застыл холодный противный вкус…уж и не знаю, чего. Меня бы вывернуло от вида любой пищи. Хотелось пить, кровь молоточками стучала в висках. Удивительно, как я могла бежать?.. Агатовые бусы душили меня, не помню, как я сорвала их — и где бросила.

И не знаю, куда я бежала…

Страх преследовал меня, страх и беспомощность. Я не знала, что теперь делать, как быть, как мне поступать…

По-моему, я запнулась о юбки — и упала прямо на холодный каменный пол. Сил встать у меня не было — и я заревела от страха и бессилия, от обиды…хотя сама не знала, на кого я обижена и за что…

Я чувствовала себя такой одинокой, такой покинутой…

Я рыдала, словно хотела выплакать всю себя.

Так меня и нашел Констан…

Он присел рядом, обнял меня за плечи, поглаживал по спине и потом тихо заговорил:

— Лизетт, прости меня. Я глупец. Я нелепо повел себя, потому что перепугался. Прости меня, моя голубка, прости… Позволь мне взять обратно мои безумные слова, позволь мне помочь тебе. Ты напугала меня, но мое сердце чуть не разорвалось, когда я услышал, что твоими губами говорит эта тварь. Прости меня. Прости. Мой безумный гнев был только на руку нашему общему врагу. Как я мог так оскорбить тебя, моя любимая Лизетт?.. Ты ведь в беде, я должен был сдержать себя…

— Замолчи! — всхлипнула я, ударив кулаком по камню. Холод и боль пронзили руку. — Замолчи, я не хочу тебя слышать!..

— Неужели ты всё еще во власти этого дьявола?.. — Констан отдернул руку, будто обжегся — и я горько рассмеялась. — Или ты просто гневаешься на меня? Прошу, оставь свой справедливый гнев и позволь помочь тебе…

Прическа моя растрепалась, часть локонов выбилась из укладки и рассыпалась вдоль лица. Должно быть, я выглядела странно: смесь неистовости и добропорядочности. В моей душе царил тот же хаос, что и на голове…

Я вцепилась в пальцы Констана и сжала их.

— Я схожу с ума…мне страшно…мне больно… Не оставляй меня сейчас, не оставляй!

Я цеплялась за своего мужа, словно за последний островок в море безумия.

— Подожди… Я запуталась… Я не могу… — слезы градом катились по моим щекам, оставляя теплые блестящие дорожки, и я презирала себя за эту истерику — прямо в коридоре. Дворянка! Баронесса! Мать семейства!..

Ах, какая разница, право же! Что хочу, то и делаю! Разве не имею я права чувствовать то, что чувствую, и делать так, как делаю?..

Он поправил мои пряди, осторожно заколов их невидимками.

— Нельзя настолько выставлять свою слабость, — нежно выдохнул он, с поцелуем вдыхая запах моих волос на виске. — Кто он? Ты можешь назвать его имя?..

Я неловко села, все еще цепляясь за его руки.

— Чье? Чье имя?..

— Имя вампира, который убивает тебя. Имя твоего Мастера… — осторожно произнес он.

Я отшатнулась. Глаза мои дико расширились.

— Ты его убьешь и отправишь меня в монастырь! Нет… Нет!..

— Лиза, ты воистину безумна! Прости мне мои опрометчивые слова, я сказал их в гневе, не подумав. Не отталкивай меня из-за моей глупости. С тобой ничего не будет, клянусь! Слово рыцаря! Имя! Просто скажи мне имя и убежище этой твари, и мы оба освободимся! Ты снова обретешь себя, Лизетт…

— Не могу. Не могу! — я прорыдала это из последних сил, грудь уже разрывалась от плача. — Я не могу, прости меня, Констан!

— Он запрещает тебе?.. Понимаю… — он нахмурился. — Не бойся, любимая! Я все равно спасу тебя!

Он упруго поднялся и выпрямился, а потом протянул мне руку — цепляясь за нее, я смогла подняться.

Пытливо заглядывая ему в глаза.

— Дорогая, — ответил он мне прямым и твердым взглядом. — Еще до свадьбы я клялся тебе, что нет под богом причины, по которой я бы бросил тебя в беде. Твоя душа борется с тьмой, что пустил в нее твой Мастер, с тьмой, что усыпляет тебя и будит в твоем сердце свое создание. Я понял это, когда ты закричала на меня на балконе, когда сейчас смотрю в твои глаза… Я не могу бросить тебя в такой беде. Я сдержу свою клятву.

Я шмыгнула носом. Совсем уже ничего не понимаю! Где правда, где искушение?.. И есть ли верный ответ?.. Куда мне идти? Кого любить?.. Я только знаю, что мне плохо от этой раздвоенности! Уж что-нибудь одно, господи боже мой!..

— Дорогая, сегодня я соберу семейный совет. Мы спасем тебя!

Я только безвольно кивнула.

…В нашей огромной каменной столовой, как обычно, ярко пылал камин, и алые блики пламени танцевали на черных огромных рогах оленя под потолком — распростертых от стены до стены, как крылья гигантского, невиданного нетопыря. Свет ласкал черные отполированные ручки стульев, и на этих стульях расположилась вся моя семья. Стол убрали, и лишь огромный ковер на полу да гобелены на стенах придавали помещению сколь-нибудь жилой вид.

Брат сидел у камина, и его рука рассеянно ласкала огромного черного дога, которого он привез с собой из Англии и повсюду водил за собой. И я любовалась грацией и изяществом его тонких точеных пальцев.

И их белизной.

Такой сияющей на темном мехе животного.

Отец не на шутку встревожился, его тусклые, в старческих прожилках, глаза замигали и испуганно замерли на мне. Я сидела, потупившись и опустив голову, лишь время от времени поправляя непокорный локон, выбивавшийся из прически. Я не смела встретиться глазами ни с кем из присутствующих.

Огромный черный дог Карла пристально наблюдал за мной, и от взора его пронзительных темных глаз мне становилось не по себе. Клянусь, в них светился разум! И мелькнула шальная мысль: „А уж не лорд ли это Фрэнсис в обличье собаки? Мастер Карла?“

Неужели и сам Карл может обращаться в животных?..

И я смогу?..

От этой мысли голова закружилась. Но на сей раз то был не страх, то было восхищение. Нетерпение!.. Каково это — почувствовать полет, упругость воздуха под крыльями?.. Каково это — мчаться по полям в обличье огромного волка, и пьянеть от ночных запахов, путаться в высоких травах, купаться в ночных реках?..

И ничего, ничего не бояться!..

Карл повернул ко мне голову и слегка улыбнулся.

И кивнул.

И я улыбнулась ему в ответ.

Констан стоял посреди зала, и его каштановые кудри рассыпались по синему шелку кафтана…высокий, стройный и сильный, в сапогах до колен с раструбами — он был красив. Господи, как он был красив! И его синие глаза горели воинственным огнем: так, наверное, встречал он противников-сарацин там, в Святой Земле…и на турнирах.

— Итак, наша Лиза в опасности. Как мы будем ее спасать?..

Карл лениво вытянул ноги на ковер, поднял руку и принялся рассматривать свои тонкие длинные пальцы.

— Друг мой, в Англии, скажем, вам просто не поверили бы. Там куда охотнее прислушиваются к историям об эльфах и феях, нежели о вампирах…или о призраках, как и в северных германских землях. Почему бы вам не поведать об оборотне, почему именно вампир?..

Констан глубоко, сквозь зубы, вдохнул.

— Любезный брат, я понимаю ваш сарказм: такому высокоученому человеку, как вы, все наши деревенские вымыслы кажутся вздором…но вспомните притчу о том заучившемся мальчишке, наступившем на грабли!..[1]

Щеки Карла стали похожи на снег в свете зари: таким легким дуновением прикоснулся к ним румянец.

Отец не дал Карлу достойно ответить:

— Дети, не ссорьтесь! — взмолился он, вскинув дряхлую руку. — Не время. Карло, сынок, сдержи свой гнев, ведь Констан прав: вампир — не шутка…

Карл фыркнул.

— Итак, мы дружно решили, что нашей сестре угрожает вампир! Я бы лучше вызвал другого доктора, более знающего и менее суеверного, но, раз уж решено, что мы охотимся на вампира…

— Сынок, но укус на шее!

Карл скрипнул зубами и смолчал.

Черный дог повернул голову и внимательно поглядел на раздосадованного юношу: могу поклясться, что в глазах его застыла легкая насмешка, что-то вроде дружеского: „А, я же тебе говорил!“

И Карл почтительно наклонил голову:

— Простите, в следующий раз буду умнее…

Отец и муж просто-напросто окаменели от изумления, отнесши такие слова гордого баронета к себе, но я была почти уверена, что Карл не закончил фразу так, как следовало бы закончить. Он опустил обращение: „Мой Мастер“…

Кажется, с английского „мастер“ переводится как „хозяин“, „учитель“, „господин“?.. Это удивительные отношения и ученичества, и подчинения; и наставничества, и безраздельной власти… Людям не понять всей тонкой сложности связи между Мастером и его Творением, не перейдя грани Порога…

— Предполагаю, мы не допустим никакого „следующего раза“! — вспыхнул Констан.

— Простите за неудачное выражение, — склонил голову Карл. — Так что же вы предлагаете? Просто мне никогда не приходилось выслеживать такого зверя, как вампир…

— Вы полагаете, мне приходилось?..

— Ну, судя по вашему рвению…

— Судя по вашему здравомыслию, вы вовсе не волнуетесь за судьбу столь горячо любимой вами сестры!

— Судьба столь горячо любимой мною сестры, к сожалению, оказалась вверенной человеку, скорее склонному уверовать в черта на помеле, нежели в разумное объяснение случившегося с нею несчастья. И такая ситуация тревожит меня куда больше мифического вампира!

— Дети, дети! — вновь вмешался отец.

Оба одновременно посмотрели на него — и замолчали.

— Так что вы намереваетесь делать, сынок? — спросил отец Констана.

— Не оставлять ее ни на минуту, батюшка.

Карл фыркнул.

— Полагаю, такое внимание не всегда удобно для леди…

Констан вспыхнул:

— Не надо утрировать!

— Ах, упаси же меня господь, — Карл ерничал и не скрывал этого.

— Посмотрим, где будет ваш юмор, когда мы изловим кровопийцу. Хотите, я подарю вам его голову, как голову убитой нами недавно рыси?..

Мы с Карлом оба невольно рассмеялись. Я подмигнула брату:

— Ты примешь пари, Карло?..

Он ответил мне галантным полупоклоном:

— Отчего же нет, сестрица?.. Полагаю, это было бы забавно…только я в это ни на йоту не верю. Это пари мне не проиграть. Ни при каких обстоятельствах…

— Я вам ее подарю, с набитой чесноком пастью!..

Карл поморщился:

— Фу, какая гадость. Я, знаете ли, с детства не любил его резкую вонь…нельзя ли обойтись без этой кулинарной приправы в зубах бедолаги?..

Я уже не могла сдерживать смех.

— Констан, Констан, умоляю тебя, прекрати поддаваться на провокации брата!

— К сожалению, без чеснока нельзя. Все легенды утверждают, что, пронзив вампира осиновым колом точно в сердце, надо отделить у него голову и набить рот чесноком.

— Да вы эксперт, — смех Карла был мягким и глубоким, как теплая темнота августовской ночи. Коротким и тихим, как падение камня на влажный песок… — Уверяю вас, без чеснока вполне можно обойтись, вырезав сердце и отрезав голову. И, кстати, тело лучше всего сжечь…просто из милосердия.

— Не понимаю, при чем здесь милосердие, — пожал плечами Констан. — И о каком милосердии вообще может идти речь в данном случае. Но совет ваш, бесспорно, хорош, и тело мы сожжем…как вижу, Карл, вы все же знакомы с легендами о вампирах, и разбираетесь в методах борьбы с ними…как ни пытаетесь изображать из себя ни во что не верящего циника. Я рад, что вы все же решили помочь нам.

Брат коротко рассмеялся.

— Конечно, решил! Вы полагаете, судьба сестры не имеет для меня никакого значения?.. А легенды эти…да любой мальчишка в здешних краях расскажет вам немереное количество историй о вурдалаках, упырях и прочей кровососущей дряни…приправив множеством рецептов борьбы с подобной напастью. Все это безумно интересно, конечно же…но, видите ли, любезный брат, практически неосуществимо…если допускать, что мозги у нашего противника вовсе не расползлись в кашу!

— Что неудивительно, учитывая, что вампиры — восстающие из могил мертвецы. Так что…вполне возможно.

— Итак, мы ищем в спальне баронессы разложившийся труп?.. — уточнил Карл, изящно изогнув бровь.

— Ну…что-то в этом роде.

Уже две брови приподнялись в недоуменном изгибе.

— Великолепно. Просто прекрасно. Давайте спросим, не тревожил ли кого из слуг запах разложившегося мяса. Или наш гипотетический друг гниет, но не пахнет?.. Лиза?..

— Карл, прекрати.

— Прости, ты права. Но история любезного брата весьма занятна…

— Вы подали мне идею, Карл. Лиза, в самом деле, этот труп был свежим или…не очень?..

— Не знаю, — пожала я плечами. — Я не помню. Во всяком случае, он не гнил…ведь на моих простынях не осталось ни малейшей грязи.

— Резонно… — промычал Констан, покусывая губу. — Что ж, кто-нибудь из нас непрестанно будет подле тебя. Карл, даст бог, ваш сарказм не сослужит нам дурной службы! Отнеситесь со всей ответственностью, я умоляю вас! А ночью я сам буду охранять свою жену!

— Если я что-то делаю, я делаю серьезно! — нахмурился брат. — И бог вам в помощь, сударь…ночью. — Его тонкие губы тронула легкая улыбка.

— Будем готовы придти друг другу на помощь по первому зову.

Карл и отец склонили головы:

— Да будет так.

Господи, ситуация все сложнее и все интереснее! Возможно, я слишком легкомысленна, но мне все это представляется не более чем увлекательной игрой…я только боюсь, что Карл причинит вред Констану, если будет вынужден защищаться…даст бог, его умение сохранит их обоих!

28 июля.

Сегодня случилась ужасная вещь…невозможная, немыслимая! Мои руки дрожат, когда я это пишу, слезы размывают чернила…весь замок растревожен и гудит, как разоренный улей… боже мой, боже, мой отец скончался…и все благодаря опрометчивости Констана!

Так, надо собраться, успокоиться и записать все толком… Итак…

Я сидела сегодня в саду, в беседке, наблюдая издали за играми детей. Было солнечно и тихо, пели птицы, ветви деревьев зелеными лапами охватывали беседку, закрывая ее от излишне любопытных взглядов. Впервые за последние дни в моей душе воцарился покой, я думала почитать…

Так, с книгой в руках, меня и нашел Карл. Сел рядом.

— Занятное пари заключили мы с твоим супругом, не так ли?.. — не глядя на меня, обронил он. На губах его застыла какая-то кривая, горькая усмешка.

— Карл, мне плохо, ты понимаешь? — я опустила книгу, пристально вглядываясь в него. — Вы с Констаном сводите меня с ума своей враждой.

— Ты сама сводишь себя с ума, Лизонька, — так же безразлично обронил он. — Потому что не можешь себя понять…осознать, чего же ты хочешь на самом деле. То тебя привлекает одно, то почти тут же другое…

— Карл, я не виновата в этом, — горло у меня перехватило и слезы выступили на глазах. — Реши за меня…решите за меня, я приму то, что вы мне дадите! Ради бога, не мучайте меня.

— Ерунда! — кажется, я его разозлила: он так резко развернулся ко мне, глаза возмущенно вспыхнули. — Никто за тебя тут не решит, никто! Пойми, я не хочу потом всю вечность слышать от тебя упреки и укоры, я хочу твоего счастья! Если ты сейчас скажешь мне, что твое счастье с Констаном, я просто уеду, как обещал! Все просто, Лиза. Все просто… Выбери его, выбери детей, выбери спокойную жизнь обычной матери семейства — и, черт возьми, скажи мне об этом! И не терзай ни меня, ни себя, ни мужа! Если же ты выбираешь вечность, власть и силу, независимость и могущество, жизнь в смерти…то не колеблись и не терзай сердце ни себе, ни мне!

— Я выбрала, Карл…я же выбрала…

— Что ты выбрала? — брат снова, по-прежнему, не глядел на меня.

— Тебя, — прошептала я.

— Тогда, думаю, пришло время заканчивать, Лиза.

Я побледнела.

— То есть…

— То есть то, что происходит сейчас в замке, приближается к какой-то границе, и граница эта — чья-то смерть. Моя, Констана или твоя. Твоя смерть будет неокончательной. Его или моя — настоящей. Или я должен покинуть эти места. Дольше терпеть невозможно.

Я, затрепетав, закрыла веки и откинулась на спинку беседки.

— Хорошо… — прошептала я. — Если так, заканчивай…мой Мастер.

— Отошли детей.

Я встала на дрожащие ноги, неизвестно зачем ватными руками вытащила шпильки из волос — и пушистые пряди, как в детстве, разлились по плечам неистовой кипенью лунного золота.

Это словно придало мне сил. Я выпрямилась и позвала сына и дочь.

— Ступайте в дом, — велела я, когда они подошли. — Ступайте, мне нужно поговорить наедине с вашим дядюшкой.

Сын, Милу, изумленно взглянул на меня:

— Но, мама, мы играем в отдаленьи и не можем вас услыхать…позвольте нам еще поиграть в саду.

Брат поднялся и, смерив Милу холодным взором серых глаз, осведомился:

— Вы слышали ли, сударь, что велела вам ваша матушка?..

Обычно, когда взрослые начинают говорить таким тоном, для детей разговор заканчивается. Но Милу возразил:

— Папа говорил, что ей угрожает опасность…

Карл негромко рассмеялся:

— Молодой человек, вы полагаете, я не сумею защитить свою сестру от какой бы то ни было опасности?..

— Простите, если я вас невольно оскорбил, — наклонил Милу свою голову. Каштановые кудри, такие же, как у его отца, рассыпались по плечам. — Я не хотел. Но…

— Ты уйдешь в дом или нет?! — вдруг рявкнула я на него. — Или мне за уши оттащить тебя туда?!

— Лиза…спокойнее… — попросил брат, чуть сжав мою руку: меня колотило от злости. Как смел этот щенок спорить с Карлом?!.

Дети стремительно убежали, а я вцепилась в отвороты кафтана Карла и притянула его к себе:

— Делай! — приказала я. — Избавь меня от этой раздвоенности! Делай, пока эта плакса снова не явилась!.. Подари мне свободу и силу!..

Баронет несколько изумленно взглянул на меня, неторопливо отцепил мои пальцы от своей одежды и усадил меня в беседку. Незаметная морщинка залегла между его бровями.

— Лиза…мне не нравится ход твоего превращения…

— В чем еще дело?.. — почти прошипела я.

— Я должен посоветоваться с Фрэнсисом, извини! Сейчас…ты меня просто напугала! Возможно, я чересчур долго медлил…или, наоборот, слишком поторопился. Ты…Сила освобождает твое отражение.

— Не понимаю, Карл! Заканчивай поскорее эти разговоры!

— Лиза, я хочу, чтобы там, за Порогом, со мной была ты, а не твое второе Я. Не твоя Темная сторона. Люди говорят, что вампиризм убивает душу: не всегда. Лишь в том случае, когда происходит подмена подлинной сути Темной стороной. Твоей тенью. Я не хочу, чтобы твоя душа целую вечность страдала в плену у тьмы…господи, по-моему, мы в чем-то ошиблись! Лиза, я должен поговорить с Фрэнсисом!

— Ты сейчас рассуждаешь прямо как Констан!

— Ну, исторический момент! Хоть в чем-то мы единодушны! — он рассмеялся, но то был невеселый смех. — Лизонька, я Мастер вампиров, это правда, но совсем еще молодой, я младенец по меркам нашего народа! У меня совсем нет опыта…Фрэнсис предостерегал меня…ты моя первая попытка! Прости, я не могу рисковать тобой. Потерпи немного, я должен с ним посоветоваться…

Я тяжело вздохнула — и напряжение оставило меня. Плечи поникли, расслабившись.

— Что со мной было?.. — шепнула я.

Карл открыл было рот, собираясь что-то сказать, как вдруг замер и приложил палец к губам.

Я застыла и прислушалась.

И тоже услышала.

К беседке подкрадывались!

Вдруг кусты затрещали, словно через них рванулись напролом, беседка пошатнулась — а в следующую секунду Карл пропал, и в воздух взвился верткий стремительный нетопырь, скользнувший крыльями прямо по моему лицу. Я ахнула.

Еще через мгновение в скамью вонзился осиновый кол…а в следующий миг передо мной возник Констан, белый от ярости. Нетопырь вился над нами, трепеща крыльями.

— И ты молчала!.. Ты с ним говорила!.. Как я был прав, что не верил твоему братцу!..

Я закрыла лицо руками, не желая ничего слышать, не в силах смотреть на Констана. Я сделала свой выбор, у меня нет права на колебания.

— Тварь…я до тебя доберусь…

Взгляд его с ненавистью следил за нетопырем.

— Трус! Ничтожество! Бежишь, когда дошло до дела?.. Ну, иди сюда!..

И тут — я вздрогнула от неожиданности — летучая мышь с пронзительным верещанием спикировала, целясь прямо в лицо Констана своими остренькими коготками. Муж отшатнулся, пряча руками глаза — это его и спасло. Глубокие кровавые царапины остались на его ладонях. И оба мы отчетливо услышали слова, полные ярости, человеческие слова из пасти ночной летучей твари:

— Мы с тобой еще встретимся, безродный выскочка!

И нетопырь взвился высоко в небо, пропав из глаз…

Констан с трудом смог сжать пальцы: кисти рук побагровели и страшно набухли, кожа вокруг царапин посинела. Муж с ужасом смотрел, во что превращаются его ладони, теряя подобие человеческих рук прямо на глазах.

— Лиза… — хрипло выдохнул он. — Ради бога, принеси мне святой воды! Святой воды!..

Я стояла, окаменев, не в силах даже моргнуть. Меня словно зачаровал вид распадающейся плоти…

Коротко вскрикнув, Констан опрометью бросился мимо меня в замковую часовню. Я бросилась следом. Там, не скрывая слез, он окунул руки по локоть в серебряную купель… и с диким воем вытащил. Вокруг его пальцев разливалось синее пламя!

Но царапины бледнели, исчезали и затягивались прямо на глазах, правда, кожа на его руках приобрела мертвенно-белый цвет, словно ее поразила проказа, и выглядела тонкой и бледной…

Мы побежали в покои Карла — все оставалось на своих местах, исчезла только собака, черный дог. Пропала неведомо куда…

А дальше Констан словно потерял голову: он с грохотом стащил портрет брата со стены в фамильной галерее, объясняя это тем, что вампиры вселяются в свои изображения, а в ответ на увещевания отца одуматься выложил батюшке такое, что у меня сил не хватает написать. Барон-де вырастил пособников дьявола, и один уже продал душу, а вторая собирается… Карл всегда имел склонность к заморачиванию голов, к власти и разъезжаниям по разным странам…но более всего — именно к заморачиванию голов. Констану просто жаль бедного старика, не разглядевшего в сыне пособника сатаны!

Отец…не выдержал таких речей. Он и так был болен, а, узнав такое о своем сыне, уже не мог оставаться спокойным. С ним случился удар, и мой отец скоропостижно скончался… И всему виной опрометчивость Констана. Как он смел?!. Он убил отца, он! Он хотел убить моего брата. Негодяй, негодяй! Карл был сто раз прав… Констан ни секунды не думал ни обо мне, ни об отце. Ему нужен был лишь титул, и теперь подлец получил то, чего давно вожделел!..

Все это слишком ужасно, чтобы передать словами. Перечитываю. Перечень событий. Разве передать все мои чувства, всю мою боль?.. Наша семья разбита. Я волнуюсь за Карла. Я не могу видеть мужа, глупость которого виной смерти отца…

Карл, милый мой брат, ты один остался у меня, возвращайся хоть ты! Не бросай меня, ты мне нужен, как никогда…

30 июля.

Моя жизнь стала напоминать тюрьму. Никуда не выйти без этого надсмотрщика!

Позже.

Я спасена!

Ночь была безмятежной и тихой, когда в неподвижном воздухе далеко разносится каждый звук, словно тишина волнами расплескивает его, потревоженная, подобно потревоженной камнем воде. И звезды, огромные, похожие на драгоценности, искрятся в иссиня-черном небе…глядя на них и в который раз поражаясь их сходству с алмазами, я подумала: за камни люди не жалеют жизни, свои и чужие…а чтобы получить сокровище неба, звезду, чего можно не пожалеть? Сердце? Душу?.. Что достойно оплатить возможность прикасаться к их лучам и пить их музыку?.. Свои душа и сердце, и чужие?.. Лететь в прошитой звездным светом темноте куда пронзительней и слаще, чем оборачивать вокруг себя индийские шелка в серебряных нитях… Карл рассказывал мне, что их королева, королева вампиров — кажется, ее имя Милена — умеет ткать себе платья из чего пожелает: росы, ночных туманов, лунного света, воды…и украшает их искрами звезд… Разве это не прекрасно?.. Я думала, такую роскошь могут позволить себе духи, да еще, пожалуй, эльфы, но никак не вампиры! Как бы я хотела уметь творить подобное волшебство! Но…Карл заметил, что Милена редко с кем делится своим искусством, а сама владеет им потому, что по сути своей — демон, а демоны — одни из высочайших духов… Как все это запутанно…и интересно…

Неужели чудо навсегда ушло из моей жизни, и будет только это: окно, свеча, книги на полках — и муж? И эти стены?..

Ночь…

Сущность ночи — свобода. День скучен и душен…

Дайте мне глоток ночного ветра!

Карл…

Рычание ночной рыси в глухо рокочущем лесу: тишина плеснула его прямо мне в лицо потоком ветра…глоток…из-под темных сводов, хранящих запретную непосвященным жизнь…

Дайте мне глоток чуда!

Карл…

Звезда слезой свечи скользнула по небосклону — в чьи ладони упала она? Ночной феи?.. Русалки с фиалковыми глазами, как вечерний гиблый омут?.. Маленькой лесной вилы?.. Что загадаешь ты, лесная чаровница? Я знаю, что загадала бы я…

Дайте мне глоток свободы!

Карл…

Как расколоть ткань этой реальности, этой предсказуемой яви, где все изо дня в день и из века в век так серо и пыльно, где секунды и часы безлики, как тусклые зеркала — кто придумал так издеваться над ждущим жизни сердцем, запирая его в шкатулку этих обыденных вех?.. Детство, замужество, дети… Старость и смерть… И чем они заполнены, эти вехи?!. Сердце, почему этот мир наполняет тебя таким отчаянием? Почему лишь в детстве и юности мы можем мечтать, почему зрелость, как инквизитор, разрушает все, ради чего мы жили, и говорит, что все — сон и мечта?!. А реальность — вот это: серые стены, пол и потолок — и все?!. Все? Все?!.

Нет, о боже, нет.

Нет выхода…

КАРЛ!!!

…Мне двадцать семь лет, о боже… Впервые серьезно столкнулись уже остывшая голова с ее проклятущим реальным взглядом на жизнь — с пылающим всеми страстями молодости сердцем. Как сжигает его пылающий уголь синий, стиснувший огонь лед!.. И как это больно, о боже…

О боже…

Я не дам угаснуть своему сердцу!

Карл…помоги мне.

Дай мне ветер.

Дай мне чудо.

Дай мне свободу.

Муж зовет. Ему не нравится, что я так пишу, сидя на подоконнике, вся в лучах луны.

И зачем я распустила волосы, если еще не отхожу ко сну?.. Кого я хочу привлечь блеском их прядей?..

И он еще спрашивает?..

Я встала и легла в постель.

Отвернувшись от него.

Ночь была тиха…

Констан не спал, я тоже…

Внезапно навалилась тяжелая, как одеяло, теплая сонливость, веки потяжелели, и я чуть было не заснула, как вдруг это странное „одеяло“ сдернули с меня!

Я вскочила на постели.

Констан спал.

А рядом стоял Карл!

Он раскрыл объятья, и я упала ему на грудь.

Я спасена…

Брат осторожно отвел с моего лица рассыпавшиеся волосы — и меня всю пронзил внутренний трепет от мягкости его рук, от сознания его близости…

И губы наши на секунду соприкоснулись в легчайшем, как вздох, поцелуе — и мы оба, испугавшись сами своего порыва, отстранились одновременно.

И спрятали глаза…

Волосы Карла светлым воздушным потоком струились по плечам в черном бархате, и в них вспыхивали звездные искры. А я, верно, была похожа на призрак в светящейся в лунных лучах ночной сорочке, сквозь шелк которой прекрасно проступали очертания моего тела… И капризным сном о несбыточном мерцали вокруг моего лица мои светлые волосы, смехом ночных духов рассыпаясь по плечам…

Я знала, что я красива — и я хотела быть красива: для моего брата…

— Ты прекрасна… — вздохнул он. И, взяв мое лицо в свои ладони, нежно поцеловал мои глаза. — Фрэнсис сказал, в чем моя ошибка, Лизонька. До конца ее теперь уже не исправить, но то, что еще можно изменить — мы изменим. Иди ко мне.

— Наш отец…

Его лицо омрачилось.

И прекрасный вампир хмуро посмотрел на спящего Констана.

— Лишь ради тебя я сохраню его жизнь, сестра.

Это — последняя моя ночь на этой земле, которую я проведу, как человек. Карл сейчас сидит рядом и, улыбаясь, смотрит, как я пишу эти строки… Я так слаба, но в моем теле удивительная, поющая легкость… А улыбка брата придает мне сил…

Прощаясь, он наклонился, чтобы поцеловать меня в висок.

— Мне всегда нравилось, как ты пишешь, — нежно шепнул он, исчезая в лунных лучах и тенях ночи…

31 июля.

Рассвет… Я так и задремала за столом.

Небо светлеет за распахнутым окном, и в комнату льется прохладный воздух… Краски нежны, как последняя сонная греза, прохладные тени скользят вниз по деревьям, а сверху льется мягкий золотой свет. На мой стол упал первый луч…

Как это красиво… Головокружительно красиво. Звуки набирают силу, еще юные и чистые, наполненные смыслом. Каждый звучит.

Мой взгляд остановился на ручном зеркале, забытом на столе, таком ясном в своей серебряной оправе…и я стала рассматривать свое отражение в синих рассветных тенях. Я должна с ним попрощаться.

С чем прощаться?.. С видом этого исхудалого лица, больше похожего на череп?.. Как нос заострился…и волосы вокруг торчат какой-то разлохмаченной грудой, как пересушенная копна сена…глаза в коричневых кругах…о ужас.

Сил нет никаких на бурные эмоции. Все равно…все равно. Красота вернется, но я-то себя уже не увижу…как глупо и грустно. И все равно.

Провела языком по пересохшим губам. Они истончились и словно присохли к зубам, я почувствовала на них крупинки соли…как странно. Их цвет омерзителен: фиолетовый в зелень, как у трупа.

Мои руки тоже страшно исхудали. Что удивительного? Почему я не смогла добраться до постели?.. У меня не хватило сил подняться на ноги. Так вот просто.

Констан застанет меня здесь. И пусть. Все равно.

Я виновата перед ним. Я виновата перед своими детьми. Я кругом виновата: теперь, глядя на первый луч солнца, я это понимаю.

И ничего уже не исправить.

Мне остается только писать. Возможно, это последние мои человеческие мысли, которые мне дано выразить на этой земле. Они просты.

Я дура. Я законченная дура.

За мечты надо расплачиваться. За детские мечты надо расплачиваться втройне.

Боже мой, в каждом из нас живет ребенок, каждый, кто еще не разучился мечтать, любить и надеяться, в лучшие свои минуты может повстречаться со своим детством. Оно живет в каждом из нас, кто еще человек, глубоко, но живет…

А я…я позволила своей детской мечте о чуде распахнуть во мне ворота во Тьму. Мрак мудр и безграничен, он знает самые мельчайшие наши желания, самые потаенные наши мечты — и заманивает нас ими…как могла светлая детская мечта о сказке и добрых феях толкнуть меня на дорогу немертвых? Погубить мою душу?.. И чем Тьма обольстила моего брата, лучшего из людей?..

Как опасно мечтать всем сердцем. И как непростительно взрослому человеку поверить в сказки…господи, вот и финал.

Я прощаюсь с солнцем, я прощаюсь со своим отражением…я понимаю, что предала мужа…и моя душа вечно будет заточена в бессмертной оболочке под грузом Тьмы…как заточила смерть в глазах той рыси боль и страх.

Есть ли спасение? Есть ли оно еще у меня?.. Или я навеки погублена?

Я сама погубила себя, Карл давал мне выбор! Только себя должна я винить за немереную глупость!

Я потеряла своих детей, я виновата перед семьей…

Дети…неужели я никогда больше не смогу даже погладить их по головам?.. Неужели они теперь будут бояться меня?.. И Констан…неужели в его глазах я смогу увидеть лишь отвращение? Я этого не вынесу!

Я всех променяла на Карла, но сможет ли даже он принять меня другою?.. Он сам говорил, что-то во мне открыло дорогу Мраку… Я не сержусь на брата: он — единственный, кто у меня остался…и да будет так. Я приму то темное чудо, к которому стремилась, я приму его радостно, потому что часть моей души до сих пор тянется к нему…но, если есть возможность спасти мою душу, я буду молить об этом бога и Констана…кажется, он просыпается.»

— Ниже, сударь, запись другой рукой. Рукой Констана. Читать?

Лайнелл лишь молча кивнул.

«Позже.

Я сам не свой. Не смею читать ее дневник. Некогда, в Святой Земле, я не пугался стать лицом к лицу с отрядом сарацин, здесь же боюсь прочитать строчки, написанные моей женой. Я виноват перед нею, виноват страшно: я не уберег ее, я оскорбил ее, моя несдержанность погубила ее отца…удивительно ли, что бог попустил этому чудовищу-вампиру отобрать у меня мою Лизетт, самое дорогое, что было у меня в этой жизни?

К счастью, Карл не погубил ее душу: Лиза раскаивается, сегодня утром она со слезами молила меня о прощении, молила не покидать ее и отпевать после смерти.

После смерти…моя Лизетт! Как же так? Как я не уберег ее?.. Горло перехватывает. Быть такого не может! Неужели там, на постели, чудовищно исхудавшее существо — и есть моя красавица Лиза?

Покарай меня боже, это я не уберег ее. Я оттолкнул ее. Дьявол силен, и я сам своей грубостью толкнул Елизавету в его сети. Как мне вымолить прощение?..

Она уснула на секунду. Просила не оставлять ее.

Перед собой я могу сознаться: я боюсь. Страшно боюсь, ведь я не смог справиться с силой ее брата, я позволил себя усыпить! Нет мне прощения, Лиза, нет мне прощения под этими небесами, и не знаю, будет ли за ними, там, где обитель вечного света. Там, где, надеюсь, наши души смогут повстречаться.

Возможно, лишь огонь чистилища смоет наши чудовищные, но невольные грехи, но что, какое испытание готовит нам всемилостивейший творец, прежде чем мы снова сможем обрести друг друга? Не могу поверить, что потерял тебя навеки, моя Лизетт. Ты почти так же дорога мне, как спасение. Как душа моя. Ведь ты ее часть, Лизонька… Любимая моя.

Господи, молю тебя, не дай ей умереть, не дай ей оставить меня! Позволь нам обоим искупить наши вины перед тобой.

Вечером.

Лиза проснулась. Бедняжка беспокойна, мечется по постели и умоляет ее не оставлять. Я кричу, чтобы в замке закрыли окна, все щели замазали святыми облатками: я не должен оставлять надежды спасти ее. Не должен! Чудовищный это грех — потерять надежду. Хотя порою она мучительна. Недаром ее называют одним из испытаний этой земли, но отчаяние, от которого она спасает наши души — не испытание, это — прямая дорога к погибели. И да спасет меня надежда, любовь и вера. Да приведут они меня к мудрости.

Только свечи горят…Лиза, Лиза, не оставляй меня.

Она не выпускает из рук крест. Не отпускает меня далеко от себя. В замковой капелле молятся…даст бог, мы спасем Лизоньку.

Ее душа, надеюсь, уже спасена.

Боже, не отбирай ее у меня. Прошу, не отбирай…мы осиротеем без нее. Пожалей ее, если не ради меня, так ради наших детей…они — наша общая радость, но Лиза — свет сердца моего…господи…

1 августа, 2 часа пополуночи.

Умерла моя жена, баронесса Елизавета Попрушнек.

2 августа.

Отпевают. Не могу отойти от гроба. Священник пытался меня увести насильно, чтобы я поел или поспал. Не могу. Оставьте меня.

Вечером.

Святой отец прав, когда называет меня себялюбцем. Я совсем забыл о детях, которым так же тяжело, как и мне. Я разделяю с ними потерю нашей дорогой Лизетт. Когда они рядом со мной, мое несчастье кажется мне не столь чудовищным: в их чертах смешались мои — и ее, света моего… Отныне в них я буду любить и ее тоже.

Нет ничего глубже мудрости твоей, господи, и нет ничего выше твоего милосердия.

В память о ней я должен быть сильным, я должен заменить им мать. Целый вечер я провел с ними. Уложил в кроватки, над каждой повесил крест…мы плакали вместе.

Ночью снова спущусь в капеллу, к Лизетт. Ночи принадлежат нам с ее душою…

3 августа.

Похороны сегодня. Гроб отнесут в склеп. Закроют крышкой. Отнимут Лизетт у меня…нет, грех так говорить. Там, в гробу, нет ничего, что можно любить. Там пустая оболочка, труп, который должен сгнить. Ее душа уже далеко…она сама далеко, она оставила нас. А тело — всего лишь бессмысленное тело. Худо, коль без души оно восстанет…но быть такого не может. Брату не удалось погубить Лизетт, она покаялась перед смертью…

Но как тяжко думать, что это — всего лишь труп, только пустой труп! Глядя на нее, я любуюсь, стою, как зачарованный. Милая моя, ты лежишь, как живая, будто спящая… Так бледна, но и только…волосы нежны, как лунный свет, и мерцают в свете свечей. Свечи бросают отсветы на твое любимое белое платье, в котором я хороню тебя, Лизетт, и сердце мое разрывается. Отчего не вздрогнут эти мягкие губы, не поднимутся воздушные ресницы?.. Сердце мое…

Вечного тебе покоя, любимая. Я положу твой дневник с тобой рядом, как ты и просила. Сюда идут, служба начинается…

Последний поцелуй.

Прощай, радость моей жизни, ты уносишь с собой весь свет этого мира. Прощай, моя любимая.

Спи спокойно…»

— А дальше, вы можете убедиться, снова рука баронессы.

Лайнелл лишь молча кивнул. Сердце трепыхалось где-то в горле, в глазах дрожали слезы. Перед мысленным взором стоял гроб в окружении свечей, весь осыпанный белыми цветами. Розами? Нет, то были лилии, цветы скорби. И…белые маргаритки. Да, белые маргаритки…

И душа разрывалась от боли.

Потому что он не представлял те события.

Он вспоминал их…

И до крови закусил нижнюю губу.

Неужели правда?.. Неужели некогда, в прошлой жизни, они с Лизой были вместе…да о чем он? Жизнь души вечна, беспрерывна, и что значит смена тела, шелухи, оболочки? Его душа знает ее, его сердце любит ее, и так суждено где-то там, где заключаются браки. Лиза — его жена. И никогда не перестанет ею быть…

Или он ошибается? Разлучила ли их смерть?

Если она не умирала, а он все помнит — выходит, не разлучила…

Он дважды возвращался к ней. И дважды она не узнавала его…

…если Элли, конечно же, Лиза.

Как же так? Как получилось так, что, прожив шестьсот лет и накопив столь много опыта, что человеку страшно помыслить, она до сих пор не знает того, что ему открылось?

Жизнь души, возвращающейся снова и снова, в разных телах, и жизнь тела, не способного умереть и отпустить душу…есть в этом что-то чудовищное…

— Это конец дневника? — прокашлявшись, натянутым голосом спросил он.

— Нет. Но что с вами? — старичок-хранитель смотрел на него изумленно и чуть испуганно. — На вас эта история произвела странное впечатление, я даже затрудняюсь сказать, какое именно…

Лайнелл надтреснуто рассмеялся.

— Да, кое-что прояснилось…можно прочесть дальше?

— Дальше? Она редко возвращалась к своим записям, иногда бросала их на столетия, так что они отрывочны и беспорядочны, вряд ли их интересно читать.

— И все равно. Пожалуйста…

— Как угодно. Но я бы посоветовал обратиться к записям Лизы XVIII века. Это всего записи через четыре, так что сами можете видеть, фактически: запись — раз в столетие. Этому правилу она изменяет в восемнадцатом веке…

— Надеюсь, вам не составит труда прочесть эти четыре записи перед тем, как перейти к следующей истории? Она связана с Владом, не так ли?..

Архивариус недоуменно взглянул на учителя поверх очков.

— А я не называл вам это имя. Откуда вы его знаете?..

— Давайте соблюдать очередность: сначала вы расскажете мне все, а потом я, в свою очередь, постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

— Как скажете. Итак, продолжаем…

Глава IX

…Да не погаснет над миром звезда Люцифер…

«Тысяча лет» Мартиэль.

«5 августа.

Все странно и необычно. Я еще не могу привыкнуть к своим новым силам. Не могу поверить, что это я могу плыть в лунных лучах…и пью кровь! Теплую живую кровь…

Я тоскую по мужу, но Карл прав — я не смогу сделать его одним из нас. Он просто не захочет… Я не должна тревожить его. Издали наблюдаю за ним и за детьми.

Но грусть — вовсе не главное в моей жизни. Я стала другой, сильнее. Яростнее. Неудержимее… Меня увлекает охота…Карл выговаривает мне об осторожности, на пару с Фрэнки…фи! Я сама — Мастер, Карл оказался прав. Так что не надо указывать мне, что делать!

Бедный Карло, он иногда готов за голову хвататься от моих выходок!

7 февраля 1467 года.

Фрэнсис сегодня выпустил меня из гроба, где продержал целый месяц. Боже мой, как это страшно…я буду осмотрительней, я буду покорна…Карл утешал меня, когда я, наконец поев, разрыдалась у него на груди. Теперь я никогда не забуду, что значит: послушание Первому Мастеру… У Фрэнсиса просто ангельское терпение, я сама виновата.

24 сентября 1518 года.

Сегодня была великолепная ночь, воздух пел и дрожал, в тумане вспыхивали голубые огни: наверное, их зажигала лесная нечисть. Карл говорит, что видел в Англии, в холмах, эльфов, и они даже зазывали его к себе танцевать. Несмотря на всю свою безбашенность, у него хватило осмотрительности не пойти…хотя, что значит для вампира пара столетий?..

Или я не права?.. Интересно, решилась бы я?..

Боюсь, что…да. Ведь в самом деле, что значат для нас век или два?.. Зато я танцевала бы с феями и смотрела в глаза эльфийских принцев…

Но не ради этого я пишу свои строчки, вернувшись к дневнику через столько лет. Сегодня произошло нечто особенное, я просто не могу не выразить свои впечатления. Это так же грандиозно, как превращение в вампира…

Я опишу все подробно.

Итак, еще ночи за две Фрэнсис стал подозрительно волноваться. Я затруднилась бы сказать, что же то было: радость или же испуг. Возможно, они сливались воедино. Никогда, за все эти столетия, я не видела Фрэнки в подобном состоянии!

Вообще, что представляет собой Фрэнсис, кроме того, что они с Карлом — больше, чем просто Мастер и Птенец, они — настоящие друзья? Именно поэтому Карл до сих пор остается с ним, хотя давно достиг достаточной для самостоятельной жизни силы, и продолжает ее набирать. Как и я, впрочем. Наша „семья“ — довольно странное образование для вампиров. Обычно Мастера либо живут в одиночку, либо формируют „выводок“, как „изящно“ называют это люди. Своих Птенцов, вампиров, сила которых или никогда не позволит им стать Мастерами, или просто еще не достигла нужного уровня. Фрэнсис очень силен, куда сильнее нас с Карлом, но он никогда не думал насильно удерживать подле себя ни одного из нас. Словом, его характер во многом остается для меня загадкой.

Он английский лорд, младший сын графа Элчерстерского, кажется: я никогда не решалась поговорить с ним о его человеческой жизни, потому что чувствую себя с Фрэнсисом немного скованно, несмотря на то, что с Карлом они общаются совершенно непринужденно. Фрэнсис часами может болтать с братом на любые темы: от философии (причем они могут обсуждать как собственные теории строения Вселенной и тому подобные увлекательные вопросы, так и книги новых мыслителей) до военного дела, от искусства до тайных знаний мира, что приносит нам кровь. Наш Первый Мастер купил около пятидесяти лет назад дом в горах: хороший, двухэтажный, договорился с одной милой ведьмой из соседней деревни (этой внешне юной особе, говорят, уже за четыреста, говорят, она открыла секрет вечной юности, и потому переезжает с места на место, и вся нечисть знает Милицу очень хорошо, и почитает за честь знакомство), так вот, Фрэнки договорился с Милицей, чтобы она посылала стихийных духов прибираться у нас, так что наше семейное гнездышко становится все уютнее и уютнее, а порой там появляются совершенно невиданные диковинки, явно принесенные из мест, что лежат не под этими небесами…

А я временами наведываюсь в замок…Фрэнсис и Карл этого не одобряют, но и не препятствуют. Как я уже сказала, наша семья уникальна не только соединением Мастеров в одном клане, но и духом демократичности…до определенного момента, конечно же.

Фрэнсис англичанин до мозга костей. Прожив двести лет в Венгрии, он так и остался сыном далекого Альбиона: со своей вечной сдержанностью, немногословностью, элегантной плавной грацией. Единственно, он не питает склонности к сплину, и то хорошо! У Фрэнки тонкое чувство юмора и безупречный вкус. И потому увидеть его и перепуганным, и радостным в одно и то же время было для меня, надо сказать, настоящим потрясением.

Была ранняя ночь. Воздух наполняли запахи поздних цветов и опавшей листвы: тот терпкий, коричный аромат, который так опьяняет, горчинкой со свежим ветром плеснувшись в горло, как глоток самой осени… Я вернулась с охоты, и настроение у меня было приподнятое, я, кажется, напевала, крутя в руках букет огромных кленовых и буковых листьев: хотела поставить его на стол в нашей любимой гостиной, перед камином, чтобы мальчики, любуясь пламенем и ведя свои бесконечные разговоры, могли вдыхать его аромат.

На мне было легкое простенькое платье бледно-лимонного цвета, и забранные у висков волосы скользили по спине и плечам мягкими волнами, как всегда нравилось Карлу, а Фрэнсис говорил, что мои глаза, когда их не затмевает блеск прядей, начинают сиять, как серые звезды…банально, но все равно мило и приятно! Раскрасневшаяся и радостная, я вбежала в гостиную — и натолкнулась на этот…взгляд Фрэнки. Надо сказать, у меня задрожали руки, я чуть не выронила эти злосчастные листья: они вдруг показались лишними, совершенно неуместными…

Высокий и худощавый, с черными глазами, удивительными, затягивающими в погибельный омут взгляда — на его тонком и бледном лице в обрамлении падающих на плечи иссиня-черных кудрей, — он был всегда элегантен и прекрасен. Совершенен. Но сегодня…наверное, впервые я увидела нашего Первого Мастера, вышедшего в гостиную к камину в одной нижней белой рубашке, заправленной в темные штаны. Даже без жилета… А взгляд, всегда острый и пронзительный…сейчас этот взгляд резал как бритва.

И листья, шурша, выскользнули из моих рук.

— Фрэнсис?.. Что случилось?.. — пробормотала я.

— Госпожа баронесса, к нам приезжает Ее Величество.

— Простите, граф?..

— Королева вампиров, Милена.

И я без сил упала в кресло. В голове помутилось.

— А где брат?.. — едва нашла в себе силы прошептать я. Фрэнсис весьма невежливо фыркнул:

— Подумать только, она, узнав о визите Ее Величества, вопрошает, где ее брат! У Милицы, умоляет ее помочь подготовить дом к приезду королевы.

Я собралась.

— И когда прибывает Ее Величество?

— Через два дня.

И так и началась наша кутерьма сборов и приготовлений.

Если бы не сила Милицы, не знаю, сумели бы мы так все отдраить лишь своими скромными усилиями. А так — к нашим услугам был легион духов! Как приятно, когда у тебя в друзьях ведьма!.. Милица человек, но она куда могущественнее многих из нас, и куда старше. Впрочем, я сомневаюсь, можно ли ее уже называть человеком?.. Она подарила нам уникальнейшую вещь, секрет которой известен лишь ей: вампирье зеркало, в котором мы можем отражаться…и я, как девчонка, вертелась перед ним, примеряя наряды перед приездом Ее Величества, а Милица мне помогала. Верно, со стороны мы походили на двух невинных девушек-подружек, со своим хохотанием и шуточками. Брат присоединился к нам, и мы куролесили прямо на лестнице, перед этим зеркалом, несколько битых часов.

Карл тоже пришел от подарка в восторг и расцеловал Милицу. Мы, будто дети, разглядывали свое отражение, поражаясь, какими красивыми стали…я невольно расплакалась. Карл и Милица тут же начали надо мной издеваться…в конце концов на этот грохот вышел Фрэнсис и мягко заявил следующее:

— Милица, вы прекрасно знаете, как я не люблю шум. Эти двое тоже знают мои привычки. Только уважение к вам, Мили, столь долго удерживало меня от замечания. Но, смею напомнить, что хозяин в этом доме пока еще я. И попросил бы вас веселиться потише.

О, без сомнения, Милице с ее силой было что ответить Фрэнсису, но, прежде всего, Милица — умная женщина, и она ровесница Фрэнки. Фрэнки может быть ужасным занудой, но кто без недостатков? Так что мы извинились и…что называется, „шумели потише“…

Да, Фрэнсиса не проймешь такой безделицей, как „какое-то зачарованное стекло, из-за которого два двухсотлетних болвана впали в детство“… А вот приезд королевы — именно то, что нужно.

После ухода Мили нас с Карлом пилили и пилили, пилили и пилили…я думала, что, наверное, с ума сойду! В конце концов Карл не выдержал и довольно резко ответил Фрэнсису…не помню точно, что… Словом, они разругались впервые за сотни лет и, хлопнув дверями, разошлись по своим комнатам, а я улизнула к Милице. Вот чертовка! Не удивлюсь, если она проделала все это специально, чтобы повеселиться: как же, рассорить стародавних приятелей, пускай хоть и вампиров…но я не сержусь на нее. Милица не зла, она похожа на нас: видит мир не так, как люди, и при том очень озорна. Говорят, она встречалась с самим Князем…вам понятно, о ком идет речь? И даже удостаивалась разговора с ним…но сама об этом ни разу не заговаривала, я лишь слышала, как о том упоминал Фрэнки в разговоре с нею, давным-давно…

Наша королева тоже послала Милице приглашение.

Может, они будут говорить о своем общем…знакомом?.. Ведь наверняка Милена знакома с ним, быть не может такого, чтобы нет! Милена должна знать многое, и не будет ли дерзостью с моей стороны осмелиться задать ей несколько вопросов?.. Я могла бы задать их Милице, но эта ясноглазая ведьма то ли не знает ответов, то ли делает вид, что не знает… Бесовка с волосами цвета октябрьских опавших листьев: бурых с серебристым отливом… Но ведь она и не должна мне отвечать, не так ли?.. Я тоже ей не все открываю. Хотя иногда мне кажется, пожелай Милица что про меня выведать, сами вода и ветер нашепчут ей, мои верные лунные лучи соткут ей ловчую сеть на меня. Нет, я понимаю Фрэнки, что он не ссорится с нею! Не вампирам, нет: колдунам дал Князь Мира Сего власть над своей вотчиной… Человек, человек — вот ось сущего, смысл и великая тайна вселенной. За его душу идет нескончаемая битва. А мы…мы потеряли свои души, что Им за дело до нас?.. Свою награду мы получили, и в ней же наша кара, как понимаю я тем яснее, чем больше на моей памяти век сменяет век…

Быть может, я заблуждаюсь, быть может, королева объяснит мне. Боже, иначе…как безнадежна наша вечная жизнь, как бесплодны наши знания! Как бессмысленно само бытие, ненавистное людям, презренное для низших духов и Высшей нечисти…которой и дела до нас нет! Зачем тогда Бог или Князь дали нам силу ночи, зачем дали жизнь по смерти?.. Мы отступаем перед крестом и святой водой, перед силой Бога; и мы же бессильны перед силой магии, вздумай кто продлить наш сон настолько, насколько пожелает, чеснок, розы, осина — все это ведь колдовство… Мы бессильны перед силой Свет Несущего…

За что мы стали пасынками мира?.. Смерть отреклась от нас, и жизнь уже зажигает свои рассветы не для нас…

Вот что хочу спросить я у Милены!

Я пешком возвращалась от Мили. Была глухая ночь, подол моего платья цеплялся за камни на горной тропинке, а мне было удивительно горько и одиноко, хотя расстались мы с Милицей весело. Я хмурилась, обдумывая свои вопросы, и зло шипела на ветки, цепляющие мои волосы…

…и вдруг почувствовала впереди человека.

Через секунду он уже возник передо мной, вышел из-за дерева: высокий и стройный силуэт во мраке. Я расслышала щелчок пистолета. И усмехнулась, остановившись.

Мы молча смотрели друг на друга, и у меня оказалось довольно времени, чтобы разглядеть злополучного разбойника.

Юноша… Лет двадцати пяти, в черной охотничьей куртке и кожаных штанах. Волнистые золотистые волосы…вы можете смеяться, но у этого мальчишки волосы и в самом деле были золотистыми…ну, может, где-то, как редкий всплеск пены на волне, и вилась пепельная прядка. Да. Вьющиеся. Мягкими плавными локонами. Почти падают на плечи…почти. Густые и мягкие, даже на взгляд, в такие пряди хочется погрузить пальцы, встретить шелковистую нежность…и я решила, что, прежде чем убью глупца, вдоволь натешусь его красотою…

И я стояла, как зачарованная, любуясь им. Он, верно, полагал, что я застыла от ужаса: девчонка на глухой тропинке. Ха.

А какие у него глаза! Черные, бездонные…в них бликом на ночных волнах змеится лунный свет. И…да, взгляд не злой. Скорее, изумленный.

Бедняга опустил пистолет.

— Не бойтесь, — просто сказал он мне. — Я насторожился: мало ли кто ходит ночью. Я путешественник, хожу из города в город. Не бойтесь, сударыня. Вы заблудились?.. Я провожу вас днем.

Он подошел и взял меня за руку.

— Вы замерзли, ваши руки совсем холодные…пойдемте, я проведу вас к своему костру. На вас напали разбойники? В здешних местах неспокойно… — он говорил мягко, успокаивающе: так, наверное, он разговаривал бы с испуганной кобылой или собакой. Думал ли он, что я воспринимаю его слова?..

А голос у него был — бархатное касание ласкового вечера, глубокий свет звезды…

— Я не испугана, — ответила я, позволяя незнакомцу увести меня через лесную темноту к теплому рыжему свету костра.

Пламя пылало неистово, весело, искры медной пылью взметались в темное небо, сквозь пушистые лапы елей. Мне давно не было так тепло и уютно.

Молодой человек скинул с себя свою кожаную куртку, оставшись в одной светлой рубашке, и накинул на мои плечи.

— Так теплее?.. — улыбнувшись, спросил он. И улыбка его согрела мою душу сильнее, чем пламя костра — руки, чем куртка — плечи. И я поняла, что оставлю его в живых…

Он ни о чем меня не расспрашивал, просто присел над костром и принялся кашеварить, колдуя над своим котелком и изредка бросая на меня веселые взгляды. Я улыбалась в ответ…поправляла пряди…

— Странно: рассчитывая встретить разбойника, встретил в лесу красивую незнакомку… — рассмеялся он и, поглядев на котелок, подмигнул: — Скоро будет готово. Сейчас поедим!

— Я не хочу, — покачала я головой, виновато улыбнувшись. Юноша пожал плечами.

— Что ж, захотите — вот ложка. А я поем!

И он принялся уплетать свою кашу с мясом так аппетитно, что у меня впервые за двести лет потекли слюнки при виде человеческой еды, загорелись глаза. Ничего на свете не желала я так, как этой золотой, ароматной каши, даже крови. Он встретил мой голодный взгляд — и протянул мне ложку.

— Ешьте же, стеснительная!

— Я не могу, — со слезами на глазах пожаловалась я. То был почти всхлип. Блондин отмахнулся:

— Вздор! — и, пристально глянув на меня, твердо произнес: — Здесь, сейчас, вы все можете.

И я поверила.

Я взяла полную ложку этой каши и робко проглотила. И — ничего! То есть, ничего страшного не произошло… Просто восхитительный вкус человеческой еды, теплым комком скользнувшей по горлу…

— Невероятно… — прошептала я.

— Я, конечно же, не ахти какой повар, — виновато развел он руками. — Вы привыкли, наверное, к более утонченной еде, но…

— Благодарю вас… — вздрогнули мои губы.

— Вы печальны.

— Да…

— Может, поделитесь?..

Я невесело усмехнулась.

— И что вы сделаете? Пойдете и вызовете на поединок моего обидчика?

— Если это поможет решить проблему, — удивительно легко ответил он. — Самое печальное то, что банальная дуэль далеко не всегда решает все проблемы. Держу пари, это — ваш случай.

— Если я вам скажу, вы не поймете… — вздохнула я. — Не поверите.

— А вы попытайтесь.

— Или испугаетесь… — я выпалила это, и сразу же поняла, что ляпнула оскорбление. Но молодой человек лишь весело рассмеялся и покачал головой.

— Ну, как я могу сказать, испугаюсь ли я, если не узнаю, о чем идет речь? Испытаем судьбу?

Я глубоко вздохнула, стиснула руки и призналась, глядя ему в глаза:

— Я — вампир.

Он помолчал, некоторое время пристально в меня всматриваясь, а потом повернулся и помешал кашу в котелке.

— Что ж, вы вампир. Что же вас печалит, прекрасная Хозяйка Попрушнеков?..

— Вы знаете, как меня называют в округе?.. — изумлению моему не было предела.

— Поверьте, и легенды о вас.

— Как же так вы мне сразу поверили?.. — я не могла оправиться от потрясения. Он лишь весело пожал плечами:

— Как-то вот поверил. А почему — нет?

— И как же вы меня не боитесь?

— А надо?.. — он вскинул брови. Похоже, вопрос его позабавил.

— Я же…

Он пристально взглянул мне в глаза.

— Скажите, — медленно произнес он. — Здесь, сейчас, мне надо вас бояться?..

— Нет!

— Так о чем речь?.. — юноша усмехнулся. — Ваше имя Елизавета?

— Да. А ваше?

Он хмыкнул:

— Ну, мое!.. Как меня только не называют! Можете называть меня Люк. Для беседы у костра вполне подойдет.

— Имя похоже на английское…

— Похоже, — молодой человек рассмеялся. — Так на чем мы остановились?.. Что же вас печалит, прекрасная госпожа?..

— Этот мир создан для людей. Они — самое главное, что есть под этими небесами. Человек, его душа, его выбор, его путь. Зачем мы? — тихо шепнула я, глядя в ночную тьму. — Зачем существуют вампиры?.. Правда ли, что мы воистину лишние на этой земле, не угодные ни богу, ни дьяволу, отвергнутые смертью и жизнью, сор на Пороге миров?.. Правда ли это?.. — от этих слов и мыслей мне снова стало холодно, я поежилась и плотнее закуталась в его куртку.

— А как вы сами думаете? — он подкинул веток в костер, и пламя еще яростнее, еще ярче взвилось вверх, как ликующая золотая птица, разорвав путы мрака.

У меня перехватило горло.

— Я не знаю…

— Тогда можно я поделюсь своими соображениями? Если они утешат вас, можете пользоваться, если нет — все равно ничего не потеряете, верно ведь? Послушайте меня, Елизавета. Да, человек поистине ось этого мира, как вы думаете. Разумеется, до определенной границы. Это не означает, что ему все позволено и все прощается. Человек — отнюдь не последняя инстанция в иерархии Бытия. И все же…пожалуй, основная. Базовая. Он — причина и цель многих событий и явлений. Сила его не в магии, но в разуме, ценность — в его нравственном выборе. Когда-нибудь кто-нибудь скажет: „Нет ничего более удивительного и достойного восхищения, чем звездное небо надо мной, и нравственный закон во мне“. И это поистине правда. Вампиры, призраки, сильфиды, ундины…оборотни, домовые, водяные…все это те, кого называют низшей нечистью. Сила их невелика, если сравнивать их с теми, кого обычно называют ангелами и демонами. Низшие как бы находятся в общем владении. В общем, потому что у них нет нравственного закона, для вас Добро и Зло буквально слиты воедино. Вы сумеречные создания. Это так, но откуда вывод, что вы — ненужный сор?.. Откуда, Лиза?.. Оттого, что вы не втянуты в борьбу Рая и Ада за человеческие души?.. Я бы назвал подобную ситуацию вашей привилегией. Да и полно, вам же ничего толком не известно об этой „борьбе“! Что вы расстраиваетесь по этому поводу?

— Но, значит, наше существование не волнует ни бога, ни дьявола? Им важнее люди?.. Мы для них — просто факт, как стихийные духи, и не больше?

Люк пожал плечами.

— Да. А что в этом плохого?

— Но нас считают слугами сатаны…

— Вы, низшие, и не только вампиры, ближе к его ведомству, это верно, но, думаю, это не означает полного приговора ко злу. Верно? Вас лишили свободы воли, Лизетт?.. — Люк вновь весело подмигнул мне. — Может быть, в чем-то. Теперь вы вынуждены убивать. Но в остальном вы вольны.

— Бог…бог никогда не простит нас…за убийства.

Люк нахмурился.

— Что я могу сказать? Его милосердие…

— …неизреченно! — иронически хмыкнула я.

— …сомнительно, — возразил он, повергнув меня в легкий шок. — Но, раз вы ближе к ведомству сатаны, то и отчитываться вам лучше перед ним.

— Но почему же тогда на нас действует осина, и омела, и розы, и заговоры? Магия — это сила дьявола, и она может быть смертоносной для нас!

— А против кого применяют заговоры? — вскинул он брови. — Лишь откровенные чудовища, как правило, привлекают к себе внимание людей. Люцифер никогда не накажет невиновного, убивавшего лишь из необходимости…

— Но зачем? Зачем ему нужны эти вечные убийства? Зачем он нас создал?..

— Он вас не создавал… Вас ему, можно сказать… — он запнулся, а потом криво усмехнулся: — Подарили.

— Значит, бог?

— Нет, — молодой человек устало опустил голову. — И не бог, — тихо закончил он.

— А кто?

— На этот вопрос я отвечать не буду, — вздохнул он. — Потому что на него вам могут ответить другие.

— Кто?.. Мой Мастер? Но он не знает!..

— Спросите старейших вампиров, они должны знать. И, Лизонька… — он присел на корточки прямо напротив меня, вглядываясь мне в глаза. — Больше никогда не отчаивайтесь. Вам дана жизнь, пусть другая — так живите! Раз вы есть, не думайте, что вы ненужный сор.

— Мы сотнями за свою жизнь убиваем. Людей. — Мой голос был суров.

— Я думаю, эту проблему вы в силах решить самостоятельно, — усмехнулся он.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась я.

— Что вы не нуждаетесь в детских объяснялках. Этот мир удивителен. В нем нет ничего лишнего. Ничего! — тверже закончил он, заметив, что я готова возразить. — Впрочем, что вам до убийств? Лиза, вы же обеспокоены страхом наказания… Совесть вампира, признайте, не тревожит убийство человека, как не тревожит тигра пир над ягненком. Убийство — ваша природа, и только глупец будет наказывать вас за то, что вы ей следуете по мере необходимости. Только не нарушайте эту меру…

— Что же нам делать?

— Жить! Раз уж люди так хотят, чтобы этот мир населяли вампиры! — невольно расхохотался он во все горло, запрокидывая златоволосую голову — словно звездопад обрушился на спящий лес, и под его сверкающим ливнем затрепетала каждая иголочка — так все всколыхнулось в моей душе. — Живите, Лизетт, живите! Я бы очень огорчился, узнав, что мир стал беднее, потеряв вашу красоту…

Я вспыхнула.

— Жить, но, по мере своих сил, не отнимать и чужие жизни…не ради прихоти или развлечения. Не ради упоения силой.

— Я…никогда…

— Я знаю.

Люк все еще сидел на корточках подле меня, и теперь в его черных глазах, как далекий огонь, вспыхивали смешинки. И блики пламени танцевали по роскоши волос…

— Можно?.. — я смутилась. — Можно, я поправлю вам прическу? — наконец выдавила я. Люк молча кивнул. И мои пальцы утонули в том сне, что звался его волосами…

Словно прикасаешься к свету…ласкаешь невесомую нежность…словно греешь руки в солнечных ладонях…в волосах жила музыка…а на мои глаза набежали слезы.

— Пойдем со мной, — шепнула я. — Я сделаю тебя одним из нас…

— Нет, Лизонька, — покачал головой молодой человек. — Я бы принял твое приглашение, но у меня своя дорога. И я должен пройти ее до конца.

— Куда она ведет тебя?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Во многом конец ее зависит от моих друзей. И будет ли тот конец?.. Одно я знаю: я иду через тьму и несу свет. Я не могу иначе, Елизавета.

— У тебя есть друзья?

— Да. Немного. Есть те, кто считает себя моими друзьями, но настоящих — как, наверное, и у всех — мало…

— Кто ты?..

— Страшный идеалист! — рассмеялся в ответ Люк.

— Ты волшебник…

Он, как мальчишка, откинулся на спину, гибко, будто барс, перевернулся и вскочил на ноги.

— Нет! — проказливо мотнул он головой. — Чуть-чуть, может быть. Но не волшебник в полном смысле этого слова. Нет.

Меня пронзила легкая дрожь: близился восход. Я вскочила. Он все понял без слов:

— Пора?

— Да. Ты сегодня сотворил чудо…

— Ну уж! Просто поболтал с расстроенной девушкой, только и всего.

— Спасибо.

Я коснулась его руки. И, уже исчезая за деревьями, услышала вслед:

— Лиза! Только не пытайся больше есть человеческую еду!

И отзвук звездного смеха, как песня самой ночи…

И я смеялась, вторя ей. И ночь сама принесла меня в наш дом, стряхнув со своего черного крыла, как каплю росы, прежде чем улететь за гаснущую луну, уступив землю дню…

Дом меня встретил тишиной и уютом, оба мальчика удалились уже в подвал, на утренний сон, а я осталась сидеть в гостиной в эти остававшиеся минуты, молча глядя на обитые светлым ореховым деревом стены и массивные книжные стеллажи справа и слева от камина, и мои ноги — я разулась — ласкал золотистый ворс ковра. И загадочно посверкивали в утреннем сумраке глаза огромной бизоньей головы над камином…

Меня переполняла удивительная легкость и радость, я словно испила самой жизни: но не в пьянящем глотке крови, а в чем-то еще более таинственном и прекрасном: она словно незримой ладонью прошла сквозь меня, оставив ощущение счастья.

Я с улыбкой вспоминала о Люке, думая, доведется ли нам встретиться еще раз…и где?

Рассудив, что в этом предприятии мне сумеет помочь Мили, я отправилась на утренний отдых. Не подумайте, то была не влюбленность, то, что тянуло меня отыскать Люка. То была мечта о радости, о покое… Не знаю. Я бы не смогла сказать, что меня тянуло к нему.

День прошел внешне спокойно и размеренно, под вечер явилась Милица: „Помочь, если что…“, и я выкроила минутку шепнуть ей, что мне потребуется отыскать с ее помощью одного человека. Мили сделала большие глаза, но от вопросов воздержалась.

Умница Мили.

Потом были наряды. Я выбрала тяжелое платье черного бархата с серебряной нитью на шемизетке — мои волосы сияли на его мраке, как лунное зарево. Карл тоже выбрал черный костюм, а вот Фрэнсис предпочел белое с золотом, Мили — темно-фиолетовое.

…Я почувствовала ее Силу, как чувствуют люди приближающееся веяние бури в воздухе. Как пульсацию близкого шторма, когда воздух становится свежим и начинает биться, подобно терзаемому отчаянием или радостью сердцу, подобно обезумевшей птице. Как огненное напряжение, сжатое в разрывах туч, готовое прорваться при малейшей неосторожности. Как огромную волну, безудержно мчащую на нас всю свою сокрушительную мощь.

И нас захлестнул поток этой силы, обрушился, наполнил…и я ощутила в себе неизведанное до сей поры могущество. Глаза моего брата засияли, Фрэнсис выпрямился — и, удивительное дело! — рассмеялся. Да, да, да, к нам шла наша Королева, суть наша, прибежище и сила наша… Наша Госпожа и Защитница… Во мне будто пробуждались и рвались наружу кипящие ликующие родники, источники, и каждый нес Силу. Голова кружилась от восторга и ликования, и я рассмеялась, кинувшись в объятия Карла, и он вторил мне, кружа меня по гостиной…а потом распахнулись двери — и вошла та, что называла себя Миленой.

О, как описать это чудо, возникшее в тот миг перед нашими глазами?.. Все мы, кто относительно недавно, кто немыслимо давно, но были людьми. Милена не была человеком никогда, это с пронзительной ясностью молнии озаряло сознание всякого, кто видел ее. И ее нечеловеческая красота вызывала трепет восторга, ужаса, преклонения — но, прости меня, Госпожа, не любви. Ее нельзя любить, страшно подумать о таком. Страшно коснуться ее: не сгорит ли неосторожный, прикоснувшись к средоточию столь великой силы, силы, сиянием окружавшей это создание и лившейся в мир, сливаясь с лучами звезд и луны, чтобы влиться в нас нашим могуществом?..

Да и полно, нужна ли ей чья-то любовь? В сердце мое вошло благоговение…

От нее исходил свет, лицо сияло. Глаза…черные. Чем-то похожи на глаза Люка. Та же влажная глубина самой ночи, то же серебряное мерцание…но у Люка то были блики лунного света, а у Королевы сам зрачок был серебристым и сиял, подобно звезде в ночи! Звезды во взоре…для Королевы эта банальная фраза была истинной. Разгорись они ярче, то, быть может, могли бы сжечь любого, на кого упадут их лучи. Малейшие искры света: от свечей, от камина, от луны — все тонуло в омуте ее глаз. В них не отражался свет, не мерцали блики. Лишь чернота — и звезды.

И волосы… Волосы — живая тьма. Они пушистым мраком укрывали ее высокие плечи… И я не знала, сколько можно было бы дать ей лет…о нет, я не безумна, и знаю, что возраст Госпожи — неисчислимые века и тысячелетия, но…сколько бы дал ей несведущий?.. Двадцать лет? Тридцать?.. Трудно сказать. Не знаю. Для нее не существовало даже такого понятия, как возраст при жизни.

Ведь Милена никогда не была человеком…

Я, Фрэнсис и Карл упали на колени.

Милица присела в глубочайшем реверансе.

Сила Королевы прохладным ветром овевала комнату.

— Встаньте, — протянула она к нам руку, и улыбка ее согревала, подобно лучистой дороге, что расстилает луна в полнолуние. — Я решила навестить своих подданных, и не годиться, чтобы хозяева принимали гостью, стоя на коленях.

— Для нас большая честь принимать нашу Госпожу в нашем доме, — церемонно произнес Фрэнсис, целуя протянутую Королевой руку. — Я и не мечтал, что могу встретить вас за пределами Парижа.

Милена звонко засмеялась: словно зазвенел ветер в ночных камышах.

— Друг мой, Париж отнюдь не вечен, и я жила там далеко не всегда. Страсть к путешествиям во мне, похоже, неистребима!

— Где же вы уже успели побывать?

— Я посетила моих подданных в германских землях, и одна юная графиня из Саксонии даже изъявила желание попутешествовать в моей свите. Вы знакомы с Ильзой?..

К нам приблизилась удивительная красавица: чернокудрая и черноглазая…не знай я, что такого быть не может, я назвала бы ее дочерью Королевы, столь они были схожи. Только от Ильзы не исходило такого невероятного лучистого напряжения Могущества и Власти. Ее можно было любить.

И я увидела, как странное беззащитное выражение вдруг стремительно начало наполнять глаза моего брата. Он поклонился.

— Весьма рад познакомиться с вами, графиня, — пробормотал он на удивление слабым голосом. Словно собирался лишиться сознания.

Не очень удачная мысль.

Королева удалилась вместе с Фрэнсисом, обсуждать какие-то только им ведомые вопросы, Карл увлек Ильзу к камину и там лепетал что-то невразумительное, пожирая бедняжку глазами. Никогда не видела у него прежде такого взгляда… Мне пришлось развлекать остальную свиту: Старейших. Советник Королевы был таким древним, что его Сила омывала кожу, плещась вокруг моего тела, как волны. Я бы могла поклясться, что он древний египтянин. Его спутник и выглядел, и на самом деле был моложе. Лет, вероятно, тысячи три…

— Ее Величество, — решила удовлетворить я свое любопытство, — ведь она самая суть наша? Умри она, и умрем мы все?..

Старейшие рассмеялись, как рассмеялись бы взрослые, услышав первый детский лепет.

— Нет, дитя мое, — ласково ответил Советник. — Запомни: даже умерев, Госпожа не умрет. Ее тело можно уничтожить, но душа ее возродится в новом, смертном теле, и будет возрождаться вновь и вновь, пока не встретит одного из нас и, таким образом, сумеет вернуться. Но, запертая в человеческой оболочке, она не сможет давать нам Силу: мы лишились бы умения обращаться в животных, управляться с туманами и бурей, лишились бы возможности выходить на солнце…все она, наша Госпожа.

— Кто она?.. Она не просто вампир!

— Дитя, она — демон. Не совсем обычный, и все же демон. Она могущественнее любого из нас.

— Это она создала нас?

— О нет! Ей передал власть над нами Князь, в свите которого она состоит…как я слышал.

— А ему нас подарили… — я нахмурилась.

— Можно сказать и так, — ласково усмехнулся Советник. — Госпожа, лишь она одна знает точно. Она, да еще, пожалуй, сам Князь…

— Можно ли мне задать вопрос Милене?..

— Конечно, дитя мое. Но я не могу дать вам слова, что Милена ответит на него. Что она пожелает сделать это…

— Быть может, вы мне поможете? Я бы не хотела отвлекать Королеву…

— Если смогу, — Советник галантно поклонился.

— Для чего мы существуем? И кто нас создал?

— О! — рассмеялся Эрнст, спутник помладше. — Вечные вопросы! Милочка, а с чего вы взяли, что обязательно существуют какие-то „зачем“ и „почему“?.. Возможно, все существует просто так, как существует. Ни для чего. Просто „чтобы было“… Возможно, во всей этой сверкающей канители, что зовется Бытием, ровно столько же смысла, сколько в дохлой мухе. Полный ноль. В людях, в нас, в боге и князе, в их вражде… В душах так называемой „оси мира“, тупом сброде человечества… Вот так все пошло и бессмысленно.

— Эрнст!

— Монсеньор, я мог бы облечь эту жесткую истину в красивые и пышные слова, но смысл ее бы не изменился ни на йоту. Мы, как и все, существуем просто потому, что нам довелось появиться. А уж как довелось — это к Милене…

— Возможно, — робко шепнула я, облизнув губы, — в тайне нашего возникновения и заложена тайна нашего предназначения…

— Ой, барышня! — поморщился Эрнст. — Все бы вам выискивать тайны! Возможно, самая большая тайна в том, что никаких тайн на самом деле нет.

— У вас сегодня циничное настроение, Эрнст, — укоряюще вздохнул Советник. — Еще чуть-чуть, и будет вполне в духе песенки: „Бей в барабан и не бойся…“

Эрнст вспыхнул.

— Вы же знаете, что я не примитивист!

— Тогда не рассуждайте столь примитивно. Ваш цинизм и склонность к эпатированию доводят вас до банальностей…

— А что за песенка?.. — заинтересовалась я. Шутливая стычка Старейших меня развеселила.

— Песенка? Вы ее не знаете? Но она довольно известна, — рассмеялся Советник. — Песенка проста, моя лапочка:

Бей в барабан и не бойся,

Целуй маркитантку сильней.

Вот смысл глубочайший науки,

Вот смысл философии всей…[2]

Такая вот разудалая, просто-таки ухарская, и крайне примитивная песенка, достойная пьяных солдат на привале, но никак не старейшего вампира…

— Вампир мог бы изменить вторую строчку! — веселилась я.

— Как же, дитя?

— „Кусай свою жертву сильней“…

— Да вы поэтесса!

— Да, Карл тоже говорит мне, что я замечательно пишу… — кажется, я увлеклась настолько, что начала хвастаться перед Старейшими…но меня спасло появление самой Королевы. Она вместе с Милицей подошла ко мне, а Фрэнсис взял на себя свиту. Карл не отходил от Ильзы. Кажется, графиня ничего не имела против.

Ну-ну.

— Елизавета, у вас тонкий вкус, — заметила мне Королева. — В вашем доме очень приятно находиться…

— Благодарю, Ваше Величество! — я невольно покраснела… Милену это рассмешило.

— Милица мне много говорила о вас. Мы с нею давно знакомы, так что именно вашу подругу вы можете поблагодарить за мой визит.

— Не будет ли слишком большой дерзостью с моей стороны воспользоваться случаем и задать вам несколько вопросов, Госпожа?

— Я с удовольствием выслушаю вас.

— Как мы появились?..

— А! — Милена усмехнулась. — Боюсь, вы ждете от меня таинственной истории, а, между тем, я мало чем могу порадовать вас, кроме зануднейшей лекции по метафизике…опасаюсь, вы просто не поймете.

— О, Госпожа! — я порывисто прижала руки к сердцу.

— Вы не поймете, — пожала плечами Королева. — Поэтому и знать вам незачем. Могу только сказать, что источник любой сверхъестественной силы — человеческая вера. Мы теряем свою власть не перед лицом фанатика, но перед лицом атеиста…правда, настоящих людей, начисто лишенных фантазии и никогда не пугавшихся в детстве темноты, я не встречала еще ни разу… С тем и останьтесь, госпожа баронесса. С тем и останьтесь…

— Как пожелаете, Госпожа, — голова моя поникла.

— Не надо такого трагизма в голосе. Я могу сказать вам, что нас создали люди, их вера…что поймете, дарю!

— Кто же подарил нас Князю, если не будет дерзостью задать такой вопрос вам?..

— Какой же пытливый ум! — рассмеялась Королева: будто тихий туман накрыл замершие травы. — С приходом христианства в Европу легенда о нас изменилась, сказав, что мы — служители сатанинских сил. Как мог отпираться Князь от уверенности сотен тысяч людей? Пришлось принять… ведь, в конце концов, все мы, в том числе и Они — вторичны. Мы зависим от веры человечества. И следуем ей.

— Я…не совсем понимаю…

Милена пожала плечами.

— А я вас предупреждала, моя девочка… А теперь, крошка, моя очередь задавать вопросы хозяйке вечеринки!

В сердце моем все затрепетало.

— Откуда вы знаете, что вампиры — подарок?.. Эту шутку не знают за пределами Внутреннего круга.

— Простите? Я не имею чести знать, что такое Внутренний круг…

— О! — Милена изумленно покачала головой. — Внутренний круг — это свита Князя.

— Так вы и в самом деле видели его?!. — восторгу и любопытству моему не было ни предела, ни прощения. — А какой он?..

— Прекрасен, — пожала плечами Милена. — Сей мир не способен родить такой красоты. Правда, Князь, как никто другой, может перевоплотиться в человека. Не стать им, конечно, но притвориться так, что даже Высший демон, вроде меня, не отличит его от смертного! Не почувствует даже всплеска его Могущества…а оно таково, что моя Сила перед ним — дождинка перед стихией ливня… Но на то он и Князь.

— И его совсем нельзя узнать? Даже по красоте?..

— Девочка! — Милена заботливо коснулась моего лица ладонью. — Да ведь Люцифер выбирает себе внешность, как одежду! Истинный его образ настолько прекрасен, настолько…чист…у меня нет нужного слова! Что он не мог бы появиться в нем на Земле, сразу не ошеломив всех окружающих! Да, иногда он является избранным в том облике, что похож на тусклое отражение его истинной красоты. Просто как бы…тушит свое сияние. Все становится в миллионы раз глуше, бесцветнее, обыденнее… И тогда на улицах ему оборачиваются вслед, чтобы насладиться столь уникальной внешностью…глупцы!

— Какой он, какой он?.. — как заклинание, твердила я.

— Волосы — солнечный свет…сильные крылья — мудрость немой Тьмы…нет, не проси, дитя, такое не описать, его можно лишь увидеть. Собери воедино восторг от красоты звездной ночи, от восхода утренней и вечерней звезды — той, что в Древнем Риме называли Люкифер, — радость первых солнечных лучей, звонкие холодные росы ранней осени, чистоту зимнего света в голубой льдинке, звон полночного зенита, мудрость древнего огня — и ты поймешь, ты почувствуешь, каково это — видеть Князя этого Мира…

— Он очень строг?..

— Да нет… Князь очень прост в обращении, — пожала плечами Милена. — При той силе, что наполняет его, ему не надо ничего доказывать… Но давай вернемся к моему вопросу. Откуда ты знаешь эту шутку?..

— Мне ее сказал один человек… — призналась я, опустив глаза.

— Человек? — нахмурилась Милена.

— Да, Ваше Величество. Я встретила его, возвращаясь вчера от Милицы. Мы вместе проболтали ночь напролет у костра.

— И как его звали?..

— Он назвался мне Люк.

Милица и Милена переглянулись. Глаза Мили расширились. Брови Госпожи нахмурились.

— Опиши его, если можешь…

— Я…он…у него золотистые вьющиеся волосы, черные глаза…нет, все не то! Он очень красив… Простите, Госпожа, все это общие фразы…о, я нашла! Он сказал, что нет ничего более прекрасного, чем звездное небо над головой и нравственный закон в душе человеческой. Вот он именно такой. Как если бы воплотилось в человека звездное небо со всей своей чистотой, став самой совершенной душой! У меня нет других слов…

Милена скупо усмехнулась:

— У меня больше нет вопросов, Елизавета!

— Ты счастливица, — хмыкнула Милица, переглянувшись с Королевой. Обе они чуть слышно смешливо фыркнули.

— Вы знаете Люка? — изумилась я. — Кто он?..

— Что ж, если ты не догадалась, а он не пожелал тебе открыть свое истинное имя, кто я такая, чтобы нарушать его волю?.. — пожала плечами Королева.

Я отошла, не смея больше отвлекать Королеву своими вопросами. Единственное объяснение случившемуся было настолько дерзким, что оставалось лишь обвинять себя в излишней фантазии и самонадеянности…

Великий боже, как я устала от всех этих тайн и загадок! Моя жизнь последнее время напоминает сказку: Королевы, ведьмы, духи, беседы с…если это тот, о ком я думаю, можно смело сказать, что реальность осталась далеко за поворотом той тропинки, что зовется судьбою…

Нет, в ближайшее же время отправлюсь в свой замок! Надо проведать правнуков и хоть ненадолго опуститься на землю! Остаток вечера я провела с Карлом и Ильзой. Брат удивил меня. Его поведение было последним чудом, стоившем всех остальных: Карл, мой Карл уделял Ильзе в моем присутствии столько же внимания, сколько и мне! Это…невероятно.

Ильза, бесспорно, похожа на Милену, но только ли в сходстве дело?.. Подозреваю, что брат элементарно влюбился. Такое, знаете ли, случается иногда…и теперь его мучает та же раздвоенность, что когда-то, при жизни Констана, терзала меня…

И так тебе, братец, и надо!

Когда королева уехала (а вместе с ней уехала и красавица графиня), одно удовольствие было смотреть на его вытянувшееся, постное лицо! Глядишь, еще вздыхать начнет, писать стихи, худеть и чахнуть…интересно, Карл, вечно такой логичный, способен на подобное?..

Если да — с меня для Ильзы букет цветов. Она прелестна».

— Постойте! — прервал чтеца Лайнелл. — Почему вы не хотели читать мне эту запись? Интереснейший отрывок! Значит, Лиза встречалась с самим…

— Погодите! — старичок поднял руку, удерживая учителя от готового сорваться слова. — Это лишь предположение. Ни Милена, ни Милица прямо не говорят, что это — он.

— А это не очевидно?

— Я враг поспешных выводов… Да и эти события никак не связаны с дальнейшими записями. Я боялся, что они отвлекут вас от прямого сюжета. Давайте лучше читать дальше.

Фоулн кивнул:

— С нетерпением слушаю.

Глава X

«6 мая 1690 года.

Его привязанность к Ильзе доходит до странностей. Сегодня он вздумал отправиться в Саксонию, хотя их нежная переписка сама по себе была предметом подшучивания Фрэнки.

На душе тоскливо, а, между тем, весна…

Надеюсь, я не потеряю брата, но обрету сестру.

И все же в этот прекрасный весенний день я чувствую себя такой одинокой!..

„Ты всегда будешь единственной женщиной в моей жизни“, — сказал мой брат — и уехал к Ильзе в Саксонию. Ну, и кто после этого единственная?..

Ох, о чем я вообще говорю?.. Наконец, наконец мой брат обретет счастье! Ильза — одна из нас, Мастер, она умна и прекрасна, принадлежит к древнему роду, близка к Королеве…

Сегодня я провела часы рассветного сна в виде нетопыря, в склепе, прямо над гробом Констана…сердце мое разрывается от глухой тоски! А потом несколько часов лежала на его саркофаге, и слезы лились по моим щекам.

Констан, любимый мой муж, не будет в вечности такого же, как ты…

Я так по тебе тоскую.

9 июня 1743 года.

Сегодня произошло что-то крайне странное: в деревне со мной заговорил молодой человек, его имя Влад… Неделю назад я чуть не затоптала его по несчастной случайности на охоте… Этот сельский учитель требовал у меня извинения. Не могу объяснить, чем именно, но он взволновал меня.

Кажется, я где-то уже видела его глаза, целую вечность назад.

Где?..

Этот пламень в глубине…только не карие они должны быть, а синие…

Что за нелепая мысль?..

Я пригласила его в замок. Хозяева, разумеется, никогда не против моих гостей: обо мне в замке уже сложена легенда, как о Хранительнице рода, и никто и помыслить не может о моей истинной природе…

Фрэнсис лишь морщится и замечает, что до добра это меня не доведет.

24 июля.

Влад знает, кто я. Знает.

Откуда в нем столько жестокости?.. Чем я обидела его?.. „Вы нежить, госпожа баронесса!“ И бросить эти слова мне в лицо, зная, что в моих силах оторвать ему голову и вышвырнуть в окошко, около которого я стояла! Боже, какая смелость…отчаянная, с горчинкой…как если бы он умолял убить его… Зачем?.. Если бы этот сильный, этот смелый мужчина только понял…

Констан был таким же.

Я смотрела в его глаза и понимала, что выше моих сил причинить ему вред.

Констан был таким же.

Каким бы вампиром он стал?.. Пылок, решителен, настойчив…а время сгладило бы его юношеские фантазии…но ведь такие люди, как Влад и мой муж, скорее предпочли бы погибнуть, чем стать подобными нам! Увы, скорее он прикончит меня, будучи в уверенности, что спасает мою душу…спасает невинных беззащитных людей, которых я могла бы еще погубить…а потом сопьется от тоски. Может, мне стоит рискнуть и подарить ему Вечность?.. А что потом?.. Что с ним будет потом?..

О боже, так я вернее погублю его. Первый же рассвет Влад встретит с распростертыми объятьями. Он никогда не сможет принять наш мир.

Я видела, как он возится с девушкой из деревни, с Маришкой…так заботлив, так нежен…он не видел меня: я туманом клубилась под окнами его школы, а его ученики столпились у очага, рядом со столом Влада, и показывали свои тетради. И ученики — не детишки, а взрослые парни и девчонки…и их глаза так сияли, когда Влад хвалил их!..

А Маришку он погладил по голове…как некогда Констан гладил мои волосы…и я чувствовала тогда, что все бури мира мне не страшны: у меня есть надежный защитник.

Мне стало вдруг так холодно и одиноко, и захотелось, чтобы Влад так же прикоснулся и к моим волосам…но, зайди я в эту дверь, и он встретит меня оскорблениями и ледяным лицом…

А я отвечу ему колкостью…

Как это глупо, как глупо, боже…

Зачем вампиры могут любить?

И зачем мне не полюбить обычного мальчишку, боготворившего бы меня, зачем мне эти сложности, зачем? Разве мало мне боли: я потеряла Констана, я потеряю Карла…а Влад…

Для Влада я — нечисть, неспособная на любовь. К тому же, дворянка! А это в его глазах едва ли не больший грех, чем вампир!..

Поймет ли он, что заблуждается?.. Ведь он любит меня, я знаю. Но скорее умрет, чем смирится с этим.

Глупо и больно.

1 августа.

Вернулся Карл.

Весь смущенный, радостный и немного виноватый. Он сделал Ильзе предложение, и они должны пожениться, когда она уладит свои дела в Саксонии и приедет сюда. Спешить им некуда, и все же Карл готов толкать луну и солнце по небу, чтобы они быстрее двигались! Ильза установила срок в шесть месяцев, и на Карла и смешно, и больно смотреть!

Вот я его и потеряла… Карл — счастливец! Любовь к вампиру, к одному из нас — далеко не любовь к человеку…

Я не сомневаюсь, что он по-прежнему любит меня: поставь я его перед выбором „я или она“, он выберет меня, но…это — наша трагедия, и зачем ее затягивать?.. Пусть будет с Ильзой, пусть будет счастлив, как некогда я была счастлива с Констаном…

…и как некогда я выбрала Карла…

2 августа.

Замечательный летний день… Мы с Карлом гуляли по обрывистому берегу реки, в тени высоких ив, а высоко над нами в сияющее небо вонзались вершины синих гор… Голубизна и все оттенки зелени…воздух, шелест листвы, ленивое журчанье течения… Как хорошо!

Карл спустился к воде и протянул мне руку. Я, смеясь, спрыгнула вниз с небольшого обрывчика и почувствовала, как меня подхватили его сильные руки. На секунду наши пряди смешались на его кружевном воротнике. А потом брат закружил меня, и мы звонко смеялись… Я могла только обнять его за шею и шептать „Я люблю тебя!“

Неизменный черный бархат Карла и мой кремовый шелк — свет и тень, единство…красота…

— В такой день на реке должно быть много народу, — небрежно заметила я.

— Лиза… — его взгляд был и веселым, и укоризненным. — Сестренка…нельзя все время думать о еде… Растолстеешь.

На секунду я опешила. Даже открыла рот, чтобы переспросить…а потом до меня дошло, и я звонко расхохоталась.

Оба мы слышали, что сюда по берегу идет человек, и обоим нам не было до него дела. Просто брат опустил меня на гальку, и мы, не торопясь, пошли навстречу случайному прохожему. Без намерения причинить вред: просто вид в той стороне показался нам живописнее: красная скала на том берегу, нагретый солнцем галечник под ногами, звонкие сосны над камнями… Я впитывала шепот волн и слепящие блики света. Рука брата обвивала мою талию, а мои волосы рассыпались по плечам. Так, как я всегда любила.

Влад вышел нам навстречу — и на мгновение остолбенел от неожиданности.

Мы тоже остановились.

Учитель пристально вглядывался в моего спутника, и его брови мучительно хмурились. Он явно старался понять, кто это со мной, и угрожает ли незнакомцу опасность. И если да, как можно его спасти…

Благородный, смелый Влад…

Но представляться или нет смертному — решать самому Карлу. Мы никогда не выдаем подобных нам.

— Госпожа… — Влад поклонился.

— Влад, — кивнула я. — В этот дивный летний день вы тоже решили отдохнуть на реке?..

— Я не одинок в этом намерении, — сдержанно ответил он. — Как вижу, и вы, госпожа, с удовольствием проводите здесь время… — не зная, известно ли моему кавалеру о том, с кем он имеет дело, Влад избегал титуловать меня. — И, похоже, у вас замечательная компания.

Что это в голосе, ревность?.. Неужели я не ослышалась?..

Настроение сразу приподнялось. Карл искоса и чуть насмешливо глянул на меня.

— О нет, это у меня замечательная компания, — мягко вставил он, а Влад невольно закусил губы. Зачем Карлу вздумалось его поддразнивать?.. Все же мой брат — ревнивец, несмотря ни на что…как Ильза собирается мириться с этим?..

— Вы гость барона?.. — спросил он.

— Вовсе нет. Я его родственник. С кем имею честь?..

— Мое имя Влад Радлош, я…

— А, припоминаю! — Карл усмехнулся уголками губ. — Елизавета рассказывала. Сельский учитель, так, кажется?.. Сестра говорила много хорошего о вас, о вашей смелости и начитанности. — Брат говорил вежливо, и смысл его слов тоже не предполагал оскорбления…но…не могу сказать, что же именно…складка в уголках губ, огонек в глубине глаз — что-то неуловимо оскорбительное присутствовало в самой ауре, исходившей сейчас от Карла. Темное, насмешливое и презрительное. Брат просто окутывал Влада своим холодным и скользяще-легким отвращением, как темными шелками.

Влад медленно вскинул голову.

— Так это вы тот самый баронет, о котором говорит легенда? Тот самый любознательный путешественник, предложивший своей сестре дорогу в мир немертвых?.. Надо сказать, нужно обладать немалым умением, чтобы уговорить бросить семью столь добропорядочную женщину, какой была ваша сестра…

Обменялись комплиментами…

У меня возникло устойчивое ощущение…как же это говорят французы?..déjà vu. Уже виденного. О боже, такое ощущение, что вернулись времена вечных перепалок Карла с мужем.

Повторения спектакля мне не хотелось.

Я встала между мужчинами.

— Влад, ваша вежливость просто восхищает! — ядовито заметила я. — Я и по сей день добропорядочная женщина.

— И крайне милосердная при том, — мягко вставил Карл. — Смею заметить, сударь, что сам я отнюдь не отличаюсь великодушием баронессы.

— Полагаю, я должен замереть от ужаса?.. Мне найдется, чем встретить вас, господин баронет!..

— Танцуем?.. — предложил тут же Карл.

— Немедленно прекратите! Оба! Карл, он мой!

— Какая жалость… — с неподдельным сокрушением пожал плечами Карл, склонившись передо мной в галантном поклоне. — Ты эгоистична, дорогая сестра. Тогда — не буду мешать!

И в ту же секунду он исчез, как будто его и не было!

Мы с Владом остались стоять на берегу реки.

Тишина…

Влад смотрел в сторону, и его терпким облаком окутывала горечь. Ее запах напоминал мне ароматы луговых трав, когда над ними пролетит холодный ветер…

Но, если бы не эта небольшая способность вампира, я бы никогда не подумала, что этот человек испытывает какие-то чувства, так спокоен и невозмутим он был…

Я прошла мимо и села на большой валун, наполовину омываемый волнами, и обхватила руками колени. Волосы рассыпались по плечам, когда я, наклонив голову набок, задумчиво смотрела на волны. Мне было грустно, хотелось прекратить это недоразумение…хотелось просто быть с Владом, как обычной женщине… Что в этом плохого?..

Когда-то, немыслимо давно, четыреста лет назад, я сидела у других волн, на похожем камне, и с берега на меня смотрел Констан… Была первая годовщина нашей свадьбы, мы сбежали от слуг, и укрылись на уединенном озере… И плавали, и любили друг друга, и Констан принес мне душистую охапку цветов, которые пахли так же отчаянно, в смешении горечи и сладости, как чувства Влада…

Теперь это озеро, уже двести лет тому, превратилось в болото, а Констан… Он спит в своем гробу, и никогда уже не встанет, чтоб посмотреть, какой стала его жена…

Констан всегда был человеком, в полном смысле этого слова…

Человеком…

А я…

„Вы — нежить, госпожа баронесса“…

Ах, Влад… Почему ты так похож на него?..

И какой будет эта река через сотни лет?.. Берег обвалится, сосны упадут, русло обмелеет…и лишь воспоминания останутся для меня…все такой же, словно время не имеет надо мной власти…

Какая глупость!

Тело мое ему не подвластно, хотя оно стирает в пыль скалы, но душа…

Душа моя иногда кровоточит под его алмазными резцами… Время, милосердное и беспощадное…

А Влад сказал бы, что у меня нет души.

Он подошел совсем близко и встал рядом.

— О чем вы думаете?

— О том, как будет выглядеть эта река через сотни лет.

— Вам не грозит ее увидеть, баронесса.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Я глянула через плечо.

— Вы пользуетесь своей магией, чтобы подчинить мою душу, Елизавета. Так вот, я никому не позволю туманить мне разум!

О чем это он?..

— Вот как?.. Разве я это делаю?..

— Делаете, мадам. И учтите: я скорее убью вас, чем покорюсь вашей власти…я знаю, вы любите меня и отдали бы все, чтобы сделать своим спутником в вечности. Не обольщайтесь!

Нет, каково! Я рассмеялась:

— Люблю?.. Вы всегда принимаете желаемое за действительное, Влад?

— Вы посылаете мне видения.

— Никаких видений я вам не посылала! — я даже растерялась.

— Не прикидывайся, дьяволица! Посылала, чтобы смущать мое сердце. Только что, когда сидела на этом камне! Ты опасна, но не думай, что я не отличу морок от истины!

— Какая-то белиберда… — отмахнулась я. — Влад, ты становишься несносен…

Так мы перешли на „ты“. Мило, ничего не скажешь! Что же ему там примерещилось?.. Влад ответил на мои вопросы прежде, чем я их задала и, надо сказать, напугал меня…

— Я увидел тебя на берегу лесного озера, его воды зеленоваты и прозрачны, оно покоится в полукольце каменистой осыпи, а с другой стороны к нему подступает лес. Ты вот так же сидела на камне, только волосы твои были убраны в прическу…а я нес тебе букет цветов…этого бы ты желала? Вампир, нежить, этого не будет никогда!

Я даже отшатнулась всем телом.

— Влад… — мой голос задрожал. Словно Констан…когда дал мне пощечину…то же омерзение в глазах…

Только в этих — никогда не будет нежности и страха за меня… Не будет слов: „Прости меня, Лизетт, я спасу тебя!“

— Ты забываешься, деревенщина! — я даже вскочила, пытаясь высокомерием заглушить свой страх. — Чтобы я, дочь древнего рода, любила сумасшедшего бумагомараку, начитавшегося глупых книжек?.. Я, баронесса Попрушнек?.. — я знала, что он одержим идеей равенства и прочим бредом французских писак, и потому стремилась ударить побольнее…хотя понимала, что еще больше отталкиваю его от себя. Ах, он поступал со мной так же! Странная у нас любовь, право… — Мужик, ты смеешь говорить со мной о любви, со мной, женой благородного рыцаря?.. Ты смеешь меня обвинять в каких-то наваждениях?.. На все готов, лишь бы привлечь мое внимание! Ты же сходишь с ума по мне, и злишься на меня за это! Но я не виновата в твоих чувствах и мечтах!

Он отступил, и в глазах его зажглось упрямое, гневное выражение.

— Как ты жестока… — тихо выдохнул он. — Насколько любишь лишь себя…я глупец, что надеялся…

— Ты ни на что не надеялся! — завопила я ему в лицо, потеряв остатки сдержанности. — Ты лишь хотел потешить свое самолюбие: в тебя влюбилась вампир, баронесса, Хозяйка Попрушнеков! Все, что ты ненавидишь, упало в твои руки, какой шанс самоутвердиться! Но ты сам полюбил меня. То, что ты ненавидишь. Тебя давно следовало бы убить, мои друзья правы!

— Это я убью тебя, — тихо произнес Влад. Я фыркнула:

— Попробуй!

И пропала, порывом ветра прошумев над рекой. Влад остался стоять один, ошеломленно глядя на то место, где я только что сидела, а потом лишь покачал головой: „Бес во плоти“…

Он любит меня, и я его люблю, но это безнадежная любовь…

Порой мне кажется, что на самом деле мы друг друга ненавидим…

Позже.

Был скандал.

Карл и Фрэнсис устроили мне настоящий нагоняй. Не помню, чтобы когда-то до этого брат на меня кричал. И вот, дожила! Карл выговаривал мне на повышенных тонах, впервые напомнил мне, что он мой Мастер, мой господин, и я должна его слушаться…

Боже, оба как с цепи сорвались. Итог подвел Фрэнсис:

„Если ты не прекратишь свои безумные заигрывания со смертным человеком, мы накажем тебя. Ты подвергаешь опасности нас всех!“

Это несправедливо…

Боже, я никогда не рассказывала Владу о нашем домике в лесу, никогда не упоминала о Фрэнсисе…

Это несправедливо!

Брат прочитал обличительную речь, и его слова хлестали, как плети: я совсем потеряла уважение к себе, я унижаюсь перед человеком, который ногтя моего не стоит…и так далее, и тому подобное…такой ненависти я не слышала в его голосе никогда, даже при Констане! Да что ему сделал Влад?..

— А ты не понимаешь?! — швырнул мне в лицо Карл. — Он подвергает тебя опасности, играя твоими чувствами! Ты влюбилась в него, как кошка, а он мечтает лишь о том, как вонзить тебе осину в сердце! Как будто мало того, что он его разбил! И ты еще запрещаешь мне свернуть ему шею!

В конце концов он довел меня до слез: я, зажав рот руками, чтобы заглушить рвущиеся из груди рыдания, убежала.

Как это больно, как это больно, о боже…

Зачем вампиры могут любить?..

Не хочу никого видеть, оставьте же меня в покое!

Но мне некуда было идти. Я просто две ночи скиталась в горах, как призрак, изредка в виде нетопыря залетая в пещеры: на утренний и вечерний сон. А днем, подобно птице, взлетала над вершинами Карпат, в обличье белоголового орла, и под моими черными крыльями неспешно проплывали истертые ветрами плоскогорья и скалы, а в голубой дымке, скрывающей Западную равнину, изредка сверкала безмятежная гладь Тисы…

Ущелья, обрывы, долины… Душа моя не обретала покоя.

Ночами, перекинувшись волком, я кружила по каменистым склонам, выбегая к пастбищам и набрасываясь на овец, пугая пастухов и разрывая глотки излишне смелым псам.

Кровь…

Кровь — мое бытие, и только она одна и осталась мне.

Я же нежить!

Боже мой, боже…

Зачем вампиры могут любить?..

На третью ночь меня разыскал Фрэнсис. Мы сидели на обрыве, под луной, и он долго мне что-то втолковывал, а я кивала и соглашалась абсолютно со всем. Потом он обнял меня за плечи, как ребенка, и я банально разревелась у него на груди.

После чего меня взяли за руку и подняли в воздух: было полнолуние и, чтобы лететь, нам не требовалось превращение. Мы просто плыли в голубом ночном свете, и он сам принес нас домой…

Но, если я полагала, что неприятности на этом закончились, я чертовски заблуждалась: боже, оказывается, Фрэнсис искал меня, чтобы попрощаться: ему пришло письмо от Милены: Королева приглашала нашего Мастера в Париж, в свою свиту, и он оставлял нашу семью…он не мог больше ждать моего возвращения, и потому разыскал. Оказывается, Фрэнсис по-настоящему тревожился за меня, а я почему-то всегда его стеснялась…

Карл был ошеломлен. Теперь именно на брата ложились обязанности главы общины, а он никогда не задумывался о подобной роли. Кроме того, его связывала с Фрэнки настоящая дружба.

— Мой отъезд совершенно не вовремя, — морщился граф Элчерстерский, — учитывая то, что происходит в семье. Надеюсь, мне удастся убедить Ее Величество отпустить меня. Елизавета, ты должна помнить то, что я тебе говорил. Будь осмотрительней, ты слишком безрассудна.

Наш Первый Мастер, наш Принц, оставил нас…

25 августа.

Приехала Ильза. Мех ночи — вот что такое ее красота…

Карл начинает напоминать мне ребенка со своими восторгами. Их можно понять, но влюбленные — это всегда компания, в которой третий — лишний. Тем более, что я стараюсь избавить Карла от дилеммы, что мучила меня при жизни Констана.

Это очень тяжело выдерживать. Особенно когда не с кем коротать ночи…и дни. Больше нет интересных разговоров, что заполняли нашу гостиную при Фрэнки, и которые я так любила слушать, примостившись в уголочке, радуясь тому, что изредка могла вставить и свое слово; нет больше чтения вслух и прогулок с Карлом…нет какого-то неуловимого „нечто“ в нашем доме, что скрепляло воедино всю его жизнь. Я и подумать раньше не могла, что давал нашей маленькой семье Фрэнсис!

С кем я могла бы поговорить…который своим ворчанием так часто спускал нас с Карлом на землю…ох, и погонял бы уж он эту влюбленную парочку, у которой из спальни скоро потечет сахарный елей!

Мне не к кому пойти.

Милица давно оставила эти края, ведь ее нестареющая красота иначе привлекла бы к себе нежелательное внимание…

Мои собеседники теперь лишь эти страницы, да ветер в буковой роще, что шумит неподалеку от нашего дома…

Я одинока.

Нет, Ильза мила, она приятна мне…но как редко они оба вспоминают о моем существовании!

28 августа.

Пишу в замке. Я забрала из их семейного гнездышка все свои вещи и переехала в Попрушнек. В конце концов, здесь мой дом, здесь меня знают и ждут. Тут я Хозяйка.

Карл, кажется, даже не заметил моего отъезда…во всяком случае, воспринял его не так, как мог бы еще месяц назад.

Ну и к черту все! Может быть, когда соскучится, задумается о своем эгоизме!

30 августа.

Сегодня я поехала в деревню…и на лесной тропинке мне повстречался Влад.

Мы оба замерли.

Воротника моей голубой амазонки, невысокой стоечки, слегка касались два полураспущенных локона, выбивавшиеся из-под кокетливой шляпки, а на уздечке играли солнечные зайчики, пронзительные иголочки лучей, качавшихся в листве…

И как безумно пели птицы!

Кажется, я ненароком задела повод коня, а Влад решил, что я собираюсь проехать мимо.

Он загородил мне дорогу.

В простой серой куртке, черные волосы непокорной волной темноты льются по плечам…как красив, боже! Глядя в его переполненные болью и нежностью глаза, я впервые видела в нем не только человека, похожего на Констана, но — самого Влада.

И как я любила его!

За эту нежность в его глазах я была готова простить ему все…

— Госпожа баронесса…

— Влад.

— Вы вернулись? Я думал, что больше не увижу вас никогда… — голос его сорвался.

— Что же, простите, что разочаровала, — усмехнулась я.

Наверное, это было ошибкой. Во всяком случае, на его лице вновь появилось то выражение упрямства, которое я так любила — и которое разбивало мне сердце.

— Вы хотите получить мою душу, госпожа баронесса. Сны о вас, мечты, которыми вы заполняете мою голову… Видения… Я шел в замок, чтобы еще раз сказать вам, чтобы вы не делали этого…

— Вы узнали, что я вернулась, и шли в замок, чтобы увидеть меня?.. — рассмеялась я. Влад покраснел.

— Зачем вы хотите, чтобы я прикончил вас, Лиза?.. Зачем вы заставляете меня? Я не хочу любить вас и не буду! Отпустите меня…

— Я и не держу, Влад, — пожала я плечами. Молодой человек попятился.

— Елизавета, я разыскал и перечитал достаточно книг по некромантии…ты вынудила меня! Я прошу тебя, не заставляй…не заставляй меня это делать!

И он прошел мимо меня — дальше, к замку.

Зачем?..

Книги по некромантии…да, в замке хорошая библиотека, и Влада пускают туда, потому что не раз он бывал в Попрушнеке, как мой гость.

Не переступаю ли я некую границу?..

Но…куда мне идти? Что мне делать?..

Во всем этом огромном мире нет никого, кому я была бы интересна и дорога…

…о боже, будь же, что будет!

Зачем вампиры могут любить?

Зачем мы любим тех, кто разбивает нам сердце?..

3 сентября.

Приезжал Карл. Он не одобряет моего отъезда и умоляет вернуться домой. Кажется, он прочитал мысли Влада и уверен, что мне угрожает серьезная опасность.

Он настаивает на том, чтобы я прикончила Радлоша…сам он не может, потому что некогда я заявила, что этот человек — моя собственность. Если и есть среди нас законы — а они есть, — то один из них именно таков: не отнимать добычу и собственность другого вампира.

Я бы убила его…я бы убила Влада, если бы могла. Я бы сделала это уже давно. Но…я не могу. Карл неправ. Я люблю Влада. И пусть я понимаю, что нам никогда не быть вместе…я могу удержать свою страсть и не погубить этого невыразимо дорогого мне человека превращением в вампира…неужели этой ежеминутной пытки не довольно Карлу, что он еще требует его смерти?!.

Я молчала, пока он ходил по залитой лунными лучами комнате и излагал мне сотни логичных и справедливых доводов. Я кивала головой, рассеянно глядя в окно…в конце концов, Карл ударил кулаком по столу, и сказал, что дает мне неделю, после чего насильно увезет меня отсюда…или сам убьет Влада, если я откажусь.

Вот так…

Карл встревожен, как никогда, и только любовь ко мне вообще заставила его давать мне какие-то сроки. Будь на моем месте кто-то другой, никакого разговора бы не было, я просто нашла бы однажды утром Влада мертвым…а Карл сказал бы, что это — его право, как моего Мастера и его обязанность, как моего защитника.

И был бы прав.

5 сентября.

Черт, я хотела предупредить Влада об опасности, просить его уехать. Я просила его придти в замковое подземелье…а в итоге получилось, что мы заключили пари, кто кого прикончит в недельный срок!

Господи, как глупо, как глупо, боже…

Не знаю, что Влад узнал, пока жил в замке…

Неужели мне придется его убить?..

О Боже, о Князь…кто из вас милосерднее?..

Дайте мне силы…»

— Здесь, сударь, дневник обрывается.

— Как?.. — Лайнелл, словно очнувшись ото сна, поднял голову. — Это всё?.. А как же ее усыпил этот Влад?..

— Не думаете же вы, что она станет это писать?.. — рассмеялся архивариус. — Такое было бы по меньшей мере невозможно! Влад выиграл их пари.

Лайнелл сидел, сжавшись, словно кровь его застыла, превратившись в лед.

— И что же с ним было потом?.. — спросил он чужим голосом. — Что было с ним, с Карлом, со всем змеиным выводком Фрэнсиса?..

— Кто знает?.. — развел руками старичок. — Вот что, уже довольно поздно, вам придется заночевать в замке…пойдемте в пристройку, попьем чайку, а потом вы можете начать укладываться, пока я обхожу музей.

— Да, разумеется… — кивнул учитель.

Глава XI

— Лиза…

Солнечный свет скользит по белым шелкам покрывала, оранжевый и тягучий, как церковный звон: колокольня в долине уже пела вечерню…

Может, так и лучше…

А он стоял в этой небольшой комнате, глядя на величественную кровать под бархатным белым балдахином. Серебряные кисти бахромы покачиваются, как покрытые инеем сосульки — над хрустальным гробом заколдованной принцессы…

Ее лицо в тени, укрыто от солнца: чтобы лучи заката не сожгли эту невероятную красоту…и волосы драгоценными нитями разметались по подушкам…

Ресницы даже не вздрогнут…не поднимется грудь.

Боже, боже, почему?..

Влад стиснул в руке висящую на груди пластину пентаграммы.

Красавица…сказочная красавица…

Почему он должен не целовать, а убить ее?..

Лиза…

Она не проснется от поцелуя.

Эта Белоснежка разомкнет свои очи, лишь когда солнце сядет…

…и сразу же вопьется кому-нибудь в горло.

Приманка, обманчивая приманка…

Влад подошел и занес над ее грудью остро заточенный кол.

Поднял молоток.

Лиза!

Что это скользит по щекам?.. Туманит глаза… Слезы?..

Жгучая капля — прямо на холодную руку.

Мертвым не больно…

Пока она мертва…

Мертва ли?..

Убийца ли он? Такой же, как она?

Да, она убийца, она заслуживает смерти…

…но кто назначил его ее палачом и судьей?..

Влад упал на колени возле ее постели.

Невозможно…

Невозможно ударить колом…

Действуй же, слюнтяй, пока она не проснулась!..

Нет…но пусть она…не проснется.

Пусть она… пусть она спит вечно, пока не поднимет ее труба архангела для последнего Суда.

Он помнит этот заговор.

Заговор сна над вампирами.

Не здесь…

В склепе.

Он знает, где ее гроб.

Осторожно взять на руки, всмотреться в лицо…такое мирное.

Прикрыть легкой вуалью от солнца. Накрыть простыней, чтобы защитить руки…

Лиза, Лизонька, безнадежная моя любовь, что же ты делаешь…

…когда же закончатся эти бесконечные замковые коридоры?.. Затаиться, не попасть на глаза прислуге, не вызвать вопросов, куда он несет тело их госпожи…

Хранительница рода, таинственная заступница — мертвая лежит на руках такого подозрительного типа, как Влад Радлош! Сколько раз старый барон замечал ему, что находит странным его интерес к тайным архивам библиотеки!..

Когда он добрался до дверей замкового склепа, из окон уже едва сочился слабый сумеречный свет.

Сумерки…

Стихия вампиров.

Двери в затхлую темноту открылись бесшумно, вниз уводили замшелые ступени.

Тусклым белым пятном выделялся открытый гроб: Влад заранее раскрыл его, гроб баронессы…думая положить туда ее тело с колом в груди.

Поправить крест…

Лиза, Лизонька, прощай, красота моя несказанная! Что же я делаю, греховная ты моя любовь?..

Как же я буду без тебя?

Ты уносишь с собой всю радость мира, и всех лилий и белых маргариток не хватит, чтобы засыпать место твоего вечного сна, чтобы выразить мою тоску по тебе, баронесса…

Один, лишь один…

…поцелуй…

Влад, трепеща, откинул вуаль, коснулся губ Елизаветы своими пересохшими губами — и ступил на скользкие ступеньки.

И лишь на середине лестницы понял, что она открыла глаза и смотрит на него.

— Влад…

Пентаграмма и крест засветились. Крест — яростным бело-голубым пламенем, как небесный огонь, а пентаграмма — лучистым светом расплавленного золота, словно ее раскалило адово пламя.

Девушка на его руках отчаянно вскрикнула и забилась: ее словно опутали невидимые веревки.

— Влад! Пусти! Отпусти меня, умоляю! Сними их! Сними!.. — она кричала беспомощно и испуганно, металась на его руках, пыталась закрыть глаза от страшного ей света. — Нет, нет, я умоляю тебя, нет! Не делай этого! Что ты хочешь, Влад, что ты хочешь?!. Отпусти, я ни в чем не виновата перед тобой! Пусти меня, проси все, что хочешь…СНИМИ ИХ!!!

Она рыдала, рыдала взахлеб — и Влад порадовался, что догадался запереть за собой дверь, повесив на замочной скважине распятье.

Окон в склепе не было.

Она сумела-таки вывернуться из его объятий — и вихрем взвилась под сводчатый потолок усыпальницы, похожая на порыв вьюги в своем белом платье.

В тот же миг лестница закачалась под его ногами, по всему подземелью пошел вибрирующий гул, гробы и саркофаги накренились от сильнейшего толчка…и Влад начал читать молитву, вплетая ее в нить заговора.

Лиза закричала громко и яростно, в этом нечеловеческом вопле было столько боли и отчаянья, что сердце юноши сжалось, но он ни секунды не колебался.

Она растаяла, превратившись в туман, закружившийся бешеным молочным ветром, разъяренной круговертью вилась вокруг молодого учителя, но Влад продолжал читать, не останавливаясь ни на миг — и торжествующе пылали на его груди двумя звездами крест и пентаграмма.

Еще один подземный толчок, еще один порыв дикого ветра, прерывавшего дыхание — и ее могущество иссякло, повинуясь вступавшему в силу заклятью: Лиза вновь обрела человеческий облик, медленно соткавшись из тумана, как магический дух. По щекам ее струились слезы, она кусала губы, цеплялась за надгробия, за выброшенные из пола толчками камни — пока ее, будто трясина, затягивал гроб, незримо тянул к себе, подобно пауку, затягивающему бьющуюся муху.

— Карл, Карл! — рыдала Елизавета. — Карл, братик, спаси меня!..

Ее швырнуло на пожелтевшие подушки — и девушка бессильно колотила руками по бортам домовины, отчаянно мотая головой. «Не хочу, не хочу!» — шептали ее губы.

Влад подошел: спокойно, размеренно, и остановился над нею, бесстрастно глядя на ее безумно расширившиеся, испуганные глаза.

Не прекращая читать заклятье.

— Пожалуйста… — прошептала баронесса. — О, Влад, пожалуйста… Я люблю тебя…

Таким дешевым приемом она рассчитывает сбить его с толку?.. Лукавая бесовка!..

Глаза ее закрылись, тело вздрогнуло и вытянулось. И вот перед ним лишь прекрасный труп.

Задвинуть тяжелую крышку.

Положить сверху крест.

Запечатать словами…

Вот и все…

Лиза, единственная моя, чудовищная моя любовь!

— Я тоже тебя люблю, — горько ответил Влад, в последний раз глянув на тяжелую крышку гроба. — Спи спокойно и вечно, радость моя.

…Лайнелл вздрогнул и проснулся, обнаружив себя в кресле за столом, перед стынущим стаканом чая. В горле стоял комок слез.

В дверях возился с ключами старичок-архивариус.

— Я разбудил вас?.. Вот незадача!

— Ничего… Сам не заметил, как уснул, — учитель виновато, вымученно улыбнулся. — Видимо, слишком много впечатлений за один день.

— Сейчас я вам постелю. — Хранитель предпочел не заметить странного состояния гостя. — Тут есть кушетка…или вы желаете спать на диване?..

— Пусть будет кушетка. — Фоулн помолчал, а потом все же не выдержал: — Что стало с ее братом и Владом?..

— Кто знает?.. В этой истории, как в любой интересной легенде, довольно места воображению. Ко гробу вот только ее никто с тех пор так и не подходил: когда Влад ее «успокаивал», она тут настоящее землятресение устроила…это уже изустное предание… так что Владу быстро удалось убедить хозяев замка, что Елизавета — вампир, а вовсе не благодетельница семьи. Вот и боялись подходить…

— Почему?..

— Да сударь! Разве не знаете? Чтобы заклятье снять, довольно прикосновения! Коварное это дело: заговор вампира… Вот уж 250 лет прошло…

— Вы хотите спать? — спросил Фоулн. — Я бы не отказался взглянуть на склеп…

— Я с удовольствием покажу вам, — усмехнулся старик. — Но с условием: вы не станете трогать гроба.

Лайнелл согласно кивнул. В конце концов, если то, о чем он думает, правда…

Вид замковой усыпальницы подтвердил самые худшие его опасения. Тренер на миг прикрыл глаза и прислонился к стене.

Вот и все с мечтами о хрупкой милой девочке…

Ваша милость, баронесса…

Склеп почти не изменился с тех пор, но производил не гнетущее, а унылое впечатление: угрюмые позеленевшие своды, длинные ряды гробов и саркофагов, выстроившиеся, словно на складе похоронного магазина — под резким белым светом вспыхнувших под потолком ламп.

Запах тления давно выветрился, и застоявшийся воздух разбивали включившиеся металлические лапы вентиляторов. Пол выстилал темный блестящий кафель.

Уже никакой средневековой романтики здесь не осталось. Усыпальница не была музейным экспонатом, ее стремились привести в состояние, отвечающее санитарным нормам.

«Историческая достоверность» канула в прошлое.

— Похоже, здесь основательно потрудились, — помертвевшими губами прошептал учитель. Кол ей надо было вбить! Слюнтяй, слюнтяй…так и не спас ни ее, ни себя…

— Я, как историк, не одобряю подобного варварства, — вещал рядом провожатый, — но, с другой стороны, дирекцию тоже можно понять. Держать под полом гнилое болото, рассадник всяческих инфекций…такое могли позволить себе лишь средневековые бароны!

Они медленно спускались по скользким ступеням, а в висках Лайнелла колотились бешеным вихрем видения сна…

…вот он ступает по влажному камню, а на руках его гибкое тело бездыханной девушки…

Яркий свет ламп.

…полыхание креста…

Вот здесь, на этой ступеньке, он заметил, что глаза — о, эти серые глаза! — у нее открыты…

— Вам тут не жутко по ночам, с таким скоплением мертвецов?

— А чего их бояться-то?.. — откликнулся хранитель музея. — Обычные покойники. «Не мертвая» только одна, и та зачарована. Нежить давно дала бы о себе знать… Вон ее гроб, смотрите!

Могли бы и не показывать. Он узнал его из сотен, стоявших здесь, и отыскал бы с завязанными глазами: после последнего сна…

О, боже, как жестоко порой играет нами провидение…

Черный мрамор.

Блики мертвого света на матовой поверхности.

Пыль на ступенях постамента, а на самой крышке — ни пылинки…

Лайнелл…

Влад…

Констан…

…ступил на подножие памятника и медленно поднялся к саркофагу.

Выбитая надпись: «Баронесса Попрушнек, Елизавета. 1312–1339. REQUISCAT IN PACE».

1312–1339, ха.

И «Покоится в мире», даже написанное на всех языках мира, а не только на церковной латыни, не могло успокоить это создание.

Ее мог успокоить лишь кол. Осиновый кол в сердце!

И он это сделает. На этот раз он это сделает и освободит ее!

Господи, дай мне силы…

…проверить…

— Не трогайте гроба! — прозвучало издали испуганное предупреждение старого архивариуса.

Поздно.

Лайнелл всем телом налег на массивную крышку — и сдвинул ее.

Взвизг отполированного камня, вскрик ученого, что-то вроде «что вы делаете?!», каменная пыль, ссыпающаяся по бортам саркофага…

И вид пустой гробницы.

Фоулн закусил губы.

О боже…

Элли…

Элизабет Попрушкайне…

Елизавета Попрушнек.

Лиза, Лизонька…

Его Лизетт…

Нет под богом причины, по которой…

…оставить тебя в живых…

разлюбить тебя…

Но…

…нет под богом такой причины, дорогая Лизетт. Прекрасная моя бесовка.

— Что вы натворили?.. Что вы наделали?.. Она…она сейчас встанет, безумец, что теперь…

— Идите сюда, — тихо, ровным, но совершенно безжизненным голосом позвал молодой человек. — Гроб пуст. Я был прав.

Перепуганный смотритель, возмущенно сверкая глазами из-под стекол очков, подбежал и встал рядом.

— В чем вы правы? А если…

— Смотрите… — молча кивнул Лайнелл.

Пожелтевшие простыни, приподнятое кружевное изголовье, высохшие букеты цветов, отпечаток головы на подушке…

Смотритель испуганно посмотрел на учителя.

— Откуда вы знали?..

— Склеп реставрировали, — просто ответил молодой человек. — Смотрите, гроб стоит у самой стены, следовательно, чтобы протянуть электропроводку, его необходимо было передвинуть…

«А еще на нем нет креста, положенного Владом»…

— Но…будь она здесь…округу захлестнула бы волна смертей! — растерянно выдохнул ученый.

— Значит, ее здесь нет, — очень спокойно ответил Лайнелл.

— Но…где же она?

— Что тут, под изголовьем? Оно приподнято больше, чем надо…

Тренер поднял подушку. Цветы при его прикосновении рассыпались пылью.

Белые маргаритки…

И лилии.

— Так что же там? — поторопил его архивариус.

— Письма, — голос Фоулна был тусклым и невнятным.

— То есть?..

— Письма и телеграмма. Вы мне переведете их, только задвинем крышку!

…Через четверть часа они сидели вновь в каморке сторожа, вновь на электрической плитке сопел чайник, а старичок, потирая вспотевшие от нетерпения руки, разбирал шуршащие бумаги.

— Итак, два письма и телеграмма. Читаю в хронологическом порядке.

— Читайте.

— Первое письмо.

«Дорогая сестра!

Я благодарю Небо, что ты наконец свободна, любимая моя Лизонька. Ты не можешь себе представить, как я переживал твое заточение, как проклинал себя и не находил себе места…

Лиза, любимая моя Лизонька, прости меня, это мой эгоизм привел к подобной трагедии. Надеюсь, ты дашь мне шанс загладить свою вину. Я обещаю, что больше никогда не допущу подобного.

Я и Ильза по-прежнему вместе, но ни одна женщина не в силах вытеснить тебя из моего сердца, Елизавета! Мы живем вместе с Фрэнки, он вернулся к нам…

После того, что произошло с тобой в ту злосчастную осень, я не мог больше оставаться в тех местах. Может быть, ты возненавидишь меня за то, что я не отомстил за тебя, но я посчитал, что лучшей местью негодяю будет оставить его в живых. Если тебя интересует судьба этого несчастного, то он за несколько месяцев спился до потери рассудка, а осенней ночью, в годовщину своего преступления, сбежал от своих сторожей, свалился в реку и утонул.

Может быть, его судьба хоть немного примирит тебя с потерянными по его вине веками…

Вечность снова наша, Елизавета! Я зову тебя к нам, Фрэнки скучает по тебе, Ильза передает привет. Семья ждет тебя, Елизавета…

Мы с Ильзой некоторое время жили в ее владениях, в Саксонии, потом перебрались в Париж…и лишь в середине этого века, когда Европу раздирала одна из величайших войн, мы переправились от всей этой чудовищной военной машины за океан.

Фрэнсис присоединился к нам вскоре после трагедии с тобой, и по трагедии еще более чудовищной, связанной со всем нашим народом.

Поверишь ли, моя любимая, что Старейшие вампиры решились на немыслимое преступление? Ты помнишь Советника Королевы, того древнего египтянина, что навещал нас в ее свите?.. Подумать только, он возглавил заговор! Им удалось убить Милену…в результате все вампиры лишились способности управлять погодой, превращаться в животных…но, самое главное — выходить на солнце… Часто я думал, что ты более счастлива в своем сне, не видя того, что происходило с нами!

И лишь несколько лет назад, с помощью одного весьма достойного, хотя и молодого вампира, она сумела вернуться в наш мир. Долгие века, что ты спала, Милена раз за разом возвращалась на Землю в смертной оболочке, и вот, наконец, судьба подарила ей — и нам! — удачу… Мы снова те, что прежде.

Люди XX века любопытны и умилительны. Заговори ты с ними о любви — тебя обвинят в слащавой сентиментальности. Заговори о надежде — прослывешь глупцом, о вере — ханжой… Но как отчаянно они нуждаются в тех нежности и тепле, что несут с собой эти чувства! Все дело в том, что люди ХХ века разучились доверять друг другу, разучились быть добрыми, они боятся быть добрыми — и в этом самая большая их беда!

Это век „сердца за решеткой“.

Сердца-пленника.

Сердца, которое боится тех чувств, для которых создано.

Человечество дожило до того, что боится…человечности.

Никогда, при всей жестокости прошлых времен, этот мир не знал эпохи, когда люди стыдились бы быть людьми: верить в добро, в дружбу, в любовь, наконец…

Впрочем, материализм и атеизм сейчас тоже не в почете. Люди этого времени либо крайне циничны, пряча под цинизмом страх боли и одиночество, либо — по тем же причинам — уходят в мистику, стремясь получить от таинственных сил то, чего уже не в силах друг другу дать сами.

Они называют это „кризисом цивилизации“, и я склонен соглашаться с ними…что это кризис. Только я назвал бы его „кризисом человека“.

Мы сейчас обосновались в небольшом американском городке, в Калифорнии. Городок называется Соулинг.

Приезжай! Нам столько всего надо обсудить!

Я не принимаю отговорок!

Нежно целую,

Твой брат Карл».

Следующее письмо, сударь. Оно совсем коротенькое:

«Елизавета! Ну почему ты не сказала мне, что узнала мой адрес именно от Ильзы? Она изволила сообщить мне это только сегодня…пеняю вам обеим, злюки!

Ильза собирается выехать за тобой, и мы все безумно рады, что ты, несмотря на все трудности, решилась ехать.

Фрэнсис гоняет нас, как грешников в пекле, заставляя готовить комнаты к твоему приезду! На моей памяти он так истязал нас лишь перед визитом Ее Величества. (Но тогда нам помогала Милица…)

В доме только и разговоров, что о тебе, моя любимая сестра.

Ильза выезжает, она и передаст тебе мое письмо.

Телеграфируйте, когда выезжаете. (Ильза объяснит тебе, что такое телеграф, если ты еще не выяснила этого сама).

Итак, ждем.

Сто приветов от Фрэнки.

Карл».

— А теперь у нас остается лишь телеграмма, — улыбнулся архивариус, откладывая прочитанные письма на стол. — Вы не возражаете, если я оставлю все эти документы здесь и подошью их к дневнику Елизаветы?

— Нет, пожалуйста, — рассеянно покачал головой Фоулн. Мысли его были далеко, в Соулинге.

Лиза… Элли…

Любовь моя вечная. Через века, через жизни…

«Что же мне делать, господи?..»

— Я продолжаю. Итак, телеграмма:

«12 МАРТА 1993 США ШТАТ КАЛИФОРНИЯ СОУЛИНГ

ПОЛУЧИЛИ ТЕЛЕГРАММУ ТЧК ЖДЕМ ТЧК»

Фоулн криво усмехнулся. Теперь, получив все доказательства, он жалел о том, что не осталось места сомнениям.

Потому что теперь у него не осталось поводов к отступлению.

Возможно, это последний шанс, данный им. Третий.

Последний.

А что потом?..

Лучше здесь получить приговор за убийство, чем там за милосердие к вампиру.

…Волны волос… Свет…

Смех…

Элли…

…Белый шелк платья, ласковый взгляд, как восход солнца: восход, которого ей больше не встречать…

Госпожа баронесса…

…Поцелуй над озером…

Пылкие объятья…

Моя Лизетт!..

Лайнелл сжал руками виски и коротко стиснул. Вздохнул.

— Что с вами?.. — озадаченно спросил старичок.

— Нет, ничего, — попробовал улыбнуться учитель. — Ничего. Пойдемте спать.

Он твердо знал, что снов больше не будет.

Конец второй части

Часть третья

Глава XII

Яростная белая кипень воды… На улицы Соулинга низвергался настоящий каскад: ливень кипел и грохотал, как может только первая весенняя гроза, сметая своими шипящими хлесткими струями всю грязь и пыль, и асфальт блестел, как черное миконитовое зеркало. Мутные ручьи, унесшие в водосточные канавы весь песок улиц, теперь становились все прозрачней и неистовей, и вот уже говорливые чистые потоки несутся по опустелым тротуарам, закипая белыми шрамами перекатов.

Небо над Соулингом клубилось хороводом туч: облачные серые массы дымились и клокотали, обмениваясь веселыми переругиваниями громовых раскатов, метая дротики молний.

Город притих и затаился под метелью дождя, и лишь на мраморной лестнице городской эстакады стояла, смеясь, белокурая девушка в синем плаще. И Соулинг лежал в колыбели ливня у ее ног.

А рядом с ней стоял худощавый мужчина в черном, молча устремивший взгляд в клубящийся туман воды. Струи хлестали по его зонту, и кончики длинных темных волос мужчины были насквозь мокрыми. И он затаил улыбку в уголках губ…

Девушка смеялась, выставив руку из-под зонта, и пальцы ее целовал небесный поток…

Тучи в последний раз столкнулись над Соулингом, а потом, спрятав рапиры молний в густые ножны облачной мути, растеклись в разные стороны.

Девушка на лестнице, смеясь, повернулась к своему другу:

— Упоительно! Но только ты, Фрэнсис, мог додуматься превратить грозу в шахматную партию!

* * *

— Черт! Ну и припустило! — Хэнк, поморщившись, резво нырнул обратно под навес веранды. Похоже, они застряли у Стива всерьез и надолго.

— Невезуха, все одно к одному! Ключи вот забыл взять, теперь торчим на крыльце, как идиоты, — вздохнул Стив.

— Зато здесь нас некому подслушать, — здраво рассудил Хэнслоу. — Можем спокойно обсудить все проблемы. Мы собираемся спасать Славку, или как?..

— Или как! — рявкнул Стивен, яростно пиная подвернувшийся под ноги мяч. Тот отлетел под дождь и исчез в мокрой траве. — Развели тут хламу… Ты придурок? Как мы его спасем?.. Что мы сделаем с этой «баронессой»?.. Я подставляться не хочу!

— Стив! — Хэнк взгромоздился на гамак. — Слушай… Это же приключение! Первый сорт! Будет что рассказывать внукам вместо нудежки «я в твои годы»!

— Та же нудежка, только фантастичней! — зло отмахнулся Стив. И, помолчав, все же добавил: — А вообще, чего ты суетишься? Его проблемы…

— Стивви, ты уже забыл, что она обещала с нами разделаться?..

— Когда?.. — опешил Стивен, вытаращившись на приятеля.

— Перед тем, как укусила Славку! Мы ее задирали, помнишь?.. И она сказала, что сама с нами разделается, без посторонней помощи. И на следующий день тяпнула Вячеслава! Убьет она его или вампиром сделает, но следующая очередь — наша! И тут либо мы ее, либо она нас.

Стив тяжело опустился на доски веранды.

— Черт! И что делать?

— Любая война начинается со сбора информации! — бойко начал Хэнк. — Что мы знаем об Элли?

— Что… Ну, что она — вампир…

— Слава говорил, что она баронесса. И…вот дерьмо, а!

— Ты чего?..

— Это ведь она убила Кристи! И мистера Ллоуда. Больше некому.

— Так надо сказать в полиции!

Хэнк чуть не всхлипнул от такой наивности.

— И что ты там скажешь? «Здравствуйте, у нас в классе учится девочка-вампир, и она уже выпила кровь у двух людей, и превращает в вампира нашего приятеля»… Знаешь, куда тебя отправят после такого заявления?..

— А доказательства?

— Они у тебя есть?

— И что делать?

— Я уже сказал: собирать информацию! О вампирах, об Элли… О вампирах можно поискать в библиотеке…

— В какой?

— В городской, Стив! Да что ты все глупости спрашиваешь!

— Я ни разу не был в библиотеке…

— Вот и наверстаешь! — Хэнк хлопнул приятеля по плечу. — Кажется, утихает. Пошли, ключей у тебя все равно нет, а в библиотеке хоть теплее…и кафе есть!

Приятели сбежали по ступенькам крыльца…

…Вечером они сидели на кухне у Стива, попивая чай, обложившись выписками из книг и журналов, и пытались систематизировать информацию. Несколько раз заглядывала мать Стивена, но они отговаривались тем, что готовятся к проверочной работе — и их оставили в покое.

Мать лишь подивилась, что у сына неожиданно проснулась ответственность.

В конце концов Хэнк откинулся на спинку своего стула, созерцая результаты трудов.

— Читай! — велел он Стиву. — Вон сколько настрочили!

Стив прокашлялся, и с выражением начал:

— «Живые мертвые», «не мертвые», «носферату» — различные названия крупной разновидности или отряда ламий. (Ламии — это мертвецы, встающие из гроба и вмешивающиеся в жизнь живых людей). Данная разновидность крайне агрессивна и опасна, вмешательство большей частью вредоносное: питье крови. Внутри данного отряда, носферату, выделяют три четких вида ламий, которые ни в коем случае нельзя смешивать: вурдалаки, упыри и вампиры. Сведения о них крайне противоречивы и скудны.

Вурдалаки пьют кровь в основном у близких им при жизни людей. Днем спят, поднимаются из могил глубокой ночью. Вурдалака невольно можно «приманить», упомянув его имя вслух. Живых людей не могут имитировать вовсе, тупы и кровожадны, зачастую подвержены гниению, и именно поэтому далеко не столь долговечны, как две другие разновидности «не мертвых». Летать не способны, зато хорошо прыгают и бегают, обладают огромной физической сиплой.

Упыри погибают от яркого солнечного света, днем скрываются в темных, глухих местах, однако ночью прекрасно имитируют живых людей. Примета, по которой можно узнать упыря — его речь: они разговаривают с глухим присвистом, часто причмокивая, будто что-то посасывают. Обладают усыпляющей силой, способны исчезать, проходить сквозь стены.

Вампиры наиболее опасная разновидность «живых мертвецов». Сведения о них противоречивы. По одним они могут оживать лишь после захода солнца, по другим — способны ходить и даже пить кровь днем столь же хорошо, как и ночью. Последняя версия утверждает, что вампиры должны «умирать» лишь на восходе и закате, и только утреннее или вечернее солнце представляет для них опасность. Древние легенды приписывают им способность превращаться в туман и в различных животных: летучих мышей, змей, ящериц, черных кошек и собак, вороных коней, реже — в волков, поэтому вампиров часто путают с оборотнями и волколаками. Над этими животными вампиры имеют власть, кроме собак и лошадей: те их чуют и боятся. Могут вызвать грозу, землятресение, ураган и туман. По более поздним легендам, вампиры не обладают ни оборотническими способностями, ни властью над погодой. Могут вселяться в свои портреты. Их взгляд способен не только усыпить, но и лишить сознания, когда вампир того хочет. Любят лунные ночи. Имитируя людей, ничем себя не выдают.

Всех ламий этого вида объединяет несколько общих примет: они не едят человеческой пищи, не отбрасывают тени и не отражаются в зеркалах, но некоторые легенды говорят, что вампиры могут обладать тенью и отражением, если они сыты. Все ламии имеют укромные уголки, где проводят часы своего «сна». Боятся освященных вещей, омелы, чеснока, роз, магических пентаграмм защиты. Ламий можно заговаривать, продлевая их сон на неопределенно долгое время, но заговор легко разрушается. Убивает их серебряная либо оловянная пуля в сердце или осиновый кол. Однако если кол вынуть (или извлечь пулю) кровосос вновь поднимется, потому в таких случаях голову требуется отрезать, а тело сжечь.

Общество вампиров крайне сложное и имеет свою внутреннюю структуру: есть ранги и законы. Запрещается «дососать» чью-то уже укушенную жертву. Вампиры могут даровать людям некие знаки, дающие безопасность в их среде, но такое право есть лишь у старших в вампирских кланах, и обычным глазом эти знаки не видны.

Ф-фу-у, все! — выдохнул Стив, швыряя на стол тетрадку. — Еле осилил! И что ты понял?

— Я?.. — захлопал глазами Хэнк.

— Ну, ты.

— Лиза вампир, самая опасная разновидность ламий!

— Я как-то это осознал… — ехидно хмыкнул Стив. — Ладно. Пистолет мы купим, пулю отольем из олова и…

— В школе?! — Хэнк подскочил, едва представив последствия.

— Ну, не обязательно… Можно на улице, ночью.

— Свалился ты на мою голову! — страдальчески вздохнул Хэнслоу, возводя глаза к потолку. — Ну вот представь, что нас нашли… а найдут, сто процентов найдут! И что ты будешь доказывать? Лепетать, что охотился на вампира?.. Не смеши меня!

— А что ты предлагаешь? — насупился Стив.

— Узнать время ее вампирического сна, найти ее могилу, пойти на кладбище…

— И сесть за осквернение могил? — прищурился Стивен.

— Ну, знаешь! Лучше сесть за осквернение могил, чем за убийство!

— А если нас поймают и оружие найдут?..

— Тогда кол! Видишь, все просто: кол удобней спрятать вместе с лопатами уже на самом кладбище, и если его обнаружат, никому и в голову не придет, что это такое! А вот если найдут пистолет…ты прав, мы влипнем круто! А через ограду ночью мы уж как-нибудь перелезем, особенно налегке!

— Так ночь должна быть! А она спит на восходе и закате! — вскинулся Стивен.

Хэнк поморщился.

— Так, давай не все сразу и одновременно. Проблемы решаются поэтапно и исходя из обстоятельств, им сопутствующих. А какие у нас сопутствующие обстоятельства?..

— Ты вообще о чем?.. — приятель недоуменно воззрился на Хэнка, бестолково захлопав глазами.

— Я о том, горе ты мое, — кротко вздохнул Хэнк, — что узнавать время и способ действий надо, лишь узнав место! У нас в городе два кладбища. На котором из них ее убежище?..

— А Славу спросить…черт, а ведь не стоит, пожалуй… — сам себя оборвал Стивен, почесав в затылке. И озадаченно поглядел на друга. — Слушай, а как тогда?..

— Ты прав, как всегда, Стив! — одобрительно покивал Хэнслоу. — Вряд ли наш друг нам помощник в таком деле. Он полностью под контролем своей «баронессы» …если вообще что-то знает!

Тяжелые брови Стива круто сошлись к переносице, и было почти слышно, как скрипят его мозги, отягощенные непривычной работой.

Хэнк, напротив, был возбужден и взвинчен. Он довольно потирал руки, предвкушая опасное приключение, поминутно подскакивал и, в конце концов, вскочил и принялся мерить мелкими, суетливыми и очень быстрыми шажками кухню.

Сделав третий круг вокруг стола, он вдруг остановился, словно впечатавшись в прозрачную стенку, и торжествующе, с некой картинностью, хлопнул себя по лбу.

Звонкий звук разлетелся по всей кухне.

— Нашел! — провозгласил он, со скрытым превосходством поглядывая на туповатого соратника.

Соратник лишь пытливо на него воззрился:

— У?..

— Помнишь, Стивви, говорили, что у Элли будто бы умерла сестра? Не развалимся — побегать по нашим «многочисленным» кладбищам и поспрашивать похоронные книги. Вот и найдем, где покоится ее «старшая сестренка»! А на плане кладбища уж отыщем нужный участок…

— Так что, незачем в долгий ящик откладывать, что ли?.. — опершись тяжелыми кулаками на столешницу, решительно отрубил Стив. — Завтра и отправимся!

— Гм… — Хэнк несколько сбледнул с лица. — Завтра?

— Не понял, — протянул Стивен. — Ты вдруг передумал? Кашу заварил — и в кусты?.. А Стив пусть сам все на себе тащит? Нет, ты у меня, Хэнк, первым пойдешь! И болтать с сотрудниками будешь: язык у тебя подвешен…вроде как мои кулаки: тоже на месте! Или ты не согласен?.. — мальчишка нехорошо ощерился.

— Да нет! Нет, Стив… — слабо улыбнулся Хэнк, пытаясь вернуть себе хотя бы часть того азарта, что наполнял его пару минут назад. Головоломка неожиданно сложилась, и теперь от теории следовало переходить к практике… А практика, когда за нее брался Стивен, Хэнслоу иногда ой как не нравилась…

* * *

На улице мурлыкала большой теплой кошкой весна, и солнце ласкало пушистую зелень улиц, и от земли призрачными волнами струилось тепло.

Хэнк и Стив целеустремленно продвигались ко второму, маленькому, кладбищу Соулинга, которое размещалось в старой части города, окруженное оазисом тихих кварталов, похожее на озеро безмятежного спокойствия.

Надо сказать, что места на этом кладбище стоили немалых денег.

И самыми дорогими, конечно же, были места в склепах — небольших элегантных усыпальницах, запиравшихся сторожем на ночь. Что они там запирали — человеку в здравом рассудке понять сложно, но вампирам такое элитное убежище пропустить было бы стыдно…

Поэтому, поразмыслив на уроках о куда более интересных вопросах охоты, Хэнк и пришел к выводу, что начинать следует именно отсюда.

Насочинять что-то в кладбищенской конторе не составило труда, и вскоре они уже соприкасались головами, склонившись над записями.

— Вот! Смотри! — ткнул пальцем в строку Хэнк. — «Елизавета Попрушкайне, похоронена 2 апреля 1993 года»!

— Вижу… — придушенным от восторга голосом просипел Стив. — Теперь мы ее свинтим тепленькой… Где этот участок?..

— Вон, на стене план кладбища.

— Бежим туда, это в центре.

Мальчишки со всех ног припустили по аллеям…

…Склеп в центре геометрически-правильной лужайки походил на островерхий теремок, если бы кто задумал его строить по канонам готики. Ничем зловещим не веяло от этого каменного белого строения, и даже склепом назвать его можно было, лишь зная, что «теремок» служит именно этой цели…

Тропинка из камней вела к стрельчатым дверям.

Не снижая скорости, приятели рванули ко входу…

…и врезались в вышедшего из склепа человека.

Тот издал короткое возмущенное шипение и схватил ребят за плечи.

Школьники невольно опустили головы.

Взгляд этого мужчины резал, как бритва.

Черные глаза, в которых плясало темное древнее пламя.

— Обычно на кладбище не бегают, молодые люди, — раздался тихий голос, неуловимо похожий на вой осеннего ветра в замковых башнях.

— Простите, — нестройным хором отозвались искатели приключений, — мы не хотели…

— О да, без сомнения, — чуть усмехнулись им в ответ. — Без сомнения, вы не хотели. Надеюсь, вы не станете лепетать мне то же самое на вопрос, что вы тут делаете?.. Приняли кладбище за футбольное поле?

— Нет, — глубоко вздохнув под приказным взглядом Стивена, вновь начал излагать их легенду Хэнк. — Где-то тут могила сестры одной нашей одноклассницы…так нас попросили поменять цветы.

— Что-то я не наблюдаю букетов у вас в руках…

— Мы… А мы сначала просто найдем могилу…а то ведь завянут… — уже запинаясь, начал мямлить Хэнслоу.

— А чью же могилу вы ищете? — тон просто инквизиторский! — Склеп небольшой, и я довольно хорошо его знаю.

— Елизаветы Попрушкайне, — почти прошептал Хэнк. Если ее там нет…

— Вот как… — протянул задумчиво незнакомец.

— Ну, пропустите же нас! — буркнул Стив.

Его будто не услышали.

— Фрэнсис, — вдруг раздалось сзади. Мальчишки чуть не подпрыгнули от неожиданности. — Ты меня звал?.. С кем ты?..

Обернувшись, юные «охотники за вампирами» обнаружили себя фактически зажатыми между поймавшим их темноглазым незнакомцем, и высоким симпатичным блондином в черной кожаной куртке.

Лучистые серые глаза смотрят весело и вопросительно.

Откуда он взялся?..

Это ж надо, так бесшумно ходить!

Поймавший их англичанин чуть поморщился.

— Я счастлив, что ты хотя бы на секунду оторвался от своей обожаемой Ильзы…

— Ты же знаешь, твой приказной тон невозможно игнорировать! — блондин шутил, но в глубине серых глаз мерцал огонек тревоги. — Что случилось? Ты виделся с?..

— Нет! — быстро прервали молодого человека. — Речь как раз о ней…Чарльз.

Юноша приподнял бровь, словно собеседник сказал что-то крайне необычное. И внимательнее поглядел на друзей.

Те замерли, как мышата.

— Она опять ввязалась в неприятности из-за своей неосторожности. Ты должен немедленно найти ее.

— Так вы дадите нам пройти или нет? — набычился Стив. — Разговаривайте себе, а мы-то при чем?..

— Так какую могилу вы ищете? Елизаветы Попрушкайне?

— Да! Чего вам еще?..

— Мои глубочайшие извинения, — англичанин очаровательно улыбнулся и отошел от дверей.

Школьники, переглянувшись, зашли внутрь.

— Зануда! — буркнул Стив. — А этот, его дружок, ничего…только он мне кого-то напоминает…черт, вот кого?..

Глава XIII

Легкий, как вздох, сумрак склепа рассеивали прозрачные полосы солнечного света, теплыми проталинами ложившиеся на каменные плиты, что сухими длинными пальцами сжимали горловину узкого прохода, ведущего вглубь. Бойницы отсюда казались ясными лоскутками неба, прибитыми к темному сырому камню.

И еще — здесь было по-настоящему холодно.

Следуя тропинке, выложенной камнями, подростки пошли прямо, а потом свернули меж надгробьями направо, разглядывая надписи.

И остановились.

Перед ними лежала тяжелая мраморная плита, совсем новенькая, без трещин и налета лишайников.

На безупречно белой, безликой поверхности, отшлифованной машиной ХХ века, четко читалось:

ЕЛИЗАВЕТА ПОПРУШКАЙНЕ

1974–1993

— Вот и нашли… — протянул Стив. И озадаченно повернулся к приятелю, почесывая в затылке: — А как мы сможем поднять плиту?

— Она же поднимает, — «утешил» Хэнк.

— Она! Она не человек! — буркнул Стивен. — Сам же читал, что сила у этих монстров немереная! Так вот я тебя спрашиваю: как мы поднимем этот камешек?

Хэнслоу нахмурился: опять все ему решать. У Стивена мозги скоро плесенью покроются! Свалился на голову…придурок. Надо что-то придумать…

Мальчик нагнулся и присмотрелся к подножию.

— Смотри, Стив! Камень еще не успел срастись с землей! Его совсем недавно положили.

— Я вижу, что недавно, — хмыкнул школьник. — Достаточно на год взглянуть: он на плите выбит. Нечего по земле ползать, чтобы понять такую явную истину…умник ты наш. Возиться придется мне, разумеется? «Стив у нас сильный, а Хэнк умный…» так всегда Славка говорил! Но теперь за тебя заступаться некому, и ты у меня будешь вкалывать, как миленький! Помогу, конечно…а то пупок надорвешь! Гы!.. — Стив громогласно расхохотался, заржал, как жеребец.

Хэнк только сплюнул украдкой и про себя заметил, что Элли была права, когда заявила, что самое место Стивену — на ипподроме…

— Придется повозиться, — вместо этого лишь вздохнул он, — но поднимем… Плиту ведь вручную укладывали: кран-то сюда не загонишь… Ломы принесем… Смотри: их можно спрятать в траве, у входа в склеп. Ломом мы собьем замок, сдвинем надгробье…

— Играете в грабителей пирамид, мальчики?.. — переливом ледяного, искристого ручья прозвенел в тишине склепа насмешливый вопрос.

Стив и Хэнк от неожиданности подпрыгнули — и обернулись.

Зубы у обоих клацали, как кастаньеты…

Они не обманулись в своих ожиданиях.

За их спинами стояла Элли.

Нет.

Лиза.

Волосы пушистым светом по плечам… Тишиной лунного сияния.

Синий плащ. Нежность сумерек.

Черные лодочки-туфли. Бархат ночи.

Насмешливый и мудрый взгляд…

…взгляд немыслимо древнего существа.

И как в школе все принимают ее за девчонку?!

Ведь ей же меньше двадцати семи лет никак не дашь!..

Лучистые, серые глаза… Звезды…

Отзвук…

«Что можно не пожалеть за прикосновение к звездному свету? Сердце? Душу? Свои и чужие?..»

Кто это сказал? Когда?..

Откуда пришло?..

— Как мило с вашей стороны придти на могилу к моей сестре, — с непонятной улыбкой заметила девушка.

Стивена затрясло.

— Как ты смеешь?.. Исчадье Ада… Ты смеешь смеяться нам в лицо?.. Мерзкая тварь, как ты смеешь вообще жить? Ты должна гнить в земле, а не разгуливать по ней!

— Стив! — пытался остановить приятеля Хэнк.

Элли, удивленно вскинув брови и изогнув губы в саркастической усмешке, выслушивала эту полную патетики речь. А потом несколько раз соединила ладони, словно аплодируя:

— Браво, браво, браво… Как мило. До средневекового проповедника не дотягиваешь, но, если очень напряжешься, может, со временем дорастешь… Что ты говорил насчет «мумии мадам Помпадур» и современных взглядов?..

Стивен резко схватил девушку за руку и дернул на себя.

Отступая в сторону.

Елизавета не ожидала от него такой прыти. Запнувшись о край надгробья, она упала прямо на холодный камень.

— Мертвецам не место среди живых! — рявкнул Стив. — Если ты выбрала это место, так и лежи здесь! Ты должна быть под этой плитой, Нетопырь! Ясно?! Усвоила?! А то хуже будет.

Лиза полулежала на плите, опершись на руки, и роскошные волосы, рассыпаясь, закрывали ей лицо. Трудно было сказать, как она восприняла слова мальчишки…пока вдруг непокорным и свободным движением не тряхнула головой, откидывая пряди — и звонко расхохоталась.

Неистово.

Весело.

Беззлобно.

Словно услышала нечто забавное, никогда прежде не слыханное…

Смех вился ледяной метелью, азартной и безжалостной.

— Смеленький Стив… — протянула вампир. — О, смеленький Стив… И умненький Хэнк… Вы так хотите моей смерти?.. Вам надо повеселиться?.. Это ваше хобби, мальчики — издеваться и убивать?.. В качестве развлечения?.. Сторонники добра и справедливости!.. — внезапно презрительно швырнула им в лицо Нетопырь, поднимаясь с камня. — Отлично! Сыграем! Будь по-вашему, я дам вам возможность порезвиться, но потом…

По ее лицу вдруг скользнула улыбка, подобная броску кобры: быстрая и беспощадная. На краткую секунду показались клыки — и тут же исчезли.

Баронесса Попрушнек встала напротив своих противников, гордо выпрямившись, похожая на гибкий и прочный тростник, зацепившийся корнями у самого края пропасти. Взгляд — острый, как листья осоки… Пронзительный.

И души обоих «вампироборцев» полоснула холодная боль.

В ней смешались безысходность отчаяния, тоска веков, что накопили столько разочарований и разлук…

Сердце не выдержит…

Мальчики потеряли сознание.

Лиза несколько коротких мгновений смотрела на распростертых у ее ног подростков, и горькая, презрительная усмешка заставляла чуть кривиться линию губ.

А потом баронесса спустилась с надгробья и по очереди приникла к шее каждого.

Первое предупреждение…

И последнее.

И пропала…

…Хэнк очнулся от противного звона в голове. Кровь тонким комариным писком пела в ушах, нехороший туман застилал глаза и во рту стоял препротивный привкус…

И хотелось пить.

Кровь звенела…

Мальчик сел и попытался встряхнуть головой.

Это было ошибкой. Перед глазами все завертелось и поплыло…

Рядом глухо вздохнул Стив.

И сел, тяжело опершись на руки.

— Вот это гипноз! — простонал он.

— Стив… Что это у тебя на шее?

Стивен слегка побледнел. Облизнул пересохшие губы.

— А что там может быть такое?..

— Стив…укус! — прошептал Хэнк пересохшими губами. — Укус!

Стив схватился за шею — и побелел.

— Мама… — пискнул мальчик. — Она меня тяпнула… А тебя? Дай посмотреть… Хэнк! Тоже.

Ребята переглянулись.

— Делаем кол! — наконец истерично всхлипнул Стивен. — Я эту суку пришью нафиг!..

…Миновало несколько дней. Стив и Хэнк вели обособленный образ жизни: ни с кем из одноклассников они не общались, на переменах шушукаясь в уголочке. Элли, казалось, позабыла о них, и ни словом не напоминала о происшедшем.

Слава тоже не подходил и, казалось, стал даже избегать. Он вообще становился все более нелюдимым и день ото дня выглядел все хуже и хуже: лицо осунулось и стало напоминать обтянутый кожей череп.

И поистине вызывающе обрамляли это иссохшее лицо роскошные пряди волнистых, золотистых волос, которые их бывший лидер неизвестно зачем вдруг начал отращивать…

Да еще его ввалившиеся, обведенные коричневыми кругами глаза становились все яснее и пронзительнее, и какая-то странная, холодная Сила начинала заполнять их, как студеная вода — рожденный умелыми руками колодец.

И у него совершенно пропал аппетит, как заметили в столовой, наблюдая издалека, его друзья. Вячеслав все больше пил, и почти ничего не брал в рот из твердой пищи…

Бывшие почитатели стали избегать молодого человека, беседа которого с каждым днем становилась все саркастичней и язвительней. Мрачней и циничней.

Следовало торопиться.

Вот так дела и шли своим чередом.

И вот однажды Хэнк обрадовал приятеля:

— Кол готов! Он достаточно просох…

Мальчишки заговорщически огляделись по сторонам. Школьный коридор был оживлен, как всегда в перемену: туда и сюда перемещались толпы малышни и старшеклассников, сновали деловитые преподаватели, зажав стопки тетрадей и книг под мышкой, куда-то с воплями неслись счастливцы, окончившие уроки…словом, вокруг бурлила обычная школьная жизнь.

И вряд ли что-то можно было услышать в таком неумолчном гаме — так, во всяком случае, полагали юные охотники за нежитью, презрительно оглядывая толпу ровесников. Мелюзга! А вот у них, Стива с Хэнком, настоящее крутое дело…

— Когда назначаем операцию? — со значительным видом осведомился Хэнк у «главы проекта». «Глава» задумчиво нахмурился. Здесь важна любая мелочь…

— А ты не знаешь, когда у нее вампирический сон? — наконец додумался «босс».

Хэнк не медлил ни секунды: он был готов к такому повороту событий:

— Помнишь, когда наш математик, мистер Ллоуд, ее сначала приглашал на встречу?..

— Когда?

— Часов в пять, в шесть…

— Ну?..

— А она ответила: «Нет, я, пожалуй, не смогу»… И велела придти часов в девять.

У Стивена глаза полезли на лоб:

— Ты хочешь сказать?..

— Ну да! Время ее вампирического сна — закат. То есть, в это время года — пять-шесть часов вечера. Начинается, по крайней мере. И кончается, вероятно, с наступлением полной темноты… Заметь, Стив, я хочу сказать — вероятно. Улавливаешь?..

— Да, улавливаю! — досадливо отмахнулся, как от мухи, Стив. — Меня волнует другое, а вовсе не когда она там просыпается.

— Что?

— В это время на кладбище полно народу…

Хэнк оторопело смотрел на сообщника. Как-то странно в сознании дружка перемешались приоритеты…

— Ну так вампиры же спят два раза в сутки! На восходе кладбище закрыто.

— А ее утренние часы мы не знаем! — рыкнул Стивен, сверкнув глазами.

Хэнк страдальчески вздохнул и взлохматил свою рыжую шевелюру.

— Боже, Стивви, да это проще пареной репы! Ночью залезаем в склеп, пока ее нет; прячемся там, и, когда она возвращается с ночных похождений, мы ее ловим тепленькой!

— А она нас не заметит?..

— В том-то и смысл! Ничего не бойся, все будет в лучшем виде. Мы ее прикончим и получим главный приз!

— Какой?.. — оторопел Стивен.

— Ну, какой, какой…я просто так сказал! Как в любой игре… Ну, понятно?

— А, — без энтузиазма откликнулся Стивен. — А я подумал… Ладно, после школы пойдем, отнесем к склепу ломы и кол…

— А ночью залезем.

— Ну. Во-сколько?

— Я думаю, в два-три часа самое лучшее. Это время издавна считалось хуже полуночи, час Демона. Вся нечисть гуляет в полную силу…вот и Элли наверняка использует свое времечко на полную катушку. Чем мы и воспользуемся!

— Ага… — тягостно вздохнул Стив.

— Что с тобой? Чего ты заскулил?.. — возмутился Хэнк. — Все время подбивал, а теперь?

— Тоскливо мне что-то, — тряхнул головой мальчишка. — Ну да ладно, все равно: не спускать же этой дряни ее выходок! Раз она посмела нас тяпнуть… Мы идем сегодня, Хэнк! — наконец решительно заключил «глава предприятия».

* * *

Нежность лунного света…

Она омывала утесы каменных надгробий, текла по траве и листьям деревьев, сплетаясь с тишиной аккордами ветра. В его музыке смешались сладость тревоги и горечь свободы …

Он нес, как в чаше, глотки лунного света…

Ночь слушала и слышала.

Она жила…

Стив и Хэнк молча шли, не смея произнести ни слова, поминутно озираясь и вздрагивая при каждом шорохе. Мягкие кроссовки беззвучно ступали по асфальту. Вот и склеп!

Сбить замок не составило труда.

И вот перед ними открылась тяжелая дверь…

В склепе было гораздо темнее, лишь редкие языки лунного мерцания лизали белые кости иных надгробий и, косо прочерчивая мрак, ложились яркими пятнами на узкую тропинку между памятниками.

И юные охотники вошли в эту тьму, как в омут.

Прикрыть дверь…

Затаиться.

…Как медленно идет время…

…Луна сместилась, уйдя к последним бойницам, когда там, за их узкими щелями, затрепетала крыльями летучая мышь. Игриво скользнув по лучу, ночная летунья влетела в склеп — и ребята явственно услышали смех… Нежный и веселый, негромкий… Мышь кружилась, будто танцуя над плитами, и смеялась…

Смех счастливой девочки.

Покружив над могилой, нетопырь пропал.

И тут же в ребра Хэнку ткнулся острый локоть Стивена:

— За работу! Потом будешь спать! Неизвестно еще, сколько у нас времени… Который час?

— Четыре утра, — озадаченно принахмурился Хэнк.

— Вот то-то я и гляжу, что еще будто ночь… Ну да ладно, думать некогда! За дело!

Мальчишки вооружились ломами, уперлись их металлическими рычагами в основание плиты и, пыхтя, попытались сдвинуть ее с могилы.

Камень лежал недвижимо.

Пришлось подкопать его лопатами и повторить попытку.

Через сорок минут пот уже градом тек с обоих, волосы прилипли к покрасневшим лбам, мелкая испарина покрыла носы — и вот надгробье слегка шевельнулось.

Захрипев, оба гробокопателя из последних сил навалились на свои ломы — и камень нехотя сдвинулся.

А потом перевернулся, упав на соседнюю могилу.

Они стояли минут десять, опершись на лопаты, тяжело дыша и утирая пот со лба.

— Попить не взял? — хрипло спросил Стив.

Хэнк лишь помотал головой. Сил не было отвечать…

— Ну, взялись! — поплевав на руки, решительно ухватился за лопату «глава».

— Ты что, железный? — простонал помощник, беря в руки свою.

Напарник не удостоил его ответом.

Теперь дело пошло лучше. Лопаты бойко отшвыривали землю.

Через полчаса показался гроб.

Железо глухо стукнуло по отполированной лакированной поверхности: дорогое красное дерево ничуть не потемнело от столь недолгого пребывания в земле, и даже металлические ручки нисколько не потускнели.

Блеснул замок.

— Передохнем… — устало предложил Хэнк.

— Ты что, идиот? Сколько времени?

— Двадцать минут шестого. Снаружи уже светает… Это только здесь — темнотища. Она должна спать… Еще долго спать, до полного рассвета.

— Она тебе это обещала?.. — иронически прищурился Стив. — Ясно сказано, что вампиры спят на восходе…а она почему-то залетела сюда много раньше…так что проснуться тоже может…раньше. Мы слишком долго провозились с этим треклятым булыжником! — Стив зло глянул на камень. — Так что хватит болтать, сбивай замок!

Лопата сухо и жестко лязгнула по металлу. С жалобным всхлипом замок разжал стальные зубья, освобождая крышку.

— Ну, господи благослови! — Хэнк перекрестился — и рывком открыл гроб.

Оба невольно отпрянули.

Внутри лежала молодая красивая женщина, с безмятежно закрытыми глазами. Волосы распущены по плечам…

И белое платье, с алмазами на тонком шелке шемизетки…

Сумрак мешал разглядеть ее толком, но и в зарождающемся рассеянном свете друзья видели, что в гробу лежит их одноклассница, очаровательная Элли…

И что больше всего она похожа на спящую: вот-вот задрожат ресницы, вот-вот приоткроются губы…

— Блин… Где кол? — прошипел Стив.

— Черт, не знаю… Где-то наверху остался.

— Быстро за ним!

Хэнк попытался подпрыгнуть, но съехал по осыпающейся земле прямо в яму.

Раза три.

— Подсади! — попросил он.

— Глиста беспомощная! — прохрипел Стив, подставляя спину.

— Очень верное наблюдение, — вдруг негромко донеслось сзади. — Доброе утро, мальчики!

В мгновение ока оба, сами не зная, как, взмыли на насыпь и медленно попятились от края разверстой могилы.

Лиза села в гробу.

И потянулась, изящно заведя руки за голову.

Рассчитанно, неторопливо, каждым движением позируя и красуясь.

В этом любовании своей силой, в этой игре было что-то утонченно жестокое, чем упивалась венгерская баронесса, в лучших традициях своих средневековых предков!..

Так, во всяком случае, подумали Стив и Хэнк.

А потом, не успели оба моргнуть — и она уже стоит наверху, и аккуратный носик недовольно морщится:

— Фу, как это невежливо, не отвечать на приветствия…и разводить бардак в чужом доме! Вас никто никогда не учил хорошим манерам, мальчики?..

Мальчики, спотыкаясь, не смея оглянуться, отступали, не в силах отвести от нее глаз. А она плыла к ним, даже не касаясь земли, в своем белом платье похожая на призрак.

Белая Леди…

Смерть.

— Лиза, прости… Отпусти нас! — не выдержал Хэнк. — Слушай, мы же ничего тебе не сделали, правда?.. Да?.. Мы просто шутили…это глупость с нашей стороны…

— И огромная… — согласно кивнула Елизавета, ни на секунду не остановившись.

— Элли, давай по-хорошему. Разойдемся и все! — облизнув губы, предложил «глава предприятия». — Больше не будем, честно! Хватит шутить, мы все поняли!

— А никто и не шутит, мальчики… Я давала вам шанс. Довольно.

— Слушай…

— Мразь… Жестокая и трусливая мразь… — вдруг презрительно покачала головой девушка. — Вы даже не можете достойно принять смерть! А с каким удовольствием издеваетесь над беззащитными… Игра! Вы играли, и я тоже…поиграла. Забавно, правда? А вы подумали, что я безрассудна настолько, что позволю себе уснуть, зная, что возле меня копошатся убийцы?

Изо рта Нетопыря показались аккуратные небольшие клыки — в это время ребята, пятясь, добрались до дверей склепа — и вывалились через них.

И помчались по кладбищу…

…Елизавета возникла перед беглецами на аллее, загородив им дорогу.

— Куда же столь стремительно убегает наш роскошный завтрак?.. — вкрадчиво осведомилась она.

И издала пронзительно-высокий вой.

Он, как холодный стон утреннего поезда, летел над спящим кладбищем, стукнувшись о каждое надгробье, о каждую плиту — и издалека, с разных сторон, прозвучал ответный…

И туман упал на ясное утро, белым мороком затянув землю. Живым.

Последнее, что увидели мальчишки перед тем, как плотная пелена заволокла весь мир, была насмешливая улыбка Елизаветы, будто кошка, облизнувшей губы…

— Фрэнсис, Карл, Ильза… Я угощаю, друзья!

* * *

В последний путь «несчастных жертв безжалостного маньяка» провожал весь класс. Шла между девочек и Элли. Черное кружево вуали прикрывало ее глаза.

— Боже, как ужасно, — доносилось со всех сторон. — Гробы не открывали даже при прощанье. Их опознали только по одежде.

— Ой, и не говори! Я слышала, как полицейские заметили…фу, это представить противно!

— А что, что такое?..

— Они говорили.… Говорили, что… Такое впечатление, что ребят раздирали когтями!

Глава XIV

— Лиза! Ты не считаешь, что это — верх цинизма?..

Слава возмущенно мерил шагами гостиную Елизаветы, в то время как сама хозяйка расположилась на роскошном диване.

Тяжелая ореховая мебель, пушистый ковер на полу, вазы и картины… Великолепие красных и коричневых тонов.

Лиза рассеянно вертела в руках телевизионный пульт, казалось, обращая на Славу внимания не больше, чем на гудение большого японского вентилятора, заставлявшего трепетать ее воздушную белую блузку.

Подросток, побледневший и осунувшийся, в полинявших джинсах, остановился напротив нее.

— Я с тобой разговариваю!

Она задумчиво глядела сквозь него, и чему-то улыбалась…

— Золотистые волосы… Почти как у Люка… Даже у Карла не так…красиво… — шепнула она.

И протянула руку, чтобы коснуться прядей Славы.

Вячеслав перехватил ее за запястье.

— Хватит относиться ко мне, как к кукле! Надоело! Можешь меня убить, если я тебя злю…только на это и способна!

— Слава… — Елизавета шире открыла глаза. — Ну что ты злишься?.. Что я такого сделала? Ты не злился из-за Кристи, а из-за каких-то недоумков, которые, не рассуждая, прикончили бы меня, ты закатил мне сцену в лучших традициях Вла…впрочем, неважно! Что изменилось?..

— А то, что ты не ходила на ее похороны, не изображала на них вселенскую скорбь! А сейчас, сейчас… весь город ищет убийцу, родные и друзья сходят с ума от горя, а ты…ты с лицедейскими слезами идешь в толпе и с удовольствием упиваешься трагедией, в которой виновна сама! Вот что я называю верхом цинизма!

— Может быть, — легко пожала плечами Лиза. — Что же, я, по-твоему, должна из-за них плакать по-настоящему?.. Или хохотать на глазах у всех?.. Ты станешь вампиром, станешь одним из нас, мой дорогой мальчик, и ты должен понять, что глубинная сущность любого вампира — игра! Мы актеры, и не просто, а по призванию… мы упиваемся игрой!

— Неужели до тебя просто не доходит?! — Слава в сердцах топнул ногой.

— Возможно, — легко согласилась Лиза. — Но, думается, до тебя не доходит тоже. «Весь мир — театр», — сказал Шекспир. Если это так, то общество — его сцена. Все мы играем… Угадай, сколько из провожавших горевали по-настоящему?..

— А сколькие из провожавших принимали участие в убийстве?

— А скольких из провожавших покойные хотели убить?.. Только не надо мне говорить опять о морали! У вампиров она другая. Мы убиваем не подобных себе, но людей. Как люди закалывают коров.

— Коровы не наделены разумом… А люди…

— …они базовая ценность мироздания. Знаю. — Лиза улыбнулась, видимо, вспомнив что-то очень приятное. — Но предоставь судить зрителям этого спектакля.

— Что?.. Ты о чем?.. — Слава недоуменно захлопал глазами. — Каким…зрителям?

— О боже, Слава! Если мир театр, общество его сцена, а люди и вампиры — актеры, то…кто зрители?..

— Мне кажется, в этом театре нет зрителей…в смысле, любой из них может стать актером…

— А любой актер может стать зрителем?..

— Разве дано это человеку?..

— А разве я им не была?..

— Но ведь ты сама говоришь, что вы — актеры?..

— Над этим стоит подумать, Слава… А пока…просто пойми! Пойми, что твои друзья ввязались в древний спор, правил которого они не знали…но, как давным-давно и не нами сказано — незнание не освобождает от ответственности. Игра проста: либо мы, либо они. Это битва за выживание, Слава. Они сами решили поиграть в эту игру, я их предупреждала.

— Я не осуждаю тебя за это. Лиза! — Слава сел напротив нее на колени, взял ее руки в свои. — Дорогая, пойми и меня также. Я прекрасно понимаю тебя и твоих друзей. У вас не было выбора. Я переживаю из-за того, что ты пошла на похороны, что ты плакала на них. Вот что я считаю верхом цинизма и лицемерия. Зачем тебе это было нужно?.. Зачем издеваться над горем их родителей?.. Лизонька, ты можешь быть жестокой, когда нужно, беспощадной…я это знаю. Но разве вчера…в этом была необходимость?

— Слава, а кому от этого плохо?.. — Лиза сжала его руки в своих ладонях.

— Тебе! И мне. Мне тошно от твоего поступка! От того, что ты даже не осознаешь, в чем его омерзительность!

— О-о… — протянула баронесса, откидываясь на подушки дивана. — Кажется, я обзавелась персональной совестью… Не драматизируй, все прозаичнее. Я пошла, потому что должна была послушать, не догадываются ли люди о том, что случилось на самом деле. Согласись, из всех нас мне пойти было наиболее просто: я одноклассница погибших. А рыдания…не так уж я и рыдала! Траур? А ты предпочел бы, чтобы я отправилась на похороны в бальном платье?.. Выкини эти глупости из головы!

— Совесть ты называешь глупостью?.. — Вячеслав отшатнулся.

— Не совесть. О совести вампира мы уже как-то говорили… Я называю глупостью…принятие осторожности за безнравственность.

Слава возмущенно фыркнул:

— С тобой…с тобой невозможно спорить!

Лиза очаровательно улыбнулась, пожав плечами, и уткнулась в модный журнал.

— Вот и не спорь, — подвела она итог разговору…

Или думала, что подвела.

— Тебя даже не интересует, почему я так переживаю за тебя…

— Потому что у тебя голова забита возрастными и человеческими иллюзиями, — ответила баронесса, не поднимая глаз от журнала. — И, будь любезен, избавь меня от продолжения.

— Потому что я люблю тебя.

— Да, конечно, — рассеянно обронила девушка. А потом, осознав, подняла на молодого человека недоуменный взгляд. Брови ее слегка хмурились. — Что?..

— Потому что я люблю тебя, — напряженно повторил Слава, испытующе глядя на Елизавету. Между ее бровей залегла крохотная, едва заметная складочка.

— И что я должна понять?

— Ты говорила, что я любил тебя лишь благодаря твоим чарам, твоему гипнозу… Я только несколько дней назад окончательно осознал, насколько ты была права, дорогая моя, Лизонька! Осознал, когда на самом деле…полюбил тебя. Я сам! Раньше я боялся тебя, а сейчас…мне больно, когда…когда ты так поступаешь…

— Ах, Слава! — досадливо отмахнулась баронесса. — Я тебя умоляю! В который раз повторять, мой мальчик: не болтай того, чего не знаешь.

— Я-то знаю, — тихо выдохнул юноша. — Это ты почему-то боишься признать факты.

— Довольно! — Елизавета резко поднялась, журнал, прошуршав, упал на пол у ее ног в высоких сапогах. — Боюсь, мы опаздываем в школу. Заканчивай болтать! — она на ходу одарила мальчишку легким поцелуем, скользнув холодными губами по его щеке, и, не оглядываясь, прошла в прихожую.

Вячеслав молча остался стоять посреди гостиной, глядя ей вслед.

Любит ли она его?..

Любит ли?..

Эта мысль неотступно преследовала его последние несколько дней.

И Слава гнал ее от себя, как могильный призрак, от холодного дыхания которого останавливалось сердце…

— Не злись, — шепнула она, когда они выходили на улицу. — Я приготовила для тебя сюрприз!

И лукаво улыбнулась, как маленькая девочка…

…Сюрприз появился перед последним уроком.

Все невольно ахнули, когда в класс зашли вдвоем: она и она.

Свет и Мрак, глубины ночи и лунная высь, чуткая тишина леса и сияние бессонных городов…

Кто была спутница Элли?

Они могли бы быть сестрами, не будь так различны!

В шуме и всплесках восхищенных реплик блондинка и брюнетка шли прямо к Славе, угрюмо и одиноко сидевшему за своей партой.

Парень поднял глаза, рассматривая подругу Лизы.

Стоявшая перед ним девушка была прекрасна — что не удивило Вячеслава, догадывавшегося об истинной сущности дивной незнакомки. Так что он просто стал изучать ее дальше.

Одного роста с Лизой. Четкий овал лица, мягкие, чуть припухлые, как от обильных поцелуев, губы. В выражении черных глаз, огромных, как у буйволицы, было что-то бесконечно нежное, хрупкое, как у ребенка. И два черных локона вдоль щек: деталь великолепной высокой прически.

Черный плащ, лакированная сумочка.

Протянутая над партой рука, не отбросившая тени.

— Вячеслав! — сияя, начала Лиза. — Я рада наконец представить тебя Ильзе. — Вокруг столпилась любопытная толпа, жадно глазея и ловя каждое слово. — Это подруга Чарльза.

«Понимать следует: „Жена моего брата“».

Об Ильзе он был наслышан, как и об остальных членах общества вампиров Соулинга, и неужели настал срок ввести его в это собрание графов и баронов?..

И что следует сказать? Какой ужас? Или какое счастье?..

Но ведь именно Ильза помогла Елизавете на первых порах…

— Ильза, а это Слава, о котором вы столько слышали от меня, — слегка нервно прощебетала Лиза, поглядывая на мрачного парня.

— И только хорошее, — улыбнулась Ильза.

Слава наконец принял и пожал ее холодную тонкую кисть.

— Ильза. Я рад знакомству. — Голос его был вялым и вежливо-безразличным. Пусть обе думают, что хотят!

Лиза закусила губы, а Ильза, похоже, не сочла нужным заметить холодность собеседника.

И Слава подумал, что понимает, что нашел в этой девочке Карл…

…с которым ему еще предстоит свести знакомство.

— Я тоже рада, Слава. Элли столько рассказывала о тебе! Вижу, она не ошиблась в выборе. У нее очень нежная душа, Славик, я была бы в отчаянии, если бы ты причинил ей боль. Не хмурься так…мы приготовили тебе своеобразный подарок…

— Вот как? — кисло переспросил парень.

— Не вещь! — мило отмахнулась Ильза, непринужденно усаживаясь на краешек парты и доверительно наклоняясь к собеседнику. — Сегодня у нас с Чарльзом в доме вечеринка. Это — твой бенефис! Ты познакомишься со всей нашей семьей! Не подведи Лизоньку! — Ильза рассмеялась: шаловливо, ласково, шутливо…но под этой яркой россыпью карнавальных конфетти мальчик отчетливо ощутил глубокую древнюю Силу, беспощадную и неукротимую.

На дне этих кротких глаз уютно дремала сама Смерть.

Боже, насколько же Ильза опаснее Лизы…

Слава похолодел и почувствовал, как по спине потекла холодная струйка липкого пота.

И медленно кивнул.

— Я рад вашему вниманию.

— Нисколько в тебе не сомневалась! — довольно кивнула Ильза, а Лиза невольно перевела дух. — Вот видишь, дорогая моя Лизетт, мы обо всем и договорились! Слава у тебя просто душечка, о чем стоило волноваться?.. Скоро он станет одним из нас, и, полагаю, станет одним из достойнейших…

— Просто он так переживал за своих друзей… — смущенно пояснила Елизавета.

— Переживал?.. Ну, конечно! За их омерзительный поступок, я нисколько не сомневаюсь! Правда, Слава?.. — Ильза вновь одарила мальчишку очаровательной улыбкой — и холодным, беспощадным взглядом. Всепонимающим. — Разумеется, ему придется отчитаться перед нашим Принцем за их возмутительное поведение…но я полагаю, Фрэнсис не будет на сей раз слишком строг…в конце концов, Слава не может отвечать за них. Не так ли, молодой человек?..

— Я их ни о чем не просил! — вспыхнул Вячеслав. — Они сами поступили как дураки, но…

— И никаких «но» тут не может быть, как говорит наша Королева, — холодная ладонь брюнетки мягко легла на губы Славы. — Ты сам это поймешь, как только станешь одним из нас. А пока — до вечера! — Ильза снова подала Славе руку, и он не посмел оттолкнуть ее. Девушка слегка кивнула. — Ну, так сегодня в одиннадцать. Чарльз заедет за тобой. Ах, Лиз, поздравляю, у тебя прекрасный выбор!

* * *

Вячеслав стоял перед зеркалом и тщательно завязывал галстук строгого вечернего костюма.

Костюм надевался, надо сказать, первый раз в жизни.

Так молодой человек никогда не переживал! Ему предстояло произвести впечатление на тех, кто станет его единственной семьей на всю вечность… Хандра совершенно оставила парня, ее вытеснило предвкушение: погрузиться в мир вампиров, в мир, где они — не охотники, мир, который они берегут лишь для самых близких!

Воочию увидеть существ, измеривших шагами века…

Фрэнсис насчитывает восемьсот лет!..

О боже, помыслить только! А сколько судьба позволит прожить ему самому?..

И интересно, догадывается ли Лиза о тех способностях, что одна за другой открываются в нем?.. Например, что он начинает иногда улавливать мысли окружающих, и даже самой Лизы… Наверное, не знает, иначе она закрывала бы их…но как такое может быть, если — и это аксиома! — вампир, укусивший человека, полностью получает контроль над его внутренним миром, может прочесть любую мысль, видеть его глазами, слышать его ушами и даже руководить поступками?..

Именно поэтому Лизе и были известны все намерения несчастных Стива и Хэнка…

Так почему же она не препятствовала ему, когда сегодня после уроков он случайно влез в ее мысли и мысли Ильзы…едва подруги перешли на средневековый венгерский?..

Ну ладно, Лиза его любит, но Ильза?.. Она не из тех, кто может позволить какому-то жалкому смертному копаться в своей голове!

То, что наполняло эту очаровательную головку, еще больше убедило Славу в том, что Ильза — страшное создание, и лучше с нею не ссориться.

Недаром она близка к самой Королеве!

И позволять?..

Нет, ерунда какая-то!

Его размышления прервал голос матери, раздавшийся из прихожей:

— Слава? Слава, ты дома?..

Она вошла в комнату — высокая, еще довольно молодая женщина, и на ее плаще, на сложенном зонтике дрожали прозрачным стеклярусом капли воды…

И у мальчика сердце сжалось от густой, как тина, тоски.

Эта женщина останется здесь… Навсегда…

В конце двадцатого века…

Подросток стремительно отвернулся к зеркалу.

Чтобы не видеть, не чувствовать…

…в конце концов, у него просто нет выбора! Лиза давно все решила за него…

— Куда ты собираешься?..

— Пригласили на вечеринку, мамуль! — небрежно пояснил Вячеслав.

— Кто?.. — она, прямо в мокром плаще, села на диван. Поправила пядь на виске…

— Подруга Элли. На всю ночь.

— Ты никуда не пойдешь. Посмотри на себя! Скелет же ходячий. Тебе надо лежать в постели, а не бегать по вечеринкам! Твоя Элли могла бы и пожалеть тебя, если так любит. Наверняка ее веселье не пропадет, уж найдется кому проводить ее на вечеринку, не сомневаюсь!

— Именно поэтому я туда и иду! — рассмеялся молодой человек. — Такие девчонки не ждут, когда их кавалеры соизволят поправиться!

— Разговор закончен, дорогой! Ты никуда не идешь. Немедленно раздевайся и спать. И почему ты не закрываешь окно в спальне? Вчера во сне ты так тяжело стонал, что я испугалась! Захожу в комнату, а по стене ползет большущий нетопырь! Прямо над твоим изголовьем! Еле я эту тварь прогнала… Даже за запястье меня поцарапал!

— Где?.. — Слава стремительно обернулся — и губы его сжались.

— Больше это не повторится, мамуль, — твердо сказал он. — Но я пойду сегодня на вечеринку.

— Вячеслав! Что это за вечеринка? Почему ты не предупредил меня? И фрак?.. Прежде на вечеринки ты одевался иначе…

— Сегодня Лиза представит меня своим друзьям, это очень важно, мамуль: пэр Англии, баронет и графиня…

— Что за ерунду ты несешь?!. Все, разговор закончен! Я тебя не отпускаю!

Под окнами раздался автомобильный гудок. Слава чмокнул мать в щеку.

— Это Карл за мной. Пока, мам!

Женщина хотела удержать сына, но он лишь ласково и пристально глянул ей прямо в глаза на одну долгую, гулкую секунду — и мама мягко упала на ковер возле дивана.

Она спала.

Слава осторожно уложил ее на диванные подушки, сняв мокрый плащ и бережно накрыл пледом.

И выбежал из дома.

Он и сам не смог бы сказать, как у него получилось.

Просто ему так хотелось…

У забора стоял черный Nissan, и свет фонарей любовно скользил по его стремительным хищным обводам.

А возле машины, прислонившись к дверце, застыл молодой человек, в черной кожаной куртке и темных джинсах.

Светлые волосы рассыпались по темному материалу, длинные изящные пальцы небрежно держат сигарету…

Мягкий овал лица; чуть настороженный, внимательный взгляд серых глаз…

…глаз, в которых словно живут, вспыхивают и гаснут, таинственные искры…

С ума сойти, как красив!..

Наконец вампир улыбнулся, бросил сигарету на мокрый асфальт и подошел к Славе. Протянул руку.

— Я Карл, — дружелюбно заговорил он. — А ты — наш будущий родственник?..

Юноша несколько растерялся: неужели и этот, запредельный, мир встречает его теми же человеческими вопросами?..

Карл рассмеялся.

— Я говорю не о вашей связи с Лизой! Между вампирами одного клана всегда кровная связь, ведь именно кровь творит нас, не так ли?.. — баронет неожиданно подмигнул. — Я сотворил ее, она — тебя… Меня сотворил Фрэнсис… Разве мы не одна семья?

Слава неуверенно пожал протянутую ему тонкую аристократическую кисть.

— Значит, вы не против, что Лиза будет со мной?

Собеседник чуть насмешливо фыркнул и покачал головой.

— Конечно, нет… — чуть вздохнув, вымолвил он. — Какое право я имею протестовать?.. К тому же, на мой взгляд, ее выбор в кои-то веки пал на достойного. Ну, едем, друг мой?..

У Лизиного приятеля словно гора с плеч свалилась. Оказывается, он до дрожи боялся встречи с Карлом…и только сейчас это понял. А Карл на самом деле такой замечательный!

Вампир невольно рассмеялся, и вдруг дружески взлохматил шевелюру парня.

— Ты, главное, произведи впечатление на Фрэнки. Вот из-за кого стоит волноваться! Садись!

Слава не заставил себя упрашивать. Хлопнула дверца, заурчал мотор — и машина мягко и стремительно прянула в ночь, затерявшись в огненном потоке бессонных автострад города.

Бусинка в ожерелье ночи…

Итак, мосты сожжены.

Пассажир внимательно рассматривал белые руки вампира, уверенно лежащие на черной коже руля. Два перстня… Тяжелых, в массивной оправе. Мужские перстни.

Наверняка старинные!

Один — рубиновый, второй — сапфир. Их призрачным мерцанием окутывало свечение зеленоватой подсветки пульта…

И яростный свет ночных авеню, по которым неслась их машина.

— Ты знаешь геральдику? — повернувшись, поинтересовался Карл. Свет и тени от проносившихся за окном огней рекламы, фонарей и витрин причудливо чередовались на его лице. — Конечно, не знаешь! — необидно усмехнулся он. — Золото означает благородство и древность рода, красный — честь и храбрость, синий — твердость и мудрость… На нашем гербе именно эти цвета…

— А вот у Франсуа Рабле сказано, что геральдика — это бред сумасшедшего. Что-то в этом роде… — не удержался молодой человек.

И тут же прикусил язык. Сам не знал, зачем ляпнул…

Но собеседник нисколько не обиделся. Он рассмеялся!

— Вот как, ты читал Рабле? Уходят времена, уходят нравы…и обычаи, друг мой! Я не беру в голову. Кто знает, что преподнесет тебе самому через полтысячи лет какой-нибудь наивный мальчик?.. Уже лет через триста ты начнешь воспринимать течение времен философски…или сойдешь с ума.

— Я постараюсь не сойти с ума, сударь, — вернул улыбку Слава. — Сумасшедшие долго не живут.

Они переглянулись — и расхохотались. Это было то взаимопонимание, что не требует лишних слов.

Вячеслав подумал, что Карл выглядит всего лишь на несколько лет его старше, лет на десять, не больше! Представить только, какая пропасть веков на самом деле разделяет их! Ведь этот красивый молодой человек должен был превратиться в прах задолго до Славиного рождения!

И считать автомобиль адским чудовищем, перенеси кто средневекового баронета в ХХ век…

А между тем баронет спокойно сидит за рулем Nissan’a, и дружески хохочет с юношей конца тысячелетия!

В первой половине которого сам родился…

О Силы Тьмы, как велико ваше могущество!

— Карл, а как вы стали вампиром?..

— О, это странная история… — Собеседник на некоторое время замолчал, лицо его вдруг стало очень серьезным и — как с недоверием заметил Слава — слегка изумленным. — Иногда я и сам не понимаю, почему согласился… Видишь ли, меня на дорогу немертвых толкнуло чувство, в которое обычно не верят. Не знаю, почему… Я говорю о дружбе. О настоящей, хорошей мужской дружбе. Нас с Фрэнки связывают общие увлечения, книги, разговоры…охота. — Карл улыбнулся. — Тогда, шестьсот лет назад, мы познакомились именно на охоте. — Юноша остановил машину перед перекрестком, над которым вспыхнул алый глаз светофора. — Читал баллады о Робине Гуде? Травля оленя… Приз самому меткому лучнику… Мы с Фрэнсисом как-то незаметно стали закадычными друзьями. Я нашел того, кто полностью разделял все мои увлечения и взгляды, и уже боялся потерять эту общность интересов, это взаимопонимание! Довольно скоро Фрэнсис признался мне в своей природе.

А потом… Потом он, через несколько месяцев, спросил… Я даже и секунды не размышлял. Мне хотелось иметь больше времени для разговоров, равенства возможностей… Это было по-мальчишески пылко и по-мальчишески честно. Мне было двадцать пять лет… для того времени зрелый возраст, но только на исходе своей первой сотни я понял, насколько на самом деле щенячий!

А потом мы уехали в Венгрию: я тосковал по Лизе, а Фрэнки не нравилась война, что начала Англия с Францией…та война, которую позже назвали Столетней… — Карл нажал на сцепление, переключая коробку передач и пуская машину через сияющий перекресток, когда светофор наконец вспыхнул зеленым. — Черт знает, чем ему были не по нраву военные действия по ту сторону Ла-Манша, но факт есть факт — Фрэнсис отправился со мной. Да и наши совместные проекты не позволяли нам расстаться…

— И ваши планы осуществились? — затаил дыхание Слава.

— Да, — пожал плечами Карл. — Когда мы жили в Венгрии, нашей соседкой была одна милая ведьма, и с ее помощью мы провели несколько магических экспериментов. Лизе не было дела до наших бесед, она в них никогда и не вникала…по-моему, ей доставляло наслаждение просто присутствовать при дискуссиях. Обычно мы сидели у камина в большой гостиной, а сестра устраивалась где-нибудь в уголочке, в кресле, и вязала… — в глазах Карла зажегся теплый свет, словно далекий отблеск пламени того камина, и какая-то грустная улыбка скользнула по губам. — Это было прекрасное время…

— Разве его нельзя вернуть?

— Возвращение — всегда иллюзия! — чуть иронически хмыкнули в ответ. — Выбрось это из головы.

— Почему?..

— Потому что иллюзии разума рано или поздно разбивают сердце. Можно лишь надеяться, что настанет не менее прекрасное время, но оно будет другим… Всегда другим. Прошлое безвозвратно, друг мой. Если бы Лизонька поняла это раньше, она бы не позволила типу по имени Влад Радлош наложить на себя заклятье… ей все мерещился в нем муженек!

— Вы не любили ее мужа?

— Этого фанатика?.. Помилуй бог! — вампир даже глаза закатил. — Большей экзальтации, чем у него, я ни у кого не встречал…хотя, пардон! Один раз было.

— Влад, — догадался Слава.

— Вы правы, сударь. Влад и Констан и в самом деле были чудовищно похожи, что сводило с ума Лизоньку. Если бы я в то время оказался чуть повнимательней…впрочем, что говорить о прошлых ошибках? Я не повторю их, только и всего! — баронет улыбнулся Славе — и юноша невольно ответил на эту открытую и чистую улыбку.

Ему нравился Карл!

И мог ли быть другим брат Лизы?..

— А какие именно у вас с Фрэнсисом были общие взгляды? — поинтересовался подросток.

— О! Непостижимость этого мира с помощью научных сведений, например. Мы сомневались, что и магия способна дать исчерпывающий ответ, не уводивший бы в бесконечность… Ты никогда не замечал, что в основе этого мироздания лежит даже больше, чем загадка? Шутка! Пойми эту остроту, и ты уловишь и смысл бытия…

— Вы тратите Вечность на поиски смысла?.. — опешил Вячеслав. — На поиск смысла жизни? Для немертвых это…оригинально!

Спутник согласно хмыкнул:

— Вот видишь, в самых незаметных мелочах заложен юмор… Нет?..

— Может быть… То есть вы с Фрэнки полагаете, что мир в принципе постижим до конца? Надо лишь найти подходящий инструмент познания: скажем, магию?.. — Слава азартно повернулся к попутчику. — Так называемый ключ?

Карл снисходительно усмехнулся.

— Смотря что считать этим ключом. «Дном познания», так сказать… Если ты полагаешь под ним знакомство с каждой мелочью в бесконечной Вселенной, то ты прав, искать такое знание бессмысленно. Если бы найти самый принцип причинно-следственных связей и констант материи… — глаза Карла загорелись азартным и упрямым огнем, каким-то мальчишеским упорством, — возможно, тогда…не было бы нужды зарываться в эту дурную бесконечность физических мелочей! Увы, даже кровь несет сведения именно из этой области!

— Вы считаете, что наука не нужна?.. — школьник нахмурился.

— Я считаю, что наука нужна. Но она должна знать свое место. Она всего лишь инструмент на службе у комфорта, безопасности и — возможно! — где-то все же познания. Но крайне поверхностного. Истинная загадка мира лежит за пределами логики…

— Но в сфере разума!

— А вот с этим я не спорю. Разум вообще чудо природы, самое прекрасное ее творение. Но не сытая хрюкающая псевдоразумность большинства обитателей мира! Множество людей позабыло о том, каково это — размышлять! Лишь размышляющий человек способен поистине глубоко и красиво, до конца, чувствовать этот мир!

— Лиза никогда не говорила о таком…

— О, сестра всегда терзалась другими вопросами, вопросами нашего существования и его цели. Нас с Фрэнки никогда не волновали подобные самокопания, к тому же, подозреваю, разрушительные. Но — ей выбирать свой путь поисков на этой Земле… — Карл улыбнулся, и эта улыбка была светлой и чуть грустной, как рассвет ранней осени…

— Послушайте, а если вы все ошибаетесь? Если смысла вообще нет? Никакого? Тогда все зря?

— Если нет никакого смысла, понятие «зря» становится настолько всеобъемлющим, что теряет свой смысл — в свою очередь. Если все — величайшая глупость, тогда нам остается лишь найти свою личную цель…или придумать ее… В конце концов, разве не так мы и поступаем? Наша точка зрения ничем не лучше и не хуже любой другой…верно? Пока мы ее не доказали или не опровергли…

— С вами так интересно говорить! — искренне вырвалось у Вячеслава.

— У тебя тоже неплохой потенциал…

Слава не нашел, что ответить на этот то ли комплимент, то ли сарказм.

И Карл негромко рассмеялся…

Машина, замедляя ход, плавно вкатилась во двор высотного жилого дома, обнесенного железной решеткой. И десятки окон походили мягким свечением на золотые пластины — самородки в темной скале…

— Мы приехали, — заметил баронет, отстегивая ремень. — Можешь выходить.

Дверцы негромко хлопнули в нежном ночном воздухе, и этот звук тут же выпили шелест листвы и знобкая дождевая свежесть…

И звезды, что проглядывали в синие оконца меж обрывков туч…

Вампир чему-то своему покачал головой — и сделал приглашающий жест в сторону ярко освещенных дверей.

Освещение холла неожиданно сильно ударило по глазам Славы, юноша даже поморщился, едва удержавшись, чтобы не прикрыть глаза рукой. Черт, это было почти болезненно!

…Стремительный поворот головы, расширенные от изумления глаза спутника…

— Ты уже обладаешь некоторыми нашими особенностями? — тихо и быстро выдохнул Карл в лифте, взяв Вячеслава за плечи и испытующе заглядывая в лицо. Зрачки брата Лизы пульсировали. — Старайся сдерживать себя и не морщиться на свету так, словно у тебя полный рот лимонов…со временем научишься… Что еще ты можешь?

— Я думал, это нормально…для тех, кого вы превращаете в себе подобных, — смутившись, пробормотал Слава. И встревожился. — А что, это плохо? Что-то идет не так?

— Ответь на вопрос, черт тебя дери! — придушенно рыкнул баронет, чуть тряхнув парня за плечи. — Что ты еще умеешь?

— Ничего! Сегодня у меня получилось случайно…я усыпил мать. И…иногда получается читать чужие мысли…

— И наши?

— Лизы…и Ильзы…я не специально. — Вячеслав опустил взгляд.

— Лизы?.. — Карл даже отступил на шаг. — Мысли своей создательницы? О боже, сама-то она понимает, кого творит?..

— Я прав? Что-то идет не так? — Слава невольно побледнел. Собеседник скупо усмехнулся:

— Да нет, мой друг. Все так. Даже слишком так, я бы сказал… Оставим пока эту тему. Тут уже решать не мне, не тебе и не Лизе, а Фрэнки… Согласится ли он на такого сильного члена семьи, каким ты очень скоро станешь… — Карл вдруг повернулся и, прямо посмотрев в глаза подростку, спросил: — Слава, ты хочешь стать одним из нас? У тебя есть шанс отказаться и остаться при этом в живых. Ты проживешь свою жизнь спокойно, мы сделаем так, что ты позабудешь все…почти все.

— Нет, я хочу быть с вами! — вырвалось у подростка. Это был какой-то нерассуждающий порыв! — Я не могу…не могу снова вернуться в обычную жизнь! Пожалуйста, Карл!

Лифт замер, его дверцы раздвинулись, и оба молодых человека вышли на площадку.

— А ты согласишься уйти из нашей семьи, если тебе прикажет Фрэнсис?

Слава почувствовал, как у него внезапно закружилась голова и противно засосало под ложечкой. Вот так, сразу, потерять Лизу, едва найдя…

— Почему?.. В чем я…Что я сделал?.. Я провинился?..

Баронет вздохнул и засунул руки в карманы джинсов.

— Я не сказал, что он прикажет. Я сказал, если он прикажет… Я предельно честен с тобой, Вячеслав: такая возможность есть. Ты еще человек, а, между тем, в тебе просыпается Сила. Какой же она будет после, когда ты станешь одним из нас? Тебя может ожидать блестящее будущее, но…место таких, как ты, не при захолустных правителях. Таким, как ты, одна достойная госпожа — Королева. Ну, или Старейшие. Вряд ли Принцы Городов согласятся терпеть тебя в своих владениях с такой-то Силой. Имей в виду. Сила много дает, но много и требует. Хотя Фрэнки и сам — один из сильнейших. Так что все может и обойтись…

У Вячеслава самым позорным образом катились слезы.

— Я…я не могу… — шмыгал он носом. — Я не могу потерять это чудо! И Лизу…и вас, Карл! Глупо, ведь мы только познакомились…и все равно, о такой семье я мечтал всю жизнь!

— Тогда рискни! — невозмутимо ответил ему вампир. И ласково, тихо добавил: — И успокойся, умоляю. На кого ты будешь похож на вечеринке?.. — Он стер слезы с лица мальчика. — Ну, вроде не покраснел. А то с порога вести тебя в туалет… C’est un mauvais ton, n’est-ce pas?[3]

И усмехнулся.

Слава отчаянно закивал в ответ, пытаясь выдавить улыбку.

— Вы…вы только Фрэнки не говорите…

Карл посуровел:

— А вот этого не обещаю, друг мой.

И позвонил в дверь.

Дверь распахнулась и на пороге возникла Лиза.

Как сказочное видение…

Сон…

Она стояла в темном проеме, и за ее плечами трепетно и неверно мерцали свечи, окутывая ее золотистым ореолом; свет заблудился в серебристом дожде волос, расплескавшемся по плечам…

…в белом.

И жемчужные искры на тонкой пушистой кофточке…

Бедра плотно обтягивал гладкий шелк короткой юбки.

Снежное создание…

Холодное в своем совершенстве лицо осветила радостная улыбка, когда она обвила руками шею брата — а он нежно привлек ее к себе…

У Славы что-то оборвалось внутри, когда губы этих двух затрепетали на расстоянии вдоха.

Нежность… От нее только не светился воздух вокруг стоявшей в обнимку парочки…

…и все же их губы скользнули по щекам друг друга…

Черт, с какой интимностью! В этой недосказанности, в этом отказе было куда больше эротики, чем в самых страстных поцелуях!

Вячеславу в этот миг все стало предельно ясно. Эти двое могут сколько угодно обманывать себя и окружающих, но их бесконечный роман, их желание и игра с искушением доставляли им истинное наслаждение!

Еще неизвестно, что хуже: безудержное грехопадение, честное и откровенное — или это утонченное смакование собственных запретных чувств! Брат и сестра вовсе не собирались бороться с ними!

А остальные…остальные — муж Лизы, жена Карла, и он, Слава — всего лишь приправа, добавляющая остроту любви потомкам барона Попрушнек!

Пикантная деталь.

И действительно, окажись кто из «приправ» столь безрассуден, что забудет свое место и поставит кого-нибудь из этих двоих перед выбором — выбор будет сделан незамедлительно…

Сердце Славы глухо стукнуло — и забилось часто-часто…

От боли.

Может быть, через века Карл и Лиза и не выдержат…

…когда-нибудь они не выдержат, Вечность — не тот срок, на который можно ставить при столь безумном чувстве…

Ведь это очевидно всем, кроме них самих!

Что ж… Как там говорила Лиза? «Мне остается так мало, и я буду пользоваться, пока могу»?..

Теперь он может сказать так и о себе…

Пусть так…

В конце концов, они не люди, давно не люди. Остается лишь удивляться их выдержке, ведь их уже не связывают никакие человеческие условности и законы…

Да и детей у них быть не может…

А мораль? У вампиров другая мораль, как не раз давали ему понять.

— Ой, Слава, привет! — наконец вспомнила о нем Елизавета. — О, как ты сегодня замечательно выглядишь, настоящий джентльмен! Но входите, входите же! Вас все заждались! Слава, ну же! — она без церемоний вдернула его в прихожую — и замок на двери щелкнул.

— Я оставлю вас: пойду переодеться, — Карл улыбнулся и оставил сестру с ее кавалером в полутемной прихожей.

Вячеслав тут же привлек любимую к себе, пытаясь унять пульсирующую боль… Поверить, что сейчас, здесь — она еще его Лизонька…

Но баронесса шутливо вывернулась из его объятий, скользнув холодными губами по щеке.

— Фу, Славик, это дурной тон! В прихожей, на пороге, когда ждут гости… Идем, там Ильза и Фрэнсис!

Глаза у Лизы стали умилительно-значительными.

«Она никогда не была твоей… — понял парень с пронзительной ясностью. — И слова „ты мне нравишься“ не означают „я люблю тебя“… Но зачем тогда ей все это, господи, боже мой?..»

— Милый, у тебя такой вид, словно ты присутствуешь на собственных похоронах! — рассмеялась девушка, подтолкнув приятеля к зеркалу. В чистой поверхности отчетливо отражалась полутемная прихожая, залитая лишь световым эхом, тенью мягкого дыхания свечей, горевших в комнате.

И зеркало отражало лишь его.

Его одного…

Золотистые волосы по плечам в черном…

Похудевшее лицо, бледность…

И тень боли на дне глаз…

А Лиза уже тащила его в комнату.

Слава вошел вслед за своей Госпожой.

Чистое золотое трепетание света не раздражало глаз, успокаивающим теплым облаком накрывало гостиную.

Танцующие мотыльки свечей отражались в темных окнах, полускрытых приспущенными тяжелыми шторами. На невысоком столике красного дерева ожидал готовый прибор — для одной персоны.

Для него.

У окна, придерживая портьеру и глядя в пропасть ночи, стояла Ильза — и огонь свечей бликами скользил по неистовым и мощным каскадам ее прядей, похожих на клубы Мрака. Они катились по крутому изгибу ее спины, как черная буря, поглощающая все на своем пути.

Светло-сиреневый пух блузки мерцал вокруг них, как мерцает заря, беря в кольцо сумерек Тьму.

Точеные длинные пальцы графини сжимали красный бархат шторы…

Фиолетово-алый атлас юбки струился, ниспадая на пол, и шепот свечей скользил по дразняще гладкой материи…

«Я ненормальный, или это особенность всех женщин-вампиров — во второй раз производить большее впечатление, чем в первый?» — немного отстраненно подумал Слава, разглядывая издали Ильзу.

Графиня полуобернулась и кивнула гостю, а затем вернулась к созерцанию ночи.

Лиза требовательно дернула Вячеслава за полу пиджака, развернув к полутемному углу комнаты.

Там, в глубоком бархатном кресле, парень наконец заметил еще одного человека.

И едва не охнул, сразу натолкнувшись на этот взгляд.

Глаза.

Господи, какие глаза…

Острые, как лезвия бритвы.

Этот взор словно вспарывал ткань реальности, разрушая золотую тишину свечей холодным пронзительным ветром.

Полярная ночь…

За этим черным взором была Сила.

Немереная Сила.

Она билась в оковах этих колющих зрачков, сдержанная до времени…

И Слава невольно упал на колено, склонив голову.

Правильно.

Так было правильно.

И никакого значения не имело, что кончался ХХ век, а Вячеслав родился отнюдь не рыцарем…

Перед ним был Принц Соулинга, его Первый Мастер — и так было правильно…

Аристократическая бледная рука с точеными пальцами протянулась вперед — Вячеслав успел заметить на ней два тяжелых перстня — и негромкий сильный голос разрешил ему подняться.

Лишь после этого Славик осмелился посмотреть на Фрэнсиса еще раз…

Крупные шелковые кольца — черной россыпью по плечам. Такими могла бы гордиться любая женщина…

Как и отточенными чертами лица.

И все же эта красота была бесспорно мужской: скупой и четкой, как размашистые штрихи Сальвадора Дали… Вряд ли при жизни Фрэнсис был красив: постаралась вампирская кровь.

Пиджак на лорде Элчерстерском выглядел как камзол!

По крайней мере, создавалось такое впечатление… А почему — Слава затруднился бы объяснить…

— Лорд Фрэнсис, мой господин… — почтительно и твердо произнес юноша, склонив голову.

Фрэнсис скупо усмехнулся уголком рта.

Восемьсот лет, господи, подумать только! А на вид — больше тридцати не дашь!..

Если в глаза не глядеть…

— Приветствую вас в нашей семье, молодой человек, — заговорил Принц. Лицо его оставалось неподвижным, двигались лишь губы. — Лелею надежду, что вам понравится наше общество… Лиза очень рассчитывала на это.

— Я счастлив находиться здесь, — не растерялся Слава, хотя голос его подрагивал от страшного нервного напряжения.

— Неплохо, неплохо… — задумчиво кивнул Принц. — Ты станешь сильным вампиром, ты знаешь это?..

— Да, монсеньор, мне сказал об этом Карл… Он сказал…

— Я знаю, — перебил Фрэнсис. — Что ж, гнать тебя я не стану, но и держать насильно тоже не буду. И, тем не менее, молодой человек, я хотел бы, чтобы ты уяснил для себя следующее: каждый вампир на территории Соулинга и нескольких соседних штатов обязан выполнять мои приказы. Ослушание очень строго наказывается. Ты понял это?..

— Да, мой господин.

Фрэнсис поморщился.

— Сделай одолжение, избавь меня от подобных обращений в дружеском кругу. Личное и рабочее время путать слишком утомительно… В неофициальной обстановке можешь называть меня по имени.

— Лорд Фрэнсис…а скажите… — решился Слава, — вы родились в ХI веке?

— В XII, — невозмутимо ответил англичанин. — Я норманн…

Глаза юноши расширились:

— Фрэнсис, простите, но…прошло почти девять веков, а для вас до сих пор важно, что вас могут спутать с англом или саксом тех времен?..

— Я не отношу себя к современному народу Великобритании, они так же далеки от меня, как итальянцы от древних римлян, — вампир пожал плечами. — Отгоревшие страсти той эпохи до сих пор живы в моем сердце. Они чужды этому миру, бесспорно, но я никогда не перестану быть норманном, как Карл не перестанет быть венгром, пусть оно и не влияет на нашу жизнь. Я знаю, Карл удивлялся, что тогда, в XIV веке, я покинул страну из-за начавшейся войны, но как можно было спокойно перенести нападение потомков норманнов на родину их отцов?.. Тебе не понять, мальчик. Еще очень долго не понять.

— А…

— Молодой человек, на сегодня вопросов достаточно. Я утомлен. Тут найдется, кому занять вас разговором, а я не люблю вечеринки. Прошу извинить.

Лорд Фрэнсис взял со стола газету и перестал замечать Вячеслава.

Тот, переведя дыхание, отошел к напряженно застывшим девушкам, ожидавшим конца диалога.

Лиза просто лучилась от счастья!

А Ильза подарила Славе ободряющую улыбку: ясность лунного блика на ночном озере…

— Не обращай внимания на Фрэнки, он просто зануда! — состроила она очаровательную гримаску. — Лучше садись и попробуй, что мы тут с твоей Лизой настряпали! — Ильза смешливо фыркнула. — Мы очень старались, но, к сожалению, не могли дегустировать… Лиза, скажи ведь, принимать в гостях человека — в этом есть своя прелесть…

— Еще какая, — хмыкнула баронесса. — Салаты спас майонез, а вот жаркое…

— Если оно пересолено, я знаю, в чем тут дело! — развлекалась Ильза.

Лиза шутливо ткнула ее локтем: они уже все втроем сидели за столом, и Слава накладывал себе угощенье.

— Нет, все очень вкусно, спасибо, — совершенно искренне ответил Вячеслав. Ильза молитвенно сложила руки и возвела глаза к потолку.

— Он у тебя просто ангел, такой покладистый! Добрый мальчик…

И весело расхохоталась.

Лиза задумчиво сидела, подперев щеку рукой, и сосредоточенно наблюдала, как ест ее друг. Глаза ее приняли задумчивое, напряженное выражение.

Очень жестокое.

— Что с тобой? — Славе стало неловко.

— Ешь, — тихим приказным тоном ответила она. — В том, как смертные поглощают пищу, есть нечто завораживающее…

— Вот сказала! — хихикала Ильза. — Сейчас наш гость подумает, что присутствует здесь в качестве главного развлечения.

Лиза холодно посмотрела на собеседницу.

И ничего не ответила.

— Пойду, потороплю Карла! — вдруг сказала она, поднимаясь из-за стола.

— Ильза, — Слава решил воспользоваться моментом. — А вы не ревнуете мужа к Лизе?

Брови Ильзы взлетели вверх.

— Я? Ревную?.. — она звонко рассмеялась. — Ни в малейшей степени! Карл любит нас обеих и, прости за прямоту, меня он любит куда сильнее, чем Лиза любит тебя. Да, он способен променять меня на сестру, но это оставит незаживающую рану в его душе…как тоска Лизы по мужу всегда будет с нею. К тому же, Лиза моя подруга. Я бы согласилась делить с ней не только сердце Карла, но и его постель. Дело не во мне, а в них.

Видимо, лицо Вячеслава было красноречивее всяких слов, потому что графиня искренне расхохоталась.

А Слава понял, почему дворянство называли развращенным…

— Только не говори мне о вашей морали! — отмахнулась Ильза. — Когда ты проживешь лет семьсот, вот тогда и поговорим!

— Я и не говорю… — пробормотал молодой человек. Он уже усвоил, что в вампирском обществе несколько иные критерии морального и аморального, нежели у людей. — А вы однажды не избалуете Карла?..

— Если мы возьмемся за него вдвоем, мы его выдрессируем! — сделала Ильза страшные глаза, заговорщически понизив голос.

И хихикнула.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то разговор у нас с тобой идет о гипотетических вопросах, в условном наклонении. К тому же, посмотри-ка! Они оба сюда идут…

Слава обернулся — и увидел входящих в гостиную Карла с Лизой. Баронет переоделся в соответствующий костюм, и лунный шепот его волос скользил сейчас по темному смокингу. Прекрасный вампир походил на бизнесмена на вечеринке…и, возможно, и являлся таковым…

Ильза, извинившись, оставила Славу и подошла к Елизавете, отведя ее в сторонку. Подруги о чем-то оживленно заговорили, изредка поглядывая за окно.

Фрэнсис невозмутимо читал свою газету.

Карл откинул тяжелую портьеру и уселся на подоконник, задумчиво глядя на город.

Почти с тем же выражением, с каким глядела за окно его жена…

Все чего-то ожидали…

И Слава сосредоточился на еде, которая и в самом деле была просто восхитительной.

Наконец Карл сдался: тяжело вздохнул и отошел от окна.

— Девочки! — позвал он. — Похоже, мы уже не дождемся, мой сюрприз провалился… Тогда я просто передам вам небольшой презент.

Таинственная улыбка зажгла лукавый огонек в серой глубине глаз баронета.

И ответом на нее были два ослепительных луча — обаятельные улыбки двух совершеннейших женщин…

— Да?..

— Идите сюда, — поманил красавец-вампир к себе. Заговорщически понижая голос.

— Так что там?..

— Идите сюда! — не уступал Карл. — Вещица очень редкая и очень популярная…

— Ты инквизитор, братец! — заныла Лиза. — Ну скажи, что это?..

— То, что есть только для милой жены, для любимой сестры и для меня самого.

— Хватит уже издеваться, ваша милость! — сверкнула черными очами Ильза. — Немедленно извольте сказать!

— Как я могу не повиноваться госпоже моего сердца? — лицемерно вздохнул юноша. — И все же даю вам последнюю попытку! Что есть у всякого человека в доме, в сумочке у всякой девицы — и редко у какого вампира, если оно не зачарованное?..

— Зеркало?!. — алчно взвизгнули обе красавицы.

И немедленно кинулись к этому обаятельному змию-искусителю.

Тот с невиннейшей миной возвел глаза к потолку:

— Ну зачем же так громко?.. Вы угадали, сударыни, преклоняюсь перед вашей проницательностью… Подарок от Милицы.

Что тут началось!

— От Милицы?!

— От Мили?!.

— Она была в городе?!.

— Где?

— Когда?

— Вы виделись?!.

— Говори!..

— Что там за визг?! — не выдержал Фрэнсис. Его недовольство окатило всю группу словно ледяной водой.

— Мы тихо! — взмолилась Лиза, молитвенно сложив руки, и, едва Фрэнсис, ворча, вернулся к своей газете, обе продолжили тормошить Карла, придушенным шепотом засыпая того вопросами.

Карл просто таял от удовольствия.

И, наконец, смилостивился.

— Это и был мой сюрприз. Мы встретились вчера, она даже не знала, что мы здесь… Очень хотела зайти, но сомневалась, что получится. Ее уже век, как пригласили во Внутренний Круг, и…словом, Князь в городе. Опасаясь, что так и не сможет с нами увидеться, Мили передала вам подарок.

Слава отчетливо видел, как затряслись руки Лизы, когда она приняла небольшую вещицу.

Теперь девушка на нее даже не смотрела, она бессильно опустилась на стул, ни на кого не глядя.

«Князь в городе»…

Что могла означать эта фраза?..

Судя по виду Елизаветы, что-то крайне важное.

Юноша подошел и, стараясь отвлечь свою любимую, положил руку ей на плечо.

— Что это?

— Что?.. — Лиза слегка вздрогнула. — А, это… Вампирье зеркало.

Она отдала небольшой кругляшок Вячеславу, и он с интересом рассмотрел попавший в руки уникальный предмет.

Какому еще человеку доводилось держать в руках безделушку из косметички нежити?..

Витая темная оправа, как тонкая русая коса, оплелась вокруг тусклого серого стекла, в котором Слава едва-едва смог рассмотреть свое собственное отражение.

— В нем же ничего не видно!

— Это вас не видно! — рассмеялась Ильза, подходя поближе. — А нас видно! Смотри! — она заглянула в зеркальце, и Слава отчетливо и ярко увидел ее в туманной дымке пластины. Ее лицо сияло огнем в сумраке. — Эти зеркала делают колдуны из отполированного стекла, без серебряной амальгамы: омывают в волшебном растворе, и только в лунную ночь, обязательно во вторую половину полнолунья! Их покрывают свинцом — металлом Сатурна, повелителя Тьмы.

Все таинственней и таинственней! Какие еще секреты откроются ему?..

— А что за раствор? — заинтересовался юноша.

— О! — Ильза, запрокинув голову, расхохоталась. — «Что за раствор»! Эх, Славик! Его рецепт знают только колдуны… Лиза, да что с тобой, ты словно привидение увидела! Приди в себя! Эй, ты еще с нами?..

— С вами, — слабо улыбнулась баронесса. — Просто немного…

И не закончила.

— Дорогая, выкини из головы! Посмотри-ка лучше, у тебя крошка к носу пристала и висит, как бородавка!

— Где?.. — испуганно вскинулась Елизавета, схватившись за зеркальце.

Ильза откровенно веселилась.

— Злючка! — в сердцах фыркнула баронесса. — Противная злючка!

— А вот теперь ты действительно с нами, — удовлетворенно отметила подруга.

— Всегда теперь буду носить зеркальце в сумочке… с твоими дурацкими шутками!

— И кто после этого зануда?.. — неожиданно донеслось из-за газеты.

Все невольно опешили — и стены задрожали от лавины громового хохота.

Фрэнсис лишь слегка хмыкнул.

— Ох, как же жаль, что здесь негде обработать большое зеркало! — Ильза томно, как кошка, изогнула спину, откинувшись назад. Ее стон был исполнен такой чувственности, что Слава быстренько сел и глубоко вздохнул. — Ты помнишь, дорогая, у вас в доме было такое?.. А у меня в замке… — Ильза подарила Карлу темный влекущий взгляд, — там все зеркала были вампирьими…

Что должен был при этом вспомнить Карл, Слава не знал, но вампир нежно улыбнулся жене, и в глубине его зрачков заплясало то же темное пламя…

— Да… Твой замок — воистину очаровательное место, — мурлыкнул он, притягивая к себе жену. — Ты помнишь наши балы?..

— Самое главное, — раздумчиво заметила Лиза, — что о нем никто не знает! В нашем замке устроили музей, это вообще неслыханно!

— Мы его выкупим, как только я достаточно раскручу свое дело, дорогая, — сразу же утешил баронет. — Я уже, кажется, обещал тебе.

— Только жаль, замок Ильзы очень далеко от людей… — Лиза лицемерно вздохнула и принялась растирать между пальцами несуществующие пылинки. — Такая глухомань…

— Ну вот видишь? — вскинула пальчик графиня. — Значит, он воистину надежное место! О, у меня идея, господа! Давайте отметим Славину годовщину у меня в замке?..

— Отлично! — хором отозвались брат и сестра.

— Но танцы, думаю, не стоит откладывать на год?.. — очаровательно улыбнулась баронесса, подходя к Карлу и обвивая руками его шею. Его ладони немедленно оказались на талии Елизаветы. — Чарльз, можно вас пригласить?..

— Лиза, а я?.. — растерянно пробормотал Вячеслав.

— А тебе составит компанию Ильза, — ответил за сестру Карл. — Да, дорогая?

— Конечно, любимый. Лиз, можно я полакомлюсь твоим другом? Совсем чуточку?..

— Не вздумай! — даже не обернувшись, шутливо запретила Лиза — и полностью перенесла свое внимание на партнера по танцу… — Я хочу танцевать под лунные лучи!

Свечи, задрожав, потухли, их свет умер, оставив после себя лишь змеистые полоски сизого дыма — и комнату полноводным потоком захлестнула тьма, неся на своих волнах, как блики, бледность лунных лучей, что мгновенно, клинками, пронзили облака. А потом неведомо откуда родилась мягкая и звенящая музыка. Прозрачная и хрупкая, как звон свирели, она гладила прохладной нездешней нежностью… Под этот перезвон лунных лучей Карл и Лиза, обнявшись, неспешно поднялись в воздух и вплыли в столб серебряного мерцания, прочертивший комнату.

У Славы захватило дух и приостановилось дыхание.

Ильза подошла к Фрэнсису и осторожно села на подлокотник его кресла. Фрэнки не сказал ни слова, осторожно приобняв девушку за талию, и они оба с улыбками следили за танцем.

— Графиня, я вас приглашаю, — вдруг услышал Вячеслав негромкий голос Принца, и Ильза, благодарно улыбнувшись, подала руку англичанину.

И вот уже две пары ведут неспешный менуэт в ясной прозрачности лунного света.

…Слава не знал, когда он уснул. А, раскрыв глаза, обнаружил себя в своей комнате, и мама на кухне готовила завтрак.

И можно было задуматься, не сон ли то был?..

Ах, если бы Слава знал, какой спор разгорелся между обеими прекрасными дворянками после того, как Карл отвез их гостя обратно! Главным образом он заключался в том, кто будет платить по счету ресторану: чья была идея заказать там для человека еду, и…в таких количествах?!

Лунные лучи…

Глава XV

Вячеслав не смог подняться. Немилосердно закружилась голова, и он упал на подушки. Как вчера он еще мог передвигаться?.. Неужели они пили его кровь, пока он спал?.. Впрочем, что удивительного?..

— Слава! — кричала из кухни мать. — Слава, вставай!..

Юноша стиснул зубы и попытался сесть — хотя бы сесть на кровати! — и в то же мгновение рухнул обратно, обливаясь горячим потом. Во рту стоял комок тошноты: горькой и едкой. Желудок скакал где-то в горле и настоятельно просился наружу…

А это солнце, это дикое солнце…что же оно такое чудовищно-яркое, что же оно так злобно бьет…даже не по глазам: Славе казалось, что вся комната заполнена жаром, как раскаленная печь, и что этот жар плавит его… Где Лиза, боже, где Лиза?.. От нее всегда исходили волны прохлады…

В комнату вошел темный силуэт. Прищурившись, молодой человек понял, что перед ним мать.

— Вячеслав, ты опозда…что с тобой?

— Мне плохо, мама…мне скверно.

— Господи, ты весь горишь, на тебе лица нет! Весь бледный! Говорила, нечего ходить в школу в таком состоянии!.. Подожди, я позвоню врачу, подожди, золотко!

Мама исчезла… Наверное, в какой-то момент он перестал воспринимать действительность, потому что не смог бы сказать, когда она ушла…

Мысли пульсировали…или это мощными ударами молота на голову обрушивались солнечные лучи?.. Глаза застилала слепящая пелена, больной едва мог связно мыслить… Господи, неужели?.. Неужели начинается?..

Неужели это…смерть?

Не стоило об этом думать: душа сжалась, как от прикосновения чего-то темного и мокрого, похожего на свинцовую каплю казематной воды…и такая тоска проснулась в сердце, что Слава заскулил, впившись зубами в подушку.

Восходы, закаты…нормальная жизнь…

Человеческая жизнь…

Он ведь почти уже перешел Порог, так отчего же так скверно?..

Почти.

И что потом? Что будет потом?..

В какой-то момент прояснения сознания очень четко бросились в глаза синие цветочки на белом пододеяльнике, такие веселые и обычные.

Слезы закапали по щекам…

Слава прислушался. В залитую солнцем комнату вкралась ждущая тишина. Лишь ветер качался в ветвях тополя за окном, болтая с ярким дневным сиянием.

Смех…

Смех рассвета…

В тишине отчаянно, торопливо, чеканила шаг секундная стрелка, спеша по своему извечному пути, бессмысленному и необходимому, как сама жизнь.

Часы…

Символ жизни.

Времени, деятельности…

Перемен в реальном мире.

Человека.

Что же вы стояли тогда, в ту памятную ночь?..

Вы опоздали, навсегда опоздали, милые часики…

Есть ли что-либо более жуткое, чем замершие стрелки часов?

Безвременье…Вечность…Смерть…

Порог.

Всадник на бледном коне.

Быть может, граница между мирами пролегает не только через зеркала, но и через циферблаты?..

Странные мысли в странное время…

Время. Ха.

А ведь ты, Славик, не верил, что можешь умереть. Не верил… Ты до последнего воспринимал все как игру…

Никто не поможет.

Ох, опять начинается это невыносимый звон в голове! От него чуть ли не лопаются сосуды… Прекратится ли когда-нибудь эта пытка?..

Мама, мамочка…поскорее бы ты пришла, мне так страшно…так больно…

…умирать одному.

Так внезапно.

А иначе и не бывает.

…Как темно. Наконец-то. Хорошо… Что это? Наверное, кончился день, село это невозможное солнце. Вот и тошнота отступает… Как легко…господи, как легко…никогда так не было…

Славу подхватило темной прохладной волной, захлестнуло — и потянуло в уютную глубину…

…и он поплыл вслед за уходящим звоном, растворяясь вместе с ним в волнах какой-то таинственной реки мрака…

И провалился в ничто.

Крика матери он уже не услышал.

…Шелест.

Ледяной колючий шелест: так земля осыпается по стенкам ямы…

Могилы?..

Холод.

Полярная стужа внутри, которую невозможно терпеть…

Так…холодно…

Промерзло насквозь все тело, не пошевелиться…

А еще этот ветер…этот жестокий ветер…

Требовательный.

Он толкает, налетая откуда-то извне, и его упругая сила несет в себе слова…

Встань! Я приказываю. Поднимись, Вячеслав!

Этому приказу невозможно противиться!

Как…тяжело…поднять веки.

Кто так говорил?.. В какой из книг он это читал?.. Эти слова…давным-давно…

Своей властью Хозяйки зову я тебя из твоей могилы. Поднимись!

Слова похожи на ледяные острые крючья, впившиеся в самую душу…на которых она повисла, пронзенная, у самого края неведомой бездны…

Веки похожи на гранитные глыбы, неповоротливые и застывшие. Словно примерзли к глазам. Больно…

Волна света!

Прохладной водой голубой лунный луч коснулся его истерзанных глаз, неся им нежное облегчение…словно окунуться в тишину…

Это первое, что он увидел: глоток ночного серебра.

Уже потом, позже, все четче и четче перед ним начали выплывать из тьмы высокие земляные своды, мрачный потолок над ними…затем появились другие чувства: юноша ощутил твердость и узость своей постели, тонкость одеяла, понял, что может двигаться — и повернул голову.

Над ямой сидела Лиза.

В белой блузке и черных джинсах, похожая на стремительную охотницу… Волосы непокорной гривой рассыпались по плечам. Глаза…в них искры шального смеха. Девчонка, истинная девчонка — и женщина…

— Привет! — свесила она вниз голову, как будто место было самым обыкновенным. — Подьем!

— Лиза…

— Конечно, Лиза! Ждал кого-то другого, да?.. — она смешливо фыркнула. — Охотника с колом наперевес?..

Все эти шутки казались совершенно ненужными. Славе был удивителен сам факт того, что он может разговаривать, может двигаться…зная, что умер!

Или не умер?..

Или что все это может означать?..

Впрочем, зачем отрицать очевидное?.. Она подняла его.

Вот так…

— Я не могу двигаться…

— Ерунда! — отмахнулась баронесса. — В первый раз всегда немного сложно, но все пройдет, уверяю тебя! Господи, как ты красив, мальчик мой! На, взгляни!

В его ладонь сунули знакомый предмет, в котором Вячеслав без труда узнал вампирье зеркало. Цепляясь за стенки гроба, юноша смог сесть и уставился в тусклую пластинку.

И даже потряс головой, пытаясь прояснить зрение.

Поверить в то, что смотрящее на него создание действительно он, Слава, казалось запретным самомнением…

И дело было даже не в том сиянии, что сосредоточилось в глубине его кожи, лучившейся матовым лунным светом, даже не в мягком блеске ставших странно пушистыми и густыми волос, но в самих чертах лица — удивительно законченных, совершенных, четких…

Такая красота не положена смертному миру…

— Неужели это я?..

— Поздравляю, это ты! — усмехнулась Елизавета. — Красив… Даже красивей, чем я предполагала. Все, хватит на себя любоваться! Вставай.

У Вячеслава конфисковали зеркало, которое он покорно отдал, слишком потрясенный произошедшей переменой…

Юноша с трудом поднялся, удивляясь, насколько скованны все его движения.

И пронзительному, мучительному холоду внутри.

Такой леденящей может быть лишь пустота…

— Все пройдет, — ободряюще улыбнулась ему девушка. — Вот увидишь. Это просто первый раз… Больше такого не будет…разве что… Если вдруг кто-то продержит тебя в гробу без еды как минимум месяц! Вставай же!

— Лиза, мне не выкарабкаться из ямы… Помоги мне.

— Ну уж нет! Лети! Пожелай этого! — глаза ее вспыхнули неистовой силой.

И Вячеслав не посмел ослушаться…

…и в следующую секунду стоял рядом со своей Госпожой.

— Летим же! Летим! Ночь принадлежит нам!

Баронесса тянула своего друга за руку и, уступая ей, он побрел к выходу из склепа…а потом, словно выдираясь из тягучей смолы, медленно оторвался от земли…

О, как это было страшно и какой вызывало восторг!..

Ночь сияла мириадом огней: бессонный город, бессонное небо, жизнь…

Огромной плошкой неонового безумства под ними лежали улицы и проспекты, а здесь, на чудовищной высоте, царствовал свободный и яростный ветер, рвавший волосы и леденивший душу… Он нес покой, безжалостный, как равнодушные порывы воздуха.

И Слава впервые провел языком по зубам…

Самые кончики стали опасно-острыми, и, стоило лишь пожелать, как жгучий зуд поплыл по деснам: удлинялись клыки.

В следующий миг они уже царапали губы.

Юноша вздрогнул от неожиданной боли.

Лиза, летевшая рядом, усмехнулась:

— Не терпится?.. Снижайся, выбирай себе жертву, мой маленький хищник!

«Как странно, — отстраненно подумал новорожденный вампир, — а мне вовсе не страшно от этих слов. Есть какая-то далекая тень понимания, что должно бы, а вот нет… Просто безразличие».

…Минутой позже — грязь узкого темного переулка, кровь бродяги, попытавшегося пристать к красивому, одиноко идущему парню… Удивление, чуть позже — страх в глазах…

Слава отчетливо запомнил, что эти глаза были темно-темно карими, почти черными… Больше он ничего не смог бы сказать о своей самой первой жертве…

Клыки, входящие в человеческую шею, как входила, бывало, ложка в густой крем — вязко и легко одновременно… Непривычное ощущение этих новых, смертоносных, клыков. Других.

Но кровь!..

Вкус металла и соли… Если бы можно было пить лунный свет, то был бы его вкус. Если бы можно было пить вечность и хаос, то был бы их вкус.

Сумеречность.

Это не просто вкус жизни, это не просто вкус убийства, это — вкус души, растворенной в миллиардах живых клеточек, колющими иголочками энергии пульсирующей над биллионами нейронов, омываемых кровью — соединяя сознание и плоть…

И клыки вампира огненными мечами рассекали эти связи, с кровью втягивая в себя отчаянную пульсацию чужой души, вбирая ее в свою пустоту…

И холод внутри отступал.

Еда вампира — больше, чем убийство.

«И не ешь крови тела, ибо кровь тела есть душа его. Не ешь души вместе с телом»…

Эти строчки из Библии вспыхнули в сознании Вячеслава, будто что-то можно было изменить…

Отныне это — его природа.

Впрочем, ему досталась далеко не вся душа. А лишь ее соединенная с телом часть. И дух бедняги, как оторвавшийся воздушный шарик, легко и неудержимо уплывал в вечность, избавленный от неизбежных сорокадневных мытарств.

И не кровь согревала умершую плоть носферату, но чужая, отобранная душа…

Вот почему вампирам так сладостно и необходимо убийство.

…Слава стоял посреди грязного переулка, над трупом убитого им человека, и, запрокинув голову, смотрел в звездное небо.

И с удивлением прислушивался к себе.

Ни ожесточения, ни горечи, ни сожалений.

Душу его не тронуло убийство. Не исказило.

Сумеречное создание.

Вне пределов Добра и Зла.

Начни сейчас кто укорять его, Слава лишь изумился бы: за что?..

И потеря это или приобретение?

Совесть…

Он вспомнил свои споры с Елизаветой — и усмехнулся. Ну да, тогда понять ее было невозможно. Лишь сейчас. После первой жертвы.

Это сродни потере невинности.

Как холодный ровный ветер, осознание: ты — не человек.

Сколько он был сыном людей? Шестнадцать лет. И несколько месяцев. Разве это срок?.. А сколько он будет вампиром?..

Могущество пульсировало в теле ударами пульса. Чужой крови.

И Слава стоял, засунув руки в карманы брюк, наслаждаясь ночным ветром, что играл с его длинными волосами — струи золотого огня по темной ткани пиджака — и смотрел в высокое небо.

Из темноты, плавно ступая, вышла Лиза. Отделилась от каменной стены.

Ленивая грация сытой хищной кошки.

Улыбка.

Насмешливая, довольная…

Черт, а не тот ли это переулок, куда они загнали ее тем памятным вечером?..

Черная кошка…

Так чувственно провести языком по клыкам…ироничная стерва.

Любимая стерва.

Слава усмехнулся ей в ответ, давая понять, что разделяет ее иронию — и протянул девушке руку.

— Удовлетворена?

— Вполне!

— Иди ко мне…

Притянуть к себе, обнять…

Шепнуть в волосы:

— Кто-то был уверен, что потеряет меня, едва я стану одним из вас.

Баронесса вскинула на него удивленный взгляд.

Что это? Слезы в глазах?..

— Слава?.. Я думала…

Осторожно чмокнуть в нос.

— Знаешь, как говорят в таких случаях на моей исторической родине? «Индюк тоже думал»…

И совсем иное, не связанное с кровью — тепло, когда эта совершенная девушка уронила голову ему на грудь.

Звездная россыпь ночи кружила над ними…

— Не плачь…прошу тебя, не плачь. Повтори, что ты мне сказала тогда, в самый первый раз?.. Повтори…

Задыхающийся шепот, прямо в его рубашку:

— Ты…мне нравишься…

— Знаешь… — голос ветра над вечностью, — ты мне тоже.

Изумленный взгляд… Нет, ну вылитый испуганный кролик.

Патетика? Ну и пусть! Сейчас это надо ей сказать!

— И я люблю тебя.

Почему она отвела глаза и промолчала?..

Глава XVI

Сердце как звезда, и ясны пути,

На челе — венец серебра Луны.

Позабудь о зле, гнет оков прости,

Подари Земле золотые сны.

Возвращайся: родина в Небесах —

Ведь не зря казалось: Земля — тесна,

Сердце Мира бьется звездой в руках,

И дорога в вечность светла, ясна…

Мартиэль «Будет день (Сердце Мира)»

Великолепие солнца торжествовало на привокзальной площади аэропорта, накаляя крыши такси и впиваясь в ослепшие от собственного сверкания окна. От асфальта густыми волнами поднималось дрожащее марево, и люди искали спасения в синей прохладе зданий. Вентиляторы не справлялись с количеством углекислоты, выделяемой толпами пассажиров аэрофлота и провожающих-встречающих лиц — и духота выгоняла обратно, на жару, где еще доживал свои последние часы какой-то чахленький ветерок. У автоматов с водой и баров людской поток превращался в неуправляемую стихию.

В Соулинг пришло лето. Лишь календарь, вопреки очевидному, упрямо продолжал твердить, что за окнами — весна.

Светлая рубашка Лайнелла, пока он пробирался сквозь бурлящую толпу к выходу из аэровокзала, успела стать влажной от пота.

— Мистер Фоулн! — окликнули его.

— Да?

Молодой человек обернулся — и увидел в двух шагах от себя Вячеслава. Юноша стоял, пряча от солнца глаза за темными линзами очков, и по его синей футболке текли, ослепительно сверкая, золотистые волосы.

Давно ли он их отрастил?..

Ему идет, даже представить нельзя было, какие они у него роскошные, пока он ходил со всеми этими стрижками.

В глубине души Лайнелл ощутил укол ревности: наверняка для Лизы…впрочем, Вячеслава надо спасать, а не злиться на него…

— Вот, мистер Фоулн, я вам взял воды, — Слава протягивал учителю пластмассовый стаканчик. — Я вас встречаю от школы…

— Спасибо. — Про себя Лайнелл подумал, что со стороны администрации это явная демонстрация намерений: послать на встречу приятеля девушки, к которой он неравнодушен. Проверка… Эх, если бы они знали! — А что же ты себе ничего не купил?

— Я только что, — юноша слегка поморщился. — Пока больше не хочу.

Они вместе проталкивались к крутящимся прозрачным дверям.

— И как Венгрия? — с любопытством спросил встречающий. — Вы расскажете?..

— Ну что Венгрия? Страна как страна… — Лайнелл старательно пожал плечами, всем видом демонстрируя полное равнодушие. — Конгресс был потрясающим, но ты вряд ли заинтересуешься…

— Вы же были на родине Элли, — негромко напомнил Вячеслав, остановившись.

Фоулн резко развернулся.

Это что, вызов? Что хочет сказать этот юнец?

— Ведь Элли — моя подруга, — примирительно пояснил парень.

— Ты все еще с ней встречаешься? — Лайнелл скрипнул зубами. Нет, ну нельзя же так, в самом деле…

Гадина, неверная развратная дрянь…совращает мальчишку, который в десятки раз ее моложе, и…

…Словно у нее и не было никогда мужа, и Владу она никогда не говорила «я люблю тебя»…

Брови Вячеслава чуть нахмурились — но почти в ту же секунду разошлись.

— Да, мистер Фоулн, мы встречаемся, хотя Элли и ушла из нашей школы. Сегодня вечером у нас бал-маскарад в школьном сквере, и я пригласил ее туда.

— Такси!

К ним подъехала, сухо прошуршав шинами по раскаленному асфальту, большая желтая машина. Фоулн распахнул дверцы:

— Садись!

Назвав адрес, учитель вернулся к прерванной беседе.

— Как ушла из школы? Куда?

— Ушла и все. Она ищет работу.

— Ясно… — Лайнелл на секунду нахмурился. — Ты ничего странного в ней не замечал?

— Например?

— Значит, не замечал…

Фоулн вздохнул и умолк.

О чем говорить?..

Итак, сегодня на карнавале.

Будут ли там все вампиры Соулинга?..

Слава осторожно коснулся руки тренера.

— Мистер Фоулн…что вам до Элли?.. — в глазах юноши читалась безграничная жалость. — Она ушла, так живите спокойно. Забудьте ее.

Лайнелл промолчал.

Машина въехала в просторный, но пустынный сейчас двор школы: шел урок — и замерла у крыльца.

— Всего доброго, мистер Фоулн, — кивнул Вячеслав. — Я поеду домой: до начала наших занятий еще два часа. Идите, я заплачу за поездку.

Тренер рассеянно кивнул и захлопнул дверцу.

Такси развернулось и выехало на улицу.

Учитель вздохнул и взбежал по ступеням крыльца. До вечера надо еще успеть раздобыть серебро и отлить обойму пуль. Лучше две.

Серебро — не проблема, любой ювелирный магазин к его услугам. Пули?.. Эксперимент в кабинете физики — студенты-лаборанты никогда не отказывались от интересных опытов…

А пистолет у него есть.

…В пустой, прохладной учительской, склонившись над журналом, сидела мисс Дьюллинг, и волнистая непокорная прядка, выбившаяся из строгого узла на затылке, скользила вдоль ее гладкой щеки.

— Мисс Дьюллинг.

Она вздрогнула и подняла голову.

Заулыбалась.

— О, мистер Фоулн! Какой приятный сюрприз! Вы уже вернулись?.. Как поездка?..

— Превосходно, превосходно. Я хотел бы вас поблагодарить за внимание, — Лайнелл жестом фокусника извлек из кармана купленную в буфете шоколадку и протянул девушке. — С вашей стороны было очень любезно отправить ученика встретить меня от имени класса. Только, право же, не стоило беспокоиться.

Мисс Дьюллинг смущенно крутила в руках конфету, явно не зная, как с ней быть. Наконец робко произнесла:

— Мистер Фоулн, наверное, это какое-то недоразумение… Я, видите ли, никого не отправляла вас встречать. Я даже не знала, что вы сегодня приезжаете.

— Как?.. — Лайнелл даже сел в кресло. — Разве Славу послали в аэропорт не вы?..

Шоколад выпал из рук учительницы. Она смертельно побледнела.

— Кого?..

— Вячеслава.

— Но…но ведь… — девушка была просто шокирована, и не могла найти слов! — Ведь Слава умер! — решилась она наконец.

— Как умер? Когда?.. — теперь была очередь тренера побледнеть.

Еще одним вампиром больше…

Но почему, почему он ничего не заметил? Почему?..

Эта роскошь волос, это сияние кожи, эти спрятанные очками глаза! В конце концов, отказ пить!

Боялся даже допустить такую мысль?..

Она-таки устроила свою личную жизнь… А Влад, Констан — они не более чем тени прошлого!

Как мило!..

Он ей напомнит.

Будто из немыслимого далека до него донесся голос мисс Дьюллинг. Она говорила:

— …и как вы уехали, он все менялся… Худел, становился все раздражительней… Врачи констатировали анемию… А когда хоронили…неделю назад…сама видела…как живой…так жалко… Но подождите! Вы его что, видели?..

Фоулн тяжело поднялся и, не прощаясь, вышел из учительской.

…шесть часов спустя он сидел в прохладной школьной столовой.

Солнечные лучи наискось тянулись через пустынный зал, греясь на ажурных пластмассовых стульях, где-то в дальнем углу сидела, над чем-то смеясь, компания подростков, в вышине гудели крылья огромного вентилятора, а Лайнелл думал, что вот сейчас у него в кармане лежит пистолет с глушителем, и в обойме ровно шесть серебряных пуль, и столько же в запасной, в его кармане.

И что на этот раз он пойдет до конца, несмотря ни на что.

Увидеть…хотя бы еще раз ее увидеть…

О, красота моя вечная, несказанная, любовь моя запретная, как же жестока судьба! За что именно мне выпал этот крест — любить тебя через жизни?..

Лайнелл сжал голову руками и взлохматил свою черную шевелюру.

Заканчивай себя жалеть!

Эти жалобы и погубили Констана и Влада, сохранив жизнь Лизе.

Его душа приговорена возвращаться в этот мир, и не знать покоя, пока живет это создание!

Лучше подумать серьезно о деталях…

Итак, вампиры ясно дали ему понять, что предлагают успокоиться и жить дальше, если же нет — то встреча должна состояться в школьном сквере, на карнавале-маскараде.

Имеет ли смысл идти на встречу в место, указанное самими вампирами?

А с другой стороны, есть ли у него выбор?

Найдет ли он их потом?

Они вряд ли станут его искать, как дал понять Вячеслав!

Решено! Он идет, но предварительно подготовится.

Маловероятно, что вампиры нападут в людном месте. А ему…его душе нечего терять! И будь, что будет! Он выстрелит прямо в толпе: в конце концов, разряд по стрельбе многое значит, и он не промахнется.

А дальше…

Пусть будет тюрьма. Пусть.

Когда его выпустят, остальные вампиры — если кто-то уцелеет после сегодняшнего вечера — еще встретятся с ним.

Простить Карлу, что он сделал с сестрой? Разрушил их семью и приговорил его душу к подобной чудовищной пытке?.. И пусть баронет не знал о клятве Констана, но должен же кто-то ответить!

И почему не этот мерзавец?

А Фрэнсис? Ведь этот негодяй сделал Карла нежитью, он обрушил всю смертоносную лавину событий!

Пусть пеняют на себя…

А Ильза, подружка Лизы?.. Ну, ее следует убить просто за то, что она — вампир.

И разве это — недостаточная причина?..

Лайнелл вздохнул.

Господи, какие жестокие мысли!..

— Вы позволите?..

Стул напротив отодвинули, и тренер краем глаза заметил, как за столик сел какой-то парень в черной футболке.

— Да, конечно, — механически ответил Фоулн, поднимая взгляд.

Севший за столик молодой человек обладал плавной грацией барса.

Фоулн невольно зажмурился: на секунду ему показалось, что его глаз коснулся свет…

На секунду, от которой перехватило дыхание.

Волнистые волосы. Почти падают на плечи. Почти.

Золотистые… Горящий на восходе океан. И, лишь как накипь на волне, кое-где мелькнет темно-пепельная прядка…

Черные глаза… Неизмеримая глубина ночного озера.

Убийственно красив!

Лайнелл смотрел, чувствуя, что поступает невежливо, и все же не мог заставить себя прекратить!

Ведь наверняка совпадение, просто совпадение… Обычный парень, студент, забежал в школьную столовую, подождать подругу…мало ли студенток-шестикурсниц у них подрабатывает?..

Вот и футболка обычная, черная… Какая-то надпись на груди…может, название группы, мало ли их…

Джинсы черные, стильные…

Возраст парня — вряд ли старше двадцати пяти…

И все детали так жутко сходятся с записями Лизы.

— Люк?.. — губы еле повинуются, будто заиндевели.

Черт, сейчас придется извиняться за ошибку, но пусть!

Сосед улыбнулся.

Что за улыбка! Казалось, в ней живет теплая нежность пламени и грустная ясность звезд.

— А вы, насколько я знаю, Лайнелл Фоулн.

— Люк… — о боже! — Не может быть…

— Отчего же?.. — юноша весело вскинул брови. — Мир тесен, сударь! Проходил мимо, увидел вас… Дай, думаю, зайду, поболтаем…

— Люк… — в третий раз, как заведенный, повторил учитель.

Блондин понимающе покачал головой. Беззлобно усмехнулся.

— Да, так я когда-то представился Елизавете. Но разве вам неизвестно мое настоящее имя?

Лайнелл с трудом сглотнул.

Люк, явно не желая начинать никаких игр, просто назвался:

— Мое имя Люцифер, а Люк — сокращенное от Люцик, как называют меня самые близкие. Если вам больше нравится, можете называть меня Люком.

Лайнелл смотрел во все глаза, отказываясь верить в реальность происходящего.

— Князь… — он склонил голову.

Люк усмехнулся уголками губ:

— Можно и так. В сущности, что такое обращение? Я пришел говорить с вами не о словах. Я пришел поговорить о вас и о Елизавете.

О, а вот это не может быть сном! Уж в снах о Лизе он поднаторел!

Значит, правда, судьба подарила простому преподавателю невероятную удачу? И перед ним и в самом деле Князь этого Мира?..

— Люк, вас просто бог мне послал! Я…

— Ой, нет! — невольно рассмеялся собеседник: звонко, по-мальчишески запрокидывая голову. И где кончалось сияние его прядей — и начинался солнечный свет? — Никто меня никуда не посылал… И, тем более, бог. Я ему, видите ли, не подчиняюсь. И потому инициатива целиком моя…

Искорки смеха танцующим теплым пламенем в глазах… Дыхание костра в тихой ночи.

— Простите, присловье. Сорвалось. Я понимаю… Послушайте, я хочу… это должно вас заинтересовать! Скажите только, что вы можете?..

Казалось, собеседник несколько озадачен: в его взгляде появилась тень недоумения.

— Лайнелл, простите, но я… не совсем понимаю вопрос, — Князь улыбнулся. — Я могу очень многое. Но не все, не обольщайтесь.

— Послушайте! — Фоулн лихорадочно стиснул руки. — Давайте договоримся? Я продам вам свою душу, но Лиза…Лизонька…пусть снова станет человеком!

— О-о-о… — смешливо присвистнул Князь, вскинув брови. — Даже так…

Молодой человек сидел, не зная, куда себя деть от непонятного смущения.

— Лайнелл… — мягко заметил Люк. — Скажите, разве стали бы вы предлагать грязные сделки незнакомому вам человеку, опираясь лишь на досужие сплетни знакомых? Причем, заметьте: не его, а ваших знакомых?

— Я… А разве вы?..

— Ну, подумайте, вы же умный человек! Я и рта не успел раскрыть, а вы мне уже рекламируете вашу душу, будто товар, как коммивояжер…да на что она мне сдалась, ваша душа? — Князь, не сдержавшись, смешливо фыркнул. — С чего вы взяли, что она меня интересует в коммерческом смысле?..

— А в каком? — настороженно спросил молодой учитель, чувствуя себя, надо сказать, крайне неловко.

Люцифер веселился, как ребенок, так же искренно и безыскусственно.

Удивительная открытость миру и людям…

Впрочем, Князь быстро посерьезнел.

— Вы связаны с Елизаветой, верно? Ваша душа не может обрести покой. И меня сейчас волнует тупик, в который загнала вас с Лизой ваша клятва. Узы клятвы могут порвать лишь две Силы: моя и бога. Уверяю вас, бог не сделает вам такого подарка.

И от осознания простой истины Фоулн покрылся липким потом: в сидящем перед ним существе не было ни грамма зла.

— Князь… Если вам ничего не нужно…сделайте ее человеком! Вы можете?.. Вы можете?..

Губы пересохли от волнения.

Сочувствующий взгляд. Осенняя ночная грусть…

— Я могу сделать человеческим ее тело. Но разве ее душа станет душой человека? Понимаете, Лайнелл… Шесть веков оставили в ней свой след! Лиза давно не человек. И каково ей будет в смертной слабой оболочке?

Учитель подался вперед всем корпусом, глаза его страстно, моляще вспыхнули.

— А вы… А если стереть ей память? О всей жизни, о прошлом, о всех потерях…

— Молодой человек, — укоризненно покачал головой Светоносец, — а ведь это то же самое, что убить ее и создать копию с ее милым личиком. Лиза исчезнет. Я, знаете ли, не отношусь столь легко к чужим душам.

— И вам наплевать, что она убивает других людей? Вы дьявол!.. — Лайнелл вскочил, опрокинув стул.

Как ни странно, на них даже не посмотрели. Никто в кафе не обернулся.

Как не слышали.

Собеседник согласно кивнул, и чуть дрогнул в скупой усмешке уголок рта.

— Верно, я дьявол. Меня называют и так. Но я уже заметил вам, что неважно, как вы станете ко мне обращаться… Послушайте меня, Лайнелл…сядьте, прошу вас.

Фоулн хотел уйти, но, сам не зная почему, в последний миг передумал.

И сел напротив.

— Выслушайте. Возможно, я скажу жестокие вещи, но я буду откровенен. Убивает людей, говорите вы. Но она не человек… Убийство не развращает ее, как развратило бы оно человеческую душу. А что такое смерть?.. Вот вы умирали уже дважды, это третье ваше воплощение. И что же, те смерти повлияли как-то на вашу нынешнюю жизнь? — Князь не таил улыбки.

Впрочем, она не была насмешливой или торжествующей. Она несла в себе какую-то звездную тишину…

— Но ведь меня держит моя клятва… — пробормотал учитель.

— Уверяю вас, если бы не клятва, ваша следующая жизнь была бы еще более прекрасной, — взяв его руки в свои, с силой произнес Люцифер, вкладывая в эти слова, казалось, весь свой дар убеждения. — Впрочем…вы ведь были искренним христианином? Тогда вера открыла бы вашей душе врата Небес. На любителя, конечно…но вам бы понравилось! — дьявол чуть усмехнулся. — Смерти нет, душа человеческая, смерти нет…

И воспоминания нахлынули на Лайнелла. Они струились из теплых рук прекрасного духа, удерживавшего его запястья — не сильно, молодой человек в любой миг мог бы освободиться — и яблоневым головокружением уносили в прошлое.

Прошлые жизни…

Он вспомнил каждый вкус, каждый аромат, каждую травинку…

Оба детства…обе юности… Учение в Праге и Святую Землю, древние черные камни, нагретые солнцем — замковые стены…

Сухая пыль палестинских пустынь… Горьковатый вкус воды Иордана — из металлического шлема — и несущий запах соли ветер…

Турнир…

Лица деревенских детей в сельской школе… Звонкие башни Праги… Смех студентов в пивных, влажные поцелуи девушек… Потасовки в узких переулках…

Вспомнить все… Он не охотник за вампирами, не палач и судья, приговоренный вечно преследовать свою жертву, он — это прежде всего он.

Какой груз упал с его души!

Как мало открывали сны!

Как однобоко…

Душа его хранила все воспоминания, они просто спали, спали в темнице сознания.

И проснулись.

Он никогда не переставал быть собой…

Будто луч света разорвал тьму!

Словно соединились в одно целое кусочки мозаики, словно кончилась страшная амнезия…

Он помнил, помнил!

…каждую улыбку Лизы.

Люцифер выпустил его руки: в глазах мерцала радость.

— Спасибо… — на одном выдохе прошептал молодой человек. Кто он? Констан, Влад, Лайнелл?..

Какая разница?

Как говорит Люцифер: что такое имя?..

Душа человеческая…

— Чего вы хотите, Князь?.. Я обязан вам большим, чем одна жизнь…

— Позвольте мне разорвать связь, что удерживает вашу душу на пути Елизаветы. Дайте мне возможность освободить вас и ее.

— Разве необходимо мое согласие?.. — Лайнелл был искренне растерян.

— Да и нет, — просто кивнул Светоносец. — В техническом смысле я мог бы это сделать в любой момент. Но для меня свобода воли — не пустой звук. Поэтому ваше согласие необходимо.

— А если я откажусь?..

— Значит, это — ваш выбор. Все останется на своих местах.

— И вам не жаль Лизу?

— Жаль. Но еще больше мне жаль вас. Для вампира убийство органично. Для вас оно будет равняться самоубийству, — ответил Люцифер с грустным сарказмом. — Видите ли… я хотел помочь вам, Лайнелл. Вашей душе, запутавшейся в собственной клятве.

— А зачем это вам?..

— Незачем. — Князь опустил голову и тихо проронил: — Скорее, почему…

— Почему же?..

— Потому что ваша ситуация чудовищна.

Лайнелл потупился.

Убить свою возлюбленную…

Разве возразишь против правды?..

— Я говорил немного о другом, — заметил Люцифер. — Но то, о чем вы подумали, действительно очень жестоко… Вы согласны?

И тихо, шепотом над бездной Вечности:

— Да…

Прощай, любовь моя вечная…

Будь счастлива и живи своей чудесной жизнью…

Я не стану убийцей ради спасения.

Просто раньше я не знал, что у меня есть выбор…

— Что я должен делать?..

— А вы уже сделали все необходимое. — Люк вздохнул. — Ваша смерть на сей раз освободит вас на самом деле.

— Моя смерть приведет меня в Ад. — Лайнелл сказал это совершенно спокойно. — И пусть будет так. Он требовал от меня невозможного. Он требовал от меня убийства. Лиза…она могла бы с этим жить…да о чем я? Она и живет. Я не могу. Спасибо вам, что вы сняли с меня эту неизбежность. Хотя теперь бог не примет меня, я знаю…

— Я приму вас, — ответил Люцифер, чуть сжав руку молодого человека. — Нравственный закон в вашей душе блистает, как звезда! Поверьте, Ад — это не только место для наказания мерзавцев. Глубоко под его огнями есть сад, деревья в котором никогда не перестают цвести, и их цветы сияют во мраке. А посреди этого сада стоит Дворец, средоточие света Мира… — голос Люка потеплел и поплыл нежно и сказочно, как ночь в небесах. — Мой дворец, Лайнелл. И если за Порогом вы попадете в беду, приходите. Я рад буду помочь вам. И если вы захотите остаться и стать одним из моих черных ангелов — у меня есть такие, что прежде были людьми — я сочту это высокой честью. Если же вы решите для себя неприемлемой эту дорогу, я открою вашей душе Путь за пределы этого Мира. До встречи, Лайнелл!

А в следующую секунду молодой человек понял, что сидит за столиком один.

И солнце легкой тишиной осыпает стул напротив.

Летний свет…

Глава XVII

Помнить все… Пройти под каскадами ивовых ветвей, ласкать губами обезумевшую нежность солнца, раскинуть руки навстречу высоте неба…

Впитать в себя этот мир, какой он здесь, сейчас, в этом веке… Шептать и не понимать, слова какого языка рвутся с его губ: венгерский? Четырнадцатого или восемнадцатого века?.. Английский двадцатого?.. Это так естественно, как дыхание…

Единственная жизнь, в которой ему подарили возможность быть собой настолько, насколько вообще это возможно. Помнить столько же, сколько и Лиза…

Увидеть ее… Просто еще раз увидеть ее…

Попрощаться.

Она выбрала жизнь в смерти, и не его вина, что он не может преодолеть себя и стать подобным ей!

Пусть будет счастлива, а он проживет эту, последнюю, отпущенную ему жизнь.

И пусть за Порогом его ожидает, что ожидает!

Быть может, ему еще придется разыскать тот Сад, что глубоко под огнями Ада…

Как отгорает заря! Давно ли он замечал ее?.. Как нежно переливаются краски заката: алый, золотой, печально-пепельный, лавандовый… Грустное великолепие… И ветер облачными лентами вплетается в гривы вечера…

Вот густой темной краской заполняет воздух медленно стекающая ночь, прозрачной чернью ложась на акварель мира, и загораются звезды…

Которую из них древние называли Люкифер?

Свет несущая?..

Звезда двух зорь.

Под ее лучами сплетаются мрак и свет, жизнь и смерть, радость и горечь, обретение и расставание…

Нет, ее вряд ли можно увидеть в этих небесах…

Сияющая над Прямым Путем, уводящим за круги этого мира…

Прощай, прощай, любовь моя вечная.

Лайнелл шел, сунув руки в карманы брюк, пиная камешек по дороге. В тишине мягко и далеко разносилась музыка начинающегося праздника, что-то весело кричал в микрофон ди-джей, и под ветвями деревьев пульсировало в такт эхо.

Зажигались зеленые фонари, раздавались всплески смеха, со всех сторон спешили на праздник, обгоняя преподавателя, шумные, красочно одетые компании подростков. За оградой сквера уже взлетали в воздух разноцветные змейки серпантина и облачка конфетти.

Совсем стемнело.

Лайнелл стоял под ветвями ивы и лихорадочно всматривался в толпу, пытаясь увидеть Елизавету. Хотя бы издали. Попрощаться…

Воспоминания… Благо это или проклятие?..

Как он впервые увидел ее…

Хрупкая девушка на трибуне турнира, в два раза его моложе — и в тот же миг он понял, что нашел даму, которой может служить всю свою жизнь…

И не одну, как оказалось.

И как Лиза читала ему вслух при свечах, сидя в легкой ночной сорочке на постели, как звонко и переливчато, немного по-детски, звучал ее голос, когда она декламировала сразу «за всех»…

И как в той, далекой, жизни, в которой его звали Констаном, ему было приятно засыпать, чувствуя прижавшуюся всем телом возлюбленную…

И как Владу было больно видеть мучительное одиночество в глазах Елизаветы, тоску по любви…

И какое недоразумение лежало в основе их конфликта!

Сны…

Всего лишь сны.

Древние и вечно юные ветры и сейчас гоняют травяные волны на цветущих прикарпатских лугах, как и в те дни, когда они гуляли там с Лизой, и будут гонять, когда Лиза пройдет по ним с другим спутником…

Прощай, любовь моя.

Я не могу пойти с тобою, прости, Лиза.

Прости и прощай.

Будь счастлива…

Из раздумий его вырвали весьма и весьма бесцеремонно: дернули за рукав.

— Не пригласите девушку на танец? Я скучаю!

Юная красавица в костюме цыганки с совершенно подростковым вызовом смотрела на него. Бутафорские серьги из кошмарной золотой фольги, размером с хорошее тележное колесо, к счастью, все же терялись в буйных кудрях черного парика, увенчанного бумажной розочкой. Платье являло собой наповал убивающую смесь кричащих цветов: зеленых, желтых, красных и черных.

Было бы безвкусицей, если бы не сливалось так гармонично с неистовым огнем ее огромных глаз: жгучих и нежных.

Такою, верно, была Кармен…

На хрупких запястьях бренчали браслеты.

И девочка настойчиво тянула приглянувшегося ей мужчину в круг танцующих.

— Если вы не хотите танцевать, чего ж вы тогда пришли?.. — с просыпающимся кокетством поинтересовалась она.

Лайнелл пожал плечами.

— Вы ведь физкультуру у нас преподаете? Я поспорила, что приглашу вас и вы не откажетесь! Выручайте!

— С какой стати?.. — поддразнивая, не удержался учитель от смешка. — Сама заварила, сама и расхлебывай.

— Ну пожалуйста! — взмолилась школьница, сложив ручки. — Я вас очень прошу! Всего один танец! Ну, мистер Фоулн, пожалуйста!

Ее еще совсем по-детски пухлые губки сложились таким очаровательным бантиком, что не выдержала бы и статуя.

Их захлестнул веселый водоворот танцующих.

«Цыганка» была просто великолепна: она вертелась, изгибалась — гибкая, как прутик, — легко и уверенно задавала в танце тон… И только пышные юбки мелькали, разлетаясь от всей этой неистовой пляски.

Настоящий цыганский танец, адаптированный к современной дискотеке!

— Где ты научилась?.. — совершенно искренне поинтересовался молодой человек.

— Дома, — ответила небрежно девчонка. — А вам что, не жарко в куртке?..

Под курткой у Лайнелла был спрятан пистолет с серебряными пулями, он так и не выложил его…

— Нет… — немного растерянно пожал он плечами.

— Идемте! — вдруг решилась его «дама». — Купим мороженого!

— Ну, мороженого, так мороженого…

Похоже, искать Лизу бесполезно. Такие существа являются, когда пожелают.

Видимо, ему являться не желали.

Остается лишь получать удовольствие от праздника.

Только вот на сердце невесело…

Сейчас купить этой разбойнице мороженого — и уйти домой!

«Разбойница» между тем тащила его в совершенно темную аллею, где не могло быть никаких киосков.

— Стой, ты куда?..

Вместо ответа девочка развернулась и буквально повисла на нем, закрывая рот поцелуем.

Некоторое время в аллее раздавались лишь протестующие попискивания Лайнелла, отчаянно пытавшегося освободиться.

А ее ручки уже пытались откровенно лапать его под курткой.

— Ой! — девочка замерла, внезапно напрягшись всем телом.

Наткнулась на кобуру.

— Мама… Маньяк…

Какими скоростью и проворством надо обладать, чтобы расстегнуть кобуру, вытащить оружие и наставить его на спутника — и все это в течение секунды!

— Не подходи!

— Послушай… — начал было Лайнелл.

— Не подходи, я выстрелю! — щелкнул курок.

Вот ведь черт, а?..

Она отступала в темноту аллеи, пятясь от него, а потом развернулась — и побежала.

— Стой!

Фоулн бросился следом.

— Стой, говорю! Чего ты боишься, у тебя же пистолет? Давай поговорим!

Но девчонка лишь стремительнее припустила бежать, свернув с аллеи в сумрак деревьев.

Лайнелл плюнул и помчался за ней в полную силу.

Через минуту он понял, что происходит нечто ненормальное: он, тренированный спортсмен, не мог догнать какую-то пигалицу в длинном платье!

Девушка мчалась, будто серна, перепрыгивая через незримые его глазу препятствия, вроде камней и оросительных канав, легкая и стремительная. Казалось, сама ночь расступается перед ней.

Забор в два человеческих роста она форсировала, не утруждая себя поисками дыры, просто и решительно: перемахнув через него с разбега.

Одна из них!

Конечно же.

Ильза, больше некому.

«Мех ночи, вот что такое ее красота», — вспомнились строчки из дневника Елизаветы, и в который раз Фоулн поразился умению вампиров морочить головы людям, и притворяться смертными почти любого возраста…

И только сейчас соизволила открыть свою сущность!

Вот бесовка! Как ловко обезоружила… Лайнелл восхищенно покачал головой. Последнее предупреждение, так следует понимать?

Значит, Лиза там?..

Что ж, повернуться и уйти?

Зачем?.. Ведь он же нашел тех, кого искал. Хотя они считают его противником…

Смерти нет, душа человеческая…

Ему это известно, не так ли?

Он хочет поговорить? Тогда что же стоять под забором?

Лайнеллу пришлось подтянуться, чтобы перелезть.

Спрыгнуть.

Осмотреться.

Перед ним лежал какой-то пустырь, задворки стройки. На кучах земли громоздились бочки, кирпичи, какие-то трубы… Под ногами спекшаяся от зноя глина, втрамбованный в липкую почву и зацементированный жарой гравий…

Издалека смутно доносится гул музыки, ее звенящие, наполняющие мелкой вибрацией воздух, аккорды.

Ни огонька, лишь на окраине пустыря мерцает каким-то ржавым светом одинокая лампа…

Внезапно вся ситуация, место и сам способ, каким вампиры заманили его сюда, показались Лайнеллу бесконечно жалкими и противными, мелочными донельзя. Как-то все складывалось неправильно!

— Мистер Фоулн.

Усмешка в глубоком голосе.

Обернуться.

Она стояла чуть поодаль, в тени забора, засунув руки в карманы белого плаща, и волосы свободно падали ей на плечи.

И вокруг нее вился, как пес, ночной ветер.

Как она походила сейчас на себя!

Не на ту девочку, что он помнил по этой жизни: хрупкую школьницу — а баронессу Елизавету Попрушнек, его жену.

Или на возлюбленную Влада.

Как горели ее глаза тогда, в подвале, какой отчаянной яростью и тоской!

А сейчас… Сейчас в ее глазах спокойствие.

И насмешка.

Лиза не узнала его!

— Я хотел поговорить с тобой.

Нет, надо мягче… Нежнее.

— Поговорить? — она негромко рассмеялась. — Судя по тому, что мне передал Вячеслав, ты хотел совсем не этого, смертный!

Вампир сделала несколько шагов к нему. Плавных, текучих шагов — скольжение сквозь тьму.

Он не отступил.

— Лизонька…

— Я тебе не Лизонька! — оборвала она. — Ильза нашла у тебя пистолет с серебряными пулями… И как нашла! — голос ее пропитался презрением. — Бабник. Жалкий, ничтожный бабник. Пожелай графиня, и ты лежал бы сейчас мертвым на той аллее!

— Только не говори, что это тебя волнует, — не удержался от грустной улыбки молодой человек.

Елизавета замерла от неожиданности, прекратив на секунду свое бесконечное кружение, подобное тугим кругам акулы вокруг жертвы.

— Все же ты заслужил наше уважение, — наконец пожала она плечами. — До чего-то ведь ты докопался…

— Я не об Ильзе. Я хотел сказать, что не ожидал, будто тебя взволнует то, что я — «бабник».

— Какое самомнение! — искренне рассмеялась баронесса. — Нет, ты на самом деле вообразил себя Владом! Ответ в его стиле. Но Влада я любила, а ты… Ты — никто. И через минуту умрешь.

Вот мы и добрались до сути. Если сейчас он проявит слабость, это и будет концом.

Как бы то ни было, есть такая вещь, как справедливость…

— Ты хотела убить меня сама? — Лайнелл горько усмехнулся. — Что ж, это правильно. Хотя бы потому, что Влад так тебе и не поверил… Чего ты ждешь, баронесса? Что я буду вымаливать жизнь? Не теряй напрасно время…любимая.

Девушка отступила на шаг. В глазах ее читалась лихорадочная растерянность.

Рысь… Загнанная рысь.

…голову которой он некогда обещал этой женщине…

…перед последним прыжком на охотника.

Как нападают вампиры?

Как нападает его жена?..

— Тонкий ход… — выдохнула наконец вампирка. — Очень тонкий. Я тебя недооценила… Я последую твоему совету!

В следующую секунду его уже сжали холодные изящные руки, твердые, как у каменной статуи, и такие же неумолимые.

…скорость…

Как ветер.

Ты всегда любила ветер.

Лайнелл не стал даже сопротивляться: наверное, где-то на дне души покоилось знание, что так должно было случиться.

Удар клыков.

Холодный ветер над пустырем…

А там, за темнотой — огни…

А под огнями…

Сад, где никогда не осыпаются цветы, сияющие во мраке…

Так и не сказал…не сказал ей…

Лизонька!

Обрушить поток образов, мысленных образов…да они и сами плещут из него, как кровь, заполняющая ее рот…

Из души в душу…

Замок… Чтение при свечах… рождение Милу… Констанции… Ты помнишь, Лиза?.. Ты помнишь?..

И твое лицо на кружевных простынях гроба, белые маргаритки…

И лилии.

Ты отстранилась, Лизонька? Почему я не вижу тебя? Какой у тебя взгляд?..

Твой взгляд, боже, твой взгляд, когда ты молила меня пощадить тебя…

Когда ты молила Влада.

Ты помнишь нашу встречу тогда, на тропинке, когда я шел в замок, узнав о твоем возвращении? Я ведь нес тебе цветы, Лиза, нес полевые цветы — и, увидев тебя, почему-то выкинул их в кусты при дороге…

Головокружение… Куда это скользит тело?..

В последнюю секунду его снова подхватили ее руки. Господи, почему они дрожат?..

Кажется, его укладывают на землю. Ладони на щеках, приподняли голову…

Ты шепчешь? Или я грежу, любимая?..

— Не может быть… О боже, не может быть… Открой глаза, только открой глаза, я тебя умоляю!

Что это, слезы в голосе? Почему твой голос срывается?..

— Открой глаза, я прошу тебя! Ну, пожалуйста, — сквозь рыдания!

Неужели он закрыл глаза? Смешно… И так просто.

Открыть…

Она наклонилась над ним, бледная, как сама смерть, и ее серые глаза заволокли прозрачные слезы, как у любой смертной женщины. Лиза стояла на коленях, на острых мелких камешках и мусоре, не думая о тонких колготках и белом плаще, и губы ее вздрагивали.

Лайнелл поднял руку и осторожно коснулся щеки Елизаветы.

Мокрая и теплая?..

Слезы ручьями.

— Не плачь…

Эти слова сказались на венгерском, венгерском четырнадцатого века — и острые зубы Елизаветы впились в ее нижнюю губу, удерживая рыдания.

— Ко…Констан… Боже мой, почему ты не сказал!..

— Я пытался… — попробовал улыбнуться молодой человек. — Я уже второй раз возвращался к тебе…

— Влад… — она на краткое мгновение закрыла лицо руками. Белый взмах, как крыло подстреленной чайки… — Я чувствовала…я всегда это чувствовала… — мелкое сито торопливых испуганных слов. — Подожди, не уходи… Я отнесу тебя в больницу… Боже мой, какая чудовищная глупость!

— Не надо… — тихо произнес он, поймав ее запястье. Поцеловать… Нежно. — Не нужно. Так лучше. Ты только прости меня.

Венгерский… Древний венгерский… Как чарующе было разговаривать на нем с этой женщиной, с его женой… Единственно правильно.

— Констан, любимый! — она горячо стиснула его руку. — Умоляю, помолчи! Я тебя нашла. Князь, благодарю тебя, я его нашла после стольких веков! Знаешь…я так хотела, чтобы ты знал…нет и не будет в вечности такого же, как ты. Я все эти столетия тосковала по тебе! Помолчи, у тебя еще есть шанс, если немедленно отправить тебя в больницу! Тебе сделают переливание…и ты будешь жить! И мы с тобой обо всем поговорим…обо всем на свете! Хорошо? Боже, какая я дура! Ты же так похож…на Влада. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и несчастной.

А потом его взяли на руки, словно он был не тяжелее котенка, тело ощутило слабый толчок — а в следующую секунду они уже поднимались сквозь тугой своенравный ветер, что пел вокруг них свою холодную темную песню, и звезды оказались так близко…совсем как ее лицо.

Холодная рука на лбу. И…теплота в глазах? Та, что была давным-давно, теплота живой Лизы — из-за совершенства этой вселенской красоты?..

— Куда мы…куда ты несешь меня?

— В больницу. Потерпи…потерпи, любимый.

— Я прошу тебя, не надо! Зачем тебе снова эта раздвоенность?.. Лиза, у тебя же есть Слава…

Горькая усмешка.

— Глупый… У меня всегда был только ты…

Соленый от слез поцелуй. В губы. В душу.

— А Карл?

Полет прекратился. Просто тихо выл ветер высоты, а они висели над головокружительной, иссиня-черной бездной, на дне которой сиял Соулинг.

— Констан…я умоляю… — безжизненный, робкий шепот. — Пожалуйста, давай оставим этот разговор на потом… Прошу тебя. Дай мне тебя спасти!

— Я не могу, Лиза. Не могу отложить на потом. У нас не будет потом, нежная моя. Я позволил Князю разорвать связь наших душ. Я ухожу навсегда, дорогая моя. Ты любишь Карла, пусть так… С кем бы ты ни была, моя любимая, моя хорошая…будь счастлива. И прости меня за все мои глупости… — Лайнелл улыбнулся немеющими губами. — Я все время пытался решать твою жизнь за тебя.

— Констан, пожалей меня… — почти беззвучно всхлипнула она. — Умоляю…пожалей меня! Не говори так!

В ушах пронзительный звон…звезды туманятся…

— Я и мечтать не мог умереть вот так: в ночном небе, совсем рядом со звездами… Спасибо.

Лиза вздрогнула, всматриваясь в его лицо.

— Констан… Констан?..

Слезинка покатилась по ее холодной щеке — и ее тут же сорвал и унес в ночь ветер…

Глава XVIII

Пишет свод законов своих

В наших душах огненной болью

Мир, которому мы нужны,

Как нужны для печи дрова!

Нас не будет в списке святых,

Нам не платят ответной любовью,

Лишь за то, что жертвенной кровью

На алтарь прольются слова…

«Видящим Беспредельность» Мистарден.

Лиза сидела перед столом, тупо крутя в руках карандаш. Безразлично слушала разговор. Говорили двое, за диваном. Слава и Карл.

— Она так и не разговаривает ни с кем?..

— Я понять не могу, что с ней случилось! Да, она не разговаривает. Ильза сходит с ума от беспокойства. Она во всем обвиняет себя.

— Почему?.. — изумленное присвистывание.

— Вроде того, что не углядела какое-то колдовство. Чушь!

Карл раздраженно фыркнул и стукнул кулаком по ладони.

Слава облизнул пересохшие губы.

— Так и молчит…

— Так и молчит. Двое суток. И не двигается. Мы закрываем шторы на рассвете и закате, потому что она даже не думает прятаться. Лучше не надоедать ей…

— Ее нельзя бросать вот так! А что говорит Фрэнсис? Он читал ее мысли?

— Читал. И сказал, что помочь тут ничем нельзя.

— И все?

— И все.

— А вы сами, Карл, не могли бы…

— Что?.. — холод в голосе.

— Прочесть ее мысли…

— Я не считаю себя в праве. И не позволю кому бы то ни было влезать ей в голову. Ясно, Вячеслав?

Лиза слабо всхлипнула.

Оба повернули головы на этот тихий звук.

— Карл… Братик… — она произнесла это жалобным сдавленным голосом — и тут же слезы, как извержение, вырвались наружу неудержимой стихией.

Карл тут же оказался рядом — и она рухнула ему в объятья.

— Любимый! Не оставляй меня, не оставляй! — отчаянно всхлипывала Елизавета, зарывшись лицом в белую рубашку Карла — а он нежно гладил ее вздрагивающие плечи. — Карл, хоть ты-то…не оставляй меня…мне никто, кроме тебя, теперь не нужен…

На какое-то долгое мгновенье плечи юноши закаменели — и он попытался отстраниться — но Лиза судорожно вцепилась в него пальцами и зарыдала еще отчаяннее, словно ее лишали последней опоры в этом мире.

— Я здесь, любимая…я здесь, — тихо ответил Карл.

Слава из дальнего конца комнаты безмолвно созерцал эту сцену. А потом отвернулся и принялся рассматривать корешки книг на полках.

Если бы он был человеком, то пошел бы сейчас на кухню и сварил кофе…и накапал бы девушке валерьянки.

Но в этой комнате никто не был человеком.

И потому Слава стоял и рассматривал книги.

Наконец истерика сзади пошла на убыль. Можно было надеяться, что сейчас последуют какие-то внятные объяснения, но баронесса просто начала собираться домой.

Карл не пытался ее удерживать. Видимо, что-то в их отношениях после этих объятий начало опасно балансировать на некой границе — и оба были почти в панике.

Потому что даже не рискнули приблизиться друг к другу на прощанье!

Лиза просто накинула плащ — и вышла за двери.

Замок влажно щелкнул. Этот звук можно было почти попробовать на вкус: металлический и холодный, глубокий…

Карл судорожно вдохнул и отвернулся к балкону.

— Проводи! — бросил он, не повернув головы.

Слава уже закрывал за собой дверь.

Сбежать по ступенькам.

Настроиться на ее волну.

Лиза быстро шла по темным улицам, одна, руки в карманах, голова опущена…

Иногда Слава сам приходил в изумление от собственных способностей! Так легко находить себе подобных — будучи вампиром всего лишь неделю!

Более того, так легко находить свою создательницу.

Но в мысли ее Слава пробиться не мог. По крайней мере, сейчас. Ее мысли о той загадочной встрече были сплошным океаном черного шторма — и он терялся в них. Не хватало опыта, не силы…

Довериться ветру, холодному ветру…позволить себя нести. Как признаться себе, что ты просто боишься, боишься ее потерять? Ведь она прибежала к Карлу, не к нему…хотя он ждал ее, сходил с ума, часами бродя по их пустой квартире…не в силах пробиться сквозь хаос в ее головке…

Она даже не чувствовала. Не замечала. Никто не знал, кроме Фрэнки.

Ты будешь одним из сильнейших вампиров…

Всю бы силу отдал, лишь бы вернуть ее живой взгляд…и услышать хотя бы то, первое: «Ты мне нравишься»…

Зачем, зачем, Лиза, если я не нужен тебе?..

Если бы я еще не любил тебя…

У каждого из живущих своя мера страданий на этой Земле, а у живущего вечно эта мера бездонна — если страдание есть плата за жизнь.

Смерть отреклась от нас, отказав в покое, а жизнь зажигает свои рассветы не для нас, но сполна берет плату за право видеть их…

Слава скользил над землей, и его черная куртка сливалась с темнотой ночи.

И опустился рядом с ней. На дороге.

— Лизетт!

Почему так перехватывает горло?.. И почему дрожат руки?..

Она прошла мимо, даже не повернув головы.

— Лиза!

Схватить за запястье.

Равнодушно высвободилась.

— Оставь меня.

— Но нам по дороге.

— Ты у меня больше не живешь.

— Ничего подобного! Живу. Ты думаешь, что обзавелась комнатной собачкой, которую можно выкинуть за дверь, когда надоест? — Слава шел рядом с ней, торопливо высказывая эти такие жгучие, такие горькие и такие человеческие слова. Жадно пытаясь поймать ее взгляд. — Так вот, это не так!

— Избавь меня от сцен, сделай милость.

— Не избавлю! — крикнул он совершенно по-детски. — Ты этого хотела? Этого хотела, Нетопырь?.. Заманить меня в свой мир и бросить? Заставить меня тебя любить, за то, что я на тебя и смотреть не хотел в классе, когда ты появилась? — она остановилась и спокойно стояла напротив, и ее пушистые пряди перебирал ночной ветер. И по лицу Лизы Слава не мог понять, какое впечатление производят на нее его слова, и производят ли вообще. Девушка просто стояла и спокойно смотрела на него. — Ты так хотела отомстить? Радуйся, у тебя получилось! Я люблю тебя! И я буду бегать за тобой, раз ты этого хотела! Сама виновата! И я заставлю тебя меня любить, Нетопырь! Ты сделала меня сильным, и я добьюсь…обо мне будут говорить все…даже Королева…и тогда ты, баронесса, еще прибежишь ко мне.

Все это было сплошным детским вздором, но Слава и сам верил в то, что сейчас кричал ей в лицо: от страха потерять эту девушку и от бессилия что-либо сделать.

Елизавета вздохнула с бесконечным терпением.

— Мальчик мой…прости меня. Прости. Получилось глупо. Но я не властна над своими чувствами. Слава… — она нежно коснулась его щеки и ласково покачала головой, увидев на кончике пальца прозрачную слезинку. — Ты совсем еще дитя… Молодой и сильный, красивый и с чистой душой… Я слишком стара для тебя. Прости.

— Что ты хочешь сказать?.. — со страхом спросил юноша. — Ты не стара…ты вечно молода и прекрасна… Века сделали тебя еще ослепительней…и беззащитней. Тебя хочется защищать от любого зла… Что Лайнелл тебе сказал? Чем он так тебя расстроил?

— Он заставил меня понять мое заблуждение… Я искала такой любви, как твоя: искренней и трепетной. Ты отдаешь мне всего себя полностью, но я…я оказалась не в силах принять такую любовь. Слава, прости меня за ошибку, я не могу ответить на твое чувство. Мне просто нужно было тепло…

— Что…что могло случиться за эти несколько проклятых минут, что ты была с ним наедине? Что?.. — юноша стиснул кулаки.

— Он…он реинкарнация моего мужа, Констана, — Лиза на краткий миг закрыла лицо. — Третья… Прости…я поняла, что всегда любила его, только его. Я не могу быть с тобой.

— Лиза… — Слава ласково провел рукой по роскоши ее прохладных волос. — Нежная моя… Я ничего сейчас не скажу…я уйду. Уйду с твоей дороги, попрошусь пока пожить к Фрэнсису. Наверное, скоро я оставлю Соулинг. Но…через века…когда эта боль притупится…мы с тобой продолжим разговор. Я не откажусь от тебя, Лизетт. Мой маленький Нетопырь… Баронесса.

Лиза слабо усмехнулась и осторожно коснулась кончиками пальцев щеки Вячеслава. И во взгляде баронессы было немало тепла и нежности.

— Удачи! — только и сказала она.

Вячеслав стоял и смотрел, как она идет по темной улице — хрупкая светлая фигурка во мраке — и слушал, как верным псом бежит перед нею, по шелестящим вершинам деревьев, холодный ночной ветер…

Пермь

8 октября 2002 — 5 июня 2003.

Примечания

1

Имеется в виду широко известная в разных вариантах история о школяре, вернувшемся в родную деревню и, чтобы блеснуть своей ученостью, называвшем все окружающие предметы по латыни, у окружающих же мальчик спрашивал их местные названия. Однажды, наступив в темноте сеней на грабли так, что рукоятка стукнула его по лбу, незадачливый школяр воскликнул: «Ах, проклятые грабли!» — чем и выдал себя. Констан здесь намекает, что Карл всего лишь позер, и использует несчастье сестры, чтобы покрасоваться собственным здравомыслием и образованностью.

2

Взято из «Пастушьей свирели» С. Слепынина.

3

Это дурной тон, не так ли?.. (фр.)

Content

Ольга Митюгина
Нетопырь

От автора

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть вторая

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Часть третья

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Примечания