Ирина Горюнова

Доминанты

И пускай перекладиной кисти раскистены —

только вальс под нос мурлычешь с креста…

В. Маяковский

Глава 1. Письмо

От кого: Alla

Тема: Re: Вопрос

Дата: Sunday, 08.07.2012 7:50 AM

Кому: KatiAviotova

Катерина,

Ты вообще не видишь, что ты начала все это первая. Твое желание – лишить меня всего, что у меня было. Бог не позволил…

Раскаяния в тебе нет… Вопрос о гараже я задала только для того, чтобы увидеть, раскаиваешься ли ты… И увидела.

Все, что за это время случилось, не могло не произойти. Сделать попытку меня полностью ограбить – входило в твои планы давно.

Какая дочь после этого может заикнуться о любви!

Оставь меня в покое и будь счастлива.

Я от всего сердца молюсь за тебя, чтобы ты была счастлива!..

У меня болит сердце при упоминании твоего имени. Не знаю, что будет дальше, но пока я не в состоянии с тобой общаться. Я точно знаю, что никогда, ни в какой тяжелый час, не попрошу у тебя помощи. Но вот сама я не откажу, если тебе действительно будет необходима помощь. Конечно, если у меня будет возможность.

Кстати, я не предлагала заниматься с Петей по Скайпу. Ты эту идею развивала. У меня нет для этого сил. Я и так по полдня и более занимаюсь домашними делами и еле жива от усталости. Я всего лишь обещала пригласить Петю в гости, когда у нас будет дом. Приглашение это остается в силе. Петя мне искренне очень симпатичен. Я бы хотела, чтобы мои отношения с Петей не зависели от наших с тобой отношений.

Катерина, ты живешь с тем, что тебе все время чего-то недодали. Даже когда ты говоришь о своей прошлой любви ко мне, то непременно через упреки…

Я тоже тебя любила. Желаю тебе только добра и счастья. Прошу об одном – оставить меня в покое.

Тетенька с поросенком (так, кажется, ты меня как-то раз назвала)

Я читала и вновь перечитывала мамино письмо, то вглядываясь в него, то испуганно зажмуриваясь, но его смысл до меня не доходил, мысли буксовали, как застрявший в грязи автомобиль. Боли не было, только недоумение. Попытка понять. Боль приходила постепенно. Она накатывала, словно штормовая волна, утаскивала за собой, швыряла о камни, отступала, чтобы потом снова подхватить, проникнуть в легкие, да так, что невозможно было дышать, захлебываясь от ужаса и подступающего мрака. Простые буковки складывались в незамысловатые слова, но вместе они превращались в некий чудовищный морок. Это началось снова. Как только я простила ее, приняла в своем сердце, наплевав на еще незажившие раны, она опять нанесла удар. Она знает, куда нужно бить, чтобы стало максимально больно, этого у нее не отнять. Мой разум не хочет осознавать, что примирение невозможно, что все ее улыбки и слова оказались ложью, и она, моя мать, просто не способна любить. «Соберись с силами, – мысленно кричу я себе, – выброси из головы, не думай, ты ничего не изменишь! Надо жить дальше, своей жизнью, насильно убрав из мозга вонзившийся в него шип. Просто не думать, не вспоминать». Но я не могу. Это не так просто. Я растравляю свою рану, раз за разом возвращаясь к событиям прошлого. И не знаю, как это вылечить, чтобы не болело. В моей голове оглушающая пустота, я жива только потому, что ноет сердце.

За последние годы моя мать сильно изменилась. С одной стороны, ее ожесточила жизнь в Америке, с другой – она мало-помалу стала другим человеком, наиболее ярко это проявилось, когда она начала писать симфонии. Мне вообще сложно представить, как в голове у человека может звучать целый симфонический оркестр, ведь у каждого инструмента есть своя партия. Еще в то время, когда мы общались, она рассказывала: «Я словно слышу музыку в голове или в космическом пространстве, где блуждает моя душа, и просто ее записываю. Я живу там. Если в это время меня о чем-либо спросить, я просто не услышу, а если потрясти за плечо, могу очень испугаться и упасть со стула. Мне сложно возвращаться в реальный мир, в нем нет ничего ценного. Я думаю о том времени, когда уйду навсегда, с радостью, ведь я буду рядом со своими великими учителями: Чайковским и Рерихом, Моцартом и Буддой и другими…». Я беспокоилась за нее, но ничего не могла поделать. И толку от моего понимания, что многое в ее жизни, по меньшей мере, странно, не было никакого. Сказать ей, чтобы сходила к психиатру? Обидится до конца жизни. Впрочем, она нашла другой повод для обиды и даже ненависти.

Дрожащими руками закрываю крышку ноутбука и, тяжело поднявшись, иду к бару. Наливаю в стакан коньяк, выпиваю залпом, почти не чувствуя вкуса, и выдыхаю. Я не могу сидеть дома одна. Надо выйти, окунуться в бесшабашное веселье, забыться, чтобы не сойти с ума и не завязнуть снова в тягучем вареве депрессивных мыслей. Набираю Фила. Он, как всегда, в клубе. Переодеваюсь в первые попавшиеся шмотки: джинсовую юбку и черную майку, хватаю ключи, деньги и выбегаю из дома. Ловлю машину, еду в «Пропаганду».

В клубе как обычно шумно и весело. Фил сочувственно смотрит на мое расстроенное лицо.

– Тебе надо выпить, – констатирует он и подзывает официанта.

– Три стакана виски с колой, – прошу я, чтобы не гонять официанта туда-сюда.

Фил – моя подружка. Он эксперт по духам и просто хороший парень, с которым можно поговорить обо всем. В его компании я никогда не напрягаюсь, а сейчас это самое главное. Я понимаю, что он не будет расспрашивать, донимать мнимой жалостью и заботой, а просто сделает все, чтобы мне было комфортно. Таким умением обладают единицы, и я это ценю. Когда мне плохо, я прихожу к нему на работу в «Артиколи» и начинаю вдыхать разные запахи. Попутно он рассказывает истории о каждом бренде, излагая многочисленные увлекательные легенды, такие же пряные и экзотичные, как содержимое флаконов. Вот и сейчас он лезет в карман и достает оттуда пару пробников, воркуя над ними, словно мать над любимым чадом, хотя это сравнение в моей ситуации неуместно. Он брызгает пахучие жидкости мне на оба запястья поочередно, и я, закрыв глаза, вдыхаю их аромат. Фил отвлекает меня от переживаний своими историями, плавно переходя на анекдоты, и между ними еще рассказывает о своих последних бойфрендах. С ним мне хорошо и комфортно, возможно именно потому, что ему интересно со мной как с человеком, а не как с женщиной. Отсутствие эротической составляющей в наших отношениях – самое лучшее, и объяснять почему – излишне.

– Слу-у-шай, – Фил любит тянуть гласные, – отчего я не могу, наконец, найти именно ту волосатую задницу, с которой буду просыпаться каждое утро в течение многих лет? Мне уже осточертели недолговечные романы, претензии, ревность… Не собираюсь сам сидеть ни у кого на шее и не хочу, чтобы кто-то сидел на моей, а вокруг лишь дураки стоеросовые, ужас…

Я расслабляюсь. Болтовня моего друга от встречи к встрече не меняется, и мне даже не надо ему отвечать. Он этого и не ждет, ему нужно лишь выговориться. Он всегда хорошо одет и тщательно следит за своим гардеробом, предпочитая брендовую одежду от ведущих дизайнеров моды. Он любит хорошее вино и всегда тщательно его дегустирует, долго и придирчиво выбирая из предложенного меню… Это ритуал, чтобы сделать обыденность более привлекательной, расцветить ее хорошим вкусом. Мне это нравится. Хочется бездумного упоения жизнью, романтики, прогулок по неизвестным городам, с оттенком страсти об руку с неким возлюбленным… Хочется таять от счастья, смеяться взахлеб и забыть все то, что угнетает меня уже более двух лет.

Фил вытаскивает меня на танцпол. Несколько скованная поначалу, постепенно я начинаю входить в ритм, он захватывает меня, словно шаманский танец, и я поддаюсь его энергетике. Мне неважно, кто танцует напротив меня, чьи лица и тела меняются вокруг со сказочной быстротой, потому что я выплескиваю в танце ярость и отчаянье, боль и обиду. Мои движения не эротичны и не нацелены на привлечение партнера. Тем не менее, кто-то ведется на мое состояние, пытаясь поймать мой взгляд. Это бесполезно. Я наслаждаюсь тем, что отказываю им молча: жестом, взглядом, игнорированием… Я балансирую на лезвии меча, но иначе не могу и не хочу. Мне тоже надо причинить боль, унизить, самоутвердиться, пусть мои движения механические, будто у робота, пусть случайные партнеры растворяются, истаивают в прокуренном вязком воздухе ночного клуба, но я все еще жива… Мимолетные касания, обещания нежности, густые запахи желания, лопающаяся от вожделения ширинка штанов, мнимая унция счастья в кабинке ближайшего туалета… Они хотят облегчить свой член, и уже неважно, чем пахнет твоя кожа: кориандром, цедрой апельсина, мускусом, амброй или чем-то еще… Не важны длина твоей юбки, размер груди, цвет глаз, возраст… Децибелы звука зашкаливают, очередной коктейль – дополнительная доза яда или анальгетика, ведь можно все… Полуоткрытый от безумного танца рот манит только вероятностью орального секса… Раззявленные губы шепчут «пойдем», но я вдруг останавливаюсь, прихожу в себя, выскочив из всеобщего ритма, и понимаю: «Надо бежать, пока не поздно». Чумовая пляска потеряла надо мной свою власть, но еще немного, и я снова вольюсь в ритм, и тогда струи освобожденного вожделения потекут в мою плоть, оскверняя ее всеми возможными способами, ставя несмываемое тавро на мою кожу. Нахожу Фила и жестами показываю: мое время истекло, я ухожу. Тот кивает – «понял», и продолжает двигаться, подчиняясь ритму. Вырываюсь на улицу, вдыхаю относительно свежий воздух и почти на автопилоте ловлю машину. Говорят, пьяным везет, я без происшествий доезжаю до дома и ухитряюсь проделать необходимые гигиенические процедуры перед сном, прежде чем рухнуть без сил в свою одинокую постель.

Глава 2. Интервью

Внезапно разорвавшийся в голове звон будильника буквально подбросил меня на кровати, заставив чертыхнуться и помянуть недобрым словом всю падшую ангельскую рать, стряхивая с себя остатки сна и последствия алкогольного дурмана. Вставать так рано совершенно не в моей натуре, и, когда приходится это делать, я ощущаю себя озлобленной орлицей, готовой выклевать глаз первому встречному, особенно после вчерашнего. Хорошо еще, что у меня хватило ума выпить десять таблеток активированного угля, который нейтрализовал последствия моей невоздержанности. О предпосылках загула я стараюсь не вспоминать, иначе не смогу работать.

Что поделать, если мой шеф Андрей Ильич решил, что именно я смогу взять интервью у несравненного Максима Фастовского, а заодно и раскрутить его на пару статей для нашего журнала. Статьи этого модного психолога давно не давали покоя начальству, и, хотя тот драл за них совершенно неадекватные гонорары, наш журнал решил последовать всеобщей мании и сделать не только интервью, но и напечатать пару его текстов. И вот теперь мне приходится ни свет ни заря тащиться в кафе «Бали», чтобы побеседовать с этим светилом отечественной науки. «Наверняка гонора и снобизма там не занимать», – лениво думала я, механически елозя зубной щеткой во рту.

Так, ничего не забыла? Вопросы, диктофон, визитки, запасные батарейки, комп – вроде всё на месте. Где мои ключи? Кошелек тут… На всякий случай надо выпить аспирин. Из зеркала на меня вызверилась лохматая спросонья особа. «Господи, ну почему я? Что в редакции больше никого не нашлось? Хотя да, лето, все в отпусках, только я ишачу тут по причине затянувшегося домашнего ремонта, вместо того чтобы уехать куда-нибудь на море…»

Закатив глаза, я принялась штукатурить лицо, чтобы придать ему относительно приличный вид.

Лихорадочно метнулась на кухню, чтобы выпить полуостывший кофе и хоть как-то взбодриться. Хорошо еще, что сын Петька с бабушкой на даче, да и муж, с которым мы уже больше полугода живем раздельно, уехал в командировку и не достает своими разговорами о восстановлении семьи. Слава богу, что до кафе мне идти пятнадцать минут пешком, а не тащиться в пробках и не мучиться в потоке толпы метрополитена, ведь живу я в сталинском доме в центре Москвы.

Прохладное утро подействовало благотворно. Я почти проснулась и резво добежала до места встречи по еще не начавшему плавиться от жары асфальту. Заняла уютный столик в глубине зала. Восточный интерьер, полумрак, негромкая музыка, услужливые официанты и никаких посетителей – что еще нужно для спокойного разговора? Я люблю это место за то, что о нем знают немногие, хотя оно и находится в центре города. Спрятанное от многих за одной из арок домов, кафе открывается избранным. Я заказала чашечку кофе, достала комп и решила еще раз поискать в сети информацию про моего интервьюируемого. Увлеклась и не сразу краем глаза заметила некое темное овальное пятно у моего стола. Подняв глаза от монитора, сообразила, что вижу перед собой того самого господина Фастовского. Неловко поднявшись с низкого диванчика, я чуть не упала и сама не заметила, как моя рука попала на горящую свечу, стоявшую на столике.

– Вот, черт! – воскликнула я, отдергивая руку. – Здравствуйте!

– Оригинальное приветствие, – отозвался собеседник, с любопытством разглядывая меня так, будто я какая-то неведома зверушка. – Позволите присесть?

– Конечно. Извините. Я обожглась.

– Вам больно? – поинтересовался он, и я неожиданно заметила, как его глаза опасно вспыхнули.

– Ничего страшного, заживет, – ответила я, поглядывая свою покрасневшую ладонь и слегка морщась.

– Дайте руку, – уверенным тоном скомандовал он. – Ничего, у меня с собой есть мазь. «Спасатель». Придется полечить. Напомните, как вас зовут?

Его глаза ловят мой взгляд, и я завороженно смотрю в них, не в силах оторваться. Они прожигают насквозь и делают беззащитной. Это глаза человека, привыкшего добиваться всего, к чему стремится. Проницательные, дерзкие, они иногда выдают тщательно скрываемую необузданность характера.

– Катя. Э-э-э… Екатерина, – отвечаю я и покорно протягиваю руку.

Он достал из сумки мазь, ловко выдавил ярко-желтую пахучую массу на палец и медленно размазал ее по моей ладони. От его прикосновений по телу поползли мурашки, а в животе резко заныло. Тут же я поняла, что рука больше не болит.

– Спасибо. Уже лучше, – поблагодарила я, немного поспешно отдергивая руку. – А вы всегда имеете при себе средства спасения неуклюжих девушек?

– Почти всегда, Катенька, – ухмыльнулся он. – Я должен владеть ситуацией всегда и везде. И у меня это неплохо получается. Вот как сейчас. А вы, я смотрю, боль не любите.

– Разве ее можно любить? – удивилась я, игнорируя неформальное обращение. – По-моему, это противоестественно.

– Как сказать. Порой боль, если она причиняема и принимаема осознанно, стимулирует выработку в организме эндорфинов и помогает тому, кто ее испытывает, снять накопившееся напряжение.

– А, это вы про любителей БДСМ[1]. Не знаю, думаю, это ненормально. Наверняка у этих людей в жизни были какие-то трагедии, которые и привели их к… гм… подобному методу расслабления. Адекватный человек пойдет, к примеру, к вам, профессиональному психологу, и постарается разобраться в своих проблемах.

Я оглядываю своего собеседника. Вижу резко-очерченное волевое лицо в обрамлении светло-пепельных волос собранных в хвост, квадратный упрямый подбородок, хищную изломанную линию чувственных губ и сами глаза, серо-голубые, но такие светлые, что смотреть в них становится страшно. Кажется, их владелец просвечивает тебя рентгеном, проникая внутрь и вытаскивая наружу все, что испуганно копилось там на протяжении жизни. Пытаюсь вспомнить, что мужчины с длинными волосами всегда вызывали у меня чувство брезгливости, но на этот раз не получается. Максим Фастовский не красив, словно фотомодель, но в нем так сильно видна харизма альфа-самца, что невольно всматриваешься в него снова и снова, пытаясь определить основную привлекательную черту. Сильные мускулистые руки расслабленно лежат на столе. Вспоминаю, как он размазывал на моей ладони крем, и мурашки по коже бегут снова, начинаясь от самых ушей и заканчиваясь мизинцами на ногах.

– Что-то не так? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, продолжает беседу: – Психологи бывают разные, в том числе и шарлатаны от нау-ки, которые не лечат, а еще больше калечат психику обратившегося к ним пациента. Попробуй отыщи того, кто реально поможет. К тому же у нас в стране до сих пор сохранилось ощущение, что к психологам обращаются только умалишенные люди. Гораздо проще бывает найти закрытое сообщество людей по интересам и снимать напряжение там. Впрочем, это все, разумеется, теория с нашей стороны. Давайте перейдем к практике.

Я вздрагиваю, словно мой собеседник предлагает мне тут же опробовать на себе кнут или как минимум надеть наручники.

– К интервью, – поясняет он.

– Конечно, – облегченно вздыхаю я и включаю диктофон. – Скажите, господин Фастовский, как давно вы занимаетесь частной практикой и много ли у вас пациентов?

– Обращайтесь ко мне по имени, по крайней мере, пока вы не решили перейти в стан приверженцев БДСМ, – ухмыльнулся Максим, – а то у меня появится искушение доминировать. Кстати, вы не могли бы придумать вопросы поинтереснее, раз уж мы с вами начали работать? Я не думаю, что вашим читателям так уж любопытно знать, сколько лет я практикую. Кому нужно, это знают и так. Дайте-ка просмотрю список вопросов.

Зачарованно протягиваю ему бумажку, и он, пробежав глазами пункты, откладывает ее в сторону.

– Здесь совершенно нетворческая атмосфера, так мы с вами каши не сварим. Давайте-ка поступим следующим образом. Вы почитаете мои статьи, а завтра, скажем, к восьми вечера, приедете в мой офис, и мы побеседуем спокойно.

Его тон убийственно снисходителен.

– А, да… конечно, – расстроенно мямлю я. – А статьи для нашего журнала…

– Захватите с собой флешку, – забавляясь моей растерянностью, помягчевшим голосом произносит он, – я скину вам статьи, которые готов предоставить. Вот моя визитка.

Он поднимается и, перед тем как уйти, берет мою руку, переворачивает и внимательно смотрит на ладонь. Мое тело немеет, и сердце ухается куда-то вниз, ближе к печени.

– Жду звонка, – небрежно бросает он и, не дожидаясь ответа, уходит.

Я вижу только, как его силуэт растворяется за стеклянной дверью кафе.

«Хорошо хоть не отказал совсем, – подумала я в смятении. – Вот что бывает, когда к интервью относишься с прохладцей. Шеф бы меня уничтожил. Теперь придется весь день читать его статьи и составлять новые вопросы. Впрочем, сама виновата. Подумала, что он гламурный тип, завышающий свои знания и значимость, тогда как мужик явно не дурак, хоть и со странностями. Интересно, он на машине или пешком? Одет стильно, пусть это в глаза и не бросается. Часы дорогие… Взгляд… Взгляд вообще пробивает так, что ноги подкашиваются. Я бы к нему не стала ходить в качестве пациентки. Ни за что. Хорошо, что сына нет дома и готовить не нужно. Придется шефу наврать про перенос встречи на завтра. Если скажу правду о своих беспомощных вопросах, не видать мне ни грядущего отпуска, ни премии, хоть бы не уволил под горячую руку».

Выхожу из кафе и, вместо того чтобы идти по Большой Дмитровке к дому, сворачиваю в Столешников переулок. Люблю мой старый город с его выразительными домами, мемориальными досками и прячущимися в глубине крохотными садиками, в которых так уютно сидеть на кривоногих лавочках и наблюдать творящуюся вокруг жизнь, а кроме того, мне нужно унять внутреннюю дрожь от знакомства с господином психологом, так странно покачнувшим мое обыденное душевное равновесие. «Дыши, – приказываю себе, – ну что ты там напридумывала?! Ты уже не девочка, чтобы так впечатляться. Подумаешь, очередной игрун-Казанова… К тому же, кто сказал, что он к тебе клеится? Так, рабочие моменты и приятная терпкость общения…» Но на душе необычайно радостно и беспокойно одновременно, впервые за долгое время. Грядущая встреча с Фастовским щекотала нервы, хотя это всего лишь деловое свидание, не более…

Придя домой, я порадовалась тому, что сантехник Ванечка наконец внес последние штрихи в свою работу и, получив гонорар, быстро испарился – ремонт закончен. Я тут же засела за статьи Фастовского и незаметно для себя втянулась. Он оказался умен и совершенно не так прост, потому что умел показывать существующие проблемы, повернув их совершенно другой стороной, о которой обычный человек сразу не догадывается. Но у Максима получалось все очень просто и доступно.

Я читала его статьи о внутреннем сломе личности, о потерянности и безуспешных попытках людей вылезти из депрессии, об осознании собственной ничтожности и невозможности найти выход из тупика и о многом-многом другом. И чем больше я погружалась в его исследования, тем больше мое недоверие к нему перерастало в восхищение профессионалом. Я вспоминала его глаза, облик и понимала, чем так восхищаются те, кто платит ему за статью столько, сколько некоторые получают за целую книгу. Я сидела и выписывала вопросы по его сочинениям, совершенно забыв, что, кроме утренней порции кофе, в моем желудке не было ничего.

Очнулась уже под вечер, когда глаза слезились и настоятельно требовали отдыха. Смежив веки, я откинулась в кресле, но поняла, что меня клонит в дрему, и лениво переползла на постель. Сон сморил моментально и увлек в некое пространство, где меня преследовали внимательные глаза Максима.

Личный дневник Максима

Она вызывает во мне любопытство и распаляет желание своей сексуальностью. Пепельные волосы, огромные синие глаза и пугливая недоверчивость во взгляде, а главное: потрясающая грудь и пухлые губы. В них хочется впиться немедленно, испробовать их на вкус и взять ее тут же, немедленно. Меня опять тянет на приключения. В общем, мне все равно, какие вопросы она задает в интервью, но это повод раскрутить ситуацию и превратить ее в нечто иное. Посмотрим. В жизни всегда хочется новизны, игры, еще не сыгранной ранее, спектакля, который можно поставить самому. Интерактивность – вот мое кредо. Эта забавная ситуация со свечой распалила мой интерес мгновенно. Такое ощущение, что само мироздание подало мне определенный сигнал, чтобы я не прошел мимо. И это хорошо. В последнее время мне стало скучно.

Глава 3. Исповедь

Утро выдалось суматошным. Сначала позвонил Петруша и взахлеб рассказал о рыбалке с друзьями, о том, как они с бабушкой варили варенье из собственноручно собранного в саду крыжовника и как он спасал попавших в кастрюлю с лакомством ос. Потом объявился муж, недовольно спросил, с чего это вдруг я вчера не отвечала на его звонки. И чего цепляется? Живем отдельно, разошлись – так разошлись. Впрочем, проще объяснить, где была и что делала, чем втолковать, что его это не касается. Поведала ему о своем фиаско с интервью и том, как я штудировала интернет в поисках статей для новых вопросов. Только удалось положить трубку, как объявился мой начальник, и подправленную историю с переносом интервью пришлось пересказать заново. Получив передышку, я сообразила, что мне необходимо привести себя в порядок: хотелось предстать перед Максимом в более презентабельном виде.

Стоя под упругими струями душа, я размышляла о своей жизни. Вот, вроде у меня все хорошо, но чего-то ощутимого для счастья не хватает. И знать бы, чего именно! Мужским вниманием вроде не обделена, но все оно какое-то мелкое, нестоящее, типа: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен… приходите ночью на сеновал». А у меня сексуальное возбуждение через мозг идет, мне так не надо. Мне умные разговоры подавай, романтику… Прийти в гости, потрахаться и уйти – не мое. Не хочу я так. Противно. Да и вообще… Работа, заботы о сыне, расставание с мужем… Помню, как раньше ловила подростковое ощущение, что солнце ходит за мной по пятам и обещает немыслимую сказку и полеты в небе, а потом все свелось к обыденной бытовухе. С матерью отношений нет, мы даже не разговариваем, да и живем в разных странах, хорошо хоть свекровь с сыном нянчится и в душу особо не лезет. И что дальше? Как подумаю, что так и буду всю жизнь делать одни и те же дела, механически выполнять каждодневную работу, будто робот, прямо слезы на глаза наворачиваются. Я ожесточенно терла покрасневшую кожу мочалкой, словно желала содрать с себя старую ненужную шкурку, ставшую тесным, вышедшим из моды тряпьем.

Выхожу из дома с запасом, чтобы не заставлять господина Великолепного ждать. Доезжаю до Белорусской и иду в бизнес-центр, где и помещается офис Фастовского. «Неплохо устроился, – замечаю про себя. – Наверное, от клиентов отбоя нет, раз может себе позволить». Выполняю необходимые танцы с бубном и паспортом перед охранником и поднимаюсь на пятнадцатый этаж. Вот, значит, как, высоту мы любим, под стать своему положению. Резонно. Тихо стучусь и слышу: «Войдите». В первой комнате никого. Секретарша, очевидно, уже закончила свой рабочий день и умотала. Вторая дверь открыта. Делаю вдох, словно собираюсь кинуться в пучину, и вхожу в кабинет. Внимательные глаза хозяина тут же ловят меня на мушку и указывают на светло-песочный кожаный диван.

– Присаживайтесь, Екатерина. Вы вовремя.

– Спасибо, что согласились уделить мне дополнительное время, – сконфуженно бормочу я, ощущая себя маленькой нашкодившей девочкой, которую поймали за воровством варенья или разрисовыванием новых свежепоклеенных обоев.

– Прочитали мои статьи? – прозорливо догадывается он и тут же продолжает: – Вообще-то я благотворительностью не страдаю, так что за эту услугу я от вас тоже кое-что потребую. – Он делает паузу, и я теряюсь в догадках. – Я тоже возьму у вас интервью. Вы расскажете мне о своей жизни. Профессиональный интерес, – предвосхищает он мои вопросы. – Согласны?

– Мне бы не хотелось… – пытаюсь увильнуть я.

– Ну что ж, – холодно произносит он, – тогда интервью окончено.

– Но в моей жизни нет ничего интересного, всё как у всех, – я пытаюсь вырулить из ситуации, приводя банальные аргументы.

– Это я решу сам, – металл в голосе не позволяет усомниться в его решении.

– Согласна, – обреченно выдавливаю я.

– Я вас не съем. Обещаю.

Он поднимается из-за стола, обходит его и мягкой вкрадчивой походкой подходит к стеллажам и достает из бара бутылку виски и пару стаканов. Наливает, ставит один передо мной на журнальный столик и возвращается обратно.

– Вам нужно расслабиться, нельзя находиться в таком напряжении. Это видно по вашей зажатой позе.

Беру стакан и судорожно сжимаю его в руках.

– Очень хорошо. Рассказывайте.

Я посмотрела в его глаза, и меня неожиданно прорвало, хотя я думала, что никому и никогда не смогу рассказать, что со мной произошло, но, очевидно, мамино письмо подтолкнуло меня к тому, чтобы с кем-то поделиться этой безумной историей. Дети устроены так, что их память стирает неудобные воспоминания, но иногда, изредка, наступает такой момент, когда все или почти все вдруг всплывает в памяти, и тебе приходится с этим жить, даже если это кажется невозможным.

Моя мама – известный музыкант и композитор, причем не только известный, но и талантливый. У нее выходят диски, ее музыку играют по всему миру. Можно с уверенностью сказать, что она самая известная женщина-композитор современности, пишущая симфоническую музыку. Но это очень сложный и неоднозначный человек. Многие не раз задают себе вопрос: «Совместимы ли гений и злодейство?». Каждый ищет ответ самостоятельно, одно могу сказать с очевидностью: люди творческие имеют странную, порой неадекватную психику, зачастую они эгоисты и эгоцентрики, что отражается и на их детях. Мне повезло, потому что я выжила и не сломалась. Почти. Кому-то везет меньше. Я не знаю, что в моей жизни случилось «благодаря», а что – «вопреки». Отчасти я всегда хотела добиться хоть каких-то результатов, чтобы меня похвалили и сказали, что я не зря живу на этой земле, а тоже что-то из себя представляю. Отчасти я всегда была под влиянием матери и ощущала себя застенчивой девочкой, иногда превращавшейся в мальчишку-сорванца, бунтующего против воли родителей.

Я всегда боготворила ее, любила безусловно и беспрекословно, несмотря на ее равнодушие, иногда приобретающее и другие, более негативные краски. Изменилось все летом, два года назад, когда после взаимных обид моя мать подала на меня пять исков в суд по разделу имущества и отнесла восемь заявлений в милицию о том, что я угрожаю ее жизни. Более того, она написала в опекунский совет, что мы с мужем плохие родители! Когда дело касается моего ребенка, я защищаю его всеми возможными способами, как защищает самка зверя своего детеныша. И я хотела бы, чтобы мир узнал правду о той женщине, чью музыку он слушает с таким восторгом и упоением. Но я не уверена, что смогу когда-либо рассказать или написать об этом.

Я отдышалась и посмотрела на Максима. Он внимательно кивнул, поощряя меня продолжать рассказ.

Сны маленькой Кати

Когда я была маленькой, плохо засыпала по ночам. Сначала потому, что мне чудилось, будто на потолке живет баба-яга, которая только и ждет момента, когда я закрою глаза, чтобы схватить меня и утащить в свою избушку на курьих ножках и сделать со мной что-то нехорошее (посадить в печь, сварить из меня суп, не знаю), а позже – потому что стала бояться смерти. Я вскакивала посреди ночи, захлебываясь слезами. Как это так? Ведь я есть! Меня просто не может не быть в этом мире! И что потом? За порогом смерти? Бабушка Лора успокаивала меня, уже не помню как, но средство было явно недейственное – панические атаки настигали меня раз за разом. Да и что такого мне могла сказать атеистка и врач-гематолог, у которой больные умирали на каждом шагу?

К осознанию, откуда начались страхи, я пришла несколько лет назад, уже взрослая, когда познакомилась с доктором Лизой. Услышав про ее хосписы для раковых больных, про ее помощь нуждающимся, я приехала к ней, привезла какие-то деньги, а потом приезжала еще пару раз – брать интервью. И вдруг сама собой в памяти всплыла картинка. Мне шесть лет. Моя любимая прабабушка Шурочка умирает от рака. Я сижу с ней, а она жалуется, что боится умирать. Я обещаю, что никогда не отдам ее могильщикам, никого не пущу в дом и все будет хорошо. Но своего обещания сдержать не могу. Меня даже не взяли на похороны. Отвезли к какой-то знакомой, и я все это время помогала ей печь пироги, плохо понимая, что происходит. Потом меня забрали домой. Я не помню, спрашивала ли я, где моя бабушка, и как ни силюсь, не могу воскресить эти моменты в памяти.

Бабушка Шурочка – бабушка моей мамы Аллы и мать моей бабушки Лоры. У нас типично женский коллектив, так уж сложилось. Мама с папой живут отдельно, а я – с бабушками. Бабушка Лора много работает, на полторы ставки врачом в Боткинской больнице, а бабушка Шурочка сидит со мной дома. Мы вместе гуляем, играем, готовим еду. Бабушка Шурочка поет мне военные песни и рассказывает, как они с бабушкой Лорой воевали во время Великой Отечественной. Я учусь печь пироги, шью куклам на своей игрушечной швейной машинке одежду, рисую или склеиваю елочные игрушки из картона. Бабушка Лора шьет маме наряды, стирает ее вещи, гладит их и раскладывает потом так, чтобы они не мялись. Я тайком их примеряю, ведь они такие красивые! Когда мне разрешают покопаться в семейном сундуке, я вытаскиваю оттуда старые платья и шали, включаю «Кармен-сюиту» и самозабвенно танцую, переносясь в иные миры.

Еще я люблю слушать «Радионяню». Для этого мне приходится забираться на старенький надсадно гремящий холодильник и прислоняться ухом к радио – иначе ничего не слышно, пожелтевшая от времени пластмассовая коробочка хрипит и шуршит, голоса с трудом прорываются через этот треск. Когда я хочу побыть одна, залезаю на шкаф или прячусь под кушетку. Там я провожу час-другой, размышляя о жизни. Бабушка Лора часто мне говорила, что если я буду плохо себя вести, меня отдадут цыганам, водопроводчикам или просто сдадут в детдом. Лежа под диваном, я придумывала план защиты моего тельца от посягательств чужих людей. Иногда мне казалось, что они говорят так потому, что я им неродная. Наверное, они когда-то тоже взяли меня в магазине, нашли в капусте или меня принес аист, а теперь оказалось, что меня надо менять на другую девочку или мальчика, получше.

Самый большой праздник наступает, когда приезжают мама и папа. Мама – невероятно красивая. У нее самые потрясающие глаза и волосы, а пахнет она, как сказочная фея, духами «Мажи Нуар». Она очень стройная и похожа на балерину. Папа тоже хороший, но почему-то мое детское внимание на нем не акцентируется. Ну папа и папа. Вполне себе такой большой и прикольный. Мама с бабушкой в основном занимаются пошивом новых платьев и юбок, выкройками и обсуждением нарядов. Я кручусь поблизости, чтобы при каждом удобном случае прильнуть к моей богине, взять ее за руку, дождаться поцелуя или хотя бы поглаживания по голове.

Когда мама с папой уезжают, я плачу и подолгу смотрю на мамин портрет, который висит над моей кроватью. Мне кажется, что она уехала и оставила меня, потому что я что-то сделала неправильно. Так уже было. Помню, как-то раз мама хотела посмотреть фигурное катание, а я раскапризничалась, потому что в это время показывали «Спокойной ночи, малыши». Мама обиделась на меня и уехала. В тот вечер я долго стояла перед ее портретом и просила прощения. Я маленькая и глупая. Лучше бы я уступила, тогда еще час или два смогла прижиматься к ней и чувствовать ее тепло и ласковую руку на моей голове. Я сама себе враг, потому что не умею просчитывать последствия своих поступков.

На Новый год мне постоянно дарят медведей, и это большая трагедия. Я всегда хочу чего-то другого, хотя бы куклу, но в моей компании больше мишек. Есть мамин медведь Майкл, мамин же кот в сапогах по кличке Маркиз, маленький Мишутка, медведица Муся, оранжевый с зеленым брюхом еж без имени и пара других игрушек. Зато у меня есть потрясающая кукла Флавия, приехавшая ко мне из Италии. Она похожа на настоящего ребенка и даже умеет плакать. Правда, дают мне ее нечасто. В основном она живет на шкафу, чтобы я ее случайно не сломала. Ее прислал один итальянец, Аттилио, которого бабушка вылечила от инфаркта. У нас даже есть его фотографии, на которых он изображен со своим большим семейством. В самом центре – его маленькая дочь Флавия, в честь нее и назвали мою куклу. В детстве я очень хотела велосипед, но мне его не покупали. Взамен велосипеда мне подарили хоккейную клюшку и шайбу, и я часто выходила с ними на улицу. Правда, передвигаться зимой было сложно: на меня надевали две пары рейтуз, несколько свитеров, а на голову косынку, тонкую шапочку и сверху теплую шапку. Со стороны я была похожа на маленького неуклюжего пингвинчика, переваливающегося с боку на бок и с трудом балансирующего на ледяном насте. Наверное, из-за этой закулеканности я часто болела, и бабушке приходилось делать мне уколы. Она грела на плите свой медицинский металлический ящичек, кипятила шприц и иголки и долго гремела ими на кухне. Я пряталась в туалете. Выманивать меня оттуда приходилось бабушке Шурочке. Ей, бедной, приходилось врать, что уколов не будет. Я каждый раз верила.

Из-за моего больного горла такое удовольствие, как мороженое, было запрещено. Оно всегда доставалось мне растаявшей белой лужицей, теплой и невкусной, что дико печалило. Когда мне в очередной раз что-то запрещали, мне очень хотелось вырасти и стать самостоятельной, чтобы самой решать: что можно, а что нельзя.

Когда бабушки Шурочки не стало, моя жизнь несколько переменилась. Я либо сидела дома одна, либо ходила с бабушкой Лорой на работу в больницу. Обычно я рисовала, так как букв еще не знала и читать не умела. Раньше мне читала бабушка Шурочка. Бабушка Лора, очевидно, не очень хорошо знала, что надо читать, потому что из всего репертуара мне больше всего запомнились «Ундина» Жуковского и его же «Лесной царь». Несмотря на то что текст казался мне страшным и почему-то бесконечным, я просила бабушку перечитывать его заново: мне казалось, что в следующий раз все окончится благополучно, младенец выживет, а лесной царь останется с носом. Потом в мою жизнь пришел Ганс Христиан Андерсен: «Девочка со спичками», «Девочка, наступившая на хлеб», «Дочь болотного царя», «Ледяная дева» и другие. Жизнь в этих сказках была страшной и непредсказуемой, за любой проступок тебя могли наказать так, что расплачиваться приходилось всю жизнь. Мир оказывался таинственным, жестоким и не всегда справедливым. Гораздо приятнее было мечтать, что у тебя появится такой друг, как Карлсон, или прилетит добрая волшебница, которая сможет исполнить любое твое желание, даже самое заветное: «Хочу всегда быть рядом с мамой!». Но волшебницы не приходили, Карлсон тоже, впрочем, а хорошее заключалось в том, что цыгане к нам не забредали и водопроводчики если и заглядывали, то забрать меня не пытались, очевидно, за непригодностью.

Временами я все же жила у мамы и папы. Правда, это было нечасто. Что я помню из этих моментов? Немногое. Помню, что маме понадобилось склеить любимую итальянскую сумку (тогда все товары были в дефиците), она посадила меня на нее и приказала не двигаться, а сама ушла в магазин. Сидела я долго, мне казалось – вечность, потому что мама не торопилась возвращаться. Потом мне захотелось в туалет, но я мужественно терпела, потому что держала в памяти мамин наказ. Освободила меня бабушка, сказавшая, что сумка уже давно склеилась и можно вставать. Вспоминаю, как ела острый фасолевый суп со жгучим перцем без хлеба (его дома не оказалось). Нос щипало, на глаза наворачивались слезы, но я не могла сказать маме, что мне невкусно – боялась ее обидеть. В памяти всплывает надсадно жужжащий у соседей по ночам самогонный аппарат, мешавший мне спать; проигрыватель с пластинками, заменявший чтение сказок на ночь; друзья родителей, укладывавшие меня, если папа и мама не могли оторваться от разговоров в приятной компании. Помню, что за плохие оценки меня кормили противной склизкой овсянкой и сладким молочным супом с макаронами, который я также ненавидела. Как мама платила мне по три копейки за каждый час, который я просидела в одиночестве, не подходя к ней, потому что она в это время музицировала. Я меланхолично и неотрывно смотрела на стрелки часов, ожидая заветного момента, когда положенное время истечет. Наверное, именно тогда я научилась медитировать. Когда мы переезжали на другую квартиру, в машине у моего медведя Майкла оторвалась голова, и оказалось, что у него там опилки. Это стало чудовищным потрясением, я заплакала, потому что подумала, что он умер. Тем не менее, я себя считала счастливым ребенком: у меня были самые лучшие, самые любимые родители и самая умная бабушка, хотя и очень строгая. К тому же были и прекрасные моменты, когда мама играла для меня на фортепьяно и тихонько напевала. Жаль, это быстро заканчивалось. Иногда она играла мне «Лунную сонату» и колыбельную, которую сочинила для меня.

…Помню, когда я пошла в школу, у меня случилось потрясение из-за моей фамилии.

Фамилия

Как-то раз мой друг Вадик (как его точно звали, я уже не помню, поэтому пусть будет Вадик) торжественно достал из портфеля большую толстую книгу и сказал:

– Алла Аркадьевна, я принес энциклопедию про насекомых и еще кое-что. Папа мне разрешил. Он коллекционер-энтомолог.

– А кто такой эн-то-мо-лог? – спросила Катька Земцова.

– Это значит, что человек насекомых собирает, коллекционирует, – важно ответил Вадик и напыжился.

– Энтомология, – пояснила учительница, – это раздел зоологии, изучающий насекомых. Так что Вадим прав. Но человек может быть не просто коллекционером, но и ученым, который изучает жизнь этих удивительных созданий природы.

Тут Вадик аккуратно извлек из того же портфеля загадочный сверток и стал медленно разворачивать голубенькую ситцевую тряпочку. Ребята сгрудились у парты и с любопытством заглядывали внутрь. Там была деревянная коробочка с прозрачным стеклышком, на черном бархатном фоне которой был пришпилен булавкой…

– Ой, сверчок! – воскликнула Светка.

– Это не сверчок! – строго сказал Вадик и добавил: – Это богомол.

– Кто?! – переспросил Виталька.

– Богомол.

И все дружно посмотрели на меня. Я обиделась. Какой же Вадик всё-таки нехороший. Дурак. И всё потому, что вчера на горке мы с ним подрались из-за картонки. Я же не виновата, что первая ее нашла и кататься мне тоже хочется. А бабушка ругается, когда я на попе катаюсь. Говорит, испачкаешься и штаны продерешь. Отомстил мне. Товарищ, называется. Какое все же это насекомое противное, жуть. И чего он с ним носится? А ребята все в упор на меня уставились и смотрят – ждут, что я сделаю. Ничего. Я же не виновата, что у меня фамилия такая – Богомолова.

– Катюша, – позвала меня наша учительница Алла Аркадьевна, – подойди, посмотри. Это твой тезка.

Все засмеялись. А у меня в груди что-то тяжелое засело и слезы подступили к глазам. Но я им не поддалась. Крепилась.

– Не люблю насекомых, – спокойно ответила я, следя за голосом, чтобы не дрогнул. Вроде ничего, непонятно, что обиделась.

Учительница рассадила всех по местам, взяла Вадькину энциклопедию и стала читать: «Богомол – крупное хищное насекомое с длинным мягким брюшком, с большими выпуклыми глазами на треугольной голове. Ноги у богомола гулливеристые, сильные, особенно передние, усеянные шипами. Он хватает ими жертву и сжимает ее словно щипцами. Охотясь, богомол затаивается в траве в позе богомольца, приподняв спину и передние ноги. Тело его в это время неподвижно, а треугольная голова, как танковая башня, вращается во все стороны, высматривая добычу. Обнаружив жертву, он медленно подкрадывается к ней, мгновенно схватывает и съедает. А затем снова замирает на карауле. Питается богомол различными насекомыми, может съесть и своего зазевавшегося сородича. В семье богомолов, что обитают у нас, около двадцати видов. Самый известный из них – богомол обыкновенный. Он зеленого или буро-желтого цвета, длиной с полкарандаша…»

На перемене меня все дразнили «богомол обыкновенный», а Вадька, прохаживающийся неподалеку, довольно усмехался и делал вид, что молится, складывая ладони и поднимая глаза кверху. Я сжимала кулаки и думала только о том, как бы засветить ему в глаз. Да вот тогда он сразу поймет, что мне не все равно. А я не хочу.

Подлетевшая Ленка Морозова сочувственно посмотрела на меня и сказала:

– У тебя Богомолова просто фамилия дурацкая, ну что же делать. Твоим папе с мамой тоже не повезло. Терпи.

– Нет, у папы с мамой фамилия другая – Авиотовы, – ответила я.

– Так ты что неродная? Из детдома, что ли? – вытаращила глаза Ленка.

– Да нет, родная. Просто фамилия другая.

– Так не бывает.

– Бывает.

– Значит, у тебя отец неродной, – подытожила Морозова.

– Да родной он!

– Ну не хочешь – не говори, – обиделась та и ускакала играть в салки с Катюхой и Дашкой.

Вечером я долго не могла уснуть и, наконец решившись, побежала в комнату к бабушке и залезла к ней в кровать.

– Ба, бабуль, я что… не родная вам? Вы меня из детдома взяли? – с дрожью в голосе тихо спросила я, жутко боясь, что это может оказаться правдой.

– С чего ты решила? – удивилась бабушка.

– Ну, у меня фамилия другая, чем у папы с мамой.

– Глупости! Конечно, ты нам родная. У твоей мамы раньше тоже фамилия была Богомолова, а потом поменялась. И у тебя поменяется. Иди спать.

– Ба, а мой папа… родной? Настоящий?

– Нет, игрушечный! – рассердилась бабушка. – Марш в постель! Завтра в школу вставать ни свет ни заря.

Я лежала в постели, накрывшись с головой одеялом, и думала. Мне казалось, что, наверное, меня действительно взяли из детдома и просто это скрывают. А сама я не помню. И что если я буду плохо себя вести или учиться на тройки, меня отдадут обратно. Страшное и непонятное слово детдом пугало. Я слышала, что там живут дети, у которых совсем нет родителей, и им некому покупать игрушки и мороженое, никто не читает им сказок и не водит в зоопарк. Мне стало себя жалко, и я заплакала. Тихо-тихо. Но бабушка все равно услышала и пришла ко мне, стала гладить по голове и говорить, что меня все любят, и что всё будет хорошо, и что я очень похожа на маму. А потом, уже сквозь сон, я слышала, как она за что-то ругает папу, а тот виновато басит в ответ про какую-то бю-ро-кратию и документы.

Через полгода мне поменяли фамилию, и она стала такая же, как у папы и мамы – Авиотова.

В детстве я часто летала во сне и, как правило, в итоге оказывалась на полу. Приземляться было малоприятно. Летишь себе, летишь, а потом – бац! И на пол. Бабушка стала подставлять мне к кровати стулья, чтобы я не падала. Это помогло, но я еще все время сбрасывала с себя одеяло. Конечно, всем надоедало меня накрывать. Тогда меня стали привязывать веревками к кровати. Ворочаться стало очень неудобно, а уж о том, чтобы сходить в туалет среди ночи и речи не могло идти, приходилось терпеть до утра, что не доставляло особой радости. Не помню, до какого возраста меня так привязывали, но лет до одиннадцати точно. Именно тогда я открыла для себя нечто, похожее на удовольствие. Когда мне очень хотелось опорожниться, а встать не было возможности, я сильно сжимала бедра, чтобы не описаться, а потом приходило оно, наслаждение. На какое-то время это помогало не думать о том, как мне необходимо кой-куда сбегать.

София, таван и математика

Когда мама с папой решили уехать жить в Софию, на семейном совете договорились, что я еду с ними. Счастью моему не было предела. София оказалась не только не похожа на Москву, а гораздо лучше! Там на каждом углу продавали красивые розы, торговали вареной кукурузой, пиццей, соленым арахисом. В кино шли «Звездные войны», и все было очень интересно. Жить мы стали на таване. Это по-русски чердак. На самом верхнем этаже, вроде мансарды, оборудованы восемь или десять комнатушек разного размера, в каждой из которых кто-то ютится. Но было весело несмотря ни на что. Соседи оказались очень милыми. Павлина учила меня печь пироги и торты, Снежана и Борис помогали делать уроки, особенно математику (учитывая, что болгарский я тогда знала плохо и понять задание оказывалось делом безнадежным), два парня-художника (не помню, как их звали) учили меня рисовать, а биолог Сокол рассказывал о насекомых.

У меня появились друзья, с которыми я гуляла после школы во дворе или ходила в парк, девочки Ива и Петя (Петра). В библиотеке я брала книги. Одной из самых любимых почему-то стала «Так говорил Заратуштра». Странный выбор для ребенка, но меня она увлекла безумно.

Иногда мы ездили в гости к маминым и папиным многочисленным друзьям или к тете Эмме, сестре моего отца. Помню, она в то время очень меня любила. Но у мамы и папы хватало проблем, и я явно была там лишней. Почему – я не совсем понимала. Мама сидела дома, а папа сильно уставал на работе. Мы с папой спали на двухъярусной кровати, отделенной от основной части комнаты шкафом.

Я тогда не задавалась вопросом: почему мама и папа спят раздельно. Все свои истории мама озвучила мне, когда я повзрослела.

Маэстро, черепаха и музыкальный критик

Все было очень плохо, хуже, чем можно было себе представить. С работой у мамы все как-то не складывалось, и оказалось, что не вся солнечная Болгария – курорт. Уехав с мужем болгарином в Софию, она надеялась как-то устроить свою судьбу, сделать карьеру, получить приличную работу, но постепенно выяснилось, что это почти невозможно. Ее многочисленные статьи, рецензии, интервью печатались в русских и болгарских изданиях, но денег это приносило ничтожно мало, жить было, в общем, совершенно не на что. Некоторые из маминых «доброжелателей», тех, кто устраивал ей публикации, потом подписывали их своим именем, и ничего поделать с этим было нельзя. Кто поверит начинающему музыкальному критику, тем более иностранке, когда под статьей стоит имя уважаемого и известного человека, соотечественника? Правильно, никто. Вспомнить хотя бы тот жуткий перевод на русский язык огромной монографии известного болгарского композитора, над которым она трудилась целых полгода, шлифуя его, перепечатывая на машинке, таская его в редакцию по этой безумной изнуряющей жаре. В итоге там опять другая фамилия. У нее опускались руки. Поддержать было некому. Они со Стояном так и жили на таване, где сдавали жилье бедным. Их комната – была еще довольно большая, метров пятнадцать. Маленькое, узенькое наклонное окошко показывало рваный клочок неба, словно в насмешку над мамиными творческими потугами. Когда шел дождь, из щели окна прямо на ее постель капала вода. Кровать пришлось переставить в другое место, но теперь она не видела даже этого клочка. В комнатушке размещались две железные кровати, старый пузато-помпезный шкаф, маленький журнальный стол с двумя потертыми, но еще вполне пригодными креслами и двухконфорочная электроплитка, на которой они готовили еду. Часто электричество отключали, вернее, его и включали-то на пару часов в день, и в эти благословенные часы можно было расстараться и быстро разогреть себе еду или сварить суп. Холодильника у них не имелось, да он и не был нужен. Зимой можно было положить продукты в авоське за окошко прямо на крышу, а чтобы их не склевали голуби, родители либо заворачивали их в несколько слоёв газет, либо клали в старую железную кастрюлю. Летом же – покупали еду в маленьких кафе или брали в магазинах такие продукты, которые не портились без холодильника: сухие галеты, консервы, фрукты. Туалет с ванной – один на десять комнат, и, чтобы туда попасть, как правило, приходилось долго ждать своей очереди. Вода в кране, естественно, только холодная. И мылись, и стирали кое-как. К тому времени мама с мужем уже прожили девять лет вместе и как-то отдалились друг от друга. Не знаю, что стало этому причиной: то ли скука, то ли тяжелое существование, непрестанная работа и бесплодные попытки изменить жизнь к лучшему, то ли что-то еще. Стоян уставал на работе и на все мамины предложения куда-нибудь сходить отвечал отказом, предпочитая в выходные сидеть перед телевизором, смотреть футбол и пить пиво. (Меня к тому времени уже отправили к бабушке в Москву.) В мамину душу постепенно вкрадывалась всепоглощающая тоска. Когда человеку хочется летать и парить, а он, совсем как тот уж в «Буревестнике» Горького, все ползает и ползает, начинаешь думать, что лучше оказаться раненым, но соколом. От скуки и отчаянья она завела на стороне совершенно никчемный роман, который помогал ей хоть как-то держаться на плаву, чувствовать себя женщиной. Правда, она быстро поняла, что это лишь ненужный груз, потому что человек этот, Румен, «не ее», они говорили с ним «на разных языках». Это раздражало. Лучше не иметь никаких отношений, чем быть связанной с человеком, который не приносит в твою душу радости и мира, романтики и вдохновения. Мама не знала, что он в ней нашел, потому что обращалась она с ним достаточно пренебрежительно. Позже, когда она вспоминала об этом, признавалась, что ей чуть-чуть стыдно. Но только чуть-чуть. Нельзя ведь позволять человеку садиться тебе на шею, а если позволяешь, значит, виноват сам. Она рассказывала, как один раз потащила Румена с собой на важный концерт, после которого они должны были встретиться на фуршете с дирижером и его музыкантами и другими нужными маме людьми. Она заранее попросила Румена надеть хороший костюм, это было важно. До концерта оставалось еще много времени, и они решили погулять по парку. Обычно она всегда брала с собой газету, чтобы постелить на скамейку, так как не любила грязь, но в тот раз взяла только один листик, так как в дамскую сумочку много не вместилось. Когда они встали, времени уже оставалось в обрез, Румен повернулся к маме спиной, и она увидела, что весь его новый костюм разрисован белыми полосками – скамейка оказалась свежеокрашенная. Ей захотелось плакать, настолько по-шутовски это выглядело. Когда же, буквально через секунду, ему на плечо нагадила какая-то птица, она рассвирепела окончательно.

– Ну, знаешь, – жестко сказала она, – с твоей стороны это сказочное свинство! Я от тебя этого не ожидала!

– Алёна! – отчаянно закричал он. – Алёна, я не виноват!

– Иди домой, Рыцарь Печального Образа! – она обреченно махнула ему рукой.

– Алёна, я больше так не буду! – взмолился он, понурив голову и всем телом изображая вселенскую скорбь.

– Пока. Я могу опоздать, – ответила она и быстро, ни разу не обернувшись, пошла к выходу из злополучного парка.

С того самого раза она окончательно убедилась, что вместе им делать нечего. Помните знаменитый фильм с Пьером Ришаром «Невезучие»? Так вот Румен – точная копия этого персонажа. С ним постоянно случались подобные странные и нелепые происшествия, которые выставляли и его, и маму в самом смешном свете. Вы, например, смогли бы любить такого человека? Она – нет. Поэтому мама старалась свести их встречи к минимуму, подготавливая его к мысли о том, что им надо расстаться. Конечно, ей было жаль Румена, но это не лучшее чувство для отношений между мужчиной и женщиной, к тому же у нее внезапно появился человек, в которого она влюбилась, совершенно потеряв голову. Произошло это неожиданно. На концерте. Ее представили одному композитору как молодого начинающего музыкального критика. Его звали Васил. Практически мгновенно их взгляды притянулись друг другу, создав такую энергетику, что при рукопожатии обоих как током ударило. Она отдернула руку и засмеялась. Он улыбнулся. Его бархатистые карие глаза были наполнены таким светом, зеркально отражающим мамино лицо, что ей стало не по себе. Желто-медовые лучики на радужке глаз шаловливо поблескивали. Они начали встречаться и довольно стремительно стали любовниками, хотя прекрасно понимали, что попадись они, сплетни и осуждение им гарантированы. В те годы коммунистическая партия как Болгарии, так и СССР, не любила подобных вывертов. За такое хоть и не сажали, но подпортить карьеру, безусловно, могли. Васил был гениальным композитором и в целом хорошим человеком, хотя и с тяжелым характером. Он страшно ревновал мать и к мужу, и к Румену. Она не скрыла от него ничего, потому что хотела быть перед ним честной. Любовь не допускает лжи и коварства, если она настоящая. Так она думала. Они часто ругались и мирились, пытались найти компромисс, но каждый раз все возвращалось на круги своя. Обладая вспыльчивым нравом, Васил не желал ее делить с кем-то, а она считала, что слишком рано говорить о серьезных взаимоотношениях. Надо было немного подождать. Ведь у них с мужем росла дочь – я. Как отнесется к ней Васил? Сможет ли быть ей хорошим отчимом? Как перенесет это дочь? Нужно время, чтобы разобраться во всем.

Один раз после дикой ссоры Васил позвал маму в гости мириться, сказав, что ее ждет сюрприз. Она приехала. Он накрыл роскошный стол, собственноручно приготовив несколько блюд, в том числе и суп. Он оказался необычно вкусным, но несколько странноватым.

– Тебе нравится? – спросил Васил.

– Да, очень, – ответила она, – ты потрясающе готовишь. Из чего он?

– Догадайся, – поддразнил он и загадочно улыбнулся.

– Боюсь, что не смогу, незнакомый мне вкус.

– Ладно, я не буду тебя томить. Это черепаховый суп.

– Черепаховый? Я не понимаю, я ни разу не видела в магазине черепахового мяса. Где ты его взял?

– Ради тебя, милая, я способен на многое, этот суп из моей Тортиллы.

– Ты убил свою черепаху, чтобы приготовить мне суп? – спросила она, не веря своим ушам.

– Да, я хотел тебя удивить.

– Что ж, тебе это удалось, – сухо сказала она, аккуратно кладя салфетку на край стола. – Можешь мне больше не звонить. Я никогда не смогу находиться рядом с человеком, который может убить живое существо ради забавы и сюрприза. Собак ты еще не готовил? – с этими словами она быстро вышла в коридор, трясущимися руками взяла сумку и вышла.

В подъезде ее стошнило. От стыда, пока никто этого не увидел, она быстро выбежала на улицу и поймала такси. Ее душили рыдания. Остаток дня она пролежала на кровати, оплакивая бесславную судьбу Тортиллы. Она искренне не понимала: как можно быть таким жестоким? Зачем? Приобретая живое существо, ты берешь на себя ответственность за его здоровье, жизнь и судьбу. Это так пошло и нелепо, брать на себя роль Бога и решать, кто может жить, а кто нет. Это же не таракан, не муха или комар, которые досаждают тебе и могут переносить инфекцию, это безобидное домашнее животное. И вот так… Она долго не могла прийти в себя, не отвечая на телефонные звонки и не желая общаться с миром. Но несмотря на свое разочарование она не сумела забыть Васила, не могла не любить его. Он был слишком талантлив, красив и мужественен, и слишком много обаяния, ума, какой-то бешеной энергетики составляли его сущность. Они помирились. В это время мама собирала антологию болгарских композиторов для русского издательства. Рукопись уже была практически готова, все данные в неё включены, но внезапно маме позвонили из Москвы и по-отечески мягко, но с затаенной угрозой поинтересовались, почему нет информации о том, с какого года каждый из композиторов член партии. Она клятвенно пообещала исправить оплошность, зная, что это недоразумение может обернуться для нее большими неприятностями, и тут же начала обзванивать всех по списку. За работу обещали неплохо заплатить, что очень ее воодушевляло. Близились выходные, и она решила порвать отношения с Руменом окончательно, не мучая больше ни его, ни себя. Он как раз объявился с просьбой о встрече.

В Софии стояла удушающая жара, от которой люди прятались кто куда: кто под сень раскидистых каштанов в Парке Дружбы, кто в прохладу кинотеатров, кто уезжал на Витошу, в горы, излюбленное место для гуляний в выходные дни и туристов, и влюбленных, и супружеских пар с детьми. Они гуляли с Руменом по городу, и мама тщетно пыталась объяснить ему, что их отношения должны прекратиться, что они исчерпали себя и дальше только тупик. Он отвечал, что по-прежнему любит ее и хочет всегда находиться с ней рядом.

– Но я не люблю тебя и никогда не смогу полюбить, – втолковывала она ему.

– Нет, Алёна, ты тоже меня любишь, – упрямо возражал тот, – просто у тебя сейчас сложный период, много работы, депрессия. Всё пройдет, и мы опять будем вместе.

– Не будем. Потому что ты меня не слышишь. У меня есть человек, которого я люблю, и это не ты.

– Зачем ты стараешься сделать мне больно? – ласково, по-собачьи заглядывая ей в глаза, с недоумением спрашивал Румен.

– Я не стараюсь сделать тебе больно, я не придумываю и говорю правду. Пожалуйста, пойми это.

– Малыш, такими чувствами и взаимоотношениями не бросаются, ты потом будешь об этом жалеть. Сломать всегда проще, чем построить что-то новое.

– Давай останемся друзьями, Румен, прошу тебя. Просто друзьями.

– Мы поговорим с тобой об этом в другой раз. Хорошо? Я провожу тебя домой. Тебе надо отдохнуть, выспаться, ты очень много работаешь.

– Хорошо, – сдалась она, – проводи.

Ей не удалось справиться с его сокрушительной уверенностью в том, что они предназначены друг другу. Бывают люди мягкие, но очень настырные, избавиться от таких почти невозможно. Румен принадлежал к их числу. Обладая незлобивым характером, он вместе с тем оказался расчетлив, скуповат и искренне считал себя огромным подарком для любой женщины. Впрочем, для многих это и есть эталон мужчины. Он неплохо зарабатывал, отличался хорошей внешностью, стройной фигурой и прагматичным умом. Но маме для счастья этого не хватало, требовалось гораздо больше. Она мечтала о человеке, чья творческая гениальность подпитывала бы ее, заставляла стремиться ввысь.

Они шли по раскаленным улицам. Румен пытался держать ее за руку. Ладони были потные и постоянно выскальзывали, вызывая неприятное чувство брезгливости и желания вытереть их платком. Вот и ее подъезд. Румен открыл дверь и пропустил маму вперед, проходя следом и увлекая в темный угол под лестницей. Ей стало тоскливо и неудобно, близилось ощущение чего-то непоправимого. Он закрыл ей рот поцелуем, не давая выскользнуть из его объятий. Хлопнула дверь, и кто-то прошел наверх по лестнице.

– Румен, пусти меня, неудобно же. Что мы как дети? Увидит кто, что мы в подъезде обнимаемся, стыдно же.

– Мне не стыдно, мы ничего плохого не делаем.

– Вон уже прошел кто-то. Я же здесь живу. Что ты мне жизнь портишь?

– Алёна, я ничего не порчу, я люблю тебя.

– Тогда дай мне уйти.

Она с трудом отпихнула Румена в сторону и увидела, что на нижних ступеньках лестницы молча стоит Васил и смотрит на них. Сердце ее заметалось, тоскливо екнула селезенка, ноги стали ватными, и она машинально ухватилась за Румена. Прекрасно понимая, что надо что-то сказать, объяснить ситуацию, исправить положение, она выпрямилась, открыла рот и, уже понимая, что говорит совершенно не то, глупо улыбаясь, спросила:

– Маэстро, а с какого года вы член коммунистической партии?

Как потом выяснилось, у мамы был не один любовник, а три. Папа все это терпел, потому что очень сильно любил ее. Наверное, так же сильно, как и я. Через четыре месяца после нашего приезда в Болгарию, меня отправили обратно к бабушке. Как официальную причину называли трудности моего обучения в русско-болгарской школе и тяжелое финансовое положение родителей. На самом деле, как я думаю, были и другие причины.

Моя память хранит калейдоскоп событий, многое стерлось, спряталось в подсознании и вылезать пока не желает. Да я и не особенно хочу вспоминать. Хотя и приходится. В общем, в декабре меня отправили в Москву, даже не успев предупредить бабушку. Хорошо, что я летела с мамиными друзьями, взявшими меня с собой. До поздней ночи я сидела у них и пыталась дозвониться до бабушки Лоры, чтобы она забрала меня домой. Бабушка сначала восприняла мои слова как шутку, ведь мама ей так и не позвонила, но потом поверила и примчалась за мной к маминой подружке Красимире.

Новая школа, художка и крыши

В старую школу меня не взяли, потому что я плохо училась и к тому же, в четвертом классе пропустила почти полгода, валяясь дома и бездельничая. Бабушке показалось, что у меня плохие анализы, и она посадила меня на бессолевую диету. Зачем надо было сидеть дома, ума не приложу. Но благодаря этому я прочитала собрание сочинений Дюма, Мопассана, Стендаля, Джека Лондона и многих других писателей. Так что поступать мне пришлось в новую школу, третью по счету. Зато она оказалась рядом с домом.

Мне было одиннадцать лет. Я училась в пятом классе. Меня по-прежнему привязывали веревками на ночь к кровати, делали уколы, каждый раз, когда болело горло, и не разрешали кататься на велосипеде. И я так же кричала по ночам от страха смерти.

Правда, бабушка все же пыталась заняться моим образованием и отдала меня в художественную школу. Естественно, после математики на болгарском да еще плюс три раза в неделю занятия в художке, и – в итоге мои общешкольные знания учителей ужасали. Они грозили оставить меня на второй год. Бабушка недолго думая забрала меня из художественной школы, что меня очень расстроило. Но что я могла сделать? Только проводить время в знак протеста на крышах соседних домов вместе с другими одноклассниками.

Через полтора года моего обучения, бабушке пришло в голову, что эта школа не слишком хороша для меня, поэтому меня надо переводить в другую. И перевела. В самую известную математическую школу города Москвы. Надо ли говорить, что я и математика понятия несовместимые? Наш классный руководитель Сергей Александрович Пушкин вел уроки очень увлеченно, но так, что в классе стояла гробовая тишина – за ходом его мысли мало кто успевал. Другие учителя тоже были со странностями. Учитель физкультуры Джеймс Владимирович Ахмеди (ему тогда было около 70 лет) относился к нам критически. Мне он постоянно кричал: «Авиотова, что ты бегаешь, как тульский самовар!», а моей подружке Жанне философски замечал: «Ну и зачем ты такие штаны на этакий телевизор нацепила?». Преподавательницу русского языка и литературы Светлану Сергеевну в школе все звали SS. Нервная дама постоянно орала, что все мы Плюшкины и Коробочки и совершенно не хотим учиться. Уважения она не вызывала совершенно. Впрочем, другие учителя тоже. Коллектив был странный, преподавать не умели. География, химия, физика оставались совершенно непонятными предметами. Единственным приемлемым предметом оказывался урок труда, да и то нас потом заставили пристрачивать для какой-то фабрики ленточки к младенческим чепчикам, что вряд ли нам могло когда-либо пригодиться в жизни.

В этой школе я промучилась два с половиной года, после чего стало ясно, что добром это не кончится. И бабушка опять перевела меня в другую школу. Наконец-то в литературный класс! Ура! Но ездить мне пришлось на другой конец города. Впрочем, там были замечательные учителя, и это немного примиряло меня с ежедневным ранним подъемом. К тому же, у меня улучшились оценки. Если раньше я просто считала себя хронической дурой, то в новой школе практически избавилась от троек и стала прилично учиться.

Мама к тому времени вернулась в Москву и жила с нами. Правда, я ее почти не видела. Когда я уходила в школу, она еще спала, когда возвращалась – ее уже не было. Когда я ложилась спать – ее еще не было. В этот период жизни у нее появился Димитр. Тогда мой отец передавал нам с мамой посылку и уговорил какого-то молодого человека в аэропорту ее привезти. Это и был Димитр. Я не знаю точно, сколько поклонников было у моей матери. В Москве приблизительно в тот период было еще двое. С одним они работали в Московском музыкальном обществе, помню, его звали Андрей (мама тогда устроилась все-таки на работу, потому что бабушка отказалась ее содержать на свою зарплату). Другой – композитор Армен Шахгарян. Оба жили по соседству от нас. В то время мама иногда уже писала музыку, это были ее первые пробы. Я до сих пор считаю, что одна из лучших ее вещей – колыбельная, посвященная мне. В остальном, простите, мне не привили любви к симфонической музыке. Я любила только «Кармен-сюиту» и «Лунную сонату». Думаю, это было связано с тем, что меня лет с трех брали на концерты и ругали, если я пошевелюсь или что-то спрошу во время выступления. Единственное место, куда я ходила с радостью в то время, был Детский музыкальный театр Наталии Сац. Там я смотрела потрясающие спектакли, сидела с актерами в гримерке. В те дни мама накручивала мне волосы на бигуди, и я радовалась, что они такие же красивые и кудрявые, как у нее.

Димитра я активно не любила – он отнимал у меня маму. Тогда я считала именно так. Он старался мне понравиться и научил готовить яблочный штрудель. Это оказалось вкусно, но Димитр все равно оставался персоной нон грата. Он пытался о нас заботиться, покупал маме красивые вещи и звал замуж. Она не спешила с ответом. Впрочем, как обычно.

Мне кажется, именно в тот период ее потянуло на эзотерику. Она стала думать, что может лечить наложением рук головную боль и гипнотизировать людей. Когда я попросила проделать это со мной, у нее не получилось – почему-то ее попытки вызвали у меня смех, слишком серьезный вид у нее был. Мама говорила, что закипает вода в банках, когда она подносит к ним руки. Может быть… Мне она свои возможности больше не демонстрировала. Именно тогда у нее появилась одна знакомая, Галина, которая «помогала» ей. Она «видела» ее будущее, утешала, гадала на картах, «лечила» и предсказывала. Мама верила ей абсолютно. Единственное, что могу сказать с уверенностью – в итоге мама продала ей машину, оставшуюся от деда, с очень большой скидкой, так что Галина внакладе не осталась. Я была у нее несколько раз вместе с мамой. Эта женщина пугала меня, в ней чудилось что-то недоброе и порочное. Внешне она походила на черную растрепанную ворону, постоянно подвизающуюся у помойных баков. Она убеждала маму, что в ней скрыт огромный магический потенциал, который необходимо раскрыть, и той это весьма льстило. Мама считала, что видит пророческие сны и может вспомнить, кем была в прошлых жизнях. Это оказалось началом ее эзотерического пути.

Я подумаю об этом завтра

Мне было лет двенадцать, когда я прочитала книгу «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл, купленную маминой подружкой в «Березке». Именно она стала первым шагом на пути моего спасения от ночных кошмаров. Чтобы не сойти с ума, я говорила себе: «Я подумаю об этом завтра, потом. Не сейчас». Накатывающие приступы затихали, и делалось легче. Вопли «Мне страшно! Мне страшно жить, и я не хочу умирать! Помогите мне!» перестали тревожить моих близких, и постепенно, раз за разом, я убеждалась, что пословица «Помоги себе сам» – единственный реальный путь к выздоровлению. Так началось взросление.

Все мои детские влюбленности были безответными. Это походило на незрелую обедненную карму (как любила выражаться мама), но почему-то не озлобляло. Попадая из огня в полымя, я ничему не училась, принимая на себя удары, но, не делая выводов.

В школе и пионерских лагерях любила бродить одна в дальних закоулках или среди природы, наблюдая жизнь насекомых и других божьих тварей. Ребята меня слегка побаивались – мои предсказания всегда сбывались. Я пожимала плечами и всем говорила, что инопланетянка. Очевидно, мамины увлечения не прошли даром.

Потом пришли сны. Странные, непонятные, тревожащие. Я не помнила их, знала только, что они снятся мне регулярно, но уловить нужные вибрации не удавалось, всё бесследно исчезало. Я говорила на многих языках, расшифровывала таинственные рукописи и свитки, танцевала при полной луне в лесу, от кого-то бежала, пугаясь и задыхаясь от ужаса… Не было только одного – счастья.

Я никогда не хотела покончить с собой, но жизнь порой утомляла, мечталось об отдыхе в каком-то безвоздушном пространстве, где нет никого, и царит полная тишина. Влюбчивая, я меняла свои привязанности, которые полосовали мне сердце на кровавые ленточки, картинно праздничные и уродливые одновременно.

Я по-прежнему мечтала вырасти, вылупиться из своей скорлупы, превратиться в бабочку, выпорхнув из тесного кокона, сдерживающего мои возможности и мешающего.

Иногда сны были страшными. Я знала, что есть несколько снов, снящихся мне регулярно, и боялась их, но ничего не могла изменить. И мне хотелось хоть капельку любви и тепла, отсутствовавших в моей жизни.

Мама с бабушкой часто ругались, сплачиваясь только при необходимости дать мне «втык» за какую-либо провинность. Приходилось придумывать проступки, чтобы хоть так помирить их. Когда бабушка выдавала мне пятнадцать-двадцать копеек на булочки, я часто прятала их в мамины карманы, потому что помнила, как мама жаловалась на то, что бабушка не дает ей денег. Мне было жалко мать. Ей в то время исполнился тридцать один год. Мне – одиннадцать.

Приблизительно в это время я случайно заглянула в мамин паспорт, валявшийся на столе. Не знаю, зачем я это сделала. Просто так. Мой взгляд упал на дату свадьбы моих родителей, это было через два года после моего рождения! И что это значит? Наверное, мой отец мне все-таки неродной! Мама подтвердила мои подозрения. Не помню, чтобы у меня был шок. Кажется, я это подозревала еще с детства, после той истории с фамилией. Впрочем, меня всегда больше интересовала мама. Именно она являлась моим божеством, моим ангелом, моей главной любовью. Кроме того, маме надо было помогать. Она иногда становилась рассеянной и могла почистить зубы, а зубную щетку спустить в унитаз, или, вместо того чтобы опустить пятачок за проезд в метро в прорезь автомата, проходила мимо контролера и показывала ему монетку… С ней постоянно случались смешные и забавные истории и нелепые ситуации, казалось, она притягивала их к себе как магнит.

Я не виню мать за то, что она рассталась с моим родным отцом. Они были молоды, глупы и совершили ошибку. Так бывает. И она хотела как лучше, когда запретила ему со мной видеться, а через несколько лет Стоян удочерил меня и воспитывал, как мог и как умел. Он оказался неплохим отцом, по большому счету. К сожалению, его уже нет на этом свете. Зато через тридцать с лишним лет после своего рождения я нашла родного отца. Но я забегаю вперед.

Итак, когда мне становилось плохо или грустно, я произносила фразу «Я подумаю об этом завтра». Усилия стали приносить свои плоды. Истерик, обид, трагедий стало меньше. Я научилась их отодвигать во времени и прятать в глубине подсознания. Жить стало проще.

К тому времени Стоян вернулся в Москву, и бабушка уехала на свою квартиру. Я переехала к ней. Там мне было комфортнее. Впрочем, отец через некоторое время отправился работать в Пермь – очевидно, семейная жизнь не заладилась снова. Мама оказалась предоставлена сама себе. Думаю, ее это устраивало.

Взросление

В институт я не поступила, пошла работать в свою же школу: преподавателем кружка «Умелые руки» и по совместительству сидела с малышами на продленке, порой заменяя заболевших педагогов. Через год я опять не поступила в институт и перевелась работать в библиотеку МГУ. Именно там я встретила свою первую любовь – Андрея. Между нами ничего не было, просто он мне очень нравился. Он часто забегал к нам в библиотеку и звал меня на перекур. Вернее не только меня, там была еще одна девушка – Анна, которая хорошо его знала. В общем, мы дружили как-то втроем. Но Андрей был мягок, деликатен и не собирался иметь со мной каких-то романтических отношений. Зато муж Анны, тоже Андрей, стал за мной ухаживать. Потом оказалось, что он приходил просить моей руки к маме, но почему-то сделал предложение ей самой. Не знаю уж, что творилось в голове у этого человека. Думаю, мама бессознательно кокетничала с ним, а ему просто хотелось устроиться в Москве покомфортнее, поэтому он и решил охмурить не дочь, так мать.

Без памяти влюбленная в одного Андрея, я страдала и ревновала его к Анне, с которой он дружил. Я невыносимо мучилась, ожидая его прихода с лекций в библиотеку, чтобы пойти вместе на перекур. Он снисходительно принимал мое робкое чувство, а один раз даже нежно коснулся моих губ своими, когда мы танцевали у меня дома под Джо Дассена. У меня перехватило дыхание. Я никогда не испытывала ничего подобного. Но дальше он не заходил и даже не пытался. Я недоумевала, подозревала, что между ним и Анной что-то есть, раз он так часто заглядывает к нам. Во мне нарастало раздражение, желание одержать над Анной верх, уколоть, унизить, возвыситься, победить счастливую соперницу. Муж Анны оказывал мне знаки внимания и явно меня хотел. Мне это льстило. От отчаяния, желания быть ближе к другому Андрею, созвучия имен я поддалась на его заигрывания.

Он пришел, когда я была одна дома. Мы пили вино, танцевали, Андрей шептал мне на ухо, какая я красивая и что он уже давно сходит с ума. Он долго и умело целовал мои губы и шею, и мое тело пронзала сладкая дрожь, отдававшаяся в паху, набухшем и изнывавшем в ожидании ласк. Он залез под мою блузку и стал перекатывать под пальцами бусину соска, а потом решительно припал к нему губами, снимая с меня одежду. Я не сопротивлялась. До этого я была девственницей, и никому еще не удавалось подойти ко мне настолько близко, но тут меня захлестнула волна вожделения, с которой я не могла да и не хотела справиться. Он медленно и долго прорывался в искомое пространство, преодолевая естественную преграду. Я почувствовала боль, и мое возбуждение исчезло, уступая место желанию убежать, отпихнуть Андрея, расплакаться из-за непоправимой ошибки, но я лежала, окаменевшая, покорно расставившая ноги и принимавшая его в себя. Он быстро кончил, удивленный своим первопроходством, и сочувственно произнес: «В следующий раз будет лучше, приятнее», после чего неторопливо оделся и ушел, пообещав позвонить. Но я не хотела продолжения. Смывая с бедер кровь и сперму, я раскаивалась в глупости и дурости. Мне надо было дарить себя не ему, не так пошло и обыденно должно было это произойти. Мой возлюбленный почему-то исчез с горизонта, я не могла смотреть Анне в глаза и ушла с работы, раздавленная, запачканная, оскверненная и виноватая, понимающая, что потеряла двух дорогих мне людей…

В те времена, за год до истории с Андреями, мы с матерью стали понемногу сближаться. Если раньше, в детстве, наше общение сводилось к «подай-принеси», то постепенно перешло на «давай ты уберешь квартиру, постираешь, погладишь, а я тебе заплачу три рубля?» Вполне себе такие европейские отношения. Я даже гордилась тем, что у меня такая мама. Помню, во времена дефицита она разрешала мне покупать на мои талоны сигареты и заранее рассказала мне о контрацепции, предложив, если что, вести мальчика в квартиру, а не заниматься с ним сексом неизвестно где. Я была потрясена ее великодушием. Впрочем, я до восемнадцати с лишним лет ее предложением не пользовалась.

Конечно, я всегда хотела походить на нее. Красивая, обаятельная, талантливая, умеющая хорошо одеваться и краситься, мама вызывала восхищение. Именно она привила мне вкус к элегантной одежде, дорогим кремам для лица, изящным украшениям, а также к шедеврам мирового кинематографа и классической литературы. Я боготворила ее, и моего чувства хватало на нас обеих, главное, она позволяла себя любить. Когда я поступила на подготовительное отделение в школу-студию МХАТ, то иногда поздно возвращалась домой. Мама разрешала мне ночевать у нее и не ехать к бабушке.

Мы вели задушевные беседы, пили чай, ужинали, и это было прекрасное время, почти такое же, как и в Софии, когда мы четыре месяца жили вместе. Мама рассказывала, что в принципе всегда хотела мальчика и именно поэтому меня всегда стригли так, что было непонятно, кто я: мальчик или девочка. Смеясь, она повествовала о том, как хотела назвать меня Розой, но потом ее все-таки уговорили на более нейтральное – Катя. Помню, изначально мне мое имя не нравилось, но потом я все-таки подумала, что Роза гораздо хуже.

Я не была желанным ребенком, скорее ошибкой беззаботной молодости, не пользующейся презервативами. Родить ребенка маму уговорила бабушка, боявшаяся, что аборт приведет к многочисленным осложнениям. Оказалось, что к осложнениям привели роды. Теперешним тоже. Думаю, мама раскаивается в том, что когда-то все же согласилась произвести меня на свет.

С моим отцом они расстались по разным причинам. Одна из них та, что мама в это время была отчаянно влюблена в поляка Мирэка, с которым познакомилась (кажется) в Ливадии. Другая – в том, что бабушка сильно наседала на молодого супруга и пыталась учить его жизни, тогда как у него были собственные взгляды на жизнь и на то, что он хочет в ней делать. Третья в том, что обоим брак еще не был нужен, нести ответственность, ни за самих себя, ни тем более за ребенка они не могли.

Мама поступила в институт в Уфе, потому что в Гнесинку не прошла по конкурсу, и стала ездить туда на сессии. Мне в итоге пришлось жить с бабушками в однокомнатной квартире. Приемный отец в то время получил работу в УпДК, поэтому молодая семья вела вполне комфортное существование и в плане продовольственных заказов, и в плане одежды. Когда папа ездил в Софию, иногда привозил мне какие-то сарафанчики, колечки, тапочки… И еще его мать Стания передавала нам варенье из айвы с грецкими орехами и из вишни с сельдереем. Вкус был странный, но я его ела. Стоян научил меня любить острую пищу: жгучий перец и разные приправы. Сначала мне это не нравилось, но я так хотела быть на него похожей, так хотела ни в чем не отставать, что давилась, но упрямо ела.

Я всегда хотела братика или сестричку, но папа с мамой не спешили ими обзаводиться, так что мои мечты так и остались мечтами.

Когда мы вечерничали с мамой, она рассказывала мне о том, что папа не смог соответствовать ее требованиям. Мама хотела иметь рядом человека, который бы интересовался искусством, был начитан и имел хорошие манеры; папа этими качествами не обладал. Простой болгарский парень, которого уже мама с бабушкой заставили закончить юрфак, буквально вынуждая учиться и помогая писать контрольные, рефераты, дипломы. Он старался, но был не слишком умен и больше всего любил смотреть со мной мультики «Ну, погоди!». Тем не менее, они прожили вместе очень долго, примерно четырнадцать лет (правда, в последние годы это не было полноценной супружеской жизнью). Потом папа уехал в Софию. Он понял, что тут ему больше делать нечего. Его никто не ждет дома, да и теплых слов ни у жены, ни у тещи не осталось. Любила ли я его? По-своему – да. Но тогда он меня интересовал в меньшей степени, чем мама. Ведь именно на нее я всегда хотела равняться, именно ею гордилась. Несмотря на то что они расстались, мама с папой не разводились еще несколько лет, а расторгли брак только тогда, когда у мамы на горизонте появился новый потенциальный муж. Впрочем, об этом чуть позже.

В последний раз, когда я видела папу, он приехал (откуда уже не помню, кажется, из Тюмени) и мама предложила нам сходить по чужим пропускам в Большой театр. Там были гастроли итальянской оперы «Ла Скала». Один пропуск был женский – на переводчика, другой – мужской, на итальянского певца. Сделав морду «кирпичом», мы пробивались через служебный вход, и я нагло (как мне тогда казалось) говорила: «Пропустите, я переводчик, со мной певец из «Ла Скалы». Нас пропустили. Не зная, куда и как податься, я спросила какую-то женщину, куда нам. Она впопыхах перепутала и отправила нас в гримерную, так что мы еле отбились от желающих напялить на папу средневековый костюм, чтобы потом выпихнуть его на сцену. Но наконец мы выбрались и даже нашли нужную раздевалку. Я отловила билетершу и спросила, куда нам можно будет сесть. Она ответила, что после третьего звонка поможет с местами, и попросила меня перевести это «певцу». Тут у меня практически отсох язык, и я в растерянности буркнула: «Все о’кей», на что мой папа важно ответил: «Йа-йа!». На диалог на итальянском это тянуло слабо, но тетка, усмехнувшись, отошла прочь. Наверное, именно с этих пор я не люблю непрофессионализм. Как говорится, если уж врешь, так хотя бы умей это делать. После первого же отделения мы сбежали, потому что поняли, что ни я, ни папа не являемся истинными ценителями оперного искусства. Нам бы лучше в ресторан и вкусно поесть… Что мы и сделали.

Когда папа уехал в Болгарию мы, перестали поддерживать отношения. Помню, что я посылала ему свои свадебные фотографии, он, по моей просьбе, прислал мне приглашение в Софию, но я им, к сожалению, так и не воспользовалась. Потом как-то раз, у меня тогда уже родилась дочь, он позвонил, чтобы узнать новый телефон мамы (она тогда переехала). Разговор получился странным.

– Катя, это Стоян, – и молчание.

Я тоже молчу, потом произношу неуверенно:

– Папа?

В ответ он долго молчит тоже и нерешительно отвечает:

– Да.

Так мы с ним выяснили наши родственные отношения. Стояна уже нет в живых, но я до сих пор считаю его своим папой, так же, как и родного отца. Можно считать, что у меня было два родных отца, но, как теперь выходит, ни одной матери. Но это выяснилось гораздо позже. Несмотря ни на что детство мое виделось счастливым, потому что я была одухотворена великой любовью к самому совершенному человеку на земле.

Мама иногда баловалась стихами и рассказами, правда, писала она немного. Из всего ее творчества помню философский рассказ про черта и пару стихотворений. Одно из них посвящено мне, другое – ослу.

Про меня:

Утром встает, зевая,

И в ванну идет босая,

Там, восседая на «троне»,

Утро проводит в короне.

Про осла:

Жил осел и не тужил,

Воблу ел и пиво пил,

Но однажды оживился,

Вымыл уши и побрился.

Я их до сих пор помню, правда, не целиком. Зачем я это рассказываю? Наверное, чтобы показать, что мама могла быть разной, очень разной. Доброй, злой, смешной, нетерпимой. Кстати, она совершенно не выносила, когда не считались с ее мнением. Это было табу. Проще согласиться, чем переспорить и что-то доказать. Доказательств, кроме ее мнения, просто не существует.

Американская мечта

За пару месяцев до моего девятнадцатилетия мама уехала сначала в Италию, познакомившись в Москве на улице с богатым итальянцем, а потом, когда вернулась, начала оформлять визу в США, гостевую. Ее пригласили очередные новые знакомые. Выехать тогда было сложно, и она уезжала через Болгарию. Помню, что сначала она какое-то время провела в Софии, а уже потом улетела в Нью-Йорк. И неожиданно для всех – не вернулась. Я тосковала, плакала ночами в подушку, ждала. Конечно, мне было чем заняться: работа, друзья, влюбленности, но мне нужна была мама. Так хотелось поделиться с ней подробностями из жизни, спросить совета, поболтать. Но она не возвращалась.

Из своего теперешнего состояния я понимаю, что мама всегда хотела жить за границей и упорно шла к этому годами. Сначала Мирэк из Польши, потом Стоян из Болгарии, случайный итальянец и наконец – Америка, венец мечтаний. Иногда мама писала мне длинные письма. Очень редко звонила. Еще реже передавала надиктованные ею на кассеты записи о своей жизни в Нью-Йорке. Иногда она пересылала нам какие-то вещи из секонд-хенда, чему мы очень радовались, а несколько раз организовывала посылки с морожеными куриными «ножками Буша». В то время с едой было не слишком хорошо, поэтому посылки приходились кстати, несмотря на то что ездили мы за ними на другой конец города с хозяйственной сумкой-тележкой. Я знаю, что маме тогда приходилось нелегко, но она пыталась о нас заботиться.

Сначала мама жила у того знакомого, который ее пригласил, Роберта, потом у подруги Нэнси, зарабатывающей ради проживания древнейшим ремеслом на земле, затем нашла себе жилье у еще одних дальних знакомых в пригороде Нью-Йорка. Ее всегда привечали и более или менее заботились. Мама умела притвориться несчастной, неприспособленной к жизни, глупенькой, так что у всех возникало только одно желание – защитить и обогреть. Весьма полезное качество для женщины. Жаль, что я его полностью лишена. Мне проще добиться чего-то самой, чем выступать в качестве просителя или обиженной и жалкой бездомной собачонки. Впрочем, у нее не оставалось выхода, кроме как вернуться, но именно этого она избегала изо всех сил. Россия казалась ей тюрьмой, местом заключения настолько мрачным и страшным, что хуже представить себе просто невозможно. Через некоторое время она познакомилась в Музее Рериха со своим нынешним мужем Аркадием, который сразу же сделал ей предложение. Она согласилась.

Аркадий – добрый, похожий на Денни Девито, еврей. Физиотерапевт. И он сразу полюбил маму, на всю жизнь. Любит и сейчас. И терпеливо сносит ее выходки. Впрочем, как и она – его. Помню, когда они приехали на мою свадьбу, Аркадий пытался придумать для нас какой-то бизнес. Первоначальных идей было две: торговать в дождь зонтиками и возить морем автомобили «кадиллак» на продажу. На самом деле Аркадий оказался заботливым и щедрым, и, хотя жили они не слишком богато, им на всё хватало. Мама перестала преподавать в музыкальной школе и давать частные уроки, как это делала раньше, начала писать музыку и все больше увлекалась духовными практиками: Будда, Николай Рерих, Елена Блаватская, Сатья Саи Баба, Ошо, Далай Лама, потом и американские популярные книги подобной тематики и внезапно появляющиеся в ее жизни «колдуны». Она стала интересоваться вопросами кармы и перерождений и говорила мне, что беседует со своими небесными учителями, которые и помогают ей выбирать путь. Постепенно она перестала носить юбки и платья, предпочитая джинсы, растянутые свитера и мужские костюмы. Она никогда не была полной, но в Америке похудела до сорокового размера, и всю одежду приходилось либо перешивать, либо покупать в магазинах для детей. Учитывая ее хрупкую конституцию, плоские бедра и грудь нулевого размера, это выглядело, по меньшей мере, странно. Нет, она не стремилась похудеть, любила сладкое, не болела… Просто она забывала есть, когда в ней звучала музыка. И хотя она очень ревниво относилась к своей внешности и не хотела стареть, прекратила красить волосы, отчего-то боялась, что они выпадут, хотя предпосылок к этому не было совершенно.

Но до этого случились еще две истории. Одна больше моя, другая – ее.

После того как маму попросили съехать очередные ее друзья, она нашла себе комнату в большой квартире, которую занимал афроамериканец Джесси, не слишком известный джазовый композитор. Квартира была просторной, в деньгах Джесси не нуждался, но желал помощи в выгуливании собак, особенно в те моменты, когда отлучался в командировки. За стеной располагалась другая половина квартиры, если можно так выразиться. Когда-то десятикомнатную квартиру разделили на две и так продали – после гибели семьи владельцев на «Титанике». Но осталась одна общая дверь, закрытая на ключ, который почему-то хранился у Джесси. Соседом его оказался некий востребованный голливудский актер, практически не появлявшийся на той жилплощади. Джесси приноровился открывать заветным ключиком дверь и купать собак в ванной того актера, благо что никто его за шкирку не хватал, пальчиком не грозил и штрафов не выписывал. Как-то раз Джесси притащил откуда-то комод и поставил его к маме в спальню. Она, естественно, обрадовалась. На вопрос – откуда такое чудо, Джесси невнятно отшутился, а через несколько дней к ним в квартиру позвонила полиция, с вопросом: не видели ли они, кто мог обокрасть соседа. Джесси ответствовал, что не видели. После ухода полиции бедняга изменился в лице и признался маме, что комодик стащил у актера, и, если его найдут – им обоим не миновать крупных неприятностей. А надо вам сказать, что из квартиры Джесси существовал ход на крышу. Так что маме вместе с Джесси пришлось тащить эту вещь по лестнице наверх и надеяться, что там ее никто не найдет. Откуда у мамы взялись силы при ее хрупкой конституции и весе в сорок пять килограммов – непонятно. Но взялись. И когда полиция попросила осмотреть квартиру Джесси, то вполне себе удостоверилась, что никаких следов преступления не имеется. Пораскинув мозгами, Джесси решил, что комодик надо опять тащить вниз, чтобы полиция не вздумала заглянуть на крышу и не обнаружила сей скорбный предмет преступления именно там, ведь выход на крышу был только со стороны их квартиры! Затащив старинную вещь обратно, они с трудом впихнули ее в ванную комнату, и великий джазмен весь остаток ночи рубил топором антикварное изделие и выносил кусочки в хозяйственной сумочке на помойку мелкими порциями. Разумеется, мама кинулась искать новое место жительства. Сразу после той незабываемой ночи.

Она искала возможность остаться в Америке, потому что Россию ненавидела. Зарабатывать она не умела ни в Москве, ни в Нью-Йорке, поэтому просто надеялась на чудо. И чудеса периодически случались. Она стала писать музыку: симфонии. Кропотливо и упорно изучала, как это делается, училась буквально «на коленке», «вслепую». Немного ей помогал ее друг Армен. Еще в Москве он стал постоянным гостем нашего дома. Когда я поступала на подготовительное отделение школы-студии, и он, и мама помогали мне: слушали мою декламацию, правили ударения, интонации, учили раскрепощаться. В период пребывания мамы в Италии Армен приходил и учил меня петь. Оказалось, что слух у меня все-таки есть, а кроме того очень красивый голос: меццо-сопрано. Потихоньку мои комплексы по поводу слуха стали исчезать. После отъезда мамы мы с Арменом время от времени разговаривали по телефону: он иногда звонил ей и передавал от нее сообщения. Звонки тогда обходились недешево. Я помню, что бабушка иногда заказывала переговоры на центральном телеграфе, и мы часами ждали своей очереди.

Как-то раз он позвонил мне, чтобы передать очередной привет от мамы и по моему голосу понял, что я расстроена. Мне и правда было одиноко и грустно, и когда он предложил прийти и сварить кофе и поболтать, я согласилась, ведь я воспринимала его как маминого друга и моего учителя и мне в голову не могло прийти, что он может смотреть на меня несколько иначе. Несмотря на потерю девственности я по-прежнему оставалась наивной девушкой, а может быть, просто непроходимой дурой.

Я остановилась и посмотрела на Максима.

– Я не могу, – прошептала я. – Не могу рассказывать об этом. – Слишком личное.

– Вам стыдно? – спросил он, внимательно глядя мне в глаза.

– Да.

– Он вас изнасиловал, судя по всему?

– Д-да.

– Но вы же не виноваты, чего стыдиться? Это он несет ответственность за свой поступок. Вы рассказали матери о случившемся?

– Да, но… она мне не поверила. Поговорила с ним, и он сказал, что я сама… завлекла его… А она решила, что правду говорит он. Ей оказалось так проще, ведь он так много делал для нее всего нужного по работе… Это меня убило, – я заплакала…

Максим встал, присел на диван и обнял меня. Я оказалась в тесном кольце сильных рук, уткнулась ему в плечо и зарыдала, выплакивая всю свою боль и обиду. Он дал мне несколько бумажных салфеток, моментально промокших от такого количества влаги. Ухватив за подбородок, он поднял мое лицо и посмотрел в глаза. Провел большим пальцем по моим губам. Я задрожала и подалась к нему. Он помедлил, словно не решаясь ко мне прикоснуться, прошептал: «Хорошо, что ты не моя пациентка», – и впился в мои губы. Мне показалось, что мир перевернулся, голова закружилась и низ живота запульсировал болью, требуя снять напряжение. Я взъерошила его волосы и снова потянулась к его губам. Они такие мягкие и чувственные, а его поцелуи одновременно грубы и нежны, и это просто сводило с ума. Максим медленно просунул руку под мою блузку, выпустил из чашечек бюстгальтера ноющую от желания грудь и больно ущипнул за сосок. Я ахнула ему в губы, но только еще плотнее прижалась к его телу. Руки Максима заскользили по моему позвоночнику, погладили ягодицы и стали трогать внутреннюю сторону бедер.

Его язык медленно ласкает мой сосок, после чего он резко прикусывает его зубами и опять начинает сосать его. Мне уже не терпится, я хочу, чтобы он вошел в меня, жар внутри становится нестерпимым.

– Хочу чувствовать тебя всем телом, – прошептал он. – Ты потрясающая!

Схватив обе мои руки в стальной зажим, он опрокинул меня на диван. Туфли слетели, юбка задралась, открывая ноги и кружевные трусики. «Как хорошо, что я подумала о красивом белье», – мелькнула у меня мысль, но тут же исчезла, потому что другая рука Максима отодвинула край кружев и проникла внутрь, раскрывая мое постыдное мучительное желание. Мое тело жаждет его, но я не могу произнести ни слова, только прерывисто дышу. Мои губы пересыхают, и я облизываю их. От Максима исходит такой разряд тестостерона, что кружится голова. Он дразнит меня, то вводя пальцы в мое лоно и вращая ими, то замирая в неподвижности, медленно вытаскивая их и обводя вокруг моего клитора. Я поднимаю бедра выше и подаюсь к нему, сигнализируя о нестерпимом желании.

– Какая ты мокрая, – хрипло проговорил он. – Моя девочка. Я знал с первой минуты, что ты пришла ко мне неслучайно. Это судьба. Я помогу тебе.

Он стащил с меня юбку, расстегнул брюки, надел вытащенный из кармана презерватив, после чего рывком поднял меня и заставил нагнуться так, чтобы я стояла спиной к нему, опираясь руками о спинку дивана. Одной рукой он придерживал меня за спину, другой обмотал мои волосы и сильно оттянул их на себя. Быстрые и сильные движения его таза отдавались внутри. Казалось, он проникал во все ранее недоступные места, и моя чувствительность усилилась в десятки раз. Внезапно он шлепнул меня ладонью по ягодице и тут же погладил ее, словно извиняясь. Я закричала. Казалось, я разлетаюсь на мириады частиц от самого мощного когда-либо взрыва. Он усилил движения и через несколько секунд замер, высвобождая семя.

Я упала на диван и поняла, что слез больше нет, а на душе такое облегчение, какого я не испытывала ранее так же, как и того мощного по силе оргазма, случившегося со мной в первый раз за долгое время. Сознание плыло, тело казалось воздушным и легким.

– Как ты? – спросил Максим, присаживаясь рядом и гладя меня по голой попе.

– Хорошо, – почему-то меня совсем не смущало то, что едва знакомый мне человек, гладит меня по заднице после бурного и внезапного секса.

– Тебе было приятно?

– Это было… невообразимо… – запинаясь, выдавила я, начиная приходить в себя.

– Тебе нужна другая терапия, моя дорогая, – с насмешкой произнес он.

– Вы считаете, господин Фастовский, что выброс моих эндорфинов будет больше, если вы будете прикладывать ладонь к моему мягкому месту? – ехидно поинтересовалась я, пытаясь собраться с силами.

– Вижу, ты окончательно пришла в норму, – он помолчал и через минуту скомандовал: – Одевайся. Тебе надо подумать. Я дам тебе кое-что прочитать. Это будет информация к размышлению.

– А как же интервью?

– Ты подготовила новые вопросы?

– Да.

– Оставь на столе. Я прочитаю и напишу ответы. При следующей встрече ты их получишь. Завтра я занят, так что предлагаю встретиться через день. Позвони послезавтра с утра, часов в десять. И помни, твои душевные шрамы великолепны: именно благодаря им, ты какая как есть: тонкая, ранимая, чувственная. Одна индийская пословица гласит: «У души бы не было радуги, если бы у глаз не было слез». Это как раз о тебе.

Он протянул мне книгу, на обложке которой я увидела название и автора: «Маркиз и Жюстина» Олега Волховского.

– Если появятся какие-то вопросы, запиши, чтобы не забыть. Неважно, будут ли они относиться к книге или к другим тревожащим тебя темам. Пойдем, подвезу.

Мы вышли на улицу, он махнул рукой, и тут же остановилась машина. Доехали молча, не желая разговаривать в присутствии водителя. На прощание он сжал мне руку почти до боли, медленно поцеловал кончики пальцев и напомнил: «Послезавтра. В десять. Звони». Я кивнула, выбралась из автомобиля и нырнула в подъезд. Состояние мое было заторможенным, я все никак не могла прийти в себя от случившегося.

Зайдя в квартиру, расшвыряла по углам туфли, прошла на кухню, поставила чайник и направилась в ванную – смывать остатки греха. Греха… Осознания того, что это грех, – не было совершенно. Казалось, мне должно стать стыдно за случайную связь с почти незнакомым человеком, но нет, ничего, кроме облегчения и спокойствия, я не чувствовала. Сделав себе чаю, завалилась в постель и открыла книгу. Очнулась только под утро, закрыв последнюю страницу. Внутри бушевало вулканическое желание, которое я оказалась бессильна утолить даже несколькими ночными мастурбациями. «Кто ты такой, мать твою, Максим Фастовский? – вертелось в голове. – Я знаю, чего ты от меня хочешь, но я не понимаю, насколько готова к развлечениям в стиле Маркиза и Жюстины, плеткам и прочим садомазохистским играм. Мне страшно. Хотя… Почему бы и нет? Такого со мной раньше не случалось. Вернее, я никогда не заходила за ту грань, где это могло оказаться серьезным. Так, ванильные игры, как сказали бы герои Маркиза и Жюстины. Неужели боль может оказаться такой сладкой, как это описывают? А может, он хочет, чтобы я его… порола? Нет, вряд ли. Он доминант по натуре. И надо признать, что в моих фантазиях эта тема присутствовала, так или иначе, хотя я и боялась в себе это открыть. Ах, Катя, Катя… опять тебя тянет к самцам, которые будут творить сумасшедшие обряды на алтаре своего члена, превращая секс в привычный ритуал…»

Мысли путались, и я совершенно не заметила, как уснула.

Личный дневник Максима

Я подозревал ее чувственность, такую еще нераскрытую, нуждающуюся в твердой и уверенной руке мастера. Погрузить ее в пучину сладострастия будет весьма любопытно и приятно. Ее дрожь передается мне, и наслаждение от этого возрастает тысячекратно. Сочетание желания и пугливости, боязни боли и привычки ее испытывать, пусть и в душевных проявлениях, распаляют мою фантазию. Я не хочу торопиться. Искушать, наблюдать, пробовать, играть – что может быть лучше! Сдерживать нетерпение, возрастающее с каждой минутой… Сладкая пытка для меня, о которой она и не подозревает. Жаль мне ее? С одной стороны да, с другой – нет. Взрослая женщина с душой обиженного ребенка. Владеть, властвовать, развивать – будет моим хобби, в котором я нуждался, сам того не понимая. Готовые на все сабочки уже давно прискучили, это изученный и доступный материал моей лаборатории. Предложив ей вполне безобидную книжку, я хочу изучить ее реакцию. Пожалуй, это лучший роман для пропаганды БДСМ, в отличие от того же маркиза де Сада, слишком откровенного и пошлого на взгляд привыкших к ванили женщин. Они не любят, когда все называют своими словами, грубыми неромантичными терминами. Что ж… Будем искуснее в этом вопросе. Не употреблять ненормативной лексики, привязывать к себе постепенно, не пугать раньше времени… В данный момент я чувствую себя ювелиром, осторожно и бережно пытающимся огранить алмаз и превратить его в чистейший бриллиант со множеством сверкающих граней. Я подсадил ее на несколько крючков, которые будут держать до той поры, пока она не войдет во вкус, и тогда вместо них появятся уже крючья. К тому времени она радостно предоставит им свою плоть для погружения. Жизнь становится все более возбуждающей, и это не может не радовать. Выдержка, Макс, тебе понадобится вся твоя выдержка, чтобы она не испугалась и не соскочила, или будешь кусать себе локти!

Глава 4. Женская линия

Пробудившись уже за полдень, я неохотно встала и пошла варить кофе, попутно взглянув на себя в зеркало. Ужас! Опухшие от вчерашних рыданий красные веки срочно требовали длительного умывания холодной водой. На душе было неуютно. Я чувствовала, что в моей жизни начинается новый этап. Что он принесет? Если бы можно было хоть одним глазком заглянуть в будущее! Я подумала о своих записках, которые стала вести не так давно, чтобы разобраться в том, что все же произошло между мной и мамой. Взяв чашку с горячим напитком, я села за компьютер и открыла файл.

Я думала, что сейчас нахожусь в коконе, из которого со временем может появиться бабочка. Но для этого требуется время. Нам всем нужно время, чтобы осознать свои ошибки, принять данные уроки и расправить крылья. Просто нужны терпение и мудрость, умение прислушиваться к себе, биению жизни, видеть в людях лучшее из того, что в них есть, и быть добрее.

В июле моя бабушка упала и сломала ногу. Учитывая то, что ей скоро должно было исполниться восемьдесят пять, я за нее волновалась. Выглядела она плохо, я даже думала, что она окончательно потеряла волю к жизни. Я пыталась ее подбодрить в перерывах нескончаемой беготни между врачами, аптеками, домом. Слава Богу, что Петя в это время находился со свекровью в деревне и мне не нужно было заботиться и о нем тоже. Я готовила бабушке еду, стирала вещи, а ночью не могла спать от удушающей экстремальной жары и боязни, что она не выдержит, сломается и уйдет… Плакать нельзя. Кроме меня, никто не мог быть сильным и сделать все как надо и, наконец, настоять, чтобы ее прооперировали. Врачи непозволительно тянули с решением, бабушка все меньше верила в шансы на то, что она снова будет ходить. Она стала раздражительной, ругалась с соседями по палате, санитарками, и часто я сама выбегала из палаты в слезах. Надо держаться, пусть и из последних сил. Я звонила в собес, Комитет ветеранов ВОВ, написала письмо президенту, пытаясь найти поддержку и заставить врачей сделать ей операцию на бедре. Я говорила ей о том, что она прошла войну и вынесла на своих плечах такое, что не каждому под силу, и она не имеет права сдаваться. Я не верю в это, в саму возможность подобного упадка духа для нее. Я вспоминала все места, где мы бывали, все дела, которые делали вместе, все, что могло ее хоть как-то подбодрить. Так мы и держались. С переменным успехом. Я наняла ей сиделку, потому что санитарки не хотели выносить за ней судно даже за деньги, так она обижала их. Она читала лекции врачам и заведующему отделением, контролировала, какие таблетки ей принимать, а от каких следует воздержаться, кричала, что врачи ничего не понимают и их квалификация недостаточна для того, чтобы ее лечить, припечатала физиотерапевта словом «фашист», после чего отвернулась к стене и не реагировала на уговоры попробовать встать и походить, чтобы не атрофировались мышцы.

А потом приехала мама – самый любимый человек в жизни бабушки. Приехала получать наследство, думая, что ее матери недолго осталось существовать на этой земле. Она много лет жила в другой стране, имела двойное гражданство и поставила своей целью получить причитающееся имущество, не особо заботясь о нынешнем бытии своей родительницы. Ее приезд не облегчил моей жизни, скорее усложнил, потому что кроме хлопот о бабушке мне пришлось взять на себя и заботу о маме, которая много лет весьма успешно играла в рассеянную и ни к чему непригодную барышню. Где купить хлеб и туалетную бумагу, как открыть входную дверь в квартиру, каким боком прикладывать карточки для проезда в метро… Ее постоянно раздражало все вокруг: яйца пахнут хлоркой и у них другой цвет желтка, люди на улицах хмурые и не умеют одеваться, в магазинах нет нужной марки японских водорослей, которые она привыкла употреблять в пищу… Меня это раздражало. Мама не хотела сидеть с бабушкой, не желала делать для нее хоть что-либо, а требовала всего от меня.

После операции бабушка боялась начинать ходить – ей было больно. Но я понимала: если она сейчас не встанет, она не встанет никогда, и всеми правдами и неправдами уговаривала ее сделать хоть несколько шагов по палате на ходунках. Когда я, измученная, уходила, появлялась мама со словами: «Мамочка, тебе больно, конечно, лежи. Не вставай». Она перечеркивала мои усилия одним легким движением, потому что ее целью было любым путем овладеть наследством. Что я могла поделать?

Есть много вещей, которые я не прощу ей никогда, потому что я и так простила слишком многое на протяжении всей моей жизни. Я уже не испытываю ненависти, но больше не питаю любви. Я вычеркнула этого человека из моей жизни, словно его не существовало вовсе. Но пережить такое не пожелаю никому.

Мама настраивала бабушку против меня, говорила ей всякие глупости, а та верила, потому что дочь не может врать, не может оказаться плохой – иначе для кого тогда бабушка прожила эту жизнь?.. Я страдала.

Когда мы с мужем забирали бабушку из больницы, она чуть не умерла у меня на руках в лифте своего дома. В узкий проем кабины инвалидная коляска не проходила, бабушке надо было встать и сделать с ходунками один шаг в лифт, чтобы доехать до восьмого этажа. Она долго отказывалась, но потом согласилась, ведь мы не могли нести ее вместе с коляской на руках столько лестничных пролетов. Она шагнула в лифт, мы сложили коляску и поехали, а мой муж помчался наверх пешком. Когда двери открылись, она внезапно обмякла, теряя сознание, ватным кулем повалилась на меня, закатив глаза, захрипела, а по ее ногам стала стекать моча. Одной рукой я держала бабушку, другой выпихивала коляску из лифта, пытаясь ее разложить. В голове билась страшная мысль: «Неужели это конец?», и паника нарастала. Подбежавший муж помог усадить бабушку в кресло, хлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство. Я трясущимися руками доставала и роняла телефон и ключи, не зная, то ли звонить в «скорую», то ли открывать дверь в квартиру, и не могла сделать ни того ни другого. Такого страха я не испытывала никогда, ведь я выросла с ней, она – все, что у меня было, постоянного и неизменного с детства. С трудом я открыла дверь, начала набирать номер «скорой», но тут бабушка пришла в себя и сказала, что ей лучше.

В день выписки моя мать ходила по личным делам, ей нужно было забрать новый загранпаспорт. Важное дело, учитывая то, что обратный билет она не брала, не зная, когда сможет вернуться. Я позвонила ей в истерике и наорала на нее за то, что она не находилась вместе с нами, со мной, в тот критический момент. В квартиру бабушки мать пришла через несколько часов… с нарядом полиции и заявлением, что я угрожала ее жизни… Конечно, служители закона этому не поверили, и она, рассердившись, ушла в отделение, чтобы накропать письменный лживый донос на родную дочь.

Потом посыпались и другие заявления… Она старалась убедить бабушку, что та должна тут же оформить на нее генеральную доверенность, дарственную на квартиру и завещание, чтобы алчная внучка и ее подлый муж не обманули их обеих. Мать не понимала ничего. Ни того, что я не претендую на ее наследство, ни того, что, кроме меня и моего сына, у нее больше нет никого из близких… Ей нужны были только деньги. Мы ее не интересовали никогда. Принять такое откровение трудно, даже если ты уже взрослый человек. Я пыталась ее оправдать. Говорила себе, что она небогата и ей непросто живется, но эти доводы не помогали.

Мама уверила бабушку в том, что мы с мужем украли ее ветеранскую книжку и медали. Та позвонила мне и начала кричать, обвиняя в воровстве. Я тщетно старалась объяснить ей, что медали и книжка мне ни к чему: чтобы я стала с ними делать? Ходить без очереди в поликлинику? Продать за гроши ее медали? Но я всегда знала, где лежат ее сбережения, где она хранит свои золотые колечки, но мне и в голову не могло прийти что-либо взять без спроса. Наоборот, за время пребывания ее в больнице, платила за все я… В отчаянии я бросила трубку, ведь она не хотела слышать мои доводы. А мать заказала новую железную дверь и поставила квартиру на охрану, чтобы я в ее отсутствие точно не смогла навестить бабушку. Начался такой абсурд зла, недоверия и подлости, который просто невозможен. Но – был. Нам с сыном даже не разрешили приехать поздравить бабушку с днем рождения: мама на следующий день (как оказалось потом) увозила ее в Америку, а я могла бы увидеть эти сборы и как-то им воспрепятствовать…

В нашей семье все женщины упрямые: если что решили, потом ни за что не признаются, что поступили неправильно. Надеюсь, я стараюсь учиться и допускать меньше оплошностей, но насколько хорошо у меня получается, не знаю. Мне не хочется оказаться такой же – со стороны это выглядит ужасно. Я переосмысливаю случившееся, вижу ошибки. И мне больно, что для бабушки уже ничего не изменится. Мама тайно от меня, не дав попрощаться, увезла ее с собой и определила в какой-то хоспис. Бабушка не может ходить. Связи у нас нет – мама не допускает. Я понимаю, что бабушка сама сделала выбор, но мне все равно больно за нее. За то, что она уже ничего не может изменить. И не позволит себе это сделать. Она отдала маме все, и вернуться ко мне ей не позволит гордыня. Человек в ее возрасте не признает ошибки. И мама свои не признает никогда.

Я сижу и чувствую биение жизни в каждой проходящей секунде. Радуюсь, что могу в любой момент пойти и прижать к себе своего сына, послушать, как он тихо сопит в подушку, погладить по голове… Я разговариваю с ним откровенно, потому что иначе нельзя. Он должен знать и знание не всегда бывает приятным. Реальность разная, иногда больная и жуткая, похожая на разверстые раны. Мой сын добрый и светлый. Он гораздо лучше нас всех. Может быть, он избежит всей этой мути, которая нас сопровождает уже несколько поколений… Я хочу подарить ему мир красивый и справедливый, мир, где исполняются мечты и есть сказочные принцессы… Я верю, что он существует, надо только зажмуриться и очень сильно верить. И не бояться. И быть сильной. И отметать все, что мешает. И, слава богу, что он не девочка, значит, трагедий женской линии нашего семейства больше не будет, пусть они закончатся на мне…

Глава 5. Сонины демоны. Вектор

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

А. С. Пушкин

Закончив чтение, я занялась обыденными делами, стараясь не рефлексировать по поводу прошлого. Засунула белье в стирку, протерла полы, отутюжила пару платьев и позвонила по мобильному Петруше. Получила массу инструкций от свекрови на тему «полить цветы», «посмотреть почтовый ящик» и «обязательно обработать кухню от тараканов». «Какие могут быть тараканы, когда там второй месяц мышь в холодильнике повесилась», – подумала я, но возражать не стала. Возражать Марье Кузьминичне себе дороже, проще согласиться, иначе она разведет такую бодягу, что мало не покажется. Кукование аськи сообщило, что моя подруга Соня намеревается сегодня завалиться в гости с бутылкой вина и новыми историями о своих приключениях. Ответила согласием, потому что сидеть одной в четырех стенах оказалось невозможным – это грозило мне планомерным самовыносом мозга: Максим внезапно стал занимать все мои мысли.

Соня, я зову ее Сонишна, человек она чудный и безбашенный, с ней постоянно случаются безумные истории на грани фола. Она выбирает мужчин с внешностью врубелевского демона и душой испорченного ребенка. Они не умеют зарабатывать деньги, но хорошо играют на нервах. Через некоторое время жития с очередным мелкотравчатым паскудником оказывается, что он параллельно вскружил головы еще нескольким девицам, готовым ради него на бесчисленные и бессмысленные подвиги. Их детские игры в садо-мазо заключаются в минете в углу полуночного вагона метрополитена или в прогулках очередной самочки обнаженной (в одной только шубе и сапогах) посреди зимы. Иногда нарциссы просят секса втроем и страшно обижаются на отказ. Они инфантильны, но мнят себя непризнанными гениями, страдая множеством всевозможных комплексов, что у нормальной бабы может вызвать только отвращение, но шалую Соню это странно возбуждает. Она считает, что они ее привораживают, творя по ночам заклинания вуду над восковыми фигурками. Новые откровения Сонишны меня не удивляют, поскольку ничем не отличаются от старых, но, пожалуй, я не перестаю ей удивляться – она каждый раз верит тому, что после примирения что-то может пойти по-другому. За последнего демона она даже выскочила замуж, заигравшись в очередную нелепую сказку. Она работает в парикмахерской, приводя в порядок женские головы, но со своей никак разобраться не в силах, несмотря на пройденные курсы НЛП. Я люблю ее, потому что знаю: если позвонить ей ночью и сказать, что мне плохо, она ответит – приезжай, и будет до утра пить со мной коньяк, не задумываясь о том, что утром ей необходимо отводить дочь в школу и бежать на очередную трудовую смену. Самое главное то, что она живая в полном смысле этого слова, она проживает и переживает полно и сладострастно каждый данный ей Богом день, а это немало.

Мягкое имя Соня совсем не подходит моей подруге, так же как и полное мудрости – София. Скорее она Настасья из «Идиота» Достоевского – нервная, мятущаяся, бросающаяся в омут с головой, заливающая алкоголем нереализованные мечты, но не имеющая при себе мышкинского князя, готового любить и сострадать. Впрочем, он ей и не нужен, подобный субъект был бы для нее скорее губителен, как и для книжной героини. Соня прожила чуть меньше года с первым мужем, выйдя за него девственницей, со вторым просуществовала около пятнадцати лет, а потом разочаровалась в браке и стала погуливать на сторону. Накачанный спортсмен с видом альфа-самца оказался маменькиным сынком, не способным ни достойно обеспечивать семью, ни удовлетворять жену в постели, так же как и первый законный супруг.

Впрочем, хотя очередной развод и принес Соне долгожданную свободу, грезящегося в мечтах счастья не дал. Налетевшие демоны каждый раз отрывали от Сониной души по кусочку, проглатывали его, урча, и уступали место следующим двойникам с рогами и копытами. Кроме того, хрупкое телосложение моей подруги и грудь первого размера притягивают к ней престарелых Гумбертов, облизывающихся на долгожданную добычу и готовых платить за удовольствия, но Соня, потрясывая многослойными цветастыми юбками и бренча фенечками, хохоча, ускользает к своим ночным искусителям.

Соня вваливается ко мне с двумя бутылками шампанского, набором фруктов и сыров, расшвыривает обувь по коридору и с порога кричит:

– Я тебе сейчас такое расскажу! Эта скотина опять переписывалась с той блядью, о которой я говорила! Я выкинула его вещи в окно, и они все повисли на ветвях дерева. На этот раз я прогнала его навсегда!

– Навсегда – это на пару дней?

– Мну… – задумывается она и машет рукой на бутылку. – Открывай! Что у тебя нового?

Соня знает обо мне все, поэтому я могу рассказать ей то, что со мной произошло, без стеснения.

– Ни фига себе, – комментирует она мой рассказ, лохматя свою художественную стрижку цвета темного шоколада. – Очень сексуально. Я люблю мужиков с длинными волосами. Светлый демон. Но это не твой типаж.

– Не мой, Сонишна, – подтверждаю я. – Так получилось.

– И на старуху бывает свой демон, – заключает она и радостно ржет. – Привет, сестра! Что будешь делать?

– Плыть по течению. Больше ничего не остается. У меня трясутся руки и подгибаются колени, когда его вижу. И ведь не девочка же, чтобы так крышу сносило…

– А кто он по гороскопу?

– Коза.

– А ты вроде Змея?

– Ага.

– Ну, ты попала, подруга. Это же вектор!

– Какой вектор?

– В астрологии есть такое понятие: векторная пара. Они выстраиваются по типу хозяин – слуга.

– Как в БДСМ?

– Типа того. Векторность не определяется никакими математическими закономерностями, к примеру, разница в возрасте – это чисто энергетическое явление, выявленное эмпирически. Объясняют векторную связь тем, что каждому году соответствует определенный тип энергетики, и в векторных парах обмен энергией происходит несколько странным, неповторимым образом. Векторная связь работает неосознанно, помимо воли человека, и почти не поддается контролю. Сила векторного воздействия зависит от времени, которое Хозяин и Слуга проводят вместе и в течение которого вступают в контакт на энергетическом уровне. В векторной паре сразу начинается активное взаимодействие; «векторы» чувствуют друг друга, вычленяют в толпе – наши векторы сразу становятся для нас «особенными» и притягивают много внимания. Это взаимный процесс, не зависящий от того, кто Хозяин, а кто Слуга. Короче, если говорить простым языком, это полный крышеснос для обоих векторов. Одна из самых известных векторных пар Альфред Мюссе и Жорж Санд. Векторы друг для друга как электрические провода, прикасающиеся даже не к обнаженной коже, а прямо к мясу. Эти отношения бывают дико болезненны и опустошающи, но прервать их бывает невыносимо больно, так же как и существовать в них. Так что ты влетела, подруга, – резюмирует она.

– Надо будет почитать про это, – задумчиво выдаю я.

– Читай, конечно, – хмыкает Соня, – только тебя это не спасет. С другой стороны, тебе можно позавидовать. Столько ощущений, виртуозная яркость переживаний – это просто сказочное состояние, которое останется с тобой на всю жизнь.

– Ты что, у меня же сын?! – пугаюсь я. – Надо сваливать, блин. Только вот интервью…

– Отползай, пока можешь, – сочувствует Соня. – Какое на хрен интервью?

– Не могу. Шеф убьет, а работа нужна, – оправдываюсь я, понимая, что кривлю душой.

– Ну смотри, я предупредила, – подруга пожимает плечами.

– Векторы… А может, это все неправда и просто красивая история для оправдания всего происходящего? – с надеждой я вопрошаю пространство, но ответом мне служит тишина.

Соня ускользает домой, а я залезаю в интернет и погружаюсь в изучение векторных колец, открытых астрологом Квашой, испытавшим подобные отношения на своей шкуре.

Он утверждает, что есть двенадцать векторных пар, отношения между которыми можно назвать роковыми. Векторы словно касаются друг друга самой чувствительной зоной, точкой наименьшего сопротивления. Это имеет свои плюсы и минусы, но чаще минусы, потому что защититься от этого влияния невозможно – соответственно человек не может проконтролировать этот процесс. Считается, что векторные союзы не слишком благоприятны: они изматывают и обмен энергией в них неравноценный. Когда Хозяин отдает энергию Слуге, Слугой из этой энергии воспринимается немного, остальное отметается. Но то немногое Слуге очень нужно, поэтому он все время требует от Хозяина, чтоб тот дал больше. У Хозяина зеркальная ситуация, но с поправкой на то, что предлагает Слуга, Хозяин готов согласиться на пятнадцать-двадцать процентов, а остальное его раздражает. Таким образом, отношения «выматывают» обоих, но Слугу в гораздо большей степени, потому что ему этот контакт «нужнее» и в нем он готов отдать последнее, лишь бы Хозяин обратил на него внимание. Конечно, не все векторные отношения одинаково интенсивны, потому что на людей влияет бесчисленное количество факторов. Иногда «векторность» проявляется очень ярко, а в других случаях носит более сглаженный характер и ее можно отследить только в определенных ситуациях. Векторные отношения истончают, если можно так сказать, собственное защитное поле человека или находят его уязвимые места. Он становится намного чувствительнее.

«И тут Хозяин и Слуга, – удивляюсь я, – сплошной астрологический БДСМ и никуда от него не деться, ни в каком мире», – и продолжаю читать.

«Самые глубокие векторные союзы начинаются с того, что Хозяин „обхаживает” Слугу (кольцо как бы идет в обратную сторону). Но дальнейшее движение пойдет в одном направлении, все более ускоряясь, ко все большему равнодушию хозяина и все большему пылу слуги. Не нужно обманываться и строить ожидания. Стоит иметь в виду, что ощущение глубокого взаимопонимания, которое обычно складывается в начале, не приносит позже ожидаемых плодов, – и ситуация, как правило, начинает резко ухудшаться, а организм партнеров – изнашиваться. Общение должно быть дозированным с самого начала. Безусловно, ситуацию не стоит драматизировать, от „векторов” не нужно шарахаться, тем более что они не виноваты в этом. Ничего страшного или неприятного не происходит – просто нужно соблюдать определенную „технику безопасности” – тогда все сложится максимально гладко».

– Ага-ага, безопасность, разумность, садизм, мазохизм… – подковыриваю я и себя, и астролога Квашу. Ладно бы на физическом уровне, но и на астральном от БДСМ никуда не уйти. Если Бог есть, то он главный Садист и Доминант мира, устроивший развлечение на свой вкус. Впрочем, чему тут удивляться? Стоит вспомнить самобичевание монахов, их власяницы и вериги, испанскую инквизицию и прочая, как тут же становится понятно, что эта реальность – матрица БДСМ, рабочая модель в действии. Начинается все с того, что мы доминируем над собственными детьми, психологически и физически, ставим их в угол, шлепаем, бьем ремнем, наказываем, лишаем, угрожаем и прививаем желание доминировать или подчиняться. Потом за нас это частично делает детский сад, школа, институт, начальники на работе… И это становится образом жизни, привычным ядом, который необходимо впрыскивать в кровь, чтобы поддерживать необходимый уровень адреналина. Запах ладана мертвящ так же, как железистый кисловатый запах свежей крови, появляющийся на располосованной спине.

Подумав о плети, касающейся моей обнаженной кожи, я вздрагиваю и чувствую, как набухают створки моей плоти, исходя соками. Не могу больше сдерживать себя и срываю одежду, запуская внутрь нетерпеливые пальцы. Нащупываю кнопку «пуск» и лихорадочно давлю, не стремясь даже добраться до точки G, спеша сбросить напряжение. Бурный оргазм оставляет чувство неудовлетворенности, и я шлепаю по квартире в поисках свечи. Хватаю, зажигаю и смотрю, как восковые капли падают на мое тело, соски, промежность, превращаясь в застывшие слезы бога, плачущего от наслаждения. Мало. Мне чудовищно этого мало, нужно гораздо больше! Наедине с Богом, но без Хозяина, я чувствую себя бездомной шавкой, недостойной даже пинка любимой ноги. «Подчини меня себе», – мысленно прошу я, и моя рука тянется к телефону, но я отдергиваю ее. Он сказал «завтра в десять». Это приказ. Его нельзя ослушаться. Я хочу большего. Мне нужны девайсы. Наконец я могу посмотреть правде в глаза и признаться себе в том, что пыталась утаить столь долгое время – я мазохистка, саба, нижняя, рабыня, нуждающаяся в твердой и сильной руке.

Залезаю в интернет, набираю в поисковике «Магазин товаров для БДСМ» и, кликнув на одну из ссылок, начинаю изучать ассортимент плеток и прочих девайсов для услаждения. Моя фантазия разыгрывается.

Плуг с кристаллом Сваровски «Fuchsia»

Анатомический анальный плуг в первую очередь является украшением ануса. Эта небольших размеров анальная пробка напоминает своей формой каплю. Идеально гладкий, он кажется совершенством среди аналогов. Небольшие размеры плуга позволяют наслаждаться девайсом тем, кто ранее не практиковал анальный секс. Авторы учли ваше желание не расставаться с украшением долгое время и разработали его таким образом, что он не доставит дискомфорта при постоянном ношении. Кристал играет светом, дразня и будоража фантазию…

Стильный, роскошный, сексуальный – перед ним невозможно устоять!

Я уже хочу его! Я мысленно примеряю его на себя (в себя) и думаю, как пойду на встречу с Максимом, причем, не надевая под легкий шелковый сарафан никакого нижнего белья. Только плуг…

Электростимулятор E-STIM Sensa Vox

Двухканальный электростимулятор нового поколения ElectraStim SensaVox Em140 (ES 140) E-stim является абсолютно безопасным в пользовании и очень простым в управлении. ES 140 обладает высокой мощностью, высокими техническими характеристиками и широким спектром цифровых программ. Выходная мощность каждого канала управляется при помощи регулятора по шкале от 0 до 99. Выбранный пользователем результат отражается на дисплее над регулятором. Данный вид управления аналогичен регулировке громкости на музыкальном центре. Отличие Estim ES 140 от других электростимуляторов заключается в том, что абсолютный максимум мощности достигается за 4 полных оборота (в аналогичных моделях всего за 3/4 оборота). Это говорит о том, что калибровка данного электростимулятора в 5 раз точнее аналогов. Благодаря таким возможностям неопытный пользователь, допустив возможную ошибку, не причинит себе даже малейшего дискомфорта, а «продвинутый» получит возможность максимально точного контроля. Электростимулятор Estim ES 140 имеет встроенный микропроцессор, в памяти которого содержатся программы изменения сигнала. Пользователь может менять и корректировать программы с помощью соответствующего регулятора. Перечень встроенных программ приведен на задней стенке прибора. При подключении микрофона к ES 140 данный электроприбор автоматически переходит в режим «микрофон», не требуя смены настроек и других действий. Этот режим позволяет голосом управлять уровнем стимуляции. При подключении к стимулятору любого аудионосителя программа стимуляции меняется в соответствии с выходным сигналом аудионосителя. Например, подключив аудиоплеер и включив выбранную Вами музыку или песню, электрические импульсы будут проходит по телу синхронно с темпом и громкостью данной композиции. Такая функция делает возможным неограниченное количество программ стимуляции.

В аудиорежиме можно выбрать следующие функции:

управление 1 каналом;

управление 2 каналом;

управление двумя каналами одновременно.

При новом включении, уровень подачи электродов равен нулю, независимо от того, на какой мощности было завершено предыдущее использование. Эта функция помогает избежать неприятных сюрпризов, когда электростимулятор снова войдет в режим активности. Если стимулятор не выключался при смене программы или при использовании нового аудиорежима, стимуляцию рекомендуется начинать с режима минимальной интенсивности. Ощущения, которые возможно испытать при электростимуляции, богаты разнообразием и многогранностью. Например, один электрод выполняет функцию покалывания, в то время как второй электрод выполняет функцию накатывающей волны. Или эффект нежного скольжения одного электрода дополняется эффектом внезапного «взрыва» второго электрода. Ротация всевозможных эффектов делает попеременно одно ощущение основным, дополняющее – фоновым, что дарит поистине новые, незабываемые ощущения. Также наличие двух каналов дает возможность стимулировать сразу две эрогенные области тела. Например, если расположить одну пару биполярных насадок в районе сосков, а другую пару в области гениталий, можно получить восхитительный «объемный» эффект ощущений. Сочетание высочайшего качества, стильного интерфейса и несложного управления позволяет считать E-stim ElectraStim SensaVox Em140 одним из лучших на рынке современного электросекса. Меняя биполярные насадки и их расположение на теле можно исследовать свой сексуальный потенциал (или потенциал своего партнера) и находить всё новые возможности для получения наслаждения. По разнообразию ощущений электростимуляция не сравнится, пожалуй, ни с каким другим видом стимуляции. Яркие, красочные варианты нескончаемого удовольствия дополнят Вашу сексуальную жизнь и наполнят ее фантастической палитрой наслаждения. Благодаря Estim ElectraStim SensaVox Em140 Вы подарите себе и своему партнеру неповторимые впечатления и массу удовольствий, открыв для себя яркий мир своих желаний и фантазий.

Я боюсь игр с электричеством, но сейчас я хочу попробовать и это. Описание прибора убаюкивает своей надежностью, простотой использования и тем, что их производство поставлено на поток. Это же не кустарщина, а профессиональный аппарат, значит, все предусмотрено. А вдруг это и впрямь, так восхитительно, как обещает мне сайт продавца?

Зажимы на соски с грузиками 50 г

Зажимы на соски с грузиками и металлической цепочкой. Возможно регулировать степень зажима с помощью специального болтика. Вес каждого грузика – 100 г.

Примериваю их мысленно, и мои соски набухают вожделением, я до боли сжимаю их длинными ногтями, выкручивая и оттягивая их, мечтая, что зажимы постоянно будут прятаться под моей одеждой.

Наручники CLEJUSO 11A с цепью (12A)

Официальные наручники немецкой полиции, сделаны из стали. Двойной замок активизируется кнопкой и может быть открыт только при помощи ключа, что делает эти наручники еще более секретными. Модель аналогична наручникам Clejuso No. 11, только с длинной цепью.

Ммм… Он прикует меня ими к батарее (кровать это слишком банально). Я буду стоять голыми коленками на жестком полу, в покорной позе и, дрожа, ждать его милостивых прикосновений…

Плеть однохвостая универсальная (собака)

Собака – очень удобный девайс с широким спектром применения и регулируемой силой воздействия. Собака представляет собой короткую плеть из мягкой кожи КРС с жесткой оплетенной рукояткой. Тело плети сплетено конусом, имеет внутри сердечник и оканчивается петлей. В эту петлю можно вставлять разные (ременной фал, веревка, венгерка и пр.) концевики. Поставляется плеть в наборе с концевиком из толстой ременной кожи. В таком виде собака является очень серьезным девайсом. Собака может использоваться для самостоятельной работы, но лучше применять ее для работы с двух рук – вместе с флогером или кошкой. Применяется кратковременно для прямых ударов и режущих протяжек. Без перебивки многохвостой плетью или при применении на неразогретое тело может оставлять значительные ссадины и гематомы. Если же ременной фал заменить на расплетенную хлопчатобумажную веревку – собака превращается в совершенно безобидный девайс. В таком виде ею можно работать практически без ограничений (за исключением опасных зон воздействия)

Материал – Натуральная кожа

Цвет – Черный

Производитель – «Шорох»

Страна – Россия

Мне страшно. Я не люблю боль и не могу представить себе, что мою кожу будет яростно целовать плеть, оставляя на ней набухающие кровью полосы. И вместе с тем я хочу отведать ее. Испуганное ожидание, первый удар, погружение в боль, осознанное, а потому сладкое до головокружения…

Кнут

Кнут имеет стандартную для наших девайсов жесткую рукоять и длинное тело (до двух метров длиной) с конусным силиконовым сердечником внутри. Сплетен данный кнут из мягкой телячьей кожи. Ременного фала он не имеет, для обеспечения большей безопасности. На конце этого кнута расположена мягкая хлопушка из хвостов кожи, использованной при плетении. Узел хлопушки мягкий, длина свободных хвостов кожи – не менее 120 мм. Этот кнут можно отнести к тяжёлым кнутам. Он предназначен для точечного воздействия, накатов, охватов.

Материал – Натуральная кожа

Цвет – Черный

Производитель – «Шорох»

Страна – Россия

Этот кнут как ласкающий дождь, лижущий тело страстными неуемными языками. Он может нежить и наказывать, охватывая кожу своими хвостами, жалить поцелуями… Кто ты, мастер Шорох, делающий инструменты боли и счастья? Подручный верховного Доминанта?..

Ошейник Р 28

Ошейник средний подшитый

Классический ошейник с тремя кольцами, профурнитуренный заклепками. Подкладка изготовлена из синтетической пены, обтянутой мягкой кожей.

Материал – Натуральная кожа

Цвет – Черный

Страна – Россия

Ошейник. Знак принадлежности раба. Нет, для постоянного ношения мне это не подходит. Свобода дороже всего. Его можно надеть временно, для игры. Я не готова, к тому, что мое горло будет сжимать кольцо, сдавливающее трахею. Если потянуть за него помудренее, воздуха будет не хватать и ощущение рыбы, вытянутой из воды на смерть, заставит покрыться мурашками от непередаваемого страха. Только не это…

Колодка деревянная

Деревянная колодка «Коромысло». Фиксирует шею и руки.

Моя обнаженная фигура в колодке посреди пустого и гулкого каменного подвала. Кричи не кричи – никто не услышит. В стену воткнут чадящий копотью факел. Господин с флогером в руке, неторопливо охаживающий им изнывающее тело, корчащееся в судороге страсти. На его белоснежной рубахе капли моей крови. «Еще, – молю я, – еще, пожалуйста…» Он отбрасывает флогер и входит в меня сзади, проникая в тесное горячее пространство, сжимающее его так сильно, что он тут же высвобождается и гортанно кричит. Пространство резонирует, усиливая звук, и он медленно-медленно затихает…

Андреевский крест

Андреевский крест. В комплекте цепи-фиксаторы для подвеса.

Производитель – «Шорох»

Страна – Россия

Чем больше я рассматриваю девайсы, тем безумнее и ярче разгорается мое вожделение. Я готова звонить в интернет-магазин и умолять, чтобы они доставили мне заказ тут же, сию минуту, но разум шепчет: остановись, дурочка, и я усилием воли закрываю сайт, не забыв занести его в «Избранное». В мыслях я уже примеряю на себя колодки и вишу на Андреевском кресте, связанная и закованная. «Остановись, – продолжает попытки вклиниться в мое сознание разум. – Одно дело мысли и фантазии, но реальность может оказаться совершенно иной, жесткой и непредсказуемой. Вокруг полно маньяков, готовых лишить тебя жизни, выпив ее до донышка по капле, наслаждаясь твоими мучениями». Я спорю с собой, доказывая, что Максим человек известный и осторожный, не рискующий репутацией. Мне нечего бояться, я в любое время могу произнести стоп-слово, и все прекратится. Не испепеляющая боль, но наслаждение ею, сабспейс, уносящий в иные миры, к улыбке придумавшего всю эту историю Бога. Иначе зачем? Зачем все эти детские мучения, комплексы, скелеты в шкафу? К какой такой духовности они должны были меня привести? К медитациям, аскетизму, ограничениям? Зачем? Достичь просветления? Но я обычный человек, мне не суметь этого, я не готова к самоотречению и монашеству, я люблю плотские удовольствия и хочу наслаждений. Я порочна по сути, по происхождению и генам, вылепленная по образу и подобию из ребра Адама. Я его часть, его подчиненная часть тела, поворачивающаяся туда, куда поворачивается голова. Пока я не умерла, хочу чувствовать себя живой, как давно уже не чувствовала. Возможно, боль поможет это ощутить. Тогда все изменится, в крови забурлит адреналин, я позволю ощущениям захватить меня, нести на своих волнах и не буду больше монотонно жить по часам, отмеряя их от чистки зубов до написания статьи, от приготовления пищи до уборки по дому, от дежурного похода на очередную выставку до тупого бухания в ночном клубе…

Измученная, раздираемая страстями, я доползаю до постели и валюсь спать, не забыв поставить будильник, чтобы позвонить новоявленному господину. Мой сон тревожен и странен, хаотичен и полон ускользающими образами, которые я не могу удержать в памяти. Это обрывки прошлых жизней, открывающиеся истины, которые тут же теряются снова, принося досаду и разочарование. Вот только вдруг приотворилась какая-то дверь, но кто-то с другой стороны прищемляет мои пальцы и раскатисто хохочет над неудовлетворенным любопытством ребенка, опять не получившего сладкий подарок и в горьких слезах лелеющего покалеченную руку.

Личный дневник Максима

Я чудовищно провел этот день, все время думал о ней. Желание обладать Катей сводит меня с ума. Ее запах, химическая реакция наших тел… Чуть было не позвонил ей, чтобы перенести встречу на сегодня. Охренеть! С моим опытом, хладнокровностью и пресыщенностью! К тому же, как ни странно, Катя заставила меня задуматься о себе самом и своей жизни. Ранее я не представлял, что смогу захотеть иметь ванильную семью, детей… Дети – необходимы только как факт личного бессмертия, факт продолжения рода, а зачем может быть нужна жена, кроме как ради этого да еще бесплатной рабсилы, обслуживающего персонала? Повсюду достаточно телок, ждущих только слова или знака, чтобы удовлетворить любые мои потребности. Привязываться же к кому-то – означает потерять свою силу, стать зависимым, отчасти беспомощным. Я заботился о сабах, но эта забота сродни опеке над домашним животным, обычной тупой болонкой или морской свинкой. Тут же я начинаю опасаться, что ситуация может выйти из-под моего контроля и изменить устоявшийся ход событий, привычный издавна, – слишком ярко я на нее реагирую и делаю стойку. И я не уверен, что так уж хочу причинять ей боль. Меня начинает это настораживать. Впрочем, до этого пока далеко, главное, не заморачиваться. Когда она станет полностью моей, все войдет в свою колею, а потом довольно быстро надоест, как случалось и раньше. Лови момент новизны ощущений, дорогой Макс, когда он еще повторится! И поменьше забивай себе голову всякой херней, лучше спать будешь.

Глава 6. «Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum»

Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь…

Лк.6:21

Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога,

и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога.

Кто не любит, тот не познал Бога,

потому что Бог есть любовь.

Ин.1.4:7,8

«Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum» – врывается в мой сон сигнал будильника, звучащий ныне насмешкой над моим состоянием. Благодати во мне нет и в помине, со мной лишь верховный доминант, искушающий мой разум и мою плоть. Я смотрю на стрелки часов, чтобы точно в десять набрать заветный номер и услышать его голос. Я нервничаю. Руки дрожат, попадают мимо клавиш, и мне приходится призвать всю силу воли, чтобы набрать его номер.

– Приезжай через полтора часа в мой офис, – слышу вкрадчивый баритон и – короткие гудки.

Вешаю трубку.

Бегу в душ, потом натягиваю на влажное тело шелк любимого темно-синего сарафана и обвиваю лодыжки шнурками недавно купленных босоножек. Спрыскиваю тело томным ароматом Amouage Epic, созданным оманским султаном и выскакиваю за дверь квартиры.

На этот раз в предбаннике важно восседает секретарша Фастовского: деловая статуэтка в брендовом мышино-сером костюме с прической-пучком прилизанных белокурых волос и фарфоровым лицом.

– Проходите, господин Фастовский вас ожидает, – четко артикулирует она заученную фразу в ответ на мою фамилию. – Чай, кофе?

– Кофе, – нагло прошу я и исчезаю да дверью уже знакомого кабинета.

Максим встает и протягивает руку через стол.

– Рад вас видеть, – произносит он официально, специально для чутких розовых ушек за дверью. – Я приготовил для вас статьи. Вот флешка. Интервью отдам чуть позже с вашего позволения.

– Конечно, – так же официально отвечаю я. – Благодарю вас за сотрудничество. Вы очень любезны.

Элегантная фигурка вносит в кабинет ажурный серебряный поднос с двумя чашками, сахарницей, печеньем и сливками в пластиковых коробочках и умело расставляет всё на журнальном столике, после чего замирает в ожидании.

– Вы можете пойти пообедать, Элеонора, – приказывает ей хозяин. – У нас будут деловые переговоры, и вы пока не понадобитесь.

Она молча кивает и практически неслышно растворяется в воздухе, так хорошо обучена офисному повиновению.

Максим пересаживается на кресло у столика, с наслаждением вдыхает запах божественно сваренного напитка и как ни в чем не бывало произносит:

– А теперь я хочу услышать, когда ты впервые задумалась о сексе и обо всем, что с ним связано.

Мне кажется, внутренне я уже была готова к этому вопросу, поэтому, не ломаясь, начинаю размышлять вслух.

Сексуальность

Я вспоминаю, с чего началось мое понимание о сексе и собственном теле. Многое я, скорее всего, забыла. Кажется, моя память избирательна и тщательно прячет ненужные воспоминания в своих тайниках.

Яркое и болезненное: бабушка с детства подмывала меня марганцовкой и зачем-то мазала нежные складки плоти синтомициновой эмульсией, от которой внутри начинало жечь и становилось больно до мучительных спазмов. Уйти от ежевечерней пытки не представлялось возможным, как я ни старалась, ведь она всегда знала, как лучше, ведь она врач…

Абсолютным табу считалась езда на велосипеде, предполагалось, что это будет натирать промежность и плохо скажется на моем будущем. Очевидно, бабушка боялась возможного пробуждения ранней сексуальности внучки, не учитывая того, что медицинские наклонности убивали это лучше, чем что-либо другое. Хотя в детском саду во время тихого часа мы с одним мальчиком (не помню его имени) исследовали тела друг друга с познавательным интересом, хладнокровным, анатомическим и лишенным даже небольшого намека на возможное удовольствие.

Помню, как-то мать привезла мне из Болгарии книжку про то, как появляются на свет дети. Мне тогда было лет двенадцать. Бабушка устроила скандал, и книжка в мои руки так и не попала, сразу полетев в жадное чрево мусоропровода.

В понимании бабушки секс вообще являлся чем-то постыдным, грязным и недостойным. Гораздо позже я поняла, что для нее это действительно так. Думаю, она не испытывала от него удовольствия, считая, что мужчине жена нужна для того, чтобы готовить еду, стирать рубашки, носки и трусы и всячески его обихаживать. Любовь к мужчине казалась ей невозможной. Какая трагедия скрывалась в ее жизни, я не знаю и, честно говоря, не хочу гадать, но думаю, что она явно присутствовала. Может быть, что-то плохое и страшное случилось в оккупированном немцами городе, когда ей было шестнадцать, может, гораздо позже на фронте или после войны…

Помню ее тихие и невнятные шепотки с мамой за закрытой дверью – истории об известных звездных пациентках, попавших в больницу с «постыдными» диагнозами венерических заболеваний, ее страхи при моем взрослении и боязнь того, что «принесу в подоле», и фальшивые уверения в том, что я тонко чувствующая, чистая девушка, краснеющая от любых нескромных взглядов… Каким образом она могла одновременно воспринимать меня как наивную возвышенную барышню и записную прошмандовку, не знаю.

С юности она отслеживала любых моих поклонников и просто друзей, пыталась говорить по телефону моим голосом и раскручивала «собеседников» на некие признания, после чего устраивала и мне, и им дикие скандалы… В итоге она добилась лишь того, что я ушла из дома и старалась появляться там как можно реже. Особенно после той истории с изнасилованием.

Если бы я могла, то обязательно сказала бы всем родителям, что с детьми надо дружить, надо стать им такими родными и близкими, чтобы они могли доверить абсолютно все, любое свое переживание, любую беду, проблему, но никогда, ни в коем случае нельзя вставать в позу и кричать о «грязи», обзывать свое дитя «развратником», «шлюхой» или «блядью». Как просто искалечить психику юного создания столкнувшегося с тяжкой и непростой для себя ситуацией! Никакое родительское потрясение не имеет права на крик или нервный срыв, потому как любовь к собственному дитя должна пересилить все… Никогда-никогда ребенку не должно быть лучше где угодно, но только не дома. Иначе сначала будет дом подружки или друга, потом сквот, а после дойдет и до наркопритонов, откуда возврата уже нет. Как мне удалось избежать подобных заведений – не знаю, скорее всего, ангел-хранитель у меня все же находился где-то за плечом и оберегал от совсем уж мерзких событий. Правда, иногда он отлучался, и тогда судьба брала меня за шкирку и колотила обо все появлявшиеся косяки и швыряла на очередные грабли, кидала в овраги, из которых я вылезала с очередным набором физических и ментальных шрамов, синяков и шишек.

Как-то, еще в пятом классе, моя подружка тайком притащила из дома немецкий порножурнал, найденный ею в отцовском тайнике. Это стало страшным потрясением. Мы, двенадцатилетние девочки, не понимали, как это все может происходить, ведь изображенное отвратительно и непристойно. Думаю, мое сексуальное взросление задержалось из-за этого «глянца» еще на несколько лет, а все любови были наивными, платоническими и безответными.

В пионерских лагерях ничего «этакого» не происходило и отнюдь не потому, что за нами ответственно бдили вожатые, скорее из-за отсутствия хоть какого-либо опыта и даже необходимости в нем, но лет в тринадцать после возвращения с летнего отдыха, я поехала в гости к подружке Верке и гуляла там с ней и ее приятелем Митькой. Верка внезапно убежала на несколько минут домой, а я осталась с Митькой в подъезде. Когда он начал меня целовать скользким слюнявым ртом, неловко просовывая свой язык между моих зубов, мне стало противно, но от растерянности, а может, из желания показаться взрослой, я не слишком сопротивлялась. Он залез мне под кофточку, а потом и под юбку, неумело шаря жадными руками по телу. Слава богу, нас спугнула какая-то ворчливая тетка, и я, в ужасе от содеянного, поехала домой. В метро меня трясло от отвращения. Единственное, чего я желала – поскорее смыть противные прикосновения юношеских не очень чистых рук. Мне еще долго казалось, что в жизни произошло что-то страшное и непоправимое, противное и не имеющее другого названия, кроме как осквернение. Никому из родных я об этом не сказала – было стыдно.

О сексе со мной никто не говорил так же, как и о взрослении, изменении женского тела, менструации, поэтому когда она началась, я подумала, что заболела смертельной болезнью и скоро умру, ведь из меня хлещет кровь. Я не понимала, что делать. Не помню уже, кто просветил меня на тему того, что это рано или поздно случается со всеми девочками, но эти несколько часов страха не забуду никогда. Когда я вспоминаю все ошибки моих родных, становится дурно, ведь они непоправимо искалечили меня своими комплексами. Единственное, что из этого произошло хорошего: я никогда не повторю их ошибок по отношению к собственному ребенку. Пусть и слабое, но утешение.

Помню, в юности я пыталась найти помощь у Бога, в церкви, но несколько мерзких богомолиц, накинувшихся на меня, как стервятницы, за то, что я оказалась неподобающе одета, излечили от желания поверять что-то Всевышнему. «Если он дозволяет таким стражам охранять подходы к своему престолу, то что-то неправильное творится в этом мире», – рассудила я. Иногда я молилась дома, по-своему, как умела, но очевидно получалось не слишком убедительно – меня никто не слышал. Я мечтала полюбить кого-то большой и светлой истинной любовью, полной благодати, но мои романы не приносили мне счастья. Одного возлюбленного увела близкая подруга, другой был настолько театрален, что заигрался сам и заиграл меня в такой сказочный роман, что я перестала понимать, кто я и где я. Оказалось, он был девственником и страшно боялся вместе с семенем потерять и творческое начало, сублимируя в актерской игре нерастраченное сексуальное возбуждение. Впрочем, мы все же переспали, и потом он стал находить себе все новых и новых партнерш…

Следующим моим увлечением стал Юрка, который чуть не сбил меня с ног, проезжая с бешеной скоростью при красном сигнале светофора на своей «хонде». Уроженец достославного града Киева, он гордо именовал себя ландшафтным дизайнером, обустраивая для новых русских их сады и приусадебные участки в искомом для тех стиле.

Юра снимал чердачную мансарду, превратив ее в мастерскую. Многочисленные чертежи, рисунки, наброски в художественном беспорядке заполоняли пространство небольшой квартиры: пол, стены, стол, подоконники, шкафы, полки и полочки… Иногда он писал картины маслом, мечтая устроить свою выставку в Манеже или, на худой конец, в ЦДХ.

Он любил писать меня обнаженной, требуя, чтобы я не шевелясь, лежала, анатомически разложенная на синих шелковых простынях, приобретенных специально для этой декоративной цели. Когда мое тело покрывалось от холода и неподвижности пупырышками и занемевало, он вкрадчиво подходил к старому проигрывателю, в раздумье перебирал виниловые пластинки в потертых картонных конвертах, доставал одну, разглядывая ее в узком луче света, прокравшегося через плотную, видавшую виды жаккардовую занавеску, протирал от пыли рукавом длинной художнической хламиды, заляпанной несмываемыми пятнами красок, и медленно насаживал ее на предназначенный штырь. Так же неторопливо нацеливал иглу, стараясь попасть на начало дорожки или определенную песню, включал и, дождавшись первых звуков искомой мелодии, подходил ко мне. Невесомо проводя испачканными в краске пальцами по моему телу, он рисовал нем узор за узором, выдумывая только ему одному видимую картину…

Эти пальцы, чуткие, нервные, немного удлиненные пальцы прикасались к самым чувствительным точкам, отыскивали такие потаенные эротические места, о существовании которых я до той поры и не подозревала, эти пальцы заставляли меня биться в животном оргазме, содрогаться в яростном зверином наслаждении, рычать и выть, выплескивая инь навстречу его ян, врывающемуся в мое лоно с торжеством победителя именно в тот кульминационный момент, когда это мыслилось сумасшедше необходимым. Он любил медленно, неторопливо проводить языком по моим соскам, прикусывая их зубами, щекотать пупок, спускаться к бедрам и, добравшись до клитора, терзать его невыносимыми ласками. Вопль, вырывавшийся непонятно из чьей глотки: «Черт подери – дери – дери!» многократно отражался эхом от стен и множился и множился в сознании, заставляя все быстрее и торопливее устремляться навстречу друг другу.

Наши отношения походили на рабскую зависимость, на природную магнитную аномалию, выплеск вулканической лавы, сжигающей и испаряющей на своем пути все возможные и невозможные преграды. Я болела им, мучилась, умирала и возрождалась им, забыв обо всем, что когда-то составляло меня саму, мою личность и необходимую гармонию, мой путь. Я шла его путем, безропотно и покорно ведомая сексуальным инстинктом. У меня создавалось ощущение, что, стоит ему посмотреть на меня или прикоснуться, я тут же воспламенюсь, я теряла голову настолько, что могла раздвинуть ноги для его пальцев в любом публичном месте, будь то компания друзей, светский прием, приусадебный участок очередного клиента или любое другое место. Я перестала носить брюки, предпочитая платья, под которые не надевала белья для того, чтобы ему удобнее было взять меня в любой, пусть даже самый неподходящий момент. Как-то раз он, задумчиво выпуская изо рта кольца дыма и стараясь не смотреть в мою сторону, безразличным тоном проговорил:

– Не хочешь ли попробовать втроем?

– Втроем с кем? – спросила я. – С мальчиком или девочкой?

– Неважно. Люблю экспериментировать.

– Ты спал с мальчиками?

– Бывало. Иногда это прикольно. Впрочем, я с удовольствием просто посмотрю, как тебя будет трахать кто-то другой.

– И не будешь ревновать?

– Нет. Это же только секс. Если тебя обнаженную будет рисовать другой художник, используя твое тело, я что, должен ревновать? Секс сродни искусству, это наслаждение, так почему я должен завидовать, печалиться или испытывать другие негативные чувства только потому, что ты спишь с другим, тем более если это на одну ночь и в моем присутствии? И я могу точно так же заняться сексом с другой девушкой, зная и ощущая тебя в моем сердце…

– Я не знаю, можно попробовать, хотя мне это не очень по душе.

– Расслабься, это просто комплексы, навязанные прошлым соцстроем, социальные догмы, когда считалось, что в нашей стране секса нет.

– Ладно. Давай попробуем.

Мы поехали в ночной клуб и там, выглядывая потенциального/ую партнера/шу, провели вечер. Когда он подвел к нашему столику худенькую черноволосую девушку, я все же слегка напряглась.

– Елена, – представилась та и протянула худую птичью лапку.

– Катя, – ответила я и заказала еще виски, чтобы немного снять напряжение.

«Юрка прав, – думала я, – проблема в том, что я не умею расслабляться, живу по каким-то устаревшим понятиям о морали и чести и никак не могу скоординироваться, слиться, сопоставиться с современными ритмами раскрепощенного города, с его ночной разнузданностью и разгульностью. Надо попробовать».

Юрка нарочито медленно взял мою руку в свою и положил на коленку Елены, с силой вдавливая ее в тонкую прохладную материю и ведя руку вверх так, чтобы стала видна верхняя ажурная кромка чулка. Он резко убрал свою руку и стал наблюдать за тем, что я буду делать дальше. Мне не хотелось убирать ладонь, а Елена вроде не возражала, наоборот, даже слегка раздвинула колени. Поскольку мы сидели в достаточно укромном уголке и посторонним совершенно не было видно, чем мы тут занимаемся, я осмелела еще больше. Мои пальцы добрались до Елениного лобка и стали тихонько поглаживать шелковистую поросль волос, отодвинув тонкую ткань трусиков, пробираясь постепенно все глубже, пока не наткнулись на влажное, истекающее соком отверстие. Девушка застонала. Нащупав нежный бугорок напрягшейся плоти, я стала обводить его круговыми движениями пальцев до тех пор, пока девушка не задрожала и не сжала бедрами мою руку. В это время Юра положил другую мою руку себе на брюки, показывая, как он возбужден. Я усмехнулась и погрозила ему пальцем, тихо шепнув: «Еще не время». Он удивленно приподнял бровь, но промолчал.

Елена залпом выпила коктейль из виски с колой и, убедившись, что лишних наблюдателей нет, приподняла длинную до пола скатерть и соскользнула вниз. Юра сел поудобнее и расслабился, смекнув, что сейчас произойдет нечто приятное, но был чрезмерно удивлен, когда увидел, что не к нему, а именно ко мне направилась под столом Елена, разведя мои ноги в стороны, осторожно приоткрыв створки набухшей от желания плоти и без лишних комментариев припав к ней ртом. Я охнула и прерывисто вздохнула, изо всей силы вцепившись руками в мягкий диван, и немного съехала вниз. Ситуация возбудила меня чрезвычайно, к тому же умелый язычок неожиданной партнерши прекрасно знал как, в каком темпе и куда нужно пробираться, а шаловливые пальчики, не теряя времени, так же играли свою мелодию, переходя с неторопливого легато на все более резкое и отрывистое стаккато.

У меня стерлась из памяти дальнейшая последовательность событий, отдельными кадрами мелькающая в ящичках памяти: вот мы резко поднимаемся и идем к выходу, ловим машину, поднимаемся на лифте, слившись воедино в странное существо, состоящее сразу из трех тел, трехглавую гидру со множеством щупалец, извивающуюся и стонущую на разные голоса от безумного всепожирающего вожделения, мощными волнами выплескивающегося из многорукого и многоногого тела в ауру мастерской…

Я помнила, как с упоением ласкала распростертую передо мной Елену, склонившись над ее лоном, в то время как Юрка сам яростно входил в меня сзади, безмерно возбудившись от новой игры, или как Елена ласкала меня, мерно покачиваясь под все усиливающимися ударами Юркиных чресел… Вакханалия длилась несколько часов, пока наконец мы не заснули, устало обнимая друг друга.

На следующий день я проснулась поздно, когда Елена уже ушла, и это было к счастью, потому что мне вдруг стало стыдно за этот развратный эпизод, не соответствующий моей истинной натуре. По крайней мере, мне так казалось. Выйдя обнаженной на кухню, я стала варить кофе и, погрузившись в мысли, не заметила бесшумно подошедшего Юру. Тот, обхватив меня одной рукой за талию, другой пригнул шею вниз, заставив наклониться, и без всякой увертюры вошел в горячее пульсирующее лоно, чтобы замерев, наслаждаться самим фактом нахождения в теплом, сокращающимся от возбуждения и желания пространстве.

– Давай, – сдавленно прошептала я и задвигала бедрами: – Ну!

Он не выдержал и начал все быстрее и яростнее врываться, вбиваться, вдалбливаться в зовущую и покорную плоть, извивающуюся в предвкушении оргазма, словно мускулистый жеребец, оплодотворяющий кобылу во время случки. Но когда я уже была почти на самом пике оргазма, он вдруг вынул напряженный и крепкий, словно каменный, член и стал невыносимо медленно входить снова, сопровождая пытку развязным шепотом: «Скажи мне, что ты его хочешь! Скажи… давай… что сделаешь все на свете… отдашься, кому скажу, когда скажу, ты рабыня, моя рабыня… я твой хозяин, властелин… Да?.. Скажи, черт тебя подери-дери-дери, дери меня как сидорову козу! Ну!» Я, потерявшая разум, стонала и билась в ожидании новой волны, которая поднимет меня на самую высокую вершину мира и опустит в самую глубокую бездну…

Он поднял меня на руки и понес в постель. Взял с тумбочки специальный гель и начал медленно размазывать его сначала вокруг клитора, но постепенно спускаясь вниз, к анусу. Я застонала. Его пальцы проникали всюду, ухитряясь одновременно находиться в обоих отверстиях сразу и еще поглаживать выпирающий бугорок. Я билась в его руках словно безумная, орала в голос и не понимала, на каком свете нахожусь. Он посадил меня на себя и предоставил возможность двигаться в любом, выбранном мною ритме, пока я не упала ему на грудь, содрогаясь от очередного сверхъестественного оргазма.

Когда все закончилось, я побрела в душ, размышляя о том, что это сексуальное безумие и рабство, хотя и является самым извращенным и прекрасным любовным слаломом из всего, что я когда-либо чувствовала, но для семейной жизни, о которой я всегда мечтала, явно не подходит.

Через пару дней, утром, после очередного безумного сексуального пробуждения, я подошла к пьющему кофе Юре, оперлась о край кухонного стола и сказала:

– Юр, я хочу поговорить.

– Давай. О чем?

– Я не могу так…

– Как так? Тебе не нравится наш секс?

– Нравится, я каждый раз просто схожу с ума, но при всем при этом думаю о том, что время проходит, а я очень хочу семью, ребенка…

– Кать, я не создан для семейной жизни. Ты же знаешь. Мне нравится образ жизни, который веду, и я не хочу ничего менять. А уж тем более заводить детей. В нашем безумном и жестоком мире это просто аморально.

– Я так не считаю.

– И что ты намерена делать?

– Я ухожу от тебя.

– Зачем? Чтобы выйти замуж и родить ребенка?

– Да. Это то, о чем я мечтаю.

– Ты найдешь себе какого-нибудь тюфяка-мужа, с пухлым животиком и жирными ляжками и будешь бережно дуть ему на лысинку, охраняя его безмятежный покой? А он будет с гордым видом возить по бульварчику коляску с законным отпрыском и по выходным водить вас в зоопарк?

– Пусть так.

– И ты не пожалеешь обо всем этом? – он жестом показал на обнаженные наши тела.

– Может, и пожалею.

– Давай ты еще подумаешь. Куда спешить? Может быть, через год-два я остепенюсь и передумаю, мы превратимся в законопослушных и благочинных родителей маленького кудрявого вундеркинда, в три года самостоятельно читающего сказки…

– Не превратишься. Это не в твоей натуре, уж поверь. Ты мартовский кот от ушей и до хвоста, в тебе полностью отсутствует отцовский инстинкт.

– Катя, ты не права. Давай вернемся к этому вопросу через пару месяцев, а лучше через полгода. Я позвоню Елене, и мы чудно проведем время.

– Ты думаешь только о сексе. Боже мой! Так нельзя.

– Как хочешь. Думаю, что ты еще ко мне вернешься.

– Посмотрим.

Я сдержала слово и ушла. Да, я не раз жалела о том вихре чувств и ощущений, подаренном мне Юрой, но понимала, что, вернись я к нему, все будет продолжаться в том же духе, не меняясь в своей сути, а только в поле м/ж и количестве партнеров. Уйдя с головой в работу, я старалась заглушить боль утраты, нагружая себя делами до той критической точки, когда хроническая усталость избавляет от мыслей и чувств, а тело работает на автопилоте, механически выполняя ежедневные традиционные функции.

После этой истории у меня случались некие потрахивания, но партнеры больше заботились о себе, не стремясь доставить удовольствие мне, так что я возбуждалась, но тут же остывала, не успев получить наслаждения. Стало казаться, что все бурные романы, описанные в книгах, всего лишь блеф, придуманный сильным полом для увлечения в койку подходящего объекта, а Юра просто приснившийся сон. Секс грязен, постыден, лишен романтики и удовольствия, он нужен только для продолжения рода человеческого, и бабушка была права. Ну почему на моем изначальном девическом пути не встретился нормальный мужчина? Я так мечтала и ждала его, своего единственного, которого полюбила бы на всю жизнь!

В итоге моим спасением, отдохновением и радостью стал мой муж: нежный, ласковый, внимательный. Впервые за свою маленькую скорбную жизнь я почувствовала себя защищенной и спокойной, в коконе тепла и заботы. Я могла больше не рассчитывать на бабушку или маму, предающих меня, пинающих во все больные места и наслаждающихся произведенным эффектом. Могла отвернуться и уйти, если они позволят себе зайти слишком далеко, но они почувствовали угрозу и изменили тактику, временно затаившись. Только выйдя замуж, я наконец осознала себя счастливой. Жизнь прояснела, временно сжалившись надо мной.

Мама соизволила приехать на свадьбу, прислала заранее немного денег и даже купила нам обручальные кольца, правда, подгадав приезд под концерт, где играли ее музыку, но я, в эйфории, постаралась этого не заметить. Отмечали мы скромно, в квартире – денег на ресторан не хватало. Два дня спустя она с мужем уехала в Париж. Мы остались в Москве, свадебное путешествие нам было не по карману.

Через год я в первый и единственный раз приехала к ней в Нью-Йорк, поразивший меня своими небоскребами, низко расстилавшимся небом и новым упоительным чувством свободы. Маленькая, но уютная квартирка в центре Манхэттена, услужливый дормен, облицованный серым камнем старинный дом, увитый плющом, показались сказкой, кадром из американской мелодрамы, виденной на экране, но очень скоро я спустилась на землю, перестав грезить, потому что почти сразу мы стали выяснять отношения. Она требовала, чтобы я поклялась здоровьем мужа и будущих детей, что не завлекала ее бывшего любовника в постель или признала вину, явно рассчитывая на второе. Я возмущенно отказалась. Не верить словам дочери, требовать клятв и доказательств?.. Каких?.. Большую часть дней из той поездки я провела в гостях у своей лучшей подруги, эмигрировавшей в город-мечту вместе с родителями за три года до моего замужества. Мы бродили по городу с ее друзьями, заходили в кафе и ресторанчики, ночные клубы, побывали на художественных выставках в Сохо, погуляли в Центральном парке, посетили Музей Метрополитен… С матерью мы замяли тот разговор, но трещина, появившаяся из-за той истории, стала еще глубже, хотя тогда я до конца этого не осознала. Мама все еще была мне очень дорога.

Я поступила в институт, а потом родила сына (своего внука Алла соизволила увидеть только через год). Конечно, я стала безумной мамочкой, сходящей с ума от любви и беспокойства: муж мужем, но мое родное, божественное, единокровное – мой сын – средоточие Вселенной, самое правильное событие в моей покореженной судьбишке. Я задыхалась от непередаваемой нежности. Когда у Пети начинался насморк или слезился глазик – я тут же вызывала «скорую». Бабушка и тут подключила свои ядовитые способности вмешиваться во все и придумывала правнуку несуществующие болезни ради удовольствия таскать нас с ним по врачам и сдавать бесконечные анализы. В какой-то момент я на все плюнула и послала ее подальше, запретив давать советы: после очередной консультации у профессора, выписавшего нам лошадиную дозу кальция от рахита, чего не было и в помине, у сына начались судороги.

Со времени замужества я постепенно стала раскрываться и научилась снова получать удовольствие от секса, хотя по-прежнему порой стеснялась и не могла отпустить себя полностью, как тогда, с Юрой. Мне казалось, что я все время должна контролировать себя, иначе произойдет что-то непоправимое и ужасное. Думаю, я все время ждала боли душевной или физической. Может быть, мне и нужна боль как спасение, чтобы уже не бояться ее, а научиться принимать как дар? Когда-то я прочитала у Олдоса Хаксли фразу о том, что человек соорудил из своего мира ад и создал, править им, богов боли. И я задумалась. Мой ад соорудила не я, меня выпихнули в него, сжавшиеся стенки матки моей матери во время родов. Но это было только началом. Они, мои родные, и стали богами боли для меня, впрочем, они остаются ими и поныне. Только я все же стараюсь тщательно оберегать от нее своего сына. Надеюсь, у меня немного получается.

После окончательного разрыва с матерью в моей голове стало потихоньку проясняться, и выстроилась довольно логичная картина. Ненужный мешающий всем ребенок от нелюбимого человека, безумно похожий на своего отца, а значит, изначально с дурными наклонностями, которые надо подавлять всеми возможными способами. Ради прогресса в формировании личности ему можно пригрозить сдать его как ненужную вещь в детский дом или отдать цыганам. Его необходимо самоотверженно лечить, вгоняя иглы шприцев в попу, совершенно не думая о необходимости данного лечения, или мазать его в промежности безумными мазями так, чтобы ребенок корчился от боли. Чтобы девочка не простуживалась и не сбрасывала одеяло, ее можно и нужно привязывать веревками к кровати, а чтобы хорошо училась – кормить в наказание за плохие оценки склизкой овсянкой, вызывающей рвотные приступы. Это нормально. Это часть воспитания. А то, что ребенок кричит по ночам от страха смерти, – неважно, пройдет само собой, когда-нибудь… Они не понимали, что творят со мной. Не видели ни малейшей неправильности в своих поступках, считая их единственно возможными и правильными. Какой демон туманил их глаза и разум – до сих пор остается без ответа. Как интеллигентные люди с высшим образованием, неглупые, незлые, в принципе могли сотворить нечто подобное?

Я знаю, что моя мать бежала от бабушкиного деспотизма, поскольку тоже довольно сильно от него пострадала. Бежала сломя голову от ее железной невыносимой хватки. Замуж здесь, потом в другую страну, а впоследствии – за океан. Ей тоже досталось. Досталось, когда ее отец, мой дед, лечил ее от астмы весьма оригинальным способом. Он был инженером авиации, работал с космонавтами и как-то раз засунул ее в центрифугу, где их тренировали. От астмы она избавилась, но ужас пережила немалый. Впрочем, он хотел ей добра. Она тоже испила боли через край. К примеру, когда ей в детстве вырывали практически наживую, без анестезии (после двух порций мороженого) миндалины в больнице. Мама говорила, что при сильном стрессе у нее всегда встает комок в горле, она задыхается и не может дышать, а горло пронзает та же, никуда не ушедшая боль.

Еще один ее страх произошел от романтической влюбленности в Муслима Магомаева, по которому тогда сходило с ума много девушек. Бабушка посчитала свою дочь ненормальной и попыталась запереть в психиатрической больнице. К счастью, мама забаррикадировалась в кабинете заведующей и успела позвонить отцу, который ее и спас от грозившего приема ненужных транквилизаторов, а может, и от чего похуже.

А потом мать заставила ее выйти замуж и родить меня. Двадцатилетняя девушка… Нужен ли ей тогда был ребенок, еще один камень на шею кроме уже имевшегося полновесного «ожерелья»? Она признавалась, что хотела умереть. Она еле спасла себя и отдала меня как жертву на откуп, на заклание свирепому Молоху, наслаждающемуся мучениями близких и считающим себя единоличным правителем собственной империи, где только его воля имеет значение и только его слова – непреложная истина. Иногда мне становится ее жаль, в душе появляется сочувствие, но я все равно не понимаю и не принимаю ее поступков, ибо они чудовищны.

Чтобы понять и попытаться принять ее, я читала биографические книги Нины Берберовой о Чайковском и Бородине, великих русских композиторах. Может быть, там я найду разгадку? Психика гениев устроена странно и нестабильно, рядом с ними должны находиться те, кто сможет принимать их такими, какие они есть, несмотря на все выверты, чудачества, неадекватность, в какой форме они бы ни выражались. Я стала осознавать трагедии таких людей, необходимость смирения, сострадания, принятия их сущности, но в то же время принять ее сама не могла – слишком сильна была моя собственная боль.

Моя мать до сих пор играет в детство, а может, она и осталась отчасти ребенком, как и я сама… Порой это принимает слишком причудливые формы…

Кристофер

У моей мамы есть маленький игрушечный поросенок, которого зовут Кристофер. И я его долгое время ненавидела. Только не подумай, что я сошла с ума – я в полном уме и, как говорится, в здравом рассудке. Только иногда мне хотелось утопить Кристофера или сжечь. Моя мама всегда очень любила игрушки. Мягкие, резиновые, плюшевые… Медвежат, зайчат, поросят, собачек… Ну любит человек игрушки, скажешь ты, это его право. В конце концов, это вполне безобидно. Не совсем, горько возражу я. Вот послушай.

С детства мама обожала игрушки и, когда выросла, тоже продолжала их коллекционировать, и все ее старые игрушки были всегда при ней, она увезла их с собой в Америку, набив ими целый чемодан. Таможенники на границе посмотрели на нее с любопытством, но ничего не сказали. Ты знаешь, что родив меня в двадцать лет, по принуждению матери, она скинула меня ей и лишь изредка навещала, а потом, после моего совершеннолетия, уехала за океан.

Как-то раз она купила в магазине розового игрушечного поросенка с забавной мордочкой и назвала его Кристофером. Еще задолго до эмиграции мама начала увлекаться экстрасенсорикой (ты помнишь, я уже рассказывала) и была уверена в том, что она потенциально великий маг и может управлять своей энергией: лечить наложением рук, видеть пророческие сны… Так вот, мама решила, что если будет обращаться с игрушечным поросенком, как с настоящим человеком, он будет ей отвечать (разумеется, мысленно, на ментальном уровне), чувствовать, реагировать. Она стала брать его с собой на экскурсии, в рестораны и музеи, водила его в кино, читала книжки, шила одежду и разговаривала с ним, то есть делала все то, что никогда не делала со мной и для меня, когда я была маленькой. Не знаю, может, это наконец заговорил ее нерастраченный материнский инстинкт? Она с увлечением рассказывала мне о том, что в ресторане его сажают на отдельное место, и официанты обслуживают этого поросенка, как настоящего клиента. А почему бы им это не сделать, за чаевые-то? Ведь не слон, не собака – не укусит, не нагадит, тарелку не перевернет… Ну и что, скажешь ты, конечно это нонсенс, но пусть человек развлекается. Да, пусть, но при этом она не навещала нас годами, не звала к себе… Финансов не хватало – это понятно, но дело, увы, не в них.

Один раз, когда она приезжала сюда записывать с оркестром свою очередную симфонию, мы пошли покупать сувениры многочисленным ее знакомым и спонсорам. Увидев магазин элитной детской одежды и игрушек, она завернула туда. Я хотела заикнуться, что моему сыну ничего не надо (зная, что денег у мамы не так много), но не успела. Равнодушно окинув взглядом витрины, она сказала: «Ладно, пойдем отсюда, у Кристофера все есть». Она даже не вспомнила о своем внуке Пете! Я была в шоке. Разумеется, тогда я промолчала, потому что просто не могла поверить в происходящее, настолько оно показалось чудовищным. Я взрослый человек и не нуждаюсь уже в сказках и заботах, но такое пренебрежение ранит мою душу так же, как ранило и до этого всю мою жизнь, все детство. Она дарит и посвящает ему, Кристоферу, свои симфонии, при том что ни одной не подарила мне или своему внуку. Когда она видела в магазине симпатичную игрушку, то останавливалась перед ней и в задумчивости произносила: «У Кристофера уже столько игрушек, что ему больше не надо». Я немела от возмущения и боли и не знала, как на это реагировать, что сказать. Я оказалась в роли нелюбимой старшей дочери или падчерицы. К тому же, она всегда просила, чтобы мой сын не звал ее бабушкой, а величал по имени – не хотела стареть. Может быть, поэтому она практически игнорировала его существование внука и, даже если приезжала на месяц, видела его от силы раза два?

Я не знаю, Максим, как мне избавиться от моих демонов, до сих пор рвущих меня на части. Мое прошлое живо, оно болит у меня внутри, выворачивает наизнанку и не дает покоя. Иногда оно затухает, временно пригасает, для того чтобы в самый неожиданный момент вспыхнуть вновь и окатить снова адским смрадом, опалить мою душу и заставить ее корчиться в этом огне.

Максим обнял меня и притянул к себе. В этом жесте не ощущалось ни капли сексуальности или безудержного желания, и я была благодарна ему за это так же, как в прошлый раз за секс, освободивший меня.

– Мы все люди, только люди, со своими скелетами в шкафах. Слабые и беспомощные, самоуверенные, погрязшие в грехе беспросветной гордыни. Твоя мать родила тебя, но никогда не была настоящей матерью. Ты говорила, что она практически не кормила тебя грудью, не стирала пеленки…

– Да…

– Она так и не познала вкус материнства, не ощутила ответственность, не сроднилась с тобой так, как настоящая мать со своим детенышем. Импритинга не произошло. Она сама еще была ребенком, и единственное, чего хотела, – убежать от своей матери, найти защитника и спрятаться как можно глубже в любую возможную нору. Она слабая, не способная на подвиги женщина, сломавшаяся в той ситуации, в которой очутилась. Прими как факт, что она не сможет никогда стать истинной матерью. Время упущено, и ничто не восстановит вашу так и не сложившуюся родственную близость. Ты должна смириться с тем, что она будет лицедействовать и дальше.

– Я до сих пор не могу. Все надеюсь, что у нее откроются глаза, она поймет, как была неправа, и придет ко мне. И мы будем любить друг друга, как должны любить близкие, мать и дочь.

– Сколько лет ты надеешься? Не отвечай, это риторический вопрос. Я и так знаю. Пойми, ни твоя бабушка, ни твоя мать никогда уже не станут тебе близкими и родными. Твоя бабушка на пороге смерти, ей некуда идти. Даже если бы она могла признать свои ошибки, она бы их не признала. Сложно принять, что ты свою жизнь прожил бездарно, в собственноручно созданном аду, куда вовлек и тех, кто оказался на одной с тобой орбите. Тебе было бы легче, знай ты, что она мучается?

– Да. Тогда бы я простила ее.

– А ты прости ее так, без этого знания. Достаточно того, что ты понимаешь, как глупо она растратила данную ей жизнь. Да, она лечила больных, кого-то спасла от смерти, но при этом планомерно убивала и калечила своих родных. Что может быть хуже и страшнее? Если есть сансара, бесконечный круг перерождений, значит, в следующей жизни, она испытает на себе что-то подобное тому, что испытали по ее вине ее дочь и ты. Возможно, тогда ее душа очистится и сможет перейти на новый уровень. Если же следовать другой религиозной традиции, ей тоже придется несладко. Ты этого хочешь?

– Нет, Максим, не хочу. Мне ее жаль. Она любила меня, как умела, и с этим ничего не поделаешь, пусть ее забота и воспитание и принимали такие извращенные формы.

– Вот именно. Тебе придется отпустить данную ситуацию, если ты хочешь наслаждаться каждым днем своего существования на этой земле и сделать счастливым сына. Когда ты страдаешь, ребенок чувствует это, пусть и подсознательно. Ты чаще раздражаешься, плачешь, а это вредит ему в той или иной степени.

– Ты прав. Но я не знаю, как мне освободиться. Я пробовала, не получается.

– Аутотренинг, разные техники. Мы с тобой еще поработаем. Это все слишком долго сидело у тебя внутри. Я дал тебе флешки со статьями, завтра ты получишь интервью. Я позвоню. У меня скоро начнется другая встреча.

Максим поцеловал меня в лоб, как маленькую, и заботливо утер одноразовым платком мои влажные от слез щеки. Я допила холодный кофе и, попрощавшись, вышла из кабинета. Надо было забросить его статьи на работу, чтобы начальство не сочло меня совсем уже бесперспективной сотрудницей, и привести в порядок мысли и чувства, попытаться зализать открывшиеся старые раны. И я опять ничего не рассказала ему о расставании с мужем. Это тоже больная тема. Моя благодарность Максиму за то, что он не стал овладевать мной, уже испарилась, а на смену ему пришел тревожный вопрос: «Почему не стал?». Боялся, что вернется секретарша, или он уже получил, что хотел, и больше я ему не интересна? Он так быстро превратился в наваждение, вихрем ворвавшееся в мою жизнь, что это хоть и пугало, но и притягивало одновременно. Я приказывала себе собраться с мыслями, прочистить мозги и посмотреть на ситуацию со стороны. Тщетно.

Личный дневник Максима

Вашу мать! Она так меня возбудила историей с Юркой, что я с трудом сдержался, чтобы не отыметь ее снова прямо в кабинете. При этом я чувствовал себя отчасти и ее отцом, стремящимся к инцесту, и супругом, и влюбленным, потерявшим голову идиотом! Все мое хваленое самообладание перед этой женщиной готово испариться напрочь, вовлекая в пространство некоего священного безумия. Самое смешное, что я не хочу отказываться от этого подарка судьбы, несмотря на его опасность для меня. Надо успокоиться и взять себя в руки, у меня еще целый день прием пациентов. Черт, отменить их, что ли? Нет, нельзя давать себе такую поблажку, это затягивает еще больше. Бедная девочка. Ее история кажется мне нереальной. Ее может придумать разве что обкурившийся опиумом сценарист. Сексуальность, вашу мать! Кристофер! Но такое не придумаешь. Мне пришлось потом дрочить, как мальчишке, чтобы снять напряжение и сосредоточиться! Надо срочно придумать что-то этакое для новой встречи. Я забыл спросить ее про книжку и ощущения после прочтения. Короче, пора действовать.

Глава 7. Молот ведьм

Добытые мной статьи Фастовского привели моего шефа в благодушное состояние, и тот факт, что интервью будет только завтра, нисколько его не огорчил. Барабаня по столу короткими мясистыми пальцами, он резюмировал:

– Хорошо, милочка. Я доволен. Вы можете прислать мне интервью на е-мейл, а пока посмотрите следующее задание про открытие Московского международного автомобильного салона в Крокус Экспо. Кстати, я бы хотел, чтобы еще посетили «Тюнинг-шоу».

С этими словами он внимательно посмотрел на мою грудь, будто оценивал качественность моего собственного тюнинга. Увы, мой естественный бюст не выглядел столь впечатляющим, как у некоторых силиконовых красоток, так что начальник со вздохом отвел глаза в сторону.

Уладив рабочие моменты, я незаметно смылась, благодаря судьбу за то, что на работе могу появляться изредка и лишь по необходимости. Это позволяло мне не слишком сильно бороться с офисным планктоном за место под солнцем, не ввязываться в их игры с очередным пси-доминированием и практически избавляло от сплетен. Коллеги не пытались активно навязываться с задушевной дружбой, что меня вполне устраивало. А сейчас мне больше всего нужно было разобраться в себе и своих чувствах, в том, что же это со мной и вокруг меня творится.

Ощущение того, что я как кэрроловская Алиса попала в какую-то странную и абсурдную историю, не проходило, да что там! – мне стало казаться, что я попала в нее с самого рождения. Я провалилась в кроличью нору, угодила в зал с множеством закрытых дверей, куда безуспешно пыталась вломиться, а потом очутилась в море из собственных слез. Я постоянно то вырастаю из своих собственных штанишек, то уменьшаюсь до состояния ребенка, снова и снова попадая в очередную уродливую зависимость. Время от времени я играю в ежиный крокет или беседую на «Безумном чаепитии» со странными персонажами, язык которых не понимаю в принципе. Проблема в том, что я не знаю, какой гриб или пирог съесть, какую трубку выкурить и какие капли проглотить, чтобы вернуться в свои нормальные размеры и выбраться из непонятного мне измерения в реальный мир. В голове сами собой начинают слагаться стихи:

Алиса играет ежами в крокет,

Поможет ей в этом червонный валет,

Но нету здесь правил, всему вопреки

В награду лишь смерть обретут игроки.

Чур, меня, чур! Это все жара. Это жара обжигает своим горячим дыханием кожу, и капельки пота, щекотно струясь, сползают все ниже и ниже. Между ног становится горячо, и я вспоминаю, что специально не надевала сегодня белья. Сейчас мне от этого несколько дискомфортно, и я решаю зайти в ближайший магазин, чтобы исправить неудобство. Слава богу, что там мне попадается не амебная продавщица, а милый женоподобный мальчик, услужливый и хорошо разбирающийся в ассортименте. С ним удобнее и гораздо приятнее общаться, и он совершенно не удивляется тому, что оплатив чек, я снова ныряю в кабинку. Надевая изящное кружево, не могу удержаться от соблазна, и пальцы ныряют во влажную кудрявую поросль, томящуюся ожиданием чуда. Накрывает мгновенно, и я выхожу из своего закутка на подгибающихся ногах. Мальчик ласково улыбается и приглашает заходить еще. Неожиданно приходит решение: поеду к Соне – метаться в квартирной тюрьме, от стены к стене, просто нет сил.

– Алло, – говорю в трубку, – Сонишна! Можно к тебе?

– Давай скорее, – слышу в ответ. – У меня тут такое! Ужас!

– Что-нибудь захватить?

– Как всегда! – гогочет Соня, и я понимаю, что без пары-тройки бутылок шампанского можно не являться – все равно придется бежать в магазин.

Вспоминаю Сонины многочисленные истории и хмыкаю: подруга снова в своем репертуаре. Стоит ей выйти из дома за хлебом или отправиться в ночной клуб, как она тут же подцепляет некую маргинальную личность, начинающую высасывать ей мозг. Ее кавалеры не удовлетворяются простыми половыми радостями, им нужно полное подчинение. Последний из ее сонма бесов превзошел предыдущих по части извращенности. Признаваясь Соне в любви, он одновременно подцеплял в сети и других барышень, а одну даже превратил в сексуальную рабыню, заставив ее выйти на панель, а заработанные деньги отдавать ему. Соня узнала об этом случайно, из любопытства прочитав смс-переписку в его телефоне. Расставания, скандалы, вышвыривание вещей ни к чему не приводили, он все равно возвращался и в итоге даже познакомил жену с любовницей, незаметно подтолкнув их к сексу втроем. Я ждала, когда Соне надоест эта игра и она придет в себя, но та, похоже, заигралась и выйти из порочного круга оказалась не в силах.

К удивлению, Сонишна сидит дома одна, и еще трезвая.

– Режу салатик, жарю мясо, – поясняет она деловым тоном, размахивая перед моим носом возмутительно фаллического вида огурцом. – Буду тебя кормить. – Под ее рукой острый нож сладострастно распарывает сначала мертвую телячью плоть, а потом скальпирует огурцовую кожу. – Что сама?

– Ох… – выдыхаю я. – Голова кругом. С одной стороны я превратилась в безумное животное, мечтающее о сексе и готовое чуть ли не на суточный марафон, с другой – он вскрывает все гнойники моей души, обнажает неприглядные внутренности и выворачивает их наружу, как патологоанатом.

– Может быть, тебе это и нужно, – философски замечает Соня, с размахом и довольным хэканьем опуская кухонный молоток на пласт мяса. – Мы притягиваем к себе ту ситуацию, которая нам зачем-то нужна. Ты – бывшая сентиментальная идеалистка, я – отличница-девственница, вышедшая замуж целкой, и что? Где мы сейчас? Маринка, любовница моего мужа, вообще арт-галерею содержит собственную, и при этом ходит трахаться на панель, как дешевая шлюха. Знаешь, она мне на днях призналась, что именно на панели получила свой первый оргазм, до этого как-то не доводилось. Прикинь, а если бы не пошла, так могла и не узнать, что это такое!

– Если следовать твоим принципам, так и героин надо попробовать, – возражаю я.

– Нет, это другое. Там ты точно знаешь, что последует разрушение организма и смерть, а тут нет, если предохраняться.

– Сонь, ты о чем? Эта твоя скотина вас использует обеих, а ты еще и оправдываешь?

– Ха-ха, – говорит Соня. – Смешно. Проблема в том, что это лучший секс за всю мою жизнь. У меня такое ощущение, что большинство мужиков, кроме «сунул-вынул», других действий и знать не желают, им функция исследователей недоступна. Не ученые, а так, лаборанты. Им с детства внушают, что мальчик – венец творения, и если у него есть эта штука, то он гораздо круче, а потому имеет право на всё. Главное, не заделать с ранних лет дитя, чтобы не попасть в сети брака, а там хоть трава не расти. Задумчивые девственники мечтают быть у женщины первыми, но когда приходит боль и кровь, они пугаются ответственности, которую нежданно получили и стараются сбежать подальше. Ты заметила, что ранние браки всегда приводят к разводам?

– Естественно, зачем детям ответственность, если они еще даже радостей жизни как следует не вкусили? Это нормально. Но с мужиками просто катастрофа, – печально соглашаюсь я, слушая как на сковороде ворчливо шкворчит мясо.

– Я лишилась девственности со своим первым мужем, – говорит Соня. – И, несмотря на то что он знал, что и куда положено вставлять, доставить удовольствия не сумел ни разу. В первый была боль, во второй – неудобство и желание поскорее закончить ненужный процесс трения. Он научил меня делать минет, но это оказалось еще хуже и противнее обычного секса. Пульсирующий кажущийся отдельным живым существом член пугал меня до полусмерти, особенно в те моменты, когда проникал очень глубоко внутрь. Это уже потом, гораздо позже я ощутила, что оральный секс может доставлять удовольствие обоим партнерам, но сколько лет для этого понадобилось!

– Да, у меня примерно тоже самое. Для меня секс изначально был связан с насилием и страхом. Я научилась получать удовольствие с мужем, но оргазмов у меня не было, это казалось постыдным. Может, поэтому мы и расстались?

– Вот-вот, у каждого свои тараканы. Заметь, что изначально слово соитие вроде как обозначает со-идти, идти вместе, но в общем употреблении имеются слова трахаться и ебаться, сами органы и процесс описывается в матерном выражении, презрительно как факт грязный и постыдный. Отсюда и отношение. А грязь изначально не должна доставлять удовольствия, тем более женщине либо как существу чистому и непорочному, не имеющему права получать удовольствие от такой мерзости, либо как существу низшего порядка, удовлетворять потребности которого не стоит усилий.

– Знаешь, я бы хотела тантрического секса, спокойного, размеренного, с партнером, не думающим об обычном, контактном физическом наслаждении. Таком, чтобы можно было просто смотреть на обнаженное тело, линию губ, синюю жилку на запястье… Так же, как я смотрю на небо, на облетающее под порывами ветра осеннее дерево, оранжевую широкоскулую луну… Я наслаждаюсь тем, что они есть, и этого довольно. Мне кажется, тогда я смогла бы отпустить себя, не думать вообще ни о чем и получить наслаждение… А муж, мне всегда казалось, что ему нужно только само действо, простое, обыденное. Прелюдии, тантра – не для него. Зачем, когда все так просто? Мы не понимали друг друга, и я не могла объяснить, что мне нужно. Открыто говорить о таких вещах в нашей семье было не принято.

Моя подруга ставит передо мной тарелку с едой, собираясь ответить, но тут же внезапно вытягивается в струну, услышав звонок в дверь. Идет к ней, словно нехотя, распахивает, и тут я слышу радостный визг:

– Маринка!

– Знакомься, – ухмыляется Сонишна, – проталкивая вперед черноволосую девицу модельной внешности: – любовница моего мужа.

– Ни хрена себе, – отвечаю я. – Ну вы даете, девочки.

– Даем по первому требованию, – ржет Маринка, подергивая собольими бровями, и начинает выгружать бутылки с шампанским и коробочки со всякой снедью из объемистого пакета. – Вы тут только начали, я смотрю.

– Присоединяйся, все ведьмочки в сборе, – радостно приглашает Сонишна и достает из серванта еще один бокал.

Марина вызывает ощущение перченого, хорошо сдобренного приправами блюда, которое хочется распробовать и делать это долго, со вкусом. Она не наивная блондиночка-поблядушка, с которой можно обойтись скорым незамысловатым образом, спустив напряжение и помчавшись дальше. Очевидно, Марина чувствует мой интерес и поэтому сама постоянно взглядывает мимолетно – и тут же уводит взгляд в сторону. Сонишна усмехается. Постепенно неловкость первых минут уступает место непринужденному трепу, сдобренному несколькими бокалами спиртного. Мы перемещаемся в комнату и возлежим на ковре, подобно одалискам, разнежившимся от жары. Телефон моей подруги начинает вибрировать, и она выбегает на кухню, а через несколько минут возвращается с виноватым видом.

– Девчонки, мне надо отбежать буквально на пять минут к метро. Мама с дочкой завтра едут в деревню, а телефон забыли. Отнесу и сразу вернусь. Не уходите, а?

– Ладно, – отвечаем мы с Маринкой, – если как спринтер, то давай.

Сонишна исчезает, а мы продолжаем трепаться ни о чем. Маринка вооружается бутылкой и пытается налить мне в бокал шампанское, но промахивается, и оно белой пеной извергается на мою грудь и сарафан. Сижу мокрая и в недоумении.

Маринка бросается ко мне, кричит: «Снимай, ща замоем!» – и стаскивает легкую ткань. Ее рука попадает на мою обнаженную грудь и замирает, после чего начинает легонько поглаживать мой сосок. Я смущаюсь. Хочется убежать, но я чувствую себя, словно загипнотизированная мышь перед удавом. «Я слижу», – медленно тянет она и припадает страстным поцелуем к моей коже. Ее язык задумчиво пролагает путь от моего соска ниже, задерживается на пупке и спускается вниз, безошибочно находя наиболее чувствительный бугорок плоти, а пальцы погружаются во влажную, полную ожидания щель. Они исследуют, ласкают, заставляют изгибаться от вожделения, а потом один из них проникает в другую дырочку, принуждая меня вскрикнуть и забиться от наслаждения. Мне кажется, что это никогда не закончится, Маринка поистине неутомима, но я тоже хочу доставить ей удовольствие и, сделав усилие, пригвождаю ее к ковру, задирая юбку и неловко стаскивая мешающую тесную майку. Белья на ней нет и в помине. Она стонет в голос, и это заводит меня еще сильнее. Начинаю покусывать ее соски, а потом и пахнущую майскими цветами плоть. «Еще, – шепчет она, – сильнее. Сделай больно». Послушно сжимаю пальцы в зажиме, после чего хватаю ее за волосы и переворачиваю на живот. Моя ладонь с силой прикасается к ее ягодицам, тогда как пальцы другой руки продолжают сновать внутри тела. Марина бьется об пол, подобно гигантской рыбе или русалке, извергает горячую магму, после чего медленно затихает.

Она медленно тянется ко мне губами и шепчет: «Ты сладкая». Я понимаю, что такой страстной натуре, как она, нужен совершенно крышесносительный эффект существования, отличный от респектабельного прозябания ее круга. Мрачные бездонные озера угольно-черных глаз затягивают в неведомые омуты так, что хочется поддаться и не сопротивляться утоплению. Тем не менее, я встаю на колени и пытаюсь дотянуться до сарафана, но моя партнерша стремительно подхватывается, нагибает мою голову, чтобы я не могла пошевелиться и вонзает свои пальцы в мою плоть снова. Стоя почти спиной к ней, чувствую полную беспомощность. Ее острые когти вонзаются в мой загривок, а зубы покусывают ягодицы, со стороны может показаться, что это не обычный акт совокупления, а дикий звериный гон, в котором выживает сильнейший. Содрогаюсь в экстазе и чувствую, как конвульсивно сжимается мое лоно, обнимая филигранно хозяйничающие там пальцы. «Хорошо, – произносит она, – ах, как хорошо, зверюша моя». Сворачиваюсь в позу эмбриона и закрываю глаза. Мне неловко от произошедшего и я не совсем понимаю, как себя вести. Это похоже на дежавю. Марина оправляет одежду и приносит мне сарафан, после чего наливает шампанское и непринужденно протягивает бокал. Хватаюсь за него, смущенно улыбаясь и отводя глаза. «Я снова переспала с женщиной, – боже мой! – говорю себе. – И это не сон, не придуманная сценаристом история. Как странно».

– Куда же Сонишна загуляла? – интересуюсь я, словно это очень и очень важно.

– Вернется, наверное, решила еще шампанского купить, – комментирует Марина и хочет спросить о чем-то еще, но нас прерывает «Бve, Marнa» моего мобильника. Это Максим.

– Алло, – произношу с придыханием.

– Помешал? – улавливая эротические вибрации, интересуется Максим.

– Нет, я у подруги в гостях…

– Сегодня намечается одно интересное мероприятие, хочу тебя пригласить, – его голос звучит все ниже и сексуальнее, рождая во мне предательскую дрожь.

– Согласна. Куда подъехать?

– Я заберу. Диктуй адрес.

Слышу, как он записывает и бросает мне: «Через полчаса внизу». И тут, словно по заказу, является Соня, довольная и с бутылкой.

– Девчонки, извините, я тут с парнем познакомилась, просто не могла упустить такой шанс, – она радостно улыбается и окидывает нас хитрым всезнающим взглядом.

Мы улыбаемся в ответ. Это наша не озвученная, но видимая тайна, персональный порнофильм для избранных, одержимых инкубами. Доминиканские инквизиторы Генрих Крамер и Якоб Шпренгер, авторы трактата «Молот ведьм», наверняка бы вынесли нам не один смертный приговор, живи мы в их время. Но мы здесь, в двадцать первом веке, а значит, пиршество тел будет.

Глава 8. Доминанта

Он ждет меня в своей машине. Хищная черная «Infiniti QX» подходит ему так же, как и любая деталь его гардероба. Мне было бы интересно посмотреть на его жилище, чтобы понять, что он из себя представляет, еще больше. Ведь я практически ничего о нем не знаю. Максим изучающе смотрит на меня и ухмыляется. Когда его рука оказывается на моем колене и медленно ползет вверх, я не могу сдержать стона и подаюсь к нему. Он явно доволен тем, что на мне нет белья (я забыла его у Сони), только тонкая ткань отделяет мое тело от его взгляда.

Он заводит машину, кладет обе руки на руль и, так и не прервав молчания, выезжает из двора на улицу. По салону разливается «Король и Шут», насмешничая песней «Клейменный огнем»:

Боль моя

Всё сильней!

Вновь я

Во власти теней,

Будет страсть

Жить во мне,

В час, когда

На смертном одре

Расстанусь со своим проклятьем на земле.

Впрочем, другие тексты так же, кажется, наполнены своим особым смыслом, имеющим отношение именно ко мне. Никогда не замечала, какие у них БДСМ-ные тексты!

Мы мчимся по улицам так, словно машин нет и в помине и буквально через двадцать минут останавливаемся во дворе какого-то особняка.

– Это закрытый клуб, – нарушает тишину Максим. – Здесь нам никто не помешает… поговорить…

Он берет меня за руку, нажимает кнопку вызова и после автоматического щелчка заводит внутрь.

– Маэстро, – вежливо встречает нас накачанный охранник в камуфляжной форме и слегка кланяется, – кабинет к вашим услугам.

– Спасибо, Джо, – кивает Максим и ведет меня по мраморной лестнице на второй этаж.

Мельком я успеваю заметить на стенах эротические картины в тяжелых золоченых рамах, писанные под старину. А может, это подлинники? Я не слишком хорошо разбираюсь в живописи.

Я дрожу. Колени подгибаются. Дыхание перехватывает снова. Невозмутимость Максима пугает, раздражает и возбуждает одновременно. Кажется, что сердце пульсирует внизу, в промежности, и прекратить эту невозможную пытку становится необходимым. Заходим в помещение, и я вижу, что комнат несколько. Первая представляет собой выдержанную в пастельных тонах гостиную с кожаным диваном, журнальным столиком и письменным столом. Наверняка здесь ведутся частные деловые переговоры, не предназначенные для чужих ушей, возможно, заключаются договоры и сделки. Я хочу посмотреть, что за другой дверью, но рука спутника удерживает меня.

– Не спеши. Всему свое время. Ты прочитала книгу? Мы не успели поговорить об этом утром.

– Да, – я краснею и чуть слышно шепчу: – я хочу попробовать.

– Ты уверена?

– Да, – мой голос становится хриплым от возбуждения, я смотрю на него умоляюще, и кажется, что прямо сию минуту меня накроет чудовищной силы оргазм.

Максим не спеша стягивает с меня бретельки сарафана и обнажает мою грудь. Он почти не дотрагивается до меня, и это сводит с ума. Он достает из кармана темную повязку и завязывает мне глаза, после чего берет за руку и куда-то ведет. Иду медленно, на ощупь, боясь оступиться, а потом оказываюсь на широкой, как мне кажется, кровати. Простыни прохладные, тело на них скользит, и это тоже невероятно возбуждает. На запястьях и лодыжках внезапно застегиваются наручники и поножи, и я оказываюсь распятой и беспомощной, скованной. В сердце заползает страх, но вместе с тем чувствительность обостряется тысячекратно. Напряженно прислушиваюсь к каждому шороху, но тут включается музыка, и я не могу различить других звуков. Играет «The Sisters of Mercy». Сочетание холодного полета эмоций в музыке и тайны выразительных текстов. Сестры милосердия и проститутки. Светлое и темное начало. Растворяюсь в ощущениях и готической мелодии. Мое тело что-то щекочет, губы Максима приникают к моей груди, спускаются ниже и его язык проникает самые потаенные места. Я бьюсь в оргазме и одновременно чувствую легкие жалящие прикосновения плети к животу и груди. Его палец входит в анальное отверстие, наслаждение становится невыносимым. Кажется, что децибелы моего крика развалят здание, и оно разлетится на атомы, но сладкая пытка продолжает длиться, затихая лишь через вечность.

– Я не хотел торопить события, – доносится вкрадчивый голос моего мучителя, – но ты меня завела так, что я нарушил собственные правила.

– Сними повязку, – прошу я.

– Рано. Тебе так идет… Лежи. Ты стесняешься того, что тебе нравятся женщины, но это логично. После истории с матерью было бы странно, если бы это было не так. Скрывая свои желания, отказывая себе в их удовлетворении, ты копишь в себе негатив. Твоя депрессия не признак слабости, а результат того, что ты пыталась быть сильной слишком долго. Почувствуй себя слабой, позволь себе это. Здесь ты можешь быть собой. Никто не увидит и не узнает.

– Я… не могу. И потом в моих текстах, это просто фантазии…

– Можешь. Ведь сейчас ты смогла. Ты скрывала, что тебе нравятся женщины?

– Да…

– Не бойся, ты не лесбиянка. Это другое. Ведь ты получаешь наслаждение со мной, а я мужчина. Но ты можешь получить наслаждение и с женщиной. В этом нет ничего дурного.

– Сейчас я это понимаю, – говорю я, вспоминая Маринку. – Но это как-то неправильно и непривычно…

«The Sisters of Mercy» сменяет «Lacrimosa» и внезапно я чувствую, как чьи-то руки начинают ласкать мое тело, и я понимаю, что это женские руки: они тонкие, нежные и действуют иначе. Физически ощущаю, что краснею от того, что это происходит в присутствии Максима, но я скована и не могу двигаться. К тому же меня отвлекает музыка…

– Пожалуйста, – прошу я, уже не понимая, о чем прошу: то ли о прекращении ласк, то ли об их продолжении…

Я понимаю, что и в первый раз меня ласкал не только Максим, но наслаждение столь велико, что я уже не могу думать, мыслей нет. Я вся один сплошной оголенный нерв, и когда на моих сосках застегиваются зажимы, я снова кричу от невыносимой сладкой боли и не замечаю, как меня отстегивают от кровати и ставят на колени. Спину обжигают удары, а потом Максим вбивается в меня с силой тарана, берущего неприступную крепость. Завоеватель входит в осажденный город. Я разлетаюсь на мириады звездных осколков.

– Интуиция, – слышу я голос Максима, – то есть шестое чувство, или sensus – восприятие самого себя, и иммунная система часть этого sensus(а). Если организм каким-то образом сбоит, значит, подает сигнал о неправильном восприятии и самооценке. Научившись лучше осознавать себя, перестав судить себя, человек может гармонизировать внутреннее и внешнее состояние и стать счастливым. И я хочу показать тебе, что это возможно.

С моих глаз наконец падает повязка, и я вижу, что в комнате мы находимся одни. Кем бы ни была та девушка, ласкавшая меня так страстно, она уже ушла, к моему облегчению. Медленно прихожу в себя.

Максим подает мне бокал вина, и я с наслаждением принимаю его, окропляя губы в похожем на кровь напитке.

– Ты говорила о том, что из-за своих внутренних проблем у тебя начался нейродермит. Именно поэтому я заговорил с тобой об интуиции и иммунной системе. Ты потеряна и не совсем знаешь, чего хочешь. Надо пробовать, узнавать, а не загонять себя в общепринятые рамки. Ты знаешь про принцип доминанты?

– Нет, – отвечаю я. – Расскажи.

– Однажды ученый Алексей Алексеевич Ухтомский проводил опыт с собакой по изучению рефлексов – он исследовал скорость реакции животного на электрическую стимуляцию. Для этого он поместил собаку в специальный «станок» и затянул ее лямками. Передние лапы собаки находились на металлической пластине, на которую Ухтомский с помощью переключателя подавал электрический ток небольшого напряжения. В момент подачи тока, собака отдергивала лапы, а скорость ее реакции на электрический удар фиксировалась и записывалась. Было проведено уже много подач на металлическую пластину, когда вдруг собака на очередной удар тока не отреагировала. Ухтомский засомневался – есть ли ток в цепи и еще пару раз нажал на кнопку. Собака по-прежнему не реагировала на удары тока, но приняла характерную для дефекации позу и наложила целую кучу говна. После этого она опять стала исправно реагировать на удары током. Так и был открыт важнейший принцип работы мозга, который ученый назвал «доминанта». Доминанта заключается в том, что в мозгу выделяется что-то самое важное, самая важная реакция текущего момента, а все второстепенное – тормозится и игнорируется. Собака испытывает на себе удары электрического тока, которые вызывают оборонительную реакцию – она отдергивала лапы и скалилась. То есть в мозгу собаки был активирован один очаг возбуждения – центр обороны. Но вот в глубине ее мозга стал зреть новый очаг возбуждения – центр дефекации. В какой-то момент новый очаг возбуждения вытеснил старый, и собака перестала вообще реагировать на удары током – ее центр обороны был полностью подавлен центром дефекации. Больше того, вся энергия центра обороны была перенаправлена новому доминирующему очагу возбуждения. В этом, собственно, и состоит основное понятие доминанты – выигравший в конкурентной борьбе очаг возбуждения захватывает практически все ресурсы мозга. Доминанта – это еще одно проявление инстинкта самосохранения, и оно также помогало нашим далеким предкам выживать в условиях дикой природы. Принцип доминанты не позволяет в мозгу существовать множеству равноправных очагов возбуждения, он всю энергию мозга передает на выполнение только самой важной на текущий момент задачи. Доминанта позволяет сконцентрироваться на чем-то одном, подавляя и игнорируя все другое. Если у тебя есть острое желание поесть, то ты будешь думать только о еде. Но если в этот момент вдруг начнется пожар, очаг возбуждения переместится, и ты забудешь про еду, а будешь что есть силы бежать, унося ноги подальше от огня. И господствующий очаг возбуждения не только подавляет другие очаги, но и забирает себе их энергию. Грубо говоря, чем сильнее ты раньше хотела поесть, тем быстрее теперь побежишь от огня. Но если у животного доминант (потребностей) не так уж и много – прокормиться, избежать опасности, спариться, то у человека просто безумное количество потребностей – тут и физиологические потребности (голод, жажда, половое влечение, и потребность в тепле, свете), и потребности в безопасности, а еще в любви (быть в группе, не чувствовать одиночества), в уважении, а также потребности исследовать (тяга к знаниям), эстетические потребности (тяга к красоте и порядку), потребность самореализации и т. п. Каждая из этих биологических, социальных, духовных потребностей может стать доминантной. Само по себе количество этих потребностей не так и страшно. Страшнее другое – большая часть этих якобы нужд всего лишь иллюзия и ни при каких обстоятельствах не может быть реализована. Например, невозможно довести до логического завершения желание быть самым умным, самым богатым, самым известным. Но между тем эти абсолютно нереальные фантазии стать «самым-самым» очень часто встают во главу угла, и все силы мозга, по принципу доминанты, пускаются на выполнение этой несбыточной иллюзии. Всех денег не заработаешь, но человек, у которого эта доминанта уже образовалась, не уходит с рабочего места, забывает семью и становится трудоголиком. В казино не выигрывают, но человек, захваченный идеей обыграть казино, приходит туда снова и снова, и раз за разом проигрывает и проигрывает свои деньги, становится «игроманом». Он одержим этой идеей, разрабатывает «свои системы», начинает верить в «верные приметы». На все разумные доводы отвечает: «Но ведь другие выигрывают!» или «Да, я все понимаю, но мне бы только отыграться…». Возбужденная доминанта завладевает человеком и может привести к краху всю его жизнь. Парень, пытаясь отделаться от влюбленной в него девушки, намекнул ей на то, что она несколько полновата. После этого она, захваченная доминантой, садится на жесточайшую диету, практически перестает есть, а если и наедается – то два пальца в рот и все спускает в унитаз. Девушка постепенно превращается в костлявую дистрофичку. Но она уже не может остановиться, каждый проглоченный кусок она воспринимает как яд, а пара съеденных ложек супа вызывает «тяжесть в животе» и воспринимаются ею как обжорство. У этой доминанты нет логического конца, если человека срочно не направить к психотерапевту, то, чаще всего, такая погоня за красотой оборачивается смертью от истощения. Причем это ситуация отнюдь не редкая. Доминанта прекращает свое действие всего в двух случаях: если она удовлетворена (хотела поесть – поела) или если она вытеснена другой более мощной доминантой (хотела поесть, но поскандалила с начальником – и аппетит пропал). Отсюда понятно, как страшны доминанты, которые не могут иметь своего логического завершения. Прекратить их естественным путем (удовлетворить) невозможно, а найти более мощную доминанту не всегда получается. Вот и живут подчас люди, направляя все свои силы на цель-страсть, которую просто нельзя достичь, и погружаясь в жесточайший невроз. А так как любым человеком управляют, прежде всего, эмоции, то он, как правило, сам не может оценить всю катастрофичность своего состояния. У доминант есть еще одна особенность. Человек начинает смотреть на мир через их призму. «Мир человека таков, каковы его доминанты» – такой важный вывод сделал Ухтомский. Что это значит? Это значит, что мы рассматриваем окружающих нас людей и отношения с ними не объективно, а исходя из наших доминант. Если ты «повернута» на престиже, то будешь оценивать другого человека, в первую очередь, по одежде, в которую он одет. Если думаешь, что тебя все хотят обидеть, то будешь видеть в каждом поступке других людей желание тебя обидеть. Если ты считаешь себя некрасивой, то будешь полагать это всеобщим мнением и не поверишь другим людям, если они будут утверждать противоположное. Мы видим мир таким, каковы наши доминанты. И в этом смысле мир справедлив. Он относится к нам так же, как и мы сами относимся к себе и к нему. Мы ищем в другом человеке те черты, которые ожидаем найти, а ожидаем найти то, что присуще нам самим. В итоге мы приписываем другому постороннему человеку наши собственные черты.

Мы ищем в окружающем мире то, что привыкли искать, то, на что настроен наш мозг!

– И что же делать? – растерянно поинтересовалась я, пытаясь осознать эту информацию.

– Когда ты знаешь этот принцип доминанты и умеешь его отслеживать, ты можешь удовлетворять текущую доминанту или переключать ее на другое, если получается. Ухтомский говорил, что прошедшее влияет на нас сегодняшних, ничто не проходит бесследно. Но у доминанты есть еще одно важное свойство. Чем больше ты себе отказываешь в ее удовлетворении, тем сильнее она накапливается и происходит суммация сигнала, усиление его. Ты не смогла вовремя овладеть зачатками своих доминант, поэтому они сильно укрепили позиции. Теперь тебе надо удовлетворить их и только после этого ты сможешь найти замену, какую-то другую доминанту, которая вытеснит эти. Из принципа доминанты вытекает и принцип баланса: если чего-то в твоей жизни становится слишком много, необходимо дополнить его противоположным, чтобы равновесие сохранилось. Например, работнику умственного труда не следует пренебрегать физическими упражнениями. Ведь восемь часов в день у него загружена голова, что формирует некую доминанту в его жизни. Вот почему активный отдых поможет переключить внимание на другие сферы организма и разрушить устойчивые связи, которые в дальнейшем могут послужить причиной многих проблем. В учении о доминанте раскрывается огромный смысл для тех, кто занят самопознанием, внутренней работой, ведь знание о механизме доминанты становится универсальным инструментом в работе над собой. Прежде всего, мы начинаем видеть, как формируются в нас стереотипы восприятия и поведения – от незначительных «болячек» до линии судьбы. Доминанта чрезвычайно сильна и подкрепляется любыми сигналами, но, тем не менее, ее можно разрушить, если наши действия будут постоянными и точными. Вода камень точит. А коли так, то гораздо проще найти в себе силы для того, чтобы этот камень разрушить. И создать такой способ жизни, при котором доминанты будут возникать по мере необходимости и разрушаться, когда такая необходимость уйдет. То есть жить без доминант. Но это уже высший пилотаж. Смотри, что получается. В твоей жизни в последнее время практически нет секса, но ты его хочешь. Поэтому твое желание растет. Ты не переключаешься, не используешь принцип баланса: ты работаешь, занимаешься умственным трудом и ребенком. И там и там у тебя ответственность. Ты взвалила на себя этот груз, но сама мечтаешь, чтобы кто-то взял ответственность за тебя, решал за тебя, доминировал над тобой. Это желание подспудно зреет в тебе, но ты продолжаешь вести прежнюю жизнь. Ничего не меняется. Так ты доведешь себя до нервного срыва или жесточайшей депрессии. Именно поэтому ты так бурно реагируешь на жесткий секс. Он тебе нужен. Он освобождает тебя.

– А тебе, зачем это нужно тебе, Максим?

– Я люблю власть, люблю доминировать. Мне нравится держать все под контролем. Люблю быть главным в интиме. Но я легко иду по жизни, карьера для меня не первостепенна. Если бы я хотел, мог бы добиться большего, но моя свобода, спокойствие гораздо важнее. Кстати, ты упоминала о том, что научилась получать удовольствие с мужем, но почти ничего о нем не рассказывала. И о ваших взаимоотношениях тоже. Почему?

– Мы расстались. Не разводились, но уже полгода живем в разных квартирах. Наверное, пришло время. Мне сложно об этом говорить. Кроме матери и бабушки он был для меня самым близким и родным человеком, не считая сына, конечно. Я думаю, мы оба виноваты. Я привыкла все держать в себе, мне сложно делиться чем-то сокровенным, а иногда хочется, чтобы близкий человек интуитивно понял, чего я хочу. Сейчас я понимаю, что это неправильно, он же не ясновидец. Люди должны разговаривать друг с другом. Возможно, мы расстались бы раньше, но сначала нас держал сын, а потом сплотили суды с моей матерью. Когда они закончились, стало понятно, что это искусственная сплоченность. Он тоже человек немногословный, и понять, о чем думает, чего хочет, практически невозможно. У нас не было общих интересов, кроме сына и нашей любви. Я много общаюсь с разными людьми, бываю на кинофестивалях, показах мод, беру интервью у известных людей, хочу ездить по миру. Он предпочитает сидеть дома и писать картины, но постоянно ездит в командировки, иногда на несколько месяцев, когда приходят заказы на роспись храмов, загородных домов, ресторанов… Мы редко виделись и стали отдаляться, наши жизни проходили параллельно, слишком редко пересекаясь.

– Ты не рассказывала, как вы познакомились.

– После того как случилась та история с маминым любовником, я продолжала жить отдельно от бабушки. Познакомилась с парнем, влюбилась, но его ювелирно-быстро увела моя подруга Лера. Как-то раз мы поссорились, она пыталась нас помирить, соблазнив его в процессе задушевного разговора. Тогда я сделала вывод: «Нельзя вмешивать третьего, вопросы и проблемы надо решать только вдвоем». Потом, в институте, я влюбилась в очередной раз. Друзья затащили меня на театральный квартирник, где я и увидела Алексея. Он учился на актера, и я зачастую не понимала, когда он играет роль, а когда живет реальной жизнью. Вокруг него крутилось много ярких девушек, все флиртовали, хохотали, обнимались, разучивали сценки, учили монологи и диалоги… Я не вписывалась – была слишком стеснительна и постоянно ревновала. Да, я училась на журфаке, там тоже было немало свободы нравов, если хочешь, но все же не так, более просто и естественно. Алексей стал раздражаться на мою некоммуникабельность и невозможность плавно влиться в его тусовку, и как-то раз поставил меня перед фактом, что он встречается со своей сокурсницей. Я ушла. Плакала ночами, писала наивные стихи, в которых изливала свою боль. Про Юрку ты знаешь, я рассказывала. Моя бабушка считала, что я устраиваю в доме вертеп, и всячески пыталась этому воспрепятствовать. Приезжала и пыталась жить со мной. Я сопротивлялась, как могла. Как-то раз в отчаянье от ее присутствия я позвонила моей подружке Любке: хотела уехать, убежать к ней. Выслушав меня, она ответила: «Я не дома, а у своего друга Вовки, но сейчас что-нибудь придумаем. Я перезвоню». У Вовки в гостях оказался друг, студент-художник Стас, по-рыцарски согласившийся помочь неизвестной девушке. Любка, Вовка и Стас приехали в гости на выручку. Но в каком виде! Стас заявился в телогрейке, шапке-ушанке набекрень, заросший бородой, со старым картонным потерханным чемоданом, тремя гвоздичками и бутылкой водки в руке. Моей бабушке он представился как только что откинувшийся с зоны уголовник, мечтающий о моей руке и сердце. Бабушка хмыкнула, но из дома никуда не ушла. Мы посидели вчетвером на кухне, выпили водки и уехали в гости к Вовке, признав тотальное поражение. Там мы провели со Стасом два дня, не расставаясь, а потом поехали ко мне. Бабушки в квартире уже не было. Так мы и стали жить вместе. Через полгода я спросила: «Хочешь на мне жениться?». Он ответил «да». Было первое апреля, и мы пошли подавать заявление в загс. Наверное, он до последнего момента думал, что это шутка, а потом не решился пойти на попятный. Через три месяца мы поженились. Стас оказался для меня спасением от тирании моей бабушки, а кроме того действительно любил меня и очень трогательно заботился: подавал кофе в постель, мыл посуду, готовил еду. Мы вместе готовились к экзаменам и даже вместе работали, потому что жить на что-то надо было, а просить денег у родных не хотелось. В то время мы продавали книжки на уличных лотках. Это приносило хорошую прибыль и даже оставляло время для учебы. Потом уже Стас стал подрабатывать как художник, а я – как журналист и редактор…

– Вы изменяли друг другу?

– Нет. Ни он, ни я… Нам это было не нужно. Потом родился Петя, я растолстела и стала комплексовать по поводу лишнего веса. Когда перестала кормить грудью, пошла в фитнес-клуб, чтобы не ощущать себя толстухой. Вес согнала быстро, но заметила, что муж не говорит мне комплиментов и практически не замечает как женщину. Бегая на деловые встречи, потихоньку стала флиртовать с мужчинами, чтобы снова понять, что красива и могу нравиться. Мне это было необходимо. Но Стас много работал, уставал и ничего не замечал. Главное, он не замечал меня. Какая у меня прическа, цвет волос, одежда… Я пыталась хвастаться своими достижениями, но ничего, кроме «Молодец!», не слышала. Это очень походило на «Отстань!». Постепенно я перестала пытаться обратить на себя его внимание. Конечно, он всегда помогал мне с сыном, мы вместе ходили гулять, иногда собирались с друзьями на шашлыки, покупали мебель или одежду, но этого было мало. Мне, по крайней мере. Остальное ты знаешь.

– Почему вы не разводитесь, раз живете уже не вместе?

– Наверное, в глубине души каждый из нас мечтает что-то изменить и снова стать семьей. Только вот сил для этих трансформаций уже нет. И да, я стала ему изменять с тех пор как мы разъехались. Впрочем, изменой это теперь назвать нельзя.

– Катя, не обманывай себя. Если бы вы любили, силы бы нашлись. Горы можно свернуть, если захотеть. А то, что ты стала интересоваться другими мужчинами, – нормально.

– Ты прав, Максим. Конечно. Но на данный момент ни у меня, ни у Стаса нет никого постоянного. Зачем разводиться?

– Да, Катя, твои отношения с мужем еще раз подтверждают мои слова о том, что тебе нужен постоянный качественный секс и доминирующий мужчина, взявший ответственность за тебя. А разводиться надо, потому что вас вместе уже ничто не держит. Ладно, об этом в другой раз. Здесь в нижнем зале вечеринка. Хочешь спуститься?

– Не сегодня, – качаю я головой. – Мне надо о многом подумать. Давай в другой раз.

– Я отвезу тебя. Одевайся.

Максим грациозно поднимается с ковра, на котором мы сидели, и натягивает одежду. Я следую его примеру, любуясь его гибким мускулистым телом.

Охранник с непроницаемым лицом вежливо отворяет дверь.

– До свидания, Маэстро, – полным достоинства голосом произносит он.

– Почему он так зовет тебя? – интересуюсь я.

– Здесь у всех свои ники, – отвечает Максим и открывает дверь машины. – Маэстро – мой. В переводе с итальянского означает учитель или мастер.

Он довозит меня до дома, отстраненно целует в висок и говорит: «Иди!». Словно в замедленной съемке я распахиваю дверь машины, делаю несколько шагов и оказываюсь в подъезде. Никогда не любила ходить пешком, но тут поднимаюсь по ступенькам, игнорируя лифт – мне нужно это физическое усилие, чтобы устать еще больше. Квартира встречает меня гулкой тишиной и запахом только что законченного ремонта. Недзеновская пустота аукается в сердце.

Я понимаю, что мне действительно повезло с Максимом. Мой ангел-хранитель по-прежнему бережет меня, несмотря на все мои заскоки. Возможно, так он искупает свое отсутствие в какие-то моменты моего прошлого. Максим стал мне нужен, очень нужен. Я попала в дикую зависимость, но она приятна и желанна, я хочу ее и готова умолять о продолжении. Он – моя приоритетная доминанта на текущий период. Сколько это продлится – не знаю, но хочу, чтобы не заканчивалось. Я болезненно хочу его телом и душой, как давно уже не хотела ничего. Это и пугает, и возбуждает одновременно. Я жду приказов и готова их исполнять, готова к доверию, как это ни странно для меня.

Меня чрезвычайно интересует сама фигура Максима. Кто он, все же? Какие у него родители? Что происходило с ним, когда он был ребенком? Есть ли жена, дети, скелеты в шкафу? Сколько у него любовниц, сабмиссивов? Удастся ли мне когда-нибудь узнать его лучше или он не пустит меня в свой закрытый мир?

Когда-то давно я считала, что мужчина должен уметь плакать, потому что это показывает, что он не бесчувственен, но потом стала считать слезы признаком слабости и убожества. Я более чем уверена, что Максим не плачет никогда. Но не это важно, а то, что он открывает мне саму себя, ту, которую я не могла познать на протяжении многих лет. Я пыталась постигать вселенную и наивно думала, что у меня получается, тогда как, взглядывая в зеркало, видела перед собой привычную незнакомку. Я устала вздрагивать от того, что каждый партнер погружал свой член не в мое тело, а в лоно страха, сжимающееся отнюдь не в преддверии оргазма. Имеющая родных людей, я была одинока, но одиночество не знает жалости, оно загоняет в камеру пыток с маленьким зарешеченным окошком, куда изредка заглядывают любопытствующие в поисках острых ощущений. Современный вуайеризм достигает гигантских размеров, наверное, из-за того, что люди боятся жить и предпочитают пассивное наблюдение, заменяя им недостаток эмоций в собственной жизни. Иногда, глядя на линии ладоней, я мечтала стереть их, чтобы потом вырезать ножом новые, иные линии. Если бы все было так просто!

После кончины Стояна, которую я приняла неожиданно близко к сердцу (ведь мы много лет не общались), я вновь решила найти своего родного отца, как пыталась уже это сделать однажды. Мне подумалось, что все мы смертны и терять шанс увидеть родного человека, узнать его поближе – неправильно. В первый раз я решила это сделать, когда мне было восемнадцать, но мать солгала про дату рождения отца, и найти его мне не удалось. Теперь я знала эту дату, с трудом добытую у матери, а еще его имя, фамилию, отчество, и мой запрос приняли в Мосгорсправке. Я не особо рассчитывала на успех: прошло столько лет, может быть, моему отцу это совсем не нужно, да и кто знает, какой он сейчас…

Он нашел мой телефон в интернете и позвонил первым. В тот момент я красила ресницы в салоне красоты и ответила на звонок на ощупь. Слепая, охрипшая от волнения, я металась по кабинету, натыкаясь на стены и пытаясь найти рукомойник, чтобы смыть краску, но потом вдруг успокоилась. Мы договорились встретиться на следующий день, хотя мне хотелось сделать это сразу – я не понимала, как смогу заснуть ночью.

Мама была в курсе. С одной стороны, она не хотела этих поисков: говорила, что мой отец всегда много пил и наверняка опустился, растолстел, обрюзг, и я в нем разочаруюсь. С другой – признавала, что это мое право. В любом случае, ей было интересно.

Мы встретились в метро. Когда я подъехала, он уже ждал меня с огромным букетом роз, самым большим в моей жизни. Я узнала его моментально, сразу, будто мы не расставались ни на миг: наше внешнее сходство оказалось потрясающим и неоспоримым, но и на другом, метафизическом уровне я чувствовала нашу близость. Седовласый, со стрижкой-ежиком, крепкого телосложения мускулистый мужчина выглядел очень импозантно. Мы сидели у него дома и разговаривали. Я плакала. Он хранил мамины письма к нему и мои детские фотографии, мою бирку, которую прикрепляют к ножке младенца, и мое реальное свидетельство о рождении, где значилось, что я его дочь. Его версия их брака и разрыва сильно отличалась от маминой и бабушкиной. Впрочем, этого и следовало ожидать. Но я тогда запретила себе судить их обеих: что было, то давным-давно прошло. Оказалось, что папа был несколько раз женат, у него есть дети от разных браков, а его новая жена примерно моего возраста. Это значит, что у меня есть сводные братья, а еще тетя, его родная сестра, у которой есть дочь – моя двоюродная сестра. И все хотят меня, наконец, увидеть, через столько лет. Сбылось то, о чем я мечтала еще маленькой: большая дружная семья, братья и сестры… Несколько лет назад отцу сделали операцию на сердце – коронарное шунтирование, прямо посреди грудной клетки проходил большой шрам. Я холодела от мысли, что могла так никогда не увидеть его и не узнать, какой он.

Он звонил мне каждый день и называл принцессой, я таяла от счастья. Мама и бабушка ревновали, делились со мной каждая своими воспоминаниями о том времени, очерняя его изо всех сил, но я не желала ничего слушать – весь этот бред больше меня не трогал и в моем сердце оказалось слишком много нерастраченного чувства любви, которое я хотела дарить. Я обрела новую семью, где мне были рады, где все двоюродные, троюродные родственники собирались друг у друга на дни рождения и Новый год, шумно, весело и искренне отмечая праздники вместе. Именно это всегда и было моим идеалом настоящей семьи.

Мама и бабушка стали общаться со мной суше и холодней, выкапывая из глубин подсознания забытую, казалось бы, давно похороненную там жгучую ненависть. Но бабушка всегда видела только то, что хотела видеть, ей было проще винить моего отца, чем признать, что и ее дочь по молодости могла совершать ошибки, а мама уже не могла переиначить историю, рассказанную мне когда-то, ведь это означало бы, что она врала мне всю жизнь. Я тщетно пыталась донести до них, что все люди несовершенны и не стоит через столько лет всколыхивать обиды и сводить счеты. Когда я обнимала отца, то понимала, что значат слова «плоть от плоти»: роднее и ближе мне только мой сын.

Личный дневник Максима

Когда я позвонил ей, чтобы назначить встречу на завтра и услышал бешеную сексуальность в голосе, то мгновенно все переиграл, даже не успев подумать. Пришлось импровизировать по ходу. Со мной и впрямь творится что-то несуразное, неподвластное моей воле. Я сам придумал этот спектакль и сам взревновал, увидев, как она изгибается от страсти с моей сабой. Дурак! У меня в руке дрожал флогер, когда я хлестал ее, по-моему, это заметила даже Жози, хоть и не подала виду. Похоже, мне самому не мешает покопаться в текущих доминантах и расставить их на подходящие полки. Так мне скоро придется идти на прием к коллеге-психотерапевту, возможно, это и стоит сделать. Но я схожу по ней с ума. И я хочу, чтобы она была моей все двадцать четыре часа в сутки, каждый день. Я говорю себе, что у нее есть ребенок, но хочу увезти ее и присвоить себе полностью. Она должна быть только моей. Полное бесконечное обладание и подчинение моей воле – вот что меня устроит! Только так! Хорошо, что она рассталась с мужем, так будет гораздо меньше проблем. Ребенок тоже помеха в некотором роде, но я подумаю об этом потом, возможно, не составит труда оставить его с отцом, чтобы не путался под ногами. Чужой щенок мне даром не сдался! Главное, что Кате нужно, чтобы ее разговорили, дали понять, что она нужна и важна, изучили ее тело и душу, приласкали, погладили по голове, а потом истязали ее плоть, доводя до крайних границ наслаждения и боли. Она так долго была в вакууме, что теперь с радостью из него выйдет. И будет изучать мир и все, что он может дать. А мне есть что предложить. Я сходил с ума, хотел облизывать ее покрасневшую от ударов кожу с каплями крови, бесцеремонно высасывать ее, наслаждаясь вкусом и урчать от удовольствия. Жаркая, терпкая, мироточащая влагой, возбуждающая до невозможности, ее хочется разрывать, обладать снова и снова, бесконечно, разнообразя всевозможные пытки. Воск, иглы, кандалы, подвешивание, скальпель… О, сколько всего ее ожидает! Я не ограничусь чем-то одним, я буду использовать все существующие в мире девайсы, рано или поздно, обещаю.

Глава 9. Мосты

Я понимаю, что заснуть не смогу, поэтому одеваюсь и выхожу на улицу. Бреду через подземный переход, пересекаю Красную площадь и выхожу на набережную. Иду к храму Христа Спасителя, помпезно возвышающемуся над моей любимой столицей. В голову лезут дурацкие мысли. Интересно, почему менструация является чем-то неприличным? Вот церковь считает, что женщина в определенные дни «нечиста». Почему? Разве способность произвести на свет чудо, нового человека может быть нечистой? Не надо мне заливать про непорочное зачатие. Таких не бывает. И если человек создан по образу и подобию Божьему, то он просто не может быть чистым или нечистым. Ведь естественные испражнения не считаются божественно аморальными! Нечистым человек может быть скорее, если у него грязная душа.

Поднимаюсь на Патриарший мост, соединяющий Пречистенскую и Берсеневскую набережные. На его ограде огромное количество замков и замочков, которые вешают влюбленные в знак вечности их чувств. Сколько ключиков таит в себе черная вода Москва-реки? Я люблю мосты, потому что они соединяют берега, возвышаются над стихией и позволяют перейти на другую сторону. Это символично. Питерские мосты гораздо красивее. В моей столице они функциональнее, проще, сконструированнее, в них нет романтики. Почти так же, как и мосты, я люблю лестницы. В них есть некий мистический оттенок. Поднимаясь на очередную ступеньку, ты словно приближаешься к чему-то новому, ожидающему за пролетом, волшебному. Хотя это всё фантазии и обман, самообман. То тут, то там самозабвенно целуются парочки, и я завидую им, той эйфории, которая эфирно струится от каждого такого слитого воедино инь-ян.

Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь вот так самозабвенно отдаваться чувству, не ощущая груз прошлого, отринув его, стерев из памяти. Ведь каждый раз, я возвращаюсь мысленно к своим богам боли, бессмысленно и настойчиво требуя у них ответа. Но они молчат. Помню фразу Станислава Ежи Леца о том, что люди вместо мостов строят стены. Наша стена – стальная, сооруженная на века, не пробиваемая ни одним тараном, особенно после всех этих судов.

Когда моя мать решила проверить, не обманываю ли я ее насчет сдачи квартиры (вдруг я сдаю ее за гораздо большую цену, чем говорю?), то тайком от меня направилась к арендаторам. Те позвонили мне в полном недоумении. И я разбушевалась. После истории с нотариусом, дарственной на бабушкину квартиру и прочих ее проделок, я не сдержалась. И отказала в аренде людям, снимавшим квартиру на протяжении десяти лет. Взяла мужа и сына, и мы переехали туда. Мать грозила милицией, но жилье принадлежало наполовину ей, наполовину мне, так что все оказалось по закону. Я прописала в квартиру сына и перевела его в близлежащую школу. Она стала подавать в суды иски «о разделении правил пользования жилым помещением», «о нечинении препятствий в местожительстве», «о разделении счетов на оплату квартиры», «о выселении из квартиры…» – моего мужа, разумеется. Она старалась выселить и моего сына, заявив в опекунском совете, что мы ухудшили жилищные условия ребенка (переехав из однокомнатной квартиры на окраине Москвы в двухкомнатную в самом центре), а также о том, что мы не занимаемся его здоровьем, поэтому внучок слишком полный. И это она, которая больше думает об игрушечном поросенке, а не о живых людях! Я не знала, каких чувств во мне больше. Негодования? Ненависти? Омерзения? В то время жалости она не вызывала, это чувство пришло гораздо позже, тем более что она интересовалась у моих же соседей, нельзя ли проследить за тем, что мой муж живет не по месту прописки… Вполне возможно, это реально проследить, а потом опять подать в суд за ложь и потребовать для него тюремного заключения. Это мне рассказали сами соседи, сочувствующие моему нелегкому положению. Тогда меня очень сильно морально поддерживал отец, без него я бы не справилась. Иногда я думаю, что восстать против матери и ее эгоизма мне помогло осознание, что у меня есть большая семья, что меня есть кому защитить и в одиночестве я не останусь. Боготворить языческого идола, пустотелую деревянную фигурку без души уже нет смысла. Я не одна.

На судах мать не появлялась, найдя представителей, которые регулярно присутствовали на слушаниях. Они путали имена и даты, били на жалость, рассказывая, как тяжело истице содержать пожилую мать и как ей страшно находиться в одних стенах общей квартиры со мной и моим мужем. Якобы истица, чтобы не травмировать внука ссорами, почти не появляется у себя дома и вынуждена кочевать по друзьям, вымаливая на одну-две ночи угол на раскладушке. Чудовищная, непостижимая ложь! Мать в это время по-прежнему жила в Америке, да и бабушкина квартира, ставшая ее собственностью, по-прежнему имелась в наличии. Слава богу, что некомпетентность и хамство представителей зашкаливали, и судьи видели реальное положение вещей. Я могла доказать свою правоту, что регулярно и делала, предоставляя бумаги и квитанции, они писали ходатайства, лгали и лицедействовали. Что хуже всего, они заставили лжесвидетельствовать и мою бабушку, заверив ее заявление в русском консульстве США. Больную, после тяжелой операции, ее повезли туда и заставили написать глупое и отвратительное в своей бессмысленности заявление. В нем говорилось о том, что я мечтаю доказать недееспособность и умопомешательство моих родных и любой ценой отнять все имеющееся у них имущество, о том, что после моих визитов, у бабушки пропадали вещи, да и вообще я давно веду паразитический образ жизни и не работаю. Там было много чего в таком же духе, включая порчу, которую я якобы пытаюсь на них навести. И это чуть не убило меня.

…Я не знаю, как тогда выжила. Наверное, только благодаря мужу, сыну и отцу. Я изучила весь Гражданский кодекс от корки до корки, собрала ее заявления в милицию, свои, оплаченные за многие годы, квитанции по коммуналке и другие документы. Мною двигало чувство справедливости, желание показать, как все обстоит на самом деле, и невозможность больше прогибаться под них. Моя спина не желала оставаться согбенной, это длилось слишком много лет. Я не виновата только фактом своего появления на свет, не я это решала! Они всегда подозревали во мне дурные наклонности, доставшиеся по наследству от отца, несмотря на мою хорошесть и безусловную любовь. Так пусть же узнают, какой плохой я могу и умею быть. Я выиграю во что бы то ни стало, выиграю честно, на полном основании, потому что я права и умею быть сильной. Меня сгибали столько лет, что я закалилась и не могу сломаться. Я выиграла суды. Все до одного. И тогда они подослали ко мне рейдеров, грозивших купить мамину долю за бесценок и устроить мне невыносимое существование. Сначала я испугалась. Но слишком жесткой оказалась закалка. Я записала их угрозы на диктофон и пригрозила, что найду управу. Я боролась несколько месяцев и опять победила. Они даже зауважали меня и сказали, что я могла бы на них работать. Естественно, я отказалась. Когда рейдеры отстали, мы продали квартиру и поделили деньги пополам. Я купила себе небольшую двушку в соседнем доме. Думаю, мама до последнего боялась, что я ее обману, поэтому постаралась помириться со мной, сделать вид, что все забыто и мы можем начать наши отношения с чистого листа. Я простила ее, потому что мне не хотелось жить с таким грузом на сердце. Мы сидели в кафе, плакали, судорожно обнимались, и я снова видела мать, а не чужую старую женщину, алчную и беспощадную. Но, оказалось, радоваться рано, ведь оставался еще гараж, который она переписала на меня двенадцать лет назад, а теперь хотела забрать обратно: он тоже стоил денег и по нему тоже тянулся очередной суд. Узнав, что я его отдавать не собираюсь, она опять постаралась сделать мне максимально больно.

Медленно возвращаюсь домой с прогулки, открываю дверь, завариваю чай, продолжаю вспоминать…

Я много раз слышала от нее слова «Ты мне больше не дочь». Последнее ее письмо, полученное накануне встречи с Максимом, также поражало жестокостью. Откуда это в ней? Как человек может писать гениальную музыку, слышать ее из космических сфер, общаться в астрале с духовными учителями и совершенно не уметь любить? Как может быть настолько слепым и черствым и отвергать любящих людей? Нас всех портит квартирный вопрос. И вопрос денег. А ведь когда-то мы нормально общались. Я открыла почту и начала пересматривать ее старые письма.

От кого: Alla

Тема: Торт

Дата: 02.01.2009

Кому: KatiAviotova

Катюша, привет! Я простудилась и в последние несколько дней не проверяла почту. Перед Новым годом мы заказали в кондитерской испечь нам торт по заказу. Пока Аркаша ходил за тортом, я ему готовила новогодний ужин. Он принес торт. Я поставила его на стул. Тут же задела рукой сковородку. Ужин его упал на пол. Он сказал: «Алена, только не расстраивайся, я сейчас все уберу». Я, конечно же, расстроилась и села на стул, на который только что поставили торт… Все потом смеялись. Торт съели.

Обнимаю, мама

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Торт

Дата: 03.01.2009

Кому: Alla

Да, мам, это на тебя похоже)). Я тоже приболела – сильный кашель уже давно, надо пить антибиотики, чтобы не было воспаления легких. Я очень устала от этого переезда, хочется куда-нибудь уехать, а скоро начнутся рабочие будни и будет много дел. Надо бы найти силы и восстановиться. Пока не получается.

Помнишь, я однажды тоже села на торт, когда мы с тобой в троллейбусе ехали от дедушки? Правда, мне тогда было лет пять!

От кого: Alla

Тема: Re: Re: Торт

Дата: 04.01.2009

Кому: KatiAviotova

Да, Катенька, я помню как ты села на торт в троллейбусе и расплакалась. Мы торт тогда съели. Да и сейчас тоже. Он оказался очень сухой и почти не пострадал внешне, но вкусным не был. Только красивый.

Я тоже болела почти все это время. Сейчас уже лучше. Ездили все время загород смотреть продающиеся дома, и я опять простудилась. Но все равно дел ужасно много. Мне на себя времени совсем не хватает. Много домашних дел. Вот завтра поеду разбираться с глазами – нужна ли мне операция или нет.

Обязательно пей антибиотики. Ты кашляла и тогда еще, когда мы встречались. Тебе надо сделать рентген обязательно.

У вас скоро Рождество. Поздравляю вас и желаю всем здоровья и удачи в делах.

Мама

Ведь были же когда-то простые, добрые письма, ласковые, в которых чувствовалась любовь. Как же так? А ее проблемы с глазами, которые появились уже тогда… Те, кто занимается духовными практиками, говорят, что проблемы со зрением бывают у тех людей, которые не хотят видеть какие-то проблемы, либо в себе, либо в жизни. Может, это и так. Неужели ничего нельзя изменить?

Я устала быть сильной. Устала доказывать свое право на место под солнцем. После судов у меня началась депрессия. Настоящая, а не тот модный термин, когда гламурные дамочки, меланхолически закатывая глаза, говорят: «Ах, у меня такая депрессия!» Я стала сомневаться в своей адекватности. Любые незначительные мелочи вызывали истерику и обильные слезы. Я с трудом, через силу писала заказные журналистские статьи, которые всегда кормили меня. Очевидно, сказалась постоянная практика в составлении судебных отзывов и ходатайств и воля к жизни.

Яд сочился с моего языка, выпаривался из пор кожи и задевал окружающих. Я стала бояться себя и резко ограничила общение, чтобы не обижать знакомых и друзей. Я читала книги Андрея Кочергина, основателя русской школы боевого карате Koi no takinobori ryu, и находила силы, сознавая, что недостаточно беспощадна к себе. Это помогало мне выжить.

Иногда я писала верлибры:

Есть много родных мне людей, которых я люблю

Уже миллион лет. Есть те, мимо которых я прохожу

И радуюсь, что они мимо, а если рядом – то ненадолго.

Среди них есть и родные, ничего не поделаешь.

Внезапно мне захотелось записать свои мысли, чтобы потом, возможно, показать их Максиму.

В небесную канцелярию

Иногда кажется, что этот мир нереален, так быстро меняется картинка. Я помню, как рассматривала серебряный браслет в Египте чуть меньше года назад, помню, как маленькой разбила коленку в Евпатории, испуганно рыдала и бабушка мазала мне ее зеленкой, больше тридцати лет назад… И эти события равнозначны в моей памяти, неважно, сколько прошло времени. И бабушка была молодая, но для меня она и сейчас такая же, независимо от количества ее морщин и седых волос. А в данный момент я даже не знаю, что с ней: жива ли она…

Я помню, все до мелочей, помню прабабушку Шурочку, самую любимую, близкую, родную. Мы строили карточные домики, гуляли, клеили самодельные елочные игрушки, ходили в хозяйственный магазин, где жила маленькая живая обезьянка. Над моей постелью висел мамин портрет. Каждое утро и каждый вечер я смотрела на него и просила о том, чтобы мама была рядом. На Новый год я просила Деда Мороза о том же, но вместо этого он дарил мне медведей. Каждый Новый год, каждый день рождения. Всегда.

Помню мамины руки с сильно выступающими от постоянной игры на фортепьяно голубоватыми венами и всегда коротко остриженными ногтями – самые красивые руки на свете, я любила их целовать, прикладывать к щеке и замирать, пока она не отнимала ладонь… Обожала расчесывать ее длинные волосы, подавать ей горячие бигуди, доставая их щипцами из кипящей воды, чтобы она могла сделать локоны… Иногда мы вместе готовили пиццу или горячие бутерброды – особо готовить она не умела… Она часто ставила болгарскую национальную музыку на проигрывателе и позволяла мне смотреть, как она прихорашивается перед зеркалом: накладывает тени, тушь, пудрится…

Мужчины сходили по ней с ума. Как я сейчас понимаю, она не была эталоном красоты, но в ней чувствовалась порода, нечто неуловимо чарующее, данное от природы и интуитивно развитое ею. Она умела одеваться даже в советские годы бедности и тотального дефицита. Огромные в меру накрашенные глаза, тонко выщипанные в удивленную ниточку брови, светлая неброская помада, дорогие французские духи, а еще стройная фигура, непередаваемо изящные движения, высокие каблуки, тембр голоса… Она так отличалась от других женщин! Мне очень хотелось стать похожей на нее, а не быть тем гадким утенком, которого я видела каждый день в зеркале: личико треугольником, большие выпуклые глаза, слишком длинный подбородок, маленькие вечно обветренные губы… Куда мне до нее, я ни капельки не похожа, ни чуточки… Ей со мной не повезло, разве можно гордиться такой, любить такую? Очень средние оценки, такая же внешность, никаких талантов: ни к музыке, ни к рисованию – урод, одним словом. Даже не за что похвалить.

В те времена мама была – мягкие ковры на стенах, полу и кровати, хрустальные люстры и бра, изящная фигурка танцовщицы из муранского стекла, французский шансон, стильные юбки и платья, бессчетные мужчины, запах секса и сигарет, тонкие бокалы с вином, изысканные блюда, смех, яркие открытки из разных стран, кружевные прозрачные пеньюары, модные журналы, закрытые кинопоказы, Хемингуэй на прикроватном столике, ноты, старое фортепьяно, ветер перемен, неожиданность, импульс, легкое дыхание, крупные золотые кольца с камнями, минималистические трусики-неделька и – обожествленное мною существо…

В ее последний приезд она – это деньги, юристы, завещание, дарственная, джинсы, мужской свитер, седые растрепанные волосы, ни грамма косметики, армада банок с дорогими кремами от морщин, японские водоросли, зеленый чай определенного сорта, несколько коробок с поливитаминами и пищевыми добавками, кальвадос, партитуры, уколы иммуномодуляторов, удобная обувь без каблука, механический тренажер для челюсти, избавляющий от морщин, тайно включенный диктофон в кармане, при разговоре со мной, в стремлении подловить и использовать слова против меня в суде, вырезав и предоставив нужный ей фрагмент…

Нынешняя ситуация кажется мне нереальной. Конечно, она прогнозируема, если немного подумать, сопоставить факты, сделать выводы. Она естественна даже в своей чудовищности. Я помню, как бабушка с мамой шептались о том, что я похожа на отца. Думаю, они всегда ждали от меня какого-то подвоха. Вернее не думаю – знаю. И когда бабушка кричала на меня, что я украла ее деньги, а потом сама же нашла их в другом месте и даже не извинилась, – я дрожала и плакала от горя у подружки в квартире парой этажей выше… И когда она лупила меня, одиннадцатилетнюю, телефонной трубкой по голове за позднее возвращение домой (я засиделась у пожилой соседки, потому что мне было неудобно прервать говорливую старушку)… И когда мама предавала меня раз за разом. Не буду больше перечислять. Незачем. Все эти истории безумны.

Последнее предательство страшнее. А может, и нет. Я должна была привыкнуть к таким вещам. Честно скажу, не думала, что она сможет манипулировать моим ребенком в своих интересах, предавая даже своего единственного внука. Впрочем, она никогда никого не любила. Даже Стояна. Полюбила его она только мертвого. Ведь это гораздо проще, потому что не надо заботиться, не надо думать, не надо что-то исправлять, признавать вину. И так же можно любить игрушечного поросенка, ведь он ничего не требует. Ему ничего не нужно. Живых людей любить сложно. Они всегда чего-то хотят: любви, денег, счастья, здоровья, внимания, заботы…

Я смотрела на нее в зале суда (когда она туда пришла, наверное, один раз за все время) и ничего не чувствовала: ни боли, ни разочарования, ни обиды, ни ненависти, ни любви. Это чужой человек со вселившимися в него бесами. Впрочем, они обитали в ее душе давно.

Моя бабушка постаралась сделать так, чтобы маме досталось жилье. Она жила и дышала только ею всю свою жизнь. А теперь умирает одна в чужой стране, которую не любит, среди чужих людей. Почему? Потому что это безусловная любовь матери к своему ребенку – она ради нее готова на все. Насколько страшно такое осознание, что твоя дочь такая? Я не знаю и, наверное, не узнаю никогда, потому что спросить бабушку об этом мне не удастся. Неужели материальные ценности настолько важны, что ради них можно идти на всё? Угрожать много лет дочери, что лишишь ее наследства, откажешься от нее… Не думать о других всегда было ее позицией. Вытягивала все бабушка. Она работала, готовила, убирала, водила меня в детский сад и школу, покупала, шила и вязала для нас вещи, давала маме деньги, стирала и гладила ее наряды, пропадала сутками на дежурствах, в то время как Алла жила насыщенной богемной жизнью среди веселья, вина и секса. Я думаю, что это человек, родившийся со сломанной, ущербной хромосомой, в которой напрочь отсутствует чувство любви. Говорят, в мозгу есть центр, отвечающий за критику, способность относиться критично к каким-либо ситуациям. Способность оценивать чувства людей у нее отсутствуют полностью, поскольку Алла оценивает их только с материальной стороны. Что они могут ей дать: заботу, одобрение, похвалу, восхищение, обожествление, деньги, протекцию? И как только перестают давать, сразу же становятся плохими. Ее подруга Аида, которая так волнуется за нее, и дарит ей деньги на бедность, и ищет спонсоров, не представляет себе, что Алла говорила о ней мне. Когда Аида жила своей жизнью и у нее были друзья, поддерживающие ее, Алла говорила, что эта жирная тетка содержит двух мужиков за то, что они ее удовлетворяют. Она обижалась, что Аида, вместо того чтобы заниматься Аллиными делами, тратит деньги и время на мужиков. Тогда Аида была плохая. А потом стала хорошая, потому что обратила, наконец, на бедную Аллочку внимание. Бедная беспомощная Аллочка всегда вызывала желание защитить ее у людей обоего пола. Ее подкармливали, дарили подарки, поддерживали, а она старательно делала вид, что сама она рассеянная и ничего не может, не умеет, не справится.

Какое-то время назад мне стало казаться, что мы стали ближе и в ее душе проснулось то чувство, которого я всегда жаждала. Мы часами говорили по телефону. Я старалась ее подбодрить, сделать для нее что могла, хотя могла я не так много. Но все оказалось совершенно не так. Она старательно скрывала от меня свои удачи и жаловалась на безденежье, мужа, которого не любит и который ее достал, жизнь, не дарующую ей заслуженного материального успеха и всемирной славы, на то, что все музыкальные агенты хотят не просто проценты с дохода от ее музыки, а ежемесячной зарплаты, вне зависимости от результата, что ее просят написать музыку на заказ, но бесплатно, что в Голливуд не пробиться, везде свои композиторы и круговая оборона такая, что постороннему не стоит рассчитывать попасть в обойму… Она писала им письма, но почти все они оставались без ответа, изредка приходили стандартные вежливые отказы. Выходили диски с записями ее симфоний в одной из студий с мировым именем, но условия контракта оказались чрезвычайно жесткими: она получала один процент с продаж по Америке и ничего – по другим странам. Жить на это было нельзя, ее обеспечивал муж, получавший не так много: по западным меркам очень средний уровень достатка, тогда как ей хотелось иметь собственный дом на берегу океана, квартирку в Париже, возможность не думать о деньгах, путешествовать, жить в полную силу в комфорте и роскоши. Я понимала ее. Мы тогда сами еще ютились в маленькой двушке со свекровью, каждый день выносившей мне мозг, вампирящей меня и получавшей от этого наслаждение. Тогда я потеряла второго ребенка из-за внематочной беременности. Из больницы возвращаться не хотелось, там, по крайней мере, было спокойнее. В день моей выписки Марья Кузьминична, желая, наверное, подбодрить меня, сказала: «Ну и хорошо. Куда вам второго ребенка? Одного хватит. Вы и о Пете не слишком заботитесь. Если бы не моя помощь…».

Я рассказывала матери обо всем, она поддерживала меня морально, но мои мольбы о продаже квартиры вызывали ее неконтролируемый, чудовищный гнев. Несмотря на то что квартира была нашей совместной собственностью, она считала ее исключительно своей. «Я же не прошу тебя решать мои проблемы, – говорила она, – вот и ты не вешай на меня свои, разбирайся сама». И при первой же возможности она предпочла мне и внуку деньги. Попытки поговорить, достучаться ничего не дали.

Мне казалось, что с возрастом человек по-другому начинает оценивать многие вещи, стремится стать ближе к родным. Но тут ситуация иная. Я не знаю, что усугубило ее алчность и неадекватность. То ли тому виной не слишком обеспеченная жизнь, то ли климакс и гормональные изменения в организме. Врачи говорят, что в подобных ситуациях может сильно сносить крышу. Может, и так, но предпосылки к этому были всегда. Она мне как-то говорила, что уже давно отработала свою карму и не понимает, почему до сих пор, как маленький бедный ослик, тащит на себе этот груз. Наверное, и не поймет.

У нее перед глазами пример бабушки, которая любила ее всю жизнь и, в общем, своей любовью основательно подпортила дочерний характер. Потому что Алла так и не научилась ответственности, уважению, любви. Она хорошо отзывается либо о мертвых, либо о тех, кто на нее молится и всячески помогает. Все остальные – «дерьмо». Под эту категорию в разное время попадали разные люди: Димитр, Стоян, мой родной отец, Румен, Аида, Аркадий и многие другие.

Когда мы судились за квартиру, она поняла, что хороши все методы, потому что ей нужно все. Ей недостаточно бабушкиной квартиры и половины квартиры в центре. Пусть дочь и внук сами как-нибудь решают квартирный вопрос. Конечно, можно постараться сделать так, чтобы у дочки сдали нервы, и тогда она продаст свою долю в несколько раз дешевле рыночной стоимости. И вопросы кармы тут совершенно ни при чем. Алла читает умные книжки, которые дают советы, как можно «очистить» карму. Потом можно будет воспользоваться – после победы. А пока можно лгать, изворачиваться, продумывать ходы, просчитывать ситуацию, вспомнить больные точки, на которые необходимо надавить. Можно ломиться в квартиру и пугать ребенка, можно манипулировать опекунским советом с целью деморализовать противника, подать в прокуратуру… Какой ход будет следующим? Уголовное дело? Суд?

Так вот. Во всех земных делах, возбужденных матерью, я ответчик, потому что суды инициированы ею. Но я подаю в Высший суд – как истец. В суд Небесный. В специальную канцелярию. И ответчиком там будет она, рано или поздно, при жизни или после смерти.

Я обвиняю мою мать в равнодушии и душевной черствости, в нелюбви к своим близким и в постоянной манипуляции людьми, везде и всегда. Я ни разу в жизни летом не ездила с ней отдыхать. Когда она уехала в Нью-Йорк, ее друг изнасиловал меня, но она предпочла поверить его объяснениям, но не моим, потому что он был ей нужен в корыстных целях: он помогал ей с музыкой, и она оказалась не готова потерять бесценную помощь. Мать постоянно угрожала мне лишением наследства в том случае, если я даже посмею заикнуться о продаже нашей с ней совместной квартиры. И ей всегда было плевать на то, что у нее есть еще один родной человек – ее внук.

Я обвиняю ее в том, что она в корыстных целях увезла в Америку мою бабушку, чтобы та не смогла переписать на меня завещание или не съехалась с нами, потому что одна она жить бы уже не могла, в том, что она бросила ее в Америке одну и приехала сюда для того, чтобы разрушить нашу семью и лишить меня моей части квартиры.

И в том, Небесном суде, апелляции о пересмотре дела не подают. Исправить что-то можно только в этой жизни, если раскаяться. Другого раза не будет.

Я обвиняю ее в том, что даже после нашего примирения после продажи квартиры, она требовала, чтобы я еще отдала ей гараж, который она переписала на меня двенадцать лет назад, и подала в суд, рассчитывая на то, что документов у меня нет, они все хранились у бабушки. Она стала действовать лаской, рассчитывая только на то, что я смягчусь и отдам гараж ей. Она не хотела вернуть мир, она лишь играла, в то время как большую часть жизни лишь она одна была для меня свет и радость, и самая чистая, преданная любовь дарилась ей…

От кого: Alla

Тема: Вопрос

Дата: 07.07.2012

Кому: KatiAviotova

Катерина, добрый вечер.

Пришла повестка в суд по поводу гаража. Что ты об этом думаешь?

Мама

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Вопрос

Дата: 07.07.2012

Кому: Alla

Мама, мне повестка не приходила.

Если хочешь поговорить на эту тему, давай поговорим. Например, по скайпу.

Катя

От кого: Alla

Тема: Re: Вопрос

Дата: 07.07.2012

Кому: KatiAviotova

Катерина, добрый день.

Я думаю, что вести долгие разговоры на эту тему бессмысленно. Ты можешь коротко ответить – хочешь ли вернуть мне гараж?

Мама

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Вопрос

Дата: 07.07.2012

Кому: Alla

Мама, после всех тех судов и оскорблений в судах, которые устроили ты и твои представители, возвращение тебе гаража невозможно.

К тому же он давно уже приватизирован.

Стоимость его отнюдь не такова, как тебе казалось, а гораздо меньше.

Знаешь, что меня удивляет? Ты сдала квартиру на 330—350 долларов в месяц дешевле, чем могла бы, потому что тебе якобы понравилась женщина и ты решила ей помочь. Разница составляет около 4 тыс. долларов за год (4200). За пять лет около 20 тысяч долларов – тот же гараж. И это только разница в сумме оплаты за квартиру.

Получается, что чужого человека ты готова облагодетельствовать, а родную дочь хочешь проклясть и сгноить? Тогда к чему притворство о примирении? К чему слова о Пете – что ты хочешь пригласить его в гости? Что хотела бы с ним английским заниматься? Это все было ради гаража, а не ради примирения как такового?

Да, я очень хотела с тобой помириться, хотела, чтобы мы поняли друг друга и приняли такими, какие мы есть. Но я не слишком тебе верю. Мне кажется, что в твоей жизни есть только две ценности: деньги и музыкальная карьера. Все остальное – мираж, от которого можно в любую минуту отмахнуться. Пока люди делают то, что нужно тебе, ты до них снисходишь, как богиня, но как только они имеют наглость иметь свое мнение, заниматься своей жизнью или делами, ты сразу же в них разочаровываешься и ставишь клеймо.

У меня нет цели с тобой ругаться, я бы хотела помириться, но я не уверена, что с той позиции, которую ты занимаешь, это для тебя возможно. Если я не права, поправь меня.

Катя

От кого: Alla

Тема: Re: Вопрос

Дата: Saturday, 07.07. 2012 11:49 PM

Кому: KatiAviotova

Катерина,

С той позиции, которую ты занимаешь, это невозможно.

Живи своей жизнью.

Если тебе будет очень плохо, можешь ко мне обратиться.

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Вопрос

Дата: Sat, 07.07.2012 at 3:12 PM

Кому: Alla

Мама, я надеюсь, что мне никогда не будет настолько плохо, чтобы обращаться к тебе за помощью. Сама посуди: есть ли смысл обращаться к человеку, не испытывающему никаких родительских чувств, а точнее любви? Вопрос риторический. Если бы ты любила меня, то старалась бы заботиться обо мне, подумала о своем внуке, о том, что мне надо его поднимать и дать образование, да и мне необходимо лечить нейродермит и очень больную спину. Ты так актерски искренне сочувствовала и сострадала мне во время нашей встречи, да и Пете обещала много чего. Много ли нужно ребенку, чтобы поверить? Вернее, двум детям. Я, знаешь ли, местами сохраняла свою детскую наивность и верила в лучшее. Для меня тут вопрос не в деньгах, а в искренности, в том, на какие поступки готов человек ради любви или денег. Ты решила помириться со мной исключительно ради денег, ведь если бы это было не так, для тебя не имело бы значения: отдам я тебе гараж или нет.

А я очень хотела поверить тебе, несмотря на твои прошлые поступки. Какая мать и какая бабушка пойдут в опекунский совет с жалобой на плохое обращение с ребенком? Какая мать будет угрожать своей дочери рейдерами и подселенными в квартиру гастарбайтерами? Иногда мне кажется, что в твоей душе бушуют демоны и что это не ты, а проникшие в тебя сущности веселятся и правят свой бал.

Дай же бог тебе счастья, известности, денег и славы – всего, о чем ты так мечтаешь. Но жаль, что ты никогда не мечтала о том, чтобы рядом с тобой были любящие тебя люди, которым можно отдать всё, тогда и они отдадут тебе всё на свете, а в случае нужды – и последнюю рубашку.

Я не желаю тебе зла. Я желаю тебе исполнения всех твоих желаний, когда-то загаданных и еще не воплощенных. Желаю, чтобы ты купила себе дом, а твою музыку играли во многих странах мира и ставили твои балеты. И желаю, чтобы не получилось так, чтобы в глубокой старости с тобой остался только твой поросенок Кристофер, а чтобы рядом с тобой были люди, которым ты нужна. Мало прожить жизнь так, чтобы оставить после себя что-то нетленное типа музыки, но надо прожить ее так, чтобы остался хоть кто-нибудь оплакавший твой уход в иной мир.

Я желаю тебе полюбить этот мир, людей и себя. Ведь когда человек любит только себя, он не любит никого. А ведь ты себя не любишь, мама. Ты не любишь ни меня, ни Петю, а мы плоть от плоти твоей. И когда-то были единым телом и единой душой, и я была в тебе и вышла из тебя и являюсь твоим творением так же, как и творением Бога. Наверное, мы все получаем по вере своей и по своим страхам. Мне хочется надеяться, что когда-нибудь ты поймешь: я любила тебя больше всех на свете. И уж поверь: вряд ли я готова была бы простить кому-то столько, сколько тебе. Я не жалею о том, что мне небеса дали именно тебя. Я замечаю в себе твои жесты, интонации, но если бы я ненавидела тебя, то вынуждена была бы ненавидеть и себя, и Петю, в котором наша общая кровь и наши гены, а это невозможно. Если тебе будет когда-нибудь нужна моя помощь, я окажу ее. Нужно будет – можешь приехать и жить у меня столько, сколько захочешь. И я по-прежнему остаюсь твоей дочерью.

Катя

От кого: Alla

Тема: Re: Вопрос

Дата: Sunday, 08.07.2012 7:50 AM

Кому: KatiAviotova

Катерина,

Ты вообще не видишь, что ты начала все это первая. Твое желание было – лишить меня всего, что у меня было. Бог не позволил…

Раскаяния в тебе нет… Вопрос о гараже я задала только для того, чтобы увидеть, раскаиваешься ли ты… И увидела.

Все, что за это время случилось, произойти было должно. Сделать попытку меня полностью ограбить – входило в твои планы давно.

Какая дочь после этого может заикнуться о любви!

Оставь меня в покое и будь счастлива.

Я от всего сердца молюсь за тебя, чтобы ты была счастлива!..

У меня болит сердце при упоминании твоего имени. Не знаю, что будет дальше, но пока я не в состоянии с тобой общаться. Я точно знаю, что никогда, ни в какой тяжелый час, не попрошу у тебя помощи. Но вот тебе я не откажу, если тебе действительно будет необходима помощь. Конечно, если у меня будет возможность.

Кстати, я не предлагала заниматься с Петей по Скайпу. Ты эту идею развивала. У меня нет для этого сил. Я и так по полдня и более занимаюсь домашними делами и еле жива от усталости. Я всего лишь обещала пригласить Петю в гости, когда у нас будет дом. Приглашение это остается в силе. Петя мне искренне очень симпатичен. Я бы хотела, чтобы мои отношения с Петей не зависели от наших отношений.

Катерина, ты живешь с тем, что тебе все время чего-то недодали. Даже когда ты говоришь о своей прошлой любви ко мне, то непременно через упреки…

Я тоже тебя любила. Желаю тебе только добра и счастья. Прошу об одном – оставить меня в покое.

Тетенька с поросенком (так, кажется, ты меня как-то раз назвала)

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Вопрос

Дата: Sat, 08.07.2012 at 3:12 PM

Кому: Alla

Это ты не видишь, что все началось с тебя, с твоей жадности и твоего нежелания хоть что-то сделать для своего ребенка. Я никогда не собиралась тебя грабить, как ты выражаешься. Но в твоем понимании это не так. Когда я просила тебя продать квартиру, ты даже не хотела это обсуждать, а сразу грозила мне тем, что мы поругаемся навсегда и я тебе больше не дочь. Ты не хочешь смотреть правде в глаза, потому что тебе неприятно будет увидеть результат твоих поступков и отношения, того, какая ты на самом деле. Твои многочисленные слова о том, что ты не будешь ждать для бабушки ортопедический матрас, необходимый ей после операции, потому что тебе надо в Третьяковку, и прочие высказывания. Это ты подала в суды, ты искала рейдеров и хотела меня изничтожить, вместо того чтобы поговорить, как я предлагала. И я предлагала тебе сохранить твою квартиру на Тверской. Мне жаль, что ты не видишь истины. Ты получила свои деньги, больше, чем тебе бы дали твои рейдеры за долю. И тебя никто не ограбил, все было честно. Неужели ты думаешь, что если бы я хотела ограбить тебя, то не сумела бы это сделать? У меня никогда не было такой цели. И когда агентство «Золотой домик» предлагало мне это сделать, я отказалась. Но, очевидно, ты судишь людей по себе, по тому, как поступила бы сама. И каждый раз, когда я хотела поговорить, ты отказывалась. Потому что ты всегда хочешь, чтобы только по-твоему и никак иначе.

Петя, когда подрастет, сам решит: общаться ему с тобой или нет.

Думаю, пока ты не поймешь, что все дело в твоем отношении ко мне, твоих придуманных страхах, в самооправдании твоего зла – общаться нам совершенно незачем.

И зачем ты тогда играла с нами, со мной и Петей, во время своего приезда? Боялась ограбления или надеялась обмануть снова, а потом послать к черту?

Пуды зла на твоей карме висят, мама, оттого что ты не хочешь увидеть правду. Я никогда не хотела тебя обокрасть или обмануть, я любила тебя и всегда старалась сделать все, что могу, чтобы помочь.

Ладно, бог тебе судья. Я не держу зла, хотя мне очень больно и обидно.

Единственное благо во всей этой ситуации – поступки моей бабушки и моей матери научили меня относиться к людям с любовью, прежде всего к моему сыну. Я очень люблю его, и он меня любит. И это действительно счастье. Но я постараюсь не слишком боготворить его, чтобы он потом не вырос эгоистом. Впрочем, этого не случится. Мой сын – самый ласковый и добрый ребенок на свете. И ради этого действительно стоит жить и радоваться жизни. А тех, у кого в душе пустота и ад, мне просто жаль. Но единственное, что хочется – поскорее развязаться с этой историей и вычеркнуть этого человека из моей жизни и памяти навсегда. Если бы можно было сделать лоботомию на отдельные участки мозга, отвечающие за память! Но я не могу.

Порой мне кажется, что я не права, а истина на ее стороне. Она подарила мне самое ценное – жизнь, а остального я должна добиться сама. Если она не хотела давать мне что-то еще, по большому счету, это ее право. Разве я заработала эту квартиру по праву рождения? Возможно, да, или нет. В конце концов, она не сдала меня в приют, иногда пыталась заботиться, кто знает, может, и пыталась любить… Мое дело считать, что я должна сделать как мать для своего сына, ведь я это я… Она же другой человек, гениально одаренный, практически живущий в ином измерении…

Я запуталась. Истины не существует. Мы можем принять любое решение, видеть мир каждый со своей колокольни и быть правыми при этом, и у каждого будут свои сторонники, сочувствующие, поддерживающие именно тебя.

Иногда я пытаюсь стать ею, посмотреть на всё с ее точки зрения, ее глазами, прочувствовать ситуацию ее сознанием, ее сердцем… На некоторое время я вселяюсь в нее: гневаюсь, обижаюсь, жалею себя, а потом в ужасе возвращаюсь обратно – я не могу принять мир таким, каким видит его она. В моем есть самый любимый ребенок, верные друзья, от которых я ничего не жду и не ищу выгоды, есть иные ценности кроме творчества и славы. Если бы мне было дано выбирать: баснословное богатство, известность и одиночество или то, что я имею сейчас, я бы, не колеблясь, выбрала второе.

Глава 10. Fuckты биографии

Утром от Максима приходит смс с предложением пообедать в кафе «Пушкинъ» и обсудить интервью. Разумеется, я соглашаюсь. Мне не терпится приоткрыть дверь и заглянуть в его жизнь, пусть даже через замочную скважину. Мое утро начинается с Нино Катамадзе, крепкого кофе и солнца, льющегося в окно… Я танцую обнаженная по квартире, собираясь на встречу, и улыбаюсь наступающему дню. Я не знаю, что он принесет, но мне кажется, что это будет нечто потрясающее… В последние дни моя чуткая любовь к миру приобрела еще более яркие оттенки. Я замечаю мелочи, которых не видела раньше, более остро на них реагирую и создается ощущение, что я чувствую мир всей кожей, каждым атомом тела и души.

Иду по Тверской улице, заглядывая в витрины магазинов, обнимаю взглядом любимые дома, их привычную и родную красоту, среди которой выросла. Я помню эти дворы, переулки, крыши… Я обжила их, как голубь, еще в детстве. Это мой дом. Эти сталинские здания кажутся мне не построенными, а самостоятельно выросшими из земли и потому естественными в отличие от современных зеркально-убогих собратьев, чужеродных пасынков от архитектуры.

Прихожу на десять минут раньше, но Максим уже сидит за столиком и общается с коммуникатором. Он жестом указывает на меню и показывает пальцами «две минуты».

Выбираю из меню «Telnoye – изъ рыбъ речныхъ тельное, до рыхлого фаршу тяпанное, передъ отпускомъ съ обеихъ сторонъ сжаренное» и бокал «Шато О-Бельянъ Антръ-Меръ (белое)». Мне нравится их ресторан со старинной русской дворянской кухней и вся атмосфера этого заведения. Максим предпочитает мясо и красное вино, поэтому заказывает филе миньон и итальянское красное Бароло «Дзонкера». Официанты вышколены, предельно внимательны, но не докучливы, поэтому мы можем спокойно поговорить.

Когда официант отходит, Максим протягивает мне очередную флешку и распечатку интервью для ознакомления. Я быстро пробегаю глазами ответы и взглядываю на него.

– Можно будет тебе задать еще несколько вопросов, не для журнала?

– Попробуй, если я сочту их уместными, отвечу.

– Мне очень хочется узнать, в какой семье ты рос, кто твои родители, во что ты любил играть маленьким, как понял, что ты доминант и что привело тебя к таким практикам…

– Ну что ж… Мой отец сначала был видным партийным деятелем, а потом стал владельцем успешной строительной компании, мать – кандидат наук, преподаватель университета, специалист по французской поэзии эпохи романтизма, одним из основателей которой был Теофиль Готье. Наиболее известное имя поэта той эпохи – Бодлер. Отец по сути человек довольно простой, очень хотел, чтобы в доме все было по высшему разряду, поэтому в семье царил строгий распорядок для всех: завтрак, обед, ужин – четко по расписанию и для всех членов семьи одновременно, за редким исключением. Образованию уделялось много времени, и ко мне всегда приходили частные учителя: по французскому и английскому языкам и математике. Русским языком и литературой я занимался с матерью. Отец настоял, чтобы я еще ходил в секцию бокса, потому как полагал, что я должен уметь постоять за себя. Считал, что это выработает силу моего характера и упорство в достижении цели. Сначала мне все давалось с трудом, я рос довольно болезненным и хилым ребенком, так что процесс закалки проходил медленно и с перерывами на простуды, растяжения связок и другие травмы. Когда я научился драться и сумел поставить себя среди своих сверстников в школе и во дворе – начал собой гордиться и понял, что стать сильным, – правильно. Это помогает быть лидером, закаляет характер и выдвигает тебя на одно из первых мест в жизни. И я благодарен отцу за эту довольно суровую науку. Моя мать считала, что человеку надо культурно развиваться, интеллект помогает в жизни не меньше, чем умение махать кулаками, поэтому неусыпно бдила за моими другими успехами. Конечно, жесткий и неусыпный контроль меня порой раздражал, но ослушаться было немыслимо, поэтому я набирался терпения и ждал того момента, когда смогу жить самостоятельно. Учитель по боксу прочил мне спортивную карьеру, но родители решили, что это ни к чему, и я с ними согласился. Мой выбор института отцу категорически не понравился, поэтому, чтобы угодить ему, я учился сразу на двух факультетах разных университетов: менеджмента и психфак. Свободного времени почти не оставалось, поэтому большинство студенческих пьянок и загулов прошли мимо. Может, именно поэтому девушки обращали на меня пристальное внимание и всячески пытались понравиться. Сходив на пару вечеринок и увидев, что там все отдаются всем и в общаге творится чуть ли не свальный грех, я сделал вывод, что подобные мероприятия меня не устраивают. Мне скучно и омерзительно. Как-то раз, на одной из лекций, я приметил симпатичную девушку. Она тоже довольно часто посматривала в мою сторону. Через несколько дней, выходя из аудитории, мы столкнулись, и я уронил книжку. Она быстро опустилась на колени, подняла ее и протянула мне. Я стоял, смотрел на ее коленопреклоненную позу и чувствовал сумасшедшую эрекцию. Мы стали встречаться. Ее звали Лиза. Она отдавалась мне с готовностью в любое время, в любом месте. Скоро мне это прискучило. Я попытался закончить отношения, но она печально и неотступно следовала за мной по пятам всюду. Я стал прилюдно целовать других сокурсниц, назначал им свидания – ничего не помогало. Казалось, у Лизы совершенно нет гордости. Однажды в раздевалке я подошел к ней и спросил, сколько это может продолжаться. Она разрыдалась, сползла на холодный мраморный пол, обняла мои колени и ответила, что не сумеет без меня жить. Я отвесил ей пощечину, а потом грубо взял ее прямо там, благо, что на дворе стояла зима, и за многочисленными куртками и шубами нас не было видно. Наслаждение внезапно оказалось непередаваемо сильным, и наши взаимоотношения перешли на новый уровень. Я унижал, трахал, доминировал – Лиза подчинялась. Любви и ласки в тех отношениях не существовало. Понемногу мне стало надоедать и это. Я посмотрел «Историю О», «Последнее танго в Париже», «Эммануэль», «Девять с половиной недель», «Пианистку» и другие фильмы. Исподволь приходило осознание, что мне нужны отношения подобного плана, просто секс неинтересен. Я потихоньку расспрашивал друзей и знакомых и как-то раз пришел в салон-квартиру мадам Венеры, где и познакомился с БДСМ-культурой. Она научила меня многому. Я экспериментировал, пробовал различные воздействия и выбирал наиболее понравившиеся. Критерием служило возбуждение от тех или иных практик. Я испытывал их и на своей шкуре, пытаясь понять возможную меру, грань, за которую переходить не стоит. Не приверженец боли, я, тем не менее, осознал, как можно переключить мозг так, чтобы он посылал сигналы удовольствия вместо негативных ощущений. Через некоторое время я привел туда Лизу и благополучно сдал ее на воспитание Венере, которая, вымуштровав, пристроила ее одному из доминантов. Сейчас она живет со своим хозяином в Париже. Мы иногда переписываемся, и она благодарна мне за случившееся. Она изначально была сабмиссивом, нуждавшемся именно в таких отношениях, – Максим выпил глоток вина и принялся за еду.

Я последовала его примеру, обдумывая рассказ.

– Твои родители знают о твоих увлечениях? – не удержалась я от вопроса.

– Мать не знает, отец – догадывается, но мы с ним не обсуждаем мою личную жизнь, равно как и его. Как ты понимаешь, у него тоже иногда случаются другие женщины, но дом – это святое. Туда не приносится ничего, что происходит за его периметром.

– Отец не обижается, что ты на него не работаешь?

– Я работаю и на него тоже, только вроде как на полставки. Живу двойной жизнью. Я в курсе всех дел и в любой момент могу заменить отца, если будет такая необходимость, а пока занимаюсь тем, чем хочу.

– У тебя сейчас есть сабы?

– Да. У меня есть две девочки, которым я снимаю квартиры и знаю, что они в любое время по моему желанию, будут готовы к моему визиту.

– Тогда зачем тебе я?

– Скажи, ты любишь пробовать новые блюда или вина? Их необычный вкус радует тебя? Любишь смотреть фильмы, которые раньше не видела, если они интересны и доставляют удовольствие? Постигать женщину всегда увлекательный процесс, так же как познавать жизнь во всех ее проявлениях. Ты разочарована?

– Нет. Пожалуй, нет. Мне тоже интересно познавать тебя. И себя. Ты даешь мне эту возможность, впрыскиваешь дозу адреналина в мою кровь, отчего жизнь становится ярче и динамичнее. К тому же я всегда могу отказаться и уйти.

– Совершенно верно. Но пока ты этого не делаешь.

– Познание моего внутреннего Я – насущная необходимость в данный момент, а инструмент мне подбросила судьба.

– В жизни человека время от времени случаются разные душевные травмы. Если с ними не работать, они начинают мешать жить. Сейчас ты пытаешься справиться с ними, осознать их и избавиться. Ты довольно сильная женщина, и именно поэтому тебе необходимо уравновесить эту силу некоей долей сабмиссивности. Нельзя постоянно чувствовать себя в напряжении, иногда нужно расслабиться, понять, что бразды правления можно отдать, и, оттого что ты не рулишь кораблем, он не пойдет ко дну.

– Все же у меня возникло чувство ревности, когда ты сказал о своих девочках. Мне неприятно знать, что у тебя есть кто-то еще.

– У тебя тоже есть муж. Люди – по натуре собственники и предпочитают, чтобы все принадлежало им, но это иллюзия. Помнишь, у Булгакова в «Мастере и Маргарите» фразу: «Вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими, и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого…». Мы смотрим на мир через очки многочисленных иллюзий, смешных представлений, придуманных нами самими законов и социальных соглашений, потому что на самом деле боимся свободы и всего, что она несет. Свобода – это не только дар, для некоторых это проклятие, тяготеющее, как дамоклов меч. Свобода означает приятие не только того, что нам нравится, но и того, чего мы боимся. Непредсказуемости, например. Рамки, любые рамки помогают выжить людям слабым, бесхарактерным. Им нужны устои, традиции. В этом плане меня можно назвать анархистом. – Максим усмехнулся. – Ладно, думаю, тебе на сегодня информации достаточно. Когда закончишь интервью, дай мне посмотреть. Кстати, скоро намечается одна интересная БДСМ-вечеринка на природе – «Fishing». Рыбалки там, разумеется, не будет, но шашлыки, интересные номера, придуманные участниками, обещаю. Если надумаешь, возьму тебя с собой. Думаю, тебе будет полезно и любопытно пообщаться с теми, кто туда приедет.

– Мне интересно, считай, что я надумала.

– Вот и славно.

Максим расплатился и потянул меня в подвал, к кабинкам с надписью WC. Увидев, что никого нет, он втолкнул меня в помещение и запер дверь.

– Подними юбку, – хриплым голосом произнес он.

Я подчинилась. Каково было мое удивление, когда вместо того, чтобы заняться со мной сексом, он вытащил из портфеля веревку и стал обвязывать ее вокруг моей талии, а потом пропустил через промежность и плотно закрепил.

– Вот так… Опускай подол. Не снимай, пока можешь. Ходи с ними. Почувствуй…

Мы вышли на Тверской бульвар. Ощущение веревок под сарафаном сказалось таким адреналином, внезапно впрыснутым в кровь, какого я не ожидала. Мы попрощались. Каждый шаг возбуждал меня все больше. Чудилось, что веревки просвечивают через ткань, и каждый проходящий догадывается об их наличии на моем теле. И вместе с тем, это была тайна, о которой знали только двое. Я не понимала: идти мне домой, ехать куда-то, например к Соне, или придумать что-то еще… О мою плоть трутся суровые нити, жаля и целуя ее одновременно. Они сжимают ее, скользят, обжигают. Немыслимые ощущения. На моем лице расцветает загадочная улыбка. Пританцовывая, направляюсь в сторону дома: делить это с кем-то, пусть даже с Соней, я не желаю. Тело горит огнем, губы просят поцелуя, мышцы лона сжимаются, сигнализируя о необходимости секса… Я невольно трогаю веревки через шелк и отдергиваю руку в испуге – нельзя, чтобы заметили прохожие. Боже мой, Максим плавит мое тело и мозг, как июльское солнце эту землю и асфальт под ногами. Я произношу имя Бога всуе, да. С моим отсутствием смирения, кучей грехов, включая прелюбодейство, разве я могу хоть на какую-то помощь претендовать? Меня можно только предать анафеме, закидать камнями, но кто виноват в том, что я такая? Слабая, измученная, запутавшаяся?

Я наконец признаюсь себе в том, что рядом с Максимом чувствую себя спокойно. Мне хочется преклонить колени и ткнуться в него головой, подставить ее под широкую ладонь, чтобы получить порцию столь необходимой, пусть и немудрящей ласки. Потому что без него я начинаю дрожать, и холод подступает к моему сердцу, без него все пусто и мир не имеет красок, он становится черно-белым. Чудовищная зависимость подарила мне ощущение жизни. Неважно, что будет потом. Главное, что сейчас я есть, и я жива и пульсирую от твоих прикосновений. Сорванный полевой цветок завянет, но и оставшийся на своем черенке, уходящий корнями в землю тоже не вечен. Лучше сгореть, подлетев близко к солнцу, чем вековать в вечной мерзлоте Антарктиды. Он говорил о свободе. Я понимаю. При всей своей зависимости я понимаю, что сейчас более свободна, чем когда-либо, потому что отринула условности, открыла глаза на свои беды и проблемы, на травмы, нанесенные мне близкими. Пора выбросить на помойку опись обид, разорвать этот реестр. Ведь именно сейчас я просто живу, не заглядывая за порог смерти, не боясь ее и не просыпаясь с воплями в холодном поту от непереносимого ужаса. За пару месяцев до встречи, мне приснилось, будто я нахожусь в гостях с бывшим мужем и сыном у моей подруги, на берегу моря. Внезапно вздымается огромная грязно-бурая волна, готовая смыть, поглотить и дом, и всех находящихся внутри. И я просыпаюсь. Возможно, это было предвестие? Предвестие того, что мою размеренную жизнь смоет цунами и ничто уже не будет, как прежде? Некоторое время назад я молила тогда еще супруга о венчании в церкви. Кто знает, вдруг мое подсознание уже тогда понимало, что все степенное благополучие может рухнуть в любой момент? Он отказался, потому что не захотел креститься. Я не настаивала. В таких делах пытаться поставить на своем глупо и неправильно, даже когда все рассыпается прахом.

После истории с мамой и бабушкой, ко мне опять вернулся страх смерти. Я стала бояться засыпать, всячески оттягивая этот момент, к тому же меня начала мучить тахикардия. Громкое биение сердца, отсчитывающего минуты и секунды жизни с жесткой неумолимостью, пугало. Я неподвижно лежала на правом боку иногда до самого утра (на левом из-за сердца неудобно и тяжело) и перебирала мысли, события дня, картинки прошлого… Каждое засыпание сродни маленькой смерти: я не знаю, проснусь ли утром, ведь сердце вполне может остановиться. Я не умею контролировать сны, редко их помню, когда просыпаюсь, а значит, во сне я беспомощна. Вполне возможно, что я боюсь смерти, потому что на самом деле боюсь жизни, того, что она может еще преподнести. Вдруг я не выдержу, сломаюсь, сойду с ума, не буду осознавать, кто я и где, потеряю свою личность? Мы все – живые мертвецы, потихоньку гниющие заживо, разлагающиеся каждый день и час от рождения до смерти… Я засыпала без страха, только выпив несколько рюмок коньяка, и стала бояться, что могу превратиться в опустившуюся безвольную алкоголичку.

Максим открыл мне меня, переключил мое сознание, и страх куда-то исчез. Он показал мне, как я могу любить себя, свое тело, любить этот мир. В каком-то смысле он мой первый мужчина, до него не было никого. Я не хочу помнить. Я чистый лист, ждущий иероглифов писца, наклонившегося над девственной белизной и готового выводить тушью сакральные знаки.

Прихожу домой, снимаю майку и юбку и ложусь в позу эмбриона. Мне хорошо. На мне только его веревки. Я трогаю их в промежности и вдыхаю свой запах, оставшийся на пальцах. Он будоражит. Я не чувствую стыда. Ведь это я. Это мое тело, плоть. Когда я ранюсь и из меня течет кровь, стеснения нет, почему же тут надо поддаваться условностям и краснеть за то, что природа сотворила меня такой: живой, страстной, нуждающейся в наслаждении?..

От забытья меня пробуждает звонок. Это Фил. Он неподалеку и хочет зайти в гости. Соглашаюсь, я всегда рада его видеть. Быстро натягиваю сарафан. Он приходит с бутылкой вина и моим любимым сыром дор-блю. Как всегда элегантный, с дорогим шейным платком, пахнущий мускусным запахом от Серж Лютенс.

– Дорогая, ты сегодня какая-то стра-а-нная, – произносит он. – Ну рассказывай.

– Фил, ничего особенного, просто очередной роман, – я таинственно улыбаюсь.

– Опа, – удивляется он, – ты же вроде только вот страдала, аки мученица…

– Ммм… стерлось и быльем поросло. Я познакомилась с таким мачо, что даже не знаю, как и рассказать.

– Солнце мое, мачо все дурно пахнут, от них разит потом, и они еще редко моются. Ты про это?

Я расхохоталась.

– Нет, про другое. Только не удивляйся. Он садист. В прямом смысле слова. Занимается БДСМ-ными практиками. Я у него интервью брала, как у известного психолога.

– Мать, ты с какого дуба рухнула? Тебя кто-то головочкой об стенку приложил? – Фил смотрит на меня с беспокойством.

– Головочка у меня своя дурная, ты же знаешь, – отшучиваюсь я.

– Ой, вот только не надо мне тут ля-ля… Ты, наоборот, всегда такая правильная, мамашка и кормилица в одном лице, а тут понесло… Не боишься, что он что-нибудь не то сотворит?

– Пока не творил. Посмотрим.

– Он привязывает тебя и бьет кнутом?

– Фил, угомонись, все в порядке. Лучше расскажи, что у тебя.

– Угомонись-угомонись… Смотри какая… Ну ладно. Слу-ушай, я тут чувствовал себя дурак дураком. Короче, был у меня приятель, мы потом расстались и тут случайно встретились в клубе. Угар-мугар, виски-шмиски… Поехали к нему, я его чпокнул, все хорошо, все довольны. Утром расстались. Понятное дело, на работу, туда-сюда… Звоню ему через день, трубку не берет. Видел же, скотина, звонок. Мог бы перезвонить. Выдерживаю паузу. Не звонит. Я в шоке. А у него день рождения был вчера. Думаю, ну ладно. Позвоню-поздравлю, подарочек передам, духи, там, какие… Подходит к телефону. Я ему: «Дорогой, с днем рождения, всех благ, бла-бла, давай увидимся». Он мне отвечает: «Извини, не могу, работы много, даже сейчас поеду на деловую встречу». А я слышу, он там с кем-то ржет. Ну, попрощались, типа, и я стою как оплеванный и чувствую себя использованным. Я что, мальчик на одну ночь? Козел. Короче, давай выпьем. «За нас, умниц и красавиц!»

– Ох, Фил, сочувствую. Мне кажется, что козлов гораздо больше, увы.

– Смотри, вот я. И внешне так себе очень даже ничего, и работаю, на шее ни у кого не сижу, а вот поди ты…

– Фил, но у тебя же был Сержик. Любил тебя, хозяйственный такой, практически ручной, а ты им помыкал, как хотел, а потом и вовсе прогнал.

– Да, знаю, скотина я, что поделаешь…

– Вот и не гунди. Найдется еще, как ты говорил, любимая задница?

– Волосатая задница.

– Вот-вот…

– Устал я. Хочется тихой семейной жизни.

– Фил, какой семейной жизни? Посмотри на себя: ты чуть ли не каждую ночь в клубе! Тебя постоянно на приключения тянет.

– Кто бы говорил! На себя посмотри, мазохистка! Я тебе тут пробничков принес из новой коллекции духов, развлекайся.

– Ох, Фил, спасибо. Балуешь ты меня!

– Милая, ну кто-то же должен это делать! Короче, я бы на твоем месте поостерегся. Ты бы хоть поспрашивала кого о нем. Нарвешься потом, не дай бог.

– Не волнуйся. Если меня что-то будет напрягать, разузнаю. А пока я чувствую только вкус к жизни и радость. Я счастлива, правда…

Закрываю за Филом дверь, стягиваю мешающую ткань и пытаюсь снять веревки. Они с трудом, нехотя покидают мое тело. На коже остается витой след. В промежности все зудит от того, что веревки натерли нежную плоть. Кладу туда руку и чувствую горячую пульсацию. Мне больно трогать себя там, но наслаждение нарастает, и я все яростнее потираю клитор. Перед глазами туман. Падаю на колени, прямо на голый пол, разводя колени, и содрогаюсь в оргазме. Жалею, что Максима нет рядом… Я хочу продолжить, но не так, не одна, с ним.

Если задуматься, Фил не так уж не прав. Что меня ждет рядом с Максимом? Игры, секс, наслаждение болью, а дальше? Неужели это все, что мне нужно? Да, он умен, хорошо разбирается в психологии, но есть ли между нами что-то глубинно-общее? И нужно ли это мне? Может, стоит, как обычно, сказать себе: я подумаю об этом потом, завтра, как Скарлетт О'Хара, а сейчас буду наслаждаться тем, что имею? Да, пока так… Я устала думать, переживать, беспокоиться, страдать, мне необходимо наслаждение жизнью, во всех ее проявлениях. И его дает мне Максим. Я хочу, чтобы мои нервы вибрировали от счастья и адреналина, а не от очередной трагедии или предательства.

Личный дневник Максима

Я зачем-то рассказал ей о себе. Обычно я этого не делаю, но тут захотелось с ней поделиться. Может быть, я хочу, чтобы она увидела во мне не идола, не доминанта, а обычного человека? Нет-нет, я давлю на жалость, женщины так падки на того, кого нужно пожалеть и приласкать, кто даст шанс проявить материнский инстинкт. Это очередная ловушка для глупеньких ванильных потенциальных саб. Я даю советы, опекаю, но уже не уверен в том, что те слова, которые изрекаю, хотя бы на данный момент правдивы, вернее они правдивы, но насколько применимы здесь и сейчас, в данной ситуации? Я играю с ней, как хищник с добычей, но понимаю, что начинаю хотеть большего, вернее, обычного для всех людей. И это меня пугает. Придется слишком многое изменить, перестроить, возможно, снести все до фундамента, а потом начать строить снова, не будучи уверенным в том, что это вообще возможно. Я поддаюсь ее мечтам и сказкам, начинаю верить в ее видение мира, казавшееся мне утешительной легендой для слабых духом человечишек, тешащихся иллюзией. То здание, которое возводилось мной по кирпичику, все же оказалось на поверку эфемерным и непрочным. Вполне возможно, что у моего отца это получилось лучше, хотя я не могу назвать нашу семью идеалом. Я хочу дарить ей новые вкусы, ощущения в сексе, в познании мира и себя… И я хочу искушать, чтобы привязать к себе как можно крепче, чтобы стать для нее богом, смыслом жизни, ее единственной ценностью. Мне кажется, что отсутствие ласки в детстве породило во мне изначальное нежелание иметь семью. Об этом я ей не рассказал. Меня муштровали, заставляли стремиться быть достойным членом общества и семьи, очередным эталоном, но при этом не видели во мне ребенка, нуждающегося в простом человеческом тепле родных людей. Я понял, что лучше не рассказывать о своих слабостях и неудачах и переживать их одному, наедине с собой. Тогда никто о них не узнает, не осудит, не будет укорять и читать нотации. Я стремился быть безукоризненным. Помню, когда мне исполнилось шестнадцать, отец отвел меня к знакомой шлюхе, чтобы та научила меня всем премудростям. Он тогда сказал: «Чтобы ты не опозорился в первый раз». Я тогда гордился им и тем, что он для меня сделал, оказал внимание… А сейчас я думаю о том, что он лишил меня невинности, способности к чистой, непорочной любви, очарованности первыми отношениями и неумелыми ласками. Мое сердце ожесточилось, безоговорочно приняв отцову схему поведения с дамским полом, как единственно правильную. Кажущийся масштаб его личности подавлял меня, а авторитет не вызывал никакого сомнения… Я был среднестатистическим мальчиком, не имеющим не только права голоса, но и права на самостоятельные мысли и поступки, выдрессированной цирковой собачонкой, послушно исполняющей требуемые трюки. Теперь я вырос и вижу в нем не того человека, которым он казался раньше. Он стал ниже ростом, а его потуги выглядеть сильным порой вызывают мою усмешку, тщательно скрываемую от него, но не перестающую быть. Людям кажется, что он достоин уважения, как и моя мать, но я так не считаю. Они оба носят свои маски, давно приросшие не только к коже, но и к мясу, содрать которые уже нереально. Впрочем, мои слабости не увидит никто и никогда. Ладно, у меня большие планы на дальнейшее будущее, так что, вместо того чтобы терзать клавиатуру компьютера, я лучше займусь их претворением в жизнь.

Глава 11. Вальс на кресте

Мы едем на БДСМ-вечеринку на природе «Fishing». Две его сабочки сидят на заднем сиденье автомобиля, я – спереди. Максим сказал, что ожидается феерическое действо, но о подробностях умолчал. Я пытаюсь разглядеть девочек, искоса бросая взгляды назад, но удается плохо: простоватые провинциальные личики в боевой раскраске и стройные незатейливые фигурки в обтягивающих тело ширпотребовских нарядах – все, что могу рассмотреть. Они по-бабьи шутят между собой, о чем-то перешептываются и хихикают. Я любуюсь на проплывающий мимо пейзаж и, поглощенная ощущением ревности и предвкушением странного праздника, изредка отвечаю на реплики Максима. Новые маршруты моей жизни разительно отличаются от привычного залистанного и замусоленного романа будней.

Часа два езды на машине, и мы на месте. На поляне сколочен массивный деревянный помост для представлений, расставлены прожекторы, освещающие сцену, сюда даже пригнали настоящий подъемный кран, заплатив крановщику достаточно, чтобы он остался, несмотря на уникальность грядущей задачи. Чувствуется, что все друг друга знают, только я ощущаю себя несколько скованно, потому что я им чужая. На меня изредка бросают взгляды, кто-то подходит, здоровается с Максимом, вежливо знакомится, перебрасываясь парой фраз, но вскоре отходит в сторону. Вдалеке деловито кухарят рабы, приготавливая снедь к огромным накрытым столам – размах действительно колоссальный, ведь сюда приехало человек триста! Я не ожидала!

Разноперое общество выглядит по-разному. Кто-то одет в обычные сарафаны и шорты с майками, другие щеголяют ошейниками, трикселями на браслетах и футболках, третьи форсят более продуманными нарядами, присущими сообществу. Постепенно народ подтягивается к сцене, фанфары возвещают начало шоу.

Первым номером идет «Метание ножей». Полуобнаженная саба, тоненькая девушка лет восемнадцати на вид, в красном нижнем белье и ажурных чулках становится у заготовленного заранее фанерного щита, а длинноволосый татуированный мачо в черных брюках и майке начинает азартно метать вокруг нее ножи. Те ложатся ровным слоем в миллиметре от тела, сладострастно впиваясь в дерево, и скоро вся женская фигура оказывается в контуре лезвий. Она медленно делает два шага вперед и отходит в сторону, нервно облизывая губы. Зрители взрываются аплодисментами.

Потом идет сценка «Барин и служанка», где за небольшую провинность (разбитый кувшин) барин отхаживает плетью нерадивую холопку. Та стоит на коленях, перекинувшись через скамейку, и демонстрирует окружающим белый слегка расплывшийся зад. Юбка с оборками накинута на голову… Руки упираются в помост сцены. Ее тело колышется, конвульсивно сдвигаются и раздвигаются ляжки, иногда демонстрируя темную поросль между ног, а на обнаженных ягодицах появляются багровые следы… Иногда она протяжно кричит: «Смилуйтесь, барин! Я больше не буду», но по тону чувствуется, что наслаждение перекрывает желание сыграть, и голос ее сбивается…

Третий номер под названием «Хирургия» более жесток и явно рассчитан не на слабонервных. На помосте стул и стол, на котором разложены некие медицинские инструменты. Мускулистый молодой человек в коротких синих боксерах выходит на сцену. Берет в руки скальпель и хладнокровно делает глубокий надрез на своем бедре. С моего места видно, как течет кровь. В его руках появляется игла с продетой в нее ниткой, и участник шоу начинает медленно зашивать рану, втыкая ее в плоть, вытаскивая и продевая снова, раз за разом. Он сосредоточен и напряжен, я замечаю, как дергается его кадык. Все это время слышится интенсивная барабанная дробь, нарастающая и усиливающая темп. Внезапно она прерывается. Мужчина отрезает нить, кладет иглу, раскланивается, сгребает инструменты и невозмутимо удаляется.

Далее на сцену выносят массивное кресло, предназначенное для фиксации тела. В него сажают рыжеволосую обнаженную девушку. Монахи в черных одеяниях с капюшонами на голове застегивают ремни на запястьях, разводят в стороны ноги обвиняемой и фиксируют ей лодыжки. Начинается «Суд над ведьмой». Сначала монахи ищут родимые пятна в форме шестерки, потом один из них берет в руки скальпель и делает неглубокие надрезы на внутренней стороне бедер и на груди испытуемой. Девушка стонет, но пошевелиться не может, только мелко и конвульсивно вздрагивает, из-за чего кажется, что по ее телу проходит рябь, как проходит она по воде от небольшого ветерка. В конце действа один из иноков берет в руки массивный вибратор, становится на колени перед ведьмой, разводит рукой сворки ее плоти и грубо сношает ее, то усиливая, то замедляя темп, пока та не начинает биться в судорогах оргазма. Искусственный член с недовольным хлюпаньем покидает временное пристанище.

Больше всего меня поражает «Любовный смерч» – бондаж обнаженных мужчины и женщины под музыку вальса-фантазии Глинки. Это шоу вообще проходит под вальсы, что придает ему накал лиричности и некоего дополнительного драматизма. Их связывают вместе, переплетая совершенные по красоте тела в единое целое, а потом цепляют за крюк подъемного крана и – пара воспаряет высоко вверх, в небо, чтобы торжественно облететь всю поляну мреющим миражом… Это немыслимо, совершенно… Зрители замерли, затаив дыхание… Они смотрят на чудо, номер, придуманный одним из них, словно это самое идеальное выступление, впрочем, так и есть. Остальное больше похоже на неумелые доморощенные спектакли. Конечно, в другой раз мне было бы интересно и прочее, но сейчас художественные порки, подвесы на крестах и прочие номера оставляют почти равнодушной. Мне только любопытно, и в крови бешено бурлит адреналин. Склоняюсь к уху Максима и спрашиваю:

– А меня? Ты можешь меня так?

– Подожди, не всё сразу, – отвечает Максим. – Они долго тренировались, а ты новичок, надо посмотреть, как ты переносишь веревки, подвесить в более гуманных условиях.

– Пожалуйста, – молю я.

– Исключено, – категоричен Максим. – Самое большее, что я могу, это подвесить тебя на кресте. Дальняя поляна предназначена для таких полуинтимных сцен. Хочешь?

– Да! – выдыхаю я страстно.

– Но ты должна подписать со мной договор. И захотеть стать моей. Совсем моей. Нижней, подчиняющейся мне во всем, соблюдающей правила.

– Я подпишу. Пожалуйста… Я согласна… – вцепляюсь в него, как в последнюю надежду, понимая, что остатки разума непоправимо испарились.

– Хорошо, пойдем… – после паузы соглашается Максим и встает.

Мы спускаемся к реке. Там никого нет, что удивительно, потому что жара не спадает, несмотря на приближающийся вечер. Максим привлекает меня к себе и жадно целует, стягивая с меня сарафан. Минуту, две, три он просто смотрит, не прикасаясь. Я дрожу, украдкой оглядываясь, но наблюдателей не вижу. Тем не менее, адреналин захлестывает – почти публичный секс непривычен и пугает. Мои соски набухают, когда он целует их попеременно, то впиваясь в них ртом, то покусывая зубами. Чувствую, как сердце бьется в сумасшедшем ритме, и так же, в унисон, пульсирует внизу клитор. «Стань на колени», – приказывает он ровным голосом. Подчиняюсь. Он срывает с дерева ветку, размахивается и бьет меня по ягодицам. Вздрагиваю. Из горла непроизвольно вырывается стон.

– Мне так нравится, когда ты дергаешься и стонешь. Это возбуждает, – шепчет, почти воркует он.

И снова и снова хлещет меня, прерывисто дыша, затем опускается на корточки и запускает пальцы в мою плоть, истекающую влагой. Я стою, неловко упершись руками в землю. Его язык лижет мой анус. Сжимаю ягодицы, но Максим с размаху награждает меня новым ударом по самому чувствительному месту между ног и приказывает расслабиться. Он медленно входит в мое лоно и так же медленно выходит, проникая мало-помалу в другое отверстие, миллиметр за миллиметром. Меня обжигает боль, я кусаю губы и издаю протестующий стон, пытаясь вырваться, но это бесполезно – его руки держат в стальном зажиме. Его член медленно, но уверенно проникает до самого конца, ерзает, устраиваясь поудобнее, а потом начинает двигаться, постепенно увеличивая амплитуду. Боль и наслаждение скручивают меня невыносимой судорогой, я падаю животом на землю, скулю, но мой мучитель продолжает распластывать меня, насаживая на свой жезл, пока мы оба не кончаем, хрипя, как обезумевшие животные. Он несет меня на руках в реку и нежно обмывает, как ребенка, лаская мой клитор и снова доводя меня до исступления. Мне стыдно, словно это инцест, но расслабленность мешает думать, и я просто прижимаюсь к его груди. Он баюкает меня, потом одевает, небрежно натягивает свои вещи и берет за руку.

Мы возвращаемся, проходим мимо длинных столов, мимо пар, которые тут же учатся вязать узлы, развлекаются разговорами и наслаждаются происходящим. На дальней поляне зажжены факелы. Несколько человек снимают с креста девушку и осторожно укладывают на траву. Она улыбается и сворачивается в позу эмбриона.

– Маэстро! – окликает его здоровенный лысый мужик в наколках.

– Привет, Медведь.

– Ты с новой нижней? А где твои девочки?

– Девочки здесь. Подсоби малость. Катя новенькая, но хочет попробовать.

– Без проблем. Жду указаний.

– Раздевайся, – обращается ко мне Максим. – И ложись на крест. Спиной. Раскинь руки.

Следую указаниям. Мне стыдно и непривычно чувствовать себя голой среди других людей, но в то же время я ощущаю себя в безопасности, и это волнует. Внизу живота снова пульсирует желание. Ложусь спиной на крест и чувствую, как веревки начинают оплетать мое тело. Они стягивают мою кожу так, что я не могу пошевелиться. Чувствую себя пленной и беспомощной. Пока разворачивалось шоу, начало темнеть, все происходит в сумерках. Зарево заката и чуть слышно доносящийся очередной вальс, на этот раз – Доги, из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Мне кажется, я начинаю сходить с ума. Когда несколько мужчин поднимают меня на кресте вверх и укрепляют его, наслаждение достигает пика. Максим нежно оглаживает мое тело легкими касаниями. На нас деликатно никто не смотрит, чтобы не смущать меня. Пальцы повелителя нащупывают маленький бархатный язычок между нижних губ и оттягивают его вниз. Он чувствует мою влагу, и продолжает игру, ожидая срабатывания пускового механизма наслаждения. Странно, но меня не волнует и не смущает больше ничто вокруг. Приходит полное освобождение и расслабление, а потом меня вновь накрывает так, что я рассыпаюсь по мирозданию бесчисленными звездными осколками. Смотрю в небо и беззвучно кричу в него всей душой о том, что я наконец счастлива.

Это происходит недолго. Из состояния сабспейса меня вырывает чей-то неприятный и визгливый голос. Кто-то скандалит. С трудом всматриваюсь в расплывчатый силуэт. Растрепанная девушка-химера шипит в лицо Максима:

– Ты, скотина, меня бросил. На кого променял? На эту? Чем она лучше? Что я не давала тебе, скажи? Ты поставил на меня клеймо, прижег раскаленным железом мою плоть, чтобы она вечно оставалась твоей, а теперь не отвечаешь на звонки? Она знает, что ты со мной вытворял? Знает, как душил меня за горло и смотрел, как медленно уходит из меня жизнь? Как резал скальпелями и слизывал мою кровь? Хочешь, я покажу ей рубцы на моем теле? Я не могу раздеться на пляже, потому что все их увидят! Не могу сходить с друзьями в сауну! Я все это делала для тебя, потому что ты моя жизнь! И как ты на это ответил?

– Ольга, заткнись и иди отсюда! Ненормальная, сбрендившая дура! Тебе нужен врач. Оставь меня в покое. Твои просьбы и фантазии заходили слишком далеко, я не готов был удовлетворять их. И ты это знаешь. Не сваливай с больной головы на здоровую. Найди себе какого-нибудь безумца, который с радостью доведет тебя до могилы. Пошла прочь!

– Мечтаешь об этом, да? Хочешь, чтобы я не мешала тебе ходить по земле и пытать новых сабочек? Не выйдет. Не ври, что все началось с меня, – ты погрузил меня в чертово пекло боли на грани смерти.

Мне становится плохо. Голова кружится, сознание улетает.

– Максим, – зову я, – сними, пожалуйста.

Он, Медведь и пара других верхних осторожно опускают крест плашмя на землю. Максим медленно и аккуратно развязывает узлы. Ольга нависает надо мной и всматривается в мое лицо. Наши глаза встречаются. У нее они по-совиному круглые, расположенные под неуклюжими короткими бровками, но чем-то завораживающие. Лицо кажется серым, тронутым мраком тления, но это всего лишь игра света чадящих факелов и наступающего сумрака. От нее тянет жалобным запахом дешевых духов и немытого потного тела.

– Ты не знаешь, какой ад у тебя впереди. Это все иллюзия. Беги, пока можешь, – неожиданно спокойно произносит она. – Он искалечил мою душу и тело, разрушил мою жизнь, остались одни руины. – Она показывает свои тощие руки-лапки, изуродованные шрамами. – Смотри внимательно, не отводи глаз. Он чудовище. Запомни это…Мы еще встретимся, – бросает она ему и медленно, как вслепую, уходит с поляны, нескладно перебирая тонкими кузнечиковыми ногами, виднеющимися из-под короткой джинсовой юбки.

Я смотрю вслед, пока ее фигура не исчезает за деревьями.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Максим, растирая мои руки и ноги, чтобы вернулось кровообращение.

– Нормально, – хрипло отвечаю я. – Пить хочу.

– Сейчас принесут. Лежи спокойно. Понравилось?

– Да, но после этого… – киваю в сторону ушедшей Ольги.

– Она сумасшедшая. Она хотела таких экстремальных сессий, на которые я не был готов. Поэтому мы расстались. – Глаза Максима грустны. – Ей надо лечиться, но я ей помочь уже не могу. Давай не будем об этом…

Я прихожу в себя, натягиваю сарафан и с благодарностью беру пластиковый стаканчик с коньяком, опустошая его моментально. Тело наливается теплом, и подкравшаяся было жуть, отступает. Максим довольно кивает и берет меня за руку. Мы идем обратно. Кругом происходят различные сессии: кого-то связывают, порют, вешают… Всем весело. Но мне уже не хочется на это смотреть. Чудится, что это разгул лесной нечисти, леших и кикимор, куда меня по случайности занесло. Максим сажает меня за стол, и я оказываюсь рядом с одной из его саб – Жози, как представил ее Максим. Он уходит за коньяком, и я остаюсь с ней, исподтишка разглядывая ее, и вдруг замечаю, как исклевана оспинками кожа ее лица.

– Ты что-нибудь знаешь про Ольгу, его бывшую? – осторожно спрашиваю я.

– Она сумасшедшая, – отвечает Жози. – Преследует Маэстро везде. Не бери в голову. Встретилась, да?

– Да…

– Потом поймешь. Как видишь, мы с Лоттой ни на что не жалуемся, – Жози пожимает плечами и замолкает.

Очевидно, ей этот разговор неприятен.

– И он ни разу не предлагал ничего такого? – настойчиво возвращаю к теме собеседницу.

– Ничего, чтобы нам самим не хотелось попробовать.

– А было что-то экстремальное? Скальпели, удушение… Ольга говорила о них…

– Поговори с Маэстро сама. Я уже ответила, – обрывает меня Жози.

Максим возвращается с бутылкой, с ним идет слегка сутулящаяся Лотта. Внезапно мне захотелось какой-нибудь мелодрамы, очередного театрального представления с заламыванием рук, причитаниями на повышенных тонах, но Максим прерывает мои мечты вопросом:

– Как вы тут, девочки? Еще не надоело? Давайте я вам налью по стаканчику и поедем обратно. Лотта, тебя хотела забрать Венера на пару деньков. Поедешь?

– Почему бы и нет, – отвечает белокурая саба. – Все веселее, чем дома одной сидеть, ты нас совсем забросил.

– Ну и чудненько, – игнорирует укол Максим. – Тогда иди к ней, а я отвезу девочек.

В машине мы молчим. Свинцовая усталость сковывает меня в ледяных объятиях, я зябну. Очень хочется спать и в горячую ванну, но лучше просто спать. Наверное, я проваливаюсь в сон, потому что не замечаю, как мы оказываемся у моего дома. Максим провожает меня до квартиры, помогает открыть дверь, потому что ключи буквально выпадают из моих рук.

– Я тебе завтра позвоню, помни про договор, – шепчет он и исчезает за дверью.

«У него же там еще Жози», – отмечаю я про себя, но этот факт не вызывает сейчас ревности. Спать. Только спать. Но в моей голове настойчиво всплывает фигура Ольги, больной, обезумевшей, но все же реальной. Вдруг она права? Вдруг Маэстро далеко не так безобиден, как кажется? Почему он не захотел говорить со мной об этом, рассказать, как все было на самом деле? Отослал куда-то Лотту, вернулся быстро, так что я не успела расспросить Жози… Да и она была так уклончива, словно скрывала что-то… В душу заползает страх. Мысли путаются. Глумливый внутренний голос вещает: «Ну а ты как думала? Что все предельно безобидно? Сентиментально-садомазохистская история, умело кадрированная в нужных местах? Ты не вырежешь отсюда не устраивающие тебя куски пленки, как ни старайся. Это не съемки. И запятую в нужном месте не поставить. Только точку, если удастся. Но она может разрастись до большого кровавого пятна, до несмываемого тавра. Уходи, пока можешь. Серенькое полувыцветшее твое бытие может оказаться куда лучше того кнута с пряником, которым тебя приманивают. Ловушка захлопнется, перешибет хребет – и прощай, Катя. А ты уже согласилась подписать с ним договор, отдать себя в его власть… Уверена в том, что еще хочешь этого?» – «Не знаю, – отвечаю я внутреннему голосу. – Я подумаю об этом завтра…».

Личный дневник Максима

Черт побери, я зол, как никогда в жизни! Надо же было этой дряни, тупой прошмандовке и помоечнице появиться так не вовремя! Все шло замечательно. Катя согласилась на договор! Осталось дожать совсем чуть-чуть! Я наблюдал, как она смотрела на сцену и чуть не кончила, когда Вал и Тира взвились в воздух и поплыли над нами! Я нанизал ее на себя, нарочно сделав ей больно, когда входил в ее зад, и это она приняла с покорностью и восторгом, отреагировав так, как я и не мечтал! Видел, что ей понравилось на кресте, она улетела в охренительный сабспейс, а Ольга все испортила! Сколько можно вешаться мне на шею! Угораздило же когда-то связаться… Не хотел вспоминать про тот период экспериментов, так пришлось. Рано или поздно за все приходится расплачиваться. Сейчас я уже почти забыл то, каким был. И те мои инструменты хранятся на антресоли в запертом на замок ящике. Но гребаная сучка не дает мне покоя, будто чует, что я собираюсь вернуться к тем опытам и удовольствиям. Не знаю, как избавиться от этой безумной. Хоть находи кого-нибудь в Заполярье и отсылай ее туда закованной в кандалы и без денег, чтобы никогда не вернулась. Придется ее как следует припугнуть. Надо решать ситуацию с Катей, тем более что она пообещала подписать договор. Пора ковать железо, пока оно в огне и на моей наковальне. Я заберу ее к себе, а Лотту и Жози, быть может, отпущу в свободное плавание. Думаю, мои девочки быстро найдут себе новых хозяев.

Глава 12. Раздражение

Просыпаюсь и подхожу к окну. Еще довольно рано: невыспавшиеся люди нехотя бредут на работу, Тверская улица уже запружена автомобилями, и окружающий мир до оскомины обычен. Гул утреннего города-муравейника кажется успокаивающим: я могу встроиться в него в любой момент, и моя отделенность – признак моей воли и доли отвоеванной свободы. Тем не менее, я чувствую раздражение. Оно растет во мне, надувается, словно воздушный шар, и готовится взорваться в подходящий или неподходящий момент. Это пугает. С минуту я размышляю, не разбить ли тарелку, чтобы выплеснуть негатив, но потом скупердяйство и расчетливость берут верх. Иду в ванную, и струи контрастного душа вымывают из меня неудобное чувство, вернее, гасят его на время. Завариваю кофе и размышляю о том, что же произошло. Не помню, что мне снилось, но вяжущий, горьковатый привкус неприятного пробуждения остался, клубясь в сознании обрывками тумана. В меня просочилась, проникла некая тревога, вибрирующая во мне и вызывающая неприятный зуд.

Вчерашний день. Ольга. Вот откуда. Она странная, словно лангуст, или спрут, или кальмар. Вы можете понять мысли кальмара? Нет, вы даже не допускаете возможности подобного, потому что это низшее существо, неспособное на размышления, но… кто его знает? А вдруг? И если оно не думает, значит, его поступки непредсказуемы, а обусловлены инстинктами. Чтобы просчитать их, необходимо знать принципы бытия данного существа. А я их не знаю. И Маэстро не хочет говорить на эту тему. Впрочем, теперь мне кажется, что я не знаю и его, – он лангуст. А кто я? Добыча? Или более крупный хищник, почему бы и нет? Отрываю от цветка алоэ спрутье щупальце и вожу по губам, размазывая сок. Это ощущение жизни. Задумываюсь над тем, что за последнее время я только и делаю, что испытываю раздражение: на мать, бабушку, мужа, свекровь, себя, свое существование… Меня раздражает происходящее, но этого мало. Вся жизнь – суть раздражение: раздражение вкусовых рецепторов, обоняния, осязания… Раздражение разных органов чувств. Даже сексуальное возбуждение равно раздражению, например, эрогенных зон. Нервные импульсы размножаются подобно бактериям, раздражители множатся, и я поддаюсь очередному влиянию, раз за разом.

Решаю не ждать звонка Максима и взять ситуацию под контроль. Звоню Сонишне. По голосу чувствую, что она еще спит, но нагло заявляю, что нам надо поговорить.

– Слушай, – зевает она, – ну что ты мечешься, как муха в банке? Получай удовольствие или забей. Я, даже когда страдаю, ловлю кайф.

– Сонь, – тяну я, – тут такое произошло!

Рассказываю вчерашние события, чувствуя, что моя подруга потихоньку оживляется.

– Кать, как ты понимаешь, у меня тоже все как в кино, но все это могло подождать до полудня. Дай хоть кофе сварю.

И она гремит туркой.

– Это ты привыкла со своими демонами куролесить, – ворчу по привычке. – А для меня это внове.

– Да ладно! Тебе только так кажется. Между нами большой и жирный знак равно. Ты просто не хочешь этого замечать. И твое раздражение оттого, что ты не можешь управлять процессом. Ты доминант, похлеще своего Маэстро, – альфа-самка. Кстати, я тут моего прогнала – застукала его в очередной раз с Маринкой. Засветила ему по морде, он мне тоже, теперь сижу дома. С таким фингалом на улицу не выйти.

– Да ты что? Он поднял на тебя руку? Скотина.

– Я первая начала.

– Все равно, мужчина не имеет права бить женщину!

– Согласна. Тем более что он мне опять врал, что там все закончено, а сам заливал ей про неземную любовь. Я разъярилась до невозможности. Теперь не отвечаю на его звонки, а иногда даже не выхожу, потому как он сидит под дверью и режет вены.

– У него детство в заднице играет? Вызови ему «скорую», психиатрическую. Может, вылечат.

– Да вызывала. Им без разницы. Перебинтуют и отпускают. Угрозы, типа, не представляет, зачем койко-место на него тратить.

– Опять простишь?

– Посмотрим, – после паузы отвечает она. – Сначала думала – ни за что, а теперь жалко. Свое дерьмецо все же.

– Свое дерьмецо ты в унитаз спускаешь, а не консервируешь на память, так что не надо. Забудь.

– Да скучно без него как-то. Адреналина нет.

– Не понимаю. Люблю тебя, Сонишна, но не понимаю. Он альфонс, мало зарабатывает, заставляет Маринку выходить на панель… Неопрятен. У него длинные растрепанные волосы и не хватает зубов, ходит расхристранный, в старой мятой одежде… Ну что там может быть привлекательного?

– Харизма. Секс. Новизна. Адреналин.

– Ладно, главное, чтобы тебе было хорошо с твоими фингалами и адреналином.

– А ты что будешь делать?

– Пока не знаю. Надо бы с ними со всеми поговорить, если это, конечно, имеет смысл.

– Попробуй. Не имеет смысла ничего не делать, все остальное зачем-нибудь да нужно… Но ты поосторожнее. Не нравится мне все это. Вдруг он на самом деле маньяк.

– Вряд ли. Его такое количество людей знает. Он персона известная.

– Тем не менее…

Кладу трубку и включаю музыку, бамбуковая флейта ведет меня за собой в далекие края, где все по-другому: медленно, неспешно, медитативно… Суета кажется смешной и неправильной, все такое ненастоящее по сравнению с этой музыкой… Комбинация событий и ситуаций, карточная игра для шулеров, где выигрывают те, кто умеет крапить карты. Мне кажется, что все изменилось. Я не могу дважды войти в ту же реку, потому что река изменилась, так же как не могу прокрутить в обратную сторону пластинку. Когда я была маленькой, пыталась это сделать неоднократно и попортила немало виниловых дисков, отчего часто бывала наказана. Вспоминаю, что видела в магазинах книгу с названием «Москва Нуар». Вряд ли те писатели, которые тиснули туда по рассказику, знают каков настоящий нуар на вкус, цвет и запах. Черный – ахроматический цвет, отсутствие светового потока от объекта. Говорят, что оттенки черного – это серый, но сам черный может достигаться смешением желтого, пурпурного и голубого. Странно, да? Цвета солнца, неба и любви могут внезапно стать единым черным. И мое наслаждение, полыхающее этими цветами, постепенно сливается в этот ахроматический беспросветный мрак.

Мои размышления прерывает звонок в дверь. Открываю. На пороге стоит скособоченная фигурка Ольги.

– Не бойся, – она выставляет перед собой руки, – я не причиню зла, наоборот, хочу уберечь, рассказать, с кем ты связалась.

– Проходи, – немного подвигаюсь я, и она просачивается внутрь. – На кухню, туда. Обувь можешь не снимать.

Она все равно снимает побитые на мысках разношенные лодочки, неловко проходит на кухню и забирается на табуретку с ногами, словно птица. Она и походит на ободранного и полуощипанного воробья, печального и больного.

– Кофе будешь?

– Необязательно, спасибо.

– Да или нет? Если ты набралась смелости, чтобы выследить, где я живу и пришла сюда, то сейчас стесняться вовсе ни к чему, тебе не кажется?

– Ты права, – усмехается она. – Странно, что с таким характером ты записалась в нижние. Давай кофе. Прежде чем я начну тебе что-то рассказывать, я хочу, чтобы ты кое-что увидела.

Ольга поднимается и одним движением стягивает с себя сарафан, я даже не успеваю запротестовать. И поворачивается спиной. Она вся в шрамах, чудовищных, безобразных шрамах, избугривших и изрыхливших всю ее спину и ягодицы. Она оглядывается и медленно оборачивается. Грудь и живот искалечены гораздо меньше, но на внутренней поверхности бедер такие же уродливые рубцы разных форм и размеров. Я успеваю разглядеть узкую грудную кость, две жалобные виноградины, которые еще можно обозначить как молочные железы, но уж не груди точно, еле заметный темный пушок между ног, острые ребеночьи коленки, плоскостопные маленькие ступни… Дав мне как следует рассмотреть себя, она натягивает на себя сарафан и садится в ту же позу. Я ошарашенно иду делать кофе, чтобы чем-то занять руки и отчасти голову и скрыть шок.

– В принципе, можно было бы ничего не говорить, – изрекает она, причем ее голос разительно отличается от того, вчерашнего, визгливого, – но тебе может втемяшиться в голову, что это мои «тараканы», «дурные наклонности» привели мое тело в подобное состояние. Не скрою, порой мне кажется, что я совершенно безумна, но сейчас так называемый период просветления, когда я понимаю, что делаю. Я решила, могу сотворить хоть раз что-то правильное, поэтому и пришла. Мне было шестнадцать, когда я познакомилась с ним в клубе. Я искала себе доминанта, потому что отчим избивал меня в детстве, и я не могла справиться с тем, что вырывалось из меня. Казалось, что это самый естественный выход. Маэстро приютил меня у себя дома. Я стала его полноценной рабыней, как говорят 24/7. Двадцать четыре часа семь дней в неделю. Я жила только им и была готова на всё. Он получил абсолютную власть и постепенно стал заходить все дальше и дальше. Мне было больно, иногда чудовищно больно, но он заботился обо мне, кормил, одевал, после сессий лечил раны, носил в ванную и обмывал, как ребенка, гладил по голове, шептал ласковые слова… Я мечтала о том, что со временем я смогу стать ему женой, родить сына, но он не воспринимал меня всерьез. Игрушка, комнатная собачонка, преданная и готовая умереть в любую секунду за взгляд ласковых глаз и мимолетную ласку. Он полюбил душить меня и кончал, глядя, как стекленеют мои глаза… Он порол, резал и зашивал, пытал электричеством и развлекался множеством других способов, хвастаясь другим, что у меня очень высокий болевой порог. Они завидовали, хотя сами не доходили до таких практик, боясь ответственности. А потом я попала в больницу. Слава богу, что он все же отвез меня домой, оставил дверь открытой и вызвал «скорую», а не оставил умирать на улице или не закопал где-нибудь в лесу. Я пролежала в больнице три месяца. Приходила полиция, но я ответила, что ничего не помню, совсем ничего, и они отстали. Я не винила его за то, что он ни разу не навестил меня, хотя в душе поселилась невыносимая боль. Я выжила, потому что хотела вернуться. Но он не принял меня. Вышвырнул из своей жизни так же легко, как и впустил. Я пыталась поговорить, объяснить, что он для меня – все, но он даже не стал слушать. Боялся за себя и свою паршивую жизненку. Сначала я хотела умереть, но потом в меня вошла ненависть. Она стала сжигать меня изнутри. Я не хотела покалечить его, я хотела причинить ему муки, подобные тем, что испытала сама. И они были не физического свойства. Я вижу, он увлечен тобой. Но это увлечение ненадолго. Как только ты станешь принадлежать ему целиком, он уничтожит тебя, как поступал и раньше. Иногда я перестаю адекватно воспринимать окружающий мир. Он кажется мне чужим. Я не узнаю лица друзей и лицо матери, предавшей меня, – они кажутся мне лицами демонов. Я вижу сетки морщин на их коже, слышу дурной запах, исходящий от их тел… Их голоса визгливы и напоминают лай бродячих собак. Моя тень все больше тает у меня под ногами, истончается и просачивается в подземный мир. Я знаю, что у меня никогда не будет детей из-за Максима, и, возможно, скоро я уйду навсегда. Но пока я жива, буду ходить и говорить всем, на кого он положит глаз, о том, что случилось со мной. Даже если он когда-нибудь захочет завести ванильную семью, я постараюсь этого не допустить. Он чудовище под маской успешного психолога и бизнесмена, – она замолчала и отхлебнула остывший кофе.

– Почему ты не рассказала полиции?

– Его бы все равно отмазали, у его семьи достаточно денег. Да и тогда я любила его, а потом… тюрьма это слишком мало… Ты веришь мне?

– Ольга, это все слишком страшно, чтобы быть правдой. Мне трудно.

– Тебе лучше поверить. Ради самосохранения. Если допустить, что я вру – одним больше, одним меньше неважно, придет следующий. Но если допустить, что я говорю правду…

– Я понимаю.

– Думай сама. Теперь ты знаешь. Я видела в прихожей детский велосипед. У тебя ребенок, подумай о нем. Это сейчас для тебя все только игра, из которой в любой момент можно выйти. В реальности выйти из того, что уже случилось, невозможно.

Ольга поеживается и встает.

– Пойду. Спасибо за кофе. Не говори ему, что я приходила. Он на многое способен, ты даже не можешь вообразить. Хотя… меня уже ничто не пугает.

Она проходит в коридор, молча надевает обувь и ждет, когда я выпущу ее. И, не прощаясь, выходит. Спускается пешком, чтобы не ждать лифт, и я вижу, как ее кузнечиковые ноги пересчитывают ступенька за ступенькой, пока вся она не исчезает за пролетом лестницы.

Закрываю дверь и мучительно пытаюсь понять: что делать дальше. Я подозрительно спокойна, только внутри ворочается нечто тревожное. Гулкая пустота квартиры напрягает. Ощущение такое, будто я откусила сочный плод и увидела вдруг извивающегося червяка и гнилое нутрецо сердцевины. Хочется исчезнуть, убежать, чтобы не принимать решений. Всерьез подумываю о том, чтобы купить билет в Индию или Таиланд и залечь там на месяц, пока Максим не забудет о моем существование. Раздражение испарилось, вместо него появилась растерянность. Разве я вчера не подозревала ничего подобного? Нет. Мне казалось, что Оля просто ненормальная, неадекватная девица, сбрендившая на почве мазохизма и ревности. А на самом деле ее уровень страданий зашкаливает, столько вынести… Боль пришла к ней не изнутри, хотя она там изначально и таилась, она пришла извне, от Максима. Он опутал ее сетями проводов, впрыскивающих яд капля за каплей, расчетливо дозируя и увеличивая дозу постепенно, пока не убедился в том, что она не уйдет, не исчезнет, а будет терпеливо сносить любые муки. А потом не рассчитал, ошибся, испугался и трусливо спрятал голову в песок. И разве мог он подозревать, что жмущийся к ноге щенок осмелится когда-нибудь пойти против хозяина и открыть пасть, чтобы заявить публично о том, что испытал по вине хозяина? Ему, самоуверенному бахвалу, не могло такое и в голову прийти! Ублаготворенный фортуной, эрудированный мачо, популярный психолог не мог придать значения словам кутенка, пищащего под ногами. Ведь его добропорядочность у всех на виду, да и семья такая интеллигентная, куда там… Интересно, подозревает ли его секретарша об увлечениях босса? Впрочем, какая разница. Закуриваю сигарету, тайная заначка давно лежала у меня в письменном столе, хотя курю я редко. Надо набраться решимости и прекратить все это. Ольга права: у меня семья, а доминант найдется и другой, если захотеть, не стоит заигрываться. Да, я многое поняла, находясь с ним рядом, вспомнила, открыла или отрыла в себе и должна быть благодарна судьбе за то, что все так сложилось, но хватит. Иначе будет уже через край. Через край пропасти. Я не позволю производить надо мной вивисекцию ни ради его исследовательских целей, ни ради его удовольствия. Как говорила Сонишна, в конце концов я – альфа-самка, а не животное, предназначенное для опытов. Цинизм БДСМ-ного нуара, полная неотягощенность моральными принципами некоторых его участников, лишь на словах пропагандирующих безопасность и добровольность, не привлекают меня.

Подхожу к окну. У троллейбусной остановки сидит бомжиха в ватном тулупе и копошится в своих авоськах. Мне не видно ее лица, но это и ни к чему. Седые пряди выбились из-под цветастого платка и залепляют щеки, глаза, нос. На ногах грубые мужские ботинки и полуспущенные толстые чулки. Кем она была когда-то? Маленькой хорошенькой девочкой, любимой родителями? Ненужной пацанкой, выросшей в детском доме? Красавицей, прокутившей жизнь? Возможно ли, что еще держащаяся на плаву Ольга станет такой же? А я? Если не остановлюсь? Это ли не предостережение мне?..

Отлепляюсь от оконного проема и бреду к зеркалу. Оттуда на меня смотрит вполне себе симпатичная особа, которую я хорошо знаю. Не хотелось бы как-то раз обнаружить там что-то непотребное. Вспоминаю, что подруга звала к себе в гости, в Таиланд. Она там сняла с мужем дом на год, потому что ей страшно надоела суматошная и беспардонная Москва. Пишет сценарии и радуется жизни. Бросаюсь к компьютеру и начинаю искать билеты до Бангкока. Ча-Ам, рыбацкая деревушка у моря с первозданной природой, окруженная ананасовыми плантациями. Водопад Па-Ла-У, расположенный глубоко в лесу, храм Ват Неранчарарама с самой большой в мире статуей шестирукого Будды, знаменитый Плавучий рынок и многое другое. То, что мне нужно, и не смущает даже то, что там явно не туристический сезон. Наоборот, это даже кстати. Я уже освободилась от своего прошлого, теперь необходимо подчистить кое-что в настоящем, только все же придется расставить точки над «и» – поговорить с Максимом. Да и на самом деле, если призадуматься, приключение на то и приключение, чтобы закончиться, но его финал пока еще зависит от меня. И нечего рассчитывать на других, пока еще своя голова на плечах.

Пишу Ксюхе в Тай и храбро заказываю билеты. Отступать некуда. Бывшей свекрови приходится наврать про командировку: мое удовольствие – только лишний повод вызвать ее раздражение, а мне сейчас негативные эмоции противопоказаны. Собираюсь с духом и отправляю смс Максиму с просьбой о встрече. Он откликается моментально и назначает встречу в кафе «Де Марко», на Маяковской. Ему там близко от работы, вполне можно устроить ланч. Усмехаюсь. Он наверняка ждет, что я подпишу договор и позволю ему владеть мной… Ну что ж… Его ждет сюрприз. Ксюха отвечает по скайпу, что ждет в любой момент. В сообщении куча смайликов. Они придают мне уверенности.

Глава 13. Тающие оттенки черного

Не иди позади меня – возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня – возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым.

Индийская пословица

Ну что ж, стильное венецианское кафе вполне подходит для того, чтобы поставить точку в наших отношениях. К тому же там довольно людно, что тоже мне на руку. На этот раз я не стремлюсь поразить воображение Максима и подбираю самую нейтральную одежду: бежевую юбку до середины колена и белую шелковую блузку. На ноги надеваю греческие сандалии без каблука и беру небольшую сумку, покидав туда разные мелочи. Привычный рокот центральной улицы успокаивает еще больше. Иду пешком, хочется проговорить про себя то, что могу сказать Ему на прощание. Навстречу мне льются потоком молоденькие девочки в легкомысленных платьях, спешат топ-менеджеры в затянутых под горло галстуках и деловых костюмах, вальяжно вышагивают пожилые супружеские пары. Некоторые старички выглядят очень трогательно, заботливо поддерживают друг друга, привычная многолетняя близость их видна на расстоянии. Они пронизаны этой близостью, словно вечерним рассеянным светом уходящего дня. Внезапно мне хочется, чтобы мы с мужем дожили до того момента, когда так же неспешно будем гулять по улицам, направляясь в музей, на выставку, в театр или в гости к таким же друзьям-старичкам на чашку чая или рюмку ликера. В этом есть что-то прекрасное и незыблемое, это история, прожитый век, оставивший свой след на земле.

Захожу в кафе и присаживаюсь за столик. Максима еще нет. Услужливый официант приносит меню, но я заказываю лишь свежевыжатый цитрусовый микс и эспрессо. Долго размешиваю сахар, стуча чайной ложечкой по краям чашки – нервничаю.

Когда Он появляется, несколько женщин внимательно окидывают его взглядами. Да, привлекать внимание в его стиле, это ему удается всегда. Он элегантно наклоняется, целует меня в щеку, присаживается, делает заказ. Ему подходит слово «аристократ». Оно точно выражает его внешность, хотя и не определяет истинной сути.

– Ты хотела меня видеть? – бархатистые самодовольные нотки его тона, вызывают мою улыбку.

– Да, хотела. Мне нужно кое-что тебе сказать. Дело в том, что… нам надо расстаться.

– Даже так? – он удивленно приподнимает брови. – С чего вдруг? Тебя напугала Ольга? Не бери в голову, она больной и несчастный человек. Такое случается.

– Не в этом дело. Я вдруг поняла, что мы с тобой слишком разные.

– Это же хорошо, – перебивает Максим, – половинки и должны быть разные, противоположности сходятся.

– Дослушай, пожалуйста, – прошу я. – А то собьюсь. Я много думала и поняла, что не мазохистка по натуре. Мне это было нужно, чтобы что-то понять и принять в себе, осознать моменты из прошлого. Но я не смогу подчиняться так, как подчиняются твои девочки. Это не постоянное амплуа, а роль на время. И я думаю, оно закончилось. Я не хочу вводить тебя в заблуждение, потому что очень уважаю и ценю, – пытаюсь я сохранить его самолюбие, расставшись мирно. Разумеется, я не собиралась рассказывать ему о визите Ольги. Как знать, что потом он устроит бедной девочке. – У меня сын, ты знаешь. Он самое дорогое для меня существо на земле, и у него должна быть мама. С тобой я забываю обо всем, теряю волю, но моя ответственность говорит о том, что этого нельзя допускать, это неправильно.

– Катя, я понимаю, о чем ты говоришь. Я и сам много думал о тебе, обо мне, о нас, о жизни вообще. – Максим взял меня за руку и проникновенно посмотрел в глаза. – И я понял, что ты для меня важна совершенно по-другому. Мне не нужны больше эти практики, я хочу нормальную семью, детей. Я хочу жить с тобой. Хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Если захочешь, мы не будем практиковать БДСМ-ные игры вообще или займемся ими по настроению. Выходи за меня замуж.

– Максим, прости. Ты прекрасная партия для многих женщин. Я думаю, что все женщины в зале мне завидуют, но я не могу. Я прожила с мужем много лет, мы родные с ним, и эту связь разорвать невозможно, несмотря на все наши ссоры, споры и разногласия. И я никогда не лишу ребенка отца. Это ответственность, которую мы принимаем на себя. Я вернусь к мужу. Если бы мы встретились раньше…

– Ты делаешь большую ошибку. Тебе нужно подумать. Ты сама говорила о том, что ваши отношения с мужем исчерпали себя. Хочешь до конца жизни влачить жалкое существование, как раньше?

– Может, ты и прав. Я знаю, что ты гораздо умнее меня. Но я так устроена, и с этим ничего не поделать. Ты найдешь себе ту, с которой будешь счастлив и у которой меньше груз жутких семейных историй за плечами. Пойми, меня предавали раз за разом мои родные и близкие, я не могу поступить так же со своей семьей. Тогда получится, что я ничем не лучше их. А я хочу быть лучше!

Лицо Максима исказилось. Было видно, что в нем борется его внутренний гнев и желание выглядеть достойно. Он сильно сжал мою руку, но тут же отпустил. Глаза его стали невыносимо льдистыми, губы превратились в тонкий шрам, похожий на один из тех, что на теле Ольги. Мне показалось, что я чувствую биение его сердца, я отсчитывала удары, глядя на пульсирующую жилку на его горле.

– Ты разочаровала меня, Екатерина. Не о том я думал, направляясь на встречу. Я мог бы подарить тебе целый мир любви, новых впечатлений, страсти. Ты никогда не узнаешь, что такое жить по-настоящему, потому что труслива и боишься всего на свете, а прежде – самой себя и своих желаний. В тебе гнездится болезнь, заставляющая тебя гнить изнутри. Мы могли бы вычистить гной, удалить его. Ты по глупой прихоти пятишься назад, чтобы долго и мучительно агонизировать, наблюдая распад своей несовершенной семьи. Ты нанизываешь пустые и тупые события своей жизни на нить своей жизни, не понимая, что это дешевые бусины, а не жемчуг. Когда ты постареешь, а это произойдет довольно скоро, то увидишь, сколько потеряла с моим уходом. Время необратимо. И если ты сейчас откажешься и уйдешь, то ничего изменить уже будет нельзя. Ты это понимаешь?

– Я понимаю, что несовершенна, и я не такая, какой бы тебе хотелось, чтобы я была. Извини.

Он склонил голову набок и долго разглядывал меня, стараясь скрыть бешенство под маской лживого спокойствия. Я говорила, повинуясь особому наитию или чувству самосохранения, в глубине души испытывая боль от расставания. Одна моя часть кричала о том, что я поступаю правильно, логично, другая – вопила о том, что я теряю нечто драгоценное, чудесное, неожиданно подаренное мне судьбой. Мне хотелось броситься перед ним на колени, зашептать, чтобы он забыл все глупости, которые я только что наговорила, и простил меня, но я представляла Ольгину спину и держалась.

Я вспоминаю свои прежние расставания. Обычно они происходили иначе. Иногда без объяснений, с внезапным разрывом отношений, болезненным, рвущим по живому. Иногда после очередного скучного соития мне хотелось бежать, что я и делала, не отвечая на звонки, меняя номера телефонов или просто отговариваясь занятостью, потому что во мне царила опустошенность. Ожесточенное лицо Максима отражалось в моих глазах. Нафантазированный воздушный замок, медленно расплываясь, начал таять еще недостроенным. Опускаю глаза и слушаю гул кафе. Он молчит. Так мы сидим некоторое время, пока официант не приносит заказ. Максим с недоумением смотрит на него, потом достает кошелек и швыряет пятитысячную купюру на стол.

– Наверное, мы исчерпали тему для беседы, – произносит он. – Вполне возможно, я смог бы переубедить тебя, но зачем? Ты сама так решила. Жалею, что потратил на тебя столько времени, ты не умеешь быть благодарной и не хочешь понимать элементарных вещей. Твой мозг подчинен определенной социальной схеме, которую ты считаешь правильной только на том основании, что она проста и привычна. Оттенков в жизни, ее ракурсов гораздо больше, но твое зрение их не воспринимает, увы. Это низшая форма развития млекопитающего, ты архантроп, Homo ergaster, человек работающий. Ну что же, значит, твое предназначение таково. Смиренно принимай его, раз не можешь ничего изменить. Вот только что ты будешь делать со своей блудливостью и сжигающей тебя похотью? Не каждый способен на марафоны, способные тебя удовлетворить. Смотри, приползешь потом, умоляя взять тебя, но я еще подумаю, стоит ли это делать.

Максим поднялся из-за стола, оставив нетронутыми свои блюда, и посмотрел на меня, словно ожидая, что я остановлю его. Но я только произношу:

– Я уезжаю надолго, в другую страну… Так будет лучше, – делая вид, что не слышала оскорбительных слов в свой адрес.

– Бежишь от себя. Этого следовало ожидать. – Его коронный рентгеновский взгляд сканирует меня в очередной раз, отчего мурашки опять ползут по моей коже, как в первую встречу. – Не буду докучать более своим присутствием. Прощай.

Он поворачивается и так же по-царски, как вошел, уходит прочь из моей жизни. Я делаю то, чего не делаю никогда: подзываю официанта и заказываю двести грамм водки и томатный сок. Чудовищное напряжение, сковавшее меня, не снять другим способом. Я чувствую, что просто не смогу иначе встать из-за стола: тело мое одеревенело, и я почти не чувствую ног. Пара женщин, любовавшихся Максимом, смотрят на меня с недоумением и жалостью, а главное, со скрытым превосходством. Чудится, я читаю их мысли. «Вот со мной такого произойти не может никогда», – ехидно думает блондинка за столиком у окна. «Подцепила, дуреха, такого мужика, а удержать не сумела, впрочем, куда ей», – читается во взгляде рыжей стервы в центре зала. «Ох, бабы-бабы, – думаю я, – знали бы вы, в какие оттенки черного раскрашена душа господина Фастовского, запели бы иначе. Ваше счастье, что он на этот раз прошел мимо».

Выпиваю водку, оплаченную с лихвой Максимом, и чувствую, что меня потихоньку начинает отпускать. Все же его слова заставили меня усомниться в правильности решения, задели за живое, заставили почувствовать себя жалкой и никчемной. Он умеет играть на душевных струнах, знает, как зацепить, чтобы подействовало. Думаю про мою тезку, Екатерину II. Ей приходилось управлять страной, и наверняка она тоже не раз задавалась вопросом, все ли правильно она делает. Не зря она переписывалась с Дидро и Вольтером, вероятно, тоже искала одобрения своим действиям и поступкам. А я не могу даже нормально управлять своей семьей и своей жизнью. Есть над чем задуматься. Единственное, в чем мы похожи, так это в количестве любовников и череде скандалов на этом фронте.

Окидываю взглядом зал. Жующая публика сосредоточена на насыщении желудков и удовлетворении одного из основных инстинктов. Их не так много: инстинкт самосохранения (страх) и инстинкт продолжения рода (удовольствие). Всю жизнь нас гонит страх и влечет удовольствие, в результате чего мы движемся, то есть живем. От кнута к прянику и обратно. А разум диктует нам, что мы можем себе позволить, а что нет. Правда, существуют исключения. Если как следует напиться, то страх можно временно и потерять. Помню, прочитала когда-то о том, что некто Кристоф Азнински по пьяни отхватил себе голову бензопилой, получив за это посмертно премию Дарвина, как за самую нелепую смерть. Общение с Максимом сродни этому безумию, потому что могло привести к подобному же результату. Я себя уговариваю? Да, так и есть. Я пытаюсь разобраться. Говорю, что человек способен изменяться, осознавать, мыслить и рулить утлой лодчонкой жизни, чтобы сохранить свое Я живым и желательно здоровым. Именно поэтому я уеду в Таиланд и больше никогда не позвоню Максиму, охраняя свое гнездо от разорения. Бездна отступила, хотя уже не раз тянула меня к себе.

Выхожу на улицу, залитую солнцем, смотрю на привычные с детства дома, и мне странно, что я еще здесь, ведь мысленно я уже нахожусь в Таиланде. Надо собрать чемодан и пережить этот день и эту ночь. Настанет утро, и такси увезет меня в аэропорт, а потом самолет расправит крылья и понесется над землей. Образ моего доминанта постепенно потускнеет, станет абстрактным и нереальным, будто привиделся во сне. И эта история покажется давно просмотренным фильмом с долей катарсиса в конце, потому как у ее героев есть надежда на новую лучшую жизнь, на сказку со счастливым финалом, где напоследок, уже в титрах разгорается заря нового дня и небо сияет нежно-розовым цветом, не оттеняемым кровавыми, переходящими в густо-черный оттенками.

Но до этого, до моего отъезда, мне надо сделать еще два очень важных дела. Я прихожу домой и сажусь за компьютер, набираю знакомый адрес и пишу:

От кого: KatiAviotova

Тема: Re: Вопрос

Дата: Sat, 07.07.2012 at 3:12 PM

Кому: Alla

Мама, здравствуй! Я очень многое передумала за то время, что мы не общались. Конечно, мы обе были неправы, но в данном случае, я поняла, что не права я. Нельзя всю жизнь жить с такой обидой в сердце из-за того, что было когда-то. И я была несправедлива к тебе, потому что видела только плохое, хотя хорошего тоже было много. Раньше, когда я не замечала плохого, я была гораздо счастливее. Я знаю, ты тоже очень многое пережила, что отразилось на тебе и потом, увы, и на мне. Но мы всего лишь люди и не совершаем одни только правильные поступки. Но если у нас есть разум, мы можем раскаяться, и попросить прощения, и простить. Для этого нужна смелость, стыд тоже мешает нам признавать ошибки. Ты научила меня любить моего сына так, как я, возможно бы, не смогла, если не этот опыт. И за это стоит быть благодарной. Но еще я понимаю, что люблю тебя и бабушку, и, возвращаясь мысленно назад, прокручивая всю эту историю, я осознаю, что не хотела бы иметь других родителей. Говорят, что ребенок сам выбирает, у каких родителей ему появиться на свет, чтобы обрести опыт для своей души. Теперь я это чувствую. Ты сделала меня сильной, умеющей достигать поставленной цели, умеющей прощать и любить. И пусть это непросто, но с благодарностью принимать уроки судьбы. Я прошу прощения за мою детскую жесткость по отношению к тебе, за то, что я не хотела видеть твою любовь и не понимала ее. Я люблю тебя, мама.

Катя

Нажимаю на кнопку отправить, беру мобильный и пишу смс Стасу: «Давай попробуем начать заново. Буду ждать тебя в Ча-Аме».

Примечания

1

Безопасность – доминирование – садизм – мазохизм.

Content

Ирина Горюнова
Доминанты

Глава 1. Письмо

Глава 2. Интервью

Личный дневник Максима

Глава 3. Исповедь

Сны маленькой Кати

Фамилия

София, таван и математика

Маэстро, черепаха и музыкальный критик

Новая школа, художка и крыши

Я подумаю об этом завтра

Взросление

Американская мечта

Личный дневник Максима

Глава 4. Женская линия

Глава 5. Сонины демоны. Вектор

Плуг с кристаллом Сваровски «Fuchsia»

Личный дневник Максима

Глава 6. «Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum»

Сексуальность

Кристофер

Личный дневник Максима

Глава 7. Молот ведьм

Глава 8. Доминанта

Личный дневник Максима

Глава 9. Мосты

В небесную канцелярию

Глава 10. Fuckты биографии

Личный дневник Максима

Глава 11. Вальс на кресте

Личный дневник Максима

Глава 12. Раздражение

Глава 13. Тающие оттенки черного

Примечания