Жан-Клод Дюниак

В садах Медичи

Три года спустя они снова встретились в садах Медичи. Он шёл мелким, торопливым шагом. Равномерный поток его мыслей катком раскатывал расстилающуюся прямолинейную аллею из песка и белого гравия перед ним. Она сидела на каменной скамье, держа в руках книгу с истрёпанными страницами. Над головой медленно покачивалась пиния.

Они бы никогда не получили возможность встретиться. Чтобы защитить её теперешнее личное пространство, хватило бы одного лёгкого поворота аллеи, или можно было бы поднять вокруг скамьи непроницаемую живую изгородь. Но в этот ранний час сады были пустынны, и сумасшедший архитектор, который правил во владениях Медичи, ещё не активировал большинство своих механизмов. Ни площадки газонов, ни увитые плющом галереи не делали попыток по-новому сгруппироваться для гипотетического пешехода. Утренняя заря стёрла память статуй и фонтанов. Каждая травинка имела тот же вид, что и накануне, или только что начинала робко идти в рост… В тот день, казалось, сады были целиком предоставлены воле случая.

Так их пути пересеклись. Скрип его шагов по гальке испугал её. Она подняла голову. Он остановился, ошеломлённый тем, что видит. Они смотрели друг на друга. Он узнал её; она его — нет.

Когда он сел рядом с ней, она равнодушно пожала плечами. Открытую книгу она положила на колени ещё перед тем, как взглянуть в его лицо. Его первые слова сбили её с толку.

— Ну здравствуй!

Она снова внимательно посмотрела ему в лицо. У него были обыкновенные карие глаза, правильные, но не запоминающиеся черты и улыбка, которая становилась всё более неуверенной. Она при всём желании не могла его вспомнить и осторожно погрузилась в затенённые зоны своей памяти, ища какие-нибудь наводящие указания. Может, это была одна из её мимолётных любовных связей, человек, за которого она держалась пару часов, тогда, в чёрное время три года назад? Но всё же её инстинкт сказал: нет. Она отрицательно помотала головой.

— Я вас не знаю.

— Ты меня не помнишь? — Его голос звучал недоверчиво, и улыбка уже погасла. — Ты что, правда не помнишь?..

Имя, которое он произнёс после короткого молчания, действительно было её именем.

Книга соскользнула с колен и упала на землю. Он нагнулся и подал ей, не отважившись положить книгу ей на колени. Исподтишка они наблюдали друг за другом. Она взяла книгу и решительным жестом захлопнула её.

— Спасибо.

Плотный занавес из веток, продукт их обоюдного желания, загородил скамью. Аллея постепенно исчезла под ковром из старых листьев. Сад медленно просыпался и готовился к тому, чтобы принять множество людей, гуляющих в поиске уединения. Тонкими изменениями он должен был так отделить посетителей друг от друга, чтобы у каждого создалось впечатление, что весь сад принадлежит ему одному. Но они ничего не знали о подспудной активности, которая бурлила вокруг них, и долго молча сидели рядом. Первым прервал молчание он.

— Я понимаю, что ты не хочешь больше со мной разговаривать, поэтому я сейчас уйду. Но только не говори, что ты меня забыла. На это ты не имеешь права.

Он сделал попытку встать. Она удержала его за рукав.

— Погодите. Погоди, — она кусала губы и потом пробормотала: — Если я тебя и знала, то теперь не помню об этом. Моя память уже неполноценна. Три года назад я продала её часть.

Она отвела со лба тёмные волосы. У самых корней волос показался неровный шрам: знак торговцев памятью. Ему уже и раньше случалось видеть такого рода раны, которые тянулись, словно подпись, над выпотрошенным черепным сводом. Он понял.

Когда он встал, чтобы уйти, она уже не пыталась удержать его. Его шаги крушили сухие листья. Он, как лунатик, удалялся по аллее, усыпанной мёртвыми ветками.

Они бы никогда больше не встретились. Но по какой-то странной прихоти сады сохранили в извилинах своего растительного мозга обстановку их встречи, чтобы заново сформировать её по своему усмотрению… Три дня спустя он снова сидел рядом с ней, не произнося ни слова. Окружающая обстановка не изменилась, и она опять не узнала его.

Она всё ещё читала ту же книгу. Закладка переместилась самое большее на несколько страниц вперёд. Её взгляд то и дело скользил к предыдущему абзацу, который уже начал тускнеть в её сознании. Тем, кто продал большую часть своей памяти, уже трудно было обзавестись новыми воспоминаниями. Факты и чувства наталкивались на поверхность синапсов, отшлифованных настолько гладко, что на них трудно было удержаться надолго.

Они заново проиграли всю сцену их последней встречи, с некоторыми вариациями. Он уже знал большинство её ответов, а ей они казались только что придуманными. Иногда он нарочно играл неправильно, но она была неспособна различить его фальшь.

Они беседовали дольше, чем в первый раз. Сады развесили над их головами тенистые гирлянды и окутали их покровом темноты, которая очень подходила к мягким оттенкам их слов. В таком укрытии им было легко говорить доверительно. Но она всё равно смущалась.

— Ты знаешь моё имя. А я твоего не помню.

— Это нормально. Я утонул на дне колодца твоей памяти, когда они забрали твои воспоминания.

Она потупила глаза.

— Я что, сделала это… из-за тебя?

— Может быть. Возможно.

Некоторое время они молчали. Она раскрыла свою книгу и прогнала муху, которая кружила над складками её юбки. Он внимательно наблюдал за ней. После их разлуки он предавался мечте о несбыточной встрече с идеальной спутницей, из памяти которой были бы стёрты все недоразумения и обиды. И вот его желание исполнилось, она забыла обстоятельства их разлуки, а ведь он сам хотел любой ценой вычеркнуть их из её воспоминаний. Казалось, теперь ничто не стояло на пути их вновь обретённой близости. Он набрался смелости и положил ладонь поверх её руки. Свою ошибку он заметил с опозданием. Она захлопнула книгу и быстро удалилась…

В эту ночь он плохо спал. По пути на работу он сделал крюк, чтобы не идти мимо садов. С наступлением сумерек всё же отправился туда, но никого там не нашёл.

По прошествии недели аллеи, посыпанные гравием, неотвратимо привели его к скамье и к женщине, которая там сидела. Он пролепетал извинение, но заметил по её удивлённому взгляду, что у неё не осталось ни малейших воспоминаний об их прошлой встрече. Его тревога улеглась, и он отважился улыбнуться ей. Десять минут спустя они возобновили своё знакомство.

Он привык почти каждый вечер находить её там, чтобы заново связывать нити, которые были перерезаны торговцами воспоминаний. Но потом каждый час, который она проводила вдали от него, снова разрушал ткань общих воспоминаний. Во время следующей встречи он терпеливо сплетал эту ткань заново. Со временем он весьма изощрился в этой игре и уже знал, как несколькими фразами восстановить доверительность, необходимую для их бесед. Однако дольше двух или трёх дней она не помнила ничего из того, что он ей говорил…

Если он хотел знать, сколько информации она забыла со дня последней встречи, ему достаточно было лишь взглянуть на роман, который она пыталась читать. Если закладка не продвинулась вперёд, его речь была забыта. История — как её собственная, так и персонажей романа — остановилась на одном месте. Правда, иногда она продвигалась на несколько страниц вперёд и припоминала его имя или узнавала его в лицо. В такие дни она приветствовала его робкой улыбкой и не находила странным то, что он садился рядом с ней. Однако на следующие дни закладка перемещалась назад, к началу главы, она начинала повествование снова и вынуждала его делать то же самое.

За горечь таких моментов он был вознаграждён сладким покоем тех мгновений, которые он мог проводить подле неё. Красота, которой блистали окружающие их сады, почти не менялась. Так, будто они занимали пограничную область между реальностью города и переменчивыми пространствами владений семьи Медичи. Тем не менее, механизмы каждое утро стирали следы их предыдущего дня и обновляли вялые листья, которые они растоптали накануне.

Она не замечала этого, а он страдал, оттого что в воспоминаниях сада мог оставить так же мало следов, как и в памяти своей спутницы. Одна лишь его душа сохраняла память истекших мгновений, и иногда он ловил себя на том, что сомневается в своём чувстве времени. Во время таких кризисов он убегал, не попрощавшись, или обращал в бегство её, проявляя слишком сильное нетерпение при переходе к самому важному…

Он приходил всё раньше. Едва закончив работу, отправлялся в сад и спешил прямиком вдоль аллеи, которая, казалось, вытягивалась позади него в бесконечность. Декоративные водоёмы отвечали на его появление струями фонтанов, а статуи распрямлялись, когда он проходил мимо. Он садился на скамью, и она закрывала свою книгу жестом, к которому он за это время уже привык.

День поминовения усопших он целиком провёл с ней. Её воспоминания о предыдущем дне были ещё почти невредимы, и она немного подвинулась, чтобы дать ему место. Книги при ней на сей раз не было. Может, она её забыла. Он постарался увидеть в этом хороший знак.

Утро прошло как во сне. Они говорили о том и об этом, но главным образом всё же о прошлом. Наконец-то он нашёл время обо всём ей рассказать: об их связи, об их расставании, о длинных, нежных, порой прерываемых ссорами отрезках времени, которые походили на мягкие песчаные наносы между грубых скалистых утёсов. Она не знала, верить ему или нет, но каждое его слово звучало в её ушах воспоминанием о давно забытой мелодии. История была так хороша, что вполне могла оказаться правдивой.

В полдень он предложил ей устроить пикник. Он развернул свои припасы: салат, ветчину и хлеб с оливками. У подножия пинии они расстелили покрывало и положили бутылку охлаждаться в каменную раковину фонтана.

Перелётные птицы тянулись над их головами к югу, и ветер кружил в танце вялые листья. Минуты текли безмятежно, как будто операция торговцев памятью оставила в реальности дыру, через которую изливались волны бесконечного настоящего.

После еды они растянулись на траве, и он рассказал ей о Венеции. О прославленной Венеции, свободной от всяких изъянов, которые могли бы омрачить отражение в его памяти. В её обществе он переживал, таким образом, приключение, которое было не менее богато, чем оригинал, и весь ход приключения он мог контролировать до благополучного конца. Сам того не замечая, он при этом формировал ландшафты их совместной жизни по примеру окружающих садов.

— Мы познакомились во время карнавала. Знаешь, в это время года город поднимается из воды и возвращается на некоторое время к своему былому великолепию. Временные дамбы отделяют внутренние лагуны от моря. Насосы затягивают мутную воду в свои жадные пасти и дают возможность потерянным дворцам подняться на поверхность.

Вспомни. Мы жили в одном из тех плавучих отелей-гондол длиной в несколько сот метров, которые механические гондольеры медленно перемещали вперёд. Спокойно и равномерно они орудовали веслом размерами с портал. Мы пересекали лагуны медленно, убаюканные песнями из динамиков, скрытых в торсах гондольеров, и плеском вязкой, илистой воды.

Иногда встречались две гондолы. Тогда гондольеры приветствовали друг друга, как голенастые птицы с чёрными телами, как украшенные лентами цапли, и это выглядело словно пародия на ритуал токования, о котором мы ничего не знали.

На борту этого судна было так легко влюбиться! Наши костюмы были задуманы не столько для того, чтобы носить, сколько для того, чтобы снимать их, а маски едва скрывали желание быть узнанными. Мы рядились в костюмы, потому что наши тела хотели быть окружёнными футляром, который так легко открывается…

И всё-таки встретились мы не на прогулочной палубе из эбенового дерева. Мы познакомились в городе.

Заворожённый собственным рассказом, он повернулся к ней.

— Ты помнишь?

Она огорчённо помотала головой, но всё же была рада впервые услышать свою собственную историю.

— Укутанный в тёмный плащ и с косой в руках, я шёл по площади Святого Марка. Повсюду бились угодившие на сушу рыбы. Группа скучающих арлекино забрасывала их кормом для голубей и развлекалась их бессильным трепыханьем, делающим их похожими на птиц со сломанными крыльями. Я прошёл в своём костюме Костлявой сквозь группу и погрозил им косой. Они смеялись надо мной, они принялись обстреливать меня зерном, а рыб оставили умирать. Мне вдруг примерещилось видение Венеции — города, вырванного из воды, который точно так же хватает ртом холодный воздух… Больше не оглядываясь, я побежал к мосту Риальто.

Ты погналась за мной. Подобрав подол багряного платья, ты окликнула меня:

— Кто вы?

— Я — Смерть.

Ты засмеялась. Обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы бродили по улочкам, покрытым фукусовыми водорослями, в поисках сухого местечка, где бы я мог снять с тебя платье.

На берегу Большого канала рабочие счищали со старых дворцов последний слой тины. Там, где вода нанесла слишком много ущерба, они приклеивали огромные плакаты, похожие на кулисы, которые мало-помалу пропитывались сыростью и плесневели. Плесень придавала им либо нереальные цвета, либо помогала им слиться с окружающей обстановкой. В чёрном зеркале воды огромные палаццо зачарованно разглядывали свою собственную медленную гибель. Лагуна подставляла свои влажные губы слепым фасадам с закрытыми ставнями.

Ты рассказывала мне о том венецианском художнике, который часть своей жизни провёл, фотографируя свой город. При этом он постепенно похищал его субстанцию и навеки заключал её в глубине своей тёмной камеры. Только лишь вода была в состоянии, как проявитель, вернуть Венеции её истинную красоту.

Мы шли дальше, и я вслушивался в твой голос. Тогда ты говорила много, а может, тогда я просто мог слышать тебя лучше, чем сейчас. У тебя было много кошмаров, в которых какую-нибудь роль играла Венеция, и ты мне их рассказывала тихим голосом. При этом ты бросала пугливые взгляды на статуи девы Марии, затаившиеся в своих нишах. Ты говорила, что однажды станет невозможно докопаться до стен удалением ила. И тогда Венеция целиком растворится в море; останется лишь грубая, чёрная окаменелость. В тот день окончательно пробьют дамбу и предоставят потоку возможность построить на глубине куда более красивый город, который никогда не удастся лицезреть ни одному человеку.

В наш плавучий отель мы вернулись лишь на следующий день. Одна капелла в городской части Гетто Нуово предоставила нам укрытие в своих покинутых, покрытых выцветшими фресками стенах. Твоя светлая кожа выделялась на фоне пурпура риз, в спешке набросанных кучей на плиты ризницы.

Я надеюсь, что не шокирую тебя. Ведь эти детали я вспоминаю и рассказываю тебе с той же естественностью, какая была свойственна нам тогда. Я вижу, ты покраснела. Тогда ты краснела не так легко. Почему же история поступков, которые ты не помнишь, так задевает тебя? А вдруг я тебе солгал?

Полулёжа, опершись на локоть, она улыбнулась и ничего не ответила. Её взгляд потерялся вдали. Порыв ветра завернул ей юбку и обнажил бедро. Этот вид взволновал его. На мгновение их руки соприкоснулись, затем она мягко отняла свою. Не теперь, шепнули её губы, рассказывай мне дальше про Венецию.

— В следующие дни мы обследовали покинутые дворцы на плоту. С извращённым сладострастием я вгонял шест в илистую воду. Наша носовая волна разбивалась о внутреннюю облицовку толстых стен. Низко пригнувшись, мы скользили по роскошным залам, превратившимся в отсыревшие гроты. Наши волосы цеплялись за хрустальные люстры, закаменевшие в сталактиты из ила и тины.

Иногда дно проваливалось под моим шестом, и вода с бульканьем закручивалась воронкой и утекала в дыру. Помещение освобождалось. Тогда мы оставляли наш плот, севший на мель, и открывали дверь в соседний зал, где вода стояла как в шлюзовой камере. Нас сносило потоком, всё дальше сквозь затопленные залы.

Тогда я ещё не знал твоего имени. Я узнал его лишь к концу карнавала. Наши костюмы давно уже были ни на что не похожи. Плесень и грязь превратили нас всех в привидения. Последний танец больше походил на пляску смерти, посреди которой временами вспыхивали яркие ромбы костюмов тех арлекино, которые никогда не покидали нашу гондолу.

Наш отель поднял якорь последним. Мы стояли на палубе в компании молчаливых пьеро и смотрели, как город всё глубже погружался в поток. Небо набрякло фиолетовыми тучами. Мощная гроза выпустила заряды своих молний по нашим головам, и Венеция будто погрузилась в сырой ювелирный футляр, который замкнул в себе город, словно раковина жемчужину.

Ты указала мне на одинокую свечу, мерцавшую в окнах палаццо Кавалли. Видимо, кто-то из старинной аристократии города решил уйти на дно вместе с родовых гнездом, как капитан тонущего корабля. Механический гондольер повернул в ту сторону своё лишённое выражения лицо и помахал соломенной шляпой перед тем, как снова вернуться к своему веслу. Через несколько минут мы достигли берега Лидо.

В поезде на Рим мы сняли с себя то, что осталось от наших карнавальных костюмов, и снова облачились в униформу повседневности. Я обнаружил, что ты скорее скромница, почти затворница, и живёшь в мансарде. Контраст между холодной реальностью и тем твоим портретом, который я запомнил с момента одновременного обследования Венеции и твоего тела, пробудил во мне желание снова увидеть тебя. Спустя несколько недель мы жили вместе. Остаток нашей истории уже был предсказуем.

Она наслаждалась тишиной, которая последовала за этими словами, и кивком поблагодарила его за то, что он умолчал обстоятельства их расставания. Таким образом, их история осталась достаточно абстрактной, и она без труда могла убедить себя в том, что отношения с тех пор так и длятся.

Он неожиданно поцеловал её в уголок губ и вырвал её этим из задумчивости. Она взглянула на него. И растерянно обнаружила, каким близким ей стало это лицо, ещё вчера незнакомое, и как оно заполнило собой всё её существо. Она больше не была одна на узкой полоске песчаной косы, протянувшейся от едва видимого прошлого в будущее, которое она не могла предвидеть. Это пугало её. Она отстранилась, и второй поцелуй скользнул по шее, потерявшись в волосах.

— Пожалуйста, не надо. Я не хочу.

Сады всколыхнули вокруг них целый океан неистово волнующейся травы. Волны перехлёстывали через край их покрывала, словно бились о плот.

— Но почему?

— Я не люблю тебя. Нет, не перебивай меня. Просто выслушай. Я не люблю тебя, потому что я никого больше не могу любить. Для этого требуется время, а времени, как ты хорошо знаешь, теперь у меня недостаточно. Что бы ни происходило, назавтра я всё забуду.

Кончиками пальцев она провела вдоль его шеи.

— Я не допущу, чтобы ты снова забыла меня.

До рассвета он губами и зубами писал своё имя на девственной коже её вновь обретённой любви, а сады Медичи готовили свои очередные метаморфозы.

На следующий день он спешил вдоль аллей, чтобы встретиться с ней. Но скамейка была пуста. Он ждал до прихода ночи. Не появилась она и в следующие дни. Целую неделю он с книгой в руках ждал сё возвращения. При этом он следил за тем, чтобы её обычное место оставалось свободным, чтобы она могла сесть так, как уже привыкла. Треск сухой ветки или скрип гравия под ногами невидимого пешехода то и дело отрывали его от чтения. Ему было трудно следить за ходом повествования, и часто ему приходилось перелистывать страницу назад, совсем как это делала та, кого он теперь ждал. Когда темнота уже не позволяла ему различать буквы, он закрывал книгу и, прежде чем покинуть сад, некоторое время оставался сидеть, глядя в пустоту.

В следующий понедельник он снова нашёл её сидящей на скамейке и с облегчением бросился к ней. Она взглянула на него своими светлыми глазами, не выражающими ничего, кроме вежливого безразличия, и фразы, которые он приготовил, умерли на губах. Он сел рядом и молча наблюдал за ней, тогда как она старательно углубилась в первые страницы своей не желающей кончаться книги.

Когда он, наконец, решился с ней заговорить, уже наступил вечер. Они смогли обменяться лишь несколькими словами. У него хватило времени лишь на то, чтобы спросить о причине её отсутствия. Её ответ вызвал у него горькую улыбку. Оказывается, она простудилась при обстоятельствах, которые полностью выпали из её памяти, и до полного выздоровления оставалась в постели.

Не в силах обуздать себя, он предпочёл уйти первым. Она осталась сидеть на скамье. После длинного промежутка времени, в течение которого она не покидала свою комнату, ей хотелось насладиться последними тёплыми осенними днями. Она мельком подумала о мужчине, который только что ушёл, и ей стало жаль, что у них было так мало времени поболтать. Несмотря на его печаль, он показался ей привлекательным. Он был похож на одного из персонажей романа.

Ему потребовалось три дня, чтобы, наконец, признаться себе, что тот день, который они провели вместе, совершенно выпал из её памяти. Он, правда, уже умел всякий раз заново начинать с ней знакомство, но это его больше не устраивало. Несколько раз он находил в себе силы не возвращаться в сад, но потом ноги сами несли его к той скамье и к ней. Их история грозила затянуться на неопределённое время, повторяясь раз за разом, подобно безнадёжному потоку, который поглотил, в конце концов, Венецию.

Не зная, что ещё можно делать, он решил вызвать у неё ненависть к себе. Пуская слюни и откинув полы пальто, он гонялся за ней по аллеям, притворяясь эксгибиционистом. На следующий день она встретила его улыбкой, как будто ничего не случилось. В тот день он понял, что между ними не может быть ничего окончательного, пока она снова не обретёт свою память и возможность вспоминать.

Он опустошил свой банковский счёт и ещё одолжил денег у друзей и знакомых. За неделю он собрал сумму, достаточную для осуществления плана. Он записался на приём к торговцам памятью и в один прекрасный день предстал перед ними, чтобы выкупить у них прошлое своей подруги.

Когда он покидал офис, на его щеках виднелись влажные следы слёз. Драгоценные воспоминания были проданы ещё три года назад, через неделю после их изъятия. Они бесследно и безвозвратно перешли к анонимной душе своего покупателя. Слишком много времени прошло с тех пор. Никто уже не мог ему помочь.

Лишь через две недели он вернулся в сады. За это время он успел постучаться в бесчисленные двери, прося о помощи, но все ответы в своей безысходности походили друг на друга. Больше ничего нельзя было вернуть: воспоминания его подруги были утрачены навсегда. Он возвратил одолженные деньги и покинул город, чтобы в тишине и покое всё обдумать. После возвращения он взял свободный день и ранним утром, как только открылись ворота садов Медичи, вошёл в них первым.

Слабый дождик оживил зелень газонов и покрыл глянцем цветы. Деревья уже отряхнули свои ветви, чтобы освободить их от последних листьев, и обнажённые стволы берёз примеряли свой зимний гардероб. Он поднял воротник пальто, чтобы защититься от ветра, и лишь теперь понял свою глупость. Осень уже миновала; его подруга больше не придёт. Было слишком холодно, чтобы рассиживать на скамейке.

Он едва не повернул назад. До весны было так далеко, а сады так изменились… Если бы она исчезла сразу после их первой встречи, он воспринял бы это с неким трусливым облегчением. Но теперь что-то так и гнало его к месту их постоянных свиданий. Он тревожно думал о том, что, может быть, ему придётся искать её по всему городу, хотя это совсем не гарантировало успеха.

Он спешил вдоль аллеи, не тратя ни взгляда на окружающую красоту. Когда он проходил мимо, фонтаны выбрасывали струи воды, статуи корчили гримасы, но всё равно не могли привлечь к себе его внимание.

Скамья была пуста, однако после мгновения горечи он заметил женщину на одной из боковых аллей. Он остановился и решил вырезать свои инициалы на коре дерева, чтобы дать ей время сесть и достать свою книгу. Только после этого он опустился на скамью с ней рядом и сыграл всю сцену их встречи с самого начала.

При этом он терпеливо объяснял и повторял свои фразы столько, сколько было необходимо. С нарастающим удивлением она слушала этого незнакомца, который умел так красиво говорить и который необъяснимым образом так тревожил её.

Она невозмутимо приняла известие об окончательной утрате своих воспоминаний.

— Это не было бы выходом, понимаешь. Я бы разом вернулась на три года назад, и ты бы потерял меня. Но теперь мы можем жить вместе, каждое утро начинать заново и ни о чём не горевать.

— Об этом я тоже думал, но так дело не пойдёт. Я не могу следовать твоему жизненному ритму. У тебя больше нет прошлого и почти так же нет будущего. Ты живёшь на тесном островке, куда больше не ступит ничья нога. Я же, напротив, нахожусь в потоке, я помню всё, что было вчера, я думаю о том, что будет завтра, я строю планы и начну всё дальше отдаляться от тебя. Мы не сможем стареть вместе, потому что ты забыла, что значит стареть. И у меня нет сил каждое утро заново тебе всё объяснять.

Она молча прильнула к нему.

— Я принял одно решение, — прошептал он. — Я тоже продам часть моих воспоминаний и после этого вернусь к тебе…

Не давая ей времени возразить, он схватил книгу, которую она было сунула в свою сумочку, и раскрыл её. На внутренних сторонах обложки, на каждой пустой странице и у каждого начала главы он с ней уславливался. Он покрыл безумными фразами закладку и исписал обещаниями поля. Она помогала ему находить слова, которые особенно трогали её, и таким образом само собой писалось идеальное любовное письмо. Когда они заполнили последнее свободное пространство, он приблизил к ней своё лицо и прошептал:

— А теперь посмотри на меня. Посмотри на меня внимательно. Запомни мои черты, затверди их в своей душе. Даже если ты их снова забудешь, может, останется хотя бы след, который напомнит тебе обо мне.

Пиния простёрла над ними свои спасительные руки, и они до вечера сидели там, тесно прижавшись друг к другу, как двое потерпевших кораблекрушение, отделённые от остального мира морем своих слёз.

На следующее утро он отправился к торговцам памятью и ждал, когда откроется их офис. Ему не стоило труда продать им свою историю, и он даже позволил себе роскошь поторговаться с ними. Его отчаянная спешка оказалась неожиданной для него самого. Перед тем как подписать договор, он несколько раз прочитал его, однако был не в состоянии запомнить хоть одно слово.

Полтора часа спустя он покинул здание. Его контуженная душа осторожно обследовала края воронки, где некогда хранились её воспоминания. Как после посещения зубного врача, когда язык ощупывает то место, где раньше был зуб, и убеждается в том, что его там больше нет, так его мысли беспрестанно обыскивали обрыв его исчезнувших воспоминаний. Он неподвижно замер на тротуаре, поскольку не знал, в какую сторону ему идти. Прохожие бросали на него сочувственные взгляды, но никто не предлагал ему помощь.

Он прошел несколько шагов, потом сел на каменную ступеньку и попытался привести в порядок свои мысли. Постепенно его охватило чувство безвозвратной потери. Он силился водворить в себе более приятное ощущение, но безуспешно. Его сбитый с толку мозг пускался на поиски информации, которая дала бы ему возможность оценить его положение, однако все важные детали, казалось, странным образом исчезли. Он рассмотрел свою проблему со всех сторон, но так и не нашёл решения. Может, позже его голова прояснится…

Из его кармана торчал конверт. Он открыл его и обнаружил чек на очень большую сумму, подпись под которым была похожа на шрам на его виске. Он сунул чек в бумажник и отправился в путь по узким улочкам города. Этот путь машинально привёл его к садам Медичи.

Послушные аллеи провожали его к скамье, а деревья махали своими нагими ветвями, поздравляя его с возвращением. Он молча шёл дальше. Звук собственных шагов отдавался в его голове, как эхо чужих шагов, следы которых давно стёрло время.

Когда он приблизился, какая-то незнакомка захлопнула книгу и робко махнула ему рукой. Их взгляды встретились, она замерла и опустила глаза. Не оглядываясь, он прошёл дальше и направился к выходу. Она подумала, что обозналась. Полные сожаления, сады навсегда стёрли его из своей памяти.

Молодая женщина снова погрузилась в свой роман, страницы которого были исписаны чьей-то рукой. У неё осталось тревожное чувство, что она пропустила важное рандеву, о котором совсем забыла. Она машинально подвинулась на скамье, чтобы освободить место, и выпрямилась. Кто-то наверняка должен был прийти…

Content

Жан-Клод Дюниак
В садах Медичи