Челси Куинн Ярбро

Отель «Трансильвания»

Кристоферу Ли

Нам и любовь, и розы.

Массне «Манон», акт 4

ЧАСТЬ 1

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

Отрывок из письма графини д'Аржаньяк к своей племяннице м-ль Мадлен де Монталье.

13 сентября 1743 года.

…Вечер был посвящен музицированию, и салон графиня составила очень удачно. Невзирая на возраст, пришел даже Рамо,[1] однако не выступал. Мадемуазель де Тревельон пела баллады, музыканты его величества сыграли парочку чудных вещиц.

Там был еще Сен-Жермен — не граф Луи, а другой, весьма загадочный господин, прибывший в Париж лишь в мае, — он блестяще исполнил несколько собственных опусов на скрипке и клавесине. Рамо восхитился, полез с поздравлениями и даже счел нужным заметить, что похожего виртуоза встречал лишь однажды, правда очень давно — в 1701 или 1702 году. И тому человеку, а звался он граф Балетти, было уже крепко за пятьдесят, тогда как самому Сен-Жермену едва ли за сорок, а значит, талант его только-только достигает расцвета. Граф чрезвычайно изящно вернул комплимент. Он заявил, что желал бы походить на Балетти, поскольку тот был, без сомнения, личностью выдающейся, раз уж ему удалось произвести впечатление на великого музыканта.

Все ждали выхода де Кресси, но та, к сожалению, прихворнула. Таким образом, мы лишились возможности насладиться ее игрой на виоль д'амур.[2] Это известие опечалило общество, а Сен-Жермен — видели бы ты выражение его глаз! — попросил передать де Кресси пожелание поскорее оправиться от недуга и прибавил, что сочинил три мелодии специально для ее инструмента.

Мы встретили там и Боврэ. Этот шут пропыхтел, что все дамы, очарованные Сен-Жерменом, будут ужасно расстроены, когда окажется, что он шарлатан. Бедный Боврэ: со своими духами, бриллиантами и кривыми ногами он не может не завидовать такому элегантному и очаровательному мужчине, как Сен-Жермен! Он водил одно время дружбу с Сен-Себастьяном, этот Боврэ. Только доброе имя и манеры жены открыли ему вход в общество, где все его переносят с трудом…

Я и твой любящий дядюшка, дорогая, с нетерпением ждем, когда же ты нас навестишь. Замечательно, что твои родители наконец-то решились отправить тебя в столицу: когда дело касается будущности детей, всем нам следует быть реалистами. Девушке твоего ума и твоей красоты, не позволительно прозябать в Провансе. Можешь уверить своих близких, что тут тебя поручат вниманию дам, которые лучше других разбираются в том, что пристало, а что нет юным особам столь безупречного происхождения и воспитания. Я надеюсь, тебя не шокирует моя прямота; я верю: чем раньше девушка осознает важность практической стороны жизни, тем лучше.

В ожидании момента, когда смогу лично поцеловать твои розовые щечки, передаю привет твоим уважаемым родителям (в особенности моему брату, маркизу) и умоляю их отправить тебя к нам еще до конца сентября.

Остаюсь твоей любящей тетушкой,

Клодия де Монталье,

графиня д'Аржаньяк.

ГЛАВА 1

Он был здесь известен как граф Сен-Жермен, хотя другие имена у него тоже имелись. И достаточно громкие, однако Париж вряд ли слышал о них. Двор Людовика XV нисколько не занимало, что творится по другую сторону французской границы, а король-солнце[3] — прежний правитель Франции — вообще затмевал собой весь остальной мир.

Да и в самом Париже встречались местечки, о каких при дворе и знать не желали, в их число входила, пожалуй, и темная улочка, по которой брел сейчас Сен-Жермен. Он внимательно поглядывал под ноги, старательно обходя груды отбросов, наполнявших ночной мрак почти осязаемой вонью. Это, собственно, мог быть и не Париж. Ночью трущобы всех городов мира выглядят одинаково.

Тихий плеск воды раздражал. Он походил на стрекот назойливых насекомых и постоянно напоминал, что рядом находится Сена. Красные глазки крыс, блеснувшие в подворотне и долетавшие до слуха звуки возни заставили Сен-Жермена скривиться. Он так и не научился относиться к этим тварям терпимо, хотя зачастую ему приходилось мириться с их агрессивным соседством.

Дойдя до перекрестка, путник остановился. Улочка, уводившая прочь от реки, не имела особых примет. И все же он выбрал ее и пошел по ней дальше. Над его головой, почти смыкаясь фасадами, нависали дома, покосившиеся под тяжестью многих столетий. Сен-Жермен брел и брел по невидимой во тьме мостовой.

Выше блеснул свет фонаря, Сен-Жермен укрылся в черноте подворотни, нетерпеливо ожидая, когда ночной сторож проедет. Он бы мог проскользнуть мимо обходчика незамеченным — у него имелись на то способы, но они были связали с определенными неудобствами, а порой приводили к казусам, обрастающим слухами, чего Сен-Жермен и вовсе не выносил. Ему претила всякого рода шумиха, полезнее подождать.

Когда сторож ушел, Сен-Жермен продолжил свой путь. Несмотря на туфли, оснащённые толстыми подошвами и высокими каблуками, он двигался совершенно бесшумно, с текучей грацией рыси, замечательной для человека его лет.

Наконец он увидел вывеску, какую искал, и поплотней завернулся в бархат плаща. Все драгоценности, за исключением рубина на шее, оставлены дома. В черном плаще, с ненапудренной головой он станет неотличимым от людей, с которыми у него назначена встреча. «Логово красного волка» — странноватое название для таверны, впрочем не все ли равно.

Девять пар глаз уставились на вошедшего в опасливом ожидании. Сен-Жермен аккуратно закрыл за собой дверь.

— Приветствую вас, братья, — произнес он с легким поклоном. Его голос прозвучал резче, чем ему бы хотелось.

— Князь Ракоци из Трансильвании? — задал вопрос кто-то из ожидающих. Эге, малый, да ты просто храбрец!

Сен-Жермен, внутренне усмехнувшись, вновь поклонился.

— Да, это я.

Это имя имело к нему такое же отношение, как Сен-Жермен или Балетти. Впрочем, он пользовался им много лет — в Италии, Венгрии, Богемии, Австрии и даже в германском городе Дрездене.

— А вы, насколько я понимаю, представляете гильдию магов?

Среди магов попадался всякий народ, и эта компания не была исключением из общего правила. Два-три лица тут действительно были отмечены печатью истинного стремления к знанию, но остальные… Сен-Жермен устало вздохнул. Остальные выглядели именно так, как им это и надлежало. Жулье, торгаши, прохиндеи, потрошители женского чрева, шантажирующие своих тайных клиенток. Мудрость им подменяло коварство, тягу к знанию — всеядность и неразборчивость.

— Мы уж и не надеялись, что вы явитесь, — буркнул ворчливо другой маг. — Поздновато уже…

Сен-Жермен всем телом подался вперед. Маг испуганно отшатнулся.

— Я никогда не опаздываю.

Где-то поблизости ударили колокола, напоминая, что ночь вступает в свои права.

— Как видите, — сухо сказал Сен-Жермен, — я пришел даже раньше.

— Мертвец полуночный, — пробормотал маг и вскинул руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но, спохватившись, тут же ее опустил. Он повернулся к Сен-Жермену, его хитрые глазки блеснули. — Нас известили, что вы можете нам поспособствовать… ну, это… насчет драгоценных камней.

Сен-Жермен снова вздохнул.

— Французов всегда отличала неприкрытая алчность.

Маги подобрались, в красноватом полумраке таверны засветились неприязненные улыбки. Тот, что спросил о камнях, просто пожал плечами — он ждал ответа.

— Ну хорошо, — Сен-Жермен пересек зал и сел во главе стола, заставленного всяческой снедью. — Я открою вам секрет выращивания драгоценных камней, но на определенных условиях.

— Каких условиях? — быстро спросил хитроглазый кудесник.

— Я дам вам задание, которое надлежит выполнить как можно скорее. Справившись с ним, вы получите то, что хотите. Но не раньше.

Маг язвительно усмехнулся.

— А когда задание будет выполнено, вы дадите еще одно, и еще, и еще. Потом вам срочно понадобится уехать, а мы с пустыми карманами останемся в дураках.

— Я уже сказал, что жадность — ваша беда, — повторил Сен-Жермен.

Неожиданно подал голос другой маг — один из тех, в чьих глазах светилось стремление к знанию.

— Я принимаю ваши условия. Да, есть опасность, что вы можете нас обмануть, но я, пожалуй, рискну.

Сен-Жермен пристально вгляделся в него.

— Как вас зовут? — спросил он, приподняв брови.

— Беверли Саттин, — ответил тот, слегка нервничая. У магов не было принято открывать свои настоящие имена.

— Англичанин? — спросил Сен-Жермен по-английски.

— Да, ваше высочество, — сказал маг, также переходя на английский. — Но уже много лет проживаю во Франции. Я долго ждал счастливого случая, и вот, кажется, появилась возможность ухватить его за вихор.

Его манеры и речь дышали достоинством, мало вязавшимся с окружающей обстановкой.

— Где вы учились, Саттин?

— Колледж Святой Магдалины, Оксфорд.

Имя святой маг произнес коротко, как Мадлен. После паузы Саттин продолжил.

— Меня изгнали оттуда на втором году обучения. За ересь. Мне было тогда двадцать девять.

Прочие маги стали проявлять признаки нетерпения. Тот, что первым завел речь о камнях, вскричал:

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

Сен-Жермен поднял ладонь.

— Прошу прощения, господа, я поступил не совсем вежливо, исключив вас из беседы! — Его французский имел легкий акцент.

Вокруг стола суетился хозяин таверны. Его круглое лило блестело от пота. Он исподтишка бросал тревожные взгляды на нового человека, наполняя вином бокалы гостей.

После того как потный толстяк ушел, Сен-Жермен сунул руку в один из карманов своего бархатного плаща и вытащил из него кожаный кошелек. Убедившись, что взгляды всех присутствующих прикованы к его действиям, он сказал:

— Вы хотите подтверждения — что ж, извольте. Вот что я вам предлагаю.

Он открыл кошелек и в полной тишине, нарушаемой только потрескиванием огня в очаге, высыпал на стол десяток огромных бриллиантов.

Маги при виде такого богатства окаменели. Один из них потянулся к камешку, катившемуся к его краю стола, и боязливо отдернул руку.

— Пожалуйста, господа! — приглашающе кивнул Сен-Жермен. — Можете их потрогать. Проверьте их подлинность. Убедитесь, что вас не обманывают. А потом поговорим о деле.

Он откинулся на спинку грубо сколоченного кресла и с безразличным видом уставился на огонь очага. Собравшиеся похватали со стола бриллианты и принялись их жадно рассматривать, тихо переговариваясь хриплыми голосами. Когда маги умолкли, Сен-Жермен заговорил снова.

— Вы полагаете, Ле Грас, что очень ловко его подменили? — спросил он, устремив взгляд в пространство.

Хитроглазый маг подскочил на месте.

— Ваше высочество, вы ошибаетесь! — Он указал на англичанина. — Это наверняка его рук дело! Его, а не моих!

Сен-Жермен повернулся к Ле Грасу.

— Поймите меня правильно, — мягко сказал он. — Я не из тех, кого можно надуть. Я не дурак. Саттин не жульничал, это сделали вы. Камень лежит во внутреннем кармане вашего жилета, вместе с шестью поддельными бриллиантами из стекла. Я считаю до десяти. На счете десять вы положите камень на стол. Один…

Ле Грас спрятал глаза, уклоняясь от жесткого взгляда.

— Князь Ракоци, — пробормотал он, оглядываясь на своих притихших товарищей.

— Два.

Англичанин сделал нетерпеливое движение.

— Ваше высочество, Ле Грас не…

— Три.

В пятно света, идущего от очага, вскочила крыса, оскалилась и исчезла во тьме. Два мага встали из-за стола и отошли в сторону. Один из них тихо сказал другому:

— Ле Грас не называл своего имени.

— Четыре.

Ле Грас невольно схватился за жилетный карман. Лицо его исказила гримаса.

— Князь, давайте не торопясь все обсудим.

— Пять.

Саттин слегка отодвинулся от Ле Граса и сказал по-английски:

— Он мошенник, но он полезен.

— Не для меня. Шесть.

— Но это глупо! — возразил Саттин. — Если вы действительно владеете секретом получения драгоценных камней, какая вам разница, пропал один или нет?

— Семь. Мне не нравится, когда меня грабят. — Сен-Жермен отвечал англичанину на его родном языке. — И когда мне лгут. Человек, стащивший у меня бриллиант, ненадежен. Восемь.

Ле Грас обратил вспотевшее лицо к Сен-Жермену и, ерзая в кресле, вытер лоб рукавом. Губы его пересохли, он с жадностью осушил свой бокал.

— Девять.

Хотя голос Сен-Жермена не стал громче, этот счет прозвучал как пистолетный выстрел.

— Ладно, — буркнул Ле Грас и сунул руку за пазуху. — Хорошо!

Он вытащил кошелек и швырнул на стол.

— Ищите!

Раздался всеобщий вздох облегчения. Два мага, стоявшие у камина, вернулись к столу. Сен-Жермен взял кошелек и открыл его. Как он и предсказывал, на стол высыпались семь бриллиантов.

— Ну, и который из них ваш? — саркастически спросил Ле Грас.

Не произнося ни слова, Сен-Жермен обернул ладонь салфеткой, сгреб туда камни и сжал пальцы в кулак. Когда пальцы разжались, на стол посыпалась стеклянная пыль. Сен-Жермен окинул присутствующих вопросительным взглядом.

— Ваше высочество, — медленно произнес Саттин. — От имени нашего братства и гильдии я приношу вам извинения.

Сен-Жермен кивнул.

— Извинения приняты. Только избавьте меня от присутствия этого человека и позаботьтесь, чтобы он больше не появлялся на наших с вами собраниях.

Два мага встали и подошли к Ле Грасу. «Пойдем», — сказали они, явно собираясь применить силу, если он вздумает сопротивляться.

Глаза Ле Граса вспыхнули.

— Он же обманщик! Все его бриллианты фальшивые. — Гонимый маг в отчаянии шарил по лицам собравшихся взглядом. — Они не могут быть настоящими. Это просто стекляшки!

Сен-Жермен холодно и устало взглянул на него.

— Если вы шарлатан, это не означает, что в мире нет честных людей.

Он положил бриллиант, оставшийся целым, на стол — прямо поверх стеклянного крошева, снова обернул руку салфеткой и изо всех сил ударил по нему кулаком. Стол содрогнулся от удара. Когда Сен-Жермен поднял руку, все увидели, что камень наполовину вдавлен в столешницу.

Сен-Жермен разжал кулак и размотал салфетку.

— Ваша рука, — пробормотал Саттин.

Сен-Жермен положил руку рядом с камнем — ладонью вверх.

— Как видите, — сказал он.

Все промолчали. Не издал ни звука даже Ле Грас.

Он низко опустил голову и позволил собратьям себя увести.

— Вы его убедили, — удовлетворенно произнес Саттин, осознавая, что зрелище потрясло и его.

— Ненадолго, — ответил Сен-Жермен неохотно и покачал головой. — Вскоре шельмец решит, что это какой-нибудь фокус. — Он поднес руку к затылку и коснулся своих темных волос — в том месте, где они были перехвачены лентой. — Пустяки, англичанин. Мне грозят куда более серьезные неприятности, чем нападки какого-то мага.

— Вы говорили, что вам от нас что-то нужно, — напомнил Саттин, наклоняясь вперед.

Пятеро остальных магов насторожились и превратились в слух.

— Да, в обмен на секрет драгоценных камней, — Сен-Жермен обвел собравшихся взглядом. — Среди вас есть французы?

Утвердительно ответили четверо.

— А вы кто? — спросил Сен-Жермен последнего мага, поскольку с Саттином все было ясно.

— Испанец. Меня зовут Амброзиас Мария Доминго-и-Рохас. Я родом из Бургоса, — низко кланяясь, отвечал тот. — Я был осужден за ересь, но, воспользовавшись беспечностью стражи, сбежал по дороге в Мадрид. Сейчас говорят, что меня спасло колдовство, но мне помогла только собственная смекалка.

Сен-Жермен окинул невысокого испанца изучающим взглядом.

— Возможно, вы пригодитесь мне позже, — сказал он на безупречном испанском. — Я должен поздравить вас, уйти от инквизиции удается лишь единицам.

Он вновь повернулся к французам.

— Кто из вас имел дело с аристократами?

Маги переглянулись. Тот, что выглядел постарше других, сказал:

— Я служил мажордомом у Савиньи. Но это было лет десять назад.

Сен-Жермен кивнул.

— Вы сумеете изобразить аристократа? Разумеется, не представителя высшего круга, но хотя бы купившего дворянское звание буржуа?

Бывший мажордом пожал плечами.

— Я никогда не пробовал, князь, но примерно понимаю, о чем вы говорите. Думаю, что смогу.

— В таком случае именно вы и заключите для меня эту сделку.

На лице француза появился вопрос.

— В предместье Сен-Жермен, — князь усмехнулся, — есть одно игорное заведение. Адрес: набережная Малакэ, десять. Здание построено еще при Людовике Тринадцатом, и судьба его была непростой. Называется оно «Трансильвания».

— Оно было названо в честь какого-то Ракоци, не так ли, ваше высочество? — отважился спросить Саттин, когда молчание, воцарившееся в зале таверны, сделалось невыносимым.

— Полагаю, оно так называлось всегда, — сказал Сен-Жермен. — Но лет тридцать назад там действительно останавливался некий Ракоци.

— Ваш отец?

Вопрос задал Саттин, но читался он в каждом взгляде.

— Можете так считать.

Взгляды магов поползли в разные стороны. Присутствующие принялись прилежно рассматривать стены, потолочные балки, пылающие поленья в зеве камина. Они готовы были изучать что угодно, лишь бы не глядеть на невысокого человека в черном плаще, терпеливо ожидающего, когда неловкая ситуация сама себя изживет.

— Что нам следует сделать с этим отелем? — спросил наконец Доминго-и-Рохас.

— Я хочу, чтобы вы приобрели его для меня. Можете думать, что я испытываю сентиментальные чувства к его названию или к самому зданию, если, конечно, вам нужны какие-то объяснения, — сказал Сен-Жермен, предвосхищая поток новых вопросов. — Я выдам вам сумму, вдесятеро превышающую реальную стоимость и дома, и того, что в нем находится, и не потребую отчета в расходах. Надеюсь, так много вы не потратите, но, сколько бы это ни стоило, отель «Трансильвания» должен стать моим. Все ли вам ясно?

— Да, князь.

В комнату вернулись маги, которые увели Ле Граса. Они скромно присели к столу.

— Книжонка аббата Прево[4] создала «Трансильвании» дурную славу, — задумчиво произнес Сен-Жермен, глядя на пламя камина. — Однако в те времена, когда здесь гостил мой… отец, репутация отеля была совершенно иной. Короче говоря, — резко сказал он, отворачиваясь от огня, — вам надлежит приобрести это здание, но на меня никаких ссылок быть не должно. Назовитесь агентами какой-нибудь вздорной компании, либо скажите, что покупаете отель для себя. Если бы мне хотелось быть в этой сделке замешанным, я обратился бы к любому юристу, и через час мое имя значилось бы в полицейском досье. Я могу положиться на ваше благоразумие?

— Конечно, ваше высочество.

— Хорошо, — Сен-Жермен повернулся к бывшему мажордому. — Как вас зовут?

— Сельбье, — поспешно ответил тот. — Анри-Луи Сельбье.

— Очаровательно. Это имя внушает доверие. Когда будете вести переговоры с владельцами «Трансильвании», можете пустить его в ход. Впрочем, если это вам не по нраву, назовитесь как-нибудь по-другому.

— А что вы собираетесь делать с отелем, когда его заполучите? — почтительно, но с жадным любопытством в глазах спросил один из вернувшихся магов. — Пеше, с вашего позволения. Меня прозывают Пеше.

— Ну разумеется, я собираюсь распахнуть его двери Парижу! Он слишком долго был на положении бедного родственника у отеля «Де Виль». Теперь все переменится. Решительно все.

— И все-таки, ваше высочество, — вкрадчиво заговорил Доминго-и-Рохас, — почему вы желаете приобрести это здание? Потому что вы сами из Трансильвании, да?

Выразительные глаза Сен-Жермена подернулись мечтательной дымкой, его лицо просветлело.

— Может быть, мой друг, может быть. Траисильвания — это все-таки моя родина, и она до сих пор не забыла меня. Да, господа, родная земля всегда нам дорога, и не важно, как далеко от нее мы находимся и как долго длится разлука. В общем, считайте, что это моя прихоть, и помогите мне исполнить ее. В обмен вы получите секрет изготовления драгоценных камней. Мне кажется, это совсем не плохая сделка.

— Когда все должно быть сделано? — спокойно спросил Беверли Саттин.

— Как можно скорей, англичанин, как можно скорей. Начало октября — это крайний срок. Такова моя воля.

Он собрал бриллианты, лежащие на столе, в одну груду.

— Этим вы расплатитесь за отель. Полагаю, их стоимость превысит любую цену, какую бы вам ни назвали. Но если о моем участии в сделке узнает полиция, я буду считать вас своими врагами и стану вести себя соответственно. — Ногтем мизинца Сен-Жермен ковырнул бриллиант, вдавленный в стол. — Вам надо как-то его вытащить… Попросите у трактирщика нож.

Он поднялся и стал затягивать шнуровку плаща.

— Через десять дней в этот же час я буду здесь. Вы расскажете мне, как продвигается дело.

— Князь Ракоци, — спросил Саттин. — Что нам делать с Ле Грасом?

Сен-Жермен нахмурил брови и прикоснулся к рубину, спрятанному под плащом.

— Он опасен. Подержите его пока где-нибудь здесь. Можете караулить по очереди. Только под рукой у охранника должна быть дубина. Будет весьма досадно, если Ле Грас сбежит.

Он окинул взглядом присутствующих. Что ж, эти маги, конечно, не производят отрадного впечатления, но ему встречались и хуже.

— Итак, через десять дней, — низко кланяясь, повторил Саттин.

Сен-Жермен сдержанно поклонился в ответ и вышел. Липкая парижская ночь поглотила его.

* * *

Отрывок из письма маркиза де Монталье аббату Понтнефу.

«21 сентября 1743 года.

…Так что, дорогой кузен, вы поймете мою тревогу. Доводы жены убедили меня, но я не могу не чувствовать опасения, что дочь моя может попасть под чье-либо дурное влияние. Мадлен прибудет в Париж четвертого или пятого октября в сопровождении служанки, Кассандры Леф, которая вот уже двадцать лет преданно нам служит. Пока Кассандра рядом с Мадлен, я за нее не боюсь. Но этого недостаточно. Мое заветное желание — чтобы вы присматривали за ней и помогали добрым советом, ибо нам обоим известно, какими искушениями полон двор нашего обожаемого суверена.

Уверен, что Мадлен вам понравится: она рассудительная девушка и притом обладает незаурядным умом. Сестры монастыря Святой Урсулы высоко оценили ее успехи в учебе, выразив сожаление, что она не чувствует призвания к монашеской жизни. Действительно, единственное, в чем можно ее укорить, это в отсутствии снисходительности к тем, кто не настолько умен, как она, и в вызывающей тревогу склонности к причудам, к фантазиям. Моя супруга, впрочем, убеждена, что замужество положит этим причудам конец и превратит Мадлен в мягкую и отзывчивую женщину.

Я узнал от сестры, графини д'Аржаньяк, у которой собирается поселиться Мадлен, что Боврэ по протекции его жены вновь принимают в свете. Едва ли следует напоминать вам, что любые сношения с Боврэ категорически недопустимы. Нельзя позволить, чтобы кто-либо из бывших приятелей Сен-Себастьяна даже приблизился к ней. Простите мою настойчивость в этом вопросе, однако я вынужден повторить еще раз: будьте предельно строги, но уберегите мою дочь от влияния этих людей.

…Ежели Мадлен пожелает выйти замуж, я умоляю вас удостовериться, зов ли это сердца или пустое желание возвыситься в свете. Слишком часто причинами брака становятся амбиции юных особ, а не глубокие чувства. Моя супруга поручила графине д'Аржаньяк подыскать Мадлен подходящего мужа, и, разумеется, я буду рад, если дочь удачно устроится. Но я не перенесу, если ее жизнь будет погублена, как у многих других. Я полагаюсь на вас: когда час настанет, загляните в ее сердце…

Во имя Господа, которому мы поклоняемся, который избавил нас от адского пламени и привел на стезю спасения, не обойдите дочь мою своими заботами и помяните меня в ваших молитвах. Имею честь оставаться вашим покорным слугой и почтительным кузеном,

Робер Марсель Ив Этьен Паскаль,

маркиз де Монталье».

ГЛАВА 2

Ax, Боже мой, граф! — испуганно воскликнула мадам де Кресси. — Вы всегда появляетесь словно бы ниоткуда!

Сен-Жермен низко склонился над ее узкой рукой.

— Коль скоро вы снова с нами, сударыня, все прочее блекнет. Если бы я действительно мог возникать там, где хочу, я почел бы себя счастливым. Другого средства пробиться к вам через толпы поклонников просто не существует.

Де Кресси нервно рассмеялась.

— Вы очень любезны, граф. Но, как видите, кроме вас, рядом со мной никого нет.

— В таком случае я счастлив вдвойне.

Сен-Жермен обвел взглядом заполненное людьми помещение.

— Я мечтаю поговорить с вами, мадам, но, кажется, здесь шумновато. Возможно, если мы отойдем в сторонку…

Мадам де Кресси, покорно склонив голову, направилась к нише, на которую указал граф. Ее широкие юбки зашелестели, как осенние листья. Ей очень шло атласное платье цвета морской волны, отделанное черной шелковой лентой; от чуть припудренных русых волос, уложенных в простую прическу, исходил аромат сирени. Наряд Сен-Жермена вполне гармонировал с отделкой платья Кресси. Камзол из черного шелка с парчовыми отворотами, узкие панталоны, черные туфли, чулки. Строгость его костюма подчеркивалась белизной кружевных манжет, обвивавших запястья. На пряжках туфель графа поблескивали бриллианты, жабо украшал рубин.

Деликатно поддерживая свою даму под локоток, Сен-Жермен не преминул шепнуть ей, что она чудо как хороша. Женщина только вздохнула.

— Вы так добры, граф, но зеркала уже мне не льстят. Даже муж заметил, как я переменилась. Боюсь, болезнь основательно подпортила мою внешность.

Она дотронулась до своего горла, невольно задев аккуратную мушку в виде миниатюрной скрипочки, соблазнительно подрагивавшую на алебастровой глади ее кожи.

— Вы действительно немного бледны, — согласился Сен-Жермен, поправляя манжеты. — Но бледность вам очень к лицу. В сочетании с цветом ваших волос и кусочками неба, поселившимися в ваших глазах, она делает из вас ангела. Смотрите, как завистливо поглядывает на вас маркиза де Сакр-Сассо.

Глаза графа остановились на ювелирно исполненной мушке.

— Оригинальная идея, мадам. Думаю, вы введете новую моду.

— Благодарю, граф, — ответила де Кресси с отсутствующим видом. — Ввести новую моду удается далеко не всегда…

Голос ее замер.

— Что с вами, мадам? — мягко спросил Сен-Жермен, когда молчание затянулось.

Мадам де Кресси вздрогнула и посмотрела на собеседника.

— Ничего, граф. Со мной все в порядке, — ответила она и деланно рассмеялась. — Просто в последнее время мне снятся тревожные сны.

— Это вполне естественно, поскольку вы еще не совсем оправились от недуга. Хотите, я дам лекарство, чтобы вам получше спалось?

— Вы? — быстро переспросила она и виновато потупилась. — Нет-нет, благодарю вас. И… как вы думаете, не пора ли к столу? Я, кажется, проголодалась.

Сен-Жермен вежливо улыбнулся. Он знал, что на самом деле женщине не хочется есть, но поклонился и протянул ей руку.

Вечер в отеле «Де Виль» был в самом разгаре. В бальном зале играл оркестр, там, казалось, колыхалось море цветов, там царствовали шелк, бархат, парча и атлас. Пена кружев, украшавших наряды танцующих, напоминала барашки волн. Соседний зал тоже бурлил, но несколько по-иному: там резались в запрещенную хоку. Лица игроков были по большей части напряжены, ибо на кон подчас ставились целые состояния. В других помещениях шла игра поспокойней, и заполнявшая их публика лучилась самодовольством, подобно горкам золотых луидоров, возвышавшимся подле элегантных крупье.

Войдя в буфетную, Сен-Жермен поприветствовал находящихся там знакомых изысканным полупоклоном и проводил свою даму к дальнему столику, отъединенному от остальных.

— Что принести вам, мадам?

— То же, что и себе, — равнодушно ответила женщина.

— Я не голоден, — сказал граф, подумав про себя, что это не совсем так. — Нам предлагают ветчину и цыплят, а сейчас, похоже, вносят и блюдо с лобстером.

Он улыбнулся, одарив де Кресси многозначительным взглядом.

— Вы позволяете мне сделать выбор?

— Да, — пробормотала она, чувствуя, что вот-вот утонет в этих темных глубоких глазах. — Выбирайте, я полностью полагаюсь на вас.

Между бровями женщины появилась легкая складка, рука ее вновь потянулась к горлу.

Сен-Жермен кивнул и направился сквозь толчею буфетной к длинной буфетной стойке, уставленной блюдами со всяческой снедью. Там уже переминался с ноги на ногу герцог Вандом, юнец со странной улыбкой и бегающими глазами — по слухам, сущее наказание для своей родовитой семьи.

— Терпеть не могу эти сборища, — прошипел сквозь стиснутые зубы юнец, ослабляя шейный платок. — Я их боюсь, ненавижу.

— В таком случае зачем вы сюда пришли? — осведомился Сен-Жермен, подгребая к себе лопаточкой ягоды можжевельника. Они были великолепной приправой к паштету из оленины.

— Затем, что иначе меня заела бы матушка, а потом — две ее занудные сестрицы. — В голосе герцога появились визгливые нотки. — Мне никуда от них не деться, я с ними живу! Они мечтают меня оженить и заставляют появляться на людях. Им кажется, что на меня вот-вот должна клюнуть какая-нибудь простушка. Невинная простушка, заметьте, девственница… чтобы принять мой титул и нарожать мне детей. — Вандом вдруг захихикал, он был уже пьян. — Я же смотрю на девственниц по-другому… С другой, так сказать, стороны, понимаете, а?

— Хм.

Сен-Жермен повернулся к буфету. О молодом герцоге в свете болтали разное, и, кажется, эти слухи были совсем не беспочвенны.

Вандом продолжал хихикать.

— Боврэ говорит, что нужна именно девственница. Настоящая девственница, нам ведь не всякая подойдет… Но где такую сыскать, вот в чем загвоздка.

— Подойдет для чего?

Сен-Жермен поднял брови, выражая вежливый интерес, хотя в душе его нарастало холодное отвращение.

— Для многого, — уклончиво буркнул Вандом и погрозил собеседнику пальцем. — Здесь не место говорить о подобных вещах. Тем более с посторонними. — Он ухмыльнулся. — Хотя вы ведь, кажется, иностранец? Тогда дело другое, тогда что ж… Иностранцам к нам ход не заказан…

Он ухватил бокал с подноса проходящего мимо лакея, но слишком резко — и выругался, когда вино пролилось ему на жабо.

— Вам нравятся девственницы?

— Это не по моей части, — спокойно сказал Сен-Жермен, небрежно поклонился и пошел сквозь толпу к столику, где его ожидала мадам де Кресси.

— О, граф, ну что вы, мне столько не съесть! — воскликнула та смущенно и, расширив глаза, принялась изучать содержимое огромной тарелки, на которой теснились изысканные закуски.

Сен-Жермен улыбнулся и сел.

— Я ведь не знал, что именно вы предпочтете, и надеялся разнообразием раздразнить ваш аппетит. Мне кажется, ваша бледность быстро пройдет, если вы перестанете ограничивать себя в пище.

— Да… но вы ничего не взяли себе.

Он махнул рукой.

— Я приглашен на ужин. Позднее. Кушайте же, не стесняйтесь! Вот превосходный паштет. Если он вам не по нраву, попробуйте заливное. Яйца по-флорентийски тоже весьма хороши…

Мадам де Кресси колебалась. Внимание загадочного и популярного графа грело ее самолюбие. Но неподдельная заботливость Сен-Жермена угрожала разрушить защитную оболочку, возведенную ею вокруг себя. Он мог добраться до правды, которую она желала бы скрыть. Отщипывая кусочки от сдобного хлебца, мадам де Кресси обдумывала свое затруднительное положение.

— Если что-то вас беспокоит, сударыня, вы можете мне открыться, — понизив голос, произнес Сен-Жермен. — Клянусь, я вас не выдам.

Женщина, пораженная его проницательностью, задержалась с ответом, потом проронила:

— Я не понимаю вас, граф.

Он наклонился к ней и негромко сказал:

— Ясно, дорогая моя, что вы сейчас не вполне здоровы. Но еще очевиднее, что вас что-то гнетет. Если бы вы рассказали мне о том, что вас беспокоит, возможно, я смог бы чем-нибудь вам помочь. До меня доходили слухи, — добавил он мягко, — что ваш муж не часто бывает дома. И хотя я не в силах возродить угасшее в ком-то чувство, возможно, мне удалось бы исцелить вашу печаль.

Мадам де Кресси резко выпрямилась и покраснела.

— Граф!

Он вскинул брови, затем спохватился.

— Нет, нет, мадам, вы меня неправильно поняли.

Увидев, что гнев собеседницы не проходит, Сен-Жермен усмехнулся и принялся пояснять.

— Вы сами вложили в мои слова вульгарный подтекст. Целителей известного рода найти совершенно нетрудно. Особенно при вашей-то красоте. Я же предложил вам лишь свою дружбу и помощь. Не скрою, я восхищаюсь вами: вы, на мой взгляд, женщина, каких мало. Но поймите, роль пошлого искусителя не для меня. В эти игры я давным-давно не играю.

Краска гнева на щечках де Кресси сменилась румянцем стыда. Она прижала ладони к лицу, но взгляд не опустила. Ей хотелось получше рассмотреть этого странного человека. Нет, на закоренелого женоненавистника он вовсе не походил, однако следовало признать, что даже самые записные сплетницы света ничего не могли сказать о его связях. Похоже, ни женщины, ни мужчины и впрямь не пробуждали в нем плотского интереса. Внезапно ей вспомнилось, как поначалу на новичка накидывались светские львицы. Накидывались и отступали, накидывались и отступали… поджимая хвосты. Женщина улыбнулась.

— Похоже, я вас действительно неправильно поняла.

Граф лишь пожал плечами.

— Если вы и заблуждались на мой счет, то в лестном для меня направлении. — Он бросил взгляд на тарелку. — Но вы ничего не едите! Разве мой выбор настолько плох?

Де Кресси торопливо схватилась за вилку.

— Я не хотела обидеть вас, граф, — сказала она, подступаясь к паштету.

— Это не в ваших силах, мадам, — автоматически произнес Сен-Жермен.

Скрытая горечь проглядывала в этом галантном ответе. Граф расправил кружевное жабо, белой пеной спускавшееся на серебро отворотов камзола. Бриллиантовые булавки вспыхнули. Над ними, словно маленькое сердечко, загорелся рубин. Де Кресси покосилась на все это великолепие и подумала, что при такой роскоши туфли графа могли быть и поскромней, ведь и на их пряжках посверкивали драгоценные камни. Потом она изгнала дурацкие мысли из головы и переключила внимание на яйца по-флорентийски.

Сен-Жермен наблюдал, как она ест, как прихлебывает вино из бокала, поставленного перед ней расторопным лакеем. В его темных глазах замелькали веселые искорки. Действительно ли проголодалась мадам де Кресси или просто старается ему угодить? Граф коснулся своих волос, проверяя их состояние. Он был уверен, что Роджер поработал с ними как должно, и с удовольствием удостоверился в этом. Пудра оставила на кончиках пальцев следы. Граф удовлетворенно кивнул и подумал, что каждой эпохе присуши свои выверты моды. Напудренные прически французов ничуть не хуже надушенных шиньонов жителей давным-давно исчезнувших Фив. Потом он отвлекся от этой мысли и спросил:

— Как вам заливное, сударыня?

Его одарили ласковым взглядом из-под густых светлых ресниц.

— Великолепно, как и все, что здесь подают. Вы были правы, эти лакомства раздразнили мой аппетит. Но, боюсь, вы скучаете рядом со мной? — Она явно так не считала.

— Нет, мадам, не тревожьтесь. Мне приятно смотреть на вас.

И это было истинной правдой.

— Ваши щеки порозовели.

— Может быть, причиной тому вино, — игриво заметила де Кресси.

— Тогда вам следует пить почаще. — Он уже поднимался из-за стола, намереваясь освободить свое место. — Сударыня, я не прощаюсь и где-нибудь поблизости вас подожду.

В буфетную ввалилась новая партия желающих перекусить. Гостей в отеле всегда бывало в избытке, и правила хорошего тона нe позволяли засиживаться за столиками тем, кто уже насытился или ничего не ел вообще. Сен-Жермен отдал ожидающим общий поклон. Кто-то ответил на вежливое приветствие, кто-то предпочел его не заметить, а один низенький господин в парике с голубиными крылышками сморщился, словно учуял, что где-то скверно запахло. Персиковый атласный камзол господина нелепо топорщился, бабочки, разлетевшиеся по всему полю жилета, отвлекали: внимание от розовых панталон — и хорошо делали, ибо в тех помещались очень кривые и очень тощие ноги, впрочем лиловые чулки с красными стрелками все равно бросались в глаза. Старомодные туфли, высокие красные каблуки, кружева в три ряда. И топазы — везде, где только это возможно, топазы! Сен-Жермен внутренне покривился.

— Проклятье! — громко выругался господин.

Сен-Жермен вопросительно поднял брови.

— Простите, сударь?

— Вы! — воскликнул тот, подхватив под руку одного из своих приятелей. — В жизни не видывал этакой наглости. Вы — чужак, а расселись тут словно дома! Можно подумать, что все это ваше!

Спокойная улыбка скользнула по губам Сен-Жермена.

— Прошу прощения, но могу вас уверить, что этот отель вовсе не мой.

— Оставьте свой саркастический тон!

Странный господин шагнул вперед, полы его камзола, прохваченные китовым усом, резко качнулись.

— Мне почему-то кажется, что вы — шарлатан!

Мадам де Кресси уронила вилку и испуганно глянула на Сен-Жермена. Граф больше не улыбался. Темные загадочные глаза его остановились на лице оскорбителя.

— Барон Боврэ, — произнес граф безупречно вежливым тоном. — Вы определенно пытаетесь затеять со мной ссору. Не понимаю, что могло бы вас в моем поведении оскорбить. Почему вы избрали меня мишенью своих нападок?

Граф сделал паузу и с раздражением обнаружил, что все присутствующие уставились на него и что в дверях буфетной теснятся новые зрители, привлеченные разгорающимся скандалом.

— Если вы проглотите это оскорбление, вы не только шарлатан, но и трус!

Самодовольно выпятив живот, Боврэ ждал ответа.

Мгновение Сен-Жермен боролся с искушением придушить на месте пьяного дуралея. Затем он ответил, и его звучный голос разнесся по всему помещению.

— Я всегда считал, что, пребывая в чужой стране, благородный человек должен вести себя как положено гостю, уважая обычаи и нравы хозяев. Но и хозяевам надлежит держаться с гостями учтиво. В данном случае я — гость, вы — хозяин. Вы совершенно правы, я не француз.

Граф почувствовал враждебную настороженность публики и, внутренне усмехнувшись, нанес удар.

— Я приехал в Париж поучиться хорошим манерам. Французский вкус и французское обхождение составляют главное достояние Франции, потому-то люди со всех концов света и стремятся сюда. Но у вас, сударь, увы, учиться мне нечему. А потому разговор зтот следует прекратить.

— Готов! — воскликнул один из теснящихся в дверях кавалеров и отсалютовал графу воображаемой шпагой.

— Вы от меня так не отделаетесь! — попытался вернуть ситуацию к исходной Боврэ, однако было уже поздно — он упустил момент. Приятель, стоявший рядом, потянул его за рукав к выходу, но барон раздраженно отдернул руку.

— Если бы в ваших жилах текла благородная кровь, вы бы потребовали удовлетворения.

— Кровопролитием эта дуэль грозит только вам, — понизив голос, ответил граф, но слова его были слышны всем присутствующим. — Ваша смерть мне чести не принесет. Вы будете убиты, не нарывайтесь.

Глаза Боврэ злобно сверкнули.

— Вы пожалеете об этих словах! — Барон повернулся к своим приятелям. — Что-то у меня пропал аппетит. Здесь воняет простолюдином.

Он круто развернулся на каблуках и вышел из залы. Вся компания, теснясь и толкаясь, потянулась за ним. Все прочие занялись своими тарелками. Инцидент был исчерпан.

— Я должен извиниться за дядюшку, граф, — сказал, робко кланяясь, отставший от своих сотоварищей молодой человек. — Иногда он бывает словно бы не в себе.

В данном случае он был в себе, подумалось Сен-Жермену. Не в себе этот олух бывает, когда пытается скрыть свою сущность под маской несвойственного ему благородства.

— Ваш родич уже не молод. Возможно, вам стоит за ним приглядеть. Постарайтесь, чтобы он ушел отсюда пораньше.

Юноша кивнул.

— Это какой-то кошмар. Он провел сегодня полдня с Сен-Себастьяном.

В разговоре возникла неловкая пауза. Сен-Жермен отметил с неудовольствием, что в буфетной вновь воцарилась мертвая тишина.

— Боюсь, что Сен-Себастьян вернулся в Париж, — добавил юноша с нервным жестом. — Мы просили дядюшку к нему не ходить, но в молодости они очень дружили, ну и…

— Я понимаю, что вы в затруднительном положении. Тяжело племяннику с таким дядюшкой, а?

— О да! — Молодой человек одарил Сен-Жермена благодарной улыбкой. — Он все еще почитается главою семейства, хотя состояние давным-давно ушло из его рук…

Юноша прервался на середине фразы.

Сен-Жермен мягко кивнул. Разговор начинал ему надоедать.

— Тут может помочь только терпение, — пробормотал он и добавил с легким поклоном. — Ваши друзья вас, кажется, заждались.

Молодой человек с сияющим видом поклонился в ответ и произнес:

— Я рад, что вы не держите на дядюшку зла, я очень вам благодарен! И приму все меры к тому, чтобы ничто вас больше не обеспокоило.

— Да неужели? — тихо произнес Сен-Жермен, когда юноша удалился. Ему не доводилось прежде встречаться с де Ле Радо. Молва утверждала, что манеры молодого барона гораздо тоньше, чем его ум, и это походило на правду.

— Граф, — окликнула его де Кресси, почувствовав, что неловкая ситуация окончательно разрешилась. — Вы не хотите присесть?

Она вдруг смутилась. Внимательный взгляд этого странного человека опять вселил в нее беспокойство.

— Прошу извинить, мадам, я вынужден вас покинуть, — задумчиво отозвался граф. — Но, с вашего позволения, я опять присоединюсь к вам… позднее. Вы не обидитесь, если я приведу сюда графиню д'Аржаньяк? С ней, полагаю, вам точно не будет скучно.

Лицо де Кресси вспыхнуло.

— Клодия? Она здесь?

— Я видел ее около часа назад. Похоже, теперь у нее под крылышком находится какая-то провинциалка, но я убежден — она не позволит никакой деревенщине очень уж вам докучать.

— Ах, граф, подчас совершенно невозможно понять — шутите вы или говорите серьезно! Немедленно ведите сюда графиню, я уверена, ее родственница меня очарует! Во всяком случае, хотя бы ради самой Клодии я постараюсь прийти от нее в полный восторг.

Мило улыбнувшись, женщина вновь склонилась к тарелке, а Сен-Жермен отправился на поиски Клодии д'Аржаньяк.

Он нашел ее в бальном зале и заявил с улыбкой, что уже настало время перекусить и что один известный ей кавалер охотно готов сопроводить гранд-даму в буфетную. О де Кресси, Сен-Жермен предпочел умолчать, полагая, что встреча с подругой явится для графини приятным сюрпризом. Графиня приняла предложение известного ей кавалера, но объяснила ему, что им обоим следует обождать, пока одно юное создание не натанцуется до полного изнеможения.

— Я думала, бедное дитя рехнется от страха. Девочка впервые в Париже и совсем потерялась, увидев такую толпу. Она поначалу решила, что ее не заметят.

Графиня издала короткий смешок.

Сен-Жермен любезно улыбнулся в ответ. Клодия д'Аржаньяк ему нравилась. Он знал, что за ее легкомысленными манерами скрывается здравый и проницательный ум.

— Кто же эта бедняжка?

— Отнюдь не бедняжка, граф. Это единственная дочь моего старшего брата Робера, маркиза де Монталье. Он покинул Париж много лет назад, так что вы с ним не знакомы.

Сен-Жермен снисходительно наклонил голову — с особой, исполненной величавости грацией, присущей лишь ему одному. Этот кивок, хотя граф был и не очень высок, словно бы возвышал его над окружающими. Имея такой жест в арсенале, даже с принцами крови при надобности можно было разговаривать свысока.

— Где же она?

— Танцует. Боже, ну и столпотворение!

— Опишите ее. Я тоже попробую принять участие в поисках.

Графиня приподнялась на цыпочки и всмотрелась в бурлящий круговорот лиц и фигур.

— Она в венецианском платье цвета лаванды… поверх итальянской узорчатой юбки… на шее колье из гранатов и бриллиантов. Да что ж это за морока? — Клодия с досадой захлопнула веер.

— Рассмотреть человека, кружащегося на карусели, можно лишь усевшись на эту же карусель, — посмеиваясь, заявил Сен-Жермен.

— Вон она! — воскликнула вдруг графиня. — Возле третьей колонны, под канделябром. Танцует с виконтом де Бельфоном.

— С господином в голубом атласном камзоле? — уточнил Сен-Жермен.

— Да. Ее зовут Мадлен Роксана Бертранда де Монталье…

Графиня еще говорила что-то, но он уже не слышал ее.

Под третьим от двери канделябром Мадлен Роксана Бертранда де Монталье завершала танцевальное па. Темные брови кофейного цвета, смеющиеся фиалковые глаза. Чуть худощава, чуть угловата… но вот Мадлен Роксана вздернула подбородок и…

У Сен-Жермена перехватило дыхание.

— Я предвещаю ей огромный успех в обществе, Клодия, — медленно произнес он, наблюдая, как девушка склоняется в реверансе, благодаря кавалера за танец.

Графиня опустила веки, скрывая довольство.

— Пойдемте, я вас представлю. А затем можно будет отправиться туда, куда вы нас приглашали. Уверена, что Мадлен не откажется перекусить. Даже я успела проголодаться, а мне ведь не приходилось вертеться туда-сюда.

Они уже пробиралась сквозь толпу, неохотно растекавшуюся по залу. Сен-Жермен шел за графиней, приветствуя знакомых наклонами головы.

— Ну, вот и Медлен! — живо воскликнула графиня, приблизившись к спокойно стоявшей возле колонны племяннице. — Дорогая, ты только взгляни. Со мной один господин, умирающий от желания с тобой познакомиться. Я упоминала о нем в письмах; это граф Сен-Жермен. Граф, позвольте представить вам мою племянницу Мадлен де Монталье.

Сен-Жермен склонился над маленькой ручкой юной провинциалки.

— Очарован, — выдохнул он, и улыбнулся, увидев, как яркая краска румянца заливает ее лицо.

* * *

Отрывок из письма мадам Люсьен де Кресси к своей сестре — аббатисе Доминик де ла Тристесс дез Анж.

6 октября 1743 года.

…Сны, о которых я тебе уже не однажды, писала, все продолжаются, однако я ничего не могу с этим поделать. Иногда мне кажется, что даже и не хочу. Я молилась, но все напрасно. Я пыталась рассказать о них мужу, но его, разумеется, мой рассказ лишь насмешил. «Заведи любовника, — буркнул он, — и перестанешь думать о смерти». Но не смерть преследует меня, Доминик. Я не знаю что, но не смерть.

По твоему совету я сходила к духовнику. Он сказал, что грех стучит в мои двери и что мне следует молить Бога о помощи, он обещал, что и сам помолится за меня. Еще почтенный аббат намекнул, что женщине в моем возрасте пора бы иметь ребенка и что, стань я матерью, преследующее меня наваждение прошло бы само собой. Мне сделалось стыдно, я не стала ему объяснять, в какой позорный тупик зашли мои отношения с мужем. Эшил утверждает, что он эллин как по имени, так и по духу и что в Афинах все его гнусности почитались бы за невинные шалости. Муж на словах дает мне свободу, но, заведи я ребенка от кого-то другого, он тут же заклеймит меня как распутницу. Можешь не сомневаться, все так и произойдет. Таким образом, я обречена на бездетность, и советы доброго аббата мне, увы, ни к чему.

Граф Сен-Жермен, о котором я тебе тоже писала, прислал мне три своих новых рондо. Игра на виоле — мое единственное утешение, Возможно, я даже осмелюсь сочинить что-то сама, раз уж все мое время не заполнено почти что ничем.

По настоянию Сен-Жермена я заказала у Маттеи виолончель. Я уже брала уроки игры на этом удивительном инструменте и была просто поражена. По форме он напоминаете скрипку, но его держат между колен, как виолу да гамба.[5] Однако звучит он совсем не так, как виола, и поначалу меня это смущало. Теперь же все сомнения позади. Виолончель определенно откроет передо мной дорогу к чему-то еще не изведанному. Как-нибудь я приеду с ней в твой монастырь и сыграю — ты тоже будешь поражена.

…Я надеюсь, что Божией малостью с тобой все благополучно. Прошу, молись о моих сновидениях, и я перестану просыпаться с душой, переполненной страхом и нечистым восторгом. Я стыжусь такое писать, но это правда. Уже трижды я побывала на вершинах экстаза, и всякий раз, просыпаясь, ужасалась сама себе. Но вечерами теперь, когда Эшил уходит к приятелям, все мое тело изнывает от предвкушения наслаждения. Что мне делать, если меня предает моя плоть?

Пять лет назад, когда отец отправил тебя в монастырь, вместо того чтобы выдать замуж, я сочла его деспотом. Сегодня я сожалею, что он не проделал того же со мной. Он рассудил, что для девушки с изуродованной ступней (как будто кто-либо, кроме мужа, увидит ее) нет иного удела, чем постриг. Впрочем, ты и сама отчасти виновата в том, что произошло. Ты ведь всегда утверждала, что церковь — твое истинное призвание, но, когда я теперь вспоминаю, как мы рыдали перед твоим отъездом, сердце мое сжимается от тревоги. И отец, умирая, признался, что твоя участь никогда не переставала его беспокоить. Ах, скажи мне, что ты счастлива, моя дорогая сестра! Я хочу верить, что хотя бы одной из нас повезло. И все же я никогда не считала, что физический недостаток может помешать тебе по-иному устроить свою судьбу.

Будь снисходительна ко мне, моя Доминик. Сегодня вечером у меня словно мутится рассудок. Если бы ты видела Эшила с Боврэ и в компании ему подобных развратников, с тобой происходило бы то же. Я сейчас совершенно беспомощна. Мне остается только сидеть и ждать, когда прибудет заказанная виолончель и этюды, которые обещал сочинить для меня Сен-Жермен. Возможно, это поздняя ночь водит моей рукой по бумаге, и потому у меня получается Бог знает что. Общение с Эшилом не позволяет мне быть беспристрастной в суждениях. Матушка не зря говорила, что глупо переживать из-за вещей, которые нельзя изменить. А Эшил определенно измениться не может. Что ж, у меня остается музыка. Я более счастлива, чем Клодия д'Аржаньяк. У нее тоже нет детей, зато есть муж-картежник, приведший в расстройство свои денежные дела. Состояние Эшила пока не затронуто, и ему все равно, на что я трачу деньги, пока это не ущемляет его интересов.

Доброй ночи, дорогая сестра. Да познаешь ты покой, который превыше мирской суеты, и да будут твои сны безмятежны, С нежной привязанностью и покаянной любовью остаюсь твоей преданной сестрой,

Люсьен де Кресси

ГЛАВА 3

Графиня д'Аржаньяк завтракала, когда в столовую вошла Мадлен де Монталье.

— А, доброе утро, милая. Надеюсь, ты хорошо спала?

— Да, тетушка. Мне снился прекраснейший сон, — с улыбкой отвечала Мадлен.

— Неудивительно… после всего вчерашнего.

Графиня усмехнулась, знаком приглашая племяннику сесть.

— Взгляни-ка, что тебе тут по вкусу? Вот пирожки, фрукты. Если прикажешь, повар приготовит омлет. Юным девушкам надо питаться получше.

— То же самое говорил вчера Сен-Жермен, угощая меня сразу двумя порциями паштета.

Мадлен села за стол. Солнечный свет сквозь переплет окна осыпал золотистыми пятнами ее простенькое домашнее платье.

— Если это не причинит излишнего беспокойства, я бы хотела выпить чашку китайского чая, присланного отцом.

Она взяла яблоко из фарфоровой корзиночки, стоящей в центре стола, и принялась острым ножичком резать его на дольки.

— Ну разумеется, дорогая.

Не поворачиваясь, графиня махнула рукой лакею, стоящему у нее за спиной. Тот поклонился и вышел.

— Попробуй вот это, — сказала она Мадлен, передавая ей через стол блюдо со сдобными пирожками. — Лимоны для начинки взяты из оранжерей мужа. Он обещал, что вскоре мы будем есть персики круглый год.

— А где же сам дядюшка? Вчера он как ушел от нас, так и пропал, хотя говорил, что уходит совсем ненадолго.

Лицо графини на мгновение помрачнело.

— Граф был в других комнатах со своими друзьями. Он, моя милая, обожает азартные игры. Этот грех когда-нибудь погубит его. Порой я просто умираю от беспокойства.

Графиня поднесла к губам салфетку.

— Впрочем, это все пустяки. У меня есть собственное состояние и владения, которым он не хозяин. Хочет разориться — его дело, пускай… но, думаю, в трудную минуту я смогу оказать ему кое-какую поддержку…

Она вздохнула и поднесла к губам чашку горячего шоколада. Потом, сделав глоток, поставила ее обратно на стол.

— Так вы несчастливы, тетушка? — вид у Мадлен был потрясенный.

— Я стараюсь довольствоваться тем, что у меня есть. Разумная женщина не может не помнить, что в жизни может случиться всякое. Не нужно далеко ходить, чтобы найти тому подтверждения. Помнишь даму, с которой мы ужинали вчера?

Взгляд Мадлен затуманился.

— Мадам де Кресси? Она выглядела такой печальной и погруженной в себя…

— Она недавно переболела, — спокойно сказала графиня — Когда-нибудь ты будешь иметь несчастье познакомиться с ее мужем. Он… Не хотелось бы шокировать тебя, дорогая, но есть вещи, которых тебе следует остерегаться, и потому о них придется сказать. Видишь ли, существуют мужчины, которые к женщинам равнодушны…

Девушка с жаром кивнула.

— Добрые сестры рассказывали мне о таких. Это святые отцы или те люди, что с истинным рвением бегут от искушений мира сего, дабы возвыситься духом и усмирить свою плоть…

Графиня весьма невежливо ее прервала:

— Я не говорю, о попах. Хотя и среди них попадаются приверженцы… хм… оригинальных стремлений…

Она еще раз сердито хмыкнула и пустилась в дальнейшие пояснения.

— Я говорю о том, что творится в миру. Существуют мужчины, которых влечет не к женщинам, а друг к другу, их великое множество — ты еще услышишь о них. Среди них порой встречаются знатные и уважаемые персоны. Таков, например, герцог де Мирабо. Я уверена — он общается с женщинами не чаще, чем Эшил Кресси. Но в отличие от эгоистичного, себялюбивого Эшила, доставляющего столько несчастий бедняжке Люсьен, — печально добавила графиня, и легкий румянец проступил на ее щеках, — герцог очень добр, порядочен и любезен. Вот человек, какому можно безоглядно довериться. Злые языки зря болтают, что он стремится к примирению с Англией лишь потому, что боится за свои английские владения, уверяю тебя это не так.

Графиня встряхнула головой.

— Ты скоро познакомишься с ним. Если не брать в расчет интимные предпочтения, герцог не больше походит на Эшила, чем я на вчерашнюю испанскую баронессу.

Помолчав, она добавила с неожиданной пылкостью:

— Говоря по правде, мне думается, что Мирабо и Кресси даже в тайных пристрастиях нисколько не схожи. Различия между этими людьми чересчур велики.

Задумчиво глядя в окно, Мадлен заметила:

— Я слыхала, милая тетушка, что порой даже супруги в своих пристрастиях очень рознятся между собой.

Графиня энергично кивнула.

— О да, супружество — тонкая вещь. Однако, сделай мне Мирабо предложение в свое время, я не колебалась бы ни минуты.

Подметив, что племянница шокирована, тетушка усмехнулась.

— Уверяю тебя, из него вышел бы восхитительный муж. Он замечательный друг, обаятельный и искренний человек. Отнюдь не о многих мужчинах можно сказать такое. А если женщины в определенном смысле не привлекают его, ну что ж… есть немало и обычных мужей, пренебрегающих женами. Так уж ли важно, к любовнику или к любовнице уходит ночами супруг?

— Но… зачем же тогда подобным людям жениться? И стоит ли выходить за них замуж? Все равно ни к чему хорошему это не приведет.

Мадлен взяла было пирожок с лимонной начинкой, но тут же отложила его в сторону.

— Это жизнь, дорогая. Когда дело касается денег, поместий, недвижимости — супружество может сулить немалые выгоды заключающим брак сторонам. В подобных обстоятельствах отсутствие взаимной привязанности мало что значит. Равно как и наличие таковой.

Голос Клодии посуровел, а в глазах появилось жесткое выражение, которое могла бы встревожить ее юную собеседницу, если бы та потрудилась оторвать взгляд от стола.

— Дорогая, брак для нашей сестры — необходимость. Мужчины могут без него обойтись, но женщины — нет. Женщина всегда либо мать, либо нянька, либо любовница. Либо… чья-нибудь тетушка, — добавила она с коротким смешком. — Иначе нам грозит участь превратиться в бесполезный балласт.

Мадлен сосредоточенно пыталась собрать дольки яблока в единое целое.

— Все это-как-го очень уж безотрадно.

— Ах, Боже ты мой! — воскликнула графиня с иронией. — Теперь ты будешь считать меня мученицей, а я ведь вовсе не такова. Послушай, Мадлен, — с преувеличенной оживленностью сказала она, — на свете можно жить не только для мужа. Надо только быть осмотрительной в выборе кавалеров.

Она потянулась за шоколадом. Дверь столовой приотворилась и вновь закрылась, впустив лакея, бесшумно занявшего свой пост.

Мадлен поняла, что разговор окончен, но ее любопытство полностью не унялось.

— Зачем вы рассказали мне об этих мужчинах, мадам?

Графиня подняла бровь.

— Вчера ты танцевала с Бельфоном, и мне не хотелось бы, чтобы этому знакомству придавалось слишком большое значение.

— Он… он разве один из тех?.. — недоверчиво спросила Мадлен. Маленький нож, звякнув, упал на тарелку.

— Поговаривают. И компания, в какой он вращается, имеет дурную славу.

Графиня допила шоколад, протянула руку к вазе с фруктами и взяла апельсин.

— В глазах твоего отца Бельфон не будет желательным женихом, даже если вознамерится сделать тебе предложение. Он слишком близок к Боврэ и его кругу.

— К Боврэ? — Мадлен задумчиво положила в рот кусочек немилосердно искромсанного ею плода. — Это тот старичок в смехотворном камзоле? Дядюшка барона де Ле Радо?

— Ты виделась с Ле Радо? — быстро спросила Клодия. — Когда же?

— Когда вы ушли в соседнюю залу посмотреть на игру. Де Бельфон нас представил, и я танцевала с ним. Он премило танцует.

— Так ты познакомилась и с Боврэ?

Случилось то, чего не должно было произойти, осознала графиня. Но как же все это вышло? Она ведь дала брату слово держать Мадлен в отдалении от Боврэ.

Девушка почувствовала, что ее наставница чем-то расстроена.

— Нет, мадам. Де Ле Радо лишь показал мне своего дядюшку издалека. Он пояснил, что того не было в Париже семь лет, и поэтому его костюм так старомоден.

Графиня нетерпеливо притопнула ногой.

— Полэн, — вскричала она. — Долго ли нам еще ждать? Сейчас же сходите и посмотрите, готов ли чай для моей племянницы, и если готов, принесите его.

Кивком отпустив лакея, дама обратилась к Мадлен.

— Не хочу говорить об этом в присутствии слуг. Ты должна держаться подальше от Боврэ, дорогая. Понимаешь, как можно дальше. Он злейший враг твоего отца. Сам старикашка, возможно, и полный дурак, но он закадычный друг некоего Сен-Себастьяна, а худшего знакомства для вашего дома себе и представить нельзя.

Мадлен широко раскрыла глаза.

— Но я не понимаю…

— Много лет назад, — продолжала графиня, — еще до твоего рождения, разразился ужасный скандал. Его быстро замяли, поскольку в нем были замешаны высокопоставленные особы. Но в то время мы все были просто в ужасе. Этот скандал и заставил отца твоего покинуть Париж.

— Так я и знала!

Мадлен подалась вперед. Шелковые ленты на груди девушки затрепетали, корсаж внезапно показался ей слишком тугим.

— Я подозревала, что батюшка говорит мне не все! Он всегда оправдывал свой отъезд из столицы усталостью и нежеланием вести светскую жизнь, но, глядя на его постоянную опечаленность, в это трудно было поверить.

Графиня вздохнула. Видно было, что разговор с дочерью брата дается ей не без труда.

— Ты, разумеется, слышала о любовнице прежнего короля — мадам де Монтеспан?[6] Ее некогда обвиняли в связи с ведьмами и отравительницами. Правда, расследования ничего не дали, но именно в то время по Парижу и поползли слухи о черных мессах, спаси нас Господь! — Она перекрестилась. — В конце концов Монтеспан вышла из милости у короля, а со временем, говорят, сделалась чрезвычайно набожной. Но нечистые служения продолжались, и след привел к Сен-Себастьяну с Боврэ, а от них и к десятку знатных юнцов. Мой брат, твой будущий батюшка, также оказался к этому как-то примешан, но он спешно покинул двор и потому его тревожить не стали…

Вошел лакей, и графиня умолкла.

— Чай, мадам, — объявил Полэн, ставя на стол английский фаянсовый чайник. — Мадемуазель будет пить его с молоком? — спросил он тоном, ясно показывавшим, насколько не по душе ему этот иностранный обычай.

— Китайский чай пьется без молока, — высокомерно произнесла девушка. — Тем не менее благодарю вас.

Полэн поклонился и вернулся к двери.

Мадлен не понадобилось много времени, чтобы смириться с неприятными новостями. Когда она снова заговорила, в ее голосе не было ни огорчения, ни тревоги.

— Слухи всегда только слухи, мадам. Но теперь я понимаю, почему мое поведение не должно подавать к ним ни малейшего повода.

— Вот и умница, — сказала графиня. Ее симпатия к племяннице все возрастала. Несмотря на свою юность и провинциальное воспитание, та вовсе не казалась ни глупенькой, ни наивной. — Я знала, что ты все поймешь.

Мадлен с аппетитом накинулась на пирожок с лимоном и, расправившись с ним, взялась за второй. Когда и с тем было покончено, она спокойно произнесла.

— Расскажите мне о Сен-Жермене.

Довольная, что разговор вернулся на безопасную почву, графиня рассмеялась.

— Он и тебя обворожил? Предупреждаю, что по нему давно и напрасно печалятся многие девицы и дамы.

Мадлен задумчиво прихлебнула чай.

— Я слышала, у него нет любовницы. Не из тех ли он мужчин, против которых вы меня предостерегали сейчас?

— Понятия не имею. Да это, собственно, и не важно. — Графиня занялась апельсином. — Тонкий ум, любезное обхождение! Разумеется, мы все очарованы. А какие дивные истории он рассказывал нам вчера! И эти глаза… В них просто тонешь.

— Да, говорил он вчера много, — заметила Мадлен, задумчиво постукивая ноготками по ободку фарфоровой чашки, — но так ничего и не съел.

— Ага, ты тоже заметила? Это одна из его причуд. Он никогда не ест в обществе. Я ни разу не видела, чтобы он взял что-нибудь в рот или выпил, хотя частенько сиживала с ним за столом. Думаю, граф так делает, чтобы лишний раз дать пенять окружающим, какой он загадочный человек. Меня же он уверяет, что просто стесняется своей неимоверной прожорливости, которая может всех от него отпугнуть.

Графиня расхохоталась, и смех ее был весел и беззаботен.

— Ужасно забавно наблюдать, как светские дурочки клюют на его любезности. Те, что еще не знают, что им не стоит принимать его комплименты всерьез.

— Разве его словам не следует верить?

В вырвавшемся у Мадлен восклицании прозвучало откровенное разочарование. То, что граф наговорил ей вчера, до сих пор отдавалось в ушах ее сладкой музыкой. Неужели же все это не более чем пустые дежурные фразы?

— Ну-ну, девочка, — усмехнулась ласково Клодия. — Все, что он нашептал в твои прелестные ушки, не расходится с его мнением о тебе. Граф большой ценитель прекрасного, ты произвела на него огромное впечатление. Я сама это видела, да и он успел мне сказать кое-что. Но ожидать какого-то развития ситуации — неумно и, в общем-то, незачем. В конце концов, никто ведь не знает в точности, кто он такой. Будет чрезвычайно досадно, если негодник Боврэ окажется прав и выяснится, что наш загадочный Сен-Жермен — всего лишь бродячий фокусник, а не заколдованный принц.

Мадлен машинально прихлебывала ароматный напиток, глядя перед собой невидящими глазами.

— Но он — граф, — возразила она. — Все так считают.

— Да-да, — графиня с серьезным видом кивнула. — Да и как не считать? Манеры его безупречны, костюмы изысканны. Ты бы видела, какой у него экипаж! А четыре лакея в роскошных ливреях? А шелковые жилеты? Он меняет их ежедневно и на моей памяти ни разу не показался в том, что уже надевал. Очевидно одно: кем бы он ни был, он сказочно богат. Помню, я чуть не ослепла, взглянув на его туфли.

Положив а рот последнюю дольку апельсина, Клодия добавила:

— В любом случае его общество ничем тебе не грозит. Совсем неплохо, если тебя будут с ним видеть, поскольку граф сейчас в большой моде. Главное, не переходи известных границ.

Мадлен сделала разочарованную гримаску.

— Я понимаю. Но все-таки неприятно — подозревать в блестящем аристократе плута.

— Я же не говорю, что он и вправду таков. Просто есть обстоятельства, дающие пищу сомнениям. — Графиня мгновение колебалась. — Ну, например, не странно ли, что у него абсолютно нет родственников? Родня есть у всех.

— Нет? — нахмурилась Мадлен.

— Нет, — подтвердила Клодия. — А ведь граф очень богат. — Она потянулась за салфеткой, лежавшей у нее на коленях. — Разумеется, он не француз, но никто из людей, поездивших по Европе, не может похвастать знакомством с его родней.

— Откуда же он родом?

Мадлен подлила себе чаю и протянула чайник графине.

— Спасибо, дорогая, не надо. Я не переношу чай.

Мысли графини унеслись далеко, потом вернулись к заданному вопросу.

— Где его родина, также никому не известно, одно очевидно: граф много странствовал и объездил весь свет. Его знание языков поразительно — он говорит чуть ли не на всех наречиях мира. С русскими он русский, с арабами он араб. Такое свойственно капитанам дальних плаваний или торговцам.

Она помолчала и с озадаченным видом добавила:

— Конечно, случается всякое, но я готова прозакладывать все свои драгоценности, что изысканные манеры не приобретаются на палубе корабля.

— Я слыхала, маркиза де Нуази давала графу свои бриллианты, и он их увеличил в размерах, — заметила вдруг Мадлен, водя пальцем по скатерти.

— Да, я об этом тоже слыхала. И не только слыхала, а сама видела эти камни — они определенно стали крупнее. Разумеется, граф мог бриллианты и подменить, но зачем это ему? Какая в том польза?

Она нетерпеливо встряхнулась, словно бы отстраняясь от всего сказанного, и совершенно другим тоном произнесла:

— Я собираюсь на прогулку и велела к полудню заложить экипаж. Если желаешь, можешь присоединиться ко мне. А к вечеру нас ожидают у герцогини де Лион. Туда, хочешь не хочешь, я повезу тебя обязательно.

Бросив рассеянный взгляд за окно, Мадлен покорно кивнула.

— Тетушка, располагайте мной, как вам будет угодно. Жаль только, что моя лошадка осталась в Провансе. Было бы так чудесно прогуляться верхом.

Вид у девушки был удрученный, и Клодии захотелось ее подбодрить.

— Ну, эту беду мы поправим, — сказала она. — Сама я трястись в седле не люблю, но для тебя в нашей конюшне сыщется какая-нибудь кобылка. Полагаю, ты сумеешь управиться с ней…

— О, безусловно, мадам! Моя Шани довольно норовиста, но мне всегда подчинялась. Больше всего я любила пускать ее вскачь. Ах, как это весело — нестись не разбирая дороги! Милая тетушка, вы просто чудо, и я вас очень люблю!

Лицо девушки просветлело, но Клодия внезапно встревожилась.

— Помилуй, Мадлен, ты же не собираешься передавить всех парижских прохожих? Теперь я даже не знаю, стоит ли это все затевать. — Немного поколебавшись, графиня пришла к половинчатому решению. — Я прикажу конюху поглядеть на тебя. Если он сочтет, что твой опыт достаточен…

Мадлен сделала большие глаза.

— О, тетушка, не сомневайтесь, все будет в порядке! Просто верховые прогулки позволят мне здесь себя чувствовать не очень чужой.

— Ну, быть по-твоему.

Графиня встала из-за стола, с удовольствием глядя на оживившуюся племянницу. Чужой? Ишь чего выдумала, чтобы улестить свою тетку! Не пройдет и недели, как эта малышка совершенно освоится тут.

— Кстати, что ты наденешь вечером?

— Еще не знаю, — пожала плечами девушка.

— Я бы тебе посоветовала выбрать платье из вишневого атласа. Оно отлично подойдет к случаю, ты всех поразишь. Ужасно досадно, что придется припудривать такие чудесные волосы, но, увы, этого не избежать.

— А что мне выбрать из украшений? — кивнув, спросила Мадлен.

— Достаточно будет гранатов.

— увы, — лицо Мадлен омрачилось. — Сегодня утром Кассандра сказала, что гранатовый гарнитур поврежден. Один из замочков сломался. Он даже оцарапал меня.

Прелестную шейку девушки облегала кружевная оборка, и ранка была не видна.

— Жаль, — покачала головой Клодия. — Тогда надень бриллиантовое колье. Оно тоже тебя не испортит.

— Отлично, тетушка! Я так и поступлю!

Мадлен вдруг сорвалась со своего места и, подскочив к графине, пылко ее обняла.

— Батюшка очень тревожился, отпуская меня сюда, а я несказанно рада. И бесконечно вам благодарна за вашу ко мне доброту.

Смущенная этой вспышкой и очень ею довольная, графиня сморщила нос.

— Ну-ну, — проворчала она, — быть доброй к такой разумнице и красавице совершенно не трудно. Отпусти меня, дорогая. Нам надо переодеться для прогулки, и это тоже следует обсудить.

* * *

Письмо Беверли Саттина к Францу Иосифу Ракоци, трансильванскому князю. Написано по-английски.

8 Октября 1743 года.

Ваше высочество!

Имею удовольствие сообщить, что хлопоты, предпринятые известным вам господином, увенчались успехом.

Вечером 9 октября в известном месте вас будут ждать необходимые документы. Мы же с моими сотоварищами надеемся, что ваше высочество не преминет выполнить все условия сделки со своей стороны.

Выражая уверенность, что все начинания ваши приведут вас к намеченной цели, имею честь оставаться вашим нижайшим слугой.

Беверли Саттин, маг

ГЛАВА 4

Клотэр де Сен-Себастьян, испустив тяжкий вздох, откинулся на подушки кареты. Беседа с де Ле Радо не порадовала его. Юнец уперся, он не желал передать ключи от сундуков с луидорами дядюшке, как его ни улещали.

Карета резко качнулась, угодив в рытвину, и Сен-Себастьян выругался. Мало того, что ему не удалось поживиться, так неизвестно еще — состоится ли что-нибудь вообще. В свое время Эшил Кресси мог ручаться за свою красотку-невесту, но имел глупость утратить ее расположение, когда та стала ему женой. Захочет ли теперь Люсьен прийти к ним, чтобы по доброй воле стать и алтарем, и жертвой будущего обряда? Сен-Себастьян нетерпеливо сжал длинную трость. Ему нужна эта женщина. Цель близка, и он не потерпит никаких проволочек.

Мысли Сен-Себастьяна обратилась к предстоящему шабашу. Он не проводил этих действ уже более шести лет и чувствовал, что его сила ослабла. Ему срочно нужно было подпитать собственное могущество кровью и страхом. Клотэр представил себе стройное тело обнаженной Люсьен де Кресси. Он будет первым, он вберет ее молодость, словно пчела нектар, а после того, как все члены круга натешатся с ней, возьмет красотку еще раз. А потом, в День всех святых, он вонзит ей в горло кинжал, и поток горячей крови хлынет в чашу в момент экстаза…

Внезапно карета вновь покачнулась и встала. Сен-Себастьян, разозлившись, высунулся из окна.

— Ну, в чем дело? — крикнул он кучеру.

— Прошу прощения, господин, — пробормотал кучер, серея от страха.

Выражение лица господина сделалось хищным.

— Нехорошо, мой друг. Очень нехорошо. Передай вожжи конюху и спускайся сюда. Да поживее!

Сен-Себастьян вылез из кареты, сжимая в руках трость.

— Я не собираюсь повторять дважды.

Очень медленно кучер спустился с козел на землю и склонился перед хозяином.

— Я хотел сделать как лучше, — жалобно произнес он, пытаясь оттянуть миг расправы. — По дороге брели нищие. Они могли попасть под копыта.

— Так переехал бы их!

Сен-Себастьян поигрывал, тростью, поглаживая ее тяжелый, оправленный в серебро набалдашник.

— Лошади могли покалечиться. Я боялся за лошадей, господин.

— Ты лжешь.

Страшный удар обрушился на плечи бедняги. Сен-Себастьян, скривив губы, выслушал вопль.

— Ложись на дорогу, — коротко приказал он.

Кучер попятился и завертел головой, корчась от боли и страха.

— Нет, господин, нет!

На этот раз мучитель целил в колено. Хрустнула кость. Кучер взвыл и упал. Сен-Себастьян снова взмахнул тростью. Кровь пропитала суконные бриджи несчастного, полилась на дорогу. Сен-Себастьян облизнул губы. Он стоял и смотрел. Глаза его подернулись мечтательной дымкой. Постояв так с минуту, Клотэр отвернулся от жертвы и забрался в карету.

— Поехали! — крикнул он окаменевшему от ужаса конюху.

— Но как же кучер? — попробовал заикнуться тот.

— А зачем нам калека? — ласково спросил Сен-Себастьян.

Он выглянул в окно, угрожающим взглядом обвел группу оцепеневших прохожих и громко заметил:

— Кое-кому хорошо бы ослепнуть.

Дорога вмиг опустела.

— Я не люблю повторять что-либо дважды. Пошел!

Конюх трясущимися руками схватился за вожжи. Карета тронулась.

Кучер проводил ее затуманенным взглядом. От сильной боли его мутило, колени при каждой попытке пошевелиться словно обжигало огнем. Он призывал все кары небесные на голову своего истязателя, но не задумываясь пошел бы к нему в вечную кабалу, если бы это могло вернуть ему ноги. Униженный, искалеченный, кому он нужен без ног? Скорей бы проехал какой-нибудь экипаж и раздавил червяка, ворочающегося в дорожной пыли…

На его лицо упала тень, и кто-то спросил:

— Эй, как вы?

Неизвестный говорил по-французски, но с легким акцентом. Кучер поднял глаза и увидел мужчину в ливрее табачного цвета — должно быть, лакея какой-нибудь важной персоны.

— Я видел, что с вами произошло. — Не обращая внимания на грязь, мужчина встал на колени. — О, я вижу, тут в одиночку не справиться!

— Оставьте меня в покое!

— Если я это сделаю, — спокойно заявил незнакомец, — не пройдет и часа, как вы умрете. Либо вас раздавит карета, либо прирежут грабители. — Он осторожно притронулся к плечу пострадавшего. — Как вас зовут?

Отвечать не хотелось, но незнакомец ждал и уходить явно не собирался.

— Эркюль, — буркнул кучер.

— Отлично, Эркюль. Мое имя Роджер. Я сбегаю за своими товарищами, и мы переправим вас в дом нашего господина, а тот уж посмотрит, чем вам помочь. Вам повезло: наш господин ставил на ноги и не таких.

Эркюль через силу усмехнулся.

— Твой господин вышвырнет меня за порог. Да и тебя, если ты вздумаешь притащить в дом калеку.

Роджер сделал успокоительный жест.

— Наш господин не таков. Однажды, несмотря на огромный риск, он приютил смертника, сбежавшего из-под стражи, а потом помог тому отомстить своему врагу.

— Сказки! — выкрикнул кучер.

— О нет, сударь, не сказки. Тем смертником был я.

Роджер встал.

— Я ненадолго вас покину, Эркюль. Не унывайте, я скоро.

Кучер едва не ответил грубостью нежданному доброхоту, но через какое-то время ярость его улеглась. На смену ей пришло острое чувство страха. Легко капризничать, когда кто-то находится рядом. Но вот он остался совершенно один. Сейчас его переедет какой-нибудь экипаж или обнаружат грабители. Кто защитит беспомощного калеку? Париж рядом — лежащему были видны крыши домов, однако свидетели избиения разбежались, а Роджер ушел. Вернется ли он помочь пострадавшему? Или, рассказав несчастному сказочку, решит, что его совесть чиста?

По мере того как рос его страх, росла и его ненависть к Сен-Себастьяну. Эркюль чувствовал, что она буквально разъедает мозг, и находил в этом мрачное удовлетворение. Ненависть дает человеку больше сил, чем отвага, — он сумел перекатиться к обочине, превозмогая страшную боль. Невыносимо пекло солнце; но природа дышала осенью, и порывы прохладного ветерка приносила какое-то облегчение. Он ощущал, как кровь покидает его жилы, но думал лишь об улыбке Сен-Себастьяна и клялся, если свершится чудо, навеки стереть эту улыбку с хищного отвратительного лица.

И чудо свершилось. К нему подкатил сияющий лаком плоскостей экипаж, запряженный четверкой серых в яблоках рысаков. Даже в полубесчувственном состоянии кучер заметил, что кони просто великолепны. Он растерялся, когда распахнулась дверца, он поверить не мог, что это — за ним!

Первым к нему кинулся Роджер.

— Вам не хуже?

— Вроде бы нет, — едва шевеля непослушным языком, ответил Эркюль. — Вот… переполз на обочину…

— Надо же, переполз, — удивился человек в туфлях с блестящими пряжками, вышедший из коляски вторым. Он присел возле несчастного, пачкая полы черного шелкового камзола в дорожной грязи.

— Ах, бедняга! Кто это тебя так отделал?

— Сен-Себастьян, — прошептал Эркюль, зачарованно глядя в бездонную глубину темных внимательных глаз.

— Сен-Себастьян! — повторил господин в черном. — Хм… Значит, Сен-Себастьян…

Повернувшись к лакею, он произнес:

— Роджер, ты поступил правильно. Доставь этого человека в отель. Там ему окажут первую помощь. Я займусь им позднее. Пусть раны промоют, но осторожно — нельзя чтобы кости сместились. И никаких перевязок. Только промывания и покой.

— Кто это? — спросил Эркюль, когда его переносили в коляску.

Господин в черном услышал и ответил сам, но довольно странно:

— Чаще всего в этом столетии меня называют граф Сен-Жермен.

«Я начинаю бредить», — подумал Эркюль.

* * *

Отрывок из письма графини д'Аржаньяк к брату, маркизу де Монталье.

11 октября 1743 года.

…Третьего дня мы опять посещали музыкальный салон. Сен-Жермен написал несколько пьес для голоса и виолончели. Де Кресси как раз доставили заказанный инструмент, она чудно играла, пела же по настоянию автора наша Мадлен. Пьесы были очаровательны, дорогой брат. Даже такой строгий моралист, как ты, не нашел бы в них ничего предосудительного. Девочка наша сама себя превзошла. Люсьен Кресси выразила желание продолжать эти опыты, а публика принялась просить Сен-Жермена написать еще несколько подобных вещиц. Он ответил, что не смеет лишать свет удовольствия хотя бы еще раз послушать такой прелестный дуэт, и, разумеется, согласился.

Можешь себе представить, каково нам было узнать, что в ту же ночь Люсьен Кресси тяжело заболела. По крайней мере, так утверждает Эшил. Должна признаться, я ему не очень-то верю. Он ведь из той же компании, что Сен-Себастьян и Боврэ. По слухам, в ночь на 9-е в особняке де Кресси что-то происходило. Некоторые говорят, что Эшил и его дружки как обычно предавались сбоим греховным утехам, но мне кажется, дело куда серьезнее. Брат, можешь считать меня дурочкой, но ты не хуже меня знаешь, что за чудовище этот Сен-Себастьян. Поверь: я делаю все возможное, чтобы никто из этих людей не мог коснуться Мадлен даже взглядом.

Завтра вечером мы собираемся в отель «Трансильвания» Не беспокойся, я не позволю Мадлен играть. Там ожидается обычный прием — с танцами, балетом и маленькой оперой, а игорные залы будут закрыты. В свете болтают, что отель «Трансильвания» намерен вступить в соперничество с отелем «Де Виль». Не знаю, возможно ли это, но, во всяком случае, мы прекрасно проведем время. Завтра там соберется весь свет.

Должна поздравить тебя с прекрасной дочкой, Робер. Мадлен просто великолепна. Девочка держится очень изящно, она находчива и умна. Как-то за ужином Сен-Жермен стал развлекать нас рассказами о вампирах. Он пытался нагнать на собравшихся страху, но Мадлен прервала его, заявив, что бояться вампиров — величайшая глупость. Если этим несчастным так уж нужна чья-либо кровь, надо подсунуть им лошадь или ягненка. Видел бы ты, как изумился граф! Он поцеловал девочке руку и признал свое поражение.

Потом мы выпили по бокалу вина с баронессой де Миз. Подошедший барон, начитавшийся книг об итальянских художниках, принялся задавать нам загадки. Не успелон начать, как Мадлен мигом сообразила, что речь идет о Микеланджело, а точнее — о росписи Сикстинской капеллы. Добрым сестрам, учившим вашу дочурку, будет приятно об этом узнать. Барон восхитился. Он сказал, что столь образованных девушек еще не встречал и что полностью ей очарован. Мадлен — и ты, дорогой брат, не должен ее за это ругать — заявила, что ему стоило бы заехать в Прованс. Там жизнь барона превратилась бы в сплошное очарование.

Прими тысячу благодарностей за то, что ты все же решился прислать племянницу к нам. Будь уверен, время, которое она здесь проведет, пройдем не напрасно. Передай мои наилучшие пожелания госпоже маркизе и сообщи, что церковь Мадлен посещает исправно. Не думай, что, восхищенная успехами девочки, я позволяю ей пренебрегать заботами о спасении своей бессмертной души. Она делает это с истинным рвением, и ее духовник сообщил мне, что его радует чистота и невинность Мадлен. Этот достойный человек — наш родственник, известный своей набожностью, и, как я догадываюсь, ты ведешь переписку и с ним.

Засим простимся, дорогой брат. Не сомневайся, письма мои к тебе будут идти непрерывным потоком. Да хранит Господь тебя и госпожу маркизу, и да пребудет душа твоя в мире.

С глубоким уважением и искренней любовью, остаюсь твоей благодарной сестрой,

Клодия де Монталье,

графиня д'Аржаньяк

P.S. Я позволила себе приобрести для Мадлен превосходную испанскую кобылу, дабы предоставить ей возможность упражняться в верховой езде. Лошадь отлично выезжена, а Мадлен зарекомендовала себя опытной всадницей. Когда я пишу эти строки, она как раз собирается на конный променад в Буа-Вер».

ГЛАВА 5

Донасьен де Ла Сеньи, придерживая кожаное стремя, галантно помогал Мадлен сесть в седло. Другие участники конной прогулки тоже садились на лошадей, собираясь вернуться в Париж. Мадлен уселась поудобнее и расправила бутылочно-зеленую амазонку, заставив ее изящными складками свешиваться с седла.

— Благодарю вас, — произнесла она, слегка нахмурив брови.

Де Ла Сеньи низко поклонился.

— Всегда с радостью готов вам служить. Уж если я удостоился благодарности за столь незначительную услугу, то с охотой могу совершить для вас и что-нибудь большее, лишь бы награда была соразмерной.

Мадлен ответила не сразу. Она натягивала поводья, удерживая на месте взбрыкнувшую кобылку.

— Умоляю, не городите нелепостей, шевалье. Я начинаю чувствовать себя глупо.

Шевалье еще раз поклонился и отошел к своему рослому жеребцу. Мигом вскочив в седло, он вскоре присоединился к приятелям.

— Ну как продвигаются дела с Монталье? — окликнул его Шатороз.

— Больше шипов, чем цветов, — признался Ла Сеньи, горяча жеребца.

— Я подумываю, не попытаться ли самому, — произнес Шатороз, наблюдая, как Мадлен направляет лошадь к снежно-белому андалузскому коню баронессы де Миз.

— Бесполезно. На этот раз Сен-Себастьян ошибся, — понизив голос и многозначительно взглянув на приятелей, сказал де Ла Сеньи.

Их окружал лес, окрашенный осенью в золото и багрянец. Листья медленно, как поздние бабочки, порхали над всадниками и с сухим шорохом падали на дорогу. День был ослепительно ясен, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви, нависшие над кавалькадой, мириадами сверкающих пятнышек покрывали костюмы кавалеров и дам.

— Ужасно досадно! — продолжала рассказ баронесса. — Платье, естественно, было безнадежно испорчено, и мне пришлось подарить его горничной.

— Весьма досадно! — согласилась Мадлен, сохраняя серьезную мину, и пустила лошадку легкой трусцой.

— И ведь поделать с этим нельзя ничего! Повара изобретают новые соусы, а мы, бедные, миримся с пятнами. Не спорю, хороший соус придает блюду пикантность, но это же просто абсурд! Прекрасный атлас губит какая-то там подливка!

— Возможно, стоит ввести особые обеденные наряды, — не подумав, выпалила Мадлен.

— Обеденные наряды? Платья для еды? — вскинулась баронесса.

— А почему бы и нет? — невинно проворковала Мадлен. — Можно будет устраивать римские трапезы. Гости в тогах, возлежащие на обеденных ложах… Это так импозантно, а главное, очень практично. Тоги дешевы, их можно менять.

Завидев проезжавшего в отдалении всадника, Мадлен слегка прищурилась, помахала рукой и крикнула:

— Сен-Жермен! Это римляне возлежали, принимая гостей?

— Что? Я вас плохо слышу. Погодите минуту.

Граф пришпорил своего дымчато-серого жеребца и, поравнявшись с дамами, слегка поклонился.

— Так что же там с римлянами? — произнес он с улыбкой.

— Ах, я предложила баронессе устроить оригинальную трапезу, где все приглашенные возлежали бы за столами. Не могу только припомнить, римский это обычай или греческий.

— Главное, заграничный! — с безоговорочным осуждением произнесла баронесса. — И потому неприемлемый в наших краях.

— Вам не следовало бы так говорить, — возразил Сен-Жермен, — памятуя, сколько усилий затратил прадед вашего короля[7] на то, чтобы Франция сравнялась в славе с самим Римом.

— Луи Четырнадцатый был великий монарх! — заявила баронесса, подозрительно глядя на графа.

— Без сомнения, — кротко согласился Сен-Жермен и обратился к Мадлен: — А вы что думаете по этому поводу, моя дорогая? Или вы по-прежнему обожаете покойного короля?

Вместо девушки ответила баронесса:

— Естественно, любой человек обладает достойными осуждения недостатками, но нам следует помнить, что второй его брак немало способствовал возрождению при дворе добрых нравов.

— Какое счастье для Франции! — пробормотал Сен-Жермен.

Баронесса промолчала и через какое-то время, случайно или нет, приотстала. Мадлен и граф ехали теперь бок о бок в заговорщическом молчании. Впереди затевала скачки шумливая молодежь, сзади неспешно двигались более взрослые и степенные участники конной прогулки. Дорога, утекающая под копыта коней, кипела от непрестанной игры света и тени.

— Мне нравится ваш жеребец, — прервала молчание Мадлен. — Я никогда в жизни таких не встречала.

— Его подарили мне в Персии, — сказал Сен-Жермен, поглаживая широкую шею красавца. — Подобных ему в Европе пожалуй что нет. Их называют иногда берберскими скакунами.

Мадлен кивнула и игриво заметила:

— Сегодня вы одеты не в черное, граф. И это тоже мне непривычно. Что за материал у вашего верхового костюма?

— Лосиная кожа венгерской выделки. Тиснение, если внимательно к нему приглядеться, поведает вам о встрече святого Губерта с диким оленем.

Сен-Жермен провел пальцем по темно-бордовой складке.

— Довольно старомодное одеяние — манжеты по нынешним меркам непозволительно узкие, — но я не могу с ним расстаться. Привык.

Граф помолчал, слегка поднял брови и, понизив голос, спросил:

— Что беспокоит вас, моя дорогая? Вы ведь не для того меня подозвали, чтобы обсуждать обычаи римлян или стать лошадей? Вам до смерти надоеда болтовня баронессы?

— Ах нет! — отмахнулась Мадлен.

— В таком случае вам не нравятся ухаживания де Ла Сеньи?

Девушка едва заметно скривилась. Граф заметил ее гримаску и понял, что угадал.

— Тетушка Клодия говорит, что я не должна витать в облаках. Что девушкам вроде меня следует быть попрактичнее и не ожидать от замужества особого счастья. Де Ла Сеньи богат, он ищет невесту. Его мать намекнула тетушке, что он рассчитывает на мою благосклонность.

— О ужас! — рассмеялся Сен-Жермен. — А вам не хочется ее проявлять?

— Вам, может быть, и смешно все это, граф, но я нахожу подобное положение дел унизительным! — Мадлен резко отвернулась, скрывая слезы, невольно набежавшие на глаза. — Я ощущаю себя дорогой рабыней, выставленной на аукцион.

— Мадлен, — очень тихо произнес Сен-Жермен. Девушка, натянув поводья, повернулась и взглянула на графа. — Ваша тетушка желает вам только добра. С ее точки зрения, другого отношения к браку и быть не может.

Мадлен кивнула, чувствуя, как вновь сжимается ее горло.

— Она только и делает, что пытается мне втолковать, на что женщина может рассчитывать, а на что — нет. Но, Сен-Жермен, мне хочется большего!

Он улыбнулся.

— Я знаю.

Девушка посмотрела на него с вызовом.

— Вы ведь мужчина. Что вы можете знать? Вы повидали весь мир, вы многое испытали… Но почему же все это заказано мне? Я тоже хотела бы быть вольной как ветер!

В глазах Сен-Жермена вспыхнули огоньки.

— Такая жизнь ведет к одиночеству, дорогая.

Лицо Мадлен порозовело, и она, понизив голос, яростно возразила:

— Вы думаете, брак с де Ла Сеньи упасет женщину от одиночества? Вы полагаете, что я обрету свое счастие в замужестве с кем-то из них? — Она указала на резвящихся впереди всадников и скривилась от отвращения. — Пускай вы одиноки, но ваша жизнь — интересна!

Секунду подумав, граф осторожно кивнул.

— Да, полагаю, в моей жизни имеется кое-что занимательное.

— Вот, например, прошлым вечером, — поменяла тему беседы Мадлен, чтобы чуточку успокоиться, — вы рассказывали об использовании пара для того, чтобы приводить в движение корабли. Но вы вели себя не как Боврэ, который, если и стал бы говорить о подобных вещах, то вовсе не потому, что он ими интересуется, а чтобы привлечь внимание окружающих к своей собственной невероятно скучной персоне. А вы хотели привлечь внимание публики к паровым механизмам. И очень доходчиво все объяснили. Раз вода может крутить мельничное колесо, то это может делать и пар. Не понимаю, почему все твердят, что это невероятно. Я думаю — они не правы.

Сен-Жермен сморщил нос, сверкнув белозубой улыбкой.

— Причина проста, вы упрямы и своенравны. И все общепринятое вам не по вкусу.

Лицо девушки потемнело.

— Вы ошибаетесь, граф.

— Все это вздор, Мадлен.

Граф подъехал ближе, его стремя коснулось стремени спутницы.

— Неужели вы так несчастливы, моя дорогая?

— Да… нет… Не знаю.

Мадлен низко опустила голову, опасаясь расплакаться, если заглянет в сочувственные глаза.

— Хочется мне того или нет, я выйду когда-нибудь замуж. Рано или поздно мне все надоест, и я поддамся на уговоры.

Она оглянулась через плечо.

— Граф, посмотрите, там едут женщины, и молодые, и те, что в летах. Но на деле они все — старухи. — Девушка повернулась к графу. — Со временем я стану такой, как они, и даже о вас буду вспоминать с холодным недоумением.

— Мадлен…

— Не говорите со мной так ласково, граф. Это невыносимо. Вы бередите надежды, а выхода нет.

Мадлен дала шпоры лошадке и, грациозно качнувшись в седле, поскакала вперед. Сен-Жермен последовал за ней, держась достаточно близко, чтобы ее подхватить, если кобыла взбрыкнет, и в то же время достаточно далеко, чтобы его присутствие могли счесть докучным.

* * *

Отрывок из письма врача Андре Шенбрюнна графу Сен-Жермену.

12 октября 1743 года.

Лечащий врач удостоверяет досточтимого графа, что в отношении пострадавшего были приняты всевозможные меры, долженствующие способствовать восстановлению подвижности в поврежденных коленях. К сожалению, означенный пострадавший вряд ли когда-либо сможет передвигаться без костылей. Врач выражает глубокое удовлетворение тем, что раны по разумному повелению графа не бинтовали, а лишь промывали, именно это распоряжение и помогло оберечь от смещения обломки костей.

До тех пор пока ноги упомянутого Эркюля не окажутся в состоянии удерживать вес его тела, ему не следует покидать постель. Лихорадка уже прекратилась, так что довольно скоро выздоравливающий получит возможность исполнять ручную работу, которая не требует перемещении в пространстве.

…Маковым, отваром поить пациента следует лишь для снятия боли, буде она сделается совсем нестерпимой, однако не часто, чтобы выздоравливающий к нему не привык.

Граф может в любое удобное для себя время навестить упомянутого Эркюля, дабы лично удостовериться, что заражения не случилось и опасности для жизни пострадавшего нет. В случае необходимости пациенту могут делаться кровопускания.

Выражая готовность служить досточтимому графу и любому из его домочадцев во всякое время дня и ночи, нахожусь всецело в вашем распоряжении,

Андре Шенбрюнн, врач.

Рю де Экуле-Ромэн

ГЛАВА 6

Люсьен де Кресси окинула затуманенным взглядом полутемную спальню. Хотя она засыпала здесь каждый вечер, с тех пор как вышла замуж за Эшила, комната выглядела чужой. Начиная с тяжелого балдахина над ложем и заканчивая высоким золоченым комодом у дальней стены, все тут было безрадостным, не греющим душу. Иногда ей казалось, что даже в покоях китайского императора она освоилась бы скорей.

Недавно в комнате находился муж, потом он ушел. Люсьен не могла определить, давно ли. Верно одно: в вино, которое он приносил, подмешали наркотик. Женщина шевельнулась и почувствовала, как неестественная слабость расползается по всему ее телу. Она вцепилась в простыни, как утопающая, страшась того, что с ней происходит. Каждый день Люсьен внушала себе, что сможет еще потерпеть, но по ночам ложность собственного положения представлялась ей во всей отвратительной наготе. Не помогали даже молитвы, и это пугало.

Глаза Люсьен наполнились слезами. О, как холоден, как безразличен, как бессердечен ее муж! Особенно в последние дни. Зачем он держит ее под замком? Что он задумал? Сегодня вечером она умоляла Эшила отпустить ее в монастырь. Или позволить уехать. Куда-нибудь далеко, в Новый Свет, чтобы никогда больше с ним не встречаться. Но он только презрительно рассмеялся в ответ. Если уж дорогая супруга испытывает готовность идти на какие-то жертвы, что ж, вскоре ей предоставится такая возможность. Потом, как и накануне, он запер ее на ключ.

Люсьен села, спустив ноги с ложа, и потянулась к виолончели, но игра не принесла ей утешения. Ее сознанием, отравленным зельем, вновь овладевали видения. Молодая женщина усмехнулась и откинулась на подушки. Она устала сопротивляться. Эшил что-то замышляет, и пусть. Прошлой ночью он со своими дружками-приятелями возился в библиотеке чуть ли не до утра. Сначала они разговаривали, потом пели, потом по всему дому разнеслись вопли и стоны. Соратники, сподвижники, заговорщики, или как там еще их можно назвать, приступили к «афинским забавам». Люсьен устало закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на молитве.

Борясь с дремотой, она снова открыла глаза в тщетной надежде, что слабость отступит. Голова ее невыносимо болела, в ушах стоял звон.

В комнате стало совсем темно… «Или я уже сплю?» — подумалось вдруг Люсьен. Молодая женщина попыталась сфокусировать взгляд на кистях балдахина, но ей это не удалось, и она перевела взгляд ниже. Вдруг тяжелые занавеси балдахина взметнулись и опустились, словно вскинутые внезапным порывом ветра. Люсьен попыталась отвернуться, но не смогла. Там, в темноте словно бы кто-то стоял и смотрел.

Взгляд был пристальным, очень пристальным и… голодным.

Он вновь пришел — этот сладкий кошмар, этот сон, и на сей раз Люсьен потянулась ему навстречу с бесстыдной радостью в сердце.

Осознавая греховность происходящего, она тем не менее не противилась горячим, настойчивым поцелуям, губы ее стали податливыми, соски напряглись. Прикосновения незримых ладоней были легчайшими, но обжигали кожу и горячили ей кровь. Она подалась под тяжестью приникшего к ней тела и ахнула, задыхаясь от слез. Ощущение было настолько реальным, что где-то в глубине ее гаснущего сознания промелькнуло подозрение, что все это всего лишь очередной изуверский розыгрыш Эшила… Но вряд ли, где ему, усмехнулась Люсьен. Ее бросало то в жар, то в холод, и она все резче двигала бедрами, вся выворачиваясь навстречу тому, кто безраздельно властвовал ею. Внезапная боль, через мгновение сменившаяся серией сильных экстатических спазмов, была столь сладостной, что она закричала, а потом обмякла и провалилась в гудящую мглу. Она растворилась в ней — свободная, бестелесная, подобная музыке, уже затухающей, но продолжавшей звучать и звучать. Вибрации виолончели, зажатой между колен, были ничем в сравнении с этим сладким, упоительным, окрыляющим сердце восторгом. Ее тело медленно колыхалось, погружаясь в дремоту и тишину.

Люсьен очнулась от холода — смятые простыни не согревали, а одеяло валялось, наверное, на полу. Действие наркотика ослабевало. Голая, окоченевшая, она ощущала себя совершенно разбитой, вдобавок к тому ее начинало мучить чувство вины. Она понимала, что в глазах церкви подобный сон не меньший грех, чем сам адюльтер. Согрешивший в помыслах становится прелюбодеем. Так, во всяком случае, говорил ее духовник. Измена есть плод похотливости, а похоть входит в семь смертных грехов. Сгорая от стыда, Люсьен перекрестилась и, отыскав одеяло, завернулась в него. Она опять попробовала помолиться — и опять не сумела. Воспоминания, которые она пыталась выбросить из головы, отзывались сладкой истомой, вновь пробуждая в ней чувственность. Тело сопротивлялось, и исполненные суровой чистоты примеры из жизнеописаний святых мучеников преодолеть этот барьер не могли.

Мысли Люсьен все еще путались, когда дверь распахнулась, и, к ее изумлению, в спальню вошел Эшил де Кресси.

— Добрый вечер, сударыня. Надеюсь, я вас не потревожил? — спросил он, окидывая жену насмешливым взглядом.

— Эшил? — пробормотала Люсьен, покрываясь испариной. Она поплотней закуталась в одеяло и затихла, не понимая, что мог означать этот странный визит.

Де Кресси подошел к кровати.

— Вставайте, мадам, подъем! Внизу ожидают гости. Их следует встретить как подобает.

В интонациях его голоса крылся какой-то подтекст. Де Кресси повелительно вытянул руку. На пьяные шуточки это не походило. Да он и не был особенно пьян.

— Вставайте, мадам, — повторил Эшил.

Люсьен страдальчески сморщилась.

— Эшил, я не одета. Вы что, хотите покуражиться надо мной?

— Мадам, к нам пришли гости. Они в нашем доме. Будет чрезвычайно невежливо, если вы к ним не выйдете. Вставайте и не упрямьтесь, все ждут только вас!

Он сдернул со спинки стула халат и швырнул его женщине.

— Этого будет довольно. Накиньте его, сударыня, и пошли.

Люсьен протянула руку к халату, лихорадочно соображая, как поступить. Внутренний голос подсказывал ей, что внизу замышляется нечто ужасное, и что Эшил ее от этого ужаса не защитит.

— Поторопитесь! — рявкнул Эшил, и лицо его исказила гримаса. — Час близится. Время не ждет.

— Нет! — отшатнувшись, воскликнула женщина.

Она понятия не имела, какого часа ждет ее муж, но могла поклясться, что ничего хорошего он ей не сулит. — Уходите, я нездорова. Извинитесь там за меня.

— Это наши гости! — Эшил попытался взять себя в руки и снизошел до уговоров. — Они хотят познакомиться с вами. Особенно Сен-Себастьян. — Он ткнул пальцем в халат. — Одевайтесь, мадам. Мое терпение иссякает.

— Нет, — покачала головой Люсьен.

Эшил, сжав кулаки, затрясся от ярости.

— Ты моя жена и должна мне повиноваться, — зашипел он, как дикий рассерженный кот. — Ты сделаешь все, что я прикажу. Ну же!

Люсьен была и так уже порядком напугана, но после этих слов страх молодой женщины перешел в ужас, и все у нее внутри словно оборвалось. Она швырнула в мужа подушку, затем другую, хорошо понимая, что это не остановит его, а лишь разозлит еще больше. Тут ей под руку подвернулся тяжелый флакон с духами, стоящий на тумбочке у изголовья кровати, она ухватила его и метнула в оскаленное лицо. Флакон разбил Эшилу бровь. Он покачнулся, скривившись от боли, но через миг опомнился и кинулся к ней.

Люсьен увернулась, вскочила с кровати и без колебаний распахнула окно, выходящее в сад. Спальня находилась на втором этаже, однако это ее не смутило. Эшил был уже рядом, она бросилась вниз. В лицо ей ударил холодный ночной воздух.

Голоса. Они доносилась, как сквозь туман Люсьен поняла, что не разбилась насмерть, а только оглушена. Она пошевелилась и почувствовала острый приступ боли в плече — то ли перелом, то ли вывих. «О виолончели теперь придется забыть», — пришла ей в голову нелепая мысль. Второй мыслью было, что надо бы послать за врачом.

Голоса зазвучали громче, из мрака сада выдвинулось размытое пятно света. Заметив приближающихся мужчин, Люсьен пожалела, что падение ее не убило. Она знала, что церковь считает самоубийство одним из самых тяжких грехов, она понимала, что ей следует благодарить Господа за спасение и за предоставленную возможность муками искупить греховность ночных нечистых видений. Но шаги приближались, и она жаждала лишь одного — немедленно умереть.

— Вот она! — воскликнул торжествующий голос.

Люсьен подняла веки и увидела высокого пожилого мужчину с серыми выпуклыми глазами и немигающим взглядом змеи. Из-за спины незнакомца высовывался Боврэ.

— Жива, кажется. Черт побери, Сен-Себастьян, вам везет! Значит, обряд все-таки состоится?

Тот, кого назвали Сен-Себастьяном, коротко усмехнулся. У Люсьен пересохло во рту.

— Мы еще должны убедиться, девственна ли она. Поднеси-ка фонарь поближе.

Он опустился на колени рядом с Люсьен и бесцеременно раздвинул ей бедра.

— Нет, нет, нет, — зашептала она, сжимая колени. Это было невозможно, чудовищно. Это, конечно же, сон, а не явь!

— Мадам, — ледяным тоном произнес Сен-Себастьян, — не испытывайте мое терпение. Предупреждаю, я этого не выношу.

Люсьен молча сопротивлялась. Сен-Себастьян просунул руку поглубже и резко сжал пальцы, причинив ей острую боль. У женщины потемнело в глазах, и она опять судорожно сомкнула колени. Новый прилив боли заставил ее забыть о вывихнутом плече.

Сен-Себастьян встал.

— Отлично, она еще девственна. Круг будет доволен.

На нагое женское тело, распростертое у его ног, он словно бы не обращал никакого внимания. Зато глаза Боврэ алчно мерцали.

— Какая красотка, черт побери! Жаль, что она досталась Эшилу.

— Вовсе не жаль, — возразил Сен-Себастьян. — Наоборот, мы должны быть этому рады. Хорошо, что Эшил предпочитает мужчин. Иначе вряд ли бы он сберег для нас этот бутон.

— Нет, — все еще шептала Люсьен, пытаясь забыться. — Нет. Нет. Нет. Нет.

Подошли другие мужчины. С ними был и Эшил де Кресси. Люсьен заметила окровавленную повязку на лбу муженька и едва удержалась от смеха. Злорадное ликование вдруг охватило все ее существо. Жаль, что ей не попалось под руку что-нибудь потяжелее.

— …И отнесите в библиотеку. Немедленно. У нас остается менее часа, чтобы все подготовить. В следующий раз благоприятное время наступит лишь месяца через три.

Сен-Себастьян развернулся на каблуках и быстро зашагал к дому. За ним потянулись и остальные. Задержались двое — де Кресси и де Вандом. Эшил ухватил женщину за руки, герцог, хихикнув, — за ноги. Они рывком подняли тело. Из груди Люсьен исторгся нечеловеческий вопль, и она потеряла сознание.

Когда Люсьен открыла глаза, ей показалось, что все с ней приключившееся было дурным сном, и она находится в своей спальне под присмотром врача. Но, приглядевшись, женщина увидела, что лежит на столе, а над ее головой укреплено небольшое распятие. Стол окружали неподвижные фигуры в монашеских рясах с надвинутыми на глаза капюшонами. Люсьен уже хотела поблагодарить добрых братьев за их милосердную помощь, как вдруг осознала, что тело ее совершенно обнажено, а распятие перевернуто. Она вгляделась и поняла, что этим не ограничилось отвратительное кощунство: к фигурке распятого был приделан вздыбленный фаллос, превосходящий размерами торс, на лбу чем-то красным была начертана пентаграмма. Люсьен закричала. Она кричала во весь голос, отчетливо понимая, что на помощь ей никто не придет.

— Отлично, отлично! — раздался рядом голос Сен-Себастьяна. — Она очнулась. Тем лучше.

Затем, обращаясь к людям, скрывающим лица, он добавил:

— До трех ночи можете делать с ней все, что угодно, но сначала войду в нее я. Потом — после трех — я возьму нашу жертву опять, и на этом покончим. Не забудьте: я первый и я последний. Тешьтесь с ней или друг с другом, сколько хотите, однако прислушивайтесь к бою часов.

— Все, что угодно? — дрожащим от возбуждения голосом переспросил де Вандом. — А вдруг она не подчинится?

— Она подчинится, — спокойно сказал Сен-Себастьян. Люсьен охватило отчаяние. — Если не будет слушаться, дайте мне знать, я быстро поправлю дело. Думаю, ее надо бы привязать, — добавил он. — Веревки найдете. Не забудьте, кстати, подготовить дьявольский жезл. Он понадобится мне к трем. И помните: кобылка должна быть горячей.

— Кто будет первым после вас? — хрипло справился кто-то.

— Спросите хозяина. В конце концов, он ее муж. Возможно, ему самому не терпится снять пробу.

Последние слова Сен-Себастьян сопроводил скрипучим смешком.

Эшил ощерился и, от души веселясь, вскричал:

— Ле Грас так и рвется! Господа, пропустим его вперед! Докажем, что парижская знать вовсе не равнодушна к чаяниям народа!

— Эшил! — казалось, вопль вырвался из самого сердца Люсьен.

— Заткни ей глотку, Ле Грас, — оборвал ее крик де Кресси.

Когда чужая горячая плоть вонзилась в Люсьен, она пронзительно закричала, извиваясь в своих путах. Это вовсе не походило на то, что с ней творилось ночами. Где они — быстрые сладостные касания, нежные ласки, жгучие поцелуи? Где упоительный, уносящий к вершинам восторга экстаз, где музыка уходящих в пространство вибраций, подобная дыханию жизни? Сен-Себастьян насиловал ее грубо, не отрывая свирепого взгляда от искаженного мукой лица. Она кусала губы, чтобы удержаться от стонов и лишить его удовольствия насладиться ее унижением.

Шло время, череда жестоких забав все не кончалась, и наиболее изобретательным истязателям все-таки удалось исторгнуть из груди ее крики. Когда Сен-Себастьян пустил в ход дьявольский жезл, женщина была почти без сознания. Она лишь изумленно охнула в ответ на чудовищное вторжение и впала вновь в забытье. Участники шабаша пылающими глазами следили за действиями Сен-Себастьяна, однако мужа Люсьен не было среди них. Стремясь как следует ублажить пару своих сотоварищей, он не проявлял ни малейшего интереса к тому, что происходит с его женой.

Письмо Роджера, лакея, своему господину, графу де Сен-Жермену. Латынь. Дата не указана.

Мой господин.

Повинуясь вашему приказанию, я продолжаю следить за Сен-Себастьяном. Спешу сообщить, что ваши подозрения, оправдались — он вновь собирает круг. Они провели первую встречу в доме Эшила Кресси, который силой заставил свою жену тешить их похоть. На рассвете, когда я уезжал, она была еще жива, но, боюсь, разум ее помутился. Сен-Себастьян лишил ее девственности, а следом за ним все остальные надругались над ней, как это принято у клевретов нечистого.

Вы желали узнать, кто вошел в новый круг. Вот их имена.

Де Вандом, де Шатороз, Жуанпор, де Ла Сеньи, Ле Грас.

Сен-Себастьян поистине отвратителен. Я умоляю вас уничтожить его.

Я взял на себя смелость пригласить к мадам де Кресси священника, но его отказались пустить в дом. Смиренно надеюсь, что вам удастся преуспеть там, где я потерпел неудачу.

Письмо должно прибыть к заутрене, со специальным посыльным.

Писано моею рукой.

Роджер

ГЛАВА 7

Отель «Трансильвания» сиял, как драгоценный ларец в руках благосклонной к нему богини. Все его залы, комнаты и коридоры заливал яркий свет, идущий от верениц затейливых канделябров — как напольных, так и настенных. Главный зал был отделан заново; для желающих совершить променад к нему пристроили галерею. Единственное, чего здесь не хватало — это зеркальной стены. С тех пор как в Версале прижилась эта мода, все крупные парижские домовладельцы кинулись ей подражать. Однако новый хозяин отеля, как видно, был человеком оригинальным, и стены центрального помещения «Трансильвании» вместо зеркал украшали картины редкостного исполнения. Из собрания выделялись два больших полотна, изображавшие подвиги Зевса, но «Смерть Сократа» кисти Веласкеса[8] несомненно являлась жемчужиной выставки. Впрочем, все остальные работы были не менее хороши, что подтверждали восхищенные возгласы прогуливавшихся по залу гостей.

Игорным залам новая планировка отеля отвела северное крыло огромного трехэтажного особняка. Они были не менее роскошно обставлены, чем остальные помещения здания, но внимания на это великолепие, похоже, никто тут не обращал. Игроки ставили крупно, азарт рос, и тот, кто проигрывал всего лишь годовой доход от поместья, мог почитать себя вышедшим сухим из воды. На опустошенные лица тех, кто спускал и поместья, и целые состояния, лился равнодушный свет сотен свечей.

Во всех остальных помещениях праздновавшего свое второе рождение отеля кипело веселье. Бальный зал украшали настоящие апельсиновые деревья, стоявшие в больших керамических вазах, хоры для музыкантов утопали в живых цветах. Это шокировало и было предметом тайной зависти многих. Осенью раздобыть в Париже цветы нелегко. Те же, что продавались, стоили так дорого, что убирать ими какие-то хоры никому бы и в голову не пришло.

Лакеи в ливреях цвета лосося были любезны, ненавязчивы и вездесущи. Каждый говорил на хорошем французском и умел услужить. Напитки подавались в бокалах из хрусталя, коньяк был выдержанным, вина отвечали самым изысканным вкусам. В трех роскошных буфетных царствовали полупрозрачный китайский фарфор и столовое серебро итальянской работы. Закуски, над которыми трудилась целая армия поваров, были под стать загружаемой ими посуде.

Графиня д'Аржаньяк, улыбаясь, обернулась к своему спутнику.

— Ах, маркиз, если среди всей этой роскоши вы умудрились разглядеть мою племянницу, значит, она и впрямь чего-то да стоит. Клянусь, я никогда в жизни не видела такого великолепия. Все безупречно, изысканно, замечательно и… наверное, стоит немалых денег.

Маркиз де Шатороз отвесил ей легкий поклон.

— Это не более чем помпа, мадам. Я не любитель крикливости. Что может значить вся эта мишура в сравнении с красотой мадемуазель де Монталье? Рядом с ней все тускнеет и блекнет.

— Вы очень любезны, маркиз, — прищурившись, ответила Клодия.

Конечно, этот юный аристократ неплохая партия для Мадлен, но его комплименты слишком плоски. В них определенно больше расчета, чем чувства. Впрочем, графиня не обольщалась. Она распрекрасно знала, чем руководствуются, выбирая невест, знатные и состоятельные женихи. Супруга должна хорошо смотреться в фамильных драгоценностях и уметь принимать гостей. Собственно, и ее ведь выбирали именно так. Однако в дальнейшем избранницу ждала пустота. Клодия наклонила голову.

— Что ж, я с удовольствием представлю вас ей, — механически произнесла она, высматривая Мадлен в толпе танцующих.

Та стояла у чаши с пуншем, ее развлекал Сен-Жермен.

— Дорогая! — окликнула графиня, подходя ближе. — Маркиз де Шатороз ищет знакомства с тобой. Он, надо сказать, обхаживает меня довольно давненько.

Маркиз низко поклонился и принял горделивую позу, демонстрируя стройность стана и лоск костюма. Бросив косой взгляд на графа, он прикоснулся губами к протянутой ему узкой руке.

— Я мечтал об этой минуте с того момента, как впервые увидел вас в Буа-Вер! Поверьте, на этот шаг я осмелился далеко не сразу.

Он ждал, что польщенная его вниманием простушка зальется румянцем и что-нибудь испуганно пробормочет, однако вышло не так. Ответ Мадлен был откровенно язвителен:

— Если столь блистательный кавалер набирается храбрости, чтобы представиться бедной провинциалке, да хранит Господь Францию в битвах с врагами.

Де Шатороз оторопел, графиня недовольно нахмурилась. Вывел всех из неловкости Сен-Жермен, с улыбкой сказавший.

— Боюсь, вы недооценили силы противника, любезный маркиз.

Однако к маркизу уже вернулся дар речи, и он кинулся исправлять положение сам.

— Вы даже не представляете, мадемуазель, как отрадно встретить в холодном и напыщенном свете столь искреннее и прямодушное существо! — Де Шатороз сделал опечаленное лицо и глубоко вздохнул, — умоляю, продолжайте вести себя так же. Не сдерживайте себя в беседах со мной. Ваши слова проливают бальзам на мою одинокую душу.

Сен-Жермен отступил назад, потянув за собой графиню.

— Зачем вы его представили? — шепотом спросил он, убедившись, что они отошли достаточно далеко, и молодые люди их не услышат.

— Он попросил меня, — прошептала в ответ Клодия, пожимая плечами. — Что тут такого? Маркиз благороден. И ничего порочащего я о нем не слыхала…

— О нем и не надо ничего слышать, достаточно послушать его самого, — усмехнулся граф. — Надеюсь, Мадлен не клюнет на вздор, какой он несет?

Графиня покачала головой.

— Господи, откуда мне знать? Но… Сен-Жермен, вы, однако, чем-то встревожены? Вам что-то известно о Шаторозе?

Теперь забеспокоилась и она, поскольку давно поняла, что этот загадочный чужеземец больше знает о тайной жизни Парижа, чем сами его обитатели.

Сен-Жермен не дал ответа. Какое-то время он задумчиво изучал канделябры на дальней стене.

— Вы ведь стремитесь уберечь Мадлен от Боврэ и от тех, кто знается с ним? — произнес он наконец.

— Всеми силами, граф.

Сен-Жермен кивнул.

— Отлично. Теперь я могу сообщить вам, что Шатороза совсем недавно видели с Сен-Себастьяном. Не могу утверждать наверняка, что маркиз — один из его прихвостней, но компании этой он явно не сторонится. Большего я раскрыть пока не готов. Вы позволите мне предупредить Мадлен? Она прелестная девушка, и мне бы совсем не хотелось увидеть ее в беде.

Графиня нервно оглянулась через плечо. Действительно, де Ле Радо и Боврэ крутились, неподалеку.

— Да, граф, уж пожалуйста, предупредите. Возможно, страхи брата и безосновательны, но, признаюсь, меня очень пугает Сен-Себастьян, Как бы он вновь не взялся за старое. Я так волнуюсь за бедняжку Люсьен. Вы знаете, что она четвертый день не выходит? А ведь Эшил и Сен-Себастьян знаются! Далеко ли тут до беды?

— Ну-ну, Клодия, — с симпатией пробормотал граф, целуя своей даме руку и поворачиваясь, чтобы налить ей пунша.

Графиня отпила глоток из фарфоровой чашечки, потом с неловкой улыбкой произнесла:

— Не знаю, как вы отнесетесь к этому, граф, но я предпочла бы, чтобы разговор состоялся не тут, — она указала на переполненный зал. — Девочка может что-нибудь не понять, станет расспрашивать, а кто-то услышит… Кому нужны лишние пересуды? Вы ведь и сами это понимаете, а?

В дальнем конце зала оркестр бравурно завершил виртуозную пьеску, загремели аплодисменты. Музыканты поднялись, поклонились и вновь вернулись к своим инструментам.

— Вы правы, графиня. С вашего позволения я побеседую с ней в одной из соседних комнат. Вы хотите присутствовать? — Взгляд Сен-Жермена явственно говорил, что присутствие Клодии вовсе необязательно.

Графиня заколебалась. Правила приличия требовали, чтобы наставница юной особы не выпускала из виду свою протеже. С другой стороны, Сен-Жермен — человек порядочный и благоразумный. В скандальных историях он не замешан, амурными подвигами не знаменит, если о нем и ходят какие-то слухи, то вовсе не как о соблазнителе юных девиц. Графиня всмотрелась в темные глаза собеседника и вдруг успокоилась. Все ясно, все правильно. Сен-Жермен пойдет без нее. Нет ничего дурного в том, если девушка будет прогуливаться с графом по коридорам дворца. Если же они станут шушукаться в укромном местечке втроем, это может дать пищу для слухов, которые дойдут до Боврэ, что заставит того обратить внимание на Мадлен, а там… долго ли до неприятностей…

— Мудрое решение, — произнес Сен-Жермен. Графиня с изумлением на него посмотрела и попыталась припомнить, не рассуждала ли она вслух.

— Через какое-то время мы с Мадлен удалимся. Уже пора перейти в обеденный зад, и нашего исчезновения никто не заметит. А встречные решат, что я веду ее к вам.

Графиня кивнула со слегка озадаченным видом. Взглянув на Мадлен, она увидела, что та все еще разговаривает с Шаторозом.

— О Господи! Да он вокруг нее так и вьется, — пробормотала она.

— Не беспокойтесь, — мягко сказал Сен-Жермен. — Ручаюсь, сейчас она вне опасности, а я, в свою очередь, приложу все усилия, чтобы никакой Сен-Себастьян не причинил ей вреда.

Клодия вдруг замерла, словно прислушиваясь к своим мыслям, потом с подозрением посмотрела на своего кавалера.

— О, вы очень добры, граф. Мне остается только гадать о причинах столь доброжелательного к нам отношения.

Сен-Жермен рассмеялся, услышав эти слова.

— Только не думайте, Клодия, что я имею на девочку виды. Все очень просто. Я, как и вы, недолюбливаю Сен-Себастьяна и пользуюсь всяким удобным случаем ему насолить.

Как ни уклончив и легковесен был этот ответ, приходилось им удовольствоваться. В глубине души графиня была довольна, что Сен-Себастьян неприятен не только ей. Она распростилась с графом и направилась в сторону обеденной залы.

А Сен-Жермен двинулся прямо к Мадлен.

— Тысяча извинений, дорогой Шатороз, но графиня просила меня сопроводить к столу вашу юную собеседницу.

Шатороз пренебрежительно передернул плечами.

— Если вы перепоручите мне эту почетную обязанность, граф, то сможете и дальше свободно располагать своим временем, я же буду иметь удовольствие немного дольше насладиться обществом мадемуазель де Монталье.

— Эта почетная обязанность меня ничуть не затруднит, — возразил Сен-Жермен, предлагая Мадлен руку. — Вы только что танцевали с мадемуазель и удерживаете ее при себе уже около получаса. У вас есть преимущество — я не танцую. Так что не лишайте меня тех нескольких минут удовольствия, какие подарит мне переход из танцевального зала в обеденный.

— Ваш уход подобен уходу луны с небосклона, — хмуро сказал девушке Шатороз, одарив соперника злобным взглядом.

Граф нимало тем не смутился.

— Пойдемте, дитя мое. Тетушка вас заждалась.

Насмешливо взглянув на маркиза, он добавил:

— Ваша стратегия, сударь, не очень удачна. Попытайтесь за время нашего отсутствия разработать другую.

Оркестр грянул что-то из Генделя, и Сен-Жермен не расслышал слов своей спутницы, потонувших в грохоте музыки и шуме толпы.

— Что вы хотели сказать? — спросил он, когда они оказались в длинном, уводившем вглубь здания коридоре.

— Благодарю за избавление, граф, — повторила Мадлен.

Глаза Сен-Жермена блеснули.

— Он вам так надоел?

— Ужасно! — Девушка сделала большие глаза, не замечая, что граф уводит ее все дальше и дальше. — Конечно, это очень мило, когда тебе непрерывно твердят, что ты чудесна, что ты ослепительна. Но я же вижу, что это не так! Взять, например, мадам де Шардоннэ или герцогиню де Кенор, уж они точно превосходят меня как красотой, так и лоском. А кроме того, — с горячностью продолжала она, — он говорит со мной как с только-только окончившей курс ученицей!

— Каковой вы, собственно, и являетесь, — с мягкой иронией произнес Сен-Жермен, открывая маленькую боковую дверцу. Мадлен не обратила внимания и на это.

— Он цедит слова так, словно я не способна понять и половину из них!

Только теперь Мадлен увидела, что находится отнюдь не в обеденном зале, и с удивлением огляделась.

Комната была невелика, но обстановка ее дышала изысканной элегантностью. В мраморном камине тлели угли, напротив располагались две персидские банкетки, поставленные углом. В дальнем конце комнаты над письменным столом висела еще одна картина Веласкеса. Телескоп, астролябия, книги в сафьяновых переплетах говорили о склонности их владельца к научным занятиям. Шелковые гардины, скрывали альков с по-монашески узкой постелью.

Сен-Жермен указал на одну из банкеток.

— Прошу вас, садитесь, — мягко сказал он и отошел к письменному столу. — Мне необходимо с вами кое-что обсудить.

Девушка была откровенно шокирована таким вероломством. А она-то считала, что граф — единственный человек, которому можно безоговорочно доверять.

— Где мы? — спросила она, стараясь держаться спокойно.

— В одном из моих кабинетов, — ответил Сен-Жермен, отъединяя телескоп от штатива. На девушку он не глядел.

— А моя тетушка…

— В обеденном зале, как я вам и говорил. Мы к ней присоединимся позднее.

— А если я захочу видеть ее прямо сейчас? — ледяным тоном спросила Мадлен.

— В таком случае я вас, разумеется, к ней провожу.

Сен-Жермен взял телескоп в руки и любовно провел пальцами по его гладкой поверхности.

— Вот поистине изумительный инструмент. Однако Галилея некогда заставляли отрицать очевидное. Жаль.

Мадлен покосилась на дверь. Она была не закрыта. В замке — ключ, ручка опушена вниз. Девушка почувствовала, что тревога ее заменяется любопытством. Она села и грациозным движением поправила платье. Если их тут застанут, избежать скандала будет нельзя. Репутация ее определенно находилась в опасности. Однако какое-то чувство подсказывало Мадлен, что все обойдется. «Господин, рассуждающий о Галилее, не особенно похож на одержимого страстью маньяка», — подумала она.

— И вы правы, — произнес Сен-Жермен, кладя телескоп на стол. — Я привел вас сюда не затем, чтобы на вас посягать. Речь пойдет о том, как оберечь вас от посягательств.

Мадлен чуть подалась вперед.

— Я вас слушаю, граф.

Она мысленно улыбнулась, заметив выражение одобрения, промелькнувшее на лице Сен-Жермена.

Несколько мгновений длилось молчание. Затем граф наклонился над столом, глубоко засунул руки в карманы и негромко спросил:

— Что вы знаете о сатанинской силе?

— Сатана — враг Божий и человеческий, падший ангел, посягнувший на небесный престол, — ответила, не задумываясь, Мадлен. Потом добавила, помолчав: — Ему позволено творить зло, искушать людей и вовлекать их во грех…

Сен-Жермен устало покачал головой.

— Так вас учили монахи. Но что вы знаете о силе, питающей зло?

— Я же сказала… — смешалась Мадлен.

— Тогда вам надо учиться заново, — вздохнув, проговорил граф. Он откинул голову, потом снова наклонил ее — как человек, не знающий, с чего начать.

— Есть единая сила, в которой и зло, и добро. Она подобна рекам, которые поят нас, но могут и уничтожить. Радуемся мы орошающим нивы дождям или гибнем в бурных волнах, вода не меняется, она одинакова в своей сути. То же можно сказать и о силе. Когда она нас возносит, открывает глаза, облагораживает и вдохновляет на стремление к совершенству, мы называем ее божественной. Но если силу используют, чтобы сеять боль, умножать страдания и разрушать, она становится сатанинской. Все это одна сила. Мы сами творим и Бога, и сатану.

— Но это же ересь, — спокойно, без осуждения произнесла Мадлен.

— Это истина.

Сен-Жермен смотрел в глаза девушки и видел, как здравый смысл борется в ней с затверженными постулатами. В одном он был совершенно уверен: она выслушает его.

— Поверьте мне хотя бы ради себя самой. Есть люди, взывающие к темной стороне силы, и они приносят в мир много горя.

— Что ж, им суждено провести вечность в аду, — быстро произнесла Мадлен и с довольным видом переменила позу.

— Что вы можете знать о вечности? — вскинулся вдруг граф, но глаза его были печальны, и резкость не оскорбила.

— В Париже есть люди, — продолжил он другим тоном, — которые собираются пробудить темную сторону силы. Они готовятся провести два действа — одно в канун Дня всех святых, другое — в день зимнего солнцестояния. И в том и в другом случае они намерены пролить кровь и уже наметили первую жертву. Но со второй жертвой у них еще не все решено. Закон, которому они подчиняются, требует, чтобы это была невинная девушка. Им нужна девственница, Мадлен, — ее плоть, ее кровь, — и теперь они ее ищут.

«Вот ведь глупости», — подумалось вдруг Мадлен, хотя сердце ее стукнуло с перебоем.

— Ваша тетушка говорила мне, что в чем-то подобном был замешан когда-то и ваш отец. Он входил в окружение некоего Сен-Себастьяна. Сен-Себастьян вернулся, он здесь. Он опять собирает свой тайный кружок. Ему помогают Боврэ и другие. Одно жертвоприношение, жуткое, но без большого пролития крови — менее, по их меркам, значительное, они уже совершили и стали сильнее. Мне бы не хотелось пугать вас, Мадлен, но вы ни в коем случае не должны приближаться к приспешникам Сен-Себастьяна. Между прочим, в число их входит и Шатороз.

— Шатороз? — вздернула подбородок Мадлен. — Он всего лишь глуповатый напыщенный щеголь.

— В вас говорит голос вашего разума, но не души. Слушайте голос души — он важнее.

Мадлен смущенно и вопросительно взглянула на графа.

— Ваша душа подобна клинку — отточенному, сияющему, рассекающему покровы лжи и отверзающему дорогу к правде. Никогда не поддавайтесь сомнению, когда слышите этот голос, Мадлен!

— Я слышу его и сейчас, — прошептала Мадлен, но граф лишь пожал плечами.

— Скажите, — произнес он, отвернувшись к камину, — что вы чувствовали, когда говорили с этим хлыщом?

Мадлен вспомнила ужимки маркиза и содрогнулась, удивляясь силе охватившего ее отвращения.

— Я ощущала себя цветком, к которому подползает огромный червяк.

— Вот истина, — выдохнул Сен-Жермен.

— Но он же ничтожество, — возразила она не столько графу, сколько себе. — Он же ни на что не способен…

— Не надо недооценивать их, дитя. Общение с ними — путь к падению, к гибели.

— Но… вы? — спросила Мадлен, опустив голову и сосредоточенно изучая свои ладони. — Какое вам дело до того, что может со мной случиться?

Сен-Жермен отвернулся, не смея взглянуть в ее лицо, где начинало светиться понимание.

— Это не важно.

— Если вы не скажете, я попробую догадаться сама.

Взгляды встретились, граф сделал шаг.

— Ваша жизнь так ужасающе коротка, что мне не вынести, если хотя бы один ее миг будет потерян.

Мадлен встала, от ее щек отхлынула кровь.

— Сен-Жермен!

С тихим смешком граф отступил. Глаза его помрачнели.

— О, не пугайтесь. Я мог бы сломить ваше сопротивление, но подобные методы добиваться желаемого давно мне претят. Больше тысячи лет мне не приходилось принуждать женщину… и уж во всяком случае, не в общепринятом смысле.

В маленькой комнате стало вдруг очень тихо. Свечи в семи канделябрах покойно мерцали.

— Больше тысячи лет? — Мадлен хотелось недоверчиво хмыкнуть, но звук застрял в горле. — А сколько же вам на деле?

— Я не помню, — ответил Сен-Жермен, опять отворачиваясь. — Когда в Риме правил Цезарь, я был уже стар. Я беседовал с Аристотелем. Эхнатон восхищался статуей Нефертити, которую я изваял. Ныне столица его в руинах, но я бродил по ее улицам, когда она была еще молода.

— Как же случилось, что вы не умерли? — спросила Мадлен, чувствуя, что ладони ее холодеют.

— Я умер однажды… очень давно. Смерть необъятней, чем жизнь. И потому жизнь ценней, ибо она мимолетна.

Глаза Мадлен налились слезами. В голосе Сен-Жермена слышалась такая пронзительная тоска, что сердце ее разрывалось от жалости.

— О, только не надо меня жалеть! Я шел к осознанию истинных ценностей очень непросто. Временами мой разум погружался во тьму, и я купался в крови. Я искал жестокости, войн. Я с омерзением вспоминаю римские игрища. А позднее, вернувшись на родину, я отнимал у людей жизнь из, как это принято говорить, патриотических побуждений.

Сен-Жермен быстро взглянул на девушку.

— Как видите, мои нынешние прозрения оплачены дорогой ценой.

— Неужели бессмертие несет в себе столько печали? — прошептала она.

— Я не бессмертен. Эликсир жизни, — добавил он, прикасаясь к пламенеющему у горла рубину, — восстанавливает мои силы и не дает умереть.

— Вы прожили столько столетий и все же беспокоитесь обо мне. Почему? — спросила девушка тихо. Ответ был не нужен. Она его знала.

— Потому что вы стали мне дороги, — так же тихо ответил он.

Мадлен всмотрелась в лицо мужчины, стоящего перед ней, и увидела то, чего раньше не замечала. Матовый блеск его кожи, подобный свечению, исходящему от древних папирусов, явственно говорил об истинном возрасте графа.

— В юности, — произнес Сен-Жермен, пристально глядя в ее глаза, — я был, что называется, долговязым. Теперь я едва ли могу считаться человеком среднего роста. Пройдет лет четыреста, от силы пятьсот, и я сделаюсь карликом.

Он подошел ближе к Мадлен, протянул руку и нежно коснулся ее щеки.

— Сен-Жермен, — еле слышно шепнула она, накрывая его пальцы ладонью.

— Не искушайте меня, Мадлен. Вы не понимаете, с чем столкнулись…

Сделав над собой усилие, он опустил руку.

— Идемте, я отведу вас к тетушке.

Граф отступил и указал глазами на дверь.

— Запомните все, что тут говорилось о Сен-Себастьяне, и остерегайтесь. Я буду вас охранять, но зло коварно — вслушивайтесь в себя. Ум и проницательность — лучшая ваша защита. Если придется взывать о помощи — спрячьте гордость в карман. Кричите — и я услышу.

Мадлен досадливо передернулась и коснулась его руки.

— Этот эликсир жизни, — пристально глядя на графа, спросила она, — как вы его добываете? Сен-Жермен замер, восхищаясь ее отвагой.

— Я его пью, — жестко произнес он. — Спросите Люсьен Кресси.

— Так я и думала, — кивнула Мадлен. — В этом причина ее болезни?

— Нет, — глухо ответил граф, отнимая руку и отступая. — Это скрашивало ее одиночество. В противном случае я бы даже не приблизился к ней.

— Она знала, что это вы?

Сен-Жермен усмехнулся.

— Ей снились сны, дорогая. Дивные, чарующие сны. На какой-то миг она расцветала. Но приходило утро, и все возвращалось на круги своя.

Граф надолго умолк.

— Добрые сестры рассказывали нам о ночных наваждениях. О мерзких порождениях мрака, пьющих кровь христиан. Но вы сказали, мадам де Кресси это вовсе не претило?

Граф проклял барьер, стоящий между ним и этой любопытствующей особой.

— Несомненно, — сухо ответил он.

На лице ее промелькнуло лукавое выражение.

— Ах, Сен-Жермен, у моего колье опять сломалась застежка, — сморщив носик, прошептала Мадлен. — Она немилосердно царапает кожу. Посмотрите — там, кажется, кровь.

Взгляд графа невольно метнулся к ее горлу, глаза его потемнели.

— Разве не вы собирались подсунуть мне овцу или лошадь?

Слова, которым он попытался придать оттенок иронии, прозвучали как мольба о пощаде.

— Только если вам понадобится больше, чем во мне есть.

Сен-Жермен рассмеялся, но уже с искренним восхищением.

— Мне нужно не больше бокала. Но… это небезопасно, — быстро добавил он.

— Небезопасно? — с блестящими от нарастающего возбуждения глазами переспросила Мадлен.

— Если я возьму слишком много…

Сен-Жермен взял девушку за плечи и легонько встряхнул. Когда он заговорил, голос его был едва слышен.

— Если я буду брать слишком много или слишком часто к этому прибегать, то после смерти вы превратитесь в такое же, как я, существо — нечистое, отвратительное, преследуемое и отверженное людьми.

— Вы не отверженный, — возразила она.

— Я был отверженным. Но я учусь им не быть.

— Ну, один-то разок, без сомнения, не повредит, — рассудительно сказала Мадлен. Она вся подрагивала от нетерпения. — О, Сен-Жермен, не упрямьтесь, прошу вас…

— Я все еще могу проводить вас к тетушке.

— О нет!

Мадлен проворно загородила спиной дверь.

— Я никогда не понимала, как может женщина существовать без любви. Теперь я вижу, что такое бывает. Я наблюдаю за теми, кто меня окружает, и делаю выводы. Они неутешительны, граф! Если меня ждет удел моей тетушки, я хочу хотя бы познать, что это значит — любить и быть любимой.

На лице Сен-Жермена появилось незнакомое выражение, и сердце Мадлен отчаянно заколотилось. Его тонкие сильные пальцы нащупали на ее шее предательскую застежку, и гранатовое колье с легким шелестом упало к ногам.

— Ты твердо уверена, что этого хочешь?.. Руки его уже знали ответ. Уверенными движениями они высвободили из корсажа груди замершей в ожидании девушки и нежно огладили их. Потом граф обнял Мадлен, покрывая поцелуями ее веки. Голова Сен-Жермена клонилась все ниже, пока его губы не отыскали ранку…

Тихо вскрикнув, Мадлен прижалась к нему, пьянея от холодящего сердце восторга. О, как же он горек и долог — этот первый в ее жизни по-настоящему чувственный поцелуй!

* * *

Отрывок из письма графини д'Аржаньяк своему мужу графу д'Аржаньяку.

14 октября 1743 года.

В общем, дорогой супруг, я надеюсь, что Вы поддержите эту затею. Ноябрь — тоскливое время года, убеждена, что общество с радостью откликнется на приглашения, которые я собираюсь всем разослать.

Я хорошо понимаю, как дороги вам ваши оранжереи, и почту знаком истинной привязанности и любви, если вы согласитесь поставить к столу достаточно свежих фруктов. Ваши персики вызывают особенно много похвал.

Я уже ангажировала на вечер балетную группу из театра ее величества, а Сен-Жермен обещал сочинить новые арии для Мадлен. Если мадам Кресси к тому времени еще не поправится, он будет аккомпанировать девочке сам — на клавесине или на гитаре. Мадлен от всего этого, разумеется, в полном восторге. Я уверена, она вновь всех поразит.

Ваш внезапный отъезд в провинцию весьма, меня озадачил, и я всерьез беспокоилась, пока не получила письмо. Известие о вашем бедственном положении сильно меня опечалило, но, дорогой супруг, если бы вы, рассказали мне обо всем несколько раньше, многого можно было бы избежать, впрочем, все и сейчас вполне поправимо. Я взяла на себя выплаты по долговым обязательствам Жуанпору. Это поможет разрешить ситуацию — хотя бы на первое время. Да позволено мне будет еще раз призвать вас покончить с азартными играми, которые поистине разрушительны для вашего состояния и вредят вашему доброму имени. Представьте, этот надутый индюк, этот ваш управляющий, только вчера соизволил мне сообщить, что все ваши имения заложены — и давно. Я ведь понятия о том не имела! Умоляю, позвольте перевести ваши долги на меня. Я обращусь за помощью к брату, посоветуюсь со своими поверенными, которые вашему не чета, и постараюсь выкупить наиболее крупные закладные. В противном случае у меня есть все основания полагать, что в скором времени вас ожидают разорение и долговая тюрьма. В ожидании вашего скорого возвращения и до счастливого мига нашей встречи остаюсь вашей послушной и преданной женой,

Клодия де Монталье,

графиня д'Аржаньяк

ГЛАВА 8

— Чертов идиот, — прошипел Сен-Себастьян, презрительно глядя на Жака Эжена де Шатороза. — Можно было сообразить, что ей претят вульгарные заигрывания и плоские комплименты.

— Но как я мог догадаться? Ей нет и двадцати, она росла в дремучей глуши, воспитывалась в монастыре… Мои манеры должны были ее ослепить. Они всегда работали безотказно!

— Ну хватит! — оборвал его Сен-Себастьян, и Шатороз послушно умолк. — Я не намерен выслушивать весь этот вздор и уж тем более не собираюсь прощать вам ваши просчеты. День зимнего солнцестояния близится, девушка должна быть у нас. Вы хорошо понимаете это?

Шатороз побледнел.

— О да, барон, ну разумеется, ну конечно… Однако с этой де Монталье все оказалось так сложно, что… Может быть, нам выбрать другую?

— Видно, вы и впрямь решили меня рассердить. Предупреждаю, этого лучше не делать.

Сен-Себастьян поднялся с кресла и перешел в другой угол библиотеки, шелестя багровым халатом. Он остановился у полки с римской поэзией и принялся оглядывать корешки книг.

— Ну хорошо, я попытаюсь еще раз, — промямлил маркиз. — Правда, ума не приложу, что тут придумать? — Де Шатороз раздраженно скривился и шагнул к Сен-Себастьяну.

— Кто вам велел приближаться ко мне? — негромко спросил Сен-Себастьян, и Шатороз замер на месте. — Вы, кажется, позабыли первый закон нашего круга. Повиновение и безоговорочное исполнение всех приказов — вот что предписывается любому из нас. — Сен-Себастьян усмехнулся. — Вам приказали предоставить в наше распоряжение мадемуазель де Монталье. Вы не справляетесь с этой задачей. Вас, видимо, ничуть не смущает контракт, который вы подписали? Если затея с девчонкой провалится, вы знаете, что вас ждет? Вы ведь внимательно изучили контракт, прежде чем поставить под ним свою закорючку?

Щеки Шатороза неожиданно побагровели.

— Я мало что помню, я был тогда пьян…

— Жалкая отговорка, — отмахнулся Сен-Себастьян. — Впрочем, извольте, я освежу вашу память. Нарушитель законов круга проклинается его членами и изгоняется из рядов. Дабы он не мог ни о чем рассказать, ему отрежут язык. Дабы он не мог ни о чем написать, руки его отрубят. Дабы он не мог никого опознать, ему выжгут глаза. Затем в течение ночи круг будет тешиться с ним, а потом, обнаженным, его выбросят на дорогу. Дальнейшим должна будет распорядиться судьба.

Сен-Себастьян проговаривал это, опустив смиренно глаза и сложив молитвенно руки. Шатороз то краснел, то бледнел, устрашенный безрадостной перспективой.

— Надеюсь, теперь вам все ясно?

Шатороз искательно улыбнулся.

— О, я и не думал от нее отступаться! Просто неудача меня удручила. Обычно все эти провинциалки сами вешаются на меня. Знаете, почему я был столь неловок? — выпалил он вдруг. — Да потому, что граф Сен-Жермен не отходил от нее ни на шаг.

— Ах Сен-Жермен? — фыркнул Сен-Себастьян, отворачиваясь от Шатороза. — Господин, окружающий себя атмосферой таинственности! Этакая вездесущая и чуть ли не бессмертная личность!

Сен-Себастьян уставился невидящим взглядом на рдеющие в камине угли. Их отсветы делали атмосферу библиотеки зловеще-багровой.

— Значит, ему вздумалось встать у меня на пути?

У Шатороза живот подвело от страха, настолько жуткими ему показались эти вроде бы мало что значащие слова сутулого старика.

— Так что же мне делать? — пробормотал он, заикаясь. — Хорошо бы как-то избавиться от него.

В глазах Сен-Себастьяна промелькнуло нечто, что ввергло маркиза в еще больший страх.

— Вот-вот, избавиться, — медленно выговорил барон. — И вам надлежит это сделать. Я хочу, чтобы господин этот исчез с нашего горизонта. Но имейте в виду, круг впутывать в это дело нельзя. Вы поняли? Нельзя ни под каким видом. Скомпрометируйте его, вызовите на поединок или наймите убийц, но круг должен остаться вне подозрений.

— Я понял, — нервно сглотнул Шатороз. — Хорошо.

Сен-Себастьян, сцедив за спиной руки, принялся расхаживать вдоль книжных полок. Тишину, воцарившуюся в помещении, нарушал лишь шелест его халата, вторивший еле слышному шарканью старческих ног. Наконец он остановился возле окна, выходящего в парк, но обычно радующая глаз панорама была на сей раз скрыта за пеленой октябрьского ливня — Париж еще с утра обложили тяжелые, свинцовые облака.

Если что-то и тревожило Сен-Себастьяна, то на лице его это не отражалось никак. Барон повернулся к Шаторозу.

— Скажите теперь мне вот что. Граф д'Аржаньяк. - действительно азартный игрок?

— Да, — ответил озадаченный Шатороз.

— И он по уши в долгах?

— Да. Все его поместья заложены. И хотя граф никогда в этом не признается, он полностью зависит сейчас от жены.

Сен-Себастьян удовлетворенно вздохнул.

— Хорошо. Прямо-таки прекрасно. И кому же он задолжал?

— Всем, — скорчив гримасу, ответил Шатороз. — Стоит ему дорваться до карт или рулетки, он становится хуже пьяницы. Я своими глазами видел, как он в один час спустил двадцать тысяч ливров.

— Это серьезная сумма. Не удивительно, что он весь в долгах. Вы не в курсе, что он думает обо всем этом? Его устраивает зависимость от жены?

— Ну нет! Его от женушки просто воротит. Иногда мне кажется, — глубокомысленно добавил Шатороз, — что он ведет себя так нарочно, чтобы ей досадить.

— В таком случае он, вероятно, будет лишь рад, если ему предоставят возможность списать часть долга за, собственно, сущую ерунду. Ведь супругу его, я полагаю, сильно расстроит пропажа ее любимой племянницы?

Сен-Себастьян все еще сохранял задумчивость, но зловещая улыбка его сделалась шире.

— Вы хотите сказать, что д'Аржаньяк отдаст нам племянницу лишь для того, чтобы насолить своей благоверной? — оторопело спросил Шатороз.

В первый момент замысел показался ему просто невероятным, но, обдумав его, он заключил, что шанс на успех все-таки есть. А плюсы смелого хода более чем очевидны. Если что-то всплывет, первым подозреваемым окажется д'Аржаньяк. А потом и виновником, куда ему деться. Маркиз кивнул и сказал:

— Думаю, он согласится, если правильно повести разговор.

Сен-Себастьян опустился в низкое турецкое кресло.

— Кому из наших он больше всего должен?

Шаторозу тоже хотелось сесть, но он не решался. Маркиз ограничился тем, что облокотился на каминную полку и ослабил левую ногу. В новом костюме для конных прогулок он был, несомненно, хорош. Полы камзола, чуть скошенные и вывернутые, крепились над бедрами, демонстрируя черную с золотом саржу подкладки, бриджи английской шерсти имели цвет охры, шею модника облегали бельгийские кружева. Портило всю картину только лицо маркиза. Лишенное всегдашней маски надменного безразличия, оно выглядело туповатым.

Сен-Себастьян раздраженно забарабанил пальцами по подбородку.

— Так вы знаете или нет? Если нет, извольте выяснить все до заката.

— О, простите, простите, — поспешно пробормотал Шатороз. — Я размышлял. Думаю, Жуанпору он задолжал более, чем другим. Графиня выплатила часть долга, но, разумеется, это не все. Сумма столь велика, что у нее просто нет таких денег. — Наморщив лоб, он добавил: — Похоже, речь идет об имении графа в Анжу. Не уверен, но подозреваю, что оно передано Жуанпору в залог, и пока нет никаких признаков, что д'Аржаньяк готов его выкупить.

— А он захочет? — спросил Сен-Себастьян, кладя ногу на ногу. Лицо его осветилось довольством.

— О да! — Шатороз упорно прятал глаза. Холодный пронзительный взгляд визави сильно смущал перетрусившего маркиза. — В Анжу находятся его любимые оранжереи. Д'Аржаньяк скорее умрет, чем расстанется с ними.

— Прекрасно, — прикрыв глаза, заметил Сен-Себастьян.

— Кроме того, он задолжал де Вандому. Не так, конечно, много, как Жуанпору, но все же солидно. Там заложены, кажется, драгоценности. Впрочем, как у них сладилось, я не знаю. Герцог бахвалился выигрышем довольно давно.

Сен-Себастьян пожал плечами.

— Ладно, не важно. Сначала надавим через Жуанпора, а коль не договоримся, подключится Вандом.

В дверь постучали.

— Ну, кого еще там несет? — крикнул барон.

Дверь приоткрылась, и в библиотеку вошел рослый лакей. Он поклонился — почтительно, но с нагловатой ленцой, выдававшей в нем холуя, которому господин спускает многое с рук.

— Чего тебе, Тит?

— Здесь Ле Грас, господин барон. Он хочет с вами поговорить. Он уверяет, что дело срочное.

Сен-Себастьян заносчиво повел подбородком.

— С такими я говорю, только когда пожелаю. Надеюсь, ты дал ему от ворот поворот?

— Нет. Он уверен, что вы его примете! — Тит подошел чуть ближе и встал.

— Это еще почему? — Сен-Себастьян дал знак Шаторозу посторониться.

Тит мягко, как кошка, скользнул к господам, потом протянул руку и резко разжал кулак. На его ладони лежал неограненный голубоватый алмаз размером с птичье яйцо.

Сен-Себастьян резко поднялся на ноги. Шатороз с чувством выругался.

— Ле Грас сказал, что гильдия магов узнала секрет выращивания драгоценных камней от странного человека, называющего себя князем Ракоци Трансильванским.

— Он подлинный? — спросил Шатороз, пораженный размерами камня.

— Ле Грас клянется, что этот алмаз изготовлен в алхимическом тигле. — Тит замер, спокойно глядя на Сен-Себастьяна.

Барон постоял, глядя в каминный зев, потом нехотя произнес.

— Проводи его в голубую гостиную и вели подождать. Я скоро к нему выйду. Даже если камень не настоящий, он стоит того, чтобы о нем побольше узнать.

Тит поклонился и выскользнул в дверь, пряча усмешку.

— Я поражен! — вскричал Шатороз.

— Князь Ракоци… князь Ракоци… Где я слыхал это имя? — Взгляд Сен-Себастьяна был устремлен на свинцовую, ворочающуюся за окном пелену. — Оно мне смутно знакомо…

— Так что же насчет камней? — перебил его неимоверно возбудившийся Шатороз. — Ле Грас откроет нам эту тайну?

— Естественно, — с ледяным спокойствием произнес Сен-Себастьян. — Не откроет, мы найдем способ вытащить из него секрет. — Он опять принялся бродить по библиотеке, роняя слова: — Вам следует поговорить с Жуанпором, потом с д'Аржаньяком. Эта девушка принадлежит мне. Она мне обещана еще до рождения, и я не дам ей уйти. Итак, я во второй раз поручаю вам это дело. Предупреждаю, на этот раз неудачи быть не должно. Удалите с моего пути Сен-Жермена, отвлеките тетку, и добренький дядюшка на блюдечке принесет нам Мадлен.

— Как прикажете, — низко поклонился маркиз.

Сен-Себастьян пошел к двери, но на пороге обернулся и, почти не разжимая губ, процедил:

— Если дело снова провалится, Шатороз, вы пожалеете, что появились на свет.

Он вышел. И хотя маркиз стоял у камина, он вдруг почувствовал, что совершенно продрог, словно от раскаленных угольев веяло смертным холодом, а не животворным теплом.

Документ, изложенный на пергаменте по-латыни, хранящийся в библиотеке Сен-Себастьяна.

19 августа 1722 года.

Во имя Асмодея, Велиала и Ашторет, Круга, Крови, Закона и Знака!

Я, Робер Марсель Ив Этьен Паскаль, маркиз де Монталье, клянусь кругу и его главе, барону Клотэру де Сен-Себастьяну, что мой перворожденный законный ребенок будет вручен кругу, дабы тот распорядился им по своему усмотрению.

Будучи человеком еще не женатым, но обрученным с Маргаритой Денизой Анжелиной Раньяк, я подтверждаю, что первый ребенок, рожденный в моем с ней браке, будет признан законным. Если первенцем будет мальчик, он унаследует все мое состояние.

Буде я попытаюсь эту клятву нарушить, да лишусь я навеки дарованного мне блага и да не будет ниспослано мне покоя ни на море, ни на суше, пока не настигнут меня отмщение круга и мощь сатаны, иже пребудет во веки веков.

Cue подписано, засвидетельствовано и действительно вне зависимости от того, жив буду я или мертв в то время, когда моему перворожденному отпрыску исполнится 21 год.

Р. М. И. Э. П.,

маркиз де Монталье

ЧАСТЬ 2

МАДЛЕН РОКСАНА БЕРТРАНДА ДЕ МОНТАЛЬЕ

Отрывок из письма аббата Понтнефа к кузену маркизу де Монталье.

16 октября 1743 года.

…А недавно ваша сестра устраивала прием, и я имел счастье насладиться пением вашей дочери. Господин Сен-Жермен аккомпанировал ей на гитаре. Признаюсь, я не поклонник гитары — ей не хватает утонченности, флейты и божественной мелодичности лютни — однако готов согласиться, что Сен-Жермен играл очень мило, и музыка, им сочиненная, гармонично сливалась с чудным вокалом Мадлен. Я с удовольствием просмотрел тексты арий, их содержание не вызвало у меня ни малейшего нарекания; уверен, и вы бы нашли их вполне удовлетворительными. Сен-Жермен дважды прав, не следуя нынешней моде на диссонансы: напротив, его мелодии всецело обращены к классическим образцам и даже несколько устаревшим созвучиям прошедших веков.

…Что же касается религиозной стороны жизни Мадлен, я счастлив и горд сообщить: тут нет никаких причин чего-либо опасаться. В дни Господа нашего и по пятницам дочь ваша ходит к мессе, исповедуется по вторникам или субботам. Она чиста помыслами и исполнена подлинной веры, то есть в точности такова, какой вы ее мне описывали в прежних своих посланиях.

Тревога ваша относительно Сен-Жермена представляется мне безосновательной. Мадлен говорит, что находит его внимание приятным и лестным, однако не более. Ей и в голову не приходит рассматривать графа в качестве возможного жениха. Чтобы увериться в том окончательно, я поговорил с самим Сен-Жерменом. Он не поскупился на похвалы Мадлен, особенно восхищаясь ее вокальными дарованиями и тонким умом, однако проявлений других каких-либо чувств я не заметил. Откровенно говоря, лично мне никогда не казалось, будто Сен-Жермен уделяет вашей дочери больше внимания, чем того требуют совместные музыкальные упражнения. Точно также он был внимателен и к мадам де Кресси, пока та не заболела. Не беспокойтесь, дорогой кузен: ни Мадлен, ни Сен-Жермен друг в друга не влюблены, и нет никаких признаков, что это случится, ваша дочурка мыслит исключительно здраво, и, поверьте, в вопросах серьезных она никогда не воспротивится воле семьи. Когда в беседах с ней я затрагиваю тему светских и семейных обязанностей женщины, Мадлен неизменно мне отвечает, что осознает свой долг и не намерена им пренебрегать.

Позвольте мне, дорогой Робер, еще раз воззвать к вашему сердцу, дабы вы примирились с Богом и церковью: человеческий век недолог, дни наши полны скорби. Ваши ошибки остались в далеком прошлом, раскаяние ваше искренне и глубоко. Не впадайте в отчаяние, но неуклонно надейтесь на бесконечную милость Божию и прощение матери-церкви. Грешник, сбившийся с пути истинного и обретший покаяние, во сто крат дороже Господу, чем тот, кто никогда не оступался. Исповедуйтесь, кузен, и покайтесь от всего сердца, дабы снова позволено вам было подойти к причастию и вкусить крови и тела Господня. Молитесь Святой Деве о милосердии. Да, ваш грех велик, ибо вы отреклись от Господа, но святой Петр совершил то же самое и был прославлен в раю. Если Господь простил своему сподвижнику, он примет и вас. Пообещайте, что соберетесь наконец с духом и придете на исповедь…

Будьте уверены, что ваша дочь находится под моим неусыпным надзором и я всякую минуту готов прийти ей на помощь и уберечь от ошибок, если она дрогнет перед искушением. Жития святых мучеников и мои наставления да послужат ей путеводной звездой.

Во имя Господа, пред лицом которого все мы братья и смиренные рабы, посылаю вам благословение. Не падайте духом и укрепляйтесь молитвами. Ибо Спаситель приходит ко всем.

Имею честь оставаться вашим преданным кузеном.

Аббат Альфонс Рейнар Понтнеф

ГЛАВА 1

На бумагу в третий раз шлепнулась клякса, и Мадлен с раздражением отшвырнула перо. — В чем дело, дорогая? — спросила графиня.

Они находились в самом обширном из дальних покоев — просторном, слегка старомодном салоне с шестью высокими окнами, выходящими на северо-запад. Обычно из них открывались прекрасные виды, но мелкий осенний дождь зарядил еще с ночи, и в помещении было полутемно. Душа Мадлен жаждала ливня, а нынешняя неизбывная морось способна была нагнать лишь тоску. Тоску нагоняла и тетушка, корпевшая над шитьем, и то, что самой Мадлен приходилось корпеть над скучной работой.

Графиня перекусила нитку и спросила опять:

— Так что же случилось?

— Дурацкие перья! — тряхнула головкой Мадлен. — Мне ни за что не успеть! Ни за что! Так и знайте!

Взглянув на кипу уже приготовленных к отправке конвертов, она добавила:

— Их пятьдесят семь. А осталось больше трехсот.

— Ну что ж, — заметила Клодия, делая очередной стежок, — можешь позвать Милана и поручить это ему. Кажется, кто-то сам вызвался мне помочь, а теперь начинает хныкать.

— Я, наверное, была не в своем уме, — вздохнула Мадлен, отодвигая в сторону миниатюрный столик. — Не обращайте внимания, тетушка. У меня просто болит голова. Визит вашего генерала испортил мне настроение. Как будто кому-то есть дело до Австрии. Какая разница, кто там взошел на трон?

— Понимаешь, Мадлен, — произнесла тетушка, снова склоняясь над рукоделием, — пока был жив Флери,[9] мирная жизнь у нас длилась и длилась. А генералам мир не по вкусу.

Распутывая нитки, она добавила:

— Теперь Флери умер, и королевской пассии[10] вздумалось повоевать, что с ее стороны, по-моему, очень глупо. А глупость всегда наказуется. В один прекрасный день его величество от нее отвернется, попомни мои слова. Что до политики, то Мария Терезия Австрийская[11] очень не вовремя принялась заигрывать с англичанами, и затяжной войны нам, пожалуй, не миновать.

— Как все это скучно. Скучно и… безотрадно.

Мадлен встала, подошла к окну и застыла возле него, глядя на облака. Она была очень хороша в рассеянном пасмурном свете. Ей удивительно шло платье из узорчатой плотной тафты, впрочем ей шло все, что бы она ни надела. Шею девушки облегал атласный розовый шарф, на плечи она накинула испанскую шаль с бахромой — в доме было прохладно.

— Слава великого прадеда не дает его величеству спать. Наш король вознамерился продемонстрировать всем, что он способен править Францией самостоятельно, — продолжала графиня. — И это весьма неразумно. Ведь рядом с ним хватает людей, способных прекрасно со всем этим справиться. Зачем взваливать на себя непомерное бремя? Ах, Боже мой, — вдруг взволновалась она. — Что это я так разболталась? Я не хотела сказать ничего дурного. Мадлен, ты должна помнить: наш король, без сомнения, великий и славный монарх.

На какое-то время Клодия погрузилась в работу, потом заметила совсем другим тоном:

— Да не волнуйся ты так. Все пройдет хорошо. Мы не хуже других и славно отпразднуем твои именины. Тебя кавалеры просто затормошат, ты будешь танцевать до упаду, а наутро почувствуешь себя совершенно разбитой и проваляешься в постели весь день. Прием, конечно, всегда ералаш, но как-нибудь обойдется.

— Ах, тетушка! Ну при чем тут прием? Просто мне как-то тоскливо. Сегодня с утра я хотела прокатиться верхом, но этот несносный дождь все испортил…

Мадлен резко отвернулась от окна и пошла к своему столику.

— Да, тяжело сидеть взаперти, если мечтал о прогулке, — согласилась Клодия, перебирая мотки ниток в коробке. — Вот ведь досада! — воскликнула вдруг она. — Злодей-красильщик опять все напутал. Разве эти цвета одинаковы? Конечно же нет, я ведь еще не слепая. Завтра я с этим мошенником поговорю, а сегодня, так уж и быть, поработаю с фоном.

Дама вздохнула и принялась вдевать нитку в иглу.

Мадлен лишь поморщилась, затачивая перо. Покончив с заточкой, она скептически оглядела чернильницу и долила туда немного воды.

— Думаю, дело именно в этом. Густые чернила мешают письму.

Вздохнув еще горше, чем тетушка, девушка погрузилась в работу.

К стопке готовых конвертов добавились пять других, когда дверь открылась и в салон вошел граф д'Аржаньяк. Его элегантный наряд свидетельствовал о том, что он успел сменить платье с дороги. Тридцатидевятилетний аристократ был совсем недурен собой, и выглядеть просто красавцем ему мешало лишь выражение лица, кислое и капризное, как у обиженного мальчишки.

— Жервез!

Пяльцы упали на пол, графиня встала.

Граф подчеркнуто холодно поцеловал ей руку.

— Добрый день, Клодия. Я вижу, у вас все в порядке.

Он повернулся к Мадлен.

— Надеюсь, мадемуазель, Париж вам все еще нравится?

Тон графа ясно указывал: лучшее, что может сделать Мадлен, это немедленно удалиться.

— О, Париж восхитителен, граф. Мне не нравится дождь.

Мадлен склонилась в почтительном реверансе, но ей ответили небрежным кивком. Девушка вспыхнула, ее самолюбие было задето.

— Жервез, — мягко укорила графиня. — Мадлен — любимая наша племянница, нельзя с ней так поступать. Или вы еще не отстали от деревенских привычек?

Она произнесла эти слова с улыбкой, но челюсти графа сжались.

— Прошу извинить, моя милая, — произнес иронически он, отвешивая племяннице глубокий поклон. — Я ведь и впрямь только что из деревни. А деревенщину в городе многое раздражает.

— Жервез, — сухо сказала графиня. — Вас раздражаю, конечно же, я. Давайте поговорим, но не стоит втягивать в наши склоки ребенка…

Мадлен уже шла к дверям.

— Извините меня, тетушка. Прошу прощения, граф. Мне срочно понадобился учебник по каллиграфии. Я хочу его разыскать. Если пожелаете увидеть меня, я буду в библиотеке.

— Хорошо, дорогая Я знаю, ты любишь чтение и, надеюсь, не станешь скучать.

Улыбка графини была принужденной. Как только затихли шаги ушедшей Мадлен, Клодия захлопнула дверь, тяжело вздохнула и взглянула в лицо мужу.

— Мои поздравления, мадам, — едко произнес граф. — Вы даже не способны поздороваться мирно.

— Разве девочку обидела я? Но ладно… оставим. Вы просто обеспокоены, а потому и раздражены. — Клодия сжала руки. — Ах, почему вы мне не доверились? Почему не решились рассказать обо всем?

— Чтобы дать вам повод посматривать на меня с жалостью и тайным злорадством? Нет уж, Клодия, благодарю. Поверьте, во мне еще жива гордость.

Граф придвинул к камину тяжелое кресло и упал в него, всем своим видом показывая, что он смертельно устал.

— Разумеется, гордости вам не занимать, — начиная раздражаться, заметила Клодия. — Но почему-то она не позволяет вам быть экономным, а вот швырять деньги налево-направо не мешает ничуть. Граф, вы должны понять: вас ждут серьезные неприятности.

— Ни слова больше! — поднял он руку. — Мои финансовые дела не ваша забота.

Графиня подошла к нему и опустилась на колени, глядя на него снизу вверх. В уголках карих печальных глаз ее блеснули слезинки.

— Но это моя забота, Жервез. Если вы не сможете расплатиться с долгами, король потребует, чтобы я расплатилась за вас.

Граф яростно закивал, отталкивая руку жены.

— Ax вот оно что? Ну теперь, по крайней мере, все ясно. У вас возникли проблемы. На ваше драгоценное состояние покушаются. А прежде, пока вас не трогали, вам и дела не было до меня…

— Вы все не так поняли, — глухим голосом ответила Клодия, чувствуя, что вот-вот расплачется. — Жервез, умоляю, опомнись! Ты же не хочешь нас погубить? Только подумай, чем это грозит. Мы можем потерять не только твои владения, но и дом, в котором живем…

— Вас это только обрадует! — Он вырвал руку. — Вы ведь всегда хотели моего разорения? Вы ведь только и ждете, когда я, как побитая собачонка, спрячусь за вашими юбками и начну жалко скулить…

Жервез выпрямился, откинулся в кресле.

— И довольно слез, мадам, избавьте меня от сцен.

— Ну ладно, — произнесла Клодия, медленно поднимаясь на ноги. — Вы не пробыли дома и часа — какое там, даже меньше! — а мы уже ссоримся. Я устала от этих бессмысленных ссор!

Она сжала руки, стараясь унять нервную дрожь.

— Знаете ли вы, что значит быть нищим, Жервез? Вы думали о том, как и на что нам жить? С какими трудностями нам придется столкнуться? Нет?

— Клодия, только без мелодрам, — отмахнулся Жервез. Однако в его голосе уже не было злости.

— Прошлой весной я встречалась с Лоран Брессан, — отстраненно продолжала графиня. — Я видела, как ей живется теперь. Ее муж разорился, но тем несчастья не кончились. Он застрелился, от Лоран отвернулась семья. Мы с ней одного возраста, но она выглядит на все пятьдесят. Седые космы, неопрятное платье… А ее дочери — вы помните их? Вы знаете, какова их судьба?

— Ну, тут, мадам, вы можете быть покойны. У нас нет ни дочерей, ни сыновей. Если мы разоримся, никто, кроме нас, не пострадает.

Жервез встал и направился к двери.

— Поберегите слезы, Клодия. Хватит и того, что вы всюду суете свой нос.

В дверях он обернулся и, взглянув на графиню, добавил:

— Наверное, мне следует поблагодарить вас за то, что вы оплатили часть моих векселей. Но в будущем вы меня очень обяжете, если воздержитесь от подобной благотворительности и позволите мне самому устраивать свои собственные дела.

Клодия отрешенно кивнула.

— Как пожелаете, Жервез.

— Я ухожу. К обеду не ждите, — кинул высокомерно Жервез, удовлетворенно заметив, что выдержка вновь изменила графине и слезы, как только он выйдет, хлынут ручьем. — До встречи, мадам.

Выйдя из залы, Жервез быстро пошел длинным коридором дома к конюшне. Ссора с женой доставила ему изрядное удовольствие, хотя в глубине души его шевелились сомнения. Он и в самом деле понятия не имел, каким образом спасти хотя бы жалкие крохи того, что у него еще оставалось. От управляющего шли тревожные письма. Но нельзя же признать, что супруга права! Граф выругался и уставился на преградившего ему дорогу лакея.

— Чего тебе, Сирано?

Лакей поклонился:

— Вас хотят видеть.

Жервез вздрогнул, подумав, что это какой-нибудь кредитор.

— Он назвал свое имя?

Слова прозвучали слишком громко, выдавая его тревогу. Граф посмотрел через плечо лакея, оглянулся по сторонам.

— Где он?

На лице графа появилась гримаса — дверь в библиотеку была приоткрыта. Он бесшумно подошел к ней и заглянул внутрь.

За столом возле камина сидела Мадлен. Раскидистый канделябр бросал неяркий свет на раскрытую книгу в кожаном переплете, лежащую перед ней. Опустив голову на локоть, Мадлен рассеянно поглаживала шею. На ее губах играла загадочная улыбка.

— Мадемуазель! — довольно резко окликнул Жервез.

Мадлен подняла голову и со слегка смущенным видом поднялась, чтобы присесть в реверансе.

— Что вам угодно, сударь? — спросила она, встретив его изучающий взгляд.

— Ничего-ничего.

Жервез обошел библиотеку, озираясь словно школяр, впервые увидевший такое множество книг.

— Что вы читаете? — спросил он, оборачиваясь к Мадлен.

— Латинских поэтов, — ответила девушка. — Вот, послушайте, как это звучит.

Она взяла книгу в руки и повернулась к свету.

Jucundum, mea vita, mihi proponis amorem

Hunk nostrum intemos perpetuumque fore.

Di magni facite ut vere promittere possit

Atque id sincire dicta et ex animo

Ut liceat nobis tota perducere vita

Aetemum hoc santus foedus amicitae.[12]

— Ну не прекрасно ли? Верность, дружба, любовь…

Жервез недоуменно пожал плечами. В образовании графа имелись пробелы, но он не подозревал, что они столь обширны. Послушать стишки было бы можно, но из других уст и в другой обстановке. И потом в них ведь надо хоть что-нибудь разбирать.

— Очень мило, — буркнул граф и попятился к двери, но вновь натолкнулся на Сирано. Возле того стоял еще один малый — в синей ливрее с красными лентами.

— Я должен кое-что вам сообщить, господин.

— Да, да, разумеется, — быстро ответил Жервез, довольный, что есть повод ускользнуть от Мадлен. Он слегка поклонился: — Не буду вам мешать, моя милая. Поэзия требует уединения и тишины.

Выйдя за дверь, он облегченно вздохнул и переключил внимание на чужого лакея.

До слуха Мадлен долетело какое-то имя, кажется говорили о Жуанпоре. Впрочем, шушуканье вскоре стихло, и мысли ее вернулись к Катуллу. Как шокированы были бы добрые урсулинки, узнав, на что их прилежная ученица употребляет знание латинского языка! Мадлен тихо произнесла:

— Da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, deinde usque altera mile, deinde centum… Дай же тысячу сто мне поцелуев, снова тысячу дай и снова сотню…

Она закрыла глаза, вспоминая прикосновения и поцелуи Сен-Жермена.

Ее грезы были разрушены голосом д'Аржаньяка, громко зовущего кучера, и суетой, которая поднялась во дворе. Мадлен поежилась, впервые заметив, что в библиотеке довольно прохладно, и со стыдом осознала, что пробыла здесь гораздо дольше, чем собиралась. Со вздохом она закрыла Катулла и отправилась на поиски тетушки.

* * *

Письмо мага Беверли Саттина князю Ракоци. Написано по-английски.

17 октября 1743 года.

Его высочеству Францу Иосифу Ракоци, Трансильванскому князю, Беверли Саттин шлет почтительные приветствия.

Гнездо черного феникса исчезло вместе с яйцом. Сельбье избит чуть не до смерти. Оулен также пропал. Наши поиски не увенчались успехом.

Умоляю ваше высочество оказать гильдии помощь. Приходите в известное место как можно скорее.

Всегда ваш… и т. д., в спешке и отчаянии,

Б. Саттин

ГЛАВА 2

— Ну? — резко произнес Сен-Жермен, входя в «Логово красного волка», и невольно поморщился.

В ноздри ему ударила кисловатая вонь. Красноватые лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь маленькие окошки, с которых годами не счищали паутину и копоть, пол был завален объедками и залит вином.

Беверли Саттин, одиноко сидевший посреди этого хаоса, проворно вскочил на ноги.

— Ваше высочество! — произнес он по-английски и поклонился. — Простите, что пришлось вас обеспокоить…

— У меня мало времени, — так же по-английски перебил его Сен-Жермен, — а вопросов к вам накопилось более чем достаточно. Сделайте милость, будьте полаконичней. — Он неторопливо снял плащ и бросил его на спинку стоящего перед ним стула.

Саттин вытаращил глаза, словно студент, вытянувший билет, который он не готовил.

— Ле Грас сбежал, — пробормотал он наконец.

— Знаю. Я ведь велел содержать его под охраной. — В голосе графа звякнул металл. — Почему мой приказ не был исполнен? — Многолетний опыт показывал, что суровость подчас более действенна, чем учтивая речь. — Я не очень-то терпелив, — добавил он, видя, что Саттин смешался.

— Мы охраняли его, — собравшись с духом, произнес англичанин, чувствуя себя более чем неуютно. — Он сидел на чердаке, это третий этаж. Окно мы не запирали — там высоко и стены отвесные. Мы и не думали, что он решится бежать этим путем.

— Похоже, вы ошибались.

Саттин безнадежно развел руками.

— Да, мы ошибались. Я понимаю, ваше высочество, что это не оправдание. Но мы были уверены, что Ле Грас надежно закрыт. Первую ночь караулил Доминго-и-Рохас, вторую — Сельбье. Сторожа регулярно менялись. Кроме того, мы следили, чтобы Ле Грас вовремя ел и мог малость размяться — комнатка там очень мала. Однажды он попросил принести парочку одеял, мы принесли. Погода портится, печки на чердаке нет. А он разорвал одеяла, сплел из них веревку и спустился по ней Мы ничего и не знали, пока Оулен не понес ему завтрак.

— И вы не сочли нужным немедленно мне сообщить?

— Я думал, что это ничего не изменит. Да и о чем сообщать? Ле Грас не дурак, он, скорее всего, уже удрал из Парижа. Кораблей, уходящих в Америку, много, а в море его не достать.

— Вы снова ошиблись — он еще в здесь. Продолжайте.

Саттин покрылся холодным потом.

— Вас мы тревожить не стали, но кое-кому сообщили. Маги, во всяком случае, не станут ему помогать. Падший брат делается изгоем. Изгоем станет и тот, кто нарушит закон.

Сен-Жермен кивнул.

— Что еще?

— Ничего. Ле Грас словно в воду канул. Но… вы говорите, он тут?

— Да. Мой слуга его видел. — Сен-Жермен оглядел зал кабачка. — Алхимией вы занимаетесь здесь же?

Саттин отрицательно мотнул головой.

— Нет. В смежном доме. Как раз сейчас Доминго-и-Рохас с сестрой вызывают зеленого льва.

Значит, это алхимики нынешней школы. Они делят процессы на женские и мужские, с последними работают братья, с первыми — сестры. Раз Доминго работает с дамой, значит, процесс смешанный, требующий присутствия представителей обоих полов.

— Когда они освободятся? — спросил Сен-Жермен.

— После заката. Когда солнце скроется, делать что-либо бесполезно, — автоматически произнес англичанин, потом вскинул голову и удивленно прищурился. Глупее вопроса не мог бы задать даже невежда. Так ли уж сведущ в алхимии этот загадочный князь?

— Видите ли, — счел нужным пояснить Сен-Жермен, — я обучался этому искусству не здесь. Разные школы, разные направления. Одни делают так, другие не так. В Персии, например, женщин к работе не допускают. В Китае предпочитают кастратов. Не удивляйтесь, Саттин.

— Но процесс не может идти по-иному, — возразил англичанин, глядя на графа как инквизитор, заслышавший речи еретика.

— Разумеется, — устало поморщился Сен-Жермен. Ему было не до дискуссий. — Расскажите-ка лучше, как вы умудрились прошляпить тигль?

— Не знаю, — глухо произнес Саттин, пристально изучая провал камина. — Сельбье не в себе, от него толку мало. Оулен словно сквозь землю ушел. Никто его не видел. Никто. Ваше высочество! — Англичанин прижал руки к сердцу. — Умоляю, помогите нам во всем разобраться. Это просто невероятно. Ведь тигль уже был горячим. Там шел процесс!

— Ах вот даже как!

Сен-Жермен некоторое время обдумывал ситуацию.

— Что ж, Саттин, либо кто-то из ваших снюхался с какой-нибудь шайкой, либо кому-то удалось выследить вас. В любом случае ваша гильдия на крючке. Вывод: вам надо отсюда убраться, и как можно скорей. Если вас не настигнет полиция, это сделают похитители тигля.

Граф мельком взглянул в окно. Комната была погружена в полумрак, который едва рассеивали две одинокие свечи.

— Пойдемте-ка в вашу лабораторию. Уже стемнело — думаю, Доминго-и-Рохас покончил с охотой на зеленого льва.

Саттин неохотно поднялся.

— Идите за мной, — пригласил он графа, чувствуя себя совершенно сконфуженным.

Сен-Жермен накинул плащ и завязал его у горла, коснувшись рубина, упрятанного в шейном платке.

— А не причастен ли к краже тигля Ле Грас?

— Это невозможно.

— Невозможно? — поднял брови Сен-Жермен. — Не говорите так, Саттин. Это путь к слепоте.

Он двинулся было к двери, но англичанин остался стоять, глаза его странно блеснули.

— В чем дело? — спросил граф.

Саттин колебался секунду, потом решился.

— Я вспомнил одну историю, о которой читал. Почти век назад Гельветиуса посетил человек.

— Да что вы? — любезно произнес Сен-Жермен.

— Он подарил магу кусок философского камня…

— Гельветиусу повезло.

— Маг описал гостя. Это был мужчина среднего роста, темноволосый и темноглазый. Он отлично, правда с акцентом, говорил по-голландски и всем своим видом внушал почтительный трепет, хотя голоса не повышал.

Сен-Жермен безразлично кивнул.

— И что же из этого следует, Саттин?

— Теперь до меня вдруг дошло, — сказал медленно англичанин, — что между вами и тем незнакомцем есть несомненное сходство.

— Сколько же лет было гостю Гельветиуса? Соизволил ли достойный алхимик упомянуть о его возрасте?

— Чуть более сорока, — озадаченно произнес Саттин, упираясь руками в стол.

— А сколько лет, по-вашему, мне?

— Не более сорока пяти.

Сен-Жермен выразительно указал глазами на выход.

— Вы сами разрешили свои сомнения, Саттин.

Пошли.

Они окунулись в парижскую ночь, еще полную звуков, и через подворотню прошли на задворки. Из окон пристроек несло подгорелым маслом. Всюду шныряли тощие кошки, шарахаясь от людей.

— Сюда, ваше высочество, — пригласил Саттин, толкнув какую-то дверь. — Наша гильдия небогата, но у нас есть все, что нужно.

В лабораториях алхимиков (даже страны Кем, названной позже Египтом) Сен-Жермену доводилось бывать множество раз. Он приготовился окунуться в атмосферу, полную удушливых испарений, и ожидания его оправдались.

— Князь Ракоци! — прокричал Доминго-и-Рохас, поворачиваясь к двери. — Я уж и не надеялся вас повидать. Мы ограблены, а Ле Грас убежал. — Маг рассмеялся.

— Не важно, — улыбнулся в ответ Сен-Жермен. — Я знаю, где прячется ваш беглец и постараюсь выяснить, причастен ли он к пропаже. Мадам? — он обернулся к женщине и поклонился.

Та с большим достоинством поклонилась в ответ, обдергивая рабочий передник, и низким грудным голосом произнесла:

— Добрый вечер, ваше высочество.

Доминго-и-Рохас, поколебавшись, решил поклониться тоже.

— Ее зовут Ифигения Анцела Лэрре. Она из Марселя и кое-что смыслит.

— Очарован, — произнес Сен-Жермен, с удовольствием всматриваясь в умное, проницательное лицо. Своими чертами и неколебимым спокойствием эта женщина очень напоминала Оливию, но та умерла истинной смертью около ста лет назад.

— Вы, как я знаю, преследовали зеленого льва. Успешно ли?

— Мы настигли льва, и солнца он не наглотался, — ответила Ифигения, улыбнувшись.

— Мои поздравления.

Сен-Жермен прошелся по комнате, окидывая рассеянным взглядом змеевики, сосуды, реторты, перегонные кубы и прочие принадлежности, сопутствующие весьма непростому занятию, посредством которого пытливый ум человеческий пытался постичь природу вещей. Все затертое, захватанное, закопченное — хлам, а не инвентарь. В дальнем конце комнаты находилось странное сооружение, напоминавшее улей.

— Вижу, у вас есть еще один тигль.

— Старенький, — торопливо откликнулся Саттин. — Ваши сосуды из платины в него не влезали.

— Ну разумеется, — произнес граф, рассматривая миниатюрную печь. Кирпич, из которого она была сложена, похоже, изготовляли еще в стране Кем, почитавшейся прародиной алхимического искусства.

— Даже тигль поновее пришлось переделывать… для кого-то, как оказалось.

— Кто бы это ни был, он знал что искать.

— Боюсь, что так, князь, — согласился Саттин и торопливо добавил: — Но это все-таки не Ле Грас. Тот не знал, чем мы занимаемся.

— Вы уверены? — спросил Сен-Жермен, окинув примолкших алхимиков пристальным взглядом. — Ну, вы двое его ни о чем в известность не ставили, а как с остальными? Где Оулен? Кто оглушил Сельбье? Вы можете поручиться за всех?

Доминго-и-Рохас сердито нахмурился.

— Князь Ракоци, это просто немыслимо. Если вам верить, то наше положение швах. Мы покойники, мы просмотрели предателя, а против предательства оружия нет. Однако все мы еще здоровехоньки, и, значит, не стоит паниковать.

Взгляд Сен-Жермена сделался жестким.

— Теперь мне понятно, почему инквизиция сумела добраться до вас. Предательство — страшная вещь, но беспечность — страшнее.

Ифигения внезапно кивнула.

— Мне кажется, князь прав. Тигль исчез, и мы в любом случае под ударом. — Огладив фартук, она спокойно добавила: — Надо бежать.

— Мудрый вывод, мадам, — кивнул Сен-Жермен.

— Но это же невозможно! — вскричал англичанин на своем родном языке. — Куда нам бежать? Мы не можем все бросить. Нас тут же настигнут. Нет, это конец!

Доминго-и-Рохас не понял ни слова, но горячо закивал.

— Бежать бесполезно. Ифигения, замолчи! Куда ни сунься, нас выследят и накроют. А опыты? Ты что, предлагаешь от них отказаться? Париж огромен, но поди-ка сыщи в нем пристанище. Мы и здесь-то осели с трудом.

— Пристанище надо искать за городскими пределами, — твердо произнесла Ифигения. — И мы будем его искать. А как только оно отыщется — покинем Париж.

Сен-Жермен восхитился. Маги в своем большинстве — существа неуравновешенные и импульсивные, а уж житейская рассудительность не свойственна им вообще. Но эта женщина вела себя более чем достойно, и здравого смысла ей было не занимать. Она спокойно взглянула на графа.

— К сожалению, нам и вправду некуда идти, ваше высочество. У магов много приятелей, но мало друзей. Мы попробуем что-то сделать, но всем остальным распорядится судьба.

— И Сельбье, — пробормотал Саттин, кусая губы. — Он, здесь, наверху. Разве можно его оставить?! За ним нужен уход.

Сен-Жермен раздраженно повел головой и, проклиная себя за глупость, сказал:

— Вы проглядели одну очевидность.

Три пары глаз устремились к нему и застыли в немом ожидании.

— Есть одно безопасное место, и вы можете туда перейти.

Граф был крайне недоволен собой. Соваться в чужие дела не стоило. Что до сих пор обеспечивало ему долголетие? Разве не скрытность, возведенная в абсолют? Так почему же он собрался ослабить свою оборону? Чтобы выручить жалкую горстку алхимиков из беды? Ну нет, подумал Сен-Жермен, конечно же нет. Прежде всего он беспокоится о себе. Маги слабы, они не будут молчать, если гильдия попадет в руки закона. Впрочем, главной угрозой являются даже не власти, а Сен-Себастьян. Круг опаснее, чем полиция, — за ним стоит сила.

— Что это за место? — выдохнул Саттин. Он был встревожен больше других — от него не ускользнули колебания графа.

Сен-Жермен с кривой улыбкой сказал:

— Подвалы известного вам отеля.

* * *

Письмо мадемуазель де Монталье своему отцу маркизу де Монталье.

19 октября 1743 года.

Дорогой батюшка!

Мне с трудом верится, что родной дом далеко, ибо сердцем я неизменно с вами Особенно в часы размышлений или молитв. Париж — город красивый, тут все хорошо, но у нас все-таки лучше. Буа-Вер — прекрасное место для конных прогулок, однако я очень скучаю по дикости, какой изобилует наш старый заброшенный парк.

Тетушка наверняка вам писала, что 3 ноября они с графом устраивают прием в честь моих именин. Я в хлопотах, голова идет кругом. Графиня ко мне невыразимо добра, я успела ее полюбить — искренне и всем сердцем, а не по долгу родства — впрочем, к ней по-иному и нельзя относиться. К тетушке так и льнут все, кто с нею знаком, чувствуя ее великодушие и сердечность. Вы говорите, что светская жизнь портит людей — возможно, все так и есть, однако ваша сестра ничем этого не подтверждает. Она чудесная женщина, набожная и добродетельная, и поддержка, какую я в ней нахожу, попросту неоценима.

Впрочем, меня опекает также и аббат Понтнеф. Недавно он изъявил желание поприсутствовать на одной из репетиций, которые проводит со мной Сен-Жермен. (Кстати, песни, которые граф для меня написал, просто прелестны.) Аббат — человек очень милый, преисполненный намерения защитить меня от искушений мира сего, он чрезвычайно усерден. Я стараюсь не подавать ему ни малейших поводов к беспокойству. Спросите его, он ответит, что это действительно так.

С Сен-Жерменом мы встречаемся только на репетициях Иногда он дает мне книги. Из римской философии, а также жизнеописания отдельных святых. Жизнь требует от нас жертв, говорит он, мы должны быть к ним готовы. Граф отличается обширными знаниями и возвышенным образом мыслей, и я убеждена, что разговор с ним был бы интересен и вам.

Завтра в отеле «Трансильвания» фуршет и концерт. Мы, разумеется, тоже идем, этого требует положение. Будут и карты, но для азартных игр отведены особые помещения. Не беспокойтесь, мы с тетушкой туда ни ногой, дочь ваша благоразумна.

И часто, очень часто вспоминает о вас. Ах, дорогой батюшка, как верны ваши остережения! Теперь я и сама воочию вижу, что за внешним блеском жизни парижского общества скрывается пустота. Люди, окружающие меня, мелки, надменны, чванливы. Взять де Ла Сеньи — тетушка утверждает, что с его стороны вот-вот ожидаются решительные шаги, — возможно, он незлой человек, но у него холодное и равнодушное сердце. Его никто не учил, что надо уметь заботиться о ком-либо, кроме себя, а высший свет этому также не учит. Он богат, кое-как образован, довольно красив и держится очень учтиво, но я сама видела, как он проехал мимо плачущего ребенка и даже не обернулся на плач. Не удивительно, что вы бежали от этих людей. Но подумайте и о другом, ведь вы могли бы служить им примером. Долго ли вы будете хорониться в Провансе? Неужели в том, чтобы, слыть замкнутым чудаком, есть какая-то доблесть? Я высылаю вам приглашение на прием и всем сердцем надеюсь на скорую встречу. Приезжайте, я буду на седьмом небе от счастья. А вы своими глазами увидите, как повзрослела ваша проказница-дочь.

И впрямь, в Париже, я многое осознала. Размышления о божественном промысле породили во мне новое ощущение веры. В нашем мире, дорогой батюшка, кроме жизни и смерти есть еще и сострадание, позволяющее нам, смертным, преодолеть наш скорбный удел.

Если матушка уже возвратилась из дядюшкиного имения, передайте ей уверения в моей глубочайшей любви. С самыми искренними чувствами и в полной покорности вашим велениям остаюсь вашей любящей дочерью,

Мадлен Роксана Бертранда де Монталье

ГЛАВА 3

Лакей в синей ливрее с красной отделкой с поклоном распахнул двери небольшого салона и объявил:

— Граф д'Аржаньяк!

Сен-Себастьян оторвался от чтения и небрежно кивнул вошедшему. Граф, опешивший от такой неучтивости, растерянно замер в неловкой позе, явно не понимая как быть.

— Барон Сен-Себастьян? — дрогнувшим голосом спросил он. — Так это вы хотели меня видеть?

— Да, дорогой граф, — барон встал из глубокого кресла и беззастенчиво воззрился на гостя. — Я, как вы, возможно, догадываетесь, друг Жуанпора.

Жервез д'Аржаньяк инстинктивно дернулся, и Сен-Себастьян довольно кивнул. Очевидно, предварительные переговоры прошли более чем успешно.

— Вам вовсе незачем так волноваться.

Барон отошел к залитому солнцем окну и положил книгу на маленький столик, потом возвел глаза к потолку. Расписной плафон с весьма реалистичным изображением похищения сабинянок всегда приводил его в хорошее настроение.

— Я и не волнуюсь, — солгал д'Аржаньяк. Он все еще держал в руке шляпу и трость. — Однако, признаюсь, — продолжил граф после паузы, — я не вполне понимаю, что происходит.

— Да ничего, собственно. Вы не хотите присесть?

Граф уселся, положив шляпу и трость на колени. Сен-Себастьян перешел к камину. Несмотря на то что дождь прекратился, от окна ощутимо веяло холодком.

— И все же мне как-то странно, барон, — опять произнес гость с наигранной бодростью. — Слуга принес приглашение от Жуанпора, а приехали мы почему-то сюда.

— Ага, вы заинтригованы? — Сен-Себастьян медленно обернулся к д'Аржаньяку и с удовольствием отметил, что тот смутился как школьник. — Этого я и добивался.

— Но… но зачем?

Графу было не по себе. Какая все-таки глупость, что он не догадался надеть свой парадный костюм из красного атласа с расшитыми золотом рукавами. Тот сразу добавил бы ему веса. А посетитель в обычном камзоле из английского голубого сукна, конечно же, не способен вызвать почтение… Внезапно в его сознании шевельнулась неприятная мысль.

— Надеюсь, я ничего вам не должен?

Хозяин кабинета испустил долгий вздох.

— Лично мне — ничего. Но по стечению обстоятельств все же выходит, что вы у меня в долгу. На днях де Вандому понадобились наличные деньги, и он перепродал мне несколько ваших расписок.

Барон подошел к одному из столиков (их было в комнате три) и, открыв неглубокий ящик, достал оттуда связку бумаг. Демонстративно пересчитав расписки, он с сочувствием произнес:

— Дорогой граф, ваши ставки просто чудовищны! Опрометчивость не помогает в игре.

Жервез ощутил, что его бросило в краску.

— Не верьте слухам, барон. Эти деньги… они не проиграны.

— Неужели? — в голосе Сен-Себастьяна прозвучало вежливое сомнение. — Что ж, разницы в том никакой, — добавил он, бросая бумаги на столик.

В комнате воцарилось молчание.

— И?.. — наконец произнес д'Аржаньяк.

— О, я просто хотел поинтересоваться, когда вам будет удобно мне заплатить?

На этот раз пауза затянулась, а когда Жервез снова заговорил, слова давались ему с трудом.

— У меня нет… такой крупной суммы… при себе… в данный момент…

Граф судорожно подергал шейный платок, ставший внезапно слишком тугим.

— Мой управляющий… он все… устроит. Это может потребовать нескольких дней.

— Мне не хотелось бы причинять вам излишнее беспокойство, — любезно сказал Сен-Себастьян. — Я слышал, ваше основное поместье заложено? Возможно, я ошибаюсь, но так говорит Жуанпор.

Барон поигрывал золотой табакеркой, но угоститься гостю не предлагал.

— Да… оно, похоже, заложено, — признал д'Аржаньяк. — Но, думаю, я смогу раздобыть необходимую сумму, чтобы покрыть… это.

Он указал на кипу расписок.

— Вы хотите сказать, что заставите раскошелиться вашу жену? — участливо спросил Сен-Себастьян.

Гримаса, перекосившая лицо д'Аржаньяка, сказала Сен-Себастьяну больше, чем он мог ожидать.

— Да, именно это я и имел в виду. Она заплатит. Не беспокойтесь.

Сен-Себастьян с невозмутимым выражением на лице неторопливо прошелся по комнате.

— Вижу, вам не хотелось бы прибегать к помощи вашей жены, — заметил он, вновь останавливаясь у камина.

Жервез пожал плечами.

— Если бы вам представилась возможность, — продолжил Сен-Себастьян, глядя в огонь, — если бы нашелся способ погасить ваши долговые обязательства, не затрагивая состояния вашей жены, вы бы воспользовались им?

— Такого способа нет.

Отчаяние, прозвучавшее в этих словах, вызвало на лице барона улыбку, но граф ее не заметил — он был глубоко удручен.

— Скажите, — промурлыкал Сен-Себастьян, — племянница вашей жены, мадемуазель де Монталье…

— Редкостная гордячка, — фыркнул Жервез.

— Весьма вероятно. Семейство де Монталье всегда отличалось… высокомерием. Как я понимаю, ваша жена устраивает прием в ее честь?

— Да, третьего ноября, — со слегка удивленным видом ответил Жервез. — Вы бы хотели прийти?

— Я? Нет. Пока нет, — теперь Сен-Себастьян смотрел д'Аржаньяку прямо в лицо, но его выпуклые глаза были лишены всякого выражения. — Я только подумал, что вы могли бы оказать мне любезность, позволив кое-кому приватно с ней пообщаться…

— С Мадлен? — теперь Жервез был по-настоящему удивлен.

— Да, с Мадлен. С единственной дочерью Робера де Монталье, брата вашей супруги.

— А что вы хотите?

Горло д'Аржаньяка сжало волнение, но он очень быстро его подавил. Собственно, какое ему дело до этой девчонки?

— Я хочу взыскать с ее батюшки один застарелый долг. Убежден, она сможет мне посодействовать.

— Посодействовать чем?

Жервезу весьма не понравилось то, что барон смолчал. До чего неприятный тип. И глаза у него змеиные, и улыбочка такова же.

Он чуть подался вперед и сказал:

— Маркиз де Монталье приедет на праздник. Вы можете взыскать долг с него самого.

— Ах вот как?

Сен-Себастьян прищелкнул языком и подошел к окну.

— Прошло столько лет, но все возвращается на круги своя! Кто бы мог подумать?

— Я… я не понимаю, — пробормотал д'Аржаньяк.

— Вас это не касается.

Сен-Себастьян вернулся к камину, теперь в глазах его бушевало пламя.

— Это дела прошедшие, граф, притом личного свойства. — Он забарабанил пальцами по каминной полке. — Значит, у нас мало времени. Но ничего, мы успеем.

Барон обернулся к Жервезу и резко спросил:

— Ваши долги — вы намереваетесь погасить их?

Жервез сделал жест отчаяния и признался:

— Боюсь, что это невозможно, барон. У меня совершенно нет средств.

— Предположим, это возможно, — продолжал Сен-Себастьян. — Например, я мог бы этому поспособствовать. Могу ли я рассчитывать на крошечную услугу взамен?

Жервез ощутил, что его ладони покрываются потом. Смотреть в горящие глаза Сен-Себастьяна он больше не мог.

— Какую услугу? — вопрос прозвучал глухо.

— Я же сказал, крошечную, — ласково произнес Сен-Себастьян. — Недалеко от Парижа у вас есть небольшое именьице. Называется оно Сан-Дезэспор, очень миленькое название. Если вы кое-что для меня сделаете, у вас не останется больше забот. Кроме, разумеется, тех, которые вы доставите себе сами, если вновь решитесь играть.

Барон цинично взглянул на д'Аржаньяка — он знал, что тот не бросит игру. У таких людей эта тяга граничит с болезнью, все, что ни попадет в их руки, — уйдет.

— Что я должен сделать? Что вы мне предлагаете?

Графу отчаянно захотелось, чтобы замысел Сен-Себастьяна и впрямь оказался чем-то невинным. Или, по крайней мере, выглядел так. А в подоплеку можно и не вдаваться. И так голова идет кругом. Надо взять себя в руки и выслушать что говорят.

— Это местечко, как мне помнится, окружено обширнейшим парком. Охотничьи угодья там просто отменные. Вы их делите с кем-то, ведь так?

— Да. На севере — с герцогом де Руиссо-Роялем, восточней — с бароном дю Шассордором. Наши семейства соседствуют уже шесть веков.

План в мозгу Сен-Себастьяна родился легко и быстро. Он коротко хохотнул. Мадлен де Монталье попадется в ловушку еще до того, как ее отец приедет в Париж.

Д'Аржаньяк, словно примерный школяр, положил на колени руки, но тут же их спрятал, заметив, что они затряслись.

— Впрочем, я не охотник. Кому-то, может быть, и по душе эти забавы, а я их не люблю.

— Но Монталье — любит. Я слыхал, что она как настоящая амазонка скучает по бешеной скачке верхом. И уж, наверное, в преддверии праздника не откажется выехать за город на пару деньков. Устройте охоту, граф. В небольшой приятной компании. Возможно, графиня сама вам укажет, кого пригласить. Не стоит отказывать ей в этом маленьком удовольствии. Главное, чтобы в число участников вошел де Ла Сеньи. Он давно восхищается вашей племянницей, и я хочу дать ему шанс узнать ее чуть получше.

— Понятно, — взволнованно кивнул Д'Аржаньяк, отчаянно пытаясь обнаружить в словах барона подвох.

— Разумеется, сначала охота. Ничего грандиозного: зачем утомлять девушку накануне триумфа? Несколько выездов по утрам, а вечерами — приятные прогулки вдали от городской суеты. Я убежден — эта поездка доставит ей величайшее наслаждение. И графиня будет довольна, зная, что девочке хорошо.

Жервез задумался, ему вошло в ум, что затея действительно неплоха. Она может выставить его перед женой в лучшем свете. Но червячок сомнения не исчезал.

— Но я-то что от этого выгадаю? Для чего мне оплачивать развлечения де Монталье?

— Сейчас вы поймете. Главное, проследите, чтобы там был де Ла Сеньи.

Граф недовольно скривился. Он вдруг прозрел, он понял, что затеял барон.

— Я не хочу, чтобы девушку скомпрометировали под моей крышей. Если де Ла Сеньи вознамерился ее соблазнить, пусть занимается этим в Париже.

Сен-Себастьян усмехнулся.

— Что вы, граф, де Ла Сеньи не таков. Ручаюсь, ничего подобного не случится. Просто дайте им поохотиться вместе, и все. Вознаграждение себя ждать не заставит.

От его иронических уверений Жервезу легче не стало.

— За что?

Вопрос этот следовало задать. Хотя бы для формы. Граф встал.

— Я же все объяснил. Де Ла Сеньи хочет узнать мадемуазель Монталье поближе, а я обещал ему помочь чем могу.

Сен-Себастьян пошарил в кармане и с небольшой заминкой вытащил из него то, что искал.

— Вот, граф, примите — как свидетельство моей доброй воли.

— Что там?

Жервез отступил на шаг, подозрительно глядя на сжатый кулак.

— Часть оплаты. Ну что же вы, граф, возьмите. Поверьте, вам это пригодится.

Граф неохотно шагнул вперед и протянул ладонь, ожидая какой-нибудь каверзы.

— Ну вот. Найдите Гильома Голландца, он его для вас огранит.

На ладонь Жервеза упал неограненный алмаз. Граф с изумлением уставился на него. Барон улыбнулся.

— Он подлинный, не сомневайтесь. И стоит немало.

Жервез конвульсивно сжал алмаз в кулаке.

— Я не понимаю, — пробормотал он.

— Вам и не надо ничего понимать. Еще четыре подобных подарка вы получите после поездки в Сан-Дезэспор. Также я буду иметь удовольствие передать вам расписки. А вы получите удовольствие, бросив их тут же в камин.

Сен-Себастьян позвонил, вызывая лакея.

— Желаю удачной охоты, граф. Не забывайте об уговоре.

— О, безусловно, — пролепетал д'Аржаньяк. Он слегка ошалел, но понимал, что пора убираться. Лакей уже открывал перед ним дверь. Граф ринулся к ней, облегченно вздыхая. Счастье вновь ему улыбалось, но на какую сумму — следовало еще оценить.

Сен-Себастьян позвонил еще раз и вызвал Ле Граса. Алхимик вошел, извиняясь за перепачканный фартук, зов господина застиг его в мастерской.

— Неважно, — отмахнулся Сен-Себастьян. — Скажите, сколько алмазов вы сможете вырастить из того, что у вас есть?

Ле Грас потер подбородок.

— Не знаю. Штук десять-пятнадцать, если все пойдет хорошо. Пока уголь плавится, а посуда выдерживает азотные испарения, можно не унывать. Однако что будет дальше — загадка. Знает о том только Ракоци, но его тут нет.

— Ракоци, опять этот Ракоци! — Сен-Себастьян забегал по комнате. Полы его роскошного клетчатого халата воинственно развевались. — Ле Грас, он мне просто необходим. Тот кто владеет одним секретом, может владеть и кучей других. Я хочу, чтобы вы отыскали этого человека.

Маг побледнел.

— Но барон!.. Вы же знаете, меня изгнали из гильдии и, появись я на улице, никто не даст за мою жизнь и гроша…

— Никто не даст за вашу жизнь ни гроша, если вы еще раз мне возразите. Помните об этом, Ле Грас. Еще помните, что положение ваше здесь шатко. — Он обернулся к алхимику и поглядел ему прямо в глаза. — Вы нужны мне, поскольку изготавливаете алмазы. И как только нужда в вас отпадет…

Он пожал плечами и подошел к огню.

— Но я не смею опять вернуться туда, — умоляюще произнес Ле Грас.

— Вы не смеете препираться, — надменно проронил Сен-Себастьян. Он взял с подставки позолоченные щипцы и пошевелил ими в камине. Взметнулась туча искр, огонь запылал ярче.

— Вспомните мадам де Кресси. После меня вы, кажется, овладели ей первым. Это было всего лишь насилие. Не пытки, не месса крови. Вспомните о ней и подумайте, стоит ли вам мне перечить.

У Ле Граса пересохло во рту, он с трудом прохрипел:

— Я попытаюсь, барон.

— Хорошо.

Сен-Себастьян не глядел на алхимика.

— Я пойду сегодня, сейчас же.

Ответом было молчание.

Маг уже перешагивал через порог, когда вновь прозвучал голос барона:

— Не вздумайте попытаться сбежать. Милосердие мне незнакомо.

— Я и не помышлял об этом, мой господин.

Ле Грас поклонился, хотя барон так и не повернулся.

— Не лгите, Ле Грас. Найдете Ракоци — получите щедрый дар. Не найдете — ваша участь будет ужасной.

На пылающие поленья вновь обрушились жестокие удары щипцов.

Ле Грас брел по коридору, зажав рот ладонями, чтобы не закричать. Чердак над «Логовом красного волка» казался ему теперь самым желанным прибежищем в мире. О, если бы можно было опять оказаться там! И чтобы Оулен стоял за дверью — живой, невредимый. Этого увальня не стоило убивать. Ле Грас сам уничтожил последнюю возможность вернуться. Сначала он заставил туповатого малого перенести тигль в экипаж, а потом заколол, безжалостно, хладнокровно. И избил Сельбье, но убить не сумел. Ему нет прощения. Ле Грас заставил себя мысленно повторить: «Я найду Ракоци» — и вышел из дома.

Услышав, как вдалеке хлопнула дверь, Сен-Себастьян усмехнулся. Он стоял у камина и улыбался видениям, встающим перед ним из огня.

* * *

Отрывок из письма маркиза де Монталье своей сестре Клодии д'Аржаньяк.

24 октября 1743 года.

…Я был поражен, как быстро пришло ко мне письмо от Мадлен. Каких-то пять дней, это просто невероятно. Можете мне говорить все, что угодно, об иностранцах, дурно влияющих на короля, но работа внутренних служб Франции убеждает в обратном. Вести от дочки наполнили сердце мое благодарностью к вам, дорогая сестра, и к ее исповеднику аббату Понтнефу, который мне также недавно писал. Я понял, что прелестям мимолетной жизни она по-прежнему предпочитает вечные добродетели.

Это дает мне новые силы и снимает с души невыносимую тяжесть.

Мадлен спрашивает, приеду ли я на праздник, присоединяя тем самым свое приглашение к вашему. Когда два самых родных мне голоса призывают меня, могу ли я устоять? Вы утверждаете, что мне будет приятно вновь окунуться в парижскую жизнь и восстановить старые связи. О некоторых из них, разумеется, лучше забыть навсегда, но к другим я тянусь всем своим сердцем и потому собираюсь прибыть к вам как можно скорее Я выеду послезавтра и приеду в Париж первого или второго ноября, надеясь воспользоватьсярадушием графа и погостить у вас несколько дней. Я напишу также аббату Понтнефу, чтобы мы смогли провести вместе то время, какое он сможет мне уделить. Я давно мечтаю услышать его благодатные речи, проливающие на мои душевные раны бальзам. Он почти убедил меня, что несбыточное возможно и что Господь в своем милосердии позволит душе моей обрести мир и покой.

Моя супруга все еще пребывает в имении брата, и, мне кажется, будет правильным, если она и останется там. Я получил от нее весточку и отослал к ней нарочного с письмом, объясняющим, где меня теперь искать и куда писать. Ее брат, как вы, возможно, слыхали, снова женился, и его молодая жена носит ребенка. Маргарита поехала присмотреть за детьми от первого брака. Она очень любит своих племянников и племянниц, я решил не отрывать ее от приятных хлопот. Раньяки производят на свет очередного Раньяка, ей нравится на это смотреть. А я с ними, как, впрочем, и с Маргаритой, не очень-то близок и беспокоить ее сейчас не хочу. Конечно, как муж, я могу приказать ей отступиться от брата. Но к чему порывать эти узы? Случись со мной что, куда бедняжка пойдет?

Ваше сочувствие Люсьен де Кресси удивляет меня. Невероятно, чтобы ее муж был столь ужасен. Даже если он действительно подвержен греху, на который вы намекаете, ей надлежит сносить свою участь с должным самозабвением. Не Вам, дорогая сестра, оспаривать несомненное право мужей наказывать своих жен. Конечно, ей приходится нелегко, но ее первая супружеская обязанность — покоряться. Этот постулат подтверждается законом Божиим, и мы повсюду видим доказательства его мудрости. Возвышаешься лишь в смирении, и узы супружества помогают женщине осознать, что строгий супруг — ее главная защита от праздности и пустых мечтаний. Если Люсьен де Кресси в своем браке обречена на бесплодие, тем легче ей, освобожденной от нечистоты плоти, обрести благодать.

Не мешайтесь в ее жизнь, а лучше посоветуйте этой строптивице смиренно принять долю, уготованную ей небесами, и подчиниться мужу, как того требует долг. Может статься, кротостью своего поведения она подаст супругу благодатный пример, и тот вернется на праведный путь, сделавшись добропорядочным семьянином…

…Полагаю, наряды, в каких я щеголяю, порядочно устарели. Но тут мне некому подсказать, как одеться, чтобы не оконфузить Мадлен. Покорно прошу вас взять на себя этот труд и высылаю мерки, сделанные моим портным. Передайте их хорошему мастеру и прикажите ему сшить для меня по крайней мере один парадный костюм. Я готов заплатить сколько запросят, лишь бы работу сделали к сроку и хорошо. Но заклинаю вас, дорогая сестра: хотя нынче и отдают предпочтение ярким цветам — не увлекайтесь. Я человек угрюмый, так что коричневый шелковый камзол с бархатными отворотами мне вполне подойдет. Пожалуйста, никаких лилий и персиков, ибо это все не мое. Если коричневое вы сочтете совсем неприемлемым, оставляю выбор за вами, однако учтите: мои симпатии на стороне спокойных тонов. Думаю, у меня найдутся подходящие кремовые сорочки и кружева. Заранее благодарен за помощь. Понимаю, что заняты вы сейчас чрезвычайно, но завезти мерки к портному может ведь и посыльный, а потому надеюсь, что моя просьба не очень вас затруднит.

В ожидании скорой встречи еще раз сердечно благодарю вас за теплый прием, оказанный моей дочери, равно как и за сестринскую любовь, которой дышит ваше письмо. Засим остаюсь вашим преданным братом,

Робер Марсель Ив Этьен Паскаль,

маркиз де Монталье

ГЛАВА 4

Неуклюже опираясь на костыли, Эркюль с трудом чистил щеткой копыта лошади и сквозь зубы бранился. Слишком стара эта кобылка, чтобы бегать в упряжке, слишком стара! Однако работа спорилась, и лошадь стояла спокойно.

— Вижу, дело идет!

Эркюль вскинулся от неожиданности и непременно упал бы, если бы его не поддержала чья-то рука.

— А чтоб тебя! — в сердцах выкрикнул бывший кучер. — Убирайся, бездельник!

Ему показалось, что под руку сунулся отирающийся возле конюшни слуга.

— Ну, если вы настаиваете, — спокойно произнес Сен-Жермен и отступил.

— О, господин, простите. Мне не следовало так говорить, — пробормотал Эркюль в замешательстве, пряча глаза.

— Я сам напросился. Не извиняйтесь.

— Но хозяин-то здесь вы.

Хозяин! Надменная улыбка… длинная трость, воздетая для удара… Эркюль задрожал.

— Вы чего-то боитесь?

— Нет… ничего… — Калека принялся выбираться из стойла. Давалось ему это с трудом. — Вам надо показать ее коновалу.

— Покажу, — кивнул Сен-Жермен. — Вы, похоже, скучаете по своему занятию?

— Скучаю? — переспросил Эркюль. Он окинул конюшню взглядом, и глаза его замигали. — Да. Наверное. Если бы у меня выпали все зубы, я, кажется, меньше бы тосковал.

— Кое-что еще можно вернуть, — заметил Сен-Жермен. Негромко, почти безразлично.

— Что тут можно вернуть? — заскрипел зубами Эркюль. — Злодей погубил меня, уничтожил. Лучше бы он швырнул меня под копыта коней. Но это было бы просто. — Кучер вконец помрачнел. — Это бы не доставило удовольствия барону Клотэру де Сен-Себастьяну. Будь моя воля…

— Ну-ну, друг мой, — увещевающе проговорил Сен-Жермен, но кучер лишь отмахнулся.

— Он просто чудовище, вот что я вам скажу. Я многое видел, я знаю. И если бы кто-то задумал его раздавить, я бы… я бы молился на этого человека…

Эркюль отвернулся, смахнув ладонью слезу. Маленькая, затянутая в перчатку рука легла на плечо калеки.

— Предположим, такой человек есть. Вы согласились бы оказать ему помощь?

— Оказать помощь? — повторил Эркюль, пытаясь постичь смысл вопроса. Ему вдруг стало трудно дышать. — Но как?

Сен-Жермен ответил вопросом:

— Вы могли бы править каретой?

— Я?

— Да, вы.

— О, господин! Да лишь бы меня подсадили на козлы! Бог мой, чтобы управиться с лошадьми нужны ведь не ноги, а руки. А руки у меня в полном порядке. Вот только на козлы не влезть. Я пробовал, да не вышло…

Подбородок кучера задрожал.

— Вам помогут взобраться, — ровным голосом сказал Сен-Жермен. — Вам дадут в руки вожжи, но там уж — не подведите. От вашего умения многое будет зависеть. Сен-Себастьян жесток.

— Что вы хотите этим сказать?

Страх ледяной рукой вдруг сжал сердце Эркюля.

— Есть люди, которых надо выручить из беды. Есть, например, женщина, угодившая в сети этого негодяя. Сен-Себастьян полагает, что она полностью в его власти. Потому что ее предал муж, потому что у нее нет друзей. Так думает Сен-Себастьян. Но он ошибается.

Последняя фраза прозвучала неожиданно жестко.

— Но… — Эркюль попытался шагнуть вперед, однако костыли помешали, и он лишь переступил на месте.

— Еще мне надо, чтобы вы кое за кем понаблюдали, — продолжал Сен-Жермен, не обращая внимания на эту возню. — Риска почти никакого. Вы, правда, будете на виду, с этим ничего не поделаешь, однако…

— Но мои ноги… — возразил было Эркюль.

— Ноги не помешают. В любом случае они будут укрыты. Даю слово, никто ничего не поймет.

Глаза графа во мраке конюшни светились, как темный янтарь.

Эркюль навалился на брус, ограждающий стойло.

— Я кучер. Этого ведь не спрячешь в карман.

— Мы вас загримируем, — сказал Сен-Жермен. Он изучал Эркюля, пытаясь понять, можно ли на него положиться.

— А если меня раскроют? — голос кучера дрогнул.

Сен-Жермен покачал головой.

— Вряд ли. Впрочем, даже если вас и узнают, делу это не повредит.

— Граф! — воскликнул Эркюль и умолк.

— Что? — спросил Сен-Жермен. — Вас что-то волнует? Лучше скажите об этом сейчас. Я не могу рисковать. Расставим все точки.

— Граф, — Эркюлю было тяжело говорить, страх удавкой стянул его горло. — Что, если Сен-Себастьян… ну, это… заявит права на меня? Я ведь служил у него, вдруг он захочет… ну… чтобы я возвратился.

Сен-Жермен холодно улыбнулся.

— Пусть попытается. Он останется с носом. Спросите у Роджера, можно ли мне доверять?

— Он ваш слуга, он скажет, что вы велите, — возразил Эркюль. Смятение его нарастало.

— Плохо же вы его знаете. Роджер не лжет.

Сен-Жермен наклонился, придвинув к калеке лицо.

— Вы ведь хотите отомстить своему бывшему господину?

— Святые видят!

Кучер оттолкнулся от бруса и ухватился за костыли.

— Но вы колеблетесь, — мягко сказал Сен-Жермен. — Почему?

— Я… — скривился Эркюль, избегая смотреть графу в глаза, — я боюсь. Если что-то у вас не заладится, страшно помыслить, что станется с нами. Сен-Себастьян убьет и меня, и вас.

— Он ничего не сделает ни вам, ни мне, — сказал Сен-Жермен тоном, не допускающим возражений. Странно было слышать эти решительные слова от невысокого человека в черном атласе, с бриллиантовыми пряжками на туфлях. — Возможно, он попытается. Но у него не получится. Так обстоят дела.

— Откуда такая уверенность? — хмыкнул Эркюль.

— Я знаю его, — сказал Сен-Жермен, надеясь, что действительно знает. Указав на окошко, багровое от закатных лучей, он совсем другим тоном добавил: — Ладно, вам пора ужинать. Разговор окончен. Ступайте.

Сказано это было с легким оттенком пренебрежения.

Эркюль был голоден, но не сдвинулся с места.

— Что мне перво-наперво предстоит?

— Ужин, — уронил Сен-Жермен, всем своим видом показывая, что говорить больше не хочет.

— Нет, я о другом, — Эркюль поднял голову. — Скажите, что надо делать?

Сен-Жермен искоса глянул на кучера и кивнул. В нагрудных его кружевах коротко вспыхнул рубин.

— Этой, а может быть, завтрашней ночью необходимо вывезти кое-кого из Парижа. Справитесь, поговорим о другом. Вот все, что вам следует знать. Ради вашего же спокойствия.

— Поездка ударит по Сен-Себастьяну? — спросил с загоревшимся взором Эркюль.

— Да.

— Я это сделаю, — заявил кучер.

— И вы согласитесь понаблюдать за кем я скажу?

— Да, — кивнул Эркюль, подбираясь на костылях, чтобы встать поровнее. — Отдам все силы, не сомневайтесь во мне, господин.

— Вам понадобятся только глаза, — счел нужным уточнить Сен-Жермен. — И смекалка.

Эркюль приосанился. Взгляд его выражал отчаянную решимость.

— А потом? Что будет потом?

Сен-Жермен медленно покачал головой.

— Хотел бы я знать, но пока что не знаю. — Он все глядел на багрянец окна. — Возможно, нам предстоит большое сражение, а возможно, и нет. В любом случае Сен-Себастьян должен быть посрамлен.

Сен-Жермен умолк и посмотрел на Эркюля.

— Ибо он — исчадие ада.

— Да, — кашлянул кучер. Он все уже понял и просто ждал, когда господин договорит.

— Надеюсь, когда каша заварится, ваша помощь уже не понадобится, — бодро сказал Сен-Жермен, но в голосе его сквозило сомнение. — Однако всегда ведь лучше готовиться к худшему, разве не так?

— Надо проверить лошадей и карету, — сказал Эркюль, продвигаясь к воротам и стараясь не зацепить собеседника. Его костыли заскрипели.

— Вам не обязательно заниматься этим, — мягко сказал граф. — Скажите Роджеру.

— Будет надежнее, если я все-таки их осмотрю, — ответил Эркюль. Он вдруг обернулся. — Вы только позвольте мне двинуть его, хотя бы разок! Только позвольте — и я ваш навеки!

Затем кучер поворотился и, стуча костылями, ушел. Сен-Жермен погрузился в задумчивость. Решения, которые ему предстояло принять, требовали непростых размышлений.

* * *

Записка Люсьен де Кресси, отобранная ее мужем у горничной.

Дорогая Клодия!

Когда-то ты обмолвилась, что дашь мне приют, если дела мои пойдут уж совсем скверно. В тот момент я не очень серьезно отнеслась к твоим великодушным словам, за что приношу нижайшие извинения, присовокупляя к ним свои нынешние мольбы о поддержке, в каковой я сейчас остро нуждаюсь. Если твое отношение ко мне неизменно и ты по-прежнему готова меня принять, черкни мне пару слов — и передай со служанкой. Я должна знать, на каком я свете. Муж никого не пускает ко мне и отбирает все письма.

Клодия, я в полном отчаянии! Я прошла через ад, познав и бесчестие, и унижение. Никакими словами не выразить то, что мне довелось испытать. Вся душа моя забросана грязью.

Умоляю снова и снова — о, не покинь! Во имя нашего Господа, помоги мне.

Люсьен

ГЛАВА 5

— О чем призадумались, Сен-Жермен? — спросил Жуанпор, на мгновение отрываясь от карт. — Вы играете или нет?

— Что? — слегка озадаченно откликнулся граф. — Ах, игра. Нет, пожалуй, я выйду.

Он бросил карты на стол рубашками вниз. Игроки несколько долгих секунд их изучали. Потом Жуанпор заметил:

— И где же здесь здравый смысл? Зачем выходить из игры, когда на кону пять тысяч? Ведь все было бы ваше.

Сен-Жермен одарил его любезной улыбкой.

— Потому-то и выхожу. Когда на руках верный выигрыш, пропадает азарт.

Он отодвинулся от стола вместе со стулом и встал.

— Продолжайте без меня, господа. Я поищу утешения в обеденном зале.

— Но вы никогда не едите, граф, — поддел его Жуанпор.

Он окинул взглядом соседей по столу и встретил понимающие ухмылки.

— Совершенно верно, Жуанпор, я никогда не ем прилюдно. Но главное в застолье — беседа. А если к тому же там обнаружится хотя бы пара дворян, равнодушных как к вину, так и к азартной игре, я буду вполне утешен.

Эти шутливые слова вызвали взрыв веселого смеха. Иронии, в них таившейся, не заметил никто. Граф отдал общий поклон, обмахнулся надушенным кружевным платком, насмешливо предсказал Жуанпору, что удача от него отвернется, а затем неторопливым шагом направился к главному залу отеля.

— Добрый вечер, любезный, — сказал он высокому осанистому лакею, проходя в высокие двери.

— Добрый вечер, граф, — ответил тот, не поведя и бровью.

— Кто здесь сегодня?

В строгом костюме черного бархата граф был решительно элегантен. Серебряное шитье украшало его жилет и отвороты камзола, над которыми, как огромная винная капля, рдел знаменитый рубин.

— Весь свет, граф, — голос лакея звучал вежливо, но бесстрастно. — Графиня д'Аржаньяк в бальном зале, если не соизволила удалиться на ужин.

— Благодарю.

Взгляд Сен-Жермена остановился на полотне кисти Веласкеса. Граф с минуту его рассматривал, потом произнес:

— Как думаете, любезный, не пожелает ли владелец отеля расстаться с этой картиной?

— Сомневаюсь, граф, — с достоинством ответил лакей.

— Я дал бы хорошую цену, — громко продолжал Сен-Жермен, с удовольствием вспоминая, во что этот холст ему обошелся. — Прошу, напомните вашему господину, что работы Веласкеса — моя слабость.

Проходивший мимо де Ла Сеньи услышал его слова.

— Что, граф, опять пытаетесь сторговаться? Картина действительно хороша.

Сен-Жермен обернулся.

— О, я и не заметил вас, Донасьен. Да, снова пытаюсь, но безуспешно.

— Если вы не бросите этих попыток, мы начнем ставить на вас.

Де Ла Сеньи обернулся к приятелю за подтверждением, но барон Боврэ сделал вид, что ничего не слыхал. Этим вечером старому щеголю удалось превзойти самого себя. Замысловатый парик, присыпанный голубоватой пудрой, удерживался на голове с помощью золотого чудовищных размеров банта, бледно-лимонный камзол имел отвороты цвета кларета, все это пытались собрать в единое целое бирюзовые кружева. Кроме того, от модника немилосердно разило духами.

Сен-Жермен поклонился и выразил свое впечатление единственной фразой.

— Как всегда, почтенный Боврэ, у меня не находится слов.

Боврэ покосился на строгий наряд Сен-Жермена и, глядя в пространство, сказал:

— У нас тут не монашеское собрание. Я предпочитаю выглядеть по-человечески. Впрочем, что это такое, понимают, как видно, не все.

Сен-Жермен с обезоруживающей улыбкой склонил голову.

— Барон с вашей манерой одеваться по-человечески вы в этом зале, похоже, единственный человек.

Де Ла Сеньи, чтобы прекратить перепалку, поспешил обратиться к Боврэ.

— Вы ведь, кажется, приглашены к Шассордору. От него рукой подать до Сан-Дезэспора. Не соберетесь ли поохотиться в нашей компании, а?

— Что? Заглянуть в Сан-Дезэспор? Неплохая идея. Я проведу у барона неделю. Думаю, один вечерок он поскучает и без меня.

Теперь Боврэ подчеркнуто игнорировал графа.

— Зачем же скучать? Пусть едет с вами, — предложил де Ла Сеньи. — Дю Шассордор заядлый охотник. И как товарищ неплох.

— Все это так, но барон не в ладах с д'Аржаньяком. Они лет уж десять тягаются из-за угодий, и спору не видно конца. — Боврэ печально вздохнул, но тут же весело захихикал. — Не беспокойтесь о том, Донасьен. Я выберу подходящее время. Уж больно мне хочется полюбоваться на ваши амуры с этой премиленькой Монталье.

— Будьте покойны, я вас не разочарую.

Молодой человек обнял Боврэ за плечи, и приятели, заговорщически подталкивая друг друга локтями, направились к залам, где шла игра.

Сен-Жермен, внезапно встревожившись, вновь подошел к шедевру Веласкеса. Он не хотел, чтобы его озабоченность бросалась в глаза. Ему вдруг сделалось одиноко. Он вспомнил, как жадно разглядывал эту картину около ста лет назад. Масло на ней еще не просохло, а мэтр все выспрашивал, проступает ли в чертах умирающего довлеющий над ним рок. Сен-Жермену тогда подумалось, что вспыльчивый, нелюдимый, плохо уживавшийся с современниками Сократ ни за что не узнал бы в созданном воображением Веласкеса благообразном старце себя. Но гению о том говорить было незачем, и он промолчал.

Медленным шагом граф направился в сторону обеденной залы. Тревога, вызванная словами Боврэ и де Ла Сеньи, не уменьшилась, когда он обдумал их разговор. Сен-Жермен вспомнил, что и сам получил приглашение от д'Аржаньяков составить им компанию в Сан-Дезэспор; приглашение, которое он не принял, так как чувствовал, что на природе у него не достанет сил противиться искушению, какое несомненно явит собой близость Мадлен. Образ ее он всемерно вытеснял из сознания, но тот покоряться ему не желал. Образ был, пожалуй, даже упрямее оригинала, его гнали в двери, он проникал в окна, он заполнял все сознание графа, он манил, он дразнил. Связь с Сен-Жерменом была для Мадлен смертельно опасна, граф понимал это, граф ее жаждал и уже много дней находился в непрестанном боренье с собой. Ему вдруг померещилось нежное девичье тело, пронзенное осиновьш колом, и он чуть не вскрикнул от боли.

— Ах вот вы где, граф!

Сен-Жермен резко обернулся и увидел Клодию д'Аржаньяк, приближающуюся к нему под руку с герцогом Мер-Эрбо. На графине было бальное платье бледно-зеленого атласа, вышитое вьюнком и приоткрывавшее нижнюю юбку бельгийского кружева с рюшами из австрийского шелка.

Сен-Жермен пришел в себя и низко поклонился графине.

— Я счастлив видеть вас, — сказал он и вдруг понял, что это почти правда. — Я не спрашиваю, как вы себя чувствуете, за вас говорит ваш цветущий вид. Зная, сколько у вас хлопот, я скорей ожидал бы найти в вас мрачное существо, удрученное ожиданием надвигающегося события и гадающее, хорошо все пройдет или нет.

Графиня весело рассмеялась; ее глаза сияли почти так же ярко, как тяжелые изумруды колье.

— Ах нет, дорогой граф! Гадать уже некогда. Завтра мой муж увозит нас всех в деревню, где мы сможем перевести дух, пока дом наш готовят к празднеству. Если бы вы почаще бывали у нас, вы бы об этом знали.

— Я получил приглашение, — напомнил ей Сен-Жермен и обратился к герцогу. — Приятно снова вас видеть в Париже, сударь. Надеюсь, ваша миссия в Лондоне завершилась успешно?

— Признаться, не очень, — ответил герцог. — Англичане считают себя практичным народом и весьма этим гордятся, но в австрийском вопросе эта практичность выходит нам боком.

Сен-Жермен улыбнулся.

— Вполне извинительно, дорогой Мер-Эрбо, если желания англичан изредка не совпадают с интересами Франции.

Графиня воздела руки.

— Господа, господа, прошу вас, о политике больше ни слова. Герцог донимает меня этими разговорами уже битый час Его рассуждения слишком сложны для моего разумения.

Она улыбнулась Сен-Жермену.

— Граф, я знаю, вы окажете мне поддержку. Проводите меня к столу и давайте поговорим о другом.

Сен-Жермен повернулся к Мер-Эрбо, подняв брови.

— Вы позволите, герцог?

Мер-Эрбо в шутливом испуге отскочил от графини.

— Разумеется, граф. Не говорить о политике для меня значит молчать.

Он поклонился Сен-Жермену, поцеловал даме руку и удалился в поисках общества, разделяющего его интересы.

— Я уж думала, вечер пропал, — прошептала Клодия с облегчением. — Конечно, он оказал Франции большие услуги, и король им чрезвычайно доволен, но, Боже, еще немного, и я бы умерла от тоски.

— Приложу все усилия, чтобы вернуть вас к жизни, — сказал Сен-Жермен и повел ее в сторону обеденной залы.

— Ах, граф, — продолжила Клодия весело, — в моей жизни случилось столько хорошего, но вы где-то скрываетесь вот уже несколько дней.

— Я очень занят сейчас, дорогая, — ответил Сен-Жермен, стараясь держаться беспечно. — Но я вас вовсе не избегаю, о нет.

Графиня вновь рассмеялась.

— А Мадден говорит, что мы просто наскучили вам.

Мадлен! Такая беспомощная, своенравная и… уязвимая. Бедняжка не понимает, что происходит. Но он не способен помочь ей ничем.

— Вы же знаете, Клодия, мы с Мадлен музицируем, и к тому же я намерен написать для нее небольшую оперу. Покончив с делами, я еще успею вам надоесть.

Они уже входили в столовую.

— Пустое, граф. Не утешайте меня отговорками. Вы ведь даже не едете в Сан-Дезэспор.

— К сожалению, таковы мои обстоятельства.

Он повел свою даму в дальний конец залы и усадил за стол, стоящий в стороне от других. Садясь, графиня тщательно расправила пышные юбки.

— Скажите, что вам принести, а когда я вернусь, вы поделитесь со мной вашими новостями.

— Несите что вам приглянется, мой дорогой, только не рис по-испански. На прошлой неделе нам дважды его подавали. Мадлен заявила, что, если это продолжится, она начнет танцевать с кастаньетами.

— Ладно, на рис по-испански мы наложим запрет.

Граф повернулся к буфету, но, не удержавшись, спросил:

— Мадлен будет ужинать с нами? Если так, я раздобуду еще один стул.

— Возможно, если ее отпустят. Сейчас она танцует с маркизом де Колон-Пюром Он просто очарован ей, граф.

— Неудивительно, — пробормотал Сен-Жермен, удаляясь.

Он медлил, выбирая закуски. Сумбур в мыслях графа был основательным, от наблюдательной Клодии его надлежало скрыть.

Жареная утка в апельсиновом соусе украсила центр блюда, салат из шпината, тонко нарезанные итальянские кабачки и креветки окружили ее. Добавив ко всем этим лакомствам бокал белого полусладкого, Сен-Жермен вернулся к столу и уселся напротив графини.

— Итак, — произнес он, движением руки отметая слова благодарности, — о чем же пойдет у нас речь? Вы сияете, как канделябр в полутемном салоне. Что же преобразило вас так?

Графиня пригубила вино и озорно улыбнулась.

— Ах, граф, порадуйтесь за меня!

От волнения ей было трудно начать говорить. Она поставила свой бокал, поиграла глазами и наконец произнесла, чуть смущаясь:

— Как вы, возможно, догадывались, мои отношения с мужем временами бывали натянутыми…

— Да, я об этом подозревал, — мягко и очень тихо откликнулся граф.

Клодия вздохнула, тряхнув головой.

— А в последнее время они чуть было совсем не зашли в тупик. Муж играл постоянно и много проигрывал, и я очень боялась, что дело кончится плохо. У меня были все основания полагать, что Жервез находится на грани полного разорения. Его управляющий просто голову потерял, не в силах справиться со всем этим кошмаром, и в конце концов обратился ко мне. Я имела возможность обеспечить самые неотложные обязательства, и положение несколько выправилось, но считать, что опасность миновала, все равно было нельзя.

Сен-Жермен промолчал. Что тут скажешь? Только то, что умнице Клодии достался весьма бестолковый супруг.

— И вот, в тот самый миг, когда я, опустив руки, сочла, что выхода уже нет… да и не будет, мой дорогой Жервез поразил меня несказанно. Он полез в какую-то там кубышку, доставшуюся ему от отца, и обнаружил там… Ох, граф, как бы это поточнее сказать?.. В общем, можно считать, мой муж получил второе наследство.

— Наследство?

В голосе Сен-Жермена прозвучало сомнение.

Графиня обратила к нему сияющее от счастья лицо.

— Господь услышал мои молитвы. Отец Жервеза сберег для сына огромный неограненный алмаз. Муж приказал оценить его, и оказалось, что камень стоит более 60 000 луидоров.

Клодия стиснула руки, ее глаза загорелись восторгом.

— Неограненный алмаз? — медленно повторил Сен-Жермен.

— Да. Жервез мне его показал. Вид у него, надо сказать, довольно невзрачный…

Клодия умиротворенно вздохнула и с аппетитом накинулась на салат.

— И что же, ваш муж решил огранить его и продать?

Графиня не отозвалась, впрочем Сен-Жермен и не ждал ответа. Он отвернулся к окну, поглаживая рубин.

Из задумчивости его вывело тихое восклицание.

— О, граф, вы только взгляните! Это стекло… оно какое-то странное. Я почему-то не вижу в нем вас!

Сен-Жермен прищурился, чуть подавшись вперед. В темном оконном стекле отражались расплывчатые фигуры гостей, но одного силуэта там действительно не хватало. Он мысленно выругал себя за беспечность и слегка передвинулся вместе со стулом.

— Все дело в угле отражения, дорогая. Сядьте на мое место, и вы тоже исчезнете.

— Ох, как это меня напугало, — призналась Клодия с несколько принужденным смешком.

Сен-Жермен встал и потянул за шнур, удерживавший портьеру. Тяжелый бархат скользнул вниз, полностью драпируя окно.

— Вот так. Зачем нам фокусы Зазеркалья, когда реальность тоже полна чудес.

Усевшись на место, он добавил:

— Взять хотя бы историю с вашим наследством. Она воистину поразительна!

— Не то слово, мой дорогой! Это просто промысел Божий. Камень явился нам в избавление. Жервез сказал, что, если бы не управляющий, он бы так и не вспомнил о нем.

— Надо же, как своевременно, — пробормотал Сен-Жермен. — На редкость удачное стечение обстоятельств.

— О да, граф, о да! С плеч моих словно упал тяжкий груз, я могу немного расслабиться. И с мужем теперь у нас мир.

— Это видно, Клодия. Я счастлив за вас.

Ни голос, ни лицо Сен-Жермена особого счастья не выражали, но графиня, впавшая в своего рода прострацию, не смутилась этим ничуть.

— Да, — повторила она. — Благодарю вас, Сен-Жермен. Вы всегда относились ко мне с участием, я весьма ценю вашу дружбу и могу с легким сердцем многое вам сказать. Должна признаться, — продолжила Клодия после паузы, — когда Жервез предложил мне поехать в деревню, я ужасно перепугалась. Я подумала, что он хочет скрыться от кредиторов. К счастью, все оказалось не так. Честно говоря, — женщина вдруг нахмурилась, — я не очень довольна, что с нами едет де Ла Сеньи. Но кроме него там будут еще семеро гостей, так что это не так уж страшно. Я бы не стала его приглашать, но не решилась перечить мужу. Сейчас, когда жизнь наша начинает потихоньку налаживаться, надо быть особенно осторожной.

Сен-Жермен кивнул и, подметив тень неуверенности, промелькнувшую на ее лице, произнес:

— Клодия, если что-то вас беспокоит, не стесняйтесь, доверьте мне ваши тревоги.

Графиня удивленно обернулась к нему.

— Однако вы наблюдательны, — протянула она смущенно. — Пустяки, граф. Право же, пустяки. Но вы так добры, так отзывчивы, так благородны. Я всегда стояла за вас. Даже в первое время, когда всякий в Париже норовил метнуть камень в странноватого чужака.

Она прижала ладони к лицу.

— О Боже, что я сморозила!..

— Я знаю, что обо мне говорили, — в глазах Сен-Жермена вспыхнули веселые огоньки. — И знаю, что говорят. — Он потянул к себе руку засмущавшейся женщины и нежно ее погладил. — Не огорчайтесь, Клодия. Это все ерунда.

Слезы, блеснувшие во внезапно погрустневших глазах, сказали ему, что отнюдь не досужие слухи о нем причина ее печали.

— Дело в том, что… — Клодия на мгновение замолчала. — Мне стыдно говорить это, граф, но вначале я очень боялась. Я полагала, что он опять лжет, а сам что-то задумал. Я мучилась, я не верила ничему, пока он не показал мне камень…

Признание окончательно сконфузило женщину.

Она опустила глаза.

— Что ж, это вполне объяснимо, — обронил Сен-Жермен, понимая, что главное впереди.

— Но я не верю ему и сейчас!.. — воскликнула вдруг графиня. — Мне кажется, все вокруг — только сон и, когда я проснусь, обнаружится, что имущество наше описано, а дом идет с молотка!

Клодия закрылась ладонью.

— Ох, какой стыд! Боже, что вы теперь станете обо мне думать!

— Ничего дурного, мадам.

Она вскинула голову и словно бы утонула в темных колодцах его загадочных глаз.

— Не бойтесь ничего, дорогая. Довольно страхов, довольно огорчений и слез. Вы пережили ужасные времена, но теперь все пойдет как должно. И если новые неприятности встанут у вас на пути, вы встретите их достойно. Ибо вы духом отважны, а сердцем чисты. Не забывайте об этом.

Клодия слушала его, сидя недвижно, глаза ее были туманны. Когда он умолк, она словно очнулась.

— Я, кажется, совсем заболтала вас, граф? — Она взглянула на блюдо. — И очень проголодалась.

Сен-Жермен нахмурился. Он вдруг осознал, что эта пребывающая в постоянном душевном смятении женщина сейчас является единственной опорой Медлен. И что защитить племянницу от опасности она вряд ли способна.

Графиня меж тем принялась за еду, немолчно нахваливая закуски. Утка воистину превосходна, подливка к ней выше всяких похвал — и вообще, в «Трансильвании» отменно готовят. Она, казалось, совсем не помнила о своей недавней тревоге, а может быть, попросту не хотела о ней вспоминать.

Сен-Жермен внутренне покривился и довольно бесцеремонно спросил:

— Я слышал, вы пробовали навестить де Кресси? У вас что-нибудь получилось?

Словесный поток оборвался. Клодия отложила нож в сторону и вздохнула:

— Бедная женщина Меня к ней не пустили. Эшил запретил ей с кем-либо общаться.

— Я знаю, — жестко сказал Сен-Жермен. — Я сам пытался ее повидать — и не был принят.

Он и впрямь дважды проникал в ее спальню, но там находилась служанка. Теперь даже ночью Люсьен Кресси не оставалась одна.

— Я боюсь за нее, — сказала медленно Клодия. — Я писала о ней брату. Конечно, встревать в жизнь супругов не следует, но, по-моему, в ее случае этим правилом можно и пренебречь.

На щеках женщины вспыхнул гневный румянец. В чертах ее вдруг проступило такое сходство с племянницей, что Сен-Жермен был просто ошеломлен.

— Хорошо бы получить доказательства, что муж жестоко с ней обращается. Тогда родственники Люсьен могли бы потребовать, чтобы супруги жили отдельно, — заметил он осторожно.

Клодия обдумала эти слова.

— Ничего не выйдет, — покачала она головой. — Ее родители уже умерли, а единственная сестра — аббатиса. У Люсьен еще есть три тетки, но я сомневаюсь, захотят ли их благоверные дать ей приют… Бог мой, как мы беспомощны! — вырвалось вдруг у нее.

Кого она имела в виду? Себя? Люсьен? Всех женщин на свете?

— Спокойнее, дорогая, — Сен-Жермен накрыл ее руку ладонью.

— Ах, оставьте!

Клодия вырвалась и раздраженно повела плечиком, но внезапно лицо ее прояснилось.

— А вот и Мадлен! — улыбнулась она, указав на племянницу, входящую в залу под руку с каким-то красавцем. — С ней барон де Турбедиг. Дорогая, мы здесь!

Услыхав голос тетки, Мадлен остановилась и что-то сказала своему спутнику.

Элегантный молодой человек, посверкивая розовато-лиловым нарядом, вежливо поклонился и устремился вперед, расчищая дорогу с таким рвением, будто за ним следовала по меньшей мере императрица.

— Тетушка, — произнесла томно Мадлен, — как хорошо, что я вас разыскала. Я умираю от голода, эти танцы меня измотали вконец.

Сен-Жермен встал и предложил девушке стул.

— Добрый вечер, мадемуазель, — сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза.

Мадлен одарила его небрежной улыбкой.

— Здравствуйте, граф. Полагаю, я должна поблагодарить вас за учтивость. Мы так долго не виделись, что теперь, наверное, обязаны обращаться друг к другу с соблюдением всяческих церемоний.

Сен-Жермен пропустил этот выпад мимо ушей.

— Вы позволите принести вам ужин?

Но тут вмешался подрагивающий от нетерпения де Турбедиг.

— Нет, извините, граф, это моя привилегия. Вы уже услужили тетушке, оставьте племянницу мне.

Он отвесил поклон и удалился, прежде чем ему успели что-либо возразить.

— Резвый юноша, — пробормотал Сен-Жермен.

Мадлен резко обернулась к нему.

— И, заметьте, очень ко мне привязан. Что, собственно, я в нем и ценю.

— Ах, Мадлен, — вздохнула Клодия, укоризненно покачав головой.

— Ничего-ничего, — сказал Сен-Жермен. — Я заслужил эту суровость. Человеку моего возраста трудно рассчитывать на что-то другое, когда вокруг столько блистательной молодежи.

Взгляды мужчины и девушки на мгновение встретились.

— Может, вы и не так молоды, граф, — заметила Клодия д'Аржаньяк, — но любезности кое-кто мог бы у вас поучиться.

— Благодарю вас, мадам.

Сен-Жермен взглянул на Мадлен еще раз.

— Я в отчаянии, что не могу сопровождать вас в Сан-Дезэспор. Срочное дело отзывает меня из Парижа.

Он отступил на шаг, собираясь откланяться, но Мадлен остановила его.

— Граф, я… я весьма сожалею, что вы не едете с нами! И скучаю по нашим музыкальным занятиям.

— Я вскоре представлю на ваш суд несколько новых пьес. — Он оглядел зал. — Однако преданный вам барон возвращается. Его общество, несомненно, вас развлечет.

Ответом ему был умоляющий взгляд.

— Но… мы ведь еще увидимся?

Взгляд графа смягчился.

— Возможно.

К столу уже приближался сияющий де Турбедиг.

* * *

Текст писем Сен-Жермена к лакею и мажордому, писанных одновременно правой и левой рукой.

25 октября 1743 года.

Дорогой Роджер/Эркюль!

Мне придется покинуть Париж дня на четыре. В этот раз я еду верхом и один.

Если мое отсутствие будет замечено, говорите, что на то есть причины.

Через пять дней, если я не вернусь и от меня не будет известий, можете приступить к розыскам в оговоренном нами порядке. В случае надобности разрешаю прибегнуть к услугам Саттина, но ни при каких обстоятельствах не привлекайте кого-то еще. Обращаться к помощи светских властей или духовных лиц категорически запрещаю.

Завещание лежит в условленном месте. Там же оставлены распоряжения, как провести погребальный обряд. Вы вскроете эти конверты, если мое отсутствие продлится более трех недель.

Прошу отнестись к моим указаниям так, словно речь идет о спасении вашей души.

Сен-Жермен

(подпись, печать)

ГЛАВА 6

Даже сумрачный осенний денек не умалял радости скачки. Опавшие листья хрустели под копытами лошадей — граф Жервез д'Аржаньяк и его гости мчались за молодым оленем, хотя почти никого из них не заботило, будет благородное животное загнано или нет.

Мадлен неслась как маленький вихрь, опережая всех всадников корпуса на три и увеличивая разрыв. Встречный ветер жадно трепал багровую амазонку, глаза девушки светились весельем. Ее крупный поджарый английский скакун все наддавал, и она его поощряла. Скачка словно бы притупляла чувство гремящего одиночества, поселившееся в Мадлен с момента отъезда в Сан-Дезэспор. Впрочем, она убеждала себя, что тоскует лишь по Парижу.

Впереди возникла живая изгородь, и жеребец Мадлен с легкостью перескочил через нее. Через пару секунд это препятствие успешно преодолели и остальные всадники, за исключением шевалье Соммано, чья лошадь зацепилась за толстую ветку и сбросила седока. Шевалье кубарем полетел в кучу прелой листвы и тут же вскочил на ноги, оглушенный, но невредимый.

— Берегись! — прокричал де Ла Сеньи, пришпоривая своего огромного гнедого коня и нагоняя Мадлен.

— Вы нас ослепляете, мадемуазель. Какое изящество! Какая отвага!

Мадлен твердой рукой придержала своего жеребца — лес перед ней ощутимо густел, деревья смыкались.

— Прошу, не мешайте мне, сударь. Тропа слишком узка.

— Помешать вам? Но на это нет сил! Я совсем уморился, вас догоняя! — Де Ла Сеньи широко улыбнулся. — Вы потрясающая наездница.

— Это комплимент не мне, а моему отцу: все, что я умею, его заслуга.

Мадлен раздражала навязчивость де Ла Сеньи, и, если бы случай вышиб из седла и его, она бы была только рада.

Улыбка де Ла Сеньи сделалась шире.

— Ну-ну, не скромничайте, Мадлен. В вас больше таланта, чем школы. Хозяйка хорошего дома должна быть именно такова.

Он осадил гнедого, пропуская Мадлен вперед. Девушка сжала зубы. За три дня этот щеголь успел смертельно ей надоесть. И он еще смеет делать какие-то там намеки!

Ее обдало ветром. Совсем рядом, в опасной близости к ней, как комета пролетел граф Жервез; голова его жеребца страшно закидывалась. Д'Аржаньяк поражал всех отчаянной манерой езды и порой только чудом избегал неминуемой смерти. Он прокричал что-то неразборчивое, махнул рукой, пришпорил коня и устремился вперед. Далеко за деревьями молодой олень перемахнул через кусты, переплыл ручей и бросился в лес. Это были уже чужие угодья.

— А вот вам пример отсутствия какой-либо выучки, — рассмеялся де Ла Сеньи, возвышая голос, чтобы Мадлен могла его слышать. — Ваш дядюшка просто сорвиголова. Вы ведь не собираетесь ему подражать? Или все же решитесь?

— Я решусь на все, лишь бы избавиться от тебя, — пробормотала Мадлен сквозь зубы. Она порадовалась тому, что в этот раз отказалась от услуг своей испанской кобылки — ужасная скачка наверняка бы давно измотала ее.

Они выехали из-под деревьев на открытое место. Луг перегораживал довольно высокий забор из жердей, обозначавший границу земель д'Аржаньяка, Сам граф уже пересек ручей и направлялся к соседскому лесу.

Девушка ощутила, что жеребец под ней изготовился к непростому прыжку, и поджалась. Англичанин прыгнул, Мадлен наклонилась вперед, потом — в полете — откинулась всем телом назад, едва не ложась на круп. Когда копыта ее скакуна коснулись земли, она выпрямилась и подхватила поводья.

Де Ла Сеньи чуть запоздал с командой. Его гнедой зацепил копытом верхнюю жердь и чуть не упал, но та, по счастью, переломилась.

Жервез исчез в лесу, остальных не было слышно. Очевидно, они остались далеко позади. Подул холодный ветер, шурша опавшей листвой. По небу неслись серые тучи.

В душу Мадлен стала закрадываться тревога Если ее застанут наедине с де Ла Сеньи, пойдут пересуды. Англичанин, оскальзываясь, брел по мелкой воде, и девушке отчаянно захотелось его пришпорить. Сзади — где-то за изгородью — затрещали кусты; похоже, кто-то сквозь них уже пробивался. Страх холодным комом подкатил к горлу Мадлен.

Перебравшись через ручей, она поскакала к лесу. Де Ла Сеньи, наверное, пришел от всего этого в полный восторг — он ведь тоже успел сообразить, насколько выигрышно сейчас его положение. Ей вдруг захотелось поворотить жеребца и наградить преследователя парой пощечин. Но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. Этот поступок с полной гарантией мог скомпрометировать ее в глазах невольных свидетелей, и тогда ей ничего не осталось бы, как идти под венец с тем, от кого она так стремилась избавиться.

Деревья были уже близко. Мадлен вонзила шпоры в бока своего коня и злорадно отметила, что де Ла Сеньи отстает. Лес даст ей шанс увеличить разрыв. Она низко пригнулась, чтобы уклонится от первых ветвей, плохо заметных на фоне темной чащобы.

Под деревьями было промозгло. Мадлен пустила жеребца легким галопом Почва стала неровной и кочковатой, и благородному иностранцу с трудом удавалось сохранять взятый темп. Мадлен горячила его, твердо решив продвигаться вперед. Она знала, что Жервез где-то там, он муж ее тетки и не откажет родственнице в защите.

Мельком обернувшись назад, девушка поняла, что ей все-таки удалось оторваться от своего настырного кавалера. За деревьями слышался глухой топот копыт, но самого всадника не было видно. У Мадлен появилась надежда, что все кончится хорошо. Она огляделась по сторонам.

Тропа уходила в лес, постепенно теряясь в дебрях. Высокие сосны и кряжистые дубы стояли часто, заслоняя обзор. Чем дальше, тем сильнее петляла узенькая дорожка, извиваясь среди огромных стволов.

Вскоре она раздвоилась. Одна тропка скользнула куда-то вверх; вторая шла как и шла Многочисленные следы указывали, что совсем недавно по ней проезжали.

Мадлен ни секунды не колебалась. Она резко натянула поводья, поворачивая коня. Англичанин, высокомерно задрав морду, поскакал вверх по склону. С его боков падали хлопья пены, но он все же не оступался и легко перескакивал через крупные валуны.

Поднявшись на холм, Мадлен прислушалась, удерживая на месте разгоряченного жеребца. «Когда Ла Сеньи проедет, я двинусь следом». Внезапно ей вспомнились отпечатки копыт на нижней тропе. Кто там проехал? Какие-нибудь охотники — кому же тут быть? И дядюшка где-то рядом и, наверное, уже беспокоится. Бояться определенно не стоило, но в душу ее закрались смутные подозрения, и они неуклонно сгущались.

Уставшая, порядком испуганная Мадлен не знала, на что решиться. Слишком уж далеко она оказалась, пора бы и выбираться. Разум повелевал ей вернуться к главной тропе, но что-то подсказывало, что этого делать не стоит. Помедлив мгновение, девушка соскользнула с седла и, перекинув поводья через голову скакуна, повела его за собой по узкой тропинке. Куда-нибудь да должна же она привести!

Да и коню нужно остыть, он слишком разгорячен, даже бока у мальчика потемнели. Так будет правильней, утешалась она, уходя все дальше и дальше.

Идти было неловко: длинный шлейф амазонки постоянно цеплялся за камни или кусты, конь нервничал, вскидывал морду. Мадлен призадумалась, удастся ли ей добраться до безопасного места хотя бы к закату, или она проблуждает тут до утра? Ветер усиливался. Деревья раскачивались, хлеща друг друга ветвями, словно истовые паломники, подступившие к желанному храму. Небо угрожающе потемнело; сумрачный день завершался, обещая нелегкую ночь.

Мадлен прошла почти четверть мили, когда до нее донесся негромкий топот копыт. Девушка замерла на месте и зажала коню ноздри, чтобы тот не заржал. Предосторожность казалась нелепой — еще минуту назад она страстно желала, чтобы ее поскорее нашли. Но позвоночник Мадлен словно оледенел, а сердце заколотилось вдвое быстрее.

Она вся превратилась в слух и через минуту решила, что верховых приблизительно пятеро. Именно столько всадников и покидали Сан-Дезэспор поутру, но, поскольку все они в конце концов растерялись, подъезжавший отряд был определенно чужим.

Повинуясь внезапному импульсу, Мадлен сошла с тропы и завела жеребца в заросли. Она стояла недвижно, обхватив руками морду коня и боясь шевельнуться. Теперь кучи прелых листьев радовали ее: на них не оставалось следов и они гасили все звуки.

Перестук копыт сделался громче, и на тропе показались всадники. Их было шестеро: лица мрачны, лошади в мыле. Кровь застыла в жилах Мадлен. Этих людей она знала. Первым ехал Сен-Себастьян, за ним — де Ла Сеньи и Боврэ, остальных разглядеть не удалось, да это и не имело значения.

Глаза девушки округлились, лицо помертвело. Она прижала руку к горлу, пытаясь унять внезапную дрожь. Сен-Себастьян! Колени Мадлен подломились, внезапная слабость заставила ее судорожно вцепиться в гриву коня. Надо сейчас же, не размышляя, не тратя ни единой секунды, бежать! Скакать через весь лес очертя голову, напролом — лишь бы уйти, лишь бы не даться им в руки! Стой, шепнуло ей что-то. Стой как стоишь и молчи.

Всадники проехали мимо. Теперь о них напоминал только удаляющийся стук двух дюжин подков, и Мадлен вздохнулось свободней. Не расслабляйся, шепнул ей внутренний голос. Возьми себя в руки, переживать будешь потом. Тебе надо выйти из переделки целой и невредимой. Стук копыт постепенно стихал, и, когда он угас, Мадлен ощутила, что к ней возвращается мужество.

Поводья мешали, она накинула их на сучок, потом вздернула к талии бархат своей амазонки и принялась отвязывать нижние юбки. Отвязывала и переступала, отвязывала и переступала, пока последняя, четвертая, юбка не упала к ее ногам. Стало холоднее, зато свободнее. Наклонившись, Мадлен вытащила из закрепленных на голенище ботинка ножен маленький охотничий нож. Ее снабдил им когда-то отец — на случай неудачного падения с лошади. Чтобы можно было легко и быстро отсечь стремя, если в нем вдруг запутается нога. Теперь этот нож пригодится ей для другого. Мадлен примерилась и принялась отрезать от своих юбок длинные полосы, раскладывая их на траве, как бинты.

Это была непростая работа, и девушка порядком устала задолго до ее завершения. Наконец она решила, что полосок достаточно, чтобы несколько раз обмотать ими копыта коня. Сен-Себастьян, безусловно, не прекратит свои поиски, ей надо передвигаться бесшумно.

Когда она закончила бинтовать англичанина, в лесу стало много темнее и холодней. Ночь предстояла тяжелая, и надо было как-то ее пережить.

Мадлен уже собиралась отправиться в путь, как в голову ей пришла новая мысль. Охотящиеся за ней люди ищут всадницу, а не всадника. Одобрительным кивком похвалив себя за сообразительность, она отстегнула подпругу и стащила седло со спины жеребца. Прекрасное дамское седло, изготовленное для нее по заказу. Если ночью пойдет дождь — а скорее всего, он пойдет, — то оно будет безнадежно испорчено. Мадлен со вздохами сожаления затолкала седло поглубже под ветви низкорослой сосны, надеясь, что те защитят его от непогоды.

Потом, вздохнув еще тяжелее, она разрезала сверху донизу остававшуюся на ней юбку — как спереди, так и сзади, подоткнула ее где нужно и обмотала полотнища вокруг ног, закрепив их полосками ткани. Получились на удивление удобные бриджи.

И замечательно. Мадлен взяла в руку поводья, ухватилась за гриву успевшего отдохнуть жеребца и неуклюже вскарабкалась ему на спину. Ей не понадобилось и минуты, чтобы освоиться в новой позе. Помогли навыки детства, и она, изредка поерзывая, чтобы получше устроиться, пустила англичанина шагом.

Тот, не возражая, двинулся в кромешную тьму, но по тропе или нет, выяснить было нельзя.

Прошло около двадцати минут, и до Мадлен донеслись звуки облавы. Она натянула поводья и прислушалась, пытаясь понять, откуда они идут. На мгновение ей показалось, будто слух ее обманулся и принял за лошадиный топот скрежет ветвей. Налетел новый порыв ветра, наполненный тихими звуками, и более-менее прояснил ситуацию. Мадлен поняла, что ее преследователи рассыпались по лесу цепью. Она вздернула подбородок, чтобы подавить глухое рыдание; отчаяние разрасталось в ней, словно медленный взрыв. Бегство казалось бесполезным, бессмысленным. Но перед внутренним взором беглянки вдруг появилась жестокая усмешка Сен-Себастьяна, и страх вдохнул в нее новые силы. Конь продолжал двигаться шагом, хозяйка не позволяла ему перейти на трусцу.

Ночь вступила в свои права и добавила слез. Трижды незримые ветки чуть не сбивали Мадлен на землю, она готова была завыть от досады — ее удерживал только немолчный стук тайных копыт.

Лицо и руки девушки были исцарапаны в кровь, шляпка давно потерялась, волосы спутались в какой-то бесформенный ком. Даже свиную кожу одной из перчаток разорвало сучком, и левая рука ее онемела по локоть. Ветер утратил порывистость и дул все сильнее, сгибая деревья в дугу.

Внезапно в кустах что-то двинулось, и жеребец всхрапнул. Ветер нажал, дерева застонали.

Мадлен потянулась к охотничьему ножу. Если это Сен-Себастьян, сюрприз ему обеспечен. Возможно, она убьет и кого-то еще, прежде чем ее схватят.

Тень в кустах подобралась ближе, и жеребец чуть было не понес.

Мадлен неимоверным усилием сдержала его, выпрямилась и натянула поводья. Оглянувшись, она различила во тьме что-то белесое, крадущееся за ней, но не нападающее, а словно бы жмущееся к земле.

Прищурившись, девушка всмотрелась во мрак и обмерла от страха. Теперь она видела четко: это был волк.

Глаза ее тут же обшарили каждый окрестный куст. Мадлен хотела понять, велика ли вся стая. Странно, но этот волк был один, теперь он стоял совершенно недвижно. Сердце беглянки бешено колотилось, пульс отдавался громом в ушах, но страх откатился. Мадлен усмехнулась: она с ним справилась. Это, оказывается, вовсе не сложно. Не труднее, чем управляться с конем.

Топот копыт придвигался, становился отчетливым Изредка темноту разрывали возгласы — сообщники перекликались, ободряя друг друга. Ночь впитывала в себя угрюмые звуки и словно бы заражалась алчностью и нетерпением рыщущих в ее мраке людей.

Волге принялся ходить большими кругами, не приближаясь к испуганному коню. Он коротко взвыл, потом тихо взвизгнул, исчез в темноте, но тут же вернулся и опять забегал по кругу, по-прежнему огибая готового понести скакуна.

Мадлен колебалась, наблюдая за странным поведением хищника. Она почти успокоилась, сообразив, что стаи поблизости нет. Вдруг волк завыл. Это был странный вой, совсем не похожий на голодную жалобу. Казалось, само одиночество вселилось в волчью гортань. В ответ на этот щемящий призыв в сердце Мадлен что-то сжалось, ее охватила безумная жажда пасть с коня, удариться оземь и на четырех пружинящих лапах унестись далеко-далеко.

Волк смолк, преследователи приближались. Мадлен, справившись с новым приступом паники, заметила, что хищник отпрянул в сторону. У нее появилась возможность уйти от облавы, проскакав мимо него. Или угодить в его зубы, если он решится напасть. Что лучше — попасть в руки двуногих зверей или быть растерзанной четвероногим убийцей? Мадлен склонялась к последнему. По крайней мере, это будет достойная смерть. А может быть, и не смерть. Возможно, ей удастся что-то придумать. Только бы жеребец успокоился. Тогда можно будет попробовать подпустить зверя поближе и втоптать его в землю копытами английского скакуна.

С бравадой отчаяния Мадлен вскинула руку и вытащила из волос удерживающий их гребешок. Плечи ее словно накрыло тяжелой волной, волосы амазонки вырвались на свободу. Движениями коленей она успокаивала пляшущего под ней жеребца и выжидала.

Волк выскочил на тропу и вновь коротко взвыл, потом убежал вперед и снова вернулся. Мадлен зачарованно следила за ним. На память ей вдруг пришли слова Сен-Жермена:

«Ваша душа подобна клинку — отточенному, сияющему, рассекающему покровы лжи и отверзающему дорогу к правде. Никогда не поддавайтесь сомнению, когда слышите этот голос, Мадлен!»

Она бросила взгляд через плечо, пришпорила коня и поскакала во тьму — вслед за быстрой белесой тенью.

Сколько времени длилась эта странная скачка, Мадлен не могла бы сказать, и, когда впереди замаячил смутный силуэт какого-то обособленного строения, девушка облегченно вздохнула Она натянула поводья и осторожно подъехала к темному зданию, стараясь не поднимать шума, могущего растревожить его обитателей.

С неба упали первые капли дождя. Мадлен чувствовала себя смертельно уставшей. Она с удивлением поняла, что видит старинную церковь — заброшенную, но еще достаточно крепкую. Тяжелые арки и приземистые колонны указывали, что ее строили много веков назад.

Беглянка соскользнула с коня, нервно оглянулась через плечо и толкнула тяжелую дубовую дверь.

Мрак придела был непрогляднее окружавшей ее темноты. Повинуясь внезапному импульсу, она потянула повод. Обмотанные копыта коня не нарушали царившую вокруг тишину; англичанин фыркнул, переступая порог.

Мадлен прикрыла входную дверь, привязала поводья к засову и двинулась дальше. В основном помещении храма было чуть посветлее, и она могла там кое-что разобрать.

Несмотря на запустение, алтарь оставался на месте, а в затхлом воздухе витал слабый аромат ладана. Она поднялась на клирос и механически склонилась перед распятием, бормоча несвязную благодарственную молитву.

Выпрямившись, она увидела его.

— Мадлен, — выдохнул он с тревогой, но улыбка, затаившаяся в темных глазах, наполнила ее сердце радостью.

— Сен-Жермен! — воскликнула она и упала ему на руки, готовая разрыдаться.

— Тише, милая, тише, — прошептал взволнованно граф. — Мадлен, дорогая, вам нечего больше бояться. Здесь вы в безопасности. Сен-Себастьян не ступит на освященную землю.

Эти слова смутили ее, и она встрепенулась.

— Если вы здесь, значит, это место не освящено. Добрые сестры мне говорили…

Сен-Жермен с горечью усмехнулся.

— Они не всеведущи. Освященная земля нас приемлет. Многие мне подобные в ней и погребены. Он почувствовал, что Мадлен напряглась.

— Ну вот, я вас напугал.

Граф высвободился из объятий беглянки и подошел к алтарю.

— Зажигать здесь огонь небезопасно. Хотя окна довольно узкие и находятся высоко, нас могут заметить снаружи. — Он достал из-за обшлага дорожной тужурки кремень и огниво. — Впрочем, я полагаю, мы можем затеплить лампадки на хорах.

На мгновение бледная вспышка озарила его. Костюм из узких бриджей и полувоенной тужурки цвета бутылочного стекла придавал графу весьма решительный вид, однако лицо Сен-Жермена было осунувшимся и усталым. Оно выдавало в нем человека, изнуренного долгим путешествием.

В свете лампад на стене храма проступили очертания фресок. Главная изображала Христа, умиротворяюще простиравшего руки. Из ран, оставленных на его ладонях гвоздями, сочилась алая кровь. Спасителя окружали святые и мученики. Их одеяния принадлежали одиннадцатому столетию. Чуть в стороне располагалась еще одна крупная фреска. Благообразный старец строго взирал на Мадлен. В одной руке он держал перо, в другой — открытую книгу в кожаном переплете.

— Святой Иероним,[13] — прошептала девушка, — Очень красиво, правда?

Сен-Жермен неотрывно глядел на нее.

— Очень, — кивнул он.

Мадлен обернулась.

— Как случилось, что вы оказались здесь?

— Я же обещал защищать вас. — Он шагнул к ней и поднес ее исцарапанную руку к губам. — А защита сейчас вам более чем нужна.

Мадлен вспыхнула.

— В лесу я неплохо справилась и одна. Мне удалось убежать и добраться до этого места…

Она запнулась и вдруг с большим подозрением покосилась на графа.

— Тот волк?..

Сен-Жермен утвердительно наклонил голову.

— Я просто не мог оставить вас без присмотра, — сказал он виновато. — Вы, конечно, отважны, находчивы и прекрасно управляетесь с лошадью, но…

Мадлен схватила его за руки и крепко их сжала.

— Благодарю вас, Сен-Жермен. Не хочу даже думать, что могло бы случиться…

— А разве с вами уже ничего не может случиться? Вы ведь знаете, кто я такой. Разумно ли вести себя столь беспечно, когда опасность близка?

Граф с вызовом глянул в лицо Мадлен и, заложив руки за спину, отошел к алтарю. Она издала негодующий возглас.

— О нет, Сен-Жермен, пожалуйста, нет! Зачем вы ушли, зачем говорите все это? Похоже, вам нравится мучить меня.

Не зная, как выразить всю глубину своего возмущения, Мадлен топнула ножкой. Граф продолжал следить за ней исподлобья. Руки его по-прежнему были сцеплены за спиной.

— Спасти, а потом оттолкнуть! Очень мило! Зачем же вы тогда утруждались? Отвечайте, я жду!

— Вы же знаете: то, чего я желаю, к спасению никак не ведет, — заметил граф, пытаясь быть ироничным, однако голос его предательски дрогнул.

Она сделала к нему шаг и остановилась.

— Но это вовсе не так, Сен-Жермен! Вы ходите по освященной земле. Значит, на вас нет проклятия.

— В обыденном смысле, наверное, нет, — ответил он с деланным безразличием.

Мадлен еще раз шагнула и, протянув руку, коснулась его губ.

— Причастие — это вкушение крови и тела Христова. Ведь так?

— Вам это известно лучше, чем мне, — глухо пробормотал он, стараясь с собой справиться. Прикосновения ее пальцев воспламеняли его.

— Если кровь священна, значит, и то, что мы однажды себе позволили может считаться священнодействием, так?

Как защититься от этих пылающих глаз?

— О Боже, — выдохнул Сен-Жермен. — Мадлен, вы не знаете, чего добиваетесь. Ведь то, что мне хорошо, опасно для вас. — Он крепко, словно клещами, стиснул ее запястья. — Мадлен, я умру за вас, но погубить не хочу!

— Здесь холодно, Сен-Жермен. Я дрожу, я замерзла. Я точно погибну, если вы оттолкнете меня.

— Нет, — уронил он, но рук не разжал. Она рассмеялась.

— Я в ваших объятиях, неужели вы сможете устоять?

Несколько долгих секунд он молчал, и в церкви был слышен лишь приглушенный шелест дождя.

— Мадлен, это безумие, но… Она закрыла ему рот поцелуем.

— Не надо слов, я слабею, у меня кружится голова…

Он подхватил ее на руки и понес к широкой скамье, надежно укрытой от строгих взоров святых завесой ночного мрака.

* * *

Отрывок из письма аббата Понтнефа к Мадлен де Монталье, пребывающей в имении Сан-Дезэспор.

28 октября 1743 года.

…Я чрезвычайно рад известию о скором приезде вашего батюшки и надеюсь провести в его обществе немало счастливых часов. Я знаю, сколь ценны для Вас его внимание и забота, ибо разумная дщерь всегда приветствует проявления той мудрой опеки, коей отмечена истинная родительская любовь.

Несомненно, отдых в имении дядюшки доставляет вам удовольствие. Вы, конечно, проводите много времени в конных и пеших прогулках. Хотя мне самому не пришлось побывать в тех краях, но я слышал, что тамошние пейзажи достойны всяческого восхищения. Вы должны быть благодарны своим родичам за предоставленную возможность собраться с силами перед большим празднеством. /Далеко не всякой юной особе выпадает счастие иметь такую заботливую родню.

…Ваш отец дал мне благодарное поручение рассказать вам о ваших обязанностях в роли супруги, благо ожидаемая перемена в вашем положении, похоже, не за горами. Позвольте мне сослаться на безгрешное житие матери Господа нашего непорочной девы Марии, ежечасно готовой прийти нам, сирым, на помощь. Освежите в памяти примеры ее покорности, преданности, самоотверженности, смирения, чистосердечия и милосердия и особенно ее самоуничижения перед волей Святого Духа. Хотя совершенство и недостижимо, подобные качества должны быть целью всякой супруги. Достоинство жены в том, чтобы во всем угождать мужу, с радостью покоряться его приказаниям и подчиняться его желаниям, моля о том, чтобы брак не оказался бесплодным и был благословлен потомством. Приучайте себя думать только о благе супруга и его нуждах, и в сем вы обретете непреходящее счастие.

Вы достаточно времени провели в свете, чтобы узнать о существовании других жен — противящихся воле супругов своих, пренебрегающих брачными обетами и погрязших в грехе любострастия. Поистине ужасна их участь. Презираемые своим семейством, разлученные с детьми, обреченные на одиночество, пьют они свою горькую чашу, понимая, что приуготовили ее себе сами.

Когда ваш отец прибудет в Париж, мы обсудим это подробней. Что же касается других преимуществ супружеской жизни, то о них я вынужден умолчать. Не подобает мужчине, особенно священнослужителю, давать в том наставления молоденькой девушке — впрочем, отец ваш, а скорее даже тетушка охотно вас во все посвятят. Они умудрены годами и опытом и доподлинно знают, что наиболее приличествует супружескому общению. Большего я поведать не смею, замечу лишь, что наилучшим наставником в этой области будет вам ваш супруг.

Насколько мне известно, вы скоро вернетесь в Париж и начнете готовиться к празднику. Говорят также, что граф Сен-Жермен пишет к этому случаю оперу. Это великая честь, дочь моя, и принять подобный дар от столь искусного композитора значит оказаться перед ним в неоплатном долгу. Уверен, вы примете его с отличающими вас смирением и признательностью.

Прошу вас напомнить обо мне вашей тетушке и ее супругу и уверить их, что они, как и вы, неизменно поминаемы в моих смиренных молитвах. С истинной любовью, коей Христос завещал нам любить своих ближних, и отеческим благословением навеки остаюсь вашим преданным кузеном,

аббат Понтнеф

ГЛАВА 7

Амброзиас Доминго-и-Рохас поднял устройство повыше, чтобы Эркюль в полумраке подвала мог получше его рассмотреть.

— Вот. Собственное изобретение князя Ракоци. Дерево, рог, ремни, бронза и сталь. Ремни кожаные, а застегиваются они так…

Он показал как.

Лаборатория алхимиков располагалась глубоко под отелем — под крылом, в котором велась игра.

Кладовые над ней служили буферной зоной, гася звуки и не позволяя удушливым запахам расползаться по особняку.

Эркюль окинул подвал мрачным взглядом. Ему не нравились ни этот испанец, ни его суровая немолодая подружка. А штуковина в руках у чернявого шарлатана больше всего напоминала испанский сапог.

— Это что?

На вопрос ответил Беверли Саттин, стоявший чуть в стороне — у тигля.

— Это растяжки. Для ваших суставов.

Указав на костыли, он добавил:

— Его высочество приказал нам изготовить это устройство, потому что он хочет поставить вас на ноги.

Эркюль неуклюже шагнул вперед, презирая себя за беспомощность. Губы его запрыгали, на глаза навернулись слезы. Он закрыл лицо локтем и, пошатнувшись, едва не упал.

Суровый взгляд Ифигении Лэрре заметно смягчился.

— Вам ненавистно ваше увечье, не так ли? — участливо спросила она.

Плохо, когда тебя кто-то жалеет, но, если это делает женщина, становится горше вдвойне.

— Может, и так — ну и что?

— Почему бы вам тогда их не примерить? Князю Ракоци желательно, чтобы вы снова могли ходить. Он заверил нас, что это вполне достижимо.

О каком князе они говорят?

Поколебавшись, Эркюль возразил:

— Ерунда. Два врача смотрели, и оба махнули рукой. Да вы сами взгляните. — Он оперся на костыль и качнул ногой. — Колено, правда, сгибается. Но если я встану на эту ногу, то сразу же упаду.

В припадке бешенства, удивившем его самого не меньше, чем окружающих, Эркюль швырнул костыль к ногам женщины и ухватился за край стоящего перед ним стола.

Ифигения пожала плечами.

— Очень глупо. Когда прижимает, надо попробовать все.

Наклонившись, она подобрала костыль, но возвращать его не спешила.

Саттин демонстративно повернулся к калеке спиной, пробормотав, что благодарности от некоторых людей лучше не ждать.

— И распрекрасно, — с вызовом произнес Эркюль, обводя взглядом лабораторию. Несмотря на четыре сияющих канделябра, тут все равно было темно, а от печурки странного вида шла страшная вонь.

Женщина подошла ближе; в ее карих спокойных глазах светилось сочувствие.

— Ваш костыль у меня — возьмите его, если хотите. Если же нет, позвольте помочь вам это надеть. Мы в долгу перед князем Ракоци и в меру сил возвращаем свой долг…

Не договорив, она обернулась к Доминго.

— Амброзиас, дай табурет. Бедняга вот-вот свалится на пол.

Это было действительно так. Эркюль еле стоял, но выдерживал марку. Он окинул независимым взглядом присутствующих и осторожно сел. Оставалось лишь ждать продолжения этой странной комедии, в которой ему, как видно, отвели роль шута.

Испанец кивнул и опустился перед ним на колени.

— Я должен снять с вас ботинок, сеньор. Я сделаю это весьма аккуратно, не беспокойтесь. Взявшись за каблук башмака, он добавил:

— Но все-таки ухватитесь покрепче за табурет. Кто его знает, как оно выйдет на деле.

Коротышка действовал ловко, и тяжелый башмак вскоре был снят.

— А теперь, — продолжал Доминго, — мы развяжем шнуровочку панталон. Вот так. Далее я подниму вашу ногу… Взгляните — эта деталь крепится на ступню. Не правда ли, она напоминает подошву?

Эркюль угрюмо посмотрел на деталь. Напоминает. И что?

— Видите это? — Доминго-и-Рохас вставил в гнезда два длинных прута. — На них ляжет вся тяжесть. Выше пойдут шарниры. Его высочество утверждает, что они заменят сустав. Сверху сталь, снизу бронза. Видите эти упоры? — Он указал на два металлических язычка. — Они не дадут растяжке уйти. Ваш новый сустав будет гнуться только в одну сторону, как колено.

Повинуясь внезапному импульсу, Эркюль наклонился и прикоснулся к металлу.

— А они выдержат вес?

Испанец нахмурился.

— Я тоже в них сомневался, но… Вот, поглядите.

Он взял со стола другую растяжку и, пыхтя от усердия, попытался ее согнуть. Растяжка не подалась. Доминго сказал, задыхаясь:

— Надо думать, все будет в порядке.

Эркюль наблюдал за демонстрацией со все возрастающим изумлением. Он вдруг почувствовал, что у него появляется шанс одолеть свою немощь. Горло его сжалось.

— Остается приладить ремень.

Бедро калеки охватила широкая полоса кожи. Доминго удовлетворенно кивнул и застегнул пряжку.

— Ремень будет двигаться вместе с ногой. Кроме того, растяжку страхуют два дополнительных ремешка.

Эркюль поднял голову, увидел, что остальные алхимики пристально наблюдают за ним, и облизнул губы.

— Я не понимаю…

Ифигения потрепала его по плечу.

— Успокойтесь, мой добрый Эркюль.

Кучер неохотно пошевелился.

— Благодарю, мадам, — сипло пробормотал он и стал подниматься. Опорой ему служили костыль, который у него оставался, и женская — сильная, как у мужчины, — рука. Эркюль покачнулся, но сумел сохранить равновесие и повис на своем костыле, как мешок. Его жутко пугала необходимость встать на обе ноги.

— Ну же! — сурово прикрикнула мадам Лэрре.

Эркюль кивнул, собираясь с духом. Затем очень осторожно он принялся переносить вес своего тела на покалеченную ногу, ожидая, что та вот-вот его подведет. Но секунды текли и текли. Калека уже стоял, а нога под ним не сгибалась, хотя и тряслась. Секунды превращались в минуты, растяжка держала и Эркюль, вытаращив глаза, прошептал:

— Силы небесные!

Этот негромкий возглас словно бы всех пробудил. Саттин взволнованно крякнул и несколько раз хлопнул в ладоши. Доминго-и-Рохас отвернулся — смахнуть непрошенную слезу. Ифигения Лэрре отпустила руку Эркюля и отступила на шаг.

— Князь был прав, — пробормотал Саттин.

— Мы должны в это вникнуть, — тихо сказал Доминго-и-Рохас. — Ибо тайна сия велика.

Но мадам Лэрре проявила большую осмотрительность.

— Сначала проверим, может ли он ходить.

При этих словах на лице Эркюля отразилось такое уныние, что оно могло бы быть принято за комически напускное, если бы не полные беспокойства глаза.

— Но я же стою! — сказал он.

— Стоять и ходить не одно и то же! — Она подала ему второй костыль. — Вы должны попытаться. Эркюля вновь затрясло, и он оттолкнул костыль.

— Не будьте идиотом, — резко сказала мадам Лэрре. — Даже если растяжки действуют, не забудьте, что вы не вставали на ноги много дней. Вы разучились нормально двигаться, ваши мышцы ослабли. Хорошо ли получится, если вы упадете?

На этот раз костыль не был отвергнут.

— Так-то лучше, — кивнула женщина. — Теперь идите ко мне.

Эркюль сжал костыли и сделал первый неуверенный шаг, стараясь не налегать на растяжку. Он выбросил вперед костыли и подтащил к ним ноги, потом снова попытался шагнуть. Растяжка держала отлично. Кучер замер, окрыленный успехом.

— Пристегните вторую.

— Разумеется, — ответила женщина. — Подайте нам табурет.

На этот раз она взялась за дело сама и вскоре с ним справилась. Эркюль под ее руководством принялся обходить помещение, а Саттин тем временем обратился к Доминго:

— Возможно, князю удастся исцелить и Сельбье.

Испанец вспомнил пустые глаза собрата.

— Нет, — печально ответил он. — Рог, дерево, бронза и сталь не могут целить разум.

Саттин, поколебавшись, кивнул.

— Я всего лишь надеюсь.

Возвысив голос, он спросил:

— Эй, приятель, у вас все в порядке?

— О да!

Эркюль восхищенно глядел на Ифигению. С ее помощью он обошел подвал трижды и намеревался продолжить это занятие. Внезапно тяжелая дубовая дверь скрипнула. Все присутствующие в мучительном ожидании посмотрели наверх.

Дверь приоткрылась, пропустив в помещение полосу света, потом ее перекрыл силуэт человека в бесформенном дорожном плаще.

— Добрый день, — сказал Сен-Жермен, спускаясь в подвал.

Первым дар речи обрел англичанин.

— Ваше высочество, мы и не ожидали…

— Я тоже не ожидал, — прервал его Сен-Жермен.

Эркюль шагнул навстречу хозяину.

— Граф, — произнес он, неуверенно улыбнувшись, — какой-то князь повелел этим кудесникам изготовить для меня механизм…

Он вдруг сообразил, что, обращаясь к хозяину первым, нарушает правила этикета, и виновато понурился, ожидая разноса. Однако все обошлось.

— Рад видеть вас на ногах, Эркюль. Надеюсь, в скором времени вам покорятся и козлы.

Граф говорил вполне искренне, хотя его рассеянная улыбка свидетельствовала о том, что он озабочен чем-то другим.

— Мы все исполнили в точности, — сказал по-английски Саттин. — Дерево и рог изумительно дополняют друг друга Это потрясающее открытие! Позвольте поздравить вас!

Сен-Жермен пожал плечами.

— Открытия нет. Адресуйте свои поздравления скифам. Они таким образом клеили свои луки за пару тысячелетий до нас. Оставалось лишь применить их изобретение к нуждам Эркюля.

Он снял треуголку и сбросил с плеч плащ, оставшись в темном дорожном костюме, отороченном мехом на венгерский манер. Безупречно белый шейный платок его был заколот булавкой с рубином, волосы на затылке перехватывал черный бант. Граф нахмурился, стягивая перчатки, но тут же собой овладел.

— Я отсутствовал, три дня, — продолжил он на безупречном английском, — и приятно ошеломлен результатами вашей работы. Будьте уверены, моя благодарность не заставит себя долго ждать.

— Мы польщены, ваше высочество, — поклонился Саттин и, поколебавшись, добавил: — Если вы еще не определили, в чем она должна выразиться, могу ли я обратиться к вам с просьбой?

Сен-Жермен вопросительно поднял брови.

— Продолжайте.

— Тигль, ваше высочество. Чтобы растить алмазы, нам нужен нормальный тигль. Честно говоря, — быстро добавил он, — наш тоже неплох, но он не держит температуру.

— Знаю, — кивнул Сен-Жермен. — Хорошо, Саттин, с этим я разберусь.

Он отвернулся от англичанина и повернулся к Доминго-и-Рохасу, заговорив с ним уже по-испански.

— Великолепная работа, мой друг, высокое мастерство. В чем секрет такого успеха? Испанец смутился.

— Я… мы… сестра… Мы, собственно, лишь старались не разойтись с вашими чертежами, вычисляя по звездам благоприятное для каждой операции время.

— Потрясающе, — с едва заметной долей иронии сказал Сен-Жермен. — Итак, вы, мадам Лэрре и Саттин. Кто еще?

Доминго-и-Рохас склонился в низком поклоне.

— Мы трое всегда к вашим услугам, князь.

— Понятно. А что же Сельбье?

— Все так же плох. Врач осмотрел его и сказал, что ничего сделать нельзя. — Доминго-и-Рохас развел руками. — Но что они знают, эти врачи? Он режут своими ножами людей, а когда те умирают, находят тысячу способов доказать, что все их мастерство было бессильно.

— Жаль.

Теперь Сен-Жермен — с легким пьемонтским акцентом — говорил по-французски.

— Если вы пожелаете, я направлю к нему других докторов. Впрочем, очень сомнительно, что это поможет.

Мадам Лэрре кивнула.

— Да, ваше высочество, я тоже думаю так. Ведь у него в беде не тело, а разум.

Нахмурившись, она оглядела свои ладони.

— Вижу, мы неплохо понимаем друг друга, мадам.

Грубая физиономия кучера, скромно постаивавшего в сторонке, внезапно вытянулась, и он изумленно вскричал:

— Ха! Я все понял! Вы ведь и есть тот князь, о котором здесь столько твердят?

Эркюль забылся настолько, что ткнул в хозяина пальцем.

Сен-Жермен не обратил внимания на столь вопиющую неучтивость.

— А что же вас так удивляет, мой друг? Или вам кажется, что я самозванец?

— Я… я нисколько не удивлен… — замялся Эркюль, приходя в ужас от собственной наглости.

— Титулом этим я пользуюсь очень нечасто, — хладнокровно продолжал Сен-Жермен, — но заверяю, что кое-кому это имя известно.

Совершенно смущенный Эркюль робко пролепетал:

— Но я не сомневаюсь ни в чем и, разумеется, вовсе не спрашиваю…

— Разумеется, спрашиваете. И, разумеется, заслужили ответ. Я происхожу из древнего карпатского рода. На протяжении долгих столетий мои предки роднились с представителями лучших европейских фамилий, — граф насмешливо улыбнулся. — Полагаю, некий папа из рода Орсини принадлежит к нашей родне. А если копнуть глубже — там найдутся и цезари. Но все это в прошлом, поросшем быльем.

Была Флоренция, были Медичи,[14] но Сен-Жермен не стал о них поминать. Саттину с Доминго, судя по их остановившимся взглядам, хватило и сказанного, кучер казался совершенно раздавленным, невозмутимой осталась только Ифигения Лэрре.

— Слава предков, без сомнения, законный повод для гордости, — спокойно сказала она. — Но отпрыск славного рода и сам должен быть достоин почтения, иначе вся его знатность не многого стоит.

— Полностью с вами согласен, — сказал Сен-Жермен. — Этот камешек брошен в мой огород?

Ифигения покачала головой, не обращая внимания на шиканье сотоварищей.

— Нет, князь, не в ваш.

Сен-Жермен удовлетворенно кивнул.

— Вот и отлично, — он повернулся к Эркюлю: — Пойдемте со мной. Я хочу попросить вас кое о чем.

— А что касается вас, — добавил граф, обращаясь ко всем остальным, — новый тигль вы получите в конце этой недели. Надеюсь, моего слова достаточно вам, мадам?

Отвесив иронический поклон Ифигении и кивнув рассеянно магам, Сен-Жермен двинулся к выходу.

— Теперь разберемся с вами, Эркюль, — произнес он, поднимаясь по лестнице вверх. — Я дам вам работу. Пока ваши ноги совсем не оправятся, вы будете мажордомом отеля.

Эркюль, слегка задыхаясь от спешки, сказал:

— Да, хозяин. Что я должен делать?

— Я хочу, чтобы вы следили за всеми, кто здесь бывает, особенно за теми, что ходят с Сен-Себастьяном или Боврэ. Если заметите что-нибудь подозрительное, немедленно дайте мне знать. Не беспокойтесь, что вас могут узнать.

— С Сен-Себастьяном? — переспросил Эркюль, останавливаясь.

— Да.

Сен-Жермен спокойно ждал, когда кучер справится с приливом волнения, глядя на него сверху вниз.

— Вы заново родились, Эркюль. Вы — мой мажордом. Какое дело моему мажордому до Сен-Себастьяна?

— Он меня искалечил! — крикнул Эркюль.

— Вы уже не калека.

Сен-Жермен продолжил подъем и снова остановился.

— Эркюль, — мягко сказал он. — Я полагаюсь на вашу выдержку.

Он поднялся на площадку, от которой отходил коридор.

— Ради того чтобы отомстить Сен-Себастьяну, я выдержу все. И пойду на все. Даже на сделку с нечистым!

Сен-Жермен коротко рассмеялся.

— Вот даже как!

Он покачал головой и добавил другим тоном:

— Велите Роджеру приготовить карету. Объясните, что дело касается известной ему дамы, попавшей в беду. Ей надо помочь, ибо опасность все возрастает.

Эркюль наконец добрался до верхней ступеньки.

— Будет исполнено, господин.

Сен-Жермен бросил взгляд на свой плащ, переброшенный через руку.

— Мне надо переодеться. И… вот еще что.

— Да, господин?

— Молчите о том, что знаете, если вам дороги жизнь и душа.

Эркюль снова остановился с озадаченным видом Граф одарил его холодной улыбкой.

— А если вам нет до них дела, молчите из чувства долга, ибо опасность угрожает и мне.

* * *

Письмо врача Андре Шенбрюнна графу де Сен-Жермену.

30 октября 1743 года.

Андре Шенбрюнн, врач с улицы Экуле-Ромэн, шлет свой поклон графу де Сен-Жермену, выражая сожаление, что несчастный Сельбъе все еще не в себе. Врач интересуется, понимает ли граф, что причиной тому служит не дурной медицинский пригляд, а жестокость нанесенных побоев?

Касательно дела, обсуждавшегося намедни, врач Шенбрюнн сообщает, что он расположен принять в нем участие и намерен прибыть в оговоренное время к особняку де Кресси.

Врач берется сопроводить даму, которую передаст ему граф, в Бретань, чтобы препоручить несчастную опеке сестры ее Доминик де ла Тристесс дез Анж, аббатисы монастыря Милосердия и Справедливости в Редемптю.

Поскольку был сделан намек, что путешествие небезопасно, врач не отказывается от услуг вооруженного сопровождающего, предложенного ему графом, и в свою очередь берет на себя обязательство запастись шпагой и пистолетами. Повинуясь желанию графа, врач не будет никуда заезжать по дороге из Парижа в Бретань.

Поскольку высказывалось предположение, что дама не очень здорова, врач предусмотрит возможность предложить ей необходимую помощь. В ожидании завтрашней встречи имею честь оставаться вашим покорным слугой,

Андре Шенбрюнн, врач

ГЛАВА 8

Около четырех утра граф Сен-Жермен наконец появился в игорных залах северного крыла «Трансильвании». На нем были просторный камзол черного шелка, черные панталоны и черные же чулки. Правда, жилетам приглушенных тонов граф в этот раз предпочел изысканно белый — атласный.

Этот ослепительный фон добавил яркости коллекции его бриллиантов, зато знаменитый рубин среди них словно бы потемнел.

Герцог де Валлонкаше, игравший в пикет против Боврэ, оторвался от карт.

— Вы припозднились, граф. Я вас заждался.

Сен-Жермен поклонился с легкой улыбкой.

— Прошу прощения, герцог, меня задержало одно неотложное дело. Надеюсь, однако, мое опоздание не помешает решить нам свой спор. Итак, я здесь и всецело к вашим услугам.

Де Валлонкаше усмехнулся.

— Боюсь, теперь занят я. Но спор действительно надо решить. Пора наконец выяснить, кто тут лучше играет.

— Вот и выясняйте, — сварливо заметил Боврэ. — Играем, Валлонкаше!

Он сдвинул на сторону кремовое жабо и расстегнул две пуговицы зеленого, как весенняя травка, камзола Лимонно-оранжевый полосатый жилет тут же засиял на приволье, затмив собой и отчаянную бирюзу туфель барона, и нежно-розовый шелк его панталон.

Валлонкаше, пожал плечами.

— Что делать, граф? Боврэ прав, игру надо кончить.

Сен-Жермен согласно кивнул.

— Я могу подождать.

Маркиз де Шеню-Турей, слышавший разговор, многозначительно подмигнул своему партнеру по картам.

— А что же за дельце, граф, вас так задержало?

Если Сен-Жермен и уловил в этой фразе скрытый намек, то не подал и виду.

— Я навещал своего приятеля… музыканта Он покидает Париж, и похоже, что навсегда Мы заболтались, визит затянулся…

— Музыканты! — презрительно фыркнул Боврэ. — Чем могут быть привлекательны такие людишки?

— Полегче, Боврэ, — заметил Валлонкаше. — Людям искусства всегда есть что обсудить.

— Людям! Ха! — хмыкнул барон. — Скажите — шарлатанам!

Он вновь поправил жабо, демонстративно не глядя на Сен-Жермена.

— Барон в омерзительном настроении, — усмехнулся Валлонкаше, пытаясь сгладить неловкость. — Я, видите ли, все время выигрываю, и это его страшно бесит.

Не обращая внимания на Боврэ, Сен-Жермен вежливо поклонился и негромко сказал:

— Если это не нарушает ваших планов, Валлонкаше, я пока сыграю с кем-нибудь для разминки. Возможно, вам и удастся чуть позже обрушить всю свою мощь на меня.

Он отвернулся и направился в дальний угол, где играли в запрещенную хоку, но его остановили слова де Шеню-Турея, произнесенные хотя и вполголоса, однако достаточно громко, чтобы их услышали многие.

— Чертовски удобно являться сюда к утру. И игроком прослывешь, и много не проиграешь.

Даже не обернувшись к насмешнику, граф бесстрастно парировал:

— Если тут есть желающие сразиться со мной, я готов принять любой вызов. Прошу, называйте себя, господа.

Он стоял в центре роскошного зала: одинокая фигура в черном и белом. В одной руке — старомодная короткая трость, другая легла на эфес шпаги. Шум за столами затих, все головы повернулись.

Маркиз де Шеню-Турей, поколебавшись, был вынужден заговорить, однако в тоне его поубавилось спеси.

— Мы здесь играем в пикет, по десять луи ставка.

Сен-Жермен улыбнулся.

— Почему не по двадцать, чтобы не тратить время впустую?

Утопая в густом бельгийском ковре, он подошел к столику, за которым кроме Шеню-Турея сидели герцог Мер-Эрбо и барон д'Ильруж. Соседями их оказались де Вандом и де Ла Сеньи. Они, оставив свою игру, подталкивали друг друга локтями.

— Кому же из вас не терпится меня разорить? — спросил Сен-Жермен, опускаясь в кресло и расправляя полы камзола.

— Надеюсь, вы окажете эту честь мне? — быстро произнес Шеню-Турей, обменявшись взглядом с Вандомом.

— Буду счастлив, — ответствовал Сен-Жермен, ослепительно улыбаясь.

— Нет-нет, маркиз, — спохватился д'Ильруж. — Следующая игра по праву моя.

— Итак? — Сен-Жермен поднял бровь, ожидая. — Который из вас, господа?

Д'Ильруж взглянул на маркиза.

— Вы и так играли весь вечер, — напомнил капризным голосом он. — А я все сижу и сижу. Дайте мне разыграть первый роббер. Если я проиграю, перчатку подхватите вы…

Шеню-Турей едва заметно кивнул и уступил свое место. Блуждающая ухмылочка завзятого игрока поразительно контрастировала с невинностью его внешнего облика: кукольными чертами лица, бледно-голубым атласным камзолом, жилетом из серебристой тафты и белоснежными кружевами. Он передвинул на другой конец стола кучку золотых луидоров и сказал де Вандому:

— Ставлю на барона, принимаю любые ставки. Кто против?

По залу пробежал шепоток, и вскоре к столику, за которым затевалась большая игра, подтянулись зеваки. Английский граф с лошадиной физиономией возбужденно вздохнул — сам он уже успел проиграться.

Д'Ильруж раздал карты и сосредоточенно задвигал бровями. Игра началась. Барон то сопел, то помаргивал, то дергал щекой, то шевелил беззвучно губами. Его же противника происходящее как будто не занимало. Граф с безразличным видом делал ходы и хмурился только изредка, когда д'Ильруж погружался в слишком уж длительное раздумье.

— Позер, — тихо шепнул соседу Вандом. — Он даже не смотрит в карты. Ставлю двести луи на барона, — сказал он чуть громче. — Этот роббер за ним.

— Принято, — быстро ответил Валлонкаше, прервавший свою игру, чтобы понаблюдать за поединком.

К столу подошли еще три человека.

— Ставлю на Сен-Жермена, — произнес с хохотком чей-то игривый голос.

Сен-Жермен, не оборачиваясь, произнес:

— Ступайте домой, любезный Жервез. Графиня будет вам рада.

Жервез, порядком разгоряченный вином, побагровел и сконфуженно возразил:

— Я просто хотел оказать вам поддержку.

— Вы ее оказали.

Сен-Жермен небрежно бросил на стол еще одну карту и откинулся в кресле, ожидая ответного хода.

— Ага! Если вы скинули короля, значит, туза у вас нет! — вскричал барон торжествующе.

— Ужасно не хочется вас разочаровывать, но…

Сен-Жермен выложил на стол и туза Он рассеянно оглядел толпу наблюдателей и с невинным видом спросил:

— Надеюсь, кто-нибудь смотрит за счетом?

Это замечание вызвало взрыв возбужденного смеха Д'Ильруж враждебно насупился. Сен-Жермен смешал карты и стал раздавать.

С этого момента игра пошла много медленнее, хотя Сен-Жермен продолжал делать ходы в своей прежней манере. Затягивал время д'Ильруж, уже успевший сообразить, что дело не обещает быть легким. Этот задрапированный в черное и белое граф вовсе не напускал на себя скучающий вид, ему и вправду скучалось. Противник нимало не беспокоил его именно потому, что не представлял для него ни малейшей опасности.

— Ставлю тысячу луидоров на то, что Сен-Жермен победит с перевесом в сотню очков, — выкрикнул Жервез д'Аржаньяк. Тот, на кого он ставил, поморщился, но не сказал ни слова.

— Принято, д'Аржаньяк, — процедил красавчик-маркиз. — И поднято вдвое.

Англичанин с лошадиными челюстями выложил на стол кучку гиней и с напряжением заявил по-французски:

— Я думать, д'Ильруж проиграть, я фее это ставить.

— У меня три, граф, — прошипел д'Ильруж, скрипнув зубами.

— Пикет, барон.

К тому времени как игра подошла к концу, свечи почти догорели. Сен-Жермен отодвинулся от стола, окинув взглядом груды монет и испещренные записями листочки бумаги.

— Уже почти рассвело, д'Ильруж.

Лицо д'Ильружа давно превратилось в бледную маску, но глаза его бегали, а руки перебирали карты. Казалось, барон лишь сейчас осознал, во что он ввязался.

— Я не предполагал… все вышло так быстро… Сколько я должен вам, Сен-Жермен?

Сен-Жермен поднял бровь и вопросительно взглянул на Жервеза.

— Сколько там получается? Вы ведь наверняка все считали. Прошу вас, сообщите барону.

Жервез облизнул губы и с нервным смешком сказал:

— Вы задолжали графу восемнадцать тысяч двести сорок восемь луи.

Д'Ильруж окаменел.

— Я… мне необходимо какое-то время, граф. Я не предполагал…

Сен-Жермен снисходительно отмахнулся.

— О, безусловно, барон. Когда вам будет удобно. Срок для меня не имеет значения, я подожду. — Он поднялся с кресла. — Любезный Валлонкаше. Окажите мне честь, прогуляемся вместе до экипажей.

— Ну конечно, — ядовито и достаточно громко произнес де Вандом. — Куш сорван, пора и поторопиться.

Замечание вызвало в зале глухой ропот. Ставки зрителей, заключавших пари, были огромными, и эта игра опустошила карманы многих.

Де Валлонкаше, подгребавший к себе луидоры, заметил:

— Умейте проигрывать, герцог. Одну секундочку, граф, — добавил он, оборачиваясь к Сен-Жермену. — Вы меня сегодня обогатили. Я хочу еще получить кое-что с Шеню-Турея и Брэдуотера.

Англичанин, уже двигающий к нему две кучки гиней, осклабился и заявил:

— Мне сегодня везти, но я быть осторожен. Вы играть на фее, герцог, и правильно поступить. Вот мне урок.

— Это урок мне, — мрачно пробормотал д'Ильруж и повернулся к де Вандому, который тут же зашептал ему что-то на ухо.

— Сорок две тысячи луидоров! — хрипло повторял обезумевший от счастья Жервез. — Сорок две тысячи! Теперь Клодия будет довольна. Она поймет, что ее муженек продувается далеко не всегда.

Сен-Жермен покачал головой.

— Да, сейчас у вас все получилось, — тихо сказал он. — Постарайтесь толково распорядиться этими деньгами, Жервез.

Граф д'Аржаньяк движением руки показал, что советы ему не нужны.

— Фортуна мне улыбается, мой дорогой, а это что-то да значит. Есть смысл подумать о празднике всех святых в Мэзон-Либеллюль. Еще немного везения, и я снова разбогатею.

Он мечтательно улыбнулся.

Обеспокоенный Сен-Жермен взял мечтателя за плечо.

— Д'Аржаньяк, — произнес он с нажимом, — хватит витать в облаках. Не воображайте, что вам удастся выиграть в Мэзон-Либеллюль, — там никто не выигрывает. Не пускайте по ветру то, что приобрели.

Жервез легко рассмеялся.

— О, я знаю, что вас там не будет. Клодия говорила, что у вас намечена репетиция в нашем особняке. Что ж, у каждого свои игры. Не стоит обо мне беспокоиться, граф.

Покачиваясь, он удалился прочь, более пьяный от счастья, чем от вина.

Внезапно до Сен-Жермена донеся голос Вандома:

— Вы видели, как он играл? Небрежно, не глядя в карты! И тем не менее выиграл Почему?

— Перестаньте, Вандом! — оборвал его Валлонкаше. — Д'Ильруж проиграл в честной игре, и хватит об этом.

— В честной игре? — с вызовом переспросил вдруг д'Ильруж. Кровь бросилась ему в лицо.

В зале сделалось тихо. Все замолчали, все смотрели на Сен-Жермена.

Какое-то время он стоял неподвижно, затем довольно медленно обернулся к д'Ильружу и произнес:

— Прошу ответить мне прямо, барон. Вы полагаете, что я шулер?

Д'Ильруж с трудом сглотнул и выдохнул:

— Да.

— Так, — уронил Сен-Жермен, глаза его сузились.

— Не будьте глупее, чем вас создал Господь, Бальтазар! — раздраженно бросил Валлонкаше. Барон Боврэ разразился лающим смехом.

— Да он чертов трус. Я пытался вызвать его. Он струсил, он отказался.

Д'Ильружа вдруг охватил панический страх. Что, если этот черно-белый чужак владеет не только искусством игры, но и шпагой?

— Итак, граф, — сказал он с фальшивой бравадой, — вы принимаете вызов?

Сен-Жермен смотрел на него изучающим взглядом, ничем не выдавая своих чувств.

— Не в моем обычае принимать вызов от человека, который годится мне в сыновья.

— Неужто и вправду трусите? — насмешливо спросил де Вандом.

— Я говорю не с вами, — оборвал его Сен-Жермен. — И право на подобные замечания имеет д'Ильруж, а не вы.

Граф обернулся к барону и коротко кивнул.

— Отлично, я принимаю ваш вызов.

Похолодев от головы до пят, д'Ильруж неловко поклонился.

— Назовите своих секундантов, сударь, и пусть они отыщут моих.

Сен-Жермен протестующие поднял руку.

— Нет-нет, д'Ильруж. Оскорблен я. У меня есть право выбрать время и место. Я выбираю этот зал и хочу драться сейчас.

Царившая в помещении тишина сделалась абсолютной. Де Вандом с удивлением взглянул на человека в черном и белом.

— У вас, разумеется, есть друзья, которые не откажутся вам помочь, — любезно сказал Сен-Жермен. — В свою очередь, я обращаюсь к Валлонкаше. — Герцог поклонился, услышав свое имя. — А если вы настаиваете на соблюдении всех формальностей, надеюсь, один из присутствующих шевалье не откажется выручить нас.

— Одного будет достаточно, — сдавлено произнес д'Ильруж. С безумным видом оглянувшись по сторонам, он скользнул взглядом по де Вандому и спросил:

— Де Ла Сеньи, вы не откажетесь быть моим секундантом?

Де Ла Сеньи медленно приподнялся с кресла.

— Да, Бальтазар, благодарю за честь.

Он даже не попытался скрыть презрительную усмешку. В каждом жесте его сквозило молчаливое осуждение. Д'Ильруж, уже сожалея о вызове, терзался невыразимыми муками.

— Оружие? — спросил он голосом, который не мог счесть своим.

— Шпаги.

Сен-Жермен уже снял свой черный камзол и подоткнул многослойные кружева на запястьях. Вытащив из ножен парадную шпагу, он заметил:

— Она хуже чем бесполезна.

Граф посмотрел на секундантов.

— Обратитесь к мажордому. Пусть выдаст боевые рапиры.

Быстро кивнув, де Ла Сеньи вышел из зала, де Валлонкаше пошагал вслед за ним.

Д'Ильруж тоже стащил камзол и теперь мучился с пышным жабо, пытаясь стянуть его с шеи. Его взгляд, устремленный на де Вандома, являл забавную смесь ярости и недоумения.

— Господа, — негромко произнес Сен-Жермен. — Не соизволите ли вы сдвинуть к стенам столы?

Даже Боврэ соизволил принять участие в этой работе, оттащив к стенке ломберный столик, за которым провел всю ночь. Потом он оттащил туда же и стул и упал на него — очень довольный, словно кот, подобравшийся к миске со сливками.

Сен-Жермен собирался снять туфли, но быстрый взгляд за окно подсказал ему, что рассвет уже близок, и он вновь застегнул широкие пряжки.

Д'Ильруж, заметив это, нервно шепнул соседу:

— Он хочет драться до первой крови. Надеюсь, ты понимаешь, что я на это не соглашусь.

Де Вандом усмехнулся.

— Убей его, Бальтазар, и будешь вознагражден.

Он крепко пожал приятелю руку и ободряюще похлопал его по плечу.

— Вы готовы? — спросил, появляясь, де Ла Сеньи. У него за спиной возвышался невозмутимый Валлонкаше.

Сен-Жермен выпрямился.

— Могу я предложить господам закрыть и запереть двери? Полагаю, никому здесь не хочется, чтобы нас прерывали.

Он окинул помещение взглядом.

— Валлонкаше, свечи лучше убрать. Они все равно почти догорели, а в окнах уже достаточно света. И если кто-нибудь займется камином…

Казалось, ему и в голову не приходило, что выполнять обязанности лакеев вовсе не характерная черта французских дворян. Впрочем, сейчас это не приходило в голову никому.

— Я за ним присмотрю, — быстро отозвался Шеню-Турей и поспешил к камину. Он вытащил пару поленьев из аккуратной стойки для дров и положил их на угли. Вскоре они весело затрещали.

— Ваши условия, д'Ильруж? — спросил де Валлонкаше во внезапно охватившей все помещение тишине.

— Схватка до смерти.

Де Валлонкаше поклонился и подошел к Сен-Жермену.

— Условия таковы…

— Я их слышал.

Сен-Жермен повернулся к противнику, пробуя рапиру рукой.

— Принято, но при одной оговорке, — сказал он негромко, но так, что услышали все.

— Какой? — встрепенулся д'Ильруж.

— Если я одержу победу и пощажу вас, вы назовете имена тех, кто подбил вас на эту дуэль.

Д'Ильруж удивленно вскинулся и натолкнулся на твердый внимательный взгляд.

— Вы даете в том слово?

Д'Ильруж взглянул на графа еще раз, явно не владея собой.

— Да-да. Я даю. Как вам будет угодно, — пробормотал он и повернулся, чтобы уйти. Странное условие его озадачило, но… не все ли равно?

— Какие будут распоряжения? — спросил торопливо герцог. В центре зала его уже ожидал де Ла Сеньи.

— Мой слуга Роджер знает, что делать. Поговорите с ним… если возникнет нужда.

Он опустился на колени и осенил себя крестным знамением.

Д'Ильруж издевательски хохотнул.

Валлонкаше обменялся с де Ла Сеньи парой фраз, де Ла Сеньи кивнул и сказал:

— Господа, займите свои позиции. Сен-Жермен, если не возражаете, вам выпал восток. Вам, д'Ильруж, соответственно, запад. — Он указал кончиком шпаги, куда кому встать. — Отлично, господа. Никто не желает отказаться от схватки?

— Нет, — бросил д'Ильруж.

— Сен-Жермен?

— Нет.

— Вот и прекрасно.

Секунданты скрестили шпаги, дуэлянты обменялись приветствиями через этот импровизированный барьер. Затем клинки разошлись, и секунданты отпрыгнули в стороны, уклоняясь от яростной атаки д'Ильружа.

В тот момент, когда барон рванулся вперед, Сен-Жермен перекинул рапиру в левую руку и повернулся, заставляя д'Ильружа открыться. Заметив опасность, д'Ильруж сделал выпад, целясь Сен-Жермену в бедро.

Сен-Жермен шевельнул запястьем, и клинок был отбит. Граф двигался с грацией тореадора, он улыбнулся, но глаза его были печальны.

Д'Ильруж снова атаковал, но уже осторожнее, рапира в левой руке противника смущала его. Он сделал выпад, но удар был парирован, и барон отступил.

Сен-Жермен защищался, он словно бы не решался напасть, но д'Ильруж чувствовал, что теряет уверенность. У него не было ни мастерства, ни реакции графа, а молодость — плохое подспорье там, где главенствует опыт. Сен-Жермен фехтовал в итальянской манере, которая при других обстоятельствах привела бы д'Ильружа в восторг. Но эта манера сейчас не давала ему зацепить Сен-Жермена, тому оставалось лишь измотать и прикончить его.

В полном отчаянии д'Ильруж пытался отыскать шанс на спасение, и ему показалось, что шанс этот есть. Сделав неуклюжий выпад, он стал терять равновесие и увидел, что Сен-Жермен отшатнулся назад. В тот же миг д'Ильруж выпрямился, схватил стул и швырнул его в графа. Стул ударил противника по ногам, что вызвало в толпе зрителей крики протеста.

— Ну нет, — выдохнул Сен-Жермен и перешел в атаку.

В бледном предутреннем свете призрачно полыхнул белый жилет.

Д'Ильруж с трудом парировал выпад, сталь звякнула о сталь, и он отступил. Тело его взмокло от пота, но Сен-Жермен оставался свежим. Даже полоска кожи над его верхней губой была совершенно сухой.

Они снова сошлись. На этот раз граф встретил атаку глухой обороной и отступил сам, давая барону возможность передохнуть.

Когда тот немного пришел в себя, Сен-Жермен улыбнулся:

— Я готов признать себя удовлетворенным, барон.

— Нет… нет… бьемся до смерти. Д'Ильруж поднял рапиру и заметил, что кончик ее дрожит.

Сен-Жермен вздохнул.

— Как пожелаете. К бою!

Внезапно он почувствовал, что эта игра больше не занимает его, и сделал мощный прямой выпад. Удар был практически неотразим.

Клинок Сен-Жермена, направленный в грудь молодого аристократа внезапно чуть отклонился, пронзив ему руку. Ошеломленный д'Ильруж попытался нанести ответный удар, но достиг лишь того, что в ткани жилета противника появилась прореха. Его рапира не причинила графу никакого вреда. Барон споткнулся и тяжело осел на ковер.

Открыв глаза, он увидел, что к шее его приставлен клинок.

— Я удовлетворен, д'Ильруж. Что скажете вы?

Барон только сплюнул. Его охватила бессильная ярость. Он хотел драться, но сталь не давала встать.

— Я не хочу вашей гибели, — ровным голосом произнес Сен-Жермен. Он продолжал ждать, не отводя смертоносной рапиры.

— Ладно, граф… ваша взяла.

Это было сказано тихо, так тихо, что барон и сам не услышал себя.

— Я удовлетворен, — сказал он достаточно громко, и лицо его перекосилось от муки.

Сен-Жермен отступил и подал руку поверженному противнику, но та не была принята. Пожав плечами, граф обернулся к свидетелям поединка.

— Я покидаю вас, господа. Проследите, чтобы мое условие было выполнено. Кто-либо из вас должен повидаться со мной еще до захода солнца.

По залу пробежал шепоток, напряжение схлынуло. Дуэль завершилась, зрители принялись ее обсуждать.

Граф медленно пересек помещение, чувствуя себя бесконечно усталым.

— Я уже староват для подобных вещей, — тихо сказал он своему секунданту.

— Ну разумеется, — засмеялся Валлонкаше. — Более изящной дуэли я в жизни не видел. Скажите, вы всегда деретесь левой рукой?

— Нет, не всегда.

Сен-Жермен тяжело упал в кресло и устремил рассеянный взгляд за окно. Небо приобрело бледно-лиловый оттенок; его рассекали длинные золотые лучи.

Герцог ушел и вскоре вернулся с камзолом своего подопечного, бормоча себе что-то под нос.

— Что? — переспросил Сен-Жермен.

— Ваш жилет безнадежно испорчен. Клинок распорол его сверху донизу. Сорочка тоже задета. Вам повезло. Он почти вас достал.

Сен-Жермен опустил голову и взглянул на длинный разрез.

— Впечатляет, — сухо сказал он.

Казалось, его замечание натолкнуло Валлонкаше на новую мысль.

— Почему вы сегодня надели белый жилет? Вы ведь всегда носите черное.

Сен-Жермен улыбнулся, медленно поднялся с кресла и набросил на плечи камзол, словно плащ.

— Он должен был символизировать чистоту моих устремлений.

Граф отложил рапиру и пошел к дверям, короткими наклонами головы отвечая на поздравления тех, кому его умение фехтовать принесло немалую выгоду.

* * *

Отрывок из письма графини д'Аржаньяк к Люсьен де Кресси.

31 октября 17 43 года.

Дорогая Люсьен, ты даже не представляешь, как всем нам не хватает тебя. Мадлен просто бредит твоей игрой и жаждет услышать ее на затеянном нами празднестве, до которого остается совсем мало времени. Стоит ли говорить, что я мечтаю о том же.

…Мы так и не знаем, серьезно ли ты больна. Эшил молчит как рыба, отделываясь от меня общими фразами о твоем нездоровье. Если желаешь, я охотно пришлю к тебе своего врача. Порядок требует заручиться в таком вопросе согласием мужа, но, думаю, мы обойдемся и без него…

Знаешь, барон д'Ильруж и впрямь обручился с Олимпией де ле Радо. Ее брат просто в ярости, но Боврэ пребывает в полном восторге. Ты предсказала это еще полгода назад. Ты всегда разбиралась в тонкостях людских отношений, ты привыкла быть на виду — представляю, как тебе сейчас одиноко, моя дорогая Сен-Жермен заявил, что, пока ты не поправишься, виолончель для него лишена души и не способна вдохновить его на новые пьесы. Как поэтично, не правда ли? Поправляйся скорей! Впрочем, небольшую оперу для нашего праздника он все-таки написал и уже приводил музыкантов на репетицию. Я в полном восторге и надеюсь, что ты тоже сможешь по достоинству ее оценить.

…Как представлю тебя в четырех стенах, так мне хочется плакать! Этот монстр, этот твой муженек — что он себе позволяет?

Ты должна написать дядюшке или сестрам. Тебе нельзя оставаться с этим тираном. У меня сердце заходится, когда я думаю о тебе. Если я могу что-нибудь для тебя сделать, дай мне как-нибудь знать. Я готова на все, полагаю, есть и другие! Вырвать тебя из лап ненавистного Этила сочтет делом чести каждый порядочный человек.

Беги от него, беги прямо ко мне, дорогая, даю слово, ты никогда больше не вернешься в особняк де Кресси. Ты будешь жить у меня сколько захочешь, а если Этил предпримет попытку тебе помешать, что ж… у меня есть брат, я обращусь к нему с просьбой о помощи. Он, правда, советовал мне не мешаться в супружеские раздоры, но, узнав все обстоятельства, несомненно заступится за тебя. Он поймет, что твоя беда выходит за рамки обычных семейных скандалов. Вместе мы убедим его в этом, только сделай решительный шаг.

Я отправляю письмо с посыльным, которому белено ждать около часа. Если тебе удастся передать ему весточку, он тут же доставит ее ко мне.

А пока в ожидании встречи остаюсь твоей любящей и, надеюсь, любимой подругой,

Клодия де Монталье,

графиня д'Аржаньяк

Возвращено нераспечатанным 11 января 1744 года.

ЧАСТЬ 3

БАРОН КЛОТЭР ОДОН ЖЮЛЬ ВАЛАНС ПЬЕ ДЕ СЕН-СЕБАСТЬЯН

Отрывок из письма барона Клотэра де Сен-Себастьяна к шевалье Донасьену де Ла Сеньи.

Пакет посланий, датированных 1 ноября 1743 года.

«…И чего ради Вандом устроил в „Трансильвании“ этот спектакль? Кажется, вы могли бы понять, что подобные выходки достижению наших целей вовсе не служат. А с убийством д'Ильружа вы, прямо скажем, опростоволосились напрочь. Никто не поверит, что его убил Сен-Жермен. Особенно после того, как он подарил ему жизнь в присутствии доброй сотни бездельников, готовых теперь носить его на руках. Скорей будут думать, что барона убили, чтобы заткнуть ему рот. Он ведь обязался публично открыть Сен-Жермену какой-то секрет. Но не успел, а потом ему уж не дали. Вот о чем теперь станут судачить на каждом углу. И глупости совершенного нисколько не умаляет тот факт, что это действительно так.

…С этим ладно, но куда подевалась Люсьен де Кресси? Эшил не смог дать никаких вразумительных объяснений. Даже после того как Тит — в моем присутствии, разумеется, — с пристрастием его допросил. Если, кстати, вам нужен этот болван, вы найдете его в постели; синяки доскажут вам остальное. Рассмотрите их повнимательнее, прежде чем затевать что-то дурацкое.

Взять служанку вместо хозяйки, конечно, возможно, но это — аварийная мера. Вы постоянно нарушаете свои обязательства по отношению к кругу, дорогой Донасьен. Вам пришла пора задуматься о своем будущем. Части вашего организма, выдающие в вас мужчину, почти так же годятся для жертвоприношения, как кровь и девственность юной особы. Зарубите это себе на носу. Если Мадлен де Монталье опять от нас у скользнет, место ее на алтаре в день зимнего солнцестояния займете именно вы — я вам это обещаю. Сначала вас лишат того, о чем было только что упомянуто, потом круг использует ваше тело так, как у нас это принято. Вы ведь помните, что происходило с мадам де Кресси? С вами будет проделано то же, только несколько по-другому. А когда круг насытится, я самолично сниму с вас кожу. Представьте себе хорошенько все это и наконец возьмитесь за ум, шевалье.

Полагаю, теперь головной нашей болью становится Жервез д'Аржаньяк. Я слышал, прошлой ночью он выиграл огромную сумму. У меня нет сомнения, что граф ее вскорости спустит, но какое-то время он все же продержится на плаву. Нищий Жервез нам полезен, богатый — опасен, ибо может взбрыкнуть. Призываю вас действовать осмотрительно и никого из наших к нему не пускать. За дело должен взяться Шеню-Турей — он, кажется, намеревался вступить в наше братство. Дайте ему поручение окоротить любезного д’Аржаньяка, и поскорей — пока тот не примирился с женой. Граф снова должен почувствовать себя загнанным в угол, затравленным кредиторами и своенравной супругой, только и мечтающей, как бы загнать муженька под каблук. Это единственный способ заручиться его помощью в очередном туре охоты на Монталье. А времени у вас мало, куда как мало, любезный мой шевалье. Доставить ко мне девушку следует не позднее десятого числа сего месяца. Она моя, она обещана мне еще до рождения, и лучшей жертвы для будущего обряда нельзя и желать. Мне понадобится сорок дней, чтобы приготовить Мадлен к тому, что ее ожидает, и окончательно сломить ее волю. Учтите, что меньшим сроком не обойтись. Каждый из нас возьмет ее как захочет, и эта кровь свяжет нас и вольет в нас новые силы. Простое убийство мне отвратительно. Нет, жертву следует полностью уничтожить, ее душа, ее тело должны обратиться в ничто.

Вы, Жуанпор и Шатороз отвечаете за поимку Мадлен Монталье в десятидневный срок, и более я не потерплю никаких отговорок. В случае неудачи гнев мой будет ужасен. Во всей Франции не найдется местечка, какое укрыло бы вас от меня, помните же об этом.

Попутно поглядывайте по сторонам, есть еще один человек, который нам интересен. Князь Ракоци, его якобы видел в Париже Ле Грас. Этому князю известно многое о природе вещей, но вряд ли он добровольно поделится своим знанием с нами. Заманив его в наши сети до дня зимнего солнцестояния, мы получим возможность усилиться многократно. Ракоци знает секрет изготовления драгоценных камней, а там рукой подать и до философского камня. У нас имеются способы развязать ему язычок. Кроме того, смерть этого мудреца, будучи правильно организованной, освободит для нас его силы, а потому весьма нам желательна. Возложив на алтарь не только Монталье, но и Ракоци, объединив плоть с интеллектом, мы чрезвычайно выиграем во всех отношениях.

'Так что действуйте, дорогой Донасьен. Вы многое получили от круга: состояние, власть, силу. Ну не обидно ли будет утратить все в одночасье? И жизнь в придачу, да и не только ее. Впрочем, ревностное отношение к своим обязанностям позволит вам избежать этих утрат. Чего я вам, собственно, и желаю.

Засим всегда к вашим услугам,

барон Клотэр де Сен-Себастьян

ГЛАВА 1

Четверо верховых в мирном согласии продвигались попарно по неширокой тропе. Жервез в пятый раз рассказывал Клодии о событиях прошлой ночи.

— А когда началась дуэль, — говорил граф, расширяя глаза, — что-то меня снова толкнуло. Я поставил десять тысяч на Сен-Жермена и, представь себе, не прогадал. Он победил, и я утроил всю сумму. Я утром же сообщил Жуанпору о погашении самых крупных долгов. Но у меня на руках остается еще двадцать тысяч! Это само по себе целое состояние, однако вскоре я непременно удвою его.

Графиня, казалось, не слушала. В своей светло-голубой амазонке с военной кокардой на модной шляпке она выглядела молоденькой барышней, ее старили только морщинки на лбу.

— Удовольствуйтесь своим выигрышем, Жервез, — произнесла наконец Клодия. — Почему бы нам не покинуть Париж? Мы могли бы поселиться в вашем анжуйском поместье. Вы всегда говорили, что это ваша мечта.

— Но ты же любишь Париж, дорогая, — возразил он с оттенком упрека.

— Конечно, — согласилась она. — Но мне не особенно нравится денно и нощно пребывать в ожидании, что нас выселят из дома за какие-то там долги. Я с удовольствием предпочту всему этому жизнь без подобных волнений, правда вдали от света, — но что нам суетный свет?

— Но я же тебе говорю, — произнес Жервез терпеливо, — что у меня сейчас пошла светлая полоса. Вот увидишь, теперь все будет иначе.

— Ах, Жервез, — обреченно вздохнула графиня, опять ощутив, что жизнь ее входит в привычную колею.

— И так всегда, — закипятился вдруг граф. — Ты постоянно одергиваешь меня, не доверяешь. Не удивительно, что удача мне изменяет. Она не любит тех, кого вечно клюют.

— Это неправда, — возразила графиня, зная, что он не услышит ее. Она обернулась к парочке, державшейся в отдалении. — Мадлен, эй, Мадлен! Если тебе не терпится устроить свою сумасшедшую гонку, этот участок как раз для нее. Сен-Жермен, вы поскачете с ней?

Мадлен обратила к своему компаньону сияющее лицо.

— Хотите проветриться? Скажите, что да.

Не дожидаясь ответа, она закричала:

— Вам лучше бы съехать с дорожки, тетушка! Моя испанка очень резва.

Она бросила на Сен-Жермена насмешливый взгляд, пришпорила свою андалузскую кобылу и перешла в галоп.

Сен-Жермен выждал с минуту, затем погнал своего жеребца. Обгоняя графиню, он махнул ей рукой.

С одной стороны к тропе подступал лес. Листва уже почти облетела, и обнаженные ветви деревьев отбрасывали длинные тени на воду мелкой речушки, бежавшей с другой стороны тропы. Парк был хорошо спланирован и ухожен, дабы созерцание дикой природы не пробуждало тревоги в сердцах чувствительных барышень и дворян, облюбовавших эти места для загородных прогулок.

Стоял холодный осенний денек — из тех, что в каждой детали пейзажа таят обещание скорой зимы. Воздух был абсолютно недвижен, будто осень невольно придержала дыхание, пугаясь близости холодов. По небу вычурной вереницей текли облака, в нескольких лье за рекой к ним поднимались дымки. Пахло сыростью и грибами.

Тропа, по которой неслась Мадлен, была идеально ровной. Желтое платье наездницы развевалось, щеки пылали, разгоряченные быстрой ездой. После охоты в Сан-Дезэспор она долгое время не садилась в седло, опасаясь, что верховые прогулки станут теперь вселять в нее тихий ужас. Но ничего подобного не случилось, и Мадлен желала лишь одного — чтобы скачка никогда не кончалась.

Пепельный бербер ее нагонял. Топот копыт делался все громче. Мадлен не оглядывалась. Послышался окрик: «Поберегись!»

Девушка покорно сдала вправо, освобождая место рядом с собой. Всадник и всадница какое-то время неслись галопом бок о бок, холод жалил им лица.

— Остановимся возле моста! — предложил Сен-Жермен. — Нам надо дождаться ваших.

Мадлен не хотелось никого дожидаться — общество графа вполне устраивало ее; но она чувствовала, что лошадка устала. С легким сожалением девушка придержала свою кобылку и перешла на легкий галоп, затем на рысь. Наконец, она пустила испанку медленным шагом и бросила повод. Сен-Жермен спрыгнул с седла, взял жеребца под уздцы и повел по тропе, давая ему остыть. Арочный мост, переброшенный через речушку, был уже рядом.

— Мне тоже спешиться? — спросила Мадлен, когда ее спутник остановился.

— Только если хотите, — ответил Сен-Жермен, глядя на нее снизу вверх. — В любом случае мне доставляет удовольствие ваше присутствие.

Странные огоньки блуждали в его глазах.

— Впрочем, вы всегда со мной, дорогая. — Сен-Жермен протянул руку и снял с ее платья несуществующую пылинку.

— Что вы имеете в виду? Мадлен наклонилась, он потянулся к ней и замер, словно бы натолкнувшись на невидимую преграду.

— Что вы — во мне. Хотя бы своей кровью. Вы были правы, сравнивая это с причастием. Любовь освящает все.

В ее голове внезапно зароились вопросы, она задала первый, пришедший на ум:

— Сен-Жермен, вы католик?

— По обстоятельствам.

Мадлен нахмурилась.

— По обстоятельствам? — удивленно повторила она и оперлась на спинку седла. — Что это значит?

— Ну… я, например, не испытывал особенных чувств при крещении, однако потом поддерживал церковь, делал пожертвования… Впрочем, прошло время, и я стал мудрее. Конечно, я не хожу к причастию, но…

Тон его голоса изменился, на губах мелькнула улыбка.

— Но все-таки… причащаюсь.

Она игриво шлепнула его концом повода.

— Граф! — В душе ее разгоралась тихая радость. — Там, в церкви…

Он пожал плечами.

— Это не то, что вы думаете. Только не вообразите, что я принадлежу к кругам Сен-Себастьяна. — Он уже смотрел сквозь нее на быстро бегущую воду, лицо его сделалось отстраненным. — Общее заблуждение ваших прелатов состоит в том, что они относят к слугам христианского дьявола всех, кто способен действовать после смерти. Нас причисляют к ним, но это вздор. Возьмите историю Иисуса. Судя по тому, что о нем говорят, он тоже воскрес из мертвых.

— Сен-Жермен! — Мадлен откровенно шокировало такое кощунство.

— Существует поверье, что люди, рожденные в пору зимнего солнцестояния, делаются вампирами. А когда рожден Иисус? — Он заметил, что девушка вздрогнула, и усмехнулся. — Если все так, то на его воскресение можно взглянуть по-иному. Вы не задумывались, почему в память о нем надо пить кровь? Символическую, согласен, но все-таки — кровь! В этой истории много загадок…

Губы его улыбались, губы — но не глаза.

— Вам с детства внушали, что существа, мне подобные, боятся креста и трепещут пред ликом Господним. Тем не менее многие из нас лежат в освященной земле, под крестами, даже в церквах. Нет такого священного символа, который мог бы остановить нас, Мадлен. Я спокойно могу прикасаться к распятию, не испытывая при том никаких неудобств. Это тех, кто поклоняется дьяволу, страшат христианские символы. Это они, а не мы, не выносят крестов. Это их, а не нас, повергает в трепет один вид знаков силы Господней…

Мадлен направила лошадь к мосту и, когда копыта испанки ступили на замшелые камни, натянула поводья.

— А как насчет воды? — спросила она, повернувшись. — Она ведь должна вас пугать. Он тоже взошел на мост.

— Не беспокойтесь, я защищен.

Граф смотрел на Мадлен. Он снял треуголку, свернул ее и сунул под мышку. В рассеянном свете осеннего дня его волосы приобрели медно-каштановый цвет.

— Да, кое-какие поверья соответствуют истине. Я действительно не могу перейти через бегущую воду. Но смотрите, — добавил он и топнул каблуком по камням моста. — Давным-давно я придумал эту уловку — наполнять каблуки и подошвы землей. Пока я обут — ни вода, ни солнце мне не страшны.

Мадлен рассмеялась.

— А я-то сочла, что вам хочется казаться выше чем есть! И все удивлялась, глядя на ваши громоздкие туфли.

Напуганная этой вспышкой веселья кобыла вскинула голову и едва не взбрыкнула. Мадлен успокоила ее, ласково похлопав по шее.

Граф тоже рассмеялся, лицо его прояснилось.

— Мадлен, дорогая, я ведь и впрямь невысок.

— Если я действительно вам дорога, все остальное не имеет значения.

Голос ее дрогнул, граф удивленно вскинул глаза. Мадлен быстро спросила:

— Когда? Отвечайте же, Сен-Жермен. Я жду вас и жду, я устала.

Она помолчала и, не дождавшись ответа, повторила глухим голосом:

— Когда? Отвечайте. Я совершенно измучилась. Вы ведь не можете вот так меня бросить?

Сен-Жермен вертел в руках повод с таким видом, словно не понимал, как он к нему попал.

— Мадлен, я… я забочусь о вас. Кровь… это лишь малая часть… вершина горы, уходящей в пучину. Если я вновь отворю ваши жилы… так скоро… — Он смешался, речь его прервалась.

— Тогда отворите мне ваши. Пожалуйста, Сен-Жермен… во имя любви, о которой вы так хорошо говорите и о которой я, к сожалению, так мало знаю…

Он зажмурил глаза, словно от боли, затем очень тихо сказал:

— Нет.

— Почему нет? — Она в нетерпении соскочила на землю. — Я ведь дарю вам себя. Почему бы и вам не ответить мне тем же?

Его ответ был решительно резок.

— Нет!

— Почему? — Она стояла на гребне моста, преграждая ему дорогу. — Почему? Отвечайте!

— Ну хорошо, — сдался он. — Попробовав моей крови, Мадлен, вы наверняка сделаетесь такой же, как я. Обратного хода не будет.

Он ощутил сильное головокружение, какое всегда испытывал при виде бегущей воды, и отвернулся от речки.

— Что в этом ужасного? — Мадлен приблизилась к Сен-Жермену и всмотрелась в его лицо. — Вы можете мне сказать, что в этом ужасного?

— Одиночество.

Он хотел отвернуться, она не давала, он принужден был смотреть ей прямо в глаза. Со времен Деметрис прошло два века, и ни одна женщина после нее не повергала его в такое смятение. У него были тайные, можно сказать односторонние, связи, порой напоенные чувствами, подобными тем, что внушала ему Люсьен де Кресси. Однако его избранницы не ведали, кто он и что он, они принимали его визиты за порождение собственных измышлений. Правда несомненно бы их потрясла и наполнила отвращением — как к себе, так и к ночному безгласному визитеру. Но Мадлен сама догадалась, кто он такой, и… не отпрянула, не ужаснулась. Она ищет с ним встреч, она добивается их, она не хочет внимать голосу разума. Он, со своей стороны, страшится ее потерять и в то же время надеется оберечь от собственных посягательств. Сен-Жермен сделал усилие и повернулся к Мадлен спиной.

Поток под мостом грохотал непрерывно, словно нетерпеливый любовник, барабанящий в закрытую дверь. Заводь, в которую он вливался, была местами подернута рябью, но там, где вода оставалась гладкой, в ней отражались две лошади, мост и молодая темноволосая женщина. И… никакого намека на присутствие кого-то еще.

— Одиночество? Только-то? — Она взяла его за руку и мысленно улыбнулась. Он не отпрянул — это хороший знак.

Он все еще не оборачивался.

— Вы не поймете. Бессмертие начинает восприниматься как наказание, а постоянная жажда — и пуще того. И то и другое становится ненавистным.

— И что же? Чем это хуже той жизни, которая уготована мне? Разве без вас я в меньшей опасности, чем рядом с вами? Вспомните круг моих кавалеров, вспомните Сан-Дезэспор. Разве моя невинность — защита от Сен-Себастьяна? Куда вы толкаете меня, Сен-Жермен?

Мягким движением она заставила его повернуться.

— Неужто моя любовь ничего не значит для вас? Он попытался высвободиться, она не пустила. Он решился на крайность и выдохнул с горьким смешком.

— Вы не первая. И не последняя.

— Я это знаю. — Взгляд ее наполнился болью, но голос был тверд. — Я не дурочка, но вам-то что за печаль?

Он мягко коснулся губами ее рта, поцелуй был почти невинным. Он ее ранил, он чувствовал, как она напряглась.

— Я знаю одно: мое чувство к вам уникально. Во мне только вы. Простите меня, Медлен.

Она обмякла и ткнулась лбом в его подбородок.

— Боже, какое счастье. Молчите. Не говорите более ничего.

Взглянув на тропу, Сен-Жермен с сожалением покачал головой.

— Ваши родичи нас скоро нагонят.

— Но у нас ведь есть еще время?

— Нет, — он прикоснулся к ее щеке. — Я приду к вам, Мадлен. Как только вы захотите. После вашего празднества я к вам приду.

Она судорожно схватила его за руку.

— Обещайте!

Он улыбнулся.

— Вы — это я. А себя мне не обмануть.

Она хотела сказать еще что-то, но он закрыл ей губы ладонью. Тогда она принялась целовать его пальцы и не унялась, пока не поцеловала каждый из них.

— Смотрите же, Сен-Жермен!

Девушка побежала к лошадке, но взобраться в седло без посторонней помощи не смогла. Руки, ее поддержавшие, подрагивали, но были крепки. И, к огорчению всадницы, не позволили себе даже крошечной вольности.

— Благодарю вас, — холодно сказала Мадлен.

— Взгляните туда, — виновато откликнулся Сен-Жермен, указывая на двух всадников, появившихся в отдалении. — Граф и графиня. Они уже тут.

Он взлетел на коня, не опираясь на стремя.

— Они заметили нас, — сказала Мадлен и помахала графине рукой.

Хлопнув лошадку по крупу, она заставила ее спуститься с моста, потом обернулась и с легким оттенком надменности заявила:

— Я рада, что мы все-таки объяснились. Неведение, наверное, хуже всех зол. Оно томит и дает пищу сомнениям…

— Вы сомневались? — Он подъехал к ней ближе. — Мадемуазель, что это значит?

Мадлен ответила очень тихо, но Сен-Жермен услышал ее.

— Я не сомневалась в себе. Я… я только боялась что вы… что вы уже не хотите меня, что я вам успела наскучить… Я молода… вы повидали мир, в нем столько разного и… много соблазнов. И если вы из таких мужчин, то… то сердце мое будет разбито.

Он смотрел на нее напряженным, пристальным взглядом, явно не понимая, о чем ему говорят. Потом вдруг понял и рассмеялся.

— Все это вздор, Мадлен. Я давно не ищу приключений подобного рода. Со времен Элагабала,[15] а этот цезарь жил более тысячи лет назад.

Он развернул жеребца так, чтобы видеть подъезжавшую парочку, и, понизив голос, добавил:

— В опере, которую я написал, есть сюрприз для вас, дорогая, но в чем он, я пока не скажу.

— Мадлен! Граф! — Графиня уже махала им хлыстиком. Сен-Жермен сдвинул в сторону своего бербера и спокойно продолжил:

— Буду рад познакомиться с вашим батюшкой, мадемуазель. Вы говорили, он прибудет сегодня?

Благодарно взглянув на него, Мадлен приняла предложенный тон:

— Да, к вечеру. Я жду его, признаюсь, со страхом. Он не был в Париже, с тех пор как я родилась, и, наверное, будет нуждаться в опеке. Это лишнее беспокойство, но граф д'Аржаньяк и тетушка так добры…

— Пустяки, моя милая. Я могу им заняться, — заявил добродушно Жервез и посмотрел на жену. — Надеюсь, Клодия, ты не против?

Графиня уставилась на него, как на что-то, чего никогда не видала.

— Вы вольны в своих поступках, Жервез. Но ваше внимание к моему брату доставит мне огромную радость. Вы это знаете, и незачем спрашивать — я, конечно же, за!

Подавив нервный вздох, она повернулась к Сен-Жермену:

— Я должна поблагодарить вас, граф, за то, что вы развлекали Мадлен. Уверена, наш разговор с Жервезом быстро бы ей наскучил. Мы с ним и на прогулках все что-нибудь выясняем. Спорим, бранимся…

— По пустякам, мое счастье, только по пустякам, — перебил супругу Жервез. — Но теперь между нами все ясно, не так ли?

— Да, — сухо кивнула графиня и покосилась на небо. — Боюсь, нам пора возвращаться. Брат скоро прибудет, его надо принять. Надеюсь, ты не огорчена, дорогая? Я знаю, какую радость тебе доставляют эти прогулки.

Мадлен поклонилась и светским тоном сказала:

— Увидеть отца — самая большая из радостей для дочери, с ним разлученной. Конечно мы едем домой. Граф, — обратилась она к Сен-Жермену, — еще раз благодарю за приятно проведенное время. Я больше не смею задерживать вас. Встретимся на приеме. И… репетируйте вашу оперу, не таясь. Будьте уверены, подсматривать я не буду.

Сен-Жермен поклонился, прижав к груди треуголку:

— Спасибо, Мадлен. Это был очаровательный день. Граф, графиня, я ваш покорный слуга. — Он пришпорил своего жеребца и взлетел на мост. — До завтра!

Какое-то время он сдерживал своего бербера, наблюдая, как стройная фигурка Мадлен исчезает за поворотом тропы, потом вновь спустился с моста и последовал за маленькой кавалькадой.

* * *

Отрывок из письма аббатисы Доминик де ла Тристесс дез Анж неизвестному покровителю ее сестры.

2 ноября 1743 года.

…Монастырский врач, осмотревший бедняжку Люсьен, сказал, что с хорошим уходом и помощью Господа к ней могут вернуться как рассудок, так и здоровье.

Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас за то, что вы сделали для нее. Надеюсь, виолончель, вами посланная, побудит Люсьен обратиться к возвышенному искусству, чтобы найти в нем утешение, целительное для ее многострадальной души. Ежели в вашем прошлом есть нечто заставляющее вас страшиться Судного дня, будьте уверены: ваши усилия по защите моей сестры вам зачтутся. Ваше вмешательство оберегло ее доброе имя и предотвратило ужасный скандал.

Доктор Шенбрюнн сказал мне, что вы пожелали скрыть свое имя, больше ради блага Люсьен, чем из скромности, и, несомненно, правы. Огласка могла побудить светские власти что-либо предпринять, чтобы вернуть беглянку к семейному очагу и вновь вверить ее попечительству мужа. Конечно, долг каждой благочестивой супруги с кротостью подчиняться мужним приказам, однако, насколько я знаю, Эшил Кресси погряз в содомском грехе и пренебрегал супружеским ложем. Несомненно, такой брак в глазах Господа не может считаться действительным, ведь даже Святая Дева в своем завете не отрицает плоть, но увещевает жен молиться о чадородии.

Будьте уверены, что сестра моя пребудет здесь в безопасности до тех пор, пока не окрепнет и не захочет вернуться в мир. Если же она предпочтет не возвращаться в Париж, мы найдем где устроить ее соответственно рангу и внутренним склонностям. Я уже написала о ней нашему кузену — кардиналу Глэфлеру. Он живет в Риме и многое может. Я уверена, что он примет к сердцу все, что случилось с Люсьен, и даст ей убежище в своем доме, атмосфера которого будет только способствовать расцвету ее многих талантов. Что до Эшила Кресси, то с ним, я надеюсь, она больше не свидится никогда.

Надеюсь также, что Пресвятая Дева, наша помощница и заступница перед Господом, благоприятствует вам. Своею милостью она убережет и мою сестру. Вы же всегда будете поминаемы в моих неустанных молитвах. Я не знаю вашего имени, но Господь читает в наших сердцах.

Я должна закончить письмо, ибо доктор Шенбрюнн, через час уезжает. Время от времени, если вы мне позволите, я буду через него сообщать вам о здоровье Люсьен и обо всем, что с ней происходит.

От всего сердца с благословением и благодарностью,

преданная вам

Доминик де ла Тристесс дез Анж, аббатиса

ГЛАВА 2

Дождь, уже более двух часов поливавший Париж, немного утих, когда у особняка д'Аржаньяков остановилась карета. Гербы на ее дверцах были густо забрызганы грязью, от лошадей валил пар.

Окрик кучера заставил лакеев выбежать на крыльцо, и через мгновение огни фонарей разогнали ненастную мглу.

Дверца кареты открылась, из нее вышагнул степенный слуга. В руке он держал длинную трость, которую с поклоном вручил выходящему вслед за ним господину.

— Спасибо, Эсташ, — произнес владелец кареты.

Свет фонарей озарил хорошо пошитый, но несколько старомодный дорожный костюм и добротные башмаки с низкими каблуками. Гость был статен, довольно высок, лицо его выдавало в нем человека видавшего виды и достаточно пожилого. Голубоватые, как льдинки, глаза уставились на лакеев.

— Эй, любезные, доложите графине, что прибыл ее брат.

Те разом засуетились. Кто-то кинулся в дом, другие взялись за багаж, старший лакей распахнул, кланяясь, двери. Гость вошел в холл и остановился. К нему уже подбегала Мадлен. Ее розовое домашнее платье трепетало от спешки.

— Батюшка! Боже мой, как я вам рада! — Она засмеялась и прильнула к отцу. — Ох, как я скучала!

Маркиз де Монталье неловко приобнял дочь и тут же от нее отстранился.

— Медлен, я тоже скучал, но… погоди же. Тебя не узнать, ты так расцвела и… так модно одета.

— Не говорите так, — быстро сказала Мадлен, поглаживая его локоть. — Вы мой отец, как вы можете меня не узнать?

Он улыбнулся.

— Ну разумеется. Я не имел в виду ничего обидного, моя милая. Просто ты должна понять и меня. Я отослал от себя ребенка, а встретил светскую барышню. Что ж, такова, видно, доля любого родителя.

Они уже шли через холл, и Мадлен улыбалась отцу, крепко держа его под руку.

— Мы как раз ужинаем, идемте скорей. Повар тетушки просто великолепен. Сегодня помимо всего прочего он обещал нам телятину — с грибами, с паштетом из куриной печенки и с ветчиной. Я уверена, вам это понравится.

— Дитя мое, я ведь еще не обедал, — рассмеялся маркиз. — Но день, проведенный в пути, не дает мне возможности пойти с тобой прямо сейчас. Дорожные запахи в меня просто въелись.

— Уверена, что все это не имеет значения, — отмахнулась Мадлен.

— Это имеет значение. Ты должна позволить мне хотя бы умыться. Я не могу сесть за стол в таком виде. Я испорчу трапезу всем остальным.

Он осторожно поцеловал дочь в обе щеки, затем сказал:

— Я присоединюсь к вам в течение часа. Эсташ уже, наверное, разложил мои вещи. Я не был в Париже лет двадцать, но правила хорошего тона еще не забыл.

Медлен упрямо вздернула подбородок.

— Я бы предпочла, чтобы вы пошли вместе со мной.

Возникшее напряжение, к счастью, разрядил подошедший лакей. Он поклонился маркизу.

— Я позволил себе, ваша честь, препроводить ваши вещи в отведенные вам покои.

Маркиз величаво кивнул и протянул ему ливр.

— Благодарю.

— Отец, умоляю вас, приходите к нам поскорее.

— Хорошо-хорошо. Поклонись от меня графине и графу, скажи, что я не заставлю себя долго ждать. Должен заметить, я страшно проголодался и буду рад, если мне приготовят немного овощей и омлет.

— Я скажу тетушке, она распорядится, — Мадлен судорожно вздохнула и припала к отцу.

— Дитя мое, ты теперь взрослая девушка, — произнес маркиз с мягким укором. — Ты не должна вести себя так. Как отцу мне очень лестно подобное проявление нежности, но в соответствии с правилами приличия тебе надлежит сдерживать такие порывы, Мадлен.

Он поднес ее руку к губам и галантно поцеловал запястье.

— Мы скоро увидимся и поговорим обо всем.

Лакей, все это время стоявший как истукан, оживился.

— Если вы закончили, сударь, идемте со мной.

— Да-да, — ответил маркиз. Он оглядел холл и стал неторопливо подниматься по лестнице.

Медлен проводила его взглядом. Непонятное разочарование нарастало в ней как темный прилив. Она ощутила безумную радость, обнимая отца, — это правда, и она чувствовала, что любовь к нему в ней по-прежнему очень сильна. Но разговор словно возвел между ними стеночку отчуждения; ей даже показалось, что он как-то расстроился, увидев ее. Отец всегда был довольно сдержан, тут ничего не изменишь, но сейчас его холодность царапнула Мадлен сильней, чем всегда.

Она постояла с минуту и неохотно пошла к столовой. Телятина уже не прельщала ее. Девушка двигалась медленно, вид у нее был недовольный. Сдвинув брови, она остановилась возле окна и вгляделась в ненастную темень, затем провела пальчиком по серебристой струйке дождя. Ей отчаянно захотелось, чтобы Сен-Жермен оказался рядом. Он был здесь, но ушел около часа назад, сопровождаемый музыкантами. Зачем он ушел?

Медлен поморщилась, выбранив себя за глупые мысли, и побрела дальше.

Столовая располагалась в северной части дома и выходила окнами на небольшую террасу. Летом в погожее время французские окна ее пребывали распахнутыми и обедающих овевал ветерок. Но и в ненастье уют этого помещения — с его старинной ковки подсвечниками, большим камином и тяжелыми бархатными портьерами — заставлял забыть о заботах и тяготах дня.

Огромный обеденный стол вишневого дерева — на двадцать четыре персоны — освещался тремя хрустальными люстрами. Граф и графиня сидели на разных его концах и, поглядев на Мадлен, разом умолкли. Пока девушка усаживалась подле графини, в помещении царила мертвая тишина. На бело-зеленой скатерти играли белесые тени.

— Это Робер? — спросила рассеянно Клодия и улыбнулась, чтобы сгладить неловкость.

— Да, Он решил переодеться с дороги. Думаю, это займет у него какое-то время.

Девушка оглядела свою тарелку с таким видом, словно там находилось нечто совсем несъедобное.

— Что с тобой, моя дорогая?

Мадлен покачала головой.

— Ничего. Наверное, ничего. Но он кажется таким», таким недовольным…

— Ну, — Клодия серебряной вилочкой подцепила грушу, вымоченную в бренди, — Робер и по натуре-то не очень любезен, Мадлен. А тут еще и усталость после долгого путешествия, и город, где он не бывал множество лет. Ему ведь пришлось покинуть.

Париж после скандала Немудрено, что переживания захлестнули его.

Она позвонила в крошечный колокольчик, и через мгновение возле стола выросли два лакея.

— Можете переменить посуду и подавать горячее.

— Слушаюсь, госпожа, — поклонился один лакей. Другой поспешил к графу, заметив его кивок.

Жервез тихо отдал ему какое-то распоряжение, затем обратился к Мадлен:

— Возможно, вашему батюшке что-нибудь нужно?

Девушка встрепенулась.

— Ах да! Я чуть было не забыла. Он, если можно, просил подать ему овощи и омлет. Известите об этом повара, — сказала она убиравшему посуду слуге. — Но не торопите его. Батюшка прокопается около часа. — Ее вдруг смутил озадаченный взгляд Клодии. — О, простите! Я… я совсем потеряла голову и распоряжаюсь тут как хозяйка!

Графиня похлопала племянницу по руке.

— Пустяки, дорогая. Ты вольна делать здесь все, что захочешь. Приятно видеть, как дочь заботится об отце.

Щеки девушки побагровели.

— Благодарю вас Мне очень стыдно. Я словно бы сама не своя… Возможно, меня пугает надвигающийся прием…

Клодия засмеялась.

— УЖ поверь, я тоже не в восторге от всей этой суматохи. Как подумаю, что понаедут три сотни гостей…

— Три сотни?! — Мадлен казалась глубоко потрясенной. Она сама надписывала конверты, но не предполагала, что на приглашения откликнутся все.

— Именно столько ответов я получила. Ну а добрая треть из них приведет с собой и друзей. У меня предчувствие, что к нам явится половина Парижа. К счастью, почти все приготовления завершены.

Вернулись лакеи. На столе задымились блюда с горячим. Клодия бросила взгляд на Жервеза — перед ним уже ставили третью бутылку кларета. Ее сердце оборвалось. Перебравшего графа всегда тянуло к игре, а исход его вылазок в игорные залы практически был один. Она собралась с духом и робко произнесла:

— Жервез, посмотрите, тут у нас замечательная свинина. В винном соусе, с крабами. Не желаете ли отведать?

Жервез покосился на принесенный поднос и с отвращением фыркнул:

— Нет уж, благодарю.

Он неловко потянулся к новой бутылке и плеснул изрядную порцию вина в свой бокал.

— Мясо совсем не жесткое, право, Жервез. В пятницу вы ели его с удовольствием.

Клодия отложила нож и стиснула руки. Мясо было действительно превосходным, но у нее пропал аппетит. На ее глазах муж делал очередной шаг к пропасти.

— Мадам, умоляю. Вам нечего волноваться. Я сыт.

Речью граф владел уже плоховато, и фраза прозвучала довольно гнусаво.

— Ну хорошо.

Клодия прикрыла рукой глаза и прошептала встревожившейся племяннице:

— Ничего, дорогая, через минуту все будет в порядке. Я… я, наверное, устала больше чем думала, и любая мелочь расстраивает меня.

Слова и тон графини только усилили тревогу Мадлен:

— Тетушка, дорогая, что происходит?

— Я просто сделала очередную глупость, — нервно махнула рукой Клодия. — Пустяки. Возьми себе немного телятины. Или свинины. Если мы не съедим все это, то разобьем сердце Онфредо. — Она, не глядя, ткнула рукой в поднос. — Он очень чувствителен. Отправить обратно то, над чем он весь вечер трудился, будет просто несправедливо, Жервез. Зачем мы платим ему такое высокое жалованье, если ничего не едим?

Она не ожидала ответа, да его, впрочем, никто и не собирался давать.

Мадлен, стараясь отвлечь внимание Клодии от супруга, воскликнула с затаенным лукавством:

— Ах, тетушка, но нельзя же так трепетно относиться к самочувствию повара! В конце концов, он ведь просто слуга.

Она скромно потупилась, ожидая взрыва, и потянулась к подносу, решив, что горох в сырном соусе определенно неплох.

Клодия медленно выпрямилась, глаза ее заблистали.

— Мадлен, ты меня огорчаешь. Как ты можешь так говорить?! Онфредо не просто повар, он — искуснейший кулинар! Все его родичи — отец и два дядюшки — готовят для высочайших особ. И он бы готовил, но ему претят указания сверху. Он хочет выдумывать, создавать что-то новое, он хочет творить. И я в том нисколько ему не мешаю. Меня восхищают его новые блюда А он — из уважения и благодарности — дает им названия в мою честь. Салат а ля Клодия! Как тебе нравится? Звучит, по-моему, очень неплохо. Таких блюд уже три.

Она кинула взгляд на супруга, и лицо ее стало беспомощным — Жервез опять наполнял свой бокал. Графиня повернулась к Мадлен и продолжила с преувеличенным оживлением:

— Разумеется, он страшно нервный и вспыльчивый. Что поделать — все гении таковы. Мы терпеливо сносим его капризы, зато наслаждаемся прекрасным столом.

— Я слышала, — подхватила Мадлен, не давая тетушке времени на раздумья, — что однажды он даже угрожал покончить с собой. Когда лакей не принес ему с рынка какую-то травку.

Клодия издала звонкий смешок.

— Да, наш Онфредо таков. Как-то он пришел в страшную ярость, когда гостивший у нас аббат вздумал ему объяснить, что подают по пятницам, а что — нет. Он ухватил за ножки молочного поросенка…

Она покосилась на мужа и увидела, что тот встает из-за стола.

Жервез, покачиваясь и пряча глаза, заявил воинственным тоном:

— Мадам, я ухожу! — Язык графа основательно заплетался. — Передайте мои наилучшие пожелания вашему братцу-ханже. Вам будет на ком сорвать свое раздражение, а меня ожидает Жак Шатороз. Мы едем в отель «Де Виль» — там намечается большая игра Что делать, приходится вас оставить, я в полном отчаянии, мадам…

Он шутовски раскланялся и зашагал к дверям, небрежно помахивая зажатой в руке бутылкой. Вино выплескивалось из горлышка, оставляя лужицы на полу.

После его ухода в столовой опять воцарилась мертвая тишина. Потом Клодия закрыла лицо руками и разразилась рыданиями, которых ничто уже не могло удержать.

Мадлен, выждав минуту, поднялась и выскользнула за дверь, благо остановить ее было некому. Она взяла льняную салфетку, лежавшую на притулившемся к стенке комоде, и окунула ее в вазу с цветами, стоявшую тут же. Убедившись, что салфетка намокла, девушка отжала ее и вернулась в столовую, предусмотрительно щелкнув дверной задвижкой.

— Тетушка, — произнесла она твердо, — вам следует успокоиться. Я принесла салфетку. Приложите ее к глазам. Скоро придет батюшка Что он подумает, найдя вас в таком положении?

Графиня покорно кивнула и позволила Мадлен отвести себя к одному из кресел, стоявших возле камина. Сотрясаясь всем телом, она крепко держала племянницу за руку.

— Тетушка, умоляю. Я знаю, каково вам приходится, но, право, не стоит так себя изводить. — Мадлен нагнулась и принялась промакивать лицо графини салфеткой. — Перестаньте, у вас Покраснеют глаза Вы растеряете всю свою красоту.

К ее удивлению, рыдания вдруг прекратились. Клодия несколько раз судорожно вздохнула и, отобрав у Мадлен салфетку, принялась приводить себя в порядок сама.

— Ах, дорогая, это случилось невольно, я вовсе не собиралась вести себя так. — Она заставила себя выпрямиться и вздохнула еще раз. — Но иногда становится очень уж горько. Бедняжка, тебе приходится возиться с заплаканной теткой, беде которой ты все равно не можешь помочь! Однако… довольно истерик. Я не хочу, чтобы о моих семейных нескладицах узнал еще и Робер. Хотя мне, возможно, и стоило бы обратиться к нему за советом…

— Ах, тетушка, нет! — вырвалось вдруг у Мадлен.

— Что? — удивленно вскинулась Клодия.

— О, ничего. Я только хотела сказать, что батюшка — человек несомненно хороший и честный, но, мне кажется… ему несвойственна житейская мудрость. Иное дело… граф Сен-Жермен. Он так много видел и такой рассудительный… впрочем, вы сами знаете, что для вас лучше… — Склонив голову, девушка прислушалась. — Похоже, кто-то идет. Пожалуйста, дорогая тетушка, вернитесь за стол, давайте продолжим трапезу как ни в чем не бывало. А там вы сами поймете, как вам поступить.

Клодия уже стояла возле стола.

— И в самом деле, — сказала она решительным тоном. — Уж и не знаю, что на меня нашло. Ты абсолютно права, моя дорогая. Открой дверь Роберу. Мы будем беспечны и веселы, как парочка шаловливых подружек.

Мадлен оттянула задвижку и улыбнулась стоящему на пороге отцу.

В своей старомодной одежде он смотрелся довольно нелепо: полы камзола до неприличия узкие, карманы подняты чересчур высоко. Но скроен был этот костюм, безусловно, изрядным мастером, а сизый цвет рубчатой ткани вовсе не выглядел мрачным. Он усмехнулся:

— Я тронут. Девочка оторвалась от трапезы, чтобы встретить отца.

Мадлен взяла его за руки.

— Мы с тетушкой, вас поджидая, считали минуты и почти не притрагивались к еде.

Она посторонилась, приглашая отца войти.

Брат и сестра замерли, всматриваясь друг в друга, ведь расстояние, их разделявшее, измерялось годами. Графиня, неуверенно улыбаясь, присела в весьма церемонном поклоне. Маркиз, спохватившись, ответил ей в той же церемонной манере.

— Ах, Робер, — наконец произнесла Клодия и подошла, чтобы поприветствовать гостя по-родственному. — Сколько лет прошло, сколько зим…

Брат сдержанно обнял сестру, затем отступил и склонил голову набок.

— Прошло, — согласился он, внимательно ее оглядев. — Но годы были милостивы к тебе, Клодия. Я бы никогда не поверил, что тебе все тридцать семь. Ты выглядишь не более чем на тридцать.

Клодия благосклонно приняла комплимент и проводила Робера к столу.

— Прошу вас присесть и разделить с нами наш ужин. Конечно, вам сейчас принесут то, что вы заказали, но от этого нежного, протушенного в винном соусе мяса не отвернулся бы и король.

Робер сел, но выглядел несколько скованно.

— А где же, Клодия, ваш супруг? Я надеялся возобновить с ним знакомство.

Клодия оказалась на высоте и ответила с восхитительной легкостью:

— Ах, Робер, Жервез, такой бестолковый. Он, не посоветовавшись со мной, дал какие-то обязательства на этот вечер еще неделю назад и был просто в отчаянии, что ничего не может переиначить. Прошу, не судите его слишком строго. Надеюсь, он вскоре освободится и прибудет сюда.

Робер склонил голову, принимая ответ к сведению. Он не видел сестру много лет, а потому и не понял, что она думает вовсе не то, что говорит.

— Что ж, понимаю. Взятые на себя обязательства следует исполнять. Не беспокойтесь, сударыня, я ничуть не задет и с удовольствием побеседую с ним немного позднее.

Он улыбнулся двум женщинам, а те ответили ему взглядами, полными нежной любви.

* * *

Отрывок из письма маркиза де Шеню-Турея к маркизу де Монталье.

2 ноября 1743 года.

…С вашей прекрасной дочерью я имел удовольствие познакомиться в отеле «Трансильвания» — на одном из приемов. Составив ей партию в нескольких танцах, я убедился, что ее обаяние более обусловлено духовными качествами, нежели неотъемлемой от нее красотой. Остроумие мадемуазель де Монталье вызвало мое восхищение, а добродетельные суждения пробудили во мне истинное уважение к ней.

Так как о других обращениях к вам по интересующему меня поводу мне ничего не известно, я беру на себя смелость обратиться к вам напрямую, в английской манере, чтобы сказать: я сочту величайшим счастием моей жизни, если вы примете меня как своего зятя. Мое состояние и ранг равны вашим, так же как и прочие атрибуты моего положения. Я предлагаю вашей дочери свою искреннюю преданность и надеюсь, что она вызовет в ней ответное чувство.

Разумеется, мне не будет достаточно лишь вашего одобрения. До того как все решить окончательно, я хочу узнать у мадемуазель де Монталье, склонна ли она дать мне желанный ответ. Мои чувства к вашей дочери таковы, что, не ощутив в ней взаимности, я немедленно откажусь от всяческих на нее притязаний, ибо ищу не только руки ее, но и сердца.

Посему четвертого числа этого месяца после приема у д'Аржаньяков я намереваюсь сделать вашей дочери предложение. С вашего позволения я предложу к ее услугам свой экипаж для прогулки. Если вы изъявите желание сопровождать нас, то будьте уверенны, что препятствий к тому не имеется никаких.

Смею надеяться, что, будучи свободной от треволнений, связанных с праздничными обстоятельствами, мадемуазель де Монталье откроет мне свое сердце и либо дарует счастье, либо скажет, чтобы я оставил надежду завоевать ее когда-либо.

…Я почту за честь быть представленным вам на этом приеме. Возможно, вы пожелаете о чем-нибудь меня расспросить или, быть может, откажете мне. Я знаю одно: все, что бы вы ни решили, будет продиктовано интересами вашей дочери, а не меркантильными соображениями. Хотя, увы, в этом мире молодые люди очень часто становятся чем-то вроде разменной монеты в руках корыстолюбивых родителей, преследующих сиюминутные цели и не заботящихся о ценностях высших.

Не молю вас о снисходительности, но смиренно прошу дать мне понять, смею ли я надеяться. Главным для меня, как, конечно же, и для вас, является благополучие вашей дочери.

С наипочтительнейшими пожеланиями всего наилучшего имею честь пребывать вашим покорным слугой,

Самсон Жильбер Эгилъ Николь Эррио Ив,

маркиз де Шеню-Турей

ГЛАВА 3

Парадные двери особняка д'Аржаньяков были призывно распахнуты, в холле коридором выстроились лакеи, принимающие плащи и шляпы гостей. Приглашенные начали прибывать, когда часы пробили девять. Все помещения первого этажа дома сияли, всюду — в дополнение к люстрам — установили напольные канделябры, источавшие мягкий мерцающий свет.

Мадлен стояла рядом с графиней, улыбаясь входящим. Щеки девушки порозовели от возбуждения. Ее роскошное платье со смелым вырезом и прошнурованными до локтей рукавами имело цвет платины, драгоценные камни, его осыпавшие, вспыхивали мириадами крошечных огоньков. Искусная вышивка, покрывавшая каждую пядь парадного туалета Мадлен, изображала морские волны и резвящихся в них тритонов и нимф, нижняя юбка из светлого атласа была отделана жемчугами. Локоны в два ряда обрамляли прелестное личико юной красавицы, шею ее облегало великолепное ожерелье, набранное из сапфиров и турмалинов.

Пышное темно-синее платье графини чуть колыхалось и очень ей шло. Впрочем, три ряда кружев, украшавших его корсаж, странно напоминали о модах прошлого века. Точно такие же кружева шли по краю нижней юбки владелицы дома, они же мерцали и в ее напудренных волосах, охваченных плотной сеткой. Из драгоценностей на ней были лишь золотые браслеты с крупными бриллиантами безупречной огранки.

Маркиз де Монталье находился тут же. Бархатный, красновато-коричневый, хорошо пошитый костюм сидел на нем очень недурно, однако делал его похожим на ментора. Впрочем, лицо маркиза лучилось от удовольствия, что с лихвой возмещало консервативность наряда.

Гости все шли и шли непрерывным потоком и часам к десяти заполонили весь дом. Клодия удовлетворенно вздохнула и улыбнулась Мадлен. Девушка улыбнулась в ответ и тихо о чем-то с ней заговорила, но вдруг, прервавшись на полуслове, повернулась к дверям.

— Сен-Жермен! — воскликнула непроизвольно она и, спохватившись, присела в озорном реверансе.

Граф глубоко поклонился девушке, поймал в поклоне ее руку и с безупречной учтивостью запечатлел на ней вежливый поцелуй.

— Дорогая, нельзя быть такой красивой. У меня перехватывает дыхание, я восхищен. Мадлен просияла.

— Вы и сами выглядите просто отменно. Эти лягушки на вашем плаще очень милы.

В ответ на дерзость граф улыбнулся.

— Я всего лишь старался вам угодить.

— И двойные подвязки! Полагаю, они войдут в моду, — сказала девушка, откровенно любуясь гостем. В своем черном наряде он был безусловно хорош. Волосы, равномерно напудренные, уложены волнами, ложные петли на широких манжетах отделаны серебром. Крошечные фигурки фениксов, возрождающихся из пепла, покрывали камзол Сен-Жермена, по черному полю его жилета мчался к охотнику темно-красный единорог. Но особенной похвалы в этом костюме заслуживали, несомненно, подвязки. Двойные и серебристые, они выгодно контрастировали с черным шелком чулок графа, их рубиновые застежки пылали, как вишенки, перекликаясь с волшебным свечением большого рубина, утопавшего в кружевах, драпирующих грудь. Темные глаза графа остановились на Мадлен, и сердце ее замерло, чтобы через секунду заколотиться в бешеном ритме.

Но граф уже поворачивался к маркизу де Монталье. Он почтительно поклонился и произнес:

— Я граф Сен-Жермен. Имею ли я честь обращаться к отцу мадемуазель де Монталье?

— Да, сударь, это я, — ответил маркиз. Наружность нового гостя располагала к себе, но… не чересчур ли свободны его манеры?

— Рад нашей встрече. Я много лестного слышал о вас. Для меня большая честь познакомиться с человеком, пользующимся таким уважением среди своих близких.

Маркиз озадаченно глянул на собеседника.

— Вы очень любезны, сударь, но, боюсь, я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать.

Сен-Жермен мысленно усмехнулся. Провинциал вовсе не глуп, но разумом косен, если его настораживает простой комплимент.

— Нередко случается, что людей, которых превозносит молва, вовсе не хвалят те, кто их знает получше. И потому истинного почтения достоин лишь тот, о ком даже домашние отзываются с уважением.

Робер де Монталье поклонился и в мыслях решил, что граф безвреден. Болтун, иностранец, космополит, и к тому же — немолод. Мадлен, конечно, смотрит ему в рот, но большой беды в этом нет.

— Всем людям свойственно ошибаться, — ответил он — Но, согласен, хула со стороны близких нам людей неприятней, чем любая иная.

— Я не потерплю на своем празднике околофилософских дискуссий, — громко заявила Мадлен. — Скоро мы все отправимся танцевать. Думаю, граф Жервез не откажется вести меня в первом танце. — Она обернулась к Сен-Жермену. — А на какое время назначена опера?

Маркиз вытаращил глаза, изумленный бесцеремонным поведением своего чада, но Сен-Жермен лишь усмехнулся:

— Мы начнем ровно в полночь, так что не беспокойтесь, мадемуазель, наше домашнее представление танцам не помешает.

Глаза Мадлен вспыхнули.

— Ах, я уже умираю от любопытства! Вы ничего не хотите мне рассказать?

— Если графу и угодно сносить твои дерзости, милая, то я, признаться, от них не в восторге, — обрел наконец дар речи Робер и обратился к Сен-Жермену. — Даже добрые урсулинки, обучавшие эту негодницу, порой сетовали на ее порывистость и упрямство.

— Будь у меня дети, — возразил Сен-Жермен с деликатной улыбкой, — я бы желал, чтобы их отличала та живость, что свойственна мадемуазель де Монталье.

Маркиз облегченно вздохнул. Граф, оказывается, бездетен. Вот почему, собственно, его и тянет к Мадлен.

— Благодарю, — произнес он, поворачиваясь к дверям, и застыл как пораженный громом. К ним подходил еще один припозднившийся гость.

Холодные выпуклые глаза ощупали ошеломленного Монталье. Гость усмехнулся.

— Прошу прощения за опоздание, но приглашение графа я получил только сейчас.

Сен-Себастьян склонился к руке Клодии.

— Мадам, клянусь, я очарован.

Весь его облик, казалось, дышал высокомерием и презрением. Крикливый, расшитый золотой нитью камзол слепил всем глаза, в нем читался открытый вызов. Небрежно поклонившись потерявшему дар речи маркизу, барон обмахнулся кружевным носовым платком.

— Уверен, что на правах старого знакомого могу считать этот случай удобным для возобновления прерванной дружбы.

Клодия бросила на брата взгляд, полный муки, потом повернулась к Мадлен.

— Барон Сен-Себастьян… — заикаясь произнесла она. Пригласить на прием человека, из-за которого Робер покинул Париж, было верхом бестактности со стороны ее муженька. Жервез просто рехнулся.

— Нет нужды представлять меня, дорогая, — осклабился Сен-Себастьян. — Мы уже виделись с мадемуазель, правда при других обстоятельствах, впрочем не помню, знакомили нас тогда или нет. Но как бы там ни было, давняя дружба моя с ее батюшкой была столь продолжительной, что в моей душе поселилось чувство глубокой симпатии к ней.

Он взял Мадлен за руку.

— Убежден, что еще до окончания года мы сумеем узнать друг друга получше.

Девушка отстранилась.

— Я не уверена, что мне удастся выкроить время.

— Увы, Париж чересчур многолюден, барон, — спокойно заметил молчавший дотоле граф.

— А, Сен-Жермен! — воскликнул Сен-Себастьян, обернувшись. — Я слышал о вашей дуэли. Игорные залы мало пригодны для схваток, впрочем вы — иностранцы — весьма эксцентричный народ.

Мадлен побледнела. Какая дуэль? Сен-Жермен с кем-то дрался? Ему угрожала опасность?

— Тогда все кончилось миром. А сейчас, представьте себе, — продолжал Сен-Себастьян, — противник ваш мертв. Любопытно, не правда ли? Мир так трагичен. Не могу только сообразить, какая вам выгода от кончины мальчишки? Поверьте, я много о том размышлял. — Он осекся в притворном смущении. — Тысяча извинений, графиня! Я думаю вслух — и делаюсь неучтив.

Он отвесил глубочайший поклон, затем еще раз взглянул на Сен-Жермена.

— Вы должны извинить меня, граф, но, признаюсь, я был удивлен. Боврэ описывал мне вас по-другому. Мне почему-то казалось, что вы не очень-то расположены, а может быть, даже и не способны защищать свою честь.

Сен-Жермен, склонив голову, произнес с любезной улыбкой:

— Удивляюсь, сколько выводов делают люди на основании россказней всяких болванов, барон.

— И то правда, — согласился Сен-Себастьян и поднес к носу платок, словно бы ощутив скверный запах. Глаза его сошлись в щелочки, он отвесил всем общий поклон и, повернувшись, проследовал дальше.

Робер де Монталье взглянул на сестру. В лице его не было ни кровинки.

— Что происходит, Клодия? Как он осмелился здесь появиться? Вы же знаете мои обстоятельства? Это что — заговор против меня?

Графине хотелось кричать.

— Я ничего не знала, Робер! Поверь! Жервез пригласил его сам. Я не подозревала…

— Его появление — знак! Страшный знак, предвещающий нам несчастье! Он прикоснулся к моей дочери, Клодия! Он ее осквернил! Он оскверняет все, чего ни коснется!

Вспышка гнева прошла, плечи маркиза поникли, и стало заметно, что руки его дрожат.

— Матерь Божия, это моя вина! Что я наделал!

— Все не так плохо, батюшка, все не так уж и плохо. — Мадлен бросилась к де Монталье, ее душили слезы. — Не позволяйте этому ужасному человеку испортить мой праздник! — Она умоляюще посмотрела на Сен-Жермена. — Помогите мне, граф! Успокойте отца, он страшно расстроен…

Пристальный взгляд человека в черном остановился на лице девушки, но что в нем таилось, прочесть было нельзя.

— Ну-ну, Мадлен, успокойтесь! — Граф обратился к маркизу. — Я должен идти к музыкантам. Не хотите ли прогуляться со мной?

— Нет, благодарю вас, — холодно ответил маркиз. Сен-Жермен отреагировал на это спокойной улыбкой.

— Пойдемте, де Монталье. Когда вам еще представится случай познакомиться с великим Омбразаличе? В мире мало кастратов, способных соперничать с ним.

Робер де Монталье словно его не слышал. Он стоял как истукан, что-то обдумывая, потом схватил Мадлен за руки и возбужденно заговорил:

— Ты не понимаешь, что я наделал! Я должен был запретить тебе ехать в Париж. Почему я поддался на твои уговоры? Я ведь знал об опасности. Ты понимаешь, я знал! Знал, но притворялся, что ее словно бы не существует. А Сен-Себастьян почуял поживу, иначе зачем бы он заявился сюда? Зачем он здесь, если не ради тебя?

Лицо Мадлен исказила гримаса испуга.

— Замолчите, сейчас не время, — гневно зашептала она, отталкивая отца. — Нечего поверять всему свету наши семейные тайны! Позже у нас найдется минутка все это обсудить.

Маркиз, ошеломленный таким отпором, смолк, и его молчанием тут же воспользовались. Сен-Жермен деликатно тронул де Монталье за плечо.

— Маркиз, ваша дочь совершенно права. Вещи, о которых вы говорите, приличнее обсуждать с глазу на глаз. Идемте и взглянем-таки на музыкантов. А потом я, возможно, вам что-нибудь подскажу.

Маркиз сделал шаг в сторону и раздраженно бросил:

— Вы — человек посторонний. И ничего не можете знать о наших делах!

— Однако, надеюсь, вы меня просветите, — граф улыбнулся, увлекая маркиза к библиотеке. — А пока, умоляю вас, оставьте волнения, если не ради себя, то ради собственной дочери, — добавил он, открывая тяжелую дверь.

Мужчина с задумчивым взглядом и мягкой линией подбородка шагнул навстречу вошедшим.

— А, Сен-Жермен, — произнес он приятным, звонким, как у мальчика, голосом.

— Всем добрый вечер, — граф обернулся к спутнику. — Могу ли я представить вам, дорогой маркиз, несравненного Аурелио Омбразаличе? Аурелио, это маркиз де Монталье, отец девушки, в честь которой устроен прием.

По группе музыкантов прошел шепоток. Женщина с некрасивым, но весьма подвижным лицом вышла вперед и сделала реверанс.

— Это мадам Инее Монтойя, она будет петь Персефону. Надеюсь, история Персефоны и повелителя преисподней не кажется вам неподходящей темой для нашей маленькой оперы?

Маркиз, исподлобья смотревший на музыкантов, сделал неопределенный жест.

— Она не хуже любой другой. Впрочем, если не ошибаюсь, — нахмурившись, добавил он, — речь там идет о похищении, не так ли?

Сен-Жермен ослепительно улыбнулся, в глазах его вспыхнули огоньки.

— Я попрошу исполнить для вас главную арию героя-любовника, и, если вы найдете в ней что-либо предосудительное, мы немедленно ее уберем.

Он быстро обернулся и сказал:

— Аурелио, сделайте это. Конечно, я понимаю, что вам не стоит лишний раз напрягаться, но все же.

Певец грациозно поклонился.

— Я с удовольствием пропою эту арию, она очень красива.

— Спасибо, мой друг. Я высоко ценю вашу отзывчивость.

Сен-Жермен усадил маркиза на диван у стены и с непроницаемым лицом встал возле него, ожидая, когда музыканты настроят свои инструменты. Ария была прямым обращением графа к Мадлен, но он не думал, что Робер де Монталье сумеет это понять.

— Эта ария, маркиз, состоит из двух частей — очень медленной и несколько убыстренной. Господа, вы готовы?

Краткое вступление в ре-миноре завершилось двумя пиццикато. Аурелио Омбразаличе встал в позу подле камина, дождался момента и запел сильным, высоким голосом:

В царстве теней

множество дней

мучаюсь я.

Смех твой звенит,

ранит, томит.

Участь горька моя.

Сердце полно любовью к тебе.

Я изнемог в борьбе.

Музыка приобрела мажорное звучание, темп ее стал нарастать. Сен-Жермен покосился на отца Мадлен и понял, что того все это песнопение нимало не занимает. Он кивнул, и Омбразаличе приступил ко второй, более трудной части своей партии:

Как ни темна вечная ночь,

свет ее гонит прочь!

Свет из очей льется твоих —

он лишь для нас двоих!

Как ни силен ветер времен,

нас не разнимет он!

Скрипки подхватили последнюю фразу и соскользнули в минор. Аурелио Омбразаличе умолк и, скептически покосившись на слушателя, сказал:

— Жаль было бы расставаться с этим, маркиз. Ария хороша.

— Она… довольно оригинальна, — помолчав, произнес Робер де Монталье. — Правда, я не слишком-то хорошо разбираюсь в законах, по каким строятся подобные вещи…

— Я взял за основу древнегреческие мотивы, — пояснил Сен-Жермен и мысленно усмехнулся, припомнив афинские ночи и принимавших в них участие афинянок. — Сюжет также греческий, но я его самонадеянно переиначил. Впрочем, если вы находите все это неподобающим…

Граф замолчал, игнорируя гнев, проступивший на лице Омбразаличе.

— Нет-нет, я не вижу тут ничего, что могло бы смутить Мадлен, — поспешил возразить де Монталье. — Уверен, что она будет глубоко польщена, — добавил он, поднимаясь.

— Задержитесь на секунду, маркиз, я вам составлю компанию, — произнес Сен-Жермен.

Не дожидаясь ответа, он отдал несколько распоряжений внимательно выслушавшим его музыкантам и поспешил к выходу.

— Теперь, маркиз, — заявил он уже в холле, — я хочу вам сообщить, что знаю о ваших неприятностях с Сен-Себастьяном. — Граф взмахом руки остановил собеседника, попытавшегося что-то сказать. — И, насколько это возможно, хочу, чтобы вы поверили, что можете располагать мной в любое время.

Маркиз де Монталье вновь обрел суровый и чопорный вид.

— Благодарю вас, граф, но не могу представить, чтобы некоторые неурядицы в моей семье требовали чьего-то вмешательства.

— Ну разумеется.

Когда они подошли к входу в большой зал, Сен-Жермен приостановился еще раз.

— И все же, если вам вдруг потребуется помощь, можете смело обращаться ко мне. Я почту за великую честь сделать для вас все, что в моих силах.

Робер де Монталье сухо кивнул, но тут ему в голову пришла интересная мысль, все расставляющая по полкам.

— Так у вас, граф… э-э… тоже имеются нерешенные дела с бароном?

Сен-Жермен усмехнулся.

— Да, маркиз. У меня есть должок, который я давно хочу оплатить.

— Понимаю, — кивнул де Монталье. — Я буду помнить о вашем предложении.

Он еще раз поклонился, повернулся и затерялся в толпе гостей.

Празднество шло своим чередом, и до его окончания они не сказали более друг другу ни слова.

— Потрясающий успех, Клодия, — шепнул Сен-Жермен графине, склоняясь к ее руке. Несмотря на поздний час, он выглядел по-прежнему безупречно.

Лицо женщины осветила признательная улыбка.

— В этом и ваша заслуга, граф. «Персефона» всех потрясла, она явилась украшением бала.

— Благодарю, графиня, но, боюсь, вы преувеличиваете достоинства этой вещицы.

Он, очевидно, не был настроен на детальный разбор своей оперы и явно стремился побыстрее свернуть разговор. Но графине как раз этого и не хотелось.

— Я получила истинное удовольствие. Что до Мадлен, то она просто в восторге!

— В самом деле? — едва заметно улыбнулся Сен-Жермен. — Тогда я вполне вознагражден.

Маркиз де Монталье, появившийся возле них, счел нужным добавить:

— Боюсь, девочка теперь еще выше задерет свой и без того слишком уж высоко вскинутый носик. Но музыка, граф, всех безусловно очаровала.

— Я передам ваши слова музыкантам, маркиз. Это их старания оживили мои сочинения.

Он дал знак лакею принести его плащ, напомнив:

— Черный, бархатный, с рептилиями у горла.

— Я помню, ваша милость, — ответил лакей и вскоре вернулся, горя желанием помочь господину одеться.

— Нет, благодарю вас, любезный. Дождь, кажется, прекратился. Я понесу его на руке. — Граф отобрал у лакея плащ, затем обратился к Роберу де Монталье: — Скажите, Сен-Себастьян уже убыл? Я, признаться, так и не видел его.

— Не знаю, — встревожился де Монталье, но Клодия перебила брата:

— О, барон был настолько тактичен, — засмеялась она, — что с первыми звуками увертюры почел за лучшее покинуть наш особняк.

Сен-Жермен засмеялся также.

— Что ж, без его критических замечаний я как-нибудь обойдусь.

Все еще улыбаясь, он обратился к графине:

— Умоляю, передайте Мадлен мой поклон и скажите, что мы с ней увидимся в оговоренное время. Я полагаю, она все еще в танцевальном зале. — Сен-Жермен повернулся к маркизу: — Рад был познакомиться с вами, де Монталье. Помните, я всегда к вашим услугам, и это совсем не пустые слова.

Не дожидаясь ответа, он зашагал к двери и выскользнул в ночь.

Менее чем через час Медлен услышала стук за окном своей комнаты и поспешно его отворила.

— Сен-Жермен? — прошептала она, увидев узкую руку, вцепившуюся в подоконный карниз. — Здесь же третий этаж, отвесные стены… Это опасно.

Она чуть посторонилась, позволив ночному гостю забраться повыше.

С легким шорохом Сен-Жермен соскочил с подоконника и вступил в спальню Мадлен. Сейчас в коричневатом камзоле и бордовых чулках он совсем не напоминал элегантного щеголя высшего света. Его волосы, уже ненапудренные, были схвачены простой темно-красной лентой. Граф, морщась, стянул с рук перчатки.

— Там довольно прохладно, — заметил он, глядя в сторону.

— Тогда садитесь к огню.

Мадлен указала графу на стул, дождалась, когда гость сядет, затем опустилась рядом с ним на пол, подогнув ноги и уткнув подбородок в колени. Только ночная рубашка индийского шелка облегала ее стройное тело. Они долго сидели так и молчали, пока Сен-Жермен не тронул девушку за плечо.

— Что беспокоит вас, дорогая?

Она ответила не сразу.

— Ваша дуэль. Вас могли убить.

— Убить? — Сен-Жермен усмехнулся. — Чтобы убить меня, нужно сломать мне спину. Меч, кол, возможно, одна из новейших пуль. Все, что способно перешибить хребет, для меня представляет угрозу. Одного из моих собратьев завалило в Риме обломками рухнувшего строения, и он погиб. И огонь — я могу сгореть, я не феникс. Но дуэль? Этот вспыльчивый, но весьма неудачливый молодой человек не мог повредить мне ничем.

Граф задумчиво посмотрел в окно.

— Желал бы я знать, кто его убил.

— Почему? — спросила Мадлен, ощутив сердцем его беспокойство.

— Потому что тогда стало бы ясно, кто хочет моей смерти.

Он надолго умолк, потом пробормотал:

— Конечно, у меня есть определенные подозрения.

— И потому вы не в черном?

Она вызывающе посмотрела ему в глаза.

— Да-да, я все вижу. Не думайте, я не слепая.

Сен-Жермен тихо рассмеялся.

— Я знаю, у вас есть глаза. Но у других — тоже. Всем прекрасно известно, что граф Сен-Жермен носит только черное с белым, так что человек в темно-коричневом и темно-красном — не он. Мне не хотелось бы, чтобы слух о нашей связи достиг ушей моих недругов.

Мадлен склонила голову набок.

— Но если этот человек не Сен-Жермен, то кто же тогда посещает меня?

Тон был шутливым, но глаза говорили другое.

— Граф Сароцци, если вам будет угодно, — я откликался на это имя при Швальбахе. Или лорд Уэлдон. По-моему, так меня звали в Лейпциге и в Милане. Или граф Салтыков — я был им в Генуе и Ливорно. Есть еще имена. Вы можете выбрать любое.

Мадлен нахмурилась, покачав головой.

— Перестаньте, прошу вас Мне не нравятся шутки этого толка. Я начинаю боятся, что имена эти вас переменят и что, перестав быть Сен-Жерменом, вы забудете и меня.

Она отвернулась, теперь он видел только ее профиль.

В его голосе послышалась грусть.

— Неужто вы всерьез так думаете, Мадлен? — Он протянул руку и погладил ее блестящие волосы, красноватые от бликов огня. — Разве вас возможно забыть?

— Вы будете жить долго, — тихо произнесла она. — Вы будете жить много дольше, чем я. Со временем вы перестанете помнить и имя.

Граф опустился перед ней на одно колено и замер, как рыцарь, дающий обет.

— Мы связаны навсегда, вы и я. Клянусь, это правда.

В тоне его было больше суровости, чем страсти.

Мадлен уклонялась от его глаз; лицо ее запылало. Кажется, в Ветхом Завете говорится, что любовь подобна армии, развернувшей боевые знамена. Скрытый смысл аллегории поражал.

— Что-то нам с вами несладко, не правда ли, Сен-Жермен? — произнесла она глухо. — Всю жизнь я полагала, что наступление — дело мужчин, а капитуляция — привилегия женщин.

— А теперь вы желаете наступать? — спросил он, придвигаясь ближе.

Она неуверенно кивнула.

— А затем я пугаюсь, и все вокруг кажется мне ужасным.

Ее пальцы сжались вдруг в кулачки, и на графа обрушился град ударов.

— В свете так много красавиц. Я слышу, что они болтают о вас; я вижу, какими взглядами они вас провожают, и хочу их всех растерзать. Я умру, если вы меня бросите, хотя это признание не делает мне чести.

Сен-Жермен не сопротивлялся.

— Мадлен, вы ревнуете, но в том нет нужды.

— Разве? Вот уж не знаю! Мысль о том, что я могу вас вдруг потерять, меня просто бесит. Вы займетесь науками, вы устанете от меня, вы уедете на край света. Чтобы сделаться там русским царем или арабским математиком. С вас ведь станется, да?

Сен-Жермену захотелось рассмеяться, но он удержался и взял Мадлен за руки.

— Разумеется, время от времени я буду куда-нибудь уезжать. Вскоре, например, мне предстоит отправиться в Англию. Я обещал Мерэрбо. Но я непременно вернусь. И буду возвращаться всегда. Я не оставлю вас всю вашу жизнь — и не покину после. Любовь не для слабых, дорогая. Вы должны быть отважной.

Его темные глаза запылали.

— Око за око, Мадлен. Для меня покинуть вас также невозможно, как перейти без обуви через Сену. Даже если кровь нас не свяжет, это сможет сделать любовь.

Она улыбнулась, чувствуя, как в ней разгорается жар, и встряхнулась.

— Но кровь для вас — часть любви, разве не так?

Граф помолчал.

— Кровь для меня все, дорогая. Став вампиром, я утратил определенные жизненные способности, не ощущая при том каких-либо неудобств. Но теперь мне хотелось бы их вернуть, чтобы любить вас со всем пылом телесной страсти.

Мадлен, привстав на коленях, всем телом прижалась к нему.

— Это не важно. Нет, не возражайте. Моя девственность тут ни при чем. Даже имей я соответственный опыт, обретенный в связях с дюжиной кавалеров, это ничего бы не значило.

— Надеюсь, что так, — тихо сказал он, целуя ее блестящие волосы.

Мадлен резко вздохнула, словно пробуя воздух на вкус. Он сдерживается, он ждет ее знака.

— Я умираю от счастья, — пробормотала она и заглянула ему в лицо. — Вы не позволите мне попробовать вашей крови?

Голос его был нежен, но тверд.

— Нет, дорогая. И если вы в своем безумии все же решитесь…

Она уже стащила с него жилет и взялась за пуговицы рубашки. Граф гладил ее лицо, ее плечи, потом отстранился.

— Пойми, Мадлен. Я боюсь за тебя.

— О, помолчите, пожалуйста, помолчите, — она опрокинулась на толстый, лежащий перед камином ковер и потянула его за собой. Падая, он заметил, как бьется на ее горле голубоватая жилка.

Пальцы ночного гостя совсем недавно извлекали мелодию из клавесина, теперь же его инструментом стала та, для кого он играл. Глаза девушки затуманились, она лежала перед ним обнаженная, ее шея, груди, талия, бедра пламенели в отсветах, исходящих от очага. Сен-Жермен начал с лица, покрыв его поцелуями, затем губы графа скользнули ниже. Мадлен застонала.

Она трепетала всем телом, его прикосновения сделались дерзкими, сильные пальцы завладели ее бедрами, каждый нажим их причинял сладкую боль. Боль все усиливалась, копилась, и когда прорвалась, девушка вскрикнула, взмывая к вершинам восторга, чтобы тут же низвергнуться в бездну, задыхаясь от спазмов. Когда все кончилось, она тихо заплакала и благодарно прижалась к нему. Чем отдарить его, как объяснить, что ничего подобного с ней никогда еще не случалось!

Теперь он казался ей ближе, чем что-либо на свете. Мадлен замерла, когда ощутила укус. Лицо ее озарила торжествующая улыбка. Она запрокинула голову и закрыла глаза.

* * *

Письмо алхимика Ле Граса барону Клотэру де Сен-Себастьяну.

4 ноября 1743 года.

Барон! Повинуясь вашим велениям, я пытался напасть на след прежних моих сотоварищей, но ничего обнаружить не смог. Ясно только, что Париж они не покинули. Старик Валенар видел недавно Саттина, кто-то говорил ему о Домишо. Он считает, что гильдию приютил некий вельможа, который, скорее всего, вам известен.

Теперь о другом. Вы приказали мне отыскать князя Ракоци. Я право же не пойму, зачем это вам. Вы ведь и сами коротко с ним знакомы. Прошлой ночью возле особняка д’Аржаньяков я подошел к вам с разговором, но вы прогнали меня. Почему? Я проследил за вами и понял, что чуть было не помешал вашему свиданию с князем. Вы говорили с ним в холле, я это видел через открытую дверь. Далековато, конечно, но с вами определенно был он. Я узнал его не только по черному одеянию. Никто больше не умеет так двигаться, и ни у кого не мерцают столь странно глаза.

Барон, я вовсе не желаю дерзить, но все же мне хотелось бы знать, что побудило вас заставить меня заниматься бесплодной охотой. Если это проверка, то ладно. Надеюсь, теперь вы вполне доверяете мне. Но если это уловка, чтобы, сохранить секрет драгоценных камней для себя, я буду крайне раздосадован. Впрочем, досада моя может улечься, и довольно легко.

Я буду у вас нынче вечером, мой барон, и мы обсудим это подробнее. Горсть алмазов гарантирует, что я на все закрою глаза. Две горсти — и я уеду из Франции навсегда, а вы сможете надувать своих недалеких сподвижников так долго, как вам это заблагорассудится.

Искренне ваш

Ле Грас

ГЛАВА 4

Маркиз де Шеню-Турей предложил руку Мадлен и отступил в сторону, пропуская ее в свою карету. С достоинством наклонив голову, он дал пройти и Кассандре, служанке Мадлен, которая заискивающе ему улыбнулась. Затем маркиз обернулся к кучеру. Его голос был тих и спокоен.

— Анри, нас ожидают не ранее чем через час Правь аккуратнее и не гони лошадок.

Щеголеватый малый, сидевший на козлах, кивнул, и Шеню-Турей с выражением предупредительного внимания на лице занял свое место в карете.

— Если вы готовы, мадемуазель, мы можем отправляться.

Мадлен пренебрежительно повела плечами. Ей не нравился этот изысканный хлыщ — с кукольным личиком и порочной улыбкой.

— Как вам будет угодно, маркиз.

— В таком случае едем.

Он стукнул в потолок тростью, отделанной янтарем. Она хорошо гармонировала с бледно-коралловыми цветами его наряда. Послышался свист хлыста, и карета тронулась в путь, покинув двор особняка д'Аржаньяков.

Сложная система рессор смягчила толчок, не причинив никакого беспокойства пассажирам. Выезды, снабженные подобной защитой, были практически неуязвимы для любых дорожных ухабов. На дверных панелях кареты, окрашенных в светло-оливковый цвет, красовались гербы с горностаями. Родословная Шеню-Туреев уходила корнями к Филиппу Августу.[16]

Все было безукоризненно — и четверка бледно-коричневых лошадей с выбеленными гривами и хвостами, и стоящий на запятках лакей в зеленой ливрее, и салон, обитый желтым атласом вкупе с бархатом цвета морской волны, и замечательно мягкие подушки сидений.

— Маркиз, я в восторге, — проронила Мадлен после продолжительного молчания. — Ваш выезд просто великолепен.

Она недовольно поморщилась, ибо сказала неправду. На деле тут многое было слишком уж чересчур — взять хотя бы беленые гривы лошадок.

Однако Шеню-Турей отнесся к сказанному как к должному.

— Благодарю, мадемуазель. Я хочу, чтобы меня окружало все самое лучшее, и тешу себя мыслью, что это мне удается.

В его последних словах явно проглядывал осторожный намек. Маркиз наклонился и словно случайно коснулся руки соседки.

Мадлен отстранилась и уткнулась в окно. Ей сводило скулы от скуки. Идея этой прогулки изначально не слишком-то радовала ее, но она все же не думала что само предприятие будет настолько тоскливым. Минуты шли, молчание делалось затяжным, и наконец, девушка заговорила, словно бы размышляя:

— Вот парадокс: в нашем распоряжении так мало времени, а мы его совершенно не ценим. Наша небрежность порой простирается столь далеко, что мы проводим все свои дни в развлечениях, а жизнь уходит впустую.

Шеню-Турей глубокомысленно закивал.

— Истинная правда, мадемуазель. Я и сам подмечал, что уделом утонченных натур волей-неволей становится скука.

Мадлен с изумлением воззрилась на спутника.

— Что-что?

Истолковав ее реплику как приглашение к дальнейшему развитию темы, маркиз любезно прояснил свою мысль:

— В свете это обычное дело, мадемуазель. Наслаждения и развлечения порой вызывают у нас пресыщение. Нам приходится принимать приглашения праздных друзей, хотя сами мы больше всего мечтаем об одиночестве!

Он неуверенно улыбнулся, надеясь, что все сказанное вызовет одобрение собеседницы.

Слова его определенно подействовали на Мадлен, но совсем не так, как хотелось бы Шеню-Турею.

— Боже мой, вы хоть сами-то понимаете что несете?

Крепко сжатыми кулачками она стукнула себя по коленям.

— Я говорю о быстротечности жизни, маркиз. Мне девятнадцать, и все эти годы пролетели впустую. Пройдет еще десять лет, и что же тогда?

Хотя вопрос был явно риторическим, Шеню-Турей счел нужным заметить:

— Надеюсь, я могу выстроить кое-какие прогнозы.

— В течение этих лет, — безжалостно продолжала Мадлен, — я самым обыкновенным образом выйду за кого-нибудь замуж и буду растить самых обычных детей, проживая один пустой день за другим…

— Думать, что ваши дети будут походить на других, большая ошибка, — снисходительно пробормотал Шеню-Турей, вновь попытавшись коснуться ее руки. — Кроме того, дети, преданность мужа, религия — разве этого недостаточно?

— Конечно же нет! — Мадлен давно игнорировала предостерегающие взгляды Кассандры. — В мире столько достойных занятий. Медицина, наука, дальние путешествия служение Господу, наконец. Если бы у меня было к тому призвание, я осталась бы в монастыре, а там, как знать, возможно, передо мной открылись бы новые горизонты. Но женщине трудно сделать карьеру миссионера, а мой отец, к сожалению, не дипломат.

Она помолчала с минуту, затем продолжила:

— Я знала одну девушку по имени Ренегонда Шамлисс, мы вместе учились. Ее отец — граф Этендани. Она побывала с ним во многих местах: в Турции, в Риме, в Стокгольме и даже в России. После учебы отец повез дочку в Индию. Добрые сестры ахали над ее несчастной судьбой. А я ей завидовала, да и сейчас продолжаю!

Не заметив опасных искорок во взгляде Мадлен, Шеню-Турей рассудительно произнес:

— Естественно, сестры правы. Граф Этендани всегда слыл оригиналом. Верх легкомыслия — таскать за собою ребенка, особенно если долг призывает тебя в дикие или глухие края. Болезни, грязь и прочие неудобства. Поверьте, во всех этих экзотических землях отсутствует элементарный комфорт.

— Вы, сударь, шутник, — усмехнулась Мадлен. — Что значит какой-то комфорт перед возможностью повидать дальние страны?

Маркиз ответил довольно сухо:

— Полагаю, мадемуазель, туда незачем ездить. Вполне можно удовольствоваться общими сведениями о жизни в этих краях. Но вам, конечно, виднее. Я никому не навязываю ни свое мнение, ни себя.

Обида, прозвучавшая в голосе спутника, казалось, развеселила Мадлен. Откинувшись на спинку сиденья, она рассмеялась.

— Ну вот, вы уже пытаетесь воздействовать на меня. А все потому, что и сама я пытаюсь оставаться примерным ребенком и не выходить из воли отца. Кстати, он сообщил, что вы хотите на мне жениться и ждете решительного ответа. Что ж, я отвечаю: это невозможно, маркиз.

— Вы разбиваете мое сердце, — процедил сквозь зубы Шеню-Турей.

Мадлен покачала головой.

— Нет. Подумайте. Что меня ждет в браке с вами? Какое-то время вы будете искать моего общества, потом вернетесь к своим развлечениям и любовницам, а я сделаюсь предметом жалости и насмешек, как множество жен. О нет, подобная перспектива мне попросту ненавистна!

Казалось, маркиза ничуть не расстроил отказ. Для человека с разбитым сердцем он выглядел очень самоуверенно.

— Прекрасно, мадемуазель. Поскольку мое предложение вас не прельщает, придется вам побеседовать с другими людьми, преследующими куда менее благородные цели.

Он испытующе заглянул ей в глаза и с мрачным удовлетворением обнаружил в них первые признаки беспокойства.

— Возможно, брак со мной и не сахар, но кто поручится, что вам уготован лучший удел? Не будем гадать, мадемуазель, и попробуем это проверить.

Маркиз постучал тростью в потолок кареты.

— Что вы делаете? — удивленно спросила Мадлен.

— Меняю свои планы. — Он окликнул кучера: — Я передумал, Анри. Везите меня в первый адрес.

— Что это за адрес? И что вы задумали, сударь?

Шеню-Турей неприятно улыбнулся.

— Я отвезу вас к тем, кто давно претендует на вас.

— К кому? — костяшки пальцев Мадлен побелели, болезненный страх сжал ее сердце холодной рукой. Ей почудилось, что она вновь находится в ночных окрестностях Сан-Дезэспора.

— К барону Клотэру де Сен-Себастьяну и его хорошим друзьям. Они обещали мне… определенное вознаграждение, если я привезу вас к ним. Я сказал, что сделаю это только в том случае, если вы мне откажете. Вы сами избрали свою судьбу, мадемуазель.

Маркиз расположился поудобнее, скрестил свои красивые ноги и принялся вертеть в руках трость.

Мадлен почувствовала, что слабеет, и с немалым усилием попыталась собрать свою волю в кулак.

— Это, во-первых, подло, а во-вторых, очень глупо, маркиз. Мы сейчас не где-нибудь, а в Париже. Если я закричу, мне немедля помогут. Перестаньте шутить. Отвезите нас с горничной в дом моей тетушки, и я тут же забуду обо всей этой неприглядной истории.

Она понимала, что лжет, она знала, что первым делом непременно расскажет обо всем Сен-Жермену.

— Вы можете кричать, мадемуазель. Если, конечно, не боитесь огласки. — Маркиз сделал быстрое движение рукой, и из рукоятки его трости выскочило тонкое лезвие. — Но мне почему-то кажется, что вам не захочется кого-то там звать.

Мадлен стиснула зубы. Мерцание стали ее странным образом успокоило. Итак, ей вздумали угрожать! Она взглянула на побелевшее лицо горничной и сказала:

— Ничего он не сделает, милая. Думаю, я сейчас с ним договорюсь.

С невольной гордостью девушка ощутила, что голос ее совсем не дрожит, и окинула Шеню-Турея изучающим взглядом.

— Могу я узнать, зачем вы это делаете? Какую награду предполагаете получить?

Шеню-Турей покачивал тростью, наслаждаясь опасной игрой.

— Да не все ли вам это равно, дорогая? Самовлюбленный болван! Как же тебя обмануть, как сыскать к тебе ключик?

— Но… почему именно я? Сен-Себастьян меня даже не знает. Я слышала, что у него есть какие-то счеты с отцом…

— Вот именно, счеты. Сен-Себастьян имеет право на вас.

Маркиз запустил свободную руку в карман камзола, вытащил из него плоскую фляжку и вежливо протянул Мадлен.

— Позвольте почтительно предложить вам выпить вина.

— Благодарю, — отказалась Мадлен. Маркиз рассмеялся.

— Если вы не осушите эту посудину, я убью вашу горничную. Идет?

Он вскинул клинок. Лицо пожилой женщины помертвело.

— Пейте же, не упрямьтесь, Мадлен!

— Не надо, девочка, — белыми губами шепнула Кассандра, но Мадлен уже подносила горлышко фляжки к губам.

— Вино низкого сорта, маркиз. Она вернула фляжку хозяину.

— Для моих целей сойдет. Наркотик скоро подействует, дорогая.

Мадлен вздернула подбородок.

— Что ж, хорошо. По крайней мере, я избавлюсь от вашего общества. Мне надо было сразу же вам отказать. Но вы втерлись в доверие к батюшке, а я не осмелилась ему возразить. Теперь я сомневаюсь в его здравомыслии. — Она обернулась к Кассандре: — Я не буду устраивать сцен. Тебе ничто не грозит. Не беспокойся, когда я потеряю сознание. Шеню-Турей заманил нас в ловушку. Нам просто не повезло.

Горечь в ее словах заставила маркиза крепче сжать трость.

— Поплачьте, милая, возможно, я и разжалоблюсь…

— Что? Вы, кажется, сомневаетесь, хорошо ли оплатят ваш труд?

Она сама поразилась звучавшей в ее словах злости.

Хотя ответный взгляд Шеню-Турея свирепо блеснул, в душе он не ощущал враждебности к дерзкой девчонке. Кинься она ему в ноги, он, возможно, еще подумал бы, отвозить ли ее к Сен-Себастьяну. Гордячке, пожалуй, стоит напомнить, кто она есть.

— Сен-Себастьян имеет право на вас. И ваш отец это знает. Я не совершаю несправедливости, отвозя вас туда.

Встревоженная Кассандра, видя, что девушка засыпает, принялась растирать ей платком запястья и лоб. Она тормошила Мадлен, но та в полусне отталкивала ее руки.

— Не пугай меня, моя девочка, — в ужасе шептала служанка.

— Никто не имеет прав на меня, — удалось наконец выговорить Мадлен. Преувеличенная четкость ее речи указывала, что наркотик начал свою работу.

— Но вы ошибаетесь, мадемуазель. Есть документ — я сам видел его. Ваш батюшка расписался в нем собственной кровью.

Маркиз легко подцепил шнуровку ее корсажа острием своего клинка, и мягкая материя беззвучно распалась, обнажив девичий торс, защищенный теперь лишь корсетом. Он увидел, как неловко она пытается отшатнуться, и испытал злобную радость.

— Этот документ, счастье мое, ваш отец подписал еще до того, как вы появились на свет. Находясь в материнской утробе, вы уже принадлежали барону.

В глазах Мадлен потемнело, но осознать слова негодяя она все же смогла и ощутила глубокое отвращение.

— Отец… отдал… меня?..

Все закружилось в ее голове, все понеслось и повалилось куда-то. Мадлен уже не чувствовала прикосновений Кассандры и не видела вялой усмешки Шеню-Турея, наблюдавшего, как она теряет сознание.

* * *

Записка алхимика Беверли Саттина к князю Францу Иосифу Ракоци, написанная по-английски.

4 ноября 17 43 года.

Его высочеству князю Францу Иосифу Ракоци Трансильванскому Беверли Саттин шлет свои почтительные поклоны.

С сожалением должен сообщить, что мы сделали неприятное открытие, касающееся Ае Граса. Я доложил бы об этом устно, но мне не удалось застать вас у себя.

Сегодня Доминго-и-Рохас был на Рю де ла Син-Шат, где располагаются лавки наших поставщиков. Как правило, мы ведем себя более осторожно, покидая ваши владения. Но поскольку стояло раннее утро, Доминго-и-Рохас не счел нужным маскироваться и, как оказалось, сглупил. Он (Доминго-и-Рохас) зашел в лавку старика Валенара за кое-какими ингредиентами, необходимыми нам в нашей работе. Пока Валенар отпускал товар, в лавку вошел еще один посетитель, закутанный в плащ до бровей, увидев Доминго-и-Рохаса, незнакомец словно бы испугался, и Доминго, поговорив с Валенаром, ушел.

Ему (Доминго-и-Рохасу) пришлось подождать. Когда же закутанный в плащ человек вышел из лавки, Доминго-и-Рохас последовал за ним. Человек шел быстро, словно бы опасаясь, что может быть узнанным. Представьте же себе его (Доминго-и-Рохаса) замешательство, когда незнакомец прямиком направился в «Логово красного волка». Там он скинул плащ, и стало ясно, что это Ле Грас!

Ле Грас засиделся в таверне. Он много пил и громко хвастал, что молчание в наши дни дорого стоит. Надо только уметь продать его и остаться живым. Доминго-и-Рохас наблюдал за ним сквозь маленькое окошко, а когда увидел, что тот сильно напился, со всех ног кинулся к нам, чтобы обо всем рассказать.

Итак, Ле Грас не уехал в Америку и не умер. В том, что он узнал Доминго-и-Рохаса, сомнений нет никаких. Кое-что в его (Ле Граса) речах показало Доминго-и-Рохасу, что он знает о нас и о вас больше, чем мы с вами о том полагали. Опасность, которую представляет этот мошенник, весьма велика.

Ваше высочество, позвольте мне нижайше просить вас обеспокоиться этим. И мы, и вы теперь под ударом, придите и ободрите нас.

Ваш слуга мною предупрежден, он сообщит вам обо всем, если вы увидите его раньше, чем прочтете это послание.

Писано в полдень.

Всегда ваш и готовый к услугам

Беверли Саттин

ГЛАВА 5

Сен-Себастьян обернулся к Ле Грасу, развалившемуся на парчовом диванчике возле огромного книжного стеллажа Он говорил вяло, с какой-то ленивой скукой.

— Может статься, я ограничусь всего лишь внушением, если вы перестанете водить меня за нос, Ле Грас. Просто признайтесь: чего вы хотели добиться? Он встряхнул двумя пальцами мятую, покрытую неровными каракулями бумажонку.

Ле Грас помотал головой, не то отрицая свою причастность к письму, не то пытаясь протрезветь после недавнего возлияния. Он потер небритый подбородок и пробормотал:

— Это не так… барон. Вы… вы не так меня поняли…

— Вы думаете, Ле Грас? — негромко произнес Сен-Себастьян, похлопывая письмом по карману халата. — Вы ведь угрожаете мне. Нет, — резко сказал он, видя, что Ле Грас собирается возразить, — не отрицайте. Что значит весь этот вздор о человеке в черном и белом? Для чего вы придумали всю эту чушь?

— Но я ничего не придумал!

— Лучше бы вам не упорствовать, любезный Ле Грас.

Сен-Себастьян подошел к диванчику сзади, наклонился и положил руку на спинку. Бархат его халата коснулся щеки Ле Граса, и тот задрожал.

— Или вы настолько тупы, что решились меня шантажировать, не имея к тому никаких оснований?

— Я говорю вам, это был тот человек! — Ле Грас отшатнулся от Сен-Себастьяна, но длинная рука ухватила мага за ворот и закрутила жесткую ткань.

— Покайтесь, Ле Грас! Вы же знаете, ложь мне глубоко отвратительна.

Маг стал задыхался, хотя хватка барона была не слишком-то сильной.

— Я человек нетерпеливый, Ле Грас. Предупреждаю, ваше упрямство лишь многократно усилит мой гнев.

Лицо мага пошло багровыми пятнами, он вцепился обеими руками в обруч, перехвативший ему глотку.

— Но это был он!

Сен-Себастьян обреченно вздохнул.

— Ладно, Ле Грас. Поскольку правды от вас все равно не добиться…

Он вдруг выпустил из рук воротник, и тот мгновенно перестал быть орудием пытки.

Приятно удивленный такой переменой в своем положении алхимик попытался подняться, однако спокойный, полный ханжеского участия голос одернул его:

— Не двигайтесь, мой дорогой. Я не давал вам разрешения встать.

— Но как же тогда…

— И позволения говорить вы тоже не получали. Барон обошел вокруг дивана и, оказавшись наконец в поле зрения мага, мягко сказал:

— Я не закончил, Ле Грас. И потому вынужден просить вас задержаться.

Тонкий длинный хлыст, незаметный дотоле, вдруг ожил в его холеных ухоженных пальцах.

Ле Грас ощутил холодок в районе желудка.

— Барон, — маг отполз в угол дивана. — Клянусь, я ни в чем не солгал.

— А я вам не верю! — Сен-Себастьян придвинулся ближе, наслаждаясь страхом, охватившим алхимика в воздухе внезапно остро запахло потом.

— Поверьте! Разве я виноват, что этот Ракоци по-другому представился вам?

Маг вжимался в диван, руки маркиза ласкали хлыст, запах пота усилился.

— Бедный Ле Грас, — мурлыкал Сен-Себастьян. — Такой неумелый лжец и такой дурачок — впрочем, кое для чего он еще пригодится…

Внезапно он резко взмахнул хлыстом. Кончик его рассек надвое подбородок Ле Граса. Движение было таким быстрым, что маг ничего не успел понять и лишь пронзительно взвизгнул.

— Я приобрел этот замечательный инструмент у одного бывшего работорговца, — сообщил Сен-Себастьян, отступая на шаг. — Он изготовлен из кожи африканского носорога. Хлыст пропитали маслом и вытягивали до тех пор, пока кончик его не стал тверже стали. Но вы уже поняли это, не так ли?

Барон с мечтательным блеском в глазах поигрывал орудием пытки, которое вилось по полу кольцами, напоминая змею.

— У того почтенного господина было множество нерасторопных рабов. Каждый день перед обедом он брался за этот хлыст и забавлялся с растяпами. Временами я пытаюсь прикинуть, сколько же крови выпила эта вещица.

Рука маркиза взметнулась вверх, и на плечах Ле Граса лопнула кожа.

Алхимик взвыл, пытаясь уйти от серии жалящих точных ударов, но они снова и снова настигали его. Обезумев от боли и ощущая во рту привкус желчи, Ле Грас рванулся к дверям, но лишь повалил диван и упал на пол сам.

Грохот мебели внес в происходящее свою лепту: двери библиотеки открылись и на пороге воздвигся Тит, камердинер Сен-Себастьяна.

— Господин, у вас все в порядке? — обеспокоенно спросил он.

Сен-Себастьян пожал плечами.

— Не беспокойся, Тит, я невредим. А вот нашему другу Ле Грасу немного досталось. Уведи этого дурачка и позаботься, чтобы его раны оставались открытыми. Я еще не закончил с ним. Он так и не сказал то, что мне хотелось услышать.

Отрывистая речь барона выдавала его возбуждение. Он все еще держал в руке хлыст, но теперь длинная зловещая полоса кожи была неподвижна.

Тит подошел к скрючившемуся Ле Грасу. Спина мага была залита кровью, глубокая рана на подбородке выглядела ужасно и кровоточила все сильней. При виде слуги алхимик захныкал и попытался встать, цепляясь за стену и оставляя кровавые отпечатки на дорогой ткани обивки.

— Отведи его на конюшню. В ту комнату, знаешь?

К Сен-Себастьяну возвращалось спокойствие. Шелковым душистым платочком он отер со лба пот и бросил хлыст на пол. — Запомни, я подойду в течение часа.

Огромные лапы Тита мертвой хваткой вцепились в алхимика.

— В ту комнату? Как прикажете, господин.

Лакей двинулся к двери, таща за собой жертву. Его совершенно не волновали стоны, которые испускал бедняга Ле Грас.

Барон поправил кружевное жабо и посмотрел на мага с блаженной улыбкой.

— Хм, полагаю, я им попользуюсь сам. Круг получит кого-то другого, а этот пусть будет мой. Можешь лгать мне или открыть всю правду — это уже не имеет значения, мой милый Ле Грае. Посмотрим, как ты умрешь для меня. Мне всегда интересно, следить, как меняется лицо человека, когда он лишается главных признаков своего естества.

Смертельный холод дохнул на Ле Граса; он онемел, перестав что-либо соображать.

— Идите через террасу, — приказал Титу Сен-Себастьян. — Не думаю, что другим слугам надо его видеть.

Тит кивнул и подошел к французскому окну, занимавшему всю обращенную к улице стену библиотеки. Осенний дождь заливал стекла мутным потоком. Тит распахнул высокие створки, по помещению прошелся сквозняк.

— Комната на конюшне, — пробормотал он, выталкивая на террасу огромную куклу, лишь отдаленно походившую на сильного самодовольного человека, которым еще недавно был злосчастный Ле Грас.

— Какое дивное утро, — сказал себе Сен-Себастьян, изучая открывавшуюся за окном панораму. Думать ему ни о чем не хотелось, он просто стоял, мечтательно улыбаясь, завороженный монотонным шумом дождя.

Из этого приятного состояния его вывел внезапно раздавшийся стук колес. Особняк огибала какая-то большая повозка. Сен-Себастьян пригляделся и довольно осклабился: он узнал карикатурные очертания новой кареты Шеню-Турея. Ощутив мощный прилив энергии, барон вернулся в библиотеку, аккуратно закрыл за собой окно и позвонил в колокольчик.

Через минуту в дверном проеме возник молодой лакей в темно-синей с красными кружевами ливрее. Не поднимая головы, он замер в ожидании приказаний.

— Похоже, у нас гости, Морис? — с удовлетворением сказал Сен-Себастьян. — Мне показалось, что прибыл маркиз де Шеню-Турей. Надеюсь, его приняли как подобает?

— Да, господин барон. И маркиза, и его спутниц.

— Он привез дам? Прелестно, прелестно. — Сен-Себастьян кивнул и небрежным жестом повелел лакею приблизиться. — Я хочу, чтобы вы отправили кое-кому записку. Однако не сию же минуту. Она должна быть доставлена в особняк д'Аржаньяков не ранее девяти часов вечера. Но дам я ее вам сейчас. Потом мне некогда будет этим заняться.

— Все будет исполнено в точности, господин.

— Не сомневаюсь. Безоговорочное послушание весьма упрощает нам жизнь, не так ли, Морис? — Барон наклонился и поднял хлыст с пола Молодой лакей побледнел. — Нет-нет, мой дорогой, не сегодня. Сегодня у меня есть чем заняться. Но лишний раз напомнить о себе не мешает.

Он провел пальцами по рукояти хлыста и со вздохом шагнул к секретеру.

— Я не слишком задержу вас, Морис. Мне ведь надо подумать, как встретить гостей. Кстати, где вы их разместили?

Морис, запинаясь, пробормотал:

— Одна… совсем юная дама… она была обмороке… и маркиз… он… он… приказал отнести ее в ваш кабинет.

Произнеся это, лакей испуганно съежился. Сен-Себастьян отвлекся от письма.

— В мой кабинет? Что ж, неглупо. Есть ли с ними кто-то еще?

— Нет, их только трое. Маркиз, прихворнувшая мадемуазель и ее компаньонка, совершенно обезумевшая от волнения.

— В самом деле? — озабоченно спросил Сен-Себастьян. — Печально, печально. Надо бы успокоить бедняжку. Вскоре я этим займусь. Но сейчас главное — это записка.

Минут через двадцать он закончил водить пером и, улыбаясь, стал посыпать песком два сплошь исписанных листа дорогой бумаги. Каждый из них был украшен тиснением, исполненным с помощью печатки, доставшейся барону еще от гроссмейстера ордена тамплиеров[17] в те времена, когда церковь наносила храмовникам последний удар. В память об этих событиях тиснение изображало древо, каждая ветвь которого являла собой аллегорическую фигуру. Сверху располагался козел, сидящий на троне, под ним помещалась чаша в виде черепа, ниже шла перевернутая свеча, пламя которой переходило в корешок мандрагоры, а подпирал всю конструкцию инквизиторский высокий колпак.

Сен-Себастьян долго смотрел на эту эмблему, попутно размышляя о том, как был бы поражен инквизитор, обнаружив, что еретические, богохульные знания, которые он так сурово клеймил, будут использовать в своих целях его прямые потомки. Вспоминая некоторых достойных прелатов, усердно скрипевших перьями на допросах подозреваемых в ереси, барон припомнил и то, что ему довелось видеть все эти пытки своими глазами, и сладостная волна восторга омыла его существо.

Мысли барона вернулись к Мадлен. Он с наслаждением подумал о мучениях, которые принесет это послание Роберу де Монталье. Поначалу Сен-Себастьян собирался лишь сообщить маркизу, что его дочь в западне, но, поразмыслив, решил описать свои планы в подробностях.

Барон посмотрел на лакея, застывшего в ожидании, и, широко улыбнувшись, запечатал пакет.

* * *

Письмо барона Клотэра де Сен-Себастьяна к маркизу де Монталье.

Вручено адресату вечером 4 ноября 1743 года.

Мой дорогой и давнишний приятель Робер, шлю вам приветствия и самые сердечные пожелания благополучия вкупе с уверениями в моем неизменном расположении к вам.

Я право же прихожу в отчаяние, когда вспоминаю, что вы позабыли сообщить мне о своем приезде в Париж, не дав мне тем самым заблаговременно позаботиться о каком-либо достойном вас развлечении.

Но фортуна благоволит мне, дражайший Робер. После долгих стараний я все-таки изыскал способ выразить свое отношение к вам в манере, приличествующей многолетней дружбе, которая с моей стороны — торжественно заявляю — несомненно выдержала годы разлуки. Наши взаимные обязательства, Робер, не так-то просто забыть.

Насколько мне известно, вы лелеете надежду связать будущее вашей дочери с маркизом де Шеню-Туреем и, нимало не беспокоясь, самонадеянно полагаете, что она обедает сегодня с семьей своего жениха.

Я полагаю своей приятной обязанностью сообщить вам, что это не так и что я наконец-таки получил в свои руки имущество, с передачей которого получилась довольно длительная заминка. Разумеется, вы и не думали уклониться от выполнения обязательств, а лишь выбирали для того наиболее подходящий момент. И поступили правильно, друг мой, я нисколько на вас за то не в обиде. Ведь сейчас, в пору расцвета, Мадлен особенно хороша, а манеры ее попросту безупречны. Я, как и многие парижские кавалеры, нахожу ее весьма и весьма привлекательной и даже не представляю, как смогу выдержать те несколько дней ожидания, которые необходимы для подготовки к обряду. Впрочем, это время пройдет не впустую — мы совершим над ней некую службу, долженствующую приготовить ее ко дню зимнего солнцестояния. Уверен, что изыщу способы развлечь вашу крошку, Робер.

Например, у меня есть Тит. Помните моего камердинера? Вы ведь знаете, каким он бывает несдержанным. Разумеется, девственности лишу ее я, но Тит вполне может стать следующим. Вам не кажется, а? После него всем остальным будет гораздо свободней. Тит умеет уламывать, я в том убеждался не раз.

Итак, вообразите себе: ваша дочь, моя собственность, лежит на алтаре, связанная по рукам и ногам. Ей предстоит там лежать сорок ночей, мой милый Робер, и она не останется в одиночестве, уж будьте покойны. Когда я удовлетворю свои нужды, на одну ночь ее заполучит Тит, а у него есть особые методы тешить свой норов. После того ваша дочь поступит в распоряжение каждого члена круга, и все они насладятся ею в меру своих фантазий и сил. Случай уж очень удобный, чтобы его упускать, поверьте, никто не отступит.

Надеюсь, вы все еще помните вкусы Боврэ? Представляю, что испытает Мадлен, когда ее тело возьмут единовременно трижды. Жаль, что Боврэ так груб; почему-то мне кажется, он не сможет сдержать дурные порывы. Ему, вероятно, захочется пригласить в компанию де ла Сеньи. Донасьен будет доволен, он любит смотреть, а барон нуждается в зрителях. Вы ведь, конечно, помните тот бесхитростный способ соития, изобретенный Боврэ, который позволял ему проникать собственной плотью спереди и жезлом дьявола, сзади? За последние несколько лет этот способ был неоднократно опробован и значительно усовершенствован. Наблюдения говорят, что процесс протекает довольно болезненно, но, безусловно, не для того, кто его совершает.

Так-то, Робер. К тому времени, как мы вырвем у твоей дочери сердце, она будет счастлива умереть. Каждое надругательство, над ней совершенное, будет причинять ей невыносимые муки. Мы оскверним ее всеми путями, какие только возможны, чтобы заслужить одобрение в глазах сатаны.

Этого не случилось бы, если бы ты отдал ее нам раньше. Она бы стала одной из нас, а участвовать в наших обрядах гораздо приятнее, чем возлежать на алтаре в качестве жертвы. Так что в позоре своей дочери и в ее мучительной смерти повинен ты сам. Думай об этом, прежде чем ударяться в бесплодные поиски.

Уверяю, для наших обрядов давно найдено новое место. Нас никто не подозревает, мы неуязвимы, и сплочены. Знаю, эта мысль больно ранит тебя, как и мысль, что дитя твое ежесекундно находится в моей власти.

Я не забыл, как ты переступил через нашу клятву, Робер. Я не забыл, что лишился из-за тебя своего имущества и богатства. Я не забыл, что ты воспитывал свою дочь у монахинь. Предупреждаю, вина с тебя не снята, и в новом году ты будешь отмечен кругом. Скоро за твою жизнь никто не даст и гроша.

Твои попытки найти нас Мадлен не спасут, сам же ты рискуешь при том угодить в ловушку. Тогда ты умрешь скорее, чем это намечено, а мы лишь возрадуемся, ибо найдем на своем алтаре две жертвы вместо одной. Обращаться с прошением к королю тебе тоже не стоит. Его величество Людовик XIV неразворотлив, он не успеет и почесаться, как твоя дочь будет мертва.

И вот еще что. Не втягивай в это дело кого-то. Нас более чем достаточно, чтобы угомонить всех, кто осмелится тебе помогать. Ты потерял свою дочь, разве этого мало? Терять друзей тоже мучительно, милый Робер.

До встречи, которая рано или поздно наступит.

Всегда твой,

Сен-Себастьян

ГЛАВА 6

Сен-Жермен пробудился от непонятной тревоги. Он обвел взглядом альков, где стояла его спартанская койка, но ничего неприятного не обнаружил. Граф потер ладонями веки, чело его рассекла морщина раздумья. Затем он кивнул, словно подавая себе знак, и встал. Полы египетского халата тихонько зашелестели, когда владелец этого роскошного одеяния прошел в кабинет.

Это было то самое помещение, где состоялось его первое объяснение с Мадлен. На мгновение ему показалось, что гранатовое колье девушки все еще валяется на полу. Воспоминание о том, с какой решимостью маленькая упрямица запирала секретную дверь, заставило его улыбнуться, но вскоре оно померкло, вытесненное дурными предчувствиями.

На каминной полке горела одна свеча. С ее помощью Сен-Жермен затеплил остальные светильники. В кабинете, залитом вечерними сумерками, сразу стало светлее, но беспокойство не проходило. Сен-Жермен дернул за шнур звонка и в задумчивости уставился на астролябию, словно та могла дать ответ на волновавший его вопрос.

— Хозяин? — окликнул его вошедший в комнату Роджер, склоняясь в поклоне.

— Да? — Сен-Жермен обернулся. — Закройте дверь поплотней. То, что я хочу сообщить вам, не назначено для чьих-либо досужих ушей.

Роджер выполнил распоряжение и в ожидании замер. Через одну его руку было перекинуто полотенце, другой он прижимал к себе тазик для умывания.

— Думаю, мне лучше принять ванну, — сказал Сен-Жермен и принялся расхаживать по кабинету. — Ванна, затем — простая одежда. Пожалуй, льняные или шерстяные чулки. И рубашка из Персии, с вышивкой в русском стиле. И ботинки с тупыми носами. Проверьте, чтобы каблуки и подошвы были прочны. Я чувствую, сегодня защита не помешает.

— Как будет угодно хозяину, — поклонился слуга.

— Еще приготовьте плащ из лосиной кожи. Мне необходимо уйти.

Увидев лежащее на каминной полке письмо, граф резко остановился. Он развернул сложенный вдвое листок, быстро пробежал по тексту глазами, и лицо его помрачнело.

— Доминго-и-Рохас видел Ле Граса, а Ле Грас видел Доминго, — сухо произнес Сен-Жермен, поднося бумагу к огню. Он держал ее в руке до тех пор, пока пламя не стало лизать его пальцы.

— Когда?

— Нынешним утром. Саттин полагает, что этому негодяю не известно, где находится гильдия, но это слабое утешение. Ле Грас обнаружил, что его бывшие сотоварищи находятся в городе, и может доставить нам немало хлопот.

Граф быстрыми движениями развязал пояс халата.

— На этом пока все, — сказал он, но вдруг передумал: — Кстати, Роджер, направьте ко мне Эркюля. Я должен дать ему кое-какие инструкции прямо сейчас.

Сен-Жермен нагнулся, чтобы поправить поленья в камине, и засмотрелся на языки пламени. Ему вдруг почудилось, что на него смотрит Мадлен. Не обращая внимания на жар, он подался вперед, едва не опалив ткань распахнутого халата.

Дверь снова открылась, и в комнату несколько неуклюже вошел Эркюль.

— Хозяин? — промолвил он, ибо граф не оборачивался.

— Эркюль, — задумчиво произнес Сен-Жермен, — завтра ты мне, пожалуй, понадобишься.

— Вот как? Что ж, хорошо.

Сен-Жермен оттряхнул ладони и выпрямился.

— Сегодня вечером мне оседлают бербера, но завтра будет нужна карета. Не согласишься ли ты ею править?

Эркюль растянул губы в улыбке.

— Я поведу карету хоть в ад, только бы взять в руки вожжи.

Ответной улыбки кучер не получил.

— Возможно, именно это от тебя и потребуется. Подумай, прежде чем соглашаться. Если ты подведешь меня, я — мертвец. Причем ты тоже можешь погибнуть.

— Скажите, — спросил Эркюль, помедлив мгновение, — угроза исходит от Сен-Себастьяна?

— Да.

— Понятно.

Кучер пристально посмотрел на графа. Когда он заговорил, слова его были тверды.

— Если вам угрожает Сен-Себастьян и я могу что-то против этого сделать, то я сделаю это, даже ценой своей жизни или души. А если вы не позволите мне принять в этом участие, я буду считать, что вы меня подвели.

Сен-Жермен кивнул. Он, в общем-то, и не ожидал иного ответа.

— Мне понадобится дорожная карета, Эркюль. Поручаю тебе ее подготовить. Снаряди полную упряжь. Нам предстоит далекое путешествие.

— Насколько далекое, господин граф?

— Мы отправляемся в Англию. Мой друг Мер-Эрбо хочет, чтобы я доставил в Лондон несколько писем. Разумеется, тайно. Никого не удивит мой внезапный отъезд. А это даст нам возможность уладить два дела одновременно.

— Кто еще едет? — спросил Эркюль, освежая в памяти дорогу на Кале. — Я хочу подготовить смену лошадей по пути, но не знаю, сколько людей будет в карете.

— Полагаю, попутчики наберутся, — медленно сказал Сен-Жермен. — Роджер поедет следом — в другой карете, но это не касается ни тебя, ни меня. Возможно, я прихвачу с собой пару алхимиков — из тех, что трудятся под нами, в подвале. Им неблагоразумно здесь оставаться.

Эркюль кивнул. Сен-Себастьян мстителен. Всякого, кто останется, настигнет его рука.

— Я помогу им скрыться, — сказал он. — Располагайте мной.

— Хорошо. Роджер скажет, где ожидать и в котором часу. Точно следуй его указаниям, повинуйся ему как мне самому.

Он помедлил, затем продолжил.

— Я также поручаю тебе лично озаботиться тем, чтобы под полом кареты был настелен свежий слой земли. Подходящую землю ты найдешь в особой клети на конюшне. Роджер тебе покажет, убедись, что она не просыплется в щели, прежде чем мы тронемся в путь. Это самое главное.

Смущенный таким необычным требованием, но не осмеливаясь пускаться в расспросы, Эркюль послушно повторил:

— Это самое главное. Я прослежу, чтобы все было сделано, — добавил он.

— Не подведи, ибо эта земля защищает меня и дает мне новые силы. Они мне очень понадобятся, у нас грозный противник.

Эркюль поклонился.

— Не беспокойтесь, хозяин. Я прослежу.

Граф замолчал. Побежали минуты. Кучер в нерешительности топтался на месте. Сен-Жермен, казалось, совсем о нем позабыл.

— Вот еще что, Эркюль, — наконец произнес он, после долгих раздумий. — Предупреди Саттина и других прямо сейчас. Пусть собираются, они должны быть готовы. Скажи им, что существует подземный ход, выводящий к реке. Он прорыт монахами монастыря, некогда здесь стоявшего. В северо-западном углу третьего погреба имеется люк, ведущий в потайную часовню. Туннель начинается там. Пусть воспользуются этой дорогой, ибо другие пути могут быть перекрыты.

— Значит, нам придется бежать?

— Не знаю, Эркюль. Мне надо еще разобраться, что мы должны делать и как. Если завтра до заката вы не получите от меня известий, оставайтесь на месте несмотря ни на что. Ждите, но карета должна быть готова Кстати, погода довольно ненастная, так что бросьте в нее пару ковров.

— Нам понадобятся форейторы и верховые?

— Одного верхового будет достаточно. Найди кого-нибудь понадежнее. Нам нужен не болтун и не трус. Если я не вернусь к послезавтрашнему рассвету, значит, Сен-Себастьян победил. В этом случае разыщи кардинала Футэ в Чемборде. Расскажи ему, что тебе известно о Сен-Себастьяне. Скажи ему также, что Сен-Себастьян вместе с Боврэ и другими служили мессу плоти на теле Люсьен де Кресси, которая бежала от них и сейчас пребывает в Бретани, в монастыре Милосердия и Справедливости. Она предоставит ему свидетельства их вины. Смотри же, Эркюль, — голос графа сделался очень серьезным, — будь предельно внимателен. Попавшись в лапы Сен-Себастьяна, ты погубишь не только себя. От твоего молчания зависит теперь очень многое.

Он поднял голову, ибо дверь распахнулась и в комнату вошел Роджер.

— В чем дело?

— Ванна ждет, — сказал Роджер. — Я приготовил флакон со святой водой и вашу дарохранительницу. Возможно, они вам пригодятся.

Сен-Жермен кивнул.

— Спасибо, Роджер, — сказал он. — Я скоро закончу.

Он снова повернулся к Эркюлю:

— Помни, что я сказал. Если ты веруешь, зайди сегодня же к исповеднику.

Губы кучера побледнели, но ответ его был спокоен:

— Я повидаюсь со священником в течение часа, В Сен-Сюльпис или в Сен-Жермен-де-Пре.

— Хорошо. Но не открывай там больше, чем должно. Ты не можешь просить за Сен-Себастьяна.

— Я будут просить лишь за себя, — уронил Эркюль и неуклюже заковылял к выходу.

Когда он ушел, в комнате воцарилось молчание. Роджер демонстративно разглядывал потолок, Сен-Жермен смотрел на огонь, теребя своей узкой рукой кружева на поднятом вороте египетского халата.

— Ты, похоже, полагаешь, что с моей стороны неблагоразумно так доверяться Эркюлю? — спросил наконец граф.

— Боюсь, да.

— Я однажды доверился тебе, Роджер, еще не зная тебя.

— И правильно сделали.

Сен-Жермен поднял брови.

— Ты сомневаешься в Эркюле? Но почему?

— Хозяин, Эркюль — слуга Он всегда служил Сен-Себастьяну. Барон обидел его, это так. Но существует опасность что, увидев своего бывшего господина, слуга инстинктивно вернется к своим обязанностям и примется ему угождать.

— Может, и так, — мягко сказал Сен-Жермен. — Но, видишь ли, я все же считаю, что он нас не предаст. Думаю, ненависть в нем сильнее застарелой привычки. Обиды в душах пылают дольше, чем дрова в очаге.

Роджер покорно кивнул, но было заметно, что сомнений своих он не оставил.

— Ладно, пошли, — сказал граф, встряхиваясь. Пляска языков пламени чуть было вновь не заворожила его. — Сначала ванна, потом принесешь дарохранительницу.

Роджер отступил в сторону, давая господину пройти.

* * *

Письмо аббата Понтнефа маркизу де Монталье.

Отправлено 4 ноября и возвращено аббату графиней д'Аржаньяк 17 декабря 1743 года.

Мой дорогой кузен, приветствую вас во имя Господа нашего и пресвятой Девы-заступницы.

Довожу до вашего сведения, что разговор, который вы мне поручили провести с вашей возлюбленной дочерью, не состоялся. Несомненно, ее одолело девическое смущение, и она не пожелала обсуждать со мной такой деликатный вопрос. Ваше письмо с уведомлением о намерениях маркиза Шеню-Турея объяснило мне многое, и я очень надеюсь, что Мадлен осознает, какую честь оказывает ей этот утонченный молодой человек.

Я намереваюсь выслушать ее исповедь в среду или в четверг и вновь попытаюсь обратить ее мысли к радостям брака и во многом отрадным обязанностям супруги. Она прочла мое письмо, в котором я касаюсь этих вопросов, и сообщила, что находит его весьма поучительным.

Ранее вы упоминали о ее любознательности, и я рад сообщить вам, что Мадлен продолжает усердно читать. Ее тяга к истории несомненно похвальна, хотя в этих книгах встречается много такого, о чем молоденькой барышне лучше бы и вовсе не знать. В самом деле, печально сознавать, что большая часть исторических манускриптов сообщает нам о прискорбных вещах, не очень достойных для обсуждения в обществе воспитанных и благородных людей. Впрочем, Мадлен говорит, что все эти вещи ее многому учат, что ей становятся внятны причины наших скорбей и что у нее открылись глаза на истинную природу человеческой сущности. В том, что ранее смущало ее, она ныне усматривает подлинные признаки человечности.

Вы очень трогательны в своих заботах о вашем чаде, Робер. Я знаю, именно ваша любовь в огромной мере способствовала тому, что Мадлен стала такой, какова она есть. Но не только ее участь волнует меня, но и ваша. Вспомните, как часто я призывал вас исповедаться, чтобы вновь быть принятым в лоно матери-церкви. С тем же пылом, с каким вы печетесь о Мадлен и о ее будущем, вам следует обратиться к помыслам о себе. Подумайте, Робер, о страшной пустоте, которая разверзнется перед вами, если бракосочетание вашей дочери состоится без вас. Подумайте о стыде, который охватит Мадлен, когда она в этот самый радостный для нее день пойдет к причастию без своего возлюбленного родителя. Подумайте о ваших внуках, которые скоро появятся. Разве вы не хотите, чтобы они пользовались защитой святой церкви и принимали участие во всех церемониях и обрядах, сообщающих нас с нашей заступницей и искупителем всех наших вин?

Я ревностно молюсь о том, чтобы вы поскорее облегчили свои душевные муки исповедью и покаянием, мой дорогой кузен. Это важно не только для меня и вашей возлюбленной дочери, но это жизненно важно для вас. Ваша душа стоит пред угрозой проклятия. Наше время с годами становится все более драгоценным нашим имуществом, ибо мы старимся и не знаем момента, когда ангел смерти нас посетит.

Поверьте, я ежедневно прошу Господа нашего и пречистую Деву коснуться вашего сердца и подвигнуть к насущно необходимым шагам. Срок, великодушно на то вам отпущенный, уже истекает. Во времена менее просвещенные с вами за подобную проволочку обошлись бы очень сурово, и даже ныне в Испании вы были бы поставлены в весьма неприятное положение. Разумеется, темные дни Торквемады[18] минули, но инквизиция там все еще не опустила своей карающей длани. Мы — существа слабые, нам мучительны даже страдания телесные, однако они ничто по сравнению с тем, что ждет наши души в аду. Не думайте, что вас обойдет эта чаша. Покайтесь сегодня, и вы избавитесь от будущих мук.

Но… довольно о том. В конце моего послания позвольте заверить вас, что я с нетерпением жду случая поговорить с вашей дочерью, дабы убедить ее сделать желания ниспосланного ей небесами супруга своими собственными и возлюбить закон его и кары его с тем же благоговейным трепетом, с каким мы трепещем перед бичом, очищающим нас от грехов.

С верою и молитвою остаюсь в мире сем вашим кузеном по крови и братом во Христе,

аббат Понтнеф, С.Дж.

ГЛАВА 7

В уютной столовой особняка д'Аржаньяков всяческие предлоги для поддержания беседы были давно исчерпаны. На своем конце стола Жервез открывал вторую бутылку бордо, не обращая никакого внимания на рыбное филе с грибами и свежим омаром, проваренным в масле. Ни это изысканное блюдо, ни два овощных салата, один из которых был приготовлен по-генуэзски, не могли отвлечь его от соблазнительного напитка. Он покосился на буфет, заставленный ожидавшими своей очереди закусками, и шумно вздохнул.

— В чем дело, Жервез? — спросила Клодия, бросив короткий взгляд на брата, сидевшего возле нее.

— Ничего, ничего…

Он поднял свой бокал и повертел его в пальцах, любуясь цветом вина.

— Просто время в хорошей компании идет чересчур быстро. Пробило девять, а я договорился с Ламбогаренном на десять. Пожалуй, покончить с ужином вам придется уже без меня. Уверен, брату с сестрой есть о чем поболтать с глазу на глаз. А если все уже пересказано, Клодия, что ж… вы можете перемыть мне косточки сызнова. Жалуйтесь на меня, если хотите, говорите, какой я черствый и вздорный… короче, делайте что угодно — мне все равно.

Покачиваясь, он стал было подниматься из-за стола, но непослушные ноги плохо его держали. Ему пришлось сесть, когда в помещение быстрым шагом вошел лакей и направился прямо к столу.

— В чем дело? — грозно потребовал объяснений Жервез.

Лакей, запинаясь, промямлил:

— Тут… принесли письмо, господин. Его… ведено передать лично в руки.

— Я прочту его в желтом салоне, — недовольным тоном сказал Жервез, припоминая проигранное пари. Шесть тысяч луи — высокая ставка. Лицо его стало мучительно багроветь. Откровенно говоря, спор вышел дурацкий. — Гусь должен был победить, — пробормотал он, восстанавливая в памяти гонку зайца с гусем. — У гуся ведь есть крылья.

— Дорогой? — произнесла Клодия с беспокойством.

— Прошу меня извинить, — осмелился прервать хозяев лакей, — но письмо не для графа. Его велено вручить маркизу де Монталье.

Робер с удивлением обернулся.

— Мне?

Сердце его испуганно екнуло. Не случилось ли чего плохого с Мадлен? Но что с ней может случиться в гостях у Шеню-Туреев?

— Спасибо, любезный.

Он протянул за письмом руку и взял плотный конверт, раздумывая, куда бы его положить. Верх неприличия — заниматься почтой во время трапезы.

— Нет-нет, Робер, прошу вас, прочтите его, — Клодия повернулась к лакею. — Кто принес письмо?

— Слуга в темно-синем и красном, — ответил лакей. — Я не разбираюсь в ливреях.

Но Робер де Монталье разбирался. Его лицо стало мертвенно-белым, а руки вдруг задрожали. Разбирался, видимо, в них и Жервез, ибо резко качнул головой. И дернуло же его пригласить на именины девчонки барона! Неприятностям теперь не будет конца.

— Похоже, это от Сен-Себастьяна, — заявил он с независимым видом, показывая тем самым, что с него взятки гладки.

— От него, — тихо ответил Робер. Пятилистник, оттиснутый на воске, запечатывавшем конверт, подтверждал его худшие опасения. — Вы не против? — спросил он сестру, затем сломал печать, развернул вложенные друг в друга листки и углубился в чтение, водя по строчкам глазами так медленно, словно ему приходилось переводить содержание загадочного послания с трудного иностранного языка.

— Ах, Матерь Божия! — вскрикнула Клодия, увидев, как исказилось вдруг лицо брата и каким яростным сделался его обычно спокойный и чуть опечаленный взгляд. — Неужто что-то стряслось с Мадлен?

— Стряслось, дорогая. Вы правы.

Робер медленно скомкал оба листка и внезапно с проклятием отшвырнул их от себя. Он вскочил со стула так резко, что опрокинул бокал, и огромная лужа бургундского залила белоснежную дамасскую скатерть.

— Но при чем же тут Сен-Себастьян? — озадаченно спросил Жервез. — Она ведь уехала к Шеню-Туреям. Что в ней Сен-Себастьяну?

Робер стиснул зубы.

— Барон — мой заклятый враг. Он похитил Мадлен. Он пишет… нет, я не смею вам повторить, что он тут пишет…

— Здесь какая-то ошибка, — сказал Жервез, но без особой, впрочем, уверенности. Он приосанился, отхлебнул вина из бокала и вытер губы рукой. — Слушайте, де Монталье, я знаю Сен-Себастьяна Он как-то мне говорил, что хочет возобновить вашу дружбу, и потому, наверное, уломал Шеню-Турея завезти к нему вашу дочь. Он любит пошутить, наш барон, но пусть это с толку вас не сбивает…

— Любит пошутить?! — воскликнул Робер, сжав кулаки. — Хороши ж его шутки! В этом… в этом проклятом письме он сообщает, что вознамерился принести мою девочку в жертву!

Он вдруг умолк, увидев глаза графини.

— В жертву? Робер, что за бред?

— Это не бред, — глухо отозвался маркиз. — Сен-Себастьян намеревается возложить плоть и кровь Медлен на алтарь сатаны. — Он прижал ладони к лицу. — Его надо остановить!

Жервез, вновь приложившись к бокалу, попытался всех успокоить.

— Жертвоприношение сатане? Ха! Когда это было? Последний случай был зафиксирован во времена мадам Монтеспан. Полиция навсегда покончила с этим.

— Помолчите, Жервез! — взмолилась Клодия.

— Нет, не покончила, — сказал Робер, цедя слова так, будто их из него вытягивали клещами. — Это стало невидимым, тайным, схоронилось в провинции, но не ушло. И сейчас Сен-Себастьян опять возглавляет парижский круг. Я это знаю, знаю! — Он заговорил торопливее, ибо Жервез вновь попытался что-то сказать. — Я знаю это, потому что и сам когда-то был членом подобного круга. И знаю, почему он выбрал Мадлен. Я отдал ему все права на нее еще до ее рождения.

Его голос пресекся, по щекам побежали слезы.

— Да простит меня Бог, я был молод тогда! Я не думал, что все так обернется!

Клодия встала и обняла брата за плечи. Она с неудовольствием посмотрела на смущенно молчащих слуг, но в достаточной мере овладела собой, чтобы отдать им несколько кратких приказов.

— Полэн, мне нужно немного бренди. Не стой как чурбан. Суссэ, ступай на конюшню, вели запрягать дрожки. Эгиль, убери со стола и унеси закуски на кухню. Скажи повару, что его искусство выше всяких похвал, но мы получили печальные известия и потому прерываем ужин.

Она отвела волосы с лица брата и заглянула в его глаза.

— Мы отыщем ее, — сказала она с уверенностью, которой не ощущала. — Мы отыщем ее и перевезем в безопасное место. Полагаю, вам лучше заняться этим прямо сейчас. Жервез едет с вами.

— Но Ламбогаренн? — заикнулся Жервез.

— Полагаю, Эверо Ламбогаренн с тем же успехом ограбит вас завтра. Отправьте ему свои извинения.

— Но это всего лишь недоразумение, дорогая!

— Тогда чем скорее вы сопроводите Робера к барону, тем скорее все разъяснится, и Ламбогаренн успеет взять с вас свое! — Она обернулась к маркизу: — Ты найдешь ее, мой дорогой брат. Ты найдешь и спасешь ее, верь мне!

— О, кровь Христова! — простонал де Монталье с нарастающим ужасом.

— Ступай и составь петицию королю. Я прослежу, чтобы ее тотчас доставили ко двору, и, если понадобится, сама дам разъяснения. Его величество тут же велит взять наглецов под арест…

Клодия мало верила в то, что говорила, но ей хотелось вырвать брата из власти жутких видений.

Маркиз, опустив глаза, пробормотал:

— Я испортил твою прекрасную скатерть.

— Не думай об этом, — мягко сказала она. — И одень плащ поплотней. Ночью ожидается буря. Жервез едет с тобой. Я уверена, вам все удастся!

С этими словами она отстранилась от брата и обратилась к мужу.

— Вам тоже надо одеться теплее, Жервез.

— О да, дорогая, — буркнул Жервез. — Маркиз, через четверть часа я к вашим услугам. Вот только пошлю кого-нибудь к Ламбогаренну. Эй, слуги! — резко воскликнул он, поднимаясь, однако, с большой осторожностью. Но все обошлось — ноги не подвели.

Когда граф ушел, Клодия переключила внимание на Робера.

— Где она?

— В особняке Сен-Себастьяна, я полагаю. Письмо послано им. Он помедлил.

— Там сказано, что меня убьют, если я начну поиски, как убьют и всякого, кто осмелится мне помогать. Я не стану особенно возражать, если граф Жервез откажется от этой затеи.

— И позволит вам отправиться в одиночку к этим ужасным людям? — Клодия усмехнулась. — Жервез, наверняка, знает многих из них. Они не причинят ему зла. Они знают, что он игрок и любит выпить. Жервез им не опасен. Вы — опасны, с вами другой разговор. Простой, надо сказать: вас не знают в Париже и вашего исчезновения никто не заметит. Жервез — дело иное. Пять вечеров в неделю он непременно проводит либо в особняке «Трансильвания», либо в отеле «Де Виль». Попробуй мой муженек туда не явиться, об этом заговорит весь Париж.

Горечь, прозвучавшая в этих словах, сказала Роберу о многом.

— Вы с ним несчастны? — вопрос прозвучал очень тихо.

— Нет, конечно же нет. Ну разве чуть-чуть, — усмехнулась она, затем добавила с болью: — Я думаю, все дело в том, что у нас нет детей. Мужчина, который не имеет наследников, к будущему равнодушен.

Графиня встряхнулась, сводя свои мысли с бесплодной дорожки.

— Он составит вам неплохую компанию, брат. Хотя бы в роли посредника. Возможно, понадобятся деньги…

— В этом я сомневаюсь, — криво усмехнулся Робер.

— …Или любой другой выкуп — он будет уплачен.

Она прошла через комнату к мраморному камину и только там ощутила, насколько замерзла.

— Я хочу посоветовать тебе кое-что, и надеюсь, что ты воспримешь мои слова с пониманием.

— Говори.

— Обратись к Сен-Жермену.

Она заметила огонек неприятия, вспыхнувший в глубине глаз маркиза и заторопилась.

— Выслушай меня, прежде чем сказать нет, Робер. Сен-Жермен не француз, и скандал совершенно не может ему повредить. Граф, возможно, не производит впечатления сильного человека, но недавно стало известно, что он страшен в бою. Поединок, блестяще им проведенный, поразил всех наших задир. Кроме того, он… влюблен в Мадлен, я уверена, ее участь его взволнует.

Робер взял себя в руки и ответил сестре нарочито вежливым тоном:

— Сударыня, для меня мучительно уже то, что в это гнусное дело будет втянут ваш муж. Я лучше умру, чем позволю, чтобы к нему примешался еще кто-то сторонний. Нравится вам это или не нравится, но вопрос решен.

Он провел языком по губам, словно снимая с них что-то.

— Прости меня за резкость, сестра, но сейчас я сам не свой, а время уходит. Я должен попасть к Сен-Себастьяну вовремя. Молись, чтобы мне это удалось!

— Всеми силами души моей, брат!

Ей отчаянно захотелось броситься к нему и разрыдаться. Усилием воли она заставила себя остаться на месте, лицо ее даже не дрогнуло.

— Я буду молиться. Ступай и верни нам Мадлен.

— Я сделаю это.

Робер секунду помедлил, затем кивнул сестре и выбежал в дверь.

Теперь можно было не сдерживаться, и, рухнув на стул, Клодия дала волю рыданиям — бурным, отчаянным, разрывающим грудь. Горе жгло ее, слезы не несли облегчения. Мадлен! Мадлен, что мы наделали! Мы сами толкнули тебя в лапы врага! Она сознавала, что лицо ее пошло красными пятнами и что затейливая прическа, на укладку которой ушло около часа, безвозвратно погибла, — но это не имело значения. Ничто уже не имело значения. Графиня не слышала, как от дома отъехали дрожки, не слыхала она и как через какое-то время на улице зазвучал приближающийся топот копыт.

Она очнулась, когда чей-то голос в дверях произнес:

— Могу я войти, графиня?

Клодия подняла искаженное горем лицо.

— Сен-Жермен?..

— Я должен просить прощения. Мне следовало позволить лакею объявить обо мне. Но я боялся, что вы не решитесь меня принять.

Он уже шел к ней через комнату. Графиня заметила, что его костюм для верховой езды был более прост, чем обычно.

— Я… мы… мы недавно получили дурные известия.

— О Мадлен? — Вопрос заключал в себе утверждение.

— Да. Она… нездорова. Ей сделалось плохо в гостях… и брат поехал ее выручать. Ну, и Жервез с ним, разумеется… Сожалею, что вам не удалось их застать.

— Я тоже.

Граф сел и придвинулся к ней вместе со стулом.

— Если бы Мадлен попросту занедужилось где-то, туда незачем было бы ехать двоим. Ну-ну, дорогая, не плачьте. Скажите мне прямо, что же произошло?

— Робер не хочет…

— Ваш братец-зануда еще больший глупец, чем я полагал! — Сен-Жермен взял Клодию за руку. — Дорогая, поверьте, я ни за что не стал бы во все это вмешиваться, если бы маркиз мог самостоятельно справиться с тем, что угрожает Мадлен. Но ему это — увы! — не под силу. Они решили убить ее, так? Сен-Себастьян и его прихвостни?

Графиня беспомощно махнула рукой.

— Я не знаю. Робер получил письмо…

— Письмо? Где оно? Он его взял с собой?

— Я не…

Клодия подняла взгляд.

— Нет. Он отшвырнул его. Оно должно быть… — Она осмотрела пол. — Там. Под вторым канделябром.

Сен-Жермен встал и, подобрав с полу скомканные листки, повернулся к свету. По мере того как он читал, его лицо становилось все более и более мрачным Закончив, граф вручил отвратительное послание Клодии. — Сожгите это, — кратко сказал он. — Не читайте, просто сожгите.

Он прошелся по комнате, зрачки его глаз делались все темней.

Клодия покорно протянула письмо к языкам пламени, лижущим поленья камина.

— Это серьезно, граф?

— Боюсь, что так.

Он остановился и посмотрел на нее изучающим взглядом.

— Сен-Себастьян собирается ее умертвить. И это еще не самое худшее.

Клодия вскинула руку к губам.

— О Боже! Но как же…

— И если вы ей хотите помочь, вам предстоит кое-что сделать.

Она кивнула, слегка напуганная властными нотками, прозвучавшими в голосе Сен-Жермена. Граф никогда еще не говорил с ней так. Обычно он был безукоризненно вежлив, но теперь за приятным фасадом прорезалась сила, которая доселе была не видна.

— Говорите, граф. Для моей девочки я готова на все.

— Хорошо. Прежде всего отправьте посыльного на Рю Экуле-Ромэн к врачу по имени Андре Шенбрюнн. Он искушен во всех областях медицины, а также очень предусмотрителен и не болтлив. Предупредите, чтобы он приготовился нанести вам визит, и можете не волноваться о том, что по городу поползут слухи.

— Вы думаете, Мадлен понадобится врач?

— Весьма вероятно. Ей может также понадобиться священник. Кто ее духовник?

— Аббат Понтнеф. Он наш кузен. Сен-Жермен нахмурился.

— Я слышал о нем. Она его недолюбливает, он может проговориться. Нам нужен кто-то другой. Я оставляю это на вас. Подыщите священника, предпочтительно молодого, храброго и молчаливого. Из таких, на каких держится церковь.

Клодия покорно кивнула.

— Священник, — повторила она.

Граф остановился, чтобы застегнуть плащ.

— Я не могу больше здесь оставаться. Каждая минута промедления чревата непоправимым. Если мне повезет, мы с Мадлен, маркизом и графом вернемся еще до полуночи. Если возникнут сложности, вы, возможно, не увидите нас до рассвета или… Впрочем, не станем загадывать. Ждите до девяти утра и, если никто из нас не появится, снеситесь с моим слугой Роджером. Он получил от меня указания и знает, как дальше быть.

— Я все сделаю, — твердо сказала Клодия. Она вдруг почувствовала, что верит этому человеку. — Бог в помощь вам, Сен-Жермен.

Граф поднял брови.

— Бог в помощь? Почему бы и нет?

Дверь закрылась, и до недвижно сидящей на стуле женщины донесся звук быстрых удаляющихся шагов.

* * *

Письмо врача Андре Шенбрюнна графине д'Аржаньяк.

5 ноября 1743 года.

Врач Андре Шенбрюнн с Рю Экуле-Ромэн шлет графине свои заверения в совершеннейшем к ней почтении и изъявляет согласие явиться в ее дом по первому от нее полученному сигналу.

Врач будет весьма признателен, если с запиской, долженствующей означать этот сигнал, графиня снабдит его более подробными сведениями о состоянии его будущей пациентки. Врач, действующий вслепую, подобен плохо вооруженному воину.

На случай если худшие опасения графини окажутся небезосновательными, врач имеет все основания полагать, что наличие опытной и благочестивой сиделки окажет более благостное влияние на пострадавшую, чем средства, имеющиеся под рукой у врача. Часто раны душевные губительнее телесных. Врач неоднократно с великим прискорбием наблюдал, как умирали от ужаса люди, телесные увечья которых были сравнительно невелики. Врач пришел к выводу, что сознание и душа человека, а вовсе не физика его организма, более подвержены апоплексическому удару, влекущему за собой тягостные последствия или бесповоротную гибель оного человека. Причем таковое происходит наиболее часто с сильными, своенравными, честолюбивыми и темпераментными мужчинами. С женщинами все получается наоборот. Уязвимость мужчины в его агрессивности, женщины — в мягкости, таково положение вещей.

Впрочем, в намерения врача вовсе не входит задача заморочить графине голову вещами, не представляющими для нее интереса. Он умоляет графиню простить его непомерный энтузиазм, оставаясь при том ее покорным слугой.

Андре Шенбрюнн, врач

ГЛАВА 8

По мере того как к Мадлен возвращалось сознание, каждое ее ощущение только усиливало нарастающий в ней страх. Покалывание в руках и ногах сообщило ей, что с конечностями у нее все вроде в порядке, но, попытавшись пошевелить ими, девушка поняла, что запястья ее и лодыжки нуты веревками и что она лежит на спине в чудовищно неудобной и непристойной позе, привязанная к чему-то плоскому и холодному, похожему на каменную плиту. Во рту Мадлен было ужасающе сухо, мысли путались, но в то же время ее затуманенный мозг постепенно освобождался от остатков наркотического дурмана. Она открыла глаза и тут же зажмурила их.

— Итак, вы очнулись, — вежливо произнес ненавистный голос. — К моему облегчению.

Мадлен почувствовала, как кончики его пальцев пробежались по ее животу. Она вновь вскинула веки и, еле ворочая языком, но все же довольно отчетливо, произнесла:

— Если вы сделаете это еще раз, меня стошнит.

Сен-Себастьян мерзко хихикнул.

— Вам не следует говорить со мной так.

Он снова дотронулся до нее, проведя острым ногтем по изгибу ребра.

— У вас на удивление крепкое тело. В нем много здоровья и силы. Оно уже волнует меня.

Барон кончиком языка облизал губы.

— Нет, — сказал он негромко, словно бы сам себе. — Нет, не так скоро. Сейчас в ней лишь гнев, а она должна наполниться ужасом еще до того, как все совершится. Она должна поприветствовать своих истязателей и пережить предвкушение своего унижения.

Мадлен понимала, что он говорит для нее, что Сен-Себастьяну хочется насладиться ее страхом. Она дернулась и сглотнула слюну, внезапно обильно смочившую ее горло. Движение было напрасным, путы держали крепко.

— О, дорогая, — пробормотал Сен-Себастьян, — не надо так напрягаться. Иначе я все-таки не смогу устоять.

Он сделал паузу, чтобы еще раз провести ногтями по ее телу — от впадинки над ключицей до мягких складок в паху.

— О нет, нет, пока что не время. Прежде должно проделать еще кое-что.

Внезапно он ущипнул ее. Потом еще и еще раз. Глаза Мадлен наполнились слезами и гневом.

— Будьте вы прокляты! — выдохнула она Сен-Себастьян осклабился, беззвучно смеясь, и изобразил на лице величайшее изумление.

— Я? Но почему же, Мадлен? Вы обращаете свой гнев не по адресу. Ваш отец непременно за это бы вас пожурил.

— Нет!

Мадлен сжалась, как от удара.

— Ага, значит, вам кое-что все же известно! — ухмыльнулся Сен-Себастьян. — Ах болтуны! Я ведь велел им держать язык за зубами.

— Известно о чем?

Уловка была неуклюжей, и Мадлен это знала. Сердцем она уже приняла страшную правду, открытую ей Шеню-Туреем, но ее разум отказывался эту правду принять.

— О том, что вы — моя собственность, дорогая. И стали ей очень давно — до того как родились.

Он по-хозяйски положил ей руку на бедра и небрежно пошевелил пальцами, раздвигая нежные складки.

— Ваш отец отдал вас мне, Мадлен, так что гневаться на меня просто глупо.

С последними словами он грубо подал руку вперед. Мадлен вскрикнула, пытаясь сжать бедра, и забилась в своих путах, не имея возможности препятствовать омерзительному вторжению.

— Ну-ну, дорогая. Не надо, уймитесь. Мне просто кое-что нужно проверить.

Барон стиснул пальцы, и боль пронзила ее. Она вновь вскрикнула, он рассмеялся.

— Завтра я получу вашу девственность, завтра, а не сегодня. А после меня будут другие. И по мере того как ночи потекут за ночами, все богаче начнут становиться наши фантазии. Думаете, сейчас вам больно?

Он вновь пошевелил пальцами и ухмыльнулся, услышав вскрик.

— Это просто невинная ласка, Мадлен. Помните же об этом.

Сен-Себастьян отошел от стола, оставив ее задыхающуюся, покрытую каплями пота, дрожащую от холода и стыда.

— В этот раз мы не долго побудем вдвоем, — продолжил он ласковым тоном. — Скоро придут остальные.

Барон оглядел свой кабинет, и явно нашел все вокруг очень приятным.

— Остальные? — прошептала девушка с отвращением.

— Их немного. Узкий дружеский круг. Вы почти со всеми знакомы.

Он шагал по комнате, с удовольствием наблюдая, как глаза ее следуют за его поворотами.

— Те, кого вы отвергали, получат свое. Те, кого вы презирали, возвеселятся. Следующие сорок ночей лишат вас остатков всего человеческого. А когда вы обратитесь в ничто, умрет ваше тело. Оно обратится в прах во имя сил сатаны, для которого разрушение является удовольствием.

Он дернул за шнур звонка, и почти в ту же секунду дверь отворил широкоплечий верзила в сине-красной ливрее — с полным лицом и мутным масляным взглядом.

— Это Тит, мой слуга, И ваш страж, дорогая. Не думайте, что ваша юность или страдания смогут вызвать в нем жалость. Он находит удовольствие в муках других.

Тит кивнул, жадно пожирая Мадлен глазами.

— Пятеро прибыли, — сообщил он хозяину, не отрывая от девушки взгляда. — Когда я ее получу?

— Завтра же ночью, Тит. После меня. Она будет твоей, ты сделаешь с ней все, что захочешь.

Он сказал это так, будто обещал ребенку конфету.

— Веди сюда остальных. И не забудь о служанке.

С поклоном, исполненным наглости и раболепия, лакей отступил за дверь.

Сен-Себастьян мгновение постоял в раздумье, затем подошел к огромному сундуку, стоявшему у дальней стены. Он откинул тяжелую крышку, покопался в недрах укладки и снова закрыл ее, прежде чем повернуться к Мадлен. Вокруг одной руки барона теперь был обмотан бич, а в другой он держал короткий предмет, который выглядел как метелка, связанная из тонких бамбуковых прутьев. Сен-Себастьян повертел в пальцах этот предмет.

— Думаю, это лучше всего, — сообщил он Мадлен словно бы по секрету. — Кожу не разрывает, но производит отменный эффект.

Мадлен ощутила, что ее вновь охватывает волна гнетущего ужаса, и разозлилась сама на себя. Она ведь почти поборола свой страх, нельзя поддаваться на штучки этого негодяя. Но ужас не проходил, а мраморный стол, казалось, сделался еще холоднее.

— Хорошо, — одобрил Сен-Себастьян. — Было бы жаль, если бы вы слишком скоро сломались. Именно ваше сопротивление придает ощущениям пикантную остроту.

Он легонько стукнул метелкой себя по руке.

Дверь снова открылась, и в комнату стали входить мужчины. Мадлен задохнулась от унижения и стыда. Первым вошел де Ла Сеньи с выражением похотливого предвкушения на лице, за ним следовал усмехающийся Шатороз. Эшил Кресси одарил Мадлен презрительным взглядом и повернулся к Боврэ, возле которого словно приклеенный топтался де Ле Радо.

Шатороз прошествовал прямо к мраморному столу и поклонился Мадлен.

— Рад встрече, мадемуазель, — приветствовал он ее с величайшей учтивостью. — Вы не представляете, как я восхищен, увидев вас в таком положении.

— Мы все рады видеть вас в таком положении, — согласился де Ла Сеньи. — И смиренно надеемся познакомиться с вами поближе.

Шевалье тоже подошел к столу и наклонился, чтобы получше все рассмотреть.

— Нет, это просто очаровательно! — развязно заявил он.

Мадлен промолчала, но лицо ее запылало.

Сдавленный крик у двери заставил ее обернуться. Тит втаскивал в комнату бедняжку Кассандру.

— О, Боже всемилосердный и все святые! — причитала она.

— Тит, — крикнул Сен-Себастьян, — да заткни же ей рот!

— Да, господин, — отозвался Тит и ребром ладони ударил Кассандру по шее. Удар был тяжел: пожилая служанка мешком рухнула на пол и осталась лежать.

Мужчины столпились вокруг мраморного стола. Они хранили молчание, напоминая школяров, ожидающих учительских наставлений.

Долго им ждать не пришлось. Сен-Себастьян, шевельнув ноздрями, томно произнес:

— Полагаю, нам следует перевернуть нашу красавицу. Этим, — он показал метелку, — лучше всего обрабатывать зад и ляжки. Вы, Донасьен, возьмите ее за руки, а вы, мой дорогой барон, — он коротко поклонился Боврэ, — за ноги. Остальные отвяжут ее и снова привяжут. Действуйте осторожнее, она может и укусить.

Эшил с любопытством смотрел на бамбуковую метелку, лицо его выражало явственный интерес.

— Это тот самый гребень, Сен-Себастьян?

— Мне неприятно разочаровывать вас, Эшил, но гребень не будет использоваться еще несколько дней. Нет, это совсем другое. Как оно действует, я вам сейчас покажу.

Мадлен извивалась, брыкалась, пыталась кусаться, но все это ей нимало не помогло. Ее со смешками, словно большую куклу, перекатили со спины на живот и вновь привязали. Теперь голова девушки свешивалась с края стола, а ноги, опять широко разведенные в стороны, вдруг жутко заныли. Она заскрипела зубами, когда Сен-Себастьян, деловито ощупав ее лоно, приступил к обещанному уроку.

— Это делается так. Бить надо быстро, но очень легко, не распаляясь, а просто постукивая, — объяснял он, нанося удары. — Ерунда, скажете вы. Но подождите. Через пару минут вы увидите, как эффективно это китайское изобретение. Я всегда находил, что китайцы — гениальный народ.

Мадлен уже начинала в том убеждаться. К местам, раздражаемым легкими прикосновениями бамбуковых прутьев, прихлынула кровь. Она струилась все жарче, и ягодицы девушки на глазах у затаивших дыхание зрителей покраснели. Кожа на них стала натягиваться, чувствительность ее возрастала с каждым новым ударом.

— Вот видите? — спросил Сен-Себастьян, опуская метелку. — Еще десять минут в том же духе, и попка нашей милой Мадлен увеличится вдвое. Она начнет испытывать жуткие муки даже от касания перышка или капли воды.

— Мы это проделаем? — алчно спросил Боврэ.

— Пока, думаю, нет. Но определенно попробуем это, прежде чем с ней покончить. Повышенная чувствительность ее ягодиц лишит нас множества удовольствий. Согласитесь, что развлекаться с особой, поминутно теряющей от боли сознание, довольно-таки скучно. Отложим китайскую плеть на потом.

Он собрался продолжить лекцию, но ему помешали. Французское окно, выходящее на террасу, с грохотом распахнулось, и в помещение ворвался Робер де Монталье. По полу веером разлетелись осколки стекла и обломки выбитых рам.

— Стоять! — крикнул Робер де Монталье, приставив мушкет к плечу и твердой рукой прицелившись в Сен-Себастьяна. Из-за его плеча с любопытством поглядывал на собравшихся граф Жервез д'Аржаньяк.

Мужчины, стоящие возле стола, пришли в явное замешательство, а Шатороз в испуге присел. Одного Сен-Себастьяна, казалось, ничуть не смутили новые обстоятельства — он, судя по искоркам, мелькнувшим в его глазах, даже развеселился.

— Добрый вечер, маркиз, — сказал барон, убедившись, что Робер не намерен спустить курок тут же. — Вижу, вы решили к нам присоединиться.

— Отойди от нее, негодяй!

— Ну уж нет. — Сен-Себастьян указал на Мадлен. — Ваша дочь — моя собственность, милый. Вы передали все права на нее мне, так что я могу делать с ней все, что угодно.

— Ты не можешь так поступать с ней, подлец! В глазах Робера полыхнуло безумие, голос его сорвался на крик.

— Почему? Потому что тебе самому этого хочется? — Барон обвел рукой своих компаньонов. — Уверен, эти господа подождут. Ты получишь ее… после меня. Право, Робер, удовольствия я тебе не испорчу.

Он игриво подшлепнул Мадлен, шлепок отозвался в ней болью. Она вскрикнула, Монталье задрожал.

— Отпусти ее, Клотэр, — хрипло сказал он. — Отпусти ее, и я останусь. Не важно, что вы потом будете делать со мной и как много времени это у вас займет. Я останусь.

— Конечно останешься, — любезно согласился Сен-Себастьян и в притворном удивлении склонил голову набок. — В самом деле, уж не думал ли ты, что тебе позволят уйти? Я полагаю, в письме все сказано ясно. Ты лучше других должен знать, что мои слова не расходятся с делом.

Жервез, по дороге успевший основательно приложиться к бутылке, подслеповато прищурился и вышел вперед.

— Боже святый, — с трудом выговорил он. — Что это вы тут творите?

— Готовим жертву к обряду.

Сен-Себастьян пренебрежительно отмахнулся от графа, что, впрочем, нимало того не смутило. С настырностью алкоголика, достигшего воинственной стадии опьянения, Жервез забубнил:

— Законами Франции возбраняется совершать такие обряды. Барон, позволяя себе подобные действия, вы можете оказаться в пренеприятнейшем положении. Немедленно развяжите ее.

— Уймитесь, Жервез, — огрызнулся Сен-Себастьян. — Сейчас говорят не с вами.

— Ах, сукин сын! — рявкнул вдруг д'Аржаньяк, выкатывая глаза. — Если все вдруг примутся раздевать благородных барышень, привязывать их к столам и пороть, до чего докатится наше общество? — В приступе праведного негодования он обвел взглядом присутствующих. — Согласитесь, нас ждет анархия, господа!

Не обращая внимания на нудеж перебравшего графа, Сен-Себастьян сказал:

— Я человек нетерпеливый, Робер. Чем дольше ты будешь продолжать всю эту мелодраму, тем менее я буду с тобой любезен.

— Отойди от моей дочери, — ледяным голосом произнес де Монталье.

— И не подумаю.

Сен-Себастьян, не оборачиваясь, приказал:

— Тит, если этот глупец застрелит меня, я поручаю тебе расправиться с ним, но не сразу. Способ убийства можешь избрать сам. Остальным повелеваю повиноваться распоряжениям Тита.

Он дал слуге знак выйти из зоны прицела.

— Убийства, — заявил Жервез, хотя на него никто не смотрел, — подлежат разбирательству магистрата. — Он с достоинством повернулся и, хрустя битыми стеклами, двинулся к пролому в стене. — Задержите их, Робер. — Граф приостановился, покачиваясь и заложив руки за пояс. — Я погляжу, нет ли поблизости караульного офицера. Час, правда, поздний, но должен же кто-нибудь…

Сен-Себастьян, разматывая бич, произнес:

— Встаньте в сторону, господа.

Бич взвился в воздух как что-то живое и хищное, его тонкий кончик впился в горло Жервеза. Граф икнул и откачнулся назад, кровь залила его кружевное жабо. Сен-Себастьян подался вперед, словно рыбак, вываживающий крупную рыбу, затем резко дернул свое орудие на себя. В тишине, воцарившейся в комнате, раздался звук, похожий на треск сломанной ветви. Словно марионетка, у которой обрезали нити, Жервез рухнул на пол и там затих.

На мгновение все замерли. Затем с губ Робера сорвался вопль:

— Умри же, злодей!

Дуло его мушкета грозно качнулось. Раздался оглушительный грохот, порох взорвался, но пуля ушла в потолок, ибо проворство барона было ошеломляющим. Кончик его бича вырвал из рук Робера ружье, и оно с сильным стуком врезалось в шкаф со старинными музыкальными инструментами.

— Хватай его, Тит! — повелел Сен-Себастьян, свивая свое смертоносное орудие в кольца.

— Сейчас, господин, — отозвался Тит, подступая к Роберу. Мадлен, предупреждая отца об опасности, закричала.

Маркиз де Монталье отступил на шаг, нашаривая на поясе шпагу. Клинок с легким лязгом покинул ножны, маркиз сделал выпад, и острая сталь вошла в грудь звероподобного холуя.

Тит взвыл, схватившись за лезвие, но по инерции продолжал наступать. Его натиск непременно смял бы маркиза, однако ноги слуги зацепились за тело Жервеза, и гигант повалился на пол, успев лишь свободной рукой хлестнуть противника по лицу.

Робер потерял равновесие и, поскользнувшись на залитых кровью осколках стекла, упал на одно колено, но тут же поднялся.

— Очень впечатляюще, — пробормотал Сен-Себастьян. — Что ты хотел доказать этим, Робер? — Небрежно поигрывая бичом, он смотрел на маркиза. — Неужто ты и впрямь полагал, что сможешь мне помешать?

— Проклятье…

Маркиза охватило отчаяние. Выбегая из дома сестры, он нимало не сомневался, что сумеет вызволить дочь. Разве могут вырождение и порок противостоять силе отцовской любви? Стоит лишь взять негодяев на мушку, как зло вострепещет и обратится в ничто. Только теперь до него дошло, насколько был глуп этот план.

— Бедный Робер, такой добродетельный и наивный! — Сен-Себастьян жестом пригласил остальных мужчин полюбоваться на незадачливого маркиза. — Видишь, чем все закончилось? У меня была лишь она, а теперь есть и ты.

Он помолчал и спросил:

— Полагаю, вы сообщили супруге графа, куда направляетесь? Но… бедная женщина, кажется, овдовела. Вопрос мой неделикатен, прошу меня извинить, — барон повернулся к своим приспешникам. — Господа, не хочет ли кто-нибудь отвести его в комнату на конюшне? Там у меня прохлаждается и Ле Грас, правда сейчас компаньон из него никудышный. Впрочем, вы ведь, Эшил, наверняка найдете способ развлечь нашего гостя, пока я не придумаю, как с ним поступить.

Глаза Эшила де Кресси загорелись.

— Маркиз весьма привлекателен, благодарю. Надеюсь, вы мне позволите провести с ним какое-то время?

Де Монталье побледнел, догадавшись, что его ожидает.

— Он не хочет!

Эшил пришел в полный восторг.

— Когда я с ним разберусь, он утратит строптивость.

— Не сомневаюсь, — кивнул Сен-Себастьян, подталкивая безгласного де Монталье к де Кресси. — Но для начала свяжите его… во избежание лишних сюрпризов.

Эшил захихикал.

— А может, заняться им прямо здесь — у нее на глазах?

— Мы это сделаем, но не здесь и попозже.

Барон протянул руку и сорвал с плаща Робера плетеные галуны.

— Вот. Вяжите покрепче. Не сопротивляйтесь, мой милый, иначе вашей дочурке несдобровать.

Маркиз покорно завел за спину руки. Убедившись, что пленник надежно связан, Сен-Себастьян сказал:

— Здесь становится горячо. Нам следует перебраться в другое местечко.

Эшил надулся.

— Сколько у меня времени?

— Возможно, час. Но не больше.

— Прекрасно. Мне этого хватит, — де Кресси потащил пленника к выходу. — Я всегда ношу с собой небольшое шильце, маркиз. Вы поразитесь, узнав, для чего оно служит.

Мерзко хихикнув, он вытолкнул Робера из комнаты.

— Зачем нам перебираться куда-то, Клотэр? — спросил недовольно Боврэ. — Я не люблю прерываться.

— Я тоже, барон, — медленно сказал Сен-Себастьян. — Вот почему мы и уходим. В одну потайную часовню, служившую секретным прибежищем еще для маркизы де Монтеспан. Там нам никто уже не помешает. — Он повернулся к столу и взглянул на Мадлен. — Думаю, вы, я и она поедем в карете. Остальные последуют за нами верхом.

— Но, дорогой друг, — возразил де Ла Сеньи, — вы обещали дать нам какое-то время…

Сен-Себастьян кивнул.

— Да, обещал. И оно у вас есть. Я должен написать несколько писем. Позабавьтесь с ней, но осторожно, не причиняя большого вреда Мучить и бить ее я запрещаю. Отвожу каждому по четверть часа. Сначала вы, де Ла Сеньи, потом Боврэ, затем Шатороз. И помните: ей надлежит оставаться девицей.

Он повлек сотоварищей к выходу, с улыбкой бросив расплывшемуся в улыбке красавцу:

— Развлекайтесь.

Мадлен услышала, как захлопнулась дверь, и задержала дыхание. Лежа лицом вниз, она увидела, как туфли молодого аристократа переступают через валяющихся на полу мертвецов, и содрогнулась от отвращения.

— Де Ла Сеньи, — спросила она, стараясь говорить как можно спокойнее, — зачем вам все это? Неужели в вас нет ни капли стыда или сострадания? Подумайте, что с вами станется, когда эта история получит огласку?

Она ощутила жар, исходящий от ищущих рук, и услышала хриплый от нарастающего возбуждения голос:

— Огласки, моя дорогая, не будет. Не пройдет и недели, как все позабудут о вас. Кроме того, вы — часть испытания. И, надо отметить, весьма приятная часть. Расслабьтесь, милая, вам тоже будет приятно.

Бесстыдные пальцы насильника впились в тело Мадлен. Де Ла Сеньи тяжело задышал, она не сопротивлялась. Все бесполезно, все безысходно, бороться уже ни к чему. В глаза ей бросилась скорченная фигурка Кассандры. Где Сен-Жермен? Почему он медлит, почему не идет? Девушка застонала и закусила губу, тщетно силясь забыться. Спасти ее уже попытались двое мужчин, но один из них теперь плавает в луже собственной крови, а второй захвачен и отдан во власть развратного негодяя. Медлен зажмурилась и со всем жаром своей измученной и отчаявшейся души стала молить небеса ниспослать ей сумасшествие.

* * *

Отрывок из письма барона Клотэра де Сен-Себастьяна к одному из своих сообщников.

Не датировано.

…В эту потайную часовню можно попасть со стороны Сены. Она расположена в подземельях монастыря, который веков пять назад процветал, а теперь развалился. Вход в секретный туннель находится на набережной Малакэ, между улицами де Сен-Пер и де Сейн. Он завален тяжелыми глыбами. Место сырое и мрачноватое, прихватите с собой дубинку — от крыс.

…Ходят слухи, что обряды, подобные нашим, творились там еще во времена короля-паука. Часовню определенно использовали и позже, поскольку о ней упоминает мадам Ла Вуазин, приближенная маркизы де Монтеспан, а план катакомб перешел мне от деда.

Отель «Трансильвания» выстроен прямо над ней, и я нахожу этот факт довольно забавным. Не символично ли, что именно под ногами веселящейся и утопающей в роскоши знати Парижа будут твориться самые мрачные ритуалы, наделяющие своих приверженцев могуществом куда большим, чем им может дать что-либо другое, включая монаршую власть?

Не исключено, правда, что в это убежище возможно проникнуть и из отеля, хотя я сам подобного пути не нашел и сомневаюсь, что он кому-то известен. Но, согласитесь, риск, что нас обнаружат, все-таки есть и, чтобы его исключить, я буду вынужден наряжать караулы. Приготовьтесь, нести эти вахты в свой черед придется и вам. Впрочем, удовольствие от участия в подготовке жертвы к пиковому моменту обряда с лихвой компенсирует все неудобства. Даже мельком взглянув не нее, вы это тотчас поймете, а потому собирайтесь, не мешкая, круг вас зовет. Но будьте более чем осторожны. Вспомните, какой удар нанесла нам болтливость приспешников де Монтеспан.

Подобные письма я отправляю всем членам круга. Минула полночь, скоро пробьет час. Повелеваю вам к трем явиться в часовню. Если придете раньше, будет совсем хорошо.

Неявка будет расценена как непослушание, а вы ведь знаете, как поступают с ослушниками. Предавший круг все равно остается кругу полезным, правда уже в новом качестве, и если вы недогадливы, то я подскажу вам в каком.

Вернее, подскажет сам ритуал, ибо на алтарь сегодняшней ночью возляжет тот, кто нас предал.

За сим позвольте остаться вашим покорным слугой,

барон Клотэр де Сен-Себастьян

ГЛАВА 9

Часы на отдаленной колокольне пробили час, когда впереди замаячило огромное мрачное здание. Сен-Жермен пришпорил берберского жеребца, на скаку изучая темнеющую громаду. Ворота, должно быть, заперты, подходы к ним, скорее всего, охраняются сторожами. Несколько окон светятся, это уже кое-что, одно — французское — кажется, даже открыто.

Граф придержал коня, обдумывая, не стоит ли ему воспользоваться этим окном, как вдруг завизжало железо. Створки ворот распахнулись, в темном проеме появились два всадника. Они пришпорили лошадей и поскакали к Парижу. Сен-Жермен, весьма довольный, что пребывает там, где находится, прижал своего бербера к кустам окружавшего здание парка.

Всадники промчались мимо него, в одном из них граф признал Шатороза. Дурное предчувствие, охватившее его в момент расставания с Клодией д'Аржаньяк, шевельнулось в нем с новой силой. Он хорошо знал людей этого типа. Объяснить их странное бегство могло только неожиданное изменение планов.

Пока он размышлял, еще один всадник возник в воротах и поскакал в другом направлении.

Сен-Жермен не хотел рисковать, он не знал, сколько еще верховых может выплюнуть в ночь этот двор. Граф повернул жеребца к кустам и заставил его углубиться в парк, благо в живой изгороди обнаружилась достаточная лазейка. Почувствовав, что с дороги его теперь не увидят, он спешился и привязал поводья к какому-то деревцу.

Свет в доме погас. Граф увидел мерцание фонаря — две, возможно, три темные фигуры направлялись к конюшне.

Он низко пригнулся, передвигаясь во тьме с почти нечеловеческой ловкостью. Когда фигуры исчезли в конюшне, Сен-Жермен побежал и остановился, лишь заскочив на террасу. Там он выждал какое-то время, прикидывая, последовать ли ему за людьми или войти в дом через французское окно, которое, как он теперь видел, было разбито.

Раздался шум, из конюшни выкатилась большая дорожная карета, влекомая четырьмя серыми лошадьми. Пятилистник на дверцах явственно говорил, что выезд принадлежит Сен-Себастьяну, на то же указывала и светлая масть лошадей.

Сен-Жермен побежал по террасе и пробрался через пролом в темную комнату. Он поскользнулся на чем-то липком и чуть не упал. Чувства его тут же воспламенились — это была кровь. Граф наклонился и оглядел валявшихся на полу мертвецов, в одном из них он опознал Жервеза.

Сен-Жермен замер в недвижности, затем осенил крестным знамением лоб злополучного игрока. «Глупец, о, глупец! Зачем ты меня не слушал?» Пора уходить, тут все ясно. Граф отступил к окну.

Из угла послышался шорох. Он повернулся, готовый убить всякого, кто решится на него напасть, но тьма не атаковала. Приглядевшись, граф увидел женщину, лежащую у стены. Она с трудом шевелилась, пытаясь сесть.

— Дитя… О, мое дорогое дитя…

Это была служанка Мадлен Кассандра, и, стараясь придать своему голосу самые дружелюбные интонации, Сен-Жермен произнес:

— Сударыня, я ваш друг. Теперь все в порядке. Злодеи ушли, и я хочу вам помочь.

Перепугавшись, Кассандра могла замкнуться, поэтому ее следовало как можно скорей успокоить.

— Я хочу помочь и Мадлен. Расскажите мне все, что знаете, и я обещаю вам ее разыскать.

Слезы хлынули из глаз служанки, она делала тщетные попытки сдержать их.

— Мадлен… Моя девочка… Они ее увели…

Бурные рыдания не давали ей говорить.

— Нет-нет, мадам, — мягко увещевал бедняжку Сен-Жермен. — У нас ничего не выйдет, если вы будете плакать.

Он выждал еще пару невыносимых минут, пока Кассандра не нашла в себе достаточно сил для разумного разговора.

— Мне уже лучше, сударь, — едва слышно сказала она. — Но я умираю от страха. Барон… — Женщина затряслась, однако сумела взять себя в руки. — Сейчас, господин, я сейчас. Барон… он забрал с собой и Мадлен, и ее достойнейшего отца. Он сказал, где-то есть место… часовня… но… раз этот изверг ее посещает, она, должно быть, посвящена сатане, господин.

— Да не иначе, — угрюмо кивнул Сен-Жермен.

— В этой часовне он хочет убить Мадлен и маркиза. О моя девочка! За что тебе это, за что?!

— Он говорил о часовне еще что-нибудь?

Кассандра подавила рыдания.

— Он говорил, что ее использовала мадам Монтеспан.

— А где она расположена, он говорил?

— Нет, — губы Кассандры кривились от напряжения, крупные слезы текли по морщинистому лицу.

Сен-Жермен почувствовал, как занемела рука, на которую он опирался, и переменил позу. Пока он это проделывал, его осенила новая мысль.

— Здесь есть еще кто-нибудь? Какой-нибудь слуга или пленник, который может знать, куда отправился Сен-Себастьян?

Кассандра молча раскачивалась из стороны в сторону, морщась и еле слышно постанывая.

— Нет… они все ушли… хотя… подождите… Конюшня… Маркиза увели на конюшню… Там может быть кто-то еще…

— Хорошо. Вы очень помогли мне, мадам. Сен-Жермен взял руки Кассандры в свои, отметив их неестественный холод.

— Теперь я хочу, чтобы вы меня выслушали. Мне необходимо уйти, чтобы не упустить время. Вы останетесь здесь, но за вами придут. Вам не нужно бояться.

Он наклонился к ней.

— Сейчас вы отдохнете мадам, ведь вы так устали. Вы уснете спокойно и будете спать, забыв о своих страхах. Теперь спите.

Граф положил ей на веки свою небольшую ладонь, и те покорно закрылись. Когда он встал, чтобы уйти, дыхание женщины сделалось ровным. С ней все будет в порядке, пора задуматься о другом.

Сдернув с окна пару вельветовых штор, Сен-Жермен накрыл ими останки Жервеза и малого в ливрее слуги.

Соблюдая все меры предосторожности, он прокрался к конюшне. Ворота ее были открыты, лошади нервно топтались в стойлах. Сен-Жермен положил руку на бок большого чалого мерина. Животное перебирало ногами, прижав уши к холке и выворачивая белки перепуганных глаз. Все попытки его успокоить оказались напрасными. Чалый не унимался, косясь на приоткрытую дверь кладовой.

Едва увернувшись от удара копытом, граф поспешил туда.

В небольшом помещении, озаряемом слабым светом единственного светильника, вкусно пахло седельной кожей. Сен-Жермену всегда нравился этот особенный аромат. Но отдать ему должное сейчас было никак невозможно. Мешало недвижное тело, свисающее с оглобли, переброшенной через потолочные балки. Граф беззвучно присвистнул и зашагал к несчастному, надеясь, что тот, вопреки всяческой логике, все еще жив.

Лицо пленника, искаженное смертными муками, было лицом Ле Граса.

Маг шевельнулся, в горле его что-то забулькало, оглобля качнулась. Многочисленные ожоги на изувеченном теле сказали графу о многом, из страшных ран сочилась темная кровь.

Сен-Жермен замер посреди кладовой. Маг, кажется, испугался. Пусть успокоится, иначе от него ничего не добьешься.

— Ле Грас, — сказал он через минуту. — Вы меня узнаете, Ле Грас?

Ле Грас захныкал.

— Ле Грас, куда они подевались? Где Сен-Себастьян?

— Я все сказал… не надо меня больше мучить…

— Вас больше не тронут, — морщась, пообещал Сен-Жермен. — Ле Грас, я — князь Ракоци. Вы меня узнаете? Отвечайте же, где Сен-Себастьян?

Ле Грас уставился на стоящего перед ним человека. В глазах его промелькнула искорка узнавания.

— Сен-Жермен, — шепнул он одними губами. — Найдите их… Сен-Жермен…

Шепот его перешел в хрип, и маг потерял сознание. Тело страдальца обмякло и словно бы стало длинней.

Сен-Жермен постоял с минуту, сжимая в бессильной ярости кулаки. Ждать было нечего, маг уже не очнется. Сен-Себастьян выиграл, ушел, ускользнул. Он повернулся и зашагал к выходу из кладовой, пытаясь смириться с горечью поражения. Ле Грас его явно узнал, он мог бы успеть что-то ему сказать, если бы вдруг не расхныкался так некстати. Сен-Жермен… Найдите их… Сен-Жермен…

Стоп! Тень, продвигавшаяся к воротам конюшни, внезапно застыла на месте. Ле Грас несомненно узнал его, но ведь он не знал его светского имени! Он видел перед собой князя Ракоци, а вовсе не Сен-Жермена! И значит, шепот его означал что-то другое, указывая не на имя, а на название. Пятачок между церковью Сен-Жермен-де-Пре и одноименным бульваром назывался Ле Фобург Сен-Жермен, а самым удивительным в этом открытии было то, что отель «Трансильвания» располагался именно там.

Граф помедлил мгновение и побежал к парку, где ожидал его застоявшийся берберский скакун.

* * *

Письмо графа де Сен-Жермена к своему слуге Роджеру, написанное по латыни.

Доставлено в 2 часа пополуночи.

5 ноября 1743 года.

Отбери двух надежных слуг и отправь их в особняк Сен-Себастьяна. Его владелец в отлучке, а сам я занят делами, с которыми необходимо покончить. Можешь послать туда также Доминго-и-Рохаса. Он понимает в медицине и травах. В кабинете, который легко найти по выбитому окну, находится служанка мадемуазель де Монталье Кассандра, жестоко избитая, но живая. Ей надо помочь. Там же, прикрытые занавесками, лежат два мертвеца — граф Жервез д'Аржаньяк и какой-то лакей. О них тоже следует подобающим образом позаботиться.

По это не все. В кладовой на конюшне томится подвешенный за локти Ле Грас. Судя по его виду, Сен-Себастьян применял к нему щипцы Торквемады. Если он еще жив, пусть Доминго посмотрит, что можно сделать, чтобы облегчить его страдания.

Помни, время не ждет, а потому постарайся действовать порасторопней.

У меня есть все основания опасаться, что Сен-Себастьян скрывается либо в подземельях под нашим отелем, либо в катакомбах под церковью Сен-Жермен-де-Пре. Впрочем, в последнем я сомневаюсь, ибо земля там все еще свята.

Так что тебе во избежание лишней огласки следует удалить из здания всех гостей и рассчитать приходящих слуг. Скажи, что дом заражен (это отчасти верно).

Не пытайся мне помогать. Собери наши вещи и ожидай меня возле кареты, которую уже должен приготовить Эркюль. Ты больше нужен мне наверху, а не внизу. Помни об этом.

И еще. Помоги Саттину и другим благополучно выбраться из отеля. Али им повозку, чтобы они вывезли все, что нужно, и тигль. Открой этим людям, в пределах разумного, правду. Они, если останутся, рискуют оказаться в ловушке.

Если мы больше не встретимся, ты знаешь что делать. Проследи, чтобы место моего погребения оформили как я повелел.

Сен-Жермен

(оттиск личной печатки)

ГЛАВА 10

Своды туннеля были влажны, ноги идущих скользили по слизи, в ноздри им ударяла жуткая вонь.

— Не уроните его! — крикнул Сен-Себастьян.

Эшил де Кресси, подпиравший плечи недвижного пленника, тяжко вздохнул:

— Зачем вы дали ему наркотик? Можно ведь было просто связать его, а шел бы он сам.

— И попутно нашептывал вам комплименты на ушко?

Голос барона сделался ядовито-слащавым.

Эшил расхохотался.

— Вы бы послушали его в кладовой. Теряя свою невинность, маркиз весьма сокрушался! И проклинал, представьте, больше себя, чем меня!

Де Ле Радо, державший маркиза за ноги, заметил с неодобрением:

— Кое-кому хорошо хвастать своей удалью, особенно когда она никому не видна.

Он поскользнулся на ошметке какой-то тины и чуть не упал.

— Повнимательнее! — рявкнул Сен-Себастьян.

— Он чертовски тяжел, — капризно откликнулся де Ле Радо.

— Тем больше у вас причин смотреть себе под ноги, а не вступать в глупые перепалки!

Де Ле Радо вполголоса выругался, однако ухватил свою ношу покрепче и весь остаток пути угрюмо молчал.

В подземном склепе воздух сделался чище и суше, поскольку Сена была уже далеко. В нишах, вырубленных в каменной толще, валялись частично мумифицированные останки монахов, усопших веков пять назад. Люди, пришедшие сюда после, надругались над ними. Они вырвали из иссохших пальцев распятия, заменив их деревянными фаллосами, и вывели сатанинские знаки на пожелтевших от времени черепах.

Сен-Себастьян поднял факел повыше и быстро прошел через усыпальницу к тяжелой двери в древней стене. Она явно выглядела моложе окружавших ее камней и была сплошь покрыта непристойными барельефами, недвусмысленно сообщавшими, в каких целях использовалось укромное помещение, находившееся за ней.

Заглянув внутрь часовни, Сен-Себастьян облегченно вздохнул и пропустил вперед покряхтывающих от напряжения спутников. Цели они достигли, дальше все обещало пойти как по маслу. Слежки за ними вроде бы не было, да и сюда, кажется, никто посторонний в последнее время проникал.

Сен-Себастьян прошел вглубь часовни, освещая факелом грубые фрески, изображавшие действа, свершаемые приверженцами сатанинского культа над их жертвами. Он улыбнулся, разглядывая какой-то особенно мастерски выписанный фрагмент, затем подошел к алтарю и обратился к угрюмо помалкивавшим мужчинам.

— Вот мы и на месте. Разденьте его и свяжите. Мне не хотелось бы снова его усмирять.

Де Ле Радо, глядя в сторону, раздраженно пробормотал:

— Этим опять займусь, конечно же, я.

Он свирепо посмотрел на алтарь, на Сен-Себастьяна, на недвижного человека, прислоненного к каменной глыбе. Все это как-то не очень сходилось с тем, что ему говорилось. Похоже, и впрямь его дядюшка изрядный враль и дурак. Наобещал с три короба разных разностей. Грандиозные церемонии! Изощренные удовольствия! Абсолютная безнаказанность! Беспредельная власть! А на деле приходится от кого-то таиться, перетаскивать непомерные тяжести, дышать вонью и сыростью да еще пресмыкаться перед лупоглазым бароном, который ведет себя так, словно он король или архангел, а ты — распоследний мужлан. Хуже всего, конечно, эта мерзкая слизь. Прощай атласный камзол, прощайте парчовые туфли и чулки из белого шелка. Де Ле Радо вздохнул и в десятый раз пожалел, что не оделся попроще.

Крякнув, он подхватил со своей стороны тело де Монталье и взгромоздил его на алтарь, утешаясь тем, что и де Кресси вряд ли приходится легче. Вдвоем они принялись совлекать с маркиза одежды, что оказалось, к их удивлению, делом весьма непростым.

Сен-Себастьян тем временем бормотал заклинания, обходя все углы часовни и зажигая светильники и факелы. В подземелье стало гораздо светлее, но освещение было неровным, и роспись на стенах словно бы ожила. Барон усмехнулся, находя этот эффект довольно забавным.

Тут за дверью раздался какой-то шум. Сен-Себастьян прокричал пароль и прислушался. Отзыв был правильным, и барон откинул крючок.

На пороге стоял Жуанпор с Мадлен на руках. За ним в полумраке угадывались другие фигуры.

— Куда мы ее поместим?

Сен-Себастьян окинул безвольное тело изучающим взглядом.

— Думаю, мы должны привязать ее там, где ей все будет видно.

Он подошел к огромному перевернутому распятию, висевшему на стене.

— Оно не очень надежно, — сказал Жуанпор. — Она станет дергаться и может сорваться.

— Пожалуй, вы правы.

Сен-Себастьян еще немного подумал и указал на деревянный тяжелый щит, закрывавший угол, заваленный всяческим хламом.

— Отсюда она сможет беспрепятственно за всем наблюдать, а мы сможем поглядывать на нее. Лучшего, согласитесь, нельзя и придумать.

— Да, дерево прочное, — кивнул Жуанпор. — Отлично. Надеюсь, тут где-нибудь найдутся веревки?

— За алтарем. Возьмите их там.

Жуанпор снова кивнул и пошел к каменной глыбе. Там все еще возились де Ле Радо и Эшил де Кресси, опутывая веревками уже обнаженного пленника. Эшил трудился с прохладицей, игриво похлопывая лежащего, лицо его раскраснелось.

— Мы можем перевязать ему и еще кое-что. Я уверяю, это будет забавно.

Де Ле Радо бросил на сотоварища неприязненный взгляд.

— У вас в голове только похоть. Дело есть дело, ведите себя поскромней.

Де Кресси захихикал. Смех этот сбил с мысли барона, перебиравшего в памяти наиболее трудные заклинания. Раздувая в ярости ноздри, он обернулся.

— Эшил, немедленно замолчите. Иначе я вас прогоню.

Эшил надулся, пожал плечами и неохотно вернулся к работе.

Новый стук в дверь, новый обмен паролями.

На этот раз пришел де Ла Сеньи. Он прищурился, нашарил взглядом Мадлен, усмехнулся и поставил на пол тяжелую сумку.

— Я принес облачения, мой барон. Вам остается только произнести ваше заклятие.

Сен-Себастьян начертил в воздухе пентаграмму и произнес несколько странно звучащих слов. Затем он хлопнул в ладоши и негромко сказал:

— Господа, вы можете переодеться. Позаботьтесь, чтобы на вас не осталось светских вещей.

— Я сейчас.

Де Ла Сеньи шагнул в полумрак боковой ниши и через пару минут выскользнул из него переодетым в облачение круга. Оно напоминало сутану, но чересчур липло к коже и имело глубокий — от шеи и до лодыжек — разрез, открывавший при движениях тело.

— Я отложил ваше платье. То, красное с кружевами. Я правильно поступил?

— Да. И если вы возьмете на себя труд установить этот факел у алтаря, я тоже переоденусь. Браслеты на месте?

— Два серебряных и один из черного стекла. Они завернуты, как вы повелели.

— Рад слышать. Вам это зачтется.

Де Ла Сеньи усмехнулся.

— Меня сейчас манит только одно. Могу я надеяться на какие-то льготы?

Он небрежным кивком указал на Мадлен, притянутую веревками к доскам.

— Возможно. Раз Тит мертв, это вполне возможно.

Сен-Себастьян величаво кивнул и зашагал к нише.

Когда он вернулся, все члены круга уже ожидали его. Только подвыпивший Шатороз все еще продолжал возиться с одеждой.

— Узники пробудились?

Барон прошел к алтарю. Теперь он был просто великолепен. Полураспахнутый красный шелк облачения открывал взорам собравшихся стройное, мускулистое тело атлета, почти не затронутое годами. Властность, являвшаяся его главной чертой, вышла сейчас на передний план, ибо ее уже не скрадывал лоск светского одеяния. На груди главы сатанинского круга поблескивали зловещие символы: пентаграмма и перевернутый крест.

— Еще нет, но девушка просыпается.

— Их надо взбодрить. Через четверть часа мы начинаем.

Сен-Себастьян отвернулся, казалось совсем не заботясь, выполнят его повеление или нет. Он был уверен, что выполнят: вокруг узников уже хлопотали.

Боврэ приосанился и, подступив к приятелю, развязно спросил:

— Ты доволен, Клотэр?

Сейчас этот низенький человечек вовсе не выглядел тем франтоватым глупцом, за какового многие его принимали. Облачение из черного шелка переменило шута, в маленьких глазках светились жестокость и злоба.

— Я еще не вкусил ее. Но скоро. Скоро.

— Что насчет Робера? Ты подумал о нем?

— Ну разумеется, я подумал.

Сен-Себастьян рассеянно потеребил пентаграмму.

— Тебе это понравится, мой дорогой.

— Я надеюсь.

Боврэ придвинулся к собеседнику и еле слышно сказал:

— Этот мой племянник — он изрядный осел.

— Мне тоже так кажется, — промолвил Сен-Себастьян, склонив голову набок. — Создается впечатление, что он слишком глуп, чтобы жить.

— Совершенно с вами согласен.

Боврэ поклонился и отошел. Сен-Себастьян повернулся к узникам, которые все еще спали. Он вознамерился выбранить своих подчиненных, но не успел. Несчастных уже поливали водой из кувшина. Девушка всхлипнула, маркиз замычал.

— Ну хорошо, господа. Время не терпит.

Он сделал два шага и хлестко ударил Мадлен по груди, потом, усмехнувшись, отвесил ей пару пощечин. Девушка вскрикнула и открыла глаза. На лице Сен-Себастьяна появилось довольное выражение.

— Да, дорогая моя, — сказал он тихо и вкрадчиво. — Это опять я. Я никуда не ушел, и ты от меня не сбежала.

Мадлен охватил ужасающий холод, способный, казалось, обратить в лед стекающие по ней струйки воды.

— Сен-Жермен, — прошептала она в отчаянии. — О, Сен-Жермен…

Сен-Себастьян изобразил на лице величайшее изумление.

— Ты тоскуешь по этому лживому щеголю? — Он поднял руку и ударил ее по лицу. — Теперь я твой хозяин! И зовут меня Сен-Себастьян.

Барон ущипнул пленницу за сосок, высокомерно выпятил челюсть и неспешно прошествовал к алтарю.

— Он тоже очнулся, — подобострастно хихикая, забормотал Эшил Кресси. — Стоит к нему притронуться, как он тут же шипит. Вот, поглядите!

Он ткнул пленника пальцем.

— Великолепно, Эшил. У вас будет возможность поучить его хорошим манерам.

Барон усмехнулся и возложил свою руку на холодные гениталии узника.

— Как грустно, мой друг, что я не могу предложить тебе одеяло. Но я обещаю, тебя скоро согреют. Не сомневайся и чуточку потерпи.

Он резко сжал пальцы, маркиз заскрипел зубами и плюнул. Сен-Себастьян отшатнулся и раздраженным движением отер со щеки слюну.

— Ты пожалеешь об этом, Робер.

Глава круга повернулся на каблуках и, вскинув руки, обратился к сообщникам.

— Мы собрались здесь с именем сатаны на устах, чтобы провозгласить хвалу силе его и величию. Дабы воссоединиться с повелителем нашим во власти, могуществе и одержимости, мы приносим ему эти жертвы!

— Эти жертвы, — эхом отозвались все.

— Кровь вырождения обагрит твой алтарь!

— Кровь вырождения!

Конечности Мадлен затекли, душа ее обмирала от ужаса. До сих пор мучители только глумились над ней, а к настоящим пыткам еще и не приступали. Неужели прямо сейчас все и начнется? И потом растянется на сорок долгих ночей? Мадлен не могла в это поверить. Кто-то должен прийти, кто-то должен спасти и ее, и отца — она знала, кто это будет. Но она боялась даже мысленно обратиться к нему, чтобы волна отчаяния, охватившая все ее существо, не загасила слабую искру надежды. А жуткое пение становилось все громче.

— Тот, кто предал тебя, лежит пред тобой!

— Лежит пред тобой!

— Он понесет наказание за свое двоедушие! Сен-Себастьян вскинул кривой кинжал, его лезвие мрачно блеснуло.

— Понесет наказание!

Кинжал опустился. Барон точным движением вырезал на груди пленника пентаграмму.

— Он отмечен печатью твоей, сатана!

— Он отмечен!

Вопль торжества заглушил стоны несчастного.

— Ибо сила и власть принадлежат тебе одному!

— Сила и власть!

Медлен затрясла головой, но вопли не умолкали. Она не смела взглянуть на отца, душа ее разрывалась от сострадания.

— Да вострепещет он перед гневом твоим!

— Да вострепещет!

Сен-Себастьян взмахнул ножом и вскинул над головой кровавый трофей — ухо Роббера. Сатанисты завыли. Дикий вой нарастал, как волна, Сен-Себастьян поднес ухо к губам и слизнул с него кровь. Беснующаяся толпа качнулась вперед, она была близка к истерии. Барон знаком призвал всех к молчанию и вновь поднял кинжал.

Однако ожидаемого эффекта не получилось. Он был разрушен сторонним вмешательством.

— Рад, что я вовремя, джентльмены, — с легким пьемонтским акцентом произнес граф Сен-Жермен.

Облегчение, которое испытала Мадлен, ослабило ее так, что она обмякла всем телом и повисла в своих путах. Слезы, ничем уже больше не сдерживаемые, хлынули из глаз девушки, грудь пронзила острая боль, словно в нее вошел кинжал Сен-Себастьяна.

Собравшиеся обернулись, на лице каждого появилось выражение глупого изумления, какое частенько наблюдается у людей, пробудившихся от глубокого сна. Движения многих сделались неуверенными, сатанисты поеживались, переступая с ноги на ногу и опуская глаза.

Воспользовавшись минутой всеобщего замешательства, Сен-Жермен прошел к алтарю. Теперь никто не признал бы в нем недавнего утонченного сибарита, В неспешной походке графа проглядывала стать человека, побывавшего в переделках и готового ко всему. Эту решимость словно бы подтверждали тупоносые простые сапожки, кожаная широкая куртка и русская косоворотка, заправленная в черные бриджи. У него не было ни шпаги, ни иного оружия, и он был один.

Сен-Себастьян встретил незваного гостя яростным взглядом прищуренных глаз. Кивком головы барон повелел своим приспешникам отступить на два шага.

— Князь Ракоци, — прошипел он, — а я все не верил. Я просто вас не узнал…

Сен-Жермен наклонил голову.

— Я говорил вам, что внешность обманчива.

— Но это было лет тридцать назад.

Барон подался вперед, сжимая в руке кинжал.

— Да неужели? Вы можете в том поклясться?

Если граф и подозревал, что ему угрожает опасность, то ничто в его поведении о том не говорило.

— Значит, это был ваш отец?

Сен-Себастьян чуть ослабил колени, готовясь к броску.

— Неужели я так изменился?

Сен-Жермен уже понял, куда он попал, как понял и то, что ему придется разбираться с врагом на его собственной территории. Он дотронулся до небольшой, похожей на медальон коробочки, висевшей у него на груди.

Барон уже завел кинжал за спину и метнулся вперед, но не встретил сопротивления. Сен-Жермен изогнулся, пропуская противника, и, ухватив его за плечо, рванул на себя, чтобы швырнуть на груду скамеек, наваленных у задней стены.

Убедившись, что враг, основательно приложившись к скамейкам, затих, граф внимательно оглядел сатанистов. В глазах его замерцали темные огоньки.

— Как вы все же нелепы, — сказал он насмешливо, — как жалки в своих непотребных нарядах! У ваших птенчиков слишком хилые клювики, но вы все равно выставляете их напоказ. Вы не боитесь, что они могут слететь с насиженных мест?

Толпа обиженно заворчала. Граф выждал с минуту и, когда неприязненный ропот утих, заявил:

— Вы глупцы. Неужели вам и впрямь кажется, что эти сборища способны вас чем-нибудь наделить? Могуществом, властью, сверхъестественной силой? Знаете, кто от всего этого выиграет? Только Сен-Себастьян! Именно его могущество возрастает, когда вы вершите мрачные ритуалы. Именно ему достаются обещанные вам богатства и власть. Он — господин, вы — чернь, вы — рабы. Попытайтесь вдуматься в это.

Глазки Боврэ свирепо блеснули.

— Глупцы вовсе не мы, глуп тот, кто осмелился прийти сюда безоружным. Жизнь ваша не стоит теперь и гроша.

Сен-Жермен взял в руку цепочку, свисавшую с его шеи.

— Да неужели, барон? Тогда взгляните на это. Вера, которой вы изменили, к вам не вернется, но память ваша все же должна хранить какие-то вещи. Это дарохранительница. Узнаете, Боврэ? Лучше оружия против вас нельзя и придумать.

Толпа, по которой пробежало волнение, вновь замерла.

— Вы спрашиваете себя, настоящая ли она? Подойдите и проверьте.

Он поднял дарохранительницу на уровень глаз.

— Если хотите, вы можете ее даже потрогать. Ожоги, я думаю, неизбежны.

Граф усмехнулся, заметив, что мужчины, к нему подступавшие, поспешили замешаться в толпу.

— Вижу, вы кое-что начинаете понимать…

Внезапный шорох, раздавшийся за спиной, заставил его вздрогнуть. Граф обернулся и проклял себя — Сен-Себастьян не расшибся. Кинжала, правда, при нем уже не было, но он стоял возле Мадлен, намереваясь воткнуть ей в горло обломок доски.

В этот момент сомнамбулический транс, удерживавший толпу от каких-то шагов, словно прорвался, и сатанисты с жуткими воплями кинулись на Сен-Жермена.

* * *

Отрывок из письма аббата Понтнефа к своей кузине графине д'Аржаньяк.

5 ноября 1743 года.

…Всем сердцем своим я молю Господа, чтобы он вас утешил и дал вам узреть славу, ожидающую всех добрых христиан по ту сторону смертной тени. Я обязан составить это письмо, хотя перо выпадает из моих слабнущих рук и мне с трудом удается сыскать слова, чтобы поведать вам о том, что случилось. Умоляю вас, соберите все свои силы, чтобы встретить ужасное известие с истинной стойкостью.

Менее часа назад за мной прибыла карета, чтобы отвезти меня в одну из церквей на окраине города, чем я был весьма удивлен, ибо находился в постели. Однако сан священнослужителя, который я ношу вот уже двадцать лет, не позволил мне отказаться от этого путешествия. Мы добрались до места, и меня, не мешкая, провели в святилище, где моему взору предстало ужасное зрелище. Там находились тела трех мужчин. Двоих из них — простолюдина в лохмотьях и лакея в ливрее дома Сен-Себастьяна — опознать я не мог, ибо они были мне незнакомы, а потому и не сумел ничего о них сообщить доброму настоятелю этой церкви. Впрочем, поскольку Сен-Себастьян скандально известен и, несомненно, повинен во многих смертных грехах, то его слуги или приспешники вряд ли могут являться набожными людьми.

Третий же человек… сердце мое замирает, не позволяя мне говорить. Третий человек был граф д'Аржаньяк, ваш дражайший супруг, которого вы любили всем сердцем, и который всегда был для вас надежной опорой. Моя дальнейшая неприятная обязанность состоит в том, чтобы уведомить вас, что смерть его наступила не вследствие несчастного случая и не от недуга. Он был, о моя сестра во Христе и кузина, хладнокровно убит неизвестным лицом или лицами.

Настоятель церкви любезно позволил мне воспользоваться его кабинетом, чтобы я мог немедленно отправить вам это известие. Он человек небольшого ума, но доброго нрава. Я сказал ему, что граф мне знаком и что лучше всего вам узнать об этой трагедии от того, кому известны многие обстоятельства вашей совместной с ним жизни.

Не позволяйте себе отчаиваться. Молитесь Деве Марии о спасении души вашего мужа. Вы увидите, что такое духовное занятие во многом облегчит ваше горе, которое в ином случае просто убило бы вас. Я всегда отмечал, что Господь, сотворив женщину, прежде всего наделил ее слабостью, чтобы она постоянно нуждалась в поддержке или сторонней опеке. Великое утешение Святого Писания поможет вам укрепиться духом.

Я берусь проследить, чтобы тело графа немедленно доставили в храм, прихожанином коего он являлся, и уведомить власти о том, каковы были обстоятельства его безвременной гибели, после чего вы, возможно, позволите мне навестить вас, дабы мы вместе обратились к заветам Спасителя, утоляющим наши печали.

Во имя Господа нашего, который сейчас приветствует вашего возлюбленного супруга в раю, остаюсь вашим преданнейшим кузеном,

аббат Понтнеф С. Дж.

ГЛАВА 11

Эркюль плотно закрыл филенчатую дверцу дорожной кареты и удовлетворенно кивнул. Он выполнил все распоряжения графа, и у него еще оставалось время, чтобы помочь колдунам. Повозка, в которую они загружались, стояла на заднем дворе. Он обошел вокруг кареты, в последний раз проверяя упряжь, и нашел, что уздечка у правой пристяжной слишком туго затянута. Эркюль ослабил ее, похлопал серого в яблоках коренного и шумно вздохнул. Ему не терпелось поскорее взяться за вожжи, чтобы опять пережить щемящее чувство восторга, которым всегда щедро наделяли его стук колес, бегущие впереди лошади и ветер, бьющий в лицо. Кучер двигался неуклюже, словно вставший на задние лапы медведь, но… без костылей! С растяжками, которые даровал ему Сен-Жермен, Эркюль больше не был калекой. Он кликнул конюха. Меньше чем через минуту на его зов явились два молодца.

— Осмотр карет не входит в мои обязанности, — холодно сказал им Эркюль. — Но все же я озаботился этим. Теперь ваш черед совершить что-нибудь дельное. По крайней мере, я хочу быть уверен, что кто-то присматривает за лошадьми.

Один из конюхов поклонился, другой просто кивнул и тут же съежился под грозным взглядом Эркюля.

— Время от времени я буду возвращаться, чтобы убедиться, что все тут в порядке, — предупредил он их и, раскачиваясь из стороны в сторону, поковылял к дверце в воротах конюшни. Ночь темная, думал он, наверняка вскоре пойдет дождь — о том явственно говорило поскуливание в поврежденных коленях. Граф сказал, что это поскуливание теперь останется с ним навсегда Что ж, и суставы здоровых людей с возрастом начинают реагировать на погоду. Однако сегодня ночью ему особенно не хотелось испытывать какое-либо недомогание. Он нужен графу, им предстоит решительный бой. Кучер расправил плечи и зашагал к повозке, стоявшей у черного хода особняка.

— Добрый вечер, — приветствовал он Ифигению, пытавшуюся управиться с двумя поместительными корзинами, набитыми коробками самых разных размеров.

— Если бы кто-то действительно желал мне добра, — хмыкнула та, — он бы мне просто помог.

Втайне польщенный, что к нему обращаются как к полному сил человеку, Эркюль влез в повозку и втащил за собой корзины.

— Их лучше бы привязать. Иначе все эти коробки окажутся на дороге.

— Вот вы их и привяжите.

Он сноровисто справился с этой работой, затянув веревки тугими узлами.

— Что еще у вас будет?

Мадам Лэрре вздохнула и устремила на него недоверчивый взгляд.

— У нас еще несколько тюков и таких же укладок, ну и, разумеется, тигль. Старый мы оставляем, но новый…

Эркюль слез с повозки.

— Мне нельзя уходить от конюшни, но все, что вы принесете, я уложу, — ему очень нравилась эта властная, хотя и не слишком приветливая мадам. — Скажите вашим приятелям, что наверху я справлюсь без них.

Но мадам Лэрре отнеслась к этой идее с сомнением.

— У нас очень сложное оборудование. Вы можете обойтись с ним… неправильно.

Эркюль улыбнулся.

— Я кучер, мадам. Я могу не разбираться, что там у вас к чему, но я лучше, чем кто-либо другой, знаю, как загрузить повозку.

Этот довод показался мадам Лэрре довольно веским. Она внимательно осмотрела бравого добровольца и дважды кивнула.

— Что ж, действуйте как находите нужным, дружище Эркюль.

— В таком случае расскажите мне, что из ваших вещей потребует особого обращения.

— Там много керамики и стекла, — сказала она медленно, — но опаснее всего тигль. Понимаете ли, внутри его жуткий жар. Процесс невозможно остановить, поскольку в нем начали зарождаться алмазы. Он и снаружи страшно горяч. Князь снабдил этот тигль особой защитой, но все же…

Внезапно она осеклась, как видно решив, что и так наболтала много лишнего.

— Вы принесите мне… этот… ну, как его… а я разберусь, куда его поместить.

Эркюль произнес это уверенным тоном, хотя на деле не знал, как поступит, если штуковина и впрямь горяча.

— Вот и прекрасно, — ответила Ифигения, но тон ее был скептическим.

Когда она ушла вниз, Эркюль снова забрался в повозку и пребывал там, пока из темного дверного проема не вынырнул Роджер, влача три объемистых чемодана.

— Карета готова?

— Готова, — ответил Эркюль. — Можно ехать в любую минуту. — Его застали не там где надо, и он был слегка смущен. — Кудесники попросили меня присмотреть за их скарбом.

— У них теперь не хватает ни глаз, ни рук. После смерти Сельбье они совсем потерялись, — Роджер кивком указал на темное тело особняка. — Он странновато выглядит без освещения.

Эркюль посмотрел на темные окна и вслушался в тишину.

— Словно огромный склеп, — пробормотал он.

— Интересно, что с ним теперь станется?

— Что бы ни сталось, я дал слово дождаться графа — и дождусь, даже если сам дьявол сюда заявится и попробует меня припугнуть.

— Это весьма благородно, — сказал Роджер, покосившись на кучера. — Но лучше бы дело до этого не дошло.

Он иронически поклонился и потащил чемоданы к конюшне.

Через какое-то время Роджер вернулся и снова принялся вглядываться в безмолвную громаду особняка.

— Жуть берет, — прошептал он, зябко двинув плечами.

Эркюль услышал и отозвался:

— Он словно чего-то ждет.

— Вот именно… ждет.

Роджер опять поежился, стараясь прогнать неожиданный приступ уныния.

Кряхтение англичанина, поднимавшегося из подвала, вселило в него бодрость.

— Вам помочь? — спросил он с облегчением.

— Спасибо сэр, это было бы кстати. Беверли Саттин, тяжело дыша, свалил со своих плеч поклажу.

— Двадцать семь ступеней, — сказал он, отдуваясь. — Пришлось-таки попотеть.

— Сейчас мы одолеем последние шесть.

Роджер спустился к нему и подхватил огромный мешок.

Саттин поблагодарил его и волоком потащил остальное.

Когда этот груз был привязан, в царившую вокруг тишину вторгся звук, напоминавший гул несущегося в теснине потока. Мужчины вздрогнули и, охваченные неприятным предчувствием, повернулись к особняку. Звук стих, он стал походить на негромкое жужжание пчел.

— Это идет из отеля, — шепнул Эркюль.

— Из подвала!

Беверли Саттин дернулся и побежал вниз по ступеням.

— Ты ведь не думаешь…

Эркюль, осекшись, умолк.

— Я думаю, лучше бы тебе, кучер, взобраться на козлы. Если это хозяин, мешкать будет нельзя.

Эркюль, не задавая лишних вопросов, слез с повозки и поспешил к конюшне.

Роджер остался на месте, пытаясь сообразить, что происходит. Звук не усиливался, не затихал, но по спине от него бежали мурашки. Что это? Отголосок жестокой битвы, идущей в толще земли? Он постоял с минуту, потом кинулся к лестнице и, скатившись по ней, ворвался в лабораторию магов.

Доминго-и-Рохас тревожно вскинулся, мадам Лэрре вздрогнула Она как раз заворачивала в солому какую-то керамическую посудину и чуть было не уронила ее.

— Саттин, — произнесла Ифигения раздраженно, — тут у нас что, проходной двор?

Но Беверли Саттин, корпевшей над связкой увесистых манускриптов, лишь отмахнулся.

— В чем дело, Роджер? — обеспокоенно спросил он.

— Вы разве не слышите? — воскликнул Роджер в ответ.

— Не слышим чего?

Доминго-и-Рохас ткнул сапогом носилки, на которых уже стоял новехонький тигль.

— Этот шум. Этот звук. Здесь он громче, — Роджер уставился в пол. — Вы должны ею слышать.

Алхимики замерли, затем Доминго-и-Рохас сказал:

— Этотигль.

Но в голосе его звучало сомнение.

— Посторонний шумок вроде бы есть, — неуверенно подтвердил Саттин. — Но это не тигль.

— Тут должен быть ход в катакомбы, — сказал Роджер, прислушиваясь к звуку. — Где он? Вы знаете? Отвечайте скорей!

— Князь что-то такое нам сообщал, — пробормотал Саттин, пытаясь собраться с мыслями. — Через Эркюля… Да, кажется, через Эркюля. Речь шла о каком-то люке в полу. В северной… Да, кажется, в северной части подвала.

— Так покажите же мне его! — закричал Роджер. Он уже был сам не свой, в нем разрасталась тревога.

Мадам Лэрре демонстративно вернулась к паковке.

— Вы можете искать что хотите, любезный, но у нас, простите, имеются дела поважнее. Нам нужно, чтобы все это оказалось в повозке, и чтобы мы еще до рассвета успели отсюда убраться. Даже и не пытайтесь нам помешать.

Она раздраженно схватила обмотанный соломой кувшин и запихнула его в корзину.

— Но вы должны мне помочь, — простонал Роджер. — Хозяин в беде. Ему угрожает опасность. Беверли Саттин отложил в сторону книги.

— Я вас провожу, — пробурчал он, не глядя на Ифигению, и извиняющимся тоном добавил: — Это не займет много времени, и к тому же князь Ракоци так много сделал для нас.

— Ладно, ступайте, — смягчилась мадам Лэрре. — Надеюсь, у вас все получится.

Роджер растроганно взглянул на нее.

— Храни вас Господь, мадам.

И, сопровождаемый Беверли Саттином, он растаял во мраке подвала.

* * *

Отрывок из письма герцога Мер-Эрбо графу Сен-Жермену.

5 ноября 1743 года,

…Вашу поездку в Англию я нахожу весьма своевременной. Надеюсь, ваше любезное предложение все еще остается в силе, и вы отвезете мою почту туда. Однако будет лучше, если прилагаемые к этой записке пакеты вы не доставите прямиком в дворцовую канцелярию, а вручите их моему другу, господину Уолполу, который отлично знает, как ими распорядиться.

…Я получил вашу записку еще вчера, но деликатный характер сообщений заставил меня задержаться с ответом. Я надеялся застать вас в «Трансильвании», однако отель закрыт по причине какой-то заразной болезни. Поэтому я беру на себя смелость передать свои письма вашему доверенному слуге.

Будучи там, вы, надеюсь, сумеете что-нибудь разузнать о положении Чарльза Стюарта, похоже всерьез нацелившегося на английский престол. Вопрос этот никак вроде бы не касается ни Франции, ни меня, однако наш возлюбленный и благочестивый король Людовик XV весьма им интересуется, и вы, наверное, догадываетесь почему. Во-первых, Чарльз Стюарт тоже католик, а во-вторых, его претензии на корону подкреплены более древними династическими связями, чем права его величества нынешнего короля Британии Георга II. Вы окажетесь в идеальной позиции стороннего наблюдателя. Любые сведения, которые вы сочтете нужным мне сообщить, будут мною приняты с искренней благодарностью.

Прилагаю к сему рекомендательное письмо для господина Саттина, который, по вашим словам, много лет обучался во Франции и преуспел во многих науках. Там я с большой похвалой отзываюсь о нем и выражаю надежду, что он будет весьма полезен тому, кто возьмет его под свое покровительство. Полагаю, милейший Саттин таков и в действительности и не подведет ни вас, ни меня.

…Однажды вы вскользь обмолвились, что хотели бы посетить Пруссию. Тут есть о чем призадуматься, летом мы можем обсудить поподробнее этот ваш план.

…Уже достаточно поздно, и меня, к сожалению, ждут другие дела. Желаю вам невязкой дороги и спокойного моря (со мной, увы, все происходит наоборот). С этой запиской и к ней прилагаемыми пакетами шлю вам свой нижайший поклон, ваш вечный должник

Пьер Рене Максим Игнасий Ферран Вивьен

Лоран Монлютэн,

герцог де Ла Мер-Эрбо

ГЛАВА 12

Кинувшись на Сен-Жермена все разом, служители сатаны устроили жуткую толчею, размахивая руками, вопя и мешая друг другу. Граф с легкостью отбивался от них, но не мог прорваться к Мадлен.

Девушка сжалась, готовясь к роковому удару, который должен был с ней покончить — в одно мгновение и навсегда Страха не было, она ощутила лишь сожаление. Зачем Сен-Жермен берег ее, зачем не сделал вампиром? Тогда у нее имелись бы шансы вернуться и отомстить.

Однако судьба и без того явила ей милость. Сен-Себастьяна толкнули, и он, споткнувшись, упал. Обломок доски ударился об пол и отлетел в сторону. Барон взвыл, глаза его бешено завращались. Чтобы не задохнуться от ярости, ему нужно было немедленно кого-нибудь растерзать.

Но это не представлялось возможным: Робер де Монталье, сползший с каменной глыбы, мертвой хваткой вцепился в лодыжку недавнего своего истязателя и со свирепым упорством тащил барона к себе. Вырывая руки из пут, маркиз до костей ободрал с них мясо, но хватку не ослаблял. Кровь, вытекавшая из обрубка ушной раковины, превратила его лицо в багровую маску.

Сен-Себастьян, пытаясь освободиться, отлягивался свободной ногой. Резкие, сильные беспорядочные удары обрушивались на израненные предплечья маркиза, но Робер их словно не замечал. Он лишь вздрагивал, плотоядно облизывая кровавые губы, и закричала лишь однажды, когда на него набросился де Ван-дом.

Через миг юный герцог валялся у алтаря с перекошенным от изумления личиком. Руками он двинуть уже не мог. Сен-Жермен двумя быстрыми движениями вывернул ему оба предплечья. Стопы молодого распутника также были размозжены: по ним прошлись тяжелые каблуки Сен-Жермена. Все, что мог де Вандом, это смотреть на Робера де Монталье, который, словно чудовище с полотна «Искушение Святого Антония»,[19] тянул к себе Сен-Себастьяна, и каждое движение его изуродованных рук сулило барону смерть.

Де Ла Сеньи ухватил графа за волосы, запрокидывая его голову, чтобы ребром ладони перешибить противнику горло. Через секунду в руке шевалье осталась лишь пустота, а его локти попали в стальные капканы. Их заводили за спину — все дальше и дальше. Раздался хруст, де Ла Сеньи завопил. Сен-Жермен пинком заставил блестящего кавалера встать прямо и резким ударом колена сломал Донасьену хребет.

Сен-Себастьян напрягал все свои силы, но страшные руки Робера де Монталье неотвратимо подтягивали его к каменной глыбе. «Он перекусит мне глотку!» — подумал барон, безуспешно пытаясь цепляться за неровности пола.

— Сейчас я убью тебя, — медленно и отчетливо пробормотал маркиз, словно бы прочитав его мысли, и барон содрогнулся. Он вдруг с леденящим ужасом осознал, что гибель практически неизбежна, он понял, что чувствует жертва, влекомая к алтарю.

Жуанпор сорвал со стены два факела и выставил их перед собой наподобие коротких мечей. Вооруженный таким образом, он резво пошел в атаку. Перед лицом графа заплясали сгустки огня. Хрипы, вопли и брань неожиданно смолкли. Сатанисты отпрыгнули в стороны и замерли, наблюдая за поединком.

Сен-Себастьян воспользовался минутой затишья. Он дернул ногой и, собрав все силы, которые в нем еще оставались, отчаянно закричал:

— Да помогите же мне наконец!

На крик обернулись де Ле Радо с Шаторозом. Они бросились к алтарю и, упав на колени, навалились на Робера де Монталье.

Мадлен наблюдала за схваткой с пугающим равнодушием. Как видно, страшное напряжение, не отпускавшее ее в последние сутки, превысило некий допустимый предел. Все чувства в ней словно бы отказались работать. Ей приходилось убеждать себя, что все вокруг происходит взаправду, а не во сне, однако это не помогало. Из странного транса девушку вывело внезапное появление Эшила де Кресси. С тяжелой железной жаровней в руках он спешил на подмогу людям, насевшим на яростно от них отбивавшегося маркиза де Монталье. Мадлен вдруг страшно заволновалась и резко рванулась, проверяя на прочность свои путы. Потом рванулась еще и еще раз.

После третьей попытки она заметила, что левый край щита, к которому ее привязали, слегка подается. С мрачной решимостью она сосредоточила все усилия на том, чтобы расшатать подавшуюся доску.

Эшил Кресси пинком отшвырнул Шатороза, потом ударил де Ле Радо коленом в лицо. Вскинув над головой тяжелый железный ящик, он с безумным хохотом крикнул:

— Ты никому не достанешься, кроме меня!

Крик, несомненно, был адресован маркизу, после чего череп несчастного смяло в лепешку обрушившимся сверху железом, и Робер де Монталье окончил свой жизненный путь.

Сен-Себастьян мрачно кивнул.

— Отлично, Эшил. Полдела сделано.

Он взглянул на Сен-Жермена и указал на него рукой.

— Я хочу, чтобы прикончили и его.

И снова круг сатанистов начал сжиматься, но граф сохранял абсолютную невозмутимость, увертываясь от факелов, которыми все еще продолжал орудовать Жуанпор.

— Не давайте ему дергаться, и я его подпалю!

Гибель отца вновь ввергла Мадлен в состояние транса, но этот крик заставил ее встрепенуться. Сен-Жермену грозит опасность! Он ведь беспомощен перед огнем! Стоило ли проживать столь долгую жизнь, чтобы погибнуть так глупо? Девушку потрясла эта мысль, и она с новыми силами возобновила попытки освободиться.

Сен-Жермен отступал в угол, уходя от роняющих искры огней, но его ретирада была всего лишь маневром. Когда его плечи коснулись стены, он внезапно бросился на пол и покатился к врагу. Проскользнув у противника между ног, граф толкнул его под колени и покатился дальше, а Жуанпор стал падать и всей своей тяжестью навалился на факелы, издавшие отвратительное шипение, один из них острым концом проткнул ему бок. Яркое пламя охватило края шелкового облачения, раздался пронзительный вопль.

— Мадлен! — шепнул Сен-Жермен, вставая. — Мадлен!

— Сен-Жермен! — она заторопилась, освобождаясь от пут.

— Вы способны самостоятельно передвигаться? — спросил он, не спуская глаз с членов круга, которые вновь начинали подбираться к нему. Однако теперь перемещения их были весьма вялыми и скорей походили на имитацию наступления, чем на решительную атаку.

— Думаю, да.

— Соберите все силы. Вам надо отсюда уйти.

Граф ударил кулаком по щиту в том месте, где путы еще держались, — и дерево раскололось. Он поспешно снял с себя ладанку и надел ее на шею Мадлен.

— Вот дарохранительница. Они к ней не притронутся.

— Но что будет с вами? — встрепенулась она. Граф нетерпеливым жестом отмел ее возражения.

— За нами в маленькой нише есть дверь. Она ведет в подвалы отеля. Оттуда по лестнице можно выбраться к черному ходу. Уходите, Мадлен.

— А вы?

Сен-Жермен посмотрел на нее, и на мгновение его темные глаза потеплели.

— Я никуда не денусь и скоро приду. Даю вам в том слово.

— Но Сен-Жермен, — пролепетала она, дрожа всем телом, и вдруг ощутила, что на ней нет ни нитки одежды, но это ничуть не смутило ее.

Он сделал губами движение, словно бы посылая ей поцелуй.

— Ступайте.

Голос графа звучал еще мягко, но во взгляде его уже прорезалась сталь. Он обернулся к подступающим все ближе врагам. Помедлив всего лишь мгновение, Сен-Жермен кинулся к ним.

Сатанисты испуганно отшатнулись, Эшил Кресси взвизгнул.

Мадлен, спотыкаясь, побрела на предательски непослушных ногах вглубь часовни. В нише было темно, и обнаружить заветную дверцу не удавалось. Девушка ощупью металась туда-сюда, придерживаясь за стенку. В ней нарастал испуг.

За ее спиной происходило нечто невероятное. Впервые за время схватки граф продемонстрировал нападающим свою исполинскую силу. Будучи человеком худощавым и невысоким, он поднял грузного Эшила в воздух, взяв того наперевес, словно бревно, и этим импровизированным тараном двинул Боврэ в лицо. Ошеломленный барон отлетел к стене. Эшил пронзительно завизжал. Граф вскинул его над головой и с размаху ударил об пол. Визг оборвался, что-то чавкнуло, Эшил затих.

— Поберегите себя, олухи! — проревел Сен-Себастьян.

Сатанисты охотно повиновались. После всего случившегося их боевой дух улетучился. Они прятались друг за друга, плохо соображая, что им теперь предпринять.

Мадлен, продолжавшая бесплодные поиски, от ужаса и бессилия уже готова была разрыдаться, когда рядом послышался тихий скрип и непроглядный мрак рассекла световая полоска. Через мгновение дверь отворилась. На пороге стояли Роджер и Беверли Саттин.

— Слава Богу! — выдохнула Мадлен, падая в объятия англичанина.

В часовне воцарилась мертвая тишина, прерываемая только негромким еканьем, исходившим от тела Эшила де Кресси.

— Хозяин, — невозмутимо сказал Роджер, — думаю, ваша карета уже готова.

— Спасибо, Роджер, — ответил Сен-Жермен, восстанавливая дыхание, ибо беспутный муженек злополучной Люсьен оказался все-таки тяжеленек. — У меня еще есть тут кое-какие дела.

Роджер поклонился, потом показал пальцем на валявшегося в стороне Жуанпора:

— Тот господин, у которого загорелась одежда, он, кажется, устроил пожар.

Действительно, огромная груда скамеек, наваленных возле хода, ведущего в катакомбы, уже занялась, и пламя веером расходилось по обшитым деревом стенам. Головы всех находившихся в часовне мужчин повернулись к огню.

— Как видите, — заметил Роджер, хотя ситуация в комментариях не нуждалась, — выйти там теперь невозможно. Уйти можно лишь здесь…

Он сделал шаг в сторону.

Сен-Жермен кивнул.

— Я понял. Будьте добры, проводите мадемуазель до кареты. Я скоро приду.

Сен-Себастьян обернулся к Боврэ.

— Задержите их, дурень!

Боврэ, прихрамывая, побежал к двери, но та успела закрыться, и барону пришлось повозиться, прежде чем он сумел нащупать ее и вернуть в прежнее положение.

— Что ж, — зловеще пробормотал Сен-Себастьян.

Он воздел руки и принялся творить заклинание. Пламя забушевало с удвоенной силой, переметнувшись на потолочные балки. Сен-Жермен осторожно двинулся к двери, но замер. Балки стали потрескивать. То ли от пассов барона, то ли от сквозняка, тянувшего из открытой двери, огонь распространялся с ужасающей быстротой. Взглянув на потолок, Сен-Жермен понял, что тот может обрушиться в любую минуту.

То же самое, как видно, пришло в голову и де Ле Радо, ибо он пискнул, съежился и проворно, как заяц, метнулся через все помещение к лестнице.

Если Сен-Себастьяна и покоробило столь трусливое поведение сотоварища, он ничем этого не выдал. Продолжая выкрикивать что-то зловещее, барон взмахнул рукой, словно бы рассекая объем часовни на две половины, затем сдвинул брови и повелительным жестом указал на Сен-Жермена.

Между дверью и графом с ревом взметнулось пламя. Шатороз, изрыгая проклятия, едва успел отскочить.

— Весьма жаль, но нам придется покинуть вас, дорогой граф, или князь, или кто вы там есть! — подал голос Сен-Себастьян, пытаясь перекричать рев огня. — Боюсь, исход нашей встречи уже предрешен. — Он ласково улыбнулся. — Уверен, у вас еще есть в запасе пара минут. Подумайте, каково придется вашим друзьям, когда мы их переловим.

Он отвесил издевательский поклон и направился к лестнице, дав Боврэ и Шаторозу знак следовать за собой.

Дверь захлопнулась, завизжал тяжелый засов. Сен-Жермен стоял недвижно, глядя на пламя. Оно пожирало убранство часовни, легко расправляясь с вещами, которым, возможно, было не менее тысячи лет. Жар обжигал легкие, не позволяя дышать; граф чувствовал, что его брови трещат, завиваясь в колечки.

Трещало и наверху. Времени на раздумья не оставалось. Отступив к алтарю, граф вскочил на него, присел и, сильно толкнувшись ногами, прыгнул вверх и вперед. Тело его сгруппировалось чуть ли не в шар и, сделав в воздухе пару переворотов, перелетело через стену огня. Он приземлился на ноги, упал на колени, но тотчас вскочил, кашляя и отплевываясь, чтобы освободить от едкого дыма легкие и гортань.

Послышался предупреждающий скрежет, часть потолка осела, на этом месте образовалась дыра. Свежий воздух, ворвавшийся внутрь горящей часовни, принес ему облегчение, однако жадное пламя забушевало втрое сильней. Сен-Жермен постоял, прикидывая, есть ли у него шанс пробиться к подземному ходу, но со всех сторон на него надвигались дым и огонь. Медлить более было нельзя.

Заметив, что одну из рухнувших балок еще не тронуло пламя, Сен-Жермен приставил ее почти вертикально к стене и, перебирая руками, начал подниматься по ней. Жар становился невыносимым, от дыма слезились глаза, но он продолжал карабкаться вверх, понимая, что в этом его единственное спасение.

Оказавшись в подвале отеля, он услышал шум за стеной и понял, что опередил сатанистов. Сен-Жермен глубоко вздохнул и побежал на звук, надеясь перехватить их.

Ему повезло, он распахнул дверь лаборатории алхимиков в тот самый миг, когда туда с другой стороны входили Сен-Себастьян, Боврэ и Шатороз. Помещение было уже пустым, маги забрали с собой практически все, кроме двух тиглей, топка одного из которых ярко светилась.

— Куда же вы, господа? — сказал Сен-Жермен. — Партию на середине игры не бросают. Ее следует довести до конца.

Шатороз замер, вытаращив глаза. Лицо его приняло выражение человека, в ужасе пробудившегося от ночного кошмара и обнаружившего, что реальность гораздо чудовищнее того, что он видел во сне.

Боврэ присел и вскинул руку к лицу, словно защищая глаза от вспышки нестерпимого света.

Но Сен-Себастьян улыбался.

— Я так не думаю, — сказал он и ринулся к ближайшему тиглю.

Что он собирался с ним делать, так и осталось тайной, поскольку, ухватившись за раскаленные кирпичи, глава сатанинского круга с воплем отпрянул и опрокинул печь. Раздался приглушенный треск. Стенки перевернутого тигля раздулись, потом выгнулись, расходясь и крошась, и все это странное сооружение внезапно со страшным грохотом взорвалось. Из раскаленного добела металлического сосуда хлынула огненная субстанция, основной составляющей которой была сложная комбинация углерода с азотом. Хищные язычки пламени отмечали путь зазмеившихся во все стороны ручейков.

В глазах Шатороза, на платье которого попали капли горящего вещества, засверкало безумие, в уголках его искаженных жуткой ухмылкой губ проступила пена. Дико вскрикнув, он пустился бежать в том направлении, откуда пришел. Навстречу ему катился огненный вал, и точно такой же вал вздымался за спиной Сен-Жермена. Пожар, вырвавшийся из катакомб, стремительно разрастался.

А в центре лаборатории пылал свой костер. Огненная субстанция, вылившаяся из тигля, воспламеняла вокруг все, что способно гореть. Там же, где на ее пути встречался камень или металл, она застывала, быстро светлея. Эти похожие на капли морской соли образования, тускло сияли в ласкающем их огне.

— Алмазы, — пояснил Сен-Жермен, обращаясь к Сен-Себастьяну. — Умирая, подумайте, в чем тут секрет. Возможно, вы его и раскроете.

Он уже направлялся к лестнице, ведущей наверх.

Стены лаборатории начинали обугливаться, комната наполнялась дымом. Боврэ, стоявший у дверного проема, поглотившего Шатороза, вздернул нос и сказал:

— Алмазы? В чем дело, Клотэр? Ты никогда не говорил мне о них.

Он закашлялся, прикрыл рот рукой, и его вырвало.

Сен-Жермен, успевший подняться на пару ступенек, остановился. Удовлетворенным взглядом окинув пылающее помещение, он пожал плечами и произнес:

— Вам, полагаю, все это должно нравиться. Единственное, чего мне жаль, так это Веласкеса. Досадно, что лучшие произведения гения погибнут из-за таких ничтожеств, как вы.

Сен-Себастьян, изрыгая проклятия, побежал сквозь огонь, чтобы вцепиться насмешнику в горло. Языки пламени расступились и вновь сомкнулись — уже за его спиной. Они трепыхались, словно гигантские крылья.

Сен-Жермен расстегнул ворот рубашки и, сунув руку за пазуху, извлек оттуда небольшое золотое распятие, вдруг воссиявшее в его пальцах как маленькая звезда.

— Оно недавно освящено, — предупредил он нападавшего.

Но тот уже не атаковал. Барон как вкопанный замер на месте, заслоняя глаза рукой.

— Так-то верней, — кивнул Сен-Жермен. — В преддверии жизни вечной не следует суетиться. Прощайте, барон. А точнее, идите к дьяволу! Лучше тут, пожалуй, не скажешь.

Он пятился вверх по лестнице, держа распятие перед собой и осторожно нащупывая каблуками ступени. Сен-Себастьян шел за ним. Стены узкого хода дымились и вспучивались, с них падала штукатурка.

Рев пламени нарастал, пожар прорывался выше. Двое мужчин, не сводящих друг с друга настороженных взглядов, хорошо понимали, что и над их головами уже бушует огонь. Отель «Трансильвания» был обречен, но Сен-Жермен оставался спокойным. Казалось, его ничуть не заботило, удастся ему спастись или нет. Достигнув последней ступени лестницы, граф толкнул спиной дверь и, выскользнув в коридор, щелкнул задвижкой.

Обнаружив, что сияющее распятие ему больше не угрожает, Сен-Себастьян рванулся наверх, перескакивая через ступени. Схватившись за дверную ручку, он взвыл. Кожа с его ладони моментально сошла, и раскаленный металл зашипел в мякоти плоти.

Боврэ внизу коротко заскулил, отмахиваясь от пламени, загнавшего его в угол. Царапая горло руками, он захрипел, но дым сгустился, и хрипы вскоре смолкли.

Сен-Себастьян, изрыгая проклятия, все стоял возле запертой двери, вокруг него одна за другой расцветали гигантские огненные розы. Волосы главы сатанинского круга начинали дымиться, скручиваясь в мелкие завитки. Внезапно все его одеяние вспыхнуло и запылало. К огненным розам, заполонившим собой всю лестничную площадку, добавился еще один пляшущий яркий цветок.

Издав жуткий вопль, в котором уже не было ничего человеческого, Сен-Себастьян повернулся и с дьявольским хохотом покатился по лестнице вниз, полыхая и уменьшаясь в размерах, словно пылающая планета, погружающаяся в раскаленные недра превосходящего ее по размерам светила.

Эркюль и Роджер стояли возле кареты, наблюдая за набирающим силу пожаром. Они видели, как первые языки пламени показались в нижних окнах особняка. Они слышали грохот, с которым обрушился потолок подземной часовни, а потом их потряс вырвавшийся из глубины здания нечеловеческий крик. Коротко переглянувшись, мужчины не сказали ни слова. Произнести что-то означало убить надежду, и они продолжали молчать.

Пожар поднимался все выше. Ни одно существо из плоти и крови не могло выжить в этом аду.

Мадлен стояла рядом со слугами. Черный плащ Сен-Жермена был великоват для нее, и она обернулась им дважды. Девушка как завороженная смотрела на горящее здание и тоже молчала.

Четверть часа назад мимо них пробежал де Ле Радо, потом — Шатороз. Платье его пылало, он пересек набережную Малакэ и бросился в Сену, однако что там с ним сталось, никто не пошел смотреть. Ждали другого, но тот почему-то медлил.

Огонь охватил игорные залы. Эркюль кашлянул и выдвинул подбородок вперед.

— Я обещал ему быть наготове и не сойду с этого места.

Роджер кивнул, повернув к кучеру осунувшееся лицо.

— Ты бы лучше завязал лошадям глаза. Иначе их не удержишь.

Эркюль ответно кивнул и пошел к нервничающим животным. Когда он их успокоил, пламя объяло верхние этажи. Мужчины снова переглянулись. Мадлен молча заплакала, не стесняясь своих слез.

— Может быть, вы войдете в карету? — осторожно спросил Роджер.

— Нет, благодарю.

Эркюль взобрался на козлы.

— Я должен быть наготове. Вот — я готов.

Два огромных окна лопнули, и огонь заревел, торжествуя победу… Но победил не он.

С гребня крыши слетела веревка, по ней заскользила вниз какая-то маленькая фигурка, уворачиваясь от языков пламени с ловкостью, невероятной для человеческого существа. И все же это был человек. Граф спрыгнул на землю, выпрямился и зашагал к карете.

— Хозяин! — вскричал Роджер, хватая его за руку.

— В дорогу, дружище! Стража скоро поднимет тревогу, нам надо с ней разминуться. Впереди у нас дальний путь.

Сен-Жермен взглянул на Эркюля, слезавшего с козел, чтобы развязать глаза лошадям.

— Вы молодчина.

Эркюлю хотелось ответить кратко, но вышло не так.

— Я всего лишь следовал вашим распоряжениям, сир. И повел бы карету в огонь, если бы в том возникла нужда.

Он помедлил.

— Сен-Себастьян?..

Сен-Жермен иронически поклонился.

— Боюсь, ваш прежний хозяин скончался.

Брови Эркюля сошлись к переносице.

— Я хотел помочь ему в этом.

Граф улыбнулся.

— К великому сожалению, он обошелся без вашей помощи. Но чего же мы ждем? Мадлен, дорогая! Почему вы здесь, а не в карете? Вам следует отдохнуть.

Мадлен в испуге отпрянула в сторону, боясь прикосновением или словом разрушить волшебный мираж. Граф здесь, он цел и говорит с ней — но это ведь невозможно! Это слишком прекрасно, чтобы оказаться реальностью. Пусть дольше продлится сон.

— Сен-Жермен? — прошептала она.

Он взял Мадлен за плечи и заглянул в ее заплаканные глаза.

— Со мной все в порядке, счастье мое. И с вами, похоже, тоже.

— Сен-Себастьян мертв?

Сен-Жермен оглянулся. Отель «Трансильвания» пылал как огромный погребальный костер.

— Полагаю, да, — он мягко подтолкнул ее к дверце кареты. — Садитесь же. Нам пора.

Она покорно вошла в салон и там затихла. Граф, встав на подножку, крикнул Эркюлю:

— Особняк д'Аржаньяков!

Он махнул рукой Роджеру, уже гарцевавшему возле кареты на рослом выносливом жеребце.

— Я думала, Роджер повезет ваш багаж, — сказала Мадлен тихо.

— Я тоже так думал. Но это сделает Саттин.

Он закрыл дверцу кареты.

Какое-то время они молчали, но дорога делала свое дело. Карета мирно покачивалась на ухабах, и стена отчужденности, возведенная между ними событиями этого ужасного дня, постепенно разваливалась, уступая место чему-то иному. Наконец Мадлен решилась заговорить.

— Это было, наверное, не очень приятно?

Сен-Жермен повернулся к ней.

— Да.

— Понимаю.

Она внимательно оглядела свои ладони. Потом, не поднимая глаз, спросила:

— Так вы уезжаете?

— Как я и говорил вам, на время. Я в мае вернусь.

— Понимаю, — снова сказала она, едва удерживаясь от слез.

— Идите сюда.

Девушка не шелохнулась. Он пересел сам и обнял ее за талию, мысленно порадовавшись тому, что она не отталкивает его.

— В чем дело, Мадлен?

— Меня осквернили. Я вам отвратительна, — ее всхлип походил на стон.

— Это не так!

— Они ничего не успели.

— Я знаю. Но это не важно.

Руки его скользнули под плащ, в который была завернута девушка, и там затихли. Он понимал, что ей пришлось пережить. После того, что с ней проделали эти развратники, в Мадлен могло поселиться стойкое омерзение к ласкам любого рода. Напряжение, вновь ее охватившее, нужно было немедленно снять.

— Что бы там ни было, обряд очищения совершен. Сен-Себастьян и его прихвостни понесли наказание. Они мертвы, но это тоже не важно. Ничто не может изменить мои чувства к вам. Ничто в целом свете.

Она пробормотала что-то неразборчивое и лицом неловко ткнулась в его плечо. Он нежно гладил ее под плащом, также шепча что-то невнятное и неслышное. Наконец она вновь подняла глаза.

— У вас все волосы опалены. И брови.

— В самом деле?

Он осторожно коснулся пальцами ее щек.

— Даже ресницы.

Она опять прижалась к нему.

— Я чуть вас не потеряла.

— Ну-ну, Мадлен. Все уже позади.

Он поцеловал ее, ему ответили поцелуем.

— Моя храбрая, моя стойкая, моя единственная Мадлен.

Она, судорожно вздохнув, вдруг отпрянула от него, глаза ее засияли как звезды. Он отстранился в недоумении, его удержали. С бесцеремонной решимостью, которую он в ней так любил.

— Вы сказали, что позволите мне кое-что перед вашим отъездом. Вы уезжаете, чего же мы ждем, Сен-Жермен?

Он испытующе посмотрел на нее, она не смутилась. Нет, это уже не походило на детский каприз. Израненная, измученная Мадлен не собиралась сдаваться. Ее стремление было осознанным и шло из глубин существа. Она твердо знала, чего хочет, и вознамерилась своей цели добиться. Право на это давали ей только что пережитые кошмарные испытания, от которых он, как ни старался, не сумел ее оберечь. Сен-Жермен кивнул.

— Подберите ноги.

— Что?

Мадлен помрачнела Странное требование наводило на мысль, что ее вновь решили оставить с носом. Она встрепенулась, готовая настоять на своем.

— Подберите ноги, Мадлен. Я не шучу.

Девушка нехотя покорилась и привалилась к стенке кареты, поджав под себя босые ступни. Граф, встав на четвереньки, дотянулся до противоположного сиденья и потянул его на себя. Сиденье скользнуло вперед и уперлось в диванчик, на котором они находились, в то время как спинка его опустилась и заняла горизонтальное положение.

Мадлен вдруг почувствовала, что к ней возвращается хорошее настроение, и рассмеялась, не сдерживая себя. Надо же, такой серьезный и сдержанный человек вдруг снабжает свою карету столь забавным устройством! Похоже, она совсем не знает его.

— Я часто сплю в дороге, — объяснил он, регулируя высоту подушек.

Мадлен с любопытством улеглась на это ложе и нашла, что составленные вместе диванные подушки представляют собой весьма удобный матрас. Она расправила плащ, накрылась им как одеялом и всем телом приникла к своему спутнику.

— Этим нельзя заниматься в спешке, — сказал он мягко. — Подождите, Мадлен.

Он вынул из шейной повязки булавку с рубином, и сел.

Она провела пальцем по гладкой поверхности камня и спросила с благоговением:

— Что я должна делать?

— Потерпите чуть-чуть.

Граф снял с себя обгоревшую рубашку и отшвырнул ее прочь. Ночной воздух овеял его смугловатую кожу, по ней пробежала волна дрожи, однако причиной тому был вовсе не холод. Он осторожно вложил рубин в пальцы Мадлен и сжал их в своей руке. Взгляды встретились, острие булавки коснулось груди Сен-Жермена. Он улыбнулся и усилил нажим.

— Я не хочу причинять вам боль! — вскрикнула девушка, но опоздала. Дорожка темной крови уже выступала там, где прошлось острие.

— Мне вовсе не больно, — успокоил ее Сен-Жермен. Полуприкрыв веки, он откинулся на подушки.

— Вот все, что у меня есть. Возьмите все, дорогая.

Тон его голоса, глубокий и низкий, подсказал ей, чего от нее ждут.

Мадлен склонилась и припала губами к порезу, чувствуя сладкое замирание в области живота. Его руки не дали этому спазму улечься, но быстрыми обжигающими движениями вызвали к жизни череду новых упоительных содроганий. Мадлен затрепетала от натиска узких ладоней, она подалась всем телом навстречу ливню дерзких касаний, а те все убыстрялись, нагнетая в ней жар. Наконец, когда, казалось, сам воздух кареты загудел от вибраций, произошло желанное извержение, оно длилось вечность, другую, третью, однако Мадлен не прервала поцелуя, она не могла насытиться, она пила и пила. Он входил в нее глоток за глотком — его жажда, его одиночество, его вечный поиск понимания и тепла… Солоноватая струйка все не кончалась, но это… Мадлен вдруг вскинула голову и замерла… Это была всего лишь односторонняя связь.

Она откатилась к стенке кареты, он потянулся за ней.

— Мадлен, что случилось?

Она промолчала, Сен-Жермен задрожал. Внезапно его охватил ужас. Значит, кошмар для нее не развеялся, значит, душевные раны девочки глубже, чем он полагал? Ей неприятны его объятия, она содрогалась от отвращения, но по своей доброте терпела их сколько могла…

Затем он увидел, что Мадлен подносит булавку к своей левой груди. Быстрым движением девушка рассекла кожу. Глаза ее вспыхнули, она рассмеялась и, передвинувшись выше, прижалась к избраннику своего сердца. Сен-Жермен облегченно вздохнул: его не отвергли. Его побуждали к дальнейшему, предлагая себя…

Ни грохот колес, ни окрики ночных патрулей, ни ночной холодок, залетавший в вентиляционные щели кареты, не могли оторвать любовников друг от друга. Тела их сплетались и расплетались, изнемогая от сладких конвульсий, пережитое было забыто, в целом мире существовали только они и окрыляющий их души экстаз.

Когда наконец карета подъехала к воротам особняка д'Аржаньяков, позвякивание упряжи показалось Мадлен похоронным боем колоколов.

Он чувствовал, что она готова заплакать, и снова обнял ее.

— Мадлен, не грустите. Когда я вернусь, мы повторим все это несчетное количество раз.

Шепот его звучал как ночной ветерок в летней листве.

«Дай же тысячу сто мне поцелуев, снова тысячу дай и снова сотню», — вспомнилось ей.

— Простите, хозяин, — сказал Роджер извиняющимся тоном, наклоняясь к окну кареты. — Мы не можем долее здесь оставаться.

— Я знаю, — кивнул Сен-Жермен.

Он сел, стараясь не смотреть на Мадлен, и принялся приводить сиденья в прежнее положение. Справившись с этой задачей, граф глухо сказал:

— Ступайте, Мадлен. Ступайте. Я буду писать вам часто и отправлять письма с нарочными. Мы увидимся в мае. Это не так далеко.

— В мае, — повторила она.

Роджер уже открывал дверцу кареты. Девушка поплотнее закуталась в плащ, но не из стыдливости: ей хотелось унести в складках одежды частицу его тепла. Она подняла взгляд и протянула к нему руки.

— Я рада тому, что мы это сделали. Теперь вы во мне.

Он в сильном волнении сжал ее пальцы.

— Я тоже счастлив, Мадлен. Разлука пройдет быстро.

Она спустилась с подножки на мокрую мостовую.

Ночное небо было усыпано звездами, ее волосы шевелил предутренний ветерок.

— В мае, — сказала она еще раз.

Сен-Жермен наклонился, не выходя из кареты, и крепко поцеловал ее в губы. Потом двумя легкими поцелуями коснулся ее глаз.

— Теперь ступайте, Мадлен. Я больше не в силах выносить эту муку.

Мадлен кивнула и сошла на обочину, одной рукой придерживая полы плаща, а другой посылая прощальный привет. Она улыбалась, провожая взглядом карету, скачущего рядом с ней Роджера и сидящего на козлах Эркюля, покуда выезд не скрылся за поворотом и не пропал из виду.

* * *

Отрывок из письма графини д'Аржаньяк к маркизе де Монталье.

15 ноября 1743 года.

Я скорблю вместе с вами, моя дорогая сестра. Вы потеряли мужа, я — брата, Мадлен — заботливого отца. Я постоянно оплакиваю нашего дорогого Робера и поминаю в молитвах, но ни слезы, ни поминания нам его уже не вернут.

Аббат Понтнеф, наш кузен, сообщил мне, что Робер перед смертью примирился с Богом и что мученичество, которое он претерпел ради своего чада (Мадлен очень скупо рассказывает о событиях той ужасной ночи, но все же достаточно, чтобы понять, что жизнью своей маркиз выкупил ее жизнь), непременно дарует ему место в сонме святых. Если это доставит вам утешение, могу сообщить, что граф Сен-Жермен прислал аббату деньги из Англии — в оплату служб за упокой души Робера, погибшего на его глазах. Именно граф, как вы, наверное, знаете, и спас Мадлен из огня.

Мужайтесь, дорогая сестра, ибо несчастья словно бы сговорились преследовать нас. С большим прискорбием я вынуждена сообщить вам, что здоровье Мадлен изрядно подорвано пережитым. Так в один голос говорят и священники, и врачи. Разум нашей девочки, слава Богу, не пострадал, но душа ее теперь омрачена постоянной печалью. Чтобы отвлечься, большую часть времени она проводит в учении, сидя над книгами даже ночами. Пуще всего ее занимают история и иностранные языки. Бот странность, при всем при том красота Мадлен не угасла, а вроде бы даже и расцвела… Этот блеск синих глаз, этот легкий румянец на щечках словно бы сообщают всем, что девочка совершенно здорова. Но это не так. Андре Шенбрюнн, весьма сведущий и опытный врач, утверждает, что именно эти признаки и указывают на то, что недуг развивается, чтобы в скором времени свести бедняжку в могилу.

Я делаю все возможное, и сделала бы в сто раз больше, если бы знала, что может ее спасти. Но таких средств еще не придумано. Священники и доктора разводят руками.

Пожалуйста, Маргарита, позвольте ей остаться со мной. Я буду постоянно при ней, ибо теперь не нахожу нужным появляться на людях. Молва зла, смерть моего мужа вызвала в обществе множество пересудов, сплетни не затихают по сей день. Мадлен не проживет и года, я стану за ней ухаживать, я приложу все силы, чтобы скрасить ее последние дни.

Не знаю, доставит ли это вам какое-либо удовлетворение, но Сен-Себастьян и большинство его гнусных приятелей погибли в огне, уничтожившем отель «Трансильвания». Несколько священнослужителей из Сен-Жермен-де-Тире исследовали пожарище, но не нашли достаточного количества костей, чтобы составить скелет хотя бы одного человека. На том месте они отслужили всенощную и провели обряд очищения, так что всякая нечисть, там остававшаяся, отправилась прямо в ад.

…Прошу, не задерживайтесь с ответом, ибо девочка хочет знать о вашем решении. Могу лишь добавить, что она присоединяется к моим просьбам, впрочем, о том лучше скажет ее собственное письмо.

Не хочу более вас расстраивать, но подумайте, каково вам будет после кончины супруга наблюдать, как медленно умирает ваша единственная дочурка. Это слишком тяжелое бремя для одного человека, а потому я вновь умоляю вас: позвольте Мадлен остаться со мной.

Пребывающая в бездне печали и скорбящая вместе с вами, ваша любящая сестра

Клодия де Монталье,

графиня д'Аржаньяк

ЭПИЛОГ

Письмо Мадлен де Монталье к графу де Сен-Жермену, написанное на ломаном арабском и доставленное ему лично английским ученым Беверли Саттином.

29 апреля 1744 года.

Мой Сен-Жермен!

Ваш подарок в полной сохранности доставил мне наш добрый Эркюль. Я просто поражена. Как может зеленый халцедон делаться в ином освещении красным? Уверена, что в свое время вы сумеете объяснить мне и это.

Как видите, я следую вашим советам и непрестанно учусь. Арабский кажется страшно трудным, и письмо мое наверняка составлено неуклюже. Но я надеюсь его освоить так же хорошо, как и вы.

Шенбрюнн снова ко мне заглядывал, с ним был аббат Понтнеф. На их вытянутые физиономии забавно смотреть. Я чувствую себя просто великолепно, мне иногда хочется им крикнуть, что никто тут не собирается умирать. Но тем не менее я умираю. Это легко — не трудней, чем выдерживать дни разлуки. К концу лета я буду в могиле. Я это знаю…

Как странно произносить эти слова и осознавать, что они не пугают меня. Май рядом, вы вернетесь в Париж. Вы должны обещать мне свидание. Вы не можете мне в нем отказать. Я сгораю от нетерпения. Врачи говорят, что живой румянец и блеск в глазах — симптомы недуга. Что они знают? Это ваша кровь играет во мне, это она тянет меня к земле с той же неумолимостью, с какой солнце клонит к закату. Но мы по этому поводу не грустим, мы знаем, что восход неизбежен. Май подарит нам несколько радостных дней, затем я сойду в землю. Что за печаль? Ведь там когда-то побывали и вы! Это знание греет меня и дает мне силы надеяться на возвращение.

Я приму эту участь с восторгом. Мне больше не придется бояться скоротечности дней, у меня будет время изучить, испытать, увидеть, познать все, что только возможно. Вы говорите, плата за то — одиночество, но я в это не верю. Я всегда буду стремиться в ваши объятия и непременно достигну того уровня восприятия, который делает вас тем, что вы есть. Благодаря вам и жизнь моя, и предстоящая смерть наполнились смыслом.

В исторических книгах я читаю о войнах, о разрушениях, о насилиях и грабежах и задыхаюсь от отвращения. Глупость, бессмыслица, кошмарный круговорот! Можно подумать, что удел человечества — питаться собственной падалью. Целые страны гибнут ради чьей-то забавы!

Размышляя об этом, я прихожу к выводу, что в мире много вещей гораздо более худших, чем мы — вампиры.

Познать вашу свободу… Жить кровью, которая берется и отдается в любви…

Сен-Жермен, я изнываю от жажды!..

До скорой встречи, и не вздумайте от нее уклониться!

Вечно ваша

Мадлен

ПРИМЕЧАНИЯ

Отель «Трансильвания». Отель (особняк) «Трансильвания», построенный во время правления Людовика XIII, стоит и поныне по адресу: набережная Малакэ, 29, в предместье Фобург Сен-Жермен. Свое имя он получил от князя Ференца Леопольда Ракоци,[20] который проживал там с 1713 по 1717 год, принимая некоторое участие в борьбе за испанское наследство.

Свою известность этот отель получил в основном потому, что аббат Прево упомянул о нем в повести «Манон Леско», которая впервые была опубликована в 1728 году, но сохранила популярность по сей день благодаря по большей части операм Массне и Пуччини, написанным по мотивам вышеуказанной повести (на самом деле существуют четыре подобные оперы, но широко известны лишь две).

Среди других знаменитостей, некогда проживавших в отеле, можно назвать герцогиню де Грамон (в 1724 году), а гораздо позже (в 1869–1892 годах) там поселился маркиз де Блоквилль, после чего означенный особняк стал ассоциироваться со всем, что прекрасно в живописи и литературе. Стоит, пожалуй, отметить, что в самом начале своей истории, еще будучи безымянным, это здание принадлежало Марешалю де Талларду.

Граф де Сен-Жермен. Впервые он появился в Париже в мае 1743 года. Обладатель колоссального состояния, человек великой учености, с прекрасными манерами, окруженный вуалью таинственности. Он тут же стал чрезвычайно заметен: ему открывались все двери. Его пристрастие к драгоценностям бросалось в глаза даже в тот век умопомрачительного роскошества. Поговаривали, что он сам выращивает алмазы. Два-три раза граф одалживал у знакомых бриллианты и возвращал им камни больших размеров, утверждая, что увеличил их с помощью способа, известного лишь ему одному.

Одевался граф преимущественно в черно-белое, хотя наряды кавалеров тех лет переливались всеми цветами радуги. Одежда его всегда была высочайшего качества и безупречно опрятна, что впечатляло многих (Фридриха Великого,[21] например). Будет нелишним прибавить к тому, что для верховой езды он держал только лошадей серой масти; что же касается принадлежащих ему экипажей, то все они выглядели всегда модно и были превосходно оснащены.

Перу графа приписывают труд «Трисвятая троемудрость», к которому он, возможно, отношения и не имеет, однако там фигурирует его печать (солнечное затмение с распростертыми крыльями) и содержатся некоторые идеи, очень похожие на те, что им прилюдно высказывались. От Казановы[22] и Уолпола[23] известно также, что Сен-Жермен был практикующим алхимиком, и притом неплохим. В1750-х годах, проживая в Гааге, он приобрел атанор (особым образом устроенный тигль) и установил его в доме, где снимал две комнаты для алхимических опытов.

Музыка — вот истинное пристрастие Сен-Жермена, и встреча с Рамо, описанная в самом начале романа, действительно имела место в 1743 году. Загадочный граф написал несколько небольших опер, одна из них — «Персефона», упомянутая в связи с именинами Мадлен, — может быть датирована никак не позднее 1750 года. Кроме того, Сен-Жермен прекрасно играл на виолончели, арфе и гитаре, а также пел высоким, приятным голосом (тембр его остался нам неизвестен). Он слыл опытным импровизатором и иногда аккомпанировал другим исполнителям на клавесине. Известно также, что ноты его сочинений собирал Петр Чайковский.

Граф был человеком среднего роста и возраста — с небольшими руками и ступнями, с темными волосами и пристальным взглядом темных загадочных глаз. (Глаза отмечают все, кто о нем поминает.) Таковым он и оставался с 1743 года до своей предполагаемой кончины, датируемой 1786 годом. Промежуток немалый, чтобы всегда выглядеть на сорок пять. Граф утверждал, что за его спиной три-четыре тысячелетия, и говаривал, что столь долгой протяженностью жизни он обязан «живой воде».

Была в нем какая-то тайна или нет, небезынтересно отметить, что он очень редко ел (если ел вообще), а вина в рот не брал ни при каких обстоятельствах.

Плюс ко всему вышесказанному Сен-Жермен был восторженным покровителем многих искусств, а в живописи более всего ценил полотна Веласкеса. Он и сам рисовал, и довольно неплохо, хотя его опыты в этой области нельзя назвать выдающимися. Впрочем, особенный блеск и внутреннее свечение этих работ выделяют их из ряда подобных. Его часто просили раскрыть свой секрет.

Будучи одаренным лингвистом, он владел по меньшей мере двенадцатью языками, в том числе русским, арабским, китайским. Откуда он родом — огромный вопрос. Сен-Жермен с большой долей вероятности мог быть младшим сыном князя Ференца Леопольда Ракоци из Трансильвании. Если это так, то его учил Жан-Гастон де Медичи, и тогда по приезде в Париж ему было около тридцати. Уолпол в одном из своих писем перечисляет различные версии происхождения этой таинственной личности, из которых можно выделить следующие:

1. Он — польский аристократ-заговорщик.

2. Он — португальский еврей.

3. Он — итальянец, выгодно женившийся, а потом убивший свою жену.

4. Он — незаконнорожденный сын Папы Римского.

5. Он — развлекающийся русский боярин.

6. Он — австрийский торговец бриллиантами, шпионящий в пользу Франции.

Есть вероятность, что Уолпол и Фрэнч (а возможно, и Фридрих Великий) использовали Сен-Жермена как неофициального дипломатического курьера, ибо он подвизался при многих европейских дворах, несомненно имея доступ к самым высокопоставленным личностям своего времени. Фридрих Великий в равной мере ценил в нем таланты как придворного, так и музыканта и называл бессмертным.

Не раз засвидетельствовано, что он одинаково хорошо владел как правой, так и левой рукой и охотно демонстрировал свое умение единовременно писать как письмо, так и его копию. Искусники подобного рода встречаются, но даже их удивляет тот факт, что подписи под составленными таким образом документами неотличимы одна от другой. Это важно, поскольку не дает пищи для разногласий. Например, имеются два его письма, которые датируются 1791 и 1793 годами. Они доставлены адресатам соответственно пять и семь лет спустя после предполагаемой кончины их составителя. Получатели писем не усомнились в подлинности пришедшей корреспонденции, ибо подпись графа была хорошо им знакома Известны также по крайней мере три человека, видевшие Сен-Жермена и говорившие с ним в 1793, 1796 и 1802 годах.

Итак, кем бы на деле ни был этот загадочный господин, он преуспел в том, чтобы сбить с толку всех, и тайна его до сих пор не раскрыта.

Вампиры. Размышляя над тем, какие свойства, приписываемые вампирам, наиболее достоверны, я перерыла множество доступных мне книг — от солидных трактатов до свидетельств не слишком-то образованных очевидцев. Я составила таблицу характеристик и то, что сходилось в ней для 80 процентов культур, решила принять за истину и использовать в своем романе. Мои заключения таковы: хотя вампир и испытывает потребность в крови, ею он не питается. Поскольку вампиры не переваривают пищу и не испражняются так, как простые смертные, кровь нужна им для чего-то другого. Очевидно, что потребление этой субстанции не относится и к деятельности кровеносной системы, ибо, как можно предположить, большая часть ее функций переходит к системе лимфатической, что, кстати, отчасти оправдывает их повышенную чувствительность к солнечному свету. (Хотя такие известные всему миру вампиры, как Дракула или лорд Рутвен, преспокойно разгуливали под солнцем, и хоть бы что!) Кровь для вампира если и пища, то в самых минимальных пределах, и без нее как таковой он может вполне обойтись.

Другое дело — психическая составляющая вампиризма. То, чего жаждут вампиры, это не кровь, а жизнь. («Ведь, кровь — это жизнь, мистер Харкер», — говорит Дракула.) Именно физическая близость придает важное значение крови, телесный контакт — это главное, к чему стремится вампир. Говоря об этом, нельзя не отметить, что вампиры являются психокинетиками, поскольку им приписывают способность влиять не только на поведение людей и животных, но также и на погоду.

Очень много писали и говорили о сексуальной подоплеке вампиризма, о том, что в большинстве случаев они нападают по ночам, лезут прямо в постель, а жертва в финале ощущает себя полностью изнуренной. Однако в настоящее время в большинстве культур принято полагать, что вампиры на половой акт не способны и осуществляют свои желания посредством укусов, что с легкостью отметает всяческие фрейдистские интерпретации. То есть не сама по себе кровь, а действие, направленное на ее получение, насыщает вампира. Определенно это существенно, ибо китайский вампир, например, припадает не к горлу, а к хребту своей жертвы, добираясь до ее спинномозговой жидкости.

В европейской среде бытовала тенденция относить вампиров к еретикам или сатанистам, но это натяжка. Если бы вампиры и впрямь боялись, скажем, креста, то уже само погребение под крестом было бы против них достаточной мерой. Однако религиозная символика им не помеха. И в их поведении ничто не указывает на приверженность к сатанинскому культу. Полагать, что колдун после смерти становится упырем, принято лишь в христианских странах.

К вампирам можно относиться по-разному — с отвращением или с любопытством, но, так или иначе, легенды, которые о них ходят, будоражат человеческое воображение с давних времен. Совершенно очевидно, что в идее атакующей нежити есть что-то одновременно отталкивающее и притягательное, По большей части причины этого коренятся в людской озабоченности загадкой, какую таит в себе смерть.

Вэрни, Дракула, лорд Рутвен и сонм им подобных героев, к каковым, возможно, относится и Сен-Жермен, заняли прочное место в современной литературе. Если бы они не затрагивали нечто, сокрытое в нас самих, их бы там попросту не было.

Примечания

1

Рамо, Жан-Филипп (1683–1764) — выдающийся французский композитор и теоретик музыки. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Виоль д'амур — струнный смычковый инструмент, виола, которую держат горизонтально, как скрипку.

3

Король-Солнце — прозвище французского монарха Людовика XIV (годы правления: 1643–1715), славившегося тягой к увеселениям и чудовищной расточительностью.

4

Прево дЭкзиль Антуан Франсуа (1697–1763) — аббат, плодовитый французский писатель, автор повести «История кавалера де Грие и Манон Леско», получившей большую известность.

5

Виола да гамба — струнный смычковый инструмент, вертикально располагаемый при игре.

6

Маркиза де Монтеспан — с 1667 по 1681 год некоронованная королева Франции, фаворитка Людовика XIV Родила ему восемь детей, из которых четверо достигли зрелого возраста.

7

Имеется в виду Людовик XIV, ибо Людовик XV (урожденный герцог Анжуйский), во времена правления которого разворачивается действие романа, являлся вторым сыном его старшего внука и занял трон своего предшественника лишь вследствие потрясших династию Бурбонов смертей.

8

Веласкес, Диего (1599–1660) — испанский живописец. Один из величайших реалистов в истории живописи.

9

Аббат Флери — наставник Людовика XV с шестилетнего возраста. С 1726 по 1743 год являлся первым министром Франции. Пользуясь своим неограниченным влиянием на короля, успешно осуществлял политику мира с соседними странами.

10

Имеется в виду маркиза де Латурнель, позже пожалованная в герцогини де Шатору. Будучи фавориткой Людовика XV (с 1740 по 1744 год), поддерживала партию воинственно настроенной знати и добилась того, что Франция вступила в войну за австрийское наследство на стороне Пруссии и Баварии.

11

Мария Терезия (1717–1780) — австрийская эрцгерцогиня из рода Габсбургов, с 1740 года королева Венгрии и Чехии. Вплоть до 1748 года вела войну с Францией и другими европейскими странами, оспаривавшими ее права.

12

Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша, так ты сказала.

Будем друг другу верны и не узнаем разлук!

Боги великие! Сделайте так, чтоб она не солгала!

Пусть ее слово идет чистым от чистой души!

Пусть проживем мы в веселье спокойные, долгие годы,

Дружбы взаимной союз ненарушимо храня.

Катулл, CIX (перевод Адриана Пиотровского).

13

Иероним Блаженный (Стридонский) (ок. 347–420) автор латинского перевода Библии и многочисленных комментариев к ней, а также многих трудов, имевших важнейшее значение для становления Церкви.

14

Медичи — итальянский род, правивший с перерывами во Франции с 1434 по 1737 год. Являлись крупнейшими банкирами Европы

15

Элагабал (204–222 гг. н.э.) — император Римской империи, отличавшийся большим своенравием и сексуальной распущенностью.

16

Филипп Август — король Франции из рода Капетингов, правивший в 1180–1223 годах.

17

Тамплиеры (храмовники) — члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в начале XII века и просуществовавшего около двух столетий. В марте 1313 года во Франции, управляемой Филиппом IV Красивым, был сожжен гроссмейстер ордена Жак Моле.

18

Томас Торквемада — глава испанской инквизиции конца XV столетия. Осудил на сожжение более 10 тысяч еретиков.

19

Антоний Великий (Антоний Святой) (ок. 250–356) — основатель христианского монашества. Отшельничал в пустыне египетской, где был искушаем бесами. Позднее стал почитаться покровителем больных и бедняков, а также домашних животных.

20

Ракоци Ференц (1676–1735) — видный участник национально-освободительного движения Венгрии, направленного против господства Габсбургов. Поддерживал тесную связь с Петром I. В 1706 году избран князем Трансильвании, в 1707-м провозглашен главой венгерского государства. Начиная с 1711 года эмигрант.

21

Фридрих II Великий (1712–1786) — начиная с 1740 года прусский король, создавший сильную армию, основанную на муштре. Вел ряд войн, позволивших ему значительно расширить территорию Пруссии.

22

Казанова Джованни Джакомо (1725–1798) — итальянский писатель, известный двенадцатитомными «Мемуарами», в которых он описал свою бурную жизнь, полную любовных приключений.

23

Уолпол Горас (1717–1797) — английский писатель, один из родоначальников литературы «кошмаров и ужасов».

Content

Челси Куинн Ярбро
Отель «Трансильвания»

ЧАСТЬ 1 ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ЧАСТЬ 2 МАДЛЕН РОКСАНА БЕРТРАНДА ДЕ МОНТАЛЬЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ЧАСТЬ 3 БАРОН КЛОТЭР ОДОН ЖЮЛЬ ВАЛАНС ПЬЕ ДЕ СЕН-СЕБАСТЬЯН

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ЭПИЛОГ

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания