Эдуардо Вакверизо

Цена денег

Марта поливала цветы. Коротким, точным движением запястья она всегда перекрывала струю воды именно в тот момент, когда каждое растение получало ровно столько влаги, сколько нужно, — чутьё, развитое за многие годы, в течение которых она боролась за то, чтобы держать своего домобота подальше от сада, чтобы тот не превратил его в механически оптимизированный огород. Она остановилась, чтобы искупать лицо в потоке утреннего солнца, и на миг закрыла глаза. В такие моменты переставали существовать все проблемы. Не оставалось ничего, кроме маслянистой полутьмы.

Её вспугнула соседская машина, и она снова открыла глаза. С мощным гудением к дому подкатил большой, сверкающий экипаж, состоящий, казалось, сплошь из цветного стекла. Машина знаменитостей. Они могли себе такое позволить, тогда как она… Марта опустила взгляд на свои руки. Её кожа давно утратила нежность и эластичность, а в глубине затаился артроз, словно медленный крик, словно затяжной гром, с которым время кубарем катилось по её телу. Соседи вышли из машины, — их тела были моложавы и полны жизни, волосы шелковисто блестели в тёплом утреннем воздухе, — и, шутя и пересмеиваясь, двинулись к своему дому.

Вскоре Марта услышала, как в сад вышел её муж и, кряхтя, опустился на железный стул. Его суставы тоже тосковали по солнцу.

— С виду они кажутся такими молодыми…

— Кто, Марта?

— Наши соседи.

Мануэль не ответил. Она снова принялась за дело, слыша, как стул мужа поскрипывает от его лёгких покачиваний. Она представила себе, как он смотрит в небо, такое голубое и безоблачное. Он всегда смотрел в небо, покачиваясь на своём стуле, как будто там были все ответы, как будто там было время, которого им так недоставало. Время, — всегда всё было вопросом времени. Она снова занялась своими растениями. Бесшумно, словно привидение, в сад явился и домобот с чашкой чая в одной из своих нескольких рук.

— Хочешь чаю, Марта?

— Ты знаешь, чего я хочу, Мануэль.

— Опять ты за своё. Принимай вещи такими, какие они есть.

Марта не ответила. Она обнаружила сорняк, изрядно выросший, почему-то не попавшийся ей на глаза раньше. Неужто и зрение начинает ей отказывать? Вполне возможно. Она ухватилась за стебель обеими руками, сильно потянула и вырвала растение с корнем, отчего на гладкой поверхности газона возникла ямка.

— О боже!

Мануэль ничего не сказал, а лишь укоризненно косился на робота до тех пор, пока ему не почудилось, что тот опустил голову. Этот сорняк должен был обнаружить робот. Ещё несколько месяцев назад Мануэль запрограммировал его работать в саду по ночам: обогащать почву кислородом, уничтожать мелких паразитов, которые питались молодыми побегами, и удобрять корни азотосодержащими гранулами. Марта ничего не понимала в роботах, поэтому Мануэль надеялся, что она никогда не заглянет в память машины и не обнаружит эту интервенцию. Мануэль всё ещё покачивался, пока Марта старалась выровнять потревоженную почву.

— Я всё сделаю сама. Ничего не говори, я не допущу, чтобы эта машина к чему-нибудь прикасалась в моём саду, я и сама пока что прекрасно справляюсь. Ты посмотри на наш сад, он лучше любого соседского, и этого я добилась сама, без всех этих машин.

Мануэль не перебивал её, — она говорила всё тише, всё больше для себя самой. Он знал наизусть эту старую песню. Она просто не хотела принимать действительность как она есть, вот и всё.

— Сегодня приедет наш мальчик, ты хоть помнишь об этом?

— О боже! Конечно, сегодня утром я ещё об этом помнила, но потом вышла в сад…

Марта выпрямилась, вытерла руки о фартук и заспешила в дом. Мануэль остался один и продолжал наслаждаться солнцем. Когда на гравии подъездной дороги послышался шорох шин, Мануэль очнулся — то ли от дрёмы, то ли от забытья. Мир вокруг него упростился до примитивной картины из трёх цветовых пятен: синевы неба, белизны домов и зелени садов. Но теперь картина стёрлась. Он увидел, как из машины выходит его сын, улыбаясь ему, и эта улыбка вошла ему в кровь, словно горячий кислород, наполнила каждую клеточку его тела теплом, которое было гораздо интенсивнее весеннего солнца.

— Мама, я уже здесь.

— Сынок… Как хорошо, что ты приехал!.. Ты похудел… Наверно, ничего не ешь и ещё допускаешь, чтобы эти машины готовили тебе еду.

— Как и 99 процентов всех людей, мама. Ты одна из всех, кого я знаю, до сих пор имеешь в доме кухню.

— И так оно будет и впредь. Накрывай стол, Мануэль.

— Ладно.

Мануэль дал отмашку роботу, который тактично ждал в углу, а сам сел рядом с сыном. Алехандро кивнул в сторону робота.

— Это ведь очень старая модель, верно?

— Да, они уже дважды приходили, чтобы починить его, а нового мама ни за что не хочет.

— Но ведь они же бесплатные, папа. Каждый имеет право на замену, когда старый уже неисправен или модель устарела. Тебе надо бы как-нибудь посмотреть новое поколение: эти домоботы в пять раз эффективнее.

Мануэль улыбнулся сыну и пожал плечами. Потом стал наблюдать за домоботом, который быстро передвигался по дому на своих коротких ногах. Металлические мускулы сокращались и растягивались так быстро, что посуда мигом была снята с полок и с помощью манипуляторов, длина которых варьировалась, с аккуратностью до миллиметра расставлена на столе. Более эффективная модель? Ну да, вполне возможно. Его уже ничто не удивляло.

— Домобот, модель Х-3!

Робот мгновенно подчинился окрику. Он остановился перед молодым инженером и открыл свою переднюю панель управления. А Мануэль припомнил модель своей юности: по сравнению с этим чудом техники то была неуклюжая огромная машина, но она уже была способна сносно выполнять порученную ей работу: мести улицы, производить предметы, работать на поле, управлять самолётами. На миг перед его внутренним взором ожила картина: костёр, на котором горела одна из тех машин, а вокруг плясала и бесновалась группа приверженцев учения New-Age. С тех пор прошло так много времени, что эти воспоминания уже кажутся ему не своими, а, скорее, пришедшими из фильма или из романа, — они совершенно чужды его сегодняшнему дню. Какой же здравомыслящий человек откажется избавить себя от работы?

Алехандро закрыл панель, и робот снова перешёл в режим ожидания, удалившись в угол.

— Неплохо. Кажется, он ещё в хорошем состоянии, но меня не удивит, если вскоре возникнут проблемы. Ему больше десяти лет, а эти модели рассчитаны на срок не больше шести.

— Если он сломается, твоя мать, может, и согласится его заменить. Но это будет морока, нам придётся программировать его на то, чтобы он не выполнял многие из запрограммированных в нём функций. Твоя мать может отчекрыжить ему голову садовыми ножницами, если он приблизится к её саду.

— Сомневаюсь, чтобы она смогла это сделать: новые модели вообще не имеют головы. Они ещё менее антропоморфны, чем этот. Исследования показали, что его принимают тем лучше, чем меньше он похож на человеческое существо.

Марта осторожно внесла в гостиную кастрюлю. Она скривилась, увидев, как аккуратно и точно расставлены тарелки и разложены приборы на безукоризненно гладко расстеленной скатерти, но ничего не сказала. Здесь был её сын, и она не хотела ворчать, нарушая покой семейной трапезы. Они ели и болтали о пустяках.

Когда настало время кофе, они втроём переместились в сад. Дул лёгкий ветерок, шелестя банановыми листьями, и солнце нежно пригревало.

Марту потянуло в сон.

— Что-то я устала. Всё утро в хлопотах.

Мануэль принёс клетчатый шерстяной плед — старый и поношенный, но тёплый, — и укрыл её.

Мужчины неторопливо прихлёбывали кофе.

— У тебя новая машина?

— Да.

— Так хорошо идут дела в лаборатории?

— Ну да, по крайней мере, зарабатываю я достаточно, чтобы позволить себе больше, чем стандартную модель.

Мануэль коротко глянул на свою собственную машину, модель «Моносемейная-3». Он почти не пользовался ею, она была не особенно быстрой и совсем неэстетичной, но ему хватало. Собственно, ему хватило бы и гораздо меньшего.

— Я подумываю о том, чтобы бросить работу.

— Ты хочешь уволиться? Но ты же всегда мечтал о работе робото-инженера.

— Да, но… видишь ли… работа вовсе не такая интересная, как кажется. Совсем нет места для инноваций, всё конструируется строго по плану, в рамках стандартных заданий.

Мануэль кивнул и допил свой кофе, не сводя с сына глаз.

— И, кроме того… мне обидно, что всё, что я делаю, идёт в заслугу лишь нашему шефу.

— Доктору Сантибаньесу?

— Да. Ты его знаешь?

— Конечно, недавно он целых пять минут маячил на научном канале.

— Пять минут! О небо! Знаешь, что это означает?

— Сынок, не так уж я и стар. Это означает 300 евросекунд.

— На это можно было бы купить не только гораздо лучшую, но даже люксовую модель. Знаешь, во что обошлась мне эта машина? В пятьдесят евросекунд, это всё, что я скопил за все годы в лаборатории. Вот видишь? Это я и имею в виду. Сантибаньес всё забирает себе, нам ничего не остаётся. И я не единственный, кто так считает. Я не вижу другой возможности, как попытать счастья ещё в чём-то.

— И в чём же?

— Точно пока не знаю. Останусь, пожалуй, в области инженерной науки, но хочу попробовать в одиночку или, может, с поддержкой кого-то из коллег. Может, мы объединим свои усилия.

Мануэль припомнил счастливые лица молодых техников и инженеров, которые получили телевизионные минуты в награду за работу над инновативными, необычайными или просто забавными проектами. В их глазах горел такой же лихорадочный жар, как сейчас во взгляде его сына. Они молоды, они ещё не стали равнодушными и не хотят довольствоваться стандартными домами, стандартными машинами и роботами, — всем тем, что государство предоставляет каждому, даже если он палец о палец не ударил. Мануэль тоже когда-то переболел этой лихорадкой. До сих пор в памяти его компьютера хранился целый жёсткий диск с киносценариями, которые никого не увлекли, и множеством романов и рассказов, которые не заслужили ни одной секунды публичной презентации. Он не верил, что они были так уж плохи, но таких, как он, были сотни тысяч: с некоторым, но недостаточным талантом.

— Что ж, попытайся, если у тебя есть чувство, что лаборатория не обеспечит тебе будущее…

— Не обеспечит, нет, а время-то уходит, мне уже тридцать два.

Оба глянули на дом соседей: огромную виллу, втрое больше их собственного дома. И машин перед виллой было припарковано ровно в столько же раз больше: две спортивные и гигантский «мерседес».

— Как дела у мамы?

— Плохо, она всё бурчит себе под нос целыми днями и ужасно огорчается из-за каждой обнаруженной морщинки.

— За триста евросекунд она могла бы…

— Да, но это нереально.

— Я знаю. Может, если мне повезёт, если сильно повезёт…

— Сынок, не надо лезть из кожи, вещи таковы, каковы они есть. Большая часть человечества живёт и умирает в серости. И не так уж это и страшно. У нас хороший дом, машина и домобот. Большего мне не нужно. Есть телевидение и сеть, я могу читать и встречаться с друзьями. А если станет скучно, мы всегда можем подать заявление на отпуск, который полагается нам раз в два года. Последние два отпуска мы даже не использовали. Мне не нужны ни три машины, ни большая вилла.

Мануэль посмотрел на свои руки. Что-то он не мог припомнить их такими бледными и усеянными пятнами старческой пигментации. Он попробовал нащупать свой пульс. Сердечный ритм был нестабильный, мерцательный. Возможно, механизм передачи нервных импульсов работал уже не так исправно.

— Папа, я понимаю. Но это всё не то.

— Я знаю, сынок, я знаю. Попробуй, может, у тебя получится, может…

Алехандро сосредоточил взгляд на своём сером автомобиле. Хорошая инженерная работа. Когда он ехал сюда по автобану, машина скользила по дороге, как во сне. Дорогая бесполезная игрушка. Он посмотрел на своего отца, который сильно сдал за последние два года. Потом повернулся к старой женщине, дремавшей на железном стуле. Его мать была на пять лет старше отца. Он видел слегка пожелтевшую кожу, тяжёлые веки, разветвлённые морщинки вокруг глаз и ломкие соломенные волосы. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Потом решительно поднялся.

— Мне надо идти.

От этого Марта проснулась и растерянно огляделась, приходя в себя.

— Уже?

— Да, мне ещё надо заехать в лабораторию и кое-что сделать.

— Ты много работаешь, сынок, но это хорошо, это хорошо, не допускай, чтобы всё делали эти отвратительные роботы.

Мануэль встал и проводил сына до машины.

— Очень красивая машина.

— И скоростная.

Алехандро открыл дверцу, и целое облако световых указателей и голосовых предупреждений наполнило воздух, словно технологическая пыль, которую надуло ветром.

— Привет! — послышалось со стороны.

Оба обернулись. У ворот соседнего участка улыбалась девушка, на вид лет семнадцати. Она вела на поводке отвратительного вида собаку. Наверняка биологически модифицированная порода, однако и ей с известным интервалом приходится выделять мочу и кал. Алехандро напряжённо соображал. Улыбка девушки была ему знакома, но ему никак не удавалось совместить её с этим телом, полным чувственных изгибов. Искусственное тело высшего качества, биотехнологически модифицированное и доведённое до совершенства в самых мельчайших деталях.

— Привет, Лаура, что, идёшь гулять с собакой?

Только теперь Алехандро вспомнил: верно, это была соседка.

— Да, этот проклятый пёс доводит меня до отчаяния, он вообще не слушается. — Её улыбка лучилась ярче солнца. — Как дела, Алехандро?

— Хорошо, очень хорошо.

— Прекрасно, рада за тебя… Посмотрю, может, эта скотина хотя бы от прогулки угомонится и перестанет меня дёргать.

Собака начала лаять, будто хотела подтвердить свои права. Лаура потянула её за собой, и обе гордо зашагали прочь по тротуару. Отец и сын стояли и смотрели им вслед. На Лауре были короткие шорты, будто специально созданные для того, чтобы подчеркнуть покачивания её отменных ягодиц. Она на мгновение обернулась, будто хотела удостовериться в воздействии своей походки, после чего мужчины сконфуженно начали прощаться.

— Это… наша соседка?

— Да, ты же знаешь, она играет в одном из самых популярных сериалов, в комедии положений. На 21-м канале.

— Да, я это знал, но… я же не смотрю эти сериалы. Вернее, я вообще не смотрю телевизор, но я бы никогда не подумал, что…

— Тем не менее, сам видишь.

Машина тронулась почти бесшумно и скрылась в конце улицы. Мануэль ещё некоторое время постоял, чтобы проводить её взглядом. Он размышлял, хорошая ли это была идея — остаться жить в этом районе. Дом здесь был предоставлен им ещё до того, как этот квартал получил категорию А из-за своей близости к горам. До сих пор он отказывался переезжать отсюда. Он огляделся. Высокие деревья и великолепные сады тянулись вдоль улицы, и все дома были построены по индивидуальным проектам и оплачены очень большим количеством евросекунд. Может быть, действительно лучше было уехать отсюда. Он никогда не относился к капризам Марты всерьёз. Теперь он смотрел, как она снова увлечённо копается в саду. Ей бы больше подошло скромное соседство с такими же людьми, как она, а не со знаменитыми звёздами, вроде Лауры, которая не упускала ни малейшей возможности покрасоваться перед ними.

Мануэль ещё минутку постоял, чтобы издали разглядеть фигуристый силуэт соседки, которая всё ещё ругалась со своей собакой. Потом он сходил в дом и снова вернулся в сад с книгой в руках. Чтение было увлекательное — насколько, он заметил лишь когда уже не смог больше читать, потому что стемнело. Глаза заболели от напряжения. Он потянулся, чтобы прийти в себя. Из дома слышались звуки телевизора. Марта, как зачарованная, таращилась на голографический экран, который парил перед нею в воздухе. Мануэль слегка опешил, увидев на экране Лауру, соседку. В этой серии она шумно резвилась с главным героем сериала — по сюжету своим мужем — в кровати, тогда как другой, тоже голый, мужчина прятался под кроватью. За кадром то и дело включался громкий смех. Марта не смеялась. Мануэль тоже.

— Ты видел, какое у неё тело?

— Ну и что? А ты видела её мозги? Они по-прежнему такие же никчёмные, как в те времена, когда мы познакомились.

Марта повернулась к Мануэлю. Он смотрел на неё долгим взглядом: на её седые волосы, на кожу, обвисшую на шее. Потом снова взглянул на свои собственные руки. Он дотронулся до её тела, погладил ладонями, не сводя глаз с экрана. Он ощущал дряблую плоть, жёсткие кости, сухую кожу, тогда как большие груди занимали уже полэкрана. Марта ничего не сказала, она просто переключилась на орнаментальный канал, где музыка мягко сплеталась с фрактальными узорами.

— Ей столько же лет, сколько нам, Мануэль, столько же.

Мануэль сел рядом с ней, и она приникла лицом к его груди. Мануэлю нечего было ответить, но и вопросов у него тоже не было. Не было у него вопросов и в юности, когда было основано государство нулевой нужды. Он видел, как его отец вкалывал до изнеможения, а потом необходимость работать вдруг отпала. Всё делали машины, а резервы энергии, благодаря ядерному синтезу, стали неисчерпаемы. Деньги были лишними, государство предоставляло всё, что необходимо для комфортабельной жизни.

Но того, что было им обещано, не получилось. Это происходило у них на глазах, но они не смогли этому воспрепятствовать. Система нуждалась в чём-то, что приводило бы людей в движение, в чём-то таком, при помощи чего можно было купить бо́льшую машину или более просторный дом. Пришлось заново изобретать деньги.

Что представляло собой самую большую ценность? Перед чем люди больше всего преклонялись? Перед славой. Показаться по телевидению, стать знаменитым, известным, могущественным. За это готовы были платить. Только эта элита могла позволить себе роскошь — лучшие машины, лучшие дома, лучшую жизнь.

Жизнь, время, евросекунды. Пытаясь успокоить всхлипывающую жену, Мануэль припоминал время, когда были изобретены новые, чрезвычайно сложные методы лечения и омоложения. Людям больше не приходилось работать, они больше не старели и больше не умирали. Но эти новые методы были исключительно дороги. Может, и было возможным предоставить их в распоряжение всего общества — если бы этого захотели, — но теперь система уже установилась. Из-за невообразимо высоких цен в евросекундах новые достижения медицины оказались доступны только знаменитым и могущественным.

Старость и смерть, напротив, так и остались бесплатными для всех.

Content

Эдуардо Вакверизо
Цена денег