Юлия Голубева

Калигула. Тень величия

По темным улицам Рима ехали два всадника. Встречные отряды ночных вигилов сдерживали окрики и почтительно приветствовали их, едва распахивался плащ на едущем впереди и становилась заметна преторианская кираса с нагрудными фалерами. Вигилы недоуменно оборачивались вслед и гадали, куда мог отправиться в столь поздний час префект претория.

Всадники обогнули императорские форумы, оставили позади Велабр и Бычий форум и по мосту въехали в Затибрский район.

— Господин! Зря ты не взял сопровождение! — поежился в седле спутник Макрона. — Не ровен час…

— Не трусь, Луп! — резко ответил Макрон. — Кто из грязного отребья посмеет напасть на нас? Только бы не заблудиться и вернуться к утру.

Он пришпорил коня, спутник последовал его примеру, и по Портовой дороге они поскакали к Эмпорию. Там, за складами, городская свалка, цель ночного путешествия.

Макрон с ужасом думал о том, что ему предстояло сделать. Едва зажглись в городе огни, как в дом к нему постучал непрошеный посетитель, и после краткой беседы с ним префект велел седлать лошадей. Просьба Силана убила его, но отказать своему новому другу он не смог, да и не захотел бы. Страшное происшествие, случившееся во дворце, ужаснуло его до глубины души. Узнай он об этом раньше, то успел бы предпринять какие-то шаги для спасения дочери той, кого он любил больше всех на свете, и чья смерть выбелила его волосы полтора месяца назад. Макрон не смирился с потерей возлюбленной, продолжая думать о ней, как о живой, и неустанно молить богов вернуть ее.

Теперь он обязан спасти ее дочь, отверженную собственным сумасшедшим отцом и обреченную на гибель. Как мог Калигула, боготворивший Клавдиллу, приказать убить их дочь? Почему он решил возвести вину за смерть матери на несчастного ребенка, которому подарили жизнь боги, оставив в утешение скорбящему вдовцу, едва оправившемуся от жестокой болезни после похорон жены?

Они с Лупом уже побывали у Хереи во дворце. Старый воин только и смог предположить, бессильно разводя руками, что маленькую Юлиллу по обычаю положили на дорогу рабы, но расспросы растерянной челяди ничего не дали. Подобрал ли кто-нибудь крохотный сверток с младенцем или ее, незамеченную, вместе с мусором свезли на городскую свалку уборщики улиц: ответы на эти вопросы и рассчитывал получить Невий Серторий, предприняв путешествие за Эмпорий.

Неудачи, однако, продолжали преследовать их. Смотрители ничего не знали, но под гневным взглядом префекта претория они до утра ворошили мусор, свезенный недавно из городской черты. Ребенка не было.

С этой вестью усталый и расстроенный Макрон, едва пропели петухи, стучался в дом Силана.

I

Io, Saturnalia! Праздник бил ключом в Капуе, ворвавшись в размеренный распорядок жизни горожан. Город гулял, искренне полагая, что золотой век вернулся на эти недолгие дни. Эдикт нового цезаря, возвестивший о Ювеналиях, новом празднике, продолжающем любимые Сатурналии, вызвал радость и всеобщее ликование. Суды и школы закрылись, все наказания были отсрочены. В эти дни горожане пировали, устраивали различные игры, дарили друг другу подарки. Дни и ночи напролет по улицам носились толпы в цветочных венках, опьяненные вином и вседозволенностью. Рабы наравне с хозяевами веселились, пили в кабачках за одним столом с гладиаторами и тискали дешевых шлюх, покупая любовь и выпивку за подаренные хозяевами деньги. Io, Saturnalia!

Лишь один дом на окраине в эти веселые дни стоял тихий и темный. В первый день праздника хозяин, облаченный по обычаю в темную тогу, устроил пир для домашних рабов, лично прислуживая за столом в память о легендарном времени, когда все еще были равны, вручил каждому небольшую безделушку и несколько ассов, и приказал, чтобы ни один не возвращался до конца Ювеналий. Рабы перешептывались украдкой, с грустью рассматривая скудные дары. Старому кравчему досталась статуэтка Венеры, а молоденькой рабыне — дешевая фибула для мужского плаща. Тихо меж собой рабы обменивались безделками или бежали в лавку скупщика выручить лишний асс на выпивку.

Клавдию, как и любому патрицию, был ненавистен любимый праздник черни. Унизительно было прислуживать рабам с разным цветом кожи, играть по обычаю с ними в кости за хозяйским столом и слушать иступленные вопли «Io, Saturnalia!». Сегодня Клавдию совсем не везло. Собственным слугам проиграл две сотни сестерциев, отложенных на покупку дешевой ткани для их же туник. Рабы усиленно делали вид, что не замечают хмурого чела хозяина, и нагло делили меж собой звонкие монеты.

Ну вот, наконец-то, дом стих. Слуги ушли, отпущенные на дни Сатурналий, и Клавдий, вздыхая и хромая сильнее, чем обычно, погасил все огни в атриуме и над дверью снаружи — предосторожность, чтобы не нагрянули незваные гости.

Неслышной тенью в таблиний скользнула Кальпурния и нерешительно остановилась перед столом, за которым сидел Клавдий, погруженный в невеселые думы.

— Девочка моя! — лицо старика на миг осветилось улыбкой. — Проходи, не стесняйся моего дурного настроения. Я припас для тебя подарок.

Из капсы, стоящей на столе, Клавдий достал ожерелье из мелкого жемчуга.

— Вот, привез из Рима для тебя.

— Но позабыл там свое веселье.

— О каком веселье может идти речь, если произошло столько печальных событий, — вздохнул Клавдий и нахмурился.

Кальпурния осторожно промокнула кончиком туники нежданно выступившие на глазах слезы.

— Жаль Юнию. Мне искренне нравилась эта красавица, она так щедро одарила меня перед отъездом. О Великая Мать, неужели это было всего лишь два месяца тому назад?

— Рождение ребенка причинило ей жестокие муки, но умерла она тихо и без страдания, истекая кровью. Хотя Харикл и клялся мне перед ларарием, что кровотечения не должно было быть, он сделал все верно.

— И ты поверил? — спросила Кальпурния.

— А почему нет? В ту ночь случилось много необъяснимых и странных вещей, — Клавдий вдруг понизил голос и придвинулся ближе к Кальпурнии. — В тот миг, когда последний вздох слетел с ее уст, сильный порыв ветра потушил все факелы и светильники во всем Риме. Город разом окутала тьма. А все присутствующие явственно слышали осторожные шаги рядом, и каждого во дворце коснулись крылом боги смерти. Будто пометили своей печатью.

— А Гай Цезарь? — с ужасом спросила Кальпурния.

— Я не знаю, что он испытал в ту страшную ночь, он все время был рядом с Клавдилллой, она что-то сказала ему перед смертью. И после этого наш император так переменился.

Клавдий склонил голову и надолго задумался.

— А может, — наконец заговорил он вновь, — эти перемены произошли в нем после похорон и долгой болезни. Я уверен, что Юния стала богиней, но не светлой, как Август, а темной спутницей Гекаты, которой она поклонялась всю жизнь. — Кальпуриния слушала Клавдия, затаив дыхание. — В погребальный костер на глазах у всех ударила молния, в тот же миг Калигула упал замертво, а когда мои племянницы поднялись, чтобы собрать останки в золотую урну, то не нашли ничего, кроме пепла от дров.

Кальпурния испуганно вскрикнула и поспешно зажала рот рукой.

— К сожалению, я поздно догадался, — продолжил Клавдий свой страшный рассказ, — что Гай Цезарь последовал во тьму за любимой, и врата царства мертвых захлопнулись за ним. Лишь обманом удалось мне заставить его вернуться к свету. Но теперь я не знаю, верно ли тогда я поступил. Он стал совсем другим. Будто все злое и порочное в его душе проросло наружу, заглушив доброе и человечное. Он приказал даже уничтожить свою дочь, при всех обвинив малютку в смерти матери. Не пожелал поднять на руки и дать имя. А мы все так привязались к этой прелестной крошке, которую он даже и не видел. Маленькая Юлилла, как две капли воды, походила на мать, только глаза зеленые и волосы рыжие, как у отца.

Клавдий не выдержал и разрыдался. Кальпурния ласково погладила его седую голову, уже не пытаясь сдерживать своих слез.

— А где сейчас Юлилла? — спросила девушка. — Ее спасли от несправедливого гнева отца?

— А кто посмел бы ему перечить в тот миг? Видела б ты его сумасшедший взгляд. Рабы отнесли Юлиллу на дорогу, и она пропала. Я знаю, что тайком Макрон пытался разыскать ее, но опоздал. Может, ее отвезли на городскую свалку или кто-то из прохожих подобрал. Мне страшно представить, какая участь ждет малютку. Ее ждет жалкая судьба рабыни. Лучше б голодные бродячие псы сожрали ее, чем… Вскрик Кальпурнии перебил его торопливую речь. Клавдий увидел, как потемнело ее лицо, и ярким блеском загорелись глаза.

— Дочери Юнии уготована иная участь! — возвестила она чужим голосом, и глаза ее засияли еще ярче. — Она возвысится над всеми живущими!

До смерти напуганный Клавдий резко толкнул девушку, и она упала без чувств. Старик затормошил ее.

— Что с тобой?

Лицо ее просветлело, и она открыла глаза.

— Все в порядке. Наверное, твой рассказ.

— Ты говорила со мной, но это был не твой голос. Тебе было видение? Кальпурния с недоумением посмотрела на него, и Клавдий смутился, осознав, какую глупость только что совершил. Клавдилла пыталась что-то сказать ему, а он, старый дурак, испугался. А ведь можно было найти ответы на многие вопросы, что мучили его.

Он иступленно затряс Кальпурнию за плечи, пытаясь разглядеть тот неземной блеск в ее глазах.

— Не уходи, Юния! Я узнал твой голос! Поговори же со мной! — кричал он, не замечая, как дрожит и со страхом смотрит в его искаженное болью лицо девушка. Порыв его иссяк, едва он понял тщетность попытки. — Скажи мне самое важное, Клавдилла, — тихим голосом, без всякой надежды, попросил он. — Что ты сказала Калигуле перед смертью?

Но глаза Кальпурнии закатились, и она снова лишилась чувств. Клавдий обнял ее и горько зарыдал.

В императорском дворце на Палатине шла подготовка к празднеству нового года. Колонны обвивали гирляндами лотоса, привезенного с берегов Нила, статуи богов в атриуме облачали в новые одежды и повсюду устанавливали вазы с дивными ароматными цветами. На кухне тоже царила суета, повара готовили у жарких печей, обливаясь потом, челядь сбивалась с ног, разбирая повозки со снедью, привезенной с разных уголков римской империи. Император в очередной раз собирался поразить Рим великолепием и щедростью. В триклинии натягивали тент и привязывали к разноцветным лентам наверху первую партию корзинок с дарами для гостей, тащили наверх мешки с цветочными лепестками, что по замыслу, должны были осыпать гостей во время пира. Танцовщицы и актеры репетировали, а рабы расставляли столы и ложа, покрывая их драгоценными тканями и обрызгивая благовониями. Господа еще не поднимались со своих затканных золотом постелей, несмотря на утреннюю суету.

Виниций, проснувшийся еще на рассвете, перечитывал любимые строки Катулла, изредка вскидывая глаза на обожаемую жену, что сладко почивала рядом. Но неожиданный детский крик, заставил Юлию Ливиллу поморщиться во сне и открыть глаза.

— Опять мальчишка Луций просит молока, — улыбнулся ей Марк. — Агриппина жалуется, что он без конца голоден.

— Ей ли жаловаться, — молвила Ливилла, протягивая мужу руку для поцелуя. — Кормилица дает ему грудь и меняет пеленки, а мать преспокойно почивает в другом крыле дворца, даже не слыша плача сына, — досада послышалась в ее последних словах. — Надо попросить брата отвести кормилице с ребенком другую спальню. Мне надоело просыпаться среди ночи от криков маленького Агенобарба. Он такой же громкий и буйный, как его отец.

Занавес откинулся, пропуская в кубикулу Агриппину.

— Кажется, супруги перемывают мне косточки, — сказала она. — А я вот зашла пожелать вам доброго утра. Опять Луций безобразничал ночью? У тебя под глазами темные круги, сестра. Не спалось? Я уже решила сегодня отправить их с кормилицей в дом сестры Агенобарба. Пусть Домиция Лепида позаботится о мальчишке.

Юлия и Виниций переглянулись, и Ливилла подумала: «Когда у нас с Марком появятся дети, я никогда не стану отсылать их с глаз подальше», а вслух сказала:

— Ты верно рассудила, сестра. В тихом доме Лепиды ему будет лучше, чем в шумном дворце.

Агриппина равнодушно пожала плечами и тут же позабыла о сыне, вспомнив, с какой новостью пришла к сестре.

— Надеюсь, для вас не секрет, с кем уже вторую ночь делит ложе наш император?

Ливилла привстала от изумления. Агриппина, всласть помолчав и насладившись ее потрясением, наконец с деланным небрежением произнесла:

— Энния Невия.

Позабыв о наготе, Юлия вскочила и принялась нервно расхаживать по кубикуле.

— Не может быть! — восклицала она, заламывая руки. — Юнию похоронили совсем недавно, и Гай любил ее больше жизни! Неужели он так быстро утешился? Да и с кем? С кривозубой Эннией?

— Ну, ну, Ливилла, — отозвался Марк. — Невия красива, не стоит искать в ней недостатки. Они есть у каждой женщины.

Ливилла негодующе фыркнула. Агриппина открыто забавлялась ее состоянием.

— Я считаю, наш император поступил, как всегда, мудро, — продолжал Марк, делая вид, что не замечает злых взглядов жены. — Страшная болезнь из-за смерти Юнии едва не свела его в могилу. Для всех будет лучше, если его горе утихнет, и разум восстановится от пережитых потрясений. Гай, да и все мы, никогда не забудем божественную Юнию, но надо продолжать жить. Ведь ее отсутствие не мешает нам веселиться на пирах и играх, которые устраивает император для Рима? Сказав это, он испытующе посмотрел на жену.

— Но Энния-то какова! — вскричала Юлия.

— Она давно признавалась мне, как сильно влюблена в Калигулу, — проговорила Агриппина. — Просто добилась своего. Она когда-то рассказывала, что наш Гай даже обещал жениться на ней, но обманул, промолчав, что помолвлен с Клавдиллой. Она тогда так сильно переживала. Потом наладилось с Макроном, но теперь-то она заставит брата исполнить клятву.

— А вот это вряд ли, — заметила Ливилла язвительно. — Кое-кто не позволит ей этого. Неужели ты, Агриппина, позабыла о Друзилле, что не меньше Эннии бесновалась и сходила с ума от того, что брат верен своей супруге?

Поймав изумленный взгляд Виниция, Юлия прикусила язычок, да поздно. Но ее спасла Агриппина.

— Нас, кстати, звали завтракать в покои императора. Думаю, он удовлетворит наше любопытство. Если, конечно, уже не приказал вышвырнуть Эннию из дворца, чтобы не смущать нашу нравственность.

Ливилла хмыкнула и не удержалась от колкости: — Да уж, конечно. А Макрона не забыли позвать?

Лучи солнца нашли хозяина дома в таблинии. Макрон еще не ложился и разбирал, бурча под нос ругательства, неотложные бумаги. Слуги уже доложили ему, что госпожа исчезла из дома. И он догадался, куда направилась и где сейчас его жена. Наверное, уже бывшая.

Как изменила привычный уклад жизни смерть Клавдиллы! Так же, как когда-то и ее приезд в Рим. Но теперь перемены произошли к худшему. Разбито сердце на мелкие кровоточащие осколки, поломана линия судьбы. В таблиний неслышно ступил слуга и почтительно положил перед префектом претория таблички. Приглашение на завтрак к императору. Что ж, чаша унижения сегодня будет осушена до последней капли. Макрон тяжко вздохнул и повелел принести воды для умывания и парадную тогу.

Все близкие родственники собрались в спальне императора за роскошно накрытым столом. Макрон, едва ступив в просторную кубикулу, сразу уловил взгляды, направленные на него. Насмешливые — сестер цезаря, сочувствующий — Виниция, смущенный — собственной жены. Калигула же откровенно зевал, показывая зубы. Огромное ложе даже не потрудились задернуть занавесом, демонстрируя всем смятые простыни в пятнах вина.

Префект претория, стараясь не выдать обуревавших его противоречивых чувств, приветствовал императора, и затем остальных. Эннию с наспех прибранными волосами он подчеркнуто не заметил.

— Знаешь, Макрон, — Гай наконец-то обратил на него взгляд бесстыжих зеленых глаз, — тебя, моего лучшего друга и самого надежного советчика, я позвал для того, чтобы сообщить важную новость. Ты вновь стал холост. — И громко расхохотался. — Мы решили с утра начать пирушку в честь твоего развода. Сегодня ранним утром мой эдикт вывесили на форуме. Не могу же я за спиной приятеля спать с его женой. Императору не приличествует совершать подобные поступки. Граждане Рима сочтут это дурным примером. Нравственность превыше всего! Вот мой новый девиз.

Макрон вежливо поклонился Гаю, стараясь не показать глубокой обиды, и ответил:

— Ты бесконечно мудр, мой цезарь. Приняв от сената титул Отец Отчизны, достойный тебя и твоих деяний, ты не мог поступить иначе. Я глубоко ценю то, что ты сделал для меня.

Смущенная Энния глотнула вина и закашлялась. Калигула без церемоний звонко хлопнул ее по спине.

— Сегодня был провозглашен еще один развод. Кассий Лонгин бросил мою любимую сестричку и уехал в Малую Азию. Не хочешь жениться на Друзилле?

Макрона едва не передернуло от ужаса и отвращения.

— Я подумаю, мой повелитель. Но, если изволишь приказать…

— Нет, не изволю. Я не властвую над сердцами своих подданных. Это было бы жестоко по отношению к близким мне людям. Ну, давайте же совершим возлияние моей прародительнице, чтобы она устроила судьбу нашей Друзиллы! А где, кстати, эта девчонка? Я дважды посылал за ней раба.

Все промолчали и выпили вино, догадываясь, что Друзилла едва ли появится во дворце после истории с Эннией. Вслед за этим возлиянием чашу вновь поднял префект претория.

— Я хочу совершить возлияние в честь нашего императора, — сказал он, подобострастно кланяясь. — Вчера сенат оказал ему небывалые почести, прибавив к его славному имени еще новые титулы. Цезарь Добрый и Цезарь — Отец Армий.

Калигула горделиво выпрямился.

— Скажу без лишней скромности — я это заслужил. К тому же сегодня по моему приказу начинается строительство нового дворца на той стороне Палатина, что обращена к форуму. Дворец Тиберия более не достоин меня! Я поселю здесь хромого заику Клавдия. Уже решил.

Громкие рукоплескания завершили его краткую речь. Макрон хлопал громче всех и радостно улыбался.

II

После завтрака Калигула предложил всем пройти к стройке. Он не торопился, когда рабы облачали его в тогу, и весело острил, прекрасно зная, что под мелким дождиком стоит процессия жрецов и ждет начала церемонии освящения места нового дворца. Макрон хотел откланяться, сославшись на неотложные дела в курии, но ему не позволили уйти. Энния, блистая новым ожерельем из сапфиров, потупив голову, изредка вставляла робкое словцо в разговор сестер. С бывшим мужем она боялась встречаться глазами.

Неожиданно Калигула подозвал ее и небрежным жестом указал на кровать. Невия покраснела под насмешливыми взглядами.

— Наш брат похотлив, точно фавн, — шепнула Агриппина. — Нам что, отведена роль наблюдателей его любовных игр?

— Еще чего, — возмутилась Ливилла.

Побледневший Макрон изо всех сил пытался выглядеть невозмутимым. Но, к облегчению присутствующих, таким же небрежным жестом император показал им на дверь и добавил, что пусть начинают церемонию без великого понтифика.

Растерянная Энния поднялась по приставной лесенке на ложе и неловко стала стягивать тунику. Она еще не успела опомниться от резкой перемены в ее жизни.

Все произошло так внезапно. Два дня назад она допоздна засиделась в гостях у Агриппины, пригласившей ее поужинать, но не захотела остаться ночевать, а попросила служанку проводить к своим носилкам.

Проходя сквозь таблиний Тиберия, она столкнулась там с Калигулой, и он подхватил ее на руки и отнес к себе в спальню. В его крепких объятиях она почувствовала себя на вершине блаженства. Еще бы! Столько ждать и надеяться! Но искра былой любви к Гаю, ярко вспыхнувшая в душе, безжалостно была затоптана, когда он овладел ею на ложе, даже не сняв с себя сандалий. А на утро приказал остаться во дворце и запретил возвращаться к Макрону. Тело ее болело от грубых ласк, граничивших с жестокостью, и сердце ныло от несправедливости и жалости к себе и мужу.

Грубый окрик Гая отвлек ее от невеселых дум, и она торопливо развязала сандалии. Жесткие пальцы вцепились в ее роскошные волосы. Цезарь запрокинул ей голову и впился зубами в нежные губы. Она застонала от боли. Он сдавил ей грудь, ущипнул, принуждая к покорности, и она, стиснув зубы, повиновалась, раздвинув ноги.

К счастью, раздался звон медного гонка, и Калигула недовольно рявкнул:

— Кого принесло?

— Мой господин, — из-за занавеса показалась голова Хереи. — Ты велел предупредить, когда придет скульптор. Он здесь.

Калигула кубарем перекатился через Эннию и выбежал, крикнув ей:

— Пошла прочь!

Девушка, прикрывая грудь туникой, разрыдалась от унижения и стала поспешно одеваться. Ей хотелось забиться в самый дальний и темный угол, чтобы там смыть слезами свой позор.

Хмурый маленький человечек простерся ниц, едва показался император.

— Ты принес? — дрожа от нетерпения, спросил Калигула, пожирая глазами небольшой деревянный ящик. — Никто не видел, что там?

Скульптор отрицательно помотал головой.

— Отлично! Кассий, рассчитайся с ним. Дай столько, сколько он попросит, — сказал Гай и, склонясь к преторианцу, едва слышно добавил: — Вели выдернуть ему язык и перебить пальцы. И оплати ему это тоже. Щедро.

Изумленный до крайности Херея кивнул и поднял ящик с мраморного пола.

— Не трожь! — хрипло выкрикнул Калигула. — Я сам!

Он выхватил ящик из рук остолбеневшего Кассия и поспешно вышел. Шаги замедлил он только перед входом в свои покои. Эннии там уже не было, простыни она заботливо задернула, стол с остатками завтрака убрали рабы.

Гай нетерпеливо отдернул занавес с потайной ниши и наконец приподнял крышку ящика. Среди опилок покоился бюст из темного мрамора. Сдерживая благоговейную дрожь в руках, Калигула приподнял его и осторожно поставил на возвышение, установленное в нише.

— Вот мы и встретились, моя бессмертная любовь, — с нежностью произнес он и расплакался. На него с постамента смотрела темноликая Юния.

Трепетной рукой Калигула погладил завитки ее волос и провел пальцами по щеке. Он помнил свои ощущения от прикосновений, когда она покоилась на погребальном ложе. Такая же прекрасная и холодная. Подземные боги даровали им краткое блаженство встреч в царстве мертвых. Такой он запомнил ее. И вот она вернулась к нему в образе темной богини, сотворенной умелыми руками скульптора. Гай приник в поцелуе к хладным мраморным устам.

— Милая, любимая, — голос его срывался. — Я вечно буду любить тебя. Я остался совсем один, и тоска сводит меня с ума. Знала бы ты, как я ненавижу их всех. Ненавижу за то, что они живы, и я вижу их лица, а ты навсегда ушла от меня. Я отомщу им за то, что они осмелились жить, и каждый из них выпьет до дна чашу моей мести. Я обещаю тебе, моя звездочка. Ты будешь гордиться мной!

Он бы еще долго беседовал с мраморной Юнией, но Кассий Херея напомнил ему, что фламины и прочие жрецы продолжают мокнуть под дождем, дожидаясь начала освящения. Калигула горько вздохнул, задернул плотный занавес, прикрыв потайную нишу, и вышел из кубикулы.

Макрон возвращался на Эсквилин. Известие о своем внезапном разводе, услышанное из уст императора потрясло его. Потрясло не то, что он лишился жены, потрясла подлость того, кто называл его своим другом. Ничего другого он не ждал от тщеславной и мелочной Эннии. Она мечтала о пурпурном плаще императрицы Рима и с радостью прыгнула в постель поманившего ее Калигулы. Только вот сделает ли он ее императрицей? Макрон мрачно усмехнулся.

Ему вспомнилось предложение Калигулы жениться на Друзилле, и он вздрогнул от отвращения. Весь Рим судачил о ее расставании с Кассием Лонгиным. Префект знал от бывшей любовницы, что тот был влюблен в Клавдиллу. И его бегство из Рима в провинцию казалось Макрону мудрым решением, как и то, что он наконец-то бросил неверную и недостойную его жену. Интересно, оскорбил ли этот развод императора? Если так, то Лонгину несдобровать. У злобного и мстительного Калигулы длинные руки.

Долгий день кануна январских календ преподнес Макрону еще одну неожиданность. Номенклатор у дверей дома озадачил его известием о таинственном госте, прячущем лицо и нетерпеливо ожидающем в осциуме. Неужели новая неприятность, подумалось префекту претория, и он не ошибся.

Гостем, закутанным в плащ, оказался Марк Юний Силан.

— Нас никто не должен видеть вместе, мой друг, — горячо зашептал он, повиснув на огромной руке Макрона и пугливо озираясь.

— Что случилось? — так же шепотом спросил префект, которому передалось состояние сенатора. Они наглухо задвинули занавесы в сквозном таблинии, повелев никому их не тревожить. Единственный человек, кто непременно нарушил бы подобный приказ, теперь навсегда покинул этот дом. Любопытная Энния.

— Наш император сошел с ума, — мрачно сказал Силан. — Сегодня такое творилось на церемонии освящения строительства…

Затаив дыхание, Макрон весь обратился в слух.

— При всей коллегии жрецов и фламинах он вдруг начал рассказывать о давнем пророчестве Фрасилла. О том, что Римом будет править божество, рожденное не в Вечном городе, и распространит свою власть по всему миру. Его появление тысячу лет назад предсказано мудрецами Востока, и Фрасиллу открылось это пророчество благодаря долгому изучению небесных светил. Мы не сразу поняли, к чему клонит наш император. Но когда он во всеуслышание объявил, что пророчество не о ком-нибудь, а о нем.

Макрон громко выдохнул.

— Наши глупцы пали перед ним ниц, ни на миг не усомнившись в этой бессмыслице. Я был вынужден последовать всеобщему примеру, это нетрудно было сделать, так как от ужаса у меня ноги подкосились, и я рухнул в холодную грязь. Я уловил некоторое недоумение на лицах его сестер, но все вокруг так превозносили обожаемого императора-бога, что, естественно, им показалось неуместным выражать свои сомнения. К тому же быть сестрами божества — почетно и в высшей степени приятно. Калигула сказал, что на торжественном пиру вечером откроет тайну своего истинного происхождения. И все почли это за величайшую милость.

Силан умолк, теребя край плаща. Макрон потирал лоб и тоже молчал, осмысливая услышанное. Смерть Юнии принесла великие беды Риму!

— Ты не верил, сенатор, в его любовь к твоей дочери, — сказал Невий Серторий. — Но посмотри теперь, что сделала с ним ее гибель!

Юний вспыхнул и гневно посмотрел на Макрона.

— Ты тоже любил ее, — запальчиво возразил он, — но не сошел с ума и не приказал бы выбросить ребенка, которого родила она в муках, доверив ему.

— Я — не он, — вымолвил Макрон. — Возможно, я любил ее немного меньше. Нам не измерить глубину его горя.

Силан махнул рукой.

— Рим в страшной опасности. Какие еще безумства учинит Калигула? Я помню его мальчишкой в Антиохии. Он и тогда плел невесть что о своем предназначении. Моя бедная девочка верила ему и во всем подражала. Германику недосуг было заниматься воспитанием сына, а Агриппина слишком баловала мальчишку и без конца разъезжала с мужем, вместо того, чтобы осесть в Риме, как добропорядочной матроне, и воспитывать детей. Уже тогда, в Сирии, я заметил, что Сапожок не в своем уме. А Клавдилла и слушать ничего не желала, даже наперекор Тиберию пошла, когда он противился их браку.

— Что нам за дело до безумств Калигулы? — возразил Макрон. — Пусть себе творит, что хочет. Пока он считает, что цель его жизни — бесконечные празднества и огромные растраты, мы будем править империей и богатеть. Я знаю, что тебе подчинен сенат, и все незаконные сделки проходят при твоем участии. Не удивляйся, мой друг, я давно осведомлен о твоих способностях к легкой наживе. Я оставлю себе моих преторианцев и армию. Завоевательные походы приносят немало прибыли, помимо триумфов. А знаешь, как наживаются те, кто поставляет армии провизию, оружие и лошадей? И если Гай Цезарь перестанет быть нам угоден, на смену ему уже есть Гемелл, твой воспитанник. Думаю, через год он будет в состоянии заменить Калигулу. Мы — власть и опора Рима, хотя наш сумасшедший не должен об этом догадываться.

Силан молчал, но Макрон видел, что слова его поняты верно и, скорее всего, одобрены.

— Что ж, — наконец произнес сенатор, — причин для беспокойства нет. Пока нет, — поспешил он добавить. — Думаю, мы поладим с тобой, мой друг. Память о моей дочери связала нас нерушимыми узами, и, предав друг друга, мы предадим Юнию.

Макрон заметил, как блеснула слезинка в уголке глаза собеседника.

— Если б ты мог стать моим зятем, а не проклятый Калигула, — с грустью сказал Силан.

И Невий со стыдом вспомнил о своем малодушии. Ведь тогда, перед свадьбой, он так и не смог решиться похитить Клавдиллу и увезти из Рима. Проклятая жажда власти застила глаза, да и явная ненависть Юнии заставила в последний миг передумать. А ведь сейчас он мог поклясться, что она все же любила его, хотя и не так страстно, как Гая, но любила.

— Я до сих пор боготворю ее, — произнес он, глядя в мутные глаза старика. Сильно постарел Силан, потеряв единственную дочь. — После ее смерти я не сближался ни с одной женщиной. И никогда впредь не сделаю этого. Сегодня император особым эдиктом развел меня с женой. Энния Невия теперь делит с ним ложе.

Силан ахнул и безвольно опустился в катедру, держась за сердце.

— Да, — тихо произнес он. — Нам не измерить глубину его горя.

И печально усмехнулся.

III

Каждая женщина помнит о своей первой любви. Одна хранит добрую память, иная — разочарование и боль. Но что делать, если эта первая любовь продолжает терзать и мучить всю жизнь? А сердце переполняется то прекрасными воспоминаниями, то душной ненавистью?

Память Друзиллы хранила каждую подробность их отношений с Гаем. И порой, закрывая глаза, она будто наяву видела пред собой лицо брата, шепчущего преступные слова любви, и чувствовала силу его объятий. Она никогда не признавалась ему, что влюбилась в него еще маленькой девочкой, и что сама подстроила их первую близость. В силу врожденного коварства ей было выгодно, чтобы люди осудили Гая и пожалели ее, соблазненную собственным братом. Калигула, виноватый перед ней, уже не мог разорвать цепкий круг порочной связи, страшась упреков сестры и ее угроз покончить с собой. Но стоило вернуться Юнии в его жизнь…

Друзилла проснулась от мучительной боли, резко села и разрыдалась, уткнувшись лбом в колени. Соперница умерла, но все осталось по-прежнему. Она — нелюбимая и нежеланная. Гай даже сейчас отвергал ее, не в силах простить обман, которым она выманила его из царства мертвых, где он был с ней, своей мертвой женой. Проклятый Клавдий! Это он виноват во всем. Она испугалась угроз. Да что он сделал бы ей — сестре императора?!

Истеричные всхлипывания прекратились, Друзилла перевела дыхание. Надо держать себя в руках. Еще не все потеряно! Она вернет любовь брата! Вернет во что бы то ни стало. А старый заика поплатится за то, что препятствовал этому.

Спящий рядом мужчина пошевелился, и рука его легла ей на бедро. Друзилла нахмурилась и брезгливо отстранилась. Этот жалкий напыщенный красавчик успел набить ей оскомину. Девушка передернула плечами. Заманив к себе на ложе Ганимеда, она сполна отплатила Кассию за измену. Ей припомнился его отъезд в Малую Азию, и она весело улыбнулась.

Друзилла и Кассий не разговаривали меж собой еще с похорон. Она видела, как он страдает, но его душевные муки вызывали у нее лишь злобу и негодование. Из чувства мести она даже вернулась в свой дом, покинув шумные покои дворца. Но не только поэтому. Кассий догадался, что произошло меж ней и братом. И вот она явилась вымещать на нем свою злость. Он терпел, стиснув зубы, стараясь не отвечать на насмешки и открытые издевки, замкнулся в себе.

Он сам подал прошение императору и, пряча глаза, попросил развести их как можно скорее, дескать, ему пора уезжать, а уговорить супругу переехать в Малую Азию он так и не смог. Недовольный Калигула предложил было лично заставить Друзиллу повиноваться мужу, но Кассий решительно отверг это великодушное предложение. «Змея не должна покинуть столь тесный клубок своих сородичей», — думалось Лонгину, и с тех пор про себя он звал жену не иначе, как «моя змейка».

Змейка, едва Калигула сообщил ей о разводе, оставила дворцовые покои и с вещами перебралась к нему в дом, не упустив возможности испортить Кассию последние дни пребывания в Риме. Виниций не преминул, однако, пояснить другу, что накануне с братом у нее вышла крупная размолвка.

Друзилла страдала от одиночества, но не искала сближения с великодушным Кассием, а продолжала открыто над ними насмехаться, поминая Клавдиллу при каждом удобном случае. Лонгин, как мог, избегал с ней встреч под одной крышей, но это редко ему удавалось. Змейка с поразительным упорством выслеживала его.

Наступило последнее утро. Вещи Лонгина были собраны и погружены в обоз, сопровождающие рабы уже ожидали на улице, но хозяин медлил, стоя перед ларарием. Он все никак не мог решиться переступить порог дома. Стоит ли проститься с женой? Ведь столько лет он любил эту взбалмошную женщину, прощая все измены и закрывая глаза на сплетни. Он так и не затронул ее сердце, даже искорка любви не вспыхнула в ее темной душе, отравленной преступной страстью. Наконец, Кассий махнул рукой и решительно пошел в ее покои.

Весь долгий путь до Малой Азии в его ушах звенел издевательский хохот бывшей жены. Друзилла верно все рассчитала. Едва Лонгин отдернул занавес кубикулы, как пред ним предстала сладострастная картина. Его прелестная супруга, извиваясь, точно неистовая вакханка, стонала в объятиях его лучшего друга. Красавчика Ганимеда. Большего позора Кассий не знал за всю свою жизнь.

А потом, после отъезда супруга, Друзилла стала тяготиться этой затянувшейся связью. Но удовольствие от позора, коим она с ног до головы покрыла чопорного Лонгина, все еще заставляло ее улыбаться и принимать у себя по ночам Лепида, не скрывавшего, что с сестрой императора его связывает не столько страсть, сколько возможность быть ближе к цезарю.

В конце концов, он ей все же опротивел. Друзилла отвела глаза от Ганимеда и презрительно фыркнула. Да у него даже кожа белей, чем у нее, и косметики на лице больше, чем у дешевой потаскухи. Аромат тщательно завитых волос неприятно щекочет нос, и хочется чихнуть в и без того душной кубикуле. Она со вздохом поднялась и прошла в купальню. Эхо ее легких шагов прошелестело в опустевшем доме.

Наслаждаясь блаженным одиночеством, она погрузилась в теплую воду, благоухающую драгоценными маслами. Сегодня канун январских календ, и приглашение на пиршество в честь вступления в должность новых консулов уже ждет ее в осциуме. Она должна ослепить брата красотой и заставить пожалеть о своей холодности. Гай сейчас одинок и долго не сможет хранить верность умершей, пылкость его натуры возьмет верх, а уж она будет рядом.

Шорох за занавесью отвлек Друзиллу от мечтаний.

— Кто там? — крикнула она. Только б не Ганимед! Вряд ли у него хватит ума удалиться без прощального поцелуя. Друзилла недовольно поморщилась.

— Это я, тетя Друзилла! — из-за занавеса показалась черная кудрявая головка молоденькой девушки. Друзилла радостно улыбнулась.

— Входи, Мессалина! Буду рада, если присоединишься ко мне. Тонкая фигурка проскользнула в купальню.

— А правда можно? — спросила девчонка, облизывая розовым острым язычком пунцовые губки. Продолжая приветливо улыбаться, Друзилла кивнула. Она души не чаяла в вертлявой жизнерадостной Валерии, дочери своей близкой подруги Эмилии Лепиды. Молниеносно скинув тунику, девочка с плеском нырнула в воду, погрузившись с головой. Друзилла утерла брызги с лица, но не рассердилась на очаровательную шалунью. Из-под лепестков показалась черная макушка и блестящие агатовые глазенки.

— Ой, прости, тетя Друзилла! — смущенно сказала Валерия. — Я не хотела портить твою прическу. Мама всегда ругается, когда я так делаю.

Друзилла рассмеялась.

— Сколько раз просила не называть меня «тетей». Я слишком молода, чтобы слушать, как ты так ко мне обращаешься. Тебя скоро выдадут замуж, ты станешь матроной, а по — прежнему будешь говорить всем «тетя». Твой муж будет насмехаться над тобой!

— Больше не буду, те… — и маленькой узкой ладошкой девушка поспешно зажала себе рот. — Я очень хочу замуж! Жду не дождусь, когда меня посватают. Мужа хочу себе красивого и статного! Такого, как Ганимед! — вдруг выпалила она.

— Не стоит обольщаться показной красотой. Все красивые мужчины не верны своим женам, — поучительно сказала Друзилла, стараясь скрыть растерянность.

— Мне кажется, я влюблена в Эмилия, — призналась Мессалина. — Он самый красивый мужчина из всех, кого я видела в жизни.

Она зацокала язычком. Друзилла увидела, как мечтательная дымка заволокла ее взгляд.

— Я думаю только о нем вот уже несколько дней. Мы с матерью встретили его в ювелирной лавке. Как ты думаешь, если мой отчим предложит Эмилию жениться на мне, он согласится? За мной дают большое приданое, — наивно сказала Мессалина.

— Он не стоит твоего внимания, — упрямо повторила Друзилла.

— Но почему? — Мессалина обиженно выпятила нижнюю губу.

Друзилла вдруг поднялась в полный рост над водой. Валерия вновь облизнула пересохшие губки, рассматривая красоту ее обнаженного тела.

— Если я б была так же красива… — протянула она.

— Ты прекрасна, как бутон розы. И расцветешь уже совсем скоро. Все в Риме сойдут с ума от твоей красоты.

— Но я… Друзилла перебила ее:

— Пойдем. Я хочу кое-что показать тебе. Но обещай, что воспримешь достойно.

— Накинь простыню, чтоб не простудиться в коридоре.

Мессалина послушалась и покорно прошла за Друзиллой в перистиль. Они приблизились к статуе Меркурия, сжимавшего в руках жезл. Друзилле нравилась эта статуя, лицом и фигурой напоминающая Фабия.

— Присмотрись, — сказала Друзилла. Мессалина послушно завертела головой. — Представь, что пред тобой мужчина из плоти и крови. Видишь, какое у него красивое мускулистое тело, стройные ноги и мужественное лицо. Эту статую скульптор ваял с живого человека. Тебе нравится Меркурий? Этот бог прекрасен не только телом. Он, единственный из богов, кто был верен своей избраннице.

Мессалина кивнула, облизывая губы острым кончиком язычка. Друзилле нравилась эта ее детская привычка.

— Ты хотела бы, чтобы такой мужчина взял тебя в жены? Валерия опять наклонила голову, исподлобья разглядывая обнаженные чресла мраморного бога. Ничего себе! И она сразу устыдилась недостойных мыслей.

— Теперь еще немного терпения, и я покажу тебе того, в кого, как тебе кажется, ты влюблена. Пойдем!

Удивленная до крайности Мессалина последовала за подругой, кинув напоследок взгляд на прекрасную статую.

— Ступай тише! — скомандовала шепотом Друзилла, когда она вошли в спальню, и приоткрыла занавес, скрывающий ложе. Мессалина испуганно зажала рот руками, сдерживая вскрик.

На ложе, раскинувшись, спал предмет ее девичьих воздыханий. Мессалина залилась краской от стыда и горького разочарования. О боги!

Друзилла поспешно потянула ее за собой обратно в купальню. Лишь там, окунувшись с головой в прохладную воду, Валерия немного пришла в себя. Друзилла молча наблюдала за девушкой, ожидая вопросов. Но их не последовало.

— Спасибо, что открыла мне глаза, — сказала Мессалина. — Теперь я поняла, каких мужчин надо любить. Ты же любишь таких, как Меркурий? Правда?

— Да. Сейчас Ганимед — мой любовник, — серьезно произнесла она. — Но наша связь — моя месть бросившему меня мужу. Ты — уже взрослая девочка, и я могу тебе признаться в этом. Кассий был жестоко уязвлен, что я изменила ему с его лучшим другом сразу после развода.

— А что, у Кассия все друзья такие? — с непритворным ужасом поинтересовалась Мессалина. Друзилла расхохоталась. И тут же закашлялась от боли в груди, сплюнув темный сгусток крови. Незаметно для девушки.

— Твоя семья получила приглашение во дворец? — сменила Друзилла тему, воспользовавшись приступом кашля.

Мессалина помотала головой.

— Если хочешь, я возьму тебя с собой, — как бы невзначай проронила Друзилла. И увидела, как взор девушки вспыхнул радостью. — Напиши матери, чтобы она тебя не искала, и пойдем делать прически.

Обнаженная Валерия выскочила из воды, ошалев от невиданного счастья. Надо же, она увидит императора совсем близко!

— Интересно, — вдруг сказала она, склонившись, чтобы поцеловать Друзиллу. — Гай Цезарь уже выбрал себе новую невесту? Он очень похож на эту статую.

Друзилла вновь закашлялась. Что на уме у этой малышки?

Они сидели напротив друг друга и наблюдали, как ловкие руки рабынь укладывают их волосы в роскошные неповторимые прически. Мессалина волновалась и непрестанно ерзала в катедре. Друзилла, наблюдая за ее гримасами, смеялась и без конца шутила. Настроение у нее было превосходным. Уехал надоевший муж и отослан прочь набивший оскомину любовник. Пришло время новых наслаждений, к тому же рядом такая прекрасная ученица! Первый урок уже дан, тяга девчонки к мужчинам очевидна, и она станет достойной наперсницей тайных удовольствий. Как жаль, что уютного гнездышка Пираллиды больше не существует! Друзилла закусила губу и задумалась. Гетера до сих пор прячется в храме Весты, опасаясь преследований, и ей невдомек, что о ней позабыли. Ирод, конечно, поступил с ней по-свински, отдав во власть бешеного Агенобарба. Ах, какие оргии устраивал Домиций! Никто не мог сравниться с ним размахом и вседозволенностью! Друзилла мечтательно закатила глаза. Надо будет выманить Пираллиду и вернуть ее в тот уютный домик на Субуре, скорее всего, Лара Варус не станет упрямиться и уступит. Друзилла даже потянулась за стилем и табличками, но звон гонка остановил ее.

Ранним гостем оказалась Ливилла. Валерия тут же подбежала поцеловаться, но та досадливо отмахнулась от нее, как от надоевшей мухи. Мессалина надулась, и ее агатовые глазенки обиженно заблестели из-под длинной челки.

— Приветствую тебя, сестра! — сказала Друзилла, указывая на катедру, услужливо придвинутую рабыней. — Какие вести ты принесла?

— Наш брат сегодня провозгласил во всеуслышание о своем божественном происхождении! — насмешливо сообщила Ливилла. — Теперь мы сестры нового римского бога.

Друзилла удивленно округлила глаза.

— Коллегия понтификов и фламины безоговорочно признали за ним это право.

— Ну надо же, — вымолвила Друзилла, — до чего сильно любят его в Риме.

— Болезнь сильно повлияла на его рассудок. Я не узнаю нашего брата. Вначале приказала выбросить собственную дочь, а теперь… Я никогда не смогу простить ему Юлиллы.

Друзилла махнула рукой:

— Смерть Клавдиллы чуть не свела его с ума, ему некого было обвинить в ее гибели, и он выместил гнев на Юлилле. Этот поступок Калигулы ничуть меня не удивил.

Ливилла пожала плечами, в глазах ее стояли слезы.

— Как он мог! Слабое беззащитное существо. Маленькая девочка. Она была такая хорошенькая. А он даже не взял ее на руки.

— Тогда б ему пришлось признать ее.

— Что значит «пришлось»?! — гневно вскрикнула Ливилла. — Юлилла без сомнения была его дочерью!

— Ну, хватит, сестра. Мне нет никакой охоты разговаривать о дочери Юнии. Ищи себе другого собеседника, если хочешь ворошить прошлое. У меня жизнь изменилась после смерти Клавдиллы. Мне некого теперь ненавидеть. И я счастлива! — с вызовом произнесла Друзилла. Мессалина, не мигая, с восхищением смотрела на свою старшую подругу. Достойный отпор получила эта противная Ливилла!

— Ты уже собираешься на праздник? — спросила Ливилла, резко меняя тему разговора, хотя в глазах ее еще блестели слезинки. — Гай готовит грандиозное торжество. Я заехала к тебе узнать, не захочешь ли ты вместе со мной съездить в ювелирные лавки, чтобы выбрать подарки. Но смотрю, у тебя уже есть спутница.

— А чем тебе помешает общество Мессалины? — мгновенно вскинулась Друзилла.

Ливилла смутилась и покачала головой.

— Нет, что ты, сестра. Поедем все вместе. Мне нравится Валерия. Я знаю, ты дружишь с ее матерью, — Юлия примирительно погладила тонкую ручку Мессалины, сама устыдившись своей непонятной неприязни к красивой девушке. — Хочешь, — обращаясь к ней, спросила она, — мы купим тебе в подарок любую вещичку, что тебе понравится?

— Спасибо, тетя Ливилла, — вежливо ответила девушка. — Очень хочу. Я рада, что вы берете меня с собой на прогулку.

— Кстати, сестра, — сказала Ливилла, отворачиваясь от Мессалины, — до тебя уже дошли новости, кто из женщин нынче делит ложе с нашим братом?

Друзилла похолодела и с ужасом посмотрела Ливиллу.

— Это Энния Невия. Сегодня утром их развод с Макроном провозглашен на форуме от имени императора. А за завтраком Калигула даже предлагал ему жениться на тебе.

У Друзиллы помутилось в глазах, она судорожно сжала в руке флакон с духами. Острые грани больно впились в кожу. Ладонь разжалась, и флакон разлетелся на мелкие части, наполнив кубикулу ароматом цинамона. Ливилла вскрикнула:

— Что с тобой?! Они же стоят целое состояние!

— Так значит, Юния забыта ради Эннии Невии? Ради этой жалкой дешевой потаскушки? — со злостью спросила Друзилла.

— Не болтай ерунды! — вспыхнула Ливилла. — Гай — мужчина! И ему нужна женщина. Энния или другая… Ему безразлично. Никто не заменит ему Клавдиллу! И не притворяйся, что чтишь ее память. Ты сама призналась, что ее смерть только обрадовала тебя. Ты опять взялась за старое и ревнуешь Калигулу, забывая, что он — твой единокровный брат!

— Иди, Ливилла, — вдруг сказала Друзилла. — Я не поеду с тобой в лавки. Хочешь, возьми с собой Мессалину. — Валерия протестующе замотала головой. — Мне надо еще побыть дома. Уходи, сестра!

— Не вздумай натворить глупостей, Друзилла! Иначе…

— Уходи же! Прошу тебя!

Ливилла вздохнула и, не попрощавшись, вышла. Мессалина проводила ее недовольным взглядом.

Друзилла долго молчала, судорожно теребя золотой браслет на руке, и вдруг сказала одной из рабынь:

— Пойдешь на Велабр, купишь уксусные дрожжи, масло мастикового дерева, айву и плодов бирючины. И быстро! Готовься, Мессалина, сегодня ты станешь свидетельницей интереснейших событий!

Валерия испуганно вздрогнула.

— Может, ты послушаешь совета тети Юлии? Зачем тебе эта смесь? Что ты задумала?

— Ничего страшного, — улыбнулась Друзилла и порывисто обняла девочку. — Увидишь.

IV

Калигула пребывал в дурном настроении. Сидя в золотом солиуме, он принимал драгоценные дары от гостей и хмурился. Что за жалкие подачки несут эти сенаторы? Золотые чаши, статуэтки, украшенные камнями, какие-то свитки в резных капсах. К чему ему эти ненужные предметы, которыми завалены кладовые дворца? Подобные дары принимал еще Тиберий. Что может быть лучше звонких золотых, которые так нужны для постройки нового роскошного дворца? Ничего, золото можно разломать и переплавить в слитки, но что делать с бесполезными свитками и фигурками из слоновой кости? Надо же, богатый Агриппа расщедрился на уздечку для Инцитата!

Консулы, стоящие за его спиной, устали. Надо бы уже заканчивать и переходить в триклиний. Эта прорва народу наверняка с утра и маковой росинки во рту не держала, чтобы вечером наесться всласть на императорском пиру. К чему кормить стольких? Чтобы получить кучку бесполезных вещиц?

Ливилла скользнула на возвышение и прошептала:

— Гай, уже все собрались. Опоздавшие явятся сами. Друзиллы нет, как обычно, но она придет. Я была у нее утром.

Калигула кивнул и легко вскочил с солиума. Энния услужливо подхватила край пурпурного плаща своего нового повелителя и пошла следом, держась за руку Юлии. Ноги у нее подкашивались после долгого стояния в атриуме.

Гул голосов перекрывал музыку, но все разом умолкли, когда номенклатор объявил, что входит цезарь. Гай раскинулся на главном ложе, бросил небрежное приветствие окружающим и дал знак начинать пиршество.

В чаши гостей рекой полилось вино, закружились танцовщицы меж роскошными ложами, возлагая каждому на голову благоухающий венок.

Но едва поднялся с места Юний Силан, чтобы поднять чашу во здравие императора и сказать приветственное слово, как номенклатор перебил его, возвестив о Луции Вителлии, сирийском наместнике. Силан запнулся на полуслове и сел обратно. Красивый статный Луций важно вступил в триклиний и, бросив взгляд на императора, неожиданно накинул тогу на голову и, отвернувшись, стал приближаться к Калигуле. Все с удивлением наблюдали за его странными действиями. У императорского ложа Вителлий кинулся наземь и распростерся перед цезарем ниц.

— О, Гай Цезарь! Твое божественное сияние ослепляет жалкого недостойного раба, что на коленях принес тебе дары в честь праздника! — закричал он, голос его глухо раздавался из-под тоги. Затем он вытянул руку и щелкнул пальцами. И тут же пятеро смуглых девушек стайкой выпорхнули из-за занавеса и с низкими поклонами надели на шею Калигулы толстенную золотую цепь. Гай сразу наклонил голову под ее тяжестью.

— Спасибо тебе, Луций Вителлий! Ты единственный среди всех, кто догадался почтить достойно мой новый облик. Эти жалкие глупцы совсем не уважают нового римского бога, в чей храм пришли.

Испуганные возгласы перебили императора, и в мгновение ока все гости оказались простертыми на полу. Даже сестры и Энния последовали всеобщему примеру. Калигула с самодовольной ухмылкой смотрел, как пресмыкается пред ним цвет Рима. Права была Юния, завещая ему свободу и вседозволенность! Он унизит их всех, и патрициев, и плебеев, заставив воздать ему небывалые почести. Теперь ему дозволено все и по отношению ко всем!

— Можете занять свои места! Начинайте пиршество! — крикнул он и наклонился к Вителлию, едва раздались звуки музыки. — Мой друг, займи место рядом. Ты сегодня доказал свою преданность.

— Я так спешил из далекой Сирии выразить тебе, цезарь, свое почтение, что даже мои повозки с одеждой отстали где-то на Аппиевой дороге под Капуей, — опустив хитрые глаза, молвил Луций, — и дом оказался не готов к моему возвращению.

— Пустяки, мой друг! С сегодняшнего дня ты можешь жить во дворце, сколько пожелаешь! — громко сказал Калигула и, склонившись к Вителлию, добавил: — Твой сын тоже завоевал мое расположение. Он любит скачки едва ли не больше меня. Я даже простил ему то, что он собирался жениться на моей жене, когда Тиберий хотел нас развести. Всем кружила головы моя несравненная красавица! — Гай всхлипнул и поспешно отпил вина. — Но потом Авл доказал нам свою преданность. Признаться, он единственный, кто не отвернулся от меня на Капри, когда Тиберий вздумал вычеркнуть меня из завещания. Это было нелегкое время, но Тиберий поплатился за все.

— Я благодарен тебе, Гай Цезарь, за оказанную милость мне и моему сыну, — целуя императорскую руку, произнес Луций. — Кажется, твой тесть что-то собирается сказать, но не решается прервать нашу беседу.

Гай глянул на Силана, который стоял с чашей в руках, и махнул ему рукой.

— Да будет здравствовать вовеки наш милостивый император! Цезарь Добрый, Отец Армий и, наконец, Отец Отечества. Я хочу совершить возлияние в честь Гая Цезаря, что взял на себя столь важные обязательства пред сенатом и народом римским, от которых отказывались даже старцы на склоне лет!

Калигула побагровел, уязвленный столь явной насмешкой. Гости переглядывались, удивляясь откровенной наглости Силана. Как можно укорять императора в том, что возраст его юн? И в том, что он принял заслуженные почести от сената?

— Я делаю все во имя Римской империи, — кашлянув, ответил Калигула. Зеленые глаза его метали молнии. — Я лишь слуга своему Отечеству. И не тебе, вернувшемуся из ссылки и осыпанному незаслуженными милостями от Тиберия, попрекать меня! Как принцепс сената римского, я отказываю тебе в привилегии высказывания первым своего мнения в сенате. Я сказал!

Сокрушенный Силан сел, сопровождаемый неодобрительным гулом присутствующих. Юний корил себя, что не сдержал ненависти к убийце дочери. Последняя фраза вырвалась случайно. Марк поднял голову и встретился глазами с Макроном. Беспомощное сочувствие выражал взгляд друга и запоздалый укор.

На сцене появились актеры, и взоры гостей устремились на любимцев Рима Мнестера и Аппелеса. Калигула наклонился к префекту претория.

— Клянусь Юпитером, я страшно разозлен. Мой тесть преступил все мыслимые границы. Ты видишь сам, Макрон, как чтят меня мои подданные, — он кивнул на Луция Вителлия, — а мой тесть.

— Не гневайся, цезарь. Старик совсем выжил из ума, — попытался остудить его пыл Макрон. — Наслаждайся праздником! Мне не кажется, что Силан хотел обидеть тебя. Он пытался подчеркнуть важность взятых тобой обязательств и ничего более. Он считает тебя смелым, ведь Тиберий до конца не хотел называться Отцом Отечества из ненависти к Риму. Ты — желанный и любимый правитель! И имя твое воспоют потомки!

Калигула просиял от столь грубой лести и легонько ущипнул за плечо сидящую рядом Эннию.

— Где же моя сестра? Ты видела Друзиллу?

— Нет, мой цезарь. Раб относил ей приглашение, но вернулся без ответа. Хочет ли мой господин что-нибудь поесть?

Калигула окинул взглядом изобильный стол и вдруг заметил, как лежащий напротив Гемелл достал из синуса маленький флакон и сделал глоток. Гай быстро опустил глаза — надо же, его приемный сын принимает противоядие. И при всех! Слепая ненависть захлестнула Калигулу. А если мальчишка задумает отравить его? Ведь единственный наследник — он. И Силан вполне может подбить его на это. Он до сих пор ежедневно приходит к Гемеллу, и они вместе, возможно, уже сплели целый заговор. А заговоры разрастаются подобно гидре. Надо рубить одним махом ее головы! Пока их мало, пока не стало поздно! Завтра же.

Пронзительные звуки труб отвлекли Гая от тяжелых мыслей. На сцене появилась танцовщица, и у Калигулы помутилось в глазах. Как будто он резко перенесся в прошлое! Юния кружилась перед ним! Тот же наряд египтянки. Обнаженная округлая грудь под золотым воротником, прозрачная юбка и длинные стройные ноги. И облако белокурых волос, разлетающееся при каждом взмахе изящной головки. Калигула, не веря своим глазам, оглянулся на Макрона. Нет, не привиделось! Префект претория так же потрясенно смотрит на танцовщицу. Да и все гости тоже застыли в изумлении. Лишь Луций Вителлий невозмутим, потому что он не видел прежде Клавдиллы. Силан, побледневший и испуганный, схватился рукой за сердце.

Гай вскочил и закричал. Разом смолкла музыка, все обернулись к нему. Застыла танцовщица на сцене.

— Кто ты?! — кричал Калигула. — Зачем мучаешь меня?!

Тонкая фигурка расплывалась в глазах, он даже не заметил, что это льются слезы.

— Ты опять обманулся, брат! — крикнула девушка. — Ты принял меня за нее так же, как тогда, на рассвете, в саду.

Друзилла! Гай застонал и рванул золотую цепь, подаренную Вителлием. Будто ее тяжесть так сдавила грудь. Лопнули массивные звенья, и глухой звон разорвал тишину, сковавшую всех присутствующих.

Энния кинулась к нему, чтобы обнять, но он грубо оттолкнул ее, и она упала на ложе Макрона.

— Прочь поди, — хрипло молвил Гай. — Ты не заменишь ее.

И вышел, не прибавив ни слова. Гости молчали, глядя ему в спину, лишь один Силан невидящим взором продолжал смотреть на тонкую фигурку танцовщицы. А Макрон шепнул потрясенной и униженной Эннии:

— Поехали домой. Кончилась твоя жизнь императрицы.

Она зарыдала, не стесняясь соседей, и склонилась пред ним на колени.

Виниций тем временем взял на себя обязанности распорядителя, и пиршество возобновилось. Поначалу вялое, веселье наконец потекло рекой, музыка стала громче, выкрики смелей, а танцы актеров непристойней. Незамеченными ушли Макрон с Эннией и Марк Юний Силан.

Покинув триклиний, Калигула вернулся в спальню. Сердце неистово стучало, и в висках бешено пульсировала кровь. Холодная примочка остудила пылающий лоб. Вместе с волнением его переполняло и неистовое желание. Чресла пылали огнем похоти, перед глазами все еще плясала тонкая фигурка с белокурым облаком волос. Все сокровища мира отдал бы он за обладание любимой! Разве может кто-либо сравниться с ней? Выходка Друзиллы зажгла в нем огонь страсти. Энния просто удовлетворила позыв плоти, но утолить ту мучительную жажду, что мучила его в этот миг, не смогла бы ни одна женщина.

Он подошел к тайной нише и сорвал занавес. Мраморный лик бесстрастно смотрел на его перекошенное страданием лицо. В порыве отчаяния он сорвал с себя тогу и, оставшись обнаженным, приник поцелуем к холодным устам. Точно вспышка молнии пронзила темноту спальни, и знакомый голос спросил:

— Что ты целуешь мрамор, Гай? Он не зажжется огнем от твоей ласки. Калигула обернулся. Она, живая и невыразимо прекрасная, раскинувшись на ложе, манит тонкими руками, зовет. Красиво стекает ручей лунных волос. Юния!

Не помня себя, он вскочил к ней наверх и обнял, ощутив тепло тела. Слезы полились из его глаз, и она осушила их поцелуями, дразня и лаская его. Как сладок стал миг долгожданной близости, напоенный восхитительным блаженством! Он так боялся, что она вновь исчезнет, что еще долго не разжимал объятий, бесконечно целовал припухшие губы и играл лунными локонами, шепча нежности и слушая ее дыхание. Наконец, она, утомленная, отстранилась.

— Ты опять уйдешь? — спросил Гай, пытаясь удержать ее за тонкую руку.

— Нет, конечно, братик! Калигула застонал.

— Я так хотел верить в то, что ты — она. И мне это удалось, — печально сказал он.

— А что мешает тебе сейчас? Мы с ней похожи. Я даже волосы выкрасила в белокурый цвет, и, могу поклясться, сумела одурачить не только тебя одного. Все глазели на меня так, точно сама Юния явилась из царства Аида потанцевать для этих олухов, — рассмеялась Друзилла, укладывая гребнем непослушные пряди.

— Постой, сестра, помолчи, дай продлиться мгновенью. Я все еще любуюсь моей Юнией, — взмолился Гай, — она всегда так же расчесывала волосы после любовных игр, чтобы потом опять вспрыгнуть ко мне на ложе и растрепать заботливо уложенную прическу.

— Ты хочешь, чтобы я заменила ее для тебя? — вдруг повернулась к нему Друзилла. — Хочешь ли ты этого, брат? Я так сильно люблю тебя, что готова на все, лишь бы ты был со мной рядом. Ты можешь называть меня ее именем и думать, что ласкаешь ее тело, а не мое…

Калигула через силу кивнул, очарованный сладостным видением.

— Пусть будет так, — молвила она, и в глазах ее заплясали злые огоньки, — ночь принадлежит тебе и ей, но день — мой. Поклянись страшной клятвой, что сделаешь меня своей законной женой. Иначе я навсегда уеду из Рима, и ты больше не сможешь обманывать себя, тебе останется лишь темная мраморная голова, которая никогда не ответит на твои поцелуи.

Гай замолчал, обдумывая слова Друзиллы. Она — его сестра. Ради исполнения клятвы, которую она от него требует, ему придется попрать законы. Но что значат законы для бога? Они — ничто. Он перевел взгляд на темноликую Юнию и вдруг явственно увидел, как горят во тьме ниши ярким светом ее глаза. В тот миг он готов был поклясться, что она одобряла сказанное Друзиллой. Ведь она сама завещала ему то, о чем он думал в это мгновение. Взмах ресниц, и наваждение пропало.

— Я согласен, — сказал он и неожиданно добавил: — но достаточно будет того, что станешь моей любовницей. — Голос его дрогнул, и он опять посмотрел на статую. Глаза ее были темны. — Мне нужен наследник. А ребенок от кровосмешения никогда не будет им признан, даже если я изменю все законы. Боги не могут воздействовать на разум и чувства людей. Не искушай судьбу, соглашайся. Большего я не смогу тебе дать, сестра.

Друзилла кивнула, не в силах вымолвить слова от счастья. Пусть дорогой ценой далась ей эта победа, но что значит унижение притворяться той, кого она ненавидела, по сравнению с тем, что она будет повелевать Римом и блаженствовать в объятиях того, о ком мечтала с детства. Правда, глубокой ночью в ее душу закрались первые сомнения, а верно ли рассудила она, согласившись с братом, ведь, проснувшись, она увидела, как горько плачет Гай, стоя на коленях пред хладным мрамором своей мертвой возлюбленной.

Носилки Макрона и Эннии с трудом находили дорогу среди шумной толпы. Супруги молчали. Да и сказать что-либо друг другу не представлялось возможным из-за невообразимого шума, наполнявшего пьяный Рим.

Лишь дома, на Эсквилине, они смогли поговорить.

— Прости меня, Невий! — сказала Энния, прижавшись пылающим лбом к коленям Макрона, едва он опустился в катедру в таблинии. Глаза ее оставались сухи, все слезы она выплакала там, во дворце, устав от бесконечных унижений Калигулы.

Тело ее отозвалось тупой болью, когда Макрон поднял ее на руки и понес в спальню. Он бережно раздел ее и обомлел, увидев синяки на нежной коже.

— Он бил тебя, Энния? — испуганно спросил он и увидел, как она задрожала.

— Прости меня, Невий, — всхлипывая, повторила она. — Я была такой глупой. Ты и раньше прощал меня, но сейчас… Чем мне отплатить тебе за то добро, что ты сделал для меня? Брось ты меня во дворце…

— Я люблю тебя, Энния Невия! — солгал он, стараясь, чтобы истинные чувства не прорвались наружу. Ему было лишь бесконечно жаль ее, глупую и тщеславную, погнавшуюся за призрачной тенью величия. Она сочла достойной себя быть рядом с тем, кто всю оставшуюся жизнь обречен на безответную любовь к умершей. — Теперь мы будем вместе до самой смерти. И наши ошибки остались в прошлом. Их поскорей нужно забыть.

— Но я не знаю ничего о твоих ошибках, — произнесла Энния, прижимаясь к его мощной груди. — Ты всегда оставался мне верен…

Макрон усилием воли подавил нахлынувшую боль. Признайся он ей в своей любви к Клавдилле. Она не смогла бы этого пережить. Особенно сейчас.

— Да, да, конечно. Я всегда любил только тебя одну, мою красавицу. Ложись отдыхать. Этот дом рад, что ты вернулась.

— И я счастлива с тобой рядом, мой Невий. Скажи, ты простил меня? — Он кивнул. — Будь проклят этот Калигула, — добавила она, но без злобы, а лишь устало. — Хотела бы я отомстить ему.

— Все свершится и без твоего участия, — сказал Макрон. — Боги не допустят подобного кощунства. Он не имел права равнять себя с ними.

Едва Энния смежила усталые веки, как он быстро вышел, боясь спугнуть ее хрупкий сон. Вернувшись в таблиний, он в гневе смел со стола бумаги и застонал, обхватив голову руками. Все пропало! Силан своими необдуманными словами погубил их общее дело. Сознает ли сенатор, что дамоклов меч завис над его головой? Калигула не простит его. Лишение привилегии, дарованной Тиберием, самого знатного и влиятельного сенатора могло означать только одно — его скорую гибель. Макрон мысленно обратился к богам с мольбой, не осмеливаясь облечь ее в слова. Он просил их отвести угрозу от него самого, понимая, что Силана теперь не спасет даже вмешательство бессмертных.

Не один он молился в ту ночь. Марк Юний стоял на коленях перед ларарием, где курился тонкой струйкой фимиам, и тоже разговаривал с богами. Он просил у них совета, но боги равнодушно молчали, зная, что над нитью его жизни уже занесены острые ножницы неумолимых парок.

Прошла неделя, прежде чем он вошел в курию на назначенное заседание, и сразу почувствовал, как стена молчания окружила его со всех сторон. Ни один из его друзей не сел рядом с ним на мраморную скамью. Обидные слова рвались наружу, хотелось заклеймить позором всех этих жалких трусов, пресмыкающихся перед тем, кого они сами сделали императором, предав волю Тиберия и вычеркнув из завещания Гемелла, как соправителя. Но Силан молчал. Молчал он и тогда, когда слово взял Луций Грецин из преторского сословия, которому он покровительствовал, и произнес в его адрес обвинительную речь, наспех составленную и изобилующую юридическими ошибками, прежде всего той, что все дела об оскорблении величия были запрещены самим императором. К счастью для Силана, не готового к неожиданной борьбе, принцепс отсутствовал на первом заседании в новом году, и Юний молча вышел, не сказав ни слова в свою защиту. Просто прервал на полуслове Грецина и ушел. Путь его лежал на Палатин, он должен был поспеть к позднему пробуждению своего зятя. Гордыня сенатора смиренно склонила голову перед силой.

Калигула, как ни странно, сразу принял его в своей спальне, раскинувшись на ложе, хмурый, с отекшим лицом.

— Говори, Марк Юний! — сказал он, делая вид, что не заметил приветствия Силана. Сенатор бухнулся на колени и пополз к ложу, приподнял и горячо поцеловал кончик простыни. В душе его бушевала буря, но он униженно продолжал глядеть в пол и целовать тонкую надушенную ткань. Сейчас он не осмелился даже прикоснуться ни к тоге, ни к сандалии того, кого ненавидел.

— Прости меня, божественный цезарь! — умолял он со слезами на глазах. — Клянусь Юпитером, я не хотел обидеть тебя моей речью на пиру. Я лишь пытался выразить восхищение твоими деяниями во славу Рима. Ты напрасно разгневался на меня!

— Боги никогда не гневаются понапрасну, — важно молвил Гай, натягивая до подбородка расшитую простыню. — Я умею читать в душах людей. И твои мысли открыты для меня. Ты с самого начала презирал меня, настраивая Юнию против нашего брака. Но, потерпев здесь поражение, ты уговорил Тиберия расторгнуть его. Ты один выступил в защиту Гемелла, несмотря на то, что все знали, что он поклоняется Гекате. Как ты мог желать для Рима такого правителя, если я один был достоин подобной чести?

— Прости меня, Гай Цезарь! Я выполнял посмертную волю Тиберия, — заплакал Силан, уже проклиная себя за прежнее упрямство и верность прежнему благодетелю.

— Ты знаешь, какие козни замышлял против меня этот мерзкий похотливый старик! — гневно вскричал Калигула. — Я обязан твоей дочери за то, что в завещании осталось мое имя. Но ты упорно продолжал настраивать Тиберия против меня, невзирая на то, что он пытался унизить мою Клавдиллу и выдать замуж за спинтрия. Ты подобной участи хотел для своей обожаемой дочери?

— Нет, мой цезарь! Будь милостив к глупому старику. Я принес тебе богатое пожертвование для нового дворца.

— Сколько? — неожиданно из-под простыней раздался девичий голос, и с возвышения склонилась белокурая головка лежащей рядом с Калигулой Друзиллы. Силан в ужасе вздрогнул, так сильно она напоминала Юнию.

Да, похоже, Калигула и вправду помешался. Пойти на открытое кровосмешение с сестрой лишь потому, что он похожа на Клавдиллу! И Друзилла тоже не в своем уме, если нарочно подстроила этот спектакль, чтобы принудить брата разделить с ней ложе. Ну и дети получились у Германика и Агриппины! Ни единой черты благородных родителей не унаследовали они.

— Я принес десять миллионов сестерциев.

— Отлично, — равнодушно ответила Друзилла и опять спряталась за подушками, а Калигула подумал, каким же огромным состоянием обладает его тесть, если способен на такой дар. Интересно, указан ли он в завещании этого богатея? И спросил об этом прямо в лоб, ссылаясь на преклонный возраст Силана и их несомненную родственную связь.

— Конечно, мой цезарь! Ты — мой главный наследник. Твоя доля больше, нежели доля Гемелла.

Калигула усмехнулся. Ну, конечно, проклятый выродок Сеяна тоже не забыт заботливым опекуном. А когда этот щенок отравит его, то, как наследник своего приемного отца, получит все деньги.

— Я отвечу тебе позже, Марк Юний, даровано тебе мое прощение или нет. Жди дома. Знаешь, тот факт, что ты отказался сопровождать меня и Юнию в плавании на Пандатерию за прахом моих близких, все еще тревожит меня. Вдруг ты молил богов, чтобы я утонул в бурных водах, сгинул в том страшном шторме?

Силан протестующе замахал руками. Долгая, однако, память у Гая!

— Что ты, мой господин! Даже малейшая качка на море вызывает у меня жесточайшую морскую болезнь! Как мог ты подумать такое о несчастном старике! Тогда я принес богам богатые жертвы, прося у них вашего благополучного возвращения.

— Иди, Силан. Я все сказал. Жди дома моего решения, — Калигула улыбнулся, и лицо Юния просияло. Конечно, он будет прощен императором! Сенатор облегченно утер пот со лба.

Но сразу после ухода Силана Калигула позвал Кассия Херею. Седовласый преторианец незамедлительно явился.

— Знаешь, Кассий, — задумчиво протянул Калигула, — я решил проявить к тебе особую милость. Ты спасешь мою жизнь.

Херея вытянулся в струнку и затрепетал. Неужели он проглядел опасность, угрожающую сыну любимого Германика?

— Мой сын Гемелл затеял заговор против меня. Только что мне доподлинно стало известно, что этот щенок намерен отравить меня, чтобы занять мое место. Иди и убей его! Я хочу видеть его голову! Потрясенный Кассий стукнул кулаком в грудь и, не сказав ни слова, вышел.

V

Еще один взмах тонкой кисти, и сложный рисунок закончен. Гемелл поднял за ручки изящный скифос. Он достойно украсит его обширную коллекцию ваз. Легкие, будто летящие, нимфы в развивающихся тонких туниках водят хоровод вокруг козлоногого сатира, тянущего к ним мохнатые уродливые руки. Юноша залюбовался грациозным полетом стремительных красавиц. Если император задумает лишить его всех привилегий, то он найдет способ прокормить себя, насмешливо подумал Гемелл, устанавливая скифос для просушки на заранее приготовленный постамент. Приступ кашля сотряс его хилую грудь, и, с трудом переводя дыхание, Тиберий отпил из чаши целебный настой. Стало легче дышать.

И зачем он тогда согласился на прогулку с наставником? Ведь с утра еще небо окуталось свинцовыми тучами, и едва они приехали в Саллюстиевы сады, как полил сильный дождь, вымочив до нитки. Простуда уже месяц не отпускает его, а горькие травяные настои до смерти надоели, пропитав своим резким запахом не только одежду, но и воздух в кубикуле. А новый врачеватель, сменивший казненного Харикла, запрещает проветривать помещение, боясь зимнего сквозняка. Гемелл вспомнил, как зло посмотрел на него Калигула, когда он на пиру достал свой флакон с настойкой. Гемелл боялся приемного отца, помня, как легко тот привлек на свою сторону сенаторов, обвинив его в поклонении Гекате. Юноша стиснул зубы, сдерживая горестный возглас. Если б он не поддался на уговоры Клавдиллы. Она ведь подстроила то страшное жертвоприношение темной ночи, что привело его в пучину кошмаров и долгого беспамятства.

Гемелл вздохнул и опять посмотрел на скифос, лицо его прояснилось. Он подошел к стене и отдернул занавес, скрывающий полки с его любимыми творениями. Восторженным взглядом обвел он многочисленные вазы разных форм и размеров, задержавшись на тех, что стояли внизу. Тех, на которых была изображена треглавая богиня в окружении черных псов. Гемелл до сих пор с ужасом вспоминал ее ночные визиты. Силану, мудрому наставнику, удалось вытащить его из бездны безумия, куда он едва не угодил, измотанный жуткими видениями. Гемелл привязался к старому сенатору, как к родному отцу. Его уже не смущало то, что Силан был отцом той, что ввергла его в вихрь бед и мрачных событий. Юноша чувствовал искреннюю любовь к нему Силана, любовь, которая заставляла старика идти наперекор воле цезаря. Это не оставило его сердце равнодушным, он старался во всем угодить наставнику, запоминая его мудрые поучения.

Скоро Силан придет к нему, и Гемелл порадует его новым шедевром. Он вновь окинул взглядом расписанные вазы на полках и с удовлетворением отметил, что ни одна из них не сравнится красотой с той, которую он закончил сегодня.

Чеканный шаг в коридоре вспугнул очарование. Гемелл испуганно прикрыл полки с вазами. Тревожное предчувствие сдавило грудь, и юноша судорожно задышал, стараясь подавить новый приступ удушливого кашля. Рука его непроизвольно потянулась к чаше с настоем, но так и замерла на полпути, когда занавес откинулся, и широкая фигура Кассия Хереи заняла весь проход. Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза, потом Гемелл, вздрогнув, опустил взгляд.

— Меня требует император? — едва слышно спросил юноша. Жуткое предчувствие обволакивало рассудок липким туманом страха. Ноги, будто не выдержав тяжести тела, подогнулись, и он опустился на кровать.

— Не тебя, Гемелл, а твою голову. Ты обвиняешься в заговоре против величия. Твой наставник Юний Силан сегодня во всем сознался императору. И у меня приказ…

Огромная ручища Кассия потянулась к ножнам. Гемелл испуганно отпрянул за постамент, все еще не веря в серьезность намерений Хереи. Взгляд юноши был прикован к рукояти меча в его руке.

— Но я ведь ни в чем не виновен, — прошептал Гемелл. — Меня оклеветали.

Разум отказывался воспринимать происходящее. Силан не мог так жестоко поступить с ним. Это какая-то ошибка! Кашель вдруг одолел его, скрутил дугой, и он, согнувшись над скифосом, пытался отдышаться, чтобы сказать хоть слово в свое оправдание. Последнее, что услышал он, это резкий свист меча, разрезавший душный воздух кубикулы, и тьма взорвалась, заполнив сознание.

Кассий поспешно отшатнулся, едва поток крови из обезглавленной шеи взметнулся фонтаном вверх. Голова отлетела куда-то в угол, а тело, слепо взмахнув руками, осело на пол и безвольно распласталось у постамента. Херея довольно усмехнулся, оглядев свою тунику. Ни капли не попало. Он брезгливо переступил через стремительно растекающуюся красную лужу на полу и поднял за волосы голову.

— Теперь наш император в безопасности, — произнес он, глядя в мертвое лицо с прилипшими ко лбу прядями потных волос.

Осмотревшись, Кассий задержался взглядом на скифосе с танцующими нимфами. Золотая краска их легких туник смешалась с брызгами алой крови. Херея бережно уложил голову в скифос, накрыл покрывалом и понес сосуд в покои Калигулы.

Раб Гемелла, выглянув из своего убежища, проводил взглядом удаляющегося преторианца и зашел в кубикулу. Приступ рвоты, вызванный жутким зрелищем, согнул его пополам, и он поспешно выбежал вон, разнося страшную весть по дворцу об убийстве хозяина. И вскоре жадные до добычи руки уже шарили на полках с вазами, пытаясь стащить хоть что-то ценное. Рабы шмыгали туда — сюда, перенося сосуды в свои грязные закопченные каморки, потому что, кроме красивых ваз, взять у убитого было нечего. Лишь заполночь поступил приказ убрать тело и сжечь на заднем дворе, где наскоро собрали кучу поленьев.

Белое солнце пустыни нестерпимо палило, зависнув в вечном зените прямо над головой уставшего путника. Ноги в прохудившихся сандалиях отказывались ступать по обжигающему песку, но странник упрямо шел к намеченной цели. Он достал флягу с остатками мутной протухшей воды, но, поколебавшись, вновь спрятал ее в котомку за спиной. «Еще не время, — подумалось ему. — Пусть только ниже опустится проклятое солнце». Но еще несколько трудных шагов вынудили его обессиленно опуститься на песок. И будто рой черных мушек заклубился перед воспаленным взором. Рука вновь потянулась к котомке, но черный рой вдруг разросся, заполняя все пространство вокруг, и путник, сраженный солнцем, откинулся безвольно на желтый песок. «Не дойти, все, конец», — мелькнула мысль прежде, чем наступило забвение.

Странник не слышал шума, поднятого караваном торговцев спустя несколько часов. Грубые руки подняли с земли худое бесчувственное тело, закинули на повозку и, лишь когда живительная влага коснулась распухших губ, веки его затрепетали, а чей-то голос, так и не дошедший до сознания, удовлетворенно произнес: «Жив! Еще чуть, и окочурился бы, бедняга! Видать, боги сжалились над ним, раз послали нас навстречу».

И караван продолжил свой путь в Башан, до которого оставалось несколько дней пути.

Бывший дом Ливии стоял темный и холодный. Рабы бесшумно сновали по опустевшему атриуму, подметая розовые лепестки, рассыпанные к приходу гостей, собирали в триклинии столы и драгоценную посуду, забегая по пути на кухню, что отправить в рот лакомый кусок от праздничного обеда и запить глотком изысканного вина. Повара сокрушались, что пропало зря столько труда, ведь никто не притронулся ни к одному блюду. Дорогие устрицы свалили в огромное ведро, смешав их душок с ароматами фиников, бананов и персиков; пришлось выбросить и почти полтуши огромного фаршированного кабана, молочных поросят же вместе с дичью за обе щеки уписывали многочисленные рабы, даваясь и чавкая, спеша, как бы не зашел на их половину хозяин. Огорченный Силан, разославший тьму приглашений по случаю примирения с Калигулой, напрасно велел приготовить роскошный пир. Все приглашения вернулись поздно вечером не распечатанными. Как издевка над ним. В гневе он приказал сбросить всю еду в сточную канаву, но рабы утаили ее часть, чтобы досыта наесться.

Музыкантам, танцорам и актерам раздали плату, и они побрели восвояси, также прихватив с собой чужое угощение с изобильного стола. Рабы в этом доме будто вновь праздновали Сатурналии, только без веселых криков и ярких огней.

За плотно задвинутыми занавесами таблиния Силан пил уже третий час одну чашу за другой. Он совершал возлияние перед стоящей напротив статуей Тиберия, даже забывая разбавлять вино водой. Руки его тряслись, седая голова временами клонилась на грудь в полудреме, пока очередной приступ рыданий не отрезвлял, заставляя вновь тянуться к кувшину и припадать жадными губами к узкому горлу.

Вечный город отвернулся от него! Он больше не нужен Риму! Силан видел лишь единственный выход — возвращение в Александрию, город, где прожитые годы казались ему совсем недавно безнадежно потерянными и скучными, но сейчас вспомнилась, как спокойные и счастливые. Он думал о дочери, представляя, как могла бы сложиться ее жизнь, если б она вышла замуж в Александрии, позабыв Калигулу. Но Юния, словно комета, озаряющая небосвод, вносящая смятение, предрекающая перемены и вызывающая восхищение, предпочла исчезнуть, прожив, пусть мало, но ярко и счастливо рядом с тем, кого любила больше жизни.

Силан медлил, не решаясь отдать приказ начать сборы к срочному отъезду. Он понимал, что, собираясь бежать, бросает на произвол судьбы Гемелла, но чувство того, что он уже ни на что не сможет повлиять, защитить воспитанника, заставляло его страдать и виниться перед статуей бывшего повелителя, заливая горе и страх очередной порцией вина.

Внезапный шум нарушил тишину дома. Силан поднял голову и прислушался. Глухой рокот голосов и торопливый топот донеслись из атриума. Опять эти проклятые рабы! Никак не угомонятся! А вдруг Макрон опять пожаловал? Он всегда предпочитает такое время для визитов. Силан с отвращением посмотрел на залитую вином парадную тогу, негоже встречать гостя в таком виде. Пошатываясь, он с трудом приподнялся и накинул на плечи плащ.

В прорези занавеса блеснул чей-то глаз, и робкий голос раба сказал, для господина доставили непонятный подарок. Силан недоуменно поморщился.

— Сюда несите, бездельники! Или посланец дожидается у входа?

— Нет, господин! Никого уже не было у порога.

Силан раздраженно повторил приказ, размышляя, что бы все это значило. Опять подумал на Макрона. Осторожничает теперь префект претория!

Два раба внесли большой сосуд, накрытый темной тканью. Силан недовольно смахнул со стола пустой кувшин и чашу, освобождая место для странного подарка. Едва занавес укрыл его от любопытных взглядов, сенатор резко сдернул ткань. То, что Силан увидел пред собой, заставило его закричать от ужаса, разбудив громкое эхо, и этот страшный вопль еще долго метался в пустых коридорах.

На него смотрела мертвыми глазами голова Тиберия Гемелла. Сердце ухнуло вниз, будто оборвалась тонкая нить, державшая его в груди. Подломились колени, и стиснуло дыхание. Раскрыв рот, точно вытащенная из воды на жаркий песок рыба, Силан рухнул почти в беспамятстве в катедру. Немигающий взгляд синих глаз уставился на него.

— Мальчик мой! — тихо произнес сенатор и осторожно коснулся рукой светлой пряди волос. — Мальчик мой! За что? За что он тебя убил?

И заплакал, продолжая гладить редкие слипшиеся пряди.

— Бедный мой сын, ты хотел показать мне этот скифос, я знаю, — продолжал говорить Силан, обращаясь к мертвой голове. — Он дивно красив, только вот брызги крови смазали краску, надо исправить. Ты еще сумеешь довести до совершенства эту работу! Твои нимфы прелестны, полны жизни и грации! И рука твоя стала рукой мастера. Он и дочь мою погубил, — продолжал бредить старик. — Его проклятое семя разрослось в ней, став причиной смерти. Дети мои! Почему боги позволили вам умереть молодыми, прекрасными и полными сил? Почему Юпитер не испепелил молнией вашего убийцу?

Ткань, сброшенная стариком, сползла на пол, и на столе остался лежать свиток. Силан развернул его, и буквы расплылись перед глазами. Он понял, что пришло и его время последовать за теми, кого он любил, в царство Гадеса. И узнал руку, начертавшую торопливые буквы. «Ты должен умереть!» Руку Калигулы, императора Рима, Отца Отчества, Цезаря Доброго, нового римского бога.

И, повинуясь тому, кто заставил неумолимых парок переписать его судьбу, Силан схватил остро отточенный стиль и, не колеблясь, вонзил его себе в шею.

VI

Макрон испуганно взглянул на Эннию. Она, уловив страх в его взгляде, заплакала.

— Что в этих письмах, Невий?! Что?! Какие беды еще уготовил мне император?

— Не бойся, моя Энния! Все хорошо, хорошо, — потерянно повторил он. — Марк Юний Силан покончил жизнь самоубийством сегодня ночью в своем доме. А… — он запнулся, не в силах говорить дальше. Спазм сдавил горло. Энния в тревоге смотрела на него и ждала. — А рядом… рядом была голова Тиберия Гемелла.

Энния вскрикнула и зажала рот рукой.

— Наш император убил своего приемного сына. В этом письме он сообщает мне, что недоумок Гемелл вынашивал заговор против него с его бывшим тестем.

— О боги! Ты — следующий, Невий! Ты — следующий, — дрожащим голосом проговорила Энния. — Ты хоть понимаешь это?

— Брось, жена! Смотри, как ты не права! — Макрон быстро пробежал глазами новый свиток и поднес к ее глазам один из пергаментов. Но Энния лишь невидяще смаргивала подступившие слезы.

— Калигула назначает меня на должность наместника Египта!

— Но…

— Какие «но»? Я стану еще более могущественным, чем сейчас. Кто я здесь? Префект претория, советник императора. А там я заставлю его признать меня равным себе! Египет — это житница Рима. Рядом иудеи, сирийцы, провинция Азия, куда назначен проконсулом Кассий Лонгин. Ты понимаешь, глупая, какие перспективы это назначение открывает предо мной? Вспомни историю Марка Антония и Клеопатры! Они объявили войну Риму, и Рим испугался! Их погубило неравное соотношение сил, а я же.

— Остановись! — сердито молвила Энния. — Еще несколько ударов сердца назад ты горевал о смерти друга и ужасался убийству Гемелла, а сейчас уже мнишь себя владыкой Рима! Стыдись, Невий Серторий!

Но Макрон лишь махнул рукой и велел рабам седлать коня. Ему не терпелось поблагодарить своего императора.

Калигула завтракал, когда префект претория прибыл во дворец. Макрона незамедлительно препроводили в триклиний. Сердце его болезненно сжалось при взгляде на довольную Друзиллу. На маленькой скамеечке у ее ног сидела веселая Мессалина. К ней нагнулся со своего ложа Авл Вителлий, он весь искрился драгоценностями. Видимо, его отец, второй после сына придворный льстец, много богатств вывез из подвластной ему Сирии. Сам он в белоснежной тоге стоял за ложем императора и что-то ему нашептывал. Калигула, поглаживая бедро лежащей рядом Друзиллы, благосклонно внимал. Его блуждающий взгляд остановился на вошедшем Макроне, и выражение лица Гая сразу изменилось. Неприязнь, вспыхнувшая в его глазах, тут же была потушена ресницами, губы раздвинулись в приветливой улыбке.

Макрон пал ниц и возложил себе на голову сандалию императора. Теперь все так приветствовали объявившего себя живым богом. Префекту претория показалось, что Гай нарочно промедлил убрать ногу с его головы. Но унизительный ритуал закончился, и Макрону указали на ложе по правую руку. Возлежавший там Ганимед Лепид подобострастно вскочил и пересел к Виницию.

— Макрон прибыл с благодарностью! — сказал Калигула присутствующим. — Он скоро уезжает, чтобы принять вверенную ему должность наместника Египта! На тебя возложена ответственная миссия, мой Невий Серторий! — его зеленые глаза пристально смотрели на Макрона. — Ты едешь кормить мой Рим, заботиться о его процветании, снабжая первосортным зерном квиритов, арены — новыми могучими гладиаторами из диких африканских племен, знать — послушными рабами и, наконец, мои роскошные дворцы — мрамором для постройки. Ты видишь, друг, сколько планов рождается в моей голове, и ты поможешь мне их воплотить.

Макрон опять попытался сказать что-либо цезарю, но, точно сговорившись, все принялись поздравлять его с назначением в Египет. И когда, наконец, Макрон освободился от дружеских объятий четы Вителлиев, Калигулы и след простыл. Его ложе занимала Друзилла, обнимавшая красивую Мессалину, причем рука молодой женщины недвусмысленно поглаживала грудь девушки. Обе они вызывающе смотрели на Макрона и смеялись.

Префект претория вышел из триклиния и прошел в покои императора. Ему необходимо было поговорить с Калигулой с глазу на глаз. Любой ценой.

Однако, к его удивлению, Калигула встретил его приветливо, запретил падать ниц, и дружески обняв. Макрон чуть не прослезился.

— Ох, как надоели мне эти прилипалы! — принялся жаловаться Гай. — Покоя от них нет, я уже забыл, когда оставался наедине сам с собой. Едва опускается полог, как с Олимпа ко мне спускается поболтать то сам Юпитер, то Марс, то, — он захихикал, — прекрасная Венера. Она влюблена в меня до безумия и грозится отравить мою Друзиллу из ревности. Но я пожаловался Юпитеру, и он усмирил свою дочку. Она теперь будет навещать меня в свой день и в день Селены[1].

Макрон выслушал эту речь, отвесив челюсть. В голове его билась мысль о том, что Калигула сумасшедший, и неужели никто этого не замечает? В душу к нему вдруг закралось подозрение: а не проверка ли это?

— Мой цезарь, — осипшим голосом начал префект претория, — я приехал поблагодарить тебя за новую должность. Но скажи мне, не охладел ли ты ко мне в своей дружбе? Не отсылаешь ли с глаз долой?

Калигула ухмыльнулся:

— Нет, конечно, ну что за глупости ты говоришь? Это назначение — знак наивысшего доверия к тебе римского бога. Я вот только еще не подобрал тебе достойную замену на посту префекта претория. А сейчас нам пора проститься, Невий Серторий, новый наместник Египта, мне надо поговорить со своей женой.

— Же…женой? — запнулся Макрон.

— О да, мой друг! Ты, кстати, пока здесь, можешь сказать ей тоже несколько слов перед расставанием с Римом.

Калигула отошел в сторону и откинул узкий занавес, прикрывавший стенную нишу. Макрон не смог сдержать стон. На него смотрела темноликая Юния. Префект претория резко повернулся и выбежал вон, остановившись лишь на выходе перевести дух. Сердце колотилось так бешено, что грозило вырваться наружу, пробив ребра и кирасу.

«Нам не измерить глубину его горя», — подумалось ему, и он продолжил свой бег.

Ирод Агриппа уже который час сидел в раздумье. Вокруг роскошного ложа с тяжелым расшитым балдахином под легкую мелодию кружились танцовщицы. Но Ирод не замечал ни сладострастных движений, ни пышных форм девушек.

Пришедшая вместе с караваном нежданная забота ввергла его в невеселые думы. Погонщики сообщили страже, что подобрали в пути юношу, умиравшего от жажды посреди дороги, который, едва придя в себя, объявил, что к тетрарху у него важное дело. Если бы не сослался юноша на столь дорогое Ироду имя, он бы и слушать не стал неизвестного юнца. Но имя Павла Фабия Персика распахнуло перед путником массивные ворота дворца.

Вошла Киприда. Увидев, что муж ее чем-то озабочен, она присела к нему на ложе, взмахом руки прогнала прочь девушек и ласково коснулась нахмуренного чела Ирода.

— Что тревожит тебя, повелитель моего сердца?

— Наш нежданный гость рассказал мне невероятные вещи. Я и помыслить не мог, что мой друг Фабий столько лет хранил страшную и опасную тайну, — ответил Агриппа.

— А почему с этой тайной он прежде всего пришел к тебе? Ведь близкими друзьями Фабия, кроме тебя, были Клавдий, Макрон и наш император, которому Персик завещал все, как родному сыну.

— Не пытай меня, Киприда! Если б ты только знала.

— Доверься мне! Я — самый близкий человек. Если ты разделишь со мной свои тревоги, тебе станет легче, и мы вместе сможем что-нибудь придумать.

Агриппа пристально взглянул на нее и холодно ответил:

— Ты не знаешь, о чем просишь меня, Киприда! Вели рабам собираться к отъезду. Я еду в Рим.

Киприда покорно и радостно кивнула.

— О, да! Наши дочери будут счастливы туда возвратиться!

— Вы останетесь здесь! — гневно вскричал Ирод. — Не строй планов, жена! Я и сам не знаю, суждено ли мне будет увидеться с вами вновь, но если я вернусь, то мы возвысимся так высоко, как мой дед Ирод Великий! И жалкий титул тетрарха Башана я сменю на титул царя иудейского! Я пришлю весть о себе, и если она будет плоха, то ты должна будешь собрать все ценное и бежать немедля в Парфию. Я оставлю письмо к Артабану, надеюсь, он оправдает мои ожидания и приютит тебя с дочерьми.

Киприда задрожала, как осиновый лист, и расплакалась.

— Не плачь! Я обещаю, что будущее сложится для нас наилучшим образом. Иди же!

Киприда молча вышла, так и не решившись продолжить расспросы. Да и что толку, если муж никогда не был с ней откровенен.

Уже на выходе она столкнулась с юношей, пришедшим с караваном торговцев. Он низко склонился перед ней и ужом проскользнул мимо. Массивные двери плотно захлопнулись за его спиной.

Киприда еще долго смотрела на дверное массивное кольцо, то протягивая к нему руку, то отдергивая. Тревожные мысли одолевали ее. Что за тайну принес с собой этот юноша, чье лицо она так и не смогла разглядеть? Высокий, статный, но черты его лица ускользали из памяти, как струйка песка сквозь пальцы, а блеск хитрых глаз из-под почтительно опущенных ресниц не давал Киприде покоя. Она чувствовала, что благополучию их семьи настал конец. И женская интуиция ее не подвела.

В последние дни Ферий марта Туррис Мамилия, центральная площадь Субуры, где все это время квиритами обсуждались скачки и парады на Марсовом поле, вдруг забурлила новой сплетней.

Весть пришла с верхней части Кливус Субуранус и, подобно гигантскому морскому валу, докатилась вниз, к Фавнес Субурей, где, наконец, разбилась о склоны Виминала.

Римлянки, подходившие за водой к фонтану на Туррис Мамилия, охваченные праведным отвращением, спешили донести эту новость до своих знакомых. Зато мужское население пребывало в ажиотаже, граничившим с повальным возбуждением. Любые роскошные носилки останавливали и пытались рассмотреть едущего. Рабы хлестали бичами, толпа напирала, и на улицы начали спешно подтягиваться отряды вигилов. Присутствие вооруженных воинов отрезвило чересчур любопытных, и на Субуру постепенно возвращалось спокойствие.

Сплетня перекочевала в инсулы, внутренние дворики которых наполнялись желающими обсудить это событие.

Самая знаменитая куртизанка Рима Пираллида вернулась в свой дом! Подробности ее несостоявшейся казни, страшные обвинения в отравлении Агенобарба до сих пор будоражили римлян. И, если уж ей позволили покинуть храм Весты, долгое время служивший убежищем, это значило, что сам император изменил свое решение и оказал милость бывшей осужденной. Никто не знал, как, зачем и почему, поэтому домыслы и нелепые слухи заставили гадать всю Субуру не один день.

Скрестив руки на пышной груди, Лара Варус презрительно разглядывала стоящую перед ней девушку. Да, изменилась красавица Пираллида, изменилась! Потускнела яркая медь волос, огрубели нежные руки, неровно обломаны ногти, прежде тщательно отполированные, осунулось нежное личико и поблекли красивые синие глаза, поселилось в них испуганное выражение затравленной зверюшки, вздрагивающей от любого резкого звука. Лара вздохнула:

— Вот, Пираллида! Эти деньги оставили для тебя, — на стол упал толстый кошель. — Твой дом опять принадлежит тебе, ты вновь здесь полноправная хозяйка, и даже слуги у тебя прежние. Ты — свободная ныне римлянка, вольна делать все, что вздумается. Неизвестный благодетель велел мне оставить тебя в покое. Живи, как хочешь. Прощай!

— Но, Лара, подожди, — тихо сказала Пираллида, слова давались ей с трудом, будто она так давно не разговаривала, что вообще забыла, как это делается. Она силилась вникнуть в происходящее. Еще несколько часов назад она чистила светильники в храме Весты, одетая в рубище, под надзором строгих весталок. Они дали ей убежище, забрав свободу, но Пираллида была благодарна им за то, что еще продолжает жить на этом свете. А свободы ее лишали и раньше, и хуже всего было, когда страшный Агенобарб превратил девушку в свою рабыню. Лучше уж мыть полы у весталок… Когда Лара Варус зашла вместе со старшей весталкой в ее узкую мрачную кубикулу, Пираллида не поверила своим глазам. Неужели опять рабство в лупанаре? Но судьба оказалась к ней благосклонной. И вот сейчас она стоит в своем старом, таком любимом доме, где каждая деталь напоминает о тех счастливых временах, когда она, свободная и независимая, наслаждалась жизнью, объятиями мужчин, избранными лично ею, и любовью, своей первой и последней страстной любовью к тому, кто дал ей все это, а потом безжалостно отобрал, обманул и бросил в страшный омут рабства.

— Подожди, Лара, — повторила она. — Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? Кто вернул мне все это?

— Нет, Пираллида, мне нечего прибавить к сказанному. Я лишь получила указания и свое вознаграждение. Думаю, ты и сама скоро все узнаешь, я лишь посоветую тебе привести себя в порядок, прежде чем зажечь вечером огонь у двери. Ты так изменилась.

Лара Варус вышла. Пираллида смотрела ей вслед и видела, как забрасывают известную на Субуре сводню вопросами любопытные, толпящиеся у дома. Затем девушка подошла к зеркалу, долго всматривалась в свое отражение, горько вздохнула, и, хлопнув в ладоши, подозвала служанку. Да, Лара была права, над собой следовало потрудиться. Началась новая жизнь.

Этрусская улица в этот погожий апрельский день на ежегодный Праздник Плеяд была полна народу. Невообразимый шум не смолкал ни миг. Пронзительные напевы торговцев слышались со всех сторон. Шныряли попрошайки и мелкие воришки, срезая заостренной монеткой кошели у засмотревшихся зевак. Уличные фокусники и бродячие актеры невольно помогали им в этом, отвлекая внимание праздношатающихся. Могучие спины рабов гнулись под тяжестью тюков с тканями, прокладывающих сквозь разношерстную толпу дорогу за хозяйским управляющим. Торговля процветала. Лавки с драгоценным шелком манили к себе богатых матрон, многие из которых лишь на словах расписывали свое состояние перед торговцами, умоляюще заглядывая в хитрые глаза с просьбой дать в кредит отрез редкой ткани на новую столу, и завистливо вздыхали, когда чья-нибудь тонкая ручка кидала на прилавок монеты и изящным жестом приказывала рабу следовать за собой с покупкой.

Друзилла велела остановить носилки около лавки, где на вывеске был изображен журавль, стоящий на рулоне с тканью. Прозвище торговца, долговязого и носатого, подсказало ему идею украсить свою лавку, известную дороговизной на весь Рим. Недаром он сегодня дальновидно заслал раба с образцами привезенного шелка во дворец к госпоже Друзилле.

Мессалина недовольно поморщилась, спускаясь вслед за подругой на мостовую. Жаль потерянного времени, а ведь Друзилла обещала заехать с ней в театр Помпея на репетицию новой пьесы. Сам Аппелес должен был танцевать перед ними, и Мессалина уже представляла себе, как она будет наслаждаться созерцанием его прекрасного тела.

Друзилла упивалась всеобщим поклонением, но всем своим видом выражала лишь скуку и высокомерие. Она с деланным равнодушием гладила переливчатый шелк и, не глядя, кивала в ответ на раздающиеся со всех сторон приветствия. Торговец подносил ей все новые и новые рулоны ткани, но Друзилла упорно продолжала молчать.

Мессалина же напротив искренне восторгалась красотой тканей из далекой страны, куда нужно два года добираться на лошадях и верблюдах опасными неизведанными путями. Попутно она продолжала толкать остреньким локотком подругу, напоминая ей о данном обещании.

Наконец Друзилла не выдержала:

— Мессалина, у меня уже синяк. Нельзя так несдержанно вести себя на людях. Все, едем!

Она наконец соизволила что-то выбрать из предложенного Журавлем, потиравшего руки в нетерпении, когда же на стол ляжет толстый кошель, на содержимое которого крестьянская семья смогла бы питаться в течение пяти лет.

— Ты совсем не умеешь держать себя в руках, — едва тронулись носилки, Друзилла гневно отчитала девушку. — Ты должна быть исполнена величия, сознания собственной красоты, никто не должен запросто подходить к тебе и вступать в разговор, пусть любуются и приветствуют издали. Учись, малышка! Тебе скоро замуж выходить, и муж не должен тебя стыдиться, как я сегодня. Ты вела себя как простолюдинка, впервые попавшая в город.

Мессалина потупила взор, чтобы скрыть набежавшие слезы. Ей было совестно, что она опозорилась в глазах сестры императора. Так, глядишь, и закончится их дружба!

— Ой, прости! Прости, тетя Друзилла! Я никогда больше не буду так вести себя! Но — Аппелес! Я сгораю от желания увидеть, как он танцует, а ты ведь сама обещала.

Друзилла рассмеялась над столь обезоруживающей наивностью Мессалины, а та, довольная таким поворотом событий, вдруг встрепенулась, увидев кого-то в окне.

— Ах, смотри, смотри! Какой красавец! А вот этот черноволосый! Вот бы узнать, кто он, откуда приехал, я так люблю знакомиться с новыми людьми.

Слушая весь этот вздор, Друзилла склонилась к уху девушки и с улыбкой прошептала:

— Жар твоего лона грозит испепелить всю округу, тебе необходимо погасить его. Я все устрою для тебя на днях, не волнуйся. Но если ты хоть еще раз скажешь хоть слово, мы развернем носилки обратно.

Мессалина с трудом сглотнула и подняла сияющие глаза на подругу. Она благодарно сжала руку Друзиллы. Та одобряюще похлопала ее плечу и опять вернулась к своим мыслям. А Мессалина принялась молиться всем римским богам подряд, умоляя их ускорить бег солнца по небосводу.

Но если мысли девушки были о приятном, то Друзилла думала о том, что застало утром ее врасплох. Император вдруг упомянул о женитьбе.

Ничто не предвещало беды. Калигула в компании отца и сына Вителлиев рассматривал эскизы новых монет со своим изображением, которые он хотел ввести в обращение. Буря грянула внезапно. Гай Цезарь неожиданно увидел себя рядом с Юнией Клавдиллой. Полетела в стену восковая табличка, император дико закричал, вцепившись себе в волосы, потом упал навзничь и стал биться в судорогах.

Поспешно прибежавший врач велел перенести больного в его покои подальше от любопытных глаз.

— Сынок, эти приступы часто мучают нашего императора? — спросил Вителлий, прислушиваясь к суете за занавесом.

— Это второй. Первый приступ случился у него после того, как он долго пробыл в беспамятстве. Клавдий говорил, что умершая жена держала его при себе в царстве мертвых, и ему пришлось пойти на хитрость, чтобы заставить Калигулу вернуться. Узнав, что Друзилла притворялась Юнией, позвав его к жизни, он в ярости от разлуки с любимой хотел убить ее, и вот тогда-то и настиг его этот удар.

— Мы все скорбим о его потере, — сказал Вителлий, — ведь он даже собственную дочь покарал будто преступницу. Наш император должен поскорей забыть о Клавдилле, иначе память о ней сведет и его преждевременно в царство теней. Каким-то образом надо заставить сенат уничтожить все в Риме, что связано с ее именем, и статуи прежде всего. Я уже давно заметил, что он выбирает те улицы, где нет ее изображений, даже запах лилий вызывает у него слезы. Необязательно для проведения этого указа сенату спрашивать его мнение. Думаю, каждый согласится со мной. Все можно сделать незаметно.

— Ты прав, отец! — восторженно ответил Авл. — Я останусь здесь, а ты прямо сейчас можешь заняться составлением обращения к сиятельным отцам. Я пришлю весточку, когда цезарь придет в себя. Судя по всему, если улеглась суета, значит, он наконец-то спокойно заснул.

Тем временем в триклинии после ухода Вителлия-старшего стали собираться взволнованные домочадцы. Все ждали, когда выйдет лекарь. Ливилла рыдала, ей померещилось, что любимый брат опять впал в беспамятство, как полгода назад. Ее все успокаивали, только Друзилла недовольно морщила точеный носик, изредка покашливая, прикрывшись рукавом. Яркий румянец на ее щеках и кровавые капли при кашле давно бы уже насторожили опытного Харикла, но Калигула казнил его, приказав удушить в Мамертинуме.

Прошло два часа, и врач разрешил сестрам войти к цезарю. Бледный Калигула возлежал на ложе, весь обложенный примочками с целебным настоем. Ливилла порывисто обняла и его и со слезами в голосе сказала:

— Я рада, что ты вернулся к нам, брат.

— Не волнуйся, сестра, ты всегда преувеличиваешь опасность, — голос Гая был слаб, но тверд. — Я не мог долго быть среди моих новых собратьев, мне же надо следить за благополучием Рима.

— Каких собратьев, Гай? О чем ты? — недоуменно спросила Агриппина.

— Не глупи, сестра! — глаза Калигулы гневно засверкали. — Сам Юпитер звал меня на совет в свой храм на Капитолий. Мы вместе с ним и Марсом вдыхали жертвенный дым, насыщая свой разум и плоть.

Девушки переглянулись и промолчали.

— Они хотят, чтобы я явил Риму наследника. И для этого мне надо избрать себе жену.

В наступившей тишине явственно послышался вздох Друзиллы.

VII

Энния Невия безуспешно пыталась связаться с Ливиллой. Ни один раб с посланием не был допущен в императорский дворец, где та проживала вместе с мужем. Дежурства у ворот тоже ничего не дали, так как сестра цезаря никуда не выезжала, а к носилкам Виниция в плотном кольце охранников пробиться рабам не было никакой возможности.

Эннию одолевала тревога не столько за себя, сколько за мужа. Было что-то пугающе странное, когда зимой Калигула назначил Макрона наместником Египта, но все еще не отпускал на место службы и держал в Риме, никак не назначая нового префекта претория. Теперь ни на один прием во дворец Макрона не приглашали, хотя император каждый день слал ему подробнейшие послания и просьбы дать совет в тех или иных делах. Номинально Макрон продолжал числиться наместником «житницы Рима», но на новом посту он не отдал еще ни одного приказа, а старый наместник Флакк все еще продолжал исполнять свои обязанности в Александрии. Невий Серторий вдруг оказался без должности, без власти, и все дни проводил, выполняя различные поручения императора. Он каждое утро являлся в атриум дворца, прислушиваясь к разговорам сенаторов и клиентов, тех, кого не допустили сегодня в опочивальню цезаря или к завтраку с новым римским богом. Его тоже не допускали, вынося ворох табличек, где быстрой рукой Калигулы были начерканы те или иные приказы. И Макрон ехал с проверкой к пожарникам, или к уборщикам улиц, или в Мамертинскую тюрьму.

Самое двусмысленное заключалось в том, что иногда Гай передавал Эннии короткие приказы явиться к нему. После каждого визита она прятала синяки и ссадины, полученные на императорском ложе, и подолгу плакала от унижений в перистиле своего дома, укрывшись от посторонних глаз. Макрон закрывал глаза на эти визиты, но постепенно становился все более нежным с ней, обнимая все крепче, а подарки его становились все изысканнее и дороже. Энния понимала, что он сочувствует ей, но ничего не может поделать с прихотью цезаря обладать ее телом. И она неустанно молилась Юноне, покровительнице верных жен, дабы та избавила ее от этой пытки и помогла быстрее покинуть Рим.

И вот наступил день, когда Макрон вернулся из дворца с пустыми руками, без привычного вороха свитков и табличек. С Калигулой сама Энния не виделась уже две недели, и ей стало ясно: что-то изменилось. Даже Ливилла, близкая подруга, перестала ее навещать. Как-то в театре Энния присела рядом с Друзиллой и Агриппиной, желая пообщаться, но обе тут же встали и пересели, громко сетуя, что дурно пахнет в этой части скамьи. Энния выбежала из театра в слезах и уже не покидала дом ради развлечений, которые точно из рога изобилия сыпались на римлян по приказу императора.

Они с мужем теперь сидели в домашнем саду, обнявшись и следя за струями фонтана. Им даже не о чем было разговаривать, она оба жаждали перемен и скорого отъезда из Вечного города, который предал и отвернулся от них. И именно в эти тяжкие дни, полные мучительного ожидания и ужаса неизвестности, неожиданно пришло письмо от Ирода Агриппы.

«Ирод Агриппа — Макрону.

Мой друг! Я решил вернуться в Рим после долгого отсутствия, чтобы принести свои жалкие дары на алтарь нового римского бога. Да здравствует вечно наш цезарь Гай! Дары мои необычны и выдержаны так долго, как выдерживают вино испанские виноделы».

— Что за бред? — спросил Макрон Эннию. — Какие выдержанные дары? Ты хоть что-нибудь поняла?

— Читай дальше!

«Но постигла меня досадная неудача в Александрии, из-за которой я вынужден задержаться у местных иудеев. И без твоей помощи мне никак не выбраться отсюда. Кредиторы не только пресекли мою свободу передвижения, но и страшно опозорили меня перед всеми. Иудеи решили по-царски встретить меня, но местное население, ненавидящее и презирающее (как и везде!) иудеев, воспротивилось этому, распаленное сплетнями моих недоброжелателей, которым, подумаешь, я несколько задолжал. Группа отпетых негодяев вырядила местного дурачка в роскошные одежды и принялась водить его по улицам Александрии с требованием чествовать царя Ирода. Большего унижения я не испытывал никогда. В довершении всех моих бед Авиллий Флакк запретил мне покидать город, пока я не раздам долги. Но пойми же меня, дорогой друг, после испытанного позора я дал зарок, что ни один асс не покинет мой кошель.

Ко всему прочему, прилагаю послание нашей общины императору, которое Флакк отказался передать, так как ненавидит моих соотечественников. Он всячески раздувает вражду меж греками и иудеями, которая время от времени выливается в уличные стычки и грабежи.

Обещай, что поможешь иудеям Александрии!

Твой Ирод Агриппа.

P. S. Поверь, друг, мои испанские дары придутся тебе по вкусу. Ведь ты всегда любил персики из этого благодатного края».

— Чувствую, затеял Агриппа новую интригу, в которую, по обыкновению, намерен втянуть меня, — заметил Макрон и поднес письмо к дымящейся жаровне. — Лучше сжечь сей странный документ. Бред какой-то! Он что, персиковое вино мне вознамерился привезти? Или я чего-то недопонимаю?

— Невий, мой Невий! — взмолилась Энния. — Лучше проси Гая быстрее позволить нам уехать. Ты и так в опале! О каких интригах может идти речь?

Макрон жестом прекратил эти горестные возгласы и, поцеловав жену в щеку, сказал, что едет на форум за новостями, и заодно прихватил вложенное Иродом послание от иудейской общины.

На форуме бурлил народ. Все взоры были обращены в сторону Палатина, где уже вовсю шло строительство нового дворца цезаря. Подъехав ближе, Макрон увидел, что сам император в пурпурном плаще стоит у храма Кастора и Поллукса и всматривается в угодливо развернутый перед ним чертеж. Он рискнул подъехать и приветствовать цезаря. Калигула вскинул зеленые глаза и, небрежно кивнув, махнул рукой, предлагая присоединиться. Почтительно протянутое письмо он, не глядя, передал секретарю.

— Ave, цезарь! Я, смотрю, ты лично руководишь работами? — Макрон заглянул в чертеж, но ничего в нем не понял.

— Приветствую тебя, префект Египта, — Невию послышалась усмешка в голосе принцепса, и он внутренне напрягся. — У меня большие планы относительно моего нового дома. Он должен стать достойным римского бога. Я украшу его цветным мрамором и великолепной живописью. Лучшие художники распишут стены, и самые искусные мастера изготовят мозаики. А это чертеж моста, что соединит мои покои через базилику Юлия с Юпитером Капитолийским, потому что иногда ему нужен мой совет. (Макрон едва сдержал эмоции. Кем мнит себя Гай?) Храм божественных близнецов станет передней моего дворца. Какова идея?

Макрон не смог вымолвить ни слова, слушая подобное святотатство. Но Калигула, не обращая внимания на его немой ужас, продолжал самозабвенно фантазировать.

— Кто такие Кастор и Поллукс? Всего лишь полубоги, сыновья смертной. Они и слова вымолвить побоялись, когда я сообщил им, что теперь они станут моими привратниками. Я повелел привезти из Греции все прославленные статуи богов, даже самого фидиева Зевса. Я подумал, что будет справедливо, если я заменю головы у этих статуй на свое изображение.

Макрон едва не поперхнулся, услышав такое. Он пристально вгляделся в глаза Калигулы, ожидая увидеть там хоть проблеск разума, но божественное безумие горело во взоре императора, возомнившего себя выше смертных и бессмертных. Неужели никто, кроме него самого, не замечает, что принцепс сошел с ума? Смерть любимой жены и долгое беспамятство помутили разум Калигулы, его нужно лишить власти и запереть под надежной охраной, пока он не натворил бед. Но тут император произнес такое, отчего Макрон вдруг усомнился, настолько ли безумен его бывший друг.

— Знаешь, мой Невий, а ведь мне нужны деньги для осуществления моих планов. Много денег! Настала пора обнародовать бумаги по делу моей матери и братьев, что остались от Тиберия…

— Но ты же сжег их на форуме, цезарь! — удивленно воскликнул Макрон. — Весь Рим был свидетелем, что ты простил доносчиков и свидетелей по этим делам! Ведь это Тиберий раздавал указания по обвинению твоих родных.

— О, да, мой Невий Серторий! Я, может, сжег бы их тогда, но моя милая жена дала мне умный совет заменить их копиями. Они-то и сгорели тогда в пламени. Юния предчувствовала, что рано или поздно им нужно будет дать ход, чтобы не оставить неотомщенными мою мать и моих братьев. Я лично поклялся над их прахом! Берегись, Рим! Дела об оскорблении величия скоро возобновятся!

Теперь перед Макроном стоял уже не безумец, а тиран, дышащий жаждой мести и богатства. Одна маска сменила другую. И Невий испугался. Он поспешно опустил глаза и, стараясь не встретиться взглядом с Калигулой, спросил:

— Божественный, ты так давно назначил меня на должность в Египет, а держишь до сих пор в Риме. Когда мне будет дозволено отплыть к месту новой службы?

— Ах, брось, Невий! Ты же мне так нужен здесь! — Калигула бесцеремонно хлопнул его по плечу. — Кто лучше тебя сможет следить за новыми процессами? Я наслышан о твоем умении составлять тезисы судебных речей и подыскивать талантливых обвинителей и свидетелей. Ты так хорошо показал себя в деле Альбуциллы! Столько сенаторов было приговорено благодаря твоему таланту. Ты ведь немало обогатился тогда!

Макрону стало дурно, у него закружилась голова и пересохло во рту. Он судорожно и сглотнул, прежде чем ответить Гаю.

— Это было одним из последних указаний Тиберия с Капри, ты же помнишь. Я не мог отказаться.

— Ну, конечно, не мог, — Калигула улыбнулся, и Макрон похолодел от этой улыбки. — Ты, к тому же, был лично заинтересован попрать доброе имя той, что прилюдно опозорила тебя, и отомстить старому другу моего божественного деда, как бишь звали его, вот, Аррунцию, который перед этим процессом выиграл у тебя денежную тяжбу. А ты потом наложил лапу на его недвижимость, завладел испанскими медными рудниками.

Макрон молчал, когти ужаса стиснули его грудь так сильно, что он едва дышал. Император отлично осведомлен. О чем еще известно ему? Калигула пристально смотрел на него и наслаждался моментом.

— Ты воняешь страхом, Невий Серторий. А почему? Ты же прекрасно исполнил свой долг перед Римом. Ну и что, что к делу примешались твои личные мотивы? Казна обогатилась, как и ты. Тебе следует гордиться, а не бояться!

Макрон утер пот со лба. Он в мыслях горячо молился всем римским богам, кроме, пожалуй, одного, чтобы этот разговор окончился.

— Я горжусь, цезарь! Все, что я делал, было во славу сената и народа Рима!

— Вот, мой друг! А то, что ты будешь делать сейчас, будет во славу бога Рима, то есть меня, Юпитера Латинского. Сенат и народ Рима тут ни при чем. Я больше не задерживаю тебя, Макрон! Если ты так хочешь ехать в Египет, поезжай, я пошутил, обвинителей в Риме пруд пруди. Я выгнал старых, но на их место всегда найдутся новые. Обойдусь и без тебя! Только не забудь прихватить свою бывшую жену, я знаю, вы опять живете под одной крышей. Она мне порядком надоела, жалкая курица.

Макрон упал на колени и низко склонил голову, чтобы Калигула не смог разглядеть выражение его лица. Когда он поднялся, император уже опять углубился в чертеж и не обращал на него ни малейшего внимания. Макрон по старой солдатской привычке взметнул руку вверх, гулко ударил кулаком по своей груди и стал спускаться вниз. Но если б обернулся, то увидел бы, каким взглядом провожает его новый Юпитер Латинский. Взгляд этот был столь же смертоносен, как и удар молнии.

И лишь переступив порог своего дома, Макрон вспомнил, что забыл попросить цезаря разобраться с делом Ирода Агриппы. Ему пришлось еще полчаса повоевать со стилем в руке, пока он не составил прошение Калигуле отпустить хитрого иудея из цепких лап александрийских кредиторов. Макрон был уверен, что благоволивший к Агриппе цезарь не замедлит вызволить его из неподобающего плена. А под вечер ему принесли записку от императора, содержавшую краткий приказ из Рима не выезжать. Бывший префект претория лишь пожал плечами.

Ливилла и Агриппина, склонившись над кроваткой, разглядывали спящего малыша. Крепко сжав кулачки, тот мирно спал, сердито насупив маленький носик.

— Какой он хорошенький! — завистливо вздохнула Ливилла. — И такой же рыжий, как отец. Очевидно, Домиция Лепида нашла ему хорошую кормилицу, мальчишка прибавил в весе и, сразу видно, вырастет таким же великаном, как и Агенобарб. Лишь бы не унаследовал его нрав!

— Типун тебе на язык, сестра! — возмущенно запротестовала Агриппина. — Даже не смей упоминать при моем сыне это дикое чудовище! Я все на свете отдала бы, чтобы сказать с уверенностью, что Луций не от него! Но… увы, это не так! Хотя он не может называться отцом этого милого малыша после того, как публично проклял мое маленькое счастье. Тогда от обиды я чуть не избавилась от ребенка ценой собственной жизни! Я до сих пор помню, кому обязана я и обязан мой сын! Я ходила сегодня в гробницу Юнии, чтобы показать ей моего Луция и рассказать, что творит ее муж.

Ливилла с удивлением посмотрела на сестру.

— Не ожидала, что ты продолжаешь чтить ее память, когда наш брат и думать забыл о той, кого любил больше жизни. Даже все статуи ее в одну ночь исчезли с улиц Рима.

— Он не забыл. И никогда не забудет. У ее усыпальницы каждый день стоят свежие лилии. Я знаю, что он лично приносит их туда каждое утро. А от Друзиллы я знаю и другое, — Агриппина придвинулась ближе к Ливилле и зашептала: — Наша сестра — потаскуха, да падет проклятье на ее голову, как-то рассказала мне о причине, по которой наш император делит с ней ложе.

— О, нет! Это не тайна! — запротестовала Ливилла. — И так это понятно всем! Не зря же она выкрасила волосы. И никто в Риме не осуждает ее и не называет потаскухой, потому что именно она вызволила нашего императора из царства Аида благодаря такой подмене.

— Это благодеяние минувших дней! У нее нет повода открыто прелюбодействовать с собственным братом! — гневно возразила Агриппина.

— Тихо, сестра! Нас могут услышать! Мы не вправе осуждать поступки нашего брата, объявившего себя богом. Бессмертные выше человеческого суда! К тому же Гай сейчас подыскивает себе невесту. — Ливилла испуганно прикрыла ей рот ладошкой. — Лучше расскажи, что сказал астролог, который вчера принес гороскоп Луция!

Агриппина вздохнула и потянула сестру к выходу, дав знак рабыне присмотреть за колыбелькой.

Еще накануне она попросила их бабку Антонию заказать лучшему астрологу в Риме подробный гороскоп ребенка. Очень уж ее взволновало, не стала ли выходка Калигулы в день очищения мальчика злым знамением, когда Агриппина возложила его на руки брату и попросила дать имя. А полупьяный Калигула с глумливой усмешкой посмотрел на дядю Клавдия, хромого, косматого и страшного, с трясущейся головой, и предложил имя Тиберий. Агриппина тогда не побоялась гневно возразить Калигуле, что ее сын никогда не будет носить это мерзкое имя, потому что его носят или дураки, или ненавистные тираны. Она выхватила сына из рук брата и в слезах убежала, толкнув Клавдия так сильно, что он упал со ступенек и расшиб себе голову под громкий смех присутствующих. С тех пор она возненавидела его, невиновного в этой дурацкой шутке, и из-за ее бешеных нападок старику пришлось уехать в Капую. Хотя он только был рад этому предлогу покинуть шумный дворец.

Сестры потом долго не могли утешить ее, а у Калигулы с тех пор появилась новая шутка: едва завидев сестру, он всегда с притворным интересом спрашивал, как чувствует себя маленький Тиберий, и любовался, как меняется цвет лица Агриппины и загораются злобой ее темно-зеленые глаза.

— Никто не должен знать, что этот гороскоп вообще был когда-либо составлен, — прошипела Агриппина в ухо Ливилле.

— Но почему? Что такого мог сказать астролог?

— Т-сс, даже не упоминай об этом в стенах дворца, — Агриппина, подталкивая в спину сестру, потащила ее в сад.

Ливилла недоумевала, почему ее сестра так боится быть услышанной.

Агриппина завела ее в самую дальнюю часть палатинского сада, выбрав обширную поляну без единого деревца, у маленького пруда. Она расстелила на земле свой плащ и, приказав Ливилле сесть, сама опустилась рядом. Поляна продувалась со всех сторон, и Ливилла немедленно замерзла. О чем тут же не преминула сердито заметить сестре.

— Зато нас никто не сможет подслушать, оставшись незамеченным.

— Но, Агриппина, к чему все эти тайны? Здесь довольно прохладно. Неужели во всем дворце нет такого места, где не было бы чужих ушей? — возмутилась Ливилла.

— Еще чего. Тут, по крайней мере, видны все четыре стороны, и никто не подкрадется к нам из-за угла. Слушай! Составленный гороскоп поначалу ужаснул меня.

— Но чем?

— Мой сын будет императором. Самым великим, каких видел Рим. Но… — Агриппина запнулась, не в силах вымолвить.

— Но… — Ливилла нетерпеливо придвинулась, ее губы касались уха сестры. — Но?

— Он убьет меня, свою мать…

— Не может быть! — Ливилла порывисто вскочила. — Как тебя понимать?

— Как понимать? — Агриппина поднялась вслед за ней. — А так. Пусть убьет, лишь бы царствовал!

Ливилла, потрясенная, смотрела на сестру. Величием вдруг повеяло от хрупкой фигурки Агриппины. Гордо вскинув голову, она стояла, устремив взор куда-то вдаль, а порыв ветра развевал ее роскошные волосы.

— Пусть убьет! — решительно и жестко повторила она, отбрасывая со лба рыжую прядь. — Лишь бы царствовал!

— Ты — великая мать! — восхищенно произнесла Ливилла и обняла сестру. — И у тебя родился великий сын!

— Держи все в тайне, ведь наш брат сам вознамерился заделать наследника. Он молод, и приемный сын у него уже был. Калигуле лучше не знать, что у его детей нет будущего. Бедная Юлилла! Неужели дочь моей подруги исчезла без следа? Она стала бы надежной женой и верной подругой моему Луцию.

Едва последние слова сорвались с языка Агриппины, как огромный черный лебедь на крыльях ветра опустился на воду маленького пруда, а следом и его прекрасная черная подруга. И величественные в своей красоте и мощи птицы, соприкасаясь клювами, застыли друг напротив друга, образовав сердце.

Но сестры уже удалялись в сторону дворца. Они не вняли знамению, что послала им в утешение темная богиня.

Калигула наслаждался, наблюдая, как его любимый конь Инцитат, самый быстроногий в империи, похрустывает отборным зерном из золотой кормушки.

— Подлей ему еще немного пива, Евтих, видишь, его мучает жажда, — велел он маленькому возничему и погладил коня по холеной и лоснящейся морде. — Красавчик мой! Нет тебе равных!

Кобыла Пенелопа тоже потянулась к угощению, но Евтих осторожно оттолкнул ее:

— Подожди, девочка! Тебе еще рано обедать, сначала сходим прогуляться.

— Накинь на нее уздечку, я сам пойду с ней, — сказал Гай. — Мы сходим на палатинский луг, там прекрасная зеленая травка.

Он коснулся ее челки, и кобыла радостно заржала в ответ на ласку хозяина.

— Приветствую тебя, внук! Надеялась застать тебя в курии, но мне сказали, ты сегодня там не появлялся, — неожиданно раздавшийся за спиной голос его бабки Антонии был резок. Калигула привычно втянул голову в плечи, как будто ожидая наказания за пропущенное заседание сената, но быстро опомнился и выпрямился.

— И тебе здравствовать, достопочтимая матрона! Какое дело привело тебя? Ты можешь пройтись со мной, пока я буду выгуливать Пенелопу. Глоток свежего воздуха никому не повредит.

— Ну уж нет, внук! Удели время мне, а не своей кобыле, я надолго не задержу тебя.

Калигула досадливо поморщился и передал повод Евтиху со словами:

— Я вас догоню! Евтих ушел.

— Я слушаю тебя, Антония!

— Даже не знаю, с чего и начать, — вымолвила старуха. Гая, глядящего на ее хмурое и недовольное лицо, вдруг посетила мысль, а видел ли он когда-нибудь, чтобы она улыбалась. — Ты осыпал меня небывалыми почестями, но позабыл спросить, нуждаюсь ли я в них. Ты не подумал, как тяжело мне, старухе, исполнять обязанности жрицы Августа. Освободи меня, мне хочется покоя на старости лет.

Калигула скривился:

— Считай, что уже сделано. Можешь продолжать жизнь затворницы, если тебе это по душе. Это все?

Антония кивнула, но уходить не собиралась, слишком многое хотелось ей сказать внуку, преступившему земные законы.

— Кто дал тебе право ломать и переделывать храм римских богов? Ты попираешь устои, веками складывавшиеся в нашем государстве. Ты перестал уважать римскую веру и лезешь в божественный пантеон, не боясь гнева небожителей. Кто дал тебе право объявлять себя богом? Октавиан заслужил это, оставив Рим мраморным, казну полной, а границы раздвинутыми. Ты же ничего не сделал для империи! Ты убил Тиберия Гемелла, своего приемного сына! Ты опустошаешь казну, растрачивая деньги на игры и скачки. Ты даешь должности за взятки, а не за заслуги. Ты открыто сожительствуешь с сестрой! Что за пример для добропорядочных римлян?! Остановись, внук! Остановись!

Калигула, склонив голову, на первый взгляд почтительно слушал обличительную речь старухи, но внутри его клокотала ярость.

— Иди, бабушка, я… — не в силах продолжить из-за душившего его гнева, он повернулся и пошел прочь. Антония удовлетворенно смотрела ему вслед, полагая, что сумела пристыдить цезаря.

Она подумала, что завтра ей надо вернуться сюда вновь, что упрочить свою победу и возделать проросшие, как она считала, ростки благоразумия в сердце непутевого внука.

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Вечером дворцовый раб с почтением вручил ей дары императора, куда входил и превосходный ароматный пирог с начинкой из белых грибов и мяса кролика. Записка Калигулы была просто пропитана раскаяньем и благодарностью за совет. А утром старую Антонию нашла в ее кубикуле служанка. У старухи почернели язык и ногти. Судя по запачканным рвотой простыням и беспорядку, умирала она долго и мучительно, но позвать на помощь у нее не было сил. Так же мучительно и страшно, как и ее любимый сын Германик.

Похороны император устроил скромные и сам даже не счел нужным явиться, лишь один раз бросив довольный взор из окна на ее погребальный костер.

Когда до Клавдия в Капуе дошло печальное это известие, он, ненавистный сын, «ничтожный и скудоумный калека», «позор рода», горько плакал, надев траур и посыпав пеплом голову. Он, единственный из детей, кто любил суровую мать больше всего на свете, так ни разу и не увидел от нее ласки.

VIII

Пираллида в молчании сидела перед зеркалом, невидяще уставившись на свое отражение. Тонкие пальцы нервно сворачивали и разворачивали свиток с посланием. Его содержание повергло ее в глубочайшее недоумение. Недоумение от безмерной наглости написавшего. Перед ее мысленным взором вставали картины прошлого. Рабский ошейник на загноившейся шее, побои бешеного Агенобарба, страшное обвинение, тюрьма и долгая дорога на несостоявшуюся казнь. И лицо того, кто обрек ее на эту участь сладкими лживыми обещаниями. Ирод Агриппа! Возвеличенный в миг и бросивший ее умирать ради этого величия. А теперь он пишет, как ни в чем не бывало, что возвращается в Рим и жаждет увидеть свою любимую Пираллиду.

— Ласточка, ты скоро? Я замерз без твоих жарких объятий, — голос клиента из купальни оторвал ее от мрачных раздумий.

— Иду-иду, дорогой! — крикнула она и смахнула с глаз злые слезы. Послать бы его к Гадесу! Ей надо подумать в одиночестве и прийти в себя.

Но гость заплатил за визит звонкими сестерциями и принес в дар дивное золотое кольцо. Девушка тряхнула медными кудрями и медленно поднялась.

Вернувшись в свой дом, она быстро вернула былую славу и опять стала самой популярной гетерой Рима. Ей недолго пришлось ломать голову над тем, кто был тот таинственный благодетель, что выручил ее из добровольного заточения у весталок.

Поздно вечером, когда ушла Лара Варус, в дверь постучали, и Пираллида увидела перед собой Друзиллу. Та кинулась ей на шею, как добрая подруга, будто и не было с ее стороны издевательств в доме Агенобарба, когда она заставляла Пираллиду мыть ей ноги и вытирать их облаком своих волос.

— Ах, как ты изменилась! — вскрикивала Друзилла. — Но ничего, мы скоро вернем тебе былую красоту и стать! Проклятый Домиций! Ему воздалось по заслугам!

Пираллида с интересом внимала ее рассказам. О внезапной смерти Агенобарба на пиру у императора, о смерти Юнии Клавдиллы, о болезни Калигулы и о том, как Друзилла спасла брата и империю. И о том, что Гай Цезарь скоро женится на ней по примеру Юпитера, так как все в Риме почитают его как бога.

— Давай позабудем все недоразумения, — предложила Друзилла. — Пусть все у нас будет как прежде. Дай мне обнять тебя, дорогая подруга. Поверь, я счастлива видеть тебя после долгой разлуки.

Пираллида вежливо, но непреклонно отстранилась от ее объятий.

— Так значит, ты затем спасла меня, чтобы продолжать принимать любовников в этом доме, прикрываясь моим именем?

— Ну, Пираллида, неужели ты считаешь, что я могу делать добрые дела без выгоды для себя? — искренне удивилась Друзилла. — Да, это так. Но тебе нравилась такая жизнь прежде, и мы неплохо дружили. Или ты решишься возражать желаниям сестры императора? К тому же путь к его сердцу отныне свободен для тебя. Покоришь Гая, и он даст тебе богатство! Наш общий враг мертв, и ничто отныне не мешает ни одной из нас!

Пираллида вздохнула. В правоте Друзилле не откажешь, широкая дорога, умащенная златом и вседозволенностью, открывалась перед гетерой, чья жизнь еще вчера висела на волоске. И с чистым сердцем она распахнула объятия для вновь обретенной подруги.

— Кстати, кое-кто хочет с тобой познакомиться, — сказала Друзилла и дала знак кому-то за дверью. Впорхнула тоненькая девушка с черными буйными кудрями и такая красивая, что у Пираллиды захватило дух.

— Моя новая подруга Валерия Мессалина, дочь Марка Валерия Мессалы Барбата и Домиции Лепиды Младшей.

— О, нет! — простонала гетера. — Она же племянница проклятого богами Агенобарба! Как ты можешь вводить ее в мой дом?

Мессалина обиженно надула губки и сердито посмотрела на Друзиллу.

— Твой дом, кстати, выкуплен у Лары мной. И Мессалина не выбирала себе родственников, не стоит укорять ее в том, в чем нет ее вины.

Пираллида извинилась и протянула девушке руку, тем более, что Валерия ей понравилась с первого взгляда. Чело Мессалины разгладилось, и она приветливо улыбнулась гетере, облизнув розовым язычком пухлые губки.

— У моей подруги проблема, которая гложет ее уже давно, — доверительно сообщила Друзилла. Мессалина покраснела. — Ей нужен любовник, причем опытный. Малышке хочется побыстрей распрощаться с таким досадным недоразумением, как девственность.

Пираллида расхохоталась и обняла Мессалину.

— О, это мы устроим с легкостью. Самые красивые юноши из лупанара Лары Варус будут сегодня вечером к твоим услугам, красотка. Выберешь любого, кто покажется тебе достойным.

Тем же вечером Друзилла и Валерия прибыли к Пираллиде. Гетера затянула маленький атриум белой тканью, развесила цветочные гирлянды и расставила статуэтки Приапа, намекая на то, что сегодня должно было произойти.

Довольная Мессалина разглядывала обнаженных юношей, выстроившихся напоказ в центре атриума. Пираллида лично отобрала их, постаравшись угодить новой подруге. Тут был и мускулистый галл, чьи волосы золотились при свете огней, и красивый грек с буйными кудрями, и смуглый египтянин, чьи чресла прикрывал прозрачный муслин, согласно обычаю страны, и гигантский нубиец из школы гладиаторов, и пылкий испанец с горящими черными очами.

В волнении облизывая пунцовые губки своим кошачьим язычком и дрожа от возбуждения, Мессалина прохаживалась вдоль этого парада мужской красоты, не в силах выбрать, как вдруг сказала, умоляюще сложив узкие ладони:

— А можно, они все пойдут со мной?

Пираллида поперхнулась вином. Зато Друзилла довольно усмехнулась, хотя и не сумела скрыть удивление:

— Конечно, можно, моя девочка. Но не будешь ли ты настолько милостива, чтобы оставить хотя бы одного для меня?

Мессалина в смущении прикрыла рот рукой, но потом, оправившись, сказала:

— Я бы с удовольствием, тетя Друзилла, но… может, ты пойдешь вместе с нами?

Пираллида закашлялась.

Для гетеры настали славные времена. Маленькая Мессалина проводила почти все ночи в ее доме, уже не нуждаясь в наставлениях Друзиллы. Она с удовольствием помогала Пираллиде обслуживать клиентов, выбирая богатых перегринов, которые не смогли бы узнать в ней дочь известных родителей. Но по Риму уже пошла молва о новой гетере по имени Лициска, чье тело было совершенным, а ласки отменными и страстными.

Однако все хорошее быстро кончается. Послание Агриппы внесло сумятицу и страх перед будущим. Пираллида боялась встречи с ним. Она не могла не признаться себе, что, несмотря на все с ней произошедшее по его вине, она продолжает любить этого хитрого иудея, который когда-то дал ей все, а потом одним мановением руки вверг в пучину ужаса и страданий.

В Палатинском дворце царил переполох, лучшие лекари Рима были незамедлительно призваны в покои сестры императора. У Друзиллы пошла горлом кровь, она беспрестанно кашляла, как будто выплевывала свои легкие темными сгустками. Грудь болела так сильно, что, казалось, там пылает самый настоящий огонь. Девушке подносили травяные отвары, она через силу пила, но тут же с кашлем извергала все обратно. Казалось, жуткому приступу не будет конца.

Когда об этом доложили императору, тот, как ни в чем не бывало, продолжил завтракать в компании сенаторов, обсуждая насущные дела. Лишь под вечер он соизволил заглянуть к сестре, когда она уже крепко спала, опоенная настоем маковых зерен.

Сопровождавший его Кассий Херея сообщил, что Друзилла все время звала брата. Калигула равнодушно пожал плечами и ответил:

— Она уже не знает, как привлечь мое внимание. Наверняка, это кровохарканье было лишь хитрой уловкой. Моя сестричка абсолютно здорова. Я считаю, ее пора выдать замуж. Скажи, мой верный друг, тебе известно, кто был ее последним любовником? До меня, естественно.

— Кажется, наш красавчик Ганимед. Калигула хихикнул.

— Ну, вот! Все, оказывается, знали об этом, кроме меня. Завтра же вызови его для конфареации во дворец. Я, как великий понтифик, лично сочетаю браком эти два любящих сердца. Вели прямо сейчас начать приготовления к свадьбе. Да, и можешь не ставить об этом в известность главных виновников торжества. Пусть это станет для них приятной неожиданностью. Ох, Кассий, как славно повеселимся мы завтра!

Друзиллу разбудила суета около ее ложа. Она с трудом разлепила опухшие веки и увидела довольное личико Мессалины.

— Ой, тетя! Во дворце такое творится!

В глазах у Друзиллы все расплывалось, а разлившаяся по телу слабость не давала оторвать голову от подушки. Мессалина продолжала теребить ее и что-то говорить, но гул в ушах мешал расслышать возбужденную речь девушки.

— Свадьба! Свадьба! Здесь, во дворце!

— Чья свадьба? — еле ворочая распухшим языком, произнесла Друзилла. Во рту еще чувствовался солоноватый привкус крови. По-прежнему ныло в груди.

— Ой, даже не знаю! Но наш император лично освятит этот союз. Все фламины уже здесь, и море гостей! А какое угощение! Жертвенный фар очень красив! Давай же, Друзилла, вставай! Рабыни ждут тебя, чтобы одеть и проводить на пиршественное ложе. А я побежала, там мать меня уже заждалась.

Друзилле пришлось подняться. Из-за головной боли она даже не ощущала, как служанки наносили на лицо косметику, стараясь скрыть следы вчерашнего недомогания, одевали ее, что-то делали с прической, завязывали пояс. Когда Друзиллу повели в триклиний, у нее глазами точно пелена повисла, мешая видеть очертания предметов, и Друзилла шла, будто слепая, вцепившись в руку рабыни. Ноги едва держали ее, настолько сильна была слабость, вдобавок ко всему девушка чувствовала, что изнутри поднимается новая волна боли, грозя затопить сознание. Наконец, ее подвели к ложу по правую руку императора, и Друзилла без сил рухнула на подушки.

— Как здоровье, сестричка? — спросил Гай, изучающее смотря на ее бледное лицо и синие круги под глазами.

— Слава Эскулапу, мне немного лучше. Кашель, кажется, прекратился, — с усилием вымолвила она.

— Я волновался за тебя, — солгал Калигула. — Ты так страдала, что я решил сегодня утешить тебя, устроив торжество.

Друзилла, пытаясь открыть покрасневшие глаза, мысленно пожелала провалиться этому празднику в Тартар, но нашла в себе силы улыбнуться брату и взглянуть вокруг. Калигула, заботливо приподняв ей голову, дал отпить из чаши вина. Головная боль понемногу стала отпускать, хотя боль в груди уходить не спешила.

— Чья свадьба? Почему все узнали об этом только сейчас? — обратилась она к Гаю. — Неужели Агриппина нашла себе достойного мужа?

Он рассмеялся:

— Ты еще скажи, что наш дядя Клавдий решил жениться. Но подожди с вопросами, ко мне идет фламин Юпитера, значит, прибыл жених.

Фламин зашептал на ухо императору:

— Брачный договор уже подписан десятью свидетелями, но ауспиции дали не совсем благоприятный результат на будущее. Продолжать?

Калигула беззаботно махнул рукой и тут же расписался в протянутом документе.

— Вели, пусть в храмах пройдет двойное жертвоприношение и пусть молчат о случившемся. Это все мелочи!

В триклиний вошел Ганимед Лепид в своем обычном блеске драгоценностей. Его затейливая прическа и тога с множеством искусных складок, как всегда, были безупречны. Он подобострастно припал к ногам цезаря, рассыпаясь в извинениях за досадное опоздание.

— Приветствую тебя, мой будущий родственник! — вскричал Калигула, поднимая его с колен. — Лучше извинись перед своей невестой, что задержался.

Изумленный Ганимед не нашелся, что ответить цезарю. Какая невеста?

— Мои возлюбленные гости! Приветствуйте начало нового брачного союза, который я благословлю сейчас на ваших глазах! — провозгласил Гай Цезарь, продолжая крепко сжимать руку Лепида. — Наш дорогой друг Марк Эмилий Лепид женится сегодня на моей сестре Друзилле. Поздравим молодых!

Замешательство в глазах Ганимеда сменилось ликованием, его лицо озарила счастливая улыбка. Быть принятым в семью цезаря! Мог ли он мечтать об этом! Неожиданный гневный крик заставил умолкнуть гул поздравлений, раздававшихся со всех сторон.

Кричала Друзилла. Кричала так громко, что у гостей заложило уши.

— Я не выйду за него замуж! Что за глупая шутка, брат? Я не давала своего согласия! Мне противен Ганимед!

В гневе она соскочила с ложа, позабыв о головной боли, ярость придала ей сил. Размахнувшись, она отвесила пощечину глупо улыбающемуся Лепиду и схватила брата за тогу.

— Скажи, скажи всем, что ты пошутил, мой цезарь! — горячо зашептала она, приникнув к его груди. — Пожалуйста! Пожалуйста, не предавай меня, мы же заключили соглашение.

— А его никто и не отменял, — ответил ей Калигула на ухо. — Я и так в любой момент смогу послать за тобой, когда захочу. Но ты сама виновата, сестра, что перешла все границы, рассказывая, что скоро станешь моей женой. Отойди от меня и поцелуй мужа!

Друзилла отшатнулась. По ее лицу текли слезы отчаяния, отставляя темные дорожки сурьмы на щеках. Но она не замечала этого, продолжая взывать к благоразумию брата. Растерянный Лепид не знал, что ему делать, он так и продолжать стоять, приложив ладонь к покрасневшей щеке, а гости в этот момент вовсю забавлялись происходившим. Всем стало ясно, что император сыграл злую шутку над собственной сестрой и другом.

Наконец Эмилий Лепид решился и попытался взять за руку Друзиллу.

— Если ты сейчас не скажешь слова по обряду, — зловеще прошептал ей Калигула, — то сильно пожалеешь.

Его зеленые глаза полыхнули гневом, и он с силой сжал плечо сестры. Испуганная его яростью, она послушно вложила свою ладонь в руку Ганимеда и плачущим тонким голосом проговорила, стараясь не глядеть в лицо жениху:

— Где ты будешь, Гай…

— Громче! — зашипел Калигула. — Никто не слышит, что ты там бормочешь себе под нос. И улыбайся!

— Где ты будешь, Гай, там и я буду, Гайя! — нервно выкрикнула Друзилла обрядовую фразу.

Фламин Юпитера торжественно разломил над их головами фар, испеченный из полбовой муки, и бракосочетание состоялось. Девушка дрожащей рукой отломила от фара кусочек и, не выдержав, горько разрыдалась.

Но уже никто не обращал внимания на состояние новобрачной, со всех сторон раздавались непристойные фесцининны, а осмелевший Ганимед при всеобщем одобрении обнял свою жену и попытался поцеловать. Однако Друзилла вырвалась и выбежала из триклиния.

— Моя сестра в нетерпении! — глумливо закричал Калигула. — Я уверен, она уже уселась на колени Приапа и ждет у брачного ложа своего супруга. Поспешим же за ней, друзья, и проводим жениха исполнить свой долг.

Кружась в вихре дружеских тычков, все еще растерянный Ганимед устремился вслед за Калигулой. Цезарь знал, что по его приказу Друзилле не дали далеко убежать, а насильно препроводили в подготовленные покои.

Он вошел туда первым, попросив всех обождать за дверью.

Друзилла пала перед ним на колени.

— Гай, я прошу тебя, прошу! Возьми свое слово назад, не отдавай меня за Лепида. Мне противен мой жених, я ведь никого не люблю, кроме тебя.

Она в исступлении целовала его сандалии, устлав облаком волос мраморный пол.

— Любишь, говоришь? — Калигула нагнулся к ней. — А как же твои оргии в доме гетеры Пираллиды? Вся твоя любовь — это лишь гнусная похоть! Ты не умеешь любить! Я проклинаю тот день, когда наша мать зачала тебя в своем чреве! От тебя одни несчастья!

Друзилла рыдала у его ног, сломленная и униженная.

— Твоя подружка Мессалина нашептала мне, чем ты занимаешься у гетеры. Ты отдавала похоти свое тело, как гадкая дешевая шлюха, и все мужи Рима уже познали твои продажные ласки. Пора пресечь этот позор! Еще одна подобная выходка, и я сошлю тебя за разврат на самый дальний островок империи. Довольствуйся тем, что я дал тебе в мужья отпрыска достойной фамилии. Подозреваю, что он так же страстно любит мужчин, как и ты. И вы найдете общий язык друг с другом. И помни! Я буду присматривать за тобой!

Калигула резко развернулся и вышел, оставив Друзиллу лежать на полу. Она уже не просто плакала, а заходилась в припадке, воя, как нения[2] на похоронах. Но тут приступ кашля вновь скрутил ее, лишив голоса. Вбежавший Ганимед помог ей подняться и сесть на ложе. Друзилла кашляла, к ужасу Лепида, выплевывая темные сгустки крови. Он тщетно пытался помочь ей, подавая чашу с вином, но она отталкивала его руку, и тогда он послал за лекарем.

Наконец приступ утих, они остались одни и молча лежали рядом друг с другом, обессилевшие от пережитого, и безучастно слушая, как бушует в триклинии веселье в честь их бракосочетания.

— А я рад, что Друзилла наконец-то вышла замуж, — рассуждал с чашей вина в руках Марк Виниций, склонившись к своей жене.

— Временами ты бываешь непроходимо глуп, — вздохнула она. — Моей сестре навязали Эмилия в мужья, сама бы она никогда не дала на это согласия. Гай перегнул палку, чтобы избавиться от нее. Так нельзя.

— Почему нельзя? — вмешалась Агриппина. — Она совсем обнаглела, заняв место на его ложе и хвастаясь, что он сделает ее своей женой. А если б она понесла от него? Наследник империи, зачатый в инцесте. Позор на наш род!

— О, боги! Агриппина! Ты кричишь о позоре, которого не было и не будет! — укорила ее Ливилла. — До чего же злой у тебя язык. Сегодня надо было выдать замуж тебя!

— Еще чего! Я хочу наслаждаться дарованной мне богами свободой!

— Бедная Друзилла! — опять вздохнула добрая Ливилла. — Надо было ей уехать вслед за Кассием Лонгиным подальше от Рима, а не тешить себя бесплотными надеждами.

К их ложам приблизилась Домиция Лепида Младшая вместе с дочерью.

— Достопочтенные матроны не возражают, если мы ненадолго к вам присядем? — Домиция слегка поклонилась.

— Располагайтесь! — пригласила Ливилла, с неодобрением косясь на хрупкую Мессалину. В присутствии девушки ее неизменно охватывала какая-то брезгливость, Ливилле был неприятен хитрый блеск ее агатовых глаз и противная манера без конца облизывать губки розовым язычком. Если б она рассказала о своей неприязни Агриппине или Друзилле, души не чаявшим в молоденькой красотке, ей бы не поздоровилось. Малышку любили все, а особенно мужчины. В их дом часто наезжали сваты, но родители медлили, ее отчим, Фавст Корнелий Сулла Лукулл, бывший консул-суффект, из старинного патрицианского рода, втайне лелеял мечту о самой выгодной в империи партии для своей прекрасной приемной дочери. Поощряя дружбу Мессалины с Друзиллой, он надеялся, что сам император обратит внимание на девушку, но Калигула после смерти жены связывать себя новыми узами пока не торопился. Однако Корнелий Сулла продолжал внушать дочери, что лишь она одна в Риме достойна пурпурной мантии императрицы.

И умная Мессалина решила ускорить события. Зная, что Гай Цезарь прекрасно осведомлен об их дружбе с Друзиллой, она улучила момент и пожаловалась ему, что ее, девственницу, старшая подруга заставляет смотреть на оргии в доме гетеры Пираллиды и всячески уговаривает в них участвовать. Последней каплей стало ее заявление о том, что Друзилла не гнушается помогать гетере обслуживать клиентов за плату. Взбешенный Калигула уже готов был убить сестру, но ее спасло, что ночью с ней случился припадок. Тогда-то Гай и задумал это издевательство, ведь Мессалина к тому же, продолжая во время своего рассказа наивно хлопать ресницами, сообщила, что во время болезни императора и развода с мужем, у Друзиллы была связь с Ганимедом.

Домиция завела неторопливый разговор с бывшей невесткой о том, что ее старшая сестра, на чьем попечении находился в данное время мальчишка Луций, сейчас переживает крупный разлад с мужем Гаем Саллюстием Пассиеном Криспом. Агриппина, которой втайне нравился этот красивый и статный мужчина, вдруг оживилась и принялась выпытывать подробности.

Марк Виниций заскучал и отошел. Мессалине тоже стало неинтересно, к тому же торжество подходило к концу, и она отпросилась у матери уехать домой, хотя направила носилки к хорошо знакомому домику на Субуре.

IX

Довольный своей шуткой над зазнавшейся Друзиллой Гай даже не подозревал о том, что его сестре опять стало плохо. Болезнь, мучившая ее уже несколько месяцев, резко обострилась в эти дни, но Калигуле до этого не было дела. Когда в последний раз они занимались любовью, Друзилла, не сдержав кашель, обрызгала его кровью. После этого случая брезгливый Калигула велел поселить ее в другие покои. А сообщение Мессалины, разгневавшее его, лишь подтолкнуло императора быстрее избавиться от Друзиллы.

К нему подсел Луций Вителлий.

— Прими мои поздравления с удачным браком сестры, цезарь! Эмилий Лепид опередил моего сына, который тоже хотел свататься к прекрасной Друзилле.

— Я, смотрю, ты не очень огорчен этим опозданием, — ухмыльнулся Калигула. — У меня есть еще одна незамужняя сестра. Может, Авл возьмет ее в жены?

Опешивший Вителлий не сразу нашелся, что ответить.

— Нрав Агриппины крут и горяч, — наконец сказал он. — Но захочет ли она стать женой Авла?

— Мы можем спросить ее об этом, — ответил Калигула, но Вителлий поспешно удержал его за руку. — Я тут подумал, о цезарь, что мне пристало озаботиться твоим семейным счастьем, а лишь потом думать о своем сыне. Ты стоишь во главе империи, и мы все обеспокоены отсутствием наследника.

Лицо Калигулы помрачнело, и он наклонился к Луцию:

— Мой друг, скажи, разве я могу быть счастлив с другой? — в его зеленых глазах выступили слезы. — Ни одна женщина в мире не заменит мне ее. Ни одна! Тебе не понять этого, ведь ты не знал ее!

Вителлий отвел взгляд и вздохнул.

— Мой цезарь, я уверен, что твоя драгоценная Юния дождется тебя у врат Аида, — тихо сказал Луций. — Но империю должен наследовать твой сын, с твоей кровью, а не приемыш.

— Мальчишка Агенобарб мне племянник. Я смогу усыновить его, — возразил Гай.

— Но в нем течет плебейская кровь его отца. И удастся ли тебе счастливо дожить до глубокой старости, если твоим наследником станет сын бешеного Домиция? Ты не сможешь поручиться, что ребенок не унаследовал его нрав, и что рано или поздно мальчик не станет причиной твоей преждевременной кончины. Когда-нибудь маленький Агенобарб сочтет, что пора ему облачиться в пурпурную мантию императора, и тогда ничто его не остановит. Ты понимаешь, о чем я.

Удивленный Калигула откинулся на подушки.

— А ведь ты прав, мой дорогой друг! Став цезарем, я принял на себя обязательства, которые не могу игнорировать. Спасибо за совет! Надеюсь, ты оценишь этот подарок так же, как и я оценил твой.

С этими словами Калигула махнул руками, стряхивая с пальцев драгоценные перстни на колени Вителлия.

— Благодарю тебя, мой император, — Луций почтительно склонился перед Гаем.

— Благодарить ты будешь меня позже, когда найдешь мне в жены чрево, достойное выносить моего наследника, — улыбнулся Калигула.

Вителлий распростерся у ног повелителя, безмерно счастливый от порученной миссии. Его сын Авл приблизился с лирой в руке.

— Меня уговаривают спеть, мой господин. Хочешь ли ты послушать мое пение?

Калигула кивнул, и Авл с силой провел пальцами по струнам. Гаю вспомнилось, как Тиберий на Капри заставлял его петь до хрипоты, так что даже лира валилась из усталых рук. Каждый вечер Харикл смазывал Авлу пальцы целебными мазями, чтобы снять опухоли на суставах, а еще Авлу приходилось поглощать немереное количество сырых яиц для смягчения горла.

— Предлагаю завершить этот вечер в более приятной компании, — прошептал Луций на ухо императору. — Мнестер и Аппелес давно уже обсуждают слухи о прелестях молодой гетеры, которую взяла под свое крыло несравненная Пираллида.

Калигула поморщился. Имя Пираллиды будило в нем неприятные воспоминания, и ему не хотелось бередить старые раны. Он хотел было отказаться, но Вителлий продолжал уговаривать, обещая несказанные наслаждения. И Гай поддался на его увещевания, тем более, что он давно уже не посещал лупанары.

Знакомый домик на Субуре был ярко освещен и украшен цветами. Из окон лилась музыка и доносилось манящее пение сирен. Компания спешилась у ворот, и Гай послал вперед преторианца Лупа выгнать гостей, если таковые там находились. Мнестер и Аппелес тут же подхватили смолкнувшую песенку, в нетерпении меряя шагами мостовую.

Наконец сама Пираллида выбежала из ворот, чтобы поприветствовать новоприбывших.

— Добро пожаловать! О, цезарь! Я счастлива принять тебя и твоих друзей под сенью моей крыши. Проходите!

— Скажи, Пираллида, — спросил Аппелес, — где прославленная народом Рима Лициска? Наш император желает видеть ее.

Пираллида побледнела, и взгляд ее затравленно заметался по сторонам.

— Да простят меня почетные гости, но моя подруга сегодня покинула Рим, — она затрепетала, заметив, как недовольно нахмурил брови Калигула. — Я немедля пошлю в лупанар Лары Варус, она намедни приобрела отличных девушек, девственниц из Галлии, на невольничьих торгах.

Увлекаемый друзьями, Калигула, все еще хмурясь, переступил порог дома Пираллиды. Никто из вошедших не заметил, как из ворот выскользнула закутанная в темное тоненькая фигурка и прыгнула в ожидавшие ее носилки. Мессалине удалось сбежать. Покорять императора в образе Лициски не входило в ее планы.

Мессалина надеялась, что, как обычно, спокойно проберется в свои покои. Подкупленная служанка ожидала ее у двери каждую ночь и провожала в женскую половину дома. Вот и сегодня девушка, шелестя паллой по мраморным плитам пола, потихоньку шла к себе, как вдруг чьи-то сильные руки схватили ее, и она ощутила на щеке чужое дыхание. Сердце забилось в испуге с такой силой, что, казалось, вырвется из груди, но знакомый голос отчасти заглушил тревогу:

— Здравствуй, сестричка! Что-то ты сегодня рано.

— О, Феликс! Что ты тут делаешь?

— Жду, когда ты вернешься, — от младшего брата разило вином. Мальчишка был явно навеселе. — Я уже несколько ночей пытаюсь тебя дождаться здесь, но тщетно. А сегодня Фортуна наконец-то мне улыбнулась.

— Заткнись, цыпленок! Ты перебудишь весь дом. Что тебе надо?

— Поговорить. Ты же не откажешь мне в этой просьбе? Пойдем в твою кубикулу.

Разозленная Мессалина попыталась вырваться из его объятий, но юноша крепко держал ее.

— Постой, птичка, не пытайся упорхнуть на этот раз. Ты выслушаешь меня, иначе я позову отца.

— Ладно, — прошипела девушка, — следуй за мной.

Она еще раз попробовала от него сбежать, но руки брата с неожиданной силой уцепились за ее тунику, раздался треск ткани.

Феликс с силой кинул ее на кровать в кубикуле, сразу пресекая попытки к бегству.

— Что тебе надо, мелкое ничтожество? — сквозь зубы процедила Мессалина. Глаза ее метали молнии.

— У тебя появился любовник, сестричка? Я хочу знать, кто он. Если не сватается к отцу, значит, женат. Ты не боишься опозорить нашу семью?

— Нет, не боюсь! — с вызовом сказала Мессалина. — Не твоего ума дело, с кем я провожу ночи, несносный выродок!

— Ну, зачем так гневаться, сестра? И обзывать родного брата? Мы же дружили в детстве. Ты должна быть ласковой со мной и уступчивой.

Его рука будто невзначай коснулась груди девушки, соскользнула на округлое бедро, слегка сжала коленку. Мессалина не выдержала и вцепилась в руку брата когтями.

— Урод! Даже думать не смей! А еще мне лепетал о позоре семьи! Феликс отдернул руку.

— Ты такая смелая, сестра, — издевательски произнес он. — Но будешь ли ты так храбро держаться на семейном совете, когда я расскажу, что ты каждую ночь бегаешь на ложе к любовнику? Я думаю, отцу не составит труда выяснить, кто он.

Мессалина вздрогнула. Если б речь шла о любовнике, но дела-то обстояли намного хуже.

— А я расскажу отцу, что ты приставал ко мне, служанки подтвердят. А еще я пожалуюсь, что ты изнасиловал двух новых рабынь и воровал деньги у матери. Притон на Субуре стал твоим вторым домом, где ты бесконечно проигрываешься в пух и прах в кости. Так что лучше отсюда уходи, глупый петушок.

Феликс понял, что потерпел поражение и своего не добьется. Злые слезы навернулись у него на глазах, а Мессалина, издеваясь, стала медленно снимать тунику, выставив на обозрение налитые груди.

— Иди же, брат, иди вон! — с усмешкой она стала сталкивать его с кровати. — Мне надо принять ванну, натереть тело ароматным маслом, расчесать локоны и с наслаждением отдаться Морфею в стране грез.

Феликс упирался, не в силах оторвать взгляд от самой красивой в подлунном мире груди. Плоть его восстала, угрожающе топорща тунику, и юноша счел это еще большим для себя унижением. Он всхлипнул и уже сам рванулся к выходу, как вдруг Мессалина с силой развернула его к себе и рывком задрала на нем тунику.

— Идиот! — она судорожно вздохнула. — К чему запугивал? Мог бы просто показать.

И быстренько задула светильник.

Если Флора, богиня весны, в дни своих празднеств избаловала Рим ярким солнцем и теплом в этом году, то Капую она залила дождями. Мостовые превратились в непроходимые ручьи, среди вод которых плавал разнообразный мусор, сточные канавы вышли из берегов, наполнив нечистотами город. Школы и бани были закрыты, фонтаны затоплены, на площади форума разлилось грязное озеро. Из-за обильного паводка Волтурн смыл прибрежные дома с их обитателями и разорил роскошные виллы. Еду доставляли на лодках, цены на продукты взвились до небес, люди бросали затопленное имущество и уходили искать убежище в другие города или перебирались к деревенским родственникам. Толпы беглых рабов сбивались в шайки, грабили путников, разоряли брошенные дома. В Рим летели просьбы о помощи, император направил легионеров для поимки преступников, подводы с провизией и деньги для защиты города от прибывающей воды и последующего восстановления.

Клавдия мало касались проблемы Капуи. Он не спешил убегать от подступившей к воротам его имения воды, лишь приказал рабам возвести стену из мешков с песком и позаботиться о мебели, а сам бережно упаковывал бесценные свитки и свое творение — историю этрусков.

На глаза ему попалось письмо Ирода Агриппы. Клавдий со вздохом развернул его и вновь перечел.

«Ирод Агриппа — Тиберию Клавдию.

Мой друг! Наконец-то мы снова свидимся после долгой разлуки. Хвала нашему императору, что помог мне избежать позора в этой богами проклятой Александрии! Направленный из Рима центурион Басс арестовал префекта Флакка за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Сей непорядочный муж содержится под стражей и скоро будет препровожден в Рим для дальнейшего судебного разбирательства. Из-за его ненависти к иудеям и всяческого попустительства погромам и нападениям александрийских греков на мой народ могла возникнуть междоусобица, приведшая бы к пролитию крови. Я прибуду в Рим на том же корабле, что повезет в Рим опального наместника. Мне придется выступить в суде от имени нашей общины, разоблачая постыдные деяния Флакка.

Но все хорошо, что хорошо кончается. Мы скоро увидимся, если ты покинешь Капую и вернешься в безопасный для меня ныне Рим. А в том, что ты захочешь со мной встретиться, я уверен. Я привезу с собой то, что давно уже созрело, как дивный испанский персик, и само упало, подобно этому драгоценному плоду, к моим ногам. Я думаю, что и тебе будет полезно ощутить бесподобный аромат и оценить изысканный вкус даров с испанских земель.

Vale!

Твой Агриппа».

«Вот уж бред, так бред!» — подумал Клавдий. Уж не надышался ли мой друг ядовитыми испарениями нильских болот? Или боги совсем помутили его разум, заставляя нести чушь? Какой еще испанский персик?

Клавдий скомкал свиток и кинул его в мусорную корзину. Ему вдруг подумалось, что экономная мать не одобрила бы этого. Она всегда бережно относилась к бумаге. При воспоминании о матери на глаза навернулись слезы. Устыдившись, Клавдий смахнул их и раздраженно пнул корзину ногой. Он не станет доставать письмо, чтобы сберечь бумагу, как сделала бы Антония.

Агриппа что-то затевает. К гадалке не ходи, все и так ясно: где-то замаячила перспектива наживы, и Ирода манит к ней, как бабочку на огонь. Его враг, Юния Клавдилла, мертва и ничем не сможет помешать.

Клавдий в очередной раз вздохнул и решился ехать в Рим. К тому же есть благовидный предлог для возвращения. Дом матери пустует, рабы могут разбежаться, надо все привести в порядок.

X

Миновали дни Лемурий, погрузившие Рим в пучину ночной жизни традиционных обрядов. Сам император уединялся в родовой усыпальнице, куда никто не осмеливался зайти. Калигула терпеливо ждал у гробницы Юнии, когда ее призрак явится ему, но все было тщетно: ни одно заклинание, ни жертвы Гекате, совершенные в роще на Авентине с помощью Пираллиды и нескольких тайных жрецов, не смогли устроить свидание.

Сама гетера, которую император неотлучно держал теперь при себе, втайне считала, что, когда Юния покинула мир живых, Калигула сошел с ума. Между тем жизнь Пираллиды изменилась к лучшему. Она достигла того, к чему стремилась, и, в основном, благодаря не своей красоте и любовному опыту, а тайным обрядам во славу темной богини. Она была осыпана золотом, каждую ночь делила ложе с императором и приобретала влияние при дворе, к ней уже начинали обращаться с прошениями клиенты.

Однако умная гетера не обольщалась, видя, в каком состоянии находится теперь позабытая императором Друзилла. Тяжело больная, она почти не вставала с кровати, зато ее муж блистал на пирах, сидя по правую руку от Калигулы. В жизни Ганимеда теперь тоже произошли изменения, он стал вести себя как зрелый муж, изменил былые привычки и внешний вид. Бывшего префекта претория не могло не насторожить возрастающее влияние Ганимеда на Калигулу, взявшего привычку теперь по любому поводу советоваться с новым другом. Макрона с женой император иногда приглашал к себе, но редко общался с ними. Вопрос о наместничестве в Египте Гаем нарочно замалчивался, хотя Макрон уже знал, что бывший наместник Флакк смещен с должности и на днях прибудет под конвоем в Рим для судебного разбирательства. Невий Серторий неоднократно и безуспешно подавал прошения о переводе его к месту службы. По неизвестным причинам Калигула предпочитал держать его в Риме, но и не снимал с фиктивной должности.

Тринадцатый день до июньских календ, праздник Кастора и Поллукса, взволновал Рим очередным скандалом. Многих квиритов это происшествие возмутило до глубины души, кого-то позабавило, кого-то преисполнило восхищением, а остальным дало повод лишний раз повеселиться на чужом празднике жизни.

Луций Кальпурний Пизон праздновал бракосочетание своего единственного сына с дочерью старинного друга, рано ушедшего из жизни, Публия Корнелия Сципиона Орестина. Две богатейшие семьи Рима решили объединиться этим браком во славу своих фамилий.

Молодой Кальпурний с детства любил свою невесту, всю жизнь они были неразлучны. Ливия Орестилла была так красива, что при взгляде на нее у каждого захватывало дух. Едва ей исполнилось четырнадцать, как ревнивый Кальпурний начал повсюду сопровождать свою невесту, куда бы она ни следовала со своей матерью. Он до смерти боялся, что отчим Ливии презрит старую клятву ее отца и отдаст девушку в жены другому. Но — нет, отчим любил падчерицу, как родную дочь, и с радостью принял сватов от Кальпурния Пизона, едва она вступила в возраст, благоприятный для бракосочетания, а тога мужчины легла на плечи жениха.

В честь этого события главы семейств получили разрешение императора занять под торжества Марсово поле. Несметное количество сестерциев, чтобы преобразить место для состязаний в городок из роскошных шатров, воздвигнуть статуи богов, благословлявших молодые семьи, и развесить гирлянды из благоухающих цветов. Диковинные птицы, лапки которых были надежны охвачены тонкими цепочками, услаждали гостей изысканным пением. Повсюду расхаживали павлины с распущенными хвостами, куда по преданию, поместила богиня Гера глаза убитого Гермесом Аргуса ради спасения прекрасной Ио, чтобы следили они за неверными супругами.

Сотни музыкантов, актеров и танцовщиц были наняты услаждать гостей, а отовсюду со всех концов римской империи свозились удивительные лакомства, чтобы поразить даже самых требовательных гурманов. Не пожалели денег даже на горный лед, чтобы ни в коем случае не испортились кулинарные редкости.

Торжество запланировали на несколько дней, и ни один гость не должен был уйти не одаренным золотой безделицей в память о столь замечательном событии. Ювелирам прибавилось работы в изготовлении памятных колец.

Сам великий понтифик император Гай Цезарь обещал благословить новобрачных в благородный праздник Кастора и Поллукса. Только позабыли главы семейств о том, что не чтит император священных близнецов и вознамерился сделать из их храма на форуме прихожую для своего нового дворца.

Утро началось с хлопот, пока отцы выслушивали результаты, к счастью, благоприятнейшие, традиционных ауспиций, а невесте в это время крепили к волосам огненный фламмеум и завязывали геркулесовым узлом прекрасный пояс, да пели во славу ее красы обрядовые песни. Гордая собой Ливия не могла оторвать глаз от зеркала и нетерпеливо вертелась, моля Пертунду[3], чтобы поскорее приехал жених.

Влюбленный Кальпурний Пизон даже позабыл слова приветствия, когда его любимая вышла ему навстречу. Прекрасной невестой любовались все гости.

Наконец был подписан брачный контракт, Гай и Ливия обменялись кольцами, и новобрачный передал отцу невесты монетку в один асс, что символизировало, что свою жену он купил.

Под громкий гул одобрения они поцеловались, и вся процессия, сопровождаемая музыкой, отправилась на Марсово поле, куда уже съехались гости.

Шатер для новобрачных был огромным, богато инкрустированные ложа — расставлены так, чтобы вместить самых знатных и почетных гостей. Сам император должен был занять центральное ложе, напротив располагались места для новобрачных, ниже для родителей, родни и друзей.

Под торжественный гимн, исполняемый во славу Гименея, жених с невестой вступили в шатер. Император уже возлежал на почетном месте, он поднялся навстречу вместе с фламинами Марса, Юпитера и Квирина, под громкие овации преломил жертвенный фар над головами новобрачных, благословляя, затем дал знак начинать пиршество.

Засуетились кравчие, разливая вино в золотые чаши, появилась первая перемена блюд, фесциннины сыпались со всех сторон под громкий смех гостей. Ливия Орестилла краснела, и этот румянец так умилял супруга, что он то и дело наклонялся, чтобы поцеловать ее в лилейную щечку.

Вино текло рекой, плавно скользили танцовщицы, еда поражала изысканностью и изобилием, веселье гостей все усиливалось, без конца слышались выкрики «Таласса!», намекавшие, что пора бы отвести невесту на ложе, а жениху приступить к выполнению супружеских обязанностей.

Но вечер только начинался, и, несмотря на жажду остаться вдвоем, жених с невестой не торопились, желая насладиться праздником, устроенным в их честь.

За всеобщей радостью никто не замечал, что чело императора нахмурено, а брови сердито сдвинуты. Калигулу будто терзало что-то изнутри, заставляя недовольно морщиться и кривить губы. Он исподлобья посматривал на счастливых молодоженов, мрачно ухмылялся и опрокидывал в себя чашу за чашей.

Гроза грянула уже поздно вечером, когда молодые поднялись и принялись прощаться с теми, кто не собирался участвовать в церемонии введения невесты в дом жениха. А таковых, отягощенных обильной выпивкой и едой, было немало. Уже зажгли ритуальные факелы для сопровождения процессии, как Луций Кальпурний решил произнести речь.

— Счастливое событие соединило наши семьи, — начал он, разгоряченный вином и поддерживаемый благодушными выкриками гостей. — Сама богиня Юнона благословила союз двух любящих сердец. А их семейную жизнь будут оберегать божественные близнецы, в чей ежегодный праздник наши дети стали мужем и женой! Даже наш император Гай Цезарь избрал этот день для свершения своего собственного бракосочетания, а Ливия Орестилла по красоте не уступает Юнии Клавдилле, и любовь наших детей столь же крепка, как и их любовь. Воздадим хвалу нашему любимому властителю, чтобы он и дальше своими замечательными деяниями служил примером молодому поколению патрициев! Предлагаю совершить возлияние тому, кто равен богам!

Гости дружно подняли чаши во славу любимого Гая Цезаря. И отец невесты дал знак к началу торжественного шествия.

Калигула поднялся с ложа и подошел к жениху с невестой, которые рука об руку собирались выйти из шатра. Кружились в воздухе лепестки роз, сыпались со всех сторон фесциннины под смех присутствующих.

— Не лезь к моей жене! — отрывисто и четко сказал Гай, в упор глядя в глаза жениху. Затем он резко вырвал руку прекрасной Ливии из руки Кальпурния и шагнул из шатра, увлекая за собой ничего не понимающую Орестиллу.

— Шествие продолжается! — крикнул Гай встречающей толпе. — Приглашаю всех в мой дворец!

Зазвенела выпавшая из чьей-то руки чаша, послышались удивленные вскрики. Затем в наступившей тишине стало слышно лишь, как хлопают крыльями и тренькают певчие птички.

Кульпурний Пизон и вся его родня застыли в ужасе и недоумении. Зато остальные гости, посчитав случившееся кто шуткой, кто должным, с громкими возгласами одобрения последовали за императором.

Калигула усадил Ливию Орестиллу в свои носилки, которые медленно тронулись прочь.

— Что, красавица, не ожидала? — издевательски спросил Гай у испуганной девушки.

— Мой цезарь, если это шутка, то она несколько затянулась. Дозволь мне вернуться к моему мужу, — дрожащим голосом попросила Ливия. Она ничего не могла понять.

В ответ Калигула молча потянул край ее туники, оголяя округлое бедро девушки и грубо привлек ее к себе.

— Я решил, что ты — моя жена! Я взял тебя по примеру Ромула и Августа! Будь же послушна и покажи свои прелести, которые, как уверял отец твоего несостоявшегося жениха, ни в чем не уступают Юнии.

Ливия расплакалась, умоляя Гая прекратить, но тот продолжал дергать ее за фламмеум, путая волосы. Орестилла слабо отбивалась, но Калигула лишь хохотал в ответ на эти жалкие попытки.

Толпа, идущая за носилками, выкрикивала «Таласса!» и пела похабные песенки, заглушая горький плач новобрачной.

Калигуле не хотелось идти на эту помпезную церемонию, но фламин Юпитера еще с утра заручился его согласием как верховного понтифика. Настроение у цезаря было ужасное, так как после ухода фламина пришел распорядитель строительства императорского дворца с новой сметой расходов. Деньги в казне таяли, подобно снегу в лучах весеннего солнца. Немало средств ушло на постройку огромного корабля, ушедшего из Остии в Александрию, чтобы привезти египетский обелиск. Калигуле непременно хотелось иметь напоминание о городе, где родилась и росла его любимая. Несколько больших проигрышей на скачках, после которых Гай разбил в кровь лицо Евтиху, только подлили масло в огонь. А еще предстояли Секулярные игры, посвященные Прозерпине, где традиционно эдилом выступал сам император. Эйфория празднеств и зрелищ заканчивалась, и срочно нужны были новые средства для пополнения казны. Калигула уже втайне велел нескольким известным обвинителям готовить судебные процессы и передал им бумаги, о которых говорил Макрону на форуме. К тому же в сенат уже был подан список утвержденных им новых налогов.

Поэтому-то он и просидел всю церемонию злой и недовольный, мысленно оценивая затраты семей на организацию свадьбы. Он уже тогда придумал, что заведет себе список врагов, состояния которых после казни будут принадлежать ему. Главы семейств возглавили его именно в тот миг, когда на золотом блюде поднесли императору любимое им яство: жареные с овощами языки фламинго. Еще ему вдруг подумалось, что неплохо бы сделать фламинго одной из жертвенных птиц для своего божества. Эта мысль несколько подняла его настроение, он уже представил себе свое изваяние посреди атриума нового дворца, разодетое в пышные одежды, и жрецов, курящих фимиам и приносящих жертвы на его алтарь.

От всех этих приятных мыслей Гая отвлек громкий голос его друга Вителлия-старшего, расхваливавшего красоту новобрачной. Калигула с интересом окинул взглядом невесту и изумился, насколько она действительно хороша. Но особенно его поразило, какой невинностью веяло от ее нежного облика. Стыдливо опущенные длинные ресницы, легкий румянец и тонкие пальцы, робко пожимающие руку жениху в ответ на обычные римские свадебные непристойности.

Калигуле вдруг захотелось сорвать и безжалостно растоптать этот дивный, редкий цветок! А заодно проверить, действительно ли невинна юная невеста, не согрешила ли до свадьбы? Ведь отец без устали нахваливал ее добропорядочность и скромность. И рассудок молнией пронзила мысль: а ведь ему позволено все и по отношению ко всем!

Решение овладеть Ливией окончательно окрепло, стоило отцу жениха посметь напомнить ему о собственной свадьбе, ведь он так далеко в сердце спрятал эти воспоминания, жгущие огнем боли душу. Гай с трудом подавил желание вонзить кинжал в горло посмевшему равнять свою невестку с божественной Юнией! Никто вовек не сравнится с ней!

С каким наслаждением смотрел Гай на испуганные и удивленные лица окружающих, когда он заталкивал Орестиллу в свои носилки. Особенно глупо выглядел жених, растерянно открывший рот и молча наблюдающий, как другой, более сильный и могучий, уводит его единственную любовь.

Вести разносятся по Риму с необыкновенной быстротой, сама богиня Ирида, вестница богов, не сумела бы соперничать на своих радужных крыльях со скоростью римской сплетни. Огромная толпа уже встречала любимого императора у ворот палатинского дворца. Густой смрад чадивших факелов витал в воздухе, наполняя легкие дымом и заставляя кашлять. Восхищенные квириты напирали, грозя снести ворота и раздавить приближающуюся процессию, так всем хотелось поприветствовать любимого императора, похитившего невесту с брачного пира из-за великой силы любви, пронзившей сердце стрелой Амура. И никто не обратил внимания, что наряд новобрачной изрядно помят, а щеки залиты потоками слез, перемешанных с черной сурьмой, и что порван красивый фламмеум, который она вышивала с таким тщанием.

По обычаю, невесту следовало перенести через порог ее нового дома, но Калигула ограничился легким толчком в спину, и так Ливия Орестилла стала новой хозяйкой палатинского дворца. Им поднесли праздничный пирог, который полагалось разломить новобрачным, Гай по пути в свои покои наскоро отломил от него изрядный кусок и принялся на ходу жевать. Предложить угощение невесте он просто забыл.

Удивленная Ливилла робко поздравила брата, даже Друзилла, которую поддерживал под руку Лепид, вышла посмотреть на избранницу цезаря. Сильный кашель помог ей скрыть свою досаду, ей с каждым днем становилось хуже, и она почти не вставала с кровати, без конца выплевывая темные сгустки крови. Яд Клавдиллы пожирал легкие Друзиллы, причиняя мучительную боль.

В перистиле Гай вдруг заметил, как скользнула за колонну легкая тень. Пираллида! В последние недели гетера жила во дворце, теперь она, видно, сочла, что ее время закончилось.

— Подожди! — остановил ее Гай.

Пираллида робко приблизилась, низко поклонилась вначале императору, затем его невесте, не смея поднять глаз.

— Ты нам нужна, гетера! — Пираллида испуганно вскинула взор. — Моя невеста — девственница! Ты должна обучить ее искусству любви! Дашь ей несколько советов, прежде чем, я сорву этот цветок невинности! И горе ей, если она окажется уже попорченной!

Ливия Орестилла испуганно вздрогнула, и Пираллида поспешила участливо погладить девушку по плечу.

— Пойдем со мной, Ливия, — ласково произнесла она. — Гай должен набраться сил в компании своих друзей, прежде чем придет на брачное ложе.

Пираллида из всех сил постаралась, чтобы ее слова прозвучали не издевательски. Ей было жаль несчастную невесту. Калигула отошел к Мнестеру и Аппелесу, которые уже поднимали чаши с вином, подходили еще гости, явился слегка запыхавшийся Макрон, известие о женитьбе императора застало его на форуме.

А Пираллида тем временем увлекла девушку за собой.

— Перестань трястись, как осиновый лист! Чему быть — тому не миновать! Мы все здесь зависим от прихоти императора!

— Я хочу домой, — плакала Ливия. — Я хочу к своему жениху! Я боюсь!

— Что ты как малое дитя? Сейчас я тебя умою и наряжу в новые одежды, ты должна встретить мужа, улыбаясь. И показать, что тебе приятны его ласки! Сам император выбрал тебя в жены, чтобы ты, знатная девица, родила ему наследника! И молись Юноне, чтобы она помогла тебе зачать в первую ночь! Я покажу тебе, как правильно лечь, чтобы первая боль была менее сильной. Ты же и правда девственница?

Ливия молча кивнула. Она не могла поверить в случившееся, ей казалось, что это дурной сон. Надо только закрыть глаза, потом открыть, и она опять окажется с милым Пизоном. Но ничего не получалось, и девушка только хлопала ресницами и растерянно оглядывалась по сторонам.

А утром, когда гости пришли на традиционную репотию, их удивило, что император встретил их один, без молодой супруги. Гай, глумливо усмехаясь, сообщил, что молодая спит после бурной брачной ночи. К его удивлению, вместе с Вителлиями пришли и Луций Кальпурний Пизон с сыном, они усиленно делали вид, что счастливы оттого, что самому императору приглянулась невеста. Гай Цезарь тут же пожаловал Луцию место в арвальском братстве за заслуги перед отечеством.

И всем было невдомек, что новобрачная, преданная своим любимым, лежит, вся истерзанная и избитая, в кубикуле, заливаясь слезами, а гетера утешает ее, протирая ссадины и укусы целебной настойкой. Калигула избил Ливию после того, как лишил ее девственности, сказав, что никогда еще на его ложе не попадало подобное бревно. Никто не догадывался о причинах его ярости, а виной тому было нелепое сравнение Ливии Орестиллы с Юнией Клавдиллой, и Калигуле захотелось растоптать и унизить свою новую жену, чтобы даже в мыслях она не смела равнять себя той, что красоте была равна богам. А когда Гай утром подошел к своей заветной нише, что хранила образ темноликой богини, ему показалось, что мраморные губы довольно усмехаются.

Через два дня на форуме был вывешен императорский эдикт о том, что Ливии Орестилле дан развод, и она отправлена к родителям. Рядом висел другой документ, содержавший указ, что ей запрещается под страхом ссылки вновь сближаться с Гаем Кальпурнием Пизоном. Народ римский недоумевал.

А с началом роскошных и многодневных Секулярных игр эта история позабылась.

XI

Ранним утром праздника Беллоны громкие вопли разбудили обитателей палатинского дворца. Испуганные слуги со всех ног сбежались к месту шума, но не смели вмешиваться, а лишь беспомощно наблюдали со стороны.

В перистиле шла битва. Агриппина с разметавшимися волосами и в съехавшей набок тунике колотила распростертую на полу Пираллиду.

Они случайно столкнулись у фонтана, и сестра Гая не смогла сдержаться при виде бывшей соперницы. Она обрушила на ее голову страшные проклятия, приказывая убраться из дворца немедленно, на что гетера возразила, что она тут находится по приказу самого императора. В ответ на это наглое заявление Агриппина схватила Пираллиду за волосы и ударила кулаком под грудь. У гетеры от удара стеснило дыхание, она согнулась пополам, а Агриппина с силой опустила ей скрещенные руки на спину, уложив девушку ничком на мраморный пол. Годы жизни с Агенобарбом кое-чему ее научили. Сколько раз она вот так подметала полы в доме собственными волосами, воя и корчась от боли!

Прибежавшая на шум Ливилла пыталась оттащить сестру от Пираллиды. Пол вокруг был залит кровью, хлеставшей из разбитого носа гетеры, и усеян прядями ее густых волос.

На скамеечке у фонтана за этим действом, прижав руку к тяжело вздымающейся груди, с удовольствием наблюдала Друзилла, а рядом с ней покатывался со смеху Ганимед Лепид.

Марк Виниций привел сонного и потому злого Калигулу.

— А ну, глупые гусыни, прочь друг от друга! — закричал цезарь. Агриппина ослабила хватку и устало сползла с тела Пираллиды.

— Брат, — хрипло вымолвила она, — этой твари не место среди нас, в этом дворце. Пусть убирается на Субуру!

Калигула расхохотался. Конечно, Агриппина, вернувшись на днях из Анция, не знала, что он призвал гетеру в свои покои. Ей пришлось уехать из-за простуды сына, Луций подхватил сильный кашель, и ему был необходим морской воздух. Происходящее ее ошеломило: вначале свадьба с похищением невесты, затем ненавистная Пираллида, встреченная с букетом цветов в перистиле. Ливилла еще раньше рассказывала, что Калигула вступил с гетерой в связь, но лишь этим утром женщины впервые столкнулись.

— Я умоляю тебя, Гай! — Агриппина на коленях подползла к цезарю. — Заклинаю памятью моей подруги! Пожалуйста, убери эту тварь из нашего дома! Она причинила мне столько зла, из-за нее мой сын растет сиротой! Она опоила моего мужа отравой, которая вначале разрушила его мозг, а затем здоровье. Ты же был другом Агенобарба!

Калигула смутился. Еще никогда его не просили о чем-то, упоминая при этом Юнию. А ведь они с Агриппиной были так дружны.

— Ладно, быть посему. Считай, сестра, что Беллона приняла твою кровавую жертву.

Присутствующие заулыбались этой шутке, смотря на окровавленное лицо гетеры.

— Ты, Пираллида, сейчас же возвращайся в свой дом, — обратился Калигула к девушке и незаметно подмигнул ей. — Кто-нибудь! Помогите ей!

Довольная Агриппина поклонилась брату, взяла под руку Ливиллу и пошла с ней к выходу. Проходя мимо Пираллиды, которой слуги помогали подняться, она плюнула ей в лицо. Гетера зарыдала в голос от стыда и позора.

Однако, когда она вернулась в свой домик, ее ожидало утешение в виде ларчика, заботливо установленного в вестибуле, — приоткрыв крышку, она увидела золотые монеты и драгоценное кольцо сверху. Калигула отблагодарил ее более чем щедро за оказанные услуги, но Пираллида поняла, что этот дар был прощальным. И предназначался он ей не как гетере, а как жрице темной богини. Она взяла ларчик и прошла в атриум, окликая служанку.

— Ну, вот, я вижу, что моя красавица испытывает новые превратности судьбы.

От звуков этого голоса, до боли знакомого, любимого и ненавистного, руки гетеры разжались сами собой, ларчик упал, и монеты со звоном раскатились по полу.

Лепид проводил Друзиллу до кровати. Она шла, прижав руку к тяжело вздымающейся груди, с усилием делая каждый вздох ее изъеденными ядом легкими. Эмилий помог жене прилечь, поправил подушки, поймал дымчатую кошку, теревшуюся о его ноги, и положил под руку Друзилле, чтобы удобней было гладить мягкую шерсть зверька. Поцеловал жену в лоб и собрался уходить, но она окликнула его:

— Спасибо, Ганимед! Я была несправедлива к тебе! Ты оказался нежным и заботливым мужем. — Друзилла замолчала, восстанавливая дыхание. Эмилий терпеливо ждал, хотя знал, что вот-вот начнутся скачки, и цезарь, скорее всего, уже там, в Большом цирке. — Я чувствую, что жить мне осталось считанные дни…

Лепид протестующе вскинул руку:

— Ну, что ты, моя голубка, не терзайся понапрасну. У тебя впереди долгие годы жизни. Мы еще поедем в путешествие. Хочешь — в Грецию, а хочешь — в Египет? — он присел к ней и погладил ее разгоряченный лоб. Жар не спадал уже которую неделю. — Наша империя настолько велика, что порой мне кажется, что Рим — хозяин мира. А сколько диковинок в Азии? Ты же ничего не видела.

— Нет, не хочу в Азию, — надула губки Друзилла. — Там наместником мой бывший муж. Мне всегда хотелось увидеть Акрополь, полюбоваться его мощью и величием.

Эмилий турнул кошку и лег рядом с Друзиллой, обнял ее, а она положила голову ему на грудь. Лепид уже не думал о скачках и желал только одного: чтобы жена улыбнулась и продолжила мечтать о будущем, позабыв печальные мысли.

Он влюбился в свою насильно навязанную жену, едва узнал от врача, что она смертельно больна. Лекарь проговорился об этом в их первую брачную ночь, когда Друзилла испытала сильнейший приступ. Искренняя жалость быстро переросла в более сильное чувство, когда Эмилий увидел, как пренебрегает ею Гай, как сторонятся ее сестры. Никто не любил злую и гордую Друзиллу, и лишь Эмилий разглядел в ней ранимую и истосковавшуюся по ласке и любви душу. И он поклялся у алтаря в храме Венеры на Капитолии, что, если Друзилле предстоит скорая смерть, то умрет она счастливой и любимой. Богатое пожертвование храму и просьба жрецам каждое утро приносить в жертву богине белую телку с вызолоченными рогами должны были продлить дни и облегчить муки любимой жене.

Любовь изменила его и даже Калигулу заставила уважать и ценить этого прежде тщеславного и пустого римского щеголя.

— Я думаю, тебе не помешает прогулка по саду. Сегодня такой солнечный день, и аромат цветов поистине великолепен. Если хочешь, возьмем с собой твою кошку.

Друзилла благодарно улыбнулась.

— Я сам отнесу тебя в сад. Мы сможем там насладиться обедом и позвать музыкантов развлечь нас.

— А разве ты не спешишь в Большой цирк?

— Нет. Я буду счастлив провести с тобой этот славный денек. Ты и я! Что может быть лучше? Ну и еще твоя кошка!

Друзилла рассмеялась в голос, но тотчас осеклась, вспомнив о другой кошке, дикой пантере, которую когда-то подарил ей Макрон. Неужели она теперь похожа на ленивую мурлыкающую Дымку, а не на гневливую, громко рыкающую пантеру со смертельной угрозой в желтых глазах?

В саду Эмилий постелил мягкое покрывало на мраморную скамью, помог Друзилле лечь и уложил ее голову к себе на колени.

— Знаешь, Лепид, мне нужно многое тебе рассказать. Я не хочу унести с собой в могилу свои и чужие тайны. Чувствую, что мне просто необходимо тебе довериться, потому что вот уже которое утро я вижу, едва открываю глаза, пред собой ее лик.

— Чей лик? — перебил ее Ганимед.

— Юнии Клавдиллы, моего врага. Вначале она просто смотрела на меня, потом стала что-то говорить, но я не успевала разобрать, как она исчезала в дымке утра. Но вот уже второй день я слышу, что она говорит. И слова эти внушают мне ужас от нашей скорой встречи на берегу Стикса.

Напрягшийся Эмилий едва нашел в себе силы спросить:

— Что же она говорит?

— Лик ее темен, а волосы шевелятся, как змеи Медузы. И я слышу ее слова: «Это я! Это я!» Лишь два слова повторяет Юния и улыбается, а это означает, что именно она отравила меня. Она! — выкрикнула Друзилла. — И муки мои не закончатся в царстве теней. Она поджидает меня там, и мне страшно, и так не хочется умирать! Ты должен узнать все, Эмилий! Узнать, кем была она на самом деле! Я расскажу тебе всю правду!

— Тише, тише, моя малышка, — Ганимед испуганно прижал палец ко рту, — ты привлечешь ненужных свидетелей. Успокойся для начала, иначе кашель опять измучает тебя. Я принесу тебе целебный отвар, а ты подожди!

Помимо отвара, взволнованный Лепид принес и фрукты, предчувствуя, что разговор предстоит долгий, и не ошибся, ибо то, что, захлебываясь кашлем и сплевывая кровь, рассказала ему Друзилла, заставило его ужаснуться и взглянуть другими глазами на ту, которой когда-то поклонялся Рим и которую до сих пор не мог забыть император. Убийцу, клятвопреступницу, отравительницу Юнию Клавдиллу. Хотя и собственная жена предстала перед ним в ином свете, поскольку Друзилла не умолчала и о своем участии в заговоре, закончившемся так неудачно из-за смерти Агенобарба.

Всю ночь Эмилий провел без сна, обдумывая полученные сведения. И к утру кое-какие мысли зародились в его голове, но на осуществление этих идей, как он понимал, должны были уйти месяцы, а то и годы. Но… попробовать стоило!

Пройдет всего полтора года, и Эмилий проклянет день и час, которые он провел с Друзиллой в тенистом и благоухающем палатинском саду, а заодно и тот разговор, что посулил ему исполнение его неосуществимых желаний…

И перед смертью узрит он темный лик прекраснейшей из женщин.

Взволнованный Невий Серторий Макрон отдавал распоряжения. Рабы метались взад-вперед, стараясь как можно быстрее выполнить его сбивчивые приказы. Посланцы бежали на Велабр за свежими продуктами, на Бычий рынок за мясом, повара точили ножи, спешно начищали посуду, а готовили триклиний к пиршеству.

Энния стояла с Невием рядом и с мольбой в глазах теребила его за рукав туники.

— Отойди, жена! — без толку увещевал он ее, но она не отступала.

— Невий, мне нужен новый наряд! И новые украшения! Я не могу встретить гостей в старье, чтобы каждый потом обозвал тебя скупцом, а меня жалкой уродиной! Моя мастерица причесок заболела! Нужна новая! За ней надо послать носилки!

— Да от меня-то что требуется? — огрызался Макрон. — Чтобы я привез лично твою мастерицу? Или съездил за бусами в лавку?

Энния округляла глаза и кричала:

— Денег! Денег мне нужно!

Макрон уже в пятый раз безропотно шел в таблиний за очередным кошелем, но его вновь на полпути останавливал управляющий, брал этот кошель из его рук, и отдавал рабам, бегущим осуществлять новые идеи то по украшению дома, то по приготовлению изысканного блюда.

И Энния опять повисала на руке и плакалась. Наконец измученный Макрон, голова у которого уже раскалывалась на тысячу кусков, сунул ей в руки ключ от сундука со сбережениями, и Невия, крепко сжав добычу, ускользнула быстрее тени.

Вечером должен был состояться торжественный обед в честь прибытия иудейского царя Башана Ирода Агриппы, любимца Рима. Сам император ответил согласием на приглашение, оказывая великую честь этому дому, куда совсем позабыл дорогу.

Ирод приехал, как всегда, нежданно-негаданно, и радостно обнял выбежавшего навстречу хозяина.

— Пропал, провалиться тебе в Тартар! — ворчал Макрон, чуть ли сокрушая кости изящному Агриппе медвежьими объятиями. — Хоть бы объяснил, почему уехал! Но я рад, прокляни меня Юпитер, рад тебя видеть, мой старый друг! Как дети и Киприда? Что за странное письмо пришло от тебя?

Вывернувшись из медвежьих лап, Ирод поспешно прижал палец к губам.

— О самом важном после! — прошептал он. — Я неспроста писал об испанском вине. Все дело в Испании, мой Невий!

— Да не говори ты загадками, Агриппа!

— Потом! Нам нужно многое обсудить. Я привез сведения необычайной важности. И мне нужен твой совет, я растерян и не знаю, что делать. А тут еще эта дорога заняла столько времени! Ты ведь знаешь, что моими стараниями Флакк помещен в Мамертинскую тюрьму?

— Да, знаю. Теперь-то мне уже ничто не помешает отправиться к месту службы. А то два наместника в Египте — как-то чересчур много для одной провинции. Император давно назначил меня на эту должность, но без конца оттягивает мой отъезд из Рима.

— Слышал об этом! — перебил его Ирод. — Но, думаю, с отъездом тебе сейчас лучше не спешить. Назревают серьезные перемены. И без твоего участия им не произойти.

— О, нет! — вскричал Макрон. — Ты опять говоришь загадками!

— Все загадки скоро получат свой ответ. Как только закончится праздник в мою честь, мы отправимся туда, где сможем поговорить без риска быть услышанными.

— Да будет так! — ответил Невий Серторий. — Ты, как обычно, воспользуешься моим гостеприимством?

— О, друг мой! Я благодарен тебе безмерно, но вынужден ответить отказом. Я уже нашел временное пристанище у сарых друзей. Кстати, Клавдий на днях возвращается из Капуи. Ему пришлось там изрядно задержаться из-за плохой погоды и наводнения, которое размыло дороги и чуть не разрушило его дом.

Макрон отмахнулся от рассказа о бедствиях Капуи и возвращении Клавдия, ему не было дела до этого скудоумного родственника императора, но Ирод лишь усмехнулся, подумав, что все неожиданности еще впереди.

Приезд Ирода Агриппы обрадовал Макрона, наконец-то дом опять наполнится привычной суетой. В последние месяцы Невий Серторий совсем не принимал участия в делах государства, он понимал, что Калигула неспроста лишил его доверия, и ложное назначение на должность в далекую страну — это всего лишь затишье перед бурей. Прозвучавшая угроза в разговоре на форуме о возобновлении дел об оскорблении императорского величия — не пустой звук, а намек на то, что Макрон, скорее всего, будет раздавлен под колесами правосудия. К тому же император, как оказалось, прекрасно осведомлен о его злоупотреблениях властью при Тиберии. Богатство Макрона колоссально, но аппетиты Калигулы еще значительнее. Единственный выход, если начнется процесс, — самоубийство, Невий Серторий уже думал об этом. Но тогда придется склонить к уходу из жизни и Эннию, чтобы император не смог получить даже затертого асса из его сундуков. Но в ответ на эти мысли перед глазами вставало лицо Фабия Персика в наполненной кровью ванной. Нет! Он не хочет так умирать! Имеет смысл еще побороться за свою жизнь и счастье! Только бы доплыть до Египта и осуществить тайные планы!

Ему вспомнился заговор против цезаря, который они планировали с Друзиллой. Это был в своем роде идеальный заговор: всего двое посвященных и слепой исполнитель, так досадно умерший в шаге от победы. Тот кинжал до сих пор Макрон хранит в тайном месте, все еще надеясь применить по назначению. Невию вспомнились ночи, проведенные с пылкой и страстной Друзиллой, их слепая страсть, толкнувшая на предательство, из-за чего умерла та, которую он любил больше жизни и которая сама подло обманывала его. Счастливый соперник остался жить, правда, с искалеченной душой и поврежденным разумом. А затем испепеляющая ненависть Друзиллы, узнавшей, что он использовал ее не для того, чтобы, убрав с дороги Калигулу, стать императором, а для того, чтобы завладеть его женой.

По сути, они все использовали друг друга, пытались подменить истинные чувства грубой страстью, предавая всех и вся на своем пути. Макрон ведь тоже возненавидел Друзиллу, виня ее в смерти Клавдиллы. Они так больше и не разговаривали после того дня, когда поклялись отомстить друг другу, позабыв, что еще накануне сладостно предавались любовным утехам. А сейчас Друзилла умирает, до Макрона доходили слухи из дворца, что после злой шутки брата, устроившего ее свадьбу с Ганимедом, она почти не встает. Ему вдруг стало так жаль бывшую любовницу, которую он с нежностью и восхищением когда-то называл «моя пантера», что боль стиснула сердце. Калигула предал ее, как когда-то она предавала его. Что за мир, полный боли, отчаяния и недоверия? Ни разу еще в своей бурной жизни Макрон не ощущал чувства спокойствия и удовлетворенности. Вечная борьба за власть и влияние при Тиберии, когда приходилось идти по головам, сметая препятствия и ломая чужие жизни, губительная любовь, принесшая муки и сожаление. Будет ли он когда-нибудь счастлив и спокоен в этом подлунном мире? Когда и чем закончится этот путь, полный тревожных событий и преград?

Макрон вдруг испытал острое желание увидеться с Друзиллой. Ему так много захотелось сказать ей, извиниться, пока еще есть возможность. Ведь один раз он уже упустил свой шанс. «Я уже не люблю тебя», — эти страшные слова стали последней и единственной ложью, что услышала Юния из его уст. Если б он знал, чем обернется их заговор, если б он знал. Она должна была остаться жить! Должна была! Но ушла из этого мира, погубленная его неистовой любовью. Если б повернуть время вспять.

Поэтому, повинуясь внезапному порыву, он велел седлать коня, прошел в свои покои, облачился в ставшие привычными тунику и кирасу преторианца и поскакал на Палатин.

К счастью, дворец пустовал. Император уехал в сенат, сестры — в театр, лишь рабы суетились, занимаясь бесконечной уборкой. Кассия Херею удалось уговорить пропустить его к Друзилле без доклада.

Девушка полулежала среди множества расшитых подушек, все пространство кубикулы утопало в ароматных цветах, она увлеченно что-то перебирала в стоявшей перед ней дактилотеке. Мелькали тонкие пальцы, звенели золотые браслеты, мерцали драгоценные камни. Она явно упивалась владением своими бесценными украшениями.

— О, милый Эмилий! Я так рада, что и сегодня ты пришел скрасить мое одиночество, — проворковала она, не оборачиваясь. — Прогуляемся по саду? Так призывно поют птицы! А солнце уже пылает огнем при близком закате.

Изящный поворот головы, и ее темные глаза сузились от ненависти, а губы искривились, готовые выплюнуть яд. Макрон протестующе поднял руки и вдруг упал на колени.

— Подожди, Друзилла! Не говори ничего! Я хочу, чтобы ты выслушала меня. Ненависть погасла в глазах, зато вспыхнуло удивление. Но она молчала, покорная страстной просьбе, ждала.

— Мне так много нужно сказать тебе! — слова давались Макрону с трудом, и он резко поднялся. — Позволь проводить тебя в сад! Погуляем там вместе.

Друзилла поднялась и последовала за ним. Изумление сковало ей уста, а сердце сильно билось в груди от волнения. Она предчувствовала, что разговор предстоит серьезный.

Они присели на мраморную скамью, обвитую цветочными гирляндами, у статуи Психеи. Макрон молчал еще некоторое время, потом порывисто поднялся и встал напротив девушки.

— Мы нехорошо простились тогда! Я не должен был обвинять тебя в том, что умерла Юния. Я сам был тому причиной. Не ты.

Глаза Друзиллы заблестели от слез.

— Я был влюблен в тебя! Я искренне был влюблен в тебя, моя пантера. И хочу, чтобы ты всегда помнила об этом. Мы лгали сами себе, использовали друг друга в своих целях, но то, что было меж нами в моменты близости, не притворство. Ты несравненная любовница и потрясающая женщина! Я был недостоин тебя, потому что мое сердце было обмануто ложью той, кому я беззаветно верил.

Нежная рука Друзиллы потянулась к его огромной ладони.

— Я тоже виновата перед тобой. Больше не будем об этом. Я уже не твой враг. И знаю, почему ты пришел.

Макрон удивленно посмотрел на нее.

— Я умираю от яда. Он гложет мои легкие и заставляет испытывать страшные муки, у меня все чаще идет горлом кровь. До тебя, вероятно, дошли слухи о моей болезни, и ты решил облегчить свою совесть?

Макрон склонил седую голову, взял ее руки в свои.

— Я лишь повиновался внезапному порыву. Я столько лгал в этой жизни, заставлял страдать других, воровал, убивал, лжесвидетельствовал, вначале стремясь к власти, затем будучи игрушкой в руках Юнии Клавдиллы. А ведь у нас могло бы все получиться. Ты, потерявшая любовь, и я, разочаровавшийся в ней. Боги свели нас, чтобы дать нам покой и счастье, но мы слишком увлеклись недостижимыми целями. А надо было всего лишь решиться все бросить и уехать из Рима.

— Я не знаю, — устало вздохнула Друзилла, — могло ли быть так, как ты говоришь. Мы слеплены из другого теста, для нас невозможно быть последними в Риме. Мы созданы покорять высоты, недостижимые для простых смертных, и неважно, что иногда ставкой служит собственная жизнь. Ты ведь сам такой: или все, или ничего.

Макрон кивнул, признавая правоту девушки. Даже если б тогда и возникла у них мысль об отъезде, они б отмели ее решительно и беспрекословно, как нелепую попытку обмануть самих себя.

— А ты сможешь простить мне убийство Фабия? — спросил он, с мольбой глядя в ее темные глаза. — Эта смерть не дает мне покоя, я часто вижу пред собой его лицо. Ты ведь так любила его. А я не мог ослушаться приказа.

— Забудь. Фабия убил не ты, а та, ради которой он предал мои чувства. Из-за Клавдиллы моя жизнь дала трещину. Едва ее нога ступила на землю с корабля, что привез ее из Александрии, как участь моя была предрешена богами. Колесо Фортуны повернулось в другую сторону. Вначале я узнала о предательстве брата, потом Фабия Персика, клявшегося в вечной любви, даже мой недалекий муж поддался змеиным чарам Клавдиллы. Она украла у меня любовь, ведь даже ты в моих объятиях старался позабыть о ней. Не удалось, — печально молвила она.

— Прости, я столько ошибался в жизни, что теперь из всех чувств во мне осталось одно — сожаление, — ответил ей Макрон. — Этим разговором я так надеюсь перекинуть мостик через пропасть, которая разверзлась меж нами после тех жестоких обвинений.

Друзилла вздохнула, слезы текли по ее бледным щекам.

— Спасибо тебе за эту встречу. Слишком многое нам всем пришлось переосмыслить в последние дни. Может быть, все дело в том, что когда-то я сделала неверный выбор. А может… Лишь боги ведают ответ, могла ли сложиться моя жизнь по-другому. Я скоро умру, мне с каждым днем становится хуже, — Друзилла твердо посмотрела ему в глаза. — Но боги послали мне утешение у смертной черты. Мерзкая шутка моего брата обратилась мне во благо. Лепид — хороший, заботливый муж. Я понимаю, что прежде всего им двигают жалость и сострадание, но я благодарна богам за эту последнюю любовь в моей жизни. А теперь еще принесу им жертвы за то, что они привели тебя ко мне с этим разговором. Я рада, что ушла тяжесть с моего сердца, и мы смогли друг друга простить, понять. И ты, и я скоро заплатим за свой заговор, за смерть Клавдиллы. Я — раньше, ты — позже.

— Но почему ты сказала о яде? — спросил Макрон. — Твоя болезнь не столь редка, ей подвержены особенно те, кто работает в Лаутумии.

— Но я ведь никогда не приближалась к проклятой каменоломне, а легкие мои полыхают огнем. Я видела во сне лицо той, что поднесла мне в чаше отраву и предложила выпить в честь женской дружбы. Ее лик прекрасен, как и тогда, но темен нынче, и окружают ее девять черных псов с горящими глазами, а с клыков их течет желтая слюна. Она со своей страшной свитой уже поджидает меня у ворот Аида, чтобы поволочь на вечные муки.

Макрон содрогнулся, вспомнив бюст Юнии из темного мрамора в спальне Калигулы.

— Неужели? — выдохнул он, не замечая, как хрустят нежные пальцы девушки в его ладонях.

Друзилла поспешно высвободила руки и грустно улыбнулась.

— Мой медведь… — она придвинулась к нему ближе и лихорадочно зашептала, обдавая горячим дыханием его щеку: — Она ведь каждую ночь приходит к моему изголовью и смеется: «Я отравила тебя! Я отравила тебя!». Это невыносимо, но пытка эта ничто по сравнению с тем, что ждет меня на другом берегу Стикса.

Друзилла горестно зарыдала.

— Не бойся! Я буду молить богов, чтобы они избавили тебя от этого, — неуверенно произнес Макрон.

— Все предрешено, — уже спокойно возразила ему Друзилла. — Но Калигула должен умереть. После ее смерти он совсем обезумел. Свою дочь он счел виновной в гибели матери и повелел выбросить ее на улицу. Новый римский бог! Он утопит Рим в крови, уничтожит всех, кто ему близок. Неужели этого никто не понимает, кроме меня?

— Все понимают, но еще больше боятся.

— И ты боишься?

— И я, — тихо ответил он.

— А ты не бойся! Он смертен, его по-прежнему можно заколоть кинжалом, извести отравой. Ничто не изменилось! Ничто! Убей его, Макрон! Безумец не должен жить! Калигула и сам будет рад соединиться с той единственной, кого любил в этом мире. Ты принесешь облегчение всем!

Макрон испуганно отодвинулся от девушки, ему показалось, что она бредит, однако взгляд ее был вполне осмыслен.

— Один заговор уже провалился, — он беспомощно развел руками.

— Значит, создай новый. Я все рассказала своему мужу. Он может помочь.

— Ганимед? — Макрон презрительно скривил губы.

— Он изменился. Мы все изменились. Только ты стал трусливым зайцем, а не грозным медведем. Куда подевался твой боевой пыл?

— Быть может, я просто устал?

Друзилла жестко рассмеялась.

— Отдохнул? Принимайся за дело! Спаси Рим!

Кашель прервал ее на полуслове. Макрон с ужасом увидел, как хлынула у нее изо рта кровь.

— Лекаря! — крикнул он. И с облегчением увидел, как щуплый человечек бежит к ним по дорожке. Это был лекарь, который сразу же принялся вливать девушке в рот целебный настой, но она нетерпеливо оттолкнула чашу и вцепилась в руку Макрона.

— Поклянись, Гней Невий Серторий Макрон, — твердо сказала она, брызгая кровью. — Поклянись мне!

— Клянусь! — Макрон торжественно вскинул руку, и кулак его гулко стукнул по кирасе в то место, где билось сердце. — Клянусь! — уже тише повторил он, бросил последний взгляд на угасающую красавицу и пошел прочь, чеканя шаг по старой солдатской привычке.

О ее смерти Макрон узнал в разгар праздника, который устроил в своем доме в честь Ирода Агриппы.

Эмилий нашел девушку на скамье в саду, Лепиду вначале показалось, что она мирно спит, пригревшись в лучах заходящего солнца, но Друзилла уже была холодна. Она улыбалась. А рядом, свернувшись клубочком, охраняла ее покой дымчатая кошка.

Калигула, узнав о смерти Друзиллы, потемнел лицом и, не прощаясь, вышел. За ним кинулись отец и сын Вителлии и приехавший Агриппа. Следом к выходу потянулись и другие гости. Агриппина и Ливилла рыдали в голос.

А Макрон был спокоен. Друзилла ушла с миром, теперь ей не страшна встреча с темной богиней, она знает, что клятва будет исполнена.

XII

Тенистый солярий на крыше дома, расположенного на склоне Целия, среди таких же богатых домов римской знати, укрывал от посторонних взглядов тайных влюбленных. Они занимались любовью несколько часов, пока невыносимая жара не заставила их разомкнуть объятия. Обнаженная Мессалина была чудо, как хороша, Феликс мог бесконечно гладить ее нежную кожу, ласкать грудь, но девушка решительно оттолкнула его руку.

— Я с ума сойду от этого зноя! Сейчас бы в прохладу бань! — мечтательно протянула она.

— Опомнись, Валерия, в Риме траур! Все бани закрыты до особого распоряжения императора, — возразил ей Феликс.

— А что мне этот траур? — возмутилась Мессалина. — Почему все должны горевать о смерти его сестры? Нельзя смеяться, купаться, встречаться с родственниками. Возбранены все развлечения, отменены игры, скачки, пьесы. Запрещена жизнь!

— Но ведь Друзилла была и твоей подругой, — сказал Феликс, удивленный таким равнодушием со стороны Мессалины.

Девушка досадливо отмахнулась. Ее агатовые глаза зло засверкали.

— Ну и что с того? Да и не дружили мы вовсе, она таскала меня за собой, будто ручного зверька. Я молода и красива, мужчины всегда обращали внимание лишь на меня. И, благодаря этому, она тоже заводила знакомства, находила новых любовников.

Феликс снова обнял сестру:

— Расскажи мне, каким утехам предавались вы вдвоем. Что проделывали с вами мужчины? Только подробно, ты ведь знаешь, как меня это заводит.

Мессалина покорно приложила губы к его уху и зашептала, подкрепляя слова ловкими движениями нежных рук, отчего Феликс вскоре застонал и выгнулся дугой на постели.

— Интересно, надолго наш император покинул Рим? — попросил он, как только перевел дух. — Мой отец серьезно намерен сделать тебя новой императрицей. Ты составила бы достойную партию Гаю Цезарю, наш род столь же древен и знатен, как и род Германика.

Мессалина мечтательно вздохнула.

— Да помогут ему в этом боги! Но Калигула ни разу не взглянул на меня с интересом. Не знаю, может, в том повинна ревнивая Друзилла, мечтавшая о свадьбе с ним.

— Нельзя жениться на собственных сестрах, — строго сказал Феликс.

— Да, конечно, — в тон ему ответила Мессалина. — С ними можно только делить ложе.

Они громко рассмеялись и тут же испуганно зажали рты ладонями. Траур!

Феликс и Мессалина вот уже два месяца наслаждались преступной связью, и постепенно их пыл начал угасать, плоть требовала новых наслаждений, им уже хотелось разнообразить любовные утехи, а Мессалина лишь подзадоривала брата, рассказывая о том, что проделывала с разными мужчинами в доме Пираллиды. Рассказом о том, как она потеряла девственность, Мессалина до сих пор могла довести Феликса до оргазма, но ее кипучей энергии тоже требовался выход, и она все чаще подумывала, не навестить ли Пираллиду. Вначале этому мешало то, что гетера обосновалась во дворце, затем объявленный траур. Ни один римлянин, ни один перегрин не переступал в эти дни пороги лупанаров. Огни на веселой Субуре были потушены, везде царила тишина, жизнь в Риме замерла.

Сам император накануне похорон сестры неожиданно покинул Рим и скрылся в неизвестном направлении. Ходили слухи, что его видели в Малой Азии, кто-то утверждал, что Гай сейчас в Египте, иные нагло врали, что наблюдали, как он в Афинах угрожал статуе Зевса, чтобы тот вернул к жизни Друзиллу. Но все они ошибались.

Калигула в сопровождении Авла Вителлия спускался верхом по Аппиевой дороге на юг. Известие о смерти Друзиллы потрясло его. Ведь до последнего дня он не верил в серьезность ее болезни, считая, что таким образом она пытается вернуть его расположение. Из-за своей чрезмерной наглости и настойчивых просьб жениться на ней она порядком успела ему надоесть, к тому же ее крашеные волосы пустили темные корешки, и сходство сестры с Юнией, и без того весьма призрачное, угадывалось все меньше. Масла в огонь подлила Мессалина, рассказавшая ужасные вещи, которые творила Друзилла за его спиной.

И вот теперь Калигула пребывал в смятении. Потеря еще одного члена семьи подействовала на него удручающе. Повинуясь внезапному желанию сменить обстановку, он попросту вскочил на коня и дал ему шпоры. Уже на выезде из Рима, у Капенских ворот, его догнал Авл Вителлий во главе небольшого отряда преторианцев. Императору была необходима охрана.

Калигула ехал впереди, не обращая ни на кого внимания. Они уже далеко отдалились от Рима, когда стемнело, и пришлось заночевать на постоялом дворе. Гай, желая оставаться неузнанным, велел подать ужин и кувшин вина в отдельную комнату. Когда Авл постучался к нему, цезарь и не подумал открыть. Он вылез через окно и спрятался в стогу сена на конюшне. Ему хотелось побыть в одиночестве, чтобы без помех предаться воспоминаниям и невеселым думам. Друзилла после смерти Юнии стала самым близким ему человеком. Вернее, близким ровно настолько, насколько он подпустил ее к себе. Ненависть сестры к его умершей жене помешала им сойтись, чтобы делить вместе мысли и планы. Друзилле непременно хотелось стать императрицей. Она не смогла преодолеть свою пагубную страсть, а он смеялся над ее чувствами. Калигуле не хотелось признаваться себе в том, что ему стыдно. Стыдно за неуместную шутку со свадьбой. Да, и почему он поверил Мессалине? Факты нужно было проверить, а он, разъяренный полученными сведениями и разозленный притворной, как ему показалось, болезнью Друзиллы, пожелал опозорить ее, выдав замуж за недалекого Ганимеда.

Гаю вспомнилось, как однажды их застала в саду бабка Антония. Той жаркой весной буйно цвела сирень, и воздух был пропитан ее ароматом. Уже тогда душа его была отравлена любовью к далекой девочке из Александрии, чьи глаза были подобны темной бездне. Гай с трудом переживал разлуку, еженощно ему виделась во сне Юния с каскадом белокурых волос, манящая вдаль и всегда исчезающая в первых лучах зари. Недостижимая возлюбленная, кому он в миг отдал безвозвратно свое сердце, она сводила его с ума и будоражила кровь. Гай перестал спать ночами, все глядел на луну и думал о Юнии. Его мечты с каждой ночью становились все смелее. Она возникала перед ним при лунном свете, скидывала тунику, и он видел ее округлые груди, стройные бедра и совершенное тело. Он стонал от вожделения и извивался на своем ложе, и как-то раз, когда девушка стала таять в лучах рассвета, выпрыгнул в окно и побежал вслед за ней в заросли густой сирени, преследуя призрак, и вдруг столкнулся с ней на садовой тропинке, она несла на плече полный кувшин ключевой воды. Гай, обезумев от страсти, заключил ее в объятия, и они вместе упали на мягкую траву. А сирень заботливо скрыла их от посторонних тяжелыми ветками в ароматных цветах. Утолив первую страсть, Гай точно проснулся и вдруг осознал, что сжимает в объятиях довольную Друзиллу. Ее темные волосы растрепались, цветки сирени запутались в длинных локонах. Припухшими от поцелуев губами она мечтательно жевала травинку и с вызовом смотрела на него. Он принялся извиняться, но было поздно, сестра с усмешкой указала на свои окровавленные бедра и спросила, не хочет ли он скандала по поводу содеянного. Гай испугался не на шутку, а Друзилла пожелала новых встреч. Эти тайные свидания под покровом ночи стали их тайной. Друзилла была ненасытна, она начала требовать, чтобы они встречались и днем, и вот тогда-то их тайна была раскрыта вездесущей бабкой. Антония застала их в тот момент, когда они, обессилевшие после любовной игры, обнаженные, лениво целовались. Старуха орала и размахивала суковатой палкой, а они, как испуганные воробьи, вспорхнули и сбежали, хохоча во все горло.

Но последовавший вслед за этим скандал стал роковым в их отношениях. Друзиллу поспешно выдали замуж, а Гая отправили жить к другой бабке, Ливии, во дворец. Они несколько лет не могли встретиться вновь, к тому же смерть матери и братьев еще более отдалила их друг от друга, Калигулу отправили на Капри, к Тиберию, чтобы он, как вероятный наследник, постигал азы управления государством.

Калигула вспомнил их встречу после долгой разлуки. Тиберий тогда назначил его великим понтификом, и Гай в храме Юпитера вместе с фламинами приносил жертву верховному божеству. Он держал нож, готовясь пустить кровь белоснежному быку, как вдруг услышал за спиной шелест столы и еле слышный смешок. Она! Гай резко обернулся и уронил тяжелый нож, который впился в ногу старому фламину. Жуткие крики огласили мраморный храм, но Калигула не слышал их, он выбежал навстречу сестре. Они двое суток провели вместе, сняв комнаты в какой-то инсуле на Авентине.

Они задержались в Риме надолго, пока слухи об этой порочной связи не достигли ушей мужа Друзиллы, и он не увез ее в Капую.

Калигула даже расстроиться не успел, как наконец-то пришло согласие Тиберия на прекращение ссылки Юния Силана. Его вечная любовь возвращалась к нему после долгой разлуки. Друзилла была в миг забыта и выброшена из сердца. В жизни Гая ей больше не было места. А ведь он был ее первой любовью, которую она сохранила к нему, несмотря на это предательство, и Друзилла всеми средствами, даже унизительными для нее пыталась вернуть себе его любовь.

И именно перед смертью он заставил сестру пережить наибольшее из всех испытанных ею унижений.

Но к чувству стыда примешивалось и легкое чувство облегчения. Все-таки эта свадьба состоялась не зря. Видимо, мудрые боги рассудили по-своему. Кто же мог предположить, что повзрослевший Эмилий Лепид позабудет увлечения юности и станет благоразумным и жадным до знаний молодым человеком. Несколько раз Калигула получал от него ценные советы, а Друзилла — любовь и утешение. Гай задумался, а не стоит ли приблизить Лепида к себе? Ему после смерти супруги нет смысла покидать дворец. И у Калигулы до сих пор нет наследника. Нет, есть, конечно, сын Агриппины, мальчишка Луций, в чьих жилах течет кровь неистового преступника, но слова Вителлия-старшего не выходили из головы. Лепид может стать наследником, если с Гаем случится что-то непоправимое. И Юния, и Друзилла умерли молодыми, ведь никому не дано знать промысел парок, в чьих руках нити жизней. Кто знает, может, именно сейчас остро заточенные ножницы вознеслись над нитью его судьбы?

Калигула вздрогнул. Несмотря на желание встретиться с любимой у врат Аида, ему еще предстоит заслужить место рядом с ней. Иначе ему придется испить из реки забвения, и он никогда не увидит свою вечную любовь.

Еще многое предстоит свершить. Он уже объявил себя новым римским богом, попрал храмы форума, оскорбил Кастора и Поллукса, принял на себя все мыслимые и немыслимые титулы, что даже старейшие и мудрейшие мужи отвергали в скромности. Достаточно ли этого? Нет, ответил Гай сам себе. Ему надо еще опустошить душу. Боль об утрате сестры сильна, чувство стыда мучит его с тех пор, когда ему сказали, что она умерла. А им должны владеть совсем другие чувства. Презрение и равнодушие, можно и так их назвать, но их нет, душа ноет и скорбит. Поэтому-то Гай и бежал из Рима, бежал от Юнии Клавдиллы, оставив ее мраморный бюст, с которым общался каждую ночь. Он не смог бы признаться ей в своем малодушии, в том, что не в силах отречься от семьи. Гибель матери и братьев наложила тяжелый отпечаток, и воспоминания о страхе, что преследовал его долгие годы подле Тиберия, еще живы. Его жизнь всегда висела на волоске. Юния, подобно комете, оставила ожог в его душе. Сколько опасностей пришлось пережить им вместе, но ему было легче, когда рядом была она, подобная богине-хранительнице, Гай всегда был уверен, что она найдет выход из любой ситуации, придет на помощь, не останавливаясь ни перед чем. После ее смерти он стал совсем беззащитным в этом мире, хотя, казалось бы, что может угрожать сыну любимого всеми Германика? Но ведь существуют болезни, и есть обстоятельства неодолимой силы, на которые люди не в силах повлиять.

Шуршание в сене отвлекло Гая от мрачных раздумий. Черная кошка, выгнув спину, потерлась о его босую ногу. Рука его погладила густой мех, и кошка, довольна урча, удалилась во тьму.

Неожиданно Калигула рассмеялся. Что за бред лезет в голову? Какие болезни? Какие обстоятельства? Он же всемогущ! Ну и что с того, что умерла Друзилла? Остались в живых еще две сестры. Причем красавицы! Римский бог может спать с сестрами, со всеми женщинами Рима, неважно, что скажут окружающие. А если скажут — отрежем языки. Мысль, пришедшая в голову, лишь усилила бурю истерического смеха. Он повелит обожествить Друзиллу! Построит храм в честь нее, назначит жрецов, воздвигнет ей статуи. Пусть Рим поклоняется бесстыжей шлюхе, что спала со своим братом и продавала свое тело за несколько ассов в дешевом лупанаре! Она даже не родила ребенка! Это будет чудовищное оскорбление не только небожителям, но и квиритам!

Гай скатился со стога сена, не переставая хохотать. Он наконец-то услышал, как зовет его Авл. Хватит изображать из себя убитого горем! Он пошел навстречу товарищу, громко требуя налить поскорей вина и продолжить путешествие. А потревожившая его кошка тихонько сидела в углу и смотрела ему вслед, ее желтые глаза довольно блестели. Когда белесая дымка утра начала таять в робких лучах зари, вместе с ней исчезла и она.

Авл не напрасно искал императора. Неожиданная встреча старых знакомых побудила его нарушить уединение Калигулы. Оказалось, что под одной крышей с ними ночевали сыновья фракийского царя Котиса, спешившие в Рим принести свои дары новому властителю и богу, чьим статуям уже воздавались почести в их храмах.

С Полемоном, Реметалком и Котисом Калигула сдружился еще в детстве, вскоре после возвращения из Сирии. Они вместе учились в школе, и не было конца их проделкам, выводившим из себя наставников. Поэтому друзья с радостью встретились после долгой разлуки. И вот в столь веселом сопровождении Калигула решился продолжить свое путешествие на юг, задумав посетить Сиракузы, прославленный город. Он торжественно поклялся над чашей вина на постоялом дворе, что в знак траура по любимой сестре не будет бриться и стричь волосы вплоть до возвращения в Рим.

А Рим продолжал жить в печали и безмолвии.

Приезд Клавдия в Рим совпал с днем похорон Друзиллы. Отсутствие Калигулы удивило его, но он благоразумно промолчал. Организацией занимались Эмилий Лепид и Виниций. Похороны были пышные, процессия прошла через весь город на Марсово поле, где тело и было сожжено. Многие плакали после прощального слова, что произнесенного Лепидом. Клавдий сильно удивился, насколько изменился тот, кого он считал недалеким и напыщенным.

Речь Лепида была долгой, но все слушали его с интересом, ибо народу Рима он открыл Друзиллу совершенно с другой стороны. Но лишь близкие понимали, что Эмилий идеализировал ее в своем неутешном горе. И совершенно искренне в это поверил.

Клавдий и сам от всего сердца скорбел об утрате еще одного ребенка своего драгоценного брата. Хоть Друзилла не походила ни на отца, великодушного и доброго, ни на мать, гордую и справедливую, все же она была потомком знатных семейств, которые так много сделали для славы и процветания Рима.

Ирод Агриппа совсем не появлялся в его доме. Клавдий виделся с ним на похоронах, они вместе с Макроном подошли его приветствовать и сразу же удалились, не дослушав прощальную речь. Встретиться в другом месте из-за траура совершенно не представлялось возможным, все званые обеды были отменены, общественные бани, цирки и театры закрыты. А сам Ирод не давал о себе знать. Клавдия это поначалу беспокоило, он чувствовал, что хитрый иудей затевает очередную интригу, но никак не мог понять, откуда повеял запах денег. Больших денег. На мелочи Ирод никогда не разменивался. А затем он успокоился — если Агриппа не намерен втягивать его в свои нечистые дела, то можно спокойно спать, не ожидая, что посреди ночи постучат в дверь.

Ливилла с мужем и Агриппина с сыном уехали в загородный дом на Аппиевой дороге.

Скука и бездействие изматывали всех, даже громкий смех был запрещен, ибо считался нарушением благочестия. Уже прокатилась по Риму волна арестов, вигилы волокли в тюрьму за малейшее невыполнение предписанного траура. Был схвачен и казнен продававший теплую воду кабатчик, родители детей, расшумевшихся при игре в тихом дворике инсулы, были брошены в Мамертинум, а бродяге, что громко закричал от боли, когда пес богатого всадника вцепился ему в ногу, вигилы без суда и следствия на месте перерезали горло.

Беспокоила и судьба уехавшего императора. Калигула точно в воду канул, ни одного известия о себе ни родным, ни сенату.

Лишь Мессалину и Феликса не коснулись зловещие изменения в жизни Рима. Мессалина ничего не страшилась и от души смеялась над трусливым Феликсом. Их родители уехали в загородное имение, а дети, несмотря на уговоры, предпочли остаться, чтобы без помех заниматься любовью. Ее ненасытность уже утомляла Феликса, ему с трудом удавалось не разочаровывать девушку. А Мессалине хотелось все новых и новых безумств, она мечтала о невиданных наслаждениях, без конца фантазировала и начала уже подумывать о том, чтобы открыть собственный лупанар. Феликс потакал ей во всем, даже пообещал, что, едва окончится траур, купить дом на Субуре на подставное лицо, и тогда у них появится новый источник дохода и удовольствия.

Никто не подозревал, что скоро Рим потрясет новая череда заговоров и смертей.

XIII

Палатинский дворец опустел, здесь остался лишь Эмилий Лепид. Он горевал об утрате любимой в безмолвии коридоров и кубикул, где лишь гулкое эхо плеск золотых рыбок в фонтане перистиля сопровождали его шаги во время одиноких прогулок. Лившие без остановки летние дожди преградили доступ в дивный сад, даже певчие птицы умолкли, спрятавшись в листве, и лишь мокрые понурые павлины пронзительно вскрикивали в тишине.

Шли дни, падали бесчисленные капли в водяной клепсидре, отсчитывая часы, проведенные в печали и раздумьях. Эмилий понемногу начал смиряться с тем, что Друзиллы больше нет рядом, ее образ постепенно меркнул и истончался, так бывает смотришь на кусочек льда под лучами солнца. Он вначале сверкает, как алмаз, затем затуманивается и начинает истекать влагой, а после пропадает совсем, оставляя мокрую лужицу, которое тоже исчезает постепенно.

Время — лучший лекарь, а тишина и одиночество — отличные ему помощники. Вскоре Ганимед уже не предавался грустным воспоминаниям, а размышлял о будущем. Еще недавно он был зятем императора, благоволившего и даже давшего право занять должность консула на пять лет раньше ценза; нельзя останавливаться на достигнутом, а важные сведения, что рассказала Друзилла, можно со временем обратить в свою пользу. Но ее смерть поколебала его устремления. Кто он теперь для Калигулы? Надежды улетучивались как сон в летнюю ночь.

Лепид так долго носил маску, что теперь боялся, что его по-прежнему продолжают видеть с ней на лице. Подобно актеру из грубой ателланы, что веселит простой люд, так и он смешил своим эксцентричным поведением знакомых. Ему было нужно, чтобы до поры до времени никто не принимал его всерьез, пока он пробирался к своей заветной цели.

Кем он был до женитьбы на сестре императора? Да, по крови и происхождению он равен гордым потомкам Германикам, ведь в его жилах течет кровь самого Августа, он рожден его внучкой Юлией Младшей, что подобно матери отправилась в ссылку за разврат. Но первый удар, разрушивший благополучие семьи, нанес его отец, затеявший заговор против божественного Августа. После позорного провала он был отправлен в ссылку, а спустя два года за ним последовала и мать Эмилия, когда она в тоске по любимому мужу, назло деду, решила позабыть про стыд и благочестие.

Усыновленный дядей, Марк Эмилий вырос, не зная нужды, но его приемный отец, уважаемый сенатор, консул, тоже стремился идти наперекор сильным мира сего. Популярности в семье Агриппины и ее сторонников ему не прибавило то обстоятельство, что он защищал Гнея Пизона, предполагаемого отравителя Германика, который, как подозревали, действовал по наущению Тиберия.

Затем у него случился конфликт со всемогущим Сеяном, из которого Эмилию удалось выйти сухим из воды, пожертвовав его дяде Блезу управление Африкой. Туча пронеслась над головой, так и не разразившись дождем. Сеян счел себя удовлетворенным. Но сенатор продолжал действовать наперекор тайным и явным желаниям Тиберия, стараясь уменьшить растущее количество дел об оскорблении величия. Его возражения против смертного приговора Клуторию Приску и замена на изгнание вызвали бурю сенаторского негодования. Уважение шло на спад среди напуганных заседателей курии. Во время суда над Созией Галлой, близкой подругой Агриппины, он добился того, что дети ее получили не четверть, а половину имущества осужденной. Отчим торжествовал победу и готовился к новой защите осужденных, как он справедливо полагал, по злобным наветам.

Но последовавшее затем назначение на должность проконсула Азии показало, что в Риме его присутствие нежелательно. Лепид постарался выслужиться перед своим императором, построив в Смирне храм Тиберия. После свержения Сеяна он вернулся в Рим, но вскоре умер от неизвестной болезни, которую привез с собой из дальних краев.

Марк Эмилий опять осиротел. Гонения на семью Германика, гибель братьев Калигулы и самой Агриппины заставили придерживаться роли безобидного дурака, которого не интересует ничего, кроме развлечений, изысканных украшений и новомодных веяний. На него и смотрели как на человека, над которым всегда можно посмеяться, и потому приглашали на обеды, в общественные бани, на состязания молодежи. Постепенно в компании Калигулы он стал незаменимым человеком и особенно сблизился с Виницием и Кассием Лонгиным, мужьями сестер будущего цезаря. Он едва поверил своей удаче, когда Друзилла возжелала сделать его своим любовником в стремлении уязвить Лонгина. Однако ветреная красавица оттолкнула его, едва ее бывший муж ступил за ворота Рима.

Удача, казалось, вновь покинула его. Но мановение руки всесильного Калигулы вновь вознесло к вершинам, куда он так давно стремился. Зять императора и смертельно больная жена, которая так его ненавидит, будто он виновен в той шутке, что сыграл с ней брат.

Марк Эмилий растопил лед в истерзанном сердце Друзиллы, дав ей то, о чем она так давно мечтала: любовь и покой. Они все начали заново, как будто и не были знакомы прежде. Он снял перед ней маску глупца и щеголя, показав себя серьезным, заботливым и взрослым. И этого не мог не заметить Калигула, он стал больше ценить общество Эмилия, с интересом беседуя и порой слушая его советы. Ведь не зря Эмилий столько времени проводил за чтением книг, присутствовал на судебных заседаниях, а по вечерам занимался в гимнастической школе. Он многое познал в стремлении к знаниям.

Фигурка богини Фортуны в его домашнем ларарии неизменно получала дары. Но капризница вновь отвернула свой прекрасный лик, причем в самый неподходящий момент. Смерть Друзиллы, исчезновение Гая оставили его наедине с мрачными раздумьями. То, что рассказала жена перед смертью, требовало серьезного анализа. Охлаждение отношений Макрона и Калигулы после прихода последнего к власти и вследствие этого неудавшийся заговор, в котором были замешаны префект претория и Агенобарб, — какую выгоду можно было извлечь из тех знаний, что дала ему Друзилла? Она рассказала ему и о том, что друга Калигулы Фабия Персика устранил Макрон по приказу Тиберия. Факты роились в голове Эмилия Лепида точно пчелы, не желавшие строить четкие ряды сот. Исчезновение Ирода Агриппы, который затевал какую-то интригу, Друзилла вообще ни с чем не могла связать. Почему он так стремительно покинул Рим после того, как император сделал его тетрахом Башана? Ни торжественной церемонии, ни обильного пиршества. Точно в воду канул, оставив Друзиллу без драгоценностей, а Пираллиду без средств к существованию. Это было необъяснимо. Следовало бы встретиться и переговорить с Агриппой, который намедни вернулся так же неожиданно, как и уехал. Но будет ли откровенен с ним Ирод? Они ведь мало знакомы. К нему нужно подобраться, но как? Лепид сознавал, что чересчур узкий круг общения сыграл злую роль, ведь Макрон никогда не скрывал, что едва выносит его присутствие. Ему была заказана дорога к серьезным людям, в чьих руках были или есть нити управления государством. Требовалось что-то предпринять, но что? Его судьба в очередной раз повисла на волоске. Нужен ли он будет Гаю Цезарю, когда тот вернется в Рим? Вокруг Калигулы — пустота, которую разбавляли повесы отец и сын Вителлии. Ганимед грустно усмехнулся. А не носят ли и они маски?

Неожиданно имя Пираллиды всплыло в его разгоряченном уме. Гетера — одна из ключевых фигур. Она знакома с Агриппой, была подругой Друзиллы и пострадала больше всех в этой истории. Она должна что-то знать, к тому же теперь благодаря Калигуле она вне опасности. Ей нечего теперь бояться, а уж он-то, Эмилий, точно не вызовет у нее опасений. Нужны еще сведения. Всеобщий траур наверняка оставил ее без клиентов, скорее всего, она не покидает свой дом на Субуре.

Эмилий Лепид решительно подозвал раба и приказал подать носилки.

Субура в дни траура была необычно пуста. Редкие прохожие переговаривались шепотом, кабаки были закрыты, уличные проститутки не смели высунуть носа, за порядком следили вигилы, вышагивая молчаливыми шеренгами, растянувшимися на всю ширину узеньких викусов. Ни одного бездомного не было видно, всех выгнали за ворота, туда же выпроводили бродячих актеров и фокусников, у кого не нашлось денег на дешевые комнаты в инсулах. Рим опустел. Только дождь шуршал по крышам, и стекали на мостовые потоки воды, и лишь самые отчаянные хозяйки высовывались из окон верхних этажей с посудой в руках, чтобы набрать воды. К фонтану на Туррис Мамилия не ходил никто, страшась неосторожным громким словом или улыбкой нарушить приказ о трауре.

Калитка у дома Пираллиды была заперта изнутри. Эмилий долго колотил дверным молотком, наконец скрипнула дверь, и показалась служанка. Опасливо оглядевшись по сторонам, она приблизилась к незваному гостю.

— Уходи, господин, тебе нельзя сюда! Госпожа никого не принимает.

— Я по делу! — ответил Лепид и, чуть подумав, решительно добавил: — Именем Цезаря!

Служанка трясущимися руками начала двигать засов. Лепид прошел внутрь дворика, и тут на порог вышла сама Пираллида.

— Глупая гусыня! — гневно закричала она на служанку. — Я же велела никого не пускать! — Но, едва она узнала Эмилия, на лице ее появилась вымученная улыбка. — Господин, я не работаю в эти дни.

Пираллида постаралась не выказать презрение, опустив длинные ресницы и отведя взор. Надо же, едва похоронил жену — сразу же к гетере.

— Прости меня великодушно, почтенная Пираллида, — вежливо начал Эмилий, наблюдая как в недоумении вытягивается ее лицо. «Почтенная»! — Я не стремлюсь найти утешение в твоих объятиях, я лишь хочу поговорить. Моя Друзилла часто рассказывала мне, что прежде вы были подругами и пережили совместно немало интересного. Я хочу быть откровенным с тобой, и мне надо, чтобы ты отплатила мне тем же.

Удивленная Пираллида не сразу нашлась, что сказать.

— Послушай, Марк Эмилий, я готова увидеться с тобой в другое время. Друзилла всегда была мне дорога, — покривила она душой. — Признаюсь, для меня не было человека в Риме ближе ее. Но сейчас я очень занята. Давай встретимся завтра!

Лепид, видя ее непреклонность, настаивать не решился и условился приехать к ней, едва зажгут первые огни. Уходя, он бросил быстрый взгляд на дверь и обомлел. В щели занавеса, он мог поклясться, мелькнуло мужское лицо. Неужели Пираллида лгала ему, уверяя, что не обслуживает клиентов в дни траура? Что ж, это обстоятельство можно использовать против нее, если она откажется быть откровенной. Надо только узнать, кто был в ее доме.

Приказав рабам укрыть носилки в узком викусе, он стал ждать. Маленький дворик перед домом просматривался отлично. Ожидание было вознаграждено довольно нескоро, на улицы Рима спустилась ночь, но никто на Субуре не попытался прогнать ее огнем. Зловещая тишина таила в себе опасность. Эмилий уже начал нервничать, как вдруг калитка отворилась, и Лепид увидел мощную фигуру, закутанную в плащ. Раб, вынырнув из-за поворота, поспешно подвел коня, вынырнув из-за поворота, и зажег факел для своего господина. Свет выхватил из тьмы черты лица всадника, в котором Эмилий с ужасом узнал Макрона.

Но тут, к его удивлению, еще один человек вышел следом из калитки и пошел вдоль ограды в сторону, противоположную той, куда уехал бывший префект. Он немного прихрамывал на левую ногу. Неужели дядя Калигулы? Послышался характерный скрип, из которого Лепид заключил, что незнакомец уселся на носилки.

Лепид, озадаченный всем произошедшим, дал рабам приказ возвращаться во дворец. Завтра ему будет о чем поговорить с гетерой.

Наступил последний день Весталий. Никаких торжеств, обычных для Рима и пригорода. Агриппина и Ливилла сидели на скамье в саду и молчали. Скука разъедала их жизнь, они уже раз сто поругались меж собой, девяносто девять помирились, и теперь каждая ждала, кто заговорит первой.

Ливилла обрывала лепестки розы, небрежно бросая их себе под ноги, и время от времени томно вздыхала. Агриппина, зло сузив зеленые глаза, наблюдала за мельканием ее пальцев. Наконец, терпение ее лопнуло, и она ударила сестру по руке, выбив цветок.

— Хватит уже! Ты меня раздражаешь!

Ливилла молча потянулась за новым цветком. Агриппина вновь вырвала у нее бутон и закинула подальше.

— Это тебе хватит! — закричала Ливилла. — Я не виновата, что он не отвечает на твои письма! Мне надоело, что ты срываешь зло на мне из-за своей любовной неудачи! Влюбись в другого, сестра!

На глазах Агриппины выступили слезы. Она резко вытерла их рукавом столы.

— Это здесь совсем ни при чем! — кривя губы, сказала она. — Мне просто надоело здесь торчать и ждать, когда закончится этот дурацкий траур! Наш брат куда-то пропал, и теперь нет конца царству тоски! Ни за что не поверю, что он так переживает из-за смерти Друзиллы! Скорее его удручает то, что теперь не с кем обманываться на спальном ложе! Он совсем сошел с ума, когда допустил, что Друзилла ублажала его, а он при этом называл ее Юнией! Где он сейчас? Пьянствует? Плачет от горя? Странствует в одиночку по дорогам империи, покрыв голову плащом? Или молится в храме вместе со жрецами? Нам остается только гадать, куда завела его больная голова!

— А вот тебя твой злобный язык точно не доведет до добра! — нахмурилась Ливилла. — Если тебе не жаль нашу сестру, что, хотя бы, скрой это ото всех! Я уверена, что Гай Саллюстий Крисп даже приблизиться к тебе боится, чтобы не быть отравленным твоим ядовитым жалом! Ты плюешься ядом, точно египетская кобра! Я одна еще настолько терпелива, что нахожусь рядом с тобой, но и моей выдержке скоро настанет конец!

Агриппина расплакалась, уязвленная словами сестры. Ей и в голову никогда не приходило то, о чем только что сказала Ливилла.

Агриппина уже целый месяц страдала оттого, что ее избранник ею пренебрегает. Она давно обратила внимание на красивого Пассиена Криспа, богатого, энергичного, остроумного и красивого, как Аполлон. Еще до ее развода с Домицием она пыталась завоевать его расположение, когда бывала на семейных обедах в их доме. Ей казалось, что он не отвечает ей взаимностью, потому что опасается разбойника Агенобарба, она уже сталкивалась с подобной боязнью своих поклонников. Ее красотой восхищались, слагали стихи в ее честь, но не более. На долгую любовную связь не решился ни один. К тому же Пассиен был женат на родной сестре Домиция, и все могло открыться. Но и после развода и скорой смерти бывшего мужа все осталось по-прежнему. Домиция Лепида Старшая неизменно хвасталась знакомым матронам, как нежно и трепетно относится к ней муж, хотя Агриппина считала, что та значительно уступает ей в красоте, к тому же обладала столь внушительным бюстом, что над ней частенько подшучивали, мол, когда же она, наконец, приобретет раба, чтобы тот помогал ей носить такое солидное достоинство.

От этих мыслей Агриппина расплакалась еще горше, и добрая Ливилла сразу обняла ее и принялась утешать.

— Я же сестра самого императора! Любой должен пасть к моим ногам! Мне давно нужен муж! Ну что стоит Криспу дать развод толстой Лепиде? — рыдала Агриппина, а Ливилла утирала ей слезы. — Я попрошу Калигулу заставить их развестись и женить его на мне. Я не собираюсь сдаваться!

— Хороший же тебе достанется муж, — увещевала Ливилла, — добрый, любящий и верный. Особенно, когда жену ему навяжут насильно, разлучив с прежней.

— Но ведь у Друзиллы с Ганимедом получилось! Гай поженил их против воли, а Лепид стал хорошим мужем, и сестра умерла, улыбаясь. Он подарил ей любовь, заботу и тепло. Почему у меня не может быть так?

Ливилла вздыхала, гладила сестру по рыжим волосам и продолжала утирать ей слезы. Что можно было возразить на ее упрямство? Если Агриппина поставила себе цель, то будет идти к ней напролом, сметая все на своем пути. Может, стоит поговорить с Виницием и нанести визит к Пассиену Криспу. И там уже Ливилла с глазу на глаз попробует добиться от него ответа, испытывает ли он какие-нибудь чувства к ее сестре. Единственная проблема — придется ждать возвращения Калигулы и окончания траура, потому что все встречи, обеды и прогулки в общественных местах были запрещены. А Ливилла не хотела рисковать навлечь на себя немилость родного брата, надо было любой ценой уговорить Агриппину успокоиться и запастись терпением.

Клавдий выходил из дома гетеры Пираллиды на негнущихся ногах. Туда привела его в назначенный час записка от старого друга. Клавдий всегда избегал лупанаров, ему не нравилось, когда острые на язык проститутки подшучивали над его внешностью и хромотой. Да и большого влечения к женщинам он никогда не ощущал, к тому же за плечами было целых два брака. Первую свою жену он до смерти боялся и ненавидел, она была выше его на целую голову и гораздо шире в плечах, а во втором браке, так же заключенным влиятельной родней за его спиной, супруга ему досталась красивая, но с пронзительным голосом, непомерными требованиями и целым сонмом мелких придирок. Она была родственницей Сеяна, и развелся он с ней скорее из страха быть причастным к заговору, ведь Рим тогда наводнили доносчики, и по их наветам лишались голов многие. Свою дочку Клавдию Антонию, милую, симпатичную девочку, он очень любил, но суровая Антония вырастила ее в презрении к отцу, и они практически не общались. Да и кто, вообще, мог уважать и любить его, если даже собственная мать всегда говорила о нем, что он — человек, которого природа начала создавать, но бросила на четверти пути. Лишь очень узкий круг школьных друзей, в числе которых были любимый брат Германик и Ирод Агриппа, живший в их доме с детства, знал цену Тиберию Клавдию, как историку и мудрому политику.

За долгие годы дружбы с Агриппой Клавдий не раз сокрушался, что хитрому иудею известно, каков он на самом деле, ведь Ирод всегда умудрялся втягивать его в свои интриги. Но после встречи в доме Пираллиды Клавдий в первый раз пожалел, что не создан природой таким, каким всегда считала его родная мать. Его первым стремлением было бежать прочь из Рима в спокойную Капую. Но разве уйдешь от судьбы?

Тем же мучительным раздумьям предавалась и Пираллида. Оказавшейся втянутой помимо воли в очередной водоворот интриги, ей уже временами казалось, что рабская участь в доме Домиция была слаще, а иногда даже жалела, что тогда на ее пути встретилась Великая весталка, избавившая от смерти. После возвращения того, кого не чаяла увидеть, в душе ее вновь поселились ужас и боль. Любовь безвозвратно ушла из сердца, едва она осознала, что ее лишь используют то для любовных утех, то как источник наживы, то в качестве прибежища для того, кто хочет остаться незамеченным в Риме. Агриппу она возненавидела с такой силой, с какой прежде любила.

Увидев его после долгой разлуки, она вначале простила ему и кражу ее дома, и страдания, и страх перед смертью. Ей показалось, что он любит ее и готов извиниться за те страдания, что причинил. Хотелось поверить, и она поверила в то, что это получилось не нарочно. Но истина постепенно открылась ей. Ироду опять нужно было спрятаться, но не самому, а тому, кто приехал с ним в Вечный город.

Этот юноша не понравился Пираллиде с первого взгляда. Лицо его, не лишенное миловидности, было таким незапоминающимся, что после первого знакомства она даже позабыла его черты. И лишь потом составила для себя его портрет. Белокурые вьющиеся волосы, такие длинные, что закрывали лоб, падая на голубые, почти прозрачные, глаза, и мешающие разглядеть, что таится в их глубине. Он никогда не смотрел на собеседника, пряча взгляд, как будто затеял что-то нехорошее. Нос тонкий и прямой, лишенный характерной римской горбинки, и губы тонкие, сжатые в тревожную ровную линию, никогда не улыбающиеся. Только иногда кривит их насмешка, неприятная и хитрая. Казалось, этот молодой человек настолько привык быть в тени, что практически растворялся в компании и становился незаметным. Пираллида даже забывала время от времени, что он живет в ее доме, юноша никогда не выходил из своей кубикулы, только Ирод мог зайти к нему да еще служанка, приносившая еду. Ни разу они еще не собирались в триклинии за обедом.

Сам Агриппа каждую ночь повадился проводить с Пираллидой, хотя бы из-за тесноты жилища, и ей теперь приходилось отказывать постоянным клиентам. Подарки иссякли, денег становилось все меньше, Пираллида уже запустила руку в тот ларчик, что передал ей Калигула. Гости ели и пили за ее счет, даже не задумываясь, откуда она берет деньги. При этом Ирод без конца похвалялся своими владениями, дворцом, богатствами, но ни асса из его рук Пираллида так и не получила. Она уже подумывала бежать из Рима, пока еще были целы ее накопления, но после объявления всеобщего траура это стало невозможным. Никто не мог покинуть Рим. Оставалось стиснуть зубы и ждать неизвестно чего, но терпение ее с каждым днем таяло, как туман в предрассветные часы жаркого дня.

Как-то вечером Ирод приказал ей накрыть по возможности роскошный стол для важных гостей, но не зажигать огни, чтобы ненароком не привлечь внимание вигилов.

Возмущенная в глубине души, Пираллида не посмела ему перечить и тайком от знакомого лавочника купила продукты. Торговля также была под запретом. Кое-как со служанкой они приготовили несколько блюд и традиционные закуски. Готовкой Пираллида занималась настолько давно, что с отвычки изрезала себе все пальцы. И хотя Ирод остался недоволен качеством еды, сдержанной похвалы от него она все же дождалась. Гостей ожидалось двое. Их имена Пираллида узнала в последний момент и была ошеломлена. Меньше всего ей хотелось видеть под своей крышей именно Невия Сертория Макрона и Тиберия Клавдия, дядю императора.

В довершении всех унижений ее и служанку Ирод попросил покинуть на время дом, но тут уже Пираллида возмутилась и пролила море слез, и Агриппа разрешил ей остаться, хотя рабыню все-таки отослал.

Впоследствие Пираллида миллион раз пожалела, что не ушла в тот вечер из дома.

XIV

Эту ночь Макрон провел без сна. То, что его зовет Ирод Агриппа в дом гетеры, удивило. Нарушить траур он не боялся, поразило то, что друг был прекрасно осведомлен, насколько сильную неприязнь Макрон питает к Пираллиде. Но из-за скуки и ограниченности передвижений и свиданий Невий Серторий с радостью согласился. Что может быть лучше дружеской беседы за чашей вина с тем, кого так давно не видел?

Однако после этой встречи Макрон не мог найти себе места. Он ворочался на широком ложе, не в силах заснуть. Мысли, подобно растревоженным пчелам, роились в его голове. Всего ожидал он от Агриппы, но такого…

Пираллида встретила его на пороге, приветствовала, низко склонив голову, и провела в триклиний. Там его ожидало трое. Он узнал Ирода Агриппу, старого Клавдия, чье присутствие, мягко сказать, удивило, а третьего юношу Невий видел впервые.

— Как я рад этому свиданию, мой старинный друг! — Ирод расплылся в хитрой улыбке. — Тиберия Клавдия ты знаешь, а вот представление моего нового друга заслуживает особого рассказа. Этот юноша пришел ко мне с караваном в Башан и рассказал о себе интересные вещи. Ты ведь помнишь Фабия Персика?

Макрон поморщился, услышав это имя, и кивнул.

— Он воспитывал его, как родного сына, в своем испанском имении, — пояснил Ирод.

Вот почему он тогда писал о персиках и испанском вине, вдруг вспомнилось Макрону. Но зачем ему знакомство с этим юнцом?

— Агриппа, ты уж меня прости, — резко сказал Невий Серторий, — но компания какая-то подобралась скучная. Я ожидал от тебя более интересного времяпрепровождения.

— А ты не торопись, Макрон, присядь, — сузив выпуклые черные глаза, произнес Ирод. — Соверши с нами возлияние во славу нового римского бога Гая Цезаря.

Он поднялся из-за стола, взял под локоть Невия и настойчиво усадил на ложе. Макрон с недовольным видом принял протянутую Клавдием чашу. Посмотрел на старика и неожиданно заметил, как дрожат его руки.

— Кто-нибудь все-таки объяснится? — зло спросил Макрон, в упор глядя на Агриппу.

— Конечно, мой друг, — Ирод блеснул белозубой улыбкой. — Позволь представить тебе Германика Гемелла.

Юноша вежливо склонил голову, и длинная белокурая прядь упала ему на глаза.

— К…кого? — Макрон поперхнулся.

— Германика Гемелла, — терпеливо повторил Ирод, сделав вид, что не заметил удивления друга.

— Но он же мертв, и довольно давно, — едва вымолвил Макрон.

— Он был спрятан в Тарраконской Испании, где Фабию Персику принадлежали обширные угодья. Едва ему исполнилось четыре года, их разлучили с братом-близнецом Тиберием Гемеллом и отправили туда. А Рим оплакал его кончину, как и любящие родители. Хотя Ливилла, конечно же, притворялась. Она отлично это умела. Ведь правда, Клавдий?

Клавдий покраснел и кивнул. Он продолжал хранить молчание.

— Довольно дальновидный шаг, ведь сразу за мнимой смертью Германика умирает его отец. Ливилла дала отраву Друзу Младшему, даже и глазом не моргнув, хотя муж так доверял ей. Заговору Сеяна был дан ход, хотя… Все знают, насколько печален его конец.

— Что за бред вы тут несете? — взревел Макрон и вскочил, едва не опрокинув стол. — Я лично видел письма Ливиллы, подтверждающие, что близнецы — дети Сеяна. И к чему мне сейчас представлять этого обманщика? Ему жить надоело? И он приехал в Рим искать смерти?

— Не горячись, Невий Серторий, — впервые подал голос Клавдий. — Ты многого не знаешь. Да, письма Ливиллы подлинные, я недаром хранил их много лет, но ни в одном из них не упоминается имя Сеяна, как отца близнецов.

— Но я сам.

— Ты видел лишь записку врача Эвдема. Только она, приложенная к этим письмам, и дала объяснение тому, кто хотел это знать. И я теперь заявляю, что эта записка — фальсификация! Ее подделал мой секретарь для той, которой уже нет среди нас.

— О, боги! Юния Клавдилла!

— Ты помнишь, Макрон, сколько времени она провела под крышей моего дома в Капуе, вынашивая свой план спасения супруга. Я сам помог Юнии в этом. Но скрыл от нее, что настоящим отцом все-таки был Друз, сын Тиберия. Ей нужно было подтасовать факты, и мы это сделали ради того, чтобы Калигула стал наследником Тиберия. Моя сестра Ливилла была очень умна, несмотря на свою неразборчивость в мужчинах. Не в ее интересах было рожать от любовника, когда судьба его заговора была не решена. Но она искусно манипулировала им, заставляя думать, что близнецы — его сыновья. Я уверен, если бы Сеян добился своей цели и стал императором, то эти дети прожили бы недолго, Ливилла просто родила бы ему новых. Моя сестра была очень расчетлива и предусмотрительна.

Пораженный до глубины души, Макрон молчал, лихорадочно перебирая в уме события тех далеких дней.

— Но, — начал он свой вопрос, уже заранее боясь услышать ответ, — кольцо Фабия с драгоценной камеей… это ведь Юния положила его в капсу с этими письмами?

Клавдий вздохнул. Теперь настало время правды.

— Это я надоумил Клавдиллу положить туда этот перстень. Персик подарил его ей в знак своей любви. Она ведь обманула тебя, сказав, что они не были близки? — Макрон отрицательно качнул головой, боясь услышать продолжение, хотя и сам уже давно это подозревал. — Но мне Юния призналась, что он был ее любовником до тех пор, пока не предложил предать Калигулу. И именно от него она сбежала в Капую, лелея свои планы. Я был лишь послушным исполнителем в ее руках, как и ты, Невий Серторий.

Макрон устало опустился на ложе. Сердце гулко билось в груди, причиняя такую невыносимую боль, что казалось, вот-вот разорвется. Агриппа заметил, как побледнело его лицо, и кинулся протирать ему виски уксусом. Боль немного отступила, но сердцу теперь не суждено было оправиться от этого предательства никогда.

— Это мне Тиберий поручил убрать Фабия Персика. Мы перерезали ему вены в его собственном доме, выдав все за самоубийство. То обстоятельство, что в его спальне нашли золотую статуи девушки, дало всем основание думать, что виной тому была неразделенная любовь.

Изумленный Агриппа даже не нашелся, что ответить. Эту истину давно открыла ему Юния Клавдилла в доверительном разговоре, произошедшем меж ними в день его отъезда. Много времени Ирод размышлял над этим ее признанием, но, в конце концов, сделал вывод, что она могла обмануть его с целью настроить против друга, ведь она тогда ясно дала понять, что дни Макрона сочтены. Лишь смерть остановила ее злодеяния. Агриппе удалось убедить себя, что Невий Серторий никогда не смог бы хладнокровно перерезать вены Фабию, с которым был очень дружен. Сам Ирод любил Фабия, как брата, и с трудом перенес его потерю, но услышать сейчас об этом из уст самого Макрона, было уже слишком. Крупные слезы заблестели на его темных выпуклых глазах, и он поспешно утер их рукавом.

— Я думаю, нам еще многое нужно друг другу рассказать, — с усилием выговорил он. — Но сейчас пора расходиться. Ты, Невий Серторий, и ты, Клавдий Тиберий, должны дать согласие на новую встречу.

Слово «да» прозвучало одновременно, и гости удалились. Макрон шел, держась за сердце и едва переставляя ноги. Клавдий хромал следом и думал, что убийство Фабия Персика было не единственным, что совершил Макрон из-за происков Юнии. Он помнил, как та, вспылив, призналась, что они вместе с Невием Серторием задушили старого Тиберия. И ему было страшно.

Они даже не сказали друг другу слов прощания в этот вечер.

Макрон плохо помнил, как добрался до дома. К счастью, он не нарвался ни на один отряд вигилов, следивших за порядком. В дни траура ночью на улицах Рима не должно было быть ни одной живой души.

И сейчас мысли вихрем кружились в его голове. Особенно одна причиняла сильную боль. Он не мог не сознаться себе, что бешено ревнует Юнию к Фабию. И он, и она мертвы, но все равно, едва воображение начинало рисовать близость меж ними, как сердце норовило выскочить из груди, а кулаки сжимались от злости.

Даже сообщение о том, что один из близнецов Сеяна или Друза остался жив, не так затронуло, как мысль, что женщина, которую он любил больше жизни, была любовницей Фабия и в очередной раз солгала ему.

То, о чем сообщил Ирод, еще требовало доказательств. Пусть хитрый иудей предоставит их. Слов Клавдия недостаточно для полного подтверждения личности юноши, лица которого Макрон даже не смог запомнить.

Невий Серторий готов был биться об заклад, что этот лже-Германик — очередной проходимец. Когда-то Рим уже пережил попытку восстания лже-Постума против Тиберия, которого скоро разоблачили как Клемента, раба Агриппы Постума и с позором казнили. Макрону не хотелось быть причастным к такому сомнительному мероприятию, но выслушать Гемелла все-таки было любопытно. Поэтому-то он и дал тогда согласие на новую встречу. Да и Клавдий, он был уверен, не настолько глуп, как прикидывается, а весьма осторожен, и его присутствие только подогревало интерес Макрона к этому делу.

Пираллида ни жива, ни мертва стояла в потемках, прислонясь к косяку двери. Беседа, которую ей удалось подслушать, повергла ее в ужас. Страшными потрясениями грозил Риму сегодняшний разговор. Ей не хотелось быть причастной к заговору против императора. Должна ли она рассказать об этом Калигуле? Гетера не могла найти правильный ответ. Когда тела заговорщиков сбросят с Тарпейской скалы, едва ли она получит свое вознаграждение. Пираллида была не настолько наивна, чтобы надеяться выйти сухой из воды.

Ее главный враг, Агриппина, ухватится за любую возможность, чтобы сжить ее со свету. Пираллида очень хорошо помнила мрачные склепы Мамертинума и долгую дорогу на казнь. Ей ведь тогда была отведена роль Европы, похищаемой Зевсом-быком. Уж теперь-то Агриппина придумает что-нибудь поинтереснее.

Завтра придет этот юноша, муж Друзиллы. Она терялась в догадках, что ему от нее понадобилось. Надо дать ему знать, что в своем доме она не сможет его принять, потому что там она теперь не хозяйка, и из-за траура ее вынужденные гости практически никуда не выходят. Пираллида боялась предстоящего разговора, не без оснований подозревая, что ему нужен от нее не задушевный разговор о Друзилле, а нечто другое. Хитрый блеск его глаз испугал гетеру, она страшилась оказаться меж двух огней. За спиной Эмилия стоял Калигула, может, по его приказу действует Лепид? В любом случае, она ни в чем не признается. Может быть, ей стоит только намекнуть о том, что она знает что-то важное, и попросить много денег, а затем бежать? Куда угодно! В Грецию, на свою родину, в Галлию, Испанию, лишь бы подальше от Рима.

Гай Саллюстий Пассиен Крисп сидел в таблинии и, недовольно морщась, в очередной раз просматривал письмо от Агриппины. Безудержная страсть, сквозившая в каждой строчке, сражала наповал. Ему было ясно, что настроена она всерьез.

Ему очень хотелось пресечь все ее попытки добиться его расположения, но как это сделать, он не знал. Стать зятем самого императора было лестно и престижно, но Саллюстия вполне устраивало его нынешнее положение.

Консул-суффект Римской империи, богатый, влиятельный, внук знаменитого историка. К чему лезть в осиное гнездо?

Пассиен Крисп основательно изучал труды своего деда и вынес оттуда много хороших уроков. Едва император провозгласил себя новым римским богом, Саллюстий сразу же уехал в свое загородное имение. События в любой момент могли принять самый неожиданный оборот, к тому же он хорошо умел считать не только свои, но и чужие деньги. И догадаться, что скоро государственная казна испытает острую нехватку финансов, было нетрудно. А за этим соответственно начнется новая волна репрессий под предлогом обвинений в оскорблении величия с конфискацией имущества.

Пассиен Крисп с гордостью обвел взглядом полки со свитками, занимавшие все пространство таблиния. Сочинения его деда преподают в школах, его заслуженно называют лучшим историком современности. Саллюстий считал это более важным, чем созданный дедом прекрасный парк, излюбленное место для гуляний. Засуха, пожар, разные ненастья могут уничтожить редкие растения, погубить деревья, но ничто не властно над трудами, что созданы разумом и талантом.

Что же касается Агриппины, пусть даже такой красивой и желанной, то вступать с ней в отношения никак не входило в его планы, поэтому он по-прежнему продолжал сжигать ее письма и хранить молчание. В крайнем случае, он возьмет свою семью и переберется куда-нибудь подальше, в одну из провинций. К тому же Пассиен Крисп надеялся, что рано или поздно влюбленная девушка все-таки найдет себе другого друга сердца.

Эмилий Лепид ждал, когда рабы закончат драпировать его тогу. Близился час свидания с гетерой, и его все больше начинало трясти от волнения. Внезапно вбежал слуга и протянул ему навощенную табличку.

«Пираллида — Эмилию Лепиду.

В моем доме встречаться небезопасно. Буду ждать в то время, когда поют петухи, у портика Ливии».

Ганимед вздохнул и дал знак рабам снимать тогу. Предстояло провести бессонную ночь, полную тревог и томлений.

В назначенное время он нетерпеливо мерил шагами мостовую. Но Пираллида не пришла.

XV

Невий Серторий Макрон разбудил конюшего и велел седлать коня. Терзавшие его вопросы требовали немедленных ответов, и прояснить их мог только Тиберий Клавдий.

Макрону пришлось долго стучать в дверь, прежде чем ему отворил заспанный раб. Вороша пятерней спутанные волосы, он упрямо твердил, что хозяин почивает. Наконец, разозленный Макрон двинул его плечом так, что тот отлетел в сторону, и прошел в дом.

Даже несмотря на свое раздражение, он обратил внимание и был удивлен крайней бедностью жилища Клавдия. Странно, ведь Калигула вернул старику деньги по всем завещаниям, что удерживал Тиберий, хотя о скупости и аскетизме Антонии в Риме ходили легенды. Неудивительно, что Клавдий предпочитал жить в Капуе. Даже рабы в этом доме не были достойно вышколены, если смели перечить гостям хозяина.

Смущенный Клавдий вышел к нему в старой залатанной тунике и так долго извинялся за причиненные неудобства, что Макрону пришлось признать, что для визита им был выбран весьма неурочный час.

Они устроились в таблинии хозяина, где, судя по раскрытым в беспорядке свиткам, он и проводил большую часть свободного времени. Им подали завтрак, состоявший из оливок, засохшего козьего сыра, вареных яиц и кувшина с водой. Макрон взревел от ярости и потребовал у тупых бездельников свежих продуктов и вина. Клавдий посмеивался про себя, сам-то он отличался мягким нравом и не мог не признать, что челядь порядком распустилась после смерти супруги.

Неожиданно за занавес заглянула маленькая девочка с золотистыми кудряшками. Она сердито посмотрела на отца и вдруг застенчиво улыбнулась гостю.

— У тебя красивая дочка, — сказал Макрон. — Приветствую тебя, Клавдия Антония.

— Ты кто? — спросила она и с детской непосредственностью вскарабкалась к нему на колени, привлеченная золотыми фалерами кирасы.

— Меня зовут Невий Серторий Макрон. Я — друг твоего отца.

— Я не люблю его, — заявила она, — бабушка всегда говорила, что он — хромой и глупый. Мне стыдно, что он заикается.

Клавдий густо покраснел.

— Иди, Антония, в свою кубикулу. Ты должна еще спать в это время.

— Не пойду, — заупрямилась девочка и в знак протеста крепко ухватилась за руку Макрона.

— Нам с твоим отцом надо серьезно поговорить, — твердо сказал ей Макрон, видя, что отца она вряд ли послушается. — Хочешь, я подарю тебе эту красивую штучку, и ты прикрепишь ее к своему плащу?

Девочка закивала, ее глазенки радостно заблестели. Макрон отстегнул фалеру и протянул ей. Цепкая ручонка схватила фалеру и крепко сжала в маленьком кулачке.

— А ты точно не заберешь ее обратно? — спрятав руку за спину и аккуратно слезая с его колен, поинтересовалась Антония.

— Если ты не вернешься немедленно в свою кровать, то заберу, — ответил Макрон, сердито нахмурив брови.

— Прощайте! — маленькая Клавдия величественно махнула им рукой и гордо удалилась, прикрыв занавес.

— Тебе следует больше баловать ее подарками, — заметил Макрон. — Она поладит с тобой, если ты купишь ей новые серьги, бусы и красивых нарядов. Если б у нас с Эннией были дети, я бы не жалел на них сестерциев.

Клавдий искренне удивился.

— И она станет меня уважать? И даже сможет полюбить?

— О, Венера! Она же маленькая женщина! А женщины только и думают, что об украшениях и одеждах. И пусть хороший парикмахер острижет ее волосы и сделает прическу. Ты вмиг завоюешь ее сердце! Запомни, никогда не жалей денег на женщин, даже таких маленьких, как твоя дочка!

— Я благодарен тебе за совет! Давай же совершим возлияние Сенции[4], чтобы она влила хоть каплю мудрости в мою голову! О, я столь неопытен в этих вопросах. Но теперь все изменится к лучшему!

Воодушевленный Клавдий засуетился, подливая гостю вина в опустевшую чашу.

— Настало время поговорить по душам, Тиберий Клавдий, — сказал Макрон, с недовольством оглядываясь на занавес. Вдруг еще кто-нибудь из детей зайдет? Тут он вспомнил, что Клавдия Антония — единственный ребенок, а маленький Друз умер очень давно, подавившись грушей.

Клавдий вздохнул.

— Меньше всего мне хочется бередить прошлые раны, — произнес он. — Моя семья испытала много горя в те далекие годы. Но они постоянно напоминают о себе. Я не сомневаюсь в истинности заявления молодого человека, который приехал в Рим вместе с Иродом. У него есть с собой письма. Первое письмо написано самой Ливиллой, я видел его своими глазами и могу поручиться, это почерк сестры и оттиск ее печати. В этом письме она полностью разоблачает своего любовника Сеяна и даже признается в том, что в ее руках яд, который он приказал дать ее мужу. Она подробно описывает свою связь с Сеяном, его планы по захвату власти. Она признается, что из страха за судьбу любимого сына Германика решает спрятать его от любовника, притворившись, что малыш умер от болезни. Хилого Тиберия Гемелла она любила меньше, чем крепенького красивого Германика, который был так похож на нее. Она согласилась пожертвовать одним из сыновей из-за страсти к Сеяну, ведь она знала, что им не жить, если он станет императором. Но увидеть гибель своего любимца от рук того, ради которого предала близких, было выше ее сил. А добрый, порядочный Фабий, втянутый в этот заговор, согласился помочь ей спасти малыша. Если бы Сеян одержал верх над Тиберием, то он и продолжал бы воспитывать его, усыновив и сделав своим наследником. И он действительно полюбил мальчика. И, может, поэтому упустил момент, когда нужно было вернуть его в Рим. А может, потому, что Тиберий превратился в похотливое чудовище, алчущее крови. Ведь император никогда не скрывал своей неприязни к внуку, полагая, что тот прижит Ливиллой от Сеяна, а не от его сына. Не знаю, почему Фабий так долго ждал. Он ничего не пишет об этом. Письмо лишь подтверждает наличие сговора с Ливиллой и свидетельствует о том, что это действительно Германик Гемелл, мой племянник. Мне кажется, что письмо написано им совсем недавно, перед возвращением в Рим, где он встретил свою смерть.

— Быть может, — ответил Макрон. — Фабий был всегда честен с друзьями и лукав с врагами. Он поклялся Ливилле сохранить мальчика живым и здоровым, и сдержал обещание. Ошибся он только раз, полюбив недостойную его женщину, и поплатился за это жизнью.

Невий Серторий поднялся и стал прощаться.

— То, что я хотел услышать, я услышал от тебя, мой друг. Теперь мне нужно самому увидеть эти письма и послушать, какую пользу хочет извлечь из всего этого Ирод Агриппа. Встретимся в доме Пираллиды, когда он призовет нас. Прощай!

Макрон покинул дом, где до сих пор, казалось, обитал ман суровой старухи, и вдохнул с облегчением свежий воздух. Единственное преимущество объявленного Калигулой траура, на его взгляд, заключалось в том, что запрещено было выливать отходы в сточные канавы. Как выходили из положения жители инсул и домов, его не заботило. Так что утренний воздух Рима был, как никогда, свеж и даже наполнен благоуханием цветов.

Негодование Эмилия Лепида достигло предела. Негодная гетера подло обманула его! Мало того, что перенесла встречу на столь неурочный час, так еще и не пришла. Ганимед зевал во весь рот и дрожал от утренней прохлады. Он уже подъезжал к подножию Палатина, как вдруг передумал и повелел поворачивать на Субуру.

Стучать в запертую калитку ему пришлось довольно долго, пока разбуженные шумом соседи не начали слать проклятия на его голову и громко хлопать ставнями. Кто-то стал призывать вигилов, но дом продолжал молчать, окутанный тайной, и Эмилий продолжал барабанить молотком в маленький гонг.

Оданко ему пришлось поумерить свой пыл, когда один из его носильщиков сказал, что сейчас в Мамертинум тащат всех без разбора и выясняют личность далеко не сразу. Этой угрозы Ганимед испугался, тем более, что призывы соседей к вигилам становились все более громкими. Он прыгнул в носилки и приказал бежать со всех ног во дворец. Он и сам чувствовал, что перегнул палку, пытаясь увидеть Пираллиду. Еще, чего доброго, обвинят в попытке взлома чужого жилища.

Им без приключений удалось добраться до дворца, но спать Лепид не собирался, он с нетерпением дождался утра и попросил Кассия Херею выделить ему отряд преторианцев для сопровождения на Субуру. Его подозрения, что готовится заговор против императора, крепли час от часу, он был готов поклясться, что именно Макрон и старый Клавдий были у гетеры в ту ночь. И, судя по их торопливости, с которой они покидали ее жилище, любовными утехами тут не пахло. К тому же гетера уже была ранее замешана в убийстве.

Инсула напротив гудела, переполненная утренним происшествием, но шум стих, едва отряд преторианцев подошел к дому.

— Именем императора! Приказываю открыть! — закричал Эмилий Лепид. Дом продолжал хранить зловещее молчание. Он еще раз и еще повторил грозный приказ, но без толку. Тогда Ганимед велел открыть калитку, один из преторианцев ловко перелез через забор и отодвинул засов. Эмилий с отрядом ворвались внутрь, и лишь тогда он заметил, что дверь в дом приоткрыта. Это показалось ему недобрым знаком.

Они вошли внутрь, и он поразился царившему там беспорядку: опрокинутые вазы, растоптанные цветы, разбитые статуи. Как будто мощный ураган разметал роскошное убранство дома. Он дал знак продолжить осмотр помещений, а сам засмотрелся на лежащую на полу голову Амура с пухлыми щечками. Рядом валялись отбитые ручонки, сжимающие лук. Статуэтку будто нарочно сбросили с постамента, чтобы побольней досадить хозяйке. Но где же она сама?

Тревожный окрик заставил его обернуться, и он увидел преторианцы столпились у входа в кубикулу. Ганимед протиснулся меж ними и закричал от ужаса. Посреди кубикулы, прямо над ложем, висело в петле из простыни тело женщины, медные пряди свисали на ее лицо.

Эмилий кинулся к ней, но тотчас попятился. Ему показалось, что она шевельнулась, но — нет, тело просто покачнулось.

— Снимите ее немедленно. Вдруг еще жива? — хриплым шепотом сказал Эмилий.

— Вряд ли, господин, — сказал один из преторианцев. — Похолодела уже. Не иначе, как несколько часов прошло.

Ганимед мысленно подсчитал время и зарыдал, поняв, что ее убивали в тот момент, когда он ломился в калитку, напрасно прождав у портика.

— Господин, — его тронули за плечо. — Ты должен это видеть.

В фонтане посреди перистиля головой вниз лежало тело служанки. Ее утопили, видимо, когда она пыталась сбежать. Эмилий зашатался, услужливые руки подхватили его.

— Не волнуйся, господин! Выйди во двор, глотни свежего воздуха!

Лепид отрицательно помотал головой. Надо было выяснить, имело ли место обычное ограбление или нечто другое. Он вернулся в кубикулу. Преторианцы уже вынули гетеру из петли, уложили на ложе. Один из них склонился, рассматривая ее руки. Эмилий приблизился и увидел, что так его заинтересовало. В судорожно сжатых пальцах Пираллиды были длинные волнистые белокурые пряди.

— Женские волосы? — спросил преторианец. Ганимед пожал плечами.

— Достань их и положи в этот ларец, — он поднял с пола маленькую шкатулку, инкрустация на крышке была отбита, видимо, ее в спешке отшвырнули, достав драгоценности. — Я заберу его с собой. Можно будет опознать убийцу.

Послышался хруст костей, преторианец пытался разжать пальцы покойной. Эмилий едва сдержал тошноту и поспешно выбежал из кубикулы. Смотреть на все это было выше его сил. Его самого удивляло, где он находит силы держать себя в руках и не упасть в обморок. Он вышел во дворик и присел у двери на скамеечку, которую обычно занимал раб, встречающий гостей этого прежде веселого дома.

— Господин, надо бы сообщить префекту вигилов, — сказал сопровождающий его преторианец.

— Сообщи, — устало ответил Лепид, но вдруг вскинул голову, озаренной мыслью. — Только вначале обыщите все помещения, все, что найдете — письма, записки, свитки принесете мне. Как тебя зовут?

— Юлий Луп, господин! — ответил преторианец и зашел в дом. Через некоторое время он вернулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы обыскали все, перерыли все вещи. Кто-то хорошо поработал до нас. Везде следы взлома. Ни денег, ни драгоценностей, никаких записок и писем. Даже клочка пергамента мы не смогли найти. Только это!

Он протянул Эмилию темный сверток. Тот развернул его и увидел, что это длинный, до пола, плащ со странным капюшоном. Эмилий надел его, опустил капюшон, закрывший сразу все лицо, но, к его удивлению, там были прорези для глаз. Неожиданно Луп закричал, указывая пальцем на переодетого Эмилия:

— Я видел этих людей! Они в ту ночь сожгли Авентин! Я до сих пор слышу во снах крики горящих заживо!

Эмилий брезгливо скинул плащ на землю.

— Это одеяние жрецов богини Гекаты! Сожгите его! Лучше никому не знать, что Пираллида была из их числа! — приказал он. — А потом сообщите обо всем префекту вигилов и префекту Рима! Я же поспешу во дворец! Надеюсь, к возвращению нашего императора они успеют во всем разобраться.

Сгорбившись, Лепид пошел к носилкам, он словно состарился за ночь. В руках он сжимал ларчик с прядями волос убийцы. Вопросы, мучившие его, не находили ответов. Причастен ли Макрон к убийству гетеры и ее служанки? Замешан ли Клавдий?

Поглощенный этими печальными мыслями, он не заметил, как выбежал из дома Юлий Луп, оставив товарищей, вскочил на коня и куда-то поскакал, сломя голову.

XVI

Макрон спал после бессонной ночи, раскинувшись на ложе. Он громко храпел, и недовольная Энния, расчесывавшая рядом густые волосы, толкала его кулачком в бок при каждом громовом раскате. Вдобавок ко всему, от мужа разило вином, что лишь усугубляло ее раздражение. Подозрения о его новых изменах терзали ее. Супруг уже вторую ночь проводил вне дома и возвращался нетрезвый.

Энния Фрассилла всерьез задумывалась о детях. Уже много лет она не могла подарить мужу наследника и справедливо опасалась, что может оказаться бесплодной. Пока еще Макрон не упрекал ее в этом, но она уже стала похаживать к знахаркам, пить сваренные и заговоренные ими травяные отвары, ходить в храмы для жертоприношений. Однако все было без толку. Ей не удавалось зачать ребенка, и призрак грядущего развода витал в воздухе, по крайней мере, ей так казалось. Энния всеми силами души стремилась поскорей покинуть Рим и уехать в Египет, ей казалось, что тамошний климат и близость моря изменят все к лучшему. Да и боги там тоже другие! Но Калигула продолжал держать ее мужа в Риме, и ей приходилось терпеть. Проблема заключалась еще и в том, что не было достойного родственника, кого можно было бы усыновить, родня Макрона не подходила, а у отца и матери Эннии не было племянников.

Она посмотрелась в зеркало. Все-таки она так красива и молода, и еще много времени впереди, и все обязательно получится. Боги не оставят ее мольбы без внимания! Главное, верить и ждать!

Она попыталась без помощи служанок распутать свои тяжелые пряди черепаховым гребнем, когда-то муж любил помогать ей в этом нелегком занятии, но сейчас он спит и даже на ласковые поглаживания и поцелуи не реагирует. В последнее время он стал очень беспокойным, эта тревога поселилась в нем после смерти Друзиллы. Не долгим ли отсутствием императора так обеспокоен он? От Калигулы давно нет вестей, и римляне уже начали обращаться к богам с мольбами вернуть их любимого Сапожка обратно живым и невредимым.

Макрон застонал, и Энния, обернувшись, увидела, что он положил руку на сердце. Неужели приступ повторится? Она уже хотела разбудить мужа, как вдруг громкие крики в атриуме привлекли ее внимание. Гул голосов нарастал, она слышала, как слуги с кем-то спорят. Эти клиенты совсем обнаглели, подумалось ей, не могут дождаться, когда господин проснется. Шум неожиданно раздался прямо за занавесом, который чуть было не слетел с петель, откинутый чьей-то сильной рукой, и в кубикулу ввалился преторианец, безуспешно сдерживаемый рабами.

Полуодетая Энния возмущенно закричала, но тот, даже не глянув на нее, кинулся к Макрону и принялся его тормошить.

— Беда! Беда, господин! Просыпайся! Макрон резко сел на ложе, открыв глаза.

— Луп? Ты с ума сошел!

Преторианец наклонился к его уху и что-то прошептал. До Эннии долетели слова «убита» и «гетера». Что могло произойти в дни траура, когда даже на улицах люди стараются не показываться?

— Неужели правда? — в ужасе спросил Невий Серторий.

Преторианец опять склонился к его уху. На этот раз Фрасилла расслышала «лично» и «ограбили».

Макрон тут же потребовал одежду и коня. Хмуро кивнув жене, он вышел. Видимо, в Риме случилось что-то ужасное!

Энния метнулась следом, как была, полуодетая, растрепанная, с гребнем в руках, но он в ответ на расспросы лишь молча отодвинул ее с дороги, и уехал, так и не сказав ни слова. Раздосадованная, она вернулась в спальню. Ладно, вернется, все расскажет, будет потом, что обсудить с подругами.

Макрон всю дорогу подробно расспрашивал Лупа. Тот умолял его ехать быстрее, пока вигилы не оцепили дом и еще можно было что-то увидеть на месте преступления.

— Но почему ты сразу примчался ко мне? — спросил его Макрон.

— Я нашел в ее спальне эту записку, — Юлий Луп достал из-под панциря навощенные табличку. — Она была спрятана в щель в стене. Когда Эмилий Лепид приказал обыскать все на предмет писем или каких-нибудь бумаг, я сразу же взял на себя эту обязанность. И не зря, мой господин!

Он подал Макрону табличку, поймал рукой повод его лошади, и бывший префект претория понял, из-за чего погибла Пираллида. Это было начало доноса. Доноса на него.

«Пираллида — Гаю Юлию Цезарю Августу Германику.

Ты в опасности, цезарь! Макрон и Ирод Агриппа готовят заговор против…»

На этом письмо обрывалось. Видимо, кто-то вошел, когда она его писала, и Пираллиде пришлось спрятать табличку в тайник. Но это были ее убийцы, те, кто подозревал, что она пытается их предать. Их имена Макрону были известны.

— Спасибо, Луп! Не забуду! — сказал Макрон. — Что еще было найдено?

— Одеяние жрицы Гекаты. И еще Эмилий Лепид унес с места преступления пряди волос, которые гетера сжимала в руках. Видимо, она до последнего сопротивлялась.

— Какого цвета были волосы?

— Я так понял, что женские. Длинные и белокурые, слегка вьются. Только вот странно, как могла женщина поднять ее тело и подвесить к потолку? А перед тем еще и задушить? На шее Пираллиды четко видны отпечатки пальцев.

— Значит, это была не женщина, — пробурчал Макрон себе под нос. И вдруг его осенило. — Подожди-ка, Луп! — он натянул поводья, резко остановив лошадь.

Когда преторианец подъехал, спросил его:

— А при чем здесь Эмилий Лепид?

Луп пожал плечами:

— Не знаю, это Кассий Херея отдал приказ сопровождать его к дому гетеры. Мы долго ломились в запертую калитку, пришлось лезть через забор. Ворвались в дом и увидели это.

Макрон коротко кивнул и пришпорил лошадь. Надо будет разобраться. Они въехали на Субуру. Дом гетеры был оцеплен преторианцами, префекту вигилов еще не успели сообщить об убийстве, но следовало поторапливаться. Макрона бывшие подчиненные без слов пропустили внутрь. Луп показывал дорогу к кубикуле. Пираллида лежала на ложе, прикрытая покрывалом, расшитым розами. Макрон приподнял кончик, скрывающий лицо. Едва последний вздох слетел с ее губ, следом за ним улетучилась и дивная красота. Выпученные глаза, налитые кровью, синий язык, высовывающийся изо рта, черные от сурьмы щеки, — ничто уже не напоминало о той красавице, что сводила с ума мужчин. Даже медное золото волос потускнело и не искрилось как раньше. Макрон вздохнул, и вдруг его глазам предстала иная картина: Юния Клавдилла на погребальном одре. Она и в смерти была такой же прекрасной, и сердце сжалось у Макрона при этом непрошенном воспоминании. Он небрежно накинул покрывало на лицо гетеры и отошел. Беглым взглядом окинул кубикулу, но ничто уже не привлекло его внимания, вещи в беспорядке валялись на полу, обыск в этом доме делался уже дважды, вначале убийцами, затем преторианцами. Однако важный документ все-таки попал именно ему в руки.

Луп поманил его в перистиль. Макрон увидел лежащую головой в воде служанку, ему вдруг вспомнилось, что она была нерадива и хамовата. Он нагнулся, взял ее окоченевшую руку и увидел несколько черных волосков под ногтями. И здесь Ирод успел наследить, лишившись, по-видимому, части своей бородки. Макрон дал знак Лупу и велел вычистить ей ногти. Скорее всего, лица убийц располосованы женскими ногтями, и Невий Серторий едва сдерживал ухмылку, представляя, какими красавцами их увидит.

Видимо, Ирод говорил правду, и юноша — действительно сын Друза, иначе не стал бы он такими мерами защищать свою тайну. Бедная Пираллида! Она совсем запуталась в тенетах его интриг. Больше в ее доме делать было нечего, и пошел к выходу. Оставалось только разобраться, как Эмилий Лепид, зять императора, причастен к этому делу. Насколько Макрону было известно, с Пираллидой Ганимед не был знаком, и вряд ли успел бы настолько сдружиться с ней за время ее краткого пребывания во дворце на Палатине.

Друзилла говорила, что, предчувствуя скорую смерть, все рассказала ему. Может, он хотел видеть в ту ночь Пираллиду, когда они собрались под крышей ее дома. Неужели он следил за ними? Макрон отмахнулся от этой мысли. Неженка Ганимед? Вряд ли. Но все равно стоило проверить.

А пока путь его лежал в дом Клавдия, где, как он подозревал, и скрываются Ирод Агриппа и Германик Гемелл. Его расчеты оказались верны.

Старый Клавдий, заикаясь и хромая от волнения больше обычного, провел его в дальние покои, где пахло сыростью и застарелой плесенью, — казалось, эта половина дома вообще была нежилой. Намного позже Макрон догадался, почему эти покои не посещаются домочадцами: именно здесь суровая Антония уморила свою дочь голодом в наказание за предательство. А Клавдий в панике поместил в этих страшных покоях ее сына. Но никто тогда не обратил внимание на это зловещее предзнаменование.

Новые жильцы даже не догадывались о событиях, произошедших здесь много лет назад, хотя последняя свидетельница умерла совсем недавно. Клавдий спрятал заговорщиков здесь, когда рано утром они прибежали к нему, все в крови. Сейчас Ирод и Германик, пьяные, отсыпались прямо на полу в одной из кубикул. Макрону пришлось потрудиться, чтобы растормошить их. Не один кувшин холодной воды был вылит им на головы, пока они не разлепили сонные веки.

Агриппа кинулся ему на шею с мольбой спасти их. Макрон брезгливо оттолкнул его.

— Что вы наделали? Теперь все вигилы Рима будут искать вас! — он едва сдержался, чтобы не отвесить Ироду пощечину. Ограничился тем, что швырнул ему в лицо таблички с доносом. Агриппа развернул их, вчитался и обомлел от ужаса.

— Гадина! — зашипел он в гневе. — Я б ее не так! Она стала вымогать у нас деньги, угрожать. Мы с Германиком приняли решение обставить все так, как будто она сама…

Агриппа судорожно сглотнул, Макрон протянул ему кувшин с водой, и он жадно присосался к узкому горлу. Германик Младший сидел в углу, склонив голову так, что белокурые волосы полностью закрывали лицо. Он как будто спал, но Невий чувствовал, что он жадно ловит каждое его слово.

— Обставили? — зарычал Макрон. — И служанка решила утопиться с горя от потери любимой хозяйки? Идиоты!

— Со служанкой вышло случайно, я думал, эта дура ушла в лавку, но оказалось, там было закрыто в столь ранний час.

— Я хочу услышать все подробно о ваших геройских победах над беззащитными женщинами, — приказал Макрон.

— Так уж и беззащитными, она полщеки выхватила своими когтями у моего друга, — пожаловался Ирод, — а служанка лишила меня бороды. Они защищались, как пантеры, у которых отбирают детенышей. Служанка зашла в тот момент, когда мы вешали Пираллиду, и заорала от ужаса, я кинулся за ней и нагнал уже в перистиле, она оступилась и упала, а я лишь придержал под водой ее голову.

— Не ври, Агриппа! А как же твоя борода?

— Ну, она очнулась уже под водой и стала бороться. Но откуда у тебя этот донос, Макрон? Я думал, что Пираллида не успела осуществить свою угрозу.

— Скажи спасибо, что верный мне преторианец был на месте вашего преступления. Но ты не рассказал самого главного: почему вам пришлось пойти на это. Не из-за того ли, что гетера не захотела дать вам денег?

Ирод закатил глаза:

— Как ты мог подумать, мой друг, что я беру деньги у женщины? Тем более, у гетеры? Я же царь! Я богат!

— Заткнись, Агриппа! Я хочу услышать правду!

— Какую правду? Пираллида потребовала за молчание десять миллионов сестерциев. Она сказал, что кое-кто во дворце заинтересовался нашим пребыванием в ее доме и личностью юноши.

— И ты ей поверил? Как мог кто-то дознаться о сыне Друза или Сеяна? — вскричал Макрон.

— Я не знаю, она могла сама кому-нибудь разболтать. Ты же лично видел, как в ее дом ломился Эмилий Лепид. Позабыл, что он — зять нашего любимого императора? Я заподозрил, что она писала ему о чем-то, и решил действовать.

— Должен признать, ты вовремя избавился от ненужного свидетеля. Именно Ганимед привел этим утром в ее дом преторианцев. И унес с собой то, что может изобличить убийцу: белокурые пряди, запутавшиеся меж пальцев убитой. Но это заведет его в тупик, ведь твоего друга придется подстричь по римской моде, хватит ему уже прятать лицо под этими космами.

При этих словах Германик откинул волосы с глаз, встал и низко склонился перед Макроном:

— Я беспредельно тебе благодарен за помощь, Невий Серторий! Когда я стану принцепсом, ты вернешься к своим обязанностям префекта претория.

Макрон усмехнулся — юноша был слишком самоуверен.

— Знаешь, мой друг, — сказал Ирод, — Фабий Персик именно ему завещал свое состояние, а Калигула присвоил все себе. Поэтому у Германика с нашим императором еще и личные счеты, ведь Гай Цезарь оставил его без средств к существованию. Ему пришлось пешком проделать долгий путь в Башан.

— Калигула здесь ни при чем, — ответил Макрон. — Душеприказчик Фабия задолжал огромную сумму Марку Юнию Силану, отцу Клавдиллы, и тот простил ему долг, заставив подделать документ в пользу своего зятя. Силан опасался, что Гай Цезарь окажется не у дел, и решил таким образом обеспечить будущее своей дочери, если вдруг им придется бежать из Рима. Имение в Тарраконской Испании как раз подходило для пристанища на первое время.

— Подлый негодяй! — воскликнул Германик, в гневе ударив кулаком по стене. — Меня среди ночи выкинули на улицу, как безродного пса, в одной тунике и без единого асса, я полночи простоял на коленях у ворот, слезно умоляя дать мне хоть что-нибудь на память о том, кто заменил мне отца. Наконец, каменное сердце нового управляющего дрогнуло, он позволил мне войти, но следил за мной, как Аргус. Я взял из ларария какую-то статуэтку и изловчился достать из тайника эти свитки. Я знал, что они ценнее всех сокровищ мира.

Макрон ударил себя кулаком в грудь:

— Ты станешь новым принцепсом Рима! Клянусь в этом! Но за это мне нужно лишь одно.

— Ты получишь все, что пожелаешь в обмен на свою помощь, — ответил Германик. Голос его звучал жестко и решительно.

— Я хочу всего лишь уехать из этого города к месту новой службы. Я хочу принять управление провинцией Египет, — ответил Макрон.

А про себя подумал: «Глупый петушок! Да ты и дня не продержишься, едва я прекращу поставки пшеницы в Рим и склоню на свою сторону легионы, стоящие в южных и восточных провинциях. Римский флот тоже перейдет на мою сторону. Кому, как не мне, управлять империей? Или он думает, что справится в одиночку? Агриппа — мастер мелких интриг, но как правитель бездарен и недальновиден».

— На том и порешим, — самодовольно ответил ему Гемелл и улыбнулся. Макрон поразился произошедшей переменой в его лице, оно словно осветилось изнутри и стало очень привлекательным. Смазанные прежде черты обрели четкость и красоту.

От Ирода тоже не укрылось это преображение.

— Ты должен чаще улыбаться, будущий правитель Рима! Людям это нравится, им кажется, что у улыбающегося собеседника нет камня за душой! А женщины будут просто без ума от тебя!

Германик неожиданно залился румянцем, и мужчины понимающе переглянулись, решив, что, скорее всего, юноша был девственником. А у Клавдия на глазах навернулись слезы. Именно с такой же лучезарной улыбкой обманывала всех красавица Ливилла, теперь сходство меж матерью и сыном проступило полностью.

— Что ж, на том и распрощаемся, — сказал Германик. — А пока не кончится траур, мы поживем у тебя, дядя Клавдий.

Он особо выделил «дядя», и Клавдий ласково обнял новобретенного племянника.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, — ответил старик. — Мой дом — твой дом. Единственное, чего мы не продумали, это под каким именем представить его Риму. Детали заговора нам еще предстоит обсудить, но возвращение Калигулы не за горами, не будет же Германик отсиживаться здесь все время.

— Пусть он остается, кем был до сих пор, племянником Фабия Персика, которого тот не успел усыновить. И представляться ему стоит как Фабий Астурик. Если мне не изменяет память, так действительно звали его ближайшего родственника, скончавшегося недавно, но жил он не в Риме, а где-то в провинции. Кажется, возраст совпадает, — сказал Агриппа с таким многозначительным видом, что все поняли, что он все очень хорошо продумал.

Гай Цезарь Калигула вернулся так же неожиданно, как и пропал. Ранним утром пьяная компания стала стучаться в Капенские ворота. Охранники не хотели ее пускать, пока вперед не выступили преторианцы и не урезонили не узнавших своего императора стражей. Да и где уж тут было узнать его, в грязной преторианской тунике, с отросшими волосами и бородой.

В Риме наступило время очередных перемен.

XVII

А через несколько дней после возвращения цезаря форум огласили громкие звуки труб, возвестившие о начале торжественной процессии. Эти звуки также знаменовали собой и долгожданное окончание траура по любимой сестре императора.

Римляне уже с утра толпились на форуме, занимая спозаранку лучшие места. Яркое солнце заливало лучами гомонящую толпу в белоснежных одеждах. Наконец, на Священной дороге показались колесницы, окруженные диковинной свитой. Впереди вышагивали слоны с задранными хоботами, трубящие и ревущие к восторгу толпы, рядом индусы вели на цепях пантер и тигров. Красивейшие девушки бросали на дорогу лепестки роз, сладострастно изгибаясь в танце. А на золоченых колесницах ехали цари, назначенные милостью Калигулы и утвержденные сенатом. Это шествие больше напоминало триумф полководца, только не было пленников, закованных в цепи, наоборот, рабы несли не завоеванные богатства, а дары новоиспеченных царей императору Рима. Подносы ломились от заморских фруктов, сияли в открытых ларцах драгоценные камни, блестело золото, благоухал сандал.

Калигула прекрасно развлекся со своими старыми друзьями во время отлучки, кочуя и пьянствуя по притонам и лишь изредка называясь местным городским властям, чтобы почтить присутствием игры в свою честь и торжественные обеды. В благодарность за приятную компанию он, вернувшись в Рим, передал сенату на утверждение указ о получении сыном фракийского царя Котиса Полемоном царства Понтии. Котис-младший стал властителем Малой Армении, Реметалку досталась Фракия, которую пришлось разделить пополам, чтобы не оставить без власти их отца.

Калигула всем хвастался, что окружил себя царями. С Ростральной трибуны также были зачитаны новости о том, что город Александрия в Египте присвоил месяцам своего календаря имена Калигулы, Германика и Друзиллы, а несколько греческих городов воздвигли статуи в его честь.

Торжественный день в Риме завершился к всеобщему удовольствию римлян пиром. На форум вынесли столы, ломившиеся дармовым угощением и выпивкой. Огромное количество амфор с вином было опустошено жадными глотками. Народ Рима ликовал, празднуя окончание надоевшего траура, распевая песни и танцуя на улицах под звуки рожков и свирелей. А уже в сумерках, когда на форуме не осталось ни одного трезвого римлянина, Калигула с Ростральной трибуны принялся горстями кидать в толпу сестерции, чтобы полюбоваться, как его подданные давят друг друга и калечат. Новоиспеченные цари, стоя рядом с ним, хохотали, глядя сверху вниз на беснующееся людское море. Затем, когда опустел ларец, Калигула отправился во дворец продолжать пиршество, где уже собрались лучшие танцовщицы и гетеры Рима.

Несмотря на присутствие продажных женщин, все сенаторы и близкие друзья получили приглашение и для своих жен, несколько недоумевая, когда полуобнаженные красавицы омывали им руки, провожали на предназначенные места, не стесняясь их супруг. Матроны с любопытством осматривались вокруг, восхищаясь тем, с каким бесстыдством ведут себя гетеры, и возбуждаясь, глядя, с каким сладострастием взирают на прелести красавиц их мужья. Чуть ли не каждой хотелось, чтобы и ей самой так же прилюдно восхищались. Вино, что так усердно подливали кравчие гостям, было приправлено, по наущению цезаря, возбуждающими травами. Калигула не уставал насмехаться, наблюдая, как все вокруг начинают испытывать вожделение.

Сидевшие по правую от него руку молодые цари без устали делали знаки красивым матронам, те стыдливо опускали глазки, густо обведенные сурьмой, но тут же кокетливо подмигивали, и вот уже одна выскользнула из-за стола, за ней другая, и парочки потянулись в сторону дворцовых спален и потаенных ниш, где без помех можно было предаться утехам.

На опустевшее ложе Реметалка присел Ирод Агриппа. Калигула радостно обнял друга.

— Я замучился ждать тебя, мой молодой бог! — сказал Агриппа, подобострастно целуя подол его тоги. — Для всех осталось загадкой, где ты провел все это время.

Калигула откинулся на подушки.

— Я славно попутешествовал в компании старых друзей. Увидел, как живет моя империя, побывал в южных городах, даже на Сицилии видел, как извергается Этна. Я принял это как знак, что Юпитер гневается на меня, что я оставил Рим, и поспешил повернуть обратно.

— Ты слышал, цезарь, что недавно убили Пираллиду? — спросил Ирод, опуская темные глаза.

— Убили? Но префект города доложил, что она покончила с собой, повесилась, — Калигула даже привстал с ложа. — Он посмел обмануть меня?

— Откуда мне знать подробности, мой император? — заюлил Агриппа. — Сама повесилась, или кто-то повесил? Не думаю, что префект Рима осмелился бы доложить тебе заведомую ложь.

Про себя Ирод обратился с мольбой к Меркурию, чтобы Калигула успокоился. И бог, похоже, не оставил его мольбу без внимания.

— Наверное, она не перенесла того, что ей пришлось покинуть мой дворец. Вероятно, питала ко мне страсть, — напыщенно заметил Калигула, — поэтому и наложила на себя руки.

«Да уж, — мысленно ответил ему Ирод. — А перед тем заодно утопила и служанку. Какое счастье, что тупой и ленивый римский префект решил представить все, как самоубийство!»

— Чудесный праздник ты устроил сегодня для Рима, цезарь! Его надолго запомнят квириты и будут возносить за тебя благодарственные молитвы богам!

— Скоро они будут возносить молитвы в моем храме моему божеству! — ответил Калигула. — Курить фимиам и приносить в жертву самых диковинных животных! Я не удовольствуюсь простым домашним скотом.

— Почту за честь, мой бог, вступить в жреческую коллегию, — воодушевился Агриппа, но увидев, как удивленно посмотрел на него, иноверца, Калигула, понял, что сказал глупость. — А не позвать ли к нам моего друга испить вина? Ты еще не знаком с ним.

Он указал на сидевшего вдалеке от них Германика. Около миловидного юноши вились гетеры, и одна из девушек уже уютно устроилась у него на коленях.

— А мне есть до него дело? Я впервые вижу этого юнца в Риме. Если не ты привел его с собой, то, ручаюсь, приглашения он не мог получить, — ответил Гай.

— Мой цезарь, я уверен, ты захочешь познакомиться с ним поближе, — сказал Ирод. — Да, он пришел вместе со мной. По приезде я столкнулся с ним в доме твоего дяди Клавдия. Он приютил его и пообещал выхлопотать хорошую должность. Это Фабий Астурик, племянник твоего друга Фабия Персика.

Гай опять привстал, на этот раз от удивления.

— Я думал, у Персика не осталось в живых ни одного родственника.

— Сестра двоюродная, не родная. Она долгое время не общалась с семьей, потому что вышла замуж против воли отца, сбежала с мужем. Оба уже давно умерли от какой-то болезни, а юноша, когда вырос, решил отыскать родню, но опоздал и пришел к другу своего дяди Клавдию Тиберию, — выкрутился Ирод, посчитав, что Калигула не станет морочить себе голову таким вопросом, откуда молодой человек знает друзей Фабия, если не застал того в живых.

Агриппа замахал рукой, призывая Астурика присоединиться к ним. Юноша приблизился, почтительно склонился перед императором, приложил губы к его сандалии, и, наконец, ему дозволили подняться.

— Садись рядом! — сказал Калигула. — Я сразу подумал, глядя на тебя, что ты кого-то мне напоминаешь. Я рад, что у моего дорогого друга остался племянник. Ты можешь занять место Персика в жреческой коллегии авральских братьев. Он не назначил преемника, к тому же мы лишись еще двух наших братьев, моего дорогого тестя и Тиберия Гемелла. Коллегия не может исполнять свои обязанности, пока не возместит все утраты.

Ирод чуть не поперхнулся от изумления. Этой чести удостаивался далеко не каждый знатный и богатый патриций. Калигула продолжал развивать свою мысль:

— А сейчас подойди к Тавру Статилию Корвину и передай ему мое распоряжение завтра же приступить к твоему обучению.

Лицо Астурика озарила улыбка, и он пал к ногам повелителя. Гай Цезарь милостиво позволил ему встать и дал знак, что аудиенция закончена. Авл Вителлий недоуменно смотрел юноше вслед.

— О, мой господин! Ты дал малознакомому юнцу наивысшую награду, ту, о которой я не смел и просить у тебя, — обратился он к Гаю.

Калигула уловил в его голосе нотки упрека.

— А надо было осмелиться, мой дорогой друг! Только вот ты слышал, что свободны еще два жреческих места, но я уже назначил кандидатов: твоего отца и Эмилия Лепида. Так что тебе придется ждать, когда твой отец перед смертью назначит тебя своим преемником.

Обиженный Авл молча поклонился и пересел в конец стола. Калигула усмехнулся.

— Ты и впрямь, мой цезарь, чересчур был милостив по отношению к Астурику, — позволил себе заметить Агриппа, жующий ножку куропатки в сливовом соусе.

Гай беспечно махнул рукой:

— Фабий был другом моего отца, а затем и моим. К тому же он завещал мне все, что имел. Благодаря его завещанию, я расплатился с долгами. Я полностью растратил его наследство, зато кредиторы перестали меня преследовать. Знал бы я тогда, как близка власть, может, и придержал бы его недвижимость в Тарраконской Испании, серебряные рудники и дворец в Риме. Поздно теперь сокрушаться. Что сделано, то сделано.

Агриппа про себя подумал: знал бы цезарь, как поживился на этом его тесть. По поддельному завещанию Калигула получил только треть имущества Фабия Персика.

Но сейчас не время ворошить прошлое. Если уж цезарь так милостиво настроен к родственнику лучшего друга, то следует этим воспользоваться, чтобы влиться в его окружение. Оставалось только загадкой присутствие Эмилия Лепида у дома Пираллиды — требовалось скорейшее разрешение этого вопроса. Он мог стать опасным для осуществления заговора, общие черты которого еще только вырисовывались в изобретательном уме Ирода Агриппы.

В разгар праздника номенклатор доложил о приезде сестер цезаря. Они, ослепительные в своей красе и блеске драгоценностей, точно молнии, ворвались в пиршественный зал. Смолкла музыка и остановились танцовщицы, настолько прекрасны были эти две женщины, одна из которых, по обыкновению, брызгала ядом, а другая ее мелодично успокаивала.

Причина опоздания и, собственно, недовольства была весьма прозаична. Едва открылись все римские ворота после окончания траура, в город и из города хлынул поток людей. Дороги были забиты повозками, телегами со снедью, экипажами знати, их поклажей, множеством рабов, легионеров, сбродом попрошаек и воришек. Яблоку негде было упасть на подступах к воротам, вигилы сходили с ума от шума, визга и сплошного потока ругани.

С давкой не в силах были разобраться даже боги. Поэтому после многих часов бесплодного ожидания сестрам императора пришлось пешком проделать путь до дворца! Рабы плотным кольцом окружали их, но вонь немытых тел простолюдинов била в нос почище общественной клоаки, к которой, правда, сестры в течение всей своей жизни ни разу не приближались. Это стало для них страшным потрясением, как и то, что им пришлось нанимать носильщиков, а все их вещи на повозках остались брошены на дороге посреди людской толпы.

Взбешенный Калигула вскочил на ноги и приказал позвать к нему Кассия Херею. Едва префект претория оказался перед ним, как тут же получил приказ разогнать палками или, если понадобится, мечами толпу скопившихся голодранцев и крестьян, обеспечить проезд знати, а также привезти вещи сестер в целости и сохранности. До единой бусинки!

Между тем, слуги выкатили еще несколько амфор, кравчие переменили блюда, а в зал впорхнула стайка новых девушек, одетых как испанки и галлийки, груди их были обнажены.

Едва широкая спина Кассия Хереи скрылась в проеме, как вновь возобновилась музыка, и нежные голоса стали воспевать хвалу доброму и мудрому императору. Довольный Калигула вновь лег на ложе, качая головой в такт мелодии. Агриппина тут же подсела к нему и принялась что-то шептать ему на ухо, но он лишь досадливо от нее отмахивался, продолжая говорить колкости Авлу Вителлию, слишком нежно обнявшему какого-то юношу, и лишь раз бросил сестре несколько слов, после чего Агриппина вспыхнула ярким румянцем и отошла к ложу сестры и ее мужа.

— О чем вы говорили с братом? — спросила Ливилла, заметив, что сестра сильно раздосадована.

— Я просила о разводе Пассиена Криспа и его супруги! Сапожок мне отказал! Представляешь, отказал! Сказал, чтобы я вышла замуж за свободного мужчину, а не лезла в чужую семью! А мне нужен только Крисп!

Агриппина, точно ребенок, обиженно надула губы.

— Ты еще захныкай, сестра, и потопай ножкой! — с укором сказала ей Ливилла. — В Риме много знатных и богатых мужчин. Посмотри, вон сидит Луций Ливий[5], красивый патриций, стройный, высокий, мечта любой женщины. Его жена смертельно больна и тает с каждым днем. Дети их давно умерли. У него нет наследника и мала вероятность, что он появится на свет, ибо дни его жены уже сочтены. Говорят, что весь дом уже готовится к похоронам, Лепида не встает уже год с кровати, ее мучат сильные боли, и она все время кричит и плачет. Ручаюсь, он будет рад избавиться от этой обузы.

— Чего ж тогда он не развелся раньше и не отправил ее к родителям? — прошипела Агриппина, но ее заинтересованный взгляд метнулся от Криспа на Луция Ливия.

— Вероятно, доброе сердце не позволяет ему это сделать. Но, ручаюсь, женская ласка ему очень нужна. От умирающей и вечно стонущей от боли жены мало толку. Но Оцелла очень добр. Его еще в детстве усыновила его мачеха, поэтому он принял ее фамилию Ливий Оцелла, хотя род его знаменит и знатен: Сульпиции Гальбы у всех на слуху. Оцелла пока еще скромничает из-за любви к своей мачехе.

— Нос крючком, — ехидно заметила Агриппина.

Ливилла вздохнула.

— Он очень красив, хватит придираться, сестра! Я попрошу Виниция вас познакомить. Пойдите, прогуляйтесь вместе по Палатинскому саду.

Агриппина презрительно фыркнула в ответ на это предложение и поднялась с ложа.

— Я — сестра цезаря и не нуждаюсь в своднях.

Решительным шагом она направилась к Луцию Оцелле и, проходя мимо его ложа, вдруг споткнулась. Высокий молодой человек сразу же вскочил и предложил ей свою руку. Агриппина что-то с улыбкой сказала ему, и они вместе вышли из триклиния. Причем Агриппина слегка прихрамывала. Сидевшая на ложе мать Лепиды, его жены, со злостью посмотрела им вослед. От ее бдительных глаз не укрылось, что Агриппина нарочно была неловка. А уж кому, как не ей, уметь распознавать женские уловки.

Эмилий Лепид наблюдал, как разговаривают меж собой Ирод Агриппа и император, также стараясь не упустить из вида Макрона и Клавдия, их ложа располагались рядом, они, склонившись друг к другу, о чем-то тихо говорили. С чего бы вдруг связала их такая дружба? Прежде они едва словечком перебрасывались. К тому же Лепид уже навел справки о том, что Ирод вместе с другом недавно поселились в доме Клавдия, хотя Агриппа в Риме уже довольно давно. Где же он жил все это время? Вероятно, в доме Пираллиды? Эмилий всмотрелся в лицо молодого друга Ирода. Юноша очень красив, особенно когда улыбка озаряет его лицо. Кто же он такой? Со своего места Эмилий не мог слышать, о чем они говорят, но от его пристального взора не укрылось, как вдруг помрачнел Авл Вителлий и обрадовался светловолосый юноша.

Лепиду надоело оставаться в неведении, и он поднялся со своего места с намерением приблизиться к Гаю Цезарю, как вдруг громкие крики со стороны выхода в сад привлекли его внимание. Ругались женщины, Эмилий поспешил туда и застал уже финал ссоры. Теща Оцеллы наотмашь била по щекам Агриппину, а та безуспешно пыталась защититься. При этом пожилая женщина кричала, что никто не имеет права хоронить ее дочь раньше времени и, уж тем более, метить на ее законное место. Сам Оцелла с глуповатым видом стоял поодаль, даже не пытаясь разнять женщин.

Эмилий схватил старуху за руку, когда та намеревалась в очередной раз ударить Агриппину, и оттолкнул.

— Убирайся из дворца, злобная фурия! — крикнул он. — Ты осмелилась поднять руку на сестру цезаря! Смотри, как бы не пришлось остаток дней провести в Мамертинуме!

— Никто не смеет вешаться на чужих мужей! — зашипела теща Оцеллы. — Да будь эта бесстыжая сестрой самого Юпитера, я бы и тогда надавала ей пощечин, чтобы не пыталась увести мужа от законной жены!

Агриппина, прижавшись к Эмилию, плакала от стыда, тем более, что на звуки ссоры сбежались зеваки. Лепид нежно обнял ее и принялся утирать слезы.

— Если ты не уйдешь сейчас со своим зятем-слабаком, — твердо сказал Эмилий, — то, клянусь Марсом, вы оба пожалеете об этом. Или мне позвать Кассия Херею? Молитесь, чтобы Калигула узнал об этом, когда вас здесь уже не будет! Пошли прочь!

Старуха, скривив губы, вцепилась в руку Оцеллы и потащила его за собой, точно собачку.

— Мы еще дома поговорим… — донеслось до всех ее ворчание.

— Расходитесь! — крикнул всем Лепид и, продолжая обнимать Агриппину, вывел ее в сад подальше от любопытных глаз.

Они ушли по тропинке меж цветущих кустов и присели на скамейку, где Агриппина наконец смогла дать волю слезам.

— Проклятая старая карга! Так опозорила меня перед всеми!

— Тебе не следовало пытаться соблазнить Луция. Всем в Риме известно, как он зависим от своей тещи и жены, и шагу не ступит без их совета. Прежде им так же руководила мачеха. Об Оцелле даже песенки распевают на улицах, потешаясь над его страхом перед жениной родней.

— Так, значит, и Ливилла знала об этом, когда советовала окрутить Ливия? — возмутилась Агриппина. — Ненавижу ее! Это она выставила меня на позор перед всеми! Клянусь Юноной, больше ни словом не перемолвлюсь с этой негодной дрянью! Будь свидетелем, Ганимед!

— Я предпочитаю, чтобы ныне меня так не называли, — сказал Лепид. — Во мне мало что осталось с той поры, когда ко мне так обращались.

Агриппина в ответ рассеянно махнула рукой, лелея свою обиду и продолжая лить слезы. Эмилий ласково погладил ее по рыжим локонам, поправляя прическу, как вдруг она обернулась к нему и посмотрела прямо ему в лицо. Лучи солнца в тот миг пробились сквозь облака, слезы в ее зеленых глазах заискрились, и она стала такой прекрасной в своей печали, что сердце у Лепида сорвалось куда-то вниз, и, не в силах удержаться, он порывисто привлек к себе девушку, осыпая поцелуями ее мокрое лицо.

Удивленная Агриппина попыталась оттолкнуть его, но неожиданно ее пальцы наткнулись на крепкую сталь мускулов под туникой, и ее попытка вырваться не удалась. Она возмущенно запротестовала, но Лепид поцелуем заглушил ее крик, и девушка растаяла под натиском этой грубой силы, сдаваясь на волю победителя. Сила страсти охватила и ее, она почувствовала, как пульсирует под туникой его мощная плоть и, стосковавшись по мужской ласке, сама скинула свои одеяния и предстала перед Лепидом во всем великолепии наготы своего роскошного тела. Он остолбенел, пожирая глазами эту красоту, потом застонав, привлек девушку к себе и овладел ею прямо на скамье, не сдержав победного крика.

Передышка была недолгой, а затем их разгоряченные тела вновь слились воедино. Они ненасытно ласкали друг друга, заглушая страстные стоны поцелуями, что даже не заметили, как взволнованно блестят в глубине цветущего куста глаза другой девушки, Ливиллы.

Ливилла не могла не услышать шум ссоры, и устремилась вслед за сестрой, которую повел утешать Эмилий, она потеряла их из виду, а, когда обнаружила, то была удивлена не столько их близостью, сколько тем, как прекрасен Лепид в своей наготе. Куда только подевалась его худоба и женоподобие? Тело атлета и размер его плоти поразили Ливиллу до глубины души, и незаметно для себя она позавидовала сестре, которая наслаждалась близостью с этим подобным богу красивым мужчиной.

В смятении Ливилла побежала в свои покои, бросилась на ложе и разрыдалась. Ей, как капризной маленькой девочке, захотелось обладать недоступным.

Она любила и ценила своего мужа, мало у кого в Риме брак складывался так удачно и безмятежно, но сейчас Ливилла поймала себя на мысли, что Виниций ей наскучил. Она до мелочей могла предсказать его мысли, слова, поступки и даже последовательность любовных ласк. Виниций в финале всегда откидывался на спину, урча, как кот, напившийся молока, затем ласково гладил ее живот, спрашивал, понравилось ли ей, и засыпал, раскинувшись в истоме. Это повторялось каждый раз. Они никогда не переживали яркие моменты страсти, их любовь была, как теперь казалось Ливилле, пресной и однообразной. Сцена в саду всколыхнула в ее душе жажду запретного, и она горько плакала теперь в подушку, сознавая, что никогда не решится на подобное безумство с другим мужчиной. Ведь все редкие измены Виницию, о которых она доверительно рассказывала распутным сестрам, были ею придуманы, чтобы ее не осмеивали за добронравие и робость.

Ливилла наконец успокоилась, утерла слезы и вернулась в триклиний, где продолжался праздник. К ее изумлению, Агриппина и Лепид уже возлежали там напротив друг друга, потягивали вино и обменивались страстными взорами. Сколько же времени она проплакала? Ливилла подсела к сестре на ложе. Но та неожиданно пнула ее ногой, обутой в сандалию.

— Пошла прочь, предательница! Не смей на глаза мне показываться! По твоей милости эта злобная тварь надавала мне пощечин! Если б Эмилий не спас меня из лап этой фурии, позора было б не избежать. Хорошо, хоть брат ничего не заметил.

— Но, Агриппина… — попыталась возразить ей Ливилла.

— Я уже поклялась, что не скажу тебе больше ни слова. Убирайся! Ливилла разрыдалась и отошла. Несколько пар удивленных глаз проводили сестру цезаря.

— Зря ты так резко с сестрой! — сделал ей замечание Лепид. — Ливилла добра и вряд ли держала камень в душе. Скорее всего, это вышло случайно.

Агриппина стиснула зубы, чтобы удержаться от резкого ответа и через силу улыбнулась.

— Давай не будем омрачать этой мелочью то, что было меж нами, — сказала она, протягивая руку. Эмилий ласково пожал узкую ладошку. — Скажи лучше, когда мы поженимся?

Лепид закашлялся. Да, Агриппина напориста и даже чересчур!

— Только что закончился траур по моей жене, которая, между прочим, была и твоей сестрой! Прояви хоть каплю уважения к ее памяти! — сердито ответил он.

— Ой, какие мелочи! — разочарованно протянула Агриппина. — Мой брат с радостью закроет на это глаза, если узнает, что я стала невестой.

Эмилий подсел к девушке и неожиданно больно стиснул ей колено.

— Послушай, красавица! — и глядя ей прямо в глаза, четко произнес он. — Здесь я буду решать, когда и на ком мне жениться. Теперь я понимаю, почему все свободные мужчины Рима бегут от тебя, как от заразной болезни. А если ты хочешь, чтобы я и впредь посещал твои одинокие покои, то не пытайся изображать из себя центуриона. Я предпочитаю ласковых и покорных женщин.

С этими словами Лепид возлег на свое ложе, отвернувшись от Агриппины, и принялся потягивать из золотой чаши вино. Обида и изумление от такой резкости со стороны любовника сбили девушку с толку. Она еще продолжала ощущать в своем лоне пульсацию его плоти, и вдруг поняла, что больше всего на свете ей хотелось бы повторить это вновь, почувствовать его сильные руки на своей груди и на устах его обжигающие поцелуи. Такого умелого любовника еще поискать, а в том, что мужчины ее боятся, он прав. Ведь только Агенобарб мог обуздать порывы ее ярости и неукротимый нрав. И вот опять на ее жизненном пути встретился мужчина, способный подмять ее под себя и покорить. Она интуитивно это почувствовала, и сердце ее часто-часто забилось в груди, вмещая в себя новое чувство.

Агриппина умоляюще посмотрела на Лепида:

— Прости, Эмилий! Прости! Я буду слушаться тебя! И делать все, что ты пожелаешь.

Он с усмешкой посмотрел на нее:

— Ну так докажи сейчас перед всеми, как сильно ты вожделеешь ко мне, и, ручаюсь, сегодняшняя ночь станет для тебя незабываемой.

Испуганная Агриппина сложила на груди руки.

— Или ты не достойна меня? Ведь ты же сестра того, кто провозгласил себя богом среди живых! Твой брат всегда делает, что хочет, и Юния, твоя подруга, поступала так же. Ничто и никто не могло стоять на пути их желаниям. Мне нужна такая же любовница рядом! Докажи!

Агриппина зло сузила зеленые глаза, метнув из-под густых ресниц взгляд по сторонам. Празднество подходило к концу, пьяные гости уже или разъехались, или спали на ложах, или ласкали танцовщиц. Сам Калигула с пьяной ухмылкой на лице обнимал двух девушек, бесстыдно шаря руками под тонкими их одеяниями. Его друзья Авл и Агриппа храпели, перебивая звуки музыки. Чем она рискует?

— Твой вызов принят, мой господин, — шепнула девушка и, изогнувшись так, чтобы туника обнажила ее совершенные бедра, скользнула на колени перед Лепидом. Ее ловкая рука ухватила его плоть и высвободила из-под синфесиса. Глядя в его темные глаза, она обхватила плоть влажным ртом и провела язычком вверх-вниз, а затем вобрала всю мощь внутрь и сильно сжала губами. Эмилий откинулся и громко застонал. Затем его сильные руки рывком поставили ее на ноги.

— Ты доказала, — хрипло прошептал он и увлек Агриппину за собой в темный коридор.

Застыв, подобно дочерям Ниобы, Ливилла смотрела на них со своего ложа. Ее лоно пылало, ей тоже хотелось натворить безумств, как и отвергнувшая ее сестра. Она умоляюще посмотрела на Виниция, мужской ласки ей хотелось сейчас больше всего на свете. Но Марк мирно дремал, откинув голову на подушки. Ливилла приникла к нему, целуя в губы и гладя дрожащей рукой его голову, но Виниций лишь невнятно простонал что-то и решительно толкнул ее. Ливилла выбежала из триклиния. Черствый чурбан!

XVIII

Германик вне себя от радости теребил спящего Агриппу. Тот недовольно ворчал, пробуждаясь от очередного тычка, затем опять впадал в пьяное беспамятство. Уже светало, а их носилки едва продвигались по переполненному повозками торговцев викусу, ведущему к Велабру. Бездельники рабы свернули не туда, и теперь приходилось, сделав большой крюк, растаскивать телеги, чтобы пробиться к дому.

Ирод продолжал пребывать в блаженном состоянии пьяного сна, зато Германика чувства просто переполняли. Он соскользнул с носилок на мостовую и пошел куда глаза глядят, ловко огибая препятствия на своем пути, состоявшие из корзин с овощами, ослов, повозок и их хозяев. Пару раз его остановили ночные вигилы, чья служба уже близилась со скорым рассветом к концу, но всякий раз отпускали, убедившись, что он — не ночной воришка и добычи при нем нет. Его последними сестерциями поживились грабители в первой же темной подворотне, он сам со смехом кинул им свой тощий кошель, когда в его живот уперся нож. И так же весело смеясь, ушел, оставив их подсчитывать добычу.

Окрыленный мечтами, он шел куда глаза глядят, вдыхая с наслаждением вонь сточных канав ночного Рима, и ноги сами собой привели его в знакомые викусы Субуры. Говорят, убийц всегда тянет на место преступления, так же и Германик, ничего не замечавший вокруг, вдруг уперся в ворота дома Пираллиды.

Неприятно удивленный этим открытием, он огляделся вокруг. Все было тихо и спокойно, никаких стражников, дежуривших в надежде поймать убийцу, никаких зевак, готовых поднять тревогу. Калитка была приоткрыта, и юноша ужом скользнул внутрь. Усталость уже начала одолевать его после бессонной ночи и пешей прогулки. Что плохого, если он немного поспит в доме, где он провел немало времени? Явно же, что дом еще не нашел новых владельцев, если стоит нараспашку.

Германик прошел внутрь. Атриум был пуст и остальные покои тоже, ни привычной мебели, ни занавесей. Либо поживились соседи, либо случайные грабители. Фонтан в перистиле пересох. Германик отвернулся от него, проходя мимо, ему вспомнились крики служанки, которая до последнего боролась за жизнь, когда ее настиг Агриппа. Юноша усмехнулся. Убийство Пираллиды все еще будоражило его кровь.

Все произошло как будто только вчера. Он зашел к ней в кубикулу с совершенно невинным намерением. Ему просто захотелось овладеть этой красивой и доступной женщиной, с которой его друг проводил каждую ночь, а потом расхваливал ее прелести. Германику было стыдно признаться Агриппе, что он до сих пор девственник и слушать рассказы о любовных утехах уже выше его сил. Поэтому, едва Ирод уехал к Клавдию, Германик решил воспользоваться этой возможностью.

Пираллида в темной столе и накинутом на плечи дорожном плаще сидела перед зеркалом, расчесывая медное золото ниспадающих волос, невыразимо прекрасная и такая желанная. Смущаясь, Германик переступил порог.

— Я хотел бы… — запнулся он, — купить твои услуги.

Пираллида, о чувствах которой в тот момент он не мог догадываться, промолчала. К тому времени она уже не могла без отвращения смотреть не только на Агриппу, но и этого скользкого юношу, и именно в ту ночь собиралась бежать, собрав драгоценности и деньги. Ей оставалось только встретиться с Эмилием Лепидом у портика Ливии, чтобы затем устремиться прочь из Рима навстречу новой жизни. Она уже отослала служанку за наемными носилками и ждала лишь ее возвращения.

Пираллида была уверена, что дома никого нет, что Агриппа увез с собой противного юнца. И вдруг… Смысл сказанного им дошел до нее не сразу.

И, в мыслях уже свободная, она рассмеялась ему в лицо. Весело и задорно, как будто он сказал какую-то хорошую шутку.

Этот смех оглушил его точно пощечина. В замешательстве Германик даже попятился. Пираллида подскочила к нему и толкнула руками в грудь так сильно, что он едва не упал, зацепившись за порог.

— Убрайся прочь, проклятый выродок мужеубийцы! — крикнула она и попыталась закрыть перед ним дверь, но оскорбление придало ему сил, а захлестнувший гнев ввел в исступление. Мощным ударом кулака он опрокинул Пираллиду на пол, и, подскочив, принялся избивать ее ногами. Но она продолжала смеяться, даже не делая попыток защититься.

— Бей меня, гнусное отродье! Может, так ты станешь мужчиной! Покажи, какой ты сильный с женщинами! — выкрикивала она, глумливо насмехаясь. Германик рывком поднял ее, бросил на кровать и разорвал на ней одежду. От роскоши ее тела он задрожал, плоть его вздыбилась, он резко развел ее ноги и вошел внутрь ее лона. Гетера закричала от боли и унижения.

А он мощными толчками продолжал вгонять в ее лоно свою разгоряченную плоть. В какой-то момент Пираллида попыталась освободиться, но Германик не дал сделать ей этого, обхватив руками ее шею, и принялся душить.

— Ненавижу! Я всех вас ненавижу, — хрипела она. Он усилил хватку, пробиваясь к долгожданному мигу блаженства, и, когда, наконец, мощный оргазм выгнул его дугой, заставив крепко сжать пальцы, он, уже успокаиваясь, вдруг заметил, что девушка затихла, глаза ее вылезли из орбит, а язык свисает из открытого рта.

В ужасе он вскочил и только тогда встретился глазами с Иродом Агриппой, стоявшим на пороге.

— Ты… Ты что наделал?! — в ужасе вскричал иудей.

— Я… Я не виноват. Она сама, — залепетал Германик, оправляя тунику.

— Сама что? Удушила себя?! — завопил Ирод. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты же убил ее! Она мертва!

Германик склонил голову, но ярость еще продолжала клокотать в нем, а воспоминания о пережитом оргазме захлестывали душу волнами блаженства. В растерянности они стояли над телом убитой. И вдруг дикий крик заставил их резко обернуться. В дверном проеме стояла вернувшаяся служанка.

— Держи ее! — первым опомнился Агриппа и ринулся вслед за женщиной. Крики в коридоре скоро утихли, но Германик даже не обратил на это внимания, точно изваяние, он не мог пошевелиться и смотрел в лицо мертвой Пираллиды. Гнев улетучился, и на смену ему в душу просачивалось отчаяние. Прекрасное при жизни лицо превратилось в жуткую маску смерти, оно притягивало взор, пугая своей неподвижностью и уродством выпученных налитых кровью глаз и вывалившимся распухшим языком. Юноша зябко передернул плечами, молясь подземным богам, чтобы ее Лар не стал преследовать его по ночам. Агриппа тронул его за плечо.

— Уходим! На крики служанки могут сбежаться соседи.

— Что ты сделал с глупой бабой?

— Пришлось слегка урезонить ее, окунув в фонтан. Будь ты проклят, Германик, из-за тебя я совершил убийство, — в сердцах сказал Ирод.

— Но не в первый же раз, — ответил ему юноша.

— Ладно, если Макрон или Клавдий будут спрашивать, за что были убиты женщины, скажем, что Пираллида пыталась шантажировать и хотела донести Калигуле…

Они были недалеки от правды, и им довольно ловко удалось убедить в этом сообщников, заставив поверить, что они пошли на убийство ради спасения заговора.

И вот сейчас Германик глядел на пустое ложе, покрытое запыленным покрывалом розового цвета, который так любила гетера, и видение мертвой Пираллиды таяло перед его взором. Пора было задуматься о ночлеге в пустом доме. Он развернулся и пошел в свою бывшую кубикулу. Угрызения совести уже не преследовали его.

Германик проснулся на рассвете от боли в спине. Спать на жестких досках оказалось не очень удобно, так как в его кубикуле тоже побывали грабители и вынесли оттуда все, а вернуться на ложе убитой он не рискнул. Юноша с трудом поднялся, проклиная свое легкомыслие. Лучше б он вернулся в дом Клавдия! Невыносимо болела голова и ныла поясница. Со вздохом он пошел к выходу, но вдруг замер, прислушавшись. Он мог поклясться, что расслышал чей-то голос.

Прокравшись по коридору и выглянув в атриум, Германик, к своему удивлению, увидел стоявших там юношу и девушку, державшихся за руки. Водопад черных вьющихся волос струился по тонкой спине девушки, фигура ее была стройна и изящна, будто у статуи Венеры, любимой богини римлян. Гемеллу захотелось разглядеть ее лицо, но он боялся пошевелиться в своем укрытии.

— Вот, Феликс, — услышал он, как сказала девушка своему спутнику, — это и есть дом Пираллиды. Прежде здесь было очень красиво!

— А как ты думаешь, сестра, — обратился к ней юноша, и Германик облегченно выдохнул. Они не жених и невеста! — родители позволят нам купить его?

— Фавст Корнелий Сулла Феликс, я всегда говорила тебе, что ты глупец! И ни капли не поумнеешь! Ты безнадежен! — сердито топнула ножкой черноволосая незнакомка. — Родители никогда не вложат деньги в дом проститутки, которая утопила свою служанку, а сама повесилась! Нам нужно украсть эти деньги! Это единственный выход.

Юноша почесал пятерней копну волос.

— Ты же знаешь, что отец держит свои сбережения в накрепко закрытом ларе в своей спальне, а когда уезжает, оставляет для охраны рабов. Это невозможно!

— Есть у меня одна мыслишка… — загадочно ответила девушка. — Так что пойдем домой, пока нас не хватились.

Они собрались уходить, но тут Германик неловко пошевелился и под его ногой хрустнул осколок вазы. Девушка испуганно обернулась, и Германик, увидев ее широко распахнутые агатовые глаза, почувствовал, что у него остановилось сердце, ибо никогда еще не встречал он никого прекрасней, чем эта незнакомка, залитая лучами утреннего солнца. Она уже скрылась за оградой, когда его сердце осмелилось сделать новый толчок, и Германик, глубоко вдохнув, лишь тогда осознал, что не дышал с того момента, когда его затянул агатовый омут. Он поспешил прочь от этого дома к своему покровителю Агриппе, шепча про себя имя Фавста Корнелия Суллы Феликса и надеясь, что вскоре ему станет известно, кто эта прекрасная незнакомка, в которую он влюбился с первого взгляда.

Мессалина и Феликс в ужасе забились в свои носилки и приказали рабам со всех ног мчаться к дому.

— Кто-то следил за нами, — шептала Валерия, прижимаясь к брату. — Я боюсь.

— Не волнуйся, сестричка, это мог быть случайный вор, — успокаивал ее Сулла. — Или.

— Или?

— Или лемур этой гетеры, не упокоившийся после смерти.

— Бред, — фыркнула Мессалина. — Лишь бы не соглядатай отца.

— А как ты собираешься украсть деньги? — спросил Феликс, продолжая обнимать сестру за плечи, но рука его уже сползала вниз по спине девушки, а дыхание становилось более прерывистым. Он уже не думал ни о чем, вдыхая аромат ее волос и наслаждаясь прикосновениями к гладкой коже. Желание захлестывало его. Мессалина, уловив настроение брата, с силой оттолкнула его.

— Ты с ума сошел, Феликс! Рабы донесут нашим родителям, и нас разлучат, а меня выдадут замуж за первого встречного. Немедленно перестань!

Сулла отдернул руки и спрятал их за спину.

— Малышка, ты сводишь меня с ума. Мы займемся любовью, едва вернемся, или моя плоть взорвется.

Валерия рассмеялась.

— Успокойся, я помогу тебе выпустить пар, если ты будешь вести себя благоразумно, — она наклонилась к его чреслам, и спустя недолгое время Феликс вздохнул с облегчением.

— У тебя волшебные губы, сестричка, но они не сравнятся с жаром и негой твоего лона.

— Ты обещал, — Мессалина прижала пальцы к его губам. — Нам надо многое обсудить, а ты думаешь о совершенно посторонних вещах. Если хочешь открыть собственный лупанар, ты должен стать серьезнее. Тем более нельзя упускать этот дом. Наследников у Пираллиды нет, а это значит, что дом перешел в собственность государственной казны, и его можно выкупить через подставное лицо. Я уже знаю, кого попросить об этом. Один из клиентов отца ко мне неровно дышит. Стоит только намекнуть.

— Я восхищаюсь тобой, моя муза! Ты такая умная! — сказал Феликс и против воли потянулся губами к точеной шейке девушки. — И такая соблазнительная…

Мессалина опять отпихнула его от себя, но без злобы, а с улыбкой.

— Потерпи же, ненасытный дурак, скоро приедем, — прошептала она ему на ухо.

Легче ветра мчался Германик по улицам Рима, перескакивая через сточные канавы и ловко уворачиваясь от льющихся помоев с верхних этажей нищих инсул. Его пару раз окликали разъезды вигилов, но он, не обращая на них внимания, бежал домой. Ему важно было узнать имя девушки, покорившей сердце с первого взгляда.

Разгневанные Агриппа и Клавдий уже ждали его в атриуме. Не внимая их упрекам, Германик сразу же спросил, кто такая сестра Фавста Корнелия Суллы Феликса, и услышал в ответ:

— Мессалина? Тебя интересует Мессалина? Но где ты встретил эту девушку в ночную пору? — это спросил Клавдий.

Германик хотел было прикусить язык, но Ирод тут же увел его в свои покои и выпытал все подробности.

— Итак, поздравляю! — язвительно сказал он. — Тебя угораздило влюбиться в одну из признанных красавиц Рима. Ее отчим намерен дать за ней огромное приданое, но метит уложить падчерицу в постель самого императора. Калигула пока о его планах не догадывается, но подозреваю, что эта семейка скоро начнет приводить их в исполнение. Но они не учли только одного.

— Чего? — с замиранием сердца спросил Германик.

— Того, что наш император без ума только от одной женщины в мире.

— Друзиллы? — наивно спросил юноша. Ирод погрустнел:

— Нет, от своей умершей жены. Юнии Клавдиллы. Я был знаком с ней. Ладно, ложись спать, — Агриппа хотел сменить тему, но юноша не отставал от него. — Ладно, в другой раз я расскажу тебе об этой роковой красавице. Ее смерть едва не ввергла Рим в пучину хаоса и безумия. А может, — добавил он еле слышно самому себе, — и ввергла.

Почти рассвело, когда в доме скрипнула потайная калитка на заднем дворе, и Мессалина с братом пробрались незамеченными в свое крыло дома. Слуги уже занимались утренней уборкой, из кухни запах аромат свежей выпечки, садовники поливали цветы, чтобы порадовать хозяйский глаз, и спешили на Велабр рабы за свежайшей снедью. Сегодня вечером ожидался торжественный обед в честь императора. И хотя готовиться к этому дню начали заранее, все равно дел было невпроворот.

Триклиний занавешивали драгоценными тканями, драили мозаичный пол. Искусные мастера закончили выкладывать его только неделю назад. Мозаика была гордостью главы дома, немалые деньги вложил он в этот заказ, но оно того стоило. Теперь пол в триклинии превратился в океан, где посредине на троне восседал грозный бородатый Нептун, а вокруг него резвились наяды, пышнотелые и грудастые, в кольце диковинных рыб и морских чудовищ. Хозяин дома, стоя посреди этого великолепия, мучительно раздумывал как бы так расставить столы и ложа, чтобы не закрыть эту красоту от взора приглашенных.

В суматохе никто не заметил, что хозяйские дети провели ночь вне дома и только что тайком пробрались обратно. Правда, одна из рабынь давно уже подсмотрела, как брат и сестра предаются разврату при каждом удобном случае, но из опаски быть отравленной молчала. Ей, как случайно посвященной, отныне вменялось охранять их покой и держать заднюю калитку открытой, когда они выбирались из дома по ночам.

Феликс и Мессалина, прежде презиравшие и не выносившие друг друга, теперь, к радости родителей, отлично ладили друг с другом… Домиция Лепида и Сулла Лукулл не могли не удивляться, почему дети так сблизились и не расстаются ни на миг. Знали б они, какие страсти кипят в их головках и какую бурю страстей скрывает невинное выражение красивых лиц.

Вот и этим утром мать, заглянувшая к дочери пожелать ей доброго утра, опять застала ее вместе с братом уплетающими вкусный завтрак. Лепида поцеловала курчавые макушки любимых детей и присела с ними перекусить.

— Ваш отец хлопочет спозаранку, встал с первыми петухами и лично всем распоряжается, — сказала матрона с улыбкой. — Но и вы что-то сегодня пораньше открыли глаза. Неужели суета в доме и вас разбудила?

Мессалина томно потянулась и зевнула, показав розовый язычок. Знала бы мать, что они еще и не ложились, а перед ее приходом едва успели остудить разгоряченные от любви тела.

— Я и забыла, что сегодня наш дом посетит Гай Цезарь, — промурлыкала девушка, откинувшись на подушки. — Надеюсь, нам позволят присутствовать на обеде как взрослым, а не заставят, как в прошлый раз, исполнять хвалебные песни в коротеньких туниках, чтобы гости умилялись хозяйским чадам. Это было ужасно, щеки мои до сих пор пунцовеют от пережитого стыда. Меня больше раздевали взглядами, нежели слушали.

— И меня, кстати, тоже, — ввернул Феликс. И они оба рассмеялись. Что правда, то правда!

— Нет же! Все было не так! — вскричала возмущенная мать, хотя не могла не признать правоту детей. — Но можете быть спокойны, больше этого не повторится.

— Слава Минерве, а то я уже позабыла все слова этих глупых песен! — ответила Мессалина.

Тая усмешку, Лепида вышла. А Валерия и Феликс вздохнули с облегчением и принялись обсуждать детали плана. Именно этот вечер казался им наиболее подходящим, оставалось лишь определить, кто в доме выступит козлом отпущения, когда пропажа денег будет обнаружена.

Отец и сын Вителлии прогуливались по Священной дороге, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать знакомых или принять чье-либо прошение.

— Говорил же тебе, отец, — всякий раз замечал Авл, — что надо было ехать в Саллюстиевы сады. Там бы мы смогли побеседовать без помех.

— А куда торопиться, сынок? — добродушно отвечал Луций. — Мы — хозяева Рима благодаря дружбе с Калигулой. И мне льстит всеобщее поклонение. К тому же у меня дела в базилике Юлия. Там сегодня слушается дело нашего дальнего родственника, и он просил меня свидетельствовать в его пользу. Как я мог отказать, если он принес мне огромный мешок сестерциев? А ты знаешь, что нам скоро придется выступить эдилами игр Аполлона, и деньги за такую ничтожную малость никак не помешают, когда впереди столько приятных растрат. Не знаю, как ты, а я в свой день собираюсь поразить Рим.

— Поделился бы идеей, отец! — ворчливо сказал Авл.

— Ну уж нет! Я долгое время вынашивал ее в себе! А если тебе не хватает фантазии. Обратись к профессионалам, которые зарабатывают этим себе на жизнь. Но не экономь, как обычно. Наш император не любит скупцов и обожает роскошные праздники. Кстати, сын, я намедни договорился о твоей помолвке.

Авл резко остановился, будто запнулся о камень. Прохожие посмотрели на него с удивлением. А отец, как ни в чем не бывало, продолжал идти вперед. В несколько гигантских прыжков Авл догнал его и потянул за тогу.

— Ты сказал, что договорился о моей помолвке? Ты с ума сошел! Я не намерен жениться, когда тебе вздумается. Я сам выберу себе невесту, когда решу, что время пришло! — возмущенно кричал Авл, нимало не заботясь, что привлекает внимание праздношатающихся.

Луций с невозмутимым выражением лица делал вид, что выкрики сына его не касаются. Наконец он снизошел до ответа:

— Это не обсуждается, сын мой! Поверь мне, я сделал хороший выбор. Петрония — девушка достойная, ее отец — консуляр и дает за ней огромное придание.

Крики Авла переросли в визг к восторгу невольных слушателей.

— Петрония? Так вот, значит, кто станет моей женой? Самая уродливая невеста Рима! Кажется, так ее прозвали? Да о ней песенки распевают на улицах, что вот чуть-чуть подожди, милашка Петрония, и придет к тебе посвататься сам Силен! Какой позор! О Юпитер Громовержец! Почему ты не поразил меня молнией при рождении! Да лучше умереть, чем пережить этот стыд! Да я столько вина не выпью, чтобы разделить с ней ложе! И думать забудь об этом, отец!

Зеваки вокруг быстро смекнули, о чем идет речь, и почему так возмущен Вителлий-младший, и новая сплетня понеслась быстрее стрелы по Священной дороге. Громкий хохот сопровождал отца и сына на всем пути до Юлиевой базилики. Авлу издевательски желали счастья и умоляли не спускать глаз с красавицы невесты, чтобы другие женихи не украли ее перед свадьбой. Авл шел и плакал, как маленький мальчик, и с ненавистью смотрел на широкую спину отца, который невозмутимо шагал вперед, и старательно пряча улыбку. Что ему переживания сына, если такого приданого еще не видывал ни один жених! Отец Петронии с радостью закрыл глаза на запятнанную репутацию Авла, который долгое время был любимым спинтрием похотливого Тиберия на Капри.

Ливилла собирала в саду цветы. Она с детства любила составлять букеты, сочетая великолепие редких цветов и трогательную прелесть полевых. Никто не мог превзойти ее в изяществе, и она очень гордилась этим, с удовольствием украшая свой дом изысканными букетами. Подруги и сестры с радостью принимали из ее рук эти дары. Вот и сегодня Ливилла особенно тщательно отбирала каждый цветок, безжалостно отбрасывая ненужный и постоянно прикладывая все новые и новые. Она стремилась достичь идеала и тихонько шептала молитву Юноне, чтобы та помогла ей примириться с вредной сестрой. Ливилла очень дорожила их дружбой, особенно сейчас, ведь после смерти Юнии и Друзиллы у нее осталась одна Агриппина. Энния Невия уже была давно списана со счетов, когда Макрон впал в немилость у Калигулы. А навлечь на себя гнев брата Ливилла боялась больше всего на свете — наверное, только гроз она опасалась сильнее.

Ненависть сестры ее угнетала, ведь прошло уже несколько дней, а упрямая Агриппина, обвинив Ливиллу в своем позоре, упорно не желала ее видеть. Все попытки примирения были безжалостно растоптаны грубостью и унижениями, сестра грозилась, что если Ливилла еще раз приблизится к ней, то она отхлестает ее по щекам так же, как поступила с ней теща Ливия Оцеллы. И девушка чувствовала, что на этот раз Агриппина сдержит свои угрозы.

Отбросив в сторону очередной цветок, Ливилла расплакалась. Она протянула руку к стоявшему на скамейке кувшину с вином и сделала большой глоток. Прохладное вино освежило. Новый глоток и новая уверенность, еще глоток, и краски вокруг засияли ярче, третий, и уже не так гложет тоска.

То, что ее жизнь внезапно дала трещину, Ливилла поняла совсем недавно. Тогда, когда Марк Виниций перестал проводить с ней ночи. Нет, он не изменял ей с гетерами, у него не появилась любовница, просто он охладел к ней. Было ли причиной отсутствие детей или еще что-нибудь, Ливилла не знала, но все ее старания вызвать мужа на откровенный разговор заканчивались тем, что он целовал ее мокрые от слез глаза, клятвенно уверял, что любит по-прежнему, а потом у Марка находились неотложные дела, и он оставлял ее одну, наедине со своими переживаниями. Все чаще Ливилла находила утешение в вине, легче было заснуть и не видеть сны. И грусть отступала.

Скандал с Агриппиной лишь прибавил ей душевных мук, и количество выпиваемых чаш удвоилось, хотя Ливилла понимала, что нужно искать выход из сложившейся ситуации. Если уж она теряет мужа и ничего не может с этим поделать, то сестру она должна вернуть любым способом. Со вздохом девушка подняла с травы букет, поправила ленту и пошла в покои Агриппины.

Около занавеса в ее спальню на страже стояла служанка.

— Прости, госпожа, — сказала она. — Агриппина не велела никого пускать к ней.

— Глупости! Я ее сестра, — возмутилась Ливилла, отталкивая рабыню с дороги. Служанка робко пискнула, но возражать не решилась.

Ливилла шагнула внутрь, задернув за собой тяжелый занавес. В кубикуле царила темнота, разгоняемая лишь тусклым огоньком светильника. Девушка замерла на пороге, выжидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Неожиданно до нее донесся протяжный стон, и тут Ливилла наконец разглядела, почему ее сестра решила уединиться. Она и Эмилий Лепид страстно и самозабвенно занимались любовью. Ливилла застыла, боясь пошевелиться и не зная, как выбраться обратно незамеченной. Постепенно она залюбовалась красивым Лепидом, который плавно и ритмично двигался, а Агриппиной, вторившей его движениям, изгибая свое совершенное тело.

Ливиллу неожиданно захлестнула такая волна зависти к сестре, что даже дыхание перехватило, а когда она наконец смогла сделать вдох, то он получился более похожим на хрип. Влюбленные резко обернулись, и гримаса ярости исказила прекрасное лицо Агриппины.

— Опять ты, проклятая прилипала! Убирайся прочь!

Рука Лепида с силой зажала ей рот. Он с улыбкой поднялся с ложа. А у Ливиллы будто ноги приросли к полу. Она смотрела, как он, обнаженный и невыразимо прекрасный, идет к ней. Девушка задрожали, повернулась, чтобы убежать, но запуталась в плотном занавесе.

Эмилий взял ее за локоть, повернул к себе лицом:

— Ты что-то хотела сказать, прелестная Ливилла? Можешь быть уверена, твоя сестра найдет время выслушать тебя.

Он метнул быстрый взгляд на Агриппину, и та недовольна поджала губы.

— Я… Я лишь хотела занести этот букет, — заикаясь, Ливилла протянула Лепиду букет. — Извините, что нарушила ваше уединение.

Все еще продолжая крепко сжимать ее локоть, Эмилий свободной рукой принял подарок.

— Какой красивый! У тебя изысканный вкус, моя Ливилла! Но куда ты так спешишь? Приглашаю тебя остаться с нами и повременить с остальными делами.

Изумленная Агриппина молча наблюдала, как Эмилий насильно усадил Ливиллу к ним на ложе. Растерянная девушка хлопала ресницами и теребила пальцами длинный локон.

— Располагайся, красавица, — хриплый шепот мужчины завораживал и не давал сорваться с места и убежать, чего Ливилла хотела сейчас больше всего на свете. Или не хотела? — Неужели тебя смущает наша нагота? Прикройся, Агриппина.

Он небрежно натянул покрывало на грудь девушки, хотя сам оставался нагим. Его плоть притягивала взгляд Ливиллы помимо воли, и она судорожно сжимала и разжимала пальцы. Лепида это откровенно забавляло.

— Соверши с нами возлияние Венере, и тогда мы отпустим тебя, — насмешливо сказал Эмилий и протянул чашу Ливилле. — Но ты должна выпить до дна, таков обычай, чтобы влюбленные не поссорились из-за оставшихся капель.

Агриппина не понимала, чего добивается Лепид от ее глупой сестры, но, боясь вызвать его раздражение, продолжала хранить молчание. Ее зеленые глаза сверкали злобой.

Едва Ливилла отставила пустую чашу, Эмилий вдруг обнял ее и приник губами к ее губам. Ливилла тщетно пыталась высвободиться из сильных мужских рук, а они уже смело ощупывали ее грудь.

Ливилла в панике не могла понять, почему сестра не приходит к ней на выручку. Эмилий уже почти сорвал с нее одежду и повалил на кровать, проникая пальцами все глубже и глубже. Ливилла почувствовала, что ее бедра увлажнились. Агриппина издала тихий смешок, видя, сколь тщетны попытки Ливиллы сопротивляться Лепиду. Он уже подмял ее под себя, стиснув в объятиях так крепко, что ей стало трудно дышать, и неожиданно с силой ввел свою плоть в ее лоно.

И тут Ливилла завопила так громко и отчаянно, что он испугался своей наглости и самоуверенности. Пользуясь тем, что его хватка ослабла, девушка вскочила и выбежала из спальни.

Вне себя от пережитого ужаса она неслась по коридору, будто тысяча фурий преследовала ее, и лишь когда очутилась в своих покоях, замедлила бег, совсем запыхавшись.

Невыносимо ныли плечи от грубых прикосновений Эмилия, и горело, горело огнем желания все внутри. Ливилла припала к чаше с вином и, осушив ее до капли, без сил упала на кровать. Пьяный сон быстро сморил ее, едва она закуталась в покрывало, намереваясь выплакаться.

— Ну и чего ты добился? — язвительно спросила Агриппина. — Уверена, что моя сестра сейчас уже жалуется Калигуле. Тебя упрячут в Мамертинум и будут судить, как насильника. Еще и меня за соучастие привлекут.

— О, нет, моя тигрица! Или я плохо знаю женщин, или уже через неделю она на коленях будет умолять меня овладеть ею. Вы, сестры цезаря, только разыгрываете из себя высокомерных недотрог, а в душе же вы — шлюхи, жадные до разврата, денег и власти.

Агриппина подняла руку, собираясь дать наглецу пощечину, но Лепид перехватил ее запястье и крепко сжал.

— Не смей никогда поднимать на меня руку, потаскуха! Иначе пожалеешь. Он с размаху ударил ее в грудь, да так сильно, что Агриппина перелетела через кровать и упала.

— Ты клялась слушаться меня, так держи свою клятву! Иначе твоя сестра заменит тебя на моем ложе. В ней слишком много нерастраченной страсти, присущей всем женщинам, которые мнят себя добродетельными и не изменяют супругам. Потом их точно с цепи срывает, видывал я таких.

— Зачем она тебе? Оставь ее в покое! Прошу тебя, любимый, заклинаю Венерой! Люби лишь меня одну! — Агриппина подползла и обхватила руками его колени.

— Э, нет! Меня уже охватил азарт! Я должен овладеть этой недотрогой! И у меня это почти получилось, а я люблю доводить до конца так хорошо начатое. И предупреждаю тебя, Агриппина: если посмеешь мешать мне, я исполню свою угрозу, и ты до старости будешь писать любовные письмишки Пассиену Криспу, умоляя его бросить свою грудастую жену, или принимать побои Оцелловой тещи, надеясь, что его супруга вскоре помрет. Впрочем, подобными им идиотами наш Вечный город просто кишит. А вот найти настоящего мужчину не так просто. Я ведь прав?

Лепид с вызовом посмотрел на стоящую перед ним на коленях Агриппину. И та молча склонила голову, соглашаясь. Наконец-то она осознала, что влюблена до безумия, и ей уже невмоготу разорвать этот порочный круг блаженства и унижений. Она теперь полностью зависела от его прихотей.

Неожиданно вкрадчивый голос служанки нарушил тишину:

— Господин! Тебя срочно желает видеть наш император!

— Ну вот! — выдохнула Агриппина. — Я тебя предупреждала. Эмилий рассмеялся:

— Тигрица! Это всего лишь служанка, а не преторианцы! Мало ли зачем я понадобился цезарю. Дождись меня!

Он вышел, а Агриппина от страха потеряла сознание.

XIX

Тому, что творилось в доме Фавста Корнелия Суллы Лукулла и Домиции Лепиды, поначалу никто не мог найти внятных объяснений. Но наутро после грандиозного праздника, который почтил своим присутствием император, начался сущий кошмар. Рослые рабы-охранники подняли спозаранку всех слуг; мужчин, женщин и даже детей бесцеремонно вытолкали в перистиль, велели молчать и ни на шаг не отходить от фонтана под страхом распятия. В полной тишине начался повальный обыск всех кубикул и покоев огромного дома. Вспарывались перины и подушки, засыпая перьевым снегом все вокруг, ломались дверцы шкафов и отлетали крышки ларей с зимними вещами. Наконец сам Сулла Лукулл вышел в перистиль. Челядь в ужасе взирала на своего повелителя. Уже успел просочиться слух, что из дома пропала немалая сумма денег.

— Я не намерен ждать, — в гробовой тишине произнес хозяин. — Либо вор признается сам, либо вы это сделаете за него. В таком случае, его распнут около этого фонтана. Но если через полчаса я не услышу его имени, то каждый из вас, презренные рабы, получит по десять ударов плетью и отправится на невольничий рынок.

Все до единого пали на колени, умоляя простить их. Даже мужчины рыдали, заламывая руки, а матери в ужасе прижимали к себе детей. И все отрицали, что причастны к происходящему.

— Господин, — вперед вышел пожилой управляющий, — мы служим в твоем доме уже много лет, наши дети родились здесь, и за все это время ни разу никто и асса не подобрал с пола. Даже новички, попавшие в дом несколько месяцев назад, и те вне подозрений, поскольку мои соглядатаи следят за ними. К тому же ваши покои охранял Атлас.

Сулла резко повернулся к огромного роста греку с такими мускулистыми руками, что, казалось, он мог без труда удержать над собой небесный свод, как и его знаменитый тезка. Атлас стоял, потупив голову.

— Так, — четко произнес Сулла. — Все свободны. А ты пойдешь со мной. Я уверен, что ты сможешь пролить свет на это происшествие, если, конечно же, сам не вор. И если это так, то, клянусь Марсом Мстителем, наказание твое превзойдет все муки Тартара!

Рабы разбежались, а Сулла уселся в таблинии за письменный стол и скрестил коротенькие ручки на объемистом брюшке. Атлас стоял напротив, едва ли не упираясь головой в потолок, и Сулле было прекрасно видно, как дрожат его мощные руки и как со лба падают на пол крупные капли пота.

— Твоя мать, Атлас, — вкрадчиво начал разговор хозяин, — помимо тебя вскармливала и моего сына Феликса. Я позволял вам вместе играть, когда вы были маленькими, и заниматься у одного учителя, чтобы моему сыну было не так скучно. Ты всегда превосходил его в кулачном бою и метании диска, а ему не было равных в риторике и математике. Кровные братья, вы выросли вместе, ты защищал его от нападок других господских мальчишек во время прогулок, за что тебя нередко били их охранники. Я всегда относился к тебе не так сурово, как к другим своим рабам, ты был избранным среди них. Пускай время и расставило все по своим местам, ты стал охранником моей семьи, а Феликс надел тогу совершеннолетнего и перестал тебя считать своим товарищем, но… ты по-прежнему оставался чуть ли не членом семьи, ведь я доверял тебе не только свою жизнь и жизнь своих детей, но и множество важных поручений, которые ты с блеском выполнял. Так что же случилось с тобой, Атлас? Почему ты стал вором?

Сулла замолчал, пристально глядя в лицо Атласа. Из глаз юноши текли слезы, смешиваясь с каплями предательского пота, пока он не выдержал и не вытер их рукой. Да, хозяин сказал правду. Он был избранным и любил господина, как родного отца. Но его дочь… Невозможно было признаться в том, что когда-то хозяин совершил роковую ошибку, приказав ему быть личным охранником Мессалины. Атлас влюбился в красавицу и не раз целовал ее следы на мраморном полу, припадая в исступлении к холодному камню. Ах, если бы она позволила ему поцеловать хотя бы свою сандалию, тогда сердце его разорвалось бы от счастья! Он тайно любовался ее нежным лицом, агатовыми глазами, буйным водопадом черных кудрей… А ее привычка облизывать губки розовым кошачьим язычком сводила его с ума.

Год назад он, не в силах более терпеть эти муки, попросил у Суллы, чтобы его перевели на другую должность, так, хотя бы, он мог реже видеть ее…

То, что произошло вчера, стало самым ярким мигом в его жизни. Даже если б кто-то сказал ему, что это блаженство будет стоить ему жизни, он все равно без колебаний согласился бы. Атлас закрыл глаза, полные жгучих слез.

Вот он стоит возле покоев господина, прислушиваясь к звукам музыки из триклиния и разговорам гостей. Коридор пуст, и все вокруг спокойно, хочется немного вздремнуть, но Сулла ясно дал понять, что большая сумма денег, накануне полученная от сделки, требует пристального внимания. Гости гостями, а сколько случаев уже было в Риме, когда вместе с пестрой толпой в дом проникали грабители и, пользуясь праздничной суматохой, опустошали хозяйские закрома. Не брезговали даже детскими игрушками.

Сумерки сгустились, но Атлас не стал зажигать скудный огонек светильника, он прекрасно видел в темноте. Вдруг тонкая фигурка скользнула в узкий коридор и замерла. Огни из триклиния ярко высвечивали ее сзади, и она пошла к нему, грациозно изгибаясь и плавно качая бедрами. Так красиво умела ходить лишь одна девушка на свете.

— Мессалина, — выдохнул он, пораженный, — что ты делаешь здесь? Почему не с гостями?

— Тсс, — передвигаясь с гибкостью кошки, она прижала тонкие пальцы к его губам. — Ты представляешь, что будет, если меня здесь застанут с тобой?

— Но зачем ты…

Она еще крепче прижала ладонь к его рту и зашептала на ухо, обдавая щеку горячим дыханием:

— Я давно знаю, что ты влюблен в меня, Атлас, — о боги, как мелодично прозвучало из ее уст его имя. — Но и ты не оставил меня равнодушной. Только вот ты совершил предательство, покинув меня.

Не помня себя от счастья, Атлас пал перед ней на колени, обхватив ручищами ее тонкие ноги.

— Я не в силах был дольше терзаться вблизи тебя. Если б ты хоть раз намекнула, что разделяешь мои чувства… Я бы мир положил к твоим ногам.

Мессалина задрала голову вверх, чтобы влюбленный глупец не смог заметить, как кривится презрительно ее красивое личико. Впрочем, она быстро овладела собой и, склонившись к нему, сказала:

— Сегодня наш единственный шанс быть вместе, сегодня меня просватают на этом пиру, и я уже не буду свободной. Я стану невестой одного знатного человека, и мы разлучимся навек, мой преданный охранник. Я знаю тайное место, где нас никто не увидит.

— Но, Мессалина, милая моя, я ведь не могу даже шагу ступить от этой двери. Твой отец…

— А что мой отец? Неужели ты боишься нескольких ударов кнута? А ведь ты мог бы обладать моим телом сегодня, и я бы подарила тебе драгоценный цветок невинности. Я давно уже дала себе клятву, что его сорвет только тот, кто пылко любит меня уже много лет, и кого не менее сильно люблю я. А ты испугался порки! Хотя невозможно, чтобы в такой суматохе кто-то пришел тебя проверить. Прощай же!

Она выпалила все это на одном дыхании и повернулась, чтобы убежать, но Атлас проворно перехватил ее и прижал к себе.

— Веди меня за собой, я весь твой! Даже если придется умереть за это счастье!

И, удаляясь от двери, он не заметил, как в оставленные им без присмотра покои скользнула темная тень.

И вот сейчас Атлас не мог посмотреть в лицо своего господина. Что с того, что Мессалина обманула его жестоко, что ее сообщник украл деньги, а она вовсе не была девственницей! Но те мгновения, что он сжимал ее в объятиях, показались ему лучшими во всей его недолгой рабской жизни.

Молниеносно он выхватил короткий меч, с силой вонзил его себе в живот, резко провернул и пал, бездыханный, к ногам господина.

Помертвев от ужаса Сулла, лишь смотрел, как умирает его любимец, как тает счастливая улыбка на его губах.

— Значит, все-таки это ты украл мои деньги, Атлас, — тихо произнес Сулла. Однако никаких денег в покоях раба не нашли, и дальнейшие поиски так же не дали положительных результатов.

Но господину не давала покоя странная предсмертная улыбка раба, у него возникло подозрение, что у Атласа был в доме сообщник, и деньги спрятаны у него. Ведь обыск не производился пока только в покоях жены и детей, а это как раз и могло быть доказательством, что соучастник — скорее всего, кто-то из членов его семьи.

Тяжело вздохнув, Сулла переступил через тело Атласа и вышел, скликая громким голосом охрану дома.

Домиция Лепида поначалу возмутилась, что в ее спальне будет произведен обыск, но под угрозами мужа сникла и просидела молча все время, пока рабы рылись в ее вещах. Денег они не нашли.

Настала очередь Мессалины. Девушка сидела, вжавшись в спинку кровати, черепаховые панцири, которыми было инкрустировано ее богатое ложе, больно впивались в кожу, но она боялась шевельнуться. Валерия прекрасно знала, что денег у нее не найдут, но также ей было известно, что их обязательно отыщут среди подушек у Феликса, а Феликс был отнюдь не такой мужественный и преданный, как Атлас, который предпочел умереть, не выдав ее, хотя она так бессовестно его обманула. Мессалина не строила иллюзий и всегда считала Феликса трусливым слабаком.

Поэтому она наконец решилась. Когда отец переступил порог ее спальни и уже задергивал за собой занавес, Мессалина одним прыжком подскочила к нему, крепко обняла и быстро проговорила:

— Отец, я знаю, кто вор. И хочу, чтобы выслушал меня. Я скажу его имя, если пообещаешь никого не наказывать.

Заинтересованный Сулла остановился:

— Что ж, дочка, рассказывай по порядку.

Она усадила отчима рядом с собой и, проникновенно глядя ему глаза, начала вещать сладким голосом сирены:

— Он обманом принудил меня помогать, понимаешь, отец! Обманом и угрозами! Он заставил отвлечь Атласа от двери в твои покои. Я и понятия не имела, зачем ему это. А он украл твои деньги и навлек позор на мое честное имя! Я не знаю теперь, как жить с этим! Прости меня, отец!

Из агатовых глаз покатились крупные слезы.

— Я до последнего боялась тебе сознаться! Но когда узнала, что добрый и преданный Атлас из-за него покончил с собой. Это так ужасно! Мне будет не хватать его! Он ведь с детства был нашим лучшим другом и всегда меня опекал как брат!

Мессалина расплакалась еще горше. Весь ее вид выражал глубокое раскаяние и растрогал отца.

— Милая моя! Я уверен, что ты ни в чем не виновата! Назови лишь имя! Неужели кто-то из вчерашних гостей?

Мессалина выдержала долгую паузу, размышляя, не назвать ли имя Калигулы. Хотелось бы ей увидеть реакцию отца! Что бы он сделал всемогущему вору?

— Это Феликс, — наконец произнесла она. — Только, пожалуйста, отец, не ругай его. Я уверена, что ему очень-очень нужны были эти деньги, иначе он не запятнал бы так себя.

Сулла в бешенстве взревел и понесся в спальню сына.

По его лицу Феликс понял, что отец уже все знает. Он только и успел упасть на колени, отчаянно крича, что это Мессалина, а вовсе не он, как был отброшен мощным ударом отцовского кулака.

— В деревню! В глушь! И видеть тебя не желаю, проклятый вор! Я даже асса не отпишу тебе в завещании, жалкий выродок! Ты еще смеешь клеветать на сестру, поганый вор!

Вбежавшая Домиция повисла на руке мужа, защищая своего ребенка.

— Не смей, Сулла! Не смей больше бить его! Лучше ударь меня за то, что я родила его! Отпусти его с миром! Пусть уедет!

Сулла из-под подушек уже выудил тяжело позвякивающий мешок.

— Вот они! Мои денежки! — он любовно прижал мешок к щеке.

— Старый скупердяй! — разъярилась Домиция. — Если б ты не экономил на своих детях, им не пришлось бы воровать у тебя! Это тебе позор, а не твоему сыну! Ему в деревне будет лучше, чем с тобой! Я тоже с ним уезжаю! Прочь из этого дома! И Мессалина тоже поедет с нами!

— Ну уж нет, — ответил ей Сулла. — Вы вдвоем можете убираться, куда вам угодно, а вот мою падчерицу не трогай! Сам император собирается просить ее руки!

Из-за двери неожиданно раздался радостный визг, и топот маленьких ножек быстро замер в отдалении. Сулла тяжело вдохнул и вышел. Домиция крепко прижала к себе Феликса и твердо сказала в спину уходящему мужу:

— Быть посему!

Будто на крыльях летела Мессалина по коридору и, очутившись в своей кубикуле, наконец-то смогла радостно закричать во весь голос.

Сбылась ее мечта! Все-таки Калигула обратил внимание на ее красоту и счел достойной своей руки! Вот теперь-то настанет долгожданная свобода!

Неожиданно за спиной она услышала чье-то тяжелое дыхание. Резко обернувшись, она увидела отца. Он все еще продолжал прижимать к себе мешок с деньгами.

— Ты уж прости меня, Мессалина, но я солгал твоей матери! Калигула ничего такого не говорил мне вчера, — виновато сказал Сулла.

Из ее уст вырвался возглас разочарования.

— Это был единственный способ помешать ей увезти тебя, — ответил он на невысказанный вопрос. — Но я обещаю, что сказанное мной сегодня непременно осуществится. Нет причин императору отказываться от такой красоты. Но, боюсь, он просто не намерен в ближайшее время жениться. В твоих силах заставить его передумать. На эти деньги, — Сулла потряс мешком, — мы накупим тебе красивых нарядов и новых украшений. Ты будешь самой прекрасной невестой Рима. Потрясенная Мессалина счастливо вздохнула и поцеловала руку отцу.

— А моя жена пусть отдохнет в загородном имении, где у Феликса будет время раскаяться в содеянном. Ручаюсь, не пройдет и месяца, как они оба будут на коленях вымаливать у меня прощение, а я подумаю, пускать ли мне их обратно.

С этими словами Сулла важно удалился.

— План провалился, лупанар открыть не удасться, я лишилась пылкого, но уже надоевшего любовника, но денежки все равно мои, — подвела итог Мессалина и радостным голосом кликнула служанку одеваться.

Ведь лавки на форуме не закрываются допоздна.

В июльские иды Клавдий вызвал Агриппу в таблиний обсудить важный вопрос.

— Меня тревожит, что Эмилий Лепид так сблизился с Калигулой. Наш цезарь и шагу не ступит теперь без его сопровождения. По Риму уже начали гулять сплетни, что Лепид — любовник Агриппины, — сказал Клавдий.

— Ну и что? — отмахнулся Ирод. — Агриппина свободна и, вероятней всего, скоро выйдет за него замуж. А с императором они дружны довольно давно, тем более, что Лепид был мужем Друзиллы. Кто знает, может, он решил проводить на погребальный костер всех сестер Гая по очереди. Это тоже почетная должность при дворе. Только вот Агриппина девушка молодая и здоровая, он может попасть в переделку, если сделает ставку на ее скорую смерть.

— Прекрати шутить, Ирод! — Клавдий с досады ударил кулаком по столу. Небольшой бюст Августа подпрыгнул, и он осторожно придержал его рукой. — Близкий мне человек…

— Ой, да знаю я твоего близкого человека, — издевательски протянул Агриппа. — Кассий Херея такой же старый сплетник, как и ты. Скоро Калигула выдернет ему жало, если тот будет продолжать болтать лишнее.

Кулак Клавдия вновь опустился на крышку стола, и несчастный бюст, не удержавшись, упал на пол и разбился вдребезги.

— Послушай же меня! Ты можешь не перебивать? Речь идет о важных вещах, — Ирод примирительно поднял обе руки, а затем продолжил молча полировать ногти, слушая вполуха Клавдия. — Хорошо, это Кассий Херея сказал мне по секрету, что Гай Цезарь намерен сделать Лепида своим наследником.

Ирод порывисто поднялся из катедры и изумленно уставился на Клавдия.

— Ты можешь таращиться на меня сколько угодно, но это так, — сердито сказал старик. — И я узнал еще одну новость. Ливилла уже две недели пьет и ни с кем не общается, ее брак на грани развода, у Виниция уже нет сил это терпеть. Во дворце что-то происходит, а тебе и дела нет. Законный наследник живет у нас под боком, а ты не делаешь ничего, чтобы дать ему возможность сблизиться с Калигулой. Ты занят скачками! И все время проводишь на играх. Так заговоры не создаются! Ты станешь сеять панику среди нас и торопить события, когда у тебя закончатся деньги, но, учитывая, как сильно везет тебе в последнее время, это произойдет еще нескоро. Я устал от римской жизни, мне приходится терпеть шутки и издевательства при дворе, видят боги, я уже на грани и все чаще мечтаю бежать из Рима в Капую. Меня держит лишь надежда на восстановление порядка в Риме, пока Калигула еще окончательно все не развалил.

— Надо же, мой друг, — произнес удивленно Ирод, — ты за всю свою длинную речь ни разу не заикнулся и не потряс головой. Представляю, как надоела тебе маска немощного идиота. — Клавдий невесело улыбнулся.

— Послушай же теперь мои доводы, мой старый друг. Да, признаюсь, увлекательные игры Аполлона немного притупили мое стремление к созданию четкого плана заговора. К тому же Макрон сейчас не в Риме, а мне хотелось бы обсудить все и с ним тоже.

— Не говори ерунды, Агриппа. Макрон тут совсем ни при чем. И уехал он лишь на пять дней. Пора действовать, а не выжидать. Плод должен созреть, прежде чем упасть в руки, а мы, как заботливые садовники, должны взрастить его, полить и удобрить.

— Пожалуйста, Клавдий! — взмолился Агриппа, — Избавь меня от своих заумных метафор! Говори, что ты хочешь предложить, и, клянусь Меркурием, я соглашусь со всем, что ты скажешь.

Клавдий тяжко вздохнул и сжал кулаки.

— Германику нужно покорить сердце Ливиллы. Если ее брак скоро завершится разводом, то сейчас самое время ему начать действовать. Если он войдет в императорскую семью, то встанет наравне с Эмилием. Устранить Лепида с дороги будет делом несложным, а там настанет очередь и самого Калигулы. Переворот станет возможен, если Германика поддержат сенат и народ Рима, а также его легионы. Но если преданность солдат можно купить солидным вознаграждением, то с другими составляющими этого треугольника будет все гораздо сложнее. Народ души не чает в Калигуле, а все из-за популярности его отца. А на то, чтобы римляне его возненавидели, уйдет время. Калигула своим безумием сам сократит этот срок, но нужен еще кто-то рядом с ним, кто толкнет его на безрассудные шаги. И этим человеком должен стать Германик Гемелл. Наш плод, прежде чем упасть, должен еще и основательно прогнить изнутри.

— Ну так поговори с нашим другом. — Ирод подошел к окну и бросил быстрый взгляд на солнечные часы. — А сейчас мне пора идти, сегодня в десятом заезде Евтих выводит Инцитата и Пенелопу в одной упряжке, а это самые быстрые кони империи. Я не должен пропустить этот триумф скорости и ловкости! Прости!

Агриппа, пользуясь откровенным замешательством Клавдия, выскочил из таблиния. Старик вздохнул. Скорей бы вернулся Макрон!

Клавдий прошел в перистиль, намереваясь отдохнуть в тени с рукописью Вергилия в руках и насладиться не столько чтением, сколько прохладой фонтана и игрой подаренных Агриппой золотых рыб. Но его любимая скамейка оказалась занята, на ней удобно расположился Германик Гемелл, занятый составлением какой-то бумаги, причем мраморный пол усеивали испорченные куски пергамента. Клавдий нахмурился. Что сказала бы его мать, увидев подобное расточительство дорогого материала? Старуху удар бы хватил, она своими руками отскабливала каждый лист, если текст утрачивал свою значимость. Когда-то она без зазрения совести поступила так с его первым трактатом по истории. Маленький Клавдий хотел порадовать деда подарком и доказать Августу, что он не такой дурак, каким его все привыкли считать.

Обратив внимание, как расстроен Германик и как дрожат его руки, держащие перо, Клавдий спросил, присаживаясь рядом:

— Что-то произошло, племянник? Неужели Ирод Агриппа надоумил тебя сделать ставку на бегах, и ты все спустил?

— О, нет, дядя! — поспешно ответил Германик. — Совсем другая забота гложет меня! Я влюблен, но никак не могу встретить девушку, которую видел всего лишь раз! Я нашел ее дом, и каждый день за ним наблюдаю, но все его обитатели будто вымерли. Дом пуст уже который день! И вот хочу написать ей письмо, чтобы оставить на пороге, вдруг хозяева вернутся.

— Я не знаком с этой особой, хотя до меня и доходили слухи, что дочь моего покойного друга Валерия Мессалы выросла замечательной красавицей. Но тебе следовало бы получше вникать в жизнь Рима. В этом доме случились большие неприятности, и его хозяин Корнелий Сулла Лукулл предпочел его оставить на неопределенное время и переехал на Целий, где у него не менее роскошный дворец.

— О, боги! Но что там случилось? Жива ли, здорова ли Мессалина? — в волнении вскричал Германик.

— Не волнуйся, она в безопасности! Просто брат Мессалины украл у отца крупную сумму, разразился скандал, отзвуки которого будоражат Рим уже целую неделю, и Сулла отослал его с матерью с глаз долой в загородный дом. Но ты бы лучше прогулялся на форум, где наши матроны посещают торговые ряды в базиликах и на Священной дороге. Там у тебя больше шансов вповстречаться со своей красавицей. Но, если хочешь завести с ней знакомство, лучше подкарауль ее в Саллюстиевых садах, девушки на выданье частенько там прогуливаются, чтобы знатные римские холостяки смогли приглядеть себе достойную невесту.

Конец фразы Клавдий договорил уже в одиночестве — быстрее орла Германик вылетел из дома в том направлении, куда сказал ему Клавдий. «О, Минерва! Надеюсь, он не вздумает и близко подойти к Мессалине! Иначе она примет его за сумасшедшего: тога в чернильных пятнах, всклокоченные волосы и красные глаза! Хорош влюбленный!», — с усмешкой подумал Клавдий и, с наслаждением вытянув ноги, развернул свиток. Что ж, важный разговор подождет до вечера! Но все же досада на это несвоевременное увлечение дочерью Мессалы угнетала, ведь Германик должен был заняться Ливиллой. А что теперь? Если ему еще и сказать, что сестра цезаря пьет? Клавдий покачал головой. Похоже, все его надежды на нового справедливого правителя оказались так же несбыточны, как и скорое возвращение в тихую Капую.

Стоило Германику попасть на форум, ведь про Саллюстиевы сады, он, естественно, не дослушал, как водоворот людской толпы захватил его и потащил за собой. Незадолго до этого распустили слух, что сегодня у Ростральной трибуны произойдет схватка между двумя знаменитыми гладиаторами, обладателями деревянных мечей, за право называться первым и сильнейшим в Риме. И сам цезарь захотел, чтобы эта битва прошла на форуме. Победителю будет даровано право проехать на колеснице императора по Священной дороге, а также открыть собственную школу гладиаторов. На бегу многие успевали сделать ставки, выкрикивая имена Римского Льва и Слона. Тут и там стихийно возникали стычки между сторонниками того или другого бойца, но прислушивающийся помимо воли к обсуждениям вокруг себя, Германик сообразил, что исход поединка предугадать не решается никто, ибо бойцы по силе и ловкости были равны друг другу. Гемелла тоже охватил азарт, но, к своей досаде, он обнаружил, что не захватил с собой ни асса. И он продолжал плыть в людском потоке, надеясь, что сможет занять местечко получше.

Около Ростр народ спрессовался так тесно, что яблоку негде было упасть. Германик приуныл, но заметил, как какой-то мальчишка опустился на четвереньки и нырнул в толпу, ловко пробираясь среди ног. Гемелл, внезапно решившись, последовал его примеру. Способ передвигаться оказался достаточно эффективным, несколько раз он слышал над собой возмущенные возгласы, его пытались схватить за ноги, но он уворачивался, правда, лишившись одной сандалии, ее, как трофей, кто-то, видимо, оставил себе.

Германик попытался подняться на ноги в первом ряду, и тут его схватил за шкирку какой-то толстяк.

— Куда прешь? Я здесь с утра торчу, чтоб занять местечко получше. Но назад дороги уже не было, людское море бурлило и не хотело расступаться, и никто не слушал возмущенного римлянина.

— Ладно уж, стой здесь, переписчик, — любезно разрешил он, приняв его чернильные пятна на одежде Германика как свидетельства принадлежности к этой почетной профессии.

Германик оказался зажатым между двумя потными толстяками так тесно, что даже не мог вздохнуть. Увидев, как на трибуну поднялся Калигула со свитой, он попытался окликнуть Тавра Статилия Корвина, но и пискнуть не смог. Он даже руку не мог поднять, чтобы зажать нос, ибо вонь от толстяков исходила неимоверная, они обильно потели и распространяли вокруг себя миазмы дешевого вина и чесночной баранины. Но, несмотря на это жуткое зловоние, место Германику удалось занять удачное, все-таки в первом ряду и как раз напротив Ростральной трибуны.

Перед началом схватк толпе пришлось еще немного потесниться, открывая проходы для гладиаторов, и Германика стиснули так, что у него затрещали ребра. Но он вовсю смотрел на знаменитых бойцов.

Римский Лев был огромен как Геркулес, и, видимо, из-за этого сходства, на его мощные плечи была накинута львиная шкура, голова которой покоилась поверх шлема. В одной руке он с легкостью нес огромную дубину, в другой — тяжелый щит, а к поясу прицепил острый меч. Половина зрителей приветствовала его громким ревом, от которого Германик чуть не оглох. Польщенный Лев в ответ разразился громовым рыком. И тут послышались не менее громогласные приветствия, ибо по живому коридору шел Слон. Изумленный Гемелл с восторгом смотрел на него. В своей недолгой жизни он не видел человека мощнее, толще и выше, чем этот гигант, казалось, высеченный из скалы. Его чресла скрывала набедренная повязка, он легко помахивал рыболовной сетью и угрожающе потрясал трезубцем. Он на две головы был выше Римского Льва и в два раза толще, ноги его напоминали стволы вековых дубов, а мускулы перекатывались под слоем жира на мощной груди и бицепсах. Мысленно Германик сразу же отдал победу этому настоящему титану из мифов и даже смог выдавить из себя восторженный писк. Соседи-толстяки неодобрительно на него покосились, видимо, они были поклонниками Римского Льва.

Едва соперники очутились друг перед другом, наступила мертвая тишина. Они долго смотрели друг другу в глаза, соревнуясь, кто первый отведет взгляд, а все внимательно наблюдали за этим пока еще бескровным поединком. По примете, так можно было определить победителя до начала схватки, правда, не всегда. Германик заметил, как ходят желваки на скулах Слона, а у Римского Льва глаза наливаются слезами, и тут они оба одновременно опустили головы. Теперь уже исход боя ведал один Марс.

Гладиаторы повернулись к императору и прокричали согласно традиции:

— Идущие на смерть приветствуют тебя!

Калигула равнодушно кивнул и махнул рукой, давая знак начинать.

Римский Лев быстро согнул руку в локте и метнул свою дубину в колени Слону, но тот неожиданно для такой мощной туши высоко подпрыгнул, и дубина пролетела мимо, врезавшись в ограждение. Народ в восторге взревел тысячью голосов.

Лев молниеносно выхватил меч и едва успел подставить щит, чтобы трезубец не вспорол ему бок. Его выпад был парирован рукой с сетью так ловко, что меч в ней запутался. Слон, обрадованный такой удачей, потянул меч на себя, желая обезоружить противника, но тот шипом на щите ударил его в незащищенное бедро. Первая кровь, к восторгу зрителей, окропила импровизированную арену, но послышались и крики разочарования, из чего Германик заключил, что Слона уважают больше.

Слон метнул трезубец в голову соперника, и тот начисто снес со шлема львиную морду, увлекая за собой шкуру. Римский Лев упал навзничь, но тут же перекатился на бок, уворачиваясь от брошенной сети. Изловчившись, он выдернул из ножен меч и, прикрывшись щитом, бросился на безоружного врага. Слон проворно отпрыгнул и со всего размаха опустил скрещенные кулаки на голову противника, напоровшись при этом на шип вверху шлема. Ладони его окровавились, и пока Римский Лев тряс головой, чтобы опомниться, Слон успел подобрать с земли свое оружие и снова метнул трезубец в спину врага. Пики трезубца пропороли насквозь Римского Льва, выйдя спереди из груди, и тот недоуменно, все еще оглушенный, посмотрел на этот источник дикой боли. Трезубец от мощного броска качался в его спине, зрители ревели от восторга, и Слон, прежде, чем набросить сеть на смертельно раненого, торжествующе поклонился императору, и это стало его роковой ошибкой. Падая плашмя на арену, Римский Лев дотянулся мечом до его щиколоток и наотмашь рассек оба сухожилия, заставив противника рухнуть на песок, а затем из последних сил вспорол его бедро, прежде чем навеки закрыть глаза.

Слон, поначалу не почувствовав боли, рассмеялся, но кровь вдруг стала фонтанировать с такой силой, что залила все вокруг в считанные мгновения. Лицо его покрылось мертвенной бледностью, руки безвольно поникли, он повалился рядом с Римским Львом и тоже испустил дух.

Зрители засвистели, недовольные скорым финалом, и уж тем более, результатом, на который поставили лишь единицы, и в мертвых гладиаторов полетели капустные кочерыжки и тухлые яйца, принесенные с собой, причем некоторые из этих посмертных даров щедро осыпали стоявших впереди. Первые ряды взревели, развернувшись к обидчикам, и вскоре на форуме закипела массовая драка.

Калигула с Ростр весело смеялся, большего удовольствия ему и не надо было. Германик Гемелл наконец-то высвободился из тисков двух толстяков, озабоченных лишь тем, чтобы их рыхлые тела остались без увечий в этой потасовке, и перелез через ограждение, крича во всю глотку Тавру Статилию. Преторианцы хотели отшвырнуть его обратно в гущу толпы, но Корвин вовремя заметил его и спас.

Калигула сразу же узнал нового арвальского брата и подозвал к себе.

— Здорово же тебя помяли в этой толпе, Фабий Астурик! Надо было назваться ранее и присоединиться к нам, твоя жреческая должность это вполне позволяет. Или ты еще не понял, что ты один из двенадцати избранных в Риме?

Германик виновато склонил голову и попытался оправдаться, но император возмущенно перебил его:

— Но как ты выглядишь? Тога в пятнах, измята и к тому же порвана! Прочь с глаз моих долой! И чтоб вечером был в моем дворце в новой одежде! Я объявлю выговор Корвину, он плохо за тобой приглядывает, ведь Ироду Агриппе ты, похоже, прискучил. Он всегда так: заводит себе нового друга, одаривает своим вниманием, повсюду таскает за собой, а потом бросает, как ребенок надоевшую игрушку.

Калигула ободряюще хлопнул Германика по плечу.

— Но пусть его! Забудь об этом изменнике, теперь ты с нами. Ты же племянник Фабия! Я буду заботиться о тебе, как он обо мне. И, кстати, где ты до сих пор живешь?

— С… сейчас у Клавдия, — от волнения Астурик не сразу ответил.

— Ха! Я мог бы об этом догадаться по твоему заиканию. Надеюсь, ты хромать еще не начал? — рассмеялся Калигула, а за ним и все, кто услышал эту шутку.

— Я скоро сниму себе комнату в инсуле, неудобно продолжать пользоваться его гостеприимством, — уже увереннее произнес Германик.

— Ай, брось! Переезжай в мой дворец! Свободных кубикул хоть отбавляй, а вечером я придумаю для тебя какую-нибудь должность, — предложил Калигула, и Германик от радости пал ниц, торопясь поцеловать его сандалию.

Счастливый и полный впечатлений, бежал он домой, но червячок все-таки проторил дорожку к его сердцу. Неужели Агриппа и вправду бросил его? А ведь обещал сделать цезарем…

Клавдия Германик застал на том же месте, в перистиле у фонтана, поглощенным изучением содержания толстого свитка. Он приветливо улыбнулся юноше.

— Удалось повстречаться с возлюбленной? Гемелл беспечно махнул рукой.

— На форуме была жуткая давка! Два гладиатора решили выяснить, кто из них лучший. Я еле выбрался из этой толпы!

И юноша поведал о невиданной схватке меж сильнейшими и гибели обоих. И тут же поразил Клавдия новостью:

— Сам Гай Цезарь предложил мне перебраться к нему во дворец. Он сказал, что определит меня на какую-нибудь должность. Он до сих пор чтит память о моем приемном отце.

— Да свидетельствуют мне боги, — ответил Клавдий, — Фабий Персик был достойным и уважаемым человеком в Риме. Когда ты уезжаешь?

— Немедленно. Ты сам все расскажешь Агриппе. Я давно не виделся с ним, он постоянно где-то пропадает, — в словах юноши прозвучала неприкрытая досада.

— Не волнуйся за него. Теперь вы чаще с ним станете видеться, он присутствует на каждом обеде императора. Но ты должен запомнить несколько рекомендаций, Германик, — твердо сказал Клавдий. — Я там не в чести, так что встречаться с тобой мы будем редко. Ты ведь еще не позабыл, зачем ты в Риме?

— Нет, дядя, — ответил Германик. — Мне хорошо известно, что я имею все права стать цезарем вместо Калигулы. И я намерен добиться цели!

— Тогда слушай меня внимательно. Ты должен сблизиться с его сестрой Ливиллой. У нее сейчас не лучший период в жизни, разлад с мужем погрузил ее в глубокую печаль, и до меня дошли слухи, что она стала злоупотреблять неразбавленным вином. Ты красив, умен, обходителен, недаром Ирод так долго тебя опекал, и, надеюсь, ты успел на него насмотреться. Если ты женишься на Ливилле, это будет твой счастливый шанс занять место в семье Гая Цезаря. Он так и не отпустил от себя Эмилия Лепида, несмотря на смерть Друзиллы, и тот достиг невиданных высот, и будет крепко держаться за свое место. Ходит упорное мнение, что бездетный Калигула может объявить его своим наследником. Так вот! Ты должен опередить Лепида и не дать ему зайти далеко. Эмилий — правнук божественного Августа по линии матери, и возможностей стать следующим цезарем у него больше. К тому времени, когда Калигула умрет, ты уже должен быть членом его семьи, потому что когда мы откроем Риму правду о твоем происхождении, женитьба на сестре императора будет лишь тебе на пользу.

— Но, Клавдий, я люблю другую девушку!

— Любишь — люби! Но дело прежде всего! Когда ты наденешь пурпурный плащ, любая в Риме станет тебе доступна! — сердито ответил Клавдий. — Ты не должен смешивать личные интересы с важными и первостепенными! Иначе незавидная ждет тебя участь, племянник!

Внимая этим доводам, Германик низко склонил голову, соглашаясь, хотя про себя думал, что Ливилла Ливиллой, а благосклонности красавицы Мессалины он все равно добьется в ближайшем будущем.

XX

Ливилла уже неделю не выходила из своих покоев. Ей было страшно оказаться лицом к лицу с насильником, а пожаловаться брату она не решилась. И все из-за вспыльчивой Агриппины, с которой она и так была уже довольно долго в ссоре.

В голове у нее царил страшный сумбур из-за произошедшего, она не могла избавиться от мысли, что ей понравилось, когда Лепид овладел ею, и, может быть, напрасно тогда она убежала. Размер его плоти намного превосходил размер плоти Виниция, и несравненным удовольствием было почувствовать подобную мощь. Ливилла пила вино, много вина, чтобы не думать о том, что ей давно уже пора признаться себе, что она влюбилась в Лепида, влюбилась в тот миг, когда увидела выражение его лица тогда, на пиру, когда Агриппина стояла перед ним на коленях. Столько мужского превосходства отражалось в его победной улыбке, что девушке захотелось, чтобы и ее он так же принудил к подобному безумству. Почему она не такая отчаянная, как ее сестры? Агриппина и Друзилла всегда бросали вызов обществу и, прежде всего, своим мужьям. Друзилла зашла даже слишком далеко, выставив напоказ связь с родным братом.

Мысли Ливиллы путались в пьяном угаре, она ласкала свое тело, даже не понимая иногда, чье лицо она представляет перед собой: Эмилия Лепида или Калигулы? Так не могло долго продолжаться, ей помнилось, как Виниций заходил к ней в кубикулу и зло что-то говорил, но, одурманенная вином, она в краткие моменты просветления не могла припомнить, о чем именно. Он тряс ее за плечи, она слабо отбивалась, и он отшвыривал ее точно тряпичную куклу и уходил, а ей хотелось больше всего на свете, чтобы он повалил ее на ложе и грубо овладел, заставив закричать от боли и наслаждения.

Тяжкий сон сморил ее за полночь, когда она вялой рукой отбросила пустую чашу, убедившись, что кувшин на этот раз слуги не стали наполнять вином. И она не смогла уже ничего потребовать заплетающимся языком, лишь упала на постель и уснула.

Ее разбудило ласковое поглаживание по щеке. С трудом разлепив распухшие веки, она увидела, что над ней склонилась Агриппина.

— Не пора ли прийти в себя, сестричка? Я сменила гнев на милость, узнав, как тяжело ты переживаешь нашу досадную размолвку. Ни к чему мне было так ругать тебя.

Ливилла попыталась пошевелить распухшим языком, но не смогла. Агриппина с ласковой улыбкой протянула ей чашу.

— Вот, глотни! Это поможет снять последствия твоего затяжного пьянства. Ты переполошила своим поведением весь дворец. Наш брат лично отругал меня из-за тебя, а Виниций вне себя от гнева. Ты совсем забросила мужа, он чувствует себя одиноким.

Ливилла с радостью осушила чашу, несмотря на противный травяной вкус, и тут же ее вывернуло буквально наизнанку рядом с кроватью. В ужасе она закричала:

— Ты отравила меня?

— Как ты была с детства глупа, такой и осталась, — вздохнула Агриппина, придерживая сестру за плечи во время последовавшего второго приступа тошноты. — Лекарь сделал этот отвар, чтобы очистить твое тело от избытка вина. К вечеру тебе полегчает, вернется здоровый цвет лица, и ты сможешь поесть. Не волнуйся, я не брошу тебя здесь одну, пробуду с тобой весь день, чтобы тебе не было одиноко. Может, Эмилий тоже зайдет тебя поддержать…

Ливилла подняла на нее испуганный взгляд:

— Не надо, прошу тебя! Я не хочу его видеть! Пусть лучше Марк придет ко мне. Я хочу извиниться перед ним.

— Виниций только что отбыл по делам императора в Сиракузы и вернется не скоро, он оставил тебя на наше попечение.

Ливилла без сил опустилась на подушки и закрыла глаза.

— Но я все равно не хочу видеть Эмилия Лепида, — твердо произнесла она.

— Но почему, сестренка? — сладким голосом пропела Агриппина. — Что плохого он сделал тебе? И ничего удивительного нет в том, что он возжелал тебя. Ты очень красива и соблазнительна. Вы бы прекрасно провели время, доставив друг другу несравнимое удовольствие.

Ливилла оторвала голову от подушки и с удивлением посмотрела на сестру. На миг ей показалось, что Агриппина не в своем уме.

— Но вы же любовники! Или он бросил тебя из-за меня? Тогда чего ради ты о нас так хлопочешь? Объяснись, Агриппина, мне непонятны эти хитросплетения.

— А что тут не понятного? — вздохнула девушка, пожимая плечиками. — Лепид все так же страстно любит меня, как и любил. Но он влюблен и в тебя. Мы с тобой очень разные, вот он и запутался, желая обладать и мной, и тобой. Ты — нежная, я — порывистая, ты — дивный белый лотос, я — алая роза. Ты же сорвешь и тот, и другой цветок, потому что они оба прекрасны.

Ливилла отвернулась. Как воспринимать слова Агриппины? Делить с Лепидом ложе, зная, что ее же сестра придет следом за ней? Какой-то бред. Скорее всего, Агриппина опять над ней издевается. И пора положить этому конец! К чему она бередит незажившую рану? Неужели Ливилла как-то дала ей понять, что сама влюблена в Эмилия? Не может быть!

— Послушай, сестра! — сердито сказала Ливилла. — Я запрещаю тебе надо мной издеваться и шутить на эту тему. Ты не заставишь меня поверить в подобное!

Агриппина совершенно искренне удивилась:

— Ата туманит твой разум, и Вакх ей помогает. Неужели ты думаешь, что я стану насмехаться над тобой? Лепид может и сам повторить тебе то же. Он сейчас ждет у твоих покоев, полный раскаянья и любовного томления. Я не ревную его, ты же моя сестра, моя плоть и кровь. Что в том дурного, если мы разделим одного мужчину на двоих. Это так возбуждающе интересно. Любовный треугольник, но заполненный внутри не ревностью и терзаниями, а безграничной любовью и наивысшим наслаждением.

Ливилла откинулась на подушки. Сладкие речи Агриппины смутили ее. Она всегда была добродетельна, даже в мыслях. А тут родная сестра предлагает ей такое! Супружеские измены в Риме — явление настолько обычное, что мужчины из этого даже тайны делать не будут, и частенько закрывают глаза, если у жены появляется любовник. Лишь бы он делал ей достойные подарки, которые как бы идут в погашение долгов.

И что теряет она сама, кроме никому не нужной чести? Виниций уехал, она свободна, к тому же трещина в их браке становится все шире и глубже. Он даже ничем не помог ей, не спросил, что заставило ее пить каждый день и отчего понадобилось впадать в пьяное забытье? Марк бросил ее одну с проблемами, даже не постаравшись узнать об их причинах.

И все же Ливилла попыталась использовать последний довод:

— Сестра, но что понуждает тебя уговаривать меня стать любовницей твоего возлюбленного? Неужели это не унизительно для тебя? Упрашивать другую разделить с ним ложе? Что происходит с тобой?

— А ты не видишь, что я люблю? Люблю безумно, безрассудно. Когда-то я так любила Агенобарба. Эти мужчины смогли укротить мой нрав, подчинить своей воле. А что может быть слаще, чем быть рабой любви и творить ради нее безумства? Если ты нырнешь за мной в этот омут, возврата не будет и тебе, но ты познаешь наивысшее наслаждение покоряться тому, кто может тебя покорить. Приласкать, а через мгновенье ударить? Заставить сделать то, чего ты не хочешь или не можешь? И когда ты пройдешь этот путь со своим любовником от величественной царицы до грязной рабыни, ты поймешь, каким волшебным может быть такой союз.

Ливилла задрожала, рисуя в воображении картины, описанные сестрой. Что ее жизнь? Скука, однообразие добронравия в то время, когда ее сестры и брат властвуют над чувствами и творят, что хотят. И вдруг все ее сознание заполнил образ темной прекрасной богини, и она узнала, чей это лик. Сама Юния смотрела на нее и улыбалась. Ливилла сморгнула это странное наваждение, и лик растаял. Но разум ее наполнился новым смыслом, а сердце распахнулось навстречу еще неизведанными чувствам.

Агриппина внимательно наблюдала за ее лицом, понимая, какая происходит в ней внутренняя борьба, и уже не сомневалась в ее исходе. Ведь в жилах Ливиллы течет та же кровь, что будоражит сознание Калигулы, жжет и делает такой безрассудной и необузданной ее саму и толкала на безумства Друзиллу.

— Пусть Эмилий зайдет! — с усилием проговорила Ливилла, и хотя румянец стыда не замедлил окрасить ее щеки, вдруг улыбнулась: — Ой, нет! Подожди! Мне надо предстать пред ним красивой и соблазнительной.

Июльские иды ознаменовались окончанием игр Аполлона, которые особым эдиктом Калигула продлил на два дня, подарив Риму веселье, азарт и бесплатные раздачи хлеба и зрелищ.

Везде, где бы ни появлялся император, его окружали любовь и всеобщее поклонение, переходившее в настоящее исступление. Восторженная толпа оттесняла рабов-носильщиков, и носилки с гордо восседавшим цезарем, римляне передавали с плеча на плечо, крича приветствия и пожелания счастья. Калигула купался в народной любви. Но сообщения вольнотпущенников, ведавших государственной и императорской казной, становились день ото дня все тревожнее. Гай Цезарь с возмущением выслушивал эти отчеты и неизменно приказывал разослать приказы проконсулам в провинция усиливать сбор налогов. Какое ему было дело до подвластных племен и народов? Все они должны обеспечивать Рим деньгами, рабами, гладиаторами, зверями для травли, а также провизией. Его распоряжения неуклонно выполнялись, а значит, так будет и впредь.

Однако он уже приглядывался к тем сенаторам, что выражали на заседаниях недовольство его расточительством, их слабые голоса пока еще тонули в большинстве тех, кто славословил его и почитал богом. И весы Фемиды должны были вскоре склониться не в пользу этого меньшинства. Доносители, изгнанные из Рима в начале его правления, уже получили негласное разрешение вернуться.

Германика Гемелла закрутил водоворот дворцовой жизни. Он и опомниться не успел, как оказался загружен новой работой: повсюду сопровождать Гая Цезаря и записывать его мысли, высказывания и различного рода пожелания, сортировать все это и напоминать императору о том, что тот собирался сделать, но позабыл. Это занятие оказалось не особо обременительным, но зато Германик под именем Фабия Астурика теперь присутствовал на всех пирах во дворце, располагаясь рядом с цезарем, консулами и прочими знатными людьми. Вскоре он знал каждого в лицо, запомнил их имена и всех старался очаровать своей обходительностью и внимательностью. Он слушал и подслушивал, так как был уверен, что в случае успешного исхода заговора это ему пригодится. Особенно он старался наладить дружбу с Кассием Хереей, легатами, центурионами и прочими офицерами, появлявшимися во дворце по долгу службы.

В короткое время он сумел очаровать всех приближенных цезаря, его клиентов и даже некоторых сенаторов и всадников. Уже прошел слух, что, если твое прошение взялся передать цезарю сам Астурик, то оно непременно и очень скоро будет рассмотрено. Причем, Фабий это делал совершенно бескорыстно, с неизменной улыбкой отвергая все подарки и подношения. Он быстро схватывал премудрости судейских тяжб, урывками стараясь изучать законы XII таблиц и манипуляции судейских, для этого он в утренние часы ходил в базилики форума поприсутствовать на заседаниях и записывал все речи: обвинительные и защиты, а по ночам совершенствовал почерк и много читал. Такой образ жизни уже через месяц привел его к переутомлению, он несколько занемог, и сам Гай Цезарь велел Ливилле поухаживать за своим любимцем.

Агриппина и Ливилла уже давно сошлись во мнении, что Астурик им не нравится. Вернее, они прислушались к суждениям Эмилия Лепида. Он считал, что новый любимчик Калигулы оттеснил его в глазах Гая, и никакие доводы сестер, что это не так, не могли убедить Лепида в обратном. Эгоист по природе, он хотел быть единственным и неповторимым для всех. Поэтому Эмилий при каждом удобном случае ставил ему палки в колеса, острил на его счет и пытался очернить в глазах Гая, но Калигула лишь добродушно отмахивался и говорил, что Астурик — племянник его дорогого друга, и поэтому он готов закрыть глаза на все его промахи, которых, кстати, становилось все меньше. Фабий несомненно был обаятелен и талантлив.

Ливилла со вздохом подчинилась требованию своего брата и взяла под свой контроль, как и чем потчует Астурика дворцовый лекарь. Она досадовала, что ей приходится сидеть у постели больного и кормить его с ложечки целебным бульоном. Больше всего ей хотелось присоединиться к сестре и их общему любовнику, с которыми она целыми днями разъезжала по театрам, торговым рядам и баням. Жизнь текла весело и беззаботно, девушка была счастлива, оттого что решила поддаться соблазну и уговорам Агриппины и ни разу об этом не пожалела. Виниций за месяц написал ей из Сиракуз три коротеньких письма, последнее она даже читать не стала, и свиток валялся в ее покоях нераспечатанным. Ливилла уже решила, что, едва он вернется, будет просить его о разводе.

Вот и сегодня она сидела у постели больного и смотрела, как на его щеки постепенно возвращается румянец.

— Скоро ты будешь совсем здоров, Астурик, — равнодушно произнесла она дежурную фразу и с удовольствием потянулась, расправляя затекшую спину.

— Я и сейчас здоров, моя красавица, — мило улыбаясь, ответил ей Фабий. — Просто за всеми своими обязанностями я позабыл, что нужно есть и спать.

— О, Венера, — Ливилла улыбнулась ему в ответ. — Но, похоже, твоя должность тут ни при чем. О пище и сне забывают лишь те, кого поразил стрелой Амур. Признайся, кто же эта девушка, ради который ты обрек себя на голодную смерть?

Фабий стыдливо опустил глаза:

— Признаться тебе? Ни за что! Ты слишком хорошо с ней знакома. Заинтригованная Ливилла тут же попалась на эту приманку и принялась требовать у юноши назвать имя.

— К чему тебе ее имя? Ведь она совсем не замечает меня. Какие б знаки внимания я ей ни оказывал, она не придает им значения. Она удостаивает меня лишь легким кивком прелестной головки, когда я, сталкиваясь с ней во дворце, произношу слова приветствия.

— Не может быть! — возмутилась Ливилла. — Ты очень красивый, статный, тебя ждет большое будущее, у тебя такие восхитительные волосы цвета золота и ярко-синие глаза, как васильки в саду. Ты — мечта любой девушки! А твоя улыбка сияет и завораживает. В тебя невозможно не влюбиться!

Астурик с притворным удивлением посмотрел на девушку.

— Очень странно! — нараспев произнес он. — А я-то, глупец, считал, что она меня не замечает.

До Ливиллы не сразу дошел смысл его слов, а затем она вспыхнула и убежала. Астурик, глядя ей вслед, искренне надеясь, что рыбка попалась на крючок, а если так, то осталось лишь подсечь половчее. Порог кубикулы переступил новый посетитель.

— Ой, дядя Клавдий! Как я рад тебя видеть! — воскликнул Фабий.

— Я беспокоился, до меня дошли слухи о твоем нездоровье, — сказал старик.

— О, пустяки! — махнул рукой Фабий. — Надо было лишь выспаться и вдоволь поесть.

— А тебя что, не кормят и спать не дают? — удивился Клавдий.

— Ну что ты! Я просто стремился поскорее вникнуть в жизнь Рима, ведь я толком-то нигде и не был. А тут столько лиц, событий! Не хотелось терять понапрасну время на сон и еду.

— Я рад, что твоя болезнь оказалась простым переутомлением, — с облегчением вымолвил Клавдий. — По пути сюда я столкнулся с Юлией Ливиллой. Она, мне показалось, была чем-то расстроена.

Фабий мечтательно улыбнулся.

— Я просто признался ей в любви, дядя Клавдий. И она убежала.

— А ты и вправду влюблен в нее?

Астурик фыркнул.

— Вот еще! Она мне противна. Подбирает объедки за своей сестрой и бегает на ложе к Лепиду, едва Агриппина покидает дворец. Один раб мне даже сказал, что они частенько занимаются любовью втроем, причем Ливиллу заставляют смотреть, как совокупляются ее сестра и Лепид, или же делать совсем непотребные вещи, о которых мне лучше промолчать. Никогда не думал, что бывают такие гадости. Но ты велел мне соблазнить ее, вот я этим и занят.

Клавдий ласково потрепал его по плечу.

— Ты умно поступаешь, Германик Гемелл, что слушаешь умные советы и держишь истинные чувства в глубине души. Брак с Ливиллой — это то, к чему ты сейчас должен стремиться. И пусть тебе примером будет сам Лепид. Этой весной Калигула насильно, шутки ради, поженил их с Друзиллой, и она вскоре скончалась. Но, кто знает, не извел ли он ее ядом, разыгрывая роль заботливого мужа? Зато теперь он живет как хочет, и творит что пожелает. Он член императорской семьи и любимец цезаря. А если его позиции пошатнутся, то он быстро женится на одной из сестер. Хотел бы я, — Клавдий усмехнулся, — чтобы ему досталась бешеная Агриппина, она с ума сведет каждого, кто сблизится с ней. Очень уж несносная и отвратительная особа!

Астурик рассмеялся, поскольку уже успел в этом убедиться, на каком-то обеде, проявив долг вежливости к сестре императора, он хотел поухаживать за ней, а она выплеснула ему в лицо вино из чаши под громкий смех присутствующих. Если б он тогда не сумел достойно ответить ей, то, наверное, не смог бы завоевать всеобщее уважение. Фабий тогда заплатил Мнестеру и его товарищам-актерам, чтобы они тут же разыграли ателлану, где была подобная сцена, но все действо оканчивалось избиением строптивой розгами.

Над Агриппиной в открытую начали насмехаться, мол, если она задумает повторить подобное, то у Астурика будут все права поступить с ней так же за это унижение, причем сам Калигула пригрозил сестре и потребовал вести себя скромнее. Этого гордая Агриппина вынести не смогла и сбежала с пира.

— Ты уже видел Валерию Мессалину? — поинтересовался Клавдий.

Юноша грустно опустил голову.

— Она всякий раз ускользает от меня. Я видел ее мельком два раза, она ехала в носилках вместе с отчимом, и приблизиться было невозможно. Она — скромная и добропорядочная девушка, ее оберегают от ненужных знакомств. Вероятно, она уже помолвлена с каким-нибудь знатным и богатым господином. К чему ей такой неудачник, как я?

Клавдий хитро прищурился.

— Ты прав, Германик! Выбрось ее из головы, она даже внимания не обратит на тебя с ее красотой, молодостью и богатством, а ее отчим никогда не примет твою кандидатуру на роль жениха. Лучше полностью сосредоточься на Ливилле. Ведь и эта пташка может упорхнуть, если Лепид окажется расторопнее тебя. Он ведь еще не совсем потерял разум, чтобы жениться на Агриппине. Вскоре кроткая Ливилла покажется ему привлекательней на роль жены, и он бросит ее сестру без сожалений.

Гемелл брезгливо передернул плечами, и гримаса отвращения исказила его лицо.

— Даже не представляю, как я заставлю себя прикоснуться к Ливилле после того, что слышал. От нее к тому же несет вином, как от пьяницы! Как страшна и несправедлива жизнь, если чистую и невинную девушку придется забыть ради грязной подстилки, и лишь из-за того, что вторая — сестра самого императора. Но я смирюсь, дядя Клавдий! Главное, стать тем, для чего я был рожден твоей сестрой и сыном Тиберия!

Клавдий с облечением улыбнулся и распрощался. Он был несказанно рад, что юноша внимает его советам без раздумий и излишних сомнений. Безусловно, из него получится хороший император Рима.

Эмилий Лепид шел коридору, насвистывая песенку, как вдруг столкнулся на повороте с Ливиллой.

— Куда спешит моя красавица? — спросил он, заключая ее в объятия.

— Да никуда особенно, — смущенно ответила она, обвивая руками его шею. Они слились в жарком поцелуе.

— У меня есть немного времени, — сказал Эмилий. — Не соизволишь ли пройти со мной? Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

Они углубились в сад, где нашли пристанище на мраморной скамье среди цветов. Ливилла принялась жарко целовать любовника, но он отстранил ее.

— Послушай, Юлия, мне нужно поговорить с тобой.

Ливилла протестующее приникла поцелуем к его губам, заставляя молчать. Лепид сердито оттолкнул ее и схватил за руки.

— Немедленно прекрати! Разговор настолько важен, что не терпит отлагательств. Ну, не плачь, любовь моя, — смягчился он, видя, как ее голубые глаза наполняются слезами. — Мне и впрямь нужно кое-что узнать от тебя.

— Ну ладно, я и не думала сердиться, — Ливилла улыбнулась.

— Скажи мне, что ты думаешь о Фабии Астурике?

Девушка усмехнулась, припомнив его недавнее неловкое признание в любви.

— Да ничего я о нем не думаю. Обычный юноша, хочет добиться расположения брата и получить какую-нибудь хлебную должность, — пожала она плечами. — Не пойму, чем он так мог заинтересовать тебя.

— Я ведь рассказывал вам с сестрой об убийстве гетеры Пираллиды.

— Конечно, я помню, как торжествующе хохотала Агриппина, рискуя навлечь гнев богов. Она ненавидела эту женщину.

— Так вот. С места преступления я унес то, что могло бы указать на убийцу гетеры. В ее пальцах были зажаты волосы. Судя по их длине, они были похожи на женские, хотя до сих пор в Риме есть мужчины, предпочитающие отращивать их и завязывать сзади в хвост на старинный манер. Бывший муж Друзиллы Кассий Лонгин долго носил подобную прическу.

Ливилла начала ерзать на скамейке от нетерпения, не понимая, к чему этот странный разговор.

— Но цвет этих прядей столь необычен, что когда я заглядываю в ларец, где храню их, то вижу перед собой будто расплавленное золото. А у Фабия Астурика, несмотря на короткую прическу, видно, как вьются у него волосы и, самое главное, цвет у них такой же. Я сравнил эти пряди с каждым, кого знаю, лишь у него волосы напоминают расплавленное золото. Я подозреваю, что он убил Пираллиду.

Ливилла в ужасе вскочила.

— Нет! Не может быть! Он мил и очарователен. И он — племянник Фабия Персика! К чему ему было бы убивать какую-то гетеру, которую он даже не мог знать? Астурик совсем недавно в Риме! К тому же ты говорил, что в доме гетеры убийц было двое.

— Какая разница, двое или трое, глупая гусыня, — рассердился Лепид. — Я говорю тебе, что волосы одинаковые. И я уверен, что Пираллиду придушил, а потом повесил этот Астурик! И не такой уж он милый! Втерся ужом в доверие к нашему императору, стал авральским братом, теперь ходит за ним по пятам, прислуживает, желая стать незаменимым.

— Ты просто ревнуешь его к Гаю. Боишься, как бы он не стал ему ближе, чем ты. Ты же в курсе этих слухов, что он намерен тебя объявить своим наследником, если у него не появится ребенок мужского пола.

Лепид наотмашь ударил ее по щеке, да так, что Ливилла затылком стукнулась о спинку скамьи. Она сжалась и широко раскрытыми от ужаса глазами уставилась на своего обидчика. Эмилий замахнулся:

— Заткнись, курица! Правду говорят, что у тебя нет мозгов! Я изобью тебя, если посмеешь еще мне перечить. Не смей защищать убийцу, иначе я предъявлю цезарю это доказательство и скажу, что убивал он гетеру по просьбе твоей сестры.

От этого наглого вранья Ливилла обомлела.

— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Что плохого сделала тебе Агриппина? Я думала, ты любишь ее.

Эмилий расхохотался, и страшен был этот смех.

— Твоя сестра узнает, что именно ты донесла на нее. И гнев ее будет страшен. Она лично свернет тебе шею. А уж потом Калигула придумает и ей кару. А я останусь единственным его любимцем. Неплохо придумано?

Ливилла была на грани обморока. Неожиданно Лепид резко привлек ее к себе и осыпал поцелуями.

— Испугалась, моя птичка? Я пошутил. Я люблю вас обеих, но ты иногда своим упрямством доводишь меня до исступления.

Ливилла дрожала от страха, и он, чтобы успокоить ее, прибег к испытанному мужчинами способу. Страстная любовь после побоев. Через полчаса она уже рыдала у него в объятиях и клялась в верности.

— Я хочу, чтобы ты сблизилась с Астуриком и узнала для меня, кто он на самом деле. Мне слабо верится в его родство с Павлом Фабием Персиком.

Эмилий не хотел быть до конца откровенным с недалекой девушкой. Ведь только слово Клавдия Тиберия сыграло свою роль, чтобы Калигула поверил, что Астурик — родственник его любимого друга. А именно Клавдия видел тогда Лепид выходящим из дома Пираллиды. Он уже составил списки тех, за кем нужно пристально наблюдать. Фабий Астурик, Ирод Агриппа, Невий Серторий Макрон и Клавдий Тиберий. Инстинктивно он чувствовал витающую в воздухе угрозу, но не мог понять, от кого именно она исходит и в чем может обернуться для Гая Цезаря.

Если он будет начеку, то упредит удар и не даст заговору разрастись. К тому же не имея на руках доказательств наличия такового, он не сможет донести ни о чем императору. К тому же Клавдий — дядя Калигулы.

Лепид оставил Ливиллу в саду и ушел. Приближалось время начала скачек в Большом цирке, а у него было сделано несколько ставок.

Первой мыслью Ливиллы, едва затихли шаги ее любовника, было кинуться в свои покои и успокоиться, налив в чашу прохладного вина. Но она сдержалась. До ее ушей уже начали долетать чужие шепотки о том, что она превратилась в пьяницу. В Риме никто не уважал матрон, которые злоупотребляли вином, а она ведь сестра императора. Что будет, когда и до Гая дойдут эти нелицеприятные слухи? Гнев будет страшен и необратим.

Щека горела от удара, Ливилла хотела окликнуть кого-нибудь из рабов, чтобы они принесли что-нибудь холодное, но постеснялась. Опять пойдут кривотолки. Многие же видели, как она с Лепидом выходила в сад.

Впервые мужчина поднял на нее руку и грязно оскорбил. Раньше ругательства в ее адрес могли отпустить сестры, но Юния Клавдилла заставила всех ее уважать, одарив своей дружбой и доверием. Ливилла не могла понять, почему она позволила Эмилию так с собой обращаться?

Марк Виниций всегда был с ней обходителен, окружал ее заботой и вниманием, даже голоса никогда не повысил. Ей вспомнились недавние слова Астурика о том, что она прелестна, и говорил он это так нежно. Так почему же Эмилий Лепид так груб с ней и бесцеремонен? Да, он приводит ее в трепет и неистовство, она жаждет близости с ним, но должна ли она подвергаться унижению за свою слабость?

А как неприступно держала себя Клавдилла! Мужчины падали ниц к ее ногам, она сводила их с ума, манипулировала, толкала на безумства, кружила им головы. И уж вряд ли позволила бы кому-либо из них поднять на себя руку! Ни у кого даже и мысли б не возникло попробовать приручить ее подобным образом. Это Агриппина — любительница подобных эскапад, ее драки с Агенобарбом смаковал весь Рим, а они оба от этого получали извращенное удовольствие. Эмилий Лепид, хотя ему и далеко до дикого Домиция, тоже укрощает ее порой побоями и заставляет унижаться при людях, чего только стоит подсмотренная сцена на пиру.

Ливилла уже давно догадалась, что для Эмилия она просто прихоть, мимолетная цель, он попользовался ею и решил, что она теперь станет его рабой, как Агриппина, но, смотря правде в глаза, он ценил ласки сестры намного больше, их совокупления отличались необузданностью и страстностью, а с Ливиллой он занимался любовью как будто впопыхах, лишь бы сделать ей одолжение.

Обида захлестнула девушку. Она достойна лучшего, чем оскорбления и побои! Первым порывом, сразу подавленным, было устремиться вслед за Виницием в Сиракузы, попробовать начать сначала, но потом перед ее глазами предстало красивое лицо Фабия. А почему бы не попробовать обрести с ним себя, а значит, и новое счастье, новую судьбу? Сердце подсказывало, что с Марком все кончено, их союз изжил себя, ведь она так и не смогла родить ему ребенка, хотя он так долго этого ждал.

Пора разорвать узы гибельной страсти! Ни к чему было слушать сладкие речи сестры и кидаться, очертя голову, в чужой омут. Ливилла тряхнула длинными волосами и поднялась со скамьи. Но потом снова присела, задумавшись. Поспешное признание Фабия в любви вдруг показалось ей неискренним. Не пытается ли и он воспользоваться ею, как Эмилий? Ах, лишь в одном была она сейчас уверена: от Лепида нужно держаться подальше и не позволять ему помыкать собой.

XXI

Невий Серторий Макрон, сжав кулаки и сердито сдвинув брови, стоял напротив Клавдия Тиберия и выговаривал ему за бездействие: — Я не виноват, что мой отъезд затянулся, но вы вполне самостоятельные люди и могли бы обойтись без моих подсказок. В конце концов, не я организатор, а Ирод Агриппа. Он притащил сюда этого юнца и все это затеял. Ты, вообще, когда видел его в последний раз?

Клавдий тяжело вздохнул.

— Ирод сейчас больше увлечен ставками на скачках. Весь Рим точно сошел с ума, наш император каждый день устраивает заезды, римляне толкутся у Большого цирка с раннего утра, ожидая его появления и начала бегов. А к вечеру Калигула дает роскошный обед или едет к кому-нибудь из друзей или сенаторов. Жизнь в Риме похожа на затянувшийся праздник.

— Так и что? — резко спросил Макрон.

— Я сам боюсь предпринимать какие-либо шаги, к тому же во дворце меня не слишком-то жалуют. Любой из друзей цезаря может поиздеваться надо мной, даже приглашенные актеры, и те считают своим долгом за мой счет насмешить остальных гостей. Знаешь, что они вытворяли в прошлый раз? Когда я, утомленный изобильной едой и немалым количеством вина, задремал на своем ложе, эти болваны сняли с меня сандалии и приладили их к моих ладоням, а затем резко разбудили. Слышал бы ты громовой хохот, когда я подскочил и принялся ими тереть лицо. Гай Цезарь смеялся громче остальных.

Макрон склонил голову.

— Да уж, представляю, как тебе было обидно.

— Но наш Германик Гемелл меня радует. Он очень смышленый и сообразительный юноша. И цезарь с каждым днем ценит его все больше. Он уже завел достаточно много хороших знакомств, регулярно посещает суды, учится искусству оратора. Он даже немного приболел недавно от переутомления. И наш император приставил ухаживать за ним Ливиллу.

— О! — изумился Макрон. — Неужели?

— Я навещал его и настаивал, чтобы он обольстил ее, дабы заручиться ее поддержкой.

— Весьма дальновидно, — заметил Невий Серторий.

— Дальновидно, но весьма трудно. В семье цезаря произошли некоторые перемены, нравственность и добродетель его сестер весьма пошатнулись. Если раньше только Друзилла, благодаря попустительству Лонгина, была способна на подобные безумства, то теперь по ее стопам пошли Агриппина и Ливилла. К тому же Ливилла стала злоупотреблять неразбавленным вином.

«Слышала бы об этом Энния, — подумал Макрон. — Надо будет запереть ее дома, иначе она станет подражать любимым подругам».

— Агриппу надо выводить из игры, он ненадежен, — подвел итог Невий Серторий. — Пока у него есть деньги, он не станет содействовать заговору, но едва они закончатся, он или будет помогать, или попросту продаст нас.

Клавдий закивал головой.

— Нам придется ускорить события, иначе мы упустим время. Гай Цезарь задумал создать новую жреческую коллегию. Вступительный взнос за право исполнения новых обязанностей настолько неприлично велик, что я подозреваю, что он намеревается обожествить своего отца. Это назначено на конец сентября, а ведь он уже переименовал этот месяц в германик. Все пока держится в строжайшей тайне. Я случайно услышал разговор Калигулы с Эмилием Лепидом.

— Я понял твою мысль, — ответил Макрон. — Время неумолимо. Вернувшись, я сразу уже узнал от доверенного человека, что против меня скоро начнут обвинительный процесс.

Клавдий ахнул.

— Вот так мой император благодарит меня за неоценимую помощь, — сказал Невий Серторий. — Но для осуществления заговора есть одно важное препятствие. Это капса с письмами твоей сестры и записка от Эвдема, подтверждающая отцовство Сеяна.

Клавдий махнул рукой.

— Мы ведь предъявим сенату и народу Рима подлинное письмо Ливиллы и свидетельство Фабия Персика.

— Твоя сестра перемудрила с письмами. Тебе не кажется? Она рассылала их слишком часто. Сенат примет ту правду, которая ему будет выгодна. Мы не можем предсказать, что если после гибели Калигулы всплывет эта капса, то наши сенаторы поверят ей больше, чем сомнительному юнцу, — возразил Макрон.

— А думаешь, Невий Серторий, что мое слово ничего не будет значить в этой ситуации? Я же брат Германика и дядя цезаря. К моему мнению прислушаются в сенате.

— Я уже все сказал. Мы не должны бросать тень на будущего цезаря, а тем более подозрение в незаконном рождении. Его репутация обязана быть безупречной. Нам повезло, что Гай Цезарь тогда не дал этой капсе ход и не стал обнародовать ее содержимое. Капсу с письмами необходимо выкрасть. Тебе известно, где Калигула держит ее?

Клавдий пожал плечами.

— Откуда знать об этом мне? Я не вхож в его покои.

— Жаль. Но ты говорил, что Германик Гемелл сблизился с Гаем. Вот пусть он и займется этим. Я подробно опишу, как она выглядит. У нее трещина на деревянной крышке. Скорее всего она в его таблинии среди других свитков. Вряд ли Калигула оборудовал для нее специальный тайник.

Валерия Мессалина в сотый раз придирчиво осматривала себя в зеркале. Отполированный металл послушно отражал совершенную красавицу с буйным водопадом кудрей в бледно-зеленой столе, расшитой жемчугом. Но Мессалину что-то в ее наряде не устраивало, она с досадой скинула столу и из вороха нарядов, беспорядочно сваленных на ложе, извлекла следующий. Примеркой нарядов она занималась весь день, капризничая и отвергая все.

Но дело было не в плохом качестве ткани, столы, паллы и пояса были безупречны и изысканны. Мессалина отчаянно скучала, ей не хватало Феликса, который мог бы унять огонь пожирающей ее жажды наслаждения. Отчим уделял ей чересчур много времени, потому что обиженная им жена и наказанный сын по-прежнему находились за городом. И о том, чтобы выбраться на одинокую прогулку в поисках приключений, не могло быть и речи. Она официально теперь стала невестой, отец появлялся с ней в садах Саллюстия, на форуме, и многие теперь знали красавицу в лицо.

Валерия отчаянно искала выход из положения, но не могла ничего придумать. Как же она жалела о прежних временах в доме Пираллиды! Вернуть брата из ссылки она и помыслить не могла, уверенная, что Феликс затаил на нее зло из-за подлого предательства. Мессалина боялась встретиться с Феликсом и посмотреть ему в глаза, а еще она знала, что он хоть и труслив, но способен на любую низость. Посвященный во многие ее тайны, он найдет способ поквитаться. Поэтому-то она и продолжала раздувать в отце огонь негодования и нежелание видеть сына, а сама терзалась страхами, что будет, когда Феликс рано или поздно переступит порог этого дома.

Неожиданно звон медного гонга отвлек ее от мрачных раздумий. Служанка принесла неожиданное приглашение во дворец. Агриппина намеревалась устроить в Палатинском саду пирушку для избранных римских матрон в честь дня своего рождения. Мессалина завизжала от восторга и понеслась к отцу спрашивать разрешения и денег на подарок.

Под раскидистым платаном был разбит роскошный шатер. Агриппина задумала удивить своих гостий азиатской роскошью. Сам Ирод Агриппа, по ее просьбе, занимался организацией праздника. Яркие парчовые ткани обвивали мраморные колонны, установленные на лужайке. Тяжелые ковры, в мягком ворсе которых утопала нога, закрыли траву. Невесомые прозрачные балдахины нависали над ложами, щедро усыпанными лепестками роз, настолько чтимых на востоке, что их красоту сравнивают с самыми изысканными красавицами. Танцовщицы с пышными бедрами в звенящих юбках переминались в ожидании под арабскую музыку. Смуглые длинноносые арабы готовились подавать диковинные блюда.

Хозяйка праздника Агриппина была вне себя от ярости. Она придиралась к любому пустяку, хлестала по щекам слуг, а с одной из танцовщиц сорвала юбку из-за слишком громкого звона бубенчиков. Ливилла и Ирод Агриппа ходили за ней следом, уговаривали успокоиться и убеждали, что пиршество удастся и о нем будут судачить по всему Риму. Но Агриппина злилась по другому поводу. День рождения казался ей безнадежно испорчен из-за того, что Эмилий Лепид даже не потрудился зайти к ней и поздравить, лишь прислал со своим рабом тонкий золотой браслет. Такого пренебрежения она не ожидала.

В конце концов разозлилась и Ливилла, потребовав или отменить праздник, или встречать гостий с улыбкой, к тому же на мраморной дорожке уже показались Эмилия Лепида и Энния Невия.

Энния, осчастливленная приглашением, разве что ноги не кидалась целовать своим прежде близким подругам. Но прибывшие следом дочери консулов и сенаторов оттеснили ее от виновницы торжества. Изысканные подарки приподняли настроение Агриппины, и ее улыбка стала искренней и радостной. Номенклаторы, красивые юноши в красных тюрбанах, провожали каждую гостью к предназначенному для нее ложу, и в конце концов Энния Невия очутилась в самом дальнем углу. Глотая слезы обиды, она через силу продолжала улыбаться соседкам.

Наконец, когда обед уже начался, в шатер ступила Мессалина в роскошном, даже вызывающем, наряде. Ее буйные черные кудри были уложены в замысловатую прическу и переливались искусно вкрапленными драгоценностями. Высокие разрезы на золотистой тунике, приоткрывающие стройные ноги, заставили некоторых добропорядочных матрон поморщиться. Сама Агриппина сощурила свои зеленые глаза, оценивая красоту и смелость опоздавшей гостьи, но Ливилла успокаивающе погладила ее по руке и прошептала, что Валерии не дано сегодня затмить ее. Эта неправда успокоила хозяйку, ведь каждая красавица в надменном ослеплении считает себя самой прекрасной.

Мессалина почтительно склонилась перед сестрами и протянула Агриппине свой дар: изящный золотой кубок. Агриппина тут же велела налить в него вина и призвала всех совершить с ней возлияние Венере, покровительнице их семьи.

Валерия, разочарованная отсутствием на обеде мужчин, прилегла на отведенное ей ложе и заулыбалась соседкам, расхваливающим ее прическу, а сама с досадой думала, что ей, наверное, стоит ходить в Большой цирк на скачки, где Гай Цезарь проводит все свободное время.

Место на маленькой сцене заняли танцовщицы, зазвенели бубенчики, завертелись в изящном танце их гибкие тела. Мессалина с изумлением наблюдала за невиданным прежде зрелищем, пораженная, насколько волнующи их сладострастные движения. Пожалуй, стоит взять у них несколько уроков, пригодится для любовных игр. Едва девушки упорхнули, окончив танец, как она соскользнула со своего ложа и вышла вслед за ними в сад.

В воздухе пахло приближающимся дождем, над платанами нависли свинцовые тучи, и где-то вдали громыхал гром. Мессалина зябко повела плечами и приникла к стволу дерева, наблюдая за танцовщицами, те весело переговаривались на непонятном языке и повторяли свои движения, готовясь к новому выступлению. Валерия попробовала воспроизвести чувственные покачивания бедер, но, рискуя быть застигнутой кем-нибудь из римлянок, решилась на другой шаг. Она быстрым шагом подошла к группе танцовщиц и попросила их об услуге. Арабские девушки, вопреки ее ожиданиям, оказались скромницами, но после долгих уговоров одна из них согласилась давать уроки танца в доме Валерии. Мессалина пообещала осыпать ее серебром и, радостная, поспешила вернуться. Однако внезапно хлынувший дождь заставил ее спрятаться под сень плакучей ивы, свесившей до земли свои ветви. Сверкнула молния, громовой удар сотряс землю, и Мессалина засмеялась, услышав, как завизжали девушки неподалеку в шатре. Танцовщицы бросились врассыпную, и поляна быстро опустела. Лишь Мессалина осталась одна в своем укрытии.

Струи дождя хлестали по веткам, гром гремел не переставая, яркие молнии прорезали сгустившуюся тьму, и девушка уже жалела, что не решилась добежать до шатра. Она замерзла, под порывами ветра гибкие ветви ивы больно хлестали ее открытые плечи. Мессалина готова была расплакаться, как вдруг листва зашевелилась, и в темноте она поняла, что в своем укрытии она не одна.

— Здесь кто-то есть? — спросил мужской голос, и вспышка молнии выхватила из тьмы чей-то силуэт. — Не бойся, я не причиню тебе вреда, кто бы ты ни был. Я также здесь, чтобы переждать непогоду.

— А я и не боюсь, — ответила Мессалина. — Но тебе лучше назвать себя. Интонации мужского голоса заставили ее всю завибрировать, неужели, это и есть то приключение, о котором она так долго мечтала. А дождь все льет и, похоже, только усиливается.

— Я — Фабий Астурик.

— Ну и что? — с вызовом ответила Валерия. — Никогда не слышала твоего имени. Ты, вероятно, не знатен и, скорее всего, простой вольноотпущенник.

— А ты настолько знатна, что не можешь вытерпеть мое присутствие? — надменно ответил ей юноша. — Я близкий друг цезаря. Мой дядя Павел Фабий Персик, консул, правда, он умер недавно.

Мессалина недоуменно пожала плечами. Ей и это имя ни о чем не говорило, что ей за дело до тех, кто умер. Мальчишка заносчив не в меру, да и какой он друг императора? Девушка знала все окружение Калигулы, а вот Фабия Астурика не видела ни разу. Должно быть, Гай Цезарь когда-то и за что-то похвалил его, а тот возомнил о себе невесть что.

Мессалина решила молчать и зябко обхватила плечи руками. Она еле сдерживалась, чтобы не стучать зубами от холода. Легкая туника не спасала ее от леденящих порывов ветра.

— Да ты сама, видно, дешевая арабская танцовщица, раз прячешься тут от дождя. Все гостьи в шатре наслаждаются теплом от жаровень и пируют. Агриппина устроила грандиозный праздник, — решил поддеть ее юноша.

— Ну вот еще! — разъярилась Мессалина. — Я тоже гостья, просто непогода застигла меня далеко от шатра.

— А что же ты делала далеко от шатра? Переодевалась для очередного танца? — съязвил Астурик.

Мессалина испустила негодующий возглас:

— Моя семья познатней многих, собравшихся здесь! И не тебе судить обо мне, грязный плебей!

— Ой! Ну надо же! Тогда ты рискуешь опоздать на смотрины!

— Какие смотрины?

— А ты и не знала! — рассмеялся юноша. — Агриппина по просьбе брата собрала на своем празднике всех знатных римских красоток на выданье и с огромным приданым. Сам Калигула намерен присмотреть себе невесту.

— Скажи, что соврал, — хрипло проговорила Мессалина.

— Тебе-то какое дело до моих слов, арабская танцовщица? — надменно ответил юноша.

— Не смей так называть меня, наглец! Ты поплатишься за свои оскорбления! Валерия занесла руку для удара, но юноша перехватил ее и крепко стиснул локоть. Девушка охнула от боли, и он сразу же отпустил ее.

— Прости, я не хотел ни обидеть тебя, ни причинить боль, — вдруг смиренно попросил он. — Если ты одна из девушек, приглашенных Агриппиной, то можешь не беспокоиться. Гроза спутала все планы цезаря. Ему пришлось остаться во дворце, а я послан предупредить сестру, что не придет. Но непогода и меня застигла врасплох, заставив искать укрытия в этих густых ветвях.

Мессалина с облегчением рассмеялась.

— Я не сержусь на тебя, Фабий Астурик, — ответила она, потирая локоть. — Значит, у меня еще есть шанс стать императрицей.

— Но почему ты так уверена, что была бы избрана цезарем? — насмешливо спросил Фабий.

Мессалина весело рассмеялась.

— Да потому что нет в Риме никого прекраснее меня! — с вызовом произнесла она. — Мое имя Валерия Мессалина. И мой отчим дает за мной самое большое приданое!

Ее собеседник замолчал, девушка лишь слышала в темноте его частое взволнованное дыхание.

— Ты что? Так напуган тем, что делишь со мной укрытие? — спросила она, усмехаясь. — Ты же недавно называл меня арабской танцовщицей. Куда делась твоя наглость? Теперь и слова сказать не можешь в ответ.

Она вдруг почувствовала, как он коснулся ее ладони, и по шелесту листвы догадалась, что он встал перед ней на колени.

— Простишь ли ты меня? — спросил Фабий, и Мессалина услышала, как от волнения дрожит его голос.

— Прощу, — ответила она. — Но при одном условии…

— Я выполню любой твой приказ! — горячо воскликнул он.

— Если ты сказал правду о своей дружбе с цезарем, то должен указать ему мою кандидатуру на роль невесты.

Астурик застонал, сжимая ее ладонь.

— О, нет! — и столько горечи было в этом невольном восклицании.

Озадаченная Мессалина отстранилась:

— Но почему эта просьба так ужаснула тебя?

Юноша молчал, продолжая стоять перед ней на коленях. Валерия, недоумевая, тоже тянула паузу.

— В твоем стремлении подняться к вершинам власти нет ничего противоестественного, — наконец произнес Фабий. — Но как же любовь? Или ты любишь Гая?

Мессалина засмеялась.

— Любовь? О, нет, я не люблю никого, кроме себя! Мне не встретился еще тот мужчина, о котором я бы грезила дни и ночи напролет! Мой отец всегда внушал мне, что я настолько умна, красива и богата, что мой избранник должен быть равен богам. Но при этом он всегда добавлял: запомни, дочка, такого мужчины никогда не будет существовать в подлунном мире. Поэтому рано или поздно тебе придется выбирать между красотой и властью, знатностью и богатством, имея в виду, что тот, кто захочет взять меня в жены, может быть красив, но не иметь должности и влияния, или знатен, но беден, или богат, но простой всадник или выскочка-плебей. И я выбрала власть! Потому что, имея волю, выбирать уже не приходится, ты можешь просто брать от жизни все, что захочешь.

— Я бы выбрал красоту, — тихо сказал Астурик.

— Это выбор слабого! Того, кто хочет лишь созерцать, а не творить! — ответила Мессалина.

— Но это не так! — с отчаянием воскликнул Фабий. — Ты ничего не знаешь обо мне, чтобы так говорить. Если б ты дала мне шанс, я доказал бы тебе, что я и есть тот идеальный избранник, о котором говорил тебе отец.

— Наш император далеко не красив, но остальное в нем присутствует. Это власть, знатность, богатство. Три составляющих из четырех, а также его заявление о своей божественности. Он — идеал! А твоего лица я даже не могу разглядеть в темноте, и сомневаюсь и в знатности, и в богатстве.

Фабий беспомощно молчал, но буря в его душе могла по силе сравниться с той, что бушевала сейчас за их хрупким и ненадежным убежищем.

— Ну, надо же, я повергла тебя на обе лопатки, — легкий смех, будто пощечина, хлестнул по лицу. — Впрочем, твои речи так горячи, что я уже колеблюсь, не знакомы ли мы с тобой. Зачем ты попросил меня дать тебе шанс? Ты что, знаешь меня?

Юноша продолжал хранить безмолвие, ему нечего было сказать надменной девушке. Горячая узкая ладонь неожиданно коснулась его щеки.

— Ты плачешь? — испуганно спросила девушка.

Фабий резко отбросил ее руку.

— Это все дождь виноват. Надо выбираться отсюда, тебя скоро начнут искать слуги. Да и гроза может затянуться.

— А я никуда не спешу, — ответила Мессалина. — Мне кажется, мы еще не договорили, Фабий Астурик. Ты так и не ответил на мой вопрос.

— Я ничего не буду тебе говорить. Ты хоть и молода, но уже порочна, как и все римлянки. Тебе с колыбели внушали все премудрости предательства. Ты не веришь в любовь, а веришь лишь в деньги. Но деньги могут утечь сквозь пальцы подобно воде, а власть не защитит от тайных врагов и не убережет от кинжала в спину. А истинная любовь вечна!

Мессалина всхлипнула:

— Но как мне познать ту любовь, о которой ты говоришь, если меня окружают лишь охотники за моим приданым или те, кто хочет обладать моим телом. Мне никто, кроме тебя, никогда не говорил таких вещей. Во что же мне верить?

Фабий порывисто заключил девушку в объятия и прижал к себе.

— Ты хочешь услышать ответ? Так слушай, — зашептал он, перебирая пальцами спутанные ветром пряди ее волнистых волос. — Впервые я увидел тебя на рассвете, освещенную первыми лучами восходящего солнца. От твоего тонкого изящного силуэта исходило божественное сияние, ты была так прекрасна, что мое сердце забыло о новом толчке и замерло, пока я любовался твоей красотой, буйными черными кудрями, нежной грацией гибкого тела и изящными движениями рук. Ты что-то говорила своему спутнику и вдруг кончиком розового язычка облизнула пунцовые губки, и сердце мое сорвалось куда-то вниз. И тогда я понял, что предо мной стоит моя любовь, первая и единственная.

— Но ты… Ты подглядывал за нами с братом в доме Пираллиды. Что ты там делал? — попыталась возмутиться Мессалина, но Фабий поцелуем в губы заглушил ее протест, и она затрепетала от страсти в его сильных руках.

— Я провожу тебя к шатру! — Фабий отстранился, продолжая обнимать ее. Мессалина вздохнула, ей совсем не хотелось расставаться с этим странным юношей, хотя в темноте она не могла разглядеть черты его лица. Однако голос его звучал завораживающе. — Дождь почти перестал, и ветер уже не буйствует! Я могу надеяться встретить тебя вновь и продолжить беседу?

— О, да! — прошептала Валерия. — Я буду ждать тебя завтра в полдень в Саллюстиевых садах, возле статуи Дианы. И, клянусь Юноной тебе многое придется мне объяснить.

Фабий рассмеялся.

— С радостью, любовь моя! Но признайся, ты не жалеешь о неудавшихся смотринах?

Мессалина игриво шлепнула его по губам и выскользнула из-под ветвей ивы.

— Послушай, как там тебя, Фабий Астурик, — донесся снаружи ее насмешливый голос. — Не надо меня провожать. Я сама найду дорогу.

Обескураженный Фабий смотрел ей вслед. Что значила ее выходка? Простая шалость? Или она уже передумала о завтрашней встрече? Так или иначе, он теперь глаз до утра сомкнуть не сможет.

Праздник в шатре подходил к концу. Гроза не помешала девушкам повеселиться и насладиться арабскими сладостями и роскошными развлечениями. Мессалина в грязной тунике, с растрепанной прической не рискнула показываться никому на глаза и, желая избежать ненужных пересудов, уехала домой. Сон сморил ее в носилках, прежде чем она попыталась принять окончательное решение, пойти ли завтра на свидание со странным юношей или нет. Но его страстное признание сумели тронуть девичье сердце, к тому же оно отличалось от тех слов, что прежде говорили ей мужчины, желавшие лишь одного: обладать ею. Никто еще не пытался пробудить в ней любовные чувства и не говорил столь искренне.

XXII

Эмилия Лепида раздирали противоречивые чувства. Еще с утра все так хорошо складывалось, Калигула провел в сенате указ о назначении его официальным наследником, а уже к вечеру вдруг заговорил о новой женитьбе. Агриппина рассказала, что брат попросил ее пригласить всех прославленных римских красавиц, не только незамужних, но и состоявших в браке. Лишь гроза спутала планы цезаря, он еще с детства панически боялся грома и молний, а потому не выходил весь вечер из своих покоев.

Вдобавок ко всему Лепиду пришлось вынести отвратительную сцену, которую закатила ему Агриппина из-за подарка. Золотой браслет, скрученный арабской восьмеркой, полетел ему в лицо. Разъяренная фурия даже не стала слушать никаких оправданий, что, дескать, большее ожидало ее после праздника, пока, наконец, сам Эмилий, взбешенный, не надавал ей пощечин и не раскидал в гневе приготовленный для нее роскошный гарнитур из смарагда, а ведь только за одну диадему он отдал чуть ли не целое состояние. Дивные серьги тонкой работы, изящные перстни и затейливое ожерелье должны были оттенить восхитительную зелень ее глаз, но сейчас все это, растоптанное, валялось на полу, а зареванная Агриппина заламывала с горя руки.

— Хватит выть, точно жрица Гекаты в экстазе! Я не желаю слушать эти вопли! — злился Лепид, но Агриппина заходилась в истерическом крике еще пуще.

Прибежавшая на эти вопли сестра послала за лекарем, чтобы принес успокаивающий отвар. Лепид взял Ливиллу под локоть и вывел в коридор.

— Я больше не в силах выносить твою сестру, — с укором сказал он Ливилле, будто та была виновата в произошедшем.

— Закажи ей новые подарки, и она успокоится, — насмешливо произнесла она. — Правда, пока ювелиры будут создавать новую красоту, ты рискуешь оглохнуть.

Эмилий вздохнул, прислушиваясь к крикам из-за занавеса. Казалось, Агриппина потеряла кого-то из близких.

— Скажи мне, Ливилла, ты выполнила мою просьбу относительно нового друга нашего цезаря? Ты уже переспала с ним?

— У меня не было времени, мы все занимались подготовкой к празднику, — пролепетала в оправдание девушка. — Я не понимаю причины твоего интереса к Фабию, ведь сегодня Гай объявил своим наследником тебя, и Астурик не может служить тебе дальнейшей помехой.

Лепид зловеще усмехнулся.

— Я же говорил тебе, что его цвет волос смущает меня до чрезвычайности. Я просто обязан разоблачить этого проходимца. Я не верю в его родство с Фабием Персиком, не подкрепленное, кстати, ни единым доказательством. Астурик — самозванец, низкий плебей или, еще того хуже, вольноотпущенник.

— Дядя императора Тиберий Клавдий поручился за него, и всем это известно, — возразила Ливилла.

— А что стоит слово этого глупца? Вся родня, сам божественный Август и Ливия, даже его родная мать считали Клавдия слабоумным заикой. Наш император из жалости призвал его разделить с ним консульские полномочия, которых затем быстро его лишил. С тех пор Клавдий лишь пару раз заменял его на играх, но не более того.

Ливилла вздохнула, ее голубые глаза стали наполняться слезами.

— Пожалуйста, Эмилий, прекрати требовать от меня этого. Почему бы тебе не попросить Агриппину?

— Твой ум весьма скуден, моя дорогая. В Риме каждый судачит о нашей с ней любовной связи, а вот о том, что мы близки с тобой, — Эмилий ласково погладил девушку по щеке, — сплетни еще не настолько разрослись. К тому же многие прочат мне скорую женитьбу на твоей сестре. Мы оба свободные люди. К тому же Агриппина будет мне достойной супругой, когда я стану новым принцепсом. Этот брак обеспечит мне защиту от необоснованных претензий на то, что я недостоин принципата, как было с Тиберием Гемеллом.

С этими словами Эмилий Лепид вернулся успокаивать Агриппину, а Ливилла осталась стоять в глубокой задумчивости. В том, что Лепид бросил ее, она теперь не сомневалась, он наконец-то раскрыл свои планы. Едва появится шанс занять место Гая, он без колебаний женится на Агриппине, а Ливиллу отметут в сторону как ненужный мусор.

Ливиллу вдруг осенила страшная догадка. Эмилий, с этого утра официальный наследник огромной империи, не зря замышляет козни против Фабия Астурика. Он намерен умертвить Гая Цезаря и свалить всю вину на Астурика, а заодно избавиться и от нее. Замысел прост. Лепид — нынешний любовник Агриппины, в дальнейшем ее муж.

И он настаивает, чтобы Ливилла стала любовницей Астурика, чтобы затем, после гибели Калигулы, разоблачить его как убийцу. Выходит, Ливилла — ключ ко всем грядущим событиям.

Девушка задумалась, дрожь сотрясала ее, будто сам Тартар разверзся у ее ног. Она ясна ощутила, как ничтожна и хрупка ее жизнь, если кто-то задумал подставить ее в угоду своим прихотям. Ливилла отчего-то была твердо уверена, что сестра и пальцем не пошевелит ради ее спасения.

Она еще долго стояла в раздумье, прислонившись к холодной мраморной стене, пока наконец не решилась пойти в покои Фабия Астурика. К ее вящему недовольству, оказалось, что юноша ушел по срочным делам, но она сказала прислуге, что дождется его во что бы то ни стало, а пока повелела подать ей кувшин сладкого вина и закуски.

Солнечные часы в саду Саллюстия неумолимо отмеряли время. Фабий нетерпеливо переминался с ноги на ногу возле статуи Дианы и ждал. Внутри его все трепетало, и сердце замирало, когда чьи-то легкие шаги нарушали тишину, но всякий раз это оказывалась не она. Когда тени уже начали клониться к нижнему пределу, Фабий с грустью подумал, что пора уходить, по крайней мере, он еще может успеть на вечерние ростральные чтения. Кажется, он уже вечность стоит тут в бесполезном ожидании, а ветреная красавица и не думает приходить на свидание.

Легкий порыв ветерка вдруг повеял сладостным ароматом, и в тот же миг узкие ладошки со спины закрыли ему глаза.

— Постой так, Фабий Астурик, — прошептал нежный голосок. — Дай мне набраться храбрости взглянуть в твое лицо, ведь его черты так и остались скрыты от меня в грозовой тьме. Я никогда не прощу себе, если ты окажешься уродом.

Фабий рассмеялся и отвел ее руки.

— Ты можешь не бояться разочарования. Многие женщины находят меня привлекательным.

Он обернулся к ней, счастливый, и увидел, как поразилась она.

— О, я даже не представляла себе, насколько ты красив! Твоя улыбка действительно может свести с ума.

Польщенный Астурик покраснел от ее прямолинейности. Он взял ее тонкую руку и почтительно поцеловал. Мессалина ответила легким пожатием и тоже неожиданно для себя смутилась. Она всегда считала мужчин лишь источником наслаждения, но когда губы Фабия коснулись ее руки, девушка вдруг почувствовала, как ее сердце учащенно забилось, нарушая свой привычный ритм. И Мессалина с долгожданной радостью отдалась тому восхитительному чувству, которое поэты именуют влюбленностью.

Они дотемна бродили по мраморным дорожкам Саллюстиева сада, наслаждаясь неторопливой беседой, их руки соприкасались, а мысли впервые были так невинны, что они даже побоялись поцеловаться. Девушка украдкой бросала взгляды на Фабия, любуясь блеском его сияющих глаз и улыбкой, озарявшей лицо его всякий раз, когда он смотрел на нее.

А ночью, нежась в постели, не в силах уснуть, Мессалина грезила о нем. Она воображала себя Селеной, ночной богиней, и представляла, как спускается ночью с небес, чтобы полюбоваться на своего спящего Эндимиона, прекрасного и желанного. Но, если б боги даровали ей хоть на миг возможность осуществить эту мечту, она бы увидела странную картину в спальне своего возлюбленного. Однако, к счастью, или нет, небожители редко обращают свой взор на землю.

Фабий возвращался во дворец, переполненный счастьем. Прелестный лик чернокудрой Мессалины витал перед его взором, и юноша все еще продолжал ощущать в своей ладони ее легкую руку. Они расстались, пообещав впредь никогда не разлучаться, и каждому представлялось, что впереди у них долгая череда волнующих свиданий. Астурик уже рисовал себе будущее, где он, гордый и воинственный, едет в колеснице, как триумфатор, по Священной дороге, а жалкие рабы из покоренных племен идут следом, и горы драгоценностей и золота несут они в дар его императрице, что ждет его у священного храма, и нет в мире никого прекрасней ее. Ради нее Фабий уже готовился весь мир поставить на колени, чтобы бросить к ее ногам все, что она пожелает, даже невозможное. Когда свершится заговор, и он станет императором, то прославит Рим, покорив неизведанные земли, раздвинет границы и не будет равных могуществу его. А все ради той, которая милее всех на свете. Он докажет ее отцу, что Мессалина встретила идеал, о невозможности которого внушал он дочери, собираясь продать ее ради милостей Калигулы, недостойного и погрязшего в распутстве.

В триклинии дворца, судя по пьяным крикам, смеху и визгу, шла очередная оргия, и Фабий поспешил незамеченным пробраться в свои покои, чтобы невзначай не столкнуться с кем-нибудь из новых друзей. Он откинул занавес своей кубикулы и в неясном свете огонька светильника вдруг увидел, что ложе его кем-то занято. Винные испарения витали в воздухе, и Астурик с досадой подумал, что кто-то из гостей ошибся покоями, но, подойдя ближе, понял, что на его постели, безмятежно раскинув руки, спит Ливилла. Это неприятное открытие разом отрезвило его, и Фабий присел рядом с ней, намереваясь разбудить ее. Меньше всего ему хотелось сейчас видеть эту презренную особу. Он брезгливо потряс Ливиллу за плечо, но она что-то неясно пробормотала и повернулась на бок, скрыв свое лицо, как он успел заметить, изрядно заплаканное, с разводами сурьмы на щеках.

Со вздохом Фабий скинул на пол тогу и устроился рядом с постелью. Он и сам не заметил, как сон смежил ему веки, и Морфей милостиво распахнул пред ним врата своего царства, подарив утешение увидеть во сне ненаглядную красавицу Мессалину.

Разбудило его легкое поглаживание по щеке. Все еще пребывая во власти сладостного видения, Фабий поймал тонкие пальчики, побеспокоившие его сон и нежно поцеловал.

— О да, — донесся до него чужой голос, — ты и вправду влюблен в меня. Астурик резко открыл глаза и увидел лицо склонившейся над ним Ливиллы.

— Прости, — продолжала ворковать она, — за то, что тебе пришлось спать на полу. Я вчера пришла поговорить с тобой о важном, но, не дождавшись, уснула.

Сдержать насмешку юноше не удалось.

— Думаю, твой скорый сон вызван вот этим опустошенным кувшином. Ты не задумалась о том, что для девушки ты чересчур много пьешь неразбавленного вина?

Ливилла смутилась и, отстранившись, села на край кровати, глядя на него сверху вниз.

— Что ты знаешь обо мне, чтобы осуждать? А я ведь пришла предупредить. Но если тебе противно говорить со мной, то я уйду.

Она сделала попытку встать, но Фабий вскочил и, опустившись рядом, обнял ее за плечи. Девушка склонила голову ему на грудь и неожиданно горько зарыдала.

— Ты слишком пристрастна ко мне, моя красавица, — вкрадчиво произнес Фабий. — Я просто выразил опасение. Что в том плохого?

Ливилла покраснела под его испытующим взглядом.

— Я не нарочно. Просто иногда накатывает волна плохого настроения, и хочется уйти из этого мира, а вино помогает забыться, притупляет боль от проблем.

Фабий еще крепче прижал ее к себе.

— А ты не пробовала поговорить с кем-нибудь откровенно? Выслушать чей-либо совет? Неужели ты столь одинока в своей печали?

Слезы без остановки катились по щекам девушки и капали на измятую после сна тунику.

— Да, я одинока, — наконец выговорила она, — у меня нет близкой подруги, мой муж, прежде любящий и ласковый, отдалился от меня, наш брак полностью разрушен, осталось лишь подтвердить развод, и я… я совершила непоправимую ошибку и не знаю, как можно все исправить. А самое худшее — моя сестра предала меня. Я не уверена, смогу ли разорвать эти тенета, в которые я попала, как глупая муха.

— Я догадываюсь, о чем ты сожалеешь, — прошептал Фабий ей на ухо. — О том, что ты стала любовницей Эмилия Лепида. Ведь так?

Ливилла кивнула, низко опустив голову:

— Он изнасиловал меня, причем на глазах Агриппины. Она так весело смеялась, когда он проделывал это со мной.

— Но почему ты ничего не рассказала Гаю Цезарю об этом?

— Сомневаюсь, что он наказал бы своего любимчика. Если уж он не препятствует их связи с Агриппиной, то что говорить обо мне. Он даже не принуждает его жениться на сестре. Гаю нет дела до нас, он уделял внимание лишь Друзилле. К тому же Агриппина уговорила меня не только молчать, но и присоединиться к ним в их оргиях. Где был мой разум, когда я согласилась на это? У меня так долго не было мужчины, к тому же как не поверить сестре? Но меня лишь использовали…

Рыдания вновь огласили стены кубикулы, и Фабию пришлось спешно ее успокаивать. Откровения продолжали литься из нее, подобно реке.

— Он уже не первый раз просит меня сблизиться с тобой.

— Кто? — не понял Астурик. — Калигула?

— Эмилий Лепид, — чуть ли не с ненавистью произнесла это имя Ливилла. — Когда он узнал, что брат попросил меня ухаживать за тобой, и тогда попытался уговорить меня стать твоей любовницей. Я отказалась, и он меня ударил. Я, может, и послушалась бы его, ведь слишком долго я была игрушкой его прихотей, но ты вдруг признался мне в любви, признался так нежно и искренне, что моя совесть взбунтовалась. А вчера он опять настаивал на этом. И я догадалась, почему он так в этом заинтересован…

Она умолкла. Зловещая пауза затянулась. Фабий, недоумевая, ждал продолжения, но Ливилла боялась высказать свою догадку. Ее столь часто укоряли в глупости… Не рискует ли она и на этот раз показать себя пустоголовой особой?

Девушка резко вырвалась из объятий Фабия и встала.

— Продолжай, — попросил он. — Я не понимаю.

— Нет, — решительно сказала она и пошла к занавесу, отделявшему кубикулу от коридора. Фабий не решился удержать ее. Но на пороге Ливилла вдруг обернулась. — Скажи, — спросила она, — ты всегда носил такую прическу?

Астурик захлопал глазами, но она не стала дожидаться ответа и вышла. К счастью, Ливилла не успела заметить, как изменилось его лицо, когда наконец-то до него дошел смысл ее вопроса.

Макрон метался по таблинию, точно разъяренный зверь в клетке. На пол летели свитки, отбитую от статуи голову Августа мощный удар ноги отправил в угол, а сам Невий Серторий, когда к нему вошел Германик Гемелл, знакомый Риму под именем Фабия Астурика, стоял с мрачным видом у статуи Гая Цезаря, раздумывая, какое бы насилие совершить над ней. О, если бы сейчас предстал пред ним живой Калигула, он собственными руками вырвал бы у него кадык, наслаждаясь видом хлещущей крови и хрустом костей. В ярости он занес кулак над статуей, как вдруг испуганный окрик привел его в чувство.

— Макрон! Ты сошел с ума! — Германик кинулся в угол и бережно поднял голову Августа. — За это тебя казнят! Ты посмел оскорбить память Августа!

Гемелл поспешил завернуть голову в ткань, пока не заметили домашние рабы. Макрон тяжело рухнул в катедру, которая жалобно скрипнула, протестуя против подобного насилия, и обхватил голову руками.

— Я обречен! Это конец! — сказал он и поднял глаза на Германика. — Мы опоздали. Ты так и останешься никем, мой друг, в лучшем случае, получишь должность магистрата, но императорской власти тебе уже не видать. Все пропало!

Гемелл кинулся к нему, выронив мраморную голову. Та хрустнула и распалась на части.

— О, нет! Что ты такое говоришь? Что могло случиться, что ты потерял веру в наше дело?

Макрон хрипло рассмеялся:

— Сегодня по приказу цезаря схвачено несколько моих вольноотпущенников и брошено в Мамертинум. А это может означать лишь одно: их будут допрашивать и, скорее всего, пытать, чтобы получить обличающие меня показания. И совсем уже скоро меня призовут на заседание сената, где будет предъявлено обвинение в оскорблении величия. А после казни Калигула по локоть запустит свои кровавые руки в мое состояние. Неблагодарная тварь!

Никто не знает, что я сделал для того, чтобы он стал тем, кто есть! Будь он проклят!

Германик медленно склонился над ним.

— А что же ты сделал такого для Калигулы, за что теперь готов проклясть его? — вкрадчиво спросил он.

Макрон вытянул вперед широкие ладони, уставившись на них с таким видом, будто видел впервые.

— Вот этими руками я придушил старого Тиберия! Старый вонючий козел не хотел расставаться с жизнью. А та, единственная, ради кого я совершил это, очень спешила сделать своего мужа новым принцепсом Римской империи, — с горечью произнес он.

Гемелл с ужасом смотрел на его мощные ручищи. Убить старого императора, его собственного деда! Но на смену ужасу пришло тайное ликование. Каким бы шатким ни было его теперешнее положение, по крайней мере, этот союзник зубами вырвет победу в борьбе за собственную жизнь, ибо ее сможет подарить ему только новый правитель Рима.

— Нашему заговору грозит беда. Ливилла предупредила меня об этом сегодня утром, — сказал Германик. — Эмилий Лепид серьезно подозревает меня в убийстве Пираллиды. И моя личность вызывает у него много вопросов, он не верит, что я состою в родстве с Павлом Фабием Персиком.

— А причем тут убийство Пираллиды? Как он смог связать тебя с этой гетерой?

— Волосы, которые она, защищаясь, выдрала у меня, натолкнули его на эту мысль, — ответил Гемелл.

— Что за вздор? — возмутился Макрон. — В Риме много мужчин со светлыми волосами. Хотя… Это свидетельствует лишь о том, что он какое-то время мог следить за домом гетеры, а, следовательно, видел там и меня, и Клавдия. Слава богам, что ты не выходил за пределы ограды. Но вот Ирод Агриппа. К тому же во время нашей последней встречи с Друзиллой, незадолго до ее смерти, она призналась мне, что была откровенна с Лепидом, а это значит, что она рассказала ему все. Не зря же он пытался поговорить с Пираллидой. Гетера хотела раскрыть заговор, в мои руки попало недописанное ею письмо цезарю. Лишь Эмилий мог внушить ей это. Получается, вы вовремя убрали эту предательницу, иначе наши бездыханные тела уже б лежали на Гемонии.

Германик содрогнулся. Пальцы его судорожно сжались, будто он все еще продолжал душить Пираллиду, и гримаса ненависти исказила его миловидное лицо.

— Я недооценил в свое время Эмилия, слишком долго он носил маску Ганимеда, туповатого юнца, помешанного на прическах и нарядах. А в действительности он оказался весьма умен, если смог так быстро размотать нить заговора. Я уверен, что он лелеет свои планы, ведь намедни Калигула объявил его своим наследником, пока не родится ребенок. Но вначале цезарю нужно подыскать невесту, а уж этого-то Эмилий не допустит. Скорее всего, он выжидает наших действий, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. Гай Цезарь обречен.

При этих словах Макрон злорадно улыбнулся.

— Ливилла умолчала кое о чем, — сказал Германик. — Мне надо бы попытаться разговорить ее. Она проговорилась лишь о том, что Лепид заставляет ее соблазнить меня. Наши цели схожи. Клавдий тоже не зря настаивал на этом, чтобы заручиться поддержкой сестры цезаря. Хотя Эмилий преуспел в этом более, он спит с обеими сестрами.

Макрон ухмыльнулся.

— Пришло время действовать. Иначе будет поздно. Тебе удалось найти капсу с письмами твоей матери?

Германик отрицательно покачал головой.

— Я перерыл весь дворцовый таблиний. А это значит, что Гай Цезарь держит ее в своих покоях. Я не вхож туда. В его спальню не пускают никого, преторианцы всегда на страже у дверей, он даже с гетерами развлекается в других покоях. Ума не приложу, отчего такая секретность.

Макрон вздохнул. Ему-то была известна причина. Калигула не желает, чтобы кто-нибудь узнал и увидел, как он разговаривает со своей покойной женой, чей бюст с темным ликом стоит в потайной нише. Любовь еще жива в его сердце, Невий Серторий сам был свидетелем, как цезарь иступленно целовал холодные мраморные губы своей мертвой возлюбленной.

— Эта капса, Германик Гемелл, может погубить тебя, и ты это знаешь не хуже меня. Если Ливилла готова встать на нашу сторону, то лучше ей поручить это дело, — сказал Макрон.

Гемелл в раздумье покачал головой:

— Не получится. Во-первых, я не склонен доверять ей, а во-вторых, она труслива. Можно попросить об этом другую особу.

Макрон удивленно приподнял брови:

— И кого же?

— Валерию Мессалину.

— Да она же совсем девчонка! — возмущенно выкрикнул Невий Серторий. — Она еще в куклы играет.

— Какие куклы? Она умна не по годам, к тому же отец намерен выдать ее замуж за Калигулу.

— Нет, ты бесповоротно сошел с ума, Германик! Как можно доверять той, кого прочат в невесты цезарю?

— Этот брак существует в воображении ее отца, к тому же Мессалина влюблена в другого.

— Уж не в тебя ли? — язвительно перебил его Макрон. Заметив, как покраснел Гемелл, он понял, что его догадка верна.

— Неужели у тебя хватило ума сознаться ей в том, кто ты есть на самом деле?! — взревел Невий Серторий.

— Нет, нет! Успокойся, мой друг. Она не догадывается о моем происхождении. Но, поверь, лучшей союзницы нам не найти. На Ливиллу полагаться опасно, уж слишком много она пьет вина последнее время, к тому же до смерти боится не столько Эмилия Лепида, сколько своего брата. Она и пальцем не пошевелит, чтобы помочь нам. Когда Лепид в присутствии Агриппины изнасиловал ее, она даже не осмелилась пожаловаться Гаю!

Макрон удивленно округлил глаза.

— Надо же, этот проходимец прибрал к рукам больше власти, чем я думал. Лучше будет убрать его с дороги. И чем скорее, тем лучше. Стоит поручить это дело моему испытанному человеку.

— Решай сам этот вопрос, — нетерпеливо ответил Гемелл. — Но Мессалине, я уверен, довериться можно. Другого выхода нет. Только она в силах помочь нам.

— Ладно, — нехотя согласился Макрон. — Но вначале проверь ее чувства к себе. Девчонки любят кружить голову и играть словами.

— Хотя времени почти не осталось, я найду способ проверить мою возлюбленную. Ты сам известишь Клавдия, или это сделать мне? Лучше, если ты сделаешь это, он все равно не одобрит наш план, и мне придется выслушать еще кучу нравоучений.

Гемелл выскользнул из таблиния, голова его гудела от целого сонма мыслей. Он спешил на свидание с Мессалиной, но ему еще нужно было заехать во дворец. Сердце громко стучало в предвкушении встречи с возлюбленной, он без конца убыстрял шаг и жалел, что не взял коня.

Большой цирк бурлил в ожидании нового заезда. Людское море пестрело разными красками и волновалось, слышались крики и отзвуки ссор. Красные выиграли пять заездов подряд, а у зеленых случилась серьезная потеря: на середине второго заезда из колесницы выпал возница, а в четвертом правый пристяжной сломал ногу. Ставки на красных баснословно возросли. Служители арены устанавливали на Спине заново семь яиц с одной стороны и семь дельфинов с другой. Эти символы, посвященные Кастору и Поллуксу, покровителям Рима, и Нептуну, покровителю лошадей, символизировали количество кругов, которые за один заезд должны сделать колесницы.

Ирод Агриппа сидел в императорской ложе, нещадно палило солнце, но приказать натянуть тент он не решался, боясь пропустить самое интересное. Он уже поднаторел в искусстве делать ставки настолько, что на этот раз и не подумал ставить на красных. Один из подкупленных им служителей уже намекнул, что лучше ставить на золотых, только так можно обогатиться за счет возросших ставок на предыдущего победителя, а о том, что зеленые сошли в этот день с дистанции, догадался б и глупец.

Агриппа уже потирал руки, мысленно подсчитывая ожидавший его барыш, как вдруг услышал, как кто-то сзади опустился на мраморную скамью. Он в испуге подскочил, ожидая увидеть императора, но вместо этого увидел весело улыбающегося Эмилия Лепида.

— Приветствую тебя, мой друг! — произнес тот. — Гай Цезарь все еще в курии, но вскоре прибудет на последние заезды. Какие ставки?

Неприятное предчувствие кольнуло Ирода, он заметил, что, несмотря на показную веселость, глаза Эмилия холодны. Тем не менее, Агриппа принялся подробно рассказывать о неудачах зеленых и успехах красных. Внезапно Лепид резко нагнулся к нему и, сжав сильными пальцами плечо, спросил:

— Скажи, Агриппа, ты ведь предан нашему цезарю?

У Ирода язык прилип к небу, он судорожно сглотнул и кивнул головой.

— Это радует, — произнес Лепид, наслаждаясь его испугом. — А правду ли говорят люди, что гетера Пираллида долгое время была твоей любовницей?

Выпуклые и темные, точно маслины, глаза Агриппы полезли из орбит, кадык конвульсивно задергался. Он резко вскочил и замахал руками, точно отгоняя что-то от себя.

— И что?! — визгливо вскрикнул он. — Я не убивал ее!

— Тише, тише, — Эмилий чуть ли не силой усадил его обратно на скамью. — Я просто спросил. И откуда известно тебе, что ее убили? Она же, вроде, сама повесилась.

— Да ниспошлют боги проклятье на твою голову! — Ирод опять вскочил. — Вся Субура судачит об убийстве и ограблении! Ты что, пришел обвинить в этом меня?!

— Да замолкни же ты, наконец, — Лепид надавил на его плечи, принудив сесть. — Ты привлекаешь к себе внимание. — Он с деланной улыбкой огляделся по сторонам. — Я не собираюсь ни в чем обвинять тебя. Ты же друг Гая Цезаря! А значит, и мой. И если наш император доверяет тебе, то и я тоже. Я просто подумал, не знаешь ли ты, что могли в ночное время в ее доме делать Макрон и старый Клавдий?

Ирод похолодел.

— Пираллида продавалась мужчинам и жила на эти средства, — вымолвил он. — Она была гетерой.

Последнее слово он выговорил по слогам и с вызовом посмотрел на Эмилия. Лепид выдержал его взгляд.

— Что ж, пусть будет так, — примирительно сказал он. — Но мне также известно, что Макрон и Клавдий — твои старые друзья, вот я и подумал, что ты можешь знать их планы.

Усилием воли Агриппа совладал с охватившим его ужасом.

— Какие совместные планы могут быть у дяди нашего императора и бывшего префекта претория? Клавдий хоть и глуп, но не настолько, чтобы проводить время в обществе того, кому грозит скорый судебный процесс. Или тебе, Эмилий Лепид, неизвестно до сих пор, что Макрону вскоре будет предъявлено обвинение в оскорблении величия?

Лепид не ответил. Ему нечего было возразить Ироду, хотя он мог поклясться, что своими глазами видел и Макрона, и Клавдия вместе выходящими из дома Пираллиды. Но горящие искренним возмущением глаза Агриппы говорили о том, что иудей или искусно притворяется, или же ему действительно ничего не известно.

Эмилий закусил губу и поднялся.

— Мне пора идти, Ирод Агриппа. Увидимся позже, на обеде во дворце! — он собрался уходить, но вдруг резко нагнулся и зашептал ему прямо в лицо, обдавая горячим дыханием: — А кто такой на самом деле Фабий Астурик? Неужели ты думал, что мы все поверим, что он родственник Персика? Я жду ответа до вечера.

Помертвевший Ирод почти без чувств сполз со скамьи. Подбежавшие слуги стали размахивать опахалом и поить его водой. Жара этим летом выдалась сильная, многим становилось плохо под палящими лучами солнца. Лепид какое-то время с удовлетворением созерцал эту суету, затем резко развернулся и пошел прочь. Пора было поговорить начистоту и с остальными участниками этого предполагаемого заговора.

В слепой самонадеянности он не заметил, что из толпы чьи-то холодные глаза пристально наблюдали за ним.

Астурик вернулся во дворец. Атриум встретил его привычной суетой, готовились к вечернему приему гостей. Сам Гай Цезарь в белоснежной тоге с пурпурной каймой, в золотом лавровом венке внимал восхвалениям многочисленных посетителей. Заинтересованный Фабий протиснулся ближе, и Калигула радостно окликнул его.

— О, Астурик! Рад твоему выздоровлению! Ты мне нужен! Иди за мной! По мановению его руки толпа расступилась, и Калигула, более не удостоив остальных даже взглядом, пошел в таблиний. Там он устало рухнул в катедру и вытянул ноги.

— Ужасные сандалии! — пожаловался он. — Я прикажу высечь того, кто их изготовил! Натерли мне пальцы.

Фабий кинулся распутывать ремешки.

— Сегодня я объявил сенату и народу римскому, что намерен обожествить свою сестру Друзиллу! Один из сенаторов, Ливий Гемин, присягнул, что на похоронах видел, как из столба пламени погребального костра вылетел орел и устремился в небо. Я обещал ему награду за это заявление. Теперь сенат должен принять решение, но это свершится быстро. Надо отобрать достойных кандидатов в коллегию из десяти жриц и десяти жрецов. Я установил ценз в миллион сестерциев. Тебе будет поручено отобрать самых достойных и знатных кандидатов. И, главное, чтобы в роду не было плебеев. И еще, — Калигула устало потянулся и скинул золотой венок, пока Фабий разминал ему ноги, — напиши моему дяде, что его кандидатура одобрена лично мною.

— А разве Клавдий Тиберий наберет такую сумму? — удивился Астурик.

— Мне наплевать. Он — мой близкий родственник и обязан почитать мою любимую сестру. Церемония обожествления Друзиллы пройдет в девятый день до октябрьских календ. Эта дата символична, так как в этот день родился божественный Август, наш прадед. Друзилла войдет в божественный пантеон под именем Пантея. В храме Венеры будет поставлена статуя в драгоценных одеждах, в здании сената установят ее золотое изображение, а все женщины отныне будут клясться ее именем. Помимо этого, в день ее рождения должно проводиться празднество, а сенаторы и всадники устраивать пир. И все города империи будут воздавать Друзилле божественные почести. Рим должен знать, как я люблю свою семью. А сестричка была мне очень дорога, — Калигула кончиком тоги промокнул сухие глаза. — Как я, римский бог, смогу еще увидеться с ней, если она не станет равной мне?

— Я бы тоже мечтал подать прошение о принятии меня в коллегию жрецов, — подобострастно сказал коленопреклоненный Фабий. — Но ценз непосилен для меня.

Гай рассмеялся.

— Довольствуйся арвальским братством, — он щелкнул Астурика по носу. — Кстати, сегодня в моем дворце мой друг Авл Вителлий празднует свою свадьбу. Его отец не пожелал долго тянуть с помолвкой, и они с отцом невесты быстро столковались относительно приданого и расходов на торжества. Я лишь любезно предоставил им свой триклиний. Как я мог отказать лучшему другу, который, единственный, поддерживал меня, когда я жил на Капри, опасаясь за свою жизнь из-за немилости Тиберия?

Глаза цезаря погрустнели, будто он вспомнил о чем-то таком, что хотел позабыть. Он неожиданно поднялся и, не сказав ни слова на прощанье, вышел. Астурик молча смотрел ему вслед. Нити заговора нужно было успеть сплести в единый узор. Девятый день до октябрьских календ не за горами.

Калигула плотно задвинул занавес в своих покоях, взмахом руки отослал надоедливых рабов. Он торопливо откинул покров с потайной ниши и жадно приник поцелуем к хладным мраморным губам.

— Я сделал так, как ты велела. Я надругаюсь над сенатом и народом римским, обожествив шлюху, переспавшую со множеством мужчин и даже с родным братом.

Темноликая богиня благосклонно взирала на него. Она подарит ему сновидение, где они встретятся на берегу реки Стикс и займутся любовью, после чего он опять проснется в слезах и будет молить ее о новой встрече. Темная богиня подземного царства давно знала тот день и час, когда она примет его в свои объятия, но не спешила приоткрывать перед ним завесу грядущего.

XXIII

Мессалина нервничала перед свиданием. Она уже жалела, что назначила встречу на поздний вечер, отец должен был уехать во дворец на свадьбу к Авлу Вителлию, приглашали и ее, но она, презрев соблазн, отказалась. Ей важнее было увидеть возлюбленного и провести с ним время наедине. Ее лоно пылало, она, будто в горячечном бреду, грезила о близости с Фабием, и отрезвляла ее лишь мысль о том, что он считает ее невинной и добронравной. Несмотря на свой юный возраст, она уже научилась читать в сердцах мужчин и интуитивно догадывалась, что Астурик может попросту испугаться ее напора. Он такое большое значение придавал любви чистой и бескорыстной, что Мессалина подозревала, что ее возлюбленный может оказаться девственником. Но это ее не смущало, скорее наоборот, она уже придумала план, как обмануть его. Доверенная служанка уже сбегала поутру к знахарке и запаслась всем необходимым. Если сегодня и произойдет меж ними первая близость, то, по крайней мере, Астурик будет уверен, что стал у нее первым мужчиной, и из него можно потом веревки вить. Только бы он не завел речь о помолвке, отец никогда не одобрит ее выбор и выгонит с позором безродного и нищего жениха.

На улицах гасили огни. Мессалина нетерпеливо мерила шагами кубикулу, без конца хваталась за флакончик с ароматным маслом, поправляла затейливую прическу, разглаживала малейшие складочки на тунике, расшитой виноградными листьями, и поглядывала на водяную клепсидру. Дом уже погрузился во мрак, слуги удалились в дальние покои, и лишь треньканье цикады нарушало тишину. Неожиданно легкий шорох за занавесом заставил ее замереть, и служанка тихим голосом сообщила, что гость, которого ждет госпожа, уже здесь.

— Зови, — севшим от волнения голоса сказала Мессалина.

Фабий шагнул в кубикулу, и занавес упал за его спиной. Несколько мгновений они молча любовались друг другом, прежде чем он решился шагнуть навстречу, опустился перед ней на колени и припал долгим поцелуем к нежной руке.

— Любимая, я так долго ждал этой встречи, что даже все дела забросил сегодня. Я ни о чем не мог думать, кроме как о том, что увижу тебя этой ночью.

Мессалина ласково подняла его с колен, провела рукой по щеке.

— Сердечко мое тоже истосковалось в разлуке с тобой. Бесконечными показались часы ожидания, но счастье теперь переполняет меня, ведь ты рядом, — прошептала она, прильнув к нему и уже не в силах сдерживать дрожь вожделения.

— Прости, если заставил ждать тебя, моя красавица. Я медлил в надежде поговорить с цезарем, но не смог улучить удобный момент. Свадебные торжества в самом разгаре, и Гаю совсем не до разговоров.

— О чем же ты хотел спросить его, если не спешил на это свидание?

— Просить его поговорить с твоим отцом о помолвке.

Мессалина отшатнулась.

— Мы уже говорили об этом, Фабий Астурик, — зло сказала она. — Это невозможно. Мне больно говорить об этом, но ты должен понять, сколь велика пропасть между нами. Любить друга нам никто не волен запретить, но быть вместе мы не сможем. Тайные встречи — вот наш удел.

Фабий заключил ее в объятия, но она вырвалась и отошла от него.

— Я впустила в сердце любовь, но не надежду, — с горечью произнесла Мессалина. — Ты должен поклясться мне прямо сейчас, что забудешь подобные глупости, иначе отец приложит все силы, чтобы нас разлучить, и мы больше не сможем встречаться. Он весьма суров. Мой брат, сколько ни молил о прощении, отныне никогда не переступит порог этого дома, даже наша мать не в силах была воспрепятствовать решению мужа и добровольно разделила изгнание со своим сыном.

— Но чем же так провинился Феликс? — спросил потрясенный Фабий.

— Он был глуп и самонадеян, как ты. И полюбил не ту девушку, на которой хотел поженить его наш отец. Она была дочерью бедного всадника. А когда Феликс стал упрямиться, гнев отчима был ужасен. Он избил моего брата и выкинул его за порог. Теперь ты понимаешь, что за человек мой отчим? Он не отступится от решения выдать меня замуж, если не за императора, то за какого-нибудь другого богатого и знатного. И не важно, молодого или старого. Красивого, или уродливого. Идеала нет! В одном человеке никогда не сойдутся все четыре его составляющие: красота, знатность, богатство и власть.

— Я — идеал! — вдруг твердо заявил Фабий.

Мессалина рассмеялась.

— У тебя лишь одна составляющая, и самая ничтожная, — красота. Моя любовь не в счет, — добавила она уже без усмешки.

— А что бы ты сказала, и что возразил бы твой суровый отчим, если б узнал, кто я на самом деле?

— Ты?! — смех Мессалины звонким колокольчиком зазвучал в тишине. — Ты — мой тайный возлюбленный. Вот кто ты на самом деле! И я буду любить тебя всегда за твою красоту, нежность и самоотверженность. Давай закончим на этом бессмысленный спор! Мы не боги, нам не дано менять будущее.

Она страстно приникла к его губам, заглушив возглас протеста, и Фабий поддался ее порыву, ответив со всей своей нежностью и любовью. Его рука ненароком коснулась ее упругой груди, он застонал от охватившего его желания обладать этим красивым телом, и, испугавшись нахлынувшего чувства, резко отстранился.

Мессалина удивленно посмотрела на него, при робком огоньке светильника ее агатовые глаза блестели насмешливо. Так и есть, он — девственник! Даже если у него и была связь женщиной, то, наверняка, единственная и неудачная.

— Твой поцелуй едва не свел меня с ума, — прошептал Фабий, утирая испарину со лба. Чресла его горели огнем, причиняя боль. — Я не могу позволить себе большее.

Валерия, улыбаясь, положила руки ему на плечи и, глядя прямо в глаза, произнесла:

— Когда-то я поклялась себе, что буду принадлежать только тому мужчине, кого полюблю. Настало время исполнить старую клятву, ведь завтра может измениться многое, и мы не в силах предотвратить течение судьбы. Надо жить и любить прямо здесь и сейчас, не задумываясь о новом дне. И уж если я решила, что ты станешь моим первым мужчиной, то никто не сможет этому помешать. Даже ты! Я хочу быть твоей женщиной, люби меня, Фабий со всей пылкостью и безоглядностью, на какие способен.

С неистовством вакханки она принялась осыпать его поцелуями, и воспламененный Астурик сорвал с нее тунику. Он овладел ею иступленно, прямо на мягком ковре, и, услышав ее целомудренный стон, взмыл на вершины блаженства. Такого счастья он не испытывал еще никогда.

Они потом долго еще целовались в темноте, шутили и смеялись, пока Мессалина не потребовала от него все-таки перейти на ложе, сетуя на то, что ковер безнадежно теперь испорчен, как и она сама. Фабий со смехом пообещал ей забрать его с собой и незаметно избавиться, пригрозив в шутку, что принесет его в жертву Венере с благодарственной запиской. Они вместе скатали ковер, Мессалина при этом подумала, что стоит попенять служанке, наполнявшей бычьей кровью рыбий пузырь. Не стоило лить так много, но, к счастью, Фабий не был столь искушен в подобных вопросах, чтобы заметить, как много крови впитал высокий ворс, будто перерезали горло курице.

Астурик покинул ее на рассвете, полный радужных надежд. Они условились встретиться завтра в садах Саллюстия, на старом месте. Окрыленный любовью и, как ему казалось, доверием девушки, подарившей ему самое сокровенное, теперь он был уверен в чувствах своей избранницы. Теперь можно было открыться ей и попросить о помощи. Смелость Мессалины уже не вызывала сомнений, как и ее стремление быть с ним.

Между тем девушка уже крепко спала, не замечая, как ласкают ее нагое тело солнечные руки бога Гелиоса. И сон ее был безмятежен и легок, и ничто не предвещало тех перемен в жизни, что должен был принести завтра разговор в саду с любимым.

Лепид долго стучал молотком в дверь Клавдия Тиберия, но открывать не спешили. Эмилий не мог отделаться от чувства, что за ним наблюдают, и это злило его еще больше. Этот старый шут Клавдий — наглец! Как он может заставлять его так долго ждать у своей двери? В порядочном доме слуги уже приступили бы к ежеутренним обязанностям, и, наверняка, давно б открыли, а не продолжали подсматривать через ставни. Но этот дом всегда был особенным, помеченным печатью смерти, ведь именно здесь встретила свою ужасную смерть изменница Ливилла, отравившая мужа ради любовника. Стены помнят ее вопли, когда она погибала в голодных муках, в то время, как ее мать за соседней стеной бесстрастно внимала ее проклятиям. Говорили, что сама старуха тоже умирала мучительно.

От этих мыслей Лепиду стало не по себе. Захотелось бежать со всех ног, холодная дрожь пронизала тело, и он уже было собрался уходить, но тут дверь скрипнула и отворилась, приглашая войти. Содрогнувшись, Лепид тем не менее сделал робкий шаг в темный вестибул.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он, не решаясь ступить дальше.

— Проходи, Эмилий Лепид, — из глубин дома раздался старческий голос. Лепид узнал голос Клавдия и смелее шагнул вперед. В атриуме было светлее, и Эмилий различил фигуру хозяина. Старик тяжело опирался на трость и натужно кашлял.

— Ты нездоров, Тиберий Клавдий? — Лепид умышленно опустил приветствие.

— Боюсь, что это лихорадка, — Эмилию пришлось напрячь слух, чтобы расслышать шепот старика. — Пришлось распустить рабов, чтобы не распространилась зараза.

Лепид в ужасе отпрянул от Клавдия.

— Прости, что неподобающе встретил тебя. Помоги мне вернуться в постель, меня уже несколько дней мучает озноб и сильные головные боли.

Старик, опираясь на палку, сделал шаг к Эмилию и протянул руку. Лепид развернулся и побежал прочь из дома. Едва за ним захлопнулась входная дверь, Клавдий разразился громким смехом вполне здорового человека.

Эмилий погонял коня, невзирая на толкотню римских улиц. Ему казалось, что лихорадка преследует его, и он стремился сбежать из проклятого места, как можно скорее. Обратно во дворец! В шум празднеств и тишину палатинского сада! Но только не во тьму и болезнь!

Он никак не продвинулся в своем расследовании. К Макрону он заезжать боялся, помнил, какую сильную неприязнь испытывал к нему бывший префект претория. Чего доброго, вытолкает взашей на потеху толпе. С него станется!

Эмилий возлагал надежды на разговор с Клавдием, припугнуть старика ничего не стоило, но вышло наоборот. Скорее всего, Клавдий уже не жилец на этом свете! Получалось, что нити предполагаемого заговора завели в тупик.

Надо было вернуться к беседе с Агриппой. Хитрый иудей что-то явно знал и скрывал. Но он труслив и боится потерять расположение Калигулы, поэтому вызвать его на откровенность не трудно, притворные обмороки не избавят Агриппу от признания. Можно подослать преторианцев и к Астурику, выбить признание из юнца, но Гай Цезарь может воспротивиться этому, тем более, что подозрения Лепида интуитивны, и прямых доказательств нет.

Во дворце Лепид нашел Кассия Херею и поросил его отыскать Ирода Агриппу, а сам прошел в покои к Ливилле. Девушки там не оказалось, она недавно уехала на прогулку вместе с Домицией Лепидой Младшей и маленьким сыном Агриппины. Сама мать в это время прохлаждалась в купальне.

В ароматной воде, усыпанной лепестками роз, Агриппина нежилась в ожидании, когда истечет положенное время и рабыня смоет с ее лица маску из меда и ослиного молока. Ее роскошные волосы были зачесаны назад и натерты смесью из яичных желтов. Увидев это зрелище, Эмилий расхохотался.

Дремавшая Агриппина вскочила, пытаясь разлепить веки, и злобно закричала, чтобы он убирался вон.

— Я не уйду, пока не поговорю с тобой, — сказал Лепид, сбрасывая тунику и погружаясь в теплую воду рядом с девушкой.

— Я не звала тебя, в это время мне нравится быть одной, — Агриппина оттолкнула его руки от своих коленей.

— Конечно, я понимаю. Но можешь успокоиться, эти секреты красоты мне прекрасно известны, — не удержался Эмилий от насмешки.

— Еще бы, — фыркнула Агриппина, — ты ведь сам ими пользовался долгое время, пока играл женщину.

Лепид больно ущипнул ее, но она не унималась:

— Решил вспомнить старое? Роль мужчины наскучила?

— Прекрати, если не хочешь, чтобы я ударил тебя. Когда вернется Ливилла?

Агриппина пожала плечами:

— Я ей не нянька. А что, ты возжелал ее?

— Я сказал, прекрати так со мной разговаривать. Ее ласки не способны расшевелить даже мертвого. Она нужна мне по другому делу. Кстати, ты не видела Фабия Астурика?

Агрппина поднялась во весь рост. Розовые лепестки покрывали ее роскошное тело.

— Я не в настроении, Эмилий Лепид! Ты нарушаешь мой покой, задаешь глупые вопросы, даже не потрудившись поинтересоваться моими делами. Твое пренебрежение уже перешло все границы.

Она вышла из купальни, оставив после себя шлейф аромата и мокрые лепестки роз на полу. Эмилий не спеша потянулся, наслаждаясь теплом, и откинул голову на мраморный бортик. Больше всего на свете сейчас ему хотелось выспаться, а не ссориться со строптивой любовницей. Но он вздохнул, поднялся и пошел вслед за Агриппиной.

Рабыни вытерли ей тело горячей тканью, усадили в низкую катедру и мягкими движениями рук принялись смывать с волос яичные желтки и избавлять лицо от питательной маски.

— Теперь я узнаю свою красавицу, — не удержался от колкости Эмилий, стоя обнаженный в дверях. Едва последняя мокрая прядь волос Агриппины была расчесана, он велел рабыням убираться и обнял девушку. — Ты подаришь мне чуточку своего расположения? И хорошего настроения?

Агриппина равнодушно пожала точеными плечиками и отвернулась:

— Так что, моя сестра уже перестала тебя интересовать?

Лепид опустился перед ней на колени, погладил ей бедра.

— Моя прелестница, — прошептал он, и в его голосе послышались примирительные нотки. — Никто в Риме не может сравниться с тобой. Твоя красота способна лишить разума, я влюблен в тебя, как мальчишка. Разгладь морщинки на своем лобике, я принес добрые вести. Я собираюсь просить твоего брата о разрешении на нашу помолвку.

Агриппина быстро повернула к нему голову, ее зеленые глаза вспыхнули:

— Но ты должен пообещать мне кое-что, — быстро проговорила она.

— Я принесу любую клятву, о которой попросишь, — великодушно сказал Лепид.

— Я буду единственной женщиной в твоей жизни! И да покарает тебя гнев богов, если ты нарушишь свое обещание!

— Но я еще ничего не обещал…

— Негодяй! — ее рука, занесенная для пощечины, тут же и опустилась, Агриппина вовремя вспомнила, что он способен ударить в ответ еще сильнее. — Тогда нам не о чем разговаривать!

Она бросилась прочь из кубикулы, невзирая на собственную наготу. Эмилий рассмеялся. Ее мнение ничего не значило для него. Если он решит жениться на ней, этому ничто не сможет воспрепятствовать.

Но где же Ливилла? Ее покои до сих пор пустовали. Впрочем, несколько ассов разговорили ее рабыню, сообщившую неожиданные новости. Оказывается, Ливилла сегодня утром уехала из Рима, обманув всех, что едет в театр. Наверняка при содействии Домиции Младшей она отправилась в загородный дом своей старшей сестры и ее мужа Гая Саллюстия Пассиена Криспа, за которым так долго охотилась Агриппина.

Лепиду стало ясно, что Ливилла сбежала, и сбежала именно от него. Достать ее там было возможно, но хлопотно. Он еще стоял в раздумье у покоев Ливиллы, как вдруг его окликнул преторианец:

— Господин! Кассий Херея просил передать, что не смог выполнить твою просьбу. Ирод Агриппа покинул дворец и уехал на юг по каким-то срочным делам.

Эмилий широко открыл глаза. Надо же, какая неудача! Значит, заговор даже более опасен, чем он предполагал, если Агриппа так испугался, что решился бежать. Так же, как и Ливилла! Неужели и она замешана? Что ж, видимо, придется съездить к Пассиену Криспу и поговорить с ней там. Эти два поспешных бегства не могли быть простым совпадением.

— Эй, преторианец!

— Юлий Луп к твоим услугам, господин!

— О, мне знакомо твое имя. Это ты сопровождал меня к дому Пираллиды?

— Да, господин. Какие будут приказания? Кассий Херея велел оказать тебе всяческое содействие.

— Вели седлать лошадей и жди меня на конюшне. Нам предстоит небольшая поездка, — приказал Лепид и пошел к себе, чтобы переодеться для дальней дороги.

Он не заметил, каким злобным торжеством горели глаза Юлия Лупа. Удобный повод выполнить задание того, кого он уважает больше всех на свете! Своего бывшего префекта Невия Сертория Макрона.

Мессалина в раздумье сидела перед зеркалом, наблюдая, как мелькают ловкие руки служанки, сооружающей из густых волос госпожи затейливую прическу. С утра ее преследовало ощущение смутной тревоги, она пыталась думать о приятном, о том, что совсем уже скоро она вновь увидит Фабия, но что-то не давало ей покоя. Она лихорадочно перебирала в памяти события вчерашнего вечера, свой обман, затем гнев, когда возлюбленный вновь попытался настаивать на разговоре с ее отцом. Внезапно ее пронзила мысль, а любит ли она его? Мессалина нервно провела язычком по краям губ. Огонь ее лона утолен, Астурик оказался сносным любовником, чуть-чуть практики, и он сможет доставлять ей больше удовольствия, благо, любовный пыл его поистине неиссякаем. Но стоит ли жертвовать ради него целью подняться к вершинам власти, как хочет того отец, как мечтает об этом она сама? Смирится ли Фабий с тем, что останется для нее просто любовником, а не мужем? Юноша без семьи, без должности… правда, с возможным будущим благодаря дружбе с Калигулой?

Валерия гневно прикрикнула на рабыню. Неуклюжая больно уколола ее заколкой.

Дружба с Друзиллой не привела к назначенной цели. Старшая подруга переиграла ее, добившись внимания цезаря, собственного брата. Калигула ни разу с вожделением не посмотрел на Мессалину. Она для него была пустым местом. Валерия не могла понять, почему ее красота не оказывает на него такого же воздействия, как на других мужчин. Даже происки отца, объявившего за ней огромное приданое, привлекли лишь охотников за деньгами или знатных старцев, чьи жены давно почили.

Но надежда еще остается, просто следует проявить больше настойчивости и упорства. То, что император уже озабочен поисками невесты, может сыграть ей на руку, надо почаще попадаться ему на глаза. Калигула все свободное время проводит в Большом цирке, но Мессалина ненавидит скачки и практически не появляется там, отдавая предпочтение театру. Пора менять сферу интересов! Что ж, решено! Пока тенета любви к Фабию окончательно не затянули ее, она сегодня же объяснится с ним и, возможно, оборвет эту связь. Девушка вздохнула, сердечко ее болезненно сжалось, протестуя против принятого решения. Но отступать она не намеревалась.

XXIV

Фабий Астурик с недоумением слушал, о чем говорила ему рабыня Ливиллы. Ему надо было срочно поговорить с сестрой цезаря, но словоохотливая служанка рассказала, что ее хозяйка рано утром покинула дворец. Рабыня также не преминула упомянуть, что за полчаса до прихода Астурика о ней расспрашивал Эмилий Лепид, он был очень обозлен и собирался искать ее.

До свидания с Мессалиной оставалось еще несколько часов, и Фабий устремился в дом Макрона.

Энния Невия с улыбкой встретила его в атриуме и проводила к мужу. Макрон что-то писал в таблинии.

— Вот привожу в порядок свои дела, — вместо приветствия указал он рукой на многочисленные пергаменты. — Если заговор потерпит неудачу, то, по крайней мере, мы с женой сможем бежать, имея наши деньги в целости и сохранности. Я уже распродал всю свою римскую недвижимость и все владения в провинциях, и отдал деньги на хранение нескольким аргентариям, чтобы пред бегством назвать тот город, куда они должны будут перевести мои средства.

— Весьма дальновидно, — вежливо ответил Германик. — А что будет со мной?

Макрон пожал плечами.

— Ты должен быть готов ко всему, и даже к тому, что, возможно, выбраться живым тебе не удастся. Вот, возьми! — он протянул юноше один из свитков. — Тут имя менсария и сумма, которую он выдаст тебе при предъявлении этого документа. Этих денег будет достаточно, чтобы уехать из Рима как можно дальше.

— А что потом? — спросил Гемелл, вертя свиток в руках.

— А потом каждый сам за себя! — отрубил Макрон. — Я стану таким же изгнанником без имени и прошлого, как и ты. Мне надо будет позаботиться о собственной безопасности и о своей жене. Прости, но мне будет не до тебя.

Гемеллу стало не по себе, после того как его сообщник с такой легкостью откупился от него, отстранившись от остальных проблем.

— Я хотел сегодня поговорить с Ливиллой, но она сбежала. Служанка сказала, что рано утром она уехала из Рима в дом Домиции Лепиды Старшей, — сказал он.

Макрон неожиданно махнул рукой:

— И хорошо!

— Но ее рабыня разболтала эти сведения и Лепиду, который отправился вслед за ней! Эмилий подозревает нас и носом землю роет в надежде добыть доказательства.

Макрон рассмеялся.

— О, эта свинья сможет вырыть лишь несколько земляных орехов. Не более того! Не волнуйся, Германик Гемелл! Ганимед успел сунуть нос и к Клавдию, но старик провел его, разыграв роль смертельно больного не хуже Аппелеса или Мнестера. В страхе подхватить заразу Эмилий бежал из его дома так быстро, что пятки сверкали. Агриппа тоже вовремя успел уехать из Рима. Он прислал мне записку, что расспросы Лепида стали опасны, и он снимает с себя ответственность. Но ничего другого я и не ожидал от него, он давно уже самоустранился от участия в этом опасном деле. Ему есть что терять, в отличие от меня или тебя. Однако свое предназначение он исполнил и знает, что в будущем воздастся за это. Лепид не решился допрашивать тебя и устремился в отчаянии за Ливиллой.

— Но зачем ему эта несчастная? — удивился Германик. — Я не делил с ней ложе, не откровенничал.

— Лепид старается, но неумело. Он считает, что Калигула может потребовать факты. Странно! Чтобы обвинить меня в заговоре, доказательств цезарю не нужно. Но Ганимед всегда меня боялся. И потому не учел шаткость моего нынешнего положения. Когда он одумается, будет поздно, — самодовольно произнес Макрон.

— Почему поздно? — поинтересовался Гемелл.

— В этой поездке его сопровождает преданный мне человек.

Германик удивленно вскинул брови.

— И что?

— А то, что Лепид едва ли достигнет цели своего путешествия.

Гемелл отшатнулся в ужасе.

— Он убьет наследника цезаря?

— О, нет! — рассмеялся Макрон. — По дороге с ним всего-навсего произойдет несчастный случай. Только-то! Но после этого Лепид еще долго не сможет думать ни о чем другом, как о своем скорейшем выздоровлении. Кстати, ты говорил с Мессалиной?

Германик опустил голову, чтобы Макрон не заметил румянец на его щеках.

— Еще нет. Но собираюсь сегодня. Мне же надо было убедиться, что она испытывает ко мне чувства, ради которых я бы смог доверять ей.

— И как? Убедился? — Макрон, смеясь, приподнял его подбородок. — Вижу, что убедился. Девчонка отдалась тебе, ведь так?

Смущенный Гемелл кивнул.

— На твоем месте, мой друг, я бы не расценивал это, как явное доказательство. Верность римлянки — это не тот товар, который нынче в цене.

— Она не такая! — Гемелл упрямо выдвинул подбородок. — Ей можно доверять! Она амбициозна и не глупа, несмотря на свой юный возраст. Мечта всей ее жизни стать женой цезаря и обрести абсолютную власть и свободу.

— И она с легкостью предаст нас ради осуществления этого плана! — сверкнул глазами Макрон.

— Она любит меня! — уверенно ответил Германик. — И узнав, кто я на самом деле, с радостью поможет.

Макрон в раздумье покачал седой головой.

— Ну, хорошо! Она — наш единственный шанс украсть письма твоей матери. И я помогу тебе в том, как правильно ей все рассказать. Вначале ты должен убедить ее в том, что Калигула никогда на ней не женится.

Гемелл удивленно посмотрел на него.

— Тебе стоит рассказать ей, что Гай Цезарь любил и продолжает любить только одну женщину — свою покойную жену.

— Ирод Агриппа говорил мне тоже самое! — вскричал Германик.

— О, да! Юния Клавдилла была роковой женщиной! Ради нее творились такие безумства, что даже вслух о них опасно рассказывать. После ее смерти из-за неудачных родов Калигула приказал избавиться от их дочери, обвинив малютку в том, что она стала причиной гибели матери.

Гемелл в ужасе прикрыл рот ладонью.

— Это она свела с ума твоего брата! Она вынудила Ирода Агриппу бежать из Рима! Ради нее я убил твоего деда! Я готов был на все ради ласкового взгляда ее прекрасных черных глаз. Но, в отличие от ее мужа, я смирился с ее смертью. Значит, моя любовь не была вечной, как любовь Калигулы.

— Я хочу знать все! — хрипло проговорил Германик. — Ты расскажешь?

— Расскажу, — тихо ответил Макрон. — Но не сейчас. Этот рассказ может затянуться на несколько часов. А тебе пора в путь.

— А знаешь, я вот подумал…

— Что? — устало откликнулся Макрон. Тень пережитого омрачала его лицо.

— Я приду к тебе вечером, но не один. Я приведу с собой Мессалину. Ей тоже интересно будет послушать.

Макрон кивнул головой.

— Но я умолчу лишь об одном. Об убийстве Тиберия. Все в Риме уверены, что старик умер своей смертью, ни к чему ей знать правду.

Германик с легкостью согласился и, попрощавшись, убежал. Он и так уже опаздывал на свидание с любимой.

Успокаивать разгневанную Мессалину Фабию пришлось долго. Даже роскошный букет был безжалостно выброшен в озеро Саллюстиевых садов, где к нему сразу же устремились белоснежные лебеди в надежде на пропитание. Разочарованные, они отплывали обратно под хмурым взглядом Мессалины. Ее досада улетучилась, едва хитрый Астурик, уставший от долгих уговоров, преподнес ей футляр, где на шелковой подушечке покоилось красивое кольцо с сапфиром. И Валерия растаяла, даже не задумавшись, откуда молодой человек взял деньги на драгоценный подарок. Фабий, предвидя подобный поворот событий, забежал по пути к менсарию, которого назвал ему Макрон, взял часть денег, которые дал ему Невий Серторий, и приобрел на них украшение для своей возлюбленной. Он, в отличие от Макрона, не сомневался в благополучном исходе заговора. Ведь сама Венера, богиня любви, благоволила ему.

— О, Фабий! Я еще не видела сапфира прекрасней и крупней! — ворковала Мессалина, пристроив прелестную головку у него на плече и любуясь блеском драгоценного камня на тонком пальчике.

Астурик, слушая лепет возлюбленной, целовал ее макушку в буйных завитках черных кудрей.

— Отец сегодня уезжает по делам за город, — произнесла Мессалина, по-прежнему не отрывая взгляда от сапфира. — Мы можем вновь встретиться в моих покоях. Если, конечно, ты не будешь опаздывать на целый час. Я не намерена ждать тебя всю ночь.

— Это прекрасное стечение обстоятельств, моя милая, — ответил ей Фабий. — А что, если я приглашу тебя на ночную прогулку, в конце которой нас будет ждать интересная встреча и увлекательный рассказ?

Мессалина подняла голову и удивленно посмотрела на него.

— Ты можешь не бояться, это абсолютно безопасно, — успокоил ее Астурик, но Валерия возмущенно фыркнула. — Я устал говорить с тобой недомолвками и намеками. Мне кажется, ты достойна узнать правду.

— Какую правду? О чем ты, Фабий?

— А что, если б я сказал тебе, что мое имя не Фабий Астурик? И что я не родственник Павлу Фабию Персику? — спросил Германик, пристально глядя ей в глаза.

— И что на самом деле ты не любишь меня? — в тон ему издевательски повторила Мессалина. — Что еще ты скрываешь за своей красивой улыбкой?

— О, нет же! Как могла ты усомниться в моих чувствах к тебе?! — испуганно вскричал Гемелл. — Я боготворю тебя, моя красавица! Мое сердце навек отдано тебе! Правда совсем в другом.

— Так кто же ты? — серьезно спросила Валерия, покоренная его пылким признанием.

— Ты узнаешь все вечером. Наберись терпения.

Мессалина капризно надула губки. Германик рассмеялся и не преминул запечатлеть на них страстный поцелуй. Нежные пальчики девушки будто ненароком пробежались по его бедру, огонь вожделения пробежал по его жилам, заставив задрожать.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал срывающимся голосом Гемелл, гладя округлую грудь Мессалины. — Нам лучше прерваться, иначе кто-нибудь может заметить.

— Вздор! — возразила ему Валерия. — В это время в саду никого уже встретишь, тем более вон те кусты чересчур густы для постороннего взгляда.

Германик застонал и подхватил ее на руки. Когда они наконец без сил откинулись на густую траву, сад уже окутали сумерки.

— О, боги! — воскликнула Мессалина, пытаясь привести в порядок прическу. — Меня уже заждались. Отец не уедет из дома, пока я не вернусь! Но с тобой просто невозможно расстаться, — она склонилась к Гемеллу и ласково его поцеловала. — Я буду ждать тебя у заднего входа, когда начнут зажигать огни. И случится это уже весьма скоро, — обеспокоенно заметила она и устремилась прочь из сада, оставив его одного грезить о новом свидании.

Уже в сумерках всадники миновали развилку, где Латинская дорога уходила в сторону от Аппиевой. К досаде Эмилия, Капенские ворота оказались запружены повозками и экипажами. Бестолковые стражники, как обычно, не могли навести порядок, и, наоборот, только вносили сумятицу в толпы покидающих город и въезжающих в него. Из-за этого Лепид с Лупом потеряли много времени и оказались застигнутыми в дороге темнотой.

Это произошло, когда они уже были на полпути к дому Пассиена Криспа. Лишь топот копыт лошадей по мощеной камнем дороге не давал им сбиться с пути. Эмилий продолжал понукать лошадь, в надежде наткнуться на постоялый двор и разжиться там факелами. Наконец какие-то проблески замаячили вдали. Уже виднелись очертания какого-то дома, как вдруг сзади тишину разорвал пронзительный свист.

— Быстрее, господин! — услышал Эмилий крик Юлия Лупа, хотел обернуться, но тут страшный удар в голову повалил его наземь, и темнота перед глазами распалась на яркие осколки.

Луций Вителлий ожидал Гая Цезаря в таблинии, коротая время за чашей вина и закусками. Он по обыкновению пребывал в отличном расположении духа, мурлыкал фривольную песенку и смаковал каждый глоток янтарного вина из императорских запасов.

Занавес качнулся, пропуская в таблиний повелителя Рима. Вителлий поспешно вскочил и пал ниц, поймав на лету и поцеловав край тоги правителя.

— Луций Вителлий, — язвительно сказал Гай, усаживаясь в мягкую катедру напротив, — ты хоть наедине со мной будь менее подобострастен.

— Как можно?! — в притворном возмущении вскричал Вителлий. — Ты всякий раз ослепляешь меня таким божественным сиянием, что я не могу устоять на ногах!

— Вылетишь вон, если сейчас же не прекратишь! — предупредил его Калигула. — Что у тебя? Я устал, хочу отдохнуть. Проклятый Астурик где-то болтается, даже не потрудившись выполнить то, что я поручил ему. А в результате меня завалили прошениями, и пришлось самому их рассматривать. Эмилий Лепид пропал, твой Авл тешится с женой, а ты пьянствовал дни и ночи напролет в лупанаре с доброй половиной гостей!

Мне совершенно не на кого положиться! Все заняты собственными делами! Я даже на скачках не был сегодня!

Вителлий тихо кашлянул.

— Скажи, цезарь, ты уверен в необходимости обожествления своей сестры? — осторожно спросил он.

Калигула удивленно посмотрел на него.

— Мои решения не подлежат сомнению. Друзилла была мне очень дорога. Ты сам знаешь, как сильно я был к ней привязан. А ты что-то имеешь против моих распоряжений?

Луций вновь пал на колени.

— О, нет! Конечно же нет, мой властелин! Я просто хотел заметить, что ты еще не построил свой храм и не назначил жрецов для служения твоему культу!

Калигула вздохнул.

— Я приступлю к этой грандиозной постройке, едва будет возведен мой дворец. Я, хоть и бог, но живу пока на земле. Вителлий, ты успел утомить меня своей восточной лестью! Что привело тебя ко мне?

— Дело в моем сыне! Он сбежал! Бросил свою жену в первую брачную ночь! Она так и не дождалась его на ложе!

Смех Калигулы пробудил громкое эхо в коридорах дворца.

— Надеюсь, красавица Петрония утешилась фаллосом того Приапа, на колени которого ее усадили! — сквозь смех произнес цезарь, заставив захохотать и Луция. — Это был ее единственный шанс познать мужчину!

Когда веселье унялось, Калигула отпил вина и устало зевнул.

— Прошу тебя, цезарь! Тебе стоит только приказать! — быстро заговорил Вителлий, видя, как Калигула потирает сонные веки. — Мой сын должен вернуться к своей жене! Он накличет позор на нашу семью, и наш тесть потребует аннулировать брак, а мы лишимся огромного приданого!

— Мне кажется, ваш тесть не станет аннулировать брак, даже если Авл никогда больше не увидится с Петронией! Ее с таким трудом выдали замуж.

Но я уважу твою просьбу, мой друг, и прикажу твоему сыну занять место рядом с законной супругой.

Калигула вышел, оставив довольного Луция наедине с кувшином вина. Еще одна чаша великолепного напитка, и можно будет вновь навестить вчерашнюю гетеру.

Оставшись один в своей спальне, Гай скинул тогу, нетерпеливо рванул тонкую ткань синфесиса, оставшись обнаженным. Чан с теплой водой уже ожидал его, и он с наслаждением погрузился в него. Протянув руку, откинул занавес с потайной ниши.

— Приветствую тебя, моя бессмертная любовь! — со вздохом произнес он, обращаясь к темноликой богине на постаменте. — День сегодня был просто сумасшедший…

И он подробно принялся рассказывать о том, где был и что делал, будто Юния сидела с ним рядом, живая, и слушала его.

XXV

К разочарованию Фабия, у задней двери в дом его ожидала служанка. Она поманила его за собой и провела в покои госпожи. Мессалина ожидала его в кубикуле, где был накрыт стол с закусками и вином. Девушку окутывал прозрачный муслин, она, отставив изящную ножку, потягивала из чаши вино.

— Ты вновь опаздываешь, — томно сказала она, — я так скучала в одиночестве.

Фабий опустился в катедру напротив, нежно погладил тонкую щиколотку ножки, которая сразу же устроилась на его коленях.

— Здесь великолепно смотрелся бы золотой браслет, — сказал он и неожиданно ловко обмотал ее щиколотку цепочкой. Довольная Мессалина вскрикнула от восторга. — Но, любимая, я ожидал, что мы сразу же отправимся туда, где нас давно ожидают.

Валерия капризно надула губки.

— Царапины от кустов на моей коже внушили мне, что в следующий раз место для любовных игр надо выбирать поуютнее. И, уж если мой отец в отъезде, нам следует воспользоваться этой возможностью. А остальные подождут еще часок.

Астурик застонал, потому что шаловливая ножка забралась под тунику.

— Согласен с тобой, моя любимая.

Они заключили друг друга в объятия и разомкнули их лишь через два часа.

— О, Юпитер! — вскрикнул Фабий. — Мой друг не простит мне, что я заставил его так долго ждать.

Он натянул тунику на разомлевшую девушку, глаза которой слипались, на руках донес ее до своих носилок, и они отправились на Эсквилин.

В носилках Мессалина долго ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее, клала голову ему то на плечо, то на колени, пока наконец не сказала сонным голосом.

— В саду ты намекал, что скажешь мне свое настоящее имя.

— Германик Гемелл, — кратко ответил ей Фабий.

Сон ее в миг улетучился. Широко открытыми от ужаса и удивления глазами она посмотрела на него.

— Не смотри на меня так, — поежился он.

— Но ты же умер давным давно, — сказала девушка. — Как такое может быть? Или ты не внук Тиберия?

— Я не умер. Моя мать спрятала меня. Долго объяснять, поэтому я и настоял на том, чтобы ты сегодня поехала со мной. Я уверился в том, что ты не выдашь меня. И убедил в этом остальных.

— Остальных? — в страхе переспросила Мессалина.

— Потерпи, ты сама всех увидишь и обо всем узнаешь. Очень скоро тебе станет ясно, почему ты никогда не сможешь стать женой Калигулы.

Мессалина обиженно засопела. Он ласково погладил ее по щеке в темноте.

— Но ты все равно исполнишь свою мечту. Ты ведь мечтаешь выйти замуж за императора?

Валерия обвила его шею руками.

— Да, мой цезарь. Я мечтаю об этом и, видимо, не напрасно, — страстно прошептала она.

Она приникла к его губам, и они позабыли обо всем на свете. Даже о честолюбивых мечтах.

Рослые рабы посмеивались и переговаривались на непонятном языке, когда носилки качались и поскрипывали на их мощных плечах.

Ночь, казалось, никогда не кончится. Ливилла, облокотившись на подушки, отчаянно зевала и терла усталые глаза. Больше всего на свете ей хотелось вытянуться на широком ложе и слушать пение соловьев, пока Морфей не унесет ее на своих крыльях. Было уже далеко за полночь, но Домиция Лепида Старшая не спешила уходить.

Устроившись в мягкой катедре, она роняла слезы на свою огромную грудь и печалилась по поводу неприятной новости, которую принес сегодня посланец императора.

Дело было в том, что Пассиена Криспа назначили в коллегию жрецов нового божества со вступительным взносом в миллион сестерциев, а также цезарь требовал его незамедлительного возвращения в Рим для подготовки к предстоящему торжеству.

Вот из-за этого Домиция рыдала в покоях Ливиллы, пытаясь ее разжалобить — дабы та написала брату и попросила его избавить Саллюстия от этой должности. Расставаться с миллионом и возвращаться в шумный город из роскошного тихого имения Пассиену Криспу не хотелось. Ливилла вежливо слушала почтенную матрону, а про себя в очередной раз поражалась размерам ее бюста. К тому же, как девушка справедливо полагала, в этом деле угадывались происки мстительной Агриппины, а ссориться с сестрой она боялась. Их отношения до сих пор оставались весьма натянутыми.

Ливилла с грустью думала о том, что ей и самой завтра утром придется искать себе новое пристанище, и она обдумывала благовидный предлог для отъезда. Она чувствовала себя обязанной Домиции за предоставленное гостеприимство, но помогать в этом щекотливом деле решительно не хотела.

Ее сонный взгляд то и дело упирался в роскошный бюст Домиции, ритмичное колыхание которого начинало ее усыплять.

Неожиданный шум заставил их обеих встрепенуться. Били в медный гонг у дверей.

— Пожар! — воскликнула мнительная Домиция, попыталась вскочить, но застряла в катедре. — О боги! Это точно пожар! — беспомощно повторила она. — Ливилла, не в силах сдерживать смех, стала помогать ей выбраться из тесных подлокотников, но в этот миг вбежал Пассиен Крисп и кинулся к своей жене.

— Малышка моя! — вскричал он. — Что ты так разволновалась? Это всего лишь гости.

— Какие гости? — Домиция рухнула в катедру, так и не выпустившую ее из своего плена. — Ведь глубокая ночь! И мы не ждем никого.

— Пойду разберусь. Никакого пожара, — успокоил ее Пассиен Крисп, нежно погладив по щеке и поцеловав пухлую руку. — Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

— Кто бы это мог быть? — прошептала Лепида.

— Я тоже схожу посмотреть, — ответила Ливилла, желая поскорее отделаться от докучливой матроны. — Быть может, мой брат прислал какое-нибудь распоряжение? Иначе с чего бы так шуметь?

Она вышла прежде, чем Домиция успела ее остановить. В атриуме Ливилла увидела хозяина дома и слуг, столпившихся вокруг лежащего человека. Позади них маячил преторианец.

— Саллюстий, что случилось? — спросила Ливилла и, поняв, в чем дело, в ужасе отшатнулась. Эмилий Лепид лежал на мраморной скамье, весь окровавленный, без признаков жизни.

— Госпожа! — к ней приблизился преторианец. — Он жив, не волнуйся. На нас напали в дороге, и Лепид получил удар по голове, но все не так страшно, как кажется, он просто без сознания.

В глазах Ливиллы неожиданно сгустилась тьма, и мир вокруг померк. Сильные руки преторианца подхватили ее прежде, чем она упала без чувств на мраморный пол.

Дом, куда рабы доставили носилки, Мессалине был незнаком. Она испуганно озиралась по сторонам, но Германик обнял ее за плечи и уверенно повел за собой. Впереди со светильником шел слуга, показывая дорогу. Длинный коридор привел их в обширный таблиний, где за столом сидел крупный седой мужчина и что-то писал. Он поднял голову, и, к своему удивлению, Мессалина узнала Невия Сертория Макрона.

— Приветствую вас, Германик Гемелл и госпожа Мессалина, — произнес он, поднимаясь навстречу поздним гостям.

— А где…

— Он не придет сегодня. Я не хотел при нем открывать некоторые тайны, которые собираюсь рассказать вам обоим.

Мессалина нервно облизнула губки.

— Я не совсем понимаю, зачем Фабий привел меня к тебе, бывший префект претория, — сказала она.

— Он уже назвал тебе свое подлинное имя? — спросил ее Макрон.

Она кивнула, ее розовый язычок мелькал туда-сюда. Ей явно было не по себе в чужом доме.

— Тогда ты должна знать, что твой возлюбленный такой же законный наследник Римской империи, как и Гай Цезарь.

— Я не хочу, чтобы с Фа… с Германиком, — поправилась она, — Калигула поступил так же, как с его родным братом. То, что Тиберий Гемелл был убит из-за того, что хотел отравить цезаря, в Риме знают все, но многие также подозревают, что на самом деле Калигула просто избавился от ненавистного внука Тиберия.

— Германик не зря превозносил твой ум, госпожа, — с уважением сказал Макрон. — Калигула поступил умно, когда после смерти Тиберия внушил сенату, что Гемелл тайно поклоняется Гекате. Сенат и народ римский настолько ненавидели старого императора, что незамедлительно объявили Гая единственный преемником, презрев завещание, где империя наследовалась обоими. Если б сенаторы засомневались, Калигула обнародовал бы письма, которые когда-то спасли его самого и настроили старого Тиберия против внука. Тиберий лично передал ему их на Капри.

— Письма? — переспросила Мессалина.

— Письма Ливиллы, матери близнецов, своему любовнику Сеяну, написанные ею в то время, когда она была беременна, а также записка от ее врача с поздравлениями Сеяну, как отцу этих детей.

Валерия вскочила с места и возмущенно посмотрела на Германика:

— Так значит, ты не внук Тиберия, а сын Элия Сеяна, гнусного заговорщика? Ты обманул меня?

— Успокойся, Мессалина, — произнес Макрон. — Записка от врача всего лишь подделка, но желаемое действие она произвела. Представь себе, что почувствовал старый Тиберий, когда прочел ее? В завещание было вписано имя Тиберия Гемелла, и только потому, что Тиберий ненавидел отца Калигулы. Интриги, которые плелись в то время, завершились весьма успешно, и за ними стоял один человек.

— Кто? — выдохнула Мессалина. — Кто этот гений?

— Юния Клавдилла, — коротко ответил ей Макрон, и Валерия в удивлении всплеснула руками:

— Не может быть!

— Мир не знал женщины, умевшей искусней ее плести заговоры, и никто не мог сравниться с ней умом и хитростью. Несмотря на ее смерть, Калигула продолжает любить свою жену, любить безумно и страстно. И в каждой женщине он всегда будет искать знакомые черты. Вот поэтому он никогда не сделает тебя, Мессалина, своей избранницей. Ты красива, но совсем другой красотой.

— Так вот почему Друзилла тогда покрасила волосы, — зло прошептала девушка.

— Она когда-то обманула так и меня этим призрачным сходством. Я ведь любил Юнию больше жизни и на все был готов ради нее.

— Ты? Ты любил Клавдиллу? — пораженная Мессалина хлопала ресницами.

— Я лучше начну по порядку, — с усмешкой глядя на нее, сказал Макрон. В течение всего его долгого повествования Мессалина, как застыла на краешке катедры, вся подавшись вперед и ловя каждое слово, так и не пошевелилась. Глаза ее то вспыхивали огнем восхищения, то в них светилась радость, то отражали они презрение и ненависть, а когда Макрон рассказывал о смерти Юнии, о ее похоронах и болезни Калигулы, слезы полились по щекам Валерии, и она даже не утирала их.

И когда Невий Серторий наконец умолк, Мессалина порывисто поднялась и пошла прочь из таблиния, не сказав ни слова. Германик кинулся было следом, но Макрон задержал его.

— Пусть идет! Ей нужно осмыслить услышанное. Уверен, что сейчас ее чувства подобны буре, что утихнет еще не скоро. Отправляйся и ты обратно во дворец.

Мессалина, пошатываясь от усталости, вышла из дома и зажмурилась. Оказывается, яркий день уже давно сменил ночь. Ей хотелось поскорее очутиться дома, в мягкой уютной постели, чтобы в полном одиночестве спокойно обдумать каждую подробность услышанного увлекательного рассказа.

Германик, вынужденно разлученный с любимой, которую надеялся проводить домой, поспешил вернуться во дворец. По пути в свои покои ему встретился Каллист, вольноотпущенник, ведавшей делами казны, и передал ему, что Гай Цезарь не раз спрашивал о своем секретаре, недоумевая, куда тот мог пропасть. Был уже полдень, и цезарь сейчас открывал начало скачек в Большом цирке, поэтому, даже не заходя к себе, Гемелл поспешил к лестнице, спускавшейся с Палатинского холма к Большому цирку. С верхних ступеней он уже услышал, как бушует людской океан, заполонивший трибуны. Значит, скачки были уже в самом разгаре.

Германик помолился богам, чтобы выиграли красные, иначе он рисковал попасть под плохое настроение Калигулы. Фортуна, как оказалось, сегодня была на его стороне.

Чрезвычайно довольный Гай Цезарь восседал в своей ложе, задрав ноги и подбадривая криками несущиеся вдоль Спины колесницы. Увидев Фабия, он радостно закричал:

— Неужели вернулся, бездельник? Я приказал бы тебя выпороть, мальчишка, задержись ты до вечера! Ты отобрал членов коллегии?

Фабий низко склонился перед императором и поцеловал его сандалию.

— Не спеши гневаться, мой цезарь. Половина работы мной проделана, избранным уже разосланы указы о внесении взноса и требования явиться для подготовки торжественной церемонии.

Калигула недовольно сдвинул брови.

— Судя по твоим частым отлучкам из дворца, ты не намерен заниматься этим далее, — произнес он.

— О, нет! — воскликнул Астурик, отступая на шаг назад. — Я проводил подробную инспекцию по выявлению скрытых доходов всех кадидатов, посетив римских менсариев.

Калигула изумленно вскинул ресницы.

— Не понял?

— Мне нужно было знать, кто из претендентов наиболее богат. Ведь не каждый может позволить себе выплатить миллион сестерциев в качестве вступительного взноса в коллегию жрецов. А кто-то может попросту утаивать от тебя свои доходы, цезарь, допустим, совершая незаконные сделки или выступая за вознаграждение посредником между иноземными и римскими торговцами.

Гай был удивлен до глубины души.

— Надо же, а мне и в голову не приходило потрясти этих ростовщиков. А ведь через их жадные руки проходит немало средств.

— Твое имя, цезарь, раскрывало передо мной любые двери. Никто не смел возражать. Их не худо бы обложить дополнительным налогом.

— Ты умен, Фабий Астурик! — восхищенно произнес Гай. — Я жду тебя вечером с подробным докладом, а также доводами по поводу этого налога. Это весьма интересно и вольет новые средства в казну.

Обрадованный Астурик вновь низко поклонился цезарю и выбежал прочь. Легкие ноги вознесли его вверх по лестнице. До вечера еще много времени, он успеет встретиться с Мессалиной, а также до встречи с Калигулой обыскать таблиний и найти капсу. Вполне возможно, что этим вечером ему удастся найти письма матери, и тогда Мессалине не придется рисковать. К тому же, и Макрон, и он сам прекрасно понимали, что будет означать присутствие Валерии в покоях императора. И не факт, что ей удастся проникнуть туда.

Добравшись, наконец, до своей кубикулы, Фабий поспешно написал возлюбленной записку с просьбой встретиться на их обычном месте в Саллюстиевых садах. Сердце его гулко билось, ему почему-то казалось, что она может не прийти. Вдруг испугалась и не станет участвовать в заговоре? Эти вопросы Астурик старался не задавать себе, препочитая думать о лучшем исходе событий. Если Мессалина любит его, то пойдет с ним до конца. Раб умчался с запиской, а Фабий, презрев усталость после бессонной ночи, уселся разбирать свои записи по кандидатам в коллегию.

Гай Цезарь еще долго не мог прийти в себя после разговора с Фабием. Следя за бегом колесниц, он размышлял над тем, что сказал ему юноша. Вот, оказывается, сколько способов существует для выкачки денег с населения!

Если Фабий Астурик такой умный, то следует поручить ему составить более подробный список новых налогов, иначе деньги в казне скоро закончатся, а Калигула как раз велел построить новый корабль для перевозки древнего обелиска из Египта.

Неожиданно его мысли были прерваны Авлом Вителлием. Молодой человек, опасливо оглядываясь по сторонам, ступил в ложу и простерся ниц перед Гаем.

— Мой друг! — радостно вскричал Калигула. — Я потерял тебя из виду после твоей свадьбы!

Авл в ответ разразился жалобными рыданиями:

— О, цезарь! Я опозорен на весь Рим! Мой отец недостойно поступил, продав меня за мешок сестерциев этому чудовищу! Прошу тебя, мой господин! Повели нам развестись! Я даже и пальцем не тронул в брачную ночь эту жуткую уродину!

Калигула насмешливо сузил свои зеленые глаза.

— Твой отец доложил мне, что ты не дошел до опочивальни, где новобрачная напрасно прождала тебя всю ночь на коленях у Приапа. Где же ты пропадал все это время?

— Я скрывался в какой-то дальней инсуле. Там неимоверно грязно и шумно. Я готов был сбежать навсегда, но у меня нет денег. Помоги мне, цезарь, мы же всегда были с тобой друзьями, — горячо произнес Авл. — Избавь меня от этой фурии!

Гай колебался, выбирая, какое решение принять. Луций Вителлий просил урезонить сына, но Авл так страдал. И он был единственным на Капри, кто поддерживал его, несмотря на немилость Тиберия. А ведь он тогда рисковал и сам утратить расположение цезаря.

Калигула наклонил голову, намереваясь сказать Авлу, что тот может считать себя свободным, как вдруг какое-то движение заставило его резко поднять глаза. На мраморной балюстраде стояла, ощетинившись, черная кошка, она разинула клыкастую пасть и громко зашипела, глядя прямо на него огромными желтыми глазами. Миг, и она ринулась вниз. Калигула подбежал к парапету и посмотрел на трибуны. Ни следа! Никто из возмущенных или оцарапанных зрителей не вопил, наоборот, увидев смотрящего на них сверху императора, многие вскочили и разразились приветственными выкриками. Гай отпрянул от парапета и уселся в золотой солиум. Дрожь сотрясала его тело, он мог поклясться, что видел это злобное животное, когда после смерти Друзиллы уехал из Рима и спрятался на конюшне постоялого двора. Неужели этот знак вновь подала его темная богиня? Гай верно прочел его и на этот раз. Авл все еще простирался ниц перед ним и горько рыдал.

— Пойдем со мной, — сказал Калигула. — Поможешь мне запрячь Инцитата. Сегодня я решил лично поучаствовать в заезде.

Под рукоплескания зрителей они спустились к Торжественным воротам. Евтих уже ждал их.

— Фортуна на нашей стороне, цезарь! Ты победишь в этом заезде, если поставишь Быстроногого правым пристяжным.

Калигула снисходительно посмотрел на маленького возничего. Ему и самому это было прекрасно известно. Его конь лучший в Римской империи!

Он лично проверил упряжь, ласково погладил своего любимца, легко вскочил на колесницу и взял в руки вожжи. Авл с мольбой смотрел на него снизу вверх.

— Мой господин, ты так и не ответил мне!

Калигула обернулся к нему, и вдруг перед глазами его встало видение из прошлого: Вителлий, глумливо усмехаясь, держит за руку испуганную Юнию Клавдиллу, а пьяный Тиберий потешается над ними, только что объявив их женихом и невестой.

Нахлынувшая злоба искривила лицо Гая Цезаря. В ярости он взмахнул кнутом, обрушив его на конские крупы, и погнал колесницу на арену. Из-за оглушающего рева толпы он не услышал, как дико закричал Авл Вителлий. Острый шип на колесе резко тронувшейся колесницы пропорол ему бедро.

Кровь хлынула на желтый песок, Авла оттащили в сторону, где лекарь превязал страшную рваную рану, в надежде остановить кровь.

Лекарь долго цокал языком, разглядывая цвет крови, но потом успокоенно вздохнул. Жить будет — не умрет. Придется зашивать, и останется уродливый шрам, но боги смерти пока не властны над этим юношей. А ведь он видел немало случаев, когда люди, получив подобную рану, истекали кровью за считанные мгновения.

К въехавшему в Триумфальные ворота Калигуле, разгоряченному и уставшему, сразу же подбежал Евтих с этим плохим известием.

Глаза Калигулы еще горели победным огнем, он, едва прислушавшись, лишь махнул рукой:

— Дай знать его отцу, что он будет лечиться во дворце! Бедняга только что женился, и его супруга станет за ним присматривать.

Евтих поклонился и убежал исполнять приказ. Когда Авл Вителлий пришел в себя, то увидел, что нога его крепко забинтована, и сквозь повязку пробивается терпкий запах целебной мази.

— Что со мной случилось?

Лицо отца склонилось над ним.

— Все позади, сын мой! Ты поранил бедро о колесницу, но жизнь твоя вне опасности. Рану вычистили и зашили. Конечно, некоторое время тебе придется провести в постели, ходить ты будешь с трудом, но лекарь заверил, что хромота со временем пройдет. Лишь шрам будет напоминать тебе об этом досадном происшествии.

Авл беспомощно закатил глаза.

— Тебе лучше сейчас поспать, сынок, — произнес Луций.

— Ты посидишь со мной, отец? — жалобно спросил Авл. Вителлий — старший потупил взгляд.

— Император потребовал моего присутствия на этом обеде, посланцы из Сирии прибудут сегодня во дворец. А кто, кроме меня, в Риме знает лучше всех обычаи и язык этой провинции? Прости меня, я приду только завтра.

— Но ты же не бросишь меня тут одного? — слезы выступили на глазах Авла.

— Я удивляюсь, как ты мог подумать так плохо о своем отце, — с легким укором сказал Луций. — Я позаботился обо всем. Твоей супруге Петронии будет приятно взять на себя бремя обязанностей по уходу за тобой.

Авл в ужасе посмотрел на отца.

— Я ненавижу эту уродину! Я лучше сдохну тут один, чем позволю ей прикоснуться ко мне!

От стены отделилась легкая тень, закутанная в темную столу. Это была Петрония. Мягко ступая, она подошла к Авлу и безмолвно поднесла к его губам чашу. Взмах руки, и чаша отлетела в сторону. Резкий запах лечебного настоя заполнил кубикулу.

Луций поспешил выйти.

— Вот, детки мои, — донесся из коридора его голос, — теперь-то я уверен, что вы поладите.

Авл взвыл. Петрония стояла рядом, не говоря ни слова, глядя на него своими белесыми глазами. Ее некрасивое лицо выражало глубочайшее презрение. За свою недолгую жизнь несчастная девушка успела познать только одно чувство — ненависть к мужчинам. Она не надеялась, что ее муж пробудит в ней нечто иное. Но поведение Авла зажгло в ее сердце страстное желание отомстить. Едва Луций, его отец, прислал за ней, как Петрония поняла, что ненавистный муж теперь оказался в ее безраздельной власти.

И в течение всего времени, пока Авл оставался обездвиженный, она насиловала его каждую ночь, опаивая легким сонным настоем, чтобы он не спал, но и не мог сопротивляться. Он призывал все беды на ее уродливую голову, осыпал проклятиями, но она лишь громко смеялась, усевшись сверху на его обнаженное тело, и сладко стонала, сжимая бедрами и раскачиваясь.

А через две недели, когда он начал пытаться вставать самостоятельно, Петрония вернулась к отцу, и они больше никогда не встречались. Их сын, зачатый в ненависти, презрении и насилии, родился слепым на один глаз, однако мать души не чаяла в своем единственном ребенке. Она добилась развода и воспитывала сына одна, потому что Авл в ужасе отрекся от своего отпрыска. Он захотел взять его к себе, сжалившись, лишь после смерти Петронии, но она и тут проявила застарелую ненависть, завещав свое немалое имущество сыну с условием, что он никогда не вернется к отцу.

XXVI

Астурик напрасно ждал Мессалину. Солнце клонилось к закату, завершая свой ход по небосводу, а ее все не было. Фабий волновался, что она могла не получить его записку, но больше всего его беспокоило то, что Валерия могла передумать. Он не мог предугадать, какое впечатление оставил в ее душе рассказ Макрона. Возможно было и то, что она испугалась последствий заговора, который мог провалиться. Фабий корил себя за излишнюю поспешность, опасаясь, что подставил под удар себя и тех, кто ему помогал.

И лишь когда последний луч скользнул на прощанье по мраморному лицу Дианы, узкие ладошки неожиданно закрыли ему глаза. Счастливый, он обернулся и, заключив красавицу в объятия, стал покрывать прелестное личико поцелуями. Камень с сердца упал и рассыпался в пыль.

— Ах, прости меня, мой милый! — лепетала она, отвечая на поцелуи. — Отец вернулся, и мы обедали вместе. Я смогла ускользнуть, лишь когда он совсем утомился и решил отдохнуть. Пойдем же!

— Куда? — спросил Фабий. — Я надеялся провести время здесь, насладиться свиданием.

— О, нет! — застонала Мессалина. — Нас ждет Макрон. Я уже предупредила его, что мы скоро будем. Наш разговор еще не закончен. А удовольствия оставим на потом. Вначале дело.

Ее трясло от возбуждения. Она всю ночь проворочалась без сна, загадочный образ Юнии Клавдиллы заворожил ее. Ей хотелось стать похожей на нее, также управлять умами и подчинять себе окружающих. Амбиции требовали немедленного воплощения. Было понятно, что для Калигулы она никогда не сможет заменить ее, но стать такой же для нового римского цезаря ей представлялось весьма вероятным. Подобно Юнии, Мессалина могла создать его для себя и подчинить своей воле. В конце концов, если заговорщики решили открыться ей, значит, им необходима ее помощь. И надо было узнать, в чем она заключалась.

Мессалина пошла к своим носилкам, и Германику, чтобы поспеть за ней, пришлось чуть ли не бежать. Увидев, как решительно сжаты ее губы, Гемелл понял, что его возлюбленная станет им надежной союзницей и пойдет на все ради того, чтобы заполучить власть. Эта мысль заставила его улыбнуться, он остановил ее, обнял и страстно поцеловал. Сердце его радостно трепетало в ожидании ближайших событий. И он был, как никогда, уверен в близкой удаче.

В доме Макрона Мессалина уже не вела себя робко и испуганно, как в прошлый раз, она коротко, по-деловому, приветствовала Невия Сертория и сразу спросила в лоб:

— Помимо нас троих, кто еще участвует в заговоре?

Макрон немного помедлил прежде, чем ответить:

— Посвященных мало. Заговоры, в которые вовлекалось много участников, всегда были обречены на провал из-за предательства. Еще Тиберий Клавдий…

— Дядя Калигулы? — потрясенно переспросила девушка.

— Племянник не оправдывает его надежды. Слишком многими преступлениями запятнал себя наш цезарь на пути к власти, да и после того, как обрел ее. Объявление о собственной божественности и желание причислить Друзиллу к сонму богов переполнили чашу народного терпения.

— Неужели Гай Цезарь намерен сделать ее римской богиней? — скривила губы Мессалина. Ей ли было, как бывшей подруге, не знать, что из себя представляла покойная сестра цезаря. Это ее покоробило до глубины души, потушив последние искры сомнения.

— Мы не дадим этому осуществиться, — уверенно произнесла она. — Еще кто-нибудь замешан в заговоре?

— Только Ирод Агриппа. Собственно, он и организовал заговор, но бросил все на полпути и исчез из Рима, едва Эмилий Лепид припугнул его.

— Что? Эмилий Лепид в курсе происходящего? — вскинулась Валерия.

— Нет, — попытался успокоить ее Макрон. — Но он сует нос все глубже в это дело. И, если его не остановить, то неизвестно, что он еще пронюхает.

Валерия удивилась, узнав, что Пираллида тоже была замешана в заговоре, завеса тайны ее гибели несколько приоткрылась, но Мессалина решила умолчать о своих подозрениях. Она никогда не верила в ее самоубийство, но ее так же не смутило, что гетера стала разменной монетой на пути заговорщиков.

— Значит, нас четверо, — подытожила она. — Но каждый силен своими связями и влиянием. А в чем заключается моя роль?

От ее цепкого взгляда не укрылось, что мужчины быстро переглянулись. Мессалина выдержала паузу, но ответа так и не последовало. И Макрон, и Гемелл отводили глаза.

— Что же вы молчите? — язвительно спросила она.

— Нужно украсть из покоев Калигулы письма его матери. Если они всплывут, то относительно происхождения Германика могут возникнуть сомнения.

— Неужели ту самую капсу с письмами его матери и запиской врача, где Сеян назван отцом? — в уме Мессалины всплыли подробности вчерашнего рассказа Макрона.

— Ты очень умна, молодая госпожа, — произнес Невий Серторий. — Как я уже говорил, эту записку подделал секретарь Тиберия Клавдия, но, я думаю, что тебе стоит ознакомиться с собственноручным письмом матери Гемелла и заверениями в его подлинности Фабия Персика, воспитавшего его. Я не хочу, чтобы у тебя оставались сомнения насчет происхождения Германика.

Мессалина решительно протянула руку, и Макрон вложил в ее ладонь два свитка. Пока девушка их читала, мужчины наблюдали за ней, слушая стук капель в водяной клепсидре. Макрон обратил внимание, с какой безграничной любовью смотрит на нее Гемелл, и понял, что именно Мессалине уготовано стать следующей императрицей Рима. Что ж, она будет править с присущими ей умом и дальновидностью.

Человеку свойственно ошибаться.

Неожиданный удар в медный гонг заставил всех вздрогнуть. Макрон вышел, успев приложить палец к губам, но тут же вернулся. В руке он держал запечатанные таблички.

— Всего лишь посланец. Посмотрим, какие известия он принес, — сказал он, разломал печать и быстро пробежал глазами написанное. Лицо его просияло. — Наш враг обезврежен. По крайней мере, на время. Эмилий Лепид получил удар по голове и сейчас находится в загородном доме Саллюстия Пассиена Криспа. Рискну предположить, что он появился там с намерением разыскать сбежавшую Ливиллу.

— О, боги! — с облегчением выдохнул Германик, подумавший о могуществе Макрона, явно приложившему руку к этому прискорбному событию. — К счастью, она ничего не знает. Я не был настолько глуп, чтобы откровенничать с ней. Может, они помирятся, и Агриппина не сможет им помешать.

Мессалина удивленно посмотрела на Гемелла.

— Птичка моя, а ты разве не знаешь, что Лепид спит с обеими сестрами? И каждая ревнует его к сопернице. У Ливиллы не было шансов противостоять бешеной Агриппине, но теперь, я уверен, она не упустит возможности поухаживать за раненым, — с презрительной усмешкой сказал Германик.

Макрон не удержался и подлил яду:

— А что, твои ухаживания за Ливиллой потерпели неудачу?

Мессалина сердито сдвинула брови.

— А я не очень-то и старался в этом преуспеть. Когда в твоем сердце царит другая, то неискренность подобных намерений не даст достичь успеха, — парировал этот выпад Гемелл. — Она не поверила мне. Да и если б Клавдий не стал на этом настаивать, я бы и сам никогда не попытался привлечь на нашу сторону эту глупую особу. Ливилла чересчур труслива и много пьет. От нее не было бы толку.

Германик с облегчением заметил, как Мессалина улыбнулась.

— А может, и зря. В борьбе все средства хороши, — с хитрой улыбкой сказала она. — Мне же придется переспать с Калигулой. Это единственный способ проникнуть в его покои, не правда ли?

Германик застонал и схватился за голову.

— Она права, — поспешил сказать Макрон. — И ты выставишь себя глупцом, если посмеешь отговаривать ее. Но не все так просто. Для встреч с женщинами Калигула использует другие покои. А тебе нужно оказаться именно в тех, где он предпочитает спать один.

Мессалина предупреждающе подняла руку.

— Предоставь это мне, уж я сумею с этим разобраться. Но что дальше? Кто-нибудь из вас спланировал убийство?

Макрон отрицательно покачал головой.

— Дата назначена, но детали туманны. Из-за происков Лепида мы долго не могли собраться все вместе. Риск был слишком велик.

— А что за дата? — Валерия облизнула губки язычком.

— День торжественной церемонии обожествления Друзиллы, — ответил Германик. — Сенатор Ливий Гемин, за вознагражение в миллион сестерциев, уже принес на заседании в курии ложную клятву в том, что видел орла, взмывшего в небеса из дыма погребального костра. А там уже дело за сенатом, который, исходя из этого «правдивого» свидетельства, разрешит обожествление. Это всего лишь формальность для жителей империи, но уже отобраны двенадцать жрецов и двенадцать жриц для коллегии культа Друзиллы.

— А я могу просмотреть эти списки? — вдруг спросила Мессалина.

— Да, но зачем? — удивился Германик. — Они еще не утверждены. Я собирался завтра представить их цезарю для одобрения.

— Не спеши пока, — сказала Валерия. — Ты придумаешь способ, как мне проникнуть ночью во дворец?

Изумленный Гемелл пожал плечами и открыл было рот для нового вопроса, но Мессалина приложила ладонь к его губам.

— Не спрашивайте меня ни о чем. Мне надо все хорошенько обдумать. А ты, — обратилась она к Германику, — делай все в точности, как я скажу.

Макрон довольно улыбнулся.

— Давай доверимся Мессалине. Мне кажется, то, что она задумала, достойно одобрения. Дай знак, госпожа, когда назначишь следующую встречу. Удачи!

Германик и Валерия попрощались и покинули дом бывшего префекта претория.

На улице уже совсем стемнело, и услужливый раб с факелом проводил их до носилок.

— Заговорщица! — вдруг неожиданно произнесла Мессалина, будто пробуя это слово на вкус. — Я — заговорщица! — опять повторила она с удовольствием, но тут же испуганно закрыла рот ладонью и весело рассмеялась. Германик не сводил с нее влюбленных глаз и молчал.

Лепид попробовал открыть глаза. Веки, точно налитые свинцом, долго не желали подниматься, но в конце концов ему все-таки удалось их разлепить. Он смог увидеть лишь мутные очертания предметов. Голова гудела, и приподнять ее от подушки не представлялось возможным.

— Очнулся! — услышал он знакомый голос. — Наконец-то! Лепид попытался повернуть голову, но нежные девичьи руки предотвратили эту попытку, возложив ему на лоб что-то тяжелое и ледяное.

— Куда ты? Тебе нельзя шевелиться! — Эмилий узнал голос Ливиллы. Значит, он смог достичь цели своего путешествия. — Преторианец, что прибыл с тобой, рассказал, что на вас напали разбойники, и ты получил удар по голове. Сейчас ты вне опасности, но покой нужно соблюдать еще недели две.

Лепид хотел спросить у нее, где Юлий Луп, но с его уст слетел лишь тихий стон. В глазах помутилось, резко накатила тошнота. Все его силы ушли на попытки подавить этот приступ, и он вновь впал в забытье.

Ливилла смотрела на него со смешанным чувством жалости и страха. Зачем он здесь? Явно ехал с целью увидеть ее. Она догадывалась, что ее бегство привело Лепида в бешенство, но девушка уже говорила ему, что не сближалась с Фабием Астуриком. Что за интерес к этому юноше? Эмилий что-то недоговаривал, и, видимо, все было гораздо серьезнее, чем она считала. Ливилла чувствовала себя виноватой в том, что случилось. Не прими она решение покинуть дворец, он не лежал бы сейчас перед ней с перевязанной головой. Вся правая сторона лица представляла собой сплошной кровоподтек, распухшая и страшная. Ливилла поежилась, ей было страшно. Ведь стоит Лепиду окончательно прийти в сознание, и он немедля призовет ее к ответу. А что она скажет ему?

Шелест занавеса отвлек ее от грустных мыслей. Красивый преторианец, что спас Эмилия, заглядывал и нетерпеливо махал рукой.

— Известия от брата? — шепотом спросила Ливилла.

— Да, госпожа. Гай Цезарь обеспокоен состоянием своего друга. Скоро должен прибыть его личный лекарь с необходимыми снадобьями. Цезарь шлет пожелания скорейшего выздоровления Эмилию Лепиду и сообщает, что лично навестит его после торжественной церемонии. Твоя сестра тоже написала несколько строк, она хотела приехать, но из-за грядущего празднества брат запретил ей покидать Рим. А вот тебе, госпожа, дозволено остаться и ухаживать за больным.

Ливилла горестно вздохнула. Что за привычка появилась у брата? Вначале истощенный Фабий Астурик на грани переутомления и обморока, теперь раненый Эмилий Лепид. Она мечтала сбежать, а оказалась в плену у того, кого так боялась.

Юлий заметил, как тень омрачила ее лицо.

— Госпожа, если Лепид спит, может, прислать служанку посидеть у его изголовья? Тебе нужен отдых и горячее питье, — сказал он.

— А ты что, лекарь? — с вызовом спросила Ливилла. — Откуда тебе знать, что мне нужно?

Луп не поддался на ее сердитый тон.

— Дозволь мне проявить о тебе заботу, госпожа. Если ты не голодна, то свежий воздух тебе просто необходим.

Обеспокоенность в его голосе и искренняя забота напомнили Ливилле Марка Виниция, и неожиданно накатившая тоска по мужу, заставила ее склонить голову в знак согласия и опереться о локоть преторианца.

Она ничуть не пожалела, что вняла его доводам. Душный воздух кубикулы уже порядком ей надоел, и в саду она наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Она даже ощутила голод. Ливилла в первый раз улыбнулась за эти два дня, полные тревоги, и с благодарностью посмотрела на Юлия Лупа. Сделать это оказалось непросто, рослый мужчина был выше ее на целую голову. Обнаружив такое досадное недоразумение, девушка тихо рассмеялась.

— Я рад, что госпожа улыбается, и что румянец вернулся на ее лилейные щечки, — Луп склонился над ней и неожиданно нежно пожал ее тонкую руку.

Ливилла смутилась и спрятала ее за спину. Некоторое время они молчали, продолжая идти по дорожке среди цветущих кустов.

— Тебе лучше присесть на эту скамью, госпожа, — нарушил тишину Юлий, — а я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть. Ты едва стоишь на ногах от усталости.

Он бережно усадил Ливиллу на мраморную скамейку и ушел. Девушка облокотилась на спинку, склонила голову и сразу же задремала. Разбудил Ливиллу божественный аромат. Луп принес огромный поднос с различной снедью. На ее колени он положил красивый букет.

— Спасибо, — произнесла она, сладко потягиваясь. — Я очень люблю цветы, но сейчас слишком голодна, чтобы оценить по достоинству этот дар, — она засмеялась, глядя на поднос. — А вот это как раз то, что мне нужно.

Юлий с улыбкой смотрел, как жадно она ест, и любовался красотой ее лица, белокурыми кольцами длинных волос и изящными движениями рук. Неожиданно на ум ему пришли воспоминания о сплетнях, что кружили во дворце, и преторианец нахмурился. Неужели правду говорят о связи этой прелестной девушки и Эмилия? И все эти постыдные вещи, подсмотренные слугами, реально происходят между сестрами и Лепидом?

Кулаки его сжались помимо воли, и на миг он пожалел, что не убил этого гнусного выродка, а всего лишь ранил. Но Макрон отдал четкий приказ: не насмерть, а Юлий не мог ослушаться своего бывшего начальника.

Ливилла, оторвавшись от подноса, устремила на него взгляд своих дивных глаз, и преторианец почувствовал, как затягивает его этот голубой омут.

— Ты присядешь со мной, преторианец? Мои манеры, наверное, оставляют желать лучшего, — она улыбнулась, — но ты простишь меня, если узнаешь, что я ни крошки не съела с тех пор, как в дом принесли окровавленного Лепида.

При воспоминании об Эмилии легкая тень набежала на ее лицо.

— Раздели со мной трапезу.

Луп присел на краешек скамьи, отломил кусочек хлеба, но замер, не в силах его съесть. Ливилла внушала ему робость. Они никогда прежде не разговаривали, Юлий лишь сопровождал ее иногда или охранял покои во дворце, а она всегда проходила мимо, не удостаивая даже взглядом. И преторианец удивлялся сейчас своей смелости, что предложил ей прогулку по саду, и теперь не мог найти себе места от волнения. Проницательная Ливилла заметила это и поспешила успокоить его.

— Никто не удосужился посвятить меня в подробности произошедшего, — сказала она. — Пассиен Крисп умчался в Рим, а его истеричная жена продолжает лить слезы в своих покоях. Она даже ни разу не пришла навестить раненого, настолько сильно убивается из-за отъезда мужа и потерянного миллиона сестерциев.

— Я мало что помню из событий той ночи, — осторожно начал Луп. — Мы ехали по дороге, стараясь не заблудиться в темноте. И даже подумать не могли, что за нами следят. Я лишь услышал свист, а затем глухой удар и стон господина. Я смог только подхватить его на руки и пришпорить лошадь. С раненым на руках у меня не было шансов обороняться, и я предпочел бегство.

Юлий опустил голову. Щеки его пылали от стыда, ему было неприятно обманывать Ливиллу. Но девушка расценила его реакцию по-другому.

— Ты действовал мудро! — восторженно воскликнула она. — Как настоящий герой! Ты спас друга цезаря, прикрыл его своим телом, не побоявшись стрелы в спину! Лишь благодаря тебе он жив! Вступать в бой с напавшими в темноте на незнакомой местности было бы в высшей степени глупо! Неизвестно, сколько было разбойников! Десять, двадцать, тридцать! Вы оба были б уже мертвы! Я горжусь, что в преторианской гвардии служат такие храбрецы! Уверена, мой брат достойно наградит тебя!

Произнеся эту горячую речь, Ливилла взяла Юлия за руку и крепко сжала его сильную ладонь. Глаза ее сияли так ярко, что Луп, ослепленный их блеском, уже не слышал, о чем она говорит, а лишь ощущал тепло ее пожатия, и сердце его стучало так сильно, что норовило пробить кирасу.

Ливилла умолкла, застеснявшись своего порыва и, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции, поднесла букет к лицу. Дивный аромат цветов облаком окутал ее. Юлий очень красив, отметила она, украдкой из-за длинных лепестков лилий подняв на него глаза. Она уже догадалась, что нравится ему, и не могла не признаться себе, что и его стать, мужественность и забота не оставили ее равнодушной. Ей давно уже не оказывали знаки такого нежного внимания, и это не могло не тронуть ее.

Но тут она вспомнила, что ее жестокий любовник остался один. А вдруг Лепид уже пришел в сознание? Девушка боялась разгневать его, она встала, уронив цветы к ногам.

— Мне надо возвращаться, — тихо проговорила она, ссутулив плечи. — Это мой долг.

Юлий вскочил и неожиданно обнял ее так крепко, будто хотел заслонить широкой спиной от остального мира.

— Ты страдаешь, госпожа, и это не видно только слепому. Неужели этот Лепид настолько тебе ненавистен?

Ливилла резко высвободилась и пошла прочь.

— Не твое дело, преторианец! — прокричала она, не оборачиваясь, чтобы он не заметил ее слез.

— Теперь мое, — прошептал он ей вслед.

Тиберий Клавдий, подперев голову руками, с ужасом смотрел на лежащий перед ним документ, и строки на пергаменте расплывались перед его взором. Ему оставалось лишь подставить свою подпись и сделать оттиск печати, и он станет нищим. Ненависть переполняла его. И от этого захлестнувшего его чувства теснило грудь, и в висках стучали молоточки. Клавдий мысленно призывал все проклятия на голову того, кто обрек его на этот поступок. Всего лишь росчерк пера, и все его имущество — под залогом, без надежды когда-либо получить все обратно.

Когда-то Клавдий поклялся оберегать и защищать этого человека, ныне ставшего причиной всех несчастий, происходящих не только с ним, а со всем Римом. Пожелание Гая Цезаря обожествить умершую сестру окорбляло то, во что веками верили и почитали квириты. А Тиберия Клавдия попросту разорило. Старик трясущейся рукой взял перо, окунул в чернила кончик, но предательская дрожь пальцев подвела в очередной раз, и он отбросил перо в сторону, испугавшись испортить пергамент.

У него не было миллиона сестерциев, чтобы заплатить его за право быть принятым в коллегию жрецов нового римского божества, но Калигула не посчитал нужным спросить у дяди согласия, а просто прислал приказ. Дескать, ему необходим в этой коллегии близкий родственник, издевательски писал он, тем более, что покойная очень любила и почитала его. Клавдий рассмеялся хриплым, лающим смехом. Друзилла ни разу не сказала ему доброго слова, осыпала при каждой встрече издевками и оскорблениями. И теперь он должен приносить ей жертвы после ее смерти, лишившись всего, что имел, по прихоти алчного Калигулы.

Занавес в таблиний неожиданно резко откинулся, пропуская раба с посланием в руках. Слуга положил его перед хозяином и, небрежно поклонившись, вышел. Клавдий тяжело вздохнул. Его презирает даже собственная челядь, даже мать нередко поносила его последними словами, не стесняясь присутствия рабов. И ее смерть не улучшила его положения, наглые рабы совсем распустились, воруют и хамят, а ему жаль продать их перекупщику, и нет средств купить новых. Замкнутый круг презрения и одиночества сжимается все сильнее, и единственная прореха в этом тесном обруче — Германик Гемелл.

Клавдий сломал печать, скрепляющую восковые таблички.

«Тебе и огню! — гласило их содержание. — Молодая особа посвящена и обещала содействие. Излишне любопытный теперь не помеха.

Да помогут нам боги!»

И, хотя письмо было без подписи, Клавдий догадался, что его автором был Макрон. Значит, он все-таки рассказал молодой Мессалине все, что они задумали. Старик в ярости сжал воск. Глупцы! Как можно довериться девчонке? А под любопытным, наверняка, Макрон имел в виду Эмилия Лепида. Неужели он убит? Клавдий содрогнулся. Агриппа предусмотрительно бежал, отрекшись от них. Что ж, у него не хватило выдержки и силы духа решиться быть с ними до конца в таком серьезном заговоре. Но он пожнет плоды в случае успеха, Ирод всегда предпочитал загребать жар чужими руками. Клавдий позавидовал ему. Это Макрону уже нечего терять, над его головой висит Дамоклов меч, готовый пронзить в любое мгновение.

Клавдий тоже мог бы уехать из города и в безопасности дождаться исхода заговора. Но тихий дом в Капуе уже не принадлежит ему, а приказ цезаря обязывает оставаться в Риме. Старик застонал от бессилия. Пусть его жизнь никчемна, но он дышит, а, значит, существует.

Он медленно поднялся и отправился к ларарию. Нужно помолиться, чтобы боги защитили его и принесли удачу.

XXVII

Торжественный обед в дворцовом триклинии подходил к концу. Гай Цезарь пригласил всю римскую знать, чтобы объявить о решении сената обожествить его любимую сестру. Сенаторы и избранные всадники долго рукоплескали этому событию и на все лады превозносили императора. Никто не осмелился возражать или, хотя бы, усомниться в нужности этого распоряжения. Нет, все искренне ликовали, предвкушая новые торжества и игры в честь этого события. Немалая часть возлияний на этом празднестве была совершена в честь небожителей, которых осчастливили появлением новой прекрасной богини.

Мессалина в числе гостей также послушно совершала возлияния, без умолку щебетала и сообщала всем и каждому, что Друзилла была ее самой лучшей подругой, и теперь она так счастлива, что та станет богиней. Но на самом деле Мессалину обуревали совсем другие чувства. Изредка она кидала взоры на сидевшего поодаль Германика, не сводившего с нее влюбленного взгляда, и тогда ее вновь наполняла уверенность.

То, что Валерия задумала осуществить сегодня вечером, повергало ее в трепет. К тому же, Мессалина вновь и вновь возвращалась мыслями к той приватной встрече с Калигулой, когда она предала Друзиллу, рассказав, чем занимается она в доме Пираллиды по ночам прежде, чем приходит на его ложе. Гая Цезаря тогда это оскорбило до глубины души. Вспомнит ли он тот разговор? Таит ли зло? Успех всего предприятия зависел сейчас от этого. Ведь в слепой самонадеянности Мессалина не призналась об этом факте своим новым друзьям.

Когда пиршество подходило к концу, девушка дождалась, наконец, знака от Германика. Тихонько соскользнув со своего ложа подле пьяного отца, Валерия прошла в коридор. Следом за ней вышел Гемелл. Они затаились в узкой нише.

— Никто не заметил, как ты вышла? — спросил юноша, покрывая ее страстными поцелуями.

— О, Венера! — вздохнула Мессалина. — Какая разница? Конечно же, кто-нибудь заметит мое отсутствие. Главное, чтобы отец не проснулся, когда его понесут домой. Иначе меня станут разыскивать.

— Не беспокойся, любовь моя! Кравчий по моему приказу подлил в его чашу макового настоя, и его сморил крепкий сон. Я сказал, что Калигула приказал сделать это. Последнее время наш император так поступает довольно часто, если ему приглянется какая-нибудь красивая замужняя матрона. Муж спит, а жена тем делом развлекает нашего цезаря.

Мессалина недоверчиво посмотрела на Германика.

— Это правда, — сказал он. — Уверен, что даже если муж и не спит столь крепко, чтоб не обратить внимание на отсутствие жены, то он усиленно притворяется, что дремлет или пьян, потому что все матроны получают драгоценные подарки. Но ни одна женщина не делила ложе с Калигулой больше одного раза.

Валерия зябко повела плечами, ей стало страшно, и объятия любимого уже не успокаивали ее.

— Милая моя, — зашептал Гемелл ей на ухо, — тебе нечего бояться. Я задержу цезаря разговором, и ничего дурного не произойдет. Ты сможешь в безопасности сделать то, зачем пришла. А охране скажешь, что Калигула приказал тебе ждать его. Не их забота, что ты не дождешься его появления. Ведь к тому времени цезарь будет спать крепко-крепко, так же, как и твой отчим. Уж я об этом позабочусь! Беги же! Времени мало!

Он напоследок поцеловал девушку, надеясь приободрить, но она резко вырвалась и растворилась во тьме коридора. Германик еще какое-то время постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и пошел обратно. Страх липкими пальцами сжимал его сердце.

Эмилий Лепид пошевелился, и Ливилла склонилась над ним.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, разглядывая его распухшее лицо.

— Пить, — простонал Лепид, и она поспешила поднести к его губам чашу с прохладной водой. Придержав голову, осторожно напоила.

— Теперь мне лучше, — он попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Где Луп?

— Он здесь, — ответила Ливилла, отводя взор. — Ты обязан ему своим спасением. Именно он доставил тебя в этот дом. Ты был без сознания двое суток, даже цезарю успели сообщить о происшедшем. Сегодня тебя осматривал его лекарь, он сказал, что необходим длительный покой. Рана на голове достаточно серьезная, но череп цел. Брат поручил мне ухаживать за тобой, потому что перевозить тебя в Рим крайне опасно. Агриппина приедет к тебе сразу после окончания церемонии. Ты увидишься с ней через несколько дней.

Эмилий снова застонал:

— А нет способа задержать ее в Риме?

Ливилла невольно улыбнулась.

— Не думаю. Если моя сестра что-либо захочет, остановить ее сможет только вмешательство богов. А куда вы ехали с Юлием Лупом ночью?

— Мне нужно было срочно поговорить с тобой, — со злостью ответил Лепид. — Твое бегство встревожило меня, и только ты виновна в том, что случилось со мной.

— Эмилий, клянусь Юпитером Капитолийским, у меня не было никаких дел с Астуриком, и он ничего не говорил мне. Мне неизвестно, скрывает ли он что-нибудь о своем происхождении и причастен ли к убийству гетеры. Я ничего не знаю.

— Проклятье! — прошептал Лепид. — Я чувствую, что Гай в опасности, но не могу понять, откуда она исходит. Я был уверен, что нащупал нити заговора против цезаря, но теперь они все потеряны, а я обездвижен. Я надеялся, что ты прояснишь ситуацию, но ты оказалась бездарной тупицей и не смогла выполнить то, что я тебе поручил.

Злость отняла у Эмилия последние силы, и он закрыл глаза.

— Прости меня, но я действительно ничего не знаю, — повторила Ливилла, подумав про себя, что удар по голове оказался более серьезен, чем она подозревала, и Лепид явно бредит. Какой заговор? Ее брата любят и почитают во всей империи, у него просто не может быть никаких врагов.

— Я хочу поговорить с преторианцем, — тихо произнес Эмилий. — Пусть он войдет. Что-то мне слабо верится в историю с разбойниками.

Ливилла метнулась к выходу, но, обернувшись, увидела, как мертвенная бледность разлилась по лицу Лепида. Он опять потерял сознание. Девушка позвала лекаря и пошла на поиски Юлия. В ее мыслях царил настоящий хаос.

Луп сидел на кухне вместе со слугами, потягивал вино и слушал, как они сплетничают насчет хозяйки. До Ливиллы донеслось: «Замучила воем и придирками, а все потому, что уехал господин. Эта корова боится, что он будет ходить по римским лупанарам». Взрыв хохота стих, стоило девушке появиться на пороге. Она сделала вид, что не слышала ничего из вышесказанного, и поманила Лупа, глаза которого заблестели при ее неожиданном появлении.

Ливилла увела преторианца в сад, где их разговор не могли подслушать чужие уши.

— Лепид ненадолго пришел в себя и требует встречи с тобой. Он говорит, что это ты придумал нападение разбойников. Видно, его голова сильно повреждена, потому что он бредит о заговоре против цезаря.

Они шли по дорожке, и каждый думал о своем. Ливилла всем сердцем желала оказаться сейчас где-нибудь подальше от этого дома и, главное, от своего любовника. А Луп размышлял о том, что сказал ему Макрон. Его бывший начальник был прав, Эмилий опасен, он чрезвычайно умен и угроза заговору исходит именно от него. Необходимо изолировать его, чтобы он не успел предупредить Калигулу, но помочь в этом может лишь Ливилла.

— Госпожа, мне кажется, — Юлий говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Возможно, ты права, утверждая, что сильный удар повредил Эмилию рассудок, но он еще в Риме был не в себе. Он мчался, как сумасшедший, не объясняя мне куда. Я слышал лишь, как он без конца выкрикивал проклятия.

— Проклятия предназначались кому? — холодея, спросила Ливилла.

— Извини, госпожа, они предназначались тебе. Это, конечно, не мое дело, но что за ссора вышла меж вами? Неужели Лепид посмел обидеть тебя? Ты такая хрупкая и нежная, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я будто вижу перед собой дивную белоснежную лилию.

Девушка резко остановилась и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.

— Я уже говорила тебе, преторианец, что это не твоя забота. Я сама в состоянии разобраться во всем. Пусть я не верю в какой-то там заговор, но у Лепида есть причины сердиться на меня. Я не выполнила его поручение, а в придачу сбежала от него сюда. Поэтому-то он и разгневан.

Злые слезы брызнули у нее из глаз. Она резко утерла их рукой.

— Почему ты так боишься его? — в недоумении спросил Луп. — Он не сможет причинить тебе вред. Ты же сестра цезаря!

Ливилла низко склонила голову. Не признаваться же, что Лепид бьет ее и заставляет делать ужасные, гнусные вещи! И уж если родная сестра предала ее, то стоит ли надеяться на защиту брата? Девушка заплакала, совсем по-детски закрыв руками лицо и всхлипывая.

Юлий решительно обнял ее, привлек к себе и стал целовать соленые от слез щеки.

— Я защищу тебя от всех! Я жизнь отдам за тебя, только, прошу, поверь мне. Я всегда буду рядом, никто не сможет причинить тебе боль.

Ливилла прижалась к его мощной груди, слушая его страстные речи. Сердце ее сладостно сжималось.

Неожиданно небеса будто разверзлись над ними, и полил такой сильный дождь, что мгновенно вымочил их до нитки. Юлий подхватил девушку на руки и добежал до беседки, густо увитой плющом. Капли стучали по листьям, но густые ветви мешали им пролиться внутрь укрытия. Ливилла и Юлий посмотрели друг на друга и громко рассмеялись. Оба являли собой довольно жалкое зрелище. Они протянули друг другу руки, и их пальцы сплелись. Луп привлек Ливиллу к себе, и она приникла к его груди. Он поцеловал ее в губы, и девушка, истосковавшаяся по ласке и нежности, ответила на этот поцелуй.

— Ливилла! — громкий окрик заставил их отпрянуть друг от друга. В беседку ввалилась Домиция Лепида. — Ты здесь! Я везде тебя ищу, с ног сбилась, а тут еще этот несносный дождь.

Матрона окинула недовольным взглядом мощную фигуру преторианца и продолжала причитать, уже не обращая на него внимания.

— Госпожа, я умоляю тебя! Напиши своему брату, чтобы позволил Саллюстию вернуться. Рим не для него, мой муж привык к покою и уединению. Он же внук знаменитого историка!

Блеск в глазах Ливиллы потух. Она сердито поджала губы, слушая увещевания матроны. Юлий досадливо переминался с ноги на ногу, проклиная и Домицию Лепиду, и Пассиена Криспа, и Калигулу, вызвавшего его на церемонию.

— Я напишу, Домиция, но вынуждена предупредить тебя, что мой брат никогда не прислушивался к моим просьбам, — сказала Ливилла после недолгого молчания. — И не взыщи, если Гай ответит отказом. Если, вообще, снизойдет до ответа.

С этими словами она вышла из беседки под струи дождя. Ливилла боялась выдать себя Лепиде, она не должна была и мысли допустить, что не только дождь был виновником того, что она очутилась наедине с Лупом в беседке.

Подходя к кубикуле, она услышала раздраженный голос Эмилия. Оказывается, он пришел в себя и сейчас пытался самостоятельно сесть на кровати, несмотря на запреты лекаря. Тот, увидев Ливиллу, призвал ее вразумить раненого. Но девушка лишь раздраженно ответила:

— Хочет, пусть сидит.

Она кинула быстрый взгляд на Лепида и принялась сосредоточенно разбавлять вино настоем из трав. Едва она осмелилась вновь взглянуть на Эмилия, то увидела, что он пристально смотрит на нее. Ливилла, вспыхнув, отвела глаза и вдруг заметила, что вино льется из чаши на столик.

Лепид молча наблюдал за ее неловкими действиями, а когда она поднесла чашу к его рту, вдруг оттолкнул ее руку, и чаша выпала, залив все вокруг своим содержимым.

— Где ты была так долго? — злобно прошипел он. — Твой брат дал тебе четкий приказ заботиться обо мне, а тебя днем со огнем не сыщешь…

— Я пыталась разыскать преторианца, — сухо ответила Ливилла, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. — Слуги сказали, что он ушел в деревню расспросить местных жителей, не слышали ли они чего-либо о разбойниках.

Она соврала, не моргнув и глазом и даже не испугавшись сверкнувшей молнии. Она действительно начала меняться внутри себя, робкая беззащитная девочка превращалась в хитрую и изворотливую женщину. Но не ей было тягаться с тем, кто всю жизнь носил маску.

Лепид окинул Ливиллу внимательным взглядом. Она довольно долго пробыла под дождем, туника, насквозь мокрая, вызывающе облепила ее совершенную фигуру, а вот глаза подозрительно бегают по сторонам. Эмилий растерялся. Что она может скрывать?

Его взор приковала грудь девушки, плотно обтянутая мокрой тканью, и Эмилий, к своей досаде, почувствовал, что, даже несмотря на головную боль, в нем начинает нарастать желание. Взмахом руки он отослал прочь лекаря.

— Разденься, Ливилла, ты вся промокла, — медленно произнес он, — ты рискуешь подхватить простуду, а в этом доме достаточно одного больного.

Ливилла покраснела.

— Я беспокоилась о твоем здоровье, Марк, — ответила она. — Но, если ты настаиваешь, я пойду к себе, чтобы переодеться.

Эмилий улыбнулся, наслаждаясь ее трогательным замешательством.

— Я хочу, чтобы ты сделала это здесь, Ливилла. У тебя такое роскошное тело.

Девушка испуганно всхлипнула, и глаза ее наполнились слезами.

— Я… я не могу, — едва вымолвила она.

— Но почему же? Когда мы были близки во дворце, ты не стеснялась обнажать при мне свои прелести, — голос его стал вкрадчив. — Посмотри, как восстала моя плоть, жаждущая ощутить могущество твоего влажного рта. Разденься, а уж я сумею согреть тебя, моя красавица.

Эмилий откинул покрывало, и Ливилла, помимо воли устремив взор вниз, густо покраснела. Прилив желания захлестнул ее с такой силой, что ей пришлось опереться на столик, чтобы удержаться на ногах. Дрожащей рукой она рванула золотую фибулу, и туника сползла, обнажив ее тело. Она сделала робкий шаг, и Лепид протянул ей руку, довольно улыбаясь.

«В последний раз, — искренне подумала Ливилла, обхватывая губами его плоть. — В последний раз я уступаю ему».

XXVIII

У входа в покои императора стояли преторианцы. Бегущая Мессалина едва не налетела на них, но вовремя остановилась.

— Куда спешишь, красавица? — спросил один из них, усмехаясь.

— Гай Цезарь повелел мне ждать его здесь, — девушка попыталась улыбнуться грозным охранникам, но улыбка вышла жалкой.

— Наш цезарь развлекается с такими, как ты, в других покоях, — нагло ответил ей преторианец, — повернешь еще раз налево и окажешься, где надо.

Мессалина разъярилась.

— Несносный ублюдок! — зашипела она, приподнимаясь на носочках, чтобы показаться чуть выше ростом. — Ты смеешь сомневаться в приказаниях цезаря? Он четко сказал мне пройти туда, где будут стоять два болвана, а не идти за поворот, а потом еще раз налево!

Последнее слово она выплюнула прямо в лицо преторианцу. Тот испуганно моргнул.

— Ладно, иди, куда шла, — сказал второй охранник. — Не наша беда, если ты попадешь, куда не надо. Мы тебя предупредили.

Мессалина скользнула за тяжелый занавес и в волнении застыла на пороге. Тусклые огоньки светильников в углах едва разгоняли тьму, но Валерия видела в темноте, как кошка. Мягким крадущимся шагом она подошла к огромному ложу и поднялась по приставной лесенке наверх. Если уж эта капса так ценна, что ее нет в личном таблинии цезаря, значит, он должен хранить ее или в изголовье, или где-нибудь в тайнике.

Валерия переворошила подушки, заглянула в каждый уголок, простучала резные ножки и спинку кровати в поисках пустот, но безрезультатно. Легко спрыгнула на мягкий ковер и заглянула под ложе. Внимание ее привлек небольшой ларь, он оказался довольно тяжелым, но девушка выдвинула его и увидела на крышке голову Медузы Горгоны. Лик был красив, но суров и грозен, такой надменностью и презрением веяло от него, что Мессалине стало не по себе. Она откинула крышку и остолбенела. Ларь был полон разных ядов. Ее тонкие пальцы пробежали по дутым флаконам. Ярлычки пергамента на каждом содержали название, краткое описание действия, а также дозы. Мессалина наклонилась, пытаясь разобрать убористый почерк. Внезапно, словно повинуясь какому-то наитию, она выхватила один из флаконов и спрятала за широкий узорчатый пояс. Пригодится! Капсы здесь не было, и девушка поспешила вернуть ларь на место.

Она прошла вглубь кубикулы, увидела узкий занавес на стене, отдернула его и едва сдержала крик ужаса, увидев чьи-то глаза, но быстро догадалась, что перед ней всего лишь мраморный бюст. Валерия удивленно созерцала женский лик, она впервые видела изображение из темного мрамора. Впрочем, тут же догадка осенила ее. Это же покойная жена цезаря! Мессалина жадно всмотрелась в красивые черты самой Юнии Клавдиллы! Так вот какая она была на самом деле! Калигула, вспомнилось ей, повелел убрать из Рима все ее статуи, чтобы ничто не напоминало ему о страшной потере.

Теперь Валерия поняла, почему ни одна женщина не могла соперничать красотой с Юнией! Лицо Клавдиллы было невыразимо прекрасно и поистине совершенно, недаром мужчины сходили по ней с ума. А ведь они могли бы стать подругами, если бы отец не предпочитал тогда уют сельской виллы суете Рима.

У Мессалины мелькнула дерзкая мысль, заставившая ее тихо рассмеяться. Когда Калигула будет умерщвлен, этот бюст нужно будет захоронить вместе с ним, чтобы они не разлучались даже в смерти. А в Риме засияет новая несравненная красавица — императрица!

Фитилек светильника вдруг качнулся, и девушке на миг показалось, что глаза статуи блеснули, а губы искривились в злой усмешке. Мессалина содрогнулась, будто порыв леденящего ветра обдал ее холодом, и поспешила задернуть нишу.

Девушка не знала, сколько времени уже прошло, и сумеет ли она сбежать до возвращения цезаря. Она и так уже была испугана тем, что осмелилась стащить яд из ларца, заколебалась, не положить ли флакон обратно. Музыка в триклинии уже смолкла, лишь редкие пьяные выкрики доносились оттуда. Следовало торопиться.

Мессалина прошла в темную часть покоев и неожиданно больно ударилась обо что-то ногой. Склонившись, она увидела еще один ларец около небольшого столика. Откинув крышку, она со вздохом облегчения обнаружила, что он полон свитков и восковых табличек. Валерия запустила руки на самое дно и нащупала продолговатый предмет. Есть! Это и вправду оказалась та самая капса, которую она искала. Деревянная крышка надтреснута и перекошена. Мессалина сунула капсу за пояс и собралась было уходить, но рука ее помимо воли потянулась к лежащему наверху пергаменту. «Меч», — прочитала она, а далее шло несколько имен. Другой пергамент был озаглавлен «Кинжал», но, кроме этого слова, на нем пока ничего не было написано. Мессалина в ужасе передернулась и поспешила закрыть крышку.

Пора было уходить. Она подошла к занавесу и прислушалась. Ухо уловило чьи-то тяжелые шаги в коридоре. Неожиданно до нее долетели обрывки разговора, и она узнала голоса Германика и Калигулы.

— Оставь меня на сегодня, Фабий Астурик! Ты, право, успел надоесть мне за этот вечер, — раздраженно говорил цезарь.

Ответ Гемелла Мессалина не расслышала, но речь его была сбивчива и тороплива. Она поняла, что его попытки удержать Калигулу оказались безуспешны. Валерия в панике огляделась по сторонам, но спрятаться не представлялось возможным. Она быстро сняла пояс, завернула в него капсу и флакон и укрылась в складках занавеса.

Тяжелая ткань стала отодвигаться в сторону, но замерла на полпути.

— Мой цезарь! — Мессалина услышала умоляющий голос Германика. — Мне еще нужно сказать тебе нечто очень важное.

— Ты что, не понял меня, Астурик? — голос Калигулы звучал злобно и резко. — Я же сказал — завтра!

Валерия стала осторожно протискиваться с обратной стороны занавеса, рука ее коснулась Германика, и она почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности.

— Господин, — вдруг послышался голос преторианца. — Тебя ожидает девушка.

— Какая девушка? — недоуменно произнес Калигула. — Я никого не посылал сюда.

Мессалина поняла, что она пропала. Ловким движением она сунула в руку Германика пояс с добычей, а сама быстрее молнии метнулась к ложу.

Когда Калигула вошел в кубикулу, Валерия уже возлежала на расшитых подушках и улыбалась, мысленно радуясь темноте, скрывавшей ее нервную дрожь.

— Приветствую тебя, мой цезарь! — томно промурлыкала она и облизнула губы розовым язычком.

— Что ты здесь делаешь, Мессалина? — тон, которым был задан вопрос, не предвещал ничего хорошего. — В эти покои никто не входит, кроме меня. Преторианцев, что пустили тебя, завтра ожидает суровое наказание.

— Мой цезарь, — Валерия судорожно сглотнула, подбирая слова. — Любовь, которую я испытываю к тебе, открыла бы передо мной любую дверь. Я пылаю от страсти к тебе и не властна над своим сердцем. Не гневайся, что я нечаянно нарушила твой запрет.

Брови Калигулы сердито сдвинулись.

— Мессалина, не в моих планах сегодня делить ложе с кем бы то ни было. Лучше тебе уйди отсюда, — медленно сказал он.

И тут Мессалина совершила ошибку. Уверенная в собственной неотразимости и привлекательности, она вместо того, чтобы повернуться и выйти, подошла к Гаю Цезарю и, приникнув к его груди, горячо прошептала:

— О, мой бог! Все мои мечты только о тебе. Молю тебя, не отвергай меня!

Взгляд Калигулы тревожно метнулся к занавешенной нише. Так и есть, девчонка видела его темную богиню, занавес слегка приоткрыт. Разъяренный, он схватил ее за локоть и больно сжал.

— Ты мечтала провести ночь с богом, что ж, сегодня, считай, тебе повезло. С этими словами Калигула оторвал ее от пола и грубо отшвырнул на ложе.

Мессалина упала навзничь. Гай мощными руками разорвал на ней тунику, и впился зубами в обнаженную грудь.

Вопль Мессалины заставил Германика, стоявшего в коридоре, похолодеть от страха. Преторианцы глумливо заржали.

И всю ночь, пока дворец спал, Гемелл простоял у входа в покои цезаря и слушал, как кричит от боли его возлюбленная. Несколько раз он порывался вбежать туда, но преторианцы грубо отталкивали его, и ему ничего не оставалось, как ждать, когда закончатся мучения Мессалины.

Утром она, покачиваясь на нетвердых ногах, вышла сама. Невидящим взором скользнула по его лицу и молча направилась по коридору в атриум. Лицо ее было распухшим, искусанные губы кровоточили, волосы спутаны, а туника разодрана в клочья. Германик увидел, что багровые синяки и следы укусов покрывают ее нежное тело. Он побежал вслед за Мессалиной, накинул на нее свой плащ, подхватил на руки и побежал на улицу, где стояли дворцовые носилки. Охранники улюлюкали им вслед.

Германик не придумал ничего лучшего, как приказать рабам нести их в дом Макрона.

В носилках Мессалина, наконец, пришла в себя и горько разрыдалась.

— За что? За что? — без конца повторяла она и дрожала.

Гемелл молчал, крепко прижимая к себе ее хрупкое тело, гладил по спутанным волосам. Что он мог сказать ей? Он боялся сознаться себе и ей, что только он виноват в случившемся, ведь он не сумел удержать цезаря, как обещал, и позволил ему надругаться на той, кого любил больше жизни.

Юлий Луп никак не мог встретиться наедине с Ливиллой. Домиция не отпускала ее от себя ни на шаг, если только девушка не оставалась ухаживать за Лепидом. Матрона, видимо, сделала для себя кое-какие выводы, застав их вдвоем в беседке, и теперь старалась, чтобы подобное не повторялась в ее доме. Домиция считала себя ответственной за нравственность сестры цезаря. И к досаде Юлия прибавлялось еще и то, что Ливилла не шла ни на какие ухищрения, чтобы вновь встретиться с ним наедине.

Луп был в отчаянии. Он понял, что безумно влюблен в ветреную красавицу, но это чувство омрачала горечь неразделенности, а ведь еще два дня назад он мог бы поклясться, что в ее взгляде читалась взаимность. Скука изматывала, он не знал, чем себя занять, мнимые походы в соседнюю деревню в поисках разбойников заканчивались тем, что он спал на мягкой траве в соседней с имением дубовой роще или смотрел, как бегут по небу облака.

Эмилию Лепиду стало лучше, но лекарь все еще не разрешал ему вставать. Приступы тошноты и голокружения уже не мучили его столь сильно. Эмилий писал Калигуле, отправляя в день по нескольку гонцов, но ответы не приходили, Юлий Луп перехватывал и уничтожал все его письма.

Ливилла тоже не находила себе места в этом гостеприимном доме, она давно бы уже уехала, но не смела ослушаться приказа брата. Домиция Лепида надоела ей до зубовного скрежета, а Лепид извел придирками и раздражительностью. Единственной радостью были случайные встречи с красивым преторианцем, но из-за постоянного присутствия хозяйки она не могла перекинуться с ним даже словечком. Его страстные взгляды волновали ее. И, наконец, она решилась.

Она пробралась ночью в покои Юлия, когда весь дом уже спал. Труднее всего было успокоить Эмилия Лепида, но лекарь внял ее мольбам и дал макового отвара, который Ливилла подлила раненому в вино. А до этого у Лепида и Лупа наконец-то состоялся разговор. Девушка была возмущена до глубины души теми подозрениями, которые Эмилий высказал Юлию прямо в лицо. Но преторианец с достоинством отверг все обвинения. Его мужественное лицо даже не дрогнуло, когда Лепид пригрозил расследованием и арестом.

— Пусть все будет, как будет, — сказал Луп. — Моя совесть чиста, и я не стыжусь правды. А она состоит в том, что я спас тебя, господин, хоть тебе и тяжело признать это.

С этими словами он повернулся и вышел, чеканя шаг. Лепид продолжал брызгать слюной и бесноваться. Ливилла едва увернулась от удара, когда случайно пролила несколько капель ему на одежду. В конце концов, она не выдержала и расплакалась.

— Я возвращаюсь в Рим, Эмилий. Я не заслужила такого обращения. Я не твоя раба, чтобы исполнять твои прихоти по первому зову, а потом еще и терпеть побои. Я расскажу моему брату, почему покинула тебя. Надеюсь, он поймет меня.

Лепид увидел, какой злобной решительностью горят ее глаза, и впервые испугался. Он слабым голосом начал стонать и обвинять Ливиллу, что она своим упрямством довела его до очередного приступа слабости. Испуганная девушка поспешила позвать лекаря, помогла ему сменить повязку и покормила раненого. Больше в этот день она не упоминала об отъезде, а Эмилий не отпускал ее не на шаг, без конца жалуясь на плохое самочувствие. Ливилла не смогла оставить его.

Наблюдая за ней, Лепид размышлял. Агриппина всегда отзывалась о сестре пренебрежительно, и вслед за ней Эмилий перенял ее манеру поведения, высмеивал и унижал Ливиллу. Поэтому он с такой легкостью надругался над ней на глазах у любовницы, посмел угрожать и поднимать на нее руку. Но теперь он понял, что Ливилла просто добра и не очень умна, чтобы дать решительный отпор, но характер у нее подобен дремлющему вулкану. В конце концов можеть случиться извержение. А Лепиду нужна была покорная любовница, готовая ради него на все. К тому же, поддерживая с ней связь, Лепид всегда мог обуздать Агриппину, которая возомнила себя единственной его избранницей. Разделяй и властвуй!

Маковый отвар подействовал, и Эмилий унесся в царство Морфея. Ливилла заметила, что его дыхание выравнилось, потрясла его руку. Лепид спал и ничего не чувствовал. Девушка вгляделась в его профиль. До чего же он прекрасен! Такие нежные черты лица! Почему же он так груб с ней? А ведь она едва не полюбила его. Удовольствие, которое он доставлял ей во время любовных ласк, доводило ее до исступления. Ливилла никогда не испытывала подобного наслаждения с Марком Виницием.

Чело ее омрачилось, когда она подумала о муже. До сих пор от него ни словечка. Похоже, он вообще не вспоминает о ней. Но тотчас мысли ее обратились к Юлию Лупу. Лепид незаслуженно оскорбил того, кто спас ему жизнь. Девушка чувствовала себя обязанной пойти и извиниться перед преторианцем. К тому же она мечтала вновь оказаться с ним наедине, увидеть его влюбленные глаза. Букет лилий, уже засохший, все еще источал сладкий аромат в ее кубикуле. Она не позволяла выбрасывать его.

Сердце ее замирало от страха, когда она пробиралась по темному коридору в покои прислуги. Она не знала точно, где ночует Луп, но надеялась, что он так же не может заснуть, как и она. Легкое мерцание за занавесом выдало его убежище.

Ливилла еще несколько секунд колебалась, а затем решительно отодвинула занавес. Преторианец что-то писал при свете тусклого огонька. Увидев ее, он изумился, но поспешно прикрыл восковые таблички. Девушка застыла в нерешительности на пороге. Так они и смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова.

— Госпожа, — шепот Юлия нарушил тишину, — что-то случилось?

— Я… — Ливилла запнулась. — Я пришла извиниться за те слова, что ты услышал от Эмилия Лепида. Я не разделяю его мнение и буду просить брата поверить мне, а не ему.

Преторианец благодарно склонил голову.

— Я очень признателен тебе, госпожа. Но можешь не утруждать себя излишними хлопотами, я уверен в своей правоте и легко смогу оправдаться перед любыми наветами.

— Я поговорю с Эмилием Лепидом. Он должен признать свою ошибку, — поспешила сказать Ливилла.

Луп ничего не сказал в ответ, продолжая молча смотреть на нее. В полумраке невозможно было разглядеть выражение его глаз. Ливилла повернулась, чтобы уйти, но в тот же миг он вскочил и преградил ей путь.

— Но ведь ты же не за тем пришла, госпожа, чтобы сказать мне все это? — склонившись над ней, спросил Луп хриплым шепотом. Его рука погладила завитки на ее затылке, потом он резко притянул девушку к себе и впился поцелуем в ее губы. Ливилла хотела оттолкнуть его, но передумала и обняла в ответ. Их поцелуй длился вечность, пока он сам не отстранился.

— Прости, госпожа, я не смог сдержаться. Но ты сводишь меня с ума. И во сне и наяву я грежу о тебе, не в силах побороть это чувство. Я люблю тебя!

Ливилла стыдливо опустила ресницы, их тень полукружьями легла на ее пылающие щеки.

— Пожалуйста, не называй меня госпожой, — прошептала она и уткнулась лицом в его мощную грудь, испуганная собственной смелостью. Точно пушинку, Юлий подхватил ее на руки и возложил на узкое ложе.

— Ты уверена, что хочешь этого, госпожа? — спросил он, присев рядом.

Улыбаясь, она согласна кивнула.

— Я же просила…

— Не называть тебя госпожой… — откликнулся счастливый Луп. — Я повинуюсь тебе, моя прекрасная Ливилла. Это имя, как мед, на моих губах. Но твой поцелуй еще слаще.

И он потушил светильник.

Энния Невия в нерешительности замерла на пороге кубикулы.

— Фабий, она спит уже сутки, — сказал она, лицо ее выражало крайнюю обеспокоенность. — Ее тело все в синяках и укусах. Укусы сильно воспалены. Если мы не позовем лекаря, раны могут загноиться. А это опасно для жизни.

Гемелл в ужасе заломил руки.

— Госпожа! — умоляюще произнес он. — Мы не можем позволить, чтобы посторонний увидел, в каком она состоянии. Ее репутации будет нанесен непоправимый ущерб.

— Непоправимый ущерб нанесен ее здоровью! — сердито ответила Энния. — А теперь она еще может и умереть. И в ваших силах не допустить этого!

Макрон и Гемелл нерешительно переглянулись.

— Хорошо, — ответил Невий Серторий. — Мы пригласим лекаря, но приведем его ночью и завяжем глаза. А лицо девушки спрячем. Он не догадается, кто перед ним, и не сумеет понять, где побывал, если мы соблюдем все меры предосторожности.

Германик с облегчением согласился и, пользуясь моментом, прошел в кубикулу к Мессалине. Девушка лежала на спине и хрипло дышала, из-за пережитого кошмара у нее развился сильный жар.

Заслышав чьи-то шаги, она, не открывая глаз, едва слышно прошептала:

— Пить!

С трудом сдерживая дрожь в руках, Германик напоил из ее чаши.

— Мне холодно! — тихо пожаловалась она. — Я так замерзла.

Гемелл кинул взгляд на громадную жаровню с тлеющими углями, она наполняла кубикулу удушливым теплом, но не посмел перечить больной и накинул на нее теплое покрывало.

Мессалина приподняла припухшие веки.

— Мне больно, Германик, — простонала она. — У меня все горит огнем там, внизу. Что он сделал со мной?

— Прости меня, любимая, — прошептал Гемелл со слезами на глазах. Его рука накрыла ее тонкую ладошку. — Я виноват в том, что сотворило с тобой это чудовище. Я вырву сердце из его груди и скормлю псам. Клянусь Юпитером!

— Я сама, — произнесла девушка, с трудом шевеля распухшими губами. Мелькнул острый кончик язычка. — Сама убью его! Я отомщу!

Германик сжал ее пальцы.

— Мы сделаем это вместе, любимая. И даже боги не в силах будут нам препятствовать.

Мессалина слабо откликнулась на его пожатие, но силы быстро оставили ее, и она впала в забытье.

XXIX

Энния Невия была настроена решительно. Она давно уже заметила, что с мужем творится что-то неладное. Охватившая его апатия после смещения с поста префекта претория и номинального назначения наместником Египта сменилась бурной деятельностью. Он подолгу запирался в таблинии, рабы сжигали много испорченного пергамента. Странные посетители, облаченные в глухие плащи с низко надвинутыми капюшонами, сновали бесшумно ночной порой по дому. Энния могла поклясться, что часто слышала звон фалерн из-под плащей, а иногда мелькал кончик белой тоги с пурпурной каймой.

И сегодня утром она решила наконец выяснить, что затеял ее муж. Она вошла в таблиний, оттолкнув раба, пытавшегося предупредить хозяина.

— Неужели я для тебя стала посторонней, Невий Серторий? — сердито спросила она. — Мне показалось, твой раб был исполнен намерения не пускать меня сюда.

Макрон поднял на нее воспаленные глаза и тяжело вздохнул:

— Что тебе нужно, Энния? Денег?

Две слезинки из обиженных глаз прочертили на ее щеках быстрые дорожки.

— Нет. Всего лишь твое внимание, мой муж, — с нажимом произнесла она последнее слово. — Ты занят чем-то противозаконным и держишь меня в неведении. Но это трудно не заметить. Что происходит? Пора тебе держать передо мной ответ.

— Это небезопасно, моя дорогая. Зачем тебе лезть в мужские дела? — Макрон с досадой перевел взгляд с ее лица на недоконченное послание. Рука его потянулась к стилю. — Тебе лучше вернуться к домашним делам.

— Значит, Валерия Мессалина может быть замешанной в ваши мужские дела, а я нет?! — с вызовом крикнула она. — И почему этот юноша Фабий Астурик привез ее именно в наш дом? Кто довел ее до такого состояния? И, самое интересное, почему и ты, и она называете его совсем другим именем?

— Ты суешь нос не в свои дела, Энния! — возмутился Макрон.

— Ты все еще мой муж! И я всегда буду рядом, хочешь ты этого или нет, Невий Серторий! И я не боюсь опасностей! Кому, как не мне, ты можешь довериться? Видят боги, я никогда не предавала тебя!

Макрон язвительно усмехнулся, и Энния покраснела, но не стала оправдываться и даже не опустила глаза.

— Я себя предавала, но не тебя! И ты обещал, что никогда не напомнишь мне об этом! Ты сам говорил, что мы должны быть едины. Так почему ты сейчас решил отдалиться от меня?

Макрон понимал, что жена права. Если заговор не удастся, то ее тоже не пощадят, и знала она что-либо или нет, это будет неважно. Ее сбросят с Тарпейской скалы вместе с ним, как изменницу.

— Хорошо! Ты все узнаешь. Вечером ты можешь присутствовать на встрече, и для тебя многое прояснится. А о Мессалине могу лишь сказать, что это сделал с ней наш любимый цезарь.

Энния тихо ахнула и прикрыла рот рукой.

— Кстати, как она сегодня? — спросил Макрон.

— Уже лучше, — ответила Энния. — Сегодня встала и с аппетитом поела. О, Венера! Бедная девочка! Ее тело — сплошной синяк, но она на пути к выздоровлению. Мазь, которую дал лекарь, довольно быстро затянула все раны. Калигула превратился в настоящее чудовище! Мессалина совсем еще ребенок. Я так понимаю, ее отчим не знает, что произошло?

Макрон отрицательно покачал головой.

— Он и не узнает, к счастью, он сейчас уехал из Рима по срочным делам. Мессалина — настоящая героиня! Она рисковала ради общего дела и добилась успеха. Теперь ничто не препятствует нам осуществить задуманное.

Лепид проснулся, едва солнечный луч скользнул по его лицу. Рядом в катедре дремала служанка. Он недовольно потянулся, распрямляя затекшие ноги, пора бы ему уже встать, несмотря на строгий запрет лекаря. Эмилий осторожно присел, голова уже не кружилась, и спустил ноги на пол. И тотчас перед глазами зароились черные мушки — предвестники обморока.

Лепид глубоко вдохнул, стараясь не поддаваться слабости, и попытался встать. Шаг, еще шаг, и он сможет дойти до двери. Внезапно мрак сгустился перед глазами, и он почувствовал, что падает ниц. Вбежавшая Ливилла едва успела подхватить его и с помощью служанки уложить обратно на ложе.

— Ах, Эмилий, что ты наделал? Тебе же строго-настрого запрещено вставать, — мягко укорила его Ливилла.

— Тебя не было рядом, когда я проснулся, и я решил, что могу сделать тебе приятное, если сам доберусь до сада и принесу цветов.

Ливилла с недоумением посмотрела на него. Эмилий ласково ей улыбался. У нее создалось впечатление, что Лепид повредился в уме, ведь еще вчера вечером он, по обыкновению, был груб с нею.

— Не нужно мне цветов, Эмилий, — устало сказала она. — Я приказала собрать свои вещи, скоро подготовят эсседрий, чтобы я смогла быстрее вернуться в Рим.

— Но ты не можешь бросить меня здесь одного! — встрепенулся Лепид.

— Могу! — твердо ответила Ливилла и потерла рукой глаза. Ей хотелось спать после бессонной ночи. Спину ломило от жесткого узкого ложа, где она провела в любовных утехах с Юлием Лупом немало часов.

— Я хотел бы, чтобы мы вернулись вместе, моя красавица, — вкрадчиво произнес Эмилий. — Присядь рядом, мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Ливилла недовольно поморщилась.

— Меня проводит преторианец, к тому же мы поедем днем. И у меня нет времени рассиживаться, я должна зайти к Домиции, чтобы забрать прошение для брата. Ее все еще не покидает надежда, что своими мольбами она заставит цезаря изменить решение по зачислению Саллюстия в коллегию жрецов.

— Я все-таки хочу, чтобы ты выслушала меня перед отъездом. Наш разговор не займет много времени. Прошу тебя, Ливилла, не отказывай мне.

Девушка удивленно посмотрела на Эмилия. Таким тоном он никогда не говорил с ней, обычно просто приказывал, но никогда не просил. Она присела в катедру и отослала взмахом руки служанку.

— Я много думал о нас с тобой, — начал Лепид. — Ты прекрасна и добра. А я поступал с тобой как чудовище. Мне нет оправдания, но я хочу, чтобы ты простила меня. Как только мое здоровье восстановится, я буду просить твоего брата о его согласии на наш брак.

Ливилла не верила своим ушам.

— Мне было видение сегодня ночью, во сне. Сама Венера спустилась ко мне и благословила наш союз, — продолжал врать Лепид. — И меня озарило, что ты станешь мне прекрасной и верной супругой.

— А как же Агриппина?

— Твоя сестра отныне не будет ни моей любовницей, ни моей невестой, как она об этом мечтает. Ее нрав способен оттолкнуть любого, а я предпочитаю нежность необузданности и любовь страсти. Я люблю только тебя, Ливилла!

Лепид взял ее руку и поднес к губам.

— Я был нежен и заботлив с Друзиллой. Ее буйный характер укротила смертельная болезнь, и мы познали с ней счастье взаимопонимания и единения сердец. Она умерла с улыбкой на устах. Ты согласишься начать все заново? Или я упустил свой шанс?

Девушка, казалось бы, безучастно пожала плечами, но Эмилий уже понял, что она колеблется, и продолжил натиск.

— Клянусь Венерой, моя любовь к тебе искренна. И потому больше я не стану удерживать тебя подле себя. Уезжай, если надумала. Рана изуродовала мое лицо, я понимаю, что тебе противно смотреть на того, кто был прежде красив, а сейчас уродлив. Но это скоро пройдет, и тогда я вернусь в Рим, чтобы покорить тебя.

Ливилла была тронута до глубины души этими словами, она не ожидала, что он способен на такие сильные чувства. Из глаз ее покатились слезы, и она медлила уходить.

Лепид решил, искоса наблюдая за ней, что надо закрепить результат. До чего же она глупа и наивна — всего несколькими словами он смог переубедить ее так быстро! У нее совсем нет силы воли!

— Я долго боролся с обуревавшими меня чувствами, — вдохновенно продолжал он лгать. — Был невыносимо груб, даже ударил тебя, моя Ливилла. Но сердце мое обливалось кровью, протестуя. И я сдался на его милость, открыл душу для любви. Только вот не опоздал ли?

Его здоровый глаз, обращенный к девушке, заволокла влага.

— Нет! Нет! — вскричала Ливилла. — Ты не опоздал, Эмилий! Я люблю тебя! Люблю!

Она порывисто поднялась, не веря своему счастью, приникла к Лепиду и покрыла его лицо поцелуями.

— Прости меня, Эмилий, прости! — лепетала она, вспоминая свою ночь с Юлием Лупом. Как она могла? — Я буду любить тебя вечно! Ты мой бог! Ты мое солнце! Я никуда не уеду и останусь с тобой!

Лепид несколько ошалел от такого натиска, но, довольный, не противился ее поцелуям и объятиям.

— Мне надо прилечь, — наконец проговорил он, и Ливилла поспешила подложить ему под голову подушку. Глоток травяного настоя, и боль немного отступила.

Неужели ему теперь придется все время изображать перед ней влюбленность? Ничего, в Риме все вернется на круги своя, и Агриппина поможет ему удержать в узде свою сестричку.

— Я истосковался по твоим ласкам, любовь моя! Красотой твоего обнаженного тела можно любоваться бесконечно. Я закажу твою статую лучшему скульптору!

Ливилла покраснела от удовольствия. А Лепид с досадой подумал, что эта гусыня никогда не станет такой же пылкой и страстной, как ее сестры. Она так и останется скованной и неумелой в любовных утехах.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала девушка, с нежностью глядя на него. — Ты и так переутомился из-за этого долгого разговора. Поспи, а я посижу рядом с тобой. Только отлучусь предупредить слуг, чтобы отменили мой отъезд.

— Нет! — капризно произнес Лепид. — Останься, я не хочу, чтобы ты даже на миг покидала меня. К тому же я не нуждаюсь в отдыхе. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы ты…

Он поманил ее к себе и зашептал на ухо то, от чего ее лицо пошло пятнами. Но Ливилла согласно кивнула и послушно расстегнула фибулу туники.

Юлий Луп, весело насвистывая, шел по коридору. Голова у него шла кругом оттого, что произошло этой ночью. Мысль о том, что он обладал сестрой самого цезаря, окрыляла. Сердце его переполняло самое восхитительное чувство на свете — любовь. Он уже рисовал себе радужные картины их совместного возвращения в Рим. О, он не сомневался, что сумеет затянуть это путешествие, наслаждаясь близостью с самой прекрасной женщиной на свете! Юлий мечтал, что во дворце им будет встречаться гораздо легче, ведь он часто стоял на охране ее покоев. Кассий Херея пойдет навстречу его просьбе и доверит оберегать сестру цезаря и во время ее выездов. Так они смогут быть все время вместе, разлучаясь лишь ненадолго.

Теперь Луп решительно отметал все сплетни, что достигали его ушей. Такая трогательно наивная девушка не могла быть замешана в грязные игры ее сестры и Эмилия Лепида. Уж он позаботится, чтобы никто во дворце не смел позорить ее честное имя!

Покои Ливиллы оказались пусты. Лишь наполовину заполненный одеждой ларь стоял посреди кубикулы. Юлий окликнул проходившего мимо раба:

— Где госпожа? Мы скоро выезжаем, а я не могу ее найти.

— Я не видел ее, преторианец. Тебе лучше зайти в таблиний и спросить нашу хозяйку.

Но Домиция Лепида сидела в таблинии совершенно одна, поливая слезами лежавший перед ней свиток с прошением. Увидев Лупа, она с надеждой приподнялась, но он поспешно задернул занавес, избежав ненужных просьб и расспросов. Неужели Ливилла решила проститься с Лепидом? Юлий нахмурился. Хотя что плохого может быть в том, что она напоследок зашла к раненому? Если Эмилий вздумает передать с ней письмо, у Лупа будет еще возможность незаметно украсть его. Пусть считает, что Калигуле не до него сейчас, ведь цезарь даже не удосужился выслать подкрепление для розыска напавших на Эмилия разбойников.

Стоявшая у покоев Лепида служанка попыталась удержать его за рукав, не желая пускать внутрь, но он грубо оттолкнул ее и отодвинул занавес. Зрелище, представшее его глазам, настолько потрясло его, что он, отпрянув, едва не упал.

Его возлюбленная, обнаженная, сладострастно изогнувшись, сидела верхом на лежащем Эмилии. Ее дивные белокурые волосы ниспадали водопадом на голые плечи, а тонкие изящные руки нежно сжимали запястья Лепида. Она стонала и двигалась так же страстно, как и сегодня ночью в объятиях Юлия.

Тьма сгустилась перед его взором, и лишь через несколько мгновений он только осознал, что плачет. Впервые в жизни. В груди было так нестерпимо больно, как будто греческий огонь бушевал там, превращая сердце в выжженную безжизненную пустыню.

Луп смахнул слезы и побежал на конюшню, его лошадь уже оседлали. Вскочил в седло и помчался прочь из этого дома. Путники на Аппиевой дороге в ужасе шарахались от копыт его коня и кричали вслед ругательства. Многим казалось, что разъяренные фурии преследуют одинокого всадника.

«Проклятая шлюха! — бормотал Юлий, подставляя ветру разгоряченное лицо. — Ты надругалась над моей любовью, гнусная предательница. Но я отомщу тебе!».

Он не мог знать, что своим бегством ставит под угрозу не только жизнь своего бывшего начальника, но и судьбу заговора, в который даже не был посвящен.

Германик держал в руке баночку с целебной мазью и пытался уговорить Мессалину смазать синяки. Девушка досадливо отмахивалась, пересматривая свитки. В лежащем положении это делать было чрезвычайно неудобно, потому как свитки норовили завернуться обратно, а Гемелл упрямо не желал ей помогать, пока она не сделает того, что поручил ему лекарь.

— Вот! — девушка наконец-то прервала чтение. — Эту матрону можно смело вычеркнуть из списка. Ее двоюродный брат женился на вольноотпущеннице.

— А ты-то откуда это знаешь? — удивился Германик.

— Моя семья именно из-за этого с ними не общается. Мы считаем, что они запятнали знатность своего имени. Вместо нее ты впишешь имя Домиции Лепиды Младшей, моей матери. Отчим будет в восторге от подобной чести и с радостью выложит миллион за ее назначение в почтенную жреческую коллегию.

— Но ведь твоя мать сейчас с Феликсом в деревне. Она поклялась не переступать порог дома и не общаться с мужем, пока тот не простит сына. Ты сама мне об этом рассказывала, — возразил Гемелл.

— А она и не вернется. Я имею полное право занять ее место среди жриц. Но Калигуле это будет неизвестно, мы встретимся с ним лицом к лицу во время церемонии освящения статуи Друзиллы в храме Венеры. И вот тогда-то я и приведу задуманное в исполнение.

— Ты сильно рискуешь, Мессалина, — серьезно сказал Германик. — Если ты попытаешься пронзить цезаря кинжалом, толпа может растерзать тебя в клочья. Я не могу позволить тебе пойти на такой риск. И не проси меня об этом.

— Глупец! Трусливый заяц! — презрительно ответила девушка. — Я буду действовать иначе. И никакой опасности себя не подвергну, можешь не бояться. Я отомщу этому чудовищу, а ты займешь его место! Макрон привлек много сочувствующих на нашу сторону. Среди них и военные, и всадники, и сенаторы, но никто не знает подробностей. А у тебя зато есть сильная поддержка.

— Моя императрица, — Германик благоговейно приник поцелуем к ее стройной ножке, — ты достойна править Римом. Но скажи, неужели мысль о том, что заговор может провалиться, не приводит тебя в трепет? Что будет тогда с нами?

— Я не боюсь смерти! — твердо ответила Мессалина. — И если нам уготовано судьбой окончить свои дни молодыми, то наша любовь расцветет дивным цветком на Елисейских полях. Взявшись за руки, мы будем коротать вечность, прогуливаясь в прекрасном месте, полном красоты и неги. Что может быть прекрасней, чем принять смерть вместе со своим возлюбленным? Клянусь, я буду рядом с тобой всегда! И да будут свидетелями боги!

— И я клянусь тебе, любовь моя. Мы будем счастливы вечно и никогда не разлучимся! — восторженно вскричал Гемелл.

— Путь Калигулы к власти лежал через убийства и подлоги. Но настал час расплаты. Ты сжег бумаги из капсы? — спросила Мессалина.

— Конечно! Рискованно было оставлять эти документы в целости и сохранности. Теперь никто не сможет усомниться в моем истинном происхождении. Я — Германик Гемелл, внук императора Тиберия, законный наследник! — с гордостью произнес юноша.

— О да! — выдохнула Мессалина. — Ты тоже достоин величия, мой любимый!

Тиберий Клавдий плотнее запахнул плащ. Ночь выдалась прохладной, и ему не хотелось простудиться перед завтрашней церемонией. Калигула не простит ему отсутствия. Уже приготовлена белоснежная тога и знаки отличия нового жреца. Клавдий с ненавистью подумал о племяннике, которому наплевать, что этим назначением он полностью разорил его и практически оставил без крова, даже дом Антонии пришлось заложить, чтобы добрать необходимую сумму на ценз.

Макрон настоял на последней встрече перед назначенным днем. Сегодня все соберутся под его кровом, все участники. Клавдий был против, мол, слишком рискованно, но воспротивиться мнению большинства не смог. Да и пересилить любопытство тоже не сумел, ведь все детали обговаривались без него, и он до сих пор не знал, кто был назначен исполнителем. Германик Гемелл должен был остаться незапятнанным, сам Макрон слишком дорожил своей жизнью да у него и не получилось бы подобраться к цезарю близко, поэтому Клавдия мучили любопытство и страх: а вдруг именно его прочат в убийцы цезаря? В таком случае, он сбежит из Рима, как Агриппа. Он никогда не решится на убийство родного племянника, ведь этим он предаст память брата и запятнает себя пролитием родственной крови.

Муки совести и без того терзали его настолько сильно, что он почти перестал есть и выходить из дома. Старику было страшно и стыдно. Давняя клятва, данная Германику перед отъездом в Сирию, не давала ему покоя.

Пусть его дети и преступили все законы, предписанные людьми и богами, тем не менее он поклялся оберегать их и наставлять на путь истинный. Клавдий никогда не признался бы соучастникам, что последнее время его терзают по ночам жуткие видения. Он чувствует чьи-то мягкие прикосновения, будто легкие крылья фурий касаются его лица. А стоит закрыть глаза, как водоворот сна затягивал его, низвергая в бездну Тартара, где он, сбивая ноги, пытается спастись от стаи черных псов. Ярко горят во тьме их красные глаза, а из клыкастых пастей сочится ядовитая слюна.

Клавдий затряс головой, пытаясь отогнать страшные мысли. Завтра все будет кончено, хочет он того или нет. Конечно, еще в его власти предотвратить злодейство, но он не станет этого делать. А ночные страхи рассеятся сами собой, едва новый правитель, достойный по крови и духу, займет место Калигулы.

Макрон сам встретил его на пороге с маленьким светильником в руке. Отсвет на его лице выхватывал возбужденно горящие глаза. «В превкушении убийства», — подумал Клавдий и брезгливо передернул плечами. Ему никогда не нравился бывший префект претория, готовый на любое злодейство, подлог и даже убийство. Фортуна свела их вместе, значит, так тому и быть, но потом их пути разойдутся навек.

В таблинии Клавдий увидел Эннию, ее губы были плотны сжаты, брови нахмурены, тонкими пальцами она нервно теребила золотую цепочку на шее. Значит, Макрон решил посвятить в детали заговора и свою жену. Старика это удивило.

Германик Гемелл сидел в дальнем углу, обнимая за плечи хрупкую девушку с буйными черными кудрями, она что-то шептала ему на ухо, а рука ее в это время лежала у него на плече.

Валерия Мессалина, понял Клавдий, и тут она как раз повернулась к нему, и старику показалось, что таблиний озарился ярким светом. Он зажмурился от нестерпимого сияния, и лишь секунду спустя осознал, что это блистает ее красота. Мессалина была настолько прекрасна, что у него перехватило дыхание и сердце замерло, позабыв, что нужно сделать толчок. Клавдий рухнул в катедру, схватившись за грудь.

— Ему плохо! Воды! — вскрикнула Энния.

Кто-то поднес к его губам чашу, он машинально отпил, не почувствовав вкуса, не в силах отвести глаз от лица сидевшей напротив девушки.

Такое потрясение он испытывал впервые, и лишь к концу вечера понял, что странное чувство, захватившее его целиком и нарушившее работу сердца, называется любовь. Клавдий даже не вникал в разговор, лишь изредка громкий спор отрывал его от созерцания богини. Он не мог налюбоваться на полукружья густых ресниц, блеск агатовых глаз, бездонных и огромных. Они утягивали его точно в омут, лишая воли и разума. Когда Гемелл склонился к Мессалине и поцеловал ее, голова у Клавдия закружилась от нахлынувшего раздражения. Девушка обхватила рукой шею Германика и доверчиво прильнула к нему, улыбаясь и облизывая розовым язычком пунцовые губки.

А Клавдия затрясло точно в лихорадке, настолько сильно захотелось ему схватить со стола тяжелый кувшин и ударить наотмашь по счастливому лицу соперника. Жгучая ревность тяжелой отравой разлилась в душе, и муки невыносимой боли опять заставили сердце судорожно сжаться.

— Смотрите! — вдруг сказала Мессалина. — Старику совсем плохо! Он не умрет? Со старыми людьми это может случиться внезапно.

Клавдий обиженно отвел от нее взгляд. Краска стыда проступила сквозь глубокие морщины. Глупец! Он же для нее древняя развалина! Какая может быть любовь? Да признайся он, что испытал в тот миг, увидев ее, окружающие подняли б его насмех. В его возрасте покупают ласки молоденьких девиц, а не мечтают о какой-либо взаимности. И весь остаток времени Тиберий просидел, не поднимая глаз, но нежный запах ее кожи будоражил кровь и заставлял лихорадочно дрожать. Но он уже мог прислушиваться к разговору.

— Я против, чтобы Мессалина взяла на себя роль исполнительницы! Она совсем еще девочка, — гневно говорила Энния. — Неужели меня никто не поддержит?

По резко наступившей тишине Клавдий понял, что ее протест не принят. Но он тоже про себя возмутился: как можно было возложить на девушку столь трудную задачу, но не нашел в себе силы и рта раскрыть. Будто цепи опутали его, он сидел, низко склонив голову и прислушивался к нарушенному ритму сердца, мечтая лишь об одном: чтобы эта ночь побыстрее закончилась.

Когда Макрон дозволил всем разойтись, Клавдий поднялся первым и, сгорбившись, поплелся к выходу. Невий Серторий остановил его, положив на плечо руку.

— Что с тобой сегодня? На тебе лица нет. Или твоя вымышленная болезнь оказалась настоящей?

Клавдий вяло отмахнулся:

— Не знаю. Сердце что-то прихватило. Наверное, из-за завтрашней церемонии, — ответил он, не желая поддерживать разговор, но против воли обернулся и застыл. Германик и Мессалина слились в горячем поцелуе, причем руку Гемелл держал ниже талии девушки. Жар кинулся к лицу Клавдия, и он поспешно захромал дальше.

«Проклятая ночь! — думал он. — Проклятый заговор! У Рима будет новый молодой правитель, а я, никчемный старый дурак, останусь в тени, по-прежнему одинокий и никому не нужный. Безжалостная Фортуна никогда не являла мне свой лик. Да какой уж там лик! Я и со спины-то ее ни разу не видел!»

XXX

Гай Цезарь чувствовал себя разбитым. Несмотря на раннее утро, атриум дворца был уже полон. Весь цвет Рима собрался поприветствовать его перед началом торжественного шествия к храму Венеры. Уже стали известны результаты ауспиций, в последнее время, как всегда, чрезвычайно благоприятные. Это сообщение вызвало волну толков в атриуме, но никто не смел выразить вслух возмущение сегодняшним событием. Тем не менее, смущение явственно проступало на многих лицах. Друзиллу знал каждый житель Рима, однако никто не мог припомнить, какими деяниями она смогла заслужить столь высокую честь. Самые старые сенаторы помнили еще то время, когда Тиберий презрел клятву, данную матери, и не обожествил ее после смерти, не пожелал из вредности, чтобы истинная правительница Рима вознеслась в сонм к своему обожественному супругу. А сегодняшнее событие совпадало с его днем рождения.

Гай Цезарь в белоснежной тоге с множеством безупречных складок вышел навстречу собравшимся, и все низко склонились перед тем, кто объявил себя равным богам и достойным создавать их по своему личному усмотрению.

Ведомые им жрецы и жрицы новой коллегии под звуки торжественной музыки выступили стройной процессией из дворца, спускаясь к форуму. На Священной дороге их встретили фламины трех римских божеств — Юпитера, Марса и Квирина, за ними шли гордые весталки в белых одеждах, авгуры с остроконечными жезлами и гаруспики, чья почетная обязанность предсказывать по внутренностям жертвенного животного должна сегодня была опеределить судьбу новой римской богини. Лишь они ведали, угодно ли будет богам принять в сонм богиню Пантею или нет.

Калигуле, как верховному понтифику, была подана колесница, запряженная белыми конями, и он, легко вспрыгнув на нее, возглавил ритуальное шествие по Священной улице к форуму Цезаря, где находился храм Венеры. Там уже установили статую Друзиллы, и новые жрецы должны были облачить ее в драгоценные одеяния и принести первые жертвы.

Множество людей собралось поглазеть на великое событие в жизни Рима. Тысячи белых голуби взмывали над толпой, выпущенные на свободу. Длинные цветные ленты, привязанные к их лапкам, окрашивали небо в разные цвета, и шумно было вокруг от хлопанья крыльев и приветственных выкриков своему любимому императору.

Калигула натянуто улыбался и через силу махал рукой в ответ на приветствия. Ему вспоминалась другая процессия, в день его свадьбы с Юнией, и как они гордо шествовали тогда рука об руку к храму Юпитера, где наконец-то стали после долгих лет разлуки мужем и женой.

Боль утраты терзала его так же сильно, как и в первые дни после ее смерти. Гай все-таки не утерпел и оглянулся, подобно Орфею, и бледная, как тень, женская фигура в миг растаяла в лучах яркого солнца.

Колонны храма Венеры были увиты лавром и цветами, жрицы храма встречали процессию. Трубы протрубили в последний раз и смолкли. Калигула спрыгнул с колесницы и вошел внутрь. Участники шествия, недоумевая, зашептались. Великий понтифик нарушил ход церемонии, он должен был сказать приветственную речь, но почему-то этого не сделал. Положение спас фламин Юпитера. Он обратился к стоявшим на ступенях растерянным жрицам с просьбой впустить участников шествия, чтобы они могли поклониться и принести дары и жертвы богине Пантее, что нашла пристанище у их покровительницы.

Жрицы расступились, приглашая пришедших войти внутрь. Император стоял у статуи сестры и молча смотрел на нее. Скульптор умело передал красоту сестры цезаря, придав резким чертам ее лица непривычную мягкость и кротость. Перед статуей располагался красивый мраморный алтарь, куда подвели белоснежную овечку с покрытыми позолотой рожками, которая должна была стать первой жертвой, принесенной новой богине.

Гай молча наблюдал, как жрицы Пантеи, распевая хвалебную песнь, облачают статую в драгоценные одежды, надевают на тонкие руки браслеты, а мраморное чело накладывают изумрудную диадему. «Друзилла ненавидела изумруды, — подумал он с неприязнью, — но теперь ей придется их носить».

Неожиданно в одной из жриц он узнал Валерию Мессалину. Она старательно выводила слабым голоском слова песни, закрепляя золотую фибулу на плече статуи. Гай с удивлением посмотрел на нее, он был уверен, что в списке, поданном Астуриком, не было ее имени. Калигула мрачно усмехнулся. Однажды он отлично проучил эту самодовольную девчонку! Она так жалобно лепетала, что влюблена и мечтает стать его женой. Наглая тварь! Посмела пробраться в его покои и улечься на ложе, где возлежала с ним его любимая Юния. Никто не посмеет навязывать ему свою волю!

Жалобно заблеяла овечка, которую возложили на алтарь перед ним. Фламин Юпитера почтительно протянул ему изогнутый жертвенный нож. Жрецы пошли вокруг алтаря, куря фимиам, пока фламины совершали возлияние, затем окропили водой овечку, Гай срезал у нее со лба пучок шерсти и бросил в священный огонь. Фламины густо посыпали лоб животного мукой, смешанной с солью, а Калигула несколько раз провел ножом от головы к хвосту. «Будь возвеличена!» — вскричал он, глядя на статую Друзиллы, и вонзил нож в горло овечки. Пока алая кровь толчками выливалась на алтарь и стекала по белоснежному мрамору, приблизились гаруспики с золотым подносом. Еще один взмах лезвия, и на поднос вывалились внутренности животного.

Гаруспики в остроконечных колпаках склонились над внутренностями и стали таинственно перешептываться меж собой на этрусском языке.

Руки их беспрестанно вертели темную печень и перебирали тонкие кольца кишок. Присутствующих новоявленных жриц Пантеи едва не выворачивало наизнанку, но девушки и матроны крепились, смотря, как жрицы Венеры спокойно переносят эту неприятную процедуру. Переговоры на непонятном языке затягивались, головы склонялись все ниже. Калигула, державший в вытянутых руках жертвенный нож, занервничал.

Никто не догадывался, что Клавдий отчасти понимал, о чем шла речь. Внутренности животного были расположены неправильно, вопреки всем законам успешного гадания, а странная форма печени предвещала великую беду. Гаруспики были в панике, но старались ничем не выказать своих чувств перед окружающими.

— Долго еще? — зловеще спросил Калигула. — Я хочу знать результаты немедленно.

— Гадание благополучно! — поспешно воскликнул один из гаруспиков. — Богине угодна эта жертва!

И все вокруг разразились радостными выкриками. Гай Цезарь бросил зазвеневший нож на алтарь и прошел за занавес. Фламины и жрецы последовали за ним. Жрицы Венеры начали сжигать на алтаре внутренности, а из остальной туши должны были приготовить блюда для дальнейшего пира. На столе уже громоздились изысканные закуски, кравчие стояли наготове с кувшинами прохладного вина. Калигула возлег на приготовленное для него ложе, затянутое пурпуром и украшенное лавровыми ветвями, и дал знак располагаться остальным избранным. Клавдию было отведено место по правую руку от императора.

Из тех, кто не имел отношения к жреческим обязанностям, на это пиршество были допущены лишь сенаторы и несколько близких друзей цезаря.

Сенатор Ливий Гемин, поклявшийся, что видел взлетевшего орла из дыма погребального костра и получивший за эту ложь щедрое вознаграждение, отчим Мессалины Корнелий Сулла, Луций Вителлий и Фабий Астурик также были в числе избранных. Их усадили в конце стола, и они тихо о чем-то преговаривались. Клавдий со своего места видел, каким влюбленным взглядом Германик смотрит на Мессалину. Девушка скользила меж жрецов, взяв на себя обязанности помощницы распорядительницы по просьбе старшей жрицы Венеры. С ее лица не сходила улыбка, но Клавдию было заметно, что девушка натянута как струна, а в глазах ее мерцают тревожные огоньки.

Клавдий корил себя за вчерашний приступ слабости, помешавший ему вникнуть в детали заговора, и теперь терялся в догадках, когда все должно было произойти. Он молил богов, чтобы это случилось не на его глазах.

Но постепенно облик прекрасной Мессалины затмил все вокруг, и Клавдий не мог отвести взгляда от красавицы. Тяжесть в груди усиливалась, причиняя новые душевные страдания. Никогда в жизни ему еще не приходилось испытывать подобных мучений. Тот позор и насмешки, которым он подвергался прилюдно с детства, меркли по сравнению с болью неразделенной любви.

Когда Мессалина приблизилась к нему со словами приветствия, Клавдий к своему стыду едва сумел промычать что-то невразумительное, смутившись, как безусый юнец, и руки его предательски затряслись. А когда он поймал ее взгляд, полный брезгливого отвращения, то от стыда готов был покончить с собой тут же, за пиршественным столом.

Калигула склонился к нему и насмешливо спросил:

— Ты же не собираешься умереть прямо здесь, дядя? У тебя такой ужасный вид, что ты портишь аппетит не только мне, но и гостям.

Клавдий натянуто улыбнулся.

— Прошу простить меня, мой цезарь, я только что перенес тяжелую лихорадку, мне все еще нездоровится. Надеюсь, доброе вино поднимет мой дух.

— Очень на это надеюсь, — произнес Калигула, и в его тоне Клавдию почудилась зловещая нотка. — Не хотелось бы выгонять тебя прилюдно из-за кислой физиономии. Мнестер и Аппелес присоединятся позже и развеселят нас танцами.

В этот миг какой-то преторианец из-за занавеса подавал ему знак. Цезарь поманил его к себе.

— Прости, что нарушаю твой праздник, цезарь, — воин, приветствуя цезаря, гулко ударил кулаком в панцирь на груди. — но Кассий Херея велел отдать тебе срочно это письмо.

Калигула с недоумением взял свиток из рук преторианца, сломал печать и, хмурясь, пробежал глазами написанное. Клавдий увидел, как лицо его застыло подобно маске. Цезарь еще раз прочел письмо, будто не мог поверить своим глазам. Его холодный, колючий взгляд вдруг метнулся в конец стола, где сидели Астурик с Вителлием. А затем зеленые глаза Калигулы уставились на Клавдия, и старик почувствовал, что весь покрылся липким холодным потом.

— Дядя, я получил известия от своего друга. Я думаю, они заинтересуют и тебя, — на колени Клавдию упал свиток.

Дрожащими руками он развернул пергамент и еле сдержал страдальческий стон.

«Марк Эмилий Лепид — Гаю Юлию Цезарю Августу.

Я уже не знаю, как достучаться до тебя, мой цезарь, ибо все мои письма ты оставил без ответа. Я пишу, уже ни на что не надеясь. Может быть, ты не получал прежде от меня известий, или предпочел от них отмахнуться? Я умолчу о том происшествии, что стряслось со мной, но снова предупреждаю: против тебя готовится заговор. И я уверен, что убийство гетеры Пираллиды, которое тебе преподнесли, как самоубийство, тоже играет роль в тех зловещих событиях, которые, как я чувствую, должны скоро свершиться. У меня нет прямых доказательств. Марс тому свидетель, как отчаянно я пытался их добыть для тебя, и эти старания едва не стоили мне жизни. Я назову имена, а ты сам решай, стоит ли принимать меры против тех, кого ты считаешь своими друзьями. Но я уверен, что твоя драгоценная жизнь в опасности! Клавдий Тиберий, Невий Серторий Макрон, Ирод Агриппа и Фабий Астурик — вот имена заговорщиков. Более я ничего не знаю, но чувствую, что угроза велика, и я не могу молчать.

Твой Эмилий Лепид».

Свиток выпал из рук Клавдия. Калигула продолжал пристально смотреть на него.

— Ты ничего не хочешь рассказать мне, дядя? — вкрадчиво спросил Гай Цезарь.

Клавдий глубоко вздохнул и склонил голову в знак согласия.

— П… прости меня, п… племянник, но я медлил и, в… видимо, напрасно, — голос его дрожал и срывался. Клавдий метнул быстрый взгляд в конец стола и увидел, как счастливо улыбнулся Германик Гемелл вслед проходившей мимо Мессалине. Ему предстояло предать этого юношу, доверившегося ему, погубить достойного управлять Римом последнего отпрыска императора Тиберия, но спасти прекрасную девушку, которую затянула зловещая паутина заговора, и дать ее красоте цвести и радовать взор.

— Мой цезарь! — неожиданно раздался откуда-то сбоку голос Корнелия Суллы. — Могу ли я пасть к твоим ногам и возблагодарить за величайшую честь, дарованную моей семье?

Калигула отвернулся от Клавдия и с раздражением посмотрел на помешавшего их разговору отца Мессалины.

— Я призываю присутствующих совершить возлияние в честь Юпитера Латинского! — продолжал Сулла, поднимая чашу с вином.

Все подобострастно вскочили со своих мест с чашами в руках, и кравчие поспешили подлить им вина.

И тут Клавдий увидел, как Мессалина ловким движением вылила что-то из флакона в свою чашу.

— Совершим же возлияние в честь Пантеи, самой прекрасной и достославной богини Рима! — выкрикнула девушка и, низко склонившись, поднесла чашу Калигуле.

Гай принял ее обеими руками и высоко поднял над головой. Глаза Мессалины горели злобным торжеством. Клавдий в ужасе смотрел на Калигулу. Еще миг и все будет кончено! Но тут Гай снова устремил на него пронзительный взгляд, от которого у Клавдия все внутри заледенело, и старик, не выдержав, зажмурился и помимо воли слегка качнул головой.

Цезарь медленно повернулся к Корнелию Сулле и протянул чашу ему.

— Прими, Сулла, в знак моего расположения эту чашу, ты первым пригубишь из нее в знак почтения к новым римским богам! — произнес Калигула, и Корнелий восторженно принял смерть из рук цезаря.

Мессалина замерла с широко раскрытыми глазами, сделала было шаг к отцу, но тот уже сделал несколько глотков.

Страшная гримаса вдруг исказила его полное добродушное лицо. Сулла резко согнулся, схватившись за живот. Фонтаном хлынула рвота, и Калигула с брезгливой гримасой отступил от него в сторону.

Корнелий упал, страшные судороги выгибали его тело, он захрипел, на губах выступила кровавая пена, он забился в конвульсиях, а затем неожиданно вытянулся как струна и замер. Громкий вопль прорезал воцарившуюся тишину. Это кричала Мессалина, не в силах отвести взгляда от выпученных глаз отчима. Астурик бросился к ней, но Клавдий опередил его, закрыв девушку своим телом. Калигула, устремившись навстречу Астурику, мощным ударом кулака свалил его наземь.

— Это заговор! Меня хотели отравить! Преторианцы, ко мне! — громовым голосом закричал он.

Жрецы и жрицы в ужасе сбились в углу. Вбежавшая стража тесным кольцом окружила Калигулу.

— Этих в Мамертинум! — из-за их спин распорядился Гай, указав на лежавшего Астурика, на Клавдия, все еще закрывавшего собой дрожащую Мессалину, и, поколебавшись, на нее тоже. — Вечером я лично допрошу их! Послать отряд в дом Макрона, он не должен ускользнуть от моего правосудия!

Юлий Луп, стоявший в дверях, выбежал вон. Слава Юпитеру, что Херея назначил его в отряд сопровождения. У Макрона теперь есть шанс спастись.

Полчаса спустя, весь в пыли от быстрой скачки, он стучал молотком в двери своего бывшего начальника. Хмурый Макрон молча выслушал его.

— Спасибо, Юлий Луп! — только и сказал он. — Возвращайся во дворец, теперь я сам позабочусь о себе.

Для бегства уже давно все было приготовлено. Макрон схватил ларец с бумагами и деньгами, вскочил на лошадь, усадил сзади себя полуодетую растрепанную Эннию и поскакал прочь из Рима. Путь его лежал в Египет, ведь он по-прежнему оставался его официально назначенным наместником.

По Риму прокатилась леденящая жилы новость: любимого императора пытались отравить, но заговорщики схвачены, и жизни цезаря уже ничто не угрожает. Тысячи людей пришли к палатинскому дворцу, намереваясь своими телами заслонить императора, если попытка заговора повторится. Слышались пожелания здравия цезарю, проклятия заговорщикам и клятвы умереть, если с любимым Сапожком случится какое несчастье.

Сам Калигула заперся в своих покоях и, все еще дрожа от пережитого ужаса, пил вино. Луций Вителлий успокаивал его, как мог, но и сам без конца вздрагивал, вспоминая страшную кончину Корнелия Суллы. Черная кошка, свернувшись клубком на коленях Гая, посверкивала желтыми глазами и умиротворенно мурлыкала.

— Она успокаивает меня, — объяснил Калигула Луцию и погладил кошку, отчего та, разомлев, вытянула вперед лапы, увенчанные изогнутыми когтями.

— Воля твоя, повелитель, — ответил Луций, подливая ему вина. — Давай совершим возлияние Юпитеру, ибо уберег он тебя от страшной беды.

Они выпили. Калигула все еще продолжал дрожать.

— Я ведь знал, что Макрона нельзя оставлять в живых, но медлил из-за неотложных дел. Я планировал начать слушания по его делу буквально на днях, но хитрый префект претория опередил и сплел целый заговор за моей спиной. Подлый негодяй! — сетовал Гай. — Не могу поверить, что мой дядя тоже замешан в это грязное дело. Они подсунули мне Фабия Астурика, выдав его за племянника Фабия Персика, человека, которого я любил и уважал всем сердцем, который был мне опорой и заменил отца. Злодеи просчитали заранее, что я не откажу в милостях юноше, связанному родством с дорогим мне человеком. Кто же он на самом деле?

Вителлий пожал плечами, снова беря в руки кувшин. Тихий удар в медный гонг заставил его вздрогнуть и пролить вино.

— Кто там еще? — вскричал он, загораживая собой цезаря. Кошка выгнула спину и угрожающе зашипела.

— Господин! — голова Кассия Хереи высунулась из-за занавеса. — Макрон бежал вместе с женой. В погоню за ними выслан отряд преторианцев, свидетели клянутся, что видели их на Остийской дороге.

— Догнать! — процедил Калигула. — Не дать ему сесть на корабль! Он стремится в Египет, теперь я понял его гнусный замысел. Там проще всего поднять восстание и отрезать Рим от основного источника пропитания. Он мечтает стать полноправням правителем Египта и объявить Риму войну. Но ему не удастся повторить деяния Марка Антония и развязать новую войну. Мы должны опередить его и схватить этого изменника.

— Слушаюсь, мой господин! — выкрикнул Херея.

— Убить! — приказал Калигула. — И принести мне его голову!

XXXI

Мессалина даже в самом страшном сне не могла представить себе, что существуют настолько мрачные и зловонные места, как Мамертинская тюрьма. Камера, куда ее грубо кинули, была настолько маленькой, что невозможно было встать в полный рост, узкое решетчатое окошко в потолке пропускало так мало света и летнего тепла, что дикий холод пробирал до костей. В углу было навалено какое-то тряпье, которое издавало настолько омерзительный запах, что девушка сжалась у стены напротив, кутаясь в разорванную столу. Слезы текли по ее нежным щекам, ей еще никогда в жизни не было так страшно.

Мессалина проклинала свою опрометчивость и самонадеянность. Как могла она из любви к Германику пойти на такое? Ее вечная жажда приключений не довела до добра, недаром брат всегда говорил ей, что рано или поздно она поплатится за свою необузданность.

Дверь темницы приоткрылась, и что-то упало к ее ногам. Девушка протянула руку, нащупала в темноте этот предмет, поднесла его к глазам и увидела, что это краюха заплесневелого хлеба. Она брезгливо отбросила ее прочь, но вдруг заметила, что из хлеба выпала записка. Трясущимися пальцами она развернула грязный клочок пергамента и попыталась разобрать буквы. Неожиданно она поняла, что писали кровью, и ее передернуло от ужаса.

«Все отрицай». От кого это послание? Едва ли от Гемелла. Мессалина догадалась, что Германик уже не жилец на этом свете. Кто-то предал их, и Калигула уже знал имена тех, кто покушался на его жизнь. Хоть Макрон и утвержал, что в заговоре настолько мало посвященных, что предать некому, но такой человек все же нашелся. Сейчас Макрон, скорее всего, тоже схвачен вместе с женой, и, вероятно, именно он написал ей эту записку. Ее любимый — единственный, на кого можно свалить всю вину. Цезарь быстро дознается, кто он такой на самом деле, и не оставит его в живых.

Увидятся ли они еще когда-нибудь с Германиком? Девушка зажмурилась, у нее защемило сердце. Но она понимала, что собственная жизнь дороже жизни возлюбленного. Его гибель скоро забудется, а ей очень хочется жить. Да, жить! Сжав кулаки, она вскочила и ударилась головой о низкий потолок.

— Нет! — закричала она в тесную пустоту. — Я буду жить! Я не умру! Скрип двери испугал ее, и она метнулась в угол, к вонючему тряпью, и попыталась зарыться в него.

Чьи-то руки рывком подняли ее, и она беспомощно затрепыхалась, рыдая и крича.

— Эта готова! — сказал грубый голос. — Похоже, совсем лишилась разума! Потащили ее. Приказано доставить во дворец немедля.

Мессалина попыталась вырваться, но удар по голове лишил ее чувств.

В оцепленном преторианцами дворце на Палатине царила мертвая тишина. Толпа у ворот тоже безмолствовала. Плебеи смешались с всадниками, тут и там мелькали белоснежные тоги сенаторов, которые вместе со всеми беззвучно молились богам о любимом императоре. Вчерашний скандал с попыткой убийства цезаря выбил привычную жизнь Рима из колеи.

Калигула восседал в золотом солиуме в центре атриума, рядом расположились Луций Вителлий и еще несколько близких друзей. Вокруг них стояли преторианцы. Перед цезарем стоял на коленях Тиберий Клавдий и бился седой косматой головой о мраморный пол.

— Меня обманули! Обвели вокруг пальца! — кричал старик. — Я не виновен! Прошу, пощади меня, цезарь!

— Ты мог предупредить меня раньше, дядя, — наконец разомкнул уста Калигула. — Я вырвал бы с корнем заразу, чтобы она не успела размножиться. Как я теперь могу быть уверен, что она не вползла в мое ближайшее окружение? Тебе я доверял всегда. Ты ведь поклялся моему отцу, что будешь всегда оберегать нас, его детей!

— Но ведь я не дал выпить тебе яд! — закричал Клавдий. — Я спас тебе жизнь! Это все Фабий Астурик! И Макрон! Они сговаривались за моей спиной! Девушка тоже не виновата! Мессалина не могла знать, что подносит тебе отраву!

Калигула усмехнулся, сузив зеленые глаза.

— Вижу, ты радеешь о ней больше, чем о себе! А что вы запоете, если встретитесь лицом к лицу? Ввести Мессалину!

Из-за занавеса вытолкнули растрепанную девушку. Ее стола была грязна и измята, на щеках виднелись потеки слез и сурьмы, а руки покрывали синяки. От грубого толчка стражника она полетела на пол, больно ударившись, да так и застыла, коленопреклоненная, перед цезарем. Худенькие плечи ее тряслись, она боялась поднять глаза, стыдясь собственного вида.

— Ты признаешь себя виновной в заговоре против цезаря, Валерия Мессалина? — грозно спросил Калигула.

Она молча, не поднимая глаз, отрицательно замотала головой.

— Ты признаешь, что обманом проникнув в мои покои, пыталась убить меня? — задал новый вопрос Гай.

Возмущенная Мессалина подняла голову.

— Вовсе нет, повелитель! Я пришла к тебе по зову сердца! — твердо ответила она.

— Значит, я переспал с тобой только потому, что ты возжелала этого?

— И да, и нет, мой господин! Меня попросил Фабий Астурик выкрасть из твоих покоев некие документы. И я сделала это, когда ты уснул. Если б ты обошелся со мной мягче, то, клянусь Венерой, я никогда бы не совершила это.

Изумленный Калигула подался вперед:

— Какие документы?

Валерия решительно поднялась с колен и устремила на цезаря горящий взор своих агатовых глаз:

— Капсу с письмами Ливиллы, в которых она доказывала незаконное происхождение Тиберия Гемелла.

— Зачем? Кому понадобились эти ненужные бумаги?

— Мне это неведомо, цезарь! Астурик пропустил меня в твои покои, уступив моей легкомысленной просьбе. А взамен потребовал маленькую услугу. Я из любопытства открыла эту капсу. Поверь, мой господин, я не собиралась причинять тебе вреда. О, если б я только знала, к чему это приведет! — Мессалина с рыданиями спрятала лицо в ладонях.

— Я же г… говорил, цезарь, что д… девушка не имеет никакого отношения к заговору, — раздался дрожащий голос Клавдия. — И ее, и меня в… вовлекли туда обманом.

Калигула пристально всматривался в их лица. Лгут или говорят правду? Потом махнул рукой:

— Отвести их и запереть в погребе. Пусть посидят, пока я не послушаю, что расскажет мне Астурик.

Клавдия и Мессалину увели, наступила очередь допроса Фабия. Астурик шел, высоко подняв голову и не сводя с Калигулы презрительного взгляда. Кассий Херея грубо пнул его в спину, вынудив упасть на колени. Но голову Фабий не опустил.

— Ты дерзок, Астурик! — сказал Калигула. — Я мог бы отдать сейчас приказ, и мои преторианцы разрубили бы тебя на части. Но я милостив и решил предоставить тебе возможность выбора. Что ты предпочтешь: быструю смерть или долгую и мучительную?

Астурик усмехнулся.

— Щедрое предложение. Ты ждешь, что я смалодушничаю и выберу безболезненный способ. Но мне все равно. Я и так расскажу правду! Ее должны узнать все в Риме!

Калигула в волнении подался вперед.

— Что же должен знать Вечный город? — язвительно спросил он, стискивая пальцами резные подлокотники.

— То, что ты убийца! И незаконно присвоил себе власть! — выкрикнул Фабий.

Вителлий, негодуя, вскочил.

— Он не в себе, цезарь! Этот человек — сумасшедший! Взмахом руки Калигула велел ему сесть на место.

— Пусть говорит, — с улыбкой сказал он. — Меня чрезвычайно веселит его наглость.

Астурик вспыхнул от гнева, дернулся было вперед, но сильные руки охраны вернули его в коленопреклоненное положение.

— Так кто же ты? — спросил Калигула. — Почему мой друг Эмилий Лепид пишет, что твоя персона окутана тайной? И почему в числе заговорщиков он называет моего дядю и бывшего префекта претория? И зачем ты просил Мессалину украсть для себя письма Ливиллы из моих покоев? Ты собирался выдать себя за ублюдка Тиберия Гемелла? Я лично видел его голову, он мертв. Ты даже не похож на него! Кого ты собирался обмануть этой ложью? Неужели Макрон был настолько глуп, что решился поддержать твои глупые притязания, самозванец? Да, я желаю услышать правду!

— А правда заключается в том, что я тоже внук старого Тиберия! — твердо ответил Фабий.

— Вздор! — вскричал Гай, топая в гневе ногами. — У старого козла не осталось прямых потомков по мужской линии. Да и Ливилла прижила своих близнецов от любовника! Да и как бы там ни было, они мертвы!

— Цезарь, ты прекрасно знаешь, что записка Эвдема — подделка! — парировал Астурик. — Твоя жена должна была рассказать тебе об этом! А Клавдий Тиберий может подтвердить. Он сам сказал мне, что Тиберий Гемелл и Германик Гемелл — законные дети Друза и Ливиллы!

Друзья цезаря недоумевающе переглядывались.

— Но к чему ты ворошишь прошлое? — спросил Калигула.

— Потому что мое настоящее имя Германик Гемелл! — с гордостью произнес Фабий, поднимаясь с колен и обводя всех горящим взором. — Признание моей матери и письмо Павла Фабия Персика подтверждают это безоговорочно!

Если бы в этот момент разверзся мраморный пол и оттуда забил фонтан пламенеющей лавы, это не произвело бы такого впечатления на собравшихся, как дерзкое заявление Германика. Все разом вскочили и заголосили. Лишь Калигула в своем золотом солиуме молчал и всматривался в лицо Германика, ища ненавистные знакомые черты.

— Тиберий Клавдий мог бы поклясться перед сенатом в подлинности письма своей сестры! — продолжал иступленно выкрикивать Гемелл. — А Невий Серторий Макрон обеспечил бы мне поддержку среди легионов и преторианцев. Эти два человека и были основой моего возвышения!

Гай прищурил один глаз и склонил голову набок, будто что-то прикидывая про себя.

— А знаешь, — сказал он, — Клавдий только что говорил мне, что его завлекли в заговор обманом, и ни о чем таком он не помышлял. Он даже не знает, что ты его племянник, и, соответственно, мой двоюродный брат.

— Значит, старик солгал, испугавшись за свою жизнь, — ответил Германик, кусая губы.

— Ты предлагаешь подвергнуть его пыткам? — усмехнулся Калигула. — Да он и от малейшей боли подтвердит, что ты сын Марса или персидского царя, лишь бы прекратить мучения. Я не могу приказать истязать того, кто спас мне жизнь, не дав испить отравы.

Гемелл, стиснув зубы, издал разочарованный стон. Так вот кто оказался предателем, обрекшим!…

— Конечно, я принудил Клавдия к этому признанию, когда показал обличающее вас письмо Эмилия Лепида. Гибель куртизанки насторожила его, и он следил за вами, подвергая свою жизнь опасности и едва не распрощавшись с ней. Кто-то перехватывал его письма, но одно из них все-таки дошло. И, как оказалось, вовремя, — сказал Гай Цезарь. — Ты всего лишь жалкий самозванец, Фабий Астурик, или как там тебя зовут на самом деле? Теперь я сомневаюсь в том, что ты родственник моего дорогого друга.

— Конечно, я не родственник Фабия Персика, но он воспитывал меня с малолетства, когда моя мать отослала меня к нему в Тарраконскую Испанию. Я могу предъявить тебе письма Ливиллы и Фабия, доказывающие это. Вот они!

Германик вынул из синуса тоги два пергаментных свитка и протянул Калигуле.

— Ведь у тебя хватит смелости, цезарь, прочесть их вслух? — язвительно поинтересовался он.

Калигула развернул вначале один, прочел. Присутствующие не сводили с него испытующих взоров, но выражение лица Гая оставалось бесстрастным.

Затем был раскрыт второй свиток и так же подробно изучен. Тишину нарушал лишь мерный стук капель из водяной клепсидры о медный поднос. Наконец, Калигула оторвал взгляд от пергаментов, небрежно свернул их, сладко потянулся, распрямляя спину, и вдруг резким точным движением метнул свитки в тлеющую жаровню. Весело вспыхнуло пламя, пожирая пергамент, наполняя атриум душной вонью горящей кожи.

— Ложь! — громогласно вскричал Гай. — Все, от первого до последнего слова! И почерк не Фабия Персика! Ты обманул всех, дерзкий самозванец! И приговор тебе — смерть!

Германик склонил голову. Глупец! На что он надеялся? Калигула никому не осмелился бы показать эти свитки. Слезы покатились из его глаз. Он понял, что обречен на мучения.

— Кассий, отправь его обратно в Мамертинум, пусть до казни посидит в Туллиевом мешке. Германик Гемелл заслуживает особенной участи! Я еще должен поразмыслить об этом, — приказал Калигула. Преторианцы поспешили исполнить приказ, подхватив под руки обмякшее тело последнего отпрыска из рода Тиберия. — И приведите сюда Клавдия и Мессалину!

— Она ни в чем не виновата! — вскинулся Германик и забился в руках преторианцев. — Ее проступок заключается лишь в том, что она любит меня! И я люблю ее тоже! Прости ее, милостивый цезарь! Я признаюсь, что обманывал всех! Пощади Мессалину! Я сознаюсь в подлоге документов! Я — не Германик Гемелл!

Повелительный взмах руки остановил преторианцев.

— О! Да тут замешана любовь! — удивленно протянул Калигула. — Я считаю, напоследок этим двоим стоит повидаться. Новые обстоятельства должны быть исследованы.

Мессалину вновь ввели в зал и поставили на колени рядом с Германиком. Он попытался вырваться из крепких рук преторианцев, чтобы обнять испуганную девушку, но тщетно.

— Любимая моя! Не бойся! Цезарь проявит милосердие! Он обещал сохранить тебе жизнь! — заговорил он, заливаясь слезами при виде ее жалкого состояния. Девушка, однако, даже не повернула головы в его сторону, она глядела только на Калигулу.

— Валерия Мессалина! Ты подтверждаешь слова этого самозванца, что находилась с ним в любовной связи? — спросил Гай.

Девушка презрительно скривила губы и вдруг, повернувшись к Гемеллу, плюнула ему в лицо.

— Я подтверждаю лишь то, что приняла из рук этого негодяя отраву, которую поднесла тебе, цезарь, и которая убила моего дорогого отца. Клянусь великой богиней Пантеей, я не знала, что в вино подмешан яд. Я считала Астурика твоим другом и без колебания взяла чашу. Проклятый убийца! — иступленно закричала она, поворачиваясь к Германику. — Будь ты проклят! Тебе мало того, что ты покушался на жизнь нашего любимого императора, мало того, что лишил меня самого дорогого человека, ты еще решил оболгать меня! Видят милосердные боги, я никогда не любила этого человека и всего дважды с ним разговаривала. Первый раз — когда просила его указать, где твои покои, в обмен на что он потребовал совершить кражу. А второй, когда он попросил меня на празднике поднести тебе чашу для возлияния. Прости меня, о цезарь, что я доверяла твоему врагу, искренне считая его твоим другом.

Германик был на грани обморока. Равнодушие к собственной участи заволокло измученное сознание, и он безвольно опустился на мраморные плиты пола.

— Хорошо, цезарь, — тихо произнес он. — Пусть будет так, как она сказала. Я один виноват во всем!

Шаркающей походкой вошел Тиберий Клавдий.

— Смотри, дядя! Лже-Астурик сознался, что обманывал всех, кто доверился ему. А что ты скажешь нам? Ведь этот самозванец заявил, что ты видел письмо своей сестры, знал, что он выдает себя за Германика Гемелла, твоего племянника, и должен был подтвердить перед сенатом подлинность этого заявления.

— Мне ничего об этом неведомо. Все было задумано этим юношей и Макроном без моего участия. Уверяю тебя, Гай Цезарь, я никогда не согласился бы на это. Кому, как не тебе, знать, что существуют подлинные документы, доказывающие, что дети моей сестры были прижиты от ее любовника Элия Сеяна. Именно я в свое время передал их императору Тиберию и могу поручиться за их подлинность.

— Отлично, дядя, — улыбнулся Калигула и устремил довольный взгляд на поверженного врага. — Теперь все ясно. Скоро нам принесут голову Макрона, вместе с которой тебя, мой несостоявший двоюродный брат, подвергнут самой страшной казни. Неожиданная мысль пришла мне в голову. Недавно из Агригента мне прислали на потеху медного быка, найденного при раскопках старинного дома. Власти утверждают, что это и есть бык Фаларида, тирана, который сжигал свои жертвы во чреве этого чудовищного изобретения. А бык, говорят, издавал довольное мычание. Меня уверили, что устройство исправно. Я дарую тебе, Германик Гемелл, право первым проверить это.

Юноша в ужасе закричал, пытаясь вырваться. Мессалина широко открытыми глазами уставилась на Калигулу.

— О, цезарь милосердный! Пощади его! — взмолилась она, простирая руки. — Даруй ему легкую кончину! Он же признался во всем!

— Надо же, Мессалина, — удивился Калигула, — ты просишь за того, кого только что проклинала с таким пылом. Не солгала ли ты мне?

Девушка вновь опустила голову.

— Нет, цезарь! Пусть сгорит убийца моего отца!

Дикий крик Германика заставил ее сердце болезненно сжаться, но она понимала, что даже боги не в силах помочь обреченному.

— Я тут вот что подумал, — произнес вдруг Калигула. — Твой брат слишком юн, чтобы распорядиться достойно твоей судьбой, Мессалина. А твой отчим хотел видеть тебя замужем за хорошим человеком. Корнелий Сулла лишился жизни и, тем самым, спас меня. А мой дядя вовремя предупредил об опасности. Я обязан обоим. Ты станешь супругой Тиберия Клавдия. Я обручаю вас!

Валерия возмущенно закричала:

— Нет! Цезарь, пожалуйста! Я не хочу становиться женой старого хромого идиота!

— Ты моего дядю считаешь идиотом? — в притворном гневе засверкал глазами Калигула, стараясь не расхохотаться.

— Конечно, я так не думаю, — залебезила напуганная Мессалина. — И буду рада назваться его супругой.

А у самой текли из агатовых глаз злые слезы. «Я отомщу за свое унижение! Отомщу всей этой проклятой семье! — думала она. — Я дождусь своего часа!»

— Подойди же, Тиберий Клавдий, к своей невесте и поцелуй ее! — приказал Калигула, видя, как счастливо блестят глаза старика. — Да не тряси головой, чтобы не напугать юную девушку!

Все в атриуме изнемогали от хохота, когда Клавдий обнял Мессалину.

— Красавица и чудовище! — прокричал Луций Вителлий. — Таласса! Мессалина выдавила из себя улыбку, но ее острые коготки впились Клавдию в затылок.

— Еще раз посмеешь это сделать, выцарапаю глаза, — прошептала она ему на ухо.

— Но, прекрасная, мы же спасаем друг друга от смерти, — возразил ей старик, не ослабевая объятий. — Нам надо держаться друг друга.

Стиснув зубы, Мессалина натянуто улыбнулась.

— А теперь все вон! — приказал Калигула и пошел в свои покои. Он устал, и более всего ему хотелось спать.

XXXII

Безмятежный сон Лепида и Ливиллы был жестоко нарушен. Топая ногами, будто африканский слон, Домиция ворвалась в их покои, потрясая листом пергамента. Катедра жалобно застонала, когда грузная матрона с размаху опустилась в нее.

— Просыпайтесь же! Случилось страшное! — закричала она, тяжело дыша после стремительной пробежки. — Известия из Рима от моего мужа!

Лепид испуганно вскочил, позабыв о собственной наготе. Повязку уже сняли с его головы, и синяк начал бледнеть. Домиция уже давно мечтала выпроводить этих гостей, которые мешали ее домашнему распорядку, устраивая каждый вечер попойки и оргии, собирая под крышей ее дома соседей, спешивших навестить наследника цезаря и его сестру.

Из-под покрывала вынырнула растрепанная белокурая голова Ливиллы. Она в ужасе округлила глаза.

— Что случилось?

— На императора было совершено покушение! — задыхаясь, вымолвила тучная Лепида. Ее внушительный бюст колыхался вверх-вниз. — Мой драгоценный супруг пишет, что была попытка отравления, но Гай Цезарь остался жив. Погиб совершенно другой человек. А жизни цезаря отныне ничего не угрожает. Заговорщики схвачены и уже во всем признались.

Эмилий облегченно выдохнул.

— Значит, мое письмо дошло вовремя! — радостно обернулся он к Ливилле. — Да здравствует император!

Ливилла хлопала ресницами, не соображая, о чем идет речь.

— Мой брат? Заговор? О чем ты, Домиция?

Эмилий ткнул ее в бок локтем:

— Помолчи. Госпожа, дай мне прочесть свиток с посланием.

Домиция покраснела, протягивая пергамент. Лепид быстро пробежал его глазами и разочарованно кинул Домиции на колени.

— Ничего интересного, ни одной подробности и нет имени погибшего. Надеюсь, им стал этот проклятый Астурик! Пора возвращаться, Ливилла! Вели собираться, мы сегодня же выезжаем в Рим!

— Но, милый, — протянула девушка, — нам так тут хорошо вместе. Может, останемся у Домиции еще ненадолго?

Эмилий прикрикнул на нее, и она поспешно принялась исполнять его приказ. Домиция издала облегченный вздох.

— Что ж, — сказала она. — Я поспешу отдать рабам распоряжение о вашем скором отъезде.

Макрон с Эннией прибыли в Остию уже к вечеру. Невия стонала от боли в пояснице. Ей пришлось провести несколько мучительных часов, сидя позади мужа на лошади, скакавшей во весь опор. В довершение ко всему, тяжелый ларец, притороченный сбоку, всю дорогу больно бил ее по колену, и теперь она едва могла стоять на ногах.

В порту дул пронизывающий ветер, и легкая одежда нисколько не защищала от его резких порывов. Тучи, сгустившие над горизонтом, предвещали шторм. Макрон очень спешил, и Энния не стенала и не жаловалась. Они прошли по пустынной набережной, кутаясь в плащи, и, наконец увидели корабль, стоящий на загрузке. Рабы уже вкатывали на палубу последние амфоры. «Вино или оливковое масло», — подумалось Эннии. Макрон приказал ей подождать в стороне и легко взбежал вверх по трапу.

Девушку уже начала бить дрожь, губы посинели от холода, но она стойко терпела, стараясь не обращать внимания на ветер. Энния видела, как напряжен Макрон. Он ни слова не вымолвил за всю долгую дорогу, а она не смела требовать объяснений.

Он наконец показался на палубе рядом с сухеньким старичком, хозяином судна, и поманил ее. Один из матросов помог ей подняться по трапу, и Энния почувствовала, как качается под ее ногами палуба.

— Когда отплываем? — сквозь шум ветра она услышала вопрос Макрона. Старичок озабоченно пожевал нижнюю губу, тоскливо взглянул на свинцовые тучи и пожал плечами. Невий Серторий схватил его за грудки, отчего маленькая головка закачалась на тонкой шейке, но тут же отпустил. Старик пригладил края плаща и скривил губы.

— Нептун один ведает, когда закончится непогода, — произнес он. — Ждите внизу!

Макрон и Энния спустились в маленькую каморку, где к полу были привичены два топчана и маленький столик. Невий Серторий сорвал с себя плащ и грузно опустился на койку.

— Прости меня, Энния, — тихо произнес он и поднял на жену глаза, полные слез. Невия со страхом смотрела, как плачет ее муж.

— Мы обречены? — прошептала она.

Он кивнул.

— Ни один корабль не сможет покинуть Остию из-за плохой погоды. Это было бы равносильно самоубийству, и никакие сокровища мира не помогут изменить это. Если за нами была выслана погоня, то преторианцы скоро прибудут сюда.

Макрон привлек к себе Эннию и резко рванул ее столу, обнажая замерзшее тело. Она громко вскрикнула, но он приник поцелуем к ее губам.

— Я хочу, чтобы мы успели насладиться близостью, прежде чем… — он не закончил фразу, потому что Энния заглушила его ответным страстным поцелуем.

Они любили друг друга неистово, позабыв все тревоги и страхи. И лишь когда наконец разомкнули объятия, услышали, как грохочет над ними палуба, сотрясаемая шагами множества людей.

Дверь, сорванная мощным ударом с петель, распахнулась, и перед ними предстал преторианец.

— Они здесь! — крикнул он остальным. — Невий Серторий Макрон, ты арестован по повелению цезаря! Тебе будет предъявлено обвинение, едва мы покинем Остию и прибудем обратно в Рим.

— Она… Она может остаться? — срывающимся голосом спросил Макрон, указывая на Эннию.

— Приказ императора привезти обоих! — отрезал преторианец и посторонился, пропуская их наверх.

Ветер швырнул им в лицо колючие брызги соленой воды, будто насмехаясь над их беспомощностью. Энния плотнее запахнула плащ и прижалась к мужу.

Буря усиливалась, преторианцы кутались в короткие красные плащи, проклиная холод, пробиравший до костей. Отряд вскочил на коней, окружил кольцом пленников, и они поскакали в Рим, но сильный дождь все-таки вынудил их остановиться на первом же постоялом дворе. Макрона и Эннию втолкнули в душную вонючую комнату, и у двери встала стража.

— Вам принесут еды и питья, — сказал им начальник отряда.

Невия наконец смогла дать волю слезам.

— Мы погибли, — повторяла она без конца срывающимся голосом, — нас ждет жестокая смерть. Калигула убьет нас.

Макрон молча гладил ее по мокрым от дождя волосам.

— Знаешь, — вдруг прошептал он ей на ухо. — Боги ниспослали нам последний шанс завершить нашу жизнь достойно, даровав эту отсрочку. Единственный выход для нас — это покончить жизнь самоубийством.

Энния тихо вскрикнула и крепко прижалась к нему.

— Мы лишим удовольствия этого жестокого негодяя насладиться нашими предсмертными муками, — продолжал шептать Макрон, обжигая ей щеки горячим дыханием. — Преторианец, что стоит на страже у дверей, мой бывший подчиненный. Он не посмеет отказать мне в просьбе и отдаст свой меч. Но, скажи мне, жена моя, ты готова принять смерть из моих рук?

Дрожащая от страха Энния едва смогла найти в себе силы кивнуть. Макрон постучал в дверь.

— Что надо?! — раздался грубый окрик снаружи.

— Сервилий, открой, — тихо попросил Макрон. — Есть разговор. Раздалось лязганье засова, и дверь приоткрылась.

— Мне нужен твой меч, — сказал Невий Серторий. — Мы не можем вернуться в Рим, ты ведь сам все понимаешь, Сервилий.

Блестящий глаз уставился на него из дверной щели.

— Ты же знаешь, префект, что мне будет за это. Я не хочу отвечать за твое самоубийство.

Макрон громко выдохнул.

— Я оглушу тебя и заберу твое оружие, тогда тебе удастся избежать наказания.

Сервилий шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Я готов, префект, — и упал от удара тяжелого кулака.

Энния с ужасом смотрела на мужа, сжимающего в руке короткий меч.

— Пожалуйста, сделай это быстро, — попросила она, утирая слезы, и прижалась спиной к сырой стене.

Макрон упер острие ей в живот. В его глазах блестели слезы.

— Прости меня, Энния. Умри, зная, что я люблю тебя. И дождись меня у реки забвения.

С этими словами он резко вонзил в нее клинок. Она страшно вскрикнула от невыносимой предсмертной боли. Когда Макрон выдернул меч, обагренный ее кровью, Энния уже не дышала, лишь ее невидящий взор был устремлен куда-то в неведомую вдаль. Невий Серторий подхватил ее на руки и уложил на кровать, заботливо прикрыл плащом и опустил ей веки, поцеловав на прощание.

— О, Энния! Мое сердце не всегда принадлежало тебе, но ты одна в этом подлунном мире была достойна моей любви. И я надеюсь провести с тобой вечность… продолжая глядеть на ее застывшее лицо, Макрон решительно сомкнул руки на рукояти и взметнул клинок вверх. Кровь зазмеилась по лезвию, орошая его тунику крупными каплями. Кровь Эннии, подумалось ему, теперь смешается с его кровью. Изо всех сил он вонзил в себя меч. Боль ожгла внутренности, заставив вскрикнуть, и мрак навеки сгустился в его глазах, принеся облегчение и долгожданное забвение.

Калигула рвал и метал, когда ему принесли известие о самоубийстве Макрона и Эннии. Проклятия сыпались из его уст на головы тех, кто обманул его, посмев уйти от кары подобным образом. Все затаились в страхе, даже Агриппина поспешила уехать из дворца, чтобы обезумевший от гнева брат не выместил на ней свое зло.

Ее носилки столкнулись у ворот с эсседрием, на котором возвращались Эмилий Лепид и Ливилла.

Радостная Агриппина вылетела им навстречу и поспешила обнять сестру и любовника. Эмилий нетерпеливо оттолкнул ее.

— Рассказывай! — приказал он. — Цезарь вне опасности?

— Корнелий Сулла случайно выпил отраву, которую хотела дать цезарю Мессалина. Эта тупица убила своего отчима.

— Малышка Мессалина? — вскрикнула Ливилла. — Она причастна к заговору? Недаром я всегда недолюбливала ее.

Агриппина кинула на сестру косой взгляд и продолжила рассказ, даже не удосужившись ей ответить.

— Слава богам! Мое послание успело вовремя попасть к цезарю! — вскинул руки к небу Лепид.

— Да уж, он ждет, не дождется твоего возвращения, милый, — проворковала Агриппина, сплетая руки на его шее и целуя его в губы. Лепид страстно откликнулся на ее поцелуй.

— Я тосковал вдали от тебя, любимая, — ответил он, — и больше всего на свете жажду уединиться с тобой.

— О, Эмилий! — томно промолвила Агриппина, опуская длинные ресницы, чтобы прикрыть похотливый блеск зеленых глаз. Ливилла наблюдала за этой сценой, гневно покусывая губы. Неужели снова обман, неужели Лепид вновь променяет ее на Агриппину? Любовь пустила уже такие глубокие корни в ее сердце, что избавиться от нее не представлялось возможным. Дни и ночи, проведенные в неге и страсти, не вытравить теперь из памяти, и Ливилла обречена любить этого жесткого и лживого человека до конца дней своих.

Ливилла и представить себе не могла, что в один прекрасный день после череды трагических событий они с сестрой — соперницей будут пешком возвращаться в Рим, изнемогая под тяжестью корзин, нагруженных останками их любовника, казненного по приказу сената за заговор против их брата.

Клавдий возвращался от ростовщика. Ему удалось взять в долг немалую сумму, которую он намеревался потратить на ремонт дома Антонии, по указу императора возвращенного ему из залога, и на наряды и украшения для своей невесты.

По Риму уже пролетела молва, что старый хромой сатир женится на молоденькой нимфе, и, сидя в новых золоченых носилках, Клавдий с ухмылкой прислушивался к незатейливому мотиву новой песенки, сложенной квиритами на потеху. Он никогда не был так счастлив, как сейчас. Ведь вчера, когда Калигула прогнал всех из дворца, Мессалина сама попросила его отвезти ее к нему домой. Ей не хотелось возвращаться в дом, где тело отца ожидало похорон, а мать и брат еще не успели вернуться. А посреди ночи она неожиданно пришла в его покои и отдалась ему. И наутро поклялась страшной клятвой, что будет верна ему, и союз их, вызванный необходимостью и чужой волей, должен стать для обоих счастливым и долговечным. Потерявший от счастья голову Клавдий не обратил внимания, как тревожно бегают ее агатовые глаза и мелькает розовый язычок, облизывающий губки. Мессалина бессовестно лгала ему в своих клятвах и уверениях, страх за свою жизнь понуждал ее к этому. Ведь взбалмошный Калигула в любой момент мог передумать и предать ее, отравительницу, той же страшной казни, что ожидала ее возлюбленного Германика.

Мессалина старалась не думать о том, от кого отступилась и с легкостью предала. Но она не в силах была забыть его потрясенный вид и глаза, полные боли и предсмертной тоски. Это видение преследовало ее, стоило смежить усталые веки. Она боялась, что навлекла на себя проклятие, и после его казни мстительный Лемур будет преследовать ее до конца дней. Своего отчима она не так боялась, надеясь задобрить его ман щедрыми жертвами, ведь при жизни Сулла был добрым и всегда относился к ней как к родной дочери. Мессалина искренне верила, что он не причинит ей зла, хоть она и стала невольной виновницей его страшной гибели. Валерия была рада, что выходит замуж за Клавдия, возвращаться в дом, чтобы увидеть гневные глаза матери и брата, было выше ее сил, и она намеревалась остаться у своего жениха до самой свадьбы. Она уже догадалась, что Клавдий влюблен в нее с того момента, когда увидел в первый раз, и предал заговор только из-за нее, не желая, чтобы она досталась Германику Гемеллу. Но Мессалина не спешила обрушивать на него свою ненависть и подавила в душе желание отомстить, хотя именно из-за Клавдия она стала невольной отцеубийцей, да и любовь свою предала ради желания выжить тоже по его вине. Время все расставит по своим местам, а пока Мессалина была рада, что Клавдий готов исполнить любое ее желание и верит каждому ее слову.

Валерия даже в самых смелых мечтах не могла предположить, к каким вершинам вознесет ее этот брак, и как впоследствии желание отомстить низвергнет вниз и приведет к гибели.

Дождавшись возвращения Клавдия с ворохом подарков для нее, Мессалина, даже не рассмотрев их, попросила жениха сопроводить ее в Мамертинум, где в ожидании казни содержался Германик Гемелл. Ей необходимо было вымолить у него прощение, чтобы успокоить совесть. Клавдий нехотя уступил страстным мольбам девушки, подкрепленным ласками и поцелуями, и они под покровом ночи отправились к Капитолийскому склону.

XXXIII

Носилки были тесными настолько, что Мессалине пришлось сидеть, прижавшись к Клавдию. Она дрожала от страха и досадливо ворчала на неудобства, чтобы хоть как-нибудь отвлечься.

— Неужели ты не мог купить носилки попросторнее? — ругалась она. — Ты настолько тучен, что нам невозможно поместиться здесь вместе.

Клавдий блаженно улыбался и молчал, лишь поглаживал время от времени рукой ее округлую грудь, ощущая, как твердеет его плоть. Такого блаженства он не испытывал никогда за всю свою унылую жизнь. Старик уже нисколько не жалел, что предал своего племянника, поистине награда того стоила. Обладать таким восхитительным юным телом, что могло быть желаннее?

— Я не хочу отпускать тебя одну, Мессалина, — сказал он, когда девушка с досадой оттолкнула его похотливую руку. — Ты моя невеста и не должна показываться без жениха в тех местах, где тебе может угрожать опасность.

— Еще чего, старый сатир, — зашипела девушка. — Я должна это сделать сама. Германик вырвет тебе язык, если увидит.

— Тебе не обязательно встречаться с ним, Валерия, — сердито ответил Клавдий. — Ты подвергаешь наши жизни страшной опасности. Что если Калигула узнает о твоем визите в тюрьму?.. Я чересчур мягок с тобой.

— Не узнает, — отмахнулась Мессалина. — Ты не понимаешь… Я обязана встретиться с ним, прежде чем его казнят.

Носилки качнулись и остановились. Девушка ступила на подножку, подставленную рабом, и растворилась во тьме, откуда Клавдий расслышал ее приглушенный голос и звяканье монет. Наступило томительное ожидание.

Мессалина легким шагом устремилась по коридору вслед за стражником. Ее бил озноб, ведь совсем недавно она сама была узницей этой страшной тюрьмы. Как странно, подумалось ей, еще сутки назад мне казалось, что отсюда нет выхода, а теперь я вернулась сюда по доброй воле и как свободный человек.

Тюремный страж отворил заскрипевшую дверь и дал ей в руки факел.

— У тебя немного времени, госпожа. Я буду рядом, если понадоблюсь. Мессалина сунула ему в руку еще несколько денариев и вошла внутрь.

Огонь выхватил из мрака узкую камеру, похожую как две капли воды на ту дыру, где сидела она.

— Германик, — прошептала девушка, увидев юношу, спящего в углу на соломе.

Звук ее голоса разбудил его, и он вскочил, уставясь на нее во все глаза.

— Ты? — потрясенно вымолвил он.

Слезы полились из глаз Мессалины, когда она увидела его обезображенное побоями лицо. Она опустилась на колени прямо на грязный пол.

— Прости меня, любимый! Заклинаю всеми богами, не таи зла! — она протянула к нему руки в страстной мольбе. — Я так испугалась!

Гемелл презрительно смотрел на нее и молчал, грудь его бурно вздымалась.

— А если не прощу? — наконец ответил ей он, и в голосе его зазвенел металл.

Мессалина захлопала длинными ресницами.

— Тебе известно, как я рискую, прийдя сюда? Но желание увидеть тебя превозмогло все страхи, — горячо зашептала она, на коленях подвигаясь к нему. — Я люблю тебя, Германик, я люблю тебя!

Розовый язычок коснулся ее нижней губы, и Гемелл застонал от нахлынувшего чувства. Его всегда умиляла эта трогательная привычка. Он кинулся к ней и, опустившись рядом, заключил ее в объятия.

— Я не могу ненавидеть тебя, Мессалина! Клянусь Венерой, это выше моих сил! Разлюбить тебя невозможно, и завтра я встречу смерть с твоим именем на устах, — жарко целуя ее мокрые от слез щеки, проговорил он.

Валерия расстегнула фибулу плаща, он сполз на пол, и Гемелл увидел, что она обнажена.

— О боги! — вскричал он, пробудив негромкое эхо. — Благодарю вас за это последнее утешение.

Они занимались любовью на расстеленном плаще, позабыв обо всем на свете, так страстно и неистово, что даже не заметили, как в приоткрытую дверь за ними вожделенно наблюдает стражник.

Не выпуская девушку из объятий, Германик овладевал ею снова и снова, неизвестно откуда черпая силы.

— Ты простил меня, любимый? — каждый раз требовала ответа Мессалина, едва Гемелл издавал сладострастный стон. — Скажи же, мне надо знать.

Но он молча вновь набрасывался на нее, прижимая к сырому полу хрупкое тело. Наконец, испуганная его чрезмерным пылом, Валерия попыталась вырваться, но Гемелл еще крепче схватил ее, вбивая мужскую плоть все глубже и глубже в ее лоно. Его сильные пальцы неожиданно сомкнулись на ее горле и начали сдавливать шею, не давая девушке вздохнуть. Мессалина забилась, точно птичка в силке, но Германик лишь продолжал насиловать ее, не ослабляя хватку.

— Простить? — вдруг зло сказал он. — Нет, я заберу тебя с собой в Тартар, грязная шлюха! Ты спуталась с моим дядей, думала, я здесь не узнаю об этом? Ты притащилась сюда вымолить прощение за свое предательство, но встретишь тут свою смерть. Я не покину этот свет, не отомстив такой твари, как ты!

Мессалина в ужасе захрипела, тьма уже начала сгущаться перед ее взором, как вдруг хватка резко ослабла, и она наконец смогла глотнуть воздуха.

Это стражник вовремя сообразил, что меж любовниками что-то неладно. Он отшвырнул Германика в угол, откуда тот, скорчившись от боли, засверкал глазами в бессильном гневе.

— Тебе опять удалось спастись, мерзкая гадина! Но мое проклятие настигнет тебя, и ты погибнешь страшной смертью! — иступленно выкрикнул он. — Тебя будут презирать еще при жизни, а после смерти заклеймят позором на века! Убирайся прочь к своему старику! Ему тоже не избежать кары за свое злодейство!

Мессалина потеряла сознание, и стражник, накинув плащ на нагое тело, выволок ее из камеры.

Девушка пришла в себя от того, что в лицо ей плеснули холодной воды. С трудом она открыла глаза и увидела перед собой ухмыляющуюся физиономию тюремщика.

— Меня зовут Теренций Секундус, — сказал он. — Я спас тебе жизнь, красотка. Его грязная рука с обломанными ногтями коснулась ее щеки. Мессалина попыталась возразить, но воспаленное горло издало лишь невнятное шипение. Дрожащими пальцами девушка нащупала кошель и поспешила отдать его стражнику. Секундус отбросил его на стол.

— Что ж, деньги тоже не помешают, — хихикая, произнес он. — Но это лишь плата за выход отсюда. А ты обязана мне кой-чем поважнее, девица. И платить будешь по-другому. Уж если этому смертнику позволено было развлекаться с тобой, то чем я хуже?

Валерия замотала головой в немом протесте, но Теренций рванул на ней плащ, оставив обнаженной, нагнул, заставив опереться руками на замызганный стол, и, задрав свою тунику, всадил в нее свою разгоряченную плоть. Мессалина хрипло застонала от боли и попыталась освободиться. Секундус зажал ей рот и, продолжая насиловать, зло прошептал:

— Хочешь позвать кого-нибудь на подмогу, маленькая шлюшка? Мои друзья с радостью прибегут порезвиться с тобой. Но, клянусь Приапом, не для того я спас тебя, чтобы эти молодцы заездили тебя до смерти. Все-таки ты была так щедра со мной.

Когда все было кончено, униженная девушка сползла на пол и горько зарыдала. Теренций помог ей надеть плащ и, придерживая за талию, довел до носилок. Дремавший Клавдий встрепенулся и подвинулся, в темноте он не мог разглядеть, что лицо Мессалины залито слезами, а шея распухла и вся в синяках. Она с трудом уселась рядом с ним и обмякла, вновь лишившись чувств, едва тронулись носилки.

Клавдий пришел в ужас, когда дома рассмотрел раны девушки. От глотка горячего вина Мессалине стало лучше, боль в шее немного притихла.

— Прости меня, Тиберий, — прошептала она, кутаясь в грязный плащ.

Клавдий отвел глаза, поправляя подушку за ее спиной.

— Думаешь, я не понял, зачем ты пошла к нему в тюрьму? — спросил он. — Я слишком влюблен в тебя, чтобы противиться вашему последнему свиданию. Глупец! Я дал тебе совершить эту ошибку, которая чуть не привела тебя к гибели, моя красавица. Нет мне прощения! Я должен был предвидеть, что сын моей сестры способен на подобное злодейство. Тебе ведь неизвестно, что он убил гетеру Пираллиду, которая грозилась выдать нас Калигуле.

Мессалина тихо вскрикнула.

— Он был всегда так кроток и нежен со мной. Я была уверена, что любовь его искренна.

— Может, и так, но ты забываешь, что он — сын своей матери. Той, которая без зазрения совести дала отраву его отцу, презрев супружескую клятву ради амбиций любовника.

— А скажи, Клавдий, почему ты, — Мессалина сделала упор на последнее слово, — выдал наш заговор цезарю? Неужели ради меня?

Тиберий пожал плечами и отвернулся.

— Не только, — сказал он, глядя в сторону. — Во-первых, Калигулу предупредили о готовящемся покушении и назвали имена заговорщиков, а, во-вторых, я дал клятву Германику заботиться о его детях, и она не давала мне покоя с тех пор, как я узнал, что Гаю предстоит умереть.

— Но ведь Гемелл тоже твой племянник, — возразила Мессалина.

— Да, но… Я никогда не испытывал нежных чувств к своей сестре, злобной и вздорной. А вот Германика я боготворил, он был само совершенство: добрый, отзывчивый и отважный.

Валерия вздохнула. Горло все еще болело, но дышать стало намного легче.

— Вели, — она хитро прищурилась, — принести те подарки, что ты сделал мне днем. Очень хочется все подробно рассмотреть.

Клавдий улыбнулся.

Луций Вителлий откровенно зевал, даже не прикрывая рот ладонью. Утро выдалось довольно прохладным, но по приказу цезаря на поляне Палатинского сада. Помимо закусок, подавались блюда с запеченной дичью и жареным мясом. Сенаторы жадно ели, облизывая пальцы, а вот Вителлию после вчерашних излишеств на еду было тошно смотреть. Он еще раз зевнул, плеснул воды в чашу с вином и сделал жадный глоток.

— К чему цезарю понадобилось устраивать казнь спозаранку? — спросил он у Эмилия Лепида.

— О, Луций! Наш Гай Цезарь не желает выносить это событие на потеху широкой публике, чтобы не пошли кривотолки. Рим не должен знать, что на власть посягал законный наследник, внук Тиберия, который якобы умер в юном возрасте, но вдруг воскрес и попытался отравить цезаря? — ответил Эмилий. Синяк еще не вполне сошел с его лица, но он счел нужным не накладывать грим, гордый тем, что пострадал из-за цезаря и предотвратил заговор.

— А ведь он ловко втерся всем в доверие, — заметил Вителлий, покусывая стебелек пряной травки. — Его многие полюбили и считали незаменимым как ценного советчика.

— Как здоровье Авла? — резко сменил тему Эмилий, недовльным похвалой своему бывшему сопернику.

— О! Слава Эскулапу! Он уже начал ходить без палки! — радостно ответил Луций.

— Я слышал, что его супруга Петрония покинула Рим, купив виллу около Сиракуз, — сказал Лепид. — Неужели нет надежды на их воссоединение?

Вителлий искоса глянул на него и обиженно отвернулся. Звук трубы возвестил появление цезаря. Присутствующие поспешно поднялись на ноги и обомлели при виде императора. Лицо Калигулы наполовину скрывала позолоченная кудрявая борода, на голове красовался высокий шлем с ярко-красным гребнем, облачен он был в одеяние триумфатора, а в руках нес золотую молнию. Первым опомнился, конечно же, Луций Вителлий. Он простерся ниц и вскричал, не поднимая головы:

— Приветствуем тебя, Юпитер Латинский! Бог-громовержец грозный и славный!

Остальные последовали его примеру, славословя римского бога. Идущие следом Агриппина и Ливилла тихо переговаривались друг с другом и улыбались. Агриппина несла на руках маленького Агенобарба, его рыжие кудряшки выбивались из-под детской шапочки. Малыш радостно улыбался и потрясал маленькими кулачками. Девушки сели по обе стороны от Лепида, причем Ливилла заботливо поправила какую-то складочку на его и без того безупречной тоге.

— Зачем ты притащила на казнь мальчишку? — сердито спросил Эмилий Агриппину, едва стихли восторги и все заняли свои места.

— Кровь, что течет в его жилах, сделает его мужественным и смелым, а подобные зрелища закалят дух, — надменно ответила она и поцеловала малыша в пухлую розовую щечку. «Особенно, если ему предначертано стать цезарем Римской империи», — добавила она мысленно.

— Смотрите, — прервала начинающуюся перепалку Ливилла, — здесь жених и невеста!

Она указала на сидевших неподалеку Клавдия и Мессалину.

— Что-то у нашей подруги вид весьма помятый и невеселый, — сказала Агриппина.

— Эй, Мессалина! — крикнула Ливилла. — Каково отхватить самого завидного жениха империи?

Гости все, как один повернувшись к ним, громко засмеялись. Валерия густо покраснела и сжала губы.

— Старик еще годен для любовных забав? Ты уже проверила? — поинтересовалась Агриппина.

— Он, наверное, трясет головой во время утех? — продолжала насмехаться Ливилла. — Вот уж воистину совершенная пара! Вулкан и Венера!

Мессалина молчала, отведя взгляд в сторону. Будь ее воля, она вцепилась бы в волосы ненавистной Ливилле.

— Прекрати, сестра, — вмешался Калигула, в шутку потрясая своей молнией. Его голос из-за накладной бороды звучал глухо. — Не завидуй чужому счастью! Иначе я и тебе найду достойного жениха! Что скажешь насчет Гатерия Агриппы?

Морщинистый седовласый сенатор, такой же древний, как сам Рим, гордо подбоченился и послал девушке воздушный поцелуй.

— Он уже схоронил пятую жену! — потешался Гай. — И сейчас в поисках новой невесты!

— О, нет! Прекрати, брат, — взмолилась Ливилла, кидая гневный взгляд на Агриппу. Тот сник и продолжил обгладывать косточки перепелки, вымоченной в родосском вине и запеченной с базиликом.

Калигула повернулся к рабам и вскинул свою золотую молнию. Те поспешили скинуть навес, и взорам собравшихся предстал медный бык с задранной вверх мощной головой.

Раздались удивленные возгласы. Кто-то поражался, что прославленное чудовище Фаларида слишком мало, кто-то выражал сомнение в том, издадут ли трубы достаточно громкий звук. И ни один даже в мыслях не выразил сочувствие тому, кому предстояло быть заживо зажаренным во чреве страшного изобретения.

Когда на поляну вывели Германика Гемелла, избитого, грязного, закованного в цепи, шквал негодования обрушился на него со всех строн. Все, как один, сыпали на его голову проклятия и пожелания гореть в Тартаре вечно.

Юноша шел, высоко подняв голову и ни на кого не обращая внимания. Его гневный и презрительный взгляд был устремлен только на Калигулу. Стражник грубо толкнул его в спину острием копья, принудив опуститься на колени, затем копьем же заставил распласться на траве перед золотым солиумом.

Калигула поднялся с места.

— Да свершится суд над подлым заговорщиком и гнусным отравителем, который, подобно змее, обманом вполз в мое окружение!

Германик вызывающе поднял голову.

— Ты — узурпатор! Убийца моего дяди и брата!

Золотая молния метко воткнулась в его рот, острым концом пронзив насквозь язык.

— Умолкни же навсегда, проклятый самозванец! — вскричал цезарь. Кровь хлынула изо рта юноши, он замычал от страшной боли.

Мессалина улыбнулась и сжала руку Клавдия.

— Я бы сама… — еле слышно прошептала она.

Один из рабов распахнул в боку быка небольшую дверцу.

— Добро пожаловать! — издевательски крикнул Калигула, и стражники потащили Гемелла к чудовищу. Он громко мычал и сопротивлялся. Возбужденные гости подались вперед, предвкушая невиданное зрелище.

Юношу грубо запихнули внутрь быка, и дверца захлопнулась, заглушив вопли обреченного.

— Несите огонь! — потряс Калигула окровавленной молнией.

На сложенные штабелем дрова рабы высыпали горящие угли из жаровни.

— Наш брат мог бы и сам зажечь эти деревяшки, метнув свою божественную молнию, — язвительно прошептала Агриппина на ухо сестре. Та подавила смешок.

— Я хочу выразить свою признательность и благодарность Эмилию Лепиду! — провогласил цезарь, едва первые языки пламени лизнули медное брюхо. — Именно он разоблачил этого проходимца, вступившего в сговор с моим главным врагом Невием Серторием Макроном. Малодушный предатель покончил с собой после неудачной попытки к бегству, умертвив перед этим свою жену. Их тела уже выброшены на Гемонию на всеобщее обозрение и поругание.

Польщенный Лепид улыбался, слушая похвалы, несущиеся со всех сторон.

— Ты — мой герой, — Агриппина обвила его шею руками, желая поцеловать, но Агенобарб заплакал, и это сделала за нее Ливилла, сказав ему те же слова.

Вителлий опять зевнул, наблюдая за языками пламени, лижущими брюхо быка.

— Не сработает, могу поспорить, — обернулся он к Эмилию. — Этому быку лет шестьсот. Неужели цезарь считает, что устройство еще исправно? Кого-нибудь в нем жгли уже?

Лепид равнодушно пожал плечами.

— Я и спорить не буду, — произнес он. — Главное, чтобы этот гнусный выродок сдох. А услышу я или нет его предсмертные вопли, не имеет значения.

— А я бы послушала, — мечтательно проговорила Агриппина.

В этот миг раздалось низкое утробное мычание. Девушки взвизгнули от неожиданности. Все гости замерли, прислушиваясь. Калигула опять потряс молнией, довольно улыбаясь. Его вызолоченная накладная борода сползла набок.

Опять послышалось мычание, и столько в нем было боли и тоски, что сердца у присутствующих сжались от ужаса. Огонь полыхал все жарче, охватывая бока медного зверя.

— Эти звуки слаще любой музыки, — довольно засмеялся Калигула. — Превосходное развлечение, не правда ли, Вителлий?

Луций с трудом нашел в себе силы согласно кивнуть.

И в этот миг случилось непредвиденное. Послышался легкий треск нагретой меди, который вдруг усилился, и бык неожиданно треснул по швам и развалился на части. Гости разразились воплями, когда из чрева быка вывалилось полуобугленное тело.

Ливилла осела в обмороке, а Агриппина крепко прижала к себе сына, глядя на это жуткое зрелище. Кожа Германика являла собой единый красный волдырь, волосы сгорели, обнажив череп, глаза вытекли от сильного жара, но он был все еще жив.

В наступившей тишине все ясно расслышали его протяжный стон. Внезапно Мессалина разразилась громким, истерическим смехом. Все повернулись к ней, а она продолжала хохотать, невзирая на текущие по щекам слезы. Клавдий поспешно толкнул ее в бок, но смех ее оказался заразительным, и скоро уже все вокруг хохотали. Даже Калигула утирал лицо накладной бородой.

— Ай да бык! А меня уверяли, что он надежен! — сказал он. — Добейте его, что ли!

Стражники кинулись было исполнять приказ, держа мечи наперевес, но цезарь вдруг остановил их.

— А может, нам стоит восполнить испорченное развлечение? — спросил он у гостей. Все недоуменно посмотрели на цезаря. — Привязать его к дереву! Мы будем кидать дротики! Тот, кто поразит его насмерть, получит в награду золотую чашу!

Рабы бросились к стонущему Гемеллу и привязали его к столетнему платану, растянув в стороны руки и ноги.

— Цезарь, — кричала Мессалина посреди всеобщей сумятицы, когда мужчины разбирали пук дротиков, — позволь и мне отомстить за смерть отца!

Калигула милостиво улыбнулся ей и протянул свою золотую молнию.

— Что ж, Мессалина! Тебе начинать!

Валерия поцеловала молнию, подошла поближе, привстала на цыпочки и размахнулась. Бросок, и золотая молния закачалась, воткнувшись в сожженный дотла пах. Германик исторг громкий вопль, и в него полетели дротики со всех сторон. Стон долго звенел на одной ноте, но вдруг стих.

Калигула взмахом руки прервал забаву и замер, прислушиваясь, жив ли Германик.

— Смотри, сынок, дядя стал похож на ежика, — послышался голос Агриппины. И все рассмеялись этой шутке.

— Пора заканчивать! — Калигула протянул меч Лепиду, и тот одним движением перерезал Гемеллу горло.

— Долго же он цеплялся за свою никчемную жизнь, — с усмешкой сказал Эмилий.

— Бросить его на Гемонию! Пусть его участь станет предостережением для всех, кто вынашивает злобные замыслы! — приказал Калигула, размахивая накладной бородой. — Вам всем предназначено жить в тени моего величия! И горе тому, кто посягнет на римского бога!

Гордо задрав голову, цезарь пошел прочь. Утро, полное ярких впечатлений, должно было принести за собой не менее приятный день. Сегодня он собирался объявить в курии о возобновлении процессов об оскорблении величия. Пусть содрогнется сенат и народ римский!

Гости потянулись следом за ним во дворец, и каждый про себя обдумывал, какие дела его ожидают. А вечером должны были состояться скачки в Большом цирке, сразу после звериной травли и гладиаторских боев.

Жизнь в Риме вошла в привычное русло праздности и развлечений.

1

Согласно древней греческой и римской традиции для обозначения дней недели существовали планетарные имена.

2

Наемная плакальщица.

3

Римская богиня, покровительствующая новобрачным. Ее статуи помещали в брачные покои.

4

Богиня мудрых советов в древних римлян.

5

Будущий император Гальба.

Content

Юлия Голубева
Калигула. Тень величия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

1