Елена Кондаурова

РЕНЕ ПО ПРОЗВИЩУ РЕЗВЫЙ

Глава 1

Дверь за спиной Рене глухо стукнула, в замке два раза повернулся ключ. Снаружи послышались шаркающие удаляющиеся шаги. Рене с тоской оглянулся на запертую дверь, прошел к топчану и привычно завалился на соломенный матрас. За время обучения в семинарии он столько раз попадал в карцер, что чувствовал себя здесь почти как дома. Хм… почти, но все-таки не дома. А если его и из-за сегодняшней выходки отсюда не выгонят, то дом будет потерян для него навсегда.

Из-за окошка доносились хорошо знакомые звуки семинарской жизни — топот и разговоры возвращавшихся с мессы семинаристов, окрики их наставников, звон колокола, лай собак вдалеке. Рене от души их ненавидел. Даже собачий лай, хотя собаки и не имели никакого отношения к семинарии.

Рене повернулся на бок. Мрачная решимость, которая помогла ему устроить непотребство в храме, потихоньку уходила, и к Рене возвращалась привычная жизнерадостность. Все будет хорошо. Он все сделал абсолютно правильно. Из семинарии выгоняли и за гораздо более мелкие провинности, а уж за рассыпанные и раскатившиеся по всему храму просфоры его точно отсюда выставят. И отец ничего не сможет поделать, ему придется смириться с тем, что его обет не будет исполнен. Потому что просфоры — это серьезно. В некоторых монастырях разлитое вино для причастия предписывалось собирать губами, а на допустивших подобное накладывалось строгое наказание. Рене был всего лишь семинаристом, и его вполне устроило бы исключение.

Он невольно усмехнулся, вспомнив ужас на лице отца Ансельма, когда тот смотрел на катящиеся под ноги прихожанам просфоры. Все остальные были в не меньшем шоке, но, к счастью, никто не заподозрил, что он сделал это нарочно. И слава богу. Тогда отец бы его точно проклял.

Рене благодарно перекрестился, что в его глазах совершенно не выглядело нелогичным. Он же не был каким-нибудь еретиком, он искренне верил в бога, просто не хотел становиться священником, а это разные вещи.

Быть священником в понимании Рене означало заниматься почти бесполезным делом. Все эти обряды, ритуалы, песнопения, проповеди — они совсем его не трогали и представлялись редким занудством. Разве это достойное мужчины дело? Как Рене ни старался, он не мог представить себя священником. Вот он ходит в рясе, служит мессу, исповедует, причащает… Нет, не мог, и все. Церковные дела и раньше мало интересовали Рене, а теперь, после трех лет обучения, когда он познакомился со всей, так сказать, подноготной, по своей воле он бы и в церковь лишний раз не зашел, не то чтобы посвятить ей жизнь. Да, он признавал, что церковь нужна, что она важна, но полагал, что она как-нибудь обойдется без него. Право слово, ничего не потеряет.

Постепенно в камере становилось темнее и холоднее. Рене подтянул колени к животу, а ладони спрятал под мышками, чтобы сохранить тепло.

Он был уверен, что господь Иисус обязательно поймет и простит его за то, что ему пришлось сегодня сделать. Ничего другого не оставалось. Через несколько дней учеба закончится, и настанет время принимать сан, а, как видит тот же Иисус, Рене к этому совершенно не готов. Иисус знает, что нельзя заставлять становиться священником против воли, а именно это с ним и собираются проделать.

С ним! С Рене де Гранси, старшим сыном барона де Гранси, наследником замка де Гранси и самого крупного поместья во всей Нормандии! И все из-за глупого обета, который отца угораздило принести Пречистой Деве. Рене захлестнула привычная злость. Да, наверное, он несправедлив к отцу, тот принес свой обет в благодарность за спасение жизни, и все равно. Не мог принести какой-нибудь другой! Хотя бы имя заменить! Ведь у него было и есть еще целых три сына — Жерар, Пьер и Луи, которым, как младшим братьям, вполне подошла бы церковная карьера.

Нет, Рене, конечно, любил отца и злиться начал далеко не сразу. Сначала он не хотел его разочаровывать и первое время после поступления в семинарию даже честно пытался смириться и принести себя в жертву отцовскому безрассудству. Но это оказалось выше его сил. Даже на осла нельзя навешивать ношу, которую он не в состоянии унести.

Как же Рене тогда сожалел, что родился старшим из всех детей своего отца! То, что раньше являлось предметом гордости, стало проклятием. Ночами он представлял, как было бы здорово, если бы он был вторым сыном, как Жерар, или третьим, как Пьер. Или даже четвертым, как малыш Луи. Тогда не пришлось бы уезжать из дома, учиться тому, к чему не лежала душа, и злиться на отца.

Но не в характере Рене было долго предаваться мечтам. Его деятельный ум быстро сообразил, что постоянное нарушение распорядка и отсутствие успеваемости святые отцы вряд ли одобрят, и у него появится шанс на отчисление. Конечно, все это нужно было проделывать осторожно, чтобы не перегнуть палку. Иначе отец, известный на всю округу своим крутым нравом, мог в порыве гнева и отречься от непутевого отпрыска, а в планы Рене это не входило. Он всего лишь хотел, чтобы отец понял, что церковная стезя — не для его старшего сына, и вернул Рене домой.

К сожалению, планы, даже самые прекрасные, имеют привычку не исполняться, а если и исполняются, то не так, не тогда и не с тем, с кем нужно. Семинарское начальство, очень строгое к остальным ученикам, как будто временно слепло и глохло, когда в поле его зрения попадал Рене де Гранси. Нарушения и проделки, за которые других отчисляли без промедления, почти всегда сходили ему с рук, оборачиваясь наказаниями только в том случае, когда на них ну совсем нельзя было закрыть глаза.

Рене подозревал, что без отца тут дело не обошлось. Наверняка барон пожертвовал семинарии крупную сумму денег, чтобы выучили его строптивого сына и помогли ему исполнить обет. Матушка потом подтвердила его подозрения. Отец действительно заплатил попам.

За это Рене тоже сильно злился на него. Отдать церкви деньги в то время, как имение отчаянно нуждалось в них после двух неурожайных лет! Как он мог? Неужели этому золоту не нашлось бы в Гранси лучшего применения?

Матушка, кстати, особа весьма здравомыслящая, с самого начала была против этой затеи с семинарией. Рене как-то случайно подслушал их разговор с отцом прямо перед своим отъездом. Матушка горячо уговаривала супруга не ломать жизнь их старшему сыну.

— Ты совершаешь большую ошибку, Сезар, — говорила она. — Ты поступаешь жестоко. Рене наш первенец, и ты лишаешь его всего, что принадлежит ему по праву. Но самое ужасное даже не в этом. Ты обрекаешь Рене на жизнь, которая ему совершенно не подходит. Он не сможет быть священником, неужели ты этого не видишь? Если уж ты не хочешь отказаться от своего обета, отправляй в семинарию Жерара. Или Пьера. Или даже Луи, когда подрастет. Хотя у меня и из-за них сердце будет кровью обливаться, но Рене — это просто невозможно! — кричала матушка. — Мальчик будет несчастен всю жизнь, и только ты будешь в этом виноват!

Баронесса де Гранси так умоляла и плакала, что смягчилось бы даже каменное сердце. К сожалению, сердце барона де Гранси было намного тверже камня. Он уперся как бык.

— Я едва не погиб, — отвечал ей отец. Я был уже одной ногой в могиле, — горячился он. Я болтался в воде несколько часов и уже не чувствовал ни рук, ни ног. Я готов был на все, что угодно, только бы прекратилась эта пытка. И когда я, почти захлебнувшись, взмолился Пресвятой Деве, я вдруг почувствовал, что она меня слышит. Понимаешь, Матильда, я чувствовал Ее рядом с собой, в том холодном море, среди обломков нашего корабля! И тогда, я не знаю, кто вложил мне в сердце эти слова, я пообещал ей, что отдам нашего старшего сына церкви, если она мне поможет. И тут же, Матильда, понимаешь, тут же появилась лодка с рыбаками. Скажи спасибо, что я не отдаю Рене в монастырь. Я же сам вижу, что этот шалопай не приживется среди монахов. А священник — это не так страшно. Он даже сможет сделать карьеру.

Матушка все равно плакала и говорила, что он разбивает ей сердце.

Неизвестно, по этой причине или нет, но здоровье матери после отъезда Рене стало стремительно ухудшаться, и она умерла как раз на первую годовщину его пребывания в семинарии.

За это Рене отца иногда ненавидел.

За стенами глухо ударил церковный колокол. В это время семинаристы обычно шли обедать, но ему ничего подобного сегодня не светило. Наказанным полагались вода и кусок хлеба, да и то вечером.

Неожиданно в коридоре снова раздались шаркающие шаги. Не успел Рене как следует удивиться, как в замке заскрежетал ключ, и дверь его камеры распахнулась. На пороге стоял старый церковный служка, тот самый, который и привел его сюда после мессы.

— Выходи, отрок, — сказал он. — Отец Жером хочет поговорить с тобой.

«Началось», — подумал Рене, поднимаясь и идя к двери. Сейчас, несмотря на уверенность, что все будет как он задумал, ему было страшновато. Он принял максимально виноватый вид и пошел следом за провожатым.

* * *

Постучав и дождавшись ответа, Рене вошел в кабинет главы семинарии отца Жерома. Тот, восседая за огромным дубовым столом, сделал начальственный жест, позволяющий ученику сесть на стул напротив него. Рене опустился на стул, невольно озираясь. Здесь он был в первый раз. Какие бы проступки он ни совершал ранее, до такого дело еще не доходило. Обычно все ограничивалось карцером и строгим внушением со стороны классного воспитателя.

Обстановка в кабинете отца Жерома полностью соответствовала владельцу. Все было просто, строго и аскетично, никаких излишеств и тем более украшений. У начальника семинарии были свои принципы и взгляды на то, как должен жить священник, которые, по сплетням, бродившим в этом учреждении, разделяли далеко не все семинарские преподаватели, отнюдь не чуравшиеся земных благ. Из тех же сплетен Рене знал, что положение отца Жерома в последнее время несколько пошатнулось, потому что его начал подсиживать отец Дамиан, его заместитель, хитрый и пронырливый, как лиса.

Отец Жером бросил на Рене строгий пристальный взгляд. Весь его облик дышал едва сдерживаемым неодобрением. Это сразу заставило Рене забыть о необходимости делать виноватый вид, и он ответил отцу Жерому не менее красноречивым взглядом. Если отец Жером был не в восторге от воспитанника, то и воспитанник питал к нему ничуть не лучшие чувства. Несмотря на принципы, в отце Жероме присутствовало качество, из-за чего Рене терпеть не мог священников. А именно: тот иногда вел себя так, будто господь бог — его подчиненный, который всегда сообщает ему, что, когда, с какой целью и почему он делает, а главное, хочет сделать.

При всем уважении к начальнику семинарии и к остальным священникам Рене полагал, что господь вряд ли делился с ними своими планами и объявлял намерения.

Отец Жером первым опустил взгляд и взял в руки одну из лежащих на столе бумаг.

— Я вызвал вас для того, чтобы сообщить скорбную новость, — сухо начал он. — Сегодня мы получили письмо, в котором говорится, что ваш батюшка, барон де Гранси, скончался двадцатого числа сего месяца. То есть вчера. Да упокоит господь его душу. Примите мои соболезнования.

Никакого соболезнования в голосе священника не чувствовалось, но Рене не обратил на это ни малейшего внимания. Новость настолько потрясла его, что он как будто мгновенно ослеп и оглох. Существование отца до сих пор представляло такую несомненную, непреложную основу его собственного существования, что Рене не понимал, как будет теперь жить.

Наверное, это отразилось на его лице, потому что отец Жером сдавленно кашлянул и заговорил намного мягче:

— Не печальтесь, Рене. Ваш батюшка был прекрасным человеком и добрым сыном церкви. Я уверен, что господь примет его грешную душу.

На это Рене почти не отреагировал. Он не знал, куда отправится после смерти душа его отца, человека жесткого и далеко не всегда милосердного, но это его и не волновало. Гораздо важнее было то, что он уже никогда не встретится с ним здесь, на земле.

— От чего он умер? — глухо спросил Рене.

— От лихорадки, — ответил отец Жером. — Простудился на охоте.

Рене его слова показались бредом сумасшедшего. Отец всегда казался ему крепким, как столетний дуб, и меньше всего способен был умереть от какой-то простуды.

— Ваш батюшка, уже находясь на смертном одре, — снова заговорил отец Жером, — и будучи человеком благочестивым и богобоязненным, написал нам несколько строк, в коих умолял нас, несмотря ни на что, помочь вам возложить на себя обязанности служителя церкви. — Он немного помолчал, наблюдая за лицом воспитанника. — Поэтому, невзирая на ваш сегодняшний проступок, мы приняли решение оставить вас в семинарии и позволить принять сан. Благодарите за это вашего батюшку, потому что в другое время вы были бы отчислены без промедления. Я уже начал писать ему, что мы снимаем с себя всякую ответственность за вас, когда получил известие о его смерти. Вот, взгляните!

Рене резко вскинул голову, не глядя на протянутую ему бумагу. Он не знал, чего ему хотелось больше — то ли расхохотаться, то ли разрыдаться. Так, значит, отец все-таки добился своего. Умер, но добился.

Следующий шаг потребовал от него всех душевных сил, которые на тот момент были в наличии. Трудно идти против воли отца, но против воли мертвого отца труднее во много раз. Но Рене знал, что, если он этого не сделает, будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.

— Святой отец, — с усилием разлепив губы, проговорил он, — мне кажется, что ваше письмо совершенно справедливо. Мне не нужно становиться священником. Я этого недостоин.

— Ну-ну, не стоит так говорить! — пошел на попятную отец Жером. — За исключением поведения, вы были далеко не худшим учеником нашей семинарии. Даже, можно сказать, одним из лучших. По большинству предметов у вас неплохие оценки, греческий и латынь вы вообще знаете прекрасно!

Рене внутренне поморщился. Он почти не учил уроков, у него просто была хорошая память. А греческий и латынь ему преподавали еще дома, но там он читал на них Вергилия и Софокла, а не святое писание. Кроме того, преподаватели часто ставили ему оценки, даже не спрашивая.

— Не судите себя строго, Рене, — продолжил отец Жером. — Если посмотреть здраво, большинство ваших проступков — это либо детские шалости вроде подбрасывания лягушек в суп, либо досадная неловкость вроде сегодняшней. Вы понесли за них наказание, и вам совершенно не нужно отказываться от избранной вашим отцом стези.

Рене внимательно посмотрел на священника. Это было что-то новенькое. Насколько он помнил, его всегда называли чуть ли не позором семинарии. В душу начало закрадываться нехорошее подозрение, что отец, наверное, перед смертью дал им денег либо упомянул в завещании. Он решил проверить.

— Видите ли, отец Жером, я давно уже сомневаюсь, что отец поступил правильно, отдав меня сюда. Я смотрю на себя и вижу огромное количество пороков, которыми наделила меня моя грешная природа и с которыми я не в силах справиться.

— Какие же это пороки, сын мой? — удивленно поинтересовался священник. — Признаться, я не замечаю у вас особых пороков.

Ну точно!

— Вы просто очень снисходительны ко мне, отец Жером! — не сдавался Рене. Он был уверен, что угадал с завещанием. — Во-первых, я люблю вкусно поесть, то есть предаюсь греху чревоугодия!

— Но сан священника вовсе не требует аскетизма! — возразил отец Жером. — Мать-церковь учит, что ограничивать себя в насущных потребностях следует только по велению души!

— Моя душа совершенно не велит мне этого делать, — сокрушенно признался Рене. — Кроме того, я чрезвычайно ленив, отец Жером. Вы хвалили мои успехи в учебе, но они не стоили мне никаких усилий. У меня просто хорошая память, а греческий и латынь я изучал еще дома. Еще я горд и заносчив, об этом вы можете расспросить моих соучеников, и они с радостью подтвердят это. — Здесь Рене не кривил душой. Не желая находиться в семинарии, он не желал и заводить приятелей среди будущих попов. За все время он более-менее общался только с двумя-тремя из них. Неудивительно, что его считали высокомерной благородной сволочью. — Я также гневлив, задирист и люблю подраться, об этом вам тоже наверняка приходилось слышать. — Тут Рене мог собой гордиться. Столько драк, сколько у него, не было на счету ни у одного семинариста за всю историю существования семинарии. — И мне не стыдно признаться, что я люблю деньги и очень не люблю отдавать их кому-нибудь без веской на то причины. — Этот порок Рене приписал себе, не краснея. В последнее время дела у отца шли неважно, и приходилось экономить, что Рене очень не нравилось. Правда, он не знал толком, можно ли назвать это жадностью… — Еще я люблю красивую одежду, и мне нравится, когда меня находят привлекательным. — Рене знал, что он красив и нравится дамам, чьи одобрительные взгляды ловил на себе довольно часто. И нельзя сказать, чтобы он сильно против этого возражал, так что тщеславие тоже можно приписать. — Но самый главный мой порок, отец Жером, — Рене проникновенно посмотрел на священника, — это женщины. Признаюсь честно, я не могу без них жить. — Здесь Рене тоже не врал и даже не приукрашивал. Неумеренная любовь к прекрасному полу была фамильной чертой баронов де Гранси. После смерти матери у отца было столько любовниц, что сплетники давно сбились со счета. — Я даже сбегал несколько раз ночью из семинарии, чтобы предаться разврату. — Этого можно было не говорить, его так ни разу и не поймали, но откровенничать так откровенничать, решил Рене. Его репутацию теперь уже ничем не испортишь.

Закончив исповедь, грешный семинарист опустил голову, ожидая реакции отца Жерома. Она была неожиданной.

— Вы забыли зависть, сын мой, — мягко напомнил тот.

Рене в первую секунду не понял.

— Что?

— Вы забыли приписать себе зависть, — терпеливо пояснил священник. — Если мне не изменяет память, вы назвали чревоугодие, лень, гордыню, гнев, жадность, тщеславие и разврат. Зависть — последний из смертных грехов, если не считать глупость и ложь, конечно. Впрочем, глупым вас не назовет даже наш недруг, а лгать, я уверен, вы не станете ни при каких условиях, вы ведь дворянин. Хотя то, что вы сбегали ночью тайком в город, вполне можно принять за ложь.

— Ах, зависть… — невольно сглотнул Рене. Зависть всегда вызывала в нем отвращение. — Вы об этом. Ну, просто я занимаю настолько высокое положение по сравнению с остальными учениками, что у меня просто не было повода завидовать, — со всем возможным высокомерием заявил он. — Но если бы рядом со мной оказался кто-нибудь более красивый, высокопоставленный и богатый, то я, несомненно, позавидовал бы ему.

— Как и все остальные, сын мой, — доброжелательно улыбнулся отец Жером, вставая из-за стола и берясь за колокольчик.

— Теперь вы видите, отец Жером, что я совершенно не обладаю душевной чистотой и смирением, которыми должен обладать служитель церкви! — повернулся к нему Рене. — Да меня и близко нельзя к ней подпускать!

— Вы глубоко ошибаетесь, сын мой! — спокойно возразил отец Жером, вызывая громким звоном слугу. — И если я раньше сомневался, то теперь я полностью уверен, что, выгони мы вас сейчас из семинарии, мы оказали бы церкви плохую услугу. Видит бог, она нуждается в тех, кто способен видеть свои грехи и открыто говорить о них, не прячась и не увиливая. Ибо признать их означает сделать первый шаг к избавлению.

— Но я совсем не хочу от них избавляться! — прокричал Рене, очень недовольный тем, куда зашла их беседа. — Да и не могу! Я неисправимый грешник, отец мой!

— Не лукавьте, сын мой, конечно, хотите! И, разумеется, можете! — отмахнулся от возражений отец Жером. — Иначе вы не стали бы мне о них рассказывать. И как неисправимый грешник неисправимому грешнику я вам помогу. У нас еще осталось немного времени до принятия сана, которое вполне можно использовать. Вы мне фактически исповедались, и я накладываю на вас следующую епитимью: в ближайшее время вы отправитесь в монастырь, где проведете дни до принятия сана в посте и непрестанных молитвах под присмотром святых братьев. Я уверен, они помогут вам найти силы для раскаяния, и вы сможете очиститься от своих грехов и вернетесь к нам совсем другим человеком. Господь этого хочет, сын мой. Люка, где вы ходите? — обратился он к вошедшему молодому здоровяку, состоявшему у него в услужении, и полностью игнорируя потрясенного таким поворотом Рене. — Проводите молодого человека обратно в карцер и поставьте кого-нибудь следить за тем, чтобы он читал вот это. — Отец Жером взял со стола и протянул ему свой молитвенник. — А я сейчас напишу письмо моему доброму знакомому аббату Онорию, и, я думаю, к вечеру мы найдем способ передать нашего воспитанника на его попечение.

— Постойте! Отец Жером!.. — попытался возразить Рене, но тот не стал его слушать.

— Ступайте, сын мой, и не волнуйтесь ни о чем, я все улажу! — пробормотал он, усаживаясь за стол и беря в руки перо. — Ступайте!

Рене ничего не оставалось, кроме как последовать за слугой.

* * *

Идя в карцер, он был в отчаянии, которое заслонило и погребло под собой все, что окружало Рене, даже смерть отца. Господи, каким он был наивным, когда хотел заставить этого иезуита, отца Жерома, сыграть в его игру. Тот мгновенно все просчитал, повернул ситуацию в свою пользу, и теперь Рене ждал монастырь и монахи, раздери их всех горгульи. Молодой семинарист поморщился, как будто унюхал дохлую кошку.

Рене не хотел в монастырь. Он совсем не хотел в монастырь, пусть даже и на время. Он был готов на все, чтобы не идти в монастырь. Даже больше того, он был не намерен идти в монастырь, несмотря на прямой приказ директора семинарии. И он вдруг понял, что ему плевать на приказ директора семинарии. И на самого директора семинарии тоже.

В какую-то долю секунды Рене решился. Нет, он в тот момент не раздумывал и тем более ничего не планировал, Он просто сорвался с места и побежал к распахнутым воротам, в которые как раз въезжала груженная капустой телега. Люка ринулся за ним следом, попытался схватить за одежду. Рене, обернувшись, с удовольствием двинул ему в челюсть, от чего тот упал, и побежал дальше. Больше его никто не преследовал.

Он выскочил на улицу, пьянея от свободы, и побежал по узким улочкам Нанта, стуча по брусчатке деревянными подошвами башмаков. Теперь его никто не догонит, и тем более монахи, будь они трижды неладны.

* * *

До родного Гранси Рене добирался целых два дня. Что было совсем немного, учитывая, что у него не было с собой ни денег, ни еды, ни теплой одежды, а на дворе стоял октябрь.

Правда, он не весь путь проделал пешком. Стоило ему немного отойти от Нанта, как ему встретился немолодой крестьянин, ехавший на телеге. Рене перекинулся с ним парой шуток, и тот предложил беглому семинаристу проехать немного с ним. Рене сначала развел руками, у него не было с собой денег, но тот только отмахнулся.

— Садись, — сказал он. — Вдвоем веселее! Мне ехать еще целый день. Если не с кем будет и словом перекинуться, к ночи выть захочется!

Рене отказываться не стал. Как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. К тому же он и сам не прочь был поговорить с человеком, не имеющим никакого отношения к церкви.

О чем они только не переговорили! О погоде, о видах на урожай, о ценах на хлеб и прочие продукты. Рене пожаловался, что у него умер отец, крестьянин (которого, кстати, величали мэтр Роже), посочувствовав, тут же поделился, что недавно потерял жену. Потом перешли на родственников, друзей и знакомых. Конечно, Рене не называл своего имени и не говорил, что он — будущий барон де Гранси. Зачем? Его спутнику это не добавило бы раскованности и откровенности, а Рене хотелось путешествовать весело. Еще он умолчал о том, что сбежал из семинарии, хотя, судя по хитрому прищуру крестьянских глаз, его спутник и сам все понял. Да и сложно было не понять. Одежда Рене, строгий черный костюм простого покроя, а также отсутствие денег, еды и прочих необходимых в дороге мелочей говорило само за себя. Однако мэтра Роже, похоже, подобное обстоятельство не смущало. Он даже предупредил Рене, когда на горизонте показалась погоня, и помог ему незаметно спрятаться в одной из пустых бочек из-под вина.

Рене не видел, кто за ним гнался. Услышал только топот копыт, а потом мужской бас спросил что-то крестьянина. Тот неразборчиво буркнул в ответ, и стук копыт начал удаляться по направлению к Гранси. Рене это не напугало. Даже если преследователи и решат дожидаться его в замке, там он сам себе хозяин. Захочет, прикажет спустить собак. Хуже будет, если они затаятся на границе имения, но Рене там знал каждую тропку и не собирался добираться до замка по большаку. Зачем, если можно короткой дорогой через лес? А там пусть его поймают, если смогут. Немного погодя Рене вылез из бочки и поехал открыто.

Наверное, преследователей посещали те же мысли, что и самого Рене, потому что в Гранси они не поехали, и ближе к вечеру, когда Рене вместе с мэтром Роже слезли с телеги и уселись ужинать, они снова показались на дороге. Увлеченный разрезанием окорока крестьянин не сразу их заметил, и Рене, увлеченный этим процессом даже в большей степени, поскольку не ел с утра, еле успел скатиться в кусты. К счастью, преследователи проскакали мимо, не заметив ничего необычного, и ужин, а также оставшаяся часть дороги прошли спокойно.

Мэтр Роже оказался не только очень веселым, но и очень добрым человеком. Когда они расставались у развилки, он, узнав, что Рене после их расставания еще то-пять и топать, отдал ему не только остатки ужина, но и свой старый плащ, мотивируя это тем, что собирается дождь. Рене не стал отказываться. Дождь действительно собирался, а еда никогда не бывает лишней. Он поблагодарил, и они расстались очень довольные друг другом. Рене пообещал себе сделать что-нибудь для своего спутника после того, как доберется до дома. Видит бог, такие люди встречаются нечасто.

Дальше Рене везти перестало. Скоро стемнело, а приличного ночлега он не нашел по причине отсутствия денег (никто в близлежащей деревне не захотел пускать нищего бродягу), и ему пришлось заночевать в поле в копне соломы. Замерз Рене не сильно, но под утро пошел дождь, и, выбравшись на рассвете из копны, он здорово вымок и замерз, как собака. Вот когда он по-настоящему поблагодарил и бога, и мэтра Роже за подаренный вовремя плащ. Без него Рене пришлось бы туго.

Дорога далась Рене нелегко. Холодный дождь лил не переставая, и постепенно утоптанный тракт под его ногами превратился в непролазную трясину. Холщовые семинарские ботинки, конечно же, промокли, и он плелся еле-еле, с трудом переставляя разъезжающиеся ноги. Проезжих в такую погоду было мало, все они торопились оказаться под крышей и совершенно не нуждались в бесплатном попутчике.

Когда Рене постучался в родную дверь, было уже далеко за полночь, и он был грязным, как свинья, только что выбравшаяся из лужи, насквозь промокшим, до предела вымотанным и голодным, как стая диких волков.

Ему долго никто не открывал, видно, в замке де Гранси не ждали гостей в такой поздний час. Только когда Рене от злости начал колотить в дверь ногами, за ней наконец послышались шаги, и она распахнулась.

— Кто здесь?

На пороге стоял дюжий парень со свечой в руке и щурился в темноту. Рене он был не знаком.

— Хозяин этого дома, деревенщина! — рявкнул Рене, терпение которого давно уже приказало долго жить, и сделал шаг вперед. — Молодой барон де Гранси, если точнее.

Парень ему не поверил и преградил путь.

— Чего? — заревел он. — Молодой барон уже давно изволит дрыхнуть в своей постельке! Пошел вон, проходимец!

Рене, почти не размахиваясь, двинул ему сначала под дых, а потом в ухо. Потом поднял откатившуюся свечу, отпихнул ногой упавшее тело и прошел в дом. Где отец откопал этого деревенщину?

Первым делом Рене отправился на кухню. Он почуял запах печеного хлеба и пряностей задолго до того, как ноги донесли его до хорошо знакомой двери. Сколько раз он пробирался сюда по ночам, когда с кем-нибудь из братьев, а когда один, чтобы стащить булку или кусок пирога. Их повариха, толстая Жанетта, однажды поймала его и так оттрепала за уши, что они горели потом целую неделю. Но от новых набегов на кухню это его не удержало.

Рене толкнул дверь и вошел внутрь. Там было все как он помнил. Такие же запахи, шкафы и прочая мебель стояли на своих привычных местах. Вот плита для готовки. Большой стол посередине комнаты. Камин в углу. Он давно погас, даже угли подернулись пеплом, но все равно в кухне было тепло. Рене сбросил плащ и принялся искать еду. Можно было, конечно, кликнуть слуг, но он был слишком голоден, чтобы ждать.

— Боже мой, кто здесь?

Рене обернулся. В дверном проеме стоял невысокий взъерошенный подросток.

— Что вы здесь делаете? — гневно вопросил он. — Уходите, или я позову братьев!

Но Рене и не думал пугаться. Просто мальчишка сильно вырос за последний год, и он не сразу узнал его. Видно, не только ему одному было интересно охотиться по ночам за пирогами.

— Я не уйду, Луи, — сказал он. — А братьев сходи позови, это ты верно придумал.

— Вы… ты… Рене? — неуверенно спросил Луи, круглыми глазами пялясь на нежданного гостя.

Рене оторвался от поисков еды и подошел к нему, ища на лице подростка черты того ребенка, которого он знал. Это сколько же ему лет теперь? Двенадцать? Да, если самому Рене восемнадцать, то все верно, Луи двенадцать. Вытянулся-то как, господи боже. Рене порывисто обнял его. Два года не видел как-никак. Со времен похорон матери.

— Луи, братишка!

Тот стиснул его в ответ.

— Рене, я так рад тебя видеть! Но почему ты здесь?

— Я теперь всегда буду здесь, привыкай! — обрадовал его Рене. — А сейчас сходи за Пьером и Жераром, пусть спустятся, я хочу их видеть. Кстати, а где все? — Рене имел в виду слуг. Сколько он себя помнил, на первом этаже всегда крутились несколько лакеев, да и горничные иногда доделывали свои дела по ночам, когда хозяева спали. Поверженного им верзилы явно было маловато для охраны замка.

— А никого нет, — ответил Луи. — Жерар всех отпустил по случаю папиной смерти. Они придут только завтра.

Незадачливый охранник как будто нарочно в этот момент заглянул в кухню, но, увидев обнимающихся братьев, поспешно ретировался.

Братья появились быстро, Рене только успел отрезать себе сыра и кусок окорока.

— Рене, как ты здесь оказался? — Пьер первым вошел на кухню.

Толстый Пьер, Пьер-ябеда. Он по-прежнему был толстым, а близко посаженные глазки так же внимательно ощупывали все, что попадало в их поле зрения. Ему сейчас уже шестнадцать, подсчитал Рене. Вырос братец, здорово вырос. Правда, стал немного походить на кабана. Но это нормально, ведь раньше он был похож на поросенка.

Рене почему-то не показалось, что Пьер был рад его видеть. Разве так встречают старшего брата после долгой разлуки? Впрочем, с Пьером его никогда не связывали особо теплые отношения.

Рене пожал плечами, наливая себе яблочного сидра.

— Пришел, как видишь.

— Как пришел? — заволновался Пьер. — Тебя отпустили из семинарии на каникулы? Или на похороны отца? Так его уже похоронили вчера, ты опоздал.

— Нет, — качнул головой Рене, — меня никто не отпускал. Отныне с семинарией покончено.

— Но как же отцовский обет? — заволновался Пьер. — Ты же не хочешь сказать, что нарушишь?..

При упоминании обета Рене мгновенно вскипел, уже собираясь посоветовать брату, куда тот может засунуть этот чертов обет и свое беспокойство вместе с ним, но тут встрял молчавший до этого Жерар.

— Его выгнали, Пьер, — насмешливо предположил он. — С треском! Верно ведь, Рене? Тебя выгнали?

Да, язык у него остался таким же злым, как и был.

Рене посмотрел на шагнувшего в полосу света Жерара. Он, как и Пьер, тоже сильно вырос с тех пор, когда они виделись в последний раз. Ему недавно исполнилось семнадцать, и у Рене при взгляде на него возникло ощущение, что он смотрится в зеркало. Те же рост и вес, как у него, похожее сложение. Даже лицо, если не обращать внимания на разницу в выражениях, походило на собственную физиономию Рене очень сильно. Те же четко очерченные скулы, высокий лоб, прикрытый вьющимися черными волосами, тот же крупный нос с заметной горбинкой, яркие губы. Только глаза, пожалуй, у Жерара посажены ближе, как у отца, само лицо немного длиннее, как у дяди Бернара, а губы хоть и яркие, но плотно сжаты, а не как у Рене всегда готовы расплыться в улыбке.

Рене откусил большой кусок окорока.

— Я сам ушел, — с набитым ртом ответил он брату. Прожевал, проглотил и продолжил: — И чтобы вопросов больше не было, повторяю еще раз, последний. Я ТУДА БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНУСЬ! Никогда и ни при каких условиях. А если кто-нибудь из вас сильно переживает по поводу отцовского обета, — Рене обвел глазами братьев, — то он может отправляться в семинарию вместо меня, я возражать не буду!

— Хм, все это замечательно, — задумчиво потер подбородок Жерар, — но, Рене, ты ведь знаешь, что в завещании отец назвал меня своим наследником. С сегодняшнего дня я законный барон де Гранси.

Рене заметил быстрый взгляд, который Пьер метнул на Жерара, и вопросительный взгляд Луи, которым тот уставился на Пьера.

Нельзя сказать, что Рене не ожидал от Жерара чего-то подобного, но такой поворот его, разумеется, не обрадовал. Однако сдаваться без боя Рене не собирался.

— Жерар, — снисходительно посмотрел он на младшего брата. — Я — старший сын барона де Гранси. Отец назвал тебя главным наследником только потому, что я планировал посвятить свою жизнь церкви. А теперь я передумал, церковь у нас все-таки не тюрьма, и все возвращается на круги своя. Я — барон, а ты — младший брат барона, как и все остальные. — Рене снова обвел глазами стоявших вокруг стола братьев.

— Рене, ты не понимаешь, — покачал головой Жерар. — В завещании отца четко и до мелочей прописано, кто, сколько, когда и при каких условиях должен получить. Кстати, по этому завещанию ты тоже получаешь вполне приличную сумму, так же как и твоя семинария и твой будущий приход, в котором ты будешь служить. Отец все продумал. Неужели ты собираешься нарушить его последнюю волю? Я понимаю, ты уже нарушил его волю, когда сбежал из семинарии, но последняя воля, разве это не свято?

Дело было серьезнее, чем предполагал Рене. Однако поводов для отчаяния он не видел. Даже если ему не суждено стать бароном и остаться простым, не слишком богатым дворянином, это все равно лучше, чем быть священником.

— Жерар, дорогой, — ласково улыбнулся он брату, — это ты кое-чего не понимаешь. Завещание — кстати, я хотел бы его посмотреть, — это еще не все. Если ты не уступишь добровольно, я пойду в суд. А судья у нас, как тебе известно, наш троюродный дядя Бернар, который, как тебе тоже должно быть известно, в пух и прах рассорился с отцом, когда меня отправили в семинарию. Право первородства для него не пустое слово. Как думаешь, какое решение он примет? И поддержат ли это решение наши соседи?

Рене знал, о чем говорил. И закон, и вековой обычай гласили одно — наследником основного состояния всегда становился старший сын, и, чтобы лишить его этого, нужна была очень серьезная причина. Остальные сыновья, как правило, получали гораздо меньше, иногда просто крохи по сравнению со старшим, и именно они шли в священники или военные, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Поэтому на отца так ополчились все родственники и соседи, когда он решил воплотить в жизнь свой нелепый обет. Право первородства — это было по-настоящему серьезно.

Кроме того, у судьи де Бюссона, с которым Рене много общался и привык называть дядей Бернаром, были и другие причины для ссоры с троюродным братом, кроме первородства. У него была единственная дочь по имени Селеста, которую он очень хотел видеть женой Рене и хозяйкой Гранси. Все стороны, включая жениха и невесту, были согласны. И хотя свадьба планировалась только когда жених и невеста войдут в возраст, помолвка уже состоялась, а кроме того, был назван размер приданого и даже обговорено количество серебряных сервизов, которые будут подарены молодым. И вдруг отец одним махом все разрушил. Поэтому Рене точно знал, чью сторону займет его будущий тесть, если ему доведется решать это дело в суде.

— Хорошо, давай не будем спорить, — поднял руки Жерар, как бы признавая поражение. — Ты устал с дороги и, как я вижу, голоден, так что давай отложим все на завтра. А сегодня можно и выпить за твое возвращение. Знаешь, несмотря ни на что, я все-таки рад тебя видеть. Погоди-ка, я принесу вино.

Рене тоже не видел причин для спора. Какой смысл спорить, если он прав? И он тоже был настолько счастлив от того, что находится дома, что даже рад был видеть Жерара. Так отчего же не выпить, если все так рады?

Жерар действительно скоро принес несколько бутылок прекрасного вина, и постепенно все разногласия отошли на второй план. Все было вновь как в детстве, когда все споры и потасовки заканчивались быстрым примирением, а ночные посиделки за кухонным столом казались верхом ребячьего счастья. Малышу Луи, разумеется, много не наливали и вскоре отправили спать, несмотря на возражения и нытье, а сами засиделись до первых петухов. А потом голова Рене вдруг как-то странно потяжелела, и он провалился во тьму.

Глава 2

Проснулся Рене от мерзкого ощущения, что какой-то идиот раскачивает его кровать. Его и так тошнило настолько сильно, что хотелось вывернуться наизнанку, а тут еще это. Рене едва успел осознать сам факт присутствия в организме тошноты, как его тут же вырвало. К счастью, он лежал на боку, иначе бы точно захлебнулся, потому что сил пошевелиться просто не было.

Тут же со всех сторон раздались ругань и возмущенные крики, от которых голова Рене взорвалась болью. Кажется, его ударили, но боль от удара не шла ни в какое сравнение с болью в голове, и Рене почти не заметил ее. Снова послышалась ругань, затем чья-то рука поднесла к губам Рене кружку с водой. Стуча зубами о край, он сделал несколько глотков. Потом его снова вырвало, и он опять провалился в небытие.

Во второй раз он пришел в себя тоже от качки. Голова все равно болела и тошнило, но уже не так сильно. Тупо вращая глазными яблоками под закрытыми веками, Рене силился сообразить, что же это с ним такое было. Ему и раньше случалось напиваться, но такого похмелья с ним не случалось ни разу. Да и ощущение качки все никак не проходило.

— Эй, парень! — Раздавшийся прямо над ухом голос так резанул болью, что Рене застонал. Но назойливый голос не отставал. — Эй, парень, ты живой?

Поняв, что отвертеться от общения не получится, Рене с трудом разлепил глаза. Над ним склонилась худая, давно не бритая длинноносая физиономия. Мужская.

— Ты кто? — прохрипел Рене.

— Я-то? — ухмыльнулась физиономия. — Я-то Жиль Перье, врач, а вот ты кто?

— Я — барон Рене де Гранси, — назвался Рене, кое-как поднимаясь и оглядывая то место, в котором оказался. Оно было совсем не тем, что он ожидал увидеть. — А где я?

Обладатель физиономии сначала расхохотался, а потом начал щупать Рене пульс.

— Вот дурень, бредит, что ли? — пробормотал он себе под нос. — Барон, надо же…

— Эй, ты, наглец! — Рене вырвал руку из его жестких пальцев. — Немедленно отвечай, где я и как я сюда попал!

Тощий Жиль бесцеремонно уселся рядом с Рене на приделанную к стене койку и с видом бесконечно терпеливого человека изрек:

— Ну, где ты находишься, сказать немудрено — там же, где и я. На корабле.

Это Рене и сам понял. Имение Гранси включало в себя довольно большой участок побережья, и там даже была небольшая удобная бухточка для рыбацких лодок и кораблей, которые заходили укрыться от непогоды или пополнить запасы пресной воды. Отец Рене, да примет господь его душу в царствии небесном, имел и свои корабли, на которых неоднократно перевозил товары или пассажиров. Да и сам Рене провел детство, лазая по вантам и слушая рассказы моряков, пока его не упекли в семинарию.

— На каком, к черту, корабле? — разъяренно прошипел Рене, теряя остатки терпения. — И не смейте мне «тыкать»!

— На корабле французской Ост-Индской компании, — подчеркнуто вежливо ответил тощий Жиль. — Фрегат «Вольный ветер», если вас интересует название, месье барон.

— Но как?.. — хриплым шепотом заорал на него ничего не понимающий Рене. — Какого черта я тут делаю?

— По всей видимости, то же, что и все мы, — пожал плечами тощий. — Плывете в Новый Свет.

— Но я не могу плыть в Новый Свет! — прошипел Рене. — По той простой причине, что мне туда не нужно!

— Теперь уже поздно рассуждать, нужно вам это или нет, — флегматично заявил тощий врач. — Мы плывем уже четвертый день. Вряд ли капитан станет возвращаться из-за вас.

Рене попробовал вскочить с постели, но маленькая обшарпанная каюта поплыла перед глазами, и он снова улегся, успокаивая взбесившийся желудок.

— Немедленно приведите его сюда! — не терпящим возражений тоном приказал он. — Я желаю его видеть!

— Зачем? — удивился Жиль.

— Нужно!

— Послушайте, молодой человек, — уже другим тоном заговорил Жиль. — Я бы не советовал вам искать неприятности, их у вас и так предостаточно. Я не для того вас лечил, чтобы вас выбросили за борт, если вы начнете предъявлять претензии капитану. Вы действительно ничего не помните?

— Нет! — зло дернул головой Рене.

— Даже как подписывали документы?

— Какие документы?

Жиль внимательно посмотрел на Рене.

— Что ж, в таком случае начнем сначала. «Вольный ветер», как я уже говорил, направляется в Новый Свет. На его борту находится груз для торговли в английских, голландских и французских поселениях и примерно две сотни пассажиров. Некоторые из них, довольно состоятельные люди, уже оплатили свой проезд, а некоторые, как, например, вы, подписали бумагу, что отработаете его, когда прибудете на место. И чего только не сделаешь ради новой жизни.

— Я ничего не подписывал! — начал было Рене, но Жиль поднял руку, призывая его к молчанию.

— Как выяснилось, не вы один. Была еще пара ребят, которые утверждали, что их затащили сюда силой либо обманом.

— Да? И что с ними стало?

— Ничего хорошего. Одного избили и выбросили за борт, второго просто били до тех пор, пока он не стал говорить, что ошибся и с его бумагами все в порядке.

— Ничего себе.

— Именно. Так насчет вашей истории. Как я понял из рассказов очевидцев, вас доставили сюда некие молодые люди, назвавшиеся вашими родственниками. Вы были без сознания, но на это никто не обратил внимания, потому что несло от вас, как от винной бочки. К тому же эти молодые люди заверили капитана, что с вами все в порядке, вы только слегка перебрали перед дорогой. Они уладили формальности с документами, после чего скрылись в неизвестном направлении. Вы проспали целый день, ночь и еще один день. Другие пассажиры, которым выпало счастье быть вашими соседями, забеспокоились, не умерли ли вы, и попытались вас разбудить. Но вы не проснулись. Вас вырвало, после чего вы снова отключились. Это вызвало еще большее беспокойство, и пассажиры обратились к капитану. Тот приказал перенести вас сюда, что избежать заражения, если у вас окажется чума, и поручил мне ухаживать за вами. Я, как я уже говорил, врач, и вот что я могу сообщить вам насчет вашей болезни. У вас, слава всевышнему, не чума. У вас вообще, если можно так выразиться, не болезнь. Скорее то, что с вами произошло, похоже на отравление каким-то снотворным. Наверное, кому-то было очень нужно, чтобы вы оказались на корабле, и он не пожалел для вас снадобья. Я советую вам вознести благодарственную молитву за то, что остались живы, потому что шансов на это было очень немного.

Рене сидел молча, пытаясь сообразить, как такое могло с ним произойти. Когда врач упомянул про снотворное, у него перед глазами возник резной шкафчик, который стоял в покоях матери и в котором хранились разного рода лечебные настойки и сушеные травы. Матушка всегда лечила домашних сама, только для тяжелых случаев из города привозили доктора. Отец же после ее смерти частенько заглядывал туда в поисках снотворного, что тоже не было ни для кого секретом. Когда Рене впервые увидел, как он, подслеповато щурясь, наливает себе матушкино снадобье, он, помнится, мстительно подумал, что отцу не дает спать неспокойная совесть. Вряд ли это было так, но найти в доме снотворное он сам мог бы с закрытыми глазами. Видимо, и для его братьев это не составило труда.

Как же все удачно для них сложилось, немного отстраненно подумал Рене. И отосланная по случаю похорон прислуга, и то, что он явился среди ночи, и то, что напился сам, без посторонней помощи. Да тут сам бог велел избавиться от неудобного родственника. Где-то Рене даже понимал Жерара. Баронство и поместье уже были у него в кармане, и вдруг раз — и заявляется старший братец с претензиями, которые, как назло, весьма обоснованны. И что прикажете с ним делать? Вряд ли бы его спасло отцовское завещание… если там все чисто, с этим завещанием. Вспомнив странное поведение Пьера и Луи, когда Жерар упомянул о нем, Рене был почти уверен в том, что в этой бумаге далеко не все так, как описал Жерар.

— Я все равно хочу видеть капитана, — упрямо повторил Рене.

— Зачем? — снова удивился Жиль.

— Я — барон де Гранси, — надменно вскинул голову Рене. — Неужели вы думаете, что барона можно просто так подпоить, оттащить на корабль и отправить на другой конец света? Мне нужно посмотреть мои бумаги. Подпись наверняка поддельная, потому что я не помню, как подписывался.

— Не будьте наивным, молодой человек! Неужели вы думаете, что в бумагах указано ваше настоящее имя? И каким, интересно, способом вы собираетесь доказать, что вы барон, а не какой-нибудь разорившийся лавочник, сбегающий от кредиторов? По вашему костюму, простите, этого не скажешь.

Рене оглядел себя. На нем была все та же семинарская одежда, довольно грязная и местами порванная после его пешей прогулки из Нанта в Гранси. Да уж, на барона не тянет, это точно. Рене посмотрел на свою руку. Фамильного перстня, разумеется, не было. Уже ни на что не надеясь, он пошарил за пазухой. Серебряный крест, ладанка с мощами святого Игнатия и медальон с вензелем баронов де Гранси тоже исчезли.

— Хотите совет? — сжалившись над растерянно осматривающим себя Рене, спросил Жиль. — Не надо никому ничего доказывать. Вы ничего не добьетесь, кроме побоев. Если вы действительно барон и от вас избавились недоброжелатели, то они скорее всего заплатили капитану, чтобы он закрыл глаза на некоторые обстоятельства вашего появления здесь. Как вы думаете, станет капитан после этого с вами церемониться, вздумай вы заявлять о своих правах? Вот и я думаю, что нет. Вас либо выбросят за борт, либо убьют еще каким-нибудь способом. Если хотите остаться в живых, смиритесь с тем, что вам уготовано. Когда мы доберемся до Нового Света, вас скорее всего продадут на три года какому-нибудь плантатору в счет платы за проезд. Это обычная практика, и вам придется это пережить. Зато после этого вы будете снова свободны и сможете вернуться во Францию. Ваше баронство стоит трех лет рабства, как вы считаете? Я думаю, те, кто упек вас сюда, никуда не исчезнут за этот срок, и, когда вы вернетесь домой, у вас будет возможность поинтересоваться, зачем они так с вами поступили.

— Я знаю, зачем они так со мной поступили! — вздернул подбородок Рене.

— Отлично! Тогда сэкономите время на вопросах и просто убьете их, и все.

— Они мои братья, — с горечью сказал Рене.

— Эх, молодой человек, — вздохнул Жиль. — Вот поживете с мое и узнаете, что самую большую боль причиняют обычно самые близкие люди. Впрочем, я уверен, что после трех лет рабства вы запоете по-другому. Вам тогда и в голову не придет их жалеть. Да что там после рабства, вы запоете по-другому уже после того, как; пересечете океан. Если будете к тому времени еще живы, конечно.

— Неужели все так плохо? — Рене знал от знакомых матросов, что жизнь во время морских походов, особенно долгих, далеко не сахар, но и совсем уж адом по их рассказам она не выглядела.

— Да, — спокойно ответил Жиль. — Вам еще не доводилось общаться с теми, кто пересекал океан? Нет? Я так и думал. Мы будем плыть, самое меньшее, два-три месяца. Условия для путешествия — ужасные. Пассажиров в трюме набито что сельдей в бочке. Не двинуться, не вздохнуть. Кормежка вообще… — Жиль выругался. — Поначалу еще ладно, они везут с собой коз. Но на такую толпу этих несчастных животных надолго не хватит, так что придется переходить на солонину. Сухари с жучками и плесенью. Пресная вода тоже только поначалу свежая, а потом… — Он махнул рукой. — Как вам кажется, скольких бедолаг мы за время плавания зашьем в парусину и выбросим за борт?

— Не знаю. Много… наверное, — рискнул предположить Рене.

— Наверное… Я слышал о случаях, когда за борт выбрасывали половину, — сказал Жиль.

— А вы… плывете в Новый Свет не в первый раз? — осторожно поинтересовался Рене. Когда схлынула первая неприязнь к нахалу, он вынужден был признать, что врач ему, пожалуй, симпатичен.

— В первый, — нехотя ответил тот. — Только в отличие от вас собрал всю необходимую информацию.

Они немного помолчали. Рене переваривал то, что рассказал Жиль, а Жиль сидел, уставившись в стену.

— Послушайте, барон, — через некоторое время повернулся врач к своему пациенту.

— Не называйте меня так, — вспыхнул Рене. — Этот титул мой по праву, но пока я не хочу, чтобы меня так называли!

— Как скажете, — пожал плечами Жиль. — Как тогда прикажете вас величать? Месье де Гранси?

— Нет, можно просто Рене, раз уж я здесь инкогнито. — Будущий барон слегка покраснел, вспомнив, как наорал на врача в самом начале знакомства. Тут же разозлился на себя за это и гордо поднял подбородок. — Но «тыканья» я все равно не потерплю!

— Как вам будет угодно! — насмешливо поклонился Жиль. — Так вот, дорогой Рене, у меня к вам есть предложение. Мне нужен помощник. Желательно молодой, неглупый и образованный. Вы мне подходите. Но сразу предупреждаю, работа будет тяжелая и грязная, и, выполняя ее, о гордости придется забыть. Это в минусах. В плюсах то, что вы сможете жить в этой каюте вместе со мной. Она маловата, конечно, но по сравнению с той теснотой, которая сейчас царит в трюме, это просто княжеский дворец, уверяю вас. Ну и питание у нас с вами будет чуть получше, чем у прочих. То есть шансов выжить значительно прибавится. Как вы на это смотрите?

В целом Рене смотрел положительно. Подобная работа не была ему в новинку, однажды на первом году обучения его в наказание на целый месяц отправили в городской госпиталь в качестве санитара. Учиться смирению и любви к ближнему, ага.

— Я согласен, — ответил Рене.

Работать в госпитале оказалось совсем не так тяжело, как он ожидал, и ему там даже понравилось. Он быстро нашел общий язык со всеми — с больными, с врачами, с сиделками, с другими санитарами. Не кичился своим дворянством, старательно выполнял указания, а с больными был терпелив, как сам господь Иисус. К концу месяца его даже не хотели отпускать, да и сам он не горел желанием уходить. Даже в госпитале на самой тяжелой работе ему было лучше, чем в семинарии. Но отец Жером посчитал, что смирения с него достаточно, и Рене пришлось вернуться к учебе.

— Ну вот и отлично. Тогда поешьте и отдохните. Первые пару-тройку недель у нас с вами будет много свободного времени, и я вас поучу чему-нибудь, за что на вашем месте заранее начал бы благодарить. Такие знания никогда не бывают лишними даже для барона.

Учеба, надоевшая в семинарии хуже горькой редьки, не прельщала Рене ни в каком виде, но деваться было некуда, и он с обреченным видом кивнул.

Так началась новая жизнь Рене. Она настолько отличалась от двух предыдущих — богатого наследника и будущего священнослужителя, — что, наверное, странно было бы их сравнивать. Но, к удивлению самого Рене, она была ничуть не хуже первых двух, если, конечно, сложить их и вывести среднее арифметическое. По крайней мере она предполагала столько свободы и интересных впечатлений, сколько не могли дать ни первая, ни вторая.

Пришло это понимание через несколько дней после разговора с Жилем, когда Рене уже достаточно окреп, чтобы выходить на палубу и глазеть на корабль. О, это было что-то! Он и раньше видел заходящие в их бухту фрегаты, но на борту не был ни разу. Ох, господи, как же он раньше мечтал об этом!

Когда у Рене над головой от внезапного порыва ветра в первый раз хлопнули паруса и заскрипели мачты, он вдруг почувствовал себя так, как будто у него выросли крылья, как у чайки, и его подхватил ветер и несет навстречу неведомому. Навстречу чему-то, что принадлежит ему одному. Может быть, судьбе. И название у корабля для этого было подходящим — «Вольный ветер».

Еще Рене почувствовал, что океан, качающийся под днищем корабля, держит его в своих ладонях ласково, как любимую игрушку, и, словно балуясь, иногда окатывает седой пеной. Запах моря здесь был гуще и солонее, чем дома, в Гранси, хотя и там он иногда бывал таким, что хоть ножом режь.

Впечатления были настолько яркими, что Рене постоянно торчал на палубе, не желая спускаться в каюту. Ему нравилось все. Как свистит в свой свисток боцман, как отдает команды первый помощник, как стоит у штурвала рулевой, как матросы ловко взбираются на мачты и меняют паруса. Нравилось даже, как юнги драят палубу.

Рене пообещал себе, что, когда вернется домой, он то временем наберет денег и купит себе такой же корабль, даже еще лучше. И будет путешествовать или даже перевозить на нем товары, ведь отец, несмотря на баронский титул, отнюдь не чурался подобного занятия. Как же это, наверное, здорово — бороздить моря!

А может, это и к лучшему, что он оказался здесь, на корабле, плывущем в Новый Свет? — вдруг пришло в голову Рене. Когда еще он смог бы посмотреть мир? Скорее всего никогда. Сразу бы впрягся в управление поместьем, отец, как помнилось Рене, всегда тратил на это чертову уйму времени, и сидел бы безвылазно дома. Самой дальней поездкой была бы поездка в Париж. Но в Париж ведь можно съездить в любое время, а вот в Новый Свет молодого барона де Гранси вряд ли бы когда-нибудь занесло.

Рене поднял глаза к небу и искренне помолился господу за заботу. Может, это и наказание ему за то, что сбежал из семинарии, но наказание интересное, такое, которое он и сам бы для себя выбрал. Оно только подтверждало то, что Рене всегда знал. Что бог — добрый. Что он заботится обо всех своих тварях и о Рене в том числе. Рене нисколько не сомневался в том, что бог от него не отвернулся. Разве создатель не дал каждой твари свободу выбора? Так разве он будет сердиться за то, что Рене выбрал то, что искренне считал для себя лучшим? А Пречистая Дева? Милая и ласковая Пречистая Дева, так похожая на мать? Разве она могла хотеть, чтобы Рене стал священником, зная, насколько ему самому этого не хочется?

Так, может, это и вообще не наказание? Рене так удивился этой мысли, что забыл дышать. Он как-то свыкся с тем, что ему придется заплатить за то, что он сделал. Тогда получается, что братья действительно виноваты перед ним? И они действительно заслуживают смерти за свою жадность и за то, что продали своего старшего брата в рабство, да и вообще чуть его не убили? Разве это по-христиански — так относиться к людям?

Рене вдохнул и сжал зубы. Прав Жиль, они заслуживают наказания. И он их накажет. Накажет так, что мало не покажется. От того, что он сбежал из семинарии, плохо никому не стало, разве что отец рассердился на том свете. Да и в этом Рене сомневался. Он вообще не верил, что отцу действительно явилась Пречистая Дева, а не накрыл бред замерзающего в холодной воде человека. Не тот у отца был характер, чтобы общаться с Царицей Небесной.

А то, что сделали с Рене братья, это похуже, чем убийство Каином Авеля. Такие вещи спускать нельзя.

Ну ничего, пообещал себе будущий барон де Гранси, это им с рук не сойдет. Он выживет, выживет, чего бы ему это ни стоило, и вернется домой. А там уже он с ними разберется. Отправит либо на кладбище, либо в госпиталь с тяжелыми травмами. В таком развитии событий Рене не сомневался. Ни Жерар, ни тем более Пьер, несмотря на то, что их, как и самого Рене, обучали владению шпагой с самого детства, особенными успехами в фехтовании не отличались. Да и драться не любили, предпочитая решать проблемы один с помощью злого языка, а другой — прибегая к кляузам и наговорам. Мстить малышу Луи Рене не собирался, ясно же, что мальчишка еще слишком мал, чтобы участвовать в заговоре против него.

Да, так и будет. Рене вернется и станет бароном, как ему и было предназначено самим господом богом, и все будет так, как нужно.

Единственное, что он потеряет из-за своего отсутствия, так это Селесту. Рене был молод, но не питал никаких иллюзий на этот счет. Сейчас Селесте шестнадцать, а когда он вернется, будет в лучшем случае двадцать. Вряд ли она его дождется. Когда он видел ее в последний раз, на похоронах матери, ей было четырнадцать, и она уже тогда была очень хорошенькой. Впрочем, она всегда казалась ему хорошенькой, даже в детстве. Скоро вокруг нее начнут виться претенденты на ее руку. Надо быть святой, чтобы дожидаться своего блудного кузена, который бродит неизвестно где, не зная к тому же, жив он или давно умер. Ну и что с того, что они практически выросли вместе и с самого детства знали, что поженятся? Что с того, что они всегда отлично ладили? И что с того, что, когда Рене отправили в семинарию, Селеста во всеуслышание объявила, что по-прежнему будет считать его женихом и откажется от него только тогда, когда он примет сан? Да ничего. Если появится приличный претендент на ее руку, который к тому же будет достаточно ловок, чтобы вскружить ей голову, она выйдет замуж. И даже если засомневается, то дядя Бернар поможет ей принять верное решение. Он же не враг своей дочери.

Да, о Селесте ему придется забыть. Рене принял это решение, сделав над собой определенное усилие. Ну, может, не совсем забыть, она была и остается его кузиной, но как о будущей жене о ней лучше перестать думать. Рене пожелал ей счастья и захлопнул в своем сердце эту дверь. Зачем ему лишние переживания и разочарования? На свете есть еще много женщин, на которых он сможет жениться.

К концу первой недели плавания Рене уже совсем освоился на корабле. Он привык к непрерывной качке, к тесноте и постепенно перезнакомился со всеми двумястами пассажирами, пятьюдесятью матросами, а также с боцманом, с капитаном и с его первым помощником. Разумеется, такие обширные знакомства ему удалось завести не потому, что всем так хотелось пообщаться с юным помощником врача, а потому, что многим время от времени требовалась медицинская помощь. А так как Жиль был по натуре своей мизантропом и человеком весьма нелюдимым, да и часто бывал занят приготовлением лекарств, то разносить снадобья и следить за тем, чтобы их правильно принимали, стало основной обязанностью Рене. Ему приходилось бывать и в каютах состоятельных пассажиров, которые ехали в Новый Свет с относительным комфортом, и в трюме, где более бедные путешественники влачили весьма жалкое существование. После того, как Рене посетил трюм в самый первый раз, он долго благодарил бога за заботу, а Жиля за то, что тот предложил ему остаться в своей каюте, потому что находиться в трюме и в течение получаса было каторгой, а уж жить там постоянно…

Еще Рене благодарил бога и Жиля за то, что судовой врач не позвал капитана, когда Рене его об этом просил, и за его мудрый совет держаться от этого человека подальше. Такой вывод Рене сделал, понаблюдав, как месье Лефевр обходится со своими матросами. Наказания на них сыпались как из рога изобилия за каждую провинность, не важно, крупная она была или совсем незначительная. Рене понимал необходимость дисциплины, но она в его понимании означала не то же самое, что жестокость. А когда матросу спускают шкуру со спины за какую-нибудь мелочь, которую он не успел сделать, то это именно жестокость. Насчет же спин и шкур Рене знал не понаслышке, ему потом приходилось поднимать на ноги наказанных, и он видел все последствия неумеренных наказаний.

К пассажирам, кроме, разумеется, богатых, капитан вообще относился как к скоту. Их жизни стоили для него не больше тех монет, которые ему должны заплатить за них плантаторы, и церемониться с ними он не собирался. Для них были установлены строгие правила, за нарушение которых тоже полагались наказания, хотя и не такие жестокие, как для матросов. Вероятно, чтобы не убить ненароком.

Неудивительно, что атмосфера на корабле была не слишком веселая. Капитана боялись как огня все, включая его первого помощника и боцмана. Никому не хотелось попасть под горячую руку, потому что в гневе капитан был способен на многое.

Хотя внешность месье Лефевра вовсе не производила отталкивающего впечатления, скорее, напротив, он был невысок, строен и черты лица его не были неприятными, Рене при встрече с ним каждый раз с трудом сдерживался и очень жалел, что у него при себе нет шпаги. То, что мир только выиграл бы, избавившись от этого человека, у него сомнений не было.

Как не было сомнений и в том, что, если бы не Жиль, который сразу разобрался в ситуации, самого Рене давно не было бы в живых.

Он как-то попытался ему об этом сказать, но Жиль на поток благодарностей отозвался скупо. Ему это было не нужно. Для него было достаточно, чтобы помощник точно выполнял его указания и не слишком надоедал, а до остального ему не было дела.

Вообще же, как ни странно, но мрачный и нелюдимый врач и его жизнерадостный ученик прекрасно поладили между собой. Рене не стоял у Жиля над душой, проводя все свободное время на палубе, где наблюдал за работой матросов, а Жиль не доставал Рене своей медициной и нравоучениями, объясняя лишь то, что он должен знать в каком-то конкретном случае.

В целом плавание проходило спокойно. Пираты, которых боялись все, начиная капитаном и заканчивая юнгой, почему-то не нападали. За полтора месяца корабль всего два раза попал в шторм, да случилась одна большая драка с поножовщиной между матросами и кое-кем из пассажиров. Порезавшие друг друга бедняги были первыми, кого Рене с Жилем зашили в парусину и выбросили за борт. Конечно, эти смерти произошли не по недосмотру судовых врачей, но Жиль все равно несколько дней ходил мрачнее обычного, приняв смерть драчунов так близко к сердцу, как будто отвечал за них лично перед господом богом.

Но это были цветочки. А к концу седьмой недели путешествия начались ягодки. Питьевая вода к тому времени уже и так была с сильным душком, но с этим как-то справлялись. До тех пор, пока в одной из вновь открытых бочек вода не оказалась такой, что у всех, кто ее пил, случилось сильнейшее расстройство желудка. А так как бочка стояла на камбузе, то пили из нее почти все за исключением тех немногих, у кого в каютах оставалась вода из прежней бочки, то есть капитана, богатых пассажиров, Рене с Жилем и кое-кого из экипажа. Впрочем, Рене был уверен, что они с Жилем не пострадали бы в любом случае, потому что его наставник очень щепетильно относился ко всему, что они ели или пили. Вечно подозрительно принюхивался, как пес к украденной кости, и чуть только возникали подозрения, как заваривал какой-то травы и пил сам и заставлял пить ученика. А за этой бочкой он просто не уследил. Вернее, матросы забыли позвать его, когда ее открывали.

Из-за этой проклятой бочки деньки у врача и его помощника выдались нелегкие. Жиль то осматривал больных, то смешивал лекарства, а Рене, сбиваясь с ног, разносил порошки и настойки, заставляя больных их принимать, а не выплескивать за борт, потому что вкус у них был еще тот. Кроме того, его обязанностью было ухаживать за теми, кто не мог подняться, что было тяжело, хлопотно и отнимало много времени.

Обиднее же всего было, что, несмотря на все их старания, к концу второго дня пятерых человек пришлось зашить в парусину и отправить на корм рыбам. На третий день было еще семеро, а на четвертый — целых одиннадцать. Атмосфера на корабле стала тяжелой, как воздух в трюме, от чего Рене было сильно не по себе, Жиль вообще ходил мрачный, как архиепископ, у которого разбежалась вся паства, и злобно матерился на капитана, на матросов и на всех, кто попадался под руку.

Постепенно количество покинувших этот бренный мир уменьшилось до одного-двух ежедневно, но это число оставалось постоянным, несмотря на все усилия судового врача и его помощника. С этим ничего нельзя было поделать. Люди ослабели от плохого питания, и сколько бы Жиль ни проверял воду и ни добавлял в еду своих снадобий, сколько бы он ни ругался на капитана, количество покойников не уменьшалось. Рене тихо радовался тому, что оно по крайней мере не увеличивалось, но Жиля подобные мысли не успокаивали, скорее всего они вообще не приходили ему в голову.

Спасение могло ожидать их только на берегу, и Рене уже считал дни до окончания плавания. Но тут как назло зарядили шторма, которые теперь переживались с трудом, потому что болезни не обошли стороной и матросов. Людей не хватало, и Рене даже пару раз пришлось помогать чинить паруса и латать пробоины в трюме. Это было ему не в тягость, наоборот, он был рад ощутить себя членом команды, но и он чувствовал, что находится на пределе. Рене был готов расцеловать долгожданную землю, как только сойдет с корабля, но она все не появлялась и не появлялась.

Но вот наконец в один прекрасный день впередсмотрящий, сидевший на мачте в своем «гнезде», истошно завопил: «Земля! Земля!»

Все, кто находился на палубе, бросились к бортам, возбужденно шумя и вглядываясь в даль, а те, кто был в трюме и каютах, высыпали на палубу, чтобы к ним присоединиться.

Стоя у борта, Рене до боли в глазах всматривался в горизонт, пока на нем не показалась темная полоска долгожданной суши. Он был так рад, когда наконец увидел ее, что прыгал от восторга, как ребенок, и обнимал всех, кто подвернулся под руку. Правда, это оказался всего лишь один из маленьких необитаемых островков, которых в Карибском море было немало, но для Рене и пассажиров «Вольного ветра» он означал жизнь.

Вечером они причалили у его берегов и набрали пресной воды, а заодно настреляли кое-какой дичи. Все были полны радостного возбуждения, которое полностью разделял и молодой наследник барона де Гранси. Яркая и буйная природа тропического острова произвела на него неизгладимое впечатление, ему казалось, что он попал в рай. К сожалению, здравомыслящий Жиль его восторгов не разделял и перед сном сделал попытку привести помощника в чувство, посоветовав ему не слишком радоваться, потому что еще неизвестно, что ждет его на берегу. Но Рене почти пропустил это занудство мимо ушей и уснул, полный надежд.

Глава 3

Через два дня после прибытия на французский остров Айль де Оранж у Рене опять началась новая жизнь. Его и еще четверых молодых парней с «Вольного ветра» продали с аукциона маленькому толстому, богато одетому человечку по имени Анри Тульон. На аукционе к нему относились с большим уважением. Как понял Рене, он владел поместьем к югу от форта, значительную часть которого занимали плантации кофе и сахарного тростника. Сразу после продажи Рене и его товарищей посадили в повозку, запряженную быком, и повезли к новому месту жительства. В повозке лежали еще мешки с мукой и еще какими-то продуктами, и было тесновато, но никто из новоиспеченных рабов не жаловался.

Ощущения от аукциона у Рене остались самые неприятные. Вновь и вновь он прокручивал в мозгу то, как месье Тульон лично, не доверяя такое важное дело управляющим, ощупывал его мышцы и заглядывал в рот, осматривая зубы. Вспоминая прикосновения его коротких толстых пальцев, твердых, как будто деревянных, Рене впал в непривычную для себя тоску. Воистину не должно людям так относиться друг к другу. Не по-человечески это.

Состояние товарищей Рене было ничуть не лучше. Даже близнецы Мишель и Матье Жослены, которые перед аукционом убеждали его, что три года — это ерунда, пролетят, и не заметишь, сидели сейчас мрачные и понурые, явно не ожидая от будущего ничего хорошего. Пьер Бокар, с самого начала предполагавший, что им придется хлебнуть здесь горя, напротив, петушился, поглядывая на проходящих мимо людей гордо и независимо. А тихоня и скромняга Серж Буше сидел, опустив голову, и вообще ни на что не реагировал.

Рене смотрел на проползающие мимо поля, покрытые такой пышной изумрудной зеленью, какой он никогда не видел дома, на солнце, светившее так ярко, как будто оно было в два раза больше, чем во Франции, и думал о том, что он выживет. Несмотря ни на какие передряги, в которые ему доведется угодить. Потому что больше всего на свете он хочет вернуться домой и разобраться с этим чертовым братцем Жераром и не менее чертовым братцем Пьером.

Постепенно настроение Рене выправилось, и будущее не казалось таким мрачным. Он вообще не умел долго предаваться унынию. Он жив, здоров, а значит, у него есть шанс повернуть все в свою сторону.

Единственное, что его по-настоящему огорчало, это то, что он так и не попрощался с Жилем. Перед аукционом тот куда-то пропал, и на торгах его тоже не было. Вполне возможно, что он уехал, ведь вроде бы по договору с капитаном его должны были отпустить без выкупа, но у Рене на душе скребли кошки. За день до аукциона он краем уха слышал, как месье Лефевр ссорился со своим судовым врачом. Капитан обвинял Жиля в том, что за время плавания погибло слишком много пассажиров. Жиль же в ответ кричал, что по сравнению с предыдущим рейсом «Вольного ветра», когда погибли сто три человека, нынешние пятьдесят семь — это просто благодать божья. На что капитан возражал, что, когда нанимал судового врача, он надеялся на гораздо меньшее количество. Возражения Жиля заключались в том, что капитану следовало бы не уповать на врача и божью милость, а прекратить экономить на продуктах и бочках для воды и не набивать трюм так, чтобы люди спали чуть ли не друг на друге, тогда и пассажиры были бы целее.

Рене вздохнул, подпрыгивая на очередной колдобине, которую их тряская повозка собирала прямо-таки с удовольствием, и подумал, что в ближайшие три года Жиля он, наверное, не увидит. Хотя… На все воля божья.

Дорога сделала плавный изгиб, и повозка выехала на лужайку, где стоял большой каменный дом, окруженный хозяйственными постройками. Ну вот, похоже, и приехали. Рене взглядом знатока сразу оценил и величину и качество отделки дома, и удобство расположения прилегающих построек. По всему было видно, что месье Тульон весьма рачительный и разумный хозяин. Хотя, судя по суете вокруг дома, вряд ли снисходительный.

Понукая быка, возничий подогнал повозку к одному из строений и скомандовал:

— Вылезай!

Рене, а следом за ним и остальные выпрыгнули из повозки. К ним уже шел немолодой бородатый хорошо одетый господин с хлыстиком в руке. Он неторопливо осмотрел новоприбывших, ритмично постукивая хлыстиком по сапогу, потом неторопливо заговорил:

— Меня зовут Годар, я один из управляющих месье Тульона. Сейчас вы пойдете в дом для рабочих, там вас устроят и накормят, а потом я приставлю вас к делу. Дом для рабочих находится вон там. — Месье Годар показал хлыстиком в сторону одной из построек. — Вам все понятно?

— Да, — кивнул Рене. А что тут может быть непонятного? Слабоумием никто из них вроде бы не страдал.

— Да, да, — подхватили остальные.

— Тогда идите!

Дом для рабочих оказался низким приземистым строением, достаточно длинным, чтобы вместить пару-тройку сотен человек. Пригнувшись, Рене шагнул через порог. Да… Количество коек на квадратный метр площади, а также запах сразу же напомнили Рене корабельный трюм.

Их встретил сгорбленный смуглый человечек с большой головой, назвавшийся Бежаром. Как понял Рене, он был кем-то вроде смотрителя. Бежар отвел их на кухню, где выдал по тарелке супа и ломтю хлеба. Покончив с обедом, новоприобретенные рабы отправились на улицу ждать управляющего. Наевшись, все немного приободрились.

— Ну что, вроде ничего? — щурясь на ярком солнце, вынес вердикт Мишель, самый разговорчивый из них.

Рене пожал плечами. Может, и ничего, но и не особенно хорошо. Впрочем, это его не волновало. Главное — выжить, а на остальное плевать.

— Погоди до завтра, — лениво возразил вечный пессимист Пьер. — Мы еще не были на плантациях. Не думаю, что тебе понравится торчать целый день на таком солнце. — Он тоже прищурился на радостно поливающее мир лучами светило.

Они прошли под навес, где их и нашел месье Годар.

— Значит, так, — произнес он, снова оглядывая их цепким оценивающим взглядом. — С завтрашнего дня начнете рубить сахарный тростник. Работать от темна и до темна. Обед в полдень, после него можно немного отдохнуть и поспать. Все равно в самую жару много не наработаете. Еду и воду берете с собой, Бежар каждое утро будет выдавать вам фляжку и узелок с продуктами. Когда возвращаетесь домой, ужинаете и сразу спать. Надсмотрщиков слушаться, от работы не отлынивать, норму выполнять. По воскресеньям с утра в церковь, после обеда — свободное время. Можно отдохнуть, сделать свои дела. Но уходить из поместья запрещается, за это наказание. Вообще за любое нарушение распорядка — наказание. В основном порка, но может быть и что-то более существенное. Месье Тульон не любит зря выводить из строя рабочих, но за дисциплиной предпочитает следить очень строго. Все должны находиться на своих местах и выполнять положенную работу. Да, еще одно. В доме есть дамы. Супруга месье Тульона и его дочери. К ним следует относиться с почтением и уважением. Кроме того, имеется женская прислуга — гувернантки, горничные, кухарки и прачки. Не советую вам даже смотреть в их сторону, если дорожите своим здоровьем. Вы меня понимаете?

Новоприобретенные рабы нехотя закивали, но это не устроило управляющего.

— Я спросил, все ли вам ясно? — жестко повторил он.

— Да, да, — нестройным гулом ответили ему новоиспеченные рабы.

— Хорошо. Тогда отправляйтесь к Бежару, он найдет вам какую-нибудь работу до вечера.

Бежар, обрадовавшись подмоге, заставил их драить полы и выносить мусор из их нового дома, чего, судя по количеству последнего, не делали со времен заселения. А вечером вернулись те, кто работал на полях, и, посмотрев на них, Рене и его товарищи переглянулись с довольно-таки обреченным видом. Ни один из рабов господина Тульона не выглядел довольным жизнью или хотя бы здоровым. Скорее наоборот, многие были настолько измучены, что едва переставляли ноги. Они были грязные, оборванные и дочерна обожженные солнцем.

За ужином Рене смотрел на то, как они едят, и ему становилось страшно.

Следующие три месяца слились для Рене в один большой кошмар. Каждое утро он выползал из кровати, чтобы идти на работу, а каждый вечер заползал обратно, чтобы провалиться в тяжелый сон без сновидений. Да и слава богу, что без сновидений, потому что стоило Рене закрыть глаза, как он все равно видел этот проклятый тростник и свою руку, сжимающую мачете и мерно ударяющую по нему. Раз ударил, убрал, опять ударил, убрал… ну и так далее. Даже в воскресенье он все время спал. Ну, в церкви — это понятно, это само собой, тут давала о себе знать давняя семинарская привычка, но и после возвращения оттуда Рене забирался в свою кровать и отключался, пытаясь дать хоть какой-нибудь отдых измученному телу. Распорядок он еще ни разу не нарушал, здраво рассудив, что после порки ему будет намного хуже, чем сейчас. Странно, но даже мысль о побеге ни разу не приходила ему в голову. Куда бежать с острова? Да и зачем?

Он жил как в тумане, ничего не видя, ничем не интересуясь, однако постепенно молодость брала свое. Юное здоровое тело со временем приспособилось к нагрузкам, и Рене начал потихоньку просыпаться и оглядываться по сторонам. Его приятелям Мишелю и Матье пришлось полегче, чем ему, они были из крестьян, и тяжелая физическая работа не была им в новинку. Пьер был несколькими годами старше Рене, да и сложением покрепче, так что в общем-то он тоже освоился. Только тихоня Серж пока пребывал в той же глубокой степени отупения, из которой только что вышел Рене. Но и он уже начал подавать признаки жизни.

Наверное, это было одной из тех вещей, которые определяли жизнь Рене, раз первым, на что он обратил внимание, когда нашел в себе силы смотреть по сторонам, была молоденькая мулаточка по имени Лулу. Она была помощницей кухарки и каждое утро резво сновала по двору, бегая то на огород за зеленью, то в сад за фруктами, то на птичник за свежими яйцами к завтраку. Конечно, внимание к ней грозило нешуточными неприятностями, но Рене решил, что ему просто необходима хотя бы небольшая радость в жизни, и потому улыбался ей при каждом удобном случае. Со временем она начала улыбаться в ответ, и жизнь снова заиграла для Рене яркими красками. Теперь работа уже не была для него таким ужасом, он окреп, привык и каждый день бойко крошил тростник, с легкостью выполняя норму и представляя, как вместо жестких стеблей он поочередно срубает головы у Жерара, Пьера и месье Тульона. Мачете летал в его руке как птица. Наверное, если бы сейчас его учитель фехтования увидел, какой у него стал удар, то он бы гордился своим учеником. Хотя он и раньше говорил, что запястье у Рене крепкое, как раз такое, какое нужно для хорошего фехтовальщика, но сейчас Рене чувствовал, что его удар по-настоящему хорош.

Кроме того, вдруг оказалось, что на острове тоже происходит много интересного. Например, что на пристани стоит настоящий пиратский корабль под названием «Удача». Его капитан, известный пират Жовиньон, ведет какие-то дела с комендантом острова месье де Монферратом, и сейчас он и его команда головорезов торчат на Айль де Оранже, просаживая кучи золота в портовых кабаках и тавернах. Что недавно пираты не поделили что-то между собой, и троих из них пришлось закопать на местном кладбище. Что красотка Сесиль, самая дорогая шлюха из борделя мадам Розы, бросила своего прежнего любовника, вышла замуж за английского капитана и уехала вместе с ним в одну из английских колоний. Что на берегу на днях был найден труп местного кузнеца, а кто его порешил, неизвестно. Что к дочери месье Тульона сватается сын месье Дюпре, главы купеческой гильдии. Это для нее хорошая партия, так что скорее всего будет свадьба. Что одна из горничных по имени Мадлен из господского дома забеременела неизвестно от кого, и по этому поводу разразился грандиозный скандал. Беременную служанку выпороли, не сильно, а так, для порядка, и срочно выдали замуж за конюха, который теперь с горя пьет уже вторую неделю, не просыхая.

Рене слушал, впитывая в себя незнакомую жизнь, ставшую теперь его, смотрел во все глаза на все, что его окружало, особое внимание уделяя при этом малышке Лулу. Ее ладной точеной фигурке, ее яркому румянцу, ее смуглой гладкой коже, ее белозубой улыбке, ее остреньким сосочкам, едва заметно просматривающимся на фоне белой блузки. Единственное, что его расстраивало, так это то, что у него не было возможности не только переброситься с предметом своих грез парой слов, но даже и просто подойти поближе.

Однако Рене был не из тех, кто пасует перед трудностями. Первое, что он сделал, — это занялся своей внешностью. Хотя возможностей для этого у него было прискорбно мало, но он считал, что не дело подходить к девушке, воняя, как хряк. Он начал регулярно мыться, бриться и стирать одежду — холщовую рубаху и штаны, которые носили все рабы месье Тульона. Сильно отросшие волосы Рене подрезал ножом и теперь стягивал в хвост, как делали многие, и, несмотря на нищенский наряд, чувствовал, что сейчас выглядит даже лучше, чем раньше. Он сам замечал, как вырос и раздался в плечах за то время, которое прошло с момента побега из семинарии. Наверное, сейчас братья трижды подумали бы, прежде чем отправлять его в Новый Свет. А вдруг вернется?

К концу пятого месяца своего пребывания в поместье Рене приучил себя просыпаться по утрам раньше остальных и дожидаться того момента, когда Лулу, зевая и потягиваясь, выйдет с черного хода, чтобы идти на птичник.

К сожалению, к тому времени, когда она выходила, во дворе уже обязательно кто-то околачивался, и Рене не решался с ней заговорить. Но однажды ему повезло. В одно прекрасное утро Лулу шла в дом, неся корзинку, до краев наполненную только что сорванными апельсинами. Заметив наблюдающего за ней Рене, заулыбалась, из-за чего нечаянно оступилась. Корзинка опрокинулась, и все апельсины покатились по зеленому газону, как большие оранжевые шары. Один из них прискакал прямо под ноги Рене, и он понял, что это его шанс.

Подняв апельсин, Рене направился к сидящей на корточках Аулу и протянул ей беглеца. Она поднялась, краснея, взяла и тут же обернулась на дверь господского дома, как испуганная птичка. Не сговариваясь, они дружно опустились на корточки и начали быстро собирать оставшиеся плоды. Рене так разволновался от вида голых рук Лулу, проворно шарящих в траве рядом с его руками, от ее нежной шеи и крупных завитков иссиня-черных волос, рассыпавшихся по плечам, что не находил слов.

— Ты такая красивая, Лулу, — наконец выдал он неуклюжий комплимент. И тут же перешел к делу: — Приходи сегодня ночью за конюшню! — Лучшего места для свидания Рене выдумать не мог. Не слишком романтично, но зато там их точно никто не увидит. Кроме того, за конюшней был вход на сеновал.

Она подняла на него удивленные, черные как спелые маслины глаза.

— С какой стати?

Лулу говорила по-французски бегло, с небольшим очаровательным акцентом. У Рене пересохло в горле.

— Приходи! — почти умоляюще попросил он. — Клянусь, что не обижу тебя! Я буду ждать. Приходи, когда все заснут!

— Тебя выпорют, если поймают! — хихикнула Лулу, явно забавляясь его растерянностью.

Поднялась, беря в руки корзинку.

— Плевать! — ответил Рене. Он не стал вставать и смотрел на нее снизу вверх. — Приходи!

Она рассмеялась, повернулась и побежала в дом. У двери остановилась, оглянулась, снова засмеялась и ушла.

Рене встал и, улыбаясь, пошел к себе. Он точно знал, что сегодня вечером у него будет свидание.

И он не ошибся, оно было. Лулу пришла. Правда, всего лишь на минутку и так поздно, что он уже отчаялся, но все-таки пришла. Посмеялась над ним, стоя на самом краю пятна света, падающего от полной луны, и убежала в дом. Не позволила ни подойти, ни тем более прикоснуться. Но Рене не расстраивался. Он знал, что это только начало. Что дальше будет все, как он захочет, надо только быть терпеливым и не торопиться, чтобы не спугнуть удачу. По Лулу видно было, что это приключение для нее первое, иначе она вела бы себя по-другому. Рене был не против подождать, если, конечно, не слишком долго. Женщина — это ведь стихия. К ней нужно относиться с нежностью и уважением, будь она хоть герцогиней, хоть простой служанкой. Тогда она одарит тебя щедро и ничего не попросит взамен. Это Рене знал по собственному опыту. Небольшому, но… очень положительному.

С того вечера он каждую ночь приходил за конюшню и ждал, пока луна не начинала прятаться за макушки деревьев. Наверное, это было странно, но никто не обращал внимания на его отлучки. Разве что Матье спросил однажды, куда это он Шляется вместо того, чтобы спать, но Рене отговорился расстройством желудка, и тот больше не спрашивал. К тому же, кроме него, были и другие, кто исчезал иногда на пару-тройку часов, и к этому тоже все относились нормально. Ночью дисциплина в поместье явно хромала на обе ноги. Бежар, которому было поручено следить за порядком, спал сном праведника, надсмотрщики — тем более. А в конце концов, кому какое дело? Главное, чтобы у нарушителя назавтра были силы, чтобы махать мачете, да чтобы месье Тульон ненароком не заметил его, крадущегося, аки тать в нощи, а там хоть трава не расти.

Лулу, как и предполагал Рене, действительно оказалась совсем еще не испорченной девочкой пятнадцати лет от роду. Матерью ее была негритянка, прислуживавшая когда-то в доме, имени отца она так никогда и не узнала. Ее мало кто любил или ласкал, больше помыкали все кому не лень. Она выросла здесь, в поместье. То, что мадам Тульон взяла ее в услужение, когда Лулу едва исполнилось одиннадцать, было для маленькой мулатки большой удачей. По крайней мере все ей об этом постоянно твердили, напоминая, что она должна быть непременно за это благодарна. Обладая чистой и наивной душой, Лулу свято этому верила и почти боготворила все семейство Тульонов, хоть и боялась их до судорог.

Однако страх не мешал ей прибегать по ночам к своему симпатичному ухажеру, нарушая все мыслимые и немыслимые хозяйские запреты. Это Рене объяснял частично своей неотразимостью, а частично особенностью характера Лулу, которая была любопытна, как котенок. Кроме того, она была непоседливой, озорной и смешливой. Чем больше Рене узнавал ее, тем больше она ему нравилась. С ней было легко и весело, от нее приятно пахло, и она частенько приносила с собой что-нибудь из еды, чтобы покормить своего вечно голодного ухажера.

Постепенно Лулу начала немного доверять ему, разрешала брать себя за руку, обнимать и один раз даже позволила поцеловать в щечку. Соблазнение шло полным ходом, и влюбленный по уши Рене уже находился в предвкушении дальнейшего развития событий, как вдруг произошла катастрофа.

В один прекрасный вечер он как обычно ждал Лулу, прислонившись плечом к углу конюшни. Уже несколько ночей у него не было нужды валяться на сеновале, гадая, придет она или нет. Она обязательно должна была прийти. Ночь выдалась прекрасной, как раз для влюбленных. Такой тихой, теплой и душистой, какими, наверное, бывают ночи в раю. Огромная луна висела низко, заливая все вокруг бледным голубоватым светом. Было светло почти как днем. Опасаясь быть замеченным, Рене держался в тени, но и со своего места прекрасно видел, как открылась дверь господского дома с той стороны, где жили слуги, и его подружка выпорхнула из нее и быстро пошла по направлению к конюшням. Рене видел, как она улыбается в предвкушении встречи. Разумеется, она смотрела вперед, на конюшни, и потому не видела, как дверь у нее за спиной снова открылась, и из нее вышел месье Тульон, в белой ночной рубахе и в колпаке. В руке он сжимал трость с набалдашником в виде головы льва, без которой никогда и никуда не ходил. С неожиданной для такого толстяка скоростью он побежал за Лулу, догнал, и на ее спину обрушился первый удар.

— Шлюха! — во весь голос завопил он. — Гулящая девка!

Лулу отскочила, обернулась, вскрикнула и в ужасе побежала к конюшням. Проявив редкую прыть, месье Тульон последовал за ней, осыпая ее ударами и обзывая последними словами.

Если бы Рене был уверен, что не сделает еще хуже, он бы, не раздумывая, помчался ей на помощь. К сожалению, его помощь могла выйти таким боком, что захоти он нарочно навредить своей подружке, и то лучше бы не придумал. А придурок Тульон все колотил и колотил ее, заставляя Рене до боли сжимать кулаки и вздрагивать после каждого удара.

Вдруг Лулу споткнулась и упала, а хозяин навис над ней и начал избивать уже всерьез, добавляя к трости свои ноги и ругаясь на чем свет стоит. В глазах у Рене потемнело. Плюнув на все, он выскочил из своего укрытия и бросился на месье Тульона. Вцепившись ему в плечи, он резким движением оттащил его от Лулу. Тот от неожиданного сопротивления пришел в еще большее бешенство и с рычанием набросился теперь уже на Рене. Маленький и толстый, он моментально сбил его с ног, рассчитывая оглушить, но не на того напал. У Рене был слишком большой опыт драк, чтобы не понимать, чего он хочет. Он снова вцепился в месье Тульона, увлекая его за собой, и они покатились по земле. К сожалению, хозяин снова захватил инициативу и принялся молотить Рене своими деревянными кулаками, не давая развернуться. Все удары Рене, которые ему удалось нанести, тонули в слое хозяйского жира и, казалось, не причиняли никакого вреда. В конце концов юный барон просто вцепился своему противнику в шею, которая была единственным не отягощенным стратегическим запасом местом. Изо всех сил сдавил, от чего хозяин захрипел и стал хватать Рене за лицо, пытаясь добраться до глаз. Отворачиваясь, Рене приподнялся, используя длину своих рук и одновременно еще сильнее давя на шею противнику… но вдруг почувствовал под пальцами противный хруст. Рене замер, а месье Тульон уронил руки, прекратив его избивать, и весь как-то очень подозрительно обмяк. Рене оттолкнул его от себя, резко вскочил, с недоумением глядя то на свои ладони, то на неподвижно лежащего хозяина. Лулу тоже перестала всхлипывать, зажала рот ладонями и с ужасом уставилась на то, что осталось от ее господина.

Из столбняка Рене вывело то, что в господском доме в одном из окон вспыхнул свет и послышались голоса.

Рене выругался. Может, он и не всегда поступал умно, но, когда надо, умел соображать быстро.

Он схватил Лулу за плечи и поднял ее с земли.

— Слушай меня, Лулу! — Она смотрела на него остановившимися глазами. — Слушай! — Рене слегка встряхнул ее и удовлетворенно заметил, что ее взгляд стал осмысленным. — Сейчас сюда придут. Скажешь им, что я напал на тебя, когда ты вышла по нужде. Хозяин пытался тебя защитить, и я его убил. Поняла?

Она кивнула.

— Поняла. А как же ты?

Губы у нее мелко дрожали, из угла рта стекала струйка крови.

— А мне все равно теперь здесь не жить. Как-нибудь не пропаду. Ты себя спасай, поняла? Все, прощай!

Рене быстро поцеловал ее в дрожащие разбитые губы и побежал в темноту.

Единственная дорога из поместья, которую знал Рене, вела в порт, и именно туда он и направился. Здраво рассудив, что на острове его теперь не ждет ничего хорошего, он решил попробовать спрятаться на каком-нибудь корабле. Для него это был единственный способ удрать с острова, потому что убийство одного из самых богатых плантаторов Айль де Оранжа — это не то преступление, которое будет расследоваться спустя рукава. Если он останется здесь хотя бы до утра, его поймают, и он сам не даст за свою жизнь даже медной монетки в пять су. А если слуги Тульона прямо сейчас догадаются пустить по следу собак, то скорее всего он не доживет даже до утра.

Подумав о собаках, Рене припустил во весь дух, рискуя в темноте споткнуться о какую-нибудь кочку и свернуть шею.

К счастью для него, слугам покойного Тульона такая мысль в голову почему-то не пришла. Рене долго вслушивался в ночную тишину, пытаясь расслышать позади собачий лай, но все было тихо. Как бы там ни было, а страх быть разорванным собаками очень здорово добавил Рене скорости. Он добрался до порта очень быстро, хотя это и далось ему нелегко. Последние метров сто перед причалом он едва ли не полз, хрипя и выкашливая горящие легкие, но стоило ему увидеть отчетливо прорисованные в ярком свете луны силуэты кораблей, и он плюнул на все и опять побежал.

Пить хотелось жутко. Рене чуть ли не видел, как от него идет пар. Но воды у него с собой, конечно же, не было. Похоже, путешествовать налегке уже стало для него доброй традицией. Наверное, в порту были колодцы, но Рене не знал, где они находятся, и сомневался, что сумел бы найти их при свете дня, не то что ночью. Рисковать и заходить в таверны Рене не хотел, так что оставалось только терпеть и надеяться на лучшее.

Он медленно шел мимо мерно покачивающихся возле причала кораблей, похожих в темноте на огромных спящих животных, и пытался решить, какой же из них ему подойдет. Может, вон тот, большой трехмачтовый фрегат? Возможно, его капитан окажется из дворян и не выбросит его за борт, как только обнаружит у себя на борту? Хотя вряд ли будет покрывать беглого преступника. Наверняка выдаст властям при первой же возможности. А может, попытаться забраться вон на тот небольшой рыбацкий баркас, где никаких удобств, но зато рыбаки простые и надежные ребята? Пусть бедные, но зато честные. Да, вот только бедным постоянно нужны деньги, и какими бы честными они ни были, если за голову Рене назначат награду, продадут его не колеблясь.

Внезапно он заметил какую-то суету рядом с одним из кораблей, небольшим двухмачтовым бригом, и, резко пригнувшись, отпрыгнул в тень.

С корабля были спущены сходни, какие-то люди суетились вокруг него, негромко переговаривались и энергично перетаскивали на корабль тюки и ящики. Было заметно, что они не хотят афишировать свои действия, ибо освещали себе путь по минимуму, всего лишь парой факелов у сходней, чтобы нечаянно не свалиться в воду.

Рене понаблюдал за ними какое-то время. Он просто кожей почувствовал, что это его шанс. Наверное, грузят что-то незаконное или, что еще лучше, ворованное, поэтому скорее всего капитан даст команду на отплытие сразу после погрузки, а это именно то, что нужно.

С огромными предосторожностями подобравшись поближе, Рене выбрал момент, когда людей на сходнях не было, быстро взбежал на корабль и с ходу нырнул под одну из перевернутых шлюпок у правого борта. Темнота, которую организовала вовремя зашедшая за облако луна, неровный, дергающийся свет факелов, а также спешка, с которой матросы перетаскивали груз, позволили ему провернуть все это прямо под носом у целой толпы народа.

Сердце колотилось как ненормальное. Если его все же заметили, то извлекут отсюда в ближайшие пару минут, а если нет… Рене еще долго прислушивался к голосам и шагам снаружи, молясь про себя, чтобы владельцы корабля все-таки решились отплыть и сделали это как можно скорее.

Его молитвы оказались услышаны. Буквально через полчаса после того, как он залег под шлюпку, прозвучала тихая команда «отдать швартовы!», и корабль плавно отошел от причала.

Глава 4

Проснулся Рене от того, что кто-то грубо схватил его за ногу и вытащил из-под лодки.

— Эге, какой птенчик у нас тут поселился! — радостно скалясь, прокричал бандитского вида детина, который держал его ногу.

Рене огляделся. Вокруг него вальяжно расположилась группа из полутора десятков головорезов, как две капли воды похожих на того, чья ладонь сжимала щиколотку Рене. Все они были неопрятного вида, заросшие и оборванные. Головы некоторых из них украшали красные или черные косынки, завязанные сзади, а за поясами у всех без исключения торчали короткие сабли.

— Эй, птенчик, что ты споешь нам в свое оправдание? — Державший Рене головорез, белобрысый, с хитрой ехидной мордой и бегающими глазками, дернул его за ногу, явно намереваясь поднять бесплатного пассажира вниз головой.

Мгновенно сориентировавшись, Рене резко двинул его второй ногой по запястью. Тот от неожиданности разжал пальцы, и Рене, перевернувшись, встал на четвереньки, как кот. Вскочил и начал потихоньку отступать спиной к борту в полной готовности сцепиться с любым, кто попытается до него дотронуться.

— Ого, кусается! — загоготали вокруг него. — Хвост, давай скрути его, развлечемся!

Тот, которого назвали Хвостом (и тот самый, который держал Рене за ногу), мерзко ухмыляясь, двинулся к «птенчику».

«Птенчик», однако, не захотел, чтобы с ним развлекались, и сделал то, что всегда делал в семинарии, когда противник был сильнее и тяжелее него. А именно сорвался и со всей дури налетел на Хвоста, сбивая его с ног. Тот сделал несколько шагов назад, но не упал. Вместо этого развел ладони в стороны и ударил Рене по ушам. Вроде бы несильно, но в голове у Рене будто что-то взорвалось. Тем не менее бывший семинарист сумел поднять ногу и с силой опустить пятку на грязную ступню Хвоста, благо, что сапог на головорезе не было. Тот взвыл и нанес такой удар в челюсть Рене, что он отлетел к шлюпке, ударился о нее спиной и сполз вниз. У него было такое ощущение, что голова превратилась в лепешку, а спина вообще отвалилась и осталась висеть на шлюпке. Хвост подошел, сгреб его за воротник, поднял и снова ударил так, что зазвенело в ушах, а перед глазами все поплыло. Рене размахнулся и, почти ничего не видя перед собой, двинул в ответ туда, где должна была находиться физиономия противника. Судя по боли в кулаке, противному чмоку и последовавшему за ним воплю Хвоста, куда-то попал.

— Хватит, Хвост! — внезапно раздался над ухом Рене сиплый голос. — Поигрались, и будет. Нечего до смертоубийства доводить.

Хвост отпустил Рене и, матерясь, схватился за нос.

— Он мне нос сломал! — возмущенно пожаловался он, на что остальные ответили дружным гоготом.

— Ну, — обратился сиплый к заметно пошатывающемуся пассажиру, — может, объяснишь, какого… ты делаешь под нашей шлюпкой, сопляк?

Рене поднял на него мутные от боли глаза.

— Вода есть? — спросил он. Пить хотелось до такой степени, что он готов был слизывать стекающую по лицу кровь.

Сиплый молча посмотрел на него, не отвечая.

— За бортом воды сколько угодно! — встрял Хвост. — Хочешь, помогу добраться?

— Нет, — мотнул головой Рене и сморщился от боли, — мне бы полить…

— Хвост, заткнись, — негромко скомандовал сиплый, и тот закрыл рот, уже было открытый для очередного высказывания. — Рок, сбегай-ка, принеси сопляку попить!

Один из стоявших на палубе недовольно сплюнул, но тем не менее послушно пошел куда велели. Через минуту вернулся с большой железной кружкой. Криво усмехаясь, сунул ее Рене.

— Держи, сопляк!

Рене взял кружку с таким чувством, как будто она была золотая. Опрокинул, как ему показалось, в три глотка, успев про себя удивиться, что на вид кружка вроде была большая и наполнена до краев, а кончилась вода так быстро.

— Ну что, будешь говорить? — снова спросил сиплый. — Как ты сюда попал, сопляк?

— Зашел ночью, когда вы грузились, — ответил Рене, вытирая текущую по подбородку кровь. — Потом спрятался под лодкой.

— Так, — сказал сиплый. — А за каким… ты здесь спрятался?

Рене не видел смысла скрывать правду.

— Надо было убраться с острова, пока меня не нашли.

— Ого! — восхищенно присвистнул сиплый. — Ну ты даешь, сопляк! И чего ж ты такого сделал, что тебя должны были искать среди ночи?

— Убил своего хозяина, месье Тульона, — вежливо объяснил Рене, которого этот допрос уже достал. Хотелось лечь, хотя бы под ту же шлюпку, и чтобы хотя бы пару часов никто не трогал.

— Ого! — снова сказал сиплый, окружающие головорезы начали потихоньку перешептываться. — За что?

У Рене не было никакой охоты вдаваться в подробности.

— За дело! — отрезал он.

— Понятно, — сказал сиплый. — Значит, на Айль де Оранже тебя ждет виселица? А может, и не только на нем, а и во всех французских колониях тоже? Я слышал, этот Тульон был крупной шишкой. Ты серьезно влип, сопляк!

Рене отвернулся и с тоской посмотрел в море. Он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что натворил. Домой ему теперь дороги точно нет, по крайней мере в ближайшем будущем. Барон де Гранси — убийца. Какой скандал.

— В общем, у тебя теперь два пути, — продолжил сиплый. — Либо в ад, либо… — он помедлил секунду, — к нам. В ад мы тебе тоже, кстати, можем поспособствовать. Быстро и безболезненно.

Да уж, быстро эти точно поспособствуют, а вот насчет безболезненно… Рене в этом искренне сомневался.

— Это я уже понял. — Он поморщился, отвечая. Челюсть постепенно распухала, и говорить становилось неудобно. — А к вам — это куда?

Ему ответил громкий хохот. Только сиплый не смеялся, невозмутимо разглядывая новичка словно интересный товар на ярмарке.

— В пираты, конечно, ты что, не понял, сопляк? — спокойно пояснил он. — У нас тут наклевывается одно дело, а людей маловато. А лишние свидетели, сам понимаешь, никому не нужны. Ну так что ты выбираешь?

Пираты! Рене почувствовал себя дураком, что не сообразил сразу. Конечно, пираты, кто же еще? Кровожадные головорезы, грабящие суда и без жалости убивающие всех, кто попадется под руку. Мерзкие ублюдки, творящие зло и насилие. Обычные матросы, выходящие на промысел на кораблях, принадлежавших отцу, в которых Рене ничего плохого не видел. Разудалые ребята, швыряющиеся золотом, как песком, в тавернах Нового Света. Стоп. Золотом. Как песком. Золото — это хорошо. Золото — это просто здорово. Золото — это ремонт и благоустройство замка в Гранси, это новые корабли и рыбацкие шхуны в его бухте, это хорошо обработанные земли, сытые крестьяне, прекрасные лошади, это почет и уважение в обществе. И даже если станет известно, кто убил некоего месье Тульона, золото поможет заткнуть рот всем, кто захочет об этом рассказать. Заткнет, еще как заткнет. Рене, несмотря на юный возраст, прекрасно знал, на каком свете он живет, отец никогда не скрывал от него прозы жизни. Будущий барон не колебался ни секунды.

— Выбираю к вам! — сказал Рене. И, глядя на сиплого в упор одним глазом, потому что второй уже окончательно заплыл, добавил: — Но если ты меня еще раз назовешь сопляком, я тебя убью!

Он думал, что сиплый ему сейчас так добавит, что вряд ли он останется живой, но дворянская гордость не позволяла терпеть оскорбления. Однако, к его удивлению, пират не обиделся.

— А по-другому ты пока не заслужил! — добродушно осклабился он. Улыбка у сиплого была «очаровательной» — зубы в ней отсутствовали через один. — Вот покажешь себя, тогда и посмотрим, есть у тебя сопли под носом или уже нет.

Против этого Рене возражать не стал, потому что дворянская гордость временно отступила перед потерей сознания.

Очнулся он, впрочем, быстро. Новые товарищи, не мудрствуя лукаво, выплеснули на него ведро соленой воды. Рене тут же сел, матерясь, как сапожник. Ссадины зверски защипало, в голове зазвенело, но, несмотря на это, самочувствие было вполне сносным. А после того, как ему принесли воды, ломоть хлеба и кусок солонины, оно вообще стало почти нормальным. Правда, жевать было больно, но это ерунда. После еды Рене, отдавая долг вежливости, познакомился со всеми, кто находился на палубе, начиная с сиплого. Смешно, но сиплого так и звали Сиплый, только изредка прибавляли к этому прозвищу человеческое имя Жан. У остальных были примерно такие же имена, типа Коротышка Рауль или Долговязый Симон. Хотя почти все были французами, среди пиратов попадались и англичане, и голландцы, и даже один испанец. Разумеется, это была всего лишь часть команды, остальные, включая капитана и первого помощника, еще отдыхали после ночных трудов. Боцман, как следовало из разговоров пиратов, был чем-то занят внизу, и поэтому вопрос с бесплатным пассажиром выпало решать Сиплому, которого все явно уважали и который временно взял на себя обязанности корабельного начальства.

Не испытывая большого желания с кем-то разговаривать по причине распухшей челюсти, Рене после еды улегся прямо на палубе, наблюдая за тем, что его окружало.

Сначала он принялся осторожно разглядывать занимающихся обычными делами пиратов, пытаясь рассмотреть в них что-то… эдакое. Ну, пиратское, что ли. Но потом бросил это занятие. Как он ни старался найти в них признаки какой-то необыкновенной порочности, у него это не получалось. Вокруг ходили, переговаривались, переругивались, обменивались шутками обыкновенные люди, разве что одетые более нелепо, чем это принято. На некоторых были богатые бархатные камзолы, грязные и заляпанные, но при этом грубые холщовые штаны и рубахи, почти такие же, как у самого Рене. На других, наоборот, дорогие штаны, тоже грязные и сильно обтрепанные снизу, но самодельные кожаные жилетки на голое тело. На плечах одного пирата Рене увидел даже шелковую рубашку с кружевами на рукавах и воротнике, тоже, разумеется, грязную и дырявую. Наверное, часть добычи, догадался он и тут же представил, как находит на захваченном корабле сундук какого-нибудь аристократа с роскошными тряпками и наряжается в них как павлин. Да, в высшее общество в такой одежде не сунешься, но, чтобы соблазнить какую-нибудь горничную, это будет то что надо. Воображение Рене тут же нарисовало, как Лулу при виде своего нарядного возлюбленного восторженно раскрывает очаровательные глазки, улыбается белыми зубками и оставляет все мысли о сопротивлении.

Эту прекрасную картину испортила мысль, что Лулу он уже, наверное, никогда больше не увидит, и Рене, чтобы отвлечься, принялся разглядывать корабль, на который его занесла судьба. Это был небольшой двухмачтовый бриг, узкий, длинный и наверняка быстроходный. Пушек было немного, всего лишь по восемь с каждой стороны, и, судя по величине лежащих рядом с каждой ядер, скорее мелкого и среднего калибра, чем крупного. Может, конечно, на нижней палубе тоже были какие-нибудь орудия, но Рене в этом сомневался. Как ему рассказывали его приятели-рыбаки, иногда тоже промышлявшие пиратством, в этом деле главное — скорость, а еще наглость и решительность, но никак не количество пушек. Это же не война, в самом деле, а всего лишь обыкновенный грабеж.

Через некоторое время впередсмотрящий крикнул, что на горизонте земля, и корабль начал менять курс. Рене некоторое время понаблюдал за тем, как Сиплый с товарищами ставит бизань, потом встал и пошел помогать. Как бы там ни было, а он теперь член команды. Правда, ни до чего серьезного его не допустили, так, бегал вокруг на подхвате, но зато за время работы Рене разжился новой информацией. Оказывается, они сейчас плыли к маленькому необитаемому островку, чтобы не светиться посреди моря и спокойно дождаться, когда мимо пойдет торговая каравелла под названием «Скромница». Так что доказывать отсутствие соплей новичку придется довольно скоро.

Рене присвистнул и поинтересовался, откуда они знают, что «Скромница» пройдет мимо именно этого острова, а не какого-нибудь другого.

В ответ пираты рассмеялись и сказали, что где ж ей еще идти, если она направляется прямиком на Бельфлор, а этот островок лежит как раз посередине между им и Оранжем.

На это у Рене не нашлось, что возразить.

— Хорошо, — степенно согласился он, — если добыча стоящая, то не грех и показать, что соплей у меня не водится с тех пор, как я у мамки сиську сосал.

Пираты снова расхохотались и заверили, что добыча предполагается отличная. Ибо, как они выяснили во время стоянки на Оранже, кроме сахара и кофе, «Скромница» повезет и крупную сумму золотом ежегодных налогов.

— Губернатор де Монферрат — хитрец, — снисходительно пояснил Сиплый, оглядывая круто выгнувшуюся от ветра только что поставленную бизань. — Захотел и рыбку съесть, и на… сесть. У нас с ним был договор, выполняли мы для него кое-какие… гм… поручения. У нашего капитана ведь французский патент имеется, так что все по закону. И решил он нанять нас для охраны «Скромницы». Сначала мы согласились, а отчего ж не согласиться, ежели он хорошо платит, но это было до того, как мы узнали, что за груз она везет. Вот тогда наш капитан и показал, что он тоже хитрец не хуже вашего губернатора. Вчера вечером он устроил целый спектакль. Сначала сделал вид, что разобиделся из-за того, что нам не заплатили за нашу прошлую ходку, хотя прекрасно знал, что де Монферрат никогда не расплачивается сразу, и крупно поскандалил с ним на глазах у целой толпы его приспешников. Тот вообще отказался платить и выгнал его с треском. Капитану только это и было нужно. Вчера ночью мы обчистили какой-то склад в порту, якобы в счет возмещения убытков, и смотались подобру-поздорову. Теперь золотишко поедет без охраны, да и нас никто не заподозрит, что именно мы эту «Скромницу» уделаем.

— Постой, я не понял, — прервал его Рене, — они же французы, или я что-то путаю? А как же патент? Мы что, будем брать на абордаж своих?

— Да кому какая, на хрен, разница, — сплюнул Сиплый, — лишь бы шито-крыто все было. А патентом капитан может подтереться в случае чего. Эта бумажка у нас только для того, чтобы, если нас возьмут на горячем, объяснить, кому надо, что мы честные корсары на службе отечества, а не члены берегового братства. Обычных пиратов вешают без суда и следствия, ты не знал? У капитана «Скромницы» вообще-то английский патент, хоть он и француз по рождению. А Англия с Францией по последним сплетням, опять воюют, так что мы в своем праве.

Да, вот оно как. О войне между Англией и Францией Рене ничего не слышал, но он же практически выпал из жизни на пять месяцев, так что вполне может быть. А система у них тут интересная. Значит, с патентом ты называешься честный корсар, а без патента — пират, хотя в принципе это одно и то же. Только одни потихоньку, а другие в открытую.

Тем не менее убивать соотечественников Рене не слишком хотелось, но выбора особого не было. С другой стороны, Сиплый прав, какая, на хрен, разница? Здесь, на корабле, тоже было большинство французов, но разве его кто-нибудь пожалеет, откажись он в этом участвовать?

— Хорошо, а если губернатор найдет кого-нибудь, чтобы ее охранять, или вообще отложит рейс? — спросил Рене, на взгляд которого не все нюансы были учтены.

— Не, — мотнул головой Сиплый, — не найдет, потому как никого подходящего сейчас на Оранже не отирается, и не отложит, потому что золото должно быть на Бельфоре не позднее пятнадцатого, а сегодня уже тринадцатое. Так что готовься, сегодня вечером пойдешь на абордаж.

— Да я всегда готов, — пожал плечами Рене. Сиплый ему отчего-то нравился. Наверное, своей неторопливостью и основательностью, и даже отсутствие чувства юмора совсем не портило его в глазах Рене. Интересно, сколько Сиплому лет, вдруг подумал он. На вид не меньше пятидесяти, по крайней мере выглядит он гораздо хуже покойного отца или того же дяди Бернара. Но на самом деле пират, наверное, моложе, потому что двигается явно легче, чем они оба, вместе взятые. — Только у меня оружия нет. Может, выделите какую-нибудь заточенную железяку, чтобы я без дела не стоял?

— Железяку-то? — с удовольствием переспросил Сиплый. Видно было, что желание новичка получить оружие было ему приятно. — Железяку дадим, даже две, вот такую, как эта. — Он отцепил и бросил Рене свою саблю.

Тот поймал, примерился. Пиратское оружие показалось ему не слишком удобным, короткое, тяжелое.

— А шпаги у вас нет? — спросил он, крутя саблей из стороны в сторону. Его как благородного дворянина учили обращаться с благородным оружием, а не с этим выкидышем рапиры.

— Да зачем тебе? — удивился Сиплый. — Для абордажа такая сабелька — самое то, шпагой ты там много не намахаешь. Ну да сам увидишь, что без толку рассказывать. А вот пистолета ты не получишь, даже и не проси. Хотя если повезет, то сам себе добудешь. У нас правило такое — кто первым на абордаж идут, те себе потом любое оружие выбирают, какое глянется.

— Это потому, что они самые храбрые? — наивно спросил Рене.

— Это потому, что их мало в живых остается! — хмыкнул Сиплый. — Ты думаешь, там, — он кивнул куда-то в сторону моря, — сильно хотят с нами деньжатами поделиться? Не-е. Наоборот, как достанут пистолетики, да залпом по нам, залпом! Особенно по тем, кто первым лезет. Ну как, сопли еще не потекли?

— Нет, — вызывающе глянул на него Рене. — А если я не соглашусь идти первым?

— Да кто ж тебя спрашивать будет? — искренне удивился Сиплый. — Согласишься, куда ж ты денешься! Иначе зачем ты нам тут нужен?

На это возразить Рене было нечего. Глупо было надеяться, что пираты оставили его в живых исключительно из благих побуждений. Ладно, как любил говаривать отец Жером, на все воля божья. А это значит, что без воли всевышнего и волос не упадет с головы Рене. От этой мысли мимолетный страх, против воли охвативший Рене, отступил. Бог не допустит, чтобы он погиб, не призвав к ответу предателей-братьев. Ибо не годится, чтобы такие, как они, поганили собой божий свет.

В очередной раз уверив себя, что все будет хорошо, Рене вернулся к облюбованному им месту на палубе между двумя пушками по левому борту, улегся там и заснул.

Правда, долго поспать ему не дали. Примерно через час злопамятный Хвост разбудил его невежливым пинком пониже спины. «Скромница», которую они ждали, наконец появилась на горизонте.

— Вставай, соплежуй!

Рене поднялся, протирая глаза и ощупывая подбородок. Проводил взглядом Хвоста, раздумывая над тем, когда ему лучше навешать за неуважение — сейчас или после абордажа. Решил, что лучше после, и принялся искать глазами Сиплого. Нашел не сразу, потому что народа на палубе заметно прибавилось, и в связи с этим вокруг царила нервная суета. По подсчетам Рене, всего пиратов было не больше сотни.

Сиплый стоял у правого борта, рядом, как понял Рене, с капитаном — высоким мужчиной, единственным из всей пиратской братии одетым прилично и даже щегольски. Они поочередно смотрели в подзорную трубу и что-то обсуждали. Конечно, с вопросом об оружии можно было обратиться к любому из пиратов, но Рене, упрямо выдвинув подбородок, направился прямиком к Сиплому. Не к лицу дворянину тушеваться перед кем бы то ни было.

— Эй, Сиплый! — требовательно окликнул он нового приятеля. — Ты обещал мне саблю.

Тот обернулся и молча смерил его заинтересованным взглядом. Похоже, наглость новичка произвела на него впечатление. Капитан тоже обернулся.

— Это еще что такое? — недовольно поинтересовался он.

— Это наш новенький, — объяснил Сиплый. — Беглый раб. Вчера ночью забрался на корабль и спрятался под шлюпкой. Хвост нашел его только утром. Я его взял, лишним не будет.

Капитан пробежался по Рене оценивающим взглядом.

— Саблей владеешь? — без особой надежды спросил он. — А впрочем, все равно. Сиплый, дай ему оружие, раз уж он у тебя его требует, — приказал он и снова уставился в подзорную трубу, потеряв к Рене всякий интерес.

— Ну пошли, сопляк. — Сиплый сделал приглашающий жест рукой. — Покажу тебе, где у нас сабли.

Сабли оказались недалеко. Здесь же, на палубе, засунутые стоймя в три небольших бочонка. Правда, пираты их уже почти все разобрали, но Рене для выбора тоже оставалось немало.

Сиплый, однако, радости от их количества не испытывал.

— Эх, сколько наших зазря полегло, — сокрушенно вздохнул он, глядя на бочонки. — Еще недавно перед абордажем все разбирали. — И прибавил уже другим тоном: — Чертов губернатор!

Его широкая добродушная физиономия при этом стала такой зверской, что Рене решил про себя, что этого человека лучше не иметь в числе врагов.

Он не стал расспрашивать старого пирата о том, как случилось, что они потеряли большую часть своей команды, — не его это дело, да и время неподходящее. Вытащил наугад пару сабель и несколько раз взмахнул, примериваясь. Непривычно, но сойдет. Если бы он не вкалывал на плантациях месье Тульона, ему бы, наверное, долго пришлось привыкать, а так… Рене взмахнул саблей еще пару раз, сделал выпад, потом еще один. Нет, нормально. Прямо впору поблагодарить покойника.

Осмотрев еще несколько сабель, Рене остановил свой выбор на двух самых приличных, с удобными рукоятками и без зазубрин. Наблюдавший за ним с одобрительной ухмылкой Сиплый молча отцепил один из своих кривых ножей и протянул ему со словами:

— После боя вернешь, — чем заставил несколько воспрянуть духом. По крайней мере один человек на корабле будет надеяться, что он сегодня останется в живых.

Коротко поблагодарив, Рене прицепил ножны к поясу и почувствовал себя вполне готовым к любой передряге.

— А теперь слушай сюда, — сказал ему Сиплый. — Скоро наша «Скромница» подойдет поближе, и мы двинемся ей наперерез. Они нас сейчас не видят, и наш капитан будет тянуть до последнего, потому что идут они что-то очень уж прытко. Может, ветер хорош, а может, губернатор приказал им оставить часть груза. В любом случае долго гоняться за ней нам не резон. Так вот, когда мы подойдем вплотную, ребята начнут бросать крючья. Ты в это время вперед не лезь и под ногами не путайся, мал еще для таких дел. Но вот когда они подтянут борт ихнего кораблика поближе, тогда выходи вперед и прыгай туда с теми, кто решил быть первым. Ну а там уж руби всякого, кто попадется. Тут никакой науки не требуется, одна удача. Золото тоже не лезь искать, без тебя найдут. Да, и еще. Никакой добычи даже не думай утаивать — за это у нас голову отрежут, и соплю утереть не успеешь!

— Ничего себе! — удивленно присвистнул Рене. — А я думал, что у вас каждый сам за себя!

— Да, это верно, каждый за себя, но добыча — одна на всех! — наставительно поднял вверх палец Сиплый. — Это главное пиратское правило. Эх, сопляк, — он глянул на Рене с некоторой жалостью, — ничего-то ты не знаешь. Ладно, — вдруг резко отрубил он, словно приняв для себя какое-то решение, — если жив останешься, так и быть, научу тебя, что такое — быть настоящим пиратом, по всему видно, что выйдет из тебя толк. Так постарайся уж не сдохнуть сегодня!

— Ладно, — кивнул Рене. Это обещание он бы и сам выполнил с большой радостью.

— Ну тогда бывай, — кивнул ему Сиплый и пошел к капитану, который все еще стоял у правого борта с подзорной трубой в руке.

Все произошло так, как и предупреждал Сиплый. Пиратский бриг выскочил из-за острова как раз тогда, когда до «Скромницы» оставалось всего ничего, и сразу начал обстреливать ее паруса, чтобы не бежала так быстро. Выстрелы оказались удачными настолько, что вывели из строя не только паруса, но и грот-мачту, что нельзя было назвать иначе, как чудом. Даже Рене без всякой подзорной трубы было видно, как ее верхушка накренилась, а потом согнулась чуть ли не пополам, повиснув на фалах и вантах. «Скромница» резко снизила скорость и с отчаянием смертницы начала обстреливать своего противника из бортовых и кормовых пушек. От первого дружного залпа заложило уши, и в воздухе запахло дымом и пороховой гарью. Рене стоял в толпе пиратов, и ему было страшно. Так страшно, что хотелось упасть на палубу и зажать ладонями уши. Только остатки гордости не позволили ему этого сделать. А еще Рене очень вовремя представил себе лицо своего отца. Вернее, каким бы оно было, если бы тот узнал о недостойном поведении своего сына. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Рене быстро выпрямился и сделал вид, что плевать он на все хотел.

Ядра со свистом пролетали мимо, некоторые не дальше, чем в нескольких метрах от корабля. Одно прошло совсем близко, оно даже задело край борта и снесло леера и часть обшивки, после чего упало в море. Однако удача сегодня была на стороне пиратов. Их капитан (Рене, кстати, так и не поинтересовался, как его зовут, так же как, впрочем, не узнал и названия корабля, на котором находился), так точно рассчитал маневр, что их бриг прошел по самому краю сектора обстрела и птицей подлетел к медленно ковыляющей на дырявых парусах «Скромнице».

Когда он оказался от нее на расстоянии в шесть-семь метров, капитан скомандовал:

— Готовь крюки!

Около двадцати пиратов, те, у кого в руках были абордажные крюки, вышли вперед и встали так, чтобы не мешать друг другу. Остальные попятились назад.

— Бросай!

Дружно размахнувшись, пираты бросили крюки. Попали почти все. Судя по воплям, раздавшимся со «Скромницы», пара штук точно зацепилась за кого-то из тамошнего экипажа. Их сразу же принялись тащить на себя. К тащившим присоединились остальные, и через пару минут два корабля прижались друг к другу бортами, как родные сестры после долгой разлуки.

Рене успел удивиться хаосу, царящему на «Скромнице». Похоже, что тамошняя команда совсем потеряла присутствие духа. Кто-то молился, стоя на коленях, кто-то рыдал в голос. Только около половины из них выстроились в шеренгу и выставили перед собой пистолеты. Интересно, чего это они? — мельком подумал Рене, а потом вспомнил, какие ужасы рассказывали о жестоких и кровожадных пиратах на борту «Вольного ветра». Воистину, послушаешь такие сказки, и жить не захочется. Вот они и не захотели.

— На абордаж!!! — закричал капитан, и его поддержала сотня луженых глоток.

С громкими воплями и руганью пираты посыпались через борт. Рене, помня наставления Сиплого, перепрыгнул на «Скромницу» одним из первых. Можно было, конечно, не торопиться, но вряд ли бы это осталось незамеченным. И хоть Рене в этот момент и трясло, как в лихорадке, он все же предпочел прыгнуть через борт, чем проявить трусость. Как бы там ни было, а бароны де Гранси никогда не бегали с поля боя.

Навстречу пиратам прозвучала команда «пли!», и раздался залп из всех пистолетов, которые нашлись на судне. В такой толчее почти все пули нашли цель, и многие пираты попадали под ноги своим товарищам, напирающим сзади. Рене повезло. Когда раздался залп, его как раз толкнул плечом один из пиратов. Он зло выругался на ничего не умеющего салагу и тут же поймал предназначавшуюся Рене пулю. Медленно-медленно, по крайней мере так показалось Рене, он упал на палубу. Вокруг будущего барона на миг повисла тишина, которую, впрочем, быстро прервал другой пират, который перепрыгнул через упавшего, вопя во всю глотку. Его перекошенное криком лицо пронеслось мимо Рене со скоростью бешеного зайца.

Рене проследил за ним взглядом, а потом с обезумевшими от ужаса глазами покрепче сжал рукоять сабли и бросился вперед, абсолютно не представляя себе, кого и как он сейчас будет ею рубить. Ему, однако, не пришлось долго искать себе противника. Прямо перед ним вдруг выскочил молоденький безусый офицер с такими же обезумевшими глазами, как у самого Рене, и набросился на будущего барона. Офицерик был вооружен шпагой и попытался сразу же атаковать. Рене, еще толком не приспособившись к своей короткой сабле, ушел в защиту, потом, почувствовав волнение и неуверенность противника, осмелел и начал наносить ответные удары, имеющие целью не столько даже офицерика, сколько его шпагу. Кроме того, он постарался прижать противника ближе к борту, где бы тот не мог развернуться. Такая тактика оказалась правильной, потому что длина шпаги в таких условиях только мешала, а ее легкость и вовсе привела к поражению, потому что после очередного удара сабли шпага переломилась, и большая ее часть улетела за борт. Офицер затравленно посмотрел на Рене, и тот невольно опустил саблю, не представляя себе, как можно вот так просто отправить на тот свет безоружного человека. Он даже оглянулся в поисках более подходящего противника, как вдруг офицерик, завизжав, выхватил нож и бросился на него. Рене машинально отскочил, поднимая саблю, и парнишка налетел на нее, практически нанизался, повиснув всем телом. Его удивленные голубые глаза оказались прямо напротив Рене, и он, не имея сил отвести от них взгляд, наблюдал, как они постепенно стекленели и из них уходила жизнь.

Когда офицер обмяк, Рене с усилием оттолкнул его от себя, высвобождая саблю. Он был настолько оглушен произошедшим, что пришел в какое-то странное состояние не-бытия. Рене казалось, что воздух вокруг него превратился в кисель, и он движется в нем медленно, как завязшая в патоке муха. Он опустился возле борта, представляя собой прекрасную мишень для любого, кто пожелает обратить на него внимание. Наверное, никогда он не был так близок к смерти, как в этот момент.

К счастью, продолжался он недолго.

Рене привел в себя свалившийся сверху Хвост, хрипящий и матерящийся. Правой рукой пират зажимал рану в боку, а левой неловко отбивался от наседающего на него здорового бородатого матроса, ловко орудующего огромным тесаком. Еще немного, и Хвост отправился бы к праотцам, потому что шансов у него не было. Но тут внимание матроса переключилось на поднявшегося на ноги Рене, и он оставил Хвоста в покое.

Наверное, Рене следовало бы испугаться, но он, наоборот, обрадовался. Атака матроса вывела его из ступора, а искаженная ненавистью физиономия нового противника уничтожила все угрызения совести, возникшие после убийства бедняги-офицерика. Рене целиком отдался безумию поединка, он колол, рубил, отскакивал и вновь наступал. В крови клокотала бешеная радость движения, и в это мгновение Рене понял, что ему, пожалуй, нравится быть пиратом. Что это настоящая жизнь, а не тусклое существование, какое он вел до этого. Что ради таких моментов и стоит жить.

Спустя некоторое время он ощутил себя полным хозяином положения, Матрос еще не знал об этом, но исход поединка был уже предрешен. Рене видел все его слабые стороны и знал, что нужно делать. Проведя несколько обманных движений, заставил открыться, после чего ткнул его саблей в грудь, не чувствуя при этом ни малейшей жалости. Матрос упал.

Рене победно огляделся, ища глазами следующего противника. Вокруг по-прежнему продолжалась кровавая мясорубка. Защитники «Скромницы» еще сопротивлялись, но пираты явно брали над ними верх. Рене заметил Сиплого, который вместе с небольшой группой своих окружили примерно десяток матросов и планомерно их уничтожали.

И как раз в этот момент поврежденная верхушка грот-мачты, которая и так держалась на честном слове, решила это слово нарушить и полетела вниз. Раздались крики придавленных и запутавшихся в такелаже. Но мачте, которая на секунду застыла в шатком равновесии, этого показалось мало, и она, чуть накренившись и изменив траекторию, двинулась дальше. Пробила одним концом палубу, потом борт и вышла наружу наискосок, чуть ниже ватерлинии. Кто-то, перегнувшись через борт, истошно завопил, что в днище большая пробоина и корабль тонет. На палубе поднялась паника. Защитники с отчаянием обреченных набросились на пиратов, уже не жалея себя и понимая, что шанс выжить у них появится только в том случае, если они как можно быстрее избавятся от захватчиков и приступят к ремонту корабля. Задача пиратов тоже изменилась. Теперь их интересовал не полный захват корабля, а только сама добыча. В общем, ситуация из предсказуемой вновь превратилась в такую, где на все воля божья.

На Рене набросился коренастый коротышка с саблей в одной руке и здоровым ножом в другой. Рене поначалу отбивался довольно успешно, но тот действовал с таким напором, что оттеснил его к упавшей мачте. Здесь Рене пришлось тяжелее, потому что нужно было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о веревки и парусину. И тут он чуть не лишился жизни, потому что едва не пропустил удар. Правда, на это была веская причина — почти под ногами у себя Рене заметил лежащего на спине Сиплого. Нет, он не был мертвым, его «всего лишь» придавило мачтой. По шею замотанный в парусину старый пират пытался выбраться, но, судя по перекошенной физиономии, у него это не получалось. Однако хуже всего было то, что с другой стороны к Сиплому приближался матрос с явным намерением прекратить его мучения и помочь расстаться с никчемной жизнью. Этого Рене допустить не мог. Кое-как отбив очередной удар коротышки, он резко наклонился и дернул за валяющиеся веревки, которые тянулись прямо под ноги к его малорослому противнику. Тот, не ожидавший такой подлости, покачнулся, и Рене, не разгибаясь, рванулся вперед, сбивая его с ног и одновременно всаживая саблю ему в живот. Коротышка захрипел, дергаясь, как марионетка, но Рене уже не обращал на него внимания. Вскочив, он побежал к матросу, который направлялся к Сиплому, и успел в самый последний момент. Тот, сидя верхом на Сиплом, уже опускал нож к его шее, чтобы перерезать глотку. Рука Рене как-то сама поднялась и резким движением снесла матросу голову с плеч, как кочан капусты. Голова укатилась куда-то в сторону, а тело упало рядом с Сиплым, заливая парусину кровью. С трудом сдерживая подкатывающую к горлу тошноту, Рене отпихнул его в сторону и принялся освобождать приятеля. Ему пришлось потрудиться, чтобы сделать это. Оказалось, что Сиплому повезло. У него придавило только одну ногу, да и то не сильно. Не расплющило, как можно было ожидать, и даже не сломало, а «всего лишь» прищемило, но он все равно не мог выбраться из-за адской боли в придавленной конечности. Рене, поминутно озираясь, залез под мачту, с усилием подналег на нее, сдвигая по чуть-чуть, по крошке, по волоску, но этого оказалось достаточно. Нога Сиплого вскоре оказалась на свободе. Тяжело дыша, Рене отпустил мачту и вознес хвалу небесам. Право же, он не чувствовал себя способным отрезать от ноги Сиплого защемленный кусок, да и вряд ли бы тот это одобрил.

Рене вылез на свет божий, взял бледного до синевы пирата под мышки и осторожно потянул. Тот позеленел, но сознания не потерял. Только тихо осыпал проклятиями этот проклятый мир, этот гребаный корабль, этих сволочей матросов и этого сукиного сына сопливого идиота, который не давал ему спокойно сдохнуть на этой поганой палубе.

В этот момент снизу раздался взрыв, и палуба неподалеку от того места, где находились Рене и Сиплый, вспучилась горбом и ощетинилась оторвавшимися досками. Наверное, взорвался порох на нижней палубе. Кто-то истерически выкрикнул самое страшное для любого моряка слово:

— Пожа-ар!!!

И на палубе началась суета. Часть защитников побежала вниз, считая, что потушить огонь важнее, чем убить очередного пирата. Пираты же принялись отыскивать добычу, пытаясь ухватить хоть что-нибудь, чтобы уйти не с пустыми руками. Кто-то тащил связки с оружием, кто-то какое-то тряпье, кто-то бочонки с ромом, кто-то обыскивал трупы, выгребая из их карманов серебро и медяки. Мимо упавшей мачты пробежал капитан, держа в руках небольшой, но явно тяжелый сундучок, и крича:

— Золото у нас, уходим! Все назад, золото у нас!

Все несли что-то ценное, и только Рене, надрываясь и кашляя от быстро окутывающего корабль дыма, тащил на пиратский бриг глухо матерящегося Сиплого.

Один бог знает, чего ему стоило более-менее аккуратно переправить его через борт. Слава всевышнему, их заметили и помогли, иначе оба свалились бы в море или, что более вероятно, были раздавлены постоянно сходящимися и расходящимися бортами двух кораблей.

Нет, надо отдать пиратам должное — они не бросили своих на чужом корабле. Покидав добычу в кучу посреди палубы, они быстро перетащили на бриг всех раненых, одновременно громко оповещая об отходе тех, кто по какой-либо причине замешкался.

Капитан еще немного подождал отставших и дал приказ отходить. Веревки, соединявшие пиратский бриг со «Скромницей», быстро обрубили, и корабль ловко вырулил вперед, влево и снова вперед. Отойдя на небольшое расстояние, капитан скомандовал:

— Заряжай по правому борту!

И, когда канонир отсалютовал готовность, резко отмахнул рукой:

— Пли!

Все восемь орудий с правого борта брига выстрелили, заполнив палубу клубами порохового дыма, и левая сторона «Скромницы» превратилась в решето. На таком небольшом расстоянии ни во что другое она и не могла превратиться. Смертельно раненная каравелла сначала накренилась, затем зачерпнула воду бортом, потом немного завалилась назад и медленно пошла ко дну.

Конечно, это произошло не за пять и даже не за десять минут. Ко времени ее полного погружения в воду бриг успел довольно далеко отойти от нее, но все это время пираты торчали у кормы, наблюдая и обсуждая между собой подробности затопления и беготню матросов.

Рене этого видеть не желал. Ему даже хотелось зажать уши, и он был искренне благодарен Сиплому за то, что тот догадался подставить ногу под падающую мачту. Он оказывал ему помощь, на ходу вспоминая все, чему учил его Жиль. Своего врача у пиратов, как уже сообщил ему Сиплый, не было. Вернее, был, но сплыл после одного неудачного похода. Под конец, уже наложив лубки (хоть от перелома Сиплого господь уберег, но был сильный ушиб, и в кости вполне могла оказаться трещина), Рене все-таки не выдержал и спросил:

— Зачем ее продырявили? — имея в виду потопленную «Скромницу». — Кому она помешала? Пусть бы осталась…

На что Сиплый, ежеминутно прикладывавшийся к бутылке с ромом, ответил заплетающимся языком:

— Нам бы и помешала. Капитан с самого начала хотел ее затопить, чтобы… никто не знал, что это мы ее взяли… если потащим продавать, сплетни пойдут… французы мстить начнут… будем вне закона… каперское свидетельство можно засунуть псу под хвост…

Глава 5

Эту ночь Рене почти не спал, взяв на себя обязанности судового лекаря. Отказаться он даже не пытался, хотя мог бы сослаться на то, что слышал о лекарском деле только краем уха и видел, что надо делать, краем глаза. Все равно никого другого не было. Остальные могли сделать только еще хуже, чем он. Поэтому Рене весь оставшийся день, пока было светло, извлекал пули и зашивал раны, поминутно вытирая мокрый от напряжения лоб рукавом, а ночью сидел с тяжелоранеными, чтобы хоть как-то облегчить их страдания.

По счастью, тяжелораненых было всего двое. Одному пуля разворотила живот, второму саблей раскроили грудь и плечо. Рене не был знаком с этими людьми, не помнил лиц, не знал имен, пока ему их не назвали, но ему было сильно не по себе при виде их страданий. Это нелегко, когда на тебя смотрят чуть ли не как на бога, ожидая помощи, а ты ничего не можешь сделать. Особенно сильно мучился тот, который был ранен в живот. Рене вообще не знал, что с ним делать, и когда перед самым рассветом тот испустил дух, так же не знал, что ему чувствовать. То ли облегчение от того, что бедняга отмучился, то ли угрызения совести от того, что не смог помочь. Когда умершего наскоро зашили в парусину и спустили по доске в море, давешние переживания Жиля по поводу потери пациентов вдруг стали Рене очень понятными.

Слава богу, второй его пациент умирать не спешил. Горел и бредил, но было видно, что он еще поборется. Так что Рене с чистой совестью оставил его утром на одного из пиратов, чья физиономия показалась ему наиболее надежной, и отключился прямо там, где стоял.

Разбудили его только после полудня. Маленький юнга по прозвищу Малек осторожно тронул его за плечо.

— Эй, слышь, вставай!

Рене с трудом продрал глаза.

— Чего?

— Я тебе тут пожрать принес! — Он поставил рядом с Рене тарелку с каким-то непонятного вида варевом и протянул несколько сухарей. — Держи!

— Спасибо. — Рене сел, озираясь.

Оказывается, он заснул прямо на полу в трюме, рядом с подвесной койкой, в которой лежал тяжелый больной. После вчерашнего тело было как не свое. Рене встал, заглянул в койку, почти ожидая, что и этот бедолага тоже на ладан дышит. Слава богу, это было не так. Раненый просто спал, разбросав во сне руки и сбив повязки.

Рене снова сел, прижавшись спиной к стене, осторожно взял тарелку и попытался помешать горячее, исходящее паром содержимое торчащей из него ложкой. Варево было густым, как каша, но пахло неплохо. Впрочем, вопросы его съедобности сейчас волновали Рене в последнюю очередь. Как только нос унюхал запах еды, желудок ответил голодным спазмом, сопровождаемым недовольным урчанием.

— Держи сухари! — повторил Малек. — Я принесу воды!

Рене взял сухари. Огляделся. Положить их было некуда. Подумав, Рене сунул их за пазуху, здраво рассудив, что, несмотря на то, что в последний раз он мылся еще в поместье месье Тульона, его живот все равно самое чистое место в этом трюме, и принялся за еду. Немного погодя вернулся Малек, забрал у него пустую тарелку и протянул кружку с водой. Рене выпил и почувствовал себя намного лучше.

— Там это, — беря из рук Рене пустую кружку, Малек кивнул в сторону выхода, — все собрались добычу делить. Тебя ждут.

— Что?

— То! — передразнил его удивление юнга. — Вставай, пошли!

Рене поднялся и пошел следом за Мальком, недоумевая, какого… от него всем понадобилось.

* * *

На палубе действительно собралась вся команда, даже раненые пришли все, за исключением разве что спящего в трюме бедолаги. Хвост, которого Рене тоже вчера заштопал и который утратил большую часть своего нахальства, сидел, скрючившись и прислонившись к борту. Сиплый с палкой в руке восседал, как король на троне, на бочонке из-под рома. Капитан важно расхаживал возле разложенной посреди палубы добычи.

Когда Рене подошел к пиратам, Сиплый, кряхтя, поднялся, опираясь на самодельный костыль.

— Иди-ка сюда, сынок, — подозвал он своего спасителя. — Если никто не возражает, господа, то я начну, а то долго стоять мне сейчас трудновато. Так вот, — когда Рене подошел, он демонстративно опустил руку на его плечо, — я хотел сказать следующее. Если кто-нибудь еще назовет этого парня сопляком, я лично его убью. Всем понятно? — Он обвел взглядом пиратскую братию, которая шушукалась и пересмеивалась, но обзывать Рене позорной кличкой не торопилась. Сиплый обернулся к Рене. — Тебя как зовут, сынок?

— Рене, — отчего-то смутившись, ответил тот.

— Отлично. Значит, будешь Рене Резвым, Господа, я предлагаю принять Рене Резвого в нашу команду и отныне считать его настоящим пиратом!

Ответом ему был одобрительный гул. Сиплый от избытка чувств стиснул плечо крестника, как клешнями, но Рене не обиделся. Он и сам был растроган. И прозвище ему Сиплый придумал хоть и не самое изящное, но вполне верное. Особенно если вспомнить, сколько раз он в последнее время резво откуда-то убегал…

— Рене, сынок, — снова обратился к нему Сиплый, — я за тебя теперь и так жизнь отдам, но хочу тебе предложить кое-что побольше своей дружбы. Я предлагаю тебе стать моим матлотом. — Рене открыл рот, чтобы сказать, что он не знает, что это такое, но Сиплый уже начал громко и торжественно объяснять, хотя, кроме Рене, все прекрасно это знали: — Матлот — это больше, чем друг, и ближе, чем брат. Это тот, кто позаботится о тебе при любом, даже самом поганом раскладе. Это тот, с кем еда, одежда и даже добыча будет одна на двоих. Ты согласен?

Конечно, Рене кивнул, разве он мог отказаться?

— Сиплый, а почему это именно ты собираешься взять Резвого матлотом? — вдруг нахально встрял скрючившийся у борта Хвост. — Он мне, между прочим, тоже жизнь вчера спас. Может, я тоже захочу, чтобы он дрых на моей койке, пока я стою на вахте!

Народ на палубе рассмеялся, предвкушая забаву.

— Ты ему вчера морду бил, — сквозь зубы ответил Сиплый совершенно серьезно, — он теперь с тобой у одного борта гадить не пристроится, не то чтобы лечь на твою вонючую койку.

— Чего это она вонючая, и совсем не вонючая. А жизнь мне Резвый спас уже после того, как я ему морду набил, значит, не очень-то он на меня обиделся!

Пираты рассмеялись еще громче. Шея Сиплого, оскорбленного в лучших чувствах, начала медленно багроветь.

— Я тебе сейчас кишки выпущу!

На что Хвост громко расхохотался.

— Да, хороши же мы с тобой будем, если начнем драться. Два калеки, один хромой, второй кривой… Обхохочешься!

— Я тебе щас так обхохочусь, акулья отрыжка, что век жалеть будешь!

Сиплый сжал костыль и сделал движение к борту. Рене, еще недавно с таким трудом заштопавший обоих, совсем не хотел, чтобы они снова покалечили друг друга.

— Это шутка, Сиплый! — схватил он за рукав своего новоиспеченного матлота. — Хвост так шутит!

К его удивлению, злость с Сиплого как рукой сняло.

— А, шутка… Ну тогда ладно. Тогда заткнись, Хвост, и давайте приступим к делу! Прости, капитан, что влез поперед тебя, сам понимаешь, такое дело!

Капитан вышел на середину палубы и встал в центре пиратского круга.

— Мы все с вами члены одной команды, и по закону каждый имеет право высказаться вперед капитана, если это не имеет отношения к управлению кораблем, — веско произнес он. — Твое желание сделать Резвого полноправным членом команды перед дележом добычи, а не после него, понятно и оправданно. Если у кого-то еще есть соображения, которые он хотел бы сообщить команде, пока мы не начали дележ, скажите их сейчас или забудьте о них навеки! Ну? Есть желающие?

Один из пиратов, сидевший у противоположного от Рене борта, поднялся на ноги.

— Моего матлота сегодня утром выбросили на корм рыбам, — смачно сплюнув на палубу, доложил он. — И я думаю, что имею право на его часть добычи. Он ведь умер уже после боя, когда добыча была на борту. А наш закон гласит, что все вернувшиеся на судно имеют право на добычу и что первым наследником пирата является его матлот.

— Я понял тебя, Шакал, — кивнул капитан и обвел глазами загомонившую было пиратскую братию. — Господа, у кого-нибудь есть, что сказать по этому поводу?

Вперед выступил еще один пират.

— Я разделяю твою скорбь, Шакал, — обратился он к «истцу», — но считаю, что ты не прав. Наш закон гласит, что каждый пират, вернувшийся из боя живым или умирающим от ран, не важно, имеет право на свою часть добычи. Но это право наступает только после дележа, а дележа у нас еще не было. Значит, твоего матлота можно считать павшим на поле боя, и части добычи ему не полагается.

Пираты снова зашумели, высказывая согласие или возмущение, в зависимости от тех чувств, которые испытывали.

— Да если бы Сиплый не тянул с дележом, чтобы включить в него своего мальчишку, то мы все поделили бы еще вчера! — снова сплюнул под ноги Шакал.

Сиплый с трудом поднялся со своего бочонка и оглядел взволнованную братву. Мнения явно все сильнее расходились в разные стороны.

— Да, признаю, что я был за то, чтобы подождать с дележом, — спокойно сказал он, вызвав тем самым волну возмущения. — У нас было много раненых, Резвый от них не отходил, и негоже было его отвлекать. Да, я хотел, чтобы он стал членом нашей команды, моим матлотом и получил свою долю наравне с остальными. Потому что парень это заслужил. Если бы не он, то ни меня, ни Хвоста не было бы в живых, а многим из вас пришлось бы этой ночью совсем несладко! По справедливости, мы должны были бы дать ему долю судового врача, но пацан здесь недавно, и поэтому я ее не требую.

— С этим я не спорю, — не выдержал Шакал, — но если бы этого пацана не было на корабле, то, согласись, дележка прошла бы еще вчера вечером, и мой покойный друг получил бы свою долю!

— Если бы этого пацана не было на корабле, — жестко усмехнулся Сиплый, — то твой покойный друг стал бы покойным намного раньше! И не факт, что он вообще дожил бы до дележки! Между прочим, это Резвый просидел с ним всю эту ночь, это у него на руках твой матлот испустил дух, а ты в это время дрых как сурок!

— А мне что, надо было тоже сидеть рядом с ним? — вышел из себя Шакал. — Да чем бы я ему помог?

— Да, помочь тебе ему было нечем, а вот денежки за него получить — это ты первый! — неожиданно поддержал Сиплого Хвост.

— Хватит! — рявкнул капитан, пресекая прения. — Поднимите руки, кто за то, чтобы выдать Шакалу две доли вместо одной! Один, два, три…

Наверное, такое малое количество поддержавших Шакала совсем не было странным, учитывая то, что вопрос был спорным, а лишняя доля была бы вычтена из долей остальных.

— Решение принято! — объявил капитан. — Шакал, ты получаешь одну долю!

Шакал что-то пробормотал себе под нос и, возмущенно зыркая глазами по сторонам, снова уселся у борта.

— Итак, приступаем к дележу…

В результате дележки награбленного Рене получил два небольших пистолета с посеребренными рукоятками, которые сам выбрал из кучи принесенного со «Скромницы» оружия, прекрасный шитый золотом камзол темно-зеленого бархата, белую рубашку, серые штаны, сапоги и триста монет золотом. Надо сказать, что, несмотря на то, что Рене вырос в далеко не бедной семье, триста золотых монет были для него все равно что три миллиона. Он никогда не держал в руках таких денег, они казались ему огромной, почти заоблачной суммой. Барон де Гранси никогда не выделял детям на карманные расходы больше пяти-десяти монет, а крупные покупки предпочитал оплачивать сам.

Рене держал в руках тяжелый мешочек с золотом и абсолютно не представлял, куда он его потратит. Эх, жаль, что ему сейчас нельзя домой.

— Сиплый! — окликнул он разбирающего свою добычу пирата. — Сколько стоит проезд до Франции?

— До Франции? — переспросил тот. — Это смотря на каком корабле. Тысячу, две. Может, три. Не знаю точно.

Да-а. Криво усмехнувшись, Рене спрятал мешочек в карман. Разбогател, нечего сказать. Сложив все свои новые пожитки в одну кучу, Рене уселся возле борта и принялся наблюдать за Сиплым.

Его матлот тоже получил свои триста монет плюс пистолет, небольшую, но очень хорошую подзорную трубу, три ножа в богато украшенных ножнах и коричневые шерстяные штаны. С этими штанами вышел небольшой казус. Хвост, который теперь постоянно вертелся возле Рене и Сиплого, решил в очередной раз подколоть последнего и совершенно серьезным голосом принялся рассказывать анекдот про одного очень храброго капитана, который сдуру набрал себе в команду сплошной молодняк.

— …И вдруг на горизонте показался пиратский корабль, — вдохновенно вещал Хвост. — Команда тут же сбилась в кучу и начала прощаться с жизнью, но смелый капитан вышел на палубу и мужественно приказал старпому: «Принеси мне мою красную рубаху!» После этого он повел свою команду в бой, и они отбились от пиратов. На следующий день на них напали два пиратских корабля, и снова капитан приказал принести ему красную рубаху, потом повел команду в бой, и они опять отбились от пиратов. После боя матросы наконец-то отважились спросить у капитана, зачем ему в бою красная рубаха. Тот спокойно ответил, что она ему нужна из-за того, что на ней не видно пятен крови. И если его вдруг ранят, то команда не потеряет мужества и продолжит отбиваться от противника. Матросы восхитились его мудростью, но в этот момент впередсмотрящий закричал, что видит на горизонте десять пиратских кораблей. Вся команда с надеждой посмотрела на капитана, и тот храбро приказал старпому: «Принеси мне мою красную рубаху… и коричневые штаны!»

Рене покатился со смеху, а Сиплый, побагровев, взревел:

— Ты на что это намекаешь, акулий потрох? — И со всей силы залепил ему в ухо.

Хвосту досталось бы и еще, если бы Рене не встал между ними, крича:

— Это шутка, Жан, не сердись, это просто анекдот!

Бешенство с Сиплого снова как рукой сняло. Хвост, держась рукой за стремительно распухающее ухо, обиженно посмотрел на него, зло сплюнул, повернулся и пошел прочь.

— Ладно, не обижайся, Хвост, — добродушно просипел вслед ему Сиплый. — Ты в следующий раз предупреждай, когда шутить будешь, чтоб я тебе зубы не пересчитал, и все нормально будет.

На месте Хвоста Рене лишний раз подумал бы, возвращаться или нет, потому что, судя по всему, над своим языком он также был не властен, как и Сиплый над своим чувством юмора, однако Хвост вернулся и снова уселся рядом с ними на палубе, разглядывая полученные трофеи.

После дележа Рене перевязал всех, кому требовалась перевязка, сбегал в трюм к тяжелораненому (который уже вовсю трескал суп и, матерясь, пытался сесть), сменил повязку и ему и с чистой совестью завалился спать. Причем благодаря Сиплому ему даже не пришлось отлеживать бока на полу. Как его матлот старый пират уступил молодому другу свою койку в трюме, где тот и проспал весь оставшийся день. В принципе, как понял Рене, подобное товарищество родилось среди пиратов именно потому, что на пиратских кораблях народу часто бывало больше, чем нужно, а подвесных коек в трюмах — меньше. Поневоле приходилось спать по очереди. Вот и завязывались между теми, кто делил одну койку, доверительные отношения, перерастающие со временем в крепкую дружбу. А еще он понял, что до него матлота у Сиплого не было или, возможно, был, но куда-то подевался. По крайней мере Сиплый говорил на эту тему очень неохотно и быстро ушел, не ответив ни на один вопрос.

Зато ночью Рене, как выспавшемуся днем и заодно новенькому в команде, выпало нести вахту. Он не возражал. Ему хотелось побыть одному, подумать, потому что слишком резко изменилась за последние дни его жизнь, чтобы он успел к этому привыкнуть.

Рене мало что умел из матросской профессии, и потому ему поручили следить за рыболовными сетями, чему, откровенно говоря, он был рад. Все несшие вахту пираты собрались на носу, где при свете огарка свечи играли в карты на взятое при абордаже золото, а Рене пристроился на корме, одним глазом наблюдая за сетями, а другим пялясь на огромные как горох звезды. За бортом тихо шелестели волны, в корму дул свежий теплый ветер, навевая томные мысли. Рене и сам не заметил, как заснул. Проснулся только тогда, когда небо на востоке начало светлеть. Испуганно вскочил, озираясь, не заметил ли кто его позора, потом метнулся к сетям. В его обязанности входило вытащить их и отнести на камбуз свежую рыбу, ибо на судне было много больных, и им не помешал бы бульон, пусть даже и рыбный.

Рене потянул за веревку, вытягивая из-за борта небольшую сеть. На рыболовных баркасах, принадлежавших его отцу, сети были огромные, их тянули всей артелью, но пиратам такие были ни к чему. На суп хватало и такой малышки, как эта.

Однако сеть оказалась неожиданно тяжелой. Испугавшись, не попалась ли туда акула, от тяжести которой сеть может порваться, Рене начал поднимать осторожно, молясь по себя, чтобы все было в порядке, и ему было как-то не до того, чтобы рассматривать, что же туда все-таки попалось. Вот когда улов окажется на борту, тогда он и разберется.

Слава богу, все обошлось. Сеть, до половины наполненная рыбой, упала на палубу, и Рене подошел к ней, чтобы развязать. Каково же было его удивление, когда он увидел в сети неподвижную обнаженную женщину. Утопленница! — в первый миг подумал он и бросился, содрогаясь от омерзения, развязывать сеть. Ему не пришло в голову кого-то позвать, просто очень хотелось побыстрее выбросить ее обратно за борт вместе с пойманной рыбой. Однако когда Рене развязал и попытался стащить с улова сеть, он понял, что это не утопленница. Перед ним в куче бьющейся рыбы лежала самая настоящая морская дева, одна из тех, о ком среди рыбаков ходило столько же историй, сколько и о пиратах. С зеленоватой кожей, рыбьим хвостом и длинными, отливающими зеленым волосами. Русалка, так называли ее рыбаки.

Рене отгреб от нее рыбу и понял, почему она не смогла самостоятельно выбраться. Ее хвостовой плавник безнадежно запутался в сети, намотав на себя целый клубок. Рене протянул руку и дотронулся до ее лица, пытаясь определить, мертвая она или еще нет. Она вздрогнула и застонала. Значит, живая. Рене бросился распутывать сеть, поминутно оглядываясь и молясь про себя, чтобы никто из пиратов не вздумал прогуляться по палубе. Мало ли что они решат с ней или с ним самим сделать, насколько он помнил, встреча с морской девой всегда считалась плохой приметой. Для себя он решил, что лично ему смертей и так достаточно. Тем более она, как ни крути, женщина, а к женщинам у Рене всегда было особое отношение. Сознательно причинить вред представительнице прекрасного пола у него бы просто рука не поднялась. Так что, если эта мадемуазель живая, он распутает ей хвост и отпустит. Пусть плывет домой, благо, что он у нее рядом, а не бог знает где, как у него самого.

К сожалению, хвост русалки запутался на совесть, и Рене пришлось взяться за нож. Чинить сети он не умел, но лучше уж выучиться этому нехитрому ремеслу, чем иметь у себя на совести смерть зеленокожей морской девы. С ножом дело пошло быстрее, и вскоре Рене окончательно высвободил русалку из ее капкана. Он убрал от нее всю рыбу, ибо какой женщине захочется, очнувшись, увидеть себя на рыбном прилавке, и наклонился над ней, легонько хлопая ее по щекам.

— Мадемуазель, не знаю вашего имени! Мадемуазель, просыпайтесь!

Она открыла глаза, на веках которых почти не было ресниц, дернулась, пытаясь отползти от него подальше, и злобно зашипела. Зубы у нее оказались мелкие и острые, как у рыбы.

— Мадемуазель! — торопливо заговорил Рене, поминутно оглядываясь. — Мадемуазель, я не знаю, понимаете ли вы наш язык, но я хочу всего лишь помочь! Вы запутались в нашей сети, и я вытащил вас вместе с рыбой. Я освободил ваш хвост и сейчас хочу просто… — Рене хотел сказать «выбросить вас за борт», но счел это выражение недостаточно вежливым и заменил его нейтральным: — Помочь вам спуститься в море. Вы позволите?

Она молчала, глядя на него огромными немигающими глазами. Коротко выдохнув, Рене подошел к ней и просунул одну руку ей под хвост, примерно в том месте, где у земной женщины находились бы колени, а вторую положил повыше талии. Взгляд он благоразумно устремил вдаль, чтобы не пялиться на ее обнаженную грудь (весьма и весьма аппетитную) и плоский красивый животик, плавно переходящий в хвост. Русалка никак не возразила против его действий, и Рене, осмелев, поднял ее и понес к борту. Когда ему осталось сделать всего два шага, она вдруг заговорила на чистейшем французском языке:

— Ты действительно хочешь отпустить меня, не попросив ничего взамен?

Но Рене было не до удивления и не до разговоров. Как раз в этот момент он расслышал голоса выходящих из трюма пиратов, и лучшей наградой, которую он мог получить от русалки, это как можно быстрее отделаться от нее.

— Отчего же, попрошу, — сохраняя легкомысленный тон, сказал он. — Плывите далеко, живите долго и не попадайтесь больше в рыбацкие сети.

— И все? — удивилась она.

— И все, — согласился Рене. Глянул за борт, где весело плескалась зеленоватая вода, потом на русалку. — Ну что, мадемуазель, вы готовы?

— Постой, неужели тебе ничего не нужно? — остановила его морская дева, удивленно мигая большими глазами.

— Конечно же, нужно, мадемуазель, — терпение Рене было на исходе, — мне нужно вернуться домой с кучей золота и отомстить своим братьям. Но в этом вы мне вряд ли можете помочь, так что не будем зря терять время!

— Мстить братьям? — удивилась она. — Как? И зачем?

— Как? — переспросил Рене. — Ну, как обычно мстят? Убивают. Или калечат. А зачем… Затем, чтоб больше так не делали!

— Разве тебе их не жаль? Ведь они твои братья!

— Не жаль, — буркнул Рене. Жаль, не жаль, какое ей до этого дело? Они-то его не пожалели. — Разве вы не знаете, что самые близкие люди обычно причиняют самую большую боль? — повторил он для пущей убедительности сентенцию Жиля.

— Вот как. Значит, золото и месть, — разочарованно протянула русалка. — А близкие причиняют только боль. Неужели ты думаешь, что золото и месть могут сделать тебя счастливым?

— Ну не знаю, — пожал плечами Рене, оглядываясь по сторонам. — Месть даст мне возможность получить обратно мой баронский титул и имение, а золото… Как говорил мой отец, счастье не в золоте, а в его количестве! Не вижу ничего плохого в том, чтобы заработать немного денег перед возвращением домой.

О том, что ему, возможно, придется откупаться от правосудия, Рене благоразумно умолчал. Однако русалка смотрела на него таким понимающим взглядом, что он ощутил неприятную уверенность, что она и так все знает.

— Как же люди все-таки предсказуемы, — сказала она после недолгого молчания. — Скоро совсем помешаетесь на своих деньгах. Ну хорошо, я тебе помогу. Однако за предсказуемость ты мне заплатишь!

Она погрозила ему пальчиком с зеленым ноготком и, сделав резкое движение, вдруг выпрыгнула из его рук. Ее изящное тело описало плавную дугу и почти без всплеска ушло под воду. Потом она вынырнула, махнула ему рукой и скрылась под водой уже окончательно.

Рене с минуту смотрел ей вслед, пытаясь увидеть между волнами ее зеленоволосую голову, но ничего не увидел и пошел собирать разбросанную по палубе рыбу. Уже через полчаса он вспоминал не столько о русалке, сколько о ее груди, клятвенно обещая себе в первом же порту посетить веселый дом. А через час и вовсе забыл о своем странном приключении. Подумаешь, русалка, рыба — она рыба и есть.

После нападения на «Скромницу» Рене, признаться, ожидал, что пираты будут какое-то время скрываться и прогуливать деньги на независимых островах вроде Скалшорза и Шарк Айленда, о существовании которых рассказал ему Сиплый. Но не тут-то было. На следующий день после полудня пиратский бриг под названием (как все-таки выяснил Рене) «Отвага» нагло вошел в порт Бельфлора, главного острова французских колоний и место резиденции их губернатора месье Франсуа де Бижу. Причем капитан «Отваги», которого звали Арно де Монтень или Хитрец Арно (как опять же выяснил Рене), не только не планировал сидеть тише воды ниже травы, а напротив, намеревался подать месье де Бижу жалобу на губернатора Айль де Оранжа, что тот якобы не заплатил ему за работу, из-за чего бедному де Монтеню пришлось опуститься до воровства, чтобы хоть как-то расплатиться с командой. Хотя Рене и не резон было разгуливать по Бельфлору после убийства месье Тульона, однако он рассудил, что если особо не светиться, то вряд ли кто-то обратит на него внимание. Тактика же капитана ему очень импонировала, и он еще больше зауважал капитана де Монтеня. Под началом такого человека было не стыдно служить, или что там делают пираты.

Впрочем, надолго задерживаться на Бельфоре де Монтень не планировал и, отпуская матросов на берег, посоветовал тем, кто хочет пиратствовать с ним и дальше, вернуться на «Отвагу» ровно через два дня не позднее трех часов пополудни. Сам он собирался, кроме подачи жалобы, по дешевке нанять некоторое количество людей (он же теперь типа бедный), а потом отправиться на Скалшорз, где добрать остальных.

Рене, наконец-то переодевшись в приличную одежду, сошел с «Отваги» в компании стучащего костылем Сиплого и направился в таверну под названием «Вареный краб». Сиплый клялся, что место это приличное, берут недорого, кормят неплохо, а главное, ее хозяин — его давний друг, так что никаких инцидентов с воровством и подставами можно не опасаться. Рене в общем-то было все равно, куда идти, «Вареный краб» так «Вареный краб». Лишь бы женщины поблизости водились. За время плавания Рене здорово истосковался по дамскому обществу, а воспоминания о Лулу, общение с которой так и не получило логического завершения, не добавляли душе равновесия. Насчет этого Сиплый его тоже успокоил. Он сказал, что за те деньги, которые есть у Рене, он сможет где угодно купить себе целую армию шлюх самого разного цвета, фасона и калибра. И даже больше того, их даже искать не придется, они сами налетят, как мухи на мед. Сам Сиплый из-за больной ноги планировал посвятить свое время только игре в карты, до которых был большой охотник, и собирался выиграть не меньше, чем сейчас бренчало у него в сундучке.

Таверна действительно оказалась довольно чистой и уютной. Обрадованный встречей с Сиплым хозяин, которого звали Нуаре Сенайган, тут же проводил их наверх и предложил лучшие комнаты. Рене оставил там свой узелок, в котором между рубашкой и штанами были спрятаны деньги, и спустился вниз. Сиплый его уже ждал. Они вместе поужинали и выпили, потом Сиплый подсел к столу, где начиналась игра, а Рене усадил себе на колени молоденькую служанку. Вечер обещал быть прекрасным.

— Эй, Рене, это ты, что ли?

Новоиспеченный пират был уже достаточно пьян, когда на его плечо опустилась чья-то ладонь. Он обернулся и тут же вскочил, отпихивая от себя служанку.

— Жиль! Что ты здесь делаешь?

Они обнялись, причем Рене даже немного всплакнул от преизбытка чувств.

— Как же я рад, что встретил тебя, старина! Как же я рад! — повторял он, совершенно забыв о том, что еще совсем недавно требовал, чтобы корабельный врач обращался к нему на «вы». Он действительно был рад ему, как лучшему другу, и выпитый ром был здесь совершенно ни при чем. Ну, почти ни при чем.

Жиль, впрочем, тоже не остался равнодушным. Несмотря на его всегдашнюю мрачную физиономию, которую он носил как флаг вселенской скорби по несовершенству рода человеческого, Рене видел, что Жилю приятно, что его ученик жив и, по всей видимости, здоров, раз глушит ром в таких количествах.

— Куда же ты делся тогда, перед аукционом? — задал Рене вопрос, давно не дававший ему покоя.

— Сбежал, — флегматично пожал плечами Жиль. — Нанялся на пиратский корабль, им как раз нужен был врач, и был таков! Ведь эта скотина отказалась мне платить, неужели ты не знал? — спросил он, под скотиной имея в виду капитана Лефевра.

— Знал, знал, — активно закивал Рене. — Эх, Жиль! — Он бросился обнимать своего учителя со всей пьяной чувствительностью. — Так ты теперь тоже наш брат пират!

— Постой, постой-ка, — отодвинул его от себя Жиль. — Какой это ваш брат? Ты что, тоже подался в пираты?

— Ага, — кивнул Рене, — подался. С позавчерашнего дня я полноправный член команды «Отваги», а это тебе не сухари за щекой прятать, как выражается Хвост! Я уже ходил на абордаж! Я даже, — тут он пьяно хихикнул, — я даже лечил тех, кого ранили во время абордажа, представляешь? Я! Лечил! И между прочим, очень удачно! — Он назидательно поднял палец вверх. — У меня умер всего один пациент! Эх, Жиль, — вспомнив об этом бедняге, Рене расстроился, — почему ты не научил меня лечить дырки в животе, а? Может, он сейчас был бы жив…

— Постой-ка, — заинтересовался Жиль, подсаживаясь к нему поближе, — а ну, расскажи-ка мне поподробнее!

И Рене рассказал все. Даже то, о чем следовало бы промолчать, вроде названия судна, которое они затопили. Но по его пьяному разумению, если уж не доверять Жилю, то тогда не доверять никому. Впрочем, к его чести надо сказать, что вряд ли бы это суждение сильно изменилось на трезвую голову.

— О, так ты у нас теперь при деньгах! — присвистнул Жиль, услышав, какую сумму составила его часть добычи.

— Ага! — расплылся в улыбке Рене, подливая себе рома. За время рассказа он почти протрезвел и сейчас пытался исправить это досадное упущение.

— Подожди! — Жиль накрыл его стакан рукой. — Сначала скажи мне, что ты теперь собираешься делать? Поедешь домой? Денег у тебя на это хватит, если дашь расписку остальное доплатить потом. Ты же, помнится мне, хотел отомстить братьям.

— Нет! — замотал головой Рене, убирая его руку со стакана. — Домой мне сейчас нельзя. Домой мне теперь можно только с деньгами. Вот заработаю побольше, тогда и… — Он одним глотком проглотил ром.

— Хватит, Рене! — Жиль отобрал у него бутылку и поставил на пол рядом с собой. — Нам нужно поговорить. Первое, о чем я хочу тебя спросить. Ты можешь поговорить обо мне со своим капитаном? Я сейчас свободен, ищу место, а про вашего капитана я слышал, что он удачлив и не жмот. Поговоришь?

— Конечно, поговорю! — обрадованно согласился Рене, представляя, как это будет здорово — пиратствовать на одном корабле с Жилем.

— И второе. Это, разумеется, не мое дело, но я бы советовал тебе вложить куда-нибудь свои деньги, чтобы работали и приносили прибыль. А то ведь спустишь все, как и все остальные!

— Да я бы и рад, — пожал плечами Рене, не представляющий, на что он может потратить такие деньги, — но я никого здесь не знаю. Как мне узнать, кому можно доверить такую сумму?

— О, с этим как раз нет проблем! — усмехнулся Жиль. — Один мой бывший пациент, а ныне просто хороший знакомый занимается перевозками грузов. Он процветает, но при этом остался честным малым, как это ни удивительно. Могу тебя с ним свести, ну, скажем, за двадцать процентов прибыли. Что скажешь?

— Согласен! — не раздумывая кивнул Рене. Торговаться с Жилем казалось ему верхом неуважения.

— Тогда я отведу тебя к нему прямо сейчас. Его зовут Магис Собрик, у него большой магазин и таверна недалеко отсюда. Давай одевайся, и пойдем, может, застанем. И деньги не забудь!

Рене быстро сбегал наверх за камзолом и золотом. Спустившись, подошел к поглощенному игрой Сиплому и шепнул ему на ухо, что уходит. Тот кивнул с отрешенным видом, не отрывая взгляда от карт. Рене не понял, слышал он его или нет, но такое положение его вполне устраивало, и он вышел из «Вареного краба» вслед за Жилем.

Сначала Жиль и Рене направились в магазин по той простой причине, что он был ближе. К несчастью, оказалось, что месье Собрика там нет. На вопрос, где же он, служащий ответил, что, поскольку сейчас время ужина, мэтр скорее всего находится в «Кузине Мари» (так называлась его знаменитая таверна). Жиль этому ничуть не удивился и, откланявшись, повел Рене туда, по пути сообщая сведения об их будущем компаньоне. Оказывается, месье Собрик имел одну маленькую слабость — он очень любил хорошо поесть. А поскольку был весьма предприимчив, то обратил эту слабость в доход. Для своей таверны он выписал лучших поваров из самого Парижа, и теперь его «Кузина Мари» — самое посещаемое заведение Бельфлора. Даже больше того, с ней не сравнится ни один местный ресторан, хотя их владельцы из кожи вон лезут, чтобы переплюнуть наглого лавочника.

— Так что, — сказал Жиль своему молодому приятелю, — даже если вы не договоритесь, мы по крайней мере хорошо поужинаем.

Перспектива хорошо поужинать Рене обрадовала, но название таверны навеяло ностальгические воспоминания о его собственной кузине, которую ему теперь не следовало считать невестой, и он переступил порог таверны со смешанными чувствами. Однако быстро справился с ними. Он же принял решение не переживать или нет?

В «Кузине Мари» им сообщили, что месье Собрик инспектирует кухню, но скоро закончит. Жиль велел Рене сесть за стол и ждать, а сам отправился поторопить бывшего пациента. А на самом деле, как он заговорщицки шепнул ученику, застукать старину Магиса за поеданием сладостей.

— Не поверишь, Рене, он их ест, как ребенок, а ему при его комплекции и одышке это совершенно противопоказано. Ну да сам увидишь!

Оставшись в одиночестве, Рене заказал себе устриц и вина и принялся от нечего делать разглядывать посетителей. Учитывая, что в Новом Свете он впервые попал в приличное заведение, ему было очень интересно. Здесь не было такого жесткого деления на сословия, как в Старом Свете, и потому типажи попадались весьма впечатляющие. У Рене даже возникло ощущение, что здесь, именно на этом острове и именно в этой таверне, собрались самые удачливые авантюристы всех мастей и со всего света. Пираты, торговцы, военные, их всех ощутимо объединяло одно, общее для всех стремление — поймать свою птицу счастья. Кто знает, может, так оно и было на самом деле?

Рене ел устриц, запивая их вином, и с удовольствием вдыхал воздух, пропитанный табаком и авантюризмом. Он ему нравился и казался прекрасной приправой к ужину. Однако его приятное времяпрепровождение в скором времени оказалось прерванным самым неожиданным образом. Дверь таверны, которая находилась в поле зрения Рене, открылась, и в нее вошла самая невероятная девушка из всех, которых ему доводилось когда-либо видеть. Он застыл со стаканом в руке, пожирая ее глазами. Все в ней было необычно. Во-первых, она была одета в почти мужской костюм из мягкой коричневой кожи, который так подчеркивал все изгибы ее прелестной фигуры, что Рене невольно проглотил обильно выделившуюся слюну. Во-вторых, у нее на поясе висело оружие, количество которого впечатляло. Во всяком случае, его было намного больше, чем у самого Рене. И, в-третьих, ярко-рыжий, почти огненный цвет ее длинных волос заставлял предположить, что перед ним не живая женщина, а принявшая человеческий облик саламандра. Ну и в довершение всего она была просто красива. Большие глаза, пухлые губки, прелестные округлые формы, ну и все такое…

Не придавая никакого значения тому, какое впечатление она произвела на находившихся в таверне посетителей, потому что смотрел на нее не один Рене, девушка спокойно прошла по залу и уселась за соседний с Рене столик. Небрежно подозвала официанта и заказала мясо по-парижски и стакан свежевыжатого апельсинового сока.

Рене, возблагодарив про себя всевышнего, тоже кивнул официанту и велел ему подать очаровательной соседке бутылку самого лучшего вина. За его счет, разумеется.

Девушка удивленно посмотрела на официанта, когда тот принес ей вино. Спокойно поинтересовалась, от кого оно. Тот кивнул в сторону Рене. Она безразлично глянула на него, но от вина отказываться не стала, что позволило Рене начать надеяться. Он подождал немного, пожирая ее глазами и надеясь, что она улыбнется или хотя бы окинет его благосклонным взглядом, но она неторопливо ела свое мясо и не обращала на него ни малейшего внимания.

«Набивает цену», — усмехнувшись про себя, подумал Рене. Впрочем, красивой женщине можно простить и не такое. Однако дольше ждать он не собирался. Рене поднялся, подошел к девушке и поклонился.

— Поскольку в этом чертовом зале нет никого, кто мог бы нас представить по всем правилам, придется мне сделать это самому. Барон де Гранси к вашим услугам, мадемуазель… — Она молча посмотрела на него, не называя своего имени. Повисла небольшая пауза, которую Рене предпочел не заметить. Может, девушка не говорит по-французски, что в общем-то не так уж и страшно. Язык любви одинаков для всех. — Вы позволите мне присесть?

— А если я скажу «нет», вы не сядете? — с любопытством глядя на него, спросила она. На неплохом французском, в котором, однако, слышался довольно заметный английский акцент.

— Я просто не поверю, что такой милой девушке не нужна компания! — галантно заявил Рене по-английски, присаживаясь напротив нее. Несмотря на годы, потраченные на семинарию, он все-таки успел получить хорошее образование. — Неужели вам не хочется поболтать за ужином с приятным собеседником?

Это была наглость со стороны Рене, но он уже безошибочно определил, что девушка хоть и обладает неплохими манерами, но явно не аристократка, а с такими можно не церемониться. К тому же всем женщинам льстит проявленный поклонником напор, хоть они и предпочитают это скрывать. В этом Рене был свято убежден.

Рыжая внимательно посмотрела на него, склонив голову набок.

— На самом деле я не знаю, чего мне больше хочется, — сказала она. — То ли убить вас, то ли разбить о вашу голову эту чертову бутылку. — Она взяла упомянутую бутылку, вытащила пробку и понюхала горлышко. — То ли все-таки сначала выпить вино, потому что, если я не ошибаюсь, оно очень хорошее, а потом уже разбить бутылку.

— Так за чем же дело стало, милая леди? Разумеется, его следует попробовать! — улыбнулся Рене, ни в малейшей степени не приняв всерьез ее слова про убийство и разбивание бутылки о его голову.

Он знаком подозвал официанта и велел ему принести бокалы для вина. Тот мгновенно выполнил приказ, и Рене быстро, пока девушка не передумала, разлил вино.

— За вас, милая леди! — поднял он свой бокал.

Рыжая бестия взяла свой и сделала несколько глотков.

— И впрямь недурное! — сложив губки в очаровательную улыбку, удовлетворенно заметила она. — Стоит наверняка не меньше золотого. Вы всегда так швыряетесь деньгами, милорд, или только по пятницам?

— Ни одно из ваших предположений неверно, моя леди, — мурлыкнул в ответ Рене, — я начинаю швыряться деньгами только в том случае, если вижу красивую даму, а это, согласитесь, веский повод!

— Тогда вам ни в коем случае нельзя заходить в квартал красных фонарей, — засмеялась она. — Там от вашего состояния быстро ничего не останется!

Хотя Рене и собирался оказаться там как можно быстрее, он тем не менее горячо запротестовал.

— Что вы, милая леди, да разве тамошних шлюх можно называть дамами, да еще красивыми?

— Ну это вам лучше знать! — отпарировала рыжая, вставая и берясь за саблю. — Но то, что вы меня приняли за одну из них и собирались купить за золотой, и даже не за золотой, а за бутылку вина, я вам никогда не прощу! Убирайтесь из-за моего стола ко всем чертям, или я вас убью!

Рене запротестовал, поднимаясь.

— Да у меня и в мыслях не было, моя леди!..

На счастье Рене, совершенно не настроенному устраивать дуэль с женщиной, тем более с такой, с которой он предпочел бы устроить дуэль совсем другого рода, дверь таверны в этот момент открылась и в нее вошли несколько бородатых головорезов. Рыжая выругалась сквозь зубы, резко швырнула саблю в ножны и направилась к ним, бросив напоследок:

— Что ж, как-нибудь в другой раз, милорд!

Она негромко заговорила, спрашивая что-то у вошедших, а потом они все вместе вышли из таверны.

— Рене, ты что это? — На плечо все еще стоящего неподвижно Рене легла рука Жиля. — Никак превратился в соляной столб?

— Не смейтесь над мальчиком, месье Перье, — едва справляясь с душившей его одышкой, заступился за Рене подошедший следом за Жилем невысокий толстенький незнакомец. — Как я понимаю, он просто познакомился с Беатрис Шарп, а эта рыжая бестия хоть кого заставит остолбенеть, если не отправит на тот свет, конечно. Давайте присядем, господа, а потом вы представите меня своему молодому другу, месье Перье. Простите старика, мой мальчик, но мне с некоторых пор тяжеловато стоять.

— Что ж, я сделаю это с удовольствием, — сказал Жиль, усаживаясь. — Рене, это месье Собрик, о котором я тебе рассказывал. Месье Собрик, это юный барон де Гранси, — Жиль на время забыл, что Рене просил не называть его бароном, но Рене не обиделся. В конце концов, он и сам недавно назвался бароном, когда захотел пустить пыль в глаза этой Беатрис Шарп.

Он поклонился господину Собрику и тоже сел за стол.

— О, барон! — польщенно воскликнул купец. — Чрезвычайно рад знакомству, но позвольте узнать, что же привело вас сюда, на другой конец света?

— Обстоятельства, месье Собрик, неудачно сложившиеся обстоятельства, — ответил за Рене Жиль. — А вам бы, кстати, следовало выполнять мои рекомендации, тогда и стоять было бы не так тяжело!

— Ах, оставьте, друг мой, — беспечно отмахнулся хозяин таверны. — Право же, хватит на сегодня нравоучений! Давайте лучше поужинаем и заодно обсудим наши дела!

Жиль воздел глаза к небу, а месье Собрик подозвал официанта и с огромным энтузиазмом принялся выбирать блюда.

Воспользовавшись возникшей паузой, Рене наклонился к Жилю.

— Скажи, а кто она, эта Беатрис Шарп?

Тот недовольно посмотрел на него.

— Что, понравилась, что ли? Послушай мой совет, немедленно выбрось ее из головы, или эту самую голову тебе придется скоро потерять!

— И все-таки? — стоял на своем раздираемый любопытством Рене. — Мне просто интересно.

— Сразу после ужина отведу тебя в бордель, — мрачно пообещал Жиль. — Я вытаскивал тебя с того света не для того, чтобы тебя отправила туда эта рыжая сука.

— Не называй ее так! — вспыхнул Рене.

— Ну вот, ты уже за нее заступаешься! — с трагической миной резюмировал Жиль. — Быстро же она тебя обработала.

— Никто меня не обрабатывал!

— Постойте, друзья мои, не надо ссориться, — оторвался от составления меню господин Собрик. — Месье Перье, дорогой мой, не давите на мальчика! Согласись, что такие особы, как мисс Шарп, встречаются не каждый день, и интересоваться ими вполне закономерно. Но я уверен, что наш юный барон не потерял голову, потому что для потерявшего оную часть организма у него слишком разумный взгляд. Ведь я прав, молодой человек?

— Да, месье Собрик, благодарю вас, — кивнул Рене. — Жиль, клянусь своим возвращением домой, я не влюблен в эту Беатрис… ну, почти не влюблен. Мне действительно интересно, кто же она такая. А что касается твоих опасений, что она меня прикончит, так она уже собиралась это сделать и отложила только потому, что у нее нашлись более важные дела.

— Ну вот, этого следовало ожидать, — пробурчал Жиль. — Хорошо, тогда слушай. Она — пиратка. Но господу как будто мало было сделать женщину пираткой, он еще сделал ее и капитаном пиратского корабля. Как тебе такое, а?

— И чему вы удивляетесь, друг мой? — не разделил его возмущения месье Собрик. — Яблочко от яблони недалеко падает. Куда было еще податься бедной девочке, если господь послал ей такого родителя?

— А кто у нее родитель? — жадно спросил Рене.

— Некий Малькольм Шарп, — нехотя отозвался Жиль. — Известный пират, умер, правда, уже довольно давно. Хотя поговаривают, что она ему не родная дочь, а приемная, на самом деле ее отец другой пират, но кто их там разберет? Достоверно известно только одно — сам Шарп считал ее своей дочерью, и именно ей он оставил в наследство свой корабль и команду.

— Которая за нее и в огонь, и в воду, — поддержал его месье Собрик. — И не только из уважения к покойному Шарпу. Как вы уже, наверное, заметили, господин барон, сентиментальные люди встречаются здесь нечасто. Вернее, почти совсем не встречаются. Просто рыжая Беатрис — очень везучая мадемуазель. Настолько, что даст фору любому капитану из всех, что бороздят просторы Карибского моря. Поэтому за ней идут, стоят за нее горой, и ей сходят с рук многие вещи, которые не сошли бы ни одной женщине. Да что там женщине, мужчине бы тоже не сошли. Так что месье Перье дал совершенно правильный совет — держитесь от нее подальше, целее будете.

— Да я и не собирался к ней приближаться, — пожал плечами Рене. — Она ясно дала понять, что не желает иметь со мной ничего общего, а я еще не настолько опустился, чтобы заставлять даму делать то, что она не хочет. — Здесь Рене нисколько не кривил душой. Может, он и не обладал огромным опытом, но и тот, что был, подсказывал ему, что Беатрис осталась к нему равнодушной. А поскольку он искренне полагал, что склонность должна быть взаимной, то чувствовал бы себя униженным, выпрашивая у женщины то, что должно доставлять удовольствие обоим. — Но я соврал бы, если бы сказал, что она мне не понравилась. Она настоящая женщина. У нее огонь не только в волосах, но и в глазах!

— Тут вы правы, месье барон, — согласился купец, — сразу видно, что насчет женщин у вас губа, я извиняюсь, не дура.

— Может, хватит уже обсуждать эту рыжую шлюху, — недовольно перекосившись, предложил Жиль. — Давайте перейдем к делу, ради которого мы здесь собрались!

— Я же просил, не называй ее шлюхой! — тихо, но с нажимом попросил Рене.

— Ты просил не называть ее сукой, — уточнил Жиль. — Хорошо, если тебе это так важно, то не буду.

— Да, месье Перье, молодой человек прав, — поддержал Рене господин Собрик, — нехорошо это, так говорить о даме. Вы же, не к ночи будь помянуто, свечку не держали, а значит, достоверных сведений о ее моральном облике не имеете, и на сем давайте покончим с этим! Месье барон, я буду рад, если вы расскажете мне, какое дело привело вас ко мне?

— Я хотел бы вложить деньги, месье Собрик, — ответил Рене.

* * *

Обсуждение того, сколько, на какой срок и под какие проценты отдаст Рене золота месье Собрику, заняло не больше получаса. Сошлись на том, что у Рене останется пятьдесят монет на расходы (надо было купить кое-что из одежды и кое-какие необходимые мелочи, ну и немного погулять, как же без этого), а на остальное торговец выпишет расписку. Договор же, где будут оговорены все пункты, он составит завтра и пришлет его вместе с Жилем.

Потом подали ужин, который действительно оказался превыше всяческих похвал, а после ужина Жиль без всяких просьб повел Рене туда, куда тот уже давно мечтал попасть, — в веселый дом. И Рене провалился в блаженство…

Женщины, много, самые разные, шаловливые, льнущие к нему, с распутными глазами… Смех, музыка, танцы… Вино, льющееся рекой… Рене смутно помнил, как то и дело доставал монеты из кармана. Как приходил Жиль и заставил его подписать договор. Как пытался увести, но не смог. Время смешалось в веселую кутерьму, сверкающую как бриллиантовое колье его матушки, запестрело разноцветными откровенными платьями и задышало запахом духов.

Глава 6

— Рене, немедленно просыпайся! — Гудящая, как колокол, голова Рене болталась на шее, как будто та была веревочная.

Жиль тряс его за плечи без всякой жалости.

— Вставай сейчас же, мальчишка!

На этот раз он не ограничился тряской, и на многострадальную голову Рене был опрокинут кувшин с холодной водой. Этого издевательства молодой барон не вынес и открыл глаза.

— Жиль? — хриплым шепотом спросил он. — Что ты делаешь? Где я?

— Где ты, слабовольное баронское отродье? — злобно прошипел тот. — Ты там, куда я тебя никогда больше не поведу! А делаю я тут то, что бужу тебя, дурака, потому что твой корабль отходит через два часа! Между прочим, кто-то пообещал поговорить обо мне с капитаном, а еще зайти в магазин. Так ты будешь вставать, или мне тащить тебя на корабль за шкирку?

Рене кое-как протер глаза, посмотрел на часы.

— Что??? Уже через два часа?

Рене вскочил с кровати, путаясь в простыне, начал натягивать на себя штаны, потом рубашку. Вдруг замер, постучал себя по карманам, с ужасом огляделся на Жиля.

— Жиль… деньги…

— Я так и знал, — мрачно посмотрел на него Жиль. — Обормот. Значит, магазин отпадает.

Рене, торопясь, выворачивал карманы, надеясь найти там хоть что-нибудь, но ничего не было. Ни одной монетки, даже меди не осталось. Он беспомощно посмотрел на недовольного приятеля.

— Ничего не осталось. Жиль, пятьдесят монет, куда я мог?..

— Туда, откуда их уже не вернуть! — отрезал Жиль, поднимаясь. — Все, хватит ныть, пошли, мы уже опаздываем. Так и быть, поделюсь с тобой расческой и прочей ерундой.

Расческу, кстати, Рене планировал купить в первую очередь. Длинные волосы постоянно путались, а одалживать этот предмет туалета у пиратов Рене не отваживался, опасаясь заселить свою шевелюру сворой мелких непрошеных гостей.

Он набросил на плечи камзол, натянул сапоги и поспешил вслед за Жилем.

Едва Рене вошел в «Вареный краб», как Сиплый отшвырнул свой костыль и набросился на него чуть ли не с кулаками.

— Ты где шляешься, сопленыш? — засипел он, хватая его за воротник. — Куда ты сплавил все деньги, каракатицын сын? И что за хмыря за собой притащил, акулья отрыжка?

— Эй, полегче, — попытался осадить его Жиль, в то время как Рене старался освободить шею из цепких пальцев Сиплого, чтобы вдохнуть немного воздуха и начать отвечать на его вопросы.

— А с тобой я потом поговорю, — злобно просипел тот. — Ты где шлялся, я тебя спрашиваю?

— Отпусти меня, твою мать, — прохрипел Рене, — иначе никогда не узнаешь!

Тот удивленно посмотрел на свою руку, на воротник своего матлота и разжал пальцы.

— Ну так где? — уже спокойнее спросил он.

— В веселом доме, — ответил за пытающегося отдышаться Рене Жиль. — И там же он просадил все деньги.

— Неправда, не все, — возразил юный барон, потирая шею. — Только пятьдесят монет. Правда, Сиплый! Остальные я вложил в дело. Вошел в долю с месье Собриком — вполне приличный дядька, так что к следующему приезду у меня будет прибыль.

Сиплый смерил его оценивающим взглядом.

— Ну, если тебя не надули и прибыль действительно будет, значит, ты умнее меня. У меня ее не будет, хотя денег тоже нет.

— Неужели все проиграл? — ахнул Рене.

— Подчистую, — хмуро кивнул Сиплый. — Хотел у тебя занять, купить кое-что в дорогу. Хорошо хоть за комнаты заранее заплатил. Кстати, ты мне так и не сказал, кого это ты с собой привел.

— Это Жиль Перье, — представил своего друга Рене. — Это он учил меня медицине. — При этих словах Жиль поморщился. — Он очень хороший врач, и как раз ищет место. Я подумал, может, наш капитан возьмет его к нам? А то с меня толку!..

— Ну не скажи, — осклабился Сиплый. — Меня так ты очень хорошо залатал!

— А это мой матлот, зовут его Жан Сиплый, — продолжил Рене, обращаясь к Жилю. — Ты не смотри, что он на меня кидается, как бешеный волк, это только благодаря ему я теперь пират. Да и вообще живой. Если бы не он, меня бы за борт выбросили, да и все.

— Рад знакомству. — Жиль протянул Сиплому руку.

Тот усмехнулся, но пожал ее.

— Что ж, я тоже рад, — сказал он. — При нашей жизни никогда не знаешь, когда может понадобиться лекарь. Вижу, что ты с понятием. Я тоже скажу за тебя слово перед капитаном. Слушай, а денег не одолжишь? Сам понимаешь, перед дорогой кое-чем запастись надо.

— К сожалению, не могу, — развел руками Жиль. Потом пошарил по карманам, вынул несколько медяков, среди которых гордо блестела одна серебряная монета. — Это все, что у меня есть. Потому и хочу наняться как можно быстрее.

— Н-да, не густо, — глянул ему в ладонь Сиплый. — Ладно, перебьемся как-нибудь. Глядишь, наши в беде не оставят, не мы одни такие на борт загрузимся. Тогда пошли, что ли?

— Пошли, — согласился Жиль.

Рене, которому Сиплый вручил оставленный им в комнате узелок с «рабской» одеждой, скривился, как будто съел что-то кислое, представив, что ему опять придется ее носить, и последовал за ними.

До порта добирались долго. Нога Сиплого, за которой он, увлекшись картами, совсем не ухаживал, к концу пути разболелась, и Рене пришлось тащить его чуть ли не на себе. Хорошо еще, что Жиль поддерживал его с другого бока и не давал громко материться, нудно и монотонно читая лекцию о пользе смены повязок и поддерживания раны в чистоте.

Однако, несмотря на боль, то, что вокруг их корабля творится что-то непонятное, битый жизнью Сиплый заметил раньше всех. Когда они уже подходили к стоящей у причала «Отваге», он внезапно перестал материться сквозь зубы и потянул Рене назад.

— Разворачиваемся, слышь, ты, лекарь, разворачиваемся! — тихо засипел он.

Они быстро повернули назад и спрятались за сложенными в большую кучу мешками, которые были, по всей видимости, предназначены для погрузки на соседний корабль.

— Что случилось? — негромко спросил Рене.

— Смотри, вон, на палубе, — показал пальцем Сиплый. — Наш капитан, а рядом с ним какой-то хрен в перьях.

— Ну и что? — Рене действительно увидел рядом с господином де Монтенем какого-то хорошо одетого субъекта в шляпе с перьями. Но ведь капитан же находился на своем корабле, в окружении своей команды. Чего ему там опасаться?

— Дурень, смотри, он же оправдывается! Ты хоть раз видел, чтобы наш капитан перед кем-то оправдывался? И вообще что-то тесновато у нас на корабле стало, а?

Насчет капитана Рене был согласен. Месье де Монтеня он знал мало, но и того, что он знал, хватило для того, чтобы сказать, что тот скорее прибьет кого-нибудь, чем станет оправдываться. Да и насчет тесноты…

— Пожалуй, ты прав, — согласился он с Сиплым. Капитан, конечно, планировал набрать здесь несколько человек команды, но не столько же.

Рене остро пожалел, что снизу им плохо видно. Борт мешает, да еще и мешки загораживают.

— Сиплый, у тебя же труба есть, — вдруг вспомнил он, — доставай, сейчас посмотрим, что там у них происходит!

Сиплый, выругавшись по поводу того, что такая идея ему самому не пришла в голову, достал трубу и пристроился сбоку от мешков. Немного погодя выругался уже жестче и вполголоса.

— Там солдаты губернатора!

— Что?

— Солдаты? — переспросил Жиль. И мрачно добавил: — И почему это меня не удивляет?

— Это из-за «Скромницы»? — предположил Рене.

Сиплый ощерился.

— Да уж скорее всего. Из-за нее, родимой.

— Что будем делать?

Сиплый снова уставился в трубу.

— Да ничего. Ждать.

Несколько минут они молча наблюдали, изредка высовывая головы из-за мешков и надеясь неизвестно на что, и несколько выпустили из поля зрения собственные тылы. Поэтому жизнерадостный окрик:

— Ого, Сиплый, а пацан-то твой прям талисман какой-то! Смотри-ка, тебе везти начало! — заставил их подпрыгнуть на месте.

— Хвост, раздери тебя гарпун, не перестанешь орать — прирежу! — полушепотом гаркнул Сиплый.

— А я не ору, я тихо разговариваю! — уже шепотом возразил Хвост, пристраиваясь рядом с Сиплым. — Слушай, я серьезно, вам-то как удалось не оказаться там? — Он кивнул в сторону захваченной солдатами «Отваги».

— Как, как… — просипел тот, не отрываясь от подзорной трубы. — Опоздали мы благодаря моему пацану. Наверное, он и правда удачу приносит. А ты чего тут отираешься? Случайно не в курсе, по какому случаю у нас там шмон?

— Случайно в курсе, — отозвался Хвост, тоже пытаясь рассмотреть, что происходит на корабле. — Я ведь тоже сегодня подзадержался. Иду и думаю, ну все, Хитрец без меня уйдет, и вот подхожу я к зданию портовой управы и вижу, как солдаты оттуда такой хорошей кучкой выходят, и этот хмырь пернатый у них во главе. А знаешь, кто вышагивал рядом с ним? Наш Шакал. Сука. Ну у меня тут что-то внутри екнуло, ох, неспроста, думаю, такая бражка вспенилась. Шмыгнул я в подворотню, но все равно поглядываю, что да как. Они ко мне спиной стояли и потому не видели. И вот вижу я, что пернатый этот дает Шакалу кошель с золотишком, сердечно благодарит и говорит, что теперь он волен идти на все четыре стороны. Ну а дальше все просто. Эх, не успел я наших предупредить! Из-за проклятой раны бегун из меня никакой. Теперь вот хожу вокруг, поглядываю, может, еще кто из опоздавших объявится.

— Вот …! — выругался Сиплый, опуская трубу. — На… в…! Шакала я своими руками придушу!

— Слушай, Сиплый. — Хвост придвинулся к нему поближе. — Нам, это, линять отсюда надо. Капитану и остальным мы все равно ничем не поможем, разве что составим компанию на виселице, а наши имена из них точно вытрясут. Если Шакал уже не доложил, конечно. Не знаю, как вы, а я свою молодую жизнь так бездарно заканчивать не собираюсь. Я тут осмотрелся немного, Эдвин Каракатица через пару часов отходит. Может, к нему двинем?

— Каракатица? — с отвращением хмыкнул Сиплый, глядя на напряженно ожидающего его решения Хвоста. — Так ты поэтому тут крутился, что в одиночку к нему идти не хотел?

— Ну и поэтому тоже, — не стал отказываться тот. — Ты же его знаешь, к нему без поддержки соваться — верная смерть. Но деваться нам некуда, сам понимаешь, к вечеру наши имена каждая собака будет знать, а если за наши головы объявят награду, то и того раньше. Следующий корабль уйдет только утром. Мы столько не продержимся, Сиплый! Друзья — они только до той поры друзья, пока перед ними золотишком не потрясли. Давай решайся — либо жить, либо сдохнуть!

— Да не гони волну, Хвост, — раздраженно бросил Сиплый, снова берясь за трубу. — Наш Хитрец тоже не лыком шит, может, отбрешется еще. Подождем, чем дело кончится.

Тот не стал спорить.

— Ладно, подождем так подождем. Слушай, а это кто у вас? — Хвост ткнул в Жиля грязным узловатым пальцем. — Что-то я его раньше не видел!

— Новый врач, — буркнул Сиплый. — Хотел с нами идти.

Хвост смерил Жиля оценивающим взглядом. Тот спокойно кивнул ему и вернулся к наблюдению за чайками. Со стороны казалось, что происходящее мало занимает его, но Рене знал, что это не так. У самого молодого барона было такое чувство, что жизнь снова делает очередное сальто-мортале. Конечно, было страшно, но не до ужаса, как в прошлые разы. С удивлением он отметил, что, похоже, привык.

— Врач — это хорошо, — меланхолично заметил Хвост, наблюдая за оживившейся вскоре ситуацией на палубе «Отваги». Там началась какая-то беготня и послышались крики и пистолетные выстрелы. — Врач — он всегда пригодится…

Вдруг из-за борта вывалилось чье-то тело и тяжело шмякнулось на серые камни пристани. Сиплый высунулся посмотреть и быстро вернулся обратно.

— Кто там? — сгорая от нетерпения, спросил Хвост.

— Боцман, — ответил тот. Потом, приняв решение, скомандовал: — Все, уходим!

Шнява Эдвина Каракатицы совершенно логично тоже именовалась «Каракатицей» и была небольшой, но верткой и достаточно быстрой. Однако порядки на ней царили примерно такие, какие, наверное, должны были царить в аду. Во всяком случае, Рене в первый раз вспомнил о семинарии без привычного отвращения, потому что здесь было намного хуже. Эдвин Каракатица, сам не обладая ни малейшими представлениями о порядочности, и команду всегда набирал себе под стать. Не просто пиратов, а настоящее пиратское отребье. И потому дисциплины на корабле не было никакой. Ну или почти никакой.

В общем, Рене, Жилю, Сиплому и даже Хвосту пришлось несладко. Каракатица в это плавание набрал себе на шняву столько народа, что они спали чуть ли не друг у друга на головах. В трюме места не хватало, и половина спала вповалку на палубе. Разумеется, и Рене вместе с приятелями удостоился такой участи, потому что пришли они уже перед самым отплытием, и никто благодетельствовать им не собирался. Кормежка тоже оставляла желать много лучшего. Общего обеда не готовили, а выдавали каждому его долю сухим пайком. Кто хотел, мог идти на камбуз и пытаться сотворить себе из этого нечто съедобное, а мог жрать и просто так.

Неудивительно, что драки, обычно запрещаемые на время похода, начались на шняве с самого первого дня плавания. И причинами для них были не только обычные среди пиратов разногласия по поводу картежного выигрыша или грубых подначек, но и борьба за место на камбузе.

К счастью для наших путешественников, у Хвоста был с собой котелок, что позволяло не слишком зависеть от общей посуды, и потому готовку обеда с чистой совестью поручили ему. Он и не возражал, понимая, что не мальчишке же ее поручать. От него мигом останутся рожки да ножки. Остальные тоже отпадали. Услуги Жиля по причине частых драк сразу оказались востребованными, и он почти все время был занят, а нога Сиплого все никак не хотела заживать, и он сильно хромал.

Рене старался держаться ближе к своему матлоту, которого даже здесь многие знали и уважали. На него же самого пираты поглядывали насмешливо и снисходительно, как на щенка, попавшего в волчью стаю. Он не боялся, только злился, но все равно чувствовал себя неуютно. С вызовом разглядывал окружающих и раздражался еще больше, потому что ему здесь почти никто не нравился. Рожи у собравшихся на «Каракатице» пиратов были самые что ни на есть бандитские. Как ни странно, приличнее всего физиономии были у так называемых «законников», то есть у тех пиратов, которые придерживались определенных правил и вследствие этого пользовались большим авторитетом. К таким относились, к примеру, Серж Топор, огромный угрюмый детина с лысой головой и густой черной щетиной на тяжелом, словно вырубленном лице, Марк Грешник, невысокий и плотный англичанин с физиономией доброго дядюшки. А также вспыльчивый, но отходчивый Джо Крюк с крюком вместо левой руки, невысокий черноволосый француз из Марселя, имени которого никто не знал и которого все звали просто Марсель, боцман-голландец ван Хольт и еще несколько человек, имен которых Рене не успел запомнить. Сиплый, разумеется, тоже был «законником», что давало ему определенные преимущества. По крайней мере с ним советовались, и его мнение кое-что значило, когда возникала какая-нибудь спорная ситуация или требовалось решить, что делать дальше. В первый же вечер, когда «Каракатица» покинула Бельфлор, капитан целых два раза приглашал к себе «законников», и они долго и бурно что-то обсуждали.

К сожалению, своего молодого матлота Сиплый не считал нужным посвящать в обсуждаемые вопросы, но Рене не обижался. Ему поначалу и не хотелось ничего знать. У него не лежала душа ни к этому рейсу, ни к кораблю, ни к капитану. Каракатица с его наглой рожей казался похожим на проходимца. Невысокий, коренастый, с короткими кривыми ногами, он ходил, переваливаясь с бока на бок, вот уж правда каракатица, и орал на всех хриплым противным басом, заставляя Рене страдальчески морщиться и с ностальгией вспоминать прекрасные манеры Хитреца де Монтеня.

Плохо было еще и то, что отвлечься было совершенно не на что. Вахту их нести не заставили, народу было и так хоть отбавляй, и потому делать Рене было нечего. Как, впрочем, и Сиплому с его больной ногой.

— Послушай, Жан. — На второй день плавания Рене все-таки решил кое-что уточнить у своего друга. Он уже немного притерпелся к окружавшему их бардаку, и к нему вернулась способность наблюдать. — Я так и не понял. Для чего Каракатица набрал столько людей? Ведь не повернуться же, а воды и жратвы уходит столько, что впору следом тащить еще одну такую шняву, чтобы всех прокормить. Здесь же толпа больше, чем на «Вольном ветре», честное слово! — По прикидкам Рене, на «Каракатице» толпилось никак не меньше четырехсот человек.

— Да, неразумно это, — рассудительно согласился Сиплый. — Солониной и сухарями Каракатица впритык затарился, я уже посмотрел. Хорошо, если недели на две хватит, да и то если не обжираться. Воды побольше, но… Неразумно это, — повторил он. — Мало ли что, вдруг шторм куда отнесет или паруса кто попортит, что ж нам тогда, друг друга жрать? Никогда бы я на такой корабль не сел, прищемили там мне на Бельфлоре хвост или нет, а не сел бы. Но Каракатица кровью своей клялся, что это плавание затянется не больше, чем на неделю. Тот испанский кораблик, который нам нужен, отойдет от Иткаля через три дня. Там неподалеку мы его и встретим. Три туда, три обратно, и все. Эх, говорят, на нем столько золотишка, что нам и не снилось! — довольно потянулся Сиплый.

— Вот этого я тоже не понимаю, — скептически пожал плечами Рене. — Откуда Каракатица мог получить такую информацию? Ты посмотри на него! Ну ладно, наш Монтень-Хитрец или еще кто, но этот! Ты думаешь, у него были деньги за нее заплатить? У меня такое ощущение, что он и эту шняву в долг взял.

— А вот это ты зря, — возразил Сиплый, поворачиваясь на бок. — Каракатица — тот еще пройдоха, ему палец в рот не клади. Он всегда темнит, и никогда не знаешь, какой козырь у него в рукаве. Мог он об этом кораблике узнать, мог. Слухи — они ведь так и ищут, как бы в нужные уши залететь. И шняву он мог в долг взять и загрузить под это дело, такое тоже не редкость. Ты не суди по внешности, парень, а суди по делам!

— Пока я никаких дел не вижу, — справедливо заметил Рене. — Может, я и салага по вашим пиратским меркам, но я хорошо понимаю, что золото без хорошей охраны никто никуда не отпустит. С чего он взял, что тот кораблик пойдет один, без сопровождения?

— А почему нет? — удивился Сиплый. — Может и без сопровождения пойти, если не хочет привлекать к себе внимание и если у самого достаточно пушек на борту.

— Вот-вот, об этом я и говорю! У него пушек достаточно. А у нас? — Рене пренебрежительно мотнул головой в сторону борта, у которого притулились шесть жалких пушек среднего калибра. Даже на «Отваге» их было больше, не говоря уж о «Вольном ветре», у которого пушки располагались на обеих палубах и были гораздо больше и массивнее, чем эти недоразумения.

— Ха! — ухмыльнулся Сиплый. — Салага ты еще и пацан, Резвый! Сила пиратов — она не в пушках!

— А в чем же? В их количестве? — не удержался от ехидства Рене.

— Да, в количестве! — вышел из себя Сиплый. — Только не пушек, а пиратов! И это ответ на твой вопрос, за каким хреном Каракатица набрал на свою шняву столько народа. Он придумал такой финт ушами, что нам ни одна из пушек даже не понадобится, понял? Но я тебе ничего не расскажу, потому что разозлил ты меня, Резвый! Завтра сам увидишь и поймешь, что пираты — это тебе не какие-нибудь солдаты подневольные. У нас удача держится на острие абордажной сабли, а не на пушках!

Рене хотел возразить, что пушки — это тоже неплохо, но в этот момент со стороны камбуза послышались ругань и шум драки. Почти сразу же оттуда вышел Хвост, осторожно несущий исходящий паром котелок. Рана у него еще болела, и он шел медленно, слегка скособочась, но двигался вполне уверенно.

— Если вокруг тебя крысы, то это означает, что корабль по крайней мере плывет, — съязвил он, ставя котелок на палубу. — Сейчас остынет чуток, и можно жрать.

Рене поднялся.

— Я схожу за Жилем.

— Сядь, — скомандовал Хвост. — Там на камбузе опять порезались, ему сейчас не до жратвы будет. Слушай, Сиплый, что-то не нравится мне тут. Гнилой наш рейс, или я ничего не понимаю!

— Твою мать, и ты туда же! — выругался Сиплый. — Тебе-то что не так?

— Мне тут кое-кто кое-что на ушко шепнул, и то, что я услышал, мне очень не понравилось. — Хвост полез в сумку за сухарями, раздал каждому по четыре штуки и снова уселся на палубу. — Оказывается, кораблик, который Каракатица желает распотрошить, называется «Инфанта».

— Ну и что? — спросил Сиплый. — Это я и без тебя знаю.

— А то, — отозвался Хвост, помешивая ложкой горячее варево. — Знаю я эту посудину, один раз рядом в порту стояли, когда я с Лесопилкой ходил. Знаешь, что она собой представляет? Усиленный военный фрегат с тридцатью четырьмя пушками на борту. И командует ею капитан Пабло де Аламеда де Альварос и де еще там кто-то, адмирал испанского флота и начальник береговой охраны Айла Баллены и других испанских колоний здесь, на островах. Это же волчара, Сиплый. Не какой-нибудь торговый капитанишка, с которого еще мягкие перышки не сошли, этот оперился, когда нашего Резвого еще на свете не было. И знаешь что? Я ни разу не слышал, чтобы его «Инфанта», как дешевая торговая шнява, грузы через Атлантику туда-сюда таскала. Да, в сопровождении у золотых галионов была, о таком слышал, а чтобы сама золотишко перевозила — нет, того не припомню.

— Не надо мне про этого Аламеду байки травить, сам знаю, кто он такой, — отмахнулся Сиплый. — А насчет золотишка — все меняется, Хвост. Да и человек он подневольный, прикажут ему золото доставить туда-то и туда-то, и пойдет как миленький. Зато подумай, сколько нам чести будет — самого Аламеду обобрать!

— Да, честь — это, конечно, хорошо. — Хвост принялся откладывать часть варева из котелка в железную тарелку для Жиля. — Только, если дело выгорит, кроме чести, нас еще ожидает месть испанцев, которые за своего Аламеду из-под воды достанут и на ленточки порежут. И вообще… — Он попробовал варево, задумчиво пожевал, добавил соли. — Как бы там ни было, а я нюхом чую, что дело нечисто. Как бы подставы не было…

— Хватит ныть, Хвост! — разозлился Сиплый, беря ложку и присоединяясь к приятелю. — Ты же сам нас сюда притащил! Согласен, Каракатица — сволочь беззаконная, и на корабле у него вечно бардак, но пока за ним ничего такого не числилось, чтобы приписывать ему невесть что. Все, хватит трепаться! Резвый, бери ложку, давайте жрать!

Следующий день на «Каракатице» прошел относительно спокойно. Ни Рене, ни Хвост больше не злили Сиплого, высказывая сомнения в благополучном исходе дела. Зачем? Только лишний раз ссориться. Все равно каждый остался при своем мнении и менять его не собирался.

Жиль почти постоянно был занят, но каждый вечер непременно находил время глянуть на раненое плечо Хвоста и ногу Сиплого. Рана Хвоста заживала хорошо. Она была не столько глубокой, сколько длинной, и он уже мог спокойно двигаться, не опасаясь, что она помешает ему в самый ответственный момент. С ногой Сиплого дело обстояло хуже. Ушиб воспалился и болел, заставляя того прыгать на одной ноге, заменяя вторую костылем. Рене беспокоился и уговаривал его не лезть в схватку, на что Сиплый гордо возражал, что скакать, как воробей, он во время абордажа не собирается, а в руках у него силы, слава богу, достаточно, чтобы замочить любого, кто окажется к нему ближе двух шагов. Но Рене видел, что ему не по себе. Да и Жиль, обычно не церемонящийся с больными, вел себя с Сиплым как-то странно. Рене надеялся, что тот в своей обычной манере строго-настрого запретит ему и думать об абордаже, но тот говорил о всяких пустяках, обходя молчанием больную ногу. Даже однажды попросил рассказать о шрамах, которых на теле Сиплого было великое множество, как будто это было так важно, что дальше некуда.

Сиплому, впрочем, идея понравилась, и он долго и во всех подробностях рассказывал, какая отметина по какой причине ему досталась.

— А это что? — спросил Рене, показывая пальцем на жуткий рваный шрам, который Сиплый почему-то обошел вниманием.

— А это так, — отмахнулся его матлот, — акула укусила.

— Какая акула? — удивился Рене.

— Обычная акула. Дело было возле Эль Каймано. Испанцы нас обстреляли целой эскадрой. Наш пинас пошел ко дну, многие погибли, а некоторые оказались в воде.

— Как ты? — жадно спросил Рене.

— Как я, — ухмыльнулся Сиплый. Рассказ явно доставлял ему огромное удовольствие. — Вокруг, ясное дело, трупы, кровь, у живых, само собой, раны. Эх, акулья братия и набежала попировать! Мне повезло, я на большой обломок успел забраться, прямо передо мной всплыл, сволочь. Только одна сука все-таки успела меня ухватить.

Хвост неожиданно расхохотался.

— Слушайте, хотите анекдот? Сиплый, не бей меня, это просто анекдот! Как-то молодой пират спрашивает старого морского волка: «А правда, что вас акула укусила?» Тот солидно так отвечает: «Правда, сынок!» Молодой опять спрашивает: «А куда она вас укусила?» — «А вот это неправда!»

Рене с Жилем покатились со смеху, а Сиплый мрачно посмотрел на Хвоста и сказал:

— Дурак ты, Хвост, и шутки у тебя дурацкие. Разве ж можно над этим смеяться? А если б тебя самого туда акула укусила? Тоже веселился б тогда?

Хвост возвел глаза к небу, Жиль покачал головой, а Рене посмотрел на Сиплого так, будто впервые увидел.

Над анекдотом никто больше не смеялся.

Да и вообще целый вечер почти не разговаривали. Быстро поужинали и улеглись спать.

А ночью разразился шторм. К счастью, непродолжительный, но оставивший после себя самые неприятные впечатления. Рене вымок, продрог и не свалился за борт только благодаря тому, что Сиплый вовремя ухватил его за штанину. Доля пирата, ранее казавшаяся молодому барону такой заманчивой, теперь словно решила показать ему и свои мрачные стороны. На палубе царили суета и паника, два пирата все-таки не удержались на палубе, и их смыло за борт, из-за чего остальные были злыми и недовольными. Только Каракатица выглядел полностью удовлетворенным и сочился радостью, как рождественский гусь — жиром. Рене про себя решил, что никогда не будет больше с ним связываться, даже если придется умирать с голоду.

Зато утро выдалось тихим и светлым. Шнява резво бежала по волнам, подгоняемая свежим ветром. Капитан стоял у левого борта и пялился на морскую даль через подзорную трубу.

Вдруг он резко взмахнул рукой, что-то — хрипло выкрикнул боцману, и тот пронзительно засвистел в свой свисток, собирая матросов.

— Поднять испанский флаг! Спустить паруса! Изобразить пробоину по левому борту и начать ее заделывать! — раздались команды. — Двадцать пять человек вахтенных на палубе, остальные в трюм! Что стоите, как бараны, кому было сказано, в трюм?!

Пираты сгрудились у лестницы, ведущей на нижнюю палубу. Рене и Хвост с обеих сторон подпирали Сиплого, заодно защищая его ногу от нечаянных ударов. Лестница была узкая, и по ней Сиплому пришлось спускаться одному. Рене заметил, как перекосилось его лицо, когда старому пирату пришлось наступать на больную ногу.

В трюме было не протолкнуться, но Хвост быстро нашел свободную койку, согнал с нее хозяев, и они с Рене усадили на нее Сиплого, чтоб не перенапрягся перед боем, раз уж ему вожжа попала непременно в нем участвовать.

С палубы слышались крики и беготня, по левому борту стучали молотки и визжали пилы. Так продолжалось около часа, а потом все затихло и застыло в напряженном ожидании.

Рене весь извелся от любопытства. Наверху явно что-то происходило. Что-то интересное, такое, чего он никогда не видел и теперь вряд ли уже увидит. Можно было, конечно, сбегать к лестнице, подсмотреть или подслушать, и он несколько раз порывался это сделать, но смотрел на сидящего в койке Сиплого и оставался на месте. Если скомандуют «на абордаж», кто ему поможет? Хвост один не справится. Да и захочет ли?

— Не дергайся, пацан, — наконец сжалился над ним Сиплый. — Хочешь знать, что творится наверху? Не бей копытами, я тебе щас расскажу. Как раз сейчас Каракатица изображает из себя невинную испанскую овечку, сильно пострадавшую от вчерашнего шторма. Паруса спущены, на борту якобы пробоина, на флагштоке — испанский флаг. Как ты думаешь, что сделает Аламеда, когда увидит, что его соотечественники попали в беду?

— Подойдет поближе и спросит, не нужна ли помощь, — быстро сказал Рене, недоумевая, как же это он раньше не догадался, что к чему.

— Молодец, соображаешь, — похвалил Сиплый. — А что будет дальше, знаешь?

— Наши пойдут на абордаж? — предположил он.

— Пойдут, — согласился Сиплый. — Только не так быстро. Сначала поговорят, Каракатица пожалуется на судьбу и предъявит испанский патент. В общем, усыпит бдительность. И когда с «Инфанты» спустят лестницы, чтобы переправить нам доски, парусину и что он там еще у них выпросит, тогда наш капитан скомандует «на абордаж», и придет наша очередь действовать. Как тебе такой расклад?

— Неплохо! — широко улыбнулся совершенно успокоенный Рене. План ему понравился, и он не видел никаких причин для того, чтобы он не был реализован.

— Только вот будет ли там золото, — добавил ложку дегтя в его радужное настроение Хвост. — А то может получиться так, что мы за здорово живешь на Аламеду полезем.

— Да ладно тебе ныть! — в сердцах прикрикнул Сиплый. — На крайний случай корабль возьмем, за него хорошую цену дадут. Да и выкуп за самого Аламеду и его офицеров, если что пойдет не так, тоже можно потребовать.

— Ага, а потом всю жизнь бегать от испанцев, как кролики от собак!

— Все, заткнись, Хвост, последний раз предупреждаю! — уже по-настоящему разозлился Сиплый, и тот умолк.

* * *

Наверху еще некоторое время было тихо, а потом снова начались возня и беготня.

— Подходят, — глядя в потолок, сказал Сиплый.

Пираты, которые до этого переговаривались, замолчали. Кое-кто начал проверять, в порядке ли сабли и пистолеты, кто-то совал ножи за пояс либо прятал их за голенищами. Воздух сгустился, до отказа наполненный ожиданием, страхом, жадностью и непроизнесенными вслух молитвами. Впрочем, некоторые все же крестились и шевелили губами, прося заступничества у Пресвятой Девы.

Вдруг тишину разорвали пистолетные выстрелы, и хриплый голос Каракатицы, подхваченный лужеными глотками остававшихся на палубе матросов, проорал:

— На абордаж, сукины дети!!! На абордаж!!!

Пираты лавиной устремились к дверям, Рене, захваченный их энтузиазмом, хотел бежать за ними, но на его плечо опустилась рука Сиплого.

— Не торопись, сынок, поможешь!

Он тут же вспомнил про ногу друга, подставил ему плечо, и они вместе поспешили за основной человеческой массой. Хвост, как и предполагал Рене, убежал одним из первых.

А наверху времени не теряли. Пиратская шнява уже была надежно прижата к борту «Инфанты» с помощью абордажных крюков. Пираты по сброшенным самими же испанцами лестницам карабкались наверх. Их оттуда обстреливали солдаты Аламеды, но они все равно упрямо лезли, и их отвага вознаграждалась тем, что погибали далеко не все. Многие переваливались через борт и вступали в схватку, прореживая ряды тех, кто поливал пистолетным огнем их товарищей. Одну лестницу испанцам удалось обрубить, и поднимавшиеся по ней пираты упали в море.

Рене обернулся к Сиплому. Борт «Инфанты» был выше борта шнявы всего лишь на половину человеческого роста, и лезть было не высоко, но нога Сиплого не очень-то слушалась его в последнее время.

— Может, останешься? — с надеждой спросил он друга.

Тот, сжав зубы, отрицательно покачал головой.

— Помоги дойти, а там уж я сам.

Рене дотащил его до лестницы, в которую Сиплый вцепился, как в родную мать, а сам схватился за соседнюю. И по тому, как перекосилось лицо его матлота, сразу понял, что Сиплый не долезет. Однако тот еще сильнее сжал зубы и упрямо пополз вверх. Рене снизу подпирали, кто-то грубо выругался, чтобы не задерживал, и он птицей взлетел на борт фрегата. Перепрыгнул, огляделся, никого из испанцев поблизости не было. Решил, что несколько мгновений у него есть. Быстро перегнулся через борт и, вцепившись в рубашку Сиплого, с воплем вытащил его на палубу. Тяжелый, зараза. Оба упали. Сиплый, бледный до синевы, хрипло дыша, вытащил саблю.

— Дай тебе бог здоровья, сынок. А теперь вперед!

Кое-как поднялся и, сильно припадая на одну ногу, направился в самую гущу схватки. Рене, тоже сжав в одной руке саблю, а в другой пистолет, побежал следом за ним. Ну не мог он его бросить.

Почти сразу на Сиплого набросился испанский офицер. В блестящем шлеме, кирасе поверх красной рубашки, с острыми усами и бородкой клинышком. Рене выстрелил ему в лицо, и он упал. Сиплый недовольно зарычал и быстрее захромал к дерущимся. Рене сунул пистолет за пояс и хотел было бежать за ним, но тут его сбили с ног, он упал и откатился в сторону. На него тут же набросились два солдата с длинными шпагами, умело зажимая между богато украшенной резьбой рубкой и еще какой-то носовой постройкой, названия которой Рене не знал. Он отбивался изо всех сил, с ужасом понимая, что судьба столкнула его с хорошо обученными фехтовальщиками, а не с кое-как держащими в руках оружие матросами, как на присной памяти «Скромнице». Кое-как между ударами ему удалось распахнуть дверь постройки и некоторое время защищаться с ее помощью, то закрывая, то открывая ее, а потом он просто нырнул вниз, захлопнув ее за собой. Один из солдат последовал за ним, и Рене, воспользовавшись тем, что глаза того не сразу привыкли к полумраку, бросился вперед и воткнул саблю в незащищенную шею, прямо под подбородок. Тот обмяк и медленно повалился на пол. Рене еле успел выдернуть оружие, потому что на него почти тут же набросился вбежавший следом за первым второй. Рене отбил несколько ударов, но почувствовал, что не выдерживает, повернулся и побежал по темному коридору куда глаза глядят, слыша у себя за спиной тяжелое дыхание и лязганье кирасы испанца.

Тот загонял его, как зайца. Коридор все длился и длился, но Рене понимал, что так не будет продолжаться вечно. Как только он упрется в стену или запертую дверь, ему конец. К счастью, пока ему везло. Каждый раз, когда он думал, что уже все, за очередной дверью открывался новый коридор, и он продолжал бежать. Темные участки сменялись светлыми, освещенными висящими на стенах масляными лампами со стеклянными пузырями. Богатый корабль. У Рене в замке были такие же лампы. Не раздумывая, он на бегу сорвал одну из них. Иметь возможность видеть дорогу ему показалось важнее того, что он сам будет изображать из себя прекрасную мишень. Хотя вряд ли испанец станет стрелять — чтобы достать пистолет и прицелиться, нужно время, а его Рене давать не собирался. Он слышал, как испанец за его спиной тяжело дышит, и было ясно, что бежит он уже из последних сил. И только Рене подумал, что, может, еще улизнет, как его везение неожиданно закончилось. Сзади открылась одна из дверей, послышались голоса, и к бегущему за ним солдату присоединились еще несколько человек. Не запыхавшихся, как загнанная лошадь, в отличие от прежнего преследователя, да и от самого Рене, и к тому же прекрасно ориентирующихся в недрах собственного корабля. У удирающего со всех ног юного барона даже не было времени толком оглянуться и пересчитать, на сколько увеличилось число догоняющих его испанцев. Да и какая, собственно, разница?

У Рене возникло ощущение, что он пробежал уже весь корабль насквозь, и это тут же получило свое подтверждение. Он влетел в очередную распахнутую дверь, потом еще в одну и остановился. Все, тупик. В отчаянии он обернулся, но его преследователи отчего-то остановились в дверях, глядя на него с суеверным ужасом, и не торопились набрасываться на него или стрелять. Рене не понимал, что происходит. В панике он огляделся… Вокруг аккуратными стопками были сложены небольшие мешки, часть из которых, впрочем, недавно явно перетаскивали и даже порвали один. Вон он, лежит у переборки и даже видно высыпавшийся из него серый зернистый порошок…

Порох!!!

Пальцы Рене, державшие ручку лампы, судорожно сжались. Он опустил глаза на пол и увидел, что стоит босыми ногами прямо на ведущей к разорванному мешку дорожке из серого песка. Рене с отчаянием посмотрел на испанцев. Его рука, державшая масляную лампу, дрогнула, и он с удивлением заметил, как вздрогнули вслед за ней его преследователи.

— Сдавайтесь, — дрожащим тихим голосом приказал Рене, осознав наконец, что все это может значить. — Сдавайтесь! — гаркнул он уже громче, раздраженный тем, что они не двигаются с места.

Они все равно стояли, словно окаменев, глядя на пляшущий язычок пламени в его руке. Рене торопливо сдернул с лампы стеклянный пузырь и заорал уже во всю глотку, оглушенный пониманием, что, пока эти идиоты тут стоят, Сиплый и остальные, может, сейчас гибнут на палубе, и для них могут оказаться важными вот эти самые секунды.

На мгновение Рене похолодел. А может, испанцы просто не понимают, что он им говорит? Рене попытался вспомнить, как по-испански «сдавайтесь», но это слово, как назло, выскочило у него из головы. Неудивительно, этот язык всегда плохо ему давался.

— Сдавайтесь!!! — отчаянно завопил он на латыни, которой его три года мучили в семинарии.

Потом на греческом, на английском, на французском, снова на латыни и, наконец, все-таки на испанском.

— Сдавайтесь!!! Будьте вы все прокляты, сдавайтесь!!!

Родная речь будто вывела солдат из оцепенения, двое из них развернулись и куда-то побежали, а остальные остались стоять, глядя на него уныло и обреченно.

Дальше все было просто. Через некоторое время к Рене спустился капитан Каракатица собственной персоной в сопровождении нескольких головорезов. Они быстро связали не оказывающих ни малейшего сопротивления испанцев и увели наверх. А Каракатица подошел к Рене и осторожно сказал:

— Все, парень, можешь выходить. «Инфанта» наша.

Рене с трудом разжал сведенные судорогой губы.

— А Сиплый? Как там Сиплый? Вы его видели?

Капитан покачал головой, но Рене каким-то чутьем понял: врет.

Резким движением он вручил Каракатице фонарь и, не глядя, взял он его или нет, побежал прочь.

Глава 7

Победа пиратов была полной и безоговорочной. Побросавших оружие испанских солдат и матросов связали и заперли в трюме. Над захваченной «Инфантой» подняли английский флаг и отодрали от ее борта доску с названием на испанском языке. Позднее Каракатица собирался составить из старых букв что-нибудь новое, уже по-английски. Все эти ухищрения предпринимались по одной простой причине — несметного количества золота, как и предполагал Хвост, на испанском корабле не оказалось. И, хоть это было и небезопасно, пришлось реализовывать план «Б», который заключался в том, чтобы отогнать фрегат на Скалшорз, там продать, а деньги поделить. Кроме того, наметился и еще один источник дохода. Адмирал де Аламеда, получивший в схватке небольшое ранение, не был вздернут на рее, как можно было ожидать, а получил статус заложника со всеми вытекающими последствиями в виде возможности заплатить выкуп за свою жизнь и свободу. В связи с этим высокородного испанца почти не били, а просто заперли в одной из маленьких кают и поручили заботам Жиля. Примерно так же поступили с его первым помощником и несколькими богатыми офицерами. Каракатица, радостно потирая широкие, как лопаты, ладони, любовно называл их курочками, сидящими на золотых яйцах. Каракатица вообще ходил очень радостный после захвата «Инфанты».

Рене его радость была как нож в сердце.

Сиплого он нашел на палубе уже мертвым, израненным и окровавленным до такой степени, что смотреть было страшно. Сам непослушными, негнущимися пальцами зашил еще теплого матлота в парусину и сам же с небольшой помощью Хвоста уложил на доску и…

Тело Сиплого плавно соскользнуло со своего последнего ложа и упало в море.

После этих коротких похорон Хвост молча похлопал Рене по плечу и ушел по своим делам. Рене не удивился и не обиделся, Хвост был не из тех, кто подвержен глупой сентиментальности. Сам Рене уходить не торопился. Да ему и идти было некуда. Раньше у него был Сиплый, а теперь никого. От матлота Рене остался только чемоданчик с барахлом да нож, который он снял с его пояса и повесил себе. На чехле ножа было выцарапано «Жан Сиплый», и Рене казалось кощунством выбросить за борт и его. Хоть какая-то память останется.

Рене почувствовал, что на его плечо легла рука. Он повернул голову. Рядом стоял Жиль и задумчиво смотрел на безмятежно-спокойное море.

— Ты знаешь какую-нибудь молитву, мальчик? — спросил он.

Как Рене ни было плохо, он не выдержал и усмехнулся. Знает ли он какую-нибудь молитву! Если бы он мог сейчас читать молитвы, он бы, наверное, по возвращении во Францию вернулся бы в семинарию.

— Нет, — сказал он. — Я все забыл. — Рене немного помолчал, надеясь, что боль отпустит, но она даже не подумала это сделать. Так больно ему не было никогда, даже когда умер отец. — Это я виноват, — не поднимая головы, сказал он Жилю. — Не надо было разрешать ему лезть на этот проклятый корабль!

— Рене, мальчик. — Рука Жиля сжала его плечо. — Нет здесь никакой твоей вины! Я не хотел тебе говорить, но… Твой приятель все равно бы умер. Он был обречен, понимаешь? Его нога… Там уже началось заражение крови, я ничего не мог сделать. Только отрезать по самое бедро. В принципе это не так страшно, я уговаривал его пойти на это, но он не согласился. Он сам решил так умереть. В бою, а не на соломенной подстилке в трюме, как бездомная собака.

— Все равно это я виноват! — Рене поднял на него полные слез и отчаяния глаза. — Мне надо было ухаживать за его ногой. Нельзя было оставлять его одного! А пока я там с девками, он… — Слезы пролились из глаз, побежали по щекам ручьем, Рене сердито вытер их и с уверенностью знающего человека повторил: — Это я виноват.

— Как люди все-таки любят брать на себя то, что к ним не имеет никакого отношения. — Жиль мрачно посмотрел на горизонт, где море так сливалось синевой с небом, что трудно было отличить, где кончается одно и начинается другое. — Знаешь, что он мне ответил, когда я первый раз заговорил про заражение? Он сказал: «Видать, правду говорят, что от судьбы не уйдешь. Когда меня мой парнишка вытащил, я думал, еще поживу, но, похоже, там меня уже заждались, раз так торопят». Это судьба, Рене, понимаешь, судьба! А от судьбы не уйдешь!

— Судьба! — Рене нерадостно засмеялся и быстро оборвал свой смех. — Ты что, язычник, Жиль? Разве тебя не учили, что вера в судьбу — это язычество? Нельзя говорить «судьба», надо говорить: «провидение господне», — назидательно сказал он. Уж на этом Рене собаку съел, он столько наслушался подобных высказываний, что оставалось удивляться, как у него из ушей не полезло. — А если это провидение, — внезапно погрустнев, тихо продолжил он, — то что может ожидать Сиплого после смерти? Нет, Жиль, так не пойдет! — Рене вскинул голову и твердо посмотрел на врача. — Сиплый — он для меня… — Рене хотел сказать, как отец, но не сказал, потому что это была неправда. Сиплый, старый пират, которого он и знал-то всего несколько дней, за это короткое время как-то незаметно стал ближе и роднее, чем законный родитель. — В общем, я не позволю ему гореть в аду. Клянусь своим возвращением домой, что, как только у меня появятся деньги, я построю ему церковь, где все будут молиться за упокой его души! Или я не барон де Гранси!

Жиль недоуменно покосился на него.

— Я так понимаю, это обет?

Рене горько рассмеялся. Да уж, принесение дурацких обетов — тоже фамильная черта баронов де Гранси.

— Нет, — покачал он головой, — это не обет. Мне плевать, будет меня кто-то хвалить за это или порицать. Я просто это сделаю.

Каракатица двинулся на Скалшорз обходным путем, минуя испанские поселения и наиболее часто используемые подданными их католических величеств водные маршруты. Ничего, пусть дольше, зато безопаснее. Конечно, возникла небольшая проблема с продовольствием, поскольку заходить лишний раз в порты, ведя в поводу захваченный корабль, было не слишком-то разумно. Но ее решили просто — пленных испанцев высадили на одном из необитаемых островков, выдав им минимум снаряжения, и тем самым избавились от лишних ртов. Да, честно говоря, количество самих пиратов после мясорубки на борту «Инфанты» сильно поубавилось, и продолжало убавляться, несмотря на все старания Жиля и опять напросившегося ему в помощники Рене. После последнего пересчета всего народа на двух кораблях было двести тридцать восемь человек, включая четырнадцать пленных испанцев с доном де Аламедой во главе.

Рене снова взялся помогать Жилю по той простой причине, что больше ничего делать толком не умел. Разве что драить палубу, но вряд ли бы это отвлекло его от тоски по Сиплому, как, впрочем, и обычное безделье. Зато рядом с Жилем тосковать было некогда. Всегда находился кто-то, кому нужна была кормежка, перевязка, питье, вынести судно, принести лекарство, да мало ли что еще. Это отвлекало от мрачных мыслей почище любой молитвы, хотя священники в семинарии вряд ли поддержали бы Рене в этом вопросе.

Все больные находились на бывшей «Инфанте», как на более удобной по сравнению с неказистой «Каракатицей», и в обязанности Рене входило также, кроме ухода за своим братом-пиратом, еще и навещать испанского адмирала, безвылазно (не по своей воле) сидящего в своей каюте.

Неглубокая огнестрельная рана на бедре, которую он случайно получил во время перестрелки, заживала хорошо, и Жиль к нему почти не заходил, свалив все обязанности на неплохо знающего испанский язык ученика. Сам он испанского не знал и в обозримом будущем изучать не собирался.

Каракатица, казалось, был этим не слишком доволен и несколько раз подходил к Рене, напоминая о запрете обсуждать что-либо с Аламедой и пугая в случае его нарушения всяческими карами, начиная от полного задуривания мозгов хитрым испанским аристократом (а аристократы — они знаешь какие пройдохи!) до нечаянного разбалтывания важной информации, которой тот обязательно воспользуется для побега.

Рене сентенции Каракатицы об аристократах и разговоры о побеге только смешили. Ну, куда, скажите на милость, можно сбежать с этого корабля? В открытое море, что ли? Но обсуждать что-то с Аламедой он и так не собирался. Немолодой испанец казался Рене надменным, гордым и жестким, как старая подметка, и совершенно не располагающим к откровенным и продолжительным беседам. Однако боль от раны и унижение от плена переносил с таким достоинством, что вызывал невольное уважение. Тем не менее он был испанцем и капитаном тех, кто убил Сиплого, и этим все было сказано.

Обычно Рене ограничивался приветствием и несколькими фразами по поводу самочувствия адмирала, и де Аламеда, казалось, был полностью с ним солидарен, отвечая так же немногословно. Однако на седьмой день плавания он отступил от этого правила.

В тот день он впервые самостоятельно встал с постели и ожидал, когда Рене принесет ему обед, сидя на прикрученной к полу табуретке возле откидного столика.

— Добрый день, господин адмирал, — поприветствовал его Рене, входя в каюту. — О, я вижу, вы сегодня уже на ногах! Не слишком ли рано вы встали?

— Добрый день, молодой человек, — благосклонно отозвался тот. — Благодаря вашим неусыпным заботам я действительно чувствую себя намного лучше. Как там погода?

— Штиль, господин адмирал, — ответил Рене, расставляя на столике непритязательную трапезу и удивляясь про себя разговорчивости подопечного. А погода действительно не баловала ветром, корабли двигались еле-еле, практически стояли на месте, чем Каракатица был очень недоволен. — Впрочем, говорят, вечером все должно измениться. — Рене толком не знал, как капитан с помощником это определили, но они уверенно ожидали к вечеру свежий бриз с юга.

— Все верно, — согласился адмирал. — Вы еще не обладаете достаточным опытом, молодой человек, а я уже чувствую, как в воздухе пахнет южным ветром.

Он повернулся, чтобы посмотреть в иллюминатор. Рене неожиданно для себя заметил, какая у него осанка. Вот что значит настоящий испанский гранд. Болит там у него нога или не болит, а спина все равно такая прямая, что хоть доску прикладывай для проверки. Рене тоже выпрямился, невольно подражая невозмутимому испанцу.

— Приятного аппетита, господин адмирал. — Закончив, Рене повернулся, чтобы уйти.

К его удивлению, де Аламеда остановил его.

— Подождите, молодой человек, прошу вас!

— Вам что-нибудь нужно? — обернулся Рене. — Рана беспокоит?

— Нет, моя нога, как я уже говорил, заживает прекрасно благодаря вашим заботам. Я хотел бы вас спросить… Возможно, мой вопрос покажется неуместным, но, поверьте, я не могу его не задать. Что с моей командой? — Видя, что Рене колеблется, он продолжил: — Поверьте, я понимаю, что вам запрещено обсуждать со мной что-либо, но все равно я прошу вас! Если просьба испанского адмирала хоть что-то значит для вас, скажите хоть несколько слов! Они живы или?..

Рене колебался только мгновение. В конце концов, какую военную тайну он выдаст? Разве что немного успокоит больного.

— Кроме тех, кто погиб во время абордажа, все живы, господин адмирал.

— Слава Пречистой Деве Аточской! — с облегчением выдохнув, истово перекрестился тот.

Потом обернулся к Рене, явно намереваясь уточнить еще что-то, но тот его опередил.

— Если вы хотите им что-то передать, то это бесполезно. Их нет на корабле. — «И никакого бегства или бунта не получится, можно даже не планировать», — добавил Рене про себя.

— Как? А где же они?

— Их высадили на одном из необитаемых островов.

— Да. — Адмирал кивнул, с усилием сохраняя видимость спокойствия. — Я слышал о такой пиратской практике. Надеюсь, им оставили оружие и запас продуктов?

— Нет, продуктов они почти не получили, всего лишь мешок сухарей, — покачал головой Рене. Еды пиратам самим не хватало. На испанском судне запас был совсем не так велик, как они ожидали. Наверное, Аламеда планировал закупить продукты позднее, зайдя на какой-нибудь испанский остров. — А оружие им дали и еще кое-чего по мелочи. Даст бог, продержатся до тех пор, когда мимо пройдет корабль.

— Даст бог, — снова перекрестившись, повторил испанец, — я буду молиться за них.

На самом деле оба знали, что молитвы не помогут. Рене слышал, как пираты говорили, что корабли в эти воды заходили редко, и если не знать, где искать, то можно пройти в двух милях от острова и не заметить, что на нем кто-то есть. Адмирал тоже уже наверняка прикинул курс, расстояние и наличие торговых путей.

А то, что испанец все время крестился, неожиданно раздражило Рене до крайности.

— Вы, господин адмирал, вместо того чтобы молиться, лучше бы выкупили у Каракатицы координаты этого острова, когда он будет вас освобождать. Мне кажется, это было бы намного полезнее, — немного резко посоветовал он.

— Вы не верите в силу молитвы, молодой человек? — удивленно поднял брови адмирал.

— Отчего же, верю, — не стал отпираться Рене. Он и сам иногда молился, когда сильно прижимало. — Только, по моему скромному разумению, к молитве лучше все же прилагать реальные дела, а не только поклоны и перебирание четок.

— Весьма здравое суждение, — медленно наклонил голову адмирал. — Разумеется, я выкуплю у вашего капитана сведения об острове, где находятся мои люди. Я сделал бы это и без вашей подсказки. Однако…

— Что?

— Юноша, вы кажетесь мне неглупым и порядочным человеком, и поэтому я позволю себе говорить откровенно. Вы действительно верите, что ваш капитан, сорвав такой куш, оставит меня в живых? Не проще ли убрать свидетеля?

Теперь настала очередь Рене удивляться.

— А почему бы Каракатице и не оставить вас в живых? Вас ведь держат здесь ради выкупа, разве не так? Мы все равно ведем ваш корабль на продажу, какой смысл теперь убирать свидетелей? И так все всё узнают. А убивать вас просто так… Неужели вы думаете, что ваш корабль так дорого стоит, что мы можем смело отказываться от пятнадцати тысяч выкупа за вашу голову? Ведь, кажется, столько стоят нынче испанские адмиралы? — Рене дерзил, и дерзил вполне сознательно. Адмирал, сам того не зная, задел его за живое. Молодой барон не понимал, за какого черта лысого отдал жизнь Сиплый и остальные погибшие пираты, если обещанного золота на «Инфанте» не было и в помине. — А ваш корабль на Скалшорзе можно будет сбыть всего тысяч за тридцать — тридцать пять, да и то если повезет. Слишком приметный, как мне объяснили. Кому из пиратов охота связываться с вами и вашей местью… Так что моя доля составит всего-то монет четыреста, не больше.

Однако испанец казался удивленным не меньше Рене.

— Какие четыреста монет? — резко спросил он. — Вы в своем уме? Позвольте уточнить, вас ведь около двух сотен на корабле? Так вот, я не знаю, как вы там делите добычу, но даже по самым скромным подсчетам на долю каждого из вас должно приходиться по несколько тысяч золотых пиастров. После реализации товара, разумеется!

— Мы делим добычу по-честному! — огрызнулся Рене. — Интересно, после реализации какого товара я должен получить столь заоблачную сумму? После продажи корабельных крыс?

— Вы издеваетесь? — Адмирал выглядел искренне потрясенным. — Если вам угодно именовать изумруды и бриллианты корабельными крысами, то воля ваша, разумеется, но мне позвольте называть их так, как я привык. Молодой человек, ведь вы же явно хорошего рода, не то что это отребье, — он презрительно кивнул головой в сторону палубы, — и я ни за что не поверю, что вы не знаете настоящей ценности этих камней!

Разумеется, Рене знал, сколько могут стоить бриллианты и изумруды, и до него постепенно начало доходить.

— Камни крупные? — спросил он.

— Самый мелкий изумруд весит двадцать пять карат, — ответил адмирал. — Бриллианты примерно по десять. Самый крупный изумруд — величиной с голубиное яйцо.

Рене стало нехорошо.

— Камни ограненные?

— Да. Это ежегодный дар от всех испанских колоний ее католическому величеству. Ювелиры были специально заранее доставлены в Новый Свет.

— Сколько их всего?

— Одиннадцать изумрудов и пять бриллиантов.

— Как они были запакованы?

— Небольшая резная шкатулка черного дерева с позолотой, в ней черный бархатный мешочек вот такой величины. — Адмирал изобразил руками величину ладони.

Рене задумчиво посмотрел в небольшое окошко, открытое по случаю хорошей погоды. В него был виден кусочек ярко-голубого неба. Испанец молча наблюдал за его раздумьями, не пытаясь их прервать.

— Послушайте, господин адмирал, — заговорил Рене некоторое время спустя. — Я понимаю, вы в отчаянном положении. Плен, который неизвестно чем закончится, потеря корабля и экипажа. Короче, полное фиаско. Наверное, в таком положении все средства хороши. Например, обмануть молодого помощника врача, убедив его, что от него утаили большую часть добычи, и посеять раздор между пиратами. Пусть поубивают друг друга, а пленный под шумок может и сбежать, а то и вовсе завладеть кораблем. Как вам такой способ решения проблем, а?

— Послушайте, молодой человек. — Адмирал встал, поморщившись от боли в раненой ноге, и гордо выпрямился. — Я — испанский дворянин. Честь не позволяет мне лгать даже врагу и даже ради спасения собственной жизни. Вы мне не ровня, и только поэтому я вас не убью и даже приму извинения, если вы пожелаете их принести. В противном случае вы можете больше не трудиться приходить в мою каюту. Ваши услуги мне более не понадобятся.

Как Рене ни был юн и неопытен, он видел, что адмирал говорит искренне, и то, что он говорит, для него настолько важно, насколько вообще что-то может быть важно для этого человека. Не удержавшись, Рене попенял господу на его честность. По нему, было бы лучше, если бы этот гордый испанец соврал.

— Хорошо, — вздохнул он, вставая. — Я верю вам, господин адмирал. Примите мои извинения за то, что я подумал, будто вы способны на низость. Я был не прав, это большая оплошность с моей стороны.

Рене коротко поклонился и выпрямился, ожидая ответа адмирала. Испанец несколько секунд пристально смотрел на него, потом резко бросил:

— Ваши извинения приняты. — И опустился на табуретку с таким величием, словно непритязательная мебель под его седалищем была по меньшей мере королевским троном.

Рене поклонился еще раз и хотел уйти, чтобы хорошенько обдумать то, что он только что узнал, но адмирал опять остановил его.

— Постойте, молодой человек, — немного смягчив топ, попросил он. — Та информация, которую вы получили, она действительно может обернуться… бунтом?

Рене молча посмотрел на него. А чем еще она может обернуться? Нет, не так. Если камни присвоил не Каракатица, а кто-нибудь еще, то дело ограничится простым вздергиванием виновного на рее. Но, честно говоря, Рене не верил в такую возможность. Чтобы на это пойти, надо быть круглым идиотом. Продавать такие камни — дело очень непростое, хлопотное, да и опасное. С другой стороны, Рене не верил и в то, что Каракатица тоже пошел на это в одиночку. Хотя бы потому, что капитанские каюты, как рассказывал Сиплый, пираты по возможности в одиночку не обыскивают. Берегут репутацию. А на «Инфанте» у капитана была прекрасная возможность почистить каюту адмирала в компании других пиратов.

А если… Если Каракатица заранее знал о камнях и влез в эту авантюру, имея точную информацию, где они находятся? Тогда мог и сцапать их под шумок, благо, что мешочек небольшой, а пустая шкатулка… да хрен с ней, со шкатулкой. Тогда капитан ходит по лезвию ножа. С одной стороны — пираты, с другой — испанцы. А он еще собрался отпускать Аламеду за выкуп… Или не собирается? Рене бросил оценивающий взгляд на сидящего на табуретке адмирала. Нет, если Каракатица действительно взял камни, то Аламеду он не отпустит. Отравит, задушит, устроит несчастный случай, но живым испанец капитану не нужен, это ясно как божий день.

Рене застонал про себя. О господи-и! Этот идиот Каракатица всех подвел под монастырь. Испанцы никогда не простят такого оскорбления и не успокоятся, пока не выловят всех, кто участвовал в захвате «Инфанты». Пусть Рене мало знал о здешних обычаях и совсем не разбирался в политической обстановке, но уж этого он не мог не понимать.

Будущий барон совершенно не знал, что ему делать. У него голова шла кругом. Надо было срочно с кем-нибудь посоветоваться. Ничего не ответив адмиралу, он повернулся, чтобы уйти.

— Постойте! — повелительный окрик снова остановил его. Испанец встал и подошел к Рене. — Молодой человек, прежде чем вы уйдете, я хотел бы сказать вам еще кое-что. Если случится так, что камни попадут в ваши руки, а я, несмотря ни на что, останусь жив, то обещайте мне, что не станете продавать их по одному, а продадите все вместе купцу Педро Родригесу с Эль Каймано. Он даст вам за них полмиллиона, это, конечно, гораздо ниже их настоящей цены, но остальное вам заменит моя благодарность. Клянусь, что в этом случае ни я, ни испанский флот не будем вас преследовать. Вы даже можете оставить себе этот корабль, и я обещаю, что ни одно испанское судно и близко не подойдет к вам с дурными намерениями!

— Благодарю, — чужим голосом сказал Рене, не понимая толком, что он говорит. — Мне пора идти.

Адмирал сделал движение, чтобы снова остановить его, но передумал и проводил помощника врача задумчивым взглядом.

Первым делом Рене направился в сторону капитанской каюты. Вернее, бывшей адмиральской. Хриплый бас Каракатицы доносился с кормы, и Рене надеялся, что в ближайшее время капитан там и будет находиться. Оставалось проверить, пуста ли сама каюта. Он спустился на вторую палубу, вразвалочку прошел по длинному коридору, делая вид, что никуда не торопится, а на самом деле прислушиваясь, не раздаются ли голоса за заветной дверью. Вроде бы все было тихо. Матросы на верхней палубе занимались своими делами, и Рене рискнул. Осторожно повернул гладко отполированную медную ручку и быстро вошел внутрь.

К счастью, каюта была пуста. Не то чтобы туда так уж запрещалось заходить, но Рене сейчас совершенно не в состоянии был выдумать причину, по которой он мог бы здесь оказаться.

Обстановка каюты была роскошной. Когда-то. Когда здесь еще не жил Каракатица. Теперь здесь был бардак. Почти вся мебель сломана либо заляпана жиром и винными пятнами, на коврах тоже видны подозрительные потеки. Похоже, капитан несколько дней подряд отмечал свой успех. Рене быстро огляделся. Обстановка удручала его все больше и больше. Занавеси и дорогие гобелены чьей-то небрежной рукой были скомканы и кучей брошены в углу. Разные дорогие мелочи, призванные создавать в жилище уют и красоту, валялись на столе вперемежку с объедками и пустыми бутылками. На полу рядом с ним валялась раздавленная чьим-то сапогом маленькая статуэтка из слоновой кости.

Рене подошел к столу, присел и поднял то, что раньше было искусно вырезанной Пресвятой Девой Аточской. Теперь от нее осталось только милое, кроткое личико и часть плеча, остальное же превратилось в мелкое крошево. Рене положил безделушку в карман и поднялся.

Правду говорят, что о человеке можно многое узнать, посмотрев на то, как он живет. Почему-то теперь Рене нисколько не сомневался, что Каракатица был вполне способен стащить камни, нимало не заботясь о последствиях. Ибо человек, не способный бережно отнестись к произведению искусства, чья цена примерно равнялась стоимости его шнявы, не говоря уже о том, что это было изображение Пресвятой Девы, к которому следовало относиться с уважением, не способен и думать как нормальный человек.

Рене осторожно осмотрел стол, стараясь не слишком нарушать положение вещей, объедков и бутылок, и быстро нашел то, за чем он сюда пришел.

Нет, не бархатный мешочек с бриллиантами и изумрудами. Найди он его, он, пожалуй, отбросил бы его от себя, как ядовитую змею, — уж слишком много опасностей таило в себе то, что было завернуто в кусочек черного бархата. А увидел Рене всего лишь маленькую шкатулку со сломанным замочком. Она валялась на самом виду среди прочих мелких вещиц и, разумеется, была пуста.

Рене зачем-то взял ее в руки, осмотрел и положил на место.

Глубокой ночью он разбудил Хвоста и, невзирая на ругань и небольшое физическое сопротивление, притащил в каюту Жиля.

Не сказать, что Жиль был от этого в восторге, но, посмотрев на повзрослевшее за одну ночь лицо Рене с тенями вокруг глаз, которые резко выделялись при свете свечи, согласился его выслушать.

Тот коротко передал им содержание своей беседы с Аламедой, а также рассказал о найденной в каюте капитана шкатулке.

Повисла многозначительная тишина, прерванная громким смехом Хвоста.

— А ведь я знал, что дело нечисто, мать его к моржам на случку! Я говорил Сиплому, а он — заткнись да заткнись!..

— Заткнись! — с бешеной злобой зашипел на него Рене. — Не хватало, чтобы нас кто-нибудь услышал и донес Каракатице! Он уже несколько раз намекал, чтобы я не смел трепаться с Аламедой, а то худо будет!

— Не надо так нервничать, Рене, — успокаивающе заговорил Жиль. — Конечно, нам надо быть осторожными, но, право же, вряд ли нас сейчас кто-нибудь подслушивает. — Рене нехотя кивнул, соглашаясь, Хвост демонстративно распахнул дверь каюты, приглашая проверить, сам при этом быстро осмотрелся вокруг и захлопнул дверь. Жиль продолжил, задумчиво глядя на звезды в открытое окошко: — Знаешь, а я тоже почему-то не удивлен. Было в нашем капитане что-то такое… ненатуральное. Поневоле приходила в голову мысль, что он что-то скрывает или недоговаривает.

— …! Да плевать на капитана! — выругался Рене. — Сейчас надо думать не о нем!

— А о чем?

— О том, были у него сообщники из команды или нет. Хвост, скажи мне, если я не прав. За сокрытие добычи у пиратов положена смерть, ведь так?

— Да, и очень быстрая! — с удовольствием просветил собравшихся Хвост.

— А какие нужны доказательства для обвинения?

— Ну… Хоть какие-нибудь. Твой Аламеда повторит при всех то, что он тебе рассказал?

— Наверное, — пожал плечами Рене. — Если доживет.

— Нет, Аламеду нельзя привлекать, — возразил Жиль. — Он нам нужен живым. Иначе, даже если мы получим камни на руки, то все равно будем в глубокой…

— Согласен, — кивнул Рене.

— Ладно, — сдался Хвост. — Но тогда получается твое слово против слова капитана. А этого мало.

— Вот поэтому я и хочу узнать, были ли у него сообщники.

— В смысле, допросить?

— Ну да…

— Нет. — Хвост поморщился. — Не сознаются. Ты бы сознался, если бы знал, что тебя по-любому ждет рея? А тут такой куш… Нет, бесполезно. Да и как их вычислишь?

Повисло молчание, во время которого каждый прикидывал для себя возможное развитие ситуации.

Его прервал Рене. Сегодняшней ночью он столько передумал, что надумался на год вперед. Нельзя сказать, что придуманный выход его устраивал, и, собрав здесь Хвоста и Жиля, он надеялся на то, что они подскажут какой-нибудь другой вариант, но, похоже, лучше того, что пришел ему в голову, просто не существовало.

— Тогда остается только одно. — Эта фраза далась ему очень нелегко.

— И что же это?

— Бунт.

Хвост и Жиль уставились на Рене, как будто у него внезапно выросли две головы.

— Надеюсь, ты шутишь? — с обманчивым спокойствием в голосе спросил Жиль.

— Да он больной! — высказал версию Хвост, протягивая руку, чтобы пощупать у Рене лоб. — Белая горячка, или размягчение мозгов, или все сразу. Тебе Сиплый говорил, что неудачливых бунтовщиков тоже вешают на рее?

— Зато, если получится, нам не придется жить, оглядываясь на свою тень! — выкрикнул Рене. Спохватился, торопливо оглянулся на дверь и продолжил уже тише: — Неужели вы не понимаете, что мы должны добраться до этих чертовых камней, потому что иначе доберутся до нас! Каракатицей и так многие недовольны. Добычи мало, ну не то чтобы мало, но все равно меньше, чем ожидали. Наших погибло слишком много, и все понимают, что погибло бы еще больше, если бы я не наткнулся на этот проклятый погреб. Разве этого недостаточно? А если еще шепнуть на ушко про камни, то никому не потребуется доказательств!

Хвост посмотрел на Рене с некоторым уважением.

— Пожалуй, может и сработать. Жиль, ты как?

Мрачная физиономия Жиля стала еще мрачнее.

— Мое призвание лечить людей, а не отправлять их на тот свет! К тому же, если, как подозревает Рене, у капитана были помощники, как вы будете выбирать, кого привлекать к бунту, а кого нет?

— Ну… — замялся Рене, — я думаю, самим сильно высовываться пока не стоит. Сначала надо просто немного подогреть недовольство тех, кто и так уже недоволен. За выпивкой там или еще как… Хвост, ты сможешь?

— Ага, значит, как послушать человека, так «Хвост заткнись», а как грязную работу делать, так Хвост — вперед? Почему я?

— А кто — я? Да меня они и слушать не будут!

— А Жиль? Он же врач, образованный, шляется по всему кораблю, никто ему не указ. Пускай он!

— Я и так поговорю с кем смогу, — брезгливо поморщился Жиль. — Те, кого я спас от смерти, наверняка выслушают и не донесут, а остальные… Сам понимаешь.

— Ладно, — нехотя согласился Хвост. — Воду замутить, конечно, можно, а там посмотрим. Но про камушки пока молчок, ясно? Эх, времени у нас маловато… Разве так бунты делаются?

Но все пошло гораздо быстрее, чем предполагал Хвост. Как и для любой революции, нужна была только искра, чтобы вспыхнуло пламя. Уже на следующую ночь выдался хороший повод для того, чтобы начать мутить воду, — день рождения одного из пиратов, Сержа Топора, которое тот решил отметить с размахом. Разумеется, приглашены были не все сто с лишним человек, находящиеся на борту, а только самые авторитетные и уважаемые пираты, к числу которых относился и сам Топор. Человек пятнадцать, не больше. Мелочь же вроде Рене и юнги Шныря, а также чужаки вроде Жиля или обычных нанятых матросов могли спокойно спать в своих кроватках.

Жратвы, правда, для хорошей гулянки было мало, рома, к которому привыкли пираты, еще меньше, но вина из запасов самого Аламеды Каракатица милостиво разрешил взять столько, сколько именинник сочтет нужным. Сам капитан на праздник прийти отказался и вел себя при выдаче вина как высокородный дворянин, награждающий вассала за верную службу. За что и поплатился. Эту милость Хвост, который тоже был приглашен, первой поставил ему в вину, прощупывая почву, когда вся компания дошла до нужной кондиции. И, как оказалось, был совершенно прав. Не многим пиратам понравилось быть на правах бедных родственников, которым богатый дядя жалует выпивку со своего стола. Разве они не сами взяли ее в честном бою? Разве они не имели на нее таких же прав, как и Каракатица?

Дальше — больше. Капитану припомнили все его прегрешения и в том числе мелкие нарушения пиратского кодекса чести. Момент был слишком хорош, чтобы его упускать, и Хвост решился. Рассказ о камнях взорвал ситуацию. Пираты расшумелись и потребовали немедленно привести к ним Резвого, дабы из первых уст узнать о вопиющем нарушении самого незыблемого из пиратских правил. Хвост хотел было их успокоить, да куда там! Ему оставалось только следить, чтобы никто незаметно не выскользнул из каюты, чтобы предупредить капитана. Впрочем, остальные пираты были тоже не дураки, и, несмотря на то, что все были сильно навеселе, вокруг смотрели зорко.

Рене пришел злой, как собака. Он готов был прибить Хвоста за длинный язык. Ведь договаривались же пока про камни молчать.

Как только он переступил порог кубрика, где пираты отмечали именины, как дверь за ним сразу захлопнулась, и Серж Топор, скаля крупные желтые зубы, ласково попросил:

— Ну, сынок, рассказывай, что ты там нарыл про нашего капитана!

Наверное, таким тоном он обратился бы к щенку, чтобы вызвать у того доверие. Рене разозлился еще больше. Щенком ему быть надоело.

— Я вам не сынок! — отрезал он. — А про вашего капитана расскажу только после того, как все, кто здесь находится, поклянутся на крови, что не были с ним в доле и не побегут доносить. Это понятно?

— А не много ты на себя берешь, сынок? — прохрипел еще один старый и заслуженный пират по имени Грешник Марк.

— Сынком я был Сиплому! — раздельно проговорил Рене. — И это он учил меня тому, что пираты никогда не прощают тех, кто прячет добычу от своих. Каракатица нас обокрал. Я не собираюсь это терпеть. А вы?

Пираты загомонили, застучали по столам деревянными кружками.

— Тогда клянитесь! Здесь есть законники, которые знают, как это делается по всем правилам?

Серж Топот тяжело поднялся со своего места.

— Я знаю закон! — провозгласил он. — Парень дело говорит. Если среди нас есть те, кто в доле с Каракатицей, то пусть они скажут об этом сейчас. Признание в обмен на жизнь. Есть такие? — Серж обвел глазами притихших пиратов. Никто не пошевелился. — Ну что ж, если такой объявится после клятвы, то смерть его будет страшной! — предупредил он. По-прежнему никто не отозвался. — Ну что ж, тогда приступим.

Он взял со стола пустую кружку, плеснул в нее вина и достал из-за пояса нож. Быстрым движением надрезал ладонь и сжал ее над кружкой. В кружку быстрой струйкой потекла кровь. Когда ее набежало достаточно, он поднял кружку и произнес:

— Клянусь, что я не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! Клянусь любой ценой восстановить справедливость!

Отпил немного и передал кружку следующему. Тот тоже достал нож и надрезал ладонь.

— Клянусь, что не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! Клянусь…

К внимательно наблюдающему за процедурой Рене тихо подошел Хвост.

— Какого черта ты полез на рожон? Ты хоть понимаешь, что тебя могли прирезать?

— Плевать. — На скулах Рене заходили желваки. — Я не собираюсь проигрывать из-за какого-то страха! Клятва — это то, что нам нужно!

— Ну-ну, — с непонятным выражением проговорил Хвост и вернулся на свое место.

Процесс принесения клятвы занял довольно долгое время, и последнему кружку, в которой крови было уже намного больше, чем вина, поднесли Рене. Он без колебаний резанул ладонь.

— Клянусь, что я не имею никакого отношения к воровству, которым замарал себя один из нас! — Голос Рене прозвучал звонко, заполняя собой весь кубрик. — Клянусь любой ценой восстановить справедливость и отвести беду от нашей команды!

Он сделал глоток, подошел к столу, за которым сидел Серж, и поставил перед ним кружку.

— А теперь слушайте!

Рассказ Рене произвел на пиратов глубокое впечатление. То ли дело было в цене украденной добычи, то ли в том, что юный барон был искренне зол на капитана за бессмысленную гибель своего матлота и не скрывал этого, то ли в том, что до всех наконец-то дошло, как их подставили… В общем, возмущению не было предела. Пираты даже не потребовали привести Аламеду для подтверждения того, что им было рассказано. Просто похватали оружие и собрались всей толпой идти к капитану.

Но Рене этого допускать не собирался.

— Стойте! — заорал он на жаждущих немедленно исполнить клятву и восстановить справедливость пиратов. — Стойте!!!

Как ни странно, его послушали.

— Не наглей, щенок! — хрипло предупредил его Грешник Марк. — Чего тебе еще?

— А вдруг это не капитан?

— Чего-о?

— А вдруг это не один капитан? — поправился Рене. — Мы же об этом говорили! Откуда мы знаем, кто еще участвовал и у кого хранятся эти проклятые камни? Надо сейчас арестовать всех, пока они спят, а потом разбираться! Иначе мы концов не найдем!

— Молодец! — хлопнул его по плечу Грешник и повернулся к пиратам. — Разделимся, братья!

Пираты разделились на несколько групп, первая и самая большая из которых взяла на себя нейтрализацию вахтенных, после чего отправилась в трюм связывать и затыкать рты спящим товарищам. Еще несколько групп, более мелких, взяли на себя самую сложную работу — одновременно и желательно без лишнего шума взломать двери в каюты капитана, первого помощника, боцмана и казначея. К ним пираты хотели причислить и судового врача, но Рене не позволил, поклявшись, что Жиль здесь ни при чем.

Каракатица как будто ждал их, и если бы на дверь его каюты не навались сразу несколько человек, то он успел бы выбросить злополучный бархатный мешочек с частью камней в окно. Но как раз в этот момент его бывшие товарищи ворвались в каюту и взяли своего капитана прямо с добычей на руках. После этого сомнений в его дальнейшей судьбе ни у кого, и в первую очередь у самого Каракатицы, не возникало.

Его повесили через пару часов, когда рассвело. И благодаря тому, что оставшиеся камни были обнаружены у его первого помощника и у казначея, то висеть ему довелось не в одиночестве, а в большой хорошей компании.

* * *

Тела Каракатицы и остальных еще раскачивались на рее (снимать их не торопились в назидание остальным), а пираты уже приступили к выборам нового капитана. Матросы со второго корабля, «Каракатицы», которые не участвовали в бунте, были приглашены в качестве наблюдателей и на казнь, и на выборы, дабы впоследствии могли засвидетельствовать, что все было сделано честь по чести. То есть по закону. Разумеется, все подробности ночного бунта, равно как и примерная стоимость украденных камней, уже передавались из уст в уста. На Рене поглядывали с большим интересом и чуть ли не с суеверным ужасом. И все равно для него было большим потрясением, когда Серж Топор после предложения назвать имя кандидата вытолкнул его на середину пиратского круга.

— Я предлагаю выбрать Резвого и думаю, многие меня поддержат. Потому что, если бы не пацан, Каракатица до сей поры водил бы нас за нос. Кто за?

Пираты начали поднимать руки. Рене закричал в непритворном ужасе.

— Эй, вы чего??? Я же ничего не знаю! Навигацию там и все такое прочее… Я не умею управлять кораблем!!!

— Так, единогласно, — огласил результаты голосования Серж. Повернулся к новому капитану. — Да за каким… тебе знать навигацию и уметь управлять кораблем? Думаешь, без тебя им и поуправлять некому? Возьмешь, вон, да хотя бы Марселя, он несколько лет ходил первым помощником, — Серж ткнул пальцем в сторону смуглого марсельца. — Он и поуправляет. А ты лучше думай о том, как нам из всей истории выпутаться живыми да с прибылью. Все, иди капитань!!!

Глава 8

Все произошедшее казалось Рене страшным сном. Да, камни были теперь у него, и это радовало, но то, что его выбрали капитаном, представлялось скорее грубым издевательством, нежели правдой. После выборов он чувствовал себя так, будто его облили дегтем и вываляли в перьях. Все насмешливо поглядывали на него и отпускали шуточки, стараясь сделать это так, чтобы он услышал. Рене не слишком представлял, что ему теперь делать. На роль капитана Рене никогда не претендовал даже в мыслях. Хотел и мечтал — да, было дело, но всегда понимал, что вряд ли такие мечты исполнятся в ближайшем будущем. А тут вон оно как обернулось.

Наконец он разозлился на всех и вся. Хотелось крикнуть весельчакам, что он, между прочим, на капитанскую должность не напрашивался, сами выбрали. Потом подумал, что не к лицу будущему барону оправдываться перед чернью. Эта мысль успокоила его и напомнила о том, кто он такой. А действительно, чего он так распереживался? В конце концов, он благородный дворянин, практически барон, на плечи которого в самом скором времени ляжет ответственность за слуг, за крестьян и еще за прорву народа, так почему его должно смущать то, что он будет командовать пиратами? Ну и что, что головорезы? Зато какая тренировка. Если справится с этими, то справится с кем угодно.

Кстати, у него ведь есть человек, у которого можно спросить совета. Уж Аламеда точно должен знать, как следует вести себя капитану и что он вообще должен делать. Да и поставить адмирала в известность о том, какие изменения произошли на корабле сегодня ночью, тоже не помешало бы. Приняв решение, Рене быстро сходил на камбуз за едой для Аламеды и отправился выполнять свои привычные утренние обязанности.

Войдя к испанцу, Рене пожелал доброго утра и первым делом осмотрел рану и сменил повязку на ноге адмирала. Потом предложил ему позавтракать.

— Благодарю вас, молодой человек, — с достоинством кивнул адмирал, что, вероятно, следовало считать вежливым поклоном. Он поднялся и сел за стол все с той же безупречной осанкой. — Вы неважно выглядите, — нарочито небрежно заметил он, беря сухарь так, как будто это был по меньшей мере трюфель. — Информация, которую я вчера дал, помешала вам хорошо выспаться?

— Да, господин адмирал, — кивнул Рене. Это было чистой правдой.

Он порылся в кармане и достал оттуда головку Пресвятой Девы, унесенную им из каюты Каракатицы. Впрочем, теперь, наверное, из его собственной каюты.

— Вот, возьмите. К сожалению, она сильно пострадала, но я слышал, как вы молились вчера Пречистой Деве Аточской. Я подумал, что для вас это важно.

Адмирал, отложив сухарь, протянул к кусочку статуэтки дрожащие пальцы.

— Ave Maria… — трясущимися губами забормотал он молитву, ставя головку Пресвятой Девы на стол и опускаясь перед ней на колени.

Рене отвернулся. Вот что значит по-настоящему верующий человек. Такой бы, наверное, ни за что не сбежал из семинарии.

Впрочем, адмирал быстро закончил молиться и поднялся с колен. Рене подозревал, что сделал он это только ради него и скорее всего продолжит, когда тюремщик его покинет.

— Благодарю вас, мой юный друг! — прочувствованно сказал адмирал. — Я этого не забуду!

На это, собственно говоря, Рене и рассчитывал. Он снова зашарил в кармане, извлекая из него черный бархатный мешочек.

— У меня для вас еще один сюрприз. Посмотрите, все ли здесь.

Лицо адмирала надо было видеть.

— Не может быть! — Он поднял на Рене глаза, в которых было потрясение. Вот уж чего Рене никогда не ожидал увидеть на этом лице. — Как вам это удалось, молодой человек?

— Бунт, — коротко ответил Рене, которому не слишком хотелось вдаваться в подробности. Тела Каракатицы и его приспешников еще раскачивались на рее, будоража совесть. Не очень-то легко иметь на совести чью-то смерть.

— Вы… — Адмирал с уважением посмотрел на него. — Что вы теперь намереваетесь делать?

— Продать их вам. Ведь это вы собирались их выкупить, я правильно понял?

— Да, — согласился испанец. — Вы поняли верно. Это дело чести. Я не могу позволить, чтобы камни, предназначенные моей королеве, оставались в руках у пиратов. Это погубит меня, мою карьеру и мою семью. Цена остается в силе. Полмиллиона золотом — это все, что у меня есть.

— Вы разоритесь, — сказал Рене.

— Я надеюсь, что королева оценит мою преданность.

— И пожалует какой-нибудь источник дохода, — понимающе кивнул Рене, вызвав негодующий взгляд испанца. Да, он забыл, в благородном обществе о таких вещах не принято говорить вслух. — Хорошо, тогда я постараюсь отпустить вас без выкупа. Но сбавить цену я не могу, вы же понимаете, цифра в полмиллиона уже прозвучала. Меня не поймут.

— Да, разумеется, — отмахнулся адмирал. — Конечно, вы ничего не можете сделать, мой дорогой друг! Вы и так спасаете меня, разве я могу требовать большего? Кстати, вы расскажете мне, кто же все-таки взял камни? Или это тайна?

— Нет, никакой тайны здесь нет. — Рене снова вспомнил качающиеся на рее тела. — Это был капитан Каракатица, его первый помощник и казначей.

— Они сознались? Их уже арестовали?

— Можно сказать и так. Они уже мертвы.

— О, я забыл, что у вас свои законы.

— Да, пиратские законы просты и их немного, но за их выполнением следят очень строго.

— Кто же теперь стал капитаном? С кем мне предстоит заключать, так сказать, официальный договор?

— Со мной.

— Что? Вам доверяют такие серьезные вещи?

Рене вздохнул. И так, наверное, будет в ближайшие пять лет, пока он не повзрослеет. Может, стоит отпустить усы?

— Вообще-то сегодня рано утром, после того, как наш прежний капитан отправился… м-м-м… в некотором смысле на небеса, новым капитаном выбрали меня.

— Не может быть! — отбросив на секунду привычную сдержанность, воскликнул испанец. Изумленно покачал головой. — Вы далеко пойдете, молодой человек, помяните мое слово! Очень далеко!

— Лишь бы не на виселицу, — пробормотал Рене. — Так вы посмотрите, все ли камни на месте? — Он протянул испанцу мешочек, который все еще держал в руке.

Тот молча взял, высыпал камни на стол, пересчитал, осмотрел каждый. Потом сложил все обратно в мешочек и протянул Рене.

— Да, все в порядке.

— Послушайте, господин адмирал, — нельзя выразить, как Рене тяготило изменившееся мнение испанца на его счет. — Я не добивался этой должности, поверьте. Меня выбрали только потому, что решили, что мне будет проще договориться с вами о выкупе. Возможно, что, как только эта эпопея с камнями закончится, меня повесят так же, как и Каракатицу. Припишут какое-нибудь нарушение закона или обычая. Или пырнут ножом в темном переулке, если не найдут, к чему придраться. Хотя скорее всего все-таки повесят, потому что капитан из меня…

На самом деле перспективы были не такие мрачные, Рене намеренно сгустил краски, но это дало результат, потому что он физически ощутил, как изменился взгляд адмирала.

— Так станьте хорошим капитаном, чтобы этого не случилось! — строго приказал ему старый вояка. — Люди должны чувствовать вашу руку, ваш взгляд, тогда они будут вас уважать. Иначе будут смотреть, как на пустое место!

— Уже смотрят, — уныло поделился Рене.

— Ничего, вы только начали, и у вас еще есть шанс. Заставьте их делать что-нибудь полезное, чтобы не было времени чесать языками. Да хотя бы пусть уберут весь этот свинарник, который они развели на корабле. Вам же будет просто стыдно зайти в порт!

Отлично! Рене даже просиял от облегчения. Прекрасная идея. Это он вполне сможет потребовать и проследить за исполнением без риска вызвать дополнительные насмешки. Действительно, самое время заняться запущенным Каракатицей корабельным хозяйством, ведь корабль теперь его. Его?

— Господин адмирал, я припоминаю, вы как-то говорили, будто сможете забыть о том, что «Инфанта» когда-то была вашим кораблем? — с надеждой спросил он. Продавать фрегат Рене было жалко, уж больно он был хорош. Да еще за полцены, что было просто надругательством над прекрасным кораблем.

Похоже, адмиралу тоже было его жалко, поскольку он тяжело вздохнул.

— Я уже забыл, молодой человек. Надеюсь, вы не посрамите этот корабль творимыми с его помощью непотребствами.

— Я сделаю все, чтобы этого не произошло, господин адмирал, — искренне пообещал Рене. Он действительно не собирался заниматься, как Каракатица, только грабежом и разбоем. Ведь тот же де Монтень, как понял Рене из разговоров пиратов, не гнушался ни торговлей, ни перевозками грузов. Почему бы и ему этим не заняться? Рене надеялся, что месье Собрик не откажется свести его с нужными людьми. Дело это, как понял Рене, было довольно прибыльным, и возможно, у него получится накопить немного деньжат перед возвращением домой.

Рене сунул мешочек с драгоценными камнями в карман и поклонился испанцу.

— Благодарю вас за совет, господин адмирал! А теперь мне пора начинать претворять его в жизнь.

— Удачи вам, друг мой, — доброжелательно улыбнулся адмирал. — Помните, действовать нужно как можно более жестко. Но при этом справедливо! Непременно справедливо!

— Я запомню это! — пообещал Рене.

Выйдя из каюты адмирала, Рене первым делом отправился в капитанскую, вернее, теперь уже свою каюту. Там, покопавшись в вещах де Аламеды, он подобрал себе приличную одежду. Простого покроя камзол темно-коричневого цвета с золотым позументом по обшлагам и возле застежки был сшит по испанской моде, но выглядел добротно и дорого, что и требовалось на данный момент. Следующими шли черные суконные брюки, немного длинноватые (де Аламеда был немного выше Рене), но в поясе пришлись почти впору. Покопавшись немного в адмиральской обуви, новоиспеченный капитан разжился прекрасными, сапогами с серебряными шпорами, в которые слишком длинные штаны и были успешно заправлены. Белую рубашку тонкого полотна, богато отделанную кружевами, Рене надел на себя с чувством прямо-таки животного наслаждения. Нет слов, чтобы передать, как он соскучился по хорошей одежде.

Встав перед вделанным прямо в стену зеркалом, он причесался, заново стянув волосы в хвост, и примерил неведомо как оказавшуюся здесь французскую шляпу с плюмажем из страусовых перьев. Отлично! Набросив камзол, Рене прицепил к поясу одну из длинных шпаг адмирала и сунул в карман небольшие серебряные часы. Вот теперь точно все. Он еще немного покрутился перед зеркалом, привыкая к новой одежде, и отправился искать боцмана. Чувствовал он себя настоящим капитаном.

Боцман, невысокий, кряжистый голландец по имени Иоганн ван Хольт и по прозвищу Иоганн Здоровяк, к счастью, не принимал участия в махинациях Каракатицы и потому находился в полном здравии, энергично шпыняя и матеря ставящих паруса матросов.

На приход нового капитана он не обратил никакого внимания.

Что капитана не удивило и не смутило.

— Месье ван Хольт, — громко обратился он к нему, чтобы тот не вздумал делать вид, что не услышал. Боцман обернулся и насмешливо сощурился, глядя на Рене, но на того это произвело впечатления не больше, чем плеск волн за бортом. — Немедленно соберите и постройте команду на палубе, — приказал он. — У меня есть сообщение, которое касается всех.

— Вы уверены, что именно всех, месье капитан? — с усмешкой переспросил он. — Может, обойдетесь теми, кто несет вахту? После веселой ночки многие парни легли спать, и вряд ли им понравится, если их сейчас поднимут на ноги.

— Мне плевать, что им понравится, а что нет! — жестко отчеканил Рене. — Выполняйте!

Боцман не двинулся с места.

— Не советовал бы я вам так относиться к команде, — с деланным добродушием сказал он. — А то ведь ребята как избрали, так и переизбрать могут! Свято место пусто, как говорится…

Рене подошел к боцману очень близко, протянул руку и взял его за воротник. Боцман был на полголовы ниже ростом, и это позволило Рене нависнуть над ним, как архангел господень.

— Если мне не изменяет память, вы тоже голосовали за меня, ван Хольт? — прямо в лоб спросил боцмана Рене. — А следовательно, приняли на себя обязательства мне подчиняться. И пока меня не переизбрали, извольте идти и выполнять свои обязанности!!! — С последними словами Рене отшвырнул его от себя так, что тот от неожиданности еле устоял на ногах.

— Ну ладно, — зловеще пробормотал боцман, — посмотрим.

После чего сунул в рот свисток и заиграл общий сбор.

Пока команда собиралась, Рене стоял у борта с карманными часами в руке и флегматично засекал время.

Когда на палубу вразвалочку выбрался последний из пиратов, Рене демонстративно нажал на кнопку, останавливая бег секундной стрелки.

— Двадцать две минуты пятьдесят восемь секунд, — спокойно сказал он, поднимая над головой часы, чтобы все могли полюбоваться на достижение своей команды. — На абордаж тоже будем так собираться? — окидывая подчиненных критическим взглядом, поинтересовался он. — Боцман, играйте отбой. Все сначала!!!

Никто не пошевелился. Топор сделал пару шагов к Рене.

— Слушай, пацан, ты там чего-то сказать собирался. Давай говори или вали отсюда по-хорошему.

Рене тоже сделал шаг ему навстречу.

— Слушай, Топор, ты знаешь законы. Скажи-ка мне, что входит в обязанности пиратского капитана?

— Руководить командой, — нехотя сказал тот.

— Правильно, руководить командой, — подхватил Рене. — А еще что? Следить за дисциплиной, да?

— Да, следить за дисциплиной, — с еще большей неохотой согласился Топор.

— А также обеспечивать команду работой, верно?

— Слушай, Резвый, к чему ты клонишь? — Вопрос выведенного из терпения Топора прозвучал явно угрожающе.

— К тому, что дисциплина у нас на корабле ни к черту! — громко ответил Рене. А чтобы все слышали: — К тому, что, случись сейчас нам отбиваться от испанцев, нас передавят как крыс! К тому, что жратвы у нас осталось на два дня, а воды — на три! — Это Рене знал точно, матросы на камбузе сегодня утром об этом трепались. — И, наконец, к тому, что у нас на палубе грязи по колено!!! Хватит объяснений или еще добавить?

— Да мы все равно этот корабль через два дня продадим! — подал голос какой-то матрос из задних рядов.

— Что? — обманчиво спокойно переспросил Рене. — Ты, что ли, собрался его продавать? Лично я продавать мой корабль не намерен. Зачем? Хороший кораблик. — Рене любовно погладил грот-мачту, возле которой стоял. — Да и Аламеда пообещал, что гоняться за ним не будет, так зачем его продавать?

— А ты не забыл, Резвый, — таким же обманчиво спокойным тоном обратился к нему Топор, — что этот кораблик — вообще-то часть добычи!

— Нет, не забыл, — беспечно отозвался Рене. — А вот ты не забыл ли, что капитану по закону полагается десятая часть всего взятого в бою, и при этом он вправе первым выбрать, что именно из добычи он себе возьмет? Так вот моя доля из тех пятиста тысяч, что Аламеда обещал за камни, будет составлять пятьдесят тысяч золотых монет. Красная цена этому кораблю — как вы сами меня уверяли — тридцать тысяч. Минус три тысячи моей доли — остается двадцать семь. Их я выплачу команде, как только получу золото на руки. Я понятно объяснил? — Рене обвел глазами своих примолкших подчиненных. Похоже, многие только сейчас начали осознавать, что командовать капитаном у них не получится. Иначе ни денег, ни благосклонного отношения испанцев им не видать как своих ушей. — И еще мне хотелось бы прояснить один момент. Я в капитаны не напрашивался. Я хорошо знаю, какие недостатки могут помешать мне стать по-настоящему хорошим капитаном. Это молодость, неопытность и полное отсутствие нужных знаний. То есть карт я не читаю, по звездам не ориентируюсь, управлять кораблем не умею, шторм предвидеть не могу и все такое прочее. Вы все тоже это прекрасно знали, когда выбирали. И раз уж выбрали, будьте любезны относиться ко мне как к капитану, а не как к дерьму акульему, ясно?

— А если не будем, тогда что? — Из толпы пиратов навстречу Рене шагнул Хью Задира. — Перевешаешь нас всех на рее?

Рене вздохнул про себя, кладя руку на эфес шпаги. Как бы ему хотелось без этого обойтись. Но для Задиры, без участия которого не обходилась ни одна ссора и ни одна драка на корабле, любые разумные доводы были пустым звуком.

Резким движением он вытащил шпагу и сделал выпад, метя Задире в живот. Тот отпрыгнул, вытаскивая саблю, но недостаточно быстро, и шпага Рене распорола ему левый бок. Со стоном пират повалился на палубу.

«Ничего, — сказал себе Рене, пытаясь успокоить сердцебиение. — Ничего, левый бок — это не страшно, Жиль заштопает, и все. Жиль обязательно заштопает».

Жиль заштопает, повторял он, демонстративно доставая из кармана шелковый кружевной платок и вытирая им шпагу, прежде чем вернуть ее в ножны.

— Итак, господа, — продолжил Рене, как бы ставя точку в предыдущем эпизоде, — теперь, когда мы разрешили все наши недоразумения, я вынужден вас огорчить. — Он покачал головой, снова доставая из кармана серебряные часы. — Двадцать две минуты пятьдесят восемь секунд — это никуда не годится. Боцман!!! — Резкий окрик заставил ван Хольта сделать шаг вперед. — Свистите отбой! Сбор и построение заново!!!

Секунда тишины, которая показалась Рене вечностью. Если сейчас не убьют, значит, победил, — пронеслось у него в голове.

Ван Хольт неуверенно взялся за свисток, поднес его к губам… и резко, пронзительно свистнул.

О господи, кто когда-нибудь измерит ту власть, которую имеет над людьми привычка? Все пираты как один бросились вниз для того, чтобы через минуту снова бежать наверх, выполняя одну из основных команд, которым подчиняется жизнь на корабле.

Рене гонял их туда-сюда еще четыре раза, пока его не устроил результат. И только после этого он распределил работу, которая должна быть выполнена за сегодняшний день, и назначил ответственных за ее исполнение.

И позволил наконец унести в лазарет молча истекающего кровью Задиру.

Но зато это был первый день с самого начала плавания, когда на камбузе не было драки, а специально выделенные повара сварили похлебку для всех членов команды. И она была даже съедобной.

Через три дня бывшая «Инфанта», наскоро переименованная в «Афину» (ибо ничего другого из букв «Инфанты» Рене составить так и не смог, а изготовить такие же красивые резные буквы умельца среди пиратов не нашлось), сияющая чистотой, как новенькая серебряная монетка, входила в порт Тендейлза. Остановка на этом острове была не случайной и преследовала как минимум две цели. Первая — дать возможность де Аламеде спокойно добраться до Эль Каймано, поскольку Тендейлз находился от него в паре дней пути и куда Рене не смог бы его доставить при всем желании. И вторая — закупить наконец достаточно продовольствия, чтобы не считать каждый сухарь, как они это делали в последнее время.

Денег в распоряжении Рене было не слишком много, всего пять тысяч. Раньше они принадлежали, разумеется, де Аламеде и были частью захваченной пиратами добычи. О том, чтобы честно поделить их между пиратами, не могло быть и речи, а о том, чтобы отпустить тех на берег без гроша в кармане, — тем более. Так что пришлось выкручиваться. На то, чтобы забить трюмы провизией, нужно было минимум две тысячи, и их Рене отложил, не слушая никаких возражений. Пятьсот золотых он, также не слушая возражений, отдал де Аламеде и остальным испанским офицерам, которых тоже отпускал в знак доброй воли. Им же надо на что-то питаться, платить за проезд, чтобы они побыстрее добрались до своего Эль Каймано. Еще две с лишним тысячи пришлось выплатить пиратам по десять золотых на брата. Себе Рене выделил двадцать (капитан он или нет?), а оставшиеся сто с небольшим монет отдал Жилю. Тот давно уже ныл, что у него закончились лекарства, бинты, травы и другие необходимые в плавании врачебные запасы.

Задержаться на Тендейлзе планировалось не больше, чем на неделю. За это время де Аламеда клятвенно обещал вернуться с деньгами, да и закупка провизии вряд ли бы заняла больше времени.

Портовый городок на Тендейлзе Рене понравился. Довольно большой и шумный, с огромным количеством магазинов, таверн и борделей. Наверное, если бы голова юного капитана не была забита подсчетами, сколько провизии и за какую цену он должен закупить, а карман нарядного камзола не был отягощен бархатным мешочком с драгоценными камнями, он бы прекрасно провел здесь время. А так первые четыре дня он пробегал, закупая сухари, муку, сахар, ром, солонину, копченое мясо, лук, чеснок и еще кое-какие овощи для своей команды. Он перезнакомился, наверное, со всеми местными торговцами, когда выискивал товар подешевле, и довел этих почтенных людей до белого каления, отчаянно торгуясь за каждый грош. Но зато цель, которую поставил перед собой Рене, была достигнута. Трюмы «Афины» постепенно заполнились самой простой и недорогой, но качественной провизией, которой, по подсчетам новоиспеченного капитана, должно было хватить на месяц, а то и больше.

Оставшиеся дни прошли вообще скучно. Рене одолели мысли о том, что будет, если Аламеда не сможет собрать деньги, или если какая-нибудь сволочь вытащит эти проклятые камни у него из кармана до того, как он отдаст их де Аламеде, или если кто-то из пиратов проболтается, и местные власти заинтересуются ими и их кораблем. Чтобы отвлечься, Рене пробовал сходить в бордель, но и там постоянно оглядывался на свой камзол и не смог нормально расслабиться. Плюнул на это дело, объясняя это тем, что бордели здесь скучные и девчонки какие-то не такие, и стал просиживать вечера в тавернах вместе с Хвостом и Жилем. С ними хоть поболтать можно было, да и драки в таких местах случались, все веселее.

Наконец томительное ожидание подошло к концу. На восьмой день их пребывания на Тендейлзе вернулся де Аламеда. Они встретились на борту «Афины», где и был произведен взаимовыгодный обмен камней на золото. После чего распили бутылку вина, отмечая удачную сделку, и расстались, вполне довольные друг другом.

Оказалось, что полмиллиона монет — это даже в физическом плане очень крупная сумма. Все пираты собрались посмотреть на кучу золота, высившуюся горкой посреди каюты Рене. Надо ли говорить, что дележ был произведен в рекордно короткие сроки и со скрупулезной точностью.

Рене, наблюдая, как постепенно уменьшается куча золота по мере выдачи пиратам их долей, не верил сам себе, что все закончилось благополучно. Он устал как собака не столько из-за ожидания, сколько из-за дурных мыслей, которые не давали ему покоя и которые по складу характера были ему совсем несвойственны. Ему было совсем не жаль этого проклятого золота, которое сейчас исчезало в карманах пиратов, — да бог с ним совсем. Главное, что и он сам, и все остальные живы, здоровы и свободны. Что еще надо для счастья?

После дележа Рене на правах капитана всех поздравил и предложил отпраздновать это событие в какой-нибудь таверне на берегу. А заодно помянуть всех, кто не дожил до этого прекрасного момента и пал смертью храбрых при абордаже «Инфанты». Пираты, после получения золота окончательно переставшие смотреть на Рене как на сопляка, временно исполняющего обязанности капитана, поддержали его дружным воплем, обозначавшим единодушное согласие.

В таверне «Семь крошек», достаточно большой, чтобы вместить всю команду, их встретили с распростертыми объятиями. Правда, Рене сразу предупредил и команду, и персонал, что гулянка будет веселой, но недолгой, потому что на рассвете он планировал отправиться на Бельфлор. Там Рене собирался встретиться с месье Собриком и посоветоваться с ним насчет перевозок. Пока деньги целы, а то мало ли что. Кроме того, Рене в глубине души надеялся привлечь часть денег своей беспутной команды — у тех, кто захочет войти в долю, разумеется. А потому позволять им много тратить сейчас было бы не разумно.

Пираты, конечно, повозмущались, не без этого, но возражать не стали. В конце концов, на Бельфлоре тоже есть таверны, и даже получше этой. Так какая разница? А капитан, он у них о-го-го! Он всегда знает, что делает!

Ближе к ночи все основательно перепились. Под столом еще никто не валялся, но к тому шло. Часть пиратов засела за карты, сгрудившись за одним столом, и это так напомнило Рене Сиплого, что он расчувствовался донельзя. Шмыгая носом, он рассказывал Хвосту и Жилю, каким хорошим мужиком был его матлот, и так увлекся, что почти не заметил, как за соседним столом расположилась почти трезвая компания вновь пришедших гостей.

Было их всего три человека, и вели они себя довольно нагло. Попросту смахнули со стола посуду и выпивку, оставленную ушедшими наблюдать за карточной игрой пиратами, и грубо послали официанта за выпивкой.

Рене неодобрительно посмотрел на них, возмущенный тем, что какие-то кретины портят своим присутствием такой хороший вечер, но в этот момент Хвост начал вспоминать какую-то историю, которая произошла с Сиплым, и Рене про них на время забыл.

Вспомнил только тогда, когда краем уха уловил в их разговоре знакомое имя. Беатрис Шарп. Пьяный туман в голове и голос Хвоста, бубнящего над ухом свою историю, не давал толком расслышать то, что о ней говорилось, но главное Рене услышал. Некий здоровый белобрысый хмырь грубо сетовал на то, что она сорвала его планы с какой-то картой, и именовал красавицу Беатрис сукой, шлюхой и стервой. Этого Рене стерпеть не мог. Он встал из-за стола. Немного придерживаясь за стул, но все же встал. Вытащил шпагу и направил ее в сторону хмыря.

— Вы оскорбили леди, месье! — заявил он, благоразумно не отходя от стула, чтобы не упасть. — Защищайтесь!

Тот только расхохотался в ответ, и его смех подхватили остальные.

— Спрячь шпагу, молокосос, и я, может быть, тебя не убью!

Хвост начал дергать Рене за руку, негромко говоря ему что-то, но тот не слушал. Упрямо набычившись, юный капитан храбро отлепился от стула и бросился на нахала, посмевшего оскорбить даму и самого юного капитана. Молокосос, надо же! Знал бы он, какую добычу взял сегодня этот молокосос!

К сожалению, противник был для него слишком трезвым. Он даже не стал доставать оружие. Просто встал, оказавшись выше юного капитана на целую голову, отобрал у него шпагу и двинул в челюсть так, что тот отлетел на несколько шагов, пропахал спиной чей-то стол и свалился на пол. После чего его неокрепшее сознание, не вынеся над собой такого издевательства, тихо отключилось.

Глава 9

Пробуждение Рене, как того и следовало ожидать, было очень неприятным. И вдвойне неприятным его делало то, что Жиль, невзирая на неважный вид бывшего ученика, решил именно в это утро прочитать ему нотацию о вреде неумеренного употребления горячительных напитков. Как будто это не он вчера надирался вместе с ним.

Рене, сжимая ладонями готовую расколоться голову, словно сквозь вату слушал какой-то особенно нудный сегодня голос Жиля и думал о том, что, похоже, лекаря тоже мучает похмелье, с которым тот борется таким оригинальным способом.

— Что со мной было? — Рене с трудом разлепил сухие губы.

Челюсть напомнила о себе противной ноющей болью. Он подвигал ею, потрогал рукой. Опухла, зараза.

Протянул руку к столу, на котором стояла кружка, взял, поднес к губам. Наверное, никогда еще он не пил простую воду с таким наслаждением.

— С тобой? — переспросил Жиль, помешивая какую-то микстуру в стакане. — Да почти ничего. После удара Белтропа ты вырубился, и тебя отнесли на корабль. — Закончив мешать, протянул стакан Рене. — На, пей!

Рене взял стакан и, стараясь не нюхать, опрокинул в себя. Вполне ожидаемая гадость. Жиль никогда не заморачивался вкусом приготовляемых лекарств, главное, чтобы помогали, считал он, а если кому-то хочется вкусненького, пусть идет в кондитерскую.

— Белтроп? — прохрипел Рене, у которого от лекарства пропал голос. — Это тот белобрысый, что ли?

— Белтроп — это тот, кто заправляет на Скалшорзе, — ответил Жиль. — Надеюсь, тебе это о чем-то говорит?

Разумеется, это говорило Рене о многом. Он застыл со стаканом в руке, пытаясь понять тупо соображающей головой, чего теперь ему от этого Белтропа можно ожидать.

— После того, как я вызвал его на дуэль, он… э… предъявлял что-нибудь команде? — задал он острожный вопрос.

Жиль покачал головой.

— Тебе повезло, — сказал он. — Белтроп не принял тебя всерьез. Рассказал тем, кто подошел требовать объяснений, что ты взялся защищать доброе имя Беатрис Шарп, и они вместе посмеялись. Правда, после этого Топор все-таки мягко намекнул ему, что, если такое повторится впредь, то за своего капитана они кому угодно глотку порвут. Белтроп очень удивился, с чего это такие опытные пираты, как Топор и прочие, выбрали себе в капитаны такого щегла, как ты. На это ему ответили рассказом о полученной сегодня добыче, сильно упирая на то, что взяли ее только благодаря тебе. А также упомянули о том, как лихо ты раскусил шашни Каракатицы и его приспешников. На Белтропа это произвело впечатление. Он встал и поздравил твою команду с таким удачным приобретением. Потом они вместе выпили, и вопрос о драке был снят. Так что, если ты решишь податься в береговое братство, на Скалшорзе тебя ждут с распростертыми объятиями.

— Вот сука! — выругался Рене, снова вспомнив, какими словами Белтроп крыл Беатрис. Очень сильно хотелось с ним встретиться и забить эти слова ему в глотку. Никаких других дел иметь с ним Рене не желал.

— Я бы не советовал тебе с ним связываться, — флегматично заметил Жиль. — У этого человека нет ни чести, ни совести, ни даже элементарной порядочности, которая позволяет уживаться в человеческом обществе. И не стоит переходить ему дорогу.

— Я и не собирался! — Рене искренне верил в то, что он говорит. — Зачем мне переходить ему дорогу? Я хочу всего лишь заработать немного денег и вернуться домой.

— Тогда тебе нужно сделать это как можно быстрее. Я имею в виду возвращение домой. — Жиль бросил на ученика внимательный взгляд.

— Нет, — покачал головой Рене. — Я сказал, сначала заработать денег, а потом вернуться домой. Именно в таком порядке.

— Что ж, в таком случае позволь дать тебе совет. Если ты собираешься заняться здесь промыслом, тебе следует обзавестись французским корсарским патентом.

— Зачем? — Рене не слишком хотелось светиться в официальных кругах Бельфлора. А вдруг выяснится, что это он придушил месье Тульона? Да и про «Скромницу» на Бельфлоре, наверное, еще не забыли. Вполне возможно, что его портретами уже обклеен весь остров.

— Затем, что иначе тебе придется делиться прибылью с Белтропом.

— В смысле? — не понял Рене.

— В смысле, платить налоги, — терпеливо пояснил Жиль. — Если ходишь без патента, то автоматически считаешься членом берегового братства и соответственно выплачиваешь на его нужды часть прибыли.

— Постой, а как же Каракатица? — заинтересовался Рене. — Он же был настоящим пиратом, членом берегового братства, но при этом у него было целых два патента — испанский и английский. И у Хитреца де Монтеня тоже был, только французский.

— Если было, значит, Каракатица и платил налоги два раза, в английскую казну и в испанскую, а де Монтень — во французскую. А ты как думал? Другое дело, что ни один, ни другой скорее всего не афишировали свою реальную прибыль и платили какую-нибудь мелочь, чтобы к ним не приставали. Но если бы вдруг властям стало доподлинно известно, что кто-то из них взял богатую добычу, то будь уверен, его заставили бы поделиться.

— Тогда я все равно не понимаю. Кого же в таком случае считать членом берегового братства?

— Да того, кто сам себя таковым считает! Но налоги в казну Скалшорза платят лишь те, кто расплевался со всеми остальными колониями. Ну или пираты по духу, если тебе угодно так их называть.

— Понятно, — сказал Рене. — Я к таким пока еще не отношусь. Пожалуй, действительно стоит прикупить французский патент.

Не то чтобы Рене так уж не хотелось становиться настоящим пиратом. Ему просто претила мысль, что заработанное им золото может хоть каким-то боком пойти в карман Белтропа. Право же, лучше отправить ее в карман французского короля, в конце концов, Рене дворянин и подданный короны, пусть и не самый законопослушный.

И первое, что сделал Рене после того, как красавица «Афина» причалила к пристани Бельфлора, это послал Шныря пробежаться по всем общественным местам портового городка. Вернувшись на корабль, юнга сообщил, что объявлений о поиске опасного преступника по имени Рене Резвый нигде нет. А вот Хвосту отныне предстояло быть осмотрительным, потому что за его голову, как, впрочем, и за голову покойного Сиплого, была обещана награда в пятьдесят золотых монет. Рене сначала немного оскорбился тем, что его сочли столь незначительной персоной, недостойной даже пятидесяти монет за голову, но, поразмыслив, решил, что это к лучшему. Лишняя известность ему сейчас ни к чему.

Сойдя на берег, Рене сначала зашел в магазин, где купил приличную одежду, в которой не стыдно показаться на людях капитану «Афины», переоделся и только после этого, гордо выпятив подбородок, распрямив плечи и положив руку на эфес шпаги, направился прямиком в губернаторскую канцелярию. Он был намерен получить эту проклятую бумагу, и если кто-то из чиновников рискнет высказать опасения, что он слишком молод, чтобы быть капитаном, то он заставит его ими подавиться.

Вопреки ожиданиям никаких проблем с покупкой патента у Рене не возникло. Чиновникам было абсолютно все равно, кому продавать патенты, лишь бы деньги платили. Когда его спросили, на чье имя выписать документ, Рене, на секунду задумавшись, с апломбом назвал: Рене Резвый. Его надменность вызвала усмешку на лице чиновника. Но никаких возражений не последовало, и, скрипя пером, тот вывел на богато украшенной печатями и завитушками бумаге указанное имя.

Обзаведясь бумагой, Рене принялся за намеченные ранее дела. Как он и предполагал, кое-кто из команды все-таки решился вложить часть золота в дело, и новоиспеченный французский капитан отправился беседовать с месье Собриком, имея на руках весьма круглую сумму денег. Чему месье Собрик, как и следовало ожидать, очень обрадовался. Вовсю нахваливая молодого капитана, его удачливость и великолепные деловые качества, он не счел для себя за труд свести Рене с несколькими торговцами. Результатом общения с ними стало заключение нескольких контрактов на перевозку товаров, что позволило Рене надеяться, что уже через несколько дней трюмы «Афины» будут загружены под самое горлышко, а его команда обеспечена работой на ближайший месяц.

Конечно, те из пиратов, которые не вошли с ним в долю, сначала были не в восторге от того, что их корабль вместо лихого морского ястреба превратился в презренную торговую шняву. Но когда Рене назвал долю каждого всего лишь после одного этого рейса, они сначала притихли, а немного погодя стали раздаваться голоса в защиту такого рода деятельности. А кому не понравится зарабатывать хорошие деньги практически без всякого риска? Кроме того, нападать на корабли, буде возникнет такая необходимость, им никто не сможет запретить, а следовательно, никакого урона их пиратская честь не понесет.

Наконец все товары были загружены, дела закончены, а деньги пристроены так или иначе. Команда собралась на борту в полдень, хотя отплытие Рене запланировал на раннее утро следующего дня. Они и так долго проторчали на Бельфлоре, целых десять дней. Пора и честь знать. Тем более что большинство членов его команды уже успели спустить все свои денежки и вернулись на корабль такими же нищими, какими были до того, как получили на руки по целому состоянию. Рене такое наплевательское отношение к собственному завтрашнему дню сильно раздражало. Он уже неплохо разбирался в ценах и знал, что за шесть тысяч вполне можно было купить приличный пинк, за восемь — шлюп, а пятнадцать — торговую шняву. Что стоило двум-трем пиратам скинуться и самостоятельно заняться делом? Но нет, они предпочли покрасоваться друг перед другом, швыряясь золотом в кабаках и тавернах, или спустить все, что у них было, за карточным столом каким-нибудь заезжим шулерам. Рене прохаживался по палубе, слушая их смех и рассказы о том, кто каким способом избавился от денег, и с трудом сдерживался, чтобы не высказать им все, что он о них думает. Останавливало его только то, что это было абсолютно бесполезно.

Впрочем, Рене не мог долго на них сердиться. К команде он теперь относился гораздо лучше, чем раньше. Его очень тронуло то, что практически все, кто ходил с ним в последний рейс, накануне отплытия снова собрались на борту «Афины». Вообще-то, по словам Хвоста, подобное случалось нечасто. Кто-то все равно оставался недоволен либо добычей, либо капитаном, либо чем-то еще и уходил в поисках лучшей доли. Иногда приходилось даже спешно нанимать кого-нибудь перед самым отплытием. То, что сейчас вернулись все, следовало расценивать как огромное доверие пиратов к своему молодому капитану.

Конечно, Рене это было приятно, и после такого аванса у него язык не повернулся что-то высказывать своей команде. Не его это дело, и они, в конце концов, не малые дети, чтобы их воспитывать. Да и у самого Рене рыльце тоже было в пушку — как он ни старался удержаться, а сотня золотых все равно растворилась в недрах очередного веселого дома.

Но какого черта? Рене даже разозлился на себя за свою расчетливость. После общения с торговцами он и сам на глазах превращается в торговца. Разве деньги существуют не для того, чтобы их тратить на удовольствия?

Решив самому себе доказать, что он по-прежнему благородный дворянин, Рене неожиданно для всех решил в вечер накануне отплытия устроить своей команде праздник в таверне месье Собрика. Его подчиненные восприняли эту идею с большим энтузиазмом. Какой идиот откажется выпить, если капитан угощает, и веселье в «Кузине Мари» началось около семи часов вечера, грозя затянуться надолго. Рене старался много не пить, чтобы не влипнуть во что-нибудь ненароком, как в прошлый раз, но у него не получалось. То один уважаемый пират провозглашал общий тост, то другой… Как тут откажешься? В общем, к полуночи Рене был уже изрядно навеселе и чувствовал, что если так пойдет дальше, то все его благие намерения не напиваться отправятся к чертям собачьим.

Хвост, сидевший за одним столом с юным капитаном, тоже хорошо набрался и вовсю травил байки и анекдоты, вызывая взрывы хохота и улюлюканье в особо забористых местах.

— Погнался как-то один пиратский капитан за испанцем, — соловьем заливался Хвост, начиная очередную историю. — Все, как обычно, — сначала популял ядрышками, потом пошел на абордаж. Но испанцы, как оказалось, тоже были не лыком шиты. Только он подошел на пару кабельтовых, глядь, а они выкатывают огромную пушку и налаживают ядро размером с бочку. Тут наш капитан и понял, что ему каюк. Подозвал он боцмана и велел ему идти к команде и срочно как-нибудь пошутить, чтобы ребята отправились на тот свет смеясь, а не плача. Тот сказал: все сделаю, капитан. Спустился в трюм и говорит команде:

— Спорим, я сейчас так п…ну, что наш корабль развалится!

Те говорят:

— Спорим!

Поспорили. Боцман напрягся, п…л, раздался грохот, корабль развалился на части и начал быстро тонуть.

Капитан выныривает и видит рядом боцмана.

— Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие! Ядро-то мимо пролетело!

Взрывом хохота, последовавшим за историей, у «Кузины Мари» чуть не снесло крышу. Пираты смеялись, хлопая себя по ляжкам и стуча кружками по столу. Смеялся месье Собрик, решивший почтить своим присутствием пиратский праздник, смеялись остальные посетители. Даже официанты смеялись, обхватив руками подносы с бутылками, чтобы не уронить.

Не смеялся, наверное, один Рене. Благодаря анекдоту ему неожиданно вспомнилась похожая фраза Сиплого: «Дурак ты, Хвост, и шутки у тебя дурацкие».

Ни на кого не глядя, он встал и вышел на улицу.

Сначала Рене немного постоял немного у дверей таверны, глядя на крупные звезды, сияющие на черном бархате неба, как королевские бриллианты. Да, скучал он без Сиплого, сильно скучал. Вот и сейчас стоило представить, как было бы здорово, если бы Сиплый был тут, в таверне. Сидел, развалившись, напротив Хвоста и не смеялся бы, единственный из всех в зале, не понимая его шуток. Может, даже и по морде решил бы дать за какую-нибудь из них.

Рене, конечно, понимал, что Сиплого не вернешь, и, как бы он ни сожалел о безвременной кончине своего матлота, дальше жить придется без него. Но все равно было тошно.

Юный капитан вздохнул, еще раз посмотрел на звезды и решил сходить по нужде, раз уж он все равно на улице. Нужник располагался на заднем дворе, и Рене прошел до угла таверны и свернул в узкий проход, погрузившись при этом в полную темноту. Луна, как назло, зашла за облако, а свет одинокого фонаря, висевшего у дверей таверны, сюда не доставал. Почти наугад Рене сделал несколько шагов, потом плюнул на это дело и принялся расстегивать штаны. Не то чтобы он не смог найти нужное ему строение в темноте (запах от него ни с чем не перепутаешь), но ему совершенно не хотелось это делать. Да и зачем? Тот же запах подсказывал Рене, что не ему одному из посетителей таверны было наплевать на приличия.

Уже заканчивая свои дела, Рене вдруг услышал совсем рядом с собой тихий стон. Не вполне доверяя своим ушам, он торопливо застегнул штаны.

— Эй, кто здесь?

Стон повторился. Такой же тихий, но совершенно отчетливый.

Рене сделал два шага в темноту и вытащил шпагу. Начал осторожно водить ею из стороны в сторону, наткнулся на что-то мягкое, и тут же снова раздался стон, уже более громкий и протяжный. Рене сделал шаг в его сторону, присел и зашарил теперь уже руками. Через мгновение его пальцы сомкнулись на чьем-то костлявом плече, одетом, как ему показалось, в жесткую шерстяную дерюгу. «Беглый раб? Каторжник?» — пронеслось в голове у Рене.

В этот момент луна вышла из-за облака, заливая то место, где находился юный капитан «Афины», белым светом, и Рене увидел, что держит привалившегося одним боком к стене индейца в традиционном индейском пончо. Индеец сидел спиной к Рене, сгорбившись и низко склонив совершенно седую голову.

— Ты что здесь делаешь? — Рене развернул его к себе лицом.

И с ужасом увидел, что тот прижимает к груди окровавленные руки с отрезанными пальцами. Видно было, что проделали это с ним недавно, потому что при свете луны раны выглядели, как смазанные темным блестящим маслом, и кровь из них еще текла, заливая пончо и стекая на землю.

Индеец поднял голову, и Рене стало нехорошо. Лицо у бедняги было разбито до состояния фарша, нос отрезан, а вместо одного глаза зияла дыра, откуда на щеку и подбородок струилась кровь.

Рене сглотнул, пытаясь подавить позыв к рвоте. Уж вроде бы на все насмотрелся, но это…

— Постой, — торопливо заговорил он, как будто индеец собирался убегать, — подожди немного, я приведу врача!

Рене начал подниматься, действительно намереваясь привести Жиля. О том, чтобы оттащить самого индейца в «Кузину Мари», он как-то и не подумал. Ему было страшно даже прикоснуться к бедняге, не то что тащить куда-то.

— Стой! Стой! — неожиданно забормотал тот по-испански, слепо озираясь вокруг себя. Его единственный глаз открылся и уставился на Рене с мольбой и надеждой. — Мальчик, мне послали тебя боги! — невнятно продолжил он. — Прошу тебя, сними с меня пояс!

— Я лучше приведу врача! — возразил Рене по-испански, снова делая попытку встать.

— Нет! Нет! Не надо! — Глаз индейца наполнился таким отчаянием, что из него потекла темная от крови слеза, сверкнувшая в свете луны драгоценным рубином. — У меня нет времени ждать! Скоро меня найдут, а я больше не выдержу пыток, да простят меня… — Тут старик сказал несколько слов по-индейски. — Я даже не смогу уничтожить карту, потому что не смогу ее достать! У меня больше нет пальцев! Прошу тебя, добрый юноша, сними с меня пояс!

Рене не смог ему отказать. Хоть и не хотелось этого делать, но он все-таки полез индейцу под пончо, пачкаясь в крови и проклиная про себя все на свете. Индеец застонал, поднимая изуродованные руки повыше, чтобы тот их не задел. Несколько секунд Рене возился с пряжкой, наконец расстегнул и осторожно стащил с индейца искусно сплетенный из кожаных полосок пояс.

Индеец выдохнул с облегчением.

— Что теперь? — спросил Рене, вертя в руках непонятный трофей.

— Разрежь его изнутри, с той стороны, где пряжка, — простонал индеец.

Рене достал нож. Луна по-прежнему светила ярко, и ему удалось почти аккуратно разрезать пояс так, как просил индеец.

— Разрезал, и что?

— Вытащи, там должна быть карта. — Голос индейца становился все тише и бесцветнее.

Рене осторожно развернул пояс, поднес его к глазам и действительно обнаружил внутри маленький кусочек тонкого пергамента, свернутый в узкую трубочку. Рене повертел ее, но лунного света не хватало, чтобы разглядеть, что там написано.

— Для чего эта карта? — спросил он у тяжело дышащего индейца. — Что в ней такого ценного?

— Это карта дороги до одного старого храма, что на острове Чактча, — сказал индеец так тихо, что Рене пришлось наклониться к нему, чтобы услышать. — Там золото, много золота. И древние боги. — Индеец закашлялся. — Выброси ее. Сожги. Порви. Или спрячь, чтобы никто не нашел. Делай, что хочешь, только не отдавай ее им! Иначе боги меня проклянут! А они придут за мной! — вдруг расхохотался старик. Рене отшатнулся. Выглядел бедняга совершенно безумным. — Они придут! — злорадно хохотал индеец. — Будут обыскивать труп, но ничего найдут!

— Кто — они? — все-таки решил спросить Рене.

Но старик, у которого смех отнял последние силы, вдруг захрипел, выгнулся, резко выдохнул и затих. Рене отшатнулся от него, чуть не упал, сделал шаг назад и уселся у противоположной стены. Его снова затошнило от запаха крови. Он торопливо сунул карту в карман и, достав оттуда платок, принялся вытирать руки. Не очень успешно, потому что кровь успела застыть, стала липкой и плохо оттиралась. Все произошедшее казалось Рене каким-то бредом, кровавым кошмаром, находиться в котором страшно и противно, а проснуться не получается. Он поднялся на ноги, собираясь вернуться в таверну и смыть привкус крови ромом. Перспектива напиться больше не казалась ему нежелательной, наоборот, представлялась весьма разумной и привлекала все больше и больше.

Рене еще раз посмотрел на мертвого индейца. Да уж, сдохнуть вот так, как собака, в залитой мочой подворотне… Такого и врагу не пожелаешь. Эх, жизнь человеческая…

Вдруг со стороны улицы раздались громкие голоса. Рене обернулся. На фоне залитой лунным светом улицы возникла крупная мужская фигура с обнаженной абордажной саблей в руке.

Верзила повернулся и крикнул кому-то на улице:

— Эй, сюда, он здесь!

Рене, который стоял в тени и которого верзиле не было видно, быстро понял, что, похоже, это пожаловали загадочные «они», и огляделся, прикидывая пути к отступлению. К сожалению, таких было немного. Чтобы уйти через внутренний двор, надо было пересечь полосу лунного света рядом с мертвым индейцем, что означало наверняка быть замеченным. Можно было также попробовать залезть по стене «Кузины Мари», по крайней мере так можно было оставаться в тени, но, к сожалению, этот вариант Рене нравился еще меньше, чем первый. Стена была слишком гладко оштукатурена и без окон, за которые можно уцепиться.

Он толком не знал, будут ли у тех, кто искал старика, к нему претензии, но проверять как-то не хотелось. Особенно учитывая, как они обошлись с беднягой индейцем. Выбрав из двух зол меньшее, Рене метнулся мимо покойника во внутренний двор, но не успел. Верзила с громким воплем побежал следом за ним. Выругавшись, Рене вытащил шпагу. Вот кретин, что ему стоило тоже взять саблю. Обернулся, отбивая удар. Потом еще и еще. К верзиле присоединился другой такой же, и Рене зажали в углу между забором и нужником. Сжав зубы, он отбивался, не в силах отделаться от мысли, что его положение теперь ничуть не лучше, чем у мертвого индейца. О господи, сдохнуть рядом с сортиром, что может быть отвратительнее…

Рене защищался как сумасшедший, пока у него не выбили из рук шпагу и не приставили саблю к горлу.

— А ну пошли, щенок! — скомандовал один из них, хватая побежденного врага за шиворот.

Сопротивление было бесполезно, но Рене все равно попытался вырваться, за что был наказан ударом в скулу. Не сильным, но чувствительным. Это его не успокоило, и он продолжил дергаться, вынудив одного из головорезов отвлечься на пару ударов в живот. Тот оказался мастером своего дела, Рене после его кулаков согнулся, задыхаясь, и повалился бы на землю, если бы его не подхватили под руки и все-таки потащили туда, куда собирались.

— Это что еще за …? — раздался над головой Рене смутно знакомый голос.

— Этот… здесь отирался, — ответил один из тащивших. — Я подумал, может, видел чего.

— Подними его! — приказал первый.

Рене подняли и поставили на колени. Чья-то рука грубо дернула за волосы, поднимая лицо, чтобы его увидел главарь.

— Какая встреча! — Голос главаря прозвучал знакомыми глумливыми нотками, и юный капитан пожалел, что не умер возле сортира.

Он открыл мутные от боли глаза и ничуть не удивился, увидев перед собой ухмыляющегося Белтропа.

— Привет, Белтроп, — хрипло поздоровался Рене, сплевывая кровь. Пусть его убьют, но он не собирался унижаться перед этой мразью.

— Привет, щенок! — осклабился пират. — Теперь моя очередь учить тебя хорошим манерам, а?

— Я что, тоже обложил твою бабу последними словами? — Рене демонстративно наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Нет, щенок, ты просто оказался не в том месте и не в то время! — злобно прошипел Белтроп, не склонный сейчас воспринимать ничье чувство юмора, кроме своего собственного. — Признавайся, ты говорил с этой падалью? — Пират презрительно пнул мертвого индейца.

Труп беспомощно упал, по-прежнему прижимая к груди окровавленные руки, и подставил лунному свету безмятежно спокойное лицо, на котором играла легкая улыбка. И такой насмешкой над Белтропом выглядело это изуродованное, но не побежденное лицо, что Рене не выдержал и рассмеялся.

— Ты сам подумай, о чем мне с ним говорить?! — сквозь смех поинтересовался он. — Он же дохлый!

Физиономия Белтропа перекосилась от бешенства. Он достал шпагу и направил ее в лицо Рене. Юный капитан скосил глаза. Острие шпаги смотрело ему прямо в левый зрачок. Это было… неприятно.

— Ты, щенок! — медленно проговорил Белтроп. — Хочешь, чтобы с тобой обошлись так же, как с этим грязным индейцем? Я могу это устроить! Выбирай, если быстро расскажешь то, что меня интересует, то и умрешь быстро. А если заставишь из тебя каждое слово клещами вытаскивать, то будешь до-олго мучиться перед смертью. Ну так как?

Рене молча смотрел на слегка двигающийся перед его глазом кончик шпаги. Предложенный выбор не устраивал его ни с какой стороны. Что это за выбор, если предлагают выбирать между дерьмом и еще худшим дерьмом?

На счастье Рене в это самое мгновение из-за угла таверны показались две фигуры.

— Эй, капитан, ты чего здесь?.. — прозвучал голос Хвоста. Рене никогда не думал, что будет слушать этот наглый и гнусавый голос с таким удовольствием.

Не закончив вопроса, Хвост уже оценил обстановку и начал вытаскивать саблю. Шнырь, который стоял рядом с ним и которому тоже не надо было ничего объяснять, метнулся обратно в таверну с воплем:

— Капитана бьют!!!

Тут же из таверны послышались крики и топот множества ног. Белтроп, выругавшись, убрал шпагу в ножны и сделал знак державшим Рене головорезам. Они отпустили своего пленника, и он от неожиданности повалился на землю рядом с индейцем. Рене еще поднимался, когда в подворотне стало тесно от набившегося в нее народа, большая часть которых была командой с «Афины», а остальные прибежали за компанию в надежде на хорошую драку.

— Добрый вечер, Белтроп, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, заговорил Грешник Марк. — Ты что это, опять взялся обижать нашего капитана? А как же договор?

— Никто вашего капитана, — презрительно сплюнул Белтроп, — не обижает. С ним по-хорошему разговаривают, а он изволит морду воротить!

Грешник красноречиво посмотрел на слегка пошатывающегося Рене, который одной рукой держался за стену, а другой за живот. По его виду нельзя было сказать, что с ним разговаривали по-хорошему. Самому Рене было стыдно демонстрировать свою слабость, но без опоры стоять пока не получалось, а валяться у всех под ногами было бы еще стыднее.

— Хорошо. — Грешник медленно повернул голову в сторону Белтропа. — Ты спросил у него все, что хотел?

— Да, — с деланой беспечностью отмахнулся Бел-троп. — Дело-то было ерундовое. От меня сбежал раб, индеец, — он в очередной раз пнул изуродованный труп, — и украл мою личную карту здешних мест. Пустяк, но я терпеть не могу, когда кто-то проявляет ко мне неуважение. Индейца нашли и наказали, но он опять удрал.

— А Резвый здесь при чем? — встрял в разговор Крюк, еще один пират из команды Рене.

— Ну, индеец мог отдать ему карту перед смертью, — небрежно пожал плечами Белтроп.

— Да на кой она ему сдалась, твоя карта? — удивился Грешник, подозрительно поглядывая на Белтропа. — Резвый, ты разговаривал с этой падалью? — Он кивнул на мертвого индейца.

— Разговаривал, — честно ответил Рене. — Спрашивал, как он. Я хотел позвать к нему Жиля, но он уже сдыхал. Про карту Белтропа я ничего не знаю. Меня можно было об этом прямо спросить, а не приказывать сделать из меня отбивную.

Рене с видом оскорбленной невинности уставился на самого Белтропа. А он, между прочим, и словом не соврал. Карта, которую дал ему индеец и которая сейчас лежала у него в кармане, принадлежала индейцу, а никак не этой белобрысой скотине.

Физиономия Белтропа заметно перекосилась, но он быстро взял себя в руки и рассмеялся.

— Ладно, Резвый, давай забудем об этом недоразумении. Хрен с ней, с этой картой, сам не знаю, чего я так из-за нее разозлился. Меня просто вывел из себя этот индеец! Он был просто сумасшедшим старым ослом, ты ведь знаешь, индейцы к старости часто сходят с ума!

— Ничего, бывает, — сказал Рене, кидая недвусмысленный взгляд на руки индейца с отрезанными пальцами. — Твой раб был не только сумасшедшим, он еще и с ножом обращаться не умел. Тебе повезло, что ты от него избавился!

На секунду в воздухе повисла тишина, готовая взорваться чем угодно, но потом Белтроп снова расхохотался. У Рене от этого смеха побежали мурашки и медленно потекла по спине струйка холодного пота.

— Да, это верно! — Белтроп сделал знак своим головорезам, чтобы взяли труп индейца и шли за ним, бросил через плечо: — Ну, что ж, до встречи, господа, — и отправился восвояси.

Тот верзила, что бил Рене, со вздохом схватил индейца за пончо и потащил за собой.

Их проводили взглядами в полном молчании, и только когда они скрылись за углом, Грешник повернулся к Рене.

— Ну и мастер ты влипать в неприятности, капитан, — неодобрительно покачал головой он.

— Заткнись, — вызверился на него Рене, не склонный сейчас выслушивать нотации. Повернулся к Хвосту. — Хвост, немедленно собирай команду и отправляй на корабль! Отплытие через час! Того, кто не сможет идти, тащите волоком! Тех, кто захочет остаться, оставляйте на хрен, они не пираты, а дерьмо, которое плавает, потому что не может утонуть. Остальные — за мной! — Он повернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь, словно нисколько не сомневался, что за ним последуют все до единого.

Так, собственно, и случилось. Те члены команды, которые прибежали его спасать, переглянувшись, пошли следом за ним, те же, что пришли, рассчитывая на хорошую драку, вернулись в таверну.

Грешник решил продолжить прерванный разговор уже возле самой пристани. Отношение молодого капитана к нему самому и к своей команде многим не понравилось, и Грешнику было что сказать по этому поводу. Он был старым и опытным пиратом, бороздившим здешние моря не первое десятилетие, и полагал, что капитан действует так по глупости и по молодости и что ему надо дать шанс исправиться. С любым другим он уже рассчитался бы за неуважение ударом в спину.

— Эй, капитан, — окликнул он успевшего немного оторваться от них Рене.

Спутники Грешника слегка приотстали и отошли в сторону, давая ему возможность пообщаться с зарвавшимся капитаном наедине.

Упомянутый капитан нехотя остановился, бросил через плечо:

— Что?

— Разговор есть.

— О чем?

Пренебрежительный тон вывел Грешника из себя. Он двумя прыжками оказался возле него, сгреб за плечо и задышал перегаром в лицо.

— Слушай, щенок, тебе не кажется, что ты много себе позволяешь?

Рене спокойно мотнул головой.

— Нет, не кажется. — И тут же без всякого перехода задал встречный вопрос: — Грешник, ты умеешь читать карты?

— Какие карты? — Грешник от неожиданности немного растерялся, а потом до него начало доходить. — Так ты, сопляк, надул Белтропа… — Однако при этом он отпустил плечо Рене и даже попытался разгладить смятую его железными пальцами ткань сюртука.

— Откуда я знаю какую, — недовольно дернул плечом Рене, отбрасывая его руку. — Какую есть!

Грешник тревожно огляделся по сторонам, махнул рукой наблюдающим за ними приятелям.

— Ладно, разберемся. А ну, пошли на корабль!

Карту начали разбирать, как только подняли паруса и отошли на пару миль от Бельфлора. Самые опытные и знающие пираты столпились в каюте Рене, старательно разглядывая при свете свечей маленький кусочек пергамента, навязанный ему старым индейцем.

— Так это точно Чактча? — в который раз уточнял Крюк, водя по карте толстым грязным пальцем.

— Индеец сказал, что Чактча, — теряя остатки терпения, ответил Рене. — А вообще откуда мне знать? Может, и не Чактча, может, вообще брехня все! — Сейчас он уже сомневался, стоило ли ради этого клочка связываться с Белтропом. Карта, больше похожая на неумелый рисунок, была настолько схематичной, что невозможно было даже определить, что это за остров, не говоря уже о том, где он находится.

— Да Чактча это! — басом отрезал Топор, оттирая Крюка от стола и протягивая к карте руку. — Не видишь, что ли, вот залив, где мы брали воду, сюда еще речка впадает, а вот у этого берега мы поджидали один кораблик. Охотились еще, помнишь? Там такая песчаная коса, похожая на рыбу.

— Да вроде ты прав, — подслеповато сощурился над картой Грешник. — Это точно Чактча. — Поднял голову, посмотрел на Рене. — Напрасно ты бесишься, Резвый, это точно не брехня!

— Не знаю. — Рене устало опустился на кровать. Он был измучен, зол и разочарован. — По-моему, это не карта, это полный бред! Зачем ее вообще было рисовать? Можно просто сказать, что храм находится в том месте, где река поворачивает направо, и все! Его нашел бы любой дурак!

— Может, индейцы тупые? — высказал предположение Хвост. На подобном совете он присутствовал впервые, поскольку не относился к уважаемым пиратам, но сдерживать язык все равно не считал нужным.

— Да какая разница, зачем они нарисовали эту чертову карту! — вспылил Грешник. — Она у нас, и это главное! Резвый, он тебе точно сказал, что там сокровища?

— Да, — кивнул Рене. — Он сказал, что там золото, много золота.

— Ну вот и отлично! Что нам помешает смотаться туда и посмотреть? Если ничего не найдем, ну и хрен с ним, у нас и так ожидаются неплохие доходы! Но зато если найдем!.. Вот утрем нос Белтропу! — обрадованно потер руки Марсель, все-таки назначенный Рене своим первым помощником.

— Ага, если он нам не утрет! — мрачно вставил молчавший до этого Жиль. Раньше его на такие советы тоже не приглашали, но на этот раз Рене настоял на его присутствии. — Я так понял, что он за этой картой долго гонялся!

— Да, это точно, — вздохнув, согласился Рене. — Наверное, это он из-за нее с Беатрис сцепился, помнишь, как он крыл ее на Тендейлзе? Ведь тоже из-за какой-то карты?

— Этого мы не можем знать наверняка, но, возможно, ты и прав, — не стал спорить Жиль. — То, что эта карта представляет интерес, совершенно ясно. Тут и сомнений никаких не должно быть, само поведение Белтропа явно на это указывает. Меня беспокоит другое. Если эта карта так ему нужна, он может попытаться напасть на нас. А у нас сейчас груза полные трюмы, убежать не получится.

— Да, против его мановара мы все равно что золотая рыбка против акулы, — поддержал его Крюк. — Он нас разорвет, как ястреб кукушку.

— Что же нам теперь делать-то? — задал мучающий его вопрос Рене, проклиная про себя и Белтропа, и эту чертову карту, и проклятый остров вместе с его проклятым храмом, и себя за то, что по дурости ввязался во все это дерьмо.

— Мы можем рвануть прямиком на Чактча, — предложил Задира, пыл которого не остудила шпага Рене. — Быстро забрать сокровища и быстро свалить оттуда!

— С грузом быстро не получится! — возразил Длинный Пит, рассудительный и немногословный пират, с которым Рене довелось близко познакомиться только сейчас. — С грузом мы будем похожи на беременную бабу с мешком золота! Я против!

— Я тоже! — поддержал его Крюк. — Деньги — это, конечно, хорошо, но жизнь дороже! Я предлагаю сначала избавиться от груза, а потом идти на Чактча!

— Как избавиться? — спросил Рене. — Выбросить за борт?

— Да хотя бы и так! — У Крюка в глазах уже горела жажда золота. — Когда найдем сокровища, со всеми расплатимся!

— Это если найдем, — нахально встрял Хвост. — А если нет? Своей задницей расплачиваться будешь?

— У меня, кроме задницы, есть еще и сабля! — запальчиво выкрикнул Крюк. — Ею и расплачусь, если понадобится!

— А если у тебя ничего нет, кроме задницы, — поддержал его Задира, нагло ухмыляясь Хвосту и всем видом демонстрируя презрение к тому, кто находился здесь только потому, что капитану пришла в голову блажь его позвать, — то можешь расплачиваться ею, мы возражаем!

Хвост в бешенстве вскочил, доставая саблю.

— Кому-то, я вижу, не терпится измерить брюхом длину моей сабли!

— А ну тихо!!! — рявкнул на них Рене. — Хвост, убери оружие! Крюк, Задира, заткнитесь, или пойдете драить палубу!

— А чего он наезжает! — возмутился Крюк. — Я дело говорю!

— Х…ню ты порешь, а не дело говоришь! — осадил его Рене. — Ты хоть знаешь, сколько стоит наш груз? — ехидно поинтересовался он. Сам Рене знал его стоимость до последнего гроша, поскольку лично заключал все контракты. — Сто пятьдесят семь тысяч полновесных золотых монет! Сомневаюсь, что сокровище будет настолько больше, чтобы мы смогли расплатиться и остаться в выигрыше. Нет уж, — Рене встал и начал мерить шагами каюту, — я решил так. Хрен с ней, с этой картой. Сначала мы выполним все, на что подрядились, а потом уже двинем на Чактча. Если к тому времени Белтроп уже там побывает, ну, значит, на то божья воля. Но я в этом сильно сомневаюсь. Если он столько сил угробил на то, чтобы завладеть этой картой, значит, не так-то это просто — найти этот чертов храм. А чтобы нам не трястись, как цыплятам, надо в первом же порту нанять пару кораблей сопровождения. Насколько я понял, к утру мы уже должны быть на Хайроке, верно? — Рене глянул на первого помощника.

Марсель кивнул, подтверждая.

— Да, на рассвете или чуть позже. Выгрузим там табак и какао.

— Хорошо. — Рене повернулся к Грешнику. — Марк, ты ведь знаешь почти всех пиратов, у тебя найдутся знакомые, которые не побрезгуют такой работенкой?

— Конечно, найдутся, отчего же не найтись. — Старый пират одобрительно посмотрел на молодого капитана. — За золотишко и не на такую работенку народец найти можно!

— Ну, золотишко у нас пока есть, — кивнул Рене.

Вообще-то золото на корабле осталось лишь то, что принадлежало лично ему, но он решил, что сейчас не время делать на этом упор. Когда возьмут сокровища, тогда он и вычтет свое. А если не возьмут, то вычтет после того, как сбудет груз. В любом случае внакладе не останется.

— Ну, что ж, значит, решили, — сказал, вставая, невозмутимо молчавший все это время ван Хольт. — Пойду поставлю побольше вахтенных да прикажу, чтоб смотрели в оба.

— И остальным скажи, чтоб спали вполглаза! — добавил Рене, обводя красноречивым взглядом уже расслабившихся пиратов.

— Да, если мы нарвемся этой ночью на Белтропа, то помоги нам господь, — вполголоса добавил Грешник Марк, и Рене как никогда был с ним согласен.

Более того, он испытывал сильнейшее желание перекреститься, чего с ним давно уже не случалось.

Глава 10

Когда все разошлись, Рене, понимая, что все равно не заснет, отправился на верхнюю палубу, где простоял почти до рассвета, карауля мановар Белтропа. При свете луны было мало что видно, но он все равно не убирал от глаз подзорную трубу, надеясь высмотреть погоню. Пушки по его приказу были заряжены и полностью готовы к бою. Михель-канонир, которому пока не довелось попробовать, как они стреляют, крутился у огромных чугунных стволов, как курица вокруг цыплят. Судя по его возбуждению, он был совсем не против заварушки, которая позволила бы ему использовать их на всю катушку. Рене подозревал, что так же, как он сам молится о том, чтобы Белтроп их не догнал, Михель с такой же горячностью молится, чтобы догнал. Да, с канониром Рене повезло. Где он еще нашел бы такого фаната своего дела? Несколько матросов, приставленных неугомонным Михелем к пушкам, улеглись спать прямо рядом с ними, чтобы в случае чего не тратить время на пустую беготню.

Остальная же команда, зарядив все пистолеты, которые были на борту, вовсю храпела в трюме в обнимку с абордажными саблями.

На верхней палубе остались только вахтенные, выполнявшие свою обычную работу, но они тоже заразились нервозностью капитана и то и дело поглядывали по сторонам.

Тяжело груженный корабль еле тащился, несмотря на попутный ветер, что заставляло Рене нервно сжимать губы. Скорей бы уж добраться до Хайрока, повторял он раз за разом, господи боже мой, скорей!

Похоже, бог был на их стороне, потому что никакой погони за «Афиной» этой ночью так и не было. Едва только небо на востоке начало светлеть, на горизонте, как и обещал ван Хольт, показался Хайрок.

В лучах восходящего солнца он был красив, как райский сад, и Рене чуть не влюбился в него, как в симпатичную девчонку. Широко улыбаясь, он наблюдал, как приближается остров, и в какой-то момент понял, что церковь, которую он задумал построить в память Сиплого, он поставит именно здесь. И как можно скорее.

Восприняв эту неожиданную решимость как указующий перст божий, Рене захватил из своей каюты золото, отложенное на церковь, дождался, когда закончится выгрузка, и сбежал на пристань. Там он расспросил местных, где находится католическая церковь, и направился прямиком туда.

Поскольку Хайрок был английской колонией, католиков здесь было немного, и Рене пришлось уйти довольно далеко от порта, чтобы ее найти. Наконец из-за поворота показалась колокольня, и перед Рене выросла небольшая церквушка. Со смешанным чувством он шагнул внутрь и сел на одну из скамеек. Несмотря на то что эта церковь находилась на другом конце света, все здесь было так же, как и в тех храмах, что ему довелось посещать во Франции. Запахи, звуки, мерный речитатив священников и прекрасные голоса певчих.

На Рене нахлынули воспоминания. Не желая того, он так погрузился в свое семинарское прошлое, что почти не заметил, как пролетело время. Очнулся он тогда, когда народ начал расходиться. Проводив взглядом последнего прихожанина, Рене встал и подошел к одному из святых отцов. Тот был среднего роста, не первой молодости, и сутане было тесно на его широких плечах, но его лицо показалось Рене наиболее… своим, что ли.

— Благословите, святой отец, — по привычке поклонился он.

Священник осенил его крестным знамением, доброжелательно щурясь на незнакомого посетителя.

— Благослови тебя господь, сын мой!

— Святой отец, — начал Рене.

— Отец Онорий, — мягко перебил его священник.

— Отец Онорий, — повторил Рене, — у меня к вам дело.

— Какое же, сын мой?

Рене на секунду замялся, не зная, как лучше выразить свою мысль.

— Понимаете, отец Онорий, недавно я потерял друга. В бою. Очень близкого друга.

При воспоминании о Сиплом у Рене неожиданно защипало в носу и выступили слезы. Наверное, обстановка подействовала. Он замолчал, пытаясь проглотить вставший в горле ком.

— Понимаю, сын мой, — решил ему помочь священник. — Вы хотите, чтобы мы отслужили заупокойную?

— Нет. — До боли сцепив зубы, Рене помотал головой. Вот черт, не хватало еще разрыдаться тут, как чувствительная барышня. — Я хочу пожертвовать вам денег, чтобы вы построили церковь. Церковь Святого Жана. Чтобы все молились там за него. Он был грешник, отец Онорий, но он был хороший человек! Я хочу, чтобы за него молились!

— Сын мой, это очень хорошее желание, но, боюсь, это невозможно. Вряд ли епископ разрешит строить на Хайроке еще одну церковь, — явно сожалея, что приходится это говорить, покачал головой священник. — Здесь не так много прихожан-католиков, да вы и сами, должно быть, это заметили. Может быть, вы выберете для своей церкви какой-нибудь другой остров?

— Нет, ни за что, — упрямо выпятил подбородок Рене. — Я в первый раз на Хайроке, и когда я увидел его сегодня утром, меня как будто что-то в сердце толкнуло. Церковь для Сиплого должна быть именно здесь, отец Онорий, я это точно знаю!

— Для Сиплого? — с непонятным выражением переспросил священник.

— Да, для Сиплого, — с вызовом повторил имя друга Рене. — Он был пиратом. И мне кажется, что зря вы беспокоитесь насчет паствы. Неужели вы думаете, что наши братья откажутся зайти и помолиться за душу такого же пирата, как и они, а заодно и за свою собственную? Знаете, нам там не очень важно, кто к какой церкви принадлежит.

— Знаю, сын мой, — кротко ответил отец Онорий, и Рене с удивлением увидел, как губы священника мелко затряслись.

— Что с вами, святой отец? — удивленно спросил он.

Отец Онорий, пошатываясь, прошел к передней скамье и устало опустился на нее.

— Сын мой, сам бог послал тебя ко мне. — Священник протянул крупную мозолистую ладонь и потянул Рене за камзол, усаживая его рядом с собой. — Так, значит, Сиплый умер? Расскажи мне, как это произошло?

— Его убили при абордаже, — коротко ответил Рене, не понимая, что означает такое проявление чувств. Его знакомые священники никогда не стали бы оплакивать какого-то пирата. Он что, был знаком с Сиплым?

— Он был моим близким другом, сын мой, — с трудом сдерживая слезы, объяснил священник. — Целых десять лет мы были ближе, чем братья. Сначала вместе ходили матросами на французском корабле, потом попали в плен к испанцам, которые привезли нас сюда, потом бежали, подались в пираты, ходили то с одним капитаном, то с другим… А потом я ушел. Устал, понимаешь ли, просто устал. Там все время надо было убивать. Все время вокруг кровь, смерть… Я просто больше не мог. Мне начали сниться лица тех, кто погиб от моей руки. Я не выдержал и ушел. А Сиплый остался. Он пытался меня отговорить, но я…

— Так это вы были его матлотом? — осенило Рене, вспомнившего, как странно Сиплый реагировал на вопросы о том, куда подевался его прежний сосед по койке.

— Да, — кивнул отец Онорий. — Еще во Франции я окончил семинарию, но сан так и не принял. Хотелось приключений, и только здесь… Кто бы мог подумать, правда?

— Правда, — согласился Рене, с трудом сдерживая нервный смешок. Эх, и повезло же Сиплому на матлотов-семинаристов.

Они немного посидели молча, думая каждый о своем, а потом отец Онорий повернулся к Рене и сказал:

— Давай свои деньги, сын мой! Я поговорю с епископом, и не будь я Пьер Мерсье, если новая церковь через три месяца не начнет принимать прихожан!

Рене без колебаний отцепил от пояса кошель и протянул священнику.

— Здесь четыре тысячи, отец Онорий, — сказал он, горько сожалея, что не взял с собой больше. — Надеюсь, чтобы начать, вам хватит, а я немного погодя привезу еще. Не будь я Рене Резвый!

— Ничего, мы же с тобой не собираемся воздвигать собор, — нервно усмехнулся отец Онорий. — На небольшую церквушку хватит и этого, а если еще деньжат добудешь, то мы лучше украсим ее как следует. Идет?

— Идет! — улыбнулся Рене.

Они пожали друг другу руки, потом обнялись к большому удивлению служки, пришедшему позвать отца Онория к трапезе, и Рене пошел обратно на корабль. На душе было светло и радостно, как будто бог улыбнулся ему с небес, а Сиплый был уже причислен к лику святых.

На «Афине» его ждал приятный сюрприз. Грешник Марк привел-таки капитана, который соглашался за вполне умеренную плату сопровождать их все время, пока они будут избавляться от груза. Был он француз, и звали его Милон Ансервилль. Рене он не понравился. Склизкий какой-то, жиденький и совсем не похожий на пиратского капитана. Пожимая ему руку, Рене бросил через его голову недоуменный взгляд на Марка. Тот пожал плечами и кивнул ему в знак того, что, мол, отойдем, разговор есть. Рене извинился перед Ансервиллем и пошел за Марком в рубку.

— Ты это, не серчай, капитан, что я такую медузу притащил, — развел руками Грешник. — Но, веришь ли, никого из нормальных сейчас на Хайроке нету! А Ансервилль… в заварушке толку с него, конечно, маловато будет, но он недавно где-то разжился тяжелым флейтом, так что для сопровождения сгодится. Если понадобится, можем и вовсе сковырнуть этого прыща, а кораблик себе оставим.

Рене задумался.

— Так, говоришь, стоящий у него корабль? — Моральных терзаний по поводу отнятия у Ансервилля его собственности юный капитан не испытывал. Своя шкура была дороже.

— Лучше некуда! — плотоядно оскалившись, доложил Грешник. — Хотя до нашей «Афины» его «Одиссею» как до неба. Но грузоподъемность хорошая, самое малое двести тонн, двадцать четыре пушки двенадцатого и шестнадцатого калибра, команда, опять же, не безрукая, я многих знаю. Короче, выгодная покупка, капитан, не сомневайся!

— Да я и не сомневаюсь, что выгодная. — Рене повернулся, чтобы идти на палубу. — В нашем положении выбирать не приводится. Я надеюсь, ты ему про Белтропа ничего не говорил?

— Я что, дурак, что ли? — оскорбился Грешник. — Если он узнает про Белтропа, его к нашему кораблю и канатом не подтянешь! Я ему наплел, что капитан у нас, мол, молодой, а груз большой, вот и побаивается пока ходить в одиночку. Ты уж извини, ничего другого не смог придумать.

— Да ладно, — поморщился Рене. Конечно, то, что Ансервилль будет думать, что он трус, капитану «Афины» не нравилось, но на это вполне можно не обращать внимания. — Тогда ты команде тоже скажи, чтобы не трепались. Пускай лучше говорят то же, что и ты, чем болтают про Белтропа.

— Слушаюсь, капитан! — вытянулся в струнку Грешник.

Рене подозрительно посмотрел на него, не издевается ли, но тот стоял с невыносимо честной рожей, и только в глубине глаз пряталась добродушная усмешка.

— Ладно, — не выдержав, рассмеялся Рене. — Можешь еще шепнуть на ухо Ансервиллю, что я писаюсь по ночам и боюсь буку, которая живет под кроватью, я не обижусь!

— А вот это с удовольствием, Резвый! — загоготал Грешник. — Глядишь, этот задохлик совсем перестанет принимать тебя всерьез, и тут-то мы его и подловим!

— Эй, Резвый, ты здесь? — В дверь рубки просунулась голова Хвоста. — Пошли, я там еще одного привел!

— Кого это? — удивился Грешник.

— Хьюго Лесопилку!

— Ого! — Грешник двинулся прочь из рубки быстрее, чем Рене. — Как это у тебя получилось, Хвостяра?

— Уметь надо! — хвастливо заявил тот. — Это тебе не всякую мелочь на корабль притаскивать!

— Зато у Ансервилля корабль стоящий! — не пожелал сдаваться Марк. — А Лесопилка, насколько я знаю, все никак не разживется хорошей посудиной, ходит, как нищий, на старом люггере!

— Ничего, зато как капитан он кого хочешь за пояс заткнет! — принялся защищать своего протеже Хвост. — Просто не везет ему в последнее время. А «Касатка» у него еще крепкая, нечего на нее наговаривать!

— Хвост, а почему его зовут Лесопилкой? — торопясь следом за ними, не удержался Рене. Уж больно было любопытно. Такое странное прозвище для пирата.

— А это потому, — хохотнул Хвост, — что, когда он пришел первый раз на корабль наниматься, у него из оружия была только пила. Он раньше лес пилил, понимаешь? Над ним ребята и посмеялись, мол, саблю в руках держать не умеет.

— А он? — жадно спросил Рене, идя следом за Хвостом.

— Разозлился и сказал, что он этой пилой больше народа напилит, чем они своими саблями!

— И что?

— И напилил! С тех пор и прозвали. У него теперь эта пила в каюте на стенке висит, хотя в бой он все-таки ходит, как все, с саблей. Эй, Хьюго! — отвернувшись от Рене, Хвост громко окликнул стоявшего у борта высокого, хорошо одетого мужчину, вполголоса переговаривавшегося с Ансервиллем. — Вот наш капитан!

— Постой! — Рене схватил Хвоста за рукав и зашипел ему в ухо: — Ты ему про Белтропа ничего не говорил?

— Я что, похож на идиота? — оскорбился тот. — Я сказал, что ты столько груза нахватал, что фрегат ползет, как каракатица. Того и гляди какой-нибудь придурок решит проверить, что у нас в трюмах. Что-нибудь не так?

— Нет, все нормально. — Досадуя на себя, Рене отпустил его руку. Тут, пожалуй, начнешь чувствовать себя недотепой, если все вокруг лучше тебя знают, что делать.

Приняв самый серьезный и суровый вид, на какой он был способен, Рене подошел к Лесопилке и Ансервиллю.

— Рад приветствовать вас у себя на судне, господа! — отчеканил он.

Ансервилль насмешливо поклонился в ответ, Хьюго же, окинув молодого коллегу внимательным взглядом, просто сказал:

— Доброе утро, Резвый. Говорили мне, что ты молод, но я не думал, что настолько. И уже капитан корабля! Вот уж действительно резвый!

— Какой есть, Хьюго. — Рене не собирался обсуждать ни свой возраст, ни способ, с помощью которого он стал капитаном. У него и кроме этого было что обсудить. — Прошу вас пройти в мою каюту, там нам будет намного удобнее разговаривать.

Рене кивнул Грешнику, чтобы шел за ним, Хвост, которого он не позвал, увязался сам.

* * *

Разговор получился долгим, обстоятельным и закончился заключением договора. Грешник и Рене разыграли свои роли молодого и самолюбивого капитана и опытного и немногословного пирата как по нотам. Ансервилль точно ни о чем не догадался. Насчет Лесопилки Рене не поручился бы, но, насколько он понял из разговора, положение у того было отчаянное. Ему нужно было срочно убраться с Хайрока, а для этого требовались деньги, чтобы закупить продовольствие. Рене выдал обоим в качестве аванса по пятьсот золотых монет. Всего цена за конвой составила по две с половиной тысячи каждому из нанятых капитанов, что Рене показалось вполне разумной платой. Тем более что после ухода Ансервилля и Лесопилки к Рене зашел Марсель и вручил деньги за выгруженный товар. Десять тысяч золотом. Конечно, в эту сумму входила не только цена доставки, часть товара Рене закупил на свои деньги и деньги команды, но все равно полученная прибыль не могла не радовать.

Из-за Лесопилки на Хайроке пришлось задержаться до самого вечера, и Рене использовал это время, чтобы еще раз навестить отца Онория и отдать ему еще три тысячи золотом. Больше отдавать Рене побоялся, мало ли, как сложатся обстоятельства. А меньше не хотел по той же самой причине.

Следующим островом, который они посетили, был Эль Каймано, где они выгрузили сахар и красное дерево, затем Айла Баллена, на котором остались десять тонн какао. Затем был уже знакомый Тендейлз, где Рене на хороших условиях сбыл табак и кофе и где по старой памяти заглянул в таверну «Семь крошек». Эта забегаловка напоминала ему о самой крупной и удачной сделке, которую он заключил, и была окружена в его представлении эдаким золотистым ореолом хорошей приметы. Видит бог, сейчас Рене как никогда нужны были хорошие приметы.

Владелец таверны, которого все звали просто по имени, месье Гийом, тоже узнал щедрого молодого капитана и не отказался присесть к нему за стол и поделиться последними новостями. Их общение закончилось для Рене весьма неожиданно. Узнав, что следующим островом, куда направится «Афина», будет Омори, месье Гийом буквально упал в ноги Рене, умоляя отвезти на Айль де Оранж сто двадцать бочек вина.

— Это же все равно по пути! — убеждал он. — Вы потеряете всего один день, даже меньше! Я хорошо заплачу!

Рене сначала отказывался, приводил какие-то доводы. Сверкать своей преступной физиономией на Айль де Оранже ему совсем не хотелось. Однако месье Гийом вцепился в него как клещ, и Рене в конце концов согласился. Но не из-за настойчивости ушлого торговца, а из-за вдруг осенившего его воспоминания о Лулу.

Ведь на Айль де Оранже осталась малышка Лулу!

Все это время Рене не слишком часто вспоминал о ней, убедив себя еще тогда, во время побега, что они расстаются навсегда. Но ведь с тех пор прошло время, и многое изменилось. Он теперь капитан корабля, у него есть деньги, и он может предложить Лулу уехать вместе с ним. А что? Может, ей надоело прислуживать Тульоновой дочке, и она совсем не прочь посмотреть мир.

Чем больше Рене об этом думал, тем сильнее ему нравилась эта идея. Это было бы просто замечательно, если бы Лулу согласилась уплыть подальше от Айль де Оранжа с его рабством, плантациями, виселицами и прочей ерундой. Он, конечно, не таскал бы ее за собой по морям, она же не рыжая Беатрис, которой сам черт не брат. Как ни молод был Рене, а все-таки понимал, что женщине нужен свой дом, да и вообще женщина на корабле — это… Нет, Рене снял бы ей хороший домик на Бельфлоре и попросил присматривать за девушкой старину Собрика, или на Хайроке, если Бельфлор ей не понравится. Там будет церковь Сиплого и отец Онорий. Он бы тоже не отказался за ней присмотреть, Рене был абсолютно в этом уверен. А сам бы заходил каждый раз, когда оказывался поблизости. Ему бы тоже было хорошо возвращаться в дом, где тебя всегда ждут. По-настоящему ждут, а не как шлюхи в борделе, которые рады любому, кто платит. Конечно, жениться он на ней не сможет, ведь Рене барон, а она служанка, да еще и мулатка, но относиться он к ней будет как к любимой женщине, и ей будет хорошо и так. А когда он соберется возвращаться во Францию, то купит ей земли и оставит достаточно денег, чтобы у нее больше не было нужды на кого-то работать.

Рене размечтался, как можно мечтать только когда тебе восемнадцать лет, и промечтал всю дорогу до Айль де Оранжа. Он напрочь забыл, что у него на шее висит куча обязательств и перед своей собственной командой, и перед конвоем, и перед теми, кому он подрядился доставить груз. Что после Айль де Оранжа ему придется идти не на Бельфлор или Хайрок, а на Омори, выгружать какао. После Омори на Коста-Синистру, а после Коста-Синистры на тот самый Чактча за сокровищами, которые нужны не только ему, но еще и Белтропу на его жутком мановаре. Мысли о том, что Лулу будет подвергаться рядом с ним опасности, даже не пришли Рене в голову. Так же как и те, что ей придется проболтаться на корабле немало времени, прежде чем она получит свой хороший домик. Рене мечтал, строил воздушные замки и весь извелся от нетерпения, пока дождался, когда «Афина» причалит к знакомой пристани.

Как только все три корабля, «Афина», «Одиссей» и «Касатка», наконец-то бросили якоря в порту Айль де Оранжа, Рене первым делом подозвал к себе Шныря и приказал:

— Значит, так. Пока наши разгружаются, сбегаешь в поместье месье Тульона, вернее, покойного месье Тульона, вернее, бывшее поместье месье Тульона… Тьфу ты, черт, запутался! — Рене вдруг разволновался непонятно от чего. — В общем, этот Тульон недавно сдох, а ты меня понял, Шнырь!

Тот радостно оскалился.

— Конечно, понял, капитан, как не понять!

— Так вот, возьмешь деньги, я тебе дам, и купишь там у них чего-нибудь, ну хоть того же кофе пару мешков, скажи, что по всему острову молва идет, какой у них хороший кофе. — Это, кстати, была чистая правда. Покойный Тульон обожал свой кофе и трясся над кофейными кустами, как над детьми.

— Сделаю, капитан!

— А между делом узнай, где сейчас находится Лулу, она раньше была служанкой в доме месье Тульона. Мулаточка, хорошенькая такая, улыбчивая, волосы черные, кудрявые, в переднике всегда, — смущаясь и надеясь, что Шнырь этого не заметит, описал Рене свою тайную возлюбленную. — Так вот, если она в поместье, делай что хочешь, но найди возможность перекинуться с ней парой слов, понял?

— Понял, — кивнул Шнырь. — А что ей сказать-то?

— Скажи, что ей передает привет Рене. Что он теперь капитан и очень хочет, чтобы она пришла сегодня ночью на старое место. Запомнил?

— Запомнил, давай деньги. — Шнырь протянул руку за золотом, одновременно поворачиваясь, чтобы бежать к сходням.

Рене достал из кармана несколько золотых.

— Держи, — высыпал их в грязную ладонь Шныря. На секунду сжал ее в своей руке. — Сделай все, как надо, приятель, и я этого не забуду!

— Да ладно тебе, капитан! — отмахнулся юнга, застучав босыми пятками по палубе. — Что мы, не люди, что ли?

Рене не удержался, рассмеялся ему вслед и пошел следить за разгрузкой. На берег он спускаться пока не собирался, вдруг кто-то узнает. Лучше попозже, когда стемнеет и когда Шнырь принесет хорошие новости.

Шнырь вернулся через пару часов, когда Рене уже вконец извелся и даже всерьез собрался прибить поганца. Ну где можно так долго шляться? До поместья всего полчаса, если бегом, конечно.

Но стоило Шнырю взбежать по сходням на «Афину», как все было забыто и прощено.

— Ну что? — сгорая от нетерпения, бросился к нему Рене. — Нашел?

— Нашел, нашел, — тяжело дыша, видно, и правда бежал всю дорогу, сказал Шнырь.

— Как она? С ней все в порядке?

— Да нормально! — Юнга согнулся пополам, пытаясь выровнять дыхание.

— Что она сказала?

— Сказала, что придет. Капитан, а кофе я правда купил! Скоро привезут на подводе, хозяйка обещала! Вот деньги, которые остались! — Он залез в карман и вытащил оттуда горсть серебра.

— Не надо, оставь себе, — отмахнулся Рене. — За работу. Лучше расскажи мне, где ты ее встретил?

— Кого? Твою мулатку? — непочтительно переспросил Шнырь. — В большом доме, где же еще! Я сразу туда пошел. Меня пытался остановить какой-то разряженный павлин, но я сказал, что мне нужен кто-нибудь из хозяев по очень важному и срочному делу. Меня провели на кухню, тут-то я и увидел твою мулатку. Ее повариха все время ругала: Лулу, ты то не так сделала, да Лулу, ты это не туда положила, а она все отмалчивалась. Но я бы все равно догадался, что это она, даже если б повариха не называла ее имени! Потом пришла хозяйка. Сначала тоже поругалась, что я ее отвлекаю по пустякам, но я так расхваливал ее кофе, что она успокоилась и подобрела. Рассказала мне про своего покойного мужа, про то, что лучше него никто не мог ухаживать за кофейной плантацией. Потом мы с ней договорились насчет цены, и она ушла приказать, чтобы мне насыпали самого лучшего. А повариха как раз тоже выглянула в соседнюю комнату, чтобы еще на кого-то поругаться, и я успел шепнуть мулатке, что ты велел. Она только и сказала, что согласна, а потом вернулась повариха, за ней хозяйка, и мне пришлось уйти.

— А как она выглядела? — продолжал допытываться Рене.

— Да как выглядела? — недоуменно почесал голову Шнырь. — Нормально так выглядела. Девка как девка.

— Да нет, я не об этом! Грустная она была? Или нет?

— Не знаю, — пожал плечами юнга. — Извини, капитан, не заметил. Смеяться не смеялась, это точно. Да и не улыбалась почти.

— А как ты думаешь, — не унимался Рене, — обрадовалась она, когда ты сказал обо мне? Вспомнила она вообще про меня?

— Да вроде вспомнила, — снова почесал в затылке Шнырь. — А обрадовалась… Не было у нее времени радоваться, повариха быстро вернулась. Слушай, пойду я, а, капитан? Жрать хочу, как собака!

— Ладно, иди.

Рене отпустил его с большой неохотой. До вечера оставалось еще много времени, а поговорить о Лулу больше было не с кем, и от этого часы ожидания потянулись еще дольше.

Закончилась разгрузка, и получивший бочки с вином торговец принес на «Афину» деньги за доставку. Забрав золото, Рене приказал боцману немедленно собрать команду.

Когда через две минуты тринадцать секунд пираты выстроились на палубе, молодой капитан, пряча часы во внутренний карман камзола, объявил:

— В награду за хорошую службу я отпускаю всех погулять на острове до вечера! Отплывем, когда стемнеет, не раньше. Но и не позже! Поэтому чтобы к восьми часам все были на корабле, ясно? Опоздавших ждать не будем, уйдем без них, и пусть не обижаются.

Это объявление толпа пиратов встретила радостным гулом. Никто не возражал против того, чтобы оказаться на берегу, промочить горло стаканчиком доброго рома, хорошо пожрать, а может, и близко пообщаться с какой-нибудь милашкой. Рене тем временем подозвал одного из матросов и велел ему сбегать на корабли сопровождения, сказать Ансервиллю и Лесопилке, чтоб пока не дергались, о времени отплытия им сообщат дополнительно. Тот кивнул и убежал, а к Рене подошел Хвост.

— Ты чего это задумал? — подозрительно глядя на своего капитана, спросил он.

— Да так. — Рене не хотелось, чтобы чистый образ его Лулу осквернила хотя бы тень циничной насмешки, на которые был горазд его приятель.

Он уже хотел уйти, но Хвост остановил его:

— Э нет, капитан, так не пойдет! А ну колись, чего ты забыл на этом треклятом острове?

— Что надо, то и забыл! — огрызнулся Рене. — Ты как с капитаном разговариваешь?

— Как надо, так и разговариваю! — парировал тот, железными пальцами сдавливая ему плечо. — Ты думаешь, я не помню, что именно отсюда ты прибежал к нам под шлюпку? Остальные не знают, но меня-то не проведешь. Ты еще потом загонял нам, что своего хозяина прибил. Признавайся, мальчишка, мстить кому-то собрался?

Мстить? Рене чуть не расхохотался. За месяцы унизительного рабства он уже отомстил хозяину так, что дальше некуда. А за вынужденное путешествие на другой конец света месть еще впереди. Хотя то, что он собирается забрать у наследников месье Тульона Лулу, тоже, наверное, можно считать местью. Он почти полгода пахал здесь как проклятый, должен же он получить свое вознаграждение!

— А если и мстить, то что? — с вызовом поинтересовался Рене.

— А то, что я с тобой пойду, — мрачно глядя на него, пообещал Хвост. — Влезешь куда-нибудь — нам всем потом расхлебывать!

— Только попробуй! — ощетинился Рене, которому Хвост совсем не был нужен во время разговора с Лулу. — Это мое дело, понял?

Он резко дернул плечом, вырываясь из цепких пальцев пирата, и пошел к себе. До вечера еще оставалось чертовски много времени. Можно и поспать пока, если получится.

Как только стемнело, Рене, воровато озираясь по сторонам, вышел из своей каюты и поднялся наверх. На палубе было тихо. На носу негромко переговаривались вахтенные, среди которых глухо рокотал голос боцмана. Хвоста, к счастью, нигде не было видно, да и слышно тоже. Стараясь остаться незамеченным, Рене осторожно проскользнул к сходням, быстро сбежал вниз и растворился в наступающих сумерках.

До поместья он добрался быстро, ноги сами донесли его куда нужно. Там почти, ничего не изменилось. Так же в темноте возвышался белой громадой господский дом, так же светился крошечными огоньками окон рабский барак, так же всхрапывали лошади в конюшне и похрюкивали свиньи в свинарнике. Рене мельком пожалел, что нет возможности незаметно вызвать сюда кого-нибудь из его товарищей по рабству — Матье, Мишеля или, на худой конец, Сержа. Может, они тоже захотели бы удрать из поместья куда подальше. На их месте Рене не колебался бы ни минуты. К сожалению, такой возможности у него не было. Сунуться в барак было верной гибелью, его узнают мгновенно, и тогда прощай не только Лулу, но и свобода, а может, и жизнь. К этому Рене готов не был и потому благоразумно отправился за конюшню поджидать свою мулаточку. Правда, устроился он на сеновале все-таки таким образом, чтобы видеть дверь рабского барака. Мало ли, вдруг повезет?

К большому удивлению Рене, ждать Лулу пришлось недолго. На этот раз она появилась сразу, как только в господском доме погасли окна, хотя раньше ее приходилось дожидаться по несколько часов. Ночи стояли темные, и Рене не видел, как она пришла, пока она не окликнула его неуверенным шепотом:

— Рене? Рене, ты здесь?

Он тут же скатился со стога сена и бросился к ней.

— Лулу!

Остановился в шаге, боясь прикоснуться. Вдруг испугается и убежит? Нет, надо сначала уговорить уехать, а потом уже лезть обниматься. Он даже спрятал за спину руки, которые так и тянулись к ней. Рано еще, рано.

Но Лулу развеяла все его опасения, со слезами бросившись ему на шею.

— Рене! Где ты был так долго? Я боялась, что больше тебя не увижу!

Рене с облегчением обнял ее. Слава богу, не забыла. Даже скучала, что вообще замечательно.

Лулу так крепко прижималась к нему, и от нее так знакомо пахло, что у Рене голова пошла кругом. Он наклонился и начал целовать ее шею, уши, волосы на затылке. Хотелось найти губами губы, но лицо она прятала у него на груди, и Рене решил с этим повременить.

Нет, нужно немедленно увозить ее отсюда. Немедленно.

— Лулу, как ты здесь? — осторожно спросил он.

Она пожала плечиком, всхлипывая и вытирая слезы.

— Да никак. После того случая… ну, когда умер месье Тульон, со мной почти никто не разговаривает. Сплетничают. Говорят, что я шлюха, и у меня было свидание с любовником, иначе зачем я ночью во двор пошла?.. Хозяйка вообще волком смотрит, как будто это я убила ее мужа. Странно, что она еще держит меня в доме, а не отправляет на плантации.

— Понятно. Но тебя не бьют? Не обижают?

— Да нет, — она покачала кудрявой головкой, — не бьют и не обижают. Но иногда кажется, что лучше бы высекли, чем смотрели, как сейчас!

Рене понял, что пора брать быка за рога.

— Лулу, милая, скажи мне, а ты хотела бы уехать со мной?

Она снова всхлипнула и шмыгнула носом. Такая возможность явно не приходила ей в голову.

— Куда? — Она задала вопрос таким безнадежным голосом, как будто, кроме Айль де Оранжа, на свете не было других земель.

— Да куда-нибудь! На Бельфлор, на Тендейлз, на Хайрок. Куда захочешь! Я теперь капитан, у меня есть деньги, есть корабль. Я могу зарабатывать, ты не будешь ни в чем нуждаться. Купим домик, ты будешь меня ждать, а я всегда возвращаться. Хочешь? Скажи мне, хочешь?

Она перестала плакать, только всхлипывала.

— Но как же? Я же рабыня…

— Я тоже был рабом! — резко возразил Рене. — Поедем со мной, Лулу, — попросил он, снова зарываясь носом в ее волосы. — Я так скучал! Я буду заботиться о тебе!

Лулу что-то возражала, но он уже не слушал. Никогда еще поцелуи не доставляли ему такого удовольствия. Ее мокрые от слез щеки, нежные пухлые губы… Рене почти забыл, где он находится, совершенно забыл об осторожности и не заметил полоску света, приближающуюся со стороны двора.

И напрасно, потому что от поцелуев его внезапно отвлек пронзительный женский визг:

— Вот она!!! Вот она, шлюха! Держите ее! Я знала! Я знала, что она лжет! Потаскуха!!! Хватайте их, я хочу видеть, как ее повесят!

В нескольких шагах от них, у угла конюшни, стояла мадам Тульон, растрепанная и в ночной сорочке, держа перед собой масляную лампу. Из-за ее спины выскочили сразу пять человек и побежали к Рене.

Он едва успел оттолкнуть Лулу в стог сена, как его сбили с ног, не дав даже вытащить оружие. Но не на того напали. Извернувшись, он всадил одному нож в икру, второго ударил пяткой по голени и тут же оказался на ногах. Резким движением выхватил саблю и сразу же рубанул ею самого быстрого из лакеев. Тот завопил, выронил оружие, упал на колени и, держась за поврежденную руку, повалился на землю. Слабак! — мельком подумал Рене, отбивая неуклюжий удар еще одного лакея. Любой из его ребят полез бы в драку с такой раной.

— Убейте его!!! — снова завизжала мадам Тульон, поднимая лампу повыше. — Это он убил моего мужа!!!

Почти безумная от злости, она была похожа на ведьму, только метлы не хватало.

Лакеи послушались хозяйку и стали теснить Рене, навалившись втроем. Отбиваясь, Рене заметил, что вооружены они чем попало. У одного старая шпага, у другого неизвестно откуда взявшаяся в поместье алебарда, а у третьего вообще кухонный тесак. Наверное, не ожидали сопротивления и планировали зарезать его, как рождественского гуся. Не получилось, гусь не захотел добровольно ложиться под нож, да и вояки из лакеев, честно говоря, были еще те. Рене был уверен, что будь у него немного времени, и он разделался бы со всеми, но беда заключалась в том, что времени у него как раз не было. Вдова месье Тульона визжала так, что лопались барабанные перепонки, и глупо было надеяться, что ее не услышат в рабском бараке или в доме надсмотрщиков. А надсмотрщики и вооружены получше, да и с оружием обращаться умеют. Рабы вообще прибегут целой кучей, попробуй отбейся.

Неожиданно со стороны свинарника вынырнула группа из нескольких человек, увидеть которых здесь Рене ожидал меньше всего. Это были ребята из команды во главе с Хвостом.

— Ну что, капитан, допрыгался? — зло поинтересовался нарушивший приказ Хвост, насаживая на саблю лакея, у которого была алебарда.

Резко оттолкнул его, высвобождая оружие. Остальные лакеи, увидев, что ситуация изменилась не в их пользу, попытались убежать, но были быстро убиты подоспевшими пиратами. Крик мадам Тульон оборвался, теперь она с ужасом смотрела на приближавшихся к ней незваных гостей. К сожалению, удача сегодня была на ее стороне, потому что в этот момент со двора послышались крики, и у нее за спиной вдруг появилась целая вооруженная толпа, настроенная весьма решительно. У многих в руках были факелы, и в тесном проходе сразу стало светло, как днем.

Пираты сгрудились вокруг Рене, Хвост скомандовал:

— Уходим!

Все повернулись в сторону свинарника, чтобы идти той же дорогой, что и пришли. Однако их капитан был другого мнения.

— Лулу! — крикнул он, вглядываясь в темноту сенника. — Лулу, иди ко мне!

Та выскочила на свет, оглянулась на хозяйку, окруженную надсмотрщиками, на пиратов…

— Лулу, быстрее! — рявкнул Рене, и она сорвалась с места и побежала к нему.

И тут произошло сразу несколько событий. Хозяйка, увидев, что добыча ускользает, снова завизжала:

— Держите ее! Шлюха! Шлюха!!!

Надсмотрщики, которые, оказывается, медлили потому, что заряжали пистолеты, дали залп. Пираты шарахнулись в разные стороны, Лулу упала как подкошенная, а со стороны двора раздался крик:

— Пожар! Горим!!!

Рене бросился к Лулу, пираты бросились к Рене.

— Лулу! Лулу!!! — Рене приподнял ее, холодея от ужаса, что ее убили.

Она застонала, и Рене в первый раз в жизни был счастлив услышать этот звук. Ничего, стонет — значит, жива. Он поднял ее, прижимая к себе и стараясь не замечать, как промокают от ее крови рукава камзола.

— Аулу, только не умирай! Пожалуйста!

Кто-то из пиратов выхватил ее у него из рук. Рене пытался сопротивляться.

— Не надо, я сам понесу!

Но ему не дали. Нет, ее не бросили в грязи возле свинарника на расправу хозяйке. Меняясь, пронесли какое-то расстояние, а потом сломали пару длинных палок, набросили на них плащ и быстро соорудили носилки. После этого со всей возможной скоростью помчались на корабль. Может, кто-то их и видел во время этого сумасшедшего бега и даже смог бы догнать (с носилками в руках особо не побегаешь), но проделать это никто не решился.

Взбегая по сходням, Рене закричал:

— Отдать швартовы! Уходим!

Этого приказа ждали, и потому все было проделано быстро. Корабль дрогнул под ногами, отходя от пристани, и Рене перевел дух. Только теперь он вспомнил об Ансервилле и Лесопилке, но о них, оказывается, было кому подумать и без него. Их корабли тоже плавно отчалили, развернулись и последовали за «Афиной», как псы за хозяйкой.

Глава 11

— Я сожалею, Рене. — Жиль мыл руки в медном тазике, и вода в нем постепенно становилась все более и более красной. Цвета крови Лулу. — Ничего нельзя было сделать. Сам понимаешь, несколько тяжелых ранений, да еще потеря крови… Как она вообще дожила до утра, непонятно.

Рене сидел на табуретке в комнате Жиля и тупо смотрел на его кровать, где лежало тело Аулу. Он сам ее сюда принес и положил, уверяя и ее, и всех, и себя в первую очередь, что Жиль все заштопает, и все будет в порядке. Подумаешь, останется несколько шрамов. Шрамы — это же ерунда, шрамы — это ничего. А что кровь из его мулаточки все лилась и лилась, так это же тоже обычное дело. Кровь из ран всегда течет.

И теперь он молча сидел на табуретке и смотрел на неподвижно лежавшую на кровати Лулу. На холщовой сероватой простыне, которой Жиль ее накрыл, постепенно проступали красные пятна. Это ее простенькое платье было настолько пропитано кровью, что теперь отдавало ее грязной серой холстине.

Чтобы не видеть этого, Рене закрыл глаза и запустил пальцы в спутанную шевелюру.

Ну не могла Лулу так поступить с ним. Уйти, когда они только-только встретились.

На его плечо опустилась рука Жиля.

— Прости, Рене. Я ничего не мог сделать.

Рене не прореагировал, и рука убралась. Жиль загремел склянками, по комнате поплыл резкий запах его фирменного успокоительного.

— На, выпей, тебе сейчас нужно.

Рене оттолкнул его руку, не открывая глаз.

— Нет.

— Выпей! — настойчиво сунул ему под нос стакан Жиль. — И убирайся отсюда! Я сам все сделаю!

— Делай, — согласился Рене, отталкивая тем не менее стакан. Он с трудом представлял, как у него получится зашивать парусину на теле Аулу. Как станут постепенно исчезать под грубой тканью ее ноги, бедра, живот, грудь, шея, лицо, а он будет водить иголкой туда-сюда и продолжать сцеплять края парусины крупными кривыми стежками. С Сиплым у него это получилось, но вот с Лулу…

Жиль вздохнул, убирая стакан.

— Ну, как знаешь.

Поставил стакан на стол, взял из железной коробки толстую иголку, вдел нитку. Потом подошел к Лулу, небрежно и неаккуратно завернул ее в простыню и начал шить.

Рене стало нехорошо.

— Надо было хоть обмыть ее, а то в крови вся, — глухо сказал он, пытаясь отогнать дурноту.

— Ничего, не барыня, в море отмоется, — равнодушно отозвался Жиль.

Рене не обмануло это показное равнодушие, он знал, как переживает Жиль, когда теряет очередного пациента. Но хоть равнодушие и было показным, оно бритвой прошлось по нервам Рене. Лулу этого не заслужила.

Не очень соображая, что он делает, он вытащил саблю и направил ее на Жиля.

— Не смей так говорить о ней, ублюдок. Извинись, или я тебя убью!

Жиль удивленно поднял брови, потом резко вскочил, схватил табуретку и швырнул ее в Рене. Тот, не ожидая от друга такой подлости, еле успел отмахнуться. Сильно ушиб запястье и на мгновение совсем перестал чувствовать руку. Этого мгновения Жилю хватило, чтобы схватить своего бывшего ученика, вывернуть локоть и прижать к стенке.

— Эх, Рене, Рене, что же ты делаешь? — тихо спросил он, без особых усилий удерживая бьющегося о стенку мальчишку.

От этих слов Рене будто прорвало. Путаясь и захлебываясь, перескакивая с одного события на другое, он начал рассказывать, какой была Лулу, как она заслуживала всего самого лучшего и как несправедливо, что вместо этого ее теперь будут жрать рыбы. Как это погано и как мерзко, что такое вообще случается на белом свете. Рене орал, выплевывал мат и проклятия, грозил неизвестно кому страшными отвратительными карами, а в заключение позорно разрыдался на плече у Жиля. Тот дал ему выплакаться, а потом чуть ли не силой влил в него приготовленное ранее успокоительное. Усадил на ту самую табуретку, которую в него бросал, и вернулся к прерванному занятию.

Рене, частью из-за взрыва эмоций, а частью из-за принятого лекарства, впал в тупое безразличие. Больше не пытался указывать Жилю, что делать, только молча наблюдал, как он то поднимает руку вверх, вытягивая нитку, то опускает ее вниз, делая стежок. А потом незаметно для себя отключился. Последнее, что он помнил, был стремительно приближающийся пол каюты Жиля.

— Эй, капитан, вставай!

Рене очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Глаза почти не открывались, пришлось долго тереть, а когда открылись, взгляд с трудом сфокусировался на стоявшем перед кроватью юнге.

— Ты, это, не серчай, что бужу, но там тебя наши зовут! Говорят, вроде Белтропа видели!

— Что? — Рене подскочил, и его тут же повело в сторону. Голова была просто чугунная.

Он схватился за край кровати и осмотрелся, стараясь не слишком вертеть головой. Было светло, значит, еще день и провалялся он от силы часа три-четыре, если не меньше. Слава богу, находился он в своей собственной каюте и на своей кровати, а не на той, в каюте Жиля, где умерла Аулу. При мысли о ней Рене почувствовал глухую боль, но не дал ей воли, задавив в самом зародыше. Потом.

— Давно его заметили?

— Не, — мотнул лохматой головой Шнырь. — С полчаса назад. Сначала думали, может, не он. А потом решили, что пора тебя будить. У нас там Лесопилка в гостях.

Да, надо идти. Рене попробовал встать. Ничего, ноги держали. К счастью, он был одет, наверное, Жилю было недосуг раздевать вырубившегося капитана. Да и слава богу, потому что Рене с трудом представлял себе, как бы он сейчас попадал ногами в штанины.

— Эй, Шнырь! — хрипло обратился он к стоявшему перед ним юнге. — Сгоняй к Жилю, принеси мне чего-нибудь… — Рене запнулся, не зная, как объяснить, что ему нужно что-то бодрящее после того успокоительного пойла. — Ну, в общем, он поймет!

— Ладно! — Шнырь кивнул и скрылся за дверью.

На палубе наблюдалось некоторое оживление, которое Рене заметил, несмотря на туман в голове. В основном народ толпился у правого борта и пялился в синюю даль, передавая из рук в руки несколько подзорных труб. Лесопилка стоял в некотором отдалении от команды, рядом с Марселем и Грешником Марком, тоже глядя в длинную черную трубу и изредка отпуская какие-то замечания. Похоже, эти двое грамотно взяли его в клещи, чтобы не отирался среди команды и не услышал то, что не предназначено для его ушей. К ним-то Рене и направился.

Первым его заметил Грешник.

— А, капитан! — Пират раздвинул губы в широкой ухмылке, показывая почерневшие от табака зубы. — Иди-ка сюда, полюбуйся!

Рене подошел, поздоровался с Лесопилкой и взял у Грешника трубу.

— Это точно он? — спросил он, наблюдая за передвижением мановара, кажущегося огромным даже на таком расстоянии.

— Он, он! — радостно оскалился Грешник. — Кто ж еще? Видишь, как корма задрана?

— Давно за нами идет?

— Где-то с час, не меньше, — вступил в разговор Лесопилка. — Я заметил его еще во время обеда.

— Какая у него скорость? — поинтересовался Рене, не убирая трубы от глаза.

— Ты хочешь спросить, максимальная? — уточнил Марсель. — Хорошая у него скорость. Не меньше одиннадцати узлов, а может, и больше, если налегке. Если бы захотел догнать — догнал бы.

— Но не догоняет, — задумчиво констатировал Рене.

— Точно, не догоняет, — согласился Грешник. — Значит, не хочет.

— Послушай, Марсель. — Рене наконец опустил трубу и повернулся к своему первому помощнику. — Ты бы занял чем-нибудь команду, что у нас, делать больше нечего, чем на палубе отираться?

— Слушаюсь!

Под удивленным взглядом Рене первый помощник встал по стойке «смирно», после чего бегом отправился выполнять приказание. Странно, раньше отвечал на приказы презрительной ухмылкой и шел их выполнять не торопясь, вразвалочку. Наверное, это из-за гостя, решил Рене. Не хочет ударить в грязь лицом.

Уже через несколько минут на палубе не осталось никого лишнего, и даже Грешник тоже ушел, отговорившись какими-то делами.

Некоторое время Рене с Лесопилкой простояли молча. Юный капитан не очень представлял себе, о чем с ним разговаривать, и временами бросал косой взгляд на стоявшего рядом пирата. Честно говоря, Рене чувствовал себя не слишком уверенно. Рядом с ним находился настоящий капитан, до которого Рене было еще расти и расти. Кроме того, Лесопилка вызывал уважение сам по себе. Его грубое и обветренное лицо совсем не походило на кусок мяса, как у многих знакомых Рене, а взгляд близко посаженных светлых глаз был острым и умным. Было бы жаль потерять такого союзника из-за неловко сказанного слова. А вероятность этого была очень велика, потому что в голове у Рене по-прежнему стоял туман.

Пока юный капитан колебался, его опытный коллега решил не тянуть кота за хвост.

— Здорово ты их, — наблюдая за беготней матросов по палубе, небрежно заметил он. — Я слышал, что команда тебе досталась после Каракатицы, а он всегда набирал себе отребье. Никогда бы не подумал, что они пойдут за таким пацаном, как ты. Уж не обижайся, Резвый!

— Да чего на правду обижаться, — откликнулся Рене. — Сами выбрали, я их за язык не тянул. Я сам удивился. Но дергать себя за веревки не позволю. Пусть теперь или слушаются, или ищут себе другого дурака.

— Да, судя по тому, как они перед тобой бегают, менять капитана они пока не намерены.

— Ага, вот именно, что пока, — криво усмехнулся Рене. — А бегают они, кстати, не передо мной, а перед тобой, Хьюго. Наверное, почуяли настоящего капитана. — Рене решил, что не умрет, произнеся комплимент, а гостю будет приятно.

— Ну-ну, не льсти мне, — снисходительно усмехнулся Лесопилка, — мал ты еще в такие игры играть! Лучше расскажи-ка мне, друг ты мой Резвый, из-за чего это ты с Белтропом сцепился?

— Я не играю в игры, — возразил Рене. — Я действительно думаю, что как капитан в подметки тебе не гожусь, и надо быть просто полным идиотом, чтобы этого не понимать. А с Белтропом у нас вышло небольшое недоразумение. Прицепился ко мне из-за ерунды, ну ты же знаешь нашего Белтропа?..

Рене не стал продолжать, понадеявшись, что Лесопилка сам придумает подходящее объяснение. В семинарии такой ход иногда срабатывал.

— Я-то нашего Белтропа знаю, — усмехнулся пират, с любопытством поглядывая на Рене, — а вот знаешь ли его ты, это вопрос. Потому что если бы знал, то не стал бы ссориться с ним даже из-за мелочи!

— Да это он на меня наехал! — почти искренне возмутился Рене. — Хотя нет, вру, сначала все-таки я на него, — вынужденно признал он, вспомнив про Беатрис. — Но я тогда даже не знал, кто он такой!

— А ну-ка, ну-ка, расскажи! — потребовал Лесопилка, предвкушая забавную историю.

Рене с удовольствием поведал ему о своей первой стычке с Белтропом, причиной которой послужила прекрасная мисс Шарп, втайне надеясь отвлечь этой байкой Лесопилку от более подробных расспросов. Уж что-что, а байки травить Рене умел не хуже Хвоста.

Когда он закончил, старый пират хохотал, как мальчишка.

— Не может быть, парень! Прямо шпагой в рожу, и «извинись немедленно перед мисс Шарп», да?

Лесопилке история очень понравилась, он несколько раз переспрашивал и уточнял, как все происходило, и каждый раз хохотал до слез, причем в буквальном смысле. Рене видел, как он несколько раз вытирал глаза тыльной стороной ладони.

— Ох, ну, парень, ты даешь, — наконец-то, отсмеявшись, сказал он. — Надо же, взялся защищать доброе имя рыжей Беатрис, да еще от кого? От Белтропа! Святые угодники, надо же было додуматься! Тебя оправдывает только то, что ты не знал, кто он такой, иначе тебя можно было бы назвать самым крупным идиотом в Карибском море!

— Честно говоря, — сам от себя не ожидая, выдал Рене, — я и сейчас поступил бы точно так же. Это подло — так оскорблять женщину.

— Как — так? — Лесопилка уставился на него с искренним интересом.

— А вот так! — отрезал Рене. — Называть ее шлюхой, сукой, б…ю. Это все равно что унижать ее не за то, что она сделала, а за то, что женщина! — Рене запнулся. — Черт, не знаю, как объяснить! Понимаешь, мы все вышли из женского чрева, и сказать такое — это все равно что плюнуть в лицо своей матери. На первый взгляд круто, а на самом деле подло.

— Хм… теперь я, кажется, понимаю, почему твоя команда скачет перед тобой на задних лапках, — задумчиво произнес Лесопилка, разглядывая Рене, как будто впервые увидел. — Ты из тех, кто отдаст жизнь за принципы. Такие ведут за собой, даже если не хотят.

— Да не за мной они идут, а за золотом! — поморщился Рене. К тем, кто готов сгореть на костре за убеждения, он себя не причислял ни в коей мере. Он уже жалел, что у него вырвались эти слова насчет женщин. Это все из-за смерти Лулу и из-за проклятой головной боли. Не болела бы, может, сказал бы что-нибудь умное. — Если бы у меня не получалось добывать презренный металл, хрен бы они за мной пошли!

— Ну не скажи, — возразил тот. — Золото золотом, а характер — характером. Только, парень, неужели ты действительно думаешь, что женщины — это ангелы во плоти? Я тебе по-дружески советую, выкинь это из головы, иначе влипнешь в такое!.. — Лесопилка наклонился к Рене и прошептал ему в лицо: — Скажу тебе по секрету, иногда среди них попадаются настоящие ведьмы!

У Рене от раздражения заходили желваки на скулах.

— Ты меня за дурака держишь, Хьюго? Я не говорил, что они ангелы! Бывают и дуры, и ведьмы, — Рене вспомнил мадам Тульон, растрепанную, злобную, визжащую, как свинья на бойне, — и убийцы, и шлюхи тоже бывают. Но всех-то зачем унижать? — По контрасту он теперь вспомнил покойную мать, Лулу, кузину Селесту. — Есть и те, которые этого не заслуживают!

— Ладно, — Лесопилка решительным жестом опустил ладонь на обшивку борта, — вижу, что тебя не переубедишь. Бог с ними, с женщинами, с Белтропом и с Беатрис Шарп. Давай лучше обсудим, что нам теперь делать.

Рене облегченно выдохнул. Выстраивать словесные конструкции становилось чем дальше, тем труднее. На женщинах он окончательно иссяк и совершенно не представлял, чем ему дальше загружать Лесопилку. Однако плохо ли, хорошо ли, но у него получилось отвлечь старого пирата, и тот не задал самого важного вопроса. Из-за чего конкретно гоняется за «Афиной» Белтроп? Этого Рене очень не хотел. Во-первых, опять пришлось бы врать и увиливать, а во-вторых, этот вопрос означал бы, что Лесопилка кое-что знает про индейскую карту. А такая осведомленность могла очень дорого обойтись Рене и его команде. Поэтому он с готовностью согласился на предложение сменить тему разговора.

— Мы ведь сейчас идем на Омори, так? — зачем-то уточнил Лесопилка.

— Так, — кивнул Рене, недоумевая, зачем Лесопилке понадобилось спрашивать о том, что и так знали все пираты на их трех кораблях.

— А потом до Коста-Синистры, и там расходимся в разные стороны?

— Ну да, — снова кивнул Рене. Маршрут был нарочно составлен им так, чтобы к концу оказаться как можно ближе к Чактча и лишний раз не таскаться туда-сюда.

— И нас почему-то преследует Белтроп? — хитро ухмыльнулся Лесопилка, наблюдая за реакцией своего молодого коллеги.

Тот, для которого любое упоминание о Белтропе было как серпом по одному месту, ожидаемо напрягся.

— Да, преследует.

— Да и пусть преследует, — великодушно разрешил Лесопилка. — Нападать сразу на три корабля он не дурак. Хоть мановар у него и хорош, а сразу трое и ему ввалить могут так, что мама не горюй. Больно накладно получится, даже ради мести. Да и не поймут его ребята. Мстить такому, как ты, это себя не уважать. Ты уж не сердись, Резвый, но как есть, так и говорю.

— Да ладно, — кисло улыбнулся Рене.

Ему уже давно надоело, что как капитана его ни во что не ставят. Да, молодой, да, делает глупости, но интересно было бы узнать, где эти критики сами находились, когда были в таком же возрасте? Хорошо, если служили юнгами и им доверяли драить палубу. А скорее всего даже и моря-то не нюхали. Так что нечего тут… Хотя, надо признать, в некоторых случаях такое пренебрежительное отношение бывало даже выгодно. Как, например, сейчас.

Рассуждения Лесопилки тем не менее несколько успокоили Рене тем, что заронили в голову здравую мысль, что Белтропу и впрямь не с руки нападать на него, когда рядом идут два корабля сопровождения. Потому что Рене нужен ему живым и относительно здоровым, чтобы забрать карту. А это означало, что Белтропу был выгоден быстрый абордаж, но никак не полноценное сражение с тремя кораблями, чреватое риском потопить «Афину» и потерять ценную карту. То, что карта действительно ценная, Рене теперь нисколько не сомневался. Поперся бы Белтроп за никчемным куском пергамента, ага.

— Так вот, что я хочу сказать, — продолжил Лесопилка, — даже если мои рассуждения не верны и Белтроп набросится на тебя, как собака на кость, то все равно, я считаю, что этот момент он выберет не раньше, чем мы уйдем с Омори.

— Почему? — не понял Рене. — Какая разница, что сейчас, что потом?

— Для нас — никакой, мы как шли втроем, так и пойдем. А ему есть. Вдруг у тебя денег не хватит дальше нас за собой тащить?

— Да, логично, — вынужден был согласиться Рене. — Значит, до Омори спим спокойно?

— Да, можно и поспать, но лучше бы этого не делать, — как-то неопределенно заметил Лесопилка.

— То есть?

— То есть в нашей цепи есть слабое звено. Ты уверен, что Ансервилль тебя не бросит, как только мы подойдем к Омори? Я понимаю, ты его плохо знаешь, но поверь мне, это не тот человек, на которого стоит полагаться в трудную минуту.

— Наверное, ты прав, — согласился Рене.

Ансервилль сразу ему не понравился, да и Грешник отзывался о нем не слишком уважительно, хотя о предательстве с его стороны Рене как-то не задумывался.

Он вспомнил о предложении Марка сковырнуть Ансервилля и захватить его корабль. Похоже, с его стороны предательство уже налицо. Интересно, Грешник уже начал над этим работать?

— Так вот, у меня такое предложение — продолжил Лесопилка, — этой ночью я беру «Одиссей» на абордаж, провожу Ансервилля по доске, и мы можем не опасаться удара в спину! От тебя потребуется только сотня парней, у меня народу для такого дела маловато. В результате ты получаешь надежный конвой, а я — хороший корабль.

Рене вдруг рассмеялся.

— Послушай, Хьюго, а ты ведь с самого начала положил глаз на «Одиссей», верно? Не отвечай, я сам знаю, что положил! Твоя старая лоханка доброго слова не стоит и совсем не подходит такому капитану, как ты!

— Черт, Резвый, за кого ты меня принимаешь? — мгновенно воспылал тот праведным гневом. — Я честный пират и соблюдаю законы! — Впрочем, слишком праведным, чтобы выглядеть натуральным.

— Я тебя принимаю за очень хорошего пирата, — честно ответил Рене. — Не кипятись, я и сам подумывал пощипать Ансервилля к концу плавания, уж больно кораблик у него хорош. Так что тут ты не одинок. — Рене задумался, подсчитывая что-то в уме. — Ладно, раз такое дело, я отдам тебе «Одиссей». Но не бесплатно. Потому что, во-первых, мои ребята будут помогать брать его на абордаж, а во-вторых, Марк уже вовсю обрабатывает команду Ансервилля, и я голову даю на отсечение, что абордаж пройдет легко и приятно. По-моему, я заслуживаю награды, а?

— У меня нет денег, — мрачно сплюнул Лесопилка.

— Я знаю, — кивнул Рене, — но зато у тебя есть твоя лоханка. Давай договоримся так. «Одиссей» стоит тысяч тринадцать-четырнадцать или около того, верно?

— Да.

— А твоей старушке красная цена тысяч восемь, так? — Рене нарочно назвал минимальную цену, чтобы можно было поторговаться.

— Ну ты вообще, пацан, — ожидаемо вызверился на него Лесопилка, — да она у меня еще хоть куда. Ей цена никак не меньше десяти!

— Да какие десять? — в тон ему возмутился Рене. — Она же гнилая, как ржавое ведро! — Тут Рене блефовал. Этот вывод основывался только на том, что он один раз видел, как команда ремонтировала на «Касатке» нос.

— Так все корабли гниют рано или поздно, — слегка стушевался Лесопилка. — Ее чуть подремонтировать, и будет как новая!

— Ладно, пусть будет девять, — предложил Рене.

— Согласен, — кивнул хозяин «Касатки».

— Значит, моя доля от «Одиссея» — это две трети, то есть девять — девять триста, — начал считать будущий барон. Уж это Рене умел, отец в свое время учил его и торговаться, и заключать сделки, считая это не только не зазорным, но и совершенно необходимым для его будущего. «Неужели ты, благородный дворянин, барон, будешь позволять, чтобы тебя обсчитывали какие-то купчишки?» — презрительно спрашивал он Рене, и тот готов был на все, чтобы такого никогда не случалось. Другие дети играли в салочки, а он зубрил математику. — То есть как раз цена твоей «Касатки».

— Резвый, это же грабеж! — возмутился Лесопилка. — Я буду брать «Одиссей», а ты снимешь все сливки!

— Ты будешь брать его с помощью моих ребят! — напомнил Рене. — А они бесплатно работать не привыкли! К тому же там будет бунт!

— Ну, это еще неизвестно! В таком деле никогда не знаешь, как все повернется!

— Хорошо, если кто-то из твоих поранит пальчик при абордаже, я скину тысячу. Устраивает?

— Твою… — выругался Лесопилка. — Черт, Резвый, накинь еще хотя бы тысячу, мне же команде платить и жратву закупать!

— Имей совесть, Хьюго! Ты меняешь свою лоханку на приличный корабль практически без всякой головной боли и еще недоволен! Кроме того, я заплачу тебе за конвой две тысячи, как договаривались. На жратву тебе хватит, а на остальное на таком корабле грех не заработать.

— Почему только две тысячи? А за Ансервилля?

— А почему я должен платить тебе за Ансервилля?

— Но я же буду теперь охранять тебя на двух кораблях!

— Почему на двух? — удивился Рене. — Ты пересядешь на «Одиссея», а «Касатка» перейдет ко мне. Зачем ждать, пока ты ее продашь? Какая разница, чем взять, кораблем или деньгами, если цена одна? Я возьму часть Ансервиллевой команды к себе, добавлю к ним своих ребят, поставлю во главе того же Грешника и посажу их на «Касатку». Пусть шлепают рядом, все надежнее, чем какой-нибудь слизняк под боком!

— Это ты на кого намекаешь, мальчишка? — побагровел Лесопилка.

— Я не намекаю, а прямо говорю, — насмешливо сощурился Рене. — Или ты не согласен, что Ансервилль — слизняк?

— Ну ты и фрукт… — Лесопилка даже задохнулся, не зная, как выразить обуревающие его эмоции. — Тебя кто так торговаться учил?

— Отец, царствие ему небесное, — перекрестился Рене.

— Он был торговец?

— Нет, он был барон. Но торговался лучше любого торговца, этого у него было не отнять.

— Ну, Резвый, ты даешь. — Новость о благородном происхождении Рене совсем выбила Лесопилку из колеи. — Чую, зря я удивлялся, что тебя выбрали капитаном. Далеко пойдешь, парень! Очень далеко!

Рене внутренне перекосился, вспомнив, что такие же слова недавно произнес де Аламеда, когда узнал, что его молодой приятель стал капитаном. Почему-то эта фраза не показалась Рене комплиментом ни тогда, ни сейчас.

— Да не хочу я никуда идти, — недовольно буркнул он. — Я хочу всего лишь вернуться домой, и желательно не с пустыми карманами. Ну так что, ты согласен на мое предложение, Хьюго? По рукам?

Лесопилка на секунду замялся, а потом решительно ответил:

— По рукам, Резвый! Слушай, может, мы как-нибудь с тобой выйдем в море, а? Вместе мы бы таких дел наворотили!

— А почему нет, Хьюго? — Рене улыбнулся, протягивая ему руку. — Любое дело спорится, когда за него берутся друзья!

Они обменялись крепким рукопожатием.

В этот момент Рене окликнули.

— Эй, Резвый!

Он обернулся. В двух шагах от него стоял Хвост и протягивал ему кружку с каким-то дымящимся пойлом.

— Это тебе Жиль велел передать. Держи!

— Главное — вовремя, — пробормотал Рене, принимая кружку. Окликнул Хвоста, который уже повернулся, чтобы уйти. — Хвост, будь другом, позови Грешника, дело к нему есть!

— Ладно, — отозвался тот.

Рене сделал глоток. Поморщился. Вкус был ожидаемо отвратительный.

— А что, Хвост теперь за тобой таскается? — лениво поинтересовался Лесопилка, проводив взглядом удаляющуюся спину Хвоста.

— В смысле? — не понял Рене.

Тот пожал плечами.

— Ну, он же вечно за кем-то таскается. Привяжется к кому-нибудь и таскается. Такой уж человек. Не может сам по себе быть. Ты, наверное, не знаешь, он ведь у меня на корабле начинал, совсем еще мальчишкой. А уже тогда ядовитый был, языкастый. С ним мало кто общаться хотел, пинали все, как собаку. А он все равно то к одному липнет, то к другому. Ну, ребята смекнули, стали над ним подсмеиваться. Поманят, а потом пинка. Смешно было. Из-за того и кличка прилипла подходящая — Хвост.

Рене во время рассказа пристально смотрел на Лесопилку, забыв про кружку в руке. Он словно своими глазами видел, как все это происходило. Как нужен был Хвосту хоть кто-нибудь рядом, а его пинали и посмеивались, и Лесопилка в том числе. Наверное, это действительно было смешно, но Рене отчего-то было совсем не весело. Он вдруг вспомнил, как Хвост начал крутиться возле них с Сиплым после того, как Рене нечаянно помог ему во время абордажа.

— Знаешь что, Хьюго, — тихо сказал он, уже другими глазами глядя на всеми уважаемого капитана. — Ты, конечно, можешь смеяться над Хвостом, если захочешь. Но я тебе тут не компания. Он мне вчера ночью жизнь спас, и я теперь любого, кто захочет его пнуть, чтобы повеселиться, лично на саблю насажу. Так что решай, что для тебя лучше.

— Эй, Резвый, да ты что? — Лесопилка отлепился от борта, на который опирался, и встал прямо. — Из-за Хвоста решил со мной поссориться?

— Я с тобой не ссорюсь. Только и Хвоста в обиду не дам. Он уже доказал, что человек надежный, а тебя в деле я еще не видел. Ты уж не обижайся, Хьюго, — добавил он фразу, которую Лесопилка уже не раз употребил по отношению к нему.

Тот только руками развел от такой наглости.

— Ну ты даешь, Резвый! Убить тебя, что ли? Теперь я понимаю, почему на тебя Белтроп вызверился.

— Попробуй, — милостиво позволил Рене. Он несколькими большими глотками опустошил кружку и поставил ее на пол. От присланного Жилем пойла в голове приятно зашумело, а кровь быстрее побежала по жилам. Вот теперь жить можно. Юный капитан улыбнулся и положил ладонь на рукоять сабли. Может, Лесопилка и сильнее его, но вряд ли резвее, ха-ха. — Только, Хьюго, — честно предупредил его Рене, — даже если у тебя получится меня пришить, живым ты отсюда все равно не уйдешь! К тому же останешься без денег и без нового корабля!

— Да, умеешь ты уговаривать, — недовольно скривился Лесопилка. — Ладно, прощу тебя на первый раз. В конце концов, плевать мне на Хвоста. Хочешь возиться с ним — твое дело. Главное, чтобы нашим общим делам это не помешало.

— Да каким боком это может нам помешать? Не трогай его, и я никогда не пойду против тебя. Оно мне надо?

— Ладно, Резвый, договорились. Вот только ты мне объясни, старому дураку, — задумчиво осматривая юного капитана с головы до ног, медленно проговорил он, — почему получается так, что всегда выходит по-твоему? Я уже начинаю чувствовать себя одним из твоих матросов…

Рене убрал руку с сабли и в недоумении уставился на Лесопилку. О чем это он?

— Эх, Хьюго, — покачал он головой, так и не поняв, что тот имел в виду, — если бы все выходило по-моему, я давно уже был бы дома. Я ответил на твой вопрос? А насчет моих матросов… Если это шутка, то я не понял, в каком месте смеяться.

За разговором они не заметили, как подошел Грешник.

— Зачем звал, Резвый? — спросил он.

— Дело есть, Марк, — повернулся к нему Рене. — Скажи, ты помнишь, как мы с тобой обсуждали, что неплохо было бы скинуть Ансервилля и забрать у него кораблик?

Грешник искоса взглянул на Лесопилку и нехотя кивнул.

— Было дело.

— Ну и как? Ты предпринял что-нибудь?

— Послушай, Резвый, — не выдержал Грешник. Схватил своего капитана за плечо, силой оттащил в сторону. — Что-то не пойму я тебя! — злобно зашептал он ему в лицо. — Ты что, решил меня под монастырь подвести? Зачем при чужом человеке такие вещи обсуждать? Ты знаешь, что за это бывает?

— Не дури, Грешник! — Рене резким движением вырвался из его хватки. — Я потом все объясню! Лучше делай, что я говорю. А Лесопилка в доле, можешь не смущаться.

— Вот как? — с сомнением протянул тот. — Ну ладно, тогда поговорим.

За последующие десять минут Грешник представил полный отчет о происходящем на «Одиссее». По его словам, там все уже было готово к бунту, осталось только поднести спичку, и порох вспыхнет.

— Ну вот сегодня ночью и поднесем, — решил Рене. — Хьюго, ты как?

— Да по мне чем скорее, тем лучше.

— Что, хочется побыстрее получить новый корабль? — понимающе оскалился Грешник.

— Марк! — строго одернул его Рене, предпочитая задавить ссору в зародыше, чем потом расхлебывать последствия. — От нас в помощь Хьюго надо будет выделить полсотни ребят. Ты у нас занимался организацией бунта, давай займись и всем остальным. Покомандуй захватом с нашей стороны!

Грешник, так и не взявший в толк, почему «Одиссей» после абордажа должен достаться именно Лесопилке, угрюмо кивнул.

Они еще некоторое время обсуждали предстоящий абордаж, а потом Лесопилка откланялся и направился к левому борту, возле которого шла прицепленная к «Афине» абордажными крюками «Касатка». Крикнул своим, чтобы подтягивали, те с дружным «Раз-два, взяли!» налегли на тросы, и вскоре борта двух кораблей соединились. Лесопилка легко перепрыгнул к себе, матросы из команды Рене отсоединили крюки, и «Касатка» ушла в сторону.

* * *

В плечо Рене сразу после этого впились костлявые пальцы Грешника.

— Ну а теперь, капитан ты наш сопливый, ты мне расскажешь, какого черта тебе приспичило отдать «Одиссей» Лесопилке после того, как мы уже почти все сделали?

— Марк, — задумчиво посмотрел на него Рене, — помнишь, я обещал команде, что убью любого, кто назовет меня сопляком?

— Что-то не припоминаю такого, — ухмыльнулся Грешник.

— А, это я на «Отваге» обещал, — хлопнул себя по лбу Рене. — Черт, надо и здесь не забыть! А тебе, Марк, я лично это обещаю, понял?

— Понял, — кивнул Грешник, еще сильнее сжимая плечо Рене. — Только если ты сейчас не ответишь на мой вопрос, Резвый, я тебе шею сверну!

— Ладно, объясняю, — сжалился над ним Рене. — Я отдаю Лесопилке «Одиссей» по трем причинам. Первая — он пообещал не бросать нас до самой Коста-Синистры, даже если Белтроп будет наступать нам на пятки. А ты сам понимаешь, иметь во врагах Белтропа захочет не каждый.

— Это хорошо! — одобрил Грешник. — Признаться, я боялся, что они с Ансервиллем оба нас кинут, когда увидят мановар Белтропа.

— Они бы, может, и кинули, но Лесопилке очень хочется корабль Ансервилля, а сам он не справится. За нашу помощь он заплатит своей. А вот почему Ансервилль еще не удрал, я, честно говоря, не понимаю.

— А чего тут непонятного? — хмыкнул Грешник. — Подождет до ночи, тогда и свалит. Только мы-то ждать не будем! — Он потер руки в предвкушении. Абордаж они с Лесопилкой назначили на то время, когда начнет темнеть, чтобы Белтропу не было видно, что происходит. — А вторая причина?

— Вторая в том, что Лесопилка отдает нам свою «Касатку».

— Отдает? То есть? Бесплатно, что ли?

— Почему бесплатно? За нашу помощь при захвате «Одиссея»!

— Так за это же он нас поведет до Коста-Синистры!

— Ну да. И за это же отдаст свой корабль!

— Слушай, Резвый, — задумчиво посмотрел на него Грешник, — ну ты и фрукт. Ты два раза продал ему нашу помощь, а она ведь скорее всего ему даже и не понадобится. Ансервилль так надоел своей команде, что они и сами его уберут. А во время бунта брать корабль — это не работа, а удовольствие!

— Ну и что? Бунт-то тоже мы подготовили! Вернее, ты. Но есть еще и третья причина, по которой я отдал Лесопилке «Одиссей».

— Что, еще и третья?

— Ну да. Понимаешь, у меня появилась идея, как оторваться от Белтропа и по-тихому смотаться на Чактча, пока он будет сторожить нас здесь.

— И как же?

— Слушай сюда. Мы придем на Омори, разгрузимся, а потом объявим, что у нас на борту неожиданно появилась заразная лихорадка и мы становимся на карантин. — Рене осенила эта идея, когда он понял, что Белтроп все равно не оставит их в покое. — Часть ребят там действительно придется оставить, чтобы создать видимость того, что мы там. Лесопилке тоже пару тысяч накинем, пусть постоит рядом, посторожит «Афину». А сами на «Касатке» тихо уйдем на Чактча, это же отсюда недалеко. По-хорошему, сходить туда займет неделю или дней десять, не больше. Как тебе мой план?

— Толковый, — сдержанно одобрил Грешник.

— А потом, после возвращения, — вдруг нервно хихикнул Рене, — можно будет вернуть карту Белтропу. Типа, прости, друг, давай забудем старые обиды, у меня тут полкоманды от лихорадки сдохло, так что я все равно за этими сокровищами пойти не смогу!

Грешник издал сдавленный смешок.

— Ну и прохвост ты, Резвый! Только смотри, он ведь потом все равно узнает, что мы там побывали!

— Откуда он узнает? Мы там что, оставим свою подпись? Типа, здесь был Резвый со своей командой? Мы просто аккуратно вынесем все золото, если оно там есть, да и все. Ну, может, оставим пару безделушек Белтропу на бедность, если тебе его так жалко! Да мало ли кто, кроме нас, мог это золото забрать? Вон сколько пиратов в Карибском море! Индейцы, вон, тоже могли руку приложить.

— Ну что тебе сказать, Резвый. — Грешник задумался, явно просчитывая возможные варианты. — План серьезный и на первый взгляд вроде выполнимый. Давай я еще обсужу его кое с кем из ребят, а потом примем окончательное решение. Идет?

— Идет, — легко согласился Рене.

Он знал, что все согласятся. Когда дело касалось золота, дураки в его команде резко исчезали.

Глава 12

Чем ниже опускалось солнце к кромке воды, тем ощутимее становилось напряжение, возникшее на всех трех идущих друг за другом кораблях. Постепенно темнело, сумерки становились гуще. Рене был как на иголках, и когда идущий сзади «Одиссей» вдруг начал прибавлять ход и забирать вправо, он понял, что пора. Уже не важно, что там происходит, бунт или просто Ансервилль решил сбежать, настало время действовать.

— Резвый, они прибавляют! — крикнул ему Марсель. — Началось, что ли?

Рене, прищурившись, прикинул расстояние от «Одиссея» до «Афины» и от «Афины» до «Касатки».

— Придержи-ка нашу красавицу, — скомандовал он. — Не давай ему уйти!

«Афина» чуть сбавила скорость, завернула вправо и начала лавировать, чтобы не дать кораблю Ансервилля свободной дороги. «Касатка», заметив это, рванула вперед и чуть не попала под залп с кормовых пушек «Одиссея». По всей видимости, для Лесопилки это не было внове, потому что он не растерялся и продолжил сближение. Вскоре с носа и левого борта «Касатки» полетели абордажные крючья, и на «Одиссей» посыпались ребята Лесопилки. «Афина» отстала максимум минут на двадцать, она все-таки убежала довольно далеко вперед, и, когда Рене перепрыгнул через борт, все уже было кончено. Команду Ансервилля разоружили и согнали в кучу на верхней палубе, а их капитана связали и бросили лицом вниз. Лесопилка ходил королем и распоряжался, как у себя дома.

— Ну что, Резвый, — радостно выкрикнул он, завидев Рене, — дело сделано, а?

— Сделано, — кивнул Рене, оглядывая палубу.

Пахло едким пороховым дымом, гарью и кровью, кое-где валялись трупы. Пленная команда, от которой осталось человек семьдесят, смирно сидела возле грот-мачты, окруженная ребятами Лесопилки.

Некоторое время Рене рассматривал их. Пираты. Люди. Разные. Старые и помоложе, есть совсем мальчишки вроде Шныря. На лицах усталость и безнадежность, у кого-то злоба и ненависть. Кто-то из них, кто принимал участие в бунте и тем самым помогал захватчикам, их позднее покажет Грешник, станет новым членом его команды, а остальные… А что остальные? Акулы тоже божьи твари, и им надо есть. Рене внутренне содрогнулся. Нет, столь кардинально решать судьбу этих людей он не считал себя готовым.

— Ну что, берешь их? — спросил подошедший сзади Лесопилка.

— Беру, — сказал Рене.

— Всех?

Рене прищурился. Пожалуй, стоит дать им шанс. Он сделал несколько шагов, останавливаясь перед пленными, и громко объявил:

— Меня зовут Рене Резвый. Я предлагаю вам войти в мою команду. Кто согласен, тот может перейти на «Афину», кто не согласен, пусть прыгает в море или изобретает еще какой-нибудь способ самоубийства, мне плевать. Все слышали? — Он обвел взглядом молча разглядывающих его пиратов.

Кое-кто нехотя промычал «да», часть тут же начала подниматься, чтобы идти на другой корабль. Один из пленных подошел к Рене.

— Капитан, раненых можно забрать?

— Можно, — разрешил Рене.

Ничего, от Жиля не убудет, для него работа — лучшее развлечение.

Ребята Лесопилки уже вовсю перетаскивали свое имущество на «Одиссей». Немного понаблюдав за их деловитой возней, Рене решил, что ему есть что обсудить с компаньоном.

— Хьюго, — окликнул он его, заметив, как тот поднимается с нижней палубы.

— Чего тебе, Резвый?

— Команда Ансервилля… вернее, бывшая команда Ансервилля ушла отсюда практически без штанов. Надо бы вернуть ребятам их вещи.

— Что, Резвый, опять встаешь горой за подчиненных? — ухмыльнулся тот. — Ладно, не обижайся, я не в укор. Наоборот, вот думаю, может, и за меня когда-нибудь встанешь? Так и быть, скажу своим, чтобы перетаскали матросье барахло к тебе на «Афину».

— Спасибо, Хьюго, — искренне поблагодарил Рене. — Я тебе так за это благодарен, что даже не хочется напоминать про денежки Ансервилля. Но мы же вместе шли на абордаж, верно? Значит, добыча пополам. Сколько у него там было?

— Резвый, ну имей совесть! — возмутился Лесопилка. — Ты и так меня раздел и разул, а теперь последнее хочешь отнять?

— Хм… по-моему, я тебя как раз одел и обул.

— Да там было-то всего три тыщи, — почти заканючил старый пират. — Даже делить совестно. К тому же ты мне обещал тысячу, если кто-то из моих поранится. Эй, Скалорыл! — крикнул он куда-то в сторону. — Иди сюда!

К ним подошел здоровый детина, рука которого была замотана окровавленной тряпицей.

— Покажи рану, — скомандовал Лесопилка.

Тот послушно размотал тряпицу и продемонстрировал свежий порез.

— Видишь? — победно посмотрел капитан на Рене.

Тот кивнул, изо всех сил стараясь придать лицу кислое выражение.

— Вижу. Ладно, забирай все себе, там и правда на один зуб.

— А я что говорил? — Лесопилка был так горд этой маленькой победой, что Рене стало немного стыдно.

— Ну, ладно, тогда я пошел, — сказал он. — Вы заканчивайте побыстрее, а то скоро совсем стемнеет. Не хотелось бы здесь задерживаться.

Рене хотел добавить: «Когда на хвосте сидит Белтроп», но не добавил. Зачем? И так все ясно.

— Да мы быстро! — заверил его Лесопилка. — Сейчас Ансервилля по доске проведем, чтобы все честь по чести, и в путь!

— Хорошо. — Не сказать, что Рене так уж хотелось смотреть на казнь. Что может быть интересного в том, как человек падает в море? Но команда наверняка захочет полюбоваться, а для новых членов это зрелище вообще будет обязательным, так что сделать брезгливую мину и отвернуться у него не получится. Придется смотреть вместе со всеми.

* * *

Впрочем, Рене ошибся. Казнь Ансервилля вышла весьма поучительной. Свергнутый капитан был настолько напуган предстоящей процедурой, что закатил перед смертью истерику. Он рыдал, молился, падал в ноги Лесопилке, хватая его за сапоги и умоляя оставить в живых. В общем, убил в наблюдавших не только сочувствие, но и всякую жалость. И когда его наконец вытолкнули на доску, все выдохнули с облегчением. Хотя сразу же поняли, что рано. Он еще на доске вопил несколько минут, и лишь когда в него начали тыкать саблями пониже спины, сделал пару шагов и свалился в море.

— Да лучше сдохнуть десять раз подряд, чем так позориться перед смертью! — презрительно сплюнул Грешник Марк, стоявший рядом с Рене.

— Это точно, — согласился с ним юный капитан.

Смерть Ансервилля, однако, произвела на Рене тяжелое впечатление. Впервые он поставил себя на место умирающего и до дрожи в коленях ощутил, как это страшно — умирать. Когда тело вдруг перестает повиноваться, ты силишься вдохнуть, но не можешь, и понимаешь, что все, это конец, темнота… Все в Рене воспротивилось мысли о возможной кончине. Нет, с ним такого не произойдет. С беспечностью молодости он отодвинул это событие на восемьдесят лет вперед. Мелькнула было мысль о том мальчишке-офицерике, которого он убил во время своего первого абордажа, — тот тоже был молод, однако все равно умер, и о Лулу — та была еще моложе, но тоже отправилась на небеса, но Рене мгновенно отбросил их подальше. С ним ничего подобного не случится, потому что просто не может случиться, и все.

И чтобы окончательно отвлечься от мрачных мыслей, Рене предложил Грешнику пойти к нему в каюту и обсудить, как поступить с новоприбывшими, чтобы не допустить нового бунта.

К Омори они подошли к вечеру следующего дня. Мановар Белтропа так и остался маячить на горизонте, не решившись подойти поближе. Однако гарантии, что он там и останется, никто дать не мог, и поэтому Рене решил не терять времени. Одновременно с разгрузкой какао он отдал приказ начать готовить к плаванию «Касатку». Она была не настолько гнилой, как он опасался вначале, но укрепить кое-где ее все-таки не мешало. Их корабельный плотник, немец по имени Якоб, правда, громко ругался, когда увидел ее трюм, но Рене не обратил на это внимания. В конце концов, ему же не в кругосветку на ней идти. А до Чактча она дотянет.

Ровно двое суток на «Касатке» шла не слишком заметная, но очень напряженная работа. Совсем по-тихому сделать ее не получалось, стук топоров разносился далеко, да и постоянный подвоз тех или иных припасов тоже мог многое сказать любопытному взгляду, но «Касатка» все еще считалась лоханкой Лесопилки, и поэтому вопросов ни у кого не возникало. Ну разбогател Лесопилка неожиданно, с кем не бывает. А спрашивать лишний раз, что да как, так за длинный язык и повесить могут. В смысле, не за язык, конечно, а за шею, но все равно неприятно.

Когда ремонт был закончен, а припасы погружены, «Касатка» вышла из порта Омори. Вышла крадучись, как кошка, под покровом ночи, чтобы не привлекать к себе внимания более крупного хищника, кружившего неподалеку. На «Афине» осталась половина команды Рене (в основном ребята попроще, серьезных молодой капитан взял с собой) плюс вся бывшая команда Ансервилля. Им предстояло безвылазно проторчать на корабле, изображая из себя лихорадочных, до самого возвращения «Касатки». Старшим над ними Рене поставил Грешника Марка, как самого авторитетного что для одной, что для другой команды. Также пришлось оставить и Жиля, который был единственным, кто смог бы в случае необходимости вести разговор с властями, если те вдруг решат устроить проверку. Хотя у Рене не лежала к этому душа. Он успел привыкнуть, что Жиль все время под боком, и идти без него было как-то… Но другого выхода не было, пришлось запастись кое-какими лекарствами и уповать на то, что во время поисков сокровищ никто, и сам Рене в первую очередь, не пострадает.

До Чактча они добрались незамеченными. По крайней мере мрачный мановар так и не появился на горизонте, что позволяло сделать вывод, что Белтроп купился на нехитрую уловку и остался болтаться возле Омори.

Чактча оказался довольно крупным островом, чего Рене не ожидал. Ему почему-то казалось, что раз он необитаемый, то непременно должен быть маленьким и неудобным. Ничуть не бывало. С виду Чактча был вполне пригодным для проживания, а в одном месте Рене заметил даже следы старого поселения.

— Что это? — спросил он, разглядывая в подзорную трубу торчащие из песка покосившиеся крыши и части изгородей.

— Что — это? — переспросил Хвост, как всегда ненавязчиво отирающийся рядом с капитаном.

— Вон там. — Рене передал ему подзорную трубу и для надежности еще ткнул пальцем в то место, которое его заинтересовало.

— А, это, — всматриваясь в даль, пробормотал Хвост. — Это бывшая Крокодилья пристань. Смотри-ка, дома еще сохранились.

— Крокодилья пристань? Это что, селение какое-то? — не понял Рене.

Хвост снисходительно глянул на него, возвращая трубу.

— Эх, и зеленый же ты еще, капитан! Крокодилья пристань совсем недавно была самым крупным рабским рынком в Карибском море! Здесь такие деньги крутились, что тебе и снилось. Пока ей конец не пришел.

— Что же здесь произошло? — Рене снова посмотрел в трубу, недоумевая, как большое поселение могло за короткое время превратиться в то, что он сейчас видел. Белый песок и торчащие из него жалкие остатки домов. — Торнадо, что ли?

— Нет, не торнадо, — покачал головой Хвост. — Гораздо хуже. — Он наклонился поближе к Рене и заговорил полушепотом: — Говорят, что среди черных рабов попался колдун и проклял это место.

— Шутишь? — Рене подозрительно посмотрел на него, выискивая издевку. Хвост не производил впечатления человека, склонного к мистике и суевериям.

— Какие тут шутки! — совершенно серьезно ответил тот. — Один парень из наших, который был там, рассказывал, что в один прекрасный день песок вдруг стал жидким и начал пожирать все, что находилось на поверхности. Людей, дома, лошадей. Все, понимаешь? Это продолжалось недолго, но за это время большая часть Крокодильей пристани перестала существовать. Многие люди провалились по шею и орали, умоляя их вытащить. Оставшиеся в живых долго не решались сделать это, боялись сами провалиться в преисподнюю. А когда поняли, что песок стал обычным, было уже поздно. Все уже умерли. Задохнулись, наверное. Их потом откапывали, чтобы похоронить, но их было слишком много. У некоторых головы объедали собаки…

— Да, наверное, то еще было зрелище, — поежился Рене.

— Подожди, это еще не все, — «обрадовал» его Хвост. — Выживших было слишком много, и они не собирались отказываться от этого острова. Уж больно место удобное. Они решили построить новую Крокодилью пристань в двух милях от старой, вон там, за мысом, мы сейчас увидим это место. Они даже успели начать строительство…

— А потом? — жадно спросил Рене.

— А потом остров начало трясти, как в лихорадке, и с моря пришел ураган, который смыл все постройки и потопил корабли. Тот парень, который мне это рассказывал, чудом спасся на какой-то дырявой лодке. Он клялся, что никогда в жизни не ступит больше на эту проклятую землю.

— А про колдуна он что говорил? Ну, который наслал проклятие? Он что, действительно был?

— Да кто его знает? — пожал плечами Хвост. — Может, был, может, не был. Но, согласись, с этим песком дело нечисто. Ты хоть раз слышал о таком?

— О зыбучих песках, конечно, слышал. — Рене вспомнил рассказы отца Стефания, одного из семинарских священников, о зыбучих песках вокруг монастыря Мон-Сен-Мишель, куда тот совершал паломничество. Да и вообще на побережье такие пески не были редкостью. — Но о том, чтобы обычный песок вдруг становился зыбучим, — ни разу.

— Вот видишь, — веско сказал Хвост. — Значит, точно колдовство.

Рене вынужден был согласиться, снова удивляясь про себя вдруг обнаружившейся вере Хвоста в колдунов и всякие сверхъестественные вещи. Надо же. Сам Рене придерживался той точки зрения, что все это выдумки неграмотных крестьян, которые поддерживаются и подогреваются попами, чтобы было проще этими крестьянами управлять. А на самом деле все имеет свое разумное объяснение. Только его, как правило, никто не ищет, потому что никому это не выгодно. Проще выдумать колдуна.

Рене снова поднес трубу к глазам, рассматривая побережье. Корабль в это время как раз обогнул мыс, и перед ними возник новый вид.

— Эй, а что это там? — Рене снова уставился в трубу. — Похоже, кто-то строится!

У берега действительно была сооружена небольшая пристань, возле которой стояли три корабля (испанских, как сразу определил уже поднаторевший в этих вопросах Рене), а на самом берегу копошились люди.

— А ну дай сюда! — Хвост грубо вырвал у него трубу. — Черт, неужели испанцы? Разворачивай! — заорал он через весь корабль, обращаясь к рулевому. — Твою мать, Резвый, командуй, чтоб разворачивались! Подойдем с другого бока, нечего тут отсвечивать!

С этим Рене был полностью согласен. На «Афине» еще можно было покуражиться, разгуливая перед тремя кораблями испанцев, но на «Касатке» лучше было этого не делать.

— Разворачивай! — завопил он.

Марсель все-таки был мастером своего дела. «Касатка» развернулась так быстро, что ее не заметили. Или заметили, но оценили разворот и преследовать не стали.

Пришлось подходить к острову с другого бока, с того, где было устье реки. С одной стороны, это было плохо, потому что расстояние до храма от этих мест было больше, а с другой — хорошо, потому что идти можно было вдоль реки, а так с дороги не собьешься, даже если постараешься.

Посоветовавшись с Марселем, Рене решил, что правильным будет войти в устье, пройти по реке, сколько получится, и тогда уже бросить якорь. Так и им топать меньше, и корабль не будет привлекать ненужного внимания.

Так и сделали. С «Афиной» такой номер вряд ли бы прошел, осадка у нее была гораздо больше, чем у «Касатки», а легкий люггер пробежал по реке не меньше мили, прежде чем Марсель решил, что пора пристать к берегу. Да и то только потому, что растительность по берегам становилась все гуще, и он опасался напороться на затонувшее дерево.

Команда в темпе выгрузилась. На корабле остались всего несколько человек — на всякий случай, не бросать же «Касатку» без присмотра. Быстро разобрали поклажу, которая уже была приготовлена и распределена заранее.

Рене еще раз проверил оружие, на месте ли карта, потом осмотрел свое маленькое войско, которое, однако, было серьезной силой, потому что состояло из семидесяти трех самых умелых и опытных пиратов на Карибском море, и скомандовал:

— Все, выходим!

Идти было гораздо труднее, чем предполагал Рене. Чем дальше они продвигались, тем гуще становились заросли. Все чаще приходилось пускать в ход топоры и мачете, предусмотрительно захваченные с собой, чтобы прорубиться сквозь буйную растительность. Было жарко, влажно и душно. О свежем ветре приходилось только мечтать. Уже через полчаса все взмокли, как рабы на плантации, а через несколько часов такой дороги Рене, который шел одним из первых, вымотался так же, как выматывался за день работы на вырубке тростника у покойного месье Тульона. Наверное, стоило бы двигаться помедленнее, но Рене слишком боялся, что его заподозрят в слабости, и потому шел настолько быстро, насколько хватало сил. Только когда ноги начали заплетаться и не смогли перебраться через поваленное дерево, а рука не смогла поднять мачете, Рене не выдержал и хрипло скомандовал:

— Привал!

К счастью, из-за этого приказа никто не посчитал своего капитана слабаком. Напротив, пираты, отдуваясь, опустились на землю. Серж Топор, прикладываясь к фляге с водой, даже буркнул:

— Давно пора!

Они расположились вокруг огромного поваленного дерева, выкладывая на него припасы, как на стол. Костер разводить не стали, посчитали лишним терять время на поиски сухих веток или хвороста. Честно говоря, Рене вообще сомневался, что они здесь есть при такой-то влажности. Вот гнилые — да, этих сколько угодно, но вот сухих… Поэтому пообедали всухомятку, сухарями и солониной, запивая еду водой, после чего улеглись отдыхать. Кто как, кто, как Рене, взобравшись на поваленное дерево, послужившее им столом, кто-то прямо на земле, подстелив плащи и подложив под головы сумки.

В лесу стояла тишина, наполненная, однако, негромкими шорохами, потрескиваниями и пощелкиваниями. Иногда раздавались крики то ли птиц, то ли обезьян, Рене точно не знал, тревожили душу густые отдаленные взрыкивания, похожие на раскаты грома. Однако они не приближались, и Рене решил не обращать на них внимания. Людей с ним было слишком много, чтобы опасаться нападения хищника среди бела дня. Словом, вокруг текла своя лесная жизнь, совсем другая, не похожая на ту, которую Рене знал по лесам родного Гранси.

Он закрыл глаза и представил свое поместье, его возделанные поля, его луга и рощи. Парк возле дома, тисовую аллею, ведущую к беседке возле пруда, запах вспаханной земли по весне. Господи, как же он скучал по всему этому!

Сладкую дрему юного капитана прервал голос Топора:

— Слушай, Резвый, по-моему, надо выставить часового!

— Зачем? — надеясь, что тот отвяжется, простонал Рене.

— А звери? Мало ли, какая живность тут водится?

Довод был серьезный, хотя и небесспорный. Но спорить было лень.

— Ладно, — нехотя согласился Рене. Поднял голову, окидывая сонным взглядом свою команду. — Кто у нас там все время плелся в хвосте? — Хотя впередиидущие пираты менялись, когда уставали, такая честь, как заметил Рене, выпадала далеко не всем.

— Симон Мокрица! — с готовностью наябедничал Хвост, разлегшийся на стволе по соседству с капитаном.

— Прекрасно. Мокрица! — окликнул Рене.

— Чего, Резвый? — сонно отозвался тот.

— Будешь стоять на часах, пока все дрыхнут! И смотри у меня, заснешь — лишу половины твоей доли золота, понял?

Тот что-то возмущенно забормотал, вставая, но Рене его уже не слушал. Глаза закрывались сами собой.

— Слышь, Резвый, — тихо обратился к нему Хвост. — А как мы сам храм будем искать? В таких зарослях мимо него в шаге пройдешь и не заметишь.

Рене страдальчески сморщился. Он и сам об этом думал.

— Как, как… Дойдем до поворота реки и начнем прочесывать лес. — Времени и сил на это уйдет немерено, но другого выхода он не видел. — У тебя есть другие предложения?

— Нет.

— Тогда заткнись и спи!

Хвост заткнулся, и Рене наконец-то погрузился в объятия Морфея.

Проснулся он от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо.

— Резвый, ты это… Просыпайся, слышь, Резвый!

Рене вскочил, чуть не сбив с ног будившего его Мокрицу.

— Ты чего? Случилось что-нибудь?

— Там это… Вроде как голоса!

— Где? — Рене уже соскочил с дерева, проверяя, на месте ли сабля.

— Там! — махнул рукой Мокрица куда-то вбок.

— Какого х… не спите? — недовольно поднял голову Хвост.

Не отвечая ему, Рене наклонился над Топором.

— Серж! Вставай! Мокрица говорит, что слышал голоса недалеко отсюда. Собери человек десять и идите за мной, надо посмотреть, что там.

— Эй, Резвый, подожди! — шепотом рявкнул тот, вскакивая. — Не суйся один! Я сейчас!

Пираты вокруг зашевелились, просыпаясь.

— Я с Мокрицей, — уходя, бросил Рене. Эта родительская забота со стороны подчиненных уже достала. — Я только посмотрю.

Стоило Рене немного отойти от лагеря, как он действительно услышал голоса. Они с Мокрицей сбавили шаг и стали осторожно пробираться сквозь заросли. Постепенно голоса приближались, и Рене смог разобрать, что голоса были мужские и говорили по-испански. Он прислушался, но, кроме нескольких отдельных слов, ничего не понял.

— Испанцы? — прошелестел у него над ухом голос Хвоста.

Рене вздрогнул, выругался, но совершенно не удивился, увидев его позади себя. Значит, остальные тоже на подходе.

— Вроде испанцы, — все-таки ответил он. — И какого черта им здесь надо?

— Может, того же, что и нам? — высказал предположение Хвост.

А вот этого Рене совсем не хотелось. Он молча двинулся вперед, надеясь, что там окажутся какие-нибудь безобидные крестьяне, а не полторы сотни конкурентов, тоже алчущих храмового золота.

Голоса раздались уже совсем близко, и Рене, осторожно выглянув из-за огромного зеленого листа какого-то неизвестного растения, с облегчением убедился, что его страхи относительно полутора сотен испанцев оказались напрасными. Хотя насчет конкурентов…

Прямо перед ним, практически в двух шагах, прошла процессия из восьми испанских солдат, одной связанной индианки и одного священника в черной сутане. Индианка, насколько смог рассмотреть Рене, была немолодой, где-то лет сорока, широкой в кости и крепко сбитой. И ему не было бы до нее никакого дела, если бы не вели ее, как корову на бойню, даже еще хуже. Эти испанцы считали ее, по всей видимости, ведьмой и волокли, привязав за шею между двумя длинными палками. Концы этих палок лежали на плечах двух дюжих солдат, которые шли впереди и позади нее. И все бы ничего, но индианка была невысокой, и было видно, как при каждом неловком шаге у нее едва не отрывается голова. Шея же, перевязанная грубой веревкой, давно уже была растерта и заметно кровила. Как-то помочь себе или даже просто вытереть кровь она не могла, потому что руки тоже были крепко стянуты у нее за спиной. Священник шел сбоку от нее и, иногда подглядывая в книгу, которую держал в руках, негромко читал молитвы.

Нет, Рене совсем не удивило, что испанцы и здесь нашли ведьму. Во Франции тоже была инквизиция, и костры с колдунами, еретиками и ведьмами полыхали на городских площадях довольно часто, но испанцы, похоже, вообще всех женщин считали ведьмами.

Рене вдруг вспомнил мадам Тульон, какой она была той проклятой ночью. Злобная, растрепанная и визжащая, как свинья. Вот уж кто была самой настоящей ведьмой. Жаль, что ее не сожгли. Если бы не она, Лулу сейчас была бы жива. Рене стиснул зубы. А если бы Хвост не пришел к ним на выручку, то его мулатку, возможно, вот так вели бы на костер, потому что у мадам Тульон хватило бы ненависти обвинить ее еще и в колдовстве, лишь бы доставить побольше мучений. Бедняжка Лулу, она и так заплатила за его грех. Почему-то всегда получается так, что страдают невинные.

Неожиданно для себя Рене вытащил саблю и оглянулся вокруг. Хвост, выругавшись шепотом, тоже потянул из ножен саблю, Мокрица, бросив на него затравленный взгляд, лихорадочно зашарил у себя на поясе в поисках пистолета. Только Серж Топор, ничуть не удивившись, поднял руку, давая знак остальным ребятам.

— Вперед!!! — закричал Рене, бросаясь на солдата, который шел позади ведьмы.

С воплями и руганью следом за ним выскочила его команда. Двух испанцев убили сразу, остальные ожесточенно сопротивлялись. Хоть их и застали врасплох, видно было, что они тертые калачи и не отдадут свою жизнь за просто так. Однако против превосходящих по количеству пиратов шансов у них не было. На каждого из испанцев насели по два противника, и их смерть была всего лишь вопросом времени. Индианка, по-прежнему связанная, сидела на земле. Палки, к которым была привязана ее шея, одним концом упирались в землю, а другим смотрели на верхушки деревьев. Священник, вместо того чтобы удрать, пока до него никому не было дела (хотя убивать бы его в любом случае не стали), наоборот, лез в самую гущу, потрясая молитвенником.

— Дети мои, — кричал он, — не берите грех на душу! Не нарушайте заповедь! Ибо сказал господь, возлюби ближнего своего, как самого себя!

Рене, который работал в паре с Хвостом, как раз сделал ложный выпад, отвлекая на себя удар второго испанского солдата. Тот открылся, и Хвост воткнул саблю ему под кирасу. Испанец упал. Рене остановился, вытирая пот со лба.

— Дети мои, — совершенно упавшим голосом продолжал священник, — вы же братья во Христе! Возлюбите же ближнего своего…

— А ее вы тоже возлюбили, святой отец? — спросил Рене, кивая на индианку. — По виду не скажешь.

Оглядев поле боя, он понял, что дело идет к концу и помощь никому не требуется. Ребята отлично справляются сами. Он засунул шпагу в ножны, достал нож и направился к индианке.

— Она дщерь нечистого, сын мой! — запричитал священник, семеня следом за ним. — Она порождение порока и сосуд греха! Проще говоря, она ведьма, сын мой!

— Суд святой инквизиции уже был? — поинтересовался Рене, примериваясь, как бы ему лучше обрезать веревки, не причинив женщине лишней боли.

— Нет, но…

— Значит, ее вина не доказана. — Рене, наконец-то сообразив, как быть, поднял одну из палок и перерезал ослабшую веревку. Точно так же поступил и с другой.

— Не доказана, но свидетельств более чем достаточно! — вновь обретя уверенность, возразил священник. — Ты совершаешь ошибку, сын мой! Ты выпускаешь на волю зло в самом чистом его виде! Эта женщина держала у себя в подчинении целую деревню, она не позволяла им узреть свет истины христианского вероучения, соблазняя их верой в их собственных языческих божков, а вернее, в демонов!

— Врешь, поп! — Индианка вдруг резко повернулась и плюнула в сторону священника. Рене еле успел убрать нож от ее шеи, с которой как раз срезал веревку. — Мои боги не демоны!

Она говорила по-испански с сильным акцентом, но понять ее было можно.

— Твои боги — мерзкая нечисть! — взвыл священник, потрясая молитвенником. — Все, кто поклоняется им, будут прокляты!

— Мои боги всегда заботились о моем народе. — На этот раз индианка сплюнула на землю. — А твой бог превращает свой народ в рабов!

Священник уже открыл рот возразить, но Рене надоело слушать теологический спор. Эти переливания из пустого в порожнее у него еще с семинарии в печенках сидели.

— Так! — резко сказал он, отбрасывая от себя веревку, снятую с шеи женщины. — Святой отец, я вас не задерживаю! Можете идти, куда пожелаете. И вы тоже, мадам, — обратился он к индианке. — Но ради вашего душевного спокойствия я бы посоветовал вам выбрать не ту дорогу, которой отправится святой отец. Вы меня поняли?

Она кивнула, внимательно глядя на него черными глазами.

— Молодой человек, вы совершаете большую ошибку, — попытался возразить священник. — Скажите, не могу ли я поговорить с вашим командиром, чтобы объяснить ему ситуацию?

Рене уже устал реагировать на такие вопросы.

— Нет, не можете, — спокойно ответил он. — Единственный командир, который здесь есть, — это я.

— Но как же… — растерялся священник, — вы так молоды, этого не может быть!

— Может, святой отец, — Рене растянул губы в ободряющей улыбке, — идите. Или вы предпочитаете, чтобы вас проводили?

— Нет, но…

— Тогда не вынуждайте меня, святой отец!

Поняв, что решение Рене окончательное, священник медленно повернулся и зашагал в заросли.

Проводив его взглядом, Рене повернулся к сидящей на земле индианке.

— И вам тоже пора, мадам, — сказал он, протягивая ей руку. Она удивленно посмотрела на него, но руку приняла. Тяжело поднялась. По тому, как она держала шею, Рене понял, что раны на ней причиняют ей боль. Мучительную боль. Но лицо ее при этом выглядело совершенно невозмутимым. Рене только сейчас как следует его разглядел. Оно совсем не было красивым, скорее даже было совсем некрасивым, но взгляд был умным, а достоинство, с которым она держалась, придавало ей определенный шарм. — Конечно, вы можете отдохнуть, прежде чем идти, если пожелаете. Однако я полагаю, общество мертвецов — это не самое лучшее общество на свете. — Он кивнул на валявшиеся вокруг трупы испанцев. Их уже вовсю обыскивали пираты, стаскивали кирасы, которые считались среди них хорошей добычей, и напяливали на себя. Рене чуть не выругался. Вот дурни, тяжело же идти будет. Но вслух ничего не сказал. Устанут — сами снимут и выбросят.

— Как твое имя? — хрипло спросила индианка.

— Рене, — ответил Рене, отцепляя от пояса флягу с водой. Не то чтобы он так уж желал быть галантным по отношению к женщине, годящейся ему в матери, да еще и индианке, но когда дама говорит таким хриплым голосом, это ни в какие ворота. — Прошу вас, мадам!

Она взяла протянутую флягу и сделала несколько глотков.

— Рена, — повторила она, поставив ударение на первом слоге. Вернула ему флягу. — Можешь называть меня Чактча.

— О, прямо как остров, — улыбнулся Рене, подвешивая флягу обратно к поясу.

— Может быть, — согласилась она. Голос у нее был уже не такой хриплый. — А может, остров как я.

Рене внимательно посмотрел на нее. Индейская мадам выглядела неважно. Он только сейчас заметил синяки у нее на лице и на руках. Возможно, испанцы были правы, и она действительно ведьма, но обращаться так с женщиной… Честное слово, стыдно за мужской род в целом и за европейцев в частности.

— Мадам Чактча, — неожиданно обратился он к ней, — не хотите ли посетить наш лагерь?

— Зачем? — спросила она.

— Вам ведь предстоит неблизкий путь, верно?

Она кивнула. Вернее, чуть наклонила голову.

— А вы сейчас не в том состоянии, чтобы искать еду. — Рене видел, что она не в том состоянии. Вряд ли она даже в состоянии идти. — Мы взяли с собой достаточно, чтобы накормить одну лишнюю женщину. — Он протянул ей руку. — Идемте!

Вернувшись в лагерь, Рене застал команду уже проснувшейся, собранной и готовой к любым передрягам. Капитан исчез слишком неожиданно и ничего не объяснив, поэтому, как водится, ожидали худшего. Когда же все вернулись быстро, да еще с добычей, не участвовавшие в передряге почувствовали себя немного разочарованными и даже как бы обойденными. Чтобы поправить настроение своей команде, Рене предложил перед выходом немного перекусить. Предложение было встречено с энтузиазмом, и пираты снова дружно расположились у того же самого поваленного дерева. Индианка, которую Рене взял под свою опеку, пристроилась с краю и принялась с аппетитом жевать жесткое вяленое мясо. Зубы у нее, как заметил Рене, несмотря на возраст, были прекрасные.

— Мадам Чактча, ваша деревня далеко отсюда? — спросил Рене просто для того, чтобы начать разговор и отвлечь ее от Хвоста, который взял на себя обязанности сказочника и сейчас расписывал драку с испанцами.

Его речь, как и следовало ожидать, изобиловала кровавыми подробностями, перемешанными с руганью и непристойностями. И все бы ничего, вряд ли индианка настолько хорошо знала французский (если вообще его знала), чтобы понять, о чем идет речь, но Хвост, не удовлетворившись простым рассказом, еще и взялся изображать все в лицах, а это было зрелище не для дамских глаз.

— Там. — Чактча неопределенно махнула куда-то влево. Потом подозрительно посмотрела на него. — Зачем спрашиваешь? Хочешь зайти в гости?

— Нет, что вы, — смутился Рене. Похоже, его заподозрили в желании пограбить мирных жителей. — Мне в другую сторону!

— Да, это верно, — вдруг улыбнулась она. — Тебе совсем в другую сторону!

Теперь настала очередь Рене удивиться и заподозрить неладное.

— Разве вы знаете, куда мы идем, мадам Чактча?

Она засмеялась.

— Вы идете туда, куда идут все белые на этом острове! В храм!

— Постой-ка, — обескураженно уставился на нее Рене. — Вы знаете, где находится храм?

Рене и сам не знал, чему так удивился. Она же живет на этом острове, конечно, она может знать, где и что тут находится. И все равно ему почему-то казалось, что это место должно быть тайной. Может, она имеет в виду какой-нибудь другой храм?

— Конечно, знаю, — величаво заявила индианка. — Только зря ты туда идешь. Я у тебя в долгу, Рена, и поэтому скажу. Не ходи туда. Ты не имеешь на это права. Ты оскорбишь богов, они этого не простят.

— Послушайте, мадам, — растерялся Рене. — Я не хочу никого оскорблять. Мне нужен совсем старый, заброшенный храм, а не тот, где молятся, понимаете? Мне нет никакого дела до богов! Вот, смотрите, у меня есть карта! — Рене и сам не знал, какого черта он хотел ей доказать, и тем не менее достал карту и развернул перед ней. — Видите, он прямо в лесу, рядом никаких деревень, это значит, он давно заброшен, понимаете?

Она посмотрела на карту и замерла.

— Мадам?

Она не отреагировала. Рене глядел на нее, и у него мороз пробежал по спине. Женщина как будто окаменела. Внезапно все вокруг будто потемнело, потеряло краски, и стало так тихо, что Рене услышал стук собственного сердца. Вдруг отчего-то смолкли разговоры и смех пиратов, крики птиц и шум деревьев. Даже стрекот и жужжание многочисленных насекомых перестало лезть в уши. Наверное, в склепе и то бывает больше звуков. Внезапно у Рене на мгновение возникло ощущение чужого взгляда, скользнувшего по нему сквозь макушки деревьев. Он поежился, и ощущение исчезло. Вместе с ним закончилась и тишина. Мадам Чактча подняла голову, лес зашумел, птицы закричали, насекомые зажужжали, а среди команды послышались разговоры.

— Ты прав, Рена, — ничего не выражающим голосом произнесла индианка. — Это старый, никому не нужный храм. Я провожу тебя туда.

— Нет, не надо, зачем? — попытался запротестовать Рене, но его не послушали.

Мадам Чактча отмела его возражения царственным движением руки.

— Ты мне помог. Я тебе должна.

Глава 13

В принципе Рене не слишком возражал против проводника, и эта идея показалась ему не самой плохой. Беспокойство у него вызывало только физическое состояние немолодой индианки, и так уже до этого натерпевшейся в плену. Однако, к его удивлению, мадам Чактча бодро шагала рядом, не обращая внимания на травмы, и он мог бы поклясться, что отек на ее шее прямо на глазах становился все меньше и меньше. Кроме того, мадам, как местная жительница, быстро вывела пиратов на довольно утоптанную тропку, и они, коль скоро не было нужды пробираться сквозь заросли, к вечеру смогли одолеть приличное расстояние.

На ночь остановились, опять же по совету мадам Чактча, на уютной полянке, в середине которой был кем-то выложен круглыми камнями небольшой очаг. Поляна была так хитро расположена и так хорошо спрятана за деревьями, что сами пираты никогда бы не нашли это место, даже если бы прошли в двух шагах от него.

На этот раз расположились с относительным комфортом. В нескольких захваченных с собой котелках сварили какую-то похлебку и отлично поужинали. Рене все время следил, чтобы его гостью ненароком не обделили, ему совсем не хотелось, чтобы у нее назавтра не было сил идти, и это не осталось незамеченным. Над его нежным отношением к мадам Чактча тут же начали подшучивать. Рене попытался оправдаться, но только подлил масла в огонь. Пираты разошлись так, что у Рене скоро начали гореть уши, и ему оставалось только благодарить бога, что индианка не знает французского. По крайней мере она ничем не выдала, что понимает хоть что-нибудь из той ахинеи, что несли развеселившиеся пираты. Рене был рад за нее. Все-таки даме, даже индейской, негоже выслушивать такие вещи.

Ночь прошла спокойно, хотя Рене все же для очистки совести выставил часовых. Чужой лес, нельзя было не выставить. А утро выдалось свежим и солнечным. Наскоро позавтракав, пираты собрались в путь, торопясь успеть до жары.

До обеда прошли много, намного больше, чем если бы передвигались без очаровательной индейской мадам. Она как-то умудрилась найти в джунглях некое подобие мощенной камнем дороги. Дорога, а скорее просто широкая тропинка, была в плохом состоянии, но идти по ней все-таки было лучше, чем просто по лесу. Радуясь тому, что под ногами находится более-менее ровная поверхность, а не буйная тропическая растительность, Рене поинтересовался, надолго ли им такое счастье.

— До самого храма, — обрадовала его мадам Чактча. — Это очень старая дорога. Ее построили мои предки.

— А до самого храма далеко еще? — Честно говоря, ему уже надоело это путешествие.

Непривычный взгляду европейского жителя лес начал раздражать, хотя в других местах Рене ничего подобного за собой не замечал. Лес — он лес и есть. Но здешний казался каким-то чересчур живым, и Рене постоянно ловил себя на неприятном ощущении, что на него кто-то смотрит.

Индианка глянула на солнце сквозь ветки деревьев, приложив руку ко лбу, и сказала:

— Он близко. Скоро придем.

Не успел Рене удовлетворенно кивнуть, как сзади послышался какой-то шум. Он обернулся и увидел, как Задира, ругаясь во весь голос, тащит за шкирку того самого священника, которого Рене вчера отпустил.

Молодой капитан выругался, только этого ему не хватало, и пошел навстречу Задире.

— Какого черта? — спросил он у пирата, ничуть не смущаясь присутствием попа. — Зачем ты его сюда приволок?

— Эта сволочь в юбке за нами следила, Резвый! — весьма непочтительно отозвался о священнике Задира. — Я тут отошел в кусты, живот прихватило. Сижу, значит, размышляю о высоком и вдруг вижу, прямо мимо меня чешет этот… — Задира запнулся, не придумав слова, в достаточной степени выражающего его презрение. — В общем, бросил я свои дела и пошел следом. Думал, может, просто перепугался святой отец один в лесу, прибиться к нам хочет. Ан нет! Он за нами следит, оказывается!

— Это неправда, сын мой, — пискнул священник. Он явно пытался вложить в свои слова побольше благости, но у него не вышло. — Я просто заблудился и через некоторое время вышел на ваш отряд. Я всего лишь шел следом!

— Да? — изумился Задира. — А кто то и дело пригибался и за деревьями прятался? Прямо как шпик, честное слово! Не ты, что ли?

— Я боялся, что меня заметят и прогонят, — с достоинством ответил священник. Он уже взял себя в руки и принял обычный благообразный вид, несмотря на грязную и местами порванную сутану. — Один раз этот молодой человек уже указал мне на дверь. Фигурально выражаясь.

Святой отец укоризненно посмотрел на Рене, но тот не почувствовал никаких угрызений совести.

— Святой отец, — еле сдерживая раздражение, начал он.

— Отец Бенедикт, — перебил тот, все более и более принимая тот вид, который Рене у священников терпеть не мог. Вид эдакого носителя духа святаго, перед которым все должны падать ниц и благодарить за возможность услужить.

— Отец Бенедикт, — повторил Рене. — Я же велел вам убираться! Какого черта вы пошли за нами? Простите, но я не могу поверить, что вы заблудились! Если бы дело было так, то вы должны были намного отстать от нас, потому что мы почти все время шли по тропинке, а вы по джунглям.

— И тем не менее! — стоял на своем священник. — Все было именно так, как я сказал! Откуда вы знаете, возможно, эта дорога делает крюк!

— Отец Бенедикт! — Рене возвел глаза к нему. Священник врет и не краснеет. Куда катится этот мир? — Я молод, но я ведь не вчера родился! Зачем вы пытаетесь сделать из меня идиота?

Мадам Чактча подошла и встала рядом с Рене.

— Он врет, — коротко сказала она, бросив на священника неприязненный взгляд.

Тот сделал шаг назад, потом вздохнул, собрался и сделал шаг вперед.

— Я не мог оставить свою паству на растерзание ведьме! — не настаивая более на своей версии произошедшего, заявил он.

— По-моему, никто не просил вас о помощи, — отрезал Рене, ничего не желавший более того, чтобы святой отец убрался восвояси. — И разве мы похожи на растерзанных?

— Он врет, — снова сказала Чактча, пристально глядя на священника. — Он пошел за вами потому, что хочет узнать, где находится храм.

— Вот как, святой отец, — протянул Рене, переглядываясь с Задирой. — Что вы на это скажете?

Священник быстро оглянулся, но вокруг него уже собралась целая толпа пиратов.

— Дети мои! — обратился он к ним, явно желая перетянуть на свою сторону. — Кому вы больше верите? Мне или этой несчастной, с самого рождения погрязшей в служении демонам?

Его поняли не все, мало кто из команды Рене хорошо знал испанский. Они начали переговариваться с теми, кто мог перевести, и эффект от выступления священника несколько смазался.

— Зачем вам храм, отец Бенедикт? — мягко поинтересовался Рене. Он совсем не знал, что делать. Несмотря на то что он не испытывал ни малейшего желания связывать свою жизнь с церковью, убить священника все же было для него делом немыслимым.

Ему ответила мадам Чактча:

— Храм ему затем же, зачем и тебе. Но только еще хуже. Он хочет не просто забрать золото, а прогнать наших богов. Я сама слышала, как он говорил, что хочет построить на его месте свою церковь!

До Рене постепенно начало доходить.

— А вы, мадам, я так понимаю, должны были указать им, где этот храм находится?

Она метнула на него злобный взгляд.

— Да.

— Как же вы согласились? — обманчиво-дружелюбным тоном спросил Рене. Вся эта история ему не нравилась, и чем дальше, тем больше.

— Я не соглашалась! — резко возразила индианка.

— Я имею в виду, как вы согласились вести туда нас? — Рене повернулся к ней и в упор уставился на нее, не давая ей уйти от ответа. — Им пришлось тащить вас силой, как овцу на бойню, а со мной вы пошли сами, хоть я и отказывался. Как прикажете это понимать?

Она немного помолчала, стоя неподвижно, как статуя.

— Ты имеешь право, — наконец нехотя выдала она. — У тебя есть карта. Что бы ты ни захотел сделать, я обязана тебе помочь. Так надо.

Рене развел руками, признавая свое поражение. У него было такое ощущение, что он спит и видит сон, больше напоминающий бред.

— Резвый, — окликнул его Задира, все еще стоявший рядом с отцом Бенедиктом. — Так что с этим делать будем? — Он непочтительно ткнул в него пальцем и кровожадно осклабился. — Может, привяжем к дереву, да и дело с концом?

Тут Рене его очень хорошо понимал. Меньше всего ему хотелось тащить за собой этого скользкого священника. Но если оставить его привязанным к дереву, это все равно что убить. Прогонять тоже бесполезно, да и небезопасно. Мало ли кого он может привести с собой? О том, сколько испанцев на этом острове и где они находятся, Рене не знал ровным счетом ничего. А дорогу теперь отец Бенедикт знает.

— Нет, он пойдет с нами! — сказал Рене. — А ты будешь за него отвечать, чтобы не лез, куда не надо!

— Но, Резвый!.. — начал возмущаться Задира, брезгливо поглядывая на священника.

Рене не стал слушать.

— Приказ ясен? Все, выполнять! И двигаем, нечего стоять! И так много времени потеряли.

Он не хотел больше ничего обсуждать. Хотел побыстрее добраться до храма, забрать золото и вернуться на корабль. Все. И пусть те, кто носится со своими богами, отправляются в преисподнюю, им там самое место.

Почувствовав его раздражение, мадам Чактча не стала с ним заговаривать и что-то объяснять, она вообще была не из разговорчивых, эта мадам, а вместо разговоров задала пиратам такой темп, что за час они протопали миль пять, не меньше. По крайней мере гудящие ноги Рене называли ему именно эту цифру, когда он, весь покрытый потом, остановился, упершись в спину индианки.

— Вот он, — сказала она, показывая рукой куда-то вперед.

Рене посмотрел туда, куда она показала, и увидел четырехугольную ступенчатую каменную громаду, сложенную из огромных каменных плит. Храм был большой и, наверное, старый. Плиты, из которых он был сложен, покрылись толстым слоем мха, а кое-где на них даже выросли деревья. Хотя в местном климате всякая зелень росла быстро, у Рене все равно было ощущение многих и многих веков, пронесшихся над этим местом. Он как зачарованный смотрел и не мог отвести взгляд.

— Это он? — почему-то шепотом спросил у него подошедший сзади Топор.

Рене кивнул, не отводя глаз от храма. Интересно, каким образом перетаскивали плиты? Вряд ли каменоломня находится поблизости. А тащить такие махины по джунглям…

— Идемте, — сказала мадам Чактча, — нужно торопиться.

Она пошла к темному проему, который, по всей видимости, был входом, и Рене, опомнившись, последовал за ней, не забыв поблагодарить бога за то, что тот послал им проводника, вернее, проводницу. Потому что без мадам Чактча они долго ползали бы по джунглям, как слепые котята, прежде чем нашли этот заросший храм.

Возле входа индианка остановилась.

— Нам нужен свет, — сказала она, поворачиваясь к Рене. — Факелы.

Он чуть не хлопнул себя по лбу. Конечно же, факелы, и о чем он только думал?

Факелы изготовили быстро. У пиратов, предполагавших, что они им понадобятся, нашлось все необходимое. Однако, пока их делали, Рене заметил нечто, что его насторожило. Небольшая группа пиратов собралась вокруг священника и слушала то, что он им вещал. Рене, выругавшись про себя, направился к ним.

— …Вы не должны заходить в это богопротивное место, дети мои! — вдохновенно ораторствовал отец Бенедикт на плохом французском. — Его нужно сначала очистить от скверны, потом освятить, а потом уже входить, не опасаясь за свои души. Иначе вы все будете ввергнуты в геенну огненную, ибо сказано…

Дальше Рене слушать не стал. Он подошел к священнику и, не особо церемонясь, взял его за плечо.

— Идемте со мной, святой отец! Нам нужно поговорить!

Тот идти не хотел, упирался, изо всех сил пытаясь сохранить благообразие, потом сделал вид, что подчиняется грубому насилию, и пошел, то и дело оглядываясь, чтобы оценить, какое впечатление производят действия Рене на его слушателей. Впечатление было не очень, Рене и сам это знал. Как ни странно, многие ребята из его команды были искренне верующими, и им, конечно, не могло понравиться то, как он обращался со святым отцом. А то, что этот святой отец принадлежал к самой худшей породе священников, какие только могут существовать в природе, их не интересовало.

— Задира! — крикнул Рене, вертя головой в поисках нерадивого подчиненного.

Тот нашелся в группе заготавливающих факелы.

— Ты где шляешься? — вызверился на него Рене. — Я тебе что сказал? Глаз с него не спускать! А ты?

— Резвый, да ты чего? — опешил тот. — Он же с ребятами оставался!

— Вот именно, что с ребятами! — Рене неласково толкнул к нему отца Бенедикта. — С этой минуты глаз с него не спускай! Рядом с ребятами чтоб я его больше не видел! А если начнет что-нибудь говорить, возьми кляп и заткни ему рот! Понял?

Задира кивнул. Наверное, понял, потому что вид у него был явно пристыженный, что при его наглости случалось нечасто. На памяти Рене, например, ни разу. Да и на отца Бенедикта пират смотрел уже другими глазами, так что теперь молодой капитан мог быть спокоен. Вряд ли он позволит священнику мутить воду.

Нет, но каков, а? Рене уже отошел от них, но все еще никак не мог обрести душевное равновесие. Как быстро он их обработал! Еще немного, и крупные неприятности, а то и открытый бунт были бы обеспечены.

Чтобы успокоиться, Рене наорал на тех, кто делал факелы, что, мол, возятся, как сонные мухи, чем убил сразу двух зайцев. И пар выпустил, и факелы оказались готовы в рекордно короткое время.

Отдав приказ собираться, Рене подошел к индианке, неподвижно сидевшей у входа в храм.

— Ну что, мадам Чактча, вы готовы? — несколько игривым тоном поинтересовался он. В воздухе ощутимо витало напряжение, хотелось его смягчить.

— Готова, — совершенно серьезно ответила она, вставая. — Идем, Рена. Боги ждут. Где твоя карта?

— Карта? — удивился Рене.

— Да. Достань и держи в руках.

Пожав плечами, Рене вытащил карту и небрежно смял в кулаке. Интересно, она что, нечто вроде письменного приглашения, что ли? Оглянулся на выстроившуюся неподалеку от входа команду.

Индианка посмотрела на него, на храм, выдохнула и сказала:

— Идем.

И первой шагнула в темный проем.

Внутри было тихо и сыро. Где-то сбоку капала вода. Воздух был не затхлым, но все равно пахло чем-то трудноопределимым. Рене шел по коридору следом за мадам Чактча и не то чтобы боялся. Просто очень хотел оказаться подальше от этого места. Он всегда ненавидел склепы, еще со времен похорон матери. А здесь был не просто склеп, здесь было что-то еще гаже склепа. Его удерживала только мысль о золоте, а также о том, что, если он решит удрать, команда посчитает его трусом. Нет, только не это. Такой поступок для будущего барона де Гранси был абсолютно неприемлем, и он, крепко сжав зубы, приказал себе не дурить. Подумаешь, склеп. Бывают вещи и похуже.

Внезапно коридор оборвался. Каменные стены раздвинулись и исчезли. Света факелов больше не хватало, чтобы определить, где они теперь находятся. У Рене возникло иррациональное ощущение, что он маленький ребенок, лет пяти, не больше. Что он маленький и беззащитный, что он потерялся и оказался непонятно где, в темном страшном месте между небом и землей. Рене с трудом подавил желание зареветь. Удержали только намертво вбитые отцом примерно в таком же возрасте слова: мужчины не плачут. Воспоминание об отце вызывало еще один приступ желания зареветь, но тут уже Рене разозлился и усилием воли заставил себя вспомнить, кто он есть. Выругавшись, он поднял факел повыше, чтобы наконец-то рассмотреть эти чертовы стены. Не иначе, как из-за них он так расклеился.

Индианка, которая шла впереди, отчего-то остановилась, и Рене чуть не уперся ей в спину. Сзади, где шла команда, иногда раздавались сдавленные всхлипы и подозрительные стоны. Рене обернулся и пришел в ужас. У Крюка, матерого и кровожадного пирата, который шел следом за ним и которого вообще невозможно было чем-то смутить, по лицу текли слезы, и он их даже не вытирал. А наглого и язвительного Хвоста, который шел после Крюка, вообще качало из стороны в сторону. От рыданий. Это вообще ни в какие ворота не лезло. Что же, получается, наваждение коснулось не только его? Надо было что-то делать.

— Мадам Чактча. — Рене осторожно прикоснулся к плечу стоявшей перед ним индианки. Она была настолько напряжена, что напоминала натянутую струну. — С вами все в порядке?

— Разверни карту и держи ее перед собой! — прошипела она. — Я же просила!

Рене опустился на колени, положил факел и торопливо разгладил смятый пергамент на коленях. Выставил его вперед на вытянутой руке, взял факел и поднялся.

— Так?

— Так, — по-прежнему шипя сквозь зубы, сказала она. — Иди вперед!

Рене обогнул ее и пошел вперед, поминутно оглядываясь, чтобы узнать, в каком состоянии его команда. Судя по доносившимся до него звукам, в не слишком хорошем. Вот дрянь!

Рене прибавил шаг, чтобы побыстрее добраться до золота и свалить отсюда, пока они не сошли с ума в этой темноте. Это если храм так реагирует на тех, у кого есть приглашение, то как же он отнесется к тем, у кого его нет? Рене поежился. При всем своем любопытстве он не хотел этого знать. А может, он так себя ведет потому, что их приглашение устарело и стало недействительным? Об этом Рене вообще решил не думать, так спокойнее. Да и потом, на него же вся эта ерунда не подействовала, значит, приглашение еще в силе. А храму не нравится, например, что их притащилось слишком много. Самому Рене тоже бы не понравилось, если бы вместо одного приглашенного к нему заявилась сотня.

Наконец край светового пятна от факела Рене выхватил из темноты серую стену с нарисованным на ней черным дверным проемом, и он выдохнул с облегчением. Оглянулся, мадам Чактча и команда с обреченным видом шли за ним. Рене устремился к проему, надеясь, что цель близка.

Его надежда не осуществилась. После короткого коридора, такого узкого, что с трудом отделался от ощущения, что каменные стены вот-вот сомкнутся и превратят его и идущих за ним людей в лепешку, они снова вышли в огромный зал, чьи размеры не поддавались определению. Рене хотел идти дальше, но его команда была против. Пираты остановились неподалеку от дверного проема, собрались в кучу и принялись делиться впечатлениями. Кое-то без сил опустился на пол. Их голоса гулко разносились вокруг. То и дело раздавались смешки и слышались эмоциональные рассказы о том, что кому привиделось. Рене и сам с удовольствием присоединился бы к ним. Поболтать, сбросить эмоциональное напряжение, что может быть лучше? Но, когда он уже двинулся в их сторону, его дернула за рукав мадам Чактча.

— Скажи им, надо идти, — обеспокоенно озираясь по сторонам, прошептала она. — Тут нельзя стоять!

Рене удивленно посмотрел на нее. Он не ожидал, что она так быстро сломается. В дергающемся свете факела, который он держал в руке, индианка выглядела нервной и испуганной. Рене мельком посочувствовал ей. Все-таки подобные приключения не для женщин.

— Все, ребята, надо двигать! — сказал Рене, подходя к команде.

Те отреагировали без энтузиазма, что, впрочем, было вполне ожидаемо.

— Черт, Резвый, — прохрипел Топор, — дай прийти в себя! Подумать только, я так не рыдал с тех пор, как мне исполнилось четыре года. Что это вообще было? Наваждение?

— Да кто его знает? — отозвался Рене. — Может, и наваждение. Только с чего ты взял, что все уже кончилось?

Топор посмотрел на Рене и быстро наклонился, чтобы взять заплечный мешок, который он до этого поставил на землю. А так как факел был у него в руке, то он вдруг хорошо разглядел то, что было у него под ногами. Разглядел и замер:

— Эй, Резвый, глянь, что это тут?.. — дрогнувшим голосом спросил он.

Рене наклонился и увидел, что пол под их ногами стремительно покрывается мелкими белесыми насекомыми, похожими на муравьев. Они накатывали волнами, похожими на морской прилив, так же беспощадно и неумолимо, как будто говоря, бегите, если успеете.

Рене крикнул:

— Берегись! — но было уже поздно.

Насекомые поползли по его сапогам, и Рене с ужасом почувствовал, как они забираются внутрь, лезут на штаны и под них. Он затопал, пытаясь избавиться от проклятых тварей, наклонился, сбивая их руками, но только нахватал еще больше. Теперь они уже ползли у него по рукам, забираясь в рукава и стремительно приближаясь к шее и лицу. А когда Рене почувствовал шевеление в паху, он не выдержал и заорал, и его поддержал целый хор таких же воплей ужаса, издаваемых лужеными глотками его команды.

— Рена! — сквозь ор к нему пробился голос мадам Чактча.

Рене обернулся и увидел ее. Лучше бы не видел. Она была небольшого роста, и муравьи уже вовсю ползали по ее лицу и голове.

— Рена! — Она стояла растопырив руки и часто моргала, чтобы они не попали ей в глаза. — Скажи им, что нельзя двигаться и кричать! Пусть стоят смирно!

Пока она говорила, насекомые заползли ей в рот, она закашлялась и начала отплевываться. Огромным усилием воли Рене заставил себя отвести взгляд от ее лица, которое постепенно скрывалось за шевелящейся живой массой.

— Всем стоять смирно и молчать! — набрав побольше воздуха в грудь, изо всех сил заорал он. — Все слышали? Стоять и молчать! Да заткнитесь же, ради всего святого!

Как и следовало ожидать, послушались его не все. Авторитет Рене среди команды был не настолько высок, чтобы подчиняться не рассуждая, но и не настолько мал, чтобы совсем его игнорировать. В результате примерно две трети пиратов замерли неподвижно, а остальные продолжали кричать и метаться по залу. Рене выпученными от ужаса глазами наблюдал, как некоторые из них сдирают с себя одежду и пытаются сжечь насекомых факелами прямо на себе, а некоторые в припадке безумия бились о стены или сдирали с себя насекомых вместе с клочьями кожи. Дальше смотреть Рене не смог, потому что глаза пришлось закрыть, но жуткие вопли и вой еще долго не смолкали. Однако ему было уже не до них. Муравьи полезли ему в уши и в нос, и он с трудом удержался, чтобы не последовать примеру самых несдержанных из своей команды. Ему казалось, что проклятые насекомые уже у него внутри и сейчас начнут жрать его мозг. Сколько времени Рене так простоял, он не знал. Вечность, не меньше. Крики давно уже стихли, и наступила тишина. Такая мертвая, что Рене представилась жуткая картина, что все вокруг умерли, а он остался один. И сам скоро умрет. И он ждал и ждал этого, пока ему вдруг не почудилось, что муравьи начали стекать с него вниз, как вода.

Рене долго не решался открыть глаза. А когда решился, то первое, что он увидел, был валяющийся прямо у его ног скелет, мрачно белеющий при свете валяющегося на полу факела. Не сдержавшись, Рене заорал и отпрыгнул назад, сбив кого-то спиной и упав на этого кого-то сверху. Тот тоже заорал, и Рене с облегчением узнал голос боцмана.

— Ван Хольт, ты жив? — спросил Рене, испытывая огромное желание обнять флегматичного голландца.

Однако тот никогда не страдал особой эмоциональностью и просто спихнул с себя своего капитана со словами:

— Твою мать, Резвый, у меня и так ревматизм, а ты меня еще спиной приложил!

Рене был так счастлив, что совсем не обиделся. Он огляделся в поисках других оставшихся в живых и с радостью обнаружил, что их не так мало. Они один за другим пираты отмирали, начинали двигаться и переговариваться.

Рене поднял с земли факел и поднялся на ноги. Хочешь — не хочешь, а надо было оценить ущерб. Первым делом Рене поискал глазами индианку и нашел ее целой и невредимой, неподвижно сидящей на полу. Глаза у нее были закрыты, а губы непрестанно шевелились. Наверное, молится, подумал Рене и решил ее не отвлекать. Лучше он пока соберет команду.

— Эй, ребята, давайте сюда! — крикнул он, размахивая факелом.

Пираты, будто очнувшись от сна, медленно потянулись к нему. Пока они шли, Рене пытался пересчитать их, с радостью обнаруживая в живых то одного, то другого из тех, к кому он хорошо относился. Хвост, Серж Топор, Марсель… Задира тащил за собой упирающегося отца Бенедикта… И в то же время с болью понимал, что многих он не видит. Например, Длинного Пита, Мокрицу или малыша Шныря… Господи боже, пошли им царствие небесное, — шептал он, сожалея, что поддался на уговоры и взял юнгу с собой. Надо было оставить мальчишку на «Афине», целее был бы.

— Ну что, готовы идти дальше? — спросил он свою команду, когда все собрались.

— Готовы, — отозвались пираты без особого воодушевления.

Похоже, общение с насекомыми многим далось настолько тяжело, что они готовы были повернуть назад. В какой-то момент Рене и сам захотел это предложить, но потом подумал, какое это будет унижение — вернуться несолоно хлебавши, когда они уже были в двух шагах от цели.

— Тогда пошли! — жестко сказал он. — Не время расслабляться!

— Капитан, — вперед вышел Джек Синий Нос, — наши ребята погибли страшной смертью, и негоже оставлять их здесь, — мрачно сказал он по-английски. — Я предлагаю собрать их кости и взять с собой.

Скорбь Джека была вполне понятна, Длинный Пит был его матлотом, ясное дело, что он хочет хотя бы похоронить его нормально. Рене и сам бы, наверное, так сделал, но сейчас для этого не время, как и для многого другого.

— На обратном пути, Джек, — сказал Рене, с сочувствием глядя на него.

Но тому было плевать на сочувствие.

— Черта с два! — рявкнул он. — Кому нас…ть на мертвых, могут бросать их тут, а я возьму Пита с собой!

Рене понял, что запретами он ничего добьется, придется разрешить.

— Ладно, Джек, — успокаивающе сказал он, — бери, если хочешь. Только быстро!

Тот молча повернулся и пошел паковать свою страшную поклажу. За ним последовали еще несколько ребят, а остальные принялись собирать вещи и поднимать и приводить в порядок брошенные факелы. Рене приказал просмотреть вещи погибших и заново распределить воду и продукты.

— Покайтесь, дети мои! — неожиданный вопль отца Бенедикта заставил Рене выругаться сквозь зубы.

Проклятый священник вышел на середину зала и, не обращая внимания на попытки Задиры его заткнуть, приготовился читать проповедь.

— Дети мои, остановитесь! Эта ведьма приведет вас к гибели! Надо вернуться, пока не поздно! Надо немедленно идти в церковь, дабы в молитве и покаянии искупить тот грех, который мы все совершили!

Кое-кто из пиратов оставил свои дела и подошел к священнику с явным намерением его послушать. Рене, ругаясь последними словами, тоже пошел туда, правда, намерение его было прямо противоположным. Он хотел заставить придурка заткнуться.

Его остановила мадам Чактча, почуявшая неладное.

— Что он говорит? — с беспокойством в голосе спросила она. Святой отец говорил по-французски, и она его не понимала.

— Что надо идти назад, — коротко ответил Рене, наблюдая за священником.

Тот, почувствовав поддержку со стороны пиратов, заливался соловьем.

— Надо немедленно уйти из этого богопротивного места! Наружу, на свет божий, где нас не ждут дьявольские козни! Надо идти в церковь, где поют ангелы и Дева Мария, царица небесная, ласково взирает на своих неразумных чад! Ave, Maria… — громко затянул он, и к нему присоединилось несколько неуверенных голосов.

— Сейчас нельзя идти назад! — прошипела индианка. — Они должны предстать перед богами или погибнут!

Она так быстро направилась вперед, что Рене не успел ее удержать. Худшего момента она не могла выбрать.

Мадам Чактча решительно вошла в круг певших и встала рядом со священником.

— Вам нельзя возвращаться! — громко сказала она по-испански. — Вы умрете еще хуже, чем умерли ваши товарищи!

Пираты начали переглядываться и перешептываться. Не все поняли, что она сказала. Рене, ругнувшись про себя, сделал шаг и встал рядом с ней.

— Она говорит, что возвращаться нельзя! — перевел он. — Те, кто вернется, умрут хуже, чем те, чьи кости белеют у нас под ногами!

— Она лжет! — закричал отец Бенедикт. — Она хочет заманить нас в ловушку!

— Постой, Резвый, — обратился к своему капитану один из пиратов по прозвищу Тихоня. Видимо, его совсем допекло, раз он решился подать голос. — Ты дело говори! Почему мы умрем хуже, чем наши ребята?

Рене очень не хотел вспоминать про богов, но делать было нечего.

— Она говорит, что, пока не предстанем перед здешними богами, нас не выпустят.

И сразу понял, что зря он это сказал, потому что священник тут же завопил с истерической радостью:

— Я же говорил, что это ловушка! Она ведет нас, чтобы принести в жертву своим демонам!..

В этот момент незаметно подошедший сзади Задира схватил отца Бенедикта за бока, повалил и затолкал в рот огромный кляп. А потом для надежности еще связал руки и обмотал физиономию платком. Наверное, чтобы кляп не выскочил.

— Извини, Резвый, что не сразу заткнул, — поднимаясь с колен, сказал он. — Кляп искал.

Рене недовольно глянул на него, испытывая огромное желание дать ему в ухо. Но делать этого не стал, просто повернулся и пошел собирать вещи, бросив через плечо:

— Все, хватит дурака валять, выходим!

Глава 14

К сожалению, выйти получилось не сразу. Команда никак не могла собраться. Ни с вещами, ни с духом. Все время находились какие-то обстоятельства, мешавшие пиратам войти в следующий коридор, проход в который зловеще чернел на каменной стене.

Рене терпеливо ждал, несмотря на паршивое настроение. Он понимал, что подгонять или орать на подчиненных в данный момент бесполезно. Наоборот, с ними сейчас лучше поаккуратнее.

Опасаясь, что все-таки не выдержит и сорвется, Рене отошел от пиратов к дверному проему. Некоторое время послонялся там, а потом присел на корточки возле стены. Ожидание, по всей видимости, затягивалось. Немного погодя к нему присоединилась мадам Чактча, молча усевшаяся рядом и застывшая в неподвижности. Хвост, к удивлению Рене, не подошел. Его светлая макушка мелькала то здесь, то там. Наверное, командовал. Пусть его. Лишь бы не сболтнул чего-нибудь лишнего, а то схлопочет по морде.

— Вы знаете, что там? — спросил Рене индианку, кивая на проем. Он уже сто раз отругал себя за то, что не задал такой же вопрос перед входом в храм. Может, тогда их потери были бы меньше. Хотя, если бы она знала, наверняка сказала бы сама. Рене почему-то был уверен, что она не знала. Очень уж она испугалась, когда на них полезли насекомые.

— Нет, — отозвалась она, подтверждая его правоту. — Мой прадед говорил, что за местом очищения следует место покоя, где каждый должен хорошо подумать, о чем будет говорить с богами.

Рене чуть не расхохотался самым неприличным образом. Надо же, место очищения. Похоже, то, что миллион насекомых потоптался по нему своими лапками, следует считать индейским вариантом ванны.

— То есть это все со слов вашего прадеда? — уточнил Рене. — И это он вас предупредил, что нужно стоять смирно, когда нас, так сказать, моют?

— Да, — коротко ответила она.

— Хорошо, а в месте покоя как нам следует себя вести?

— Спокойно, — последовал такой же короткий ответ.

— Ясно. Опять прадед сказал?

— Да.

— Послушайте, мадам, а каких-нибудь других источников информации у вас нет? — Рене очень старался не выходить из себя. — Более точных?

— Нет. Моему прадеду рассказывал об этом его дед. Он был жрецом, заходил сюда, когда был молодой. Это самая точная информация.

— Ничего себе точная, — хмыкнул Рене. — Это ж сколько лет назад было?

— Много.

— Да-а. А более молодые жрецы не ходили в храм?

Индианка повернулась к нему.

— Нет. А зачем мне было сюда ходить?

— Мадам! — Рене едва не потерял дар речи. — Вы жрица этого храма?

Она удивленно посмотрела на него, словно недоумевая, как она могла столько времени общаться с таким идиотом.

— Конечно.

— Тогда я вообще ничего не понимаю! — сдался Рене. — У вас такая странная религия. Зачем вообще нужен храм, если в него никто не ходит, даже жрецы?

— Храм нужен не для того, чтобы в него ходить! — туманно объяснила индианка. — Он держит небо и землю. Мы не молимся, как вы. Наши боги и так знают, что нам нужно. Они ведь нас сотворили.

— Значит, получается, вы молитесь только в исключительных случаях? — сделал напрашивающийся вывод Рене. — Когда вам нужно что-нибудь, не предусмотренное божественным планом? Например… — Он задумался, пытаясь представить, что это может быть.

— Например, когда нужно прогнать жестоких белых людей с нашего острова, — подсказала ему индианка, заставив подавиться очередным вопросом.

Так вот чье проклятие заставило уйти в песок Крокодилью пристань. У Рене взмокли ладони. Те, кого он собрался ограбить, оказались далеко не такими безобидными существами, как он предполагал.

— Но для того, чтобы упросить богов защитить свой народ, совсем не обязательно заходить в храм, — как будто не замечая его состояния, продолжила мадам Чактча. — Достаточно привести к нему много людей, расставить их возле стен и пропеть нужную песню. Боги услышат. Наш храм — это… — Она замялась, подбирая нужное слово. — Как вы называете тяжелый кусок железа, который сбрасываете со своих кораблей?

— Якорь? — поднял голову Рене.

— Якорь, — кивнула она. — Храм — это якорь для богов. Они ведь живут не только здесь, но и в других мирах.

— Зачем же вы тогда помогали нам дойти сюда, мадам? — медленно проговорил он. — Я действительно не понимаю.

— У тебя была карта, — напомнила индианка. — Испокон веков повелось так: у кого карта, тот имеет право зайти в храм в любое время и спросить все, что ему нужно.

— Черт вас побери, мадам! — разозлился Рене. — Вы же с самого начала знали, что мне нужно от вашего храма только золото!

— Вот и спросишь только золото! — отрезала она. — Боги привели тебя сюда, боги и дадут то, что тебе нужно!

— Капитан, мы готовы! — Интересную беседу прервал подо шедший Синий Нос. — Можем идти.

— Хорошо, — сказал Рене, поднимаясь.

Синий Нос был одним из тех, кто наиболее активно задерживал выход, не будучи в состоянии удобно устроить кости своего матлота. Но если уж он собрался, значит, остальные и подавно готовы.

— Постой-ка, а что это у тебя? — Из-за темноты Рене только сейчас заметил, что из-за плеч у Джека выступают какие-то подозрительные штуки. — Ну-ка повернись! Что это у тебя там?

— Это Пит, — ответил тот, поворачиваясь.

— О боже. — Рене только вздохнул и покачал головой, увидев то, что было за спиной у Синего Носа.

Надо же было додуматься.

Самые крупные кости скелета погибшего Пита — берцовые, бедренные, плечевые, предплечья и ребра — были связаны между собой, как вязанка хвороста. Пират и нес их, как вязанку хвороста. А если учесть, что Длинный Пит при жизни был действительно длинным, а его матлот скорее щуплым, чем широкоплечим, то неудивительно, что длина Питовых костей намного превосходила ширину Синего Носа. Кроме этой вязанки, на его спине болталась еще большая тазовая кость, подвешенная на веревке, и череп, покачивающийся на красной косынке, с которой Пит при жизни не расставался и которая теперь была пропущена сквозь пустые глазницы. Оставшаяся мелочь вроде позвонков, пальцев и прочей дребедени, как догадывался Рене, была ссыпана в мешочек, висящий у Синего Носа на поясе. Молодой капитан даже не стал задавать уточняющий вопрос, чтобы узнать, верна ли его догадка. Уж слишком характерный звук раздавался оттуда.

Ходячее кладбище, да и только.

Впрочем, от насмешек Рене решил воздержаться. Он еще слишком хорошо помнил, как это тяжело — терять друзей. Возможно, доведись Сиплому умереть здесь, он сам сейчас тоже ходил бы с головы до ног обвешанный его костями.

— Что ж, раз готовы, значит, идем.

Перед входом в черную темень коридора, Рене еще раз оглядел свое поредевшее войско. Настроение у большей части было далеко от боевого.

— Вот что, ребята, — как можно душевнее сказал он. — Я думаю, всем понятно, что оказались мы с вами в заднице. Хотели легкого золота, а получили по морде. Страшной смертью умерли наши товарищи, да пошлет им всевышний царствие небесное. — Рене истово перекрестился, большинство пиратов присоединились к его молитве. — И мы с вами тоже столько страху натерпелись, что не приведи господь. Однако мы остались живы. Можно было бы попробовать вернуться назад, как нам тут предлагали, — Рене бросил неприязненный взгляд на связанного отца Бенедикта, — но наша проводница мадам Чактча говорит, что не стоит этого делать. И я ей верю. До сих пор она не сказала нам ни слова неправды, наоборот, спасла наши жизни, когда предупредила, чтобы мы не дергались и стояли смирно. Да если бы не она, мы бы все тут полегли, и некому было бы собирать наши кости. А так умерли только те, кто не смог с собой совладать. Это плохо, но это был их выбор. Теперь же, перед входом в следующий зал, мадам Чактча просит нас вести себя как можно спокойнее. Как можно тише. Двигаться как можно медленнее. Не кричать, не разговаривать. И тогда все останутся живы. Все слышали?

— Да, — нестройным хором отозвалась команда.

— Держитесь, друзья! — подбодрил их Рене. — Это последнее испытание. За ним — золото! Кем бы мы с вами были, если бы отступили перед опасностью?

— Недоделанными ублюдками! — громко отозвался Серж Топор.

— Трусливыми кусками дерьма! — с энтузиазмом подхватил Хвост.

— Бабами! Тупыми баранами! Трясущимися олухами! — со смехом продолжили пираты.

Обстановка разрядилась. Рене дал им посмеяться, радостно хохоча вместе с ними, а потом поднял руку и сказал:

— А теперь идем! Все всё поняли? Тишина и спокойствие! Что бы ни случилось, запомните: тишина и спокойствие!

Смешки смолкли, и пираты молча потянулись за Рене в темный проем.

Этот коридор дался Рене тяжелее, чем прежний. Потому что здесь жили голоса. Вкрадчивые, льстивые, грубые, нежные, они нашептывали ему в уши всякую ерунду, то угрожая, то соблазняя, то обещая исполнение желаний, то критикуя эти самые желания так, что от них не оставалось камня на камне. От них невозможно было отделаться, они звучали даже когда Рене зажимал уши, а в конце слились в один неприятный высокий звук, который то появлялся, то исчезал, вызывая зуд в мозгу. Под конец Рене уже не понимал, то ли он на самом деле слышит этот проклятый звук, то ли ему это только кажется.

Когда коридор закончился и Рене выскочил в следующий зал, то он с огромным облегчением ощутил тишину. Правда, облегчение было временным, потому что тишина этого места была какой-то слишком уж всеобъемлющей. Такой, как будто зал находился глубоко под землей, а не на ее поверхности. Основной же достопримечательностью этого места были длинные тонкие нити, свисающие с потолка до самого пола. Они слегка светились, и только поэтому Рене не налетел на них в первую же секунду. Что это такое и чего от них ждать, Рене не знал и потому решил подождать, когда выйдут все остальные, чтобы решить, как быть дальше.

Наконец все вышли. Помня наставления своего капитана, пираты вели себя спокойно, молча разглядывая новое препятствие. Вдруг Серж Топор не мудрствуя лукаво вытащил из-за пояса нож и, прежде чем бросившаяся к нему мадам Чактча успела его остановить, попытался разрезать одну из нитей. Нож прошел, сквозь нее и развалился на две половинки, которые со звоном упали на пол. Остальные нити угрожающе заколыхались.

— Назад! — шепотом заорал Рене, и пираты сгрудились возле коридора, не желая, однако, туда возвращаться. Даже по сравнению с этими нитями он не казался безопасным местом.

— Все поняли? — еле слышным шепотом спросил Рене, когда колыхание нитей немного утихло. — Значит, так. Растягиваемся в шеренгу и идем шеренгой, ясно? Так будет безопаснее. Если кто-то напорется, то заднему не придется обходить труп. Идем тихо, осторожно и молчим. Расстояние между нитями, как я вижу, разное, но человек везде пройдет, это даже отсюда видно. Если кто-то порежется, значит, сам дурак. Единственная просьба — сдыхать молча! Если кто-то заорет, лично на том свете найду и прибью еще раз! Понятно?

— Да понятно, не шебурши, капитан, — таким же еле слышным шепотом отозвался Задира. — Вот чего я не понял, так это как мне своего святого отца за собой тащить? Чтоб не поранился или чтоб совсем наоборот? А может, вообще тут бросим? Рот у него завязан, вопить не будет.

— Отец Бенедикт, — обратился Рене к священнику. Глаза у того были совершенно круглые. — Вы пойдете самостоятельно. И если вам дорога жизнь, то вы будете делать это осторожно. Вам понятно?

Тот быстро закивал, давая понять, что внял наставлениям капитана.

Вдруг один из пиратов, Рон Дохляк, протолкался вперед, что-то возбужденно шепча. Нити снова заколыхались, и Рене сгреб его за грудки.

— Какого… тебе надо, Рон?

— Там ребята сбежали! Назад, в коридор, я сам видел!

— Кто? — только и спросил Рене.

— Тихоня, Бормоглот, Умник, Торопыга и Селедка.

— Понятно. — Рене с ненавистью посмотрел на отца Бенедикта. Самые внимательные его слушатели. Верующие и доверчивые. В целом неплохие ребята, даже получше многих. Но это не повод так подставлять остальных. — Пусть идут. Они сделали свой выбор. А мы сделаем свой.

Он выдохнул, посмотрел на мадам Чактча, которая, моментально поняв, чего он хочет, встала от него на расстоянии вытянутой руки, и первым шагнул между нитями. Прошел немного, остановился. Постоял. Потом пошел дальше.

Остальные, убедившись, что с капитаном вроде все нормально, растянулись по всей ширине зала и медленно двинулись за ним.

Рене преодолел свой путь благополучно. Это стоило ему клока седых волос и по меньшей мере десяти литров холодного пота. Но цена не показалась ему слишком высокой. Правда, последний участок пути, где нити висели особенно густо, дался очень тяжело, и он вынырнул оттуда мокрый, как мышь, и дышащий тяжело, как рыцарь в доспехах после длинного забега.

Следом за ним из нитей выскользнула мадам Чактча, острожная и аккуратная, как кошка, а потом потихоньку начали появляться и остальные пираты. Рене пересчитывал их, зажимая пальцы, и с тихим ужасом ждал, что кого-то придется недосчитаться. Но они все выходили и выходили, и он потихоньку расслабился. Вроде почти все. Еще пять. Нет, три…

И вдруг Синий Нос, проходя между очень близко расположенными нитями, неловко покачнулся, и нить прошла по торчащим из-за его спины костям. Отрезанные части посыпались вниз, оглашая зал дробным стуком. Нити медленно и угрожающе заколыхались. Отец Бенедикт, как раз преодолевавший последний метр пути, вместо того чтобы замереть, резко прыгнул, вызвав этим новую волну движения нитей. Синий Нос, оглянувшись, в панике дернулся бежать, но не успел. Одна из нитей легко коснулась его плеча, и рука пирата упала вниз. Хлынула кровь. Синий Нос споткнулся, упал на колени и заорал. В зале будто поднялся ветер. Нити начали летать и кружиться, перемалывая всех, кому не повезло среди них оказаться.

— Быстро на выход! — крикнул Рене, полагая, что хуже своим криком он уже никому не сделает, и что есть мочи побежал к темнеющему четырехугольнику выхода.

Около выхода остановился, пропуская остальных вперед и наблюдая, не осталось ли раненых, которым еще можно помочь. Нет, вроде бы все, кто убежал, были целы.

— Кто остался? — спросил Рене пробегающего мимо Хвоста.

— Кривой Базиль, — отозвался тот.

Рене выругался на себя за то, что не подумал о нем. У Кривого Базиля одна нога была короче другой (последствия ранения), из-за чего он прихрамывал и вообще был весь как-то перекошен. Понятное дело, что двигался он не всегда ловко. Надо, надо было поручить кому-нибудь присматривать за ним. Впрочем, неудивительно, что он забыл. Сам Базиль всегда вел себя так, как будто никакого увечья не было и в помине, и все остальные тоже не обращали на это внимания. Рене даже ни разу не слышал, чтобы другие пираты поддразнивали Базиля или предлагали помощь. Он всегда справлялся сам.

Но что без толку корить себя. Что сделано, то сделано. Рене с горечью махнул рукой и побежал следом за остальными. Он и так за свою жизнь наделал много ошибок, приведших к смерти других людей. Начать можно с того, что он все-таки поступил в эту проклятую семинарию, из-за чего умерла мать. Надо было упереться и не идти на поводу у отца либо сбежать в первый же год. Продолжить можно ногой Сиплого, о которой он не позаботился вовремя, и бедняжкой Лулу. Не надо было вообще возвращаться на Айль де Оранж, не надо было тащить ее за собой. А сегодняшний день вообще побил все рекорды. Вот и сейчас, какого черта он велел им бежать в этот коридор, не расспросив предварительно индианку, какую подлянку им еще ожидать?

Впрочем, в коридоре Рене ничего не услышал и не увидел, да и проскочил его очень быстро. А в зале, куда он выскочил, вся команда обнаружилась в полном составе и в полном же здравии.

Разбредясь по залу, они были поглощены рассматриванием золотых идолов, золотых статуэток, золотых тарелок, золотых украшений и прочих золотых предметов, которыми этот зал был заполнен снизу доверху. Золото было везде. Насколько Рене смог заметить, золотыми были даже полки. Хотя это вряд ли. Сын барона не мог даже представить себе такого расточительства. Скорее всего они все-таки были деревянные, просто обшитые тонкими золотыми листами.

— Рена, — к нему подошла мадам Чактча. — Идем, тебе надо поговорить с богами!

Рене как завороженный пошел следом за ней. Все мысли выбило напрочь. О чем он будет спрашивать индейских богов, он не знал. Разве что заорет, как сумасшедший: «Золота мне, золота!»

Индианка подвела его, как понял Рене, к алтарю, который располагался у дальней стены зала. Во всяком случае, это место было очень похоже на алтарь. Здесь стояли несколько идолов в человеческий рост, а посередине — жертвенник в виде тарелки на длинной ножке.

— Клади сюда карту! — велела мадам Чактча.

Рене вытащил из кармана смятый кусочек пергамента и положил на середину тарелки.

Некоторое время ничего не происходило, а потом глаза идолов, сделанные из драгоценных камней, вдруг вспыхнули ярким светом.

— Кто ты? — раздался гулкий бас, мгновенно охвативший все пространство зала.

— Рене де Гранси, — дрогнувшим голосом назвался Рене. Наверное, в другом месте и в другое время он бы устыдился этой дрожи, но сейчас он не чувствовал ни малейшего стыда. Пусть тот, кто пожелает назвать его трусом, сам попробует сохранить самообладание в такой ситуации.

— Чего ты хочешь? — продолжил голос.

— Вернуться домой и отомстить своим братьям, — чужим голосом произнес Рене. Да, черт побери, он действительно этого хотел!

— Достойное желание! — одобрил голос. — Что тебе для этого нужно?

— Золото, — сказал Рене, невольно втягивая голову в плечи, как будто ожидая, что ему сейчас дадут по башке за такое желание.

— Бери, сколько сможешь унести, и уходи! — с ноткой разочарования прогудел голос, и глаза у идолов погасли.

«Похоже, ушел», — с некоторым облегчением подумал Рене. Что-то его зацепило, но что, он толком не понял.

— Ну что ж, бери свое золото, — сказала ему мадам Чактча. — Тебе разрешили.

— Столько, сколько смогу унести? — уточнил Рене.

— Столько, сколько каждый из вас сможет унести, — объяснила она. — Но взять можно только один раз. Вернуться сюда вы не сможете.

— А возвращаться мы будем так же, как вошли? В смысле, через нити, насекомых и прочее?

— Нет, — тут она наконец-то улыбнулась, — теперь нет нужды проверять силу вашего намерения! Мы пройдем через те же залы, но они будут пустыми.

— А, ну это меняет дело! — обрадовался Рене, собираясь позвать команду. Надо же, у них получилось!

— Подожди, — остановила его индианка. — Я не советую вам набирать слишком много. Вам предстоит долгий путь через джунгли, а если вы хоть что-нибудь бросите, боги могут обидеться. Ходить несколько раз туда-сюда я вам тоже не советую. Подумай, сколько ты действительно сможешь унести, и прикажи остальным взять столько же.

Рене кивнул, признавая, что это разумно. Вот только сколько конкретно он сможет унести? Два идола, три? Или два идола плюс три тарелки? Или одного идола, пять тарелок и восемь масок? А если взять все это украшениями?

Он долго ходил по залу, прикидывая, сколько и чего можно взять. Его не отвлекали. Пираты вообще про него как будто забыли. С пустыми глазами они передвигались по залу и набивали карманы тем, что подворачивалось под руку. Многие побросали припасы и набивали золотом свои заплечные мешки. Иногда вспыхивали ссоры, когда два пирата начинали делить приглянувшуюся вещь. Но они длились недолго. Золота было столько, что глупо было ссориться из-за него.

Несколько раз Рене порывался посоветоваться с ребятами, чего и сколько лучше взять, но каждый раз представлял, какая разгорится склока, и не решался. Здесь боги, а при них лучше не скандалить. Еще испепелят за неуважение.

В конце концов Рене решил выбрать для каждого из пиратов примерно одинаковые вещи, чтобы никому не было обидно. А с весом они потом разберутся. Если кто-то устанет, то ему помогут более сильные. А то, если ориентироваться на Топора, некоторые, и в первую очередь сам Рене, вообще не дойдут до корабля.

Немного побродив по залу, Рене отобрал сорок две статуэтки примерно одинакового размера и веса, столько же тарелок, столько же масок, а остальное досыпал украшениями. Их и нести удобнее, и продавать проще, да и дороже они, потому что в них драгоценные камни. Будь на то воля Рене, он бы вообще не стал брать ни идолов, ни тарелки. Большие, тяжелые, неудобные, и попробуй продай, а взял бы все украшениями. Но видя, как жадно ребята лапают именно массивные штуки, Рене решил, что его не поймут. Да ладно. Хотят золота — они его получат.

Рене разложил все это по кучкам возле стены, неподалеку от того места, где был алтарь. Ему показалось, что убеждать свою команду лучше будет здесь, а не где-нибудь еще. Затем выложил из своего заплечного мешка все припасы и запасную одежду и сложил туда золото одной из приготовленных куч. Забросил за спину. Вроде ничего. Оттягивает, конечно, сильно, но жить можно. Надо бы еще лямки как-то укрепить или завернуть мешок еще во что-нибудь, чтобы не порвался. Но об этом можно будет подумать, когда они окажутся снаружи. Не удержавшись, Рене походил еще немного, добавляя в кучки драгоценности, потом огромным усилием воли взял себя в руки и остановился. Так можно вообще все перетаскать. Сколько может стоить каждая такая кучка, он даже предположить не мог. Двести тысяч, триста, полмиллиона, если камни окажутся стоящие, а они ведь окажутся… Бог его знает. Рене вздохнул и решительно направился к боцману. Следовало, конечно, обратиться к Марселю, он все-таки первый помощник, но эмоциональный марселец как раз в этот момент из-за чего-то сцепился с Задирой, и они мутузили друг друга в центре зала, катаясь по полу.

— Ван Хольт, — обратился Рене к боцману, стоявшему возле одной из больших статуй. Она изображала какого-то уродливого мужика, но он гладил ее ласково, как женщину, повторяя ладонью все выпуклости и впадины.

Боцман обернулся. Глаза у него были абсолютно пустые.

— Ван Хольт, собирайте команду! — приказал Рене.

Тот кивнул.

— Слушаюсь, господин капитан! — И взгляд у него приобрел некоторую осмысленность. — Одну секунду, господин капитан!

Отнеся необычную вежливость боцмана на счет пережитого потрясения, Рене пошел к приготовленным кучкам. Ему пришло в голову, что то, что он положил в свой мешок, надо выложить обратно, чтобы ребята не думали, будто он выбрал себе самое лучшее. Не успел он закончить, как ван Хольт вернулся.

— Команда готова, господин капитан! — доложил он.

— Тащи их сюда, — отозвался Рене, поднимаясь с колен. — И хватит церемониться, ван Хольт, тебе это не идет!

— Как прикажете, господин капитан! — низко поклонился тот.

Ждать пришлось недолго. Через минуту вся команда собралась вокруг Рене. Кое-кто из ребят поглядывал на него по-собачьи преданными глазами, что вызвало у молодого капитана искреннее отвращение. Ну ничего, он сейчас проверит их преданность на прочность.

— Вот, — сказал он, показывая на кучки приготовленного золота. — Разбирайте, и пошли отсюда!

Они продолжали молча смотреть на него, явно не понимая, чего он от них хочет.

— Резвый, ты чего? — подал наконец голос Топор. — Ты хочешь сказать, что я должен забрать отсюда вот эту горстку? А как же все это? — Он широким жестом обвел зал.

— Ты правильно понял, Топор, — подтвердил Рене. — Каждый из нас заберет только по горстке. А все остальное останется там, где лежало.

— Слушай, ты… — начал багроветь Топор, выражая общее возмущение. — Ты нас сюда, конечно, привел…

— Нет, это ты послушай! — рявкнул Рене, делая к нему шаг. — Боги ясно сказали: брать столько, сколько сможем унести!

— Да слышали уже! — не пожелал сдаваться Топор. — Но мы же можем унести гораздо больше! Да и вернуться за добавкой тоже можно!

— Про добавку забудь! Возвращаться придется через муравьев и нитки, и, заметь, без карты! Она осталась на алтаре, и будь я проклят, если возьму ее оттуда!

— Ладно, про добавку я погорячился, — пошел на попятную Топор. — Но можно же сразу взять побольше!

— Можно. Но нам еще до корабля топать, ты не забыл? А мадам Чактча была очень любезна проинформировать меня о том, что богам сильно не понравится, если мы по пути бросим хоть одну вещичку.

Пираты несогласно зашумели.

— Да эта твоя индианка — ведьма! — снова выразил общее недовольство Топор. — Она просто за золото трясется! Может, тут вовсе никаких богов и нету, так, колдовство одно!

— Кстати, а где отец Бенедикт? — вдруг спросил Рене, вспомнив, что не видел священника с тех самых пор, как вошел в зал. Странно. Может, он тихо спятил от присутствия чужих богов и огромного количества презренного металла и сейчас плачет где-нибудь в уголке? Хотя это вряд ли. Богов он скорее всего благополучно посчитал демонами, а насчет презренного металла священники всегда были крепким народом.

— Отец Бенедикт? — переспросил Задира, оглядываясь. — Да здесь же только что был!

Пираты начали оборачиваться в поисках святого отца.

— Вон он! — крикнул Марсель, заметив его у алтаря. — Эй, отец Бенедикт, иди сюда, капитан зовет!

Услышав свое имя, священник испуганно оглянулся и попытался как можно быстрее доделать то, зачем он пришел к алтарю. А именно, стянуть карту с жертвенника. Но так как руки у него были связаны за спиной, сделать это было для него весьма непросто. К тому же окрик напугал его, и он заторопился. От его неуклюжего движения жертвенник с грохотом свалился и покатился по полу. Вожделенная карта тоже упала, и отец Бенедикт налетел на нее, как коршун на куропатку. Сначала он уселся рядом с ней, а потом, оглядываясь, зажал между ладонями. На его лице отразилось торжество, он вскочил и бросился бежать к выходу. Пираты с криками:

— Эй, поп, ты куда? — кинулись за ним.

Рене, матерясь и крича:

— Стойте! Если выйдете, обратно не зайдете! — побежал следом.

Но в этом зале о порядке было кому позаботиться, кроме него.

Отец Бенедикт успел добежать только до середины зала. А потом его руки, в которых была зажата карта, вдруг вспыхнули ярким синеватым пламенем, похожим на вспышку молнии. Священник закричал, но крик быстро оборвался, потому что пламя почти мгновенно распространилось по всему телу, и вскоре от священника осталась только горка пепла.

Потрясенный до глубины души Рене перекрестился. Каким бы неприятным человеком ни был отец Бенедикт, вряд ли он хотел использовать карту, чтобы разбогатеть. Скорее хотел, чтобы разбогатела его церковь. Наверное, всевышний это оценит.

Остальные пираты пребывали в не меньшем шоке от увиденного. Они стояли над тем, что раньше было святым отцом, кто-то крестился, как Рене, кто-то читал молитву, кто-то переговаривался, обсуждая произошедшее.

— Ну что, — спросил их Рене, подходя. — Кто-то все еще думает, что это было колдовство?

На этот раз таких не нашлось, и план Рене был принят к исполнению. Пираты быстро загрузили в мешки то, что он велел, и заторопились к выходу. Правда, их карманы Рене не проверял, не до того было, так что вряд ли они ограничились только тем золотом, которое он выбрал, но крупной контрабанды Рене не заметил, а мелочь… Да пускай тащат, если спины не жалко. Все равно по пиратскому закону все придется отдать в общий котел. А выбросить теперь точно никто ничего не решится.

Обратное путешествие по храму вышло гораздо более приятным. Никто по ним не ползал и не пытался разрезать на части. Только средний коридор слегка подпортил настроение. Там обнаружились останки тех пятерых ребят, которые сбежали. Они были вмурованы в стены, и при этом их тела были так искорежены, что от них отворачивались, не в силах смотреть. И разумеется, о том, чтобы взять их с собой, чтобы похоронить, не могло быть и речи. Так же как и кости тех бедняг, которых объели муравьи.

А вот дорога на корабль вышла тяжелой. Голодные и страдающие от жажды пираты (потому что большая часть воды и провизии осталась в храме), надрываясь, тащили тяжелое золото через джунгли. К счастью, с ними была мадам Чактча, которая то ли сжалилась над ними и решила проводить, то ли просто хотела убедиться, что они убрались с острова. Но только благодаря ей они окончательно не обессилели. Мадам находила воду, собирала фрукты и даже несколько раз поймала в силки птиц, которых пираты сожрали вместе с костями. Сама она шагала налегке, не взяв из храма даже крупинки золота.

Когда же наконец бесконечный лес закончился и они вышли на берег реки, где стояла целая и невредимая «Касатка», мадам Чактча сказала, что ее миссия закончена и она должна идти. Пираты, теперь относившиеся к ней гораздо теплее, начали уговаривать ее остаться, хотя бы ненадолго, чтобы отпраздновать удачный поход. Она отказалась, но немного постояла с ними, будто не решаясь уйти, и в конце концов, после некоторых колебаний, заявила:

— Хорошо, хоть вы и белые, но я дам вам еще один совет. Хотите, делайте, как я скажу, хотите, не делайте, дело ваше. Но только знайте, что золото это недоброе. Без желания вам его дали, и не принесет оно вам счастья. Вот что я вам скажу. Закопайте его на одну луну, до следующего полнолуния, в том месте, где боги радуются. В каком-нибудь чистом, безлюдном месте. Где красиво, где дышится легко, ну да сами сообразите. И не ждите удачи в эту луну, потому что вся грязь останется на вас. Но если переживете это время, можете смело возвращаться и забирать золото, оно будет вам служить. — Она повернулась к Рене. — Я понятно объяснила?

— Да, мадам, — поклонился он. — Вы прекрасно объяснили. Но меня беспокоит, что вы ничего не взяли себе, никакого подарка.

Она покачала головой.

— Я уже говорила, Рена, мне этого не нужно.

— Я понимаю, — кивнул Рене, — вы не хотели ничего брать из храма. Но от меня вы можете принять подарок? — Он отцепил от пояса нож Сиплого и протянул ей. — Возьмите, прошу вас. Это нож моего друга, — Рене невольно сглотнул, — он умер. Мне было бы приятно, если бы он был у вас!

— Хорошо, — сказала индианка и взяла нож. — Да сохранят вас ваши боги!

Сказав это, она развернулась и скрылась в чаще.

Как их встретили остававшиеся на «Касатке» ребята и как грузили золото, Рене запомнил не очень хорошо. Он заснул, как только добрался до своей каюты, а может, даже и раньше, и проспал целые сутки. Так же, впрочем, повели себя и остальные, и потому «Касатка» ушла с острова только на следующее утро. Но отправилась она не на Омори, где ее ждала «Афина», а на небольшой необитаемый островок, который находился в пятидесяти милях севернее Чактча. О нем рассказал Марсель, который заходил туда набрать воды еще в те времена, когда служил на флоте его величества.

— Резвый, если есть на свете место, где боги радуются, так это точно там, — убеждал он, и Рене поверил. Команда тоже, хотя некоторые предлагали свои места, с пеной у рта доказывая их соответствие требованиям мадам Чактча. Однако здесь главную роль сыграло расстояние. Остров, предложенный Марселем, был недалеко, а всем очень хотелось побыстрее вернуться на Омори и поделиться своей радостью с оставшейся командой. Они уже представляли, какими будут ходить героями. А одна луна, то есть двадцать восемь суток, плюс еще восемь дней до следующего полнолуния пролетят так быстро, что и не заметишь.

* * *

Островок действительно был таким, каким его описал Марсель и какой требовался для их дела. Чистый, безлюдный, от него исходило ощущение ясности и непорочности первого дня творения. На нем-то пираты и закопали свои сокровища, принеся при этом страшную клятву не рассказывать об этом месте ни одной живой душе, даже оставшимся на Омори членам команды. Вот когда все останется позади, тогда они все и расскажут, а пока следует изо всех сил держать язык за зубами.

Глава 15

Как и предупреждала мадам Чактча, удача отвернулась от Рене и его команды, как только они покинули свой остров сокровищ. Первой неприятностью, случившейся с ними, был жестокий шторм, в который они попали на следующую ночь после отплытия. Потрепало их здорово. Сломанная мачта, порванные паруса, течь в трюме — в общем, все, что нужно для полного счастья. «Касатка», и раньше не отличавшаяся особой крепостью, после шторма вообще стала дышать на ладан, и оставалось только надеяться, что она дотянет до Омори, где осталась «Афина». Других островов, где Рене с командой могли бы встать на ремонт или хотя бы закупить все необходимое, поблизости не было. Так что кое-как залатанной «Касатке» пришлось идти на трех уцелевших парусах, а матросам постоянно выкачивать воду из протекающего трюма.

Вторая неприятность была покрупнее. Когда после долгого двухнедельного путешествия, вымотавшего команду до предела, «Касатка» все-таки вошла в порт Омори, «Афины» там не было. Вместо нее у причала стоял черный обгоревший остов, очертаниями напоминавший их испанскую красавицу. Вся команда «Касатки» высыпала на палубу, с ужасом разглядывая останки своего корабля. В том, что это была именно «Афина», сомнений не возникало. Это была ее длина, ее ширина, ее носовые и кормовые постройки, частично уцелевшие при пожаре, ее расположение мачт и высота палубы. Вообще сгорела она не до самого основания, видно, ее тушили, но от этого было не легче. Восстановлению она явно не подлежала.

Рене стоял неподвижно с закушенной до крови губой, потрясенный до глубины души. Этот корабль уже успел стать частью его самого, и терять эту часть было больно. Так больно, что Рене пообещал самому себе вздернуть на рее того, кто недоглядел за «Афиной». И Грешника Марка в первую очередь, потому что она была оставлена под его ответственность.

Впрочем, как скоро выяснилось, это обещание молодому капитану не суждено было выполнить. Новости, ждавшие Рене на берегу, оказались такими, что быстро заставили забыть и об этом дурацком обещании, и о потере самой «Афины».

Начальник порта, к которому Рене обратился за информацией, сообщил ему следующее. Около трех недель назад Белтроп все-таки наведался на Омори. Под покровом ночи его команда высадилась на пристани и напала на «Афину». То ли ничего не зная о «лихорадке», то ли, наоборот, зная, что она всего лишь блеф, они перебили вахтенных, ворвались на корабль и устроили там резню. Как уверял начальник порта месье Гудон, все произошло очень быстро, и власти не успели ничего предпринять. Только когда «Афина» загорелась, стражи порядка встали в ружье. Вернее, в шланги и ведра с водой, потому что огонь с «Афины» мог переброситься на другие корабли, да и на наземные постройки тоже, что привело бы к огромным убыткам. Когда они прибыли на место происшествия, «Афина» уже была объята пламенем, а на пристани шел бой между наглецами Белтропа и командой Хьюго Лесопилки. Постепенно и к схватке, и к тушению пожара присоединились матросы с других кораблей, в результате чего огонь был погашен, а Белтропа зажали между двумя причалами. Откуда он с большими потерями прорвался к своим шлюпкам и убрался восвояси. К сожалению, большие потери были не только у Белтропа. В том бою погиб Лесопилка вместе с большей частью своей команды и еще много совершенно постороннего народа. И разумеется, из экипажа «Афины» не спасся ни один человек.

Рене был оглушен свалившимися на него новостями.

Господи боже, его команда! Его команда подчистую вырезана этим уродом Белтропом. Грешник Марк, Лесопилка со своими ребятами, Жиль… Господи, мрачный старина Жиль! Рене готов был пристрелить себя за глупость и легкомыслие. Как он мог оставить их тут на растерзание Белтропу, а сам улизнуть за золотом? Чертово золото, будь оно проклято! Лучше бы он никогда о нем не слышал! Будь проклят этот старик-индеец, всучивший ему карту! Надо было сразу отдать ее Белтропу, а еще лучше уничтожить, как индеец и советовал.

Рене готов был рвать на себе волосы, и только остатки гордости удержали его от того, чтобы продемонстрировать свои чувства начальнику порта. Молодой барон кое-как откланялся и на негнущихся ногах отправился на «Касатку». Ему еще предстояло выполнить нелегкую обязанность — рассказать ребятам о том, что случилось.

Рене шел, не видя перед собой дороги, и только чудом не свалился в море. Глаза его были сухими, потому что мало того что мужчины не плачут — капитаны не плачут вдвойне, но сердце болело так, как будто готово было разорваться.

Господи Иисусе, ребята, Марк, Хьюго, Жиль! Господи, Жиль!!!

Но на этом неприятности на Омори не закончились. На следующее утро, когда слухи о возвращении Рене достигли нужных ушей, к нему на «Касатку» явились два представителя торговцев с Коста-Синистры, которым он должен был доставить груз еще две недели назад. Поскольку груз сгорел вместе с «Афиной», они требовали вернуть за него деньги. Пятнадцать тысяч золотых монет. У Рене на руках не было и десятой части этой суммы. Все его сбережения остались на «Афине» и теперь, по всей видимости, оттягивали карман Белтропа. Основное состояние находилось на Бельфлоре, будучи вложено в дело, а золото индейского храма дожидалось своего часа на необитаемом острове. Была кое-какая мелочь, примерно около тысячи, но ее планировалось потратить на ремонт, и отдавать ее Рене не собирался ни при каком раскладе. Он попробовал договориться, но ничего не вышло. Посредники уперлись, а он был не в том настроении, чтобы торговаться. В конце концов он просто выставил этих людей с «Касатки», пообещав, что завтра обязательно найдет деньги. Пусть приходят после обеда, и он с ними непременно расплатится.

Разумеется, достать денег ему было негде, и потому ночью «Касатка», скрипя всеми вантами и хлюпая дырявым днищем, покинула остров, чтобы подыскать себе более гостеприимный порт.

После долгих обсуждений с ребятами Рене принял решение идти на Бельфлор. Там у него и остальных были деньги, вложенные в дело месье Собрика, там можно было спокойно отремонтировать корабль, да и договариваться с представителями обиженных торговцев, имея за спиной поддержку, было бы намного проще, а главное — безопаснее. К тому же долговая тюрьма на Бельфлоре Рене не грозила, у него там нашлись бы хорошие поручители. Но у Бельфлора были и свои минусы. Недовольные торговцы вполне могли подать на него в суд. А идти в суд Рене не хотел. Мало ли какие обстоятельства там могут выплыть.

Но на других островах угроза оказаться в долговой тюрьме была вполне реальной. Да к тому же еще за долги у них могли забрать «Касатку», а это было совершенно неприемлемо. Вся команда считала дни до того момента, когда они смогут забрать индейские сокровища, и потеря корабля была никому не нужна.

* * *

До Бельфлора добирались целую неделю. Хотя «Касатка» и шла теперь чуть быстрее, чем раньше (немного парусины успели прикупить на Омори), да и днище укрепили, как смогли, но все равно это было плавающее корыто, а не корабль. Слава богу, что вообще доковыляли. Бедная «Касатка» честно донесла их до порта, и там, уже вконец обессилев, накренилась, зачерпнула одним боком воду и тихо пошла ко дну. Рене и остальные пираты еле успели выскочить на берег. Все их вещи и сбережения, разумеется, пошли ко дну вместе с кораблем, и им оставалось только материться и благодарить всевышнего, что этого не произошло в открытом море.

Неудачи, преследующие команду «Касатки», ожидаемо продолжились и на Бельфлоре. Месье Собрика, в ведении которого находились финансы Рене и к которому он планировал обратиться в первую очередь, на острове не оказалось. Уехал по делам, так сказали ему в магазине. Положение было отчаянное. Деньги требовались немедленно. Нужно было покупать корабль, нужно было кормить команду. И как ни противно было будущему барону брать в долг, пришлось Рене идти на поклон к ростовщикам. Однако те, будучи наслышаны о его затруднениях, не особенно хотели давать ему деньги. Всячески юлили и увертывались. То требовали привести поручителей, то заламывали нереальные проценты. Рене потребовались целых два дня, чтобы вырвать из цепких лап одного старого еврея жалкие двадцать тысяч, обменяв их на расписку, в которой обещал вернуть в два раза больше всего лишь через два месяца. Все это время его команда жила в долг, а ему Самому было очень неловко смотреть в глаза месье Санайгану, который пустил его по старой дружбе пожить без денег.

Но как только в руках у Рене оказалось золото, все бытовые проблемы были отодвинуты им на второй план. Он собрал ребят, и они всей командой отправились покупать корабль. Но им и тут не повезло. Ничего приличного, как назло, не продавалось, и Рене пришлось выложить кругленькую сумму за лоханку немногим лучше затонувшей «Касатки». Впрочем, команда, понимая, что к чему, не стала возмущаться, а напротив, принялась рьяно готовить ее к выходу. Многие были готовы отправиться в путь без ремонта, прямо сейчас, чтобы дождаться окончания срока в море, но Рене, наученный горьким опытом, решил повременить. Шесть дней до полнолуния погоды не сделают, а вот если их опять потреплет буря, то дорога может сильно затянуться. Если вообще не оборвется на самом интересном месте. Нет уж, лучше пересидеть это время на берегу.

К большому удивлению Рене, купленный им люггер на поверку оказался не такой уж развалиной, и его ремонт не занял много времени. Закупка продуктов, а также парусины, такелажа, досок и прочих необходимых вещей и их загрузка тоже прошли без осложнений. Казалось, фортуна наконец-то повернулась к ним лицом. Можно было отплывать, но именно в тот день, когда новый корабль Рене (он, кстати, носил весьма красноречивое название «Хитрая лисица») был полностью готов к выходу, весь Бельфлор облетела невероятная новость. Губернатор де Бижу, который в это время года совершал традиционный объезд французских колоний, каким-то образом арестовал самого Белтропа и привез его на Бельфлор, чтобы предать суду.

Новость действительно была потрясающая, и неудивительно, что она сразу обросла всевозможными слухами, сплетнями и домыслами. Говорили, что губернатору удалось захватить Белтропа только потому, что тот попал в жуткую бурю, и его мановар здорово потрепало. А еще говорили, что судить Белтропа будут за нападение на французскую колонию на Омори. А еще, что Белтроп продал душу дьяволу за карту, на которой указан путь к бесчисленным индейским сокровищам, и губернатор привез главаря пиратов сюда, чтобы вынудить взять его в долю.

Рене сначала не поверил ни одному слову из этих рассказов. Он даже не поверил и тому, что де Бижу вообще смог арестовать Белтропа и привезти его на Бельфлор. В его представлении Белтроп был сродни демону, и такой поворот событий был бы слишком хорош, чтобы быть правдой. Однако, надеясь убедиться в истинности слухов, Рене все-таки сходил на пристань. И вынужден был признать, что зря не доверял губернатору. У одного из причалов действительно стоял мановар Белтропа. Корабль и правда был сильно потрепан, однако характер повреждений не позволял с уверенностью судить о причинах такого состояния. То ли он действительно попал в бурю (Рене уже знал, что она может сделать с кораблем), то ли его так сильно повредили при захвате. Скорее всего и то, и другое. Ну что ж, раз большая часть слухов верна, значит, можно доверять и оставшейся части.

Рене так обрадовался, что Белтроп хотя бы таким образом ответит за то, что ой сделал с Жилем и командой «Афины», что этим же вечером собрал своих ребят в одном из портовых трактиров и устроил большую попойку. Во время которой столько раз поднимал кружку за то, чтобы виселицу для Белтропа построили как можно быстрее, что напился сначала до положения риз, потом до поросячьего визга и в конце концов до полного беспамятства. А команда, разумеется, поддержала его в этом благом начинании.

И зря, потому что в том трактире их всех и взяли. Тепленькими, разнеженными и не способными оказать ни малейшего сопротивления.

Проснулся Рене от холода и от боли. Болела не только голова, что было обычным делом при похмелье, болело все тело. Кроме того, Рене почему-то ощущал себя мокрым, что было странно. Вроде бы в море он не купался, да и откуда взяться в трактире морю.

— Ну что, очнулся? — Кто-то взял Рене за волосы и поднял его голову.

— Похоже, еще не совсем, — сказал другой голос. — Давай-ка еще разок, губернатор не хочет ждать.

На Рене тут же обрушился водопад холодной воды. А, ну вот теперь все понятно. В смысле, почему он был мокрый. Рене попробовал открыть глаза, но все вокруг завертелось, и он почему-то начал падать со стула, на котором, как только что выяснилось, сидел.

— Держи его, — сказал первый голос. — Я ему сейчас покажу, как придуриваться!

Рене схватили за плечи, а через секунду на его скулу обрушился удар, от которого в голове что-то взорвалось. Однако сознание, как это ни странно, прояснилось.

— Где я? — прохрипел Рене традиционную для всех выпивох фразу.

— Где надо, — недружелюбно отозвался один из голосов. — Вставай, пошли, твои уже все ждут.

Кто — его? Почему — ждут? На эти вопросы Рене получил ответы немного погодя. Уже после того, как его схватили за шиворот, немного протащили по полу и швырнули на что-то мягкое. Его сразу подхватили чьи-то руки, на этот раз заботливые, он это сразу ощутил и чуть не расплакался. С трудом удержался, ведь мужчины не плачут, а он мужчина.

— Ты как, капитан? — спросили его. Так ласково, что он снова чуть не пустил слезу. — Очухался?

Он наконец-то смог открыть глаза. Ура, получилось. Вокруг стояла его команда. Так вот кто эти загадочные «его»! Гордый тем, что ему удалось разгадать эту загадку, Рене ощутил себя гением и на радостях полез обниматься. Какие же они все-таки хорошие, его ребята!

— Хватит дурака валять! — снова вмешался недобрый голос. — Пошли!

Рене оглянулся, от чего в глазах все поплыло, и увидел сквозь муть, что голос принадлежит какому-то вульгарному здоровяку в кожаном переднике. Причем передник у него был в потеках чего-то ярко-красного. Настоящий мясник, право слово. Брезгливо сморщив нос, Рене отвернулся. Не к лицу будущему барону общаться с таким отребьем.

Но команда почему-то послушалась этого мясника, и все куда-то пошли, дружески поддерживая своего капитана, ноги которого слегка заплетались, да и общая координация движений оставляла желать много лучшего.

* * *

После долгой и трудной дороги, включавшей в себя длиннющие переходы по коридорам и подъем на неимоверную высоту по крутым бесконечным лестницам, их ввели в довольно большую комнату. К этому времени Рене уже почти пришел в себя. По крайней мере сидящего за столом губернатора де Бижу он узнал, хотя до этого видел его только мельком. Да и сидящего напротив него Белтропа тоже вспомнил, а вспомнив, с трудом сдержал рычание. Кроме губернатора и Белтропа в комнате находились еще какие-то люди, но Рене их не знал и потому почти не заметил.

— Доброй ночи, месье, — вежливо поприветствовал их губернатор. — Вижу, вы уже в состоянии разговаривать. Прошу вас, садитесь! — Он небрежным жестом указал на ряд стульев вдоль стены.

Рене возмутила такая наглость. Как он смеет так разговаривать с будущим бароном? Он уже выпятил грудь и хотел потребовать объяснений, но Хвост на пару с Марселем не позволили ему этого сделать. Самым бесцеремонным образом схватили под руки и оттащили к остальным. Там его усадили на какой-то стул и на время оставили в покое.

— Итак, приступим, — продолжил губернатор, обращаясь к команде и полностью игнорируя Рене. — Как я понимаю, здесь присутствует команда «Афины», вернее, то, что от нее осталось. Я не ошибаюсь?

— Нет! Нет, не ошибаетесь! — раздались возгласы вокруг Рене.

— Отлично! У нас здесь присутствует капитан Белтроп, который утверждает, что ваш капитан, которого зовут Рене Резвый, присвоил себе принадлежавшую ему карту и тем самым вынудил его устроить резню в порту Омори. Что вы можете сказать по этому поводу?

Прежде чем Рене пришел в себя от подобной наглости, его команда уже дружно отрицала все обвинения и горячо уверяла губернатора: никакой карты они в глаза не видели, а все это домыслы завистников и происки недоброжелателей.

Тот некоторое время наблюдал за спектаклем, а потом усмехнулся:

— Какое редкое единодушие, месье! Однако меня оно почему-то не убеждает, и я думаю, не только меня. Месье Белтроп, могу я попросить вас изложить вашу версию событий еще раз, чтобы всем было ясно, о чем идет речь?

— С удовольствием, месье де Бижу, — ответил Белтроп на вполне приличном французском. Хотя, как показалось Рене, никакого удовольствия от необходимости повторять рассказ он не испытывал. — Несколько месяцев назад до меня дошли слухи, что на острове Чактча есть индейский храм, в котором золота больше, чем в сокровищнице британской короны. Разумеется, я заинтересовался этими слухами и начал наводить справки. Не стану утомлять вас рассказом о том, какими путями я добывал эту информацию, скажу только, что она попадала ко мне буквально по крохам. Я связывал эти крохи между собой, как будто собирал мозаику, и через некоторое время мне стало ясно, что такой храм действительно существует. Однако забрать оттуда золото не так-то просто, иначе, как вы сами понимаете, храм давно стоял бы пустой. Я так и не выяснил до конца, в чем там дело, но все, кто пытался в нёго войти, умирали страшной и мучительной смертью. Казалось бы, какой дурак сунется туда, имея на руках такие сведения? Но я продолжил копать и со временем выяснил, что не все так сложно, как кажется на первый взгляд. Оказалось, что существует ключик. Некая карта, которая служит как бы пропуском в это Эльдорадо. Признаюсь, вначале у меня возникли сомнения. Как может какая-то карта быть пропуском в индейский храм? Но позже слухи подтвердились, и я приступил к поискам. Не стану рассказывать, сколько сил и средств я на них потратил, описывать это слишком долго, но в результате я нашел индейца, у которого эта карта была. Я точно знаю, что была, все нити тянулись к нему. И вот когда я уже почти уговорил его отдать мне карту, индейский подонок сбежал! Сбежал и, прежде чем сдохнуть, отдал карту этому маленькому пройдохе, у которого еще молоко на губах не обсохло!

— Полегче, Белтроп, — угрожающе развернул плечи Топор. — Ты говоришь о нашем капитане!

Упомянутый капитан сидел в этот момент с зеленым лицом, потому что его тошнило, а блевать в присутствии губернатора было неловко.

Белтроп презрительно плюнул и продолжил.

— Конечно, мальчишка начал меня уверять, что никакой карты у него нет, и я поверил и отпустил его. Но потом, когда все проверил, понял, что обманут. Мне пришлось бросить все свои дела и отправиться на его поиски. Я не собирался оставлять свою карту в его руках. И я нашел его, когда он шел от Айль де Оранжа на Омори.

— Почему же вы не атаковали его прямо тогда? — поинтересовался де Бижу.

— Потому что мальчишка знал, что рыльце у него в пушку, и нанял два корабля конвоя. Разумеется, я мог бы их всех стереть в порошок, но мне нужна была карта, а не потопленные корабли. И я пошел за ними на Омори.

— Вы надеялись, что в порту вам будет проще его захватить? — задал провокационный вопрос губернатор.

— Я не собирался захватывать его на Омори! — опроверг это предположение Белтроп. — Мне не нужна ссора с Францией! Я надеялся, что с Омори он уйдет один. Либо, если этого не случилось бы, у меня был шанс разделаться с ним на Коста-Синистре. С испанцами у меня все равно отношения хуже некуда.

— Хорошо, допустим. Что же произошло дальше?

— Дальше до меня дошли слухи, что этот сопляк снова меня надул. Он оставил свой фрегат на Омори, а сам на старой калоше оправился за сокровищами. Естественно, я разозлился.

— И напали на порт!

— Я был в бешенстве! Любой на моем месте поступил бы так же!

— Прошу вас, обойдемся без оправданий!

Белтроп с шумом выдохнул и заговорил спокойнее:

— Как я и предполагал, мальчишки на фрегате не оказалось, карты тоже, и я сжег этот корабль к чертовой матери! Больше у меня на Омори ни к кому не было претензий, и я собирался уйти, но тут Лесопилке приспичило встать на моем пути. Этот недоумок буквально вынудил меня его прибить! А поскольку фрегат уже горел, то сбежались матросы со всего порта, и мне пришлось пробиваться к выходу. Уверяю вас, месье де Бижу, если бы я действительно захотел устроить резню на Омори, я проделал бы это не столь бездарно!

После этих слов Рене хотел вскочить и дать ему в морду, но Хвост не дремал и вовремя наступил ему на ногу. Рене выругался, но вставать не стал, Все равно не дадут.

— Этот довод весьма убедителен! — согласился губернатор. — Однако ваша история меня, да, я думаю, и всех присутствующих тоже очень заинтересовала. Что же было дальше, месье Белтроп?

— Дальше я отправился на Чактча, Кстати, вы знали, что испанцы пытались восстановить Крокодилью пристань?

— Пытались? — поднял брови губернатор.

— Да, но об этом позже. Так вот, я прибыл на Чактча и начал расспрашивать испанцев о храме и обо всем, что с ним связано. — Тут Рене громко хмыкнул. Знал он, как Белтроп расспрашивает. Интересно, скольких он замучил, прежде чем получил все, что ему было нужно? — И выяснил, что испанцы и сами собирались наложить лапу на это золото. Они даже нашли какую-то старуху индианку, которая якобы была кем-то вроде жрицы, и заставили ее отвести их туда. Но у них ничего не получилось.

Рене чуть снова не вскочил со стула. Назвать мадам Чактча старухой! Да она всего лишь чуть-чуть старше самого Белтропа!

— Почему, месье Белтроп?

— Потому что по дороге на испанский отряд напали люди Резвого, всех перебили, а индианку забрали с собой. Чтобы выяснить, что произошло дальше, мне пришлось отправиться в индейскую деревню. — Услышав эти слова, Рене начал стремительно трезветь. — С собой мы взяли тех, кто знал эту индианку в лицо, и найти ее не составило труда. И первое доказательство того, что она помогла Резвому войти в храм, мы обнаружили сразу, как вошли к ней в хижину. Это был нож, — Белтроп полез в карман и достал нож, подаренный Рене мадам Чактча, — вот этот. Видите, на нем написано Жан Сиплый.

Губернатор взял нож и брезгливо повертел его в руках.

— Не понимаю, какое отношение он имеет к Резвому?

— Я тоже сначала не понял. К счастью, со мной был один из моих матросов, который хорошо знал оба этих имени. Его зовут Шакал, если вам это о чем-то говорит.

— Шакал, Шакал, — задумался губернатор. — Ах, это тот, который сдал нам Хитреца де Монтеня! Так-так, и что же он вам рассказал?

— Он рассказал, что ходил вместе с Сиплым на «Отваге» и что Резвый был матлотом Сиплого. А еще он сказал, что до него дошли слухи, что Сиплый недавно погиб, а значит, все, что ему принадлежало, по закону отошло Резвому. В том числе и этот нож.

— Хорошо, допустим. Индианка вам что-нибудь сказала?

— Нет, — нехорошо усмехнулся Белтроп. — Очень упрямая попалась старуха. Пришлось брать в заложники всю ее родню и тащить к храму.

— Так вам все-таки удалось в него попасть? Вы видели золото?

— Нет. Когда мы подошли к храму, индианка вроде бы сдалась. Она сказала, что поможет нам, если мы выполним все, что она скажет. Я согласился. Она расставила по периметру храма всех своих родственников, и они начали петь песню. И почти сразу же я понял, что подлая тварь нас обманула! Но было уже поздно, она сделала свое черное дело. Благодаря ее колдовству из леса вдруг выскочило больше сотни самых разных животных, в основном ягуаров, и все они набросились на нас. Я потерял там почти всю свою команду! Потом неожиданно началось землетрясение. Земля заходила ходуном, и пропасти разверзались и смыкались прямо у нас под ногами. Мы еле убрались из этого проклятого места. Испанцам тоже не повезло, их новая Крокодилья пристань ушла под воду вместе с теми, кто ее строил. С жалкими остатками команды я кое-как добрался до корабля. Но только мы отошли от берега, как началась буря, и нас здорово потрепало. Если бы не это, месье де Бижу, вам бы ни за что не удалось меня захватить, вы же сами это понимаете!

— Возможно, — согласился губернатор. — Признаю, что буря была мне на руку.

— Вам повезло не столько с бурей, сколько с этой ведьмой! — ухмыльнулся Белтроп. — Если бы не она, не было бы ни бури, ни землетрясения. Но больше ей не петь свои ведьминские песни. Перед уходом я перерезал ей глотку, и никакие боги ее не спасли!

Услышав это, Рене слетел со своего стула и бросился к Белтропу с криком:

— Сука!!!

Тот обернулся и с радостной усмешкой начал вставать, предвкушая, как размажет мальчишку по полу. Но Резвый недаром получил свое прозвище. Он опередил Белтропа, нанеся ему сокрушительный удар не по челюсти, а по самолюбию. Когда Рене был всего лишь в шаге от своего недруга, его струей вырвало прямо на бархатный камзол Белтропа.

* * *

Вечерело. Рене с тоской наблюдал, как сквозь небольшое зарешеченное окошко под потолком пробиваются последние солнечные лучи. Закончился уже третий день их заключения. После той памятной ночи их заперли в подвале губернаторского дома и постоянно допрашивали. Все время. Днем и ночью. Забирали когда по одному, когда по двое или трое. Избивали и запугивали. Ребята пока держались, утешая себя тем, что как раз сегодня ожидалось полнолуние, и их черная полоса, по идее, должна закончиться. Рене тоже ночью наблюдал, как круглая, как лепешка, луна важно шествовала по небосклону, но общего оптимизма не разделял. Даже если их невезение и прикажет долго жить, он при всем желании не мог себе представить, как они смогут отсюда выбраться, если, конечно, не сдадут с потрохами свой остров сокровищ.

Самого Рене в отличие от остальных членов команды почти не били. Причина этого была проста: губернатор отчего-то решил, что такой молодой капитан не может быть самостоятельной фигурой, за ним наверняка кто-то стоит, и велел выяснить кто. Рене догадывался, почему де Бижу так решил. Его собственное поведение во время откровений Белтропа никак нельзя было назвать поведением капитана. Его даже нельзя было назвать поведением взрослого и ответственного человека, а уж до умного ему вообще было как до неба. Никогда еще Рене не было так стыдно за себя. Так по-идиотски подставиться самому и подставить команду — это просто ни в какие ворота… Рене сжал челюсти и поклялся себе, что больше никогда не вольет себе в рот ничего крепче молока. То, что он набросился на Белтропа после того, как тот сказал, что зарезал индианку, настолько ясно продемонстрировало их участие в авантюре с храмом, что только дурак бы не догадался. А в той комнате дураков не было. Были одни умные, и все хотели получить свою долю сокровищ.

Да, на допросах Рене почти не били (разве можно считать битьем пару ударов по физиономии, результатами которых стали разбитые губы да синяк под глазом?), но ему припомнили все. И убийство господина Тульона, о котором, оказывается, были прекрасно осведомлены, и побег из рабства, и участие в нападении на «Скромницу». И если бы Испания и Франция не находились в данный момент в состоянии вооруженного нейтралитета, то ему, несомненно, припомнили бы и нападение на «Инфанту». Впрочем, господину королевскому прокурору и так хватало материала. Рене запугивали по несколько часов в день. Из него пытались вытащить любую, даже самую незначительную информацию. Ему терпеливо объясняли, что раз у него французское каперское свидетельство, то как добропорядочный гражданин он обязан платить налоги. Рене вертелся как уж на сковородке, разыгрывая из себя малолетнего дурачка. На слова о каперском свидетельстве делал испуганные глаза, как будто бумаги наводили на него ужас, а налоги пытался посчитать на пальцах. Однако в ответах на остальные вопросы твердо стоял на своем: ничего не знаю, ни на каком острове не был, в храм не ходил, золота не видел. Как попал на остров нож, понятия не имею, у меня его украли намедни. Ни про какую карту и слыхом не слыхал, это все происки Белтропа, месье прокурор! Помяните мое слово, это он сам все золото забрал, а теперь делиться не хочет и на меня сваливает. Самым уязвимым местом в показаниях Рене была его вспышка по поводу убийства индианки, но это он объяснил следующим образом:

— Пьян был, месье прокурор, не соображал ничего! А разве он про индианку говорил? Мне почудилось, что про рыжую Беатрис…

Разумеется, история о рыжей Беатрис тоже дошла до ушей прокурора, и это оправдание заставляло его морщиться и кривить свой акулий рот. Двое суток они с Рене ходили вокруг да около, но оба понимали, что долго так продолжаться не может.

Снаружи загремели ключами, дверь заскрипела, отворяясь, и двое верзил из охраны втащили окровавленного Хвоста. Швырнули его на земляной пол и ушли. Рене вскочил, бросился к приятелю, помог подняться. С другой стороны Хвостяру подхватил Крюк, и общими усилиями они дотащили его до лежанки. Рене сбегал за водой, напоил пострадавшего и помог умыться. Когда физиономия Хвоста показалась из-под крови, Рене стало не по себе. А когда тот закашлял кровью, то бывшему ученику врача стало ясно, что дело серьезное. Сегодня Хвоста отделали на совесть. Впрочем, не дать ему в морду за поганый язык редко у кого из друзей-то хватало терпения, так чего говорить о врагах? Рене с самого начала этого опасался. Когда Хвоста забирали на допросы, он просто места себе не находил.

— Ты как? — спросил Рене, испытывая огромное желание самому побиться головой об стенку, только бы не быть таким здоровым. Стыдно же, черт побери. Ребята страдают, а он…

— Пальцы болят, — непослушными губами пожаловался тот.

— Какие пальцы? — не понял Рене.

При чем здесь вообще пальцы?

— Вот эти. — Хвост поднял левую руку и показал посиневшие пальцы, на которых был явно заметен отпечаток каблука.

— Дай посмотрю, — наклонился Рене.

Пальцы распухли и выглядели устрашающе. Черт, неужели переломаны? Так. Нужно что-нибудь твердое и плоское. Рене принялся бегать по подвалу, переворачивая лежанки и вызывая ругань недовольной команды. Наконец ему повезло. Кусок старой доски, завалявшийся в углу, показался ему вполне подходящим. Ножа у него не было, но доска легко крошилась, и Рене удалось отломить от нее несколько хороших щепок. Оторвав от своей рубашки рукав, он перевязал Хвосту руку, закрепив щепки так, чтобы пальцы не сгибались.

— Твою мать, — Хвост снова закашлялся, харкая кровью, — неужели руке конец?

— Ничего не конец, — не слишком уверенно возразил Рене, — все будет нормально!

— Не дрейфь, Хвост! — решил поддержать его сидящий напротив Крюк. — В случае чего обзаведешься таким же крючком, как у меня, — хохотнул он, поднимая вверх свой крюк. — И оружие, и пальцы, и никто не отберет! — Тут он был прав: хотя в данный момент все оружие у пиратов забрали, крюк Крюку тем не менее оставили.

— Обрадовал, — хмыкнул Хвост. — Удобно, слов нет. Захочешь почесаться, и все, прощай, хозяйство! Кстати, Крюк, у тебя там как, все на месте?

— А ты что, проверить хочешь? — не остался в долгу Крюк. — Так я завсегда!

— Не-е, хотел бы проверить — раньше бы проверил, — небрежно отозвался Хвост. — Пусть у тебя бабы твое хозяйство проверяют. Или тебя на что другое потянуло?

— Я тебе щас как дам!.. — вскочил Крюк.

— Крюк! — рявкнул Рене, который как раз пытался стащить с Хвоста рубаху, чтобы оценить нанесенный ущерб. Ущерб был неслабый. Уже начавшие наливаться багровым синяки на животе и огромный кровоподтек на груди.

— Ладно, потом, — сдался Крюк, снова усаживаясь на лежанку.

— А кстати, я такую историю про крюк знаю! — не унимался Хвост, довольный тем, что можно потрепаться без опасений нарваться на неприятности. Тем более остальные ребята тоже начали прислушиваться, предвкушая очередную байку. — Хочешь, расскажу? Тебе будет интересно!

— Небось опять похабщину нести будешь? — сразу заподозрил неладное Крюк.

— Да чтоб мне на том свете с Белтропом на одной сковородке жариться! — истово поклялся Хвост.

— Ну ладно, рассказывай! Но если лишнее сболтнешь, — Крюк покосился на Рене, — сам знаешь, что тебе за это будет!

— Да понял, понял! — Хвост заметно оживился и даже привстал на локте, что позволило Рене осмотреть его спину. На спине синяков было меньше, но все они были сосредоточены в области почек. Да, когда Хвост пожаловался на пальцы, он выбрал самое безобидное из своих увечий. — Так вот. Значит, решил как-то посидеть в таверне старый пират. А видок у него был еще тот — глаза нет, вместо ноги деревяшка, а вместо руки крюк (вот прямо как у тебя!). Ну настоящий морской волк! Молодежь, которая там надиралась, как его увидела, так сразу и окружила. Расскажи то, да расскажи это. И вот наливают они ему и спрашивают:

— Старик, а ты где ногу потерял?

А он опрокидывает стаканчик рома и отвечает:

— Короче, братва, дело было возле Айла Баллены. Испанский галеон брали, битком набитый золотом. Идем на абордаж, я уже приготовился, перелез через борт, а тут волна наш корабль подбросила, врезались, а я не успел среагировать, и ногу оторвало к чертям!

— А с рукой-то как дело было?

— Дело было в Средиземном море. Турецкую галеру с девками для ихнего султана брали, значит. Ну, абордаж, пока ребята турок резали, я прямиком в трюм к девкам. Вот, засмотрелся на красоту, и тут мне евнух, гад, ятаганом руку и отчекрыжыл…

— Ну а глаз?

— Глаз… Да это тут, на пристани…

— Что???

— Да чайка нагадила, а я и забыл, что у меня крюк…

Раздался гогот. Крюк плюнул, поднялся с лежанки и пошел смотреть в окно. Хвост от смеха снова закашлялся, отхаркивая кровь. Рене придержал его, борясь с огромным желанием двинуть ему в морду. И так еле живой, а туда же.

— Слушай, Резвый, — отсмеявшись, обратился к нему Хвост. — Ты правда веришь, что сегодня наши беды закончатся, как эта ведьма напророчила?

— У тебя беды не закончатся, пока ты не научишься держать язык за зубами! — со злостью ответил Рене.

Он снова заставил Хвоста повернуться на бок и принялся рассматривать синяки на спине, силясь вспомнить, что же говорил про такие случаи Жиль. Сердце кольнуло болью от воспоминаний.

— Нет, я серьезно, — не отставал Хвост.

— Не знаю, — вздохнул Рене, позволяя ему улечься на спину. — Может, и кончатся. Мадам Чактча никогда не ошибалась.

— Да, ведьмы такие вещи чувствуют!

— Да не была она ведьмой! — возмутился Рене. — Она нам помогла и умерла из-за нас. Ты мог бы говорить о ней хотя бы с уважением!

— Резвый, ты что вообще? — приподнялся на локте Хвост. — Во-первых, она умерла не из-за нас, а из-за тебя, вернее, из-за твоего ножа. А во-вторых, она была самой настоящей первостатейной ведьмой, или я не пират, а китайская принцесса! Я их за милю чую. Когда я был маленький, у нас в деревне такая же жила. Ох и боялся я ее!

— Так ты поэтому не подходил ко мне, пока мы шли в храм, а потом и в самом храме? Потому что мадам Чактча боялся? — Рене был так поражен своей догадкой, что даже забыл рассердиться на слова приятеля, что индианка умерла из-за него. Да и что на него без толку сердиться, Хвост есть Хвост, он всегда и всем говорит то, что люди не хотят слышать.

— Ну, боялся, и что? — не стал спорить тот. — Я вообще всей нечисти боюсь, особенно бабского пола. Они ж такие гадюки, что даже добро делают с вывертом.

— Как это с вывертом? — удивился Рене.

— А вот так. Слышал историю про то, как один матрос поймал морскую деву?

«И даже участвовал», — хотел сказать Рене, но не сказал. Просто покачал головой, что, мол, не слышал. Останавливать Хвоста, когда тот решил рассказать очередную историю, было бесполезно.

— Так вот, — оживился Хвост, — поймал один парень сетью морскую деву, и говорит ей: «Давай, мол, выкуп, а то не отпущу!» Сказок, видно, наслушался, дурень. Эта русалка его и спрашивает: «Какой же выкуп ты хочешь, добрый человек?» А тот парень просто помешан был на волынке, очень ему хотелось хорошо на ней играть. Он и говорит: «Сделай так, чтоб я на волынке умел играть!» Она тогда снова спрашивает: «А как ты хочешь на ней играть, чтоб тебе нравилось или чтобы всем остальным?» Он подумал-подумал и говорит: «Чтобы мне!» Она говорит: «Хорошо, пусть будет, как ты скажешь!» Матрос, понятное дело, захотел проверить. Принес волынку, заиграл. Правда нравится. Он и отпустил русалку.

— А потом?

— А потом собрались ребята, и он им решил сыграть. А они его за борт выбросили.

— Почему?

— Да потому, что ему его игра нравилась, а остальным хоть вешайся, понял?

— То есть она вроде помогла, а вроде и не помогла, — сделал вывод Рене.

— Точно. Вроде, с одной стороны, все честно сделала, а с другой — надурила. Бабы — они все такие.

— Нет, не все! — по привычке возмутился Рене.

— Ага, не все, — усмехнулся Хвост. — Знаешь, как та ведьма мне помогла, ну которая из нашей деревни? Я к ней пришел, чтобы погадала, значит, какая судьба меня ждет. Принес ей, что смог из дома стащить. Каравай хлеба, сыр и десяток яиц. Денег-то у меня не было, откуда же им взяться? Она посмотрела на меня и говорит: раз ты хлеб из родительского дома украл, то и судьба тебе будет всю жизнь грабить да воровать. А за то, что тебе тот хлеб не дорог, никогда ты больше материнского хлеба не попробуешь!

— И что? — Рене смотрел на Хвоста, будто впервые увидел.

— И то. Все верно сказала, старая стерва. А то ты не знаешь, чем я сейчас занимаюсь! И хлеба материнского я с тех пор действительно не пробовал, потому что в тот же вечер меня кузен с собой на корабль сманил. Он матросил там у одного капитана, а меня, значит, юнгой…

— Да ерунда это все! — Рене вдруг стало жаль Хвоста, и он решил его поддержать. — Вот выберемся отсюда, заберем золото и вернемся во Францию! Там и хлеба домашнего поешь, и грабить больше не будет нужды с такими-то деньгами. Купишь земли, заделаешься помещиком… Да все будет хорошо, Хвост!

— Думаешь? — с подозрением спросил тот.

— Не думаю, а знаю! — отрезал Рене. — А теперь спи, хватит трепаться!

Хвост снова улегся, натянув на себя соломенную циновку, а Рене задумался. Эх, вспомнить бы поточнее, что ему пообещала та морская дева, с которой он встретился… Да ведь сколько времени уже прошло.

— Эй, Резвый! — неожиданно позвал Рене Крюк, прерывая его размышления. Пират стоял у окна на пододвинутой к стене скамейке. — Там твоя рыжая бестия гуляет, хочешь посмотреть?

— Где? — сорвался с места Рене.

Посмотреть на рыжую Беатрис действительно очень хотелось. Кто знает, может, она будет последней привлекательной женщиной, которую ему доведется увидеть в своей жизни. Он вскочил на скамейку, столкнув с нее Крюка, и жадно уставился на улицу.

Она действительно была там. Прогуливалась по небольшой площади перед губернаторским дворцом, в подвале которого находился Рене, такая же ослепительно красивая, как и в прошлый раз. Рядом с ней никого не было, остальные гуляющие прохаживались от нее на приличном расстоянии, и Рене не удержался. Когда она подошла поближе, он приподнялся на цыпочки и чуть ли не просунул голову между прутьями решетки.

— Мадемуазель Беатрис! — с преувеличенным удивлением воскликнул он. — Какими судьбами? Что делает такая приличная девушка в этом районе?

Она удивленно обернулась, потом прищурилась, пытаясь вспомнить. Вспомнила.

— А вы, милорд Резвый, я вижу, пошли в гору! — насмешливо улыбнулась она. — Снимаете жилье в доме самого губернатора!

— Вы не представляете, какая тут дешевка, мадемуазель! — с удовольствием отозвался Рене. — Если губернатор пригласит вас пожить у него, ни за что не соглашайтесь!

— Льщу себя надеждой, милорд, что меня он никогда не пригласит!

— Я тоже льстил себе множеством надежд, мадемуазель Беатрис! — грустно заметил Рене. — Теперь жалею!

Она замерла, внимательно глядя на него и мягко поглаживая при этом рукоять своей сабли.

— Вы дали мне хороший совет, милорд, — вдруг ни с того ни с сего сказала она. — Я непременно им воспользуюсь. И кроме того, до меня дошли слухи, что вы пытались защитить от одного подлеца мое доброе имя. Надеюсь, об этом вам никогда не придется пожалеть. Я сегодня же попрошу друзей, чтобы вам передали от меня подарок. Прощайте, милорд!

Она развернулась и, изящно покачивая бедрами, направилась прочь с площади. Рене почти не понял, что она имела в виду, когда говорила про совет и про подарок, но совсем не думал об этом. Он просто был рад, что поговорил с красивой девушкой и что она оценила то, что он пытался защитить ее честь. На какое-то время он почувствовал себя настоящим рыцарем. Правда, продолжалось это только до тех пор, пока он не вспомнил, как легко с ним справился Белтроп, но настроение все равно осталось прекрасным.

А поздно ночью стало ясно, о каком подарке говорила прекрасная Беатрис. Кто-то, несмотря на стоявшую вокруг здания охрану, сумел подобраться к окошку и просунул сквозь прутья решетки два довольно приличных свертка. Хорошо, что как раз под окном спал один из пиратов, и они упали прямо на него, иначе шуму было бы много. Потому что в них было оружие — полтора десятка сабель и пистолеты, а еще тонкие и длинные пилки, чтобы перепилить решетки.

Быстро сообразив что к чему, пираты принялись за работу. А чтобы тонкого визга пилочек не было слышно с улицы, они под руководством Рене всю ночь распевали молитвы и церковные гимны. Концерт получился славный. Пираты орали так, что их два раза приходили успокаивать, потому что они мешали губернатору спать. Но разве можно запретить людям молиться?

Рук у пиратов было достаточно, желания выбраться на волю еще больше, и к утру решетка приказала долго жить. Самые здоровые и ловкие из пиратов вылезли наружу, тихо перебили дремлющую охрану и помогли выбраться всем остальным. Хвоста поднимали и проталкивали сквозь окошко всей командой, а потом тащили на соломенной циновке до самого корабля.

Их лоханка дожидалась их там, где они ее оставили. Возле нее играли в кости всего лишь два человека охраны, которых, разумеется, сразу же убрали. Такое малое количество охранников позволило пиратам сделать вывод, что их «Хитрая лисица» никого, по большому счету, не заинтересовала. Это подтвердилось, когда они поднялись на корабль. «Лисицу», конечно, обыскали, следы этого были везде, но убедившись, что золота тут нет, начальство, похоже, просто забыло о ее существовании. Даже припасы не сгрузили. Рене осталось только отдать команды «убрать сходни» и «отдать швартовы», и их кораблик отошел от пристани. К утру они уже были далеко от Бельфлора, и погоня, даже если таковая и была, безнадежно от них отстала.

Остров сокровищ, куда они добрались всего лишь через четыре дня, встретил их своими обычными чистотой и невинностью. Золото было на месте, его откопали и погрузили на корабль, который после благополучного побега с Бельфлора дружно решили переименовать из «Хитрой лисицы» в «Королеву Беатрис». Что в общем-то было почти одним и тем же, но «Королева Беатрис» звучала значительно красивее и лучше выражала пиратскую благодарность рыжей бестии мисс Шарп.

После этого ребром встал вопрос, куда же держать курс дальше. Кто-то предлагал немного отсидеться, а потом переметнуться к испанцам, кто-то — вернуться в Европу и промышлять там в Средиземном море, кто-то, и в том числе капитан, — оставить разбой и вернуться к мирной жизни, благо, что золота каждому из них теперь хватит на десять этих самых мирных жизней. Только в одном разногласий не было — на Карибах, да еще под французским флагом, делать им сейчас нечего.

Спор затягивался, и в конце концов Рене пришлось рассказать команде свою историю. И про побег из семинарии, и про предательство братьев, и про продажу на «Вольный ветер». После этого вопросы, куда нужно плыть, отпали сами собой. Только во Францию, помочь Резвому наказать подонков-братьев, а уж потом пусть каждый решает сам за себя, чего он больше хочет: продаться испанцам, бросить разбой или, наоборот, снова им заняться.

Придя к согласию, пираты подняли паруса и взяли курс на восток.

Через несколько дней после того, как они покинули остров сокровищ, умер Хвост. Как Рене ни ухаживал за ним, как ни пытался поднять его на ноги, Хвосту становилось все хуже и хуже. Он кашлял кровью, мочился с кровью и гноем, совсем перестал шутить и огрызаться и однажды утром просто не проснулся. Опять Рене пришлось, глотая слезы, шить парусину, а потом наблюдать, как исчезает в волнах тело близкого человека.

Похоронив Хвоста, Рене впервые в жизни почувствовал, что он устал. Нет, не физически, а душой. Устал терять друзей, устал ждать того момента, когда его месть свершится, устал от крови, устал от боли… Пожалуй, сейчас он, как никогда, понимал отца Онория, который после долгих лет такой жизни захотел отдохнуть.

Рене стоял, прислонившись к борту, и смотрел на золото, разложенное на палубе. Сегодня ребята решили провести дележ. Они не ждали смерти Хвоста, просто так совпало. Раньше было не до этого — то опасались погони, потому что на горизонте довольно долго маячил какой-то парусник, то качка была слишком сильная, что при дележе довольно неудобно. А сегодня погода выдалась тихая, вот и решили. Рене скользнул глазами по золоту, по составляющим опись Марселю и ван Хольту, по окружившим их ребятам, жадными глазами разглядывающих идолов и драгоценности, и отвернулся. Глянул на яркое солнце, голубое небо и такое же голубое, только немного темнее, море, но и это его не обрадовало. Рене опустил глаза. Взгляд упал на валяющуюся рядом доску, по которой спускали в море тело Хвоста. Рене стало совсем тошно.

Он повернулся и пошел на корму, где никого из ребят не было. Хотелось побыть одному. Можно было, конечно, вернуться в каюту, но сидеть в четырех стенах было сейчас выше его сил. Рене облокотился на борт и стал тупо наблюдать за бьющимися в него волнами.

— Привет!

Женский голосок, невесть откуда взявшийся посреди моря, заставил вздрогнуть. Рене стремительно обернулся. На борту, на расстоянии вытянутой руки от него, сидела та самая русалка. Ее серебристый хвост свешивался с борта, переливаясь перламутром.

— Привет, — быстро оглянувшись, ответил он. Поблизости никого не было, и он выдохнул с облегчением. — Вы откуда здесь, мадемуазель? Помнится, мы с вами встречались в совсем других водах.

— Неужели ты думаешь, что расстояние для меня проблема? — надменно улыбнулась она.

— Наверное, нет. — Рене внимательно разглядывал ее. Она, по всей видимости, чувствовала себя абсолютно свободно, ничего не боялась и была уверена в собственном праве находиться именно в этом месте. «Интересно, как она смогла запрыгнуть на борт?» — пронеслось в голове у Рене.

— Так что, ты доволен? — вдруг спросила она.

— Чем? — удивился Рене.

— Ну, этими холодными желтыми штучками, которые вы называете золотом, — пояснила она. — Ведь твоя мечта сбылась. Ты возвращаешься домой, чтобы отомстить братьям, и у тебя куча денег. Все как ты хотел!

Рене вздохнул.

— Да, наверное, доволен.

Он и сам уже не знал, доволен он или нет.

— Тогда почему ты не рад?

— Я сегодня похоронил друга, — нехотя объяснил Рене. Черт знает что, он объясняет такие вещи рыбе! — А до этого еще нескольких.

— И девушку! — напомнила русалка.

— И девушку, — согласился Рене. — Постой, а ты откуда знаешь? — От неожиданности Рене не заметил, как перешел на «ты».

— Я много чего знаю, — туманно ответила она. — А вот скажи мне, ты теперь знаешь, что на свете дороже золота?

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — медленно проговорил Рене, начиная подозревать, что тут что-то нечисто.

— Что тут непонятного? — рассердилась она. — Разве близкие люди не дороже золота? Да, они иногда лгут, предают, болтают глупости и подстраивают гадости, но представь на секунду, что у тебя вообще никого нет! Что ты тогда будешь делать со всем своим золотом, да и со своей жизнью тоже?

— Так это ты, — потрясенно выдохнул Рене, поняв, к чему она ведет. — Так это из-за тебя все! И Сиплый, и Лулу, и Жиль, и Хвост, и остальные! Это из-за тебя! Это ты их убила! Стерва!

Рене выхватил пистолет и наставил на нее. Но спустить курок медлил, потому что, чтобы выстрелить в женщину, ему требовалось сначала выстрелить в себя.

— О боги, — издевательски-трагическим тоном воскликнула русалка, заламывая руки. — Он собирается меня убить! — И, сделав быстрое движение, которого Рене почти не заметил, спрыгнула в море. Тут же вынырнула и прокричала: — И это вместо того, чтобы поблагодарить за помощь!

Такого издевательства Рене не выдержал и все-таки спустил курок. Прогрохотал выстрел. Русалка исчезла, и Рене некоторое время с замиранием сердца следил за волнами, боясь и одновременно надеясь, что тело проклятой морской девки всплывет. Оно и всплыло. Не там, где должно было бы всплыть, а совсем рядом с кораблем, бледно-зеленоватое, как брюхо у лягушки, и неподвижное, как дохлая рыба. Но не успел Рене осознать, что только что убил женщину, как мертвое тело ожило и расхохоталось.

— У глупого мальчишки в руках глупая игрушка! — радостно плескаясь в волнах, ныряя и снова выныривая, прокричала русалка. — Ты думаешь, что все уже кончилось, да? Нет, дурачок! Ах, как было бы интересно посмотреть, как ты будешь беситься, когда узнаешь, что твоя кузина Селеста выходит замуж за твоего брата Жерара!

— Ты!!! — Рене перевесился через борт, едва ли не падая. — Чертова рыба! Когда у них свадьба? Когда???

— У тебя будет шанс, если поторопишься! — крикнула русалка. — Торопись, глупыш! Торопись! Может, и успеешь! — Она весело помахала ему зеленой рукой и насмешливо добавила: — Надеюсь, хоть тогда поймешь, чего стоит все твое золото!

Эпилог

Следующие полтора месяца превратились для Рене в ад. Их старушка «Королева Беатрис» тащилась медленно, и он чуть с ума не сошел от нервного напряжения. Нельзя сказать, что до этого времени он был так уж сильно влюблен в свою маленькую кузину, скорее просто принимал их брак как должное. А оказавшись в рабстве, вообще решил о ней забыть и честно следовал этому решению до самого последнего времени. Однако реальная возможность не просто потерять Селесту, а увидеть ее женой Жерара вызвала в нем такой ужас, что он готов был плыть следом за кораблем и подталкивать его, лишь бы побыстрее добраться до Франции. С пугающей ясностью он вдруг осознал, что если Селеста выйдет за Жерара, то он потеряет все. И поместье, и титул, а заодно и всех своих родных. Дядя Бернар ни за что не пойдет против зятя, а все остальные родственники последуют за ним. Кому тогда будет дело до неизвестно откуда взявшегося бандита с большой дороги? Рене не питал иллюзий на свой счет, пиратская жизнь уже въелась ему в кожу так, что не отдерешь, и его теперь вряд ли можно отличить от ребят из его команды. Возможно, родственники, чтобы избежать проблем, даже не захотят его узнать, и всех его денег не хватит на то, чтобы доказать, что он — это он.

Снова и снова Рене так и эдак проигрывал ситуацию, и все равно выходило, что ему каюк. Жерар отлично все просчитал. Еще немного, и уже никого никогда не заинтересует, как он получил свое баронство. А Селеста? У Рене сердце сжималось при мысли о ней. Бедная девочка, ей придется либо рано овдоветь, если Рене осуществит свою месть и все-таки доберется до Жерара, либо всю жизнь прожить с этим скользким змеем, если Жерар не будет терять времени и доберется до Рене раньше. Старший сын барона де Гранси уже не был в себе так уверен, поскольку убедился, что от такого ушлого братишки можно ожидать всего.

Была только одна вещь, в которую Рене верил настолько, что убил бы всякого, кто позволил бы себе в ней усомниться. Селеста точно не давала согласия на этот брак, потому что любить Жерара она никак не могла. Насколько Рене помнил, она всегда его терпеть не могла. Они с детства не ладили. Все время ссорились, Жерар ее дразнил, а Селеста в отместку подсыпала всякую дрянь ему в еду. А это значит, что какие бы клятвы она ни принесла в церкви перед алтарем, они все будут ложью. Она всегда любила, любит и будет любить его, Рене. Она это доказала, не отказавшись от него даже тогда, когда отец упек его в семинарию.

Рене по сто раз на дню вспоминал ее милое родное лицо и готов был прибить себя за глупость. Ну за каким, скажите на милость, чертом ему понадобилось оставаться здесь и зарабатывать деньги после сделки с де Аламедой? Надо было бросать все и на всех парусах лететь домой, во Францию!

От злости и беспокойства Рене не находил себе места. Метался по палубе, вызывая насмешки и недоумение своей команды, и орал на всех, кто попадался под руку. В результате донервничался чуть ли не до горячки, растерял всю свою гордость и впервые в жизни обратился к богу с серьезным разговором.

«Господи, — начал он, обращаясь к утреннему небу, которое рассвет окрашивал в нежно-розовый цвет. Вся команда еще спала в трюме, а вахтенные тихо переругивались на корме, играя в карты, так что помешать капитану никто не мог. — Отец мой небесный, я понимаю, что, наверное, согрешил перед тобой, когда нарушил отцовскую волю и сбежал из семинарии, раз ты так меня наказываешь. Наверное, я это заслужил. Но Селеста, господи! Она-то здесь при чем? Это я виноват, я один! Ладно, пусть она не будет моей женой, но почему Жерар, господи? Насколько я знаю моего брата, она ему нужна только для того, чтобы закрепить за собой титул и имение. Неужели ты позволишь ему сломать ей жизнь? Неужели ты поступишь так с ней? Она же не я, она ни в чем не виновата! — Руки Рене непроизвольно сжались в кулаки. — Ладно, господи. Ты забираешь у меня титул и имение, да и черт с ними! Забирай, раз считаешь нужным, на все воля твоя. Но свое имя, свою невесту и свою родню я отдавать не хочу! Я хочу, чтобы у меня была семья, господи! Я больше не хочу безродным одиночкой шататься по миру, хватит с меня! В общем, давай так, господи. Я не буду мстить Жерару и даже не потребую вернуть мне титул и Гранси. Пусть пользуется, если на то твоя воля. Но за это отдай мне Селесту. Я знаю, глупо торговаться с тем, кому и так все принадлежит, но я умоляю тебя, сделай, как я говорю! Если хочешь, я пожертвую на церковь половину всего золота, которое мне принадлежит. Я бы и еще что-нибудь пожертвовал, но у меня, кроме золота, больше ничего нет, а своих будущих сыновей я тебе обещать не буду, уж извини. Господи, ну пожалуйста, отдай мне Селесту!»

Рене не знал, услышал его бог или нет. Сколько ни прислушивался к ветру, хлопанью парусов и собственному сердцу, он не расслышал ответа. Да и немудрено. Когда внутри кричит отчаяние, сложно разобрать тихий шепот бога.

Однако, когда «Королева Беатрис» причалила в порту Нанта, Рене был готов ко всему. Команда, с которой он счел нужным поделиться кое-какими соображениями, полностью разделяла его чувства, и поэтому сразу после того, как с «Королевы» были сброшены швартовы, несколько пиратов во главе с ван Хольтом спрыгнули на берег и отправились покупать лошадей. А остальные почти в полном составе (за исключением пяти человек, оставленных на корабле для охраны) отправились прямиком в дом городского судьи.

К сожалению, месье де Бюссона дома не оказалось. На вопрос, где же его можно найти, величавый мажордом с изысканной вежливостью сообщил им, что господин судья сегодня выдает замуж свою единственную дочь, и потому найти его можно в церкви, где как раз в этот момент происходит венчание.

Услышав это известие, Рене побледнел, но в целом выдержал удар достойно. Только поинтересовался, в какой именно церкви венчается Селеста. Оказалось, что в главном соборе Нанта, то есть практически в двух шагах от дома. Снова воспрянув духом, Рене выскочил из дядиного дома и со всех ног побежал к собору. Вся команда, гремя оружием, ринулась за ним.

Они влетели под своды храма как раз в тот момент, когда Жерар подносил к руке Селесты кольцо, чтобы надеть ей его на палец.

— Стойте! — закричал Рене, несясь по проходу.

Его команда, мигом рассредоточившись по залу, окружила гостей. Благородные господа начали перешептываться и посматривать в сторону судьи, время от времени бросая косые оценивающие взгляды на абордажные сабли, которые держали в руках пираты. Судья не обманул их ожиданий.

— Что здесь происходит? — гаркнул он, поднявшись со своего места и окинув тяжелым взглядом новоприбывших. — Кто вы такие?

— Я пришел сказать, что свадьбы не будет! — заявил Рене, останавливаясь в двух шагах от жениха и невесты. — Я — Рене де Гранси! — Он повернулся к гостям, демонстрируя всем присутствующим свое лицо. Он с утра побрился и полагал, что, несмотря на загар и не слишком приличную одежду, узнать его будет несложно. При желании, разумеется.

— Господа, кто бы вы ни были, — звучным голосом обратился к вошедшим один из многочисленных священников, — я прошу вас убрать оружие! Это храм, а не поле битвы!

Кое-кто из пиратов начал креститься и поглядывать на Рене. Тот махнул рукой, разрешая убрать оружие, и сабли с тихим шорохом попрятались в ножнах.

После этого гости оживились, и шепот усилился, но Рене пока не мог понять, готовы они его признать или нет. Впрочем, до дядиного вердикта вряд ли они станут открыто выражать свое мнение. Вон рядом с ним сидит господин мэр, и то не спешит его выразить. И он прав, это ведь, в конце концов, семейное дело. В этот момент малыш Луи с криком:

— Рене! Рене вернулся! — сорвался со своего места и бросился к нему. Неуклюже обнял, ткнулся мокрыми губами в щеку. — Рене, я так рад, что ты вернулся!

— Да, я тоже, — прошептал Рене ему в ухо, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Слава Всевышнему, что у него есть хоть один нормальный брат.

— Какого?.. — Дядя Бернар с трудом проглотил ругательство. — Что ты здесь делаешь?

Признали. У Рене даже голова закружилась от облегчения. Можно сказать, полдела сделано.

— Пытаюсь исправить несправедливость, дорогой дядюшка! — Рене отодвинул от себя младшего братишку и изобразил улыбку и легкий поклон в дядину сторону. — Насколько я помню, вы обещали Селесту мне, а не Жерару, значит, она должна выйти за меня, а не за него!

Дядя Бернар онемел от такой наглости, все остальные гости тоже, и в соборе на секунду повисла такая тишина, какая очень редко случается в местах, где собирается большое количество народа. Казалось, все затаили дыхание, ожидая, что ответит наглецу судья. Дядя Бернар набрал в грудь воздуха, готовя отповедь, и в этот момент тишину разорвал звон упавшего на каменные плиты обручального кольца, показавшийся оглушительным. Дядя шумно выдохнул и с неудовольствием посмотрел на новобрачных. Сконфуженное лицо Жерара и растерянное Селесты лучше всего объяснили присутствующим, что это произошло случайно. Жерар быстро наклонился, чтобы поднять кольцо, но оно, как нарочно, покатилось дальше и остановилось прямо перед Сержем-Топором, стоявшим как раз возле прохода. Мальчик-служка побежал было за ним, но замер на середине пути, потому что Топор, ласково ему улыбнувшись, опустил на драгоценную безделушку свою ногу в огромном уродливом сапоге. Мальчик испуганно попятился, чему Рене совсем не удивился. Улыбка у Топора была такая, что ее и взрослые пугались, чего уж говорить про ребенка.

— Как ты смеешь, мальчишка?!

Рене повернулся к дядюшке. Судья все-таки решил толкнуть свою речь.

— Неужели ты думаешь, что я отдам свою дочь такому трусу, как ты? Ты сбежал из семинарии и почти год прятался, как крыса, неизвестно где, вместо того чтобы прийти ко мне и попросить помощи! За целый год ни весточки, ни письма, никакого упоминания о себе! Мы думали, что ты уже давно утонул в какой-нибудь канаве и твой труп сожрали черви. Моя дочь выплакала все глаза. И вот только она успокоилась и собралась замуж, как появляешься ты и заявляешь, что я обещал отдать ее тебе! Как бы не так! Я обещал ее наследнику барона де Гранси, а им сейчас является Жерар! А твоих прав на наследство я не признаю, можешь хоть завалить меня своими жалобами! Продолжайте венчание, святой отец!

— Не смейте, святой отец! — сквозь зубы бросил Рене священнику, берущемуся за библию. Тот поспешно убрал руки, испуганно глядя на вынимающих сабли пиратов. — Так, значит, моих прав вы не признаете? Ну и черт с вами! Я уже не нищий! За это время я заработал столько золота, сколько вам и не снилось. Топор, покажи ему!

— Как скажешь, капитан! — Топор широко осклабился и лихим движением вернул саблю в ножны. Затем стащил со спины заплечный мешок, поставил его на пол и развязал. Гости начали вытягивать шеи и привставать, чтобы разглядеть содержимое получше. — У него еще много такого добра! — радостно оповестил Топор, с удовольствием разглядывая потрясенные физиономии присутствующих.

— Ну и что? — презрительно фыркнул дядя Бернар, отворачиваясь от мешка. — Золото с большой дороги! Скольких тебе пришлось ограбить, чтобы его получить? Хорошо, что мой брат уже мертв, иначе он умер бы прямо сейчас от стыда за такого сына! Вор и убийца! Он наверное, в гробу сейчас переворачивается!

От нового оскорбления у Рене потемнело в глазах.

— Вот, значит, как? Значит, вынесли приговор без суда и следствия? Значит, я, которого родные братья продали в рабство, чуть не отравив при этом, и который все эти месяцы не жил, а выживал, — преступник, а мой милый братец, который обманом получил титул и имение, — законный наследник? Это значит, что я, когда полгода назад сбежал из рабства и подался в пираты, поступил неправильно? Надо было сдохнуть на плантации, чтобы остаться порядочным человеком, так по-вашему?

— Рене, я не знал! — вцепился ему в руку Луи.

— Он лжет! — впервые подавая голос, обратился к дяде Жерар.

— Чем ты докажешь? — выкрикнул вслед за ними Пьер, сидевший, как оказалось, в первом ряду. На последнем слове его голос сорвался, и он «пустил петуха».

Рене повернулся к нему, только что заметив, что этот его братишка тоже здесь.

— Ничем, Пьер, — обманчиво спокойным тоном сказал он. — Жиль Перье, который лечил меня на «Вольном ветре», куда вы меня продали, мертв. Сгорел вместе с моим кораблем, когда на нас напал Белтроп. Капитан Лефевр, которому вы меня продали, наверняка от всего откажется, его матросы тоже, им слишком дорога их шкура, а остальные пассажиры… Вряд ли я их найду, даже если снова отправлюсь в Новый Свет. Жизнь там сложная, люди редко подолгу задерживаются на белом свете. Так что, кроме моего слова, доказательств у меня нет. Да мне, честно говоря, уже плевать. Живите с этим, если сможете, и я от души желаю, чтобы кто-нибудь поступил с вами так же, как вы поступили со своим родным братом. Но этим человеком буду не я. Единственное, что я хочу забрать, это мою невесту. Я не позволю вам выдать ее замуж за этого подлеца. Кроме того, она просто моя. Дай руку, Селеста, идем отсюда!

— Селеста, не смей! — выкрикнули с двух сторон Жерар и дядя Бернар.

Жерар сделал движение к ней, но она вдруг подалась и от него, и от Рене и покачала головой.

Рене растерялся.

— Что? Ты не хочешь идти со мной?

Она закрыла лицо руками и снова покачала головой.

— Селеста, он лжец! — Рене попытался объяснить, чувствуя себя беспомощным, как ребенок. — Ты ничего не потеряешь, у меня много золота, я куплю тебе новое имение, платья, драгоценности, все, что захочешь!

Она снова покачала головой, на этот раз резче, и зло топнула ногой. Убрала руки от лица и сдернула с головы фату. Рене не ошибся, предполагая, что она вырастет красавицей. Она действительно ею выросла. Он не мог отвести от нее глаз.

— Как ты мог, Рене? — спросила она, комкая расшитую жемчугом фату. Ее губы прыгали, и она сжимала их, но никак не могла удержать. — Как ты мог не написать мне ни строчки? Ты сказал, что сбежал из рабства полгода назад, с тех пор прошло больше шести месяцев. Почему ты не передал для меня письмо с каким-нибудь кораблем? Ты забыл меня, да? А когда вернулся, вдруг вспомнил, что у тебя есть невеста?

Рене ожидал чего угодно, только не этого.

— Я… — заикаясь, начал оправдываться он. — Понимаешь, Селеста, я хотел, но…

В этот момент Жерар вдруг резко повернулся и, оттолкнув священника, побежал к боковой двери. Те пираты, которые находились ближе к ней, бросились за ним, но не успели. Он заскочил в нее и заперся изнутри. Не растерявшись в силу большого опыта в подобных делах, пираты быстро схватили две тяжелые лавки, которые стояли у стен, кое-как стянули их ремнями между собой и получившимся орудием принялись таранить дверь. Священники бросились к ним с возмущенными криками. Гости повскакивали со своих мест, чтобы лучше рассмотреть, что происходит.

Наверное, Рене мог бы сказать своим ребятам, что долбить дверь бесполезно, потому что за ней есть выход наружу, и Жерар наверняка уже им воспользовался, но он не стал. Вместо этого он, не обращая внимания на царящий вокруг кавардак, пытался что-то объяснить Селесте:

— Селеста, я о тебе там все время думал, клянусь! Все время! Но я не думал, что смогу вернуться. Я думал, меня убьют. Я не хотел тебя расстраивать, не хотел, чтобы ты меня ждала…

— Держи свое золото, капитан! — Топор швырнул тяжелый мешок ему под ноги, но Рене этого почти не заметил. — Мне тут надо кое с кем разобраться!

— Селеста, я не забывал тебя ни на одну минуту!..

— А-а-а, я все расскажу, только не убивайте!!! — вклинился в общий гам тонкий голосок Пьера. — Это Жерар, это все он, я лишь чуть-чуть помогал!

— Ну вот, и всего делов-то! — последовал за ним довольный бас Топора. — Все слышали, ваши благородия? Он признался!

— Селеста, пожалуйста, ты выйдешь за меня?

— Да!..

— Гм… Рене, сын мой, вы совсем не изменились! Вечно увиваетесь вокруг женщин и превращаете храм бог знает во что. Будь моя воля, отправил бы вас в карцер. Пожалуй, хорошо, что вы не приняли сан, иначе страшно подумать, во что превратился бы вверенный вам приход!

Рене с трудом оторвался от губ Селесты и обернулся.

— Отец Жером, это вы?

Директор семинарии, незаметно подошедший сзади и совершенно не изменившийся за последний год, ласково улыбнулся.

— У вас в Новом Свете случайно память не отшибло? Конечно, я. И, насколько я понимаю, вам срочно нужен священник, не так ли? Или вы предпочитаете обвенчаться позже? — Он бросил оценивающий взгляд на видавшую виды одежду Рене. — Когда переоденетесь? Насколько я помню, вы когда-то приписывали себе тщеславие…

— Нет, обвенчайте сейчас! — попросил Рене, оглядываясь. Вокруг по-прежнему царил кавардак. Часть пиратов додумалась поискать Жерара на улице и теперь бежала туда, часть по-прежнему пыталась выбить неподдающуюся дверь, а дядя Бернар в компании мэра и дюжины других отцов города допрашивал Пьера, которого держал за шкирку Топор. — Тщеславие подождет!

— Да, лучше сейчас! — активно поддержала его Селеста. — Я и так слишком долго ждала этого венчания!

— В таком случае, — отец Жером смиренно опустил глаза, — возможно, вы сочтете необходимым пожертвовать на храм и на семинарию хотя бы часть золота, по которому так усердно топчетесь? Судя по вашей небрежности, оно вам не так уж и нужно, а вот тысячам бедняков, которые умирают с голоду…

Рене посмотрел вниз. Они с Селестой действительно не заметили, что золото из неплотно завязанного мешка высыпалось прямо им под ноги. Ох уж эти священники, у них просто нюх на желтый металл. Впрочем, сейчас Рене прощал отцу Жерому этот маленький недостаток. Не колеблясь ни минуты, он принял решение.

— Забирайте все! — Рене опустился на колени и принялся торопливо заталкивать в мешок золотые вещицы. — Только обвенчайте поскорее! Хотя нет, не все! — Он сунул в руку Селесты два первых попавшихся кольца и затянул веревки. — Вот теперь все, держите!

— Я всегда верил в вас, сын мой, — сказал отец Жером, принимая мешок и сгибаясь под его тяжестью. — Господь благословит вас за это! Уверен, что это он руководил вами, когда вы совершали это благое дело! Ну что ж, идите, помолитесь, дети мои, а я пока отнесу это, — он кивнул на мешок, — куда-нибудь. Нехорошо, если из-за него кто-нибудь из чад божиих собьется на дурные мысли прямо в храме.

Рене взял Селесту за руку, и они подошли к чаше со святой водой, стоявшей перед фреской, изображающей Пречистую Деву. Селеста опустила пальчики в воду и перекрестилась. Склонила головку и зашевелила губами, читая молитву. Она была так мила в эту минуту, что Рене не мог отвести от нее взгляд. Не глядя, он сунул руку в чашу со святой водой и не сразу понял, что его кто-то за нее схватил. От неожиданности он резко дернулся, глянул в чашу и отчетливо увидел в ней зеленоватое лицо, улыбающееся ему знакомой острозубой улыбкой.

— Твою!..

— Держи подарок к свадьбе, глупыш! — раздался тихий шепот у него в ушах. — Мы в расчете!

Рене рванул руку изо всех сил и упал, не удержав равновесия, потому что, как он понял, уже падая, его руку никто не держал.

— Рене, что с тобой?

Селеста метнулась к нему, присела рядом, обеспокоенно глядя на него.

— Ничего, милая, — ответил Рене, поднимая пострадавшую конечность. Ему казалось, что она горит огнем от прикосновения русалки.

Ничего подобного, рука была в полном порядке, разве что ладонь судорожно сжата в кулак. Приложив некоторое усилие, Рене разжал пальцы и с удивлением увидел, что у него на ладони лежит перстень с огромной переливающейся жемчужиной.

— Что это? Какая прелесть! — Селеста протянула руку к кольцу. — Можно?

— Конечно, можно, — ответил Рене, поминая про себя русалку самыми недобрыми словами. Вот стерва, издевается. Даже в церковь пролезть не постеснялась, нечисть. Подарок, надо же. Рене посмотрел на Селесту, восторженно крутящую в пальцах перстень. Меньше всего ему хотелось, чтобы она носила подарок этой чертовой рыбы. Хотя… Женщина всегда знает, что именно нужно другой женщине.

— Это тебе, Селеста, — сделав над собой некоторое усилие, сказал Рене. — Мой свадебный подарок.

— Рене! — Селеста подняла на него полные слез глаза. — Ты привез его с другого края света! Теперь я верю, что ты обо мне помнил!

— Конечно, помнил, родная. — Рене неловко обнял ее, пряча виноватые глаза. Помнил, как же. Если бы помнил так, как должен был, то Лулу осталась бы жива. Впрочем, тогда и он до сих пор гнул бы спину на месье Тульона. Нет, все равно, больше никакой лжи.

— Дети мои, что это вы здесь делаете? — строгим голосом поинтересовался подошедший отец Жером. — Я, кажется, просил вас помолиться?

— Мы помолились, святой отец, — сквозь слезы улыбнулась ему Селеста. — Просто у Рене слегка закружилась голова…

— От счастья, отец Жером, — сказал Рене, вставая и подавая руку Селесте. — Так вы нас повенчаете?

— Да, идемте, все готово.

В церкви по-прежнему царил беспорядок, хотя и не такой громкий, как прежде. Пираты все-таки выбили непокорную дверь и отправились всей командой ловить Жерара, а остальные гости хоть и разбились по кучкам, бурно обсуждая происходящее, но все-таки помнили, что они в церкви, и вели себя почти прилично. Отец Жером попытался привлечь их внимание, но безуспешно, и махнул рукой. Люди есть люди.

— Начнем, если вы не возражаете, — обернулся он к Рене. — Я уверен, ваши гости присоединятся к нам позже.

Рене был абсолютно равнодушен к тому, соизволят гости обратить внимание на их венчание или нет. Главное, чтобы венчание состоялось. Не выпуская руки Селесты, он встал перед алтарем и сказал:

— Мы готовы, отец, начинайте.

Отец Жером оказался прав. Как только с клироса зазвучали прекрасные голоса певчих, порядок в храме начал быстро восстанавливаться. Рене стоял спиной к гостям и не видел, что там происходило, но шум стал гораздо тише, что означало, что у их венчания все-таки будут свидетели. И это прекрасно, потому что доказывать потом кому-то законность своего брака у Рене не было ни малейшего желания. Правда, стоя спиной к самым уважаемым людям Нанта, не видел он и того, как его дядя, обнаружив свою дочь выходящей замуж за непочтительного нахала (пусть мальчишка и оказался ни в чем не виноват), обнажил шпагу и бросился к жениху. Но это было даже к лучшему. Тестя остановили, и он быстро успокоился, а отношения между ними этот инцидент мог испортить надолго. Не видел Рене и того, как его команда притащила в церковь упирающегося Жерара. Брат Рене выглядел слегка помятым и, судя по довольной физиономии Топора, вполне готов был дать показания.

Когда Рене с Селестой наконец обменялись кольцами и священник объявил их мужем и женой, церковь огласилась радостными криками. К ним заспешили с поздравлениями, но пираты быстро всех оттерли, пропустив к Рене только мэра и отца Селесты. Мэр под насмешливыми взглядами пиратов велеречиво поздравил новоиспеченного барона де Гранси с женитьбой и выразил надежду, что он будет таким же законопослушным и щедрым сыном города, каким был и его отец. Насчет законопослушности все присутствующие засомневались, но открыто выражать свои сомнения не стали. Судья поздравил зятя сдержанно и скупо, зато дочь крепко обнял и долго не отпускал.

После этого новобрачных начали поздравлять пираты. Они сначала вежливо прикладывались к ручке мадам де Гранси, говоря положенные в таких случаях фразы, а потом с воплями сжимали Рене в медвежьих объятиях, ломая ему ребра.

— Ну, будь здоров, капитан!

— А жена у тебя красотка, капитан!

— Ну ты даешь, Резвый, на пять минут отошли, а он уже женился! Вот уж действительно резвый!..

Наблюдая эту вакханалию, отец Ансельм, которому выходки Рене в бытность того семинаристом попортили немало крови, обратился к отцу Жерому:

— Грех так говорить, но я считаю, хорошо, что этот мальчик так и не стал священником. Да простит меня покойный барон, царствие ему небесное, но его сын всегда был чересчур резвым для нашей матери-церкви…

Content

Елена Кондаурова
РЕНЕ ПО ПРОЗВИЩУ РЕЗВЫЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог