Бруно Травен

КОРАБЛЬ МЁРТВЫХ

История одного американского моряка

Бруно (Башфул) Травен

…Теперь я отлично понимаю, что последняя война велась только для того, чтобы фараоны в каждой стране получили право спрашивать про мою корабельную книжку. До войны этого никто не делал, и люди жили счастливо. Всегда подозрительны войны, которые ведутся за свободу, независимость и демократию. Они стали такими с того дня, когда пруссаки повели первую освободительную войну против Наполеона. Хорошо выигранная война навсегда лишает людей свободы, потому что выигрывает именно война, а свобода всегда проигрывает. Yes, Sir.

Бруно Травен

Однажды немецкий писатель Вольф Бреннике, автор замечательной повести «Сделано в Колумбии» (из-за которой колумбийские власти в свое время всерьез рассорились с властями ГДР), рассказал мне такую историю. Близкий его приятель где-то в начале тридцатых годов прошлого века сбежал из впадающей в фашизм Германии, много плавал по морям, в конце концов добрался до Мексики. Слоняясь по порту Акапулько, услышал: «Вы немец?» — «А вы?» — «Американо», — ответил человек с сильным немецким акцентом. И спросил: «Умеете обращаться с пишущей машинкой?»

Приятель Вольфа умел.

Дом американо был уединен, его окружал густой сад.

На рабочем столе стояла машинка «Рейнметалл» с немецкой клавиатурой, стопками лежали копирка, хорошая бумага. Пока хозяин готовил кофе, приятель Вольфа пробежал несколько исписанных от руки листков. Какая-то морская история. Моряк, явно американский, отстал от своего корабля (прямо как наш герой) в негостеприимном Антверпене. Без паспорта и матросской книжки он, конечно, угодил в полицию. Ну и все такое прочее. За несколько ночей (днем американо отсыпался) приятель Вольфа отстучал на машинке сотни три полновесных страниц. В награду неразговорчивый работодатель устроил немца на какую-то португальскую посудину. И вот через несколько лет, почти перед войной (уже Второй мировой), на борту немецкого судна приятель Вольфа, дослужившийся до боцмана, нашел в кубрике затрепанную, затертую многими руками книгу.

«Меня незамедлительно потащили к первосвященнику.

— Хотите во Францию? — спросил он.

— Нет, я не люблю Францию. Французы большие привереды, всегда им не сидится на месте. В Европе они хотят все захватить, а в Африке всех запугать. Я от этого нервничаю. Им, наверное, опять скоро понадобятся солдаты, а у меня нет моей корабельной книжки. Они могут подумать, что я француз. Нет, во Францию я не хочу.

— А что вы думаете о Германии? Ох, уж эта его внимательность!

— В Германию тоже не хочу.

— Почему? Германия спокойная страна, там легко найти нужный корабль.

— Нет, немцы мне не нравятся. Когда они представляют счет, нельзя не пугаться. А когда не платишь по счету, они хватают тебя и бросают на какую-нибудь самую грязную посудину, чтобы ты отработал их нелепую стряпню. Она у них немногого стоит, но я всего лишь палубный рабочий, и мне никогда не заработать столько, чтобы пообедать в приличном немецком кафе. Я, наверное, никогда не стану достойным представителем среднего класса при таких заработках.

— Перестаньте болтать! — прикрикнул первосвященник. — Отвечайте, да или нет. Ничего больше. Хотите в Голландию?

— Нет, не люблю голландцев… — начал я, решив рассказать подробно, почему я их не люблю. Но рассказать мне не позволили.

— Плевать мне на то, любите вы голландцев или нет! — заорал первосвященник. — Это не наша забота. Любите вы их или нет, но отправитесь вы к голландцам. Во Франции вы бы устроились лучше всего, но вы не хотите туда. И Германия недостаточно хороша для вас. Тогда пойдете прямо в Голландию. Все, конец! Ради вас мы не станем перекраивать границы и заводить других соседей. Отправитесь в Голландию, и не смейте возражать! Радуйтесь, что так дешево отделались…»

Знакомые, очень знакомые слова.

Когда-то боцман переписывал их на машинке «Рейнметалл».

Теперь американо, подобравший приятеля Вольфа в порту, был знаменит.

Имя Бруно Травена (такое имя стояло на обложке) знали во всем мире. Романы «Проклятье золота» (1928), «Сборщики хлопка» (1931), «Корабль мертвых» (1934), «Сокровище Сьерра Мадре» (1935), «Мост в джунглях» (1938), «Восстание повешенных» (1938), «Поход в страну Каоба» (1958) были переведены на тридцать семь языков и расходились миллионными тиражами. Правда, при всей этой невероятной популярности, сам писатель в течение многих десятилетий оставался загадкой.

«Я не понимаю, — писал он немецкому издателю „Корабля мертвых“, — почему поднимается такая шумиха вокруг популярного писателя, не понимаю, почему читатели стремятся узнать, в какое время он встает, что ест, курит ли, ест ли мясо, играет в гольф или покер, женат он или холост. Я только работник, такой же, как и все. Создатель наделил меня способностью писать книги, и я обязан писать их, как был бы обязан выращивать хлеб или производить бумагу для своих книг. В этом смысле я не более значителен, чем типографский рабочий, набирающий мою книгу, или рабочий, производящий бумагу для нее. И не более значителен, чем переплетчик моих книг, или женщина-упаковщица, или уборщица типографии. Без их помощи и самоотверженного труда читатели никогда не получили бы моих книг, как бы превосходно они ни были написаны. Но я ни разу не слыхал, чтобы читатель мечтал получить автограф именно от переплетчика или от женщины-упаковщицы. Конечно, моя жизнь не разочаровала бы читателей, но она касается только меня, и я не желаю говорить о ней».

Не пролили много света на биографию писателя и заметки Бернарда Смита, в прошлом главного редактора американского издательства «Альфред Кнопф», в котором вышли три самых значительных романа Бруно Травена. В «Нью-Йорк таймс: бук ревью» Бернард Смит подробно рассказал, как работал над «Кораблем мертвых», «Сокровищем Сьерра Мадре» и «Мостом в джунглях». В процессе работы над рукописями сам Травен ни разу не появился в издательстве. Он даже ни разу не позвонил Смиту, предпочитая общаться по почте.

Разумеется, журналисты раздули волну слухов. Одни писали, что Травен — немец, что он вырос в Германии и даже принимал участие в «красной» революции 1918 года. Другие утверждали, что Травен родился в Америке, но совсем молодым ушел в море и не смог позже доказать свое американское гражданство. Третьи писали о многочисленных псевдонимах загадочного писателя, сочиняли за него множество как бы «достоверных» биографий. В статье, написанной для журнала «Шпигель», репортер Герд Хайдеманн, например, безапелляционно заявлял, что тайны Травена больше не существует. Под этим псевдонимом, указывал репортер (кстати, «прославившийся» позже фальсификацией дневников Адольфа Гитлера), скрывается некий полузабытый немецкий литератор Август Бибелие. Он приводил в виде доказательства письмо от некой госпожи Хедвиг Майер из Гамбурга. Она недвусмысленно намекала, что загадочный писатель Бруно Травен действительно может быть Августом Бибелие, ее первым мужем, когда-то пропавшим без вести. В книгах Бруно Травена госпожа Майер якобы нашла совершенно точный рассказ о событиях своего первого брака, а судьба героя из «Корабля мертвых» поразительно совпадала с биографией Августа Бибелие.

Версии сыпались одна за другой.

В журнале «Форвертс» некий журналист указывал на то, что писатель Травен живет в Западном Берлине под именем капитана Бильбо. Чехословацкий журналист Иван Ружичка писал, что Травен — это известный чешский литератор Артур Брейский, который еще до Первой мировой войны уехал в Америку. Если отнестись к псевдониму В. Traven как к анаграмме, писал Ружичка, то расшифровывается она так: «Newart В». То есть, «новое искусство Б» (Брейского). Ружичка ссылался при этом на известную склонность Брейского к мистификациям: в свое время он два собственных рассказа издал как переводы из Стивенсона… Писали о том, что под псевдонимом прячется словенский пастух Франц Травен… И о том, что Бруно (или Башфул — по другой транскрипции) — это бежавший из СССР бывший русский князь… Или один из потомков Гогенцоллернов… Или даже знаменитый Джек Лондон, симулировавший самоубийство… Особенно нашумело расследование, проведенное лейпцигским литературоведом Рольфом Рекнагелем. Он начал с изучения ближайшего окружения Травена. В частности, с Беррика Торсвана, тоже личности весьма загадочной. Жил он в Мехико, везде появлялся в темных очках, всячески избегал фотографов. Впрочем, в октябре 1959 года он все же угодил в кадр. Случилось это в Гамбурге, куда Торсван приехал на премьеру фильма, снятого по одному из романов Травена.

«Сопоставляя маршрут скитаний Торсвана по Мексике, — писал позже журналист Анатолий Медведенко, — Рольф Рекнагель выяснил, что он буквально совпадает с описанием мест и событий, встречающихся в книгах Травена. К тому же Рекнагелю каким-то образом удалось узнать, что в удостоверении, выданном Б. Травену в 1942 году, он значился именно как Б. Травен Торсван. Вместе с тем, изучая литературу периода ноябрьской революции 1918 года в Германии, Рекнагель наткнулся на статьи журналиста Рета Марута, чей литературный стиль напомнил ему манеру Бруно Травена. Выяснилось, что до Первой мировой войны Марут был актером, потом занялся журналистикой, издавал в Мюнхене журнал „Цигельбреннер“, в котором печатал статьи, критикующие милитаризм, церковь, буржуазную печать, и анонимно публиковал свои рассказы. По словам людей, знавших Рета Марута, его всегда окружала таинственность. Он заявлял, что у него „нет ни малейшего литературного честолюбия“. Рет Марут приветствовал Октябрьскую революцию в России и выражал надежду, что и в Германии пролетариат тоже возьмет власть в свои руки. И когда в стране действительно грянула революция, Рет Марут оказался в стане восставших. С 7 по 13 апреля 1919 года он даже занимал пост заместителя народного комиссара просвещения Баварской Советской Республики. В мае республика была подавлена, Марут, объявленный в розыск, через Австрию уехал по чужому паспорту, и след его затерялся. Сравнивая жизнь Рета Марута, Бруно Травена и Б. Торсвана, анализируя их творчество, сличая, наконец, попавшие в его руки фотографии, Рекнагелъ предположил, что все они — одно и то же лицо. И всех их объединяла прекрасная Мексика, ставшая второй родиной Травена. Он приехал сюда в начале 1920-х, поселился в девственных лесах Чьяпаса, среди местных индейцев. Был сборщиком хлопка, золотоискателем, работал на нефтяных приисках и заготовках леса. И много путешествовал. „Тот, кто хочет познать душу дремучих зарослей и джунглей, — говорил Б. Травен, — их жизнь и песни, их любовь и смертельную ненависть, не должен жить в Реджис-отеле в Мехико. Он должен углубиться в джунгли, полюбить их, обручиться с ними…“»

Свои изыскания Рольф Рекнагель изложил в книге «Бруно Травен. К биографии».

Казалось, тайна разгадана. Но опроверг выводы литературоведа сам Бруно Травен. В письме к библиофилу Харри X. Шварцу писатель заметил, что его имя «…вовсе не Бруно, и не Бен, и не Бенно. Эти имена и многочисленные национальности, а среди них и немецкая, есть не что иное, как досужие выдумки критиков и журналистов, которые не прочь покрасоваться в роли всезнаек. Я неоднократно выступал в европейских изданиях с опровержениями. И редакторы моих книг с первых дней наших деловых отношений прекрасно знали, что я родился в США».

Настоящей сенсацией стала статья мексиканского репортера Луиса Суареса, опубликованная в журнале «Сьемпре». Суарес утверждал, что в 1966 году ему удалось лично встретиться с автором «Корабля мертвых».

«…В небольшой комнате нижнего этажа, — писал он, — где разместилась одна из четырех библиотек писателя, меня приняла его очаровательная супруга — Роса Елена Лухан. Художник Диего Ривера, общий друг семьи Травенов, зовет ее ласково Челена. Как свидетельство дружбы с Риверой, на стене висит небольшой рисунок работы великого мастера. На нем изображена одна из тех известных лягушек, которые часто появлялись на автопортретах художника. Его же рукой сделана надпись: „Но я ее не застал. 22.08.55. Всего наилучшего Челене“. Тут же картины, гравюры, скульптуры, подаренные писателю его знаменитыми современниками. На книжных полках — произведения, изданные за рубежом. Каждая книга — в трех экземплярах. Из узкого прохода, разделявшего столовую и зал, видна стена прихожей. Стеклянная веранда выходит в небольшой сад. В другую библиотеку, из которой можно перейти в кабинет хозяина, ведет лестница. Но в кабинет вход запрещен. Это святая святых. Там писатель работает до трех часов утра. Входить в кабинет может только его жена. Сеньора Роса Елена Лухан стала женой Бруно Травена в 1956 году. До этого она была его секретарем, но и в статусе супруги продолжала вести его дела. „Для меня Травен больше, чем муж, он божество“, — призналась сеньора Лухан. Кстати, писатель всегда обращается к жене на испанском языке, называет ее „жизнь моя“, а она неизменно отвечает на английском: „дорогой“. У него средний рост, седая шевелюра, медлительные движения и усталые глаза. От правого уха тянется проводок слухового аппарата. Говорит он медленно, отчетливо произнося каждое слово, выделяя каждую фразу. Раскатистое „р-р-р“ выдает иностранное происхождение.

— Сеньор Травен, почему ваше имя окутано тайной?

— Вокруг меня нет никаких тайн. Просто дюжина немецких журналов, раздувая мнимую проблему, поднимает свои тиражи.

— Но почему вы ничего не делаете, чтобы развеять легенду?

— Я никогда не буду содействовать ни созданию, ни разрушению каких-либо легенд. Для писателя главным являются его книги, а не его жизнь.

— Вы знаете, конечно, что существует ряд биографических книг о вас, например, книга Макса Шмидта, вышедшая в Цюрихе, и Рольфа Рекнагеля, изданная в Лейпциге. Baute мнение о них?

— Отвергаю.

— Критики утверждают, что писатель Бруно Травен всегда защищает точку зрения мексиканцев…

— Это верно.

— Только в книгах?

— В жизни тоже. Это одна из причин, почему некоторые из моих книг до сих пор не опубликованы в США. Вполне возможно, что я смотрю на все с мексиканской колокольни. В отличие от американских литераторов, у которых злодей всегда мексиканец, в моем романе „Белая роза“, например, таким злодеем является янки. Многое, что писали и пишут в Соединенных Штатах Америки о Мексике, неправда. Мексику надо любить такой, какая она есть. Я люблю эту страну. Я чувствую себя мексиканцем. Какую же другую точку зрения мне защищать?»

Впрочем, до сих пор неясно даже то, на каком языке писал Бруно Травен.

Тексты из Мексики в издательства приходили английские, но сам писатель указывал, что роман «Корабль мертвых», например, является всего лишь «… оригинальной английской версией». То же самое он говорил и о других своих романах. Это, правда, противоречило словам вдовы писателя Розы Елены Луджиан (Роса Елена Лухан — в другой транскрипции), которая (после смерти мужа) на премьере фильма «Мост в джунглях» в Париже, обронила, что муж ее «… говорил по-английски красиво и правильно. Он говорил на настоящем английском языке и имел настоящее прекрасное образование».

Конечно, слова вдовы тоже могут быть частью хорошо организованного мифа, но американский редактор книг Бруно Травена, уже упоминавшийся выше Бернард Смит, работая с рукописями писателя, обнаружил в них массу чисто немецких конструкций и идиом.

Что касается личности Бруно Травена, — писал он, — кажется, я могу пролить на это некоторый свет. Когда осенью 1936 года мы с супругой решили отдохнуть в Мексике, я написал Травену, что был бы счастлив увидеться с ним. Но ответ писателя разочаровал меня. Оказывается, именно на время нашего пребывания в Мексике он якобы отбывал по важным личным делам в поездку по американским штатам Калифорния, Дакота и Висконсин. Короче, Травен дружески, но весьма решительно отказал во встрече даже мне, своему редактору, так много работавшему с его текстами. Правда, в этом же письме он любезно предупреждал нас, что Мексика не безопасна, что она буквально заполонена бандитами, что их там целые орды и они представляют реальную опасность для туристов. «Но, — тем не менее, заключал Травен, — если Вы действительно хотите увидеть прелесть маленьких городов и настоящую колониальную архитектуру… увидеть дикую природу, какой Вы ее никогда не видели и не могли видеть.… если хотите отдохнуть от барабанов Армии Спасения, проповедей о Христе и болтовни о России и большевиках… тогда Вы сделали самый правильный выбор… Пошлите всех бандитов к черту и поезжайте в Мексику!»

Когда я ответил, что бандиты нас не пугают, он одобрил такое решение и сообщил, что приготовил для нас подарок.

Подарок знаменитого писателя привел нас с женой в восторг.

Он заключался в том, что в Мехико нас встретила машина и экскурсовод — молодая красивая женщина мисс Мери — «студентка Национального университета», прекрасно владеющая английским. Она передала мне еще одно письмо от Травена, в котором он подробно (и с немецкой аккуратностью) расписал для нас экскурсии на каждый день.

Поразительно, как удачно эти экскурсии были составлены.

Тридцать пять страниц плотного машинописного текста.

Личностный, лаконичный, учитывающий все особенности бедекер.

Нам предлагался замечательный маршрут — от Вера Крус до Акапулько.

Если какой-то материал был почерпнут просто из обыкновенного путеводителя, он тут же подкреплялся обширным авторским комментарием. Скажем, о небольшом городке Пуэбло в письме было сказано: «Посетите кафедральный собор Эль Розарио… церковь Сан Франциско… и хорошенько осмотрите их изнутри. Это позволит Вам понять, почему Мексика такая бедная страна, и куда уходят все плоды трудов многих индейцев». Или: «Непременно загляните на рынок… Там индейцы продают неприхотливые, но всегда замечательные творения своих рук… Некоторые приезжают сюда из горных районов и говорят на языках, которые любого человека могут поставить в тупик…»

Это было чудесное путешествие: машина надежна, а мисс Мери любезна и услужлива. И все же в течение всего времени, проведенного в Мексике, нас ни на секунду не оставляло странное чувство, что Травен находится где-то поблизости. Мы почти не сомневались в том, что он внимательно наблюдает за нами, следит за каждым нашим шагом. «Думаю, — не без юмора замечал Смит, — он остался доволен: мы тщательно придерживались всех его инструкций, написанных поистине с немецкой тщательностью…»

«Бруно Травен так и остался личностью загадочной, человеком, никому не известным, -такими словами закончил свои заметки Смит. — О причинах его необычного поведения много спорили, строили множество догадок. Однажды вдова писателя даже намекнула, что Бруно Травен вел столь скрытный образ жизни исключительно ради забавы. Может быть… Если даже жена не захотела ничего рассказать о своем знаменитом муже, то я готов поверить. Начав такую интересную игру, трудно из нее выйти…»

Скончался Бруно Травен 27 марта 1969 года.

Прах его развеяли над тропическим лесом мексиканского штата Чьяпас.

На русском языке существует перевод «Корабля мертвых». Он сделан в 1929 году талантливой переводчицей Э. И. Грейнер-Гекк. К сожалению, перевод ее не полон, конструкция романа нарушена. Много лет я мечтал представить русскому читателю полный текст великого романа.

Мечты, как видим, сбываются.

Геннадий Прашкевич, 2006, Новосибирск

Книга первая

Остынь, девчонка, не рыдай,

Меня домой не ожидай  —

В чудесный Новый Орлеан,

В солнечную Луизиану.

Случилась все-таки беда

И не вернусь я никогда  —

В чудесный Новый Орлеан

В солнечную Луизиану.

Остынь, девчонка, не рыдай,

На мертвом корабле я, знай.

Прощай, чудесный Новый Орлеан,

Солнечная Луизиана.

1

На пароходе «Тускалуза» я пришел с грузом хлопка из Нового Орлеана в Антверпен.

Это был экстра корабль. Будь я проклят, если вру. First rate steamer, пароход первого класса, made in USA. О, солнечный улыбающийся Новый Орлеан, только там бывают такие корабли, не то что у трезвых пуритан и холодных торговцев басмой с Севера! А какие на нем чудесные каюты для экипажа! Их проектировал кораблестроитель, осененный дерзкой революционной мыслью, что экипаж любого судна, как это ни странно, тоже состоит из людей, а не просто из рабочих рук. Все блестит, все сияет. Баня, белье, сетки против москитов. Всегда чистые чашки, столовые ножи, вилки, ложки. Даже негритята, думающие только о том, как бы поддержать эту чистоту, все сделать так, чтобы экипаж был здоров и в добром настроении. Компания наконец догадалась, что обихоженные моряки лучше заморенных.

Второй офицер? Я? No, Sir. Я не был вторым офицером на этом корыте. Я был просто палубным рабочим, совсем скромным. Такой чудесный современный корабль в некотором смысле уже и не корабль. Это плавающая машина. Такой корабль нуждается не в моряках, а в рабочих. Даже шкипер на нем всего только инженер. И старший матрос, который стоит на руле, всего лишь машинист, я не вру. Время романтиков ушло. Да и вряд ли на морях были романтики, это вымысел. Лживые истории о морских приключениях придумывают для того, чтобы неопытных юношей вовлечь в такую жизнь, где они быстро опускаются и гибнут, поскольку их ничто не поддерживает, кроме веры в правдивость всех этих гнусных морских писак. Для капитана и рулевых, может, когда-то существовала романтика, не знаю, но для экипажа никогда. Для экипажа был только труд, в котором нет ничего человеческого. Капитан и рулевые становились героями опер, романов и баллад, но никогда нигде не звучала песенка о моряке, который постоянно занят работой. Yes, Sir.

Да, я был только палубным рабочим, всего лишь. Выполнял любую работу, которая оказывалась нужна. Например, красил борта. Машина работает сама, а рабочие должны быть заняты. Грязные борта не должны быть грязными, потому что тогда мы увидели бы на корабле лентяев со скрещенными на груди руками. А таких не должно быть. Они должны работать с утра до ночи. На судне всегда есть что-то такое, что требует покраски. Невольно приходишь к мысли, что та часть человечества, которая никогда не выходит в море, занята только одним — производством краски. Невольно преисполняешься благодарностью к ним, потому что, если краски не окажется, палубные рабочие останутся без работы, а старший офицер, которому мы подчиняемся, впадет в мрачное отчаяние, потому что некому будет отдавать команды. Разве будет кто-то платить за работу, которая не сделана? No, Sir.

Велика ли моя зарплата? Не думаю. Даже четверть века непрерывного труда не дала бы мне столько денег, чтобы попасть на приличное кладбище. Свой среди нищих трупов, это да. И только еще одна четверть века непрерывного труда позволила бы мне приблизиться к званию самого бедного представителя так называемого среднего класса. Правда, тогда я уже считался бы гражданином, потому что средний класс — главная опора любого развитого государства. Я уже мог бы называть себя достойным членом общества. Но все вместе это требует полвека непрерывного труда, не меньше. Ничуть не меньше. Может, там, в ином мире…

Нет, я не думал изучать город. Тем более Антверпен. Я его не терплю. По нему шляется много плохих моряков и всяких грязных типов. Yes, Sir. Но ничего в жизни не бывает просто. Жизнь редко сообразуется с нашими планами и меньше всего интересуется, нравится нам все это или нет. Не гигантские глыбы вращают колесо мира, а мириады мелких камушков. Сняв груз, мы должны были взять балласт и уйти с ним. В тот вечер перед отходом «Тускалузы» экипаж отправился в город. На палубе остался только я. Надоело чтение, надоел сон, я не знал, чем заняться. Нетрудно догадаться, почему весь экипаж оказался на берегу. Каждому хотелось пропустить по рюмочке, ведь дома, в Америке, нас ожидал сухой закон. Я лениво плевал с борта, и вдруг мне захотелось почувствовать твердую землю под ногами, увидеть улицу, которая не качается под ногами. Захотелось дать отдых усталым глазам, сделать себе подарок. Всего-то.

— Раньше надо было идти, — сказал старший офицер, выслушав меня. — Сейчас у меня нет денег.

— Мне нужно всего двадцать долларов, сэр.

— Пять, и ни цента больше.

— С пятеркой мне нечего делать на берегу. Нужно двадцать, чтобы завтра не болеть. Вы же знаете. Именно двадцать.

— Десять. И это мое последнее слово. Десять или совсем ничего. Хотя я могу и цента тебе не дать.

— Хорошо, — быстро согласился я. — Десять.

— Распишись вот здесь. Утром я занесу это в ведомость.

Так я получил червонец. Я и хотел всего червонец. Но если бы так сказал, то получил бы от офицера только пятерку. Больше червонца я не собирался тратить. То, что берешь в город, обратно никогда с собой не приносишь, это точно.

— Не напивайся, — посоветовал офицер. — Здесь страшная дыра.

Я обиделся. Капитан, офицеры и инженеры всегда напивались, как скоты, даже по два раза в день, а мне советуют не напиваться. Что за глупость. Я не беру этой отравы в рот. На моей родине в Америке сухой закон. Yes, Sir. Я сухой до самых костей. Можете положиться на меня.

И двинулся вниз по трапу.

2

Смеркалось. Я шел по улице, довольный миром, не думая даже, что кому-то он может не нравиться. Разглядывал витрины, встречных. Какие хорошие девчонки, дьявол их побери! Некоторые не замечали меня, но те, кто вдруг меня видел, улыбались лучше всех. Незаметно я подошел к дому, фасад которого был чудесно вызолочен. Очень весело все это выглядело и двери были широко распахнуты. «Входи, приятель, садись, забудь свои заботы!»

Забот у меня не было, но забавно показалось, что их можно вот так забыть. Ну, разве это не мило? А внутри вызолоченного дома оказалось много людей и все были веселыми, все забыли о своих заботах, вовсю гремела музыка. Я сел за стол, и стены там тоже оказались вызолоченными. Развязный парнишка грохнул передо мной бутылку и стакан. Наверное, умел читать мысли, потому что предложил по-английски: «Плюнь на все и веселись, как все тут».

Он был прав. В течение долгого плавания я видел вокруг только хмурые лица, слышал окрики боцмана и офицеров, а теперь меня окружали исключительно веселые люди. И я тоже решил повеселиться. И с этого мига ничего не помню. Но упрекаю в этом не веселых людей в вызолоченном доме, а сухой закон, который ничем не может помочь слабым. Закон вообще делает человека только слабым, поскольку в природе человека преступать все законы, которые он создает. Только через какое-то время я определился в неизвестной тесной каморке, где неизвестная чудесная девушка весело обняла меня.

Я спросил:

— Сколько сейчас времени, малышка?

— Ох, — ответила она и весело засмеялась. — Ты, наверное, настоящий джентльмен, да? Ты так спрашиваешь про время, будто торопишься. Ох, какой хороший мальчик, — нежно погладила она меня, — не лишай себя удовольствия, будь кавалером, не оставляй свою девочку среди преступников. Тут вокруг много таких, а я ужасно труслива, разбойники могут меня убить.

Да, в таких обстоятельствах долгом крепкого американского моряка является защита беспомощных девочек. Мне с самого детства строго внушали: выполняй все, что попросит вот такая беспомощная трусливая девочка, исполняй все ее просьбы, даже если это сопряжено с риском. Поэтому в порт я вернулся только утром. И не увидел свою любимую «Тускалузу». Она ушла в солнечный Новый Орлеан без меня.

Мне не раз приходилось видеть дитя, заблудившееся, потерявшее мать. Я даже видел людей, у которых сгорел дом или, наоборот, был унесен наводнением. Я видел животных, у которых отняли самку, а то и еще хуже. Все они выглядели печальными. Очень печальными. Но еще печальнее выглядит моряк, оставшийся в чужой стране, когда его корабль ушел. При этом пугает его вовсе не чужая страна. Моряк привык к чужим странам. Иногда он остается в чужих странах добровольно по каким-то своим личным причинам. Конечно, он и тогда выглядит печально, но не испытывает такой ужасной тоски и потерянности. Когда корабль уходит на родину без тебя, ты сразу чувствуешь себя брошенным. Ты сразу начинаешь понимать, что корабль, оказывается, свободно может обойтись без тебя, ты не так уж и нужен ему. Жалкая заклепка, потерянная кораблем, вполне может стать причиной его гибели, а вот ты ничего для него не значишь. Корабль нуждается в каждой заклепке, без нее ему крышка, а отсутствие моряка имеет даже положительные стороны: компания сэкономит деньги на зарплате. Никому моряк не нужен на самом деле. Если выловят из воды его труп, даже опознавать не станут. Просто скажут: «Это моряк». Вот все, что можно сказать о таких, как я.

Но тосковать я не хотел. Сделай из плохого хорошее, сказал я себе. К черту «Тускалузу»! К черту это корыто, на морях много судов гораздо краше его. Ну-ка, друг, давай посчитаем, сколько плавает по морям судов? Полмиллиона, точно. И все они нуждаются в палубных рабочих. Антверпен огромный порт, сюда заходит множество кораблей. Конечно, не следует думать, что прямо сейчас капитан первого же судна крикнет в мегафон: «Эй, господин палубный рабочий, прыгайте на палубу, не уходите к соседу, прошу вас!» Но все равно когда-нибудь крикнет. Так что не стоит страдать из-за неверности этой «Тускалузы». Есть корабли получше. У нее только чистые каюты да хорошая еда. Вот и все преимущества. Жалко только, что проклятые беглецы, бросившие меня в Антверпене, жрут сейчас яичницу с беконом. Ох, хоть бы моя порция не досталась Слиму. Лучше бы она досталась Бобу, хотя и он та еще собака. Эти бандиты сейчас приступили к дележу, они заберут все мои вещи, а старшему офицеру скажут, что я ничего не имел. Слим и раньше воровал у меня туалетное мыло, видите ли, он не любит умываться простым, этот бродвейский разнаряженный жеребец. Yes,Sir, вы не поверите, на что они способны.

Ладно. Что мне теперь до этого корыта? По-настоящему меня тревожило только то, что в кармане денег не оказалось. Маленькая трусливая девочка так жалостливо рассказала ночью, что ее любимая мама умирает от тяжелой болезни, что я отдал ей все доллары, чтобы утром она смогла купить нужные лекарства. Я не хотел нести ответственность перед небом за смерть чудесной старушки, поэтому отдал девчонке все деньги, какие имел. Я ведь возвращался на корабль, где меня всегда накормят и напоят, а у девчонки мать была при смерти. Разве я не обязан был ей помочь?

3

Присев на какой-то ящик, я проследил весь путь «Тускалузы» в море. Очень надеялся, что скоро она напорется на морскую скалу и экипаж вынужден будет опустить шлюпки. Жаль, что она ловко обходит рифы, я так и не услышал о ней плохих новостей. Все равно я желал ей всех несчастий. Лучше всего, если бы она попала в руки пиратов, а они уж отняли бы у этой гадины Слима все мои вещи и так ему наподдали, что впредь зарекся бы к ним прикасаться.

Это были хорошие мысли. Я начал подремывать, но тяжелая рука коснулась моего плеча. Чей-то голос зазвучал так торопливо, что я ничего не мог понять. Это меня разозлило. «Черт! — сказал я. — Заткнитесь. Мне тошно от вашего треска. Я ничего не понимаю. Идите к дьяволу».

— Вы англичанин? — спросили наконец по-английски.

— Нет, янки.

— Аха, значит, американец.

— Ну да, — сказал я. — И оставьте меня в покое. Не хочу никого слышать.

— Но меня вам придется слушать.

— Это еще почему? Нуждаетесь в дружеском разговоре?

— Вы моряк?

— А вам какое дело?

— С какого корабля?

— С «Тускалузы». Новый Орлеан.

— «Тускалуза» ушла еще в три утра.

— Зачем вы мне это говорите? Неужели нет новостей более свежих? Эта уже смердит.

— Покажите ваши документы.

— Какие документы?

— Вашу корабельную книжку.

Ох, шоколадный крем с яблочным соком! Ох, яичница с беконом! Моя корабельная книжка! Понятно, она осталась в кармане моей тужурки, а тужурка лежала в моей сумке, а сумка уютно покоилась под койкой моей каюты. На «Тускалузе». Интересно, что сегодня подали на завтрак? Если негр пережарил сало для яичницы, я задам ему взбучку.

— Да, вашу корабельную книжку. Понимаете меня?

— Вроде бы да. Но корабельной книжки у меня нет.

— У вас нет корабельной книжки? Надо было слышать, как он это спросил.

«Вы не верите, что существуют моря и океаны?»

И что ему она далась? Явно не поверил мне и спросил в третий раз. Ему казалось непостижимым отсутствие корабельной книжки.

— Хоть какие-то документы у вас есть? Паспорт? Удостоверение личности?

— Нет, — уверенно сказал я.

— Тогда идите со мной.

— Куда? — я никак не мог понять намерения этого человека. Если он хочет потащить меня на какую-нибудь посудину, которая мне не нравится, я не пойду. И дозорное судно меня не устроит, эта служба не для меня. Я не видел поблизости никаких кораблей, но мне не нравилось, что он так энергично тащит меня.

— Куда? Сейчас поймете.

Не буду утверждать, что он произнес это любезно, хотя агенты по найму моряков бывают необыкновенно любезными, когда не могут найти матроса для какого-нибудь корыта. Значит, он имел в виду более приличное судно, не трещалку для каботажных рейсов? Не зря я говорил себе: не горюй, моряк, тебе повезет. Кораблей много, и везде нужны твои руки.

И мы пошли.

И оказались где?

Правильно, в полицейском участке.

Тут меня основательно обыскали. Не найдя ничего, стоящего внимания, человек, торжественный, как первосвященник, спросил сухо:

— Оружие? Инструменты?

Я был поражен. Вполне нормальный на вид человек. Неужели он думает, что я могу припрятать за поясом пулемет? Или держать в кармане бинокль? Неужели он думает, что у меня непременно окажется то, что он ищет? Я и так стоял перед столом, за которым суровый человек, похожий на первосвященника, смотрел на меня так, будто я спер у него бумажник. Он даже раскрыл толстый альбом, в котором было наклеено много фотографий. Все, наверное, его приятели. Он внимательно сличал мое лицо с фотографиями в альбоме. Никак не мог отыскать нужный снимок.

Когда во время войны европейцам требовались наши солдаты, они нас узнавали издалека, а здесь нет, здесь успех ему не сопутствовал. Он сто раз взглянул на мое лицо и на фотографии. Напрасно. Ему только казалось, что он вот-вот меня узнает. Этого не произошло. Он опустил глаза и закрыл книгу. А я не помню, чтобы фотографировался в Антверпене. Дешевка мне не по душе, а в дорогих ателье нужны деньги.

Хотел бы я знать, почему европейцы называют завтраком то, что мне подали в какой-то серенькой комнатушке. Кофе и хлеб с маргарином. Наверное осталось еще со времен войны. Или они все-таки проиграли войну, несмотря на весь этот шум в газетах?

Все же они дали мне хлеб с маргарином, и я с отвращением его проглотил.

Меня незамедлительно потащили к первосвященнику.

— Хотите во Францию? — спросил он.

— Нет, я не люблю Францию. Французы большие привереды, всегда им не сидится на месте. В Европе они хотят все захватить, а в Африке всех запугать. Я от этого нервничаю. Им, наверное, опять скоро понадобятся солдаты, а у меня нет моей корабельной книжки. Они могут подумать, что я француз. Нет, во Францию я не хочу.

— А что вы думаете о Германии?

Ох, уж эта его внимательность!

— В Германию тоже не хочу.

— Почему? Германия спокойная страна, там легко найти нужный корабль.

— Нет, немцы мне не нравятся. Когда они представляют счет, нельзя не пугаться. А когда не платишь по счету, они хватают тебя и бросают на какую-нибудь самую грязную посудину, чтобы ты отработал их нелепую стряпню. Она у них немногого стоит, но я всего лишь палубный рабочий, и мне никогда не заработать столько, чтобы пообедать в приличном немецком кафе. Я, наверное, никогда не стану достойным представителем среднего класса при таких заработках.

— Перестаньте болтать! — прикрикнул первосвященник. — Отвечайте, да или нет. Ничего больше. Хотите в Голландию?

— Нет, не люблю голландцев… — начал я, решив рассказать подробно, почему я их не люблю.

Но рассказать мне не позволили.

— Плевать мне на то, любите вы голландцев или нет! — заорал первосвященник. — Это не наша забота. Любите вы их или нет, но отправитесь вы к голландцам. Во Франции вы бы устроились лучше всего, но вы не хотите туда. И Германия недостаточно хороша для вас. Тогда пойдете прямо в Голландию. Все, конец! Ради вас мы не станем перекраивать границы и заводить других соседей. Отправитесь в Голландию, и не смейте возражать! Радуйтесь, что так дешево отделались.

— Но я не хочу в Голландию.

— Заткнитесь! Вопрос решен. У вас есть деньги?

— Вы же обыскали меня. И ничего не нашли. Зачем вы это спрашиваете?

— Все ясно, — сказал первосвященник. И хлопнул кулаком об стол.

4

После обеда мы поехали на вокзал.

Два человека занимались мною, один из них был переводчиком.

Видимо, оба считали, что я никогда не ездил поездом, потому что ни на минуту не оставляли меня одного. Пока один брал билеты, второй еще раз тщательно проверил мои карманы, хотя после досмотра в полицейском участке даже вор не мог бы там ничего найти. Билет в руки мне не отдали. Может, боялись, что я тут же его перепродам. Учтиво сопроводили на перрон, ввели в купе. Я надеялся, что после этого они попрощаются, однако этого не произошло. Они сели на скамью и посадили меня между собой, чтобы я не выпрыгнул в окно. Я никогда не подозревал, что бельгийские полицейские так учтивы. Лично я не могу ответить им тем же. Они дали мне сигарету. Мы закурили и поезд тронулся. Через какое-то время мы оказались в маленьком городке. Поначалу меня привели в полицейский участок, где мне пришлось сидеть на одной скамье с фараонами. Те, что привезли меня, рассказали длиннейшую историю. Остальные фараоны, я хотел сказать, полицейские, смотрели на меня с огромным интересом, как на диковинный экземпляр, способный на все, даже на убийство. Вид у них был такой, что я подумал: наверное, они ждут палача. Ведь, судя по их виду, я совершил массу ужасных злодеяний, а в будущем способен был не только повторить их, но и превзойти.

Я не смеюсь, по, Sir. Я чувствовал, что положение очень серьезное. У меня не было корабельной книжки, я не имел паспорта, вообще никаких документов, а первосвященник не нашел моих снимков в своем альбоме. Окажись там моя фотография, он бы сразу понял, кто я. Это облегчило бы мое положение. А то, что я якобы отстал от «Тускалузы», мог придумать любой бродяга. У меня не было своего дома. Я не был членом какой-нибудь торговой палаты. В сущности, я был никем. Зачем же кормить меня, заботиться, если в их стране своих бродяг полно? Если меня повесить, всем выйдет только облегчение. Так они, наверное, считали.

И как же я оказался прав!

Вот доказательство. Один из полицейских принес мне две пачки сигарет, видимо, последний дар бедному грешнику. Еще он дал мне спички и заговорил на ломаном английском языке, вполне, впрочем, дружелюбно: «Ничего страшного, малыш, не принимай это так близко к сердцу. Кури. Когда куришь, время тянется не так медленно. Нужно подождать, пока стемнеет, иначе у нас ничего не получится».

Ничего себе, ничего страшного! Меня собираются повесить, боятся, что при свете ничего не получится, а я еще не должен принимать это близко к сердцу. Хотел бы я посмотреть на человека, которому говорят: «Ничего страшного, подожди пока стемнеет, а потом мы тебя повесим». При свете они боялись встретить кого-то, кто мог бы меня узнать, это испортило бы весь номер. Но с другой стороны, чего вешать голову, если тебя все равно повесят? И я закурил подаренную сигарету, очень плохую, кстати, не имеющую никакого вкуса. Чистая солома, а не сигарета. Все равно мне не хотелось быть повешенным. Как выйти отсюда? Они так и толкутся вокруг меня. Всем интересно взглянуть на человека, которого скоро повесят. Противный народец. Хотел бы я знать, зачем мы им помогали в прошлой войне?

Чуть позднее я получил свой последний ужин.

Таких жадюг поискать. Это вот называется последней порцией приговоренного к смерти? Картофельный салат с кусочком ливерной колбасы и несколько пластиков хлеба, слегка помазанного маргарином. Хоть плачь! Нет, бельгийцы плохие люди, недоброжелательные, а меня ведь чуть не ранили, когда мы вытаскивали их из каши, которую они сами заварили в своей Европе. И каких денег нам это стоило!

— Говоришь, ты настоящий янки? — ухмыльнулся фараон, упорно называвший меня малышом. — Значит, ты не пьешь? У вас ведь сухой закон.

— Как это настоящий янки? — возмутился я. — Да пью, пью я вино! Любое вино пью, плевать мне на Америку!

— Я так и подумал, — ухмыльнулся фараон. — Весь этот ваш сухой закон — чистое дерьмо и бабьи штучки. Нечего вам делать. Позволяете командовать всяким суфражисткам. Мне, конечно, все равно, как вы к этому относитесь, но у нас здесь мужчины всегда остаются мужчинами.

Да, этот парень понимал толк в жизни. Такой человек видит дно сквозь самую мутную воду. Жалко, что он сделался фараоном. Впрочем, если бы он им не сделался, я никогда не увидел бы такую огромную кружку вина, которую он передо мной поставил. Сухой закон — это позор и грех, да услышит меня Господь. Наверное, мы здорово в чем-то провинились, если придумали такую штуку.

В десять вечера виночерпий сказал:

— Пора, моряк. Следуйте за нами.

Не было смысла возражать. Конечно, я не хотел, чтобы меня повесили, но фараоны представляли закон. Прошло совсем немного времени, как «Тускалуза» бросила меня, а я уже никому не был нужен, и меня собирались повесить. «Я — американец. Я не пойду с вами», — все-таки сказал я. Но фараоны засмеялись:

— Ха! Никакой ты не американец. А если американец, то докажи это. Покажи свою корабельную книжку. Или паспорт. Или удостоверение личности. Ничего такого у тебя нет? Вот видишь. Мы можем делать с тобой все, что хотим. Поднимайся!

Сопротивляться было бесполезно. Слева от меня шел весельчак, умевший говорить по-английски, а справа еще один, он по-английски не знал ни слова. Зато оба хорошо знали дорогу, потому что как только вышли из городка, тут же свернули в поле. А там было совсем темно, на разбитом шоссе мы часто спотыкались. Хотелось спросить, долго ли нам добираться до виселицы и почему она поставлена так далеко от городка, но, к счастью, довольно скоро мы вышли на ровный луг. Наверное, тут они и вершили свою незаконную расправу. Я уже собрался ударить первого из них и удрать, но меня схватили за руку:

— Все! Пришли. Здесь мы с тобой простимся.

Ужасно жить, зная, что это твоя последняя минута. Да и она уже заканчивалась. Горло у меня пересохло. Хотя бы глоток воды. Еще секунда и мне конец. Какое гадкое занятие: отправлять людей на тот свет. Разве мал выбор разных профессий? Почему они не выбрали что-то другое? Почему непременно надо становиться палачами? Никогда я не чувствовал так сильно, как прекрасна жизнь. Чудесная, восхитительная, пусть даже ты остался один в чужом порту, а корыто твое ушлепало за линию горизонта. Плевать, что корабельная книжка осталась в кармане куртки.

Жизнь прекрасна, какой бы мрачной нам ни казалась. Оказаться раздавленным червем под башмаком какого-то бельгийца! Да, я виноват, да, я не устоял перед искушением, нарушил сухой закон. Если бы поговорить сейчас с мистером Болстедом, предложившим американцам сухой закон, я быстро бы доказал ему, какое дерьмо он придумал. Это какую же злую жену надо иметь, чтобы придумать такое! Одно меня радовало: миллионы проклятий изливаются в мире все-таки не на меня, а на мистера Болстеда.

— Ладно, мистер, — сказал фараон, говоривший по-английски. — Кажется, вы не такой уж плохой человек, но пора… — Он даже поднял руку, чтобы накинуть на меня удавку. И действительно, зачем ставить виселицу, если можно обойтись удавкой. — Вон там, — указал он поднятой рукой, — Голландия. Королевство Нидерланды. Слышали о таком?

— Конечно.

— Идите в указанном направлении. Не думаю, что вы встретите пограничников. В это время их тут нет. Все равно шагайте осторожно, мало ли. Примерно через час вы выйдете на железнодорожную линию. Идите прямо по ней, она выведет вас к вокзалу. Там подождите, не торопитесь. Сигареты у вас есть и сейчас не холодно. К четырем часам утра увидите рабочих, вот тогда смешайтесь с их толпой и смело подходите к кассе. Скажете по-голландски: Rotterdame, derde classe. Ни слова больше. Вот вам пять гульденов. Этого достаточно, чтобы купить билет третьего класса. — Он подал мне несколько купюр. — На вокзале не покупайте ничего, это опасно. И вот еще… — Он сунул мне в руку сверток с сэндвичами и еще одну пачку сигарет.

Вот, оказывается, какими были эти люди!

Повели к виселице, а сами дали мне пять гульденов и сэндвичи.

Благородные люди, они слишком великодушны, чтобы убить меня. Как не любить людей, если даже среди бельгийских фараонов встречаются такие замечательные ребята? Я так крепко жал им руки, что они рассердились. «Прекратите этот спектакль! Нас могут услышать, тогда все придется начинать сначала. Лучше слушайте, что вам говорят». Они по несколько раз повторяли каждое слово. Оказывается, мне нельзя возвращаться в Бельгию. Я должен уйти навсегда. Если они снова поймают меня на своей территории, то запрут в тюрьме на всю оставшуюся жизнь. На всю! Вы только подумайте! Вот что они со мной сделают. Так что ведите себя соответственно, предупредили они меня. Пока у вас не будет паспорта, вы просто никто.

— Я американец. Я обращусь к консулу.

— К консулу? — рассмеялись оба. — А у вас есть корабельная книжка? Вот видите. Консул прикажет выбросить вас за ворота, а тут подойдем мы и мгновенно упечем вас в тюрьму. На всю оставшуюся жизнь.

— Ладно, — сдался я.

Конечно, они правы. Мне не следовало возвращаться в Бельгию. Да и что я тут потерял? В Голландии будет лучше. Хотя бы немного, но я понимаю речь голландцев, а эти так тарабарят, что слов не разбираешь.

— Ну вот, мы вас предупредили. Идите в Голландию, но будьте осторожны. Если услышите шаги, ложитесь, пока неизвестные не пройдут. Учтите, что, если вас схватят голландские пограничники, они тут же вышвырнут вас обратно, а уж мы точно отправим вас в тюрьму.

И они ушли, оставив меня. Не помня себя от радости, я двинулся в направлении, указанном ими.

5

Роттердам хороший город. Если иметь деньги.

Я не имел ничего. Даже кошелька, в который можно их положить. А в порту не было ни одного корабля, который нуждался бы в услугах палубного рабочего или старшего механика. Я не видел большой разницы, лишь бы приняли. Все равно скандал разгорится, только когда судно выйдет в море. Возвращаться невыгодно, не могут же меня просто бросить за борт. Если бы мне предложили место старшего механика, я бы ни минуты не раздумывал. В конце концов, я ведь не посягаю на жалованье старшего механика.

Готов и уступить. Разве есть магазины, где нельзя поторговаться? Конечно, катастрофа была неминуемой, поскольку я не умею отличить валек от вала, а кривошип от вентиля. Она произойдет, думал я, в тот момент, когда шкипер подаст команду «тихий ход». Или «совсем тихий ход». Даже если он произнесет эту команду шепотом, судно рванется так, будто мы, как минимум, должны выиграть «Голубую ленту». Вот была бы потеха! Жалко, что в Роттердаме в тот день никто не искал старшего механика. Вообще никто никого не искал, ни один корабль в порту не искал рабочих. Я согласен был работать коком, согласен был занять место капитана, но никто мне ничего не предлагал. Совсем ничего. Даже в капитанах никто не нуждался.

А ведь в порту шаталось много моряков, и стояли разные корабли.

Все равно попасть на корабль, идущий в Штаты, оказалось делом безнадежным. Все считают, что в Америке рай. Это потом, уже в Америке, счастливчики с такой же надеждой ждут любого корыта, только бы выбраться из американского рая. Потому что в жизни все совсем не так, как себе это представляешь. Золотые времена давно прошли, иначе я не служил бы на «Тускалузе». И все же зря бельгийские фараоны подшучивали: ну да, дескать, ждет тебя консул! Твой консул! Я твердо сказал себе: «Мой!» Потому что я американец. Потому что консул отправлен так далеко от Америки как раз для того, чтобы помогать мне в мои черные дни.

Потому я и пошел в консульство.

— Где ваша корабельная книжка?

— Я ее потерял.

— А паспорт?

— У меня его нет.

— Удостоверение личности?

— Никогда не имел ничего такого.

— Чего же вы хотите от меня?

— Как это чего? Вы мой консул, вы должны мне помочь.

Он улыбнулся. Он покрутил в пальцах карандаш и опять улыбнулся:

— Я ваш консул? Предположим. А чем вы докажете, что я ваш консул?

— Да тем, что я американец, а вы представляете здесь Америку.

Я сказал правду, но он уверенно возразил:

— Я действительно представляю здесь Америку. Это так. Но мне неизвестно, американец ли вы? Где ваши документы?

— Я же говорю, потерял.

— Потеряли? — удивился он. — Как можно потерять документы, особенно в чужой стране? Как вы теперь докажете, что действительно работали на «Тускалузе»? Или все-таки докажете?

— Пожалуй, что нет, — смирился я.

— Вот видите. И даже если бы доказали, что действительно работали на «Тускалузе», это не говорило бы о том, что вы американец. Как вы вообще попали в Роттердам? Из Антверпена? Что вы такое говорите? Как это вы могли сюда попасть по суше?

— Два фараона…

— О, не надо этих сказок, я их слышал много раз. Где это вы видели полицейского, который тайком выгоняет бродяг из своей страны в соседнюю? И совсем без документов. Тут что-то не то. Вы не находите?

Все это он говорил с улыбкой, потому что американский консул все должен делать с улыбкой, даже если объявляет смертный приговор. Это его республиканский долг. Но еще больше меня возмущал карандаш, которым он играл в течение всего нашего разговора. Он постукивал им по столу, почесывал голову, отбивал противный ритм «MyOldKentuckyHome». Я готов был запустить в консула чернильницей. Но вместо этого смиренно заметил:

— Вы могли бы подсказать мне корабль, который идет в Америку…

— Вам? Подсказать корабль? Человеку без документов? Даже не думайте о таком.

— Или выписать справку…

— Ни слова больше! Так любой проходимец может явиться ко мне и потребовать какую-нибудь справку.

— Разве американцы не теряют документы?

— Конечно, теряют, — улыбнулся консул. — Но у них есть деньги.

— О, деньги! Тогда я понимаю…

— Ничего вы не понимаете, — терпеливо заметил консул. — Когда я говорю, что у них есть деньги, я имею в виду то, что они ни у кого не вызывают подозрений. Это люди, у которых есть дом, которые могут назвать точный адрес.

— Неужели я первый, у кого нет ни дома, ни адреса?

— Это меня не касается. Вы потеряли документы. Попробуйте найти новые. Но не у меня.

И вдруг спросил:

— Вы обедали?

— Без денег меня никто не покормит, а милостыню я еще не просил.

— Подождите минуту.

Он вышел в другую комнату, потом вернулся.

— Вот вам талоны в Дом моряка. Жизнь на полном пансионе, — улыбнулся он. — Конечно, три дня — это немного. Если ничего не изменится, зайдите ко мне еще раз. Хотя вдруг вы уже завтра найдете какое-нибудь судно. Не все капитаны разборчивы, а вы явно опытный человек, — критически глянул он на меня. — Я не имею права давать вам советы, я всего лишь слуга своего народа. Но желаю успеха.

По-своему этот человек был прав. Он не хищный зверь, не животное. Это только кажется, что он такой. Хищный зверь — это государство, которому он служит. Государство, которое отнимает у матерей их сынов, чтобы отдать грозным идолам.

Все, что он говорил, он говорил заученно. Его специально учили тому, чтобы речь его лилась как вода. Слово за словом. На все мои просьбы он находил ответ, против которого нечего было возразить. Только спросив, обедал ли я, он вдруг превратился в человека и перестал быть слугой хищного зверя. Голод вызывает человеческую реакцию. Но потерянные документы — никогда. Это исключено. Это сразу превращает слугу государства в грозного зверя. Ему ведь не нужны люди, они требуют много хлопот. Придуманные фигуры легче расставлять по полочкам, одевать в униформу. Yes, Sir.

6

Три дня не всегда три дня.

Бывают очень долгие дни, а бывают короткие.

Я бы не поверил, что три дня, когда есть что пить, чем заедать, могут пролететь так стремительно. Только я сел за стол перекусить, как они пролетели. Но если бы даже они пролетели еще быстрей, к консулу я все равно бы не пошел. Навсегда наслушался заученных ответов. Направить меня на корабль он все равно не может, какой же смысл слушать его бесконечные словоизлияния? Возможно, он подарил бы мне еще несколько талонов, но с такими гримасами, что глоток бесплатного супа застрял бы у меня в горле. Следующие три дня показались бы мне еще более короткими. Но главное, я не хотел терять добрые воспоминания о человеке, который вдруг ни с того, ни с сего спросил, хочу ли я есть.

Но Боже мой, как я голодал! Хуже чем волк. И как устал от ночевок в подъездах и подворотнях, где меня постоянно пытались поймать полицейские. Всегда начеку, всегда в напряжении. Попасть в лапы фараонов — значит угодить на исправительные работы. А в порту как назло не было ни одного корабля, нуждавшегося в палубном рабочем. Зато была масса моряков-голландцев, тоже нуждающихся в работе, но при этом имеющих безупречные документы. Есть у вас паспорт? Нет? Жаль, придется вам отказать.

Против кого направлены все эти паспорта и въездные визы? Да понятно, что против таких, как я. Против людей, нуждающихся в работе. А против кого направлены все эти эмиграционные ограничения? Тоже против таких, как я. А кто сочиняет законы, попирающие свободу? Да те же улыбающиеся звери Закона. Yes, Sir. He было и одной минуты, когда бы я не думал об еде. Когда еды нет, о ней думаешь постоянно. Как-то краем уха я уловил, как дама, остановившаяся у витрины, сказала своему спутнику:

— Ой, ты только посмотри, Фиби! Эти голландские сумочки просто прелесть!

Фиби пробормотал что-то неразборчивое. Возможно, просто не любил слушать глупости, но дама не отставала:

— Нет, посмотри, Фиби! Это прямо чудо какое-то. Настоящая старинная ручная работа.

— Ну да, — сказал Фиби. — Производства одна тысяча девятьсот двадцать шестого года.

Американская речь прозвучали для меня небесной музыкой. Я не стал медлить. Да и как можно медлить, если видишь в уличной пыли золотую монетку? Мне показалось, что Фиби больше слушал меня, чем свою жену или подружку, well,Sir, по крайней мере, моя история его позабавила. Смеялся он так, что прохожие останавливались. Если бы он даже не говорил со своей подружкой по-английски, я бы по одному смеху догадался, что он американец.

— Грандиозная история! — хохотал он. — Просто невероятная!

Подумать только, я думал довести его до слез, разжалобить, выпросить монетку, а он хохотал до слез, потому что случившееся со мной увидел с какой-то другой, невидимой мне стороны.

— Нет, ты только послушай, Флора, — обернулся он к своей спутнице. — Нет, ты только послушай эту птичку, выпавшую из родного гнезда!

— Ох, — обрадовалась Флора, всплеснув красивыми ручками. — Вы, правда, из Нового Орлеана? Восхитительно! У меня там живет тетушка. Фиби, ты помнишь? Я тебе рассказывала про свою тетушку Китти из Нового Орлеана? Это она так смешно говорит: «Когда мой дедушка жил еще в Южной Каролине…»

Но Фиби хохотал.

Он не слушал подружку.

Он предоставил ей возможность тараторить свое, а сам вытащил из кармана однодолларовую купюру.

— Это вам не просто за историю, — никак не мог он отсмеяться. — Это вам за то, как вы ее рассказали. Уметь так живо рассказать придуманную историю — это талант, малыш! Вы артист. Настоящий артист. Жалко, что вы так бессмысленно мотаетесь по свету, могли бы разъезжать по стране с устными рассказами. Могли бы сколотить состояние на таких рассказах. Нет, правда, Флора, он настоящий артист!

Его подружка… Или жена… Впрочем, какое мне до этого дело… Паспорта у них были, а это главное… Флора с удовольствием поддержала этого Фиби, потому что у нее явно были на него виды:

— Конечно, настоящий артист! Он так чудесно рассказывает! Ох, Фиби, пригласи его к нам на прием! Мы бы утерли нос этим выскочкам Пеннингтонам.

К счастью, Фиби подружку не поддержал. Продолжая смеяться, он полез в карман и достал еще доллар.

— Держите, — хохотал он. — Одна бумажка за мастерство, с каким вы рассказываете, а другая за то, что вы мне подали прекрасную идею для моей газеты. В моем изложении ваша история будет стоить пять тысяч, а в вашем — только ту сумму, которую я определил. Считайте, что получили процент с моей прибыли. Это по-американски. Правда, Флора? Так что, спасибо еще раз. И всего хорошего!

Конечно, я сразу помчался в обменный пункт. Два с половиной гульдена за доллар, о, Боже, я мог получить целых пять гульденов! Неплохая сумма. Я глазам своим не поверил, когда мне выдали почти пятьдесят. Мир полон добрых людей. Щедрый Фиби выдал мне две десятки, просто я постеснялся глянуть на них при нем. Благородная душа, хотя он и говорил про какую-то газету. Благослови его Уолл-Стрит! Двадцать долларов — это значительная сумма. Когда их имеешь. С двадцатью долларами запросто можно забыть про голод. Теперь я понимал, что такое деньги. И, конечно, здорово ошибся. Ведь понять по-настоящему, что такое деньги, могут только те, у кого их много.

7

Последнее утро в постели пришло быстрее, чем я надеялся.

Порывшись в карманах, я понял, что денег у меня осталось лишь на скромный завтрак. Это меня не обрадовало. То, что мне подали на завтрак, могло быть только прелюдией к завтраку. Но Фиби встречаются не каждый день. Повстречайся он мне сейчас, я постарался бы вывернуть свою историю так, чтобы именно мне она принесла пять тысяч. Из хорошей идеи всегда можно выжать некую сумму. Смеется человек или плачет, это неважно. Главное, чтобы он не забыл оплатить свои чувства.

— Ну что там опять? Неужели за свои собственные гульдены я не могу выспаться?

Стук в дверь не прекратился.

— Подите к черту! — крикнул я. — Мое время еще не вышло.

Стук не прекратился.

— Да убирайтесь же! — я даже подтянул башмак, чтобы запустить им в морду нахалу, лишающему меня последнего удовольствия.

— Откройте! Полиция!

Я серьезно засомневался, есть ли еще на свете люди, которые не служат в полиции? И почему они все время встают на моем пути? В конце концов, именно полиция должна заботиться о нашем спокойствии. А они мешают нам спать. Никто не совершает столько глупостей, как полиция. И никто не причинил миру столько бед, потому что солдаты — это тоже в некотором смысле полиция.

— Что вам надо?

— Хотим поговорить с вами.

— Вы можете это сделать и через дверь.

— Нет, мы хотим видеть вас. Отворите или мы вышибем дверь.

Вышибем дверь! И это они охраняют нас от грабителей! Хорошо, я открыл. Чуть образовалась щель между косяком и дверью, как в нее просунулся башмак. Они наверное думали, что я впервые вижу такой трюк. Но они вошли. Два полицейских в штатском. Мне приходилось плавать на голландских кораблях, поэтому я понимал, что они там выкрикивают.

— Вы американец?

— Да, думаю.

— Покажите свою корабельную книжку!

Ну, опять. Все выглядело так, будто с некоторых пор моя корабельная книжка стала центральной точкой вселенной. Теперь я понимаю, что последняя война велась только для того, чтобы фараоны в каждой стране получили право спрашивать про мою корабельную книжку. До войны этого никто не делал и люди жили счастливо. Всегда подозрительны войны, которые ведутся за свободу, независимость и демократию. Они стали такими с того дня, когда пруссаки повели первую освободительную войну против Наполеона. Хорошо выигранная война навсегда лишает людей свободы, потому что выигрывает именно война, а свобода всегда проигрывает. Yes, Sir.

— Нет у меня корабельной книжки.

— У вас не-е-е-ет корабельной книжки? Разочарование фараонов меня нисколько не тронуло.

— Нет, нет и нет! Нет у меня никакой корабельной книжки!

— Тогда покажите паспорт.

— И паспорта у меня нет.

— У вас не-е-е-ет паспорта?

— К сожалению.

— И никакого удостоверения от местной полиции?

— И никакого удостоверения.

— А вам известно, что без указанных документов в Голландии вам оставаться нельзя.

— Нет, неизвестно.

— Вы что, с Луны свалились? Как вы попали в Голландию?

Я неопределенно пожал плечами.

— Одевайтесь.

— Зачем?

— Пойдете с нами.

Оделся я без того страха, какой испытывал в Бельгии. Если меня в Бельгии не повесили, значит, не повесят и здесь. Я даже попросил у них сигарету и получил ее. Но как ни тяни время, человек всегда оказывается… Как вы думаете, где?… Ну точно, в полицейском участке. Там меня обыскали, и им посчастливилось больше, чем фараонам в Антверпене. Они нашли у меня сорок пять голландских центов, вся моя надежда хоть на какой-то завтрак.

— Это все ваши деньги?

— Да, — согласился я. — Все.

— А на что вы жили до этого?

— На те деньги, которых у меня уже нет.

— То есть у вас были деньги, когда вы появились в Роттердаме?

— Конечно.

— И сколько?

— Не помню точно. Может, сто долларов. А может, все двести.

— Где это вы столько взяли?

— Да очень просто. Скопил.

Они здорово хохотали. Никто не хотел мне верить. Ни в одной стране мне не хотели верить. Они прямо лопались от смеха.

— Как же вы попали в Голландию? Это нелегко сделать без паспорта. Как вы сюда проникли?

— А вот так и проник.

— Так просто?

— Ну да.

— Поездом?

— Нет, на корабле.

— На каком корабле?

— Эээ… На «Джордже Вашингтоне».

— Когда?

— Точно не помню.

— Значит, на «Джордже Вашингтоне»? Интересно. Это какой-то очень таинственный корабль. В Роттердам он точно никогда не заплывал.

— Заплывал или не заплывал, ничем больше помочь не могу.

— Значит, вы не имеете никаких документов, никакого удостоверения? И не знаете, как попали в Голландию? Почему же вы утверждаете, что вы американец?

— Мой консул…

Они чуть не умерли от смеха.

— Ва-а-а-аш консул!… — Слово «ваш» они растягивали, как гармонику. — У вас же нет документов. Чем может помочь вам ва-а-аш консул?

— Он выдаст мне новые.

— Ваш консул? Американский консул? В двадцатом веке? Нет, конечно, ничего такого он вам не выдаст, потому что вы не только не американец, вы даже не тунгус, если есть такие. Вы просто бродяга.

— Если и бродяга, то американский, — возразил я.

— Возможно. Однако попробуйте это доказать ва-а-а-а-ашему консулу. Без документов вы не докажете ему даже факта вашего появления на свет. Чиновники всегда бюрократы. Но и мы в некотором роде бюрократы, понимаете?

— Пытаюсь.

— Если мы отправим вас к консулу и он откажется от вас, вы полностью попадете к нам в руки. Понимаете? И тогда уж мы будем разговаривать с вами совсем по-другому. Понимаете?

— Как будто бы.

— Ну так что же нам делать с вами? Человек без документов обычно получает шесть месяцев тюрьмы, а затем мы таких депортируем. Но вот вопрос, куда вас депортировать? — Они переглянулись. Все же они были честные служаки. — Наверное, просто отправим в концентрационный лагерь, поскольку не можем убить как собаку. Таков закон. Понимаете? С чего бы это нам кормить всех бродяг? Хотите в Германию?

— Нет, в Германию не хочу. Когда немцам представляешь счет…

— Избавьте нас от ваших рассуждений! Скажите просто, не хочу. Этого будет достаточно! Отведите его в камеру. Дайте завтрак, английскую газету и пару сигарет, чтобы не скучал.

8

Я не скучал, но вечером меня привели к тому же чиновнику.

Он что-то приказал и два фараона в штатском доставили меня на вокзал. Оттуда мы поездом добрались до крошечного городка. Все равно там оказался полицейский участок, и фараоны отовсюду сбежались поглазеть на меня. Наверное, делать им было нечего. Каждый хотел услышать мою историю. Только около десяти часов вечера меня подняли со скамьи:

— Пора!

Мы долго шли по натоптанной тропинке. В чистом поле фараоны остановились. Один сказал:

— Иди в том направлении. Там никого не встретишь. Но если услышишь шаги, прячься в кустах и лежи, пока неизвестный не пройдет. Потом иди снова. В том же направлении. Увидишь железнодорожную линию. Где-нибудь присядь и жди до утра. Когда увидишь утренний поезд, подойди к кассе и скажи: «Un troisieme aAnvers». Только это. Один третий класс до Антверпена. Запомнишь?

— Легко.

— Никаких лишних слов. Бери билет и езжай в Антверпен. Там легче найти корабль, нуждающийся в матросах. Вот тебе завтрак и немного сигарет. А это тридцать бельгийских франков. — Он протянул мне промасленный сверток, а еще спички, чтобы мне не пришлось просить огня. — В Голландию больше не возвращайся. Получишь шесть месяцев тюрьмы, а потом попадешь в концентрационный лагерь. Нарочно предупреждаю тебя при свидетеле. Гуд бай и всего хорошего!

Ничего себе, всего хорошего! Идти вперед, значит, получить в Бельгии пожизненное заключение. Вернуться, — шесть месяцев тюрьмы, а потом концентрационный лагерь. Чего здесь хорошего? Зря я не спросил, сколько держат в лагере простых моряков? Все же в Голландии не так опасно, как в Бельгии. Да и почему надо уступать Бельгии? И я пошел, поворачивая все правее и правее. И шел, пока не услышал «Стой! Стрелять буду!» Неприятно, скажу вам, такое услышать. Прицелиться в темноте трудно, но попасть легко, если ты даже вообще не умеешь целиться.

— Что вы тут делаете?

Два человека с винтовками подошли ко мне.

— Да так, ничего. Вышел погулять.

— Погулять? По границе?

— Какая еще граница? Здесь нет никаких заграждений.

Осветив меня фонарями, они ловко обыскали меня. Наверное, надеялись найти четырнадцать пунктов президента Вильсона. Но ничего такого не нашли. Только сверток с бутербродами и тридцать бельгийских франков. Один остался при мне, а другой пошел по полю, присматриваясь к моим следам. Наверное, искал мир, который никак не может наступить между народами.

— Куда вы идете?

— В Роттердам.

— Почему так рано? И почему не по шоссе? Как будто нельзя идти в Роттердам лугом.

Странные взгляды были у этих людей. Они даже стали подозревать, уж не совершил ли я какое-нибудь преступление. А когда я начал рассказывать, как приехал в Роттердам на поезде, они попросили меня не морочить им головы. Им совершенно ясно, что я тайком пробрался в Голландию из Бельгии. Тогда я указал им на франки. Зачем бы это я стал пробираться в Голландию с бельгийскими франками? А вот как раз это и доказывает вашу вину, сказали они. Как раз франки и выдают вас с головой, потому что в Голландии ими не пользуются. Я хотел было сказать, что сами голландцы дали мне эти франки, но подумал, что после таких слов не отделаюсь, пожалуй, шестью месяцами тюрьмы. Так что пришлось соглашаться с тем, что я всего лишь мелкий контрабандист.

Это их успокоило, и они вывели меня на верную дорогу к Антверпену.

Я шел туда целый час.

Устал ужасно. Хотелось лечь и уснуть.

Я боялся, что какой-нибудь нервный пограничник выстрелит в меня и просто обмер весь от страху, когда кто-то в траве ухватил меня за ногу. При этом в глаза мне ударил яркий сноп света.

— А ну стой! Куда это вы идете?

— В Антверпен.

Выговор у них был голландский, а может, фламандский.

— В Антверпен? Ночью? Почему не идете по шоссе, как все порядочные люди?

На этот раз я решил ничего не скрывать. Я американец, моряк, отстал от своего корабля… Внимательно выслушав меня, они переглянулись.

— Другим рассказывайте такую ерунду. Только не нам. Таких вещей не бывает. Это сухопутная граница. Натворили что-нибудь в Роттердаме и пытаетесь скрыться в Антверпене. Точно? Знаем мы таких. Выворачивайте карманы!

Но и в карманах моих они ничего такого не нашли. Дурная привычка, залезать всем встречным в карманы. Я спросил, не могу ли чем-то помочь? Если они скажут, что именно ищут, я честно скажу, есть это у меня или нет.

— Мы сами знаем, что ищем!

От этой присказки я не стал умнее. Но сделать ничего не мог. Уверен, что все человечество делится на людей, которые обыскивают карманы, и на людей, которые выворачивают карманы. Вполне может быть, что все мировые войны только для того и ведутся, чтобы узнать, чья сегодня очередь выворачивать карманы. Когда все эти формальности были улажены, мне сказали:

— Ладно. Вон там дорога на Роттердам, идите прямо и не вздумайте сюда возвращаться. Если еще раз наткнетесь на пограничную стражу, легко не отделаетесь. У вас в вашей идиотской Америке, наверное, нечего есть, если вы все время лезете сюда к нам — объедать бедных голландцев.

— Я участвовал в вашей войне…

Но они и слушать этого не хотели:

— Так все говорят.

Ага, значит, не один я плутаю по этим лугам.

— Вон дорога на Роттердам. Видите? Советуем не сбиваться с правильного пути. Скоро рассвет, вас со всех сторон видно. Роттердам хороший город. Если вы правда моряк, найдете там корабль.

От частого повторения слова не становятся правдой. По дороге меня нагнала повозка с молоком, и часть пути я проделал не пешком. Потом меня нагнал грузовик, и на нем я проехал еще часть пути. Так миля за милей я приближался к Роттердаму. Когда люди не имеют отношения к полиции, они становятся вполне терпимыми, мыслят разумно и рассуждают здраво. Я доверчиво делился с попутчиками своими впечатлениями о полиции разных стран, ни от кого не скрывал, что не имею документов, и они не только не сдали меня в ближайший участок, но даже накормили, дали выспаться, добавив к этому несколько советов насчет того, как вернее обойти полицию. Вот странное дело. Никто не любит полицейских, но только им разрешается рыться в наших карманах.

9

Тридцать франков, когда их меняешь на голландские гульдены, невеликая сумма. Кончились они сразу. Зато, слоняясь в порту, я услышал двух англичан. Очень смешно слышать со стороны англичан. Они утверждают, что янки не умеют говорить по-английски, но язык, на котором они сами говорят, это вообще не английский. Терпеть не могу красно-головых. В какой порт ни придешь, их там набито как сарделек. В Австралии, в Китае, в Японии. Не успеешь пропустить стаканчик, тебя окликают:

— Эй, янки.

Стараешься не обращать внимания, потягиваешь джин. А они подначивают:

— Who won the war? Кто выиграл войну, янки?

А откуда мне знать? Уж не я, это точно. И даже те, кто считают себя победителями, не сильно болтают об этом.

— Эй, янки! Who won the war?

Как ответить правильно, если их много, а ты один? Скажешь «мы», тебя от души отделают. Скажешь «французы», получишь не меньше. Скажешь «я», отделают еще крепче. Скажешь «Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка», опять тебя отделают. Промолчишь, еще хуже. А скажешь «вы», это будет ужасной ложью. Я этого не хочу. Вот и получается, что они отделают тебя в любом случае.

— С какого корыта? — поинтересовался я.

— О, янки! — удивились англичане. — Ты что тут делаешь? Мы тут никогда не встречали американцев.

— Оказался за бортом. Теперь не могу сняться с якоря.

— Не имеешь страховки, что ли?

— Верно.

— И хочешь улизнуть отсюда? Земля горит под ногами?

— Верно.

— Мы тут с одного шотландца.

— А куда идете?

— В Булон. Франция. Можем подбросить. Но дальше никак. Боцман у нас собака.

— Когда уходите?

— Приходи к восьми. К этому времени боцман уже поддатый. Мы будем на корме. Если фуражка на мне будет сбита на затылок, все в порядке, если же нет, потолкайся внизу немного. Но не под самым носом. А если попадешься, пусть тебе набьют морду, нас не выдавай. Ясно?

В восемь я был на пирсе. Фуражка на новом моем приятеле была сбита на затылок. Таким образом я добрался до Булона и оказался во Франции. Остатки денег ушли у меня на железнодорожный билет до первой станции. Французы учтивы, они не досаждают пассажирам. Я добрался до Парижа, хотел ехать и дальше, но тут начали проверять билеты. Опять появилась полиция. Как везде. Настоящее вавилонское столпотворение. Я знаю несколько слов по-французски, они несколько слов по-английски. Остальные слова выглядели сплошной загадкой. Откуда прибыл? Из Булона. Как попал в Булон? На корабле. Покажите корабельную книжку. Нету у меня корабельной книжки. «Что? У вас н-е-е-ет корабельной книжки?» Я понимаю этот вопрос уже на всех языках. Спроси хоть на хинди, все равно пойму, потому что этот вопрос всегда подкрепляется жестом, в значении которого ошибиться никак нельзя. «И паспорта нет! И удостоверения личности! И никогда не было!» — все это я выпалил залпом. Не хотелось тратить время на размазывание каши по столу. Почти минуту фараоны молчали, я их сумел все-таки озадачить. Но новый вопрос они все-таки изобрели. Касался он, конечно, железнодорожного билета. Но у меня и билета не было. Вот почему я так спокойно держался. Когда меня привели в участок, я и там держался спокойно. Я ведь заранее знал, о чем меня будут спрашивать. И точно. Они опять прикопались к билету и к документам, но чего нет, того нет. Все кончилось тем, что мне дали десять суток тюрьмы. Но не за отсутствие документов, а всего лишь за обман железнодорожных чиновников.

Французскую тюрьму забыть трудно.

Первый день. Баня, обыск, выдача белья, помещение в камеру.

Второй день. Явка к кассиру для получения квитанции за отобранные у меня мелкие деньги. Повторное установление личности и занесение его в толстую почетную книгу. После обеда визит тюремного священника. Он хорошо говорил по-английски. Так он сам утверждал. Но на таком английском говорили, может, во времена Вильгельма Завоевателя, не знаю. Но я, конечно, виду не подал, что ничего не понимаю. Мы здорово с ним поболтали. Он все время употреблял слово Goat. Я был совершенно уверен, что он проклинает какого-то козла, но, оказывается, он так обращался к Богу.

Третий день. Перед обедом меня спросили, пришивал ли я когда-нибудь тесемки к рабочим фартукам. Я ответил, что никогда не занимался этим. Тогда меня определили в фартучное отделение.

Четвертый день. Перед обедом мне выдали ножницы, грубые нитки, иглу, наперсток. Правда, наперсток оказался слишком мал. Но других не было, и я не стал скандалить. После обеда специальный человек показал, как я должен всем этим пользоваться, и как потом должен положить все на табуретку, а табуретку выставить на середину рабочей камеры, перед тем, как ее покину. Кстати, на дверях висела табличка «Разрешено пользоваться: ножницами, иглой, наперстком».

Пятый день. Воскресенье.

Шестой день. Перед обедом меня отвели в фартучное отделение. После обеда показали мое рабочее место.

Седьмой день. Перед обедом меня представили узнику, опытному наставнику в деле пришивания тесемок к фартукам. После обеда я сумел понять его и научился вдевать нитку в ушко иглы.

Восьмой день. Наставник показал мне, как именно следует пришивать тесемки к рабочим фартукам. После обеда баня и взвешивание.

Девятый день. Перед обедом меня повели к начальнику тюрьмы. Он спросил, нет ли у меня жалоб. Я сказал, что нет. Тогда он напомнил, что завтра истекает срок моего заключения. Поскольку я иностранец, мое имя было вписано еще в одну толстую почетную книгу. После обеда наставник поделился со мной еще некоторыми секретами пришивания тесемок.

Десятый день. До обеда я пришил только одну тесемку к фартуку. Это было увлекательным и нелегким делом, но придирчивый наставник сразу указал на то, что тесемка пришита неправильно. Пришлось ее отпороть. После обеда я попытался пришить ее еще раз, но не успел. Меня вызвали к начальнику тюрьмы. Опять меня обыскали, вернули штатскую одежду и разрешили выйти во двор.

На другое утро меня спросили, хочу ли я еще раз воспользоваться тюремным завтраком. Я отказался. Тогда меня повели к кассиру, который потребовал с меня расписку. После получения пятнадцати сантимов за трудовые достижения, меня наконец освободили. Не так уж много получила от меня Франция. Если железнодорожные чиновники полагают, что возместили все свои убытки, то это ошибка. Впрочем, меня строго предупредили, что у меня в запасе всего пятнадцать дней. Если я не уберусь за это время из Франции, ко мне будут приняты законные меры. Я не вполне понял угрозу. Меня повесят? Или сожгут на костре? Разве во времена демократии существуют еретики, заслуживающие такого строгого наказания? Неужели отсутствие корабельной книжки или паспорта…

— Остановитесь, — раздраженно сказал офицер. — У человека непременно должны быть какие-нибудь документы.

— Тогда я обращусь к моему консулу.

— К ва-а-а-шему консулу?

Знакомая интонация. О моих отношениях с консулом знает весь мир.

— Чего вы хотите попросить у консула? Что он может для вас сделать? Ведь у вас нет никаких бумаг. Мы, конечно, можем дать вам справку о том, что вы отсидели десять суток во французской тюрьме. Но вряд ли это обрадует ва-а-ашего консула. Ему лучше не показывать такую справку. А выдать справку о том, что вы американец я могу только с указанием: с его слов. То есть с ваших слов. А такая бумага вообще ничего не стоит. Она подтверждает только ваши собственные слова, ничего больше. Может, они правдивы, но это следует доказать. — И он опять пошел по порочному кругу: корабельная книжка, паспорт, удостоверение личности. — Лучше всего вам покинуть Францию. Вы тут уже отметились, почему бы не проследовать дальше? Скажем, в Германию.

Они все почему-то хотели отправить меня в Германию.

10

Несколько дней я провел в Париже, надеясь на случай. Случай иногда полностью меняет планы. Я неторопливо бродил по Парижу. Ведь мой обман французских железнодорожников был полностью компенсирован тюремными работами. Я ничего не был должен Франции. Когда нечего делать, приходит много ненужных мыслей. В один прекрасный день такая мысль действительно привела меня к консулу. Конечно, я знал, что это ничего не изменит в моей жизни, но почему бы не набраться опыта у умных людей? Консулы — те же чиновники. Как чиновники они умеют быть серьезными, исполненными достоинства, властными, раболепными, грубыми, добродушными, безразличными, удрученными, заинтересованными и глубоко опечаленными при одних обстоятельствах, и веселыми, приветливыми, радостными, болтливыми при других. Не имеет значения, служат они американским, французским, английским или аргентинским властям. Они точно знают, когда именно следует проявлять то или иное чувство. Правда, и у них случаются проколы, тогда их сущность как бы выворачивается. На секунду в них можно различить что-то человечное. Они, правда, тут же спохватываются, но стоит, стоит увидеть их в такой момент! Ради этого я и направился к консулу. Существовала, конечно, опасность, что он передаст меня французской полиции, но я и так находился под присмотром фараонов.

Очередь была немалая. Я прождал до обеда. А после обеда очередь до меня так и не дошла. В этом не было ничего странного, ведь у таких, как я, много времени. Тот, кто имеет деньги, расплачивается деньгами, а тот, у кого их нет, — временем. Если вдруг ты начнешь чего-то требовать, чиновник найдет возможность отобрать у тебя времени еще больше. Как я заметил, очередь в консульстве состояла в основном из неимущих бедолаг. Некоторые просиживали здесь сутками, другие на время исчезали, но опять появлялись с какой-нибудь недостающей справкой. Было забавно увидеть, как в консульство торопливо вошла невероятно жирная дама. Непомерно жирная, я даже не знал, что такие бывают. В помещении, где люди напоминали хорошо высушенную рыбу, торчащую на фоне звездного знамени Соединенных Штатов, где сидели тихие и безропотные люди, такие тихие и безропотные, будто за многочисленными дверями их ждала только гибель, появление такой непомерно жирной дамы выглядело просто оскорбительным. У нее были черные жирные волосы, кривой жирный нос, кривые жирные ноги. Карие глаза казались выпученными от усилий, какими давался ей каждый шаг. Она пыхтела и обливалась потом под тяжестью бриллиантовых брошек, золотых висюлек, бисерных ожерелий. Если бы не многочисленные золотые и платиновые кольца, ее пальцы, наверное, полопались бы от жира. «Я потеряла паспорт! — закричала она с порога. — Ох, Господи, где консул? Я потеряла паспорт».

Наконец-то я убедился, что и другие люди теряют паспорта.

Подумать только! Не простые моряки, а вот такие жирные крикливые дамы тоже попадают в неприятное положение. Да, Фанни, думал я, глядя на даму. Тебе не повезло. Консул тебя отчитает. Ишь чего захотела, сразу получить новый паспорт! А как насчет тюремных завтраков? А как насчет того, чтобы пришить несколько тесемок к рабочим фартукам? На секунду я даже испытал к ней симпатию, как к товарищу по несчастью. Но секретарь тут же вскочил: «О, пожалуйста, подождите! Только один момент. Успокойтесь, пожалуйста. Да, да, присядьте!» И с поклоном подал жирной даме стул. А потом принес три анкеты и, тихонько говоря что-то даме, сам начал их заполнять. Высушенным фигурам приходилось заполнять такие анкеты самим, иногда по много раз, поскольку они не знают, как надо правильно ответить на тот или иной вопрос. Но, может, жирная дама просто не умела писать, поэтому секретарь взял на себя этот скромный труд. А когда анкеты были заполнены, он вскочил и исчез за ближайшими дверями, так резво, будто жирную даму, как всех, не ждала там гибель. И вернулся еще более учтивый. «Мистер Гргргргр желает вас видеть, мадам. Есть ли у вас при себе три фотографии?»

Разумеется, фотографии у мадам были, она отдала их отзывчивому секретарю.

Он снова исчез за дверями, за которыми решались человеческие судьбы. Ведь только совсем старомодные люди считают, что судьбы решаются где-то на небе. Это заблуждение. Судьбы людей, судьбы миллионов людей решаются исключительно консулами, которые должны постоянно следить за тем, чтобы инструкции, выданные им, точно исполнялись. Yes, Sir!

Дама не долго оставалась в таинственной комнате.

Выйдя оттуда, она выглядела более спокойно и энергично щелкнула замком сумочки. Щелчок получился выразительный. Смотрите, сказала этим щелчком дама. Надо жить и давать жить другим. Тогда все устроится. Секретарь, понятно, тут же извлек из стола какие-то бумаги, а жирная дама присела на стул, попудрила носик и еще раз энергично щелкнула замочком сумочки. Впрочем, истощенные фигуры вокруг не поняли тайного значения этого прищелкивания. Что могут понять эти беспечные иммигранты! Потому и сидят сутками в очередях.

— Вы сможете заехать через полчаса? Или нам переслать новый паспорт в отель?

Очень учтивый секретарь. Жирная дама это оценила.

— О, я заеду сама!

Когда через час она действительно приехала и забрала готовый паспорт, я все еще сидел на своем месте, и очередь нисколько не продвинулась. Но теперь-то я знал, что непременно получу паспорт. Я тоже не стану просить отправить его в отель, а возьму его сам. А уж с паспортом найду нужный корабль. Не германский, так английский. Или голландский. Или датский. Какая разница? Главное, я получу работу, а со временем попаду на палубу американского корабля. Короче, я напрасно думал об американских консулах плохо.

11

Консул, когда я предстал перед ним, оказался маленьким худощавым человеком.

— Присаживайтесь, — очень радушно предложил он. — Чем могу быть полезен?

— Я хотел бы получить паспорт.

— Вы его потеряли?

— Если быть точным, я потерял корабельную книжку.

— Ах, вы моряк! — он сразу сменил тон. В голосе появились скрытые нотки недоверия.

— Я отстал от своего корабля.

— Напились?

— Нет. В рот не беру этой отравы.

— Но вы же моряк? — не поверил он.

— Ну да. Я просто опоздал часа на три. Корабль собирался сниматься с приливом, но почему-то ушел раньше.

— И все ваши документы остались на борту?

— Вот именно.

— Я так и полагал. Помните номер вашей корабельной книжки?

— А у нее есть номер? Никогда об этом не слышал.

— Где вам выдали книжку?

— Я плавал на каботажных линиях. Бостон, Нью-Йорк, Балтимора, Филадельфия, Мексиканский залив, даже Западный берег. Честно говоря, просто не помню, где мне ее выдали.

— Так я и думал.

— Да и зачем мне запоминать номер? Книжка всегда лежала в моем кармане.

— Эмигрант?

— Нет. Родился в Америке.

— Ваше рождение было зарегистрировано?

— Не знаю. Я был маленьким, когда родился.

— Значит, не зарегистрировано.

— Я же говорю, не знаю.

— Значит, не зарегистрировано, — повторил он. — Уж я-то знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Но ведь это вы хотите получить паспорт? — подчеркнул он, игнорируя мой вопрос. — Думаете, я выдам вам паспорт, не задав ни одного вопроса?

Этот человек был прав. Чиновники всегда правы. Сперва они принимают закон, а потом стараются заставить нас следовать принятому закону.

— Ваш постоянный американский адрес?

— Откуда он у меня? Я живу на кораблях, в Домах моряка или в недорогих отелях.

Я произнес это с достоинством, но он все понимал по-своему:

— Значит, у вас нет постоянного адреса. Член ли вы какого-нибудь клуба?

— Кто? Я?

— Есть ли у вас родители?

— Нет. Они умерли.

— Родственники?

— Слава Богу, никого.

— Ходите ли вы на выборы?

— Вряд ли. Не помню такого.

— Значит, вашего имени нет в избирательных списках?

— Конечно. Как я могу голосовать, если постоянно нахожусь в плаваньи?

Некоторое время он тупо рассматривал меня. Потом усмехнулся и, как его коллега из Роттердама, начал играть карандашом. Интересно, что они делают, когда под рукой нет карандаша? Может, берут в руки газету, или телефонный шнур, или очки, или листки анкет? В консульствах всегда много мелких вещей, в общем, не заскучаешь. Мыслей у них нет. Им опасно обзаводиться мыслями. Поиграв карандашом, консул сказал:

— Я не могу выдать вам паспорт.

— Почему?

— А на основании чего я его выдам? По вашему устному заявлению? Не могу. Не имею права. Нужно предоставить письменные доказательства или иметь какой-нибудь документ. Чем вы докажете, что вы действительно американец?

— Но вы же разговариваете со мной.

— Это что же получается? — удивился он. — Я должен выдать вам паспорт на основании того, что вы владеете английским языком?

— Естественно.

— Ничуть это не естественно. Это вообще не доказательство. Возьмем Францию. Здесь живут тысячи людей, которые прекрасно говорят по-французски, но при этом не являются французами. Всякие русские, румыны, немцы. Многие говорят по-французски лучше самих французов. Есть тысячи людей, которые родились во Франции, но не являются ее поданными. С другой стороны, в Америке сотни тысяч людей, которые вообще не говорят по-английски, но в их американском подданстве никто не усомнится.

— Я родился в Америке.

— Тогда вы действительно наш поданный. Но даже если это так, чем вы докажете, что ваш отец не записал вам гражданство другой страны или вы сами его не изменили?

— Мои прадеды были американцами. И их родители тоже.

— Докажите это и я немедленно выдам вам паспорт. Хочу или не хочу, а выдам. Приведите сюда любого вашего родственника, только пусть у него будут документы. Но я даже этого не требую. Просто докажите мне, что вы родились в Америке.

— Как же я докажу это, если меня не зарегистрировали при рождении?

— Это не моя вина.

— Может, вы еще оспорите сам факт моего рождения?

— А почему нет? То, что вы стоите передо мной, вовсе не является доказательством вашего американского происхождения.

— Вы не верите, что я родился?

— Я не верю, что вы родились в Америке.

На губах консула заиграла заученная служебная улыбка.

— То, что вы рождены, в этот факт я верю. Но если я выдам вам паспорт, как я отчитаюсь в своих действиях перед своим правительством? Напишу, что поверил вам на слово? Меня уволят. Правительство не может верить каждому бродяге. Оно должно считаться с реальными обстоятельствами. В данном случае с тем, что вы не можете подтвердить ни свое происхождение, ни свое гражданство.

Да, жалко, что нас делают не так, как вещи, подумал я. Тогда на каждом висела бы бирка: «Сделано в Америке». Или в Испании. Или во Франции. Это избавило бы нас от лишней путаницы, а консулам не приходилось бы часами разговаривать с такими непонятного происхождения людьми, как я.

Консул встал:

— Как ваше имя? Ах, да, вы же говорили. Гейл…

Он сказал что-то секретарю и тот вышел в коридор. Сквозь открытую дверь я видел, как он роется в ящичках огромного шкафа. Наверное, дела на депортированных лиц, уголовников, пацифистов и все прочее отребье.

— Есть что-нибудь на Гейла? Секретарь покачал седой головой.

Ну я знал об этом заранее. Моего имени не могло быть среди анархистов и уголовников. Убедившись в этом, консул даже расстроился. Он сел за стол и долго молчал. Кажется, вопросы у него кончились. Я ждал каких-то слов, может быть, извинений, но консул молча встал и вышел из кабинета. Тогда я и сам встал и неторопливо прошелся под портретами, развешанными на стенах. Знакомые лица. Я отца помнил хуже, чем их. Вашингтон, Франклин, Грант, Линкольн… Люди, ненавидевшие бюрократизм больше, чем кошки собак… «Пусть наша страна навсегда останется оплотом свободы, где нет гонений, где всякий преследуемый может найти убежище, если пришел с добрыми намерениями»… Замечательно, что я принадлежу такой стране. Замечательно, что такая страна является моей страной. Правда, все это можно сказать короче и проще. Например, так: «Пусть наша страна принадлежит всем тем, кто ее заселяет». Или еще проще: «Пусть Америка принадлежит нам, американцам. В том числе индейцам, которым она была дана от Бога»… «Где нет гонений…» Чудесно, когда никто не преследует друг друга.

Консул вернулся.

Он все-таки придумал новый вопрос.

— Возможно, вы сбежали из тюрьмы и находитесь в розыске? В этом случае новый паспорт поможет вам избегнуть справедливого возмездия…

Я покачал головой.

Я уже понял, что пришел сюда напрасно.

— Сожалею, но ничем не могу помочь, — сказал консул. — Моя компетентность не простирается так далеко, чтобы с ваших слов выдать вам паспорт или другую бумагу, легализующую ваше положение. Нужно бережнее обращаться с документами. В наше время документы нельзя терять.

— Мне все-таки хотелось бы узнать…

— Ну, ну, — поощрил он.

— Час назад здесь на моем месте сидела жирная дама. На ней было бесчисленное количество бриллиантов, кулонов, колец. Она потеряла паспорт, но вы тотчас выдали ей новый…

— Разумеется. Ведь это мисс Сали Маркс из Нью-Йорка. Неужели не слыхали? У ее отца солидный банк. — Он говорил так, будто эта мисс Маркс представляла королевскую фамилию. Но я все еще сомневался:

— А с чего вы взяли, что она американка? По выговору и фигуре я решил бы, что она скорее родилась в Бухаресте.

— Она и родилась в Бухаресте, — подтвердил консул. — Но она американская поданная.

— Разве при ней были какие-то документы?

— Конечно, нет.

— Так с чего вы взяли, что она американка? Она даже не умеет правильно говорить.

— Ей не нужны доказательства. Банкир Маркс, ее отец, всем известен. К тому же она прибыла во Францию на «Мажестике» классом люкс.

— Ах вот как! Ну да. Я-то прибыл сюда в матросском кубрике.

— Я лично верю вам, — улыбнулся консул. — Но помочь ничем не могу. И паспорт выдать не могу. А если полиция приведет вас ко мне в наручниках, я откажусь от вас. Не могу признать вас гражданином Америки.

— Значит, мне пропадать в чужой стране?

— Ничем не могу помочь, — повторил он. — Впрочем, возьмите вот это. Трехдневная карта в недорогой отель с полным пансионом. Когда кончится, выдам еще одну.

— Нет, спасибо.

— Может вам купить железнодорожный билет до ближайшего порта? Там вы можете найти какое-то судно. Не обязательно под американским флагом.

— Нет, спасибо.

— Тогда всего хорошего.

Вот еще одна черта американского консула. Французский бы сразу меня выгнал, а с нашим я проговорил часа полтора. Его рабочий день закончился, но он ничем не дал мне этого понять. Все равно я чувствовал себя удрученным. Прощай, солнечная Луизиана! Good bye and luck to you! О, моя ласковая девчонка в Новом Орлеане, долго тебе придется ждать своего моряка. Сиди и плачь на Джексон-сквер. Против бурь и волн я еще могу бороться, но против чернильных параграфов и пунктов бессилен. Найди себе другого дружка. Не трать лучшие годы жизни на ожидание человека, у которого нет ничего, даже паспорта.

12

Экспресс Париж — Лимож. У меня нет билета. Идет контроль, но я успеваю исчезнуть. Экспресс Лимож — Тулуза. Зачем все эти проверки? Зайцев все равно слишком много, чтобы всех схватить. Впрочем, если все начнут ездить бесплатно, железнодорожные компании разорятся. Я опять успеваю исчезнуть. Когда контролер проходит, возвращаюсь на свое место. Но контролер неожиданно возвращается. Проходя мимо, внимательно всматривается. И я гляжу на него внимательно.

— Вы едете с пересадкой?

Я не успеваю ответить. Контролер настроен решительно:

— Покажите ваш билет, пожалуйста.

Он просит так учтиво, что я развожу руками.

— Так я и думал, — говорит он.

Ни один пассажир не смотрит в нашу сторону. Моя трагедия их не касается. Контролер вынимает маленькую записную книжку, что-то заносит в нее и уходит. Возможно, в нем заговорило сердце, возможно, это понимающий человек, всякое бывает. Но на вокзале в Тулузе меня ждут. Без военной музыки, но с легковой машиной. Почти броневик, закрытый со всех сторон. Во время поездки вижу только верхние этажи зданий, ничего больше. Специальная машина для важных гостей, потому что нам уступают дорогу. Ни в один город я не въезжал с таким почетом. Но я, конечно, догадываюсь, куда попаду. Во всех европейских городах я почему-то попадаю в полицию. В Америке я меньше всего имел дела с фараонами и с судьями, а в Европе это обычная вещь. Куда бы я ни отправился, в какой бы поезд ни сел, все равно попаду в полицию. Неудивительно, что Европа выглядит такой отсталой, у людей ведь не остается времени на работу, они его проводят в полиции. Yes, Sir! По-хорошему, Америка не должна давать европейцам ни гроша, потому что все деньги они тратят на полицию.

— Откуда вы прибыли?

Первосвященник снова сидит передо мной. Они везде одинаковые. В Бельгии, в Голландии, в Париже, в Тулузе. Обо всем спрашивают, все хотят знать. Немыслимое дело ответить на все их вопросы. Мне бы лучше промолчать, притвориться немым, но я постоянно впадаю в одну и ту же ошибку: начинаю отвечать. Притворись я немым, они бы с ума посходили от любопытства. Все полицейские участки пришлось бы переименовывать в сумасшедшие дома или снова, как в старые времена, разрешить пытки. Впрочем, не отвечать тоже трудно. Проклятый язык двигается сам по себе. Это ведь вопрос привычки. Тебя спросили, ты отвечаешь. Невыносимо видеть, как вопрос остается без ответа. Только ответ приносит всем определенное спокойствие. Неважно, что ты отвечаешь, главное — ответить. Вопрос откуда является, по-видимому, краеугольным камнем европейской цивилизации. Люди, не пользующиеся этим вопросом, в сущности, глупые обезьяны. Если бы они задались вопросом почему? — сразу превратились бы в людей. Yes, Sir!

— Так откуда же вы прибыли?

Я решил не отвечать на проклятый вопрос, но не выдержал.

У первосвященника в глазах поблескивало самое настоящее любопытство. Наверное, он проникся чем-то личным ко мне. Может, завидовал. А я ведь всего лишь приехал из Лиможа. Может, так и сказать ему? Или упомянуть, что вообще-то я приехал из Парижа? Нет, пожалуй все же Лимож… Он ближе…

— А не из Парижа? — первосвященник не желает мне верить.

— Из Лиможа, — упорствую я.

— У вас в кармане перронный билет. Он куплен в Париже.

— Ну и что. Завалялся в кармане с давних пор.

— С каких примерно?

— Ну две или три недели.

— Странно. Помечен вчерашним числом.

— Наверное, кассир ошибся.

— Значит, — стоит на своем первосвященник, — вы сели в поезд в Париже?

— В общем-то, да. Но от Парижа до Лиможа я дорогу оплатил.

— Ну да, вы ведь всегда платите, — у первосвященника совершенно каменное лицо. — Вот в кармане у вас завалялся даже перронный билет. Будь у вас билет на поезд, вам бы не пришлось тратиться на перронный… Но, в конце концов, это ваше личное дело, — смягчается он. — Покажите билет из Лиможа в Тулузу.

— Я сдал его.

— Тогда у вас должен остаться перронный билет.

— Зачем мне его хранить? Выбросил, наверное.

— Ладно, бывает и так. — Не такой уж он плохой человек. — Кто вы по национальности?

Очень деликатный вопрос. Он мог бы не задавать такого вопроса. Я ведь лишился национальности вместе с потерянными документами, это доказал мне мой американский консул. Он, правда, говорил, что есть много французов, которые даже не умеют хорошо говорить по-французски, но тем не менее являются гражданами Франции. Интересно. К кому тут мягче должны относиться — к своим соотечественникам или ко всяким иностранцам? Наверное, к иностранцам. Они ведь не знают местных законов страны. Поэтому я и выпалил:

— Я немец.

Да, так я и сказал.

Что они сделают с бошем, у которого нет документов и который зайцем ездит по их железным дорогам.

— Вот тебе и на! — удивился первосвященник. — Немец. Да еще наверное из Потсдама?

— Нет, я из Вены.

— Но это же Австрия, — покачал головой первосвященник. — Впрочем, какая нам разница? Пусть немец. Есть у вас паспорт?

— Ну что вы. Паспорта у меня нет.

— Как так? — вечно они этому удивляются.

— Я потерял свой паспорт.

И опять все началось сначала. Так хорошо разговорились, только начали понимать друг друга — и вдруг этот дурацкий вопрос. Наверное, его придумали в Пруссии, потому что все, что связано с вмешательством в личную жизнь человека, придумано в этой стране. В Пруссии, а еще в России, люди необыкновенно терпеливы и позволяют делать с собой все, что угодно. Там перед любым фараоном люди застывают в ужасе.

Через два дня на коротком суде мне дали четырнадцать дней тюрьмы.

За обман железнодорожных чиновников. Хорошо, что они не узнали, что это уже не первый мой обман, а то закатали бы меня в тюрьму до конца моих дней. То, что я назвался немцем, не сделало их добрее. Но отсутствие паспорта даже помогло. Как предполагаемого иностранца меня ввели в особую рабочую группу. Мы там производили какие-то странные прищепки. Впрочем, даже наши работодатели не могли толком объяснить, что это такое. Может быть, часть детской игрушки, а может, секретная деталь военного корабля. Впрочем, были и такие, что утверждали, будто мы занимаемся производством особых частей к дирижаблям или к подводным лодкам. В общем, никто ничего толком не знал. Я, например, больше склонялся к тем, кто говорил о подводной лодке. Где-то я читал, что именно при ее строительстве используется масса деталей, которые больше нигде не используются. Моя работа заключалась в складывании готовых прищепок в отдельные кучки. В каждой должно было быть сто сорок четыре штуки. Когда я уже сложил первую кучку, надзиратель вдруг засомневался, а точно ли там именно сто сорок четыре штуки, не просчитался ли я?

— Вряд ли. Я считал медленно.

— Я могу полагаться на ваши слова?

Надзиратель выглядел таким озабоченным, что я и сам начал сомневаться, не ошибся ли? Может, пересчитать? Надзиратель с таким решением согласился. Конечно, лучше пересчитать, чтобы избежать случайной ошибки. Если прищепки сосчитаны неправильно, может выйти неприятная история, мы оба это понимали. Тем более что надзиратель признался мне: у него старая мать и трое детей.

Когда я еще раз пересчитал прищепки, надзиратель приблизился.

На его лице появились тревожные морщинки. Он все-таки сомневался.

Не желая портить ему настроение, я сам предложил пересчитать прищепки еще раз. В конце концов, у него престарелая мать и трое детей… Мало ли… Я не хотел быть причиной неприятностей для такого обязательного человека. Ошибиться легко, сказал я. И понял, что поступил правильно, потому что надзиратель прямо расцвел:

— Святые слова! Пересчитайте еще раз, ради Бога! Пересчитайте с очень большой точностью. Если в кучке окажется деталей больше или меньше, директор тюрьмы сделает мне замечание. Даже не знаю, как я это выдержу. Так ведь можно лишиться службы, правда? Дома у меня престарелая мать, и жена не совсем здорова. Пересчитайте точно, как можно точней. В кучке должно оказаться ровно сто сорок четыре прищепки. Может, вам лучше считать дюжинами? Тогда не так легко сбиться.

К дню своего освобождения я с большой долей надежности собрал три кучки. Только в них я был уверен. В каждой было ровно по сто сорок четыре прищепки, ни одной больше, ни одной меньше. Хотя в душе думаю, что вполне мог ошибиться на одну-другую. Если так, то у надзирателя могли быть большие неприятности. Все же, старая мать, не совсем здоровая жена, трое детей. С таким хозяйством надо обходиться очень внимательно.

В виде вознаграждения за свой труд я получил при выходе из тюрьмы пятьдесят сантимов. Не такая уж большая сумма, но она легла на Францию почти непомерным грузом. Если всем бродягам платить, страна обанкротится. Поэтому я решил покинуть Францию как можно быстрее. К тому же, я понимал, что если через четырнадцать дней меня еще раз поймают, я отправлюсь в тюрьму уже на целый год, а уж потом только меня насильно вышлют в Германию.

13

Я направился на юг по дороге, старой, как европейская история.

Национальность я оставил при себе ту, которую сказал священнослужителю. И если меня спрашивали, кто я, я так и отвечал: «бош». Никто не ставил мне этого в вину. Я везде находил еду и место для ночевки. Похоже, что, повинуясь инстинкту, я выбрал правильную национальность. Тут не терпели американцев. Везде их ругали и поносили. Они были чистыми разбойниками, превратившими в доллары кровь французов. Они были безбожниками и наглыми спекулянтами, которые стараются выжать доллары из каждой слезы матери или младенца. Никак они не остановятся, хотя запасы золота грозят скоро задавить их. Попадись здешним крестьянам американец, они забили бы его цепями, как собаку.

— Другое дело боши, — говорили мне. — Да, мы воевали с ними, но это была почтенная настоящая война. Мы вернули свой Эльзас. Это правильно. Они с нами согласились. Но теперь всем плохо. Американская собака хватает нас за штаны, отбирает последнюю обгрызенную кость. Они теперь сильно голодают, эти бедные боши. Мы бы с удовольствием поделились с вами чем-нибудь, но у нас, считай, ничего не осталось. Американцы обобрали всех дочиста. Зачем они вообще пришли в Европу? Помочь нам? Ну да…

— Вот и по вам видно, как нынче живется бошам. Выглядите здорово изголодавшимся. Ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Выбирайте лучший кусок. Куда, говорите, вы идете? В Испанию? Разумно. У них все же не так голодно, как у нас. Они не воевали, но и у них американцы оттяпали Кубу и Филиппины. Вот вам еще пример. Как будто им своего мало. Вы ешьте, ешьте. Мы все-таки не совсем разорены. Это у вас, бедных бошей, детишки мрут с голода…

— А если мы скопим денег на билет, чтобы поехать в Америку и там немного подзаработать, они сразу закрывают перед нами двери. Дескать, Америка для американцев. Сперва обокрали индейцев, а теперь закрывают дверь перед нами, как будто мы попрошайничаем…

— Кстати, вы можете подработать у нас. Пару недель. Силы наберетесь, и в Испанию придете не с пустыми руками. Конечно, платить много мы не можем, ну может, тридцать франков в месяц, по восемь франков в неделю, понятно, с кровом и с едой. Перед войной мы вообще платили по три франка в неделю, но сейчас все так дорого. Во время войны у нас подрабатывал тут один бош. Военнопленный. Был очень прилежный, мы потом даже не хотели его отпускать. Эй, Антуан, подтверди, что бош был очень прилежный. Работал как машина. Мы удивлялись. И все его уважали. Некоторые даже корили нас, дескать, что это вы так? С военнопленным надо держаться строже. Но мы все делали по-своему. Он даже ел с нами…

Видимо, пленный бош по имени Вильгельм действительно был отменно прилежным парнем, потому что я по много раз в день слышал: «Ну не знаю, не знаю… Наш Вильгельм был, наверное, из другой местности… Вы работаете не так, как он. Правда, Антуан?» — Антуан конечно подтверждал: «Да, наш Вильгельм был, наверное, совсем из другой местности. Вы работать, как он, не можете. Видно, боши так же отличаются друг от друга, как и мы».

Скоро меня начали нервировать вечные сравнения с этим Вильгельмом. Конечно, он больше меня разбирался в сельском хозяйстве и работал прилежнее, но и я работал бы прилежнее, заставь меня выбирать между сельскими работами и концентрационным лагерем. Или того лучше, между сытной едой у этих крестьян и голодными дорожными работами где-нибудь в пустынях Алжира. К тому же, местные рабочие получали в неделю и по двадцать, и даже по тридцать франков, только мне причиталось восемь. Я был всего только бедный бош, которого спасали от голодной смерти. Когда наконец я собрался уходить, за шесть полных недель работы мне дали всего десять франков. Крестьянин намекнул, что я неплохо питался все эти дни, а кроме того, у него не было свободных денег. Все в деле. Потом, конечно, появятся. Но не сейчас. Когда будешь возвращаться из Испании, сказал он, непременно заходи. Ты выглядишь окрепшим. В Испании легко найти работу. Правда, Вильгельм работал прилежнее…

— Еще бы ему не работать, — ответил я. — Он жил в Вестфалии, а я в Зюйдфалии. Есть такое великое герцогство, — на ходу придумал я. — У нас не привыкли работать много. У нас все растет само по себе.

— Ну тогда все ясно, — сказал крестьянин. — Я слышал об этой вашей Зюйдфалии. Это ведь там в рудниках добывают янтарь?

— Ну да, — подтвердил я. — И янтарь. И всякое другое. А еще у нас много доменных печей. Мы выплавляем в них настоящий кенигсбергский клопс.

— О! — удивился крестьянин. — Разве клопс делают из железа? Всегда думал, что на его изготовление идет каменный уголь.

— Ну это вы говорите про искусственный клопс, — пояснил я с видом знатока. — Он действительно изготавливается из каменного угля. В этом отношении вы совершенно правы — из каменного угля, смешанного со сгущенной серной смолой. Но настоящий кенигсбергский клопс вытапливают в огненных печах. Он очень твердый. Тверже стали. Наши генералы делают из него торпеды, которыми можно потопить самый большой корабль. Я сам работал у доменных печей.

— Хитрый вы народ, боши, — сказал крестьянин. — Хорошо, что мы выиграли войну. По крайней мере, нам не за что на вас сердиться. Дай вам Бог хорошо потрудиться в Испании!

При случае, подумал я, надо будет спросить какого-нибудь немца, что такое настоящий кенигсбергский клопс. Все, кого я спрашивал по пути, отвечали: «Не знаем». Но они не были немцами.

14

Холмистая местность становилась все пустыннее, приходилось подниматься все выше и выше. Воды хватало, а с едой появились проблемы. По ночам холодало, иногда не то что одеяла, простого мешка нельзя было найти. Кочевка — дело сложное, это известно многим народам. Наконец, какой-то пастух сказал мне, что граница совсем рядом, и даже поделился со мной сыром, луком, куском хлеба, жидким вином.

Так я выбрался на шоссе, которое привело меня к древним воротам.

Каменная стена, протянувшаяся в обе стороны, тоже выглядела древней. Посчитав, что идти следует прямо через неизвестное мне имение, я вошел в ворота. Мгновенно появились два французских солдата с винтовками наперевес. Я сразу угадал: их тоже интересует мой паспорт, и объяснил им, что не имею ничего такого. Тогда они потребовали документ, выданный мне французским военным министерством. Они хотели знать, почему я шляюсь по территории военной крепости без всякого разрешения.

— Я не знал, что здесь военная крепость. Просто шел по шоссе и увидел ворота. Думал, что так можно выйти к границе.

— Нужный вам поворот был раньше. Там висит специальная табличка. Разве вы ее не видели?

Я вспомнил, что от дороги действительно отходила какая-то развилка, но я и раньше видел такие. Удобнее держаться прямого пути, вот я и шел, предполагая, что двигаюсь точно на юг. Никакой таблички я не видел. Откуда мне было знать, что здесь находится военная крепость? У меня нет путеводителя. Мне нужно в Испанию, вот я и шел.

— Следуйте за нами.

Меня привели к дежурному офицеру.

Он нахмурился, увидев меня. Потом сказал:

— Вас расстреляют. Таков закон. Вас расстреляют в течение суток. — Он назвал нужную статью пограничных правил и так страшно побледнел, будто это его должны были расстрелять. Посадил меня на стул. Два солдата с винтовками встали слева и справа. Офицер вытащил из стола лист бумаги и попытался что-то на ней написать, но не смог, слишком разволновался. Бросив писать, вынул из серебряного портсигара сигарету. Но и сигарета выпала из его дрогнувших пальцев. Чтобы придти в себя, вынул еще одну сигарету и на этот раз попал ею в рот. Зато сломал подряд три спички. Четвертую ему удалось зажечь.

— Вы курите?

Я кивнул и мне принесли целых две коробки сигарет.

Когда дежурный офицер успокоился, он взял толстую книгу, раскрыл ее и стал зачитывать вслух некоторые места. Потом взял другую и из нее тоже зачитал несколько мест. Выходило так, что спасения у меня нет. Странно, что я, несчастная жертва, не испытывал при этом никакого волнения. Когда дежурный офицер заявил, что я действительно буду расстрелян в течение двадцати четырех часов, это не произвело на меня никакого впечатления. Я был холоден, как камень. В сущности, я и был камнем. Я умер давно. Вполне возможно, что я и не появлялся на свет, поскольку у меня не было никаких документов. Любой человек мог делать со мной все, что угодно, потому что я был никто. Если бы меня убили, это и убийством нельзя было назвать. Я был мертв даже больше, чем мертвец. Мертвеца можно обесчестить, ограбить, оскорбить, а как со мной проделать такое? Все это были, конечно, мои фантазии, похожие на первые признаки безумия. Но государству легко уничтожить отдельного человека или заново его возродить. Самые глубокие законы природы могут быть отсрочены или даже отменены, если государству это потребуется, потому что мир стоит на стаде, а не на отдельных личностях. Отдельная личность — атом. Это я по своей наивности могу думать, что из атомов все сложено. А у государства на этот счет свое мнение. Поэтому на меня и не произвело никакого впечатления сообщение о близком расстреле. Я уже переживал подобные моменты, а ничто так не ослабляет впечатление, как постоянные повторы.

— Вы голодны? — спросил дежурный офицер.

— Как волк.

Офицер наконец улыбнулся:

— У вас хорошие нервы. Вы думаете, наверное, что я шучу?

— Ну что вы, — возразил я. — Предложение пообедать — это не шутка.

— Я имею в виду расстрел.

— Нет, я и это воспринимаю очень серьезно, — сказал я. — Если закон требует меня расстрелять, надо уступить его требованиям… Но вы упоминали про двадцать четыре часа… Вроде как можно растянуть исполнение закона на эти двадцать четыре часа… Я вас верно понял? — и, дождавшись его кивка, сказал: — Тогда пусть мне принесут обед…

— Хорошо, я распоряжусь. Вы получите настоящий офицерский обед, двойную порцию.

Он не соврал.

Я увидел, как едят французские офицеры. Кстати, его совершенно не интересовал мой паспорт, он не спросил ни про удостоверение личности, ни про корабельную книжку. Наконец-то я встретил человека, который не желал копаться в моей личной жизни. Он даже не обыскал меня и не приказал сделать это своим солдатам. Впрочем, если мне грозит расстрел, все это пустяки, стоит ли ими заниматься?

Меня привели в помещение, где стоял стол, покрытый скатертью.

Сервировано на одного человека. Здесь были и чашки, и тарелки, и ножи, и вилки, хотя я вполне мог обойтись просто ложкой. Часовых сменили. Теперь по сторонам стояли другие солдаты, но так же, как и предыдущие, с примкнутыми штыками, с винтовками при ноге. В окно я видел, что еще двое стоят у входа. Видимо, почетный караул. Им нечего было бояться. Они могли отправляться в казармы и спокойно перекинуться в картишки, я не собирался бежать, отказываясь от настоящего офицерского обеда, двойной порции. Я бы и на шаг не отступил от таких восхитительных закусок. В сравнении с ними ужин висельника, который мне подавали в Бельгии, казался просто насмешкой. Я догадался, что мне подадут не ливерную колбасу с картофельным салатом, и меня мучило любопытство: смогу ли я все это съесть с достоинством, которое отвечало бы такому обеду?

Прошло несколько минут, и праздник начался.

До меня впервые дошло, какие мы варвары и как высоко поднят культ еды у французов. Первый раз я узнал, что пищу для голодного человека можно не только варить, жарить, печь или тушить, я впервые узнал, что пищу для человека можно готовить, и что приготовление истинной еды — само по себе искусство, даже не искусство, больше — это дар свыше, и дается он очень немногим. На «Тускалузе» еда была превосходная. Но там после обеда я запросто мог перечислить все, что попало в мой желудок. А здесь я этого не мог сделать. То, что мне подавали, можно было сравнить только со стихами. Каждая строка превосходна, как запомнить все подряд? Артист, сотворивший эту поэму, был действительно человеком искусства. Он бы не обиделся на то, что я не помню отдельных строк, это только подтвердило бы истинный вкус поданного к столу. Каждое блюдо имело свои запахи, ароматы, свой вкус, я принимал их благоговейно, я пробовал их всеми данными мне способами чувствования. Праздник длился часа полтора, а может и все четыре, не знаю. Я не оставил на тарелках ничего. Ни крошки. После изумительных блюд подали засахаренные фрукты, нежные кремы, еще что-то, прежде мной никогда не виданное. А когда и десерт был съеден, а все ликеры и вина перепробованы, подали кофе, сладкий, как девушка первой ночи, горячий, как та же девушка через неделю, и горький, как проклятие матери, узнавшей о ее позоре.

Я чувствовал себя полностью удовлетворенным.

Я выкурил сигару, дохнувшую на меня всеми колдовскими ароматами Вест-Индии.

А потом я прилег на раскладную кровать, поставленную специально для меня в соседней прохладной комнате. В небольшом открытом окне виднелись белые облака на голубом фоне. Впервые за много лет я чувствовал, что жизнь прекрасна.

15

Прошло несколько часов, и я снова увидел дежурного офицера.

Я вскочил, но он понимающе поднял руку — можешь лежать. Просто зашел сообщить, что комендант крепости вернется не завтра вечером, как он думал, а завтра утром. Значит, мои двадцать четыре часа как бы немного сокращаются. Впрочем, не надо думать, улыбнулся офицер, что это что-нибудь изменит. Военные законы просты и не щадят никого.

— Но ведь война закончилась, — напомнил я.

— Да, закончилась. Но мы все еще на военном положении, и так будет до тех пор, пока не будут решены все споры. Наши пограничные крепости живут в том же режиме, что и во время войны. В настоящее время военное министерство даже еще сильнее обеспокоено. Из-за событий в североафриканских колониях граница с Испанией становится даже опаснее, чем с Германией.

Меньше всего меня интересовала безопасность французских границ. Какое мне вообще дело до французской политики? После отличного обеда меня волновали только конкретные вещи. Я не стал оттягивать вопроса, вертевшегося на языке. Офицер это почувствовал.

— Надеюсь, вы довольны обедом?

— Еще бы, — кивнул я. И все-таки не выдержал: — А получу ли я ужин?

— Естественно. Мы не позволим вам умереть голодной смертью. Даже бошу мы не дадим умереть голодной смертью. Подождите немного, вам принесут кофе.

Я замялся. Этот человек был слишком любезен, чтобы докучать ему просьбами.

— Извините, господин лейтенант…

— Да, да, говорите, — ободрил он меня.

— А получу ли я еще раз офицерский ужин, двойную порцию?

— Разумеется. А как вы думали? Это вполне соответствует воинскому уставу. Не будем же мы отправлять вас на тот свет с пустым желудком. Что вы там о нас станете говорить!

— О, не тревожьтесь, господин лейтенант, я сохраню о вашей крепости самые лучшие воспоминания. Можете расстреливать меня спокойно. Но только не за столом, на котором сервирован офицерский ужин, двойная порция. Это было бы жестоко. Случись такое, явившись на тот свет, я бы выставил вас далеко не в самом лучшем виде.

Офицер некоторое время смотрел на меня, будто до него не сразу дошел смысл сказанного. Может, мой французский не казался ему понятным, не знаю. Но потом до него все-таки дошло и он начал хохотать. Он делал это от души. Оба солдата тоже что-то уловили из нашей беседы. Сперва они стояли неподвижно, как манекены, но потом начали посмеиваться.

А в семь часов утра я оказался перед комендантом крепости.

— Вы видели указатели? — спросил он.

— Какие указатели?

— Которые поставлены при дороге. На которых указано, что тут военная зона и любой, кто будет задержан на ее территории, будет предан военному суду. Более того, будет расстрелян по законам военного времени.

— Да, я уже слышал об этом.

— Значит, вы не видели указателей?

— Нет, я их видел, но не обратил внимания. Я не мог прочесть их правильно. Нет, — поправил я себя, — прочесть бы я мог, но вот перевести…

— Вы голландец, да?

— Нет, я бош.

Если бы я сказал, что я посланник ада и явился к коменданту предупредить его о всяких грядущих несчастьях, он бы не так удивился.

— Я думал, что вы голландец. Но вы, наверное, офицер германской армии, не так ли?

— Нет не так. Никогда не служил в армии.

— Почему?

— Я пацифист и всю войну просидел в тюрьме.

— За шпионаж?

— Нет, конечно. Только за то, что немцы считали, что я мешаю им вести победоносную войну. Они так сердились на это, что упекли в тюрьму меня и дюжину моих друзей.

— Значит, вы и ваши друзья могли помешать кайзеру вести войну?

— Так думали боши. Я сам не знал, что я такая сила. Но потом догадался, иначе зачем им было сажать меня под замок.

— В каком краю вы сидели?

— Э-э-э… В Зюйдфалии…

— В каком городе?

— В Дойченбурге, — это хорошее название само пришло мне в голову.

— Никогда о таком не слыхал.

— Да, о нем мало кто знает. Секретная крепость. Даже боши о ней мало слыхали.

Комендант обернулся к лейтенанту:

— Вы знали, что этот человек немец?

— Так точно. Он признался сразу.

— Без всяких уверток?

— Так точно!

— Были ли при нем фотоаппарат, карты, схемы, чертежи, планы или еще что-то в этом роде?

— По-видимому, нет. Мы его не обыскивали, но он все время находился у нас перед глазами и ничего не мог выбросить.

— Ладно. Посмотрим. Что тут у него есть? Пришли два капрала и тщательно обыскали меня. Несколько франков, носовой платок не очень чистый, расческа с поломанным зубом, кусочек мыла. Мыло я всегда носил при себе, чтобы фараоны видели, что я принадлежу к цивилизованному миру, что не всегда можно определить по немытой физиономии. Такие вещи нуждаются в доказательстве.

— Разрежьте мыло, — приказал комендант.

Но и разрезанное, оно осталось только мылом. Внутри не оказалось ни шоколада, ни секретных чертежей. Это удивило коменданта, и он приказал мне снять башмаки и носки. Я только покачал головой. Профессиональные фараоны ничего не могли у меня найти, а что найдут неопытные в этом деле капралы? Если бы они спросили, что именно ищут, я с удовольствием сказал бы им правду, избавил бы всех от напрасных хлопот. Должно быть ищут что-то ценное… Может план золотых копей… Или алмазных россыпей… Комендант, конечно, упоминал какие-то чертежи и схемы, но вряд ли это было правдой — речи о них больше не заходило.

— Все же не понимаю, — покачал он головой. — Как вы могли войти в военную крепость незамеченным?

— Дороги в это время пустые, — разъяснил ему лейтенант. — Выполняя ваш приказ, я начал учения в противоположном районе, а здесь остались только немногочисленные патрули. Они наблюдали за подступами к шоссе и, видимо, каким-то образом упустили этого боша. Урок нам на пользу, господин комендант. Теперь мы будем ограничивать число участвующих в учениях. Вполне возможно, что бош проскочил между двумя патрулями.

— Да, инцидент выглядит случайным. Но дисциплину следует устрожить.

И обратился ко мне:

— Как вы считаете?

Я удивился. Все же они говорили о вещах, которые составляют военную тайну Франции. Но потом до меня дошло. Чего им собственно таиться? В сущности, они разговаривают с мертвецом.

— Откуда вы идете?

— Из Лиможа.

— Где перешли немецко-французскую границу?

— В Страсбурге.

— В Страсбурге? Но этот город не стоит на границе.

— Я хотел сказать, что перешел границу там, где стоят американские войска.

— А, вы имеете в виду Мозельскую область? Перешли границу в районе Саара?

— Видимо, так. Вечно я путаю Страсбург с Саарбургом, — тут же придумал я новый город.

— А что вы делали во Франции все это время? Бродяжничали?

— Нет, работал у крестьян. Даже заработал немного денег. Купил себе билет на поезд и вот оказался здесь.

— Куда вы идете?

— В Испанию.

— Что вам делать в Испании?

— Видите ли, господин комендант, скоро зима, а я к ней не готов. Вот я и подумал, что надо идти в Испанию. Там тепло, не то что в Германии. Можно весь день греться на солнце и уплетать виноград и апельсины. Они там растут на всех обочинах, нужно только протянуть руку. А люди только радуются этому. Ведь они там считают растения на обочинах сорными.

— Значит, вы идете в Испанию?

— Шел, — поправил я его.

— Как, вам уже расхотелось побывать в этой солнечной стране?

— О, нет. Я хочу в Испанию. Но… ведь вы меня расстреляете…

— Ну хорошо. Предположим. Если я не стану вас расстреливать, а просто отправлю обратно в Германию? Подходит вам такой вариант? Обещаете, что вернетесь на родину, если я вас отпущу?

— Ни за что.

— Это почему? — он странно посмотрел на лейтенанта.

— Лучше расстреляйте меня. В Германию не хочу. Не желаю расплачиваться за ее долги. Я пацифист и всю войну провел в тюрьме, почему теперь я должен работать на военные долги Германии. Хочу в Испанию и больше никуда. Испания или смерть. И делайте, что хотите.

Комендант рассмеялся. Вместе с ним и лейтенант.

— Ладно, эти слова вас спасли. Не буду говорить почему, чтобы в будущем вы ничем таким больше не воспользовались. Пожалуй, мы можем отпустить вас, не нарушая своего воинского долга. Что скажете, лейтенант?

— Считаю ваш вывод, господин комендант, единственно верным и не вижу ничего, что уронило бы на нас тень.

— Вот и отлично, — комендант опять обратился ко мне. — Вас прямо сейчас поведут на границу и отдадут испанской военной страже. Думаю, нет нужды повторять, что любое ваше новое появление в нашей военной зоне будет воспринято как шпионаж и вы будете расстреляны незамедлительно. Вы меня поняли?

— Так точно, господин комендант.

— Вот и хорошо. Отправляйтесь.

Но я только поднялся. Я никак не мог сделать первого шага.

— Что еще? — удивился комендант.

— Могу ли я задать вопрос господину лейтенанту?

Комендант прямо оцепенел, но оцепенел и лейтенант. Они ожидали всего самого худшего. Вместо ответа комендант просто кивнул.

— Господин лейтенант, надеюсь, вы не рассердитесь, если я напомню, что мне был обещан завтрак?

Они чуть не лопнули от смеха.

— Теперь никаких сомнений. — хохотал комендант. — Этот человек вне всяких подозрений.

— А я еще вчера так считал, — хохотал лейтенант. Но я еще не закончил.

— Господин лейтенант, надеюсь, вы не рассердитесь, если я напомню, что мне был обещан настоящий офицерский завтрак, двойная порция? Хотелось бы сохранить о вашей крепости самые лучшие воспоминания.

Теперь комендант и лейтенант просто ревели от смеха.

— Это действительно настоящий бош! Это по-настоящему изголодавшийся бош. Даже с петлей на шее он требует еды. Боши все время хотят есть. Боюсь, нам никогда не сломать их до конца. Гнездо обжор, настоящие обжоры.

Надеюсь, что боши когда-нибудь воздвигнут мне памятник в честь того, что я поддержал их славу среди французских офицеров. Конечно, не в Аллее славы, от этого я бы отказался. Случись такое, я бы чувствовал только горечь в душе от всех этих революций.

16

Вели меня два солдата с примкнутыми штыками, так что в солнечную Испанию я был препровожден с воинскими почестями. Передавая меня испанским пограничникам, один сказал:

— Документов у него никаких нет.

— Es aleman? — спросил испанский капрал. — Ты немец?

— Si, сеньор, — ответил я.

— Добро пожаловать, — усмехнулся капрал. — Ты останешься у нас.

И, вырвав листок из записной книжки, отметил в нем время прибытия и убытия французов.

Они с достоинством удалились. Гуд бай, Франция!

Испанский капрал тут же потащил меня в дежурную часть. Там меня окружили пограничники, они жали мне руку и поздравляли с прибытием. Один даже хотел поцеловать меня в щеку, но я уклонился. «Объяви войну американцам и не будет у тебя друзей более близких, чем испанцы». Хорошо, что они не знали, что это я отнял у них Кубу и Филиппины и причинил массу других неприятностей, а то могли бы отправить меня обратно во Францию, где мне грозил неминуемый расстрел. Мне налили вина, дали вареное яйцо и кусок прекрасного сыра. Потом я выкурил сигарету, и мне опять налили вина и опять дали кусок сыра и яйцо. Мне это понравилось, потому что капрал сказал, что скоро меня будут кормить настоящим обедом. Пограничники целыми толпами приходили в дежурку. Они узнали, что к ним пришел настоящий бош из Франции и хотели взглянуть на такое чудо. Контрабандисты могли свободно проносить через границу свои товары, потому что в дежурной части вдруг собрались чуть ли не все солдаты и офицеры. Они видели живого немца и хотели ему сказать, как прекрасно они относятся к немцам и к Германии.

Если судить по внешности, я, конечно, сильно уступал сложившемуся в умах образу немца — аккуратному, прилизанному человеку, вымуштрованному, дисциплинированному. Потеряв «Тускалузу», я ни разу не менял белье, одежда моя истрепалась. По крайней мере, с первого взгляда было понятно, что я стирал свои вещи прямо в речках, а потом сушил на кустах. Но, возможно, именно это больше всего подчеркивало мое немецкое происхождение. Я выглядел типичным немцем, проигравшим войну, разутым и раздетым англичанами и американцами. Я настолько соответствовал представлению о настоящем немце, что любое мое признание вызывало бы со стороны испанцев только гнев и усмешку. Было ясно, что немец, добравшийся до Испании, должен быть голоден, как волк. За обедом мне подали всего столько, что я мог питаться этим целый месяц. Потом кто-то принес чистую рубаху, другой сапоги, третий шляпу. Заодно полдюжины носков и платков, даже пиджак и брюки. А после обеда меня посадили играть в карты. Играть я не умел, но меня научили. Скоро я начал играть так хорошо, что у меня образовалось немного денег. Испанцы понимающе переглядывались и подмигивали друг другу. Еще бы! Я тут был первым представителем столь любимого испанцами народа.

О, солнечная Испания! Первая страна, в которой у меня не спрашивали ни корабельную книжку, ни другие документы, первая страна, где никто не интересовался моим именем, возрастом, отпечатками пальцев, где не рылись в моих карманах, пытаясь найти то, чего там никогда не бывало, и где в голову никому не приходило спросить, где я провел последние несколько месяцев. Наоборот, меня одарили всякими нужными вещами, дали денег. Первый день я провел в дежурном помещении, а ночь в доме какого-то пограничника. На другой день вечером он отвел меня к своему приятелю. А тот к своему. И никто не хотел отпускать меня. Наоборот все хотели, чтобы я провел у них хотя бы неделю. Когда я перебывал у всех пограничников, меня стали приглашать жители близлежащей деревни. Все старались показать себя, все старались накормить и напоить меня от души. И я не выдержал и ударился в бегство. Убежден, что люди в той пограничной деревеньке до сих пор не отошли от такой черной, такой ужасной неблагодарности. Но расстрел и даже повешение — ничто перед медленной смертью от переедания. Поэтому я и сбежал. Может, жители деревеньки решили, что я беглый каторжник, не знаю. Или решили, что я немец, но такой, что всегда не в ладах с законом. Кто знает? Может, теперь настоящему немцу они и ложки супа не предложат, а если предложат, то с такой миной на лице, что ему сразу станет ясно, что они предложили бы эту тарелку даже самому Сатане, потому что от голода в их селе еще никто не умирал. Любовь очень быстро и незаметно превращается в ненависть, это всем известно. Но гораздо хуже, когда она быстро и незаметно превращается в рабство. Даже во двор я не мог выйти. Сразу за мной бежал кто-то из этих испанцев с озабоченным видом: не забыл ли я взять бумагу? Yes, Sir!

17

Когда в Севилье стало скучно, я отправился в Кадис. А когда воздух Кадиса стал теснить грудь, вернулся в Севилью. А когда севильские ночи вновь показались мне однообразными, вернулся в Кадис. Всю зиму я провел в таких перемещениях. Тоску по солнечному Новому Орлеану я теперь запросто продал бы за пятак. Тоска меня больше не мучила.

В карманах моих по-прежнему не было никаких документов, но никто ни разу не поинтересовался, кто я и куда иду. У испанцев были свои заботы. Беспаспортные бродяги волновали испанцев меньше всего. Если у меня не было денег на ночлежку, я ложился там, где мне нравилось, и на другое утро вставал в том же самом месте, а не в полицейском участке. Конечно, рядом прогуливался жандарм, но скорее затем, чтобы у меня ничего не сперли. Жандарм ведь не знал, что у меня нечего спереть. Даже не решаюсь думать, что бы со мной сделали в Лондоне или в Берлине, усни я вот так безмятежно на скамье. Германия точно погибла бы от землетрясения, а Англия затонула бы. Есть множество стран, где отсутствие собственного угла считается самым страшным преступлением. Конечно, жандармы подходили ко мне и в Испании, но исключительно для того, чтобы в дождливый день указать мне сухое место или просто указать дорогу, если я не знал, куда идти. Если я был голоден и говорил прохожему, что у меня нет денег, мне обязательно покупали булку. Никто не отравлял мне жизнь глупыми замечаниями, типа того, что я молодой парень, мог бы заработать на хлеб. Это любому здесь показалось бы краем неучтивости. Если не работаю, значит, у меня есть на то причины, и совсем необязательно их выяснять.

А какие корабли я видел в порту! Отсюда вполне можно было отправиться в море, работа бы нашлась, но она тоже больше не заботила меня. Я не искал работу. Зачем? Я переживал истинную весну. Зачем мне работа? Я существую, я жив, я дышу. Жизнь несказанно прекрасна, солнце золотое и теплое, страна сказочно добра, люди приветливы, человек в лохмотьях не вызывает у них осуждения. Видимо, это и есть настоящая свобода. Не случайно Испания не приняла участие в войне за свободу и демократию всего мира. Подозрительны все страны, в которых много говорят о свободе. Когда при входе в гавань ты видишь огромную статую Свободы, нет нужды расспрашивать, что прячется за ее спиной. Если где-то кричат во весь голос: «Мы самый свободный народ!» — это значит, что свободы там уже нет, это точно, или она ограничена тысячами законов, дополнений к законам, инструкций, указаний, правил, параграфов, полицейских дубинок, и от всей свободы там только этот крик и остался. Никто в Испании не говорил о свободе, а в митингах и демонстрациях участвовало все население. Почтенные граждане не боялись, что вдруг окажутся под знаменами анархистов, а анархисты не считали позором шагать под знаменем своей родины. Эти демонстрации прокатились по всей стране, когда полиция ни с того ни с сего решила ввести регистрацию жителей по прусскому образцу. То есть они только предложили один раз в году сообщать полиции свой адрес, свое имя, возраст и профессию. Но населению это не понравилось. Сегодня нет человека на земле, который не знал бы, что такое Германия. Война с Англией и Америкой стала лучшей рекламой знаменитой немецкой дисциплины. Но только немногие знают правду о Пруссии. А если знают, то это название ассоциируется, прежде всего, с полицейскими намордниками. Только один раз, попав в Барселону, я услышал за каким-то глухим забором стоны, крики, рыдания.

— Что там такое? — спросил я случайного прохожего.

— Военный заговор, — сразу и откровенно ответил он.

— А почему люди кричат так страшно?

— Люди? За этой стеной? Вы что? Это не люди. Это коммунисты.

— Разве обязательно быть коммунистом, чтобы так страшно кричать?

— Вы что, не понимаете? Их там бьют и истязают.

— Но почему?

— Говорю же вам, это коммунисты. Вечером их закопают в землю.

— Они преступники? — догадался я.

— Нет, они коммунисты.

— Но почему их надо мучить?

— Потому что они все хотят изменить.

Все страны, в том числе и цивилизованные, преследуют христиан, сжигают еретиков, истязают инакомыслящих. В Америке еретиков преследуют более жестоко, чем в Испании. Печально, но вчерашние преследуемые сами становятся особенно изощренными преследователями. Человек, который только что получил американское гражданство, громче всех кричит: «Закройте границы. Не надо больше пускать этих черномазых, или коммунистов, или кого там еще!» А ведь они сами — эмигранты, или дети и внуки эмигрантов.

Впрочем, меня это не мучило.

Люди вокруг были приветливые, хлеб найти было нетрудно.

Вообще с едой и одеждой все обстояло вполне благополучно. Но однажды мне захотелось свежей рыбы. Натура человеческая неизменна. Я соскучился по рыбе. Конечно, она не выбросится на берег ради меня, поэтому я пошел в порт и, дождавшись пассажирского корабля, помог какому-то человеку дотащить до дома его чемоданы. Он дал мне три пезеты, и с этими деньгами я зашел в первый попавшийся магазин. Выбирая удилище и крючок, я мимоходом рассказал продавцу, что я моряк, отставший от корабля. Услышав такое, он рассмеялся и порвал чек.

— Favor! Все в порядке, моряк. Уплачено.

И в такой стране искать работу, оставить такую страну?

Да нет. Надо быть дураком, чтобы отказаться от испанского солнца.

18

Забросив удочку в воду, я сидел на стене мола. Ни одна рыба не шла на крючок, хотя я подманивал ее кровяной колбасой, принесенной с одного голландского корабля. Кстати, добывать еду и кров на чужих кораблях не так-то просто. Люди, имеющие работу, на безработных смотрят с превосходством. «Эй ты, сухопутный бродяга, поднимайся на наше корыто, дадим тебе что-нибудь. Только не становись близко, от тебя несет, как от свиньи».

Меня никогда не пускали в каюту. Следовало ожидать у входа, иногда на трапе. Высыпав в бак всякие объедки, их отдавали мне. Кое-что я рассовывал по карманам, кое-что съедал сразу. Если мне доставался суп, я его выпивал, потому что никто не предлагал ложку. То, как я преодолевал все эти трудности, обычно смешило матросов. А ведь это были не самые плохие экипажи. Были такие, перед которыми отступили бы признанные грабители. Были еще хуже. На моих глазах они запросто могли выбросить в море недоеденное мясо. Утешало меня только то, что рано или поздно любой из них мог оказаться в моем положении. Спорить ни с кем я не мог, поскольку все получал даром. Иногда мне доставался и приличный кусок мяса, иногда и кофе наливали. А один раз мне пришлось зараз съесть двенадцать, да подчеркиваю, целых двенадцать цыплят. Поскольку храниться они уже не могли, а холодильника, понятно, я не имел. Побывав в свое время на испанских, африканских, египетских, китайских, австралийских и южноамериканских кораблях, я познакомился с разными людьми и выработал определенные правила, чтобы сохранить жизнь. Но никто, подчеркиваю, не относился ко мне так плохо, как соотечественники. Зато на французских кораблях, назвавшись немцем, я чувствовал себя человеком. Меня угощали и завтраком и обедом, пока корабль стоял в порту Барселоны. Предлагали самое лучшее, в то время как на немецких кораблях мне сразу кричали: «Вход запрещен!». Yes, Sir!

В Барселоне я узнал, что якобы в Марселе скопилось много американских кораблей. Требовались палубные матросы и я, конечно, отправился в Марсель на случайном углевозе. Но слухи оказались ложными. В порту не оказалось ни одного американского корабля, а на других все экипажи были укомплектованы. В совершеннейшем отчаянии я зашел в корчму, хотя в кармане не было ни сантима. Когда я сел за стол, ко мне подошла кельнерша, очень милая девушка, и спросила, что я буду пить. Пришлось признаться, что в карманах пусто, что я зашел просто так. Собственно, я даже не знал, как правильно объяснить свое появление, но кельнерша все поняла.

— Немецкий моряк? Я кивнул.

— Сиди. Сейчас будет тебе выпивка.

— Но я же говорю, у меня нет денег.

— Не имеет значения, — улыбнулась она. — Сейчас у тебя и деньги будут.

Я испугался, что попал в какую-то хитроумную ловушку, но все прояснилось почти сразу. Поставив передо мной бутылку простого вина и закуску, кельнерша громко крикнула:

— Господа! Здесь сидит бедный немецкий моряк, отставший от своего корабля. Не поможете ли вы ему?

Я побледнел.

Я понял, что это и есть ловушка.

Сейчас меня отделают на радость веселым посетителям и выбросят из корчмы. Такое случалось, я мог привести примеры. Но люди перестали разговаривать и обернулись. Один даже поднял стакан:

— Привет, немец!

Даже не бош, а именно немец. Так он сказал. А кельнерша, улыбаясь, обошла корчму и принесла на тарелке разные монеты. Она высыпала их на стол, и я насчитал семнадцать франков и шестьдесят три сантима. Теперь я мог заплатить и за вино, и за еду, а когда через два дня вернулся в Барселону, в кармане у меня еще оставалось несколько франков. Думаю, между народами не было бы никакой розни, если бы ее не раздували искусственно.

Да, ни одна рыба в тот день не клюнула на кровяную колбасу. Может, потому, что в моей голове роилось много слишком смелых мыслей. Я прикидывал, как, наловив рыбы, сооружу костерчик и сварю ушицу, потому что в последние дни мне здорово хотелось чего-то такого. А может, размышлял я, мне удастся продать пойманную рыбу. Получить бы пару пезет. Тогда я две ночи мог провести на койке. Да, пожалуй, лучше продать, решил я. Но рыба упорно не клевала. Там тоже плавали не дураки. Колбасу они обкусывали, а крючок оставляли мне, чтобы не сильно зарывался. Им не дано было понять, что для меня рыбалка не просто интересное занятие. Если я ем добытую мною рыбу, значит, не ворую и ничего не выпрашиваю у прохожих, а значит, и страна остается богаче на ту еду, которую я не выпросил или украл. Море принадлежит всем. Вылавливая рыбу, я никого не граблю. А, обрадовался я. Вот ты и попался дружок! Я взвесил бьющуюся рыбу на руке. Граммов триста. Мог быть и потяжелее, нажравшись настоящей голландской кровяной колбасы. Впрочем, не мне тебя осуждать. Я сам не раз трепетал, как ты, попав в лапы фараонов. Солнце светило, вода счастливо поблескивала. Я глядел на рыбу и думал, что ей повезло. Мне ведь тоже иногда везло. Будь она хотя бы на полкилограмма, я бы с ней управился. А так, какой толк? Я решительно отправил ее обратно в море. Плыви и расскажи другим, что жрать кровяную колбасу опасно. И не попадайся в другой раз.

— Ну и рыбак! — услышал я за спиной.

Я обернулся и увидел местного таможенника, который уже давно следил за мною.

— Тут водится и крупная рыба, — заметил я, насаживая на крючок новую порцию колбасы. — Стоит ли возиться с такой мелочью?

— Конечно, тут водится и крупная, — согласился таможенник. — Но ведь и это была ничего. Такая толстенькая, — облизнулся он. — Зачем бросать рыбу обратно в море, если рыбалка отнимает много времени?

— А я никуда не тороплюсь, — сказал я. — Я так провожу день. Если вечером меня спросят, чем я занимался, я так и отвечаю — ловил рыбу.

— Ну тогда лови, — сказал таможенник и пошел по своим делам. Он, наверное, понимал, что рыболов всегда философ.

Ну вот, еще одна. Пожалуй, таможенник прав, напрасно я выбросил первую. Вместе эти две рыбки составили бы нормальную порцию для нормального человека. Я внимательно смотрел на трепещущую в руке рыбу. Чем та, первая, лучше этой? Речь ведь не идет о классовых различиях. Разве эта жила более безнравственно? Поймать бы штуки три вот таких. Я люблю рыбу. Я хочу рыбы. Жареной или вареной, это все равно. Но все же я тебя отпускаю, плыви, глупая. Свобода — самая лучшая вещь в жизни. Плыви, плыви, зачем мне тебя съедать? Наверное, у рыб и без меня полно неприятностей. Плыви, подружка, решай свои проблемы. Кстати, что это за странный корабль двигается вблизи берега? Кажется, только-только отчалил, хода никакого… А может, боится выходить в открытое море… Есть такие корабли, боятся воды. Yes, Sir! Каждый корабль имеет свои слабости, они так же индивидуальны, как люди. Эта старая калоша ничем не походила на все другие. Ужасное, грязное, мрачное черное корыто. Не хотел бы я слизывать соль с его черных бортов.

19

Один Господь знает, на каких кораблях я плавал. Но такого даже я никогда не видел. Очертания его были безобразны. Непонятно, как он вообще держался на воде. На таком легче путешествовать по Сахаре, чем по морям, ни к какой эпохе кораблестроения он не мог относиться. И название соответствовало внешнему виду: «Йорика». Буквы прочитывались с трудом, они выцвели, заплыли солью и ржавчиной. Казалось, корабль стыдится собственного имени. Порт приписки я не смог различить, видимо, «Йорика» стыдилась и местожительства, не хотела раскрывать свою национальную принадлежность. Флаг на корме так выцвел, что мог принадлежать любому государству. И он был так истерзан, будто принимал участие во всех морских битвах за последние четыре тысячелетия. Какой краской покрывали борта «Йорики», даже я не догадался, специалист по окраске. Возможно, в глубокой древности она была снежно белой, как сама невинность. Но это было давно, очень давно, когда в древний Ур, землю халдеев, пришли Авраам и Сара. Фальшборта «Йорики», возможно, были когда-то зелеными. Но и это было давно, очень давно. С тех дней «Йорика» пережила массу превращений. Палубные матросы не удосуживались сбивать с бортов старую краску, они предпочитали класть новые слои поверх старых. «Йорика» безобразно потолстела от этого. Только сбив многочисленные наслоения можно было добраться до краски прежних столетий. Случись такое, мы знали бы, как выглядела торжественная зала Навуходоносора, ведь внутренний цвет ее до сих пор остается загадкой для археологов. Несомненно, одежды для этой безобразной калоши были пошиты самим Дьяволом. Кое-где проглядывал алый большевистский цвет, но потом судовладельцу или капитану это не понравилось или у них кончилась алая краска — и по корпусу потянулись синие аристократические полосы. В конце концов, краска стоит денег. Там, где лежала алая, ее не трогали, но там, где следовало наложить новый слой, пользовались уже другим цветом. Соленой воде все равно, какую пожирать — большевистского цвета или зеленую. Главное, на расходы здорово скупились. Когда «Йорика» отстаивалась в порту, ее красили чем попало, лишь бы подешевле, ни одна шлюха Гонконга так не выглядит. А когда она была в пути, в ход шло все, что попадало под руку. Шкипер, конечно, записывал: «Куплено столько-то краски… Куплена такая-то краска…» Но никто этой краски не видел. Каждый новый судовладелец только поддерживал установившуюся традицию. Уж я-то, просоленный моряк, кое-что понимаю в этом.

При виде такого морского чудовища я чуть не выпустил удочку из рук.

Настоящее морское чудовище. И все потому, что судовладелец скупится на расходы, а палубные матросы относятся к делу спустя рукава. Когда они висят на внешних бортах, случается так, что судно качнет. Тогда ведро с краской выплескивается, и на борту остается пятно. О «Йорике» нельзя было говорить как о нормальном обычном корабле. Любое сравнение с нею оскорбило бы самую запущенную посудину. Перекрашивать «Йорику» просто не было смысла. Мачты на ней стояли, как жерди, на которых матросы развешивают после стирки белье. Пуля, пущенная вдоль труб, никогда не вышла бы наружу, так криво они стояли. Старший офицер явно считал, что жизнь моряка не стоит нормальной краски, а шкипер устраивал ему разносы за любой намек на какие-нибудь траты. «Куплена такая-то краска…» Как же! Только канонаду ругательств слышал тот, кто захотел бы обратиться к начальству с просьбой. Я даже не знал, с чем можно сравнить выдвинутый далеко вперед горбатый капитанский мостик. Может, с горбами верблюда? Стюард вряд ли так легко находил туда путь. Сумасшедшего человека обычно можно узнать по внешнему виду, ну так вот «Йорика» только притворялась нормальным кораблем, душевно она была больна. Я это сразу почувствовал. Она не хотела выходить в море. Она боялась морской воды. Она тащилась вдоль берега, стараясь держаться к нему как можно ближе, потому что боялась глубины. Дым шел из труб, но он и еще откуда-то шел. Она вся дымилась. Я засмеялся и, услышав мой смех, «Йорика» содрогнулась. Она точно не хотела в море. Она страдала от одной мысли о неукротимой стихии. Визг и посвисты дизельных моторов, бессмысленная беготня на покатой палубе. «Йорика» очень хотела бы задержаться у берега, но бесчувственные грубые люди подталкивали ее, обрушивая потоки ругани. Как бы ни была скромна девушка, всегда найдется кто-то, кто заставит ее плясать под самую непристойную музыку. И «Йорика» это знала. Как ей было не знать таких простых вещей, если она плавала уже при Клеопатре?

20

Некоторое время я сидел, вдыхая запах соленой воды.

Есть люди, которые всерьез считают, что знают море и разбираются в морских кораблях только потому, что разок-другой путешествовали в дешевой каюте или в роскошном люксе. Но нет, они ничего не знают ни о корабле, ни тем более о его экипаже. При этом следует четко уяснить себе, что стюарды — не экипаж, и офицеры — не экипаж. Стюарды — это всего лишь слуги, а офицеры — чиновники с правом на пенсию. Капитан командует кораблем, но он тоже не знает корабля, так же как человек, пересекающий пустыню на верблюде, ничего не знает об этом необыкновенном животном. Погонщик знает. Но кто разговаривает с погонщиками?

Так же и с кораблем. Шкипер — это всего лишь начальник, отдающий приказы, идущие вразрез с желаниями корабля. Корабль его ненавидит, как все ненавидят своих начальников и командиров. Начальники и командиры всегда хотят совсем не того, чего хочет сам корабль. И если говорят, что какой-то командир любит свой корабль, это означает только то, что он научился им управлять. А вот экипаж любит свой корабль. Экипаж — единственный настоящий друг корабля. Он его чистит, ласкает, целует. Часть экипажа вообще не имеет никакого другого дома, кроме корабля. У капитана есть дом на суше, у него есть семья, дети. У многих моряков тоже есть семьи, но их работа на корабле так тяжела, что в пути они не вспоминают про свои семьи. У них просто нет времени помнить про них. А если захотят вспомнить, все равно сразу засыпают от усталости. Корабль хорошо знает, что без экипажа он ни на что не годен. Он может плыть без капитана, но без экипажа никогда. Капитан не знает, как правильно держать тепло в топках, без экипажа корабль и метра не проплывет. Поэтому корабль всегда на стороне экипажа, а не командира. Только простым морякам, а не капитану он выкладывает свои самые поразительные истории. И только к ним прислушивается, когда в кубрике перед сном они перешептываются усталыми голосами. Он может даже заплакать над особенно печальной историей, рассказанной кем-то из моряков. И он по-настоящему чувствует беду, если в будущем плаваньи ему предстоит крушение. Любой корабль всегда на стороне экипажа. Ведь капитан работает на компанию, а не на корабль. Моряки чаще всего даже не подозревают, кому именно принадлежит их корабль, они не думают об этом. Их тревожат простые вещи, связанные с самим кораблем. Если экипаж недоволен и бунтует, корабль всегда с ним. Штрейкбрехеров корабль ненавидит, он может даже пойти на дно, если их соберется слишком много. Yes, Sir! Но «Йорика» выглядела ужасно. Ее экипажу давали, наверное, такую плохую еду, что люди на палубе двигались еле-еле. Им только поддерживали жизнь, так мне показалось. Невозможно набрать полный экипаж для такого тяжелого неуклюжего корыта. И все же я видел матросов на палубе. В этом была какая-то тайна. Как можно уйти на таком чудовищном грязном судне из солнечного порта, в котором кипит жизнь? Наверное, это корабль мертвых, подумал я. Наверное, они все там уже умерли. Пусть акула поддаст мне хвостом под зад, если я не докопаюсь до этой тайны. Я же видел, с какой неохотой «Йорика» ползла мимо скал. Ее капитан был ослом. Yes, Sir! Если бы он отпустил поводья, если бы не тащил это корыто в море насильно, может «Йорика» бы и ожила. Самый последний юнга справился бы с «Йорикой» лучше, чем он. Такой деликатной даме, как «Йорика» нельзя грубо указывать направление. Она слишком страшна для этого. В сверкании и зное ползла она медленно покряхтывая, постанывая, и я не мог не укорять лоцмана в такой ее неуверенной поступи. Он ничего не знал о своем корабле. А «Йорика» о чем-то догадывалась. О чем-то таком, о чем пока не знал никто. И чем ближе она подходила к молу, на краю которого я сидел, тем ужаснее выглядела. Если бы за моей спиной вдруг возник палач с петлей в руке и если бы спастись от него можно было только на черной ужасной «Йорике», я предпочел бы петлю, так ужасно выглядел корабль.

21

На носу «Йорики» стояли матросы, свободные от вахты, и смотрели, прислонясь к фальшборту, на землю, будто пытались запомнить ее навсегда. Я немало повидал в африканских и южноамериканских портах оборванных, грязных, обовшивевших, обносившихся моряков, но эти выглядели так, будто только что потерпели крушение. По сравнению с ними я выглядел элегантно, хотя на берегу меня давно принимали за бродягу. По сравнению с ними я казался шейхом, а то и повелителем хористок из Зигфильд-варьете в Нью-Йорке. Господь простит мне мои грехи, но «Йорика» походила на корыто, за которым охотятся все военные суда мира. Пиратский корабль, экипаж которого не стесняется грабить китайские джонки с овощами. Святой Посейдон! Как гадко и страшно все они выглядели. У одного голова обмотана грязным тюрбаном, сооруженным из женской нижней юбки, у другого на голове черный цилиндр. Сборище уродов. Бывает ли что-то подобное? Может, еще час назад этот человек служил трубочистом, не знаю. Или на самом корабле чистил трубы. Может, на «Йорике» трубы чистили, только натянув на голову такой цилиндр, не знаю. На разных кораблях свои порядки. «Йорика» не была кораблем, на котором порядки могли меняться часто, скорее, они поддерживались на ней тысячелетиями. Да и глупо натягивать на голову морской берет, если на теле фрачная жилетка. Возможно, этот человек просто бежал с собственной свадьбы, вполне допускаю. Нет, лучше виселица, чем такой корабль! Солнечную Испанию нельзя покидать на таком корыте. Ах, моя девчонка в Новом Орлеане, вспомнил я вдруг. Ах, чудесный Джексон-сквер! Ах, как далеко все это! Нет, долой «Йорику», к черту грязное корыто! Наденем-ка на крючок еще кусочек колбасы. Пусть «Йорика» уходит, не хочу о ней помнить. Я даже не смотрел на нее, пока она медленно тащилось вдоль берега. Но когда морские разбойники оказались совсем близко, я услышал:

— Эй! Ты моряк?

— Да, сэр.

— Хочешь получить работу?

Он не мог похвастать своим английским, но я его понимал. Далась им эта работа! Надеюсь, он крикнул не всерьез. Есть ли у меня работа? Я затрепетал. Бывают вопросы, которых боишься больше, чем архангела Михаила, сзывающего на Страшный суд. Одно дело искать работу, другое дело, когда тебе ее навязывают. Как все моряки, я суеверен. На корабле в море рассчитываешь на случай, следовательно, нельзя прожить без суеверий. Именно они вынуждают моряка сказать «да», когда его спрашивают, хотел бы он получить работу. Если ответить «нет», непременно накличешь на себя тысячу несчастий и никогда в жизни уже не найдешь корабля, где бы тебе предложили работу. Иногда найти работу помогает удачно рассказанная история, а иногда, не дослушав тебя, люди начинают звать полицию. Суеверность не раз позволяла мне принимать самую неожиданную работу. Я не мошенник, нет, просто на вопрос о работе нельзя отвечать отрицательно. По этой причине в Гуаякиле (Эквадор) я работал на кладбище. А на ярмарке в Ирландии продавал по щепкам крест, на котором наш господь и спаситель Иисус Христос испустил последний вздох. Каждая щепка стоила полкроны. К некоторым прилагалось увеличительное стекло, это уже стоило крону. С той поры я не особенно старался исправиться, потому что вряд ли можно смыть с себя такое темное пятно. Продавая щепки от святого креста (а строгали их прямо в номере гостиницы), я, конечно, навсегда потерял всякий шанс на спасение. Я ведь клятвенно заверял покупателей, что щепки привезены из Палестины, где один обратившийся в христианство араб в течение тысячи и восьмисот лет хранил святой крест и дождался того, что сам Господь явился ему однажды во сне и приказал продать щепки не где-нибудь, а именно в Ирландии. У меня даже был документ, исписанный арабской вязью, и английский перевод, в котором подтверждалось все выше сказанное. Вот какую штуку может сыграть суеверие с таким простым человеком, как я. Yes, Sir! Если бы мы послали вырученные деньги в какой-нибудь монастырь или самому папе римскому, у нас, возможно, осталась бы некая возможность спасения, но, к сожалению, мы тратили заработанные деньги на себя. При этом мы торговались и требовали все причитающиеся нам проценты. Добрые люди искренне верили нам, это упрощало дело.

22

Поскольку меня спросили, хочу ли я получить работу, я естественно ответил «да». Никакого внутреннего принуждения. Просто ответил, как привык отвечать, хотя сама мысль попасть на это грязное страшное корыто меня бесила.

— Рулевой?

О, наконец-то! Я был спасен! Они нуждались в рулевом, а я им не был.

— Нет, я не рулевой! — и для убедительности добавил: — Я из чумазой банды.

— Отлично! — ответили мне с борта. — Именно ты нам и нужен. Прыгай на борт!

До меня наконец дошло. Мой ответ не имел значения. Они брали всех. Чем бы ни занимался человек, они всех брали, потому что никто не хотел идти к ним добровольно. Это явно был корабль мертвых, все они там выглядели как мертвецы. Поэтому я продолжал сопротивляться:

— Куда вы идете?

— А тебе куда надо?

Хитрые подлецы. Они поставили меня в безвыходное положение. Если бы я им ответил — хочу на Южный полюс, они так бы и сказали, что идут на Южный полюс, а если бы я сказал — в Женеву, они подтвердили бы и этот курс. Но я знал страну, в которой никак не могло появиться такое страшное судно, и ответил:

— В Англию.

— Тебе везет! — ответили мне. — Если захочешь, рассчитаем тебя в Англии.

Тут они попались. Англия — единственная страна, где матрос с иностранного корабля не имеет права, рассчитавшись, сойти на берег. Только плавающий под английским флагом имеет право ступить на землю Англии. Но у меня отнялся язык от такого ответа. Я не мог доказать, что они врут. К тому же, пока они не могли заставить меня подписать договор силой. Пока я стою на твердой земле, я нахожусь под защитой закона. Но меня спросили, хочу ли я получить работу, и я ответил «да».

Я должен был так ответить, если бы даже меня сразу отправили на морское дно. Пойти на корабль, над которым я в душе так издевался, ступить на десятилетиями не мытую палубу, уйти в плавание на «Йорике» — нет, нельзя так поступать. Я не собирался плавать на «Йорике», ведь я уже унизил ее своим бессердечным смехом. Зачем я ухмылялся, глядя на нее? Это всегда приносит несчастье. К тому же, моряку не пристало ловить рыбу, он не должен даже думать о рыбе. Каждая рыба или ее мать обязательно пробовали какого-нибудь неудачливого моряка, поэтому ни один живой моряк не должен думать о рыбе. Хочешь поесть рыбы, пойди на рынок и купи. А ловить рыбу — нет, это профессия рыболова.

Все еще надеясь отбиться, я спросил:

— Как вы платите?

— Английскими фунтами.

— Как кормите?

— Превосходно!

И вот я оказался в западне. У меня не было выхода.

Мне бросили конец, я ухватился за него и ловко поднялся на борт. Сработала многолетняя привычка. И как только я оказался на палубе, медлительная, задыхающаяся от усилий «Йорика» ни с того, ни с сего вдруг ускорила ход. Она ликовала. Она меня поймала. Мысленно я увидел огромную черную арку, на которой по-английски было начертано: «Оставьте надежду».

Книга вторая

Случилась все-таки беда,

И не вернусь я никогда  —

В чудесный Новый Орлеан

В солнечную Луизиану.

Остынь, девчонка, не рыдай,

На мертвом корабле я, знай.

Прощай, чудесный Новый Орлеан,

Солнечная Луизиана.

23

Теперь я видел грязных проходимцев вблизи.

Впечатление от этого не сгладилось, я был уничтожен.

С берега мне казалось, что на палубе толпятся арабы и негры, но оказалось, они только так выглядят. Угольная пыль въелась в их кожу. Это ведь только на русских большевистских кораблях палубные рабочие уравнены правами с капитаном. Здесь этого никогда не было. Да и к чему может привести такое равенство? В один прекрасный день грязный палубный рабочий может решить, что он такой же интеллигентный человек, как и капитан. А доказать такое непросто. Среди палубных рабочих всегда соблюдается четкая иерархия. Существуют палубные работники первой категории, второй, третьей, даже четвертой. Но воры и грабители, которых я увидел на палубе «Йорики», тянули на крайнюю пятую категорию. Не знаю, какая раса в наши дни считается самой цивилизованной, мнения по этому вопросу постоянно меняются, но люди, встретившие меня, относились к расе, представителям которой нельзя доверить даже раскалывание грецких орехов. Видимо, «Йорика» не могла себе позволить рабочих четвертой и третьей категории. Я уж не говорю о первой и второй, на «Йорике» были только два палубных рабочих пятой категории и три — шестой. Представителей последней я не могу описать. И сравнить их не с кем. Уникальные существа. Их лидер так и сказал мне:

— Привет! Я фторой инжинир, а это наш машиништ, — он как-то странно шипел, каждое его слово я вынужден был переводить на английский отдельно. Видимо, он уведомлял меня, что он якобы второй инженер, то есть мой прямой начальник. А его приятель, такой же грязный и грубый, якобы есть машинист. То есть унтер-офицер.

— А я, — поддержал я шутку, — генеральный директор компании.

Если эти двое хотели меня одурачить, то им это не удалось. Я плавал поваренком при камбузе уже тогда, когда они о море еще не слышали. Я ждал улыбок, ждал дружного смеха, но тот, который назвался вторым инженером, сплюнул и сказал:

— Идите в кубрик и жаймите койку.

Он сказал это так, будто правда был моим начальником.

Глянув на каторжников, я отправился на бак. В койках лежало несколько человек. Они без всякого интереса посмотрели на меня. Вероятно, перед ними не раз появлялись и исчезали разные люди. Позже я узнал, что в любом порту, в котором появлялась «Йорика», всегда сидели на берегу придурки, принимавшие «Йорику» за предвестницу чуда. Они прямо молили ее: «О приди, старая добрая „Йорика“! Где ты?» И она появлялась. И все равно на ней постоянно недоставало двух-трех человек. Подозреваю, что «Йорика» никогда не плавала с полным экипажем. Говорили, что шкипер ее не раз украдкой поднимался к виселицам, и если узнавал, что кто-то в петле еще жив, сразу записывал несчастного в экипаж. Конечно, такая сплетня нехорошо пахнет, но родилась она не на пустом месте.

Я нашел пустую койку.

Один из тех, что лежал рядом, сплюнул: «Нижняя койка тоже свободна».

На нижней койке, как и на верхней, не было ни матраса, ни простыней. Ничего на ней не было.

Только изъеденные древоточцами доски. Но даже на них экономили так, что можно было принять койку… ну не знаю, за что… может, за лавку… Лежа на койке можно было коснуться рукой соседа. Кораблестроители прекрасно понимали, кто будет спать в таких кубриках, поэтому экономили на каждом сантиметре пространства. Они прекрасно знали, что из поставленных здесь коек некоторые будут пустовать из-за того, что часть людей находится на вахте. Они не задумывались о том, что иногда все мы можем оказаться в кубрике. Тогда нам приходилось одеваться и раздеваться в одно время. Не так-то легко работать руками, ногами, головами в пространстве, где все притиснуты друг к другу. Когда мы пытались одеться, происходило нечто невообразимое. Все путалось, все смешивалось до такой степени, что кому-то, наконец, приходилось командовать: «Стоп»! Без этой команды ничего не получалось. Без нее ты мог попасть правой ногой в левую штанину соседа. Бывало, что штаны в такой суете не выдерживали и лопались. Правая нога Бертрана попадала в штанину Мартина, а левая рука Хенрика оказывалась в рукаве Бертрана, поэтому команда «Стоп» была жизненно необходима.

24

Электричества на «Йорике» не было. Возможно, на ней даже не слышали о таком природном явлении. Тесную каюту освещала газовая лампа. По крайней мере, этот светильный аппарат именно так называли. Он состоял из некоего резервуара, давно покрытого густой ржавчиной. Только Мессинг мог удержать человека в убеждении, что это именно лампа. Каким-то образом она еще сохраняла форму цилиндра, но срок гарантии давно истек. Когда-то у нее было даже стекло. Ничтожный фрагмент и сейчас торчал острым краем, как бы для того чтобы кто-нибудь мог спросить: «Чья очередь чистить стекло?» Никто не откликался, да и очереди не было. Все понимали, что любое прикосновение разрушит осколок стекла до основания, и тогда из нашей зарплаты вычтут стоимость настоящего стекла. Деньги, конечно, будут истрачены, но нам достанется не новое стекло, а такой же ужасный обломок, чтобы мы не забывали спрашивать: «А чья сегодня очередь чистить стекло?» Сильно подозреваю, что нашей лампой пользовались еще те самые семь бодрствующих девственниц. Фитиль явно вырезан из куска юбки, масло прогоркло, может, еще при девственницах. С годами ведь ничего не становится свежее. Да и к чему освещать бедный моряцкий кубрик? Усталые до одури мы падали в койки и не все ли равно, горела лампа или нет. Конечно, по предписанию она должна была гореть всю ночь, но мы как-то забывали об этом.

— А где матрас с моей койки?

— Матрасов не полагается, — ответили мне.

— А подушка?

— Подушек не полагается.

— А одеяло?

— Не полагается.

Можно было подумать, что компания целиком надеется на своих моряков. Она надеется на то, что каждый придет на «Йорику» не только со своим матрасом, но и со всем остальным. Я, например, поднялся на борт в шляпе, в куртке, в брюках, даже в сапогах, как бы они ни выглядели. Но многие на «Йорике» не имели и этого. У одного не было обуви, другой прекрасно обходился без куртки, третий наматывал на ноги какое-то тряпье. Позднее я узнал, что именно самые бедные пользовались у шкипера самым большим доверием. Да и то. В рваной рубашке и босиком не больно сбежишь с корабля, особенно в тех портах, где за моряками постоянно следит полиция. Так что шкипер по-настоящему был уверен только в своих оборванцах. Уж они-то никогда не бросят на произвол судьбы старую добрую «Йорику».

Одним краем моя койка упиралась в коридорную перегородку. Койка напротив крепилась к деревянной стене. С другой стороны тоже находились две койки. Кубрик был рассчитан, конечно, на четверых, но, как правило, в нем обитали семь-восемь человек. Дощатая перегородка выгораживала некое крохотное пространство, которое считалось столовой. Там стоял стол. По предписанию он не должен был находиться рядом с койками, но так получалось, что дверей не было, а значит, спальня и столовая соединялись напрямую. В углу стояло старое ведро, ржавое и протекающее. В нем мы могли умываться, мыть полы, а при нужде низвергать из своих желудков то, что там не могло удержаться. Было у нас и несколько шкафчиков для одежды. Если бы в них не висело какое-то ветхозаветное тряпье, я бы назвал их пустыми. Иллюминаторы мутные и маленькие. Вопрос о том, что их надо помыть, поднимался не раз, но обычно каждый отвечал: «А вот ты сам и сделай это», или сразу начиналась бешеная перепалка, потому что моряки на «Йорике» отличались какой-то необыкновенной нервностью. К тому же, стекло сохранилось только в одном иллюминаторе, так что все это не стоило внимания. Кубрик постоянно был погружен в некий мистический полумрак. Люки, ведущие на палубу, ночью открывать запрещали, потому что свет мешал вахте на мостике. Поэтому воздух в каюте был плотный и душный. Раз в неделю, правда, кубрик заливали соленой водой, это называлось уборкой. Но не было ни соды, ни мыла, ни швабры. Компания ничего такого не выдавала, и не дай вам Бог оставить на столе свой кусочек мыла. Грязь везде лежала таким крепким и толстым слоем, что вырубить ее можно было только ломом и топором. Будь у меня время и силы, я, может, взялся бы за этот труд. Причем не из врожденного чувства чистоплотности, которым на «Йорике» никто не обладал, а из чистого любопытства, потому что, казалось мне, в верхних пластах окаменевшей грязи точно нашлись бы финикийские золотые монеты. А какие сокровища хранились в более глубинных пластах, об этом я даже не задумывался. Может, там лежали ногти вымершего неандертальца, а может подтверждение того, что уже самые древние люди слыхали о мистере Генри Форде из Детройта и умели подсчитывать, сколько долларов зарабатывает мистер Рокфеллер, когда чистит свои солнцезащитные очки?

Тесный коридор вел из кубрика на палубу и к бункерной шахте. С двух сторон коридора находились микроскопические каюты, в которых обитали плотник, боцман и машинист. Они были гораздо более совершенными созданиями, чем мы, и им полагалось дышать более чистым воздухом. Из бункерной шахты можно было выйти еще к двум тесным каморкам. В одной хранились корабельные припасы и цепи, а вторую называли каморкой ужасов. Никто из палубных рабочих никогда туда не заглядывал. Впрочем, и ключей ни у кого не было, а шкипер строго настрого запрещал чем-либо тут интересоваться. К нам он, кстати, тоже никогда не заглядывал. По уставу ему полагалось хотя бы раз в неделю обходить кубрики, но он ссылался то на усталость, то на отсутствие времени, а иногда на то, что не успел определить наши координаты, или просто отмахивался, дескать, заглянет попозже.

25

Но когда-то люди бывали в каморке ужасов. Правда, на «Йорике» этих людей давно не было. Их выкинули на берег сразу, как только стало известно об их проступке. Сохранились лишь устные рассказы. Такие рассказы сохраняются, даже если увольняют весь экипаж. Люди оставляют корабль, а истории остаются. Они пропитывают железо, дерево, койки, трюмы, бункеры для угля, котельные помещения, и в глухие ночные часы корабль пересказывает новому экипажу все свои истории слово за словом, и гораздо точнее, чем если бы эти истории были записаны специалистами.

По одной из таких историй два смельчака, открыв замок, нашли в тесной каморке ужасов множество человеческих скелетов. Страх не позволил им пересчитать черепа. Их было очень много, а некоторые уже распались. Скорее всего, скелеты и черепа принадлежали членам предыдущих экипажей «Йорики». Этих людей съели крысы. Бедняги стали жертвами компании, которая таким образом экономила деньги. Если какой-то моряк начинал требовать срочный расчет и выплату сверхурочных, его быстренько хватали и заталкивали в каморку ужасов. Да и какой выход оставался у шкипера? В гавани человека просто так в каморку ужасов не запихнешь, это могут заметить портовые власти. Властям абсолютно все равно, что делает шкипер с подчиненными ему моряками в открытом море, но на берегу наказанный моряк мог сбежать и явиться в полицию или к консулу, а это грозило всякими неприятностями. Вот шкипер и догадался прятать концы в тайном помещении. Когда «Йорика» выходила в море, шкипер с облегчением спускался в каморку ужасов, чтобы выпустить несчастного на свободу. Но, как, правило, опаздывал. Крысы вовсю трудились, они не желали возвращать свою еду шкиперу. Конечно, он пытался разогнать мерзких тварей, но что сделаешь один? Звать на помощь он не решался. Тогда всем стало бы ясно, куда это подевался моряк, требовавший расчета.

После «Йорики» истории о рабах и о кораблях, перевозящих невольников, меня уже никак не впечатляют. Никаким рабам не приходилось так тяжело, как нам. Никогда рабы не были такими голодными, такими усталыми, как мы. Рабы были товаром, а товар нужно продать по подходящей цене, поэтому о рабах как-то заботились. За истощенных, никому не нужных невольников не выручишь хороших денег. Надо оправдать риск дальних перевозок. А вот палубные работники — это просто твари, которых никто и страховать не хочет. Они свободные люди, но желание заработать гонит их на любой, даже самый подозрительный корабль. А там их будут гонять до смертного истощения. А если ты умрешь, тебя выбросят за борт. А если понадобится, ты отстоишь две вахты подряд, а потом и третью. Все подряд. И при этом ты будешь есть только то, что тебе дают, и пить только ту воду, которая уже протухла. Потому что шкипер хочет сэкономить на тебе, у него есть семья и уж она-то никак не должна голодать. Ну да, моряки редко бывают сытыми, но так распорядилась жизнь. Морские истории много говорят о кораблях и матросах. Но если внимательно присмотреться, сразу увидишь, что все эти романтичные истории посвящены кораблям, вывозящим богатых туристов на прогулку. Моряки там что-то вроде оперных певцов, которые делают маникюр и обожают тоску по оставленным где-то девушкам.

26

С моряками, валявшимися на соседних койках, я успел обменяться едва ли тремя-четырьмя словами. Узнав, что мне не полагается ни матраса, ни одеяла, ни подушки, я тоже потерял интерес к соседям. Где-то над нами слышался грохот и лязг цепей, вытягивающих якорь из воды, шум машин, суета, брань, беготня — все, что обычно и происходит при выводе корабля в море. Эта суматоха всегда меня раздражает. Я чувствую себя хорошо только в открытом море. Неважно — идет корабль в порт или уходит из него. Корабль в порту это не корабль, а сундук с товарами. Его или нагружают или разгружают. В порту нет моряков, есть только поденщики. Там мучаешься, как на обыкновенной фабрике. Делаешь грязную работу. В любой момент тебя могут окликнуть: «Эй, лодырь, займись-ка вон тем делом!» — и ты не можешь отказаться. Так что, бросившись на койку, я вовсе не торопился подниматься на палубу. Это на фабриках можно развешивать плакаты: «Domore» («Работай больше»), потому что там есть шанс получить сверхурочные. А на корабле — нет. Сколько шкипер даст, столько и получишь. А он никогда много не даст, он не любит платить. Вот я и стараюсь не попадать в ловушку, то есть попадать шкиперу на глаза. Потому, наверное, я пока и не стал генеральным директором PacificRailwayandSteamshipC° Inc. В воскресных выпусках или в журнальчиках часто пишут, что, благодаря усердию, желаниям и амбициям, каждый самый простой моряк может дойти до места генерального директора Компании Тихоокеанских железных дорог и пароходов Союза Американских Соединенных штатов, но почему-то в Америке не так уж много миллионеров. К тому же, если я буду битые тридцать лет непрестанно трудиться и, утомленный, спрошу наконец: «Ну как там с местом генерального директора?» — мне явно ответят: «К сожалению, оно пока занято. Но вы работайте, шансы на успех у вас большие. Главное — проявить настоящее усердие. Мы вас не забудем!» Прежде говорили о солдатах, которые якобы носят в ранцах маршальские жезлы, сейчас говорят о том, что любой палубный работник, усердно работая, может стать генеральным директором огромной пароходной компании. Но ко мне это не относится. Я с детства чистил сапоги чужим людям, всякими способами зарабатывал на жизнь, был упорен и трудолюбив, но место генерального директора нисколько не стало ближе.

Когда стоишь на ночной вахте и все спокойно, тебя одолевают всякие чудные мысли. Например, отчетливо видишь, что произойдет, если все наполеоновские солдаты одновременно вынут из ранцев свои маршальские жезлы. Кто тогда станет таскать тяжелые мортиры, маршировать, бросаться на бастионы? Прекрасно быть генеральным директором, но если все станут генеральными директорами, то кто будет поддерживать давление в котлах? Если не останется обыкновенных работников, котлы прогорят, а мировые битвы будут проиграны, и отпадет сама собой нужда и в маршалах, и в генеральных директорах. Вера наполняет карманы нищих, убогих превращает в богов, но…

Когда возня наверху стихла, я вылез на палубу. Тут же рядом оказался второй инженер. Он сказал на своем смешном английском:

— Скипер хочет говорить с вас, да, да. Давайте ходить за мной.

Шкипер оказался еще молодым человеком. Он был упитан, розов, хорошо выбрит. У него были голубые водянистые глаза, а каштановые волосы кое-где слегка бронзовели. Он был превосходно одет, галстук подобран с хорошим вкусом. Пожалуй, такой шкипер мог бы украсить собой большой пассажирский лайнер. По крайней мере, выглядел он так, будто легко может провести корабль от одного порта к другому, не попав при этом на другую сторону земного шара. И говорил он на английском, который преподают в хороших училищах в англоговорящих странах. Он заботливо подбирал каждое слово, иногда задумываясь, что придавало ему вид мыслителя. Контраст между ним и вторым инженером был столь велик, что настроение мое упало еще больше.

— Итак, вы наш новый угольщик? — поздравил он меня.

— Я? Угольщик? Подносчик угля? — возмутился я. — No, Sir, я кочегар.

— Я ничего не говорить о кочегар, — вмешался второй инженер. — Я говорить, что нам нужен человек к топкам. Так я говорил или нет?

— Ну да. Так вы и говорили, и я согласился. Но никто мне не говорил, что я буду подносить уголь.

Шкипер усмехнулся и с некоторым одобрением посмотрел на второго инженера:

— Ваше дело, мистер Дилс, внятно объяснить работнику его обязанности.

Но я не хотел слышать никаких объяснений.

— Я сейчас же сойду на берег! Я вовсе не думал подписывать договор на работу подносчика угля. Я протестую! Вам придется дать отчет о своих действиях перед управлением порта. Меня завлекли на борт обманом.

— Как так обманом? — теперь возмутился второй инженер. — Я есть говорить правду, и все сказать.

— Мистер Дилс, — теперь капитан смотрел очень серьезно. Он даже наморщил каштановые бровки. — У меня нет времени на все эти мелочи. Я не касаюсь набора рабочих, это относится к вашим обязанностям. Если кому-то придется отвечать, то это будете вы. Постарайтесь найти компромисс.

— Я что и говорю! — обрадовался второй инженер, он был похож сейчас на избежавшего наказание конокрада. — Разве я тебе не говорить — чумазая банда?

— Но вы не сказали…

— Нет, я сказать, — настойчиво заявил второй инженер. — Разве не входят подносчики угля в чумазую банду?

— Ну да, входят. Но я…

— Тогда все прекрасно, — подтвердил капитан правоту своего конокрада. — Если вы посчитали, что вас приглашают в кочегары, вам нужно было добиться полной ясности. Мистер Дилс сказал бы вам, если бы нуждался в кочегаре. Значит, все в порядке. Вы подносчик угля. Так вас и запишем в судовую роль.

Он вынул нужные бумаги и спросил мое имя. С моим добрым именем идти на корабль мертвых? Никогда!

Вписав свое имя в судовую роль «Йорики», я рисковал никогда больше не попасть на борт приличного корабля. Лучше справка об освобождении из тюрьмы, чем свидетельство службы на корабле мертвых.

— Место и время рождения?

Имя я уже потерял, но родина…

— Э-э-э…

— Не можете вспомнить?

— Александрия!

— В Соединенных штатах?

— Нет, в Египте.

Так исчезла и родина.

— Американец?

— Без национальности.

Быть зарегистрированным по всем правилам на корабле мертвых? Ну уж нет! Добрый американец, выросший на Евангелии зубной щетки и на привычке каждый день мыть ноги, будет плавать на какой-то «Йорике» под своим именем! Да никогда! Меня оттолкнула не родина, а оттолкнули некоторые ее нечистоплотные представители. Я не мог предать землю, чей воздух окружал меня с первого вздоха.

О корабельной книжке или о паспорте меня не спрашивали. Прекрасно знали, что люди, которые приходят на «Йорику», не имеют ничего такого. Спросишь о документах, а тебе ответят: «Нет документов». Что тогда? Не принимать на работу? Но тогда «Йорика» останется без экипажа.

— Оплата угольщика семьдесят пезет, — мимоходом заметил шкипер, заканчивая заполнение судовой роли.

— Что? Всего семьдесят пезет?!

— Разве вы об этом не знали? — удивился шкипер.

— Конечно, не знал. Мне говорили об английской оплате!

— Мистер Дилс, — строго спросил шкипер. — О чем это он говорит, мистер Дилс?

— Я не знать, что он говорит. Я ничего такого не обещать.

Мне захотелось съездить второму инженеру по физиономии, но я вовремя вспомнил про каморку ужасов. Я не хотел, чтобы меня заживо жрали крысы. Где угодно, только не на «Йорике».

— Вы обещали платить английскими фунтами, — пытался защитить я свои исчезающие преимущества, последнее, что я еще мог защитить. Работа угольщика придумана самим сатаной, потому и оплачивается так жалко. Фунты, которые можно получить от шкипера — просто жалкое вознаграждение, но если у тебя ничего нет, то и это — прекрасное вознаграждение. — Да, вы обещали платить английскими фунтами!

— Не кричите так, — приказал шкипер и поднял глаза на второго инженера. В водянистой их голубизне плавала усмешка, как рыбка, из тех, что никогда не дается в руки рыбаку. — Что это такое, мистер Дилс? Мне это надоело. Когда у вас все будет по закону? Если вы нанимаете людей, у них не должно быть к нам претензий.

Шкипер играл свою роль превосходно. «Йорика» могла им гордиться.

— Об английской оплате речь не идти, — стоял на своем конокрад.

— Я могу хоть сейчас присягнуть на Библии!

— Присягнуть! — ужаснулся конокрад. — Вы готовы совершить клятвопреступление? Неужели я не помнить, что сам говорить? Есть куча свидетелей, они подтвердить. Когда вслух произносят «английские фунты» это еще не значит, что вам будут платить фунтами. Вот сейчас я произношу «английские фунты», но это же не значит, что я обещаю вам именно фунты.

Он был прав. Все, кто нас слышал, подтвердили бы, что конкретно о зарплате речь не шла. Да, произносились слова, разные слова. Упоминались и английские фунты, но конокрад прав — это нельзя считать обещанием.

— Ну раз так, — спокойно подвел итог шкипер, — на этом и закончим. Раз вы этого хотите, мы пересчитаем пезеты в фунты и шиллинги. За сверхурочные часы будете получать по пять пенсов. Где вы хотите уволиться?

— В первой же гавани, — отрезал я.

— Это невозможно, — усмехнулся он. — Только в Ливерпуле.

— Как это невозможно? И почему только в Ливерпуле?

— Потому что мы идем в Ливерпуль, и никаких заходов в другие порты не предполагается. К тому же вы нанимались к нам именно до Ливерпуля, разве не так?

— Конечно, не так. Мне говорили, что я могу сойти…

— Ну да, в любом пункте, — кивнул шкипер. — В документах у нас декларирована Греция, вы могли бы там сойти, но я изменил курс и теперь мы идем в Северную Африку.

Ах вот оно что, наконец дошло до меня. Вот во что я влип! Марокко и Сирия хорошо платят за контрабанду…

— Вы говорите Ливерпуль, но ведь в Ливерпуле я никак не смогу уволиться, — попытался я еще раз надавить на них. — К тому же, вы говорили, что везете так себе, всякую мелочишку.

— А разве не так? — удивился второй инженер. — У нас всякий мелкий сборный товар. Мы возить мелкий товар. Рано или поздно мы придти в Ливерпуль, там вы может уволиться.

— Ну вот, видите, все в порядке, — обнадеживающе улыбнулся капитан. — Мы везем классные сардины для Ливерпуля. Срок доставки — восемнадцать месяцев. Если мы сразу пойдем в Ливерпуль ради этих классных сардин, мы не окупим расходы. Такой коносамент нам ничего не даст. А вот если мы возьмем другой товар, то вполне оправдаем рейс.

— Почему мне сразу не сказали об этом?

— А вы не спрашивать, — ухмыльнулся конокрад.

И опять он был прав. Я попал в хорошее общество. Контрабанда, фальшивые декларации, ложный курс, корабль мертвых… По сравнению с нами любой пират выглядит благородной личностью… Да и плавать с пиратами не позор, пираты они и есть пираты, с ними можно не менять ни имени, ни национальности…

— Распишитесь вот здесь, — шкипер подал мне ручку.

— Никогда!

— Как хотите, — пожал плечами капитан. — Тогда распишитесь за него вы, мистер Дилс.

Этот конокрад, грабитель, лжец всерьез собрался расписаться за меня! Я вырвал у него перо. «Гельмонт Рикбей, Александрия (Египет)», — вот что я увидел в документе. Черным по белому. Пора, «Йорика», пора! Ты давно не заходила в Египет. Не все ли равно нам, куда плыть. Мы вычеркнуты из списка живых. Никакого следа в мире мы не оставляем. Остынь, девчонка, не рыдай, на мертвом корабле я, знай. Прощай, чудесный Новый Орлеан, Солнечная Луизиана. Холла-хей! Morituri te salutant! Новые гладиаторы приветствуют тебя, мистер Капитализм! О, времена! Когда-то гладиаторы выходили на арену с мечами и с трезубцами в руках. Красивые женщины бросали им расшитые золотом платочки, звучали фанфары, ты умирал под пленительные звуки музыки и счастливый стон зрителей. А мы, нынешние гладиаторы… Мы тонем в грязи. Мы голодаем, потому что компания экономит на нашей еде. Мы умирает в раскаленных котельных. Мы видим, как вода врывается сквозь пробоины, но не можем выбраться из затопленных трюмов. Можно надеяться лишь на взрыв котла, это нас мгновенно прикончит. И это лучше, чем умирать под горой раскаленного, дымящего, выброшенного из топок шлака. Да, мы умираем без фанфар, не под аплодисменты. Мы умираем в безвестности, не имея ни родины, ни национальности. Мы — ничто. Зато государству не придется тратиться на наши пенсии. Аве, Цезарь! Обреченные на смерть приветствуют тебя!

27

В пять тридцать негр принес ужин. Две грязные жирные чашки. Жидкий гороховый суп, картошка и горячая мутная вода в побитом эмалированном кувшине.

— А где мясо?

— Мяса нет, — ответил негр.

Теперь, правда, я увидел, что это белый человек. Угольщик с другой вахты.

— А ужин придется теперь разносить тебе.

Я разозлился:

— Я не поваренок!

— А на «Йорике» нет поварят. Поэтому ужин разносят угольщики. И вечерний ужин разносит угольщик «крысьей» смены.

Еще один удар.

Нет смысла считать удары.

«Крысья» вахта. Этого следовало ожидать.

Вахта с двенадцати до четырех утра, самая мучительная вахта. В четыре тебя сменяют. Умываешься. Разносишь еду всей чумазой банде. И только потом можешь лечь. До восьми часов никакой еды уже не будет, поэтому надо наедаться сразу, а с полным желудком уснуть не так-то легко. Свободные от вахты моряки играют в карты или лениво переговариваются. Поскольку помещение тесное, а ты не можешь запретить им болтать, уснуть еще труднее. Даже шепот мешает. Он мешает даже больше, чем громкие голоса. За двадцать минут до двенадцати тебя будят. Вскакиваешь и мчишься к угольным шахтам. В четыре возвращаешься, иногда тебе удается умыться. И так крутишься день изо дня, потому что других вариантов нет.

— А кто моет посуду?

— Носильщики угля.

— А кто чистит гальюны?

— Носильщики угля.

Чистить гальюны — почтенное занятие. Но не на «Йорике». Большего свинства, чем на ее борту, я просто не видел. Впрочем, свиньи — чистые животные, в этом отношении они ничуть не уступают лошадям. Если загнать крестьянина в хлев, где и пройтись-то нельзя, где можно только лежать и хрюкать, да кормить его всякой дрянью и не чистить полов, еще неизвестно, выйдет ли он оттуда более чистым, чем самая грязная свинья. Когда-нибудь человеку зачтется все это. Когда-нибудь ему зачтется его свинское отношение к лошадям, собакам, жабам, птицам. Нет ничего более свинского, чем то, что делают твои собратья. Вот почему так трудно убирать наши клозеты, yes, Sir!

О, солнечная Испания, зачем я тебя покинул! На любом корабле есть козел отпущения. Чаще всего это подносчик угля. Это он виноват во всем. Грязный гальюн — виноват он. Если в бункере вспыхнет пожар, конечно, виноват он, почему вовремя не заметил огня? Если на кухне сгорит обед, конечно, виноват разносчик угля, потому что это он ремонтировал водопроводные краны. Если сам корабль пойдет на дно, виновным признают опять же разносчика угля. А самым большим, самым вонючим козлом отпущения считается угольщик с «крысьей» вахты. Если возникает необходимость выполнить какую-то особенно грязную и опасную работу, первый инженер поручает ее второму, тот вызывает механика, а механик кочегара, а кочегар всегда указывает на подносчика угля: «Это его дело!». И когда несчастный выползает на палубу с разбитыми ногами, с окровавленной головой, ошпаренный паром, кочегар идет к механику и говорит: «Все готово. Я выполнил работу». А механик сообщает это второму инженеру, а тот первому. Ну, а первый идет к старшему офицеру: «Будет справедливо, если в вахтенном журнале будет отмечено, что когда котлы работали в полную силу, я с риском для жизни сменил трубу, благодаря чему корабль сохранил полный ход». Понятно, что хозяин компании непременно отметит такое глубоко профессиональное отношение к делу. «Надо перевести этого человека на более достойный корабль, он того заслуживает». А угольщик так и остается инвалидом, покрытым незаживающими рубцами и шрамами. Чего проще сказать: «Я не обязан делать эту работу», но подносчик угля как раз не может так сказать. Ты что же, ответят ему, хочешь, чтобы мы потеряли ход, не пришли в порт вовремя, хуже того, пошли ко дну вместе со всем грузом? Конечно, первый инженер специально учился тому, чтобы исправлять такие неисправности, но ведь возле котлов суетится угольщик, его жизнь ничего не стоит. Вот муху иногда вытаскивают из молока, тем даря ей жизнь, а угольщика никто не вытащит. Если он и погибнет, обваренный паром, никто этого не заметит. Но чаще он все-таки выживает, и тогда первый инженер, чувствуя смутную вину, спрашивает: «Эй, угольщик, ты пьешь ром?» Наверное, втайне он надеется, что угольщик не умеет этого делать. Но ты упрямо киваешь обваренной головой: «Да, шеф». Другое дело, что обожженная рука не может удержать стакан, и он падает на пол. Yes, Sir, падает!

Ужин уже стоял на столе. Я страшно хотел есть. Я хотел сразу начать это доброе дело, но только я потянулся к чашке, как кто-то сказал:

— Не трогай. Это моя чашка.

— А где мне взять такую?

— Если ты явился без своей посуды, то нигде.

— Разве подносчику угля не полагается судовая посуда?

— Здесь полагается только то, что у тебя есть.

— Но как обойтись без чашки, без ножа?

— Это твое дело.

— Послушай, новенький, — сказал кто-то с койки, — ты можешь воспользоваться моей посудой, но за это ты будешь ее чистить.

Так и получилось. Один дал мне надтреснутую чашку, другой ложку, от кого-то досталась сильно погнутая вилка. Выигрывали те, кто являлся к столу первым. Они успевали выловить из супа редкие куски мяса. Чай на «Йорике» оказался просто мутной водой. Никогда она не была горячей, так себе, тепленькая. В три часа дня давали кофе. Мне так и не пришлось его попробовать, потому что в это время я обычно находился на вахте. В четыре часа, когда я сменялся, от кофе не оставалось ни капли. Иногда в кухне я находил горячую воду, но своих зерен у меня не было, и я не мог сварить себе даже полчашки.

Чем меньше кофе или чай были похожи на названные напитки, тем больше возникала потребность как-то скрасить их странный вкус. Раз в три недели каждый получал маленькую баночку сгущенного молока и полкилограмма сахара. Осторожно подливаешь молоко в чай, буквально ложечку, но когда возвращаешься с вахты, то находишь в своей баночке пустоту. Так я сразу потерял весь свой трехнедельный запас молока и сахара. Получив все это во второй раз, я сразу выпил молоко, а сахар тянул весь день, но в общем тоже съел сразу. Как-то мы попытались сложить сахар в одну общую коробку, чтобы пользоваться запасом по мере надобности, но уже на второй день сахар закончился.

Пресный хлеб мы получали каждый день. Также каждую неделю нам выдавали коробку маргарина на весь кубрик. Правда, никто этот маргарин есть не хотел, потому что у него был вкус прогорклого вазелина, которым механик протирал руки. Только в дни, когда нам полагалось молчать и ничего не видеть, мы получали по две чашки рома и мармелад. Понятно, это были дни, когда шкипер занимался своими контрабандными делами.

На завтрак обычно подавали перловую кашу со сливами или рис с кровяной колбасой, или картофель с селедкой. Правда, картошку можно было есть только поначалу, пока она не теряла свежести и вкуса. Шкипер никогда ее не покупал, а заставлял нас таскать ее из груза, если таковой оказывался на борту. Чтобы замазать глаза работникам того или иного порта, кроме картошки мы везли помидоры, бананы, ананасы, кокосовые орехи. Конечно, не всегда, но это помогало нам избежать крайней степени истощения. Тот, кто участвовал в бойне, называемой историками Великой мировой войной за демократию и справедливость, знают, как много может выдержать человек, а те, кто плавал на таких кораблях, как «Йорика», знают это еще лучше.

Теперь у меня была посуда. Но она не принадлежала какому-то одному человеку. Обедая, я пользовался вилкой Станислава, чашкой Фернандо, ножом Рубена, ложкой Германа. Поэтому мне приходилось мыть посуду за всех. В большом баке. Сами представляете, как он выглядел после того, как из него выгребали нашу пищу. Невозможно жить в такой грязи. Это меня просто бесило. Поев, все падали на койки и сопели, как свиньи, отравляя воздух тяжелыми газами. Во время еды все молчали, но в койках начинали болтать. Это злило меня еще больше. Я демонстративно пытался начать уборку. — «Мыла нет», — подсказывали мне. — «И щеток нет». — И наконец: «Скройся с моих глаз, не мотайся как муха. Ты мешаешь нам отдыхать!»

Тогда я отправился к инженеру.

— Нужна щетка, шеф, и немного мыла, чтобы помыть каюту.

— Что это вы себе такое вообразить? Я покупать для вас щетки и мыло? Это не мое дело.

— Мы работаем с углем, — показал я руки. — Мы не можем отмыться без мыла.

— Это тоже твое дело. Хочешь помыться, купи себе мыло. Оно входить в личную экипировку каждого порядочного моряка.

— Возможно. Но я слышу о таком впервые. Туалетное мыло — да, готов согласиться, что вы не обязаны его выдавать, но для чумазой банды на корабле должно быть какое-то мыло. Хоть какое-то. Мне все равно, кто его закупает для корабля, но оно должно быть. На любом корыте моряку полагаются матрас, подушки, полотенца, посуда и уж мыло наверняка. Это входит в экипировку самого корабля, а вовсе не в личную экипировку моряков.

— Если не нравится, можешь убираться. Я доложить шкиперу и тебя выгнать с «Йорики».

— Я готов. Доложите!

— Ладно, — смилостивился инженер. — Но если ты не убраться с моих глаз, я вычесть с тебя месячное жалование. Мне нужен угольщик, а не тип с претензиями.

— И это все?

Мошенник оскалился:

— Убирайся отсюда. И живее. Тебе следует выспаться. А ты болтаешься по всему кораблю. В одиннадцать тебе на вахту.

— Моя вахта начинается в двенадцать, — уточнил я.

— Не для подносчиков угля, — еще больше оскалился инженер. Они начинают в одиннадцать и до двенадцати чистят топки. А уже в двенадцать у них начинается рабочая вахта.

— А с одиннадцати до двенадцати она не считается рабочей?

— Велик труд — выгрести золу из топок.

— За это должны платить сверхурочные.

— Где угодно, только не у нас. И не за чистку котлов.

В каком веке мы живем? Какая человеческая раса придумала такие законы? С этими мыслями я вернулся в кубрик. Кругом лежало синее прекрасное море, которое я любил, в котором, как настоящий моряк, никогда бы не испугался погибнуть. Ведь смерть в море — это как бракосочетание с любимой женщиной, которая непостоянна, неистова, но у которой такая пленительная улыбка, у которой бурный темперамент и которая так безмерно хороша. Это было море, по которому ходит множество превосходных кораблей. Но судьба выбрала меня. Она так подтасовала карты, чтобы я плавал на корабле, пораженном проказой, на корабле, который держался на воде только потому, что никак не может потерять какую-то смутную надежду, что море смилуется над ним, хотя, похоже, само море уже побаивается «Йорики». Оно боялось заразиться от нее. Корабль мертвых всегда смердит, и море смутно надеялось, что этот гнойный нарыв на его поверхности каким-то образом рассосется, может, исчезнет сам по себе, выбросится на сушу и засохнет в каком-то последнем пристанище. Вестник смерти еще не постучал в изголовье моей койки. Поэтому я стоял под огромным звездным небом и думал о том, что так глупо и легко бросил. Прощай, чудесный Новый Орлеан, Солнечная Луизиана… Может, самому прыгнуть за борт? Давай, парень, не жди, задави в себе остатки своего несчастного Я, не оставайся жалким угольщиком, забудь про двойные вахты. Ведь «Йорику» нельзя победить.

Но я вовремя вспомнил: я же из Нового Орлеана! Что мне «Йорика»? Не видал я таких кораблей? Без мыла можно прожить. Плюнь на мыло, плюнь на щетки. Плюнь на саму смерть. Плюнь и выспись. А там будет видно.

28

Но уснуть я не мог. Лежал на голых досках, как бандит на нарах в участке. Лампа наполняла кубрик таким чадом, что дыхание превращалось в мучительное действие. К тому же, я замерз без одеяла. Ночи в море бывают дьявольски холодными. В конце концов я погрузился в тревожное тяжелое забытье, но меня тут же растолкали:

— Вставай! Десять тридцать!

— Какого черта? Я могу поспать еще полчаса!

— Ну да! Поспать! — ответили мне. — Кочегарам нужна вода. Уже без двадцати. Вставай и неси им воду. А потом понесешь кофе кочегару твоей смены.

— Откуда мне знать, где он спит?

— Идем, я покажу.

Тот же угольщик предыдущей смены показал мне, как пользоваться лебедкой.

— Послушай, Станислав, — сказал я, спросив его имя. — Я всякое видел и знаю, что жизнь у угольщиков везде собачья. Но что-то я никогда не слыхал, что они должны работать в две смены.

— Я тоже родился не вчера, — спокойно ответил Станислав. — На других кораблях выгребает золу кочегар. Но на «Йорике» кочегару одному не справиться. Если он потеряет пар, корыто встанет, ничто ему не поможет. На других судах, даже на Ноевом ковчеге, вахта всегда состояла и состоит из двух кочегаров. Но ты уже, наверное, догадался, куда мы попали. Держу пари, ты уже думал об этом. И чтобы прыгнуть за борт, об этом ты тоже, наверное, думал. Плюнь. Скоро ты всему научишься. Устраивайся получше и заранее пригляди шлюпку. Здесь все приглядываются к шлюпкам. Так, на всякий случай. У повара, знаю, припрятаны два спасательных пояса.

— А нам разве пояса не полагаются?

— Конечно, нет. На всю «Йорику» имеются четыре декоративных спасательных круга. Они даже покрыты бронзовой краской. Совсем как настоящие. Но не вздумай ими воспользоваться. Лучше вцепиться в жернов, тогда уйдешь на дно не так быстро.

— Кто же такое допускает? Я привык к тому, что под каждой койкой лежит спасательный пояс.

Станислав засмеялся:

— Видно, что ты еще не плавал на кораблях мертвых. А у меня это уже четвертый.

— Эй, Лавски! — заорал из шахты кочегар.

— Чего тебе? — крикнул в ответ Станислав.

— Какого черта не носите золу?

— Сейчас начнем. Мне нужно научить новичка. Он раньше не работал с лебедкой.

— Сперва помогите мне. У меня выпала решетка.

— Нет, — возразил Станислав, — сперва надо вынести золу, решетка подождет.

И повернулся ко мне:

— Как, говоришь, тебя звать?

— Меня? Пипип.

— Хорошее имя. Турок?

— Египтянин.

— Отлично. Как раз египтян нам не хватало. На нашем корыте представлены все национальности.

— И янки есть?

— Ну уж нет. Этих нет. Янки и коммунисты — исключение. Их на борт «Йорики» никогда не возьмут. Особенно коммунистов. Слыхал про таких? Я имею в виду большевиков. А янки сами никогда не пойдут на такой корабль, потому что он для них слишком грязный. Их консулы заранее предупреждают своих моряков о приближении такого корыта.

— А коммунисты?

— Не строй из себя невинную овечку. Коммунисты хитрые. Стоит им бросить взгляд на мачту, они уже все обо всем догадываются. Можешь мне поверить, они те еще орлы. Там где появляется коммунист, не срабатывает никакой страховой полис. Они могут устраивать такие скандалы, что никто этого не выдержит, даже полиция. А если коммунистом окажется янки… Вот тут, брат… Даже и сказать нечего… Перед таким не выстоит самая зализанная и умная свинья из инспекторов. Уж я-то знаю. Я плавал на всяких кораблях. Скажу честно, давно мечтаю попасть на такой корабль, где есть янки-коммунисты. Там настоящее раздолье. Я бы уже никогда с него не сходил. Эх, встретить бы такой.

— Ну, я такого тоже никогда не встречал, — заметил я.

— Да и не встретишь, хоть сто лет живи. Ты же египтянин. Даже если у тебя есть паспорт, даже если паспорт у тебя настоящий. У тебя не получится. Кто плавал на «Йорике», тот никогда не попадет на приличный корабль.

Он наклонился к шахте и крикнул:

— Как ты там?

Кочегар снизу заорал:

— Двигай!

Станислав дернул рычаг, и железная кадка с горячей золой медленно поползла вверх. Когда она оказалась на уровне ржавого рычага, Станислав дернул рычаг еще раз и кадка почти неподвижно повисла в люке.

— Снимай ее и неси к мусорному рукаву. Только не вырони за борт. Упаси Бог, тогда нам придется работать с одной кадкой, а много мы с одной не наработаем.

Кадка жгла, как огонь. Она была раскаленной. Я едва смог до нее дотронуться. А ведь следовало тащить ее до мусорного рукава. Со своим содержимым кадка весила килограммов пятьдесят, я нес ее перед собой, прижав к груди. Зола полилась через рукав в море и вода за бортом зашипела.

— Теперь тебе ясно, куда делись наши спасательные пояса? — спросил Станислав. — Дело не в деньгах. Дело в молчании. Нет спасательных поясов, не будет и свидетелей на суде, если он состоится. Мы ведь многое знаем, хозяевам это ни к чему. Так что, при случае глянь внимательно на наши шлюпки при дневном свете, Пипип. В каждой дыры. В каждой такие дыры, которые и задом не закроешь. Чистая работа.

— Да ну, — не поверил я. — А как же шкипер? Уж он-то в курсе всех чистых и нечистых дел, он не пойдет с нами ко дну.

— Ты думай о себе.

— Но ты вот смог убраться с прежних катафалков, — напомнил я.

— Ну да. Но это не значит, что так и дальше будет. Не будь ослом, Пипип! Нужно везение, понимаешь? Если нет везения, даже не поднимайся на палубу такого корыта, как наше. Утонешь.

— Лавски, черт тебя побери! Ты где там? — заорал снизу кочегар.

— Цепи сползли. Подожди минуту.

— Долго же придется сегодня таскать золу!

— Управимся! — крикнул Станислав и сказал мне: — Теперь ты попробуй поработать с лебедкой. Только не зевай, а то или сам покалечишься или убьешь кочегара.

Я коснулся рукояти, и кадка взлетела вверх с такой силой, что все вокруг утонуло в грохоте. Я переключил рычаг, и кадка с тем же адским грохотом ухнула вниз. Кочегар выругался и отскочил в сторону, а кадка уже летела вверх, как огненная ракета. Лязг и грохот оглушили нас, горячая зола посыпалась в шахту, казалось, весь корабль сейчас развалится на куски от ударов взбесившегося механизма, но Станислав умело перехватил рычаг.

— Все не так просто, да? Нужно поучиться, Пипип. За две недели ты превратишься в факира. Но сегодня лучше спускайся вниз и подгребай золу к кадке, так будет лучше для нас всех. Завтра в обед я тебя научу главным правилам, а сейчас с тебя хватит. Ты все здесь разнесешь. С нас же потом за это вычтут.

— Дай я еще раз попробую, Лавски.

— Ну, пробуй.

— Поднимай! — заорал снизу кочегар.

— Ну, госпожа, — сказал я лебедке, — не дури, и делай, что надо.

Господь и Лавски свидетели, у нас получилось. Я все проделал легко, почти нежно. Все рассчитал до миллиметра. Мне теперь казалось, что я понял «Йорику», что я знаю нашу древнюю госпожу лучше, чем шкипер. Кадка ушла в самую глубину нашего ковчега. Все добрые и плохие духи, сидевшие в лебедке, притихли от удивления. Даже Станислав покорил ее не с первого раза, так что мои успехи удивили его. Но я должен был окончательно утвердить тебя. «Еще разок!» Я нажал рычаг, и кадка послушно ушла вниз. «Вот видишь!» Я нажал на рычаг, и кадка вернулась полная. И так она с той поры и стала работать, хотя нрав у нее оставался бешеный, чуть зазеваешься, она готова разнести «Йорику» на куски. Станислав спустился вниз и, как негр, поблескивал из тьмы глазами. А я шептал: «Давай же, Госпожа. Давай, не подведи меня». И кадка в ту вахту ни разу больше не подвела меня. «Поднимай!» — кричал снизу Станислав, и я поднимал. И только когда я поднял пятьдесят кадок, он крикнул:

— Все! Скоро двенадцать!

Я с трудом добрался до кубрика.

Палуба была темная, я спотыкался.

Не могу описать то, что я видел то тут, то там.

Если сказать коротко, на палубе было все, что может себе представить больной человеческий мозг. А среди всего этого ужасного развала валялся смертельно пьяный плотник. Силы у него кончились, он никуда не мог доползти, он даже не мог больше пить, и шкипер радовался, что сегодня здорово сэкономит на нем. Плотник да пара помощников шкипера, да парочка старших матросов — только они имели право на стакан рома. И они пользовались этим правом с первого дня плавания. Они, видимо, кое-что знали и умели держать язык за зубами. Им-то полагались спасательные пояса, потому что они не проговорились бы ни перед какой страховой компанией. И вахтенный журнал они, конечно бы, спасли, потому что их будущее зависело как раз от того, что записано в журнале.

Взяв кофейник, я отправился за кофе для вахты.

А потом я еще раз прошел по той же темной, ничем не освещенной палубе.

Одну ногу я сбил в кровь, но на «Йорике» не оказалось аптечки. Конечно, старший офицер мог оказать первую помощь, но не с такой же чепухой к нему обращаться. Я больше озаботился своим кочегаром, поскольку никак не мог его разбудить. А когда он все же проснулся, то чуть не убил меня, потому что решил, что я разбудил его слишком рано. И снова уснул, и чуть не убил меня во второй раз, когда ударила рында и он не успел выпить свой кофе. Ссориться не имело смысла. На борту ссорятся только сумасшедшие. Лучше поддакивать, пока человек не заткнется. Это проще. И когда наконец он заорет на тебя: «Ну прав я или нет?» — еще раз поддакни, но укажи на то, что ему следует сделать. Вот мой совет: хотите забыть обо всех проблемах, поработайте неделю кочегаром «крысьей» смены. Это навсегда отобьет у вас охоту к ссорам и к спорам по пустякам.

Кофе был горячий, черный и горький. Правда, сахара и молока не было, а маргарин протух.

Кочегар с трудом сел за стол, но вдруг упал головой на чашку и снова уснул. Потом очнулся и в странном полусне дотянулся до хлеба, хотя, как я уже сказал, рында только что пробила. Он пришел в бешенство и заорал: «Исчезни с моих глаз, Пипип! Спустись в шахту и приготовь воду для тушения шлака». Проходя мимо камбуза, я заметил Станислава. Он шарил в темноте, наверное, пытался отыскать мыло, припрятанное коком. Он-то знал, что кок ворует мыло у стюарда.

— Лавски, покажи мне, как добраться до котельной.

Он кивнул, и мы поднялись на шканцы. Там чернел вход в шахту.

— Лезь вниз. Не промахнешься!

Из черной и все же чистой ночи я спустился в черную тьму. В бескрайней глубине подо мной что-то невнятно трепетало, несло дымом и паром, отсветы дьявольского пекла падали на куски угля. Я будто правда спустился под землю. Голая человеческая фигура, черная от сажи и копоти, предстала моим глазам. По плечам и груди человека густо струился пот. Он стоял, скрестив руки, совершенно неподвижно и смотрел на огненные отблески. Мне показалось, что он так стоит вечно, но он вдруг нагнулся, ухватил огромную кочергу и ударил ею в то место, откуда прорывался адский огонь. И снова выпрямился, застыв, как столб. Я совсем уже собрался спрыгнуть с металлических ступенек, когда меня настигла первая ужасающая волна чудовищного жара, угольного дыма, перегретого воздуха. Я мгновенно поднялся на несколько ступенек выше, потому что легкие мои отказывались принимать эту гремучую смесь вместо воздуха. Но мое место было внизу. Я это понимал. Если там внизу есть живой человек, значит, и я могу там находиться. Почему нет? Набрав воздух в грудь, я спрыгнул вниз и увидел еще одну лестницу. До нее было каких-то три шага, но чтобы их сделать, надо было проскочить мимо паровой лебедки, так и норовящей ошпарить тебя перегретым паром. Он вырывался из какой-то щели, узкий и страшный, как нож. Даже нагнувшись, нельзя было избежать этого испытания. И я снова трусливо отступил, чтобы отдышаться. Хорошо, что Станислав еще рылся в пустом камбузе. «Идем, я тебе покажу», — сказал он. И добавил: «Вижу, ты еще не работал в аду, да?»

Я кивнул. Он был прав. Я многое перепробовал. Был юнгой, стюардом, палубным рабочим, но в аду не работал, по, Sir. Я только думал, что прошел через ад, но раньше это был вовсе не ад. Навеки это хорошо понимал. «Это ведь твой первый корабль мертвых, — сказал он. — Ты добился этого, ты опустился на самое дно. Ну так посмотри теперь, что это значит. Хотим мы этого или нет, все мы здесь мертвецы. Не строй иллюзий. Утешай себя тем, что хуже уже не будет».

Но тут он ошибся. Стало еще хуже.

Можно плевать на корабли мертвых, можно навсегда выпасть из списка живых, забыть имя и родину, нежную зеленую землю, но в аду, из которого нельзя бежать, не страдать невозможно.

29

Я видел, что Станислав… Но нет, он не заблудился, как я подумал… Он просто решил показать мне дорогу и сам первым спустился по лестнице. Я последовал за ним. В паре шагов от струи бьющего перегретого пара я сказал:

— Мы не можем тут пройти. Мы прожжем кожу до костей.

— Что бывает, то бывает. Как-нибудь покажу тебе свои плечи. Но пройти нужно, — ответил Станислав. — Никто нам не поможет. Другого пути нет. Инженеры не позволяют нам ходить через машинное отделение, мы для этого слишком грязные, кроме того, такое не позволяется уставом.

Говоря это, он вскинул руки к голове, закрывая глаза, нос, уши. После чего, странно изогнувшись, мгновенно скользнул между свистящими струями, бьющими из труб, обвитых изоляционными лентами, давно прогнившими и изодранными. Даже человек-змея в цирке не способен на такое. Но он смог, он смог. Вся черномазая банда пользовалась этим путем, и до меня наконец дошло, почему на «Йорике» все так напряжены всегда.

— Видел, как я сделал? — крикнул Станислав. — Теперь попробуй ты. И ни о чем не думай. Если начнешь думать, что тут пройти нельзя, ты никогда не попадешь в котельную. Но ты же видишь, я прошел. Руки на голову и скользи, как змея. Когда-нибудь тебе это пригодится. Если, скажем, займешься воровством и будешь спасаться от решеток. Ты всегда должен быть в форме, потому что от тебя в любой момент может понадобиться что-то такое. Ну давай!

И я повторил его ход.

Конечно, пар коснулся меня раскаленным лезвием, но думаю, что это было больше воображение.

На другой стороне железной площадки начиналась длинная лестница, уходящая вниз, на самое дно подземного мира. Лестница была такая горячая, что носовой платок, которым я обмотал ладонь, ничем не помог. Приходилось висеть буквально на локтях, чтобы находить опору. По мере того как мы спускались, воздух становился все более плотным, горячим. Он был невыносим, им нельзя было дышать. Неужели это и есть пекло, в которое после смерти попадают грешники? Да нет, даже черти не выжили бы здесь, точно не выжили бы. Но внизу стоял человек, потный, страшный. Люди тут тоже не могли жить. Но жили. Потому что были мертвецами. Без отечества, без паспорта, без дома. Они не могли тут жить, но они жили. Тут сам дьявол не мог жить, потому что он все же является обломком какой-то культуры, как сказал Гете, но люди жили. Даже работали. Потому, наверное, что давно умерли, давно были мертвецами, всего только мертвецами. Мыслящему человеку непонятно бывает, как можно добровольно идти на войну под пули, или оставаться рабом при хозяине, или как можно позволить годами помыкать собой? Почему жертва не покончит с собой, почему продолжает мучиться? Но теперь я это понимал, потому что сам превратился в мертвого и плыл на корабле мертвых. Ни один человек не может опуститься так глубоко, чтобы не опуститься еще глубже. Я водил караваны верблюдов, лам, ослов и мулов. Я видел, как они ложатся на землю, если считают, что их перегрузили на один лишний килограмм, или погонщик над ними слишком издевается. Я видел, как они отказывались от пищи и безмолвно умирали, потому что считали, что с ними обращаются, как с животными. Даже сочная кукуруза, свежий маис не заставляли их менять принятое решение. А люди? Почему они становятся пушечным мясом, ходят под бичами и окриками? Да потому, понял я, что в их душах всегда тлеет какая-то неопределенная надежда. Они могут думать. Вот что их подводит. Они всегда ждут невозможного. А вдруг чудо правда произойдет? Я клял себя. Почему, черт возьми, сразу не прыгнул за борт? Почему спустился в этот ад, ведь у меня был выбор? Да потому, ответил я сам себе, что в самой глубине души я все еще надеялся попасть в Новый Орлеан, надеялся выжить и в аду. Император, ты никогда не будешь нуждаться в гладиаторах! Они были и будут. Они всегда будут восклицать, увидев тебя: «О восхитительный, позволь нам умереть за тебя!»

30

Понятно, что я смогу тут работать. Другие работают, и я смогу. Я видел живых людей, видел своими глазами, я не обманывался. Там, где могут другие, смогу и я, сказал я себе. Если этот человек не умирает от жары и отсутствия воздуха, значит, и я не умру. Смотри на смельчака, который прет прямо под пули, дьявол его побери, он настоящий смельчак, храбрец, будь он проклят. И если он это делает, смогу и я. Война продолжается, корабль мертвых плывет, все идет по одному давнему плану. И все идет так гладко, что совершенно не надо напрягать мозги. Нет ничего легче давно разведанного пути. Чувствуешь себя в безопасности. Подражание виновато в том, что за последние шесть тысяч лет человечество не проявило никакого интереса к собственному развитию и, вопреки изобретению радио и самолетов, продолжает жить в том же варварстве, как и в самом начале европейской эры. То, что делал отец, повторяет сын. Что хорошо было для отцов, то хорошо и для нас. Конституция Джорджа Вашингтона была замечательна для его борцов, значит, она должна быть хороша и для нас, к тому же, она выдержала уже полтора века. Вот только жалко, что в конституции, в жилах которой кипела огненная кровь, замечаются теперь некие признаки артериосклероза. И самая мощная религия не исключение. Значит, только то, что направлено против отцов, рождает новые перспективы, пробуждает веру в то, что стоит идти вперед. Будущее открывается в сопротивлении всем конституциям и авторитетам.

— Ты кто такой? Как тебя зовут?

Мой кочегар появился рядом, и было видно, что он в плохом настроении.

— Меня звать Пипип.

Кажется, настроение его несколько улучшилось.

— Ты перс?

— Нет, абиссинец. Но мать была персиянкой. Ее пожрали священные коршуны, когда она умерла.

— А нас пожирают рыбы. Твоя мать, наверное, была порядочная женщина, а моя была шлюхой. Но если так вздумаешь назвать ее, получишь по морде.

Значит, он был испанец. Только испанцы употребляют ругательства после каждого второго слова. От близости приятельства зависит, посмеешь ли ты ему однажды сказать, что его мать была шлюхой. Чем ближе ты окажешься к правде, тем больше вероятность почувствовать нож под ребром. При этом он обязательно скажет: «Muchasgracias, сеньор! Большое спасибо, всегда к вашим услугам». Никто не обладает таким деликатным и по-детски глупым пониманием чести, как испанец или падший пролетарий. И когда его чувство чести оказывается на его взгляд попранным, происходит всякое. А казалось бы, что ему до чувств? Хватило бы и хорошей зарплаты.

Кочегар выгреб из огня раскаленный болт и бросил его в ведро с морской водой. Такой водой нельзя мыться, но он использовал песок и пепел, и понемногу кожа его приобрела иной, уже не такой безнадежно черный цвет.

Котельную освещали две лампы. Одна висела перед манометром, чтобы можно было следить за давлением в котлах, вторая раскачивалась в углу, чтобы подносчик угля знал, куда ставить ноги. В мире мертвых человек не догадывается, что существует зеленая земля, лампы искусственного света, керосиновые фонари, не говоря уж об электричестве. Небольшое динамо могло бы осветить все закоулки «Йорики», но глупо кормить рыб деньгами, не правда ли? Вот я и видел лампы, найденные при раскопках Карфагена. Чтобы изучить их форму, достаточно сходить в музей, например, в отдел Древнего Рима, там среди других гончарных изделий можно увидеть наши лампы. Они состоят из сосуда с втулкой, в которую загнана плотная пакля. Сосуд заполняется тем же веществом, которым заполнена лампа с осколком стекла, освещающая нашу каюту. Четыре раза в час необходимо подрезать неровный фитиль, тогда все помещение наполняется черным дымом и плотными тучами сажи, похожими на аргентинскую саранчу. Подравнивают фитиль голыми пальцами. Больше нечем. То же приходилось делать и в этом аду.

Станислав уже закончил вторую вахту. Сил у него не было, все же он задержался на час, чтобы помочь мне освоиться в котельной. Кочегар обслуживал девять печей. А носильщик должен был подтаскивать для них уголь. Правда, прежде чем поднести, следовало выполнить еще одну работу. Ее обязательно надо было выполнить, иначе давление в котлах может упасть, а поднимать его приходится долго. Предыдущая вахта оставила для меня некоторый запас угля, я тоже должен был, уходя, оставить им некоторый запас, естественно за счет своих сил. С двенадцати до часу я вел подготовительную работу, а в три начал выносить раскаленный шлак. То есть за два часа я должен был натаскать уголь для всех девяти топок идущего полным ходом корабля. Если уголь лежит недалеко от топок, с этим справится любой нормальный работник. Но если он лежит там, где всегда лежал на «Йорике», то тут нужны три или четыре человека, не меньше. Но я делал эту работу один. Потому что я мертвец, а мертвецы все выдержат.

И мой сообщник кочегар, пролетарий, так же низко упавший, как и я, подгонял меня знакомыми словами: «Угольщик, скотина, шевелись!» И я, галерный раб, чувствовал что-то вроде гордости, как тот идиот, которому кайзер лично вешает медаль на грудь.

Кочегар загрузил три топки, потом открыл еще три. Над каждой был написан мелом свой номер. Загрузив топки, кочегар взялся за третью. Длинным железным ломом он начал сшибать запекшийся раскаленный шлак. Это было нелегким делом, и из открытой дверцы с ревом вырывался отчаянный жар. Кочегар и я были только в штанах, ничего другого. На ногах у него обмотки, я оставался в башмаках. Воздух настолько раскалился, что дышать стало совсем нечем. Время от времени кочегар с ругательствами подпрыгивал, стряхивая с ног раскаленные куски угля. Жар стал совсем невыносимым, но я успевал заливать раскаленную массу, вывернутую из печей, взрывы пара заставляли нас отскакивать в сторону. Эта работа продолжалась вечность, и нельзя было остановиться даже на секунду, потому что мы, как я уже говорил, сразу потеряли бы давление пара. Все тут, на «Йорике», служило для утяжеления жизни и труда экипажа. В котельной было тесно. Пространство ее было меньше пространства топок. Когда кочегар работал ломом в топках, это требовало от него почти акробатического умения. Он спотыкался на кучах угля, он разбивал косточки на пальцах о железные стены, случалось, падал на раскаленный шлак. Особенно при качке корабля, когда невозможно было понять, в каком положении ты окажешься через секунду. Корабль мертвых, yes, Sir! Есть корабли мертвых, которые эффективно производят трупы в себе самих, и есть такие, которые производят трупы вовне, но «Йорика» создавала их и в себе и снаружи, такой это был корабль.

Другой кочегар тем временем обмылся той же горячей водой, и черными остались только круги вокруг глаз, сразу сделавшие его похожим на скелет. Натянув штаны и изодранную грязную рубаху, он полез вверх по горячей лестнице. Я успел даже увидеть номер змеи, исполненный им перед бьющей из трубы струей пара. Подготовив мне несколько куч угля, Станислав вытер лоб грязной рукой:

— Всё! Я кручусь тут почти пятнадцать часов. В пятой топке надо выгрести шлак. Хорошо, что ты попал на «Йорику». Один я дальше не выдержу. Хорошо, что нас теперь двое. Только у каждого не по две вахты, как ты думаешь, а по три, и еще час на то, чтобы поднять шлак наверх. Доходит? А утром еще следует спустить шлак с палубы в море, потому что ни в одном порту нам не позволят такое сделать. А это еще четыре часа работы.

— Но ведь за это должны платить сверхурочные! Двойная вахта, уборка шлака с палубы!

— Ну да, — согласился Станислав. — Только никто не платит.

— Разве это не указано в договоре по найму?

— Если и указано, не имеет значения.

— А что имеет значение?

— Только то, что ты действительно получаешь. То, что на бумаге, остается только на бумаге. Никто не даст тебе столько денег, чтобы хватило на чистую одежду. В чистых башмаках и в чистой рубахе ты можешь сбежать в первом же порту. Поэтому тебе дадут денег только на виски. В своем рванье ты везде будешь выглядеть как дезертир. Тебя и поймают как дезертира и вернут снова на «Йорику». А если так случится, то впредь тебе и на виски придется вымаливать на коленях. А виски понадобится, хоть ты и мертвец. Надо же и мертвецу иногда боль снимать. Так что привыкай. Легкой ночи! У меня нет больше сил, Пипип.

— Святая Богородица, сволочной Гавриил, мохнатые рога, мерзкие рожи!

Огонь выплеснулся из топки, будто действительно адская печь изрыгнула его. Ничего святого здесь давно не было, все святое вызывало только поток грязной брани у кочегара. Ничего не понимая, я спросил:

— Что случилось?

И он ответил, готовый всех поубивать:

— Сучьи хвосты, мразь, курвы! Шесть решеток выпали в топках!

31

Уходя, Станислав сказал, что выпавшая решетка стоит крови.

Но он имел в виду только одну, а здесь одновременно выпало шесть.

Поставить шесть раскаленных решеток стоит не просто крови, это еще и разбитые пальцы, облезающая от ожогов кожа, сочащиеся липким потом мышцы. Пока мы возились в кромешном аду, как черви, пар все падал и падал. Одна мысль о том, что его придется поднимать именно нам, приводила нас в неистовство. В ту ночь я стал другим. Совсем другим. Я поднялся над богами. Я был свободен и мог проклинать всех богов, как хочу, делать все, что мне нравится. Никакой человеческий закон, никакая божья заповедь уже не влияли на мои слова и поступки, потому что я никак и никем не мог быть наказан. Ад это рай. Никто не способен придумать муки, которые испугали бы меня. Как бы ни выглядел ад, он все равно избавление. Хотя бы от тех мук, каких стоят решетки, выпавшие в зольник.

Никогда шкипер и оба старших офицера не спускались в котельную. Никто не хотел добровольно спускаться в преисподнюю. Они только заглядывали сверху в шахту, если проходили мимо нее. Даже инженеры осмеливались спускаться вниз только во время стоянок в бухте, когда чумазая банда чистила, мыла, стирала или занималась другой совершенно обыкновенной работой. Но и тогда инженеры относились к чумазой банде с осторожностью, как настоящие дипломаты. Потому что эти чумазые негодяи всегда могли запустить в них тяжелым молотком. Что для нас карцер или тюрьма? Полные пустяки по сравнению с раскаленным адом.

Из машинного зала в котельное отделение вел узкий проход, устроенный между котлом и стеной правого борта. Водонепроницаемая дверца, как тяжелые железные ворота, перекрывала его, но, конечно, на «Йорике» не было ничего водонепроницаемого. Идя из машинного, минуешь люк, сходишь по лестнице и попадаешь в этот лаз шириной от силы в три фута и настолько низкий, что нужно сильно наклониться, чтобы не разбить голову о железную острую балку. Конечно, там всегда темно. Но мы, угольщики, знали этот проход на память. Из бункеров при машинном зале нам приходилось через этот ход таскать тонны угля. Если пар падал ниже ста тридцати градусов, инженерам следовало что-то делать. Это была их работа, они за нее отвечали. Первый инженер, как и шкипер, тоже никогда не спускался в котельную. Вывихнутая лопатка научила его во время плавания не досаждать кочегарам. Только время от времени он наклонялся над шахтой, чтобы крикнуть: «Пар падает!» В ответ из шахты несся звериный рык: «Сами знаем, сучья нога! Давай спускайся к нам, поможешь!» И вверх летели куски угля, к сожалению, никогда не достигавшие цели.

Второй инженер был моложе, может, ему было за тридцать. Он был карьерист, ему хотелось стать первым. Он считал, что шкипер оценит его усердие, особенно на стоянках, когда управление практически переходило к нему. Он был плохой ученик и мало чему научился в свои годы. Есть инженеры, которых чумазая банда боготворит. Я знал одного такого. Каждый день он заходил на камбуз и кричал: «Кок, чем сегодня кормишь кочегаров и подносчиков угля? Дай попробовать. Ну и дерьмо, вали его за борт. Корабль ведут кочегары и угольщики, запомни!» А встретив на палубе кочегара, говорил ему: «Достаточно получаешь мяса? Хватает молока? Вечером тебе выдали добавку — яйца и сало? Носят тебе к котлам холодный чай, как я указывал?» Замечательно, что кочегары и носильщики вели себя на том корабле так, что хоть посылай их на бал.

Мы никак не могли установить решетки на место, а давление пара падало. Вот тогда к нам и рискнул спуститься второй инженер:

— Что там у вас с паром? Корыто сейчас остановится.

Кочегар в этот момент держал в руках раскаленный докрасна лом и пытался зацепить им такую же раскаленную решетку. Со страшным ревом, с налившимися кровью глазами, с пеной на синих губах он замахнулся ломом. Но инженер пискнул и, как стрела, метнулся в проход, забыв о низком потолке. Конечно, он ударился головой об острое железо. В этот же момент лом ударил в то место, где инженер только что стоял. Удар был такой мощный, что изоляционная плитка, которой облицован котел, отвалилась, а лом согнулся. Но кочегар не оставил преследования. Он безжалостно убил бы инженера, если бы тот, обливаясь кровью, не успел выскочить в машинный зал.

Инженер не подал рапорт, как не подал бы такой рапорт офицер, получивший пощечину от рядового. Никто не видел и ладно. Но если бы он подал рапорт, я, конечно, бы засвидетельствовал, что инженер ворвался в котельную с гаечным ключом в руке и хотел пришибить кочегара за то, что упало давление в котлах. Я бы добавил еще и то, что второй инженер был здорово пьян, из-за этого и разбил голову. И это не было бы ложью, нет, потому что мы с кочегарами были братьями в аду. И когда кто-то там наверху блеет, пытаясь соблюсти закон: «Права не права, но это моя родина!», я отвечаю: «Прав я или не прав, но я в аду не со вторым помощником, а с кочегаром!».

На другой день первый инженер все же узнал о случившемся и сказал своему помощнику: «Считайте, вам повезло. Дьявольское везение, дружок. Не пытайтесь повторить такое во второй раз. Можете подходить к шахте, но не советую повышать голос. Если пар падает, корыто действительно может остановиться, но если вы сойдете вниз, вас попросту убьют и сожгут в топке и никто никогда не узнает, куда вы делись. Предупреждаю вас». Второй инженер мечтал о месте первого, но предупреждение принял и никогда больше не пытался спуститься в раскаленное пространство котельной, а если все же появлялся в проходе, то на достаточном расстоянии и говорил даже с некоторым подобострастием: «Ну и дерьмо у нас уголь! С таким углем самый золотой кочегар не удержит давление».

Кочегары не идиоты, они понимают, чего хочет от них инженер и прилагают все усилия к тому, чтобы поднять пары. У них ведь тоже здорово развито спортивное чувство. К тому же, какой смысл жаловаться на начальство. Оно всегда такое, какого ты заслуживаешь. Один раз удачно ударить, конечно, лучше, чем долго бастовать. Называют тебя хамом или нет, какая разница? Главное не быть трусливым. Что бы ни говорили об «Йорике», но она многому нас учила. Не только плохому. Полгода ужасной работы в ее котельных и никаких кумиров! — это чего-то стоило. Помоги себе сам, никогда ни на кого не полагайся. Вот закон для тебя.

Ставить на место выпавшие решетки везде трудно, но на «Йорике»…

Каждая решетка весит около пятидесяти килограммов. Они лежат на тонких металлических ребрах, которые когда-то были новенькими и хорошо держали любую решетку. Но это было давно, еще до вавилонского смешения языков, достигшего пика на «Йорике». Ничего удивительного, что ребра истончились, обгорели, проржавели. Решетки лежат на них самым краешком. Когда выгребаешь шлак, когда сбиваешь его, решетка легко соскальзывает в зольник. Она раскалена, ее приходится тащить клещами, которые сами весят около двадцати килограммов. А ведь требуется очень точно установить край решетки на металлическом ребре, и поскольку за прошедшие тысячи лет они стали втрое тоньше, это ужасная работа. Закрепишь одну, но тут же падает в зольник другая. Пока вытягиваешь другую, цепляешь соседнюю, и она тоже падает в зольник. А если один конец соскользнул, то соскользнул и другой, без этого не бывает. Бесконечная, вытягивающая нервы процедура требует неимоверного терпения и сочетания самых разных счастливых случайностей. И это все касается одной только решетки. А она ведь, падая, задевает соседнюю, и та тоже падает. И ты обливаешься потом в ужасном танце. Ведь кроме того, что тебе надо вытащить и установить решетку на место, ты должен еще и следить за котлами. Решетки тяжелы, даже когда их просто подымаешь, а они ведь еще раскалены. А заодно ты должен подбрасывать уголь в топки, и угольщик должен подтаскивать все новые и новые порции топлива.

Когда наконец мы поставили решетки на места, мы просто замерли на какое-то время, потому что потеряли все силы. В нас погасли последние искры жизни. Полчаса мы были действительно как мертвецы. Кровь текла еще по жилам, но мы этого не чувствовали, грудь, спина, руки, плечи — все было обожжено, исцарапано. У нас не было сил даже дышать. Но надо было поднимать упавшие пары. Надо было снова подтаскивать уголь к топкам, а ближайшие бункеры были уже пустыми. Все удобные места на «Йорике» заняты товаром. Так бывает на любом корабле, потому что они выходят в плаванье ради товаров. За одну только вахту я тысяча четыреста пятьдесят раз переносил полную лопату угля. Да, это все делал грязный угольщик, почти не человек, самый презренный член экипажа, не имеющий ни простыни, ни подушки, ни даже матраса, у которого не было своей ложки и вилки, и который не имел возможности вовремя умыться, воспользоваться мылом и чистой водой. Случись такое, компания стала бы неконкурентоспособной, а это подорвало бы силу государства.

В четыре часа сменился мой кочегар. Я нет. Я работал. А без двадцати пять я попытался разбудить Станислава, чтобы вынести золу и шлак. Он спал. Он был без сознания. Он слишком долго пробыл на «Йорике», чтобы откликаться на первое требование. Когда пассажир первого класса спрашивает, как могут в таких условиях работать люди, ему обычно отвечают: «Дело привычки». Эти слова все объясняют. Но как человек не может привыкнуть к голоду, к болезням, издевательствам, так он не может привыкнуть к ужасу преисподней. Хотя слова «дело привычки» все объясняют. Получается, что так оно и есть. Станислав, здоровый, крепкий парень, просто отключался, он не хотел, он не имел сил чувствовать одно и то же. Ни человек, ни животное не могут привыкнуть к непреходящим страданиям. Страдания могут притупляться, да, но это вовсе не привычка, это не дело привычки. Это все та же тщательно спрятанная бессмысленная вера: а вдруг что-то случится? Именно надежду можно считать главным инструментом любого поработителя. Он играет на ней и всегда выигрывает.

— Я же только что лег, — сказал Станислав, открывая глаза. — Разве уже пять?

Он был грязный, черный, потому что не умылся перед сном, а сразу упал на койку.

— Я должен тебе сказать, Станислав, — признался я, растирая по лицу такую же грязь, — я, кажется, не выдержу. Сейчас я вдруг понял, что не выдержу. В одиннадцать часов я, наверное, уже не смогу таскать золу. Я прыгну за борт.

После этих слов Станислав сел в койке.

— Не стоит прыгать за борт, — выругался он. — Если ты прыгнешь, «Йорике» конец, я не смогу тянуть твою и свою вахту. И не хочу прыгать вслед за тобой. Нет, никогда! Лучше уж броситься в топку.

И он не врал.

Он действительно так думал.

32

В шесть часов моя смена закончилась. Я даже не смог оставить запас угля для Станислава. Я просто не мог держать в руках лопату. Мне теперь не нужны были подушка или матрас. Я упал в койку каким был — грязный, потный, в рубашке и в обуви, пропитанных маслом и угольной пылью. И когда на ближайшей стоянке я вновь появился на палубе, я ничем не отличался от других матросов. Такой же грязный оборванный каторжник. В своей одежде я теперь не мог сойти на землю, потому что меня тут же поймали бы и доставили обратно. Я стал неотъемлемой частью «Йорики».

Я упал на койку, но тут же кто-то заорал:

— Вставай, надо завтракать, парень!

Я не хотел завтракать, я был не в силах подняться. Зачем мне завтрак, если мне вообще не нужна еда? Иногда говорят: «Я так устал, что не могу шевельнуть пальцем». Теперь я это понимал. Теперь я это понимал лучше, чем все другие. И что там пальцем! От усталости я не мог сомкнуть век. Глаза были полуоткрыты, я воспринимал мутный дневной свет как тягостную боль, но не мог сомкнуть веки. Они не смыкались, потому что у меня не было на то сил. Одна только мысль: «Ох, исчез бы этот режущий свет». И все. В конце концов, я смирился и с этой болью, но какая-то сила сбросила меня под ноги орущей толпе.

— Какого черта? Вставай. Без двадцати одиннадцать. Тебе пора убирать золу.

Когда мы сбросили золу в море, принесли с камбуза обед. Я съел несколько слив, плававших в мутном соусе, который тут называли пудингом. Я слишком устал, чтобы съесть что-то еще. А когда в шесть часов я сменился с вахты, я был так утомлен, что мне и в голову не пришло искать воду для умывания. Я сразу упал на койку.

И так три дня и три ночи. Не было никакой другой мысли, кроме: с одиннадцати до шести… с одиннадцати до шести… с одиннадцати до шести… В этих словах концентрировались все мои представления о себе и о мире. Я медленно угасал. Ничего в голове не осталось, кроме этих числительных. Я чувствовал боль, будто ножом водили по моему горячему мозгу. Не успевал я уснуть, как меня толкали: «Какого черта? Вставай! Уже без двадцати одиннадцать!»

Но пошел четвертый день, и я вдруг захотел есть.

— Странное дело, — поделился я мыслями со Станиславом. — Котлета оказалась вкусная. И молока мало. Правда, запас угля, — заметил я, — который ты мне оставил, тоже совсем невелик. Им не заткнешь и одну топку. — И спросил, не делая никакой остановки. — Тут можно добыть стакан рома?

— Легко, Пипип, — ухмыльнулся Станислав. — Поднимись наверх и скажи, что у тебя расстроился живот, тебя рвет. Тебе дадут стакан рома, чтобы вернуть к жизни. Два раза в неделю смело можешь пользоваться этим способом. Но чаще не вздумай. Вместо рома тебе дадут смесь рицинового масла и тебя по-настоящему пронесет. Иди наверх, но никому не выдавай этот рецепт. Он только для нас с тобой. У кочегаров есть свой, но они никогда его не выдадут.

Дело привычки.

Я начал привыкать.

Наконец пришло и такое время, когда в голове у меня появились какие-то посторонние мысли. Теперь я вполне осознанно грозил снизу второму инженеру, если он вдруг начинал командовать. В проходе, ведущем из машинного зала, мы ловко подвесили лом, протянув от него бечевку. Теперь, если бы второй инженер прокрался к нам и начал бы нас поносить, мы перекрыли бы ему отступление. И сумел бы он от нас убежать, это зависело только от количества выпавших решеток. У них ведь был свой нрав. Иногда пять вахт подряд они и не думали падать. Но все равно они прогорали и их приходилось заменять. Тогда все зависело от удачи, и мы старались начинать работу с некоторым благоговением. Но, черт побери, задеваешь одну, а падают две соседних.

Нет, второму инженеру не стоило заглядывать в нашу преисподнюю!

На траверзе Золотого берега мы попали в шторм. Господь нас храни! Не так легко донести бак с супом из камбуза в кубрик, а уж что говорить о выносе золы. Прижав к груди раскаленную железную кадку ты бежишь по палубе, а «Йорика» шатается, как пьяная. Вот ты добежал до кормы с кадкой в руках, и вдруг тебя бросает обратно к носу, а первый офицер кричит с мостика: «Угольщик, грязное животное! Если ты решил выпасть за борт, не тяни, но не вздумай унести с собой кадку!»

Внизу было нисколько не лучше. Кочегар только набирал полную лопату угля, как его бросало в сторону. Следующая волна настигала «Йорику», и уголь с лопаты кочегара мог полететь мне прямо в лицо. А если ты работаешь в верхних бункерах и пытаешься бросить уголь вниз, «Йорика» не допустит этого. Хоп, она ложится на левый борт. И угольщик и его лопата летят налево. «Йорика» выпрямляется, и ты опять нагребаешь уголь в лопату, но тут корабль ложится на правый борт, ты летишь к правому борту. Но даже здесь я научился тому, как перехитрить старую добрую «Йорику». И придумал это сам. Выждав секунду покоя, я быстро-быстро бросал десять-пятнадцать лопат в шахту правого борта, потом бежал на левый, и когда лавина с правого борта обрушивалась на меня, я придавал ей правильный ход. Угольщик должен разбираться в навигационной науке не хуже шкипера. Это точно. Если не уметь этого, котлы останутся без огня. По морям ведь плавают сотни «Йорик», каждая нация имеет свои собственные мертвые корабли. Самые знаменитые компании, с высокомерно реющими флагами, не стыдятся иметь корабли мертвых. За них получают значительные премии. После Великой войны, сделавшей нас свободными, то есть принудившей человечество принять паспорта и всякие свидетельства о национальности, мир значительно изменился. Эпоха кровавых тиранов и диктатур, эпоха королей, кайзеров, их лакеев и слуг ушла, а ей на смену пришла эра государственных флагов. Сделай свободу религиозным символом, и она легко превратится в источник самых жестоких и несправедливых войн. Настоящая свобода всегда относительна. А вот религия не может быть относительной. И еще менее относительна неистребимая жажда наживы. Вот старейшая из религий, и ей служат самые умные священники, и на службе у нее самые прекрасные храмы. Yes, Sir!

33

Когда доработаешься до того, что забываешь свое имя, окружающее перестает тебя интересовать. Ты падаешь в койку и спишь. Ты перестаешь думать о сопротивлении, о бегстве, даже о смерти. Становишься машиной, автоматом. Рядом с тобой могут грабить и убивать, ты этого не замечаешь. Я мог спать даже стоя у борта. Так было и в тот раз. Я стоял у борта и спал. Множество фелюг с острыми парусами сновало по морю.

В этом не было ничего особенного, вокруг часто крутились рыбаки и контрабандисты. Но вдруг я проснулся. Не мог понять, что случилось. Может какой-то особенный шум? Но нет, наоборот… наступила тишина… Машины перестали работать, это и вызвало такое странное чувство. День и ночь они грохочут у тебя под ухом, день и ночь дрожат переборки — в котельной, в рубке, в кубриках, на камбузе, все дергается и содрогается, вместе с твоими мозгом и плотью.

И вдруг тишина.

Меня будто уколола острая боль.

Во мне стало пусто, будто я полетел куда-то с невероятной скоростью. Земля ушла из-под ног, я решил, что проваливаюсь на морское дно. Но это «Йорика» просто остановилась посреди гладкого спокойного моря. Загрохотали цепи и якоря упали за борт. В тот же момент на палубе появился Станислав с кофейником в руках.

— Пипип, — сказал он, — сегодня нам придется попрыгать. Не так-то просто поднять пары за пять минут.

— Ты спятил, Станислав, — ответил я. — Если так резко поднять пары, мы взлетим к звездам.

— Потому я и вышел на палубу, — кивнул он. — Когда я понял, что мы скоро встанем, я набросал целую кучу угля к топкам, чтобы иметь возможность вовремя выскочить наружу. Кочегар думает, что у меня понос. Пусть.

— А что случилось?

— Да ничего, — ухмыльнулся Станислав. — Обычная контрабанда. Капитан собирает проценты на страховку. Ты что, правда, ничего не понимаешь? Ну хотя бы понимаешь, где мы находимся?

— На катафалке.

— С этим-то ясно, — опять ухмыльнулся он. — Но не думай, что мы пойдем на дно без музыки. «Йорика» приговорена. Смертный приговор подписан пароходной компанией, осталось только определить дату. Играешь ты на последней струне, или это ветер воет, уже не имеет значения. «Йорика» обречена. Делай что хочешь, мы в списке смертников. Само наше будущее поставлено на карту. Взгляни на мачту. Видишь, там сидит матрос с биноклем. Скоро увидишь, как «Йорика» задергается и бросится в бегство. Она запыхтит, она начнет пускать пар из всех дырок, и бросится удирать так, как тебе в голову не приходило подумать. Уже через полчаса она наживет неизлечимую астму, но удерет от любого, кто бросится за нею в погоню. Вот что главное, имей это в виду. А я пойду, подкину еще пару лопат.

Обыкновенно мы плавали под давлением примерно в сто пятьдесят атмосфер, редко сто пятьдесят пять, да и то лишь во время шторма. Сто шестьдесят означало для «Йорики» тревожный сигнал, сто шестьдесят пять — предупреждение об опасности, а сто семьдесят — опасность. Она начинала реветь и выть, этот вой пронизывал до костей. Чтобы прекратить его, надо было затыкать уши. Если «Йорика» впадала в отчаяние, она орала и выла так, будто оплакивала свою судьбу. Наверное, вспоминала время, когда была веселой розовощекой девчонкой. В долгой своей жизни она прошла все стадии женщины-авантюристки. Она бывала царицей бала, за которой шла толпа ухажеров. Она бывала замужней женщиной и сама бегала от мужей, пряталась в низкопробных отелях, разводилась сотни раз, снова находила счастье и опять бывала принятой в обществе, и опять делала бесчисленные глупости, отдавая дань пьянству, развозя контрабандное шотландское виски в Норвегию, в самые глухие береговые поселки штата Мэн, в другие такие же глухие места. В конце концов она стала старой и грязной сводницей, интриганкой, отравительницей. Так глубоко может пасть только женщина из хорошей семьи.

Открылись товарные люки, многочисленные фелюги приблизились к борту. Экипажи их сплошь составляли марокканцы, одетые как рыбаки, но совсем не похожие на рыбаков. У каждого был слишком интеллигентный вид, несколько человек ушли со вторым офицером в каюту шкипера. Офицер, впрочем, сразу же вернулся и начал командовать погрузкой. Старший офицер на мостике беспокойно следил за морем. На поясе у него висел пистолет.

— Чисто ли на горизонте? — иногда кричал он наблюдателю на мачте.

— Чисто везде, сэр.

— Ол райт! Начинайте!

Весело поднялись ящики из трюма и так же весело опустились на дрогнувшие фелюги. Марокканцы ловили их и прятали под грудами свежей рыбы и фруктов. Нагруженные фелюги отчаливали, на их место становились другие, они буквально облепили наши борта. Взявши груз, они не ждали ни минуты и тут же поднимали паруса. Все уходили в разных направлениях. Некоторые вообще шли не к берегу, а в море. Может, думали добраться до Америки.

Второй офицер держал в руках блокнот и карандаш. Он подсчитывал ящики. Один из марокканцев, видимо, руководивший всем этим, выкрикивал цифру — офицер повторял ее и заносил в блокнот. Перекрикивались они по-английски. Наконец все ящики исчезли под грузом свежей рыбы и фруктов. Фелюга с товаром отвалила от борта. Первых давно уже не было видно, они ушли за горизонт. Последняя фелюга даже не взяла груза. Три марокканца, беседовавшие со шкипером в его каюте, вышли на палубу вместе с ним. Они смеялись и болтали, потом торжественно простились и сошли по выброшенному для них трапу. Почти сразу загрохотали цепи, якоря были подняты, и «Йорика», как пришпоренная, рванулась в море. Минут через десять шкипер снова появился на палубе.

— Где мы находимся?

— В шести милях от берега.

— Отлично. Значит, мы уже ушли из опасной зоны?

— Да, сэр.

— Значит, можно перекусить, — решил шкипер. — Мы это заслужили. Надо выпить за удачу.

Вот и вся история.

Но она оставила след.

Все мы в тот день получили роскошный завтрак. Жирная колбаса, бекон, какао, жареная картошка и по стакану рома. Этот завтрак заткнул нам рты. Мы ели, а шкипер подсчитывал прибыль. И, кажется, был доволен. Так же, как и мы. Допивая ром, мы готовы были идти за таким ловким шкипером хоть в ад. Прикажи он — и мы бы пошли. Ведь в этом случае нас снова ждал праздничный завтрак. А «Йорика» мчалась так, что у нее расплавилось несколько подшипников. Пришлось встать на небольшой ремонт. К нам тут же подвалило несколько фелюг, и шкипер разрешил коку купить некоторое количество свежей рыбы и фруктов. Можете мне верить, это так и было. Yes,Sir. Такого шкипера никто никогда не выдаст.

34

Когда работаешь не в полную загрузку, начинаешь думать о каких-то совсем других вещах, начинаешь совать нос туда, где ему не место. В голову приходят идеи, которые не назовешь счастливыми. Стоя у руля или шуруя ломом в раскаленной топке, легко оставаться порядочным моряком, но безделье, даже в самом легком виде, расслабляет. Инженер приказал открыть один из бункеров для угля, поскольку он вдруг понадобился для товара. Это позволило нам наполнить котельную углем доверху, и тогда началось поистине сладостное время. Всего лишь три дня, но это были незабываемые дни. Подозреваю, что такие дни выпадают и рабам на галере. Паруса подняты, весла можно сушить. Конечно, гребцы все равно остаются прикованными, а плети свищут, чтобы никому в голову не пришла мысль о бунте, но мускулы не так напряжены…

Очередной груз мы взяли в открытом море. Видимо, где-то у берегов Португалии, потому что люди на лодках говорили по-португальски. Все это походило на уже известные события у африканского берега. Тут на борт тоже поднялись люди, похожие на рыбаков. Они прошли в каюту шкипера. Во время разгрузки числа выкрикивались по-английски и писались в блокнотах по-арабски. Потом лодки, для вида загруженные апельсинами и свежей рыбой, разбежались по всем направлениям. Последними, понятно, сошли в лодку те трое, что находились в каюте шкипера. На этот раз нас не кормили праздничным завтраком, но дали какао и сладкий пирог. Ведь ничего такого особенного не произошло, мы понимали.

— Нам и скрывать нечего, — ухмыльнулся Станислав. — Если кто-то заглянет в трюмы, там ничего особенного. Ну стоят ящики. Мало ли где стоят ящики. Самые обыкновенные, правда?

Вахты в эти дни были легкие. Выбросив золу за борт, очистив котельную от шлака, мы легко пополняли запасы угля. Можно сказать, нам почти не приходилось работать, по крайней мере у нас появились свободные часы. Наверное, поэтому в одну ночную вахту я решил заглянуть в трюм. Там ведь могли находиться приятные вещи. Орехи, апельсины, листья табака, сигареты, да мало ли что еще. Иногда открываешь такой ящик, а он набит рубашками или обувью. Мораль у каждого своя. Если уж быть точным, мораль — это масло для тех, кто не имеет хлеба. Ящики после осмотра надо тщательно закрывать. Если в них ты нашел табак, его выгодно можно продать в порту. Моряк не будет задирать цену, его устроят фабричные цены.

Но к ящикам нелегко подступиться. В трюме тесно. Требуется все умение человека-змеи. Я этому научился, ежедневные тренировки здорово помогли мне. Все равно надо быть осторожнее, особенно во время качки. Не дай Бог придавит ящиком или перекроет выход, и ты окажешься в ловушке. Сил у тебя немного, и ты освещаешь пространство не фонарем. Все, что у тебя есть, это спички.

«Йорика» не перевозила ценных грузов, она перевозила только грузы для мертвецов. Например, старые болты, застрахованные как бекон.

Скорее всего, только это мы и перевозили, но некоторый налет тайны, связанный с нашими погрузками, все время мучил меня. Если там только старые болты и цементный балласт, то это как-то странно. Я знаю марокканцев, они обычно плюют на болты и на цемент. Кроме того, я давно отметил, что почему-то на борту «Йорики» в полной готовности содержалась только одна спасательная шлюпка — для шкипера и офицеров. Если бы нам пришлось оказаться в воде, все руки стали бы цепляться за эту шлюпку, потому что остальные не были даже проконопачены. Так вот. На суде не нужны лишние свидетели.

Спустившись в трюм, при жалком свете зажженной спички я с удовольствием увидел маркировку на ящиках. «Гарантия. Швабский сливовый мармелад. Засахаренные фрукты. Никаких красителей. Акционерское общество Оберндорф и К».

Какие же мы ослы, подумал я. Жрем протухший маргарин, а тут лежат огромные запасы чудесного швабского сливового мармелада. О, Станислав, покачал я головой, я-то считал тебя интеллигентным парнем, а ты самый большой глупец, какого можно встретить на кораблях!

И, не теряя времени, вскрыл ящик.

Изящные красивые коробки. Они мне понравились.

Приятно намазать мармелад на хлеб толстым слоем. Я пустил слюну от предвкушения. К тому же, гарантия. Эти засахаренные фрукты и мармелад не содержат никаких красителей. Марокканцы понимают толк в таких вещах. Это повкуснее надоевшей расползающейся хурмы. Настоящий швабский мармелад с фабрики акционерного общества Оберндорф и К! Я осторожно вскрыл коробку, извлеченную из ящика. Я сделал это уже в угольной яме, потому что знал, что здесь мне никто не помешает, никто сюда не войдет. На всякий случай я все же убрал доску, перекинутую через открытый люк. Доска выглядела подгнившей, никто не рискнул бы на нее ступить, но я все равно ее убрал. Кто станет прыгать через открытый люк? «Йорику» качнет — и загремишь на самое дно трюма. Даже если не расшибешь череп, дырок хватит для того, чтобы испустить дух. Так я думал, открывая коробку. Действительно настоящий швабский сливовый мармелад. Гарантия. Может, втайне я надеялся, что найду в коробке золотые изделия, но «Йорика» умела делать подарки. Она везла только вкусные и чистые вещи. А я, дурак, подозревал бедную девушку в том, что она пользуется подчищенными декларациями и возит всякую контрабанду. Когда имеешь дело с женщиной, не спеши ее осуждать.

Вкус?

Ну да, имеется.

Но какой-то не такой… Пожалуй, горчит слегка…

Может, для пущей сохранности в мармелад насовали медных монет, решив этим подчеркнуть и без того насыщенный сливовый цвет? Без примеси красителей, это сразу видно… Попробуем… Да, дьявол меня побери, что-то тут не так… Этот мармелад не намажешь на хлеб. Он стягивает нёбо. От него поташнивает… Но может так только сверху? Копнем пальцем… Вот так… И еще глубже… Ну да, вот и косточки… Тяжелые сливовые косточки… Каждая наполовину упрятана в медную гильзу… Чудесные косточки, настоящие швабские, никаких красителей, только из олова, и каждая помещена в гильзу… А что в гильзе? Ну да, сахар… Неужели он бывает такого насыщенного черного цвета?… Ах да, гарантия… Настоящие засахаренные фрукты… Не стоит судить о женщинах, таких, как «Йорика», поспешно…

Я снова вернулся в трюм.

А в этих ящиках что? «Мышеловки»?

Неужели марокканцев так достали мыши?

Я сунул всю руку в ящик. Рукоятки мышеловок удобно ложились в ладонь. Видно, марокканских мышей можно отпугнуть только вот такими многозарядными маузерами… Правда, там были еще игрушки… «Металлические автомобили с пружинным заводом»… Ясное дело, гарантия… Ведь произведены «металлические автомобили» на известной фабрике «Suhl». Уж эта-то фабрика умеет изготовлять детские игрушки… Получается, марокканцы любят играть «металлическими автомобилями с пружинным заводом»… Yes,Sir!

35

— Станислав, почему ты жрешь этот тухлый маргарин?

— А что делать, Пипип? Я голоден. Не могу же я выварить в котле свое тряпье и намазывать на хлеб получившуюся массу. Ничего другого нет, вот я и ем. Без маргарина хлеб вообще не полезет в глотку.

— Ты глупец.

— Это почему?

— Да потому что наши трюмы набиты настоящим швабским сливовым мармеладом.

— А-а-а, — протянул он. — Ты уже проверил…

— Ну да, — ухмыльнулся я. — Мармелад, наверное, вкусней маргарина.

— Может быть. Но он нам не по зубам.

— Это почему?

— Потому что он нравится марокканцам, испанцам и французам, разумеется. Но для нас с тобой не годится. Мы можем его переварить только в одном случае — если его пустят нам в спину. Да и то не уверен.

«Неужели и он…» — мелькнуло подозрение в моей голове.

Я так и впился в него глазами:

— Ты знаешь, что там лежит?

— Смешно — ответил Станислав. — За какого осла ты меня принимаешь? Три благородных джентльмена еще находились в каюте шкипера, и люк еще не был задраен, когда я побывал в трюме. Стоит мне увидеть на ящиках слова шоколад, бекон, мармелад, датское масло, во мне сразу просыпается исследователь. Я сам люблю проверять качество товара.

— Но там действительно лежит сливовый мармелад.

— Там всегда что-нибудь лежит, — возразил Станислав. — Только есть все это нельзя. Слишком тяжелый дух. Можно умереть от заражения крови. Однажды, правда, мы везли солонину. Она тоже прикрывала некий хитрый товар, но я срезал только верхний слой, который не касался основного груза, и скажу тебе, солонина оказалась отменной. Это была экстра солонина.

— А какие в ней находились косточки?

— В солонине? О, там лежали карабины. Made in USA. Прекрасная новая модель. Шкипер, наверное, неплохо заработал на них, потому что в день выгрузки нас накормили от пуза. Коньяк, тушеная говядина, овощи, ром. Шкипер надежно заткнул нам глотки, тем более что вокруг все время рыскал французский морской «охотник». Таможенники даже поднимались на борт.

— И никто из команды не прельстился на обещанные таможенниками франки и курево?

— У нас? На «Йорике»? Ты смеешься, Пипип. Какой смысл доносить на своего шкипера? Мертвецы не доносят, а мы ведь мертвецы. Залезть в чужой кошелек, вскрыть ящик в трюме, расшибить голову второму инженеру — это дело почетное, никто на это не обидится, ты можешь высоко держать голову. Но если донесешь полиции, если поможешь ей хоть в чем-то, это уже подлость. Ты уже не сможешь смотреть в глаза мне или своему кочегару. Если ты порядочный парень, Пипип, сдохни вместе с «Йорикой», но не угождай таможенникам.

В виду португальского берега мы взяли какой-то вполне законный товар, чтобы реабилитировать «Йорику» в глазах законников, но каким-то образом «Йорика» все-таки попала под подозрение. Поэтому шкипер составил самые настоящие декларации, можно сказать безупречные, в которых ни один пункт самый дотошный таможенник не смог бы истолковать превратно. Конечно, товар был дешевый. Ценный товар никто бы шкиперу не доверил, а кто знал шкипера, тот вообще бы ему ничего не доверил. Но истинную стоимость любой товар обретает лишь попав на место назначения.

В пять вечера нам уже нечего было делать. Мы попрятались в укромных уголках и отводили душу. На «Йорике» собрались люди самых разных национальностей. Всякая нация имеет своих мертвецов, которые все еще живут и дышат, но для своих соотечественников давно являются мертвыми. Некоторые государства открыто содержат корабли мертвых, только называют их немного иначе. Например, Иностранным легионом. Ты получаешь новое имя и новые документы и находишь место среди людей, совершенно не похожих на тебя. Если все хорошо, ты спокойно и плотно врастаешь в свою новую нацию, будто родился там. Принимаешь ее обычаи, язык. Конечно, вся команда «Йорики» общалась на одном языке — английском, иначе невозможно было бы отдавать и исполнять команды. Но это был удивительный английский. С настоящим английским он не имел ничего общего. Это был язык «Йорики», то есть совсем особенный язык. Трудно рассказать, как он звучит. Обычно любой моряк знает пару дюжин английских слов. И все знают пять или шесть слов, которых никто другой не знает, но которым каждый научается, живя рядом с тобой. За время плавания каждый накапливает в памяти сотню, а то и две таких слов. К ним прибавьте числительные, названия дней и месяцев. С таким словарем можно писать романы.

Как возник язык «Йорики»? Как возникают языки кораблей мертвых?

Конечно, прежде всего, из смешения тех языков, которые имели некоторое хождение на борту. Поскольку каждый хоть раз ходил на английском корабле, то несколько английских слов точно знает, а вот с португальским или французским сложнее. Отсюда ясно, что основой любого языка кораблей мертвых становится английский.

Возьмем, например, First-Mate (старший офицер), или Money (деньги). Mate в Западном Лондоне произносится совсем не так, как в Восточном, американцы же английские слова произносят вообще не так, как англичане, при этом иногда даже внутренний смысл слов меняется. Наш плотник никогда не слышал, как в Англии произносят First-Mate, он просто перенял его у шведа, который сам услышал это слово от англичанина именно из Восточного Лондона. Сам швед не умел произносить указанное слово правильно, а, кроме того, впервые услышал его на PetticoatLane или на кокни. Конечно, он искренне считал, что произносит все это как истинный англичанин, так что можете представить, как те же слова звучали в устах плотника. Фёст-моат, фюрст-мейт, форст-миет и еще столько вариантов, сколько моряков находилось на «Йорике». За короткое время произношение слова First-Mate было отлично отшлифовано. В его окончательном виде можно услышать отзвуки всех вариантов. Даже какие-то новые, в которых не разобрался бы и профессор фонетики из Оксфорда.

Так что моряки умеют понимать друг друга. Yes, Sir!

36

Только я и кочегар называли Станислава по имени или по фамилии. Все остальные, даже офицеры и инженеры, звали его Поляк. Станислав Лавски — никто не хотел этого помнить, имя не имело значения. Чаще всего матросов так и называют: эй, испанец! эй, русский! эй, голландец! Все нации отреклись от нас, но называют нас, как правило, по национальным признакам. Каждый, кто поступает на какой-то корабль, обязан отметиться у консула той державы, под чьим флагом корабль плавает. Консул утверждает и регистрирует назначение. Он проверяет документы моряка и, если они ему не нравятся, отказывается их регистрировать. «Йорика», впрочем, никогда не получала матросов таким образом. У кого документы были в порядке, тот за версту обходил «Йорику». Она могла скомпрометировать даже убийцу. А если человек плавал на «Йорике», то потом ему приходилось год или два служить на каких-то незаметных грязных корытах, чтобы вновь получить надежду на приличное судно. Но даже тогда шкипер недоверчиво щурился: «Вы плавали на „Йорике“? Как это вас угораздило на нее попасть?» — Матрос оправдывался: «Не мог найти другого судна». — «Ну не знаю, — недоверчиво качал головой шкипер. — Вы плавали на „Йорике“. Я не хочу иметь дел с полицией. Не люблю, когда в моем экипаже оказывается беглец, которого разыскивают в Лондоне или Буэнос-Айресе». — «Но, шкипер… Поверьте… Я честный человек». — «Ну да, я верю, — кивал шкипер. — Но вы с „Йорики“. Чувствуете разницу? Верю… И — с „Йорики“… Не могу же я требовать от вас полицейского свидетельства о благонадежности. Лучше возьмите вот два шиллинга и отдохните. А потом попробуйте поискать другой корабль, их здесь много. У пирса сейчас стоит итальянец. На нем порядки не такие строгие».

Шкипер «Йорики» не мог появиться у консула ни с одним человеком из своей команды, даже со старшими офицерами. Думаю, он и сам не часто показывался у консула. А если показывался, то вполне мог нарваться на предупреждение: «Я должен сперва посоветоваться с полицией». Понятно, что при таких условиях все визиты к консулу теряли смысл. «Йорика» поднимала пары и удирала как можно дальше.

Люди попадали на «Йорику» только по необходимости. Чаще всего прямо на ходу, как случилось со мной. Они прыгали на нее, когда уже был поднят синий флаг и лоцман стоял на мостике. Никакой консул не мог остановить корабль, если он уже двигался. Еще меньше хотели этого власти порта. Пусть убирается! Редко кто, попав на борт «Йорики», называл свое настоящее имя или национальность. Кому до этого дело? Обычно на вопрос офицера или инженера: «Как тебя звать?» новенький отвечал: «Я датчанин». Этим он давал ответ сразу на два вопроса, и никто больше к нему не приставал. Датчанин, и все. Зачем знать что-то сверх этого? Считалось, что человек не лжет. А вот если начать задавать вопросы, он точно собьется и начнет лгать.

Однажды Станислав рассказал мне свою историю.

По-настоящему звали его Станиславом Козловским, и родом он был из Польши. Родился в Познани, тогда еще немецкой, и до четырнадцати лет ходил в школу. Морские и индейские романы забили ему голову так, что однажды он сбежал из дома в Америку, добрался до Штетина, где тайком забрался на датскую рыболовную посудину, на которой доплыл до острова Фюн. Там рыбаки и нашли его — замерзшего, умирающего с голоду. Он сказал, что он из Данцига, и назвал имя книготорговца, у которого на родительские деньги покупал все эти книжонки, забившие ему голову. Пожаловался, что он сирота и жил в детском доме, а там его нещадно колотили и всяко измывались над ним. Однажды он якобы не выдержал и бросился в воду, чтобы умереть, но судьба вынесла его на датское судно, так он и оказался на острове Фюн. Если вы вернете меня в Германию, заплакал он, я наложу на себя руки или снова прыгну в море.

Рыбацких жен растрогала судьба маленького немца, они приняли его к себе. Газет на острове никто не читал, никто не знал о поисках мальчика, таинственно исчезнувшего из дома. У рыбаков острова Фюн Станислав научился работать. Это был нелегкий труд, но все равно это нравилось ему больше, чем скучные шатания по улицам Познани. А когда он вспоминал о том, что родители собирались отдать его в обучение к портному, то даже тяжелый труд становился в радость. В семнадцать лет он, наконец, оставил добрых рыбаков и отправился в Гамбург, откуда хотел уйти в дальнее плаванье. Но подходящего судна не нашел и несколько месяцев плавал на паруснике. Даже получил на свое имя регистрационную карту и книжку моряка. Солидные настоящие документы. С ними он легко попал на немецкий корабль, а потом плавал на хорошем голландце. Когда началась известная мировая свистопляска вокруг золотого тельца, Станислав на своем голландце находился в Черном море. В проливе Босфор турки сняли с судна Станислава и еще одного моряка с немецкими документами. Какое-то время им пришлось служить на турецком флоте. Затем в Константинополь пришли два германских военных корабля, сумевшие сбежать от англичан, и Станислав сумел попасть на один из этих кораблей. Он служил на нем, а потом на каком-то датчанине. К сожалению, датчанин подвергся досмотру германской подводной лодки, и Станислава опять сняли с борта и отправили в Киль служить великой Германии. В Киле он встретил старого товарища, с которым когда-то плавал. Это помогло Станиславу записаться артиллеристом в германский флот. Он даже участвовал в битве при Скагене, есть такой мыс в Дании. Это там две сражающиеся армады — немецкая и английская — в равной степени стали победителями, потому что англичане потопили часть немецких кораблей, а немцы сделали то же самое с англичанами. Датская рыбацкая лодка выловила тонущего Станислава из моря и высадила в прибрежном селе. Поскольку он знал, как надо держаться с датскими рыбаками, к тому же случайно встретил брата той женщины, которая когда-то держала у себя немецкого мальчишку, эти рыбаки не отдали его властям, а устроили — как датчанина — на хороший корабль, приписанный к Эсбьергу. Теперь Станислав старательно скрывал, что он немец и сумел пройти все проверки английских и немецких подводников.

Наконец правительства примирились, устроили огромный и роскошный примирительный банкет, а маленькие люди всех стран начали работать еще больше, чтобы выплатить различные контрибуции и неисчислимые военные долги. Тем, кто победил, разрешалось размахивать веселыми флагами, а тем, кто проиграл, кричать утешительно: «Ничего! В другой раз нам повезет больше!» Могила Неизвестного солдата, марши, пожертвования. Как-то незаметно наступило время, когда коробка спичек в Германии стала стоить пятьдесят два биллиона марок, а подделка мелких кредиток обходиться дороже вагона спичек. Датская компания отправила свое судно в Гамбург для ремонта в сухом доке, и Станислав, наконец, попал в родную страну.

37

Датская книжка моряка в Германии не имела особой ценности, поэтому Станислав решил получить настоящий морской паспорт. С этой целью он и отправился в морское управление.

— Нет проблем, — сказали ему. — Выдадим паспорт, как только вы принесете удостоверение из полиции.

— Но вот же моя корабельная книжка.

— Она датская, — указал чиновник. — А мы не в Дании. К тому же книжка выписана на другое имя.

Станислав явился в полицию, рассказал там свою историю и назвал настоящее имя.

— Вы зарегистрированы в Гамбурге?

— Нет. Я прибыл сюда пару дней назад на датском корабле.

— Предъявите свидетельство о рождении, и мы сразу выдадим вам паспорт.

Станислав написал в Познань. Прошла неделя, ответа не было. Он написал еще раз. Прошла еще одна неделя, ему не ответили. Тогда он отправил заказное письмо и к нему приложил пятьдесят биллионов на марки. Прошло три недели. Ответа не последовало. Потом прошло четыре недели. Кто в Польше станет волноваться из-за свидетельства о рождении какого-то немца? Там сейчас другие заботы. В первую очередь, Горная Силезия и Данциг.

Так шло время.

Деньги Станислава закончились.

В Санкт Паули, в этом веселом районе Гамбурга, прекрасно знали цену датским кронам. Она шла тут наравне с долларом. А вокруг много красивых девушек. Как удержишься? Вот деньги и закончились быстрее, чем думал Станислав. Только глупцы голодают или разгружают вагоны с углем, решил он. Существует много «честных профессий». Если нет других возможностей, прокормимся ими. Он уже знал, как у вагона можно открыть двери, чтобы оттуда как бы случайно просыпались сахар или кофе. Или еще что-нибудь такое. «Не дурак же я, чтобы не подставить сумку». В этом Станислав был уверен. «Вот мне и везло, — рассказал он. — Как ни прохожу мимо каких-нибудь вагонов, всегда при мне оказывается пустая сумка или мешок. Совсем случайно. И так же случайно вдруг рассыплется какой-то ценный продукт. Смешно не прихватить немного, да? А то ведь, если остановишься и начнешь завязывать казенный мешок, чтобы добро не сыпалось на землю, может набежать полиция. Думаешь, они поверят такому, как я? Случалось, что через мои руки проходил даже кокаин, почему нет, если так случалось? И сальварсан попадал. Это если он срочно требуется, хрен ты его найдешь. А когда проходишь случайно… Нельзя думать только о себе, Пипип, надо и другим людям предоставить возможности… Но приходит момент, когда надо остановиться… И однажды я твердо сказал себе — все, Станислав, успокойся, остановись, устройся на хороший корабль, кончай играть с судьбой, рано или поздно полиция наложит на тебя лапу. С этим твердым решением он снова явился в полицию и сказал, что, к сожалению, так и не получил свидетельства о рождении».

— Проклятые поляки, — удовлетворенно выругался инспектор. — Они делают все это только из подлости. Вот подожди, мы их еще погоняем. Вот застрянут французы в Африке, а англичане в Индии и Китае, тогда мы поговорим с поляками иначе.

Станислава не интересовали политические интриги, но из учтивости он выслушал инспектора.

— Как мне все-таки получить корабельную книжку?

— Раньше вы жили в Гамбурге?

— Да. Перед войной.

— Сколько лет вы тут прожили?

— Около года.

— Были зарегистрированы?

— Естественно.

— В каком районе?

— Да здесь же, в вашем участке.

— Тогда идите в Главную регистрационную службу и принесите нам копию своей регистрационной карты. И три снимка.

Станислав сделал это. Инспектор сказал:

— Копия верна, но вы же знаете, безопасность требует подтверждения, что это именно вы.

— Нет ничего проще, — обрадовался Станислав. — Могу привести старого парусного мастера Андерсена, у которого я работал. Да вот и у вас тут сидит фараон, который, наверное, помнит меня.

— Я? Помню? — удивился фараон.

— Ну да. Это же вы однажды оштрафовали меня на девять марок за драку.

— А, точно! Я вспомнил, вспомнил вас, — обрадовался фараон. — Верно, вы работали у парусного мастера Андерсена. А потом сбежали из дому.

— Очень хорошо, — кивнул инспектор. — Раз так, я выдам вам удостоверение со всеми нужными печатями.

С этим удостоверением Станислав на следующий день пошел в Морское управление.

— Отличное удостоверение, — сказали ему там. — И инспектор подтверждает, что знал вас лично… Но… понимаете ли… Вот тут есть графа: подданство… Нужно доказать, что вы являетесь подданным Рейха.

— Но я служил в кайзеровском флоте и был ранен в битве при Скагерраке.

Чиновник благодушно пожал плечами и сделал рукой ленивое движение:

— Ну это понятно. Когда вы служили в кайзеровском флоте и задали хорошего перцу этим англичанам, тогда вы точно были поданным германского Рейха. Сомнений никаких нет. Но то, что вы и в дальнейшем остались нашим подданным, это надо доказать. Без этого я не выдам вам корабельную карту.

— И куда мне теперь идти?

— Прямо в полицейпрезидиум. В Отдел подданства.

38

Станиславу пришлось взяться за старое. Другого выхода у него не было. Все кормились пособиями по безработице, а Станислава это не устраивало. Очереди за жалкими пособиями, торчать в них? И сколько можно прожить на такие деньги? Лучше уж выходить ночью на улицу и подкарауливать толстые кошельки.

В полицейпрезидиуме его спросили:

— Родились в Познани?

— Ну да.

— Есть свидетельство о рождении?

— Вот квитанция. Но на мои письма поляки мне не ответили.

— Плевать на поляков. Удостоверения инспектора вашего участка достаточно. Вы оптировались в Германское подданство?

— Не понимаю.

— Спрашиваем, вы оптировались в гражданство Германии? Существует протокол, согласно которому после войны вы должны были определиться с подданством.

— Нет, я не делал этого. Я даже не знал обо всем таком. Но я родился в Германии. Я служил в германском военном флоте и был ранен при Скагерраке.

— Тогда вы были немцем, это да, это правильно. Тогда вы полностью принадлежали Германии. И Познань тогда принадлежала Германии. Но где вы были, когда по всей стране шла оптация?

— В плаваньи. Далеко от Германии.

— Вам следовало явиться к любому немецкому консулу и заявить письменно о своем желании остаться немецким подданным.

— Но я ничего об этом не знал, — возразил Станислав. — В плаваньи работаешь как раб, нет сил ни о чем подумать.

— Разве капитан не поставил вас в известность?

— Я плавал на датском корабле.

Чиновник подумал, потом заметил:

— Если так, то ничем не могу помочь вам.

— Что же мне делать?

— Может, у вас есть земля, дом? Или еще какое-то имущество в Германии?

— Ничего такого у меня нет. Я моряк.

— Да я вижу. И ничего не могу сделать. Все сроки истекли. Или сошлетесь на какие-то непреодолимые силы? Скажем, потерпели кораблекрушение в некоей стране, где нет никаких обычных средств передвижения? В любом другом месте вы обязаны были увидеть сообщения в газетах и непременно отыскать консула.

— В плаваньи не читают газет. Немецких потому, что их просто нет, а иностранные простым морякам непонятны. А если к нам попадали газеты, то, наверное, только такие, в которых ничего не говорилось об оптации.

— Ничем не могу вам помочь, Козловский. Сожалею. Я бы помог с удовольствием, но у меня нет такой власти. Обратитесь прямо в министерство. Правда, процедура эта долгая. Поляки редко идут нам навстречу и вряд ли изменят позицию, если речь зайдет о вас. А мы все время должны выметать их подлый мусор, завершать всякие их недоделки. Если дело дойдет до того, что они вышлют из Польши всех оптированных в германское подданство, — вдруг намекнул он, — мы тотчас поступим так же с их гражданами.

Короче, чиновник не столько старался помочь Станиславу, сколько пытался донести до него свои политические взгляды. Он, конечно, помог бы Станиславу, но, видите ли, власть его была здорово ограничена. А Станислав должен был терпеть. Заговорить с чиновником грубо — дело не стоящее, быстро угодишь в тюрьму. Если заговорить с чиновником грубо, у него сразу появляется вся необходимая власть, можно даже сказать, неограниченная.

— Я могу дать вам совет, — наконец вернулся к главной теме чиновник. — Идите к польскому консулу. Вы поляк. Вы можете получить польский паспорт. Просто обязаны, ведь вы родились в Познани, а это сейчас польский город. Если вы получите польский паспорт, мы в виде исключения выдадим вам немецкую корабельную книжку, поскольку нам ясно, что вы жили когда-то в Гамбурге. Вот все, чем я могу вам помочь, Козловский.

На следующий день Станислав пришел к польскому консулу.

— Вы родились в Познани?

— Ну да. Родители до сих пор там живут.

— Жили вы в Познани в тот год, когда она была отторжена от Германии?

— Нет. Я находился в плаваньи.

— А между одна тысяча девятьсот двенадцатым годом и временем отторжения наших провинций, вы жили в Познани?

— Нет. Находился в дальнем плаваньи.

— В каком плаваньи вы находились, меня не интересует. — («Видишь, Станислав, — не выдержал я, — сама судьба требовала, чтобы в этот момент ты выбросил сучьего сына из-за стола». — «Знаю, Пипип, но я хотел сперва получить паспорт, а уж потом… за час до отхода…») — Запротоколировано ли у какого-то нашего консула в другой стране ваше желание остаться польским гражданином?

— Я уже говорил, что все последние годы провел в море.

— Это не ответ, — нахмурился чиновник. — Отвечайте прямо. Да или нет?

— Нет.

— Тогда зачем вы пришли ко мне? Если вы немец, то и досаждайте своим немецким властям.

Станислав рассказал мне все это без всякого гнева, скорее, с печалью. Но печаль эта вызвана была глубоким сожалением, что он все же не вытащил того чиновника из-за стола и не сделал с ним то, что следовало сделать.

— Видишь, — сказал я ему, — что позволяют себе все эти новые государства. Так всегда было. А будет еще хуже. Попробуй-ка приплыть домой и привезти своей милой немного корицы, вина или каких-нибудь пряностей, которых дома нет, тебя тут же схватят за руку и посадят в тюрьму. Это и есть завоеванная нами свобода. Никакое государство не желает отдавать своих граждан, но когда гражданин вырастает, почему-то он становится никому не нужен. Любое государство не жалеет денег на всякие книжонки и фильмы, в которых уговаривает юношей не покидать страну и работать ей на славу, но если к чиновнику приходит человек без паспорта, он гонит его. Все органы власти убеждают юношей не уходить в чужие Иностранные легионы, но получается так, что путь открыт только в Иностранный легион. Ты приходишь, просишь паспорт, а тебе дают ногой по заду. Ну как тут не пойти в Иностранный легион? Или на корабль мертвых? Только государство, которое отменит паспорта и введет те порядки, что были в мире до последних великих освободительных войн, вернет жизнь юношам из Иностранного легиона и несчастным с кораблей смерти.

— Может быть, — кивнул Станислав. — Но не мертвецам с «Йорики».

Короче, Станислав ни с чем вернулся в полицейпрезидиум.

— Ну вот, польский консул вам не помог, я это предвидел, — удовлетворенно кивнул чиновник. — Что теперь собираетесь делать, Козловский? Вам нужны документы. Без них вас не возьмут ни на один корабль.

— Да, это так, господин инспектор.

— Хорошо, я выдам вам удостоверение, — решился вдруг чиновник. — В десять утра завтра приходите в паспортный отдел. Кабинет сто тридцать четыре. Получите паспорт. Надеюсь, вам это поможет добыть корабельную книжку.

Так немцы доказали, что их зря называют бюрократами.

В паспортном отделе Станислав заплатил за процедуру триллион марок и наконец получил нужный документ. Все в нем было в порядке. Это был настоящий добрый паспорт, как в старые времена. Никогда Станислав не имел такого хорошего паспорта. С ним можно было плыть хоть в Нью-Йорк, так надежно он выглядел. Имя, дата рождения, профессия, место рождения — все в нем было на месте. Вот только… «Без подданства»… Странная формулировка… Да Бог с ней… А это что за указание? «Недействителен за пределами Германии»… Наверное, чиновники думают, что океанские корабли плавают по просторам Люксембурга или поднимаются вверх по Эльбе… Тем не менее, Станислав сразу же направился в Морское управление.

— Корабельную книжку? Не можем выдать, — сказали ему. — Вы не имеете подданства. С этим паспортом вы можете жить, как вам хочется, но получить корабельную книжку можно только при наличии подданства.

— Но как же мне попасть на корабль? Ведь я моряк!

— У вас есть паспорт… — намекнул чиновник глупому моряку. — В нем ясно указано, кто вы такой и где живете… Ну… Вы же старый морской волк… Что тут подсказывать?… Пойдите на какой-нибудь иностранный корабль… Там и платят больше…

Воспользовавшись подсказкой, Станислав рискнул. На голландском корабле, стоявшем в порту, его появлению обрадовались. Корабельный агент, посмотрев документы, сразу сказал:

— Идем к консулу. Нужно зарегистрироваться.

Консул не возражал. Он поприветствовал агента, шкипера и внес в регистрацию имя Станислава Козловского. Потом протянул руку:

— Дайте вашу корабельную книжку.

— Ее у меня еще нет. Зато есть паспорт.

— Мне все это едино. Паспорт так паспорт.

— Совсем новенький, — похвастался Станислав. — Только что получил в здешнем полицейпрезидиуме.

Консул полистал паспорт и кивнул довольно. Но вдруг взгляд его закаменел.

— Что такое?

— Ничем не могу вам помочь.

— Это почему?

— Как это почему? — от удивления консул уронил спичку на пол.

— Да, почему? — поинтересовался и шкипер. — Документы у него в порядке. Я лично знаю чиновника, который их подписал.

— Паспорт безупречен, — покачал головой консул. — Но я не могу подписать назначение. Здесь не указано подданство.

— Да плевать мне на его подданство, — заявил шкипер. — Мне нужен этот человек. Он классный рулевой, я знаю. И корабли, на которых он плавал, отличные корабли. Мне этот человек подходит.

Консул усмехнулся:

— Может, вы еще усыновите его?

— Что за глупости? — разозлился шкипер.

— Или возьмете на себя всю меру ответственности за этого человека?

— Не понимаю…

— Этот человек не является подданным ни одной страны, — объяснил консул. — Он может работать на корабле, пока тот стоит у берега. Вывезти его из страны вы не можете. Куда он потом денется?

— Ну… Вернется обратно в Гамбург…

— Ну нет, не получится! Если он прибудет к нам из-за границы, почему мы должны его принимать? Ну да, у него хорошие документы, в них даже указано что он живет в Гамбурге. Но этого мало, чтобы снова вернуться в Германию. У него нет подданства, понимаете? Из ниоткуда в никуда трудно путешествовать. Он немец и родился в Познани, да, это факт. Но этот факт ни Польша, ни Германия не признают. Конечно, если вы лично возьмете на себя всю ответственность…

— Да зачем мне такое? — возмутился шкипер.

— Вот я и говорю, что не могу назначить этого человека на ваш корабль.

И вернул Станиславу паспорт.

— Послушайте, — все еще не сдавался шкипер. — Может, все-таки решим вопрос… Хотя бы в виде исключения? Мне нужен хороший рулевой…

— Сожалею, господин капитан, но моя компетентность не распространяется на такое. Я придерживаюсь предписаний, выданных правительством.

— Проклятые формалисты! — выругался шкипер.

В коридоре он похлопал Станислава по плечу:

— Ну что мне делать, сынок? Ты же видишь, я очень хотел тебя взять. А теперь не могу, потому что у консула записано твое имя… Даже форс мажор… Нет, — махнул он рукой, — нечего и думать! Вот тебе два гульдена, отдохни вечером. А я поищу другого рулевого. И они расстались.

39

Но Станислав хотел попасть на корабль.

— Развлечения с чужими кошельками — это хорошо, но только на определенное время. Один раз сошло с рук, другой раз сошло, все равно чувствуешь себя отвратительно. Я хотел жить иначе, Пипип. Я же знал, что такое настоящая работа. Я хотел стоять у штурвала и держать курс. Ничто с этим не сравнится, нет, Пипип. Ты стоишь за штурвалом, и железная коробка послушно идет тем курсом, который ты ей назначил. Ты держишь ее в узде. Понимаешь? — Станислав схватил меня за плечи и попытался повернуть, будто я правда был штурвалом. — Даже в шторм ты держишь свою посудину точно на курсе, чувствуешь каждое ее движение, и она отвечает тебе тем же. Хочется орать от удовольствия, Пипип, когда все получается и ты ведешь огромное судно против ветра и волн. И если шкипер заметит небрежно: «Молодец, Лавски. Точная работа, никто бы не мог вести корабль так хорошо», ты чувствуешь, что тебя хвалят за дело. Да, Пипип, я это действительно чувствовал. Потому и не хотел заниматься ничем другим.

— Я не стоял за штурвалом, но, наверное, ты прав, — согласился я. — Когда покрываешь краской борт, тоже есть особый шик в том, чтобы не плеснуть куда не надо краску и вывести линию так ровно, как только может человек.

Станислав помолчал. Потом сунул в рот сигарету, купленную у контрабандиста.

— Наверное, втайне ты смеешься надо мной, Пипип. Такой классный рулевой, а таскает уголь! Ну хорошо, хоть бы старший матрос, а то просто угольщик. Но даже в этом деле есть своя хорошая сторона, Пипип. На плавающем корыте все важно, тут нет ненужных дел. Если вовремя не натаскаешь угля, кочегар не сможет держать давление пара, значит, наша посудина потеряет ход. И я тебе так скажу. Перебросить пятьсот лопат угля на расстояние в десять шагов и насыпать его у топок столько, что кочегару негде повернуться, это тоже непросто. Сам удивляешься, что можешь воротить такие горы. Это тоже настоящая работа. И так тебе скажу, Пипип. Всяким баловством люди начинают заниматься тогда, когда у них нет настоящей работы.

Я кивнул.

— А что было потом? После того, как тебя не взяли на голландца?

Нужна была работа, объяснил Станислав. Нужно было найти корабль. Свой новенький чудесный паспорт он продал за пару долларов, чтобы только почувствовать наконец в руке несколько серебряных монет. А потом с датскими рыбаками провернул одно интересное дельце с контрабандным спиртом и заработал еще какое-то количество сребреников. После этого сел в поезд и отправился в Эмерих, в Голландию. Все прошло нормально, но когда Станислав уже купил билет в Амстердам, его остановили полицейские и ночью тайком выпихнули за границу.

— Как? — не поверил я. — Ты хочешь сказать, что полицейские сами тайком выпихнули тебя в чужую страну? — мне страшно хотелось услышать, что Станислав думает обо всем этом.

— Вот именно, тайком, — кивнул он и поглядел мне в глаза. — Я не вру, Пипип. Они постоянно так делают. Всякой ночью на границе идет оживленный размен людьми. Немцы отправляют надоедающих им иностранцев и большевиков через голландскую, бельгийскую, французскую и датскую границы. Уверен, что так поступают и швейцарцы, и чехи, и поляки.

— Но это противозаконно!

— Все равно они это делают. Они делали это со мной, они делают это с другими. Я не раз встречал людей, которых полицейские вот так тайком переправили через границу. Да и как поступать иначе? Не убивать же несчастных, всей земли не хватит всех их закапывать. Они ведь не совершали никаких преступлений, у них только не было документов и они не успели оптироваться. Все страны стараются избавиться от людей без паспортов и без подданства, потому что с ними одни неприятности. Вот если бы отменить паспорта…

Впрочем, Станислава (как и меня когда-то) не испугали ни тюрьма, ни интернирование. В ту же ночь он перебрался в Голландию и добрался до Амстердама. Нашел итальянский корабль мертвых и на нем ушел в Геную. Там сбежал с борта, нашел другой корабль мертвых. Этот оказался настоящим рекордсменом по производству трупов. После того как напоролись на рифы, только несколько моряков добрались до суши. Станислав бродяжничал, кое-как перебивался. Может, так и тянулось бы, но после одной ужасной драки, в которую он влип, надо было срочно скрыться от полиции. Вот он и попал на «Йорику». Что оставалось делать? И что нас ждет впереди? Нельзя, конечно, вечно плавать на корабле мертвых. Однажды придется платить за все. Мы обречены. Цезарь-Капитализм не пренебрегает никаким мусором. И пока из нас можно выжимать хоть какие-то соки, он будет это делать.

— В койке надо мной, — сказал Станислав, — раньше спал один бедняга из Мюлхаузена в Эльзасе. Настоящее имя его никто не знал, да и не все ли равно. Он назвался Паулем, этого вполне достаточно. Тоже угольщик. Понятно, мы звали его просто французом, зачем нам все эти имена? Однажды он рассказал мне свою историю…

Пауль этот родился в Мюлхаузене и учился на медика то ли в Страсбурге, то ли в Меце. Не помню точно. Потом отправился на заработки в Италию. Там его, конечно, интернировали, когда началась вся эта чертовщина с разделом мира. Нет, нет, я перепутал. Он был в Швейцарии, когда все началось. Денег у него не было, конечно, швейцарцы этого не любят. Пауля выгнали в Германию, а там его забрали в солдаты. Но очень скоро он сдался итальянцам. Потом бежал и от них. Украл штатскую одежду и стал бродить по Средней и Южной Италии. Он бывал здесь до войны и немного знал эти места, но все равно его поймали. Поскольку он не признался, что сидел в лагере, к нему отнеслись просто как к неизвестному немцу. Но до обмена пленными он опять умудрился бежать. Из Швейцарии его выставили все-таки в Германию, там он некоторое время работал на пивоварне, участвовал в какой-то забастовке, был арестован. Теперь его выкинули уже из Германии как француза. Но и французы, понятно, его не приняли, поскольку он уже вечность не бывал в этом своем занюханном Мюлхаузене и не оптировался ни как гражданин Германии, ни как гражданин Франции. Он, как и я, попросту не знал обо всех этих штуках. Ему было не до оптации, он всегда пытался подзаработать хоть сколько-то деньжонок, чтобы не умереть с голоду. За какие-то большевистские дела, в которых он ничего не понимал, его снова выставили за границу. Дали ему на это сорок восемь часов. Если не уберешься, сказали, получишь шесть месяцев исправительного лагеря. Когда срок прошел, ему дали еще двое суток. Он не послушался. Его следовало сразу поместить в лагерь, но таких лагерей в то время уже не было. Тогда Пауль самовольно ушел в Люксембург. Оттуда было несложно перейти границу Франции. Когда его снова поймали, ему не пришло в голову ничего лучшего, как назваться французом. Проверили его слова и решили, что он обманом пытается добиться французского подданства. А это уже преступление. Кража со взломом тоже преступление, но не такое страшное, как такая вот наглая попытка незаконным путем получить чужое гражданство. От тюрьмы Пауля спасла последняя лазейка: он дал согласие завербоваться в Иностранный легион. Он не собирался таким способом заработать французское гражданство, поэтому скоро бежал и из Иностранного легиона. Но куда идти? В Испанию? Это далеко. К тому же, там много марокканцев, которые подрабатывают на таких беглецах. А иногда даже не подрабатывают, а просто убивают. Раздевают догола и бросают в песках.

Но Паулю везло. В Марокко он встретил как раз таких плохих марокканцев. Они хотели расстрелять его. Потом хотели привязать к лошадям и пустить по пустыне. Тогда он вспомнил, что он немец и попытался донести это до марокканцев. Немцы, конечно, тоже христианские собаки, но они воевали с французами, поэтому для марокканцев это как-то звучало. Кроме того, немцы помогли немалому количеству поганых янки пойти на дно, когда топили их корабли. Кроме того, немцы сражались на стороне турков, то есть на стороне воинов Аллаха, против англичан и французов. А когда немцы брали в плен магометан, сражавшихся на стороне французов, они принимали их почти как друзей. Это знают все, признающие пророка, независимо от того, живет он в Марокко или в Испании. Конечно, трудно было объяснить марокканцам, что Пауль немец. Они ведь думают, что немцы должны выглядеть совсем не так, как поганые френджи или англичане. А тут человек совершенно похож на всех тех, кто служит в проклятом Иностранном легионе. Так что сам Пауль не мог объяснить, как он сумел им доказать, что он немец. Но доказал. И его приняли, хорошо к нему относились, передавали из дома в дом, из племени в другое племя, пока, наконец, он не попал на морской берег и там с торговцами свинцовыми сливами попал на «Йорику». Шкиперу как раз понадобился угольщик. Казалось бы, Пауль обрел наконец место среди единоверцев, но случилась беда. «Я жалею, что бежал из Иностранного легиона, — однажды признался Пауль Станиславу. — На „Йорике“ в сто раз страшнее и хуже, чем даже в штрафной роте. По сравнению с „Йорикой“ мы там жили по-царски. У нас была нормальная еда, мы спали в нормальных койках. А здесь я погибну. Обязательно погибну». И как Станислав ни убеждал, что жить можно даже на корабле мертвых, судьба Пауля была решена. Он надорвался. Горлом у него пошла кровь. Он задыхался. Однажды он упал в бункере на уголь и уже не смог встать. Станислав унес Пауля в кубрик, там он умер. В восемь часов утра его опустили за борт. Шкипер даже не снял фуражку, только откозырял на прощанье. Пауль пошел на дно прямо в своих грязных отрепьях. Кусок шлака, привязанный к ногам, увлек его в пучину. Шкипер поморщился, будто ему и шлака было жалко. В вахтенный журнале это происшествие, конечно, не попало. Ведь Пауля не было в этом мире. Он не существовал. У него не было никаких документов. Бесплотный, как ветер. Только ветер. Ничего больше.

40

Пауль не был единственным угольщиком, умершим на «Йорике».

Некий Курт из Мемеля тоже не успел оптироваться. Во времена оптации он находился в Австралии и по этой причине остался без гражданства. Возможно, что он и сейчас бродил бы по берегам Австралии, но какая-то темная история с забастовкой… Знаете ли, эти профсоюзы… Штрейкбрехер, к упрямой голове которого Курт приложился кулаком, почему-то не выздоровел. По этой причине Курт не мог явится к консулу, ведь консул стоит на страже интересов государства. Осознав это, Курт умудрился без всяких документов попасть в Англию. Но Англия — гибельная страна. Все островные государства гибельны, а Англия особенно. Туда можно войти, но выйти не просто. Курт, например, не смог. Пришлось все же идти к консулу. А консул, понятно, поинтересовался, почему это Курт оставил свою счастливую Австралию и почему вовремя не оптировался, и как без всяких документов оказался в Англии?

Всего рассказать Курт не мог.

Это никому не интересно, так считал он.

Ему не хотелось, чтобы его выслали обратно в Австралию, и когда ему сообщили, что высылка ему все же грозит, он заплакал прямо в кабинете. Конечно, консул потребовал немедленно прекратить этот театр. Я видел много таких идиотов, как вы, сказал он, и слезами меня не взять. Слово идиот добило Курта. Тяжелым пресс-папье, стоявшим на столе, он запустил в голову консула. Набежали помощники, охрана. И с этой минуты Курт окончательно стал мертвецом. Он уже не мог вернуться на родину. Ведь сам консул подтвердил, что его отчаяние — всего лишь театр. Оставалось лишь согласиться с этим. Чувство отчаяния присуще людям, которые пользуются чистыми носовыми платками. Yes, Sir! Я давно понял, где моя Родина. Да там, где никто не угрожает посадить в тюрьму, разделаться, как с ублюдком!

Этот Курт сумел устроиться на какого-то испанца и уже с него попал на «Йорику». Никаких средств безопасности на «Йорике» не предполагалось. Корабль мертвых — это не детская площадка. Тут, главное, не зевай. Оторвет палец или выбьет глаз — это еще терпимо, но Курту не повезло. Когда он находился в машинном отделении, лопнуло водомерное стекло. Поскольку никакой защитой оно не было оборудовано, струя перегретого кипятка, как нож, ударила по людям и по машинам. Все затянуло густым паром. Регулирующий клапан, к сожалению, находился прямо под лопнувшим стеклом, было чистым безумием пытаться его перекрыть. Но на море в тот день штормило. Если бы «Йорика» потеряла ход, ее разбило бы волнами.

Кто-то должен был рискнуть.

Это сделал Курт. Потом инженер и кочегар вытащили его на палубу.

— Ты представить не можешь, как он кричал, — рассказал мне Станислав, сжав черные кулаки. — Он не мог ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Кожа свисала с него грязными клочьями, пузыри по всему животу, по спине, по ногам. Будь рядом врач, да и то… Услышал бы Курта тот консул, у которого он выпрашивал паспорт… Пусть бы этот гад постоянно слышал крик Курта, никогда бы о нем не забывал! Скотина! Сидит и заполняет свои бумажные формуляры…

— Храбрость на войне? Глупости. Проявить храбрость в бою не трудно. Курт кричал до самого вечера. Он был настоящим героем. Но вечером его спустили за борт. Да, Пипип. Я снимаю перед ним шляпу, перед этим простым парнем из Мемеля. Следовало бы по-настоящему отдать ему последний салют. Но его бросили за борт с куском шлака в ногах. Как арестанта. Второй инженер буркнул: «Проклятие! Опять у нас нет угольщика!» Вот и все. А ведь это именно второй инженер должен был устранить неисправность. Курт даже не был вписан в судовую роль. Он был всего лишь мертвецом, на время спасшим «Йорику». Кок потом рассказывал, что своими глазами видел запись в вахтенном журнале. Он ходил в каюту шкипера, чтобы отнести завтрак и при удаче украсть кусок мыла, и видел, что в журнале было записано, что второй инженер проявил чудеса храбрости и спас корабль…

41

С другими членами экипажа я общался мало. Все это были люди ворчливые и всегда пьяные, если «Йорика» стояла в каком-то порту. А если честно, они сами не общались с угольщиками. Не хотели. Я и Станислав не представляли для них никакого интереса. Это с рулевым можно поговорить, даже с палубным матросом. А угольщики всегда в золе и в грязи. Можно испачкаться. Лучше поболтать с плотником или с боцманом. По сравнению с прочей командой мы со Станиславом выглядели грязными червями. Члены команды всегда ведь поделены на ранги. Одни колотят себя в грудь и кричат, что они не пара ниже поставленным, а у тех, как это ни странно, тоже всегда есть чем гордиться перед теми, кто в судовой роли стоит еще ниже. Различие в рангах присуще даже мертвецам. Может быть, у них это выражается еще сильнее. Одним лежать где-то у края кладбищенской стены, другого похоронят в сосновом гробу, а третьего понесут хоронить под торжественную музыку. Это червям наплевать на то, кем ты когда-то был. Они как революционеры, эти черви. Они все преобразуют по-своему, всех уравнивают в правах. Они знают толк в этом деле.

И плотник, и боцман, и машинист были мелкими чинами, они ходили такие же грязные и оборванные, как мы, но все равно стояли выше нас. Даже двумя или тремя рангами. Их работа ценилась гораздо выше, чем работа угольщиков. Мы носили уголь, значит, могли заодно разносить завтраки кочегарам. Все знали, кто чего стоит на борту. Когда корабль стоит в порту, машинист, конечно, выполняет работу кочегара, но когда мы в море, он только следит за работой машин: там капнет масла, тут протрет рычаги ветошью. Это важная работа, поэтому он спит не в общем кубрике, а в отдельной маленькой каютке, а в воскресенье получает пудинг с малиновым соусом и два раза в неделю ему подают запеченные сливы. Поэтому он и следит, чтобы мы вели себя соответственно. На что был бы годен командующий, если бы у него не было рядовых?

За уже названными следуют палубные матросы. Станислав, например, знал и умел гораздо больше, чем все кочегары и машинисты, но все равно оставался только угольщиком. И все при этом были мертвецами, все наши дороги вели в царство рыб. Мы могли отдавать честь машинистам и все равно оставались мертвецами. Только это объединяло нас. Потерянные люди. Никто не признался бы в этом, но мы были как гладиаторы, выгнанные на арену. Моряки никогда не говорят о кораблекрушениях, между ними это не принято. Мысль о гибели не должна присутствовать в тесном пространстве корабля, даже если это корабль мертвых. Нас никогда не выпускали за борт большими группами. Пираты по сравнению с нами выглядели приличнее. Мы никогда не вступали в разговоры с матросами с других кораблей. Они гнушались нами. Мы могли о чем угодно думать, вести себя как угодно, они же видели нас, наше тряпье, наши взгляды, и им все становилось ясно. Они принимали нас за негодяев, вырвавшихся на свободу. Когда мы входили в портовую корчму, хозяин старался поскорее от нас избавиться. Он знал, что мы выложим ему все, что у нас есть, но все равно старался от нас избавиться. Мы были хорошими клиентами, но стоило ему заметить, что мы косо на какого-то глянули, он сразу бросался гасить возможный конфликт. Непосильный труд, постоянное напряжение, мысль о близком исходе что-то здорово в нас меняло. Женщины, встречая нас на улице, бледнели, полицейские отводили глаза, а дети прятались за матерями, хотя самые смелые могли выкрикнуть: «Привет, дядя!» Но и эти смельчаки мгновенно прятались за юбки своих матерей. Наверное, тоже чувствовали, что мы мертвецы, что от нас несет вечным холодом.

Иногда мы покупали мыло.

Но какой смысл это делать, если завтра его украдут?

Иногда мы брились, особенно если нечаянно видели свое отражение в витрине какого-нибудь магазина. Эти страшные, черные от угля лица, ужасные круги под глазами. Женщины не напрасно нас боялись. И дети прятались от нас не напрасно. Мы никогда не входили в английские, немецкие, французские, датские или голландские порты. Мы предпочитали жаться к пустынным берегам Африки. Очень редко входили на рейд Португалии или Испании, и то лишь ради лодок с неожиданными товарами. У нас были свои пути. Ведь все знают, что кораблей смерти не существует. Они могли быть в довоенное время, но никак уж не в свободном, очищенном войной мире! Ну может где-нибудь в китайских или индийских водах, или в Персидском заливе, или в укромных бухтах Северной Африки… Там много укромных уголков, там, как клопы, ползают грязные корабли смерти… Может, в их экипажах есть и порядочные люди, но в целом они все одинаковы — мертвецы, настоящие мертвецы… Невозможно очистить от них все моря. На земле слишком много морских пространств. А где есть вода, там непременно найдется такое вот грязное корыто.

Пополнять экипаж кораблю мертвых всегда трудно. Но шкиперы умеют это делать. Документы «Йорики» всегда были в порядке. Они были даже лучше, чем документы самого приличного корабля, и вахтенный журнал выверен до минуты. Вот сторожевой катер командует «Йорике» остановиться. Она, конечно, не замечает сигналов. Сторожевой катер дает предупредительный выстрел, но «Йорика» уже вышла в нейтральные воды и только там, наконец, останавливается. Мы пересекли границу? Гнусная клевета. На суде шкипер потребует доказательств. Море трудно расчислить на конкретные участки, на нем нет пограничных столбов. Те же сторожевые корабли, разве они признают границы? Да нет, конечно. Шкипер только усмехается, когда поднявшийся на борт офицер приказывает своим людям обыскать корабль. Шкипер усмехается. Он маленький человек, он привык подчиняться законам, пожалуйста, обыскивайте. Вы представляете государство. Я не могу бороться с целым государством. Если надо, оно убьет отца, отберет ребенка у матери. Оно всегда право. За государством все божьи заповеди. Оно само создает эти заповеди и само, если надо, нарушает их. А если кто-то усомнится в праве государства так относиться к заповедям, оно выкидывает цветной флаг, размахивает им и демонстративно — ура, ура! — дышит в ухо: «Дом и очаг— жена идет!» — и обдает сладким кадильным дымом: «Взгляни на свою замечательную историю! Вспомни свое прекрасное прошлое!» И люди слушают, они легко поддаются внушению. Они обращаются в машины, чтобы только угодить государству. Даже Бог не достигает таких результатов, а ведь он кое на что способен. Впрочем, рядом с государством он тоже не самое главное и не так уж внушителен. Люди только поначалу двигались по его воле, но затем случился грех, и они стали жить сами по себе. Без богов трудно, они придумали новых. При новых богах им стало еще труднее, потому что они стали более сильными, более агрессивными. Вот и теперь, получив сигнал со сторожевого катера, мы застопорили машины. Но шкипер хитро усмехался. Он-то все знал наперед. Хотите посмотреть документы? Нет проблем. Видите, все в порядке. Хотите обыскать судно? Тоже нет проблем. Надеюсь, вы сделаете это быстро? Мы экономим время. Шкипер смеется. Это особенный умный смех. Шкипер понимает, что офицеры со сторожевого катера краем уха слышали, наверное, о странной солонине и сливовом мармеладе, в которых можно обнаружить интересные свинцовые косточки. Потому он и смеется.

И правильно смеется.

Ничего в ящиках не находят.

Кроме какао, разумеется. Настоящего голландского какао. С гарантией.

Полные ящики какао. Замечательный сильный аромат. Офицер, руководивший операцией, вытаскивает из ящика красивую коробку и просит ее открыть. Шкипер опять смеется. Это особенный смех. Офицер нервничает, слушая его. Коробку вскрывают, в ней оказывается какао. Шкипер смеется еще безжалостней. Тогда по внутреннему порыву офицер в припадке нервного бешенства высыпает весь какао на стол. И опять не видит ничего, кроме какао. С таким чудесным запахом. И масса всяких красивых этикеток. Чтобы не выглядеть невоспитанным, шкипер сам берет следующую коробку и со смехом протягивает ее офицеру. Тот, конечно, ее не берет, он выбирает коробку по своему усмотрению, ведь он профессионал.

И… опять ничего! Только какао!

А шкипер смеется. Никто ведь не запретит ему смеяться.

Трепеща от нервного напряжения, офицер выхватил еще одну коробку, но и в ней оказывается то же какао.

— Благодарю, — офицер козыряет.

Он дает расписку на испорченные коробки, спускается в шлюпку и уплывает на свой катер. Он потрясен тем, что ничего не нашел. И еще больше потрясен наглым смехом шкипера. Он не видит, что сразу после его отплытия шкипер перестает смеяться и приказывает: «Эй, кок! Подать экипажу какао и сладкий пирог». После чего передает коку одну из коробок.

Я стоял на палубе, когда разыгралась вся эта сцена.

И теперь я точно знал, что ничем не рискую, если сопру пару коробок с таким чудесным гарантированным какао. Что я и сделал в тот же день. На ближайшей стоянке можно продать какао за несколько шиллингов или обменять на сигареты.

Довольный, я шепнул Станиславу:

— Несколько шиллингов мы теперь заработаем.

Теперь засмеялся Станислав. Так же насмешливо, как шкипер:

— Брось! Ничего мы не заработаем. Зерна Ван Гуттена никуда не годятся без особенных мельничек, понимаешь?

Я не поверил. Слишком уж Станислав подозрителен. Но снова залез в бункер и заглянул в коробки. В них точно было какао в зернах. Но в очень твердых зернах, с медными гильзами. Закрыв коробки, я отнес их обратно в ящик. Меня совершенно не интересовали марокканские бобы. Тем более что соответствующих им мельничек в коробках не было. Это только шкипер умел превращать одни товары в другие. Ему это здорово удавалось. У него было много способов заставить поверить ему даже таможенного офицера. Он достигал необходимого эффекта тем, что вовремя вынимал нужную коробку из ящика, и так же вовремя убирал ее снова в ящик. Он был настоящим мастером черной магии. Yes, Sir!

42

Путь на Триполи оказался трудным.

В котельной было трудно дышать, в бункерах еще хуже.

Сидя на угольной куче в редкую минуту отдыха я смотрел на стеклянную водомерную трубочку, которая может так жестоко убить человека. Хорошо, что она намертво прикреплена. А вот если бы сорвалась с места да пошла в пляс, кто бы смог перекрыть клапан? Я уж точно не смог бы. Хотя, наверное, в такие моменты нет времени задаваться подобным вопросом. Ты или бросаешься в кипящую струю или бежишь из окутанной паром котельной. Не дай Бог, кочегар останется обваренный в этом аду. Всю жизнь я слышал бы его стон: «Пипип, вынеси меня отсюда! Не могу встать, и глаза обварило, Пипи-и-ип!»

Оставить кочегара? Но разве моя жизнь имеет большую ценность?

— Пипип! Прыгай в сторону!

Кочегар так это проревел, что на мгновение заглушил рев машин.

Не думая, я прыгнул в сторону к борту, упал на колени, ударился. И тут же услышал оглушительный грохот. Пыль взвилась в темной котельной. Но даже сквозь это черное облако я увидел, как страшно побледнел кочегар. Угольные следы на щеках и лбу не скрыли его бледности. Мертвецы ведь тоже могут бледнеть. Сверху обрушилась огромная труба для кадок, в которых вытаскивают золу и шлак на палубу. Диаметром около метра, не хочу даже прикидывать ее вес, а края острые, как нож. Она висела на высоте примерно двух метров, проржавела и во время качки лопнула по какой-то невидимой трещине. Кому могло придти в голову, что такое может случиться? Эта труба висела в котельной со времен разрушения Иерусалима. Чудовищная железная ржавая труба, она могла разрубить меня напополам. Это намек. Всякое может быть… Рухнет труба, лопнет водомерное стекло… Кто вытянет жребий?… Я отпрыгнул в сторону ловко, как обезьяна. Я еще не понял смысла того, что крикнул мне кочегар, но я уже отпрыгнул. Чувство опасности у нас в крови. Благодарить кочегара? Зачем? Завтра или послезавтра все равно что-то случится. Не со мной, так со Станиславом. Не с ним, так еще с кем-то.

Теперь все мои мысли были о Триполи.

Я хотел там сойти. Я мертвец, но я хотел пройтись по суше, вдохнуть воздух, забыть смрадную котельную и черные бункерные ямы. Конечно, потом все равно придется вернуться на «Йорику», но глоток настоящего воздуха… А может, никто не заметит, как я сверну из порта…

Но ничего такого не случилось.

Мы ни на минуту не оставались в Триполи без надзора.

При первой попытке скрыться нас бы схватили и доставили обратно на борт, а там шкипер наложил бы штраф. Этого мы боялись. Так что ничего не получилось в Триполи. И в Сирии не получилось. Мы были, конечно, свободными моряками, входили в корчму, просаживали там деньги, но как только над «Йорикой» взвивался флаг и ты пытался скрыться в переулке, тебя непременно хватали. «Monsieur, s'il vous plait! Позвольте проводить вас на корабль».

Станислав был прав.

— Ты никогда не уйдешь с «Йорики». А если уйдешь, то где спрячешься? Нет такого места на свете. Рано или поздно ты снова окажешься на корабле мертвых, другого пути у тебя нет. Только мертвецы могут принять тебя, даже из рук полиции. И примут с благодарностью. Если ты даже спрячешься, полиция тебя отыщет и отдаст на другой корабль мертвых.

— Но я могу не пойти на него.

— Куда ты денешься? — усмехнулся Станислав. — Шкипер скажет, что вы заключили договор. Устный. Ударили по рукам. Тебе никто не поверит, что бы ты там ни говорил, а шкиперу поверят с полуслова. Что бы он ни врал, ему поверят, потому что он шкипер и у него есть подданство. А ты никто. Ты беглец, отлынивающий от работы.

— Но должен же соблюдаться хоть какой-то закон!

— Где? На корабле мертвых?

— Я пришел на «Йорику» сам.

— Ну да, в первый раз всегда идешь добровольно. Но если бы у тебя были все нужные документы и настоящая корабельная книжка, разве ты пошел бы на «Йорику»? Если у тебя документы в порядке, разве ты поднялся бы на борт такого грязного корыта? Случись такое, ты бы пошел к консулу. А он бы сказал шкиперу: «Когда на „Йорику“ последний раз поднималась корабельная инспекция? Послать к вам инспекторов? Пусть посмотрят, как вы кормите экипаж, чистые ли у вас каюты, вовремя ли выплачивается зарплата…» Любой шкипер съежится от таких вопросов и сбежит. А ты, Пипип? Разве консул примет тебя?

— А у тебя сохранилась та расчетная книжка с датчанина?

— Глупый вопрос, Пипип, — недовольно ответил Станислав. — Будь она у меня, я бы не пошел на «Йорику». Я продал ее за десять долларов, когда получил в Гамбурге паспорт. Конечно, тот парень, который ее купил, не посмеет явиться с нею к консулу. У консула она зарегистрирована на мое имя. Но для всяких мелких нужд она может здорово пригодиться. Я дурак. Я слишком понадеялся на новый паспорт. Я поторопился продать свою датскую корабельную книжку. Меня прямо ослепил этот мой новенький элегантный паспорт. Он казался таким надежным. Он был в порядке во всех отношениях. Любой мог поинтересоваться — не фальшивый ли он, но первый же звонок в Гамбург снял бы все сомнения.

— Может, тебя взяли бы на немецкий корабль?

— Я пытался. Но во-первых, они платят мизер. А во-вторых, узнав, где я родился, они сразу бы сказали: «Нет, нет, мы не берем поляков. К черту поляков! Жрите наш каменный уголь в Верхней Силезии, подавитесь им!» И так все время плавания. Что в этом хорошего? Только слышал бы: «Эй ты, польская свинья! Эй ты, польский ублюдок! Может, ты еще Берлин хочешь у нас отхватить?» Я бы не выдержал. Лучше трубить на «Йорике». Тут тебя никто не упрекнет в неправильном происхождении.

Так шли дни.

И вдруг оказалось, что я нахожусь на борту «Йорики» уже четыре месяца.

А ведь поначалу казалось, что я не выдержу и двух дней.

43

Потихоньку я привыкал.

В сущности, «Йорика» была не так уж плоха.

И кормили на ней недурно. Иногда давали ром или коньяк, а у кока можно было перехватить немного сахару, если украдешь для камбуза хороший уголь. И кубрик уже не казался мне таким тесным и грязным. Подумаешь, грязь. Все равно у нас не было тряпок и метлы, зачем думать об этом? И мыла у нас не было. И койка не казалась такой твердой, как в самом начале. А подушку я сам себе сделал из пакли. Даже матросы не казались мне очень уж грязными и хмурыми. Обыкновенные рабочие парни. Ели из сальной посуды, но ведь чистить ее нечем. Я чувствовал, что с каждым днем «Йорика» становится мне милее. Когда долго смотришь на что-то, перестаешь замечать детали. Если каждый день спать на жесткой койке, тело привыкает. Так оно и должно быть. «Йорика» действительно оказалась вполне сносным кораблем. И со Станиславом можно было говорить на любую тему. Он был умный парень, многое видел, ему не так легко было затуманить мозги. И с кочегарами можно переброситься парой слов. У них были свои истории. И палубные матросы не были такими уж законченными дураками. В конце концов, на корабли мертвых дураки попадают в последнюю очередь. У дураков обычно все в порядке. Они никогда не падают со стен, они ловко прыгают через канавы, и прекрасно видят, что творится по ту и по другую сторону указанной стены. Ну да, по ту сторону сидят насильники и убийцы. А если кто-то этому не верит, пожалуйста, прыгайте и сами проверьте. Но лучше идти туда прямо через ворота, чтобы все видели, что вы и есть тот самый человек, которого там ждут. Правда, нужно показать человеку, сидящему под государственным флагом, какие-нибудь документы или дать взятку. Это так. Это всегда так. Не имеешь документов и карманы пусты, сиди дома. Свобода немыслима без подписей и печатей. Иногда я про себя подсчитывал свой заработок. Четыре месяца должны были кое-что принести мне. У меня потихоньку скапливалась зарплата. Она выглядела совсем неплохой, если мысленно я переводил ее в фунты. И я не собирался дарить заработанное шкиперу, нет уж! Я бы потерял деньги, если бы сбежал с корабля, значит, надо придумать что-то такое, за что меня уволят…

И вот тут я начинал понимать.

Никаких увольнений, кроме… Ну да, увольнение на рифах… увольнение к хищным рыбам… смутная глубина, в которой донные течения колышут твой труп… Такая возможность уйти с «Йорики» меня тоже не устраивала… Уйти в смутную глубину к хищным рыбам… И деньги все равно теряешь… Правда, может повезти и ты доберешься до берега. Потерпевший кораблекрушение — не беглец, к нему отнесутся иначе. Таких жалеют. И компании обязательно потребуется человек, который подтвердил бы естественность кораблекрушения… Тогда можно мечтать даже о вознаграждении… Yes, Sir!

Потом мы пришли в Дакар.

Очень приличная гавань. Ни в чем ее не упрекнешь.

Чистили котлы. Печи были погашены, только один котел оставался под давлением. Станислав, пытаясь отвлечься от чудовищной духоты, заметил:

— Видишь над котлами букву Э? Знаешь, что она означает? Экватор! Да, да, экватор! Линия, которой не существует. А если букву Э заменить на букву М, тогда все поймут, что тут проходит меридиан. Тут всегда жарко. Если на экватор положить кусок железа, он расплавится, так здесь жарко. А если положить два куска железа друг на друга, они сварятся. Без всякого автогена. Даже не заметишь шва. Я это знаю, потому что уже переходил через экватор. Тогда на корабле все так раскалилось, что пальцем можно было проткнуть железную перегородку. Просто ткнешь пальцем и вот тебе дырка. Шкипер даже орал на нас: «Вы мне все судно превратите в решето! Не смейте тыкать в железо пальцем!» Пришлось затереть все отверстия, такой мягкий был от жары металл. С экватором нельзя шутить.

— Точно, — подтвердил я. — Вокруг экватора поставлена сетка с особой предупреждающей надписью. Вы были дураками, что поперли прямо через экватор. Я тоже ходил там, но наш шкипер был хитрее. Мы прошли экватор через подводный туннель. Там прохладно.

— Слышал я об этом туннеле, — обрадовался Станислав. — Но компания не захотела платить.

Там ведь берут по шиллингу за каждую тонну. Сам понимаешь.

И вдруг заинтересовался:

— А как вы попали в туннель?

— Да это совсем простое дело, — ответил я. — Там в море огромная воронка, в нее и ныряешь, как в дыру.

— Действительно просто, — согласился Станислав. — А я думал, что на корабль там надевают что-то вроде водолазного костюма и ныряют прямо в нем. А внизу стоит огромная машина и тащит корабль по зубчатым рельсам.

— Нет, что ты! Никаких машин нет. Это оказалось бы очень дорого.

— Черт вас побери! — заорал второй инженер. Он появился так незаметно, что услышал часть нашей беседы. — Болтаете попусту, а котлы стоят неочищенными!

— Иди, иди сюда, скотина, сволочь, грязный пес, — ласково сказал я. — Ползи к нам поближе, ублюдок, гадина. — Я был в бешенстве. — Давай, давай подходи! — Если бы он на меня донес, шкипер мог меня уволить, не выплачивая жалованья. Но я уже ничего не боялся. — Иди сюда, недоносок, сволочь!

Это как на войне. Офицеру можно угрожать, оскорблять его, и он не станет доносить, если не дурак. Он знает, что его запросто могут подстрелить. Чистить котлы на экваторе тоже не простое дело. Второй инженер зря взял такой тон. Но все равно пришлось лезть в котел, и стены там были такие горячие, что пришлось одеться, а под себя подстелить толстые мешки. Чтобы очистить котел, его надо оббить. При этом поднимается пыль, летит жесткая окалина. Как будто стеклом дерет горло, задыхаешься. Приходится лежать на спине, потому что не в каждый уголок можно залезть, пыль хрустит на зубах, как мелкий песок. Кажется, тебя сунули в раскаленную печь. Это еще терпимо, но вдруг в глаз попадает кусок окалины. Сам по себе котел не широк, к тому же его пронизывают горячие трубы, ты извиваешься, как змея, почти устраиваешься, но кусок окалины в глазу отдает такой болью, что, кажется, сейчас ты сойдешь с ума. Пытаешься прочистить глаз грязными руками, пот течет. Некоторое время все хорошо, но новый удар молотком и вот опять кусок окалины попадает в глаз. Предохранительные очки? Они же стоят денег. На такие глупости «Йорика» не может тратиться. Так было тысячелетия назад, так должно быть сейчас. Да и не такое уж хорошее дело эти очки — пот их заливает, они давят на переносицу. Лучше получить электрический фонарь, чтобы видеть, что над тобой и вокруг тебя. Но мы работаем с лампами времен Карфагена. От них все становится черным, столько копоти они дают. А молотки бьют и бьют, и грохот заставляет пульсировать барабанные перепонки. Пот течет по лицу, сердце бьется, оно взрывается в груди, судороги начинают тянуть ноги. Воздуха! Только воздуха! Мы наконец выбираемся на палубу, чтобы вдохнуть глоток воздуха. Морской бриз охлаждает нас, как снежная буря в Саскатчеване. Будто ледяной меч пронизывает все тело. Мы начинаем мерзнуть и снова спускаемся в грохочущий ад. И опять хочется наверх. Ползем к горловине, каждый хочет выбраться первым. Мы задыхаемся. Но через горловину котла может пролезть только один человек, он затыкает ее как пробкой и воздух совсем кончается. Мы со Станиславом выскальзываем, а кочегар теряет сознание.

— Станислав, — кричу я, — его надо вытащить.

— Подожди, Пипип, дай сперва глотну воздуха.

Достаем веревку. Я влезаю в котел и обвязываю кочегара. Но он недвижим, его ужасно трудно тащить. Голова проходит, но что делать с плечами? В конце концов мы все-таки вытаскиваем бедного парня в котельную. Хочется наверх в снежную бурю. Но там бриз, и нас снова тянет в ужасный котел. Кочегар умер? Нет, кажется, нет. Сердце стучит. С перебоями, но бьется. Вливаем в глотку холодной воды, сердце начинает биться ровнее. Выливаем остатки на лицо и подтаскиваем кочегара к трубе вентилятора. И в этот момент, когда мы кладем его на угольную кучу, в люке снова показывается второй инженер.

— Что у вас творится, чумазая банда? — орет он. — За что вам платят? Чтобы вы тут валялись на мягком угле?

Мерзавец, думаем мы одновременно. Нет, чтобы выдать нам по стакану рома, привести в чувство. И хватаем по куску угля. Инженер отскакивает, а Станислав кричит:

— Жаба бородавчатая, сволочь! Если ты вычтешь с нас хотя бы шиллинг, мы убьем тебя. Мы точно убьем тебя, от нас нигде не спрячешься. Нет такого уголка на «Йорике». Это твое последнее плаванье, паскудник, скотина одноногая. Можешь плюнуть мне в лицо, давай, но мы все равно сунем тебя в топку, даже пепла твоего не найдут. Помни об этом.

Конечно, он не донесет шкиперу. Хотя нам уже все равно.

Может, даже лучше, если бы он донес. Тогда нас списали бы с корабля. Но нет, он не донесет, он будет возиться с нами, как с сырыми яйцами, не разбить бы. По его приказу мы даже получаем два стакана рома, после того как закончили чистку котлов. Мы даже отправились в город. Я мог бы удрать на французе, уходящем в Барселону, но как бросить четырехмесячное жалованье? И Станислав мог бы удрать на норвежце, идущем в Мальту, но разве его жалованье меньше моего? Мы прикованы к «Йорике» крепче, чем цепями. В конце концов Станислав поднялся на борт норвежца искать знакомых, а я пошел гулять по порту.

44

И вот там у причала я увидел «Императрицу Мадагаскара».

Чудесный английский корабль, девять тысяч тонн водоизмещением, может, и больше. Восстать из гроба и пройтись на такой по морю! Она вся так и блестела чистотой, как лакированная. Даже золотые буквы еще не облезли. Совершенно новенькая, как игрушка из коробки. Никаких шансов на то, что на таком корабле может быть вакантное место. К тому же, мое четырехмесячное жалованье… Может, подпустить на «Йорике» какой-нибудь большевистской агитации? — подумал я. Тогда меня бы прогнали… Впрочем, вряд ли… На корабле мертвых можно агитировать за что угодно, хоть за ад… К тому же, четырехмесячное жалованье… И потом… если «Императрица» уйдет из порта, и я окажусь на ее борту, то где мне удастся сойти? Где такая красавица меня сбросит? В Англию меня точно не возьмут…

Попытка не пытка. Я окликнул вахтенного.

— Whatisit? — ответили с борта.

— Нужны кочегары?

— А документы?

— No, Sir!

— Sorry!

Понятно. Такая чистенькая госпожа. Настоящая императрица. У такой всегда все в порядке. Чтобы подступиться к ней, нужны документы. У нее ведь есть мамаша, и она вовсе не сирота. Ее мамаша — компания Ллойд в Лондоне. Так что я только прошелся вдоль судна. На корме сидело несколько матросов. Они играли в карты. Тоже как на открытке. Но говорили они… Я прислушался… Будь я проклят, они говорили на том же языке, что и мы на «Йорике»… И это на «Императрице Мадагаскара», с которой еще позолота не слезла! Что нужно такой красавице в занюханном порту? Что они везут отсюда? Старое железо? С западного побережья Африки, чуть не с экватора? Well, «Императрица» спешит домой и берет старое железо исключительно как балласт. Она спешит в Глазго, порт приписки указан на высокой корме. Старое железо в трюме, конечно, надежнее, чем камни или песок. И все же странно, что она не берет никакой товар. Неужели здесь нечего взять? Посиди я на берегу несколько часов, я бы, наверное, понял, в чем тут дело. Прекрасная девушка из Глазго, такая невинная и чистая, разве могла она уже потерять девственность? Она даже не накрашена, все в ней естественное. Ей нет и трех лет от роду. Она спущена на воду совсем недавно, ее даже хороший шторм еще не трепал. Так я думал, глядя на красавицу. Чудо из чудес… Действительно, как на картинке… Вот только матросы…

Ладно, мне нет до этого дела.

Сплюнув, я вернулся к норвежцу.

Станислав позвал меня на борт. В кармане у него лежал кусок датского масла и чудесный сыр.

— Пипип, ты пришел вовремя. Садись с нами. Настоящий датский ужин.

Заставлять меня не было нужды. Но про красавицу я забыть не мог:

— Видели эту англичанку у пирса?

— «Императрицу»?

— Ну да.

— Она давно торчит здесь.

— Отличное судно. Настоящая красавица.

— Дрянь, — отмахнулся кто-то из датчан. — Сверху шик, снизу пшик.

— Да ну, — не поверил я. — Это натуральная красавица, никакого пшика.

— А ты устройся на нее, — засмеялся другой датчанин. — За вкусные пироги. За мед и шоколад. Наверное, думаешь, что каждый день будешь получать пудинг и мясо?

— Да в чем тут дело? Я спрашивал. Без документов на «Императрицу» не берут.

— Слушай, приятель, — сказал датчанин. — Ты не похож на ублюдка, который впервые видит соленую воду, но несешь ты полную чушь. Ты что, не понял? Это же накрашенный катафалк! Корабль мертвых!

— Точно, — подтвердил другой датчанин. И спросил: — Налить еще кофе? У нас этого добра навалом. Возьми с собой еще одну банку молока, не жалко.

— Ты с ума спятил, — сказал я, но банку сунул в карман. Говоря «спятил с ума», я имел в виду слова, сказанные в адрес «Императрицы Мадагаскара». Помешивая кофе, у нас такой никогда не давали, еще раз повторил: — Точно, спятил!

— А я говорю, это корабль мертвых!

— Хочешь сказать, что она перевозит в Америку прах солдат, павших на полях боев в Африке во имя прекращения всех будущих войн?

— В общем, да. — Он правильно понял мою патетичность: — «Императрица» перевозит мертвых. Но не солдат, павших, как ты говоришь, на поле сражений, а таких же моряков, как мы с тобой. Никогда о таком не слыхал? Если хочешь увидеть свое имя на дощечке при сельской церкви, где ты крестился, давай нанимайся на «Императрицу». Твое имя рядом с ее названием будет выглядеть здорово. Привлекает внимание, правда? Пипип с «Императрицы Мадагаскара». Не то что с какой-нибудь там «Берты». Или, скажем, с «Йорики».

— Неужели такую красавицу можно утопить из-за приличной страховки? — Я не верил ни одному слову. Они просто завидовали «Императрице». На их грязном корыте такие красавицы могут вызывать только зависть. — Ей ведь, наверное, и лет немного.

— Это верно. Три с небольшим.

— Так зачем ее топить?

— Ее строили для далеких плаваний в Восточную Азию и Южную Америку. Но с детства у нее нелады со здоровьем. Она должна была делать двенадцать узлов, не меньше, это было главным условием, но когда «Императрица» сошла со стапелей, оказалось, что она от силы делает четыре с половиной узла в час. Вот все, на что она способна. На такой далеко не уйдешь.

— Но ведь можно перестроить ее.

— Пытались. У нее какой-то врожденный порок. От всех переделок ход ее становится только хуже. Ее выгоднее утопить, чем пользоваться ею. Компания Ллойда хотела бы вернуть затраченные на красавицу деньги, понимаешь?

— И что? Теперь она ляжет прекрасным боком на дно?

— Обязательно. Это уже пытались сделать. Дважды. Но она полная неудачница. В первый раз «Императрицу» посадили на мель, казалось, так надежно, что в Глазго подняли бокалы за ее упокой. Но грянул шторм, и красавицу снесло с мели. Под музыку шторма, как пишут в газетах. И красавица спокойно поплыла. Три узла в час, но ведь поплыла. У нее скипетр в руке, она императрица. А незадолго до того, как мы пришли сюда, «Императрица» напоролась на подводные камни. Тут уж застряла по-настоящему. Шкипер поднял флаг, чтобы замазать глаза собственным матросам. Поднял флаг и скомандовал спускать шлюпки и уходить. Все вроде шло, как надо, но тут рядом появился французский патрульный катер. С него просигналили: «Держитесь, помощь идет!» Шкипер психовал, как не знаю кто. Он ведь уже успел сделать соответствующие записи в вахтенный журнал. Не знаю, как он сумел привести журнал в порядок. Пришли три буксира и стащили красавицу с камней во время прилива. Не получила она ни царапинки, а ведь надо оплачивать расходы по спасению. С ума с ней сойдешь! Если не получится и в третий раз, шкипера просто выгонят. Страховая компания проведет собственное расследование и все поймет. Тогда «Императрицу Мадагаскара» поставят в сухой док, а шкипера выгонят.

— Какого же черта она торчит здесь?

— Не может выйти. Нет кочегаров.

— Да ну. Я им предлагал себя.

— У тебя есть документы?

— Нет, конечно.

— Ну вот видишь. Зачем ты шкиперу без документов? Он должен сохранять достоинство, хороший вид. Случайные бродяги могут навести суд на подозрение. Страховая компания устроит шум, если докопается, что на борту «Императрицы Мадагаскара» были одни живые мертвецы. Нет, им нужны люди с бумагами. Когда красавица напоролась на камни, на ее кочегаров вывалился горящий уголь из топок. Они теперь в больнице, им повезло.

— Но они же выйдут из больницы?

— Не будь ослом, — сказал датчанин, наливая мне еще одну кружку кофе. — Этих ребят на борт «Императрицы» больше не заманишь. У них шанс уволиться вчистую, получить заработанные деньги. У них ведь документы в порядке.

— Тогда почему красавица не уходит?

Датчане рассмеялись.

— Они воруют людей.

— О чем это вы?

— Они воруют людей, что тут непонятного? Они не могут принять тебя на борт, но они могут тебя украсть. Да, да, так заведено на борту такой элегантной красавицы. В следующий раз не рискуй, Пипип, не ходи по пирсу рядом с «Императрицей». Дадут по голове и затащат на борт.

Я кивнул.

Я все понял.

По сравнению с этой чудесной белоснежной шлюхой наша «Йорика» выглядела глубокоуважаемой дамой. Неважно, что она закопченная, черная, неважно, что она давно забыла о краске. Она почтенная дама. До мозга костей. Я чувствовал, что почти люблю ее. Да, да, «Йорика», готов в этом признаться. На руках у меня отбитые черные ногти, такие же на ногах. Меня покрывают синяки и ссадины, но все это ради тебя, «Йорика». Ногти вырастут, синяки сойдут, останутся на коже пятна от ожогов, но это все чепуха, я ведь получил эти отметины от тебя, «Йорика». Твое сердце не умеет лицемерить. Твое сердце не знает слез, потому что ему не до плача. Когда ты смеешься, любимая, смеется твоя душа, смеется весь корпус, все трубы, все смеется. А когда ты плачешь, тебе вторят даже рифы, мимо которых ты проходишь, оставляя за собой грязный след. Нет, любимая, я не оставлю тебя ради таких подозрительных красавиц, как эта «Императрица Мадагаскара». Хочу странствовать, петь, плясать, обжигать руки и, если уж придется, уснуть навечно только вместе с тобой. Пусть мой последний вздох смешается с твоим, моя чудесная морская цыганка. Ты не важничаешь своим прошлым, не коришь им нас, хотя твоя родословная подробно расписана в служебных бумагах Ллойда. Твои чудесные вонючие лохмотья сладко развеваются по ветру. Закрывая морской нам горизонт, ты танцуешь на волнах вместе с нами и под вой урагана распеваешь свою морскую цыганскую песню.

Книга третья

Остынь, девчонка, не рыдай,

На мертвом корабле я, знай.

Прощай, чудесный Новый Орлеан,

Солнечная Луизиана.

45

Хочешь удержать жену, забудь про обожание.

Что-то уж слишком резко вспыхнула во мне любовь к «Йорике».

Правда, если наслушался страшных историй о похищении невинных людей, а в кармане у тебя банка с молоком и пакет с датским маслом, трудно отделаться от любовных мыслей, чумазая девушка в лохмотьях начинает казаться тебе самой лучшей на свете. Все равно было что-то подозрительное в такой внезапно вспыхнувшей любви. Что-то тут было не так. Мы таскали золу в кадках, задыхаясь от духоты. Но любовь к «Йорике» сжимала мне сердце.

— Пойдем подышим, — сказал я Станиславу, когда мы вернулись в кубрик. — Хочется походить по земле. Побродим у воды, там прохладнее. А потом вернемся и спать уляжемся прямо на палубе.

— Точно, Пипип, — согласился Станислав. — В кубрике в такую душную ночь не уснешь. По дороге заглянем на голландца, видишь, вон торчит его труба. Может, встретим кого знакомого.

— Ты хочешь есть?

— Нет. Но не мешало бы найти кусок мыла или полотенце.

Не спеша мы сошли с «Йорики». Быстро темнело. Лампы светили там и тут, но светили слабо. Из темноты сладко подмигивали нам засыпающие корабли, на которых уже никто не работал.

— Дерьмовым табаком угостили нас норвежцы…

Я не успел развить мысль. Сильный удар свалил меня на землю. Я увидел поворачивающегося Станислава, и все сразу исчезло. Правда, ненадолго. Так мне показалось. Я попытался вскочить и ударился головой о низкий деревянный потолок. Что за черт? Где я? Руки упирались в переборку, она мелко подрагивала. Где я? Как попал сюда? Голова кружилась. Я опять потерял сознание, но потом очнулся. По дрожащей переборке я, наконец, понял, что нахожусь в кубрике неизвестного корабля и он явно уходит в море. Кулаками я ударил в переборку, потом стал бить по переборке ногами, и тогда люк откинулся и сверху в глаза мне ударил сноп света.

— Ну что, проспался, свинья?

— Как будто, — ответил я, все еще ничего не понимая.

— Тогда идем к шкиперу.

Был ясный день. Море простиралось вокруг. Палубу обдувал легкий ветерок. Да, все мои самые нехорошие подозрения подтвердились: я находился на «Императрице Мадагаскара». Это привело меня в бешенство. Уже с порога я заорал:

— Хороши же вы, нечего сказать!

— Простите? — ухмыльнулся шкипер.

— Ублюдки! — орал я. — Это вам так не пройдет!

Шкипер еще раз ухмыльнулся. Он не собирался со мной спорить, просто нажал на кнопку звонка, и в дверях выросли два мерзких типа. Настоящие преступники. Вид их кулаков если не успокаивал, то убеждал.

— Это он?

Типы тупо посмотрели на меня:

— Он, конечно.

— Какого черта вы залезли без спросу на мой корабль? — шкипер продолжал ухмыляться, наверное, привык к таким, как я.

— Это я хочу знать, зачем вы меня сюда затащили?

Шкипер вопросительно посмотрел на своих подручных.

— Мы собрались убрать кладовую номер одиннадцать, — сказал наиболее тупой, — а там валяется этот пьянчуга.

— Все ясно. Вы хотели спрятаться на нашем судне, чтобы попасть в Англию, так? — заявил шкипер. — Можете не отвечать, я все вижу по вашим глазам. К сожалению, я не могу выбросить вас за борт, это было бы бесчеловечно. Но, честно говоря, вы этого вполне заслуживаете. Английские корабли не убежище для таких пьяниц, как вы. Доходит?

Что оставалось делать?

Я промолчал. Эти бандиты запросто проломили бы мне голову.

— Кто вы?

— Обыкновенный палубный матрос.

— Вот уж не надо, — возразил шкипер. — Вы кочегар. — Ему явно доложили о моих словах. Зря вечером я кричал им на борт, что я кочегар. Это была ошибка. — Вы сами говорили, что вы кочегар. — Шкипер удовлетворенно покивал сам себе. — Считайте, вам повезло. Оба моих кочегара заболели. Вы будет получать жалованье как кочегар. Настоящее жалованье английского кочегара. Десять фунтов, это не мало для экономного человека, правда? Но когда мы придем в Англию, я все-таки передам вас властям. И от вас уже зависит, проведете вы два или шесть месяцев в тюрьме. А потом вас, конечно, депортируют. Доходит? Но пока мы в море, — снова покивал он сам себе, на этот раз вполне удовлетворенно, — вы член экипажа «Императрицы Мадагаскара». Не вздумайте отлынивать от работы, я этого не терплю.

В двенадцать ваша вахта. Шесть часов. Еще два часа сверхурочных, но это в случае необходимости, и оплачиваются эти часы по шиллингу и два пенса час.

Так я оказался на «Императрице Мадагаскара».

Можно сказать, так я оказался на полпути к той сельской церквушке, где на кладбище на простой табличке рядом с названием судна может появиться мое имя. Жалованье, конечно, неплохое. При таком жалованьи кое-что можно даже накопить на будущее. Но в Англии меня передадут властям, от них не жди ничего хорошего. Год, а то и два протомят в тюрьме, а потом депортируют на какой-нибудь подлый корабль вроде этого. И не получу я ни гроша, ни один консул не захочет разговаривать со мной. К черту все эти увещевания! Надо незаметно осмотреть шлюпки. Если «Императрицу Мадагаскара» решили пустить ко дну, это случится скоро. Надо изучить подходы к шлюпкам и разыскать самый простой и быстрый выход из котельной. При первом ударе, подозрительном скрипе рвануть наверх и успеть впрыгнуть в шлюпку. Вряд ли они будут убивать меня на воде.

46

Каюты на «Императрице Мадагаскара» были впрямь императорские. Чистые, новые. Только невыносимо несло краской. На койках хорошие матрасы, но ни подушек, ни одеял не нашлось. Императрица оказалась не столь богатой, как можно было подумать, глядя на нее с берега. А может шкипер предусмотрительно приказал вынести с борта все лишнее… Не знаю… И приборов никаких, хотя ложки-вилки нашлись… Обеды приносил мальчишка итальянец, даже по виду сирота. Оплакивать его будет некому. Поистине, понятие «последнее желание приговоренных к смерти» является понятием реальным. Правда, рома на борту не было. Видимо, шкипер был противником алкоголя.

Корабли без рома быстро начинают отдавать гнилью. Я это чувствовал. Два негра — угольщики и кочегар, свободный от вахты, обедали вместе со мной. Лицо кочегара показалось мне знакомым. Но мало ли где мелькнет знакомое лицо. А этот еще весь распух, наверное, после хорошей драки…

— Станислав?

— Как? Пипип! И ты тоже?

— Как видишь…

— Ты, гляжу, еще легко отделался, — попытался засмеяться Станислав. — Мне пришлось хуже, потому что я поднялся после первого удара. Я поддал им жару, Пипип, но что может сделать один угольщик против целой банды?

— Какую басню они тебе рассказали?

— Наверное, ту же, что и тебе. Дескать, был пьян, напал на них, заколол кого-то ножом. Видимо, бежал от полиции, скрывался от правосудия.

— Пропало наше жалованье на «Йорике», — вздохнул я.

— Плюнь, — посоветовал Станислав. Он выглядел удрученным. — Когда действуют так нагло, значит, история на исходе. От силы пять-шесть дней, попомни мое слово. Мы идем не очень быстро, но явно к тому месту, которое станет для этой блестящей калоши последним. Там «Императрица» ляжет, наконец, на донный ил. Плохо, если это случится в нашу вахту, а по закону свинства так, наверное, и случится. Чтобы не было лишних свидетелей. Запомни, Пипип, наша шлюпка под номером четыре. Если выскочишь на палубу, к ней и беги.

— Ты уже был в котельной?

— Двенадцать печей, — кивнул он. — Четыре кочегара. Два угольщика, вот эти негры.

— Понятно…

В двенадцать мы вышли на вахту и пару часов работали как сумасшедшие, чтобы выровнять давление пара. Все утонуло в пыли и в шлаке, кочегары ничего не могли с этим сделать. Да и не умели. Искусство настоящей работы было им неизвестно, они бросали уголь в печи, вот и все. Зато с решетками не было никаких хлопот. Если какая-то прогорала, мы без усилий заменяли ее, потому что все тут было еще новым и решетки держались плотно, ни одна не падала так предательски, как на «Йорике». Угольщики, такие здоровые, что могли бы поднять целый котел, двигались медленно, их все время приходилось подгонять. Им все время не хватало воздуха, они ругались и жаловались. Явно их приняли на «Императрицу» не за то, что они умеют быстро работать.

— На «Йорике» мы двигались совсем не так, правда, Пипип? Пока эти великаны перетащат полтонны, мы на «Йорике» подтаскивали все две. И уголь там не лежал рядышком, как здесь.

— Сейчас на «Йорике» хорошо… — согласился я. — Там загрузили уголь в ближние бункера и несколько дней для угольщиков не будет никаких проблем… Но к черту «Йорику»! Кажется, Станислав, нам надо думать совсем о другом.

— Я уже немножко осмотрелся, — кивнул он. — Трап удобный, но он рухнет, если с «Императрицей» решат разобраться серьезно. Уж поверь мне. Еще тут есть вентиляционная шахта, запомни ее, Пипип.

— И в верхнем рундуке есть лаз наверх, — указал я. — Я там был. Пройти можно. Будь наготове. Может, пять дней, как ты говоришь, а может… Провернуть несколько дырок в днище нетрудно, а старое железо в трюмах не даст «Императрице» удержаться на плаву… Надо быть осторожнее, Станислав. Часть команды точно списана… Кто поверит, что после такой катастрофы могли спастись все? Нет, Станислав, кажется, мы точно приговорены к смерти…

В таких разговорах прошли два дня. Мы только приняли вахту, как раздался странный, ни на что не похожий грохот. Меня бросило на кучу угля, и я увидел, как котлы надо мной встали почти вертикально. Из распахнувшихся топок летел раскаленный шлак. В трапе теперь не было нужды, вертикальная шахта превратилась в коридор, так резко «Императрица» легла на борт. Я бросился вслед за Станиславом, но позади раздался ужасный крик.

— Это угольщик…

— Черт его побери!

Мы сразу вернулись в котельную. Горячий шлак сыпался отовсюду, это было как в аду, где грешникам нельзя застаиваться. Электрический свет погас, вероятно, перегорел кабель, но топки отбрасывали довольно света. Мы легко отыскали Даниеля, левую ногу которого придавила раскаленная металлическая плита. Мы никак не могли ее приподнять, это оказалось нам не по силам.

— Дай лопату.

Я подал лопату Станиславу, еще не понимая, что он задумал.

Он поднял ее и с силой ударил по ноге угольщика. Тот взвыл.

Тремя ударами Станислав перерубил ногу негра, впавшего в обморок. Мы потащили его к выходу. Он оказался невероятно тяжелым. Хорошо, что нас встретил другой негр. Теперь мы могли подумать и о себе. В кубрик можно было не возвращаться, его уже залила вода. Некоторое время электрические лампы освещали весь этот хаос, потом они погасли. Но инженер успел подключиться к аккумуляторам. Свет мигал и медленно садился. Видимо аккумуляторы тоже были не в порядке. На всем пути наверх мы со Станиславом никого не встретили. Из кубриков просто никто не успел выйти, их двери подперло многими тоннами воды. Наверное, на это шкипер и рассчитывал. Две шлюпки сорвало с креплений и разбило при падении. Одну готовили к спуску, этим командовал сам шкипер. Он стоял на мостике, скрестив руки на груди. Когда свидетели расскажут о его действиях в суде, доверия к шкиперу уже ничто не подорвет. Он держался очень правильно. Поэтому мы со Станиславом первыми влезли в шлюпку номер три. Я, Станислав и оба негра (один с отрубленной ногой, которую уже перетянули жгутом). Чуть позже к нам присоединились старший офицер, инженер и стюард. «Давай, давай!» — махнул шкипер с борта, и мы отплыли в сторону. Котлы не проявляли особой активности, вода еще не затопила котельную. Мы видели, как шкипер тоже занял место в шлюпке. И как только он это сделал, в недрах корабля что-то страшно загрохотало. Течение отнесло шлюпку шкипера к корме, они там отчаянно пытались отплыть от «Императрицы» под градом летящих с неба обломков. Волны теперь поднимались такие высокие, что из-за них мы ничего не видели. Весла вырывало из уключин, мы их с трудом ставили на место. Инженер вдруг сказал:

— Черт, нас вынесло на банку. Под нами и трех футов нет.

— Не может быть, — заметил старший офицер и опустил весло за борт вертикально. — О черт! Нас действительно вынесло на банку. Навались на весла!

Но огромная волна уже накатилась на нас, встала чудовищной стеной и ударила с такой силой, что шлюпка развалилась на куски и все оказались в бушующей воде.

— Станислав! — заорал я, пытаясь перекричать грохот волн. — У тебя есть что-нибудь под рукой?

— Даже соломинки нет, — всплыл он совсем рядом. — Плывем назад к «Императрице». Вон она торчит. Прямо как башня. Она может так простоять долго, а здесь нас разобьет о камни.

Течение и волны относили нас в сторону, но мы еще не потеряли силы и медленно приблизились к вставшей над водой чудовищной башне, ничем не напоминавшей белоснежную красавицу, какой она была недавно. С трудом вскарабкались наверх, стремясь пробраться в середину корабля. Это было нелегко. Оба коридора превратились в почти вертикальные шахты. Вода клокотала, врываясь в пробоины. Нас вынесло на банку во время отлива, теперь вода прибывала буквально на глазах. Как «Императрицу» поставило в такую странную позу, никто бы не мог сказать. Специально такого не сделаешь. Мы чувствовали, как она вздрагивает и дергается под ударами волн, как в агонии. Когда ударяла особенно высокая волна, «Императрицу» вело, будто она в недоумении и страхе пожимала плечами. Собственно шторма не было. Просто на мели волны сходили с ума. Им было тесно. Их злил еще не умерший корабль, они торопились его прикончить. Похоже, шторма и не предвиделось. Уже наступал рассвет. Серое медленное сияние растекалось над морем, а затем выглянуло солнце. Мы сразу поняли, что тут нас найдут не скоро. Одна вода, кругом одна вода и темные волны. Шкипер удачно увел «Императрицу» подальше от обычных морских путей. Все преступления совершаются в глухих уголках. Мирная холмистая водная равнина, освещенная солнцем. Шкипер хорошо знал свое дело. Из кубриков никто не ушел, а мы со Станиславом тоже не свидетели. Чтобы стать ими, надо выжить.

47

Когда рассвело, мы попробовали спуститься в коридорную шахту. Мы действовали осторожно, и нам это удалось. Двери кают служили ступеньками, никогда бы мне в голову не пришло такое. На самом дне коридора находились обе каюты шкипера. Я нашел карманный компас и сразу отдал его Станиславу, потому что на моей одежде не было карманов. Там же мы обнаружили два бака с питьевой водой. Теперь мы не боялись умереть от жажды. Это было важно, ведь мы не знали, остались ли целыми насосы и можем ли мы качать питьевую воду. На «Йорике» мы изучили каждый уголок, знали, где что находится. А здесь все надо было искать наугад. Впрочем, Станислав сразу определил, где хранится еда. Могу сказать, что от голода мы теперь тоже вряд ли умрем. Там же, в кладовой, нашлись минеральная вода, пиво и вино. Казалось, все складывалось прекрасно, но Станислав сказал:

— Пипип, ты мне не поверишь, но меня, кажется, укачивает. Черт побери, такое со мной впервые!

Я тоже не мог этого объяснить. Корабль ничуть не раскачивало. Иногда он вздрагивал от ударов, но ведь это не качка.

— Это потому, — догадался я, — что мы все видим не так, как привыкли видеть. Шахты стали коридорами, а коридоры шахтами. Все наклонено не так, как следует. Нужно привыкнуть к этому.

— Наверное, ты прав.

Мы поднялись наверх, и чувство морской болезни исчезло.

— Видишь, — сказал Станислав, — как много зависит от нашего воображения. Уверен, что когда мы узнаем, что в нашей жизни является истинной реальностью, а что является плодом воображения, мы тоже почувствуем, что нас укачивает.

Я согласно кивнул.

Куда бы мы ни смотрели, везде горизонт был свободен.

— Теперь мы можем вести жизнь, о которой всегда мечтали, — торжественным голосом заявил Станислав. — У нас есть все, что нам надо, мы можем пить и есть сколько нам вздумается, никто нам не помешает, никто не заставит таскать уголь или мыть палубу. Но вот странно, Пипип, — несколько убавил он торжественности, — мне хочется убраться отсюда. И подальше. Если в ближайшее время на нас не наткнутся, надо самим подумать о том, как добраться до берега. Сидеть тут, имея все и ничем не занимаясь, будет невыносимо, правда? Каждый день одно и то же… Ты только подумай… Если правда существует рай, в котором гуляют праведники, вряд ли я выдержу там хотя бы день. Петь набожные гимны, беседовать с фарисеями… Нет, нет, Пипип, это не для меня.

— Не волнуйся, Станислав, рай точно не для нас, — рассмеялся я. — У нас нет никаких документов, даже корабельной книжки нет. А наверху потребуют доказательств, что именно мы являемся Пипипом и Станиславом. Что мы им покажем? Перед нами сразу захлопнут двери. Чтобы попасть в рай, нужен брачный контракт, нужны свидетельство о рождении, свидетельство о конфирмации, о миропомазании, причастии. Даже справка, подтверждающая, что ты не избегал исповедей. Если бы можно было обойтись без всех этих бумаг, разве мы так страдали бы? Любой священник подтвердит, что без бумаг нам с тобой лучше не соваться в рай. Верить ближнему — это хорошо, но лучше пусть предъявит документы. Он покачал головой:

— Странно, что именно сейчас мне это пришло в голову. Я чувствую, что с нами происходит что-то не то, Пипип. Вся эта история с «Императрицей» мне ужасно не нравится, все идет как-то уж слишком хорошо. А когда все идет хорошо, значит, не в порядке что-то важное. Не могу тебе объяснить, но мне сильно не по себе. Будто я попал на курорт, где надо провернуть какое-то черное дельце, а я не могу с ним справиться без помощи со стороны. Я служил на военном флоте, Пипип. Всегда перед боем или трудным походом нам давали пару дней отдыха… Понимаешь?

— Ты чепуху несешь, — огрызнулся я. — Если в рот попало что-то вкусное, ты что, выплюнешь это только потому, что оно кажется тебе слишком вкусным? Мы постоянно влипаем во всякие такие истории, они случаются сами по себе. И если нам выдались тихие спокойные дни, то, может, как раз поэтому мы и осилим все трудности.

— А что? Ты, пожалуй, прав, — обрадовался Станислав. Он нуждался в поддержке. — Я, конечно, баран. Раньше у меня не было таких идиотских мыслей. Вот только, понимаешь, Пипип… Я никак не могу отделаться от мысли обо всех этих ребятах… Они плавают здесь совсем рядом за закрытыми переборками и никогда уже не увидят света… Корабли не создают для того, чтобы они превращали свою команду в кучу трупов. Корабль — живое существо, Пипип. Он не любит трупов. Как груз, ладно. Это еще ничего. Но если трупами становится своя же команда…

— Мы ничего не можем изменить…

— Это так… — кивнул Станислав. — Мы действительно ничего не можем изменить… И это хуже всего. Все убрались на тот свет, а мы с тобой все еще живы. Почему?

— Ладно. Я не могу заставить тебя заткнуться. Но если ты будешь нести чепуху, я просто перестану с тобой разговаривать. Если уж хочешь знать, что я думаю об этом, то вот. Все, что случилось, только подчеркивает справедливость происходящего. Мы ведь не относились к экипажу «Императрицы». Нас украли, нас притащили сюда силой. Вот «Императрица» и не стала нас забирать с собой. Ведь мы ничего не сделали ей плохого. Зачем ей чужие люди?

— Ты опять прав, — удивился Станислав. — Почему-то я не подумал об этом.

— Просто ты все еще пытаешься жить, как жил неделю назад…

— Ладно. Тогда я напьюсь. Это здорово прочищает мозги. Но напьюсь по-умному, не до потери чувств. Рядом в любую минуту может оказаться какое-то корыто, согласное подобрать нас. Я никогда бы себе не простил, что не выпил и не съел ничего из запасов шкипера.

Я согласился.

И мы устроили такое пиршество, какого на «Императрице Мадагаскара» никто, наверное, никогда не устраивал. Тем более, что в кладовой нашлись очень вкусные вещи. Семга из Британской Колумбии, итальянские колбасы, цыплята, разные паштеты, языки всех видов, две дюжины бутылок вовсе не с водой, а с чудесными винами, бисквиты, всякие овощи в банках, водка, ликеры, английский портер, пльзеньское пиво. Шкипер знал, как украсить жизнь на борту. Он вволю ел и вволю пил. Правда, теперь он и сам, наверное, стал пищей для рыб.

Мы здорово повеселились.

Но следующий день начался с тумана.

Небо тоже затянуло, мы почти ничего не видели.

— Боюсь, надвигается шторм, — озабоченно заметил Станислав.

И угадал. Шторм поднял волны уже после обеда. Ударил шквальный ветер, сотрясая весь корпус «Императрицы», поставленной в такую не сильно красивую для женщин позу. Стало так темно, что в каюте шкипера мы зажгли фонарь.

— Если «Императрицу» снесет с банки, нам крышка, Пипип. Надо принять какие-то меры.

Он нашел кусок веревки и обмотал ее вокруг тела на случай, если надо будет привязаться к плавающим обломкам. Мне повезло меньше. Мне досталась длинная, но не очень прочная бечева.

— Пошли наверх, — предложил Станислав. — Если «Императрицу» сорвет с банки, здесь мы окажемся в ловушке. Уверен, что корабль разнесет на части. В носовой части тоже есть кладовые.

— Ну да, путь вверх это всегда путь к свободе и к небу, — кивнул я. — А если к работе, то это вниз. Только не говори, что кому написано на роду утонуть, тот обязательно утонет. Пусть тебе написано на роду утонуть, положи голову на рельсы перед несущимся поездом, и я посмотрю, что из этого получится.

Станислав полез наверх, я последовал за ним.

Море почернело. Дул ветер. Волны накатывались одна за другой, все они выглядели угрюмыми и тяжелыми. Кажется, мы вовремя покинули каюту шкипера.

— Если шторм усилится, судну конец. К утру от него ничего не останется, — сказал Станислав. — Наверное, нам лучше подняться еще выше.

— Зачем? Если «Императрица» развалится, мы все равно утонем.

— Думаю, она развалится не сразу…

Станислав был прав. Но ведь чувство правоты меняется с ситуацией. Нет ничего, что было бы всегда правильным. Правду нельзя засолить, как свиное мясо, и оставить в бочках на триста лет. Через триста лет она будет выглядеть совсем иначе, хотя по-своему не менее убедительно. Станислав был прав, говоря, что «Императрица» развалится не сразу, но через полчаса его слова уже не казались мне убедительными. Три огромных вала, кипя, один за другим ударили «Императрицу» в борт, и она протяжно задрожала. Оглушительный рев не давал нам перебрасываться словами. Волны сдвинули судно, но оно еще цеплялось за каменистое дно своим продранным днищем. Еще один вал заставил все судно вздрогнуть от бака до кормы, мы почувствовали, что оно уже не стоит как башня. А волны и не думали утихать. Небо немного разъяснилось, облака несло там и здесь, но одновременно в многочисленные прорывы проглядывали звезды, необыкновенно крупные, яркие. Они взывали к нам. Они кричали нам, что людям, конечно, мир и покой, а они пылают там, в необъяснимых далях, в черной ночи, сгорая в безостановочном огне. Не надо рваться к звездам, взывали они к нам. Мы разные стихии. Не ищите у нас того, что мы не можем вам дать! Я чувствовал, как они поют в мрачных облачных разрывах, и сердце мое сжималось.

— Станислав! — заорал я в полный голос, хотя он сидел, ухватившись за леер, совсем рядом. — Волна возвращается. Нас сейчас сметет.

При слабом свете звезд мы увидели, как к небу поднимается невообразимо лохматое пенное чудовище. Оно кипело, выбрасывало лапы и мчалось прямо на «Императрицу». Мы изо всех сил вцепились в леера и почувствовали, как судно приподняло. Вторая волна, столь же огромная, перевалилась через нас. «Императрица» дрожала, как раненая.

Ее развернуло и бросило на правый борт. Всю среднюю часть разбило, по волнам скакали бесформенные обломки в сумасшедшей нелепой пляске.

— Станисла-а-ав!

Я не слышал собственного голоса.

Третья волна низверглась с небес. Она оглушила и ослепила меня. «Императрица» мгновенно умерла. Я думаю, она умерла от страха. Третья волна ударила уже по трупу и легко подняла его, будто пустую раковину. Волна ревела и крутилась, как невыразимый Мальштрем, но она обращалась с «Императрицей» нежно. Она не доломала корпус о мель, а просто приподняла «Императрицу» и медленно закружила, желая, видимо, уложить на дно как можно удобнее.

— Прыгай за борт!

Я не успел прыгнуть.

Я понимал, что надо прыгать, иначе я не выберусь из водоворота, но не успел. Очередная волна оторвала меня от леера, от поручней так легко, будто у меня не было никаких сил и мгновенно отнесла от погружающейся «Императрицы». Теперь я видел только ее корму, ничего больше.

И услышал крик Станислава. Он звал меня.

48

— За что ты держишься?

— Сам не знаю. Наверное, обломок рубки. Цепляйся, он выдержит нас обоих.

— Точно выдержит, — признал Станислав. — Хорошо, что не все делают из железа. Скоро деревянных частей на кораблях вообще не останется. В старых книгах, Пипип, моряки часто спасались, держась за мачту. Сейчас таких ослов нет, никто не станет держаться за мачту, потому что она из железа и мгновенно пойдет на дно. Если кто-то сегодня напишет в книжке, что моряки спаслись, держась за мачту, не читай этого осла. Он просто мошенник.

— Какого черта ты так красиво разговорился?

— Да потому, что ты тоже осел, — ответил Станислав. — Разве уместнее насвистывать траурный марш? Лучше я расскажу тебе, как ненадежны эти мачты, а то однажды ты по своей ослиной дурости решишь, что на мачте можно спастись…

— Замолчи. Ты же видишь, что мы опять отделались только испугом.

— Не думаю, Пипип. Так только кажется.

— Кажется? — переспросил я. — Что за вздор. Это раньше нам могло казаться. А сейчас начинается настоящее. Это раньше мы страдали из-за пустых бумаг, из-за чашки жидкого кофе или крысьей вахты. А сейчас мы боремся за то, чтобы дышать и жить. Чувствуешь разницу? Об этом надо сейчас думать.

— Что ж, думай, — ответил Станислав. — Я устал.

— Брось, Лавски. Я тебе говорю, не надо сдаваться. Рыбы тоже хотят жрать, но почему за наш счет? Не хочу, чтобы они меня ели.

Но, конечно, Станислав был прав.

Мы устали. Станислав был бесконечно прав.

Мало удовольствия отбиваться от жадных рыб или грести по чудовищным волнам, то пропадая среди них, то возносясь над кипящим морем. На обломке, в который мы вцепились, удары волн чувствовались не так, как на судне, но нас все время встряхивало. Ни на секунду нельзя было забыть о том, где мы находимся.

— Надо что-то делать, — крикнул я. — У меня руки совсем одеревенели, я их не чувствую…

— Надо привязаться, — крикнул Станислав. — Я дам тебе свою веревку, а ты давай мне свою бечеву. Я устал, но я могу еще держаться… Видишь, бечева длинная… Я сложу ее втрое…

Он рассуждал правильно. И даже помог мне привязаться, потому что руки почти не слушались меня. Потом привязался сам. И так на прыгающих волнах мы провели всю ночь, пытаясь понять, почему звезды не гаснут. К утру шторм несколько утихомирился, но волны стали еще выше.

— Как ты думаешь, где земля?

— Не знаю, — ответил я. — У тебя есть компас.

— Точно. Но лучше бы у нас оказался парус.

— Что бы мы делали на таком обломке?

— Поймали бы бриз и пошли к берегу.

— Нет, пойти мы можем только ко дну… После полудня небо опять затянуло облаками. Неизмеримая ширина моря становилась все меньше, будто пространство вокруг стягивали какой-то волшебной бечевой. Казалось, мы раскачиваемся в озере. Вон и берег, казалось нам. Нас вынесло к реке. Мы отчетливо видели высокие берега. «Видишь, как они близко, — обменивались мы лихорадочными выкриками. — Надо плыть к ним. Надо отвязаться от нашего деревянного обломка и плыть к берегу. Он совсем близко». — Но одеревеневшие руки не слушались, мы не могли развязать мокрые узлы. Мы настолько устали, что сознание покидало нас.

Наконец, мы уснули прямо в воде.

А когда я очнулся, все изменилось.

Я увидел с радостью, что низкий туман еще стоял над морем, но сквозь него явственно просвечивали звезды. А когда туман чуть редел, мы видели огни близких жилищ. Они были огромные. Небоскребы тянулись к звездам, я даже не мог определить их высоту, такие они были огромные. В некоторых окнах колебались тени, там люди ужинали, смеялись, обменивались историями. Никто не знал, что совсем недалеко от них несет по течению двух мертвецов. Эти небоскребы росли и росли. Чудовищный город счастливых людей, имеющих документы. Тысячи светящихся окон, за которыми никто не догадывался о нас, мертвецах. Звезды на небе и огни в окнах небоскребов, все мешалось в веселом празднике и нежно размазывалось туманом. Черт побери, почему бы нас не размазать по воде? Сколько можно мучиться? Великая, вечная мечта мертвецов: умереть окончательно, опуститься в омут, не видеть ничего, ничего не слышать…

— Смотри, смотри, Станислав! Какой огромный порт. Как в Нью-Йорке. Но это же не может быть Нью-Йорк?

— Не знаю, Пипип… — Станислав попробовал протереть глаза. — Это не Нью-Йорк, точно… Это даже не небоскребы… Это просто звезды, Пипип… Тебе снится порт, ничего такого тут совсем нет, мы в открытом море… Разве не чувствуешь этого по волнам?

Он не убедил меня.

Но отвязаться я не мог.

Если бы я отвязался, то поплыл бы к огням и добрался до счастливого берега.

Но я не смог отвязаться, сил на это не хватило. Я снова уснул и очнулся уже днем. Станислав смотрел на меня и давился так, будто хотел проглотить язык. Он смотрел на меня с ненавистью.

— Ты всегда врал Пипип… Ты всегда говорил, что вода на «Йорике» тухлая… А это была чистая чудесная вода… Лучше чем из святого источника…

— Я врал, врал… — попытался я успокоить его. — Вода на «Йорике» была чистая, ледяная… Аж скулы ломило, такая вкусная… И кофе было отличным… Совсем не жидким, правда?… Помнишь, какой вкусный кофе я приносил с камбуза?…

Станислав закрыл глаза.

— Уже без двадцати минут пять, Пипип… Почему ты не несешь кофе?… Давай неси его, а потом вывали золу за борт… Но сперва кофе… И завтрак… Вареная картошка, да? Копченая селедка… Не так уж и плохо… А кофе неси побольше, не жалей… И прихвати воды…

— Я бы принес, — прошептал я, — но у меня уже нет сил, Станислав… И я не смогу сегодня вывалить золу за борт… Тебе одному придется таскать кадушку…

Станислав что-то закричал.

Я не понял, что он кричит, потому что отворились сразу три топки и бешеным жаром меня опалило с ног до головы. Я побежал к вентиляционной шахте, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха, но кочегар заорал: «Какого черта, Пипип! Захлопывай дверцы, давление в котлах падает!» Я вылил на раскаленный шлак воду, и кочегарку затянуло горячим паром. Я задыхался, я даже с ладони пробовал воду, которой мы гасили шипящий шлак. Она была невкусная и соленая, от нее саднило нёбо. Хорошо, что я снова уснул. Но тут снова распахнулись дверцы топок, меня опалило жаром. Я с трудом раскрыл глаза и увидел море в пенных гребнях. Везде волны. Только волны. И услышал крик Станислава:

— Смотри, это «Йорика»! Мы правда в порту, Пипип! Нас правда занесло в порт! Видишь, стоит голландец… На нем мы перехватим сигарет… Нет, лучше попросим ледяной воды! — Станислав рассмеялся и кулаком указал куда-то в пространство.

— Где ты видишь «Йорику»? — крикнул я.

— Какого черта, Пипип! Ты смеешься надо мной. Вон она, гром меня порази! Почему ты не несешь кофе? — Он опять и опять тыкал кулаком в пространство, но мне вдруг все стало безразлично. Что мне до кораблей мертвых? Но Станислав орал: — Давай торопись, Пипип! Мы упустим «Йорику». Видишь, она уже развела пары. Надо плыть к «Йорике». Какого черта ты не несешь кофе? Эй, на «Йорике»! — заорал он еще громче и со всех сил стал рвать непрочную бечевку. — Пипип, дай мне лопату, я разрублю бечеву, иначе мы не догоним «Йорику». Видишь, нам машут руками?

Он рванул еще раз, и бечева лопнула.

— Идем, Пипип! Ну же, освобождайся. Мы упустим «Йорику». А на ней сейчас дают чай и сладкие пироги. Ты что, не хочешь сладкого пирога?

И я вдруг увидел «Йорику».

Да это была она, Станислав не соврал.

Ему не приснилось. Я увидел тяжелые грязные обводы. Я узнал пятна краски и ржавчины, густо покрывавшие борта. И мостик, который на «Йорике» был нелепо сдвинут вперед и здорово отличал ее от всех других кораблей. Вода за кормой пенилась, хотя ход у «Йорики» никогда не был велик. Смена допивала чай и кофе, мы бы тоже могли заступить на вахту, чтобы согреться… Сливы в крахмальной жижице… Черт меня побери, так вкусно не готовят нигде… Я лихорадочно пытался развязать узел. Станислав помогал мне, но его все время относило от меня… Видимо, он сильно ударился, потому что по бледному лицу текла кровь. Ее смывало водой, но кровь тотчас снова заливала все лицо. Я рвался как бешеный. Я боялся, что «Йорика» бросит нас. Я искал нож или лопату, чтобы разрубить узел одним ударом, но ничего под рукой не было.

— Торопись, Пипип! Мы доплывем. Рви эту веревку!

Но сквозь порывы ветра что-то завизжало в тумане, как наша лебедка. Ужасно и страшно завизжало: «Это не „Йорика!“ Это не „Йорика“. Это только свободное море, в котором вы все свободны!» И я сам ясно увидел, что ничего вокруг нет, только море и волны, только порывы ветра, несущие пену.

И крикнул:

— Лавски, не отвязывайся!

Он даже не посмотрел на меня.

— Лавски, остановись! Станислав, остановись, друг! Но он меня не услышал. Он крикнул, отталкиваясь от деревянных обломков:

— Я ухожу, Пипип. «Йорика» ждет. Не задерживайся!

И окончательно оттолкнулся от спасающего нас обломка. Нигде больше не было ни небоскребов, ни «Йорики», ни норвежца. Только волны. Никаких кораблей. Только угрюмое, холмистое море. Станислав пару раз взмахнул руками и исчез. Он не вынырнул. Он пропал во впадине между двумя волнами.

— Лавски!

Никто не откликнулся.

— Друг! Станислав! Он не ответил.

Я уже нигде его не видел.

Он не выплыл из-под тяжелых волн.

Он не попал на «Йорику». Ее здесь и не было. Здесь ничего не было. И он не выплыл. No, Sir! И это было очень странно. Это было непостижимо и не умещалось у меня в голове. Он ушел от меня. Он ушел в последнее, самое далекое свое плавание. Ему это удалось, его наконец-то приняли на борт приличного корабля. Но как такое могло произойти? Я не понимал. Ведь никаких документов! Ни паспорта, ни корабельной книжки! Он не выплыл, no, Sir! Великий Капитан принял его. Никто его не принимал, а Великий Капитан принял. Он поверил Станиславу и не стал требовать у него документов. «Поднимайся на борт, Станислав Козловский, — сказал Великий Капитан, прикладывая руку к фуражке. — На основании настоящих, а не придуманных законов я беру тебя в плавание. Ни слова о документах. Мне они не нужны. Отныне ты будешь плавать на почтенном и честном корабле. Спускайся в кубрик, там можно отдохнуть. Видишь, что написано над входом?»

И потрясенный Станислав прочел:

«Входящий сюда свободен от всех страданий».

Content

Бруно Травен
КОРАБЛЬ МЁРТВЫХ
История одного американского моряка

Бруно (Башфул) Травен

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Книга вторая

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Книга третья

45

46

47

48