Даль Хьелль Ола

Человек в витрине

Хьелль Ола Даль

Человек в витрине

Что вижу я? Кинжал!

Дай мне схватить тебя за рукоять!

Ты ускользаешь, но тебя я вижу.

Иль осязанью недоступен ты,

Как зрению? Ты — призрак роковой,

Кинжал мечты, дитя воображенья,

Что породил разгоряченный мозг.

Шекспир. Макбет[1]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пятница, тринадцатое

Глава 1

ДАМА ПОД ДОЖДЕМ

Утро тринадцатого января, пятницы, выдалось сумрачным. Для Рейдара Фольке-Есперсена начало дня ничем не отличалось от других на протяжении последних пятидесяти из его семидесяти девяти лет. В пятницу, тринадцатого, он сидел на кухне один с расстегнутыми подтяжками. Перед ним на столе стояла миска с овсяной кашей. Тишину нарушало лишь ритмичное звяканье ложки о дно миски. Под ярко-голубыми глазами Фольке-Есперсена залегли большие мешки. Подбородок зарос короткой седой бородкой, за которой он всегда старательно ухаживал. На больших, натруженных руках выступали вены; они уходили от кистей наверх и скрывались под закатанными рукавами рубашки. Такие сильные руки вполне могли бы принадлежать лесорубу или кузнецу.

Аппетита у Рейдара не было. По утрам у него никогда не бывало аппетита, но он, считая себя человеком просвещенным, знал: желудку необходимо задать работу. Вот почему он начинал каждый день с миски овсянки, которую варил сам. Если бы кто-то спросил, о чем он думает за завтраком, он бы, скорее всего, не ответил. За едой он сосредоточенно считал ложки. Двадцать три… звяк… хлюп… двадцать четыре… звяк… хлюп… По опыту Рейдар знал, что в его миске бывает от тридцати восьми до сорока четырех ложек каши. Если во время ежеутреннего упражнения у него и просыпалось любопытство, то относилось оно только к тому, сколько еще ложек осталось до конца.

Пока муж завтракал, Ингрид Есперсен нежилась в постели. Она всегда вставала позже мужа. В тот день она залежалась до половины девятого. Потом завернулась в белый купальный халат и устремилась в ванную с подогретым полом. Плитки в ванной оказались почти горячими — на них невозможно было долго стоять босиком. Ингрид на цыпочках подошла к круглой душевой кабине, включила воду и не спеша приняла горячий душ. У них было центральное отопление, обеспечивавшее тепло и уют во всей квартире, но, поскольку ее муж не выносил жары в спальне, он, перед тем как лечь спать, всегда выключал радиатор. За ночь спальня вымерзала. И хотя ночью Ингрид Есперсен укрывалась толстым пуховым одеялом, ей нравилось нежиться под горячим душем, разогревать руки и ноги, чтобы кровь быстрее бежала по жилам. В феврале Ингрид исполнялось пятьдесят четыре. О надвигающейся старости она думала со страхом, но волновала ее не внешность. Ее тело до сих пор оставалось гибким и податливым — наверное, благодаря тому, что она в прошлом была танцовщицей и всегда знала, как важно поддерживать себя в хорошей форме. Ее талия оставалась почти девически стройной, длинные ноги — мускулистыми. Хотя грудь у нее уже начинала обвисать, а бедра утратили юношескую округлость, она довольно часто ловила на себе восхищенные взгляды мужчин. Волосы у нее сохраняли естественный темный цвет с оттенком рыжины. Ее слабым местом были зубы. В ее время не принято было следить за зубами с детства. Вот почему потемневшие старые пломбы на двух зубах пришлось заменить коронками.

Она стремилась держать себя в форме главным образом из-за любовника, Эйольфа Стрёмстеда. Любовник был намного моложе, когда-то он учился в ее балетном классе. Ингрид не хотелось, чтобы, когда их видели вместе, разница в возрасте бросалась в глаза.

Она выключила воду, вышла из кабинки и подошла к зеркалу, запотевшему от пара. Когда она подумала о том, что любовнику может не нравиться ее улыбка, ей стало не по себе.

Сначала она придирчиво разглядывала свои зубы, скалясь в зеркало. Потом, не вытирая зеркала, осмотрела свою фигуру. Прижала правую руку к животу и выгнула шею. Такой маневр давал ей возможность осмотреть поясницу и мускулистые бедра.

Правда, в тот день Ингрид не закончила ритуала. Услышав, как хлопнула входная дверь, она застыла на месте, глядя на свое отражение. Муж ушел на работу, даже не попрощавшись! Непонятное поведение Рейдара заставило ее на время забыть обо всем. Она смотрела перед собой невидящим взглядом. Потом, опомнившись, неприязненно покосилась на зеркало. Она взяла станок и провела бритвой по ноге, но как-то механически, безо всякого удовольствия. Мысль о предстоящем свидании с любовником уже не радовала ее.

А что же муж? Доев кашу, он надел пальто и, не говоря ни слова, медленно вышел из квартиры. Еще немного постоял за дверью, вытянув шею и прислушиваясь к шуму льющейся воды. Он живо представил себе Ингрид: закрыв глаза, с мокрыми ресницами, она дышит ртом под струями обжигающе горячей воды, стекающими по ее лицу и телу. Рейдар Фольке-Есперсен уже больше десяти лет практиковал воздержание. Он не прикасался к жене. Хотя супруги давно уже не жили половой жизнью, со стороны они производили впечатление любящей пары. Друг к другу они относились предупредительно и нежно. И это было не просто видимостью. Хотя интимная близость сошла на нет, их отношения до сих пор подчинялись условиям негласного договора — своего рода психологического контракта, содержавшего в себе все необходимые элементы взаимоуважения и готовность принимать другого со всеми его слабостями и странностями. Например, оба мирились с храпом по ночам. Они понимали, что у каждого есть свои недостатки и требуются дополнительные усилия, чтобы их принимать, но это смягчалось тем, что оба по умолчанию желали друг другу добра.

Еще три года назад Ингрид считала добровольное воздержание мужа причудой судьбы; она мирилась с вынужденным обетом безбрачия, решив, что он поможет ей лучше ценить время, которое она до сих пор бездумно тратила на удовлетворение своих физиологических потребностей. Но когда, года три назад, она позволила бывшему ученику оседлать себя и стройный, мускулистый красавец немедленно возбудился и излил на ее грудь и живот целый фонтан спермы, Ингрид Есперсен впервые за долгое время по-настоящему успокоилась. С любовником привычная повседневная жизнь перешла в новое измерение. Любовник угадал ее голод, на который Ингрид до тех пор старалась не обращать внимания, и утолил его. В тот, первый раз она чуть не задушила Эйольфа в объятиях. Гладила его гибкую спину, его мускулистые бедра. Закрыв глаза, исследовала каждый кусочек его тела, радуясь своим открытиям. Наконец-то ее жизнь обрела цель и смысл. Она ласкала его, прищурившись и купаясь в море наслаждения. Впервые за долгое время, сжимая в руке мужское достоинство бывшего ученика и рассеянно глядя, как солнечный луч, проникший в комнату между щелями жалюзи, освещает полку и преломляется о стеклянную фигурку пингвина, расцвечивая его всеми цветами радуги, Ингрид Есперсен поняла: встреча с Эйольфом окажет важное влияние на всю ее последующую жизнь.

Оба отнеслись к случившемуся как к самой естественной вещи на свете. Они снова встретились уже через неделю. Теперь, три года спустя, им больше не нужно было заранее назначать друг другу свидания, писать или звонить. Каждую пятницу они встречались у него на квартире в одно и то же время: в половине двенадцатого дня. В другие дни они не виделись; возможно, поэтому их тоска друг по другу не остывала и они ласкали друг друга с прежним пылом. Ингрид с нетерпением ждала этих еженедельных свиданий с Эйольфом, как ждала бы приема у педикюрши или психоаналитика. Любовник поддерживал ее душевное спокойствие и психическую уравновешенность. Ей казалось, что и молодой человек относится к их встречам точно так же. Шли недели, месяцы; они продолжали встречаться регулярно, привыкли, притерлись друг к другу. Ингрид получала от общения с любовником не только физическое, но и психологическое наслаждение. И хотя они не обсуждали свои чувства, она принимала как данность то, что он так же радуется их встречам и так же ждет новых свиданий; даже в те дни и ночи, когда он с другими, он представляет рядом с собой в постели именно ее.

Приняв душ, вымыв голову, побрив ноги, нанеся на кожу лосьон, покрасив ногти на ногах, нарумянившись, накрасив губы, ресницы и — пожалуй, самое главное — замаскировав морщинистые мешки под глазами, Ингрид Есперсен снова надела халат, туго подпоясалась и пошла бродить по квартире. На несколько секунд задержалась на кухне. Ее внимание привлекла стоящая на столе миска с деревенским орнаментом Пошгруннского фарфорового завода. На донышке оставалось немного овсяной каши, сваренной на обезжиренном молоке. Она механически помыла миску, заметив, что ложку Рейдар все-таки сунул в посудомоечную машину. Взятый из холодильника пакет молока он поставил назад, в дверцу. На холодильнике лежал аккуратно сложенный утренний выпуск газеты «Афтенпостен». Рейдар к нему не прикоснулся.

Зато он сварил кофе в кофемашине, стоящей на рабочем столе. Ингрид перелила горячую жидкость в кофейник и посмотрела на часы. Половина десятого, до встречи с Эйольфом целых два часа. Через полчаса сын Рейдара от первого брака откроет принадлежащий его отцу антикварный магазин на первом этаже. Ингрид собиралась спуститься вниз с кофейником, попить с пасынком кофе и пригласить его с женой и детьми вечером к ужину. Желая убить время, она включила радио и присела на диван в гостиной, разложив перед собой газету.

Глава 2

ПАПИРОСНАЯ БУМАГА

Выйдя из дому, Рейдар, вопреки обыкновению, не поехал на тихий склад на улице Бертрана Нарвесена в Энсьё. Вместо того чтобы повернуть налево, в гараж, где стояла его машина «опель-омега» 1987 года, он зашагал пешком в противоположную сторону. Повернул на Бюгдёй-аллее и, ежась от холода, дошел до газетного киоска на углу. За киоском, на стоянке такси, в ряд выстроились три машины — свободные, судя по включенным «шашечкам». Сначала Рейдар купил в киоске «Дагбладет», «Верденс Ганг», «Дагсависен» и «Дагенс Нориннслив». Он еще немного постоял, просматривая первую полосу «Афтенпостен» и думая о жене: сейчас она, наверное, тоже читает газету. Потом он отказался от «Афтенпостен», заплатил за четыре остальные газеты и подошел к первому такси — «ситроену-ксантии». Газеты он бросил на заднее сиденье. Таксист оказался доморощенным политиканом; его суждения отличались остроумием и резкостью — действующим политикам не мешало бы прислушаться к нему. Время от времени он отпускал настоящие перлы о международном положении и охотно делился сплетнями о членах королевской семьи. Хотя обычно Рейдар с удовольствием беседовал на отвлеченные темы с таксистами, парикмахерами и подвыпившими завсегдатаями кафе, в тот день он остался равнодушным ко всем попыткам водителя втянуть его в разговор. Он велел отвезти его на улицу Якоба Олля, где расплатился и вошел в кофейню-кондитерскую. Утром в кофейне царила сонная атмосфера — большинство столиков оставались незанятыми. Только две молодые женщины устроились за единственным столиком у окна. Они болтали и пили кофе с молоком из высоких стаканов.

Вошедшему Рейдару приветливо кивнул молодой бармен в белой форме. Его щеки и лоб были усыпаны вулканическими прыщами, а короткие волосы были выстрижены на лбу в форме горнолыжного трамплина. Бармен узнал Рейдара, так как тот уже не в первый раз заходил к ним. Молодой человек вышел из-за стойки и спросил Рейдара, не хочет ли тот подождать свой заказ за столиком. Рейдар покачал головой. Заметив удивление парня, объяснил, что хочет посидеть у окна и потому подождет, пока уйдут две женщины. Бармен вытаращил глаза и закивал. Судя по всему, он решил, что у старика не все дома. Потом вернулся за стойку, где продолжил нарезать огурцы и салат.

Рейдар стоял у стойки и пристально смотрел на двух болтающих у окна женщин. Те вскоре почувствовали на себе его взгляд — им стало не по себе. Через несколько минут их беседа иссякла. Вскоре обе допили кофе и попросили счет. Выходя, они застряли в дверях и напустили холода в зал.

Рейдар сел на стул, еще не остывший от прежней посетительницы, с трудом стащил перчатки, на второй стул положил кожаный кейс, открыл его и достал сегодняшние выпуски «Дагбладет», «ВГ», «Дагсависен» и «Дагенс Нориннслив». Все четыре газеты он сложил перед собой стопкой. Затем подал бармену знак. Молодой человек принес ему большую чашку дымящегося, обжигающе горячего черного кофе. Фольке-Есперсен закурил сигарету «Тедди» без фильтра и посмотрел на часы. Десять минут десятого. Он затянулся, положил сигарету на край пепельницы и повернулся к окну. Взгляд его упал на парадную дверь дома напротив. Не пройдет и двух часов, как эту дверь распахнет его жена Ингрид, спешащая на любовное свидание. Мысли Рейдара снова устремились к ней; он представил, как она сейчас возлежит на диване в изящной позе, закутавшись в белый халат, и читает «Афтенпостен». Рассеянно затянувшись, он попытался представить, как Ингрид ведет себя в постели с любовником.

Он вспоминал разные этапы жизни, проведенные им совместно с Ингрид. Когда они познакомились, Ингрид показалась ему хрупкой и ранимой. Давние воспоминания смешивались с образом вполне крепкой и весьма самоуверенной женщины, которая каждую ночь засыпала рядом с ним. Она утаила от него какую-то часть своей души, спрятала ее. Неведомая ему часть Ингрид представлялась маленькой посылкой, упакованной в папиросную бумагу. Именно ее она извлекает, оставшись наедине с мужчиной, который живет в доме напротив кофейни. Рейдар невольно задумался. Может быть, она открывает любовнику ту часть своей души, к которой он когда-то безуспешно пытался пробиться? Интересно, так ли это, или та неведомая часть ее души навсегда пропала, растворилась, растаяла вместе с ее прежними хрупкостью и неуверенностью? Неужели он живет в одной квартире и спит в одной постели с той же самой женщиной, которую он когда-то надеялся полюбить?

Мысли его все время возвращались к тайне человеческой души, к ее созреванию и развитию характера. Он представил себе некоего скульптора и подумал: возможно, скульптор, создав шедевр, и может объявить, что конечный результат был с самого начала запечатлен в камне, над которым он трудился. С людьми все по-другому. Людей образуют не только гены, но и их окружение, их жизненный опыт и взаимоотношения с другими. Человек не рождается готовой личностью с установившимся характером. Он всерьез считал, что интерес к любовнику Ингрид объясняется той частью ее души, что упакована в папиросную бумагу, и вопросом, раскрывается ли она полностью с другим мужчиной. Дав себе такое объяснение, Рейдар ощутил нечто вроде укола ревности, но его ревность не была направлена на любовника как на человека. Нет, им овладело совсем иное чувство. Его ревность, похожая на болезнь, вовсе не была завистью к счастливцу, перед которым Ингрид раскрывала сокровища своей души. Рейдара пронзила боль, но какая-то притупленная, смутная. Наверное, подумалось ему, то же самое испытывают люди, которым ампутируют руку или ногу: еще долго их преследуют фантомные боли на месте отсутствующей конечности. И все же он решил, что слишком стар для того, чтобы копаться в себе и исследовать причины своей ревности. Он погрузился в уныние, поняв, что, сидя за столиком в кофейне, являет собой жалкое зрелище. Он пытался как-то оправдать свое поведение, но никак не мог разумно объяснить даже самому себе, почему слежка за женой превратилась для него в наваждение, почему ему непременно нужно видеть собственными глазами, как Ингрид каждую пятницу изменяет ему с Эйольфом Стрёмстедом. И все же он позволил себе заниматься самокопанием не больше нескольких секунд. Затем он решительно оттолкнул мрачные мысли и вернулся к активному утреннему развлечению: сигарете. Докурив, он смял окурок в пепельнице и взялся за верхнюю газету в стопке. Читал он почти два часа и оставил свое занятие, лишь увидев, как по тротуару напротив быстро шагает его жена. Закутанная в длинный серый плащ на меху и все равно дрожащая от холода, Ингрид Фольке-Есперсен вошла в подъезд дома напротив, даже не взглянув на маленькую кофейню. Рейдар понял, что выкурил слишком много сигарет. В ожидании он выпил две большие чашки кофе и бутылку минеральной воды. Когда его жена скрылась в подъезде, он бросил на коричневую дверь обиженный взгляд. Он невольно вздрогнул, когда молодой официант спросил, не нужно ли ему чего-нибудь еще. Рейдар посмотрел на часы. Когда его взгляд упал на круглый циферблат, он вдруг поймал себя на мысли: ну почему он всегда смотрит на часы, когда его о чем-то спрашивают? Он улыбнулся про себя, быстро тряхнул головой и попросил счет.

Расплатившись, он оставил на столике щедрые чаевые — две монеты по десять крон. В конце концов, два часа назад он поступил довольно невежливо — фактически прогнал двух посетительниц. Встав из-за столика, он с деланным оживлением вышел на улицу и, шевеля пальцами замерзших ног, зашагал к Ураниенборгу на встречу с братьями.

Глава 3

УТОМЛЕННЫЕ

В квартире брата Арвида первым делом бросался в глаза белый экран в углу комнаты перед старомодным телевизором «Радионетте». Все были в сборе: молодой бизнесмен с супругой, сам Арвид и второй брат Рейдара, Эммануэль. Жена бизнесмена стояла рядом с креслом у окна, нервно ломала руки и то и дело поправляла длинные темные кудрявые пряди — ей было явно не по себе. Возраста она оказалась неопределенного — от тридцати до сорока. Темно-синее платье придавало ей немного официальный вид, хотя юбка была довольно короткая и обнажала красивые ноги.

Рейдар поднял руку и вежливо поприветствовал собравшихся.

Жена бизнесмена протянула ему тонкую руку. После рукопожатия она поспешно отбросила волосы со лба. От нее повеяло духами.

Рейдар повернулся к троим мужчинам. Первым он поздоровался с мужем красивой брюнетки, человеком среднего возраста. Тот не представился, зато кивнул в сторону жены:

— Иселин Варос.

Рейдар обернулся к брюнетке — та успела сесть в кресло.

— Моя партнерша по жизни и по бизнесу, — пояснил незнакомец.

На вид ему можно было дать около пятидесяти лет; его короткие курчавые волосы седели на висках. Он смотрелся бодрячком и напоминал биржевого брокера или спортивного комментатора. На встречу он явился в джинсах и красном пиджаке. Он щеголял модной двухдневной щетиной. Рейдару показалось, что серьга в ухе не красит его. Узкая верхняя губа в улыбке обнажала верхние зубы. Он как будто все время скалился, хотя невозможно было сказать, то ли у него просто такая манера, то ли нервный тик.

— Рейдар, ты с ней поосторожнее, — шутливо проворчал Арвид, кивая в сторону брюнетки. — Хватка у нее что надо!

Арвид внешне напоминал драматурга Августа Стриндберга в относительно сносном настроении: статный пожилой господин с густой копной седых волос и рябым лицом, с часами на цепочке в жилетном кармане.

Рейдар сел рядом с другим братом, Эммануэлем; тот, единственный из всех присутствующих, не встал при его приходе. Эммануэль вообще предпочитал сидеть. Он всегда страдал полнотой, к тому же был заядлым курильщиком и заработал эмфизему легких. В груди у него все время что-то свистело и булькало. Любое движение давалось Эммануэлю с трудом.

— Херманн Хиркенер в неплохой форме, — просипел Эммануэль, обращаясь к брату и кивая в сторону бизнесмена в красном пиджаке.

Рейдар не ответил.

— Ты ведь знаком с Хиркенером? — испуганно спросил Арвид.

Рейдар сделал вид, что не слышал вопроса.

— Не тяните, — сухо бросил он.

В ответ на его реплику Арвид и Эммануэль многозначительно переглянулись. Арвид досадливо повел рукой, призывая начинать.

Эммануэль заговорил очень громко, как будто произносил речь на официальной церемонии:

— Итак, теперь, когда мы все собрались, давайте сразу приступим к делу. — Ответное молчание обескуражило Эммануэля. Немного смутившись, он внимательно оглядел всех присутствующих и добродушно пророкотал: — Вам слово, Хиркенер!

Хиркенер сделал шаг вперед.

— Благодарю вас, господа. — Он скрестил руки на груди, но тут же опустил их, зашел за спинку своего кресла и вцепился в нее обеими руками. Потом кивнул жене: — Давай, Иселин!

Та подошла к мужу и протянула ему коричневую папку. Затем, изящно покачивая бедрами, ушла в дальний угол комнаты и склонилась над стоящим на полу проектором. Когда она нагнулась, юбка задралась довольно высоко. Арвид Фольке-Есперсен выразительно кашлянул.

Иселин Варос обернулась к Арвиду, добродушно подмигнула ему и улыбнулась, как балованному ребенку. Затем она перенесла проектор на стол и включила его.

Арвид и Эммануэль придвинулись поближе, чтобы лучше видеть.

— Выступать перед такой небольшой аудиторией всегда непросто, — заговорил Хиркенер. — Во-первых, позвольте сказать: мы очень рады, что оказались здесь. Мы рады знакомству с вами.

Рейдар мрачно покосился на Эммануэля; тот ожидал такой реакции брата и потому сделал вид, будто ничего не заметил. Он буквально поедал Хиркенера взглядом.

— Кроме того, хотелось бы воспользоваться предоставленной возможностью и поблагодарить вас, Арвид, за наше приятное и полезное сотрудничество, а также за то, что вы пригласили нас к себе домой.

Арвид едва заметно дружелюбно кивнул.

Теперь уже всем стало очевидно, что Рейдар Фольке-Есперсен настроен не на одну волну с братьями. Лицо у него сделалось брюзгливым и недовольным: он прекрасно понимал, какую роль ему отвели во всем спектакле, и оттого злился еще больше. В происходящем ему многое не нравилось. Раздражение усиливалось и потому, что Хиркенер то и дело обращался к нему запросто, по имени.

Хиркенер в очередной раз оскалился в улыбке и посмотрел Рейдару прямо в глаза.

— Как вам известно, я уже сообщил Арвиду и Эммануэлю о своих намерениях. И все же позвольте вначале объяснить, какой цели призвана послужить наша сегодняшняя встреча. Господа, я олицетворяю собой свободу. Да, свободу и покой. В моем распоряжении большие деньги. Но мне не хочется, чтобы деньги оказались краеугольным камнем наших переговоров. Для меня важнее всего ваше доверие. Пожалуйста, поверьте: дело всей вашей жизни попадет в надежные руки!

Он ненадолго зажмурился, словно формулируя в уме очередной перл:

— Опыт — бесценный капитал. Со смиренным почтением взираю я на то, что создано вами. Раз уж мы с Иселин… — он многозначительно посмотрел на немного отчужденную красавицу, которая величественно и благосклонно улыбалась троим братьям, — так далеко зашли, нам остается самая малость — благоразумно разместить инвестиции. Итак, господа, мы провели обширную подготовительную работу. Изучив все обстоятельства и посоветовавшись с признанными специалистами в области финансов, мы единодушно решили следующее. Мы щедро заплатим вам за то, что вы передадите свой магазин нам.

Бизнесмен в красном пиджаке снова зажмурился, как будто пробуя свои слова на вкус. Фигурально выражаясь, он выпустил кота из мешка. Затем он окинул взглядом троих братьев, желая увидеть их реакцию. Повернувшись к экрану, он стал комментировать первый диапозитив с диаграммой расчетов.

Слушая Хиркенера, который продолжал сыпать цифрами, Рейдар все больше мрачнел. Он чуял заговор. Никто пока ничего не сказал о предложении, прозвучавшем в конце вступительной речи Хиркенера. Иселин Варос предложила всем напитки. Арвид взял портвейн, Эммануэль — пиво, Рейдар вежливо отказался.

Молодая дама, видимо, не привыкла мириться с отказами. Порывшись в своем саквояже, она достала несколько миниатюрных бутылочек «Хеннесси» и «Чивас Ригал». От Рейдара не укрылось, что Арвид незаметно подмигнул Иселин, давая понять, чтобы она не слишком наседала. Рейдар все больше убеждался в том, что остальные — два его брата и покупатели — успели сговориться заранее. Хиркенер давно уже посвятил в свои планы Арвида и Эммануэля. Но не из-за их сговора в его душе поднималась холодная ярость. Хуже всего было другое, то, о чем он ни за что не сказал бы братьям. Из-за того, другого, ему показалось, что он попал в ловушку, и потому еще больше досадовал и злился. И все же он воздерживался от каких-либо замечаний как в адрес братьев, так и в адрес покупателей. Он сидел с безучастной миной и не сказал ни слова, пока Хиркенер и Иселин Варос не ушли.

Арвид пошел провожать гостей. В тесной прихожей три человека размещались с трудом. Арвид подавал гостям пальто, шутил. Пока Арвида не было, Рейдар ничего не говорил Эммануэлю. Атмосфера в комнате стала напряженной. Оба брата сидели отвернувшись друг от друга, смотрели на противоположную стену и слушали, как Арвид по-стариковски флиртует с Иселин. Наконец за гостями закрылась дверь.

По мнению Рейдара, Хиркенер так быстро и без суеты ушел потому, что решил: битва уже выиграна. Обдумывая сложившееся положение, Рейдар с трудом сдерживал гнев. Вместе с тем из глубин души поднималось смирение. И это было даже хуже. Его сознанием постепенно завладевало безразличие — будто туман в лесу, обесцветивший все краски и сделавший чащу непроходимой. На него нашло оцепенение; ему показалось, что у него больше не осталось ни желания, ни сил барахтаться. От взрывоопасной смеси — агрессии и апатии — ему вдруг стало душно. Вместе с тем он понимал, что сегодняшняя встреча — самое важное событие в его жизни за много лет. Вот какие мысли бродили у него в голове, сопровождаемые визгливым смехом Арвида из прихожей. Эммануэль, очевидно раздосадованный мрачным видом Рейдара, смотрел в одну точку. Рейдар же принялся обдумывать двойной удар. Во-первых, нужно любыми силами помешать сделке по продаже магазина, которым братья владели сообща. Во-вторых, очень важно выиграть время, чтобы хорошенько обдумать сложившееся положение.

До первого удара оставалось несколько секунд. Как только распахнулась дверь, ведущая в прихожую, и Арвид с делано бодрым видом оперся о притолоку, Рейдар повернулся к нему, готовый к бою.

— Где твой зверь? — негромко поинтересовался он.

Как будто в ответ на его вопрос, в прихожей что-то заскреблось и заскулило. В гостиную просунулся черный влажный нос. Когда дверь приоткрылась на необходимые несколько сантиметров, в гостиную вразвалку, пыхтя, вошла раскормленная собачка породы папильон. С трудом ковыляя на тонких ножках, она виляла хвостом размером в половину туловища и сопела, как простуженный поросенок. Рейдар нагнулся и протянул к носу малышки длинный палец, но та попятилась, задрала голову и заливисто затявкала. Арвид с трудом опустился на колени, словно загораживая свою любимицу.

— Тише, тише, Сильви, тише! — Он взял собачку на руки и прижался щекой к ее морде. — Она чувствует, что ты ее не любишь, — раздраженно и укоризненно заметил он.

Рейдар поморщился с таким видом, словно брат на его глазах ласкал кусок протухшего мяса или уродливое насекомое.

— Тому, что вы хотите, не бывать, — сказал Рейдар, возвращаясь к делу.

Два брата переглянулись.

— Так что и говорить больше не о чем, — заключил Рейдар, вставая.

— Мы несколько месяцев готовили сделку! — злобно прошипел Эммануэль. — И ты не имеешь права все ломать!

— Имею, — возразил Рейдар.

— С чего ты взял? — сварливо спросил Арвид.

Рейдар не удостоил его даже взглядом. Выйдя в прихожую, он потянулся за пальто.

— Вашу просьбу я выполнил, — сурово сказал он, давая понять, что все кончено. — Выслушал этого типа. Терпел целых полчаса. Вы надеялись, что ему удастся меня убедить. Так вот, он нисколько меня не убедил. Он — ничтожество!

— Карстен согласен с нами!

Рейдар вздрогнул и исподлобья посмотрел на Арвида. Тот повторил:

— Карстен согласен с нами!

Из-за того что Арвид помянул Карстена, сына Рейдара, Рейдар разозлился еще больше. Значит, заговор, который он учуял с самого начала, еще внушительнее, чем он предполагал. Арвид и Эммануэль не только злоумышляли против него, но привлекли на свою сторону и Карстена — его родного сына!

— Что по этому поводу думает Карстен, меня не интересует, — бесстрастно, как и прежде, сказал Рейдар. — Тому, что вы хотите, не бывать! — повторил он.

От досады и огорчения Арвида пробила дрожь. Он снова покосился на Эммануэля, словно ища у него поддержки, и ответил:

— Ты ошибаешься. Мы с Эммануэлем настроены вполне серьезно. Зная тебя, мы подготовились заранее. Мы ведь так и думали, что ты будешь против. Так вот, имей в виду, ты проиграл!

Рейдар Фольке-Есперсен бросил на брата отчужденный взгляд.

— Рейдар, тебе придется уступить. Владельцев трое. Двое против одного — абсолютное большинство.

Рейдар по-прежнему молчал.

Арвид снова покосился на брата в поисках поддержки:

— Большинство принимает решение… что бы ты там ни думал.

— Большинство?

Рейдар вдруг шагнул к Арвиду. Тот в страхе отступил на два шага. Оба остановились, услышав сопение Эммануэля: третий брат с трудом пытался встать на ноги. Ему удалось занять лишь полусидячее положение, опершись животом о край стола. Вставал Эммануэль очень редко. Все его родные и друзья знали, каких усилий требует от него даже самое простое физическое действие. Братья поняли, что Эммануэль напрягает последние силы. Поэтому на время Эммануэль получил власть над братьями. Иногда он пользовался своим слабым здоровьем, чтобы привлечь внимание Рейдара, рядом с которым всегда терялся. Усиленно жестикулируя, он попытался развить преимущество и одновременно успокоить двоих старших братьев, которые напряженно застыли друг против друга, словно боксеры на ринге.

— Успокойся, ничего страшного не произошло. Хиркенер от своего не отступится, ну а для нас главное — держаться заодно…

Рейдара передернуло, когда он услышал фамилию Хиркенера.

— Отступится тот тип от своего или нет, не имеет никакого значения. Тому, что вы хотите, не бывать! — выпалил он, словно выпустил пулеметную очередь. В подтверждение своих слов он с силой шлепнул правой рукой по столешнице.

Арвид посадил собачку в кресло и сказал:

— Такого удачного случая нам больше не представится!

— Вот именно! — загремел Рейдар. — Вот именно! — Он снова шагнул к брату. — А вам не приходило в голову, что все это немного странно?

— Почему странно?

Арвид покосился на Эммануэля, прося того о помощи. Тот устал стоять и опустился в кресло; теперь он тяжело дышал, отдыхая после такого серьезного упражнения. На лбу у него выступили бусинки пота. И все же, судя по ответному взгляду, какой Эммануэль бросил на Арвида, списывать его со счетов было еще рано.

— Рейдар, — негромко начал он, — наверное, ты сам не замечаешь за собой, но… Ты стареешь. Ты утратил хватку. Учти, сейчас мы не уступим, не подчинимся тебе. Ты обречен на поражение.

— Утратил хватку?

— Да! — У Арвида от волнения сорвался голос. — Ты уже не тот, что прежде! Ты, я и Эммануэль, мы все трое… старики! — Последнее слово далось Арвиду с трудом; он схватил себя за горло и задышал ртом. — Рейдар, ты тоже старик! Более того, ты самый старший из нас! Хватит корчить из себя бессмертного!

Рейдар вздрогнул. Сидящая в кресле Сильви громко залаяла.

— Сильви! — рявкнул взвинченный Арвид. — Не пугайся!

Рейдар переводил взгляд с Арвида на Эммануэля и обратно.

— Нас двое, а ты один. На сей раз мы с Эммануэлем сделаем по-своему. Продадим магазин, и точка!

Рейдар побледнел и пошатнулся; чтобы не упасть, он крепко ухватился за край стола. Все трое тяжело дышали; собачка то визгливо тявкала, то громко скулила.

Рейдар Фольке-Есперсен набрал в грудь побольше воздуха и лаконично ответил:

— Я ничего не подпишу.

Два его брата снова переглянулись. Арвид зашаркал к двери. Решив, что хозяин подает ей знак, Сильви спрыгнула с кресла. Лая и рыча, она с трудом приковыляла к Рейдару и вцепилась зубами ему в лодыжку. Рейдар несколько секунд смотрел на собачку. Потом его передернуло. Он прицелился и со всей силы ударил ее ногой. Та коротко тявкнула, перелетела через всю комнату и с глухим стуком шлепнулась на пол у камина. Ее жирное тельце дернулось и затихло.

— Чудовище! — закричал Арвид, с трудом подходя к безжизненной любимице и опускаясь рядом с ней на колени. — Сильви! Сильви!

Эммануэль покосился на Арвида и закатил глаза. Потом ссутулился и попытался закурить сигариллу. Руки у него дрожали. Он раз за разом щелкал зажигалкой. Наконец на конце сигариллы затеплился огонек, и Эммануэль, немного успокоившись, повернулся к Арвиду:

— Ты сам виноват. Зачем пустил ее сюда? Знаешь ведь, что они с Рейдаром терпеть друг друга не могут!

— Я ухожу! — загремел Рейдар, показывая на дверь длинным, костлявым указательным пальцем. — И, судя по всему, больше я сюда не вернусь!

— Ты убил Сильви! — закричал Арвид.

— Не ной! — презрительно отрезал Рейдар. — Не сдохла твоя дворняжка!

Эммануэль откашлялся, затянулся, и у него сразу сел голос.

— Рейдар… — с трудом проговорил он, — нам с Арвидом кажется, что дело чистое. Мы получим деньги. А ты поступаешь несправедливо — примешиваешь к делу личную неприязнь! — Он снова закашлялся, стал задыхаться. Наконец он успокоился, но слова вырывались из него со свистом, как у умирающего крестного отца в фильме про мафию. — Тебе придется уступить, вот и все. Кстати, тебе же самому будет лучше. Учти, на этот раз мы с Арвидом не пойдем на уступки. Так что лучше тебе подписать.

— Ни за что не подпишу! — прошептал Рейдар.

— Она не шевелится! — закричал Арвид, подхватывая на руки безжизненную собачку. — Сильви!

— В конце концов, я хочу на пенсии пожить в свое удовольствие, — невозмутимо продолжал Эммануэль. Свисты и хрипы на время прекратились. — Карстен тоже согласен с нами. Мы с Арвидом и Карстеном заодно. Мы не допустим, чтобы твое всегдашнее упрямство портило нам жизнь!

Рейдар несколько секунд стоял, опустив голову, а потом посмотрел на Арвида, держащего на руках собачку. Две ее передние лапы задрались кверху. Потом одна лапка обмякла, голова собачки повернулась набок. Из раскрытой пасти высунулся розовый язык.

— Вот теперь она точно сдохла, — злорадно произнес Рейдар, раздвигая губы в ухмылке. — Ты сам ее и прикончил. Не надо было ее поднимать. — Он повернулся и направился к двери.

— Рейдар! — укоризненно крикнул Эммануэль. — Война закончилась больше полувека назад! Ты ничего не выиграешь, если будешь и дальше держаться особняком. Хоть раз в жизни признай себя побежденным!

Распахнув дверь, Рейдар в последний раз обернулся через плечо и сказал:

— Ничего я не подпишу. И точка. Нет подписи — нет контракта.

Эммануэль закричал вслед Рейдару:

— Рейдар, сопротивление бесполезно! Завтра деньги будут лежать на столе!

Дверь захлопнулась.

— Ты проиграл! — крикнул Эммануэль и посмотрел на брата.

Арвид медленно поднял голову и метнул на дверь гневный взгляд. Эммануэль глубоко затянулся.

— Не переживай, ветеринар в два счета вылечит твою собачонку. Другое дело — Рейдар. Нам нужна его подпись на контракте. Иначе плакали наши денежки!

Глава 4

IN ME DIAS RES[2]

Спускаясь по лестнице, Рейдар пытался избавиться от неприятных мыслей, вытеснить их в подсознание, казавшееся ему старым пыльным сундуком. Одновременно он обдумывал свой следующий ход.

Выйдя на Ураниенборгвейен, он немного постоял на тротуаре, дрожа от холода. Ему срочно нужно найти такси и телефон-автомат. В голову пришла новая мысль: наверное, вот что самое неприятное в старости. Любые отклонения от привычного курса выбивают из колеи, воздвигают непреодолимые преграды. Он зашагал в сторону Парквейен и метров через пятьдесят, на углу, увидел телефонную будку. Уже сняв трубку, вспомнил, что теперь из автоматов звонят с помощью карточек. Он повесил трубку и задумался. Может быть, сразу поехать в Энсьё, на склад, и позвонить уже оттуда? Было холодно; он замерз и устал. И все же ему не хотелось звонить из конторы. Лучше выбрать нейтральное место. Он пожалел, что перед уходом не попросил Арвида вызвать ему такси. Сидя в тепле, он бы наверняка лучше соображал. Да, он только что совершил так называемый театральный выход, хотя в нем вовсе не было необходимости. Правда, пыл подчеркнул его искренность и посеял панику во вражеских рядах. Негнущимися пальцами он достал из бумажника в кармане телефонную карточку, а также лист бумаги, на котором записал номер любовника Ингрид. В трубке послышались гудки. Ждать пришлось долго, очень долго.

— Да, — ответил наконец мужской голос.

Рейдар замялся всего на секунду, не дольше.

— Говорит Рейдар Фольке-Есперсен, — сказал он. — Позовите, пожалуйста, мою жену.

Ответом ему молчание.

— На мелодрамы у меня нет времени, — продолжал Рейдар по-прежнему хладнокровно, но не без раздражения. — Мне нужно сейчас же поговорить с Ингрид по очень важному делу.

— Секундочку, — ответил мужской голос.

Снова молчание.

Рейдар совсем окоченел. Он огляделся по сторонам и про себя обругал Ингрид за ее трусость. Неужели она не понимает, как ему неприятно ждать? Из-за угла со стороны Йозефинесгате выехал белый «мерседес» с фонарем на крыше. Машина остановилась в нескольких метрах от светофора. Рейдар увидел, что пассажир расплачивается. Ему очень хотелось поднять руку и забраться в такси. Когда же она подойдет? Словно в ответ на его просьбу на том конце линии послышался приглушенный голос жены:

— Рейдар?

— Он самый, — язвительно ответил Рейдар. — Сегодня я вернусь поздно, скорее всего в восьмом часу.

На том конце воцарилось молчание. Задняя дверца «мерседеса» распахнулась — пассажир вышел.

— Ты меня слышишь? — спросил он.

— Да, — еле слышно ответила его жена Ингрид.

— Надеюсь, я в последний раз застаю тебя в доме у другого мужчины, — сказал Рейдар. — А вообще — решай сама. Если хочешь остаться моей женой, надеюсь увидеть тебя дома в семь. Если нет, лучше тебе вообще не возвращаться.

Белое такси тронулось с места и подъехало почти к самой телефонной будке. Рейдар поднял руку; водитель притормозил.

— Как бы там ни было, это происшествие забыто, и мы никогда не будем говорить о нем, — заключил он и повесил трубку. Затем вынул из автомата карточку, подышал на руки и, опустив плечи, с трудом зашагал к машине.

Водитель, перегнувшись через спинку сиденья, открыл ему дверцу. Рейдар Фольке-Есперсен сел назад.

— Куда едем? — спросил, глядя в зеркало заднего вида, водитель, коренастый пакистанец.

— В Энсьё, — ответил Рейдар и глубоко вздохнул. — Я мерзну. Если можно, включите, пожалуйста, печку посильнее.

Глава 5

ПРИЗРАКИ

Рейдара Фольке-Есперсена не отпускала тревога — такой тревоги он не испытывал уже много лет. Его даже затрясло. Вот что навеяли воспоминания юности, которые он считал давно забытыми. Свою тревогу он одновременно и любил, и не любил. Но сейчас он не знал, что делать дальше, и потому злился на самого себя. Сидя за письменным столом, он вел важные переговоры по телефону и ждал пяти часов. Когда время приблизилось — на улице стало темно, как ночью, — он спустился в помещение склада. Огромное пространство на первом этаже было до потолка завалено старой мебелью и предметами старины. Все они ждали своей очереди. В свое время их тоже перевезут в магазин на улице Томаса Хефтье и продадут. Несколько секунд Рейдар постоял, озираясь в море хлама и старых предметов обихода. Как всегда при виде стольких вещей, он позволил себе немного помечтать. Потом напомнил себе, что сейчас не время отдыхать. Поэтому он вышел в коридор, извлек из кармана брюк ключ и отпер парадную дверь. На улице по-прежнему был лютый холод. Он открыл крышку зеленого почтового ящика на стене рядом с дверью и бросил туда ключ. Ключ тихо звякнул.

Убедившись, что дверь, ведущая на склад, заперта, он побрел назад. По узкому проходу, оставленному между грудами старой мебели, пробрался в дальний конец зала. Немного постоял перед красивым антикварным шкафом, украшенным резьбой, с цветочным орнаментом на дверцах. В шкафу висел черный старомодный вечерний костюм, почти неношеный. Рейдар Фольке-Есперсен снял серые брюки и фланелевую рубашку в бело-синюю клетку и переоделся. Под смокинг он надел белую рубашку; затем переобулся в лакированные начищенные туфли.

Переодевшись, он поднялся к себе в кабинет и немного покурил за столом, задумчиво глядя на отражение верхней части своего туловища в потемневшем окне. Он видел пожилого человека с седыми волосами и ухоженной бородкой, закрывающей подбородок и рот. Цветовая гамма в порядке. Черный смокинг контрастирует с белой рубашкой; на шее — черный галстук-бабочка. К сожалению, оказалось, что ему трудно смотреть в глаза своему отражению в окне. «Я похож на собственный призрак в какой-нибудь английской пьесе», — подумал Рейдар и, исполненный мрачных предчувствий, поднялся. Подойдя к окну, опустил белую рулонную штору. После этого снова сел за стол — массивный, накрытый гладкой белой скатертью, на поверхности которой плясало тусклое отражение потолочной люстры. На столе стояло два бокала. Рейдар посмотрел на столбик пепла на конце сигареты, потянулся к пепельнице между бокалами и заметил, что рука у него дрожит. Стряхнув пепел, он смял окурок и посмотрел, который час. Вдруг исполнившись нетерпения, он снова встал и подошел к зеркалу, висевшему за дверью. Поправил бабочку, отряхнул лацканы смокинга и смахнул с плеч крошечные точки перхоти. Посмотрел на свои туфли, заметил пятно и вытер его пальцем.

Между зеркалом и дверью стояли напольные часы. Рейдар открыл дверцу часов и сверил время со своими наручными. Вдруг он наклонил голову, словно к чему-то прислушивался. Где-то закрылась дверь.

Он выключил люстру и включил настольную лампу. Нагнулся под стол за бутылкой и замер, как будто снова прислушиваясь. В дверь постучали.

— Входи! — Рейдар приветливо помахал рукой стоящей на пороге женщине. На вид ей можно было дать около двадцати пяти лет. Высокая, стройная, в длинном красном платье, она стояла, прислонившись к дверному косяку, и находилась в тени. Он не слышал ее дыхания. — Входи, не смущайся, — повторил он, желая подбодрить гостью.

Как только он произнес последнее слово, гостья вскинула подбородок и посмотрела ему в глаза. Ему понравилось, что она так легко вошла в роль, понравилась ее уверенность в себе. Наверное, ему больше всего нравился именно этот миг: когда она неожиданно выходила из тени и появлялась в круге света от настольной лампы.

— Как я рада снова видеть тебя! — полушепотом произнесла гостья.

— Хотя времени прошло уже очень много. — У него сжалось горло от жалости к себе, и голос сорвался. Он посмотрел в потолок, проглотил подступивший к горлу ком и мечтательно повторил:

— Очень много времени… — Немного успокоившись, он обошел стол, сел в крутящееся кресло и устремил взгляд на гостью.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец она кашлянула и сказала:

— Приходить сюда — все равно что возвращаться на конспиративную квартиру…

Рейдар молчал.

— Всегда чувствую одно и то же.

— Что?

Она подумала и наконец ответила:

— Тоску.

— Когда ты здесь, я забываю о том, как долго ждал, — сказал он и кивком указал на бутылку:

— Хереса?

— Да, пожалуйста.

Он собирался уже взять бутылку, но вдруг остановился и резко посмотрел на свою гостью:

— Может быть, ты разольешь?

Она быстро подошла к столу, взяла у него бутылку и разлила херес в два бокала. Подняла свой, повертела в руках, вдохнула аромат вина и устремила мечтательный взгляд куда-то вдаль. Отпив совсем маленький глоток, она поставила бокал на место и медленно начала стаскивать с руки длинную, до локтя, перчатку.

— Таксист задержал, — сказала она. — Не хотел меня отпускать…

Она выговаривала каждое слово четко, медленно, многозначительно и то и дело поглядывала на Рейдара, будто не знала, как он отнесется к ее рассказу. Рейдар закрыл глаза, словно медитировал. В конце концов он склонил голову набок, открыл глаза и сдержанно произнес:

— Что ж… Почему бы и нет? — В его глазах читались нежность и тревожное любопытство.

— Он хотел овладеть мною, — продолжала гостья, роняя перчатку на пол. Пальцы у нее были длинные, заостренные ногти покрашены красным лаком. Она не спеша стащила перчатку с другой руки — палец за пальцем. Наконец обе ее руки обнажились до плеч. — Настоящая скотина!

— Незнакомый или ты уже ездила с ним?

Она опустила голову и задумалась. Затем подняла на него глаза и ответила:

— Спроси меня об этом как-нибудь потом.

Рейдар с улыбкой кивнул, одобряя столь остроумный ответ, поднес бокал к губам, отпил глоток хереса и поставил бокал на место. С довольным видом он поглядывал на свою руку, сжимающую ножку бокала.

— Я должен кое о чем с тобой поговорить, — как бы невзначай заметил он. — О чем-то важном.

Гостья сделала несколько шажков влево, прошла мимо напольных часов и остановилась перед зеркалом. Посмотрела на свое отражение.

— Я волновалась, потому что заставила тебя ждать, — сказала она, разворачиваясь к нему. — Но с другой стороны, приятно, когда молодой человек выказывает такой очевидный интерес.

Рейдар взял со стола пепельницу и переставил ее на подоконник. Там же стоял маленький кассетный магнитофон; он включил его. Из миниатюрного динамика полилась негромкая музыка. Звук «плыл» и казался приглушенным. Женщина в красном платье замерла на месте и закрыла глаза.

— Шуберт?

Рейдар кивнул. Его гостья не спеша расстегнула молнию на талии. Потом настал черед мелких белых пуговок на лифе. Покончив с пуговицами, она повела плечами. Платье упало к ее ногам. Она оглядела себя. Кроме старомодных коричневых туфель на высоком каблуке и нитки искусственного жемчуга на шее, на ней ничего не было. Рейдар, прищурившись, любовался ею. Он сидел неподвижно, а когда шевельнулся, кресло громко, неприятно скрипнуло. Как будто услышав условный знак, гостья перешагнула лежащее на полу платье и принялась ласкать свои груди. Рейдар заметил у нее на предплечьях небольшие уплотнения.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — спросила она, подходя к нему.

— О прощении, — тихо ответил он.

Она несколько секунд постояла на одном месте, словно впитывая его слова. Не спеша села на стол и медленно растянулась на животе на белой скатерти. Привстала на локтях, взяла из его руки бокал, отпила глоток и только потом ответила:

— Об этом мы уже говорили.

Рейдар кивнул.

Оба замолчали. Повертев в руках бокал, гостья отдала его Рейдару и заметила:

— Надо нам будет вместе поехать куда-нибудь на концерт. Послушать Шуберта.

— Куда? — спросил он.

Она молчала. Он бросил на нее нетерпеливый взгляд.

— Может быть, в Вену? — предложила она, поднимая голову.

Рейдар покачал головой.

— Тогда в Зальцбург?

Он покачал головой и закрыл глаза. Губы ее изогнулись в улыбке.

— В Лондон?

Он кивнул.

Гостья лежала на животе и, закрыв глаза, слушала музыку. Потом, по-прежнему не спеша, перевернулась на спину и посмотрела в потолок.

— Получить прощение всегда непросто, — задумчиво проговорила она.

Он откашлялся.

— Тут важна обратная связь, — продолжала она.

Рейдар не ответил.

Некоторое время оба молча слушали музыку. Потом гостья встала на колени. В теплом свете лампы ее кожа казалась красноватой и словно мерцала. Рейдар чуть отодвинулся в кресле и посмотрел на ее отражение в зеркале.

— Видишь? — спросила она.

— Не совсем.

Она подвинулась.

— Вот так… отлично.

Он сидел и смотрел в зеркало, не шевелясь и не произнося ни слова.

Спустя долгое время она открыла глаза. Тогда он встал, нагнулся к ней и шепотом спросил:

— О чем ты думаешь?

— О музыке, — прошептала она в ответ.

— О какой музыке?

— О Шуберте.

Он обхватил ее лицо обеими ладонями и ласково поцеловал в лоб, заметив, как она закрыла глаза. На ее веках густым слоем лежали синие тени. Она прикусила нижнюю губу. Дыхание ее участилось; оно заглушало резкие скрипичные ноты из кассетника. Рейдар вздохнул и посмотрел в потолок. Потом она ткнулась носом в грудь его белой рубашки. Он нежно положил голову ей на плечо, и из его глаза выкатилась одинокая слеза.

Глава 6

ПОЛУНОЧНИК

Ришар Экхольт стоял прислонившись к сетчатой ограде рядом со складом, где разыгрывалась эта сцена. Он думал о том, что окно на фасаде похоже на прищуренный глаз. Веко — штора, а под ней виднеется полоска света. Глаза болели от напряжения, но он не мог отвести их от окна.

Хотя Ришару Экхольту было очень холодно, он не отдавал себе отчета, что мерзнет без пальто. Он выскочил из машины в одном пиджаке с эмблемой «Осло Такси» на левом рукаве. Форма была мятая, брюки неглаженые, на лацканах пиджака пятна от кофе, хот-дога и кетчупа. И его коричневые ботинки совершенно не подходили для такой стужи. Заметив за белой шторой женский силуэт, Ришар Экхольт ненадолго зажмурился. Итак, его подозрения подтвердились. Но легче ему не стало, даже наоборот. Ему приходилось ревновать и раньше, однако прежняя ревность не могла сравниться с тем, что он испытывал сейчас. Внутри него словно образовался вакуум, парализующая пустота, которая продолжала втягивать его в себя, даже когда он отворачивался. Ему вдруг показалось, будто он вот-вот ничком свалится на землю. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за сетку.

В ряду темных прямоугольников на фасаде выделялся только один — ярко-желтый. Сначала ее фигура казалась размытой тенью. Потом она подошла к окну, и Ришар разглядел четкий силуэт. Некоторое время она постояла неподвижно. Затем ее очертания снова задвигались в странной пантомиме. Он разглядел ее лицо в профиль — вздернутый нос, верхняя губа, парик. Она не спеша отвернулась и принялась расстегивать на себе платье. Потом Ришар ясно увидел, как она повела плечом и платье упало на пол. Она отошла от окна и стала невидимой. Ришар сообразил, что больше не чувствует под собой ног. И внутри стало пусто — как будто оттого, что у него на глазах верхняя часть ее тела с прямыми плечами и четко очерченными грудями растаяла, исчезла в серой дымке. Словно бы он смотрел фильм, режиссер которого стремился оградить зрителей от особенно пикантных сцен. Экхольт не замечал ни холода, ни ледяного ветра. Зато помнил ее теплую кожу — он совсем недолго прикасался к ней перед тем, как она вырвалась и выскочила из машины. Спотыкаясь, он направился к двери, за которой она скрылась. Не сводя взгляда с причудливого театра теней за белой шторой, он шагал по белому утоптанному снегу с черными проплешинами льда, пока не ударился о металлическую дверь.

Хотя Экхольт знал, что дверь заперта изнутри, он все же подергал ручку. Потом пнул ее ногой. Дверь не поддавалась. Он попятился.

Интересно, как она вошла? Он поискал глазами звонок, но его не было видно. Должно быть, ее ждали… Она уже бывала здесь, вот что! Словно в трансе, Ришар заковылял назад, к такси. Он слышал только скрип снега под ногами. Сев за руль, он мрачно покосился на подсвеченный циферблат часов. Из приемника доносились голоса клиентов, которым не терпелось вызвать такси, но он не обращал на них внимания — он не сводил взгляда с минутной стрелки на циферблате. Он шумно выдохнул — изо рта вырвался пар. Вскоре лобовое стекло совсем запотело, хотя пальцы у Ришара онемели от холода. Думать он мог только об одном: о ее тени за шторой.

Ему казалось, что минута тянется целую вечность. Стрелка не спеша обошла половину круга. Ришар Экхольт забыл о времени. Сквозь запотевшее лобовое стекло ничего не было видно. Он заскрипел зубами и подышал на пальцы, чтобы хоть немного согреть их. Потом завел мотор, прибавил обороты и включил на полную мощность отопление салона и стеклообогреватель. Руки он поднес к вентиляционным отверстиям, но не сразу почувствовал приятное тепло. Костяшки пальцев покраснели от холода, а сами пальцы стали белыми, бескровными. Скоро пленка на лобовом стекле оттаяла; образовались овальные пятна, через которые было видно, что творится снаружи. Кровь быстрее побежала по жилам. Ришар Экхольт по-прежнему ломал голову, размышляя о ее загадочном рандеву. Для кого она так вырядилась? О ком она думала, когда красила губы помадой, когда наклонялась почти вплотную к зеркалу и накладывала тени на веки? Он вспомнил, как сосредоточенно она водила кисточкой по лицу, не обращая на него никакого внимания, хотя он сидел в той же комнате и ждал ее. Мысли ее блуждали в другом месте; она представляла себя с его соперником! И платье она тоже выбрала для того, другого. Стоя перед зеркалом, она думала о том, как будет изменять ему. Она не собиралась работать — ни читать, ни танцевать. Она готовилась к встрече с любовником! Ришар Экхольт стиснул кулаки и с яростью посмотрел на дом. В окне до сих пор горел свет.

Машина понемногу прогревалась, а лобовое стекло наконец очистилось. Вдруг он услышал по радио, что она вызывает такси. Может быть, принять заказ самому? Подумав, он отказался от такой мысли. Вскоре на улицу повернуло такси с выключенными «шашечками». Водитель сдал к самому входу и не стал заглушать мотор. Значит, пассажиры вот-вот выйдут… На морозе выхлопные газы походили на серые комья ваты.

Ришар не сводил взгляда с окна на втором этаже, поэтому не сразу заметил их.

Когда они оказались совсем рядом, он инстинктивно схватился за дверную ручку, но потом отпустил ее. Сначала ему показалось, что парочка сплелась в тесном объятии. Потом он понял: нет, они не обнимаются. Они поддерживают друг друга. Она на высоких каблуках, а он… Ришар с удивлением понял, что ее спутник уже старик. Он хорошо разглядел своего соперника, когда она предупредительно распахнула перед ним дверцу такси. Сама она обошла машину с другой стороны, высоко поднимая ноги в туфлях на высоченных каблуках, и села. Такси тронулось с места, и Ришар Экхольт тоже завел мотор. Они поехали по окружной дороге — ярко освещенной и почти пустынной, несмотря на ранний вечер. Экхольт не сводил взгляда с ее затылка на заднем сиденье. Она ни разу не обернулась. Наверное, не догадалась, что ее засекли… Глаза у него защипало. Он неотступно ехал за ними. Первое такси повернуло к площади Карла Бернера. На перекрестке остановились на красный свет; Экхольт постарался не слишком приближаться к ним, чтобы его не заметили. Он не сводил взгляда с седой головы ее спутника. Вот светофор переключился на зеленый; Экхольт не сразу сообразил, куда направляется парочка. Он видел перед собой лишь мужской затылок и мысленно представлял лицо своего соперника. В голове сложился вопрос: «Кто ты такой?»

После того как ему пришлось резко затормозить, он вдруг увидел, что первое такси остановилось перед ее домом на Хегерманнгате. Он остановился и включил маячок на крыше — еще одно такси, каких полно на любой улице большого города. Уткнувшись подбородком в грудь, он притворился, будто что-то пишет, а сам украдкой поглядывал вперед. Она подвинулась к дверце, распахнула ее, обняла старика, поставила ногу на тротуар и вылезла из машины. Старик смотрел вперед. Ее он не удостоил даже взглядом.

И когда первая машина тронулась с места, старик по-прежнему сидел прямо и смотрел перед собой.

Ришар Экхольт тут же выключил лампочку у себя на крыше и прибавил газу. Она перешла дорогу к своему подъезду и стояла у двери, роясь в сумочке в поисках ключа. Когда он проехал мимо, она вдруг повернула голову. Их взгляды встретились. Узнав его, она вздрогнула и взмахнула рукой. Но он проехал мимо. Она стояла и смотрела ему вслед. Он наблюдал за ней в зеркало заднего вида — все в жирных пятнах и отпечатках пальцев. Постепенно ее фигура делалась все меньше, пока не превратилась в едва заметную точку. Он представил, какое у нее лицо. Ничего, с ней он разберется потом. Сначала старик. Экхольт включил правый поворотник и следом за первым такси повернул на Рингвейен.

Глава 7

ПЕРЧАТКА

Хотя ростом Юнни Стокмо не вышел, он отличался крепким сложением; руки у него были большие, мощные, и передвигался он вразвалку, развинченной походкой, поигрывая крепкими мускулами. Редеющие волосы он старательно зачесывал назад; в мороз предпочитал прятать голову под капюшоном теплого анорака. Как всегда, он курил одну сигарету за другой — окурок словно приклеился к его губе в углу рта, слюнявый, в желтовато-коричневых пятнышках никотина. Юнни носил вислые усы, похожие на две тонкие соломинки. Справа усы обгорели.

Юнни Стокмо ждал Рейдара Фольке-Есперсена. Чтобы не задубеть от холода, он расхаживал туда-сюда перед его домом на улице Томаса Хефтье. Полчаса назад он поднимался в квартиру и разговаривал с Ингрид Есперсен. Та сообщила, что Рейдар может вернуться в любую минуту. Скорая встреча будоражила Юнни; мысли у него в голове путались. Он все еще не решил, как лучше изложить суть дела. И самое главное, он волновался, что не сумеет настоять на своем. Чтобы настоять на своем, ему нужно будет смотреть Рейдару в глаза, а ведь Рейдар гораздо выше его. И еще непонятно, как себя вести — сразу броситься в атаку, вначале изобразить дружелюбие или держаться нейтрально. Может быть, Фольке-Есперсен лучше его поймет, если он обратится к нему ледяным тоном, как обычно разговаривал сам Рейдар. Юнни несколько раз повторил про себя: «Мы оба взрослые люди». Потом он поморщился. Фраза ему совсем не понравилась. В последний раз он произносил ее, когда беседовал по телефону с Берит, бывшей женой.

«Рейдар, я тут немного подумал…» означало бы, что Юнни не уверен в себе и пытается произвести впечатление, а также то, что он заранее признает главенство Рейдара.

«Рейдар, я тут немного подумал. Ты не можешь не согласиться, что у тебя единственный выход…» Да, пожалуй, так сойдет. Единственный выход! Он должен понять, что другого выхода у него нет. Естественно, Рейдару захочется выяснить, в чем этот единственный выход. Хотя он наверняка и сам обо всем догадывается. Ведь Рейдар знает Юнни.

Ингрид приглашала его зайти, но Стокмо отказался. Ему не хотелось сидеть в квартире Рейдара Есперсена. Правда, вслух он ничего не сказал — как всегда, что-то буркнул в ответ. Ингрид Есперсен была дамочкой общительной, из тех, кому нравится флиртовать с водителями грузовиков или сантехниками. Юнни подозревал, что Ингрид западает на мужчин с грязью под ногтями, но ни за что не откажется от безопасного убежища — пристойного, хотя и надоевшего брака.

Независимо от того, сознает это Ингрид или нет, она лучше своего мужа. Кстати, последнее Юнни тоже надеялся внушить Рейдару.

Он все больше мерз, потому что не догадался надеть под джинсы теплые кальсоны. Хотя бы треники. А надо было заранее все продумать, ведь мороз почти минус двадцать!

На улицу повернуло такси, которое везло Рейдара Есперсена. Стокмо дождался, пока Есперсен расплатится, с трудом выберется на тротуар, а такси тронется с места. Он засунул обе руки в карманы куртки и зашагал навстречу старику. Сначала Фольке-Есперсен, ссутулившись, немного постоял на одном месте. Потом поежился и зашагал к своей двери неуверенной стариковской походкой.

— А, это ты! — сказал Есперсен, поравнявшись с Юнни. — Что тебе еще надо?

Стокмо сразу понял, чем все закончится. Рейдар едва удостоил его взглядом и говорил пренебрежительно, как будто заранее сбрасывал его со счетов.

— Хм… Я тоже рад тебя видеть, — сказал Стокмо.

Рейдар покосился на него через плечо. Ему хотелось поскорее попасть домой.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — объявил Стокмо.

— И слышать не желаю.

«Он понимает, в чем дело, — подумал Стокмо. — Значит, прошлое и ему не дает покоя. Только он не знает, как со всем покончить».

Фольке-Есперсен толкнул Стокмо в плечо, чтобы тот посторонился.

— У тебя единственный выход! — с напором произнес Стокмо, преграждая старику путь.

— Уйди с дороги! — ответил Фольке-Есперсен.

— Я все решил, — сказал Стокмо. — И…

— Мне надоела твоя болтовня, — перебил его Фольке-Есперсен. — Я ничего вам не должен — ни тебе, ни твоему покойному отцу.

Фольке-Есперсен собирался пройти мимо, но Стокмо схватил его за воротник:

— Никуда ты не пойдешь, старик!

— Что-о?!

Юнни растерялся — он ведь не собирался хватать старика. Ощутив, какой его противник слабый, он совсем оцепенел. Ну и положеньице, нечего сказать! Рейдар — не кто-нибудь. Он сам Фольке-Есперсен!

Рейдар без всяких усилий вырвался и проворчал:

— Да как ты смеешь!

— Ты мне за все заплатишь! — Юнни Стокмо еще кипятился, но его требование не содержало в себе той убежденности, на какую он рассчитывал. Потрясение от собственной наглости привело к тому, что он совсем сник. Ему словно подрезали крылья.

— Убирайся назад в ту вонючую дыру, откуда ты выполз! — прошипел Фольке-Есперсен, дрожа от ярости. Он снова дернулся и прошел мимо.

Стокмо смотрел ему вслед разинув рот. Через два шага старик вдруг остановился, как будто передумал. Сунул руки в карманы, достал перчатки. Мрачно посмотрел на одну из них, а потом замахнулся и хлестнул ею Стокмо по лицу — раз и еще раз.

— Вот дурак! — буркнул Фольке-Есперсен и направился к двери, до которой ему оставалось пройти двадцать пять метров.

Когда старик отвернулся, Стокмо как будто ожил.

— Вор, сволочь! — закричал он, бросаясь следом за высоким стариком. — Это тебе даром не пройдет!

Фольке-Есперсен не обращал на него никакого внимания. Дойдя до двери, он нажал кнопку домофона и стал ждать, глядя в пространство, как будто Юнни Стокмо не существовало.

— Это тебе даром не пройдет! — угрожающе повторил Стокмо. — Я еще вернусь. И тогда, фашист проклятый, не ты будешь хлестать людей по лицу!

Послышалось жужжание. Фольке-Есперсен открыл дверь.

— Делай что хочешь, провались ты пропадом! — буркнул он, входя и даже не оглянувшись.

Дверь захлопнулась перед самым носом Стокмо. Тот ошеломленно уставился перед собой.

— Сволочь! — выругался он. — Ах ты, сволочь! — Он попятился и погрозил кулаком окнам на втором этаже.

Глава 8

НОКТЮРН

В тот вечер впервые за много лет Ингрид Есперсен легла спать одна. Она лежала в постели и думала. Вспоминала, как днем низкое, холодное, белое январское солнце освещало спальню ее любовника и рассыпалось разноцветными лучами, проходя через стеклянную фигурку. Разноцветные лучи падали на кровать, на спину ее любовника, на ее живот. Лежа на спине и обхватив Эйольфа ногами, она неотрывно смотрела на телефон, стоявший на прикроватной тумбочке. Телефон все звонил и звонил. Отвратительный белый аппарат, нарушивший слаженный ритм их движений. Лежа под любовником и ритмично ударяясь макушкой об изголовье кровати, она почему-то сразу догадалась: это Рейдар. Она с ужасом представляла себе последующие часы, наполненные тошнотворным и унизительным сознанием собственной вины, превращавшим каждую минуту в страдание. Ингрид с трудом дотянула до ужина, к которому пригласили Карстена с женой и двумя детьми — внуками Рейдара. Потом Ингрид вспомнила, как сердце екнуло у нее в груди, когда она сидела за столом с гостями и Рейдар вошел в столовую. Просто удивительно, как ей удалось сдержаться. Она заставила себя забыть о страхе и стыде. Вокруг нее словно вырос прочный панцирь. Ни разу у нее не дрогнула рука, она не наградила мужа ни единым испуганным взглядом. Мысли у нее в голове устремились в прошлое. В конце концов, они с Рейдаром прожили вместе двадцать пять лет — четверть века. И все же она никогда по-настоящему не понимала его. До нее Рейдар уже был женат. Когда они познакомились, он был вдовцом; его сын ненамного моложе ее самой. Ингрид вспоминала прожитые с мужем годы и все больше убеждалась: время нисколько не сблизило их, не сделало по-настоящему родными. Доказательство тому — его сегодняшний звонок. Он говорил властно, сухо; его тон и слова подразумевали беспрекословное подчинение. Она послушно выполнила его требование, отчего ей стало страшно. Неужели такое войдет в привычку? Правда, Ингрид не впервые задавалась вопросом, не ошиблась ли она в свое время, приняв предложение Рейдара. Впервые ей в голову пришла другая мысль: она впустую потратила четверть века своей жизни. Причем добровольно! Последняя мысль до того испугала Ингрид, что она тут же ее оттолкнула. И все же до конца справиться со страхом ей не удалось. Она сжалась в комочек и все ждала, когда же ее одолеет сон. Самое страшное — она все больше сознавала, как мало знает о себе. Лежа в темноте и прислушиваясь к звукам дома, к шагам Рейдара, который то входил в спальню, то выходил из нее, к его невнятному бормотанию по телефону, Ингрид пережила настоящую паническую атаку. Она покрылась холодным потом; она ворочалась с боку на бок и в досаде кусала подушку. Не в силах преодолеть тревогу, она встала, пошла в ванную, где у нее находилась аптечка, и приняла таблетку аподорма.

Хотя ей по-прежнему было не по себе, в какой-то миг она неожиданно провалилась в сон. А потом так же неожиданно проснулась. Ингрид понятия не имела, что ее разбудило. Она сознавала одно: проснулась она не просто так.

За окном была ночь. Голова, тяжелая от снотворного, не желала отрываться от подушки. Ныли виски. Она снова сжалась от непроизвольного страха. Бессонница и страх смешивались в ней и мешали друг другу. Изнутри поднималась тошнота. Она лежала без движения, боясь неизвестного ужаса, который ее разбудил. Она лежала окаменев, не смея шелохнуться. Даже голову повернуть боялась, потому что чувствовала: в спальне кто-то есть. И этот кто-то может услышать ее дыхание… Если она шевельнется, кто-то услышит шорох одеяла.

«Если бы еще не было так холодно», — подумала Ингрид, снова цепенея. В спальне стоял жуткий холод. Рейдар всегда отключал на ночь радиатор, но до такой степени комната не успела бы промерзнуть… Стараясь не шуметь, она осторожно повернула голову. И сразу увидела, что дверь открыта, а Рейдара на месте нет. Через открытую дверь падал свет, образуя широкую серую трапецию тени на полу и в изножье кровати; в этом приглушенном свете она разглядела: одеяло Рейдара лежало аккуратно и было таким же нетронутым, как когда она заснула.

Значит, он и вовсе не ложился! Такого еще не было… Если раньше Ингрид оцепенела от страха, то, поняв, что Рейдара нет, она провалилась в какую-то черную яму. Она попыталась вытереть холодный пот со лба, но пальцы не гнулись — они показались Ингрид холодными, бесчувственными щепками. Она долго лежала, обшаривая спальню взглядом; потом ей показалось, будто она отделилась от собственного тела и взлетела под потолок. Оттуда, сверху, она наблюдала, как ее тело, неподвижное, застывшее, лежит под одеялом. Она видела собственные широко распахнутые глаза. Потом так же, со стороны, она стала наблюдать, как ее тело постепенно переходит в сидячее положение. «Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты что, с ума сошла?» Но тело ей как будто не подчинялось. Она поднималась медленно, с трудом, то и дело цепенея при мысли, что нечаянно зашуршит и страшный кто-то поймет, что она проснулась. Глаза у нее слипались — действие снотворного еще не прошло. Ингрид вдруг подумала: «А если я сплю и мне снится страшный сон?» Если бы у нее так часто не колотилось сердце, она бы, наверное, повернулась на другой бок и снова заснула. Но она не заснула, а с трудом села и сбросила ноги на пол. Несмотря на полуодурманенное состояние, она почувствовала, как холод проникает ей под рубашку. Ее пробила дрожь. Как только ступни коснулись деревянного пола, она испытала новое потрясение: прикосновение чего-то мокрого и холодного. Лужа на полу! Ингрид как будто ударило током. По-прежнему глядя на себя словно со стороны, она потянулась к выключателю ночника. Услышала тихий щелчок. Теплый, желтый свет залил тумбочку красного дерева и кусок пола рядом с кроватью. Ингрид увидела белое пятно. Вглядевшись, она поняла, что на полу действительно лужа с кучкой нерастаявшего снега посередине. Как будто кто-то вошел в спальню прямо с улицы, не переобувшись… Снег почти весь растаял, потому что в доме все-таки было теплее. Хотя Ингрид по-прежнему чувствовала себя одурманенной, она вдруг поняла, что ее разбудило. Кто-то, какой-то человек, на цыпочках вошел в спальню и склонился над ее кроватью, чтобы проверить, спит ли она. Скорее всего, это был Рейдар. Но где он сейчас?

Ингрид встала и, спотыкаясь, направилась в ванную. По пути она увидела, что дверь, ведущая на лестницу, распахнута настежь. Вот почему в квартире так холодно! Она закрыла дверь. Замок мягко щелкнул. Ее снова объял ужас. А если она не одна?!

Она подошла к двери спальни и осторожно вгляделась во мрак. О том, чтобы проверить все комнаты, не могло быть и речи.

Тяжело дыша, Ингрид подошла к низкому столику, на котором стоял телефон. Попутно посмотрелась в зеркало. Собственное лицо ей не понравилось: бледное, с запавшими глазами. Она с трудом села на табурет у зеркала; пальцы словно сами собой набрали номер, который она помнила наизусть. Ждать пришлось долго. К сожалению, подошла Сюзанна.

Ингрид зашептала в трубку:

— Попроси, пожалуйста, Карстена приехать сюда! Рейдара нет, и, по-моему, к нам забрался вор.

— У вас в квартире посторонний?

— Я точно не знаю, но все двери открыты. Меня что-то разбудило… Пожалуйста, скажи Карстену, чтобы приехал!

— Но Карстена нет!

— Вот как?

— Да.

Ингрид не знала, что сказать. Вообще, следующую реплику полагалось произнести Сюзанне; например, она могла бы объяснить, почему Карстен не ночует дома, с женой. Но Сюзанна ничего не говорила, и Ингрид не могла себя заставить задать ей неприятный вопрос. Она смутилась. Страх и снотворное мешали ей соображать. Наконец она прервала молчание:

— Сюзанна, может быть, тогда ты сюда приедешь? Мне так страшно!

— Дети спят.

Снова молчание. Ингрид еще больше перепугалась. Она быстро повернула голову и оглядела темную квартиру, в которой притаилась опасность. Она робко кашлянула и предложила:

— А ты разбуди их, и приезжайте все вместе!

— Ингрид! — Сюзанна как будто проснулась по-настоящему. — Что там у вас стряслось? К вам залезли воры? Может, тебе страшный сон приснился?

— Нет, — отрезала Ингрид, в ужасе озираясь через плечо, потому что весь разговор был ей неприятен и потому что ее могли подслушивать. Кто-то… — Никакой страшный сон мне не приснился. Позови, пожалуйста, Карстена, мне очень нужно с ним поговорить.

— Я же сказала, Карстена нет.

— Ты лжешь.

Ингрид сразу же пожалела о своей вспышке. Но было уже поздно. Сюзанна медленно и отчетливо, ледяным тоном произнесла:

— Ничего я не лгу, старая истеричка! Я не лгу, и Карстена нет. А я тебе не прислуга, чтобы нестись куда-то, стоит тебе щелкнуть пальцами! У меня двое детей, и они должны высыпаться. Если ты так боишься, оденься, включи радио и завари себе чаю, который ты…

— Сюзанна, не бросай трубку!

— …который ты можешь пить, пока не вернется Рейдар. До свидания!

Ингрид застыла с трубкой в руке, прислонившись спиной к стене. Из трубки слышались противные короткие гудки. Закружилась голова. Она окинула комнату диким взглядом и сделала шаг вперед, чтобы не потерять равновесие.

Тут послышался громкий удар.

Хлопнула дверь на первом этаже.

Наверное, Рейдар. Он был внизу, в магазине. Ингрид сделала еще шаг и прислушалась. Внизу кто-то ходил. Должно быть, Рейдар, больше некому. Потом шаги послышались на лестнице — медленные, тяжелые шаги. Ингрид нахмурилась. Неужели у него такая тяжелая походка? «Господи, — взмолилась Ингрид. — Пожалуйста, пусть это будет Рейдар!» Кто-то поднимался на второй этаж. Шаги приближались, а потом остановились. За ее дверью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Старик в витрине

Глава 9

ЗАСТЫВАЯ НА ХОДУ

— Это я, — громко и отчетливо проговорил в трубку инспектор Гунарстранна, нарушая тишину зимнего утра. В голосе инспектора угадывалась раздражительность, к которой Франк Фрёлик давно научился относиться снисходительно.

— Ясно. — Фрёлик прижал мобильник к уху, туже затягивая шарф: на мосту сильно мело; снег летел ему в лицо. — Я во Фрогнер-парке… — Пальцы у него окоченели. Он плотнее сжал телефон и сунул руку вместе с трубкой под шарф. — Только что перешел мост, — продолжал он, ступая на дорожку, ведущую к металлической ограде и калитке, выходящей на Киркевейен.

Фрёлик зажмурился от ослепительного утреннего солнца. В парке, куда не заезжали грузовики Дорожного управления Осло, обрабатывающие солью автомагистрали, снег оставался девственно-белым, а не серовато-бурым, слежавшимся, как на улицах города.

— Естественно, я иду пешком, — лаконично продолжал он, зная, что в эту самую минуту его начальник ходит туда-сюда и сворачивает себе самокрутку.

Гунарстранна часто не знал, куда девать руки и ноги в минуты волнения. Не стоило рассказывать, что вчерашнюю ночь Фрёлик провел у Евы Бритт. Вчера была пятница, и после страшного, болезненного скандала он счел своим долгом остаться у нее на ночь. Не стоило упоминать и о пари, которое он заключил с Юли, дочерью Евы Бритт. Он обещал Юли, что похудеет на пять кило до зимних каникул. Фрёлик собирался выиграть пари — хотя бы только для того, чтобы девчонка перестала его дразнить. Вот почему он решил каждый день ходить на работу пешком. Ему казалось, что прогулки на морозе будут быстрее сжигать калории, так что чем холоднее, тем лучше. Фрёлик понимал, что рассказ о творениях Вигеланда[3] под утренним солнцем тоже не заинтересует Гунарстранну. Франк очень любил разглядывать на ходу статуи, словно застывшие в движении или в единоборстве друг с другом. Пейзаж, окружавший его, казался сюрреалистическим. В такой мороз слова «застывшие в движении» казались не просто метафорой.

— У нас труп, — сухо сообщил Гунарстранна.

— Где?

— Как выйдешь из калитки, поверни направо и иди на улицу Томаса Хефтье. Там ты сразу все увидишь.

Гунарстранна нажал отбой. Фрёлику показалось, что от мороза слипаются ноздри. Он укутал шарфом всю нижнюю часть лица. При дыхании изо рта вырывался пар, тут же превращавшийся на ворсе в крошечные льдинки. В толстом шерстяном свитере, толстой куртке и длинных теплых кальсонах под брюками Фрёлик чувствовал себя неуклюже, как какое-нибудь ходячее толстое дерево. Его армейские ботинки громко скрипели на утоптанном снегу при каждом шаге.

Через десять минут, повернув на улицу Томаса Хефтье, он удивился, что не увидел толпы зевак. Впрочем, любопытные могли остаться дома по нескольким причинам. Во-первых, холод. Во-вторых, короткий световой день. Кроме того, субботним утром вереница полицейских машин может и не выманить из теплых квартир жителей западной части Осло.

Франк Фрёлик прошел мимо новой «шкоды-октавии» инспектора Гунарстранны и, поднырнув под ленту, замер, увидев труп на витрине. Мертвец был совершенно голый; его усадили в кресло между старым деревянным глобусом и выцветшим голубым комодом, расписанным цветочками. Какая-то женщина в белом комбинезоне деловито закрывала витрину серой бумагой, однако Франк успел разглядеть за стеклом лицо инспектора Гунарстранны. Они обменялись кивками; в очках Гунарстранны сверкнуло солнце.

Дверь, ведущая в магазин с улицы, была закрыта. За стеклом висела синяя картонка с желтовато-белыми пластмассовыми буквами: «Часы работы». По субботам магазин не работал.

Фрёлик вошел в подъезд; оттуда тоже можно было попасть в магазин. Так как полицейские и эксперты-криминалисты все время ходили туда-сюда, дверь стояла нараспашку, и в подъезде царила настоящая стужа.

В магазине работали и сотрудники полиции, и эксперты-криминалисты в белых нейлоновых комбинезонах. Гунарстранна сидел на корточках перед низкой витриной и разглядывал усаженный в кресло труп. Женщина, стоящая спиной к Фрёлику, вводила Гунарстранну в курс дела.

— Кресло не двигали с места. — Она показала на кресло пальцем. — Оно уже давно здесь стоит. Труп вытащили вон оттуда… — она показала на противоположный угол комнаты, — и поместили в витрину.

— Сколько человек тащили труп — один или больше? — спросил Гунарстранна.

— Трудно сказать.

— Один человек мог с ним справиться?

Женщина-эксперт пожала плечами:

— Понятия не имею.

Она обернулась к Фрёлику. Они выразительно посмотрели друг на друга. Франк не видел ее три недели — с тех пор, как она ночевала у него.

Оба одновременно опустили глаза.

— Но хоть предположения у вас должны быть! — раздраженно проворчал Гунарстранна.

Она посмотрела куда-то вдаль, задумалась, не спеша с ответом.

— Привет, Анна! — сказал Франк.

Она вскинула голову, и они снова посмотрели друг другу в глаза, что не укрылось от Гунарстранны. Инспектор в досаде тряхнул головой.

— Да, предположения есть, — быстро ответила Анна. — Пожалуй, с покойником мог справиться и один человек, но сколько их было, пока сказать невозможно.

Гунарстранна встал.

Из-под белого капюшона, закрывающего голову Анны, выбивался локон, деливший ее лоб пополам и придававший ей сходство с какой-нибудь страстной уроженкой Средиземноморья.

Фрёлик с трудом заставил себя отвернуться от Анны. Он постарался сосредоточиться на трупе, на витрине магазина, на луже запекшейся крови под ножкой кресла и на темном пятне на ковре. Он попытался представить, какой удар должен был пережить случайный прохожий, проходивший мимо дома на рассвете. Если бы не кровь, мертвец выглядел бы манекеном из папье-маше. Кожа у него была совершенно белая, морщины на лице застыли, хотя и не от мороза…

— Что ж, возраст приличный, — буркнул Фрёлик, разглядывая похожее на маску лицо мертвеца.

— Судя по банковской карте покойного, ему было семьдесят девять лет, — сухо и официально ответила Анна.

— Там рана? — спросил Фрёлик, заметив тонкую красную полосу на шее мертвеца.

— Мне тоже вначале так показалось, — кивнул Гунарстранна. — Но у него там повязана нитка.

Тут и Франк разглядел красную нить на шее старика.

— А что за царапины у него на лбу? — спросил он.

— Крестики, — ответила Анна. — Их нарисовали ручкой. — Она ткнула пальцем в валяющийся на полу цилиндрик: — Скорее всего, как раз вон той — несмываемая, и цвет подходит.

Гунарстранна кивнул и снова показал Фрёлику труп. Франк Фрёлик обратил внимание на волосатую грудь покойника, всю в пятнах крови. Посередине, между сосками, Фрёлик увидел также написанные ручкой буквы и цифры.

Гунарстранна встал.

— Вот на что нужно будет обратить особое внимание при вскрытии.

Взгляд Фрёлика упал на деревянный глобус с неправильными очертаниями Африки. Большие участки Африканского континента оставались неподписанными.

Гунарстранна ловко лавировал между столами и креслами; Фрёлик шел за ним по пятам.

— Старье какое, — буркнул Фрёлик, показывая на красное мягкое кресло. Обернувшись к Анне, он громко спросил: — Можно его потрогать?

Она вскинула голову.

— Я тоже рада снова увидеть тебя, — негромко ответила она и скрылась за дверью кабинетика. Фрёлик не нашелся с ответом.

Гунарстранна шумно зевнул.

— Ох и устал же я! — заметил он и окликнул полицейского, охраняющего подсобное помещение: — Иттерьерде!

Иттерьерде подошел, волоча ноги.

— Давай скажи Фрёлику, к каким выводам мы пришли насчет взлома, — распорядился Гунарстранна.

Иттерьерде покачал головой:

— Сигнализация не сработала, окна не разбиты, дверные рамы не повреждены. Но самое главное другое. Судя по всему, отсюда ничего не украдено. — Он кивнул в сторону прилавка у двери, выходящей на улицу. — Бумажник в его куртке не тронули, кассу не ограбили.

Фрёлик подошел к кассовому аппарату. Он оказался старинным, с узором по металлу и целым морем кнопок и рычажков впереди.

Иттерьерде тоже подошел к кассе. Руки у него были необычайно длинные, с крупными кистями. Он принялся тыкать во все стороны толстым пальцем и пояснять:

— В магазин можно попасть с улицы и с лестницы… Та дверь, что с улицы, рядом с витриной, укреплена вполне надежно. Впереди имеется защитная решетка. Зато вторая дверь, которая выходит в жилой подъезд, когда мы приехали, стояла нараспашку.

Гунарстранна достал из кармана куртки самокрутку, сунул ее в рот, начал прикуривать. Фрёлик заметил, что самокрутка наполовину выкурена и помялась: из нее высыпался табак.

Подошедший к ним Иттерьерде промямлил:

— Совсем забыл… Труп обнаружила почтальонша, которая разносит газеты. Она спрашивает, можно ли ей уйти.

Иттерьерде указал на женскую фигуру с жесткими волосами и челкой. Женщина в круглых, как блюдца, очках неподвижно стояла у окна, глубоко засунув руки в карманы лыжного костюма.

— Запишите ее имя и адрес, — сухо распорядился Гунарстранна.

— Владелец магазина — старик, ну, то есть покойник, Рейдар Фольке-Есперсен. Он и его хозяйка… супруга… — Иттерьерде ткнул пальцем в потолок, — живут здесь же. У них квартира на втором этаже. — Он задрал голову.

Гунарстранна задумчиво кивнул.

— Священника вызвали?

— Он приехал полчаса назад; он и сейчас еще здесь, — ответил Иттерьерде.

— Его жене стало плохо… — негромко продолжал Иттерьерде. — Она прямо вся посерела. Сказала, что пойдет и ляжет в постель, но это было еще до прихода священника.

Закончив рассказ, Иттерьерде направился к свидетельнице, обнаружившей труп.

Фрёлик зевнул и пошел бродить по магазину. Он собирался разыскать Анну. Вскоре он увидел ее. Она вышла из подсобки за торговым залом.

— Ну что? — спросила она.

— Я тоже рад снова видеть тебя, — сказал Фрёлик, чувствуя себя дураком.

Анна посмотрела на него исподлобья, едва заметно улыбаясь, и спросила:

— Интересуешься местом преступления?

— Да, конечно.

— Тогда держи ушки на макушке. — Анна широко улыбнулась и поморщилась, когда из подсобки послышался крик Гунарстранны:

— Фрёлик!

— Что?

— Иди сюда! — раздраженно буркнул Гунарстранна.

Когда Фрёлик вошел, инспектор показал ему участок пола перед письменным столом. Ковер пропитался кровью. Рядом с красной лужей валялся штык с бурыми пятнами на лезвии.

Франк Фрёлик переглянулся с Анной и только потом опустил глаза на штык. Вскоре им снова помешали: в дверях показалась фигура полицейского с похоронным выражением лица. Он жестом привлек к себе внимание Гунарстранны.

— Приехал Карстен Есперсен, — пробормотал полицейский. — И требует, чтобы его впустили.

Человек, который дожидался их в подъезде, был бледен; подбородок у него то и дело дергался — наверное, у него нервный тик, подумал Фрёлик. Со стороны казалось, что Карстен Есперсен то и дело отмахивается от каких-то назойливых мушек. Фрёлик поспешил представить своего начальника:

— Инспектор Гунарстранна, отдел убийств.

Под зимним пальто на Карстене Есперсене был вельветовый костюм. Высокий, худощавый, он начинал лысеть. Узкие губы, безвольный подбородок… Когда Есперсен в очередной раз дергался, подбородок совсем исчезал в гармошке морщин и складок кожи.

— Итак, — сказал Гунарстранна, выразительно оглядев темный подъезд, — мы можем где-нибудь присесть?

Карстен Есперсен глубоко вздохнул и кивнул на дверь подсобки:

— Вон там, в кабинете.

Инспектор Гунарстранна покачал головой:

— К сожалению, на место преступления заходить нельзя.

Есперсен озадаченно посмотрел на него.

— Насколько я понимаю, ваш отец жил в этом же доме?

Карстен Есперсен окинул лестницу задумчивым взглядом.

— Пойдемте со мной… Наверное, туда нам можно, — сказал он после паузы и зашагал наверх. В узком пространстве эхо от их шагов казалось особенно гулким. Поднявшись на второй этаж, Есперсен остановился и принялся рыться в карманах в поисках ключей. — Вам придется немного подождать… — пробормотал он. — Видите ли… — Наконец он нашел связку ключей и стал искать нужный. — Ингрид, жена отца… мы с ней успели поговорить по телефону, но коротко…

Фрёлик понимающе кивнул Есперсену. Тот вошел в квартиру и неплотно прикрыл за собой дверь. Площадка была шириной метра три. Видимо, изначально здесь помещались две квартиры, но потом их объединили в одну, а вторую дверь забили и покрасили в тот же цвет, что и стены на лестнице. В углублении перед бывшей второй дверью стояло чахлое растение в терракотовом горшке.

— Весь этаж заняли, — буркнул Фрёлик.

— Вдова… Ингрид… должно быть, совсем сломлена горем, — негромко заметил Гунарстранна.

Карстен Есперсен приоткрыл дверь и пригласил их:

— Входите. — Он говорил тихо, как будто боялся, что его кто-нибудь услышит. — У нее сейчас сотрудница медицинского центра и священник. Но в моей прежней комнате нам никто не помешает. — Он придержал дверь, впуская полицейских в квартиру. Когда те очутились в прихожей, Есперсен смущенно кашлянул и сказал: — Э-э-э… если вы не против, снимите, пожалуйста, обувь!

Гунарстранна расстегнул свои старые зимние галоши и сбросил их. Под галошами у него оказались начищенные до блеска кожаные туфли. Он не без злорадства наблюдал за мучениями Фрёлика: тому пришлось сесть на корточки, чтобы развязать шнурки на армейских ботинках. В тяжелой зимней одежде Фрёлик совсем запыхался. Спутанные волосы упали на лоб. Вскоре Фрёлик остался в шерстяных носках — почему-то разного цвета. Есперсен распахнул дверь, и они услышали вдали негромкие голоса.

Гунарстранна быстро огляделся по сторонам. Главным предметом обстановки в прихожей было зеркало — огромное, от пола до потолка, в позолоченной деревянной раме. В тех местах, где позолота облупилась, виднелись темные пятна. В зеркале отражались три фотографии в рамке на противоположной стене. Гунарстранна обернулся и стал разглядывать снимки. Фотограф запечатлел высоких молодых людей в полувоенной форме, веселых, кудрявых. Все они держали за плечами пистолеты-пулеметы «стен».

— Дворцовая площадь… освобождение, — буркнул Гунарстранна и повернулся к Карстену Есперсену: — Ваши родственники?

Карстен Есперсен кивнул:

— Вот отец. — Он показал на молодого атлета, стоявшего в непринужденной позе перед королевским дворцом.

Гунарстранна еще раз вгляделся в снимок.

— Ну конечно, — сказал он, снимая очки, чтобы получше разглядеть человека на фотографии. — Теперь я вижу сходство.

— Может быть, вы?.. — Есперсен все придерживал дверь.

Они прошли через комнату, обставленную тяжелой деревянной мебелью; затем Карстен открыл раздвижную дверь. Следующая комната, судя по всему, служила столовой: посередине стоял огромный обеденный стол. Стену украшала большая картина, патриотически-романтического содержания: фьорд, лучи солнца освещают горы и ферму. На переднем плане стоит молочница в национальном костюме, с ведрами на коромысле.

Перед следующей раздвижной дверью Карстен Есперсен остановился и, обернувшись к незваным гостям, негромко пояснил:

— Ну вот… здесь я вырос.

Он первым вошел в комнату; Гунарстранна последовал за ним. Комната оказалась маленькой — примерно три на три метра. Нечто среднее между детской и уютным обиталищем холостяка. Под окном стоял письменный стол. Над ним на стене висели семейные фотографии. Есперсен сел на крутящееся кресло у стола и предложил гостям, указывая на низкий диван:

— Садитесь, пожалуйста!

Гунарстранна остался стоять.

Фрёлику пришлось нагнуться, чтобы, входя, не удариться головой о дверной косяк. Когда он присоединился к остальным, в комнатке стало заметно теснее. Хотя куртка у Фрёлика была пятьдесят четвертого размера, не меньше, она сидела на нем в обтяжку. Создавалось впечатление, будто детский свитер натянули на винную бочку. Лицо, заросшее кустистой, взъерошенной бородой, как всегда, хранило невозмутимое выражение. Фрёлик расстегнул куртку, под ней оказался полосатый свитер. Он тяжело опустился на диван и вытянул ноги. Его ступни коснулись противоположной стены.

Гунарстранна многозначительно покосился на Фрёлика и перевел взгляд на Карстена Есперсена.

— Выкладывайте! — едва слышно прошептал Есперсен.

Инспектор повернулся, нарочито медленно перешагнул через вытянутые ноги Фрёлика, вышел в столовую и оттуда громко спросил:

— Ваши родственники давно здесь живут?

— Сколько я себя помню! — ответил Есперсен, вскакивая с места и подходя к двери. — Наверное, годов с пятидесятых. — Он бросил на детектива испуганный взгляд: — А вы не хотите войти?

— Нет, — буркнул Гунарстранна и подошел к картине с фьордом и молочницей. Осмотрел широкую позолоченную раму, украшенную резьбой. Затем не спеша подошел к столу, выдвинул себе стул и сел. — Пожалуй, я лучше посижу здесь, а вы оставайтесь там. Так мы сможем перекрикиваться.

Есперсен с унылым видом топтался на пороге столовой. Он все чаще дергал подбородком — видимо, нервничал.

— Чем вы занимаетесь? — осведомился инспектор.

— Управляю магазином… тем, что внизу.

— А ваш отец?

— Он распоряжается… распоряжался хозяйственными вопросами.

— Что это значит?

— Вел бухгалтерию, занимался счетами, работал на складе — у нас есть склад…

— Продолжайте, — кивнул Гунарстранна, видя, что его собеседник о чем-то задумался.

— Да, магазин у нас здесь, а склад и контора — в Энсьё.

— Нам придется осмотреть и склад.

— Пожалуйста. Он находится на улице Бертрана Нарвесена.

Гунарстранна медленно кивнул.

— Для того чтобы попасть туда, понадобится ключ, — негромко заметил он, словно разговаривал сам с собой.

Есперсен вздрогнул:

— Сейчас?

— Вы против того, чтобы я проводил обыск на вашем складе?

— Нет, разумеется. — Есперсен наконец отпустил дверную раму, пожал плечами, вышел в столовую и тоже присел к столу напротив инспектора и спиной к картине. Снова порывшись в кармане, он извлек связку ключей и, перебрав их, снял с кольца короткий ключ от американского замка. — Вот, вам надо только отпереть…

Гунарстранна взял ключ и сунул его в карман.

— Значит, вы торгуете предметами старины, так сказать, подержанными вещами?

Вместо ответа, Есперсен глубоко вздохнул, прижал пальцы к вискам и низко опустил голову, уткнувшись взглядом в столешницу.

— Какой ужас! — пробормотал он наконец. — У меня голова как будто ватой набита… Ведь надо хорошенько осмотреться там, внизу, выяснить, не пропало ли что…

— Только когда мы завершим там наши дела.

Есперсен бросил на Гунарстранну удивленный взгляд. Голова его в очередной раз дернулась. Он снова опустил голову и, заметив на полировке пятнышко, принялся тереть его указательным пальцем.

— Одно я знаю наверняка: отец умер, — пробормотал он.

— Его убили, — уточнил Гунарстранна и, откашлявшись, продолжал: — Мы обязаны расследовать все обстоятельства дела… Естественно, мы будем держать в курсе дела вас и ваших родных. — Он выпрямил спину и закинул ногу на ногу.

Франк Фрёлик тоже выбрался из тесного пространства бывшей детской. Он снял громадную куртку, повесил ее на спинку стула, сел сам и достал свой блокнот.

Гунарстранна склонил голову и сказал:

— Вполне понимаю ваше состояние. Ваше горе усугубляется тем, что приходится еще отвечать на вопросы следователя… Надеюсь, вы отнесетесь к нам и нашим вопросам с пониманием.

Карстен рассеянно кивнул.

Гунарстранна откашлялся.

— В какой области вы специализируетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Что за вещи вы продаете?

— В основном хорошие, дорогие. Так сказать, эксклюзивные.

— То есть?

— Понимаете, мы торгуем не вещами работы какого-то мастера или одного стиля. Все зависит от самой вещи. Она должна быть красивой и находиться в хорошем состоянии. Одинаковым спросом у любителей пользуются и пишущая машинка «Ремингтон» двадцатых годов, и, например, отлично сохранившийся чайный столик Викторианской эпохи. Мы рассматриваем каждую вещь в отдельности…

Гунарстранна кивнул.

— А книгами не занимаетесь?

— Нет.

— На одном стеллаже, мимо которого мы проходили, я видел собрание сочинений Теккерея…

Есперсен позволил себе досадливо махнуть рукой:

— Видели, значит? Вы очень наблюдательны. Да, в самом деле, — кивнул он. — Но книги в этом доме принадлежат Ингрид. Она любит читать. Ну а мы с книгами дела не имеем. Они сейчас не приносят прибыли… да, мы так считаем. В конце концов, у нас ведь не букинистический магазин.

— Как вещи попадают к вам?

— Мы покупаем разрозненные товары оптом, участвуем в аукционах… ввозим из-за границы… довольно часто принимаем вещи на комиссию. Наш товар относится к высокодоходному сегменту рынка.

— То есть?

— Что? — не понял Есперсен.

— Что значит «высокодоходный сегмент рынка»?

— Да в сущности, так можно назвать что угодно, лишь бы вещь была в хорошем состоянии. У нас попадаются как предметы английской и немецкой работы, так и отечественные, из деревень… например, из долины Гудбрансдален.

— А на экспорт торгуете?

— Нет.

— Сколько лет было вашему отцу?

— Семьдесят девять. В марте исполнилось бы восемьдесят…

— Он жаловался на здоровье?

— Да нет, был как пятидесятилетний, работал каждый день.

— Крепыш.

Карстен Есперсен поджал тонкие губы:

— Да, можно и так сказать.

— Он не собирался уйти на покой?

— Нет.

Карстен ответил решительно и быстро. Пожалуй, даже слишком быстро. Гунарстранна и Фрёлик переглянулись.

— У вас семейное предприятие?

— Да, пожалуй.

— Смерть вашего отца повлияет на состояние дел?

— Конечно.

— Кто закупает товары для магазина? Вы? Ваш отец?

— Я.

— В одиночку?

Карстен Есперсен склонил голову и ответил:

— Само собой разумеется, отец тоже кое-что покупал, но всегда советовался со мной. Видите ли, я умею производить на клиентов хорошее впечатление. Мы, так сказать, разделяли обязанности.

— Что за человек был ваш отец?

Есперсен поднял голову и бросил на инспектора озадаченный взгляд.

Гунарстранна уточнил, активно помогая себе руками:

— Он был добрым? Строгим? Любителем наживать врагов?

— Конечно нет.

— Но враги у него были?

— Вот так сразу и не вспомнишь…

— Может быть, он с кем-то ссорился?

— Конечно, даже со мной он ссорился.

— Почему?

— Уж такой у него был характер… тяжелый. Он любил, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.

— И в личной жизни тоже?

— И в личной жизни, и в делах.

— Что же будет дальше? Вы примете на себя бразды правления?

— Да, наверное… Магазин оформлен как общество с ограниченной ответственностью, поэтому документ о передаче имущества покойного не имеет такого уж большого значения. — Есперсен кашлянул. — Но по-настоящему вести здесь дела могу только я… Только я могу управлять, — пробормотал он, вскидывая голову и устремляя взгляд куда-то в пространство.

— Как вы относились к нежеланию отца уходить на покой?

— По-вашему, он мне не совсем доверял? — Карстен криво улыбнулся.

Гунарстранна не ответил.

— Скажем так, — продолжал Карстен. — Отчасти вы правы. Он не хотел уходить на пенсию и из-за меня тоже. Конечно, я люблю свою работу, но… у меня есть и другое занятие… — Он смущенно закашлялся. — Я, видите ли, пишу… сотрудничаю внештатно в разных местах… на что требуется время.

— Внештатно?

— Я пишу в разные издания. Статьи, обзоры… время от времени публикую рассказы. Творчество требует много времени и сил.

— Вы публикуетесь под своей фамилией?

— Да.

— Значит, крепкое здоровье отца и его нежелание уходить на покой вас должно было только радовать?

Есперсен вздохнул:

— Что я могу сказать? Конечно, отец много делал, но, наверное, ему следовало заняться чем-то другим… — Он замялся. — Людям в преклонном возрасте положено… отдыхать, всячески наслаждаться жизнью. Но он… был не такой. Наверное, он был счастлив, то есть… наслаждался своим, как вы выразились, крепким здоровьем.

Гунарстранна медленно кивнул.

— Никто и не думал намекать ему о пенсии, — продолжал Карстен Есперсен. — Отец не мыслил себя без работы!

— Можете назвать хоть одного человека, который ссорился с вашим отцом?

— Легче назвать тех, кто с ним не ссорился. Отец отличался твердым и… упрямым характером. — Есперсен обрадовался, что наконец подобрал нужное слово.

— Значит, с ним было трудно иметь дело? Его можно назвать вздорным человеком?

— Предпочитаю другие эпитеты: настойчивый, неуступчивый… Решительный… Простите, я еще не привык говорить о нем в прошедшем времени.

— Он жил в этой квартире с вашей матерью?

Есперсен кивнул и нахмурился от смущения:

— Ингрид мне не мать, она вторая жена отца.

— А ваша мать жива?

— Нет… — Видя, что полицейские молчат, он продолжил: — Моя мать умерла, когда я был маленький… Папа женился на Ингрид больше двадцати лет назад, а она, в сущности, всего на семь лет старше меня. Теперь вы понимаете, почему я так отреагировал, когда вы предположили, будто она — моя мать?

— У вас есть братья или сестры?

Есперсен покачал головой.

— Значит, вы — единственный наследник?

— Ингрид тоже наследница. Возможно, в завещании… если оно есть… указаны и другие.

— Но вам об этом ничего не известно?

— О чем?

— Составил ли ваш отец завещание.

— По-моему, нет. Во всяком случае, я о завещании ничего не слышал. Но я могу дать вам телефон его адвоката. Она наверняка в курсе.

— Ваш отец был богатым человеком?

— В каком смысле «богатым»?

— Было ли общеизвестно, что у него водятся деньги?

Лицо Есперсена дернулось.

— Нет, вряд ли. Отец получал пенсию; кроме того, он назначил себе совсем небольшой оклад. Прибыль он делил с двумя моими дядями — Арвидом и Эммануэлем. Понимаете, они втроем владеют… владели магазином сообща… Наверное, у него на счете есть какие-то деньги, кроме того, эта квартира…

— И множество ценностей?

— Да какие там ценности — так, побрякушки, — пренебрежительно отозвался Есперсен, видимо вспомнив о том, что он коммерсант.

— Значит, делить придется в основном вещи, которые находятся в квартире и в магазине?

— О том, что придется делить, я как-то не задумывался…

— А вы хотя бы примерно представляете себе имущество вашего отца?

— М-м-м… наверное, сама квартира… магазин… вещи… несколько картин и… ну да, деньги на разных банковских счетах.

Гунарстранна переменил тему:

— Насколько мы поняли, после того как личность покойного была установлена, Ингрид Есперсен первым делом позвонила вам?

— Да, я приехал, как только смог.

Гунарстранна медленно кивнул.

— Она нам звонила еще раньше, ночью. — Есперсен жалко улыбнулся. — Ингрид хотела, чтобы я еще тогда приехал к ней… По ее словам, что-то разбудило ее среди ночи, и она увидела, что отец не ложился. Потом она решила, что в магазин проникли воры. Сюзанна, моя жена, успокоила ее, и Ингрид вроде бы снова заснула.

Гунарстранна окинул Карстена Есперсена задумчивым взглядом и подытожил только что услышанное:

— Ночью она почему-то проснулась, позвонила вам, но к телефону подошла ваша жена, которая ее успокоила… В какое время звонила Ингрид?

— В половине третьего.

Гунарстранна рассеянно посмотрел перед собой.

— Мы, конечно, обо всем побеседуем и с фру Есперсен, но все-таки… почему она звонила вам среди ночи?

— В их квартале последнее время участились кражи. Более того, мы… — Есперсен тяжело вздохнул, — мы ждали чего-то в этом роде.

Гунарстранна кашлянул.

— Чего именно?

— Кражи со взломом.

Заметив, что оба стража порядка изумленно смотрят на него, Карстен Есперсен робко кашлянул. Гунарстранна подождал еще немного, а потом спросил:

— Вы предприняли какие-то меры против воров?

— У нас, как положено, имеются защитные ставни на окнах, которые выходят на улицу, и, конечно, подключена сигнализация. Кроме того, отец каждый вечер обходил все помещения и проверял, все ли в порядке.

— Вчера ночью сигнализация не сработала.

— Д-да, — поколебавшись, ответил Есперсен.

— Как вы думаете, где был ваш отец, когда проснулась Ингрид?

— Все вполне очевидно, разве не так? Он был внизу. — Есперсен постучал указательным пальцем по столешнице. — Внизу, в магазине.

— Среди ночи?

— Конечно.

— Разве вас не удивило, что отец среди ночи вдруг спустился вниз? В конце концов, ему было под восемьдесят.

— Мой отец не был обычным человеком.

Гунарстранна кивнул и снова погрузился в раздумья. Затем он посмотрел на Карстена Есперсена. Тот сидел с рассеянным видом и смотрел в пространство.

— А где были вы? — поинтересовался инспектор.

— А? Что?

— Где были вы, когда звонила Ингрид?

Есперсен по-прежнему рассеянно смотрел в пространство.

— Довольно странно, — тихо ответил он. — Отец, мертвый, сейчас лежит там, внизу… Я не могу не думать о нем. Конечно, я испытываю горечь утраты… — Он немного помолчал, глубоко вздохнул и продолжал: — Ингрид, жену моего отца, сейчас утешает священник. А мы с вами беседуем за тем же столом, за которым мы вчера ужинали всей семьей, наслаждались общением в тесном кругу… А сейчас… мне нелегко рассказывать вам об отце, говорить, каким он… был. — Он скрестил кисти рук на столешнице. — В квартире и атмосфера стала другой. Возникает чувство… ну, может быть, не враждебности как таковой, но какой-то отчужденности. Да, деловитой отчужденности! И вот что еще пришло мне в голову. Стараясь понять, как изменилась атмосфера вокруг меня, я начал испытывать глубокую тоску. Внутри меня словно образовался вакуум. Разговаривая с вами, я все время ждал этого вопроса и боялся его… «Где были вы?» Вдруг ответ на этот вопрос приобрел значимость, важность, всю силу которой я себе даже не представлял.

Карстен Есперсен затих. Гунарстранна и Фрёлик переглянулись. Есперсен покусывал нижнюю губу и о чем-то размышлял. Судя по его виду, продолжать он не собирался.

Молчание нарушил Гунарстранна. Он негромко покашлял, и Есперсен сразу встрепенулся.

— Где были вы? — повторил инспектор, глядя ему прямо в глаза.

— Дома. Ингрид ведь не первый раз вот так будила нас среди ночи. Сюзанна заранее предположила: Ингрид потребует, чтобы я к ней приехал. Ингрид… немного нервная, и потом, она всегда ужасно боялась, как бы чего не случилось с моим отцом.

— Вы слышали телефонный звонок?

— Нет. Я спал.

— Значит, вы не обсуждали звонок Ингрид тогда же… ночью?

— Да… то есть нет. Сюзанна мне рассказала сегодня рано утром.

— А разве вашу жену не встревожили слова Ингрид? Почему она сразу решила, что страхи Ингрид беспочвенны?

— Н-ну… понимаете… Ингрид… Одним словом, иногда она бывает истеричной.

Гунарстранна кивнул.

— Вы не знаете, не угрожал ли кто-то в последнее время вашему отцу?

— Нет, то есть…

— Что?

Есперсен положил обе ладони на столешницу.

— Понимаете, речь пойдет о деле довольно деликатном… — начал он.

Гунарстранна вежливо кивнул.

— Есть один человек… он работал на складе в Энсьё. Его зовут Юнни, и он служит у нас, сколько я себя помню.

— Юнни — а дальше?

— Его зовут Юнни Стокмо. Так вот, несколько недель назад между ним и отцом что-то случилось. Не знаю, что именно. Но в результате отец вынужден был уволить его.

— Он получил компенсацию?

— Юнни пришлось уйти в тот же день, хотя он проработал… много лет.

— Значит, они повздорили сравнительно недавно?

— Понятия не имею. Ни отец, ни Юнни ничего не желали рассказывать. Но, насколько я понял, ссора произошла из-за чего-то очень серьезного… и очень личного. Иначе я бы знал, в чем дело.

— Стокмо приходил к вам, жаловался?

— Нет.

После довольно долгой паузы Есперсен продолжал:

— Вот почему я подумал, что разногласия… что ссора была личным делом, касалась только их двоих. Иначе отец непременно поделился бы со мной.

— Может быть, Стокмо угрожал вашему отцу?

— Об угрозах мне ничего не известно. Я только знаю, что вчера вечером Юнни дожидался отца на улице, у нашего дома.

— Когда это было?

— Он пришел за полчаса до того, как отец вернулся домой, а вернулся он в семь.

Гунарстранна медленно кивнул, словно самому себе.

— В семь вечера? — уточнил Фрёлик, хватая ручку.

— Может быть, чуть позже, около четверти восьмого.

— На что Стокмо живет сейчас? — спросил Гунарстранна.

— Не знаю… У него есть сын, у которого в Турсхове нечто вроде мастерской. Может быть, он там и работает.

Снова наступило молчание. Франк Фрёлик откашлялся и полистал записи.

— Вы говорите, — начал он, — что вчера ваш отец пригласил гостей. Кого именно?

— Никакого приема не было. Обычный ужин. Пригласили нас, то есть меня, мою жену и детей.

— Сколько времени вы здесь пробыли?

— Мы сели за стол около семи. Отец приехал позже, где-то в четверть восьмого. Домой мы поехали часов в одиннадцать.

— Где он был до семи?

— В Энсьё, в конторе.

— Вы уверены?

— Да, он редко бывал где-то еще.

— Он обычно работал допоздна?

— Он работал всегда.

— Значит, в том, что он работал допоздна, не было ничего необычного? — уточнил Гунарстранна.

— Ни обычного, ни необычного. Он в самом деле иногда работал допоздна. Спросите лучше Ингрид, она вам больше расскажет.

Гунарстранна долго молчал, глядя перед собой.

— У вас в магазине много оружия?

— Есть немного. В основном из-за него мы и поставили защитные ставни. За старинным оружием охотятся многие коллекционеры.

— Что за оружие?

— Мушкет, алебарда, несколько дульнозарядных револьверов, несколько образцов холодного оружия…

— А штыки есть?

— Два. А что?

Их перебили. Дверь распахнулась настежь, по полу затопотали быстрые шаги. В столовую вбежал мальчик лет трех-четырех, в синих полотняных штанишках и свитере, запачканном спереди. При виде сидящих за столом незнакомых людей он опешил, но быстро преодолел смущение и подошел к Карстену Есперсену, изумленно смотревшему на него. Светлые кудрявые волосы обрамляли круглое, открытое личико с курносым сопливым носом. Малыш прижался к отцовскому колену и сунул палец в рот.

— Дедушка умер, — сообщил он инспектору Гунарстранне.

— Значит, Сюзанна приехала, — сказал Есперсен, словно извиняясь, и повернулся к сынишке: — Где мама?

Малыш его как будто не слышал. Он протянул Гунарстранне правую руку и представился:

— Мин.

— Беньямин, — уточнил Есперсен, подмигивая полицейскому.

— Нет, просто Мин, — возразил малыш по имени Беньямин, снова протягивая руку Гунарстранне.

— Покажи-ка! — обратился к нему отец. — Что у тебя там, монета? — Он покосился на полицейских с натянутой улыбкой. — Ну-ка, отдай, что там у тебя! — велел он мальчику.

— Дедушка умер, — повторил Беньямин, глядя на отца огромными круглыми глазами. — Совсем умер!

— Да, — ответил Есперсен, снова заговорщически подмигивая двоим полицейским. — Так ты покажешь папе свою монету?

Мальчик покачал головой.

— Покажи!

— Нет. — Беньямин покачал головой.

— Думаю, на сегодня у нас все, — сказал Гунарстранна, обращаясь к Франку Фрёлику.

— Ты отдашь папе монету?

— Не-ет! — завизжал малыш. Голосок у него был пронзительный, как вой электропилы.

В глазах Есперсена зажглись зловещие огоньки.

— Ну-ка, давай сюда! — Он снова схватил сынишку за руку.

— Нет! — так же пронзительно завопил тот. — Глупый папка!

— Дай сюда! — резко потребовал отец, хватая малыша за руку и по одному разжимая пальцы.

Мальчик отчаянно вырывался. Пальчики у него побелели, он заплакал. Попробовал выдернуть руку. Из его ладошки на пол выпало что-то похожее на брошку или булавку для шляпы.

— Ш-ш-ш, тихо! — прикрикнул на сынишку Есперсен и снова заулыбался: — Оказывается, никакая у тебя не монета! Это не деньги!

Карстен Есперсен поднял с пола значок и показал его сынишке. На потемневшем металле был едва заметен какой-то непонятный орнамент.

Мальчик перестал плакать и вытер глаза.

Гунарстранна и Фрёлик переглянулись.

— Отдай! — закричал мальчик и потянулся к значку.

Карстен Есперсен моментально отдернул руку и расхохотался, отчего у него задергался подбородок. Малыш снова истошно завопил.

— Ну на, забирай! — раздраженно крикнул отец, протягивая сынишке руку.

Мальчик шмыгнул носом и схватил значок. Карстен Есперсен встал и вопросительно посмотрел на полицейских:

— Пойдемте?

На обратном пути Гунарстранна остановился перед большим застекленным шкафом, в котором виднелись корешки книг в синих и коричневых кожаных переплетах. Есперсен остановился рядом и стал ждать. Беньямин высунулся из-за ближайшей двери.

Фрёлик тоже стоял и смотрел на маленькие белые фигурки в застекленном настенном шкафчике. Сначала ему показалось, что в фигурках нет ничего особенного, но, вглядевшись, он мысленно ахнул. Китайские статуэтки оказались самой настоящей порнографией. Тщательно вырезанные мужчины и женщины занимались изощренными сексуальными играми, показанными во всех подробностях. На обычном сексе дело не заканчивалось. Одна статуэтка изображала совокупление женщины с зеброй, другая — с черепахой. Еще двое улыбающихся мужчин, сплетясь в объятиях, увлеченно мастурбировали. Все действия были показаны настолько подробно, что ничего не приходилось домысливать, а такой искусной работы Фрёлик в жизни не видел.

— Боже мой! — негромко воскликнул он.

Карстен Есперсен смерил его снисходительным взглядом.

— Коллекционные экземпляры, — со вздохом пояснил он и добавил: — Слоновая кость. А одна статуэтка, между прочим, вырезана из рога носорога.

— Они старинные?

— Конечно. — Есперсен подошел к шкафчику и показал на женщину с черепахой: — Например, вот этой уже тысяча лет.

Франк Фрёлик внимательно посмотрел на Карстена. Тот стоял скрестив руки на груди; его лицо снова задергалось. Видимо, он досадовал, потому что гости все не уходили.

— И что они все символизируют? — спросил Фрёлик.

— Что, простите?

— Какой в них смысл?

Есперсен всплеснул руками:

— Это же произведения искусства! От них нельзя требовать никакого смысла!

— Но сюжеты, согласитесь, не слишком обычны, — не сдавался Фрёлик. Он показал на женщину с черепахой: — Неужели они все-таки ничего не символизируют?

Есперсен потерял терпение:

— Ничего они не символизируют! Либо вы считаете их красивыми, либо нет.

Франк снова посмотрел на статуэтки. Да, красивые… и своеобразные, никаких сомнений. Сексуальность подавалась в них с юмористическим оттенком. Видимо, их создатели хотели показать красоту человеческого тела, которая не теряется даже при самых немыслимых позах и в самых неестественных сочетаниях. Статуэтка из рога носорога, которую показал Есперсен, представляла собой молодых атлетов, увлеченно занимавшихся групповым сексом. Они с самым довольным видом сплелись в позе, немыслимой с точки зрения физиологии. Фрёлик вздохнул и подумал: «Как, оказывается, я еще мало знаю о Китае!»

— Они ваши? — спросил он у Есперсена.

— Нет, они принадлежат этому дому.

— Они дорого стоят?

— Конечно.

— Сколько примерно?

В комнату заглянула женщина среднего возраста. Фрёлик отошел от шкафа.

— Вот ты где, — обратилась она к Есперсену. — Пожалуйста, присмотри за своими детьми, я не могу… — Заметив полицейских, она остановилась, не договорив.

Гунарстранна поспешил представиться:

— Инспектор Гунарстранна. Отдел убийств.

Ингрид Есперсен пожала ему руку. Фрёлик заметил, что хозяйка дома когда-то была настоящей красавицей и до сих пор неплохо выглядит, хотя на лице уже проступили едва заметные морщинки и складочки. Несколько секунд Фрёлик не мог решить, что делает ее такой привлекательной — ее чистое лицо под модной стрижкой или фигура и потрясающие ноги. Наверное, последнее, решил он, ее тело. Спина у нее стройная, как у школьницы. И платье выгодно облегает все нужные места.

Есперсен собирался что-то сказать. Но Гунарстранна его опередил:

— Ингрид Фольке-Есперсен?

Женщина кивнула.

— Примите наши соболезнования.

Она снова кивнула и хладнокровно посмотрела в глаза инспектору — своему ровеснику. Франк заметил, что Гунарстранна не выпустил ее руки.

Фрёлик шагнул вперед и тоже представился:

— Франк Фрёлик.

— Мы как раз собирались уходить, — словно успокаивая вдову, пояснил Гунарстранна. Но та не слышала, что он говорит. Оба полицейских следили за ее взглядом. Она в упор смотрела на Карстена Есперсена, и глаза ее наполнялись слезами.

— Карстен, — тихо и жалобно прошептала она.

В ее почти неслышных словах угадывалось отчаяние. Она не сводила взгляда со своего пасынка; тому, видимо, стало не по себе. Карстен и без того с трудом держал себя в руках. Ингрид, наоборот, не стремилась сдерживаться. Карстен Есперсен очутился в центре всеобщего внимания: мачеха и полицейские пристально смотрели на него. Все словно ждали от него каких-то важных слов.

— Вот он, — Есперсен указал на Гунарстранну, — заметил твоего Теккерея.

Три головы повернулись к инспектору. Гунарстранна по-прежнему задумчиво смотрел на вдову и ее пасынка. Наконец он соизволил нарушить молчание.

— Совершенно верно, — кивнул Гунарстранна и повернулся к застекленному шкафу: — Собрание сочинений неполное. Не вижу «Барри Линдона».

— Мне всегда казалось, что фильм лучше книги, — ответила Ингрид Есперсен с порога.

В комнате снова повисло неловкое молчание. Все молча смотрели на вдову. В конце концов та решила продолжить:

— Да, вы правы. «Барри Линдона» в самом деле недостает. К большой досаде Рейдара. Он, знаете ли… был перфекционистом и никак не мог взять в толк, что я собираюсь довольствоваться неполным собранием…

— У вас найдется пара минут? — спросил инспектор Гунарстранна.

— Самому Рейдару вечно не хватало времени на чтение, — продолжала Ингрид, видимо забывшись.

Атмосфера в комнате незаметно изменилась. Напряженность, возникшая с приходом вдовы, постепенно исчезла.

— Мне сейчас не очень хочется разговаривать, — прошептала Ингрид. — Я очень устала. Прошлую ночь почти не спала.

— Мы можем вернуться завтра, — предложил Гунарстранна. — Правда, нас интересуют всего два вопроса. Ваш муж вчера ложился спать?

Ингрид покачала головой:

— Я проснулась, когда сообразила, что его нет… наверное, так. Чтобы заснуть, я приняла снотворное.

— Когда вы вчера легли спать?

— От одиннадцати до половины двенадцатого…

— Вы звонили… — Гунарстранна мотнул головой в сторону Есперсена.

— Да, — ответила Ингрид. — Ночью, после того как проснулась. Но Карстена дома не оказалось.

Ингрид и Карстен Есперсен стояли и смотрели друг на друга в упор.

— Я спал, — нехотя буркнул Карстен.

— Я так и поняла, — ответила она. Глаза у нее заблестели, губы задрожали. Ей, видимо, хотелось сказать что-то еще, но она не решалась.

Молчание нарушил Гунарстранна:

— Зачем вы звонили?

— Испугалась, когда не увидела в спальне Рейдара.

Инспектор окинул вдову внимательным взглядом.

— Вы услышали внизу шум?

— Сама не знаю, — ответила она.

Так как Гунарстранна промолчал, ее слова как будто повисли в воздухе. Инспектор сплел пальцы рук за спиной и стал ждать, но продолжения так и не услышал. Ему пришлось уточнить:

— Вам показалось, что вы услышали какой-то шум?

— Сама не знаю, — повторила вдова, опуская голову и сосредоточенно вычищая грязь из-под ногтя. Кисти руку нее были маленькие, белые; тонкие пальцы казались еще тоньше благодаря массивным кольцам. Лак на ногтях, ярко-красный, почти облупился. — Я испугалась, — рассеянно добавила она. — Не понимаю, что на меня нашло.

— Почему вы испугались?

— Потому что Рейдара рядом не оказалось. — Губы у нее снова задрожали, и в темных глазах показались слезы. Она вытерла лицо рукой.

Есперсен шагнул вперед и многозначительно кашлянул. Гунарстранна поднял руку, призывая его к молчанию.

— После того как вы позвонили Карстену Есперсену, вы снова заснули?

— Нет, — быстро ответила Ингрид. С ней что-то случилось. Вопросы инспектора о покойном муже как будто выбили ее из равновесия. Маска безмятежности, словно приросшая к ее лицу вначале, когда она только вошла, стала полупрозрачной. Она просвечивала, как подсвеченная солнцем поверхность тихого лесного озера. После того как по воде прошла рябь, стали видны омуты и водовороты внизу. — Я лежала без сна до тех пор, пока по улицам не поехали машины, — продолжала она. — Движение началось… рано, очень рано, когда было еще темно. — Она замолчала и покосилась на пасынка, который посмотрел на нее в ответ. Фрёлик не понял, как истолковать ведущийся между ними безмолвный диалог.

— А потом? — спросил Гунарстранна.

Ингрид Есперсен повернулась к нему:

— Потом я решила, что мне приснился страшный сон, что все звуки и прочее я придумала. Поэтому… — Она закрыла глаза.

— Да?

Ингрид показала вниз:

— Я уже собиралась заснуть, когда…

— Его заметила проходившая мимо женщина, — кивнул Гунарстранна. — Мне сообщили, что вы спустились в магазин к нашему коллеге Иттерьерде и опознали покойного мужа.

— Да.

Все трое посмотрели на вдову. Ингрид как будто забыла об их присутствии. Устремив взгляд на какую-то точку в дальнем углу комнаты, она рассеянно соскребала лак с ногтей.

— Дверь в магазин с лестницы была открыта, — продолжал Гунарстранна.

Ингрид кивнула.

— У кого хранятся ключи от магазина?

— У отца и у меня, — вмешался Есперсен.

— У меня тоже есть ключи, — устало проговорила Ингрид.

Гунарстранна повернулся к Карстену:

— А еще у кого?

Есперсен задумался.

— Может быть, дубликаты есть у Арвида и Эммануэля, — сказала Ингрид Есперсен.

Карстен немного подумал и кивнул:

— Да, возможно… Вполне вероятно. Да, у них наверняка тоже есть ключи.

— Кто такие Арвид и Эммануэль? — спросил Гунарстранна у вдовы.

— Братья Рейдара, — ответила она.

— И часто ваш муж оставлял дверь незапертой, когда вечером спускался в магазин?

— Понятия не имею, — сказала вдова.

— Когда приехала полиция, в торговом зале было темно, — продолжал Гунарстранна. — Кто мог выключить свет — ваш муж?

— Свет в торговом зале ему не был нужен. Если он где-то и включал свет, то в кабинете, в подсобке, — вмешался Карстен Есперсен.

Ингрид села в кресло у книжного шкафа и резко одернула юбку, задравшуюся до колен.

— Самое странное, я сразу догадалась, что случилось… Когда мне позвонили из полиции.

Фрёлик не сводил взгляда с Карстена Есперсена. Тот наблюдал за Ингрид застывшим взглядом.

— Понимаю, мои слова звучат неубедительно, — продолжала Ингрид. — Но я пережила такой ужас… — Она снова вытерла глаза пальцами и шмыгнула носом.

У Есперсена покраснело лицо — от гнева, как предположил Фрёлик. Сын покойного спросил у Гунарстранны:

— Может быть, хватит?

Инспектор посмотрел на него без всякого выражения и ответил:

— Еще нет.

— Я увидела, что он умер, — монотонно продолжала Ингрид. — Сама не помню, о чем я тогда подумала. Мне хотелось одного: уйти.

Гунарстранна бросил на нее задумчивый взгляд и сказал:

— Спасибо. Вынужден просить вас держать при себе все, что вы увидели в магазине. — Он двинулся к двери, давая понять, что беседа закончена. — То же самое относится и к вам, — сухо продолжал он, оборачиваясь к Карстену Есперсену. — Очень жаль, но таковы правила. К сожалению, вам придется некоторое время потерпеть наше присутствие… Мы постараемся не очень нарушать течение вашей жизни. Надеюсь, и вы отнесетесь к нам с пониманием.

Глава 10

ГРАФФИТИ

В секционном зале Франка Фрёлика, как всегда, ошеломила плохая вентиляция. Ища глазами, куда бы присесть, он старался дышать ртом. В конце концов он махнул рукой и подошел к остальным. Все пристально разглядывали тело Рейдара Фольке-Есперсена. Белый труп лежал на цинковом столе под ярким хирургическим светильником. Фрёлик украдкой поглядывал на доктора Сквенке и инспектора Гунарстранну.

— Так что там у него на шее? — осведомился Гунарстранна.

— Швейная нить, — ответил Сквенке. — Хлопчатобумажная. Во всяком случае, похоже на то. — Он приподнял нить ножницами. — Если подробнее: нить красного цвета, завязана рифовым узлом.

Гунарстранна сцепил руки за спиной. Он неодобрительно смотрел вниз, как будто читал письмо адвоката по бракоразводным делам. Лаборант со скальпелем в руке переводил выжидательный взгляд с трупа на доктора Сквенке; тот не спеша натягивал хирургические латексные перчатки. Заметив взгляд Фрёлика, Сквенке подмигнул ему:

— Прямо картина Рембрандта, да? Люди в черном вокруг трупа. Погодите, сейчас красок добавится. Вот вытяну из него красные трубочки…

Сквенке раздвинул кожу на груди покойного, ткнул пальцем в относительно чистую рану под правым соском и буркнул:

— Единичная колотая рана… — Он провел рукой по надписи на груди и продолжал: — Все остальные — поверхностные царапины.

Фрёлик посмотрел на зияющую рану. Цифры и буквы пока невозможно было прочесть из-за крови. Сквенке счистил кровь и вгляделся.

— Похоже на цифры, да? — спросил он, проводя пальцами по одной из царапин. — Вот эта загогулина — вроде цифра «один». Но первый знак — явно буква, «И» или «И».

— «И — один — девять — пять», — вслух прочел Фрёлик. — И правда!

Сквенке кивнул с довольным видом.

— Какой-то шифр? — уныло поинтересовался Гунарстранна и повторил: — «И — один — девять — пять». — Обернувшись к Сквенке, он спросил: — А что за кресты у него на лбу?

— Просто крестики. Нацарапаны чернилами того же цвета. Должно быть, на лбу и на груди рисовали одной и той же ручкой.

Фрёлик склонился над трупом; Сквенке выпрямился.

— На одежде порез такого же размера, что и рана, пропитанный кровью. Значит, его убили, когда он еще был одет. — Доктор криво улыбнулся к произнес в диктофон несколько медицинских терминов. Затем, понизив голос, обратился к полицейским: — Граффити добавили уже потом.

Фрёлик посторонился, пропуская к столу женщину-фотографа. Та сделала несколько снимков трупа. Сквенке продолжал говорить в диктофон.

Гунарстранна не сводил взгляда с груди убитого.

— Шифр, — промямлил он себе под нос, погруженный в собственные мысли. — Преступник берет на себя труд раздеть жертву, что-то написать у нее на теле и усадить покойника на витрину.

Когда все отошли от стола, лаборант начал обмывать труп.

— Сатанисты, — предположил стоящий справа Сквенке и добродушно подмигнул Фрёлику.

— О чем ты? — раздраженно осведомился Гунарстранна.

— Да я шучу. — Сквенке снова подмигнул Фрёлику. — А все-таки в действиях преступника угадывается какой-то ритуал, нет? В наше время ритуалы остались только у масонов да у сатанистов. — Он расплылся в улыбке. — На шее красная нить, на лбу три креста… Не хватает только рыбы, торчащей изо рта. — Сквенке расхохотался. — Может быть, именно ее мы сейчас и найдем, — продолжал он, подходя к столу, где его ассистент уже закончил свое дело. Перед тем как сделать классический разрез — от шеи до живота и ниже, к лобку, Сквенке изящно взмахнул скальпелем.

Сквенке подвинулся, и ассистент начал вскрывать мертвецу грудную клетку. Услышав характерный хруст, — как будто кто-то рубил толстые корни дерева в жидкой грязи, — Фрёлик, как всегда, отвернулся. Ему захотелось зажать уши.

— Что, Фрёлик, тошнит? — весело спросил Сквенке. По знаку ассистента он снова подошел к трупу, развел мягкие ткани и, крепко ухватившись за грудину, приподнял ее.

Извлеченные внутренние органы Сквенке разложил на вспомогательном столе. Ассистент очень тщательно промыл их из шланга. Стараясь не попасть под струю, Фрёлик отошел в сторону и снова задышал ртом: зал заполнила удушающая вонь.

— Ну кто бы мог подумать, — пробормотал Сквенке. — Кто бы мог подумать!

Гунарстранна словно очнулся:

— Что там такое?

Сквенке ответил:

— Вопрос в том, долго бы он еще протянул.

— Почему?

Сквенке ткнул пальцем:

— Вот.

— Ну и что?

— Почка поражена раком.

— Не вижу никакого рака.

— Да вот же, смотри! — Сквенке поднял что-то, похожее на изжеванный и выплюнутый апельсин кроваво-красного цвета. — Теперь видишь?

— Ну ладно, ладно. Но ведь он должен был что-то чувствовать, разве нет?

— Не знаю. Опухоли такого типа часто долго не дают о себе знать. Если я не ошибаюсь, метастазы уже пошли в легкие.

— Он умирал?

— Похоже на то.

— Но не догадывался, что умирает?

— Понятия не имею. У меня ведь нет его истории болезни. Поговори с его лечащим врачом, проконсультируйся с онкологами. Повторяю, подобные опухоли нередко обнаруживаются только при вскрытии.

Гунарстранна задумчиво кивнул.

— Что ты можешь сказать о ране? — спросил он после долгой паузы. — Под каким углом?

Сквенке изучил раневое отверстие, посмотрел на внутренние органы мертвеца.

— Судя по всему, его ударили снизу вверх под острым углом. Задето легкое. Пробиты жизненно важные кровеносные сосуды.

— Но рана только одна?

— Да… Единичная колотая рана, — повторил Сквенке, роясь в брюшной полости мертвеца.

Фрёлик отвернулся и посмотрел на Гунарстранну. Инспектор не сводил взгляда с рук Сквенке.

— Можешь сказать мне что-нибудь еще? — отрывисто спросил инспектор.

Сквенке поднял голову:

— Что, например?

— Да ладно, ничего! — Гунарстранна ожесточенно порылся в карманах.

— Здесь курить запрещено, — заметил Сквенке.

— А я что, курю? — раздраженно ответил инспектор, показывая, что у него в руках ничего нет.

Сквенке выпрямился и виновато улыбнулся:

— Извини. Итак… Должно быть, когда лезвие пронзило крупные кровеносные сосуды, кровь хлынула из него фонтаном… Но ты утверждаешь, что на месте преступления царила поразительная чистота.

Поэтому можно сделать вывод, что убитый рухнул прямо на пол. Но, судя по тому, что его одежда насквозь пропиталась кровью, одежда убийцы тоже должна быть в крови.

— Причина смерти?

— Девять к одному — колотая рана. Подожди пару часов; возможно, мне удастся выяснить что-нибудь еще.

— Время смерти?

Сквенке обернулся.

— Гунарстранна, смерть — это процесс. Жизнь — не цифровой механизм, который прекращает работать за секунду.

— Но ведь ты наверняка можешь хотя бы предположить, когда…

— Иногда мозг умирает, а в стенке желудка и в белых кровяных тельцах продолжается жизнь, — перебил его Сквенке.

— Скажи хотя бы приблизительно, когда его ударили и он упал на пол, — невозмутимо попросил инспектор.

— Для этого надо выяснить, какова была температура его тела, когда наши сотрудники приехали на место происшествия, и сравнить ее с температурой воздуха у окна. Затем нам нужно будет изучить содержимое желудка, выяснить, когда он ел в последний раз и из чего состояла его трапеза. Трудность в том, что помещение, в котором находился покойный, насквозь промерзло. Если температура мозга такая же, как и воздуха в помещении, измерения нам не очень помогут. Кроме того, трупное окоченение еще не прошло. Насколько я понял, вашим криминалистам пришлось изрядно повозиться с его конечностями, когда его вытаскивали из витрины. Можешь сказать, что он ел перед смертью?

— Стейк из оленины, — ответил Гунарстранна. — Вчера вечером, между половиной восьмого и десятью.

Сквенке, изучавший желудок мертвеца, поднял голову и кивнул:

— Совершенно верно, он ел стейк из оленины под соусом из лисичек. И запивал еду красным вином. По-моему, вино было испанское… риоха нового урожая. — Заметив, как изменился в лице Фрёлик, Сквенке ухмыльнулся. — Да я шучу! — Посерьезнев, он задумчиво сказал: — Повторяю, неизвестно, сколько градусов было в помещении, где его нашли. Неизвестность затрудняет нам жизнь.

Глава 11

HELTER SKELTER[4]

После вскрытия они молча поехали в полицейское управление на Грёнланд и отправились к себе в кабинет. Фрёлик включил компьютер и стал составлять отчет. Гунарстранна переписал загадочную надпись на груди мертвеца на листок, потом встал и налил себе остатки кофе из термоса. Кофе успел остыть. Гунарстранна поморщился, подошел к раковине и вылил холодную жидкость. Затем посмотрелся в зеркало и состроил недовольную гримасу.

— Иногда меня ужасно раздражают собственные зубы, — признался он. — Отчетливо видны коронки. И чем старше становишься, тем они заметнее. Если я доживу до семидесяти, наверное, буду похож на огромную челюсть, к которой кто-то прикрепил тело.

Фрёлик выпрямился и сказал:

— Ну-ка, дай взглянуть.

Гунарстранна повернулся к нему и растянул губы; Фрёлик сделал вид, что вздрогнул от удивления.

— Ты в самом деле похож на челюсть с подвешенным телом, — кивнул он, но, заметив, какой свирепый взгляд бросил на него Гунарстранна, поспешил откреститься: — Да я пошутил!

Гунарстранна вернулся за стол и взял листок с написанным на нем шифром.

— Может, номер дороги? — предположил Фрёлик. — Какие у нас дороги начинаются с буквы «И»?

— Не обязательно с «И». Возможно, это половинка «Ш». А насчет букв… Например, в Англии федеральные трассы начинаются с «А»: А-один, А-два…

— Но «А» — не «Ш».

— Да, но должны ведь быть какие-нибудь второстепенные дороги, которые начинаются с буквы «Ш», как есть дороги, которые начинаются с «А» или «Э». Например, «Эуропавейен».

— Здесь «И», — парировал Гунарстранна. — А вовсе не «А» и не «Ш». Здесь написано: «И — сто девяносто пять». Если тебе кажется, что это номер дороги, выясни, существуют ли в природе магистрали, которые начинаются с букв «И» или «Ш». По-моему, все возможно. Вот только в Осло таких дорог нет, как и во всей Норвегии, а наши с тобой полномочия за пределами Осло заканчиваются.

— А может, так называются духи? — не сдавался Фрёлик. — Например, я точно знаю, есть духи, которые называются «Сорок семь одиннадцать».

Гунарстранна поднял листок бумаги повыше и ткнул в цифры указательным пальцем.

— Здесь разве написано «сорок семь одиннадцать»? — спросил он угрожающе вкрадчивым голосом.

— Нет, — нехотя ответил Фрёлик. — Но нам, если мы хотим в конце концов понять, что означает надпись, надо придумать несколько версий. Это называется «мозговой штурм». Ты предлагаешь версию, одно цепляется за другое…

— Ах вот как?

— Надпись может обозначать что угодно: торговую марку, сокращение, код…

— Да, действительно.

— А может быть, это просто обманка, — продолжал Фрёлик. — Набор ничего не значащих цифр и букв, призванный сбить нас с толку.

Гунарстранна с сомнением покачал головой:

— Убийца заколол старика штыком, терпеливо сидел с ним рядом в выстуженной комнате с огромной витриной, выходящей на улицу, дождался, пока жертва наконец умрет, раздел ее, написал что-то на теле, чтобы сбить нас с толку, а потом зачем-то втащил труп на витрину и усадил в кресло! Нет, все не просто так. Убийца, скорее всего, что-то хотел нам сказать… — Гунарстранна несколько минут пристально смотрел на Фрёлика, а затем продолжил: — Ты только представь, какому риску он себя подверг. Витрина, надпись… И потом, по словам Сквенке, убийца должен был весь перепачкаться кровью. Если он собирался сбить нас со следа, все можно было сделать по-другому, гораздо проще.

— Как, например?

— Вспомни хотя бы Чарлза Мэнсона. Это ведь он написал кровью слова «Helter Skelter» на стене квартиры, которая принадлежала этой… как ее…

Несколько секунд Фрёлик как зачарованный слушал, как Гунарстранна стучит пальцем по столу, пытаясь вспомнить фамилию. Наконец вспомнил:

— Шерон Тейт, жене режиссера Романа Полански!

— Ну да, что-то вроде.

Гунарстранна встал и начал расхаживать туда-сюда.

— Убийца мог нарисовать череп на старом гербе, помочиться на труп… У него была масса возможностей!

— Жена, — негромко сказал Фрёлик.

— Что?

— Жена живет в том же подъезде, в квартире на втором этаже. Она вполне могла успеть подняться к себе, принять душ, постирать одежду. А нам она пудрит мозги, что якобы не спала всю ночь…

— Она почти на тридцать лет моложе старика, — заметил Гунарстранна. — Скорее всего, она ему изменяет.

— По-твоему, у нее есть любовник?

Вместо ответа, Гунарстранна задумчиво продолжал:

— Непонятно, зачем она среди ночи звонила Карстену Есперсену. Если мужа убила она, то его сыну звонила по двум причинам: чтобы подтвердить историю со взломом и обеспечить себе своего рода алиби.

— Она у нас единственная подозреваемая? — уточнил Фрёлик.

— Других пока нет. Вот бы выяснить, с кем у нее интрижка…

— Если любовник существует, — с улыбкой возразил Фрёлик.

— Он существует. Точно тебе говорю.

— Откуда ты знаешь?

— Да это видно невооруженным глазом.

— Невооруженным глазом? Да ведь ей уже за пятьдесят!

— Хочешь сказать, что отказываешь в сексуальной жизни тем, кому за пятьдесят?

Фрёлик понял, что ступил на тонкий лед.

— Да нет, я вовсе не в том смысле…

— Ну да, конечно! — язвительно ответил Гунарстранна.

— Я хотел сказать, что… — Фрёлик замолчал и посмотрел на начальника, который стоял с невозмутимым выражением на лице.

— Что ты хотел сказать?

— Брось, перестань! — не выдержал Фрёлик, нервы которого и так были на пределе. — В конце концов, все сводится к гормонам! «Ты всегда так много работаешь, милый…» А потом измены… Такие дела хороши для тридцатилетних, разве нет?

— «Ты всегда так много работаешь, милый»? — нахмурился Гунарстранна. — Неужели я наконец-то выяснил, почему ты все не женишься?

— Брось, — поморщился Фрёлик.

— Да пойми же, стоило мне увидеть вдову, как я сразу подумал: у нее наверняка есть любовник. Интересно, почему тебе не пришла в голову такая же мысль?

— Понятия не имею… — протянул Фрёлик. — Она показалась мне немного… ну, не знаю… она производит впечатление утонченной.

— Утонченной?

— Да, — кивнул Фрёлик. — Утонченной и милой.

— Фрёлик, неужели ты в самом деле думаешь, будто восьмидесятилетний старик еще…

— Ты хочешь сказать, что отказываешь в сексуальной жизни тем, кому за семьдесят? — парировал Фрёлик.

— Спорим на сто крон… — заявил Гунарстранна, явно обиженный покровительственным тоном своего заместителя. — Хотя… нет. — Он помотал головой. — Лучше не так. Спорить я не буду. Я лично подарю тебе сто крон, если еще до конца следствия не выяснится, что у нашей вдовы имеется родственная душа.

— Родственная душа — не то же самое, что любовник.

— Хорошо, любовник. Сто крон. Небывалое дело!

Позже, когда Фрёлик ушел, Гунарстранна сел за стол и устремил тяжелый взгляд на телефон.

Последний раз, когда Гунарстранна виделся с Туве Гранос, она приглашала его на ужин. Тогда он в третий раз за много лет ужинал в ресторане наедине с женщиной. Инспектор полиции Гунарстранна не хотел лишний раз унижаться точным подсчетом. Он ограничился тем, что признал: срок явно был долгим.

Туве повела его в японский ресторан на площади Лапсеторвет. Гунарстранна, наверное, принадлежал к числу немногих ретроградов, ни разу в жизни не пробовавших блюд японской кухни. Он не стеснялся своего невежества, но не собирался и разыгрывать из себя ретрограда или деревенщину. Поэтому он целиком положился на Туве — и не пожалел. Ужин не был полной катастрофой. Правда, он уронил рис в соевый соус и ему с трудом удалось прожевать кусочки сырой рыбы, но суши ему неожиданно понравились. Подогретое саке напоминало самогон, в который добавили сахар, и сразу ударило ему в голову — тоже совсем как самогон. За соседним с ними столиком сидели японцы, которые заказывали смело, видимо не боясь отравиться. Сначала их стол уставили тарелками и блюдами с кусочками рыбы и рисом. Затем из кухни вышел повар и принялся готовить еду прямо за столиком. Он ловко орудовал ножами и палочками. Японцы быстро захмелели от рисового вина. Один из них обучил инспектора есть палочками. В общем, Гунарстранна решил, что в целом вечер удался. Правда, когда они покидали ресторан, ноги у него заплетались и он не мог вспомнить, о чем они там говорили. Он не помнил даже, где и когда они с Туве расстались. Зато он почему-то помнил, как обещал повторить эксперимент.

Однако теперь, когда над ним висело расследование убийства, он боялся, что из заранее запланированного вечера не выйдет ничего хорошего.

Гунарстранна посмотрел на часы. Туве работала посменно старшей медсестрой. Шла середина дня. Возможно, она сейчас дома…

Он понял, что нервничает, когда заметил, как дрожит рука, держащая трубку.

— Здравствуйте, — послышался ее бодрый ответ.

— Привет, — сказал он, испуганно улыбнувшись своему отражению в окне. — Узнаешь?

— Узнаю. Спасибо за приятный вечер.

— Да, было… неплохо.

— Точно, — ответила Туве.

— Тут у нас человека убили, — без перехода продолжал Гунарстранна.

— Значит, с анчоусами придется подождать?

— С анчоусами?

— Твои слова. Ты назвал то, что мы ели, анчоусами, а саке — огненной водой.

— Правда?

— Но посидели мы хорошо. Чем сегодня займемся?

Гунарстранна откашлялся и признался:

— Если честно, я еще не решил.

Он понял, что Туве Гранос улыбается.

— Кофе, — сказала она. — Не сомневаюсь, на чашку кофе у тебя времени хватит.

Глава 12

К ВОСТОКУ ОТ РАЯ

Арвид Фольке-Есперсен жил в старом доме в Ураниенборге с красивым видом на центр Осло. Многие пожилые столичные жители до сих пор живут в тех квартирах, в которых они появились на свет, если только шустрые отпрыски не продают фамильные гнезда риелторам, что называется, со всеми потрохами.

Шла середина дня; Франк Фрёлик смотрел на парадную дверь и планировал предстоящую беседу. Затем он включил мобильник, позвонил Еве Бритт и предупредил, чтобы вечером она на него не рассчитывала. Хотя отменять встречу было не обязательно и хотя Ева Бритт ужасно рассердилась, Фрёлик вздохнул с облегчением. Свобода! Не придется весь вечер торчать перед телевизором. Фрёлик сам не заметил, когда начал скучать в обществе Евы Бритт. Он еще немного посидел в машине, глядя в пространство. Несколько дней назад он в очередной раз пересмотрел «Побег» — не современную поделку, а старый, оригинальный фильм Сэма Пекинпа со Стивом Маккуином и Эли Макгро. Самое забавное, что жена доктора — вылитая Анна. У нее такие же черные волосы, карие глаза и длинные, стройные ноги. Правда, Анна не такая тощая, но в остальном они до странности похожи. Он никак не мог отделаться от мысли, что сегодняшняя встреча с Анной — к счастью. Вот и фильм кстати вспомнился. Одно к одному… И все же пришлось признать, что у него не было никакого предлога для того, чтобы звонить ей. Кроме того, у него есть Ева Бритт, какими бы сложными и запутанными ни были их отношения. Тяжело вздохнув, Фрёлик вылез из машины и поднялся на крыльцо, где его уже ждал хозяин.

— Конечно, я постараюсь помочь вам чем смогу, — сказал Арвид Фольке-Есперсен, впуская Фрёлика в квартиру, где пахло пылью и старыми книгами.

«Как в букинистическом магазине», — подумал Фрёлик, с трудом стаскивая с себя зимние ботинки. Из-за занавески послышалось негромкое рычание. Арвид отдернул занавеску. Среди множества ботинок стояла корзинка, заваленная старыми тряпками. В корзинке лежала забинтованная дрожащая собачка.

— Ну надо же, ты поранилась, да? — обратился к ней Фрёлик.

Собачка продолжала дрожать, прижимая уши к голове.

— У Сильви сломано два ребра, — пояснил Арвид, распахивая дверь гостиной. — Ей, бедняжке, надо лежать.

Следом за хозяином Фрёлик вошел в комнату с высоким потолком, обставленную изящной мебелью. На плинтусах шариками собиралась пыль. Окна были занавешены толстыми шторами, почти не пропускавшими света. Хозяин и гость сели за стол, на котором стоял поднос с кофейными чашками, кофейником, сахарницей, стаканами и бутылками.

— Хотя Рейдар был самым старшим, я всегда думал, что он меня переживет, — мрачно проговорил Арвид. На нем был костюм в широкую полоску, из жилетного кармана свисала цепочка от часов. На шее темно-красный шелковый шарф. — Он много чего повидал на своем веку, наш Рейдар. Однажды, в сорок четвертом, его даже сбили над Германией, а ему хоть бы что. Ни единой царапины! Рейдар как будто старел лишь внешне; мне казалось, что он бессмертен. Не хотите к кофе бокал портвейна?

Фрёлик покачал головой.

— Вы совершенно правы, — вздохнул Арвид, поднимая к глазам пустой бокал. Заметив на нем пятнышко, он тщательно протер бокал носовым платком перед тем, как налить себе вина. — Мне пришлось перейти на портвейн, хотя раньше я предпочитал коньяк. Портвейн мягче.

Фрёлик наклонился вперед и потянулся к пузатому желтому термосу-кофейнику. Едва он коснулся крышки, та, влажно чмокнув, открылась. Он налил себе кофе.

— Скажите, как вы отнеслись к тому, что его убили? Одно дело — обычная смерть, но убийство…

Арвид покачал головой и буркнул:

— Это… хмм… за пределами моего понимания.

— Как вы думаете, что бы предпринял Рейдар, если бы поймал на месте преступления вора?

Арвид поставил бутылку портвейна на стол и задумался.

— Понятия не имею! Сегодня столько развелось всяких наркоманов и прочей швали… С ними не знаешь, как себя вести. Вам, конечно, известно о них куда больше, чем мне. Но ведь Рейдар не был совсем отсталым. Он читал газеты и смотрел телевизор, как все прочие.

— Как он, по-вашему, повел бы себя в таком случае? Постарался бы не показываться вору на глаза, а может, наоборот, заговорил с ним или…

— По-моему, он бы постарался держаться от вора подальше… а может, и нет. Рейдар отличался очень решительным характером. Если уж он что-то вбивал себе в голову, разубедить его стоило больших трудов. Мы с ним совсем не похожи; я осторожнее и терпеть не могу скандалов. На его месте я постарался бы держаться от вора подальше и не шуметь. Ну а Рейдар, по-моему, ничего не боялся… особенно в последние годы. Как говорится, положение обязывает. Ну да, он вполне мог приказать незваному гостю убираться или еще как-то пригрозить ему. — Арвид отпил глоток вина и задумчиво промямлил: — Ужас, ужас…

Фрёлик пил кофе — жидкий, светло-коричневый. На поверхности плавали два кусочка зерен. Один из них попал Фрёлику в рот. Он осторожно извлек его кончиком пальца.

— Давно вы виделись с братом? — спросил он, вытирая палец о край блюдечка.

Арвид вздрогнул, как будто вопрос отвлек его от тяжких раздумий.

— Нет, совсем недавно… Только вчера Рейдар был у меня вместе с Эммануэлем. Кстати, я обещал позвонить Эммануэлю. Не забыть бы… Пожалуйста, напомните перед уходом, чтобы я позвонил брату.

— Когда Рейдар был у вас?

— Он пришел часов в двенадцать, может быть, чуть позже.

— Может быть?

— Да, теперь припоминаю… Он пришел в начале первого. Кажется, все остальные были уже в сборе, а Рейдара пришлось подождать.

— А ушел когда?

— Он пробыл у меня чуть меньше часа.

— И каким он вам показался?

Арвид погладил подбородок.

— Он был не похож на себя, какой-то расстроенный.

Фрёлик удивленно нахмурил брови.

— Да. Вы же видели Сильви, мою бедную собачку? Так вот, Рейдар чуть не убил ее! Ему повезло, что все так обернулось.

— Он пытался убить вашу собаку?

Арвид кивнул.

— Понимаю, мои слова звучат дико. Рейдар что есть силы пнул ее ногой. И вот результат: сильное внутреннее кровотечение и два сломанных ребра. То, что она выжила, — просто чудо.

— Неужели он так сильно ее ударил? За что? Она его укусила?

— Нет, Рейдар просто был не в себе. Прямо сам не свой. По-моему, раньше я его таким не видел. Когда я вспоминаю о том, как он вел себя с собакой, я не могу представить, что случилось бы, если бы к нему залез вор. Карстен еще не выяснил, что украдено?

Перед тем как ответить, Фрёлик заглянул в блокнот.

— Почему он был, как вы выразились, сам не свой? Вы поссорились?

— Что вы, нет. То есть мы говорили о делах. Понимаете, нас… было… три брата: Эммануэль, Рейдар и я. Магазином мы владеем совместно, как товарищество с ограниченной ответственностью. Просто мы с Эммануэлем некоторое время назад устранились от дел, решили, что нам пора отдохнуть, а Рейдар хотел продолжать работать.

— Хм… ну, теперь у него, похоже, не осталось выбора, — сухо заметил Фрёлик. Он сразу понял, каким неуместным может показаться его замечание, и поспешил добавить: — Значит, вы встречались с братьями не просто так, а по делу?

— Совершенно верно, по делу. Мы решили продать магазин, то есть объявились покупатели: очень приличные люди, семейная пара. Они, кстати, вчера тоже приходили ко мне. Некий господин Хиркенер с супругой. Да, скорее всего, они женаты — во всяком случае, кольца у них есть. Господин Хиркенер здорово разбирается в антиквариате… и его жена тоже, конечно.

— Значит, произошла ссора?

Арвид покачал головой:

— Не ссора. Лучше сказать — разногласия.

— Из-за чего?

— Из-за предстоящей сделки. Нас с Эммануэлем предложение господина Хиркенера вполне устраивало, а…

— А Рейдара нет?

— Совершенно верно. Я думал, ему тоже хочется продать магазин. Рейдар никогда не возражал против лишних денег, но, с другой стороны, он терпеть не мог, когда мы высказывали свое мнение. У Рейдара, знаете ли, имелись свои странности. Он был старшим, и за ним всегда должно было оставаться последнее слово. В общем, мы с Эммануэлем заранее предчувствовали, что он не обрадуется, но даже представить себе не могли, что он так раскипятится. Он все нам высказал уже после того, как покупатели ушли. Мы собирались спокойно обсудить их предложение, но до обсуждения дело так и не дошло.

Арвид снова погрузился в глубокие раздумья, вертя бокал с портвейном в руке.

— Вот тогда я и видел Рейдара в последний раз.

— Что вы можете сказать о состоянии здоровья вашего брата?

Арвид удивленно поднял брови.

— Он чем-нибудь болел?

Арвид открыл рот и разразился беззвучным смехом.

— Рейдар никогда ничем не болел! Неужели вы хотите сказать, что он умер от болезни?

Фрёлик покачал головой и подлил себе кофе.

— Теперь единственные владельцы магазина — вы и Эммануэль?

Арвид хмыкнул:

— Наверное, и Ингрид тоже… как наследница Рейдара. Она может откупиться от Карстена и получить всю долю Рейдара. Ингрид — замечательная женщина. Очень красивая.

— Она гораздо моложе вашего брата.

— Верно. Рейдар был старым козлом, в чем нет никакого сомнения.

— Вы уверены, что доля Рейдара достанется его жене?

— Да, наверное.

Франк Фрёлик ждал.

— К большому сожалению Карстена, имущество Рейдара и Ингрид находилось в совместной собственности.

— Что вы имеете в виду?

— А?

— Почему вы сказали «к большому сожалению Карстена»?

Арвид невесело улыбнулся:

— Карстену наверняка хотелось бы самому управлять магазином…

— Хотите сказать, что Карстен хотел стать единственным наследником?

— В таком желании нет ничего противоестественного, верно?

— Не знаю, — ответил Фрёлик. — Значит, вы утверждаете, что потенциальные наследники вели спор из-за наследства?

Арвид довольно долго смотрел на него в упор, а потом без выражения спросил:

— В каком смысле?

Фрёлик окинул его внимательным взглядом. Может быть, Арвид в самом деле намекал на разногласия между вдовой и сыном убитого. Тем временем Арвид заволновался. Видимо, до него только что дошло, что он беседует не с кем-нибудь, а с полицейским и потому должен внимательнее относиться к своим словам. Знакомая реакция!

— Возникнет ли спор из-за наследства после смерти вашего брата? — перефразировал вопрос Фрёлик.

— Не знаю.

— Значит, я неправильно понял ваши слова о «большом сожалении Карстена»?

Арвид затих, словно одурманенный.

— Что вы имели в виду? — не сдавался Фрёлик.

— Я имел в виду, что… Я попал в затруднительное положение. Учтите, я не желаю ни на кого из них бросать тень! Карстен и Ингрид — добрые друзья. Если кто-то и расстраивается из-за того, что Карстен не единственный наследник, так сказать, волк в овечьей шкуре, то это, скорее всего, Сюзанна, жена Карстена. Такое, правда, случается во всех семьях. Вот помню…

— Отлично, — перебил его Фрёлик. — Но разве право собственности на магазин — дело решенное?

— Да, наверное. Во всяком случае, пока не откроют завещание Рейдара, я склонен предполагать, что его наследницей окажется Ингрид.

— И вы попробуете уговорить ее продать ее долю этому…

— Хиркенеру. Как произносится, так и пишется: «Хир-ке-нер».

— Я понял. — Фрёлик взмахнул ручкой, призывая своего собеседника продолжать.

— О чем вы спрашивали?

— Согласится ли Ингрид продать магазин, если Рейдар был против.

— Конечно, согласится.

— А его сын, Карстен?

— А что — Карстен?

— Он ведь управляет магазином?

— Мы заранее провентилировали с Карстеном вопрос о продаже; по-моему, он остался вполне доволен.

— Но ведь он тогда лишится работы?

— Не знаю, насколько он дорожит такой работой. Видите ли, у Карстена немножко другой характер. Он хочет стать писателем. Все время стучит на машинке, если у него нет покупателей. Сидит в подсобке и стучит на машинке. Пишет статьи в разные журналы, сочиняет что-то… Когда мы рассказали ему о том, что появился покупатель, он отнесся к нашим планам без всякой враждебности.

— А может быть, именно поэтому Рейдар отказался продавать магазин? Может быть, он пекся об интересах Карстена, хотел, чтобы у сына сохранилась работа?

— Нет, я так не думаю, — искренне ответил Арвид.

— Похоже, вы вполне уверены в своих словах, — заметил Фрёлик, поднимая голову.

— По-моему, Рейдар не стал бы скрывать от нас своих намерений, если бы он был против сделки из-за Карстена. Рейдар особой скрытностью не отличался.

— Как вы думаете, почему Рейдар отказался продавать магазин?

— По-моему, из вредности. Чтобы в очередной раз продемонстрировать нам, кто главный. И потом, одна мысль о том, что он больше не будет работать, казалась ему невыносимой. Наверное, это самая важная причина. Рейдар так и не смирился с тем, что он тоже стареет. Рейдар был из тех, кто отрицал само существование смерти.

Фрёлик записал последнюю фразу и несколько секунд формулировал следующий вопрос:

— Нам сообщили, что на вас работал некий Юнни Стокмо…

— Больше не работает.

— Ну да, Рейдар его выставил. За что?

— Я вообще удивлялся, как он ухитрился так долго терпеть выходки Юнни, — с едва заметной улыбкой заметил Арвид. — О причинах могу лишь догадываться. Ничего доподлинно не знаю. Юнни — непростой человек. Крепкий орешек. Они с Рейдаром никогда не ладили. Оба гордецы. Скорее всего, кто-то из них обиделся, решил, что задета его честь.

— Но из-за чего они поссорились?

— Бог знает. Во всяком случае, мне об этом неизвестно.

— У Рейдара было много врагов?

Арвид широко улыбнулся:

— Если вы имеете в виду ссору с Юнни, то это просто глупость. Должно быть, Рейдар каким-то образом его оскорбил. Нам казалось, что пройдет время и Юнни вернется поджав хвост.

— Почему антиквариат? — вежливо спросил Фрёлик.

— Еще кофе хотите?

— Нет, спасибо. — Фрёлик наблюдал, как хозяин подливает себе портвейна. На конце его синевато-багрового носа росли два седых курчавых волоска. Фрёлик повторил вопрос.

— Ах, долго рассказывать. Все началось с бумаги. — Фольке-Есперсен скрестил руки над животом.

— С бумаги?

— Да. Знаете, никто из нас не получил хорошего образования. Эммануэль в юности работал учеником каменщика. Кстати, это он построил соседний дом — вы проходили мимо, когда направлялись ко мне. Конечно, не один построил, а вместе с другими… А я начинал мелким клерком в банке, который давно разорился. Рейдар был самым умным из нас, но именно он учился меньше всех. Он работал курьером в «Афтенпостен». В молодости Рейдар был идеалистом. Он, например, довольно долго верил, что можно разбогатеть честным путем.

Фрёлик поднял голову и встретился с добродушной улыбкой сидевшего напротив Арвида.

— Вместе с тем Рейдар отличался практичностью. Не выносил, когда выбрасывают хорошие, по его мнению, вещи. Так, он выяснил, что типографии выкидывают много бумаги — той, что остается на рулонах. На каждом рулоне оставалось по нескольку метров. Если учесть, сколько бумаги требуется в газетном производстве, выходило довольно много. На каждом рулоне оставалось примерно вот столько. — Арвид показал пальцами. — Бумага превосходного качества, а ее просто выкидывали, потому что не знали, что с ней делать.

Фрёлик кивнул.

Потеплев от воспоминаний, Арвид наклонился вперед и доверительно продолжал:

— И никто не считал, сколько там этих остатков. Рейдару бумага доставалась даром. Его даже благодарили за то, что он вывозит рулоны с остатками из типографий. А между тем в то время во многих странах мира газетная бумага была в дефиците.

— И Рейдар ее перепродавал?

Фольке-Есперсен кивнул:

— Из его невинного хобби выросло целое предприятие. Он неплохо заработал на бумажных остатках, а потом переключился на антиквариат и предметы старины.

— Кому он продавал бумагу?

— Всем, кому она была нужна. Газеты выпускают и в Южной Америке, и во многих странах Африки…

Фрёлик кивнул.

— А потом, значит, он переключился на антиквариат?

— Точно, — кивнул Арвид.

— Почему?

— Даже не знаю… — Арвид снова выпрямился. — Наверное, причин было несколько. Естественно, самыми важными стали финансовые. С бумагой, перед тем как продавать ее, нужно было повозиться — ну, то есть перемотать остатки на новые рулоны, чтобы потом ее можно было заново использовать в газетном производстве. Пока Рейдар получал остатки за спасибо, производственные и транспортные расходы окупались, но потом и типографии смекнули, что глупо выкидывать деньги… К тому же во всем мире начался экономический спад, а вырубать джунгли тогда еще не додумались. В наши дни бумагу делают из эвкалиптов и дешевой русской древесины… В общем, бумажный бизнес заглох.

— Но все-таки, почему именно антиквариат?

Арвид вскинул голову.

— Почему не что-нибудь другое? — пояснил Фрёлик. — Почему его так заинтересовали предметы старины?

Арвид пожал плечами, развел руками и широко улыбнулся:

— Понятия не имею!

Фрёлик молча смотрел на него. Арвид мелкими глотками пил портвейн и улыбался.

— Наверное, какое-то отношение к делу имела любовь Рейдара к предметам, красивым вещам, — сказал он. — Может быть, на него повлияла и Маргрете — мать Карстена, которая давно умерла. Маргрете была ужасной снобкой. Обожала окружать себя красивыми, дорогими вещами. Но главное, Рейдар вбил себе в голову, что деньги можно делать на отбросах, то есть на том, что другие выбрасывают на помойку. В этом смысле он… Рейдар мыслил очень прогрессивно, так сказать, оказался впереди своего времени. Теперь все перерабатывают, переделывают, пере… не знаю что. Конечно, вы правы. Все должно было начаться с чего-то конкретного. Я уже не помню, с чего именно. Рейдар вдруг начал скупать и продавать всякие диковинки, а потом выяснилось, что мы, все трое, неплохо на этом зарабатываем. Но с чего все началось — я уже и не помню.

Фрёлик записал: «Почему антиквариат? Арвид Ф.-Е. ответа не знает». Он задумчиво погрыз ручку и спросил:

— Вчера вы больше не общались с братом?

— С которым?

— С Рейдаром. Вы с ним потом, позже не общались?

Арвид медленно покачал головой.

Фрёлик неуверенно улыбнулся, не зная, как лучше выразиться.

— А ведь немного странно, верно? — негромко спросил он.

— Что странно?

— Ну… Он сорвал сделку, ранил вашу собаку…

— Я ему не звонил.

— А Эммануэль?

— Об этом вам лучше спросить у самого Эммануэля.

Фрёлик окинул внимательным взглядом сидевшего напротив старика. Он вдруг показался ему брюзгливым и ото всего отрешенным.

— Вы с Эммануэлем вчера ничего не планировали в связи с Рейдаром?

— Что значит «не планировали»?

— А вот что. — Фрёлик закрыл блокнот. — Если бы я, например, столкнулся с таким ожесточенным сопротивлением собственной сестры — брата у меня нет, — я бы, наверное, попробовал с ней поговорить, объясниться. По-моему, такой шаг вполне естествен.

— Конечно, именно так мы и собирались поступить.

— В самом деле? Но так и не осуществили своего замысла?

— Нет.

— Значит, вы не пытались связаться с Рейдаром?

— Нет.

Фрёлик взял блокнот.

— Заранее извините за неприятный вопрос, — осторожно начал он, — но такая уж у меня работа. Я вынужден спросить, где вы были в пятницу вечером.

— Здесь.

— В своей квартире? Один?

— С собачкой Сильви.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вечером вы были дома?

— Думаете, я способен убить родного брата?

Фрёлик напустил на себя виноватое выражение:

— Прошу прощения, но мне нужно получить ответ на поставленный вопрос.

— Н-нет, не думаю, что кто-нибудь может это подтвердить.

— Вам кто-нибудь звонил?

Есперсен покачал головой.

— Может быть, вы выводили собаку на прогулку и вас кто-нибудь видел?

— Сильви делает свои дела в ящике на веранде…

— Вы долго пробыли у ветеринара?

— Когда вернулся, было уже темно. По-моему, мы были дома в пять или полшестого.

— Хорошо, — буркнул Фрёлик, поднимая голову. — И последнее. Вам что-нибудь говорит число сто девяносто пять?

— Сто девяносто пять? — Арвид медленно покачал головой. — Нет. По-моему, нет…

— А не могло это число иметь какое-то значение для вашего брата?

— Понятия не имею, — ответил Есперсен, вскидывая руки вверх. — Почему вы спрашиваете?

Фрёлик не ответил.

Арвид Фольке-Есперсен задумался.

— Сто девяносто пять… — бормотал он. — Нет, в самом деле понятия не имею. Извините.

Глава 13

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

В тот же день инспектор Гунарстранна поехал на склад Фольке-Есперсена на улице Бертрана Нарвесена. Ключ, который он реквизировал у Карстена Есперсена, сработал отлично. Он перешагнул высокий порог и очутился внутри. Дверь на пружинах с грохотом захлопнулась; в просторном помещении послышалось гулкое эхо. Гунарстранна огляделся по сторонам. Повсюду штабелями стояли столы и стулья, кресла-качалки, сундуки, чемоданы, комоды, напольные часы в красивых резных шкафчиках. Он задрал голову и оглядел ряд высоких, под самым потолком, окон, из которых лился тусклый свет. Между вещами были оставлены узкие проходы, пробираться по которым можно было только боком. В дальнем углу имелась лестница — она вела на второй этаж. На верхней площадке Гунарстранна увидел дверь. Прежде чем войти, он повернулся и посмотрел на склад сверху. Между двумя буфетами с ржавыми петлями он заметил старую металлическую угольную плиту. Рядом с ней стояла деревянная резная статуэтка негритенка. Инспектор Гунарстранна задумался. Неужели такой хлам хоть сколько-нибудь стоит? Может быть, для кого-то здесь настоящая сокровищница, а по его мнению — куча мусора.

Он открыл дверь и очутился в приемной, которая служила одновременно кухней и столовой. Толкнул еще одну дверь и очутился в кабинете. Первым в глаза бросался письменный стол темного дерева — большой, тяжелый, в английском стиле. На полированной столешнице лишь перекидной календарь на пластмассовой подставке. Сбоку стояла старомодная настольная лампа. Гунарстранна обернулся и увидел собственное отражение: на стене за дверью висело большое зеркало в деревянной раме. Воспользовавшись случаем, он пригладил растрепанные волосы, потом повернулся и перевел взгляд со стола на подоконник, на котором стоял телефонный аппарат, и на шкафчик для документов. На шкафчике была настоящая свалка. Поверх бумаг и прочих вещей стоял бюст Бьёрнсхьерне Бьёрнсона, нобелевского лауреата. Кто-то водрузил на голову Бьёрнсону ковбойскую шляпу. Она ему шла. Рядом с бюстом Гунарстранна увидел портативный радиоприемник, кассетный магнитофон производства семидесятых годов, дырокол, степлер, рулон клейкой ленты, коробку скрепок и груду разрозненных бумаг. Инспектор, хмурясь, переводил взгляд со шкафчика на стол и обратно. Почему дырокол и степлер лежат на шкафчике, а не на столе?

Он осмотрел стоящие рядом с зеркалом напольные часы. Они остановились в четверть одиннадцатого. Гирьки, висевшие за дверцами, напоминали сосновые шишки. Инспектор Гунарстранна вернулся к столу и сел в крутящееся кресло — дорогое, деревянное, с кожаной обивкой. Кресло оказалось очень удобным. Инспектор покрутился туда-сюда, то и дело косясь на заваленный шкафчик. Потом он выдвинул верхний ящик стола. Ящик оказался завален ручками, карандашами, корректирующей лентой, бутылочками с корректирующей жидкостью, линейками и множеством старых с виду резиновых печатей. Гунарстранна выбрал одну наугад, перевернул, сдвинул очки и с трудом прочел зеркальное отражение букв:

«РЕЙДАР ФОЛЬКЕ-ЕСПЕРСЕН ОСЛО».

На другой печати была вырезана заглавная буква «Б» для почтовых отправлений второго класса по сниженному тарифу. На третьей он прочел:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Он закрыл верхний ящик и выдвинул следующий. В нем хранились отвертки, гаечные ключи и всевозможные плоскогубцы. В углу стояла старая чайница без крышки. Гунарстранна прочел название: «Риджуэй». В чайнице лежали шурупы, старые гнутые гвозди, гайки и крючки.

Гунарстранна выдвинул третий ящик и увидел сложенную белую скатерть и полбутылки хереса. Он повертел бутылку в руках, прочел этикетку: «Бристоль Крим». Отвинтив крышку, втянул носом терпкий аромат. Потом задумался, глядя перед собой. Херес… он пытался вспомнить, покупал ли когда-нибудь херес. Да, наверное, один или два раза. Херес не относился к числу его любимых напитков. Гунарстранна поставил бутылку на место.

В кабинете было тепло, а в толстом зимнем пальто — даже жарко. Гунарстранна подошел к окну, пощупал электрический радиатор, отдернул руку. Радиатор был включен на полную мощность. За окном уже стемнело. Он с трудом разглядел кусок дороги за проволочной оградой, отделяющей здание склада от соседнего дома. Из дома неторопливо вышли две фигуры в зимних пальто. Они сели в машину. Зажглись фары; машина ненадолго исчезла из поля зрения и вскоре снова появилась в проеме между двумя зданиями. Задние фонари отбрасывали красные отблески на сугробы снега. Он отошел от окна, открыл дверь. В приемной помещались кухонный уголок с раковиной и светлый деревянный обеденный стол. В раковине Гунарстранна увидел два бокала с засохшими остатками жидкости на дне. Он нагнулся и принюхался. Характерный терпкий аромат — такой же, что и от вина в бутылке. Он обернулся, задумчиво посмотрел в сторону кабинета. Не спеша сел в роскошное кресло. Снова выдвинул верхний ящик.

«Кто-то все убрал со стола», — подумал он, окидывая взглядом свалку на подоконнике и на шкафчике для документов.

«Кто-то расстилает скатерть и ставит на стол два бокала, — продолжал размышлять Гунарстранна. — Кто-то пьет херес. Рейдар Есперсен и кто-то другой пьют херес. Другой или другая? К нему приходила женщина…» Да, скорее всего, у него побывала женщина. Скатерть. Херес… Гунарстранна достал из кармана пальто мобильник и набрал номер. Кресло уютно поскрипывало. Ему ответил женский голос. Гунарстранна объяснил, зачем звонит, и продиктовал адрес. Убрав мобильник на место, он достал из внутреннего кармана шариковую ручку. Ею он осторожно задвинул ящик с бутылкой и скатертью. Потом, также ручкой, отодвинул в сторону пластмассовую подставку. Под ней он увидел выцветший конверт, а под конвертом — фотографию. Выцветший черно-белый портрет женщины с густыми темными волосами, которые каскадом спадали по плечам. Она понимающе улыбалась, как будто поймала его на подглядывании и снисходительно укоряла его. Женщине на снимке можно было дать лет двадцать пять, не больше. На ее правой щеке выделялось довольно большое родимое пятно — посередине между скулой и нижней губой.

Инспектор Гунарстранна довольно долго разглядывал фотографию. Он склонил голову набок и старался представить себе это лицо после разрушительного действия прошедших лет. Мышцы одрябли, уголки рта опустились, образовались глубокие носогубные складки… Возможно, под глазами появились мешки, лицо избороздили морщины. Инспектор был уверен в одном: эту женщину он никогда не видел. Он подсунул под фотографию ручку и осторожно перевернул ее. На обороте он увидел короткую надпись — всего пять слов. Почерк четкий, буквы скругленные. Много лет назад неизвестная женщина написала: «Потому что я люблю тебя».

Гунарстранна вздрогнул, услышав эхо, когда внизу хлопнула входная дверь. Он проворно вскочил и вышел на площадку. Внизу он заметил знакомую фигуру. Карстен Есперсен пробирался по проходу, толкая перед собой тележку. Инспектора Есперсен не видел. Он толкал тележку перед собой и не остановился, пока не добрался до противоположной стены склада. Там он начал грузить на тележку покрытый резьбой платяной шкаф.

— Здравствуйте! — крикнул инспектор.

Есперсен вздрогнул и круто развернулся.

— Вы что там делаете? — крикнул Гунарстранна.

— Я хотел задать вам тот же самый вопрос! — хладнокровно ответил Есперсен. — Здесь частная собственность.

Гунарстранна покачал головой и приказал:

— Вон!

— Что вы сказали?!

— На складе необходимо произвести тщательный обыск. Здесь ничего нельзя трогать. Мы ищем улики. Вам придется подождать. Зачем вам понадобилась тележка?

— Я хотел кое-что вывезти, — беспомощно ответил Есперсен.

— Что?

— Это уж мое дело.

— Что вы собирались вывезти?

— То, что принадлежит мне по праву.

— Ладно, — ответил все еще раздраженный инспектор. — Не желаю вмешиваться в ваши споры из-за наследства. Но сейчас я по-хорошему прошу вас немного подождать. — Он начал решительно спускаться по лестнице и, очутившись внизу, повторил: — Вон!

Есперсен не двинулся с места. Они стояли в соседних проходах, разделенные старой мебелью.

— Уходите же, — приказал инспектор, все больше досадуя.

Есперсен откашлялся.

— Отец завещал этот шкаф мне, — сказал он после паузы.

— Мне все равно, что и кому оставил ваш отец. Пока здесь ничего нельзя трогать! Так что уходите. Вас и других наследников известят, когда можно будет забрать и шкаф, и все остальное.

— Но какое имеет значение…

— Вон!

Подбородок Карстена Есперсена дрогнул сам по себе. Губы скривились в неприязненной гримасе.

— Вы не имеете права так со мной обращаться! — прошипел он, двигаясь к выходу.

— И тележку забирайте, — сухо приказал инспектор.

Снаружи стоял фургон «тойота» с включенным двигателем. В нем кто-то сидел. Гунарстранна подошел ближе. На пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем, сидела женщина. Она опустила стекло и, словно не видя инспектора, крикнула мужу:

— Шкаф! Где шкаф?

— Сюзанна Есперсен? — Инспектор подошел к окошку и, не снимая перчатки, протянул руку.

Она по-прежнему отказывалась его замечать. Смотрела она только на Карстена.

— Где шкаф? — спросила она, когда Карстен открыл раздвижную дверь кузова и забросил туда тележку.

Следующие ее слова потонули в грохоте боковой дверцы, которую Карстен с силой захлопнул. Сюзанна не сводила взгляда с мужа.

— Ничего тебе доверить нельзя! — укорила она.

— Жду вас завтра в полицейском управлении в одиннадцать! Вам необходимо дать показания! — громко сказал Гунарстранна ее затылку.

— Что-о?! — Сюзанна посмотрела на Карстена, севшего за руль. — Мы уезжаем отсюда с пустыми руками? Да не молчи же ты как каменный!

Есперсен угрюмо склонился к рулю. Не обращая на жену внимания, он включил передачу.

— В одиннадцать! — прокричал инспектор, когда фургон тронулся с места.

Его крик заглушили рев мотора и ругань в кабине. Гунарстранна посмотрел на небо. Шел снег. Ему на очки падали снежинки. Падали и не таяли. Он посмотрел себе на ноги. Снег накрыл улицу как будто легким пуховым одеялом. Сугробы разлетались от порывов ветра; такой снег не лип к ногам, но невозможно было и кататься на санках с гор.

Инспектор вернулся к складу и стал ждать экспертов.

* * *

Через два часа Гунарстранна сидел в кафе «Юстисен» и поджидал Туве Гранос. Когда она вошла, над дверью звякнул колокольчик. Туве остановилась у входа и стала озираться, ища его. Гунарстранна встал из-за столика в углу и помахал ей рукой. Туве ответила улыбкой на его улыбку. На ней было серо-белое шерстяное пончо и берет того же цвета. Он уже собирался сказать, что она элегантно выглядит, но вместо того решил подозвать официантку. Заказал еще пиво для себя и кофе для Туве. Вначале они говорили обо всяких пустяках; Гунарстранна понимал, что это — необходимое предисловие. Туве Гранос не удовольствуется беседой о том, как у нее прошел день. Рано или поздно разговор переключится на их отношения.

И все же страшного вопроса пришлось ждать довольно долго. Услышав его, Гунарстранна поднял голову и, разглядывая рисунки Хермансена с видами Осло, попытался понять, какие чувства он испытывает. Задай тот же самый вопрос кто-нибудь другой, он почти наверняка разозлился бы и ушел в себя. Как ни странно, услышав роковой вопрос из уст Туве, он не испытал никакого раздражения. Разгладив скатерть и допив пиво, он нехотя признался:

— Да, мне трудно говорить об Эдель.

Туве поднесла чашку к лицу, взболтала кофейную гущу и откинулась на спинку стула. Руки, державшие чашку, были тонкими, ногти коротко пострижены и не покрыты лаком. И колец она не носила. Единственным украшением служили золотые часики на тонком ремешке. Она не спешила, разглядывала скатерть. Подняла голову, дождалась, пока он посмотрит на нее, и спросила:

— Почему?

К собственному удивлению, Гунарстранна услышал свой ответ:

— Наверное, трудно признаваться в собственной слабости…

— Почему слабости?

— Ее смерть стала для меня тяжелым ударом. И мне почему-то кажется, что, меняя что-то в своей жизни, я тем самым предаю ее память.

Туве снова посмотрела на скатерть.

— Кто сказал, что тебе следует что-то менять или ломать?

Гунарстранна едва заметно улыбнулся:

— Может быть, лучшим словом будет «табу». Да, то, что я чувствую, похоже на табу. Мне не хочется ни оценивать, ни… переосмыслять то, что нас с ней объединяло.

— Разговор — тоже переоценка?

Перед тем как ответить, он задумался.

— Мне пришлось бы подыскивать нужные слова, взвешивать их. Говорить об Эдель — все равно что оценивать ее.

— Где же проходит граница? — спросила Туве, криво улыбнувшись. — Память памятью, но ведь где-то надо и остановиться! Прошлое принадлежит только тебе. Согласна, твои воспоминания не стоит… переоценивать или переосмыслять. Но с другой стороны, ведь сейчас ты сидишь здесь со мной!

Гунарстранна поднял голову. Туве больше не улыбалась. Она серьезно смотрела ему прямо в глаза.

Он откашлялся.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты ведь не затем приглашаешь меня в ресторан или кафе, что не желаешь меня знать, верно?

— Ты очень прямолинейна.

— А ты как думал!

Они замолчали. Туве не выдержала первая:

— Ты тоже очень прямолинеен.

— Но я понятия не имею, куда ты клонишь.

Она поставила чашку на стол и подалась вперед.

— Ты говоришь, что не хочешь предавать покойную жену, — сказала она. — Да, ты употребил слово «предательство». Скажи, ты предаешь ее тем, что приглашаешь меня в кафе?

— Конечно нет.

— Если твоя покойная жена сейчас видит нас… как ты думаешь, если мы еще раз встретимся, ты предашь ее?

— Нет, ты меня неправильно поняла, — вздохнул Гунарстранна. — Я имею в виду те годы, которые я провел с Эдель… Это были долгие годы, мы многое пережили. Вот чем мне совсем не хочется делиться. Ну а мы с тобой… — Он замолчал и криво улыбнулся.

— В чем дело?

— Ни в чем. Только мне уже за пятьдесят, и… — Он задумчиво покачал головой.

— Не забывай, что и я не девочка. А мы с тобой сидим в кафе и болтаем, как два подростка, — возразила Туве.

Гунарстранна улыбнулся:

— Да, наверное, в том-то все и дело… А кстати, как же твой муж?

— Имеешь в виду моего бывшего мужа?

Гунарстранна кивнул.

— Он считает, что питаться можно птичьим щебетом. Более того, он был бы счастлив на такой диете.

— Правда?

— Он псих, — пояснила Туве.

Они посмотрели друг на друга.

— Ты разочарован? — спросила она.

— У меня такой вид?

— Да, ты выглядишь разочарованным.

— Я не разочарован, — сказал Гунарстранна. — Но тебе вовсе не обязательно создавать для меня отрицательный образ бывшего мужа.

Туве улыбнулась:

— Мы с Турстеном расстались по-хорошему. Он всегда был и остается моим лучшим другом. И в то же время я первая готова признать, что он сумасшедший!

— В каком смысле сумасшедший?

— Он реалист до мозга костей, математик. Очень талантливый и одновременно недостаточно талантливый. А сумасшедшим я называю его потому… если, конечно, не считать бредовых мыслей о съедобности птичьего щебета… В общем, он работает над теорией трансцендентальности.

— Реалист, исследующий трансцендентальность?

— Да. Больше всего его интересуют привидения. — Туве улыбнулась. — Всем известно, что привидения любят обитать на кладбищах, верно? И появляются преимущественно по ночам. Днем их там не встретишь. Так вот, теория Турстена основана на том, что, когда сущность или душа мертвеца покидает плоть, то есть тело, и становится призраком, привидения толпятся на кладбищах по ночам или задерживаются в тех местах, где они встретили трагическую кончину. Турстен посвящает свой математический талант выведению математической формулы. Он ищет точки на кладбище или в зоне, населенной привидениями, — и сегменты времени в течение дня, — которые разграничивают деятельность привидений. Иными словами, он надеется найти источник призрачной энергии. Вот представь, что ты привидение. Турстен считает, что привидение действует в определенных границах: ты являешься от сих до сих, а за пределы времени-пространства не заходишь. Ну вот, Турстен хочет доказать, что привидения активны в специфических областях и в специфическое время, и его задача — найти и очертить эти границы. А потом он хочет стоять на границе и сводить призраков с ума, то есть дразнить их.

Она замолчала.

— Ты шутишь?

— Нет. Турстен исписал своими вычислениями несколько папок.

Гунарстранна откашлялся и с тоской посмотрел на пустую пивную кружку. Он не знал, что ответить. Туве усмехнулась.

— На самом деле цель у него другая, — сказала она. — Турстен хочет получить под свои изыскания грант. Его цель — найти энергию. Он верит, что в некоторых пограничных точках проходят энергетические поля, которые разграничивают сферы деятельности привидений. Эти-то поля больше всего интересуют его. Он верит: если ему удастся разрешить загадку своих полей, он сумеет овладеть тайной парапсихологии. — Она снова погрузилась в молчание. Ее взгляд, обращенный на него, был и выжидательным, и лукавым. — Только прожив с ним пятнадцать лет, я поняла, что он сумасшедший. Трудность в том, что он часто выглядит и действует как совершенно нормальный человек. Не сразу поймешь, что цель его жизни — очертить границы призрачной энергии.

Гунарстранна нахмурился.

— По-моему, я тебя понимаю, — сказал он. — Да, кажется, понимаю. — Он взмахнул рукой в воздухе, чтобы привлечь внимание официантки. — Счет!

— Нет, так легко ты не отделаешься! — усмехнулась Туве.

Гунарстранна посмотрел на нее в упор.

— Следствие следствием, а время на кино у тебя наверняка найдется.

Она достала из сумки два билета и помахала ими перед его носом.

— Д-да, пожалуй, — нерешительно произнес Гунарстранна, беря один билет. — О чем фильм?

Туве улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза:

— О привидениях.

Глава 14

ЧЕРНАЯ ВДОВА

Франк Фрёлик позвонил в квартиру Ингрид Есперсен в половине девятого утра. Вначале она сказала в домофон, что еще не встала.

— Ничего, я подожду, — снисходительно ответил Фрёлик.

— Ну, то есть встала, — уточнила Ингрид, — но как раз надеваю халат.

Чтобы она услышала его в домофон, Фрёлику пришлось присесть.

— Ничего! — повторил он. — Я подожду.

— На улице очень холодно, — заметила Ингрид. — Подождите лучше внутри.

— Очень мило с вашей стороны, — ответил Фрёлик. Он подумал, что напоминает комика мистера Бина: сидит на полусогнутых и беседует со стеной.

— Открываю, — сказала Ингрид, нажимая кнопку.

Она заставила Фрёлика прождать двадцать минут. Он устроился на кухне. Оглядевшись, решил, что вкус у Ингрид примерно такой же, как у Евы Бритт. Во всяком случае, кухонные гарнитуры у них оказались почти одинаковыми, с дверцами закаленного стекла. Когда Ингрид вышла из ванной, от нее сильно пахло духами. Несмотря на мешки под глазами, лицо у нее сегодня казалось не таким напряженным.

— Я плохо сплю, — объяснила она. — Все время думаю, как он умирал внизу, а я ворочалась в постели, пока он истекал там кровью… — Она огляделась по сторонам. — Но не сидеть же здесь!

Она увела Фрёлика в гостиную; в прошлый визит он не заходил сюда. Ингрид поспешно убрала с круглого стола бокал и пустую винную бутылку.

— Не подумайте, я не стала алкоголичкой, — заверила она его. — Просто вечером мне делается не по себе. Квартира такая большая!

Фрёлик кивнул.

— Перед тем как лечь спать, я заглядываю во все буфеты и под кровати. Запираю все комнаты, которые запираются на ключ. Боюсь, что там может кто-то спрятаться.

Он снова кивнул.

— Принимать снотворное я не смею, потому что боюсь не проснуться, если…

Фрёлик ждал, пока она продолжит. Вдова улыбнулась, словно извиняясь, и нервно погладила тыльную сторону ладони двумя пальцами.

— Если… что?

Она вздрогнула всем телом и ответила:

— Если кто-то придет.

— Кто? — спросил Фрёлик.

— Что?

— Кто к вам придет?

Ингрид смотрела куда-то перед собой. Он ждал.

— Я даже думаю переехать в отель, — сказала она наконец.

Фрёлик по-прежнему молчал.

— И меня так мучает совесть, то есть… я ведь боюсь за себя, хотя умер-то Рейдар. Вы меня понимаете?

Франк Фрёлик кивнул. Ингрид слегка подалась вперед и заглянула ему в глаза:

— Не знаю, напали на него или…

Фрёлик не отвел глаза в сторону, но и не ответил. Он ждал. Наконец вдова вздохнула и сказала:

— Я не знаю, грозит ли мне опасность, понимаете?

— Почему вам может грозить опасность?

Она вздрогнула и посмотрела на него в упор:

— Ведь к нам вломился вор, разве нет?

Фрёлик молчал.

— Я хочу знать, грозит ли мне опасность! — повторила вдова.

— Вы боитесь, что на вас нападут здесь, в собственном доме?

— А мне следует бояться? — парировала она. — Может быть, вы все-таки скажете?..

Франк Фрёлик откашлялся и задумался. Он не знал, что ответить.

— У нас нет оснований подозревать, что опасность угрожает кому-либо из близких вашего мужа, — сказал он наконец. — С другой стороны, если вам кажется, что вам грозит опасность…

— Но я ничего не знаю! — перебила его вдова. — Вы ничего мне не говорите!

— Вам кажется, что вам грозит опасность? — спросил Фрёлик.

Ингрид опустила глаза и ничего не ответила.

Он окинул ее внимательным взглядом. Заметил, как идет ей черный цвет. Не укрылась от него и прозрачная вставка на лифе платья. Просвечивавшая белая кожа придавала ей необычайно сексуальный вид. Фигура у нее была гибкая, грациозная. Вдова что-то ему напоминала… Что-то или кого-то? Кошку! Она так же без труда управляла своим телом. Фрёлик старался не выдать свой внезапный интерес к ее женским чарам. Правда, вдова как будто ничего не замечала. Она сидела, погрузившись в раздумья, и словно находилась не здесь, а в другом мире. Вдруг чары развеялись, — она вздрогнула и, вспомнив о его присутствии, скрестила руки на груди.

— Раньше вы, кажется, были профессиональной танцовщицей? — поинтересовался Фрёлик.

Ингрид будто не слышала вопроса.

— Наверное, я все-таки перееду, — рассеянно сказала она. — Да, в самом деле, перееду.

Фрёлик попробовал поставить себя на ее место и задумался, не следует ли ему повторить, что у нее нет оснований чего-либо бояться.

— Вы не знаете, у вашего мужа были причины чего-то опасаться? — спросил он.

— Нет.

— Если хотите, мы обеспечим вашу защиту. Мы можем принять особые меры…

Вдова бросила на него удивленный взгляд.

— Если это вас успокоит…

— Вы считаете, что мои страхи беспочвенны?

— Нет, что вы. Я просто предлагаю. Мы готовы обсудить меры, способные вас обезопасить.

— Нет, — сказала Ингрид. — Не нужна мне никакая защита.

Фрёлик внимательно посмотрел на нее и повторил:

— Кажется, раньше вы были профессиональной танцовщицей?

— Да, но это было много лет назад, — устало ответила Ингрид Есперсен. — Ну да, вы правы. Раньше я танцевала в балете. Потом несколько лет преподавала, работала учительницей танцев недалеко отсюда. У меня была небольшая студия на Фрогнервейен. Теперь в том доме ресторан и кофейня. Я там часто обедаю, во всяком случае время от времени. Знаете, там приятно посидеть. Приятно подумать о том, как все меняется со временем. Когда-то там был и супермаркет из сети IRMA — вы еще застали ее? Они первые перекупили у меня помещение. Как говорится, всему на свете приходит конец. Пришлось распрощаться и со школой танцев. Я устала бороться; при моем неумении вести дела по-другому и быть не могло.

— Значит, торговля антиквариатом вас не интересовала?

— Что вы, нет! — Вдова едва заметно улыбнулась. — Я типичная скучающая домохозяйка…

— Не говорите так, — ответил Фрёлик и поймал себя на мысли, что с ней неплохо бы пофлиртовать. Он заметил, что у нее поехал чулок, и с трудом заставил себя не смотреть на ее ноги. Подняв глаза чуть выше, он залюбовался ее пышными бедрами, обтянутыми платьем. Фрёлик кашлянул и приказал себе сосредоточиться. — Почему ваш муж заинтересовался антиквариатом?

— Он всегда интересовался предметами старины, — ответила вдова. — Ему нравились красивые вещи. Можно сказать, интерес к красоте и сблизил нас. В семидесятых годах моя сестра служила в муниципалитете. Ей приходилось работать секретарем на аукционах в Бругате. На этих аукционах продают вещи, не выкупленные закладчиками вовремя. Знаете, бывает, человеку срочно нужны деньги, и он закладывает драгоценности. Дамы несут в ломбарды обручальные кольца… — Ингрид развела руками. — Сейчас уже не верится, но именно там мы с Рейдаром и познакомились.

— Вы тоже что-то закладывали?

— Нет. Нас познакомила моя сестра. Рейдар покупал на аукционе невыкупленные залоги. Его интересовали старинные часы, украшения, скрипки и бог знает что еще. Как-то раз нас с сестрой пригласили туда на прием, то есть пригласили ее, но Райнхильде, моей сестре, было неловко идти одной. Она нервничала, потому что Рейдар был вдовцом и намного старше ее. Я пошла в роли компаньонки. Ну а так как я интересовалась дизайном интерьеров, у нас нашлись общие темы для разговора… как говорится, слово за слово… Вот так все и началось.

Фрёлик поспешил воспользоваться удачной возможностью и быстро раскрыл блокнот.

— Значит, вас все же объединяла любовь к антиквариату, предметам старины?

— Мне нравится думать, что нас объединяла любовь к красоте. Слово «антиквариат» кажется каким-то… пыльным. Кстати, вам следует знать, что для Рейдара старина ассоциировалась с хорошим вкусом.

Фрёлик кивнул, закусил кончик ручки и спросил:

— Он не был завсегдатаем рынка подержанных вещей, как это называют некоторые?

— Радуйтесь, что Рейдар вас сейчас не слышит, — глухо заметила вдова. — Он терпеть не мог слова «подержанные вещи». Предметы, которыми мы себя окружаем, говорят о том, кто мы такие, — объяснила она как нечто само собой разумеющееся.

Фрёлик снова кивнул.

— В том-то и беда с нами, норвежцами. — Ингрид вскинула голову и с неожиданным пылом продолжала: — Мы не понимаем, зачем нужно окружать себя красотой. Взгляните на наши храмы. Они такие скучные! Да, я знаю, такие взгляды коренятся в Реформации, протестантизме и представлениях о том, что золото и мишура отвлекают от сути. В сущности, все так и есть. И все-таки мне кажется… если бы в нашей стране были красивые соборы… наше отношение к религии стало бы чуточку здоровее. Вещи, которые нам нравятся, вещи, которыми мы себя окружаем, многое говорят о характере владельцев, — добавила она.

Фрёлик вежливо кашлянул и повертел ручкой в воздухе, словно извиняясь за то, что не разделяет ее любви к католическим соборам. Он поспешил вернуться к тому, что интересовало его.

— Вчера… перед тем как вашего мужа убили… у вас были гости к ужину, — осторожно начал он.

Ингрид кивнула, но ничего не сказала.

— Вместе с вами за столом сидели Карстен, Сюзанна и их дети… внуки Рейдара?

— Вам кажется, что я уклоняюсь от темы, — укорила его Ингрид. — Но чтобы лучше понять характер моего мужа, вы должны узнать о его взглядах, пристрастиях…

Фрёлик глубоко вздохнул.

— Для нас также очень важно понять, что случилось в дни, непосредственно предшествовавшие его смерти. Пожалуйста, расскажите, что произошло в пятницу.

— Рейдар встал рано, — начала она и осеклась.

— Когда? — спросил Фрёлик, желая расшевелить ее.

Вдова вздрогнула.

— Около половины восьмого. Он ушел на работу до того, как я вышла на кухню. Потом мы увиделись только вечером. Он вернулся в начале восьмого; мы уже ждали его за столом.

— Значит, в пятницу вы весь день были дома?

— Нет, в первой половине дня я ходила по магазинам. Вернулась в два или в половине третьего.

— По магазинам?

Она кивнула и повторила:

— По магазинам.

Фрёлик внимательно смотрел на вдову, но та как будто не собиралась продолжать. Он заглянул ей в глаза:

— Обычный поход за покупками? Может быть, вы покупали что-то конкретное?

Ингрид Есперсен не отвела глаз.

— Конечно нет. Разве вам это интересно?

Он пожал плечами.

— Среди прочего я заходила и в универмаг «Глас Магасинет». — Она замолчала, ей как будто не хотелось продолжать.

Фрёлик спросил:

— Когда вы отправились за покупками?

— Примерно в половине двенадцатого.

— А чем вы занимались раньше, то есть до половины двенадцатого?

— Приняла душ, почитала газету… а в десять или в начале одиннадцатого спустилась в магазин, к Карстену. Видите ли, он открывает магазин в десять, и мы обычно вместе пьем кофе по утрам.

— С Карстеном Есперсеном?

— Да, если покупателей немного. В пятницу утром в магазине никого не было, поэтому мы попили кофе и поболтали. — Ингрид поджала губы и задумалась, вспоминая. — Мы разговаривали примерно три четверти часа. Карстен взял с собой Беньямина. Кажется, в детском саду был выходной. Беньямин бегал по всему магазину, играл, рисовал. Потом я поднялась наверх, оделась потеплее, на выход, и где-то в начале двенадцатого отправилась за покупками…

Фрёлик собирался спросить, о чем вдова говорила в пятницу утром с сыном своего мужа, но передумал. Вместо этого он поинтересовался:

— Вы что-нибудь нашли?

— В каком смысле?

— Вы нашли что-нибудь, когда ходили за покупками?

— О да!

Фрёлик ждал продолжения, но, как оказалось, напрасно.

— А в течение дня муж звонил вам? — спросил он.

— Да, звонил, — ответила Ингрид.

— Сюда?

— Что?

— Он звонил сюда, домой?

— Конечно! — отрезала она. — Куда же еще?

Фрёлик посмотрел на нее в упор:

— Он, например, мог позвонить вам, когда вы ходили по магазинам. На мобильный.

— Он звонил мне сюда.

— Когда?

— Днем, около трех. Как правило, он возвращается домой часа в четыре. К тому же он знал, что к ужину приглашены Карстен и Сюзанна. Но Рейдар позвонил около трех и предупредил, что задержится. Сказал, что будет дома около семи.

— Он объяснил почему?

— Нет.

— Такое было в порядке вещей?

— Что?

— Он часто возвращался домой поздно? Объяснял ли, почему задерживается?

— Нет, он нечасто задерживался, но я знала, что это имеет какое-то отношение к его делам. Скорее всего, он встречался со своими братьями — Арвидом и Эммануэлем. Арвид живет в Ураниенборге, а Эммануэль очень далеко, в Беруме. — Ингрид вздохнула. — Ужасно боюсь разговаривать с Арвидом и Эммануэлем. Они наверняка звонили сюда, но я не подходила к телефону… Не могла себя заставить.

— Вы помните, когда точно Рейдар вернулся домой?

— В четверть восьмого. Я проверяла время. Кстати, вы знаете, что в десять минут восьмого сюда приходил Юнни Стокмо? Может быть, вам не известно, кто он такой? Юнни — служащий Рейдара. Я пригласила его войти и подождать Рейдара в квартире, но он не захотел. Ужин был уже готов, мы тоже ждали его. Поэтому я то и дело подходила к окну посмотреть, не приехал ли Рейдар. Я видела, что Юнни тоже ждет его на улице, у дома. Его поведение меня немного встревожило. Понимаете, в тот день было очень холодно — почти минус двадцать.

— Они что же, были компаньонами?

— Юнни есть Юнни, — улыбнулась Ингрид. — Он такой… Вот вы спрашивали, почему Рейдар заинтересовался антиквариатом. По-моему, когда-то давно Рейдар работал вместе с отцом Юнни. — Заметив вопросительное выражение на лице Фрёлика, Ингрид кивнула: — Ну да, отец Юнни работал с Рейдаром, но еще до того, как мы с ним познакомились. Я никогда не видела отца Юнни — он умер до того, как мы с Рейдаром поженились.

Фрёлик закончил записывать и только потом поднял глаза на сидящую напротив вдову.

— А чего хотел Стокмо? Зачем он приходил к вашему мужу?

— Понятия не имею. Я приглашала его зайти, но он, по-моему, застеснялся. У нас ведь были гости — Карстен, Сюзанна и дети. Во всяком случае, мне он ответил, что у него нет времени. И все же ждал снаружи, на улице.

— А когда пришел ваш муж?

— Наверное, они поговорили.

Фрёлик кивнул.

— Какими были отношения вашего мужа и Юнни Стокмо? — спросил он после паузы.

Ингрид хмыкнула и задумалась, но в конце концов пожала плечами.

— Я спрашиваю, потому что слышал, что ваш муж уволил Юнни Стокмо, — пояснил Фрёлик, глядя вдове прямо в глаза, а потом добавил: — Как говорится, выкинул пинком под зад.

Ингрид изумленно нахмурилась:

— Уволил? Вы уверены? Не может быть… — Она покачала головой. — Просто не верится! Рейдар ничего мне не говорил… он не рассказывал, что они поссорились… Зачем ему было скрывать такое от меня?

Фрёлик пожал плечами:

— Чего не знаю, того не знаю. — Он посмотрел в свои записи и продолжал: — Итак, Рейдар вернулся домой в начале восьмого. Что дальше?

— Мы поужинали.

— Что у вас было на ужин?

— Стейк из оленины.

— Какова была атмосфера за столом?

— Что значит «атмосфера»?

— Ну, как все держались — как обычно за семейным ужином или скованно?

Ингрид ненадолго замялась.

— Все шло как обычно, — сказала она наконец. — Конечно, почти все внимание было сосредоточено на внуках Рейдара. Типичный семейный ужин.

— Упоминалось ли за ужином имя Юнни Стокмо?

Ингрид задумалась.

— По-моему, нет, то есть… Я сообщила Рейдару, что он заходил, вот и все. Правда, о Юнни я сказала еще до того, как мы сели за стол.

— А о делах говорили?

— Карстен и Рейдар говорили, как обычно, но после еды. Они разговаривали вдвоем, отдельно.

— Отдельно?

— Да, Сюзанна помогала мне убирать со стола и загружать посудомоечную машину. Дети носились по всей квартире, а мужчины остались в столовой. Они пили коньяк и разговаривали. Не знаю о чем. Наверное, о деньгах или о политике, как всегда.

— Но общая атмосфера была расслабленной или…

Вдова задумчиво кивнула.

— Кто-то звонил по телефону, один раз или, может быть, больше, но трубку снимал Рейдар. Мне показалось, что он очень злился.

— Вы слышали, о чем он говорил?

Ингрид медленно покачала головой.

— Когда вам звонили?

— Около половины одиннадцатого. Карстен и Сюзанна уже собирались уезжать… да, должно быть, телефон звонил в пол-одиннадцатого. Малыш уже спал. Беньямин капризничал. Обычно его укладывают в девять.

— Они уехали в половине одиннадцатого?

Ингрид кивнула.

— Может быть, ближе к одиннадцати. Я не смотрела на часы, перешла в гостиную и отдыхала в кресле. Ждала выпуск ночных новостей. Я всегда смотрю новости в одиннадцать.

— А Рейдар?

— Кажется, он как раз разговаривал по телефону… не знаю.

— Вы не знаете, что он делал?

— Нет.

— Может, он спустился в магазин?

— Нет, он сидел и читал или занимался чем-то еще. После новостей я пошла в ванную и слышала за стеной его шаги. А потом я легла, и мы немного поговорили.

— Он обычно ложился позже вас?

— Нет-нет… кстати, как раз об этом мы говорили… Я спросила, собирается ли он ложиться спать. — Она замолчала.

Фрёлик ждал. Вдове явно все труднее становилось говорить. Вдруг тишину нарушило пронзительное верещание. Фрёлик сообразил, что кто-то звонит ему на мобильник. Он улыбнулся сидящей напротив женщине, словно извиняясь, и стал искать трубку. Ингрид вытерла уголок глаза пальцем. Фрёлик посмотрел на дисплей. Ева Бритт прислала ему эсэмэску: «По пути домой купи хорошей рыбы». Фрёлик почувствовал, как закипает. Особенное раздражение вызвало в нем слово «домой». Он выключил телефон и сунул его в карман куртки. Как только он убрал телефон, Ингрид встала.

— Извините, — сказала она, скрываясь за дверью ванной.

Фрёлик услышал, как она оторвала от рулона бумагу и шумно высморкалась. Вскоре она вернулась, набрав полные руки бумажных носовых платков, и села на место, делано улыбаясь. Глаза у нее покраснели и распухли.

— Он сказал, что хочет… что хочет посидеть и почитать. — Она с трудом сдерживала слезы. Одна слезинка все-таки скатилась на кончик носа. Ингрид поспешно смахнула ее.

— А вы заснули?

Она кивнула:

— Я приняла таблетку снотворного, аподорма.

— Зачем?

— Никак не могла успокоиться. Я приняла таблетку, чтобы отключиться.

— Но ночью проснулись?

Ингрид смотрела куда-то в пространство.

— Но ночью вы проснулись? — повторил Фрёлик.

— Иногда мне кажется, что все было во сне, — сказала вдова, снова высмаркиваясь. — Особенно теперь.

— Что именно было во сне?

— Я проснулась.

— В половине третьего вы звонили Карстену Есперсену, — сдержанно напомнил Фрёлик.

— Мне показалось, что в квартире кто-то есть.

Фрёлик поднял брови.

— Понимаете, пол был мокрый.

— Мокрый?

— Да, я заметила на полу лужу от растаявшего снега, как будто кто-то вошел, не сняв обувь, и намочил пол. Даже снег я видела; он был в виде зигзага, словно отпечаток подошвы.

Фрёлик посмотрел на нее в упор. Молчание затянулось. Вдова сидела и смотрела перед собой невидящим взглядом, будто внимательно изучала какую-то точку на полу. Скорее всего, она думала о чем-то, происходящем внутри ее. Потом она пошевелилась, снова вытерла слезы и продолжила:

— Я окаменела от ужаса… Никогда в жизни я так не боялась! Мне казалось, что кто-то прячется в темноте и следит за мной. Я не смела и пальцем шевельнуть!

В комнате снова воцарилось молчание. Фрёлик перевел взгляд на свои зимние армейские ботинки. Снег, который имел обыкновение липнуть к шнуркам, уже растаял, и на кончике одного шнурка образовалась капля воды. Она набухла, но не падала на пол.

— Значит, в квартире кто-то прятался? — уточнил он.

Ингрид покачала головой.

— Как вы думаете, откуда взялся снег в спальне?

— Рейдар… — начала она, но снова замолчала, чтобы вытереть слезы.

— Рейдар приходил посмотреть, как вы спите? — закончил за нее Фрёлик.

— Когда вы говорите, все кажется таким жутким… но кто мог зайти ко мне, кроме него? — вздохнула вдова. — Я не слышала ни звука.

— А вы уверены, что на полу были снег и вода? Может быть, они вам приснились?

— Не приснились. Ведь пол я вытерла.

— Вытерли? Когда?

— Когда встала.

— Когда же вы встали?

— Где-то в половине третьего. — Ингрид высморкалась в бумажный платок. — Вечером я очень устала, а потом из-за снотворного у меня все путалось в голове. И все-таки я очень испугалась и никак не могла снова заснуть. Мне нужно было выяснить, есть кто-нибудь в комнате или нет, так что в конце концов я включила свет…

— Понятно.

— Потом я какое-то время полежала в кровати. Когда зажегся свет, все показалось уже не таким страшным.

— Какой свет вы включили?

— Лампу на прикроватной тумбочке. Если хотите, я вам покажу. Пойдемте… — Она встала, и Фрёлик последовал за ней, ощущая шлейф уже знакомых духов. Он не сводил взгляда с ее упругих бедер, ее грациозность ошеломляла.

— У вас с мужем была общая спальня? — спросил он, сильно смущаясь.

— Да, мы спали в одной постели. Так было всегда.

В дверях спальни вдова неожиданно остановилась, и Фрёлик нечаянно налетел на нее. Ему показалось, будто его ударили под дых. Вдова как будто ничего не замечала. Она стояла вплотную.

Фрёлика прошиб пот. Он извинился, вежливо улыбнулся и прошел мимо. Ему хотелось как следует осмотреть комнату. Двуспальная кровать была накрыта зеленым покрывалом. На подставке рядом с креслом у окна стоял большой горшок с каким-то комнатным растением. В щели белых жалюзи с улицы проникал рассеянный свет. На зеленой стене в изголовье кровати висела картина — яркая, кричащая. Фрёлик долго смотрел на нее, ничего не понял, и все же картина ему понравилась. Чувствуя себя непрошеным гостем, он перевел взгляд на высокий, узкий стеллаж, уставленный книгами в мягких обложках и журналами. Ему стало не по себе — он начал гадать, в какой позе вдова раскинулась той ночью на кровати, какая на ней была ночная рубашка, из какой материи, какого цвета…

— Я включила вон ту лампу, — сказала Ингрид, возвращая его к действительности. По обе стороны кровати стояли деревянные тумбочки. Каждую украшала маленькая круглая лампа с широким абажуром. Ингрид подошла к своей половине кровати и включила лампу. — Вот так, — задумчиво пояснила она.

— Где был снег?

— Здесь. — Она шагнула вперед и показала. — И еще здесь… и здесь.

Фрёлик почесал ручкой нос.

— Значит, вы вытерли пол?

— Конечно. — Она смерила его неодобрительным взглядом.

— Я спрашиваю потому, что, возможно, придется вызывать бригаду криминалистов…

— Боже мой, только не выгоняйте меня из собственной спальни! — тихо и встревоженно попросила вдова.

— По вашим словам, ночью вы испугались, — напомнил Фрёлик. — Как я и говорил, у нас нет оснований полагать, что вам или кому-либо еще грозит опасность. Мы считаем, что причиной убийства вашего мужа послужили какие-то личные обстоятельства. Однако, если вы боитесь, вам не следует мучиться. Повторяю, если вы пожелаете, мы готовы принять меры, которые…

— Нет! — перебила его Ингрид. — И речи быть не может. Я остаюсь здесь, в своей квартире.

— Разумеется, — ответил Фрёлик. — Но мы можем оказать вам…

— Нет, — повторила вдова, качая головой.

— Что вы подумали, когда проснулись, а мужа рядом не оказалось?

— Подумала, что, наверное, Рейдар поднимался в спальню после вечерней прогулки, чтобы что-нибудь взять: лист бумаги или… — Она встала и спокойно обошла кровать. — Вот здесь, — показала она. — И там тоже — там было мокро.

Хозяйка и гость вернулись в гостиную и сели в кресла.

— А потом? — спросил Фрёлик. — Что случилось потом?

— Я встала, вышла в гостиную, обошла всю квартиру в поисках Рейдара. Его нигде не оказалось.

— И что вы подумали?

— Сама не помню, что я подумала, — меня охватил ужас. И я стала звонить Карстену, — ответила вдова.

— Зачем?

— Хотела попросить, чтобы он приехал. Я боялась, как бы чего не случилось с Рейдаром.

Фрёлик промолчал.

— Я не слышала ни звука. В доме было тихо.

Фрёлик кивнул. Посмотрел на свои ноги, поставил пятку на то же мокрое место на полу и увидел, как на конце мокрого шнурка образуется еще одна круглая капля.

— Итак, вы позвонили по телефону.

— Да, ждать пришлось довольно долго… в конце концов, я звонила среди ночи. Наконец трубку сняла она… Сюзанна… — Ингрид поморщилась. — Наверняка решила, что я совсем спятила…

— Что вы ей сказали?

— Попросила позвать к телефону Карстена.

— И что она вам ответила?

— Что его нет дома.

— Как вы расценили ее слова?

— Пожалела о своей прямолинейности. Надо было действовать похитрее. Правда, набирая их номер, я совсем забыла, что среди ночи люди обычно спят. Знаете, Сюзанна немного странная. Иногда мне кажется, что она ревнует. Я… — Ингрид замолчала.

— Да. — Фрёлик наклонил голову и стал терпеливо ждать.

— Понимаю, мои слова звучат необычно, но в тот раз мне в самом деле показалось: Сюзанна испугалась, что мы с Карстеном…

— Значит, по-вашему, ей не хотелось будить мужа, потому что она испугалась ваших намерений?

— Понимаю, мои слова звучат… мягко скажем, необычно.

— У нее был повод для ревности?

— Что вы имеете в виду?

— У нее имелся повод ревновать мужа? — повторил Фрёлик, стараясь сохранять выдержку.

— Конечно нет! Сюзанна… она вообще странная. Не знаю, как еще выразиться.

Фрёлик вдруг сообразил, что больше не потеет. И все же ему пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы смотреть Ингрид Есперсен в глаза, а не бросать украдкой взгляды на ее пышную грудь или бедра. Если честно, он прекрасно понимал Сюзанну.

— Что случилось потом? — спросил он.

— Я объяснила, что тревожусь за Рейдара, и попросила Сюзанну все передать Карстену, когда он вернется.

— А потом?

— Я снова легла в постель.

— Но до того обошли всю квартиру?

— Конечно, я не могла понять, где Рейдар…

— Где-нибудь еще вы видели лужи и снег на полу?

— В прихожей.

— А больше нигде?

— А больше нигде.

— Значит, кто-то вошел к вам в квартиру и, не сняв уличной обуви, прошел в спальню?

— Я подумала, что Рейдар заходил посмотреть на меня или взять что-нибудь из шкафа.

— Когда вы поняли, что в квартире, кроме вас, никого нет, вам не пришло в голову, что Рейдар может находиться внизу, в магазине?

— Да, конечно. Мне не спалось, я лежала и думала обо всем подряд, представляла себе все места, где он может быть, гадала, что означает снег на полу… Я долго ворочалась без сна, пока не услышала, как по улицам поехали машины…

— Почему вы не спустились в магазин и не посмотрели, там ли ваш муж?

— Честно говоря, не решилась. Я оцепенела от ужаса. Когда в дверь позвонили полицейские, естественно, я подумала, что это Рейдар. — Ее передернуло, и она скрестила руки на груди.

— Вы слышали что-нибудь необычное?

— В каком смысле «необычное»?

Фрёлик бросил на вдову выразительный взгляд, но не произнес ни слова. Глаза у нее словно остекленели. Она кашлянула.

— Вы слышали что-нибудь необычное той ночью? — терпеливо повторил он. — Шум, шорох, шаги по лестнице…

— Шаги по лестнице?

— Любые звуки, — досадливо пояснил Фрёлик. — Шаги, хлопанье двери… что угодно!

— Н-нет… по-моему.

— Что значит «по-вашему»? — Фрёлик посмотрел вдове в глаза — зеленые, как два драгоценных камешка на белой вате.

— Нет, — уверенно повторила она. — Я ничего не слышала.

Фрёлик вопросительно хмыкнул.

— Я уверена, что ничего не слышала.

— Но ведь вы наверняка думали, что ваш муж внизу, в магазине…

— Вы что же, не верите мне? — не выдержала вдова.

— Нет, что вы. Я вам верю. Просто нам нужно знать каждую мелочь, а вы, возможно, что-то упустили или считаете несущественным. Для нас же ваше наблюдение может оказаться очень важным. Когда я спросил…

— Я не слышала никакого шума! — сердито перебила его вдова.

— Отлично, отлично.

Они молча посмотрели друг на друга.

Фрёлик записал: «На вопрос, слышала ли она шум, вдова отвечает уклончиво».

— Выходит, человек, убивший вашего мужа, сделал свое черное дело еще до того, как вы проснулись? — спросил он вслух.

Ингрид снова вздрогнула и воскликнула:

— Понятия не имею!

— Но раз вы ничего не слышали?..

— Я все равно что находилась в коме, вырубилась, я приняла снотворное! Здесь могло произойти все что угодно без моего ведома!

— Отлично, — кивнул Фрёлик и продолжал: — Вот какая мысль пришла мне в голову… — Он снова сунул ручку в рот. — По вашим словам, к вам ночью мог заходить Рейдар. Когда вы проснулись, были ли все двери закрыты и заперты?

Ингрид вскочила.

— Повторяю, теперь все случившееся той ночью кажется мне страшным сном. Я в самом деле ни в чем не уверена. Возможно, дверь в спальню и была открыта, но…

Она немного походила туда-сюда и снова села в кресло. Фрёлик прищурился и исподтишка любовался ею.

— Когда вы встали в первый раз и пошли смотреть, нет ли посторонних в квартире, вы, значит, не проверили входную дверь?

— Наверное, нет. Не помню.

— Она была заперта?

— Не знаю. Да, кажется. Да, конечно! Я еще так смутилась…

— Значит, если кто-то к вам поднимался… к тому времени, как вы встали, он уже ушел?

Вдова бросила на него подозрительный взгляд:

— А теперь-то вы что имеете в виду?

— Поскольку вы ничего не слышали, скорее всего, человек, оставивший снег на полу, к тому времени, как вы проснулись, уже ушел… Разве не так?

Она снова бросила на него настороженный взгляд.

— Ну да… наверное. Я не поняла, что вы имели в виду.

Фрёлик снова внимательно посмотрел на нее и подумал: «Врет?» Ее явно что-то беспокоило. Беседа протекала не гладко.

— Из вашей спальни ничего не пропало? — спросил он. — Вы проверяли, все ли на месте?

— Да, все на месте, ничего не пропало. Кстати, поэтому я и подумала, что ко мне заходил Рейдар — посмотреть, как я сплю.

— У вашего мужа было хорошее здоровье? — спросил Фрёлик.

Ингрид вздохнула:

— Всем бы нам такое здоровье, как у него!

— Значит, он ни на что не жаловался?

— На что он мог жаловаться?

— Ну, например, на боли в спине, на почки, на ноги…

— Нет!

Фрёлик кивнул и продолжил:

— Скажите, имеет ли для вас какое-то значение число сто девяносто пять?

Он долго обдумывал, в какой момент удобнее задать этот вопрос, и сейчас обрадовался, что все получилось словно само собой. Однако его слова упали на неблагодатную почву. Вдова покачала головой и пожала плечами.

— Для вас это число ничего не означает?

— Ничего.

— Может быть, число сто девяносто пять имело какое-то особое значение для вашего мужа?

— Извините, — ответила вдова. — Я ничего такого не могу припомнить.

Фрёлик обвел рукой спальню и уточнил:

— Значит, вы вымыли пол во всей спальне?

— Да…

Фрёлик задумался.

— Если вы не против, мы все же провели бы обыск.

Ингрид Есперсен испустила тяжкий вздох.

— Ладно, подумаем, — буркнул он, поднимаясь. — Возможно, в обыске нет необходимости.

Глава 15

ЛИШНИЕ КЛЮЧИ

— Не переживай, мы обязательно присмотрим за Ингрид Есперсен, — сказал Гунарстранна и зевнул. — Обеспечим круглосуточное наблюдение… Другое дело — есть ли в этом смысл. Куда больше меня интересует магазин. Надо дать Карстену Есперсену опись товаров. Пусть проверит, не украдено ли что. — Гунарстранна потянулся и снова зевнул. — По-моему, о краже в данном случае речи нет. Единственный вор, на которого мы до сих пор наткнулись, — сам Карстен Есперсен. Он пытался вывезти со склада антикварный шкаф. Вероятнее всего, не поделил его с другими наследниками… — Инспектор подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда свои дротики.

— Кого тебе дать? — оживился Фрёлик, перелистывая страницы перекидного календаря, между которыми лежали газетные вырезки. — Кого выбираешь? — Он начал перечислять: — Генеральный прокурор, министр юстиции, Памела Андерсон и прочие знаменитости…

— Нет ли у тебя супермодели, которая играет дьявола в фильме о привидениях?

— Нет. А что?

— Да так, ничего… Вчера смотрел один фильм, — буркнул Гунарстранна и спросил: — Кто там еще у тебя есть?

Фрёлик покачал головой:

— Остальных ты не знаешь. В основном участники телешоу «В субботу вечером»…

— Давай кого-нибудь из них, — распорядился Гунарстранна. Взяв вырезку, он пришпилил ее к доске на стене и отступил на пять шагов. — В нос! — сказал он, прицеливаясь. Дротик угодил знаменитости прямо в глаз.

— Неплохо, — заметил Фрёлик.

— В нос! — повторил Гунарстранна. Следующий дротик попал женщине-телеведущей в подбородок.

Фрёлик одобрительно кивнул.

— Ну а что ты думаешь о рассказе Ингрид Есперсен насчет незваного гостя, который пожаловал в спальню, нанес снега и так далее?

— Возможно, так все и было, — сказал Гунарстранна, прицеливаясь.

— Кто мог зайти к ней в спальню, кроме мужа?

— Ключи.

— Какие ключи?

— В нос!

Дротик не попал в цель, и Гунарстранна поморщился.

— Мы не нашли ключей, — сказал он.

— Где искали?

— В карманах убитого и в магазине. — Гунарстранна повернулся к Фрёлику. — Чтобы попасть в магазин с лестницы, старик ведь должен был отпереть дверь ключом, верно? Ключи были нужны и для того, чтобы вернуться к себе домой… Раз у покойного ключей не оказалось, их наверняка украл преступник. В таком случае ему не составило труда проникнуть в квартиру Рейдара Фольке-Есперсена. — Инспектор метнул последний дротик, который попал улыбающейся ведущей прямо в рот.

— Зачем убийце красть ключи у мертвеца, если он не собирался воспользоваться ими? Кроме того, пропавшие ключи — достаточно веский повод для того, чтобы послеживать за Ингрид Есперсен.

— Значит, по-твоему, снег в спальню нанес не покойник?

— Да нет же, он вполне мог подняться в квартиру… У него на ботинках толстые подошвы. Зато пропажа ключей — настоящая загадка!

Гунарстранна подошел к мишени, вынул дротики, снова отступил на пять шагов и прицелился.

— Правый глаз! — Промахнувшись, он продолжил: — По словам Ингрид Есперсен, она легла в постель между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Тогда ее муж находился еще в квартире. Она проспала до половины третьего, а потом, по ее словам, проснулась, так как ей показалось, что в спальне кто-то есть…

— Нет. — Фрёлик покачал головой. — Она была одна и решила, что к ней заглядывал Рейдар. Самое вероятное объяснение. Фольке-Есперсен отправился прогуляться перед сном. Потом он вернулся домой, но решил на всякий случай заглянуть в магазин. Но ему нужно было что-то взять в спальне, вероятнее всего ключи от магазина, поэтому он зашел в спальню, не переобувшись и не стряхнув снег с ботинок. Он спустился в магазин, встретил там убийцу и был убит. По-моему, вдова что-то скрывает. Стоило мне спросить, слышала ли она ночью шум, она заюлила, как лиса. Но что именно она скрывает, я понятия не имею! В общем, она настаивает на том, что лежала без сна с половины третьего до семи утра и не слышала ни звука. По словам Сквенке, Есперсена убили между одиннадцатью и тремя. Если снег на полу спальни оставил Есперсен, шум внизу должен был разбудить ее. Во всяком случае, тогда ее рассказ совпадал бы с тем, что нам сообщил Сквенке.

Гунарстранна прицелился.

— Кстати, о ключах… — сказал Фрёлик. — Нам квартиру открыл Карстен Есперсен.

Гунарстранна метнул дротик, но в глаз не попал.

— Наверное, имеет смысл спросить его, отпер ли он дверь собственными ключами.

— А ты не находишь, что это немного странно? — спросил Фрёлик. — То, что у Карстена есть ключи от квартиры отца…

— По-моему, ничего странного здесь нет. В конце концов, покойный был его отцом. У тебя разве нет ключей от квартиры матери?

— Есть, но моя мать живет одна. А у папаши Карстена была сравнительно молодая жена.

Фрёлик и Гунарстранна переглянулись.

— А может, здесь и нет ничего странного… — задумчиво протянул Фрёлик. — По словам Ингрид, жена Карстена отказалась позвать мужа к телефону и сообщила, что его нет дома. В половине третьего ночи. И у него есть ключи от квартиры отца.

— Нам придется в любом случае допросить его, — сказал Гунарстранна, подходя к доске и вытаскивая дротики. — Даже если Карстен Есперсен был дома и спал, спросить не помешает.

Глава 16

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Молодая женщина проводила инспектора Гунарстранну в кабинет адвоката Рейдара Фольке-Есперсена. Гунарстранна знал, что фамилия адвоката Мовинкель. Он немного удивился, увидев за столом еще одну женщину, тоже молодую. Когда она встала, оказалось, что ростом она ненамного ниже его. Короткая стрижка очень шла к ее круглому румяному лицу без единой морщинки. Она напомнила инспектору молочницу, какими их изображают на картинках. Улыбнувшись, адвокат продемонстрировала ослепительно-белые зубы, — два передних были, пожалуй, великоваты. Одета она была в темные мягкие брюки-«трубы» и желтый кардиган.

— Кажется, вы удивлены, — заметила адвокат.

— А вы, кажется, молоды, — ответил Гунарстранна, озираясь по сторонам.

Кабинет не очень походил на обиталище орла юриспруденции. Подоконники были уставлены горшками с самыми разнообразными фикусами и пышно разросшимся плющом. На стенах висели постеры в пастельных тонах: Фердинанд Финне, Карл Ларссон… Наверняка из галереи современного искусства.

— По-вашему, странно, когда пожилой человек выбирает себе молодого адвоката, к тому же женщину? Вы совершенно правы. — Адвокат снова улыбнулась. — Господин Фольке-Есперсен меня не выбирал. Он был клиентом моего отца. Когда отцовская практика перешла ко мне, он, один из немногих, решил рискнуть и остался со мной. — Она жестом указала гостю на кресло напротив. — Итак, чем я могу вам помочь?

Гунарстранна сел и закинул ногу на ногу.

— Меня интересует, составил ли Рейдар Фольке-Есперсен завещание.

Адвокат опустила голову и после короткой паузы ответила:

— Нет.

— Почему вы ответили не сразу? Вы не уверены в своих словах?

Она снова показала зубы. Гунарстранна подумал: какая она хорошенькая. Прямо лучится молочно-розовой свежестью. Наверное, следит за своей формой. Из тех, кому жизнь не в радость без утренней пробежки…

— Вы не уверены, — решительно повторил Гунарстранна.

— Да, — ответила адвокат, по-прежнему улыбаясь. — Дело в том, что завещание было аннулировано накануне его смерти.

Гунарстранна цокнул языком и вытянул ноги.

— Понимаю вашу реакцию, — задумчиво произнесла адвокат и опустила глаза. — Конечно, дело немного щекотливое.

— Что же случилось? — спросил инспектор, которому не терпелось услышать продолжение.

— Господин Фольке-Есперсен позвонил мне в пятницу, тринадцатого, и сказал, что хочет аннулировать свое завещание.

— Позвонил? — мрачно уточнил Гунарстранна.

— Да, позвонил, — ответила адвокат. — Вот что самое щекотливое. Возможно, наследники обратятся в суд по наследственным делам…

— Вы уверены, что вам звонил именно Фольке-Есперсен?

— В этом не может быть никаких сомнений. Звонил он.

— Когда?

— В конце дня. Где-то около пяти.

— И что вы ему ответили?

— То же, что и вам. Конечно, никаких подозрений у меня не возникло, и все же по закону он обязан был прийти и представить свою просьбу лично.

— Как он объяснил свой звонок?

— Сказал, что у него нет времени.

— Нет времени?

— Да.

— Как вы истолковали его слова?

— Мне показалось, что он тяжело болен.

Гунарстранна понурил голову и стал ждать.

— Не думаю, что у него оставалось много времени, — продолжала адвокат.

— Он говорил с вами о своих болезнях?

Адвокат едва заметно улыбнулась, как будто вспомнила что-то смешное.

— Ни разу. Но как-то осенью — в октябре или ноябре — мы с ним случайно столкнулись в Бюгдёйаллее. Он очень обрадовался и показался мне… хм… больным и очень старым. Он держал лист… обыкновенный лист, кленовый или каштановый…

— Пальцы у него были?

— Пальцы?

— Лист был похож на большую ладонь с пальцами?

— Да…

— Значит, это был конский каштан.

— Ну, не знаю… Во всяком случае, главное, что он меня остановил. Даже не поздоровался. Был взволнован, как мальчишка. «Смотрите, — закричал он, — вы когда-нибудь видели такой огромный лист?» Я остановилась и посмотрела на него с удивлением. Я не знала, что сказать. Для меня лист был самым обыкновенным осенним листом, довольно большим и желтым. «Да, — ответила я, — очень красивый лист». Он просиял, как ребенок. «Вот именно! — воскликнул он и продолжал: — Надо скорее пойти домой и показать его Ингрид». С этими словами он зашагал в сторону дома.

Гунарстранна, нахмурив лоб, долго смотрел в пространство.

— И после той встречи вы решили, что он болен?

Адвокат с серьезным видом кивнула.

— Я долго смотрела ему вслед. Он всегда производил впечатление очень гордого человека, а в тот раз вдруг показался старым и больным. И как он радовался… Я никогда не видела его таким, ни до, ни после. Он так спешил показать жене красивый лист… Помню, я еще подумала: ему недолго осталось жить.

— Значит, он показался вам больным?

— Не просто больным, а стоящим на пороге смерти. — Она нахмурилась. — Он выглядел хрупким, болезненным, еле держался на ногах.

Гунарстранна кивнул и спросил:

— А завещание?

— Оно хранится у меня, но, поскольку мой клиент аннулировал его, оно не будет зачитано наследникам.

— Когда его составили?

— Давно, еще до меня. Господин Фольке-Есперсен заходил ко мне прошлым летом, мы с ним уточняли отдельные пункты. Вот и все. Никаких изменений мы не вносили.

— Прошлым летом он еще не казался вам больным?

— Нет, — улыбнулась она. — Просто старым.

— Он назвал причину, по которой аннулировал завещание?

— Нет. — Адвокат покачала головой.

— А сама просьба… не сопровождалась какими-либо комментариями? Например, он не объяснил, почему звонит именно в этот день?

Она снова раздвинула губы в улыбке:

— К сожалению, нет. Так и подумала, что вы зададите такой вопрос… Но нет, он сразу приступил к делу. А я лишь спросила его, не хочет ли он составить новое завещание. Но он ответил: «Нет».

— Ничего не объяснив?

— Совершенно верно.

— А потом? — нетерпеливо спросил Гунарстранна.

— Вы о завещании? — уточнила адвокат и ответила: — Оно очень короткое. В нем нет ничего сверхъестественного… Думаю, вы будете разочарованы.

— Позвольте уж мне самому судить.

Без лишних слов она отодвинула в сторону какие-то бумаги и вскрыла пожелтевший конверт, лежавший на столе.

— Пожалуйста. Читайте. — Она придвинула к нему документ.

Глава 17

ВЕЧЕРНЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Ева Бритт приготовила на ужин жареного гольца и долго распространялась о том, каких трудов ей стоило раздобыть хорошую рыбу. Фрёлик старался не обращать внимания на ее язвительные реплики, но полностью избавиться от них не удалось. Его благодушие лишь еще больше распалило ее; она принялась разглагольствовать о его безответственности, о том, что он прячется от жизни и совершенно не думает о других. Его эгоизм выразился в том, что он даже не подумал купить рыбы по пути домой, как она просила. Конечно, она так и знала, что он забудет о рыбе, и поэтому сама поехала за продуктами. На протяжении всей тирады Фрёлик не сводил взгляда с магнитной доски на стене. «Домой», — думал он, задумчиво разглядывая открытку, которую однажды прислал Еве Бритт из Бергена, — ряд винных этикеток с бутылок «Божоле нуво», другие открытки от ее друзей с броскими, но какими-то одинаковыми картинками средиземноморских пляжей. А внизу — несколько афоризмов Пита Хейна[5]. Он понимал: стоит ему открыть рот — он не выдержит и взорвется. Пусть себе Ева Бритт выпустит пар, ведь она ездила по магазинам, готовила ужин и устала. Поэтому Фрёлик ее не перебивал. Он надеялся, что ему удастся без скандала выпить хотя бы первую кружку пива за вечер.

После ужина Франк Фрёлик стал думать об Ингрид Есперсен. Он никак не мог отделаться от мыслей о ней. Почему такая красотка четверть века прожила с мужчиной на четверть века старше себя? Они с Евой Бритт перешли в гостиную и заняли привычные места перед ее новым широкоэкранным телевизором. Фрёлик щелкал пультом, перебирая каналы. Звук он выключил. Оказалось, что смотреть совершенно нечего. Везде либо рекламные ролики, либо сериалы о богатых и знаменитых. По «Евроспорту» показывали матч по боксу между двумя коротышками второго полусреднего веса — противники неуклюже топтались на ринге. Всякий раз, как он нажимал кнопку на пульте, экран начинал мерцать, рассылая по стенам синевато-зеленые полосы. Ева Бритт уютно свернулась калачиком в новеньком белом кресле из «Икеи» и погрузилась в книгу некой Мелиссы Бэнкс; она понятия не имела о том, как Франку скучно.

Франк выключил телевизор и спросил:

— Почему женщины выходят за мужчин старше себя?

Ева Бритт подняла голову и бросила на него рассеянный взгляд.

— Я просто так, из интереса. Почему женщины выходят за мужчин старше себя?

— Я тоже старше тебя, — напомнила Ева Бритт. — На целых восемь месяцев.

— Угу… — буркнул Фрёлик и задумался. Как бы получше выразиться? — Ты помнишь Риту?

Ева Бритт снова оторвалась от книги.

— Какую Риту?

— Она училась в школе на класс старше нас.

— А-а-а… — Ева Бритт рассеянно полистала книгу, взяла печенье с блюда на столе и откусила кусок.

— Она ходила с… Андерсом, таким брюнетом… он был старше ее лет на пять…

— Угу. — Ева Бритт улыбнулась чему-то в книге. — На вечеринках из-за них всегда возникали проблемы. Никто не хотел его приглашать, а Рита вечно приставала ко всем и заставляла приглашать его. Помнишь? — спросила она, жуя печенье.

— Разве ты сама не была влюблена в Андерса?

— Кто, я? — Она удивленно вскинула голову.

— Между вами определенно что-то было. На одной вечеринке…

Ева Бритт отложила книгу. Франк заметил, как порозовели мочки ее ушей.

— С чего ты взял?

— Мне просто любопытно, почему женщины выбирают мужчин постарше.

— Меня старики нисколько не интересуют!

— А я разве сказал, что интересуют?

— Тогда зачем вспоминаешь, что произошло много лет назад?

Франк вздохнул.

— Когда к тебе приходит твоя подруга Труде, вы с ней только и вспоминаете школьные годы, — возразил он. — Учителей, кто в кого был влюблен и как вы валяли дурака в честь окончания школы.

Ева Бритт набрала в грудь воздух, глаза у нее опасно засверкали. Фрёлик понял, что еще одного скандала он не выдержит и пора выгребать к берегу. Он дипломатично улыбнулся:

— Понимаешь, я сегодня допрашивал одну женщину, которая на двадцать пять лет моложе мужа. Она совершенно нормальная с виду — красивая, ухоженная и так далее, а выбрала такого старика. Не понимаю!

— Ты смотришь на дело совершенно не с той точки зрения. Это не женщины выбирают мужчин постарше. Это старики выбирают женщин помоложе!

Фрёлик вздохнул, пытаясь представить себе Ингрид Есперсен, осаждаемую полчищами стариков. Интересно, что еще связывало ее с покойным мужем, кроме любви к красивым вещам? Одинаковые музыкальные пристрастия? Общие друзья? Она любит читать, а он нет. С другой стороны, его сын… Карстен… тоже любит читать…

Ева Бритт снова раскрыла книгу и посмотрела на него гораздо миролюбивее.

— Неужели тут непременно должна быть какая-то тайна? — шелковым голосом спросила она. — А может, речь идет о настоящей любви!

Фрёлик иронически улыбнулся:

— О настоящей любви?

Она многозначительно посмотрела на него поверх обложки:

— Как у нас.

Он решил не поддаваться на провокацию:

— Ну а если у них не настоящая любовь… как у нас… что еще там может быть?

— Он богатый?

— Кажется, да.

— Может, у нее были плохие отношения с отцом… ну, то есть… ее родители в разводе… или ее отец моряк?

— Понятия не имею.

— Деньги, сложные отношения с отцом или и то и другое, — уверенно подытожила Ева Бритт, найдя нужную страницу в книге. — С другой стороны, молодые девушки… — она улыбнулась, — молодые девушки выбирают парней чуть постарше себя, потому что у них меньше прыщей, плечи шире и они поопытнее.

Франк Фрёлик снова включил телевизор.

— Тебе скучно? — спросила Ева Бритт.

Он поднял пульт и нажал кнопку.

— Скучно? Нет…

Глава 18

САЛЬСА

Пластинку заело. Из колонок доносились звуки, похожие на скрип старых «дворников» по сухому лобовому стеклу. Наконец Гунарстранна не выдержал, встал с кресла, подошел к проигрывателю, вручную поднял звукосниматель и сдул пыль, собравшуюся на игле. Снова опустил иглу на пластинку. Старые динамики «Тандберг» еще немного поскрипели, а затем раздались первые ноты Пегги Ли «Любовь за углом». Несколько секунд Гунарстранна задумчиво постоял у окна. Он поднес руку к стеклу и почувствовал, как от окна дует. Чтобы посмотреть, сколько градусов на уличном термометре с выцветшими синими цифрами и делениями, пришлось прижаться к стеклу носом. Минус 23. Он посмотрел вниз. В желтом круге света под фонарем показалась какая-то женщина в пальто. Она выгуливала поджарого сеттера. Пес совсем не радовался, что его вытащили на прогулку в такой мороз. Он нехотя плелся за хозяйкой, опустив голову и поджав хвост. Хозяйка как будто волокла своего любимца на поводке. Инспектор немного понаблюдал за ними, а потом снова сел за стол. Перед ним лежал лист бумаги, на котором он записал цифры и буквы, нацарапанные на груди убитого. Не сводя с надписи взгляда, Гунарстранна положил голову на руки. Немного посидев так, встрепенулся, взял с подноса рядом с пишущей машинкой початую бутылку «Баллантайна» и отвинтил крышку. Налил себе виски на два сантиметра, но выпить не успел, потому что зазвонил телефон.

— Это ты? — услышал он на том конце линии голос Иттерьерде.

Гунарстранна выпил; виски приятно согревало пищевод.

— Почему ты удивляешься?

— Обычно ты бурчишь в трубку, а сегодня какой-то добренький, — сказал Иттерьерде. — Я уже забеспокоился, не случилось ли чего.

— Что у тебя? — спросил Гунарстранна.

— У нее есть любовник, — ответил Иттерьерде.

— Имя?

— Эйольф Стрёмстед. Учитель танцев… у него нечто вроде своей школы или студии. Сегодня он давал урок сальсы и африканских танцев. Видел бы ты, что там творилось! Чернокожий лупит в барабан, а полсотни норвежек увлеченно трясут задницами.

— А что наша дама?

— Сначала я подумал, что она тоже пришла на урок, но она сразу подошла к типу в желтых штанах и серебряной рубашке. На морде у него микрофон, вроде как у телеведущего. Он ходил между учениками и вопил в микрофон, чтобы его было слышно… Кстати, что ты там слушаешь?

Гунарстранна оглянулся на проигрыватель.

— Одну певицу. Джазовые баллады.

— Нет, там было не то, там была сальса. Когда пришла наша дамочка, ему пришлось подсуетиться. Он срочно вызвал кого-то себе на замену.

— Она тебя видела? Ты ведь тоже приходил на урок?

— В зале была целая толпа. Она не обратила на меня внимания.

— Продолжай.

— Они вышли, сели в машину и уехали. Ну а я поехал за ними. Они оставили машину на стоянке у Музея Мунка. В неприметном месте, под деревьями у самой ограды Тёйен-парка. Они почти сорок минут сидели в машине и обнимались, то есть, наверное, они не только обнимались. Потом она отвезла его назад, в школу танцев, а сама поехала домой.

— А ты что?

— Поняв, что вдова поехала домой, я со спокойной душой стал следить за ее хахалем. Ждал его у школы танцев. Через некоторое время он вышел, запер дверь и зашагал домой пешком. Живет он на улице Якоба Олля, в Майорстуа. Там-то я и выяснил, как его зовут. Минут пять назад он поднялся к себе в квартиру.

— Молодец, Иттерьерде! Сейчас холодно. Иди домой, грейся.

— А я никогда не мерзну, — засмеялся Иттерьерде. — Знаю, в мороз многие принимают рыбий жир и витамины, а толку никакого! В мороз главное — есть побольше острого и пряностей. Ты, кстати, тоже запомни, пригодится. На завтрак добавь к яичнице три-четыре дольки чеснока и перец чили — самый острый, такой, чтобы нос пробило и бросило в пот. При такой огневой поддержке у тебя никогда не будут мерзнуть руки. Можешь гулять при минус двадцати без рубашки, и от тебя будет валить пар. Ни один микроб, ни один вирус к тебе не пристанет! Как дохнешь на комнатные растения, они завянут! Ты станешь бессмертным, старина, бессмертным!

— Да, да, — отозвался Гунарстранна.

— Будь уверен, — не сдавался Иттерьерде.

— Спокойной ночи, — сказал Гунарстранна и повесил трубку, не дожидаясь, пока коллега поделится с ним рецептом от бессонницы.

Он допил виски. Потом взял шариковую ручку и нарисовал на листе бумаги треугольник. В двух нижних углах написал имена Ингрид и Рейдара Фольке-Есперсен, а наверху — «Эйольф Стрёмстед». Под треугольником он нарисовал три крестика — точно такие, как на лбу покойного Есперсена.

Глава 19

ТАИНСТВЕННАЯ МАШИНА

Войдя в кабинет, Фрёлик увидел, что Гунарстранна сосредоточенно читает «Афтенпостен».

— Про нас что-нибудь есть? — поинтересовался Фрёлик.

Гунарстранна покачал головой.

— А что с завещанием? — спросил Фрёлик.

Гунарстранна положил газету.

— Не оправдало ожиданий. Перечисление конкретных предметов имущества: Карстену платяной шкаф и так далее. Старик ничего не говорил о том, что лишает кого-то из близких наследства или, наоборот, кому-то отдает преимущество. Никаких тайных наследников, ничего. Только список из двадцати или тридцати предметов и людей, которым они достанутся. В основном он отдавал все Ингрид или Карстену.

— Но ведь он аннулировал завещание. Что теперь будет?

— Все имущество попадает в общий котел. Ингрид причитается половина как супруге плюс половина от доли мужа. Долю Карстена выплатят деньгами. Только и всего. Разве что Ингрид и Карстену придется поспорить из-за шкафа — кому он достанется.

— Но зачем ему понадобилось аннулировать такое дерьмовое завещание за несколько часов до того, как его убили?

Гунарстранна в ответ вздохнул:

— Еще одна тайна.

— Что за вещи там перечислялись?

— Шкафы, порнографические китайские статуэтки и так далее. Я все записал. Ну а у тебя что?

Фрёлик вздохнул и потер глаза.

— Допросил всех до одного жильцов их дома, — ответил он, глядя в свои записи. — Тебе интересно?

— Расскажи вкратце самое основное.

— На первых этажах только магазины. Весь второй этаж занимает Ингрид Есперсен. На третьем две квартиры. В одной живет семейная пара по фамилии Хольмгрен. Обоим за пятьдесят. У него бюро по прокату инструментов, она — его секретарша. В пятницу, тринадцатого, они ничего не слышали. Вечером смотрели телевизор и легли спать примерно в половине первого. В соседней квартире живет мать мужа, Аслёуг Хольмгрен. Ей почти восемьдесят, она ровесница убитого. По ее словам, Рейдар Фольке-Есперсен был надменным снобом и фигляром. Об интересующем нас вечере ей рассказать нечего. Слух у нее уже не очень хороший, и она обычно ложится спать, посмотрев «сериал про ФБР». Заодно она полила руководителей нашего телевидения — за то, что ставят детективные сериалы так поздно. Еще она хочет, чтобы вернули сериал «Инспектор Деррик». По ее мнению, нам, норвежским стражам порядка, есть чему там поучиться. Короче говоря, она легла спать в одиннадцать и ничего не слышала.

Инспектор Гунарстранна прикусил губу и задумался.

— Других жильцов нет? — уточнил он.

— Я и в дом напротив тоже зашел, — сказал Фрёлик. — И у нас наконец-то появилась зацепка. Некая таинственная машина.

— Вот как?

— Я пытался сообразить, из каких квартир видно магазин. Ведь Есперсена убили ночью. Значит, многие могли видеть убийцу… В общем, я постарался опросить как можно больше народу.

— Что там за люди?

— В основном связаны со СМИ. Например, печатник из типографии газеты «Ворт Ланд». Он живет один, с собакой. Есть еще молодая пара: он оператор на телевидении, а она работает в «Дагбладет». Кроме того, женщина — редактор издательства. Она обещала расспросить и своих детей-подростков, — когда я приходил, их не было дома. Так вот, редактор сказала, что обратила внимание на такси, которое довольно долго стояло у антикварного магазина. По ее словам, не меньше часа.

— Такси?

Фрёлик кивнул:

— Представь себе, такси. Я спросил, была ли включена лампочка на крыше. Была. Она еще подумала: странно, что такси так долго стоит с работающим двигателем и включенной лампочкой.

— Как долго?

— По ее прикидкам, не меньше часа. Трудность в том, что она видела такси довольно рано, между девятью и десятью вечера. Она часто берет работу домой. В тот день она была на совещании и домой вернулась только в восемь, то есть через полчаса после Есперсена. Она точно не помнит, стояло ли такси у магазина, когда она возвращалась. Приняв душ, она выглянула в окно и увидела, что такси припарковано под ее квартирой и мотор работает. Прошло еще три четверти часа, она снова посмотрела в окно. Машина стояла на прежнем месте.

— А она не…

— Погоди, все по порядку, — перебил его Фрёлик. — Позже она выглянула снова — перед тем, как лечь спать. На улице стоял «мерседес». Ей кажется, что такси с работающим мотором — то, что она видела раньше, — тоже было марки «Мерседес». Но машина, которую она видела перед тем, как лечь спать… стояла с выключенным мотором.

— Цвет?

— Темный.

Гунарстранна и Фрёлик переглянулись.

— Она могла видеть три разные машины, — сказал Гунарстранна. — В Осло каждое второе такси — «мерседес». А район там один из самых густонаселенных.

— Этажом выше живут двое мужчин, — продолжал Фрёлик. — Один из них работает на местном радио и называет себя Терье-Телемонстр. Может, ты о нем слыхал? Он названивает людям по телефону и разыгрывает их. Например, если его жертва работает в отеле, он говорит, что его случайно заперли в кладовке и он сидит там уже сутки. А если жертва — врач скорой помощи, он говорит, что сейчас лежит с его женой и не может вытащить из нее свою штуковину. Весельчак!

— Похоже, шутник первостатейный, — с непроницаемым видом ответил Гунарстранна.

— Во всяком случае, его передача пользуется популярностью. А его сожитель — вроде актер, который исполняет женские роли. По-моему, он немного двинулся на Египте. Исполняет танец живота. Мне кажется, мужчины, которые исполняют танец живота, — люди специфические.

— Ну и что? Они что-нибудь видели?

— Ничего. Кроме как о такси, мне ничего не удалось узнать. — Фрёлик глубоко вздохнул.

— Какого соседи мнения о нашем старике?

— Старик как старик… Они с ним особо не общались. Некоторые знали, что он — владелец антикварного магазина. О том, что Есперсен был женат на Ингрид, известно только Хольмгренам. На саму Ингрид соседи обращали гораздо больше внимания, потому что она холеная и хорошо одевается. — Фрёлик ухмыльнулся и передразнил кого-то: «Ах, вот вы о ком? Такая симпатичная, давно уже не девочка, но старается не терять форму».

— Отлично, — буркнул Гунарстранна.

— Печатник, тот, у которого собака, спросил, не могу ли я найти вора, который каждый день крадет у него газету. Похоже, он двинулся на этом, даже вставил себе в дверь вместо глазка широкоугольную линзу, чтобы поймать вора.

— Наблюдательный?

— Я сначала тоже обрадовался, но трудность в том, что все его внимание сосредоточено на двери. На улицу он не обращает внимания. Ну а парочка, где муж телевизионщик, а жена работает в «Дагбладет», ужинала в рыбном ресторане. Домой они вернулись только в пять утра.

— Они ничего не видели?

— Ничегошеньки. Из ресторана приехали на такси, но ни один из них не заметил рядом с домом или напротив никаких припаркованных машин. К счастью, телевизионщик сохранил квитанцию, так что я записал номер такси, в котором они возвращались домой. Попробую побеседовать с таксистом — возможно, он наблюдательнее. Естественно, парочка вернулась из ресторана подшофе. Они сразу легли в постель, а на дом напротив даже не взглянули. Зато они подтвердили, что по ночам витрина никогда не освещается.

Гунарстранна задумчиво провел пальцем по верхней губе.

— Я тут наткнулся на творения его сына, Карстена, — буркнул он, снова вытирая губу.

— Где?

— Совершенно случайно увидел его статью в старом журнале — просто поразительно, чего только у нас не найдешь! — ответил Гунарстранна. — Оказывается, он печатался в «Фарманне».

— В «Фарманне»?

— Его называли органом реакционных интеллектуалов. Этот журнал тихо умер своей смертью много лет назад.

— О чем статья?

— О пенитенциарной системе.

— Ничего себе! Ну и как? Как он пишет?

Гунарстранна выдвинул верхний ящик стола и порылся в нем.

— Мне понравился отрывок о заключенном, который сошел с ума в одиночке, но остальное… — Он пожал плечами, достал из ящика щипчики, подошел к зеркалу за дверью и продолжал: — Банальные рассуждения о гуманном отношении к заключенным. Как ни странно, в статье нет обычного занудства о лишении свободы и правах человека.

— Наверное, у журнала была другая направленность, — заметил Фрёлик. — Если, как ты говоришь, он считался реакционным.

Гунарстранна сосредоточенно выдернул из ноздри волосок и внимательно осмотрел его.

— Да, наверное, — согласился он. — По-моему, ты прав.

Глава 20

ПАЛЬТО

— Куда можно повесить пальто? — спросила Сюзанна Есперсен, снимая темное пальто на меховой подкладке и протягивая его Франку Фрёлику. Она огляделась по сторонам. — И куда вы дели вашего хама-начальника?

Фрёлик довольно долго не мог решить, куда девать тяжелое пальто. В конце концов он смахнул на пол груду хлама со столика перед диваном и положил пальто туда.

— Учтите, я проконсультировалась с адвокатом, — продолжала Сюзанна Есперсен. — Он не позволит так с нами обращаться, вам это даром не пройдет! Помяните мои слова.

— Да, конечно, — буркнул Фрёлик, который никак не мог найти свой блокнот. Еще недавно блокнот был у него в руках, — он ведь заглядывал в записи, когда составлял отчет. Но теперь он понятия не имел, куда его засунул.

— Я тут навела справки о вашем начальнике, — продолжала Сюзанна. — Оказывается, он вовсе не всеобщий любимец. У меня есть связи наверху. И я не стану мириться с его наглостью! Так ему и передайте.

— Хорошо, — ответил Фрёлик, оглядывая свой стол и стол Гунарстранны и не находя там блокнота.

Сюзанна посмотрелась в зеркало и поправила пояс на талии.

— Мы заберем нашу личную собственность! В конце концов, Карстен много лет занимался магазином! Мы заберем то, что принадлежит нам по праву, можете не сомневаться. И не думайте, что ваш деспотичный начальник нас запугал! Вам ясно?

— Конечно, — ответил Фрёлик, потирая нос и бормоча: — Я взял у нее пальто…

— Помимо всего прочего, мне пришлось взять на работе отгул, отложить важные встречи, но больше такого не повторится! Я навела справки и знаю, что для вызова на допрос требуется предписание суда!

Блокнот нашелся под пальто. Едва Фрёлик приподнял подол, как сразу увидел его.

— Что, утерла я вам нос?

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Фрёлик, указывая на единственный стул, не заваленный хламом.

— Как я и думала! Ну ладно, раз уж я, бедняжка, притащилась сюда, то глупо было бы уходить сразу, — вздохнула Сюзанна Есперсен. — Только давайте поскорее! — велела она, скрещивая руки поверх лежащей на коленях сумочки.

— Вот именно, — ответил Фрёлик.

Зазвонил телефон.

— Извините меня, — сказал он, подходя к столу Гунарстранны и снимая трубку. — Кабинет инспектора Гунарстранны.

Разговаривая, он пристально следил за Сюзанной Есперсен. Та долго разглядывала себя в настенном зеркале, поправляла длинные волосы. Затем порылась в сумке, достала помаду, провела ею по губам.

— Да, она здесь, — сказал Фрёлик. — Хорошо, я запомню. — Он повесил трубку.

Сюзанна села и скорчила гримасу. Сначала Фрёлик подумал, что у нее тоже тик, как у ее мужа, но потом сообразил: просто она размазывает помаду. Некоторое время он раздумывал, сколько ей лет. Решил, что тридцать пять… от тридцати пяти до сорока, но не старше сорока. Она начала полнеть; плечи у нее были покатые, губы тонкие. После того как она накрасила их красной помадой, они напоминали небрежный яркий мазок на сером фоне.

— Ваша свекровь звонила вам среди ночи?

— Ах, боже мой! — с притворным смирением вздохнула Сюзанна. — Вы, наверное, имеете в виду спутницу моего покойного свекра — Ингрид Фольке-Есперсен, в девичестве Расмуссен? Да, совершенно верно, она мне звякнула… — Последние слова Сюзанна произнесла, поджав губы. — Видите ли, Ингрид Фольке-Есперсен, в девичестве Расмуссен, не звонит. Она именно что «звякает», причем когда ей заблагорассудится. В шесть, пять, четыре, три или два часа ночи. И она была так напугана…

— Значит, она все же звонила?

— «Карстен! Я так напугана! Скорее приезжай и обними меня, Карстен!»

Фрёлик хладнокровно наблюдал за ней.

— Вы хотите сказать, что у нее роман с вашим мужем? — холодно спросил он.

— Да как вы смеете!

— Отвечайте на вопрос, — с нажимом приказал Фрёлик.

Сюзанна Есперсен язвительно ответила:

— Нет, я не хочу сказать ничего подобного!

Фрёлик решил, что не вредно будет некоторое время помолчать. Поэтому он не спеша записал ее ответ.

— Она совершенно несносна и все время пристает. А иногда как будто пытается застать Карстена одного. Именно поэтому я и не разбудила его ночью, когда она звонила… — Сюзанна явно вспоминала прежнюю роль, сурово продолжив: — Но я ни о чем не жалею! Было ведь половина третьего ночи! Порядочные люди в такое время не звонят — даже если не застают мужа в спальне. А мне что прикажете делать, когда Карстен уезжает по делам или задерживается на работе, — обзванивать всех знакомых? А?

Фрёлик посмотрел на сидящую напротив женщину. Ему невольно стало жаль ее мужа. Подумать только, каково ему, бедняге, каждое утро просыпаться рядом с таким драконом! Или возвращаться к ней домой после долгого, утомительного рабочего дня.

— Значит, ваш муж был дома и всю ночь спал? — уточнил он, испытывая сочувствие к Карстену.

— Да.

— Есть ли у вас или вашего мужа ключ от квартиры на улице Томаса Хефтье?

— У Карстена есть, — ответила Сюзанна. — В конце концов, он вырос в том доме!

— А у вас запасных ключей нет?

Она покачала головой.

— Когда Ингрид Есперсен позвонила, вы не стали будить Карстена. Пожалуйста, вспомните, что именно она сказала вам по телефону. Если можно, дословно.

— Она сказала: «Сюзанна, это я, Ингрид. Пожалуйста, попроси Карстена приехать ко мне. Рейдара нет, и я боюсь».

— Как вам показалось, она действительно была так сильно напугана?

Сюзанна встрепенулась, в глазах у нее заплясали отравленные кинжалы.

— Вы хотите сказать, что она…

— Нет, — решительно ответил Фрёлик. — Ничего я не хочу сказать. Прошу вас, скажите, как вы отреагировали на ее слова.

— Я вышла из себя. В половине третьего ночи! Я проспала всего два или три часа. Но я помню, что она сказала. Я и сама порядком напугалась!

— И что вы ей ответили?

— Сказала, что передам, что она звонила.

— И все?

— Она что-то лепетала о том, что к ним залез взломщик, и все повторяла, как она напугана…

Фрёлик терпеливо ждал. Сюзанна вздохнула и продолжала:

— Дословно я не помню. Вроде бы она заподозрила, что к ним забрался вор. Правда, я особенно не прислушивалась. Они весь вечер говорили о ворах и кражах. Я имею в виду вечер накануне, когда мы ужинали у них.

— Они говорили о кражах?

— Да, вечер прошел ужасно — такая, знаете, была гнетущая обстановка… А разговоры… Обсуждали, какое нежное мясо, говорили о том, что магазин внизу могут ограбить.

— Такая обстановка была отклонением от нормы?

— В каком смысле?

— Ну… у них всегда было так скучно или в тот вечер особенно?

— В тот вечер особенно. Ингрид сидела как на иголках — обычно она не такая. Рейдар просто дулся. Но он всегда дуется.

— Что значит — «сидела как на иголках»?

Сюзанна задумалась и ответила:

— Она опрокинула бокал с вином на скатерть. Была особенно рассеянной и неуклюжей. В общем, нервничала.

Фрёлик записал ее ответ.

— Я еще подумала, что ночной звонок Ингрид… ну, ее слова насчет того, что она боится и к ним, возможно, забрался вор… все одно к одному.

— Почему?

— Она вела себя истерично. Как будто обрадовалась предлогу среди ночи вытащить Карстена из постели. Я сказала, что его нет дома, и нажала отбой.

— Хотите сказать, что Ингрид положила глаз на вашего мужа?

— Ну нет, этого я не говорила!

— Насколько я понял, у Ингрид лучше отношения с вашим мужем, чем с вами.

— Верно. Ценное наблюдение. Вот именно! Вы сами так сказали.

— И по какой причине они так близки?

— Вы меня спрашиваете?

— О чем разговаривают Ингрид и ваш муж?

— О книгах!

— Что вы говорите! О книгах?

— У Карстена талант, он, знаете ли, писатель. Раньше он даже писал для радио и газет. Ну а Ингрид просто обожает романы. И она вбила себе в голову, что у них есть что-то общее.

Фрёлик хладнокровно продолжал:

— Не заметили ли вы чего-то необычного в тот вечер, когда ужинали у Рейдара? Нас интересуют другие гости, телефонные звонки и так далее.

— Несколько раз кто-то звонил.

— Несколько раз?

— Да, подходил Рейдар. Я видела, что он с кем-то разговаривает, но я не подслушиваю чужие разговоры…

— Рейдар сам кому-то звонил или звонили ему?

— Понятия не имею. Я видела, как он разговаривал по телефону, вот и все.

— Сколько раз он разговаривал?

— Один раз, а может быть, два или три. Я не считала.

— Но вы наверняка помните, один раз он разговаривал или три?

— Больше одного раза, вот и все, что я запомнила.

— Отлично, — кивнул Фрёлик и, не давая ей продолжить, добавил: — Ингрид звонила вам среди ночи, но она звонила вам и позже — утром.

— Да, в половине восьмого. Но тогда к телефону подошел Карстен. О господи, жалею, что поехала следом с детьми: они увидели мертвого деда!

— Я даже видел вашего мальчика. Славный малыш.

Сюзанна только хмыкнула.

— Вы любили свекра?

— Да, — решительно ответила Сюзанна.

— Правда?

— Иногда я помогала ему составлять годовой отчет. Я разбираюсь в бухгалтерии. Я с удовольствием помогала ему, тем более что для меня это трудностей не составляло. Можете говорить что хотите, но Рейдар Фольке-Есперсен был порядочным и надежным человеком.

— Как по-вашему, у него было много врагов?

— У него были и друзья и враги. Я была его другом. А враги? Ну да, у него и враги имелись. Правда, я как-то о них не задумывалась. Лично у меня всегда были с ним прекрасные отношения.

— И вы считали его… — Фрёлик задумался, подыскивая нужные слова. — Как вам казалось, ваш свекор пребывает в добром здравии?

Сюзанна наклонилась вперед и пылко ответила:

— Да он бы нас всех пережил! Во всяком случае, многих.

— Скажите, имеет ли для вас какой-то смысл число сто девяносто пять?

Сюзанна пожала плечами.

— Вам ничего не вспоминается в связи с ним — ни целиком, ни по отдельности? Один — девять — пять… Может быть, цифры имели какое-то значение для вашего свекра? Номер счета… размер налога… Все что угодно!

Сюзанна задумалась, а потом тряхнула головой:

— Понятия не имею!

— Как Рейдар относился к вашему мужу? Отец с сыном были в хороших отношениях?

Фрёлик сразу же пожалел, что задал этот вопрос. Как только он произнес последнее слово, в глазах свидетельницы зажглись подозрительные, заговорщические огоньки.

— Разумеется, — ответила Сюзанна и добавила: — Неужели нельзя поручить дело кому-нибудь поумнее? В конце концов, произошло убийство, и его необходимо раскрыть!

— Спасибо. — Фрёлик встал и протянул ей пальто. — Пока у меня к вам больше вопросов нет.

Глава 21

ОТБЛЕСК

Эммануэль Фольке-Есперсен жил в Хаслуме. У оград стояли машины, припаркованные как попало; почти все были покрыты толстым снежным одеялом. Снегоуборщикам приходилось перемещаться зигзагами. Инспектор Гунарстранна с трудом втиснулся в проем между двумя легковушками, заваленными снегом, и посмотрел на красный дом ленточной застройки. В доме было четыре квартиры. Перед каждой имелся палисадник размером с носовой платок. На ступеньке крыльца в живописной позе сидел черно-белый кот. Крыльцо недавно тщательно подмели; метла из пальмы стояла у входной двери. Древко метлы украшал орнамент в норвежском стиле: розы. Как только Гунарстранна поставил ногу на ступеньку и позвонил в звонок, кот встал и потерся о его левую брючину.

Дверь открыла круглолицая и кудрявая молодая женщина в очках.

— А, вот ты где, разбойник! — Она улыбнулась, впуская в дом кота. — Это вы тот человек из полиции? — продолжала она, придерживая дверь для Гунарстранны.

Тот кивнул.

— Дедушка в гостиной.

Из дома неслись звуки скрипок. Гунарстранна повесил пальто на крючок, который показала ему женщина.

— Я скоро ухожу, — сказала она. — Приехала специально, чтобы помочь.

Следом за ней инспектор зашагал по узкому коридору. Они миновали лестницу, ведущую на второй этаж, и вошли в небольшую комнату. В глаза бросались пианино и кожаная мягкая мебель в английском стиле: диван и два кресла. Скрипичная музыка доносилась из старой радиолы, стоящей у окна, неподалеку от хозяйского кресла. Эммануэль Фольке-Есперсен с трудом поднялся на ноги и протянул гостю руку.

Глаза у Эммануэля Есперсена немного косили; на круглом лице выделялась тяжелая нижняя челюсть. Его белоснежные волосы были тщательно расчесаны и напоминали рождественский серебряный дождик.

Молодая женщина разлила кофе в две чашки и обратилась к Эммануэлю:

— Ну, тогда я пошла.

— Иди, — ответил тот, глядя на стол, где стояли цветастый кофейник, чашки и тарелка с печеньем. Есперсен достал тонкую сигариллу из нагрудного кармана розовой рубашки. — Вы не возражаете, если я закурю?

— Нет, нисколько, — ответил Гунарстранна, с облегчением доставая кисет с табаком. Он неодобрительно покосился на окно, в которое ярко светило зимнее солнце. — Извините, здесь мне ничего не видно, — сказал он, передвигаясь в противоположный угол дивана.

Эммануэль обернулся к уходящей молодой женщине и помахал ей рукой. Та закрыла за собой дверь.

— Внучка, — объяснил он. — Кристин. Славная девочка. Она мне очень помогает. — Он щелкнул зажигалкой и закурил. Музыка в динамиках достигла крещендо.

— Красиво, — заметил Гунарстранна.

— Новая восходящая звезда, — объяснил Есперсен, выпуская кольцо дыма. Кольцо, дрожа, поднялось вверх по солнечному лучу и медленно растаяло под потолком. Эммануэль показал гостю конверт от CD-диска, лежащий между ними на столе. — И выглядит тоже неплохо — невероятно красива, как многие молодые скрипачки. Иногда кажется, что на свою красоту они рассчитывают больше, чем на технику исполнения!

Гунарстранна взял конверт и принялся разглядывать фото темноволосой красавицы, которая позировала вместе со скрипкой на зловещем фоне — ночной индустриальный пейзаж с резкими тенями. Одежда ее была вызывающей, а макияж — чувственным; она смотрела на него, чуть раздвинув влажные губы.

— Несколько лет назад я бы принял ее за гламурную фотомодель, но сейчас уже ни в чем нельзя быть уверенным. — Он жестом показал на динамики. — Она на самом деле еще и играть умеет?

Эммануэль Фольке-Есперсен кивнул, довольный, и покрутил сигариллу в пальцах.

— На самом деле, и не только. Говорят, на концертах она выступает в купальнике… Вы только представьте себе! Играет в купальнике… Да, вот как сейчас делаются дела. Одаренной скрипачке приходится надевать бикини, чтобы публика ходила на ее выступления!

Гунарстранна кивнул.

— Со мной была похожая история… — начал он, но замолчал, когда Есперсен замахал сигариллой, чтобы подчеркнуть особенно удачное место в исполнении скрипачки. Из вежливости Гунарстранна послушал, пока не вступил оркестр. Тогда он продолжал: — Когда я был еще молодым полицейским, то есть… даже не помню точно когда, но давно, я служил на севере. В наши края переехала одна дама из Осло. В подвале своего дома она открыла парикмахерский салон, но клиентов у нее не было. И тогда она придумала стричь посетителей в купальнике.

— Ничего себе… Кофе хотите? — Есперсен поднял кофейник.

Гунарстранна кивнул.

— К ней выстраивались целые очереди из холостяков, школьников и хиппи, — всем мужчинам вдруг захотелось постричься. Некоторые приходили к ней по нескольку раз на неделе! И ничего удивительного, дамочка была пикантная. Но когда на стрижку зачастил священник, все женщины в округе решили действовать.

Есперсен громко расхохотался.

— И вы тоже у нее стриглись?

— Нет, меня послали туда проверить кое-какие факты. Дело в том, что на нее поступил донос. Утверждали, что в своей парикмахерской она не только стрижет — и не только в купальнике… — Гунарстранна вернул хозяину конверт от диска. — Так что ничего нового в купальниках я не вижу, — добавил он, вытягивая ноги и одобрительно кивая в такт музыке. — А играть она определенно умеет!

— Шуберт, — сказал Есперсен. — Кстати, Шуберт был любимым композитором Рейдара.

— Что вы говорите!

— Да, о его любви к Шуберту знали немногие. Как бы получше выразиться? Он почти никому не показывал свои слабые места.

— Но от вас он их не скрывал?

Есперсен, вместо ответа, пожал плечами и выпустил к потолку новое кольцо дыма. Оно вышло не таким удачным, как первое.

Гунарстранна поднес чашку к губам.

— Позавчера вы виделись с братьями… Мне сказали, что вы встретились в квартире вашего брата Арвида. — Он отпил кофе и поставил чашку на стол.

— Да, и встреча оказалась совсем нерадостной. Подумать только, расстаться на такой ноте…

— На какой ноте?

— Мы немного повздорили, и Рейдар ужасно разволновался. Очень жаль… что мы не сумели договориться до того, как он умер.

— Повздорили?

— Одна супружеская пара… их зовут Иселин и Херманн… так вот, они выразили желание купить наш магазин. По-моему, это просто замечательно. То есть мы… все трое, не молодеем, и приятно было бы на старости лет получить кругленькую сумму и больше не думать о делах.

— Вы не сошлись в цене?

Есперсен с серьезным видом кивнул.

— Рейдару не хотелось продавать магазин.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Он передумал в последний момент или с самого начала был против продажи?

— Рейдар давно знал о наших планах, но открыто против не высказывался, он только тянул время. Именно поэтому мы и решили встретиться с покупателями и обо всем договориться.

— По вашим словам, вы не знаете, почему он вдруг отказался от сделки. Может быть, он действовал в интересах сына? Карстен, кажется, много лет работает в магазине?

Есперсен склонил голову набок и задумался.

— Конечно, может быть и так… — пробормотал он. — Хотя лично я в такое не верю. Почему? Не знаю. Видите ли, Рейдар часто бывал непредсказуемым. Он… — Есперсен снова покачал головой. — Жаль, что вы не были знакомы с Рейдаром. Тогда вы бы поняли, почему я сомневаюсь. — Эммануэль, тяжело дыша, прикрутил звук.

Хозяин и гость переглянулись. Есперсен наклонился вперед.

— На Карстена Рейдару было наплевать, — заявил он. — Рейдар… — Он наклонился еще больше, словно создавая доверительную обстановку.

Гунарстранна последовал его примеру.

— Рейдар был очень старомодным, — сказал Есперсен. — Вы понимаете, о чем я?

Гунарстранна ничего не ответил.

— Во время войны Рейдар занимался такими вещами, о которых трудно даже рассказывать… Рейдара нельзя было назвать особенно мягкосердечным. И с Карстеном он обходился довольно жестко. Кстати, это заметно. Парень почти все время подавлен и дрожит, как щенок в грозу. Сейчас-то, конечно, он вырос и удачно женился. Сюзанна неплохо зарабатывает — она старший бухгалтер. Ну а Рейдар… он никогда не заботился об интересах Карстена. Кстати, самого Карстена магазин особо не волновал. Он работал там много лет не из любви к искусству, а потому, что боялся отца. На самом деле у него совсем другие интересы в жизни. Карстен всю жизнь мечтал зарабатывать литературным трудом.

Есперсен выпрямился и затянулся.

— Ну и как, добился он успеха?

— В чем?

— В журналистике.

— Не знаю… Он писал статьи на разные темы. Если писал о том, в чем он разбирается, выходило даже занятно. Помню, он сочинил несколько материалов о лондонском аукционе «Сотби»… Интересно было почитать о драгоценностях королевы-матери. Уже не помню, где напечатали его статью. Кажется, в «Афтенпостен».

— Да что вы говорите!

— Да, но статья вышла уже довольно давно. В основном он переводит комиксы. — Есперсен ухмыльнулся, не вынимая изо рта сигариллы. — «Брось пушку, злодей! Бах! Трах!»

Последний возглас оказался слишком громким для Есперсена. Лицо у него побагровело, и он зашелся в приступе кашля.

Гунарстранна вежливо ждал.

— У меня то же самое, — сочувственно проговорил он, когда старик немного успокоился. — Наверное, все из-за курения.

— Да, возможно, — согласился Есперсен. — Правда, когда тебе за семьдесят, бросать уже нет смысла! Я перестал затягиваться, зато перешел на крепкие сигариллы.

— Хм… а я еще затягиваюсь, — ответил инспектор.

— Да и я иногда жульничаю.

— Вернемся к Карстену, — сказал Гунарстранна. — Не могли он расценивать продажу магазина как угрозу для себя? Я имею в виду — ведь он много лет посвятил магазину, а вы лишали его дела всей жизни…

Есперсен удивленно нахмурился, чтобы показать, что читает мысли полицейского, разгадал его методику. Потом он снова покачал головой.

— Нет, я так не считаю. По-моему, он видел в продаже магазина… своего рода освобождение.

— А вы? — осведомился инспектор.

— Я?!

— Наверное, вы расстроились из-за того, что сделка вылетела в трубу.

Есперсен кивнул и осторожно ответил:

— Ну да, расстроился… но не настолько.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не настолько я расстроился, чтобы из-за магазина обижать брата.

Гунарстранна кивнул, словно самому себе, и огляделся по сторонам. Над черным старомодным пианино фирмы «Брюкнер» висела картина в раме — летний пейзаж. Луг с ромашкой посередине. На противоположной стене висел еще один пейзаж, морской. В волнах барахталась лодка; она отставала на полкорпуса от парохода, спешащего к берегу.

— Какие у вас были отношения с братом? — спросил он.

— Близкие и вместе с тем далекие, — хрипло ответил Эммануэль Есперсен, водя сигариллой в пепельнице, чтобы стряхнуть пепел. — У всех нас были семьи, но мы регулярно виделись. «Близкие и вместе с тем далекие» — вполне точное описание.

— Значит, вы договорились встретиться в квартире вашего третьего брата, Арвида?

— Да. Мы пригласили и покупателей. Они произвели на нас хорошее впечатление. Отлично разбираются в антиквариате, особенно жена, знаете ли… Нам с Арвидом уже казалось, что дело на мази, и тут появляется Рейдар… Как только я увидел его лицо, я сразу понял, что ничего хорошего от него ждать не приходится. Он был в ужасном настроении.

— Он удивился?

— Что вы имеете в виду?

— Удивился ли он тому, что… вы пригласили к Арвиду и покупателей? Разве он не участвовал в предварительных переговорах?

— Видите ли, он знал в общих чертах о том, что мы хотим продать магазин, но на самом деле сделку затеял Арвид. — Есперсен задумался, подыскивая нужные слова. — Он был движущей силой.

— Движущей силой?

— Да, он вел предварительные переговоры.

— Значит, ваш брат Рейдар остался в стороне от подготовительной работы?

Есперсен покачал головой:

— Нет, так нельзя сказать. Просто мы с Рейдаром поручили Арвиду провести всю подготовительную работу.

— Значит, Рейдар был не против продажи?

— Нет, и вот что самое странное! По-моему, в тот день с ним что-то случилось. Его что-то расстроило, у него испортилось настроение, и он уперся.

Гунарстранна достал табакерку и начал скручивать сигарету.

— У него был сварливый характер?

Есперсен всплеснул руками:

— Да нет же… Наверное, в тот день что-то произошло. Как только он вошел, я понял, что он вне себя. Кроме того, жаль, что покупатели явились раньше… до Рейдара. Ведь получилось, что он пришел самым последним. Мог подумать, что мы обо всем сговорились у него за спиной, вот и разозлился… — Есперсен едва заметно улыбнулся. — Нет, я не думаю, я точно знаю, ему это совсем не понравилось! — Он сокрушенно покачал головой. — Он терпеть не мог, когда его, как ему казалось, отодвигали на задний план.

— Как по-вашему, отчего он в тот день был в таком дурном настроении?

— Не имею ни малейшего понятия. Может быть, поссорился с Ингрид. Правда… — Есперсен покачал головой. — Такое случалось довольно редко. Нет, не знаю!

— Какими вы видите их отношения? Я имею в виду их брак. Ведь ваш брат был намного старше своей супруги.

— Хотите спросить, не…

— Да, не флиртовала ли она с другими.

Есперсен с серьезным видом покачал головой.

— Вы ее видели?

— Конечно. Но вы знаете ее лучше меня.

— Ингрид верная жена, — сказал Есперсен. — Всегда была веселой, любила, знаете ли, танцевать, но женой была образцовой.

— Значит, вы не думаете, что у нее кто-то есть?

Есперсен лукаво улыбнулся:

— Нет, что вы… — Он покачал головой и более решительно повторил: — Нет!

— Ну а Рейдар? Как он вел себя на встрече у Арвида? Открыто злился на вас?

— Нет. Он почти ничего не говорил… во всяком случае, пока покупатели не ушли, но, как только за ними закрылась дверь, он спустил на нас всех собак.

— Каким образом?

— Наотрез отказался продавать магазин. Он даже не выслушал их толком. И с нами ничего не пожелал обсуждать, хотя в предложении покупателей не было ничего из ряда вон выходящего. Ну а потом он вообще повел себя так, что я, откровенно говоря, растерялся. Мы повздорили, и Рейдар вдруг так рассвирепел, что со всей силы пнул ногой собачонку Арвида. — Есперсен ухмыльнулся. — Никогда не видел, чтобы Рейдар так бурно реагировал… то есть он повел себя как обиженный мальчишка. Маленькие дети тоже, бывает, разозлившись, бьют посуду и так далее. Так еще поступают молодые, когда ревнуют. — Эммануэль покачал головой. — В общем, он повел себя очень странно.

— Когда он пришел, он даже не намекнул на то, что с ним случилось, почему он в таком настроении?

Есперсен покачал головой.

— Вот что самое странное. Ведь он не играл, не притворялся. Разумеется, после того, что случилось с его любимицей, Арвид уже не мог говорить ни о чем другом. Встреча оборвалась. Одно время мне даже казалось, что Рейдар поступил так нарочно, чтобы отвлечь нас…

— Что значит «нарочно»?

— Ему хотелось сорвать сделку любыми способами. Видите ли, мы с Арвидом выступили единым фронтом. Дружно объявили ему, что уступать не намерены, что нас большинство, двое против одного, и ему придется подчиниться. И тогда он специально ударил собачку…

Гунарстранна провел пальцами по губам.

— Ясно, — сказал он и бросил взгляд на книжный шкаф. — Вижу, вы любите кроссворды?

— Да. — Эммануэль Есперсен проследил за взглядом Гунарстранны. На полках стояли многочисленные сборники и справочники кроссвордиста. — Сразу видно, что вы детектив… — Он кивнул и показал на стопки журналов под столом: — Да, в самом деле, все внуки приходят ко мне с журналами и газетами. Кроссворды и головоломки — моя страсть. А что?

Гунарстранна покачал головой:

— Я просто так интересовался. Видите ли, я и сам сейчас пытаюсь разгадать одну головоломку, но никак не получается.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите, — оживился Есперсен.

Гунарстранна посмотрел ему в глаза и сказал:

— Есть четыре знака. Первый — буква «И». Потом цифры: один, девять, пять. И — сто девяносто пять.

Есперсен склонил голову набок и хмыкнул.

— Надо подумать.

— Подумайте, — попросил инспектор и продолжал: — Вы в последнее время общались с Рейдаром?

— Хм… других ключей нет… всего четыре знака: буква «И», единица, девятка и пятерка?

Гунарстранна кивнул:

— И — сто девяносто пять — вот и все. — Он повторил: — Вы в последнее время общались с ним?

— Пробовал. В тот день я ему звонил.

— Когда?

— Часов в шесть вечера. Сначала позвонил домой, но Ингрид сказала, что Рейдар вернется поздно — он ее специально предупредил. Поэтому я позвонил в Энсьё, но к телефону никто не подошел.

— Когда вы туда звонили?

— Примерно в половине седьмого. Точно не помню.

Гунарстранна закурил свою самокрутку.

— Больше вы ему не звонили?

— Звонил, примерно в половине одиннадцатого вечера. Рейдар сказал, что больше не желает ничего слышать. У него в гостях был Карстен с женой и детьми, поэтому он говорил кратко.

— Вы не ездили к нему?

Есперсен мрачно посмотрел на инспектора и выразительно покачал головой:

— Нет, не ездил.

— Когда вы в тот день легли спать?

Есперсен задумался.

— В час, может, в полвторого.

— И дома вы были один?

Старик кивнул.

— Как вы узнали об убийстве?

— Я позвонил на следующий день. К телефону подошел священник. Он приехал утешить Ингрид.

Гунарстранна затянулся и на несколько секунд сосредоточился на мерцающем конце сигареты.

— Извините, но, к сожалению, я вынужден задавать подобные вопросы, — сказал он.

На миг их глаза встретились. Инспектор внимательно смотрел в грустное лицо толстяка с тяжелой нижней челюстью. Эммануэль Фольке-Есперсен молча кивнул.

После беседы с Эммануэлем Фольке-Есперсеном Гунарстранна решил возвращаться в Осло через Рёа. Он поехал по Гринивейен, но, не доезжая до Сёркедальвейен, свернул на Рёахаган и очутился в типичном районе Западного Осло, застроенном старыми особняками. Раньше особняки стояли на больших участках земли, но в последние годы участки продавались по частям и застраивались новоделом. Разбогатевшие нувориши, стремящиеся похвастать своим новым статусом, рубили тенистые яблоневые сады и возводили на их месте безвкусные дворцы. Краснокирпичный особняк Карстена и Сюзанны Есперсен оказался довольно старым; судя по стилю, его построили в тридцатых годах прошлого века и с тех пор не раз перестраивали. Инспектор некоторое время постоял на подъездной дорожке, не зная, на что решиться. Много лет назад они с коллегой разработали тайный шифр. Говоря о свидетелях и подозреваемых в присутствии посторонних, они называли их аббревиатурами, понятными только им. Так, женщин называли «В», мужчин — «СДТ». Те, о ком они говорили, не должны были понимать смысла, а коллега сразу понимал, с кем имеет дело. Так, «В» обозначало «врунья», СДТ — «самодовольный тип». Они придумали немало таких сокращений и весьма успешно применяли их на практике.

Гунарстранна вдруг сообразил, что они с Фрёликом никакими сокращениями не пользуются. Интересно, почему? Наверное, потому, что они в основном настроены на одну волну. Правда, иногда у них с Фрёликом случались и разногласия. И в такие минуты он думал о том, что мог упустить его более молодой коллега, — нечаянно или по недомыслию. Гунарстранна давно пришел к выводу, что все люди наращивают вокруг себя подобие брони. Носят маски, которые, как им кажется, отражают их сущность. Он прекрасно понимал, что в его теории имеются слабые стороны, поэтому всегда старался перестраховаться и взглянуть на дело с разных точек зрения. Сейчас, стоя у дома Карстена Есперсена, Гунарстранна осознавал, что его чутье молчит. Да, учитывая нынешние цены на недвижимость, особняк на западе Осло по карману очень и очень немногим. С другой стороны… ведь он не знает, как Карстену и Сюзанне достался дом, в котором они живут. Может быть, по наследству, от родителей Сюзанны. Так что географическое положение их жилища — не самое главное. Он окинул взглядом фасад. Крыльцо кирпичное, но фундамент слабый. После многолетних заморозков дом начал «гулять» — в кирпичной кладке заметны многочисленные трещины. Но трещины в кирпичной кладке — не самый явственный признак упадка. Дом довольно старый и, что называется, говорит сам за себя. Есперсенам не нужно было искусственно старить его, сооружать круглые арки, крыть крышу дранкой или украшать фасад голландскими изразцами. Машины у дома не оказалось, поэтому Гунарстранна не мог получить дополнительные данные о характере Карстена. Пока сын покойного казался ему человеком совершенно непроницаемым. Он не заметил ни одной бреши в броне Карстена. Вот разве что, пожалуй, слишком он простодушен… Не напускная ли его простота?

Гунарстранна позвонил в дверь. Прошло довольно много времени, прежде чем ему открыли.

— Я заскочил к вам по пути, надеясь застать вас дома, — добродушно сказал Гунарстранна. — Ведь ваш магазин временно закрыт…

Из прихожей Карстен Есперсен провел гостя прямо к себе в кабинет. Очень удобно, подумал Гунарстранна. Сам кабинет ему понравился. Уставленные книгами стеллажи доходили до потолка. Перед одним из окон стоял старый коричневый письменный стол. На нем — старомодная черная пишущая машинка «Ройял», которая резко контрастировала с двумя громадными колонками на противоположной стене. Гунарстранна с удовлетворением осмотрел большую стереосистему и подумал: здесь он, возможно, лучше поймет характер этого человека. На полированной мраморной плите стоял низкий, но очень широкий усилитель. Треугольные динамики висели почти под потолком. Между колонками стояли два современных дорогих кресла с откидными спинками.

— Я проезжал мимо и решил спросить, о чем вы говорили с отцом вечером накануне его убийства, — объяснил Гунарстранна, усевшись в одно из кресел.

Есперсен сел за стол.

— А я разве говорил с отцом в тот вечер? — неуверенно спросил он.

— Конечно… Ведь вы ужинали у него.

— А-а-а… да мы просто разговаривали обо всем… за едой. О том, какое все вкусное. Ну и детей учили ничего не оставлять на тарелке… и так далее.

— А после еды? Мне сказали, после ужина вы с отцом остались в столовой, чтобы выпить по рюмочке.

— Ну да, верно. Говорили мы в основном о делах. Я спрашивал цены на разные товары, рассказывал ему о новых поступлениях.

— Что за новые поступления?

Есперсен выдвинул ящик стола и положил на него ногу.

— Стол, старая форма, два бокала из Нёстетангена. Все это мы получили в последние дни, и… они все там, в кабинете.

— В каком кабинете?

— В кабинете моего отца. В магазине.

— И больше вы ни о чем не говорили?

— Да ведь и то, о чем я сказал, уже немало. Невозможно оценить предметы старины за пару минут. Я предложил отцу взять коньяк и спуститься в магазин, чтобы он своими глазами взглянул на новые поступления, но он сказал, что ему не хочется. Я не удивился. В конце концов, была пятница. Отец обещал посмотреть на все утром следующего дня, то есть в субботу…

— Может быть, он поэтому спустился вниз после того, как вы уехали? Передумал и захотел своими глазами взглянуть на новые приобретения?

— Возможно, — ответил Есперсен. — Я не знаю.

— А как вы думаете, зачем он спускался вниз? — спросил Гунарстранна.

— Возможно, вы правы и он действительно захотел взглянуть на новые товары…

— Но он отказался спускаться туда с вами, когда вы ему предложили, верно?

— Да… В самом деле, если он поэтому спустился туда позже, то это немного странно. Трудно сказать. Отец часто бывал непредсказуем.

— А что вы подумали, когда вам сообщили, что ваш отец найден мертвым в магазине? Какой была ваша первая мысль? Как по-вашему, что он там делал?

— Ну, самая первая мысль, которая приходит в голову, — он спустился проверить, все ли в порядке — заперты ли двери. А может, просто хотел что-то взять. По правде говоря, я не очень много думал об этом.

— Но если бы нам пришлось устанавливать причину, по которой ваш отец среди ночи спустился в магазин, что бы вы предположили?

— Скорее всего, он спустился проверить, заперты ли двери. Не представляю, чтобы ему настолько захотелось осмотреть новые приобретения, о которых я ему рассказывал. В конце концов, он ведь собирался взглянуть на них на следующий день.

— А вам не кажется, что он мог назначить в магазине встречу своему убийце? — спросил Гунарстранна.

Есперсен молча уставился на него.

— Мое предположение кажется вам нелепым?

— Нет, но тогда… получается, что никакого взлома не было?

— Мы нигде не обнаружили следов взлома. Правда, пока нам неизвестно, все ли на месте.

— Если вы пустите меня в магазин, я сразу скажу, украдено что-нибудь или нет.

Гунарстранна вытянул ноги и поправил спинку кресла. Оно оказалось очень удобным.

— К сожалению, вам туда нельзя — еще некоторое время. Криминалисты еще не закончили свою работу. Зато вы получите опись всего, что мы нашли в магазине.

— Но почему?..

Гунарстранна не дал ему договорить.

— Потому что магазин — место преступления. Вопрос не обсуждается.

Есперсен замолчал.

— Вы печатаете на машинке? — спросил инспектор, указывая на черную пишущую машинку на столе. — Не на компьютере?

Есперсен покачал головой.

— Пишущая машинка и автоматическая ручка подсказывают определенный стиль. Мне кажется, я не мог бы писать по-другому.

— Но ведь она старинная. — Инспектор кивнул на машинку. — На ней даже корректирующей клавиши нет.

— На такой писал Хемингуэй, — возразил Есперсен.

Гунарстранна отметил про себя остроумие ответа. На сером, невыразительном фасаде его собеседника появилась еще одна трещина.

— О чем еще говорил ваш отец? — спросил он.

— О чем еще? — Есперсен пожал плечами. — Знаете, я даже не помню.

— Он не упоминал о встрече с двумя своими братьями?

— Вообще-то упоминал. Совершенно верно.

— И что он говорил?

— Почти ничего. Сказал, что зашел к Арвиду и отменил продажу магазина.

— Но такой важной вещи вы забыли?

Есперсен поморщился, подбородок у него снова задергался.

— Нет, — ответил он. — Я не забыл, но… видите ли…

Гунарстранна ждал молча. Карстен Есперсен подпер голову рукой. Он словно размышлял, как бы получше выразиться.

— Если бы вы знали моего отца при жизни, — начал он, глядя в потолок. — Видите ли, я тоже был в курсе их… их… — он взмахнул рукой, подыскивая нужные слова, — предварительных переговоров. Арвид поставил меня в известность. Наверное, они с Эммануэлем боялись, что я буду против, поскольку я ведь работаю в магазине…

Гунарстранна по-прежнему молчал и ждал.

— Но я не был… не был против. Если я захочу, то могу открыть магазин хоть в собственной гостиной. Да я за много лет обзавелся такими связями… — Он замолчал.

— Значит, вы не возражали против продажи магазина?

— Разумеется. Но отец надавил на них, это он умел… Да, теперь припоминаю, как об этом зашла речь. Мы пили коньяк, я рассказывал отцу о бокалах с гравировкой, о военной форме — полный комплект, с медалями и лентами. Вдруг он сдвинул брови и сказал — как будто обдал меня ведром холодной воды: «Я отменил продажу магазина. Если хочешь, позвони Арвиду и утешь его». Все было бы очень смешно, если бы не было так грустно…

— Он выразился именно так? Вы повторяете его слова?

— Да. Он знал, что Арвид говорил мне о предстоящей сделке. Да, он выразился именно так и еще добавил, что зол на меня. Должно быть, ему показалось, что я сговариваюсь с дядями у него за спиной, предаю его.

— А вы что ответили?

— Почти ничего, хотя мне было что сказать. В конце концов, именно он, а не Арвид должен был сообщить мне о предстоящей продаже магазина. Ведь отец был в курсе всего с самого начала. И до того дня открыто не возражал. Ну, я и ответил: мол, мне все равно, продадут магазин или нет. Я не кривил душой. Если бы они с Эммануэлем и Арвидом продали магазин, я бы не умер с голоду. В конце концов я сказал отцу, что Арвид успел заранее выведать у меня, не против ли я предстоящей сделки. Кстати, я объяснил отцу, что Арвиду я в свое время ответил так же, как и ему. И конечно, я не удержался и намекнул: мол, странно, что мне обо всем сообщил Арвид, а не он. Вот и все. Потом мы больше о продаже магазина не говорили.

— В тот вечер вы вообще больше не разговаривали?

— Да нет, почему же. Мы только не говорили об Арвиде, Эммануэле и о сделке.

Гунарстранна кивнул.

— Каким ваш отец показался вам в тот вечер? Таким, как всегда, или другим?

— Он был таким, как всегда, — сварливым. — Карстен едва заметно улыбнулся. — Он почти всегда пребывал в дурном настроении.

— Почему?

— Что?

— Не был ли ваш отец чем-то болен? Видите ли, настроение у него могло быть подавленным из-за болезни.

Есперсен улыбнулся:

— Мой отец болел нечасто.

Гунарстранна кивнул.

— Вообще-то ваш отец был очень серьезно болен, — сказал он. — У него в почках нашли опухоль… По мнению патологоанатома, у него был рак в последней стадии… Впрочем, возможно, он сам еще не знал о своей болезни… — Гунарстранна кашлянул. — Итак, вопрос заключается в том, говорил ли отец с вами о каких-либо болезнях?

— Никогда. — Есперсен посмотрел перед собой и замогильным голосом переспросил: — Рак?

Гунарстранна кивнул и сказал:

— Давайте вернемся к вечеру накануне убийства. Говорил ли ваш отец с кем-нибудь по телефону, пока вы были у него в гостях?

— Кажется, ему кто-то звонил, но сам он не звонил никому.

— Вы знаете, с кем он разговаривал?

— Нет, понятия не имею. Я думал о другом. Дети устали, раскапризничались… Подумать только, у него был рак!

Гунарстранна извлек из внутреннего кармана старую фотографию, которую он нашел под ежедневником на столе Рейдара Есперсена, и спросил:

— Вы знаете ее?

Есперсен взял снимок, рассмотрел его и пожал плечами.

— Понятия не имею, кто это, — ответил он, возвращая фотографию.

— И никогда ее не видели?

— Никогда.

— Я нашел снимок в кабинете вашего отца. Подумал, может быть, это ваша мать.

— Моя мать? — Есперсен покачал головой и улыбнулся. — Нет, что вы! Моя мать была блондинкой, на эту женщину она совсем не похожа.

Есперсен встал и подошел к стене между колонками. Снял со стены рамку с фотографией, вынул фотографию и протянул ее Гунарстранне:

— Вот, смотрите сами.

Действительно, мать Карстена оказалась блондинкой с короткой стрижкой. Гунарстранна решил, что подбородок и глаза Карстен унаследовал от нее. Снимок был сделан на полуострове Бюгдёй. Молодая женщина сидела на стуле в уличном кафе. За ней высился стеклянный шатер музея полярных экспедиций «Фрама». Гунарстранна пожалел, что больше никому не показывал фотографию неизвестной женщины.

— Я думал, что на том снимке ваша матушка, — задумчиво проговорил он. — Кстати, странно, что в доме вашего отца нигде нет ее фотографий.

Есперсен кашлянул.

— В этом нет ничего странного. Вряд ли Ингрид смирилась бы с тем, чтобы на стене висел портрет моей мамы. Ингрид женщина по-своему замечательная, но она тоже умеет показать характер. В квартире отца довольно много маминых снимков, но все они в альбомах.

Карстен Есперсен повесил фотографию матери на стену.

Глава 22

НАСЛЕДСТВО

— Что там у тебя? Деготь?

Перед тем как наливать в чашки свежезаваренный кофе из кофеварки, Фрёлик безуспешно пытался отмыть остатки старого кофе. Фарфоровая чашка Гунарстранны, давным-давно похищенная в столовой, внутри совсем потемнела от кофеина. У самого Фрёлика чашка была зеленая, керамическая. Ему подарила ее на Рождество та самая Анна, которая делала опись на месте преступления. Мысли Фрёлика невольно устремились к Анне и к ночи, которую они провели вместе после рождественского ужина почти четыре недели назад. Франк Фрёлик нечасто изменял Еве Бритт. Если такое все же случалось, он всегда потом горько раскаивался и еще долго боялся, что подцепил венерическую болезнь или стал причиной нежелательной беременности. Но после ночи с Анной таких чувств у него не возникло. Споласкивая под краном заросшую чашку Гунарстранны, которая не желала отмываться, Фрёлик размышлял: а неплохо было бы позвонить Анне и попросить поскорее представить им список вещей в магазине Рейдара Фольке-Есперсена. Он посмотрелся в зеркало и спросил себя:

— Но зачем? Зачем тебе это надо?

— А? — отозвался со своего места Гунарстранна, листавший вечерний выпуск «Афтенпостен».

— Что? — удивился Фрёлик.

— Ты что-то сказал, — заметил Гунарстранна, не отрываясь от газеты.

Фрёлик выпрямился. Он понял, почему хочет еще раз увидеться с Анной. Когда они случайно встретились в антикварном магазине Есперсена, глаза у нее сверкнули, и все же она ни словом не намекнула на их прошлое свидание. Он налил кофе в обе чашки.

— Я говорил, что у Юнни Стокмо телефон молчит, — ответил он Гунарстранне и поставил перед шефом полную чашку. — Стокмо исчез с лица земли.

— Тем больше оснований его навестить.

— Начать можно с его сына — владельца ремонтной мастерской в Турсхове, — предложил Фрёлик, отпивая глоток и морщась. — Кто туда пойдет — ты или я?

— Я, — сказал Гунарстранна, поднимая голову. — Ну а что ты думаешь о братьях? По-твоему, у них был мотив? — Он сложил газету.

Фрёлик, который до сих пор думал об Анне и о том, как ночью четыре недели назад ее волосы щекотали ему нос, попытался прогнать ненужные воспоминания и с сосредоточенным видом посмотрел на Гунарстранну. Тот косился на него как-то подозрительно.

— А что?

— Рейдар и Ингрид владели всем совместно, — сдержанно заговорил Фрёлик. — Никто ее прав не оспаривал. Их брачный договор хранится в отделе регистрации браков в Брённейсунде. Так вот, там ничего особо не оговорено. Завещание, как нам известно, Есперсен аннулировал. Так что, если Ингрид Есперсен будет держаться твердо, ей достанется все… — Он махнул рукой.

— Нет, — возразил Гунарстранна. — Карстен Есперсен тоже имеет право на долю наследства. Он не ее сын. У него есть право на долю имущества.

— Но, допустим, Ингрид может распоряжаться долей старика в его предприятии, — сказал Фрёлик. — Она дала понять, что магазин ее не интересует и она с радостью избавилась бы от него… Скорее всего, теперь, после смерти Рейдара, сделка все же состоится.

— Хочешь сказать, что мотив имеется у братьев?

— Я хочу сказать, что не обращать внимания на такой мотив глупо, — уточнил Фрёлик. — Рейдара, который не давал им продать магазин, больше нет. Каждому из братьев по закону принадлежит треть. Более того, все сходятся на том, что Карстен магазином не дорожит. Однако… — Фрёлик задумался. — Мы ведь не знаем, кому он достанется. Если и возникнет имущественный спор, то между Карстеном и вдовой, а они до сих пор прекрасно находили общий язык. Карстен, как законный наследник, имеет право на процент от всего имущества, который вычитается из доли Рейдара в совместной собственности. Поскольку Ингрид и Рейдар владели всем совместно, выгоду от смерти Рейдара получает скорее Ингрид, чем Карстен.

— Нам ничего не известно о покойной матери Карстена, — напомнил Гунарстранна.

— Что?

— Карстен также имеет право на ее долю наследства. Мы не знаем, сохранил ли он за собой такое право. Вообще, когда я думаю о том, чего мы еще не знаем, мне кажется, что наследственные споры окажутся гораздо сложнее, чем представлялось вначале. Я даже сомневаюсь… — Гунарстранна замолчал.

— В чем ты сомневаешься?

Гунарстранна покачал головой:

— Пока сам не знаю. Во всяком случае, трудно усмотреть мотив для убийства только в одном вопросе о наследстве.

— Может быть, нам стоит поскорее раздобыть опись всего, что было в магазине? — предложил Фрёлик после размышления.

— Зачем?

Фрёлик мечтательно посмотрел в пространство.

— Ну, этим займусь я.

— Как-то не представляю, что братья прикончили Рейдара, потому что он мешал им продать магазин, — с сомнением заметил Гунарстранна.

— Мешал?

— Да. Ведь братья составляли большинство. В случае голосования перевес был бы на их стороне.

— По-моему, ты не учитываешь их внутрисемейные отношения, — перебил его Фрёлик. — Тесный круг близких родственников… Три брата знают друг друга вдоль и поперек. Рейдар всегда играл главную роль. Он любил всем распоряжаться и заставлял остальных подчиняться себе. Вот им делают выгодное предложение. Результат: Арвид и Эммануэль радуются возможности уйти на покой и стричь купоны, а Рейдар против. Братья привыкли во всем уступать Рейдару. Разве не странно, что старший брат убит?

— Учитывая обстоятельства, в нашем деле странно все, — ответил Гунарстранна.

— И, кроме того, есть еще сын, Карстен, которому до чертиков надоело вкалывать на отца за гроши…

— За гроши ли? Об их отношениях нам ничего не известно!

— Ты не можешь отрицать, что Карстен вырос в тени властного отца. На него всю жизнь давили… Уверен, когда он в детстве боялся темноты, теней за дверью, его жестоко наказывали…

Гунарстранна откинулся на спинку стула и стал ждать продолжения. Но продолжения не последовало.

— Что? — спросил Гунарстранна.

— Ты же видел его собственными глазами. Карстен — настоящая развалина!

— Ну и что?

— Братьям известно, что на их пути к счастью есть только одна преграда — Рейдар. Ни Карстен, ни Ингрид против продажи магазина возражать не станут. Что же касается братьев…

— Им только и нужно было, что проголосовать на совещании, — возразил Гунарстранна. — В конце концов, они находились в большинстве!

— Нам известно, что Рейдар, по-видимому, сам впустил убийцу в магазин, — не сдавался Фрёлик.

— Он мог впустить в магазин и кого-то другого, не обязательно братьев.

Гунарстранна задрал голову и посмотрел на своего более высокого коллегу:

— Ты забываешь еще об одном обстоятельстве. Ты ведь сам рассказывал о Сильви, собачке Арвида. Разве наличие домашнего любимца не предполагает некоторой мягкости характера?

— Наоборот! Если учесть еще и собачку, у Арвида появляется дополнительный мотив. Ведь Рейдар чуть не убил ее!

— Я так не думаю. Собачка, кажется, миниатюрная, породы папильон?

Фрёлик сдвинул брови. Гунарстранна поднял руки и стал подыскивать нужные слова:

— Да, такая мелкая… размером с крысу. По-моему, таких собачек обожают стареющие проститутки и гомосексуалисты…

Фрёлик пристально посмотрел на шефа и нехотя сказал:

— У моей бабушки была такая собачка.

— Ну ладно, — сдался Гунарстранна, поджимая губы и морщась, как от зубной боли. — Скорее всего, Арвид вполне нормальный тип. И все же мне не кажется, что мы должны зацикливаться на наследстве Рейдара Фольке-Есперсена. Интерес для нас должно представлять лишь то, что он аннулировал свое невыразительное завещание перед тем, как его прикончили. — Инспектор кашлянул и несколько секунд смотрел перед собой в одну точку. — Во всяком случае, сейчас подозревать братьев еще рано. Эммануэль, с которым беседовал я, еще мог бы нацарапать на теле покойника странные знаки, но он по натуре не боец. И приподнимается с трудом даже для того, чтобы стряхнуть пепел с сигары. — Он снова покосился на Фрёлика. — Боялся темноты, говоришь? Теней за дверью? — спросил он.

— Все дети боятся темноты.

— Но почему теней за дверью?

— Я имел в виду неизвестность… Ее тоже боятся многие.

— Но почему тени за дверью? Разве можно разглядеть тени за закрытой дверью?

Фрёлик бросил на шефа непонимающий взгляд.

— Под кроватью — разве так не лучше? — Гунарстранна развел руками. — Ладно! — Он откашлялся и встал. — Ладно, пора брать след, — буркнул он, хватая пальто.

Глава 23

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Гунарстранна шел по Вогтгате и искал мастерскую сына Стокмо. Проходя мимо какого-то магазина, отвел рукой несколько кусочков пластика, болтавшихся на уровне лица, — смысла изобретения, появившегося в последние годы на улицах города, он так и не понял. Может быть, полоски о чем-то извещают или предназначены для слепых, чтобы им легче было ориентироваться зимой? Поскальзываясь на тротуаре, он прижался к стене дома, пропуская трамвай. Наконец он увидел нужный номер. Не найдя вывески, Гунарстранна немного потоптался на месте и направился во двор. Прошел мимо грязного вилочного погрузчика с бензобаком за сиденьем и остановился перед ржавой металлической лестницей, наискосок поднимающейся по стене трехэтажного здания. Каждая ступенька состояла из трех параллельных полосок, облепленных круглыми ледяными сосисками.

Поднимаясь, Гунарстранна крепко держался за перила. На втором этаже свет не горел. Он посмотрел внутрь и разглядел стоящую на козлах старую швейную машинку «Зингер». За ней на полу валялись детские салазки, вдоль стен выстроились картонные коробки, заполненные всяким хламом. У дальней стены он разглядел очертания дверного проема.

Гунарстранна подергал ручку входной двери. Она оказалась запертой. Он выпрямился и огляделся. Двор напоминал колодец; видимость со всех сторон закрывали дома — старые, с облупившейся штукатуркой. Первые этажи были обиты деревом. По улице прогрохотал трамвай; какой-то автомобилист нажал на клаксон. Внизу, на куче труб, стояли две сломанные стиральные машины. Широкая дверь на первом этаже вела в мастерскую; Гунарстранна заметил у входа газовые баллоны для сварочного аппарата и огромные кусачки, которые валялись на мотке проводов. Гунарстранна поежился и осторожно принялся спускаться. У стен намело высокие сугробы. Снег облепил старые стены, как будто жильцы целый день играли в снежки. Гунарстранна подошел к приоткрытой двери и заглянул внутрь. Никого! Он повернул за угол. Сразу стало понятно, почему снег прилип к стенам на такой высоте. Под окошком, затянутым проволочной сеткой, стоял снегоочиститель. В окошке горел свет.

Когда он вошел, к нему повернулись три головы. За столом у стены сидели двое работяг в промасленных комбинезонах. На столе стояли их коробки с обедом и термосы. Третий работяга, усач весьма агрессивного вида, сидел напротив. На голове у него красовалась бейсболка, надетая козырьком назад, с надписью «Страхование Самвирке».

— Я ищу Юнни Стокмо, — сказал инспектор Гунарстранна.

— А его здесь нет! — добродушно ответил усач, поднося ко рту чашку и шумно отхлебывая кофе. Чашка была украшена той же надписью, что и бейсболка.

— Но имя его вам знакомо? — осведомился инспектор.

Один из работяг ухмыльнулся, продемонстрировав торчащие передние зубы. Когда он наморщил нос, то стал похож на мышь, которая нюхает воздух. Линзы его очков казались непроницаемыми.

Усач не спеша поставил чашку на стол и переглянулся с двумя товарищами. Затем он тоже расплылся в улыбке.

— Вот ведь невезуха, — сказал он, обсасывая кофе с кончиков усов. Услышав его слова, третий приятель как будто проснулся и громко заржал.

— Поджарить! — завопил он. — Поджарить со специями!

Усач не обратил на него никакого внимания.

— Хотите кофе? — спросил он у Гунарстранны. — А Мозеса не слушайте. — Он кивком указал на ржущего товарища. — Он псих.

— Совсем спятил, — сказал мышеподобный очкарик.

— До хрустящей корочки, — продолжал Мозес.

Усач внимательно посмотрел на Мозеса:

— О чем ты там бормочешь? Никто ни слова не понимает! — Он жестом указал на Гунарстранну.

Последний решил, что не мешает и представиться.

— Инспектор полиции Гунарстранна, — сказал он. — Отдел убийств.

— Ах ты, дьявол! — ответил усач, снова ухмыляясь.

— Сварить в кипящем масле, — как ни в чем не бывало продолжал Мозес.

Мышеподобный громко захихикал и хлопнул себя по бедру.

— Сварить в кипящем масле, ну надо же! — повторил он. — С макаронами!

— Нет, — возразил Мозес, — лучше замариновать! Положить в бочку с рыбьим жиром и засолить в позиции «шестьдесят девять».

— Мозес тут придумывает самые невероятные рецепты приготовления трески, — пояснил усач. Обратившись к Мозесу, он приказал: — Возьми себя в руки, полудурок!

— Придумай на обед что-нибудь еще, — посоветовал мышеподобный.

— Кто-нибудь из вас знает Юнни Стокмо?

— Юнни Стокмо — мой отец, — признался усач, снимая бейсболку. Под ней оказалась блестящая плешь, окаймленная венчиком седых волос, стянутых сзади в конский хвост.

— Мне нужно срочно переговорить с вашим отцом, — сказал Гунарстранна.

— Понятно, — кивнул Стокмо-младший. — Вот только жаль, он не может. Что скажешь, Мозес?

— Он у себя на хуторе засел, — хихикнул Мозес.

— Ну ты и псих. — Усач покачал головой и повернулся на стуле в сторону Гунарстранны. — Как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного и психа на языке.

— Где находится этот хутор? — негромко спросил Гунарстранна.

Стокмо-младший взял со стола газету.

— А на фото вы выглядите моложе, — заметил он, тыча пальцем в первую полосу.

Гунарстранна задумчиво разглядывал свой снимок.

— Здесь вы еще с волосами, — продолжал Стокмо-младший.

Гунарстранне ужасно не нравился тот снимок, который вечно помещали в газетах. Его сфотографировали сразу после отпуска, который он проводил на юге Европы. На снимке он насупился, как идиот. Лицо обгорело, он был красный как рак, с большими мешками под глазами. Из-за невысокого роста приходилось смотреть в объектив снизу вверх.

— Где тот хутор? — властно повторил он.

— Знаете Бендика Флеминга? — поинтересовался усач, вместо ответа.

Гунарстранна медленно кивнул.

— Он передает вам привет, — сообщил усач.

Гунарстранна немного оживился:

— Да, давненько мы с ним не виделись… Когда же… В девяносто втором? А потом он вроде сел на пару лет…

— С памятью у вас все в порядке, — похвалил его мышеподобный, доставая из своих запасов бутерброд. Он откусил большой кусок и принялся задумчиво жевать.

— Ну и как там Бендик? — спросил Гунарстранна.

— Много пьет.

Гунарстранна покачал головой:

— Нехорошо!

— Зато он больше не буянит, когда напивается. Он смеется.

— Уж лучше смеяться, чем убивать людей, — заметил Гунарстранна. — Вы тоже передавайте ему привет… — Он откашлялся. Все трое посмотрели на него в упор. — Разве у вашего отца нет телефона? — спросил он у усача.

— Есть мобильник, но он его выключил.

— Почему он выключил мобильник?

— Наверное, боится, что вы позвоните. — Усач ухмыльнулся.

— Где находится тот хутор? — повторил Гунарстранна, приказывая себе держаться.

Человек по имени Мозес соскочил со стола, на котором сидел, и ткнул пальцем в застекленную фотографию на стене — вид с высоты птичьего полета:

— Вон там. — Он ухмыльнулся своему начальнику, сидящему за столом.

Гунарстранна посмотрел на часы. Совсем скоро он идет в ресторан. Опаздывать неприлично… Для экономии времени он попросил Стокмо-младшего, если тот не против, нарисовать ему карту.

* * *

Два часа спустя он входил в ресторан «Ханскен». Туве Гранос уже сидела за столиком и в ожидании читала книгу.

Впервые они с Туве встретились совсем не наедине; они познакомились на заседании местного общества садоводов. Согласно объявлению на листовках, рассылаемых жителям их квартала, темой заседания должны были стать лилии. Гунарстранна лично знал докладчика, — ему не хотелось лишний раз видеться с ним. Кроме того, он сомневался, что тот способен научить его чему-то новому. Наверное, в тот вечер он бы остался дома, если бы за несколько часов до начала ему не позвонил председатель и не напомнил о заседании. Старый Бёрен, который должен был читать доклад о лилиях, раньше служил в министерстве юстиции и потому держался очень надменно. Ему нравилось провоцировать Гунарстранну на мелкие стычки из-за растений и приемов агротехники.

Гунарстранна пытался отказаться. Сказал, что плохо себя чувствует; напомнил, что уже подписался на журнал, издаваемый обществом. Его уже давно пытались уговорить вступить в общество садоводов, но он сразу дал понять, что об этом не может быть и речи. Правда, месяц назад он согласился выступить перед садоводами с лекцией о растениях — индикаторах известковых почв и даже показал слайды.

В конце концов Гунарстранна все же пришел в спортзал местной школы. Вдоль стен с деревянными станками расставили пластмассовые складные столы и стулья. Он вошел через пожарный выход, кивнул нескольким знакомым и устремился к свободному столику в самом дальнем углу. Почти все члены общества приходили на заседания парами. Одиночество не очень тяготило Гунарстранну; лишь бы очутиться подальше от Бёрена, напыщенного отставника, обожающего слушать собственный голос. Он встревоженно поглядывал в сторону входа, когда вдруг вид ему загородила чья-то рука с кофейником.

— Здесь свободно? — спросил женский голос. Не дожидаясь ответа Гунарстранны, обладательница голоса села рядом и улыбнулась: — Приятно снова вас видеть.

Инспектору тоже показалось, что он где-то видел свою соседку, только он никак не мог вспомнить, где именно. Она поспешила ему на помощь:

— Вы допрашивали меня по делу об убийстве… у меня на работе.

— Вы… Туве, — неуверенно проговорил Гунарстранна, отчего соседка снова улыбнулась. — Туве Гранос!

— Мне показалось, в прошлый раз, когда мы виделись здесь, вы меня не узнали.

Гунарстранна смутился, сообразив, что она слушала его лекцию об известковых почвах.

— Вы были на предыдущем заседании? — Ее рука снова пробудила его от раздумий. — А я все высматривала вас, — искренне призналась она. — Вы ведь детектив из отдела убийств и считаетесь местной знаменитостью!

Мужчина за соседним столиком поднял чашку, показывая Туве, что хочет добавки. Она проворно подхватила со стола термос и протянула ему. Гунарстранна уловил идущий от нее слабый аромат духов. Несмотря на то что она была одета в толстый вязаный свитер и джинсы, ее окружала какая-то летняя атмосфера. Руки у нее были маленькие, с сильными, крепкими пальцами и короткими ногтями. Он еще подумал: такие руки не чураются тяжелого труда. Когда он снова поднял голову, то поймал на себе ее пытливый взгляд. Она подперла щеку рукой и пожаловалась ему, что ей никак не удается вырастить у себя на участке приличные нарциссы.

— Я готовлю почву по всем правилам, луковицы сажаю под осень, но что-то идет не так, и они не всходят.

— Плохой дренаж. Выкопайте яму поглубже и заполните ее керамзитом или песком.

— Какой глубины?

— Примерно на три луковицы.

— Вас послушать, все так просто!

— И посадите в каждую ямку побольше луковиц, пятнадцать, двадцать… Тогда весной у вас получится красивая клумба. — В порыве воодушевления он перегнулся через стол и, не успев вовремя остановиться, предложил: — Я могу вам помочь.

Едва произнеся последнее слово, он разозлился на себя. Лучше бы он откусил себе язык!

— Ну, сейчас для нарциссов уже поздно, — заметила Туве Гранос. — Зимой их не сажают.

Гунарстранна едва не задохнулся от благодарности.

— Попробуйте прорастить их дома, а весной, когда пройдут заморозки, пересадите в открытый грунт, — посоветовал он ей.

Чуть позже вошел Бёрен. Вместо галстука он повязал на шею нелепый шейный платок. Опираясь на палку, он с высоты своего роста оглядывал зал с недовольным выражением на лице. Гунарстранна понимал, что Бёрен следит за ним. И все же, едва почувствовав на себе взгляд Бёрена, он отвернулся.

— Вон Бёрен пришел, — громко сказала Туве.

Бёрен вытаращился на них, но подходить не стал.

Гунарстранна издали небрежно кивнул Бёрену.

Тот ответил ему едва заметным кивком. Затем бывший начальник управления уставился в противоположную сторону.

— Надеюсь, я не заняла его место? — прошептала Туве заговорщическим тоном.

— Наоборот… не вздумайте вставать, — с той же интонацией ответил Гунарстранна.

Туве Гранос, в третий раз за короткое время, легонько сжала ему плечо.

С тех пор они больше не ходили на заседания местного общества садоводов. Зато успели три раза побывать в ресторанах.

Садясь и любуясь ее улыбкой, Гунарстранна понял, что не меньше, чем вкусного ужина, ждет предстоящего разговора.

Глава 24

ДОМ В ЛЕСУ

«Рота, стой!» — мысленно скомандовал себе Фрёлик, вспомнив армейские марш-броски с полной выкладкой. Под моросящим дождем форма промокла насквозь, задубела, липла к телу. От холода сводило мышцы. Оставалось только одно: ждать, стоять неподвижно и ждать, пока небо или офицер не сжалятся над ними. Правда, теперь он не мок под дождем. Они с Евой Бритт ужинали в ресторане. Хотя они уже довольно давно поели, хотя у него была сотня дел, ему подобало хладнокровно ждать. Ева Бритт навязала ему своего рода ритуал, потому что сама она терпеть не могла спешить. Фрёлик ненавидел эту ее черту. Правда, вид он сохранял самый невозмутимый, однако внутри у него все клокотало. Он злился оттого, что ничего не может поделать, и раздражался на себя. Зачем он мучается? Неужели только для того, чтобы подольститься к ней? Он вытянул ноги, снял фольгу с третьей или четвертой зубочистки и огляделся по сторонам. За соседним столиком сидел моложавый, но уже лысый тип и слушал женщину своего возраста, которая активно помогала себе жестикуляцией. Вскоре Фрёлик понял, что она официантка. Она рассказывала своему лысому спутнику о том, какими невыносимыми бывают клиенты; тот с трудом подавлял зевоту и тоже возился с зубочисткой.

Оглядев весь зал, Фрёлик посмотрел на Еву Бритт. Она уже довольно долго болтала без умолку, Франк давно перестал прислушиваться.

«Как я дошел до жизни такой?» — раздумывал он, нарочито не спеша допивая остатки из бокала и глядя в лицо сидящей напротив женщины. Неужели когда-то ему не хотелось отрываться от ее губ? Неужели ее глаза он сравнивал со Средиземным морем? Следом за первым вопросом сам собой пришел второй: «Как мы дошли до жизни такой?» Еще несколько лет назад он бы, не задумываясь, прервал ее болтовню поцелуем. Сегодня она бы разозлилась, обиделась, ей стало бы стыдно за него. Помимо всего прочего, он боялся, потянувшись к ней, опрокинуть бокалы.

Фрёлик вспомнил, какой у Евы Бритт идеально круглый пупок, он становится особенно соблазнительным, когда она потягивается по утрам. Теперь ему приходилось заставлять себя вспоминать о ее прелестях, — они больше не бросаются в глаза.

«Куда подевалась искра?» — думал он, глядя на длинную ногу под столом. Ева Бритт обожала ботфорты, тем более что они ей очень шли. Ботфорты служили для нее своего рода пьедесталом, они подчеркивали ее красоту. Раньше Фрёлик очень любил смотреть на ее ноги…

Теперь он больше не чувствовал в груди прежней искры. Ему казалось, что и Ева Бритт мучается от сознания такой же пустоты внутри.

«Зачем мы притворяемся?» — подумал он.

Они оба заказали филе пинагора. К их столику подошел официант, чтобы забрать пустые тарелки. И пока официант убирал со стола, Ева Бритт вдруг замолчала — впервые за долгое время. На долю секунды Франку почудилось, будто в ее глазах мелькнул испуг. Как только официант отошел, она снова начала болтать. Теперь она рассуждала о телеведущих и о том, какие банальные эти новые сериалы.

— Разве не так? — спросила она, глядя на него в упор.

Фрёлику показалось, что она смотрит враждебно. Может быть, догадалась, что он ее не слушает?

— Мы ведь обсуждали все то же самое вчера вечером, когда говорили о телевидении, — осторожно ответил он. — Исчерпали тему до донышка.

Ева Бритт обиделась. Фрёлик понял, что поступил с ней жестоко. С другой стороны, почему он должен терпеть, слушать одни и те же разговоры день за днем и притворяться, что ему интересно? Раздражение поднималось из глубины его души. Нашла на что обижаться! Он ведь всего лишь осторожно намекнул на то, что ему жаль тратить время на пустую болтовню и ничегонеделание. Да, Ева Бритт обиделась. Она никогда не злилась демонстративно, напоказ. Нет, она уходила в себя — пряталась в укрытие, где ее не задевали никакие внешние перемены. Можно сказать, Ева Бритт уходила в собственную демилитаризованную зону. Там она старалась как можно быстрее разоружиться и найти нейтральную тему. Как обычно, такой темой послужила еда.

— Я так наелась, — сказала Ева Бритт, надувая щеки и становясь похожей на мяч. — Сейчас лопну. — Она еще сильнее надула щеки. — Как воздушный шар!

Франк Фрёлик мрачно кивнул.

— Эта рыба прямо взрывает вкусовые сосочки!

Фрёлик снова кивнул. Официант принес кофе и ликер. Отпив глоток, Ева Бритт облизнулась:

— М-м-м, как вкусно! Мне кажется, мои вкусовые сосочки сходят с ума.

Фрёлик кивнул.

— В последний раз, когда мы здесь были, мы ели на закуску улиток. Помнишь? И равиоли с шалфеем и маслом… ужасно жирно, но так вкусно! А на горячее — филе-миньон!

Фрёлик кивнул.

— Я тогда так наелась… Сидела как… — Ева Бритт снова надула щеки. Фрёлик заранее предчувствовал, что она скажет дальше: — Как шар!

Он снова кивнул.

Потом он стал смотреть в окно, потому что знал: она еще больше обидится, если он будет то и дело посматривать на часы. На той стороне улицы мерцали часы на ювелирном магазине. Они показывали десять минут одиннадцатого.

Ему удалось еще на час отпроситься у нее на работу, но при условии, что потом он вернется к ней. Приехал он только в полночь. Ева Бритт как раз вышла из ванной. Поскольку она была в ночной рубашке, Фрёлик понял, что Юли уже легла спать. Он устал и тоже отправился в душ. Когда он вышел из душа, Ева Бритт уже ждала его в постели. Она лежала под пуховым одеялом, разомлевшая от тепла и совершенно голая. Едва он лег рядом, она тут же обеими руками ухватила его за мужское достоинство. Они долго занимались любовью в разных позах, но Фрёлику грезилась Анна. Потом он крепко заснул. Во сне он тоже видел Анну. Ему снилось, что она лежит сверху, как в то утро, когда они были вместе, — почти месяц назад. Во сне она села и посмотрела на него в упор, но оказалось, что у нее лицо Ингрид Есперсен. Фрёлик вздрогнул и проснулся. За окном было еще совсем темно. Сон настолько возбудил его, что он снова разбудил Еву Бритт и они снова занимались любовью. Утром Ева Бритт принесла ему завтрак в постель. Нежно улыбаясь, она сказала: ничего, что они живут раздельно, главное, что их отношения развиваются позитивно.

Он отвез Юли в школу и отправился к шведской границе. Занимался новый суровый зимний день. Темные пятна леса и дороги перемежались белыми, покрытыми снегом эстфольдскими полями. Небо над головой напоминало синий пергамент. Деревья протягивали вверх толстые ветви; если бы не мороз, они бы, наверное, были похожи на китайские иероглифы. Зимой же они казались статуями, облаченными в прочные кольчуги из инея и ледяных кристаллов.

Он не сразу нашел нужный поворот; несколько раз пришлось возвращаться. Наконец он увидел впереди покрытое льдом озеро. На поле из-под снега там и сям торчали пучки желтой соломы; вокруг пучков громко ссорилась стая ворон. Судя по их ленивому карканью, ссориться им давно надоело. На ярком солнце искрился и переливался снег. Если бы не холод, самая подходящая погода для лыжной прогулки! За холмом виднелась труба, из которой шел дым. Фрёлик решил, что там и обитает Юнни Стокмо. Он въехал на пологий склон, увидел впереди постройки. По пути к дому пришлось проехать мимо низкого коровника. Под мостом, ведущим к коровнику, стоял трактор «Беларусь» со снеговым плугом. Очевидно, сальник прохудился, потому что на снегу под моторным отсеком натекла черная лужа. Рядом с ржавым пикапом «мазда» стояла бочка солярки. Фрёлик повернул к дому и заметил за окном какое-то шевеление. Едва он затормозил, дверь распахнулась и на крыльцо вышел мужчина в клетчатой рубашке; концы его вислых усов доставали до подбородка.

Внутри пахло по́том, смолой, табачным дымом и прогорклым жиром. Фрёлик огляделся. Стены голые, на полу линолеум. Юнни Стокмо нагнулся и приоткрыл дверцу цилиндрической дровяной печи — не пора ли подбросить поленьев. Заметив, что хозяин ходит по дому в зимних сапогах, Фрёлик с облегчением решил не разуваться.

— Сволочи они последние, — ответил Стокмо, когда Фрёлик спросил, хорошо ли он знаком с Фольке-Есперсенами.

Хозяин уселся в кресло-качалку перед телевизором. Фрёлик направился к дивану, перед которым стоял журнальный столик, заваленный газетами и заставленный грязными пепельницами. Стокмо продолжал бурчать:

— Они последнюю рубашку снять готовы! О Рейдаре я, может, раньше и был высокого мнения, да только с тех пор много воды утекло. Он стал совсем такой же, как они.

— Как кто? — уточнил Фрёлик, доставая свой старый, потрепанный блокнот.

— Как его хамоватые братцы и его сынок Карстен. Они ведь родня! Мой отец хорошо знал Рейдара, а я нет. И теперь они убили беднягу. А вы поинтересуйтесь, из-за чего они грызлись? Из-за углового магазинчика. Да ведь его и магазином-то не назовешь… так, будка, доверху заваленная старым хламом! Подумать только! Их хваленый магазин — просто гора лома, если не считать нескольких приличных вещей, которые Рейдар стибрил у других. В основном они торгуют хламом, который приличные люди выкидывают на помойку. Понимаете? Сволочи они последние, вот что! — Стокмо поморщился, встопорщив свои длинные, как у дальнобойщика, усы. — Наверное, не следует так говорить, ведь вы полицейский, но я человек честный и ничего скрывать не намерен. Знаете, какого я был мнения о Рейдаре? По-моему, он был самым обыкновенным тряпичником, старьевщиком, которому крупно повезло в жизни. Он ухитрился жениться на молодой красотке и отхватил роскошную квартиру в Западном Осло. Кроме как от меня, вы ни от кого не услышите правды. Для большинства Рейдар Фольке-Есперсен был уважаемым бизнесменом, столпом общества, героем Сопротивления. Он с самим Максом Манусом[6] был на «ты», а в День независимости надевал черный берет! Вы бы видели, как он пыжился от гордости, отпирая свою лавку древностей! А как он старался поддерживать форму! Два раза в неделю крутил педали на велотренажере — наверное, думал, что будет жить вечно! Я собственными глазами видел его. А в их так называемом магазине работал один я. Скупал старье у родственников новопреставленных, торговался на распродажах по случаю ликвидации разных предприятий… Вывозил на своем горбу старые столы, угловые шкафчики, дровяные печки, а потом приводил их в более-менее пристойный вид к очередному аукциону…

— Но ведь ему надо было содержать семью. Должно быть, его сын получал какой-то доход…

— Карстену уже под пятьдесят. Как вы думаете, чем он занимается целыми днями в этом их магазинишке? Ведь туда в лучшие дни заходят по два покупателя, не больше! Так вот, он уходит в подсобку и строчит там порнографические романы и так называемые «истории из жизни» для дешевых журналов. Карстена содержит вовсе не магазин, Карстена содержит его женушка. Она главный бухгалтер в какой-то крупной фирме в Оппегорде.

— Выходит, на отца Карстен трудился бесплатно?

Стокмо покачал головой:

— Поймите, Рейдара нельзя было назвать нормальным человеком. Скоро восемьдесят, а он отказывался передать бразды правления даже собственному сыну. Вы только подумайте!

— Но почему? — спросил Фрёлик.

Стокмо с горечью ответил:

— Какая-нибудь шикарная шлюшка из Фрогнера с радостью выкидывает тысячу за прогнивший кусок дерева… Рейдар был из тех, кто трясся над каждой кроной. Предпочитал не платить налоги, обходился черным налом. Говорю вам, Рейдар был последней сволочью!

— Хотите сказать, что он был жадным?

— Его даже и жадным-то не назовешь, — буркнул Стокмо. — Вот вы оглянитесь. — Он обвел комнату своей сильной рабочей рукой. — Ничего особенного, так, домишко, здесь еще мой папаша жил. Но все, что имело хоть какую-то ценность, Рейдар выманил у папаши и продал как антиквариат. Как-то я привез сюда старые козлы из плотницкой мастерской в Гране, потом нашел по соседству похожий табурет. Думал приспособить у себя в сарае, но не тут-то было! Рейдар загнал козлы под видом старинного обеденного стола. Выручил целых десять тысяч крон, из которых мне не досталось ни одного эре! Помню, Рейдар при мне впаривал какому-то дураку старый мотоциклетный шлем под видом чаши для риса из Конго! Вот каким был Рейдар. Больше всего на свете он любил деньги и себя.

Фрёлик окинул Стокмо оценивающим взглядом. Несколько секунд оба молчали.

— Так что, сами видите, Рейдара и жадным-то назвать нельзя, — повторил Стокмо.

— Но вам, — медленно сказал Фрёлик, отрываясь от своего блокнота, — он все-таки платил жалованье.

— Да.

— За то, что вы привозили ему старые вещи?

— Ну да, всякое барахло… Предметы старины. Я ведь уже говорил — ездил к покойникам, интересовался, не отдадут ли родственники какое старье, и так далее. Если я был нужен Рейдару, он мне звонил, я садился в свой пикап и ехал куда надо.

— Значит, вы не работали каждый день от сих до сих?

— Нет.

— Но потом вас уволили?

— Три недели назад. Выкинул меня под зад коленом.

— За что?

Стокмо ненадолго замялся, а потом ответил:

— Дело касается только нас двоих.

— Поскольку Рейдар Фольке-Есперсен умер, дело уже не может быть личным.

— Скажу только, что спор у нас вышел из-за денег. Можете не сомневаться, если речь заходит о семейке Фольке-Есперсен, все рано или поздно сводится к деньгам!

— Вам не удастся отделаться общими словами.

— Он не заплатил мне старый долг. Вот я и не выдержал…

— И вы ушли?

— Ушел? Да ничего подобного! Этот мешок с дерьмом все время вызывал меня на работу!

— Некоторые говорят, что все было наоборот. Что Рейдар вас уволил.

Стокмо ощерился:

— Вы что же, не слышали, что я вам рассказывал? Все Фольке-Есперсены — последние сволочи, все до единого!

— То есть Рейдар вас не увольнял?

Стокмо сдвинул брови и сжал кулаки.

— Вы что, глухой?

Фрёлик невозмутимо смотрел на своего собеседника, дожидаясь, пока тот остынет.

— Вы получали регулярное жалованье или же вам платили аккордно?

Стокмо немного успокоился и закинул ногу на ногу.

— Рейдар Фольке-Есперсен не любил транжирить деньги, — проворчал он. — Бывало, увидит на той стороне улицы монетку в пятьдесят эре и бежит поднимать… Думаете, такой человек согласится добровольно делать отчисления в страховой фонд? Как бы не так! Со мной не заключали никакого договора. Я посылал им счета.

— По вашим словам, Фольке-Есперсены ссорились из-за магазина, — продолжал Фрёлик, перелистнув страницу в блокноте.

— Ну да, верно. Грызлись они из-за своей жалкой лавчонки. Каждому хотелось иметь жирный кусок пирога. Они здорово нажились на старом хламе. А мне долг так и не вернули!

— Каким образом братья Рейдара зарабатывали на магазине?

— Они ведь всем владели, верно? Все втроем. Теперь их осталось двое. У них было товарищество с ограниченной ответственностью, поэтому Ингрид никакой прибыли не получала. Вот какие они ловкачи! Убив Рейдара, они одновременно избавились и от его женушки. Так что теперь остались Карстен, Арвид и Эммануэль. Вот погодите, прочитают завещание, и ваш убийца сразу покажет зубы. — Стокмо злобно ухмыльнулся, подошел к деревянному сундуку за дверью кухни, достал оттуда два березовых полена, приковылял к печке и опустился на колени.

Фрёлик наблюдал, как он раздвигает кочергой головешки, аккуратно кладет поленья в середину, закрывает дверцу и проверяет тягу. Одновременно Фрёлик пытался найти в доводах Стокмо хоть какую-то логику, но никак не получалось.

— Но если магазин ничего не стоил, как вы говорите, — сказал он, — ваша версия не выдерживает никакой критики.

Стокмо встал. Глаза у него сверкнули.

— Что еще за версия такая?

— Ведь вы считаете, что Рейдара мог убить один из наследников, чтобы заполучить его долю.

Стокмо снова сел в кресло-качалку, достал из кармана брюк кисет с табаком и скрутил себе самокрутку.

— В том-то и трагедия, верно? Они грызутся напрасно. Прямо как мои соседи в здешних краях. Если умирает владелец какого-нибудь хутора, братья и сестры сразу начинают ссориться. Не разговаривают друг с другом, дерутся не на жизнь, а на смерть, а из-за чего? Из-за клочка земли, на котором так и так ничего не растет. Вот погодите, через пару лет мы вступим в ЕЭС, и всем мелким хозяйствам придет крышка. Но сейчас наследники все равно из-за них готовы рвать друг другу глотки. Помните то дело в Скедсмо, несколько лет назад, когда из-за дома прикончили целую семью — отца, мать и дочь? Вот так же и здесь. У Рейдара была жалкая лавчонка, меньше пятидесяти квадратных метров. Да им не хватало денег даже на то, чтобы выплатить старые долги! А теперь они снова начнут грызню. И на убийство они пошли из-за того же самого.

— Сколько он был вам должен?

— Сколько он был должен, касается только его и меня.

— Но вы считаете, у него было достаточно денег, чтобы расплатиться с вами?

— Без комментариев.

— Что?

— Я сказал: без комментариев.

Фрёлик выпрямился.

— Стокмо, не забывайтесь! Здесь допрос, а не пресс-конференция.

Стокмо не ответил. Фрёлик кивнул:

— Ну а все-таки, как вам кажется: у Рейдара было приличное состояние?

— Вряд ли.

— Но счета в банке у него, наверное, есть, — задумчиво предположил Фрёлик.

Стокмо пожал плечами.

— Вы приезжали к нему домой в тот день, когда его убили?

Стокмо кивнул.

— Зачем?

— Хотел поговорить с Рейдаром.

— О чем?

— Напомнить о долге.

— Ну и как, поговорили?

— Нет.

Фрёлик записал ответы, поднял голову и стал ждать. Стокмо не с первого раза прикурил свою самокрутку, глубоко затянулся и задержал дым в легких. Потом наклонился вперед, зажав сигарету между ладонями и глядя перед собой ничего не выражающим взглядом.

Интересно, подумал Фрёлик, сколько времени ему удастся хранить молчание. Стокмо откинулся на спинку кресла и принялся раскачиваться туда-сюда, словно забывшись в мыслях. Некоторое время только и было слышно, как скрипят по линолеуму полозья качалки и потрескивают березовые поленья в печке да гудит сама печка. Вдруг он выпрямился, вздрогнул, словно пробудившись ото сна, и спросил:

— У вас ко мне еще что-то?

— Мне надо знать, что произошло в тот вечер, когда вы увиделись с Рейдаром, — ответил Фрёлик.

— Он приехал на такси. Я подошел к нему и спросил, где мои деньги. Он велел мне убираться к черту и вошел в дом.

— Где вы его ждали, на улице?

— Сначала я поднялся в квартиру, но его дома не было, а женушка его сказала, что ждет его в любую минуту.

— Что вы сделали после того, как Есперсен вошел в дом?

— Уехал.

— Куда вы поехали?

— К одной знакомой.

— Что за знакомая?

— Ее зовут Карина. Живет на Терезегате.

— Сколько времени вы у нее пробыли?

— Не помню. Несколько часов мы были заняты. От нее я поехал к сыну. Когда я в городе, то обычно ночую у него. Вот и в тот день я переночевал у него, а на следующий день вернулся сюда.

— Когда вы приехали к сыну?

— Где-то около одиннадцати.

— Вы пробовали снова связаться с Рейдаром?

— Зависит от того, что вы имеете в виду. — Фрёлик удивленно поднял брови. — Ну да, пробовал… утром на следующий день.

— Во сколько?

— От сына я вышел в восемь и сразу поехал в Энсьё. У них там склад и контора. — Стокмо замолчал.

— Вы ждали его в Энсьё в пятницу, в восемь утра?

— Я ведь, кажется, так и сказал.

— В Энсьё он тоже не проявил к вам сочувствия?

— А он там и не объявлялся. Я прождал до одиннадцати. Сидел ждал его в машине три часа. А он даже не появился!

— Вы уверены?

— Думаете, я вру? Не было его. Вот почему вечером я поехал к нему домой, на улицу Томаса Хефтье.

— А где вы были в промежутке?

— У Карла Эрика, моего сына. Помогал ему часов до пяти. Потом мы перекусили, и я поехал к Рейдару.

— Ваш сын был дома, когда вы вернулись к нему — после того, как побывали на улице Томаса Хефтье?

— Да, наверное.

— Что значит «наверное»? Разве вы с ним не виделись, не разговаривали?

— Нет. У него в тот день ночевала его подружка. Карл Эрик живет над мастерской. Наверное, вы уже побывали в Турсхове. Раз нашли сюда дорогу с первого раза, значит, побывали… Когда подружка остается у него на ночь, я обычно укладываюсь в пристройке за мастерской. Я лег спать и продрых до утра.

— Вы виделись с Фольке-Есперсеном примерно в четверть восьмого. От него отправились к некой Карине. Как ее фамилия?

— Не знаю, — буркнул Стокмо и начал нехотя вспоминать вслух: — Смидт? Сместад? Как-то на «С». Не помню.

— У вас есть ее телефон?

— Да. И адрес тоже.

— Хорошо. Значит, вы поехали к Карине и пробыли у нее до без четверти одиннадцать?

— Возможно.

— А когда приехали в Турсхов, в мастерскую? В одиннадцать?

— Более-менее.

— И сразу пошли спать?

— Наверное, сначала покурил, почитал газету…

— Во сколько вы легли?

Стокмо пожал плечами:

— Я не смотрел на часы.

— И ни с кем не разговаривали?

— Нет.

— Вы в ту ночь возвращались к Есперсену?

— Нет, я же вам сказал!

Фрёлик бросил на него задумчивый взгляд. Он пока сам не понимал, верит Стокмо или нет.

— Вы виделись с сыном на следующее утро?

— Да вы что! Ведь была суббота, верно? А у него подружка ночевала…

— Иными словами…

— Иными словами, алиби у меня нет, как вы это называете! — отрезал Стокмо.

— Почему вы так враждебно настроены? — поинтересовался Фрёлик.

— Ничего я не враждебно настроен. Просто не люблю ходить вокруг да около. Я перестал общаться с Рейдаром, потому что и он, и его родственнички вот как меня достали! — Стокмо провел пальцем по шее и продолжал: — И все-таки я хотел получить должок, и мне хватило глупости напомнить о нем!

Он ударил кулаком по столу. Фрёлик молча наблюдал за ним. За угрюмостью Стокмо угадывалась только ярость. Он попытался представить, как восьмидесятилетний старик держал в узде этого хмурого упрямца, но решил пока сменить тему:

— По вашим словам, Рейдар был хорошо знаком с вашим отцом…

— Да, они были старые приятели.

— Значит, вы сами познакомились с Рейдаром через отца?

— Да. Ну что, все у вас? Мне надо нарубить еще дров — и в сортир.

Фрёлик задумался.

— Я не уверен, что выяснил все, что мне нужно. Поэтому нам с вами, скорее всего, придется увидеться еще раз.

— Тогда лучше покончить со всем сейчас.

— Сколько Рейдар вам задолжал?

Стокмо мрачно ухмыльнулся. Фрёлик встал, подошел к окну и посмотрел на поле, почти занесенное снегом. Оно тянулось до самого замерзшего озера. Над вершиной холма на том берегу виднелась крыша коровника. Под деревьями паслись олени. Они щипали сено — кто-то выволок стог сена в снег. Одним словом, раскинувшийся перед ним зимний пейзаж можно было назвать гармоничным, даже идиллическим.

— Кстати, здесь очень красиво, — заметил Фрёлик, оборачиваясь к Стокмо, который по-прежнему сидел в кресле-качалке. — Если бы я здесь жил, я бы не злился так все время.

Стокмо не ответил.

— Имеет ли для вас какое-то значение число сто девяносто пять? — спросил Фрёлик.

— Такое же, как и один, семь или пятьдесят два. Никакого.

Фрёлик окинул Стокмо внимательным взглядом и хмыкнул:

— У вас ведь, кажется, есть судимость?

Он нарочно приберегал главный удар напоследок, потому что понимал: он непременно попадет в цель. Стокмо ссутулился, нахмурился, и взгляд у него сделался как у загнанного зверя.

Франк Фрёлик прислонился к стене и смотрел на Юнни Стокмо, сидевшего в кресле-качалке.

— Знаете, то, что вы уехали и спрятались, выглядит не очень красиво, ведь вы — один из последних, кто видел Фольке-Есперсена живым.

— Мы с ним…

— Заткнитесь, — холодно приказал Фрёлик. — Сами признались, что у вас старые счеты с Фольке-Есперсеном. Вы один из последних видели его в живых. У вас нет алиби на время его смерти. И все, что вы рассказываете, неубедительно.

Стокмо уставился в пол.

— Я дал вам возможность исправиться, но больше я сюда не приеду. Хотите как-то дополнить или изменить свои показания?

Стокмо медленно покачал головой.

— Вы должны быть готовы приехать по первому зову, — тихо сказал Фрёлик. — Возможно, очень скоро вы нам понадобитесь. Если я позвоню вам и вы хоть раз не ответите, я пошлю за вами двоих сотрудников, которые возьмут вас под стражу. Понятно?

Стокмо кивнул.

Фрёлик посмотрел на часы.

— А до тех пор, — сказал он, — постарайтесь найти хотя бы одного человека, который видел вас вечером и ночью тринадцатого января!

Глава 25

СКВОЗЬ ОГОНЬ

Автостоянка рядом с кладбищем Вестре была заполнена машинами. Гунарстранна с трудом нашел место и потому опоздал. Тяжело дыша, он потянул на себя тяжелую дверь часовни. Одновременно кто-то толкнул дверь изнутри. Гунарстранна увидел одетого во все черное сотрудника похоронного бюро, который внимательно оглядел его.

«…Человек, проживший долгую, богатую событиями жизнь», — гремел в динамиках мерный голос священника. Гунарстранна пригнул голову и поспешно сел у самого прохода в последнем ряду. Он заметил, что на него пристально смотрит еще один сотрудник похоронного бюро, и вежливо кивнул. Похоронщик еще долго смотрел на него.

Тело Рейдара Фольке-Есперсена лежало в белом гробу с медными ручками. Гроб стоял на катафалке перед алтарем, усыпанный венками и букетами цветов. Длинная лента от одного из венков сползла в проход. Гунарстранна чуть приспустил перчатки. В часовне было тепло, но почти никто из присутствующих раздеваться не стал. У инспектора запотели очки. Он снял их, задрав голову и разглядывая фрески, вытер линзы носовым платком. Затем снова надел очки и оглядел собравшихся. В первом ряду сидели Карстен Есперсен с женой и детьми и Ингрид — самые близкие родственники покойного. Дети никак не желали сидеть смирно; они то и дело спрыгивали на пол, но мать решительно водворяла их на места. Она досадливо косилась на мужа, но Карстен как будто не замечал ее. Он не отрываясь смотрел на пожилого священника, который проводил службу.

«Будучи совсем молодым человеком, Рейдар Фольке-Есперсен неоднократно смотрел в лицо смерти…» — нараспев лился голос из динамиков. Священник разменял пятый десяток; он говорил на диалекте Южного Вестланда. Первые три ряда были заполнены родственниками и знакомыми, остальные расселись кто куда. Гунарстранна разглядел головы братьев Фольке-Есперсен. Он высматривал среди присутствующих Юнни Стокмо, но так и не нашел его. Потом взгляд его остановился на гробе; он невольно вспомнил о том, как выглядел мертвец, — сначала в витрине собственного магазина, а затем на столе профессора Сквенке.

Дверь у него за спиной открылась, и он резко обернулся. В часовню вошла женщина. Она тоже села в последнем ряду, только по другую сторону от прохода. Когда она садилась, ее стул скрипнул. Гунарстранна то и дело украдкой поглядывал на нее. На незнакомке была толстая овчинная куртка до середины бедер. На коленях она держала красную розу в целлофановой обертке. Ее короткие светлые волосы стояли дыбом — Гунарстранна понял, что она еще очень молода. На нее упал луч света из высокого окна, и инспектор залюбовался ею. Незнакомка показалась ему настоящей красавицей. Она сглотнула слюну. Инспектор понял: она почувствовала на себе его пристальный взгляд. Он поспешно опустил голову. Священник напомнил собравшимся о том, как Фольке-Есперсен любил прогулки в горах, как он ценил природу, не тронутую цивилизацией. Гунарстранна подавил зевок. Внукам, сидевшим в первом ряду, все происходящее давно надоело. Они капризничали и спорили с матерью. Сюзанна что-то шептала или, точнее, шипела. Ее шипение было слышно даже в последнем ряду. Гунарстранне стало не по себе, и он быстро повернул голову налево. Женщина, смотревшая на него в упор, тут же опустила глаза.

Когда священник закончил, встал Карстен Есперсен. Он устремил глаза на потолок, сцепил руки за спиной и произнес на удивление пристойную речь, лишенную всякой напыщенности. Когда он говорил об отце, у него то и дело дергался подбородок. Карстен перечислил многочисленные военные подвиги отца и в заключение сообщил, что гордится им.

После Карстена выступили еще несколько человек. Пожилой мужчина с резким профилем встал перед гробом по стойке «смирно» и отдал честь. Когда священник стал оглядывать зал, проверяя, не хочет ли кто-нибудь еще что-нибудь сказать, Гунарстранна решил, что пора уходить. И тут он заметил, что молодая красавица поднялась, несколько секунд постояла на месте, словно чего-то выжидая, а затем пружинящим шагом зашагала вперед по проходу. С плеч ее свисал красный шарф. Она положила розу к другим цветам, присела в книксене и немного постояла у гроба.

Сотрудник похоронного бюро жестами призывал ее подойти к микрофону. Но девушка его не замечала. Она довольно долго стояла на одном месте, спиной к остальным, словно медитируя. Затем круто повернулась и, глядя перед собой, зашагала к выходу.

Гунарстранну заинтересовало ее лицо. В подбородке и губах ему почудилось что-то знакомое.

Ингрид Есперсен, Карстен и Сюзанна обернулись как по команде. Все трое ошеломленно смотрели вслед неизвестной красавице. Когда за ней закрылась тяжелая дверь, они снова обратили свои взоры на священника.

Гунарстранна встал и тоже вышел. Едва он очутился на крыльце, лицо у него защипало от мороза. Лучи зимнего солнца ослепляли. Приложив руку козырьком ко лбу, он попробовал найти неизвестную красавицу, но безуспешно. Он надел перчатки и спустился с крыльца, ругая себя за то, что упустил ее.

— У вас, случайно, нет с собой телефона? — спросил женский голос у него за спиной.

Гунарстранна резко повернулся:

— Зачем он вам?

Оказывается, блондинка стояла у стены за дверью. Изнутри послышались звуки органа — скорбящие запели псалом. Девушка сделала шаг вперед и закурила сигарету. Гунарстранна заметил, что она дрожит от холода. Еще он заметил толстое черное кольцо на большом пальце левой руки.

— Я собиралась вызвать такси, — пояснила она, вздрагивая.

— Куда вам ехать?

Она вскинула голову:

— Вы на машине?

Инспектор кивнул.

— Мне в Турсхов.

— Хорошо. Я вас подвезу, — бросил Гунарстранна, направляясь к стоянке.

Хотя машина стояла на холоде совсем недолго, мороз успел разрисовать лобовое стекло красивыми узорами. Гунарстранна завел мотор, включил стеклообогреватель на полную мощность, потер руки и стал искать в кармане заранее свернутую самокрутку. Блондинка, не говоря ни слова, села рядом, на пассажирское сиденье. Гунарстранна заметил, что свою сигарету она успела выкинуть. Хотя ему самому очень хотелось курить, подумав, он убрал свою самокрутку назад.

К тому времени, как они добрались до пересечения Шёйенвейен и Сёркедальвейен, лобовое стекло почти оттаяло и видимость стала лучше. Гунарстранна остановился на красный свет; светофор долго не переключался. Воспользовавшись паузой, он протянул блондинке руку и буркнул:

— Гунарстранна.

— Вюллер, — ответила девушка, как бы в недоумении рассматривая протянутую руку. Затем она нехотя пожала ее.

— Как вас зовут? — спросил инспектор.

— А вас? — Она невесело улыбнулась своей шутке и, поджав губы, стала смотреть в окно.

— Я полицейский, — сказал Гунарстранна, когда на светофоре наконец зажегся зеленый свет.

— А я актриса, — отозвалась она, не глядя на него.

— Вы хорошо знали Фольке-Есперсена?

— Замолчите, пожалуйста, — сухо приказала пассажирка.

Гунарстранна улыбнулся про себя.

Некоторое время ехали молча. На Сместад Гунарстранна повернул направо, и они выехали на третье кольцо. Блондинка раскрыла рот только после того, как они миновали въезд на платный участок дороги:

— Пожалуйста, высадите меня у стадиона Уллевол. В любом месте.

— Я довезу вас до дома, — возразил Гунарстранна.

— Зачем?

— Я расследую убийство Фольке-Есперсена.

Пассажирка затихла и довольно долго молчала.

Потом она задумчиво проговорила:

— Он знал моего отца.

— Кто?

— Фольке. Он знал моего отца.

— Кто ваш отец?

— Он умер.

Гунарстранна кивнул.

— Где вы живете?

— На Хегерманнгате.

— У фонтана с быком?

— Чуть дальше, в сторону улицы Маркуса Тране, на Втором кольце.

Гунарстранна остановился на светофоре у стадиона Уллевол. Включил правый поворотник. Солнце слепило глаза, — прохожие казались всего лишь смутными тенями. Инспектор опустил солнцезащитный козырек и чуть отодвинул кресло, чтобы лучше видеть.

— Как они познакомились?

— Кто?

— Есперсен и ваш отец.

— Они были друзьями.

Гунарстранна кивнул.

— Как ваше имя?

— У меня их два.

— У меня тоже, — сказал инспектор.

— Какое хотите?

— Оба.

— Я имею в виду — какое из двух моих имен вы хотите?

— То, которое вам больше нравится.

Ему снова пришлось притормозить. Его пассажирка схватилась за приборную панель и с улыбкой ответила:

— Хеге.

Гунарстранна повторил имя, словно пробуя его на вкус:

— Хеге Вюллер… А как звали вашего отца?

— Харальд Вюллер.

Гунарстранна недоверчиво покосился на свою спутницу. Времени на более пристальный взгляд у него не было — он ехал со скоростью восемьдесят километров в час. Она смотрела перед собой, улыбаясь, как будто вспомнила что-то забавное.

— Значит, вы актриса?

Она кивнула.

Дальше ехали молча. Когда подъехали к Хегерманнгате, Гунарстранна снова спросил:

— Вы хорошо знали Фольке-Есперсена?

— Я его не знала.

— Но вы положили розу ему на гроб.

— А вам не кажется, что он ее заслужил?

Гунарстранна не ответил.

— Вон там. — Пассажирка вытянула руку вперед. — У самого выезда на кольцо, за красной «тойотой».

Гунарстранна сбросил скорость. Она тут же положила руку на дверную ручку.

— Когда вы в последний раз видели Фольке-Есперсена в живых? — осведомился Гунарстранна.

Хеге Вюллер как будто застыла на месте, вцепившись в дверцу машины.

— Так когда? — повторил инспектор.

— Не помню.

— Давно?

— Да.

Она быстро выскочила на тротуар. Гунарстранна собрался последовать за ней.

— До свидания, — сказала Хеге Вюллер, захлопывая пассажирскую дверцу.

Гунарстранна остался стоять в нелепой позе: одна нога на тротуаре, другая — на подножке. Он проводил свою пассажирку взглядом. Хеге Вюллер подошла к кирпичному дому, вставила ключ в замок, отперла дверь. Перед тем как войти, покосилась на него, затем быстро исчезла в подъезде.

Гунарстранна вышел из машины и медленно направился к двери, за которой скрылась его новая знакомая. Посмотрел на список жильцов и сразу обнаружил черную табличку с белыми буквами: «Гро Хеге Вюллер».

Глава 26

ПА-ДЕ-ДЕ

— Раз, два, ча-ча-ча, раз, два, ча-ча-ча!

Хотя в зале занималась всего одна пара, запах живо напомнил Фрёлику школьный урок физкультуры. Мужчина, круживший партнершу, горбился, словно борец-профессионал. Поверх желтого трико на нем был короткий мешковатый шерстяной свитер. Кудрявый красавец среднего роста мог похвастать отличной фигурой. Он занимался с молодой девушкой лет семнадцати — восемнадцати, которая пыталась повторять его движения. Из музыкального центра, стоящего на полу, лилась негромкая музыка; голос учителя танцев без труда заглушал ее:

— Раз, два, ча-ча-ча!

Он сильно топнул ногой по полу и закричал:

— Ну-ка, соберись! — Он картинно тряхнул копной густых блестящих кудрей. — Не будь такой ленивой копушей! Поднимай ноги!

Девушка занималась в спортивном костюме и гетрах. Из-под эластичной ленты, которой она подвязала волосы, выбивались светлые пряди. Учитель отошел от нее и стал заново показывать танцевальные шаги. Мельком посмотрелся в зеркало, полюбовался своими мускулистыми бедрами и ягодицами, обтянутыми тонким трико. В зеркале он заметил Франка Фрёлика, который демонстративно поглядывал на часы. Он сидел на скамейке у стены уже двадцать минут. Посмотрев на усталую ученицу, Фрёлик догадался, что урок скоро закончится.

Через пять минут двое мужчин остались в зале одни.

— Эйольф Стрёмстед? — спросил Фрёлик, протягивая руку и, представившись, объяснил: — Я насчет Ингрид Есперсен.

— Боже мой, ну и положеньице! — Стрёмстед покачал головой, вытирая пот со лба.

— У нас есть основания полагать, что вы находитесь в очень хороших отношениях с Ингрид Есперсен, — сказал Фрёлик.

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил Стрёмстед, не глядя на своего собеседника.

— Я вхожу в следственную группу, которая изучает обстоятельства убийства ее мужа, — сказал Фрёлик и замолчал.

Стрёмстед по-прежнему смотрел куда-то в сторону. Фрёлик тянул время. Он подыскивал нужные слова.

— Более того, нам известно, что вас и Ингрид Есперсен связывают весьма близкие отношения.

— Кто вам сказал? Она? — осторожно осведомился Стрёмстед.

— На самом деле мы видели вас вместе. — Фрёлик встал и порылся в сумке. — У меня здесь несколько фотографий, которые подтвердят мои слова, но… — Он оставил поиски. — Похоже, я не захватил их с собой, но вас и вдову видели в припаркованной машине на следующий день после того, как был найден мертвым Рейдар Фольке-Есперсен. Вы общались… ну, скажем, довольно тесно.

Стрёмстед тяжело дышал.

— Когда вы в последний раз виделись с ней? — мягко спросил Фрёлик.

— В воскресенье. Мы поехали на парковку у Музея Мунка.

— А до того?

— В пятницу… тринадцатого января.

Фрёлик записал ответы и посмотрел своему собеседнику в глаза:

— Пожалуйста, расскажите, что именно произошло в пятницу.

— Она заехала ко мне днем… между половиной двенадцатого и двенадцатью. Мы выпили чаю, поговорили, а примерно через полчаса легли в постель. Так мы проводим время каждую пятницу.

Стрёмстед замолчал, и Фрёлик посмотрел на него. На лице Стрёмстеда застыло непроницаемое выражение.

— Где-то через полчаса позвонил ее муж. Вы только представьте — позвонил, когда мы трахались! — Стрёмстед ухмыльнулся.

— Что вы сказали?

— Ее муж позвонил, когда мы трахались.

Фрёлик наградил кудрявого красавца суровым взглядом. Тот снова вытер пот со лба.

— Повторите, пожалуйста, кто именно вам звонил.

— Ее старик. Ну, убитый. Рейдар Фольке-Есперсен.

— Что он хотел?

— Попросил позвать к телефону его жену. Он хотел с ней поговорить.

— Ну и как, поговорил?

— Да.

Стрёмстед по-прежнему смотрел вперед, в зеркало, висящее на противоположной стене. Фрёлик посмотрел туда же, и их взгляды встретились.

— Долго продолжаются ваши отношения?

— Очень долго!

— Что значит «очень долго»?

Стрёмстед взъерошил потные кудри.

— По-моему, это значит, что я попал в жуткое положение.

— Почему?

— Мне приходится сидеть тут с вами и отвечать на нескромные вопросы, хотя сюда вот-вот придет ученица.

— Сколько времени продолжаются ваши отношения?

— Года три.

— Вы когда-нибудь встречались с Фольке-Есперсеном? — спросил Фрёлик.

— Один раз. Много лет назад, когда я танцевал с Ингрид.

— А потом вы его видели?

— Нет, ни разу. — Стрёмстед вытер лоб тыльной стороной ладони и ухватился за ворот свитера. Оттянул его, проветривая тело, и спросил: — Который час?

— Пять минут, — ответил Фрёлик.

— Сейчас придет следующая ученица.

— Ну и ладно. Итак, в пятницу, тринадцатого, вы видели Фольке-Есперсена?

Стрёмстед побледнел:

— Видел ли я ее мужа? Нет.

Он снова вытер лицо, на этот раз полотенцем, и широко улыбнулся. Верхняя губа приподнялась, обнажив ряд безупречных зубов. Его победительная улыбка показалась Фрёлику хорошо отрепетированной. Он не сомневался: женщины встают в очередь, чтобы броситься на шею этому мужественному красавцу.

— Долго ли Ингрид пробыла у вас?

— До начала четвертого.

— Что вы делали после его звонка?

Стрёмстед ухмыльнулся:

— А вы как думаете?

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос.

Стрёмстед вызывающе посмотрел на Фрёлика и ответил с наглой улыбкой:

— Мы продолжили… Она меня просто досуха высосала!

— Вы разговаривали о телефонном звонке ее мужа?

— Она тогда не могла говорить — у нее рот был занят.

Фрёлик сосчитал до десяти, стараясь не взорваться. Стрёмстед о чем-то задумался и даже приоткрыл рот. Потом он сказал:

— Хм… Простите, но войдите и вы в мое положение. Спрашиваете, о чем мы тогда говорили? Ну да, и о ее муже тоже. В основном гадали, много ли ему известно, давно ли он знает про нас и какие могут быть последствия.

— В каком смысле?

— Что?

— Что значит «последствия»? Последствия чего — его телефонного звонка?

Стрёмстед задумчиво, рассеянно улыбнулся:

— Ее ведь поймали на месте преступления, понимаете? Естественно, ее тревожило предстоящее объяснение с мужем. Она очень расстроилась.

— Обычно, значит, муж ей не звонил?

— Вы что, ненормальный?

— Хотите сказать, что своим телефонным звонком муж дал ей понять, что ему известно о ее измене?

— Да.

— Как по-вашему, она думала о разводе?

— Что-о?!

Фрёлик вздохнул.

— Как вам кажется, жалела ли она о том, что ее поймали? Муж мог подать на развод? Она боялась развода?

Стрёмстед хмыкнул:

— Ну да, наверное. Ее муж звонит в то время, когда она… пока она… Должно быть, он здорово ее шибанул, как говорится! — Стрёмстед снова оскалился. Его заученная улыбка все больше раздражала Фрёлика. — По-моему, она боялась вечера, — чуть серьезнее продолжал Стрёмстед.

— Почему?

— Вы сами подумайте. Ее поймали на месте преступления, но она должна возвращаться домой, к мужу, и проводить с ним весь вечер!

— Зачем он позвонил?

— Хотел положить конец нашим свиданиям.

— Вы это знаете наверняка?

— Да, она передала мне слова старика. Разговор у них вышел очень короткий.

— Чем вы занимались вечером того дня? — спросил Фрёлик.

— Сидел дома.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были дома?

Стрёмстед встал и подошел к зеркалу на противоположной стене. Ухватившись рукой за станок, положил на него правую ногу. Классическое танцевальное па, классическая поза.

— У нас что, момент истины? — преувеличенно театрально спросил он, разглядывая Фрёлика в зеркало. — Вы отпустите меня, если я… если я отвечу: «Да»?

Фрёлик посмотрел на отражение Стрёмстеда в зеркале. Они с танцором казались полными противоположностями. Его седые патлы торчали во все стороны. Борода придавала лицу мрачное выражение. Рядом с танцором он казался особенно толстым и неуклюжим.

Эйольф Стрёмстед был похож на античную статую. Стройный, мускулистый, он имел полное право гордиться собой. Кудри обрамляли гладковыбритое красивое лицо.

— Значит, вы собираетесь ответить «Нет»? — небрежно осведомился Фрёлик.

Стрёмстед еще немного полюбовался собой, не спеша убрал ногу со станка и плавно сел на шпагат.

— Разумеется, нет, — ответил он, обращаясь к собственному отражению. — После того звонка я понял, что Ингрид Есперсен — наверное, не самый умный шаг, сделанный мною в жизни. — Он расплылся в улыбке. — Кстати, насчет тринадцатого… Как только захотите, вам подтвердят: я пробыл дома весь вечер и всю ночь.

Глава 27

ДАМА В СНЕГУ

На следующее утро Гунарстранна попытался дозвониться до Ингрид Есперсен по телефону, но безуспешно. Потом он сел читать материалы дела. Дочитав протокол беседы Фрёлика со вдовой, он вспомнил: кажется, она сама говорила, что ей не хочется подходить к телефону. Кроме того, она, по ее же признанию, ходила обедать в кафе, которое напоминало ей о прежних временах.

Сделав еще три звонка и наведя справки, он сел в свою почти новую «шкоду-октавию», приехал на Фрогнервейен и прошел в кафе. Зимнее пальто он отдал гардеробщице с азиатской внешностью — вьетнамке? — постоял перед зеркалом, тщательно расчесал редеющие волосы и обернулся, чтобы осмотреться.

— Вы один? — спросила у него старшая официантка, одетая во все черное.

— К сожалению, да, — ответил Гунарстранна, разводя руками. — Правда, я намерен подсесть к Ингрид Есперсен.

Он жестом указал на столик у окна, где Ингрид ела пасту и читала газету.

— Можно к вам присоединиться? — спросил он, подойдя.

Вдова не сразу поняла, что он обращается к ней. Наконец она подняла на него глаза. Гунарстранне показалось, что она нисколько не смущена.

— Хотите сесть? Конечно, садитесь! — Она указала свободной рукой на незанятый стул. Потом медленно сложила газету — «Верденс Ганг». — Здесь написано, что у вас несколько зацепок.

Гунарстранна улыбнулся и кивком подозвал официанта; тот подал ему меню.

— Только кофе, — распорядился инспектор и уточнил: — Черный! — Обернувшись к Ингрид, он сказал: — Наверное, вы уже догадались, что мы рассматриваем все возможные версии, ничего не исключаем?

Она кивнула.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Потому что мы ничего не исключаем, — беззаботно ответил он.

Застигнутая врасплох, Ингрид поморщилась:

— Ну, знаете… — Она посмотрела в тарелку, но как будто потеряла аппетит. — Вы что же, установили за мной слежку?

Гунарстранна молча взял у официанта чашку кофе и с рассеянным видом принялся размешивать сахар. Официант вопросительно протянул руку за тарелкой Ингрид.

— Спасибо, я больше не буду, — сказала она.

Помешивая кофе, инспектор смотрел вслед официанту.

— Значит, вы установили за мной слежку? — повторила Ингрид Есперсен.

— Мы стараемся как можно лучше присматривать за вами.

— Но…

— Некий Эйольф Стрёмстед вам знаком? — не дав ей договорить, спросил Гунарстранна.

Ингрид опустила голову и замолчала. Инспектор с довольным видом выпрямился на стуле.

— То, что у вас называется выстрел от бедра? — спросила Ингрид, не поднимая головы.

Гунарстранна не ответил.

— Или что? — продолжала она с неожиданным напором. Взгляд у нее сделался одновременно усталым и враждебным.

— Я задал вам простой вопрос, — сдержанно ответил Гунарстранна. — Либо вы отвечаете на него, либо нет. Только уж постарайтесь ответить честно.

— Присматриваете, значит… — буркнула Ингрид. — А на самом деле шпионите за честными гражданами?

Вместо ответа, Гунарстранна отпил кофе.

— Да, мы с ним знакомы, — более сдержанно продолжала Ингрид. — Мы очень хорошо знакомы. Догадываюсь, что это вам и без меня известно.

Гунарстранна кивнул.

— Мы познакомились… давно, когда он… был моим учеником. Раньше он был танцором.

— Давно у вас с ним роман?

— Три года.

— Довольно долгий срок, вы не находите?

— У некоторых бывает и дольше, и никто об этом не знает.

— Само собой разумеется.

Ингрид нагнулась и почесала ногу.

— Боже мой, мне так жарко…

Гунарстранна заметил, что вдова решительно сдвинула брови, отчего вид у нее сделался зловещий.

— Вы думали о будущем? — спросил он.

Ингрид выпрямилась.

— Что вы имеете в виду?

Гунарстранна посмотрел ей в глаза:

— Я пытаюсь выяснить, что значит для вас Стрёмстед. Эротическая игрушка или нечто гораздо большее?

— Большее? — Она положила голову на руку. — Разве не достаточно, что мы с ним уже три года вместе?

— Пожалуйста, ответьте на вопрос!

— Кто он — эротическая игрушка или нечто большее? Позвольте объяснить, как я понимаю любовь и эротику. Возможно, тогда вы лучше меня поймете.

Гунарстранна молча кивнул и отпил еще кофе.

— Помню, я где-то слышала… — начала Ингрид, глядя в окно. — Я слышала, что, каким бы страстным ни было ваше желание, его всегда сопровождает ощущение пустоты. — Собравшись с духом, она снова повернулась к нему и продолжала: — Секс… явление телесное, плотское. Физическое влечение без труда определяется и просчитывается. Секс можно сравнить с периодической функцией, у него тоже есть амплитуда. Чувственность определяется силой и формой…

Они посмотрели друг на друга. Гунарстранна понимал, что его собеседница еще не закончила. Поэтому не стал перебивать.

— Чувственность — порождение человека, и, как у всякого порождения человека, у нее имеются свои недостатки. Секс содержит в себе предвкушение чего-то большего… и не только. Любая материя достигает точки насыщения только потому, что у материи есть физические пределы. К сексу это тоже относится. Следовательно, насыщение заключено в самой природе эротики и полового акта. — Думая о чем-то своем, Ингрид Есперсен посмотрела вдаль и продолжала: — С другой стороны, есть сила, которая не зависит от физической близости. Если двоих людей тянет друг к другу эмоционально, психологически, значит, они по-настоящему любят друг друга. Такое желание, такая любовь не ведает преград. Такое желание невозможно ни уничтожить, ни уменьшить. Оно не умирает.

Гунарстранна наблюдал за Ингрид поверх чашки. Она как будто читала лекцию, которую выучила наизусть. Он живо представил себе, как она отвечает у доски вызубренный урок, и глубоко вздохнул. Ее слова напомнили ему об Эдель. Он даже откашлялся, чтобы она обратила на него внимание, — ему показалось, что она имеет в виду именно его.

— Очень хорошо, — сказал он и снова кашлянул. — По-моему, подобные рассуждения я где-то уже слышал. Но так ли происходит на самом деле? Большинство людей предпочитают объединять два аспекта своей личной жизни — любовь и физическое влечение. Во всяком случае, так чаще всего бывает у пар, живущих в законном браке.

— А если объединение невозможно?

— Что?

— Для некоторых невозможно объединить физическое с эмоциональным. — Помолчав, она тихо сказала: — Как, например, для Рейдара.

— Для Рейдара? — переспросил Гунарстранна. — Я думал, вы говорите о себе.

Ингрид покачала головой:

— О себе я сейчас не думаю. Во всяком случае, постоянством взглядов на подобные вещи я не отличаюсь. Но я много лет задавалась вопросом, почему я семь лет жила в воздержании.

— Он был импотентом?

— Импотентом? — Ингрид снова наградила его усталой улыбкой. — Вы хоть понимаете, что сейчас пробуете одним словом описать многолетнее несоответствие? Вы спрашиваете, был ли он импотентом, и, очевидно, ждете, что я отвечу вам «да» или «нет». Но что именно вас интересует? Вы вдумались в смысл своего вопроса? Ну хорошо, позвольте поймать вас на слове. Тем более что я могу не кривя душой ответить: «Да». Последние годы Рейдар не способен был на физическую близость, необходимую, скажем, для того, чтобы зачать ребенка. Ну и что? Стала ли наша любовь из-за этого менее чистой или… — она задумчиво подняла глаза к потолку, подыскивая нужное слово, — менее нежной, менее теплой? По-моему, нет. Когда я объясняла вам, как понимаю различие между плотской и духовной любовью, вы мне не возражали. А ведь я повторяла слова Рейдара. Рейдар так часто говорил об этом, а я так часто думала о его словах, что помню все его доводы наизусть. Никаких гормональных нарушений у Рейдара не было. Он сознательно разделял плотское и духовное. С плотским он покончил. Если позволите шаблонное выражение, он не хотел заниматься со мной любовью. Сначала я огорчалась, думала, что он меня разлюбил, считает меня некрасивой, непривлекательной. Разумеется, дело совершенно в другом. Рейдар был… очень прямолинейным, очень простым. Он всегда говорил правду. Состарившись, он отделил физическую близость от духовной. Первую он презирал, вторую превозносил.

— Что же это означает?

Ингрид вздохнула и покачала головой:

— Как «что»? Это означает, что вам известно про меня нечто такое, что больше не знает никто. Это означает, что вы заставили меня признаться в любви к собственному мужу. Это означает, что у меня сейчас очень мерзко на душе!

— У него были другие женщины?

— Нет. Не было.

— Может быть, он пользовался услугами проституток?

— Рейдар скорее умер бы, чем пошел к проститутке!

— Кого же он любил по-настоящему?

— Вы полицейский, вот вы и выясните. — В глазах Ингрид появилось рассеянное выражение; она нахмурилась. — По-моему, он любил свою покойную жену, мою предшественницу.

— Он именно это пытался вам втолковать?

— Нет. Раз уж на то пошло, о ней мы никогда не разговаривали. Я только предполагаю… С другой стороны, моя догадка основана на многолетнем практическом опыте. В целом нашу семейную жизнь можно считать полным провалом.

— Провалом?

— Наверное, я преувеличиваю, но по сути так оно и есть.

— А как же ваш роман? Под какую категорию любви он подпадает? Вас объединяет плотское или духовное влечение?

— Я мыслю не так, как Рейдар. Я делаю то, что кажется мне правильным. Встречаясь с Эйольфом, я думала, что поступаю правильно.

— Значит, мой предыдущий вопрос остается в силе: вы с ним думали о будущем?

Ингрид Есперсен покачала головой:

— Нет, о будущем мы не думали.

— Вы расстались?

— Нет, но… — Она пожала плечами. — Наверное, все будет продолжаться, как раньше.

— То есть?

Она криво улыбнулась:

— Инспектор…

Гунарстранна поднял руку, прерывая ее.

— То есть? — выразительно повторил он.

На несколько секунд она растерялась.

— Будем, как и раньше, встречаться раз в неделю…

— Где?

— У него на квартире. Он живет на улице Якоба Олля. Да ведь вам обо всем известно! — Она вздохнула, стараясь взять себя в руки. — Если подумать… теперь он может приходить и ко мне, ведь Рейдар… ведь Рейдара больше нет. — Ингрид вызывающе посмотрела ему прямо в глаза.

Гунарстранна медленно кивнул:

— Что ж, теперь вам не придется прятаться по автостоянкам…

Ингрид потупилась, но потом подняла голову. Лицо ее раскраснелось — как оказалось, от гнева.

— Я расследую убийство, — негромко пояснил Гунарстранна. — И меня не интересует, чем вы со Стрёмстедом занимаетесь в машинах на разных парковках Осло.

— Вот как? Почему же тогда ваши люди шпионят за нами? — сухо осведомилась вдова.

— Потому что я хочу раскрыть преступление, а для этого мне необходимо узнать как можно больше о вас и о ваших знакомых. Кроме того, мы пока не знаем, почему убили вашего мужа, и потому должны обеспечивать вашу безопасность. Больше всего меня интересует, чем занимались вы и ваш муж за несколько дней до убийства. Перед тем как убили вашего мужа, вы встречались со Стрёмстедом?

— Да.

— Когда?

— В тот самый день. Я приехала к Эйольфу в пятницу, тринадцатого. — Ингрид опустила голову, словно собираясь с силами, а затем снова бросила на него вызывающий взгляд и злорадно улыбнулась. — Мы легли в постель между двенадцатью и часом и провели там… пару часов. Потом Эйольф ушел на кухню, чтобы приготовить нам обед, а я немного вздремнула. Он угостил меня пастой — пенне аль арабьята. Кстати, у него она получается вкуснее, чем здесь. А уехала я от него около трех. Вы довольны?

— Еще нет, — ответил инспектор, наклоняясь вперед и ставя локти на стол. — А знаете почему? Вы ни словом не обмолвились об этом во время нашей прошлой беседы.

Ингрид промолчала. Гунарстранна задумался. Получалось, что ей нужно снова давать показания, но по правилам вести допрос в кафе не положено. Он вздохнул. Не бросать же дело на полдороге!

— Значит, вы перемените свои показания?

Ингрид недоуменно насупилась:

— Вы что же, снимаете с меня показания?

— Пожалуйста, приезжайте сегодня вечером, после пяти, на Грёнланнслейрет и подпишите протокол. Я оставлю его у дежурного. Перед тем как подписать, внимательно прочтите свои показания. Если вам покажется, что какие-то слова не соответствуют действительности, не ставьте своей подписи, а срочно свяжитесь со мной.

— Хорошо.

— Слово «срочно» означает «в ту же секунду»!

— Я вас поняла.

— На следующий день после того, как труп вашего мужа нашли на витрине его магазина, вы поехали в школу танцев, которой руководит ваш любовник. Вы забрали его с собой, поэтому ему пришлось подыскать себе замену. Вы поехали на автостоянку у Музея Мунка и Ботанического сада… почему?

— Потому что, — ответила Ингрид, поджимая губы.

Гунарстранна криво улыбнулся:

— Хотите сказать, что это ваше личное дело?

— Естественно!

— Повторяю вопрос и прошу вас на него ответить. Почему вы в воскресенье помчались к Эйольфу Стрёмстеду?

— Потому что нас с ним кое-что объединяет, — буркнула она. — Мне хотелось побыть рядом с ним.

— Но зачем ехать на парковку?

— А какая разница?

Они молча смотрели друг на друга.

— Если мой ответ вас не удовлетворил, очень жаль, — сказала она наконец. — Другого у меня нет.

— Что вы сказали Рейдару, когда он позвонил?

— Что?

Глаза у Гунарстранны сверкнули.

— Что слышали. Я знаю, что Рейдар звонил Стрёмстеду в пятницу, когда вы развлекались в постели.

Ингрид Есперсен закрыла глаза и побледнела, как будто он дал ей пощечину.

— Неужели Эйольф?..

— Отвечайте! — потребовал инспектор.

— Мне не хочется говорить, — прошептала вдова.

— Отвечайте!

— Он потребовал, чтобы я…

Гунарстранна нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице. Ингрид Есперсен вздохнула и посмотрела в окно. Из машины вышла женщина в прилегающем зимнем пальто и зашла в парикмахерскую на той стороне улицы.

— Рейдар поступил вполне обычно для него! — сказала она. — Он преуспевал во всем, за что бы ни брался. Он позвонил нарочно — чтобы продемонстрировать мне, что ему все известно. Он попросил, чтобы я перестала встречаться с Эйольфом. Вот и все.

— Попросил?

— Скорее потребовал.

— А вы что ответили?

— Ничего. Он сразу же оборвал разговор.

— А что он вам сказал, когда вы с ним встретились дома и остались одни?

— Мы об этом не говорили.

— Странно!

— Вы не знали Рейдара. Ну а я… мне не хотелось начинать разговор. Откровенно говоря, я боялась.

— Еще бы, вас застигли на месте преступления.

— Да. — Она провела пальцем под глазом — у нее потекла тушь.

— Возможно, после такого у вас появился мотив…

— Мотив? — Она с трудом подавила улыбку. — С чего вы взяли? Наоборот, я была готова порвать с Эйольфом.

— Все зависит от того, говорите ли вы правду.

Она снова устало улыбнулась.

— А вы как думаете, инспектор Гунарстранна? По-вашему, я говорю правду? Что считают по этому поводу ваши коллеги?

— Скажем так, — резко ответил инспектор. — Если вы не докажете обратного, ваше поведение, скорее всего, будет истолковано не в вашу пользу. — Он сделал глубокий вдох. — Вы утверждаете, что в пятницу собирались порвать с Эйольфом Стрёмстедом. Однако на следующий день вы почему-то снова увиделись с ним!

— Встреча с ним казалась мне необходимой.

— Почему?

— Потому, что моего мужа убили, потому, что я чувствовала себя одинокой. Мне хотелось, чтобы кто-то обнял меня, утешил, прижал к себе. Неужели так трудно понять?

— Вовсе нет, но, возможно, для встречи с любовником у вас имелись совершенно иные причины, которые вы от меня скрываете.

Ингрид Есперсен решительно тряхнула головой.

— Возможно, в пятницу вечером, когда вы с Рейдаром остались одни, вы поссорились…

Она промолчала.

— Если вы поссорились… события могли развиваться как угодно.

Она по-прежнему молчала.

— Вы ссорились в тот вечер?

— Нет.

— Изучая обстоятельства смерти вашего мужа, я не могу обойти вниманием тот факт, что у вас связь с другим мужчиной.

— Понимаю.

— В таком случае я не сомневаюсь, что вы поймете мое желание вернуться к этому вопросу.

— Не знаю, пойму ли.

— Как вы думаете, почему в ту ночь Рейдар так и не лег спать?

— Понятия не имею, — отрезала вдова. — Может, вы мне скажете?

— Я могу лишь строить гипотезы, а затем подтверждать или опровергать их.

— Мы с Рейдаром не ссорились.

— Упоминал ли кто-либо из вас — вы или ваш муж — в тот вечер фамилию Стрёмстеда?

— Нет.

— Странно…

— Извините, но я ничем не могу вам помочь. Ни один из нас не заикался об Эйольфе.

— Один раз вы уже изменили свои показания. Спрашиваю вас еще раз: в тот вечер у вас с мужем заходил разговор о вашей неверности?

— Мой ответ — «Нет», — сухо и негромко сказала вдова, опустив глаза.

Инспектор пытливо посмотрел на нее.

— Как по-вашему, у Стрёмстеда есть кто-то еще, кроме вас? — негромко спросил он.

— О таких вещах вам лучше спросить его, а не меня.

— Но он был вашим любовником довольно долго. Вы не могли не задаваться вопросом, встречается ли он с другими…

— Конечно. По-моему, он встречается с другими женщинами — от случая к случаю. Я предпочитаю не думать о том, спит ли он с ними…

— Он ведь с кем-то живет, — сказал Гунарстранна.

Ингрид нахмурилась, но затем опустила голову, сглотнула слюну, снова покачала головой и презрительно рассмеялась.

— Насколько мне известно, ни с кем он не живет!

Инспектор состроил удивленную мину:

— Вы не знаете, что он живет не один?

— Я вам не верю!

— Почему вы сомневаетесь?

— Я навещала его раз в неделю в течение трех лет. И никогда не видела в его доме женских трусиков, гигиенических прокладок или туфель на каблуке…

— У него двуспальная кровать?

— У всех мужчин двуспальные кровати.

— Неужели? — удивился Гунарстранна и поджал губы, обдумывая интересную мысль. Затем он спросил: — Как вы думаете, почему он не повез вас к себе вечером в воскресенье, когда вы примчались к нему на работу? Как вы думаете, почему он повез вас на парковку?

— Не ваше дело!

— Он живет с мужчиной! — не выдержал Гунарстранна.

Ингрид отпрянула. Посмотрела в окно, скрестила на груди дрожащие руки, потом, скользнув взглядом по столу, вскочила и схватила сумочку. Не произнеся больше ни слова, она быстро зашагала к выходу. Инспектор Гунарстранна видел, как вьетнамка-гардеробщица сняла с вешалки зимнее пальто и с улыбкой подала его Ингрид Есперсен; та стала одеваться, повернувшись к детективу спиной. Затем быстро направилась к двери. Проходя мимо окна, за которым сидел Гунарстранна, она не удостоила его даже беглым взглядом; Ингрид шла, глядя прямо перед собой. Не заметив полоски льда, она поскользнулась и упала, ударившись бедром и локтем. К ней на помощь поспешил какой-то патлатый юнец. Вдова отмахнулась и с трудом привстала на одно колено, что оказалось совсем непросто в сапогах с гладкими подошвами. Вся спина у нее была в снегу. Снег запутался в ее волосах, прилип к колготкам. Она встала, опираясь на паркомат, и несколько секунд постояла на месте. Двое детей на той стороне улицы тыкали в нее пальцами и хохотали. Все произошло очень быстро, меньше чем за полминуты. Ингрид ни разу не посмотрела в сторону кафе. Когда Гунарстранна наконец опомнился и встал, путь ему преградил официант с листком бумаги в руке. Он доверительно сообщил:

— Я приготовил вам счет!

Глава 28

МОТИВЫ

В кабинете все пропиталось табачным дымом; Фрёлику казалось, что он ждет поезда на эстфольдской линии — на станциях пахло примерно так же. Фрёлик сел, положил ноги на стол и стал перечитывать измененные показания Ингрид Есперсен. Гунарстранна курил сигарету, приоткрыв окно.

— Кстати, на нас тут пожаловались, — как бы между прочим заметил он.

— На нас?

— Ну, если быть точным, на меня. Кто-то наябедничал, что я курю в местах, где курение запрещено. — Он склонился к высокой узкой пепельнице у себя за стулом и заглянул в нее. — Признавайся, твоя работа?

Фрёлик с возмущением взглянул на него:

— Да ты что?!

— Жалобу подали анонимно.

— Какая разница, кто на тебя наябедничал? В конце концов, ты можешь выходить курить на улицу, как все прочие.

— Я и курю на улице.

— И здесь тоже.

— Значит, ты точно не жаловался?

— Точно.

Гунарстранна хмыкнул, положил сигарету на край пепельницы и пристально посмотрел на Фрёлика. Тот сосредоточенно перечитывал протокол.

— Допустим, Ингрид сама убрала муженька, — сказал Фрёлик, откладывая распечатку. — Рейдар узнает о ее измене. Выясняет телефон любовника, звонит к нему домой, ловит ее с поличным, угрожает и велит порвать с тем типом. Чем он мог ей угрожать? Разводом? Но ей пятьдесят четыре, а ему восемьдесят.

— Семьдесят девять, — уточнил Гунарстранна.

— Какая разница? — отмахнулся Фрёлик. — Тут другое непонятно. Ей-то с какой стати бояться, что ее засекут? Чем он мог ее напугать? Может быть, разведясь с ним, она многое теряла? Скажем, долю наследства…

Гунарстранна посмотрел на него невидящим взглядом.

— Да, — сказал он. — Она бы лишилась какой-то доли наследства, но не слишком большой. После развода она так или иначе получила бы половину имущества.

Фрёлик отодвинул протокол.

— Ты только представь, что творилось у них в доме тем вечером! — воскликнул он. — Должно быть, за ужином все сидели тихо как мыши. В гости приехал сын Рейдара с семьей, поэтому старички не смели говорить о своих делах. Только бросали друг на друга многозначительные взгляды. Но когда Карстен с женой и детьми уехал, Ингрид наверняка захотелось обсудить с мужем положение дел!

— Зачем?

Фрёлик досадливо вздохнул:

— Ну как ты не понимаешь? Им надо было ложиться в постель. Их ждала интимная близость…

— А может, и не ждала. Мы не знаем.

— Я не только секс имею в виду, а вообще… близость. В одной постели спят только близкие люди. Старик… Есперсен… застукал жену с любовником. И что он должен был подумать? Стрёмстед молодой и сильный. Должно быть, жена выбрала его потому, что ей хочется секса. Ты только представь себе! Есперсену под восемьдесят, и он импотент. Узнав, что его жена выбрала молодого красавца, он как будто пощечину получил. Нет, по-моему, они в тот вечер просто не могли не говорить о ее измене!

— Не обязательно.

Фрёлик ошеломленно спросил:

— Ты не думаешь, что они говорили об этом?

— Я не думаю, что они обязательно говорили о ее измене, — пояснил Гунарстранна.

— Почему?

— Есть вещи, о которых лучше не говорить.

— Но ведь она ему изменила!

— Знаю, что изменила! А ты не задумывался о том, что, возможно, у тебя и Рейдара Фольке-Есперсена разные системы ценностей?

— Какие еще системы ценностей?

Гунарстранна досадливо махнул рукой:

— Да ладно! Продолжай. На чем ты остановился?

— Вот как, по-моему, все было. Супруги поссорились. Может быть, она рассвирепела после того, как он отказался разговаривать с ней. А может, наоборот, уперся и снова потребовал, чтобы она рассталась с любовником. Из-за того что она ему изменила, он отказался спать с ней в одной постели. Мне кажется, он спустился в магазин, чтобы лечь там. Она не могла смириться с его упрямством и спустилась следом за ним. В магазине ссора продолжилась, и в конце концов она схватила висевший на стене штык и заколола его. — Фрёлик изобразил в воздухе удар штыком.

— Зачем ему ложиться спать в магазине? В их квартире много комнат, и везде есть диваны.

— Ну ладно, старик пошел в магазин не для того, чтобы спать. Ему захотелось взглянуть на новые приобретения, о которых за ужином рассказывал Карстен, или проверить, заперта ли дверь, или просто посидеть в тишине и подумать… Мало ли зачем! Это ничего не меняет. В конце концов она заколола его!

— А потом?

— Что?

— Что случилось потом? — с интересом спросил Гунарстранна.

— Ну… она раздела его, нацарапала непонятные знаки у него на груди и на лбу… для отвода глаз. А потом отволокла труп на витрину. Остальное нам известно…

— Допустим. Продолжай. А потом?

— Потом она возвращается наверх, в квартиру… и ее охватывает паника. Она симулирует нервный срыв и пытается придумать, как соскочить с крючка. — Фрёлик вскинул руки вверх. — Вот зачем она звонила Карстену! Ей важно было внушить всем, будто в магазин забрался вор.

— А потом? — спросил Гунарстранна, взмахнув рукой.

— Ведь она могла бы позвонить любовнику, — торжествующе продолжал Фрёлик. — Если бы она в самом деле испугалась, она бы наверняка позвонила ему! Но нет, она звонит сыну Рейдара. Зачем, если не для того, чтобы обеспечить себе алиби?

— Ладно, а дальше-то что?

— А дальше все пошло не так, как она рассчитывала. Жена Карстена наорала на нее, потому что нечего будить людей в полтретьего ночи. До утра она сидела без сна и грызла ногти. А потом ей улыбнулась удача: труп заметила почтальонша. Ей не пришлось спускаться вниз и делать вид, что покойника нашла она. И полицию вызывать тоже не нужно…

— В твоей версии есть несколько изъянов.

— Ну и ладно. Зато у меня хотя бы есть версия. Кстати, когда я спросил ее, слышала ли она в ту ночь какой-нибудь шум снизу, она прямо посерела. Я не сомневаюсь, она что-то скрывает. Совершенно в этом уверен!

— Возможно, — согласился Гунарстранна и замолчал. Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Гунарстранна задумчиво спросил: — И все-таки, зачем сажать труп на витрину?

Фрёлик задумался.

— Нам придется задать этот вопрос всем подозреваемым, — сказал он. — Однако с точки зрения моей версии он не существенен.

— Не существенен? Не вижу логики в поступке жены, которая выставляет тело убитого ею мужа на всеобщее обозрение! Если бы она пыталась скрыть убийство или свалить его на неизвестного грабителя, логично было бы оставить труп на полу в магазине, причем в одежде. Логично было бы как-то повредить дверь или разбить окно… Все лучше, чем раздевать труп догола и сажать на витрину!

Оба замолчали и уставились в пространство.

— Возможно, он угрожал ей, что разведется с ней и лишит ее наследства, — сказал наконец Фрёлик. — Тогда становится понятно, почему он аннулировал завещание. Кроме того, становится понятно, почему он не предложил адвокату составить новое завещание. — Все более волнуясь, Фрёлик вскочил и снова сел. — Ну конечно! Все очевидно. Именно так все и было! Он пригрозил жене разводом и лишением наследства, чтобы надавить на нее.

Гунарстранна покачал головой:

— С наследством мы уже разобрались.

Фрёлик начал рассуждать вслух:

— Допустим, она с самого начала вышла за старого козла из-за денег. Молодые красотки чаще всего выходят за стариков из-за денег — это всем известно. Предположим, так же было и у Есперсенов. Она терпит почти двадцать пять лет, все ждет богатства, и вдруг ее мечты о райской жизни разбиваются вдребезги, потому что он узнал о ее измене. Вот почему она убивает Рейдара. Чтобы у него не осталось времени составить новое завещание и отдать деньги другим!

— Два аргумента против, — сказал Гунарстранна. — Во-первых, вероятнее всего, ни о каких больших деньгах речь не идет. Да, Есперсены жили в хорошей квартире в центре Осло. Судя по всему, они были неплохо обеспечены. И все же ничто не указывает на то, что у Есперсена было большое состояние. Во-вторых, я не верю, что Ингрид Есперсен способна выйти замуж из-за денег. Кроме того, я не очень уверен в том, что ее измена в самом деле беспокоила Рейдара.

— Он ведь позвонил ее любовнику, — возразил Фрёлик. — И приказал жене немедленно порвать со Стрёмстедом.

— Так-то оно так, но нельзя забывать, что Рейдар уже очень долго жил с молодой женой. Помнишь, что я сказал, когда впервые увидел Ингрид? Я сразу заподозрил, что у нее есть любовник. Рейдар явно не был дураком, он вполне мог давно подозревать ее. Более того, мне кажется, он сквозь пальцы смотрел на ее измены.

Фрёлик обдумал слова Гунарстранны и тоже выдвинул контраргумент:

— Раз Есперсен мирился с изменами жены, зачем он тогда звонил ее любовнику тринадцатого?

— Мы не знаем, зачем он звонил. Может быть, хотел ее позлить, продемонстрировать, что ему известно о ее интрижке, — мрачно ответил Гунарстранна. — Может быть, он хотел, чтобы она опомнилась. Не знаю…

— Все возможно, — перебил его Фрёлик. — А все-таки он застал жену у любовника, а через несколько часов позвонил адвокату и аннулировал завещание, по которому львиная доля наследства достается ей. Это неспроста! К тому же потом его убивают. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и любовничка — Стрёмстеда. Скорее всего, он тоже замешан в деле.

Гунарстранна продолжал невозмутимо, словно коллега и не перебивал его:

— Возможно, Рейдар решил позвонить Стрёмстеду не просто так. Что-то могло подтолкнуть его.

— Что, например?

В их рассуждения вмешался телефонный звонок. Гунарстранна взял трубку, пару секунд помолчал и сказал:

— Прекрасно, Иттерьерде. Смотри не упусти их! — Он нажал отбой и пояснил: — Переполох в раю… Это Иттерьерде. У Ингрид очередное свидание с Эйольфом. Они катаются на машине.

— Сговариваются, чтобы не путаться в показаниях? — предположил Фрёлик.

— Нет, судя по всему, ругаются.

Детективы переглянулись.

— У них ведь в самом деле уже три года роман. Было бы странно, если бы они не говорили о смерти Рейдара. — Фрёлик почесал бороду. — Она, естественно, злится на него… Ведь она-то вначале ни словом не обмолвилась о своей интрижке, а Стрёмстед сразу во всем признался.

— Интересно, подпишет ли она новый протокол, — заметил Гунарстранна, снова задумываясь. — Красавчик Стрёмстед постоянно живет с мужчиной. В то же время он раз в неделю ублажает Ингрид Есперсен. Почему? — спросил инспектор и сам же себе ответил: — Наверное, потому, что он бисексуал. Если бы он любил Ингрид, вряд ли он жил бы с кем-то еще, верно?

— Хочешь сказать, из-за того, что Стрёмстед живет со всеми подряд, он не может оказаться убийцей? — спросил Фрёлик и продолжил: — Мы не знаем, какие чувства их объединяют. Возможно, он трахал ее, надеясь урвать долю от магазина…

Гунарстранна по-прежнему сидел насупившись.

— На следующий день после убийства они заехали на другой конец города, к самому Тёйен-парку, — тихо заметил Фрёлик. — Оба живут совсем рядом, в лучшем районе Осло. Зачем им забираться в такую даль, если не для того, чтобы спрятаться от нас и договориться о своих показаниях? — Он развел руками. — И теперь они делают то же самое!

— По-моему, в чем-то ты прав. Тёйен довольно далеко…

— Зачем им забираться туда, если не для того, чтобы отделаться от Иттерьерде? — Взволнованный Фрёлик вскочил. — Даже если они не могли поехать на квартиру к Стрёмстеду из-за его сожителя… Они ведь могли поехать к Ингрид! Почему же не поехали? Ну, во-первых, у ее дома постоянно дежурят полицейские. И во-вторых, им, наверное, неприятно было заниматься сексом прямо над тем местом, где убили ее муженька. Представь себе ночь убийства: Ингрид проверила все двери в доме. Если они со Стрёмстедом действовали сообща, она сыграла роль троянского коня… то есть троянской лошади.

Гунарстранна вздохнул:

— Если Ингрид, как ты говоришь, сообщница и впустила в дом убийцу, зачем она рассказала о снеге на полу? Если она впустила его, почему не промолчала о лужах? Ведь лужи в спальне означают, что в дом действительно кто-то входил.

— А если она проснулась, охваченная страхом, и позвонила Карстену, а потом к ней неожиданно заявился убийца…

— Тогда она — не сообщница, — сказал Гунарстранна.

— Да, но, если все было именно так, значит, она нарочно придумала рассказ о лужах на полу. Для отвода глаз! Снег должен навести нас на мысль, что еще до того, как она проснулась, в дом явился посторонний. А ведь на самом деле посторонний пришел уже после ее звонка Карстену!

— Конечно, такое возможно…

— А может, Стрёмстед пришил старика без ее ведома, — продолжал Фрёлик, все больше возбуждаясь. — Допустим, Стрёмстед убивает Рейдара. Потом забирает у убитого ключи, поднимается на второй этаж, будит ее, рассказывает, что он сделал, и…

— Два довода против, — перебил его Гунарстранна.

Фрёлик тяжело дышал.

— Во-первых, Стрёмстед сразу же рассказал тебе о звонке Рейдара посреди их любовных утех. А ведь признаваться ему было совсем не обязательно! Рассказав о звонке Рейдара, он преподносит нам на блюдечке мотив для убийства. Возможно, его признание свидетельствует о том, что ему нечего скрывать. Во-вторых… — Гунарстранна вдруг замолчал.

Фрёлик терпеливо ждал.

— Остается еще вопрос с витриной и надписью на теле покойника.

— Кто бы ни убил Рейдара, этот вопрос так и останется головоломкой, — ответил Фрёлик, с раздражением отметая доводы коллеги.

— Ну да, наверное, — согласился Гунарстранна. — И все-таки мне кажется, что убийца поступил так неспроста. В его действиях прослеживается какая-то логика… Кроме того, наши голубки, как выяснилось, не были до конца откровенны друг с другом. У танцора имеется сожитель-гомосексуалист. Судя по всему, Ингрид Есперсен не знала об этой связи. — Гунарстранна изобразил указательными пальцами знак кавычек. — Видел бы ты, как она вылетела из кафе! Сцена, достойная «Оскара»… Да еще поскользнулась и плюхнулась лицом в снег у меня на глазах.

— А ведь она хорошо владеет своим телом…

— Наверное. И все-таки не верится, что она не знала об ориентации Стрёмстеда. Я ни разу не встречал женщины, которая не раскусила бы гея с первого взгляда. М-да, ну и вляпалась же она, нечего сказать! Три года встречалась с ним в квартире его сожителя! По-моему, она должна была догадываться о том, что он гомосексуалист.

— Он бисексуал, а не гомосексуалист.

— Иттерьерде уверяет, что он сразу все понял, когда увидел, как наш красавчик виляет задом. Совсем как олимпийский чемпион по спортивной ходьбе!

Фрёлик удивленно поднял брови:

— Только не говори, что я не умею отличать гомо — и гетеросексуалов! Особенно если они не чемпионы по спортивной ходьбе. Я бы ни за что не заподозрил в Стрёмстеде бисексуала.

— Но ведь ты не женщина!

— А ты?

— Ну…

Фрёлик ухмыльнулся.

Гунарстранна поспешил сменить тему:

— Ладно, хватит! По-моему, она знала! Возможно, Ингрид действительно замешана в убийстве, но пока мне кажется, что неразумно складывать все яйца в одну корзину. К тому же, учитывая, что Стрёмстед живет с мужчиной, вряд ли он убил Есперсена из-за нее.

— Ну и что теперь?

— Как всегда, нам придется выяснить, кто что делал и когда, — устало ответил Гунарстранна. Он полистал стопку документов. — Придется побеседовать с этим его партнером и выяснить, может ли он подтвердить его алиби. Но сначала пусть вдова подпишет новый протокол. Интересно, приедет ли она? — Он вытащил еще один документ из стопки. — Пришел отчет из экспертно-криминалистической лаборатории. На обоих бокалах для хереса, обнаруженных мною в Энсьё, есть отпечатки пальцев. Один комплект принадлежит Рейдару. Второй — другому человеку.

— Как по-твоему, кто к нему приходил?

Гунарстранна широко улыбнулся:

— Здесь можно только гадать, но мне кажется, что к нему приходила женщина. Причем не его жена!

Глава 29

ДАМА В КРАСНОМ

Гунарстранна решил пойти через центр. Он немного полюбовался на детей, катавшихся на открытом катке в парке Спикерсуппа. Громко играла музыка диско. Прожектор заливал каток резким белым светом, отчего каток превращался в декорацию для киносъемки; коньки чиркали по льду, взметая тонкую ледяную стружку, похожую на сахарную пудру. Две блондинки лет двадцати с небольшим не спеша катались кругами. Время от времени они осторожно делали пируэты и хихикали, радуясь, что очутились в центре всеобщего внимания.

Гунарстранна пошел дальше по оживленной улице Лилле Гренсен, повернул на Акергата и, перейдя площадь перед зданием парламента, зашел в кафе «Юстисен». Там он не спеша выпил чашку кофе, прочел два таблоида и послушал глубокомысленные разговоры завсегдатаев. За столик у окна, крякнув, сел какой-то бродяга. Судя по всему, недавно он побывал в ночлежке Армии спасения, где его помыли, постригли и приодели. Очень хорошенькая официантка принесла бродяге пиво, картошку и яичницу.

— Роджер, ты руки помыл? — сурово, по-матерински спросила она.

— Я чист, как филадельфийский пятидесятник, — вздохнул в ответ Роджер и набросился на еду и пиво.

Гунарстранна вышел улыбаясь. На улице уже темнело; он зашагал по Стургата к трамвайной остановке. Он собирался навестить Гро Хеге Вюллер.

Когда он представился ей в домофоне, она ответила не сразу. В конце концов запирающий механизм зажужжал, и он вошел. Поднимаясь по лестнице, Гунарстранна нечаянно лягнул металлические перила — они глухо зазвенели. Ему показалось, что хозяйка совсем не удивилась его приходу.

— Так и думала, что вы вернетесь, — сказала она, пропуская его в прихожую.

Гунарстранна вошел и огляделся. Гро Хеге Вюллер снимала однокомнатную квартиру; судя по всему, ее сдавали молодым людям, которые находились в стесненных обстоятельствах. Прежде просторные апартаменты поделили на несколько квартир похуже. Во всяком случае, жилье, которое предоставили Гро Хеге Вюллер, раньше было людской или кладовкой. Комнату примерно в тридцать квадратных метров с высоким потолком превратили в двухъярусное жилье. Второй ярус состоял из антресолей, где Гро Хеге устроила спальню. Над зоной отдыха, состоящей из дивана и кресла, она повесила какие-то красные тряпки. За ними на антресолях виднелись подушки и одеяла. На батарее под окном сохли три пары трусиков и черные колготки.

Она стояла у двери и мерила его оценивающим взглядом. Сегодня она была в линялых джинсах в обтяжку. Джинсы с низкой талией открывали глубокий пупок, украшенный пирсингом — жемчужиной в серебряной оправе.

Инспектор Гунарстранна сел в кресло, не дожидаясь приглашения. На столе стоял переносной телевизор диагональю десять дюймов с выдвижной антенной.

— Когда вы в последний раз видели Рейдара Фольке-Есперсена? — тихо спросил он.

— Накануне его смерти.

— В четверг или в пятницу?

— В пятницу, тринадцатого января.

Они посмотрели друг другу в глаза. Так как Гро Хеге не отвела взгляда, Гунарстранна воздержался от замечаний по поводу ее ответа.

— Какова была цель вашей встречи?

— Работа.

— Вы работали на него раньше?

— Да.

— В офисе?

— Нет.

Гунарстранна ждал.

— Мы с ним встречались раз в месяц. Как правило, о времени договаривались заранее, — продолжала Гро Хеге, опускаясь на диван под низкими антресолями. — Я приезжала в Энсьё, на улице Бертрана Нарвесена. — Она поджала под себя ногу.

— Вы оба пили херес, — заметил Гунарстранна.

— Да. Я пила херес и слушала Шуберта.

— В этом и заключалась ваша работа?

— Она стоила две тысячи крон. Часовой ангажемент. — Гро Хеге картинно взмахнула рукой и закатила глаза. — Как вы, наверное, понимаете, мне нужны деньги.

— Вы занимаетесь проституцией?

Она вздохнула и с серьезным видом покачала головой. Видимо, его вопрос она сочла дурацким.

— Нет, проституцией я не занимаюсь. Такое мне и в голову не приходило!

— Исполняете стриптиз?

Гро Хеге наградила инспектора презрительным взглядом и опять покачала головой:

— Неужели я выгляжу такой дешевкой?

Вместо ответа, Гунарстранна спросил:

— Ну а чем же вы занимаетесь?

— Я актриса. Играю в спектаклях. — Заметив, как удивился инспектор, она улыбнулась. — Фольке платил мне за то, чтобы я исполнила роль в сочиненной и поставленной им пьесе. Фольке никогда не пытался со мной заигрывать. Ни разу!

— Почему вы называете его «Фольке»? — поинтересовался Гунарстранна.

— Сама не знаю. «Рейдар» мне не нравится. «Рейдар» звучит глупо.

— Давно вы этим занимаетесь?

— Чем — этим?

— Играете, так сказать, в ролевые игры.

— Полтора года.

— Что за человек был Фольке-Есперсен? — спросил Гунарстранна.

Прежде чем ответить, она задумалась и наконец ответила:

— Милый. Порядочный… Старый… и импотент, в чем он признался безо всякого смущения. Мы с ним постепенно очень сблизились, каждый раз исполняя одни и те же роли. Но в физическом смысле он сближаться со мной не хотел.

— А вы?

— Не знаю, — ответила она, скрестив руки на груди и чуть подавшись вперед. Немного подумав, она продолжала: — Мне кажется, чувства, которые мы питали друг к другу, можно назвать… в определенном смысле любовью. — Говоря, она по-прежнему смотрела куда-то вдаль. — Точнее, бледным подобием любви. Мы снова и снова играли одну и ту же пьесу в его кабинете. Представление продолжалось час-полтора с интервалом в несколько недель.

Гро Хеге замолчала, но Гунарстранна понимал, что она еще не закончила.

— Он был очень… он много знал, мне нравились его чувство юмора, любовь к недосказанности, и еще…

Она осеклась.

— Что еще? — спросил инспектор.

— И еще он был очарован мною. Да, вот что важно: он был очарован мною.

Некоторое время оба молчали.

— Он был хороший, — продолжала Хеге. — Всегда хорошо выглядел. От него приятно пахло кофе, сигаретами и… в общем, такой специфический запах… — Губы у нее дрогнули.

— Почему вы играли свою роль именно в тот день?

— Не знаю.

— Почему все-таки именно в тот день? — медленно повторил Гунарстранна.

— Не знаю. Мы должны были встретиться позже…

— Что? — От волнения Гунарстранна подался вперед; у него даже сел голос.

— Мы должны были встретиться позже… Почему вы так разволновались? Успокойтесь, пожалуйста!

— Что вы имеете в виду? Ваша встреча в тот день не была запланирована заранее?

— Нет, он мне позвонил.

— Когда?

— Примерно… между двумя и половиной третьего. Спросил, нельзя ли перенести нашу встречу. Мы ведь договаривались только на двадцать третье…

— Такое случалось часто — что он звонил вам и переносил встречу?

Она покачала головой:

— Никогда.

Гунарстранна откинулся назад. Пальцы у него дрожали.

— За полтора года он ни разу не перенес встречу?

— Вот именно.

— А тринадцатого объяснил, почему хочет увидеться именно в тот день?

— Нет.

Инспектор ждал.

— Я не спрашивала, — пояснила Хеге Вюллер.

— Почему?

— Откровенно говоря, я очень обрадовалась, что он меня вызвал.

Гунарстранна бросил на нее скептический взгляд:

— Ну и что это была за пьеса?

— Я играла женщину. У меня было две реплики в диалоге.

— И на то, чтобы произнести две реплики, у вас уходил час?

— Мы занимались… импровизацией. В пьесе у меня две обязательные реплики. Я должна была произносить их вне зависимости от того, о чем мы говорили. Мы общались на самые разные темы, но главные реплики всегда оставались одними и теми же. Начиналась импровизация всегда одинаково, а заканчиваться могла как угодно. Только две мои реплики всегда должны были оставаться неизменными. Заранее я не знала, когда у меня появится возможность произнести их. И все же он счел реплики настолько важными, что даже устроил пробы перед тем, как пригласить меня на работу… Да, — продолжала она, увидев, как инспектор от изумления приоткрыл рот, — я прошла пробы… Думаете, я шучу? Все было серьезно.

— Значит, слова о том, что ваш отец был знаком с Фольке-Есперсеном, чушь?

— Не чушь, а ложь.

— Ну ладно. Так что же за реплики вы должны были произносить?

Она положила голову на спинку дивана.

— Декорации каждый раз были одни и те же. Он стелил на стол белую скатерть и разливал по бокалам херес. На подоконнике стоял старый кассетный магнитофон с ужасным звуком…

Гунарстранна досадливо махнул рукой, чтобы она продолжала.

— Он сидит там… — Хеге показала на стул рядом со своим письменным столом. Затем подошла к двери и повернулась к ней спиной. — Я стучу… — Она постучала в дверь и продолжала: — Вхожу, и мы начинаем разговаривать. Да, кстати, на мне красное платье… я могу показать вам его… и темный парик.

— Парик?

— Да, парик. Длинные черные волосы до плеч.

— Что-нибудь еще?

— Мушка, вот здесь. — Она ткнула себя пальцем в левую щеку. — Я рисовала себе родинку…

Инспектор тихо присвистнул и повторил:

— Родинку…

Она кивнула.

— Ну а реплики? — нетерпеливо спросил Гунарстранна, следя за ней взглядом.

Гро Хеге Вюллер снова села на диван и заговорила, закрыв глаза, как будто слова давались ей с большим трудом:

— «Когда в твоей жизни остаются одни воспоминания, ты всегда вспоминаешь все хорошее, что с тобой было. Именно такие воспоминания сохраняются дольше всего. Благодаря им память становится твоей самой большой ценностью. Дороже всего способность помнить, не просто возвращаться по следам, но еще и осознавать, кто ты, понимать свою душу».

— И вы должны были произносить эти слова каждый раз?

Она кивнула:

— Да, причем не обязательно в одно и то же время. Часто я разбивала свою реплику на несколько кусков. Сначала одно предложение, следующее — в другой подходящий момент. Для нас это стало своего рода игрой. Фольке с нетерпением ждал следующей фразы, нарочно строил беседу так, чтобы мне трудно было вставить реплику по смыслу… Мы устраивали целые спектакли. Да, своеобразные, да, необычные, но спектакли.

Инспектор нашел чистую страницу и протянул Хеге Вюллер блокнот и ручку.

— Запишите, — попросил он. — Запишите ваши слова.

Она послушно стала писать. Она оказалась левшой и держала ручку немного неловко.

— Вы можете рассказать мне что-нибудь еще? — спросил инспектор, когда она закончила.

Она пожала плечами:

— Многое он оставлял на мое усмотрение. Я сама решала, как войти, как начать беседу. Все зависело от моего настроения и состояния. Иногда мы то и дело сбивались, отклонялись от прямого курса. Но основа была неизменной: херес, Шуберт… — Она осеклась.

— Шуберт?

— Да, у него всегда играла одна и та же музыка — Восьмая симфония Шуберта. Неоконченная.

— О чем вы говорили тринадцатого?

— О прощении.

— Дальше! — досадливо воскликнул Гунарстранна.

— Да, мы говорили о прощении, обсуждали прощение как явление.

— Назывались ли какие-нибудь имена?

— Никаких.

— Он упоминал какие-то события?

— Связанные с его жизнью? Нет…

— И он хотел, чтобы вы его простили?

Она кивнула.

— Зачем? Зачем ему нужно было, чтобы вы его простили?

— Он так и не объяснил. Вот только…

Гунарстранна ждал затаив дыхание. Хеге долго молчала, а затем отвернулась. Он откашлялся.

— Вы, наверное, гадали, в чем смысл придуманной им постановки?

— Вначале я, конечно, задумывалась об этом. Но шло время, и я… — Она помолчала.

Гунарстранна не сводил с нее взгляда.

— Как мне кажется, все довольно очевидно. Он хотел, чтобы я изображала другую женщину. Возможно, в свое время он ее любил, стремился к ней, но у них ничего не вышло… Меня подобные вещи не слишком интересуют.

— Почему?

Она печально улыбнулась:

— Он мечтал о своем идеале, а у него была я. Часть моей личности, которая существовала в тот момент, в той комнате. Первое время он просил меня представить, будто я — какая-то другая женщина, но… вначале я думала, что этим дело и ограничится, что я буду олицетворять какую-то неизвестную. А вышло по-другому… Нет, не так! — Она в досаде покачала головой, как будто поняла, что сморозила глупость.

— Продолжайте, — кивнул инспектор.

— Однажды, примерно полгода назад, я заболела гриппом. Поднялась высокая температура… под сорок. Мне пришлось отказаться от визита. — Она улыбнулась. — Фольке ужасно расстроился. Я подобрала себе замену, еще одну актрису, очень хорошую, но он и слышать ничего не желал. Ему нужна была я! — Хеге вскинула голову. — Вы понимаете? Ему нужна была именно я. Я, а не другая… не любая другая актриса. Хотя я приходила к нему в том же платье, в том же парике, он думал не о той женщине, а обо мне!

Гунарстранна встал и принялся расхаживать туда-сюда. У окна остановился и посмотрел на деревья, окаймляющие улицу. Их тяжелые безлистные ветки тянулись к небу.

— И все-таки, наверное, простить его должна была она, — послышался тихий голос у него за спиной. Инспектор обернулся. — То есть… я должна была простить его от ее имени. По-моему, когда-то он сильно обидел ее, а извиниться не успел…

Гунарстранна задумчиво кивнул.

— Ваша последняя встреча состоялась вечером накануне его убийства. Какую еще реплику вы должны были произнести? — Он круто повернулся к Хеге Вюллер. Она смотрела куда-то в сторону. — Какой была последняя реплика?

Она замялась в нерешительности. Гунарстранна выразительно посмотрел на нее:

— Кто была та женщина, от чьего имени вы должны были его простить?

Она покачала головой:

— Понятия не имею!

Гунарстранна вздохнул:

— Не пытайтесь меня обмануть! Вы не могли не знать. Ведь вы изображали ее, изображали конкретную женщину. Наверняка вы спрашивали его, как она выглядела, как вела себя… Вы должны были войти в роль!

— Я в самом деле понятия не имею, кто она была.

— Но ведь вам, наверное, очень хотелось спросить! Женщина, похожая на вас, только с длинными черными волосами, с родинкой на лице… Да, вы с ней очень похожи. — Гунарстранна помолчал и негромко продолжал: — Сейчас я кое-что вам скажу. У меня есть ее фотография.

Гро Хеге Вюллер побледнела и с сомнением покосилась на инспектора. Гунарстранна заметил, что она держится как-то неуверенно, скованно. Такого раньше не было.

— Вы похожи на нее, — без выражения продолжал Гунарстранна. — Я это заметил… еще на похоронах.

— Я вам не верю! — прошептала она и гораздо более уверенным голосом высказала свое предположение: — Вы блефуете!

Гунарстранна откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и стал наблюдать за ней. Неуверенность все больше овладевала его собеседницей. Выждав немного, он спросил:

— Зачем мне вас обманывать?

— Где фото?

Он похлопал себя по нагрудному карману:

— Здесь.

— Покажите!

Гунарстранна сам не знал, стоит ли показывать ей старый снимок.

— Или мне нельзя ее видеть?

— Да зачем она вам?

— Покажите, пожалуйста, — безапелляционно потребовала Хеге.

Гунарстранна лукаво улыбнулся:

— Хотите понять, хорошо ли вы справились с ролью, удалось ли вам перевоплотиться в нее?

— Нет! — отрезала она.

— Точно? — Гунарстранна холодно улыбнулся. — А как же две ваши реплики? Они ведь наверняка имеют к ней какое-то отношение!

— Вы покажете мне фото, если я скажу вторую реплику? — взмолилась она.

— Хорошо.

— «Я люблю тебя».

— Что, простите?

— Это и была вторая реплика: «Я люблю тебя». — Хеге Вюллер закрыла глаза и словно перенеслась в другой мир. И снова что-то в очертании ее профиля, мягко подсвеченного лампой, лишило инспектора дара речи. Он сидел точно громом пораженный. Хеге медленно открыла глаза. Они с Гунарстранной посмотрели друг на друга. — Фото! — напомнила она.

Инспектор сунул руку в карман и достал оттуда фотографию, которую нашел в кабинете Есперсена. Не показывая ее своей собеседнице, он смущенно кашлянул и спросил:

— Вы уверены, что хотите на нее взглянуть?

Они снова посмотрели друг на друга. На несколько секунд в ее голубых глазах мелькнула неуверенность; она стала такой хрупкой и беззащитной, что у Гунарстранны защемило в груди. Он понял, что она все заметила и что ей стало неприятно. Гро Хеге Вюллер отвернулась и прошептала:

— Да… вы правы, наверное, лучше мне ее не видеть.

Он не шелохнулся.

— И что же? — спросила она в замешательстве. — Это все?!

Гунарстранна провел пальцем по губам и спросил:

— Вам не показалось, что в тот день что-то пошло по-другому?

— Знаете, у нас каждый раз все было по-другому… Хотя… По-моему, в тот день Фольке был какой-то… грустный. — Голос у нее сорвался.

— В каком смысле грустный?

— Он плакал, — ответила Хеге. — Немного, совсем чуть-чуть. А такого раньше никогда не случалось… Не знаю. Мне показалось, он был печальнее, чем всегда. Он был… каким-то притихшим и немного рассеянным.

Гунарстранна внимательно посмотрел на нее. Она была где-то в другом месте. Потом как будто вспомнила, где находится, — казалось, она вынырнула из воды. Даже поморгала глазами, словно не сразу смогла сфокусировать на нем взгляд.

— Что было потом? — негромко спросил он, убирая фотографию назад, в карман.

— Мы уехали вместе, на такси.

Гунарстранна молчал.

— Со склада, — пояснила она. — Из Энсьё.

— Куда вы поехали?

— Сюда.

— Вы оба?

— Я вышла здесь, он поехал дальше. Наверное, к себе домой.

— Кто заказывал такси?

— Он.

— Когда вы приехали к нему на улицу Бертрана Нарвесена, вы ничего не заметили?

Хеге быстро обернулась через плечо:

— А сейчас что вы имеете в виду?

— Ничего. Я просто так спросил, а вот вы, судя по вашей реакции, действительно заметили что-то необычное.

Она не ответила. Инспектор поднялся, отодвинул стол и присел перед своей собеседницей на корточки.

— Вам нечего терять, — негромко сказал он. — И приобретать тоже нечего. Раз уж сказали «А», говорите и «Б» — таковы правила. Поверьте, я знаю правила игры, я играю в нее полжизни. Не лгите мне! Значит, водитель был вашим знакомым?

Она опустила глаза и быстро спросила:

— Как вы догадались?

— Не тяните время! — раздраженно бросил Гунарстранна. — Отвечайте! Вы знакомы с водителем?

— У склада стояло такси.

— Черт побери, отвечайте!

— Его зовут Ришар. Он живет в этом доме… он водит такси. — И сердито добавила: — Я не лгу!

Гунарстранна тихо вздохнул и сел в кресло.

— Вы сами попросили этого таксиста отвезти вас на склад Есперсена в Энсьё? Или он случайно вам подвернулся, когда вы собрались ехать?

— Я попросила его подвезти меня, потому что он был у меня, когда позвонил Фольке.

— Он был здесь, у вас… с вами?

— Да.

— Вы с этим таксистом были здесь одни?

— Да.

— Почему же вы сразу не сказали?

— Не знаю.

— Вы живете с ним?

— Нет.

Инспектор бросил на нее недоверчивый взгляд. Она сделала вид, что не заметила.

— Ришар… А как его фамилия?

— Экхольт. Его зовут Ришар Экхольт. Он работает в вечернюю и ночную смену. Как-то он подвез меня домой и дал свою визитную карточку. Потом я еще несколько раз просила его подвезти меня. Знаете, вечером или ночью иногда трудно бывает дозвониться до такси. К тому же со знакомым ехать как-то спокойнее. Ну да, несколько раз я вызывала его. А он вбил себе в голову, будто влюблен в меня.

— Вы в тот день еще видели Экхольта?

Хеге промолчала.

Гунарстранна нервным движением провел пальцами по губам.

— Поймите, ответ на этот вопрос имеет непосредственное отношение к делу.

— В тот день между нами кое-что произошло… после того, что случилось, я больше не хочу его видеть.

— Что случилось?

— Мне не хочется об этом рассказывать.

Гунарстранна внимательно посмотрел на нее.

— Он вас обидел? — мягко спросил он.

— Ну уж нет…

Инспектор ждал.

— Он вел себя отвратительно. По пути туда все время ворчал, а когда приехали в Энсьё, начал меня лапать и попытался сорвать с меня одежду. Мне пришлось бежать. На улице было скользко и ужасно холодно. — Хеге Вюллер вскинула голову, и Гунарстранна заметил ужас в ее глазах. Она заново переживала неприятную сцену. — Совсем взбесился… Наверное, приревновал меня — он ведь знал, что я еду к другому мужчине.

— Куда вы пошли?

— К Фольке. Он всегда оставлял мне ключ в почтовом ящике. К счастью, я успела отпереть дверь и захлопнуть ее прямо перед его носом…

— Вы не пострадали?

— Нет, только ужасно разозлилась.

— Вы рассказали Есперсену о том, что произошло?

— Да… мой рассказ стал частью представления. Очень хорошо вписался в общую тему… о прощении, — без выражения продолжала она, глядя на стол.

Инспектор наблюдал за ней, не говоря ни слова.

— Когда мы вышли, меня ждал удар. Мне и в голову не приходило, что Ришар будет меня ждать. Его машина стояла у здания склада, — продолжала Хеге после долгой паузы. — Когда мы с Фольке садились в такси, машина Ришара стояла на прежнем месте. Потом он стал следить за нами, приехал сюда…

— Вы точно знаете?

— Я стояла у подъезда. Фольке высадил меня, а сам поехал дальше. Мне пришлось порыться в сумке, чтобы найти ключ. Я заметила, как Ришар в своем такси проехал мимо, вслед за машиной, в которой сидел Фольке.

— Вы уверены, что он поехал следом?

— Да.

— Вы сообщили об этом?

— Что значит «сообщила»?

— Вы сообщили в полицию о том, что он приставал к вам в машине?

— Не о чем сообщать. То происшествие лишь показало его подлинную сущность.

Гунарстранна сунул руку во внутренний карман, достал шариковую ручку и спросил:

— У вас есть бумага?

Хеге Вюллер огляделась по сторонам.

— Ладно, не важно, — буркнул инспектор и, взяв со стола газету, написал на полях шифр, нацарапанный на груди мертвеца. — Вот, посмотрите. Имеет это для вас какое-то значение?

— Вы уверены, что буква правильная? — спросила Хеге.

Гунарстранна вздрогнул.

— А что?

— По-моему, сто девяносто пять — номер такси Ришара, — ответила она. — Только впереди «А», а не «И».

Глава 30

ПРОПАВШАЯ ФОРМА

Вернувшись в тот вечер домой, инспектор Гунарстранна подошел к аквариуму, в котором плавала его золотая рыбка. Вода в аквариуме совсем позеленела. Ему показалось, что рыбка смотрит на него очень неодобрительно. Он пошел на кухню и пожарил яичницу из двух яиц с половиной упаковки бекона; яичницу он положил между двумя кусками хлеба и запил свой тост стаканом молока. Затем он принял горячий душ, сел за свой письменный стол и стал перечитывать материалы дела. Наконец он подошел к старому сундуку, из которого достал бутылку виски. Налил себе стакан и выпил, дочитывая запись своей беседы с Гро Хеге Вюллер. Потом взял трубку и набрал номер.

Франк Фрёлик зевнул, вместо ответа.

— Это я, — сказал Гунарстранна.

— Знаешь, который сейчас час? — осведомился Фрёлик.

— Помнишь, кто-то из соседей Есперсена говорил, что напротив дома стояло такси с работающим мотором? — спросил Гунарстранна.

— Да. — Фрёлик снова зевнул. — Женщина-редактор из «Эгмонта», издательства детской литературы.

— Так вот, я выяснил, как зовут таксиста. Ришар Экхольт.

— Ух ты!

— Я собираюсь вызвать его к нам и допросить. Но было бы неплохо, если бы ты заранее пробил его по базе. Проверь, нет ли у него судимости. Позвони в центральную диспетчерскую таксопарка, расспроси о нем надежных информаторов со связями в данной области.

— Информаторов?

— Экхольт предпочитает работать в ночную смену. Он наверняка возил многих наших постоянных клиентов. А теперь самое главное. Номер его такси — А-195! Я тебе, наверное, помешал?

— Что ты сейчас сказал?!

— Что, наверное, тебе помешал.

— Нет, что-то о номере…

— Номер такси Ришара Экхольта — А-195!

— Черт побери!

— А-195! «А», а не «И»!

— Но ведь вряд ли это совпадение!

— Мы с тобой каждый день сталкиваемся с такими совпадениями. То, что один из сперматозоидов твоего отца выиграл битву за яйцеклетку твоей матери и в результате родился ты, — тоже совпадение. Лишь по воле случая люди живут на Земле, а не на Марсе. Ты отдыхал, когда я позвонил?

— Еще спрашиваешь! Знаешь, который сейчас час?

— Нет, но я слышу у тебя музыку.

— А я не сказал, что лежал в постели.

— Что-нибудь еще?

— Звонил Гленн Мосенг.

— Кто такой Гленн Мосенг?

— Владелец кофейни-кондитерской на улице Якоба Олля. К твоему сведению, напротив кофейни находится дом, в котором живет Стрёмстед, любовник Ингрид Есперсен. Так вот, Гленн Мосенг узнал Фольке-Есперсена на фотографии в газете. Наш покойник сидел в его кафе тринадцатого января примерно с девяти и до одиннадцати — двенадцати.

Гунарстранна присвистнул.

— Стокмо говорит правду, — продолжал Фрёлик. — Тринадцатого утром Рейдар Есперсен не поехал прямо на работу. Он зашел в кофейню-кондитерскую и стал подкарауливать жену.

— Но он ведь не остановил ее, когда она появилась, — возразил Гунарстранна, тяжело опускаясь в кресло с телефоном в руке. — Что он там делал, в этой кондитерской?

— Пил кофе и читал газеты — два часа кряду, не меньше.

Гунарстранна задумался. Фрёлик, все больше оживляясь, продолжал:

— Он ссорится с братьями, а потом звонит жене в то время, когда она у любовника. Мы так или иначе постоянно возвращаемся к жене и любовнику! Вот тебе и возможный мотив!

— Что-нибудь еще? — спросил Гунарстранна, подавляя зевоту.

— Я побеседовал с подружкой Юнни Стокмо, той самой Кариной. Она проститутка и работает у себя на квартире на Терезегате. Она подтвердила, что в ту ночь Юнни был у нее. Но не помнит, когда точно он ушел.

— Не помнит, значит?

— Нет. Стокмо заскочил к ней без предупреждения. Но в полночь к ней должен был приехать какой-то телеведущий — он позвонил заранее. По ее словам, она выставила Стокмо до того, как появился телеведущий. Она еще успела принять душ и прибраться. Так что Стокмо, может статься, и не врет и в самом деле лег спать в одиннадцать.

Гунарстранна зевнул.

— Похоже, завтра нам будет над чем поработать. — Он поймал на себе укоризненный взгляд рыбки Калфатруса, и его кольнула совесть.

Поговорив с Фрёликом, он решил поменять воду в аквариуме. Долго рылся в кухонных шкафчиках и наконец нашел сифон, с помощью которого Эдель переливала вино. Поставив рядом ведро, опустил конец трубки в аквариум и втянул в себя немного воды. Поморщившись, выплюнул мутную жижу в ведро. Он слил почти всю воду, оставил сантиметров пять. Потом взял кувшин и термометр. Калфатрус плавал по дну аквариума с крайне неодобрительным видом. Гунарстранна попытался оправдаться.

— Во всем виноват старик Фольке-Есперсен, — сказал он Калфатрусу.

Вдруг зазвонил телефон.

— Да! — закричал Гунарстранна, хватая трубку.

— Говорит Карстен Есперсен.

— А-а-а…

— Извините, что звоню так поздно. Но я прочел опись… всего, что ваши люди нашли в магазине.

— И что?

— По-моему, ничего ценного не пропало.

— Вы не уверены?

— Я не нашел только военной формы.

— Формы?!

— Да. Она была в картонной коробке; коробка стояла в моем кабинете.

— Что за форма?

— Не могу вам сказать, ведь мы не успели распаковать ее. Коробка была адресована отцу. Вечером накануне… в общем, тринадцатого я рассказал ему о новых поступлениях, и в том числе о форме.

Гунарстранна начал обшаривать глазами стол в поисках сигареты. Похлопал себя по карманам.

— Помню-помню, — буркнул он. — Вы уже говорили о ней… о форме. Значит, в списке, который вам дали, ее не оказалось?

— Нет.

— А может, ее просто описали другими словами? Например, «коробка с одеждой» или «военное обмундирование»… Как-нибудь иносказательно?

— Нет. Ничего похожего.

— Значит, вы не распаковывали коробку? Тогда откуда вы знаете, что в ней лежала именно военная форма?

— Хотя времени у меня было мало, коробку я все же вскрыл и увидел, что в ней лежит комплект военной формы. Она была шерстяная, такая синеватая.

— Что значит «синеватая»? Темно-синяя? Серо-синяя? — уточнил Гунарстранна. Он нашел самокрутку в пепельнице на краю стола и закурил.

— Серо-синяя.

— Значит, больше похожа на летную, чем на военно-морскую?

— Понятия не имею.

— А это не была, скажем, форма трамвайного кондуктора? Даже парламентские служащие носят форму.

— Нет, форма совершенно точно была военная: я увидел нашивки и знаки отличия. Правда, у меня не было времени вынимать ее и осматривать. Я сказал отцу, что прислали военную форму и два бокала из Нёстетангена. Мне показалось, что он не слишком заинтересовался.

— Возможно, ваш отец в ту роковую ночь спустился в магазин, чтобы взглянуть на форму?

— Как-то не представляю его за таким занятием.

Гунарстранна жадно затянулся и спросил:

— Как по-вашему, присланная форма представляет собой определенную ценность?

— Как я уже говорил, у меня не было времени проверить, — ответил Карстен Есперсен.

— Кто прислал коробку?

— Понятия не имею. Не помню. Кажется, там вообще не было адреса отправителя.

— А вам не показалось странным, что какой-то неизвестный прислал вашему отцу комплект военной формы?

Карстен Есперсен хмыкнул.

— Там точно не было адреса отправителя?

— Не помню. Я не обратил особого внимания на коробку.

— Вы сказали об этом отцу?

— О чем — об этом?

— Что на коробке не было адреса отправителя.

— Да, кажется, сказал. А может быть, сказал, что прислали форму, но я еще не успел ее осмотреть. Мне показалось, там был полный комплект — и брюки, и китель, и галстук…

— А сама коробка по-прежнему на месте?

— Нет, я не нашел в описи и коробки.

— Значит, пропали и форма, и коробка?

Гунарстранна попытался представить себе тот вечер. Отец и сын сидят в столовой, пьют кофе с коньяком, вокруг них носятся маленькие дети, а в воздухе висят невысказанные слова…

— В тот вечер вашему отцу несколько раз звонили. Может быть, среди звонивших был и человек, который прислал форму?

— Очень может быть, — согласился Карстен Есперсен. — Но мне о нем ничего не известно.

— Хорошо, — сказал Гунарстранна. — Спасибо, что позвонили. Вы нам очень помогли.

Положив трубку, он несколько секунд постоял на месте, нервно проводя пальцем по верхней губе. Потом вдруг опомнился, бросился на кухню и принялся наливать воду в кувшин. Измерив температуру, осторожно перелил чуть теплую воду в аквариум. Открыл пакет рыбьего корма и высыпал немного на поверхность воды.

— Сушеные личинки мух и копченые паучьи ножки, — пробормотал он, обращаясь к своему любимцу, жадно накинувшемуся на еду. — Королевское угощение!

Себе Гунарстранна налил еще виски, сел за стол и перевернул верхний лист бумаги в стопке. Под ним оказалась копия старой фотографии, которую он нашел в конторе Рейдара Фольке-Есперсена. Он разглядывал снимок, и ему казалось, что темноволосая женщина с родинкой смеется… смеется над ним.

Глава 31

СПЯЩАЯ СОБАКА

На следующий день сразу после завтрака Франк Фрёлик отправился искать водителя такси номер А-195. Гунарстранне же предстоял долгий день в кабинете. Он читал материалы дела, кое с чего снимал копии и без конца звонил по телефону. По большей части разговоры ни к чему не приводили. Ближе к вечеру инспектор отправился в Турсхов, в мастерскую Стокмо. В окнах мастерской свет не горел, зато окна квартиры на втором этаже светились уютным желтым светом. Инспектор Гунарстранна задрал голову, посмотрел на небо, серое от выхлопных газов и смога, вздрогнул и, ухватившись за металлические перила, начал подниматься по скользким ступенькам. Ему пришлось постучать три раза. Наконец дверь открыл Карл Эрик Стокмо в спортивном костюме и разношенных кроссовках.

— Входите, — пригласил он.

В квартире пахло едой. В гостиной перед телевизором сидела стройная женщина лет тридцати; она держала на коленях тарелку с чем-то похожим на рыбу под сырной корочкой. По телевизору показывали рекламу телемагазина: мужчина поливал свою грязную садовую мебель какой-то химией, после чего вся грязь бесследно исчезала.

Гунарстранна кивнул ей. Подруга Стокмо-младшего сидела босиком; на ней были белые спортивные штаны в обтяжку и черная майка-безрукавка. Ее загар казался неестественным для зимы. Оба предплечья украшали татуировки. Вот она улыбнулась, и Гунарстранна заметил, что у нее не хватает одного зуба. Когда мужчины сели, она ушла на кухню. В телемагазине какой-то качок демонстрировал тренажер. Карл Эрик Стокмо взял пульт и выключил звук.

Гунарстранна сразу приступил к делу:

— Мне очень жаль, но у вашего отца нет алиби на ночь убийства… По его словам, в пятницу он лег спать в одиннадцать в пристройке за вашей мастерской. — Инспектор склонил голову набок. — Там, внизу.

Стокмо откинулся на спинку кресла-трансформера, а ноги вытянул и положил на подставку.

— Хотите выяснить, приходил ли он сюда в тот вечер? — Стокмо вздохнул. — Да, наверное.

— «Наверное» меня не устраивает. Вы можете присягнуть, что ваш отец приходил сюда и спал всю ночь у вас в пристройке?

— Нет, — ответил Стокмо-младший. — Я знаю, что он там ночевал, но вечером мы с ним не виделись и не разговаривали.

— Можете сказать, в какое время он приехал и когда уехал?

— Я знаю, что он был здесь, — повторил Стокмо-младший. — Лиллиан! — крикнул он, повернувшись в сторону кухни.

Женщина открыла кухонную дверь и остановилась на пороге. На руки она успела натянуть желтые пластиковые перчатки для мытья посуды. На кухне слышался шум воды.

— Ты заметила, когда отец приходил в пятницу? — спросил Стокмо.

Его подруга в упор посмотрела на Гунарстранну и сказала:

— Я слышала, как он на следующее утро заводил мотор.

— Ну да, — кивнул Стокмо. — Это он уезжал.

— В какое время он заводил машину?

Лиллиан задумчиво почесала подбородок о плечо.

— Рано, мы еще не вставали.

— До полудня или после?

— Наверное, до… Или нет? — Она вопросительно посмотрела на Стокмо; тому тоже пришлось пожать плечами.

— Но вы видели его или его машину собственными глазами?

Стокмо покачал головой.

Гунарстранна посмотрел вслед Лиллиан. Она быстро выключила воду и снова появилась на пороге кухни.

— Нет, — сказала она. — Но я уверена, что утром тарахтел его пикап.

Стокмо кивнул:

— Глушитель у него полетел. Такой грохот стоит, когда он заводится… Слышно на весь квартал.

— Вы бы услышали, если бы он заводил машину ночью?

Стокмо и его подруга переглянулись и дружно пожали плечами.

— Вы слышали той ночью шум, похожий на шум мотора его пикапа?

Оба снова пожали плечами.

— Отлично, — сказал Гунарстранна и повернулся к Лиллиан. Та улыбнулась, снова демонстрируя отсутствие клыка.

— Значит, вы и есть знакомый Бендика? — поинтересовалась она.

Гунарстранна кивнул.

— Хорошо, — сказала она, снова закрываясь на кухне.

Стокмо кашлянул и пояснил:

— Раньше она жила с Бендиком.

— А теперь, как вижу, живет здесь. — Гунарстранна огляделся.

В телемагазине одетая в бикини женщина с безупречной фигурой демонстрировала тот же тренажер. На стенах почти ничего не было, только черепаховый панцирь над кухонной дверью. На панцире был нарисован бурый орел с белой головой. Гунарстранна посмотрел на орла. Ему показалось, что орел подмигивает ему одним глазом.

— Вам известно, почему ваш отец так зол на Фольке-Есперсена? — спросил он у Стокмо.

— Скорее всего, из-за дедушки. Во время войны дед тайком переправлял беженцев через границу.

— Можно? — спросил Гунарстранна, доставая кисет с табаком.

Стокмо кивнул и достал сигарету из пачки «Принса», лежащей на столе.

— Я слышал, Есперсен тогда устроил в Осло подпольную типографию — печатал фронтовые сводки, передаваемые лондонским радио, и так далее. А потом его кто-то выдал, и ему пришлось бежать за границу.

— Я тоже это слышал, — кивнул Гунарстранна, закуривая.

— Так вот, в Швецию Фольке-Есперсена переправил мой дед. — Стокмо затянулся и закинул ногу на ногу. — А ближе к концу войны деда у самой границы задержал немецкий погранпатруль — грепо. Дед испугался и побежал в лес. Немцы орали, приказывали ему остановиться. Дед насмерть испугался, потому что у него с собой был пистолет. Он решил, что сейчас в него будут стрелять, и тоже выхватил пистолет, но поскользнулся о большой корень и свалился в болото. Рука с пистолетом уткнулась в тину. Он благополучно утопил пистолет и встал. Его обыскали, но ничего не нашли. Не иначе как ангел-хранитель о нем позаботился! Немцам дед наврал, что просто собирал в лесу чернику. Его отпустили, но велели на следующий день явиться в Халден. — Стокмо стряхнул пепел и, округлив губы, выпустил колечко дыма.

— И он явился?

— Явился. Ему удалось как-то отделаться от них, но потом из-за того происшествия начались неприятности. Из-за того, что дед так легко отделался, поползли слухи. Рассказывали всякое. Говорили, что те, кого он тайно переправлял в Швецию, щедро платили ему, что он получал много подарков. Кое-что продавал сразу, кое-что припрятывал. Не знаю, что у него было, но вещи, которые ему дарили, наверняка стоили целое состояние. Многие евреи, которых он переводил через границу, были богаты: златокузнецы, ювелиры. Они не скупились. А после войны пошли разговоры о том, что еврейских беженцев грабили жадные проводники… Много плохого говорили и о деде. Подозревали, что немцы не просто так выпустили его. Вот почему после войны он боялся продавать полученные им ценности. Помочь ему предложил Фольке-Есперсен. Он выступил вроде как посредником.

Гунарстранна сосредоточенно сворачивал самокрутку.

— Ах вот оно что! — сказал он, щелкая зажигалкой «Зиппо». — Значит, ходили слухи, что ваш дед работал на немцев?

Стокмо уныло кивнул. Гунарстранна затянулся и задумчиво сказал:

— Да, понимаю… Ваш дед переправлял людей через границу, и репутация у него была подмочена. И все-таки в чем причина вражды между ним и Есперсеном?

Стокмо смял окурок и откинулся на спинку кресла.

— Пару недель назад я говорил с отцом, — начал он.

— Да, и что?

— Кое-что мне уже было известно. Правда, о том, как ему велели явиться в Халден, я не слышал. Как и о том, что Фольке-Есперсен продавал полученные дедом подарки. Видите ли, отец тоже долго ничего не подозревал. Дед даже ему не рассказывал о ценных вещах, которые он припрятал во время войны. А не так давно он наткнулся на какие-то старые бумаги — и среди них расписки, которые Фольке-Есперсен выдавал деду в обмен на ценности. В расписках проставлены суммы. По словам отца, долг он так и не отдал. Он считает, что Фольке-Есперсен здорово надул деда.

— Каким образом?

— Есперсен взялся реализовать ценности, но деньги за них деду так и не отдал.

Гунарстранна кивнул и буркнул:

— Понятно!

— Мне-то на все их дела плевать, но папаша, Юнни, в самом деле ездил в Осло по этому делу. По-моему, он до сих пор не забыл, как его травили в детстве — обзывали сыном нацистского шпиона и так далее. Хуже всего, он все принимает очень близко к сердцу. Понимаете, он потребовал у Фольке-Есперсена старый долг, а тот его чуть не избил.

— Они подрались?

— Фольке-Есперсен заявил, что речь идет о ценностях, похищенных у евреев во время войны. Полная ерунда! Начать с того, что именно мой дед переправил Фольке-Есперсена в Швецию, и они потом много лет работали вместе. А как только дед умер, Рейдар Фольке-Есперсен во всеуслышание объявил моего деда последним подонком. Вот почему отец считает, что Фольке-Есперсен шантажировал деда. Дед никогда ничего не предпринимал, чтобы заставить Фольке-Есперсена заплатить. Отец считает, что Фольке-Есперсен крепко держал деда в руках — угрожал всем рассказать о том, как дед во время войны якобы грабил евреев и шпионил на немцев.

Гунарстранна задумчиво кивнул.

— Представляю, как ваш отец злился на Фольке-Есперсена, — заметил он. — Скажите, а что для вашего отца важнее? За что он стремился отомстить: за потерянные деньги, за поруганную честь или и за то и за другое?

Стокмо пожал плечами:

— Повторяю, мне на их счеты наплевать. И все-таки я думаю, что честь для него дороже денег.

— Вполне разумно, — кивнул Гунарстранна. — А вы понимаете, что означает ваш рассказ с моей точки зрения? У вашего отца был мотив на убийство.

— Да ничего подобного! Рассудите сами. Зачем моему отцу убивать Фольке-Есперсена? Его смерть не обелила моего деда, да и папаше от этого никакой выгоды.

— Возможно, ваш отец убил Есперсена в состоянии аффекта. Такое случается довольно часто. Вы сами только что сказали, что он все принимал близко к сердцу.

— Но ведь он не ребенок, — возразил Стокмо-младший. — Никогда он не стал бы причинять Фольке-Есперсену физический вред, как бы ни разозлился на него.

Гунарстранна встал на ноги. На кухне все стихло.

— Значит, вы подозреваете папашу? — спросил Стокмо, тоже вставая и провожая гостя в прихожую.

Гунарстранна надел пальто.

— Нам придется его допросить. Пока он проходит по делу как свидетель. — Инспектор повернулся к зеркалу на стене — точнее, к трем квадратным зеркалам, повешенным одно над другим. Его тело разделилось на три части: голова и шея, верхняя часть туловища и брюки. Он застегнул зимнее пальто, поправил волосы. — Ему придется положиться на то, что истина в конце концов обнаружится… и на нас, — подытожил он, открывая дверь.

Через десять минут он поехал домой — принять душ и переодеться. Они с Туве Гранос договорились пойти в театр.

Когда позвонил Фрёлик, Гунарстранна попросил молодого коллегу подождать, пока он притормозит у обочины; он остановился перед самым мостом Бентсе.

— Я только что беседовал с доктором Лёуритсен из онкологического отделения больницы Уллевол, — начал Фрёлик.

— Я ее знаю, — сказал Гунарстранна.

— Знаешь?! Откуда?

— Грете Лёуритсен когда-то лечила мою жену.

— Ясно…

— Ну и что? — невозмутимо спросил Гунарстранна. — Наверное, Фольке-Есперсен тоже был ее пациентом?

— Что-то в этом роде, — ответил Фрёлик. — Во всяком случае, она сообщила Фольке-Есперсену, что у него инвазивный рак. По-моему, самое главное даже не что она ему сказала, а когда.

— В самом деле? И когда же?

— Снова в пятницу тринадцатого! Фольке-Есперсен звонил доктору Лёуритсен в четыре, чтобы узнать результаты анализов. Ей сначала не хотелось сообщать о таком по телефону. Она попросила его приехать. Старик очень рассердился и стал донимать ее вопросами. В конце концов ей пришлось признаться, что болезнь у него очень запущена и прогрессирует, то есть пошли метастазы. Она пригласила его на прием, но он, естественно, так и не пришел.

— Насколько запущенной была болезнь?

— По ее словам, жить ему оставалось максимум два месяца. Через полчаса после разговора с врачом Фольке-Есперсен позвонил адвокату и аннулировал завещание.

Глава 32

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

В очереди к банкомату на почте перед ним стояла какая-то женщина. Фрёлик в ожидании смотрел на уличного музыканта, который выступал перед входом в метро. Он не мог понять, почему хрупкие музыкальные инструменты не ломаются на сильном морозе. Что уж говорить о ногтях гитариста! На уличном музыканте были перчатки с отрезанными пальцами; вздрагивая, он прохаживался возле динамиков, водруженных на старую магазинную тележку. Зрителей у него было немного: два наркомана с глубокомысленными лицами и вышибала из бара «Три брата». Наконец стоявшая перед ним женщина взяла деньги и резко повернулась.

— Ой, привет! — сказала она и вдруг ахнула от боли.

Согнувшись пополам, она схватилась за поясницу и выронила сумку. Фрёлик подхватил ее на лету. Перед ним была Анна. Она никак не могла разогнуться и все ахала от боли.

— Что с тобой? — спросил Фрёлик.

— Спина, — ответила Анна, хватая ртом воздух. — Ужасно болит спина. Как ты меня напугал! Подошел слишком близко.

— Ясно, — сказал Фрёлик.

Они немного постояли. На ней была толстая пестрая шерстяная куртка и линялые джинсы. Пальцы рук она спрятала в рукава. Фрёлик тут же вспомнил о том, какой на улице мороз.

— Спасибо за опись, — сказал он. Ничего умнее ему в голову не пришло.

— За какую еще опись? — недоуменно переспросила Анна.

— С места преступления… из антикварного магазина. — Он смущенно улыбнулся.

— Да не за что! — ответила она, улыбаясь.

Фрёлик не сразу сообразил, что уличный музыкант исполняет «Улицы Лондона». Голос у него оказался довольно приятным. Краснолицый крепыш в пальто и шерстяной шляпе, стоящий в очереди за Фрёликом, шагнул вперед и сухо осведомился, стоит он в очереди или просто так разговаривает. Фрёлик пропустил его вперед.

— Холодно, — заметил он, обращаясь к Анне и ставя на землю ее целлофановый пакет. Внутри была бутылка, из-за которой пакет и выпал. Он прислонил пакет к ноге. — Может, пойдем посидим где-нибудь?

Анна медленно и осторожно выгнула шею и посмотрела на часы с рекламой шоколадной фабрики «Фрея» над рестораном «Мама Роза». Фрёлик уже жалел о своем порыве и готов был откусить себе язык. Он попробовал все исправить, спросив:

— Наверное, время у тебя поджимает?

Она охотно пошла ему навстречу:

— Да, я как раз собиралась навестить кое-кого в больнице — в больнице Акер.

Она не сказала, кого она собирается навестить. Фрёлику очень хотелось спросить, но он сдержался.

— Тогда, может, в другой раз?

— Да, наверное, — ответила она, вздрагивая. — Мы что-нибудь придумаем.

— Когда встретимся?

— Может, как-нибудь выпьем пивка после работы?

Он кивнул. «Как-нибудь» немного выбивало из равновесия. Кроме того, это ни к чему его не обязывало. С другой стороны, он пока и сам не мог предложить Анне ничего более конкретного.

Они зашагали по Акергата, прошли мимо редакций «Афтенпостен» и «Дагбладет». Фрёлик нес ее пакет. Шли они медленно.

— Больнее всего, когда кашляешь, — сказала Анна. — А смеяться ничего, не вредно… для спины.

Они прибавили шагу, увидев, как с Апотекергата выворачивает автобус. Последние метры до остановки пришлось пробежать.

— Осторожно! — предупредил он, когда она с трудом поднималась по ступенькам.

Анна таинственно улыбнулась.

Она уже была в автобусе, когда Фрёлик вдруг сообразил, что они так и не договорились, где и когда встретятся.

— Где? — прокричал он ей вслед.

Двери автобуса с грохотом захлопнулись. Оба расхохотались, посмотрев друг на друга через стеклянную дверь. Она что-то произнесла в ответ, показывая на себя и изображая, будто прижимает к уху телефон.

— Мне? — крикнул Фрёлик. — Мне тебе позвонить?

Но автобус уже уехал. Он кричал в пустоту.

Глава 33

МАННА НЕБЕСНАЯ

Гунарстранна заехал за Туве Гранос в половине восьмого. Он заранее решил, что не будет выходить из машины. По телефону он выразился вполне точно, сказав:

— Спускайся, когда увидишь на дорожке машину.

Туве снимала второй этаж в белом доме на Сетере в швейцарском стиле. Дом стоял посреди большого сада, полного старых яблонь, которые из-за неправильной и недостаточной обрезки напоминали кучи хвороста на шестах. Туве жаловалась, что яблоки маленькие и червивые. Гунарстранна прекрасно понимал, что на таких деревьях других яблок и быть не может. Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Скажи он об этом, в конце концов ему пришлось бы самому подрезать деревья, на что у него не хватало ни сил, ни желания. Домом владела супружеская пара, разменявшая шестой десяток; из тех, кто ездит на экскурсии к шведской границе и совершает вечерние прогулки в одинаковых ярких спортивных костюмах.

— Жена вечно убегает и прячется, когда я возвращаюсь с работы, чтобы не пришлось со мной здороваться, — рассказывала Туве. — Да и я не горю желанием с ней общаться.

— Неужели нельзя просто поговорить?

— Мы разговариваем, когда они поднимают плату за квартиру, но деловые переговоры всегда ведет ее муженек. Он терпеть этого не может, но не смеет ей перечить. Когда он звонит ко мне в дверь, жена прячется под лестницей и начинает подсказывать ему, что говорить. Они без конца шепчутся и шипят — можно подумать, что где-то открыли бутылку с газировкой.

Какими бы эксцентричными ни были домовладельцы, Гунарстранна не испытывал никакого желания знакомиться с ними. Он был слишком стар, чтобы подниматься к квартире своей знакомой и звонить в ее дверь, как мальчишка. Правда, когда он остановился рядом с ее домом и задрал голову, то увидел, что Туве стоит у окна и машет ему рукой. Через три минуты она уже сидела в машине.

Спускаясь по извилистой улице Кунгсвейен, они любовались морем огней внизу. Большой город напоминал отражение звездного неба. Гунарстранна включил радио. С программой им повезло — видимо, продюсер любил тихую музыку. Когда они подъехали к многоэтажной автостоянке на Ибсена, Билли Холидей[7] пела «Я люблю тебя, Порги». Правда, внутри радиосигнал не ловился — из динамика слышался только треск помех.

Туве глубоко вздохнула и заметила:

— Кроме тебя, не знаю другого человека, у которого не было бы в машине кассетника или CD-проигрывателя.

Гунарстранна выключил старую магнитолу с переливающимися кнопками и ответил:

— Я купил ее в семьдесят втором… Если меняешь машину, совсем не обязательно менять и музыку.

Пока они шли к лифту мимо ряда припаркованных машин, Гунарстранна брюзжал:

— Жаль, что сейчас больше не выпускают приличных радиоприемников. Еще совсем недавно программу радиопередач печатали в газетах. Можно было посмотреть заранее и выбрать, что хочешь послушать. Помню, я с нетерпением ждал любимых передач: следил за дискуссией, которую вел уважаемый мной писатель, а иногда наслаждался чудесным голосом Осе Бюэ[8], которая читала рассказ Ханса Э. Хинка «Белые анемоны на горном склоне». — Он придержал дверь, пропуская Туве вперед на площадку перед лифтами. — Раньше можно было надеяться послушать что-нибудь хорошее за послеобеденным кофе. А сейчас по радио ничего толком не разберешь, сплошное невнятное бормотание. Ведущие говорят неграмотно и прячут свое невежество за дешевыми песенками. И это безобразие называется «Утренним радио»! Полдень у них наступает в два часа или в вечерний час пик. Если даже и попадаются в куче мусора отдельные жемчужины, достойные того, чтобы отвлечься от повседневного и насладиться искусством, все равно заранее ничего не сообщают. Сейчас услышать по радио что-то хорошее можно только случайно, если сидишь в пробке и включил нужный канал. Хотя, наверное, все наоборот, и это я отстал от жизни.

— Наверное. — Туве улыбнулась и затихла, когда на площадку вышла еще одна пара. Потом пришел лифт. Все четверо вошли в кабину. Гунарстранна и Туве переглянулись в зеркале.

Выйдя из лифта, Туве решительно взяла его под руку, они прошагали по улице Кристиана IV и вошли в стеклянные двери «Норске Театрет». Очутившись в фойе, она принялась озираться по сторонам.

— Мы рано, — заметил Гунарстранна.

— Нервничаешь? — тихо спросила Туве, не выпуская его руку.

— Что?

— Ты нервничаешь? — повторила она.

Гунарстранна кашлянул и посмотрелся в зеркало, перед которым он стоял.

— Почему ты спросила?

— Ты какой-то скованный и немного рассеянный.

— Я не нервничаю.

— Тебе неприятно со мной?

— Нет. — Гунарстранна откашлялся и добавил: — Очень приятно.

Туве выпустила его руку, повернулась к нему лицом и предложила:

— Может, пойдем куда-нибудь в другое место? Например, в кино… или выпьем пива в каком-нибудь полутемном пабе?

— Нет, мне и в театре хорошо. Но может быть, поговорим о чем-нибудь другом?

Она снова взяла его под руку и повела к группе незанятых стульев в фойе. Помахала рукой какой-то женщине в дальнем углу.

— Несколько лет ее не видела, — прошептала Туве. — Вот, значит, где встречаются старые друзья — в театре. А я и не знала!

— Здесь все седые, — заметил Гунарстранна.

— А ты, оказывается, наблюдательный! — улыбнулась Туве. — Ну, признавайся, о чем ты сейчас думаешь?

— О цифрах и буквах.

— И о манне небесной?

— Ты о чем?

— Я бы выпила аперитив! — воскликнула Туве. — Ты не принесешь херес?

Гунарстранна вздрогнул.

— А я выпью красного вина — терпеть не могу херес. Так что ты там говорила — манна? Какая еще манна? — Он передал ей свои перчатки и полез во внутренний карман за бумажником.

— Манна небесная, — повторила Туве и объяснила: — Хлеб, который Господь дал евреям в пищу… Он падал с неба в пустыне.

— Но почему ты вдруг вспомнила о манне небесной?

— Она пришла мне в голову, как только ты сказал о цифрах и буквах. Видишь ли, моя бабушка была очень набожной. У нее на кухонном шкафу стояла большая миска с записочками — их было несколько тысяч. На каждой записочке были цифры и буквы, обозначающие строки из Библии. Например, «Иез. — пять — четыре» обозначало «Книга Иезекииля, глава пятая, стих четвертый», а «Лук. — восемь — двенадцать»…

Гунарстранна замер как громом пораженный.

— Ну конечно, — прошептал он.

— Там и про манну было. Каждый день бабушка доставала записочку с надписью. По-моему, она была пятидесятницей.

— Из Библии! — вздохнул инспектор Гунарстранна, ерзая на стуле.

— Что с тобой?

— «И» — это «Иоанн»… Глава девятнадцатая, стих пятый…

— Ну да, Евангелие от Иоанна, глава девятнадцатая, стих пятый, — с лукавой улыбкой ответила Туве. — Так что там с хересом?

— «Бристоль крим», — рассеянно ответил Гунарстранна. — Любишь?

Туве кивнула:

— Мне все равно. Я в марках хереса не разбираюсь.

— Тогда давай сходим в «Библиотеку» — это бар при отеле «Бристоль», он как раз напротив, — мягко предложил Гунарстранна. — Там, если захочешь, можешь выпить целую бутылку…

— Мне и одного бокала достаточно, — ответила Туве. — Зачем уходить отсюда?

— Затем, что мне не терпится полистать Библию…

Через пять минут они перешли дорогу и заглянули в «Библиотеку», но оказалось, что в баре нет ни одного свободного места. Гунарстранна принялся нервно поглаживать губы и бормотать:

— Ну надо же, как не повезло!

— Успокойся, — с улыбкой сказала Туве.

— Я должен…

— У тебя дома разве нет Библии? — Она повернулась к окну, откуда виден был вход в театр. — Пьеса наверняка скучная, как стоячая вода.

— Что?! «Юн Габриель Боркман» скучная пьеса? Я думал, ты любишь Ибсена… — промямлил Гунарстранна.

— Только не на нашем втором языке[9], — ответила она. — По-моему, перевод Ибсена на нюнорск — верх идиотизма! — Туве снова взяла его под руку, заглянула ему в глаза и предложила: — Поехали к тебе… Если не боишься.

Пока Гунарстранна искал Библию — у него их было три — на стеллаже, который он соорудил на месте обувного чулана в прихожей, Туве стояла в дверях гостиной и рассматривала телевизор, повернутый экраном к стене, старый цветочный рисунок на кресле, старый резной торшер и на всю стену полки с книгами всех размеров — твердые обложки вперемежку с мягкими, множество журналов, брошюр и книг, засунутых повсюду, отчего стеллаж походил на перенаселенный, пестро раскрашенный дом в каком-нибудь гетто. Она читала заголовки на корешках. Молча осмотрела портрет Эдель. Затем устремила взгляд на рыбку в аквариуме.

— Вот, значит, какой у тебя домашний любимец! — сказала она.

Инспектор успел найти две Библии, которые он положил на рабочий стол под окном. Прежде чем ответить, он полистал обе.

— Хереса у меня нет, — рассеянно буркнул он. — Зато хорошее виски найдется.

— Где? — оживилась Туве.

— В деревянном сундуке. — Гунарстранна кивком указал на матросский сундук у камина.

— Здесь? — Туве откинула крышку и осмотрела плотные ряды бутылок. Потом принялась доставать одну бутылку за другой и читать этикетки. — Виски у тебя хватает… Какое будем пить?

— Початое, — ответил Гунарстранна, водя пальцем по строчкам. — Лука… Иоанн…

Туве остановилась на бутылке «Баллантайна», в которой оставалась всего четверть. Она сходила на кухню за стаканами и разлила виски. Гунарстранна взял у нее стакан машинально. Он был всецело поглощен Библией.

— Вот! — воскликнул он, тыча пальцем в страницу.

— О чем там говорится? Или о ком?

— Об Иисусе и Понтии Пилате.

— За тебя! — сказала Туве. — И за мою бабушку.

— И за Понтия Пилата, — добавил Гунарстранна.

Туве выпила и одобрительно оглядела стакан.

— Понтий Пилат умывает руки — и на голову Иисусу надевают терновый венец! Три креста на лбу мертвеца — это терновый венец! Красная нить у него на шее — багряница! — Гунарстранна уставился в пространство и задумчиво спросил: — Но почему?

— Ты же полицейский, вот ты и ответь, — сказала Туве.

Видя, что он не отрывается от Библии, она стала по одной доставать со стеллажа книги и читать названия. Спустя какое-то время она налила себе еще виски и спросила, не подлить ли ему. Гунарстранна покачал головой. К своему виски он даже не притронулся.

— Интересно, — бормотал он. — Евангелий четыре. Но терновый венец и багряница описаны только в трех. У Луки этого нет…

Он полистал Библию, чтобы показать ей.

— Я тебе верю, — сказала Туве, отпивая еще глоток. — Отличное виски!

— Лука вовсе не упоминает ни о багрянице, ни о терновом венце, ни о глумлении. Зато он пишет об Ироде… Тут он расходится с остальными. В то время как Матфей, Марк и Иоанн утверждают, что Иисуса облачили в багряницу…

— Ну да, красная нить, — перебила его Туве. — Ты уже сказал.

Гунарстранна кивнул.

— Кроме того, остальные трое сходятся и в вопросе о терновом венце. Они пишут, что Иисуса отдали на поругание толпе. И теперь с остальными расходится Иоанн…

Туве поднесла к губам стакан — к ее удивлению, стакан оказался пуст.

— Я, пожалуй, выпью еще, — сказала она, беря бутылку. — Твое здоровье!

Гунарстранна машинально поднял стакан, отпил глоток и прочел вслух — «И воины, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову, и одели Его в багряницу, и говорили: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по ланитам. Пилат опять вышел и сказал им: вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины»[10]. — Гунарстранна поднял голову и продолжил: — А вот и то самое место — глава девятнадцатая, стих пятый: «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице, И сказал им Пилат: се, Человек!»

Туве ходила вдоль стеллажа со стаканом в руке. Гунарстранна не мог усидеть на месте от возбуждения. Он невольно начал мыслить вслух:

— Эта строка есть только у Иоанна! Если убийца и процитировал именно Иоанна, а не Марка, не Матфея, то, должно быть, именно потому, что у Иоанна есть слова: «Се, Человек!»

Туве едва заметно кивнула, добродушно улыбаясь, отпила еще виски и снова повернулась к стеллажу.

— Но тогда возникает вопрос… — продолжал инспектор, сдвинув брови, — что именно означает эта фраза? И кто ее произнес?

— Как кто? Пилат, — ответила Туве. — Ту фразу произнес Понтий Пилат.

Гунарстранна кивнул:

— Понтий Пилат говорит, что не находит в нем вины, а потом он показывает униженного узника и говорит: «Се, Человек!» — Он нахмурился. — С другой стороны, слово «Пилат» в тексте выделено курсивом, то есть его не было в еврейском или греческом оригинале Священного Писания и его вставили позже, по смыслу. Следовательно, строка может читаться и так: «Тогда вышел Иисус… и сказал им»… То есть можно сделать вывод, что интересующие меня слова произнес сам Иисус!

— Верно, — ответила Туве без всякого интереса.

— Вопрос заключается в следующем: с кем ассоциировал себя тот, кто написал эти строки? — Гунарстранна снова прочел цитату из Библии: — «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им… се, Человек!» В общем, непонятно, кто это сказал и что это означает.

— Его р-распяли? — спросила Туве, у которой начал заплетаться язык.

— Кого, Иисуса?

— Нет, антиквара!

— Он не был антикваром, просто торговал предметами старины. Нет, Фольке-Есперсена не распяли, — отмахнулся Гунарстранна. — Ни на его руках, ни на ногах ран не было. Наверное, важно то, что его выставили напоказ и привели цитату из Священного Писания. А способ смерти не имеет значения. Главное — то, что его выставили на всеобщее обозрение, унизили и напомнили цитату из Библии. Но если те слова произнес Пилат, получается, что он просил за Иисуса, вроде как призывал толпу опомниться: посмотрите, он такой же, как вы, будьте же милосердны! Если же те слова произнес сам Иисус, цитата приобретает дополнительный смысл… Ведь он называл себя Сыном Божиим, бессмертным и так далее, а тут вдруг говорит: «Посмотрите на меня, я — человек!»

Туве хихикнула и прикрыла рот рукой.

— Что такое? — рассеянно спросил Гунарстранна.

— Надеюсь, я тебя н-не сглазила. — Она снова хихикнула. — Надеюсь, ты не станешь набожным… — Не выдержав, она прыснула.

Ошеломленный Гунарстранна посмотрел на нее в упор.

— Ах ты, господи! — воскликнула Туве, с трудом заставляя себя успокоиться. — Должно быть, меня так от виски разобрало. Уж очень оно хорошее. Выпью-ка я, пожалуй, еще!

— А может, все как-то связано с чувством вины, — продолжал размышлять Гунарстранна, когда Туве налила им обоим еще. — Вспомни, ведь Пилат не хочет казнить Иисуса и предлагает освободить одного из осужденных на казнь, но толпа выбирает другого… как его звали?

— Варавва, — ответила Туве, подходя к аквариуму. — А у тебя какая рыбка — золотая?

— Ну да, Варавва и Пилат, который умывает руки… Очень может быть, что здесь замешано чувство вины…

Туве хихикнула.

— Как его зовут?

— Кого — его?

— Твоего любимца.

— Четвертый волхв…

— Четвертый?

— В Библии три волхва. Он — четвертый.

— Кто — рыбка? — Лицо Туве превратилось в большой вопросительный знак. Потом она расплылась в улыбке. — Ах, боже мой, ну и напилась же я!

— Калфатрус, — сказал Гунарстранна.

— Что?

Гунарстранна улыбнулся.

— Вот видишь! — обрадовалась Туве. — Ты все-таки умеешь смеяться!

Оба засмеялись.

— Извини, — сказала Туве, — я мешаю тебе думать. — Пошатываясь, она шагнула к бутылке. — Ты думай… думай; о виски я сама позабочусь.

— На чем я остановился?

— Ты говорил о чувстве вины.

— Да. Пилат говорит, что не находит в Нем никакой вины. Смысл немного непонятен… — Гунарстранна нахмурился. — Фраза из Библии, возможно, отсылает к дискуссии вокруг фигуры Иисуса. Правда ли он — Сын Божий, Бог он или человек? Его называют Царем в насмешку. Иудеи ведь считали Мессию своего рода могущественным властителем, который громит врагов и провозглашает себя царем, но появляется Иисус, называет себя «царем», говорит метафорами… Он употребляет понятие «царь» в другом, духовном смысле… Так что интересующие меня слова, наверное, имеют какое-то отношение к разграничению понятий царя, Бога, человека и отца. Вопрос в том, зачем его выволокли на витрину… Только ли на поругание, или же убийцу подталкивало чувство вины… В конце концов, в главе про Пилата описывается юридическая процедура…

— Твое здоровье! — перебила его Туве, поднося стакан к губам.

Гунарстранна машинально отпил глоток:

— А что, если в нашем деле замешано все: закон, вина, публичное унижение, образ Бога?

— Отцеубийство, — подсказала Туве.

Гунарстранна вскинул голову. Туве держала пустую бутылку за горлышко, как дубинку, и размахивала ею в воздухе.

— Пусто, — проговорила она.

— Что ты сказала? — спросил Гунарстранна.

— Пусто, — повторила Туве.

— Нет, раньше.

— Ты не очень-то пьян…

Гунарстранна широко улыбнулся:

— Найди себе еще бутылку.

— Отлично! — обрадовалась Туве, наклоняясь, чтобы выбрать из сундука еще бутылку. — Так о чем я говорила?

— Ты произнесла слово «отцеубийство». Но зачем Карстену Есперсену убивать родного отца?

— Из мести, — сказала Туве, открывая новую бутылку. Она подняла ее и рассмотрела этикетку. — «Гленливет». Дорогое… Значит, наверняка хорошее!

— За что ему мстить?

— Ты же полицейский, вот и выясни.

Гунарстранна осушил стакан одним глотком и потер лицо ладонями. Туве тяжело опустилась на диван. Сняла туфли и положила на стол тонкую ногу, обтянутую нейлоном.

— Боже, как я рада, что ты покончил со всей этой библейской чепухой. — Она вздохнула и стала наблюдать за ним с широкой улыбкой на лице. — Раз мы у тебя дома, полагается спросить… — Она поставила бутылку и стакан на стол и принялась рыться в своей сумке. — Ты не будешь возражать, если я закурю?

Глава 34

ТУСТЕП

В ту ночь Франку Фрёлику снилась Линн, хотя прошло лет пятнадцать, не меньше, с того дня, как он в последний раз видел ее. Во сне они были в ее шале. За окном громко щебетали птицы. Он лежал в постели на боку и чувствовал, как солнце греет ему пятки. Из приоткрытого окна в комнату проникал сладкий запах лета. Линн перевернулась на спину. Он любовался ее плоским, мускулистым животом. Солнце отбрасывало четкую тень от оконного переплета на кровать. Ее волосы разметались по подушке. Побег плюща тянулся к полу и касался груды нижнего белья. Неожиданно Фрёлик перенесся из шале в рощицу. Уже наступила осень. Прохладный ветерок нес пряные осенние запахи. Они любовались озерцом и буками на том берегу. Листья на буках уже пожелтели — от них исходило янтарное мерцание. Деревья так четко отражались в темной воде, что отражение казалось более настоящим, чем сами буки. Рядом с ним вместо Линн очутилась Ева Бритт. Она украдкой покосилась на него, сунула в рот прядку волос и бросила в него охапку буковых листьев. Сухие листья не упали на землю — ветер закружил их и поднял в воздух. Они делались меньше и меньше, пока не превратились в крошечные точки в небе и не исчезли. Фрёлик отвернулся от Евы Бритт и увидел книжную полку. Невозможно было разглядеть названия книг на корешках. Зато на двери висел плакат с фотографией мотоцикла «Харлей-Дэвидсон». В седле сидела красивая брюнетка с обнаженной грудью. Ее длинные ноги были обтянуты узкими джинсами. Фрёлик узнал Анну и проснулся. Он сообразил, что лежит в своей постели. Ни Линн, ни Евы Бритт рядом не было. На полу валялась только его одежда. Зато на дверце шкафа в самом деле висел плакат с мотоциклом — правда, без Анны.

В конце концов он спустил ноги на пол и сел, глядя на свое жалкое отражение в зеркале и думая: «Слава богу, что никто не пилит меня по утрам!»

Через час он вышел из дому. На улице потеплело, температура поднялась почти до нуля, и ночью шел снег. Снегоуборочные машины одели все припаркованные автомобили в плащи из мокрого снега. Отовсюду слышался ритмичный скрежет: многие горожане все еще надеялись успеть на работу на машине. Фрёлик тоже поработал скребком. Машина завелась не сразу. Казалось, даже мотору приходится пробиваться на волю из огромного сугроба. Франк пожалел, что сейчас не лето и нельзя проснуться оттого, что солнце греет пятки.

Зайдя в бар отеля «Континентал», он уселся на кожаный диванчик и стал разглядывать посетителей. В основном сюда заходили промышленники, которые небрежно сбрасывали на стулья пальто от «Хьюго Босс». Впрочем, довольно часто в «Континентал» заглядывали и сильно накрашенные мамаши в меховых шубах; они волокли за собой нескладных дочерей-подростков с пышными бюстами и капризно надутыми губками. Дочки исподтишка высматривали мужчин побогаче. Франк заказал кофе. Его принесли в кофейнике. Вскоре после того в бар развязной походкой вошел мужчина в красном пиджаке. Официантка показала ему на Франка Фрёлика; тот встал и обменялся с пришедшим рукопожатием. У Херманна Хиркенера были короткие, курчавые волосы, начинавшие редеть на макушке. Он отрастил модную двухдневную щетину; в его левом ухе болталась серьга. Едва он уселся, официантка, показавшая Хиркенеру Фрёлика, принесла ему стакан кока-колы.

Хиркенер сказал, что они с женой живут в Тёнсберге, но, если у них дела в столице, всегда останавливаются в «Континентале».

— Сегодня у нас три деловые встречи.

— Наверное, вы собираетесь со временем перебраться в Осло?

— Да, — ответил Хиркенер, глядя куда-то поверх плеча Фрёлика.

Обернувшись, Фрёлик увидел высокую красивую брюнетку с длинными волосами и настороженным взглядом.

— Иселин, — сказал Хиркенер, — познакомься с Франком Фрёликом.

Ее рука оказалась сухой и теплой, и пальцы у нее были длинные. Ей очень шли короткий жакет и юбка, закрывающая колени.

Она села на диванчик рядом с Хиркенером. Ее красоту портила болячка на нижней губе. Она устремила на него пристальный взгляд, и Фрёлик опустил глаза.

— Инспектор Фрёлик расследует убийство Рейдара Фольке-Есперсена, — объяснил Хиркенер.

— Какой ужас! — сочувственно вздохнула Иселин Варос.

— Иселин всегда реагирует от чистого сердца, — заметил Хиркенер, почти не скрывая сарказма. Затем он повернулся к жене и довольно пренебрежительно продолжал: — Все это замечательно, но полиция желает знать, контактировали ли мы с Рейдаром до встречи у Арвида в пятницу, тринадцатого.

Иселин Варос достала из сумки тюбик с бальзамом для губ и осторожно помазала болячку.

— Если и контактировали, то очень кратковременно… Вернее, обменялись несколькими словами по телефону, — ответила она. — Ты ведь, кажется, встречался с Рейдаром? Я-то в первый раз увидела его именно у Арвида.

— Для нас куда важнее оказалось знакомство с его братом, Арвидом, — пояснил Хиркенер. — Мы написали во много… то есть в несколько магазинов. Сначала мы написали Рейдару, но в переписку с нами вступил не он, а Арвид. Если можно так выразиться, наше письмо его очень взволновало.

Фрёлик прислонился к спинке и подумал: раз письмо было адресовано Рейдару, а ответил на него Арвид, значит, братья обсуждали его. Официантка принесла бутылку минеральной воды и не спеша налила ее в стакан Иселин. Иселин рассеянно посмотрела на пузырьки в стакане и сообщила:

— Рейдар — официальный владелец.

Когда официантка ушла, она подняла стакан, словно желала чокнуться с Фрёликом. Тот из вежливости тоже наклонил в ее сторону кофейную чашку.

— На самом деле все они, все трое, отнеслись к нашему предложению весьма благосклонно. Арвид даже признался: он очень обрадовался, что мы к ним обратились, — заметила Иселин, ставя стакан на стол. Затем она закинула руки за голову, очень ловко собрала волосы в конский хвост и закрепила его эластичной резинкой.

— Они пока не сказали «нет», — подхватил Хиркенер. — И разумеется, еще не поздно…

— Херманн! — властно перебила его Иселин.

— Что?

— Херманн, он умер. — Иселин укоризненно покачала головой и снова намазала болячку бальзамом.

Мужу ее не понравилось, что его обрывают, но Иселин невозмутимо продолжала:

— Пусть они сами напомнят нам о возобновлении переговоров… Если честно, мы удивились, когда узнали, что Рейдар Фольке-Есперсен высказался против продажи магазина. Мы считали, что все три брата согласны, но, учитывая сложившиеся обстоятельства…

— Не хватало лишь подписей на контракте, — перебил жену Хиркенер, бросая на нее свирепый взгляд.

— Когда вы познакомились со всеми тремя братьями, ничто не указывало на то, что между ними имеются разногласия?

Супруги покачали головой.

— В этом я совершенно убеждена, — твердо сказала Иселин, вертя в пальцах тюбик с бальзамом. — Во всяком случае, при нас он ничего такого не говорил. — Она улыбнулась и переглянулась с мужем — возможно, супруги вспомнили что-то смешное.

— А что же Арвид?

— Старина Арвид без ума от Иселин, — весело сообщил Херманн Хиркенер и продолжал многозначительно, явно подразумевая, что жена поймет его намек: — Видите ли, моя супруга пользуется особым успехом у пожилых… Она при них просто расцветает!

— Что такого, если женщине приятно чувствовать себя привлекательной? — спросила Иселин, осторожно ощупывая болячку пальцем.

— Ничего — если она не предлагает им себя.

Хиркенер явно грубил. Фрёлик стал разглядывать картины на стенах, думая о Еве Бритт и о том, как она иногда его раздражает. Хорошо, что его раздражение пока не прорывается при посторонних.

— Херманн иногда бывает таким милым! — заметила Иселин, с трудом сохраняя выдержку.

Ее слова повисли в воздухе. Иселин уткнулась в свою минералку и обиженно замолчала.

— Насколько я понимаю, вы интересуетесь антиквариатом, — сказал Фрёлик, чтобы разрядить обстановку.

Хиркенер не ответил. Зато его жена подняла глаза и кивнула.

— Почему вы выбрали именно тот магазин?

Иселин откашлялась и ответила:

— Мы провели комплексную оценку современного состояния рынка…

— Многие подобные предприятия возглавляют дилетанты, — добавил Хиркенер.

— Отсюда и трудности — начинать приходится с самого начала, со дна, — подхватила Иселин; было очевидно, что простуда на губах сильно беспокоит ее. Она снова сняла крышечку с тюбика. — Нам хочется купить предприятие надежное, прочно стоящее на ногах, к тому же расположенное в престижном районе города, — продолжала она. — Знаете, ведь покупаешь не просто магазин, покупаешь репутацию.

— Вы запускали щупальца куда-нибудь еще?

Хиркенер кивнул.

— И какую же репутацию вы рассчитываете приобрести у братьев Фольке-Есперсен?

Супруги переглянулись.

— Давай ты, — велела жена.

Хиркенер всплеснул руками.

— Они продают хорошие вещи, — сказал он.

— У них хороший вкус, — уточнила Иселин. — Хороший вкус!

Фрёлик поднес к губам чашку, но она оказалась пустой. Он поставил чашку на стол.

— Не понимаю, зачем вам так рисковать? — спросил он.

Озадаченные супруги молча уставились на него.

— Чем вы занимались раньше? — спросил Фрёлик.

— Я была учительницей, — сказала Иселин. — Преподавала язык и историю искусства. — Она с улыбкой посмотрела на мужа: — Теперь ты!

— Угадайте, — ухмыльнулся Хиркенер.

Фрёлик пожал плечами. Хиркенер поспешил ответить сам:

— Машинами.

— Ну да, он был автодилером, — с легкой издевкой пояснила Иселин. — Херманн твердо убежден, что способен продать что угодно, не важно что. Главное — уметь продавать. Просто ему расхотелось быть вульгарным автодилером…

— Зато ты у нас прекрасно разбираешься в антиквариате, — парировал Хиркенер. — Историк искусства!

— Какими машинами вы торговали? — спросил Фрёлик.

— Дорогими. «Мерседесами», БМВ… Самыми большими и самыми дорогими.

— Ладно. — Фрёлика все больше раздражало, что супруги, не стесняясь его, поливают друг друга грязью. — Я никак не могу взять в толк: зачем вообще было устраивать встречу у Арвида? Зачем это было нужно?

Супруги переглянулись.

— Сами догадайтесь, — предложил Хиркенер.

— Мы должны были закрепить договоренность, — сказала Иселин. — Решили увидеться лично со всеми братьями, чтобы они выслушали наши предложения и доводы.

— Значит, на той встрече речь о цене, в общем, не шла?

— Нет, — ответил Хиркенер. — О цене мы к тому времени уже договорились.

— И Рейдару, значит, уже было известно о планах продажи и о том, сколько вы предложили за их магазин…

Супруги дружно кивнули.

— Ни сама встреча, ни ее цель не должны были стать ни для кого сюрпризом, — сказал Хиркенер. — Кстати, я не могу припомнить, чтобы кто-то из них возражал по какому-либо пункту.

— Вы не выдвигали новых условий, ничего такого, что могло бы заставить Рейдара Фольке-Есперсена изменить свое решение?

— Ничего, — ответил Хиркенер.

— Может быть, два брата что-то от вас скрыли?

Муж и жена снова переглянулись. Иселин медленно опустила плечи. За нее ответил Хиркенер:

— Теоретически возможно все. Но об этом вам лучше спросить их самих. Мне… — Он покосился на жену; та кивнула в знак согласия. — Нам не показалось, что он был удивлен или не знал, зачем пришел.

— Если уж он так хотел сорвать сделку, он, должно быть, пришел к этой мысли еще до того, как появился у брата, — добавила Иселин.

— Вы связывались с кем-либо из братьев после встречи?

— С Арвидом, — ответила Иселин, по-прежнему вертевшая тюбик с бальзамом.

— Когда?

— Мы позвонили Арвиду в тот же день, да, милый? А он сказал, что лучше подождать денек-другой, а потом все встанет на свои места.

— Он не говорил вам о том, что Рейдар против сделки?

— Нет.

— Вы не помните, что именно он вам сказал — слово в слово?

Иселин кашлянула:

— Вот что он сказал дословно: «Я думаю, надо подождать несколько дней, а потом все встанет на свои места».

— А вы что?

Она пожала плечами:

— Я немного… как бы получше выразиться? Ну да, немного испугалась. Поэтому спросила, в чем дело. Арвид сказал, что на горизонте появилась тучка, но она уйдет еще до конца дня.

Фрёлик бросил на нее внимательный взгляд:

— Тучка, которая уйдет еще до конца дня?

— Так он сказал.

— Когда это было?

— В тот же день, когда мы встречались. Часа в четыре…

— А потом? Вы больше не разговаривали?

— Арвид сам позвонил на следующий день. Тогда мы еще ничего не знали об убийстве. Он позвонил утром и сказал, что его брат Рейдар умер. Поэтому им придется вначале покончить с юридическими формальностями, а уж потом возобновлять сделку. Он спросил, хватит ли у нас терпения подождать.

Теперь оба смотрели на Фрёлика.

— Ну и что же?

— Что? — не понял Хиркенер.

— Хватит у вас терпения подождать?

Супруги переглянулись и заулыбались.

— Да ведь именно этим мы сейчас и занимаемся, — ответила Иселин. — Ждем.

— И долго вы готовы ждать?

Супруги долго переглядывались; потом Иселин со смиренным видом повернулась к Фрёлику и сказала:

— Это мы и обсуждаем последние дни… Особенно долго мы ждать не станем.

Глава 35

ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Эммануэль Фольке-Есперсен напряженно думал.

Гунарстранна сидел на диване и терпеливо смотрел в окно. Любуясь видом, открывавшимся с террасы дома Есперсена, он думал о Туве. Перила и крыши соседних строений покрывал иней, похожий на толстый слой сахарной глазури. Лучи зимнего солнца высвечивали жирные пятна и отпечатки пальцев на стекле. Эммануэль все вертел в руках старую фотографию и тер глаза. Он попробовал закинуть ногу на ногу, но вскоре отказался от такой рискованной затеи.

Гунарстранна позволил себе ненадолго забыться. Несколько часов назад он впервые за много лет проснулся в одной постели с женщиной. Он откинулся на спинку стула и смотрел, как солнечные лучи дотягиваются до противоположного угла комнаты. У Эммануэля горел камин; воздух над камином словно дрожал и переливался.

Гунарстранна нисколько не сомневался: Эммануэль знал женщину с фотографии. Правда, ему явно не хотелось в том признаваться. Сначала Есперсен глубоко вздохнул и даже печально улыбнулся, но улыбка скоро увяла. Поджав губы, он довольно долго смотрел инспектору в глаза. Потом упрямо выпятил нижнюю губу и объявил: он понятия не имеет, кто такая женщина с родинкой на щеке.

— Я говорил с Арвидом, — продолжал Есперсен. — По его словам, вас очень интересует, почему Рейдар стал торговать предметами старины…

Стол, как и в прошлый раз, был завален еженедельными газетами и журналами. Посередине высилась стопка из трех книг. Гунарстранна разглядел «Большой словарь кроссвордиста» и однотомную «Норвежскую энциклопедию». Третья книга была такой старой и затертой, что прочесть название на корешке оказалось невозможно. На диванной подушке между ними расположился черно-белый хозяйский кот.

Эммануэль еще раз взглянул на фотографию, покачал головой и осторожно положил ее на книги.

— Нет, — сказал он с глубоким вздохом, погладив себя по подбородку. — Такая симпатичная дама наверняка отложилась бы у меня в памяти.

Гунарстранна устало улыбнулся.

— Может быть, вы знаете, почему ваш брат стал торговать предметами старины? — спросил он, не скрывая недоверчивости. Есперсен, ухватив себя за складку брюк, все же с большим трудом положил ногу на ногу. Поглаживая колено, он украдкой покосился на фотографию. Гунарстранна нагнулся вперед, к столу, и взял снимок в руки.

— По-моему, Рейдар стремился заполнить огромную внутреннюю пустоту. Может быть, именно поэтому… он и занялся антиквариатом. Если бы он не владел вещами, он… был бы ничем. — Есперсен развел руками, словно подчеркивая свои слова: — Пустота! Вакуум! Рейдар был одержим собирательством.

— Трофеями?

— Да, наверное, его приобретения можно назвать и трофеями. По-моему, он оживал рядом со своими вещами. Собственно говоря, в них заключалась его жизнь… — Есперсен в очередной раз покосился на фотографию. — По-моему, вещи со временем стали и самым большим кошмаром Рейдара. Мне кажется, с их помощью он пытался как-то оправдать свое существование. По-моему, в глубине его души существовала запретная, заповедная зона… Скорее всего, она образовалась после полученного им серьезного удара, страшного события или переживания, вследствие которого его жизнь потекла по тому курсу, по какому она потекла. — Эммануэль закрыл глаза и продолжил тихо, словно глубоко погрузившись в раздумья: — Если вдуматься, в этом отношении Рейдар вряд ли уникален. Я часто думаю, что все мы такие же. Мы боимся самих себя. Понимаете? Если убрать наши ежедневные обязанности, иными словами, ритуальную сторону жизни — чистку зубов, работу, еду, празднование Рождества и Пасхи… ну, я еще хожу на собрания масонской ложи и беседую с соседями… Так вот, если убрать все то, о чем я сказал, наверное, каждый из нас окажется в чем-то ущербным. Вы не находите? Причем удар может настичь нас где угодно — на работе или дома на диване. Чьи-то случайные слова, воспоминание детства, запах, звук, ощущение… и вдруг мы замираем и видим неприкрашенную правду, так сказать, видим внутренним зрением. И тогда приходится срочно отворачиваться и подавлять свои ощущения, потому что в такие минуты мы видим себя насквозь. Исчезает панцирь, под которым мы прячемся. Исчезает внешняя оболочка, которую видят наши друзья и знакомые… Мы зажмуриваемся и пытаемся бежать, потому что останавливаться, оглядываться назад и вспоминать давнюю боль очень мучительно. Мы не сдаемся, принимаем жизнь такой, какая она есть, стараемся не думать… и в конечном счете отказываемся верить, что у нас есть возможность все изменить раз и навсегда. Вам кажется, что я просто болтаю?

— Что вы, наоборот, — отозвался Гунарстранна. — По-моему, вы правы. Многим приходится рано или поздно столкнуться с собственными мечтами — если можно так выразиться, провести ежегодную генеральную ассамблею с самими собой. И все же одни доходят до этого быстрее, чем другие. А некоторые так и не доходят… — Он повертел в руке фотографию и отряхнул брюки. — Продолжайте, прошу вас!

— Так вот, мне непривычно думать о Рейдаре как о… жертве преступления… Ведь он был моим старшим братом, образцом для подражания. Всю жизнь его в моих глазах окружал ореол непререкаемой власти. И когда… думаешь о нем вот так…

Инспектор Гунарстранна вежливо ждал, пока Есперсен подыщет нужные слова.

— Мне было трудновато общаться с Рейдаром, потому что он видел меня насквозь. Понимал мои мысли. Может быть, он не верил в то, что я забочусь о нем. Он просто чувствовал перемену. Он интуитивно понимал, что его тоже видят насквозь, что с него… сорвали маску! Только не подумайте, что мы с ним мыслили одинаковыми категориями. Просто Рейдар заметил перемену в наших отношениях. Он понял, что мне его жаль. И так и не смог простить меня за это.

— Простить?!

Есперсен кивнул:

— Да, простить.

— За что он должен был вас прощать?

— Может быть, его отношение связано с внутренней пустотой, от которой он спасался, возводя вокруг себя прочную вещественную броню. Кроме того, между нами было нарушено равновесие. Когда с него… сорвали маску… да, думаю, такое слово здесь вполне уместно… я разглядел в нем лихорадочное стремление быть здоровым и активным, чем-то владеть… возвести вокруг себя крепость из вещей, предметов. Разумеется, Рейдар понимал, что надо мной он уже не властен. Поэтому он не любил иметь со мной дело.

Гунарстранна подпер подбородок костлявым указательным пальцем и сказал:

— Вы, наверное, догадывались, от чего он пытается спастись, собирая предметы старины и развивая бурную деятельность. Что послужило причиной? В чем, если можно так выразиться, скрытая пружина его действий? Может быть, какая-то травма, полученная в результате ужасных испытаний, или ваш брат хотел подавить какие-то неприятные воспоминания?

— Вы правы, я, конечно, задумывался об этом…

Гунарстранна наклонился вперед. Кот, сидевший на диване рядом с Эммануэлем Фольке-Есперсеном, повернул голову и, негромко мурлыча, растянулся на подушке с видом египетского фараона. Хотя глаза у кота были открыты, он дремал. Вот он зажмурился и грациозно опустил голову на передние лапы.

— Говорите! — взволнованно поторопил своего собеседника Гунарстранна.

— Сначала я думал, что его мучают воспоминания о мирно спавших людях, которых он взрывал…

— Диверсионные задания?

Есперсен молча смотрел куда-то вдаль.

— Наверное, у него на совести много всего накопилось. Смерть и… — Он помолчал. — Но потом выяснилось, что дело совершенно в другом.

Инспектор нетерпеливо откашлялся. Есперсен тяжело задышал и откинул голову назад. Кот снова поморгал глазами; Есперсен уставился в потолок и почесал подбородок; Гунарстранна услышал скрип.

— Как там говорят?..

— Кто говорит?

— Французы. Как они говорят, когда пытаются разгадать какую-то тайну?

Гунарстранна посмотрел на фотографию, которая лежала на синей энциклопедии. Ее осветили лучи солнца, и она заблестела, как старое матовое зеркало.

— Шерше ля фам, — тихо сказал он. — Ищите женщину.

Эммануэль, по-прежнему глядя в одну точку на потолке, глубоко вздохнул и повторил:

— Шерше ля фам…

Гунарстранна взял фотографию и повернул ее к Есперсену.

— Ну ладно… — Он вздохнул и решился: — Как ее зовут?

Глава 36

САУНА

Самым осведомленным человеком из всех своих знакомых инспектор Гунарстранна считал шурина — брата покойной жены. К сожалению, чем дальше, тем труднее Гунарстранне давалось общение с родственником. Во-первых, встречаясь с ним, он невольно вспоминал Эдель. Во-вторых, разговор тяготил обоих; судя по всему, встречи были неприятны и шурину. Словом, общение с бывшим родственником всегда стоило инспектору больших усилий. Но теперь он был ему необходим. Вскоре после обеда Гунарстранна снял трубку и набрал номер.

Шурин попросил время на размышление. По какой-то неизвестной причине он пребывал в хорошем настроении — даже почти обрадовался, когда услышал голос инспектора.

Они договорились встретиться после работы.

В половине четвертого инспектор достал из шкафа у двери пакет с плавательными принадлежностями, сел на трамвай и поехал в бассейн в западной части Осло. Плавал Гунарстранна всегда в резиновой шапочке. Без нее волосы плыли за ним, как мокрый парус за яхтой. Кстати, Туве Гранос видела, как он зачесывает на макушку длинные боковые пряди, пытаясь прикрыть лысину, но ничего не сказала. Гунарстранна догадывался, что скоро она выскажет свое мнение… Плавки он купил пятнадцать лет назад на Канарских островах. А очки для плавания и зажим для носа обновлял каждый год.

Перед тем как нырнуть, он несколько секунд постоял на бортике, глядя на зеленоватую поверхность воды. Нырнул, проплыл немного под водой на одних руках и с удивлением понял, что вода не такая холодная. Потом он вынырнул на поверхность и проплыл брассом двадцать пять дорожек, сосредоточившись на дыхании и счете. Завершив обязательную программу, он перевернулся на спину и посмотрел на большие настенные часы. На две минуты быстрее, чем в прошлый раз, но все-таки на четыре минуты уступил своему личному рекорду.

Наконец Гунарстранна выбрался из воды, быстро принял душ и пошел в сауну. Если хватало места, он всегда ложился на верхнюю скамью. В тот день место нашлось. Горячий, сухой воздух обжигал нёбо. Чтобы не обжечься, он подстелил под себя полотенце. Прежде чем лечь, кивнул остальным, потом нагнулся к стоящему на полу ведру с водой и плеснул на камни ковшик воды. Кроме него, в тот час парились еще четверо. Совсем молодой тощий парень, который откровенно таращился на мужское достоинство остальных. Самое сильное впечатление на него произвел атлет лет сорока. Звали атлета Вилл В.; Гунарстранна трижды арестовывал его за нанесение тяжких телесных повреждений и вымогательство. Вилл сдержанно кивнул полицейскому и продолжал поглаживать свои мускулы круговыми движениями, время от времени вытирая полотенцем пот со лба. Еще двое были пожилыми завсегдатаями. Раньше они ходили париться большой компанией и сейчас вспоминали покойных товарищей. Сегодня они обсуждали какого-то Пера, который, по их словам, «в одиночку выиграл войну». Кроме того, вспоминали Ронни, с которым они учились в школе на Лаккегата. Его все презирали, потому что он переспал с собственной сестрой. Потом старички переключились на Франсиса, который всю жизнь прослужил в парламенте и даже как-то оштрафовал самого премьер-министра. В ожидании шурина Гунарстранна лежал на верхней полке и слушал разговоры.

К себе в кабинет он вернулся лишь в восьмом часу вечера. Шурин назвал ему три фамилии, из которых можно было выбирать. Первым в списке значился журналист из Тронхейма, автор нескольких научно-популярных трудов по краеведению. Второй — хорошо осведомленный любитель, способный сделать ошеломляющие выводы из набивших оскомину фактов. Шурин особенно рекомендовал любителя потому, что у того были налажены связи с неонацистскими группировками. Гунарстранна все же решил выбрать третьего человека из списка — профессора-историка на пенсии.

Он сел в кресло и выпил чашку кофе. Его желудок бурно запротестовал. Ногой выдвинул самый нижний ящик стола. Прижав телефон к уху и положив ногу на ящик, он слушал гудки и задумчиво смотрел на свою лодыжку, на то место, где в черный носок были заправлены длинные синие кальсоны.

— Да! — ответил грубоватый женский голос.

— Моя фамилия Гунарстранна, — сказал инспектор. — Я служу в полиции Осло. Это квартира профессора Энгельскёна?

— Да… Роар! — рявкнула женщина после короткой паузы. Судя по звуку, она шмякнула трубку на стол. — Роар! Тебе из полиции звонят!

На том конце линии наступила тишина. Затем Гунарстранна услышал тяжелые шаги и скрип половиц.

— Энгельскён, — произнес хриплый голос.

Гунарстранна представился.

— Рад познакомиться… — выжидательно ответил Энгельскён.

— Мне сказали, что вы больше всех в Норвегии знаете о движении Сопротивления во время немецкой оккупации, — сказал Гунарстранна, не сводя взгляда со старой фотографии, лежащей на столе.

— Никоим образом, — ответил Энгельскён и повторил: — Никоим образом!

— Я разыскиваю одну женщину… — продолжал инспектор.

— Что ж, вам, полицейским, наверное, розыск удастся лучше, чем мне.

— Нас интересует как раз период оккупации, — пояснил Гунарстранна. — Та, кого мы ищем, — норвежка, но предположительно была во время войны замужем за неким высокопоставленным немцем, пользовавшимся дурной славой… Ее зовут Амалье, а фамилия — Брюн. Амалье Брюн.

* * *

Дом профессора Энгельскёна принадлежал к числу тех, которые не устают нахваливать в рекламных объявлениях агентства недвижимости. Профессор жил на полуострове Снарёйя[11]. Из островерхой крыши, возвышающейся над деревьями, торчали две трубы. Крыша венчала просмоленный деревянный дом постройки тридцатых годов с резными ставнями на окнах и колоннами у входной двери. Здание напомнило Гунарстранне ресторан «Фрогнерсетерен» и старинные дома в музее на открытом воздухе в долине Гудбрансдаль.

Жилище профессора заметно выделялось среди соседних домов. Рядом с ним не припадали к земле спортивные итальянские машины. В саду вокруг дома не бегали поджарые сеттеры, а над входом не висела табличка с названием охранного предприятия и угрожающими предупреждениями для нарушителей частной собственности. В общем, дом был лишен каких бы то ни было вульгарных признаков нуворишей, обожавших подобные районы как в самой столице, так и в ее пригородах. Подъездная дорожка была завалена снегом. Расчистили только узкую, извилистую тропку от широкого крыльца до ржавого почтового ящика. Последний был прикручен проволокой к столбу с растрескавшимся бетонным основанием. Ступеньки были очищены от снега. На крыльце у входной двери стояли лопата и метла из листьев пальмы. К круглым деревянным колоннам льнули пожухлые стебли какого-то ползучего растения; наверное, летом вьющиеся лозы превращали вход в зеленый шатер.

Дверь инспектору открыла сгорбленная старушка с пучком на голове; она посмотрела на него через сильные очки.

Едва войдя, Гунарстранна уловил аромат зеленого мыла, лаванды и слабосоленой трески. Знакомые запахи вернули его в детство. Перед глазами сразу возникла картинка: мать в фартуке, с распухшими ногами, растапливает на сковородке яичное масло, собираясь жарить рыбу. Он вспомнил и свою квартиру. Между плитой и отцовским книжным стеллажом располагался обеденный стол из мореного дуба… Стоя на пороге профессорского дома и предаваясь воспоминаниям детства, навеянным здешними запахами, он все же внимательно осматривался по сторонам.

Посреди гостиной, перед старым телевизором, стояли два кресла. На одном валялось неоконченное вязанье. На журнальном столе лежали очки в широкой черной оправе. Рядом с ними — пепельница, украшенная эмблемой давно не выпускавшихся сигарет «Абдулла». К ободку пепельницы прислонилась изогнутая вересковая трубка с надколотым мундштуком. Стену украшали фамильные фото в овальных рамках; они окружали вышивку с национальным орнаментом и картинкой: два оленя пьют воду из лесного ручья. Настенные часы приглушенно отбили время — половину девятого. Навстречу гостю медленно вышел профессор Энгельскён.

Профессор провел гостя в кабинет, где все стены сплошь оказались уставлены книгами. На письменном столе, заваленном бумагами, стоял компьютер с мерцающей экранной заставкой.

Седые жесткие волосы у Энгельскёна стояли дыбом — наверное, он пытался зачесать их назад. Лицо бледное, прорезанное глубокими морщинами. Опущенные углы рта над тяжелым подбородком напоминали ручки ведра. Профессор надел очки и стал похож на старую ищейку, которая охраняет партию мяса и костей с бойни.

— Женщина, которую вы разыскиваете, оказалась довольно интересной фигурой, — сипло начал он и откашлялся. — Мне удалось разыскать несколько ее снимков. В самом деле, ее девичья фамилия Брюн, Амалье Брюн. Найти ее было нелегко, но вы навели меня на след. В тысяча девятьсот сорок четвертом году она вышла замуж за Клауса Фромма. Как вы и сказали, он немец, но немец непростой. Он был судьей, которого перевели сюда, в Норвегию, во время войны.

Гунарстранна тихо присвистнул.

— Клаус Фромм вступил в НСДАП и в СС еще в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, в возрасте двадцати четырех лет.

Гунарстранна нахмурился, мысленно подсчитывая даты, и спросил:

— А вы уверены?

Энгельскён сдвинул очки на кончик носа и наградил гостя холодным и осуждающим взглядом:

— Повторите, пожалуйста, кто вам меня порекомендовал?

Гунарстранна только отмахнулся:

— Ваши слова меня изрядно удивили, но давайте вернемся к ним потом… Если этому Фромму в тридцать четвертом было двадцать четыре года, сейчас ему девяносто — если он, конечно, еще жив.

— Что ж, всякое бывает. Выяснить, жив ли он, мне не удалось. Вы курите?

Гунарстранна кивнул.

— Слава богу, — обрадовался профессор, доставая из ящика стола трубку «Ронсон» и зажимая в зубах мундштук. Не переставая говорить, он чиркнул спичкой и закурил. — Клаус Фромм получил военное и юридическое образование. В конце тридцатых был назначен судьей и служил в суде СС в Берлине. В Осло он приехал в мае сорокового и занял руководящий пост в учреждении, известном под названием «СС унд полицайгерихт норд», то есть суд СС и полицейский суд, где в основном рассматривались преступления немцев, но также выносились приговоры и участникам норвежского Сопротивления. — Энгельскён выпустил дым — в комнате запахло ароматным трубочным табаком.

— Судья… — рассеянно пробормотал Гунарстранна. — Интересно, в каком он был чине?

— Оберштурмбаннфюрер СС.

Гунарстранна удовлетворенно кивнул, закурил свою самокрутку и жадно затянулся. В такой приятной обстановке он не бывал уже много лет.

— Оберштурмбаннфюрер соответствует подполковнику, — пояснил Энгельскён.

— Иными словами, чин высокий.

— Да, действительно.

— Но ведь судьи — гражданские лица… Он на самом деле обладал большой властью?

— Что вам известно об СС? — спросил Энгельскён, вместо ответа.

— Элита национал-социалистов… Охранные отряды Гитлера… «Ночь длинных ножей»…

Энгельскён кивнул:

— Первоначально СС, или охранные отряды, создавались для личной охраны вождя НСДАП Гитлера и входили в состав СА, или штурмовых отрядов. Командовал штурмовиками Рём. Гитлер боялся растущего влияния Рёма; между ними начались разногласия. В тридцать третьем под началом у Рёма было триста тысяч коричневорубашечников. Вот почему в тридцать четвертом Гитлер обвинил руководителей СА в заговоре и издал приказ об их расстреле. Вы совершенно верно упомянули так называемую «ночь длинных ножей». В тридцатых возникли военные формирования в составе СС, так называемые политические части. Они, в свою очередь, стали стержнем более поздних резервных войск СС.

— А разве изначально СС не относились к полиции?

— Да, в некотором смысле, — согласился Энгельскён. — Чтобы успокоить командование вермахта, соединение «Мертвая голова» и резервные войска СС, в которых служил Фромм, до сорок второго года официально относились к полиции. К началу Второй мировой войны были наконец созданы войска СС, состоявшие из однородных частей, таких как резервные войска СС, охранные команды концлагерей, дивизия «Мертвая голова»… — Профессор порылся на столе, затем подошел к окну и взял со стоявшего на табурете принтера лист бумаги. Рисуя диаграмму, он одновременно объяснял: — С двадцать девятого года рейхсфюрером СС стал Гиммлер. В тридцать шестом Гитлер подписал декрет, которым Гиммлер назначался верховным руководителем всех служб германской полиции, как военизированных, так и гражданских. Гиммлер провел реорганизацию полиции, создав два управления: полицию безопасности и полицию порядка, куда входила охранная полиция и жандармерия, призванные отвечать за безопасность в городах, сельской местности, на дорогах и так далее. Расследованием преступлений полиция порядка занималась лишь в ограниченной степени. В ее ведении находились только мелкие преступления, такие как кражи. За тяжкие и особенно политические преступления отвечали криминальная полиция, или крипо, и тайная государственная полиция, или гестапо. Однако, кроме них, было создано элитное формирование войск СС, подчинявшееся непосредственно Гитлеру. Возможно, вы слышали о личном полке Адольфа Гитлера? Так вот, он тоже входил в названное мной формирование. Позже охранники Гитлера получили название лейбштандарт «Адольф Гитлер». Разница между ними и остальными членами СС заключалась в том, что они приносили присягу на верность лично Гитлеру, что, разумеется, ослабляло влияние Гиммлера.

— Значит, Гитлер не доверял Гиммлеру?

— Наверное, лучше будет сказать так: Гитлер понимал, что его власть может пошатнуться. Не сомневаюсь, вам известно, что на него несколько раз покушались… В общем, он добился того, чтобы элитные формирования входили во все дивизии войск СС. В сороковых годах численность формирований значительно возросла. Всего было создано тридцать восемь дивизий СС, представляете? Они отличались от дивизий вермахта большей численностью, лучшим вооружением и в целом были сильнее в военном отношении. Как вам известно, немцы — настоящие доки в том, что касается организационной работы. — Профессор Энгельскён снова сел. — Я ответил на ваш вопрос? — спросил он и сам же себе ответил: — Конечно нет! Итак, Клаус Фромм носил звание оберштурмбаннфюрера, но в военных действиях участия не принимал.

— «Серый кардинал», — предположил Гунарстранна, наблюдая за все растущим столбиком пепла на сигарете и стараясь, чтобы пепел не упал.

— Да. Во всяком случае, он был наделен как гражданской, так и военной властью. — Профессор трубкой придвинул к гостю пепельницу прямо по бумагам. Затем взял фотографию, которую инспектор обнаружил на столе у Есперсена, и принялся разглядывать ее, постукивая трубкой по виску. — Ну а Амалье, — продолжал он, — Амалье, в девичестве Брюн, родилась и выросла здесь, в Осло. До замужества жила на улице Армауэра Хансена, в доме номер девятнадцать. Они с Фроммом поженились двенадцатого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Церемония состоялась по адресу Кристинелуннвейен, двадцать два — тогда то место было известно под названием Брюдевилла. Во время оккупации там располагался суд СС. — Профессор порылся в море бумаг и извлек оттуда лист формата А4. — Я нашел копию их свидетельства о браке: Клаус Дитрих Фромм женился на Амалье Брюн.

— В сорок четвертом. Ему тогда было тридцать четыре года. А ей?

— Амалье родилась в клинике при Риксгоспитале третьего июля тысяча девятьсот двадцать первого года — значит, она вышла замуж в двадцать три.

— На одиннадцать лет моложе Фромма…

— Да, но в этом нет ничего необычного, потому что…

— В деле, которое я веду… — Гунарстранна попытался выпустить дым колечком, но у него ничего не получилось. — Так вот, в деле, которое я веду, есть еще одно действующее лицо — мужчина, который, как мне кажется… — Он посмотрел в потолок и повторил: — Который, как мне кажется, состоял в связи с Амалье Брюн или просто был в нее влюблен… В сорок четвертом году ему тоже было двадцать три года…

— Вот как?

— Значит, они с Амалье были ровесниками. Речь идет об известном участнике Сопротивления.

Профессор резко повернулся к Гунарстранне и снова стал похож на ищейку, охраняющую от других обрезки мяса и кости у бойни.

— Кто он? — пролаял Энгельскён.

— Рейдар Фольке-Есперсен.

Энгельскён кивнул:

— Он, кажется, дрался под командой Линге?[12]Нет, — поспешно проговорил он, доставая изо рта трубку и глядя в потолок. — Рейдар Фольке-Есперсен… Нет, он не был с Линге. Он… Да, точно, теперь припоминаю… он занимался диверсиями. Был одним из самых беспощадных бойцов… В сущности, его имя пользовалось дурной славой. Но ведь вам, конечно, об этом известно?

Гунарстранна покачал головой.

— Поверьте мне, руки у Рейдара Фольке-Есперсена были по локоть в крови… По локоть в крови!

— Его убили совсем недавно, несколько дней назад. И я расследую убийство.

— Да, я читал… об убийстве. Но не усмотрел связи… — Профессор Энгельскён озабоченно нахмурился. — Значит, вы считаете, что Фольке-Есперсен вращался в одном кругу с Амалье Брюн? Но ведь тогда…

Гунарстранна терпеливо ждал, пока его собеседник подберет нужное слово.

— Сенсация, — сказал наконец профессор.

Гунарстранна развел руками.

— Судя по всему, они с Есперсеном могли быть друзьями детства… В конце концов, Осло не такой большой город. Ладно, забудем пока про Есперсена. Меня интересует Амалье.

Профессор хмыкнул, пожал плечами и начал рыться в лежащей перед ним куче папок.

— Здесь у меня семейный снимок, — буркнул он, перебирая бумаги. Наконец он достал большую фотографию. — А вот еще кое-что интересное: немецкий прием, званый вечер.

Групповой снимок был сделан в каком-то просторном зале. Мужчины в форме, женщины в длинных платьях. Одни сидели на стульях, другие на диванах. На заднем плане у камина беседовали двое мужчин.

— Много высших чинов, — заметил Гунарстранна.

— Да, в самом деле, блестящая публика… — Профессор подошел к нему, склонился над снимком и ткнул в него дрожащим, желтым от никотина пальцем: — Вот здесь… генерал Вильгельм Редиес, высший руководитель СС и полиции Норвегии, а рядом, смотрите… оберфюрер СС Отто Баум. Наверное, приехал с официальным визитом из Берлина… значит, повод должен был быть каким-то серьезным. Баум потом стал командиром шестнадцатой танково-гренадерской дивизии СС «Рейхсфюрер СС». Герой войны. Посмотрите, сколько у него наград! Хотя фото не очень четкое, отчетливо видны Рыцарский крест и Железный крест первого класса. Представляете себе? А вот, посмотрите-ка…

Гунарстранна удивился:

— Неужели сам Тербовен?[13]

— Конечно! Кстати, он мило беседует с вашей приятельницей, Амалье Брюн.

Гунарстранна поправил очки. Хотя женщина на снимке сидела боком к фотографу, он узнал ее по родинке на щеке и по высокому лбу. Наверное, Амалье Брюн на том приеме стала центром притяжения. Все важные шишки ухаживали за молодой красавицей норвежкой. Амалье томно косилась в объектив. Но ее подбородок оказался длиннее и тверже, чем он себе представлял. Амалье Брюн не была невинной фиалкой — в ней угадывались самоуверенность и острый ум. Видимо, она привыкла повсюду находиться в центре внимания.

Дрожащий палец профессора ткнул вправо:

— Видите того типа с боковым пробором и толстыми губами?

— Да.

— Это Фромм, ее муж… На снимке видно, что фамилия ему очень подходит. «Фромм» по-немецки значит «набожный». Видите, как он доволен? Должно быть, только что подписал парочку смертных приговоров.

— По-моему, он похож на писателя Сигурда Хоэла, — сказал Гунарстранна и добавил: — В этих круглых очках…

Профессор Энгельскён на несколько секунд нахмурил брови.

— Ну, не знаю… — неуверенно буркнул он и показал мужчину и женщину в правой части снимка: — А вот, смотрите… рядом с блондинкой… это Мюллер — глава немецкой пропаганды в Норвегии. Ну а тот, кто к ним подошел, — сам Карло Отте, который предложил ввести в Норвегии немецкую экономику.

— В общем, сплошные важные персоны.

— Да, здесь нет мелкой рыбешки, — хихикнул профессор. — Как видите, найти сведения об Амалье Брюн оказалось нетрудно. У нее были… скажем, так… хорошие связи. — Профессор обошел стол и сел на место.

— А вы не знаете, по какому случаю они тогда собрались?

— Нет. Возможно, решили почтить высокого берлинского гостя, Отто Баума.

— Но как она, двадцатитрехлетняя девушка, очутилась в таком обществе?

— Не знаю точно, когда был сделан снимок, но, по-моему, в конце сорок третьего или в начале сорок четвертого года. — Энгельскён расплылся в довольной улыбке и выпустил дым. — К такому выводу я пришел, изучив список наград Баума. На фотографии у него отсутствует пара орденов, которыми он был награжден в сорок четвертом, поэтому… — Энгельскён горделиво выпятил грудь, — скорее всего, снимок сделан за полгода до того, как Амалье вышла за Фромма. Как мне кажется, он пригласил ее на прием в качестве своей спутницы. — Профессор задумчиво прикусил губу. — Не знаю, как они нашли друг друга. Поведение людей в чем-то похоже, конечно, на поведение птичек и пчел… В общем, они встретились. Кстати, вам известно, что они вместе работали?

— Вместе работали?!

— Во всяком случае, она служила секретаршей в немецкой администрации. Служебный роман… Сослуживцы, знаете ли, довольно часто соединяются узами брака.

Гунарстранна внимательно смотрел на фотографию: высокие немецкие чины, высокомерные, самоуверенные… Особенно пристально он изучал Фромма. Что-то привлекло его внимание, но он не мог понять, что именно. Такое же чувство возникает, когда пытаешься вспомнить чью-то фамилию, а она все время ускользает из памяти. Что-то в позе Фромма показалось ему очень важным. Отчаявшись сообразить, в чем дело, Гунарстранна снова обратился к Амалье Брюн. Он представил, каким успехом пользовалась молодая красавица, когда официальный прием закончился и начались танцы.

— Она была признанной нацисткой? — спросил он.

— Понятия не имею. Но ничто не указывает на то, что она была членом «Нашунал Самлунга», норвежской нацистской партии, если вас интересует именно это.

Гунарстранна продолжал смотреть на снимок. Его взгляд то и дело возвращался к Фромму.

— Прежде чем поступить на службу к немцам, она, в числе прочих мест, работала в газете «Афтенпостен».

— В «Афтенпостен»?!

— Что, простите? — Восклицание Гунарстранны застигло профессора врасплох.

Губы у Гунарстранны дрожали.

— Когда она работала в «Афтенпостен»?

Энгельскён пожал плечами:

— В сороковом или сорок первом… Применила свои навыки — да вы и сами можете догадаться, какую она получила профессию. Интересующая вас дама успешно сдала экзамен по деловой переписке на немецком языке и вскоре после сдачи экзаменов поступила на службу в министерство юстиции, но потом перешла в немецкую администрацию. Сейчас уже невозможно узнать почему. Наверное, какую-то роль в ее решении играло знание немецкого. — Профессор снова посмотрел на фотографию и задумчиво продолжал: — Она очень красива… наверное, ее внешность также имела значение.

— Значит, она подвизалась в журналистике?

— Что вы, конечно нет. Она занималась конторской работой. В те дни женщины среди журналистов были редкостью. Скорее всего, она трудилась секретаршей или машинисткой.

Гунарстранна вернул профессору фотографию и надолго задумался, глядя вдаль, а потом спросил:

— Что случилось с теми людьми после войны?

— Хороший вопрос… Наверное, то же самое, что и с другими немцами. Их арестовали и депортировали. Некоторые из них вернулись на родину. Кое-кто из них, насколько мне известно, занялся в Германии адвокатской деятельностью. Мюллер стал крупным застройщиком. Что стало с Фроммом, мне неизвестно. Знаю лишь, что все судьи, работавшие в «Брюдевилле», были арестованы. Их судили здесь, в Норвегии. Но наш Верховный суд решил приравнять полицейский суд СС к суду вермахта. А судьи… всего лишь выполняли свою работу. Впрочем… — Профессор почесал затылок.

— Да?

— Кажется, по одному делу их все-таки попытались обвинить. Вы еще молоды и вряд ли помните войну, а вот я помню. В феврале сорок пятого, всего за три месяца до капитуляции Германии, в устрашение другим немцы расстреляли нескольких норвежских заложников…

— За что?

— Во время войны заложников расстреливали довольно часто под самыми разными предлогами. В тот раз члены Сопротивления ликвидировали крупного норвежского нациста — генерал-майора Мартинсена, начальника тайной полиции в «Нашунал Самлунге». После этого казнили многих заложников-норвежцев… — Энгельскён долго смотрел в пол, углубившись в собственные мысли, и наконец негромко продолжал: — Одним из заложников был брат моего одноклассника. Я, знаете ли, ходил в школу «Ила»… Тот день стал для меня самым тяжелым за всю войну. О том, что брата Юнаса забрали из дома и расстреляли, знали все — и ученики, и учителя. Сам Юнас не говорил об этом ни слова. Он тихо сидел на своем месте и смотрел перед собой. И все остальные тоже молчали…

Энгельскёна передернуло; он как будто старался в буквальном смысле слова отделаться от неприятного воспоминания.

— Ну, так, — сказал он, тяжело вздыхая. — В конце концов было решено, что арестованные судьи не нарушали международных законов.

— И их освободили?

— Да, но дело закрыли только в сорок восьмом. Возможно, до того времени Фромм просидел в тюрьме. — Профессор подошел к своему компьютеру, набрал что-то на клавиатуре. — Выяснить, сколько времени он провел за решеткой, будет непросто, — объявил он, поворачиваясь на крутящемся кресле.

— А что сталось с Амалье?

— Неизвестно.

— Она исчезла?

— Сомневаюсь… Если бы она исчезла, полиция стала бы искать ее, что нашло бы отражение в источниках, к которым я имею доступ.

— Значит, вы ничего о ней не узнали?

— Нет.

— Ее не судили за измену родине? В конце концов, она работала на немцев!

— После войны преследовали только членов «Нашунал Самлунга», а не тех, кто работал на немцев.

— Как по-вашему, что с ней случилось?

Энгельскён пожал плечами:

— Возможно, с ней обошлись сурово — таких, как она, норвежцы не жаловали. Довольно много «немецких жен» депортировали в Германию. А может быть, ее отправили в Ховедёйю, в женский лагерь для интернированных.

— Ее посадили в тюрьму?

— Откровенно говоря, женские лагеря были не тюремными заведениями. Их создали, чтобы обеспечить хоть какую-то защиту так называемым «немецким подстилкам». Но наш случай особый… потому что Фромма оправдали по международным законам. Либо ее депортировали в Германию, либо она осталась здесь. Вынужден признаться, сказать об этом что-либо конкретное чрезвычайно трудно.

— А как же ее муж, Фромм? Вы не знаете, что с ним случилось? Его ведь освободили!

Энгельскён покачал головой:

— Что с ним случилось? Может, и удастся выяснить, но…

— Вы уж постарайтесь, — попросил Гунарстранна, снова беря в руки групповой снимок. Сам не понимая почему, он снова внимательно посмотрел на Фромма. — А можно мне ненадолго взять у вас это фото?

Глава 37

ХОККЕЙ

— Вот это мило, — сказала Ева Бритт, когда из музыкального центра полились первые звуки «Кхмера» Нильса Мольвера[14].

Фрёлик встал и прибавил громкость. Хотя дровяная печь в углу была натоплена жарко, из большого окна гостиной все равно сквозило. Батарея под окном не справлялась с морозом. Несколько секунд он постоял в раздумье, глядя на освещенную окружную дорогу, похожую на желтую змею, ползущую по зимнему лесу. При уличном освещении машины казались бесцветными. Со склона горы двигался сноп искр: токовый коллектор какого-то позднего метропоезда царапал лед. Луна, которая раньше висела над склонами Эстмарка как большой желтый абажур из рисовой бумаги, теперь напоминала ведро белой краски, разлитой на поверхности воды.

Он отвернулся от окна и посмотрел на Еву Бритт. Ее неожиданный приезд очень раздосадовал Фрёлика. Приехала и сидит, сидит… Вечно она сидит и чего-то ждет. Сказала бы откровенно, что ей надо, так ведь нет, молчит! Ну и пусть сидит… Фрёлик все больше злился. Сколько уже лет они спят вместе, а Ева Бритт по-прежнему вела себя у него в квартире как чужая!

Сидя в углу, она с милой улыбкой листала каталог «Икеи». Точь-в-точь пассажирка трамвая, которая читает желтую газетенку. Фрёлик поймал себя на странном желании: ему захотелось, чтобы на месте Евы Бритт оказалась другая…

Зазвонил телефон. Они переглянулись.

— Ты подойдешь? — спросила Ева Бритт, не вставая с кресла.

— А ты докажи, почему лучше не подходить, — устало ответил он.

Ева Бритт выпрямилась и выразительно посмотрела на дверь спальни, а потом вытянула руку с часами. Вскоре после этого телефон перестал звонить.

— Я выиграла, — сказала она, листая каталог.

Фрёлик смотрел, как она закидывает ногу на ногу и снова устраивается поудобнее в большом кресле, прекрасно понимая, что он за ней наблюдает. Вскоре заверещал ее мобильник. Они снова переглянулись.

— Ты ответишь? — спросил он.

Ева Бритт покосилась на свою сумку, откуда доносилось верещание, и недовольно насупилась.

— Если это тебя, я понятия не имею, где ты, — с нажимом сказала она, проворно вскакивая и доставая мобильник из сумки, стоящей у двери. Фрёлик следил за каждым ее движением.

— Да, — ответила она, выгибая спину и прижимая трубку к уху. — Нет, он… — Она повернулась к нему и одними губами произнесла: — Твой босс!

Фрёлик широко улыбнулся.

— Я понятия не имею… — сказала Ева Бритт, выслушав своего собеседника.

Фрёлик не мог не улыбнуться, когда услышал издали рявкающий голос Гунарстранны. Ева Бритт вытаращила глаза и поморщилась, как будто в нее насильно впихивали рыбий жир, сделала на негнущихся ногах три зловещих, враждебных шажка вперед и, не говоря ни слова, швырнула ему телефон. Фрёлик поймал его на лету.

— Привет, — сказал он в трубку.

— Мы зря потратили кучу времени, — без всяких предисловий начал Гунарстранна. — Ты ведь спрашивал Арвида Есперсена о карьере его брата? О том, почему он решил торговать предметами старины?

— Да, спрашивал, — ответил Фрёлик. — Но…

— И Арвид что-то говорил о газетном производстве?

— Нет, не производстве. Рейдар забирал в типографиях остатки бумаги, а потом…

— Да-да, — перебил его Гунарстранна. — Наматывал ее на новые рулоны. Где он всем этим занимался?

— Не знаю.

— Кому он перепродавал бумагу?

— Тоже не знаю.

— Неужели кретин братец ничего не сказал? — Голос Гунарстранны срывался от досады.

— Успокойся, — мрачно ответил Фрёлик. — Бумагу продавали в страны Африки и Южной Америки. А чего ты так раскипятился?

— Фрёлик, у меня есть еще одна ниточка, которая потянулась в Южную Америку. — На том конце линии послышался щелчок; Франк понял, что Гунарстранна закурил свою самокрутку. — Рассказ Арвида о типографиях подтверждается. Скажи, он в разговоре с тобой, случайно, не упоминал человека по фамилии Фромм?

— Нет, совершенно точно не упоминал.

— Хм… Какие у тебя планы на завтра?

Фрёлик покосился на Еву Бритт. Та демонстративно устроилась перед огромным окном его гостиной, повернувшись к нему спиной. Часы показывали начало первого ночи.

— Сделаю, что скажешь. Ты ведь знаешь.

— Вот и прекрасно. Съезди, пожалуйста, в контору Рейдара Фольке-Есперсена на улице Бертрана Нарвесена. Если там никого не будет, отправляйся в магазин на улице Томаса Хефтье, перечитай все конторские книги. Так сказать, прочеши частым гребнем!

— Что мы ищем?

— Письмо… или письма, или расписки, в общем, что угодно, от некоего Клауса Фромма — с двумя «м».

— Дата?

— Любая, лишь бы найти.

— Что-нибудь еще?

— Нет.

— Ты больше ничего не хочешь сказать?

— Особенно просмотри записи за те годы, когда Есперсены торговали бумагой, то есть сороковые и пятидесятые.

Фрёлик вздохнул:

— Что-нибудь еще?

— Как по-твоему, Рейдар Фольке-Есперсен мог быть нацистом?

Фрёлик шумно зевнул:

— Ты что, спятил?

— Нет, — ответил Гунарстранна. — А что?

— До сорок третьего года Есперсен руководил подпольной типографией в Осло, а потом его выдали, и ему пришлось бежать в нейтральную Швецию. Оттуда он попал в тренировочный лагерь в Шотландии, где его научили диверсионной работе. Его несколько раз посылали на задания в Норвегию — на диверсии и…

— И ликвидации, — сухо подсказал Гунарстранна.

— Ну да, у меня сейчас мозги не варят. Спокойной ночи.

Фрёлик положил мобильник Евы Бритт на стол. Глубоко вздохнул, встал и подошел к печке, от которой исходило приятное тепло. Глядя в спину Еве Бритт, он покивал в такт музыке, наслаждаясь долгим гитарным соло. Из кухни потянуло тошнотворным запахом убежавшего кофе — он совсем забыл про кофейник на плите.

Ева Бритт начала медленно поворачиваться к нему. Франк подумал: интересно, какое у нее будет выражение лица. Наверное, сегодня им не обойтись без скандалов…

— Ты дал этому идиоту номер моего телефона! — воскликнула Ева Бритт.

Фрёлик ничего не ответил. Из динамиков еще лились приглушенные звуки современного джаза, когда зазвонил его телефон. Они с Евой Бритт переглянулись.

— Никак не успокоится, — мрачно буркнула она.

Фрёлик догадывался, что вечер кончится плохо. Обстановка накалилась. Сегодня они непременно поскандалят. Он подошел к телефону.

— Говорит Ришар Экхольт, — произнес мужской голос.

Фрёлик видел фотографию Экхольта. Оказалось, что раньше он был хоккеистом и даже выступал за команду «Фюрусет». На снимке Экхольт позировал в полосатой спортивной клубной форме; он отрастил короткую щетину; черные волосы стриг коротко, но оставлял челку. Голос вполне соответствовал образу.

— Сейчас уже поздно, — спокойно заметил Франк Фрёлик.

— Я слышал, вы меня ищете.

— Приходите завтра в полицейское управление, там и поговорим.

— Не вешайте трубку! — потребовал его собеседник.

— Сейчас повешу, — возразил Фрёлик. — Позвоните завтра.

— Сто девяносто пять!

В трубке послышался какой-то шелест; Фрёлик догадался, что его собеседник тихо хихикает. Экхольт смеялся над ним.

— Как вам такой пароль? Довольны? Вот и хорошо… — Экхольт зашелся от смеха. — Сто… девяносто пять! — Он продолжал хохотать. Послышался скрип, как будто он раскачивался в кресле-качалке. Потом всхлип — как будто Экхольту не хватало воздуха. Он с трудом продолжал: — Отлично… Сто девяносто пять…

Фрёлик покосился на Еву Бритт. Ее глаза метали молнии. Голос на том конце линии прошептал:

— Мне кое-что известно. Вы меня искали, так? Ну так вот, я готов… Готов поговорить!

Фрёлик по-прежнему наблюдал за Евой Бритт. Та склонила голову, словно давая понять: ей известно, что он задумал, но это ее не касается. Фрёлик заранее знал все, что она скажет. Он устало вздохнул.

— Вы можете приехать сюда, ко мне домой? — спросил он у Экхольта.

Ева Бритт негодующе тряхнула головой.

— Нет, уж лучше вы приезжайте ко мне, — холодно ответил его собеседник.

«Свобода!» — обрадовался Фрёлик и поспешил уточнить:

— Куда это — к вам?

На том конце линии послышалось какое-то шипение. Фрёлик попытался распознать знакомые звуки — треск помех, шум на заднем плане. Слышался еще один голос. По крайней мере один.

— Вы в пивной? — спросил он.

— Слушайте, — ответил Экхольт. — Приезжайте через час в город, только один!

Фрёлик снова покосился на Еву Бритт. Она покачала головой — медленно, мрачно, зловеще.

— Учтите, другого такого случая у вас не будет! — Теперь его собеседник не заходился пьяным смехом и не просил. Он говорил спокойно и деловито. Фрёлик понял, что не успевает за сменами его настроения. Экхольт замолчал — больше ничего не слышалось и на заднем плане.

— Откуда мне знать, тот ли вы, за кого себя выдаете? — осторожно спросил Фрёлик.

— У вас есть мой номер? Номер моего мобильного?

— Да.

— Перезвоните, я отвечу.

— Подождите. — Франк подошел к вешалке, сунул руку в карман своей кожаной куртки и извлек блокнот. Полистал, нашел нужный номер и сказал: — Вешайте трубку! Я вам перезвоню.

— Нет, погодите минуточку, — возразил его собеседник.

Судя по звукам, он прикрыл рукой микрофон. Фрёлик понял, что Экхольт пытается что-то от него скрыть.

— Мне нужно убедиться, что вы — это вы…

После того как Экхольт нажал отбой, Фрёлик несколько секунд смотрел на трубку.

— Ты что же, собираешься ехать куда-то среди ночи, сейчас? — спросила Ева Бритт негромко, но угрожающе.

— Мне нужно перезвонить по этому номеру…

— Я целых три часа подыскивала няню! — возмутилась она. — Мы с тобой уже очень давно не общались с глазу на глаз! Няню я нашла, хотя мне пришлось расшибиться в лепешку… Надеюсь, ты уезжаешь не на всю ночь?

Фрёлик набрал номер.

— Да, это Ришар, — отозвался прежний голос.

Фрёлик посмотрел на Еву Бритт. Та скрестила руки на груди и ждала.

— Где мы встретимся? — бодро спросил он.

Франк Фрёлик проехал перекресток с огромным «лежачим полицейским», свернул на Эуропавейен, миновал старое здание таможни и очутился на набережной Ланнкайя. Сейчас, ночью, набережная была пустынна. К круговому перекрестку у Ревиркайя он добрался в 1:33 по его часам. Не увидев нигде ни единой души, Фрёлик вдруг ощутил страшную усталость. В глубине души его грызло сомнение: ему казалось, что его одурачили.

Он достал было мобильник из кармана, собираясь положить его на пассажирское сиденье, но потом передумал и сунул телефон обратно. Притормозил и остановился у заборчика, отделявшего дорогу от набережной. Заглушил мотор и стал ждать.

Через четверть часа Фрёлик вышел из машины. Сунув руки в карманы куртки, побрел назад, к круговому перекрестку. Сцена напомнила ему декорацию из какого-нибудь фильма. Уличный фонарь отбрасывал круг бледного света над тем местом, где они договорились встретиться. В то же время свет фонаря словно возводил прозрачную преграду, отделявшую его от черноты ночи. Свет отражался на окнах билетных касс, стоящих вдоль парапета набережной. Отсюда отправлялись паромы в Данию. Вода в заливе Бьёрвика замерзла; поверх толстого слоя черного льда намело белые волны снега. Лед ловил и отражал мерцающие огни центра Осло на той стороне залива. Мороз был градусов двадцать. Фрёлик вздрогнул, выдохнул в шарф и попытался вспомнить, в каком фильме все было именно так, как сейчас. На крыши машин, припаркованных вдоль набережной, ложился свет из окон домов на Фестнинкайя. Фрёлик не стал останавливаться. Ненадолго очутившись во мраке, он вошел в следующий круг света от соседнего фонаря. Мороз кусал его за пальцы рук и ног, за уши. Он попытался вспомнить, куда дел перчатки. Наверное, оставил на сиденье в машине. Он выпростал руку из рукава, чтобы посмотреть, который час, и подумал: «Жду еще пять минут, не больше». Никто не ехал по улице; машины, которые попадались ему на глаза, были оставлены на ночь у поворота на Фестнинкайя.

Вокруг было тихо; только вдали шумели автомобили, которые въезжали в туннель или выезжали из него. Фрёлик запрокинул голову и выдохнул воздух прямо в круг света от уличного фонаря. Он увидел круглую радугу и выдохнул снова. Еще одна радуга. Игра из его детства! Ступни совсем онемели от холода. Он затрусил к фонарю и похлопал себя руками по груди. Они с Экхольтом должны были встретиться десять минут назад. Фрёлик достал из внутреннего кармана мобильник и негнущимися пальцами набрал номер Ришара Экхольта. Хотя мороз пробирал до костей, он сразу насторожился, услышав где-то неподалеку мелодию звонка, и инстинктивно присел. Отошел от фонаря и нажал отбой. Тишина показалась ему угрожающей, как мелодия, которую он только что слышал.

Фрёлик огляделся. Ни души. Наверное, если бы кто-то собирался его здесь подкараулить, его бы прикончили уже давно. Он посмотрел на свой мобильник. Попытался запомнить мелодию, которая была слышна в ночи. Она доносилась откуда-то поблизости, но откуда именно? Он нажал кнопку повтора последнего набранного номера и затаил дыхание. Вскоре зазвучала приглушенная мелодия. Фрёлик торопливо двинулся на звук, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Мелодия приблизилась, но рядом по-прежнему никого не было. Он размашисто зашагал через пустынный перекресток. Механический голос сообщил, что абонент, которому он звонит, временно недоступен. Фрёлик посмотрел на свой телефон и снова нажал кнопку повтора вызова. На дисплее отобразился набранный им номер. В ушах зазвучала та же мелодия. Он посмотрел на ряд машин, припаркованных на набережной. Звук доносился из одной из них. В заднем окошке ближайшей к нему машины отражались силуэты зданий на той стороне залива. Решив, что телефон находится именно в той машине, Фрёлик нажал отбой.

В наступившей тишине он вспомнил, что приехал сюда один и собирается поступить неправильно. В голову лезли кадры из американских боевиков, в которых машины взрываются, стоит повернуть ключ в замке зажигания. Фрёлик постарался отогнать неприятные мысли; он живо представил себе незнакомца, который оставляет мобильник на сиденье и выходит из машины, чтобы встретиться с ним. Интересно, где тот человек сейчас? Может быть, стоит позвонить Гунарстранне? Фрёлик приблизился к машине. Он уже не чувствовал холода — наоборот, он вспотел.

Машина оказалась «мерседесом» темного цвета с багажником для лыж на крыше. «Такси, — подумал Фрёлик. — А номерные знаки кто-то снял — сзади пустая пластинка». Он обошел машину слева. Она больше не казалась ему ни одинокой, ни брошенной, а, напротив, стала огромной, угрожающей. Метрах в пяти Фрёлик остановился. Он заметил, что боковое стекло разбито. То, что он вначале принял за лед, оказалось самим окошком. На земле валялся большой кусок выбитого стекла. Лобовое стекло тоже не пощадили. Весь капот был усыпан… нет, не льдинками, а мелкими осколками. Фрёлик отступил на пару шагов, чтобы лучше разглядеть машину. На капоте что-то лежало — в темноте невозможно было рассмотреть, что именно. Фрёлик присел на корточки и сразу сообразил, что видит перед собой чью-то ногу. Ее обладатель сидел на водительском сиденье. Видимо, он и выбил лобовое стекло ногой… Фрёлик выпрямился и позвонил в дежурную часть полицейского управления.

Глава 38

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Гунарстранна попросил водителя остановиться у парапета, не доезжая до кругового перекрестка. Как только такси остановилось, к нему подошел сотрудник полиции в форме и нагнулся к окошку. Гунарстранна опустил стекло со своей стороны.

— Это я, — сказал он полицейскому.

Тот кивнул и отошел.

Гунарстранна закрыл окошко и повернулся к Туве:

— Еще раз прости меня, пожалуйста.

— Успокойся, — сказала она, зевая и прикрывая рот рукой. — Я сама захотела встать. — Она вымученно улыбнулась, заметив, как таксист покосился на нее в зеркало. — То есть я сама напросилась поехать с тобой, — уточнила она, переводя взгляд на ту сторону. Там стояли две патрульные машины с невыключенными проблесковыми маячками. От них исходили синие лучи. — Вид очень волнующий.

— Да уж, без волнения там не обошлось, — без выражения ответил Гунарстранна, наклоняясь вперед между передними сиденьями и передавая таксисту купюру в пятьсот крон. — Я выхожу, а она поедет дальше, домой, — сказал он, оборачиваясь к Туве и многозначительно глядя на нее.

Та упрямо покачала головой:

— Какой ты старомодный!

— Спасибо за приятный вечер. — Гунарстранна посмотрел ей в глаза.

Туве сжала ему руку:

— Тебе спасибо.

— Ну, я пошел. — Гунарстранна отвернулся к окошку. Он увидел, что к месту преступления подъехала еще одна машина с включенной мигалкой. — Да, здесь становится многолюдно, — заметил он.

Туве снова сжала ему руку.

— Ну, береги себя, — сказал он.

— Ты хоть дверцу открой, — посоветовала Туве.

— Ну да, верно. — Он стал шарить рукой по обивке, нащупывая ручку.

Водитель вышел из машины и распахнул дверцу снаружи. Гунарстранна вышел, застегнул пальто и стал смотреть вслед отъезжающему такси. Обернувшись, он встретился с заинтересованными взглядами своих сослуживцев. Некоторые из них улыбались. Над остальными нависал Фрёлик.

— Если бы я знал, что ты не один, я бы подождал до утра, — притворно-озабоченно проговорил он.

Гунарстранна в ответ лишь насупился.

— Но поскольку убили Ришара Экхольта, я подумал, что тебе захочется осмотреть место преступления.

Двое полицейских посторонились, пропуская Гунарстранну и Фрёлика к припаркованной машине с выбитыми стеклами. Рядом на земле лежали носилки; тело поместили в черный пластиковый мешок.

— Уверен, что здесь Экхольт?

— На девяносто девять и девять десятых процента.

— Его задушили?

— Судя по всему, да. Убийца сидел на заднем сиденье. Он набросил ему на шею нейлоновую веревку и затянул. Экхольт начал вырываться и выбил ногами лобовое и боковое стекла.

— Где номерные знаки? — Гунарстранна заглянул внутрь.

— Лежали на заднем сиденье.

— Экхольт мог сам их свинтить?

Фрёлик пожал плечами и сказал:

— Мы не нашли при нем ни документов, ни денег. Здесь был только его мобильник — он упал под педали. Наверное, убийца его не заметил.

— Когда Экхольт тебе звонил?

— Между двенадцатью и часом ночи.

Гунарстранна зевнул.

— Кстати, он первый упомянул о номерных знаках, — продолжал Фрёлик. — Сказал «сто девяносто пять» и расхохотался.

— Именно «сто девяносто пять» — так?

— Да.

— А не «девятнадцать и пять»?

Фрёлик покачал головой.

— Когда ты нашел труп?

— За пять минут до того, как позвонил тебе. Без десяти два.

Гунарстранна не спеша обошел машину кругом.

Фрёлик продолжал светским тоном:

— Меня чуть удар не хватил, когда я набрал твой номер, а ответил женский голос.

Гунарстранна промолчал.

— Да нет, это замечательно! Похоже, она славная…

— Как по-твоему, когда Экхольт звонил тебе, он был один? — перебил его Гунарстранна.

— Не похоже. Я все время слышал какой-то шум и решил, что он звонит мне из пивной.

— При тебе он больше ни с кем не разговаривал?

— Может, и разговаривал. У меня создалось впечатление, что он прикрывал микрофон рукой, во всяком случае один раз.

Гунарстранна кивнул и зевнул.

— Значит, это и есть твоя приятельница — дама из такси? — осторожно спросил Фрёлик.

Гунарстранна посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Он не мог звонить отсюда?

— Из машины? — Фрёлик задумался. — Н-нет… Мне показалось, что я слышу на заднем плане посторонние звуки… играла музыка.

— А может, у него в машине работала магнитола?

— Понятия не имею, — признался Фрёлик.

— Сколько времени у тебя ушло на то, чтобы добраться сюда?

— Сорок минут… — Фрёлик поспешил оправдаться: — У меня была Ева Бритт. И она совсем не обрадовалась, узнав, что ей придется убираться восвояси.

— Ясно, — задумчиво кивнул Гунарстранна.

— Примерно четверть часа я просидел в своей машине, а когда Экхольт не объявился, решил пройтись и осмотреться… — Подумав, Фрёлик добавил: — Труп я нашел еще через десять минут.

— Если ты действительно разговаривал с Экхольтом, получается, что его убили между половиной первого и без пяти два?

— Да, скорее всего.

— Завтра у нас встреча с прокурором Фристадом, — сказал Гунарстранна, взглянув на часы. — В девять утра. То есть уже через шесть часов. — Он задумчиво покосился на криминалистов, которые осматривали место преступления. — Сейчас мы с тобой только мешаем. Поезжай домой. Постарайся хоть немного поспать.

Глава 39

ОРИЕНТАЦИЯ

Гунарстранна приехал домой в пять утра. Он проспал до половины девятого, встал, оделся и вышел. Без пяти девять он начал отскребать лед от окошек машины. Встреча с прокурором Фристадом должна была начаться через пять минут, но Гунарстранна знал, что может не торопиться. Фристад — большой формалист. Он трепетно относится к своему статусу и потому считает, что имеет право опаздывать на все встречи на четверть часа.

Пока грелся мотор и оттаивало лобовое стекло, Гунарстранна курил. Он попытался вспомнить все связанное с Экхольтом, но понял, что не в состоянии связно мыслить. Тогда он включил радио и услышал, что на всех дорогах, ведущих к центру Осло, настоящий хаос: таксисты устроили демонстрацию протеста. Гунарстранна достал из кармана мобильник, позвонил Фристаду и предупредил, что задержится. Потом он заглушил мотор, запер машину и зашагал на автобусную остановку на Адвокат-Дели-пласс.

Фристад, как всегда, не стал вставать при виде гостя; зато он гостеприимно указал ему рукой на синее кресло за круглым столом. Инспектор Гунарстранна положил перед собой материалы дела, достал прямоугольные очки, выбранные по каталогу, и негромко начал:

— Убитого, Рейдара Фольке-Есперсена, посадили в кресло, стоявшее на витрине его же магазина по торговле предметами старины. Его убили в кабинете за торговым залом. Раздели догола, волоком дотащили до окна и поместили на витрину. Убийца завязал на шее жертвы красную нить. В субботу, четырнадцатого января, в половине седьмого утра труп обнаружила проходившая мимо дома разносчица газет Хельга Крисвик. Она домохозяйка, а на почте просто подрабатывает; мы опросили ее и отпустили.

— Была потрясена? — спросил Фристад, грызя дужку очков.

— Да, наверное, — ответил Гунарстранна и сухо продолжал: — Относительно последних действий покойного нам удалось установить следующее. В пятницу, тринадцатого января, Есперсен встал как обычно. И из дома вышел в обычное время, но не попрощался с женой, которая в то время принимала душ. Чуть позже, то есть приблизительно в девять утра, он зашел в кафе-кондитерскую на улице Якоба Олля, где пил кофе и минеральную воду и читал газеты. Владелец, Гленн Мосенг, уже видел Есперсена раньше, хотя и не помнит, когда именно. Фольке-Есперсен непременно желал сидеть за единственным столиком у окна. Оттуда открывается вид на многоквартирный дом, где проживает некий Эйольф Стрёмстед, любовник его жены — бывший или настоящий. Владелец кафе точно не помнит, когда Фольке-Есперсен ушел, но нам известно, что он просидел в кафе довольно долго — несколько часов. В начале первого он приходит на квартиру к своему брату, Арвиду Фольке-Есперсену. Арвид и Эммануэль, третий брат, уже ждут его. На встрече присутствовала также супружеская пара Хиркенер. Они сделали братьям официальное предложение о покупке магазина, которым братья владеют сообща.

Фристад качался в кресле и, сложив руки домиком, постукивал подушечками пальцев.

— Что происходило тем временем в магазине?

— Карстен Есперсен, сын убитого, открыл магазин в десять. Он приехал не один. В тот день в детском саду был выходной, поэтому он взял с собой на работу своего сынишку, Беньямина. Чуть позже к ним спустилась Ингрид Есперсен с кофейником и двумя чашками. Покупателей не было. Карстен и Ингрид пили кофе и разговаривали, а малыш играл и рисовал до четверти двенадцатого.

Фристад закрыл глаза и кивнул.

— Карстен положил глаз на вдову? Они ведь примерно одного возраста, да?

— Они неплохо ладят, у них много общего.

— Они трахаются?

Гунарстранна резко вскинул голову.

Фристад улыбнулся, словно извиняясь:

— В материалах дела я прочел, что убитый был импотентом. Значит, вдова трахалась с сыном?

— Об этом я ее не спрашивал, — с невозмутимым видом ответил Гунарстранна.

— Значит, тебе так не кажется?

— Ты все-таки дослушай до конца, — предложил Гунарстранна.

Фристад кивнул и с нажимом произнес:

— Давай, давай… значит, вдовушка бросает сына и едет к тому типу, с которым она спит… У него еще такая дурацкая фамилия. Срамстед?

— Его фамилия Стрёмстед…

— Да, верно. А бедный восьмидесятилетний рогоносец караулит свою женушку в кафе напротив. Наверное, понимает, что ей нужен настоящий мужик, который ублажает ее раз в неделю…

Гунарстранна в упор посмотрел на Фристада, как на плохо воспитанного подростка. Фристад великодушно махнул рукой и сказал:

— Продолжай! Рассказывай дальше!

— Тем временем Рейдар Фольке-Есперсен приходит на встречу с братьями…

— Да, верно…

Гунарстранна поднял голову и замолчал. Фристад жестом показал, чтобы инспектор продолжал.

— По словам Хиркенеров, они дали Фольке-Есперсенам слово, что не станут перепрофилировать магазин. Они хотели купить всю фирму целиком — и магазин, и склад. Кажется, им не терпится приобрести то, что называется «неосязаемым капиталом», — репутацию фирмы, ее клиентов, круг поставщиков и так далее…

— Да, совершенно верно, «неосязаемый капитал»…

— На той встрече ни о чем конкретном речь не шла. Хиркенеры устроили нечто вроде презентации: сказали о своей оценке стоимости магазина и вкратце обрисовали свои планы, а затем ушли, предоставив братьям обо всем договориться. Именно тогда, как предполагается, Рейдар Фольке-Есперсен резко высказался против сделки и повел себя враждебно.

— Почему?

— Для того чтобы ответить на твой вопрос, необходимо знать предысторию. По-хорошему Рейдару следовало выйти на пенсию еще десять-двенадцать лет назад. Он всю жизнь командовал братьями на правах старшего. По мнению Эммануэля Есперсена, Рейдар считал, что братья нарочно решили продать магазин. Сговорились против него у него за спиной.

— Да-да… Ну а все-таки… При чем здесь жена и ее интрижка? Жена и любовник играют какую-то роль во всем происходящем?

— Вполне возможно, — кивнул Гунарстранна. — По словам братьев и Хиркенеров, о причине встречи Рейдару Фольке-Есперсену сообщили заранее. В общем, нам пока трудно понять, что именно так разозлило его. Однако нам известно, что, выйдя от Арвида, он позвонил любовнику жены…

— Да, я прочел. Крепкий орешек, верно? Обманутый супруг звонит в то время, когда жена и любовник кувыркаются в постели… — Фристад грубо загоготал, выпятив влажные губы.

— Верно. Но, как бы там ни было, по телефону Фольке-Есперсен не скандалил и не спорил с любовником жены. Просто попросил позвать жену к телефону, а ей предъявил ультиматум.

— Запретил ей ходить налево, — кивнул Фристад.

— Да, примерно так. Не позднее половины третьего он звонит молодой актрисе без постоянного ангажемента по имени Гро Хеге Вюллер и уславливается с ней о встрече. Немаловажно то, что он вдруг переменил свои планы. Они должны были встретиться только двадцать третьего января, но Рейдар просит Вюллер приехать в тот день, в пятницу тринадцатого.

— Ну да… а дальше прямо как в песне Барбры Стрейзанд «Какими мы были»?

— Примерно. Гро Хеге Вюллер переодевается и играет роль женщины, которая, как нам представляется, очень много значила для Фольке-Есперсена. По словам Вюллер, во время их встреч они играют сочиненную Есперсеном пьесу, больше похожую на импровизацию. Своего рода ритуал с хересом и Шубертом.

— Секса не было? — деловито поинтересовался Фристад.

— Об этом я даже не задумывался.

Фристад ухмыльнулся:

— Гунарстранна, ты что, пуританин?

Инспектор вздохнул:

— Ингрид Есперсен подтвердила, что Рейдар Фольке-Есперсен не был… как вы сами выразились… сексуально активен. Фрекен Вюллер подтверждает, что Есперсен без всякого стеснения говорил о своей… импотенции. У меня создалось впечатление, что с постельными забавами старик покончил.

— Значит, в дедушкиной аптечке не лежала виагра? — Фристад снова грубо загоготал.

Инспектор Гунарстранна глубоко вздохнул.

— Извини, — сказал Фристад, отсмеявшись.

— Забыл, на чем я остановился, — раздраженно заметил Гунарстранна.

— На портрете, — поспешил напомнить Фристад. — На снимке женщины, которую должна была играть Вюллер. Кто она?

— Ее зовут Амалье Брюн, но их отношения с Фольке-Есперсеном не до конца ясны.

— Наверное, он когда-то был в нее влюблен?

— Их отношения еще не до конца ясны, — устало повторил Гунарстранна и снял очки.

— Понятно… ну да. Переходи к убийству таксиста. Насколько я понимаю, у вас с Фрёликом теперь новая забота? Мало того что Фрёлику пришлось ночью в лютую стужу гулять у залива Бьёрвика…

Гунарстранна безучастно смотрел в лежащие на столе бумаги.

— Нет, так не пойдет, — возразил он. — Давай по порядку. Прежде чем Вюллер приезжает в контору убитого, Фольке-Есперсен звонит своему адвокату и просит ее аннулировать завещание.

— Завещание имеет отношение к делу? — с напускной веселостью спросил Фристад.

— Имеет, потому что по непонятным пока причинам Есперсен вдруг задумался о смерти.

— Кто из наследников выигрывает оттого, что старик аннулировал завещание?

Гунарстранна поднял руку, призывая своего собеседника к молчанию.

— Минуточку, — сказал он. — В тот же день Фольке-Есперсен звонил доктору Грете Лёуритсен, онкологу из клиники Уллевол. Она сообщила ему, что по результатам анализов у него обнаружили злокачественную опухоль. Кстати, это подтвердилось на вскрытии.

— Думаешь, он поэтому аннулировал завещание?

— Мы пока не знаем. Зато знаем, что вскоре после звонка в больницу Фольке-Есперсен связался с адвокатом.

— Что меняется от того, что старик аннулировал завещание?

— По-моему, ничего, ведь новое завещание так и не было составлено. По словам адвоката, — и я убедился в ее правоте, так как сам читал завещание, лишенное юридической силы, — последняя воля покойного заключалась в том, что он просто указал, кому какая вещь достанется. Нам известно, что Карстена Есперсена интересовал какой-то конкретный шкаф, но трудно поверить, что он убил отца из-за шкафа.

— Странно, — сказал Фристад. — Ужасно странно, — повторил он, глядя на стол.

— С последними часами покойного связаны две большие загадки, — сказал Гунарстранна. — А именно: его звонки фрекен Вюллер и адвокату.

— Но ведь он узнал, что скоро умрет…

— Уж если он взял на себя труд аннулировать первое завещание, то должен был составить новое. А он этого не сделал.

Фристад стряхнул пылинку с рукава.

— Ладно, продолжай!

Гунарстранна вздохнул.

— Совершенно очевидно, что показания Гро Хеге Вюллер играют ключевую роль. Ришар Экхольт живет в том же доме, что и Вюллер…

— Жил, — уточнил Фристад.

— Ну да, я в курсе, что он умер, — негромко и угрожающе отозвался Гунарстранна. — Может быть, перестанешь меня перебивать?

Фристад развел руками и промолчал.

— Итак, Экхольт был знакомым Вюллер и, очевидно, проявлял к ней интерес, но в связи они не состояли. Экхольт тринадцатого отвез Вюллер в Энсьё. В машине он попытался ее изнасиловать, но, по ее словам, потерпел неудачу.

— И ты ей веришь?

— Не знаю, зачем ей выдумывать. Она вбежала в подъезд. Фольке-Есперсен, как всегда, оставил для нее ключ от кабинета в почтовом ящике. В четверть шестого она отперла дверь конторы. Через час с небольшим она закончила свое… представление, и он вызвал такси по телефону. Машина приехала в шесть сорок две — я уточнил в диспетчерской. Садясь в такси, Вюллер заметила, что Экхольт никуда не уехал. Он караулил их в своей машине, стоящей у здания склада. Должно быть, он все это время ждал ее. Но она уехала в такси с Фольке-Есперсеном. По ее словам, после того, как Экхольт набросился на нее, ей неприятно было с ним общаться.

— Ясно. — Фристад жестом показал, чтобы Гунарстранна продолжал.

— Экхольт поехал за такси, в котором сидели Фольке-Есперсен и Вюллер. По словам Вюллер, она видела, как такси Экхольта проехало мимо, когда ее высадили у дома. Экхольт последовал за такси, в котором ехал домой Фольке-Есперсен.

Гунарстранна встал и подошел к стоящему рядом с зеркалом кулеру с водой «Имсдаль».

— У меня во рту пересохло, — пояснил он, наливая себе воду в пластиковый стаканчик.

— Значит, все свидетели утверждают, что Фольке-Есперсен вернулся домой на такси, которое остановилось у его дома на улице Томаса Хефтье в семь пятнадцать?

Гунарстранна выпил еще стакан воды и задумчиво посмотрел на донышко.

— Да, здесь показания сходятся.

— А там его ждал тот дикарь с хутора, Юнни Стокмо?

— Да.

— Он ведь, кажется, наш старый знакомый?

— Совершенно верно. У него две судимости: за укрывательство краденого и за контрабанду.

— Из-за чего у них счеты?

Гунарстранна снова сел.

— Стокмо допрашивал Фрёлик. На вопросы о разногласиях между ним и покойником Стокмо отвечал уклончиво. Единственное, что удалось из него вытянуть, — вопрос был связан с деньгами. Нам известно, что после разговора со Стокмо Фольке-Есперсен поднялся к себе в квартиру.

— По-моему, ты опросил и сына Стокмо?

— Стокмо-младший уверяет, что у них давнишняя вражда и его отец главным образом хотел восстановить справедливость. Все началось еще во время войны. Предположительно Есперсен обманул Харри Стокмо, отца Юнни Стокмо, отняв у него много денег. Во время войны Харри Стокмо тайком переводил беженцев через границу и как будто… — Гунарстранна изобразил указательными пальцами вопросительные знаки, — получал щедрые подарки от евреев, которых он переправлял в Швецию. Фольке-Есперсен, похоже, решил, что Стокмо обворовывал беженцев. Во всяком случае, продавать ценности после войны Стокмо боялся. Фольке-Есперсен вызвался стать посредником. Он продал ценности, но все вырученные деньги присвоил. Юнни обнаружил все сравнительно недавно — кажется, он наткнулся на старые квитанции и расписки. Вот почему он потребовал у Фольке-Есперсена расчета от имени своего покойного отца.

— Ты веришь Стокмо-младшему?

Гунарстранна устало улыбнулся:

— Почему бы и нет? Если в его словах есть хоть капля правды, у Юнни Стокмо появляется мотив, а у нас — крепкая версия. Зачем Карлу Эрику Стокмо бросать тень на собственного отца? Как бы там ни было, нам придется еще раз допросить Юнни. В конце концов, мнение его сына основано на слухах…

— Хорошо… Ты, главное, не забудь, — сказал Фристад.

— О чем?

— Проверить его показания.

Гунарстранна исподлобья посмотрел на прокурора.

— Что? — спросил Фристад.

— Что, метишь на мое место?

Фристад откашлялся. В комнате повисло гнетущее молчание.

— Ну а потом? — делано беззаботно спросил Фристад.

Гунарстранна глубоко вздохнул и провел рукой по волосам.

— Фольке-Есперсен поднялся к жене, сыну, невестке и двум внукам.

— А Стокмо?

— Нам известно, что в тот вечер он навестил проститутку, которая называет себя Кариной. Мы допросили ее, и она сообщила, что Стокмо ушел от нее часов в одиннадцать. Она сама выставила его пораньше, потому что в полночь ожидала следующего клиента. Ей нужно было принять душ и прибраться. По словам Стокмо, он поехал в Турсхов, к сыну, и лег спать около одиннадцати в пристройке за мастерской. Он ни с кем не виделся и не разговаривал. А это было в пятницу.

— Иными словами, он врет.

— Скажем так: Стокмо вполне мог приехать на улицу Томаса Хефтье вскоре после того, как Ингрид пошла спать. Мы можем также с уверенностью утверждать, что у Стокмо нет алиби на время смерти.

Гунарстранна посмотрел на своего собеседника. Фристад снова расхохотался.

— Понимаю, что ты имеешь в виду! Стокмо — интересный тип, верно?

Гунарстранна кивнул.

— Что происходило в квартире у Фольке-Есперсена? Родственнички ссорились за ужином?

— Нет.

— А после ужина?

— Нет — по словам вдовы. Она утверждает, что пошла спать как обычно. Необычным было только то, что ей пришлось ложиться одной. Она приняла таблетку снотворного и проснулась среди ночи, не понимая, что ее разбудило.

— Если она убила мужа, она не слишком-то старается обеспечить себе алиби.

— Давай сосредоточимся на убийстве, — досадливо возразил Гунарстранна. — Вероятнее всего, Рейдар знал убийцу. Либо он договорился встретиться с ним в магазине, либо находился в магазине по другим причинам, когда пришел убийца. Но так как убийство, похоже, было предумышленным, скорее всего, жертва договорилась о встрече с убийцей в магазине.

Гунарстранна поднял голову. Прокурор сидел молча, с закрытыми глазами, как будто задумался.

— Мы знаем, что во второй половине дня и вечером Фольке-Есперсен несколько раз разговаривал с кем-то по телефону. По словам Гро Хеге Вюллер, кто-то звонил при ней ему на работу. При ней звонили один раз, но вполне возможно, что ему звонили еще до ее прихода. И вдова говорит, что вечером Рейдару несколько раз звонили. Однако выяснить, кто именно ему звонил, нам не удалось. Единственный, кто признался, что звонил Рейдару, был его брат, Эммануэль. Он сказал, что звонил поздно вечером, но Рейдар не пожелал с ним разговаривать.

Фристад кивнул, словно отвечая на собственные мысли. Очки упали ему на грудь, он вернул их на место.

— Что-нибудь еще?

— По словам потенциального покупателя, Хиркенера, ему звонил Арвид и обещал «убрать тучку, возникшую на горизонте».

— В самом деле?

— Что «в самом деле»? Звонил или убрал тучку? — сухо поинтересовался Гунарстранна. — Нет, Хиркенер сказал, что Арвид пытался дозвониться до брата, но безуспешно.

Они сидели, глядя друг на друга и о чем-то думая. Наконец инспектор подытожил:

— Фольке-Есперсена убили одним ударом старинного штыка, выставленного в витрине магазина. Выбор оружия указывает на то, что убийство все же не было предумышленным — разумеется, если убийца не знал о штыке заранее и не собирался воспользоваться им. Пока можно лишь констатировать, что удар нанесен человеком сильным. Лезвие проникло глубоко в тело убитого. Были задеты легкое и крупные кровеносные сосуды. В протоколе вскрытия написано, что убийца, судя по всему, прижимал к себе Есперсена, пока не убедился в том, что тот умер. Следов борьбы не обнаружено. Жертву закололи, некоторое время крепко держали, не давая вырваться, а затем осторожно уложили на пол. Осторожно — потому что на теле нет кровоподтеков, которые указывали бы на то, что его бросили. Там труп лежал некоторое время. Криминалисты считают: так как на полу было совсем немного крови, почти вся кровь осталась на убийце.

Фристад кивнул, и очки снова упали ему на грудь.

— Карстен Есперсен проверил по описи все, что находилось в магазине. Он утверждает, что пропала военная форма. По его словам, форму за несколько дней до убийства прислал неизвестный отправитель. В пятницу, тринадцатого, форма еще лежала в коробке, в которой ее доставили. Если Карстен Есперсен говорит правду — а о существовании формы нам известно только с его слов, — тогда, вероятно, убийца надел ее на себя, собственную окровавленную одежду сложил в коробку из-под формы и ушел. Напрашивается вывод: форму прислал в магазин сам убийца, чтобы обеспечить себе смену одежды. Следовательно, убийство все же было предумышленным.

— Не слишком ли все сложно?

— Предумышленное убийство всегда сложно.

Фристад кивнул.

— Но разве идущий по улице солдат не привлечет к себе внимание?

— В ту ночь было очень холодно. Убийца наверняка надел длинное зимнее пальто, под которым форма не была видна.

— Во всяком случае, форма объясняет, почему ни один из свидетелей не заметил человека в окровавленной одежде, — буркнул Фристад себе под нос. — Есть у Карстена Есперсена документы, которые подтверждают существование формы? Например, почтовая квитанция?

Гунарстранна резко вскинул голову:

— Почтовая квитанция имеет значение для суда?

Фристад развел руками.

Гунарстранна продолжал:

— Убийца раздел жертву…

— Что он сделал со штыком?

Гунарстранна кивнул:

— Как я уже говорил, штык лежал на витрине магазина. Он старинный, английский, эпохи Наполеоновских войн. Штык остался на месте, но ни на нем, ни на английском ружье, к которому он крепился, отпечатков пальцев не обнаружено. Во время убийства в магазине было темно, как, впрочем, и в любую другую ночь. Кстати, на полу валялась ручка с несмываемыми чернилами — самая обычная, такие продаются во всех магазинах канцтоваров. Скорее всего, убийца принес ее с собой, потому что именно ею написаны знаки на теле убитого. Наличие надписи тоже указывает на преднамеренность действий — если человек берет с собой ручку, чтобы что-то написать на трупе, естественно предположить, что он планировал убийство… Кстати, на ручке также отпечатков не обнаружено.

— Ну а как же знаменитое «И» и число сто девяносто пять?

— «И» — не совсем обычное сокращение от «Иоанн». А числа — девятнадцать и пять.

— Ладно, ладно. Нам известно, что это номер такси.

— Давай все по порядку.

— Хорошо. Когда произошло убийство?

— Между половиной двенадцатого и тремя ночи.

— И в карманах одежды убитого не нашли ключей?

— Да. В его карманах нашли сигареты, зажигалку и мелочь, а ключей там не оказалось.

— Насколько я понимаю, о ключах пока никто не знает?

— О том, что ключи пропали, известно только тебе, Фрёлику и мне.

— Я прочел показания вдовы: она якобы проснулась среди ночи и заметила на полу снег.

— Да, если она говорит правду. Возможно, убийца, на подошвах которого не успел растаять снег, взял у убитого ключи, поднялся на второй этаж, в квартиру Фольке-Есперсена, вошел в спальню, а потом снова вышел.

— Есть другие версии?

— По-моему, снег на полу оставил Фольке-Есперсен после вечерней прогулки — до того, как его убили.

— Почему вы так считаете?

— Потому что у убийцы вряд ли остался бы снег на подошвах. Он ведь довольно много времени провел в магазине. Сначала затаскивал труп на витрину, потом переодевался в военную форму. Вдобавок на подошвах убитого довольно глубокие протекторы, в которые мог набиться снег.

— Зачем же тогда, по-твоему, убийца украл ключи? Зачем, если не для того, чтобы воспользоваться ими?

— Пропажа ключей — загадка. Либо они не украдены и по-прежнему находятся в квартире, либо убийца украл их с какой-то иной целью.

— Значит, ты не считаешь, что убийца поднимался в квартиру?

— Если незваный гость прокрался в спальню Ингрид Есперсен, то только затем, чтобы проверить, что она спит, а затем уйти… А может, он хотел забрать какую-то вещь, о которой она не знала и которой не хватилась бы. Скорее всего, нечто принадлежавшее ее покойному мужу. Короче говоря, снег на полу, по-видимому, все-таки оставил сам Фольке-Есперсен, когда вошел в спальню, чтобы посмотреть на жену.

Фристад откашлялся, собираясь что-то спросить, но Гунарстранна его опередил:

— Мы пока ничего не знаем наверняка. Ингрид Есперсен вполне могла выдумать снег на полу.

— Зачем ей выдумывать?

— Вот именно! Мне как-то не верится, что она нас обманывает. Разве что хочет доказать, что ключи украл убийца.

Они переглянулись.

— Но ведь если вдова врет насчет снега… — возразил Фристад, не докончив фразу.

Гунарстранна кивнул.

Фристад глубоко вздохнул:

— Значит, и взлома никакого не было, потому что она же и прикончила мужа!

— Твой вывод может оказаться правильным, но вот аргументация не выдерживает никакой критики, — ответил инспектор. — Я все же склонен полагать, что снег на полу оставил муж.

Прокурор и инспектор снова посмотрели друг другу в глаза.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь, Гунарстранна? Что подсказывает тебе твое хваленое чутье? Вдова сама прикончила мужа?

— А мотив? — задумчиво спросил Гунарстранна.

— Деньги, сексуальная неудовлетворенность… приступ ярости, — ответил Фристад. — Молодая женщина выходит за мужчину гораздо старше себя. Муж отказывается от больших денег, отвергнув предложение братьев и Хиркенера. А главное, он кладет конец любовным утехам жены. Из-за этого они ссорятся… Чего-чего, а мотивов у вдовы хватает!

— А возможность? — задумчиво спросил Гунарстранна.

— Конечно, именно ей удобнее всего в любое время убрать старика.

— Самостоятельно или с чьей-то помощью?

— С любовником — она держит мужа, любовник наносит удар.

— У любовника алиби.

Фристад хрипло чертыхнулся.

— Какое еще алиби?

— Он живет с мужчиной — неким Сьюром Флатебю. Тот уверяет, что в интересующую нас ночь Стрёмстед не покидал постели.

— Для меня, как для прокурора, подобное алиби не выдерживает никакой критики. Показания постоянного сожителя — все равно что показания супруга и потому не могут рассматриваться судом.

— Согласен. Но лучше уличить сожителя во лжи под присягой, чем губить невинного человека на суде.

— Сожитель в курсе, что Стрёмстед трахается с вдовой?

Гунарстранна пожал плечами:

— Возможно, он о чем-то догадался, раз его спрашивали, чем в ту ночь занимался Стрёмстед.

— А ты расскажи ему, что Стрёмстед ему изменяет, и тогда сразу станет ясно, есть у Стрёмстеда алиби или нет. Правда, вдова могла все проделать и в одиночку.

— Могла. Но мы не должны забывать и других. У Юнни Стокмо тоже нет алиби.

— А мотив? — спросил Фристад. — Ведь деньги на месте; пропала только дурацкая форма. Да и о том, что форма была, нам известно лишь со слов Карстена Есперсена. Если старика убил Стокмо…

Гунарстранна кивнул:

— Со Стокмо загвоздка в том, что ему от смерти Есперсена никакой выгоды. Он не получает денег, и доброе имя его отца не восстановлено. Если Стокмо и убил Фольке-Есперсена, то, скорее всего, в приступе ярости. Хотя, возможно, у него имелся другой мотив, помимо фамильной чести. Загвоздка номер два: убийство в состоянии аффекта — не то же самое, что предумышленное убийство. Если все же Стокмо задумал убийство заранее, почему он в то же время не позаботился о том, чтобы восстановить доброе имя своего отца?

— Ясно, — мрачно ответил Фристад.

— Далее, есть еще два брата, — продолжал Гунарстранна. — У них масса мотивов.

— Мотивы-то у них есть, а возможность? Кажется, оба брата тяжело больны, страдают ожирением и вообще передвигаются с трудом.

— Так-то оно так, но возможность совершить преступление у них тоже имелась, — возразил Гунарстранна. — Оба старые и седовласые, как жертва. Они также являются владельцами магазина и имели полное право находиться там в любое время дня и ночи. Возможно, они пришли заранее и подождали, пока Рейдар к ним спустится. У них тоже нет прочного алиби — оба уверяют, что всю ночь провели у себя дома, в одиночестве.

— Ну а физическая возможность?

— Что?

— Способны ли они убить родного брата?

— Фристад, ты лезешь в психологию. Мы же стараемся ограничиваться фактами, наличием мотива и возможности совершить преступление.

— Ладно. Продолжай!

— По словам покупателей — Хиркенера и Варос, — Арвид Есперсен незадолго до того, как Рейдар был убит, сказал им, что… — Гунарстранна изобразил пальцами кавычки, — на горизонте возникла тучка, которую надо убрать.

Фристад улыбнулся:

— Прямо заговор какой-то!

— Точно.

— Понятно. Что ж, вполне возможно, его убили братья, — заключил Фристад.

— Вдова, проснувшись среди ночи, позвонила Карстену Есперсену. Но Сюзанна Есперсен сказала ей, что Карстена нет дома.

— А может, его и правда не было дома? Что, если сын в то время был на первом этаже, в магазине, и убивал отца? Его жена клянется, что он был в постели и спал, когда звонила вдова, — нахмурился Фристад. — А буква и цифры имеют смысл только в том случае, если убийца — сын. — Фристад покачал головой. — Если ты прав и зашифрованное послание действительно отсылает к Евангелию от Иоанна, тогда… да, действительно, можно предположить нечто в этом роде. Но как в таком случае быть с такси, которое ждало снаружи?

Гунарстранна вздохнул:

— Я о нем помню. Но мы не знаем, одну машину видели свидетели или несколько. Редактор из дома напротив видела такси «мерседес», но примерно за четыре часа до убийства.

— А как же номер? Сто девяносто пять…

— На номер она внимания не обратила.

— Гунарстранна, что ты сейчас пытаешься доказать?

Инспектор откашлялся и объявил:

— Нам известно, что Ришар Экхольт водил такси под номером сто девяносто пять. Но свидетельница, которая видела таинственное такси на улице Томаса Хефтье, не сумеет его опознать. Там не обязательно стояло такси Экхольта. И мы не знаем, стоял ли Экхольт на улице Томаса Хефтье…

— Зато знаем, что вечером Экхольт ехал за Фольке-Есперсеном!

— Да, знаем.

Гунарстранна улыбнулся прокурору. Он знал, как тот любит ловить своих противников на мелких несостыковках.

— То, что Экхольт следовал за жертвой убийства в своем такси, возможно — повторяю, возможно! — означает, что часом позже у магазина Есперсена стояло именно такси Экхольта. То, что Экхольт положил глаз на Гро Хеге Вюллер и приревновал ее к Фольке-Есперсену, возможно — опять-таки возможно! — предполагает мотив. То, что Экхольт следил за Фольке-Есперсеном, возможно, указывает на его причастность к убийству. Поскольку цифры совпадают, возможно, надпись на груди покойного как-то связана с номером такси Экхольта. Но больше всего на причастность Экхольта указывает то, что он вчера ночью звонил Франку Фрёлику и произнес слова «сто девяносто пять» как своего рода пароль. Видимо, он хотел, чтобы Фрёлик уделил ему особое внимание. К сожалению, Экхольт мертв. Если он даже и имел отношение к убийству, нам придется для подтверждения наших предположений обращаться к другим свидетелям. У нас много косвенных улик, но…

В приступе великодушия Гунарстранна развел руками, чем не преминул воспользоваться Фристад. Последнее слово осталось за ним.

— Но ни единого доказательства, — кисло произнес он.

— А тебе бы хотелось, чтобы таксист оказался замешан, да? — спросил инспектор, закуривая самокрутку, которая каким-то таинственным образом очутилась у него в зубах.

— Здесь курить нельзя, — заметил Фристад.

Гунарстранна затянулся, приоткрыл коробок спичек и повертел в руках.

— Да, и я по-прежнему думаю, что таксист как-то замешан в деле. Если ты сейчас же не выбросишь сигарету, я подам на тебя официальную жалобу!

Гунарстранна снова затянулся и стряхнул пепел в приоткрытый коробок.

— Допустим, связь есть, — сказал он. — У Экхольта вполне мог быть мотив. Дело в том, что он по ошибке считал Гро Хеге Вюллер своей подружкой. После того как Экхольт отвез ее к старику, он решил, что она ему изменяет. Он чувствует себя отвергнутым и брошенным и потому следит за старикашкой, желая с ним разобраться. Ведь более-менее так мы думаем? — Гунарстранна снова затянулся. — Если наши предположения верны, если Экхольт караулил старика и ждал, пока тот останется один в магазине, с какой стати он вытащил труп на витрину и написал у него на груди номер своего такси?

— Я-то откуда знаю? — воскликнул Фристад, отчаянно жестикулируя. — Все выяснить — твое дело! А сейчас мне плохо, потому что ты нарочно портишь воздух в моем кабинете своей вонючей самокруткой. У моей секретарши аллергия! Как мне быть, если она заболеет и возьмет больничный на две недели?

— Успокойся, — ответил инспектор, засовывая окурок в коробок и закрывая его. — Обсуждая, мог ли Экхольт убить Есперсена, мы не должны забывать о наших козырях. Во-первых, убийство было предумышленным, а во-вторых, Фольке-Есперсен должен был сам впустить убийцу, так что, скорее всего, он его знал. Сомневаюсь, что Фольке-Есперсен знал таксиста.

— Но если Экхольт постучал в витрину, Фольке-Есперсен вполне мог его впустить, — возразил Фристад. — Таксист в форме не вызывает подозрения… Может быть, он притворился, будто хочет спросить дорогу…

— Тебе лучше знать, какой линии придерживаться в суде, — ответил Гунарстранна, поднимая руки вверх. — А ведь мы еще не говорили о возможных мотивах его сына. Меня очень заботит надпись на груди покойника…

Их прервали; дверь распахнулась, и в кабинет вошел Франк Фрёлик.

По пути к Фристаду Фрёлику пришлось несладко: у здания столпились представители таблоидов. Ворвавшись в кабинет прокурора, Фрёлик испытал такое же облегчение, как в сильный ливень, когда укрываешься под старой елью.

Фристад и Гунарстранна сидели в синих крутящихся креслах; оба молчали и предавались собственным мыслям.

— Воняет табаком, — заметил Фрёлик, принюхавшись.

— Вот видишь. — Фристад досадливо мотнул головой в сторону Гунарстранны. — Вот видишь, что ты натворил!

— Черт побери, — тяжело дыша, продолжал Фрёлик. — Журналисты просто с цепи сорвались после убийства таксиста!

Гунарстранна повернулся к Фрёлику.

— По радио говорили, что все таксисты в городе словно с ума посходили, — буркнул он. — Обычное дело. Вопят, что мы живем в безумное время, что работать таксистом небезопасно. С утра сотня таксистов окружила парламент и не переставая жала на клаксоны. Сегодня все служащие как один опоздали на работу — даже сотрудники прокуратуры и министерства юстиции. На выезде из аэропорта Гардермуэн образовалась огромная пробка… — Помолчав, он добавил: — Возможно, убийство таксиста связано с нашим делом, но такой вывод не обязателен.

— А как же мобильник под педалями? — напомнил Фристад. — И звонок Фрёлику, и пароль «сто девяносто пять»…

Гунарстранна развел руками:

— Ты уж сам решай, что означают цифры: номерной знак или строки из Библии…

Фристад перестал крутиться в кресле и в досаде топнул обеими ногами по полу:

— Но ведь он позвонил и назвал номер! Номер своего такси…

— Да-да, хорошо, — раздраженно перебил его Гунарстранна. — Но не забывай, что Фрёлик несколько дней разыскивал водителя такси номер сто девяносто пять! Экхольт мог назвать номер просто для того, чтобы представиться… — Инспектор повернулся к Фрёлику: — Он что-нибудь говорил о надписи на теле мертвеца?

— Нет, — сказал Фрёлик. — Только назвал номер. Сто девяносто пять.

— И больше ничего?

— Нет, кроме…

— Кроме чего?

— Да ведь я уже говорил. Он намекал на то, что ему кое-что известно. Мне показалось, что, когда он мне звонил, он был не один.

Фристад и Гунарстранна в упор посмотрели на Фрёлика; тот виновато развел руками:

— Возможно, Экхольт сидел в пивной или в кафе. Во всяком случае, там было довольно шумно. А время от времени он как будто прикрывал трубку рукой.

— Может быть, Экхольт с кем-то разговаривал, когда звонил, — объяснил Гунарстранна прокурору. Тот выразительно нахмурился.

Фрёлик пожал плечами:

— Точно я не знаю. Просто мне так показалось.

— С кем он мог быть? — задумчиво спросил Фристад. — С Гро Хеге Вюллер?

Фрёлик покачал головой:

— Если с ним кто-то и был, то мужчина.

— Это имеет какое-то значение? — спросил Фристад.

— Да, имеет, поскольку через час его нашли мертвым, — ответил Гунарстранна.

— Но как тогда объяснить, что Экхольта убили именно после разговора с Фрёликом? — рявкнул Фристад.

— Понятия не имею, — раздраженно ответил Гунарстранна.

— Но его убийство наверняка связано с убийством антиквара!

— Наверняка?

— Он ведь сам сказал, что ему кое-что известно!

— Всем кое-что известно. И тебе, и мне!

— Неужели он хотел поговорить не об убийстве, а о чем-то другом? Вряд ли!

— Допустим… — сказал Гунарстранна.

— Экхольт наверняка что-то видел, — чуть смягчившись, продолжал Фристад.

— Не обязательно.

— Не обязательно? Он водит такси с номером сто девяносто пять. Те же цифры написаны на трупе. Через несколько дней Экхольт звонит сотруднику полиции и со смехом называет пароль!

— Тогда объясни, что там, по-твоему, произошло, — невозмутимо предложил Гунарстранна.

— Что там могло произойти? Экхольт ворвался в магазин, схватил штык и заколол Есперсена, потому что считал, что старый козел трахается с его подружкой!

Гунарстранна и Фрёлик с любопытством наблюдали за Фристадом. Прокурор вскочил из-за стола, подбежал к окну, отвернулся и принялся быстро-быстро сжимать и разжимать кулаки.

— Ну а дальше? — досадливо спросил Гунарстранна.

— А дальше он раздел старика, нарисовал у него на груди номер и посадил убитого в кресло на витрине!

— Зачем?

— Зачем?! Откуда же я знаю?

— Ну а потом?

— А что — потом?

— Ключи.

— Ах да! — Фристад начал успокаиваться. — Забрал ключи, поднялся на второй этаж и…

Фрёлик ухмыльнулся. Приунывший Фристад вернулся на место.

— Никуда не годится, — объявил Фрёлик. — По-моему, логичнее предположить, что убийца нарочно выставил труп на всеобщее обозрение. И если так и есть, ребус наверняка означает Библию.

— Но почему убили Экхольта? — задумчиво спросил Фристад.

— А может, его убил и ограбил пассажир, — тихо предположил Гунарстранна.

— Ты хоть сам-то себе веришь?

— Я — может, и нет, зато все таксисты в городе верят.

— Но ведь мы считаем, что два убийства связаны между собой?

— Если и есть связь между убийствами Фольке-Есперсена и Экхольта, — сказал инспектор Гунарстранна, вставая и убирая бумаги, — то, скорее всего, потому, что Экхольту было что-то известно о первом убийстве. Пока у нас нет никаких доказательств. Кроме того, мы с Фрёликом не сможем заниматься еще и убийством Экхольта.

Фрёлик кашлянул и сказал:

— Ставлю на то, что Ришара Экхольта прикончили, потому что он видел первое убийство!

— Если твою ставку и примут, то шансы очень невысоки, — улыбнулся Гунарстранна.

Фристад вскинул голову:

— Значит, ты все-таки считаешь, что связь между двумя убийствами есть!

— Совсем не обязательно. Но второе убийство следует расследовать отдельно. Этого требуют все таксисты города.

Подавленный Фристад следил за Гунарстранной, который складывал документы в папку.

— Что будешь делать дальше?

— Я как раз собирался сказать об этом, — жизнерадостно ответил Гунарстранна. — Сейчас я занимаюсь историческими изысканиями. Меня интересует прошлое Фольке-Есперсена.

— И глубоко ты закопался?

— Дошел до сорок четвертого года, — ответил Гунарстранна, убирая очки во внутренний карман.

Глава 40

ОТ МЫСЛЕЙ К ДЕЛУ

Франк Фрёлик посмотрел на часы. Четверть четвертого. Он покосился на парадную дверь склада Рейдара Фольке-Есперсена на улице Бертрана Нарвесена. Заглушил мотор, поставил машину на ручник и вышел. Дверь была не заперта; в нижнем этаже горел свет.

— Эй! — крикнул Фрёлик, когда за ним захлопнулась дверь. — Эй, есть кто живой?

Он зашагал по узкому проходу.

— Я — ответил ему знакомый голос. За штабелем стульев стояла Анна с большим блокнотом в руках.

— Значит, справилась? — спросил он.

— С чем? — удивилась Анна.

— С визитом. В больницу Акер.

— А, вот ты о чем. — Она кивнула. — Да. А ты?

— Я… да, я тоже сделал то, что должен был.

Они молча смотрели друг на друга. Черная прядь упала ей на лоб. Она двумя пальцами заправила ее за ухо.

— Вот и хорошо, — сказал он, чувствуя себя идиотом, напрочь лишенным воображения.

— А ты? — спросила Анна. — Я имею в виду — что ты здесь делаешь?

— Надо кое-что поискать в документах, если они, конечно, здесь есть.

— Есть, целых два шкафа.

— Где?

Анна показала на лестницу:

— Вон там — в конторе на втором этаже. — Она сочувственно улыбнулась. — Бумаг целое море… Хватит на докторскую диссертацию.

Фрёлик вздохнул и посмотрел на часы.

— Неплохо начинается вечерок, — с вымученной улыбкой произнес он.

Анна улыбнулась в ответ:

— Вечер еще не начался!

На складе было холодно. Когда они говорили, изо рта у них вырывался пар. Фрёлик заметил, что ее пальцы, сжимавшие ручку, порозовели от холода.

— А ты как? — застенчиво спросил он.

Она показала ему блокнот:

— Вот, составляю опись.

— Я имел в виду твою спину. Как она?

— Получше, — ответила Анна. — Знаешь, что мне помогает? Рефлексотерапия. Вчера мне делали массаж стоп… Просто чудо! Я даже заснула в кресле.

— Здесь чертовски холодно, — заметил Фрёлик.

Анна кивнула и подышала на пальцы.

— Зато наверху тепло. Что ты ищешь?

Он пожал плечами:

— Понятия не имею!

Он направился к лестнице.

— Не знаешь, что ищешь?

Фрёлик попытался блеснуть остроумием:

— А я никогда не знаю, что ищу!

— Иногда знаешь, — возразила Анна, зажмуриваясь.

Они снова посмотрели друг другу в глаза. Фрёлик понял, что у него горит лицо.

— Да, — вздохнул он, пятясь к лестнице. — Пойду-ка я лучше осмотрюсь.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, он обернулся. Анна закрыла дверцу шкафа и принялась писать в блокноте. Должно быть, она почувствовала на себе его взгляд, потому что вскинула голову. Они снова посмотрели друг на друга.

Фрёлик вошел в кабинет Есперсена. Внутри у него все бурлило. Он встал, привалившись спиной к двери, и выругал себя за тупоумие, неуклюжесть и неумение поддержать непринужденную беседу.

Он ведь собирался позвонить ей! И вот они случайно встретились, и он понятия не имеет, что ей сказать. Он нехотя подошел к шкафчику для документов и выдвинул верхний ящик. Ящик оказался битком набит папками, из которых торчали пожелтевшие документы. Он механически вытащил стопку папок, отнес их на письменный стол, сел и принялся листать. Сосредоточиться оказалось трудно. Он ни на миг не забывал об Анне. Анна совсем рядом, внизу, на складе… Фрёлик думал о том, что ему недостает навыков общения. Через полчаса он снял свитер и куртку. Груда бумаг на столе росла — он уже просмотрел половину одного ящика. Покосился на дверь и стал гадать: может быть, лучше спуститься и поговорить с ней? Нет, лучше не надо. Он только выставит себя полным идиотом.

Прошел час. Внизу хлопнула дверь. Фрёлик посмотрел на часы — половина пятого. Анна уехала домой. Подавив тяжелый вздох, он снова выругал себя за то, что не воспользовался удобным случаем.

Он встал и через кухоньку вышел на площадку. Просторный склад утопал в полумраке. Тусклый свет проникал только из окон, пробитых высоко под потолком… Сверху можно было различить лишь неясные очертания шкафов, стульев и непонятного хлама. Впервые за много лет Фрёлик пожалел о том, что не курит.

В десять минут девятого он изучил содержимое шести ящиков из восьми. Пока что поиски оказались тщетными. Фрёлик устал. Решив, что глоток свежего воздуха ему не повредит, он приоткрыл окно.

Внизу грохнула дверь. Он встал, спотыкаясь, вышел на площадку… и увидел Анну. Она поднималась по лестнице с упаковкой из шести банок пива под мышкой. Увидев его, она показала ему пиво:

— Надеюсь, сегодня вечером у тебя нет других срочных дел?

* * *

Оставшиеся папки они разделили пополам. Просматривая документы, они вспоминали музыку семидесятых. Даже затеяли игру: один называл группу, а другой должен был сказать, какие песни они исполняли и когда. Задавать наводящие вопросы не разрешалось. Анна, стоя на коленях на полу, листала папки и пила пиво.

— «Эдгар Броутон бэнд», — сказала она в тот миг, когда он нашел документ, который искал.

— Как ты их назвала? — рассеянно спросил Фрёлик, не веря своим глазам.

Анна торжествующе улыбнулась, уверенная, что он не знает:

— «Эдгар Броутон бэнд»!

Фрёлик дочитал найденный документ и быстро ответил:

— Я наткнулся на них в «Шато-Неф»[15] году в семьдесят втором или семьдесят третьем. Тогда я учился в восьмом классе.

— Докажи! — потребовала она.

— «Инсайд аут», — сказал он. — Пластинка семьдесят второго года. — Он помахал листком бумаги: — Все!

Анна стояла к нему спиной и смотрела в окно на луну. И тогда он предложил ей поехать к нему и послушать пластинки. Она ничего не ответила, но вышли они вместе и, пройдя мимо стоянки, отправились к станции метро. По пути говорили обо всем подряд. Иногда о чем-то серьезном. Анна первая заметила, что они идут не на ту платформу.

— Не на ту? — удивился Фрёлик.

— Если ехать в центр, нам нужно на другую сторону.

— А если ко мне, то вон наш поезд, — возразил он, показывая на поезд линии Ламбертсетер, выползающий из туннеля.

Выйдя, оба почему-то посерьезнели. Они шли, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. И только когда оказались в лифте одни, он прикоснулся к ее губам. Она обеими руками обхватила его шею. Они стояли, забыв обо всем, и опомнились, только когда лифт начал спускаться.

Они занимались любовью под Heartattack and Vine Тома Уэйтса. Потом он заснул, но проснулся, когда она укрыла их одеялом. Они лежали голые и смотрели на небо в большое окно спальни. Видимость была прекрасная. Фрёлик заметил, что поверхность луны как будто закрыта красной промокашкой.

— Кажется, я сошел с ума, — сказал он.

— Лунное затмение, — еле слышно ответила она.

— Да? — Он притянул ее к себе и уткнулся подбородком в ее круглое плечо.

— У тебя мягкая борода, — сказала она. — Никогда бы не поверила, что борода может быть такой мягкой.

Он прошептал:

— А я еще никогда не видел лунного затмения.

— Может быть, такого четкого больше никогда и не увидишь, — ответила Анна. — Сегодня очень необычная ночь… Полное лунное затмение!

Он сжал ее руку.

— На самом деле сегодня я должна была поехать на озеро Трюванн, чтобы наблюдать затмение в телескоп, — призналась Анна. — Мы договорились встретиться там с университетскими друзьями.

— На встречах с университетскими друзьями ты наблюдаешь затмения?

— В числе прочего я изучала и астрономию.

— Если хочешь, поедем туда на такси.

— Мне отлично все видно и отсюда.

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу в позе ложки. Анна поджала ноги и вздохнула — совсем как довольная кошка, подумал Фрёлик, вдыхая аромат ее волос и глядя на небо. За светло-розовой промокашкой по-прежнему виднелся крошечный полумесяц. Ему показалось, что он, как и она, должен говорить шепотом. Он спросил:

— На Луну падает тень Земли, да? Почему она красная, а не черная?

— Солнечный свет проходит через земную атмосферу, которая отфильтровывает почти всю синюю часть спектра. Остается красный.

— Как интересно!

— Сейчас на озере Трюванн собралось несколько тысяч человек. О затмении наверняка рассказывают по телевизору. Люди по всей Норвегии тепло одеваются, выходят на улицу и смотрят в небо. Когда происходят такие события, чувствуешь себя совсем маленькой…

— Ничего удивительного, — ответил он. — Тень Земли, надо же! Солнце светит на Землю, а тень закрывает Луну. Такое не каждый день увидишь.

— Рука Божья, — прошептала она, прижимаясь щекой к его руке.

Глава 41

ДАМЫ РАЗГОВАРИВАЮТ

Инспектор Гунарстранна снова поехал в Хаслум, в район ухоженных домиков, в одном из которых жил Эммануэль Фольке-Есперсен. На сей раз он не предупредил заранее о своем приезде. Поэтому, когда он позвонил в дверь, ему открыли не сразу. В ожидании инспектор смотрел в сизовато-синее небо, предвещавшее еще один морозный день. Он глубоко вздохнул. Наконец в прихожей послышались тяжелые шаги пожилого человека.

— Снова вы! — удивился Эммануэль Фольке-Есперсен, распахнув дверь. — Неужели еще не надоело?

Он повернулся и с трудом зашагал назад. Тяжело дыша, остановился на пороге гостиной и стал ждать, пока незваный гость снимет калоши. Эммануэль с трудом опустился в мягкое кресло и огляделся.

— Кофе нет, — буркнул он. — И печенья нет… — Он взял с журнального стола пульт. — Придется ограничиться Шубертом.

— Как они познакомились? — спросил Гунарстранна, когда по комнате поплыли первые сладкие звуки скрипок. — Вы знаете?

— Кто? — спросил Эммануэль.

— Амалье и ее муж, Клаус Фромм.

Есперсен вскинул руки вверх:

— Боже мой, и как вам не надоест! — Он глубоко вздохнул. — Да, верно, его звали Клаус Фромм. А Амалье…

— Мне неприятно, что вы утаили такие важные сведения, — сурово перебил его Гунарстранна.

Эммануэль покачал головой:

— Утаил? Ну нет. О Фромме мне почти ничего не известно. И его имя совершенно выпало у меня из головы. Об Амалье я знаю немногим больше. Рейдар был влюблен в нее со школы… — Он взял пульт и убавил громкость. — Рейдар и Амалье были неразлучны с ранней юности. Они были ровесниками. И жили недалеко друг от друга — в районе Сент-Хансхёуген. Мы с Арвидом и Рейдаром жили на Гейтмюрсвейен, в доме над магазином, недалеко от больницы. Семья Амалье жила на квартал ближе к университетской клинике. И они стали любовниками. — Эммануэль всплеснул руками. — В наши дни такое тоже случалось. Только, по-моему, тогда слово «любовники» не употребляли. Да, времена меняются… Могу лишь сказать, что с Амалье Рейдар проводил гораздо больше времени, чем с друзьями. Амалье стала первой любовью Рейдара. Они были неразлучны. Их тянуло друг к другу как намагниченных, и они ничего не могли с собой поделать. — Эммануэль скрестил руки на животе, откинул голову на спинку кресла и продолжил: — Когда вы в прошлый раз уходили, я все гадал, стоит ли сказать вам то, что я говорю сейчас. Я решил подождать и посмотреть, на что вы способны. Мне было интересно, удастся ли вам выяснить, как звали ее мужа. Короче говоря, если то, что я собираюсь вам рассказать, важно для следствия, вначале докажите… Хотя, наверное, доказать что-то невозможно. Тем не менее я убедился, что вы не лишены способностей. Так вот, с историей замужества Амалье я вам почти ничем помочь не могу. Зато как она познакомилась с будущим мужем, я помню. У семьи Амалье были связи в Германии. Может быть, там учился ее отец, а может, там жили дальние родственники — понятия не имею. Наша семья всегда ездила летом в Хьёме. Амалье с родными ездила в Германию. Со своим будущим мужем она тоже познакомилась летом — либо в тридцать восьмом, либо в тридцать девятом. Он был гораздо старше, чем она. Наверное, Фромм мог предложить ей больше, чем Рейдар. В общем, после того лета у Амалье и Рейдара все разладилось. Она все ему рассказала. Вы только представьте себе: их по-прежнему влекло друг к другу, но она стала невестой иностранца.

— Клауса Фромма?

— Конечно. Любовь Амалье к Фромму здорово портила жизнь моему брату.

Гунарстранна поморщился от досады:

— И вы молчали?!

Эммануэль снисходительно усмехнулся и продолжал:

— Когда она вернулась после летних каникул… наверное, все-таки шел тридцать восьмой год… так вот, самое ужасное, что Амалье и Рейдар все равно продолжали встречаться. Она никак не могла освободиться, хотя и понимала, что прежнего уже не вернешь. Она ведь даже носила кольцо, подаренное женихом-немцем… Представляете? В общем, я даже не знаю, что сказать. Их тянуло друг к другу, но их влечение их погубило. Вместо двоих их теперь стало трое.

— Эта дамочка предала вашего брата и нашла себе в Германии другого жениха, за которого потом и вышла замуж. А ваш брат рисковал жизнью, сражаясь с немцами!

— В жизни еще и не такое бывает, — дипломатично ответил Эммануэль.

— Непостижимо!

— Моцарт умер нищим. Инспектор, в жизни много непостижимого.

— Тем не менее кое-что вполне поддается объяснению.

— Что, например?

— Вчера я попросил своего сотрудника посмотреть бумаги на улице Бертрана Нарвесена. Он нашел там странный документ. Это счет, выписанный в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Счет выписан одной газете в Буэнос-Айресе и адресован господину по имени Клаус Фромм.

Эммануэль нахмурился:

— Ну и что тут непонятного?

Инспектор глубоко вздохнул:

— У меня в голове не укладывается, как ваш брат мог после войны вести дела с мужем Амалье!

Эммануэль тяжело дышал.

— Повторяю, здесь нет ничего странного. Рейдар был во всех отношениях практичным человеком. Что называется, практичным до мозга костей. Он не был бескомпромиссным Гамлетом! Он был Рейдаром Фольке-Есперсеном. Война закончилась. Некого убивать, некого больше бояться. Какой смысл оставаться врагами, тем более с Клаусом Фроммом? Зачем враждовать, если война закончилась?

— Все равно не понимаю, — упрямо перебил его Гунарстранна.

Эммануэль неприязненно поджал губы;

— Что вы не понимаете?

— Клаус Фромм — не кто-нибудь. Он служил в немецких оккупационных войсках в Норвегии. Подписывал смертные приговоры невинным людям — в том числе в отместку за действия вашего брата. Фромм стал воплощением того, что норвежцы ненавидели в оккупантах. Амалье Брюн выбрала его в мужья. Неужели ее выбор не оскорбил чувств вашего брата?

— Почему ее выбор должен был оскорбить Рейдара?

— Как «почему»? Она бросила вашего брата, можно сказать, предала его, изменила ему с человеком, который олицетворял все, против чего он сражался, все, что он пытался уничтожить, рискуя жизнью. Она не могла поступить хуже по отношению к нему!

— Да как у вас только язык повернулся осуждать ее? — Глаза Эммануэля засверкали. — Какое вы имеете право судить людей, которых вы не знаете?

Гунарстранна закинул ногу на ногу и приказал себе успокоиться.

— Но разве я ошибаюсь? — чуть мягче спросил он. — Разве все было не так, как я сказал? Разве она не вышла замуж за Клауса Фромма? Разве он не был судьей в годы войны, разве не служил в самом ненавистном заведении, окруженном дурной славой? Нацистский суд уступал, пожалуй, только тюрьме на Мёллергата, девятнадцать!

— Да, — кивнул Эммануэль. — Все так и было. Но неужели ее поступки дают вам право судить ее?

— Мне — наверное, нет, но ваш брат, видимо, считал, что имеет такое право.

Эммануэль несколько секунд смотрел на инспектора без всякого выражения.

— Вы забываете, что Амалье и Клаус Фромм любили друг друга. Как они, по-вашему, должны были поступить?

Инспектор не ответил.

— Из патриотизма ей следовало выйти за моего брата, хотя она любила другого? Вы хоть понимаете, что вы сейчас говорите?! А может, вы считаете, что Амалье Брюн следовало жить одной? Или уйти в монастырь только потому, что она полюбила немца, человека, который родился не в том месте?

— Клаус Фромм был убийцей.

— Нет, убийцей он не был. — Эммануэль яростно покачал головой. — Убийцей был мой брат. Клаус Фромм был немецким солдатом, который занимался сидячей канцелярской работой.

— Он был судьей, а не простым клерком, и он мог бы выбрать другую работу!

— Мог? Его отправили служить в Норвегию. Он согласился, потому что хотел быть рядом с любимой, более того, с невестой! — Эммануэль наклонился вперед. — Понимаю ваше недоумение… Но в жизни не всегда все устроено просто. Иногда происходят самые странные вещи. Если бы не война, в замужестве Амалье никто не усмотрел бы ничего из ряда вон выходящего. Любовный треугольник, такой как у Амалье, Фромма и Рейдара, — тоже вполне обычное явление. Только для них все закончилось плохо. Амалье, Фромма и Рейдара погубила война. Никто из них не виноват. В любви нет бесчестья. Влюбленные невинны, кого бы и по какой причине они ни полюбили!

Гунарстранна стиснул челюсти от раздражения.

— Вы говорите, что она познакомилась с Фроммом в тридцать восьмом. К тому времени Фромм уже четыре или пять лет был членом НСДАП! И я знаю, что он по крайней мере с тридцать четвертого года состоял в СС. Та розовая картинка, которую вы мне тут нарисовали, не выдерживает никакой критики. Да, верно, когда они познакомились, Амалье Брюн было лет семнадцать или восемнадцать, но она бросилась в объятия мужчины, который, по всей вероятности, уже был убийцей, убежденным нацистом!

— В чем вы обвиняете юную наивную девушку?! — Эммануэль в отчаянии вскинул руки вверх. — Даже Чемберлен в свое время питал симпатию к немецким фашистам. А ведь он был премьер-министром Англии! Как можно требовать политической сознательности от влюбленной девушки-подростка? У нас в Норвегии была свобода печати. Кроме того, в тридцатых годах общество еще не понимало подлинной сущности нацистов. Никто не догадывался об их агрессивности, экспансионизме, о требовании «жизненного пространства на Востоке»![16]

Амалье была совсем девочкой, когда полюбила Фромма, взрослого мужчину. Что можно требовать от девочки? Кстати, вы ведь знаете, когда Рейдар стал участником Сопротивления, он начал издавать подпольную газету? И знаете, кто ему помогал? — Эммануэль помолчал, а потом торжествующе сказал: — Нет, не знаете! Вы не знаете, кто набирал на печатной машинке обращения короля, фронтовые сводки, которые передавались по радио из Лондона, кто тайком приходил к Рейдару по вечерам, рискуя жизнью и здоровьем… То-то и оно, что не знаете! Так вот, ему помогала Амалье Брюн. Она работала на немцев, но оставалась патриоткой, рисковала жизнью ради родины. И не ее вина, черт побери, что она разлюбила моего брата и полюбила другого!

Эммануэль стукнул кулаком по столу. Тирада лишила его последних сил — он сидел, задыхаясь и хватая ртом воздух. Инспектор Гунарстранна задумчиво смотрел на толстяка, который с трудом вытирал пот со лба.

— Ладно, поверю вам на слово, — сказал он. — Не сомневаюсь, вы правы: чувства, которые питали друг к другу Амалье Брюн и немец, — не мое дело, да и никто не вправе их судить. Но мне доподлинно известно, что ваш брат не забыл Амалье Брюн.

— Кто же мог забыть Амалье Брюн! Я тоже не забыл ее, хотя у меня никогда не было с ней романа. Понимаете, — торжественно продолжал Эммануэль, — Амалье была женщиной незаурядной; она была не только красивой, но и умной. Нет ничего удивительного в том, что он тосковал по ней… Кстати, а как же вы? Я слышал, что вы потеряли жену и вдовеете. Разве вы не тоскуете по ней?

— Обо мне не будем! — резко оборвал его Гунарстранна.

Эммануэль покачал головой и мрачно сказал:

— Что ж… Раз вы не готовы говорить о себе, позвольте поведать вам мою личную драму. Четвертого октября тысяча девятьсот пятьдесят первого года я увидел на платформе старого вокзала Эстбане красивую брюнетку… Мы с ней поравнялись и какое-то время смотрели друг на друга. С тех пор прошло полвека, но не было и недели, когда я бы не вспоминал красавицу с платформы… Больше мы с ней никогда не виделись. Думая о ней, я понимаю, что в тот день принял неверное решение и позволил судьбе сбить меня с пути. Извините, инспектор Гунарстранна. То, что мой брат по-прежнему тосковал по Амалье Брюн, не имеет никакого значения. Его тоска не имеет никакого отношения к делу.

— В прошлый раз вы упомянули о властности Рейдара…

— Он стремился владеть вещами, а не людьми.

— Думаете, он всегда способен был провести границу?

— Да.

— По-моему, вы что-то недоговариваете.

— Дорогой инспектор, вы когда-нибудь слыхали выражение: не будите спящую собаку?

— Я знаю, вы скрываете нечто жизненно важное!

Эммануэль снова вытер пот со лба.

— Я ничего не скрываю.

— Нет, скрываете, — возразил инспектор. — Должно быть, их любовный треугольник был довольно необычным. Фромм приехал в Норвегию в сороковом году. Рейдара выдали в сорок третьем, и он вынужден был бежать. Амалье и Фромм поженились осенью сорок четвертого. Их любовный треугольник просуществовал целых три года — с сорокового по сорок третий, о чем вы с такой неохотой мне поведали! Но давайте разберемся, что там происходило на самом деле? Да, вы вскользь упомянули о ревности, лжи, гневе, зависти, о подпольной работе, о недомолвках, тайнах… Словом, в душе вашего брата кипел настоящий котел страстей. Если верить вам, выходит, что, едва закончилась война, котел мгновенно перестал кипеть и пузыриться… А ведь этого просто не может быть! И знаете, почему ваш рассказ кажется мне столь бессмысленным? — Инспектор постучал себя по виску и поспешил сам себе ответить: — Потому что мне кажется, что в вашем рассказе недостает чего-то очень важного. Возможно, недостающий фрагмент как раз и позволит понять, что же случилось на самом деле. Но ведь вы при всем присутствовали. Вы видели их. Вы говорили с ними. Вы явно что-то утаиваете. Вы знаете что-то, чего не знаю я.

— Черт побери, почему вы так уверены?

— Я просто чувствую.

— Ничего я не утаиваю.

— Нет, утаиваете. Другого объяснения не существует.

— Война всегда чудовищна и малопонятна… А уж тем, кто живет в мирное время, понять логику войны просто невозможно.

— Ну хорошо. — Инспектор подался вперед. — Я еще могу понять, почему Амалье в конце тридцатых полюбила Фромма. Все очевидно — она встретила мужчину старше себя, обаятельного, искушенного, умного, сильного. Могу понять, почему она влюбилась в него и отвергла своего сверстника Рейдара. Сверстник явно проигрывал немцу. Понимаю я и вашего брата и сочувствую его отвергнутой любви. Им выпало нести тяжелый крест. Амалье очутилась между двух огней. Такое случается очень часто: двое мужчин дерутся из-за женщины. Скорее всего, Амалье Брюн была несчастна. Она очутилась в центре неразрешимого противоречия, разрывалась между любовью к мужу и любовью к родине. Но возникает непреодолимая преграда, загадка. Почему ваш брат поддерживал отношения с Клаусом Фроммом после войны?

— Клаус Фромм был редактором и владельцем газеты. Он покупал остатки бумаги, которые отдавали Рейдару в типографиях…

— Эту историю я уже слышал, — сухо перебил его Гунарстранна.

Эммануэль ошеломленно посмотрел на него.

— Знаю я и о том, как он продавал ценности, которые тип по фамилии Стокмо выманивал у евреев в обмен на обещание переправить их в нейтральную Швецию. Поговаривают, что именно продажа тех ценностей помогла основать магазин, за счет которого вы с братьями очень неплохо жили… — Гунарстранна поднял руку, не давая своему собеседнику возразить, и ледяным тоном приказал: — Ничего не говорите! Так или иначе, то дело списано в архив. Понимаю, больная совесть призывает вас к осторожности. Вы, наверное, не ожидали, что дотошный сыщик вроде меня начнет копаться в вашем прошлом. Я все могу понять, но не принять. Сейчас я не взываю к вашей совести. Я требую отнестись ко мне с уважением. Видите ли, чутье подсказывает мне: то, что ваш брат тесно общался с Фроммом после войны, — не просто совпадение. Вы что-то от меня утаиваете.

Эммануэль поднял руку и положил ее на грудь:

— Клянусь, инспектор! Я рассказал вам все, что знал. Больше мне ничего не известно!

Инспектор внимательно посмотрел на своего собеседника; потеющий одышливый толстяк ответил ему страдальческим взглядом.

— Если… — тихо заговорил Гунарстранна, — повторяю, если вы рассказали мне все, что вам известно, значит, какая-то мелочь выпала из вашей памяти. Вы забыли о чем-то очень важном.

— Нет, я ничего не забыл… Ваш телефон звонит.

Гунарстранна вздрогнул и сунул руку в карман куртки, где лежал его мобильник.

— Я только что побеседовал с сожителем Эйольфа Стрёмстеда, Сьюром Флатебю, — сказал Фрёлик. — Кстати, знаешь, чем он зарабатывает себе на жизнь? Он ветеринар.

— Ну и что?

— Видел бы ты его пациентов. Пока я ждал в приемной, увидел двух длиннохвостых попугаев, морскую свинку и лесного кота с откушенным хвостом.

Гунарстранна встал и, жестом попросив у хозяина прощения, вышел в прихожую, чтобы поговорить без помех.

— Ну и как?

— Он не сказал ничего нового.

— Ты сообщил, что его партнер уже три года раз в неделю трахает вдову Есперсена?

— Да, сообщил, но он стоит на своем. Говорит, что в ту ночь, в пятницу тринадцатого, они с Эйольфом всю ночь развлекались в постели. Заснули они от усталости в половине шестого утра.

— Ну и как, по-твоему? Он врет?

— Понятия не имею. Даже не знаю, что и думать. Я обещал, что его не вызовут в суд свидетелем, но он и тогда ничего не сказал.

— Он расстроился, когда ты рассказал ему о вдовушке?

— Ничего подобного. Вот почему я совсем сбился с толку. Он сказал, что у них с Эйольфом открытые отношения и так далее… Они живут вместе всего год. И он с самого начала знал об Ингрид Есперсен. Он сказал, что они оба пытаются найти себя. Потом начал распространяться о трудностях мужчин, которые никак не могут определиться со своей ориентацией… Говорит, то же самое с Эйольфом. По-моему, он рассуждает чересчур гладко.

— Ладно, — сказал Гунарстранна, собираясь закончить разговор.

— И еще кое-что, — неожиданно объявил Фрёлик.

— Выкладывай!

— Кто-то взломал печать на двери магазина.

— Какого магазина?

— Антикварного, на улице Томаса Хефтье. Печать сломана.

— Взлом?

— Нет, у него был ключ. Но наша лента и печать пропали.

— Встречаемся там через… — Гунарстранна посмотрел на часы, — через полчаса! — Он нажал отбой.

Пока его не было, его место на диване успел занять кот.

— Что случилось с Амалье после войны? — спросил инспектор с порога.

— Понятия не имею.

— После войны Клаус Фромм сидел в тюрьме. А что стало с его женой?

— Понятия не имею.

— Не может быть — ведь все остальное вам известно!

Эммануэль Фольке-Есперсен с мрачным видом покачал головой:

— Когда наступил мир, мы все пребывали в эйфории. И вместе с тем все как-то смешалось… После войны я особенно не думал об Амалье. Если честно, я не вспоминал о ней до тех пор, пока вы не показали мне ее фото.

— Мне снова кажется, что вы чего-то недоговариваете.

— Я в самом деле понятия не имею, что с ней сталось. Спросите меня в суде — и получите тот же ответ.

— Когда вы в последний раз видели ее?

— Уже не помню. Во всяком случае, после восьмого мая сорок пятого года я не видел ни ее, ни Фромма.

Глава 42

НЕХВАТКА ЛЮДЕЙ

В центр Гунарстранна поехал по Драмменсвейен. Вскоре он понял, что поступил опрометчиво. Он застрял в пробке. Пришлось свернуть на Скёйен, но и там затор оказался не меньше. На Бюгдёй пришлось долго тащиться за автобусом, всякий раз при торможении выпускавшим из выхлопной трубы облака черного дыма. Вечерело. По тротуару, еле волоча ноги, брел замерзший бездомный. Другие бездомные прятались в дверных проемах.

На место встречи, на улицу Томаса Хефтье, Гунарстранна опоздал на двадцать минут. Он остановился у антикварного магазина, вышел и махнул рукой Фрёлику. Тот подбежал к машине. Гунарстранна поискал глазами других полицейских и буркнул:

— Ах ты, черт…

— В чем дело? — испуганно спросил Фрёлик.

Гунарстранна окинул взглядом темную улицу.

— Кого ты ищешь?

— И он еще спрашивает, в чем дело! Ты и сам прекрасно видишь, в чем дело! Здесь нет никого из наших!

Фрёлик смущенно переминался с ноги на ногу и хмыкал. Наконец он выдавил:

— Ну да, ты прав.

— Где те, кто должен охранять вдову? — спросил Гунарстранна.

— Наверное, они…

— Ты сам прекрасно видишь, что здесь никого нет! Ч-черт! — Инспектор сунул руку в карман за мобильным телефоном.

— Кому ты звонишь?

Гунарстранна не ответил.

По обе стороны улицы стояли припаркованные машины. Из местной забегаловки вышли три юнца и остановились на крыльце, дрожа от холода. Гунарстранне пришлось долго ждать ответа.

— Да, — ответил наконец Иттерьерде.

— У дома Ингрид Есперсен никого нет, — проворчал Гунарстранна.

— Так и знал, что ты позвонишь, — отозвался Иттерьерде.

— Почему здесь никого нет?

— Приказ, — ответил Иттерьерде.

— Чей?

— Шефа. Видимо, другие дела важнее.

— Чем же все сейчас занимаются вместо охраны Ингрид Есперсен?

— Убийством таксиста.

Гунарстранна нажал отбой.

— Ты все знал, — сказал он, оборачиваясь к Фрёлику.

— Я?!

Гунарстранна, не отвечая, смотрел ему в глаза.

— Конечно, я все знал, но ведь всем известно, что ты сейчас копаешься в далеком прошлом и разыскиваешь какую-то красотку, жившую во время Второй мировой войны… Мне не удалось доказать, что Ингрид Есперсен требуется круглосуточная охрана!

— А тебя кто-нибудь об этом просил?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Мне сказали, что мы можем и сами присматривать за ней…

— Зачем им столько людей? — перебил его Гунарстранна и снова уставился в пространство.

— Для допросов. Необходимо допросить всех свидетелей, которые видели Ришара Экхольта.

Гунарстранна осмотрел главную дверь, ведущую в магазин с улицы.

— Печать в порядке, — буркнул он, входя в подъезд.

Дверь, ведущая в магазин с лестницы, оказалась незапертой. Они остановились. Печать полицейского управления Осло взломали и унесли. Не было и ленты, натянутой поперек входа. Гунарстранна и Фрёлик задумчиво смотрели на дверь.

— В общем, на взлом совсем не похоже, — заключил Фрёлик.

— Кто сообщил о происшествии?

— Аслёуг Хольмгрен, пожилая дама с верхнего этажа. Она позвонила Карстену Есперсену и поинтересовалась, собирается ли он открыть магазин после того, как полиция убрала свои… как она выразилась… заграждения. Карстен Есперсен тут же перезвонил мне. Я приехал сюда и увидел то, что теперь видишь и ты.

— Ты не думаешь, что Карстен Есперсен проник в отцовский магазин?

— Ни он, ни Ингрид Есперсен, по их словам, сюда не заходили.

— Внутрь не заходил?

— Еще нет. — Фрёлик порылся в карманах и достал связку ключей. — Ждал, пока ты приедешь. — Он отпер дверь.

В магазине было темно. Войдя, Фрёлик включил свет. Внутри все выглядело так же, как в прошлый раз, только теперь здесь не работали эксперты-криминалисты. Гунарстранна остановился на пороге и стал наблюдать, как Фрёлик отпирает подсобку, заглядывает внутрь и осторожно бродит по торговому залу. Он заглянул под стол, за стулья, покосился на витрину, сунул руки в карманы и повернулся к Гунарстранне.

— Не похоже, что здесь побывал вор, — спокойно констатировал он. — По-моему, какие-нибудь юнцы решили пошутить.

Гунарстранна ответил ему задумчивым взглядом.

— Когда сняли охрану?

— По-моему, вчера.

— «По-твоему»? Ты не знаешь?

— Да нет, точно вчера.

Гунарстранна снова задумался.

— У меня довольно много бумажной работы, — намекнул Фрёлик, выжидая.

Гунарстранна кивнул.

— Ладно, ты иди, — сказал он. — А я еще немного здесь побуду.

Когда Фрёлик ушел, Гунарстранна выключил свет в торговом зале и направился в кабинет. На несколько секунд остановился на пороге, задумчиво глядя на письменный стол со старинной черной пишущей машинкой, портативным радиоприемником и одноконфорочной электроплиткой на старом умывальнике с мраморной столешницей.

У стола стояло старое деревянное крутящееся кресло. Гунарстранна сел в него и увидел рядом с машинкой красивый винный бокал, хрустальный, с гравировкой. Гунарстранна достал из кармана резиновые перчатки, надел их и осторожно взял бокал за ножку. На хрустале были выгравированы животные: лиса и заяц. «Из сказки», — подумал инспектор. Он поставил бокал на место, наклонился вперед и положил голову на согнутую руку. Прищурившись, стал озираться по сторонам. Старый умывальник, пишущая машинка, телефон, чернильница, плитка со старомодным проводом, накрытым салфеткой… Он проследил за проводом глазами. У самой стены, под розеткой, что-то блеснуло. Гунарстранна вышел из-за стола и присел у стены на корточки. Он увидел осколок. Осторожно подобрал его и поднес к свету. Осколок хрусталя с гравировкой… Он покосился на бокал, стоящий на столе, нагнулся над ним и сравнил гравировку.

Вывод напрашивался сам собой: здесь кто-то побывал. Дверь отперли ключом и проникли в магазин. Незваный гость разбил один из двух очень ценных бокалов.

Глава 43

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

Поздним вечером в кабинет Гунарстранны постучали.

— Я увидел, что у тебя горит свет, — запинаясь, проговорил Иттерьерде.

Гунарстранна повернулся к вошедшему и язвительно спросил:

— Что, нашлось все-таки время зайти? А я думал, ты расследуешь убийство таксиста!

Иттерьерде помахал несколькими листами бумаги:

— А это, по-твоему, что такое?

— Зарабатываешь сверхурочные? — издевался Гунарстранна.

— Вот детализация звонков с мобильного телефона Экхольта.

— Значит, можно доказать, что он звонил Франку Фрёлику? — спросил Гунарстранна.

— Да.

— И что Фрёлик звонил Экхольту?

— Да, — ответил Иттерьерде.

— Отличная новость! — буркнул Фрёлик, сидевший на диване с последним выпуском комикса «Дональд Дак».

Гунарстранна зевнул.

— Не прикидывайтесь, будто вам неинтересно. — Иттерьерде широко улыбнулся и помахал листками. — Экхольт довольно часто названивал одной известной вам даме, которая живет на Хегерманнгате…

— Ну да, Гро Хеге Вюллер, — кивнул Гунарстранна. — Мог бы и не говорить. Мы знаем, что она ему не перезванивала.

— Верно, — улыбнулся Иттерьерде. — Копию хотите? — Он помахал страницами.

Гунарстранна взял копию и просмотрел список.

— А этот номер я где-то уже видел, — пробормотал он себе под нос, хватая трубку и набирая номер.

Остальные молча наблюдали за ним.

Когда на том конце ответили, Гунарстранна тут же нажал отбой. Фрёлику показалось, что через тощее тело инспектора пропустили ток. Усталая, сгорбленная фигура вмиг превратилась в сгусток энергии. Гунарстранна вскочил с кресла и ослепительно заулыбался.

— Что случилось? — осторожно спросил Иттерьерде.

— Я не туда попал.

— Да, но кому ты звонил? — спросил Фрёлик. Вместо ответа, Гунарстранна повернулся к нему и спросил:

— Едешь со мной?

— Куда?

— В Национальный архив.

Фрёлик изумленно уставился на него:

— Ты звонил в Национальный архив? Гунарстранна, по-прежнему улыбаясь, покачал головой:

— Нет. Но по-моему, нам придется туда поехать. Думаю, сейчас у них закрыто.

Фрёлик надел свои армейские ботинки.

— Может, все-таки скажешь, куда ты звонил? — спросил он, хватая кожаную куртку.

— В отель «Континентал».

На то, чтобы попасть в архив, который действительно оказался закрыт, им потребовалось несколько часов. Библиотекарь, приставленный к ним приказом самого непременного секретаря, никак не мог взять в толк, почему дело не может подождать до завтрашнего утра. Он оказался настоящим педантом. Прежде чем приехать, он посоветовался со своим непосредственным начальником. Лицо у него раскраснелось от мороза; на нем особенно четко выделялись веснушки, а из-под капюшона выбивались рыжие волосы. Серое полупальто он надел прямо поверх полосатых пижамных штанов. Библиотекарь подъехал на «форде-сиерре» с багажником для лыж на крыше и, не выключая мотора, отпер дверь и провел их в зал с устройствами для чтения микрофиш.

Еще полчаса ушло на поиски нужной микрофиши. Фрёлик проголодался. Когда Гунарстранна объявил, что они скоро произведут арест, первым чувством, которое испытал Фрёлик, было разочарование. Если они сейчас поедут кого-то арестовывать, значит, с едой придется подождать… Фрёлик почесал бороду и попытался сообразить, где ближайший «Макдоналдс».

— Смотри, — сказал Гунарстранна, выпрямляясь.

Фрёлик нагнулся и заглянул в проекционный аппарат. Он разглядел какой-то документ, написанный неразборчивым округлым почерком.

— Что это?

— Свидетельство о браке.

— Вижу. Но чье?

— Родителей Амалье Брюн.

— Значит, за это мы их арестуем? Ты спятил?

— Надеюсь, что нет. — Гунарстранна улыбался во весь рот. — Фрёлик, ужасно хочется курить.

— А я бы чего-нибудь съел.

— Начинай курить, Фрёлик, и ты забудешь о еде!

— Тебе всегда хочется курить. Ну, слезай со своего любимого конька! Что такого интересного ты нашел в старом свидетельстве о браке? Что дает нам основания для ареста?

— Сам посмотри, — с улыбкой ответил Гунарстранна.

— Уже посмотрел. Ты, главное, скажи, на что смотреть!

— На девичью фамилию невесты. На фамилию матери Амалье Брюн.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Орел в руке

Глава 44

ПРОБУЖДЕНИЕ

«Просыпаться нельзя, — подумала она. — Хочу проспать до утра». Как только мысль оформилась в голове, она поняла, что непременно проснется, потому что ночь сегодня не такая, как всегда. Она лежала, укрывшись одеялом и зажмурившись. Нет ничего хуже, чем просыпаться среди ночи в полном одиночестве.

Когда она наконец отважилась открыть глаза, ее взгляд упал на пол. На полу желтела полоска света из соседней комнаты. Яркий луч, похожий на луч лазера, падал не только на паркет, но и на стену. Она не шелохнулась. Лежала тихо-тихо, стараясь дышать ровно и спокойно, и вспоминала о том, как она вот так же проснулась несколько дней назад.

Сейчас самое важное — лежать тихо, чтобы одеяло не зашуршало и она не выдала себя. «Почему? — спросила она саму себя и тут же ответила: — Потому что». На самом деле никакого рационального объяснения не было. Она понимала одно: надо лежать тихо, расслабиться и воспринимать все происходящее как должное. Когда она притворилась спящей, ей стало немного легче. Наступило какое-то оцепенение, помогавшее ей пережить ужасные часы, когда она просыпалась в тихой комнате совершенно одна — без Рейдара.

Как только она вспомнила о Рейдаре, перед ее мысленным взором тут же возникло его белое, безжизненное тело — пустая оболочка, в которой больше не было души. Бренные останки старого, несгибаемого, тщеславного человека, окружавшего себя непроницаемой броней. С течением времени она стала его бояться. Она боялась говорить ему, о чем она думает, потому что Рейдар не относился к ней всерьез. Он обращался с ней как с маленькой. С ней, пятидесятичетырехлетней Ингрид Есперсен, обращались как с маленькой девочкой!

Машинально, забыв обо всем, она вздохнула от жалости к себе. Но, услышав тихий вздох, тут же оцепенела. Она совсем не хотела ни вздыхать, ни шевелиться.

«Я неудачница, — подумала она. — Как странно сложилась жизнь! Мне уже за пятьдесят, я вдова, но по-прежнему, как ребенок, жалею себя. Но не потому, что я осталась одна, а потому, что мне никогда не удавалось жить так, как я хочу. Всю жизнь приходилось угождать другим, отказываться от своих желаний. А ведь все могло бы быть совершенно по-другому, если бы я не боялась… Я слишком всего боялась. И мне показалось, что Рейдар способен меня защитить. Ну и что вышло? Каким образом Рейдар защитит тебя сейчас? Страх, который куда-то прятался, когда Рейдар был рядом, проснулся снова… Я стала пленницей страха, от которого мне уже не освободиться».

Ингрид лежала тихо и думала о своей жизни. Совершенно верно, она вышла замуж за Рейдара, потому что рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. А теперь Рейдара нет, и страх, от которого она бежала столько лет, догнал ее.

Зря она все-таки выбрала Рейдара. Надо было выйти за ровесника, жить счастливо, растить детей. А теперь уже поздно… Теперь она уже не может иметь детей. «Да, но ведь ты сама никогда не хотела детей», — напомнила она себе. Верно, не хотела, но все же могла бы их иметь. Хороший муж заставил бы ее. Женщина, которая уверяет, что не хочет детей, — сама еще ребенок. Она не способна стать взрослой. И вот что получилось в результате!

«Я старею. Мужчины еще обращают на меня внимание, но по большей части из вежливости или из жалости. Я всегда переходила из рук в руки, как трофей. Я похожа на американских старух с подсиненными волосами. Я цапля, птица неправильного размера. Да, я несу свои годы с достоинством, потому что так и не поняла, что значит стареть. Женщины помоложе презирают меня, а мужчины помоложе стыдятся, потому что я использую все доступные мне средства, чтобы оставаться молодой, то есть отрицать себя. В глазах других я лишена достоинства».

Новый звук снова заставил ее оцепенеть. Она лежала на боку с широко открытыми глазами, глядя на пол и на желтую полоску света. Она была не одна.

Ее затрясло, по спине пробежал холодок. Волосы на затылке встали дыбом. Страх парализовал ее, высасывал из нее жизнь, лишал возможности сопротивляться. От страха у нее расширились зрачки, стало трудно дышать.

Она медленно подняла и опустила указательный палец. Палец ее слушался. Правда, ниже пояса все как будто стало чужим. Зато она чувствовала, как кровь бежит по жилам, как работает сердце, разгоняя кровь по оцепеневшему от ужаса телу.

Ей показалось, что в комнате слышится чье-то ровное дыхание; и вдруг пришло осознание: дышащий знает, что она лежит неподвижно и прислушивается.

Опять послышался тот же звук. Кто-то негромко откашлялся. И оцепенение сразу прошло. Она напружинилась, как кошка, готовая прыгнуть, — ноги согнулись в коленях, руки она непроизвольно выставила вперед. Перед глазами появилась картинка: она летит… к парадной двери и свободе. Она собралась с духом. Кровь ударила ей в голову. Наверное, поэтому дальше все было сравнительно просто.

— Вижу, ты проснулась, — сказал голос. — Самое время!

Глава 45

ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР

Была ночь. Даже самые выносливые ночные обитатели улиц попрятались от мороза.

— Мне еще тогда показалось странным, что они постоянно жили в отеле, — зевая, признался Фрёлик, когда Гунарстранна свернул с Парквейен и поехал по Драмменсвейен к центру города.

— Ты познакомился с ними в «Континентале»?

Фрёлик кивнул:

— Они сказали, что всегда там останавливаются, когда приезжают в Осло. Обмолвились, что хотят переехать сюда насовсем из пригорода.

— Они не дали тебе свой домашний адрес?

— Дали. Они живут в Тёнсберге. Но я не знал…

Чтобы не застрять на трамвайных путях, инспектор Гунарстранна остановился рядом с Национальным театром.

— Конечно не знал, — буркнул он, глядя на темные окна отеля «Континентал» перед тем, как открыть дверцу машины и выйти.

Он глубоко вдохнул ночной воздух и услышал за собой глухой удар: Фрёлик захлопнул дверцу машины. На морозе у них сразу замерзли уши; при разговоре изо рта вырывались клубы пара. Вот патрульная машина свернула с улицы Карла-Юхана на Университетсгате. Вопреки правилам, водитель нахально включил проблесковый маячок и проехал перекресток на Стортингсгата на красный свет. Потом патрульная машина повернула налево и скрылась за углом.

Гунарстранна посмотрел на ярко освещенный вход в отель «Континентал». Очень хотелось поскорее очутиться в тепле.

— Ну как, готов? — спросил Фрёлик.

Гунарстранна кивнул:

— Да, готов.

— Тогда пошли!

Они перешли на ту сторону. Фрёлик остался внизу, у стойки портье. Гунарстранна на лифте поднялся на третий этаж. Через три минуты он очутился в узком тамбуре у входа в номер на третьем этаже и прислушался. Из-за двери номера не доносилось ни звука. Он поднял руку и посмотрел на часы. Выждав еще немного, постучал. Одновременно внутри зазвонил телефон.

На звонок Фрёлика ответили далеко не сразу. Потом дверь чуть приоткрылась, и в тамбур высунулась женщина в спортивных штанах и выцветшей футболке.

— Херманна нет, — сообщила она, сонно зажмуриваясь от яркого света в коридоре.

— Не важно, — сказал Гунарстранна, глубоко вздыхая. — Я пришел поговорить не с ним, а с вами.

— Со мной? — Женщина прижала загорелую руку к груди и смотрела на инспектора озадаченно и вместе с тем недоверчиво.

Гунарстранна снова глубоко вздохнул.

— Нам с вами необходимо поговорить о вашем муже, — сказал он. — О вашем муже, его бурном прошлом и в особенности о его знакомствах с таксистами.

Глава 46

РАЗГОВОР В МАСКЕ

— Где? — спросил он.

Ингрид Фольке-Есперсен сидела на кровати. В кресле у окна виднелись очертания человеческой фигуры — мужской фигуры. Особенно четко выделялись голова и плечи. Она плотнее укуталась в одеяло. Ей хотелось что-то сказать, но язык не повиновался.

— Где он?

Ей удалось лишь ошеломленно покачать головой.

— Где он? — мягко повторил мужчина. Он встал и шагнул раз, другой, третий.

«Сейчас что-нибудь сделает», — подумала Ингрид.

Свет… он включил люстру. Свет резал глаза. Она зажмурилась, но успела заметить, что на голове у мужчины вязаный шлем-балаклава с дырами для глаз и рта. Как у налетчика. И в правой руке он держал большой нож. Сверкнуло стальное лезвие. Губы в прорези зашевелились; неизвестный небрежно прислонился к стене.

— Где ты его спрятала?

— Кто вы? — с трудом прошептала Ингрид.

Губы в прорези маски растянулись в ухмылке.

— Что ты с ним сделала?

Она поднялась повыше, натянула на плечи одеяло. Ночной гость оттолкнулся от стены, прижал к бедру нож и медленно двинулся к кровати. Сильно запахло парфюмом.

Совсем рядом блеснуло лезвие ножа. Она отдернула голову и ударилась затылком об изголовье кровати. Шею ожгло — он царапнул ее ножом. Ингрид пыталась отодвинуться как можно дальше, но мешала спинка. Острие прижалось к горлу.

— Осторожнее! — с трудом произнесла она.

— А как же! — отозвался незваный гость.

Чтобы не смотреть на жуткие красные губы в прорези маски, она взглянула ему в глаза и подумала: «Мой страх его заводит». Она не смела шевельнуться.

— Ты только скажи, где он, и все. — Ночной гость ухватился за угол одеяла и дернул.

Ингрид вцепилась в одеяло.

— Ну-ка, пусти! — прошептал он.

Она послушно разжала руки.

Он швырнул одеяло на пол. Ночная рубашка на ней задралась до талии. Она закрыла глаза от стыда. Незнакомец провел острием ножа по ее шее.

— Мышка, мышка, — сказал он, спускаясь все ниже — к груди, потом к животу. — Выходи, не прячься! — Нож царапнул ей живот. — Здесь нет, — прошептал он.

— Прошу вас, не надо! — еле слышно взмолилась она.

Незнакомец провел ножом по ее бедрам.

— И здесь нет… — Он снова стал водить ножом по животу и шее.

Потом он выпрямился и повернулся к ней спиной. Ингрид метнулась за одеялом.

— А ну, лежать! — приказал он.

У нее заныло в животе. Захотелось уйти, уползти. Ночной гость подошел к окну и буркнул что-то неразборчивое. Ингрид попробовала что-то сказать, но у нее пропал голос. Незнакомец снова что-то пробормотал.

— Что?..

— Где он? — спросил мужчина, резко поворачиваясь к ней. В прорезях маски сверкнули глаза.

Ингрид кое-как одернула на себе рубашку.

— Отвечай!

— Я не понимаю, что вы хотите!

Он молча уставился на нее. Страшные глаза словно притягивали к себе, не отпускали. Она заметила, что у него выцветшие жесткие ресницы. Неожиданно он снова подскочил к кровати и схватил ее за запястье. В свете лампы сверкнуло лезвие. Он резко выкрутил ей руку и кольнул в ладонь.

— Теперь понимаешь? — заревел он.

По пальцам и запястью потекла кровь.

— Да, — прошептала она, ошеломленно глядя на свою окровавленную руку. Кровь все текла и текла… Опомнившись, она обернула руку краем одеяла.

— Все перепачкаешь! — заорал он и схватил ее за ногу, собираясь выволочь из кровати.

Дернул, и она упала на пол. Он грубо схватил ее за волосы. Она встала на колени, но тут же снова упала. Он тащил ее за собой. Она немного пришла в себя только в ванной, на теплом полу.

— Пластырь! — шептал он, лихорадочно озираясь по сторонам. — Где у тебя аптечка?

— Там. — Она показала на шкафчик за зеркалом.

— Но сначала нам надо промыть порез, — прошептал он и толкнул ее головой вперед в душевую кабину.

Она ударилась лбом о кафельную плитку, зажмурилась… Он на полную мощность включил холодную воду. Она забилась в угол и закричала. Кровь из раны, смешиваясь с водой, утекала в сливное отверстие… Ледяная вода лилась ей на спину, руку ожгло болью. Она не могла нормально дышать. Наконец холодный душ прекратился. Ингрид попробовала встать — ничего не получилось. Она сжалась в комок, ожидая, что ее мучитель сейчас пустит кипяток и ошпарит ее. Но он не включал воду. Прождав несколько секунд, показавшиеся ей вечностью, она открыла глаза, сморгнула воду с ресниц и увидела: незнакомец стоял к ней спиной и рылся в аптечке. Она заставила себя подняться и с трудом привстала на колено. Тонкая ночнушка, промокшая насквозь, липла к животу, бедрам и груди. Пытаясь найти опору, она хваталась за перегородку душевой кабины — стекло испачкалось кровью. Здоровой рукой Ингрид вытерла лицо от воды и слизи.

— Пожалуйста, не дури больше, — велел он и обернулся. Облизнул красные губы и шепнул: — Настоящая красавица! На, вытрись! — Он бросил ей полотенце.

Она схватила его и вытерла лицо.

Он замотал ей руку бинтом и залепил повязку липким пластырем.

Ингрид опустила голову, но он ухватил ее за подбородок. Она испуганно зажмурилась.

— Открой глаза! — приказал он.

Ингрид заметила, что у него глаза светло-голубые, почти серые. Она испуганно сжалась, потому что поняла: она уже видела эти глаза! Ночной гость засмеялся. Ингрид ошеломленно смотрела на него — больше у нее ни на что не осталось сил. Отсмеявшись, он снова спросил:

— Где он?

Она заплакала.

Тут зазвонил телефон.

Глава 47

ПЕРЕГОВОРЫ

В первый раз Гунарстранна позвонил в половине четвертого ночи, но к телефону никто не подошел. В три пятьдесят шесть командир группы захвата сообщил, что в квартире точно кто-то есть. Слышно два голоса — мужской и женский. В четыре минуты пятого дом окружили. В четыре десять один из бойцов группы захвата разглядел в окне мужскую фигуру. Ему показалось, что мужчина в маске. Командир попросил Фрёлика нарисовать план квартиры. В четыре восемнадцать Гунарстранна позвонил во второй раз.

Передвижной штаб разместился на улице Фрицнера. Гунарстранна сидел в своей машине за углом, на Бюгдёй-аллее. Рядом с ним стояла еще одна машина, в которой сидели двое. Командир группы захвата напряженно слушал гудки вместе с Гунарстранной. Снаружи была кромешная тьма.

Гунарстранна насчитал восемнадцать гудков. Потом он услышал испуганный голос Ингрид Есперсен:

— Да!

— Говорит инспектор полиции Гунарстранна.

— Сейчас ночь! — ответила она.

— У нас есть основания полагать, что в вашей квартире вместе с вами находится некий Херманн Хиркенер, — сказал Гунарстранна. В машине было холодно; у него замерзли ноги.

Ингрид Есперсен молчала.

— Мы считаем, что вам грозит опасность.

— К-кому, мне? — спросила она.

— Пожалуйста, подойдите к окну, выходящему на улицу Томаса Хефтье, чтобы мы вас видели.

Несколько секунд на том конце линии царило молчание. Потом она ответила:

— Я еще в постели.

— Вставайте и оденьтесь. Я подожду.

— Зачем мне подходить к окну?

— Дорогая фру Есперсен, ответьте мне, пожалуйста: вы сейчас одна или у вас кто-то есть?

Она кашлянула и сказала:

— Я одна.

— Будьте добры, позовите к телефону мужчину, который сейчас находится в квартире вместе с вами.

— Вы что, не верите мне? Я одна.

— Отлично, фру Есперсен. Мы сейчас поднимемся и позвоним в дверь. Советую впустить нас и позволить обыскать вашу квартиру.

— Нет… — Она тяжело задышала.

— Почему?

— Это невозможно!

— У нас есть основания полагать, что в вашей квартире прячется преступник, которого мы разыскиваем. Уверяю вас, мы…

— Нет, нельзя! — перебила она.

Гунарстранна покосился влево и переглянулся с командиром группы захвата, который слушал их разговор. Тот поморщился и зашевелил губами, но, что он хочет сказать, Гунарстранна не понял.

— Повторяю, будет лучше для всех, если вы сейчас же позовете к телефону Хиркенера, — невозмутимо продолжал Гунарстранна.

На сей раз молчание затянулось. Судя по звукам, Ингрид Есперсен прикрыла микрофон рукой. Наконец она сказала:

— Он спит.

Гунарстранна покосился на соседнюю машину. Сидевшие там люди только ухмыльнулись, услышав ответ Ингрид Есперсен.

— Так разбудите его, — спокойно приказал Гунарстранна.

— Секундочку.

— Алло, — произнес мужской голос.

В стоящей рядом машине зашевелились.

— Говорит инспектор полиции Гунарстранна из отдела убийств. Я расследую убийство Рейдара Фольке-Есперсена, — представился Гунарстранна и продолжал: — Очень важно, чтобы вы поняли: вы сами загнали себя в такое положение, когда я не во всем смогу вам помочь. Поэтому настоятельно прошу вас выполнить мои распоряжения. Тогда все закончится хорошо.

— Если вам больше нечего сказать, я не вижу смысла продолжать разговор, — невозмутимо ответил Хиркенер.

— Мне известно, что фамилия вашей бабушки была Хиркенер, — сказал Гунарстранна. — Мне известно, что девичья фамилия вашей матери Брюн. Амалье Брюн. Вы взяли бабушкину фамилию.

Хиркенер кашлянул и сказал:

— Вы ставите меня в очень трудное положение.

— Ваше положение очень простое. Позвольте Ингрид Есперсен беспрепятственно выйти из дома и выходите сами, подняв руки над головой.

— Минуточку, — возразил Хиркенер.

Гунарстранна быстро переглянулся с командиром группы захвата, сидящим в соседней машине. Тот жестом велел ему продолжать разговор.

— Алло! — сказал Гунарстранна.

К телефону снова подошла Ингрид Есперсен.

— Алло, — с трудом ответила она. — У нас все хорошо. Пожалуйста, не мешайте нам. Я сама пригласила этого человека к себе…

— Фру Есперсен, немедленно покиньте квартиру, иначе я не отвечаю за последствия. Если вы не выйдете, все может закончиться очень плохо, особенно для человека, который сейчас находится рядом с вами.

Она снова замолчала. Трубку взял Хиркенер.

— Ингрид хорошо здесь со мной, — сказал он. — Может, перезвоните завтра?

Гунарстранна покосился на снайпера, который крался к подъезду, снимая пистолет с предохранителя.

— Позвольте ей беспрепятственно выйти!

— Ваша просьба не может быть исполнена, — так же официально ответил Хиркенер.

Гунарстранна посмотрел вслед снайперу. Тот подошел к машине, в которой сидел командир группы захвата. Он слушал разговор Гунарстранны с Хиркенером и отчаянно жестикулировал.

— Позвольте ей беспрепятственно выйти!

— Ваша просьба не может быть исполнена, — повторил Хиркенер.

Гунарстранна посмотрел на соседнюю машину. Командир группы захвата продолжал жестикулировать.

— Повторяю, — сказал Гунарстранна, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать, — либо выходите с поднятыми руками, либо позвольте Ингрид Есперсен беспрепятственно покинуть квартиру. У вас десять минут. В противном случае операция переходит в другую фазу… Если подозреваемые берут заложников, дело автоматически передается в другое ведомство.

— Я не беру заложников.

— Лучше всего будет, если вы выполните мою просьбу. Тем самым вы избавите нас от хлопот, траты сил и ненужных эмоций.

Хиркенер хихикнул:

— «Ненужных эмоций»! Вы мне нравитесь, Гунарстранна.

— Ингрид Есперсен и так досталось. Отпустите ее!

— К сожалению, не могу. — Хиркенер вздохнул. — Она мой пропуск.

— Она ни в чем не виновата!

— Еще как виновата! — с нажимом возразил Хиркенер.

— И ее муж был невиновен… Разве не так?

— Он был виновен до того дня, как умер.

— В ту ночь вас видели. У нас есть свидетель, — сказал Гунарстранна.

— Вы блефуете.

— Нет. Свидетель в самом деле был.

Хиркенер задышал чаще:

— Кто?

— Таксист по фамилии Экхольт.

Хиркенер хихикнул:

— Он умер! Я сам слышал по радио.

— Вы знали о его смерти и не слушая радио, — устало возразил Гунарстранна. — Нам известно, что Ришара Экхольта убили вы. У нас есть доказательство.

— Слушайте, вы мне надоели!

— Вы забыли о его мобильнике. Он валялся в машине, где мы его и нашли. Телефон — важная улика. Из него мы узнали почти столько же, сколько узнали бы от самого Экхольта, останься он в живых. Как вы думаете, Хиркенер, почему я здесь? Вы окружены. Последние кусочки головоломки встали на место. Телефонная компания прислала детализацию разговоров Экхольта, из которой становится ясно, что вы с ним постоянно перезванивались. Я знаю, Экхольт следил за вами в ту ночь. Наверное, он сделал что-то такое, чего не должен был делать…

— Гунарстранна, вы делаете мое положение все более и более затруднительным…

— Не я, а вы сами…

— Помолчите!

— Хиркенер, все кончено. Выходите. Ингрид Есперсен ни в чем не виновата!

— Гунарстранна, виновность можно определять по-разному. Наверное, вы, будучи полицейским, привыкли всему давать рационалистические объяснения?

— Возможно, и да, но вы…

Хиркенер перебил его:

— А вам не приходило в голову, что вы гоняетесь за призраками, сами не понимая почему?

Гунарстранна посмотрел в окошко. Мимо его машины пробежали люди в камуфляже. Неподалеку остановилось такси, наполовину въехав на тротуар. Водитель с интересом следил за происходящим.

— Я воспринимаю действительность не совсем так, но ваши доводы мне понятны, — сказал он в трубку.

— А вы попробуйте взглянуть на происходящее с другой стороны. Есть люди, которые воспринимают окружающую действительность только посредством своих ощущений. Они способны понять, что произошло, но не понимают, почему так случилось. И в этом их недостаток. Гунарстранна, вы следите за ходом моей мысли?

— Да.

— Логично было бы предположить, что лучше сначала подумать рационально, а уже потом дать волю чувствам. Но тот, кто всякий раз сначала думает, не позволяя себе никаких эмоций, вольно или невольно искажает действительность, приспосабливая ее к своим представлениям и фантазиям, вместо того чтобы воплощать фантазии и мысли в действительность. Разве не так?

Гунарстранна с трудом извлек из пепельницы недокуренную самокрутку и попробовал закурить. Из-за этого он ответил не сразу.

— Разве не так? — заорал Хиркенер.

— М-м-м… да, так. — Гунарстранна затянулся и заметил, как поморщился командир группы захвата.

— Вот почему нам с вами придется выбрать другой подход. Сначала чувствовать, потом думать: наблюдать, чувствовать и использовать чутье, чтобы прийти к разумному решению.

— Не сомневаюсь, что вы правы, — сухо ответил Гунарстранна, затягиваясь. — Но вы ведь не для того взяли заложницу, чтобы читать лекцию по философии?

Хиркенер хихикнул:

— Вот видите, Гунарстранна? Мой подход подействовал на вас! Вы выслушали мои разъяснения, учли то, что я сказал сейчас и говорил раньше, и пришли к выводу… — Он посерьезнел. — Я не жду, что вы меня поймете. Но если бы вам пришлось перенести то же, что и мне, вы бы поняли, что я просто не мог поступить иначе.

— Да неужели? — спросил Гунарстранна только для того, чтобы потянуть время.

Двое сидящих в соседней машине активно подавали ему знаки.

— Вы, значит, не могли не убить Фольке-Есперсена и таксиста, который вас видел?

Хиркенер хмыкнул:

— Не валяйте дурака. Если будете продолжать в том же духе, я брошу трубку.

— Но зачем вам все это понадобилось, Хиркенер? Зачем вы сначала предложили Есперсенам купить у них магазин, затем прислали Рейдару эсэсовскую форму и, наконец, зачем вы усадили убитого на витрину?

— Я хотел уничтожить, раздавить его не сразу, а постепенно. И еще я хотел, чтобы он догадался, кто ему мстит.

— Неужели нельзя было просто подкараулить его у магазина и раздавить машиной?

— Я хотел сокрушить его, а не убить.

— Зачем вы посадили его на витрину?

— Чтобы все поняли: он виновен.

— За что вы убили его?

— Я его не убивал.

— Но он умер.

— Его смерть от меня не зависела.

— Зачем вы сюда приехали?

— Чтобы отомстить.

— Ну и как, отомстили?

— Нет, я мщу сейчас.

Гунарстранна посуровел:

— Повторяю, Ингрид Есперсен не имеет никакого отношения к вашим счетам с ее мужем!

— А что вам о нем известно? Какое вы имеете право вмешиваться в мои дела?

— Вам придется поверить мне на слово, — медленно и осторожно ответил Гунарстранна. — Если я больше…

— Я давно уже желал смерти Рейдару Фольке-Есперсену, — перебил его Хиркенер. — Так давно, что сжился со своей мечтой… Когда он в конце концов все же умер, я не получил никакого удовлетворения.

— Вот видите…

— Потому-то я и решил завершить начатое, — перебил его Хиркенер.

— Прошу, не думайте ни о каком завершении! — поспешно сказал Гунарстранна, косясь налево.

Один из сидевших в соседней машине кивнул в знак согласия и постучал пальцем по циферблату наручных часов.

— Я приехал за вами, — продолжал инспектор, — потому что вы не имеете права лишать жизни других людей, какую бы боль они вам в свое время ни причинили…

Гунарстранна собирался продолжать, но Хиркенер его опередил:

— Мы с вами говорим на разных языках. Мне наплевать на то, что вы думаете. Как наплевать и на то, что считает по данному вопросу та власть, которую вы здесь представляете.

— Думаю, кое на что вам все же не наплевать.

— На что, например?

— На ваших мать и отца.

— Моим отцом был Фольке-Есперсен.

Гунарстранна не нашелся с ответом.

— Разве вы не знали? — спросил Хиркенер.

— Догадывался. Точнее, рассматривал и такую версию в числе прочих. Кстати, вам не приходило в голову, что вас могли обмануть?

— Зачем моей матери меня обманывать?

— Почему вы так уверены, что она не солгала? Если она любила Фольке-Есперсена, зачем вышла за Клауса Фромма?

На том конце линии стало тихо.

Мысли в голове у Гунарстранны путались. Он взглянул налево — участники операции затаив дыхание слушали его разговор с Хиркенером.

— В пятницу вы специально договорились о личной встрече. Вы хотели, чтобы Рейдар Фольке-Есперсен вас увидел, — сказал Гунарстранна. — Он узнал вас. Понял, что вы его сын. Вот почему он аннулировал завещание и назначил свидание вашей матери…

— Моя мать умерла, — злобно перебил его Хиркенер. — Не смейте чернить имя моей матери!

— Я никоим образом не желаю оскорбить память вашей матушки, — заверил его инспектор. — Не сомневаюсь, она была незаурядной женщиной. Вот и Рейдар тосковал по ней всю жизнь.

Хиркенер на том конце линии тяжело дышал.

— Я что-то сказал не так? — спросил инспектор, но ответа не последовало. Его собеседник молчал. Гунарстранна смотрел на трубку, все больше волнуясь.

Потом Хиркенер заговорил — сухо и отрывисто:

— На рассвете восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года Рейдар Фольке-Есперсен пинком ноги распахнул дверь в доме моей матери и выволок ее из постели. После капитуляции Германии ее мужа арестовали и посадили в тюрьму. Мне тогда было два года. Я лежал в кроватке в той же комнате. Но норвежские герои не обратили на меня никакого внимания. Было четыре часа утра… Рейдар Фольке-Есперсен и пятеро его приятелей вывезли мою мать за город. Они остановились в Маридалене, на придорожной площадке, и обрили ей голову. Мама несколько раз во всех подробностях рассказывала мне, что они с ней сделали. Их было шестеро. Трое, один за другим, изнасиловали ее. Еще двое держали. И последний — вы, наверное, догадываетесь, кто именно, — стоял и смотрел. Потом они бросили ее в чем она была, и ей пришлось возвращаться в город пешком — с обритой головой, в одной рваной ночной рубашке. Не вернуться в Осло она не могла — в пустой, разграбленной квартире ее ждал двухлетний сынишка. Ей пришлось пройти почти десять километров. И каждый встречный бил ее или плевал ей в лицо. Но она шла с высоко поднятой головой. Окровавленная, оскверненная спермой неизвестных подонков, вся в царапинах и ссадинах, она шла и шла с гордо поднятой головой. Она не считала себя ни в чем виноватой и не хотела сдаваться. Она любила — а ее заклеймили предательницей. В годы оккупации она, женщина, изменила Норвегии с немцем, которому отдала свою любовь и свое тело. Норвегия в лице некоторых граждан сочла себя оскорбленной. Вот почему некоторые норвежцы считали себя вправе бить ее, оскорблять и унижать.

— Я понимаю и чувства вашей матери, и чувства вашего отца, — сказал Гунарстранна, когда Хиркенер замолчал.

— Спасибо, но вы не в состоянии их понять, — снова перебил его Хиркенер. — Каждый исторический факт можно рассматривать по-разному. В то время все понимали, что такое честь. Никого не осуждали огульно. К тем, кто жил с немцами в браке и вне брака, относились по-разному. Женщин, вышедших за немцев и родивших им детей, просто высылали в Германию. Но такая участь была не для моей матери… Почему ее не депортировали? Вы, наверное, догадываетесь. Из-за Рейдара Фольке-Есперсена. Он ведь мог бы закрыть на все глаза. Мог бы даже воспользоваться своим влиянием, чтобы защитить меня и мою мать… В конце концов, ее муж сидел в тюрьме.

— А вы не думаете, что ваш отец уже понес наказание, когда понял, что вы — его сын, а он…

— Гунарстранна, вы ничего не понимаете. Мою мать унижали не безымянные люди, не бандиты, опьяневшие от свободы. Ее унизил и оскорбил Рейдар Фольке-Есперсен, герой Сопротивления! Вернувшись в Осло, он узнал, что его соперника арестовали. Но он не успокоился. Война для него не могла закончиться до тех пор, пока он не растоптал, не уничтожил мою мать. Для полной победы ему необходимо было выставить ее на глумление и заклеймить.

— Но он ведь не убил ее…

— Она покончила с собой, когда мне было двенадцать лет. Врачи, лечившие ее, диагностировали у нее психоз. Правда, они не знали того, что знаю я. Мать отняли у меня и убили восьмого мая сорок пятого года. Тот, кто виновен в ее страданиях, Рейдар Фольке-Есперсен, теперь умер и, следовательно, искупил свою вину.

— Что вы собираетесь делать дальше? — с ужасом спросил инспектор.

— Собираюсь закончить то, что начал. Отомстить.

— Я не могу этого допустить!

— Я уже не в вашей власти. Вы тут бессильны, совершенно бессильны.

— Вы забываете о том, что ваши действия отражаются не только на вас самом, но и на других.

Хиркенер затих, и Гунарстранна поспешил объясниться:

— Я приехал после того, как побеседовал с вашей женой, Иселин. Я только что от нее. По-моему, она ничего не знает… Не заставляйте ее страдать! Пощадите хотя бы ее. В последний раз требую: выходите с поднятыми руками!

Гунарстранна покосился налево. Командир группы захвата открыл дверцу и вышел из машины. Переговоры ему явно надоели. Он прислонился к дверце и негромко отдавал в рацию приказы.

— Если вы сейчас же не выйдете, вам придется иметь дело уже не со мной, — вздохнул Гунарстранна.

Но Хиркенер нажал отбой.

Глава 48

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПРОГРАММЫ

Усталый и подавленный, инспектор Гунарстранна остановился на дорожке перед домом Туве в Сетере. Когда он позвонил, дверь ему открыла незнакомка в синем халате. Она посмотрела на него в замешательстве. Не поздоровавшись, он прошел мимо и поднялся на второй этаж. Остановился, потому что чувствовал, что она следит за ним. Когда он обернулся, женщина в синем халате поспешно метнулась под лестницу и с кем-то зашепталась. Гунарстранна толкнул дверь квартиры Туве. Она оказалась незапертой.

Войдя, он закрыл дверь и прислонился к ней. Туве сидела в кресле и читала книгу. Увидев его, она медленно положила книгу на колени.

— Ты не спала? — спросил он, глядя на часы.

Туве встала.

— Нет, я слушала радио.

Он кивнул и повесил на вешалку пальто и пиджак.

— Разве тебе не хотелось быть там? — спросила она.

— Нет, — ответил он, растирая лицо обеими ладонями. — Силовое задержание — не мое.

— По радио говорили, что…

— Да, — кивнул он, не дослушав. — Я слышал. Его тяжело ранили.

Туве только вздохнула в ответ.

Гунарстранна тяжело опустился на низкий диван у окна и сделал себе самокрутку. Туве Гранос подошла к угловому шкафу у входной двери — коричневому, старому, с маленькими дверцами. Она достала с полки бутылку виски.

— Тебе не повредит капелька, — сказала она.

— Тебе сегодня надо на работу? — спросил он.

Туве налила и себе и посмотрела на часы:

— Только через два часа.

Он отпил глоток.

— Ну, теперь рассказывай, — велела она.

Гунарстранна не отрываясь смотрел на незажженную самокрутку.

— Он послал Есперсену по почте форму своего отчима. Наверное, хотел предупредить его или запугать. Дух Клауса Фромма как будто преследовал Есперсена. К сожалению, Хиркенеру не повезло, потому что посылку вскрыл не Рейдар, а его сын, Карстен. Следующий шаг в задуманном им плане мести состоял в том, чтобы показаться своему настоящему отцу. Явиться во плоти — послужить воплощением Немезиды. Должно быть, здесь ему все удалось. Скорее всего, Рейдар догадался, что сын Амалье Брюн — его ребенок, но он, очевидно, подумал, что сам Хиркенер ничего не знает. Пятничная встреча прошла точно по плану Хиркенера. Только так можно объяснить, почему Рейдар Есперсен назначил на тот вечер свидание двойнику Амалье. Становится понятным, почему он позвонил адвокату и аннулировал завещание. Он понял, что Хиркенеру все известно и ему придется позаботиться еще об одном наследнике. Кроме того, становится понятно, почему он вдруг отказался продавать магазин и без звука согласился в ту же ночь встретиться с Херманном Хиркенером. Для Хиркенера та их встреча должна была стать третьей и решающей. Им предстояло увидеться с глазу на глаз. Блудный сын вернулся в ночь на субботу. Они договорились встретиться внизу, в магазине. Встреча состоялась, и месть не заставила себя ждать.

— Месть за что?

— За его разбитую жизнь.

— За его жизнь?

— В конце войны Рейдар зверски обошелся с его матерью. Потом у Амалье Брюн началась депрессия, и через несколько лет она покончила с собой. Хиркенер — дитя войны. Война отняла у него родину, мать и отца… — Гунарстранна уставился в пространство. — Нет, не могу, — признался он, кладя самокрутку на стол.

— Он сознался в убийстве?

Гунарстранна поднял голову и, не глядя на Туве, ответил:

— Нет… Убив отца, он, должно быть, переоделся в форму отчима, а свою окровавленную одежду сложил в коробку. Потом вынул из кармана Рейдара ключи и поднялся в квартиру… — Гунарстранна замолчал.

— Зачем он снова поднялся в квартиру Ингрид Есперсен, ведь прошло столько времени? — спросила Туве.

Гунарстранна рассеянно ответил:

— Он сказал, что собирался довершить начатое, насладиться местью, но я не понимаю, почему он не испытал удовлетворения, убив Есперсена. Если мне и есть в чем себя упрекнуть, то только в том, что я тогда не настоял на ответе.

— Он так и не сказал?

— Во всяком случае, прямо.

— Он хотел причинить ей боль?

— Нет, его план был куда грандиознее. Он говорил, что хочет отомстить. Но не сказал, за что он мстит, если не считать самоубийства матери. Ему недостаточно было заколоть отца штыком, и это немного странно. Ингрид Есперсен не имела никакого отношения к тому, что случилось с его матерью. За что бы он мстил, причиняя ей боль?

— «Око за око, зуб за зуб», — предположила Туве.

Гунарстранна вздохнул:

— Но ведь он уже отомстил, убив старика?

— Где Хиркенер жил в послевоенные годы? — спросила Туве.

— Фромм после войны уехал в Парагвай по примеру многих высокопоставленных нацистов. Стал издавать газету.

— А Амалье и ребенок?

— По словам Иселин Варос, жены Хиркенера, Хиркенер вырос в Парагвае. Потом он жил в Германии и Норвегии.

— В Норвегии?!

— Да. Мать Амалье была родом из Тёнсберга — там у Хиркенера до сих пор живет родня.

В кармане пальто, висящего в прихожей, заверещал мобильный телефон. Гунарстранна с трудом поднялся. Пока он доставал телефон, они с Туве переглянулись.

— Пожалуйста, не тяни, — сказал он в трубку.

— Хиркенер выживет, — сообщил ему Фрёлик. — Его состояние стабильное, и он вне опасности.

— Что ж, хоть что-то неплохо.

— Как по-твоему, он и есть тот, кого мы искали?

— Остается только надеяться… А что?

— Когда о драме с захватом заложницы сообщили по радио, мне позвонил свидетель и сообщил, что хочет поменять свои показания.

Глава 49

РОРШАХ

Франк Фрёлик сидел перед ноутбуком и смотрел на диске «Схватку». Вэл Килмер и Роберт де Ниро ловко выпутывались из всех ловушек, расставленных полицейскими; Аль Пачино выглядел куда менее убедительно. И бегал кое-как, и стрелял из автоматического пистолета почему-то одиночными выстрелами. Всякий раз, когда Фрёлик пересматривал «Схватку», он начинал злиться. И дело было даже не в том, что ему не нравился Аль Пачино. Просто рядом с де Ниро и Килмером он оказался недостаточно крут. В то же время Фрёлика беспокоило, что он в этом фильме все время на стороне преступников. Следовало бы перечитать протоколы допроса Сьюра Флатебю и других свидетелей, но настроения не было, а так как еще два часа ему предстояло отсиживать на работе, он решил посмотреть фильм на компьютере, чтобы хоть как-то расслабиться.

Атмосфера в кабинете неосязаемо изменилась. Фрёлик вскинул голову и покосился на дверь. На пороге стоял Гунарстранна. Фрёлик нажал на паузу и отъехал на стуле от стола.

— Фрёлик, есть свет в конце туннеля!

Фрёлик молча ждал продолжения.

— По словам Ингрид Есперсен, Хиркенер что-то искал.

— В ее квартире? Что?

— Мне кажется, я знаю что, — пробормотал Гунарстранна. — Но дело может занять час или два… Нам понадобится сканер и хороший фоторедактор.

Фрёлик встал.

— Вот. — Гунарстранна показал ему групповой снимок, который он взял у профессора истории. — Как только я взглянул на него, сразу понял: что-то знакомое.

— Лицо? — спросил Фрёлик.

— Возможно. Во всяком случае, мне кажется, что снимок необходимо рассмотреть во всех подробностях.

Два часа спустя Фрёлик отсканировал четыре фотографии приема в Брюдевилле. Печатал снимки с разным разрешением, поворачивал отдельные фрагменты, менял яркость, контрастность.

— Сразу видно, что это та же женщина. — Фрёлик ткнул пальцем в Амалье Брюн. — А что мы, собственно, ищем?

Гунарстранна ответил не сразу. Он сидел и смотрел на оригинал, на котором Клаус Фромм был снят в форменном кителе. Фромм сидел на диване вполоборота и о чем-то беседовал еще с одним военным.

— Пожалуйста, увеличь еще раз.

— Кого именно? Даму?

— Всех. Хочу получше присмотреться к мужчинам, — объяснил Гунарстранна, задумчиво кусая губу. — Особенно к нему. — Он указал на Фромма.

Еще через час у них образовалась целая куча распечаток. Некоторые из них казались размытыми тенями в стиле современного экспериментального искусства: черно-серые тени, испещренные белыми точками.

— Похоже на тест Роршаха, — заметил Фрёлик.

Гунарстранна хмыкнул.

— Это такие кляксы, которые судебные психиатры показывают своим клиентам. Показывают кляксу и спрашивают, какие у клиента возникают ассоциации. Клиент говорит, что клякса вызывает у него ассоциации с гениталиями королевы Елизаветы. После этого его признают умственно неполноценным, отправляют в психушку на длительное лечение, и он выходит сухим из воды.

— Вот именно, — рассеянно ответил Гунарстранна.

— По-моему, тест назвали в честь какого-то швейцарского мозгоправа…

— Вот он! — воскликнул Гунарстранна, снова показывая на Клауса Фромма. — Пожалуйста, увеличь его еще раз. Постарайся почетче.

— Да зачем? Ты увидишь только серый фон и на нем чернильные пятна.

— И все-таки попробуй.

— Ладно, еще раз десять — и все, — сказал Фрёлик, двигая мышкой по изображению Фромма.

— Стой! — воскликнул взволнованный Гунарстранна. — Назад!

— В чем дело?

— Назад, только медленно.

Фрёлик повиновался. Они увидели похожий на рентгеновский снимок силуэт туфель, брюк. Руки мужчина положил на колени.

— Да, здесь, — сказал Гунарстранна.

Фрёлик в замешательстве смотрел на черное пятно на сером фоне.

— Можешь еще немного увеличить?

— Попробую.

Программа ненадолго зависла, но потом на монитор вернулось прежнее изображение: нечто серовато-черное с размытыми контурами.

— Да! — благоговейным шепотом произнес Гунарстранна. Его трясло от волнения. Он чуть не выронил зажигалку, когда прикуривал. — Смотри! — прошептал он, тыча пальцем в монитор.

— Я ничего не вижу.

— Да нет же, присмотрись!

— А что мне нужно увидеть? Куда смотреть?

— На картинку! — Гунарстранна ткнул дрожащим пальцем в одно из темных пятен на мониторе. — Посмотри на это… на значок! Помнишь, где мы его уже видели?

— Нет.

— А ты приглядись.

Фрёлик смотрел долго и наконец сказал:

— Сдаюсь!

Гунарстранна просиял:

— Распечатай то, что на экране.

Фрёлик повиновался.

Гунарстранна от нетерпения начал дергать за край распечатки, медленно выползающей из принтера.

— Ну и что дальше? — спросил Фрёлик.

Гунарстранна помахал снимком в воздухе:

— Разве тебе не любопытно?

Фрёлик сдержанно кивнул.

— Если у тебя есть время и желание, приглашаю тебя составить мне компанию.

— Куда мы едем?

— К горшку с золотом на краю радуги!

Глава 50

МАЛЬЧИК, СОБАКА И ОСЫ

«Он бежал. Машину занесло, и она проехала мимо. Мальчик не смел ни остановиться, ни обернуться. Машину занесло — она преградила ему дорогу. Распахнулась водительская дверца. Оттуда выскочил молодой солдат; он широко улыбался. В руках он держал автомат. Он улыбался, целясь. Улыбался, когда выпустил очередь. Мальчик метнулся вбок за сотую долю секунды до того, как рядом засвистели пули. Он покатился вниз по склону. Понял, что его не задело. Камешки рвали куртку, больно впивались в спину. Солдат гнался за ним; рядом с ним бежала и лаяла собака. Мальчик заполз в какие-то колючие кусты. Колючки раздирали ему лицо и руки. Он лежал на животе в почти непроходимых зарослях колючих веток, стараясь унять биение сердца. Кровь гулко стучала в висках. Собака — немецкая овчарка — сбежала по склону, виляя хвостом. Она принюхивалась и подвывала. Спустившись, она забегала кругами. Потом остановилась и принялась рыть землю передними лапами. Потом вдруг дернулась и громко взвыла. Зашуршали листья. По склону посыпались камешки. Солдат подошел к кустам. Мальчик затаил дыхание. Овчарка припала к земле и жалобно завизжала. Солдат с автоматом посмотрел туда, где прятался мальчик. Собака вдруг завалилась на бок. Солдат вскинул автомат и прицелился. Он медленно вел стволом справа налево. Солдат прикрикнул на собаку; та в ответ негромко заскулила. Солдат обернулся, подбежал к собаке и громко выругался. Вокруг собаки жужжал осиный рой. Осы вылетали из дыры в земле. Как будто забил подземный фонтан! И тут мальчик почувствовал, как первая оса ужалила его в щеку. Он дернулся от боли — его как будто обожгло огнем. Он стиснул зубы, чтобы не закричать ненароком. Солдат отступил на три шага от собаки и выругался. Прицелился в собаку. Раздался грохот выстрела, собака задергалась и затихла. Мальчика замутило. По его лицу ползали осы. Их лапки щекотали ему губы и веки. Он на миг приоткрыл глаза. Осы жалили его в руки, их жала протыкали рукава куртки. Солдат держал автомат одной рукой, а другой отмахивался от ос.

Еще одна оса ужалила мальчика в шею. Боль была такой невыносимой, что он тихо застонал. Солдат сразу же застыл и прислушался. Мальчик раскрыл рот, и туда сразу же залетела оса. Он раскусил ее зубами. Ствол автомата дергался — солдат медленно водил им по кустам. Вдруг он протяжно выругался и хлопнул себя по щеке. Осы набросились на него; он выпустил очередь в воздух и стал отступать, пятясь вверх по склону. Мальчик тут же пополз в другую сторону, отряхиваясь от ос. Еще одна оса укусила его в шею. Он зашипел от боли. Осы обсели его и жалили в голые руки. На нем не осталось ни одного живого места. Извиваясь, он выбрался из кустарника и пополз дальше. Скорее уйти от опасности! Солдат по-прежнему караулил его где-то там, наверху. Он и другие. Им не терпелось вернуться к себе в казарму. Чем скорее они застрелят его, тем скорее смогут поспать, поесть и покурить. Они его ненавидели. Нет. Они не ненавидели его. Просто он их раздражал. Их бесило, что он жив».

Карстен Есперсен замолчал. В таком месте очень удобно сделать паузу. Беньямин смотрел на него вытаращив глаза, обняв своего игрушечного жирафа и засунув себе в рот его длинную шею. Беньямин ждал продолжения. Но эпизод закончился. Карстен пока не знал, как продолжать.

Он сам не понимал, в чем дело, и постарался ответить себе. Может быть, дело в том, что герой рассказа — просто мальчик? А ведь на самом деле там был не мальчик, а молодой человек. Все, о чем он рассказывал, происходило с его отцом и дедом Беньямина, Рейдаром Фольке-Есперсеном.

Тогда он убежал от солдат и прятался на болоте, в лесу, на пустошах. Потом он набрел на хутор в лесу. На хуторе жил молодой лесоруб, его ровесник; он помог Рейдару благополучно перебраться через границу в нейтральную Швецию. Нельзя сказать, что подлинная история была не такой волнующей, но Карстен позволил себе некоторые вольности. Он собирался включить в свой рассказ еще и группу отчаявшихся беженцев, которых переводил через границу Харри Стокмо. Несчастные прятались за деревьями и прислушивались, не хрустнет ли веточка. Они сидят в укрытии с малыми детьми и зажимают им рты, чтобы те не кашляли и не хныкали. И вдруг они слышат хруст ветки, но оказывается, что это не немецкий патруль, а всего-навсего мальчик, который, как и они, прячется в лесу.

Карстен решил: если сделать главным героем ребенка, рассказ получится вневременным и универсальным. Кроме того, история о мальчике наверняка лучше запомнится Беньямину. Тогда не придется объяснять, что все происходило в Норвегии между сороковым и сорок пятым годами. Такие же события вполне могли происходить и на какой-нибудь современной войне, например в Косове.

Карстен надеялся, что Беньямин будет отождествлять себя с мальчиком в кустах — как делал Карстен, когда ему в первый раз рассказали об этом. В детстве Карстену представлялось, что это он прячется за кустами, а немецкая овчарка обнюхивает землю в нескольких метрах от него. И именно сейчас, вспоминая свою реакцию на услышанное, Карстен слегка усомнился в себе. Он вспомнил, как отец делился с ним военными воспоминаниями. Естественно, он вел рассказ от первого лица. Но Карстену все равно казалось, что от немцев прячется он сам, мальчик… Он как будто переносил действия отца на себя. Задумавшись, он рассеянно покачал головой. С нежностью посмотрев на родное личико Беньямина — малыш, вытаращив глаза, ждал продолжения, — Карстен вдруг сообразил, что его измененная версия тоже слабовата. Наверное, надо добавить психологизма. И совершенно незачем скрывать роль, сыгранную его отцом… Когда Беньямин подрастет, он поймет, что главный герой — его родной дедушка. Тогда он, естественно, спросит, почему отец не говорил ему об этом. Беньямин задумается, какими мотивами руководствовался его отец, Карстен, скрывая от него правду. И ответ он узнает очень скоро, хотя, возможно, он будет и не таким, который придумал для себя Карстен. Он-то слегка изменил рассказ только для того, чтобы придать ему литературности. Возможно, Беньямин придет к другим выводам… Например, решит, что Карстен нарочно упростил сюжет, чтобы скрыть неприятную правду… А может быть, Беньямин подумает, что Карстен завидует героизму собственного отца.

Беньямин все ждал, затаив дыхание. Карстену стало стыдно, и он глубоко задумался. Он опомнился, только когда малыш заерзал в кроватке. Карстен понял, что, задумавшись, сильно наморщился.

— Папа, — нетерпеливо сказал Беньямин, ждущий, когда же он продолжит. — Еще!

Карстен глубоко вздохнул и встал.

— Уже поздно, — сказал он. Сквозь занавеску светили фары подъезжающей машины. Он подошел к окну и выглянул наружу. Лучи оказались яркими, прямо ослепительными. Фары напоминали два злобных глаза. Машина остановилась в нескольких метрах от входной двери. Фары погасли, но Карстену все мерещился их злобный взгляд. Как в замедленной съемке, распахнулись дверцы. Карстен изумился, прочитав: «Полиция». Ему показалось, что такое уже было. «Они идут, — подумал он. Прислушался к сдавленному дыханию Беньямина и следил за двумя темными силуэтами, которые приближались к окну. — Они хотят меня забрать».

Глава 51

РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ

Они еще некоторое время осматривали окна в квартире Ингрид Есперсен.

— Третье слева, — показал Фрёлик. — Там дыра в стекле.

— Я ничего не вижу, — сказал Гунарстранна.

— Всего один выстрел, — продолжал Фрёлик. — Присмотрись… Круглая дырочка, и все. Здорово они все-таки действуют!

— Как она?

— Ей пришлось зашить руку. Наложили пять швов.

Гунарстранна мотнул головой в сторону:

— Вон они!

Из парадной двери вышли Ингрид Фольке-Есперсен и Эйольф Стрёмстед. Они подошли к коричневой машине марки «Опель-Омега», припаркованной на той стороне. Ингрид села за руль, Эйольф — на пассажирское сиденье. Ингрид завела мотор, вышла и принялась соскребать лед с лобового стекла. Она работала левой рукой, потому что правая была забинтована.

Два детектива вышли из машины.

— А, здрасте! — сказала Ингрид, заметив их.

— У вас найдется пять минут? — спросил Фрёлик.

Ингрид посмотрела на часы и нахмурилась.

— Мы очень быстро, — заверил ее Фрёлик.

Распахнулась вторая дверца, и Эйольф Стрёмстед высунул наружу свою кудрявую голову.

— Оставайтесь где сидите, — быстро сказал Гунарстранна. — Нам нужно очень быстро поговорить кое о чем с фру Есперсен.

— Здесь? — спросила Ингрид.

Фрёлик жестом показал на полицейскую машину.

Гунарстранна открыл для нее заднюю дверцу и сам сел рядом. Фрёлик сел за руль. Какие-то соседи стояли кучкой на тротуаре, наблюдая за происходящим. Эйольф Стрёмстед сидел в «опеле» с работающим мотором, глядя перед собой.

— Не очень-то красиво вы себя ведете, — заметила она.

— А что? — удивился Гунарстранна.

— Запихнули меня, как преступницу, в полицейскую машину. Видите, как соседи оживились? — Ингрид указала на двух пожилых женщин, не сводивших с нее взгляда. — Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— У вас есть причины сомневаться в нас?

— Н-нет…

— Кое-что по-прежнему остается неясным, — сказал Гунарстранна. — Я имею в виду ту ночь, когда убили вашего мужа.

— Мне нечего добавить, — холодно проговорила Ингрид Есперсен.

— Нам так и не удалось допросить Херманна Хиркенера.

— Да уж, можно себе представить…

— Он в коме.

— Понятно.

— Он что-нибудь рассказывал вам о той ночи, когда был убит ваш муж?

— Нет, ничего. Знаете, мне неприятно…

— Зато мы побеседовали с его женой, Иселин Варос, — перебил ее Гунарстранна. — Она говорит, что Хиркенер покинул отель «Континентал» между часом и половиной второго ночи. В номер он вернулся не позже трех ночи; он принес военную форму, упакованную в коробку. Значит, он ходил в магазин, чтобы забрать ее.

Гунарстранна помолчал, давая своей собеседнице усвоить сказанное.

— Разве это недостаточное доказательство? — спросила Ингрид спустя какое-то время.

— Кое-что у нас по-прежнему не сходится, — продолжал Гунарстранна. Похлопав Фрёлика по спине, он попросил: — Пожалуйста, заведи мотор и включи обогрев.

Фрёлик поспешил выполнить его просьбу. Когда взревел мотор, кудрявая голова Стрёмстеда испуганно дернулась.

— Что именно? — неуверенно спросила Ингрид.

— Да то, что Хиркенер возвращается к себе в отель с формой, упакованной в коробку.

— Ну и что тут странного?

— Мы, видите ли, раньше думали, что вашего мужа убил Хиркенер. Убийца не мог не испачкать одежду в крови… Так как выйти на улицу в окровавленной одежде он не мог, мы решили, что он переоделся в форму, которую очень кстати заранее прислал в магазин, а в коробку, в которой лежала форма, сложил свои грязные вещи. Но оказывается, Хиркенер вернулся домой в чистой одежде и с чистой формой в коробке.

— Почему вы верите всему, что плетет та женщина? Естественно, она защищает своего мужа!

— Естественно. Правда, ей ничего не известно о том, что Хиркенера и вашего покойного мужа объединяли узы кровного родства. Скажите нам спасибо. Мы нашли и коробку, и форму, и одежду. И я был бы очень доволен, если бы на одежде Хиркенера мы обнаружили следы крови… И еще одна мелочь — значок.

— Какой еще значок?

— Тот, за которым Хиркенер во второй раз приходил к вам в квартиру.

— Так он искал значок?!

— Да.

— А я все не могла взять в толк, о чем он говорит… Так или иначе, у меня в квартире никакого значка он бы все равно не нашел.

— Совершенно верно. Потому что значок у меня. — Гунарстранна достал из нагрудного кармана пластмассовую коробочку, в которой лежал потемневший от времени нагрудный значок. — С ним играл сынишка Карстена, Беньямин, в то самое утро, когда вашего мужа нашли мертвым.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что мы — Карстен, Фрёлик и я — видели, как ребенок играл со значком. Он даже показал его нам.

Ингрид молчала.

— Фрёлик, — сказал Гунарстранна.

Фрёлик не без труда повернулся к ним.

— Ты не мог бы пересесть в другую машину и побеседовать с нашим приятелем?

— Конечно. — Фрёлик вышел и захлопнул за собой дверцу.

Гунарстранна и Ингрид задумчиво наблюдали, как Фрёлик стоит, пережидая, пока по улице проедут машины. Затем он перешел на ту сторону. Распахнув переднюю дверцу, он жестом приказал Стрёмстеду выйти. Не заглушив мотора, Стрёмстед пересел на заднее сиденье. Фрёлик сел рядом.

— Так-так… — протянула Ингрид Есперсен.

— Интересно будет прочесть, что он скажет, — заметил Гунарстранна.

— Здесь душно, — с мрачным видом сказал Эйольф Стрёмстед.

Наклонившись вперед, он посмотрел на другую сторону улицы. За стеклом полицейской машины виднелся профиль Ингрид Есперсен. Обогреватель работал на полную мощность. На лобовом стекле уже очистилось овальное пятно.

— Что вы еще придумали?

— Сейчас я заново вас допрошу, — лаконично ответил Фрёлик.

— Почему это?

— Ваше полное имя?

— Эйольф Стрёмстед.

— Когда вы родились?

— Четвертого апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого.

— Семейное положение?

— Из чего можно выбирать?

— Женат, холост, сожительствую.

— Сожительствую.

— Адрес?

— Улица Якоба Олля, одиннадцать «Б».

— Правда ли, что вы живете со Сьюром Флатебю, родившимся одиннадцатого сентября тысяча девятьсот сорок восьмого года?

— Правда.

Стрёмстед покосился на полицейскую машину на той стороне. Ингрид Есперсен не сводила с них глаз.

— Сьюр Флатебю отказался от своих прежних показаний.

— Что-о?!

Фрёлик порылся во внутреннем кармане и извлек несколько сложенных вчетверо листков формата А4, которые и протянул своему собеседнику.

— Вот новые показания вашего сожителя. Прочтите, пожалуйста!

Стрёмстед взял бумаги. Вид у него сделался ошеломленный.

— Вторая страница, в самом низу, — подсказал Фрёлик, тыча пальцем в нужное место. — Вот главное отличие от его прежних показаний. Сьюр Флатебю утверждает, что вечером в пятницу, тринадцатого января, вы куда-то уходили на всю ночь и вернулись только в пять утра. — Фрёлик наградил кудрявого красавца долгим, тяжелым взглядом. — А раньше, — продолжал он, кашлянув, — а раньше вы оба уверяли, что до часу ночи вы смотрели телевизор, а потом отправились в постель, где предавались любовным утехам до половины шестого. Итак, алиби у вас больше нет. Что вы теперь скажете?

— Возвращаемся к значку, который искал Хиркенер, — сказал Гунарстранна.

— А что такое?

— Посмотрите на него. Это золотой почетный знак НСДАП.

Гунарстранна протянул значок Ингрид Есперсен.

— Нацистская реликвия, — сказала она, вертя значок в руках.

— Угадайте, где мальчик нашел ее, — предложил детектив.

Ингрид покачала головой.

Гунарстранна показал на витрину антикварного магазина.

— Он нашел ее в магазине в пятницу, тринадцатого. Беньямин нашел ее, пока его отец беседовал с вами. Может быть, вы помните. В своих показаниях вы утверждали, что вы с Карстеном в то утро с десяти до начала двенадцатого пили кофе в кабинете, а мальчик играл и рисовал. Вчера вечером он сказал мне, что рылся в коробке, в которой лежала форма. Значок он отколол с кителя.

Несколько секунд Гунарстранна и Ингрид молча смотрели друг на друга.

— Ну и что? — спросила наконец Ингрид.

— В одежде Рейдара не оказалось ключей, — сказал Гунарстранна.

— В самом деле? Странно!

— Нам отсутствие ключей тоже показалось странным. Ведь в ту ночь он должен был как-то войти в дом.

— Да, конечно, — кивнула она.

— Нам известно, что Хиркенер приехал в магазин тринадцатого поздно вечером, чтобы встретиться с Рейдаром. По нашей версии, ваш муж сам впустил его. Потом Хиркенер его убил. Мы думали, что он надел форму, чтобы его окровавленная одежда не бросалась в глаза. Мы думали, что он, убив Рейдара, забрал у него ключи.

— А разве не так?

— Да нет, ключи он действительно забрал.

— Так в чем же проблема?

— Проблема в том, что ему незачем было красть ключи.

Ингрид посмотрела на инспектора в упор.

— Хотите сказать, что… — сухо начала она, но осеклась и продолжала после паузы: — Хотите сказать, что человек, который влез ко мне в квартиру среди ночи и резанул меня по руке, был здоров и действовал логично? — Она подняла забинтованную руку.

— Мы решили, — невозмутимо продолжал Гунарстранна, — что Хиркенер взял ключи у Рейдара до того, как убил его, пошел к вам в квартиру, возможно, нанес снег на подошвах и обронил значок с формы. Однако внук Рейдара нашел значок еще до того, как Рейдара убили. Следовательно, Хиркенер не мог обронить значок в квартире. Вы со мной согласны?

Ингрид бросила на него суровый взгляд.

— Отсюда вытекают два вопроса, на которые я хочу получить ответ, — продолжил инспектор. — Если Хиркенер ничего не ронял в квартире, почему позже он вернулся и что-то искал? И почему он взял у Рейдара ключи, если они не были ему нужны? На первый вопрос логический ответ может быть только один. Хиркенер забрал с собой форму, чтобы устранить все улики, способные навести нас на его след. Он не сразу заметил пропажу значка. Но когда заметил, то понял, что значок вполне может натолкнуть нас на мысли о войне… В общем, ключи, похищенные у вашего мужа, оказались очень кстати. С их помощью он еще раз проник в магазин и попытался найти там значок. Но вот второй вопрос до сих пор не дает мне покоя. Зачем Хиркенеру красть ключи? Ведь не мог же он знать заранее, что они ему понадобятся? Возможно, вы помните, что кто-то взломал печать на двери, ведущей в магазин из подъезда? — спросил Гунарстранна и, не услышав ответа, продолжил: — Печать исчезла, но следов взлома нет. В кабинете я обнаружил осколки разбитого бокала. А ведь сразу после убийства в опись были внесены два бокала… Второй бокал не был разбит. Значит, кто-то снял печать уже после убийства и случайно разбил бокал. Скорее всего, это сделал Хиркенер. У него были ключи вашего мужа; он решил разделить поиски значка на два этапа. Вначале он проник в магазин и обыскал его, но безуспешно. Во время поисков он нечаянно смахнул со стола бокал. На следующую ночь он вернулся и поднялся к вам в квартиру. Но зачем ему это понадобилось? Он ведь не знал наверняка, что значок именно там. Он мог оказаться где угодно — даже на дне залива Бьёрвика.

Гунарстранна замолчал. Вдова отвернулась. Они молчали довольно долго. На той стороне улицы Фрёлик и Стрёмстед беседовали на повышенных тонах. Стрёмстед активно жестикулировал.

— Значит, вы не считаете, что он искал значок?

— Считаю. И все-таки в вашей квартире он охотился за чем-то еще, за чем-то более важным, чем значок. По-моему, у него была особая причина на то, чтобы украсть у вашего мужа ключи. Значок оказался делом второстепенным.

Ингрид кашлянула.

— Он был не в себе, — сказала она. — Хотел убить меня!

— Правильно, — весело подтвердил Гунарстранна.

— Правильно? Что вы имеете в виду?

Инспектор улыбнулся:

— А разве вы еще не догадались? Есть одно-единственное логическое объяснение тому, для чего Хиркенер украл ключи из одежды Рейдара, — он хотел отомстить. Он хотел причинить боль самому близкому для Рейдара человеку, то есть вам… Причинить вам боль или убить вас. Вот зачем ему нужно было попасть к вам в квартиру. Вот зачем он украл ключи.

— Хорошо, что мы с вами хоть в чем-то согласны, — испуганно сказала Ингрид, косясь на «опель». — Он ненормальный!

— Да нет, он вполне нормален, — с улыбкой ответил Гунарстранна.

— Вот как?

— Он хотел убить вас не потому, что он сумасшедший, а потому, что его лишили возможности убить Рейдара Фольке-Есперсена. Он много месяцев готовился к убийству вашего мужа…

Гунарстранну перебил звонок его мобильного телефона.

— Слушаю, — сказал он.

— Стрёмстед отказывается давать показания, пока не поговорит со своим адвокатом. — Это был Фрёлик. — Что мне делать?

— Арестуй его, — ответил Гунарстранна. — Я сейчас распоряжусь, чтобы за ним прислали машину. — Нажав отбой, он наклонился вперед и взял рацию, лежавшую между двумя передними сиденьями. — Ваш любовник только что признался, что навещал вас в ту ночь, когда умер ваш муж, — сказал он, поворачиваясь к Ингрид. — Так что, похоже, вы сейчас снова измените свои показания и все-таки поведаете, что тогда случилось.

Ингрид схватила его за руку.

— Пожалуйста, не забирайте у меня все! — прошептала она дрожащими губами.

Гунарстранна распрямился и посмотрел ей в глаза.

— Почему вы боитесь сказать правду? — мягко спросил он. — Мы знаем, что Хиркенер приезжал к вам в пятницу ночью. Мы знаем, что он нашел парадную дверь распахнутой и незапертой. Мы знаем, что он вошел с лестницы и увидел, что дверь в магазин открыта. Мы знаем, что Хиркенер приехал с единственной целью: он собирался убить вашего мужа. Но у него ничего не вышло, потому что его опередили.

— Почему вы так уверены?

— Потому что к тому времени, как Хиркенер пришел, ваш муж уже был мертв! Херманн Хиркенер нашел вашего мужа мертвым на полу. Поэтому он только усадил его труп на всеобщее обозрение. Хиркенер раздел покойника и выволок его в витрину. Кроме того, нам известно, что его видели за этим занятием. У нас есть свидетель.

— Свидетель?

— Да.

Ингрид Есперсен хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Гунарстранна лукаво улыбнулся и стал похож на лиса, который чует мясо.

— Раз форменные китель и брюки взяли не для того, чтобы переодеться из окровавленной одежды… каким образом убийца убрал следы крови со своей одежды и с тела? — Инспектор посмотрел ей прямо в глаза. — Я знаю ответ, — сказал он. — И вы его знаете.

В машине долго царило молчание. Наконец Гунарстранна откашлялся:

— Я только что велел Франку Фрёлику арестовать Эйольфа Стрёмстеда по обвинению в убийстве. Неужели вы хотите, чтобы вас признали соучастницей?

— Было почти три часа ночи, — тихо и монотонно заговорила Ингрид. — Я позвонила Сюзанне и Карстену в полном ужасе. Потом я услышала шаги на лестнице. Кто-то позвонил в дверь. Это был Эйольф… — Она замолчала. Гунарстранна кашлянул и посмотрел на фасад дома, к которому он начинал испытывать сильное отвращение. — Он выглядел ужасно!

— Весь в крови?

— Да.

— Продолжайте!

— В крови Рейдара…

— Дальше!

— Он разделся и пошел в душ. А я положила его вещи в стиральную машину. — Она глубоко вздохнула. — Отстирать удалось не все, поэтому Эйольфу пришлось позаимствовать кое-какие вещи Рейдара.

— Что вы сделали с одеждой, которая не отстиралась?

— Сожгла в камине.

Гунарстранна пристально посмотрел на машину, в которой с Фрёликом сидел Эйольф Стрёмстед. В глазах Стрёмстеда застыло затравленное, испуганное выражение.

— По-моему, он догадывается, что вы раскололись, — заметил Гунарстранна, обращаясь к своей собеседнице.

— Я не хочу ничего видеть, — сказала она.

— Почему он убил вашего мужа?

— Он уверял меня, что все вышло случайно… Он не собирался убивать Рейдара!

— Чем вы занимались, пока его одежда стиралась в машине?

— Ничем.

— Когда Стрёмстед от вас ушел?

— Около пяти.

— И вы целых два часа ничем не занимались?

— Мы разговаривали.

— Что вы собирались рассказать полиции?

— Я собиралась дождаться рассвета и спуститься вниз, взглянуть, что случилось. В остальном я придерживалась правды. Но даже это мне сделать не удалось. Полицейские примчались затемно…

— Труп заметила девушка, разносившая газеты, потому что Хиркенер посадил его в витрину, — сказал Гунарстранна. — Что вы подумали, когда оказалось, что труп вашего мужа сидит на витрине, а не лежит на полу, как сказал вам Стрёмстед?

— Я подумала, что Эйольф меня обманул. Подумала, что в витрину тело вытащил он. Ну а Эйольф решил, что это сделала я. Он испугался, что я хочу его подставить. Вот почему он сказал вашему заместителю, что Рейдар звонил нам в ту пятницу. Он хотел наказать меня — так же, как я хотела наказать его. Но оказывается, мы оба ошиблись. Конечно, вместо Рейдара нам звонил тот ненормальный… Но мы не могли этого знать.

Глава 52

ПО ЗАСЛУГАМ

— Вы поверите, если я скажу, что он все сделал сам? — спросил Эйольф Стрёмстед.

— Наверное, нет.

— А если я скажу, что не собирался его убивать, вы мне поверите?

— Конечно.

— Без возражений?

— Убийства редко планируют заранее.

— А если я скажу, что произошел несчастный случай?

— В такое поверить труднее, но не секрет, что несчастный случай карается не так строго, — ответил Гунарстранна. — Смерть от несчастного случая дешево обходится государству и помогает поддерживать веру в добродетельность человечества в целом. Но на многое не рассчитывайте. Я бы посоветовал вам не отклоняться от истины. Юридические тонкости предоставьте тем, кто в них разбирается.

— Он позвонил мне и сказал, что хочет встретиться, — сказал Стрёмстед.

— Когда?

— Незадолго до полуночи. Наверное, в половине двенадцатого. Потребовал, чтобы я приехал как можно скорее.

— Почему вы согласились?

— Я беспокоился за Ингрид. В тот день, после того как ее муж позвонил ко мне домой, она очень расстроилась. Поэтому я надел куртку и поехал. Дверь на лестницу стояла нараспашку. Он встретил меня на первом этаже. Мы вошли в магазин. Он заговорил о моей ответственности по отношению к Ингрид. Спросил, собираюсь ли я жениться на ней. Я спросил, даст ли он ей развод, и тут он расхохотался. «Я скоро умру», — сказал он. Об Ингрид он все время говорил как о маленькой несмышленой девочке. Он сказал: «Очень важно, чтобы вы позаботились о ней после моей смерти». Я спросил, где она. Он ответил, что она спит наверху, на втором этаже. Добавил, что только что поднимался и смотрел на нее. «Конечно, для вас самый простой выход — убить меня», — сказал он и очень странно рассмеялся. Я спросил: «С чего вы взяли, что скоро умрете?» Он не ответил. Я повторил вопрос. Он ответил: «С того, что смерть наконец догнала меня». И протянул мне штык… Сам не помню, как и почему я взял его. Зато помню, как смотрел на Есперсена… Я не мог оторвать от него взгляд. А он рассказывал о том, скольких людей убил в войну и как его жертвы перед смертью дергались в конвульсиях… Он говорил и говорил, а я смотрел на штык. Помню, я еще подумал, как изящно он выглядит, хотя таит в себе смерть. Есперсен сказал, что не боится умирать. Потом он, кажется, попросил меня сделать ему одолжение — убить его… Не помню, ответил я ему или нет. Кажется, ответил — отказался. Я не помню, потому что все время, пока он говорил, я не сводил взгляда со штыка. Когда я поднял голову, было уже поздно. Я заметил: что-то случилось с его глазами. Никогда не видел ничего подобного. Он как будто сломался. «Докажи!» — закричал он и бросился на штык.

Стрёмстед поднял голову.

— И все?

Стрёмстед безрадостно улыбнулся:

— Что значит «все»? Что мне оставалось делать? Когда он бросился ко мне, я стоял в его кабинетике, прислонясь к стене. Я почувствовал, как сталь вонзается ему в тело. Он обхватил меня обеими руками и прижался ко мне, а сам весь дрожал… Мы вместе соскользнули по стене на пол. Он лежал на мне и дрыгал ногами. Кровь хлестала из него фонтаном… Я весь оказался в его крови — лицо, волосы, шея… Его кровь пропитала мой свитер. А вы сидите и спрашиваете, все ли это.

— Штык вы не выпустили?

— Конечно! И вот что самое непонятное. Я не могу вспомнить, как штык перешел из его руки в мою.

— Что вы сделали потом?

— Кое-как высвободился.

— Там же, в кабинете?

— Когда он наконец перестал дергаться, я выполз из-под него и перекатился к двери.

— В магазине горел свет?

— Нет, только в кабинете.

— Что дальше?

— Помню, как я стоял там со штыком в руке и оглядывал себя. В том, что старик умер, не было никаких сомнений. Он лежал весь белый, с приоткрытым ртом. Чувствовал я себя ужасно — теплая кровь пропитала одежду… И выглядел ужасно. Не помню, о чем я тогда думал, но все же машинально вытер все, к чему мог прикасаться в кабинете. Потом я поднялся на второй этаж и позвонил Ингрид.

— Она вам открыла?

— Да. Я рассказал ей, что случилось.

— А дальше?

— Пошел в душ, а она бросила мою одежду в стирку. Потом просушила в сушильной машине.

— Долго вы у нее пробыли?

— До пяти.

— А потом?

— Потом пошел домой.

— Вам не приходило в голову, что нужно вызвать полицию или явиться с повинной?

— Приходило.

— Почему же вы так не поступили?

— Мы решили, что лучше этого не делать.

— Кто решил?

— Ну… я решил.

— Почему?

— О пятничном происшествии стало известно многим знакомым. Ну, о том, что старик звонил, когда мы с Ингрид были в постели. Я в шутку рассказал обо всем Сьюру — нам в самом деле было смешно. Знаю, Сьюр потом пересказывал это многим знакомым. Один телефонный звонок чего стоил! Я знал, что полиция рано или поздно узнает о нем. Но после смерти Есперсена дело приняло совсем другой оборот. Я вдруг понял, что мне никто не поверит… ну, в то, что это был несчастный случай.

— Вы потом спускались в магазин?

— Нет. Мы договорились, что труп «обнаружит» Ингрид, когда станет светло. И вызовет полицию.

— Вы порылись в карманах мертвеца?

— Нет.

— Вы обратили на что-нибудь внимание, когда уходили?

— На что, например?

— Например, на витрину.

— Нет.

— Где находился труп, когда вы уходили?

— Он лежал на животе на пороге между кабинетом и магазином.

— Когда вы приехали, дверь была отперта?

— Да.

— Когда это было?

— В половине первого… может быть, без четверти час.

— А когда он умер?

— Примерно в половине второго.

— Как Хиркенер? — спросил Гунарстранна, когда в кабинет вошел Фрёлик.

— По-прежнему в коме.

— Жаль.

— Его освободят? — спросил Фрёлик.

Гунарстранна покачал головой.

— Он осквернил труп, — ответил он. — Поехал туда среди ночи, что подтверждают слова Иселин Варос, увидел труп, раздел его, нацарапал на нем крестики и цифры и посадил труп в витрине, предварительно украв ключи. Кражи и осквернения трупа вполне достаточно, чтобы его судили.

— Он не может выйти сухим из воды?

— Нет, — ответил Гунарстранна, закуривая. — Ведь мы еще обвиним его в убийстве. — Он помахал листками из телефонной компании. Фрёлик следил за ним, сдвинув брови. Гунарстранна выпустил идеальное кольцо дыма. — Экхольт сидел в своем такси и наблюдал за странными действиями Хиркенера. Самого убийства он не видел, потому что оно произошло в кабинете, за торговым залом, а в торговом зале было темным-темно. Зато Экхольт отлично видел, кто усадил труп в кресло на витрине. Экхольт сложил два и два, и у него получилось одиннадцать. Естественно, он решил, что видел убийцу. По словам Иселин Варос, в ту ночь Хиркенер вернулся в отель на такси. Она понятия не имела, что происходит. Но забеспокоилась, когда им начал названивать незнакомец, представившийся таксистом. Хиркенер отказывался разговаривать с ним и ее к телефону не подпускал. Кем еще мог оказаться таксист, если не Экхольтом? Хиркенер подумал, что в ту ночь поймал обычное такси с обычным таксистом, а оказалось, что он ехал рядом со свидетелем. Экхольт, в свою очередь, думал, что Хиркенер прикончил старика, поэтому он позаботился о том, чтобы убийца сел именно в его такси. Иселин Варос говорит, что Хиркенер впадал в ярость всякий раз после звонков того странного таксиста. Он не находил себе места. И один раз он все же решил поговорить с Экхольтом. По словам Иселин, как-то вечером Хиркенер договорился с таксистом о встрече и вскоре ушел. Мне стало любопытно, и я решил выяснить, что это был за вечер. — Гунарстранна взмахнул листком, который он держал в руке. — Я показал ей этот список звонков, сделанных с мобильного телефона Экхольта. Она подтвердила, что таксист звонил именно тогда.

— Хиркенер встретился с Экхольтом в ту самую ночь, когда Экхольт звонил мне, — тихо сказал Фрёлик.

Гунарстранна стряхнул пепел.

— Должно быть, Экхольт собирался всего лишь шантажировать Хиркенера. Он нарочно позвонил тебе при нем, чтобы продемонстрировать, что он не шутит. Он угрожал Хиркенеру, что расскажет все, что ему известно. Однако он не учел того, что Хиркенер опасен. — Инспектор Гунарстранна затушил окурок о подошву ботинка и снова лучезарно улыбнулся. — Когда Херманн Хиркенер выйдет из комы, он увидит перед собой твою физиономию, — тихо сказал он. — А ты предъявишь ему обвинение в убийстве жадного таксиста Ришара Экхольта.

Примечания

1

Перевод С. М. Соловьева. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

В самую суть дела (лат.).

3

Вигеланд (1869–1943) — норвежский скульптор, создатель Парка скульптур, в котором каждая из двухсот двадцати семи статуй выражает определенный набор эмоций, часто с глубоким философским подтекстом.

4

«Кавардак» — название песни из «Белого альбома», записанного группой The Beatles (1968).

5

Хейн Пит (1905–1996) — датский ученый, писатель, изобретатель, художник и инженер. Приобрел широкую известность благодаря афоризмам, написанным в стихотворной форме.

6

Манус Макс (1914–1996) — норвежский партизан, который в начале немецкой оккупации возглавил подпольное движение.

7

Холидей Билли (1915–1959) — американская джазовая певица.

8

Бюэ Осе (1904–1991) — норвежская театральная, кино — и телевизионная актриса.

9

Сейчас в Норвегии есть две официальные формы языка: букмол («книжная речь») и нюнорск, или нюношк («новый норвежский»).

10

Ин., 19: 2–4.

11

Снарёйя — полуостров на внутреннем побережье Осло-фьорда — пригород Осло.

12

Линге Мартин (1894–1941) — бывший актер, во время Второй мировой войны командовал независимым отрядом, подчинявшимся британской разведывательно-диверсионной службе. Погиб при нападении на немецкий штаб ВВС во время операции «Стрельба из лука».

13

Тербовен (1898–1945) — государственный, военный и партийный деятель Германии. С 1940 г. — первый рейхскомиссар Норвегии. Совместно с Вильгельмом Редиесом участвовал в карательных акциях против мирного населения и партизан.

14

Мольвер Нильс Петер (р. 1960) — норвежский джазовый трубач, композитор и продюсер.

15

«Шато-Неф» — здание в Осло, в котором находится Норвежское студенческое общество. В нем есть кафе, бары, выставочные залы и прочие места для студенческих собраний. Название в переводе с французского означает «Новый замок», в норвежском «неф» примерно соответствует русскому «хрю». Поэтому символом студенческого общества является свинья.

16

Термин национал-социалистической пропаганды, отражавший планы захвата и заселения территорий в Восточной Европе.

Content

Даль Хьелль Ола Человек в витрине

Хьелль Ола Даль Человек в витрине

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Пятница, тринадцатое

Глава 1 ДАМА ПОД ДОЖДЕМ

Глава 2 ПАПИРОСНАЯ БУМАГА

Глава 3 УТОМЛЕННЫЕ

Глава 4 IN ME DIAS RES

Глава 5 ПРИЗРАКИ

Глава 6 ПОЛУНОЧНИК

Глава 7 ПЕРЧАТКА

Глава 8 НОКТЮРН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Старик в витрине

Глава 9 ЗАСТЫВАЯ НА ХОДУ

Глава 10 ГРАФФИТИ

Глава 11 HELTER SKELTER

Глава 12 К ВОСТОКУ ОТ РАЯ

Глава 13 СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Глава 14 ЧЕРНАЯ ВДОВА

Глава 15 ЛИШНИЕ КЛЮЧИ

Глава 16 ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Глава 17 ВЕЧЕРНЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Глава 18 САЛЬСА

Глава 19 ТАИНСТВЕННАЯ МАШИНА

Глава 20 ПАЛЬТО

Глава 21 ОТБЛЕСК

Глава 22 НАСЛЕДСТВО

Глава 23 СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Глава 24 ДОМ В ЛЕСУ

Глава 25 СКВОЗЬ ОГОНЬ

Глава 26 ПА-ДЕ-ДЕ

Глава 27 ДАМА В СНЕГУ

Глава 28 МОТИВЫ

Глава 29 ДАМА В КРАСНОМ

Глава 30 ПРОПАВШАЯ ФОРМА

Глава 31 СПЯЩАЯ СОБАКА

Глава 32 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 33 МАННА НЕБЕСНАЯ

Глава 34 ТУСТЕП

Глава 35 ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Глава 36 САУНА

Глава 37 ХОККЕЙ

Глава 38 МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Глава 39 ОРИЕНТАЦИЯ

Глава 40 ОТ МЫСЛЕЙ К ДЕЛУ

Глава 41 ДАМЫ РАЗГОВАРИВАЮТ

Глава 42 НЕХВАТКА ЛЮДЕЙ

Глава 43 НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Орел в руке

Глава 44 ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 45 ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР

Глава 46 РАЗГОВОР В МАСКЕ

Глава 47 ПЕРЕГОВОРЫ

Глава 48 ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПРОГРАММЫ

Глава 49 РОРШАХ

Глава 50 МАЛЬЧИК, СОБАКА И ОСЫ

Глава 51 РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ

Глава 52 ПО ЗАСЛУГАМ

Примечания