Рене Генон

«Слово[1] и Символ»

(Рене Генон: статья в «Regnabit» – 5-ый год – № 8 – Том X – Январь 1926).

Перевод с французского 2013 г.

В одной из своих последних статей (Regnabit, ноябрь 1925) преподобный отец Анизан крайне уместно и очень справедливо настаивал на важности и ценности символической формы для передачи теоретических доктрин религиозного и традиционного порядка. Мы позволим себе вернуться в свою очередь к этой теме, чтобы внести несколько дополнительных уточнений и показать ещё более отчетливо различные точки зрения, под которыми она может быть рассмотрена.

Прежде всего, символизм видится нам специально приспособленным к потребностям человеческой натуры, которая, не являясь натурой чисто интеллектуальной, нуждается в чувственной базе для того, чтобы подняться к высшим сферам. Человек композиционен, и его следует принимать таким, каков он есть: единым и одновременно множественным в своей реальной сложности, о чём, с тех пор как Декарт вознамерился установить между душой и телом абсолютно радикальное разделение, имеют тенденцию очень часто забывать. Чистому интеллекту никакая внешняя форма, никакое выражение, конечно, не нужны ни для того, чтобы постичь истину, ни для того даже, чтобы передать постигнутое в той мере, в какой это передаваемо, другим чистым интеллектам; но для человека это не так. По сути, любое выражение, любая формулировка, какими бы они ни были, являются передаваемым вовне символом мысли; в этом смысле сама речь есть не что иное, как символизм. Таким образом, между использованием слов и образных символов не должно быть противопоставления; эти два способа выражения скорее будут дополнять друг друга (впрочем, фактически, - они могут сочетаться, поскольку письмо изначально было идеографическим, а иногда даже, как в Китае, оно сохранило этот характер). Вообще говоря, строение речи носит характер аналитический, «дискурсивный» подобно человеческому разуму, собственным инструментом которого речь и является, и работе которого следует, воспроизводя её сколь возможно точно. Напротив, собственно символизм по сути своей синтетичен и тем самым в некотором роде «интуитивен», что делает его более пригодным, чем речь, в качестве опоры для «интеллектуальной интуиции», которая выше разума, и которую надо остерегаться смешивать с той низшей интуицией, к которой обращаются современные философы. Следовательно, если констатации различия недостаточно для удовлетворения, и желают говорить о превосходстве, то вопреки претензиям некоторых оно будет на стороне синтетического символизма, который открывает воистину беспредельные возможности восприятия, тогда как речь в значениях более определенных и законченных всегда ставит пониманию более или менее широкие границы.

Несмотря на утверждения, что символическая форма хороша только для простонародья, верно как раз обратное, или ещё лучше сказать, что она равно хороша для всех, поскольку помогает каждому более или менее полно и глубоко понять истину, которую она представляет сообразно мере его собственных интеллектуальных возможностей. Так наиболее высокие истины, которые никак не могли бы быть сообщаемыми или передаваемыми любым другим способом, становятся до определённой степени такими, когда они, если можно так сказать, инкорпорированы в символы, которые без сомнения сильно их скрывают, но являют их во всём блеске глазам тех, кто умеет видеть.

Означает ли это, что использование символизма – необходимость? Здесь следует делать различие: сама по себе ни одна внешняя форма не является абсолютно необходимой; все они равновозможные и второстепенные по отношению к тому, что они выражают или представляют. Так согласно учению индусов какая-нибудь фигура, например, статуя, символизирующая тот или иной аспект Божества, не должна рассматриваться иначе как «подставка», точка опоры для медитации; то есть, это простой «стимулятор» и ничего более. Один ведический текст даёт в этом отношении сравнение, которое превосходно освещает эту роль символов и вообще внешних форм: эти формы подобны лошади, позволяющей человеку совершить путешествие быстрее и с гораздо меньшим трудом, чем если бы он должен был совершить его собственными силами. Без сомнения, не будь в распоряжении этого человека лошади, он всё равно смог бы достичь своей цели, но насколько же более трудным путём! Если можно воспользоваться лошадью, то будет большой ошибкой отказаться от неё под предлогом того, что более достойно не прибегать ни к какой помощи; не так ли в точности поступают хулители символизма? Если путешествие долгое и утомительное, то хотя и нет абсолютной невозможности совершить его пешком, тем не менее, может оказаться поистине невозможным практически дойти до цели. Итак, существуют ритуалы и символы: они необходимы не абсолютной необходимостью, а в некотором роде необходимостью удобства, имея в виду условия человеческой натуры.

Но недостаточно рассмотреть символизм с человеческой стороны, как мы это делали до сих пор; дабы постигнуть всё его значение, надлежит равно рассмотреть его и с божественной стороны, если позволительно так выразиться. Уж если констатируют, что основание своё символизм имеет в самой природе существ и предметов и пребывает в совершенном согласии с законами этой природы, и коли полагают природные законы в сумме своей выражением и внешним проявлением божественной Воли, то не позволяет ли это утверждать, что символизм имеет, как говорят индусы, «нечеловеческое» происхождение или другими словами, что принцип его восходит намного дальше и выше человеческой природы?

Не без основания преподобный отец Анизан в начале статьи, на которую мы ссылаемся, приводит первые слова Евангелия от святого Иоанна: «Вначале было Слово». Слово, Logos есть одновременно Мысль и Речь: в себе Оно есть божественный Интеллект, который есть «поле возможного»; по отношению к нам, Он проявляется и выражается через Творение, когда в актуальном существовании реализуются отдельные из этих возможностей, которые как сущности содержатся в Нём извечно. Творение есть деяние Слова и поэтому также его манифестация, его внешнее утверждение; вот почему мир есть как божественный язык для тех, кто способен его понять: «Coeli enarrant gloriam Dei» («Небеса проповедуют славу Божию», Псалом XIX, 2). Не ошибался философ Беркли, когда говорил, что мир есть «язык, на котором Дух бесконечный говорит с духами конечными»; но ошибался, полагая этот язык не более чем ансамблем произвольных знаков, тогда как в реальности даже в человеческом языке нет ничего произвольного, всякое значение должно изначально иметь основание в некоем соответствии или гармонии между знаком и предметом или обозначаемой идей. Вот почему, получив от бога знание природы всех живых существ, Адам и мог давать им имена (Книга Бытия, II, 19-20); и все древние традиции согласно указывают, что истинное имя существа едино с его природой и с самой его сущностью.

Если Слово – это Мысль внутри и Речь вовне, а мир есть эффект божественной Речи, произнесённой в начале времён, то природа целиком может быть взята как символ сверхъестественной реальности. Всё, что существует в какой-либо модальности, имеет свой принцип в божественном Интеллекте и передаёт или представляет его на свой лад согласно своему порядку существования; таким образом, от одного порядка к другому всё сущее связывается во взаимном соответствии, содействуя всеобщей универсальной гармонии, как отражению самого божественного Единства. Именно на это соответствие, настоящую основу символизма мы уже намекали здесь же (декабрь 1925); вот почему законы низшей области всегда могут быть использованы для символизации реальностей высшего порядка, где они имеют своё высшее основание, которое одновременно есть их принцип и цель. Отметим в этой связи ошибку современных «натуралистических» интерпретаций древних традиционных учений, интерпретаций, которые просто-напросто переворачивают иерархию связей между разными порядками реальностей: например, символы или мифы никогда не обладали ролью представлять движение звёзд, а правда состоит в том, что среди них часто обнаруживают образы, инспирированные этим движением и предназначенные выражать аналогично совершенно иное, поскольку законы этого движения передают физически метафизические принципы, от которых зависят. Низшее может символизировать высшее, но обратное невозможно; к тому же, если символ не более приближен к ощутимому порядку, чем то, что он представляет, как может он выполнять предназначенную функцию? В природе чувственное может символизировать сверхчувственное; естественный порядок целиком в свою очередь может быть символом порядка божественного; а с другой стороны, если отдельно рассмотреть человека, не будет ли допустимо сказать, что и он есть символ, также как он «создан по образу Божиему» (Книга Бытия I, 26-27)? Добавим ещё, что природа обретает своё полное значение, только когда мы рассматриваем её как предоставляющую нам способ для возвышения к познанию божественных истин, а это в точности есть сущностная роль, признанная нами уже за символизмом .[2]

Эти соображения можно развивать почти безгранично; но мы предпочитаем оставить на усмотрение каждого совершение этого развития посредством усилий персонального размышления, так как ничто не будет более полезным; ведь эти заметки, как и символы, являющиеся их предметом, должны быть лишь отправной точкой для размышления. Впрочем, слова могут лишь очень несовершенно передать то, о чём идёт речь; тем не менее, есть ещё один не менее важный аспект вопроса, который мы попытаемся сделать понятным или, по меньшей мере, прозондировать кратким указанием.

Божественное Слово выражается в Творении, говорим мы, и это аналогично и с сохранением всех пропорций сопоставляется с мыслью, выражающейся в формах (здесь больше нет места разделению между языком и собственно символами), которые одновременно скрывают и проявляют её. Первоначальное Откровение – деяние Слова, как и Творение, так же вливается, так сказать, в символы, которые переносятся от эпохи к эпохе со времен возникновения человечества; и этот процесс является аналогом своего порядка самому процессу Творения. С другой стороны, не видим ли в этом символическом инкорпорировании «нечеловеческой» традиции своего рода предварительный образ, «предвосхищение» Воплощения Слова? И не позволяет ли это также узреть в определённой мере таинственную связь, существующую между Творением и увенчивающим его Воплощением?

Завершим последней ремаркой, поскольку мы не забываем, что это специальный Журнал Сакрального Сердца. Если символизм в своей сущности строго согласуется с «божественным планом», и если Сакральное Сердце является «центром божественного плана», как сердце одновременно реально и символически является центром существа, то символ Сердца сам по себе или в своих эквивалентах должен занимать во всех учениях, исходящих более или менее непосредственно из изначальной традиции, центральное положение, данное ему среди планетарного и зодиакального кругов Картезианцем, украсившим резьбой плиты Сен-Дени д’Орк (смотри Regnabit, февраль 1924); это как раз то, что мы попытаемся показать в других произведениях.

1

В оригинале “Verbe” – переведено в заглавии и далее по тексту как «Слово», согласно привычному для русскоговорящих читателей каноническому переводу Библии; однако точнее и ближе к заложенному смыслу было бы перевести как «Глагол», что находит отражение в употреблявшемся прежде выражении «Божественный Глагол».

2

Возможно будет не бесполезно заметить, что эта точка зрения, согласно которой природа рассматривается как символ сверхъестественного, вовсе не нова, и что в средние века она, напротив, очень часто принималась во внимание; это была как раз точка зрения францисканской школы, и в особенности святого Бонавентуры. – Заметим здесь, что аналогия, в томистском смысле слова, которая позволяет восходить от познания творений к познанию Творца, есть не что иное, как образ символического выражения, основанного на соответствии порядка природного и сверхъестественного.

Content

Рене Генон
«Слово и Символ»