Анна Козлова

Салтана-соль

Деревня Шенау в Швейцарских Альпах — прекрасное место для уединения. Эдакий тихий уголок, навевающий тоску и смутные воспоминания о Феокрите. Вокруг горы — по утрам снег на вершинах искрится и слепит глаза. Внизу — изумрудные луга, пастбища, где коров пасут поистине аркадские пастушки. Солнце светит здесь круглый год. Свежий высокогорный воздух приятно обжигает ноздри. Из каждого угла несет лавандой. Повсюду виднеются полевые цветы, склонившие пышные венчики под тяжестью шмелей или жуков, закованных в золотые панцири.

Мы последний раз путешествовали втроем.

Я, Сельвин и Салтана.

Перед отъездом в Швейцарию она оставила своему давнему фавориту (у него была странная фамилия фон Шницкий) патетическую записку, в которой сквозь бред и блажь прорывалось невнятное желание расстаться. Я знал, что подобные записки фон Шницкий получает так же часто, как изменяет Салтане. Но Сельвин был странно воодушевлен, узнав о мнимом разрыве. Подарил Салтане сто сорок лилий и, видимо, надеялся наконец воссоединиться с ней. В поезде Салтана плакала. Театрально куталась в меховую накидку. Наотрез отказывалась есть и пару раз даже пыталась выброситься на рельсы.

Сельвин нависал над ней, как туча над городом. Увещевал и уговаривал. Покупал конфеты и засахаренный миндаль, который Салтана презрительно топтала каблуками. Я посоветовал ему оставить ее в покое. Салтана углубилась в чтение Захер-Мазоха, мы пили шампанское. Время от времени она поднимала глаза с рыжими ресницами, окидывала почему-то меня таинственным взором. Может, входила в роль своенравной Венеры в мехах?

На германской границе она изъявила желание выпить шампанского. В Берлине зачем-то купила набор солонок. Когда мы вышли из поезда в Цюрихе, она опиралась на руку Сельвина и несла чушь. Я нес свои чемоданы молча. Салтана рассказывала изумленному Сельвину, что у фон Шницкого не ноги, а настоящие копыта. Меня до боли не волновал фон Шницкий. Я ускорил шаг.

Салтана была чистокровной полькой. Всю свою жизнь прожила в Варшаве и почитала ее больше всех других городов. Вежливо зевала из двуколки, катающей ее по Парижу. В Риме ни разу не вышла из отеля — опасалась солнечного удара. Салтана была глупа, скучна и похабна. Не в пример героиням любимого ею Мазоха посредственна и скованна в постели. Она всегда легко соглашалась туда лечь, а потом требовала объяснений в мазохистской любви. За последний год она еще и растолстела. Лицо стало круглым, а у подбородка (когда-то мне нравилась четкость его линии) повисла жирная складка. Веснушки на носу она старательно — как будто это что-то меняло — запудривала.

До Шенау мы доехали на дилижансе. Сельвин на все лето снял там виллу. Она располагалась на некотором возвышении от всей деревни. Салтана встала у окна. Я смотрел на ее спину. Рыжий шелк суженного платья вгрызался в жирные складки.

— Все дома кажутся глиняными игрушками, — сказала Салтана.

— Хочешь поиграть? — зачем-то спросил я.

Она повернулась ко мне. Я заметил, что в подмышках шелк ее платья потемнел, стал почти бурым. Салтана глядела на меня так, как она всегда на меня глядела. В рыбьих, почти прозрачных глазах, как рябь на озере, плескались надежда, недоумение и смутная гордость собой (решила, что я ее люблю?).

Я бросил шляпу на кресло. Оно нелепо стояло посреди комнаты в пыльном чехле. Рыжие завитки Салтаниных волос прилипали к потной шее. Молочная, с розовыми прожилками (она всегда напоминала мне сало) грудь тревожно вздымалась над корсетом.

— Ты видела столовую? — откуда-то из коридора спросил Сельвин.

Она раздраженно отвела глаза. Сорвала перчатки и вышла из комнаты. Я подошел к окну, где она только что стояла. Там сохранился запах: сладкий и сальный. Салтана злоупотребляла французским мылом.

Первую неделю в Шенау мы гуляли, ублажали себя изысканными кушаньями и катались на лошадях. Лошади были жирноваты. То ли их перекармливали овсом, то ли они мало двигались. Салтана сидела в дамском седле. Когда лошадь шла рысью, амазонка поднималась, и я видел ее ноги. Сквозь черный шифон они казались мраморными.

Салтана ловила мой взгляд. Победительно щурилась и вырывалась на своей лошади вперед. Сельвин несся за ней. Я оставался позади.

Через неделю я возненавидел альпийские пейзажи, Сельвина и Салтану. Мы встречались только за столом. Я уходил раньше всех — меня раздражало то, как они ели и разговаривали с набитым ртом.

Сельвин был очень рад тому, что я избегаю их общества. Высовывал свой унылый (мне хотелось выть на него, как на ущербную луну) нос из-за газеты, монотонно острил насчет «желтого мальчика». Салтана изнемогала от скуки. В компании Сельвина она влюблялась в меня все больше. Я спускался по лестнице, проходил через холл, где они пили херес. Она замолкала на полуслове. Рыбьи глаза становились влажными и безвольными. Салтана смотрела на меня. В такие моменты я мог сказать ей что угодно. Я мог подойти, задрать ей юбку и выпороть на глазах у Сельвина. Она наверняка была бы вне себя от счастья. Мазох мог ожить в коровьем Шенау. Я мог оказаться новым Мазохом.

Но я шел мимо. На ходу натягивая перчатки.

Вскоре ей надоел Сельвин. Салтана целыми днями лежала у себя в спальне. Курила и читала журналы с уклоном в мистику и спиритизм, как извещала за ужином. Я знал, что она просто спала. Салтана не любила читать.

Но наконец безвольному оцепенению пришел конец. В Шенау приехал новый человек. Снял небольшой дом недалеко от нашего и не выходил из него целую неделю. Его появление особенно взволновало Салтану. Видимо, она рассчитывала очаровать его своим умом. Но он не искал ни ее ума, ни ее общества.

Мы с Сельвином пару раз встречали его во время унылых прогулок. Он не снимал шляпу и шел с таким видом, как будто мы были неграми на его плантации. Выглядел он очень молодо.

— Надменный мальчик, — сказал Сельвин, когда мы отошли на несколько шагов.

Мы так и называли его: Мальчик.

Мальчик был невысок ростом, но прекрасно сложен. Необычайно светлая и тонкая кожа придавала его лицу что-то детское. Сквозь нее были видны розовые нити кровеносных сосудов. Светлые, выгоревшие от горного солнца пряди падали на выпуклый лоб. Одевался он со строгой (несколько неуместной на фоне сквернословящих пастухов) элегантностью. В костюмы-тройки. В его гардеробе присутствовали костюмы разнообразнейших цветов: от салатового до бордо. Рубашки всегда были белоснежны, украшены кокетливыми рюшами и оборками. Он часто бывал задумчив. Гулял в одиночестве, с романтической гвоздикой в уголке рта. Его лицо было озарено лимонным светом неведомых внутренних переживаний.

Салтана так заинтересовалась таинственным соседом, что попросила Сельвина подарить ей свою подзорную трубу. Каждую ночь выходила на крышу и смотрела в окна Мальчика.

То ли оттого, что представало ночью ее взору, то ли от разлуки с фон Шницким она впала в слезливую тоску.

За завтраком Салтана была бледна. Держала чашку дрожащими пальцами. Роняла на стол камешки слез. Я предложил Сельвину съездить в соседний поселок, где проходила выставка скаковых лошадей. Он тут же согласился — не допив кофе, бросился переодеваться. Салтана сквозь рыдание пожелала приятно провести время.

Я действительно что-то слышал о какой-то выставке. Но ехал в соседний поселок главным образом из-за женщин. В Шенау жили одни крестьянки. Глазами, почти такими же, как у коров, которых они пасли, эти женщины смотрели на меня и краснели. Меня это раздражало. Я отвык от женской стыдливости. Конечно, некоторые крестьянки были не прочь развеять горестные коровьи думы. Но из-за соломенных оград выходили их мужья или братья. Низкорослые, корявые, как вековые деревья.

Во всем Шенау была лишь одна шлюха. Ее, правда, считали ведьмой. Я был разочарован ее видом. То ли за блядство, то ли за колдовство ей выбили передние зубы. Задние выпали сами, видимо, со временем. Поэтому щеки колдовской шлюхи ввалились, как у старухи.

Верхом мы приехали в пресловутый поселок. Я спросил у нескольких встречных о выставке лошадей — они смотрели на меня как на безумца. Сельвин был поражен и разочарован. Видимо, не на шутку расстроился. Сказал мне, что обязан вернуться к Салтане.

— Неужели ты надеешься спать с ней? — прямо спросил я у него.

Сельвин яростно пришпорил лошадь и понесся вперед.

Я проголодался и решил заглянуть в придорожную харчевню. Там мне подали индейку, фаршированную отрубями и маслинами. В конторке сидела подозрительная (у нее на лице был написан страх, что я не заплачу) хозяйка. Готовить и разносить ей помогали две дочери. У той, что принесла мне индейку, были грубые, почерневшие от солнца руки.

Домой я вернулся к вечеру. Я шел по темной аллее и заметил на веранде свет. Там сидела Салтана. Она пила чай и с кем-то оживленно беседовала. Я сразу понял, что это не Сельвин. Салтана смеялась. Пожалуй, смех был единственным приятным в ней. Он то бурлил мягким грудным хрипом, то звенел, как горсть монет. Мне казалось, я услышал этот смех, когда только подъехал к вилле. Я поднялся на веранду. Салтана сидела в кресле. На ней была зеленая бархатная жакетка, волосы она украсила жемчугом. Напротив нее на шелковом диване сидел… Мальчик.

Увидев меня, Салтана побледнела, как будто я был ее мужем. На веранде повисло неприятное молчание. Я вежливо поклонился.

— А где Сельвин? — Я заметил, как мерно качается ее розовая грудь. Вечером она стала похожа на кусок окорока в мясной лавке.

— Он играет в бильярд. — Салтана принялась судорожно есть белый шоколад.

— Не злоупотребляй, — посоветовал я.

Она удивленно подняла глаза.

Я ушел переодеваться. Потом спустился в бильярдный зал, но Сельвина там не было. Я вернулся на веранду. Мальчик ушел. Салтана лежала на диване, где он только что сидел, и смотрела в сад. Сквозь паутину обвившего веранду плюща луна казалась опалом. Опалом в оправе из черного золота.

— Зачем ты это сделал? — спросила она.

— Луна похожа на опал, — ответил я.

— По-моему, на сердолик. — Салтана вдруг начала развязывать петли на зеленой жакетке. — Тебе не нравится моя грудь?! — почти крикнула она. — Скажи мне, что во мне плохо?

Ее прическа испортилась. Волосы сбились на одну сторону, жемчужные нити повисли над ушами.

— Не дури, — мягко попросил я.

— За что ты меня так ненавидишь? — Салтана прослезилась.

Я повернулся и ушел в дом.

С тех пор она приглашала Мальчика почти каждый день. Он обедал и ужинал с нами, нервно косился в мою сторону. Читал Салтане свои стихи. Сельвин относился к нему с показным безразличием. Мне он показался даже забавным. Мальчика звали Ален. Салтана надолго уходила с ним в горы. Рассказывала, что они лежат на траве и собирают цветы. Ален украшал цветами ее распущенные волосы.

— Трава щекочет кожу, как мех, — говорила Салтана почему-то Сельвину.

При мне Ален явно тушевался. Столь частые встречи за столом, видимо, были для него настоящей мукой. Он ел со странным равнодушием к тому, что лежит на тарелке. Смотрел в себя — его глаза терялись на лице, и их не было видно. К тому же он никогда никак не отзывался о блюдах Салтаны, славившейся своими кулинарными изысками. Она сильно огорчалась. Настойчивые похвалы Сельвина не могли ободрить ее.

Однажды, чтобы пошутить над Аленом (она любила такие шутки), Салтана вместо куриных гребешков в кукурузной каше насыпала ему на тарелку целую гору соли. Сверху она капнула немного винного соуса и подала это Мальчику. К нашему общему удивлению, с ним ничего не произошло ни после первой, ни после второй ложки. Он спокойно доел всю соль. Так же, как раньше, ничего не говоря, поклонился Салтане и вышел из столовой.

На ужин Салтана приготовила бульон из откормленной миндальными орехами курицы с портвейном. Мальчику она снова преподнесла одну соль, которую он съел даже с некоторым аппетитом. Поразив всех нас, он рыгнул и похвалил Салтану за прекрасный ужин.

Но с ней происходило что-то странное.

Она вдруг побелела, как соль, оставшаяся на тарелке Мальчика. Вытянув перед собой руки, уставилась на них изумленным взглядом. Мы все невольно посмотрели на ее руки и пришли в ужас. Сквозь разрезы яркого, а-ля деревенского платья Салтаны было видно, что ее кожа начала жить своей, отдельной от всего тела жизнью. Что-то бугрилось и двигалось под ней, вздувалось огромными пузырями и росло, росло, росло…

Мы бросились к Салтане, чуть ли не силой усадили ее в кресло. Я в ужасе заметил, что от прикосновения к ней на моих руках остались крупицы соли. Соль струилась из глаз Салтаны. Сыпалась с побелевших волос. Она выплевывала комки соли изо рта, пыталась вытрясти ее из складок платья.

Мальчик подхватил Салтану на руки и, как жених, понес в спальню. Я подумал, что сейчас не самое подходящее время для любви.

Мы с Сельвином остались в столовой. На мебели, ковре, на тарелках и даже на лампе была соль.

— Как я не замечал этого раньше? — с отчаянием в голосе спросил он (как будто я мог это знать).

— Это пройдет, — сказал я, прикуривая от свечи в виде канарейки, — соль все простит.

Сельвин начал мерить комнату нервными шагами. Он ходил из одного угла в другой, из другого в третий, потом запрыгнул на стену. Я только сейчас заметил, какой странный рисунок на обоях. Слоненок, повисший на виноградной лозе над пропастью. «Может, это символизирует опасность пьянства?» — мысленно предположил я.

Я долго следил за беготней Сельвина. Потом мне все наскучило — я задремал. Меня разбудил Мальчик. Он вошел в столовую и устало сел на стол. Мы молчали. Пристально вглядывались в его лицо и пытались найти на нем глаза. Я почему-то вспомнил, что никто из нас не знает, какого они цвета.

— Что с ней? — волновался Сельвин.

— Она истекает солью, — ответил Мальчик дребезжащим от тоски голосом. — Везде соль, — продолжал он, обращаясь ко мне, — на полу, на кровати, на одеялах… горы соли, они растут. Дверь уже открывается с трудом, окон не видно за солевым налетом, сталактиты соли свисают с потолка… Везде соль… Она не кончается, не кончится. Соль похоронит нас всех, засыплет, как белая земля… Как холодная земля поглотит наши…

— Стихи напишешь у себя, — оборвал я.

Сельвин посмотрел на меня с непонятной укоризной.

Всю ночь мы боролись с солью. Собирали ее в огромные мешки, складывали на тележки, ссыпали в ведра, горшки, вазы, шляпные коробки. Выносили из дома. Соль все время прибывала. В самом углу сада, между двумя отяжелевшими от янтарных плодов грушами Сельвин с Мальчиком вырыли огромную яму. Я выбрасывал в нее соль. С деревьев все время падали груши и били по голове. Я почти не замечал этого.

Первые лучи солнца осветили небо. На горизонте забрезжил перламутровый рассвет. Мы в ужасе заметили, что от нашего дома по всему саду виднеются белые тропинки. Я схватил запыленную метлу и начал судорожно размахивать ею, пытаясь смести соль в траву. Побагровевший от бессонной, полной бессмысленной и изнуряющей работы ночи, Сельвин закидывал соляную яму листьями. Он хватал их в охапку дрожащими руками и все время кидал куда-то не туда.

Когда утро пробудило всю деревню, мы заперлись в доме. Попросили Мальчика сварить кофе, а сами поплелись в гостиную.

— Если бы это было золото или хотя бы серебро, она бы сделала нас всех миллионерами, — безразлично сказал Сельвин.

Он, как ртуть, растекался по креслу всем своим тощим телом.

— Даже перец, на худой конец, или кориандр, или мелисса, — согласился я, перебирая диванную бахрому онемевшими пальцами.

— Когда придут слуги, я скажу, что мы уезжаем на целый день и они нам не нужны, — решил Сельвин.

Даже двенадцать чашек крепчайшего кофе (Мальчик сварил его так, как будто собирался оживлять мертвецов) не смогли взбодрить нас. Мы проспали в гостиной весь день. Всем троим нам снился один и тот же сон. Как будто наши тела стали плоскими, как бумага, и легкими, как пух. Дувший из распахнутого окна ветер подхватил нас и прилепил к стене. Мы постепенно срастались с обоями, становясь частью странного рисунка. Так и застыли, уцепившись за хвост повисшего над пропастью пьяного слоненка.

Когда мы проснулись, было уже темно. В затопленном (кем?) камине потрескивали дрова. Огненные языки лизали каминную решетку. Мы с Сельвином были в комнате одни. Я с удивлением заметил, что он успел переодеться в дорожный костюм, хотя утром, перед тем как заснуть, был в деревенских брюках — Сельвин любил стилизацию — и вельветовой куртке.

В гостиную вошла Салтана. Она была в муслиновом платье цвета экрю. В руках держала широкополую шляпу с вуалью.

— Наконец вы вернулись! — Она театрально всплеснула руками. — Я уже начала бояться, что вы забыли — нам сегодня уезжать. Я отпустила слуг, дилижанс готов.

Она (довольно грузно) повернулась на серебряных каблуках и вышла из комнаты. Я с изумлением посмотрел на Сельвина. Судя по всему, он думал о том же, о чем и я.

— А где Мальчик? — спросил он, тупо глядя на свои начищенные сапоги.

Я заметил, что тоже одет по-дорожному.

Ответ на все вопросы могла дать лишь Салтана. Но сейчас она, видимо, играла свой мазохистский бенефис. Щелкала серебряными каблуками, встряхивала шляпой с вуалью. Эдакая хранительница секретов, которые унесет в могилу.

Мы поднялись с жалобно скрипнувших кресел. В дверях Сельвин приблизился ко мне и сдавленно прошептал:

— А где… соль?..

Я пожал плечами и поднялся в свою комнату. На лестнице услышал, как Сельвин трясущимися руками стучится к Салтане.

— Милая, — услышал я и поморщился, — с тобой все в порядке?

— А что может со мной случиться? — донесся голос Салтаны.

Я представлял, с каким лицом, с какой мнимо радушной улыбкой она произносит эту фразу.

— Где Ален? — тупо спросил Сельвин.

Я услышал, как Салтана (очевидно, в гневе) топнула каблуком.

— Я надеялась, у тебя хватит такта никогда не спрашивать меня об этом человеке! — взвизгнула она.

Всю обратную дорогу мы почти не разговаривали. Каждый был поглощен воспоминаниями о необъяснимых событиях в Шенау. Салтана, видимо, сожалела о своем истеричном визге — Сельвин оскорбился. Она все время плакала, уткнувшись в лисью накидку. Вскоре та ссохлась от солевого налета и стала похожа на облезлый собачий хвост. В Берлине она выкинула из окна свой набор солонок. На германской границе плюнула в предложенное шампанское. На подъездах к Варшаве чуть не выбросилась на рельсы.

Через несколько дней после возвращения домой мне пришлось отправиться в Краков к сестре. Она родила сына и приглашала меня на крестины.

Я уныло стоял в костеле с красным (его вид даже напугал меня) племянником на руках. Мне нестерпимо хотелось закурить. Сестра превратилась в какую-то отвратительную клушу. Казалось, родив ребенка, она разучилась разговаривать. Только издавала невнятные звуки над колыбелью. Мне ничего не оставалось, как бродить по кабакам с ее мужем. Мы играли в бильярд и пили почему-то мадеру. Домой возвращались к утру. Сестра, как безмолвная мученица, поджимала губы. Но быстро забывала о наших проступках, услышав очередной вопль. Бросалась в комнату, где лежал ребенок, — совала ему распухшую, пожелтевшую грудь.

— Я с ней уже полгода не спал, — пожаловался мне ее муж (любитель мадеры и бильярда), когда мы стояли на вокзале.

Я с интересом посмотрел на него.

Проклятый поезд никак не мог подъехать.

— Заставь, — посоветовал я.

Поезд медленно подползал к перрону.

— Как я могу ее заставить? — В его интонациях было что-то от Сельвина.

— Неужели ты ее хочешь? — спросил я.

Поезд почему-то опять остановился. Муж сестры тупо смотрел на меня.

— Хочешь туда, где было это красное… — Я не знал, как сказать, все-таки речь шла о его сыне. — У нее там все растянуто, все в крови, в царапинах… — Я повернулся и положил руку ему на плечо. — Хочешь спать с ней под эти вопли? Она тут же вскочит и побежит, вложит ему в рот одну из этих огромных грудей…

— Я все время об этом думаю. — Он с благодарностью пожал мне руку.

— Просто ты женился на одной женщине, — я покосился в сторону стоявшего, как скала, поезда, — а она стала другой… Найди себе хорошую теплую девочку, не рожавшую девочку…

Взвыв, поезд подъехал к перрону. Я кивнул мужу сестры и запрыгнул в вагон.

Я вернулся в Варшаву. На следующий день ко мне пришел Сельвин. Сообщил, что Салтана опять с фон Шницким.

— Она сказала, что очень по тебе скучает, — растерянно передал он. — Она просила отдать тебе записку.

Я взял у него голубой конверт. Конверт нестерпимо благоухал розовой водой. Я ненавидел за это Салтану. Сельвин уныло поплелся к двери. Мне почему-то захотелось остановить его. Я распечатал письмо.

— Подожди, давай прочитаем, — сказал я ему вслед.

Сельвин удивленно обернулся. Я приглашающе указал ему на кресло. С видом клятвопреступника он сел.

— Неужели ты не прочитал, что она пишет? — спросил я.

Сельвин улыбнулся и покачал головой.

— Я бы прочитал.

Я встал посреди комнаты, как можно дальше отвел благоухающую бумагу и начал читать:

— Дорогой мой, — я усмехнулся (Сельвин тупо смотрел в пол), — не сердись на меня, я никогда не перестану любить тебя. Просто в моей жизни наступил момент, когда я вдруг поняла, что все вокруг меня мертво. Как будто сделано из соли, по которой можно щелкнуть пальцем, и она рассыплется. Прости меня…

— Интересно, за что она просит прощения? — спросил я у Сельвина.

Он равнодушно пожал плечами.

— Я была так расстроена, — продолжал я, — подавлена никчемностью человека, которого почти полюбила…

Сельвин почему-то насторожился.

— …он не выдержал испытания солью, он исчез, поглощенный ею…

— Мазох, кажется, пошел ей на пользу, — заметил я, — смотри, какие сентенции: «исчез, поглощенный ею…»!

— Что в нем такого было, в этом придурке?! — горестно воскликнул Сельвин. — Что он мог ей дать, чего не мог я?

— Не надо ничего давать, — посоветовал я, — надо брать.

— Смысл соли непостижим, — декламировал я, — она вечна и в то же время бесполезна, как, впрочем, все, что кажется нам вечным. Дорогой, уподобься соли, не думай, что твое прошлое принадлежит тебе и есть часть тебя. Скинь оковы прошедших дней и переживаний. Дай им выйти из тебя, подобно крупицам соли. Живи вечно в непрестанном очищении от соли выплаканных и невыплаканных слез. Воскресай!

Я отложил письмо. Сельвин скверно ухмыльнулся.

— Дура, боже, какая дура! — сказал он.

Я заметил на своих пальцах кристаллики соли. Облокотился на спинку дивана и почувствовал, как соль щекочет мне спину под одеждой.

— Я пойду. — Сельвин встал и вышел из комнаты.

Я подумал, что слабые люди, подобные ему и Мальчику, растворяются в вечности, как в соли. Но сильные выживают. С усмешкой принимают ее тайны, суть которых есть соль.

Content

Анна Козлова
Салтана-соль