Анна Козлова

Если есть

1

Познакомиться с А. Эльдару удалось лишь в августе.

В августе, вязком и пахучем, как внутренность садовой лилии, А. (безо всяких преувеличений) уже окончательно сошла с ума. Она жила на своей огромной, выкрашенной светло-бежевой краской даче и вечерами пила коньяк на открытой веранде. С мужем и двумя сыновьями.

Эльдар осторожно подкрадывался к забору, носками ботинок упирался в проржавелые гвозди и смотрел в желтый, как квадратная луна, проем двери. В этом проеме сидела А. Она пила коньяк, она разговаривала тихим, немного печальным голосом и гладила свою сиамскую кошку. Если Эльдар слегка подтягивался на руках и свешивал голову через забор в ее сад, он слышал и журчащее мурлыканье сиамской кошки.

Каждый вечер все повторялось до мелочей.

И Эльдару это нравилось.

Ему нравилось и то, как А. отпивает коньяк из рюмки на тонкой аистовой ноге, и как тихо всхлипывает, поднося к губам садовую лилию, и как она звонко рыдает на чердаке по ночам, когда муж и два сына уже спят и на нее смотрит только сиамская кошка. Он изучил очертания А. во всех возможных геометрических плоскостях. Он полюбил ее профиль в лунном прямоугольнике веранды, он обладал каждым завитком ее волос, изнемогающих в мутном овале мансарды. Он выпил по глотку ее настойчивое рыдание, которое водопадом хлестало из треугольника чердачного окна.

Он возжелал А. в ромбе садовой беседки.

В параллелограмме коровника, где она покупала молоко для младшего сына.

В эллипсах колес велосипеда, на котором она ездила в коровник за молоком.

А. была повсюду.

Эльдар изнежил все нервы ее страданий, все всхлипы ее бытия наедине с сиамской кошкой. Каждую ночь он не мог сдержаться и кричал через забор:

— А.! Любовь моя, я помогу тебе! Божественная моя А., дай мне помочь тебе!

Но А. не давала.

Она рыдала на чердаке каждую ночь, с часу до четырех.

Она познала в этом толк.

А. рыдала жарко (с выдергиванием волос, с царапаньем себя самой и сиамской кошки, с топаньем и неистовством). В такие секунды Эльдар трясся от страха, вцепившись в забор, и обдирал каблуки о ржавые гвозди. Ему казалось, что если бы могли слезы А. превратиться в стрелы, то в своей ярости они пронзили бы землю и впились в грудь распятому Сатане.

А. рыдала холодно (она превращалась в прозрачный и незыблемый айсберг, и слезы ее крошились, как острые льдинки). Несчастная А. могла модернизировать единственное свое большое дело, без преувеличений — дело всей своей жизни. Если бы только захотела А., она провернула бы истинный переворот и потопила бы херовый мир в ласке горьких вод своих.

Но Эльдару казалось, что она слишком интеллектуальна, чтобы что-то осуществить. Вся чересчур пересоленная жизнь А. казалась ему концепцией праха, замкнутой на самой себе. А. безумно влюбилась в свои слезы, А. не видела никого, кроме сиамской кошки. Да и сиамскую кошку она ненавидела — так почему-то казалось Эльдару.

Он кричал свои сбивчивые серенады в рыдающую тишину ее сада, а она оставалась равнодушной. Эльдару было немножко обидно, что А. совсем не ценит его жертв. Он часто жалел, что она даже не хочет знать, на что он готов ради нее.

И любви ее. Конечно же.

Эльдар часто (когда со стоном захлопывались ставни на чердачном окне А. и он возвращался в свой дом) представлял себе миг, когда она отдастся ему. Он мечтал об этом миге, потому что не верил в его возможность. Эльдар знал, что А. никогда не пустит его в сумрачные лабиринты тела своего, и был безумно, до судороги, благодарен ей за это. Иногда, правда, к нему приходила неприятная мысль, что она все-таки может пригласить его в это полное опасностей путешествие по своим недрам, и тогда он начинал судорожно придумывать, как бы упросить ее этого не делать. И он думал, что если А. согласится, если она позволит ему никогда не справлять собственные похороны, то он отблагодарит ее. Эльдар понимал, что А. сама будет счастлива при таком положении вещей, но боялся, что она не сразу это счастье поймет. Для начала он хотел ее задобрить. Он представлял, как будет относить ей всю свою еду. Как подарит ей свой паспорт. Он все бы ей отдал.

Каждую ночь все повторялось до мелочей.

Эльдар засыпал с этой мыслью.

2

Август, в котором Эльдар впервые познакомился с А., протекал в небольшом и окончательно заброшенном поселке. Поселок назывался Утраченные Иллюзии. Эльдар снимал два угла в доме двух старух. Старухи были сестрами. Старшая говорила, что сто пятьдесят лет назад через этот поселок проезжал Бальзак с княгиней Ганской. Потому, наверное, и название у поселка такое. Младшая старуха (она вообще любила приврать) как-то сказала, что Бальзак проезжал через их поселок не так уж давно и она даже видела его. Эльдар с грустью сознавал, что ей не хватает академического образования.

Но младшая старуха не наврала. В этот раз.

Эльдар сам видел, как по единственной в поселке дороге, вздымая пыльные смерчи, пронесся на санях Бальзак. Эльдар восхищенно вскрикнул и позвал старшую старуху. Она бодро выступила из сталактической пыли чулана и взглянула на него удивленно.

— Только что здесь был Бальзак, — сказал Эльдар.

Старшая старуха скривила губы и не без кокетства ответила:

— Позволю себе сказать вам, что Бальзак здесь навечно.

Эльдар пристыженно замолк.

Старшая старуха была ему очень симпатична.

Он видел ее каждый день и безумно хотел заговорить. Но старшая старуха, в отличие от младшей, смотрела на него несколько презрительно. Сначала это обижало Эльдара, но потом он пригляделся к старшей старухе и понял, что презрение — единственное свидетельство ее бытия. Он сразу перестал обижаться. Старшая старуха презирала младшую. Она презирала Эльдара и солнечные лучи, иногда заползающие в ее постель. Старшая старуха презирала день, ночь, естественно, А., и Эльдар достоверно знал, что она не станет стучать в двери рая, потому как глубоко презирает апостола Петра.

Она не любила разговаривать. Скорее всего разговоры она тоже презирала.

Эльдару удалось вызвать ее на откровенность всего два раза.

Первый раз было так.

Увидев, что он хочет с ней говорить, старшая старуха скривила губы и потребовала позвать младшую. Она заявила, что не скажет ни единого слова без свидетеля. Эльдар позвал младшую старуху. Она сказала, что придет, как только закончит макияж.

И вдруг старшая старуха резко сменила тон.

Она усмехнулась, подошла к окну и, как девушка, облокотилась на подоконник. Эльдар видел ее сухой, как ворох веток (которые хотят поджечь), стан. Солнечные лучи ломались об ее пепельный (как если бы ветки уже подожгли) профиль.

— Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным, — сказала старшая старуха.

На секунду Эльдару показалось, что ее глаза наполнились слезами.

— Вот… — Она задумчиво и очень грациозно кивнула в окно. — Опять Бальзак.

Эльдар молчал. Старшая старуха резко отвернулась от окна и выступила на середину комнаты. Она смотрела прямо в глаза Эльдару. Мгновение он видел ее гордое пепельное лицо, пылающие, как зажженные сигареты, глаза — не выдержав ее величия, он отвел взгляд.

— Меня до сих пор интересуют мужчины, — сказала она с презрительной усмешкой.

Эльдар понял, что на некоторое время ей удается рассечь скорлупу тотального презрения к собственному существованию. Старшая старуха выходила из себя и, оказавшись по ту сторону презрения, вновь убеждалась в его состоятельности.

— Я отдала все, — продолжила она. — У меня нет роговиц, всего четверть почки и полное отсутствие кожи на заднице. С задницей своя история. — Она прошлась по комнате. — Надеюсь, вы не станете связывать это с писульками Вольтера?

Эльдар отступил на шаг. Он дрожал от восторга.

— Вы… — Ему показалось, что «вы» слишком ничтожно для нее (но другого не было). — Великая Вы, — так начал окончательно раздавленный Эльдар, — скажите мне… — Начало было столь восхитительно, что не требовало конца.

Любая середина и конец были бы слишком малы, оскорбительно малы для такого начала. Эльдар понял, что выбрал единственно верное. Просто «Великая Вы». И ничего другого.

Старшая старуха посмотрела на него. Ему показалось, что одобрительно.

— Понимаю, — чуть раздраженно продолжила старшая старуха. Ей скорее всего не понравилось, что он прервал ее.

Эльдар понял, что не было во взгляде ее одобрения.

— Понимаю, — снова сказала она, — вам претит мой взгляд на Вольтера. Но, — она резко повернулась на каблуках и шагнула в сторону Эльдара, — я безнадежно испортила, уничтожила свои роговицы — когда они у меня еще были, — читая Вольтера и прочих пигмеев, веками приносивших слова в жертву своим сраным идеям. Я разбила их всех наголову. Я затоптала в небытие Толстого, Чехова, Горького, Голсуорси, этих козлов Гонкуров, Геббеля, Золя, Эжена Сю, конечно же Бальзака да и многих других. Меня дважды награждали Нобелевской премией, но оба раза я не брала ее.

Старшая старуха втянула ноздрями воздух и поморщилась.

— Почему не брала, спросите вы? — Она впала в крайнее возбуждение и помолодела лет на сорок. — Я уходила в запой.

Эльдар почувствовал, что еще минута — и он потеряет сознание.

— Вот почему я сказала, что лишь в человеке встретиться могло священное с порочным.

Она замолчала.

Через пятнадцать минут Эльдар осмелился поднять глаза. Все вернулось на свои места. Старшей старухе снова было сто — она стояла у окна и смотрела в сад с презрительной улыбкой.

Вызвать на откровенность младшую старуху было куда проще.

Она любила поговорить.

Ее тоже интересовали мужчины.

Каждое утро она принимала ванну в саду. Эльдар наблюдал за ней, припав к щелям в оконных ставнях. Младшая старуха, без сомнений, знала, что он наблюдает за ней, — это знание сообщало ее хрупкому, похожему на истлевший осиновый лист телу грацию. Грацию истлевшего осинового листа, мятущегося в порывах ветра.

Она ложилась на влажную после ночи траву. Она нарушала безупречный рисунок росы. Она каталась по периметру сада, обнаженная и еще немного сонная, натыкалась на грушевые деревья, царапала спину, а потом вскакивала на ноги. В эти ничтожные секунды после скачка на ноги младшая старуха была похожа на вылезшего из-под земли червя. В ее волосах запутывались листья, сучки и фекалии посетивших сад Божьих тварей. Ее лицо, шея, живот, колени были измазаны землей и глиной. Она грациозно наклонялась за оставленным на траве полотенцем и в наклоне бросала горделивый взгляд на закрытые ставни Эльдарова окна.

В этот момент он заканчивал мастурбировать и, всхлипывая, бросался на свою кровать. Он сжимал челюсти на пухлом углу подушки. В его венах пульсировало имя А.

Через десять минут старшая старуха стучала в его дверь.

— Идите завтракать, — презрительно бросала она и уходила.

Все повторялось до мелочей.

К завтраку младшая старуха выходила густо накрашенная. На каждый день недели у нее был свой цвет. Понедельник — светло-голубой, а вторник — оранжевый, среда — розовая, четверг — серый, пятница — синяя, суббота и воскресенье шли почему-то в паре: черная и белое. Как жених и невеста.

— Как жених и невеста, — подтверждала младшая старуха. — Хотя я знаю, что мужчины потребительски относятся к женщине.

Она много ела. Старшая старуха только выпивала пять чашек кофе и выкуривала трубку.

Младшая старуха вспоминала всех своих мужчин. Она не отпустила ни одного. Иногда по ночам Эльдару казалось, что он слышит, как стонут у дверей ее спальни сотни привидений. Они толпились на половике и умоляли отпустить их с миром. Но в душе младшей старухи не было мира.

Не было покоя.

— Если так пойдет дальше, то я вообще не смогу умереть, — заметила она за завтраком.

Эльдар тихонько расспрашивал ее о старшей старухе.

Она ничего не знала.

Она смотрела на предметы, и каждый из них повторял ее собственные очертания. Ей часто снился Бог. Насколько она могла запомнить, он все время просил ее увидеть что-нибудь, кроме себя. Она отвечала, что если бы могла это сделать, то, конечно, уж давно бы увидела.

— А ты постарайся, — уговаривал Бог, — что-нибудь незначительное. Просто посмотри, вдруг получится?

— Не получится, — отвечала младшая старуха, зевая. — Да и вообще, — за завтраком в четверг она перегнулась через весь стол к Эльдару, — зачем он мне нужен, если я и так есть?

Эльдар вскочил из-за стола.

Все повторялось до мелочей.

За забором снова пронесся Бальзак.

Эльдар понял, насколько он свободен. Он вошел в свою комнату. Достал из шкафа новенький белый костюм и надел его. Он вышел из своей комнаты, более того — он вышел в сад. Он хотел подойти к забору и привычным движением влепить ботинки в ржавые гвозди, но вдруг передумал. Эльдар знал, что либо совершит ошибку, либо не совершит ее — одно из двух, как в сортире. Он осторожно отошел от забора и направился к калитке.

Взявшись за самую ручку, он все еще не верил, что сможет сделать это.

Эльдар обернулся. Старшая старуха курила трубку и смотрела на него с презрением.

Он вышел за забор.

3

Уже тридцать пять лет А. была безутешна. Она не знала, за что ее так ненавидят. Она написала двадцать книг, снималась в кино, играла в театре, водила такси и занималась проституцией. Не было такого дела, в котором А. не потерпела бы абсолютного краха.

Критики писали разгромные рецензии на ее книги — А. комкала газеты, громко хохотала, делала что-то еще, но в конце неизменно рыдала.

Фильмы с ее участием не выходили в прокат — бедняжка А., как горько плакала она на своем чердаке.

Всякий раз, как она появлялась на сцене, в нее летели гнилые помидоры, тухлые яйца и булыжники, вывернутые из мостовой. А. убегала за кулисы: перед самой дверью в гримерную ее отчаянно материл уборщик — несчастная А., она рыдала.

Пассажиры такси не платили А. за проезд. Рыдая, она отдала начальнику таксопарка свое обручальное кольцо. Двести раз ее насиловали прямо за рулем. Какой-то осатаневший негр разжал ее стиснутые зубы (А. подумала, что хотя бы поцелуя без любви не даст) и целый час плевал ей в рот. В ту ночь А. не вернулась домой. Когда негр вышел из такси, она порыдала там несколько минут, а потом решительно завела мотор и поехала в горы. До пропасти, куда она хотела броситься, осталось всего два километра, но машина заглохла. Несколько часов безутешная А. пыталась завести ее, но все было тщетно — машина умерла. Тогда А. бросила ее труп прямо на дороге и побежала к пропасти. Она неслась одна по ночному лесу, мимо волчьих логовищ. Ветки деревьев отвешивали ей хлесткие пощечины, корни ставили подножки.

У самой пропасти (А. успела заглянуть в нее и увидела поросший кустарником склон, по которому так легко покатилось бы ее тело, острые зубья камней, о которые разбилась бы ее голова, и гладкое, сумрачное дно, которое бы так украсили ее мозги) ее настигла целая толпа ангелов. Они вцепились в волосы, порвали те клочья ее одежды, которые остались после негра, и жестоко били ее до утра. Несчастная А. ни на секунду не теряла сознания. Ангелы изувечили ее тело. Улетая, они специально оттащили ее в глубь леса, чтобы она не смогла броситься в пропасть.

А. жила в лесу две недели, пока ее чуть не убил заяц-беляк.

Спасаясь от него (потом А. корила себя за это бегство), А. побежала к пропасти, но от страха не смогла найти ее.

Заяц-беляк гонял ее по лесу двое суток.

А. случайно выскочила на шоссе.

Ее сразу сбила машина — А. надеялась, что все закончилось. Но это было не так.

А. очнулась в больничной палате. От обиды она зарыдала так громко, что было слышно даже в операционной.

За нарушение режима с нее взяли штраф.

А. не понимала положения вещей. Иногда она думала, что именно за это ее ненавидят. Сначала А. наслаждалась своим положением. Ей снились сны, что пройдет совсем немного времени и ее наконец оценят. Она видела площади, заполненные толпами людей. И толпы эти несли штандарты с ее портретами, выкрикивали ее имя и подбрасывали вверх букеты чайных роз.

А. просыпалась в слезах счастья.

Но потом, к тридцать пятому году своей жизни, А. прокляла площади, толпы и взмывающие вверх букеты чайных роз. Она проснулась утром, разлепила опухшие от слез глаза и нечаянно увидела нечто, кроме себя. Этим нечто была сиамская кошка. А. вскочила с кровати и бросилась к ней. С тех пор она не расставалась с кошкой.

Кошка была только первым шагом.

Потом А. начала видеть деревья, воду, дороги, своего мужа, старшего сына, младшего сына. Она увидела книги, которые написала, и сожгла их. А. составила письмо в издательство. Она просила, чтобы следующие (гипотетические, скромно написала А.) переиздания ее книг были снабжены подзаголовком: «Книга написана автором с закрытыми глазами. Заранее извиняюсь за искаженный ракурс».

Ей не ответили.

А. начала звонить в издательство.

Ее послали на хуй.

А. рыдала. Теперь она делала это лишь ради собственного удовольствия, в память о прошлом. А. знала, что может измениться и даже прекратить рыдать. Но ей пока не хотелось.

А. давно смирилась с тем, что живет не так, как, возможно, надо. Ее огорчало только то, что раньше, живя не так, она была несчастна, теперь — тоже.

А. знала, что грань зыбка.

В день, когда Эльдар отважился выйти за забор, она лежала в саду под вишней. По вишне лазила сиамская кошка. Иногда она задевала ветки, и на лоб А. падали ягоды. Налитые густой кровью, как тело перед менструацией, они лопались от удара и брызгали в лицо. Они брызгали кровью. А. вытирала лицо ладонями, а потом облизывала их.

Вкус казался ей теплым и немного горьким.

Вкус напоминал о любви.

А. с жадностью впивалась в измазанные кровью пальцы.

Она грызла их, она затыкала собственный рот.

Стоны разжимали ей зубы, рвались на свет, на воздух и на воду.

Уже пять лет А. занималась любовью с сиамской кошкой.

А. скучала по любви. А. любила тело свое. Она вожделела свои окровавленные пальцы, лежа в траве под вишней, она хотела, чтобы кто-нибудь к ней прикоснулся. А. перевернулась на бок и с интересом рассматривала свои запутавшиеся в траве, слипшиеся от вишневой крови волосы. Она взяла прядь их двумя пальцами и осторожно лизнула. Ей понравился собственный вкус. Она почувствовала, каким жидким становится тело, пробуравленное лаской.

А. лежала под вишней и целовала себя в губы.

Вдруг она вскочила и побежала к дому.

В доме не было никого, кроме густой, засахаренной тишины. А. позвала — никто не ответил. В любой момент готовая зарыдать, А. обегала все четыре этажа своего дома, но не нашла ничего.

Она снова вышла в сад и посмотрела по сторонам.

Муж лежал под кустом бузины и смотрел в небо.

А. невольно обрадовалась. Она весело спрыгнула с крыльца и побежала к нему. Она села у него в изголовье и поцеловала в лоб. Он зевнул ей прямо в нос тяжелой, скомканной вонью и похлопал по колену.

А. почувствовала себя несколько обескураженной. Она потянулась к его губам, но он сказал, что из-за ее волос он не видит неба.

— А что там, в небе? — спросила А.

— Ничего, — ответил муж. — Но мне нравится.

— Я хочу заняться любовью. — А. дотронулась до его волос.

Он отбросил ее руку — он начинал злиться.

— Уйди, — сказал он.

— Я хочу заняться любовью! — крикнула А. в небо, куда муж с таким интересом смотрел.

— Ты — сумасшедшая. — Мужу пришлось сесть. Он облокотился на куст бузины и говорил с А. из-за ширмы веток. — Я никогда не буду заниматься с тобой любовью. Разве ты не понимаешь?

— Нет. — А. очень захотелось понять.

Муж вздохнул.

— Мы же женаты. Пойми, А., семья создается не для удовольствий. Семья — это тяжелый труд, это каждодневная работа, это дети. — Муж еще раз вздохнул. Он потрепал А. по ушам. — Но ты — сумасшедшая моя А., ты не понимаешь элементарных вещей. — Он вздохнул в третий раз. — Тебе кажется, что жизнь — это вечная игра в радость, но жизнь, А., это тяжелый и мучительный поиск собственного смысла.

— Значит, — прервала изумленная А., — я не могу заниматься любовью?

— Что это вообще значит? — раскипятился вдруг муж. — Я не понимаю. Ты настолько сумасшедшая, что уже придумала какой-то свой язык? Ответь мне, А.

А. молчала.

— Я, разумеется, примерно понимаю, о чем ты говоришь. — Муж вздохнул четвертый раз, с каким-то привыванием. — Я уже давно с тобой общаюсь и немного тебя понимаю. Ты хочешь третьего ребенка? Но это невозможно.

— Я хочу любви, — сказала А.

— Но это уже не со мной. — Муж вылез из-за бузиновых ширм и лег в прежнюю позу.

Он смотрел на небо.

А. тихо встала.

Тихо ушла.

До наступления сумерек — два часа — А. целовалась со своим старшим сыном. Они укрылись в высокой траве за домом. А. сидела на куче сгнивших прошлогодних яблок. Ей было немного грустно.

Ей не нравились поцелуи старшего сына.

Он лошадино выставлял зубы. У него были чересчур мягкие, безвольные губы.

Когда А. отдалялась, между их ртами протягивалась прозрачная нить слюны. Когда отдалялся он — тоже.

Скучая, А. подняла с земли прошлогоднее яблоко. Кожура его была темно-бурой, в белых, как псориаз, хлопьях.

Старший сын дотронулся до белой пуговицы на ее воротнике.

— Не надо, — сказала А.

Она услышала, как на веранде зажгли свет.

Муж принесет туда стулья, сплетенные из старых корзин. На стол поставит графин с коньяком. А. помнила птичью лапу трещины на дне графина. Она помнила рюмку на тонкой аистовой ноге.

А. помнила все, что скажут за этим ужином.

Помнила, что было сказано за этим ужином за сотни лет.

За сотни лет, которые она убила за этим ужином.

Горе поцелуем впилось ей в губы. Мешало дышать. А. вскочила с земли и бросилась к забору. Шатаясь, она схватилась за решетку. Она просунула пальцы в запыленные, ржавые ячейки и крикнула:

— Помоги мне!

4

Эльдар допил третью чашку.

Его трясло.

Весь день, до наступления сумерек, он спасался от смертоносных саней Бальзака. Бальзак преследовал его по всему поселку. С того самого момента, как он вышел за забор. До того самого, как он прорвался обратно.

Эльдар безнадежно испортил новенький белый костюм. Стесал каблуки превосходных ботинок — подошва стала гладкой, в нее можно было смотреться, как в зеркало.

Эльдар был разбит.

В присутствии старшей и младшей старухи он поклялся никогда больше не выходить за забор. Поклялся не без торжественности.

Младшую старуху пронзила неожиданная нежность.

— Он всех нас погубит, если мы не будем осторожны, — говорила она и гладила Эльдара по ноге, — он безжалостен к нам. Выход один — смириться. Мы все смирились. Ты тоже смиришься. — Ее рука скользнула в его промежность.

Как брошенная под стол кость.

Эльдар отбросил ее руку.

Младшая старуха захохотала.

Эльдар бросился в дом. Разгребая сводчатые гардины пыли, он звал старшую старуху. Она выскользнула из пыльной тишины и встала перед ним, скрестив на груди руки.

Эльдара мутило.

Тишина была пропитана гордыней — у него темнело в глазах.

Он посмотрел на старшую старуху. Во взгляде ее не было удивления.

Это был второй разговор.

— Он будет последним, — сказала старшая старуха.

Эльдару показалось, что она мучается. Что презрение жжет ей кожу, рвется наружу.

— Я слишком поздно это поняла. — Голос старшей старухи звучал примирительно, но гордо. — Двоим места не найдется.

— Мне кажется, я люблю А. — Эльдар сказал это, отвернувшись. Он не мог выдержать ее взгляд.

— Человек задуман один, — сказала старшая старуха. Шагнула к двери.

— Нет! — Эльдар встал у нее на пути.

Она окатила его презрением невероятной концентрации.

Он почувствовал, как пузырится кожа.

— А Бог? — Эльдар побледнел.

Старшая старуха усмехнулась. Она отступила в глубь комнаты — он не видел ее лица за кружевами паутины.

Она сказала:

— Даже если Бог есть — стоит ли склонять перед ним колени?

Эльдар повернулся и вышел из комнаты.

Он прошел на веранду и сел за стол. Он налил себе четвертую чашку.

— Помоги мне! — рыдала А. за забором.

Эльдар поморщился.

Он поднялся из-за стола и, не спеша, направился к забору. А. стояла по ту сторону решетки, она протягивала к нему руки.

— Оставь… — сказал он.

— Я не понимаю. — А. снова очень захотелось понять. Главным образом, почему она не понимает.

— Прекрати, А., — Эльдар говорил бодро и звонко, — то, что ты делаешь, бессмысленно. Это утраченные иллюзии. Смирись, А. Тебе станет легче, нам всем стало легче. Мне стало легче.

А. сделала шаг назад.

— Что с тобой? — спросил Эльдар.

— У тебя нет бумажки и карандаша? — спросила в ответ А.

Эльдар удивленно пожал плечами. Он достал из внутреннего кармана пиджака — безнадежно испорченного — блокнот и карандаш. Он протянул их А. Она взяла карандаш, открыла блокнот и написала:

Я не прижилась.

А. вернула Эльдару блокнот.

— Пока, — сказала она.

Эльдар ответил:

— Счастливо.

А. помахала ему рукой и направилась к калитке.

Она открыла щеколду и вышла.

Вышла за забор.

Прямо на нее неслись взмыленные сани Бальзака.

А. бросилась под них.

Content

Анна Козлова
Если есть

1

2

3

4