Анатолий Королев

Инстинкт № пять

мистический триллер

КЛЮЧИ К ШИФРУ:

КЛЮЧ ПЕРВЫЙ

И СКАЗАЛ Б-Г: ДА БУДЕТ СВЕТ. И СТАЛ СВЕТ. И УВИДЕЛ Б-Г СВЕТ, ЧТО ОН ХОРОШ, И ОТДЕЛИЛ Б-Г СВЕТ ОТ ТЬМЫ. И НАЗВАЛ Б-Г СВЕТ ДНЕМ, А ТЬМУ НОЧЬЮ. И БЫЛ ВЕЧЕР, И БЫЛО УТРО: ДЕНЬ ОДИН.

КЛЮЧ ВТОРОЙ

«КТО ТАМ?» КРАСНАЯ ШАПОЧКА, УСЛЫХАВ ГРУБЫЙ ГОЛОС ВОЛКА, СНАЧАЛА ИСПУГАЛАСЬ, НО, ВСПОМНИВ, ЧТО БАБУШКА ПРОСТУЖЕНА, ОТВЕТИЛА: «ВАША ВНУЧКА КРАСНАЯ ШАПОЧКА НЕСЕТ ВАМ ЛЕПЕШКУ И ГОРШОЧЕК МАСЛА, КОТОРЫЕ ПОСЫЛАЕТ ВАМ МОЯ МАТЬ».

КЛЮЧ ТРЕТИЙ

НЕОБЫЧАЙНОЕ ЗРЕЛИЩЕ ПРЕДСТАВИЛОСЬ НАШИМ ВЗОРАМ. НА СТОЛЕ СТОЯЛ ПОТАЙНОЙ ФОНАРЬ, БРОСАЯ ЯРКИЙ ЛУЧ СВЕТА НА ЖЕЛЕЗНЫЙ НЕСГОРАЕМЫЙ ШКАФ, ДВЕРЦА КОТОРОГО БЫЛА ПОЛУОТКРЫТА. У СТОЛА НА СОЛОМЕННОМ СТУЛЕ СИДЕЛ ДОКТОР ГРИМСБИ РОЙЛОТ В ДЛИННОМ СЕРОМ ХАЛАТЕ, ИЗ-ПОД КОТОРОГО ВИДНЕЛИСЬ ЕГО ГОЛЫЕ ЛОДЫЖКИ. НОГИ ЕГО БЫЛИ В КРАСНЫХ ТУРЕЦКИХ ТУФЛЯХ БЕЗ ЗАДНИКОВ. НА КОЛЕНЯХ ЛЕЖАЛА ТА САМАЯ ПЛЕТЬ, КОТОРУЮ ЕЩЕ ДНЕМ МЫ ЗАМЕТИЛИ В КОМНАТЕ. ОН СИДЕЛ, ЗАДРАВ ПОДБОРОДОК КВЕРХУ, НЕПОДВИЖНО УСТРЕМИВ ГЛАЗА В ПОТОЛОК; В ЕГО ВЗОРЕ ЗАСТЫЛО СТРАШНОЕ УГРЮМОЕ ВЫРАЖЕНИЕ. ВОКРУГ ЕГО ГОЛОВЫ ОБВИВАЛАСЬ КАКАЯ-ТО НЕОБЫКНОВЕННАЯ, ЖЕЛТАЯ С КОРИЧНЕВЫМИ КРАПИНКАМИ ЛЕНТА. ПРИ НАШЕМ ПОЯВЛЕНИИ ДОКТОР НЕ ШЕВЕЛЬНУЛСЯ И НЕ ИЗДАЛ НИ ЗВУКА.

— ЛЕНТА! ПЕСТРАЯ ЛЕНТА! — ПРОШЕПТАЛ ХОЛМС.

Часть первая

Рассказ первый

Моя жизнь на краю гибели

Мне снится, что я — статуя бога на крыше античного храма, что все мое тело — сплошной кусок мрамора, кроме глаз на окаменевшем лице. Они живые! Это глаза смертного юноши.

Мой храм стоит на южном склоне Панопейского холма, посреди рощи прекрасных падубов, там тень и прохлада, а здесь, в вышине, нет спасения от жаркого солнца.

Внизу подо мной выскобленным нутром темнеет заброшенная долина. Когда-то именно здесь, в Фокиде под Панопеей, вот в этой самой долине мудрый Прометей вылепил первых людей из комков красной глины и они, обсыхая на солнце, смеясь, играли в свои первые невинные игры на покатом откосе холма.

Но сегодня долина пуста и безмолвна.

Единственное живое движение — я явственно вижу в корнях фокидской сосны юркого хорька у темной норы, который жадно поедает мертвую пеструю кукушку.

Судя по всему, стоит жаркий осенний день, и после долгого греческого лета без дождя местность, как обычно, совершенно суха, и глаз напрасно рыщет в поисках зелени. Солнце нещадно палит затылок, широкополая шляпа из мрамора — подарок отца — лежит у моих ног, на которых пылают золотые таларии[1].

Я вижу блеск крылышек, опустив взгляд к земле.

Вижу, но не могу оторвать подошву сандалий от камня.

Вижу, но не могу наклониться и поднять шляпу, чтобы укрыть свой затылок от горячих лучей, — так крепко сковал жилы мраморный сон.

Я пытаюсь вдохнуть полной грудью аромат полевого тмина, который чахло растет в тени падубов, но остаюсь неподвижен. С трудом скосив глаза вправо, я вижу, что правой рукой крепко-крепко сжимаю золотой жезл-кадуцей[2], обвитый послушной змеей. Она тоже во власти смертельного сна.

Зато вперед я могу смотреть без всяких усилий.

Мой взор купается в красоте панорамы — вот громада горы Парнас с темным сосновым бором посреди могучего склона. Сосновый лес так высок и глубок, что кажется мне прохладной тучей дождя на скате горы. Ниже — у подножия Парнаса — я различаю древние стены Давлиса, заросшие косматым дремучим плющом. Давлис! Мое сердце обливается пурпуром. Здесь, в бывших чертогах дворца Терея, разыгралась кровавая драма трех страстей: самого царя и его двух жен — Прокны и Филомены. Трагедия ревности была так ужасна, что боги их прокляли и в наказание превратили людей в птиц.

Вот они! Легки на помине. Несутся в воздухе в мою сторону. Чернокрылая ласточка, пепельный соловей и пестрый удод. Но тщетно ласточка реет кругами мольбы над моей головой, напрасно льнет к ушам пересвистами соловей, бесполезно удод клюет костяным шильцем в пальцы ног. Никто уже не в силах вернуть им человеческий облик. Олимп опустел. Храмы разрушены. Жертвенники пусты. В Элладе не уцелело ни одного эллина.

Мой взгляд смещается к северу — там, за ширью Херонейской равнины, глаз цепляется за черный провал горного ущелья, где бьется в теснинах из скал пенный извилистый Кефис. Вырвавшись из тисков, река постепенно переводит дыхание зверя и уже тихо мчит мутные, без отражений неба, быстрые серые воды мимо каменистых бесплодных холмов, пока поток не проглатывает глубокое горло известковой пещеры. Я так любил на лету опускать таларии в воду, чтобы остудить накаленное солнцем золото в твоих холодных волнах, бешеный Кефис! Прощай…

Осталось взглянуть на восток.

Там отрешенно густеет темно-синяя даль горного хребта и виднеются еще одни руины величия. Это развалины мертвой Херонеи, родины Плутарха.

Отчаявшись умолять, чернокрылая ласточка клюет меня прямо в глаз — в черное зернышко блеска.

Клюв глубоко уходит в зрачок.

Я вскрикиваю от боли и просыпаюсь.

Я лежу на мягком полу вагона в спальном купе, на полу, который покрыт ковром толщиной в три пальца.

Но это я понял не сразу.

В тот миг пробуждения мой ум был чист, как белый лист писчей бумаги. Ничего не понимаю! Я не знал, кто я такой, и почему, и как оказался в закрытой со всех сторон комнате. И комната явно неслась куда-то с устрашающей скоростью. Я обмер от ужаса. Сначала показалось, что комната падает вниз, в пропасть. Я стал хвататься руками за ворс ковра, словно за стенку, но нет! Комната мчалась вперед, и пол ее потряхивало от движения. Я лежал головой к окну, а ногами — к двери из толстого зернистого стекла.

И вдруг меня осенило: боже, ведь я же умер! Умер! И вскочил на ноги. И тут же испугался еще больше. Напротив меня в стене возник незнакомец. Он буквально выскочил навстречу, вперив в мое лицо взгляд, полный страха.

Это было овальное купейное зеркало.

Но я не знал, что вижу свое отражение.

Я лихорадочно облизнул пересохшие губы.

Голова тоже облизнулась.

Только тут неясный прилив памяти подсказал, что я вижу перед собой нечто вроде бестелесного призрака, что он не опасен.

Пугливой рукой тянусь к голове. Стекло! Навстречу из глубины отражения протягивается зеркальная рука. Я глупо шевелю пальцами — стекло повторяет движение отростков… кажется, это я сам… а это, это… я силюсь вспомнить слово «зеркало», но не могу.

Во всяком случае, я сумел наконец перевести дух.

И дух Божий носился над водою.

Осторожно оглядываюсь по сторонам — каждый предмет внушает страх.

А ведь в тот ночной час в спальном купе-люкс на одного пассажира находились самые привычные вещи: на столике у окна горела уютная лампа в красном абажуре из плотного шелка, рядом с ней чернела на краю стола дамская сумочка с желтой застежкой в виде змейки. Фоном белели шторки на вагонном окне. Они были задернуты. А на сиденье, обтянутом вишневой кожей, лежал сложенный зонтик с костяной ручкой.

Но, повторяю, мой глаз блуждал, как безумец, забывший слова и значение предметов. Кошмар! Лампа казалась багровым отверстием, которое ведет прямиком в ад, и вот-вот из красной дыры подземелья хлынет наружу язык палящего пламени. А банальный зонтик казался страшнейшим орудием жреца, и я даже пытался разглядеть следы засохшей жертвенной крови на острие стальной спицы.

Единственное, что я почему-то легко, без всяких запинок мысли сразу узнал, была все та же чернокожая дамская сумочка с застежкой в виде ползущей змейки. Вот она, сказал я сам себе, это дамская сумочка врага.

Я протянул руку, чтобы взять сумочку, но промазал и угодил пьяными пальцами в шторки. Почувствовал скользкую ткань и некоторое время тупо соображал, как они раздвигаются. Кажется, в обе стороны.

Ага… мой ум стал потихоньку справляться с ситуацией, и я действительно раздвинул шторки руками. Ночь! И тьма над бездною. Я прижался лицом к прозрачному стеклу. Ого! Моя комната с бешеной скоростью неслась по краю горной долины. Боже! Меня поразила целеустремленность движения. Все вокруг было схвачено одним стремлением к какой-то единственной цели… а раз есть цель, подумал я, значит, спастись…

Ночной горизонт бороздили горы, укрытые снегом. Зима!

Тут внезапно налетел к вагонной стене перрон железнодорожной платформы — фонари, вагоны, скамейки, часы, — мелькнул прозрачный огнистый вокзальчик, как кубик неона. Я зажмурил глаза от натиска яркого света. Да будет свет, и стал свет.

Но я уже вполне справился с тем, что увидел. Спокойно, уговаривал я себя. Вспомни, это ведь поезд. Каждый вагон стоит на колесах. Они круглые, они крутятся вокруг оси и катят по рельсам. Это не комната. Ты в купе! Ты стоишь у окна вагона, а за окном стоит ночь. Поезд пересекает гористую местность. И только что за стеклом мелькнул спящий городок. Не трусь! Это лампа. Она горит, не обжигая. Это зонтик, а не железный крюк. Он укрывает тебя от дождя. А все, что ты видишь вокруг, — это земля.

Слова дружно шли на помощь, но, боги мои, я решительно ничего не мог сказать о самом себе. Кто я? Что я здесь делаю? В поезде? Ночью? Куда я еду? Зачем?

— Возьми сумочку врага, идиот! — прогремело в моей голове.

Ах да! Сумочка! Я вцепился в нее, как утопающий в соломинку спасения. Может быть, там я найду ответ на свою тайну? Вот она! Элегантная лаковая дамская сумочка на плетеной дуге укороченной ручки, с прямоугольным дном, из холеной чернильной кожи, с застежкой в виде золотой змейки.

Щелк! Легко открылась застежка.

Я не понимал, что роюсь в чужих вещах.

Из сумочки повеяло нежным ароматом раскрытого ночного цветка. Изысканный запах с ноткой холодного цитруса словно забрызгал мое лицо робко росой. Но я вновь испытал приступ страха, чуть ли не ужас, который никак не вязался с тем, что я делаю. Казалось, что я держу в руках не дамскую вещицу, а… а заглянул в величайшую тайну мира! Я не мог понять причин такого смятения души. В сумочке — каких, наверное, сотни — мне почудился священный краеугольный камень всего мироздания… земля же была безвидна и пуста…

Смелей! Или ты спятил?

Преодолев приступ паники, я глубоко запустил руку внутрь. Что это? Рука с трепетом достала металлическую кругляшку. Чувствуется, что внутри нее — пустота. На выпуклой крышке отчеканена кудрявая женская головка самых пошлейших черт, а я спешно отвожу глаза, словно это яростный лик самой Медузы Горгоны. Оп! Я открываю ногтем крышку и вижу — на внутренней стороне вещицы вделано круглое зеркальце. Это же пудреница! А это? Я сжимаю в пальцах мешочек из холодноватой узорной парчи. Внутри что-то есть. Я с опаской верчу его перед носом… вид вещицы наполнил душу смятением нового страха — так можно держать в руках вырванный глаз Циклопа. Осторожно! Я развязал шнурок горловины и извлек на свет лампы хрустальное сердечко, полное вязкой янтарной жижи. Духи! Я легко свинтил треугольное острие флакона и поднес открытую рану к жадным ноздрям. Сырое нутро пахнуло густым сумраком ночной клумбы цветов, в котором мелькал легкий морозец жасмина.

А это же пистолет!

Я достал на свет короткоствольный дамский револьвер из чистого золота. Откуда у меня револьвер? Я все еще думал, что изучаю свои вещи… Кручу барабан. Заряжен! В ручке, отделанной перламутром, сверкнули змеиные глазки ледяных бриллиантов. Это не только оружие, но и драгоценность! Хозяин есть, что защищать… Только тут я впервые подумал, что, пожалуй, это чужая сумочка, а вовсе не моя.

Душа запнулась, но пальцы упрямо полезли в боковой внутренний кармашек, притянутый к спинке сумочки тугою резинкой. Все движения тела были вполне осмысленны, просто я еще не понимал цели своих поисков. Ага! В моей руке новый улов — книжечка из листочков гербовой бумаги. Заграничный паспорт! А вот и снимок врага! С фотографии на меня смотрит красивое лицо юной девушки. Высокие скулы. Глаза зеленоглазой кошки. Прикушенная губа.

Фотография не имела со мной никакого сходства.

Выходит, я — мужчина, сообразил я, и ниже прочитал ее имя, написанное латинскими буквами:

Liza Rozmarin

Это она!

Мне бы закрыть роковую сумочку! Но, повинуясь логике поиска, я запустил пальцы на самое дно и достал какую-то книжицу, обернутую в пеструю бумагу. Раскрыл и обнаружил, что держу в руках детскую книжку сказок с картинками. Она была заметно зачитана и потрепана. Страницы надорваны рукой шалуна. Рисунки исчерканы цветными карандашами… Я уже хотел захлопнуть ее, как взгляд мой рассеянно и машинально упал на рисунок, где цепочка крохотных детей, держась ручонками друг за дружку, шла по тропинке посреди высоченной лесной чащобы… и тут…

Я понимаю, что сейчас мои слова подорвут доверие ко всему, что я рассказываю. Но видит бог, другого выхода нет! И тут я упал в книгу…

Никогда не забуду это кошмарное падение в пропасть.

Я падал вниз головой внутрь бесконечного колодца, сохраняя при этом полную ясность сознания. Сначала падение было стремительным, я бешено вращался по спирали, но чем ближе налетало роковое дно, тем все медленнее становилось падение, пока мое тело не остановилось совсем, на расстоянии всего лишь вытянутой руки от земли, покрытой жилами древесных корней.

Я протянул руку, отчаянно узнал мокрую глину и тут же скатился по склону на каменистую тропу, чувствуя, как камни больно ударяют по ребрам.

— Ты сошел с ума! — воскликнул я про себя, как будто мог таким вот мысленным воплем привести себя в чувство. — Нет! — И встал на ноги.

Я стоял на тропинке посреди ночной лесной чащи.

Накрапывал дождь.

Ночная гроза тащила свой крысиный хвост в небесах.

Я с трепетом огляделся по сторонам… Глухой лес, охваченный шумом дождя. В мерцании далеких молний видна лесная река в навесах густых елочных лап и белым ожогом — галечный плес, на котором зловеще чернеют коряги. Так кривляются руки у ведьмы. Мои лаковые ботинки вязнут в глинистой жиже. Каким счастьем кажется отсюда мой недавний кошмар: уютное купе, красный свет лампы у окна вагона, свежие занавески, ход поезда, даже черная пасть тоннеля с багровым огнем семафора…

Тут ветер тряхнул ветки над головой с такой силой, что меня окатило ушатом воды. Холодный душ вывел из ступора. Если это безумие, подумал я, то оно не лишено тайной логики. Я стою на тропе — раз. И тропа ждет, что я отправлюсь в путь. И путь лежит лишь в одну сторону — в самое сердце лесной чащобы. Дорогу назад преграждает лесная река. Все это не без умысла! И я что есть сил пустился в чащу.

Шагать в глубь кошмара было непросто.

Лес внезапно стал выше. Стволы раздались в ширине. Ели растопырили колючие хвойные когти. Корни все чаще стали перебегать поперек тропинки. Порой я чуть ли не перелезал через преграду. Мне казалось, что я стал меньше ростом. Зато корни набрали полноты удавов, а камни — веса. Кроны деревьев сплелись в вышине сплошным мрачным навесом. Единственный выигрыш — в лесу стало суше. Дождь почти не достигал земли, а ровно шумел в высоте ночи. В паутине хвойного полога не было ни одной щели — пролиться холодной капле за шиворот.

Развилка! Я побежал налево, туда, где было светлей. Но, не пробежав и десяти шагов, увидел, что это была всего лишь мрачная лесная поляна с одиноким деревом посередине. Это был шанс оглядеться, и я вскарабкался на самую макушку, чтобы посмотреть, куда попал. Боже! Сплошное лесное море. Я потерянно озирался по сторонам, пока внезапно не заметил далеко-далеко впереди робкий огонек человеческого жилища. Спасен!

Спустившись, я побежал дальше. Тропа явно шла в нужную сторону — значит, в ловушке есть свой сюжет…

Свет! Я заметил пламя сквозь рогатые ветки и, выбежав на поляну, увидел, что это горит в окне старого дома оплывшая свеча в медном шандале. Каменный дом показался мне целой горой. Бегом поднявшись по крутейшим ступеням высоченного крыльца, я отчаянно подергал за шнурок — он свисал вдоль глухой двери, обитой полосами кованого железа. В глубине звякнул колокольчик. Затем донеслись шаги, чья-то рука сняла подсвечник с окна, из дверной щели у пола вытекли лучи света, и дверь открыла высоченная женщина в круглых очках на горбатом носу. Вытянув руку с шандалом, она хорошенько осветила меня с ног до головы. Я не мог пошевелить языком — такой ведьмой показалась мне женщина. Тогда она спросила, чего мне надо. Я ответил, что заблудился в лесу, и попросил позволения переночевать. Мой голосок был так жалостлив, что карга умилилась и сказала: «Ах, бедное дитя, куда ты пришел! Да знаешь ли ты, что это дом Людоеда и что он ест маленьких детей». — «Ах, сударыня, — сказал я в тон сумасшедшей бабе, — что же мне делать? Уж волки в лесу непременно съедят этой ночью, если вы не захотите меня приютить, а людоед, может быть, и сжалится надо мной, если только вы попросите его не пускать в ход свои острые зубы».

Я был готов уже разразиться истерическим смехом над этим абсурдом, но смех застрял в горле — чем больше я озирался вокруг, тем больше жуть подступала к сердцу: белые кости, разбросанные на дубовом паркете, огромные острые вилы в углу прихожей, кусок кровавого мяса на крюке, вбитом в стену.

И опять что-то прояснилось в моей бедной памяти, и я смутно припомнил одну страшную сказку, читанную в детстве, про маленького мальчика ростом с пальчик и огромного людоеда… Вот так номер! Выходит, я угодил в ту самую историю?

Пошатываясь от слабости, я вцепился грязной ладошкой в дверной косяк: мой ум отказывался что-либо понимать.

«Ладно, — сжалилась хозяйка, — я думаю, что мне удастся спрятать тебя от мужа. Будет тебе стоять на пороге. Он скоро вернется, а пока иди-ка погрейся. Ты же насквозь продрог в лесу, бедняжка».

Она впустила меня в дом и подвела к очагу. Там в каменной стене, в циклопическом камине пылала гора яркого огня, где на черном от копоти вертеле жарился, попыхивая жирком, целый баран. Ужин для Людоеда.

Присев на корточки, стуча зубами от сырости и протянув руки к пламени, я пытался сосредоточиться.

От моей одежды шел пар.

Посреди массы огня чернел баран.

По мясной туше метались голубые огоньки.

Жир смачно капал на угли.

И непонятным образом все эти шлепки, вздохи и гулы тяги, шумы огня и горящего мяса складывались в звук идущего по рельсам поезда, в перестуки вагонных колес на стыках пути.

Тут в дверь со страшной силой постучали три раза. Людоед! Жена спрятала меня под кроватью и пошла отворять дверной засов. В паническом страхе я забился в самый угол. Я окончательно свихнулся и чувствовал себя маленьким мальчиком, который попал в беду. Мое сопротивление ловушке слабело с каждой минутой, я втягивался в воронку чертовщины, как вода — в горловину водостока.

Хлопнула, как гром, железная дверь. Больше нас ничего не разделяет… По каменному полу прошли огромные сапоги с отворотами и остановились у квадратных ножек дубового стола. А за ними пролязгали четыре черные собачьи лапы с белыми когтями, торчащими из шерсти. Пес отряхнулся от дождевой воды, и в камин, шипя, полетели дружные капли. Жалобно скрипнуло кожей сиденье продавленного стула — Людоед уселся за стол, уставленный снедью. Я разглядел из-под кровати его увесистый зад в штанах из черного бархата в сальных пятнах. Пес лег у огня. От его мокрой шкуры резко запахло едкой псиной. В камине стрельнуло сосновое полено, и ко мне под полог закатился алый злой уголек. Мое убежище разом наполнилось щекотливым острым дымком — я чуть было не чихнул и не выдал себя с головой.

Людоед спросил, готов ли ужин, и нацедил полный кубок вина из бочонка. Только тень на стене поднесла косой красный бокал к губам, как вдруг Людоед стал принюхиваться, вертеть головой во все стороны, ерзать так, что завизжала мокрая кожа на стуле, и прорычал, что чует запах человеческого мяса.

Я, оцепенев, глядел на его сапожищи, с которых натекла целая лужа воды.

«Мальчика ты еще вчера съел. Это, наверное, баран пахнет свежатиной. Он еще не прожарился», — обманывала его жена.

Пес поднялся на четыре лапы и прошел к миске, где валялись бараньи ребра. Это было подлинное страшилище — смоляной зверь с широким ошейником из красной кожи с шипами. Опустив жуткую морду, пес принялся жадно грызть и глотать кровавую рвань.

Я был ни жив ни мертв.

«Говорю тебе, это запах свежего мяса, — промолвил Людоед, глядя на женщину, — что-то здесь нечисто». Он пнул сапожищем пса в зад: «Эй, Перро, ищи!» Пес, оставив миску, сразу прошел в мою сторону, к постели. Я был так напуган его приближением, что — было! было! — попытался спрятаться за старый башмак Людоеда, который валялся на боку под кроватью, вывалив на пол высунутый язычище. Ужасная морда с пестрыми глазами заглянула под край постели, и наши взгляды встретились. Пес явственно видел меня, но не лаял и даже не рычал, а только тяжело дышал открытой пастью, полной слюны. Я приготовился к смерти. Вдруг чудовище запустило в укрытие когтистую лапу — уйя! — но не за мной, а за огромным обломком мозговой кости.

Странно, но я успел заметить, что лапища пса словно бы исчеркана цветными карандашами, как страницы в той книге, куда я свалился… Отпрянув от жутких когтей к самой стене, я вдруг отчетливо услышал паровозный гудок, близкий перестук колес поезда по рельсам, отчаянно перевернулся лицом к стене и… выкатился из-под кровати Людоеда прямо в свое купе!

Я на полу, покрытом ковром.

Поезд взвыл и снова влетел в горный тоннель.

За стеклом замелькали предупредительные огни.

Опешив, я вскочил на ноги и, обернувшись на купейную стенку, принялся потрясенно изучать обивку из тисненой кожи. Сантиметр за сантиметром! Я искал следы от пролома. Затем потрогал обивку рукой — проверить, насколько прочно эта преграда отделила меня от душной темноты под мрачной кроватью.

Я даже приложил ухо, пытаясь услышать треск исполинского очага, где на вертеле жарился баран. Все напрасно. Уши были полны перестука колес, усиленного тесниной тоннеля. Поезд вылетел на простор ночи, на мост. За вагонным окном понеслись железные переплеты моста. Спокойно, говорил я себе, ты спятил, но понимаешь, что спятил… Все в купе было точно таким же, как в миг первого раза: уютно горела лампа под шелковым абажуром, чернела дамская сумочка на краю столика. Только на этот раз она была открыта, а проклятая книга упала на пол и ход поезда шевелил раскрытые страницы.

Только тут я заметил, что мои руки действительно испачканы глиной.

Как это понимать?

Больше никаких следов лесной тропы не обнаружилось. Костюм был как новенький, даже гардения безмятежно белела в петлице пиджака. Даже ботинки блестели лаком и чистотой, а ведь им так досталось от камней, корней и глиняной жижи!

Я открыл серебристый кран в маленьком умывальнике и тщательно смыл грязь теплой струйкой воды. Взял полотенце. Я пытался банальностью движений и жестов заговорить кошмар. Тщетно! Наоборот, я чувствовал, что буквально стою на краю гибели, что жизнь моя висит на волоске.

Я караулил спиной свет лампы, зонтик на сиденье, сумочку с пистолетом внутри. Я сторожил упавшую книжку с картинками, не решаясь ее поднять. Даже полотенце в руках казалось тонкой завесой бездны. Один миг — и ткань прянет огнем в лицо.

Не дергайся, внушал я себе, соблюдай величайшую осторожность.

Прошли чередой несколько томительных минут, прежде чем я решился на риск выглянуть из купе в коридор. Я сделал первый шаг в сторону двери и чуть было не угодил ногой в уголек, тлевший на ковре! Тот самый уголек от стрельнувшего полена, который вылетел из очага под кровать Людоеда. Вот так номер! Не веря глазам, я наклонился над кровожадным камешком. Он все еще курился сизым волоском ужаса. Не может быть! Я послюнявил палец, тронул едкую красноту — ожог! — и от испуга раздавил уголек подошвой.

На ворсистом ковре остался след казни — черная роза из угля.

Сначала ничего не случилось.

Выглянув в пустой коридор, я повертел головой, цепко осматривая багровую длину ковровой дорожки и очередь закрытых дверей. В спальном вагоне царил общий сон и полумрак розовых бра. На вагонном окне напротив меня слегка трепыхалась белая шторка, собранная в струю и вдетая в кольцо из широкой бронзы. Даже столь малый шелковый трепет пугал мое сердце. Собравшись с духом, я сначала шагнул на дорожку, затем к окну. Все в порядке! Я придвинул лицо к своему тревожному отражению в черном стекле — поезд шел вдоль горного склона, заросшего мертвым папоротником. Снег отступил вверх по отрогу. Дорога была обнесена железными перилами, на которых висели крупные серьги ночной влаги.

Тут вдали звонко щелкнула вагонная дверь — точь-в-точь как застежка на роковой сумке! И в дальнем конце кровавого коридора показалась фигура молодой женщины. Я замер. Она легко и уверенно шла в мою сторону. Это была она, хозяйка лаковой сумочки с золотым револьвером на дне. Я сразу узнал ее по фотографии, которую видел в заграничном паспорте. Девушка шла совершенно спокойно, вращая ключ от купе на указательном пальце. Но почему-то от ее приближения кровь стыла в моих жилах, словно у связанной овцы, которая видит, как сверкает нож в руке пастуха, когда он заносит клинок над жертвой. Ах да! На незнакомке были брючки из черного бархата, такого же вязкого чернильного цвета, как залоснившиеся штаны Людоеда. Почуяв мое напряжение, она невозмутимо поймала меня на прицел наступающих глаз.

— Но ты же не закрыл ее сумочку, идиот! — прогремело в моей голове. — И книжку забыл на полу! — добавил я от себя.

Я кинулся обратно в купе, схватил сумочку, попытался закрыть замок, но! Сумка падает на пол, я наклоняюсь, чтобы поднять, налетаю головой на столик и теряю сознание.

И вот я снова плашмя лежу на полу проклятого купе. Надо мной, опустившись на корточки, роковая незнакомка — она скорей озабочена, чем напугана моим положением.

— Эй, месье! Вам плохо?

Я не могу повернуть языком — настолько силен шок от потрясения.

Страх держит меня в зубах, как кошка — пленную мышь.

— Вы можете встать?

Я не отвечаю, я не пытаюсь даже привстать, потому что она, кажется, сочувствует незнакомцу. И надо же — мне приятно видеть ее волнение.

— Это мое купе, месье. Мое!

Всей спиной я чувствую, как сладко подрагивает поезд на рельсах. Сейчас я готов выносить такое наваждение. От слов незнакомки я мысленно вздрагиваю всей кожей, словно на меня брызжет смола от горящего факела из смолистой фокидской сосны. Я понимаю, что не в состоянии ничего объяснить, и молчу полным идиотом, хлопая глазами.

— Вы жулик? Воруете в поездах?

Я вдыхаю уже знакомый аромат вечерних духов с льдистой ноткой жасмина. На девушке атласный жилет и свитерок, заправленный в черные брючки из бархата с широким ремнем на массивной пряжке. Вокруг шеи — нитка жемчуга. У нее глаза молодой дриады, в которых всегда отражается лучезарная от солнца листва… Право, она хороша собой.

— Вы говорите по-французски?

Я понимаю, что наконец вижу перед собой цель, смысл и причину всего того, что со мной происходит, что вот она — тайнодвигатель всей моей нынешней жизни. Юная парка, прядущая грозовую нить судьбы.

И не она, а я должен спрашивать: кто я? Как мое имя? Что я здесь делаю?

— Да кто вы в конце концов?!

— М-м-м… — мычу я в ответ, с трудом ворочая чужим языком, — простите, я много выпил.

Я впервые слышу свой собственный голос, клянусь, голос мне незнаком. Кроме того, я отвечаю по-английски.

И вижу по глазам — она мне не верит. И тут же принюхивается.

— От пьяниц пахнет вином, — говорит незнакомка с явным сомнением.

И вдруг темнеет лицом.

— Ты рылся в моей сумочке, гад!

Заметила! От гнева черты ее лица меняются самым непостижимым образом: чистый лоб убегает назад голым бесстыдным языком глубокой залысины, пурпурные губы превращаются в жестокий мужской рот с золотыми зубами. Мочки ушей отвисают индюшачьей мошонкой, на глаза мрачно наползают голые, как у ящерицы, веки… Она стареет на глазах! Страшное лицо античного рока плывет над бездной: земля же безвидна и пуста.

Бог мой!

Напротив меня стоит генерал.

Он властно похлопывает по моим щекам требовательной рукой.

— Очнись, Герман!

Я с облегчением оглядываюсь — знакомая комната для учебных атак залита светом мощной бестеневой лампы. Я сижу там, где и был, — в медицинском кресле; мои кисти надежно схвачены эластичными петлями для рук. Я живым вернулся с того света.

Лицо генерала выражает досаду и нетерпение. Увидев, что я очнулся, он оттягивает жестким пальцем нижнее веко, изучая сетчатку глаза.

— Ты узнал ее имя? Ну! Отвечай же!

И тут я все вспомнил.

И был вечер, и было утро: день один.

Рассказ второй

Я не знаю, почему моя жизнь висит на волоске.

Но я всегда твердо знала одно: что могу положиться только на себя

Мне всегда не везет.

Если я забываю зонтик, обязательно хлынет проливной дождь.

А если я его не забуду, то обязательно потеряю в конце дня, потому что — как нарочно — дождя не будет. Мои бутерброды всегда падают на пол намасленной стороной, а если я надену новенькие колготки — обязательно напорюсь на гвоздь. Когда я меняю валюту в банке — бац! — обязательно хотя бы один мой бакс будет фальшивый. Если я беру на дискотеке у лоха пару колес экстази, то непременно обе таблетки окажутся американским аспирином, а лох — шустрым малым. А если я выбираю в кондитерской трубочку с шоколадным кремом, в ней, как назло, нет крема. Ну все по закону подлости!

Каждый день на меня падают тридцать три несчастья, но я покорно терплю и отмахиваюсь, потому что знаю: все эти кусачие пустяки — моя расплата с судьбой за то, что по большому счету мне всегда и везде сказочно везет. Например, я могу на спор купить лотерейный билет с лотка у метро и обязательно крупно выиграю. Однажды я выиграла в казино колоссальную кучу денег. Мне тогда фартило почти три часа подряд. Я сама чуть не спятила.

А еще меня невозможно убить!

Но не буду забегать вперед.

Моя история слишком непроста, чтобы рассказать о ней наспех. С самого рождения меня преследовал какой-то злой рок. И у меня не было никаких шансов спастись. Первый раз меня хотели убить, когда мне было всего три годика. А вообще, наверное, мне лет двадцать или чуть больше — максимум двадцать два. Я не знаю ни точной даты рождения, ни настоящего имени, ни места, где я родилась. Но я не сирота.

Одно из первых воспоминаний — это мамины поцелуи. Она достает меня из уютной кроватки и страстно целует в щечки. Я начинаю плакать, а затем улыбаюсь. Ее мягкие волосы приятно ласкают лицо, кожа пахнет чудесной свежестью цветов. Помню колыбельную песенку, которую она напевает про маленького Лизочка, такого кроху, что он гулял в дождь под зонтиком из лепестка… Помню умную черную собаку с острыми ушами в широком красном ошейнике. Она бегает за мной по пляжу. Мы играем в погоню. Мои ножки тонут в теплом песке. Вдруг я падаю на живот, но расплакаться не успеваю. Меня подхватывают чьи-то сильные руки. Это мужчина с белыми волосами до плеч. Как приятно обнимать его загорелую шею! Он уносит меня в палатку, где расстелен яркий ковер, — передохнуть от палящего солнца. Это отец. У него голубые-голубые глаза. По ним видно, как сильно он любит свою крошку… Помню остров, куда мы втроем — я, мама и отец — едем на быстрой лодке через синее море. Там песок и пальмы, а на пляже стоят маленькие каменные пушки. Жутко глядеть внутрь глубоких стволов.

И вдруг я остаюсь одна.

Хорошо помню тот бесконечный день в пустом доме. Это прекрасный дом, полный красивых вещей. Ветер колышет легкие шторы на высоких окнах. Я потерянно брожу из комнаты в комнату одна в мертвой тишине, и на мой громкий плач никто не отзывается. Вдруг я попадаю в комнату, где никогда не была, и так пугаюсь, что перестаю плакать. В углу стоит страшное чудовище и держит в лапах поднос. Это чучело медведя. Я только открываю рот, чтобы заорать благим матом, как за мной следом входит черный человек. Он весь черного цвета, у него черное лицо и черные руки, хотя сам он одет во все белое. Пока еще он не видит меня. Он идет, ступая на цыпочках, и кого-то ищет. В руке его шприц, а я страшно боюсь уколов. Может быть, он ищет меня? Я прячусь и смотрю на его ботинки через желтую бахрому длинных кистей. Вот он ступает на леопардовую шкуру, которая лежит на паркете рядом со столиком. Чернильные лаковые ботинки на леопардовых пятнах! Никогда не забуду, как это страшно. Тут в комнату вбегает мой дружок — смоляной пес в красном ошейнике — и легко находит, где я прячусь. Он заглядывает под скатерть, раздвигая мордой шелковые кисти, и смотрит прямо в глаза, свесив розовый сырой язычище. Я ни жива ни мертва. Вдруг собака запускает лапу в мое убежище и тянет ко мне белые когти… Мамочка! Что потом — не помню.

Затем картина жизни резко меняется.

Теперь я живу не одна, вокруг много детей. Они противные и злые. И никто из них не умеет со мной говорить. А я не понимаю их тарабарского языка. И вместо уютной постельки в своей спальне я сплю в большой палате, где кроме меня еще много, много чужих детских кроваток. Мне все время хочется плакать от горечи и обиды. Особенно по ночам, когда в окно смотрит луна и весь пол палаты разлинован квадратами. Это тень от решетки между рамами. Из моей тюрьмы нельзя убежать. А еще все время хочется есть. И сколько я ни плачу — ни мать, ни отец уже не приходят. Они меня бросили! За что?

Потом другой противный дом, тоже полный детей, затем еще один, затем еще… Это воспитательные дома для детей-сирот. Я ни с кем не дружу, хотя уже говорю по-тарабарски. Всех ненавижу. Веду себя дерзко. Однажды кусаю воспитательницу Гадюку Ивановну.

Нам запрещалось ворочаться, когда мы засыпали. И еще требовали, чтобы руки во сне всегда лежали поверх одеяла. Обходя ночью палату, дежурная воспиталка отыскивала тех, кто ворочался или держал руки под одеялом. Виновную девочку будили и вытаскивали в коридор стоять босиком на холодном полу полчаса с подушкой на вытянутых руках. Но я уже не плакала! Я знала, что больше никто никогда не расцелует меня в щечки и не подхватит на руки, когда я упаду. Я знаю, что моря тут нигде нет, а есть только лес.

Последний детский дом был самым противным — унылое уродливое здание на пустыре, на окраине рабочего поселка. Запах хлорки. Злые жадные лживые девчонки и мальчишки, грубые и глупые. Здесь я пошла в школу, здесь прошли три самых ужасных года моей жизни.

У меня всего две свои личные вещицы, которые я прятала под матрасом, — пудреница без пудры да книжка, которую я свистнула из детдомовской библиотеки. Это сказки Перро. Самые любимые сказки — о Красной Шапочке и волке, а еще про Мальчика-с-пальчик и огромного Людоеда. Как жутко читать, как несчастный крошка влез ночью на дерево и увидел на краю дремучего леса спасительный огонек. Он думал, что это человеческий дом, а там жил Людоед! Но самая моя любимая сказка — о Спящей красавице и принце, о том, как она укололась веретеном и сто лет спала волшебным сном в замке и как принц разбудил ее поцелуем в губы.

Я читала про счастье и старалась не плакать, хотя меня никто и не видел.

До сих пор не разлучаюсь с этой книжкой, хотя она зачитана до дыр, страницы кое-где порваны и подклеены, а картинки исчерканы цветными карандашами.

Эта книга стала моим талисманом. Она предохраняет меня от многих несчастий. Это она помогла выиграть в баккара в Монте-Карло целое состояние.

Но я опять забежала вперед.

Вдруг моя жизнь меняется, как по мановению волшебной палочки феи. «Сима! Тебя к директору!» Меня тогда звали Симой. А фамилия была Крюкова. Я упиралась, я ни в чем не провинилась, но меня тащили силой, а там — в кабинете директора — меня внезапно начинает обнимать и целовать незнакомая женщина в шляпке с розовым бантиком. Меня так давно не ласкали, что я чуть не вскрикнула… но от дамы пахло тем самым дивным запахом цветочной свежести, каким веяло когда-то от маминой кожи… и я замираю в объятиях незнакомки, как пойманный зверек.

Директор заявил, что меня отыскала близкая родственница и я буду исключена из интерната. Я молчу, я уже согласна, я даже рабски — позор! — держусь за чужую руку, от которой так чудно пахнет счастьем.

— Никакая ты не Сима, — заявила тетушка Магда, — ты Элиза! Элиза Розмарин! Боже, ты так похожа на отца… — тетушка начинает утирать слезы.

Я Элиза Розмарин?! Какое классное имя… И она увезла меня из противного двора на красивой черной машине-такси, прочь от гадкого дома, на зависть всем, кто глазел на нас из окон мрачной тюрь-1 мы. Я только забежала на минуту в палату попрощаться с девчонками. Узнав, что я уезжаю, они принялись меня колотить: «Предательница! Возьми нас с собой! — а потом разрыдались: — Симка, сволочь…» Я Элиза! И не Крюкова! Дуры! Я вытащила из-под матраса свои нищенские сокровища и сломя голову — вниз по лестнице, к выходу. Я летела как на крыльях. Я боялась, что тетушка передумает. Кто бросит в меня камень?

А потом был поезд!

Я впервые ехала в купе, впервые ела миндальные пирожные, впервые пила чай из стакана в серебряном подстаканнике. Я Элиза, а не Симка! Элиза — такое красивое имя! И мне не девять, а десять лет, продолжает творить чудеса моя добрая волшебница. Я вспомнила фею из сказки про Золушку. Она могла превратить обыкновенную тыкву в золотую карету. Сейчас со мной то же самое превращение. Я тыква, которую тронула фея…

А потом мы приехали в большой город. Это была Москва! Моя тетушка Магдалина жила одна в просторной квартире, где было много живых цветов, белых штор, круглых столиков, ковров, а еще разных картин в рамках с видами морей, кораблей, парусников. Она сказала, что ее покойный муж был адмиралом флота, и достала из шкафа альбом. Поманила меня пальцем: «Элиза, смотри». В альбоме было несколько фотографий миленькой крошки, которую на руках держала молодая красавица с лилейными щечками. Сердце мое стукнуло. Да, это моя мамочка, а крошка на руках — я сама. Потом я увидела спортивного мужчину с белыми волосами до плеч и с ракеткой в руках. «Се тон пер». «Это твой отец», — сказала тетушка по-французски, и я прекрасно поняла сказанное. Тут внезапно выяснилось, что я умею говорить на французском! Ну полный улет! Оказалось, что я родилась в Тунисе, на берегу Средиземного моря, в местечке Хаммахет и жила в большом белом доме на берегу, на вилле.

— Твоя мать была очень богата, — вздохнула тетушка Магда.

Так вот откуда в моей памяти столько солнца и песка!

Что я узнала еще?

Я услышала, что мой отец — шпион! Что он шпионил дипломатом в Австралии, где познакомился с мамой, перестал работать на наших, стал маминым мужем и уехал в Европу, где долго скрывался от мести русской разведки. И мама во всем помогала ему.

— Они живы? — прошептала я, пряча глаза и зная ответ.

Тетушка крепко обняла мои плечики и сказала сквозь слезы: «Нет, Элиза, они утонули во время шторма на прогулочной яхте. А тебя увезли на родину отца, в Россию».

— Почему?

— Потому что родители твоей мамочки всегда были против ее брака с отцом и считали тебя незаконным ребенком.

— Как это незаконным?

— Без права на наследство. Твоя мамочка была очень красива, артистична и несчастна. Ее звали Ан-нелиз. А фамилию она дала тебе свою — Розмарин.

«Аннелиз Розмарин», — прошептала я, кусая губы, чтобы не зареветь.

— А про отца, — продолжала тетушка, — я пока ничего не скажу. Не могу. Как перебежчик он был заочно приговорен к смертной казни… Тебе ведь тоже отомстили, моя девочка, отдали в дом для сирот под чужой фамилией. Все делалось назло, из чувства мести и низкой обиды. Сорвать досаду на невинном ребенке! — Тетушка закурила… — Чтобы тебя отыскать, понадобилось несколько лет. Я истратила кучу денег на взятки, слава богу, что у нас всех можно купить.

Надо же! Мой отец — шпион! В тот момент это известие захлестнуло больше всего. Шпион. Туши свет! Я видела шпионов только в кино, и они всегда были моими любимцами. Самый умный, самый красивый и смелый человек на экране всегда был шпионом. Мой отец — герой!

Сейчас я знаю, что в рассказе тетушки Магды было много неправды, да и откуда ей было знать всю правду? Хотя кое-что она сознательно утаивала. Бог ей судья, я до сих пор не могу понять, какую роль сыграла она в моей судьбе…

Ах, а потом меня уложили спать в уютной комнатке, в чистой кроватке, на белоснежных простынях, под вишневым одеялом в цветастом пододеяльнике. Но сначала Магда искупала меня в ванной, вылив в горячую воду половину бутылочки с пеной. Я никогда не принимала ванну. Я никогда не видела столько снежной пены. Мои глаза нищенки горели, как у дикой кошки. Словом, я уже была влюблена в нее по уши. «И она, наверное, полюбит меня», — шептала я самой себе, уткнувшись носом в белейшую подушку. Я была не одна! Тетушка подарила мне толстенького плюшевого мишку, у которого на пузе сверкала молния. Если открыть — внутри тайник, полный крохотных сокровищ: куколки, шарики, пуговки. Я стонала от счастья.

Можно было ворочаться и не держать руки поверх одеяла, а свернуться уютным калачиком. Но я не могла заснуть. Все вокруг казалось чудесным: зеркало, напольная лампа… Даже картина на стене, где тонул корабль, не казалась страшной, я смотрела на матросиков, которые влезли на обломок мачты, и радовалась, что они тоже спаслись, как я… Только тот, кто испытал, что такое жить на виду сотен глаз, поймет мой восторг — я была одна в целой комнате! Я спала, обнимая мишку, и знала, что во сне улыбаюсь.

А утром я — бац! — раскокала статуэтку в гостиной. Это была фигурка купидона из розового бисквита на высокой подставке. Статуэтка разлетелась на кусочки. Я стояла ни жива ни мертва. Сейчас меня вытолкают на улицу… но тетушка Магда даже не отругала — так я была напугана. Она только сказала, что я могу заходить во все комнаты, кроме одной-единственной маленькой комнаты для прислуги. А почему — не объяснила.

Сейчас мне кажется, что именно с той расколотой статуэтки ко мне стали липнуть тридцать три несчастья. Это была первая ласточка рока, нависшего над моей жизнью.

Первый раз меня попытались убить через год, как я зажила новой жизнью.

А было это так.

Благодаря положению, какое занимала вдова адмирала в тогдашнем, еще советском, обществе, я была устроена в одну из самых престижных столичных школ и стала одной из тех богатых свинок, которых выращивали в стране полного равенства отдельно от прочих свиней. Бассейн. Теннис. Усиленное изучение языков. Уроки музыки. Флейта. Школа верховой езды для подростков. Словом, я была по горло занята с утра до позднего вечера.

И мне наняли няньку, потому что тетушка вела светскую жизнь и не могла посвятить моей особе все свое время. Няньку звали причудливым именем — Фелицата, и она стала жить с нами. В обязанности Фелицаты входили уборка моей спальни, стирка белья, приготовление обеда, она должна была отводить меня в школу и встречать после уроков. Это в одиннадцать лет! Я стеснялась такой опеки, но тетушка ничего не хотела слышать: «У тебя трудное детство! И точка». А слово тетки было тогда закон.

Моя служанка оказалась выразительной рослой брюнеткой с волосами цвета лоснистой черной икры, с маленькой головкой на змеиной шее и глазами, как стеклянные бусы. Для своих лет я была слишком умна. Невзгоды рано закалили мое маленькое сердце, и я сразу прониклась к чернавке тайным недоверием.

Конечно, мне в голову не приходило, что меня хотят прикончить. Я просто почуяла радиацию опасности от этой гадюки.

Что меня насторожило? Во-первых, у служанки были слишком ухоженные для домработницы руки. Я помнила руки детдомовских прачек, похожие на корни деревьев. У нашей цацы ручки были белы, ноготки ухожены до блеска. И никакой привычки вести домашнее хозяйство. И готовила она гадко, как в столовой, и я только удивлялась в душе: как тетка терпит такую горелую пересоленную несъедобную стряпню?

Тогда я решила погадать по своей книжке сказок Перро.

Пора признаться в этой детской привычке, которая сохранилась у меня до сих пор.

Я и раньше этим пользовалась в детдоме. Обычное наивное гадание — открываешь наугад страницу, тычешь вслепую пальцем и затем читаешь ответ на свой вопрос в этой самой строчке.

Так я сделала и на этот раз. А когда ткнула пальцем, то угодила в сказку о страшной Синей Бороде, который убивал своих жен и надевал мертвых на крюки в стене. Тыкать надо всегда указательным пальцем левой руки. Что там? Прочитала и вздрогнула: «…ключ от маленькой комнаты запачкан кровью…».

Фелицата жила именно в той маленькой секретной комнате для прислуги, куда мне строго-настрого запрещалось входить, дверь в которую она всегда запирала на ключ.

Тут какая-то тайна, подумала я и решила действовать… Однажды Фелицата ушла за покупками, а я проникла в ее комнату. Я знала, где тетка держит запасные ключи от квартиры, и открыла дверь похожим ключом. Вот так номер! В комнате бедной служанки пахло дорогими духами. Я осторожно осмотрела постель. Ничего подозрительного. Заглянула под матрас. Пусто. Открыла чемодан, стоявший под кроватью, — опять ничего страшного. И так до тех пор, пока не наткнулась в стенном шкафу для белья на черную, как смола, дамскую сумочку. Элегантная сумочка с желтой застежкой в виде маленькой змейки на укороченной ручке плетеной кожи. Но она была спрятана на самое дно, под стопку выстиранных простыней. Нет, это не обычная сумочка. Она из крокодиловой кожи. Слишком хороша для домработницы!

Щелк! Из сумочки повеяло нежным запахом ночного сада, где белыми звездами тлеют цветы жасмина. Я нашла источник того аромата, который так сладко наполнил комнату Фелицаты свежестью ночи. А вот и сами духи! Я сжала в руках мешочек из холодной на ощупь узорной парчи, развязала шнурок горловины и достала на свет хрустальное сердечко, полное вязкой янтарной жидкости. Я только хотела свинтить треугольное острие флакона, как взгляд упал на дно сумочки. Что это?! Там зловеще сверкал дамский револьвер из чистого золота! Короткоствольный барабанный револьвер с перламутровой ручкой, откуда на меня пялились глазки мелких розовых бриллиантов! В доме тетушки я научилась понимать толк в таких вещах.

Я тут же защелкнула сумочку на замок. Сердце отчаянно стучало. Мне стоило больших усилий вновь заглянуть внутрь. Я взяла в ладонь оружие, испуганно любуясь его красотой. Ого! Хозяину такого оружия есть что защищать. Золотой револьвер стоит кучу зеленых. Я рылась дальше и нашла прозрачные резиновые перчатки. Ага! Чтобы не оставлять после себя отпечатки пальцев! А затем, оттянув пальцем тугую резинку бокового кармашка, достала фотокарточку. Полный улет! Это была моя фотография — в седле на занятиях по верховой езде. Под седлом смирная кобылка Трапеция… Но убей бог, я не позировала. Меня щелкнули тайком. Но самое жуткое — мое лицо было обведено наглой жирной чертой красного фломастера. А в щеку вонзалась указательная стрела. И размашистый инициал: «Л»… то есть я, Лиза, и гадкий знак восклицания.

Казалось, алая буква сочится кровью на мое лицо!

Стукнула дверь в прихожей. Смывайся! Я быстро поставила сумочку на место. Молнией вылетела из комнаты. Закрыла дверь на два оборота, как было. Вытащила ключ из замочной скважины. Бегом к себе. Бух в постель — и притворилась спящей.

Это была служанка.

Вот бесшумно открывается дверь. Она долго и мрачно наблюдает мой сон. Я вижу сквозь ресницы, как страшно блестят злобой ее черные глаза, как длиннющие костлявые пальцы морковными ногтями заправляют за ухо чернильную змейку волос. Облизнув губы алым язычком, Фелицата ушла к себе в логово… Стерва, видимо, что-то чувствует.

Словом, полный облом!

Я была так ошеломлена находкой револьвера, что, наверное, неделю ничего не могла соображать. Я понимала только одно: целью и мишенью тайной служанки была я сама. Лиза Розмарин. Надо мной нависла смертельная угроза. Меня украдкой сняли на пленку. Мой снимок кому-то показывали. Тому, кто не видел меня, но должен знать мое лицо наизусть. Меня обвели прицельным кружком. Неужели хотят убить? Или похитить?.. А я-то думала, дурилка, что Фелицата хочет грабануть теткину квартиру… Что делать, я привыкла не доверять взрослым. Взрослые — самые мерзкие существа на свете. Я не хочу быть мишенью! Словом, я могла надеяться только на свои силенки.

Но мне было всего одиннадцать лет.

Не зная толком, что делать, я все ж таки продолжала тайком исследовать проклятую сумочку: мало ли что! И вдруг однажды обнаружила в кармашке с фотографией новенький ключ. Я сразу узнала его — это был ключ от входной двери в квартиру. Точнее — его дубликат. Но ведь у Фелицаты уже имелся собственный ключ. Значит, этот ключ-двойник предназначен кому-то другому. Кому? Ну конечно, убийце!

Я перевела дыхание. Следовательно, как только этот вот новенький ключ исчезнет из сумочки, мне надо быть начеку. Ключ от входа окажется в чужих руках… Что будет дальше? А дальше — вот что… меня специально оставят одну в квартире, например, днем, когда тетушки не будет дома, после школы хотя бы, а Фелицата вдруг возьмет и уйдет за покупками. И тогда он легко войдет в квартиру, открыв дверь запасным ключом.

Я даже загордилась своим умом, дура.

В тот день… до сих пор мурашки по коже… так вот, в тот день Фелицата привела меня из школы. Тетушки Магды не было дома.

— Где тетя?

— Она в гостях, — спокойно ответила мерзавка.

Я сразу насторожилась. Служанка была бледнее обычного, в глазах тлели болотные огоньки. «Сейчас она скажет, что уйдет в магазин», — подумала я.

— Элайза, — она обращалась ко мне на английский манер, — мне нужно кое-что купить, а ты будь дома. Занимайся.

Я промолчала.

Как только захлопнулась дверь в прихожей, я сразу метнулась к комнате Фелицаты, достала припрятанный ключ и открыла запертую дверь. Так и есть! В проклятой сумочке не было запасного ключа от квартиры. И моей фотокарточки не было! А вот зато револьвер красовался на месте. Это чуть-чуть успокоило…

— Беги, беги! Полный атас, идиотка! — кричу я сейчас себе.

Но я вела себя тогда как полная дура еще и потому, что детский дом был тогдашним моим представлением о всем мире. Из него нельзя убежать. Взрослые кругом и повсюду, человек — твердь посреди воды, а раз так, значит, спасения нигде нет.

Единственное, что я сделала, — наметила путь к бегству.

Мы жили на четвертом этаже. Я ступила на тесный балкончик, который выходил внутрь двора, и принялась рассуждать с упорством упрямой девчонки: он войдет в прихожую и разом отрежет все пути для выхода. А вот если привязать к перилам веревку для белья, то я смогу спуститься на двор, на асфальт. Высоты я не боялась. А постоянный спорт сделал меня сильной и гибкой. Но тут я сообразила, что он выскочит за мной на балкон и запросто перережет веревочный узел ножом, и я разобьюсь насмерть. А нож у него будет обязательно. Только мокрое место останется на асфальте.

Словом, везде фиг!

Тут я заметила узкий кирпичный карниз, идущий вдоль стены к водосточной трубе: а что если встать на карниз и… но додумать я не успела. Мне показалось, что в прихожей щелкнул дверной замок. Я вернулась в комнату. Нет, почудилось!

Как ни была я чутка и напряжена, он сумел открыть дверь бесшумно и вошел в квартиру на цыпочках.

— Привет, девочка! — сказал он весело.

И показал ботинки, которые держал в левой руке, — мол, вот почему я так тихо вошел.

Я сразу поняла, что он псих… Обритая наголо голова. Страшно оттопыренные уши в коросте. Белый больничный халат, видный из-под короткого плаща с куцыми рукавами. Голые руки-удавы в пятнах зеленки. Рваные носки, из которых лезли наружу черные ногти. И дух больницы от немытого тела. И почему-то еще куча майских мух, которые влетели с ним в комнату! Одна муха ползала даже прямо по голому черепу, и псих ее не чувствовал. И еще он почти не моргал.

Близость маленькой жертвы возбудила психопата до состояния истеричной веселости.

Обычная девочка была бы обречена. Но я уже знала одного такого безумца — санитара из изолятора в нашем интернате по прозвищу Коля Бешеный, — и потому разом проникла в тайну его помешательства: он ненавидел женщин.

— А я не девчонка! Я мальчик! — выпалила я в ответ.

— Но-но-но! — Он сел напротив за обеденный стол, где застал меня, ворвавшись в гостиную, и поболтал в воздухе немытым пальцем: — Здесь живет маленькая мерзкая писюха, — и лицо психопата исказила кошмарная гримаса отвращения.

— Вы ошиблись. Я мальчик! — сказала я с оттенком мальчишеского презрения к девчонкам.

И тут он на миг растерялся. Он был явно сбит с толку моим упрямством и глядел с детской недоверчивостью сумасшедшего. На счастье, я тогда была коротко подстрижена — косила под панка — и действительно походила на мальчика. Кроме того, я была в свитере и джинсах. Ну настоящий мальчишка.

— А где та мерзкая гадина, вонючая писюха?! — крикнул он в бешенстве и выхватил из кармана плаща хирургический скальпель, примотанный проволокой к деревянной ручке.

— Такая черная? Высокая? — спросила я, изо всех сил скрывая свой ужас и в панике чувств описывая Фелицату.

— Да! Черная грязная волосатая писюха, — кивнул маньяк.

— Она в ванной спряталась, — и я приложила палец к губам: «Тссс!»

— А! Тсссссссссссссссссссссссссс… — просипел он, подхватывая мой жест и тон, и осклабил страшенный рот, где от зубов остались лишь острые обломки, и вдруг заговорщически подмигнул мне безумным глазом навыкате: — Сыграем в ножички?

— Давай! — согласилась я с живым интересом, как положено настоящему мальчишке.

— А ну, клади руки на стол! — от ненормального исходила такая зверская сила и страсть помешательства, что я покорно положила ладошки на стол и растопырила пальцы веером как можно шире. Я знала эту опасную игру.

— Кха! — и безумец нанес лезвием серию молниеносных ударов между моими пальчиками так, что скальпель ни разу меня не поранил. Он был в диком восторге от своей ловкости и громко расхохотался. Его смех даже спугнул липучую муху, что кружила на его черепе. Но ненадолго. Взлетев, она тут же вернулась назад и переползла на лоб. Бррррр… если б не страх, меня бы стошнило от отвращения.

Его удары скальпелем были так сильны, что, промахнись он, мой палец был бы отрублен. На столе из карельской березы остались адовы царапины.

— Теперь ты! — психопат протянул самодельный нож и растопырил на столешнице свои страшные руки в следах йода. Я спокойно взяла орудие двумя руками, замахнулась… если первый удар пришелся ровнехонько между пальцами, то при втором лезвие скальпеля вонзилось прямо в мясо между указательным и средним, там, где кожа натягивается перепонкой. Я обмерла. Кровь брызнула на стол, но псих только заржал хохотом победителя: ведь я промазала! С полоумной радостью он выдернул засевшее лезвие и стал лизать языком порез, словно собака, лакающая воду из лужи.

Внезапно зазвонил телефон.

Веселость психа мгновенно испарилась. С перекошенным лицом злобы он метнулся к аппарату на телефонном столике, сорвал трубку и стал яростно кукарекать, лаять, пукать и быстро-быстро плевать в телефонную трубку.

Я тихонечко встала из-за стола. Но не тут-то было!

Сокрушительным ударом расколошматив трубку об стену, сумасшедший вдруг принялся по-животному обнюхивать меня, жутко раздувая ноздри. Мамочка! Я видела мух на черепе. Безумные дырки жадно всасывали частицы моего детского запаха. И с каждым вздохом психопат все больше возбуждался: «Писюха! Маленькая вонючка… писюхой пахне-е-т!» Его колотило, как от озноба. Зубы клацали. Глаза помутнели от бешенства. На губах появилась молочная пенка.

Изо всех сил я вмазала по его щеке и в честных слезах крикнула прямо в лицо: «Я мальчик! Мальчик!»

Помешанный моргнул от удара — первый раз моргнул! — и вскочил на ноги. Он был явно испуган моей оплеухой. Смущен и даже растерян: по его логике, мальчик, конечно б, обиделся на такие слова. Я вела себя правильно, все время шла на рожон.

«Пошли пописаем», — предложила я с вызовом мальчика, которого обзывают девчонкой.

Псих опять потерялся. Я уверенно направилась к туалету, он за мной, а проходя мимо ванной, сделала знак — она там. Маньяк осклабился и приложил ухо к двери: «А, писюха-а-а…»

В туалете я смело сказала: «Чур, ты первый».

Слово «чур» — заветное слово в ребячьих играх, кто успел назвать его первым, тот ведет в игре. И идиот подчинился приказу правила. Сегодня могу сказать, в его помешательстве было много наивности.

Делая свое маленькое дело, ненормальный был явно скован моим присутствием. Он даже встал ко мне боком и потому спокойно отнесся к тому, что я — а я стояла в коридоре снаружи — закрыла раскрытую дверь. Выйдя в прихожую, я уже собиралась было распахнуть дверь и дать деру, но ангел-хранитель меня спас: не делай этого, крошка. Психопаты невероятно чутки, услышав скрип двери, они впадают в такую ярость, которую сможет остановить только кровь жертвы.

Я передумала, быстро вернулась в гостиную и вышла на балкон. Стиснув зубы, встала на табурет, затем — на узкие перильца, а оттуда шагнула на кирпичный карниз, идущий вдоль стены. Лишь бы добраться до водосточной трубы! Обнять ее крепкокрепко двумя руками и ждать помощи.

Я не успела сделать шагу, как психопат пулей вылетел на балкон. Увидев меня на карнизе, он снова был сбит с толку. С одной стороны, ничего не стоило схватить жертву протянутой рукой, с другой стороны, он не понимал, что я делаю там на стене.

Я сделала шажок по карнизу, цепляясь пальцами за щели в стене старого дома. Из-под ног посыпались камешки… Мама! Они падали вниз с четырехэтажной высоты. Не смотри вниз!

Сумасшедший снова улыбался полоумной улыбкой. Он принял происходящее за новую игру. Уверенно взобравшись на балконное перильце и расставив руки, идиот принялся с дьявольской легкостью лунатика легко шагать взад и вперед по узкой металлической полосе, едва ли шириной в пять сантиметров. Он показывал мне, что тоже запросто способен вытворять такие вот опасные штуки. На углах перилец психопат спокойно поворачивался на пятках, не обращая внимания на высоту этажей сталинского дома.

Я ободряла чокнутого вымученной улыбкой и отчаянно цеплялась за стену — шажок, еще один шажок, еще… — а вот и водосточная труба! Я обняла ее с такой силой, на какую способно спасенное дитя.

Теперь я была на безопасном расстоянии, и психопат мгновенно учуял — он не сможет дотянуться до жертвы руками. «А-а-а!» Его реакция молниеносна.

«Писюха!» — выкрикнул он чуть не плача и с рыком обманутого чудовища схватил лыжную палку — лыжи стояли на балконе — и попытался дотянуться до жертвы.

Если бы это были взрослые лыжные палки, то сбить с карниза меня ничего бы не стоило. Но в руках безумца была моя детская лыжная палка: бамбуковая тросточка с пластмассовым блюдечком и кончиком из алюминия. И все же конец палки свистел в воздухе буквально в нескольких сантиметрах. Я изо всех сил вжималась в стенку, обнимая трубу. Внезапно труба дрогнула. Глянув вверх, я в панике увидела, что от моей тяжести звено трубы, за которое я цеплялась, начинает выдираться из железной кишки водостока.

Как назло, наши окна выходили на глухой брандмауэр и заброшенный угол двора. Надежд на случайный взгляд прохожих почти что не было.

Убедившись, что добыча вне досягаемости, псих умчался в гостиную, где оставил свой нож на столе. За ножом! Как ни было страшно, но я раскрыла объятия вокруг предательской трубы и снова пошла по карнизу прочь от балкона, животом к стене, все ближе и ближе к раскрытому окну соседней квартиры. Какая удача, что было открыто! Меня отделяло от спасения несколько шагов, когда психопат вернулся с вырванной гардинной палкой. К ее концу он на ходу прикручивал проволокой свой жуткий скальпель. Таким копьем меня можно было проткнуть насквозь.

Камешки опять полетели из-под ног: ой, мамочка! Кроссовка сорвалась с карниза, и я чудом удержала равновесие, вцепившись пальцами в щели. А когда укрепила ту ногу, край штукатурки под натиском левой руки обломился, и я снова чуть не полетела вниз.

Убийца вскинул оружие на плечо и прицельным ударом — паскуда! — направил лезвие в мою голову — мимо! Скальпель злобно чиркнул стальным острием по кирпичной кладке. На волосы посыпалось красное ржавое крошево.

Новый замах безумца.

Я делаю еще один шажок к окну.

Психопат пытался убить меня в самый разгар майского дня, и никто, ни одна живая душа не заступилась за несчастную девочку. Только старая стена пришла мне на помощь, каждый раз подсовывая под руку, под кончики скрюченных пальцев, еще одну глубокую трещину, за которую можно уцепиться, еще один прочный кирпич, на который можно поставить ногу.

Еще один шаг вдоль карниза — и моим глазам открылась незнакомая комната — кабинет, полный книг. Ухватившись руками за противоположный край подоконника, я, обдирая коленки, вскарабкалась и тяжело спрыгнула на пол. Все! Сзади остался тоскливый рев безумца: жертва скрылась из глаз. Опрометью подбегая к двери из кабинета, отчаянно стучу: тук-тук-тук, можно войти? Это я, Красная Шапочка! В ответ тишина… словом, в квартире никого не было, мне опять повезло, а замок в прихожей легко открывался изнутри.

Спасена! Это был соседний подъезд нашего дома.

Стараясь не давать никакой пищи для чужих глаз, я стерла платочком следы красного кирпича с коленок. Оправила одежду. Стряхнула с волос кирпичную пыль и, уняв сбитое дыхание, спустилась во двор, где присоединилась к стайке девчонок, игравших в бадминтон. Разумеется, я молчала в тряпочку. Носить сердце на рукаве, чтобы его клевали вороны? Увольте!

Отсюда я хорошо видела свой подъезд, там стояла машина скорой помощи, белый пикап с красным крестом на борту. Но кабина была пуста. Оставалось самое простое — ждать.

Безмятежный волан летал над головами. Все-таки как хорошо жить… Минут через двадцать появилась Фелицата. Она старалась идти как можно медленней. Сделав вид, что поправляет туфлю, ухватилась рукой за борт скорой помощи и бросила взгляд в кабину. Она явно кого-то искала за рулем. Затем поставила на скамейку у входа поклажу, закурила — и вдруг! — заметила меня среди играющих девочек. Она была ошарашена, напугана, больше того — раздавлена. И не смогла скрыть своих чувств.

— Элайза! — ее голос сипел, лицо пошло пятнами. Она не знала, что сказать.

Наконец взяла себя в руки:

— Ты почему во дворе? А уроки?

— Там пришел мастер ремонтировать телефон.

— Какой еще мастер? И ты оставила его одного?! В квартире!

Ничего не соображая, кроме того, что я не попалась в ловушку, она кинулась в подъезд.

Конец ее был ужасен.

Увидев «большую черную писюху», психопат перерезал служанке горло. Всего на теле несчастной насчитали больше сорока ран от скальпеля… впрочем, все это я узнала от девочек во дворе на следующий день. Кажется, психопата даже не судили, а упрятали обратно в клинику для душевнобольных.

После того, что стряслось, тетка немедленно сменила роковую квартиру на другое жилье. В доме у Патриарших прудов. А конец несчастной служанки мы обсудили только один-единственный раз, в годовщину ее гибели, после того, как тетушка сводила меня в церковь заказать поминание. Когда мы возвращались домой, Магда рассказала о том, что узнала от следователя. Этот сумасшедший раньше убил несколько девочек. В тот роковой день ему каким-то чудом удалось сбежать из психбольницы и, завладев машиной скорой помощи, проехать до самого центра Москвы, где он зашел в поисках жертвы в первый попавшийся дом. На беду это был наш дом… Поднялся по лестнице и увидел ключ, забытый служанкой в замочной скважине… «Как хорошо, Элиза, что ты играла на улице».

Я сделала вид, что верю всей взрослой чепухе, ведь я ничего и никому не собиралась рассказывать о том, что было на самом деле.

А сокровища Фелицаты, ее сумочка из крокодиловой кожи и духи в парчовом мешочке, а главное — револьвер из золота с брюликами в ручке, стали моими. Только к ним спрятались и мои амулеты: металлическая пудреница без пудры с зеркальцем внутри и женской головкой на крышке да моя спасительная книга сказок Шарля Перро.

«Я научусь стрелять, — думала я про себя, слушая тетку. — Я смогу постоять сама за себя. Мне не на кого надеяться в этой жизни».

Тут тетушка подала милостыню нищенке у церковной ограды, которая жадно схватила деньги и крикнула: «И увидел Бог, что это хорошо!» Я оглянулась, у нее было лицо дурочки.

Мне уже шел четырнадцатый год. Я наконец пошла в рост, рассталась с углами на теле, завела моральные правила. Я становилась привлекательной девушкой. Кружила голову одноклассникам и ребятам постарше. Я прекрасно плавала, лихо держалась в седле, знала приемы кунг-фу и три языка, не считая французского. Я занялась акробатикой, ходила по проволоке, играла на флейте, решила стать знаменитым клоуном, наконец научилась стрелять. Я узнала, что в барабане моего револьвера пять патронов 22-го калибра, что марка оружия — «Беверли Хиллз», что мой револьвер изготовлен из 18-каратного золота, украшен брюликами и стоит 98 тысяч долларов!

Да, это оружие для тех, кому есть что защищать.

В семнадцать лет я смогла исполнить задуманное. Я окончила школу, получила паспорт и удрала с труппой московских клоунов, которые создали маленький клоунский театр на колесах. Компания была исключительно мужской, но для некоторых сценок требовалась клоунесса. Я умела смешить. Жонглировала булавами. Ходила по проволоке. Не боялась грязной работы, была хороша собой, и меня легко приняли в бродячий театрик: автобус с прицепом, где есть крошечная кухня, две спальни, санузел, душевая кабинка… Я взяла сценическое имя — Катя Куку, сбрила наголо свою львиную гриву. Я затерялась песчинкой в пустыне жизни. Я была уверена, что больше никто и никогда не сможет найти Лизу Розмарин, которой я когда-то была.

Сначала мы колесили по Крыму и Кавказу, затем перебрались в Прибалтику, оттуда уехали в Польшу, затем — в Австралию, а через два с половиной года странствий оказались в Праге, где на меня снова упала тень смертельной погони.

В тот вечер, после клоунады на Староместской площади у ратуши, я оказалась в модном подвальчике с баром недалеко от Мустека с конной статуей святого Вацлава, где тусовалась артистическая публика. Я была на роликовых коньках. Ждала приятеля-журналиста. Официант поставил на мой столик пепельницу в виде собачьей головы. Пепел следовало стряхивать в зубастую пасть. Все как бы с юмором, но мне стало не по себе от вида оскаленной морды. Я поежилась. Черный пес — не самое приятное воспоминание в моей жизни. Помните, как меня — трехлетнюю крошку — отыскал под столом мой дружок пес-предатель в красном ошейнике и выдал убежище?..

— Почему вы боитесь черных собак?

Незнакомец был обаятельно наглым. И хорош той мужской красотой, которую я ценила, — ни капли слащавости, длинных томных ресниц и еще когда пальцы — веером! В лице, фигуре и жестах — броская смачная злобность. Я чувствовала, что он вооружен. А у мужчины должно быть оружие… Как видите, я презираю пресность.

Он говорил по-английски, но с русским акцентом. Я напряглась.

— Не люблю, когда со мной знакомятся в полночь.

— Я не знакомлюсь, я спасаю вас, Элиза, — это было уже сказано на родном и могучем.

— Вы ошиблись! — я вскочила с места.

— Сядьте! — и он властно, но красиво усадил меня обратно. — Не бойтесь. Теперь у вас есть я.

И он рассмеялся открытым смехом сильного человека.

И тут…

Я видела его впервые в жизни, но вдруг прониклась к незнакомцу полным доверием, доверием жертвы, загнанной в угол. И тут же открыла в себе неизвестную прежде черту — доверие меня возбуждало.

— Кто вы? — я перешла на русский.

— Я — наемный убийца, Лиза. Я согласился убить тебя за хорошие бабки. Но передумал.

Так в мою жизнь вошел Марс. Первый человек, которому удалось меня обмануть.

И был вечер, и было утро: день второй.

Рассказ третий

Я — телохранитель великого ясновидца

Я все вспомнил, и душа моя облилась слезами — ведь я человек, потерявший свою память. Я не знаю ни своего настоящего имени, ни дня и года своего рождения. Не знаю, кто мои родители и как называется то место, где я однажды появился на свет. На вид мне около двадцати пяти лет.

Мой великий учитель почти ничего не рассказал мне про мою прежнюю жизнь. Он сказал только, что однажды меня зверски избили, да так жестоко, что отшибли память и я стал нулевым человеком.

Он так и сказал — нулевым.

Я был помещен в клинику для душевнобольных, где внезапно открылись мои способности к ясновидению.

Отсюда я уже себя помню…

Вот мое печальное детство: я лежу на кровати у самого окна и любуюсь распятием из бумаги. Оно вырезано из журнальной картинки и наклеено на стену. По щекам распятого текут слезы, на лоб сочится кровь из-под тернового венчика. Стена залита жарким солнцем. Я опускаю босые ноги на кафельный пол и вдруг понимаю, что я в сумасшедшем доме… Я провел там больше трех тоскливых лет и постепенно стал популярен и знаменит на всю клинику. Сначала я разоблачил дрянного человечка, который обкрадывал больных с невероятной ловкостью и подлостью, подставляя каждый раз под подозрение людей неповинных. Затем помог одному доброму санитару отыскать сначала пропавшие деньги, а затем найти угнанную машину. Он никогда не бил нас, и я ему помог. А когда у главного врача пропал по дороге из школы домой маленький сын, я не только назвал имя похитителя — когда-то он тоже лечился здесь, — но и указал точный адрес насильника, где была найдена связанная жертва. Еще бы час промедления, и психопат перерезал бы мальчику горло. Так он хотел отомстить врачу… Счет таким озарениям пошел на десятки. Слух обо мне дошел до людей, которые профессионально изучали феномены человеческой психики. В один прекрасный день я был взят из психушки, и после серии мучительных испытаний, суть которых не имею права рассказывать под страхом смертной казни, меня увезли из Москвы, и я оказался в одном секретном учреждении, где и был представлен великому ясновидцу, директору института, генералу Августу Эхо. Так закончилась моя юность.

Это он назвал меня Германом. В лечебнице я носил другое имя. Даже не имя, а постыдное прозвище. Это он вдохнул в меня новую жизнь, приблизив к себе, и сделал любимым учеником. Это он заставил меня поверить в свое будущее. Наконец, это он пообещал полностью восстановить мою память, поведать все о моем прошлом и однажды вернуть блудного сына любящим родителям, которые, по его словам, живы и здоровы, но только с одним условием. Вот оно:

Я обрету свое «я», если только смогу защитить его жизнь от предсказания прорицателя.

Учитель объявил мне об этом полгода назад, на закате теплого летнего дня, когда он вдруг взял меня с собой на прогулку вдоль моря. О, я хорошо запомнил тот разговор, ведь он перевернул всю мою судьбу…

Мы шли от оранжереи к концу бетонного мола. Охрану генерал оставил на берегу. Балтийское море, словно гладкое зеркало, отражало тучный диск медленно заходящего солнца. И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одном месте. Вдали крашеной курчавой овчиной краснели тучки, облепившие чистую линию горизонта, словно ягнята на водопое, и вода была неподвижна, как золотой парфосский мед в серебряном кратере. Боги благосклонно приняли глубокими ноздрями жертвенный дымок приношения. Я наслаждался миром, близостью к великому человеку — и вдруг!

— Герман, — сказал генерал, — я возлагаю на тебя исключительные надежды. Ты — самый сильный медиум из всех курсантов. Против тебя они просто балбесы. Ты — мой любимец и с этой самой минуты становишься хранителем моей судьбы. Буду с тобой откровенен, — он сделал тревожную паузу, — мне угрожает скорая гибель…

Я настолько опешил, что не сразу нашел слова для ответа, доверие учителя ошеломляло:

— У вас — ясновидца! — есть враги?

— Да.

— И кто этот безумец?

— Это юная девушка… кажется, у нее на левой щеке круглая родинка.

— Девушка! — растерялся я еще больше, ожидая бог весть чего.

— Да, — сверкнул глазами Эхо, — ей двадцать. Она выше среднего роста. Кажется, хороша собой. Родинка на щеке напоминает махрового паучка… м-да… и всегда рядом с ней, под рукой, черная сумочка из лаковой кожи на укороченной ручке, с желтого цвета застежкой в виде маленькой змейки, Герман. Внутри, за белой подкладкой из шелка, зашито спрятанное письмо. Написано по-французски очень дурным почерком. И я, как ни силюсь, не могу его прочитать! А ведь знаю — там как раз написано ее имя… Такого со мной никогда не было! Стоит вглядеться, и буквы тотчас тонут в бумаге… м-да… а пока медиум не знает имени своего врага, он беззащитен от нападения. Ни о какой правильной обороне не может быть и речи.

Я чувствовал, с каким мучением ему дается откровенность такого рода: генерал не привык вручать свою жизнь в чужие руки.

— Там же, — продолжал он, — в проклятой сумочке бестии, запоминай, Герман, флакончик духов в виде сердечка из хрусталя. Он запрятан в парчовый мешочек. Рядом круглая пудреница с зеркальцем внутри. Зеркальце, Герман! Зеркальце Красной Шапочки! Это о нем говорил Хейро, помнишь? Но самое главное тут! Удвой свое внимание, Герман! Какой-то непонятный предмет, завернутый в оберточную бумагу. Размером с книжку. Внутри он мягкий, многослойный, а снаружи твердый на ощупь. Когда откроешь ее сумочку, Герман, первым делом выясни, что это такое. Ясно?! Я не могу посмотреть на него даже краешком глаза — сразу темнеет в глазах…

Тут мы подошли к самому краю мола. Август Эхо сделал губы трубочкой и принялся с мрачной силой души насвистывать мелодию из Бартока, из музыки к «Чудесному мандарину».

Странным образом забыв свою жизнь, я сохранил в памяти и уме все остальное.

И он снова принялся насвистывать. На этот раз что-то из Моцарта.

Глубоко захваченный его тоном, его откровенностью, я воскликнул:

— Но как она может угрожать вам, маэстро?! К вам нельзя подойти на расстояние выстрела! Тем более неизвестному лицу! Тем более девушке! Пройти с револьвером в секретную зону. Оглянитесь, мой генерал, как вас охраняют! Вы — самый засекреченный человек в державе…

Горький смех оборвал мою пылкую речь.

— Это же моя смерть, глупец.

Волна чуть сильней плеснула пенной каймою о мол.

— Мага, который потерял силу, может прикончить любая из этих пустейших капель, Герман, — усмехнулся он, стряхивая брызги с лица. — Она убьет меня, скажем, чиркнув спичкой или щелкнув зажигалкой, или уронив на пол тюбик помады, или надавив кнопку карманного калькулятора. Да, кстати, в той сумке еще битком всякой мелочи: калькулятор, пластиковая карточка «Виза», кожаный кляссер для визиток, зажигалка «Ронсон»… Если девушке самим провидением вручена моя жизнь, она непременно предъявит мне мою смерть. Нечаянно, Герман! Вспомни предсказание Хейро — Красная Шапочка не знает, что волка зовут Август Эхо.

— Но как я смогу защитить вас, учитель?

— Балбес! — Генерал побледнел от гнева. — Ты забыл про пророчество Хейро! Вспомни, что он говорил о правильной защите мага от непредусмотренной смерти. От смерти, написанной прежде законной кончины. Кто способен ее остановить? Только ученик мага. То есть ты, Герман! Только ты способен найти врага, остолоп. Ведь против тебя, дуралей, заклятье бессильно. Там, где судьба капканами караулит каждый мой шаг, ты свободно пройдешь до конца.

Ругнувшись, маэстро устремился стрелой прочь от меня, он не желал видеть, насколько туп его любимец и как неверна надежда. Я хотел было бежать за ним, ведь я наконец вспомнил, о чем идет речь, но медиум сделал угрожающий жест — не догонять! И бросил, не оглядываясь, сквозь зубы: «Ты найдешь ее, Герман. Кровь из носа — найдешь! Если найдешь, я верну тебе память. Нет — останешься прежним нулем».

Я остался стоять на месте как вкопанный.

Но тут нам снова нужны объяснения, без которых дальнейший рассказ невозможен: кто такой Хейро? О каком пророчестве напоминал мне учитель? Кто наконец он сам — великий ясновидец Август Эхо? Ведь он позволил мне поднять завесы и заглянуть в свою жизнь.

Так вот, Август Боувсма родился осенью 1922 года в Варшаве. Это случилось 2 сентября. Его отец Оест и мать Луиза были актерами мюзик-холла, и мальчик родился прямо в театре, во время антракта. В нем было намешано много кровей — ирландской, венгерской, даже австрийской, но польской не было. Мать не желала помех своей карьере на сцене и отдала сына на воспитание сестре, ярой католичке. Сначала он рос как нормальный ребенок, но постепенно способности дали о себе знать.

Так, например, он мог иногда слышать тайные мысли взрослых, или угадать, где и сколько золотых прячет тетка в комоде, или пугать сверстников тем, что убитая мышь начинает дергаться, как живая, когда Август указывает на трупик указательным пальцем.

Но самым удивительным было его умение просыпаться внутри своего же собственного сна и направлять его движение в самое интересное место. Мальчик долго не подозревал, что так умеет только один он, и считал, что все видят сны таким образом. А еще он видел в темноте, мог прочесть страницу книги, накрытую рукой, но все это скрывал, боясь стать предметом насмешек в школе и в то же время извлекая маленькие выгоды из своего дара.

И вот однажды он открыто предъявил свой дар окружающим.

Это случилось на сеансе голландского медиума Джерарда Руазе, который гастролировал летом 1937 года в Вене, куда переехали родители Боувсмы, забрав его из постылого колледжа. Юноша пришел на сеанс со школьным приятелем. Августу шел пятнадцатый год. Медиум Руазе был на излете своей европейской славы и использовал в своем представлении несколько подставных лиц. Это было сразу разгадано Августом, и сердце юноши преисполнилось презрением к знаменитости. Он рассказал про обман приятелю, и оба стали свистеть и смеяться: нас дурачат.

Услышав шум, Руазе стал исполнять свои трюки без обмана, и приятели поутихли. Особый успех у публики имел следующий номер: зрители писали записки, отдавали жене артиста, которая собирала послания во вместительную черную шкатулку, пока та не переполнялась. Она поднималась на сцену и вручала шкатулку мужу. Медиум вслепую доставал очередную бумажку, тут же, не медля, сжигал ее на огне свечи… И говорил, что там было написано! Автор записки растерянно подтверждал: сказанное — это правда… Зал немел от восторга.

Приятель Августа тоже принял участие в сеансе и послал знаменитости дерзкое послание: «Мой друг тоже медиум. Ему еще 14 лет, но он намного сильнее вас, маэстро!»… Когда Руазе сжег бумажку, он не без насмешки обратился в зал: «Эта записка от одного школьника из пятого ряда, который пишет, что его приятель, сидящий с ним в зале, намного лучший медиум, чем я! Правда, он не назвал имени своего протеже. Надеюсь, вы не трус?»

Августа задел ироничный тон ясновидца, и он принял вызов.

Зал затих.

«Ваш метод?» — спросил гастролер. — «Я слышу эхо любых предметов и мыслей и проникаю в суть вещи». — «Отлично, молодой человек. Вот вам моя личная вещь. Проникайте!» — и медиум протянул ему золотые часы.

Взяв часы, Август показал циферблат залу и спокойно сказал: «В часах, между задней стенкой и крышкой, спрятан локон светлых волос. Они принадлежат юной девушке. Ее зовут Грета. Вы тайно возите ее за собой из города в город. И сейчас она в этом зале».

Насмешка испарилась с губ медиума.

Первой опомнилась на сцене почтенная жена Руазе. «Маленький негодяй, — сказала она на весь зал, — это ложь!» — «Здесь нет никакого локона», — опомнился медиум и, забрав часы, попросил Августа занять свое место. Публика заволновалась. «Откройте часы!» — потребовал густой бас. Медиум открыл крышку — внутри было пусто. «Локон уже спрятан в кармане, — рассмеялся герой, спускаясь в проход между кресел партера, — впрочем, вот эта девушка. Ведь вы Грета?» — он остановился рядом с молодой блондинкой, сидящей в крайнем кресле, и добавил таинственно: «Да, это она. Ее колебания совпадают с колебаниями локона».

Девушка вспыхнула, залилась краской и, потеряв выдержку, кинулась вон из зала.

Тут жена прилюдно отвесила медиуму звонкую пощечину.

Зал захохотал и бурно зааплодировал Августу. Представление было сорвано.

«Ну, — сказал приятель Августу, когда они вышли из театра, — теперь ты понял, как сможешь зарабатывать деньги и разбогатеть?»

Скандал в театре имел самое неожиданное продолжение. Среди зрителей находился начальник Венского уголовного сыска Абель Ганц. Он как раз мучился над одним преступлением, которое требовало немедленной разгадки и где обычные методы сыска были неприменимы. Выступление юного медиума произвело сильное впечатление на чиновника полиции, и уже назавтра он пригласил Августа к себе в контору.

Речь шла о несчастье, которое стряслось в семье его друга. Две недели назад у него пропала шестилетняя дочь. Но случилось это не в Вене, а в Нью-Йорке! Местная полиция оказалась бессильна, и приятель в отчаянии позвонил в Вену, умоляя Абеля Ганца приехать немедленно и помочь в поисках дочери. Но тот из-за службы никак не мог покинуть свой пост… Словом… может быть, Август слетает в Нью-Йорк? Увидеть Америку в столь юные годы — большая удача. Там его уникальный дар найдет достойное применение. Плюс крупное вознаграждение.

Август, конечно, очень хотел побывать в Америке. «Но, — сказал он, — две недели — слишком опасный срок для счастливого исхода дела. Тут нельзя терять ни минуты. Времени на перелеты просто нет. Кроме того, расстояние не кажется мне серьезной помехой для мысли. Сейчас нужны только две вещи: фотография девочки и карта Нью-Йорка. Быстрее!»

К счастью, фотокарточка у Ганца имелась, а за картой города срочно послали курьера в магазин карт и географических атласов.

Взяв фотографию маленькой Элли с родителями, Август почувствовал, что она и ни жива, и ни мертва. Ее личико не издавало под нажимом пальца никаких тонких вибраций, а вот эхо колебаний отца и матери девочки было вполне ощутимо. Но он быстро нашел разгадку.

«Господин Ганц, от вас скрыли, что Элли с детства страдает лунатизмом и порой впадает в летаргию. Сейчас она как раз спит летаргическим сном. Сон — ее защитная реакция на пережитое потрясение. Она уснула от шока, оказавшись в плену психопата, и потому до сих пор жива. Убийца растерян и не знает, как с ней поступить, — он никогда прежде не убивал спящих девочек».

Изумленный и обрадованный Ганц ответил, что он знает от друга о странностях в поведении Элли, но это семейная тайна, и он предпочел о ней умолчать.

«Так она жива?»

«В эту минуту да».

«А кто ее похитил?»

«Ее похититель — это низкорослый бородатый мужчина с обезьяньей внешностью и челюстью гориллы. У него глубоко посаженные глаза, ярко выраженные надбровные дуги. Он курнос. Главная черта его внешности — густая курчавая борода необычного цвета. На свету она кажется синей. Но бородач умеет нравиться детям, и Элли не первая из его жертв. Он душевнобольной насильник. Ему 55 лет».

Тут принесли из магазина карту Нью-Йорка, и Август сразу указал на один из районов Ист-Сайда, где нужно искать квартиру в полуподвале за большой железной дверью в доме из красного кирпича.

Там на обеденном столе лежит связанная Элли, переодетая похитителем в белое платьице и накрытая свадебной фатой. По прихоти извращенного ума изверг сначала «вступает в брак» с очередной жертвой, и только после этого убивает пленницу.

На лбу юноши выступили капельки пота — спящая на столе девочка в белом, как живая картинка, стояла перед глазами.

Но Абель Ганц попросил новых примет.

«Мой друг, в Ист-Сайде тысячи домов из красного кирпича с полуподвалами. На их обыск уйдет не один день. Дайте еще ориентиры».

«Вот! Вижу! — восклицает Август, — прямо напротив нужного дома находится танцзал под названием „Не спи, красотка“. А на стальной двери в полуподвал мальчишка нацарапал гвоздем страхолюдную рожицу с бородой. Время не ждет».

Ганц предложил юноше чашку кофе с круассанами, а сам немедленно связался с полицией Нью-Йорка по телефону и передал информацию медиума… Координаты были настолько подробны и ярки, что тамошние полицейские быстро обнаружили на 96-й стрит напротив танцзала пятиэтажный дом из красного кирпича. Здесь как раз сдавались квартиры внаем. И одну из них, на первом этаже, снимал некто Гай Хардинг. Квартиру в полуподвале с железной дверью. Полицейские вскрыли замок и — вот так номер! — обнаружили на обеденном столе в столовой спящую Элли в белом платье с фатой на лице. Хозяин отсутствовал. Его схватили в мясной лавке, где Хардинг служил мясником. Обыск заставил содрогнуться — в особой комнате в подвале были обнаружены останки еще нескольких девочек, «жен» мясника, надетых на крюки, а в леднике — куски человечины. Выродок оказался еще и каннибалом.

Август совершил всего две ошибки. Первая — на стальной двери людоеда был нацарапан гвоздем не человек с бородой, а написано само слово «бородач». Вторая ошибка — возраст маньяка. Юноша сказал, что ему 55 лет, но в действительности Хардинг был намного моложе, ему шел тридцать второй год. И все же число 55 фигурировало в деле ирода, которое потрясло тогдашний Нью-Йорк как «Дело Синей Бороды». Это был номер злосчастной квартиры, которую снимал Гай в доме из красного кирпича.

Август еще не успел уйти из конторы Абеля Ганца, как звонок по телефону потрясенного приятеля из Америки подтвердил гениальное прозрение юноши — девочка найдена живой и здоровой там, где и было указано. Когда ее привезли домой и уложили в постель, девочка проснулась. От поцелуя. Как в сказке.

Растроганный чиновник полиции тут же распечатал бутылку шампанского, чтобы отметить столь уникальную победу человеческого ума, и наговорил юноше массу похвал.

Август тоже был счастлив и горд. Надо же! Его озарение оказалось таким точным!

Начальник Венского уголовного сыска предложил Августу сотрудничать с полицией и обещал хорошие деньги за каждое дело, раскрытое юным ясновидцем. Но тот отказался. Август считал, что торговать даром озарения — значит продать душу дьяволу.

В пятнадцать лет он был законченным идеалистом.

Но у судьбы были свои резоны… В тот год серьезно заболела Луиза, мать Августа, а отец сломал руку и потерял в мюзик-холле работу. На плечи юноши легла забота о родителях. Он мечтал поступить в университет, получить классическое образование, применить свой дар в науке, а тут пришлось думать о бренном, о хлебе насущном. Кроме того, он обожал свою мать как сын, которому всегда не хватало материнской любви.

И Август встретился с известным импресарио Кобаком.

К тому времени его семья вновь жила в Варшаве, но вот так штука! Его способности не произвели на Кобака никакого впечатления. «Отгадывать мысли? Искать предметы в зрительном зале? Даже ездить на авто с завязанными глазами? Подумаешь, все это умеет делать мой Вольф Мессинг! Придумайте что-нибудь другое, молодой человек. Найдите свой стиль! И возьмите арт-псевдоним. Боув… сма? Фуй! Таких имен не бывает».

Юноша был взбешен и ушел из бюро Кобака, хлопнув дверью. Однако через минуту импресарио догнал визитера на лестнице и предложил одно «грязное дельце»… В Вене, в отеле, русская княжна Н. уронила, пардон, в унитаз драгоценное ожерелье в виде золотых бабочек с глазками из крупных бриллиантов. Фамильную драгоценность огромной стоимости. К счастью для княгини, ожерелье было застраховано, и компания должна была выплатить владелице крупную сумму. А платить им очень не хочется! В поисках драгоценности страховая компания вскрыла канализацию в нескольких местах. Но безуспешно. Тогда они обратились через импресарио к Мессингу, но тот отказался. Это дело дурно пахнет…

«Словом, — закончил Кобак, — если вы не очень щепетильны, молодой человек, и нуждаетесь в деньгах, то за уплату маленького процента с премии я готов телефонировать о вас в Вену».

Август согласился и этим же вечером выехал в Вену ночным экспрессом.

В этом-то поезде с ним и случилось знаменательное происшествие — встреча с великим ясновидцем Хейро.

Обедая в вагоне-ресторане, он несколько раз ловил взгляд пожилого незнакомца с выразительным лицом хищной птицы. Тот одиноко сидел за столиком с букетиком апполинарисов в вазочке и медленно вертел бокал с красным вином «Феслау», любуясь тем, как хрустальные стрелы отражений кружатся на белоснежной скатерти.

Пассажир выглядел опрятно и чисто, но было заметно, что он видал виды, как и его поношенный костюм. Тут Август почувствовал, что никак не может отчетливо проникнуть в мысли незнакомца, к чему он уже привык. Вдумавшись, понял — это же ясновидец! Напуганный неожиданным открытием, он попросил счет и пошел было к себе, но неизвестный господин мягко остановил его бегство, церемонно усадил за свой столик и сказал:

— Не пугайтесь. Я ничем вам не опасен, юноша. Когда-то я был очень знаменит и тоже читал мысли, словно газету. Меня зовут Хейро.

Хейро! Легендарное имя в начале века. Это был знаменитый хиромант, англичанин по рождению, Вильям Джон Вернер, взявший себе звучный псевдоним граф Луис Хамон, но более известный публике как Хейро — или «рука» в переводе с греческого. Когда ему было всего десять лет, он написал первое эссе об искусстве гадания по руке. В начале XX века в Европе не было более знаменитого имени, чем Хейро. Ведь это он задолго до срока предсказал лорду Бэлфору, что тот станет премьер-министром Англии, а Оскару Уайльду — позор и тюрьму. За семь лет до ареста и суда! Это он, Хейро, назвал королю Эдуарду VII год и месяц его смерти. За одиннадцать лет до кончины монарха! Именно Эдуард VII рекомендовал хироманта своему родственнику, русскому императору Николаю II, и в 1904 году Хейро побывал в России. Изучив руку монарха, Хейро составил гороскоп, где предсказал и революцию 17-го года, и насильственную смерть самому самодержцу.

К своему стыду, ничего этого Август не слышал, он узнал все это лишь некоторое время спустя.

— Я вижу, что вас, дорогой Август Боувсма, ждет удивительная судьба, — сказал Хейро, поднимая бокал «Феслау», — но берегите свой дар. Не повторите моей истории. Ведь скоро двадцать лет, как я потерял почти все, что умел. Эта проблема стоит перед каждым, кто пытается изменить ход вещей. А вы, я вижу, как раз из таких. Осторожнее обращайтесь с собственным даром.

— Наверное, проблема в том, — предположил юноша, охотно подхватывая тему, о которой уже не раз размышлял, — что нужно тратить свой дар только на добрые дела. И не помогать злу.

— Ну, это было бы слишком простым решением, — отпил Хейро из бокала, — все гораздо сложнее. И не стоит навязывать миру наше деление на зло и добро — он неделим.

После чего Хейро спросил, каков его метод.

Август ответил, что проникает мысленно в суть и ход вещей через эхо, которое рождается в нем, если удается попасть в такт, в тон, в резонанс с колебанием предмета ли, человека…

— Это редкий дар ясновидения, — сказал Хейро, — до вас, дорогой Август, это умел делать только один американец, Кайс, но только лишь в состоянии сна. Проснувшись после транса, Кайс ничего не помнил из своих ответов. И вообще, по жизни был весьма глуповат. Но во сне это был устрашающий гений.

— Я советую вам, — продолжил Хейро, — изучить, и серьезно, пределы своей силы. Понять ее цель и предназначение. И отказаться от карьеры гастролера-медиума. Не ищите ни денег, ни славы. Я чувствую, вы способны перевернуть мир.

— Но на моих руках больная мать и отец, потерявший работу… Я весьма стеснен в средствах и нуждаюсь в деньгах.

— Оставьте ваши тревоги, молодой человек. Дайте-ка вашу руку. О, у вас замечательная рука… мне кажется, — оживился Хейро, — Август! Ей-богу! Вы вернули мне дар хироманта! Надолго ли?

Он впился взором в линии судьбы, и глаза провидца помертвели:

— О, я ясно вижу — вас ждет скорое богатство. И вы получите его от какого-то «медведя». Ого! Будет новая мировая война! Она продлится целых семь лет. Спасаясь от гибели, вы покинете Польшу. И ваш путь лежит прочь от Запада — на Восток, в Россию. Странно, но дальше все покрыто сплошным мраком. Зато, увы, конец хорошо виден… мм-да, ваш дар, Август, принесет вам огромную власть над людьми, пока вас не остановит, не остановит…

Тут Хейро замолчал.

— Кто? Что остановит? — встрепенулся Август, заметив, что внезапное возбуждение провидца прошло и тот обмяк, в изнеможении откинувшись на спинку стула, как лайковая перчатка, из которой вынули руку.

— Не знаю, речь идет о вашей смерти, — ответил медиум и, помолчав, вдруг попросил ручку и листок бумаги.

— Быстрее, быстрее, — торопил он, — может быть, эхо осталось в руке. Такое уже бывало.

Ручка у юноши нашлась, а вот блокнот, как назло, остался в купе.

Тут на удачу подошел официант и протянул счет.

Хиромант жадно схватил листок и стремительно написал острыми буквами прямо поверх цифр, раздирая бумагу: пока змея не ужалит зеркало. И жирно подчеркнул загадочную фразу.

Затем внимательно перечел написанное про себя, пожевал мертвыми губами и сказал, вдруг переходя на «ты»:

— Дорогой Август, тебе угрожает змея в зеркале!

— В каком зеркале? Что за змея? — потерялся тот от обилия загадок.

— Увы, я не знаю. Сейчас я выступаю не как хиромант-ясновидец, а как оракул. Оракул не знает, почему он говорит так или иначе. Языком оракула к человеку обращаются боги. Это они знают, что говорят.

Хейро перечитал свои слова:

— Пророчества приходят в голову в символической форме. И понять их непросто. Вспомни центурии Нострадамуса — все они записаны в сновидческой форме. Темным слогом.

— И все же как понимать эти слова о змее и зеркале? — спросил Август умоляющим голосом. — Помогите. Ведь разговор идет о моей смерти. А если я буду что-то заранее знать, я смогу ее избежать и выбрать другой час уже по своей воле!

Трагический пыл юноши заставил Хейро усмехнуться: э-хе-хе… юность никогда не сможет смириться с мыслями о своем неизбежном конце. Смирение перед смертью — удел зрелого сердца.

Август заказал еще один бокал «Феслау».

Хейро пригубил вина и снова оживился.

— Попробую ответить, — сказал хиромант, вновь царапнув взглядом странную фразу на ресторанном листочке. — Твоя смерть, молодой человек, скрыта в связке двух слов — «змея» и «зеркало». Змея — древний знак смерти от яда, зеркало — тоже атрибут смерти, ведь именно зеркальцем врач определяет, жив человек или нет, когда подносит к губам: запотело? Или дыхания уж нет? Да! Вот оно! Я вижу его сквозь завесы времени. Это маленькое круглое зеркальце в простой оправе. Оно спрятано на самом дне плетеной корзинки с гостинцами, которую несет в правой руке маленькая девочка в бархатной красной шапочке через лес.

— Как это все понимать? — опешил Август: сумма загадок росла с каждым шагом в глубь пророчества, а не уменьшалась!

— Не знаю, мой друг. Прямые вопросы всегда бессмысленны. На истину лучше всего нападать сзади, по-волчьи. Но если глядеть искоса, если кружить по самому краю прорицания, то это можно, пожалуй, истолковать так: твоя смерть, Август, зависит от маленькой девочки. Твоя смерть родилась вместе с ней. Ваши судьбы сплелись. И хотя она — твой конец, она сама почти беззащитна и планида ее безрадостна. Ведь она совершенно одинока в лесу собственной жизни. Она идет по волчьей тропе, и ей тоже угрожает гибель. И ей нечем защитить себя. Все ее богатство — плетеная корзинка с гостинцами для больной бабушки.

— Но почему она преследует меня?

— Она вовсе тебя не преследует, Август, — отвечал ему медиум, — она идет своим путем через лес. Она ничего не знает о твоей смерти, которая прячется в ее маленьком зеркальце на дне сумочки из ивовых прутьев. Ведь там таится твоя, твоя смерть, а вовсе не ее. И малютке не дано ее разглядеть. В своем зеркальце она видит только свое отражение. А вот ты бы увидел змею. Свою участь! Тебе предназначенную. Пеструю ленту. Ядовитую корону, которой судьба увенчает твою голову.

Настойчивость юноши стала утомлять Хейро, и в голосе старика прорезалось раздражение:

— Смерть ждет, а не преследует!

Хейро продолжал говорить загадками.

— Она всегда впереди, в будущем человека, а не сзади. Она выжидает, чтобы положить предел твоей силе, которая уже бросила вызов миру. Все очень просто, мой друг. Девочка с корзинкой в руке — это камень, который летит в твою голову. Камень возмездия. Недаром сказано в Священном Писании — пифию и ясновидящего побей камнями. Ты будешь отравлен. Да-да, Август, отравлен ядом змеи. Ты думаешь, что можно безнаказанно раздирать завесу Парокет? Ты думаешь, что за свой дар не станешь расплачиваться? Как ты наивен, Август. Даже шумеры запрещали магию в личных целях. А ты катишь в Вену, чтобы подзаработать на чьей-то пропаже. Ты хочешь с выгодой для себя исправить кривизну мировой линии. У них это тяжкое преступление каралось смертью, как попытка осквернить мир. В общем, выводы делай сам.

Действие вина вновь ослабело, а вместе с ним ослабел и взгляд великого хироманта.

— Но, — пылал Август, — если я встретил вас в поезде, а вы — вдруг! — обрели вновь свой дар ясновидца. После стольких лет обрели! Чтобы предупредить меня об опасности. Значит, это тоже позволено свыше? Значит, мне — через ваши слова — дан шанс отменить приговор. Разве я не прав?

— С первого взгляда именно это решение приходит в голову, мой друг. Да, если через меня попущено откровение, следовательно, наша встреча согласна с волей неба. И все же я бы не стал спешить с выводами. Почему вдруг именно сегодня ко мне на час вернулся дар ясновидца? Одним словом, Август, смысл нашей встречи может быть совершенно иным: даже зная все, ты ничего не в силах отменить! Это просто смех неба над провидцами. Смех Немезиды.

— Нет! Я буду бороться, — пылко воскликнул юноша. Его щеки пылали пунцовым румянцем огня.

Тогда Хейро иронично вручил счет официанта Августу Боувсме со словами:

— Что ж, платите по своим счетам, молодой человек.

И встал, чтобы откланяться. Было видно, что разговор порядком измотал силы провидца.

— Постойте, — взмолился его собеседник, — умоляю, еще два слова. Когда и где хотят меня убить?

Юноша даже непочтительно ухватился за рукав.

Хейро осторожно отодрал его пальцы.

— Когда? Не знаю… а вот где, могу сказать. Вы умрете ночью в какой-то темной комнате с закрытыми ставнями, где будет стоять простая железная кровать, а рядом с ней — что-то массивное… да!., вижу… Это железный сейф, на котором стоит маленькое плоское блюдечко с молоком.

И Хейро даже прищурился от мистического блеска блюдечка, стоящего на самом краю будущей бездны.

И хиромант-ясновидец снова увлекся своим могуществом:

— Над кроватью висит плеть. У стола — соломенный стул. На полу стоят турецкие туфли без задников, красного цвета. Остерегайтесь подобных домов… Но я совершенно вымотан, мой юный друг. Прощайте, — и Хейро направился к выходу из ресторана.

Тогда, на ходу расплатившись с официантом, Август попросил разрешения проводить старика до купе. Тот разрешил. К счастью, его вагон был в самом конце состава, и они пошли через долгий туннель поезда, переходя железные лязгающие мостики в холодных гармошках между вагонами, и наш герой буквально выдрал с мясом из мозга провидца еще несколько важных ответов.

— Простите мою навязчивость, ведь речь о моей смерти! Как помешать моему врагу?

— Она любит лес, но боится воды, поэтому живи всегда рядом с морем. Там воды предостаточно. И вот еще что. У нее тоже есть враг.

— Кто он?

— Волк, — и, прочитав удивление, Хейро пожал плечами. — Ее тоже кто-то хочет убить. Недаром девочка идет через лес не по дороге, а по волчьей тропе. У тебя есть союзник. Выходит, вас двое. Ты и волк. Вы оба ждете смерти Красной Шапочки. Но кто этот «волк», не могу разобрать. Слишком далеко.

Тут они вошли в вагон, где ехал Хейро.

До двери в купе оставалось десять шагов.

— Но как я узнаю о том, что она приближается?!

— Очень просто. Однажды ты почувствуешь, что дар твой потерян. Значит, она не приближается, а уже пришла. Или притаилась совсем рядом. За углом завтрашнего дня. И тогда все будет против тебя. Ты будешь совершенно бессилен себя защитить. Впрочем, маг может защититься руками ученика, Август. Вот подлинная возможность. Воспитай ученика и сделай его хранителем своей судьбы.

Хейро устало остановился у нужной двери и взялся за бронзовую ручку: он дряхлел на глазах, и Август — вместе с ним.

— Но что с вами, мой милый? — улыбнулся Хейро, по-прежнему путая обращение — то «вы», то «ты». — Вы что, расстроены? Меньше паники. Вы в самом начале жизни. До смерти еще ой как далеко. Когда ваши чувства состарятся — вы потихоньку приучите себя к идее конца. Все мы, старики, делаем из смерти собственную подушку. Выше голову, Август. Ей-богу, умереть от руки прекрасной незнакомки! О чем еще можно мечтать на закате бытия?

Хейро нажал ручку купейной двери. Юноше показалось, что эта дверь ведет в вечность.

— Умоляю, последний вопрос!

Август понимал, что сейчас с ним как бы говорит сам Господь Бог, что он слышит сардонический голос самой бездны.

— Она будет одна? Или кто-нибудь ей помогает?

— Хм… — оживился Хейро, замедлив уход, — поздравляю, это блестящий вопрос, Август. Он мне просто не пришел в голову. Уверен, вы далеко пойдете, юноша. Хм… как только вы спросили, я сразу понял: да, конечно же, у нее есть помощник. Ее охраняет какой-то магический предмет. И он, как ангел-хранитель, оберегает ее судьбу. Ведь ей всегда не везет. Если на улице дождь, она обязательно забудет зонтик дома, а если солнце — будет таскать зонтик с собой, пока не потеряет. У ангела масса хлопот. Но если для нее он ангел-хранитель, то для тебя он ангел смерти. Минутку, сейчас я попытаюсь его разглядеть…

И Хейро закрыл старческие веки, чтобы тьмой заострить жало провидца.

— Да… кое-что вижу… но не вполне понятно. Это не человек, это нечто почти плоское, твердое. Это вещь. Какой-то предмет. Такая легкая слоеная вещица. Она вся покрыта рябью, как поверхность морской воды бликами солнца. Бесчисленные мелкие острые вспышки света. Какие-то знаки… может быть, буквы или ряды цифр. Игра волн. И каждый угол волны пронумерован. У предмета есть крышка тускло-красного цвета. Он легко открывается. С двух сторон. Но войти можно только с одной стороны и двигаться исключительно слева направо. Точка входа размером с булавочную головку, но в нее можно входить, как в море. Сначала мелко, затем все глубже и глубже. Странно, предмет одновременно плоский, не толще двух пальцев, и очень глубокий, как чаша мага: видишь глазами близкое донце с чаинками в чае, а бросишь кусок сахару — он будет падать на дно целый час. Зато брызги плеснут в лицо сразу.

Поезд качнуло на повороте, и Хейро едва не ударился головой о косяк.

Он протянул вялую кисть.

— Прощайте, мой друг, — Хейро был похож на выжатый лимон, он с трудом удерживал веки. — Больше я ничего не знаю. Успеха! Надеюсь, вы уничтожите рационализм.

С этими словами великий хиромант и провидец скрылся за дверью купе из толстого зернистого стекла.

В полном смятении чувств Август вернулся к себе, но так и не смог заснуть до утра. Он чувствовал себя как кошка, чудом увернувшаяся от колес автомобиля. Прижавшись лицом к холодному стеклу вагона, юноша тоскливо смотрел, как экспресс «Варшава — Острава — Брно — Вена» летит на всех парах через светлую ночь Европы в частых огнях, как ныряет в облаках полная легкая луна, похожая на проклятое круглое зеркало в руках ангела смерти. Луна шарит по земле ртутным пятном. Ищет его лицо своим отражением.

И юноша тискал в руке счет из ресторана с загадочной надписью хироманта: «Пока змея не ужалит зеркало», не решаясь порвать листок на мелкие кусочки. И швырнуть в рожу судьбе.

Той же ночью он решил сменить свое неуклюжее имя на звучный псевдоним — теперь он больше не Боувсма, а Август Эхо! Пускай смерть поищет его под другим именем.

Утром на вокзале в Вене, где под сводами из стекла царил запах газа, крепкого кофе и пива в едкой смеси с паровозным дымом, Августа встретил страховой агент из потерпевшей фирмы и отвез в отель «Золотой медведь».

Ага! Прав Хейро! «Медведь» принесет ему деньги.

Эхо попросил показать ему номер, где была потеряна злосчастная драгоценность княгиней Н. Надо сказать, что молодость Августа произвела на агента самое невыгодное впечатление. В номере княгини Август прошел в туалет, похожий на маленький зимний сад с зеркалами. Его задачей было увидеть момент падения драгоценности в унитаз. Мысленно перенестись в точку события. И это легко удалось: он увидел перед глазами черно-белый оттиск княгини на фоне зеркал. Нечто вроде негатива на фотопленке. Привидение вошло в туалет, — Август отвернулся от подробностей, — затем призрачный оттиск остановился у зеркала, промокнул салфеткой лицо, снимая на ходу ожерелье из цепочки золотых бабочек с драгоценными глазами из бриллиантов, и нечаянно обронил состояние в унитаз. Бриллиантовая змейка на золотых крылышках юркнула в темноту. Пора! И Эхо стал падать в клоаку вместе с алмазами. Это было весьма тягостное чувство — клоака не место для глаз ясновидца. Сделав несколько кульбитов во мраке, златоигральная струйка выплыла в трубу городского коллектора и понеслась алмазным дымком света по темным волнам через долгое жерло, пока не зацепилась за моток проволоки на дне канализационной трубы. Как раз неподалеку от вертикального хода наверх. Здесь Август покинул трубу и вышел на мостовую посреди неширокой улочки в центре Вены. Медиум прочел ее название — Кертнерштрассе — и хорошенько запомнил месторасположение люка — прямо напротив кафе «Сирк Эке».

Все это путешествие заняло меньше минуты.

Открыв глаза, Август попросил агента компании отвезти его на Кертнерштрассе и, отыскав мостовую напротив входа в кафе, указал искомое место, где нужно вскрыть трубу. Ожерелье там!

Срочно вызвали рабочих, а когда драгоценность достали, Август спохватился, что не оговорил свой процент и не подписал никаких предварительных бумаг — так был захвачен решением головоломной задачи.

Как ни был поражен представитель страховой компании точностью молодого медиума, он, конечно же, воспользовался непрактичностью гения: Август получил смехотворную сумму.

Не без досады он вспомнил свою встречу с Хейро и его предсказание, что он вскоре разбогатеет с помощью «медведя».

Через день, когда он получал в страховом бюро жалкую сумму вознаграждения, кассир фирмы, читая явное негодование на лице пылкого юноши и разделяя в душе его гнев, потому что знал сумму, спасенную для страховой компании, сказал Августу: польский граф Понятовский не застраховал свои фамильные драгоценности и теперь кусает локти.

«А в чем дело?»

Выяснилось, что граф — один из богатейших магнатов Польши — сообщил о пропаже бриллиантовой броши и назначил огромное вознаграждение.

Август попросил кассира помочь ему связаться с графом и по телефону предложил Понятовскому свои услуги в поиске пропажи.

Графа нисколько не смутил возраст медиума — он всего лишь попросил рекомендаций. Август сослался на начальника Венского уголовного розыска Абеля Ганца. Тот дал самые восторженные отзывы, и граф выслал за Августом свой самолет из Кракова.

Уже через день Эхо оказался в старинном родовом замке Понятовских. Это была одна из самых богатых фамилий тогдашней Польши, которой принадлежали поместья, фабрики и миллионный капитал в том числе! Старинная бриллиантовая брошь — фамильная реликвия, которая передается из поколения в поколение на протяжении чуть ли не трех столетий. По семейным поверьям, она считалась счастливым талисманом рода, потеря которого грозит разорением владельцу. Разорением и смертью.

Ювелиры оценивали брошь не менее чем в 900 тысяч злотых — сумма поистине огромная. Но для графа потеря была просто бесценна! Он был в прострации. Брошь пропала полгода назад, и все розыски оказались тщетными. Никаких объяснений краже граф дать не мог. Чужому человеку пройти в графский замок было нельзя. Отыскать реликвию в массе дорогих предметов роскоши — невозможно. Прислуга? Да, она многочисленна. Но это была потомственная прислуга, их отцы, деды и прадеды служили у Понятовских. Они работали в замке десятками лет и дорожили своим местом. По сути, это была одна семья. Пропажа родового талисмана произвела тягостное впечатление на всех. Частные детективы — пять приглашений! — тоже ничего не сумели распутать.

Граф встретил Августа у самолета мрачной грозовой тучей с янтарным мундштуком во рту. И между ними сразу легла тень. Эхо, наученный горьким опытом в Вене, повел себя как буржуа и начал с того, что определил сумму вознаграждения — 25 процентов от стоимости пропажи, — и главное, настоял на подписании контракта.

Деловая хватка юнца произвела на графа отталкивающее впечатление: он считал, что достаточно одного его слова.

Только после нудных формальностей медиум приступил к поискам. Август понимал — прежние приемы его тут бесполезны. Фотография ценности бесполезна, там брошь «молчит», потому что не относится к миру живых. Озарение тоже негодно, потому что неизвестно ни место похищения, ни время, а значит, отпадает и путешествие вспять к точке рока. Оставалось самое муторное — прослушать мысли всей прислуги.

Два дня Август добросовестно прочитывал всех, кого к нему приводили, — тридцать человек в первый день, двадцать пять во второй. Наконец перед Эхо прошли все служащие графа до последнего человека, и он убедился в том, что хозяин замка прав — эти люди абсолютно честны. Тогда, как это ни было тягостно, Эхо попросил знакомства с графской семьей. Тот поморщился, но не отказал — ищите! Результат и тут был нулевым — ни один из рода Понятовских реликвию не похищал.

Эхо подвел печальный итог — он тщетно прочел мысли 109 людей!

И только об одном-единственном человеке из списка он не мог сказать ничего определенного. Август не чувствовал не только его мыслей, но даже настроения. Впечатление было таким, словно тот был закрыт от ясновидца непрозрачным экраном вроде ширмы, которой заслоняют постель от посторонних глаз.

Это был слабоумный мальчик лет десяти-одиннадцати, сын одного из самых уважаемых слуг графа. Камердинер будил графа по утрам, подавал кофе в постель, помогая отходить ко сну. Несчастному отцу и его слабоумному сыну в семье графа весьма сочувствовали — мальчик пользовался полной свободой, например, он мог заходить в любые комнаты. Он был тих, опрятен, послушен, ни в чем плохом не замечен и потому не вызывал никаких подозрений. Насторожила Эхо только одна деталь: он часто играл со своим любимцем плюшевым медведем. Тут на ум юноше лезло пророчество Хейро… и однажды он даже тщетно исследовал игрушку уколами спицы в поисках броши, ничего не нашел и устыдился… И все же медиум продолжал размышлять о слабоумном ребенке: если это он совершил кражу, то сделал это без всякого умысла, бездумно. Для него брошь — сверкающее стеклышко, и только. Так ворона тащит в свое гнездо все, что блестит. Словом, это была единственная зацепка в деле. Граф уже выходил из терпения.

И Август решил понаблюдать за мальчиком.

Он специально остался с ним вдвоем в детской комнате графских внуков, где было полным-полно всяких игрушек. Сначала делал вид, что занят блокнотом, затем вынул из кармана серебряные часы на цепочке — подарок тетки в день конфирмации, — покрутил пропеллером в воздухе, чтобы тайно привлечь внимание бедняги, после чего положил рассеянно вещицу на стол, вышел из комнаты и стал наблюдать в щель через приоткрытую дверь.

И точно — оказалось, что мальчик прекрасно заметил часы. Он сразу взял вещь со стола, подражая Августу, раскрутил, затем сунул в рот… так он развлекался минут десять, а потом… потом он устремился прочь из комнаты! Эхо едва успел спрятаться в нише. Мальчик с часами в руках шел до конца коридора. Эхо — тенью за ним. Поднялся на второй этаж. Эхо следом. Прошел пустыми покоями. Он шагал мимо уснувшего в кресле лакея. И наконец вошел в каминный зал, где Август ни разу не был… бог мой! Мальчик подбежал к чучелу огромного медведя в углу залы. Волосы зашевелились на голове Августа; неужели Хейро прав? И значит, война, бегство в Россию, смерть от рук незнакомки — все правда! С удивительной ловкостью обезьяны слабоумный вскарабкался на торс мощного зверя и сунул часы в широко раскрытую пасть чучела.

Ах, Хейро!

С легким шорохом часы упали внутрь глотки.

Горло зверя было срочно разрезано, и из разреза на пол хлынул целый поток блестящих красивых предметов: золотые чайные ложечки, осколки бутылок, нитки жемчуга, монеты, кубки, запонки из платины, стеклышки калейдоскопа, рубиновые серьги, кольца, цепочки, колье… в этой груде драгоценностей и пустяковых бирюлек была и фамильная реликвия Понятовских — брошь, украшенная двадцатью крупными бриллиантами.

Общая стоимость вещей, найденных в медведе, превзошла миллион злотых. Обещанный процент — 250 тысяч — был вручен Августу Эхо.

Покидая замок, он заглянул к мальчику.

Невинный воришка был все же наказан и плакал, забившись в угол. Положив руку на белокурую головку бедняги, Август долго держал ладонь на затылке — непрозрачный экран по-прежнему скрывал мысли и чувства слабоумного мальчика. Как в столь немощном теле существует столь мощная защита от чужого вторжения! Эхо впервые в жизни встретил сопротивление, превосходящее его чудовищную силу вникания. И он не мог не уважать такого противника.

С тех пор проблема защиты стала одной из ведущих идей его жизни.

Итак, он богат. Свободен, как птица. Молод. Одарен таинственной силой. И ему только-только шестнадцать лет. Он обеспечил старость родителей, назначил тетушке солидный пенсион. Поступил в университет и… и тут грянул 1939 год. Началась Вторая мировая война. Немцы заняли Польшу. Ах, Хейро! Спасаясь от тевтонцев, юноша ринулся на восток и однажды добрался до красной Москвы.

Здесь на жизнь Августа Эхо падает глубокая тень — вся дальнейшая судьба великого ясновидца засекречена. Все, что я могу позволить себе сказать, легко уместится в несколько слов: он достиг вершин и стал пленником своей силы.

На этом месте и я пристраиваю свою маленькую личную черную точку рока.

Отныне все обстоятельства расставлены по порядку событий, и я могу наконец вернуться к тому моменту, где я прервал свой рассказ. К пробуждению после кошмара в ночном поезде. И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, по роду и подобию ее, и дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле.

— Очнись, Герман! — сказал генерал.

Он похлопывает меня по щекам жесткой рукой.

Я оглядываюсь по сторонам: пропал из глаз проклятый поезд, исчез колдовской лес с волчьими тропами, вместо лица незнакомки — лицо учителя.

Я сижу в специальном кресле в знакомой комнате для учебных атак. Врач отстегивает тугие эластичные петли на запястьях, освобождая руки от подлокотников. Я вернулся живым из могилы.

Лицо генерала выражает досаду и нетерпение. Увидев, что я уже пришел в себя, он оттягивает безжалостным пальцем нижнее веко, изучая сетчатку глаза. Я знаю — мои белки красны от прилива крови.

— Ты узнал ее имя? Ну! Отвечай же!

Два офицера охраны молча переносят — как тень в Аиде — мое безжизненное тело на медицинский диванчик, обтянутый бездушной клеенкой. Эхо следует за мной. Как всегда, элегантный до мелочей: с бутоном гардении в петлице штатского пиджака, с белоснежной чашкой черного кофе в ухоженных пальцах, — он нависает над моим несчастным лицом голым черепом варана.

— Поздравляю, Герман! — говорит он в самое ухо. — Ты вернулся с того света.

И увидел Бог, что это хорошо.

Я с трудом разлепил запечатанный рот.

— Спасибо, генерал, — мои губы неуклюжи, как улитки в холодный день на виноградной лозе.

— Ты узнал ее имя?

Ноздри ясновидца оглядывают мои глаза. Я вспоминаю имя, которое прочитал в загранпаспорте незнакомки, и пытаюсь сказать: Лиза Розмарин…

Но генерал сам читает ответ в моей голове.

— Мм-да… — мрачнеет медиум и отпивает глоток кофе, — Розмарин… Вот оно что! Хейро и тут не ошибся. Правда, он назвал мяту и флокс, но все равно наступил на хвост истине. Ведь цель у всех трех одна — эти цветы должны перебить дух тления. Флоксы и мяту кладут в гроб с мертвецом, а священным розмарином жрецы затыкают ноздри, чтобы душа не мутилась от запаха крови во время жертвоприношений… это букет на мою могилу… хмм…

Я не отвечал.

Только тут генерал позволил своим чувствам плеснуть наружу:

— Прекрасно сработано, Герман! Завтра ей конец.

И был вечер, и было утро: день третий.

Часть вторая

Рассказ четвертый

За коротким счастьем следует полоса неудач, за передышкой — погоня. Смерть, как волк, идет по пятам. Вся моя жизнь — сплошное бегство. Вплавь по морю я пересекаю границу и получаю в награду лишь одно куриное яйцо

Я хоронила мертвую птицу, а плакала над собой.

Вырыла руками в песке посреди дюн неглубокую ямку и уложила в могильную норку пернатое тельце. Сложила крылья: так складывают руки на груди у мертвеца, тесней к телу… Еще вчера птица была жива, хоть и ранена. Я подобрала пеструю кукушку в полдень, когда гуляла по тропкам вокруг милого Вермиоккала. Она сгорбилась на моем пути: какой-то гадкий хищный зверек — хорек? — покалечил кукушкино крыло острыми зубами. Я принесла несчастную птицу домой — не могу видеть муки любой живой мелюзги. Кукушка доверилась мне от бессилия, и я кое-как замотала бинтом ее драное крылышко. Напоила чистой водой. Отыскала уютную корзинку из плетеной ивы, в которой соорудила гнездо. Затем отыскала зерна в кухонном шкафчике у хозяйки и нашла жестянку отборного ячменя. Насыпала щедро в блюдце, а сама пошла к Термине — рассказать о кукушке. Хозяйка тоже любит всякую живность, но когда я довела рассказ до жестянки с зерном, переменилась в лице: господи! Что вы наделали, Лиззи! Это зерна против мышей, они отравлены!

Мы бросились в дом, но было уже поздно — бедная птица была мертва. Лежала на пегой спинке, раскрыв клювик. Я чуть не разрыдалась: дура, ведь ты же неудачница! Зачем ты тронула кукушку несчастной рукой и угостила крохами от своих бед?!

Когда я вынула невесомую тушку из корзины, то увидела рябое яйцо, которое кукушка снесла перед самой смертью. Оно было еще капельку теплым. Я беру его в руку — и бац! Оно вылетает из пальцев на пол — всмятку! Ну полный облом… вся моя жизнь укушена змеей невезухи. Даже Термина это заметила: «Лиззи, вас кто-то сглазил».

И вот я сгребаю ладонями могильный холмик из сыпучего песка. Отмечаю бугорок сухой веточкой ивняка и бреду отрешенно по безлюдному пляжу к морю — ополоснуть руки в пенной воде.

Море! В тот солнечный апрельский денек оно смотрелось хмурой озябшей далью весенней Балтики и только на самом горизонте вдруг начинало маняще и жарко сверкать солнцепеком ртути. Волны набегали на берег с пенным клекотом и жадно клевали мою маленькую виновную красную руку. Закатав джинсы и сняв кроссовки, я забрела в мелководье. Бррр! От холода по ногам — ожогом — побежал морозец гусиной кожи. Боже, еще никогда я не была так одинока! Я с надеждой смотрела на запад поверх зеленого моря в белых барашках. Там осталась моя свобода. Там мои друзья-клоуны из театрика на колесах. Там свернута на шкафу трубочкой моя афиша, на которой хохочет во весь накрашенный рот клоунесса Катя Куку.

В морской пучине под жемчужиной слабого солнца виден только один пограничный катер с российским двуглавым орлом на борту. Отсюда до границы с Финляндией чуть больше десяти километров. Наморщив лоб, я думала только об одном: как пересечь границу и бежать из России.

Но я опять забежала вперед и порвала связную нить рассказа.

Так вот…

Наш роман с Марсом начался в Праге, а закончился в Москве, после того, как я стала его женой.

Странно, что без памяти влюбившись, влюбившись первым зрелым чувством, я при этом прекрасно понимала, с кем имею дело. Он был из парвеню, из новых русских выскочек, богач последнего времени. И не был он наемным убийцей, как тогда эффектно представился в пражском кафе! Да, от его манер несло уголовщиной. Но он был настоящим зверем до мозга костей, ни капли фальши. Страстный жестокий зверь на охоте. Он явно занимался темными делами. Но делами, а не делишками! И мне это нравилось. Я не люблю правильных людей, которые живут по линейкам чистописания. Чистоплюи, жизнь — не школа хороших манер! Мне важно чувствовать, что мой Марс при случае может взять и убить. Например, убить, защищая меня. Или наоборот — влюбиться с первого взгляда и не убить.

Именно так и вышло со мной.

Он влюбился и поставил пистолет на предохранитель. А я узнала, что у меня есть тайный враг. Враг, который готов заплатить за мою смерть любые деньги. Однажды, рассказывал Марс, тот вышел на русскую мафию в Праге и заказал клоунессу Катю Куку из театрика на колесах «Ред Стар». Сумма была так велика, что Марс захотел посмотреть на такую дорогую мишень. Сам он никогда не занимался шлепками за бабки. По роковой случайности он как раз в те дни оказался в Праге и завернул на площадь перед ратушей посмотреть на баснословную куклу. Остальное известно — он увидел меня на проволоке и понял, что это судьба. Мафия наквакала заказчику, что я сбежала с киллером, которому поручили меня замочить.

Но кто меня хочет убить? И за что? Я — сирота, и в кармане у меня сплошной фиг.

Марс в ответ пожимал плечами: такие дела окружены строгой тайной. Заказчик вышел через цепочку подставных лиц. Найти конец невозможно, да это у нас и не принято. Известно только одно: он — иностранец, с Россией никак не связан. А почему его волнует смерть бедной девчонки, никто не спрашивал и не спросит. Тут важно одно — платить! А анонимность — абсолютное правило.

Словом, я так ничего и не узнала. Марс предположил, что я кому-то как кость в горле. Ну, для этого большого ума не надо, недаром меня хотели прикончить еще крошкой.

Почти полгода мы провели в Европе. Настала пора возвращаться домой. Марс не мог больше затягивать наше бесконечное свадебное путешествие, дела настоятельно звали в Москву. Он был весел, а я ехала не без страха. Прошло четыре года, как я бежала от тетушки Магды…

Мы летели через Турцию — у Марса были дела в Анкаре. Москва еле тлела в грязной ночной мгле. Темно, как в заднице. Боже, как грустна и бедна моя сиротская родина! Зато как пылает в ночи Лондон или та же турецкая столица! Море огня и света под крылом самолета. Такое чувство, будто паришь над исполинским компакт-диском… Грязный аэропорт, пропахший насквозь мочой, запах которой москвич не чувствует. Тележки, за которые надо платить, бесплатны даже в Африке. Бабы, продающие жетоны на телефон. Вместо любезности турок — угрюмые хари таможни. У меня португальский паспорт, купленный Марсом, я белый человек и все же отчаянно трушу. Въездная виза в порядке, вали! Тачка стоит 500 баксов, но Марса встречает шофер на «БМВ». Я дергаюсь из-за каждой мелочи, нервы на полном взводе. Ночь так бесприютна, что даже звезды словно немытые. Подслеповатый Ленинградский проспект — ему как до неба далеко до шикарной эспланады имени Ататюрка. Хочу назад, в Турцию! Спрашиваю у шофера, как мавзолей? На месте? Вождя похоронили в земле? Ответ известен: все по-старому. Кости царской семьи тоже ждут успокоения. Я молча прилипла к стеклу автомобиля: бог мой, зачем я вернулась туда, где была так несчастна! А вот и арка, ведущая в тот роковой дом, где меня на стене убивал психопат… Ближе к центру столица стала повеселей, потянулись отели-одеколоны, новостройки, банки, мытые витрины… А вот и школа, куда меня водила за руку Фелицата. Горишь на том свете, мерзавка? Я стараюсь скрыть от Марса свое волнение. Он знает про эту историю, и про девочку-двойняшку на катке знает, и про машину с водилой-убийцей.

Он держит мою руку, и я так ему в тот миг благодарна, дура!

Авто прокатило через ночной город. Ближе к ночи мы оказались в загородном доме моего мужа. Это был нелепый особняк из дурного красного кирпича в три этажа, сделанный в духе грез наркомана. Не дом, а ублюдок. Я была огорчена, но вида не показала — мой Марс явно гордится таким наворотом. Зато внутри сумасшедший домина прекрасно обставлен. Мне были отданы три комнаты и тренажерный зал на самом верху. Дом охраняли сплошные бандюги. Куда ты попала, Красная Шапочка?

Я заснула в слезах, но утром все позабылось.

Я вбежала на необъятный балкон и ахнула — вокруг открывались дивные русские виды: уютные холмы, перелески, далекие леса в сизом мареве, озера, полные отражения неба и зелени, еловый частокол на горизонте…

Я наслаждалась бездельем. Четыре года клоунских странствий порядком меня измотали. Играла в теннис, много плавала в цепочке озер вокруг дома или в бассейне, если погода портилась.

Если бы я знала, что до моего бегства было рукой подать!

Все кончилось в один ужасный вечер, когда я обнаружила, что чья-то чужая рука рылась в моей заветной сумочке. Ничего не украли. Все-все — и револьвер, и спасательная книжка, и памятная пудреница, и мешочек с духами — осталось на месте. И вдруг я заметила, что кто-то вскрывал шелковую подкладку, и разглядела попытку скрыть след от разреза. Сердце мое оборвалось. Это мог сделать только муж!

Плохо соображая от внезапности обнаруженной слежки, я прошла в кабинет Марса. Зачем? В тот день я осталась в доме одна, не считая охраны… Я сама не знала, что хотела найти… двигалась, как сомнамбула… открыла верхний ящик рабочего стола и увидела объемный блокнот мужа, обычно закрытый на кодовый замок. Я машинально взяла его в руки — надо же! — блокнот был не заперт. Я открыла на том месте, где были вложены два листочка тонкой папиросной бумаги. Что это? От них исходил знакомый запах любимых духов. За все годы, что бумага провела под тонкой подкладкой, она не могла не пропитаться насквозь ароматом от сердечка «Серпент де мируар».

Так вот что нашел Марс, вспоров лезвием подкладку, это было письмо, которое прятала моя сумочка столько лет!

Я машинально развернула листочки — строчки пьяно прыгали перед глазами, так как я была потрясена внезапным открытием, — пыталась прочесть написанное, но не могла. Бумага была исписана с двух сторон стремительной рукой, и прошла пара минут безумия, прежде чем я поняла, что написано все по-французски, и таким дурным почерком, что с ходу его понять не получится.

Потом прочитаю!

Спрятав письмо в карман халата, в панике я обратила внимание на мужнин блокнот, раскрытый там, где лежали листочки. Тут проблем с почерком не было.

Ясными школьными буковками Марс записал в колонку:

Выводы:

1. Сейчас ее мочить ни к чему.

2. Важно понять механику самозащиты Лизы.

…Лиза? Но меня тоже зовут Лиза!

3. Все попытки ее ликвидации провалились. Почему? Что ее защищает? Выяснить у самой.

4. Выигрыш в казино. Узнать секрет мухлежа.

5. Оттягивать исполнение заказа как можно дольше. Мочить при попытке бегства. Отрезать пальцы для клиента, убедить отпечатками.

У меня потемнело в глазах — Марс не любит меня, наш брак — ширма для исполнения заказа наверняка.

Полный улет! Хлоп! Я потеряла сознание. Очнулась через пару минут — лежу плашмя на паркете, раскинув руки. Затылок от удара болит. Но я была уже абсолютно другим человеком! Никогда не думала, что моя душа способна так быстро вывернуться изнанкой. Встав на ноги, я демонстративно выдрала страничку его писулек из блокнота: смотри, гад, я все знаю. Тем самым я отрезала всякие пути к отступлению. Больше — я бросала вызов не только ему, а всей шайке ублюдков.

Вернулась к себе. Открыла бутылку шампанского и постаралась взять себя в руки: Лиза, держи удар!

Я выпила в два приема всю бутылку, и шампанское сделало свое дело: отрезать пальцы, которые столько раз целовал!

Я наконец разрыдалась.

Почему-то особенно жгли сердце слова о том, что я мухлевала тогда в казино. Как ты мог, гад?! Это был один из самых лучших дней нашего медового месяца. А мой выигрыш! Это ангел-хранитель заступился за вечную неудачницу.

В тот памятный день Марс повез меня в Монте-Карло. Я никогда не переступала порог казино и к затее отнеслась без всякого трепета, гораздо больше мне хотелось искупаться нагишом в теплом ночном Средиземном море. В казино Марс оставил меня на произвол судьбы, сказал, что заедет через час.

«Тебе хватит часа, чтобы просадить сто тысяч?» — «Я это сделаю быстрее», — ответила я!

Мне, конечно, хотелось выиграть, я слышала, что новичкам везет, но — не поверите — мне так хотелось искупаться в той теплой черноте, что струилась до самого горизонта за окнами, что я действительно решила побыстрее избавиться от денег. Тем более если они не мои. Я разменяла франки на самые крупные жетоны, по 10 тысяч. Я шла из одного роскошного зала в другой, не зная, на чем остановить свой выбор. И тут я — рраз! — распорола лимонные колготки о какой-то дурацкий угол. Ага, подумала я, просекая момент, рок услышал меня. Всю жизнь рву колготки, ну сколько можно! Я стояла возле длинного овального стола под зеленым сукном в самом роскошном зале из всех, что я прошла: кругом зеркала, золотая лепнина в стиле модерн, грозди света на люстрах из бронзы. Уже потом я узнала, что это был Salle Privee — казино «Отель де Пари» для игры с крупными ставками. За столом, у которого я остановилась, играли в карты. «А это что за игра?» — спросила я у молодого господина с кошачьими усиками. «Баккара», — ответил он, насмешливо смерив меня взглядом.

Стоп! Перед самым выходом из отеля я сунула тайком от Марса палец в свою заветную книжку, чтобы узнать, как себя вести в казино. И палец угодил в сказку про Кота в сапогах, в то самое место, где пройдоха Кот кричит в карету короля: «Помогите! Помогите! Тонет господин маркиз де Караба…» Палец угодил прямо в это самое имя: Караба… Я пожала плечами, не понимая, что это значит… А это значит: ба-ка-ра! Стоит только переставить местами три слога в фамилии Ка-ра-ба…

Я остановилась как вкопанная. Пытаюсь разобраться в правилах игры. Так, крупье сидит на высоком стуле и командует игрой. Орудует длинной лопаткой, которой цепляет карты и жетоны игроков. За столом дух ажиотажа и отчаяния за маской респектабельности. Вся публика при параде: дамы с голыми спинами, с брюликами в мочках, господа с цветами в петлицах фраков, в центре — какой-то вялый надутый шейх в «арафатке» с четками в руках, за него играет слуга, стоя прямо за креслом хозяина. Слежу за картами. Ага! Самое лучшее — набрать девять очков, тут наибольший выигрыш. А вот если угодил в десять очков или выше, то проиграл, перебор. Туз считается за одно очко. Фигурные карты сбрасываются. Считают только пузатую мелочь: двойки, тройки… В общем, не так уж хитро закручено.

Крупье поглядывает в мою сторону. Еще бы! Я как идиотка держу открыто в руках кучу фишек по 10 тысяч. Не догадалась спрятать в сумочку. Целая куча деньжищ: сто тысяч франков — это 20 тысяч долларов. Тут один из проигравших встает из-за стола. Крупье сразу предлагает занять мне свободное место. Была не была! Сажусь в кресло. Мое место за столом обозначено цифрой семь. 7 — опасная цифра, она похожа на косу в руках смерти… Но ведь ты давно обручилась со смертью, не дрейфь!

Только тут, по неумелости моего поведения, крупье догадывается, что я новичок — играю в первый раз, — и слегка меняется в лице: он тоже знает, что судьба любит желторотых. Делаю первую ставку на 10 тысяч франков. Беру выпавшую мне карту. Уйя! У меня девять! Выигрыш. Новая ставка. Беру: 7 и 2. В сумме — 9! Опять фарт. За столом воцаряется возбужденная тишина зависти. Щекастый шейх один сохраняет свой сонный вид. Замечаю куцые усики — перышком — на верхней губе. Держись, котяра!

8, 9, 9, 8, 9, 8, 9, 9, 9, 8!

Двенадцать выигранных подряд сдач! Гора фишек — миллион пятьдесят пять тысяч франков! Старуха с пьяными глазами, в алмазной диадеме на седых волосах, что сидит напротив меня, с натиском выкрикивает: «Прекратите!»

Но я не знаю, как это делается! Что нужно сказать?

Моя удача вымела всех игроков подчистую. За столом остается только один противник — арабский шейх. Он по-прежнему сонно перебирает четки, а играет слуга в красной феске, который стоит за жирной спиной босса. До этого шейх скучал, а сейчас ему чуть-чуть интересно — как долго будет фартить? Черные четки ползут сквозь вялые пальцы в перстнях. Слуга берет карты. Он взмок от пота. У меня снова 9! Получай, гондон! Затем следует блистательный ряд. По толпе зевак у стола проходит суеверный трепет:

9, 8, 9, 9, 9, 9, 9, 8, 9, 7!

Я продолжаю выигрывать, но чую нутром, что удача моя начинает опасно мелеть. Первый раз в глаза сверкнуло семеркой! А это сигнал — берегись, матрешка.

Из толпы позади кресла меня то и дело дергают за бретельку вечернего платья! Можно сыграть с вами, мадемуазель? В ответ я только пожимаю плечами, я не понимаю, чего они хотят, не знаю, разрешено ли такое правилами и как это делается: пардон, месье, пардон, мадам…

«Прекратите!» — уже открыто через стол кричит мне в лицо старуха в диадеме. Она даже протрезвела. Я понимаю ее ужас при виде такой чертовской удачи, но как остановить игру?

«Хватит, малышка», — шепчет сосед слева, щекотнув ухо усами.

Только мой котяра-противник сохраняет спокойствие халвы. Шейх слишком богат, чтобы мрачнеть из-за проигрыша. Нефтяная струя четок ползет и ползет сквозь пальцы. Слуга просит принести бутылку воды и жадно пьет «Виши» большими кусками паники. Шейх запросто отрубит ему пару пальцев на злой руке.

«Делайте игру, господа!» — снова и снова произносит крупье, пытаясь сохранить невозмутимость. Но я вижу: он потрясен моим счастьем в баккара. Спасибо Коту в сапогах…

Мне продолжает фартить, но взмахи смертельной косы все ближе.

9, 9, 8, 7, 7, 7…

Еще чуть-чуть — и моя голова покатится с плеч удачи. Как остановиться?! Господи! Кто-то сзади горячо целует мою шею. Я вскрикиваю, словно меня укусили зубами. Это Марс. Его лицо горит азартом зеваки. Потом я узнала, что он все время следил за мной и никуда не уходил из казино. «Марс, наконец-то как перестать играть?!» — «Скажи „пас“».

«Пас», — повторяю я, как попугай. Крупье потрясенно кивает: «пас». Шейх обмахивается веером — «пас». Бай-бай, баррель!

В изнеможении встаю из-за стола. Аплодисменты публики. Меня пошатывает, хорошо что Марс держит меня за талию, иначе я рухну на пол.

Я выиграла 29 раз подряд. Мой выигрыш составил два миллиона 499 тысяч 965 франков. По тогдашнему курсу это ровно полмиллиона долларов без семи франков. Это был последний зазор фортуны перед пропастью рока.

Казино выделяет охрану, чтобы довезти нас до банка.

Только в машине я вспомнила, что не дала на чай крупье и служащим, которые меняют купюры на фишки, — плохая примета! — и Марс вернулся обратно. Причем принято давать на чай фишками, деньги дают те, кто продулся. Марс застает моего крупье в слезах и щедро латает оплошность деньгами. Крупье признается, что никогда за его столом так не выигрывали, и посылает мне мраморную подставку для карт — на счастье.

Забегая вперед, скажу, что мне хватило ума положить выигрыш в «Дойче-банк». В роковые дни деньги меня просто спасли.

«А теперь купаться!» — заявила я мужу, снимая туфли прямо в машине, когда мы остались одни. А Марс в ответ устраивает мне форменный допрос: «Как тебе это удалось? Что ты сделала?» Его трясло от панического напора, он впервые просек, что я могу не зависеть от его деньжищ, что я сильнее его… «Вспомни детали выигрыша! Это очень важно, Лиза!»

Но не могла же я ему сказать правду, что просто ткнула наугад пальцем в свой талисман, в детскую книжку, которую таскаю за собой с детсадовских лет? Он бы поднял меня на смех! А я бы лишилась покровительства ангела-хранителя. Рок не прощает за длинный язык и болтовню. Эта книжка с пятью сказками Шарля Перро — мой пятый инстинкт. Инстинкт защиты.

Под колесами машины заскрипела пляжная галька. Мы тихо подкатили к черной стене ночного моря в лунных прожилках, прямо к кромке прибоя. Я плавала, наверное, часа два. Обожаю море. Плаваю, как рыба. Марс включил свет автомобильных фар, чтобы я не сбилась с курса. Сам он пловец неважнецкий, но наслаждается моим видом в воде. Я обвязала шею люминесцентным шнуром, какие продают в Монте-Карло на каждом шагу, чтобы муж видел в темноте на плаву мой яркий молочный кружок жизни. Море обнимало обнаженное тело с той же истовой нежностью, с какой я в детдоме обнимала любимую книжку во сне. Ведь она заменяла мне куклу.

Раскат грома вывел меня из транса.

Дура! Чего ты ждешь? Беги!

Я вскочила с постели. Бутылка шампанского выпита до капли. За окном громыхает откосами молний ночная гроза. На часах — полночь. Раскаты грома все сильнее и ближе. Молнии льют на лесной горизонт ручьями бенгальского огня. Я впопыхах бросаю в рюкзачок самое необходимое: документы, зубную щетку, нижнюю рубашку, пластиковый парус «Визы» и «Америкен-экспресс». Не забудь два проклятых листочка! Я возвращаю их в сумочку. Читать снова некогда, а сумочку прячу на дно рюкзака. Там все мои наивные сокровища, пожалуй, только револьвер лучше пристроить в карман джинсовой куртки. Всполохи грозы заливают мое бегство кипятком мокрого света. Гуд бай, май лав, гуд бай! Я настолько взвинчена разоблачением мерзких марсовых тайн, что не испытываю к мужу ничего, кроме голой электрической ненависти.

Я шаровая молния, раздолбай!

Что делать дальше?

Ах да! Я не посоветовалась с книжкой. Вновь достаю заступницу, целую обложку и лечу крылатым пальцем за помощью. Бац! Читаю место, куда угодила перстом рока: «Лента. Пестрая лента! — прошептал Холмс».

Ничего не понимаю. Откуда в книжке сказок матушки Гусыни Шарля Перро взялся английский сыщик? Смотрю и вспоминаю — дуреха, ты попала на страничку, которой сама когда-то, еще в детдоме, подклеила картинку с обратной стороны. С лицевой стороны рисунок, где бедная Красная Шапочка лежит в постели с обманщиком — волком в бабушкином чепце, с другой — вот эта страница, выдранная мной наугад из другой книги. Под руку угодил Конан Дойль.

И все же как понимать гадание?

Читаю весь наклеенный лоскуток, заплатку на книжкиной ране:

«Необычайное зрелище представилось нашим взорам. На столе стоял потайной фонарь, бросая яркий луч света на железный несгораемый шкаф, дверца которого была полураскрыта. У стола на соломенном стуле сидел доктор Гримсби Ройлотт в длинном сером халате, из-под которого виднелись голые лодыжки. Ноги его были в красных турецких туфлях без задников. На коленях лежала та самая плеть, которую мы еще днем заметили в комнате. Он сидел, задрав подбородок кверху, неподвижно устремив глаза в потолок; во взоре застыло страшное, угрюмое выражение. Вокруг его головы обвилась какая-то необыкновенная, желтая с коричневыми крапинками лента. При нашем появлении доктор не шевельнулся и не издал ни звука.

— Лента! Пестрая лента! — прошептал Холмс.

Я сделал шаг вперед. В то же мгновение странный головной убор зашевелился и из волос доктора Ройлотта поднялась граненая головка ужасной змеи.

— Болотная гадюка! — вскричал Холмс. — Самая смертоносная индийская змея! Он умер через десять секунд после укуса. „Поднимающий меч от меча и погибнет“».

На этой строчке обрывок чужого текста заканчивался.

Как это все понимать? Второй раз спрашивать нельзя, я хорошо изучила характер своей феи.

Меч! У Марса есть коллекция старого оружия!

Я бегом примчалась в комнату Марса, где он хранил свое собрание в стеклянных шкафах, вытащила из ножен тяжелый римский меч легионера и раскрошила все стекла в пяти шкафах. Получай, гад! А потом раскроила пару щитов, один арбалет, а напоследок всадила меч в портрет Марса: готовься к смерти, подонок! Ах, как на руку пришлась мне ночная гроза. Гром за окнами бацал с такой силой, что никто не слышал адский погром, который я учинила. Распоротый двойник с рукоятью в башке смотрел на меня с бессильной ненавистью.

До сих пор стыдно перед невинными вещами. Зачем я раскокала бедное стекло? К чему покалечила редкие предметы? Не думаю, чтобы моя книжка хотела именно этого. Просто Марс заразил меня собственной низостью. И я низкими чувствами платила низкому сердцу.

Что дальше? Как уйти от охраны, которая держит в кольце дом и окрестности?.. Выехать из гаража на «Форде» невозможно, машину тут же заметят и меня схватят. Уверена, Марс давно объяснил своей шайке, что я пленница. Можно прокрасться в конюшню, но Волчок боится грозы. Кроме того, потом лошадь придется бросить одну, в лесу, у шоссе на Москву. Нет-нет, а что если будет пальба? И его ранят? Остается один выход — топать пешком.

Умница, правильное решение, и гроза тут же вырубила свет во всем доме. Без света охрана мигом ослепла, и мне удалось ускользнуть через водосток под домом и выплыть в пруды. Там я чуть не погибла у запорной решетки, но мне повезло: я смогла справиться с замком. Свободна!

Затем два часа кошмарного перехода через лес под ливнем. Я шла по глинистой тропке, падала задницей в грязь, спотыкалась о корни. Заблудилась. Пару раз карабкалась вверх по скользкой коре на макушку деревьев, чтобы увидеть огни машин на шоссе. Слава богу, гнев неба пошел на убыль, и я разглядела дорогу. Выбралась на проселочный тракт. Как смогла, привела в порядок одежду и на рассвете вышла наконец на шоссе до Москвы. Шофер попутного самосвала подкинул до кольцевой автодороги вокруг столицы. Оттуда я, уже на такси, добралась до Ленинградского вокзала, забрала через банкомат деньги и взяла билет на вечерний поезд до Петербурга. Мелькнула шальная мысль позвонить наконец тетушке, но я ее тут же отвергла. Мои подозрения против Магды остались в силе. Весь день отсиживалась в барах и ресторанах. На перроне опасностей не заметила. Утром уже была в Питере.

И вдруг судьба начала резкий тормоз.

В Питере я сразу попыталась вылететь рейсом «Люфтганзы» в Берлин, но соблюдала величайшую осторожность. Марс однажды мне шутя пригрозил, что если я вздумаю сбежать за кордон с любовником, он достанет меня из-под земли, и добавил, что у него есть оплаченный выход на компьютер пограничной таможни. Я приехала раньше срока и путем анализа вычислила пару постоянных рыл у стойки, где шла регистрация на Берлин. Как быть? Я нарочно теряю билет, который иностранцы заботливо передают контролерам, мое имя объявляют по матюгальнику, и вот оно! Пара харь оживляется и начинает рыть глазами в толпе пассажиров, да и таможня слегка напряглась. Полный облом! Я еле унесла ноги. Марс выполнил угрозу, и мое имя попало в русский компьютер. Легально уйти из страны мне уже не удастся. Обратиться в посольство? Да вы смеетесь, я была уверена, что мой португальский паспорт получен незаконным путем. Доставать поддельные корочки? Но это прямой выход на мафию, где все повязаны друг с другом и у Марса полно козырей.

Словом, всю зиму я тайно провела в Питере, где снимала для отвода глаз сразу две квартиры. Заветную сумочку хранила в сейфе частного банка на Лиговке… Я ждала наступления весны. Бродила у меня в голове одна сумасшедшая идея.

Но я опять сильно унеслась вперед.

Пора наконец прочесть долгожданное письмо, которое столько лет пряталось за подкладкой заветной сумочки, пока его не нашла чужая рука!

«Дорогая крестная!

Здравствуй, моя ненаглядная лягушка, я рискнул позвонить в Москву из Рабата, и ты уже знаешь, в какой переплет я попал. Возможно, наш разговор писали, но пойми, у меня не было другого выхода. Все равно никто не знает, что я жив, а если меня все же однажды прикончат, прости за все неприятности, которые я тебе причинил. Целую твои зеленые лапки. Проехали.

Надеюсь, ты лучше воспитаешь мою дочь, чем я. Или мои надутые индюки. Для них я давно умер. Умоляю, крестная! Не доверяй им ни полслова: тебя сдадут с потрохами к завтраку. Знай, я положил крупную сумму на твое имя. Где и как, тебе скажет Антонин. Он же передаст банковскую карту и реквизиты. Надеюсь, этих денег тебе и Лизочке хватит до ее совершеннолетия. А там, я уверен, правда откроется и она вернет себе настоящее имя и состояние. Прости, милая поцелуйная крестная, что ставлю под удар твою жизнь. Прости глупого лягушонка! Но я должен ее спасти, свою девочку. Жена прикончит ее при первой возможности. О, ты не знаешь эту тварь. Когда Лизок подрастет, скажи ей, что ее настоящее имя — Лиза фон Хаузер, что ее дедушка — Артур Август фон Хаузер, а мать — Аннелиз Розмарин, что Розмарин — ее артистический псевдоним. Скажи ей, что Аннелиз похоронена в семейном склепе в Сен-Рафаэле. Впрочем, эврика! Я сам черкну ей пару слов с того света.

Милая крошка, мой дорогой и любимый Лизок. Я пишу тебе это письмо и смотрю на тебя, как ты сладко спишь на заднем сиденье в машине. На губах блестит сладкая слюнка. Верх машины поднят, чтобы тебя не жгло солнышко. Оно тут очень жаркое. Боже мой, ты уже выросла и стала красавицей. И все без меня! Увы, твой папулик оказался большим дураком. После гибели твоей мамочки он, желая сохранить твои права на наследство, при сопротивлении родителей Аннелиз женился на ее незаконной сестре Роз. Чудовище стало твоей мачехой и склонилось над твоей колыбелькой, трогая нежные ушки кровавой рукой и капая слюной на животик. Я не сразу раскусил эту гадину. Твой глупец-лягушонок думал, что он станет твоим законным опекуном до совершеннолетия. Ведь ты единственная прямая наследница огромного состояния Хаузеров, будь оно проклято! Но когда эта змея с душой крокодила родила свое отродье, уверяя, что она моя дочь, и назвала ее, как и тебя, Лизой, я понял, что ты обречена, а я круглый дурак. Мачеха решила подменить в колыбели сладкую Дюймовочку своей маленькой каракатицей… Вот такой кошмар! Жить теткой при родной дочери и стеречь пауком капитал семьи. Сплошной обман с головы до ног, и все проклятые деньги!

Но я решил бороться за твою невинную жизнь. Я обманул свинью в парике. Я вошел с ней в сговор. Я как бы согласился с женой и твоей мачехой на твое устранение. На смерть твою согласился! На укол в попку! Ведь она держит меня за горло моим прошлым. Я пошел на это только для того, чтобы собрать на Роз компрометирующие документы.

Знай, Лизок, они спрятаны в родовом шале фон Хаузеров, под Лозанной, в местечке Флумс. Вспомни свою любимую сказку! Ту, которую я столько раз читал на ночь моей крошке и всегда рассказывал хороший конец, а не так, как написано. Как ты просила. Я не могу писать понятней, слишком многое стоит на кону. Но ты вырастешь и поймешь, о чем речь. Ты вспомнишь, ты дернешь за веревочку в нужном месте. На всякий случай пишу имя моего адвоката — господин метр Жан-Жак Нюитте. В его картотеке клиентов на моей карточке записано твое имя. Это очень известная фирма в Лозанне. Ему хорошо заплачено. Там записаны все твои метки, все твои родинки и пятнышки, а с твоих пальчиков сняты малюсенькие отпечатки. С возрастом рисунок папиллярных линий не меняется. В этом паршивом мире есть хотя бы одно постоянство! В кейсе вполне достаточно бумаг и пленок с болтовней гадины для швейцарской судебной палаты по восстановлению твоих прав на наследство.

И никогда ничего не бойся!

Да, я вижу, ты нисколечко и не боишься. Ты сладко спишь. Спишь так тихо, что мне надо наклониться и поцеловать твою пухлую щечку, чтобы услышать дыхание. Прощай и не суди меня строго. Твой лягушонок получил по заслугам, ведь он так хотел вырасти, чтобы стать большой жабой. Целую крепко мою спящую красавицу в ушко. Хороших снов. Дай бог, ты уйдешь от погони.

Крестная, я увез Лизу из Хаммахета. Мы уже на причале. Я пишу письмо, сидя на подножке машины и положив на колено блокнот. Прости за мой почерк шпиона. Будешь разбирать с лупой. Катер уже на подходе. Я вижу на борту Антонина. Он машет мне шляпой. Я заплатил сумасшедшие деньги, и он увезет Лизу домой, в твои крепкие зеленые лапки. В России мою девочку гадина никогда не найдет! Целую. Поклон адмиралу на пенсии.

Ква-ква!

Эль-Аранш, 12 июля, 1967».

Вот такое письмо.

Я читала и обливалась слезами.

Что же стало ясно?

Отец писал его своей крестной, тетушке Магдалине. И та лгала мне, когда говорила о гибели матери и отца вдвоем на прогулочной яхте во время шторма. Когда моей мамочки не стало, отец был еще жив. Тетка скрыла от меня эту правду. Почему? Не знаю. Наверное, ее тоже купили с потрохами. Ведь, судя по тому, что письмо пряталось за подкладкой в сумочке Фелицаты, моя лжеслужанка прекрасно знала, кто я такая и кто и зачем ищет моей смерти. Возможно, и она, и тетка вели двойную игру против мачехи и берегли послание отца на всякий случай, для шантажа. Ведь письмо размножили. Я разглядела. В руках у меня ксерокопия, а не оригинал.

Что еще?

Моя мамочка похоронена в Сен-Рафаэле.

Моего отца нет в живых.

Мое место занято другой. Эта маленькая жаба, дочь моего отца и моей мачехи, — моя единокровная сестра. И пусть отец не хотел этому верить, я чую правду: наш лягушонок согрешил с жабой.

Я — Лиза фон Хаузер. Наследница по прямой линии. У меня все права, которые я должна вернуть. Так хотел отец. Так хочу я.

Меня с колыбели преследует мачеха. Как бедную Золушку. Что ж, сука, я жива! И я ничего не боюсь! Я вернусь в родной дом и отомщу! Я найду адвоката Нюитте! Я дерну за веревочку-змею, и твоя волчья пасть отвалится, мадам Роз…

Я отмыла руки от сырого песка и вернулась в дом, где прожила всю раннюю весну, — попрощаться с хозяйкой: пора уплывать!

Уже вечером я приехала на старый маяк и стала ждать Юкко. Идеальное место для тайного бегства — романтическая башня с круглой комнатой наверху — бывший маячный фонарь, сплошное стекло на все стороны света, где располагалось нехитрое хозяйство метеостанции. Наверх вела крутая винтовая лестница из железных ступенек. Маяк был построен еще финнами до зимней войны сорокового года.

Глухая пустынная местность у каменного мыса Райволлы. В ней было свое грозное очарование.

Расстелив на дощатом столе старую карту Финского побережья, я старалась запомнить очертания береговой линии, стрелки течений. Зловещая багровая полоса русско-финской границы пугала, как пропасть преисподней, где всегда горит жаркое пламя. От старого маяка до границы — я измерила линейкой — было примерно девять километров. Мой ноготь чертил по синеве линию заплыва и, оробев от смелости, упирался в уютное рыльце мягкого финского берега в дальних окрестностях городка Фредриксхема, откуда шла дорога на Хамину и далее, железной дорогой, на Хельсинки.

Но пора все же признаться в том, что я задумала.

Так вот! К тому времени в моей голове окончательно сложился план дальнейшего действия. Только не смейтесь, я решила пересечь границу вплавь. Ведь плаваю я гениально. Кроме того, я еще раз пыталась пройти сквозь игольное ушко, уже на автомобиле, через границу в Финляндию, и опять еле унесла ноги. Рассказывать долго и неинтересно. Словом, я выяснила, что имя Лизы Розмарин действительно внесено в пограничный компьютер: задержать при попытке выехать за рубеж! Марс исполнил угрозу.

Если плыть по широкой дуге от мыса Райволла до финского берега, то выйдет около тридцати километров. Мужчины-марафонцы проплывают двадцать пять километров за пять-шесть часов, но мне не нужна скорость, я вполне могу проплыть это расстояние за время, в три раза большее. Примерно за двенадцать часов. Конечно, это полная безнадега, ад! Но у меня нет другого выхода.

Но как продержаться в воде не меньше половины суток? А то и больше? Нужно обязательно, хотя бы раз, выбраться на берег и передохнуть, ведь плыть придется так, чтобы видеть береговой край и не уйти далеко в открытое море… а берег — это сплошная граница, собаки, заставы, наряды, патруль, прожекторы и прочий фашизм. Но главное — вода! Даже в самый разгар лета — в июле — балтийская вода у берега едва прогревается до 17–18 градусов по Цельсию. Ты замерзнешь живьем, дура!

Значит, нужен гидрокостюм. Современный эластичный, с автономным подогревом на батарейках. Плюс компас, плыть придется ночью, водонепроницаемые часы, очки для плавания и наконец — ласты. Без ласт такой марафонский заплыв просто нереален… а еще нужна хорошая погода и удача. Фарт нужен!

И судьба пришла мне на помощь в виде милого силача-спасателя Юкко, который днем одиноко мотался на катере вдоль пустых еще пляжей, а по ночам сторожил городской бассейн, где я часами тренировала свое тело на водной дорожке и в зале тренажа за сумасшедшие бабки. Готовилась к заплыву. В день я старалась проплывать не меньше пяти километров и вылезала на бортик русалкой, только отмотав километрину. Юкко знал толк в плавании. Его восхищал и мой баттерфляй, и длинный кроль, и дельфин, а особенно — вольный стиль.

И я доверилась добродушному титану. Плюс десять тысяч зеленых из рук в руки за помощь… А если б не мой баснословный выигрыш в баккара?!

А Юкко доверился мне и отвез на спасательную станцию, где в полутемной комнате для лодок показал то, что достал. Уйя! Это был классный костюм для диверсантов-подводников, только без акваланга. Особенно мне понравились ножны, в которых к правой ноге пристегивался кортик. Я внимательно осмотрела резину — нет ли где на коже русалки порезов? Мой спаситель по-мальчишески гордо демонстрировал ручной компас, слитый с часами, непроницаемыми для воды; узкий карманчик с иглой — ее нужно вколоть в икру, если схватит судорога; пояс-патронташ с капсулами питьевой воды: пластмассовый кончик легко открывался зубами — и пей! И наконец ласты, литые, гибкие, с высокой горловиной, чтобы не сдернула волна. Словом, класс!

Но я слишком отстала в своем рассказе от жизни.

Где же Юкко? День явно шел к вечеру, а его все еще нет.

И тут — бац! Я зацепила локтем за гвоздь в дощатом столе, и ржавая шляпка вытянула из рукава свитерка крученую нитку. Ну вот и подарок судьбы — новенькая дыра… Я насторожилась — что-то слишком давно со мной ничего не случалось. Давно бы пора быть беде.

Я вышла на тесный балкончик, идущий вокруг фонаря, с биноклем в руках, чтобы взглянуть на дорогу; стала шарить мощными окулярами по земле, по кустам, нашарила делениями проселочный путь к маяку и… и вместо желанного велосипедиста Юкко вдруг увидела волка!

Зверь вышел из зеленого елового леска у обочины грунтовой дороги и смотрел в сторону маяка, задрав остроухую голову. Конечно, он не мог видеть меня с такого дальнего расстояния, и все же, явно что-то почуяв, волчина оскалил пасть, злобно сверкнул глазами и легким прыжком скрылся в орешнике. Только колыхание листвы выдало бег зверя по тайной лесной тропе.

Волк-людоед!

Сердце ушло в пятки, а кровь застыла в моих жилах.

Я совсем забыла про это чудовище.

А ведь уже больше месяца местное TV и пресса ведут панический разговор о крупном степном волке, бежавшем из городского зоопарка. Первой мне рассказала о нем хозяйка Гермина из Вермиоккала. Он перегрыз прутья своей клетки и вместо того, чтобы уйти от людей как можно дальше, принялся людоедом рыскать в окрестностях Выборга, кромсая несчастные жертвы. Сначала загрыз пожилую женщину на автобусной остановке. Затем напал на трех школьников в пригороде. Их доставили в госпиталь в тяжелейшем состоянии: откушены уши, кисти рук. За месяц на его счету было не меньше пяти-шести убитых, изодранных, задушенных и объеденных человек. А поймать монстра до сих пор не удалось.

Десять минут волчьей рысцы, и он будет у маяка… как быть?!

Начинаю лихорадочно сворачивать карту Финского залива и заталкивать рулон в печку. Ищу спички. Надо уничтожить все следы моего плана. Уплываю сегодня же, как только начнет темнеть. На море ложится штиль.

Когда огонь в тесной печурке стал нехотя, кашляя дымом, пожирать бумагу, я услышала голос Юкко. Он шумно топал по лестнице: «Лиза! Эй! Это я!» Я глянула вниз через стекло фонаря — у входа стоял его велосипед.

Когда он поднялся наверх, я первым делом спросила: «Все ли спокойно?» Я намеренно промолчала о том, что видела только что волка в бинокль. Словно фея толкнула в сердце — молчок! «Порядок», — ответил Юкко.

Сам он велел мне держаться на маячке тихо и настороже: ночью по пляжу проходит пограничный патруль. Я так и делала. Больше того, я и днем старалась лишний раз не брякнуть ложкой, не стукнуть дверью… А тут Юкко словно забыл про осторожность. С грохотом вывалил из рюкзака на стол консервы. Включил на полную мощность свой транзистор. Я сбавила звук, он вернул прежнюю громкость. Бахнул жестянкой пива о крышку холодильника.

Такая пальба звуков на маяке не могла не привлечь слух чуткого зверя, рыскающего в поисках человечины по тишине вечернего берега в молчании хвойного леса.

Сообщник мой быстро захмелел, и взгляд его становился все более наглым и откровенным. Никогда прежде Юкко себя так не держал! Но это не был взгляд мужчины, возбужденного близостью женщины, нет — это был взгляд голодного зверя, который учуял жертву. Порой он быстро-быстро облизывался. В голубых балтийских глазах замелькали красные огоньки.

Его твердые желтые крупные матросские ногти с черной каймой жестко скребли по столешнице, словно когти. Вот оно что! Кончики ушей подрагивали от каждого громкого звука. Ноздри круглились дырами, чуя под кожей теплую кровь. Мой добродушный силач Юкко на глазах — оборотень! — превращался в одержимого злом зверя.

Теперь я знала, чего ждать дальше.

Стрелять? Мой золотой револьвер был при мне и сторожил — собачкой курка — каждый выпад напарника-волколака. Мой Юкко спятил. Полный улет!

Тут он пошел вниз по нужде, демонстративно захлопнув дверь на винтовую лестницу. Ах ты, гад! Он сторожил мой единственный выход.

Заклиная судьбу о помощи, я с мольбой огляделась вокруг и заметила веревочную бухту. Это был крепкий прочный морской линек. Идея! Я смогу сбежать с башни маячка и без винтовой лестницы. Я вытащила тяжелую бухту на круговой балкон и сбросила вниз длиннющую веревку. К нижнему концу ее я предварительно привязала металлический прут для ровности отвеса, чтобы конец не мотало в воздухе, а верхний — закрепила тремя тугими узлами за поручень, выбрав такое место, чтобы узлы было трудно достать зубами и перегрызть.

Я думала не столько о Юкко, сколько о волке.

Зверь где-то рядом! Смотрит из чащи на башенку маяка.

К моей досаде, веревка не доставала до земли. Оставался внушительный зазор чуть ли не в два метра. И все же с той высоты уже можно прыгать, не боясь превратиться в вишневый кисель… я провозилась с узлами, наверное, с полчаса, а Юкко все не возвращался на башню. Где он застрял?

Я осторожно обошла узкий балкончик по кругу. Я и не заметила, как просочилась белая ночь. Она тиха, светла и свежа. Морской залив в вышине заливал подлунную землю чистотой отражений. Море совершенно затихло. Только кое-где идеальное зеркало морщится складками. Нет! Плыть в такой штиль — самоубийство. На глади заметно любое пятнышко, тем более в ярком свете прожектора. И в подтверждение моих страхов с дальнего мыса ударил первый пограничный прожектор. Сначала луч резко ушел в небо, где озарил низкую белую тучку — точь-в-точь седой парик Элтона Джона! А затем столб света упал на воду. Луч гада был настолько ярок, а море так ровно, что я явственно видела, как взлетают с поверхности зеркала напуганные светом чайки.

Но где мой спятивший Юкко?

Я свешиваюсь головой вниз с железных перилец.

Минута, вторая. Наконец я замечаю фигуру человека, который прятался в тени трансформаторной будки. Но бог мой! Юкко был совершенно гол. Встав на четвереньки и задрав голову вверх, он протяжно и тоскливо завыл. Сверлящий звук разбудил округу. Вой поднимался к луне.

Проклятие, он подзывал волка!

И тот не заставил себя ждать.

Волк бесшумно возник из полумрака дюн в конце пляжной дуги и помчался зверским мрачным наметом по полосе сырого песка прямо на воющий голос. Его прыжки были настолько мощны, что я почувствовала слабое дрожание старой башни. Вмятины от лап на темном песке были так глубоки, что в следах сразу заблестела вода. Лунная шерсть отливала сталью. Юкко оглянулся на скрип набегающих лап, на хрип дыхания зверя обернулся и в ужасе вскрикнул. И разом встал с четверенек на ноги. В оборотне очнулся от чар крови живой человек. И человек этот не мог шевельнуть и пальцем от страха. Он остался открыто стоять, демонстрируя зверю несчастный фаллос, возбужденный гипнозом полной луны полнолуния. И, глухо рыкнув, волк с налету вырвал причинное место. Юкко даже не вскрикнул, не мог раздвинуть зубы от слепки, только алый ручей хлынул по мраморным чреслам. После чего человек упал на спину. И опять не издал ни звука. Только руки на ране, тиская пальцами вьюнки крови, говорили, что он еще жив.

Отрыгнув, волк спокойно поднял морду вверх — он знал, где я прячусь. Его взгляд устремился почти отвесно вверх, на высоту двадцати метров устремился! Я даже не успела отпрянуть от бортика! Наши взгляды встретились. Мамочка! Никогда я не видела глаза, наполненные такой нечеловеческой злобой. Волчьи глаза вспыхнули обручальными кольцами. Шерсть дыбом встала на холке. Поджав уши, людоед неистово зарычал и, не сводя с меня глаз, подвывая от возбуждения, злобно играя шерстью на холке, скалясь пастью, еще мокрой от крови Юкко, затрусил с задранной головой прямо к двери, ведущей внутрь маяка. И как нарочно, она осталась раскрытой нараспашку. Полный облом!

И вот я слышу его тяжкие скачки вверх по круговой металлической лестнице. Башня сразу тревожно загудела всеми поджилками. Мамочка! Я перекинулась через перильца и, страхуя кроссовками скольжение вниз, обжигаясь голыми руками, полетела к земле вдоль длиннющей горячей веревки. Такое под силу только акробату! С двадцати метров! Но я и есть акробатка! Катя Куку. От моего веса веревка стала вращаться, описывая широкий круг в воздухе. Земля приближалась. Я была уверена, что волк бежит вверх по винтовой лестнице, что я успею спрыгнуть и захлопнуть железную дверь маяка на засов, что… как вдруг зверь выскочил из двери и кинулся к концу веревки.

Он точно был одержим дьяволом!

И все же если б его ярость была не так горяча, если бы он по-умному выждал в засаде тот роковой плюх, когда б я свалилась на землю, то жертва была бы обречена. Но судьба хранила Красную Шапочку. Увидев волка, я успела вцепиться в веревку в самом кончике спуска. Как мне повезло, что она не доставала до земли! Два метра высоты до моих пяток. А какой удачей стал тот поперечный стальной прут, который я привязала флотским узлом для тяжести и отвеса! Ведь теперь я смогла упереться в него подошвами и повиснуть над смертью, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник, и вдобавок вращаясь вокруг оси то в одну, то в другую сторону. Если бы не стальная опора, я бы не смогла висеть на руках столь долго, чтобы не угодить наконец в кошмарную пасть.

Волк сначала пытался допрыгнуть с земли до моих ног. Вцепиться зубами в икру и сорвать человека на землю. Первый прыжок! Второй! Особенно высок был его третий подскок. Мамочка! Зубы лязгнули, не достав буквально глотка. У меня до сих пор стоит в ушах тот клац адского капкана, словно хлопок дверцы машины о бортик бордюра… четвертый прыжок был ниже, а последний еще ниже. Зверь понял всю тщетность попыток и взвыл, кружась подо мной. Он был буквально в человечьем приступе бессильной ярости.

Револьвер был, конечно, при мне. Но стрелять при таком вращении в цель — полная безнадега. И, кроме того, невозможно выпустить веревку правой рукой — я постоянно регулирую двумя жимками тяжесть тела на опору своих ног, иначе прут выскользнет из узла.

«Мамочка, только не порвись!» — умоляла я веревку, которая отчаянно скрипела в вышине на ржавых перилах.

Внезапно оборвав вой, волк насторожил уши и посмотрел в ночную лунную даль, втягивая ноздрями морской воздух. От вращения у меня уже кружилась голова, а тошнотворный запах крови на волчьей морде и дух псины от шерсти вызывали приступ тошноты. Меня мутило от отвращения. Зверь что-то почуял. Досадно рыкнул и, сгорбившись, побежал к собственным следам на песке. Побежал и исчез.

И вот я тоже слышу далекий лай собак, скрип гальки под сапогами солдат, замечаю огоньки фонарей. Пограничный патруль! Прыгаю вниз.

Моим убежищем на остаток ночи, утро и весь следующий день стал ангар для лодок — щель между катером и металлической сеткой стены. Я завернулась в матросский брезент.

Если бы не волчьи следы, овчарки, конечно, легко учуяли бы человека, но, унюхав зверя, они заскулили, заметались на поводках, подняли лай.

Увидев кровавое тело, патруль поднял тревогу. В небо взлетела ракета. Молоденький лейтенант, матерясь, метался по окровавленному пятачку земли, ругая солдат и вызывая подмогу по ручной радиостанции. Вскоре подъехал военный газик и увез бедного Юкко, Зачем я тронула несчастной рукой твою судьбу?.. Собаки утащили патруль по волчьим следам вдоль пляжа. Вся кошмарная канитель стихла только к рассвету. До полудня у маяка оставался временный пост, но затем и его сняли… Только к вечеру я решилась выползти из убежища.

Пора! На море не прежний штиль, а легкий бриз, как раз то, что надо: волновая рябь скроет меня от прожекторов.

Последние сборы. Вытаскиваю из ангара резиновую лодку, которую бедный Юкко еще вчера накачал и на которой мне нужно будет отплыть от берега как можно дальше, а только затем начинать свой марафонский заплыв. Спускаю на воду неуклюжую черепаху. Смешно читать белые буквы на резиновой колбасе: «Посейдон». Эта калоша носит гордое имя бога античных морей и океанов. Погрузив гидрокостюм, в последний раз проверяю то, что забираю с собой, с чем никогда не расстанусь: спасительная книжка сказок Перро примотана скотчем к животу, внутри спрятано письмо отца к тетке, паспорт, кредитные карты… флакончик духов — хрустальное сердечко в парчовом мешочке — вложен в потайной карман гидрокостюма, если суждено утонуть, я пойду на дно вместе с духами моей мамочки. Туда же втискиваю круглую пудреницу с курчавой головой женщины на крышке и с круглым зеркальцем внутри… а вот с сумочкой Фелицаты придется расстаться — я утоплю ее вместе с резиновой лодкой. На случай укладываю внутрь увесистый камень, чтобы она вернее тонула. На поверхности воды ни один глаз не должен увидеть следы человека… Проверяю гильзы с пресной водой. Ласты! Включаю батарейки — греют! Игла против судорог! Все на месте.

Съедаю через силу сразу две плитки шоколада.

Солнечный шар вот-вот коснется линии горизонта.

Море объято закатной дымкой.

Чайки тусуются в воздухе снежной гурьбой.

Раздеваюсь донага. Сердце издает роковой перестук. Я знаю, кто следит сейчас за моим переодеванием. Смотри, смотри, сволочь, на мои красивые сиськи и донце, расшитое золотым узором рыжей парчи! Влезаю в грубое шерстяное трико, которое надевается под гидрокостюм… нечто вроде тесных колючих кальсон-колготок в обтяжку, моряцкие лосины. Все! Снимаю пистолет с предохранителя и делаю угрожающий жест в сторону дюн: пуля ждет тебя, ушастое рыло!

Волк выскочил из дальних кустов ивняка и кинулся к воде. Нас отделяло приличное расстояние, и зверь мчался изо всех сил, стремительно пересекая по диагонали широкий плоский берег. Но на этот раз он не смог быть внезапным. Красная Шапочка не легла в постель бабушки! Сложив весла на расстоянии примерно ста метров от берега, я легла на мягкое дно и, вскинув руку с оружием, приготовилась к стрельбе в упор.

Волк явственно видел, что я держу его под прицелом, я чувствовала, он понимает, что такое свинцовая пуля, и все же со всего размашистого разбега вбежал с брызгами в воду и рыча поплыл в мою сторону.

Море в этом месте подходило к берегу с порядочной глубиной, и мой глаз явственно различал скат из ракушечника с лохмами подводного мха, обломками мидий и бликами мелкой рыбешки. Волк плыл, уверенно и мощно работая лапами. В приступе ярости я уже не раз хотела нажать на пусковой крючок, но решила стрелять наверняка. И вот уже огромная лобастая голова зверя в двадцати метрах, в пятнадцати, в десяти… уже хорошо видны прижатые уши с белесой шерстью внутри ушных раковин, широкий шерстистый лоб волка, два белесых пятна над глазами. Наши взгляды встречаются снова. Я уже чувствую муторный дух псины над соленой водой. Вижу, как чистая вода начинает ржаветь от смытой из волчьего меха человеческой крови.

Внезапно я понимаю — это не волк, это волчица.

Выстрел!

В голове зверя, прямо промеж глаз, брызнул из шерсти кровеносный фонтанчик. И принялся извиваться хвостом дождевого червя в смертельной дырке. Пьяный червяк жиреет на глазах. Вот его струя уже хлещет по желтым глазищам. Обручальные кольца забрызганы красным пометом смерти. Зверь дрогнул и погрузился с головой в воду.

Только тут я наконец разревелась.

Через час ритмичной гребли, стараясь не тратить особых усилий, я порядком отплыла от берега, чтобы луч прожектора доставал меня уже на излете своей яркости. Вокруг меня сгрудились ветхие, ненадежные сумерки балтийской ночи. Дальше темней не будет, наоборот — полночная луна наберет блеска и разбавит натиск света.

Пора! Я влезаю в гидрокостюм и застегиваю молнию.

И вот я теряю всякое чувство воды и воздуха. Теперь я только плавучий снаряд: торпеда-Золушка, Красная Шапочка в резиновой шапочке. Перевалившись за бортик надувной лодки, я достаю из ножен кортик и протыкаю тугую оболочку. Воздух вырывается из раны со звуком «пассс…» — тем самым словом, с каким игрок выходит из игры.

Пассссссссс…

Прости, Посейдон, оставлять лодку на плаву никак нельзя — разом поднимут тревогу. Вместе с тушей бога морей на дно идет и черная сумочка из крокодиловой кожи… ничего, я куплю себе такую же, с укороченной ручкой, с золотой змейкой-застежкой.

Я поплыла вперед! Тут же впереди по курсу вспыхнул первый прожектор береговой охраны. Луч взлетал ослепительным мечом и, плашмя упав на море, стал неумолимо приближаться в мою темноту. Мамочка! Вдруг стало светло, словно ярким днем на пляже. Волны ошпарило солнцем прожектора. Как он близко! Какой натиск зла! Только не дрейфить! Не шевелись! Сейчас он уйдет… ужас полудня длился пару секунд, которые показались мне вечностью, луч помчал в сторону.

Я целую необъятную кромешную тушу Балтики в соленые губы мрака. Я — рыба. Я плыву на запад. Море — мой дом.

Всего прожекторов было шесть.

Они шли вдоль пограничного берега довольно тесным напором, и все же пауза темноты длилась порой минут двадцать. И я сразу резко устремлялась вперед, стараясь проплыть как можно дольше, прежде чем новый луч начнет злобно рыскать по воде в поисках цели. Я плыву свободно, чаще вольным стилем, иногда на спине — словом, без всякой системы, чтобы не закрепощать одни и те же мышцы. И главное — плыть как бы в свое удовольствие, легко, играючи, в кайф, и не думать о той бездне, что под ногами.

Ласты толчками рыбьего хвоста посылают мое тело вперед.

Часы зеленеют на руке парой стрелок.

Ночь тиха и светла. Небесный купол усыпан свежим блеском снежных алмазов. И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для освещения земли и отделения дня от ночи, и для знамений. Звезды ясно висят над лунной жижей чернильной воды, как снегопад, остановленный взмахом феи. Как малы две дырочки в носу и мой рот по сравнению с Балтикой! Хватит одной пригоршни, чтобы залить уголек моей жизни. О глубине стараюсь не думать.

Я все чаще лежу на воде, чтобы восстановить силы. После трех ночи рассвет все решительней стал открывать глаза над горизонтом. Луна потеряла прежний золотой блеск и превратилась в кружок посеребренного золота. Я чувствую, как по морю начинает пробегать первая мускулистая дрожь, нечто вроде гусиной кожи по телу купальщицы. Судя по часам, я подплывала к самой границе, где плыть очень опасно. Тьма так ослабела, что меня можно заметить просто с борта погранкатера… значит, пора сворачивать и плыть к берегу. Но я боюсь. Правда, я не одна, со мной на животе — примотанная скотчем заветная книга знамений. И вчера она ясно ответила мне.

Советуясь, как плыть, я угодила пальцем не в текст, а в рисунок к сказке про Золушку. А переспрашивать ничего нельзя! Смотри внимательно, во все глаза! Палец уперся в картинку Доре, может быть, помните — там, где волшебница, крестная Золушки, чистит большую тыкву ножом… Золушка держит в руках свечу. Неяркое сияние охватывает таинственную кухню в доме феи. На полках — целебные коренья. Под потолком — клетка с пичугой. Большущая тыква лежит на полу, над ней — добрая старуха в чепце и круглых колесах на металлической дужке, какие носил Джон Леннон. В руке волшебницы — широкий плоский, сияющий светом нож, которым она свежует тыквенное нутро. Еще пара минут, и фея превратит полую тыкву в золотую карету для милой любимицы, чтобы Золушка могла поехать, как подобает принцессе, на бал в королевский дворец вслед за гадкими сестрами.

Так вот, мой указательный палец угодил точнехонько в лезвие ножа в руке у старухи. Первое чувство — испуг… Но ведь нож держит добрая сила, он помогает бедняжке, а значит, и мне он не враг. Вглядываюсь дальше и внезапно замечаю то, что никогда б не заметила при других обстоятельствах. Сколько часов я провела над картой балтийского побережья! Я натерла глаза до дыр, изучая берег… так вот, край, нарисованной в книге тыквы, был изрезан ножом точно так же, как была изрезана морем береговая линия Финского залива в районе границы! Надо же! Вот залив, откуда я собираюсь в сумасшедший заплыв. А это очертания мыса Райволла, где торчит над землей мой старый маяк… идущий следом язык тыквы — тот самый клык земли, на котором, я знаю, установлен первый погранпрожектор. Свеча в руке Золушки — это луна. А сияющий светом волшебный нож феи — это же лунная дорога на море. Смотри, куда ведет тебя через смерть лунная тропка… Она ведет меня прямо туда, где на карте обозначена граница между двумя странами, точнехонько в край берега, куда встречным напором упирается зловещий генеральский лампас красной пограничной полосы.

Значит… значит, — отвечает мне книга, — доплыв до границы, ты должна будешь не плыть по прямой дальше, а повернуть к земле и выйти на берег именно там, где обозначена красным граница между Финляндией и Россией.

Что ж! Я должна подчиниться совету, иначе книга перестанет меня охранять.

Я чувствую рассветную дрожь, которая пробегает по мускулам Балтики.

Над волнами ползет легкая мгла тумана.

Впереди, в сизом молоке, виднеется долгая темная масса. Сердце сжимается от страха: что это?

Мол!

И вот я уже плыву вдоль каменной стены.

Забегая вперед, скажу: мне снова везет, да еще как! Я выбралась не куда-нибудь, а прямо на территорию базы для сторожевых пограничных катеров! То есть на единственный клочок суши у самой границы, который не прочесывают патрули… забилась в случайную щель, проспала благополучно весь день в гидрокостюме, прогретом батарейками, восстановила силы и, как только снова стало смеркаться, опять уплыла в море, огибая последний, шестой прожектор.

Этот гад был особенно ярок и ложился на воду тушей тропического питона. Но я и тут проплыла незамеченной. Я уже начала тихонечко ликовать, как судьба Красной Шапочки показала мне волчий норов.

Финский прожектор ударил не с берега, а с моря!

Я подумала, что впереди причалил к воде катерок и пуляет в мою сторону низким лучом. Но все оказалось гораздо хуже.

Вглядевшись в горизонт, я различила вдали контур неподвижной тучи, прилипшей к волнам. Это остров! А рядом еще одна круча земли размером поменьше. Моя душа обмерла: острова прямо по курсу! Но я не видела на карте никаких таких островов у границы! Они были, но дальше! Препятствие угрожало мне гибелью. Надо было либо огибать их дугой со стороны моря, либо искать проход ближе к берегу… в том и другом случае неизбежны потери силы… либо выходить под покровом ночи на сушу и пешком по прямой шагать к противоположному берегу острова, чтобы плыть дальше, к материку. Полный облом!

И тут же к моей беде слетаются мухи рока.

Именно здесь впервые появилось отчетливое течение. До этой минуты в воде не было никаких мускулов. Сначала течение было слабым, но с каждой минутой оно набирало силу, и, хотя погода на море была по-прежнему нежна и тиха, я почувствовала, что русло подводной реки относит меня в море, на роковой размах Балтики.

И я поплыла прямиком к острову. Поплыла быстро, изо всех сил, пока не убедилась, что хватка течения ослабла и вода снова заснула. Но этот крольный рывок меня совершенно выбил из ритма! За считанные минуты я потеряла напор, и тогда ушла с головой вглубь. Уйя! Дно! Нахлебавшись, встаю спиной к берегу, лицом к набегам прибоя — в ластах нельзя идти прямо, только пятками вперед. Глубина воды чуть ниже пояса. Все вокруг взмылено ответом земли натиску моря. Каждая волна сверкает лужами сливок. Когда волна дошла до колен, я снимаю ласты, чтобы сделать свободный шаг. На циферблате — два часа ночи.

Внезапно я испытываю легкое беспокойство. Мне кажется, что чужие глаза следят за моим рождением из пены. Оглядываюсь и замираю с ластами в руке — на берегу, в свете луны, на галечном языке, прямо напротив, стоит белый остроухий конь и смотрит мне в лицо мрачным взглядом налитых кровью глаз.

Откуда ты взялся, белокипенный красавец?

Я совершенно не боюсь лошадей, я умею с ними дружить, но вид жеребца с молочной гривой внушал страх. «Эй, уходи!» — я машу ластами. Конь зло всхрапнул, куснул сахарными зубами ночной воздух. Он не шутил. Я умею читать подобные позы вызова на поединок.

Нащупав в воде гальку покрупней, запускаю снарядом в лошадь. Я хотела только пугнуть конягу — бросала не целясь, и — черт! Угодила прямехонько в лоб, точно в черную метку на снежной морде с красными глазами злобы. Жеребец захрапел, мотнул мордой от боли и мощно пошел на врага, заходя с галечника в волны и лязгая копытом по камню.

Так конь бросается на соперника из-за кобылы, чтобы загрызть, затоптать насмерть.

Я опрометью кинулась назад в глубину и сразу наглоталась мыльного снега, споткнулась, упала в воду, вскочила, отплевываясь и чуть ли не плача: достал, раздолбай!

Я плачу от злости. Я никак не могу надеть ласты. Стою под напором прибоя на скользком булыжнике, пытаясь удержать равновесие на одной ноге.

Из вороного пятна на лбу жеребца сквозь шерсть вязко сползает к ноздрям кровеносный червяк, таким метким оказался мой слепой бросок гальки. Ну в чем я провинилась перед небом? — вою я про себя. На моей совести всего одна смерть — нечаянная гибель пестрой кукушки, волчина — не в счет, я защищалась, а он нападал. Кроме того, я только ранила зверя, он сам утонул… Почему же мир преследует Красную Шапочку с таким ожесточением погони?

Наконец ласты надеты, и я вновь уплываю на глубину.

Лунный торс жеребца остается позади недвижным изваянием гневного мрамора, по грудь в воде.

Стычка сделала свое дело — из последних сил я плыву вдоль темного островка еще полчаса. Спина взмокла от пота. Соль ест глаза под очками. Вот берег начинает загибаться влево. Душе вновь открывается зябкая панорама Балтики — парение звезд над бесконечной игрой лунных жил в морской жиже. На загривке острова замечаю чашу радара. Уверена — впереди причал. Плыть дальше опасно. Сворачиваю к берегу. Пристегиваю ласты к поясу. Земля! Я ложусь всей спиною на гальку. Закрываю глаза. Пусть меня обнаружат, пусть. Я настолько измотана, что уже сдаюсь. Сердце стучит в груди островком дискотеки, пятнышком барабанного красного света. Три часа ночи. Позади остались полтора суток от точки старта. Примерно четырнадцать часов в воде. А цель все еще впереди… так в забытьи проходит десяток тревожных минут. Подъем, дура! Выпиваю очередной колпачок пресной воды. Жую шматок шоколадки. Какое счастье пить воду! Стоять на двух ногах на земле. Дышать полной грудью. Прилив счастья настолько силен, что вместе с ним возвращаются силы. Мое молодое тело вновь готово к борьбе. Поднявшись от кромки прибоя на каменистый холм, я изучаю местность. Все объято подлунным сном. Финны по ночам предпочитают видеть хорошие сны. Островок как на ладони. Слева виден не только радар, но еще и бетонированная площадка для вертолетов. Бетонный квадрат обведен белыми сигнальными огоньками. Судя по идеальной чистоте, — это Финляндия. На аэродроме чернеет только одна злая оса с винтом на макушке. Рядом салатное здание казармы. В окнах темно. Все погружено в сон, как в чертоге спящей красавицы. Только одно лишь кружение радарного блюдца выдает присутствие человека. На загривке острова — стайка низкорослых сосен, а дальше глаз сладко огибает пологий спуск к противоположному берегу. Полчаса ходу — и берег! Там виден причал с тихим катером, а дальше вновь просторы Большой Балтики. Море до самых звезд! И поставил Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы.

Я шарю глазами по горизонту.

Какая тоска! Ничего похожего на материк, сплошная водная гладь… Черт знает, как далеко я уплыла в сторону.

И вдруг мне мерещится топот! Не раздумывая над чувством страха, что есть силы пускаюсь бежать к рощице сосен. Бежать в комбинезоне очень непросто. Вот он, гад! Белое чудовище с распущенной гривой вылетает из мрака. Жеребец скачет наперерез. Я мчусь изо всех сил. В ужасе мчусь. Спотыкаюсь о камень. Падаю. Мамочка! Вскакиваю. Снова бегу. Стрелять? Но в такой тишине я разбужу весь мир своим выстрелом!

Первой добегаю до дерева и с цирковой ловкостью взбираюсь по стволу до первой развилки. Сосна для меня пустяк, ведь я акробатка. Я взбиралась по гладкому першу на десять метров.

Храпя, лязгая алебастровой пастью, где каждый зуб размером с грецкий орех, жеребец подлетает к моему убежищу и начинает кружить вокруг ствола. Низкорослая морская сосенка вовсе не высока, а развилка дерева, где я вцепилась руками в кору, кажется совсем близкой к земле. Жеребец явно примеривается достать меня зубами. Тянет мощную шею. Кровь из ранки на лбу продолжает бежать от напора лошадиного сердца наружу. Только теперь это уже не мокрый красный червяк, а дождевая алая жила кровищи, которая стекает по морде до самых ноздрей.

Поняв, что просто зубами меня не содрать, конь вдруг встал на дыбы, лязгая челюстью. Тщетно! Даже в этом случае между зубами и жертвой оставалось больше чем метр пустоты.

В припадке отчаяния я по-детски отламываю от сосны сухую прямую мертвую ветку и бросаю ее вниз, целясь в пенную глотку самца: подавись, скотина!

Но что я вижу? Мамочка! Ветка острием свежего слома вонзается прямо в правый глаз жеребца. Прямиком в огромное глазное яблоко. Чмокнув, моя стрела глубоко уходит в зрячий белок, погружаясь в глазное желе. Веки захлопываются вокруг ветки. Кожица, бешено морщась, обхватывает древко. Напрасно! Огромные лошадиные ресницы, сминая друг друга, пытаются выпихнуть ветку. Тщетно! Между стиснутых век брызгает кровь. Ее рост достигает длины ветки!

Взревев от боли, конь валится на бок и начинает кататься по земле, лягая копытами воздух. Тут стрела задевает почву и с хрустом ломается пополам.

Вскочив, конь ужаленно мчится в ночную даль, как будто, убежав от меня, можно убежать от боли. Красный обломок в глазу торчит как антенна мобильника, она посылает в мир голос страдания. Зачем ты преследовал сиротку, несчастный?!

И вновь тишина. Только луна. Только свет неяркой свечи в руках Золушки. Лишь звезды. Ничего, кроме ночи. Нажим лунной дорожки на море. Блеск ножа феи в начале волшебства.

Что дальше? Я спустилась от сосны к противоположному берегу и снова бросилась вплавь, забирая резко вправо к невидимому берегу. Один раз в небе пролетел полуночный самолет. Он убедил, что плыву я в правильном направлении. Я перевернулась на спину, провожая полет горьким взглядом. Это был большой первоклассный «Боинг». Он явно летел в сторону Хельсинки. Я следила за кружочками бортовых огней до тех пор, пока они не пропали из виду. Там уютные кресла. Там пассажиры читают журналы. Там стюардессы катят по коврам дивные столики с баночками колы и швепса. Там есть Бог, защитник обиженных и оскорбленных. И создал он два светила великих: светило большое, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью… Почему же мне ничего не светит? Почему я обречена бороться за каждую секунду своей жизни? Почему я не там, наверху, а внизу? Почему плыву в преисподней, в середине самого черного отчаяния? Серебряной рыбкой в густой чернильной туши? Одна против всех!

Когда стало светать, я наконец заметила берег.

Это были самые ужасные минуты. Берег выступил вдали угрюмым сгустком тумана. До него было не меньше полутора, а то и двух километров! Я была совершенно измотана. Каждый гребок давался с трудом. Пот проникал сквозь водные очки и заливал солью глаза. Ел веки. Рот пересох. Вода в патрончиках кончилась. Ласты тянули ко дну.

Последние метры были просто чудовищны. Я даже стала пить соленую воду. Я чувствовала, что иду ко дну. Я уже не плыла. Я просто стала тонуть. И вдруг коснулась дна. Колени стукнули в гальку. Но я не чувствовала боли. Я не могла поднять головы. Даже глаз не могла закрыть. Я видела прямо перед собой белую птицу. Она неподвижна. Глаз различил два малиновых прутика, которые торчали из снежного пушистого донца. Каждый прутик обтянут корой и на конце растраивается трилистником перепонок. Это же чайкины лапки!

Я так неподвижна, что чайка меня не боится.

Раннее-раннее утро. С моря на берег полз туман. Песок и галечник кончился. Я брела по траве.

Еще один призрак — сеновал.

Господи, как душисто и винно пахнет свежее сено! Я вскарабкалась — на коленях — по гладким ступеням куда-то вверх. Кудахтая, от утопленницы убежало видение снеговой курицы с бледно-розовым гребешком. Убежало, оставляя в ямке на сене белоснежное овальное наваждение. Я подняла фантом зыбкими руками голода, обняла бледными полосками пальцев, поднесла к самому лицу и начала кусать скорлупу. И вдруг, хрустнув, снежный призрак щедро, сытно, безумно и густо пролился в рот горячим цветом янтарного желтка и молочного белка. Это яйцо!

Я заснула крепко, как никогда в жизни.

И был вечер, и было утро: день четвертый.

Часть третья

Рассказ пятый

Роковая ошибка ясновидца…

Я теряю всякие надежды когда-нибудь узнать собственное прошлое

Итак, около полуночи я нашел врага в ночном поезде, и уже через два часа — в самый разгар ночи — я был вызван из казармы охраны прямо в личные апартаменты генерала. Неслыханная честь! Офицер безопасности проводил внутрь и оставил меня одного в святая святых. Надо же, после того, как я узнал про Лизу Розмарин, — ученик стал важной шишкой!

Я оказался в просторной комнате с размашистым окном на лунное море. Огляделся — обстановка спартанская: одинокий рабочий стол, кресло на винте с прямой спинкой, тут же столик с мощным компьютером, у стены — необъятный диван, на котором горбится забытый плед в крупную клетку. Холодный свет люминесцентных ламп. Ничего лишнего… Но где сам маэстро?

«Мне скучно, бес».

Тут мое внимание привлек некий предмет на стене. Он почему-то спрятан за плотными шторками. Что там? Не сдержав любопытства, я подошел ближе и — раз! — раздвинул шторки по сторонам. Хм… на стене под стеклом скрывалась гравюра весьма непристойного содержания.

— Ты ищешь зеркало, Герман?

Генерал вошел так неслышно, что я не успел задернуть занавески.

— Поверь, ты выглядишь неплохо, Герман. Всему свое время.

Я ожидал от маэстро вспышки гнева, но шеф был в отличном расположении духа.

— Это Салмакида, — добавил вдруг маэстро, кивнув на шторки, — она была пленительной нимфой, а ее волшебный источник — величайшим чудом Эллады… Я любил в нем купаться, Герман. От Каны всего полчаса езды на колеснице по дороге на Саврос. И вот он. Вода делит купальщика на две половины — мужскую и женскую. Всплываешь — и оборачиваешься девушкой, ныряешь — становишься юношей и вожделеешь себя же.

Редкая минута! На просветленном лице Эхо проступило эхо воспоминаний. О чем это он, думал я, оторопев. Какая нимфа, генерал? Что с вами? Очнитесь!

Маэстро замолк и тут же стал мрачен. Туго затянул пояс халата: в ту роковую ночь учитель был одет самым домашним образом — халат поверх пижамы, шлепанцы на босых ногах.

— Впрочем, мы заболтались. Время не ждет! Вот почему я велел тебя разбудить. Мы должны ее уничтожить, пока поезд не пришел на станцию назначения… Как ты?

Я ответил, что пары часов сна вполне хватило, чтобы восстановить силы после первой атаки.

Генерал направился к выходу. Я следом.

— Учитель, — медлил я в нерешительности, настигая шаг мэтра: здесь не задают вопросов…

Август Эхо, конечно, легко читал мои робкие мысли.

— Герман, — придержал шаг великий человек, — у тебя есть полное право сегодня не только задавать вопросы, но и получать ответы…

Мы вошли в личный лифт генерала, и кабинка стала сползать вниз на первый этаж института.

— Так вот, в полночь ты узнал имя врага, Герман. Моя смерть зовется Лизой Розмарин. Браво! Знать имя врага — половина дела для мага. Теперь я смогу точно направить твою атаку, а не рыскать, как пару часов назад, из угла в угол по зеркалу бытия. Отражение найдено! И тайна его проста: отражение никогда не промажет мимо предмета отражения. Тебе это понятно?

— Не очень… — признался я.

Мы вышли из лифта и под прицелами телекамер направились по длинному коридору. Кажется, мы шли в сторону зимнего сада с закрытым бассейном… Генерал решил искупаться?

— Купаться будешь ты, Герман, — усмехнулся учитель.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что ясновидец легко читает мои мысли, и поэтому перебил ответ новым вопросом:

— Что это было? Я про поезд и книгу.

— Отвечаю: я погрузил тебя в транс и послал на поиск врага. Не буду скрывать, иногда мы были вдвоем на острие магической атаки, хотя провидение сопротивлялось каждому сантиметру вторжения. Если я видел, то не слышал, а если слышал — пропадала картинка. А когда наконец враг появился в купе, я был просто выброшен за край восприятия. И ты остался с ней один на один…

Мы вошли под стеклянную крышу зимнего сада и пошли вдоль цветущей зелени, я вычислил правильно — маэстро вел меня к закрытому зимнему бассейну.

— Я ее, сучку, так и не увидел, — рассмеялся маэстро. — Так вот, Герман, ты обнаружил врага в полночь по европейскому времени в спальном купе пассажирского поезда. Судя по пейзажу за окном, это случилось где-то в Европе, в районе Швейцарских Альп. Судя по тому, что там — снежный пейзаж середины зимы, а у нас конец лета, ты, Герман, угодил в самый край моей судьбы. Почему? Потому что по приговору судьбы Августу Эхо не дано пережить этой зимы. И не спрашивай почему — я не знаю! Ты проник в соседнее купе и овладел душой пассажира на нижней полке. Бедняга спал. Ты подчинил его тело, заставил проснуться. Он вышел и проник в купе врага. Я мысленно аплодировал тебе, Герман. В купе было пусто, незнакомка пила в ресторане, и у тебя было время, чтобы спокойно все обыскать. Но провидение не дремало. Внезапно ты потерял сознание и упал на пол. Это был самый отчаянный момент атаки, Герман, я уже не верил, что ты сможешь очнуться! События мелькали с такой скоростью, что я не мог остановить происходящего. Ты это сделал сам. Проснулся и встал внутри нападения. Помнишь, как ты заставил его поглядеть в зеркало?

— Да.

— Представляю твой шок, ведь ты впервые увидел рожу субъекта, — рассмеялся учитель.

— Да, это был противный тип в очках на носу.

Мы вышли из зимнего сада прямо под своды бассейна, где блаженно мерцала спящая вода да одиноко пестрел шезлонг на краю у стеклянного столика.

Тут я насторожился.

На круглом стекле лежала какая-то книжка обложкой вниз.

Мое сердце сжалось от дурного предчувствия.

Маэстро перехватил мой взгляд.

— Да, Герман. В ее дамской сумочке была точно такая же.

С этими словами генерал взял со стола томик и вручил в мои руки, а сам уселся в шезлонг у воды и достал из кармана халата мобильный телефон. После чего приказал отпустить коня с привязи.

Какого коня?.. Я слушал вполуха.

— Разве можно достать книжку из сна? — мямлил я трусливым языком.

— Ты все понимаешь слишком буквально, — маэстро смешила моя внезапная трусость. — Я увидел ее в твоих руках. Рассмотрел и приказал достать точно такую же. Старую, довоенного года издания.

Его насмешливый тон помог мне справиться с приступом страха.

Итак, я взял протянутую маэстро книгу, как берут опасное живое существо, и начал осторожно листать страницы с холодком легкой паники… Это были волшебные сказки француза Шарля Перро, сказки матушки Гусыни. Последний раз я листал эти сказки, наверное, мальчиком лет девяти-десяти. Пять сказок: «Мальчик-с-пальчик», «Золушка», «Синяя Борода», «Кот в сапогах», «Красная Шапочка»… Это было старое 1940 года издание на русском языке, в дешевой дрянной обложке из красного картона с большими гравюрами Гюстава Доре размером на всю страницу. Вот… Вот тот самый зловещий лес, где я блуждал вчера ночью по глинистой тропе в разгар полуночной грозы. Вот они — голые стволы великанских елей, разлапистые навесы колючей хвои, змеи корней на склоне…

Я перелистнул несколько страниц… Вот он! Каменный домик Людоеда, к которому я вышел вчера впотьмах, мокрый насквозь, стуча зубами от холода и страха, спасаясь от стаи волков, что шли с воем за мной по пятам. Мне и сейчас не по себе от вида этой мрачной громадины на лесной опушке…

Пальцы переворачивают страницу… А вот и сам кровожадный обжора с круглыми оловянными глазами, который чуть не слопал меня с потрохами, кровавый бурдюк!

Я захлопнул книженцию и с отвращением бросил ее обратно на столик, чем тут же вызвал гнев генерала:

— Ты слишком непочтительно обращаешься с Тайной, Герман!

Учитель поднял книгу над головой.

— Вспомни, что говорил Хейро о том, кто охраняет моего врага?

Я напружинил память:

— Это нечто почти плоское, твердое. Какая-то вещь. Предмет. Легкая слоеная вещица. Она вся покрыта рябью, как море — бликами солнца. Бесчисленные мелкие вспышки острого черного света бьют в глаза. Какие-то знаки или, может быть, буквы. Игра волн…

— И каждый угол волны пронумерован! — подхватил генерал нетерпеливым напором мои усилия. — У предмета есть крышка тускло-красного цвета! Он легко открывается с двух сторон!

— Я понял, маэстро. Это книга!

— Какой же ты дурень, Герман… Впрочем, я тоже хорош. Хейро рассыпал массу намеков. Про волка. Про Красную Шапочку… А я? Ты не поверишь, я до сегодняшней ночи никогда не читал этих паршивых сказок! В руки не брал. Всегда считал, что сказки — чепуха для девчонок. Рок знал, где меня караулить…

— Раз она держит ее в своей сумочке, учитель, старую детскую книжку, значит, знает про ее тайную силу!

— Вот именно, Герман, знает! И держит всегда под рукой.

Книжные листочки трепетали над его головой в высоко поднятой руке, словно троянцы при виде Ахилла на грозной колеснице богов!

— Пятьдесят лет назад, — сверкал глазами генерал, — великий Хейро пытался увидеть вот эту самую книжку!

— Простите мою глупость, маэстро, — голос выдал смятение, — я все ж таки не понимаю, как случилось, что я смог упасть внутрь книги, как в глубокий колодец? Почему там есть земля и лес, идет дождь и светит луна? Почему я пережил наяву все ужасы, которые пережил в тексте сказочный Мальчик-с-пальчик?

Повисла напряженная пауза.

— Мы падали вместе, — ответил наконец ясновидец, — и вместе мокли в лесу, вместе прятались под кроватью у Людоеда. Так сопротивляется магу ангел-хранитель моего врага. Все очень просто, Герман. Книга не хочет умирать…

— Утрой свое внимание, — продолжил учитель. — Каждая вещь имеет лицо и изнанку. Свою тайную, незримую для профанов суть. По существу, все предметы вокруг нас — отражение и эхо сокрытого. Там начало и источник явлений. Обычный человек видит только одну плоскую сторону феномена — внешнюю обложку. Только ясновидец способен обойти предмет со всех сторон и заглянуть в тайну изнутри: увидеть затылок нарисованной Моны Лизы. В этот сокровенный момент магической атаки магу и раскрывается во всей полноте объем явления-мишени. Через этот разрыв медиум впускается внутрь атакуемой вещи. Книга — многослойная подвижная Вселенная, которая хранит в себе воображаемый мир, как хранит его, например, дискета компьютера. Еще одна плоская неподвижная вещица. Человек — тоже лишь обложка судьбы, а суть человека — тоннель света, куда он входит в любой час и любое место с помощью памяти. Но обыватель входит зыбко и мысленно, а медиум твердо и наяву. Что тут непонятного, Герман?!

Генерал видел, что я не понимаю и половины завораживающей цепочки таинственных слов. И он начал выходить из терпения.

— Вспомни слова Хейро про чашку мага, полную чая. Это образ любого феномена. Ты видишь глазами профана ее близкое донышко, различаешь чаинки на дне чашки, бросаешь для сладости кусочек сахара, а он час падает вниз, пока не коснется дна бездны последней крупинкой. Книга — та же чашка. Вчера ты был в ней таким вот кусочком сахара, который упал внутрь феномена. Страх Мальчика-с-пальчик стал твоим страхом, а его тропка в лесу — твоим путем.

— Но сказочный мальчик не прятался под кроватью. Он уцелел, а я едва не погиб, — осмелился я возразить наставнику.

— К чему все эти вопросы, Герман? Сумма знаний не сделает тебя сильнее. Наоборот, знание может тебе помешать. Председатель Мао говорил: чем больше читаешь, умней не становишься.

Я не отвечал.

— Ладно, Герман. Раз ты настаиваешь, то знай — мир жив, потому что мерцает. Он не стоит на месте. Он вибрирует вокруг точки творения. И только поэтому открывает все новые и новые возможности. Меняется освещение, темп, настроение времени. Текст порождает бесчисленные флуктуации, черт возьми! А ты прячешься под кровать за ботинок и обломок мозговой кости. Да, ты чуть не погиб! Ведь эта паршивая книжка как ангел-хранитель оберегает жизнь моего врага. У нее магическое измерение обороны. Кольцом защиты она окружает судьбу девушки от любых вторжений. Вот почему она пыталась тебя уничтожить любыми способами, которые ей вручены изначально: утопить в реке посреди леса, закружить в чащобе, впихнуть в пасть людоеда, усыпить, оплести паутиной колдовского сна, как Спящую красавицу. И если бы я не был рядом, ты бы погиб.

Эхо вновь замолчал, настукивая по картону похоронный марш Шопена, который я смог наконец различить в барабанной дроби пальцев по кровавому томику.

— Тайная суть моего врага имеет двойную природу. С одной стороны, она человек, с другой — моя смерть. С одной стороны, девушка, с другой — книга. С одной стороны, она слаба и невинна, с другой стороны — сильна и виновна. В этом ракурсе смысла она типичный двойник. Гермафродит. Змея и фаллос. Книга и цветок. Лиза и Розмарин. У первой своя личная жизнь, до какой мне нет дела. Живи. Но розмарин разом взрывает ситуацию. Розмарин — мой вещий похоронный цветок, назначенный провидением. Затычка для ноздрей мертвеца. Что ж, тогда умри! Пусть она не знает о моем существовании. Как не знает кирпич имени прохожего, которому свалится на голову…

«Но как отвести приговор провидения?» — подумал я не без растерянности.

— Выход есть! — воскликнул маэстро. — Ты рано меня хоронишь, Герман. Он же здесь, в книге! Змея прячется в зеркале на дне плетеной корзинки, которую несет Красная Шапочка, идущая через лес по волчьей тропе в дом к больной бабушке. У нас одна цель, Герман. Потому что одно место смерти. Это домик на краю леса, где стоит большая кровать. Там вместо бабушки лежит серый волк. А вот и он!

Тут Эхо простер руку вперед.

Я оглянулся — в открытую дверь из зимнего сада входил черный, как смоль, огромный неоседланный конь с кровавыми глазами. Я похолодел. Каждый шаг животного казался абсолютно разумным, чувствовалось, что он понимал всякое произнесенное слово и все, что сейчас происходит с учителем и со мной.

Шумно всхрапывая, он проклацал копытами по мраморному полу, к широким ступеням, ведущим в воду, и совершенно осмысленно вошел в глубину синевы по самую грудь и направился по дну бассейна прямиком к нам, пожирая издали Эхо взглядом огненно-красных глаз. Так мог смотреть не зверь, а человек, одержимый дьяволом.

Я оцепенел от ужаса: я и не заметил, когда началась атака мага и как я впал в трансперсональное состояние направленной медитации великого медиума.

Раздвигая воду широченной грудью, конь подошел вплотную угольным торсом к кафельной стенке и, заржав, положил огромную голову на мраморный край водоема. Так собака кладет свою морду у ног хозяина.

— Не бойся его, Герман.

Эхо властно взял мою руку и, поборов жалкое сопротивление, опустил ладонь на просторный конский лоб… и я… я почувствовал не теплую конскую шерсть. Волосы зашевелились на моей голове от священного ужаса. Я отдернул руку, словно обжегся о чан с раскаленным оливковым маслом.

Эхо впервые рассмеялся.

— Это волк, Герман, волк… Он съест Красную Шапочку.

Учитель снова достал портсигар с позолоченной крышкой, сигарету, зажигалку и закурил. В мертвой тишине зимнего сада, с черной головой черта на белоснежном мраморе между нами, эти банальные жесты: открывание крышки портсигара, вытаскивание сигареты «Мальборо» из-под тугой узкой резинки, легкое разминание табака нажимом двух пальцев, металлический щелк «Ронсона», лезвие пламени… — все показалось мне музыкой человеческой жизни. Я упивался ею. И не хотел служить на посылках у дьявола!

— Итак, внимание…

Чудовище повело конскими ушами.

— Приготовься к атаке, Герман. Хейро был трижды прав — их можно уничтожить только вдвоем — змею и зеркало, книгу и девушку, розмарин и Красную Шапочку… Войди в книгу, мой телохранитель и оруженосец Герман, и прикончи врага!

— Но как я это сделаю?

Конь насмешливо посмотрел на мой испуг.

Я облизнул сухие губы — трусил, что зверь заговорит со мной издевательским голосом сатаны.

— Ты въедешь в текст на этом коне. С мечом на поясе и копьем в правой руке. В рыцарских латах. С закрытым забралом. Как и положено по правилам средневековой матрицы поединка.

Я никогда в жизни не ездил верхом и, кроме того, как огня боялся чернокожей бестии.

— По той же тропке? — цеплялся я за вопросы, стараясь оттянуть прыжок в неизвестность.

— Нет, — повысил тон генерал, — она сплошь заросла терновником и засыпана буреломом. Предмет силы обороняется. Точка вчерашнего входа надежно закрыта. Провидение не собирается уступать мне мою же судьбу. Соберись с духом, Герман! Нас опять будет двое, как вчера!

— Но ведь это другая книга, вовсе не та, что спрятана в сумочке Розмарин…

Я продолжал цепляться за время.

— Герман, — генерал терял остатки терпения, — разумеется, это другая книга! Ну и что? У сущности не бывает сущностных повторов! Сущность в открытости бытия всегда одна и только одна. Все творится всегда в одном экземпляре истины. Второй той же самой истины на небе нет, ибо это абсурд и нелепость. Поэтому все мириады экземпляров изданий — это всего лишь отражения той изначальной идеальной первокниги. Все они — только лишь отражение того единственного текста, написанного однажды Шарлем Перро. Вот наша цель, Герман! Мы атакуем первопричину всех зеркальных подобий, ось зеркальной симметрии, атакуем точку истока Нила в пустыне возможного, змеиное яйцо рождения, монаду первотолчка, корень комбинаторного дерева…

— Я не понимаю вас, учитель! — воскликнул я, бессильный справиться с потоком загадочных откровений медиума.

— Глупец! — вспыхнул тот, — в открытости всего сущего все получает право быть. Все! И сказанное, и написанное, и выдуманное, и помысленное. Каждое в каждом. Чаша мага с бездонным дном — это вид на истину существования монады. Книга — род все той же монады приступа и падения от глаз. Это мир. Есть монада «Божественной комедии» Данте. Я бывал там не раз. Это комическая воронка, полная тысяч теней. Она мертва, но она существует. И есть монада Шарля Перро — «Сказки матушки Гусыни», будь они прокляты, я вижу его — гадкий детский волчок, склоны которого поросли ночным лунным лесом с голодными волками на тропках и плачущими от страха детьми. Волчок, который вращается вокруг своей оси, как вращается веретено в руках парки. Волчий волчок монады. Он наматывает нить моей судьбы! Он всего один! Других нет! Ты не промахнешься, Герман!.. И ты его уничтожишь.

— Совсем?

— Совсем!

— И больше не останется нигде ни одной такой книжки?

— Да! Ни одной и нигде. Ни в памяти, ни в истории, ни в сердце. Монада свернется в исходную точку без отражений, станет ничто, и сказки Перро исчезнут из открытости бытия.

— И людоед? И Мальчик-с-пальчик?

— Да. И Красная Шапочка. Люди забудут все.

— Но это невозможно, маэстро!

Конь с досадой закрыл глаза, и только тут я понял, почему он внушает мне такой страх. Не потому, что он не конь, а волк и до самых глаз и зубов зарос волчьей шерстью. Не потому, что понимает наш диалог, а потому… а потому что у него глаза Августа Эхо! Мрачные траурные глаза медиума с желтым отливом белков!

Маэстро закрыл глаза, чтобы сдержать взрыв нетерпения, и, справившись с чувствами, сказал мне с проникновенным напором:

— А разве наш мир, Герман, все, что вокруг нас, эта вода в бассейне, этот мрамор, эта стеклянная арочная крыша над головами, разве земля, вся Вселенная, полная звезд, не те же самые отражения одной-единственной книги? Ее имя — Писание. Вспомни, вначале сотворил Бог небо и землю… или… в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Все вокруг нас — этот шезлонг, мой халат, это животное, небесный купол, ты и я, наконец, все это слова, слова, слова… нет ничего выдуманного, если оно сказано. Божественное слово дает место каждому словцу. Вот почему ты сможешь ступить туда. Где есть место, там найдется местечко поставить ногу, и явится время, чтобы делать шаги. Слово по сути — это и есть место для бытия вещи…

Я впервые почувствовал, как он устал за часы, что прошли со вчерашнего вечера и, минуя ночь, уже отсчитывают начало нового дня.

— Ты прав. Я устал, и нам пора торопиться. Змея уже в зеркале. Разбей его, Герман! Вот, держи…

И маг протянул мне незримый меч.

И я взял его. И почувствовал сладкую тяжесть металла: меч — бог ахейца.

— А вот твое седло!

И медиум бросил в воду проклятую книжку, которая тут же стала тонуть, погружаясь камнем в прозрачную глубь.

По всему простору воды вспыхнула огнистая рябь из букв. И я легко прочитал ее — это была первая страница проклятой книги Перро. Буквы вертелись в воде, как магические морские коньки.

— Хейро и тут оказался прав: моя смерть лежит на самом дне книги. Текст про Красную Шапочку написан последним. До нее четыре полосы обороны: Мальчик-с-пальчик, Золушка, Синяя Борода, Кот в сапогах… Но они все обречены — волк сожрет девчонку прямо в бабушкиной постели…

Он подтолкнул меня к краю бассейна.

— Это не вода, а поверхность монады, Герман. Смелее! Я пойду за тобой след в след.

При виде горящих в воде букв мне стало страшно, как никогда в жизни. Я, как зверь, чуял, что жизнь моя снова повисла на волоске. Один шаг — и гибель моя неизбежна.

Страх и стыд его обнаружить смешались в душе в гремучую смесь, мои глаза шипели от слез, словно угольки, выпавшие из кузнечного горна в чашу с водой.

— Но что я должен делать, учитель?! — воскликнул я в полном отчаянии, не понимая ничего из слов великого человека.

— Ничего! Ты должен только найти ее — маленькую мордашку в красной шапочке с плетеной корзинкой в руке на волчьей тропинке в лесу. Найти, обогнать и лечь в постель в маленьком домике вместо бабушки. Все остальное сделаю я твоими зубами. Ну!

Маг подтолкнул меня снова.

Я обреченно зашатался на самом краю обрыва, балансируя над черной головой демона с красными глазами, и вдруг вспомнил из детства, что роковая девчонка в сказке Перро остается жива и здорова.

— Маэстро! — крикнул я, теряя остатки самообладания, — но ведь она осталась жива! В домик вбегут дровосеки, убьют топорами волка, вспорют брюхо, откуда выйдут на свет бабушка и внучка целые и невредимые!

— Глупец! — ответил медиум и поднес к моим глазам страничку из книги.

Я не заметил, когда он успел ее вырвать.

— Читай!

Вот эта страница:

ВОЛК ПОТЯНУЛ ЩЕКОЛДУ, И ЗАДВИЖКА ОТСКОЧИЛА. ОН БРОСИЛСЯ НА СТАРУШКУ И В ОДИН МИГ СОЖРАЛ ЕЕ, ПОТОМУ ЧТО УЖЕ ТРИ ДНЯ КАК НИЧЕГО НЕ ЕЛ. ПОТОМ ОН ЗАПЕР ДВЕРЬ И УЛЕГСЯ В БАБУШКИНУ ПОСТЕЛЬ, ОЖИДАЯ КРАСНУЮ ШАПОЧКУ, КОТОРАЯ НЕМНОГО ПОГОДЯ ПОСТУЧАЛА В ДВЕРЬ — ТУК-ТУК. «КТО ТАМ?» КРАСНАЯ ШАПОЧКА, УСЛЫШАВ ГРУБЫЙ ГОЛОС ВОЛКА, СНАЧАЛА ИСПУГАЛАСЬ, НО, ВСПОМНИВ, ЧТО БАБУШКА ПРОСТУЖЕНА, ОТВЕТИЛА: «ВАША ВНУЧКА КРАСНАЯ ШАПОЧКА НЕСЕТ ВАМ ЛЕПЕШКУ И ГОРШОЧЕК МАСЛА, КОТОРЫЕ ВАМ ПОСЫЛАЕТ МОЯ МАТЬ». ВОЛК, НЕМНОЖКО СМЯГЧИВ СВОЙ ГОЛОС, ПРОКРИЧАЛ ЕЙ: «ПОТЯНИ ЩЕКОЛДУ, ЗАДВИЖКА И ОТСКОЧИТ». КРАСНАЯ ШАПОЧКА ПОТЯНУЛА ЩЕКОЛДУ, И ЗАДВИЖКА ОТСКОЧИЛА. ВОЛК, УВИДЕВ, ЧТО ОНА ВХОДИТ, СКАЗАЛ ЕЙ, СПРЯТАВШИСЬ ПОД ОДЕЯЛО: «ЛЕПЕШКУ И ГОРШОЧЕК С МАСЛОМ ПОСТАВЬ НА СУНДУК, А САМА ИДИ, ЛЯГ СО МНОЙ». КРАСНАЯ ШАПОЧКА РАЗДЕЛАСЬ И ЛЕГЛА В ПОСТЕЛЬ, НО ТУТ ЕЕ НЕМАЛО УДИВИЛО, КАКОВ У БАБУШКИ ВИД, КОГДА ОНА РАЗДЕТА. ОНА ЕЙ СКАЗАЛА: «БАБУШКА, КАКИЕ У ВАС БОЛЬШИЕ РУКИ!» — «ЭТО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ТЕБЯ ОБНИМАТЬ, ВНУЧКА!» — «БАБУШКА, КАКИЕ У ВАС БОЛЬШИЕ НОГИ!» — «ЭТО ЧТОБЫ ЛУЧШЕ БЕГАТЬ, ДИТЯ МОЕ!» — «БАБУШКА, КАКИЕ У ВАС БОЛЬШИЕ УШИ!» — «А ЭТО ЧТОБЫ ЛУЧШЕ СЛЫШАТЬ, ДИТЯ МОЕ!» — «БАБУШКА, КАКИЕ У ВАС БОЛЬШИЕ ГЛАЗА!» — «ЭТО ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ВИДЕТЬ ТЕБЯ, ДИТЯ МОЕ!» — «БАБУШКА, КАКИЕ У ВАС БОЛЬШИЕ ЗУБЫ!» — «А ЭТО ЧТОБЫ СЪЕСТЬ ТЕБЯ!» И, СКАЗАВ ЭТИ СЛОВА, ЗЛОЙ ВОЛК БРОСИЛСЯ НА КРАСНУЮ ШАПОЧКУ И СЪЕЛ ЕЕ.

— В оригинале у Перро написано именно так, Герман. Съел ее! Это сентиментальные русские переводчики с французского пожалели детей и переиначили истинный конец на слюнявый лад для профанов. Тот, где дровосеки убивают волка. Но Герман! Нет ничего глупее, чем пытаться исправить отражение предмета, а не сам предмет, зачеркнуть тень, а не первообраз. Их жалкая правка не стоит и выеденного яйца. Место гибели всего развернутого в повествовательную цепь текста — самая важная смертная точка монады. Здесь текст сворачивается в нуль до бытия. Легкий толчок лапы, рывок зубами, и шар вкатится в лузу молчания. И нового времени больше не будет.

Я заметил невиданное — на глазах маэстро сверкнули слезы.

Он обнял меня за плечи — надо же! — и сказал проникновенным голосом:

— Мы с тобой заодно, Герман. Не думай, что речь идет лишь о спасении моей шкуры. Нет, от победы зависит и твоя жизнь тоже. Мы снова станем богами… Вспомни свой сон, где статуя из каррарского мрамора, Герман, стоит между двумя священными падубами на склоне Панопейского холма…

Я вздрогнул. Я совсем забыл про тот солнечный сон, забыл узнать у учителя, что значило это ослепительное видение, столь живое и прекрасное.

— Вот именно, Герман. Живое и прекрасное!.. Вот почему мы должны уничтожить этот святотатственный текст бытия нового времени, где богам больше нет места. И дело вовсе не в наивных выдумках господина Перро для детей, бери выше! Мы целим в выдумки самого Господа. Перед тобою, Герман, ключи от бездны числом пять, пять мишеней Нового Завета. Мальчик-с-пальчик — ключ к избиению младенцев в Вифлееме. Золушка на коленях перед крестной — это само Благовещение, а преображение тыквы — ключ к евангельской евхаристии. Подвал Синей Бороды — гробница Иосифа Аримафейского, куда будет спрятан Спаситель в плащанице после распятия. Людоед, который стал презренной мышью на закуску для Кота в сапогах, — это Ирод Великий, умалившийся по слову промысла до размеров самого малого. В корзинке Красной Шапочки не горшочек со сливочным маслом, не теплая лепешка. Нет! Там дары волхвов святому Младенцу, среди которых главный дар не благоуханная мирра, не золото, а простая деревяшка, которая сверкает, как зеркало, полное солнца, где на дереве нацарапаны римским гвоздем четыре священных слова.

И учитель вновь показал мне страничку из книги, где все прежние слова слились на моих глазах в одну цепь, и в ней засверкали крупными звеньями света двадцать семь огненных букв.

— Вот что здесь читается на самом деле!

волкпотянулщеколду И задвижкаотскочилаонбросилсянастарушкуиводинмигсожрал Е епотомучтоужетридняничегонеелпотомонзапердверьиулег С явбабушкин У по С тельожидаякрас Н уюш А почкукоторая-немногопогодявспомни-вчтобабушкапростужена-ответилавашавнуч-какраснаяшапочкапринесла-вамлепешкуигоршочекмасла-которыйпослаламояматьволкнемножкосмягчивсвойго-лоспрокричалейпотянищеколду ЗА движкаиотскочитк Р асная шапочкапотянулащ Е колдуизадвиж-каотскочилаволкувидевчтоо Н авходитсказалейс-прятавш И сьпододеялолепешк У игоршочек С мас-ломпоставьнасундукасамаидилягсомнойк Р асная-шапочкал Е главкроватьнотутеенемалоудивило К аковубабушкивидкогдаонараздетаона С казалаба-бушкакакиеувасбольшиерук И этодлятогочтобыл У чшетебяобниматьвнучкабабушкакакиеувас-большиеногиэточтобылучшебегать Д итямоеб А бушкакаки Е увасбольшиеушиэточтобылучшес-лушатьдитямоебабушкакакиеувасбольшиезубыэ-точтобысъестьтебяисказавэтисловазлойволкб Р осилсянакрасн У юшапочкуисъелее М

— Иесус Назарениус Рекс Иудаерум, — прочитал медиум латинскую надпись, записанную русскими словами, и тут же перевел, — Иисус Назорей Царь Иудейский!

Я вертел страничку перед глазами, не понимая, каким образом родились ключевые, священные слова Нового Завета из финала дешевенькой сказочки про глупышку Красную Шапочку и невероятного Волка? Вертел и убеждался: да! Они таились там, как угли в золе.

Я был так поражен этим видением смысла, так заморочен словами мага, так не хотел и боялся падения в проклятую книгу, что проявил невиданную прежде цепкость ума и сам — сам! — заметил, что последняя буква в слове «Иудаерум» — «М» — вовсе не рождалась из текста, а была откровенно приписана рукою Учителя. Я узнал его размашистый почерк, каким генерал ставил буквы на разовый пропуск в секретную зону…

И в этой приписке был свой сокровенный смысл!

В нужное время и в нужном месте я еще вернусь к этому.

— Ты понял, как все серьезно, Герман?! Удачи тебе! Загрызи девчонку, сожги книгу, и мы сотрем эту надпись Нового Завета с небес! — медиум столкнул меня прямо на круп коня, и — боже! — я с головой ушел в чернильное месиво, словно в клуб угольного дыма.

Падение было столь долгим и страшным, что я на миг потерял сознание. Я очнулся от того, что волк обнюхал мое лицо и дохнул в открытый для крика рот. От вида нависшей клыкастой морды кровь заледенела в моих жилах, я хотел было… Но тут лесной зверь отвернулся и в три прыжка скрылся в глубине лесной чащи. Я вскочил. Тело было удивительно легким. От прыжка я подскочил выше куста орешника, словно детский мячик, и мягко опустился на землю. Светало. Я стоял на каменистой тропе посреди просторного летнего леса. Легкими клоками овечьей шерсти стлался туман. Сверкала роса на зеленых щеках листвы. Словно ведомый неведомой силой, я устремился вслед за волком и шагал я так широко, как сказочный скороход в семимильных сапогах.

Первый шаг пришелся на склон муравейника, второй — на ручей, текущий во мху, а третьим шагом я угодил прямиком на спину бегущего волка, а четвертым — опередив зверя, вылетел на гребень горы, откуда увидел силуэт замка Спящей красавицы, увенчанный исполинским веретеном. Невидимое солнце уже золотило его радостным блеском, хотя дальний лес и берег морского залива еще были накрыты рассветной мглой.

Только тут меня заметили.

И злобный блеск спицы прямо в глаза был тому подтверждением. Первыми опомнились белые камушки, которые молча кинулись на меня с остервенением диких пчел, жаливших Геракла в Элиде. За ними с елей сорвались иглы, а следом за иглами в атаку беззвучно устремились лесные пичуги: веретеницы, коноплянки, малиновки — вспучив перья и вытянув тонкие клювики. Дождь уколов! Но я был абсолютно неуязвим в незримых доспехах для всей щекочущей мелюзги. Нападение было столь ничтожно, что вызывало смех, а не страх.

Словно подслушав мои мысли, книга огрызнулась нападением исполинских очков с переносицы крестной Золушки. Прыгая, словно адская саранча, с гребня на гребень, задевая дужками сосновые кроны и царапая землю, феины очки пытались оседлать мой нос, чтобы захватить в плен глаза и спустить меня вниз головой в колодец, полный жаб и гадюк с головы Медузы Горгоны. Но первым же ударом копья я вдребезги расколол мерзкие ведьмины стекла, и они ледяным дождем стрекал обрушились на лесные окрестности. Несколько осколков задели мое лицо и открытые руки, но не оставили ни малейшей царапины, зато бритвенный дождь осколков нанес жуткие раны цветущему царству — лезвиями стекла были срублены ели и сосновые кроны, иссечены в зеленые потроха цветущий орешник и жимолость, срезаны головки лесных цветов и певчих пичуг, перебиты корни и жилы быстрых ручьев, разрублены ужи и жабы.

Гибельный вид смерти стольких божьих тварей вовсе не обрадовал меня. Стоя напротив спящего замка с оружием в руке, я пытался вспомнить цель своего пришествия и был тут же застигнут врасплох — чья-то незримая и мощная рука вырвала из каменной макушки замка золотое веретено пророчества и с гневом возмездия метнула в мою сторону. Это было несравнимо с налетом хвойной иголки! Вращаясь вокруг оси, с очнувшимся гулом грозовой листвы на ветру, плевком камней по воде, криками птиц в чаще, шипением ужей и кваканьем жаб, веретено устремилось, целя в мой лоб, и все мои попытки отбить нападение острия смерти были тщетны. С торжеством зевесовой молнии оно ударило в переносицу, и удар был так силен, что я плашмя опрокинулся наземь, с головой погрузился в каменистую почву гористого склона, словно это была вода… Это в самом деле была вода, и, отплевываясь, я всплыл на поверхность бассейна, вертясь волчком и цепляясь рукой за мраморный край.

Маг стоял у бортика, пожирая меня глазами.

Я крикнул, показывая красную от крови ладонь, которой хотел остановить кровь на лице:

— Меня ранило веретеном!

— Глупости, Герман! Это Альфа! Типографская краска! Назад!

Я ошалело поднес ладонь к носу. Действительно — это была свежая типографская краска. Она ручьем кармина стекала в воду из нарисованной раны. Альфа — исполинской буквой, — написанная готическим нажимом по воде, колыхалась во весь размах водоема. Вся поверхность бассейна была пунцовой от тысяч вертящихся веретеном раскаленных докрасна буквиц. И каждый такой волчок наполнял пространство зимнего сада звуком свистящего пара. Так шипит и свистит родниковая вода в чане, когда закаляют металл для ковки меча. А по тому, с каким трудом моя рука дотянулась до бортика, я понял, что уровень воды заметно упал. Бассейн обмелел наполовину.

Ножки шезлонга и край халата Августа Эхо были также забрызганы буквами. Они пестрели и двигались, словно живые юркие гусеницы, пожирая бумажный лист.

— Назад, Герман! В зеркало! На самое дно! — Эхо кричал во всю силу, чтобы перекрыть свист кипящего текста. Казалось, сейчас лопнут его жилы на горле от напора крови.

Внезапно из воды показалось вороное чудовище. Взбурлив, конь с храпом схватил меня алой адовой пастью, сорвал слабые пальцы-присоски с линии мрамора и всей тяжестью огромного туловища увлек за собой на дно тьмы. Хватка лошадиных зубов была так крепка, что я, вырываясь, со всего размаху ударился головой о стенку из кафеля и, потеряв сознание, снова очнулся в поющей тишине лесного утра.

Солнце поднялось над макушками сосен. Я лежал поперек волчьей тропы под прицелом мрачного круглого глаза, который блестел на угольной голове ворона, сидящего на моей груди. Увидев, что я поднял веки, ворон всхрапнул, расправил крылья, больно оттолкнулся когтями, взлетел и пропал траурным махом в отвесной вышине зелени.

Ожидая нападения, я тут же вскочил на ноги, заслонив лицо турнирной перчаткой из железных пластин, но лес вокруг был спокоен, как сонная статуя в роще на склоне Парнаса. Цветущий шиповник лил аромат розовой нежности с колючих ветвей. Малиновки блаженно насвистывали в тенистых углах. Гулкую даль тишины буравил барабанный перестук дятла. Белые камешки на рыцарской тропе безопасно белели. Навесы елочной хвои хранили угрюмое молчание. Курчавые облачка рисовались на ясной голубизне высоты горстями свежей простокваши из овечьего молока… Обманутый картинками утренней дремы, я протянул было перчатку к кусту, чтобы сорвать благовонную чашу цветка — сделать хотя бы один человеческий жест внутри магического кошмара, как вдруг шиповник отпрянул всей массой ветвей и листьев от моей железной руки и с отвратительным визгом свернулся в живой клубок хвостатых мышей, чтобы тут же распасться на отдельных тварей и шмыгнуть с писком в траву. Я кинулся в глубь лесной чащи, на зов влекущей к цели тропы, но и лес с таким же паническим шипом бросился опрометью от меня, на глазах превращаясь в скачки жаб, прыжки египетской саранчи, взлет воронья, в ручейки гадюк. В мгновение ока злая волшебная сила сдернула лес, словно парчовую скатерть со стола. Всю пышную цветущую зелень, как ряску с пруда, сдуло порывом летней грозы, и обнажилась голая даль палестинской земли с камнями и скалами…

Книга не собиралась сдаваться!

Пустыня от края до края кишела гадами, а громадина замка на горизонте, увенчанная дьявольским веретеном, начала съеживаться. Когда я ступил на парадную лестницу, ее длина стала в три шага. Когда я проходил сквозь ворота, мне пришлось нагнуть голову. А когда я наконец шагнул к главному входу, замок Спящей красавицы стал размером с детский волчок, раскрученный незримой рукой врага с такой силой, что он вращался с адским гулом у моих великанских ног. При этом ведьмино веретено все гуще и гуще оплетало волчок витками спряденной нитки. Бог мой, книга сворачивалась в точку! И проникнуть внутрь не было никакой возможности!

Преодолев отвращение, я схватил волчок и с такой зверской силой стиснул его бока, что вращение остановилось. Надо же! Весь необъятный мир текста с замками, морем и чащами уместился без остатка в объеме тыквы средних размеров, которую я в полном отчаянии поднял над головой, пытаясь — безумец! — найти на желто-зеленой коже живое пунцовое пятнышко — Красную Шапочку на лесной тропе! И нашел его!

Не зря крестная предупреждала несчастную девушку: нельзя оставаться на балу дольше полуночи. В полночь золотая карета превратится в тыкву, лакеи — в ящериц, а нарядное платье — в лохмотья.

Свернувшись на глазах, проклятая книга докрутила стрелки часов до полуночи, и все устремилось в точку.

Я еле-еле успел остановить превращение.

Но даже стиснутый железными руками, ведьминский волчок продолжал пусть медленней, но вращаться вокруг оси, которая пронзила мироздание игры от самой макушки с замком Спящей красавицы до днища монады, где в подвале Синей Бороды висели на крюках тела семи мертвых жен, отраженных в крови.

Лес, смятый вращением монады, облепил железо на рыцарских перчатках хвойной пеной.

Волчок не только вращался, но еще и продолжал неумолимо уменьшаться, несмотря на то, что я изо всех сил сжимал его обеими руками! Пока не съежился до размеров лошадиного глаза, который презрительно смотрел на меня из ладоней.

И вдруг кроваво моргнул!

Отплевываясь от соленой пены, я снова вылетел на поверхность бассейна перед великим медиумом.

Воды в бассейне было уже по пояс, и я тут же встал на шахматный пол.

— Она съежилась! — крикнул я, пытаясь показать Августу Эхо все, что осталось в руке.

Медиум опустился на колени, чтобы получше разглядеть мою добычу.

— Герман, это Омега! Ты почти достал дно!

И действительно, на моей ладони чернела Омега, начертанная на коже кистью каллиграфа.

Тушь капнула в воду, и разом все тысячи буквиц, что вертелись со свистом пара в толще бассейна, сменили свой алый цвет раскаленной подковы на цвет угольной сажи. Не без содрогания обвел я глазами пространство магического сражения направленных медитаций великого медиума с Буквой божьего промысла. Так мертвец Голгофы сбрасывает с себя плащаницу Ветхого Завета… Бог мой! Тысячи, миллионы букв вертелись не только в воде, но и в воздухе, и под куполом зимнего сада, и даже в толще мрамора, которым был облицован бассейн, и даже захлестнули до пояса фигуру мага. Полы халата, голые ноги, руки, полосатая ткань на шезлонге, тень ясновидца от люминесцентных ламп — все было испещрено, исчеркано, мечено взмахами адского каллиграфа, изранено и обуглено следами от кончика кисти и натиска типографского валика!

Уже можно было легко прочесть на ладонях учителя роковую вязь: «Но, по счастию, в это время проходили мимо домика бабушки Красной Шапочки дровосеки с топорами на плечах…»

Буквы были выжжены, словно тавро на коже раба.

Провидение на наших глазах переписывало финал вещей сказочки о Добре и Зле, где смерть красной героини отменяется смертью черного героя…

— Последнее усилие, Герман! — закричал страшным голосом маг. — На дно!

Но я был настолько измотан, настолько не в себе, что, как лунатик, побрел в сторону лесенки и стал выбираться из бассейна наверх, — я не сдался, нет, я хотел передышки.

— Это приказ, лейтенант!

Генерал впервые обратился ко мне, как к подчиненному.

Я был уже на последней ступеньке.

Сейчас появится конь… И не успел я добежать чувством до кончика мысли, как из воды показалось черное чудовище. Но это был вовсе не конь! Это была адская собака с шипами на широком ошейнике из телячьей красной кожи!

Тот самый Перро — пес людоеда — учуял у меня под кроватью лесного каннибала. Он был дик, словно Цербер, стерегущий врата Аида.

Пес волком кинулся и сорвал мое тело с отвесной лесенки вниз, в пасть кипения.

Я очнулся от щекотки под носом — это был шаловливый побег вьюнка. Я лежал на огородной грядке, в тени цветущего розмарина, под его ветхой сенью, среди стрел зеленого лука-порея, зонтиков укропа и султанов сельдерея. По соседству пестрели тыквы, краснели томаты, а у плетня красовались пышные уши лопуха и острые костры крапивы.

Солнце стояло в самом зените и тянуло ко мне свои золотые спицы сквозь дырочки в обороне куста.

Щекотка вьюнка, аромат розмарина, дух мяты с душицей, уколы солнечных соломинок окончательно привели меня в чувство. Вокруг меня простирался живой мир человечков. Кудахтали куры в курятнике. Повизгивали свиньи в загоне. Скрипели у запруды крылья водяной мельницы. Наконец дно проклятой монады! Ура! Я легко вскочил на ноги и перемахнул через плетень. Это был крайний дом в деревушке, от которого бежала через мостик над ручейком к лесу узкая тропка. И там наконец-то я заметил веселое красное пятнышко: роковое чудовище в бархатной алой шапочке с плетеной корзинкой в правой руке. Девочка шла к лесу, бегая за летними бабочками и собирая букет из полевых цветов.

Я пустился вдогонку.

Единственное, что тревожило глаз, — вид на вершину монады, которая голой скалистой горой вырастала за далью зеленого дола. Там на макушке горы белел знакомый чертог замка Спящей красавицы, но на этот раз он был увенчан не сверкающим веретеном, а неясным сиянием распятия, и не шерстяная нить сбегала с веретена, заставляя вращаться адский волчок, а мерцающая струя Христовой крови, текущей из раны от римского копья на ребре.

Это был дурной знак для пифий и ясновидцев.

И зловещие предметы спасения множились: в кустах орешника у ручья я легко разглядел пестроту избиения младенцев, блеск медных шлемов на воинстве Ирода, убитых детишек в зеленых пеленах от ореховых шкурок, капли пеночек, бисер пота Спасителя на диких левкоях у тропки.

Дальше — больше!

В тени деревянного мостика тлела огнисто-снежная вифлеемская звезда, и тут же по краю песка вдоль потока чистой воды спешила через пустыню кавалькада неугомонных волхвов со своими святыми дарами. Я успел даже заметить цель их движения — копна сена на заливном лугу, окольцованная стадом курчавых барашков овечьего стада.

Единственное, что внушало надежду на благополучный исход боя, — лилипутские размеры фрагментов Писания, ничтожность фигур, карикатурные тени, наконец, вся тщета попытки слепить чертоги зимы из снежного Рождества в спелом накале зенитного солнца… все таяло на глазах и блестело крупной слезой.

В несколько сильных прыжков я догнал Красную Шапочку, которая, заметив мое приближение, остановилась и устремила на меня простодушный взгляд голубых глазенок невинной девочки. Мне стоило огромных усилий быть учтивым и не выдать свое тайное знание. Непобедимое чудовище имело вид самой доверчивости — курносая кроха с перламутровым личиком в рыжих веснушках, в чистеньком платьице, в переднике из белейшего льна, в полосатых носочках и уютных башмачках. Вокруг лилейной шейки змейкой обвивалась жилка кожаного шнурка с крохотным крестиком. Алели губки. Пунцовым румянцем круглились свежие щечки. Бархатистым блинцом свисала на лобик красная шапочка. Васильками лучились глаза, а ресницы малышки были так длинны, что, загибаясь, доставали до бровей. Даже ротик чудовища сверкал сладким перламутром молочных зубов.

И все же я сразу узнал ее — мою попутчицу из ночного экспресса! И пусть она имела обманный вид акварели на фоне цветущего луга — от скрытого ужаса екала селезенка, гуляла под языком слюна. Я чувствовал себя на краю кромешной пропасти: один неверный шаг — и я покойник. Вот какой панический страх внушала прелестная крошка! Передо мной была тайна мира, смертельная точка монады, перводвигатель симметрии, источник отражения, сердце мрака, камень для пифии и ясновидца, розмарин для ноздрей жреца, зеркало змеи.

Придав своему грубому хриплому голосу как можно больше мягкости, как бы сгладив басовую шерсть, я спросил, куда она идет. Дитя задумалось, повертело у розочки рта луговой лютик и ответило, что идет проведать свою бабушку, которая простужена, и несет ей гостинцы: лепешку да горшочек масла, которые ей послала мать.

Бестия приняла правила игры и ничего не заподозрила.

«А далеко ли она живет?» — я скосил взгляд — против воли — на гибельную корзиночку.

«Да, очень далеко, — ответила мне Красная Шапочка. — Вон за той мельницей первый домик».

Вокруг крошки бродил ветерок. Он шаловливо трогал льняной передник, перебирал пряди белокурых волос, глянувших из-под шапочки: все казалось детской забавой. Но только казалось: на донце проклятой корзинки, так, чтобы козявка не заметила, вцепившись когтями в прутья и сложив домиком крылья, висела химера, в которой я легко узнал гримасные очертания все того же черного пса с гривой вороного коня и пастью серого волка — так он пародировал Троицу.

«Ну, — сказал я как можно учтивей, — тогда я тоже пойду проведаю твою бабушку; я пойду через лес этой дорогой, а ты пойдешь прямо по тропке, и мы посмотрим, кто из нас раньше придет».

«Ладно», — она сбросила корзинку с гостинцами с локотка в ладошку и, схватив в кулачок плетеную ручку, устремилась наперегонки с роком по волчьей тропе в тенистый простор соснового леса, где мое чуткое ухо слышало далекий перестук топоров — это дровосеки рубили дрова.

Вперед, лейтенант!

Я в считанные минуты пробежал прямой дорогой через лес, миновал запруду у старой мельницы, тенью спугнул стаю лягушек на сонных кувшинках и стал прыжками подниматься к цели магического сражения — к точке гибели текста, к домику бабушки, где на большой деревянной кровати покоилась смерть Красной Шапочки.

«Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется».

Дом стоял на склоне холма посреди обширного английского парка. Какой мрачный вид! Это было массивное здание из серого камня с двумя зубчатыми башнями над монументальным фасадом. Все стены были сплошь увиты змеиным плющом, даже овалы гербов над входом затянула кудрявая пестрая сетка. Справа и слева к фасаду примыкали два крыла из черного гранита с просторными окнами. Ни одно из окон не было распахнуто в солнечный день. Казалось, особняк погружен в сумерки вечной ночи и полон мертвецов. Настоящий английский дом с привидениями!

Я невольно перешел с бега на шаг.

Что это?

До моего слуха долетел гудок паровоза. И, хотя он был почти неслышен в щебете и гомоне птиц, я отлично узнал этот звук — механический голос локомотива на всех парах.

Я враждебно оглядел панораму средневековой монады — она притворялась самым зеленым и поэтичным видом окрестностей без малейшего блеска железа.

Звук гудка повторился, но еле-еле, как бы без всякой угрозы.

Красная Шапочка еще петляла в лесу по волчьей тропе.

Да и стук топоров поутих.

Что дальше? Ах да! «Потяни щеколду за веревочку, дитя мое, задвижка отскочит, и дверь откроется».

Я легонько подергал роковую веревочку — в глубине дома послышался перезвон колокольчика. Дверь не открылась.

Прошло несколько томительных минут. Наконец в одном из окон мелькнуло пламя фонаря. Отчетливо донесся до ноздрей запах горелого масла и накаленного металла. Кто-то шел с фонарем по коридору. Дверь открыла просто одетая девушка, от вида которой мое сердце томительно дрогнуло. Она была в шляпке и дорожном жакете, словно собиралась покинуть дом, а лицо скрывала густая вуаль, словно бы она не хотела быть узнанной. В правой руке она держала потайной фонарь, а в левой… раскрытую книжку! Растрепанный от частых пальцев томик, который она читала на ходу, не очень считаясь с приличиями и обстоятельствами.

— Я с таким нетерпением ждала вас! — сказала она таким тоном, как будто только что прочла эту фразу из книжки и, оторвав глаза от страницы, подняла фонарь, чтобы получше осветить путь.

— Спрячьте фонарь, мисс Стонер, — сказал тревожно мой спутник, — нас могут заметить из парка, и покажите комнату доктора. У нас мало времени.

Поставив фонарь на пол, но не выпуская из руки книжку, престранная особа поспешно заперла за нами дверь и, подхватив свет, молча повела нас в глубь мертвого дома.

Я был уверен, что прежде где-то видел ее, причем видел совсем недавно, но никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. И кто она? Вуаль мешала хорошенько разглядеть черты лица.

Мой спутник шел впереди, я — позади всех, и чем дальше мы шли мимо окон, озаренных яркой луной, тем сильнее становилась моя растерянность: ведь я вроде бы только что собирался сделать нечто совершенно другое; кажется, я попал совсем не туда, куда шел; я вовсе не собирался подчиняться тому, что происходит, — следовать неизвестно куда за девушкой, которая прячет лицо. Наконец, я не понимал — хоть убей! — кто мой спутник.

— Которая комната доктора Ройлотта?

— Вот она, — девушка пропустила гостей вперед, и опять наши взгляды тайно скрестились. Мисс явно следила за мной. Даю голову на отсечение! Она знает, кто я такой.

Мы вошли в комнату, ее банальный вид поверг меня в трепет, для которого не было абсолютно никаких внешних причин. Заурядное жилище отставного холостяка… Закрытые ставни окон. Походная кровать. Небольшая деревянная полка, уставленная книгами, преимущественно медицинскими. Покойное кресло рядом с кроватью. Тут же простецкий плетеный стул… Единственная роскошь — волчья шкура с оскаленной глоткой на полу.

Шкура? Значит, волк убит?

Я не мог понять, почему тривиальный трофей сельского охотника, каких можно много встретить в такого рода жилищах, наполнил мою душу чувством тревоги.

Но больше всего я оцепенел при виде большого несгораемого шкафа у стены.

Сейф!

От одного взгляда на его массивную дверцу у меня мурашки побежали по коже, словно меня не раз предупреждали не попадать сюда и не приближаться к подобному шкафу!

Девушка поставила потайной фонарь на стол и взяла книжку уже двумя руками.

— Что здесь? — спросил мой спутник, вопросительно стукнув рукой по несгораемой стенке. Его лицо мне тоже было знакомо…

— Там, — девушка опять заглянула в раскрытый томик, — там деловые бумаги.

И по губам незнакомки пробежала коварная усмешка.

Словом, надо было что-то немедленно предпринимать, но что?.. В комнате стоял стойкий запах цветов розмарина, ветки которого торчали букетом в настольной вазе. Их терпкий аромат мешал сосредоточиться.

— А нет ли в нем, например, кошки?

— Нет… что за странная мысль!

— А вот посмотрите!

Мой сообщник снял со шкафа маленькое блюдце с молоком.

Я подошел узнать, что за книгу читает невежливая хозяйка, но она упредила мое желание и отвернула обложку в сторону.

— Нет, кошек мы не держим. Но зато у нас есть пантера и павиан.

— Пантера, конечно, только большая кошка, но сомневаюсь, что такое крохотное блюдце может удовлетворить ее жажду.

Меня мутило от одного взгляда на блюдце, как будто там не молоко, а лужица яда.

Мой спутник подергал ручку сейфа — заперто.

— Тут как раз то, что я хотел бы выяснить.

Внезапно девушка положила раскрытую книжку на стол, придерживая страницу кончиком пальца.

— Вот ключи, — и она протянула связку из семи ключей, нанизанных на железное кольцо, — тот, что поменьше, — от шкафа.

Тут меня осенила догадка: хозяйка перестала читать.

— Постойте, — сказал я своему старшему другу, — не делайте это, таких слов нет в тексте. Смотрите, она перестала читать свои реплики.

— В каком еще тексте? — удивился тот.

Этот простой вопрос поставил меня в совершенный тупик, ведь я сам не понимал до конца, что хочу сказать.

В одурманенном мозгу мерещился какой-то криминальный рассказ, где два лондонских джентльмена с помощью мисс Стонер проникли в комнату с сейфом… Простофиля! Вот же лежит книга рассказов.

Я решил схватить ее, чего бы мне это ни стоило, но тут из-за ставней закрытого окна донесся зверский хохот безумного свойства, от которого кровь застыла в жилах.

— Что это? — вскрикнули мы в один голос.

— Не пугайтесь, господа. Это всего лишь бедный павиан.

Чьи-то сильные когти яростно царапали снаружи карниз.

— Посмотри, лейтенант, — приказал мой спутник и вставил роковой седьмой ключ в замочную скважину.

Вместо того чтобы либо схватить со стола проклятую книгу и прочесть, что будет дальше, либо вырвать из рук коллеги ключи и не открывать ловушку, я машинально подчинился приказу, глупо открыл створки окна и хотел было уже поднять засов, чтобы толчком распахнуть ставни, как вдруг сзади…

Как вдруг тишину ночи прорезал такой ужасный крик, какого я не слыхал никогда в жизни. Этот хриплый крик, в котором смешались страдание и ярость, становился все громче и громче, пока не перешел в тоскливый вопль панического страха перед чувством смерти и… и оборвался.

Только тут я смог наконец оглянуться. Тайный фонарь красным накалом света озарял картину смерти.

Мой царственный спутник умирал на глазах. Упав спиной на пол, прямо на волчью шкуру — головой к голове волка, — он опрокинул ногами соломенный стул. Дверца сейфа была насмешливо распахнута. Деловые бумаги вылезли на паркет, как будто сейф показал язык. Глаза упавшего были устремлены в потолок, читала проклятую книжку девушка. Только тут до меня дошло: все, что я сейчас видел и чувствовал, одновременно было написано на странице, которую она только что перелистнула.

Глаза упавшего были устремлены в потолок, повторила она, во взоре замерло угрюмое выражение духа. А вокруг его головы… — она сделала паузу и, на миг оторвавшись от книги, впервые открыто и прямо взглянула в мои глаза, приподняв демонстративно край вуали… Это была она… Красная Шапочка!

Я же был схвачен и парализован по рукам и ногам текстом, героем которого был.

— А вокруг его головы, — чтица снова опустила взгляд на страницу, — празднично обвилась какая-то необыкновенная шафранно-пестрая в крапинках узкая лента.

— Лента! Пестрая лента, — прочитала адская чтица, подчеркивая ногтем слово «лента» на открытой странице.

Я сделал шаг вперед. В то же мгновение странный головной убор шевельнулся, и из волос маэстро поднялась граненая головка ужасной змеи.

— Боже, — гремел в голове ее звонкий голос — в упавшем я узнал великого ясновидца, своего учителя Августа Эхо. Все вышло так, как и было предсказано Хейро: «Ты будешь отравлен, мой юный друг».

— Прорицатель лежал на полу, на мертвой шкуре убитого волка, лежал, раскинув руки крестом, а на его голове торжествовала победу пестрая корона яда, — палец чтицы мчался по буквам, как мчится поезд по неуловимым рельсам фатума — свернуть в сторону невозможно!

— А на лбу, — продолжала она, — багровым тавром рдел черепичный бабушкин домик, а Красная Шапочка с корзинкой гостинцев вприпрыжку бежала по краю рта лесной тропкой. Последним усилием воли маэстро скосил тигровые глаза навстречу набегу уютных башмачков, разлепил пересохшие губы, чтобы тропинка с козявкой провалилась в Тартарары, на дно Стикса, под лед Коцита, в бездонный провал пещеры между желтых зубов… Напрасно! — ликовал текст… — непобедимая бестия в красной шапочке продолжала свой неотвратимый путь, пуская на ходу солнечные зайчики круглым зеркальцем из детской ладошки…

— И куда бы ни падал зеркальный снежок, — читала она, — на коже провидца и мага — шлепком — тут же печаталась красная буква и разом начинала тлеть угольным чадом тавро. — Бог мой! Летел ноготь по простору страницы слева направо вдоль строчки… Кожа ясновидца занималась огнем, словно свиток пергамента на угольях.

Я пытался брызгами звуков выскочить из проклятого текста, взлететь птицей над волнами строчек, я не хотел, чтобы прибой слов захлестнул мою душу и утянул за собой в гибельную бездну творящего слова, — тщетно! Я всего лишь пешка в чужой игре, цензура на пестрой ленте чужих фраз, я молчу, а они говорят вместо меня, я отсутствую, а перо вписывает в открытую рану любую из букв.

— Да, я всего лишь пешка в чужой игре, цензура на пестрой ленте чужих фраз, я отсутствую, а перо… — расхохоталась чтица и захлопнула книгу творения.

Мир сразу смолк и оглох. В немоте безъязычия я и пальцем не мог шевельнуть без веления свыше, только одна тварь сохранила свободу действий, и чтица камнем швырнула в павшую пифию прочитанную до конца книгу.

Я не верил глазам — оказалось, что книга намертво спаяна с девушкой в одно нерасторжимое целое, что пальцам ее не дано оторваться от текста. Но так и было задумано! Падая камнем, книга увлекла ее за собой, словно ночная комета, которая тащит огненный хвост за край небосвода.

Они упали одновременно — камень гнева и радуга, — его тень, слово и звук, гром и молния.

Отражение рухнуло в зеркало. Хейро: «Пока змея не ужалит зеркало».

И последствия падения книги были ужасны — пестрая лента текста змеей обвилась вокруг тела и в мгновение ока ясновидец превратился в вертящееся веретено пламени. Я узнал в нем адовый волчок непобедимой монады. В темной комнате смерти разом стало светло и красно от зарева. Стены внезапно раздвинулись, потолок взлетел вверх, пол ухнул вниз — боже! — я стоял на краю бассейна, в котором не было ни капли влаги. Ни звука, ни всплеска. А на дне! На дне высохшего бассейна, во всю длину, лежала огромная головня с очертаниями исполинского человеческого тела. Она только что прогорела и была полна свежего жара, и по угольным сотам сновали в бесчисленных трещинах дымные язычки пламени и сизые угарные огоньки. Точно так же выглядел сгоревший когда-то на кострище из дубов и олив Геракл на вершине горы Эта в Трахине!

Царственная головня — вот и все, что осталось от великого человека!

Я затрясся от панорамы свержения силы. Моя душа кипела и пузырилась, как бурлит и лопается родниковая вода, в которой закаляется раскаленный докрасна металл. Непостижимым образом вся эта картина умирания пламени на обугленной коже, пляска красного с черным, слагалась огонек к огоньку, пепел к пеплу, вспышка к вспышке в невинный текст, написанный к тому же детским почерком красным карандашом по бумаге, грифель которого девочка Лизок Розмарин хорошенько послюнявила во рту, чтобы буквы были ярче, краснее. Я с клекотом сердца читал строчки, начертанные на головне: «Но, по счастью, в это время проходили мимо дровосеки с топорами на плечах. Услышали они шум, вбежали в домик и убили злого волка. А потом распороли ему живот, и оттуда вышла Красная Шапочка, а за ней и бабушка — обе целые и невредимые».

— Герман, — прошелестело пожаром из губ пепелище, — зачем ты придумал алфавит и придал буквам клинописную форму? Чтобы они сильнее жглись?

Головня говорила! Учитель даже пытался шутить!

Я не понял, что он сказал, — потом! Потом разберусь!

Слезы навернулись на глаза и тут же высохли от натиска жара. Прорицание Хейро отменить не удалось. Фатум накатом приговора мчал по стальным рельсам.

Но сколько величия было в той гибели! Голова исполина покоилась на сиденье золотого трона, который, словно червонный шлем бога, сверкал на обугленном черепе. И голова эта была еще жива и смотрела на меня огненными глазами черного альбиноса, где белки были из перламутра, а веки из пепла.

— Герман, — обратился ко мне мертвец голосом ада, — это был вовсе не Хейро, наверное, а сам господин Господь. И он не искал моей смерти помимо сроков. Наоборот, если человек решил отказаться от Фатума и жить по собственной воле, ему было это позволено. И что же вышло? Всю жизнь я потратил на то, чтобы сотворить Фатум снова!

Только тут я разглядел у угольных ног павшей колонны черную груду рубинов, в которой узнал очертания страшного трехголового пса. Цербер тоже стал пепелищем!

Оба сгинули в кузнечном горне событий.

— Я получил то, что искал… — потрескивал рот ясновидца. — В книгу девчонки была вклеена страница из «Пестрой ленты»… Вот, смотри сам.

Угольная рука протянула мне страничку из Конан Дойля. Края бумаги уже начали тлеть.

Я принимал происходящее без лишних мыслей. Жил только чувствами. Я старался не думать о том, что вижу, не думать о том, почему сгоревший дотла все-таки говорит, почему он так огромен, откуда взялся трон в бассейне на том самом месте, где стоять бы шезлонгу в полосках, почему в левой руке головни, в кулаке пепла, стиснут золотой двузубец… Потом! Потом разберусь!

Я машинально схватил обугленный лист из рук смерти. Это была знакомая гравюра Доре из роковой книжки, где девочка и волк лежали под одним одеялом в постели бабушки.

Бумага тут же вспыхнула, обожгла пальцы, и все же я успел разглядеть — на изнанку листа для прочности была наклеена страница чужого текста.

— Дети порвали рисунок, и Розмарин подклеила картинку… Вместо домика бабушки волк через ранку в бумаге угодил в дом проклятого Ройлотта, который прятал в сейфе гадюку…

Шепот гиганта наполнял мраком и шумом все пространство зимнего сада.

— …га-дю-ку-у… — вторило эхо голосу Эхо.

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую и птицы; да полетят над землею, по тверди небесной. И стало так.

Черный клочок бумаги упал к моим ногам, корчась в агонии от укусов огня.

Скорбь горячим ключом била из раны в душе:

— Учитель, простите. Я не смог вас защитить…

— Ты ни в чем не виноват, Герман, — потрескивала огнем голова мрака, — текст Писания охраняется дном, кольцом Апокалипсиса… Нельзя приписать к пилатовой надписи на кресте букву «М», если ее у тебя нет. Иесус Назарениус Рекс ИудаеруМ, а у меня ее не было, Герман. Зато она была у девчонки. В слове «вреМя» в той строчке, где она от руки написала: по счастью, в это вреМя проходили мимо домика дровосеки… Я ставил смертельную точку, а текст Евангелия настаивал на спасении… И наступило время, когда гробница стала пуста…

Я ни слова не понимал из того, что он говорил, — потом! Запомни… потом разберусь!

Я продолжал мямлить:

— Учитель, я не сразу узнал девушку и не успел вырвать книгу из рук…

— Не казнись, Герман, — дымился красным заревом рот, — не смерть гоняется за нами по свету, нет. Человек сам преследует ее изо всех сил… Вспомни купца из Дамаска.

И голова тьмы усмехнулась, дохнув жаром из горна черного рта.

— Я должен был остановить ее, — продолжал я казнить себя.

— Не береди раны, Герман. Я умер, а раз так — больше она не нужна Провидению и потеряет его защиту. У Розмарин уйма своих врагов. Поверь, она не уйдет от погони…

Треснувший уголек, слетев с губ головни, докатился по мрамору до моих босых ног и уткнулся горячим носом щенка в пальцы.

Я был в такой прострации, что огонь не обжигал.

— А теперь беги, Герман, беги. Сейчас начнется пожар. Бегом к проходной. Я заранее подписал тебе пропуск… На всякий случай.

И мертвец показал углями глаз на стенной шкафчик, где висел махровый халат генерала.

— Это приказ, лейтенант.

И он поднял над головой руку в прощальном жесте, и с ладони осыпались пальцы.

Огонь умирал в головне.

И увидел Бог, что это хорошо.

— Спасайся и живи… — донеслось с пепелища.

И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле.

И я не заставил себя ждать. Кинулся к шкафчику. Мигом оделся. Вытащил из халата пропуск из пластика. Число! Время! Подпись! Проверил свои документы. Деньги! Бегом! Прощай, генерал… Прощай, учитель. И пустился наутек.

Страх превратил меня в умнейшего зайца. Я не пошел по центральному коридору, где мог сразу напороться на патруль, а метнулся сначала в душевую комнату и, хотя не мог толком видеть своего отражения — напомню, нигде нет никаких зеркал! — вслепую, тщательно вытер сырым полотенцем лицо, предполагая, что изрядно вымазан копотью. Пригладил потные вихры. И через боковой коридорчик вышел наружу. Пока все о’кей… но пошел не к проходной, а в противоположную сторону, к автостоянке, пошел в надежде, что меня подбросит до города кто-нибудь из офицеров охраны, сдавших ночное дежурство. Часы показывали семь утра — самое время смены караула. И точно! На стоянке как раз садился в машину капитан К. Мне повезло вдвойне — однажды я спас ему жизнь. Он был рад оказать мне пустячную услугу.

Только когда мы подкатили к шлагбауму у КПП, со стороны института донеслись первые звуки сирены: тревога!

Дежурный торопливо проверил пропуска на выезд. Все было в порядке.

— Что там стряслось? — удивился мой капитан. — Тревога?

— Наверное, учебная, — я понимал, что вот-вот любой выход из секретной зоны будет блокирован. Для меня — навсегда!

Дежурный медлил выпускать машину и позвонил начальнику караула. Их разговор шел в два раза дольше обычного… Все пропало?.. Я попытался по губам прочесть слова, звучащие за бронированным стеклом проходной. В чем дело? Наконец дежурный повесил телефонную трубку.

— Пожар в центральном корпусе, — сказал он и, козырнув, поднял страшный шлагбаум.

Петляя, машина вырулила на Приморское шоссе, и мы помчались вдоль рассветной Балтики в сторону Петербурга. Сквозь открытое боковое стекло влетал теплый сырой ветер. Неужели я на свободе?

В салоне пахло паленой бумагой; я понял, что этот запах будет преследовать меня всю жизнь.

— Лейтенант, я слышал, шеф тебя приласкал.

Я не отвечал капитану. Моя душа только-только набирала сил, чтобы оплакать маэстро, и я не хотел поддерживать болтовню профана о великом человеке, чей гений смог опрокинуть только Бог — да и то с третьей попытки.

Капитан почувствовал мой настрой и перешел на другую тему, весьма неожиданную.

— Лейтенант, ты хоть помнишь, как я тебя забирал из дурдома?

— Да, конечно. Это было всего два года назад.

— Ну был и денек. Ведь сначала я увел не тебя, а того психопата придурочного, раздолбая позорного, который лежал на кровати у самой двери. Во был чмо!

Я вздрогнул — эти детали мне были неизвестны.

— Этот придурок выдал себя за тебя, да так ловко, что мы разобрались с обманом только на выходе. Хотел сделать ноги.

— У двери… — я пытался припомнить несчастные тени по аду.

— Ну ё-мое! Старикан, который помешался на том, что он древний бог сна Гипнос. Курносов! Павел Курносов.

— А! — соврал радостно я и спросил в свою очередь, как бы в шутку: — А я за кого себя выдавал?

— Ты был абсолютно нормален. Тебя просто избили на ипподроме.

— Где?! Учитель никогда мне не говорил про это.

Так горячим голосом я выдал свой интерес, и капитан К. понял, что затронул запретную тему. И все же… все же по инерции трепа добавил:

— Говорили, ты был классным московским букмекером, угадывал лошадей в забегах. Всегда срывал банк, ну и получил по мозгам от конкурентов. Ведь у жокеев свои интересы. Тебя так отхерачили, что ты себя перестал узнавать в зеркале.

Капитан хохотнул и воровски стрельнул глазами.

Больше я не смог выдавить из него ни слова.

Как только мы выехали на окраину, я под благовидным предлогом остановил машину, и мы попрощались: бывай, лейтенант! Пока, капитан!

Я пересчитал все свои деньги… Не густо! Тормознув такси, примчался на Московский вокзал и взял билет на ближайший поезд в столицу. Он уходил через час. Разумеется, я знал: если будет погоня, то от нее мне ни за что не уйти. Вся надежда была только на пропуск, где генерал предусмотрительно указал — без права возвращения. И эту формулу уже скушал компьютер.

Эхо отпускал ученика на волю: не бойся, Герман, погони не будет. Меня пошатывало от чувства свободы — ночь кошмара закончилась. В полночь я нашел Розмарин в купе европейского поезда, ночью мы атаковали магический щит ее обороны, а уже ранним утром я бежал куда глаза глядят. Одной переправы луны хватило, чтобы разрушить чертог невероятной силы.

И вот я в полном замешательстве стою у блестящей перламутровой стены в платном вокзальном мужском туалете. Что это?.. Стою у рамы с отвесно повисшей водой, которая должна бы хлынуть потоком лужи на пол, но чудом держится и вдобавок сохраняет ровную гладь отражений. Ну и ну! Я трогаю оробелой рукой блестящую поверхность и чувствую холод стекла. Идиот, это же зеркало!.. Стою и пожираю глазами лицо человека, которого когда-то хорошо знал. Я не видел себя в зеркале больше двух лет и с трудом привыкаю к своему чужому лицу: как ты постарел…

Я вижу, что глаза отражения полны слез, и я знаю почему — этот человек потерял всякую надежду узнать когда-нибудь свое собственное прошлое.

И был вечер, и было утро: день пятый.

Рассказ шестой

Я нахожу змеиное гнездо — источник всех моих бед, но в последний момент отказываюсь от мести: я научилась переносить душевную боль

Я уселась на сиденье маленькой лодочки и поправила траурную вуалетку на шляпе. Я не хочу, чтобы чужие глаза видели мои слезы. Через пять минут я впервые увижу могилу своей мамочки. Я обнимаю огромный букет свежих белоснежных бокалов на длинных зеленых ножках. Это каллы. Мне кажется, что цветы утешают меня нежным шепотом: не плачь, глупышка, все живы на небесах.

Смотритель парка и фамильного кладбища в форменной куртке с кантами, в белых нитяных перчатках взял в руки весла и направил нос лодки к близкому островку в обелисках вечнозеленых кипарисов.

Фамильное кладбище фон Хаузеров расположено на островке посреди искусственного озера в имении «Андертон» недалеко от Сен-Рафаэля.

Мой адвокат, метр Нюитте-младший, под черным зонтом остался на берегу. С одной стороны, он не хотел мешать моей скорби, с другой — наблюдал за соблюдением всех формальностей. Добиваться разрешения на мой визит было очень непросто.

Между тем стоял зябкий январь. Погода нахохлилась, как мокрая птица. Но это январь Средиземноморья: капризничает дождь, сырое небо затянуто сеткой, как и мое лицо, оно под вуалью.

Смотритель старается погружать весла без всплеска, и я благодарна такой деликатности.

Дождь добавил в бокалы букета небесной воды, по горсточке за каждую обиду. Мои глаза полны мокрым светом, а вот и причал со статуей плакальщицы. Ее головка склонилась над урной, а рука держит опущенный факел. По тесной дорожке из красного гравия, среди сырых стен кипарисов смотритель провел меня к фамильному склепу. Склеп окружен спящими кустами чайных роз. Им снится этот дождь. Я кусаю губы, чтобы не разрыдаться. Пусть за меня плачут бутоны на терновых ветвях! И они плачут, я вижу, как на розовых веках цветов подрагивают крупные серьги влаги. Весь цветник в ярких слезах.

Смотритель все так же молча, с заученной скорбью открыл связкой ключей вход в печальный павильон с узкими витражами и отступил в глубь дождя. И я опять благодарна — он вымок вместе со мной.

По широким ступеням я робко спускаюсь к могильным плитам. Наконец-то я одна и даю волю слезам. Странно, но внутри склеп словно бы полон солнца — такой эффект придают шафранные витражные стекла. У стены — распятие с мраморным Спасителем. Напротив — четыре могилы: дед, его жена — моя бабушка, их несчастный сын… Крайней плитой — ай, вскрикнула душа — было надгробие моей мамочки. На плите вырезан крест в полукольце из терновника, а ниже — на латыни — ее артистическое имя:

Аннелиз Розмарин

и ниже девиз — ПЭР АСПЭРА АД АСТРА — через тернии к звездам; и больше ничего. Ни дат рождения и смерти, ни настоящего имени.

И еще одна странность — на всех плитах красовались резные медальоны с гербом старинного рода фон Хаузеров: змея, оплетающая ручку овального зеркала, а на могильной плите моей мамочки вместо медальона вмуровано само овальное зеркальце, в котором я увидела свое отражение — красные глаза тлели слезами.

Это мать посмотрела на свою дочь из могилы.

Я опустилась перед распятием… Что это?! У основания креста, в зазоре камня, сквозь земляную ранку пробился лилейный вьюнок и, вырастая, опутал объятиями ноги Христа.

Вьюнок — мой цветок. Да это же я!

И тут я вдруг разгадала главную тайну своей жизни: если есть на свете одержимые дьяволом, те, кто так долго и тщетно искал моей смерти, то есть и другая сторона медали — одержимые богом!

Я — Лиза Розмарин, что значит — одержимая богом.

Но стоп! Я, как всегда, слишком сильно забежала вперед. Никак не научусь рассказывать все по порядку.

Так вот, выбравшись на берег после кошмарного заплыва через границу, я была как в бреду. Меня спас ранний час — в финском домике недалеко от моря все еще спали, и никто не заметил, как русалка ползком забралась в хлев. Никто, кроме коровы и куриц. Я проспала на сеновале целые сутки и проснулась снова под утро. Полоса удач продолжалась — на веревке для белья сушились чьи-то джинсы и майка. Я вылезла из резиновой кожи и переоделась. Воровка! А еще нашла старый рюкзак. А гидрокостюм спрятала на дно деревянного ларя с садовым инструментом. Там подобрала еще один подарок — уютные старые кеды как раз по ноге. Вышла через лесок на шоссе и тормознула первую машину, которая понравилась, — черный «Ситроен». Большой палец вниз, что означает: путешествую автостопом, денег нет. И снова мне повезло — «Ситроен» причалил к обочине. И надо же! Малый за рулем, симпатяга Марти, ехал не куда-нибудь, а катил туда, куда я мечтала попасть, — прямиком в Хельсинки. Ура! Я осторожно выяснила, что выплыла именно туда, куда метила, в окрестности Фредриксхема. Выдала себя за туристку из Европы.

В Хельсинки я трусливо проверила свою золотую карточку Visa в банкомате на улице. Черт знает, чего я боялась. Но стопка новеньких долларов успокоила мое сердце — я все еще при деньгах. Спасибо баккара и моему ангелу-хранителю. Книжка Перро счастливо перенесла наше плавание, ни одна страница не промокла. Недаром я упрятала ее в три пакета и примотала к животу лентой скотча.

В тот же день я купила билет на паром «Силья Лайн» до Стокгольма; я могла бы улететь самолетом, но не скрою — мне хотелось покайфовать именно на корабле, показать нос смерти, поплевать с борта верхней палубы туда, где я еще вчера умирала. Это был последний день счастья: штиль, облака, похожие на взбитые сливки, море цвета черничного йогурта, случайный мальчик, которого я сняла в дискобаре, привела в каюту и которым наслаждалась до утра, словно прохладным апельсиновым соком после перехода через пустыню.

Теперь я точно знаю: море и пустыня — это одно и то же. Там нечем утолить жажду.

Так вот, перемахнув из Стокгольма в Европу, прямо в Женеву, я принялась искать шале фон Хаузеров в местечке Флумс, о котором писал мне отец в том прощальном письме, а еще — адвоката, метра Жан-Жака Нюитте в Лозанне. Полоса удач кончилась: никаких фон Хаузеров в швейцарском Флумсе не оказалось. Единственное, что мне чудом удалось разузнать, — они жили здесь раньше, примерно десять-двенадцать лет назад, а затем хозяйка продала шале и покинула Флумс. Я несколько часов ошивалась вокруг того дома. Взобралась как можно выше по склону к забытой богом часовне, вокруг которой рос хилый сад из старых яблонь и одичавших орхидей.

С этой точки шале — как на ладони. Дом стоит одиноко на травяном склоне посреди ухоженных цветников. Я вижу, как работает дождевая поливалка. Замечаю человека в спортивной шапочке на теннисном корте, а вот и маленькая купальщица в просторном бассейне. Фигурка лежит, раскинув руки, поверх надувного матраса, наслаждаясь солнцем и тишиной. Зато моя душа охвачена ненастьем и гулом грозы. Ведь это мой дом, и тот человек на корте вполне мог быть моим отцом, а маленькая купальщица — мамочкой. Но их давно нет на свете, я одна барахтаюсь в волнах судьбы, бреду по волчьей тропе, как Красная Шапочка. Ищу в холодной золе горячие угольки, как Золушка счастье.

Я размышляю.

Судя по тому, что мачеха продала шале, ей давно стало известно содержание письма, копию которого я нашла в сумочке Фелицаты. А значит, она прочитала и наивные намеки отца про то, где хранится кейс с документами разоблачения.

Дерни за веревочку, дверца и откроется…

У суки достаточно времени, чтобы обыскать дом сантиметр за сантиметром и отыскать мой клад. Иначе б шале не продали, стали бы стеречь компромат, даже не зная, где он запрятан. Нет, мачеха свиным рылом хавроньи перерыла землю, зубами нашла ту веревочку, дернула когтями и, капая слюной, открыла заветную дверцу счастья.

Что ж, одна ниточка оборвалась, остался последний хвостик ящерицы — адвокат отца. Боюсь, я тут опоздала.

Я вернулась в Лозанну на поиски мэтра Жан-Жака Нюитте. И предчувствия не обманули. В пухлом телефонном справочнике, которые преспокойно лежат чуть ли не в каждой телефонной будке, такого не значилось. Правда, был среди практикующих адвокатов один Нюитте, но Жан-Луи. Рискнем! Я сплела не очень удачную историю и явилась прямо по указанному адресу, дура. А ведь этот Нюитте мог быть вполне в сговоре с мачехой. Эта сука слишком умна, чтобы тут — на всякий случай — не поставить капкан на глупого кролика, любителя морковки. Словом, я рисковала собственной шкурой. Но все обошлось. Меня принял молодой господин, который оказался сыном того человека, которого упоминал отец и которого я пыталась найти.

И я сразу прониклась к нему приступом сердечной симпатии — сама мысль о том, что мой отец был дружен с его отцом и прочил его в защитники своей бедной крохи, окатила мое сердце нежностью.

Тут он мне и сказал, что его отец умер.

— Когда?

— Зачем вам это знать?

Пока я сидела в приемной под щебет волнистых попугаев, я тайком ткнула левым пальцем в свою заветную книжку с молчаливым вопросом: говорить правду? Врать? Смываться немедленно?

Палец угодил — вот так фокус! — как раз в ту самую строчку, которая сияла в письме отца:

«Дерни за веревочку, задвижка отскочит, дверца и откроется».

Я поняла, что могу довериться случаю и должна приоткрыть дверцу в свое сердце без страха. Смелей, Красная Шапочка! Ведь ты уже исправила книжку: волка прикончит топор дровосека.

Одним словом, я назвала свое настоящее имя и объяснила, почему ищу именно его отца: дело о правах на наследство.

Увы, сын ничего не слышал про документы Лизы фон Хаузер…

— А картотека отца, к несчастью, погибла во время пожара в конторе после его смерти.

— Сгорела?!

— Да.

Он явно что-то не договаривал.

Тогда я спросила, как умер его отец.

Он мог бы выставить нахалку за дверь, но, видно, в моих вопросах было нечто далекое от праздного любопытства, и, на миг опустив глаза, молодой человек сказал, что его отец, мэтр Нюитте-старший не умер, а погиб в автокатастрофе.

Я хотела ляпнуть — не слишком ли много случайностей выпало на одно имя? Но спохватилась и промолчала. На этом месте мы и расстались.

Я была убеждена, что тварь-мачеха сделала все, чтобы отца Нюитте замочили, а картотеку уничтожили.

Кругом облом!

Надо было начинать как-то жить: опять все с нуля… нет-нет… погоди, дай перевести дух, взмолилась я перед Роком, и я укатила из Женевской долины поближе к небу, на лыжный курорт Санкт-Мориц, недалеко от Давоса. Лыжный сезон в этом году еще официально закрыт, но снег выпал раньше всех сроков, и мне вполне хватило белизны, чтобы часами кататься на лыжах. Я потеряла страсть к жизни и смотрела вокруг пустыми глазами паузы. Чуть ли не три месяца я жила жизнью чизбургера, где вместо сыра положен слой толстого снега. Каталась до упаду на лыжах. Училась доверять спутникам. Снимала номер в дорогущем отеле «Карлтон», бездельничала до отвала в ночных барах, глотала колеса экстази на дискотеках, иногда занималась любовью с теми, кто хорошо катался и танцевал. Словом, превратилась в растение и так жила, как бы стоя на месте, до тех пор, пока не вписалась в один джазовый квартет из Гамбурга, который лабал музыку в одной буржуазной пещере, в маленьком, но дорогом и престижном ресторанчике «Вальтер». Пианино. Саксофон. Барабаны. Контрабас и я — флейта. Не забывайте, стараниями тетки я прилично играю на трех инструментах… В белом с буклями парике, на роликовых коньках, в прикольном кринолине из лилейного атласа, с короной-подсвечником на голове, где горело сразу девять свечей, я каталась по паркету между столиками, играя на флейте что-нибудь хмурое блюзовое из репертуара Джеймса Ньютона.

В общем, до самого Рождества со мной решительно ничего не случилось, до того рокового дня, когда я вечером в баре влепила пощечину одной прекрасной леди. А на следующий день…

На следующий день я, как всегда, вышла из отеля, чтобы часок-другой покататься на склонах вокруг городка. Кажется, день не задался — небо в тумане, солнце тлеет пунцовым пятном помады, но это внизу — наверху можно спятить от света. Тогда я уже перешла с лыж на сноуборд. На доске гораздо легче и круче кататься — лыжи требуют мастерства, а тут: две ноги, одна доска, перчатки с фиксатором запястья и большого пальца, налокотники, наколенники, пардон, поджопник — у меня стойка goofy, — вперед и вниз! Да, еще банка с порошком C’WAX для натирки доски и непромокаемые штанцы!

Из кабинки подъемника открывается замечательный вид, от которого — сколько ни смотри — захватывает дух. Долина окружена гранитными вершинами. Великаны забросаны шлепками снега.

Так вот, лыжники — это аристократы курорта, а сноубордисты — нахалы, оболтусы и плебеи. Гора поделена на две враждующие части. У каждой — своя зона спуска. Нахалы там, где больше риска, на трехкилометровой трассе с крутизной больше сорока градусов, там, где больше льда. Лыжники выбирают места поглаже и попушистее.

Застегиваю куртку до горла.

Красную шапочку завязываю потуже на голове.

Встаю на сноуборд, алый, как волчий язычище. Пристегиваю заднюю ногу.

У-ух!

Я лечу вниз, я думаю, что я свободна, как птица. А на самом деле судьба уже все за меня решила — я не в небе, а в мышеловке Фатума, который защелкнулся на ноге с наглостью сноуборда. Рок тащит меня прямым ходом к раненой лыжнице. Дуреха выбрала не самое удачное место для спуска и въехала в зону нахалов, туда, где самый лед. И кричит, чтобы я помогла ей встать. Торможу. Блин! Надо же, это та самая принцесса, которой я вчера влепила пощечину.

Но пора объясниться.

Дело в том, что она — двойник покойной леди Дианы. Той самой волшебной дивы из Букингемского дворца, жены вдовца принца-плейбоя Чарльза и матери будущего английского короля.

Когда я недавно узнала, что в отеле появился двойник леди Ди, приглашенный сниматься в видеоклипе к сорокалетию фирмы дорогих удовольствий, я взбеленилась — зарабатывать на славе погибшей звезды? Какая низость!

Пару раз я встречала эту девицу в холле среди киношников; ничего не скажешь — она была поразительно похожа на Диану. Зачем природе выкидывать такие вот фортели? Лоб, рот, идеальная шея, рыжие с золотом волосы. Тот же рост, те же руки, безупречная фигура, а главное — те самые глаза, полные печального милосердия, от которых все сошли с ума.

Фирма наняла ей охранника, чтобы избежать инцидентов. Но вчера она почему-то оказалась рядом со мной за стойкой и заказала точь-в-точь такой же коктейль, как я, — «тодди»: ром плюс лимонный сок, плюс гренадин, еще гвоздика, мускат, корица, цедра лимона. И тоже, как и я, попросила добавить в подогретый бокал мяту. Я пришла с улицы и порядком замерзла. Мята — маленький секрет коктейля для тех, кто хочет побыстрее согреться.

Эта последняя капля — добавьте, пожалуйста, мяты! — меня и взъерошила: у нее что, мания все повторять за другими? Признаюсь, я была слегка подшофе. Надо ли говорить, что алкоголь в любых дозах увеличивает обиды души? Вспомнилось вдруг, что у меня тоже есть двойник — подкидыш-Лизок, которая с колыбели успешно играет роль настоящей дочери моих любимых покойников мамы и папочки, что эта сучка-двойняшка оставила меня без наследства, что… словом, я тут же окрысилась на красотку с яростью детской обиды:

— Это ваш стиль, леди, все воровать у других?

— Что, мадемуазель? — отпрянула она в испуге.

— Оставь в покое Диану!

Я влепляю пьяно пощечину. Подбегает телохранитель и хватает меня за руки.

Вся в слезах, принцесса бежит к выходу.

— Мисс, — сказал детина, раздувая ноздри от гнева, — не распускайте руки. Все деньги от рекламы пойдут фонду для покупки протезов. Калекам, которые подорвались на пехотных минах!

И — бегом за принцессой.

Я была готова сгореть от стыда.

Я тут же смоталась в номер и смогла заснуть только после снотворного. Душу поташнивало от позора. Утром я обнаружила в зеркале, что щеки мои все еще горят, словно это мне надавали пощечин. Пора принести извинения за выходку.

И вот!

Я вижу принцессу Диану в сугробе с гримаской боли на печальном лице.

— Я, кажется, подвернула руку.

Она сначала не узнала меня.

Я отстегнула сноуборд и кинулась на помощь со всем пылом вины. Помогла встать, отстегнула перчатку, вынула из заточения прекрасную узкую руку и сразу увидела кривизну большого пальца и — р-раз! — вправила выскочивший сустав.

Я все умею.

Леди вскрикнула от боли, но рука разом притихла.

Вдобавок она при падении шибанулась коленом об лед.

— Я уже один раз порвала сухожилие. Здесь же, в Альпах. Три месяца ходила в гипсе, — сказала она с улыбкой неудачницы.

Я вызвалась помочь дотащиться до фуникулера: руке был нужен покой, а распухшему колену — порция льда.

— А где ваш секьюрити?

Тут я специально подняла очки, чтобы она узнала меня, и тут же горячо извинилась за вчерашнюю сцену, я даже встала на колени и сложила ладони домиком, как перед ангелом.

Она смутилась и с улыбкой попыталась поднять обидчицу, превозмогая боль, — ура, я прощена!

Потом мы в обнимку тащились шажками до канатной дороги. Я была паровозом, она — вагончиком, но даже в такой ситуации от нее исходил тот ореол избранности, каким была при жизни окружена настоящая леди Диана. В этой тесноте общего чувства мы — как бы это передать поточнее — с ходу понравились друг другу. Заинтриговали собой. Я доволокла ее до самого отеля.

— Ты из России? А я умею готовить русский борщ и шоколадный рулет по-царски.

Она не хотела меня отпускать.

Лед и больное колено еще больше сблизили нас.

Словом, мы не расставались весь день, а вечером она зазвала в свой царственный номер на джин с тоником, и между нами случился неожиданный разговор.

Забегая вперед, скажу, что Диана — своего настоящего имени она так и не назвала, — слегка сдвинулась на принцессе Уэльской и предупредила меня, что иногда вдруг ни с того ни сего входит в состояние тихого транса, когда становится настоящей леди Ди, и говорит от ее имени — словно медиум или чревовещатель, — полчаса, час, после чего, очнувшись, не помнит уже ни единого слова.

Есть лишь верный способ вывести ее из транса: подвести к зеркалу.

— Обещай мне, что сразу сделаешь так? — она, видно, почувствовала прилив другой судьбы.

— Обещаю, — ответила я и солгала, мне ужасно-ужасно захотелось хотя бы капельку подсмотреть, как такое случается… и вот голос моей швейцарской Дианы стал глубже и проникновенней. Она обхватила худыми руками колено и, устремив взгляд в одну точку, неожиданно произнесла:

— Меня всегда пугал старинный дом деда Джека.

— А кто он? — насторожилось мое сердце.

— Седьмой граф Спенсер… Настоящий лабиринт. Закоулки. Галереи. Портреты предков. И масса часов, все тикали и показывали одно и то же время. Кошмарное место для ребенка.

Я нарочно звякнула донцем по столику, чтобы перебить ее взгляд, ушедший в себя, и Диана спокойно посмотрела в мои глаза.

— Не скажи, — возразила я, — у меня был домик покруче. На первом этаже — общая столовка. На втором — спальни для детей. На третьем — учебные классы. Нас в доме человек сто или двести. И никаких часов с боем, зато повсюду вонь от туалетов. И один портрет для всех детей — дедушки Ленина.

— У нас в Парк-Хаусе, в Норфолке, — вздыхает Диана, — на первом этаже была кухня с каменным полом и прачечная. Там же — классная комната и комната «Битлз». А спальня на втором…

У меня совсем другие картины из детства:

— Ночью по полу нашей спальни бегали мыши. Однажды я подобрала на улице кошку, чтобы она защищала нас по ночам. Так даже она испугалась и удрала.

Диана поняла, что наши беды никак не сравнимы, но мудро настаивала на том, что не бывает богатых и бедных сердец и что нежность всегда уязвима:

— Моего любимого кота звали Мармелад. Рыжий, пушистый. Я его очень любила. Отец не разрешал, чтобы Мармелад ночевал в нашей спальне — моей и брата Чарльза. Правда, никаких мышей в доме не было, но мы с братом жутко боялись темноты, и отец разрешал — пусть по ночам светит ночник, а на лестничной площадке, куда выходила дверь, горит свет. И все равно нам было страшно. Ночью все не так, как днем. Воет ветер за окнами. Скрипят деревья. Ухают совы. У брата была любимая игрушка — бегемот. Так мы ему намазали глаза светящейся краской. В темноте казалось, что он бдительно охраняет наш сон.

Я потом специально прочитала пару книг про леди Ди, оказалось, что моя лже-Диана-двойник говорила исключительно правду, точь-в-точь сошлись все мельчайшие детали: и про кота Мармелада, и про глаза игрушечного бегемота… Все, что я услышала от нее в ту ночь, оказалось правдой!

— Диана, ты вспоминаешь только отца, а где твоя мать?

— Наши родители разошлись, когда мне было семь лет, а брату — четыре года. По общему решению семьи мы, дети, остались с отцом. Помню, как брат плакал: «Где мама? Хочу к маме!» А я его утешала, хотя в душе кричала то же самое: «Где наша мамочка? Хочу к ней…»

Диана на миг спрятала лицо в ладони.

У меня перехватило дыхание: боже мой, мы обе знаем, что такое вкус горьких слез детской молитвы о мамочке.

— Надо же, — смешалась я, — мы помним одно и то же. Вот проснусь ночью в палате, кругом спят чужие дети, а я спрячу голову под подушку и тихо шепчу, чтоб никто не услышал: «Где мама? Хочу к маме! Почему меня бросили? Что я такого вам сделала?..» Я думала, ты счастливей меня.

Я сама не заметила, что говорю с ней как с настоящей принцессой Уэльской.

— Детство никогда не бывает несчастным, — отвечает она, — Парк-Хаус в Норфолке — чудесное местечко для страхов и радостей. Кончилась ночь, бежишь к окну. Что там? Где мой любимец Мармелад? Куда спрятался спрингер-спаниель Джилл? Прямо перед домом рос высоченный кедр. На лужайке тут же жили домашние кролики. Иногда к ним приходили гости — лесные кролики. И все это я видела из окна. Даже лису.

— А я никогда не подходила к окну. Зачем? Там такая тоска! Окна детского дома выходили на пустырь. Кучи шлака. Металлолом. Ни одного деревца. Ржавый грузовик без колес. Взобраться в кабину, чтобы покрутить руль, — вот и все развлечения. Мне было особенно гадко, потому что я помнила свой родной дом и всегда знала — из окна должно быть видно море.

— Да, море… От Сандрингема до моря было шесть километров, и отец специально для нас, детей, построил летний домик прямо на берегу. От крыльца до моря ровно сто двадцать шагов.

Глаза Дианы глядят на меня с застенчивой нежностью вины: мол, моя жизнь была чуточку веселей, но зато ты вот жива, а я уже нет.

— Давай выпьем.

Джин с тоником помогает запить печаль.

В номер заглянул телохранитель Дианы: все в порядке? Да, все о’кей, Герман… и секьюрити закрыл дверь. Телохранителя леди зовут Герман — какое оперное имя, фу!

Диана живет в президентском люксе. Фирма не скупится: сказка о погибшей принцессе — хороший товар… Странно видеть на потолке, на портьерах, на спинах кресел российского двуглавого орла. Когда-то «Карлтон» готовили к приезду русского императора и везде шлепали царских птиц. До сих пор наш орел в гербе отеля.

— Тебя лупили в детстве?

— Только чужие, отец — никогда. Когда я хотела есть, нянька колотила меня по голове деревянной ложкой. Это еще что! Была у нас одна фурия, которая подмешивала в тарелку слабительное. Так она наказывала за детские шалости. У меня и брата то и дело болели животы. Но однажды ее застали на месте преступления и тут же рассчитали. Как мы радовались! В Англии самые непростые отношения с прислугой: никто не хочет подчиняться, особенно за деньги.

— Еда — первый способ у взрослых заставить детей подчиниться. У нас на раздаче в столовой стояла такая бабища Манда Ивановна, она делила всех девочек на болячек и поблядушек. Болячек она не любила. Могла спокойно плюнуть в пустую тарелку, а потом залить плевок супом из поварешки. Так она нас воспитывала. И представляешь, многие девочки ели тот суп!

— А мы с братом, не поверишь, боялись чужой ласки. Чем ласковее с нами новая няня, тем нам было хуже: наверное, она хочет стать вместо мамочки нашей мамой? И мы ходили на головах, чтобы вывести няньку из себя.

— Как рука?

— Терпимо, — Диана показывает туго забинтованную кисть, — мне всегда не везет с правдой. Однажды мой пони, любимец Ромили, резко остановился на дорожке Сандрингемского парка, и я — бух! — вылетела из седла прямо на землю. Вывихнула руку.

Боже мой, подумала я: ей тоже всегда не везет в мелочах.

— Диана, никогда не езди в Париже на шестисотом «Мерседесе»! Никогда не попадай в тоннель на площади Альма! Особенно 30 августа! — выпалила я и осеклась: ведь принцесса уже мертва… Надо же, и у меня крыша поехала!

— Обещаю, — она удивлена такой вспышкой.

Мне стыдно: опомнись, дура.

— Ты, наверное, плохо училась? — пытаюсь я скрыть за вопросом свою осечку.

— Я не хотела взрослеть. Не хотела покидать свой дом, свою спальню, своего брата, — глаза Дианы блестят от магических голубых слез, — меня отдали в школу в Ридлсворт-холле. Это два часа езды автомобилем от Парк-Хауса. Мне было девять лет. Я плакала и говорила отцу: если бы ты любил меня, ты бы меня туда не отправил. Но отец был неумолим: Диана, ты уже большая девочка. Я вышла из дома в слезах. На мне красная куртка и противная серая юбка в складку. Это уже школьная форма. В руке — клетка с морской свинкой Орешек, на груди спрятан плюшевый зеленый бегемот.

— Тот самый ночной сторож?

— Да… Воспитанницам разрешалось брать с собой в постель только одну игрушку…

— Мне бы твои заботы. У меня вообще не было никаких игрушек, кроме флакона из-под духов да пудреницы без пудры. В постели полагалось спать только на правом боку и руки обязательно держать поверх одеяла. Если во сне рука от холода пряталась, воспиталка будила ослушницу и выставляла за дверь.

Лицо Дианы впервые передернула гримаска болезненного сочувствия; она понимает, что только искренностью может заслониться от моей прикольной враждебности:

— Через два года меня увезли еще дальше от дома. В школу-пансион Вест-Хет в графстве Кент. Там мне разрешили повесить над кроватью фото любимых хомячков Пафа и Мафа… Директриса писала моему отцу: ваша дочь слишком наивна для своих лет.

Я никак не могу усмирить тихую бурю обид в своем сердце:

— Однажды меня тоже перевели в новый интернат для детей старшего возраста. Там стало еще хуже. Вместо 25 человек в палате уже было 50 девочек. И кровати стояли, как в солдатской казарме, — одна над другой в два этажа. Так вот, там была одна сволочь по кличке Луиза Эсэсовка — ночная дежурная. Эта сволочь мстила непослушным, подливая в постель свою мочу из бутылки. А потом разоблачала «зассыху». Надо было при всех тащить сырущий матрас на просушку, идти по коридору мимо мальчиков… Я никогда не была наивной, Диана!

— Я не была белоручкой, — подчеркивает ответ принцесса. — Мой роман с Чарльзом начался, когда я работала у старшей сестры приходящей служанкой. За один фунт стерлингов в час. После бала в Букингемском дворце я торопилась в ее дом на Пел-Мелл успеть вымыть полы. В моей лайковой сумочке всегда были спрятаны резиновые перчатки домработницы.

Только тут в моей голове зажглась яркая лампочка и я узнала, с кем говорю: это же она! Золушка! Из моей книжки! Это она нарисована на гравюре Доре на тридцатой странице — смущенная скромница, окруженная лестью придворных, на балу перед принцем. Бледный прекрасный нежный вьюнок в гуще напыщенных роз!

— Мы с тобой из одной книжки, Диана, — мой голос просит прощения. — Я — Красная Шапочка, а ты — Золушка в доме злой мачехи.

На лицо принцессы набегает печальная тень:

— Мое детство кончилось, когда отец женился на мачехе леди Рейн Дартмуд…

— Все мачехи — суки! — поощряю я исповедь новой Золушки.

— В тот день я записала в дневник: Рейн — конец игре. Мы все: я, брат, две старшие сестры объявили войну мачехе. Я хотела послать письмо, написанное отравленными чернилами. Сара отдавала распоряжения слугам в ее присутствии. Джейн вообще не разговаривала с леди Рейн и даже не здоровалась. Но и она показала железный характер. Заставляла мыть бутылки из-под молока! А как она вручала подарки под Рождество? Только по очереди и каждому в свое время. Глядела на часы и следила, чтобы дети вскрывали свертки в строго назначенный момент. Это была дикая комедия! Мы хотели сбросить ее на приеме в Олтропском замке в бассейн, прямо в вечернем платье. Но она вовремя почуяла опасность.

— У этих сук-мачех острый нюх.

Диана не ответила. Она закрыла глаза. Я вижу, что принцесса порядком измотана собственной исповедью, — пора уходить, я злоупотребила ее нежностью… Я стала прощаться.

— Если не трудно, накрой меня пледом. Я люблю спать в кресле.

Я накрыла Диану шотландским пледом: она благодарно шепнула «спасибо», так и не открывая глаз.

И вдруг окликнула у порога номера:

— Погоди.

Но глаз так и не открыла.

— Я умела отгадывать будущее, как ясновидица. Но очень редко. Один раз меня спросили за общим столом ради обычной вежливости: как здоровье отца? И вдруг я сказала при всех, что жизнь отца висит на волоске и что если завтра утром он сразу не умрет, то со временем поправится… Все были шокированы, и я тоже. И что же? Все так и вышло. Утром у отца случился удар. Он был в коме целых три месяца, а потом постепенно выздоровел.

Я стояла ни жива ни мертва.

Я чувствовала, что вся эта встреча случилась со мной неспроста.

— А однажды, — продолжает Диана, — я угадала смерть Аллибара…

Я видела, как под тонкими веками блуждают ее глаза. Диана спит.

— …Чарльз, как обычно, занимался верховой ездой. Нашу помолвку еще не объявили. Сначала он ехал рысью. Затем пустил Аллибара вскачь. И вдруг я испугалась, схватила телохранителя принца, Пола, за руку: «Он погибнет сейчас от разрыва сердца!» — «Принц Чарльз?!» — «Нет, Аллибар!..» Вдруг конь дернул головой и рухнул на землю. Чарльз едва успел соскочить с седла. Лошадь была мертва.

— Что потом?

— Потом… Потом, Лиза, ваш квартет и тебя пригласят в шале на Рождество — в местечко Штаад — поиграть на вилле «Альма» для гостей. Не отказывайся. Это будет дом твой мачехи. Ты сразишь всех наповал.

Я ошалело вернулась к креслу.

Леди Диана спала.

— Ваше королевское высочество, — шепнула я, поправляя плед, — как там на небесах?

— Я души не чаяла в своих мальчиках, — ответила она, и я увидела, как по левой щеке прокатилась слеза.

И вот моя история подошла к концу.

Все так и вышло.

На следующий день нас пригласили поиграть для гостей на вилле «Альма» в местечке Штаад. В ночь на Рождество. 25 декабря. На семейном карнавале. Деньги предложили очень приличные, но ребята колебались — квартет обычно не выступал в частных домах, и только мое красноречие переломило ситуацию. «Едем!»

В семь вечера за нами приехал пикап, и вот мы уже петляем по черному серпантину среди рождественских огней.

Надо ли говорить о том, что я была напряжена, как палец на спусковом крючке револьвера. Перед отъездом наспех заглянула в заветную книжку. Ноготь угодил в финальную строчку сказки про Красную Шапочку: И, сказав эти слова, злой Волк бросился на Красную Шапочку и съел ее.

Но еще в детстве я читала эту же сказку в другой книге с другим концом и исправила в своей неправильные слова большими детскими буквами красным карандашом:

Но, по счастью, в это время проходили мимо домика дровосеки с топорами на плечах.

Услышали они шум, вбежали в домик и убили Волка. А потом распороли ему брюхо, и оттуда вышла Красная Шапочка, а за ней и бабушка — обе целые и невредимые.

Словом, я не знала, как понимать прочитанное. Впервые в жизни не знала и ехала в смятении чувств.

Весь мир радовался Рождеству, за каждым поворотом глаз озаряли сладости швейцарского праздника: витрины в морозных узорах, елки на улицах, серебристые мешки подарков в руках Санта-Клауса, уютная сытая радость, уложенная, как елочные украшения, в глубокую картонную коробку с белой ватой. Одна я чернела в бенгальском небе силуэтом Бэтмена.

Пикап подъехал к вилле. Выгрузились. И слуга в праздничной ливрее повел пятерку музыкантов внутрь дома.

Вот оно, змеиное гнездо!

Это было двухэтажное шале, сложенное на средневековый манер из огромных камней. Все говорило о необычайном богатстве владельца. Мы шли за слугой сквозь строй шикарных вещей, картин, статуй, позолоченных бра, и каждая вещь рычала в лицо пятизначными суммами. В большом каминном зале стояла зеленая ель в пятнах морозного света, в камине размахом в полстены полыхал огонь. Гости, в основном молодежь — богатые свинки, — веселились кто как умел. Несколько пар в маскарадных костюмах. Несколько пожилых лиц. Тут же резвилась стайка детей. Лаяли две ручные болонки. Со стен глазели головы вепрей, маски силенов и прочая роскошь. Нас встретили «на ура» — компании явно не хватало присутствия чужих лиц. Слуга с ангельскими крылышками на спине подвел к столу с горячительными напитками, но мы пьем только после игры. Я все же хлебнула для храбрости бокал глинтвейна. А потом, расчехлив флейту и надев ролики, принялась раскатывать по дубовому паркету в парике с клоунским носом для маскировки, приглядываясь к гостям и изучая обстановку. Я боялась, что меня выдадут удары сердца — так они были сильны. Я искала мачеху, которую никогда не видела в лицо. Я боялась, что нас будут обшаривать перед входом, но этого не случилось, и мой револьвер в кобуре под мышкой ждал своего часа. Я искала мачеху, а первой обнаружила свою гадкую сестрицу. Неужели это она? Та самая свинка с розовой ленточкой, которую однажды положили в мою колыбель вместо меня?

Бледная некрасивая девушка с прямыми чахлыми волосами присела на корточки у камина и исправляла серебряной кочергой непорядок: одно из поленьев слишком далеко откатилось за край. Так могла вести себя только хозяйка… Из письма отца следует: я старше на три, три с половиной года — значит, ей лет девятнадцать. Мою догадку тут же подтвердил слуга, который поспешил на помощь и почтительно взял заботы об огне на себя.

Она выпрямилась.

Наши глаза столкнулись. Я, как бы шутя, зло дунула в ухо играющим пронзительным звуком флейты. Она улыбнулась… А я… Я пыталась всеми силами души вызвать в своем сердце хотя бы неприязнь. Но не могла. Меня поразило, что она совсем некрасива, даже дурнушка. Скрывая смятение, я узнавала в ее лице черты дорогого родителя: нос, лоб, губы… Но как банально они сочетались! Кукольные глаза навыкате тоже были не там. И еще у нее оказались копии моих рук и мои плечи, тот же порок — несоразмерность. Ну полная нескладуха! Тело худышки похоже на вешалку, скрыть недостатки которого не удалось даже первоклассному платью из голубой тафты с открытым левым плечом невесты.

— Все хорошо? — спросила она, услышав, что моя флейта замолкла.

Я не знала, что отвечать, — у нее оказался обворожительный голосок, а хорошие голоса — моя слабость.

Повисла неловкая пауза.

Тут ее окликнули: «Лиззи, мне нужно попудрить носик…» И, еще раз мне улыбнувшись, она повела подружку в туалетную комнату, как-то бестолково ступая бальными туфельками по паркету, носками внутрь. Ноги как бутылочки. Ну дура дурой!

Не думаю, чтобы они нюхали порошок в сортире. Моя младшая сестрица была явно из породы синих чулков и неумех. Голову даю на отсечение — она еще девственница… Одним словом, я была в замешательстве. В пылком воображении мести рисовалось все, что угодно, только не милая уродина, не Золушка у камина с кочергой в руках.

Ее назвали Лиззи… сомнений не оставалось, это она, мой двойник на троне фон Хаузеров.

А дальше жизнь взяла большую паузу. Прошло, наверное, три самых томительных часа в моей жизни, я обглядела всех женщин, повторюсь, тут веселилась одна молодежь, и выбор мой был не велик, две-три фигуры, прежде чем появилась она.

Не надо было и напрягаться, чтобы узнать, кто здесь настоящая хозяйка.

Она вошла торопливым широким шагом, на ходу поправляя маскарадную полумаску. Я замерла: здравствуй, смерть! Настоящая эсэсовка в брючном агатовом костюме от Шанель, вместо пиджака — приталенный жилет с белой гвоздикой в петлице. С каким наслаждением минуту назад у зеркала она оторвала алыми ногтями головку цветка и вдела в петлицу! Высокая, властная, мощная, с резиновой улыбкой крупного рта на холодном лице снежной королевы. Рядом с ней трусил огромный дог цвета чернильной смолы с мраморной пастью, откуда водопадом, как пролитый на стойку бара вишневый сироп, свешивался влажно-розовый язык. Шум и сутолока заметно нервировали псину, и хозяйка тормозила его испуг, придерживая натиск рукой за широкий ошейник из красной кожи с шипами, который обнимал собачью шею. Твердой рукой в маскарадной ажурной перчатке в узорах шелковой сажи до локтей. Фурия! Настоящая гарпия! Полный облом!

Чувствовалось, что ее не было дома, что она только-только приехала посмотреть, как веселится молодежь. В гладких черных волосах, зачесанных от виска вверх, морозно искрилась алмазная диадема — снег на вороном крыле ночи.

Не скрою, хотя полумаска и мешала разглядеть все лицо, мачеха была хороша той красотой стареющей стервы, на которую падки слабые духом мужчины, особенно когда бестия молода. Бедный отец… Это была очень опасная баба.

Ее приход сразу напряг слуг. Кое-кто позволил себе опустить задницу в кресло — сейчас все мигом вскочили и встали по струнке. Пара дам окружила с реверансами и поздравлениями Рождества.

Деланно улыбаясь, она тревожно поманила острым пальцем к себе милую уродку-дочь и что-то шепнула ей на ухо.

Напряжением души я разом поняла, в чем дело: ее смутили музыканты, которых она сразу нашла в этом кавардаке. Четверо мужчин и незнакомка на роликах с флейтой. Как они здесь оказались? Лиззи явно с досадой принялась что-то объяснять своей властной тетке… дуреха, это твоя мать, Лиззи!

Через минуту к нам подошел слуга и предупредил, что спасибо, больше в нас не нуждаются. И тут же вручил деньги. Двое слуг вежливо выпроваживали нас вон, к пикапу на стоянке перед шале. Микрик тронулся с места. Я поспешно сняла ролики, содрала маскарад и попросила притормозить у ближайшего кегельбана, где заранее оставила снятый еще днем нагло-красный «Феррари». Цвета твоей крови, тварь!

У нас не принято задавать лишних вопросов — парни только помахали мне из салона: гуляй, детка.

Проторчав в кегельбане пару часов в шумной толпе весельчаков, я около трех ночи подрулила к шале. Я не очень ясно представляла, что буду делать, и решила действовать по обстоятельствам.

Если столько лет судьба вела меня прямиком к возмездию, дело фатума позаботиться о том, чтобы наказание исполнилось.

В тот час в меня словно вселился какой-то бес! Я была спокойна до ужаса и шла совершенно открыто от стоянки к темной громадине шале. Судя по всему, праздник закончился, площадка перед входом, прежде забитая машинами, опустела. Гости разъехались. Буржуа не умеют кутить до утра. Болтая со слугами, я узнала, что все они наняты только на время застолья и надеются еще успеть на яблочный пирог дома. А свою прислугу мадам отпустила справлять Рождество. Словом, в доме могла быть только пара охранников. Плюс черномазый дог с пастью крокодила. Я даже насвистывала что-то веселенькое и злое.

Забегая вперед, скажу, что охрана была тоже отпущена. Я угодила в единственный день в году, когда шале практически никто не охранял. Золотой ниткой в игольное ушко!

Ночь тиха, светла, тепла.

Стояла гробовая тишь, словно только что выпал большой снег.

Луна ободряла меня с высоты золотым печеным яблоком, который приготовила в печи своей бедной крестнице-Золушке добрая фея.

В моей руке — мой револьвер, моя пригоршня горячей золы из камина для глаз мачехи. Ослепни, мразь!

Я пошла вокруг особняка в поисках своего окошка. Повторяю, я не боялась ни телекамер, ни охраны, ни собак и вела себя так, словно на моей стороне мировая справедливость, правда, закон… по сути, так оно и было.

Увидев наконец свое окошко, я легко проникла внутрь дома. Коридор был освещен неярким светом настенных бра. Я искала спальню суки на втором этаже. Поднялась без всяких препон по лестнице, укрытой ворсистым ковром, толкнула высокую дверь и тут же увидела спящую Лиззи. Голубая ночная лампа на полу у кровати озаряла ее лицо сонным заревом тусклой лазури. Она свернулась комочком, обняв руками плюшевого мишку в кружевном воротничке. Ну и ну! Совершенная соплюха… для своих лет ты слишком наивна, Диана… По углам комнаты маячили другие игрушки. Она явно не хотела взрослеть. Мм-да… Вместо того чтобы тут же разбудить соню тычком револьвера в лоб, я тихо, на цыпочках, прошла к креслу у компьютерного столика, где горела на экране какая-то игра.

И! И, вместо того чтобы действовать, мстить, рушить, чуть ли не полчаса, не зная, зачем и почему, играла мышкой и клавишами в игру для подростков: терминатор через дыру во времени попадает на Олимп и громит всех олимпийских богов: Зевса, Марса, Аполлона, Посейдона, Афину Палладу и прочих бессмертных распутников, что я сделала с огромным удовольствием, набрав шестьсот очков и уложившись в законное время.

Лиззи продолжала спать ангельским сном.

Какое доверие к жизни! Я сплю настолько чутко, что услышу, как первая капля дождя упадет на оконное стекло. Я, прежде чем лечь спать, всегда, непременно, при любых обстоятельствах загляну под кровать: а вдруг там кто-нибудь спрятался?

Мой кураж порядком ослаб, я буквально заставила себя сесть на край кровати и — злясь на себя! — потрясла ангела за плечо.

— Эй, Лиззи!

Она тут же открыла большие васильковые глаза глупой немецкой куклы и спокойно уставилась на меня, словно и не спала.

Не слабоумная ли она?

— Жить хочешь? — и я показала револьвер.

— …Не знаю, — ответила она, малость подумав.

Эта дуреха говорит то, что думает.

— Это ты сегодня играла на флейте?

Я переоделась в джинсовый комбинезон, содрала весь камуфляж, но она сразу узнала меня.

— …Это было классно.

Вот так разговор!

— Кончай болтать! — я больно-пребольно щелкнула по лбу глупышку.

От боли на кукольные глаза навернулись настоящие слезы, но она терпеливо продолжала улыбаться, сквозь силу.

— Что вам надо?

Этот светский тон меня никак не устраивал.

— Если ты будешь молоть чепуху, я заклею твой рот скотчем. Заткнись! Ясно?!

Она послушно кивнула: мол, я хорошая.

— Знаешь, кто я, сестричка? Лиза фон Хаузер. Слышала про нее? А мою дорогую покойную мамочку зовут Аннелиз Розмарин. А вот ты кто такая? Что ты делаешь, сучка, в моей постели?

Кукольные глаза заморгали.

— Ты моя сестра? Правда? — и она счастливо схватила вооруженную руку пылкой ладошкой. — А я так испугалась!

Моя душа обмерла — я чуть-чуть ее не застрелила! — таким внезапным был налет ее пальцев. Я вырвала кисть. Губы враз пересохли.

А она лопотала:

— Я так мечтала, чтобы у меня кто-нибудь был. Брат или сестра… Ну здравствуй, здравствуй, Лиза…

И дуреха тут же меня попыталась обнять. Она верит всему, что ей говорят: ну не раззява ли! А если бы я все наврала? И как черная стерва-эсэсовка смогла вскормить в своем логове змеиным ядом такого ягненка?

— Идиотка, осторожно! Не хватай меня за руки! Мы не родные сестры, а сводные. У нас только общий отец! Зато твоя сука мадам Роз тебе вовсе не тетка. Она твоя мать, Лиззи. Мать!

Только тут букашка наконец испугалась.

— Роз моя мать?

Не думаю, чтобы ее это сильно обрадовало. Стать дочерью такой гадины с клыками — не подарок.

Но и тут я промазала.

— Моя мама жива? — она опять улыбнулась, глаза просияли от глупого счастья. Кажется, она готова прыгать от радости на постели.

У меня перехватило дыхание — мне вот таких слов никто никогда не скажет… И я — бегом — закурила. Быстрей засосать дымком ранку в душе. С ней решительно невозможно говорить всерьез, у моей родной уродины — сердце ребенка.

— Да, жива, радуйся, Лиззи. Пока ты дрыхла в моей постели, твоя мамочка сто раз пыталась меня прикончить. Первый раз, когда мне было всего три годика. В Эль-Аранше. Укол ядом в жопу не хочешь, Лиззи? Отец меня еле спас. Отправил в Россию маленькую любимую глупую кроху. Я стала круглой сиротой. Из-за тебя! Жила по детским домам. Меня ели вши и клопы. Никто не ждал меня. Ни одной игрушки! Я воровала. Ты хрюкала в моей колыбели, а меня убивали. И все из-за денег. Тебя, позорную сучку-фуфлыжку, сделали Лизой фон Хаузер, чтобы лишить меня, единственную и законную дочь Аннелиз Розмарин… Вот… но Бог меня спас… меня убивали, и все мимо… сначала психопат… потом еще… и все мимо… я плыла… я тонула… всегда одна…

Я не могла говорить.

Вот так номер, я закатила сестрице истерику.

Меня душили слезы. Я была готова вот-вот разрыдаться навзрыд. Сигарета конем скакала во рту. Я размазалась, совершенно размазалась.

— Все это нечестно, — сказала она вдруг серьезным голосом, словно была взрослой.

— А ну живо! Одевайся!

Я вскочила как ужаленная.

Она удивленно подчинилась крику. Сняла ночную рубашку: девичья грудь, тонкий шрам аппендицита — влезла в джинсы.

— Потеплей! Возьми толстый свитер! — я поймала себя на мысли, что уже помогаю ей справиться с похищением… с ума съехать. — Идем, свинья! — я пыталась разозлить себя грубостью.

— Ты забираешь меня в заложники! — впервые угадала она.

— Заткнись! Возьми одеяло, — мне было стыдно смотреть в наивные глаза малявки.

— Без мишки я никуда не поеду!

Ну и ну! Я разрешаю взять плюшевое сокровище.

Словом, я свела куклу вниз — дом словно вымер, — к машине, где сначала хотела ее запихнуть в багажник, но передумала: еще простудится, и уложила пленницу на заднем сиденье, пристегнув руки пластмассовым браслетом-наручником, который давным-давно купила по случаю.

— К чему все это, Лиза! — удивилась моя дурында. — Ведь я теперь за тебя. С тобой поступили бессовестно.

Я не стала заклеивать рот скотчем, с ребенком надо ребячиться:

— Даешь честное слово, что не будешь звать на помощь?

— Не буду. Мне интересно.

Полный улет!

Я совершенно развинтилась, совершенно. Душа Лиззи — как ангельский нежный душистый вьюнок — бинтом оплела мою опаленную до угля душу. Мне даже пришлось достать из сумки в машине початую банку джина с тоником и сделать несколько глубоких глотков, чтобы добавить масла в огонь, снова разжечь злость.

Настал черед мачехи.

Я нашла ее в третьей спальне в конце коридора на втором этаже. И надо же — она проснулась раньше, чем ее черномазый дог. Я только чуточку приоткрыла дверь — причем абсолютно бесшумно, — как вся спальня озарилась внезапным светом. Оружие в руку!

Я спокойно вошла и послала воздушный поцелуй: с Рождеством Христовым, сука!

Она стремительно, мгновенно, молниеносно узнала, кто я. А я вдруг узнала ее логово. Сколько раз во сне я уже видела эту комнату, обтянутую бледно-розовым репсом. Этот балдахин шамаханской царицы над пышной кроватью. Я узнала шторы под гобелены на окнах. Вспомнила бра из витого фарфора. Зеркало в виде арлекинского ромба на туалетном столике. Даже цыганский запах ночных духов был знаком! Тяжелый, тропический, сладкий. Только в том кошмарном сне на постели спал и храпел в человеческой позе, положив лапы поверх одеяла, кошмарный волк с открытой зубастой пастью.

Привстав с ужасом на постели, мадам Роз в тесном пеньюаре из черного шелка с белым от толстого слоя крема лицом страшного клоуна хрипло крикнула низким голосом паники:

— Фас, Кербер, фас!

Это были последние слова, которые я от нее услышала.

Дог на полу у кровати задрал сонную морду и разлепил злобные фары.

Схватив с прикроватной тумбочки мобильник, тварь принялась быстро клевать когтями по цифрам, настукивая телефон полиции. Она уже взяла себя в руки. Она уже не смотрела в мою сторону, зная, что у нее есть верная минута, пока пес кинется на защиту хозяйки.

Конечно, она видела мой револьвер, но чуяла дьявольским нюхом — я не стану стрелять, прежде чем не выговорюсь дотла.

Но я не дала ей этой минуты.

На ее несчастье, на столике у входа красовалась плетеная корзинка, полная спелых фруктов: корзинка Красной Шапочки. Я схватила сверху наливное яблочко и — ого! — запустила его прямо в сукин лоб. Только сделав замах, я поняла, что фрукт декоративный, ненастоящий. Это был увесистый шар из цветного стекла, который угодил — разумеется! — точно туда, куда надо: в лоб. От удара стерва уронила на колени мобильник и, откинувшись затылком на кроватную спинку, потеряла сознание.

Теперь настал черед Кербера.

С рычанием ада пес кинулся на врага, распахнув пещеру с клыками. Я не хотела его убивать и не убила. Я только снова спокойно кинула фруктом — и рука возмездия попала литой грушей из темно-зеленой смальты прямиком в пасть. Тяжелый кляп, как клин топора, с всхлипом вошел ровнехонько в самую глубь алой глотки собаки, и дог стал жалобно кататься по полу, пытаясь высвободиться от моего снаряда. Бедный пес, надеюсь, ты выжил…

Победы рока меня даже не удивляли, повторяю, раз судьба привела меня к цели, это ее дело — поразить мишень в черное яблочко.

Я зверски бросилась на кровать, но мачеха взвизгнула и с пятном крови на лбу спрыгнула на ковер и кинулась к туалетному столику, выдернула ящик, пытаясь нащупать оружие. Я сбила гадину с ног. Но уже падая, бестия выхватила что-то вроде лезвия или кинжала. Я вмазала ей по виску золотой рукояткой: лежать! И когда гидра вырубилась, сначала с трудом выдрала из руки стилет, затем разодрала простынь и, заломив руки за спину, связала мадам мертвым узлом. Уф! Потом закрутила ноги шнуром от портьеры, перевернула тело и села верхом перекурить. Села прямо на пышные сиськи мачехи, съехав задницей на живот. И тут она, пардон, пукнула.

Это было так неожиданно, что я аукнулась нервным смехом.

Наконец я могла рассмотреть чудовище, которое преследовало меня всю жизнь, с колыбели… Найду ли слова… Мне показалось, что я сижу на чем-то вроде огромной ящерицы длиной с человека, а видела довольно эффектную женщину с крупными чертами лица. Ее немного портил вульгарный нос и вишневая бородавка в гуще левой брови. Мои руки пьянствовали победу. Схватив нижнюю губу, я с интересом оттянула вниз мягкое крашенное помадой мясцо — у дамы были прекрасные искусственные зубы идеальной огранки. Если б под руку попались зубные щипцы, я бы тут же выломала на память парочку перламутровых камешков.

Веки мадам дрогнули, я поняла, что стерва очнулась, но делает вид, что лежит без сознания. Тогда я попыталась открыть пальцами ее правый глаз, но сука тут же закатила зрачки. И я увидела только белое бельмо. Ладно! Она не хочет открывать глаз, не хочет видеть меня, так сильна была ее ненависть и одновременно — чувство бессилия. Двадцать лет она платила за мою смерть, и все напрасно: падчерица сидит сверху на животе и курит сигарету полного кайфа.

Меня бил мелкий озноб победы. Как сладкоежка перед тортом, я не знала, какой кусок отхватить. Откусить ли ухо из белого крема? Или вонзить зубы в шоколадные губы? Или ковырнуть ногтями цукаты глаз?

Я вновь давнула задницей на живот, и она опять пукнула.

— Ну здравствуй, вонючка, — мой голос хрипел от возбуждения, я достала еще сигаретку и щелкнула зажигалкой. Пес тоскливо стонал в углу, пытаясь лапами освободить пасть от плена, бедняга. — Здравствуй, жаба. Так хочется засунуть тебе ствол в манюрку и расстрелять всю обойму. Кончить пятью пулями… Знаешь, сколько раз я мечтала, как буду тебя убивать? Не сосчитать! Но самую лучшую смерть для тебя я увидела по видику в одном боевике про японскую мафию. Берется большая голодная крыса…

Веки мачехи дрогнули от отвращения. Она прекрасно слышит мои слова.

— Затем — большая кастрюля и паяльная лампа. Крысу сажаем в кастрюлю и привязываем открытой стороной к твоему голому животу, сука. А тебя приматываем к столбу.

Я стряхнула пепел сигареты ей прямо на рожу.

— Сначала крыса в кастрюле сидит тихо и не кусается, хотя прекрасно видит, что вместо крышки — голый теплый живот. Тогда я включаю паяльную лампу и начинаю слегка поджаривать краешек кастрюли, в том месте, где в углу на дне прячется крыса. Через минуту ее начинает палить, и тогда, чтобы спасти свою шкуру, крыса старается прогрызаться прямо сквозь человеческое тело, сквозь живот от пупка наружу. Рыть проход зубами и лапами через кишки, сквозь желудок, пока сзади, на твоей пояснице, не покажется маленький красный холмик.

Мачеха тиснула желваками, но глаз не открыла. Получай порцию пепла!

— Этот холмик на коже растет и растет на глазах. И вот твоя гладкая кожа лопается, и в дыре появляется морда живой крысы. Она не торопится спрыгнуть на пол. Нет. Сначала отдышится, почистит лапками морду от мяса и только затем спрыгнет из твоего трупа вниз. Чпок! Вся красная и сытая.

Я уже поняла — она не скажет ни слова. Даже в такой дикой ситуации она будет делать вид, что не имеет понятия, кто я такая и о чем говорю.

— Крыса пока в кастрюле, в моем багажнике, — тут я врала; эта месть была только мечтой мести, — но тебе повезло, я передумала… Оказывается, ты вырастила хорошую дочь.

Ресницы твари опять дрогнули.

— Оказывается, мы сможем вдвоем выступить против тебя в швейцарской судебной палате, Роз. Ты отдашь нам все до последней копейки. До встречи в суде, Роз.

И я, каюсь, с наслаждением мести погасила окурок сигареты об острый кадык на жилистой шее.

Запахло паленой кожей, но даже тут мачеха сумела справиться с жуткой болью — так сильна была ее злоба! — и лишь простонала сквозь зубы. Из-под стиснутых век выкатилась на щеку бессильная чернильная от туши слеза тоски.

Она так ничего и не сказала.

Я заклеила ей пасть полосой скотча и вышла, жалея собаку.

Что дальше?

Я сняла с Лиззи наручники и увезла из Штаада прямиком в Берн, где было легче затеряться от чужих глаз. Но долго скрываться нам не пришлось. Во-первых, мы легко подружились. У сестры действительно оказалось золотое сердечко. Уже вечером после похищения она принялась наивно делить наследство и «подарила» мне из империи фон Хаузеров отель «Хауорт» в Лондоне, необитаемый остров в Нормандии и крейсерскую яхту «Катти», команда которой состояла из шести офицеров и сорока моряков.

Кукла растрогала меня до слез, я поняла, что ни за что не оставлю ее бесприданницей в случае юридической победы. Это все — во-первых. А во-вторых, оказалось, что при наследнице создан целый опекунский совет и возглавляет его вовсе не мадам Роз, а друг и компаньон покойного деда престарелый господин Арнольд, который хорошо знал моего отца и обожал мою мамочку. Тут моя принцесса-Золушка проявила прямо бойцовский характер, защищая свое представление о справедливости. Через пару дней после бегства мы вдвоем посетили господина Арнольда в Лозанне и ввели старика в курс дела. Надо отдать должное этому месье, он достойно выдержал удар и спокойно нарисовал мрачную картину всех препон, которые нужно преодолеть, чтобы доказать сначала законность моих претензий, а затем вступить в права законной наследницы по прямой линии. С учетом размеров состояния фон Хаузеров это будет многолетняя тяжба. Лиззи потребовала ограничений для алчности своей мамаши, а я сразу оговорила пункт, что не намерена оставлять ангела-Лиззи на произвол судьбы, наша общая задача — справедливость, а не деньги. Только тут в глазах старика промелькнуло живое волнение, и он вдруг признался, что поражен моим сходством с покойной Аннелиз, моей мамочкой.

Своим адвокатом я выбрала уже знакомого человека, мэтра Жан-Луи Нюитте, в память о его отце, который когда-то обещал моему защищать его крошку. На первое время денег моих должно было хватить, а потом… потом придется снова играть в баккара с арабским шейхом.

Что еще?

«Наш отец, — рассказала Лиззи, — пропал без вести при загадочных обстоятельствах ночью, с борта яхты, у Балеарских островов в бухте Ивиса. Тела в воде спасатели не обнаружили, сколько ни искали. Это случилось в августе 1982 года». Значит, мне тогда было семь лет… По одной версии, ночью к яхте подошел неизвестный катер с людьми, которые и похитили отца. Сначала ждали, что похитители потребуют выкуп, но жизнь хранила молчание… Лиззи ничего не знала о том, что отец был связан с русской разведкой. Я помалкивала — зачем куклам знать настоящую жизнь. Правда, она слышала от Роз, что у нашего отца была одна навязчивая идея — он боялся, что его отыщет во сне какой-то могущественный экстрасенс из России, и папа предпринимал смешные меры предосторожности, например, всегда спал сидя в кресле, набросив на лицо медную сетку.

Ну вот и настала пора ставить финальную точку.

Хотя нет… Напоследок жизнь все-таки огрызнулась.

В январе я наконец получила разрешение посетить фамильное кладбище фон Хаузеров в окрестностях Сен-Рафаэля и поехала одна долгим кружным путем из Лозанны через Берн, Бриг, итальянский Турин на Лазурный берег. Там меня должен был встретить мой адвокат и сопровождать до имения, чтобы я не получила новый отказ. Я специально выбрала такой долгий путь, потому что не хотела мчаться сломя голову к родным могилам. Хотела взять паузу, подумать о жизни, о себе, отдышаться, немножко похныкать, всласть погрустить. Настоящее счастье всегда немного в слезах, а роса только украшает цветы.

И вот тут, когда все беды были уже позади, я чуть было не потеряла свой бесценный амулет! Своего ангела-хранителя, мою защитную детскую книжку сказок-подсказок Шарля Перро.

И я сама была тому виной.

Можно было лететь на Лазурный берег если не самолетом, то как все нормальные люди ехать экспрессом «Берн — Турин — Ницца», а я в жажде долготы выбрала экзотический тихоход, поезд-улитку, который в точности повторял для утехи туристов пульмановские поезда конца прошлого века: шикарные международные вагоны, коридоры под красным ковром, купе на одного пассажира с фаянсовым умывальником и своим туалетом — шик! — зернистая дверь в коридор из толстого стекла, стены обиты тисненой кожей, над постелью круглое зеркало. И, наконец, под столиком у окна раскаленная топка с настоящим углем… в общем, я купилась на всю эту вкусную пошлость. Купила дорогущий билет. Проводник в форменной одежде с кантами открыл дверь в купе. Поезд тронулся. Был поздний час, но ресторан был открыт на всю ночь. Я пошла в вагон-ресторан с букетами аполлинарисов на белых столиках. Съела супец из крабов, выпила полбутылки красного «Шато Миракль», а когда наконец в полночь вернулась в свое купе — бац! — обнаружила на полу, у своей постели, спящего молодого мужчину в золотых очках-кругляшках под Джона Леннона. Он был то ли мертвецки пьян, то ли перенюхал наркоты.

Первый порыв — бежать сломя голову, но лицо спящего было таким невинным, да и одет он был как на прием: вечерний костюм с белой гарденией в петлице пиджака, что я перевела дух и попыталась его растолкать. Чудак очнулся и промямлил, что много выпил. Я принюхалась, от него пахло мужскими духами, но никак не вином. Тогда я просто вызвала проводника. Оказалось, что неизвестный — мой попутчик из соседнего купе. Проводник поставил очкарика на ноги, тот еле-еле стоял. Но когда его увели, я вдруг обнаружила, что моя сумочка, которую я оставила в купе, вся перерыта. Душа ушла в пятки — тут все мои бедные сокровища! Я бегом проверила вещи — слава богу, все оказалось на месте: и «мамины духи» в мешочке из золотой парчи, и жалкая пудреница без пудры с курчавой головкой на крышке и кругленьким зеркальцем внутри, которую я таскаю с собой со времен детского дома, и мой револьвер с золотой рукояткой, и, главное, моя драгоценная подружка в драной обложке… Мой пятый инстинкт. Инстинкт защиты. Я перевела дух, но настроение было испорчено.

Я долго не могла заснуть.

Поезд, отфыркиваясь, словно огромный черный конь, лязгая буферами вагонов и шипя султанами пара, катил мимо ночных панорам Швейцарии с неизменными силуэтами горного хрусталя на фоне чернильного неба. Гудок! И мы ныряем с головой в очередной закопченный туннель. Минута полной черноты за окном, но вот нора кончается, и вновь за стеклом купе парит январская звездная мгла, расшитая сажей и снегом. Поезд петляет по рельсам над краем пропасти, сердце уходит в пятки. И вдруг мелькает маленькая чинная станция, залитая светом, как пустой супермаркет. Швейцария — это новенькая игрушка: железная дорога, только размером во всю страну. И вновь в вышине парит стекло ночи в изморози звезд. Там лед, туман, холод, а у меня благодать от угольной топки, нежность белизны открытой настежь страницы.

И чем больше счастья было в душе, тем острее сверкали в темном вагонном окне отражения моих глаз. Они полны слез — я листала свою детскую книжку сказок и вспоминала всю свою жизнь. Волк не съел Красную Шапочку. Мальчик-с-пальчик обманул Людоеда. Пройдоха Кот в сапогах поймал в мешок куропатку на обед королю. Синяя Борода убит смелыми братьями драгуном и мушкетером. Золушка стала принцессой… И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями…

Наконец я заснула.

Книжка выпала из ослабевшей руки на мягкий ковер из толстого ворса, чтобы я не услышала звука падения. Дверца топки слегка приоткрылась от тряски вагона, и прямо на раскрытую страницу спрыгнул красный и кровожадный уголек. Еще секунда — и на полу вспыхнет маленький уютный пожар и от любимой книжки останется лишь кучка пепла!

Слава богу, я слишком настрадалась, я слишком чутка, и, как только бумага затлела, я разом проснулась от волоска едкой гари в носу. Схватила бедняжку и, скинув гадкий уголек, раздавила огонек подошвой туфельки, отороченной мехом.

Уф! На ковре осталась черная роза.

Скверный уголек прожег только одну страничку.

Я осторожно сдула пепел и бережно спрятала книжку на самое дно заветной сумочки. Впредь надо будет держать бумагу подальше от огня — их любовь друг к другу слишком губительна.

Словом, мой ангел-хранитель отделался одним обгорелым пером в белом ливне крыла: что ж, я тоже прошла вброд через огонь, воду и кровь, но моя душа, надеюсь, осталась чиста. Я никого не убила, ни одного человека. Я не обидела ребенка, не унизила униженного, давала милостыню нищим, на моей совести только одно черное пятнышко — нечаянная смерть пестрой кукушки, которую я по неведению накормила отравленным зерном для мышей. И стало так. Надеюсь, Бог простит мне этот ожог и выдернет горелое перышко из крыла на Страшном Суде.

И был вечер, и было утро: день шестой.

Эпилог

Гибель Олимпа

Рассказ седьмой

Я узнаю всю правду о Герсе и о себе, но не могу поверить тому, что услышал

Однажды поздней сырой осенью под вечер я ехал в трамвае № 23 по Беговой. В это время я уже окончательно обосновался в Москве, учился в пищевом институте, жил в общежитии для иногородних студентов. Обосновался в тайной надежде — вдруг кто-нибудь где-нибудь да и узнает меня на улице, в кафе. Окликнет. Хлопнет рукой по плечу: привет! Правда, я несколько изменил свою внешность, и вы понимаете почему, — я все еще боялся расплаты за свое бегство.

Так вот, когда трамвай помчал по Беговой и меня прижало к стеклу, я вдруг увидел странное сооружение, которое отступило в глубь улицы, — ядовито-желтое помпезное здание с колоннами, с конями на углах, с квадригой Аполлона над античной крышей! Боже, что это? Трамвай промчался дальше. Видение скрылось. Сердце мое забилось. Я кинулся к выходу, с трудом дождался следующей остановки и почти бегом вернулся назад. Но почему я не замечал его раньше? Сколько раз уже ездил мимо! Чем ближе подходил я к странному сооружению, тем больше замедлял свой шаг, тем сильнее стучало сердце. Как во сне, вступил я в гадкий запущенный скверик из уродливых тополей. А вот и разгадка — летом густые пыльные кроны скрывали фасад, а сейчас пора листопада, осень, голые ветки, хмурое небо, все насквозь…

«Вам плохо?» — спросил сердобольный прохожий, так помертвело мое лицо. — «Нет-нет, но что… что это?» — «Ипподром, — ответил он с удивлением на мой лепет и показал рукой в сторону касс: — Там можно купить билет. До конца бегов почти два часа. Вы вполне успеете, молодой человек».

С отчаянным сердцем и перекошенным ртом я вышел на трибуну. Да! Я все узнавал. Я вспоминал слова капитана охраны, который забирал меня из психушки, того, что увез меня из института в то гибельное утро, слова о том, что до потери памяти я был букмекером на бегах. И удачливым. Вот она, моя планида! Овальное поле с фигурками бегущих лошадей. Коляски жокеев. Электронное табло напротив трибун. Обшарпанные сиденья. Женский голос бубнил в динамике:

Сбавил Султан… Трапеция сбавила… В седьмом заезде впереди Грин Карт… За ним Фобос… Сбавил Деймос…

Последний день бегов.

Закрытие сезона.

Малолюдье.

Крап редких капель дождя.

Выиграл Грин Карт.

Спустившись с трибуны на тротуар, беспрестанно озираясь и откровенно вглядываясь в лица случайных людей, я шел к правому краю трибуны и… и вдруг заметил его! Шляпа, видавшая виды, висела на уголке стула. Незнакомец сидел за столиком под клеенкой в боковой ложе «для своих» и, положив руки на стол, смотрел на меня хмурым прямым взглядом. А когда наши взгляды встретились — первым еле заметно кивнул мне.

Этот еле заметный кивок отозвался в душе эхом пушечного залпа. Впервые в жизни кто-то узнал меня. Мне кивнули, как старому знакомому!

Я тоже кивнул в ответ и, потрясенно перешагнув через низкий барьерчик, поднялся прямиком к неизвестному, без приглашения отодвинул стул и сел напротив.

— Вы узнали меня? — выпаливаю сорванным от волнения голосом.

— Конечно, узнал, — он с раздражением вытащил из-под моего локтя программку для бегов и отодвинул от края в центр стола театральный бинокль. — Ты почти не изменился, Гермес.

— Кто? Кто я? Повторите!

— Ты? — незнакомец с удивлением окинул взглядом мое лицо, словно хотел убедиться, насколько я нахожусь в здравом уме, и, помедлив, с торжественной насмешливостью произнес:

— Ты — великий Гермес, один из двенадцати олимпийских богов. Ты — сын громовержца Зевса и плеяды Майи. Ты — повелитель природы. Вестник богов! Ты сопровождал души умерших в Аид и возлагал свой золотой жезл-кадуцей на их очи. Гермес Психопомп — проводник душ! Ты — покровитель торговли и путников в долгой дороге. Бог купцов и торговли. Ты — глашатай Зевса! Покровитель магии! Ты изобрел алтарь и жертву в виде сожжения жертвы. Ты составил алфавит, изобрел астрономию, музыку, литературу, создал искусство мер и весов. Ты — Гермес! Великое божественное дитя, воплощение египетского бога мудрости Тота. Ты — второе рождение Анубиса! Ты — владыка потустороннего мира. Властитель мистического! Хозяин будущего. Предсказатель судеб по лету камня, брошенного над гладью воды. Ты — Гермес! Глашатай Аида! Сын отца времени Зевса! Добыватель священного пламени. Уста богов, Гермес! Великое дитя метаморфоз. Повелитель всех превращений. Тысячи жрецов день изо дня приносили тебе несметные жертвы. Ты — Гермес! Ты — великий Меркурий! Ты — Бог! И этим все сказано.

Закончив говорить, он встал и отвесил мне поклон, полный неожиданного трепета и волнения.

Я выпучил глаза: в своем ли он уме?

Тут в моем мозгу грянули слова капитана охраны о том, что моим соседом в психушке был некто Носов. Курносов? Да, Павел Курносов, который воображал себя античным богом сна Гипносом.

«Это мой сосед по палате», — подумал я.

Словом, я не знал, что отвечать, — за столиком повисло неловкое молчание.

— Ты нашел Герсу? — спросил он.

— Какую еще Герсу?

— Ты знаешь ее под именем Лизы Розмарин, — бросил он почти безразличным тоном, будто речь шла о потерянной безделушке.

— Розмарин! — имя врага ударило, словно током по пальцам.

— Откуда ты знаешь о ней? — я перешел на «ты».

— Я? — удивился он в свою очередь. — Ты действительно все перезабыл, Гермес. И хотя я не вхожу в плеяду великих богов, все-таки мы тоже боги. И не можем не знать Герсу… Разве Эхо не вернул тебе память?

— Эхо! — в волнении я вонзился ногтями в ладонь незнакомца. — Откуда ты знаешь Эхо?

— Отпусти, — незнакомец брезгливо выдернул руку из тиска, — я не раз говорил ему, что убить ее невозможно. Зевс не воскреснет. Воскресение навсегда отобрано у богов. Олимп остается пуст. И миром по-прежнему будет править Христос. Но упрямец стоял на своем. Где он?

— Кто?

— Тот, кто назвался именем Августа Эхо? Тот, кого ты знаешь под этим именем?

— Но Эхо мертв, — совсем растерялся я, выбалтывая государственную тайну. — Еще летом он погиб. Сгорел заживо. Превратился в головешку.

— Его хоронили без жертв и почестей?

— О чем ты?!

— Не зря меня мучили дурные сны. Не зря! И его она тоже убила, Гермес. Эй! — он махнул рукой в сторону и заказал официанту две стопки водки.

Тут я вовсе опомнился: он же медиум! Капитан говорил о нем как о сильном медиуме, который их так заморочил, что чуть было не вышел на свободу вместо меня. Он спал на кровати у самой двери… Да он просто прочел все имена в моей голове!

— Ты же медиум, Курносов! Медиум, а не бог сна Гипнос! Ты прочел все, что сказал, в моей памяти… ха-ха-ха, — но смех мой вышел похожим на кашель.

Официант поставил на стол две стопки водки.

— Пей и не говори чепухи! Здесь принято водкой поминать души умерших, — он толкнул рюмку, и она подъехала по клеенке к моей руке. — Я не помню своих нынешних имен, Гермес, — продолжал он, — да и не вижу смысла их помнить. Это ведь человеческие имена. И ничего я не читаю в твоей голове, Гермес. Потому что она абсолютно пуста! Ты даже забыл, что ты великий Гермес — сын Зевса.

Я вцепился в хрустальную ножку, как утопающий в соломинку. Я не верил ни одному слову безумца, но все, все, что говорил сейчас душевнобольной, касалось самых сокровенных тайн моей жизни. О них бы я стал говорить хоть с самим чертом с рогами! А вдруг несчастный извергнет в своей речи нечто такое, что озарит мою жизнь светом правды, вдруг…

Незнакомец закатил глаза к потолку и взял рюмку.

— Погиб последний из братьев Кронидов. Первым пал Зевс. Затем земля поглотила Посейдона. Последним пал самый старший из олимпийских богов, — и он мрачно осушил стопку.

— О ком ты?! — я почти сдался перед логикой такого безумия, я уже чуть ли не кричал, принимая правила этой игры.

— Бедный Гермес. Речь об Аиде. Великом Плутоне! Владыке подземного царства мертвых, властителе преисподней. Аид! Сын величайшего Кроноса и титаниды Реи. Старший брат Зевса. Бог подземных страстей и сокровищ. Бог плодородия. Повелитель смерти. Господин ада, Тартара, Эреба и Орка. Каратель усопших. Властелин Элизиума. Аид! Безвидный, незримый, ужасный, неотвратимый Гадес, у которого нет и не может быть потомства. Ведь смерть ничего не рождает, а лишь собирает жатву. Аид! Живые и мертвые боялись произносить это бездонное имя. Жрецы отворачивали лицо, принося ему в жертву животных черного цвета. Аид умер! Какой абсурд и какая правда! Умер распорядитель возмездия, солнце мертвых, сам геометр смерти! И ты, Гермес, его живая тень на земле, ты, как и положено вестнику Зевса, принес мне весть о его смерти. Пей!

«Не спорь с умалишенным», — внушал я себе и тоже залпом осушил стопку разбавленной внаглую водки, и вдруг… Вдруг молнией ожога вспомнил свой единственный из ночи в ночь мучительный сон: я, подобно статуе, неподвижно стою у храма, на склоне Панопейского холма между двумя прекрасными падубами. Стою и гляжу живыми глазами из мраморного лица на Фокидскую долину с развалинами крепости вдали.

И ветерок ужаса приподнял мои волосы дыбом: а вдруг все сказанное — чистая правда? Вдруг я — Гермес? Но… но, опомнись, Герман, боги не ездят в трамвае, не учатся в пищевом институте, не живут в общежитии. Они правят миром!

— Но боги не живут так, как я, — сказал я, — они правят миром. Тут у тебя неувязка, Гипнос.

— Да. Наше время прошло. Только ты и Аид не желали с этим смириться.

— Я?!

— Бедный, бедный Гермес! Я все понял — ты действительно ничего не помнишь. Ты все позабыл. Аид намеренно лишил тебя памяти, чтобы ты смог убить Герсу.

— Зачем?

— А затем, что убить ее можно только нечаянно, а если знать, кто она есть на самом деле, — ничего не получится. Он сделал все, чтобы скрыть от тебя ее имя.

— Не тяни, Гипнос! Я, кажется, что-то помню… какой-то холм Панопейский… долину в Фокиде…

— Там когда-то стоял твой главный храм, Гермес. Мы не раз гуляли с тобой по крыше, любуясь панорамой и вдыхая дым приношений… Сейчас там сплошные развалины.

— Ты ушел в сторону, Гипнос, — я опьянел с одной дрянной рюмки и был захвачен таким поворотом событий.

— О, это был великий замысел. Заговор двух богов! Ты захочешь спросить меня, с какой целью? Отвечаю: с тем, чтобы вернуть власть олимпийским богам. Хотя бы тем, кто остался в живых после Герсы.

— Да кто она, черт возьми!

— Ты и это забыл? Герса убила Зевса!

— Зевса! Никогда не слышал о том, что Зевс был убит… — сказал я в полной растерянности.

— Одну минутку, — мой собеседник отвернулся к соседнему столику, где спиной к нам громоздился бородатый толстяк. — Боря, прими ставки.

— О’кей, — бородач живо повернулся на голос и записал в блокнот машинальной рукой, — двойной ординар в восьмом и девятом. Восьмерка — Тантал, девятка — Лета. Четыре по пятьсот.

Это был букмекер.

Ну и рожа! Не лицо, а красное пузо Силена, бурдюк с виноградным вином… Тут я поймал себя на том, что прекрасно разбираюсь в игрецком сленге ипподрома. Так кто ж я на самом деле — бог или букмекер?

Букмекер принял деньги за ставки.

И Гипнос вонзил в меня взгляд пронзительных глаз орла.

— Слушай и вспоминай, Гермес! Первым об опасности возвестила оракул в Дельфах. Она объявила, что наступает время гибели всех олимпийских богов и что гибель эта придет из… Но ей не дали договорить. Жрицу побили камнями, все боялись, что Зевс услышит кощунственные слова. Даже сама богиня Афина, покровительница Дельф, в святилище которой толпа убила оракула, даже она не стала преследовать убийц и не придала словам жрицы значения, Гермес. Только один ворон, который жил в кроне священного вяза неподалеку от оракула, полетел прямо к ушам Зевса и сообщил ему о страшном пророчестве, добавив, что, умирая, оракул сказала убийцам: плата назначена и будет внесена в положенный срок, а обещанное слово исполнится — потому что услышано. Но и Зевс не стал слушать вещую птицу: кто мог грозить ему, громовержцу, хозяину времени?! В гневе слепого сердца он сжег перуном крылатого вестника. Одним словом, Гермес, стрела пророчества прошла мимо цели. Никогда не затыкай уши, Гермес! Не плюйся пророчеством в пыль, как бы ни был горек его вкус. И расплата немедля явилась к слепцам, держа увесистую корзину, полную живой рыбы. Это были глаза убитой жрицы. Вскоре после расправы с оракулом в Дельфах рыбак по имени Диктис поймал в свои сети у острова Сарин, что напротив мыса Дрепан, ивовую корзинку. Он вытащил ее из моря на берег, а когда открыл — обнаружил в ней еле живую девочку и змею, которая охраняла младенца, обвив кольцами ее ноги. Рыбак убил змею камнем и отнес ребенка своему брату — царю острова Полидекту, у которого своих детей не было и в доме которого выросла Герса.

— Откуда взялось это имя? — перебил я рассказчика.

— Оно было написано по-гречески на пеленках ребенка, Гермес. Когда девочку вынули из корзины, на дне ее обнаружили сумку из кожи черной овцы.

— Сумочку из черной кожи! — воскликнул я, не понимая своего восклицания.

— Да, сумку из кожи черной овцы, вывернутой мехом наружу, — кивнул Гипнос. — К тебе возвращается память, Гермес?

— А внутри сумочки была детская книжка, круглая пудреница без пудры с зеркальцем и дамский револьвер с золотой ручкой!

Мой визави сокрушенно вздохнул:

— Твоя память блуждает в потемках, Гермес. Опомнись. Царь Полидект нашел там пергаментный свиток, исписанный непонятными буквами, свиток был намотан на дощечку из дерева. На ней тоже чернели четыре таинственных знака. А еще он достал вслед за свитком круглое зеркало, но не греческое и не египетское из полированной бронзы, а из зеркального стекла на витой ручке. Таких зеркал никто отродясь прежде не видел, и потому стало ясно, что дитя из корзинки принадлежит к богатому роду.

Тут над ипподромом раздались частые удары колокола, и рассказчик прервал свой рассказ.

— Минуту, — Гипнос жадно поднес к глазам бинокль, руки его затряслись, выдавая запойную страсть игрока: он поставил на трехлетку Тантала.

Начался восьмой заезд.

Стартовая машина барьером выровняла лошадей по корпусу.

Судья дал старт.

Жокеи рванули поводья, одновременно с неба хлынуло — лошади помчались по кругу сквозь перлы светлого дождика. Забубнил динамик: первым идет Резон… сбавил Квадрат… Сбавила Рельса… Тантал обходит Резона…

Когда Тантал выиграл забег, мой Гипнос первый раз выдавил на лице нечто вроде кислой улыбки и показал палец пузолицему букмекеру. Фиг тебе! Тот в ответ показал два — мол, впереди второй заезд. Он и решит судьбу двойного ординара.

Пользуясь паузой, я заказал еще две стопки, а когда их принесли, сразу выпил водяры. Уф, водка вновь ослабила капкан моего скепсиса: а что если я бог? Гермес, черт возьми!

Мой сосед тоже залпом опрокинул глоток алкоголя и занюхал стопку пятном йода на рукаве плаща, после чего продолжил рассказ:

— Слушай и вспоминай, Гермес! Фраза, какую не дали вымолвить до конца оракулу, звучала так: «Наступило время гибели олимпийских богов, и смерть Зевсу грядет из Сарина, и имя зевсовой смерти — Герса». Уже в детстве с ней произошло несколько удивительных случаев, после которых люди по глупости стали говорить, что, наверное, девочка из корзинки с дарами — дочь Зевса. Говорить, несмотря на то, что еще младенцем она ножкой толкнула статую Зевса в домашнем алтаре Полидекта, и та раскололась на мелкие осколки так, что даже голова отлетела от туловища…

— Бац! — перебил я. — Статуэтка разлетелась на мелкие кусочки. Это был купидон из розового бисквита на высокой подставке… Она стояла ни жива ни мертва и думала: сейчас меня выгонят из дома. Но тетушка даже не отругала.

— Ты быстро пьянеешь, Гермес, — хмыкнул мой собеседник и, оставив без внимания все, что я сказал, продолжил:

— Кое-кто из домочадцев счел случай со статуей Зевса дурным знаком, но большинство — нечаянной шалостью ребенка. Никто не мог заподозрить девочку в том, что ей суждено вырасти и свергнуть олимпийских богов. Ведь она была так прекрасна! Стоило ее ивовую колыбель вынести из дворца в сад, как все цветы распускались в полную силу и оплетали прутья живыми гирляндами, виноград свешивал ниже спелые гроздья, чтобы дитя могло дотянуться рукой.

В то самое время жители острова Сарин страдали от набегов страшного Зифона, чудовища с головой вепря и чреслами осла. Когда-то он был простым пастухом в Аргосе и подглядел, как великая богиня богинь Гера, жена Зевса-Громовержца, купается обнаженной в ручье Кана, том самом священном ручье, который восстанавливал ее девство после объятий мужа. Увидев Геру в источнике, пастух подкрался поближе, чтобы насладиться запретным зрелищем. Овцы его стада дружным блеянием выдали святотатца. Застигнув пастуха, Гера в ярости превратила его в безобразного Зифона и окружила его плотным роем злобных мух, которые своими укусами постоянно возбуждали его похоть и которую тот ни с кем не мог утолить. Чудовище разрывало на части женщину, какую встречал пастух на своем пути, и однажды Зифон проник во дворец Полидекта и ворвался в комнату, где спала маленькая Герса…

— Постой, — переспросил я, — его окружал рой мух?

— Да, Гермес.

— И мухи летали над его головой, садились на лоб, ползали по лицу?

Я сам не понимал настойчивости своих вопросов.

— Да, мухи делали все то, что положено делать мухам, — отвечал мой незнакомец Гипнос, задетый такой мелкой придиркой, — они летали над головой, садились на его лоб, ползали по лицу и кусали Зифона, возбуждая его похоть. Проникнув в комнату Герсы, он замахнулся на жертву копьем…

— Нет, это была детская лыжная палка!

— Бедный Гермес, твоя память сгорела вместе с Аидом. Эллада не знает снега и лыж. Это было боевое ахейское копье, с которым идут в бой тяжеловооруженные воины… Служанки в страхе разбежались. Только одна Герса не потеряла присутствие духа. Она к тому времени подросла и уже могла подоить козу. Проснувшись от шума чудовища, она разом поняла тайну его безумия — похоть и ненависть к женщинам — и сказала, что Зифон ошибся — она вовсе не женщина…

— А мальчик! — угадал я впервые.

— Да, «Я мальчик», — сказала Герса, Зифон растерялся и опустил копье к полу. Тогда она спокойно открыла окно и выгнала пальмовой веткой стаю злых мух, что донимали несчастного пастуха. И невиданное свершилось. Мухи подчинились взмахам Герсы и улетели, голова вепря и чресла осла отвалились от туловища Зифона, и пастух вернулся пасти свое стадо овец в Арагосе. Так впервые с начала Олимпа — по чужой воле — отменилось проклятие, наложенное на человека великой богиней. И кем? Самой Герой, женой громовержца. Тогда же служанки заметили, что она умеет читать непонятный свиток из сумки черной овцы и по ночам разворачивает пергамент так, чтобы никто не застал ее. Тогда же увидели, что ее стеклянное зеркало подрастает в размерах вместе с девочкой так, чтобы рукоять была всегда в полную руку. Слух о чудесном подростке дошел до Афины, которая первой из богов спустилась с Олимпа, чтобы посмотреть своими глазами на Герсу, и та очень понравилась богине своими разумными речами, а еще умением бросать вверх и ловить сразу три камня и чудесной игрою на авлосе. Но больше всего удивило Афину то бесстрашие, с каким Герса вдруг потянулась к эгиде — щиту Паллады, — на котором была прибита страшная голова Медузы Горгоны, чей взгляд обращает в камень врагов и с которой когда-то сам Дий победил непобедимых титанов. Так вот, Гермес, Герса тронула рукой спящий рот чудовища. Афина опоздала остановить неосторожную руку девочки, Горгона открыла ужасные глаза василиска, и сотни живых змей на ее голове тоже проснулись, шипя и лязгая зубами. Медуза вперила свой немигающий неотвратимый взор в Герсу, но та вовсе не превратилась в камень, а осталась жива и даже, смеясь, бросила в пасть Медузы камешек из-под сандалии. Богиня не верила своим глазам — Медуза тщетно пыталась выплюнуть камешек, а клубок змей на ее голове бессильно затих. Поняв, что щит потерял страшную силу, Афина с досадой сорвала голову Горгоны с эгиды и кинула наземь. От удара в почве Сарина образовался кратер, полный змеиной крови. В этой чаше поверженной злобы и утонуло оружие богини, ставшее вдруг бесполезным, как…

— Как пудреница без пудры, — рассмеялся я пьяным смехом, — на крышке которой красуется курчавая женская головка!

— …как пробитая копьем двуручная чаша, куда больше нельзя лить вина, — мрачно закончил Гипнос. — Ты слишком быстро теряешь голову, Гермес.

Чтобы доказать обратное, я заказал еще пару стопок и в придачу пару бутербродов с килькой.

Рассказчик не отказался от угощения и, выпив водки, сначала откусил порядочный кусок хлеба и только потом привычно занюхал спиртное пятном рыжего йода на рукаве габардинового плаща.

Я ждал продолжения.

И мой захмелевший Гипнос не стал медлить:

— Слушай и вспоминай, Гермес! Об удивительном поражении Горгоны с эгиды Афины-Паллады узнал сам великий Зевс. Движимый любопытством, громовержец решил воочию увидеть чудесную девушку; Герса росла так быстро, что десяти лет отроду уже имела рост, стать, ум и плоть молодой девушки. И тогда под видом пестрой кукушки Дий прилетел к Герсе с черной маслиной в клюве и стал биться о ставни в окно ее комнаты во дворце Полидекта на острове Сарин. Герса проснулась от шума и посмотрела в щель: кто там стучит? Увидела бедную кукушку и отворила окно. Тогда Зевс принял свое истинное обличье и овладел ее девством. Увидев, что гость не кукушка, а сам отец времени и владыка небес, Герса не стала сопротивляться его желанию. Она-то ведь прекрасно знала, для чего появилась на свет, и крепко обвила шею Зевса руками, радуясь его слепоте. С того рокового для нас дня Дий под видом кукушки стал каждую ночь прилетать к Герсе на ложе, чем вызвал жестокую ревность жены. Слепота Олимпа не оставила Элладе надежд. Громовержец все ночи проводил с Герсой, и она стала первой на свете женщиной, которая не понесла от Зевса. В ее чреслах семя Зевса было бесплодно! Казалось бы, Дию нужно было задуматься, почему вдруг его обильное горячее неотвратимое божественное семя бессильно против Герсы в ее лоне, но громовержец так устал от своих детей, склок и скандалов в семействе богов, что даже обрадовался такому бесплодию и наслаждался, не опасаясь последствий. Дий словно забыл, что уплата будет истребована в свой срок. Молчание лона Герсы последней тенью пророчества жрицы упало на мир беспечной Эллады. И срок оплаты настал. Однажды ненастной ночью, когда вокруг Сарина бушевал шторм и грозовое небо черное…

— Как кожаная куртка от Поля Готье с молниями на груди!

— Нет, бедный Гермес, черное, как смола на корабельном днище, и светлое от сотен молний, небо озаряло конец света; когда, утомленный утехами и вином, Зевс заснул крепче обычного на ложе, отвратительная Герса змеей проникла в рот спящего, а оттуда — в утробу Дия, где встретилась с титанидой Метидой, первой женой громовержца, которую тот проглотил живьем после пророчества дельфийского оракула, что Метида родит сына, который будет сильнее отца. Проглоченная титанида спала на священном камне, спеленатая змеей, которая положила ей голову в рот, чтобы она не могла говорить. Герса усмирила змею и, разбудив титаниду, спросила: способно ли ее чрево по-прежнему рожать сыновей? Озлобленная заточением, проглоченная почти триста лет назад Метида ответила, что ее утроба по-прежнему способна рожать и что если гостья добудет ей семя Зевса, то она исполнит наконец предначертанное: родит сына, который будет сильнее отца. Так Герса впервые объявила о том, что цель ее появления на свет — низвержение Зевса и гибель Олимпа. На следующую ночь, когда продолжал бушевать шторм на море, когда Зевс на ложе любви овладел ею, Герса внезапно вырвалась из его объятий, и семя Дия пролилось на тело чуть выше колена. Герса вытерлась клочком овечьей шерсти, который прятала в изголовье, а когда Зевс заснул, вновь змеей проникла в его чрево с клоком шерсти в ладони, но за это время семя потеряло свою чудодейственную силу, о чем сразу сказала Метида. Раздосадованная неудачей, Герса поклялась Метиде, что достанет ей горячего семени, и вернулась из утробы Зевса на ложе. Тут она подложила вместо себя рядом с громовержцем свернутую одежду, словно она спит рядом, а сама вышла в соседнюю комнату, где достала из тайника свою заветную сумку из кожи черной овцы, вывернутой мехом наружу, ту самую, которую нашли вместе с ней в колыбели-корзине. Внутри лежал сверток пергамента, намотанный на деревянную табличку, и ее зеркало. Больше ничего не взяла она из дворца. Надела сумку через голову на плечо, как надевают воины-дискоболы, и вышла наружу. Сначала она пошла прямо к кратеру, где на дне озера из змеиной кожи покоилась голова Медузы Горгоны, брошенная Афиной. Герса достала мертвую голову и поцеловала ее в губы. Лобзание Герсы было исполнено такой силы, что голова ожила, словно пробудилась от долгого сна. Спрятав оружие в сумке, Герса вышла затем к берегу моря и пошла по дну моря, по прямой линии от мыса Дрепан прямо к тому священному для Олимпа месту, где лежал кремниевый серп, которым когда-то Кронос — отец громовержца Зевса — оскопил своего отца Урана. Серп из седого металла.

— С золотой ручкой, украшенной брюликами! — вновь я пьяно перебил рассказчика.

— Нет, Гермес, ты не собьешь меня с толку. Я расскажу все до конца, и твоя память проснется, — холодно и упрямо стоял на своем мой верный Гипнос. — Вспомни! — взмахнув килькой, воскликнул рассказчик. — Оскопив Урана, Кронос бросил свой серп и плоть отца одним взмахом руки на дно моря у мыса Дрепан, где они и лежали все то время, пока на земле царили олимпийские боги. Вспомни! Из той пены, которая вспенилась в море от падения плоти Урана, родилась Афродита, богиня любви.

И Гипнос откусил кильке голову.

Я поднял вверх руки, изображая покорность.

— Слушай и вспоминай! Упавший серп Кроноса и оскопленные чресла Урана охранял на дне моря беспощадный змий Клохис, который убивал каждого, кто даже просто проплывал по морю над священным местом, но Герса справилась с Клохисом. Лобзая чудовище — голову Медузы Горгоны, — она достала ее из сумки, и взгляд василиска превратил змия в бесполезную кучу камней. И ужасное святотатство свершилось! Левой рукой она взяла срам Урана, а правой — серп Кроноса из седого железа и спрятала святыни Олимпа в свою ужасную сумку.

Я хотел перебить рассказчика словами о том, что срам Урана как две капли воды похож на парчовый мешочек, в каком спрятаны духи в форме хрустального сердца… но глаза Гипноса были изваяны с такой силой на гневном челе, что я не решился ставить очередную подножку.

— Собрав свою страшную жатву, Герса прошла по дну моря, где бушевал ночной шторм, к коринфскому берегу, а выйдя на берег, направилась в Дельфы, чтобы похитить запеленатый камень Дия, — и, поймав новую тень непонимания в моих глазах, Гипнос уточнил: — Вспомни, Гермес, историю Кроноса. Вспомни про то, что, боясь своих сыновей, Кронос проглатывал всех детей, которых ему рожала великая Гея. Возмущенная этим Гея, родив третьего сына Зевса, отдала Кроносу вместо младенца камень, который тот и проглотил, уверенный, что это не камень, а его новый новорожденный сын.

— Ты занял у окна мое место в психушке?

— Ты меня с кем-то путаешь, — он выплюнул изо рта голову кильки в ладонь и уложил костяной лепесток на клеенку. — Когда спрятанный матерью Зевс вырос и возмужал, он убил своего отца Кроноса. Но прежде он наступил ногой на кроново горло и заставил отца изрыгнуть проглоченных братьев: Аида и Посейдона. Вместе с ними отец изверг и запеленатый камень. Тогда Дий взял этот камень, двойник его божества, и велел установить в святилище в Дельфах для жертвоприношений для умащения маслом и украшения шерстяной куделью.

— Да, — кивнул я и показал рукой в сторону квадриги Аполлона на крыше ипподрома, — я узнал этот камень, Гипнос, из него сделано это чудное здание.

Гипнос выразительно покрутил пальцем у виска, но ответить мне не успел — вновь раздались частые удары колокола, объявляя начало девятого заезда.

— Минуту! — мой собеседник снова впился глазами в окуляры бинокля.

Стартовая машина выровняла лошадей.

Судья дал старт.

Жокеи рванули поводья — кони помчали по кругу сквозь завесу дождя. Полетела из-под копыт быстрая грязь. Ожил динамик над ипподромом: «Первой идет Лета… сбавил Рубин… сбавила Греза… четверть пройдена за три и шесть десятых… сбавила Лета… первым идет Аль-Капоне…»

Когда вместо Леты, на которую ставил Гипнос, девятый заезд выиграл Аль-Капоне, настал черед пузолицего букмекера показать неудачнику палец, что он и сделал с наслаждением сатира.

Пользуясь паузой, я заказал еще водки, а на закуску — бутерброды, только не с килькой, а с астраханской селедкой. Мой Гипнос благодарно опрокинул по маленькой, от души нанюхался йодного ожога на рукаве и, только проглотив пару кусков хлеба с селедочкой, продолжил рассказ:

— Слушай и вспоминай, несчастный Гермес! Как только ужасная богопротивная Герса подняла со дна моря срам Урана и серп Кроноса, по всей Элладе прошел гул землетрясения и об этом тут же узнали все олимпийские боги, все, кроме Зевса, который продолжал спать на ложе Герсы на острове Сарин. Тогда ты, Гермес, вестник богов, ты примчался ко дворцу Полидекта и, озаряя ночной шторм блеском кадуцея, распахнул окно в ее спальню и громким голосом разбудил Зевса. Именно от тебя, Гермес, Дий услышал ужасную весть. Он тут же взлетел на Олимп, где взял свои молнии, и тут же метнул перуны в Герсу, которая уже стояла рядом со священным камнем-младенцем в Дельфах и спокойно смотрела в небо огромным глазом циклопа, который открылся в середине ее лба. Но то был вовсе не глаз, а всего лишь привязанное сыромятным ремешком зеркало, то самое, взятое из боевой сумки из меха и кожи черной овцы. Рукоять зеркала закрывала нос, как оперение шлема, а зеркало — лоб Герсы плоским адовым оком. Светало. Мертвая тишина воцарилась в Элладе: все боги и все люди, все деревья и звери, все камни и рыбы, все чудовища, герои и тени умерших в Аиде следили за грянувшей битвой. Когда молнии ударили в Герсу, она легко отразила их своим зеркалом, словно щит гладиатора — брошенный камешек. Только теперь всем стало ясно, каким страшным оружием она владеет, ведь суть зеркала — отражая, удваивать наличие предмета. И отраженные молнии с удвоенной силой полетели обратно и сотрясли ударами непобедимый Олимп. Впервые с начала веков над золотой обителью богов разразилась гроза и пошел холодный дождь с градом, и каждая градина была размером с куриное яйцо. Там, где никогда не заходил свет, потемнело от туч. Зевс был напуган таким сокрушительным сопротивлением и, превратившись в тысячу диких вепрей, помчался по склону с высоты Олимпа на чудовищную богомерзкую Герсу, что стояла под Дельфами. Но его враг даже не дрогнул. Сохраняя выдержку воина, Герса запустила руку по локоть в свою боевую сумку, достала священные гениталии Урана и метнула в небо над лавиной бегущих вепрей. И срам, сверкая на солнце, превратился под тучами в невиданное от века исчадие силы без образа и облика под именем Ураниса, и в нем ожил гнев оскорбленного оскоплением бога. И тот Уранис вытянул с неба тысячу рук и схватил сразу всю тысячу диких вепрей за загривки и, оторвав от земли, зашвырнул все стадо назад, на вершину Олимпа. От падения вепрей Олимп просел в почву Эллады на половину своей высоты. Никогда еще Зевс не встречал такого сопротивления, похожего на атаку. В панике громовержец потерял присутствие духа и слился телом с горой, надеясь таким жалким способом уйти от врага. Но беспощадная Герса, оставаясь на том же самом месте у камня-младенца в Дельфах, где был убит священный оракул, вновь запустила по локоть руку в свою боевую сумку, откуда вынула кремниевый серп Кроноса, которым тот — в начале времен — оскопил своего отца, и метнула его в помощь Уранису. И тот поймал брошенный серп и ухватил его рукоять силой тысячи рук. Так возмездие за отца наконец получило права совершить обряд мести — Уранис шагнул на Олимп и, узрев тело Дия внутри горы, ударил лезвием из седого железа в зевесово чресло и разом оскопил громовержца. Вся земля содрогнулась от боли так, что Олимп раскололся на две половины, Пелопоннес откололся от материка, а лошади бога Гелиоса, влекущие по небу встающее солнце, в панике порвали поводья огненной колесницы и умчались на самый край Ойкумены, в Египет. Лето разом сменилось зимой, над Элладой пошел снег. В голом небе осталась только Луна. Люди укрылись в своих жилищах от холода, рыбы спрятались на дно рек, птицы — в дупла, змеи — в пещеры, водопады уползли на вершины, даже тени умерших в огненном Тартаре стучали зубами от стужи. От страха олимпийские боги тоже бежали за Гелиосом в Египет и поспешили спрятаться на берегах Нила в густом тростнике, приняв облик самых разных существ. Арес превратился в цаплю, Аполлон — в ворона, Дионис — в козла, Артемида — в кошку, Афина — в рыбу, Эрот — в гиппопотама, Посейдон — в дельфина, а Аид, Афродита и ее муж Гефест превратились в тени умерших и затерялись среди душ покойников в Тартаре… ты, Гермес, превратился в длинноголового ибиса, а я трусливо спрятался в снах спящего в аду трехголового Кербера. Найти меня сразу в трех песьих снах было никому не под силу. Только три богини — сама Гера, Гестия и Деметра, три верные женщины, остались стоять на Олимпе, ломая в отчаянии руки и не веря своим глазам: повелитель небес, отец времени, громовержец Зевс лежал на склоне горы, и из его страшной раны скопца текла вниз река горячей крови и впадала в Эгейское море малиновой дельтой. Чудовищной Герсе пришлось идти вверх против течения зевесовой крови — сначала по щиколотку, затем — по колено, и наконец — по пояс. Но она шла, сохраняя выдержку воина, и при этом держала над головой, на вытянутых руках, огромный камень-младенец из Дельф, завернутый в белые пелены, умащенный благовониями и увитый куделью. Несчастная Гера звала на помощь Дию бежавших богов, но ни Посейдон, ни Арес, ни Аид, ни Аполлон не откликнулись на ее мольбу. Каждый из них уже жадно думал о том, что вот-вот займет диево место и станет владыкой небес. Тем временем вся кровь до последней капли вытекла из Зевса на землю, и, когда наконец неотвратимая Герса подошла к его ране вплотную, ее сандалии уже ступали по чистому белому снегу — так силен был густой снегопад над Олимпом. Она придавила грудь громовержца камнем, который принесла с собой из Дельф, и это был единственный камень в мире, равный по силе тяжести силе самого Зевса. И раненный в пах Дий не смог сбросить с груди тяжесть каменного кронида, потому что это была еще и тяжесть его вины перед отцом. Так в античный мир шалостей пришла тяжелая поступь христианской морали: Зевс был виновен и потому не мог быть богом. Отныне небесный престол предназначался невинности. Но самое ужасное было впереди, никто не мог и помыслить подобного унижения и попрания Дия! Кошмарная Герса нашла в снегу отрезанный серпом Кроноса горячий, истекающий семенем фаллос громовержца, взяла его в кулак и, погрузив свою руку по самое плечо, словно в сумку, в широкую рану скопца, овладела вооруженной рукой лоном титаниды Метиды, что жила в утробе Зевса, и Метида тут же зачала плод от зевесова млека. Так все исполнилось по слову оракула — все, что сказано, будет исполнено, и плата, и пени будут уплачены сполна, и Метида родит того самого долгожданного сына, который будет сильнее отца, — ведь Слово стоит в начале мира, ведь по Слову творится сказанный мир, и Слово нельзя отменить! И, оплодотворив титаниду, Герса вспорола фаллосом живот Зевса и вытащила на свет луны проглоченную Метиду, словно новорожденного младенца в крови, и вся Эллада ужаснулась при виде такого вот дитя с волосами до пояса и зрелой грудью женщины, с подвесками в проколотых ушах и насурьмленными веками, дитя, которое еще содрогалось от плотской утехи и закатило в экстазе глаза. Стон прошел по Элладе при виде родов Зевса! Верная Гера склонилась над умирающим мужем, умоляя Зевса обнять как прежде, изо всех сил. Последним усилием воли он обернулся пестрой легкой кукушкой, как бывало в дни их первой любви, и, вылетев из-под титанического камня, он спрятался птицей на груди супруги, и богиня Гера отчаянно прижала кукушку к телу. Обернувшись сугробом на склоне Олимпа… От вида такой любви прослезилась Эллада. Но неумолимая Герса пустила в ход чистую руку и, погрузив ее в снег по локоть, вытащила раненую кукушку и размозжила пестрое тельце о священный камень, в том месте, где пелены оголили угол скалы, размозжила до шлепка и кинула теплые птичьи потроха голодному хорьку в овраге на дне Фокидской долины, и хорек вылез из норы и съел кукушку. Таким был конец Зевса. В руке неистребимой Герсы осталось только холодное яйцо, которое снесла кукушка в ладонь Герсы. Это был весь античный мир — Ойкумена, и его можно было теперь разбить одним пустячным броском на любой первый попавшийся на глаза камень. Герса спрятала яйцо в боевой сумке. А когда тень Зевса не явилась в Аид, ужас охватил и все подземное царство мертвых: выходит, даже покойникам грозит новая смерть! Только тут наконец всем ослепшим богам и людям стало ясно, что Герса подводит черту под бессмертием, что вызов античному миру брошен неземным существом.

— Объявили последний заезд, — прервал я рассказчика.

— Я не хочу больше проигрывать, на редкость неудачный день.

Я быстро просмотрел список лошадей, бегущих в последнем заезде.

— Я играю. Триста на Жребия. А если второй придет Мадонна, с тебя поцелуй в задницу.

— Идет. А ты залезешь под стол и пукнешь.

Букмекер забрал деньги пухлой ладонью и записал мою ставку в грязный блокнотик… Раньше он все держал в голове.

Официант уже скучно сдирал клеенки с пустых столиков.

— Ты, я вижу, при деньгах, Гермес, — осклабился Гипнос и заказал еще пару стопок за мой счет.

Я не возражал, хотя чуял, что налит уже под завязку.

С началом заезда запаздывали. Сперва пережидали ливень, затем отказало табло, потом у Геракла сменили жокея.

Рассказчик молчал, тогда я сам спросил, что дальше.

— Дальше… — Гипнос отдышал стопку в сторону и закусил рукавом. — Дальше настал наш с тобой черед, Гермес. — Слушай и вспоминай! Спрятав беременную Метиду в священной роще дубов на острове Патмос, Герса отправилась купаться к любимому роднику Геры близь Аргоса, тот самый, где та обычно латала свое девство после любовных атак Зевса. Она тоже хотела восстановить свою целость, а заодно отмыться от диевой крови, которой была выпачкана с ног до головы. А пока богомерзкая Герса купалась в источнике, мы, олимпийские боги, малые и большие, и те, кто прятался по щелям мира, и те, кто таился в Египте, вступили в роковую бессмысленную борьбу друг с другом за господство над опустевшим Олимпом: Арес убил в нильских камышах кошку — божественную богиню охоты Артемиду. Аполлон пронзил из лука стрелой сову в чаще — богиню рока Немезиду. Посейдон трезубцем поразил козла — бога веселья и вина Диониса. Афина-Паллада копьем заколола в воде двух крокодилов — богиню урожая Деметру и богиню чистоты душ, девственницу Гестию. А ты, Гермес, камнем из пращи убил бога света Гелиоса, даже я, Гипнос, бог лунных снов и ночных кошмаров, попытался прикончить эринию Мегеру, которая сильно мне досаждала своим злым языком, но старая ведьма никогда не видела снов, и мой замах не получил награды. Никто из богов не понимал до конца, что черта итога касается всех и что Олимп будет отныне пуст навсегда, до скончания времен и истечения сроков. Только один мудрый Аид, старший брат Зевса, да безвольный хромоногий Гефест с женой-красавицей Афродитой не приняли участия в египетской бойне эллинских богов, скрываясь по-прежнему в Тартаре под землей, среди сонмищ умерших теней. Да шалун мальчишка Эрот играл в прятки на морском берегу с нереидами — его жестокое сердце не тронула даже весть о гибели отца-громовержца. Да вечно пьяный Пан, бог природы, пировал с вакханками в роще на склоне Парнаса. Тем временем великая богиня Гера, вдова Зевса, обернувшись волчицей…

— Волчицей! — вздрогнул я бог весть от чего.

— Да, волчицей, Гермес…

— С широким лбом и двумя белесыми пятнами в шерсти над глазами?

— Наконец-то твоя память проснулась!

— Она прибежала к Арагосу, — продолжал я, лихорадочно выбалтывая слова, которых не было в моей памяти, но которые теснились под языком, — где спряталась в лесу и стала выслеживать купальщицу Герсу, которая вот уже… уже…

— Которая вот уже, — пришел на помощь Гипнос, — все лето смывала кровь Зевса со своего тела в священном источнике…

— Она подползла на брюхе по песку, чтобы скрыть в низких кустах ивняка нападение, а затем кинулась к морю. Море подходило к берегу с маяком порядочной глубиной, и она явственно различала скат из ракушечника с лохмами подводного мха, с обломками мидий…

— Ты снова спятил, бедный Гермес, — нажал на голос Гипнос. — Какой маяк? Откуда там море? Вспомни священный источник Кана под Арагосом! Сколько раз ты летал туда к Гере с вестью от Дия… Зеркальце воды посреди камней, где не поместиться и одному волу!

Он возражал с таким убеждением в своей правоте, что я разом смешался.

— Когда наконец кровь Зевса смылась до самой последней капли и измученная Герса вышла на берег отдохнуть от купания, богиня Гера волчицей кинулась на спящую бестию и чуть не вцепилась ей в горло, но ангел-хранитель непобедимой Герсы пригвоздил Геру копьем к земле и разбудил истребительницу античных богов.

— А я помню, Гипнос, что она выстрелила из револьвера, — пьяно упрямился мой язык, — пуля попала прямо между глаз. Из волчьей шерсти брызнул кровеносный фонтанчик. И принялся извиваться хвостом дождевого червя.

— Тебе нельзя пить, Гермес, — скорбно усмехнулся мой непоколебимый Гипнос, для которого все пустые стопки выпитой водки оказались горстью песка против вепря. — Так Герса одолела Геру. Узнав о том, что необоримой ужасной неотвратимой Герсе послушны сами мойры, олимпийские боги встрепенулись в Египте: вепрь снова стал Аресом, богом войны, ворон — Аполлоном, рыба — Афиной, дельфин — Посейдоном. Только ты да я, Гермес, остались там, где и были. Я — в снах трехглавого Кербера в аду, потому что не хотел просыпаться человеком на кровати в какой-нибудь убогой психушке на краю света, а ты божественным ибисом бродил среди зарослей папируса в Ниле, потому что первым понял, что над античным миром взошло новое Слово и от него никому не уйти. Никто из богов не знал, что предпринять, только один самоуверенный Арес пулей примчал к источнику Кана под Аргосом и сказал Герсе, что согласен взять деву в союзники и вместе с ней поделить небо Олимп. Но та лишь рассмеялась в лицо жестокому богу и сказала: «Готовься к смерти». Но Арес ничего не боялся, ведь его бессмертие покоилось на Слове, слове оракула, который сказал, что Ареса не убьют ни люди, ни герои, ни боги, ни звери. А значит — никто! И потому не боялся Герсы и смело выхватил свой меч из ножен. И Герса в первый раз с того часа, как начала свой штурм против неба, сделала шаг назад и, отступив, заслонилась своим зеркалом на вытянутой руке, словно щитом воина.

— Нет, — перебил я, — сначала она заглянула в свою книжку.

— Не спорь, Гермес, Арес взмахнул мечом и надвое расколол зеркало Герсы.

— Нет, — перебил я, — палец уткнулся в строчку: «Поднимающий меч от меча и погибнет». Из рассказа о Шерлоке Холмсе.

— Не спорь, Гермес. Вторым ударом Арес расколол зеркало Герсы на четыре части, а третьим замахом расколол уже на восемь частей.

— Нет, — перебил я, — она бегом примчалась в комнату Марса, туда, где он хранил коллекцию оружия в стеклянных шкафах, и учинила полный погром.

— Не спорь, Гермес. И чем больше ударов наносил Арес, тем ясней и яростней зеркало Герсы показывало свою магическую силу — ведь каждый новый осколок умножал отражения Ареса, и вскоре бог войны был окружен кольцом своих же подобий. И каждое отражение было как две капли воды похожим на Ареса и таким же могучим, как он сам. И каждый двойник был вооружен точно тем же мечом, от которого нет спасения. Тысячи зеркальных ударов обрушились на Ареса, и тот замертво рухнул на землю к ногам Герсы.

— Получай, гад, — прошептал я, не в силах спорить с такой несокрушимой памятью, — и Герса всадила меч в портрет Марса, и гроза за окном расхохоталась в тон ее торжеству…

— Боги не умеют шептать, — впервые рассмеялся Гипнос кисло-сладким смешком старого скептика, — я слышу все, о чем ты соизволишь бредить, Гермес. Я вижу, что ты помешан на отражении смысла и пытаешься строить рифмы на пустом месте. Уволь меня от своей головной боли. Ты будешь слушать или я ухожу?

— Прости мое упрямство, Гипнос. Клянусь Зевсом, я буду молчать.

Гипнос только покачал головой — так нелепа была моя клятва, но я успел заказать еще пару спиртного, и, опрокинув рюмочку, он сменил гнев на милость:

— Слушай и вспоминай то, что мы все хотим забыть, — гибель Олимпа. До сих пор ни в одном из собраний античных мифов нет ни слова из того, что я тебе говорю. Никто не хочет взрослеть, и пуповина между Европой и античным младенцем не перерезана. Так вот, Ареса убили отражения Ареса. И слово оракула не потерпело при этом изъяна. Его не убил ни человек, ни герой, ни бог, ни зверь, а он сам пал от своей же руки. Так Герса победила Ареса.

— Но как же мы с тобой уцелели в такой бойне?! — воскликнул я, спуская с узды свои чувства.

— Всему свое время, Гермес! Весть о том, что ужасная дева имеет еще и власть над душою, как молния, поразила все подземное царство. В аду смолкли все голоса. Мертвые окончательно поняли, что отныне и после смерти им не будет пощады. И всем уготована новая гибель. Конец Ареса отрезвил слепые мечтания олимпийцев искать неверный союз с чудовищем силы, и боги принялись спасать свою шкуру. Посейдон укрылся в подводном дворце. Афина — в пещере на горе Ида во Фригии. Аид с хромоногим Гефестом и Афродитой по-прежнему таились среди теней на асфоделевом лугу в царстве мертвых. Только Эрот беспечно забавлялся играми у моря да козлоногий Пан пировал с вакханками на склоне Парнаса — там он и объявил, что отказывается от своей божественной природы и становится простым смертным. Только ты и я никак не решались жить после Зевса: ты, великий Гермес, кормился клювом нильского ибиса в зарослях дельты, а я потчевал сладкими снами Кербера, все три его головы, чтобы он не хотел просыпаться. Только один Аполлон, блистающий Феб, царственный Мусагет, послал в Герсу солнечную стрелу, вызывая на бой, а сам тем временем укрылся на острове Хиос, куда успел пригнать из Египта от краев Ойкумены священных коней Гелиоса. Он выпряг лошадей из небесной колесницы и пустил их пастись на свободе, а солнце твердой рукой поставил в небе прямо над островом. Жар над Хиосом был так силен, что один бог света мог его вытерпеть. От солнечных лучей Эгейское море стало вскипать, но Герса, приняв вызов Мусагета, спокойно пустилась вплавь к Хиосу через клубы пара и кипяток волн. Она плыла, а море горело от света. Аполлон, стоя на берегу, метал в нее одну за другой свои лучезарные стрелы из золотого лука, но они — тщетно! — не могли ни испепелить жертву, ни даже попасть в цель…

— Прожектора! — воскликнул я в отчаянии, пытаясь вспомнить подробности, но Гипнос благоразумно оставил без ответа мой возглас.

— Герса переплыла кипящее море и вышла на берег. Тогда Аполлон отбросил в сторону бесполезный лук и пустой колчан и решился атаковать ее женскую суть, для чего принял облик белого жеребца и пошел на Герсу, как жеребец на кобылу, чтобы покрыть ее сзади.

— Вспомнил! — я перебил рассказчика, — храпя и лязгая алебастровой пастью, где каждый зуб был размером с грецкий орех, жеребец встал на дыбы!

— Наконец-то твоя память очнулась от сна, — усмехнулся Гипнос.

— Но Герса устояла перед чарами аполлоновых ядер и перешла к нападению. Желая унизить Феба своим могуществом, она…

— Она отломила ветку от ливанского кедра, — подхватил мои усилия Гипнос, приветствуя прибой памяти поднятием пустой стопки, — ветку, которая уже почернела от жары, — Герса пронзила ей глаз жеребца и…

— Ветка острием свежего слома вонзилась прямо в правый глаз жеребца, — мой голос ликовал от радости, — прямиком в огромное глазное яблоко. Чмокнув, моя стрела глубоко ушла в зрячий белок, погружаясь в глазное желе. Веки захлопнулись вокруг ветки. Кожица, бешено морщась, обхватила древко. Напрасно! Огромные лошадиные ресницы, сминая друг друга, пытались выпихнуть ветку. Тщетно! Между стиснутых век брызнула кровь. Фонтан ее достиг длины ветки! Взревев от боли, конь свалился на бок и начал кататься по земле, лягая копытами воздух…

— Браво, — Гипнос вежливо поаплодировал моему жару, — ты всегда был красноречив, Гермес. Но, во-первых, такой восторг неуместен там, где место для скорби, а во-вторых, ты забыл про суд мойр. Пронзив через глаз голову Аполлона ничтожной веткой, мерзкая Герса обратилась к мойрам, которых спросила: «Какая смерть лежит на совести лучезарного Феба самым темным пятном?» И мойры ответили хором, что самой вопиющей и несправедливой была казнь Марсия, вся вина которого перед богом состояла только лишь в том, что он прекрасно играл на авлосе — двойной флейте, — чем вызвал жгучую зависть у олимпийца. Тогда бог живьем содрал кожу с флейтиста и прибил ее к сосне на склоне фокидской долины. «Бог безгрешен, — сказала Герса, — а если нет, то он больше не бог, а простой смертный, дела которого должны быть оплачены». И, взяв у мойры Клото из рук веретено всех человеческих жизней, она распорола коня-Аполлона с головы до паха и, погрузив руки в теплый живот, словно в сумку из черной овцы, вытащила на свет все внутренности на съедение рыбам, а затем, ободрав кожу с коня, прибила ее поверх кожи несчастного Марсия к той же корабельной сосне на склоне холма в фокидской долине.

Гипнос переменился в лице и потемнел глазами:

— Иногда, особенно в долгие зимние ночи, которые здесь так холодны и беспросветны, я могу рассмотреть, как она еще сверкает там золотым бессмертным пятном за последней чертой… Порой ее блеск ярок, как свет Геспер…

Застучали частые удары колокола.

— Наконец-то, — оборвал я строй его речи.

Начинался последний десятый заезд.

Стартовая машина выровняла на ходу корпуса лошадей, бегущих в финале.

Судья дал старт.

Наездники рванули поводья, упирая ногами в коляски. Полетела быстрая грязь из-под копыт и колес. Лошади яро помчались сквозь навесы нудного осеннего дождичка. Ожил бабский голос в динамике: «Лидирует крепыш… Сбавил Геракл… сбавила Гризельда… Жребий обходит Крепыша… Сбавил Патент… прибавляет Мадонна…»

Я угадал верную пару — первым пришел мой трехлетка Жребий и выиграл, а второй была — на спор с букмекером — кобыла Мадонна.

— А ты еще в форме, — шлепнул букмекер стопку рублевых купюр на клеенку. Он явно знал меня раньше.

— Целуй мою задницу, — потребовал я проигрыш чести.

— Плачу неустойку, — и толстяк добавил к деньгам двести баксов.

— Эй, Боря! — пытался я остановить уходящую тушу, — по последней.

— Оставь меня, Герман, — махнул тот ручищей, — я уже обоссался от пива.

Официант скучно навис над нами, желая содрать клеенку.

Публика повалила с трибун к выходу. Незаметно наступил вечер. Жокеи заворачивали взмыленных лошадей в конюшни. У касс стояли редкие счастливцы в ожидании выплат. Воронье стало слетаться к дорожкам, поклевать лошадиных ядер. Дождь штриховал воздух мелкими частыми иглами. Мир был недостоин богов.

— По последней! — ткнул грязным пальцем Гипнос в стопку купюр на столе.

Я сделал финальный заказ.

Официант сначала сдернул клеенку, обнажая утлый пластмассовый столик, нахлобучил на голову Гипноса видавшую виды шляпу, которая раньше покойно висела на стуле, и только затем принес две заключительные порции и поставил сироп на голый стол. При этом он явно выделял меня, как бы не замечая моего собеседника. Я дал лакею на чай десять баксов, чтобы он сгинул и не мешал, что тот и сделал с проворством хорька.

— С тобой не церемонятся, Гипнос.

— Я стал проигрывать, Гермес. А здесь в цене только удача.

— Сознайся, я — не Гермес, а ты — Павел Курносов.

— Не сознаюсь, — вставил в прокуренный рот сигаретку рассказчик и зябко кивнул в сторону бегового поля, — видишь, она все еще нам видна.

Я оглянулся — не без трепета и тайного страха… Бог мой! Над темной далью Москвы, чуть слева от шпиля высотки, у метро на Кудринской площади, в дымке дождя тускло тлело золотое пятно на стволе прозрачной сосны в горячем мареве последней черты… Все, что осталось от Аполлона.

— Хочешь, теперь я расскажу, что было дальше?

— Валяй, — и Гипнос поправил небрежно надетую шляпу.

— За Фебом настал час гибели Посейдона. Она пронзила его морским кортиком, и воздух вырвался из раны в резиновой оболочке со звуком: пасссс… Похожим, как две капли воды, на слово, с каким игрок выходит из игры: «пас».

Гипнос погрозил пальцем, но ничего не сказал.

— А Афину Палладу и всех богов, кто собрался под ее эгидой в пещере горы Ида во Фригии, она уничтожила за пятнадцать минут в игре «Терминатор в Элладе» и заработала все максимальные шестьсот очков.

— Что тебя так мучит, Гермес? — спросил он после долгой паузы. — Какие видения бродят в твоей больной памяти? Память богов можно сравнить только с тысячеглазым Аргусом, где каждый глаз ясно видит свою цель. А ты превратился в Циклопа, единственный глаз которого смотрит в одну и ту же точку, пока душа блуждает во мраке.

Я молчал — я сам не понимал своих слов и говорил по долгу, которого не мог опознать.

— Порой мне кажется, что в той околесице, которую ты несешь, мерещится какой-то тайный смысл, и на самом деле ты знаешь если не больше, то столько же, сколько я. Но тогда объясни мне все эти загадки!

Я только пожал плечами:

— Чья-то рука то и дело дергает меня за язык, Гипнос, чтобы поставить в тупик словами, которые я слышу из своих уст.

— Ты пытаешься объяснить то, что нельзя объяснить. Как ты и я, великий Гермес и старый Гипнос, оказались вдруг тут за пустым столом, без слуг и без жертвоприношений, черт знает где? На краю света, на ипподроме в последний день сезона? Стоит только начать задавать вопросы, как мы оба вновь спятим и окажемся в прежней психушке. Не лучше ли верить в то, что есть?

Я отлил ему своей водки в пустой стопарик, и тот благодарно выпил.

— Так вот, мой бедный Гермес. В том, что ты наблевал в мой рассказ, есть одно слово, под которым я могу расписаться. Это слово — игра. Действительно, без игры в том, как погиб Олимп и как мы с тобой уцелели, не обошлось. Но прежде чем настали минуты для той роковой последней игры, ты наконец-то вмешался в ход ужасных событий, Гермес. Ведь ты единственный, кто победил Герсу.

— Я?! — моя челюсть отвисла от удивления.

— Да, ты! Вспомни! После того как утонул Посейдон, неотвратимая Герса вышла из моря у горы Цикорис в Лакониксе и устроила привал на берегу. Она должна была передохнуть перед сражением с могучей Афиной Палладой. Разожгла костер, чтобы высушить мокрую одежду, а сама пошла от берега вверх, к роднику, чтобы смыть морскую соль с кожи. Найдя пресную воду, Герса разделась в тени сикоморы, оставила на камнях свою боевую сумку из черной овцы и стала омывать голое тело горстями воды, оставив на лбу только лишь свое истребительное зеркало, привязанное сыромятным ремешком. Тут-то ты ее и подкараулил, Гермес. Молчи, не перебивай! Ты не зря так долго бродил среди нильского тростника в облике божественного ибиса, которому там поклонялись как богу. Геометрический ток истины, каким пропитана каждая жилка Египта, вид на бренность пирамид с птичьего полета — все сыграло роль в том, что решил Гермес. Он один понял, что нельзя победить бестию, которой под силу оскопить Дия, и надеялся только на свою известную хитрость. Часами размышляя над загадкой такой силы, Гермес постепенно понял, что тайна могущества Герсы змеей свернута в том загадочном свитке, который она прячет от солнца на дне черной сумки. Что там — там! — покоится исток Нового Слова, которое вознамерилось править миром. И если лишить Герсу ее таинственной тени, она разом потеряет если не всю свою силу, то хотя бы часть ее, и уже будет доступна атакам ахейских мечей. Приняв решение, ты молнией промчался над морем и спрятался в листве той сикоморы, под которой Герса оставила свою сумку. Никогда еще твое сердце не билось с такой силой, как при взгляде на нее.

— Да, да, я это помню, Гипнос, казалось, вся мощь мира собрана в одном месте, на черном пятачке храма. И каждое движение граничит со святотатством!

— Еще бы! Когда она на миг отвернулась, ты спрыгнул из кроны на землю, Гермесу пришлось запустить руку в кошмарный беспорядок: там сгрудились в кучу серп Кроноса, которым тот оскопил Урана, в мешочке из-под монет лежали в обнимку кровавая плоть Урана и фаллос Дия, перекатывалась из угла в угол голова Медузы Горгоны с волосами из живых змей, гремели громы, блистали молнии, открывались страшные дали мира, полыхали зарницы, а на самом дне пропасти краснел, перепачканный в крови олимпийских богов, таинственный свиток пергамента, обмотанный когда-то вокруг деревянной дощечки, чтобы плыть, а не тонуть в глубине пучин… Когда ты взял его в руку, он ужалил ладонь, словно болотная гадюка.

— Ты забыл, Гипнос, назвать яйцо пестрой кукушки, в котором свернулась Эллада, готовая разбиться о любой камень.

— Я не забыл, а не успел перечислить. Ты выбрал счастливый миг для вторжения в святая святых, недаром тебе послушны потусторонние силы; обняв свиток за горло неотвратимыми пальцами, Гермес мигом домчался с добычей до костра, который сушил мокрую одежду Герсы, и стал бродить по берегу в ожидании развязки.

— Ты забыл упомянуть, что свиток Герсы мог сгореть только в огне, зажженном ее рукой.

— Я умолчал, чтобы насладиться еще раз верностью твоего уточнения, Гермес. Так вот, задуманное тобой свершилось: роковой пергамент сгорел в жарком пламени в мгновение ока. Сгорел дотла! Увидев это, Герса вскрикнула голосом смерти и, подбежав к костру, стала голыми руками разгребать пепелище. Но смогла добыть из огня только лишь тот кусок дерева, табличку с четырьмя молчащими знаками. Тут Герса разрыдалась и стала рвать волосы, ломать руки от горя, и ты, Гермес, уже не склевывал рыбок, брошенных волною на гальку, а бурной чайкой носился над прибоем с ликующим криком победы. Но тут из угольного пепелища вышел огненный ангел и сказал чудовищу: «Утри слезы, Герса, и не скорби. Я послан с вестью, чтобы утешить тебя. Пусть твой свиток сгорел, пусть с ним погибли в огне и дары скорого будущего — четыре Евангелия: от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна. Только знай, они возродятся из небытия, как феникс из пепла, ведь самое первое из Евангелий уцелело. Вот он, исток и сердце Нового мира!» И ангел указал огненным пальцем на латинские буквы, нацарапанные римским гвоздем на той самой табличке из кедра — INRI, — что означает полными словами: Иисус Назарениус Рекс Иудаерум; Иисус Назаретянин Царь Иудейский. «Это и есть главная скрижаль Нового Завета, — сказал ангел, — тетраграмматон, Евангелие от Пилата. А раз уцелела причина, то следствие ее неизбежно, и отражение явится внезапно, словно из ничего, и сотворит событие. Раз сверкает алмазная ось, значит, колесо мироздания должно повернуться и свершить назначенный оборот. Раз бьет из земли чистый источник, значит, Иордан станет купелью крещения, и все четыре Благих Вести вновь будут написаны, и — не тайными знаками Промысла, а еврейскими, греческими и латинскими буквами. И прочитанное молча станет громким в словах. И это верно, как то, что Омега — тень Альфы, что та Альфа поставлена в будущем, потому что из будущего Словом творится мир, и будущее, словно зеркало, стоит перед прошлым, и лишь отражаясь в нем, становится настоящим! Таков порядок вещей в мире зеркальной симметрии. Прощай!» И огненный ангел погас. И Герса спрятала дощечку Христа в сумку из черной овцы, растоптала кострище подошвами сандалий и поспешным шагом направилась прямо к пещере на горе Ида, где скрывалась Афина Паллада с последними богинями. А ты понесся вслед, не решаясь сбросить оперение чайки.

— Постой, — перебил я рассказчика, — у меня все перепуталось в голове, и я сбился со счета смертям. Кто из богов еще уцелел, кроме Гермеса?

— Из великих олимпийских богов в живых остались только семь, не считая тебя и нас, пузатую мелочь Олимпа, которых даже я не упомню… Бог подземного царства Аид, хромоногий бог огня и кузни Гефест с неверной женой Афродитой, которые скрывались в Элизиуме среди мертвых. Злой мальчишка Эрот и, наконец, могучая Афина, под защиту которой собрались последние из богинь: глашатай Зевса — Ирида, богиня мести Фемида и прислужница на великих пирах Олимпа богиня Геба.

— Эй, мужики! Закругляйся!

Огромные бабы в резиновых сапожищах вошли в закуток под трибунами с тяжеленными ведрами и черными швабрами в голых руках.

Мы остались последними на ипподроме.

Но водка еще мерцала на дне моей стопки, и бутерброд с селедкой еще синел на газете под моей рукой, защищая наше скромное право выпить невыпитое, съесть несъеденное. Я вцепился в стакашек, а Гипнос демонстративно ухватил мой бутерброд, и, матюкнувшись, бабы оставили в покое двух алкашей, взявшись хлюпать и сморкать швабрами и тряпкой по полу вестибюля у касс тотализатора.

— Они видят, что ты выиграл, — позавидовал Гипнос.

— Допивай, и уходим, — я толкнул свою стопку к руке запойного игрока.

Но тот впервые сдержался и притормозил выпивать остаток:

— Я еще не поставил точку, Гермес.

— Так ставь поскорее.

— …Поспешной ступнею устремилась Герса на Патмос, где оставила титаниду Метиду в ожидании родов того, кто будет, по изреченному слову, сильнее своего отца. И она успела в самый верный час и точную минуту, потому что Метида уже родила и нянчила на руках свое страшное дитя, которое имело вид отрубленной головы с длинными иссиня-черными волосами. И Метида кормила ее своей грудью, и мужская голова жадно сосала свое млеко, которое тут же проливалось на землю из шеи потоком молока и крови. Но Метида не замечала этого и баюкала мужскую голову, словно младенца. Услышав шаги Герсы, голова открыла глаза и посмотрела на нее взглядом, исполненным пророческой силы. «Кто ты?» — спросила в ужасе Герса и выхватила серп Кроноса. «Я — голова Иоанна Крестителя, — ответил ей ужасный младенец. — А ты не Герса, а Елизавета, что значит Бог есть совершенство. Ты моя будущая мать, которая родит меня уже целиком в назначенный срок от Захария через слово архангела Гавриила». Но Герса медлила поверить ему и сжимала рукоять серпа. «Спрячь свой бесполезный серп, — продолжал говорить ужасный младенец, отвернувшись от материнской груди, — потому что здесь нечего оскоплять. И знай, что отныне пора оскопления кончилась и настало время усекновения. И отныне все твое теряет прежнюю силу, а все мое получает ее». На этих словах младенца сыромятная сумка Герсы из черной овцы разодралась от края до края, как завеса в храме, и из нутра ее выпало наземь тяжкой чередой все содержимое: срам оскопленного Урана и плоть Зевса, голова Медузы Горгоны, шлем Афины, красный от крови, наконец, непобедимое зеркало-щит Архангела и последним — античный космос, холодное яйцо пестрой кукушки, снесенное умирающим Зевсом. И яйцо упало на камень и раскололось с такой силой, что по всей Ойкумене прокатилось землетрясение: от Эллады отпали и рухнули в море Эвбея и Лемнос, трещины прошли по Пелопоннесу, по отрогам Парнаса и Этны, по стенам Аргоса, Афин и Александрии, по хребтам и долинам Фокиды. Порвался кастальский ручей, упали все жертвенники, и даже в Аиде раскололась ладья Харона, потому что мертвых больше не будет. «Начало мира отныне ставится в будущем», — сказал кровавый младенец. На этих словах головы зеркало Герсы развернулось во весь размах морского неба с грозовым шорохом над островом Патмос, и по нему побежали огненные буквы Нового Завета, которые громко читал голос Бога; то были первые слова Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово. И Слово было Бог. И Слово было обещано Богом…» И священный ветер раздувал Герсу, как пламя костра. И по мере того как глас Божий читал эти строки, все фигуры, все вещи, все тени, все лица, предстоящие перед зеркальной амальгамой спасения, превращались в буквы алфавита, которые кротко и молитвенно вливались в глубь Благой вести. И земля очищалась от пролитой крови… Первой слилась с текстом Альфа-Елизавета, последним Омега — кровавый младенец на руках своей матери. На этом зеркало свернулось с бумажным шорохом, как свивается пергаментный свиток, оставив после себя лишь долгое эхо золотых зарниц в небе над Патмосом.

— Пей!

— На посошок, — и Гипнос выпил последний глоток. — Так кончилось время Олимпа. Последние боги попрятались в Тартаре. Оракулы перестали отвечать на вопросы людей. Погасли жертвенники. Исчезли дриады в лесах. Смолкли наяды в источниках и водопадах. Никто больше из смертных не встречал ни в лугах, ни в лесах прекрасных нимф, не слышал смеха танцующих муз в венках из нарциссов и гиацинтов… Попадали все до одной и твои гермы, Гермес.

С этими словами он встал из-за столика, прихватывая напоследок бутерброд зубами, но забыв понюхать йодный ожог на рукаве.

— А где брат твой Танатос, Гипнос?

— Вот он, — и забулдыга кивнул на свою тень.

— А священные атрибуты власти?

— Все при мне, олимпиец, — и Гипнос достал из левого кармана маленький рог козы, а из правого — мятую головку мака.

— Пора! — я застегнул куртку до самого горла.

Мой спутник зябко поднял воротник плаща, готовясь к дождю, и мы спустились с неба на землю.

Вечер набрал густоты ночи. Краски заката еле тлели на западе.

Небо было низким, как брюхо овцы, откуда словно нити скрученной серой кудели до самой земли свесился дождь. Я медлил прощаться.

— Проводи меня, если хочешь отлить, Гермес. Тут рядом. Пара минут. Мне надо зайти к жокеям в конюшни.

И две нахохленные фигуры двинулись сквозь сырые сумерки.

— Но как тогда все понимать? — спросил я о своей жизни.

Он долго не отвечал.

Мы прошли через все беговое поле по промокшей земле и подошли к конюшням. Донеслось глухое конское ржание, долетел острый дух лошадиного пота и конского помета. И остановились у мутного окна приземистой будочки, откуда струился в мокроту полумглы рваный свет чужого огня.

— Пожалуй, пора отлить, — пригласил меня утолить мой позыв Гипнос и пристроил струю на стену убогого жилища.

Я встал рядышком в той же позиции.

— Как понимать все, что случилось с тобой здесь? — промолвил партнер. — Очень просто — вы бросили вызов Христу. Вчетвером. Ты, великий Гермес, бог потустороннего и бог преисподней. Старший брат Дия могучий Аид со своей женой, царственной Персефоной. А четвертым — пес, стерегущий ад, трехголовый Цербер. Вы отправились с того света, из царства мертвых, наверх, на землю, чтобы отомстить за кровь Зевса его убийце, христианскому чудовищу, святой саранче, истребительнице Олимпа, отвратительной и неотвратимой, одержимой Богом бестии Герсе.

Я только пожал плечами, не желая спорить с умалишенным.

— Это вовсе не чепуха, Гермес, и мы с тобой не сумасшедшие. Вы молча поднимались из ада — ритуальное погребальное шествие последних олимпийских богов со смертельными дарами для Герсы. Ты нес окровавленный шлем Афины Паллады, могучий Аид — чашу с ядом лернейской гидры, Персефона шла с жалом Ехидны на медном блюде, а Цербер сторожил ход вашей процессии. Каждый из вас держал дары в левой руке, а правой сообща нес погребальные носилки для Герсы. Вы шли из темноты ада на свет солнца. Вы заткнули нос розмарином, чтобы не слышать ее отвратительный запах, как жрецы в час жертвоприношений. И был вечер, и было утро: день седьмой.

— Какая разница в счете дней, Гипнос? — перебил я, застегивая вслед за соседом ширинку.

— Не скажи. День этот был выбран богами лишь потому, что библейский Бог в этот день спал. Вспомни… И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые он делал, и почил в день седьмой от дел Своих, которые делал. И не важно, как все это выглядело в реальности. И какое время, было не важно. И как вас всех звали, тоже не имеет значения для существа дела. Гермес стал Германом. Аид — ясновидцем Августом Эхо, а Персефона — Розали Розмарин… И как звали Цербера, тоже не существенно. И кто была Герсой в тот момент, когда вы вышли на землю, тоже не важно. Пусть ее звали Лиза, пусть… Все, что происходило между вами, имеет отношение только к сути бытия, а не к видам и формам. Поединок богов не виден прямым взглядом профана. Ты берешь в руки сумочку из лайковой кожи, а содрогается плоть оскопленного Зевса. Проводишь духами по лбу, а это кровь Урана. Хватаешься за рукоять револьвера, а это рукоять священного серпа Кронида из седого металла. Симметрия тут бесконечна, и в каждой мелочи мерещится божественный умысел боя.

— Да, — вздохнул я, соглашаясь, — она ведь тоже шла к нам навстречу с гостинцами, если верить закону подобий.

— Наконец-то ты протрезвел, мой бог, — ответил вздохом Гермес, — две процессии шли навстречу друг другу, к линии зеркала. Олимпийские боги с дарами смерти и Герса с корзинкой с гостинцами для больной бабушки. Вы шли по песку, она по волчьей тропе через лес. Вы открыто, а она таясь, пряча урей[3] в зеркале среди банальных посылок — горшочка с топленым маслом и горячей лепешки. Ну и что? Повторюсь, мой Гермес, поединок богов не виден взгляду профана. Написано одно, и ты читаешь это, думая, что читаешь верно: змея в зеркале, которое спрятано на дне корзинки с гостинцами, и так далее. А читать надо вовсе другое: Провидение наступает из будущего волчьими тропами и, наступая, пытается стать прошлым, чтобы не встретиться с настоящим. Даже если и надпись будет прочитана правильно, Бог тут же изменит ее тайный смысл, еще до того, как ты дочитаешь предложение до конца. Только усиленный промыслом человек дорастает до своего смысла, а так в человеке ничего нет… Мм-да…

— Слушая тебя, — сказал я своей тени, — я, кажется, понял две вещи.

— Какие?

— Так, пару святых мелочей: оказывается, Красная Шапочка — это шлем убитой Афины Паллады, красный от крови, а проклятая наклейка с изнанки на страницу сказок Перро с картинкой — это же табличка Пилата, прибитая к его кресту на Голгофе. Первое Евангелие. Тетраграмматон, где и погиб великий Аид.

— Даже если ты прав, Гермес, вы не отменили пришествие текста. И Новый Завет случился… Вы слишком долго шли наверх, Гермес. А ведь, казалось, задача проста и ясна — если бы ты в союзе с Аидом и Персефоной при помощи Цербера смогли убить Герсу, то в ней была бы убита святая Елизавета, яйцо Вести — мать Иоанна Крестителя. И тем самым пришествие Христа отменялось… Мм-да. Вы решили, что мир творится из точки творения, из прошлого, и хотели стать в голове, в начале рождения, чтобы заткнуть исток времени, родничок на головке младенца. А оказалось, что в прошлом один хаос и пустота. Бог оказался в будущем! И вместо головы вы встали у ног, забыв, что младенец рождается головкой вперед, а ногами вперед выносят только покойника.

— Борьба героев с текстом, — добавил я, — где все уже описано загодя, всегда безнадежное дело…

— Угу, — кивнул мой спутник и вдруг постучал по мутному стеклу того невзрачного коробка, на углу которого мы так долго стояли, и сделал мне знак: загляни-ка туда, только тихо.

Я заглянул в грязное оконце и увидел примитивную кузницу, где подковывали лошадей ипподрома… Горн, наковальню, у которой возился какой-то горбун с закопченным лицом. Он вертел в щипцах раскаленную подкову и постукивал по багровой полосе молотом.

— Это Гефест, — пьяно зевнул Гипнос. — Он совсем оглох и ничего не слышит. А там…

Я увидел спящую на голом столе, головой на руке, неопрятную бабу.

— Это Афродита.

— Венера! Богиня любви, — вскрикнул я против воли.

— Да. И жена Гефеста… Почти спилась… Афроди-та-а-а-а… — протянул он с мечтательной грустцой юности.

Словно бы услышав наш шепот сквозь шорох дождя, Афродита подняла мятое лицо, и я увидел потухшие глаза цвета мочи на запьянцовском сизом лице старой вакханки.

— …рожденная из пены морской у острова Крит…

И вдруг — ожог! Под потолком жалкой кузни пролетел голый перепачканный сажей малыш с тусклыми золотыми крыльями за спиной. Эрот! В одной руке он держал маленький лук, в другой — баночку «Пепси».

Но я ничем не выдал себя: в конце концов, сегодня я крепко выпил и развинтился на поворотах.

Мимо нас прошел усталый жокей с глазами сатира. Он вел под уздцы мокрую лошадь с походкой Пегаса…

— А ты как уцелел в этой каше, Гипнос?

— Очень просто. Однажды Аид дал хорошего пинка Церберу, в снах которого я так долго мечтал, и я проснулся в психушке. Моя кровать была у самой двери, а твоя, Гермес, у окна, как и положено старшему богу.

Мы стали прощаться.

Казалось бы, все. Казалось бы, чаша полна с лихвой и давно перелита виночерпием, казалось бы, меня уже ничем нельзя потрясти… Как вдруг уже напоследок мой Гипнос внезапно наклонился к земле — тсс! — и с натугой оттащил в сторону брошенную ржавую батарею центрального отопления. Моим глазам открылась неглубокая яма, что-то вроде норы хорька.

— Вот все, что осталось от олимпийских времен.

Я неосторожно заглянул в яму, и душа моя обдалась волной священного ужаса. С огромной высоты я увидел очертания гористой местности, уступами нисходящей к мрачной долине. Впечатление бездны было так реально, что я невольно вцепился рукой в плечо Гипноса. Я узнал эту местность. Еще бы! Сколько раз я спускался сюда по воздуху, сопровождая тень умершего эллина и увещевая ее плач целительными словами. За легкими пятнами вечерних перистых облаков виднелись контуры преисподней, отвесные склоны Аида, сходящие в печальный полумрак к четырем рекам подземного царства. О, я жадно и легко узнавал четырехугольник траурных муаровых лент: Ахеронт, Пирифлеготон, Стикс и Коцит. Ахеронт, как всегда, был накрыт легким низким туманом, Пирифлеготон отливал жидким огнем, но не пламени жизни, не желтым лоском горящей сосны, а багровым закатом тлеющих углей. Стикс привычно мерцал белизной льда, а над тусклой лентой Коцита стлался бурый дымок торфяной гари.

Шатаясь, как пьяный, не в силах оторвать свой взгляд от античного ада, держась за плечо Гипноса, я стоял над краем бездны и одновременно все глубже и глубже по широкой спирали спускался вниз, озаряя полумрак вечной печали золотым сиянием кадуцея, который крепко сжимал в правой руке. Вот уже хорошо видна священная роща черных тополей, роща плачущих вдов у каменистого спуска к Ахеронту, к реке воздыханий. Обычно она была полна теней, потоком сходящих к последней переправе. Сегодня она пуста! И душа моя облилась ужасом: неужели ад пуст?

Пролетев над вершинами черных тополей, я увидел одинокую барку Харона, причаленную к берегу. Сама лодка тоже была пуста. В осевшей корме плескалась вода, в которой остро просвечивала груда медных навлонов — плата за переезд, которую клали усопшему под язык. Тут же — позеленевший от водного мха шест Харона, он тоже на дне! Стрелой паники промчавшись над зябкими холодными волнами к воротам Аида, я круто взмыл вверх, чтобы окинуть с высоты одним взглядом панораму античного ада. Ни одной души! Смутный туман над асфоделевым лугом. Его гробовой бархат пуст, гол и нем. Мертвое сияние амфитеатра Элизиума — ступени и сиденья из камня, поросшие травою забвения. И наконец, черные окна Эреба, дворца Аида! Там прячется угольная ночь! А как прежде сиял жарким багрянцем его грозный кристалл, как кипели там мрачные зарницы рубинового пламени!

Я поднял голову — окрестности горы уступами мрака уходили вверх. Я прислушался. Ад безмолвствовал.

В полном смятении чувств я устремился в самый центр преисподней, к жерлу Тартара. Здесь тоже царила летняя ночь, и я, пролетая над ровными водами Леты, кольцующей кратер, увидел в гладкой чернильной воде отражения звезд. И, спустившись вниз, на лету пробороздил ногой стремительным росчерком золотых талариев смолистую воду смерти, оставляя за собой треугольный косяк сверкающих брызг, отлитых из агатовой ртути. Я видел, как капли взлетают вверх, но не слышал ни единого звука. Ад был абсолютно беззвучен!

А вот и само жерло стоужасного Тартара — идеальный конус возмездия, уходящий воронкой в центр земли. Я не видел ни одного язычка пламени там, где раньше жар обжигал лицо и ресницы еще на подлете к Лете, да так, что закипали летейские воды. Ввинчиваясь — глубже и глубже — в ствол преисподней, я заметил, что окружен непонятным мерцанием, блестками, танцем… это снежинки. В Тартаре шел снег! Бог мой Зевс! Здесь справедливо сгорал в огненном колесе злобный тиран Иксион. Здесь мучились омерзительные мужеубийцы данаиды и изнывали от терзаний плоти святотатцы Сизиф и Тантал. Здесь вопил от смертной казни отвратительный великан Титий, которому два бессмертных грифа клевали печень. Наконец, здесь, на самом дне адовой бездны, в квадратной тюрьме из медных стен, терпели адские муки титаны, восставшие против Зевса.

Когда мой кадуцей озарил морозным сиянием солнца медные стены последнего ада — навстречу свету не раздалось ни одного стона и вопля. Встав подошвами талариев на самую кромку стены, я увидел только лишь бессмысленное нагромождение холодных камней, заключенных в мрачные стены, отлитые когда-то из медных монет, уплаченных мертвецами Харону за переезд к последним вратам. И только лишь тщетный камешек, сорвавшись из-под крылатых сандалий, лязгнув о землю, разбудил на миг мертвую тишину — первый и последний звук, который услышали мои уши. Высоко, как можно выше, подняв сияющий жезл, я, чуть не плача, озирал руины эллинского возмездия, гибель величайших проклятий, смерть кары, забвение справедливости приговоров, оставление расплаты без пени… «Молчание Тартара, — вырвалось из моего сердца, — вопиет с твоей вершины, Фавор!»

— Пора! — мой спутник потянул за рукав.

Я очнулся на поверхности земли и с недоумением уставился на близкое лицо чужого мне человека, а затем опустил взгляд к яме, похожей на те земляные жаровни, где пастухи Пелопоннеса обычно готовят пищу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Прибавив шагу, оставив спутника позади и не оглядываясь, я прошел под первыми каплями дождя через поле, миновал трибуны и вышел из здания ипподрома на московскую улицу. Дождь хлынул на асфальт, как вино из расколотой амфоры, и в каждой зеркальной луже вскипела шкура лернейской гидры, и сотни колючих жал ощетинили воду. Когда змея жалит из каждого зеркала — боги беспомощны… Я увидел идущий по рельсам вдоль Беговой трамвай — мой, № 23! — и кинулся опрометью перед мордами гарпий, которые ревели гудками автомобилей. Трамвай уже стал закрывать двери, когда я вскочил на подножку своей человеческой участи.

Створки были готовы захлопнуться, но я успел проскочить, как когда-то «Арго» — стрелой — между натиском Сциллы и напором Харибды.

Примечания

1

Греческие сандалии.

2

Жезл олимпийских богов.

3

Урей — кобра из чистого золота на короне египетского фараона. Знак сверхъестественной защиты. Пятый инстинкт жрецов.

Content

Анатолий Королев
Инстинкт № пять

Часть первая

Рассказ первый

Рассказ второй

Рассказ третий

Часть вторая

Рассказ четвертый

Часть третья

Рассказ пятый

Рассказ шестой

Эпилог

Гибель Олимпа

Рассказ седьмой

Примечания